«Перемены на лету»

ㅤㅤㅤ

Автор Марен Мур

Серия «Точное попадание» #1

ПереводNOCTURNE BOOKS

АННОТАЦИЯ

ㅤㅤㅤㅤ

Представь, что ты влюблена в брата своей лучшей подруги.

А потом... годами хранишь это в секрете.

Невероятно обаятельный, заядлый бабник и суперзвезда хоккея... Рид Дэвидсон — тот самый соседский парень, который владел моим сердцем, сколько я себя помню.

Он был типичным плохим парнем, а я — всего лишь застенчивой подругой его сестры.

Но когда привычный мир Рида внезапно переворачивается с ног на голову и он получает опеку над своим племянником, я оказываюсь единственной, кто может помочь.

Мне не следовало соглашаться на совместные поездки с ними, но Рид совершенно не подходил на роль отца-одиночки, и я знала, что ему нужна помощь. Я пыталась скрыть свои чувства к нему, но мы вдвоем, самый милый малыш на планете и долгий хоккейный сезон стали идеальным рецептом для катастрофы.

Рид привык получать абсолютно все, что хотел, и на этот раз... он захотел меня.

Вот только теперь ставки стали еще выше, и на кону стоит мое сердце.

Глава 1

Рид

Быть профессиональным хоккеистом — это куча плюсов. Да и вообще спортсменом. Помимо денег, славы и рекламных контрактов. Кучи бесплатного барахла, которым тебя заваливают спортивные компании.

И один из таких плюсов прямо сейчас устроился у меня на коленях, ведя пальцем с ярко-розовым маникюром вверх по моей груди.

Ее зовут Элизабет. И, честно говоря, я сам удивлен, что помню ее имя, потому что на свадьбе Лиама и Джульетты всё наше общение свелось к пятнадцати минутам в тесной кабинке туалета, и мы точно там не разговаривали. Как и в любые другие разы после этого.

Видите ли, я из тех парней, кто любит брать от жизни лучшее... без всей этой путаницы, которую люди вечно устраивают. Зачем всё усложнять, когда жизнь и так прекрасна? Мне двадцать восемь лет, я живу своей мечтой и играю в хоккей за одну из лучших команд страны. У моих ног самые красивые женщины, меня обожают фанаты, а еще у меня есть мама и сестра Эмери. Меня ничего не сдерживает, и я ни перед кем не должен отчитываться. Именно так мне и хочется.

Серьезно, жизньхороша .

— Тебе кто-нибудь говорил сегодня, что ты самая красивая девушка во всем зале? — спрашиваю я у пышногрудой блондинки на моих коленях. Ее пухлые, ярко-красные губы расплываются в широкой, уверенной улыбке. Это не ложь, она и правда роскошна. Просто часть игры. Говоришь то, что они хотят услышать, и все довольны.

— Это потому, что яединственная девушка в этой комнате, Рид Дэвидсон, — хихикает она, после чего перекидывает длинные гладкие волосы через загорелое плечо, открытое из-за платья без рукавов.

Я дерзко ухмыляюсь, демонстрируя ямочку на щеке, которая всегда бьет без промаха. И как раз в тот момент, когда я наклоняюсь к ней, подходит Бриггс, мой лучший друг, и плюхается на диван рядом с нами. Я бросаю на него взгляд, который красноречиво говорит: «проваливай отсюда к чертям, обломщик», но Бриггс есть Бриггс, он этот намек игнорирует.

— Отстойный вечер, — бормочет он. Он возится со своим еще полным пивом и киснет у барной стойки так, словно потерял щенка.

Тяжело вздохнув, я аккуратно ссаживаю блондиночку со своих колен, и, к счастью, она понимает намек и убегает обратно к своей компании подруг, оставляя меня наедине с Бриггсом.

— Ладно, в чем дело? Чего ты там плачешь над своим пивом?

От моей подколки его челюсть сжимается, но он качает головой, уставившись куда-то вдаль. Лучший нападающий в НХЛ или нет, но парень чертовски драматичен и угрюм. Я просто научился с этим жить и подкалывать его при любой удобной возможности.

— Бриггс.

— Да так, фигня всякая.

Очередной безразличный ответ. Фирменный стиль Бриггса.

Я достаю телефон из кармана, смахиваю непрочитанные сообщения от хоккейных фанаток, которые еженедельно пишут мне в надежде перепихнуться, и вместо этого сразу открываю чат с Лиамом, еще одним моим лучшим другом. Он прислал фотографию с Джульеттой и девочками на пляже. Девчонки позируют рядом с песчаным замком размером с них самих, и это вызывает у меня искреннюю улыбку. Мы с Лиамом дружим сколько я себя помню. Вместе играли в хоккей, пока в прошлом году он не стал тренером «Лавины». Теперь, когда он женат на Джульетте, он тренирует школьную хоккейную команду, и мне не хватает наших прежних частых встреч с ним и девочками.

Они уже больше недели на Багамах, пока я торчу здесь, нянчась с Бриггсом. Жду не дождусь, когда девчонки вернутся домой и расскажут мне все о своем отпуске.

Я обожаю этих двух дерзких девчонок. Быть их дядей Ридом — одна из лучших вещей в моей жизни. Но я в роли отца? Меньше всего на свете я могу представить себя отцом, мужем или кем-то даже близко похожим. Как бы сильно я ни любил Ари и Кен... мне нравится возвращать их Лиаму в конце вечера, чтобы самому пойти потусить с парнями, посмотреть матч и насладиться холостяцкой, свободной от обязательств жизнью.

Я вечный холостяк, и именно так и планирую жить дальше.

Вот почему угрюмый Бриггс, я, Ашер, Хадсон и Грэм торчим в баре в ночь на среду... потому что почему бы и нет? Мы все — неженатые, горячие профессиональные хоккеисты, дома нас никто не ждет, так почему бы не провести время в городе за парой бутылок пива? Мы все вместе играем за чикагскую «Лавину», и это лучшая работа на всей чертовой планете.

Когда люди говорят: «найди дело по душе, и тебе не придется работать ни одного дня в своей жизни», это чистая правда. Порой трудно поверить, что я просыпаюсь и зарабатываю на жизнь игрой в хоккей, но в то же время я вкалывал как проклятый, чтобы оказаться здесь. Я пахал от рассвета до заката, чтобы стать тем игроком, которым являюсь сегодня.

Чтобы отпраздновать очередную отличную тренировку, мы решили выбраться сегодня развлечься с девчонками и выпивкой. Вот только в последнее время все стало... менее весело, поскольку Бриггс должен ходить по струнке, иначе его вышвырнут из команды. За последние шесть месяцев он ввязался в большее количество драк, чем я за всю свою хоккейную карьеру.

Так что, для уверенности, что он не вляпается в неприятности, не попадет в объектив папарацци или, что еще хуже, не загремит в тюремную камеру еще на одну ночь, я вынужден подрабатывать нянькой до особого распоряжения.

Хоккеист или нянька для хоккеиста? Вот в чем вопрос.

Остаток ночи проходит без происшествий благодаря кислому настроению Бриггса. Ашер, Хадсон и Грэм нашли себе по фанатке на ночь и свалили еще до полуночи, оставив нас с Бриггсом одних, так что я тоже решаю закругляться.

— Я ухожу, тебя подбросить? — спрашиваю я Бриггса, который со скоростью пулемета строчит что-то в своем телефоне.

Он ничего не отвечает, поэтому я толкаю его в плечо, чтобы привлечь внимание.

— Ауч, это еще за что?

— Чувак, ты торчишь вбаре и весь вечер не вылезаешь из телефона. Я ухожу, тебя подбросить?

Он качает головой в знак отрицания.

— Позже вызову такси.

— Не вляпайся в дерьмо, чувак, серьезно. Я не собираюсь вытаскивать тебя под залог из тюрьмы, и, пожалуйста, ради бога, предохраняйся. Нам не нужны твои уменьшенные копии на льду. — Я ухмыляюсь, подкалывая его.

Этот придурок кивает, едва удостоив меня вниманием, и по-прежнему не отрывает глаз от экрана. Козел. Я допиваю остатки пива, оставляю бутылку на столе вместе с парой купюр, которые достаю из бумажника, и направляюсь к выходу из бара. К счастью, мы часто здесь бываем, и владелец разрешает нам пользоваться черным ходом, чтобы мы могли избежать встреч с фанатами и прессой. Как бы ни любил фотографироваться, я не фанат папарацци.

Я открываю заднюю дверь здания и выхожу на прохладный ночной воздух, глубоко вдыхая, прежде чем пойти по асфальту на поиски своего пикапа в море машин. Как раз когда я собираюсь разблокировать замок, в кармане звонит телефон. Я выуживаю его и вижу, что это Холланд, лучшая подруга моей сестры.

Странно . Зачем ей звонить мне за полночь?

Я провожу по экрану и отвечаю.

— Ты же знаешь, говорят, что все звонки после десяти — это предложение перепихнуться?

— Рид? — практически кричит она в трубку. Музыка на заднем плане орет так сильно, что я едва ее слышу.

— Холланд? Что случилось? Ты в курсе, что уже первый час ночи?

Я снимаю пикап с блокировки, запрыгиваю внутрь и завожу двигатель.

— Э-э, ну, тут кое-что случилось. — Ее слова звучат неразборчиво. Связь просто дерьмовая, и я с трудом разбираю, что она говорит. — Ты можешь приехать и забрать нас, пожалуйста? Мы в Студенческом городке.

Я знаю Холланд с самого детства, и она еще ни разу не просила меня забрать ее или Эмери откуда-либо, поскольку обычно они везде ездят на такси. Меня начинает беспокоить, что что-то стряслось.

— Вы с Эмери в безопасности?

— Да. Просто Эмери сегодня... самуюмалость перебрала, — бормочет она.

— Буду через десять минут. Где вы?

— В туалете на втором этаже. — Секунду спустя я слышу звуки рвоты. Замечательно, Эмери пьяна в стельку. Делаю себе мысленную пометку прихватить ведро в женском клубе.

Я резко включаю передачу и выезжаю со стоянки напротив клуба. Слава богу, я в центре города, а не дома, иначе эта поездка заняла бы вдвое больше времени. Студенческий городок находится всего в десяти минутах от бара.

Мои шины наезжают на бордюр, когда я торможу и паркуюсь. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы заглушить пикап, выскакиваю из машины и быстро поднимаюсь по ступеням дома. Судя по всему, здесь проходит масштабная вечеринка, и от этого у меня закипает кровь. Терпеть не могу, когда моя сестра ходит сюда. Я знаю, что именно в таких местах тусуются самодовольные богатые придурки, и не хочу, чтобы Эмери была рядом с ними. Особенно учитывая, что я не могу за ней присматривать.

Я старший брат, так что уж извините. Я всегда защищал ее, и сейчас, когда она стала взрослой, ничего не изменилось.

Стоило мне зайти внутрь, как повсюду обнаружились люди, одетые в тоги1 и откровенное нижнее белье. До НХЛ я провел здесь немало ночей и прекрасно знаю, чему посвящен сегодняшний вечер. Это неделя набора в студенческие братства. Самая безумная неделя за весь год, когда каждый делает все возможное, чтобы его выбрали в кандидаты. Здесь и драки, и дедовщина, и куча всякого дерьма, которым им заниматься не следовало бы. А значит, моей младшей сестры здесь, черт возьми, быть не должно.

Я проталкиваюсь сквозь толпу людей, пытаясь пробраться к лестнице.

Парень в тоге встает прямо передо мной, когда я собираюсь подняться по ступеням, и я врезаюсь прямо в него.

Проклятье .

— Охренеть! Ты же Рид Дэвидсон, можно с тобой сфоткаться, чувак?

— Извини, друг, я кое-кого ищу.

Я обхожу его, затем перешагиваю через две ступеньки и иду по коридору, пока не нахожу туалет. Когда я распахиваю последнюю дверь справа, то вижу свою сестру: она сидит на краю ванны, по ее щекам размазана тушь, а на лице блуждает пьяная ухмылка.

— О, это мой братец, прелестно, — бормочет она, растягивая слова. — Какого черта ты тут делаешь?

Она опускает голову на руки и невыносимо громко стонет.

— Он вечно портит мне весь кайф.

Ну надо же, обидно. Прости, что из нас двоих мне приходится быть хоть немного ответственным.

— Слегка перебрала сегодня, да, Эм? — подкалываю я ее.

Мой взгляд переводится на Холланд, которая с обеспокоенным видом прислонилась к туалетному столику. Я все понимаю. Эм в стельку и ее тошнит повсюду, но нет ничего такого, что не исправили бы обезболивающие и вода.

Эм поднимает на меня глаза и расплывается в улыбке.

— Ну, кто-то же должен веселиться за нас обоих. Ты теперь стал каким-то занудой.

— Не-а, мелкая, мне просто не нравится напиваться в хлам, а потом блевать в унитаз в женском общежитии.

Она показывает мне средний палец с черным маникюром, но смеется, что быстро переходит в стон.

— Черт, моя голова. Вас двое. Почему вас двое? Я и одного-то с трудом выношу.

Холланд запрокидывает голову и хохочет, а я прищуриваюсь сначала на нее, а затем на Эмери.

— Знаете, я вообще-то ваш рыцарь в сияющих доспехах, а вы со мной так дерзите.

Холланд закатывает глаза, и кажется, что она собирается что-то сказать, но вместо нее подает голос Эмери.

— Мой козел, этот придурок из студенческого братства, мой пааарень, бросил меня, так что мы выпили много-много шотов. Кучу-кучу шотов. Я сбилась со счета.

— Слава богу, а я-то думал, что мне придется выбить из него всю дурь, чтобы избавиться от этого типа.

— Заткнись. Он был хорошим... и умным.

Я смеюсь.

— Ага, как раз в твоем вкусе.

Уверен, Эм по горло сыта моими подколками, но у нас так принято. Мы стебем друг друга, это наша религия. Если бы Эмери не подкалывала меня ежедневно, я бы решил, что что-то не так.

— Ну так что, тебе помочь подняться или ты планируешь спать здесь сегодня?

— Я сливаюсь с полом, — стонет она.

Я наклоняюсь и поднимаю ее на ноги, она шатко стоит на каблуках. Я закидываю руку ей на плечо, чтобы удержать в равновесии.

— Пожалуйста, только не вздумай блевать в моем пикапе, иначе я оставлю тебя на обочине дороги.

— Ха-ха, очень смешно.

Я замираю и смотрю на нее.

— Я серьезно.

Хотя на самом деле нет. Я усмехаюсь, беру влажную тряпку, которую мне протягивает Холланд, и вытираю лицо Эм. Глаза Эм закрыты, и она выглядит слегка зеленоватой, так что я делаю ей одолжение: стираю часть размазанного макияжа и засохшей рвоты, после чего возвращаю тряпку Холланд.

В детстве именно мне Эм всегда звонила, когда ей кто-то был нужен. У нас не было отца, поэтому у нее был я. Я менял ей шины в старшей школе и вышиб всю дурь из парня, который назвал ее шлюхой после того, как она отказалась с ним спать.

Я всегда делал все возможное, чтобы защитить ее, для этого я и существую. Когда мы были детьми, она ходила за мной хвостиком и делала все то же, что и я. В пять лет она уже держала в руках клюшку и могла обставить на льду большинство моих друзей, хотя нам было по восемь и мы были вдвое больше нее. Всю мою жизнь она была моей тенью, и, полагаю, младшая сестра — далеко не самый худший лучший друг.

Мы выходим из здания женского клуба, спускаемся по бетонной дорожке, и, когда подходим к моему пикапу, я подхватываю Эмери на руки и сажаю на пассажирское сиденье.

Все это время она охает и стонет, словно лишается, черт возьми, конечности.

— Боже, ну ты и паникерша.

— Наверное, это семейное.

Я хмыкаю.

— С тебя на сегодня хватит разговоров. — Я беру ведро, которое догадалась прихватить Холланд, ставлю его на колени Эм и захлопываю дверь, заглушая ее протесты.

Закончив, я поворачиваюсь к Холланд. Ее глубокие синие глаза полны веселья, причем за мой счет, а не за счет Эмери. Она обожает наши перепалки.

Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться. Господи, я даже не заметил, что на ней этот крошечный топ; она, должно быть, просто замерзает. По какой-то причине именно в этот момент до меня доходит, что я никогда по-настоящему... не воспринимал Холланд кем-то кроме лучшей подруги моей младшей сестры, до этой самой секунды. Может, дело в том, что она одета в кроп-топ, открывающий такое глубокое декольте, какого я у нее никогда не видел, или в том, что из-за ее юбки мне хочется прикрыть ее, чтобы никто не видел, насколько она короткая. А может, все дело в том, как выглядят ее ноги в сочетании с этими каблуками. Даже при том, что они, должно быть, сантиметров тринадцать в высоту, она все равно как минимум на полголовы, если не больше, ниже меня. Ее длинные светлые волосы спускаются ниже груди, до самой талии.

Черт, онароскошна .

Это последнее, о чем мне стоит думать, и тем не менее имеем то, что имеем. Я видел, как она превращалась из помешанного на бой-бэндах подростка в... эту прекраснуюженщину .

Женщину, которая находится настолько под запретом, что это даже не смешно.

Какого черта ты творишь, Дэвидсон?

Возьми себя в руки.

Я прокашливаюсь.

— Ты не против переночевать сегодня у меня? Уверен, мама не особо обрадуется, если я притащу эту мелкую к ней домой в таком пьяном состоянии.

Холланд кивает.

— Да, я смогу забрать свою машину завтра. Э-э, ты не мог бы помочь мне забраться в пикап? — Она нервно смотрит на свою юбку. — Эта юбка и туфли...

Да уж, с трудом представляю, как бы она залезла туда, не засветив передо мной и всем миром то, что под ней. Не то чтобы я стал сейчас жаловаться...

А что? Я же парень.

— Да, конечно. — Я каменно фиксирую руки на ее талии, игнорируя ощущение шелковистой кожи под своими ладонями, и подсаживаю ее на заднее сиденье пикапа. И уж точно не пялюсь на ее задницу в этот момент.

Нет. Абсолютно точно нет. Я бы никогда. Честное скаутское.

— Черт, — бормочу я про себя. Дело плохо. Очевидно, мне следовало подцепить какую-нибудь фанатку и уехать с ней домой, раз уж я внезапно начал пускать слюни на лучшую подругу своей младшей сестры.

Наверное, это просто неудачный вечер и чистая случайность.

Определенно .

Эм засыпает еще до того, как я отъезжаю от бордюра. Она нелепо повалилась на стекло, а в уголке ее рта скопилась слюна. Надо бы сделать снимок, чтобы потом помучить ее.

Я ухмыляюсь этой мысли.

Всю дорогу до дома я заставляю себя смотреть на дорогу и не коситься в зеркало заднего вида, где на заднем сиденье сидит Холланд, находясь прямо в поле моего зрения.

Я сделал всего пару мимолетных взглядов и думал, что она не заметила, пока наши глаза не встретились в зеркале и между нами не промелькнуло что-то... новое.

Черт, да что вообще происходит?

Оторвав взгляд от зеркала, я нащупываю ручку радио и прибавляю громкость, чтобы хоть как-то отвлечься на оставшуюся часть пути. Стоит мне заехать на подъездную дорожку и остановиться, как Эмери резко подается вперед и распахивает глаза.

— Что случилось? Что я пропустила?

Холланд до безумия надрывает живот от этой внезапной вспышки Эмери, а та уже снова сползает на сиденье и тихонько похрапывает.

— Я ее не знаю, — бормочу я, выбираясь из пикапа, и открываю дверь Холланд. Она вкладывает ладонь в мою руку, и я помогаю ей выйти, после чего обхожу машину, чтобы достать Эм.

Затащить ее в дом и поднять по лестнице — это целое представление, но, слава богу, как только мы добираемся до гостевой комнаты, Холланд берет все на себя.

Они скрываются за дверью, а я направляюсь к себе, молниеносно принимаю душ, натягиваю серые спортивные штаны с полинявшей черной футболкой и снова выхожу в коридор. Холланд прислонилась к стене рядом с дверью и листает что-то в телефоне. Каблуки она уже скинула и теперь стоит босиком.

— Привет, э-э, тебе нужно что-нибудь, в чем спать? Могу дать футболку и боксеры.

Она вздрагивает, испугавшись.

— О господи, я даже не слышала, как ты подошел. Да, было бы здорово.

Я киваю, возвращаюсь в комнату и беру для нее старую хоккейную джерси и пару боксеров. Это, наверное, первый раз со времен старшей школы, когда мы с Холланд ночуем в одном доме, и сейчас все ощущается совершенно иначе, чем тогда.

Выйдя обратно в коридор, я протягиваю ей вещи, и она застенчиво улыбается, забирая их у меня.

— Душ вон там. Если что-то понадобится — просто дай знать.

— Спасибо, Рид. Я имею в виду, не только за то, что разрешил нам остаться, но и за то, что приехал за нами.

Я качаю головой.

— Пустяки. Я лучше сам заберу вас двоих, чем вы поедете домой на такси, когда Эм даже голову держать не может. Рад, что ты догадалась позвонить мне. Спокойной ночи, Холланд.

— Спокойной ночи.

Я иду назад к своей комнате и слышу, как за моей спиной закрывается дверь гостевой ванной и включается вода. И чего я теперь точно не собираюсь делать, так это думать о ней, голой, по ту сторону этой двери.

Именно это я и твержу себе следующие два часа, ворочаясь с боку на бок, но сон не идет. Я накрываю голову подушкой и стону. В конце концов я просто сдаюсь.

К черту всё. Когда не можешь уснуть... лучшее средство — хлопья с молоком.

Только не говорите об этом моему тренеру и уж точно врачу команды, но сахар лечит все. Особенно в больших дозах «Captain Crunch».

Правда, это мой секрет.

Я откидываю одеяло и тихонько приоткрываю дверь, стараясь не разбудить Эм и Холл, после чего на цыпочках иду по коридору на кухню. Хватаю миску, коробку с хлопьями из кладовой и открываю холодильник, чтобы достать молоко.

— Рид? — раздается сзади шепот, который пугает меня до усрачки: я выпускаю молоко из рук, оно летит через кухонный островок и с мокрым шлепком падает на пол, растекаясь лужей вокруг лопнувшего пакета.

Проклятье.

Холланд смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Ее распущенные волосы запутались — очевидно, растрепались после сна.

— Твою мать, Холланд, ты напугала меня до смерти! — ворчу я. Сердце все еще бешено колотится в груди.

Ну надо же, Рид, ты превращаешься в бабу.

Она начинает смеяться, сначала тихо, прижав ладонь к губам, когда видит разлившееся по полу молоко.

— Мне так... жаль, — выдавливает она сквозь смех.

Я перехожу комнату туда, где стоят она и молоко, хватаю полотенце со столешницы и наклоняюсь, чтобы все вытереть.

Но тут ее смех обрывается, сменяясь резким вдохом, и когда я поднимаю глаза и натыкаюсь взглядом на ее аппетитные бедра, до меня доходит, во что она одета...

На ней только моя футболка, и, черт возьми, ни одна вещь еще не смотрелась так хорошо. Темная ткань доходит ей до середины бедра, прикрывая все самое интересное, но оставляя достаточно свободы моему воображению.

Я откашливаюсь и резко встаю, не желая смущать ее, и она отступает на шаг.

— Черт, прости, Холланд, я не подумал.

— Нет, все в порядке. Извини.

Мы говорим одновременно.

— Э-э, иногда, когда мне не спится... я ем миску...

Прежде чем я успеваю договорить, она спрашивает:

— Хлопьев?

Я ухмыляюсь.

— Ты помнишь?

Она кивает и слегка улыбается.

— Ты постоянно просыпался только ради того, чтобы поесть «Captain Crunch». В какой-то момент Эм даже начала называть тебя Кэпом за твоей спиной.

— Это в ее стиле. Похоже, традиция перекочевала и во взрослую жизнь. Правда, сейчас это уже не так весело, как тогда, когда я тайком пробирался на кухню посреди ночи.

Мои надежды на хлопья рухнули, поскольку молоко теперь растеклось лужей по полу, но внезапно я ловлю себя на мысли, что ни капли об этом не жалею.

— Что ж, похоже, сегодня без «Captain Crunch», но у меня есть... «Pop-Tarts», — предлагаю я. Для профессионального спортсмена у меня на кухне, наверное, многовато сахара, но я держу свое тело в отличной форме, так что обычно это не становится проблемой.

Я достаю нам обоим по пирожному из кладовой и убираю коробку обратно. Сейчас она сидит у барной стойки, подперев подбородок рукой. Ни капли макияжа, и, черт возьми, она прекрасна. И уже второй раз за ночь, хоть и знаю, что не должен, я осознаю, какой взрослой женщиной она стала.

Каким-то образом я никогда этого не замечал. Никогда не позволял себе замечать. Наверное, не стоит и сейчас, но я замечаю.

И именно так проходит остаток ночи: мы болтаем с Холланд ни о чем, жуем «Pop-Tarts», и я впервые понимаю, что, возможно, попал в по-настоящему серьезное дерьмо.

Глава 2

Рид

Звонок телефона заставляет меня резко проснуться. Я даже не пытаюсь открыть глаза, протягиваю руку и вслепую нащупываю телефон на прикроватной тумбочке. Наконец наткнувшись на него, я приоткрываю один глаз, вижу на экране имя Бриггса и стону.

Проклятье, Бриггс.

Я провожу пальцем по экрану и отвечаю.

— Ты либо в тюрьме, либо умираешь, я надеюсь. — Мой голос звучит приглушенно, так как я лежу лицом в подушку.

— Какого черта ты не берешь трубку?

Я бросаю взгляд на светящиеся синие цифры на будильнике. Четыре тридцать шесть.

Что за хрень?

— Ну, козел, сейчас всего полпятого утра, так что, как и любой нормальный человек, я спал. Ты-то сам почему не спишь?

— Мне звонила твоя мама.

После этих слов я резко приподнимаюсь.

— Что? С чего бы моей маме звонить тебе? Черт, я так крепко спал, что вообще не слышал телефон до этого момента.

— Без понятия, чувак, она сказала, что это важно, а до тебя не дозвониться. Набери ее сейчас же.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо . Мысли сразу переключаются на Эмери. После всего, что с ней произошло за последние несколько дней, надеюсь, она в порядке.

— Черт, ладно. Спасибо.

Теперь я сажусь окончательно, на секунду пытаясь прийти в себя. После невероятно изнурительной тренировки я спал как убитый. Сегодня болит каждая чертова мышца в моем теле, даже сильнее обычного. Я набираю номер мамы, и она отвечает после первого же гудка.

— Рид. Слава богу, — выдыхает она.

Я запускаю руку в волосы, все еще пытаясь окончательно проснуться.

— Да, мам, что стряслось? Все хорошо? На дворе глубокая ночь.

— Мне только что звонил твой отец.

При упоминании Роберта по спине пробегает холодок. Ни я, ни Эмери не видели его с моих восьми лет, и сказать, что это болезненная тема — ничего не сказать; обычно мы ее вообще не поднимаем. Понятия не имею, зачем ему понадобилось со мной связываться, тем более в чертовы четыре тридцать шесть утра.

— Зачем Роберт звонит тебе посреди ночи? — От одного его имени во рту становится горько.

— Я не знаю, милый, он не сказал. Говорит, ему необходимо поговорить с тобой. И очень просил, чтобы ты перезвонил как можно скорее.

— Это не имеет никакого смысла. Он никогда раньше не пытался выйти на связь. Что он вообще может сказать мне сейчас? Да и в принципе, мам?

Я слышу нерешительность в ее голосе.

— Милый, я без понятия. Знаю, что ты затаил на него сильную обиду, но чувствую, что что-то не так. Я долго прожила с ним в браке и поняла это по его голосу. Я не говорю, что ты обязан ему звонить, это решение полностью за тобой, но думаю, что это важно, иначе он не стал бы связываться со мной, чтобы выйти на тебя.

Я провожу ладонью по лицу, остатки сна окончательно улетучились, и теперь сердце колотится в груди, словно кувалда. Я не разговаривал с Робертом кучу лет. С самого детства. И все же боль от того, что он бросил и предал нас, до сих пор свежа. Мысль о разговоре с ним отзывается тяжелым предчувствием, завязывающимся узлом в желудке. Почему сейчас?

Что случилось такого, что повлекло за собой этот звонок? Тревога подступает к горлу, и кажется, что ее уже невозможно сглотнуть.

— Не знаю, смогу ли я поговорить с ним, мам, только не после всего. После того как он нас бросил.

— Я знаю, милый, я... я просто отчетливо услышала боль и панику в его голосе. Прошло много времени, но я его знаю.

Я вздыхаю, прерывисто втягивая воздух. Меньше всего я ожидал услышать подобное, когда набирал ее номер. Грудь сдавливает от беспокойства.

— Сбросишь мне его номер в смс? Я попробую. Один раз. Спасибо, мам.

— Я люблю тебя, милый, — тихо говорит она. — Никогда об этом не забывай.

Прямо сейчас мне хочется оказаться рядом с ней. Даже представить не могу, каково ей было разговаривать с ним впервые с тех пор, как он ушел от нас. Уверен, ее старые раны снова вскрылись — точно так же, как и мои.

Мы завершаем разговор, и через несколько секунд телефон издает звуковой сигнал, принимая номер.

Эти цифры пугают; они кажутся огромными и жирными, заставляя знакомую, острую ярость закручиваться глубоко внутри, но я отбрасываю ее в сторону. Я нажимаю на номер и жду гудков.

— Алло? — из динамика доносится глубокий баритон, тот самый, который я помню из детства, хотя столько раз мечтал его забыть.

Черт, это бьет прямо в грудь.

Я прочищаю горло, сдавленное чувствами. Боль, грусть, сожаление. Эмоций так много, что я не могу в них разобраться.

— Это Рид.

Он громко выдыхает, будто только моего звонка и ждал.

— Рид... сын...

— Не называй меня своим сыном, — отрезаю я, перебивая его. Я поднимаюсь с постели и принимаюсь мерить шагами комнату, отчаянно пытаясь заглушить тревогу, которая грозит окончательно перехватить дыхание.

Черт, я не готов противостоять своему демону, тем более без предупреждения, из-за чего мне трудно справиться с мыслями, роящимися в голове.

— Прости. Мне нужны были твои данные, чтобы передать их в Службу по делам детей и семьи. — На другом конце провода он начинает кашлять, заставляя меня замерзнуть на месте. Я пытаюсь собраться с мыслями, успокоиться, но получается не очень.

— Зачем соцслужбе связываться сомной? — Моя злость сменяется замешательством.

— Я не знаю, как сказать об этом, Рид. — Он начинает тихо плакать в трубку. — Твоя сестра Амелия и ее муж Адам погибли сегодня утром во время неудавшегося ограбления в Нью-Йорке. У них остался сын, Эван. — Голос Роберта срывается. Кажется чем-то нереальным слышать эмоции в его голосе. Слышать, как сильно он потрясен, хотя, если подумать логически, он ведь только что потерял дочь.

Амелия...мертва? Моя сводная сестра, которую я видел всего дважды в жизни и то мельком, мертва. Шок обрушивается на меня наотмашь. Я знал, что случилось что-то серьезное, раз уж Роберт решил связаться со мной впервые за двадцать лет, но такого точно не ожидал.

Какая-то часть меня скорбит. Горько от того, что жизнь моей сестры оборвалась так трагически, что ее сын будет расти без матери, и горько от того, что у меня не было возможности узнать ее по-настоящему. Из-за нашего отца мы никогда не общались, и это сожаление мне придется нести в себе дальше. Ведь я мог бы сделать первый шаг; мог бы отбросить прошлое и попытаться наладить с ней отношения. Но теперь уже слишком поздно.

Черт, Эван...мой племянник. Господи, у меня есть племянник. Я даже не знал о его существовании.

— Ребенок был там? С ним все в порядке? — спрашиваю я.

— Когда все случилось, Эван был у няни.

Все это чертовски тяжело переварить; у меня голова идет кругом. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь дышать. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя так же.

Моя сестра мертва.

И из-за проблем с отцом у меня не было шанса узнать ее ближе.

— Что это значит? Что мне делать?

Роберт замолкает.

— У меня... у меня рак, Рид. Не буду ничего приукрашивать. По закону Эван должен перейти под мою опеку, но я умираю и не способен быть его опекуном. У меня рак легких четвертой стадии.

Ирония его слов не укрывается от меня. Примерно так же, как он был не способен быть нашим родителем. Поэтому он и ушел, когда это перестало быть для него забавным. Эмери была младше, когда он бросил нас, так что она не воспринимает его так глубоко и остро, как я. Эмери его почти не помнит. Но я помню. Я помню, как мой отец ушел, и то чувство предательства, которое я испытал, когда он нашел себе другую жену и завел еще одного ребенка, бросив двух предыдущих. Каково это — просыпаться рождественским утром, зная, что твой отец сейчас со своей новой семьей, а о тебе вспоминают в последнюю очередь. Он никогда не звонил. Никогда не присылал писем. Стоило ему уйти, и он больше ни разу не попытался с нами увидеться. Выбор, который он сделал, был очевиден.

Всю свою жизнь я провел в размышлениях о том, что я сделал не так и что мог сделать, чтобы мой отец остался. Чтобы он хотел нашу семью. Чтобы он хотел меня.

Став взрослым, я наконец понял, что дело было в проблемах самого Роберта. Я потратил годы на то, чтобы проработать ту травму, которую он после себя оставил.

И вот теперь он умирает. Рак. То, что я ни капли не задет этим, может показаться жестоким, но правда в том, что я оплакал потерю отца очень давно. Это не значит, что где-то глубоко внутри не расцветает боль, это просто значит, что я не могу скучать по человеку, который мертв для меня с моих восьми лет.

— Жаль это слышать, — бормочу я. Я не доверяю себе и боюсь сказать что-то еще прямо сейчас. Эмоции накалены, и с каждой секундой сглатывать становится все труднее.

Как бы мне хотелось, чтобы этого разговора не было. Как бы мне хотелось, чтобы смерть моей сестры не была единственной причиной, по которой отец вышел на связь. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы он осознал свои ошибки до того, как оказался на смертном одре, и действительно попытался все исправить. Если не ради меня, то хотя бы ради Эм.

— Моя... Моя жена умерла от рака груди три года назад. Мать Амелии. И больше никого нет, кроме тебя и Эмери. Ты самый старший, так что выбор за тобой. Соцслужба свяжется с тобой, Рид. Я хотел сообщить тебе эту новость сам. — Он умолкает, и на заднем плане я слышу тихое шмыганье носом. — Мне жаль, что я не поступил правильно по отношению к тебе и твоей сестре, Рид. За свою жизнь я совершил много ошибок, и то, что я причинил боль вам двоим, — самая большая из них. Мне жаль.

После этих слов мой телефон пикает. Когда я смотрю на светящийся экран, вызов уже завершен, и я остаюсь один на один с пустым дисплеем.

Я все еще пребываю в шоке и неверии от того, что моя сестра мертва и что я только что поговорил с Робертом впервые за двадцать лет. Я иду на кухню и щелкаю выключателем, освещая открытую столовую и кухню, после чего достаю из холодильника «Gatorade» и осушаю его одним глотком.

Это никак не помогает убрать ком, все еще стоящий в горле.

Телефон звонит снова, только на этот раз определитель номера показывает Нью-Йорк.

— Алло?

— Мистер Дэвидсон? — спрашивает женщина. Ее голос хриплый, будто она курила по пачке в день последние тридцать лет.

— Да?

— Это Конни из Службы по делам детей и семьи города Нью-Йорк. Простите, что звоню в такую рань, но у нас чрезвычайная ситуация. Амелия и Адам Фарли погибли сегодня ночью, у них остался сын Эван. Сейчас он находится под опекой нашей службы, но мы связываемся с вами по поводу размещения ребенка. Вы являетесь ближайшим родственником со стороны Амелии, поскольку у ее мужа Адама нет живых родственников, которых мы могли бы найти. Насколько я понимаю, он и сам был воспитанником системы приемных семей.

У меня пересыхает в горле.

— Хорошо. Я только что говорил с Робертом. С ним все в порядке?

— На данный момент да. Ему всего три года, так что он еще не до конца понимает, что происходит. И это может быть как благословением, так и проклятием. Мистер Дэвидсон, соболезную вашей утрате. Я разговаривала с вашим отцом, и было установлено, что он не может заботиться об Эване, так как неизлечимо болен. Если ближайший родственник не способен выполнять обязанности опекуна, мы переходим к следующему по очереди. Мы всегда рассматриваем доступных родственников и стараемся устроить несовершеннолетнего в максимально стабильный и подходящий дом. Похоже, как дядя, вы следующий в очереди на опекунство. У вас есть выбор: взять на себя эту ответственность или отказаться.

Охренеть. Этого просто не может быть. На лбу выступает пот, и я вытираю его тыльной стороной ладони. Кухня словно кружится вокруг меня, поэтому я хватаюсь за столешницу, замерев на месте. С этим звонком все стало гораздо более реальным.

— Но я... я никогда даже не видел этого ребенка. И узнал-то о нем всего десять минут назад.

Конни умолкает, и на заднем плане я слышу шуршание бумаг.

— Я понимаю, но, не считая мистера Дэвидсона, вы — единственный стабильный ближайший родственник ребенка. Если вы откажетесь взять Эвана, он перейдет под опеку государства и будет отправлен в приемную семью. Похоже, ваша сестра Эмери финансово не способна заботиться об Эване, а значит, у него в конечном итоге не останется другого выбора.

Хотя я слышу каждое слово этой женщины, мой мозг отказывается их воспринимать. Вместо этого желудок сжимается и завязывается узлом. По лбу струится пот, а влажная ладонь с трудом удерживает телефон.

— Выбор за вами, мистер Дэвидсон, но, пожалуйста, поймите всю тяжесть ситуации. Вы — его единственный вариант.

— Мэм, я слышу, что вы говорите. Прекрасно слышу. Просто... должен же быть кто-то еще, кто может его взять.

— Вы следующий и единственный живой родственник, кроме вашего отца и сестры. Мы не можем поместить ребенка во временный дом к человеку с неизлечимым заболеванием. Или к опекуну, который живет на чужой счет и не имеет оплачиваемой работы. Сегодня ночью Эван останется под опекой государства, но нам потребуется ваш ответ в течение двадцати четырех часов, мистер Дэвидсон. Я знаю, что это тяжело переварить, и прошу прощения, что именно мне пришлось сообщить эти новости, но моя работа — убедиться, что у Эвана будет безопасное место теперь, когда его родители погибли. Мой номер у вас есть, пожалуйста, позвоните мне, как только примете решение.

Я бормочу невнятное «спасибо» и роняю телефон на столешницу.

Я не могу в это поверить. Ни во что из этого. Амелия, умирающий Роберт, Эван... Все кажется каким-то нереальным.

У меня такое предчувствие, что этот телефонный звонок только что изменил всю мою оставшуюся жизнь. Черт.

Глава 3

Рид

Первое место, куда я направляюсь после того, как моя жизнь безоговорочно переворачивается с ног на голову, — к маме. Я не могу принять подобное решение без ее мнения и мнения Эмери. Хотел бы я сказать, что это решение дается мне легко. Будь это так, я, наверное, был бы лучшим человеком. Таким, которому даже не пришлось бы задумываться над этим выбором. Мужчиной, который самоотверженно принял бы ребенка своей покойной сестры, пусть даже никогда его не видел.

Той самой сестры, с которой он не общался и для которой, вероятно, был бы самым последним человеком, кому она доверила бы заботу о своем ребенке. Да и с какой стати? Она меня не знала. Двух коротких встреч в кофейне недостаточно, чтобы построить отношения. Чтобы понять, что я за человек или каким человеком я был тогда.

Если отбросить все это, я понятия не имею, что, черт возьми, делать с ребенком. Нет, конечно, я иногда вожу девчонок в парк и укладываю их спать по просьбе Лиама. Но быть дядей Ридом — это совсем не то же самое, что нести за ребенка полноценную ответственность двадцать четыре на семь. Быть родителем — значит, что ты и толькоты отвечаешь за то, вырастет ли твой ребенок достойным человеком, и если это не самое давящее и ошеломляющее чувство в чертовом мире, то я не знаю, что тогда.

Вот почему последние три часа я прокручиваю в голове все возможные сценарии. Я не из тех парней, кто принимает опрометчивые решения, а понимание того, что на весах лежит жизнь ребенка... честно говоря, это взрывает мне мозг.

Что если я все испорчу? Что если я стану худшим родителем в истории... как мой отец? Что если я превращусь именно в то, что больше всего ненавидел в нем? В того, кто сбежал при первых признаках трудностей. Кто не был готов взять на себя обязательства родителя.

Это ведь не собака, которую можно вернуть в приют, откуда взял.

Это ребенок. Живой, дышащий ребенок, выживание которого будет зависеть от меня. Которому придется расти и становиться мужчиной, перенимая все то, чему меня учила мать.

Это изменит всю мою оставшуюся жизнь.

Два варианта: да или нет.

И любой из них определит траекторию моего будущего. И его тоже.

— Я знаю, что тебе нелегко, милый. Но, если это тебя хоть немного утешит, я думаю, ты справился бы потрясающе... с ролью его опекуна. — Мама смотрит на меня и слегка улыбается. Я сижу между ней и Эмери на диване, который прогибается под весом нас троих.

В этом вся моя мама. Ей плевать, что я профессиональный хоккеист с многомиллионным контрактом и мог бы полностью сменить ей этот дом и купить еще кучу всего в придачу. Она говорит, что этот старый, потрепанный диван — место, где создавались воспоминания. Как и весь остальной ее маленький, оформленный в загородном стиле домик, в котором прошло мое детство. В детстве у нас было немногое. Не после того, как ушел Роберт.

Конечно, он платил маме алименты, и это помогало, но растить двоих детей, выплачивать ипотеку, счета, кредит за машину... для нее это было тяжело. Не говоря уже о том, что мне постоянно нужна была новая экипировка, а Эмери занималась танцами, черлидингом и еще пятьюдесятью другими внеклассными активностями. Это не имело значения; мама каким-то образом находила выход и никогда не давала нам понять, что ей тяжело. Только когда мы подросли.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в уголках ее глаз собирались тревожные морщинки, когда она выкладывала деньги за вещи, которые на самом деле не могла себе позволить. И все ради нас. Мне хочется подарить ей весь мир, потому что она самоотверженно жертвовала собой ради нас.

— Мам, я ничего не знаю о детях. Как я могу отвечать за ребенка? Я в них вообще не смыслю. А как же хоккей? Черт, да я живу в доме, где нет ни малейшей защиты от детей. Ему едва исполнилось три, а детям в таком возрасте нужна безопасная обстановка, верно?

Эмери смеется, пихая меня локтем в бок.

— Да ты и сам еще ребенок, Рид, как ты собираешься кого-то воспитывать?

— Спасибо, Эм. Теперь мне стало еще легче.

— Да замолчи ты, Эмери, — ругает ее мама. — Рид, я знаю, чего ты боишься. И я хочу, чтобы ты выбросил это из головы.

— Ты просишь невозможное.

— Возможное. Ты ни капли на него не похож. — Она берет мою руку в свои, а другую ладонь прижимает к моей щеке. — Ты хороший человек. Я знаю это, потому что сама тебя так воспитала. У тебя не просто самое большое сердце из всех, кого я знаю, ты еще и добрый, сострадательный, самоотверженный.

— Мам, прекрати, пока у него эго совсем не раздулось, — стонет Эм.

Я посмеиваюсь.

Только Эмери способна заставить меня рассмеяться в подобной ситуации. Хотя то, что я нахожусь рядом с мамой и ней, заставляет меня чувствовать себя менее... не знаю, одиноким, когда приходится решать задачу такого масштаба. Пусть у нас с Эмери в детстве не было отца, у нас была мама — самая сильная и трудолюбивая женщина из всех, кого я когда-либо знал.

— Я просто хочу, чтобы ты не позволял ему влиять на твое решение, невзирая на прошлое. Послушай, милый, я простила твоего отца очень давно.

Я собираюсь возразить, но она поднимает руку, останавливая меня.

— Я не прошу тебя делать то же самое. Рид, я носила в своем сердце столько злости, ненависти и боли, что это разрушало меня саму. Не его, а меня. Мне пришлось научиться отпускать и двигаться дальше, иначе я бы никогда не избавилась от этих чувств. В конце концов я поняла: пускай он и ушел, но потерял именно он. Он упустил возможность увидеть, как вы оба выросли и стали такими замечательными взрослыми.

Черт, здесь что, кто-то режет лук?

— Принимай решение сердцем, Рид. Не позволяй своим чувствам к отцу повлиять на этот выбор. Он не заслуживает того, чтобы занимать в нем хоть какое-то место. И что бы ты ни выбрал... я всегда буду здесь, чтобы поддержать тебя.

После того как ухожу от мамы и Эмери, я направляюсь прямиком к Лиаму. Если кто и может дать хороший совет, так это он. Он мой лучший друг с тех самых пор, как нас обоих выбрали на драфте, и он был рядом во все важные моменты моей жизни, как и я в его.

Я загоняю пикап на его подъездную дорожку, ставлю на парковку, вылажу из кабины и иду к дому. Не успеваю я дойти до входной двери, как она распахивается и навстречу мне по дорожке бегут мои девочки в игрушечных тиарах принцесс, розовых ночнушках с оборками и своих фирменных тапочках с Олафом.

— Дядя Рид! Ты приехал! — визжит Ари.

Кеннеди с разбегу запрыгивает мне на руки и так крепко сжимает шею, что я буквально не могу дышать.

— Как поживают мои девочки?

— Джульет красила нам ногти, и теперь нам пора спать, но я так по тебе соскучилась.

Ари обнимает мою ногу и встает своими ступнями на мои, и я несу нас троих вверх по дорожке под их хихиканье. Хоть они и не родные мне по крови, они все равно мои племянницы. Когда жена Лиама бросила его — Ари тогда была совсем крохой, а Кеннеди еще младенцем, — я включился и делал все, что мог. Учился менять подгузники, разводить смесь в бутылочке, похлопывать их по спинке, чтобы они срыгнули.

Большую часть времени мы проводили, названивая маме Лиама и умоляя его сестру сжалиться над нами. Но... мы справились с этим дерьмом. И Лиам преуспел в этом больше всего. Он лучший отец из всех, кого я видел. Потом он встретил Джульет, и все изменилось, причем в лучшую сторону. Недавно они поженились, и, конечно же, я был шафером.

Я переступаю порог, и в прихожей стоит улыбающаяся Джульет.

— Ох уж эти девчонки. Они не могли дождаться, пока ты войдешь. — Она снимает Ари с моей ноги и щекочет ей животик, отчего та хихикает еще громче. — Давайте, девочки, пора укладывать вас спать. Лиам на террасе.

— Спасибо, Джульет.

Просто поразительно, как сильно все изменилось с тех пор, как они с Джульет вместе. Как сильно изменился Лиам. Он открылся и выглядит счастливее, чем когда-либо на моей памяти.

И я чертовски рад за него. Если кто и заслуживает счастья, так это он. Да и Ари с Кеннеди безумно счастливы, а это самое главное.

Когда я выхожу на задний двор, то нахожу Лиама за столом, потягивающим пиво.

— Как дела, пропажа?

Я сажусь в кресло напротив него и запускаю руки в волосы.

— Прости, что не заглядывал. Все слишком быстро запуталось.

Его брови удивленно взлетают.

— Да ладно? Что случилось?

— Моя сестра Амелия, ну, от второго брака Роберта... Они с мужем погибли при ограблении в Нью-Йорке.

До сих пор кажется нереальным произносить это вслух, и еще безумнее то, что я сижу здесь и собираюсь просить у Лиама самый важный совет в моей жизни.

— Охренеть, Рид, мне очень жаль.

Я киваю.

— Спасибо. Это странное чувство. Она вроде как моя сестра, хоть я ее почти и не знал, и это ранит. Больно осознавать, что я не сделал большего, чтобы наладить эти отношения. А потом я поговорил с Робертом, впервые за много лет.

Лиам подается вперед в кресле.

— И как все прошло?

— Как и ожидал, именно он сообщил новость о смерти Амелии. Он казался искренне расстроенным и едва сдерживал слезы. Черт, да я и сам расклеился. Слишком много всего, понимаешь? Но это даже не самая шокирующая часть. — Я поднимаюсь с кресла, подхожу к сумке-холодильнику и достаю пиво. Скручиваю пробку и делаю долгий глоток. — У них есть сын. Эван. И у Роберта рак четвертой стадии.

— Рид, черт, друг, это мощный удар. Мне жаль.

Я смотрю на пивную крышку в своей руке, проводя большим пальцем по зазубренному краю.

— Я ближайший родственник этого пацана, Лиам. Они хотят, чтобы я стал его законным опекуном. Формально это должен быть Роберт, но он неизлечимо болен. Соцслужба не отдаст Эвана ему.

— Ого.

Я киваю.

— Да, Лиам, и что мне делать? Если я откажусь, он попадет в систему. В детский дом или приемную семью. Я не могу представить, что обрекаю его на это. Я думаю о своем отце и о том, каково было расти без него. Если я скажу «нет», я, по сути, оставлю этого ребенка без родителей и без семьи.

Лиам выдыхает.

— Это серьезное решение. Ты и сам это прекрасно знаешь. Ты ведь помнишь, каково это — быть отцом-одиночкой для девочек. Черт, я едва держался на плаву. Если бы не ты, я бы не справился.

— Да, но я не знаю, как быть родителем. Конечно, я помогал, когда мог, но воспитывать, когда его жизнь полностью в моих руках? Эта ответственность кажется... не знаю, пугающей до усрачки.

Я провожу ладонью по лицу. Это непростой выбор, но где-то под ложечкой сосет от мысли, что если я скажу «нет» и не помогу ему, то поступлю паршиво. Брошу его так же, как мой отец бросил меня.

— Еще бы... родительство — это страшно. Тут и сомневаться нечего. И ты же знаешь, что со временем легче не становится. Да, по ходу дела ты узнаешь чуть больше, но это как ходить в темноте с повязкой на глазах и надеяться, что ты все не просрeшь. Но, несмотря на это, Рид, ты будешь потрясающим опекуном для этого пацана.

От его слов у меня внутри все переворачивается. Странно слышать такое, странно, что все это вообще происходит наяву прямо сейчас.

— Думаешь?

Он кивает.

— Без сомнения. У тебя это в крови. Не говорю, что будет легко, но посмотри на это с другой стороны. У тебя мощная группа поддержки. У тебя есть я и Джульет, а Ари с Кеннеди будут счастливы с ним познакомиться. Твоя мама. Твоя сестра. У тебя есть люди, которые и глазом не моргнут, если ты обратишься к ним за помощью. Не знаю, друг, никто не решит за тебя. Это страшно, и на тебя свалилось слишком много всего за раз, но я знаю, что ты примешь правильное решение.

Я делаю еще один глоток пива и киваю. После разговора с мамой, Эмери, а теперь и с Лиамом... я чувствую, что если решу взять Эвана, они меня поддержат.

— Наведу сегодня порядок в мыслях, прежде чем перезвонить ей. Как у вас дела с девочками, все нормально?

Лиам улыбается.

— Ну... думаю, сейчас самый подходящий момент, учитывая, что мою жену уже буквально распирает от этой новости.

Он берет телефон, листает что-то секунду, а затем разворачивает экран ко мне.

На экране снимок... УЗИ?

— Погоди. — Я щурюсь и наклоняюсь вперед, чтобы разглядеть получше. — Джульетбеременна?

Лиам расплывается в улыбке, и она озаряет все его лицо.

— Охренеть! Поздравляю, чувак!

Я вскакиваю с кресла, он тоже поднимается, и мы обнимаемся. Я хлопаю его по спине в знак поздравления.

— Ничего себе, трижды папаша. Каково это?

Он качает головой.

— Честно? Чертовски круто. Я счастлив. Мы не то чтобы планировали, но и не предохранялись. — Он качает плечами. — Не могу дождаться, когда расскажу девочкам. Они будут в полном восторге.

— Надеешься на мальчика? — спрашиваю я. Имея двух девчонок, ему не помешал бы в доме парень, чтобы время от времени играть за одну команду.

— Да, но в конечном итоге главное чтобы ребенок был здоровым и жена здорова. Вот и все, что имеет значение.

Я пришел сюда за советом, и Лиам его дал. Даже если бы он не произнес ни слова вслух, то счастье и любовь, которые ощущаешь, едва переступив их порог, и неподдельный восторг на его лице при упоминании семьи, говорят мне все, что нужно знать.

Принять решение только что стало гораздо проще.

Глава 4

Холланд

Я люблю книги. Ну то естьпо-настоящему обожаю их.

Собственно, именно поэтому я решила стать библиотекарем, когда мне было всего шесть лет. Пока большинство детей мечтали быть супергероями, балеринами и пожарными, я хотела целыми днями напролет пропадать в пропахшей сыростью библиотеке, погружаясь в литературу. Даже в детстве моя любовь к печатному слову превосходила все остальное. Меня никогда не интересовали куклы Барби, кукольные домики и уж точно не уроки танцев. Чтение и книги стали для меня спасением. Каждый раз, открывая новую книгу, я терялась в ином мире, проживая тысячи жизней на их страницах.

Со стороны могло показаться, что исполнить мою мечту будет легко, но это не так. Подобные мечты были осуществимы только в том случае, если ты родился в семье, где было то единственное, чего не имелось у нас. Деньги.

Никто толком не знал, как тяжело нам приходилось в детстве. Я делала все возможное, чтобы скрыть это, где только могла, и единственным человеком, кто знал правду, была Эмери. Моя мама умерла от рака груди, когда мне было семь, и отец после этого практически сломался. Я была тем клеем, который удерживал всю семью на плаву, хотя сама была еще ребенком. Папа подолгу и на износ вкалывал на местной бумажной фабрике за грошовую зарплату и скудный соцпакет. Но мы справлялись... еле-еле.

В день, когда мне исполнилось шестнадцать, я зашагала по Главной улице прямо к библиотеке, в которую ходила с самого детства, и практически умоляла взять меня на работу. Это было единственное место, где я вообще могла представить себя работающей. К счастью, заведующая библиотекой, Велма, относилась ко мне с особой теплотой и предложила мне частичную занятость, а дальше вы знаете.

Сейчас я начинаю первый курс магистратуры по библиотечному делу в Чикагском университете... правда, дистанционно. Три года назад отец заболел деменцией, поэтому мои дни проходят так: сначала я здесь, в библиотеке, теряюсь в красоте книг, затем ухаживаю за отцом, а по вечерам частично учусь.

Путь к моей мечте занял больше времени, чем планировалось, но, как говаривала мама... «это путешествие, а не гонка».

— Холланд?

Я отрываю взгляд от тяжелой книги в руках и вижу Велму, обеспокоенно смотрящую на меня.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Да, простите. Я была в другом мире, — извиняюсь я, прежде чем вернуть книгу на ее законное место на полке. Я так ушла в свои мысли, что даже не услышала, как она подошла.

— Я закрываюсь на ночь. Ты, конечно, можешь остаться и позаниматься, только, пожалуйста, включи сигнализацию и запри все, когда будешь уходить.

Она мягко улыбается и оставляет меня наедине с тележкой книг, которые я все еще расставляю.

В некоторые ночи, когда Мона, сиделка моего папы, сидит с ним, я остаюсь в библиотеке допоздна и учусь. И хотя технически это запрещено, Велма закрывает на это глаза, потому что слишком хорошо меня знает.

В заднем кармане звонит телефон. Я достаю его и расплываюсь в улыбке, видя на экране фотографию Эмери.

— Пожалуйста, скажи, что ты звонишь сообщить, что у тебяофициально начались осенние каникулы?

Эмери учится в Чикагском университете на юридическом факультете. Она у нас со странностями: обожает запоем смотреть документалки про серийных убийц и слушать подкасты о том, как эффективнее расчленить человека, но в реальной жизни ее жутко воротит от вида крови и биологических жидкостей, поэтому она и выбрала юриспруденцию. «По крайней мере, так я смогу быть на стороне уголовного правосудия», — говорит она.

В трубке раздается низкий, томный стон, после чего она шумно выдыхает.

— Еще один экзамен, Хол, всего один. Хочу утопиться в дешевой текиле и забыть, какими дерьмовыми были эти последние несколько дней.

— Сказать так — это еще ничего не сказать, — усмехаюсь я, толкая тележку с книгами дальше по ряду, чтобы иметь возможность болтать и одновременно расставлять остатки книг. — Как ты? Ну... как тына самом деле?

На мгновение Эмери замолкает, заставляя меня замереть на месте.

— Эм, — тихо зову я ее, — поговори со мной. Я рядом.

— Я просто избегала этой темы. Честно. Он был придурком, и я это знала, но легче от этого не становится, понимаешь? Измена — это всегда отстой.

— Знаю, но я думаю, что тебе без него гораздо лучше. Твой прекрасный принц еще прискачет на белом коне и унесет тебя в прекрасное далеко, — пытаюсь я ее утешить.

Она вздыхает.

— Главное, чтобы он не прискакал на каком-нибудь спортивном инвентаре. Бог свидетель, мне и так хватает драмы из-за Рида и его тусовки.

При упоминании имени Рида у меня в животе взлетает целая стая бабочек.

Потому что у меня есть секрет. Секрет, о которомникто не знает. Особенно Эмери. Потому что этот секрет изменил бы абсолютновсе .

Секрет, который я храню в себе так долго, заключается в том, что я, Холланд Паркер, до безумия влюблена в Рида Дэвидсона. И влюблена с девяти лет, с тех самых пор, как увидела, как он спасает котенка с дерева. Это был один из тех моментов, когда у меня в глазах загорелись сердечки, и после этого всякий раз, когда Рид оказывался рядом, я не могла совладать с растущим чувством глубоко внутри. Внезапно он перестал быть просто соседским мальчишкой или старшим братом моей лучшей подруги, а превратился в парня, от присутствия которого мое сердце начинало биться чуточку быстрее.

Не то чтобы он знал о моих чувствах. Я никогда не давала даже намека на то, что мои чувства к нему выходят за рамки сугубо дружеских. Рид был старше, вращался в других кругах, поэтому я ловила каждую секунду, чтобы впитать то крошечное внимание, которым он одаривал нас с Эмери.

Я не смогу сосчитать, сколько ночей провела на трибунах ледового катка, замерзая до смерти, когда мой нос становился таким холодным и красным, что я была уверена, что подхвачу гипотермию... и все ради того, чтобы побыть с ним подольше. В этом не было ничего необычного, ведь Эмери сама нигде не хотела находиться так сильно, как там, где был Рид.

У этих двоих такая связь, какую многим людям за всю жизнь не суждено испытать. Будучи единственным ребенком в семье, у меня никогда не было таких близких, тесных отношений, как у них. Ближе всего к понятию сестры для меня всегда была Эмери.

Именно поэтому я ни при каких обстоятельствах не рассказала бы ей о своей детской влюбленности в Рида. Это не только изменило бы всю динамику нашей дружбы, но мы с Эмери еще в самом начале дали друг другу обещание: как ее лучшая подруга, яникогда ини за что (учтите, это было обещание из средней школы) не стану воспринимать Рида кем-то большим, чем просто братом.

Все свои школьные годы она провела в окружении фальшивых девчонок, которые дружили с ней только ради того, чтобы подобраться поближе к Риду. Он оказывал на девушек именно такое влияние. Сводил их с ума, и Эмери часто оказывалась крайней в этих неудавшихся отношениях.

Но разве не так поступают девчонки? Дружат с сестрой своего нового парня, а потом бросают ее, как только они расстаются?

Я видела это раз за разом, даже после того, как мы подружились, отсюда и появилось наше обещание.

Пусть это и было много лет назад, я не хочу обидеть Эмери или стать причиной, по которой она почувствует себя преданной, как бы безнадежно я ни была влюблена в Рида со времен средней школы.

Вырывая меня из запретных мыслей, она говорит:

— Слушай, я тут подумала, не хочешь сходить со мной завтра утром на козью йогу? Рановато, конечно, ну да ладно. Мне это нужно.

Погодите. Козья...йога?

— Что еще за чертовщина — козья йога? — смеюсь я. За время разговора с Эм я, кажется, разобралась с тележкой книг и наконец дошла до последней.

Эм визжит от восторга.

— О господи, слушай, я увидела это в Твиттере и сразу поняла, что мы обязаны сходить. По сути, это просто йога на свежем воздухе, где можно тискать маленьких козлят.

— Ладно, звучит и правда здорово. Я в деле. Ой, совсем забыла спросить. Как думаешь, у Рида найдётся время заскочить к нам и проверить котел? По ночам становится прохладнее, и я клянусь, каждый раз, когда он включается, звук такой, будто кто-то сидит внутри и лупит по нему гаечным ключом. — Я кривлюсь. Серьезно, я сама начну биться головой о котел, если он окончательно сдохнет. Это траты, которые мы сейчас точно не можем себе позволить. Если только я не найду больше подработок по расшифровке текстов.

Я беру заказы на онлайн-расшифровку для лишних денег, когда не ухаживаю за папой, не работаю в библиотеке и не на учебе. Так что, честно говоря, времени на это почти нет. Но всегда приятно иметь немного отложенных денег.

— Э-э, ну, Рида сейчас какое-то время не будет в городе из-за, ну, кое-каких семейных дел, — запинается Эм. — Я уверена, он сможет посмотреть его, когда вернется.

— Да, может, я просто напишу ему смс.

— Ладно, тогда увидимся завтра утром. Я скину тебе адрес сообщением. Люблю тебя, пока!

Она вешает трубку прежде, чем я успеваю ответить, и я смотрю на телефон. Что ж, решено. Козья йога так козья йога. Я тихонько смеюсь про себя.

После звонка Эм я сажусь за большой дубовый стол, раскладываю книги и принимаюсь за учебу. У меня есть только один свободный вечер — сегодняшний, так что нужно успеть сделать как можно больше.

Две ночи спустя я лежу в постели и читаю, когда мой телефон вибрирует. Я так увлечена сюжетом, что даже не утруждаю себя проверкой экрана, думая, что это, должно быть, уведомление из соцсетей, но секунды спустя... он звонит снова.

На этот раз я бросаю взгляд на телефон и вижу, как на экране высвечивается имя Рида.

Отложив книгу в сторону, я быстро сажусь. Рид никогда мне не звонит... вообще никогда.

— Рид? — шепчу я, стараясь не разбудить отца, который находится за картонной стеной.

— Э-э, Холланд, привет... — Он запинается, и на том конце провода я слышу громкий глухой стук. — Слушай, ты не могла бы приехать ко мне? Ну... прямо сейчас?

— Уже за полночь, все в порядке? — нерешительно спрашиваю я. Хотя сама уже выбираюсь из кровати, обуваю поношенные Вансы и хватаю кардиган с вешалки на двери.

— Я все объясню, когда приедешь. Ладно? — Голос у него такой, будто он бежит марафон.

— Хорошо, скоро буду.

Мы вешаем трубку, и я на цыпочках тихо пробираюсь по дому, чувствуя себя подростком, тайком сбегающим на свидание. Я наглухо запираю дом, убедившись, что папа крепко спит. С ним все должно быть в порядке те несколько минут, пока я добегу до Рида. Он живет всего в нескольких минутах езды вверх по дороге от дома, который я делю с отцом. Вот только его дом находится в элитной части города. Я проверяю телефон, убеждаясь, что все внутренние и внешние камеры работают исправно, а затем закрываю за собой врезной замок входной двери.

На подъездной дорожке стоит моя ржавая колымага, похожая на консервную банку. Я ласково назвала ее Бетти. Внешне она выглядит не очень, да и внутри, честно говоря, тоже, но, по крайней мере, у нее есть четыре колеса, и она доставляет меня туда, куда нужно. Я научилась ценить мелочи в жизни.

Всю дорогу до дома Рида мои мысли несутся со скоростью сто миль в час. Когда я заезжаю на дорожку и паркуюсь, то замечаю, что в доме, кажется, горит абсолютно каждый источник света.

Зачем он звонит после полуночи? После того нашего... странного момента у него дома на днях я не ожидала увидеть его снова так скоро. Мягко говоря, я удивлена.

И... я нервничаю. Я впервые приехала к нему домой одна. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, прежде чем выйти из машины и подняться по дорожке к входной двери. Заношу руку, чтобы постучать, но не успеваю — дверь распахивается, и передо мной стоит Рид.

Я быстро перевожу взгляд от его босых ног выше.

Он стоит передо мной... без рубашки. Черные спортивные шорты низко сидят на бедрах, обнажая соблазнительную линию паха, от которой я просто не могу отвести глаз. Темная копна его кудрей взъерошена, будто он запускал в них пальцы миллион раз. Скорее всего, от досады или тревоги, как он делал всегда. Но что заставляет меня замереть, так это встревоженный взгляд его темных глаз с янтарными искорками. Он совсем не похож на своего обычного счастливого и игривого себя.

— Э-э, привет? — спрашиваю я, все еще держа руку в воздухе.

— Заходи. — Он шире открывает дверь, пропуская меня. Когда я прохожу мимо, до меня доносится едва уловимый шлейф его геля для душа, и я чуть не скулю.

Боже, Холланд, какая же ты жалкая.

— В общем... то, что я собираюсь тебе сказать, строго конфиденциально, — начинает он в ту же секунду, как входная дверь за мной закрывается.

Я подхожу к барному стулу рядом с кухонным островком, ставлю сумочку перед собой и забираюсь на роскошное деревянное сиденье.

— Ла-а-адно...

— Серьезно, Хол, это не должно выйти за пределы этой комнаты. Это важно.

Я закатываю глаза:

— Ты такой же драматичный, как Бриггс. Что происходит?

Прежде чем он успевает ответить, из коридора, шаркая ножками, выходит малыш, года два-три на вид, крепко прижимая к своему крошечному тельцу потрепанного осьминога.

— Папа?

— О боже, — шепчу я и мертвой хваткой вцепляюсь в столешницу. Я перевожу взгляд с маленького мальчика, у которого точно такие же волосы и темные глаза, как у стоящего передо мной мужчины, на самого Рида — тот выглядит таким же паникующим, как и я.

Нижняя губа малыша начинает дрожать.

Я смотрю на Рида.

— У тебя... естьребенок? — вскрикиваю я.

Охренеть.

Пожалуй, этот секрет дажея не смогу сохранить.

Глава 5

Рид

Черт, все идет совсем не так, как планировалось.

Я нервно запускаю руку в волосы и начинаю ходить взад-вперед по кухне.

— Погоди, нет, я имею в виду... вроде того? Я не знаю, Хол. — Слова вылетают из меня единым потоком. — Я его... опекун. Теперь он мой. Это Эван.

Произносить такое кажется самым странным делом на свете. Еще три дня назад я сидел в баре с хоккейной зайкой на коленях и рассуждал о том, как прекрасна жизнь, а теперь весь мой мир перевернулся с ног на голову.

Но я понимаю, что это ничто по сравнению с тем, что должен чувствовать этот малыш.

Холланд отрывает от меня свой ошеломленный взгляд и снова смотрит на Эвана, который, кажется, находится в двух секундах от полной истерики. Не могу его винить; это были самые изнурительные два дня в моей жизни.

И думаю, именно так все и будет дальше. Я меняю ночи в барах на ночи на диване за просмотром мультиков.

В конечном счете решение далось легко. Я не мог допустить, чтобы ребенок моей сестры оказался в приемной семье и стал еще одним потерянным в системе ребенком. Я не мог его бросить. Я быне стал . Он нуждается во мне.

После разговора с мамой и Эм я забронировал ближайший рейс до Нью-Йорка, позвонил владельцу команды Марку и моему тренеру Рику и сообщил им, что мне придется пропустить тренировки на несколько дней из-за всего происходящего. К счастью, они отнеслись с пониманием и не стали делать мне мозги.

Когда самолет приземлился в Нью-Йорке, я нервничал так, как никогда в жизни. Даже сильнее, чем перед моим первым матчем за «Лавину». Это совсем другое. Как только встретил Эвана, я понял, что жизнь уже не будет прежней. Как я мог вернуться к прежней жизни, зная, что где-то там есть маленький мальчик, которому я нужен?

Это было нечто большее, чем просто первая встреча с племянником при самых паршивых обстоятельствах. На мои плечи внезапно свалился груз всего мира. Слишком многое зависело от того, что теперь я его новый опекун.

Ладони были влажными, сердце бешено колотилось; казалось, что от этого жуткого волнения у меня пережмет горло. К тому времени, как я сел в такси, чтобы поехать в Департамент по делам детей и семьи, я едва не передумал раз двенадцать, не меньше. Когда я переступил порог этого здания, у меня было ощущение, будто мне плеснули ледяной водой прямо в лицо.

Реальность ситуации накрыла меня. Вот и все. Я собирался впервые увидеть своего племянника и забрать его к себе домой, и все это должно было произойти в течение двадцати четырех часов.

Наша первая встреча оказалась совсем не такой, к какой я пытался себя подготовить.

Боже, я не был готов к тому, что он окажется таким... маленьким.

Хотя я видел свою сводную сестру всего несколько раз, было заметно, как сильно он на нее похож. Но что шокировало еще больше, так это то, насколько он походил на меня. Темные волосы, зеленые глаза, ямочки на щеках. Не то чтобы при нашей встрече он подарил мне хотя бы намек на улыбку.

Он смотрел на меня снизу вверх заплаканными глазами, крепко прижимая к себе старого, потрепанного осьминога, у которого не хватало одного глаза. Я видел, как ему грустно, и, черт возьми, это был как удар под дых. Бедный ребенок. Я даже представить себе не могу, через что ему приходится проходить в таком нежном возрасте.

Должно быть, он был напуган до смерти. Я чувствовал, как дрожит его ладошка, когда он взял меня за руку.

В тот самый миг я понял, что принял правильное решение. Во мне не было ни капли сожаления или сомнения. Увидев племянника, я окончательно убедился, что никакого выбора тут и не было. Мы не произнесли ни слова, но я почувствовал по отношению к нему такую защитную силу, которую не мог объяснить. Возможно, потому, что вижу в нем слишком много от себя и не хочу, чтобы он прошел через то же, через что прошел я.

Вскоре за дело взялась Конни, социальный работник, организуя все необходимое, чтобы Эван мог поехать со мной, и началась бумажная неразбериха. Я подписал столько бумаг, что у меня чуть рука не отвалилась, пока Эван тихо сидел рядом на старом металлическом стуле. Весь этот процесс казался абсолютно механическим: просто подпишите здесь, на пунктирной линии, и вот у вас внезапно появляется ребенок, о котором нужно заботиться. Подпись и штамп. Мне вдруг стало еще сильнее жаль детей, у которых нет другого выбора, кроме как оказаться в системе приемных семей.

Мы прошли проверку биографических данных и сняли отпечатки пальцев, и она сказала, что кто-то из органов опеки моего штата приедет в ближайшие двенадцать часов для экстренной проверки жилья, и на этом все.

Я официально стал опекуном трехлетнего мальчика, чьи родители только что погибли.

Вот. Так. Просто.

Мы заселились в пятизвездочный курортный отель недалеко от Таймс-сквер, и как только зашли в номер и он лег на кровать, то тут же отключился.

Но не я. Я почти уверен, что за всю ночь не сомкнул глаз. Вместо этого я наблюдал, как он спит, чтобы убедиться, что он... ну, понимаете, дышит. Черт, я же ничего не знал. Я был новичком в этом деле и до смерти боялся все испортить.

Он не говорил мне больше пары слов, кроме «сок», «еда»... ну и всего такого. И к счастью, благодаря Ари и Кен я умел менять подгузники, иначе мне был бы полный капец. Мы долетели до дома за этот короткий рейс, и его влажная ладошка все время крепко сжимала мою.

Все это казалось чертовски сюрреалистичным.

Прошли сутки, и мы держимся. Со мной он ведет себя робко, что вполне ожидаемо, и я делаю все, что в моих силах. Вот только сегодня ночью он просыпается от того, что, как я подозреваю, является ночными кошмарами, потому что он засыпает, только чтобы вскоре проснуться с криком. Мы оба измотаны, а я понятия не имею, что делать. Мама и Эм не ответили на те семнадцать раз, что я им звонил, — ну еще бы, как раз тогда, когда мне серьезно нужна помощь. Потом не ответил Лиам, и я начал паниковать. Поэтому... я позвонил Холланд. Единственному человеку, которому я доверяю и который может иметь хоть какое-то представление о том, что делать.

— Рид... — настороженно говорит Холланд. Она слезает со стула и медленно подходит к Эвану. Судя по тому, как мертвой хваткой он вцепился в осьминога, ему приходится несладко.

— Моя сестра... Амелия. Сводная сестра. Они с мужем погибли во время неудавшегося ограбления в Нью-Йорке. У Роберта рак, он не может о нем заботиться, так что... я был следующим в очереди на опекунство. Выбор стоял так: либо я забираю его, либо он идет в приют. Холланд, я не мог допустить, чтобы пацан стал подопечным государства. — Я понижаю голос и чертыхаюсь. — Черт, я без понятия, что делаю. Тех ничтожно малых знаний, что у меня есть, явно недостаточно для того, чтобы быть... отцом-одиночкой.

Эти слова кажутся чужими на моем языке.

Настороженность в глазах Холланд сменяется чем-то другим. Проблеском сочувствия. Она присаживается перед Эваном, ее длинные светлые волосы колышутся при движении.

— Привет, Эван. Меня зовут Холланд. Это твой осьминог? — Она кивает на плюшевую игрушку у него в руках.

Эван смотрит вниз, затем снова на Холланд и слегка кивает.

— Мне он очень нравится, — она широко улыбается. — Как его зовут?

— Пиклз.

Я тихонько усмехаюсь, и Эван награждает меня таким испепеляющим взглядом, что я мгновенно затыкаюсь.

Черт. Этот пацан — тяжелая публика.

— Знаешь, когда я была твоего возраста, у меня была плюшевая обезьянка по имени Артур, которую я носила с собой повсюду. С ней я чувствовала себя храброй. Когда она была рядом, мненикогда не было страшно.

Эван переводит взгляд на нее и шмыгает носом. Его маленькие ножки переминаются с места на место, пока он свободной рукой трет свои и без того покрасневшие, опухшие от слез глаза.

— Мне кажется, ему снятся кошмары... Я пытался его успокоить, но он просто... Ни в какую. Я не знал, что делать, — тихо говорю я. Холланд кивает.

— Эван, а что если мы включим мультик и просто посидим немного вместе с Пиклзом? Ты не против?

Она протягивает ему руку, и он смотрит на ее ладонь, пытаясь решить, можно ли ей доверять, а затем наконец вкладывает свою крошечную ручку в ее.

Я с облегчением выдыхаю.

Они вдвоем подходят к дивану, и я передаю Холланд пульт. Она включает что-то про малыша акулу — как по мне, там слишком много музыки, — но Эван наконец расслабляется на диване. Впервые с тех пор, как он вошел, кажется, что он... в порядке.

Ему наверняка нелегко; я даже представить себе не могу, как сильно он скучает по родителям, хотя, вероятно, еще не до конца понимает, что происходит.

Я подхожу к барной стойке, проверяю почту, отвечаю на несколько висящих рекламных предложений и отправляю тренеру и владельцу команды по сообщению с новостями. Мне нужно возвращаться к тренировкам, но я не могу его оставить.

Не после всего, через что он прошел за последние несколько дней.

Я снова перевожу взгляд на Холланд; она натягивает одеяло до груди Эвана и осторожно поднимается с дивана. Он все еще держит ее за руку, и от этого в моей груди возникает странное чувство.

Черт, я так глубоко во все это влип.

Аккуратно высвободив пальцы из его крепкой хватки, она кладет его крошечную ручку ему на грудь, встает и подходит ко мне, где я стою у островка.

— Ух, — выдыхает она, забираясь обратно на свое место на барном стуле. — Честно могу сказать, это последнее, чего я ожидала, когда ты позвонил.

— Да, все произошло так быстро, у меня едва хватило времени это переварить. Черт, я до сих пор в шоке. А потом он заплакал во сне, и я просто... Я пытался дозвониться до Эм и мамы, но они, судя по всему, спят как убитые.

Холланд кивает.

— Мне кажется, Эм приняла снотворное чуть раньше. Из-за всей этой суматохи она сказала, что ляжет сегодня пораньше и постарается отоспаться. Экзамены только что закончились.

— Я боюсь, что все испорчу, — бормочу я.

— Дети гибкие, Рид. Ты удивишься. Я уверена, он скучает по родителям, и перемены дадутся ему нелегко, но ты будешь потрясающим отцом. Я это знаю. Понимаю, что тебе сейчас, наверное, страшно и тяжело находиться на своем месте, но я ни капли не сомневаюсь, что все сложится именно так, как должно.

Я не был в этом уверен, ни капли, но видит бог, я сделаю все возможное ради него. То, что Холланд так сильно в меня верит... это кажется лучшим комплиментом в мире.

— Думаю, нам просто нужно узнать друг друга. Сейчас мы чужие люди. Он меня даже не знает, а я забрал его из единственного дома, который он знал.

Ее брови хмурятся, и она на мгновение замолкает, обдумывая ситуацию.

— Знаешь, что могло бы помочь? Обустроить пространство, которое будет принадлежать ему. Ну, сделать комнату, где он будет чувствовать себя комфортно и спокойно в новой обстановке. Может, поговорить с соцработником и узнать, какая у него была комната дома? И попробовать воссоздать что-то похожее здесь.

Черт, а это отличная идея.

— Ты просто спасение, Холланд.

Розовый румянец заливает ее щеки, и она закатывает глаза.

— Я брала курс по развитию детей в качестве факультатива, по крайней мере, узнала хоть что-то, что можно применить в реальной жизни.

— Ну, это заметно. Ты отлично с ним справляешься.

Именно такие замечания и ее непоколебимая вера в меня делают еще более трудным делом перестать думать о ней. Честно говоря, с той самой ночи, когда я забрал ее и Эм из дома женского клуба, я не могу выкинуть ее из головы.

Вот как сейчас: то, как она стоит передо мной, застенчиво перебирая пуговицы на кардигане, она прекрасна. Естественно прекрасна.

Мои руки так и чешутся провести по аппетитным изгибам ее бедер. Холланд отнюдь не тростинка, и я знаю, поскольку она бывала у меня дома постоянно с самого нашего детства, что она всегда комплексовала из-за своего веса.

Когда она была на первом курсе, я сломал нос одному пацану, потому что тот назвал ее коровой. В ее теле не было абсолютно ничего непривлекательного. Ни в малейшей степени. Она чертовски сногсшибательна, и, полагаю, я никогда не позволял себе лишний раз взглянуть на нее, потому что она лучшая подруга Эмери, но теперь я просто не могу оторвать от нее глаз.

На ней легинсы для йоги, расширяющиеся к низу и облегающие ее пышные формы. Я заворожен, и мне нужно срочно привести мысли в порядок.

— Рид?

Я перевожу взгляд на нее, и она смотрит на меня с любопытством.

Попался.

— Да?

— Я спросила, придумал ли ты уже какой-то план? Где Эван будет учиться?

Мысли, которых у меня совершенно точно не должно было быть, тут же улетучиваются от ее вопроса.

— Черт, — я запинаюсь, проводя руками по волосам, лицу и бороде. — Я не знаю, что буду делать, Холланд. Хоккей — это моя работа. Мне нужно возвращаться на лед, но я не могу оставлять его здесь, пока буду в разъездах по полгода в году. Мальчик прошел через ад и вернулся обратно. На данный момент он, вероятно, травмирован. Представь, что придет кто-то новый, чужой, и опять перевернет его мир с ног на голову. Мне нужно наладить с ним отношения, сблизиться. Это самое важное. — Я подхожу к холодильнику, достаю по бутылке воды для каждого из нас и ставлю одну перед ней. — Хотел бы я, чтобы к этому дерьму прилагалось руководство. Простая инструкция, в которой четко сказано, что делать.

— Я почти уверена, что каждый родитель мечтает об этом. Думаю, у тебя отличная группа поддержки, и ты знаешь детей. Даже если это не полноценное воспитание ребенка в одиночку, у тебя много практики с Ари и Кеннеди.

Я киваю. Черт, она права. Просто прямо сейчас это так не ощущается. Все кажется ошеломляющим и изнурительным, и будто каждый мой шаг будет неверным.

Холланд протягивает руку и кладет свою ладонь поверх моей на стойку.

— Не будь к себе так строг. Доверяй своей интуиции.

Ее телефон вибрирует, она достает его из сумочки и тихонько чертыхается.

— Прости, Рид, мне пора. Кажется, папа проснулся. Сработал датчик на камере.

— Иди, ты и так сделала здесь более чем достаточно. Спасибо тебе. За сегодняшний вечер.

— Тебе не нужно благодарить меня, Рид. Ему просто... ему просто нужно, чтобы его кто-то любил прямо сейчас. Возможно, он не до конца понимает, что происходит, но он знает, что ему пришлось покинуть свой дом и что он не видел родителей. Предстоит долгий процесс обучения и долгое исцеление. Для вас обоих. — Она слезает со стула, берет сумочку и вешает ее на плечо.

— Будь осторожна. Я зайду завтра и посмотрю котел. Я говорил с Эм, и она упомянула, что у тебя с ним проблемы. Они с мамой хотят взять Эвана, чтобы купить ему одежду и провести с ним время, так что у меня будет несколько свободных часов, чтобы заскочить.

— Нет, Рид, у тебя и так слишком много дел. Все в порядке. Я могу вызвать мастера.

— Я зайду. Это меньшее, что я могу сделать. Увидимся завтра, ладно?

Я провожаю ее до дверей, и она выходит, как только я открываю.

— Пока, Рид.

Ее светлые, цвета океана глаза блестят в бледном ночном сиянии, и она робко улыбается, прежде чем помахать рукой и сесть в машину.

Когда я привез Эвана домой сегодня вечером, я не знал, чего ожидать. Черт, да я и сейчас не знаю. Но после разговора с Холланд и ее веры в меня я чувствую, что смогу с этим справиться. Это будет нелегко, но я никогда не был из тех, кто сдается, когда становится трудно.

Это единственное, чему я научился у человека, который меня не воспитывал.

Глава 6

Холланд

Не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как я видела Рида, а у меня внутри все равно все замирает и переворачивается при одном звуке дверного звонка.

Каждый раз, когда я ловлю себя на мыслях о нем, под ложечкой разливается горькое чувство вины. Не только потому, что я ощущаю себя предательницей по отношению к Эмери, но и потому, что считаю эгоизмом позволять себе подобные чувства к нему, пускай даже втайне.

Я не хочу ставить под удар наши отношения с Эм, а значит, тайная влюбленность в Рида, которую я в себе лелею, так и останется всего лишь тайной.

Когда я прохожу мимо гостиной, чтобы открыть дверь, папа поднимает взгляд из своего кресла-реклайнера. Он мягко мне улыбается, и я вспоминаю, ради чего так много работаю. Ради него.

Я открываю дверь. На пороге стоит улыбающийся Рид, обаятельный и сияющий. Сегодня он одет по-простому: джинсы, поношенная белая футболка и кроссовки, которые выглядят так, будто служат ему уже добрый десяток лет. Это напоминает мне о временах нашей юности, когда он вечно пропадал на уличной ледовой площадке, играя в хоккей с друзьями.

— Привет, — говорит он.

— Доброе утро. — Я шире распахиваю дверь, приглашая его войти.

Переступив порог прихожей, он оглядывается по сторонам.

— Ого, а здесь совсем ничего не изменилось с тех пор, как мы были детьми.

— Да, я стараюсь сохранять привычную обстановку для папы.

Он кивает, понимая меня без лишних слов. За последние несколько лет деменция у папы прогрессировала, и каждый день, когда он в сознании, когда он по-настоящему со мной, становится для меня бесценным.

Пускай Рид и проводит в разъездах по полгода, у них с моим отцом всегда были теплые отношения. Мы прожили по соседству с Дэвидсонами больше половины моей жизни. Всякий раз, когда у них ломалась газонокосилка и Рид пинал и материл эту жестянку, пытаясь вернуть ее к жизни, мой папа приходил на помощь. Когда папе нужно было покрасить гараж, Рид провел с ним целый день за кистью, ни разу не пожаловавшись и не ожидая ничего взамен. В те года, когда папе требовалась помощь с лодкой, в которой он души не чаял, Рид всегда приходил и весь день возился с ним в мастерской.

Рид проходит в гостиную, и его лицо смягчается, когда он замечает папу в кресле.

— Здорово, старик.

Папа поднимает голову, и его глаза мгновенно загораются при виде Рида. У него хорошее утро; он явно узнал его.

— А-а, явился, звезда хоккея. Думаешь, стал слишком крут, чтобы заглядывать в гости к старику?

Папа пытается подняться из кресла, но ноги дрожат, и ему тяжело дается это движение. Рид тут же подскакивает и подставляет ему руку. Он без усилий помогает ему встать, чтобы папа мог выпрямиться лицом к лицу и пожать ему руку.

От этой сцены к глазам подступают слезы, и я быстро смахиваю их. Не хочу, чтобы Рид заметил. Просто... у меня сердце щемит от того, с каким уважением и любовью он относится к моему отцу. И точно так же оно ноет от боли, потому что папа с каждым днем все больше теряет себя, и я бессильна это остановить. Я ничего не могу сделать, чтобы облегчить это угасание его личности. Чтобы помочь ему оставаться прежним человеком и не чувствовать себя ущербным. В его плохие дни я едва выношу эту разрывающую боль в груди.

В дни, когда он забывает меня или называет маминым именем. Это тяжело, но еще тяжелее осознавать свое полное бессилие, понимать, что приходится просто сидеть и безучастно наблюдать за этим, не в силах ничего изменить.

— Ну уж нет, никогда. Ты же знаешь, как сильно я люблю пропустить с тобой по бутылочке пива. Я зашел починить котел, он что-то барахлит у Холланд.

— Эта чертова штуковина старая, как она сама. Я все собирался ее заменить, но на фабрике было слишком много работы.

Я замираю.О, папочка.

Рид и бровью не ведет, дружески хлопает папу по спине.

— Ты береги себя, ладно? Если понадобится помощь с лодкой, заходи к маме, договорились?

Папа улыбается и снова жмет ему руку.

— Не забывай нас, слышишь? Я скучаю по тебе, парень.

Только тогда я позволяю слезам горячим и крупным потоком хлынуть по щекам. Я ухожу из прихожей и скрываюсь на кухне, чтобы получить минутку и взять себя в руки. Я не предполагала, что все обернется именно так, когда Рид предложил починить котел, и эмоционально оказалась к этому совершенно не готова.

— Холланд? — Густой, хрипловатый голос Рида раздается из дверного проема. Я быстро вытираю остатки слез, поворачиваюсь к нему и выдавливаю слабую улыбку.

— Прости, я просто... — Он не дает мне договорить, делает шаг навстречу и крепко прижимает к себе.

Это застает меня врасплох. Это утешение, эта близость — все вместе. Я выросла рядом с Ридом, но мы никогда особо не прикасались друг к другу. Это было именно то, в чем я нуждалась в эту секунду, но о чем сама никогда бы не попросила.

Я крепко зажмуриваюсь и кусаю губу до металлического привкуса крови, пытаясь сдержать море слез. Ладонь Рида гладит меня по затылку, пока из моей груди вырывается тихий всхлип.

— Не извиняйся за свои чувства, Холланд. Я знаю, как тебе тяжело и что ты тащишь все это в одиночку.

Я киваю, уткнувшись в его плечо.

— Спасибо, — я отстраняюсь и смотрю на него.

Его губы трогает легкая усмешка, и он выпускает меня из объятий.

— А ведь ты права, здесь дубак нереальный. Какого черта ты не вызвала кого-нибудь раньше?

Я жму плечами и направляюсь к подвалу. Рид идет следом, так близко, что я кожей ощущаю исходящее от него тепло. Наверное, я просто привыкла к холоду и сама этого не замечала.

— Не так уж тут и холодно.

Вот только с каждой ступенькой, ведущей вниз в подвал, становится все холоднее. Когда мы спускаемся до самого низа, изо рта у меня уже идет пар.

Ладно, возможно, здесь чуточку холоднее, чем я думала.

— Холланд, — строго произносит Рид, качая головой.

— Что? Я включаю обогреватели в комнатах.

Он протискивается мимо меня к котлу и берет со стола папину сумку с инструментами. Еще раз покачав головой, он опускается на пол перед котлом и принимается за работу. Я пользуюсь моментом, запрыгиваю на стол и наблюдаю за ним.

Каждый раз, когда он заносит гаечный ключ, его белая футболка слегка задирается, обнажая дорожку темных волос чуть выше пояса джинсов.

О господи. Из всех людей на свете почему я должна быть помешана именно на брате своей лучшей подруги? На единственном человеке в мире, который никогда не сможет быть моим.

Спустя несколько минут грохота и чертыханий Рид выпрямляется. Котел теперь работает, но издает жуткие, истошные звуки. Деревянная полка прямо над Ридом вибрирует при каждом натужном вздохе агрегата.

— Этому хламу конец. И даже если закрыть глаза на адский грохот, он ни за что не пройдет проверку безопасности. — Едва он произносит эти слова, как котел начинает утробно урчать и захлебываться, с каждой секундой работая все громче и громче.

— Э-э, Рид, мне кажется, нам надо его выключить.

Прежде чем он успевает подняться с пола, полка над котлом, до отказа забитая книгами, которые не поместились на моих полках наверху, с треском ломается и почти как в замедленной съемке рушится прямо на Рида.

— О боже! — вскрикиваю я, спрыгивая со своего наблюдательного пункта на столе.

— Уф, — кряхтит Рид, смахивая книги с лица. — Мать твою.

Я подлетаю к нему и принимаюсь лихорадочно раскидывать старые, потрепанные тома, пока наконец не добираюсь до его лица, чтобы убедиться, что он серьезно не пострадал.

— Господи, ты в порядке? — паникую я, срываясь на крик.

Мои руки ощупывают его со всех сторон, проверяя, нет ли переломов или видимых повреждений. Ладони скользят по крепким рельефам грудных мышц, по каменному прессу и даже по бедрам.

Отлично, только этого не хватало. Травмировать лучшего центрфорварда во всей НХЛ и стать врагом номер один для всего спортивного мира. И невозможно не сойти с ума от того, что я к нему прикасаюсь; я имею в виду, парень может быть ранен, а я сижу тут и думаю о том, какие у него твердые мускулы.

— Холланд, — снова стонет он, но на этот раз как-то более низко и хрипло. Его глаза крепко зажмурены, а дыхание становится тяжелым.

— Ты сломал ногу? Или руки? О боже, ты ходить-то можешь? — паникую я. Мои руки снова и снова блуждают по его телу в поисках травм. Но под пальцами нет ничего, кроме твердых, напряженных мышц.

— Перестань.

Я мгновенно замираю.

Рид приподнимается на локтях и смотрит на меня снизу вверх.

— Со мной точно все будет не в порядке, если ты продолжишь меня трогать.

Охренеть . Мой взгляд испуганно падает чуть ниже, туда, где он пытается поправиться, а затем снова взлетает к его лицу. О боже, Рид заводится от моих прикосновений.Иисусе, Холланд, твои руки сейчас практически у него на ширинке.

Я резко отдергиваю ладони и бормочу:

— Прости.

Хотя на самом деле мне ни капли не жаль. Ну, разве что совсем чуть-чуть, потому что теперь мне безумно неловко. Щеки просто пылают.

— Я почти уверен, что твоя драгоценная «Гордость и предубеждение» разминулась с моим достоинством всего на полсантиметра. — Он поднимает книгу, лежавшую у него на животе.

После этих слов я запрокидываю голову и разражаюсь громким, абсолютно не грациозным смехом — со всхлипами, хрюканьем и слезами. Я оседаю на колени прямо на пол, обхватив руками живот от одной только мысли о том, что Рида Дэвидсона чуть не покалечил классический роман.

— О боже, это самое смешное, что я слышала в жизни, — выдавливаю я сквозь смех.

— Да ну? Тебе смешно, что я из-за книги чуть члена не лишился, Холланд? — В его голосе звучит ирония, но сами слова производят противоположный эффект. И именно в этот момент я осознаю, насколько близко мы находимся друг к другу. В этой суматохе мы оказались так рядом, что я чувствую его частое, прерывистое дыхание. И я не знаю, вызвано ли это упавшей полкой или тем, что он испытывает сейчас то же самое, что и я.

Его глубокие карие глаза пристально смотрят на меня, и я внезапно чувствую себя беззащитной. Открытой. Обнаженной.

Словно выставленной напоказ перед Ридом Дэвидсоном.

— Холланд, — хрипло, на выдохе шепчет он мое имя, и впервые мне кажется, что он чувствует то же, что и я. Я слышу эту мучительную нотку в его голосе. Ту же нерешительность, которую испытываю я сама, но втайне мечтаю отбросить; то же желание, с которым я жду его поцелуя, пока он понимает, что не должен этого делать.

Что нам нельзя.

Я заправляю выбившийся локон за ухо и отвожу взгляд, потому что интенсивность его глаз прожигает меня до самого нутра.

— Черт, какая же ты красивая.

Сердце начинает бешено колотиться в груди, я не понимаю, что происходит, но я слишком эгоистична, чтобы это прекратить. От его слов по телу пробегает дрожь — сладостный огонь, зарождающийся где-то в животе и обжигает все до самого чувствительного местечка между бедер.

Он наклоняется ближе, и я не отстраняюсь. Лишь судорожно втягиваю воздух.

Дзинь, дзинь, дзинь.

Внезапно раздается звонок его телефона, заставляя нас обоих вздрогнуть и мгновенно разрушая наваждение.

— Черт, — он прочищает горло, тихонько ругается, достает трубку из кармана и, проведя по экрану, отвечает на звонок. Пока он разговаривает, я нахожу себе дело и начинаю собирать разбросанные вокруг книги.

— Да, мам. Ага, уже заканчиваю здесь и еду. Я знаю. Да. Да. Мам... да.

Он отключает вызов и убирает телефон обратно в карман. Разговор обрывается так же стремительно, как и начался, оставляя нас в звенящей, напряженной и новой для нас тишине.

И что теперь делать?

— Тебе нужен новый котел, Хол. Это дерьмо небезопасно, его нельзя включать. Сюда должен приехать специалист, проверить газовые линии, убедиться, что все работает как надо, ну и, само собой, заменить этот чертов котел.

— Я... мы... Нам это сейчас просто не по карману, Рид, — шепотом произношу я, чувствуя, как щеки снова заливает краска стыда.

Я ненавижу эту уязвимость, ненавижу выставлять напоказ то, насколько паршиво у нас обстоят дела с деньгами. Это унизительно. Но такова правда. Самый простой ответ заключается в том, что у нас нет лишних тысяч долларов на котел, а страховка не покрывает естественный износ. Нам давно нужно было его заменить, но лишних средств на это никогда не водилось.

— Что такое? Что-то случилось?

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать его взгляд.

— Мы не можем себе этого позволить. У меня есть сбережения, но этого и близко не хватит. Придется как-то обходиться обогревателями.

— Я за все заплачу.

Я резко поворачиваю голову к нему, и у меня буквально отвисает челюсть. Что?

Ему определенно знатно прилетело по голове, когда упала полка. Это единственное объяснение, почему он несет такую чушь.

— Исключено. Я сама со всем разберусь. Обогреватели на какое-то время сойдут.

— Холланд, у меня есть деньги. Полно денег. Я спать по ночам не смогу, зная, что ты остаешься одна в этом ледяном доме. — Он качает головой. — Пожалуйста, просто позволь мне это сделать.

— Нет, — я яростно мотаю коленями и поднимаюсь с холодного пола. — Я сказала, что справлюсь сама, значит, справлюсь. Возьму еще несколько смен в библиотеке в свободное от дистанционной учебы время.

Рид резко встает на ноги и смотрит на меня. Он проводит рукой по бороде, а затем начинает мерить шагами подвал.

— Послушай... у меня есть идея. Возможно, это прозвучит безумно, но мне кажется... мне кажется, это сработает.

— Ну и?

— Что если... что если ты поедешь в разъезды со мной? Просто выслушай меня, — перебивает он, вскидывая руки, — просто чтобы присматривать за Эваном, пока я на тренировках или на играх. Я обеспечу тебя билетами на каждый матч, так что тебе, по сути, нужно будет только приводить его.

— Это безумие, Рид. Не выдумывай всякую чушь только для того, чтобы купить мне новый котел. Я могу со всем разб...

Он перебивает меня:

— Да послушай же ты. Я ничего не выдумываю, и для меня в этом тоже есть выгода. Я говорю это из корыстных побуждений. Я буду платить тебе зарплату. Смехотворно огромную зарплату. И прежде чем ты что-то возразишь: ты поможешь мне сильнее, чем сама понимаешь, Холланд. Я не могу оставить его с каким-то чужим, незнакомым человеком, а мысль о том, чтобы оставить его здесь, я даже не рассматриваю. У тебя же учеба онлайн... так что это не помешает, верно?

Не помешает... но... я не могу просто так взять и поехать с Ридом. В турне. На весь хоккейный сезон.

Или могу?

— Просто подумай об этом. Так ты сможешь заработать приличные деньги, отложить, а меня это выручит в десятикратном размере. Это нужно только на время тренировок и матчей, и я сниму тебе отдельный номер. Я знаю, что с твоим отцом сидит Мона, но я оплачу еще и ночную сиделку. Самый лучший уход, какой только можно купить за деньги.

Мона, папина сиделка, наверное, не откажется оставаться с ним в те дни, когда меня не будет.

— И забудь обо всем этом, ладно? Послушай, Эван только встретил тебя, а ты ему уже нравишься — черт, да, наверное, даже больше, чем я. Он явно тебе доверяет, ему с тобой комфортно и... прямо сейчас? Для него это все. И для меня тоже. Ты нужна не только мне... ты нужна Эвану.

О боже, неужели я на полном серьезе об этом думаю? Он бьет по самым чувствительным струнам моего сердца, упоминая Эвана и то, что я ему нужна.

Но ведь Рид прав, абсолютно во всем. Мне необходимо починить этот дурацкий котел и кучу всего остального, что разваливается здесь на части, не говоря уже о том, чтобы отложить деньги на следующий экстренный случай, чтобы больше не изводить себя паникой.

— Это ужасная идея, — бормочу я.

Он делает шаг ко мне, почти касаясь, но все же оставляя крошечное расстояние.

— Пожалуйста, Холланд. Я, Рид Дэвидсон, самая крутая звезда хоккея, которую ты когда-либо встречала, умоляю тебя. Ты мне нужна. Обещаю, ты не пожалеешь. Это решит и мои проблемы, и твои. Что в этом плохого? Просто... подари мне этот хоккейный сезон. Большего мне не надо, а потом я найду кого-нибудь другого. Всего шесть месяцев.

Когда он раскладывает все вот так... Он прав.

Что мне терять?

— По рукам.

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю включить голос разума и передумать.

Глава 7

Рид

— Это был дешевый прием, говнюк, — кряхчу я, вытирая тыльной стороной перчатки пот со лба.

— Пасуй тогда эту чертову шайбу, — ухмыляется Леджер.

Черт, как же хорошо вернуться на лед. Единственное место, где я, кажется, ничего не порчу. Когда мои лезвия касаются льда, все остальное будто растворяется. Я чувствую себя на самой вершине этого гребаного мира, и это ощущение я никогда не перестану искать. Тот кайф, который дарит мне хоккей.

Последние несколько дней превратились в сплошной водоворот, и я до сих пор не могу поверить, что Холланд поедет со мной в турне. Или в тот почти состоявшийся поцелуй. Было ли это немного безумием? Да. Плохая ли это идея — находиться в такой опасной близости с девчонкой, от которой у меня встает, стоит ей просто открыть рот... черт, абсолютно точно да, но дело сделано.

Я не мог оставить Эвана дома с незнакомцем и даже не собирался рассматривать такой вариант. Не после того, как Холланд согласилась мне помочь. Может быть, в следующем году, когда он в целом будет больше мне доверять.

Все пока идет со скрипом. Он боится меня, все еще пытается понять, что происходит, но я делаю все, что в моих силах. Ни один из нас понятия не имеет, что делать, но каким-то образом... мы справляемся с этим вместе.

— Дэвидсон, ты собираешься играть в хоккей или так и будешь витать в облаках? — ревет тренер, вырывая меня из мыслей.

Черт. Надо взять себя в руки. Я качу обратно к центру и лениво гоняю шайбу концом клюшки.

Оставшаяся часть тренировки пролетает незаметно. Быть центрфорвардом лучшей хоккейной команды в стране означает, что это мое гребаное шоу. Здесь нет места раздолбайству или ошибкам. Моя работа — забивать голы и сделать так, чтобы в этом году мы забрали кубок. Хоккей — это моя жизнь, и хотя мой мир только что перевернулся с ног на голову, он остается моей единственной константой. Как и всегда.

Я схожу с льда, сдергиваю перчатки и швыряю их на скамейку в штрафном боксе.

Мы уезжаем завтра, а это значит, что следующие три дня я проведу с Эваном и Холланд. Я забронировал для Холланд отдельный номер и люкс, чтобы у Эвана было свое пространство, но, судя по всему, я жутко нервничаю из-за того, что окажусь наедине... с Холланд. Потому что я хочу остаться с ней наедине, а вещи, которые я хочу с ней сделать, — это то, чему никогда не бывать.

— Что с тобой происходит сегодня? — спрашивает Хадсон. Он наш вратарь и один из моих лучших друзей. Большинство из нас неплохо ладят между собой, но ближе всего я общаюсь с Грэмом, Бриггсом, Хадсоном и Ашером. Не считая Лиама, но он теперь тренирует школьную команду, так что я вижу его не так часто, как в те времена, когда он тренировал «Лавину».

Бриггс выходит из душа с полотенцем на бедрах.

— Твоя голова сегодня была где угодно, только не на льду. Удивлен, что тренер не заставил тебя наматывать круги.

— Да столько дерьма навалилось, — говорю я, доставая из сумки свежую футболку. — Вы же знаете Холланд? Подругу Эмери. Ту, что живет по соседству с мамой с самого детства?

Бриггс кивает.

— Я попросил ее поехать со мной, чтобы помогать с Эваном во время матчей и тренировок.

— Ладно, и?

Я замираю, запуская руки в волосы.

— Просто я никогда особо не замечал ее до недавнего времени. Ну, то есть, по-настоящему не замечал. Она роскошная, и я перестаю доверять своему члену, когда она оказывается где-то поблизости.

Я чувствую вину даже за то, что просто думаю об этом, не говоря уже о том, что она так сильно на меня влияет.

— Чувак, Эмери тебе руки-ноги переломает. У нее на этот счет свои бзики. Это лучшая подруга твоей младшей сестры, и если кто и был для тебя под строжайшим запретом, так это она. Даже не суйся туда, — бормочет Грэм. — Я и сам-то Эмери не очень хорошо знаю, но в курсе, что в ее полутора метрах роста сидит чистая агрессия. — Он содрогается.

С грохотом захлопнув шкафчик, я закидываю сумку на плечо и беру клюшку.

— И не собираюсь. Гребаная проблема в том, что я-то это знаю, но мой член пока не в курсе... — Я осекаюсь. — Она просто... другая. Я знаю, что не должен, блять, знаю, но это не значит, что мне все равно.

— Ты же понимаешь, что Эм оттяпает тебе яйца.

Он прав. Эмери с ума сойдет, если заподозрит, что между мной и Холланд что-то происходит. Не то чтобы между нами что-то было, но я видел, как сильно Холланд краснеет, когда я поддразниваю ее, или как она хоть на самую малость тянется ко мне, когда я рядом. После того случая у нее дома, в подвале, когда я чуть было не сорвался и не зацеловал ее до беспамятства, последнее, что мне нужно делать, — это создавать ситуации, где мы останемся наедине.

Это плохая идея. Я это знаю, Бриггс это знает, черт, любой, кто знает мою сестру и то, какой она мелкий кошмар... это знает.

Как будто моя жизнь и без того не была полным дурдомом и настолько запутанной, насколько это вообще возможно: получить под опеку ребенка погибшей сестры, которого я никогда в глаза не видел и который вообще знать меня не хочет. Давайте добавим сюда еще и то, что я западаю на лучшую подругу своей сестры.

Я стону и поднимаю глаза к потолку.

— Мне полный капец.

После тренировки я отправляю домой и переступаю порог в начале десятого. Сегодня было особенно изнурительно, учитывая, что я брал несколько выходных, чтобы побыть с Эваном. Стоит мне закрыть за собой дверь, как в прихожую выскакивает Эмери — черт возьми, какая-то слишком уж гиперактивная.

— Матерь божья, — смеюсь я, хватаясь за стену, чтобы удержаться на ногах.

— Мы с Эваном устроили войну на нерфах. Это было потрясающе! — пищит она. Она улыбается до ушей, и я бы соврал, если бы сказал, что не рад до безумия видеть ее такой счастливой. Я уже сто лет не видел, чтобы моя сестра так улыбалась. А то, что эту улыбку вызвал Эван?

Просто вишенка на торте.

Я ухмыляюсь, бросаю сумку на пол и скидываю кроссовки.

— Наверняка он надрал тебе задницу, да?

Она закатывает глаза, гордо шествует к дивану и плюхается на него.

— Я позволила ему выиграть. Было так весело, Рид. Серьезно, я в полном восторге. Он столько смеялся.

— Он отличный малый. Мне паршиво от того, через что ему приходится проходить. Не представляю, каково это — потерять маму.

Эмери кивает.

— Я слышала, что Холл едет с тобой. Смотри не вздумай вести себя с ней как мудак. — Ее лицо становится каменным, и я едва сдерживаю смех.

Эмери миниатюрная, на пять лет моложе меня и весит в три раза меньше, но, если честно, моя младшая сестренка — та еще заноза, и она без колебаний настучит мне по башке, особенно когда дело касается ее лучшей подруги. Она скрещивает руки на груди и прищуривается, глядя на меня.

Я тоже щурюсь, изображая обиду.

— Я вообще-то самый лучший брат из всех, что у тебя есть, Эмери.

Мне в лицо тут же прилетает диванная подушка.

— Ты мой единственный брат, придурок. Я серьезно. Никаких твоих дурацких штучек, веди себя как джентльмен.

— К чему этот допрос, Эм? Мы просто помогаем друг другу. Не выдумывай того, чего нет.

Даже когда я это произношу, слова кажутся горькими на вкус. Правда в том, что я хочу Холланд, и мне бы хотелось, чтобы на моем пути не стояли все чертовы препятствия этого мира.

Эмери поднимается с дивана и подходит ко мне.

— Рид, она самый важный человек в моей жизни. Я просто не хочу, чтобы что-то случилось и я ее потеряла. У меня есть только ты, мама и Холланд.

На меня накатывает чувство вины.

— Послушай, мелкая, все в порядке. Не о чем беспокоиться. Я буду вести себя идеально. А теперь мне нужно лечь, потому что вставать ни свет ни заря. Напишешь мне, когда доберешься до дома? Не забудь.

Похоже, она хочет сказать что-то еще, но кивает и забирает сумочку с приставного столика.

— Люблю тебя, придурок.

— Люблю тебя, зараза.

Входная дверь тихо закрывается за ее спиной; спустя секунды я слышу, как заводится мотор, и она уезжает.

Все вот-вот станет еще запутаннее, но что за жизнь без капли сложностей?

Ну, по крайней мере, именно это я продолжаю себе твердить.

Глава 8

Рид

— Вау, это невероятно, — выдыхает Холланд, разглядывая Бостон. Ночью он великолепен, особенно в центре, но красота, на которую смотрю я, не имеет никакого отношения к городу. — Я никогда не выезжала за пределы Чикаго.

Ее признание меня удивляет. Огни города отражаются в ее глазах, и за всю дорогу она почти не отводит взгляда от окна.

— Правда? — спрашиваю я. Мы сидим на заднем сиденье такси; только что сошли с самолета и теперь едем в отель неподалеку от арены. Это наша первая совместная поездка, и Эван весь вечер не может усидеть на месте.

— Масина, быстло! Быстло! — кричит он. Так громко он не разговаривал с тех пор, как переехал ко мне. Он впервые выбирается из своей раковины, и у меня от этого щемит сердце.

— Машина едет быстро, дружок, — говорю я ему.

Холланд ерошит его волосы, прежде чем ответить.

— У нас никогда особо не было денег на путешествия. К тому же я работаю и учусь от рассвета до заката лет с шестнадцати. — Она смеется, пытаясь перевести все в шутку, но я чувствую себя полным говнюком. Я никогда не осознавал, что Холланд с отцом приходилось так туго. Конечно, в детстве она торчала у нас дома постоянно, но я думал, это просто потому, что они с Эм не разлей вода. Последние несколько дней открыли мне многое о Холланд из того, чего я не знал... или, по крайней мере, на что не обращал внимания.

Чувствую себя последним придурком из-за того, что не замечал очевидного.

— Мы улетаем домой только завтра вечером, может, устроим завтра экскурсию?

Она кивает.

— Я бы с радостью.

— У нас не всегда бывает свободное время до или после матча. В этот раз просто так совпало. Можем посмотреть «Фенуэй Парк»? Или Бостонскую публичную библиотеку? Я же знаю твою слабость к книгам.

Ее лицо озаряется улыбкой.

— Я бы очень хотела, но не думаю, что Эвану это покажется интересным.

Правда. Он вряд ли усидит на месте, но... в Бостоне полно и других достопримечательностей.

— Что-нибудь придумаем.

Через несколько минут такси притормаживает у обочины возле отеля, и мы выходим.

— Я сам заберу багаж. Я собрал всего одну сумку на нас с Эваном.

Холланд виновато смотрит на меня и говорит:

— Возможно, я взяла немного... лишнего.

Я приподнимаю брови, и когда водитель открывает багажник и я вижу ее огромный чемодан, в который поместились бы штуки три Эвана, я притворно-мучительно стону.

— Ты уверена, что вещей на два дня хватит?

Она жмет плечами.

— Я не знала, что мне может понадобиться, поэтому взяла все. Я из тех, кто вечно перестраховывается.

— Да ладно? — Я достаю неподъемный чемодан из багажника, подхватываю свою спортивную сумку, и мы идем внутрь на регистрацию. Администратор вежливо и быстро оформляет номера, и вот уже ключи у нас в руках, и мы направляемся к лифту.

— Сэр, приношу извинения за неудобства, но лифт сейчас на техобслуживании. Пройдите, пожалуйста, сюда, к лестнице.

Да вы издеваетесь. Мне переть этот стокилограммовый чемодан на четвертый этаж на своих двоих?

Я улыбаюсь Эвану, который крепко держит Холланд за руку. Сама Холланд смотрит на меня с виноватой гримасой и беззвучно произносит губами: «Прости».

— Дамы вперед, — я указываю на лестницу.

Первые два пролета даются легко. Я, черт возьми, хоккеист, я на льду дерусь с мужиками под центнер весом. Все было бы нормально, если бы колесо этого чертового чемодана не застряло на нашей лестничной площадке. Я дергаю чуть сильнее, чем нужно, и эта гребаная бандура с треском распахивается, вываливая одежду, обувь и косметику прямо на пол.

— Черт. Прости, Холланд.

Холланд смеется, не придавая этому значения, и наклоняется, чтобы помочь мне собрать вещи. Эван хихикает, наблюдая за нашей суетой.

Хорошо устроился, мелкий. Стоишь себе и выглядишь очаровательно, пока я корячусь с этим баулом на лестнице.

Я сгребаю вещи в кучу, пока в руки мне не попадается красный, прозрачный клочок кружева. Я замираю, и в ту же секунду у меня в голове становится абсолютно пусто, стоит мне осознать, что это такое.

Холланд взяла с собой...нижнее белье? Или она всегда носит подобное под своими скромными свитерами и рваными джинсами?

Во рту мгновенно пересыхает. Я тяжело сглатываю, пытаясь вернуть способность трезво мыслить, но безуспешно. Когда Холланд понимает, что именно у меня в руке, ее щеки вспыхивают в тон этой ночнушке. Она выхватывает ее у меня и запихивает обратно в полуоткрытый чемодан.

Блять. Блять. Блять.

Теперь я не могу перестать представлять ее в этом крошечном красном пеньюаре, и то, как я срываю его с нее, оставляя на полу кучку разорванного кружева. Я хочу этого, черт, мне это простонеобходимо .

— Лид? — подает голос Эван, выводя меня из транса. Он не выговаривает букву «р», поэтому стал звать меня Лид. Честно, мне уже плевать. Главное, что он начинает идти со мной на контакт.

Я прочищаю горло, прогоняя лишние мысли.

— Прости, приятель. Проголодался?

Эван кивает. Для трехлетнего ребенка, который пережил такое дерьмо, он просто золотой мальчик. Он тихий. Наблюдательный для своего возраста и даже умеет играть сам по себе.

Холланд быстро собирает оставшуюся одежду, и я протягиваю ей карту от ее номера. Она явно смущена и избегает моего взгляда, но я никак не могу выкинуть из головы ее образ в том белье.

Мы подходим к дверям, и она неловко переминается с ноги на ногу.

— Значит, до завтра?

Я киваю.

— Да, э-э, встретимся здесь утром? В восемь?

Она кивает.

— Хорошо. Спокойной ночи, Эван. — Она наклоняется и обнимает его, затем переводит взгляд на меня. — Спокойной ночи, Рид.

— Спокойной ночи.

Я завожу Эвана в наш номер, и весь оставшийся вечер все мои мысли заняты исключительно Холланд Паркер.

— Что у нас сегодня на повестке дня? Выбирай ты, — говорю я Холланд, когда мы выходим из отеля и направляемся к ближайшей станции метро. Эван крепко держит меня за руку; он готов останавливаться и разглядывать вообще все, мимо чего мы проходим. Не могу его винить. В его возрасте все вокруг кажется огромным и захватывающим, и мне нравится смотреть на мир его глазами.

У Холланд глаза точно такие же — круглые от изумления, пока она рассматривает город. До сих пор не верится, что она никогда не выезжала за пределы Чикаго. По крайней мере, теперь, путешествуя с нами, она сможет увидеть новые места и открыть для себя что-то новое.

— Ну и ответственность ты на меня переложил, Рид, — бормочет она, покусывая губу.

Я усмехаюсь.

— Да ладно тебе. Выбирай что угодно, а мы с Эвом в деле. Любой каприз.

— Любой? — переспрашивает она.

— В пределах разумного.

Она шутливо толкает меня в плечо.

— Вообще-то мы могли бы сходить на «Фенуэй». Я могла бы стать фанаткой бейсбола.

Я прищуриваюсь и качаю головой.

— Я сделаю вид, что ты этого не говорила.

Какая дерзость.

— Да шучу я, шучу, — Холланд на ходу достает телефон и начинает что-то лихорадочно печатать. — О, как тебе такое? — Она показывает мне экран.

— Музей Бостонского чаепития и корабли-копии? Звучит круто. Думаю, Эвану понравится.

Она кивает.

— Я вообще ни разу не была на корабле, а это огромная копия исторического судна. Мы обязаны туда сходить. Похоже, нам нужно сесть на Синюю линию вон там.

— Ты ведь раньше ездила в метро, да? — поддразниваю я. Она живет в Чикаго, так что ответ очевиден, но мне просто нравится ее заводить.

Она закатывает глаза и снова утыкается в карту метро в телефоне.

— Да, я ездила в метро. Просто никогда не видела ничего за пределами Чикаго. Хотя всегда очень хотелось.

Оставшуюся часть пути мы идем в приятном молчании, если не считать восторженной болтовни Эвана. Кто знал, что трехлетнему ребенку есть столько всего сказать? Короткая поездка на метро, немного прошлись пешком — и вот мы у корабля.

Черт возьми, они не врали, эта штука — реально точная копия. Ну, если судить по моим представлениям о том, как должен выглядеть корабль Бостонского чаепития.

У Эвана при виде него перехватывает дыхание.

— Пилатский колабль, Лид? — От восторга он аж подпрыгивает на цыпочках, не выпуская из рук Пиклза.

Не буду врать, мало что может быть лучше, чем видеть искренний восторг на его лице. И только сейчас я понял, насколько мне самому нужно было, чтобы он был счастлив.

Я знал, что совершенно не готов, когда принимал решение стать его опекуном; черт, это было одной из причин моих терзаний — мысль о том, что я все испорчу. Я до сих пор напуган до смерти и могу признаться в этом как мужчина. Но когда видишь его улыбающимся и счастливым, видишь, как он оживает вопреки ситуации, в которой оказался, понимаешь, что все это не зря.

Мы просто живем сегодняшним днем.

— Да, приятель, это корабль. Хочешь на него подняться?

Эван с энтузиазмом кивает. Холланд улыбается и протягивает ему руку. Он вкладывает свою ладошку в ее, и мы идем к очереди за билетами.

Спустя несколько минут ожидания мы проходим по крытому переходу и поднимаемся на борт. От ветра судно слегка покачивается, и Эван замирает. Я чувствую, как он цепенеет, когда деревянный настил под нашими ногами немного смещается.

В следующую секунду он заливается слезами и мертвой хваткой вцепляется в мою ногу.

— Малыш, все хорошо. Все в порядке, — говорю я, пытаясь его успокоить.

Но от этого он, кажется, плачет только сильнее. Для ребенка он держится за мою ногу на удивление крепко. Я морщусь, когда он перебирает руками все выше и выше, практически карабкаясь по мне.

Холланд даже бровью не ведет. Она опускается на корточки рядом с нами, чтобы оказаться на одном уровне с Эваном, ласково кладет руку ему на спину и мягко поглаживает.

— Эван, все хорошо. Ты в безопасности. Помнишь, каким храбрым тебя делает Пиклз?

Он шмыгает носом, но утыкается лицом в мои джинсы и замолкает. Холланд поднимает голову и слабо мне улыбается, без слов уверяя, что все будет в порядке. Сам я напуган не меньше малого. В опекунстве над Эваном есть одна сложность — у меня нет ответов на все вопросы. Я не умею профессионально гасить любые вспышки паники. Я многого не знаю, и с каждым прожитым днем открываю для себя что-то новое. И в нем, и в себе. К воспитанию детей не прилагается инструкция, хотя я бы душу отдал, лишь бы она была. Но разве не это делает тебя хорошим родителем — тот факт, что ты учишься на каждой ситуации, которую подкидывает жизнь? Берешь свои ошибки и делаешь выводы?

Это все, на что я могу надеяться. Стать таким отцом, каким мой собственный никогда для меня не был.

Я аккуратно разжимаю его руки, убирая их от своей ноги, и присаживаюсь рядом с Холланд. Эван смотрит на меня заплаканными глазами. Своего осьминога Пиклза он по-прежнему сжимает намертво, но, по крайней мере, теперь он смотрит на меня.

— Приятель, хочешь, я открою тебе секрет? Такой, который я еще никому и никогда не рассказывал? Мой самый главный секрет?

Эван переводит взгляд с меня на Холланд, а затем кивает.

— Когда я был маленьким, мне тоже снились плохие сны. Прямо как тебе. Я так сильно боялся темноты, что лежал и всю ночь смотрел в потолок. Но знаешь что? Моя мама как-то сказала мне, что храбрость идет вот отсюда. — Я легонько прижимаю палец к его сердцу, и он опускает взгляд на мою руку. — Да. Твоя храбрость здесь, Эван. С чем бы ты ни столкнулся, как бы страшно ни было. Тебе просто нужно помнить, какое храброе у тебя сердце.

Взгляд Холланд становится мягче, и она продолжает гладить Эвана по спине, пока тот успокаивается.

— Я могу быть хлаблым, — бормочет Эван.

— Ты и есть храбрый, приятель. Бояться иногда — это нормально, потому что у тебя есть я, а вместе мы со всем справимся. Нам все по плечу.

И пускай мы стоим посреди причала и, скорее всего, загораживаем дорогу всем, кто идет за нами, — плевать. Все это неважно, потому что в эту минуту Эвану нужны были мы.

Ему нужно было подтверждение, что все будет хорошо и он в безопасности. И куда бы мы ни поехали, где бы ни оказались, я всегда буду останавливаться, чтобы убедиться, что он чувствует себя защищенным.

Теперь, когда он успокоился и слезы высохли, он делает то, чего я совсем не ожидал: резко подается вперед, обвивает руками мою шею и крепко сжимает.

— Я тебя влюбьлю, Лид.

Господи, кто-то опять режет лук. В груди щемит от чувства, которого я, как мне казалось, никогда в жизни не испытаю. Я поднимаю руки, обнимаю его крошечное тельце, и мы так и стоим. Обнявшись. Я пытаюсь сдержать подступившие слезы, а Холланд смотрит на нас, и у нее в глазах тоже блестят слезинки.

— Я тоже тебя люблю, приятель.

Оставшуюся часть дня мы проводим на этом огромном корабле, и, к счастью, у Эвана выдается отличный денек. Он смеется и играет, а слезы остаются в прошлом. Больше никаких истерик. Кажется, ему даже стало как-то легче.

Это хороший день.

Наверное, лучший мой день за очень долгое время.

Эван и Холланд умудряются уговорить меня примерить пиратскую шляпу для фото. Я сразу думаю о том, как парни из команды засыпят меня подколами, когда увидят это, но мне абсолютно плевать. Это порадовало мелкого, а только это и имеет значение. Да я бы целый чертов пиратский костюм нацепил, если бы это заставило его улыбнуться.

Мы сидим в итальянском ресторанчике в самом сердце Бостона. Здесь мило и уютно, но при этом полно народу. Место шумное, вино выдержано идеально, а от еды просто слюнки текут. К тому же он всего в паре кварталов от нашего отеля, так что возвращаться будет проще.

Наш самолет должен был улететь сегодня вечером, но после такого дня мы оба решили перенести рейс на завтра. Холланд удалось договориться с сиделкой отца, чтобы та осталась еще на один день, да и у меня не было никаких срочных дел, ради которых стоило бы лететь сломя голову домой. Эван был в полном восторге, и за этот день я видел на его лице больше улыбок, чем за все время, что он живет у меня. Мне хотелось продлить этот момент.

Мы допиваем по второму бокалу вина, а Эван уже отключился, привалившись к боку Холланд, которая приобнимает его рукой. Рот у него полуоткрыт, и он тихонько сопит. Пацан вымотался. Малыш чуть не уснул прямо в тарелке со спагетти. Никому из нас не хочется, чтобы этот вечер заканчивался, поэтому мы уже полчаса болтаем над пустыми тарелками.

Не знаю, дело в вине или в огнях города, но глаза Холланд будто сияют каждый раз, когда она смеется, а смеется она сегодня без остановки.

Вот как сейчас: она поддразнивает меня после того, как я рассказал ей, на что мне приходится идти, чтобы порадовать дочек Лиама.

— О боже, я прямо наяву представляю тебя в платье Эльзы из «Холодного сердца» и в парике.

Наверное, не стоило рассказывать ей эту историю, теперь она мне это до конца жизни припоминать будет.

— Пожалуйста, не надо. Послушай, я сделал это ради девчонок. Ты бы видела их лица, ладно? Но на помаде я провел черту.

Холланд смеется — тихо, с хрипотцой — и подносит бокал к губам. Кто знал, что пить вино может быть так чертовски сексуально? Есть куча вещей, о сексуальности которых я даже не догадывался, пока Холланд не начала их делать.

Я влип по самые уши, и самым умным решением было бы прекратить все прямо сейчас. Посадить нас всех на самолет до дома и найти шестидесятилетнюю седую женщину со вставной челюстью, чтобы она ездила со мной и Эваном.

Но я эгоист. Поэтому я этого не сделаю.

Я хочу ловить каждую чертову секунду рядом с Холланд.

— Расскажи о будущем. О твоем. Об Эване. Какой у тебя план? — спрашивает она, делая еще глоток вина. — Кажется, ты уже со всем справляешься. Я горжусь тобой, Рид.

Я провожу рукой по бороде.

— Честно?

Она кивает.

— Я не знаю. В одну секунду мой мир был одним, а в следующую в него ворвался Эван, и у меня нет никакого плана. Я просто знаю, что благодарен за то, как все повернулось. Не в том смысле, что я желал гибели своей сестре, а в том, что Эван теперь живет со мной. Может, поначалу я и колебался, и нервничал, но сейчас я знаю, что именно так все и должно было быть. Я продолжу играть в хоккей и буду проводить все свободное время с Эваном. Ну, за исключением тех дней, когда мама и Эмери будут забирать его к себе с ночевкой. Они от него без ума.

Холланд усмехается.

— Ты же понимаешь, что против Эмери у тебя нет шансов. Она рождена быть тетей. Она мне весь день скидывает скрины с Амазона — выбирает вещи для его новой комнаты.

Я дал Холланд и Эмери полную свободу действий, и они решили оформить комнату Эвана в морском стиле. Я просто отдал им свою карту и, зная сестру, к концу этого ремонта я изрядно обеднею.

— Я просто хочу быть рядом. Быть настоящим отцом. Стать таким, каким меня воспитала мама, и ни капли не походить на своего отца. — От мыслей о нем в животе неприятно закрутило. — Вот что для меня важно. У меня не будет ответов на все вопросы, и мне, скорее всего, придется постоянно звонить маме, но, по крайней мере, я здесь и я пытаюсь. Я отдаю этому всего себя.

Мой взгляд переводится на Эвана, который мирно спит, не смотря на шум в ресторане, и я улыбаюсь.

— К тому же он отличный малый. Я уже люблю его. С ним легко, понимаешь?

— Конечно. Он невероятно обаятельный. — Она ласково гладит его по голове.

Официант подходит со счетом.

— Спасибо, что заглянули к нам сегодня. Хорошего вечера.

Когда он уходит, я замечаю, как уже поздно.

— Наверное, нам пора возвращаться, надо уложить его в кровать.

Холланд кивает и тянется за сумочкой.

— Ты с ума сошла, позволь мне угостить тебя ужином. — Я останавливаю ее, кладя свою карту на папку со счетом.

— Ты уверен? Я могу сама за себя заплатить, Рид.

В этом вся она. Это одна из тех черт, которыми я восхищался в ней еще с юности.

— Я знаю, что можешь, но я предлагаю сам и хочу купить тебе ужин.

Мы расплачиваемся по счету, я надеваю куртку и забираю у нее Эвана. Он тут же утыкается головой мне в плечо и засыпает снова еще до того, как мы выходим из ресторана. Холланд придерживает дверь, и мы вместе идем к отелю. По пути она с благоговением рассматривает высокие здания.

— Это потрясающее место. У меня в голове не укладывается, что за пределами Чикаго существует целый мир, которого я не видела. Сразу хочется добавить еще с десяток пунктов в свой список желаний.

— Это одна из вещей, за которые я обожаю хоккейные разъезды. Я могу видеть места, которые люблю, и открывать те, где никогда не был. Рад, что вы с Эваном тоже здесь. С тобой все по-другому.

Она на мгновение затихает, а затем произносит:

— Я тоже.

Когда мы возвращаемся в отель, Холланд скрывается в своем номере, а я собираю Эвана ко сну — переодеваю в пижаму и чищу ему зубы. После этого он быстро засыпает. Сегодняшний день вымотал его в лучшем смысле слова, и я надеюсь, что обойдется без ночных кошмаров.

Я быстро принимаю душ, переодеваюсь в старые спортивки и включаю ESPN перед тем, как лечь в кровать. Проходит несколько минут, и в смежную дверь со стороны комнаты Холланд тихонько стучат.

— Войдите.

Холланд приоткрывает дверь и заглядывает внутрь.

— У тебя есть минутка?

— Да, конечно, что-то случилось?

Она по-прежнему стоит за дверью, показывая только голову.

— Э-э, ну, это так неловко, но я пыталась снять цепочку, а она жутко запуталась в волосах из-за сегодняшнего ветра. Не мог бы ты помочь? Мне так неудобно.

— Да, ветрище сегодня был знатный. Давай посмотрю.

Я поднимаюсь с постели и подхожу к двери, за которой она прячется. Ее взгляд падает на мою грудь, затем опускается ниже, на серые спортивные штаны, после чего она быстро переводит глаза обратно мне на лицо.

— Придется открыть дверь, если хочешь, чтобы я помог, — ухмыляюсь я.

Она нервно прикусывает изнутри щеку, но все же выходит из-за двери, завернутая в одно лишь полотенце, которое крепко придерживает руками.

Черт, к такому я не был готов.

— Прости, я как раз собиралась в душ и не хотела снова натягивать футболку, чтобы цепочка не запуталась еще сильнее. Все это жутко неловко. Наверное, я и сама смогу разобраться, зря я тебя потревожила. — Она начинает тараторить, но я не перебиваю.

Это чертовски мило. Она явно взвинчена, и у меня есть предчувствие, что дело тут не столько в цепочке, сколько во мне.

— Холланд. Выдохни. Все нормально, — тихо говорю я. — Повернись спиной.

Она медленно поворачивается, обнажая изящную шею и чистую кожу спины. Она приподнимает волосы руками, открывая запутавшуюся цепочку. Мой взгляд скользит по этой полоске кожи, по которой мне до безумия хочется пройтись языком, а затем возвращается к изгибу ее плеча.

Я осторожно поддеваю тонкую цепочку на ее шее и расстегиваю замок. Когда мои пальцы едва заметно касаются ее кожи, она вздрагивает. От этой реакции у меня под спортивными штанами тут же дергается член.

Блять, почему такое невинное действие ощущается как что-то гораздо... большее?

Наклонившись ближе, я выпутываю застрявшие волоски из звеньев цепочки, пока она полностью не освобождается, а затем аккуратно снимаю ее с шеи.

Она оглядывается на меня через плечо, ее зрачки расширены от того же чувства, что бушует и во мне, и тихо произносит:

— Спасибо.

Когда она разворачивается ко мне лицом, ее щеки пунцовые, и этот румянец, кажется, расплывается от щек вниз по шее к груди, туда, где ее прикрывает полотенце. Интересно, как далеко вниз он идет на самом деле.

— Рид, — выдыхает она.

Я знаю. Мне даже не нужно спрашивать, что означает этот предостерегающий тон в ее голосе, потому что я и сам все знаю. Но мне, блять, плевать. Мы ходили вокруг да около, отмахивались от этого, будто ничего нет, но больше игнорировать это я не могу.

— Мне пора.

Я киваю. Пора. Но это не значит, что я хочу, чтобы она уходила.

Она задерживает на мне взгляд, затем кивает и скрывается за дверью, плотно закрыв ее за собой.

Я опускаюсь на кровать и обхватываю голову руками. Черт, я ведь все испорчу. Она лучшая подруга Эмери.

И она же — девчонка, о которой я не могу перестать думать.

Решение дается легко. Я просто молюсь, чтобы она чувствовала то же самое.

Глава 9

Рид

Менять решение слишком поздно. Слишком поздно поворачивать назад. Слишком поздно возвращаться на ту нетронутую территорию, которой мы когда-то были друг для друга.

Не теперь, когда всё, чего я так отчаянно жаждал, находится по ту сторону этой двери. Черт, я пытался сдерживаться. Пытался быть хорошим парнем, тем, кто делает правильный выбор, но я не могу.

Больше не могу. Только не после сегодняшнего вечера, который окончательно закрепил всё, что я чувствую.

Я стучу в дверь — раз, два, три, и она распахивается, являя мне Холланд. Ее щеки залиты румянцем, рот чуть приоткрыт, она застигнута врасплох.

— Рид? Что ты здесь де...

Я не даю ни ей, ни себе времени на размышления. Шагнув вперед, я сокращаю расстояние между нами, мои ладони скользят по ее челюсти к затылку, притягивая ее к себе. И мои губы накрывают ее губы. Ее мягкое тело сталкивается с моим, и она тихо стонет под моими прикосновениями.

Я целую ее так, словно умираю от жажды, и, блять, я хочу в ней утонуть.

Это поцелуй перечеркивает все остальные. Из тех, что навсегда стирают память обо всех, кто был до нее.

Это безрассудно и ведет к полному, черт, краху, но мне плевать. Может, я пожалею об этом позже, может, мы оба пожалеем.

Но прямо сейчас все, чего я хочу, — это раствориться в девчонке, о которой не могу перестать думать.

Когда она приоткрывает рот, впуская меня, я проникаю внутрь языком и сдавленно рычу, чувствуя, как она вцепляется пальцами в мою футболку, словно держится за нее для спасения. Мои руки скользят по ее спине к бедрам, я подхватываю ее, делая шаг вглубь комнаты. Ударом ноги захлопываю за собой дверь, и ее ноги крепче обхватывают мою талию.

— Подожди, подожди, подожди, — тяжело дыша, она отрывается от моих губ. Ее темно-синие глаза вглядываются в мои, но в следующую секунду она снова целует меня. Будто не в силах остановиться. В этом поцелуе столько нужды и отчаяния — все то, что я сам чувствовал последние несколько дней. Я просто схожу по ней с ума. — Мы не должны этого делать. Нет, мы не можем, Рид, — повторяет она.

— Мне насрать. — Я покрываю поцелуями ее челюсть, спускаюсь к шее, посасывая кожу, пока она не начинает трепетно стонать подо мной.

— Рид.

Я отстраняюсь и смотрю на нее.

— Перестань думать, Холланд. Послушай, я больше ни секунды не мог сидеть по ту сторону этой гребаной двери, думая о тебе, бредя мыслями о том, как овладею тобой. Я теряю рассудок, блять. Я больше не могу находиться рядом и не касаться тебя.

В ее голове разум воюет с телом, и я вижу этот огонь в ее глазах. Тот же самый внутренний выбор, с которым боролся я, но в итоге моя потребность в ней взяла верх.

— Скажи мне, что ты этого не хочешь. Скажи мне прямо сейчас, что не чувствуешь того же, что и я. Назови это, и я уйду, просто выйду из этой комнаты, и мы сделаем вид, что ничего не было.

Она обмякает в моих руках, искусанная губа прячется во рту, прежде чем она тихо произносит:

— Эмери убьет нас. Это... это всё испортит. Ты сам знаешь.

Возможно, так и будет, но этим риском я готов пренебречь. Я хочу ее, хочу снова и снова, пока ни один из нас не перестанет чувствовать этот голод. Конечно, я не хочу ранить Эмери или ставить под удар их дружбу с Холланд, но в конечном счете то, что происходит между нами двумя, никак не касается Эмери.

— Пожалуйста, не упоминай мою сестру, когда у меня стоит, — стонаю я.

Холланд смеется, но от этого движения ее лобок прижимается прямо к головке моего члена, который едва удерживается в шортах.

Я шиплю, утыкаясь лбом в ее плечо.

— Послушай, Холл, мяч на твоей стороне. Думаю, я ясно дал понять, что хочу этого, но шоу руководишь ты. Если тебе не по себе и ты хочешь оставить все как есть, я отнесусь к этому с уважением. Я уважаю тебя и всё пойму.

Наши взгляды встречаются; ее глаза сейчас цвета предгрозового неба — туманные и темные. Какое бы решение мы ни приняли, какой бы путь ни выбрали... что-то уже изменилось.

— Если мы... Если это произойдет, никто не должен знать. Особенно Эмери. Для меня это важно, и это единственное условие, при котором я... соглашусь, — говорит Холланд.

— Идет. Я могила. Честное скаутское. — Давая обещание, я вскидываю два пальца, и она закатывает глаза.

— Я серьезно, Рид. Должны быть... правила. Если ты действительно хочешь этого, нужны правила. Правила помогают держать все под контролем. Никаких размытых границ, никаких недопониманий. Все просто. Легко. Без усложнений, чтобы никто не пострадал.

Я вздыхаю, бережно опускаю ее на кровать и сажусь рядом. Меньше всего мне хочется останавливаться, но, возможно, четкие границы действительно помогут, раз уж мы оба вступаем на неизведанную территорию. К тому же я соображать нормально не могу, когда она так близко к моему члену.

— Ладно, хорошо. Правила. Излагай.

— Правило первое: не влюбляться.

Я усмехаюсь.

— Детка, я не по части отношений. И не по части чувств. Так что не думаю, что для меня это станет проблемой.

Холланд отводит взгляд, теребя пальцы на коленях.

— Чувства все усложняют, а сложности — это последнее, что тебе сейчас нужно, и последнее, чего хочу я — это разрушить отношения со своей единственной лучшей подругой. Значит, мы договорились? Только секс.

— По рукам.

— Правило второе: никто и никогда не должен знать. Я серьезно, Рид. Ни твои парни по команде, ни Лиам, и уж точно не Эмери.

Я киваю.

— Я понял. Я не из тех, кто треплет языком, Холланд, тебе не о чем беспокоиться.

И это правда. Я не собираюсь кричать с крыши о том, с кем сплю. Бриггс бы мог, но не я. Я слишком уважаю Холланд, чтобы намеренно выставлять такое напоказ.

— У тебя есть что добавить?

Черт, все, о чем я могу думать, — это как запустить в нее руки, но раз уж мы ведем этот разговор, я хочу четко обозначить свои ожидания. Терпеть не могу недомолвок, и меньше всего на свете мне хотелось бы сделать ей больно.

— Правило третье... Когда сезон закончится, мы расходимся. И возвращаемся к тому, как все было раньше.

Лицо Холланд слегка меняется, мне кажется, я замечаю мимолетную вспышку обиды, но она кивает.

— Я согласна. Очевидно, что между нами есть какая-то химия, но за пределами этого ничего бы не вышло. Ты прав. И я просто... я не хочу потерять Эм, Рид.

— Значит, придерживаемся правил. Строго секс по дружбе.

— Хорошо. Тогда... — ее голос затихает, теперь, когда «серьезный разговор» позади, она выглядит более взволнованной.

— Никакого давления, Холланд, мы будем двигаться в твоем темпе. Только то, что тебе комфортно. Никаких обязательств.

В таком изложении правила кажутся простыми, но у меня есть предчувствие, что простыми они не будут.

Только не тогда, когда дело касается Холланд.

— Как насчет того, чтобы просто посмотреть кино? Уверен, у тебя в чемодане припрятаны мармеладные червячки, ты же от них зависима. Включим что-нибудь и просто... не знаю, посидим? — предлагаю я.

Она закатывает свои темно-синие глаза.

— Я не зависима.

Я приподнимаю брови.

— Холланд, в твоем чемодане прямо сейчас есть мармеладные червячки?

— Ладно.

Она поднимается с кровати, уходит в свою половину номера и возвращается с гигантским пакетом кислых червячков. То самое лакомство, на которое она подсела еще в детстве. Они с Эмери вечно умоляли меня купить их, когда я ходил в магазин за продуктами для мамы, а у них намечалась ночевка.

Нерешительно она забирается обратно на кровать, устраиваясь рядом со мной. Я выключаю прикроватную лампу и включаю фильм по платному заказу. Какой-то ужастик, зная, что она обожает всякие пугалки.

— О, я как раз хотела его посмотреть. Это сиквел того первого фильма про куклу, — бормочет Холланд.

Фильм начинается, и где-то на середине Холланд придвигается чуть ближе. Потом еще ближе каждый раз, когда на страшном моменте она вздрагивает, пока окончательно не прижимается ко мне. Я пытаюсь сосредоточиться на экране, а не на ощущениях от ее тела, но она делает это невыносимо трудным.

И под «этим» я имею в виду свой член.

Шутка так себе, но если серьезно, я не помню, когда в последний раз хотел кого-то так же сильно, как Холланд.

— Не могу сосредоточиться, — говорит она.

— Я тоже.

Она приподнимается на локтях и закидывает в рот еще одного червячка.

— Все равно ни один из нас не смотрит этот фильм. Давай сыграем в двадцать вопросов. Ты задаешь вопрос, потом я. Так мы узнаем друг друга получше.

— Ты знаешь меня с семи лет, уверен, тебе известно обо мне абсолютно всё.

— А вот и нет. — Она садится, скрестив ноги перед собой, и мне приходится силой заставлять себя смотреть ей строго в глаза. — Я первая. Любимая еда?

Черт, сразу с козырей заходит.

Я чешу бороду.

— Наверное, хлопья «Captain Crunch».

— Знаешь, для профессионального спортсмена, у которого мышц больше, чем у всех, кого я видела, ты ешь слишком много сахара. Готова поспорить, Лиама от этого трясет.

Мой лучший друг ненавидит сахар всеми фибрами души. Настолько, что не держит его дома, хотя теперь, когда у него появилась Джульет, она немного переписала правила.

— Ну да, я парень крупный, мне нужна энергия, и уж точно не из этой вашей гребаной кейл-капусты. Редкая гадость.

Она согласно кивает.

— И то верно. На вкус как заплесневелый носок.

Это заставляет меня усмехнуться, и тут я решаю прощупать ее границы. Вывести из зоны комфорта.

— Что тебя заводит?

Мой вопрос застает ее врасплох, она начинает судорожно теребить пакет с конфетами в руках.

— Э-э, ну, я не знаю.

— Знаешь. Брось, Холл. Ты ведь хочешь, чтобы между нами это было? Я хочу знать, что тебе нравится, от чего ты заводишься. — Я наклоняюсь ближе, пока не чувствую ее горячее дыхание на своих губах, и ухмыляюсь, когда она резко втягивает воздух. — Я хочу знать, как заставить тебя сиять, как сделать так, чтобы ты кончала с моим именем на губах.

Она хрипло шепчет:

— Поцелуй меня.

В то же мгновение мои губы накрывают ее, и мы вместе неловко возимся, устраивая ее у меня на коленях. Кажется, если я прожду еще секунду, то просто умру.Чертовы одеяла . Наконец она садится на меня верхом, ни на миг не прерывая поцелуя. Она двигает бедрами, прижимаясь ко мне, и я уже в двух секундах от того, чтобы сорваться.

Ее кожа горячая и шелковистая под моими пальцами, когда мои руки скользят от ее бедер к ребрам. Все накаляется, и очень быстро. Она трется о меня, тяжело дыша мне в губы. Наши движения отчаянные, безумные. Нас обоих закрутило в этом безумии.

Я буду, блять, жалеть об этом, я знаю. Но я хороший парень и уважаю ее.

Я отрываю свои губы от ее и хрипло произношу ее имя:

— Холланд, подожди.

Она тут же отстраняется, словно на нее плеснули ледяной водой, и замирает у меня на коленях.

Мои ладони ложатся на ее челюсть, заставляя смотреть на меня.

— Не уходи в свои мысли. Я просто хочу, чтобы ты была уверена, что действительно этого хочешь. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной.

— Я не чувствую давления, но ты прав. Пожалуй, нам стоит двигаться маленькими шажками. Просто... я этого хочу.

Я киваю.

— Я тоже хочу, детка. Давай сделаем, как ты сказала, маленькими шажками. Медленно и уверенно.

Я произношу эти слова, прекрасно зная, что никогда в жизни не умел делать что-то наполовину, но ради Холланд я готов попытаться.

— Как насчет того, чтобы попробовать вот это... — Я укладываю ее перед собой на кровать и запечатлеваю легкий поцелуй на ее ключице. Затем еще один на округлости груди, выглядывающей из-за выреза майки. Каждый раз, когда мои губы касаются ее кожи, она шумно вздыхает — этот тихий, прерывистый звук заставляет меня мысленно проклясть себя за то, что я остановился минутой ранее.

Мои пальцы скользят вверх по ее икрам к внутренней стороне бедер, выводя маленькие круги на нежной коже. Ее мышцы напряжены. Я чувствую ее нерешительность и хочу, чтобы она исчезла.

Я поднимаю на нее взгляд и тихо спрашиваю:

— Все хорошо?

Она неистово кивает, и я продолжаю вести пальцами выше, пока они не касаются ее киски. От этого легчайшего движения ее тело жадно отзывается, и если раньше я в этом сомневался, то теперь знаю наверняка: близость с Холланд перевернет мою жизнь. Она так чутко реагирует на каждое прикосновение и так податлива в моих руках, что это сводит меня с ума.

На этот раз мои пальцы ласкают ее интимное место чуть настойчивее, заставляя ее шумно выдохнуть.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Да. — Ее голос звучит глухо и сексуально, хриплым шепотом.

Я стягиваю свободные шорты с ее бедер, открывая взгляду крошечные кружевные розовые трусики, от вида которых мне хочется разрыдаться. Нежно-розовые и такие маленькие, они едва прикрывают ее ложбинку. Не думаю, что когда-либо желал чего-то столь же сильно. Не так, как я хочу Холланд.

Наши взгляды пересекаются; ее штормовые голубые глаза подернуты дымкой вожделения — точно такой же, что туманит мой разум. Подцепив пальцами тонкие бретельки кружевной ткани, я стягиваю их вниз по бедрам к ногам и отбрасываю в сторону.

Блять, она идеальна.

Мои пальцы исследуют ее влажную, сияющую киску. Розовая, набухшая и безупречная. Мне не терпится припасть к ней губами и пригубить ее вкус, но я хочу действовать не спеша, чтобы дать ей время привыкнуть к мысли, что это будет происходить... часто. Я планирую каждую свободную минуту посвящать поклонению ей. Потому что такая женщина, как Холланд, заслуживает, чтобы ей поклонялись.

Пальцами я раздвигаю ее складки, приоткрывая ее, чтобы иметь возможность любоваться каждым сантиметром. Начиная с чувствительного бугорка клитора. Стоит мне коснуться его и мягко потереть, как ее руки опускаются и судорожно вцепляются в мои волосы.

— О-о-х, — выдыхает она. Всего один звук, но то, как он срывается с ее губ, звучит как самая эротичная вещь, которую я когда-либо слышал. Я слегка дразню ее клитор пальцем, а затем спускаюсь ниже, сменяя указательный палец на большой, и медленно ввожу палец внутрь нее. Она такая узкая, ее мышцы буквально обхватывают меня, и я с трудом сдерживаю ругательство.

Такая узкая и такая влажная; я ласкаю ее пальцами. Медленно. Смакуя каждую секунду этого момента.

Согнув палец внутри, я нащупываю точку, от стимуляции которой она выгибает спину над кроватью, а ее пальцы начинают неистово тянуть меня за волосы.

— Рид, боже, еще, — задыхается она, и я даю ей больше.

Я добавляю второй палец, одновременно поглаживая клитор в такт движениям.

— Вот так, Холланд, отпусти себя, я хочу почувствовать, как ты кончаешь мне на руку.

Стоит этим словам сорваться с моих губ, как она крепко зажмуривает глаза и перестает бороться. Она яростно сжимает кулаки в моих волосах и сама двигается навстречу моей руке. Абсолютно дикая и раскованная. Она кончает так сильно, что все ее тело дрожит от наслаждения, ее киска крепко сжимает мои пальцы, а стон разносится по комнате. Я накрываю ее рот свободной ладонью, и теперь все звуки вибрацией отдаются мне в руку.

У меня так чертовски стоит, что кажется, я сейчас прорву эти спортивные штаны.

Когда ее тело обмякает, и она медленно выпускает мои волосы из пальцев, я убираю руку от ее рта. Ее щеки мгновенно вспыхивают.

— Не стесняйся, малышка, это было просто охренительно, — говорю я ей. Я извлекаю пальцы из ее лона и подношу к губам, слизывая соки, отчего ее глаза округляются от шока.

— Ты потрясающая на вкус, и знаешь, что будет в следующий раз? Я буду боготворить твое тело и пальцами, и губами.

— Боже мой, — выдыхает она, — это правда сейчас произошло?

— Правда, и если все пойдет по-моему, это повторится снова. И снова. И снова.

Сегодня мы перешли черту, и теперь... пути назад нет.

И у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться.

Глава 10

Холланд

За все те годы, что знаю Рида, я ни разу не видела его игры на арене — до сегодняшнего вечера.

Сама арена, пожалуй, могла бы вместить весь наш маленький городок. Сказать, что она огромная, — значит ничего не сказать. Сидя на местах, которые достал нам Рид, я чувствую себя крошечной. Мой взгляд приковывается к нему на льду. Болельщики скандируют его имя, воздух вокруг нас буквально наэлектризован. Это непередаваемое ощущение — чувствовать, как вокруг все гудит от восторга.

Это потрясающе. Это волнует сильнее всего, что я когда-либо испытывала в жизни.

— Лид на льду? — спрашивает Эван. Он отправляет в рот еще одного органического мармеладного червячка и принимается жевать.

Я смеюсь.

— Да, Эван, Рид на льду. Смотри. — Я указываю на Рида, который находится в самом центре площадки с шайбой. Джерси сидит на его широких плечах, а на спине красуется фамилия.

Господи, этот мужчина — просто ходячий секс. В самом прямом смысле. Я не могу оторвать от него глаз, пока он носится по льду. Нет никаких сомнений, что он рожден быть хоккеистом. С самого раннего возраста все вокруг знали, что он особенный. Для него это не было просто хобби; у Рида талант. В детстве он проводил большую часть времени на льду или на тренировках. Я достаточно дней провела хвостиком за Эмери, чтобы знать, насколько он одарен. Мы каждый вечер наблюдали, как он с друзьями рубился в хоккей до самого захода солнца.

К счастью, за эти годы я набралась достаточно общих знаний о хоккее, чтобы следить за игрой. Все это время Эван восторженно наблюдает за происходящим, по-прежнему не выпуская из лап Пиклза, конечно же, и подпрыгивает на своем сиденье, когда толпа ревет и аплодирует забитому голу.

Я с замиранием сердца наблюдаю за Ридом в его стихии. Он скользит по льду с легкостью и изяществом, которые приходят от врожденного мастерства, а не просто от тренировок. Он виртуозно владеет шайбой, лавируя между игроками, пока не выходит на позицию для броска.

Я сгрызаю ногти до мяса, пока время на табло неумолимо тает, секунда за секундой, и я то перевожу взгляд на Рида, то проверяю уходящие минуты.

Боже, никто не предупреждал меня, что это может быть так нервно. Я сижу на самом краешке стула.

Один парень из команды противника, похоже, слишком уж много раз упускал шайбу из-за Рида, потому что даже отсюда я вижу решимость, вспыхнувшую на его лице. Он больше не намерен валять дурака.

Сделав обманное движение влево, Рид перехватывает шайбу и резко уходит вправо, прежде чем этот здоровый придурок успевает его остановить, а затем мчится по льду к воротам.

Я задерживаю дыхание, когда он готовится к броску и запускает шайбу в полет.

Трибуны взрываются, и я с шумом выдыхаю воздух, скопившийся в глубине легких. Святая богородица, Рид только что забил победный гол! Парни по команде облепляют его и хлопают по спине, все кричат. Эван скачет на своем сиденье. Это чистый хаос, но из тех, в которых хочется раствориться без остатка.

Это момент, который я не забуду даже месяцы спустя, когда бы ни закончилось то, что между нами сейчас происходит, и когда мы оба вернемся к нашей прежней жизни. Над нами медиакуб крупным планом показывает лицо Рида. Он чертовски красив, но даже если бы это было не так, его обаяния хватило бы, чтобы любая девушка растаяла у его ног.

Сердце делает кульбит в груди, пока я смотрю, как все ликуют, и мне хочется — хотя бы на секунду — иметь возможность отпраздновать это вместе с ним. Публично, на глазах у всего мира, а не прятаться, оставаясь тайной. Я знаю, что мои надежды глупы, но мое сердце, похоже, упорно верит в иллюзии и несбыточные мечты.

Я подавляю это чувство и перевожу взгляд на Эвана, который все еще улыбается во весь рот и прижимает к себе Пиклза. Рада, что он наконец-то начинает понемногу оттаивать. Мы оба смотрим на Рида и команду на экране, с моих губ не сходит счастливая глупая улыбка, и тут Рид делает то, чего я никак не ожидала.

Он поворачивается к трибуне, где, как он знает, сидим мы, и подмигивает. Я вижу это в HD-качестве: лукавая усмешка, обнажающая ямочки на щеках, и это подмигивание, от которого бабочки в моем животе начинают неистово порхать. Он вскидывает руку в приветствии, и пока толпа заходится в крике, думая, что это адресовано им, я знаю: это для нас.

Мы с Эваном пробираемся вниз по трибунам к подсобным помещениям, где должны встретиться с Ридом. Повсюду пресса с микрофонами и камерами, все ждут возможности поймать парней на выходе из раздевалки, поэтому мы отходим чуть в сторону. Мы затеваем игру в прятки за рядом скамеек, и заливистый детский смех Эвана разносится сквозь гул репортеров. Через несколько минут, после послематчевого разбора, из дверей выходит Рид со спортивной сумкой через плечо, в черной футболке и поношенных джинсах.

— Видели этот бросок? — говорит он, как только подходит к нам. Наклонившись, он дает Эвану «дать пять» и стукается кулачками, а затем выпрямляется во весь свой огромный рост и поворачивается ко мне.

Я широко улыбаюсь.

— Конечно, видела. Ты был невероятен, Рид.

— Черт, я сейчас чувствую себя на вершине мира. — Он победно вскидывает кулак вверх. — На льду уже давно не было так кайфово. Мне это было нужно. Пойдемте отсюда.

Он наклоняется и подхватывает Эвана на руки, чтобы нести его сквозь толпу, и как только мы оказываемся в море людей, пытающихся покинуть стадион, он протягивает руку назад, за спину. Я нерешительно вкладываю свою ладонь в его. Со стороны это может выглядеть чуточку подозрительно, но это легко объяснить тем, что он просто помогает мне пробраться сквозь давку.

Но это не избавляет меня от тоскливого, скверного чувства в желудке, которое приходит на смену бабочкам, только что порхавшим там по его вине. Я не могу перестать думать об этом с тех самых пор, как мы установили правила для нашего уговора. Тот факт, что этот уговор вообще существует, или то, что Рид хочет меня не просто как лучшую подругу своей младшей сестры, — все это слишком тяжело переварить.

И Эмери все это время не выходит у меня из головы. Даже представить боюсь, какова будет ее реакция, если она узнает, что я эгоистично нарушаю обещание, данное ей так давно: всегда ставить нашу дружбу на первое место и никогда не смотреть на Рида в таком ключе.

Мне не хочется думать о себе как об эгоистке, но в то же время не было еще случая, чтобы я ставила себя или свои желания на первое место. До этого момента.

До Рида.

Впервые в жизни я выбираю себя. Вот почему для меня важно сохранять эти отношения свободными, установить для них срок годности и следить, чтобы все оставалось просто. Так Эмери ни о чем не узнает. Ничего не изменится. Это просто секс. А потом мы разойдемся.

— Холл?

Когда я поднимаю глаза, Рид смотрит на меня, нахмурив брови. Эван лежит у него на плече, полностью отключившись.

О боже, эти двое вместе — слишком сильное зрелище. Это так мило.

Вот что женщины имеют в виду, когда говорят об инстинкте материнства. Со мной такого никогда не случалось, пока я не увидела Рида Дэвидсона, прижимающего к груди спящего малыша.

— Прости, толпа была сумасшедшая, я немного ушла в себя. Не верится, что он заснул при таком шуме.

Рид ухмыляется.

— Зови меня заклинателем детей.

Я закатываю глаза и смеюсь. На улице морозно, температура опустилась почти до нуля, поэтому Рид перекладывает сонного Эвана мне на руки и оставляет нас в тепле, пока сам ждет такси. Машина наконец паркуется у обочины, и я ловлю себя на мысли, насколько я вымотана. Адреналин после игры сошел на нет, оставив чувство полного опустошения, и мне не терпится зарыться в пышные простыни отельной кровати.

— Готова? — Рид снова появляется в дверях.

Я киваю головой. Не хочу будить Эвана, поэтому молчу, пока мы не садимся в машину и не пристегиваемся. Дорога до отеля проходит в тишине, хотя я вижу, как колено Рида непрерывно подергивается. Он на взводе, его все еще держит кайф от победы.

Через несколько минут мы подъезжаем к отелю, и, к счастью, в этот раз лифт работает, потому что у меня не было никакого желания тащить три пролета по лестнице спящего ребенка, который сейчас ощущается как мертвый груз.

Мой номер находится по соседству с номером Рида, поэтому, когда лифт звякает и мы оказываемся на нашем этаже, я иду за Ридом в их люкс и укладываю Эвана в постель, не забыв снять с него обувь и вложить Пиклза обратно ему в руки.

Закрывая дверь в его комнату и возвращаясь к Риду, я слышу шум льющейся воды в душе.

Я не знаю, как поступить. Мне остаться? Хочет ли этого Рид? Между нами все настолько в новинку, что я теряюсь в подобных ситуациях. Я нервно прикусываю изнутри губу — привычка, от которой я отчаянно пытаюсь избавиться, — когда Рид выходит из ванной с белым полотенцем, обернутым вокруг талии. Он сухой, значит, в душ еще не ходил.

Иисусе .

Мой взгляд скользит от его задорной улыбки с ямочками вниз по рельефным очертаниям груди к кубикам пресса, от одного вида которых текут слюнки. Рядом с этим мужчиной я абсолютно беззащитна, и, судя по самодовольному выражению его лица, он прекрасно об этом знает.

— Так и будешь стоять, детка? Или... — Он замолкает, ожидая моего ответа. Рид так непринужденно уверен в себе, а я... нет.

Внезапно на меня накатывает стеснение, прежняя Холланд всплывает на поверхность в самый неподходящий момент. Куда делась та дерзкая и смелая Холланд, которая брала инициативу в свои руки в прошлую ночь? Та, что не знала страха и комплексов, пока Рид упивался моим телом.

— Я... я не была уверена, что ты хочешь, чтобы я осталась, — шепчу я.

Выражение лица Рида меняется на недоуменное, а затем он смеется.

— Тебе не нужно приглашение, Холланд. Мы ясно дали понять, кто мы друг для друга, и, детка, я хочу тебя. Хочу сейчас, завтра, через чертову неделю.

От его признания щеки начинает припекать, но моя киска отзывается тяжелой, требовательной пульсацией, отчаянно жаждой его внимания.

Он делает шаг вперед и притягивает меня к себе, впиваясь в мои губы поцелуем, от которого я буквально таю в его руках. Его губы твердые и сочные, и когда язык проникает мне в рот, все мои сомнения, нерешительность и тревоги испаряются, оставляя лишь одно ощущение — Рида. Я чувствую, как твердо он прижимается ко мне, и мои руки опускаются по его груди к узлу полотенца на талии. Я провожу ладонью по его члену, и в ответ он громко шипит.

— Блять, Холланд.

Собрав в кулак все остатки уверенности, что во мне есть, я опускаюсь перед ним на колени и снизу вверх смотрю на него из-под ресниц.

— Холланд, я не требую этого от тебя, — начинает Рид, но я качаю головой, прерывая его.

— Я сама хочу. Я так давно хотела это сделать.

Его взгляд становится расплавленным, выжигая меня насквозь. Когда его длинные, крупные пальцы мягко обхватывают мою шею, поднимаясь к челюсти, он проводит шершавой подушечкой большого пальца по моей нижней губе. Это прикосновение подбадривает и успокаивает. Оно дает мне толчок двигаться дальше.

Я дергаю за край полотенца на его талии, и оно ворохом падает на пол. Его член высвобождается, покачиваясь прямо перед моим лицом, и я жадно обхватываю его дрожащей рукой. Он настолько крупный и плотный, что мои пальцы не смыкаются, когда я сжимаю его.

Что самое классное в Риде-любовнике? Он не молчит. Я поняла это еще во время нашего первого раза, и это то, чего, как оказалось, мне безумно не хватало.

Двигая рукой, я ласкаю его член вверх-вниз, а языком очерчиваю чувствительную головку. Он тут же запускает пальцы в мои волосы, издавая низкий, мучительный стон. Я поднимаю на него взгляд и вижу, что его голова запрокинута, пока он сжимает мои волосы, и только тогда я полностью обхватываю его губами и начинаю сосать, втягивая щеки.

Каждый раз, когда я вбираю его глубже в рот, он крепче сжимает пальцы на моем затылке. Через несколько мгновений он резко отстраняет меня, тяжело дыша.

— Черт возьми, Холланд, я так долго не протяну, хорош, — хрипит он, задыхаясь.

Боже, какой же он красивый.

Он протягивает мне руку.

— Пойдем в душ со мной. Пожалуйста.

Я киваю и вкладываю свою ладонь в его. Когда я поднимаюсь на ноги, он заводит руки под мой свитер, прижимая их к моему животу, и ведет выше, пока не стягивает ткань через голову и не отбрасывает в сторону. Он целует меня, одновременно расстегивая бюстгальтер, позволяя моей груди освободиться.

Собственный живот и грудь — это то, из-за чего я всегда комплексую сильнее всего. Я не худышка; у меня есть бедра, ягодицы. Моя грудь тяжелая и полная. Я всегда стесняюсь в такие моменты, но то, как Рид смотрит на мое тело, заставляет меня забыть о любых комплексах.

— Ты идеальна. Мне все мало. Они, — он берет мою грудь в ладони, и они едва закрывают ее целиком. Идеальная горсть для Рида. — Они созданы для меня, для моих рук, для моих губ. Мои.

Он наклоняется, вбирает мой сосок в рот и перекатывает его между языком и зубами. От этого ощущения у меня подкашиваются колени. Он слегка прихватывает чувствительный кончик зубами, и я содрогаюсь.

— Рид, — задыхаюсь я. Он отстраняется и смотрит на меня. Его глубокие шоколадные глаза прикованы к моим, а дыхание такое же прерывистое, как и мое. Между нами проскакивает что-то такое, чему я не могу дать название, но сейчас я чувствую себя ближе к нему, чем когда-либо.

Он быстро избавляет меня от джинсов и шелковых трусиков, оставляя абсолютно обнаженной перед собой. По привычке мне хочется прикрыться, но едва я делаю движение, как он перехватывает мою руку.

— Не надо. Не прячься от меня. Я хочу тебя, Холланд, каждый сантиметр твоего тела.

От этих слов меня пробирает дрожь в блаженном угаре желания. Он наклоняется, подхватывает меня на руки и несет в ванную, прямо к душевой кабине. Горячая вода уже лилась, поэтому стены подернулись паром, который клубами поднимается от обжигающих струй.

Рид заходит внутрь и опускает меня на ноги, как только мы оказываемся под каплями воды. Это божественно, почти так же хорошо, как ощущение его рук на мне, хотя я еще не испытывала ничего, что могло бы сравниться с прикосновениями Рида.

Эта мысль пугает меня. Ужасает то, что, когда я с Ридом... чувствую слишком много. Насколько беззащитной я становлюсь, поддаваясь его обаянию.

Он берет меня пальцами за подбородок и приподнимает мою голову, заставляя посмотреть на него:

— Выбрось все из головы. Не впускай ничего в то пространство, что сейчас есть между нами. Чувствуй нас.

Я киваю. Он берет шампунь, оставленный в душе, выдавливает щедрую порцию на ладони и наносит на мои волосы. Без всякого предупреждения мое тело буквально плавится от его рук. Он массирует мне кожу головы, полностью промывая волосы.

В этом есть такая интимность, какой я еще никогда не знала. Мыть мне волосы, обращаться со мной так нежно и бережно. Закончив, он опускается передо мной на колени — в точности так, как я стояла перед ним всего несколько минут назад.

Я смотрю на него с вопросом, а он утыкается носом в мое бедро, прежде чем поцеловать ложбинку чуть выше. Место, которое я ненавидела сколько себя помню, но внезапно я ловлю себя на мысли, что никогда не любила его сильнее. Он касается языком моего пупка.

Ничто и никогда не казалось мне настолько эротичным. Стоя под обжигающими струями воды, Рид все равно умудряется заставить меня дрожать. От вожделения. Я застряла в лихорадочном сне и никогда не хочу просыпаться. Он продолжает свой путь ниже, пока не добирается до моей киски. Затем он забрасывает мою ногу себе на плечо, заставляя меня вцепиться в его волосы, чтобы удержать равновесие.

— Рид, — вскрикиваю я.

— Ш-ш-ш, детка, я держу тебя.

И тут он пальцами раздвигает мои складки и припадает губами к клитору. В ту же секунду, как его язык касается этого чувствительного, пульсирующего бугорка, я подаюсь бедрами навстречу его рту.

Боже. Мой.

Рид Дэвидсон ласкает меня, стоя на коленях в душе. Я видела этот момент во снах. Годами прокручивала этот сценарий в голове, и теперь я знаю, что ничто — абсолютно ничто — не сравнится с реальностью.

Пока одна его рука сжимает мое бедро, а другая разводит половые губы, он пьет меня так, словно весь день изнывал от голода по этому моменту. Он ласкает меня, втягивая клитор губами, и я не могу сдержать стон, срывающийся с моих уст. Наслаждение, какого я еще не знала, расцветает внутри меня, разливаясь по телу, отчего стоять становится еще труднее.

Рид чувствует это, потому что резко останавливается, выключает воду и открывает дверцу душа. И снова он подхватывает меня на руки. Я насквозь мокрая, с меня капает прямо на пол, но его это ничуть не смущает; он выносит меня в комнату и опускает на кровать. У меня даже нет времени что-либо сказать, как он подтягивает меня к самому краю постели, чтобы самому опуститься на колени на полу.

Он делает длинное, неторопливое движение языком от самого входа до клитора, и мои руки судорожно сжимают простыни — соломинка для утопающего в том блаженстве, которое он вытягивает из моего тела.

Без малейших усилий.

Мои глаза закатываются, когда он проникает языком внутрь меня, толкаясь туда-сюда, и одновременно добавляет свой палец, изгибая его и стимулируя точку, от которой моя спина выгибается над кроватью. Его борода трется о мои бедра, пока он упивается мной, и я знаю наверняка, что буду чувствовать это прикосновение завтра — приятное жжение, которое станет постоянным напоминанием об этой минуте наслаждения.

— Ты так сладко отзываешься, черт, это невероятно, — произносит он у меня между ног, проталкивая внутрь второй палец.

Я чувствую, как накатывают волны оргазма, и когда он сильно втягивает мой клитор ртом, меня окончательно накрывает.

Моя спина выгибается дугой, руки выпускают простыни и вместо этого яростно вцепляются в его волосы, притягивая его ближе к себе, пока самый мощный оргазм в моей жизни сотрясает все тело. Он продолжает неторопливо ласкать меня пальцами, чередуя это с языком, пока мои силы полностью не иссякают, превращая меня в безвольную куклу.

Я тону в постели, умиротворенная и счастливая в этом блаженном послевкусии.

Рид забирается ко мне на кровать, моя влага все еще покрывает его бороду и губы, и это выглядит так грязно... так эротично, что даже после лучшего оргазма в моей жизни я хочу еще. Я хочу его, снова и снова, пока у нас будут силы.

— Ты без сил?

Он ложится рядом со мной, собирая меня в свои объятия.

— Сейчас? Да.

Я тихонько хихикаю.

— После игры, особенно такой, как сегодня, я обычно на взводе. Это адреналин, он долго не отпускает. Раньше я ходил куда-нибудь с парнями или искал другие способы сбросить эту энергию. Но... мне куда больше нравится сбрасывать ее так.

— Мне казалось, что я устала еще до возвращения сюда, а теперь я просто труп. Мне нужно одеться и пойти к себе. Надо перепаковать вещи перед завтрашним отъездом.

— Останься. Хотя бы ненадолго. Просто прикроем глаза.

Я сонно вздыхаю. Одна минута ничего не изменит. А завтра мы будем дома. И снова вернемся к тому, что станем притворяться, будто между нами ничего нет.

Легко сказать, трудно сделать.

Глава 11

Холланд

Рид : Ты знала, что у осьминогов три сердца?

Я перечитываю сообщение, чтобы убедиться, что всё поняла правильно. С чего вдруг Рид пишет мне об осьминогах в полночь? Отложив в сторону книгу в мягкой обложке, я отвечаю.

Я : Не знала, но теперь, получается, знаю.

Через несколько секунд появляются серые колеблющиеся точки, показывающие, что он пишет ответ.

Рид : А еще у них девять мозгов. По одному в каждом щупальце. (Эмодзи осьминога)

Я: Ого. Значит, Пиклз у нас умник.

Рид : Это уж точно. Чем занимаешься?

Переписываться с Ридом непривычно. Мы всю жизнь прожили по соседству и выросли вместе, но у нас никогда не было настолько неформальных отношений, чтобы мы переписывались или общались просто так, вне тех дней, когда я бывала у него дома вместе с Эмери.

Мы вернулись из Бостона два дня назад. Два невероятно долгих дня, в течение которых я его не видела и толком с ним не разговаривала. Но поскольку правила для «нас» четко определены, мне не хотелось казаться навязчивой. Я планирую увидеть его послезавтра, когда мы поедем на его игру в Ванкувер.

Последние два дня я провела с отцом. И сейчас чувствую себя еще более виноватой, зная, что эти несколько дней выдались тяжелыми. Большую часть дня он звал меня Энни — именем моей матери. Я корила себя за то, что уезжала и оставляла его.

Я: Просто лежу в постели и читаю, ничего особенного. А ты?

Через несколько секунд телефон звонит — Рид вызывает меня по FaceTime. Я резко вскакиваю с постели в панике. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок двухдневной давности. На лице крем от прыщей, а на мне ночная рубашка с мишками из какого-то постыдно далекого детства.

Боже мой. Я судорожно пытаюсь поймать телефон, роняю его на коврик у кровати, но быстро поднимаю и сбрасываю звонок.

Он не должен видеть меня в таком виде. Ни за что. Я просто умру от стыда.

Не успеваю я даже набрать ему сообщение, как телефон звякает.

Рид : Ты собираешься притворяться, будто у тебя сейчас нет телефона в руке? Или все-таки ответишь?

Попалась.

Черт. Черт. Черт. ЧЕРТ.

Я в спешке слезаю с кровати и мчусь в ванную. Быстро прохожусь щеткой по волосам, смываю все остатки крема от прыщей, после чего хватаю старое худи со времен старшей школы и натягиваю его на себя.

Я по-прежнему выгляжу как бездомная, но это куда лучше, чем пять минут назад. Телефон звонит снова, и я ложусь на кровать, прежде чем ответить.

Появляется лицо Рида, и он улыбается; на его щеках проступают ямочки, заставляя этих дурацких бабочек в моем животе снова сорваться с цепи.

— Наконец-то.

Я нервно смеюсь.

— Мне, э-э, нужно было одеться прилично.

Боже, как глупо это прозвучало. Соберись, Холланд.

Он хохочет.

— Прилично, да? Ты что, читаешь голой? Вот на это зрелище я бы не пожалел денег. Почитаешь мне обнаженной? Я тут подумал, может, Гарри Поттера, пока я буду лизать твою ки...

Мои глаза округляются, и я тут же вскрикиваю.

— Боже мой, Рид!

Я тянусь к прикроватной тумбочке и вставляю AirPods, потому что от слов Рида, произнесенных вслух, мои щеки начинают полыхать. Тело внезапно обдает жаром.

— Прости, детка, это отправляется в мою копилку фантазий на всю жизнь.

Я прячу лицо под одеялом, пока он смеется. Этот разговор только что принял оборот, которого я совсем не ожидала. Не хочу, чтобы он видел мои ярко-красные от смущения щеки.

Переводя тему, я говорю:

— Так, эм, ты что, изучал осьминогов?

Рид откидывается на изголовье кровати и качает головой.

— Не, Эван увидел осьминога в «В поисках Немо» и заставил меня перематывать десять раз, так что я залез на YouTube, и мы сидели смотрели, узнавали всякие случайные факты об осьминогах. Это заняло его где-то на час.

Мне нравится слушать про отношения Рида с Эваном. Сейчас я испытываю к нему больше уважения и восхищения, чем когда-либо прежде. Не каждый мужчина поступил бы так, как Рид, особенно на пике карьеры, когда весь мир у его ног. Он хороший человек. Самый лучший, и я всегда это знала. Просто видеть его рядом с Эваном — это совсем другое.

Мысли в моей голове кажутся слишком интимными. Слишком глубокими для этого разговора, поэтому я чищу горло.

— К чему этот поздний звонок? Нам нужно обсудить что-то насчет завтрашнего дня?

Он запускает свою большую, мозолистую ладонь в копну темных волос, после чего качает головой.

— Может, я просто соскучился по тебе, детка.

Боже, бабочки в моем животе сейчас просто неистово порхают. Ну почему он должен быть таким обаятельным? С ним так легко начать чувствовать то, чего я не должна, чего не могу себе позволить.

— Правда соскучился?

Он жмет плечами.

— Ага, соскучился. Наверное, это против правил, но я всегда их нарушал.

Я смеюсь. Это приятное чувство. Та непринужденность, которую я ощущаю рядом с Ридом. Но в то же время так легко забыть, что правила существуют не просто так, и как бы мне ни хотелось, чтобы все было иначе, этого не будет, быть не может. Я должна защитить свое сердце.

— Может, я тоже соскучилась.

Его губы растягиваются в игривой ухмылке.

— Только «может»? Ну надо же.

Не в силах сдержаться, я зеваю.

— Боже, я без сил. Мне нужно готовиться к важному тесту, так что пора спать. Эм поможет мне позаниматься завтра вечером. Но мы увидимся в пятницу? Хорошо?

— Удачи с тестом. Спокойной ночи, детка.

Мое сердце слегка пропускает удар от этого обращения, ставшего в последнее время его любимым.

— Спокойной ночи, Рид.

Я нажимаю кнопку отбоя, выходя из FaceTime, но даже после того, как он отключается... я ловлю себя на том, что все еще думаю о Риде, и, возможно... определенно тоже по нему скучаю.

К черту правила.

Большую часть следующего дня я провожу в беготне по делам: закупаю продукты и занимаюсь уборкой по дому, чтобы к моему следующему отъезду у отца было всё необходимое. Этим утром я поговорила с его сиделками, и они заверили меня, что всё в порядке и ситуация под контролем, но я всё равно волнуюсь. Такая уж я есть. Я провела лучшую часть своей юности и взрослой жизни в заботах о нем.

Вина по-прежнему тяжелым грузом лежит в глубине моего желудка.

Поднеся чашку к губам, я делаю еще один глоток кофе, молясь, чтобы он наконец подействовал, потому что мой мозг, кажется, вот-вот отключится от перегрузки.

Я вздыхаю и утыкаюсь лбом в лежащий передо мной учебник. Стоит мне подумать, что я во всем разобралась, как я начинаю сомневаться в себе, и этот порочный круг повторяется снова и снова.

— Тебе нужен перерыв. В таком состоянии от тебя никакого толку, — говорит Эмери, сидящая напротив меня. Мы занимаемся уже несколько часов, а я чувствую себя ничуть не более готовой, чем когда только села за книги.

Возможно, она права, возможно, я слишком сильно на себя давлю.

— Мне кажется, если я посмотрю на это еще хоть секунду, у меня голова взорвется.

— Как насчет того, чтобы пойти выпить по стаканчику? Просто отвлечемся ненадолго, а потом вернемся и сделаем еще один заход.

— Ладно, один час. А потом возвращаемся. Я должна сдать этот тест на отлично, Эм.

Эмери кивает и протягивает мне куртку.

— Пошли, это займет совсем немного времени и даст твоему мозгу возможность передохнуть.

Мы идем в «Johnny», расположенный неподалеку спорт-бар, где можно перекусить и выпить, и занимаем кабинку у входной двери. Для среды здесь довольно тихо.

Сняв пальто, Эмери заказывает нам обеим по напитку и закуску, а затем поворачивается ко мне.

— Ну, и как прошла первая поездка с Ридом и Эваном? Рассказывай всё.

Сердце в груди начинает биться чаще. Это та самая часть, которой я боялась как чумы. Черт, я не хочу ей врать, а обсуждать Рида — значит скрывать правду. Не думаю, что за все те годы, что мы дружим, я хоть раз утаивала от нее истину.

Я ненавижу ложь. И до сих пор мне никогда не приходилось ничего скрывать от Эмери.

— Э-э, — запинаюсь я, — всё было отлично. Ничего особенного. Ты же знаешь Рида. — Я нервно смеюсь. Боже, это будет непросто. Я с трудом сглатываю, пытаясь запихнуть чувство вины обратно туда, откуда оно взялось.

К счастью, официантка приносит наши напитки, чипсы и сальсу, спасая меня.

— Как дела на работе?

Эмери работает в юридической фирме в центре города, где она будет проходить стажировку после выпуска.

Ее глаза, такого же глубокого шоколадного цвета, как и у Рида, загораются при упоминании о работе.

— О боже! Я совсем забыла тебе рассказать. В общем, на третьем этаже работает один помощник юриста. Он супермилый. Такой высокий, слегка ботаник, но в хорошем смысле. У него потрясающие глаза и такая идеальная улыбка. Ну, мы разговорились на днях, и он спросил, не хочу ли я куда-нибудь сходить. Естественно, я согласилась! — Она усмехается, приподняв брови. — И у него есть друг. Мы обязательно устроим вам свидание вслепую.

У меня всё внутри обрывается и ухает куда-то на пол. Не то чтобы у нас с Ридом было что-то большее, чем просто секс по дружбе, но я не могу представить, что буду встречаться с другим парнем, пока сплю с Ридом. Не то чтобы это было частью правил...

От этой мысли меня начинает подташнивать, потому что до этого момента я даже не думала, что это вопрос, который мне нужно обсудить с Ридом. Что если он тоже спит с другими девушками?

Эмери щелкает пальцами перед моим лицом.

— Алло? Холланд?

— Ой, что? — заикаюсь я, всё еще прокручивая этот сценарий в голове.

— Я говорю, когда ты вернешься на следующей неделе, мы встретимся и пойдем на двойное свидание. Его друг такой классный. Думаю, вы бы отлично поладили. Он очень увлечен своей работой. Кажется, работает в детской больнице. В общем, что думаешь?

Я думаю, что мне нужно прямо сейчас написать Риду, иначе я просто не смогу выкинуть это из головы. Я должна четко дать понять, что мне неприятна мысль о том, что он спит с кем-то еще.

— Конечно, Эм, звучит здорово, — рассеянно говорю я. Похоже, это ее успокаивает, потому что она закрывает тему и принимается за чипсы с сальсой.

Я достаю телефон из сумки и открываю переписку с Ридом.

Я: Это прозвучит неожиданно, прости, но э-э... мы не особо обсуждали это в наших правилах, а мне нужно знать. Ты собираешься спать с другими девушками, ну, пока в силе наш уговор?

Подождав несколько секунд в надежде, что он откроет сообщение, я вижу, что статус прочтения не меняется, поэтому блокирую телефон и убираю его обратно в сумочку. Я накручиваю себя. Это глупо.

— Ты сегодня на какой-то другой планете, детка, — говорит Эмери, отправляя в рот очередной чипс.

— Знаю, прости. Просто навалилось всего.

Вот, это не ложь, просто... не вся правда.

Мы допиваем маргариту, доедаем чипсы и направляемся обратно ко мне. По дороге домой Эмери ведет себя тише, и я переживаю, не расстроила ли я ее.

— Ты в порядке? — Я толкаю ее плечом на ходу.

— Да, просто не очень хорошо спала прошлую ночь, наверное, разволновалась. Я собираюсь провести завтра весь день с Эваном перед вашим отъездом, и мне не терпится! В прошлый раз нам было так весело, я просто обожаю проводить с ним время.

Я киваю.

— Он замечательный малыш. Риду повезло, что он у него есть.

После недолгой прогулки мы оказываемся у моей входной двери. Эмери смотрит на меня:

— Позанимайся еще немного, но не изводи себя, ладно? Я пойду, попробую хоть немного поспать.

— Хорошо. Люблю тебя, Эм. — Я притягиваю ее к себе для объятий. Она крепко сжимает меня в ответ, после чего шепчет: — Я тоже тебя люблю, Холл.

Я не ожидала, что скрывать правду от своей лучшей подруги будет так тяжело.

Глава 12

Рид

Я так и не ответил на сообщение Холланд. На то, что пришло почти в полночь. Не потому, что мне было что скрывать, а потому, что я не хотел обсуждать по переписке такие вещи, как секс с кем-то еще.

Интересует ли меня хоть одна другая особь женского пола, у которой нет длинных, медово-блондинистых волос и морской волны глаз, из-за которых я не сплю по ночам? Черт, конечно нет.

И это меня пугает, но не меняет того факта, что это правда.

Мы только что заселились в отель в Ванкувере, и прямо сейчас у меня есть проблемы посерьезнее.

Проблемы с приучением к горшку. Меня аж передергивает от этой мысли. Конечно, за свою жизнь я поменял достаточно подгузников Эри и Кен, дочкам Лиама, так что смогу проделать это в темноте, пьяным и с закрытыми глазами.

Но научить мальчика мочиться в унитаз... да еще и целиться? Совсем другой коленкор.

— Так, ладно, давай посчитаем до трех, а потом ты просто... ну, не знаю, целься в воду?

Эван смотрит на меня так, будто у меня выросли две головы. Он стоит на подставке перед унитазом со спущенными до лодыжек штанами, и, честно говоря, выглядит таким же растерянным, как и я.

Последние тридцать минут я провел в гугле, выискивая советы по приучению к горшку, и наткнулся на редкостную дичь. И надо сказать, моя история поиска теперь выглядит совсем не так, как раньше. Сайт potty.com — это вам, господи, не pornhub.com.

— Писать сейчас? — спрашивает Эван.

— Ага, приятель, просто постарайся попасть в чашу.

— Чашу? С хлопьями?

Я стону.

Это катастрофа, и я не уверен, что справлюсь сам. Я снова смотрю на телефон и, прежде чем успеваю передумать, набираю номер.

— Алло? — раздается в трубке запыхавшийся голос Холланд.

— Привет, э-э, — запинаюсь я. — Можешь зайти, помочь мне кое с чем? Буквально на секунду.

— Да, конечно. Сейчас буду. — Гудки обрываются, и я выдыхаю. Твою мать, да, я хочу увидеть Холланд, но я также не хочу нагружать её или звонить по любому пустяку. Я опекун Эвана. Должен сам со всем этим дерьмом справляться.

За исключением этого случая, потому что здесь я очевидно зашел в гребаный тупик. В смысле, у нас с ним всё устроено одинаково, а я все равно не могу ему объяснить.

Через несколько секунд раздается стук в дверь.

— Не двигайся, ладно, приятель? — говорю я.

Эван кивает, руки в боки, штаны у лодыжек.

Если бы я не был так взвинчен из-за провала с этим чертовым горшком, я бы посмеялся.

Я пересекаю комнату и открываю дверь Холланд. Она улыбается, но улыбка тут же гаснет, стоит ей увидеть мое лицо.

— Что случилось? С Эваном всё хорошо? — слова сыпятся из нее градом. Она так стремительно переходит от радости к панике, что я беру ее за руку и втягиваю в номер.

— Да, с ним всё нормально, это у меня кризис.

Я веду ее в ванную к Эвану, который все еще послушно ждет на подставке.

Ее взгляд мечется с меня на него и обратно.

— Э-э... Ладно? То есть... мы осваиваем горшок? — смеется она.

— Ну, таков план, но он отказывается. Просто продолжает смотреть на меня как на сумасшедшего.

Холланд молчит несколько секунд, а затем запрокидывает голову и хохочет. Так громко, что эхо разносится по всей ванной, и Эван начинает смеяться вместе с ней.

— Холланд, хорош, я серьезно. Я целый час читал статьи в интернете, там советуют купить какие-то книжки, вкусняшки, и я просто... черт, не знаю. Чувствую себя полным неудачником. — Я шумно выдыхаю от досады.

Она подходит ближе и кладет ладони мне на грудь, запуская пальцы в волосы на затылке.

— Во-первых, выдохни. Всё нормально. Через это проходят все родители, и никакой ты не неудачник. Вам просто нужно разобраться с этим вместе.

— Ладно. Ты права.

— Так вот, большинство использует колечки «Cheerios». Просто бросаешь их туда и говоришь ему целиться по ним. Он всё поймет.

Ладно, хлопья «Cheerios». Принято.

— Хорошо, я позвоню на ресепшен, попрошу, чтобы принесли. Может, продолжим завтра. — Я киваю на Эвана, который уже слегка покачивается на подставке. Его глаза начинают слипаться.

Холланд смеется, помогает ему спуститься и аккуратно натягивает трусики-подгузники обратно. Она переодевает его в пижаму; когда она берет его на руки, он сонно вздыхает и утыкается головой ей в плечо.

— У тебя отлично получается, знаешь?

Она улыбается.

— С ним легко. Я уложу его и вернусь.

Я иду следом за ними в комнату, а затем сажусь на кровать и валюсь на спину.

Черт, быть родителем тяжело. Приносит кучу радости, но все-таки это тяжело.

В последнее время я много думаю о своем решении, о том, что взял Эвана к себе, о сестре, об отце. В моей голове скопилось дерьмо, в котором нужно разобраться, потому что я хочу быть лучшим для Эвана.

Я постоянно думаю о том, что, даже если мой отец этого не заслуживает, вдруг у меня никогда не будет шанса всё исправить? Что если я проведу всю жизнь в ненависти к нему, а потом всё просто закончится? И мы так и не поставим точку. Я всё еще таю в себе всю эту боль из-за того, что он бросил нашу семью ради новой. Но это не ранит его; это ранит меня. Это меняет меня.

— Рид?

Мои глаза распахиваются, и я вижу Холланд, которая стоит надо мной с обеспокоенным видом. Я присаживаюсь и притягиваю её к себе. Она послушно опускается в мои объятия.

— Ты устал? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Просто задумался о твоем сообщении.

В моих руках она замирает. Спустя секунду она отстраняется и смотрит на меня округлившимися глазами.

— Прости, что написала об этом. Надо было дождаться встречи.

— Не извиняйся. Холланд, я не мудак. Я знаю правила, и если ты хочешь добавить четвертое — без проблем, но прямо сейчас меня никто, кроме тебя, не интересует. Точка.

— Меня тоже никто не интересует. Я просто хотела прояснить, что мне не подходят свободные отношения, если будут другие девушки.

— Их нет. Пока мы вместе, есть только мы.

Я вижу, как настороженность на её лице сменяется облегчением, и чувствую себя паршиво. Паршиво от того, что эгоистично хочу её только себе, но не ценой разрушения отношений с сестрой.

И если честно, дело не только в Эмери. Дело в том, что я никогда не был парнем для отношений. В моей жизни не было ничего серьезного, и я знаю: если я зайду с Холланд дальше, то в итоге просто сделаю ей больно. Может, я чувствую себя так из-за того, что отец бросил маму. Может, это семейное, хрен знает. Но я точно знаю, что не могу и не стану причинять Холланд боль, так что это — что бы между нами ни было — останется единственным вариантом.

— Останешься сегодня? — спрашиваю я.

— Честно, я без сил. Каждую ночь допоздна сижу за учебниками. Давай завтра?

— Да, детка, иди поспи.

Я наклоняюсь и целую её — впервые за этот вечер, и, черт возьми, этот поцелуй бьет прямо в сердце. Ничто не сравнится с тем, что я чувствую, когда я с ней.

— Спокойной ночи, Рид, — говорит она, прежде чем оставить меня наедине со своими мыслями.

Черт, я влип по самые уши.

Мы обыграли Ванкувер со счетом 3:1, и господи, это такое классное чувство. Ничто не сравнится с тем, когда ты выкладываешься на полную и весь чертов мир это видит. Сейчас я чувствую себя на самой вершине этого долбаного мира.

Тренер Рик требует, чтобы мы с Бриггсом дали несколько послематчевых интервью сегодня, хотя всё, чего я хочу — это добраться до Эвана и Холланд, но я знаю: как только с этим покончу, следующие два дня буду абсолютно свободен.

Я потягиваю напиток из бутылки, пока репортеры сидят напротив меня.

— Итак, Рид, как вы себя чувствуете после этой победы?

Я натягиваю свою самую обаятельную улыбку, после чего отвечаю:

— На самой вершине этого долбаного мира.

Вспыхивает очередная серия камер, прежде чем молодая девушка на заднем ряду подает голос.

— Мистер Дэвидсон, по статистике это один из лучших ваших сезонов за «Лавину». Есть ли кто-то особенный, кому вы обязаны своим успехом?

Вопрос застает меня врасплох, но я быстро прихожу в себя.

— Возможно, есть кое-кто особенный. — И подмигиваю.

Вмешивается тренер:

— На сегодня достаточно. Всем спасибо. — Он уводит нас с Бриггсом от стульев в сторону пресс-центра.

— Чертовы стервятники, клянусь. Отличная работа сегодня, Дэвидсон, Уилсон. Отдыхайте, увидимся через несколько дней.

Бриггс кивает, и мы подходим к Ашеру, Грэму и Хадсону. Они, как и я, на взводе после сегодняшней победы.

— Ну что, тусанём сегодня? Мне нужно немного девичьей любви, — говорит Грэм. Он пожирает глазами брюнетку на другом конце комнаты, и я вижу, что сегодня он вышел на охоту во всеоружии.

— А когда тебе она не нужна? — ухмыляется Ашер.

— И не говори, — бормочет Бриггс.

Грэм Адамс — новичок. Зеленый пацан, свежее мясо. А значит, именно ему мы устраиваем все подколки, и именно он с наибольшей вероятностью получит медаль за перетрах со всеми хоккейными фанатками за год. У этого парня такие лады с девчонками, о которых половина из нас может только мечтать, но, если честно, с клюшкой и шайбой он творит чудеса. Не думаю, что я когда-либо видел, чтобы кто-то катался так же быстро и плавно, как он. Единственный его минус? Его язык.

— Слушайте, я же не виноват, что вы страдаете от проблем типа «трахаю свой кулак, потому что не могу найти девку». У меня в этом департаменте всё схвачено.

— Адамс, если ты не закроешь рот, я переломаю тебе ноги и ими же тебя отлуплю.

Я смеюсь.

— Я сегодня остаюсь в номере, надо проведать Эвана. — Они с Холланд остались в отеле, так как матч был позже обычного, и, черт возьми, я уже готов быть там, с ними.

— У тебя разве нет для этого няньки? — спрашивает Хадсон, уткнувшись в телефон. Ашер толкает его локтем за то, что тот ведет себя как мудак.

— Во-первых, она не нянька, а друг семьи. Во-вторых, я не жду, что она будет сидеть с Эваном, пока я развлекаюсь на вечеринках.

Бриггс кивает.

— Не переживай, я выпью за нас двоих.

Мы впятером идем плечом к плечу из арены к шаттлу, который отвезет нас обратно в отель.

— Не вляпайся в неприятности. Почему бы тебе не вернуться в отель со мной? Мы могли бы взять по пиву в местном баре. Там, где не кишат фанатки и репортеры, поджидающие, когда ты облажаешься.

Бриггс всё еще в глубокой заднице перед командой. Он никак не может перестать лезть в драки и попадать в заголовки газет. С Марка, владельца, и нашего тренера уже хватит этой дурной славы. Как его лучший друг, я просто пытаюсь удерживать его в узде.

Его лицо мрачнеет.

— Без понятия, почему пресса постоянно докапывается до меня. Задрало.

— Потому что у тебя слишком много таланта, чтобы зарывать его в землю, — говорит Ашер. Он закидывает свою сумку в багажное отделение автобуса. — Ты лучший нападающий, которого я видел, без сомнений, но от тебя нет толку команде, если ты сидишь на скамейке штрафников или, черт возьми, вообще вылетишь из состава.

Бриггс молчит, челюсти сжаты, а затем он проносится мимо нас в автобус без единого слова.

Я знаю, что для него это больная тема, я всё понимаю, но Ашер прав. Если Бриггс продолжит в том же духе, единственное место, где он окажется — это дома на диване и без команды.

— И чтобы никто не вздумал звонить мне сегодня, если загремите в тюрьму. Звоните Сэму, потому что я недоступен, — усмехаюсь я.

— Ничего не поделаешь, ты у нас прямо как папаша команды. Тебе идет, чувак. — Грэм хлопает меня по спине.

Они втроем направляются в противоположную сторону, к парковке, а я заталкиваю свою сумку в багажник и присоединяюсь к Бриггсу. Он сидит в AirPods, уставившись в окно, и, хотя я сажусь рядом, я ничего не говорю. Он сам знает, что на кону, и только от него зависит, возьмет ли он себя в руки.

Когда мы возвращаемся в отель, Бриггс уходит к себе в номер, даже не попрощавшись, а я поднимаюсь на лифте на свой этаж. Подойдя к двери, вставляю ключ-карту в прорезь. Пищит зеленый огонек, и я проскальзываю внутрь так тихо, как только могу.

Черт, я и не осознавал, насколько уже поздно, пока не увидел светящиеся цифры на часах — перевалило за полночь. Я скидываю обувь, смотрю на кровать и вижу Холланд, укутанную в пушистое белое одеяло. Её медовые волосы рассыпались вокруг неё.

Она выглядит как чертов ангел, задрапированный в белое. Её темные ресницы покоятся на щеках, порозовевших от тепла в комнате. Часть меня желает, чтобы я был тем парнем, который её заслуживает. Чтобы я мог возвращаться домой после каждого позднего матча и находить её здесь, в своей постели, словно ей тут самое место.

Мысли, о которых мне даже думать не стоит, и которые определенно не вписываются в наши правила.

Когда я упираюсь коленом в матрас, чтобы забраться к ней, она сонно шевелится.

— Рид? — её голос хриплый ото сна, и это бьет прямо по мозгам и ниже пояса.

— Да, детка, это я. Как прошел вечер?

Она приподнимается на локтях и смотрит на часы.

— Боже, поверить не могу, что уснула. Я пыталась дождаться тебя, но, должно быть, отключилась, пока ждала.

Я откидываю одеяло и забираюсь к ней в постель, прижимая её хрупкое тело к себе.

— Я немного поболтал с парнями, задержался.

— М-м-м. — Она слегка елозит, прижимаясь ко мне, из-за чего я с трудом сдерживаюсь и прикусываю губу. Не хочу быть наглым, но мой член неравнодушен к Холланд, а прямо сейчас она прижата к нему.

Высвободившись из моих объятий, она поворачивается ко мне лицом и застенчиво улыбается.

— Как-то странно засыпать в твоей постели. Тебе не кажется?

Я киваю.

— Не скажу, что когда-либо думал, что такое случится, но я совсем не против.

Она прикусывает нижнюю губу, на её лице проскальзывает чувственное выражение. Её грудь часто вздымается, пульс на шее бешено колотится. Это чувство взаимно: Холланд хочет меня так же сильно, как я хочу её.

— Думал о тебе весь вечер. Едва мог сосредоточиться на этой чертовой шайбе.

Её смешок звучит так сладко. Она придвигается ближе, пока её губы не оказываются в каком-то сантиметре от моих. Я чувствую её теплое дыхание. Так близко, черт возьми. Я хочу поцеловать эти пухлые губы, а потом хочу услышать, как мое имя слетает с них, словно молитва.

— Неужели, мистер звездный нападающий, крутой игрок НХЛ? — шепчет она, и её язык проносится по губам, увлажняя их. Я чувствую, как её руки скользят по моей груди, ниже и ниже, задевая кубики пресса, которые напрягаются от её прикосновения. Её пальцы ныряют под хлопок моей футболки, проводя по голой коже чуть выше резинки штанов.

От этого меня бросает в дрожь. Я хрен знает, что эта девчонка со мной делает, но каждое её движение сводит меня с ума, и теперь я хочу ощутить её своими руками. Не могу ждать больше ни секунды.

Я запускаю пальцы в её волосы и рывком притягиваю к себе, пока она не сталкивается с моими губами, а затем перекатываюсь, подминая её под себя. Её ладони вцепляются в мою футболку, притягивая еще ближе.

Но этого мало. Я хочу большего. Мне нужно больше с Холланд. Ирония того, на что это похоже, не ускользает от меня. Вместо этого я целую её сильнее, просовывая руки под атлас её майки, пока мои пальцы не касаются затвердевшего кончика её соска. Её кожа такая же шелковистая, как и ткань её топа, и я хочу пройтись языком по всем изгибам её тела.

Я обеими руками стягиваю майку через её голову и швыряю в сторону, оставляя её обнаженной выше пояса под собой. В комнате темно, горит лишь тусклый неоновый свет от телевизора, но я всё равно могу различить её очертания. Она идеальна. Всё, что мужчина может пожелать в женщине. Её изгибы будто созданы для моих рук, и я никогда не устану пытаться запомнить каждый дюйм её тела.

В мире не хватит времени, чтобы насытиться ею.

Мне всегда будет мало.

Я отрываю свои губы от её губ и спускаюсь поцелуями к шее, посасывая в том самом месте, которое заставляет её со стоном выдыхать мое имя, а затем двигаюсь ниже, переключая внимание на эти желанные, твердые соски. Розоватые, они будто алеют вместе с ней, выделяясь на фоне бледной кожи.

Переходя от левого к правому, я посасываю, покусываю и трусь бородой о её грудь, царапая чувствительную кожу, пока она не начинает извиваться подо мной. Я стягиваю с неё шорты, и она пинком отправляет их в сторону. Они падают у её лодыжек, оставляя её в одном крошечном лоскутке атласа.

Я провожу носом по передней части киски, вдыхая её запах.

Боже, я обожаю это. Я хочу зарыться лицом в её киску и ласкать её до тех пор, пока не придется выныривать, чтобы глотнуть воздуха. Вопреки расхожему мнению, мужчины обожают запах своих девчонок, и я планирую уделить этому кучу внимания, чтобы доказать правоту этой теории.

— Рид, — умоляет Холланд, вцепляясь в длинные пряди моих волос, пока я целую её жадный клитор через трусики.

— Хочешь больше, детка? — Я провожу языком по её ложбинке, всё еще поверх ткани. Она разочарованно стонет, и я смеюсь. — М-м-м, какая ты жадная девочка, Холланд.

Я наматываю атлас на руку и тяну, одним резким движением разрывая завязки. Блять, она такая мокрая. Я отбрасываю её трусики в сторону и одним долгим движением слизываю её сок, покрывая язык её влагой.

Большим пальцем я очерчиваю её клитор нежными, дразнящими кругами, сводя её с ума. Я хочу её именно такой — мокрой, изнывающей, умоляющей меня войти в неё, чтобы унять эту кошачью истому.

— Рид, пожалуйста. — Теперь она умоляет. Её голос звучит отчаянно и на пределе, и мне это безумно нравится.

— Хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? Чтобы эта изнуряющая пустота внутри исчезла?

Она неистово кивает, прогибаясь в постели, когда я ввожу в неё средний палец. Я ласкаю это место, одновременно вбирая её клитор в рот, и наблюдаю, как она начинает сжиматься вокруг моего пальца. Я никогда не устану видеть, как она теряет контроль и сдается удовольствию, которое я ей дарю.

Ничего подобного нет во всем чертовом мире.

Я отстраняюсь и смотрю на неё, наши глаза встречаются в интенсивном, обжигающем взгляде. Она притягивает меня обратно к своему телу и дергает за футболку, отчаянно пытаясь снять её с меня. Я завожу руки за голову и стаскиваю футболку, не отрывая взгляда от её голодных глаз, которые сканируют мою грудь, пресс и спускаются ниже, туда, где мой член уже натягивает серые спортивные штаны.

— Из-за тебя женщины и любят серые спортивки, — стонет она.

Её крошечная ладошка тянется к моему члену и сжимает его через ткань, и я поражен её смелостью. Возможно, она просто поддалась моменту, но, блять, я обожаю эту её сторону. Она толкает меня обратно на кровать, цепляет розовыми ноготками резинку моих штанов и стягивает боксеры вместе со спортивками. Когда мой член освобождается, она обхватывает меня обеими руками, проводя вверх-вниз раз, затем другой, и смахивает большим пальцем каплю смазки, проступившую на головке, заставляя меня громко застонать.

Холланд поднимается на колени и нервно прикусывает нижнюю губу, после чего смотрит на меня из-под густых темных ресниц.

— Я хочу быть сверху. Это... нормально?

Я готов разрыдаться. Нормально? Эта женщина реально только что спросила, можно ли ей оседлать мой член.

— Детка, тебе никогда не нужно спрашивать о том, чего ты хочешь. Бери это.

Она смотрит на меня застенчиво, её щеки заливает румянец. Я не даю ей уйти в свои мысли; вместо этого притягиваю её обратно к себе, отчаянно желая ощутить её кожу на своей, и впиваюсь в её губы. Я веду руками по её талии, затем по бокам, сжимая грудь, пока она сидит на мне верхом. Аккуратные соски стоят торчком, умоляя, чтобы их пососали. Я слегка приподнимаюсь, ловлю один зубами и слегка потягиваю, заставляя её застонать.

Каждое её прикосновение оставляет пылающий след, я просто сгораю по ней. Её горячее, мокрое лоно упирается в мой член, еще один дюйм — и я смогу скользнуть внутрь. Она приподнимается на коленях, а я перехватываю свой член, водя им по её половым губам. Широкая головка трется о её клитор. Её резкий вдох показывает, насколько ей это нравится. Мы остаемся в таком положении несколько мгновений, она покачивается взад-вперед, втирая свой клитор в мой член.

Блять, она ощущается невероятно. Всё в ней. Её запах, её тело. Я кладу ладони на её грудь, мягко сжимаю, а затем перекатываю сосок между пальцами.

Кое-что я уже понял о Холланд: её соски безумно отзывчивы. Они чувствительные, и каждый раз, когда я прикасаюсь к ним, она будто приближается всё ближе и ближе к оргазму. И черт возьми, я хочу проверить, смогу ли я довести её до пика, просто посасывая и покусывая их. Но это как-нибудь в другой раз. Сейчас я хочу, чтобы она сжимала мой член, когда кончит.

Головка моего члена упирается в её вход, она обхватывает меня руками, чтобы направить идеально точно, а затем медленно... так чертовски медленно опускается на меня.

Впервые в жизни, клянусь, я вижу рай.

Белые вспышки и слепящее удовольствие заставляют меня крепко сжать её бедра, чтобы сдержаться и не толкнуться вверх до упора внутри неё.

Святой бог.

— О боже, — стонет она, плавно сползая по мне, пока я полностью не ухожу в неё.

Прямо сейчас я мысленно читаю алфавит, чтобы не кончить. Я не был готов к тому, насколько тесной и насколько, блять, идеальной она окажется, обхватив меня, и теперь чувствую себя зеленым подростком.

Мои глаза распахиваются, я смотрю на неё сверху. Её светлые волосы падают завесой на лицо, когда она начинает двигаться на мне, приподнимаясь, а затем резко опускаясь обратно на мой член.

— Холланд, — хриплю я, приподнимая руку, чтобы убрать волосы с её лица и увидеть, какая она красивая.

Её темные океанские глаза поднимаются к моим. Это не похоже ни на что из моего опыта. Это кажется чем-то большим, чем просто секс. Большим, чем два человека, пытающихся удовлетворить друг друга. Когда она снова опускается на мой член, и моя головка упирается в её глубину, я обхватываю руками её спину и одним плавным движением переворачиваю нас. Теперь она подо мной; я закидываю её ногу себе на плечо, чтобы трахать её так, как мне хотелось с первой ночи, когда я к ней прикоснулся. Мои бедра врезаются в неё, мощные толчки продвигают её выше по кровати. При каждом толчке я вожу большим пальцем по её клитору, а она сжимает свою грудь, потягивая себя за соски.

Вид того, как она ласкает себя, почти заставляет меня излиться внутри неё, но я не сделаю этого без неё.

— Я хочу, чтобы ты кончила на моем члене, Холланд. Вот так, детка, — я ускоряю движения пальца по клитору, — выжми мой член.

— Я кончаю, — выдыхает она. Я подаюсь вперед и накрываю её губы поцелуем как раз в тот момент, когда она стискивает мой член, взрываясь вокруг меня. Она стонет мне в рот, её тело сотрясается, а бедра дрожат от силы оргазма.

Спустя секунду я толкаюсь глубоко внутрь и отпускаю себя, изливаясь в неё. Я не могу пошевелиться, всё мое тело охвачено экстазом. Ничто в мире никогда не ощущалось так, как Холланд, обнимающая меня изнутри.

Я уничтожен.

Её ногти проезжаются по моей спине, заставляя меня зашипеть, и я утыкаюсь своим лбом в её. Слова покидают меня.

Что сказать девушке, которая только что уничтожила тебя для всех остальных?

— Ух ты, — выдыхает она, хихикая.

Я перекатываюсь на бок, всё еще оставаясь внутри неё, хотя уже начинаю обмякать. Я не готов отпустить её. Отпустить весь этот момент. Прижав её к груди, я обвиваю руками её миниатюрное тело, и она устраивается в изгибе моей шеи. Мы оба потные и липкие. И тут до меня доходит, почему именно мы такие липкие.

— Блять, Холланд... презерватив.

— Эм, я на противозачаточных. И у меня никого не было очень давно, задолго до моего последнего осмотра.

Я прижимаюсь губами к её волосам, желая, чтобы эти слова не звучали так чертовски приятно.

— Я регулярно прохожу проверки для команды. Если ты не против не использовать их, то и я не против.

— Я не против. Я доверяю тебе, Рид.

Мы лежим в уютной тишине, всё еще переплетенные друг с другом и не собираясь шевелиться. Через несколько минут я чувствую, как Холланд расслабляется в моих руках, а её дыхание выравнивается.

Она уснула. Еще одно «впервые» для меня. Я никогда раньше этого не делал. Не обнимался, не спал в одной постели с женщиной, и не могу представить на её месте кого-то другого, кроме Холланд.

Теперь я понимаю, почему она вообще хотела установить эти правила, вот только я уже опасно близок к тому, чтобы их нарушить.

Глава 13

Холланд

Рид : Осьминоги — плотоядные животные, они едят только мясо. Ты знала об этом?

— Ты чего так улыбаешься?

Я быстро поднимаю взгляд, блокируя телефон и убирая его обратно в карман худи.

— Да так, увидела кое-что смешное в Фейсбуке.

По лицу Эмери видно, что она ни капли мне не верит, но расспрашивать не продвигается. Мы сидим на её диване, запоем смотрим «Холм одного дерева» на Netflix и поглощаем слишком много углеводов за один присест, но у нас праздник.

— Поверить не могу, что сдала этот экзамен. Была уверена, что завалю его. Когда я села за стол, так нервничала, что у меня аж ноги вспотели. У кого вообще потеют ноги, когда они нервничают?

Она качает головой, отправляя в рот очередную конфету Skittles.

— Какая разница, ты разнесла этот экзамен в пух и прах, так что теперь можешь расслабиться и перестать заражать меня своей тревогой.

Я громко и заливисто смеюсь, но её слова того стоят.

— Тебя? Представь, каково было мне. Это шестьдесят процентов моей итоговой оценки. Если бы я завалила его, мне пришлось бы переслушивать весь этот курс. Весь. Курс. Эм.

— Но ты ведь не завалила. Ты сдала, потому что ты крутая сучка, а в нашей жизни нет места негативной энергии.

— Точно.

Я ухмыляюсь: несмотря на то что мои проблемы еще далеко не закончены, я собираюсь насладиться моментом триумфа со своей лучшей подругой. Экзамен был вчера, а профессор только сегодня вывесил наши результаты, поэтому я позвонила Эм и сказала, что мы просто обязаны это отметить.

Когда я написала Риду, чтобы сообщить, что всё сдала, он записал видео, где они с Эваном поздравляют меня, от чего я растеклась лужицей по полу. Этот мужчина слишком хорош собой и непозволительно обаятелен.

— Знаешь что? — говорит Эм, поднимаясь с дивана. — Давай выберемся куда-нибудь. Нам нужно выпить, нужно потрясти задницами и отпраздновать то, что ты теперь фактически функционирующий член общества.

— Или мы могли бы остаться дома и посмотреть запоем «Дневники вампира».

— Мы можем сделать это в любой день недели, но чего мы не можем сделать — так это бахнуть текилы в баре, пока ты еще на волне этого праздничного кайфа. — Она встает с дивана и смотрит на меня умоляющими глазами. — Ну пожалуйста. У меня есть новая кожаная юбка, которую мне до смерти хочется выгулять. Без тебя здесь скучно.

При упоминании моего отсутствия к груди подступает чувство вины, которое тут же заставляет меня подумать о Риде и почувствовать себя еще более виноватой за то, что я делаю. Ненавижу скрывать от нее вещи. Ненавижу, что мне приходится прятать то, что делает меня счастливой, но сохранить нашу дружбу для меня важнее.

— Ладно, уговорила. Но чур я надеваю бордовое платье.

Она соглашается без раздумий.

— Идет! Я в душ. Скоро буду.

Как только она выходит из комнаты, я достаю телефон, открываю переписку с Ридом и быстро печатаю ответ.

Я: Снова случайные факты об осьминогах, опять смотришь документалки с Эвом?

На экране появляется всплывающий кружок, знаменующий его ответ.

Рид : Неа, просто искал повод написать тебе ;)

В животе снова порхают эти дурацкие бабочки. Я прикусываю губу, соображая, как ответить. Он очевидно флиртует, но мне ведь не стоит искать в этом скрытый смысл, верно?

Стоит ли ответить взаимным флиртом или держаться непринужденно?

Ладно, свободные отношения — это сложно. Где книга-инструкция для таких случаев?

Я : Не то чтобы тебе нужен повод, но привет. Чем вы там занимаетесь?

Рид : Мы последний час вели очень напряженную игру в строительство замка, и теперь он уболтал меня пойти завтра в аквариум, чтобы посмотреть на живых осьминогов. Хочешь с нами?

Сердце в груди делает кувырок. Отчасти от мысли о том, что я проведу больше времени с Ридом, но в большей степени от того, что я понятия не имею, как объяснить это Эм. Да и станет ли она вообще спрашивать?

Я : А это хорошая идея?

Рид : Я нарушаю правила, детка, так что привыкай.

Рид : К тому же, Эван отдельно просил, чтобы Олли пошла с нами, так что...

Я : Ладно. Только потому, что Эван попросил, и я знаю, как он будет рад увидеть осьминога вживую.

Рид : Он едет к маме на ночевку, так что... Заехать за тобой в восемь утра?

Я : Эмодзи «палец вверх» с целующим смайликом

Плюсы жизни по соседству с его мамой и Эмери, полагаю, думаю я про себя.

Я смахиваю сообщение и кладу телефон на стол, после чего отправляюсь в комнату Эмери, чтобы начать собираться. Теперь осталось только пережить эту ночь.

«Не убивай меня».

Три слова, которые меньше всего хочешь услышать, когда лучшая подруга притаскивает тебя в бар после полуночи, хотя всё, чего тебе хочется, — это сидеть дома в пижаме и набивать брюхо.

Я прищуриваюсь.

— О-о-о-кей. — Я протягиваю последний слог, уже подозревая, что сейчас вылетит из её рта.

— Эм, ну, помнишь того парня, о котором я тебе рассказывала? Помощника юриста, с которым я ходила на свидание? — говорит Эмери, сморщив нос. — И того парня, с которым я обещала тебя свести?

О нет, мне совсем не нравится, куда всё это клонится. Вообще не нравится.

— В общем, они были тут неподалеку и сейчас заскочат к нам.

— Эмери, — стону я, — нет. Пожалуйста, только не устраивай мне это сегодня. Мы ведь празднуем, помнишь?

Я поднимаю свой бокал и взбалтываю лед, уже жалея, что вообще согласилась сегодня выбраться. Но я скучаю по Эм. Скучаю по тем временам, когда мы могли проводить вместе каждый день, делать мясные тарелки и запоем смотреть дурацкие телепередачи.

— Всё будет хорошо. Это же почти как судьба, правда?

— Если не считать того, что ты сама написала им и сообщила, где мы, Эм. Я не хочу, чтобы ты пыталась сосватать меня с этим парнем.

Я закатываю глаза и складываю руки на груди, внезапно почувствовав себя неуютно в сегодняшнем наряде. Если бы я знала, что она заманит меня на свидание вслепую, я бы надела что-нибудь более консервативное. Меньше в стиле Эмери, больше в моем. Вот что я получаю за попытку побыть дерзкой и пожить моментом.

Эмери отпивает свой мохито.

— Детка, ты загоняешься. Не надо. Это абсолютно непринужденная штука, ни к чему не обязывающая. А теперь допивай и тащи свою сладкую задницу на танцпол, пойдём потрясем ей.

Спорить с ней нет никакого смысла. Она ведь из лучших побуждений, правда. Я знаю, что у нее золотое сердце. Просто мы полные, абсолютные противоположности, и, честно говоря, глядя на нас двоих, можно подумать, что мы никогда не стали бы подругами. В нашей дружбе она всегда была веселой, общительной и энергичной, а я — робкой и замкнутой. Когда мы приходим на вечеринки или любые тусовки, Эм — это тот человек, для которого не существует незнакомцев. Тип людей, к которым тебя просто тянет. У нее есть способность заставить любого чувствовать себя комфортно. Дар, которым я определенно не обладаю.

Я допиваю свой напиток, ставлю бокал на стол и неуверенно поднимаюсь на каблуках, надеть которые она настояла.

Ты обязана их уделать, с этим платьем твои ноги выглядят еще сексуальнее.

Я: Напомни мне никогда больше не позволять Эмери подбивать меня на что-либо, вот вообще никогда.

Я отправляю сообщение Риду, пока не передумала, и прячу телефон обратно в сумочку как раз в тот момент, когда подходит Эмери. И она не одна. Рядом с ней высокий парень, у которого, похоже, чувства стиля побольше, чем у меня: на нем выглаженное поло, заправленное в брюки, и черный спортивный пиджак.

Загородный клуб, вождение Рендж Ровера, гольф по выходным, выпускник студенческого братства.

Абсолютно во вкусе Эмери.

Люблю её до смерти, но у девочки есть определенный типаж.

У него темные глаза и добрая улыбка. Даже несмотря на то, что я не хотела ни с кем знакомиться сегодня, от него исходят хорошие вайбы.

— Привет, я Лэндон. Работаю с Эмери. Ты, я так понимаю, Холланд?

Он протягивает руку, я быстро ее пожимаю и киваю.

— Да, это я. Рада знакомству.

Затем я перевежу взгляд на парня рядом с ним — мое «свидание вслепую» на этот вечер. Он чуть ниже Лэндона и полная его противоположность. Почти как Эмери и я. Его светлые волосы растрепаны и торчат во все стороны, одет он в темные джинсы и белую футболку. Просто, но опрятно.

Он улыбается, и я замечаю ямочки на обеих его щеках.

— А ты, должно быть, та самая пресловутая Холланд, — поддразнивает он. — Я Аарон. Лучший друг этого придурка, но ты не суди меня по нему.

Я смеюсь.

— Да, я Холланд.

Эмери расплывается в улыбке и берет Лэндона под руку.

— Ты должен мне танец за то, что в пятницу я разобрала твои пять гор документов. Пошли.

Мне даже почти жаль парня — его мученическое выражение лица слишком очевидно, прежде чем она утаскивает его в середину танцпола, оставляя нас с Аароном наедине.

— Не буду врать, я понятия не имел, что он тащит меня сюда сегодня. — Аарон смеется. Он подает знак бармену, заказывает пиво и поворачивается ко мне: — Взять тебе что-нибудь выпить?

— Да, пожалуйста. Манхэттен.

Он кивает и делает заказ бармену. Я чувствую, как в сумочке вибрирует телефон, достаю его и быстро проверяю сообщения.

Рид : Я вообще хочу это знать?

Я : Твоя сестра заманила меня на свидание вслепую.

Он отвечает мгновенно.

Рид : Ты где?

Я : В центре, бар «SoHo». Не переживай, я за ней приглядываю ;)

Кружок набора текста появляется, затем исчезает, потом снова появляется. Он решает, что ответить?

Я жду его реплики, но её нет, поэтому я убираю телефон.

Аарон с улыбкой пододвигает мне мой напиток.

— Так, Эмери сказала, что ты учишься на библиотекаря. Это круто. Как думаешь, где будешь работать после выпуска?

Учеба — безопасная территория. Меньше всего я хочу дать ему ложные надежды, но, думаю, обычная светская беседа не повредит.

— Мне бы очень хотелось работать в университете. В идеале. Но, где бы я ни оказалась, если там будут книги, я буду счастлива.

Мы отходим к пустому столику в стороне от танцпола, где потише, и садимся.

— Иногда мне кажется, что я всё распланировала, а в следующую минуту всё меняется, — говорю я. — Думаю, как только я выпущусь, я буду лучше всё это чувствовать.

Аарон кивает.

— Понимаю, о чем ты. Я на третьем курсе медшколы и скоро начинаю ординатуру. Иногда мне хочется в педиатрию, иногда в акушерство, а в другое время я хочу быть хирургом.

— Жизненные решения — это сложно.

Следующие тридцать минут мы проводим за болтовней, и я понимаю, что хоть Аарон и не интересуется меня в романтическом плане, он был бы потрясающим другом. У нас много общего, и общаться с ним легко, будто мы сто лет знакомы. Честно говоря, у меня закрадывается подозрение, что он играет за другую команду, но он этого не упоминал, а я не собиралась лезть в душу. Мне приятно просто общаться с ним.

— Потанцуем?

— У меня обе ноги левые. Серьезно, это ужасно. — Я смеюсь, качая головой.

Он встает и протягивает руку.

— Окажи мне честь, библиотекарь Холланд, и подари мне этот танец.

Из динамиков льется медленная мелодия. Я закатываю глаза и смеюсь, после чего вкладываю свою ладонь в его, и он ведет нас на танцпол. Он притягивает меня к себе, а я обвиваю руками его шею.

И хотя мы прижаты друг к другу на танцполе, это ощущается сугубо платонически, словно танец с кузеном. Я неловко улыбаюсь, глядя на него.

Боже, Холланд, это ужасно. Ты как бы на свидании вслепую, а думаешь о парне как о своем троюродном брате.

Вот почему ты навсегда останешься одна.

— Ладно, минутка честности: я ненавижу эту песню, — бормочет он, и я запрокидываю голову от смеха.

Краем глаза я замечаю, что к нам кто-то приближается, а когда поднимаю взгляд, вижу Рида. Он стоит прямо рядом со мной, выглядя невероятно привлекательно в приглушенном свете клуба.

Подождите, а он-то что здесь делает?

— Рид? — спрашиваю я, и у меня отвисает челюсть. — Что ты здесь делаешь?

Он сжимает челюсти, а затем выдавливает фальшивую улыбку:

— Написал Эм, она сказала, что вы тут, а Эван на ночь у мамы, так что я решил выбраться.

Аарон смотрит на него в замешательстве.

— Ладно... э-э, мы вообще-то танцуем, ты не против?

Рид смотрит на него, затем снова на меня.

— Вообще-то против. Почему бы тебе не пойти нах…

— И-и-и-и я сейчас вернусь. Извини, — извиняюсь я перед Аароном, убирая руки с его шеи. Я хватаю Рида за руку и утаскиваю с танцпола. Под моими пальцами он словно стальной, весь на взводе, и я понятия не имею, что, черт возьми, сейчас происходит.

Я веду его по темному коридору мимо туалетов, пока мы не оказываемся у задней двери, толкаю ее и выхожу наружу. Как только она захлопывается за нами и мы остаемся наедине, я обрушиваюсь на него.

— Что это, черт возьми, сейчас было, Рид Дэвидсон? — визжу я.

Сердце бешено колотится в груди. Мне стыдно за то, как он себя только что повел, но в то же время это немного заводит, потому что Рид приревновал. Он так сильно приревновал к Аарону, что просто не смог вытерпеть.

— В каком смысле «что это было», Холл? Он держал на тебе свои гребаные руки, почти касался твоей задницы.

Рид вскидывает руки, а затем в нетерпении запускает их в свои растрепанные каштановые кудри. Он ходит взад-вперед передо мной.

— Ты не можешь просто так врываться куда-то и требовать, чтобы меня не трогали. Всё устроено не так, Рид.

Он перестает мерить шагами пространство и смотрит на меня; в его глазах полыхает огонь, когда он подходит ближе.

— Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я не знаю, что у меня нет никакого права ревновать? Нет права вести себя так чертовски собственнически, будто ты моя.

— Ты прав. Потому что мы установили правила. Правила, чтобы защитить наши сердца, и это в них не вписывается, Рид.

Шагнув еще ближе, он заводит ладони мне за челюсть, нежно очерчивая ее. Бережно.

— Прости, Холл. Я просто... я просто голову потерял там, внутри. Прости.

Я киваю и перехватываю его руки у своего лица.

— Ты не должен больше так делать. Никто не должен знать. Помнишь? — Я произношу наше второе правило вслух, и от него остается горький привкус на языке.

Рид тяжело вздыхает, а затем упирается своим лбом в мой.

— Можешь сделать мне одолжение и не прикасаться к нему, пока я здесь? Меня это наизнанку выворачивает, Холланд.

— Хорошо. Всё было невинно, Рид, он хороший парень. Мы просто разговаривали, он пригласил меня на танец, и я согласилась.

— Я просто... потерял голову, Холланд. Не мог видеть его руки на тебе. Даже если всё было невинно, у меня, блять, кровь закипает.

— Наверное, я поеду домой. Я без сил, а Эм весь вечер с Лэндоном, так что вряд ли она меня потеряет.

Он хмурит брови.

— Это значит, что ты поедешь ко мне?

Я прикусываю нижнюю губу, раздумывая, стоит ли.

— После того номера в стиле пещерного человека, который ты устроил внутри? Не знаю, Рид. Может, мне стоит поехать домой одной.

Игриво зыркнув на него, я убираю его руки от своего лица и делаю шаг назад. Мои каблуки стучат по асфальту, когда я создаю такую необходимую дистанцию между нами.

Взгляд Рида темнеет.

— Ты что... играешь со мной в недотрогу, Холланд Паркер?

Я напускаю на себя максимально томный, обиженный вид, а затем качаю плечом.

— Я закину твою задницу на плечо и дотащу до самого дома, так что не прыгай выше головы, детка.

Детка .

Я никогда не понимала, как сильно мне нравится это слово, пока оно не слетело с губ Рида.

— Хм-м...

Прежде чем я успеваю сделать еще один шаг назад, Рид делает выпад вперед. Он хватает меня за талию, притягивает к себе и наклоняется, чтобы зацеловать меня до беспамятства. Его язык сплетается с моим, пока мы оба не начинаем тяжело дышать. То, как мое тело отзывается на Рида... у меня никогда такого не было, ни с кем другим. Словно я была создана специально для него, и он единственный, кто может заставить меня чувствовать себя такой живой.

Я скучала по нему, и хоть не могу признаться в этом вслух, я безумно этого хотела. Его.

— Отвези меня домой, Рид.

Он ухмыляется, затем присаживается и закидывает меня на плечо — в лучших традициях пещерного человека.

— О боже, Рид, отпусти меня! — визжу я. — Кто-нибудь увидит мою задницу в этом платье!

Если это случится, я сгорю со стыда и умру. Смерть от позора — это реальная вещь, загуглите. Слава богу, мы в темном переулке и одни, иначе мне действительно пришлось бы его убить.

Я чувствую резкий шлепок по заднице от ладони Рида. Сильный.

Ну... думаю, это мой ответ.

Глава 14

Рид

Сегодня я потерял голову. Услышав от Холланд, что она на свидании вслепую с этим мудаком, я оставил все здравые мысли дома, когда завалился в тот клуб. Черт, я сам не знаю, о чем думал, направляясь туда, или чего надеялся добиться, но в том-то и дело. Я вообще не думал.

От одной мысли, что его руки касаются ее, я просто каменел. Не думаю, что когда-либо испытывал подобное к женщине — ощущение на грани безумия просто от мысли, что кто-то другой прикасается к ней. Да даже просто смотрит на нее.

От этой мысли мне до сих пор хочется врезать кулаком обо что-нибудь. Проблема со всем этим — с моей ревностью и собственничеством по отношению к Холланд — в том, что это не предусмотрено нашими правилами.

— Я все еще зла на тебя, — ворчливо бормочет Холланд, но в ее словах нет прежней уверенности. Она развалилась на моей кровати в одной из моих футболок, которая доходит ей до бедер. На лице ни капли косметики, волосы уложены в небрежный пучок на макушке, и, честно говоря, я никогда не видел ее красивее.

Есть что-то в том, как она выглядит в моей одежде, отчего у меня голова идет кругом от вожделения. Возможно, виной всему то собственническое чувство, что бушует во мне сегодня. Хочу отныне видеть ее только в моей футболке и больше ни в чем, и тогда я буду счастлив. После клуба мы приехали домой и начали собираться ко сну, и я дал ей личное пространство. Мне не хотелось давить на нее после случившегося. Я быстро принял душ, почистил зубы и натянул старые спортивки, пока ждал, когда она освободит гостевую ванную.

— Прости, детка, могу я как-то загладить вину? — ухмыляюсь я. Мне действительно жаль, что я так себя повел, и у меня нет этому оправданий, кроме того, что она сводит меня с ума.

— Хммм. — Она нервно покусывает губу, делая вид, будто обдумывает предложение.

Не дожидаясь ответа, я опускаюсь на пол перед ней, перехватываю ее за бедра и притягиваю к краю кровати. Она взвизгивает, когда я прикусываю внутреннюю сторону ее бедра.

— У меня есть точная идея, как все исправить. — Я стягиваю трусики с ее бедер, увлекая их вниз по ногам. Ее аккуратная розовая киска блестит в ожидании, когда я избавлю ее от этой томящей боли. — Как тебе такое? — Я медленно и глубоко слизываю влагу от входа до клитора, а затем слегка прикусываю этот жадный маленький бугорок.

Нежная кожа ее бедер покраснела и горит от того, что об нее терлась моя борода. Мысль о том, что я в каком-то смысле пометил ее, заводит меня еще сильнее.

— Рид, — стонет она, запуская пальцы в мои волосы и дергая их, когда я перехожу на ленивые мазки языком, — еще.

— Обожаю, когда ты командуешь. — Я ухмыляюсь прямо ей в киску, а затем отстраняюсь и смотрю на нее снизу вверх. — Потрогай себя.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Что? Не останавливайся.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулась к себе, и хочу на это посмотреть. — Я опускаю ее пальцы к киске, на клитор. — Ты хоть знаешь, сколько раз я фантазировал об этом с тех пор, как забрал тебя из того дома женского общества? Сколько раз я кончал себе в кулак, мечтая увидеть, как ты доводишь себя до оргазма с моим именем на губах.

Холланд нервно прикусывает губу, но руку не убирает.

— Только… только если ты тоже будешь это делать.

Моя скромная девочка. Она такая чертовски милая. Я зависим от нее. От каждой гребаной частички.

Я резко сдергиваю спортивки и освобождаю свой напряженный, пульсирующий член из тесных трусов. Взгляд Холланд сужается, ее глаза приковываются к моему кулаку, а маленький розовый язычок проносится по губам, увлажняя их.

— Ласкай клитор. Медленными, легкими круговыми движениями. Будто это мой язык скользит по нему, — говорю я ей.

Ее взгляд темнеет, но она делает то, что ей велено. Двумя пальцами она медленно поглаживает клитор, не сводя с меня глаз.

— Хорошая девочка, — хрипло произношу я, — продолжай.

Я обхватываю свой член кулаком, двигаясь в такт ее руке. Делаю медленные движения. Когда рука Холланд ускоряется, а дыхание учащается, я понимаю, что она близко, поэтому подаюсь вперед и провожу членом по ее половым губам, смазывая его ее же влагой.

— С тебя прямо течет на меня, детка. Тебе понравилось? Что я смотрю на тебя? Говорю, что именно хочу от тебя получить?

Она кивает.

— На колени.

Сначала я переживал, что она не захочет подобных отношений между нами, но ее тело говорит мне все, что нужно знать. Холланд тащится от этого точно так же, как и я, и надеюсь, что ее доверие ко мне позволит мне открыть для ее тела новые грани. Чтобы, когда это «соглашение» закончится, она помнила меня. Помнила, что никто не способен доставить ей такое удовольствие, как я.

Холланд переворачивается, откидывая длинные светлые волосы за плечо, чтобы оглянуться на меня. Я раздвигаю ее колени и провожу ладонью от попки вверх по позвоночнику до самой шеи, где слегка подталкиваю ее вперед, к кровати. Она прижимается щекой к матрасу и смотрит на меня с легкой ухмылкой.

Удерживая одну руку на ее шее, а другой обхватив мягкую кожу ее бедер, я трусь членом о ее киску. Она жадно подается назад, навстречу мне, пытаясь создать трение, чтобы унять эту зудящую боль.

Не переживай, детка, я дам тебе то, чего ты хочешь. Мы оба на взводе, тем более после того шоу, которое она устроила, и мне не терпится погрузиться в нее. После сегодняшнего вечера в моей голове бушует столько мыслей, и я просто не могу их игнорировать. Собственнические, первобытные мысли, которые велят мне заявить права на Холланд и сделать ее своей, пусть даже я знаю, что этому не бывать.

Я пристраиваю член у ее входа и толкаюсь внутрь, медленно, смакуя то, насколько она влажная и тесная вокруг меня, пока я плавно вхожу в ее тело.

Быть с Холланд — это блаженство. Я уверен, что ее тело создано исключительно для меня. Мои бедра резко подаются вперед, пока я полностью не увязаю в ней. Так глубоко, что я уже не понимаю, где заканчивается она и начинаюсь я, и это чертовски божественно.

Ее крошечные ладони вцепились в простыни, и каждый раз, когда я выхожу и с силой вбиваюсь обратно в ее тесное тело, они сжимаются так, что костяшки пальцев белеют от напряжения.

— Рид, еще, пожалуйста, — умоляет она.

Мои руки крепче сжимают ее талию, пока я мощно вхожу в нее, и мои толчки с каждым разом становятся все жестче и глубже. Я опускаю руку между нами, чтобы ласкать ее клитор. Мне нужно довести ее, нужно, чтобы она сломалась на моем члене. Каждый раз, когда мои бедра шлепают по ее попке, обжигающее удовольствие выстреливает мне прямо в позвоночник.

— Кончай, Холланд, кончай на моем члене, — хрипло шепчу я. Я не продержусь больше ни чертовой секунды, пока она так сжимает мой член, и я не смогу кончить, если она не сделает это вместе со мной.

Еще несколько грубых мазков большим пальцем, и она стонет мое имя. Самый сладкий звук в этом гребаном мире взрывается вокруг меня. Ее киска сжимается, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня с обрыва. Я падаю вместе с ней, уходя на всю глубину и кончая внутри нее. Я кончаю так сильно, что перед глазами плывут темные пятна. Я подаюсь вперед, наваливаясь на нее своим телом, и покрываю поцелуями ее позвоночник. Блять, я чувствую, как мы выплескиваемся из нее, и это самое горячее, что я когда-либо ощущал.

Я никогда ни с кем не спал без защиты. Еще одно «впервые» с Холланд.

Она слегка покачивается, поэтому я осторожно выхожу из нее, а затем отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Ничего не могу с собой поделать. Вид моей спермы, вытекающей из нее, едва ли не заставляет меня снова встать.

Эта девчонка чертовски испортила меня. Без сомнений.

Я встаю, иду в ванную и беру полотенце. Смочив его теплой водой, я возвращаюсь к ней на кровать и бережно вытираю ее. Она удовлетворенно вздыхает и укутывается в одеяло. Я бросаю полотенце в корзину для белья, натягиваю на нас одеяло и ложусь рядом.

Я прижимаю ее к себе, и она утыкается мне в изгиб шеи, рассеянно перебирая пальцами мою бороду.

— Мне нужно забрать Эвана завтра днем, но утром я хочу отвезти тебя кое-куда. Поход в океанариум мы переносим, чтобы Эмери тоже смогла пойти. Ты как, в деле? — спрашиваю я.

Холланд смотрит на меня сонными, удовлетворенными глазами и кивает.

— Куда?

Я ухмыляюсь.

— Это не было бы сюрпризом, если бы я тебе рассказал, верно?

— Главное, чтобы я могла поспать подольше восьми. Я так давно не отсыпалась.

Наклонившись, я целую ее нежно и сладко.

— Спи, детка. Утром я уйду на пробежку и не стану тебя будить.

Она что-то сонно бормочет, но в следующее мгновение я понимаю, что она уже похрапывает. Легкое, до безумия милое посапывание, и я смеюсь. Холланд Паркер уничтожает меня, и у меня нет ни малейшего желания это прекращать.

Я не помню, когда в последний раз спал так спокойно. Я ни разу не проснулся, пока солнечный свет не хлынул в окна моей спальни. Обычно я встаю до рассвета, иду на пробежку или тренировку, а потом выпиваю протеиновый коктейль. Сегодня же я проспал подольше вместе с Холланд, и не жалею ни об одной секунде. Она крепко спит в моих объятиях, тесно прижавшись к моему телу.

Утреннее солнце отбрасывает теплое оранжевое свечение на ее и без того идеальную кожу. Я остаюсь в таком положении, приподнявшись на локте, и наблюдаю за мерным вздыманием и опусканием ее груди во сне. Ее темные ресницы рассыпались по щекам, капризные, пухлые розовые губы совершенно без косметики. Ее кожа безупречна, она прекрасна. Я мог бы смотреть, как она спит, весь день, но сегодня я хочу отвезти ее в одно место, а времени у меня не так много.

Мои губы касаются теплой, поцелованной солнцем кожи на ее плече. После нескольких прикосновений она начинает шевелиться, из сочных губ срывается сонный стон.

— Доброе утро, красавица, — говорю я, крепче обхватывая руками ее талию.

— Ммм, доброе утро.

Она оглядывается на меня через плечо и сонно улыбается.

— Хорошо спалось?

— Да. Эта кровать просто потрясающая. Я могла бы спать здесь каждую ночь, она как облако.

«Я бы тоже мог», — думаю я, но держу эту мысль при себе. Она просила об отношениях без обязательств, но с каждым днем мне все труднее и труднее не отдаваться им полностью.

— Я пойду сделаю смузи и быстро сполоснусь в душе. Хочу выехать в ближайший час. Как думаешь, справимся? — спрашиваю я.

Она кивает, уткнувшись в мою руку, но даже не делает попытки встать.

Я смеюсь и целую ее за ушком.

— Поднимай свою милую попку.

— Извини, это все кровать. Она божественна.

Кровать тут была совершенно ни при чем, дело было в девушке, которая в ней лежала.

После быстрого душа я натягиваю джинсы с футболкой и готовлю нам двоим смузи в дорогу. Я сажусь за барную стойку и пишу маме, чтобы узнать, как там Эван. Она присылает фотографию, где они вдвоем пекут блинчики, и я улыбаюсь.

Боже, я обожаю этого ребенка.

— Я готова.

Я поднимаю глаза и вижу Холланд, стоящую передо мной в свитере, джинсах и черных сапогах до колен. Она выглядит так, что пальчики оближешь.

— Рид… — с ухмылкой предупреждает она, — если ты продолжишь так на меня смотреть, мы никогда не доберемся до того секретного места, о котором ты заладил.

— Ладно. Ничего не могу с собой поделать, так и подмывает утащить тебя обратно в постель и продолжить с того места, на котором мы остановились вчера ночью.

Ее щеки краснеют, и я расплываюсь в улыбке.

— Обожаю заставлять тебя краснеть. Ладно, погнали.

Я протягиваю ей руку, и она вкладывает свою маленькую ладошку в мою. Мы идем к пикапу, и я помогаю ей забраться внутрь, потому что она такая крошечная, а затем выезжаю на шоссе. Холланд понятия не имеет, куда я ее везу, но я уже какое-то время думал об этом и наводил справки, так что несколько выходных дней — идеальный момент, чтобы отвезти ее туда.

Мы едем около тридцати минут, прочь из города, в сельскую часть Иллинойса. Наконец я сворачиваю на длинную гравийную дорогу, и Холланд растерянно смотрит на меня.

— «Ранчо Серенити»? Что это?

Я продолжаю вести машину, но беру ее за руку.

— Скоро увидишь.

Она выглядит взволнованной, но когда я сжимаю ее ладонь, чтобы успокоить, она улыбается мне.

Это место прекрасное. Расположенное на окраине Чикаго, оно само по себе кажется кусочком рая. Акры и акры фермерских угодий с пологими зелеными холмами, высокими стенами деревьев и чистым воздухом.

Когда я паркуюсь и помогаю Холланд выйти, к нам подходит владелец, Берт, и приветствует нас. За последние недели я несколько раз разговаривал с ним по телефону и узнал его по фотографии в справочнике на сайте.

— Мистер Дэвидсон? — спрашивает он. Высокий, поджарый, с доброй улыбкой и в ковбойской шляпе, Берт сразу же располагает к себе. Судя по нашим разговорам, он кажется надежным и искренним человеком.

Я протягиваю руку для рукопожатия.

— Здравствуйте, да. Зовите меня Рид. А это моя дев… Это Холланд. — Черт. Холланд округляет глаза, но затем улыбается и жмет Берту руку.

— Что ж, Холланд, добро пожаловать на «Ранчо Серенити». Мы с Ридом уже несколько недель обсуждаем нашу программу, и я знаю, что он хотел сделать вам сюрприз.

Холланд смотрит на меня, затем снова на Берта. Тот тепло улыбается и жестом приглашает нас пройтись с ним.

— Мы с моей женой Долорес основали «Ранчо Серенити» вот уже десять лет назад. У моего тестя диагностировали болезнь Альцгеймера, и жена решила купить этот маленький кусочек рая и посвятить наши жизни помощи тем, кому поставили такой же диагноз, как и ему. Последние десять лет мы расширяли его до того, что вы видите сегодня.

У Холланд на глаза наворачиваются слезы, и я понимаю: до нее начинает доходить, почему я привез ее сюда.

Берт продолжает идти по грунтовой дорожке, пока мы не подходим к большой конюшне, возле которой пасутся несколько лошадей.

— Мы предлагаем безопасное место с дипломированными медсестрами и волонтерами, чтобы дать людям с болезнью Альцгеймера пространство, где они чувствуют себя нужными. У нас здесь, на территории, есть анималотерапия, садоводство, групповые занятия и собаки-терапевты. Иногда людям с Альцгеймером просто нужно место, где они не чувствуют ограничений со стороны окружающих, и где при этом безопасно. В этом и заключается цель «Ранчо Серенити».

Она осматривает ферму, большой амбар и животных.

— Это место невероятное, Берт. То, что делаете вы и ваша жена, просто потрясающе.

Я беру Холланд за руку и мягко сжимаю в своей ладони, и она поднимает на меня взгляд. Ее голубые глаза полны слез.

— Спасибо, — беззвучно шевелит она губами.

— Берт, вы не оставите нас на секунду?

— Разумеется. Я буду прямо здесь, если вам что-нибудь понадобится.

Когда мы остаемся вдвоем, я притягиваю ее к себе и приподнимаю пальцем ее подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

— Надеюсь, я не перешагнул черту, когда разыскивал это место. Я просто… после того как увидел твоего отца, захотел разузнать, что это за проект. У моего приятеля у мамы Альцгеймер, и она часто сюда приезжает. Он говорит, что это действительно сделало ее счастливее. Что, если бы твой папа перебрался сюда, детка?

Слеза срывается из ее глаза, и я смахиваю ее.

— Рид, это место наверняка стоит целое состояние, но, Боже, оно чудесное. Я хочу узнать о нем побольше, но даже то, что я уже увидела, выглядит невероятно. Это могло бы изменить всю его жизнь.

Я киваю.

— Именно поэтому я и хотел устроить тебе сюрприз. Холланд, я знаю твоего отца дольше, чем своего собственного. Он был рядом со мной всегда, когда у меня не было отца. Он важен для меня, и если бы я мог сделать это для него, если ты позволишь мне взять это на себя, для меня это много бы значило.

Теперь Холланд уже плачет вовсю. Всхлип срывается с ее губ, и я перехватываю его глубоким поцелуем, который ощущаю до самой глубины души.

— Это самый потрясающий поступок, который кто-либо когда-либо делал для нашей семьи, Рид, — шепчет она.

— Давай осмотрим остальную часть ранчо, познакомимся с персоналом, и, если ты захочешь, чтобы он переехал сюда, я оплачу год проживания вперед.

Оставшуюся часть экскурсии Холланд тихо плачет, но с трепетом разглядывает все удобства. После того как Берт водит нас по всему ранчо, у меня не остается никаких сомнений. Это место невероятно.

— Вот брошюра ранчо, мой номер на обороте. Не стесняйтесь звонить в любое время, чтобы все обсудить. У нас также есть программа, которая предусматривает постоянное проживание с уходом прямо здесь, на ранчо. Я знаю, это серьезный шаг, и, возможно, вы в этом не заинтересованы, но такой вариант имеется.

— Спасибо, что встретили нас, Берт. Я ценю эту экскурсию. — Я снова жму ему руку, а затем провожаю Холланд обратно к пикапу. Когда мы оказываемся внутри, я поворачиваюсь к ней лицом. — Что думаешь, детка?

— Думаю, ему бы здесь очень понравилось. Ты помнишь, как сильно он любил возиться с цветочными клумбами?

Я киваю.

— Он торчал там в любую погоду, когда не был на мельнице. Стриг газон через день.

— Спасибо тебе, Рид. Это значит для меня больше, чем ты когда-либо сможешь понять. Я не могу выразить, насколько я… благодарна.

Я беру ее руку и целую костяшки пальцев.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, и хочу, чтобы твой папа был в безопасности и радовался жизни в месте, которое ему по душе.

— Я хочу все обдумать и поговорить с его медсестрами и врачами, прежде чем мы примем решение. Может, после Нового года?

— Когда будешь готова. Я поддержу любое твое решение.

Я говорю это, прекрасно понимая, что сделал бы все что угодно, чтобы эта дневная улыбка никогда не сходила с ее лица.

Глава 15

Холланд

Дни складываются в недели, осень незаметно переходит в зиму, и за это время отношения между мной и Ридом меняются. Я не говорила этого вслух, но после поездки на ранчо он стал другим. И перемены коснулись не только нас: «Лавина» проводит свой лучший сезон в истории. Она стремительно взлетает на первую строчку в таблице НХЛ, уверенно продвигаясь к финалу Кубка Стэнли — второй раз за два года. Мечта любого хоккеиста.

МечтаРида .

Для меня огромная радость быть в самом центре этих событий и наблюдать за всем вживую. Разделять восторг Рида, когда он побеждает в матче за матчем. Он играет лучше, чем когда-либо, а если спросить его самого? Он говорит, что мы с Эваном — его талисманы на удачу. Я-то знаю, что это просто Рид, как всегда обаятельный, а на самом деле все потому, что он усерднее тренируется, подходит к делу с умом, меньше тусуется и больше работает над собой.

— Это платье меня не полнит? — спрашивает Эмери, крутясь перед зеркалом в моей комнате в новеньком облегающем черном мини-платье. Последний час она то и дело примеряет наряды для предстоящего корпоратива в юридической фирме. У них с Лэндоном по-прежнему все серьезно, и она весь день только и щебечет о том, как хочет произвести впечатление на его друзей.

— Э-э, нет, но если ты нагнешься, все увидят твою Вирджинию.

Она хихикает и кружится перед зеркалом.

— Значит, берем?

Я приподнимаю брови и как раз собираюсь сказать твердое «нет», когда в дверь звонят.

— Так, не принимай поспешных решений. Я сейчас вернусь.

Смеясь, я выхожу из спальни, пересекаю прихожую и открываю входную дверь.

На пороге стоит высокий парень с коробкой в руках, и я мгновенно теряюсь.

— Здравствуйте, мисс Паркер?

— Да, это я.

Он протягивает мне планшет с ручкой, пытаясь не уронить коробку.

— Вам доставка. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

Я быстро ставлю размашистую подпись и возвращаю ему планшет. Он передает мне коробку, наспех прощается, и я закрываю дверь.

Доставка? От кого? Я ничего не ждала.

Принеся коробку в комнату, я ставлю ее на комод и развязываю большую красную ленту. Снимаю крышку и аккуратно раздвигаю белую папиросную бумагу. Под ней лежит джерси с фамилией “Дэвидсон” на спине и записка.

Я беру листок и пробегаю глазами небрежный почерк, выведенный черными чернилами.

ㅤㅤㅤㅤ

Красавица,

Кое-что от меня, чтобы ты знала, что я думаю о тебе. Скучаю. Сделай одолжение, пришли мне фотку, где на тебе нет ничего, кроме джерси.

;) Рид

ㅤㅤㅤㅤ

— Что это там? — раздается голос Эмери прямо у меня за спиной, пугая меня так сильно, что записка выпадает из рук и улетает за комод.

Я с грохотом захлопываю крышку коробки, оборачиваюсь и пищу:

— Никто. Ничего. — Я нервно смеюсь, а потом понимаю, как подозрительно это, должно быть, выглядит. Из меня просто никудышный лжец, когда дело касается лучшей подруги.

— Ну-у, ла-адно, — протягивает она, качая головой и снова поворачивается к зеркалу. — А как насчет этого?

Черное мини исчезло, сменившись бордовым бархатным платьем с запахом.

Все мое тело заметно расслабляется, когда я вижу, что она переключилась и не станет заставлять меня показывать содержимое коробки. О чем только думал Рид?

Все могло закончиться очень плохо.

— Да, определенно. Точно оно. Выглядит так, будто его сшили специально для тебя, Эм.

Ее лицо расплывается в улыбке.

— Правда? — Она снова поворачивается к зеркалу и проводит ладонями по платью.

— Правда. Я даже завидую. Ты отлично проведешь время и будешь самой красивой девушкой во всем зале.

И я не лгала. Эмери обладает той редкой красотой, когда при ее появлении в помещении все замирают. Каждый оборачивается. А она этого даже не замечает. Никогда не видит, какое внимание привлекает, и именно это делает ее такой прекрасной, изнутри и снаружи.

— Я нервничаю, Холл. Это первый раз, когда мне кто-то нравится по-настоящему. Ну, понимаешь, когда это не просто поверхностно и «ради веселья». Я нравлюсь ему такой, какая есть, и он не ждет от меня ничего другого.

— Слушай свое сердце, оно не подведет. Мой папа всегда говорил мне это в детстве. И только повзрослев, я поняла, насколько это правдивый совет.

Я сажусь на край кровати и поджимаю ноги к груди. Эмери подходит и садится рядом.

— Открываться перед кем-то страшно. Показывать все свои недостатки, причуды и целлюлит. Вот почему я ни с кем не встречаюсь. — Она вздыхает и падает спиной на кровать. — После того изменщика и козла я всех обрекаю на ту же участь.

Я смеюсь.

— Ты слишком забегаешь вперед, сестренка. Страшно давать кому-то такую власть над собой, но дай ему шанс доказать, достоин он того или нет, прежде чем планировать расставание. Не все изменяют, вокруг полно верных парней.

— Твоя правда. Это дело надо вспрыснуть маргаритой. Или можно пропустить маргариту и перейти сразу к текиле.

— Не могу. Мне нужно готовиться к последнему промежуточному экзамену. Ты веришь, что через пять месяцев я выпускаюсь и наконец-то получу диплом?

Она приподнимается на локтях и смотрит на меня.

— Конечно верю, дурочка. Ты вкалывала ради этого, Холланд, ты это заслужила.

— Какие мы сентиментальные. — Смеясь, я толкаю ее ногой. — В общем, платье супер. А теперь мне пора возвращаться к учебе. Я люблю тебя, созвонимся завтра?

— Ладно, ладно, ухожу. Позвони, как освободишься, сходим в «Starbucks» и обсудим последние новости из «Дневников вампира».

— Идет.

После ухода Эм я ложусь на кровать со своими книгами и пытаюсь заняться дипломной работой. Вот только все то время, что я стараюсь сосредоточиться, мой взгляд то и дело косится на белую коробку на комоде.

Я прикусываю губу, пытаясь вчитаться в текст на бумаге, но строчки расплываются. Вместо этого я думаю о присланном Ридом джерси и гадаю, неужели он правда ждет от меня фотографию в нем.

Скорее всего, нет.

Но… представляешь его лицо, если я это сделаю?

В этот момент я и решаюсь. Была не была. Сделаю то, чего Рид Дэвидсон ожидает меньше всего.

Отодвинув книги в сторону, я слезаю с кровати, достаю джерси из коробки и быстро переодеваюсь. Подхожу к зеркалу и изучаю свое отражение. Сине-белое джерси на размер больше, чем нужно, полностью закрывает попу, и лишь у самого края мелькает намек на бедра, будто на мне надеты короткие шортики.

Довольная результатом, я подхожу к кровати, беру телефон и делаю пару селфи — сначала надув губы, потом с улыбкой, а после снимаю в зеркале вид сзади, чтобы была видна его фамилия, для пущего дразнящего эффекта.

Прежде чем успеваю передумать, я отправляю их. А затем пытаюсь забыть о том, что только что натворила. Я возвращаюсь к учебе в ожидании его ответа, и через несколько минут телефон вибрирует.

Рид : Ты меня убить вздумала? Детка, охренеть просто… Я на тренировке с парнями, и сейчас вообще не время для стояка.

Я расплываюсь в улыбке.

Я: Прости… хотя нет, не прости. Не думал, что я решусь, да?

Рид : Хорошо, что тренировка почти закончилась. Можно мне заскочить? Я захвачу ужин.

Я : Мне нужно учиться. Вот прямо по-настоящему учиться, Рид. А не в твоем варианте, когда все заканчивается тем, что ты меня отвлекаешь, и я ничего не успеваю.

Рид : Я буду держать руки при себе. Обещаю.

Я закатываю глаза на его сообщение. Мы оба знаем, что этому не бывать, но я все равно соглашаюсь, потому что соскучилась.

Я : Сильно сомневаюсь. Скоро увидимся.

Вместо того чтобы переодеться обратно в старую футболку и спортивки, я остаюсь в его джерси, хотя и знаю, что ему будет непосильно вести себя прилично и держать руки при себе. Я продолжаю работать над дипломом, пока не слышу тихий стук в дверь. Схватив с комода шорты, я быстро натягиваю их и открываю дверь.

Рид стоит на пороге с пакетом еды из моего любимого ресторана, и у меня замирает сердце. Наши правила не запрещают делать друг другу приятное, но в них четко сказано: «не влюбляться», и в этом пункте я с треском проваливаюсь. С каждым днем мои чувства к Риду становятся все сильнее, нарушая абсолютно все установленные нами рамки. Я никогда не признаюсь ему — не только потому, что знаю, что это не взаимно, но и потому, что обещала не усложнять ему жизнь, а любовь все усложняет.

Ему нужно сосредоточиться на Эване и своей хоккейной карьере. Не говоря уже о том, что я потеряю Эмери, если она узнает, что я влюблена в ее брата. Против нас играет слишком многое. Но несмотря на все это, я втайне хочу, чтобы все было по-другому.

Сегодня он свеж после душа. Его кудряшки, как обычно, взъерошены, на нем светлые джинсы и черный хенли. Как всегда, бабочки в моем животе устраивают безумный танец в ту же секунду, когда его взгляд пересекается с моим. Он опускает глаза, осматривая меня, и на его губах появляется ухмылка.

— Вживую еще лучше.

У меня все переворачивается внутри от его хриплого голоса.

— Заходи. — Я придерживаю дверь, пропуская его.

— Твой папа спит?

Я киваю.

— У него сегодня был тяжелый день, поэтому он лег пораньше.

Рид ставит пакет с едой на журнальный столик, а затем подходит и притягивает меня к себе.

— Я, черт возьми, не могу перестать думать о тебе.

Он наклоняется и впивается в мои губы поцелуем. Его сильные, мозолистые ладони обхватывают мою спину, прижимая к себе.

Пока все не зашло слишком далеко, я отстраняюсь и делаю шаг назад.

— Ты обещал вести себя прилично.

Смущенно пожав плечами, он смеется.

— Я обещал попробовать. Я попробовал.

— А теперь дай мне тебя накормить.

С этим я спорить не стану. Я совсем забросила себя и жутко голодна. Если не считать визита Эм и приготовления ужина для папы, я весь день просидела взаперти, пытаясь сдвинуть диплом с мертвой точки.

Я забираю еду со стола, беру Рида за руку и веду в свою комнату. И только сейчас я осознаю, что моя комната до сих пор выглядит точь-в-точь как в старших классах, и мне, наверное, стоило прибраться, прежде чем звать его. Я ставлю еду на прикроватную тумбочку и принимаюсь спешно собирать разбросанную повсюду одежду и книги.

— Извини за беспорядок, я еще толком не успела прибраться, — бормочу я. Я заталкиваю вещи в корзину для белья и расставляю книги на полку. Я суечусь, но когда Рид подходит, забирает книгу из моих рук, ставит ее на полку за моей спиной и берет меня за подбородок, это чувство улетучивается.

— Мне плевать, как выглядит твоя комната, детка. Я пришел к тебе. — Он ухмыляется. — Ну и ради этого пицца-буррито.

Я толкаю его локтем в бок. Он наклоняется и дарит мне мягкий, на удивление невинный поцелуй, а затем переключается на еду.

Это простой момент, но он говорит о многом. О том, какой Рид на самом деле. Мое хрупкое сердце этого не переживет, но я не хочу его отпускать. Порой любовь бывает эгоистичной, и прямо сейчас я знаю, что лучше буду держаться за то, что у нас есть, чем откажусь от него.

Мы садимся друг напротив друга на моей кровати и ужинаем, но еще до того, как мы заканчиваем, Рид отодвигает еду, перебирается ко мне и целует до изнеможения.

Он мой наркотик, и мне всегда мало.

Рид Дэвидсон — из тех мужчин, которых не забывают. Сколько бы времени ни прошло.

Мы ложимся вместе на кровать, и Рид гасит прикроватную лампу. Над нашими головами на потолке все еще висят светящиеся в темноте звезды, которые Эмери подарила мне на шестнадцатилетие, и они светят так же ярко, как и в день подарка.

Он берет мою руку в свою и просто держит. Его пальцы крепко переплетены с моими.

Этот момент между нами кажется… особенным. Более интимным. Из тех моментов, что кажутся грандиозными даже в своей простоте.

— Ты веришь в родственные души? — раздается его глубокий хриплый голос.

Я поворачиваюсь к нему, но в сиянии искусственного Млечного Пути на моем потолке могу различить лишь силуэт его лица.

— Верю. Поразительно думать, что где-то в мире есть человек, созданный именно для тебя. Специально для тебя предназначенный.

— Да. Я в последнее время часто об этом думаю. Ты ведь знаешь, что мой отец ушел, когда Эмери была совсем крохой.

Я киваю, и он продолжает:

— Несколько месяцев назад я поговорил с ним впервые с тех пор, как он ушел. И до сих пор не могу выкинуть это из головы. Думаю о нем. И злюсь на себя за это. За то, что дал ему такую власть над собой. Я злюсь, и мне хреново, Холланд.

Боль в его голосе ранит мне сердце. Разбивает его на мелкие осколки. Я поворачиваюсь к нему и перебираюсь так, чтобы лечь на него сверху. Я прижимаюсь ухом к его груди, считая мерные удары сердца. Его рука находит мои волосы, рассеянно накручивая прядь на палец.

— Наверное, тот разговор заставил меня столкнуться с дерьмом в моей голове, которое я прятал и избегал. Притворялся, что проблемы нет, а теперь приходится с ней разбираться. Это нелегко, но, думаю, я готов простить его, и, кажется, это во многом связано с Эваном. Он изменил меня за то короткое время, что находится здесь, и я уже не представляю, как жил без него раньше. Будто старик на небесах знал, что он мне нужен, даже когда я сам об этом не догадывался.

— Мне кажется, наше будущее всегда предрешено, еще до того, как мы готовы его увидеть. Порой нам слишком комфортно в нашей жизни, и мы не хотим замечать необходимость перемен. Вот почему люди оказываются в ступоре, когда их жизнь переворачивается с ног на голову, — они просто не хотят смотреть правде в глаза. То, что ты делаешь, Рид, — это смело. Это внутренний рост, а для него нужно мужество.

Он шумно выдыхает. Его пальцы скользят в мои волосы на затылке, а большой палец нежно массирует кожу головы.

— Иногда так не кажется, но, думаю, единственный способ двигаться дальше — это простить его и отпустить.

Я слегка приподнимаюсь на его груди и убираю кудрявую прядь с его лба. Быть вот так с Ридом кажется чем-то совершенно естественным.

— Ты не можешь контролировать чужие поступки, но в твоих силах решать, позволять ли им влиять на тебя. Думаю, если ты отпустишь обиду, это позволит тебе идти дальше.

Рид на мгновение умолкает. Вторая его рука легко скользит по моей руке, оставляя мурашки везде, где касаются кончики его пальцев. Воздух в комнате словно изменился, будто произошел какой-то сдвиг. Я чувствую это, и, если бы пришлось ставить, Рид тоже чувствует.

— Ты хороший человек, Рид, — шепчу я в темноте под сияющими над нами звездами. Мои веки тяжелеют, усталость медленно разливается по телу, пока мерное вздымание его груди не убаюкивает меня.

И уже засыпая, я готова поклясться, что слышу его шепот:

— Если бы только я был достаточно хорошим человеком для тебя, Холланд Паркер.

Глава 16

Рид

— Уид, а мы можем завести настоящего осьминога? — спрашивает меня Эван с абсолютно серьезным выражением лица. Черт, ну почему дети такие милые? И почему я на полном серьезе раздумываю над тем, чтобы купить ему осьминога? Спорю, это заставило бы его улыбнуться. Вот почему говорят, что родители — тряпки, потому что если бы этот ребенок попросил у меня единорога, я бы сделал всё возможное, чтобы достать его.

— Малыш, осьминоги не очень-то приспособлены для того, чтобы жить в домах с людьми. Они живут в океане. Это их дом.

Он хмурит брови, обдумывая мои слова.

— Но... как же аква-реум?

— Ну, это исключение.

— А что такое ис-клю-че-ние?

Я глубоко вздыхаю.

— Знаешь, дружище, а что если мы начнем с рыбки? С такого маленького мальчика, как ты, и назовем его Пиклз два ноль? Может, когда-нибудь мы и заведем настоящего осьминога, но пока, думаю, придется обойтись Пиклзом.

— А она может быть зеленой?

Я киваю.

— Она может быть любого цвета, какого захочешь. Скоро поедем и выберем ее, но прямо сейчас нам нужно идти, потому что у тебя встреча с Ари и Кеннеди, а я помогаю дяде Лиаму собирать какую-то детскую штуку.

Эван морщит нос.

— Мне надо на горшок.

Ну всё. Время пошло. Я прочитал кучу книг об приучении к горшку и о разных методиках, и узнал достаточно всякого дерьма, чтобы понять: мы справимся.

Все дети разные, и всё дело в том, что подходит именно им. Это я усвоил.

Я достаю коробку хлопьев «Cheerios» с верхней полки кладовой и бегу в ванную вслед за Эваном. Он забирается на свой табурет и спускает штаны, а перед самым началом я бросаю несколько колечек в воду унитаза и протягиваю кулак.

— Ты справишься, дружок, — говорю я, и его маленький кулачок ударяется о мой.

Мы — команда, и будь я проклят, если мы не пройдем этот путь к горшку вместе.

Я отворачиваюсь, чтобы дать ему немного личного пространства, и, видит бог, небеса разверзаются — я слышу звук уверенной струи, а затем победный крик.

— Я сделал это, Уид, я сделал это!

Он прыгает от радости и чуть не слетает с табурета, но я в последний момент его ловлю.

— Я знал, что ты сможешь. Ты ведь понимаешь, что теперь ты официально большой мальчик, да?

Его улыбка настолько заразительна, что я и сам ухмыляюсь во весь рот. Впервые с тех пор, как он стал жить со мной, я чувствую уверенность, что, возможно, справлюсь с этим. Может, как-нибудь мы во всем разберемся вместе.

Жизнь чертовски изменилась по сравнению с тем, что было раньше, но я ловлю себя на мысли, что не скучаю по прошлому. Я по-прежнему вижусь с Ашером, Хадсоном, Бриггсом и Грэмом на тренировках, и иногда мы выпиваем где-нибудь по пиву или устраиваем барбекю у кого-то дома, но я ни капли не скучаю по прожиганию жизни в барах. Или по погоне за девчонками, которых я не собирался больше видеть после безликого секса на одну ночь. Это правда: до Эвана... до Холланд я был словно онемевшим. Заглушал себя девчонками, тусовками, выпивкой, а сейчас всё в моей жизни хорошо, и я не хочу делать ничего, что могло бы это разрушить.

Моя жизнь стала другой, и я бы не хотел никакой иной.

Собрав на скорую руку сумку и прихватив Пиклза, мы направляемся к Лиаму и попадаем в полный хаос. Стоило мне закрыть за собой дверь, как в прихожую влетает Джульетт.

— Привет, Рид. Пока, Рид! — Она пробегает мимо меня так быстро, что скользит в носках по паркету.

— Э-э, что происходит? — спрашиваю я, но её уже и след простыл, а мы с Эваном остаемся стоять, переглядываясь в полном недоумении от того, что это сейчас было.

Затем из коридора с визгом вылетают Ари и Кеннеди, а Лиам несет на их хвосте.

— Война на Нерфах! — кричит Ари, проносясь прямо мимо меня и едва не врезаясь в стену.

Оу. Черт.

К войнам на Нерфах мы здесь относимся очень серьезно.

— Так, Эв, мы попали на поле боя. Время готовиться. — Я беру его за руку и тащу в детскую, где снимаю со стены два автомата. Лиам устроил для Ари и Кен целую стену с Нерфами. Черт, хотел бы я иметь такую в детстве.

— Мы не разделяемся. Если разделимся, они скорее устроят нам засаду. За мной.

Эван хихикает, а затем зажимает рот ладошкой, чтобы приглушить смех. Ну какой он милый.

И он мой , думаю я.

Я на цыпочках возвращаюсь в коридор, держа пластиковый автомат наготове, словно я дипломированный агент ФБР, собирающийся зачистить дом. Дойдя до конца стены, я резко вылетаю за угол, проверяя все остальные углы, но никого не нахожу.

— Они хитрые. Никогда не ослабляй бдительность.

— А что такое бди-тель-ность?

— Неважно. Просто иди за мной.

Нам нужно поработать над тактикой ведения войны, но мы к этому придем. Он идет за мной по дому, пока я ищу девочек, и как раз когда я прохожу мимо гостиной, слышу хихиканье. Слабое, но это точно Ари.

Я указываю на гостиную, и Эван кивает, поднимая автомат выше. Он размером почти с него самого, и я чуть не умираю от смеха, но мне удается сохранить серьезное лицо, пока мы штурмуем гостиную. Я замечаю пластиковые каблуки Ари, торчащие из-за игрового домика, поэтому забираюсь на него как можно тише и кричу:

— Бу!

Они визжат так громко, что готовы лопнуть стекла в окнах, и выползают из-за дивана. Как только показывается голова Ари, Эван спускает курок, попадая ей прямо в середину лба.

Оу, черт.

Лицо Ари кривится, и она начинает реветь. Бедный Эван выглядит так, будто сейчас заплачет вместе с ней. Его панический взгляд бросается на меня, и я качаю головой.

— Всё хорошо, не переживай.

Я подхватываю её на руки и крепко прижимаю к себе в тех самых объятиях, которые умеет делать только дядя Рид, и вскоре её слезы высыхают, а на лице появляется улыбка.

— Скучала по тебе, дядя Рид.

— Скучал по тебе еще сильнее, моя красавица. Я привел друга, чтобы вы поиграли, пока я помогаю папе и Джульетт. Это Эван.

Эван смотрит на нее с маленькой, робкой улыбкой.

Я опускаю Ари рядом с ним, и Кеннеди тут же подпрыгивает к Эвану и без лишних слов заключает его в удушающие объятия.

К нему снова возвращается панический взгляд, и на этот раз я просто пожимаю плечами.

— Это девчонки, приятель. Девчонки.

Ари смотрит на потрепанного осьминога в его руках и спрашивает:

— Это твоя любимая игрушка?

Эван кивает.

— Его зовут Пиклз.

— Мою любимую игрушку зовут Принцесса Искорка. Хочешь поиграть в нашей комнате?

Он смотрит на меня, я киваю и выпроваживаю их за дверь. Ну надо же... это оказалось проще, чем я ожидал. Но я понял, что дети в этом плане очень отходчивы.

Теперь, когда война на Нерфах официально окончена, я возвращаю автоматы в комнату девочек и, убедившись, что они увлечены игрой, поднимаюсь наверх, в гостевую комнату, которая станет новой детской.

Стены здесь пока белые, так как они решили подождать и узнать пол ребенка при рождении, но они уже начали заполнять комнату мебелью и гендерно-нейтральным декором.

Джульетт сидит в белом кресле в углу, листая книгу о беременности, а Лиам возится на полу, доставая детали детской кроватки из коробки.

— Вы могли бы и предупредить меня, что я иду на передовую.

Джульетт смеется.

— И где в этом веселье?

— Просто к слову: парни победили. Мог бы и помочь своему лучшему другу, чувак, — говорю я Лиаму. Он качает головой и продолжает вытаскивать деревянные детали.

— Ладно, папочки заступают на дежурство. — Джульетт поднимается со своего кресла. Её беременный животик наконец-то начинает округляться. Маленький бугорок под футболкой, но Лиам всё равно тянется к нему и ласково гладит. — Мамочка устала, у нее всё болит, и я хочу принять ванну с пеной в полной и абсолютной тишине.

— Ужин и дети на мне, иди отдыхай, малышка, — воркует Лиам.

Никогда не видел парня, настолько влюбленного в свою жену. Видеть этих двоих вместе — единственное, что мне нужно, чтобы верить в любовь. Настоящую, искреннюю, которая случается раз в жизни. Это то, что они делят друг с другом, и, черт возьми, видеть, как мой лучший друг проживает это после всего, через что он прошел, — невероятно. Никто не заслуживает этого так, как он.

Джульетт быстро целует его и оставляет нас, парней, собирать мебель.

— До сих пор не верится, что вы ждете родов, чтобы узнать пол. Мне обязательно нужно знать заранее.

Он смеется.

— Это её желание, а мне в радость делать всё, что она хочет. В любом случае, пока ребенок здоров — это единственное, что имеет для меня значение. Вот с девчонками другая история. Они спрашивают нас как минимум дважды в день, не расскажем ли мы им. Ари пыталась подкупить меня обнимашками, но я сказал ей, что я сильнее этого.

— Я не удивлен.

— Ну, так как дела с Эваном и Холланд?

Черт, сразу к самому интересному.

— Эван потрясающий ребенок. Мне нравится проводить с ним время. Он сегодня впервые пописал на горш... — я осекаюсь, — в унитаз. Это казалось настоящей победой.

Я чувствую какое-то странное тепло в груди, когда думаю об Эване и о том, через что он прошел с тех пор, как мы встретились. Ночные кошмары уже почти полностью прекратились, с тех пор как я купил ему ночник, который проецирует морские фигуры на потолок, и перед сном мы читаем не одну, а три сказки. Он обожает всё, что связано с джунглями или морем. Большие приключения, и, черт, мне нравится сочинять их для него каждый вечер. Не то чтобы я могу приписать себе заслугу за ночник. Холланд сделала всё возможное и невозможное, чтобы обустроить для Эвана место, где он чувствовал бы себя... собой. Зная, что он помешан на океане и морских обитателях, она превратила его комнату в подводное приключение, так что каждый раз, когда он переступает порог, он смотрит вокруг с благоговением.

До меня как-то не доходило, насколько прочно Холланд вошла в нашу жизнь. Мы вошли в привычную колею, нам комфортно, и я к этому привык.

— Чего это у тебя такое выражение лица? — спрашивает Лиам, недоуменно нахмурившись.

— Какое выражение? Нет у меня никакого выражения, — бормочу я. Я вру, и, судя по его лицу, он это прекрасно понимает.

— Даже не начинай. Что ты от меня скрываешь?

— Ничего.

Лиам бросает в меня пакет с шурупами, попадая прямо в лицо. Следом он берет отвертку, и я вскидываю руки в знак капитуляции.

— Ладно, ладно. Это лицо приносит мне деньги, полегче с ним.

— Ты идиот. — Лиам смеется. — А теперь колись, что ты, черт возьми, прячешь. Оу, это Холланд, да? Вот почему ты вдруг стал таким скрытным.

Черт.

— Всё сложно.

На этот раз Лиам запрокидывает голову и хохочет, его глубокий смех разносится по пустой детской.

— А когда бывает просто? У нас с Джульетт тоже всё было сложно, и посмотри на нас теперь. Выкладывай.

Вздохнув, я запускаю руку в свои растрепанные волосы и смотрю на него.

— Мы установили эти дурацкие гребаные правила, которые должны были всё упростить. Сделать так, чтобы не было никаких сложностей, а в итоге мы только устроили беспорядок. И её полностью устраивает, как всё есть сейчас, но я не могу перестать думать о ней. Что бы я ни делал, всё, о чем я могу думать, — это Холланд.

— Ты любишь её, — просто говорит Лиам.

— Воу, это слишком громкое слово. Слишком сильное. В смысле, я вообще не умею кого-то любить.

— Херня. Ты любишь свою маму, Эмери, Эвана. А как насчет Ари и Кеннеди? Ты любишь их с самого дня их рождения. А как насчет всех тех раз, когда ты выручал, Рид? Вечеринки в честь дня рождения, которые ты помогал мне организовывать, дни, когда мне приходилось задерживаться на работе, и ты забирал их вместо меня? — Он замолкает, и я вижу искренность в его глазах. От этого у меня сжимается сердце, и я достаточно мужчина, чтобы это признать. Лиам и эти девочки — такая же моя семья, как мама и Эмери, и так было всегда. Все они дают мне смысл в жизни. Быть их дядей. А теперь... Эван и Холланд дают мне смысл. Просто в каком-то пугающем, совсем другом ключе.

— Мне чертовски страшно, чувак. Любовь? Любовь — самая пугающая вещь в этом гребаном мире. Она делает тебя уязвимым.

— Ты прав. Именно это любовь и делает. Она выворачивает тебя наизнанку, оставляет без кожи. Страшно давать кому-то другому возможность причинить тебе боль. Но, Рид, Джульетт — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, и ты это знаешь. Она сделала меня лучшим мужчиной, и я люблю её так чертовски сильно, что сделал бы ради неё всё на свете. Да, было страшно открыться и сказать: «пожалуйста, люби меня так же, как я люблю тебя», но если бы я этого не сделал, у меня не было бы любви всей моей жизни и моей семьи. — Он замолкает, переводя взгляд с меня на детскую кроватку перед собой, а затем снова смотрит на меня. — Иногда нужно просто отбросить этот страх и жить. Ты сам когда-то сказал мне, что если я позволю ей уйти, это станет величайшей ошибкой в моей жизни. Последуй собственному совету.

— Она потрясающая, и, боже, я с ума по ней схожу, но я не хочу ранить Эмери. Не хочу разрушить дружбу, которая связывает их двоих. Она мне никогда этого не простит. Это одна из причин, почему мы вообще придумали эти дурацкие правила.

Он качает головой.

— Ты серьезно думаешь, что Эм будет дело до того, что ты влюбился в её лучшую подругу?

— Зная Эм и тот факт, что она угрожала мне физической расправой за один только взгляд в сторону Холланд, — скорее всего, да. Но думаю, она бы с этим смирилась... со временем.

— Думаю, тебе нужно поговорить с Холланд. Сказать ей, что ты чувствуешь. Быть честным. Нет ничего плохого в том, чтобы проявить уязвимость и открыться.

Я киваю.

Он прав. Мне нужно поговорить с Холланд и прямо сказать ей, что эти гребаные правила меня больше не устраивают.

Не тогда, когда всё, чего я хочу, — это сделать её своей, и только своей. Держать её в своих руках каждую ночь, возвращаться к ней после долгих выездов. Я, блять, люблю её.

И у меня есть идеальный план, как ей об этом сказать.

Глава 17

Холланд

— Рид, — вскрикиваю я, но его длинные толстые пальцы заглушают мои стоны. Они оказываются у меня во рту после того, как он потребовал, чтобы я их посасывала.

Он заглядывает мне в лицо из-под моих ног, его непослушные темные кудри растрепались от того, что я постоянно тянула и дергала их, пока он пожирал меня, как изголодавшийся человек. Его глаза затуманены похотью, когда наши взгляды пересекаются, и на его губах медленно играет лукавая ухмылка.

Он настолько хорош собой, что я просто поверить не могу. Особенно в такие моменты, когда он ласкает ртом мой клитор, даря мне столько наслаждения, сколько я еще никогда не испытывала.

Я хнычу, когда его язык проходится по мне, поглаживая клитор. Наслаждение становится невыносимым. Как раз в тот момент, когда мне кажется, что я сейчас взорвусь и увижу звезды, он прекращает свой натиск.

— Мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

Его слова вибрируют у моей киски, и я разочарованно стону. Это худший вид пытки.

Я запускаю пальцы в его волосы и тяну обратно туда, где хочу чувствовать его губы, и он усмехается.

— Я снял коттедж на следующую неделю. У меня семь дней выходных, и мы едем в Кеттл-Морейн. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— Мы серьезно обсуждаем это... прямо сейчас? — визжу я. Я лежу перед ним абсолютно голая, его голова у меня между ног, а он хочет поговорить о планах на следующую неделю?

— Мы можем обсудить это во всех подробностях, или ты могла бы просто сказать «да». — Его теплое дыхание обжигает внутреннюю сторону моего бедра, отчего по коже пробегают мурашки. Я напряжена до предела; кажется, будто я могу лопнуть в любую секунду. — И мы могли бы закончить прямо здесь, я бы дал тебе именно то, чего ты хочешь... — Он замолкает, а затем проводит языком по моему клитору один раз, а потом второй.

— Рид Дэвидсон, — я приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть на него сверху вниз, — ты что, принуждаешь меня... с помощью оргазма?

— Я оскорблен, Холланд. Как будто я когда-либо мог.

И все же глуповатая ухмылка на его лице говорит об обратном. Его палец погружается в меня, сгибаясь и лаская изнутри, пока моя спина не выгибается над кроватью, руки сжимают простыни в кулаки, а его имя срывается с моих губ.

Так близко, я уже чувствую это.

И тут он останавливается. Опять.

— Рид! — визжу я. — Прекрати.

Он смеется.

— Скажи «да».

— Нет.

Один палец превращается в два, а его губы смыкаются на моем клиторе. Он посасывает его и медленно, томно двигает пальцами внутри меня, пока я снова не оказываюсь на грани.

Я выгибаюсь ближе к его рту, отчаянно желая наконец перешагнуть тот край, которым он меня дразнил, но тут он отстраняется и снова смотрит на меня снизу вверх.

— Ладно! Боже, ладно.

— Правда?

— Да, а теперь, пожалуйста, сделай... — я умолкаю. Через несколько секунд он уже поднимается, накрывая меня своим крепким, подтянутым телом, и одним плавным движением входит в меня, заполняя целиком. Проходит совсем немного времени, и мы оба становимся горячими и липкими от пота; пальцы Рида ласкают мой клитор, когда мы оба кончаем.

Его мускулистые руки притягивают меня к его груди, когда он откидывается на кровать. Мое ухо прижато к ней, я слушаю, как бешено стучит его сердце, и мои глаза тяжелеют.

— Ты правда поедешь? — спрашивает он. Я чувствую его губы на своей макушке.

Я киваю.

— Не потому, что ты шантажировал меня оргазмом, а потому, что Эмери уже позвала меня и пригрозила физической расправой.

Рид усмехается.

— То есть после всего этого ты и так собиралась поехать?

— Ага. Но ты был так настроен, что я не хотела тебя останавливать.

Он смеется.

— Какая жертвенность.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него.

— Знаешь... я ведь несколько раз говорила ей «нет». Вообще-то, много раз. Я просто... я переживаю, что она поймет, что между нами что-то есть. Она знает меня лучше всех. Я нервничаю.

Рид молчит. Он ничего не говорит по поводу моих страхов, но его губы снова касаются моих волос, и это приносит мне утешение.

— Мы друзья, детка. Мы всегда ими были, и Эмери это знает. Она ничего не заподозрит.

Моя тревога не исчезает. Мне остается только надеяться, что, как бы хорошо Эм меня ни знала, она не видит меня насквозь.

— Мне придется задержаться на работе сегодня, — говорит Эмери. — Так отстойно, но шеф сейчас ведет одно огромное дело, и нам всем приходится впахивать сверхурочно. Я выеду попозже, так что тебе придется поехать с Ридом и Эваном, но я отстану от вас ненадолго. Ты же знаешь мою маму: ей обязательно нужно проснуться ни свет ни заря и примчаться туда, чтобы проверить, всё ли готово.

При упоминании Рида мое сердце делает кувырок, но я слегка усмехаюсь.

— Твоя мама самый организованный человек из всех, кого я знаю. Жаль, что нам с тобой это не передалось. Я могу поехать с Ридом и Эваном, без проблем. Думала, может, взять с собой папу, но просто не знаю, как он перенесет смену обстановки. Мона сказала, что с радостью посидит с ним.

Мне ненавистно оставлять его дома, но я знаю, как важно соблюдать его режим и находиться в привычном для него месте. Это единственное, на чем его врач твердо настаивал с тех пор, как ему поставили диагноз. Я благодарна, что у нас есть Мона, и она вызвалась побыть с ним подольше на этой неделе, чтобы я могла поехать с Эм и её семьей.

— Тебе это нужно, Холланд. Несколько дней вдали от обязанностей, учебы и работы. Всё будет здорово, — жизнерадостно говорит Эмери. — Это как раз то, что тебе нужно, чтобы расслабиться и отдохнуть.

Мои мысли тут же уносятся назад, всего на несколько дней до этого, когда Рид своим ртом заставлял меня согласиться на эту спонтанную поездку.

Как бы я ни была счастлива с Ридом... в последнее время чувство вины, кажется, давит всё тяжелее и тяжелее как на мое сердце, так и на мысли.

Наши отношения с Ридом начинались как что-то ни к чему не обязывающее, а теперь это ощущается как нечто гораздо большее. Мне следовало знать, что я не смогу задвинуть свои чувства на задний план и ограничиваться с ним только физической близостью. Чувства всё усложняют, а наша ситуация и без того достаточно сложная.

— Да, всё будет здорово. Мне не терпится провести с тобой время. Пойду собирать вещи, увидимся позже, ладно? Аккуратнее на дороге.

— Ты тоже, детка. Люблю тебя, пока!

Мы заканчиваем разговор, и я сажусь рядом со своим пустым чемоданом, уставившись на него.

Ты справишься, Холланд . Три дня взаперти с парнем, в которого ты тайно влюблена, и твоей лучшей подругой, которая, скорее всего, убьет вас обоих, если обо всем узнает.

И какое место подойдет для этого лучше, чем уединенный коттедж в глуши леса, где никто не найдет наши трупы?

Я стону и падаю обратно на кровать.

Это всего три дня. Я повторяю эту мантру весь оставшийся день, пока собираю вещи, и не успеваю опомниться, как в дверях моей спальни, застав меня врасплох, появляется Рид.

— Всё собрала? — Он подровнял бороду и зачесал назад свои буйные кудри, отчего стал выглядеть еще красивее. На его широкие плечи наброшена куртка в красно-черную клетку, на нем старые, выцветшие джинсы и ботинки. — Эван в машине. Мы поедем, как только ты соберешься, детка. — Он запечатлевает на моих губах долгий поцелуй и отстраняется, удерживая мой взгляд.

Несмотря на то что он одет для поездки на природу, меня цепляет не его наряд, а счастье в его глазах.

Он воодушевлен, и это заметно по ухмылке на его губах и азарту в его взгляде. Не поймите меня неправильно, я тоже рада выбраться и побыть как с Ридом, так и с Эмери. Но с другой стороны... эти две связи никак не уживаются вместе, и от этого у меня подкатывает тошнота к горлу.

— Ты в порядке? — спрашивает Рид, наблюдая за тем, как я складываю последние вещи в рюкзак.

Я киваю.

— Просто немного нервничаю из-за того, что буду в одном коттедже с Эм... и, ну не знаю. Всё будет хорошо. Наверное, я просто накручиваю себя. Мне просто не нравится лгать ей, Рид.

Его взгляд смягчается.

— Я знаю. Надеялся, что мы сможем поговорить, когда приедем туда сегодня вечером?

— Хорошо.

Он дарит мне еще один быстрый поцелуй, после чего отпускает меня и хватает чемодан с кровати. Тот с театральным грохотом падает на пол.

— Опять началось. — Его глаза озорно блестят. — Надеюсь, внутри лежит то красное кружево, которое мне так нравится.

Я закатываю глаза.

— Пошли уже, Казанова.

Мы загружаем мой чемодан в пикап, и я забираюсь на пассажирское сиденье.

— Хауванд! — кричит Эван с заднего сиденья. Он крепко прижимает к боку Пиклза, а на коленях у него лежит планшет. Рид так долго мучился сомнениями, стоит ли Эвану в его возрасте давать планшет. Он часами прочесывал интернет и в итоге решил ограничить Эвану экранное время, а также убедиться, что все игры, в которые он играет, и всё, что он смотрит, носит обучающий характер.

Это был самый «папский» поступок в мире, и от него мое сердце забилось чуточку быстрее. Видеть, как Рид превращается в этого мужчину, которого я никогда не знала, просто невероятно. Наблюдать за тем, как он прикипает сердцем к Эвану и находит себя в роли родителя, — такое не каждый день увидишь. Это заставляет меня еще больше гордиться им и всем тем, что они вдвоем преодолели вместе за последние месяцы.

— Ты готов к костру и сморам, малыш? — спрашиваю я.

Он восторженно кивает, его глаза загораются в ту же секунду, как я упоминаю сморы.

Я продолжаю:

— Это мое самое любимое в кемпинге. Сморы!

Рид открывает дверь и садится на водительское сиденье.

— Ну что, готовы?

Я киваю, а Эван издает победный крик.

Поехали.

Дорога до коттеджа проходит на удивление тихо, если не считать лепета Эвана, обращенного к Пиклзу. Мы едем в уютной тишине; одна рука Рида покоится на моем бедре, а другая лежит на руле. Я сосредотачиваюсь на его прикосновении, пытаясь унять нервную дрожь в желудке. Глядя в окно, я наблюдаю, как город исчезает позади, пока мы уезжаем всё дальше в сельскую местность, оставляя городскую черту позади.

Мы сворачиваем на длинную грунтовую дорогу, усыпанную гравием, по которой едем, кажется, целую вечность, прежде чем в поле зрения появляется маленький, очаровательно уютный коттедж. Такой обычно видишь в фильмах Hallmark. Бревенчатый снаружи, с красной входной дверью и клубами дыма, валящими из трубы. К стене дома прислонена поленница дров, а рядом устроено место для костра с большими деревянными креслами вокруг, которое выглядит уютно, даже когда огонь не горит. Я прямо вижу, как пью здесь утренний кофе.

Всё просто идеально, настолько, что я начинаю нервничать чуть меньше. По крайней мере, сейчас.

Рид паркуется на подъездной дорожке перед коттеджем, рядом с внедорожником своей мамы, затем обходит машину, чтобы открыть мою дверь и достать Эвана из автокресла.

Как только моя нога касается земли и я вдыхаю свежий воздух, я улыбаюсь.

— Рид, это место просто невероятное.

— Я рад, что тебе нравится, детка. Я подумал, что всем пойдет на пользу немного побыть вдали от всего, перезагрузиться. Сезон выдался тяжелым, и мне хотелось взять Эвана и показать ему природу. — Он ухмыляется и смотрит на Эвана, который в ответ лукаво улыбается.

— Холланд Паркер, это ты? — доносится с крыльца мягкий, напевный голос. Я поворачиваюсь и вижу маму Рида и Эмери, Кэти, тепло улыбающуюся мне.

— Ну конечно я. Прошло-то всего сколько, недели три с тех пор, как мы виделись? — Я улыбаюсь и шагаю в её раскрытые объятия. Она крепко прижимает меня к себе на несколько мгновений, прежде чем отпустить.

Рид и Эван идут за мной по пятам, и когда очередь доходит до Эвана, она осыпает его порцией дополнительных обнимашек. Очевидно, он уже обвел её вокруг пальца. Не то чтобы я могу её винить... он само очарование. Весь в Рида.

— Так, Рид, хватай сумки, а мы пойдем внутрь греться. — Она заметно вздрагивает и плотнее запахивает пальто. — Эти двое просто окоченеют на таком холоде.

— Да, мам.

Она берет меня за руку, подхватив другой Эвана, и тащит за собой в коттедж. Я не могу сдержать смех. Вот от кого Рид и Эмери унаследовали эту привычку брать всё в свои руки. Сто процентов в свою маму.

— Ты разговаривала с Эмери? — спрашивает Кэти. — Она что-то говорила о том, что ей, возможно, придется задержаться на работе.

— Да, сказала, что нужно задержаться в фирме, но после этого она сразу выедет сюда. Поэтому я и поехала с Ридом и Эваном. Мне некомфортно за рулем, когда идет сильный снегопад, так что Рид предложил меня подвезти.

Она улыбается.

— Ох эта девочка. Вечно в работе, но, полагаю, её трудолюбием можно только восхищаться. Знаешь, они с Ридом оба всегда были так одержимы своими целями. Рид мог играть на улице с этой хоккейной шайбой до тех пор, пока не становилось так темно, что её уже невозможно было разглядеть. Помнишь, как они с друзьями раскладывали дешевенькие фонарики на льду, просто чтобы выкроить еще несколько минут игры?

Я киваю.

О боже, еще бы мне не помнить те дни. Нам с Эм разрешали смотреть, так как пруд был прямо за их домом, и мы стояли на улице с красными носами и стучащими от холода зубами, просто чтобы посмотреть, как они катаются в темноте. Единственным источником света были эти чертовы фонарики, которые они умоляли нас подержать. Даже в перчатках мои руки так замерзали, что полностью немели уже через пару минут, но я всё равно делала это, раз об этом просил Рид.

— У меня до сих пор мурашки бегут, как вспомню, как я тогда мерзла, — говорю я ей.

Именно в те ночи с Ридом на льду я впервые осознала, что моя влюбленность переросла во что-то большее. Та чистая решимость, с которой он совершал свои броски. Несмотря на холод, снег, усталость, он выжимал из себя все силы. Он делал всё возможное, чтобы достичь поставленной перед собой цели.

Дверь открывается, и входит Рид с нашими сумками, впуская вместе с собой порцию холодного воздуха. Он скрывается в гостиной и возвращается уже с пустыми руками.

— Эван, хочешь пойти поискать медведей? — спрашивает он. Он шутит, но выражение лица Эвана просто бесценно.

Глаза Эвана округляются, и он смотрит на меня. Я жму плечами.

— Это тебе решать. Я остаюсь внутри, где тепло и нет никаких медведей.

— Я просто шучу, но я прихватил свою клюшку из тех времен, когда был помоложе. Собираюсь взять Эвана на пруд. Вернемся до темноты. — Он подходит к матери, нежно целует её в щеку и бросает мне улыбку. Они с Эваном выходят на улицу, оставляя нас с Кэти одних на кухне.

— Не поможешь мне помыть картошку для жаркого? — спрашивает она.

— Конечно.

Я беру у нее миску с картофелем и принимаюсь за дело у раковины.

— Знаешь, только не говори Эмери, что я это сказала, но мне кажется, Рид с кем-то встречается, — произносит Кэти у меня за спиной.

Я роняю миску с картошкой, и она со звучным стуком тяжело падает в раковину. Резко повернувшись, я нервно прочищаю горло:

— С чего ты это взяла? Это же Рид, — запинаюсь я.

Она жмет плечами.

— Я знаю своего мальчика. В том, чтобы иметь сыновей, есть свои плюсы — они маменькины сынки. Я знаю его как свои пять пальцев... это просто предчувствие.

Я с трудом сглатываю, в горле внезапно пересыхает сильнее прежнего. Неужели это так очевидно? То, как мы ведем себя друг с другом? Мой нервный мандраж перерастает в полноценную панику.

— Я надеюсь, он всё-таки остепенится. Он ведь не молодеет, и если бы он смог найти кого-то, кто будет любить его и Эвана... это всё, чего я желаю своему мальчику. Найти любовь и счастье. В его профессии трудно понять, кто искренен, а кто просто ищет выгоду в браке с хоккеистом. Думаю, в этом отчасти и кроется его проблема: из-за этого ему трудно установить с кем-то настоящую связь. — Она смотрит на меня и улыбается: — Прости, я заболталась, просто никогда еще не видела его таким счастливым. И не могу не задаваться вопросом, не кроется ли за этим что-то большее, чем просто появление Эвана.

Я растерянно киняю и перевожу взгляд обратно на картошку, которую механически промываю под водой. Мы заканчиваем готовить ужин в тишине, но её слова тяжелым грузом ложатся мне на душу.

Почему всё то, что я чувствую к Риду, не может быть простым? Почему кто-то обязательно должен пострадать из-за наших чувств друг к другу? Всё уже перестало быть простым; всё запутано, и у меня такое ощущение, что если я не буду честна с собой и с Ридом в ближайшее время, то в итоге мне же и будет больно.

Глава 18

Рид

Костер потрескивает и стреляет. Уголья светятся оранжевым и красным прямо передо мной. Мы все вместе сидим вокруг костровой чаши, пока Эван и мама делают сморы. Я перевожу взгляд с огня на Холланд: она кутается в куртку из шерпы, на плечи наброшен плед, в руках чашка с горячим шоколадом, а сама она безотрывно смотрит на пламя. Я вижу, как его языки взмывают и пляшут в синеватом отражении её глаз.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я. Мама занята Эваном, а мне не хочется ставить Холланд в неловкое положение. С тех пор как я сводил Эвана на лед, она стала еще тише обычного.

Холланд кивает.

— Да.

Улыбка на её губах не затрагивает глаз, и я вижу, что она вынужденная. Как бы мне хотелось, чтобы мы были одни, чтобы я мог коснуться её. Взять её за руку и успокоить, но эти правила, которые мы так глупо установили, не позволяют мне ничего из этого сделать.

Но сегодня этому придет конец. Я планирую сказать ей всё, что чувствую.

— Эван, ты хочешь спать? — спрашивает его мама. Я отрываю взгляд от Холланд и смотрю на Эвана. Его веки отяжелели, а веточка, которую он держит, с налипшим тягучим маршмеллоу начинает опускаться.

Я смеюсь.

— Похоже на то. Я могу уложить его. — Я собираюсь подняться с кресла, но мама качает головой и строго смотрит на меня: — Еще чего. Я и так провожу с ним мало времени. Я сама соберу его ко сну и тоже пойду ложиться. Я женщина пожилая, мне нужен здоровый сон для красоты.

— Ты и так красивая, мам, — говорю я ей.

Её взгляд смягчается.

— Вы с Холланд посидите еще немного у костра. Нет смысла переводить такое хорошее пламя. К тому же, думаю, Эмери приедет, по крайней мере надеюсь, до полуночи. Шальная девчонка.

Мама ворчит, но Эмери — её единственная дочь, и она спускает ей с рук гораздо больше, чем когда-либо спускала мне.

— Иди сюда, малыш, — говорю я Эвану. Он топает ко мне, и я подхватываю его на руки, крепко обнимая. — Спокойной ночи, увидимся утром, ладно?

Он кивает, сонно протирая глаза.

Мама берет его за руку и уводит в дом. Теперь мы с Холланд остаемся вдвоем, сидя в тишине под шипение затухающего костра.

— Что не так, детка? — спрашиваю я. Я знаю Холланд. Знаю её с тех пор, как она была робкой девчонкой-заучкой, которая дружила с моей сестрой и жила по соседству. А за последние шесть месяцев я проводил с ней и Эваном каждую свободную минуту, узнавая те её стороны, которые раньше видел только издалека, и теперь я знаю её, как свои пять пальцев. Лучше, чем кого бы то ни было в этой жизни.

В последнее время она стала более тихой, замкнутой и держит меня на расстоянии вытянутой руки. Это совершенно на нее не похоже, но мне не хотелось давить или вызывать у нее чувство, будто я её душу. Особенно из-за этих чертовых правил.

Холланд поднимает на меня глаза, в её глубокой синеве блестят слезы.

— Я больше так не могу, Рид. — Её слова звучат едва различимым шепотом, но бьют сильнее всего, что она когда-либо говорила.

Ощущение такое, будто мне на голову вылили ведро ледяной воды. Мое хреново сердце замирает в груди.

Мой голос звучит хрипло и надрывно, когда я выдавливаю:

— Что? Что значит «так»? Наши отношения? Нас?

Наши глаза встретились, пока она в слезах не отводит взгляд, и с каждой проходящей секундой кажется, что она уходит от меня всё дальше и дальше. Возможно, не физически, но прямо сейчас такое чувство, будто нас разделяет чертов океан.

Она поднимает дрожащую руку и прикрывает рот, пока из глаз катятся слезы.

Видеть её слезы — всё равно что получить нож в сердце. Белая, жгучая, жестокая боль, которую я ощущаю глубоко в груди. Мне хочется прижать её к себе и послать весь мир к черту, но это не так просто.

Ничто из этого не просто.

— Я больше не могу лгать Эмери. Не могу иметь секретов от лучшей подруги. Не могу больше притворяться. — Она отворачивается, всматриваясь в темнеющий впереди лес, а затем снова переводит взгляд на меня, и в её глазах столько боли, что это бьет меня под дых со всей силы. — Я не могу притворяться, что этот уговор всё еще работает. Эти правила... они никогда бы не сработали. Мне следовало это понять, прежде чем соглашаться. Я больше не могу притворяться, что ничего не чувствую к тебе, Рид. — Её губа дрожит, когда она продолжает: — Боже, я разговаривала сегодня с твоей мамой... Рид, она думает, что ты с кем-то встречаешься. Она сказала, что никогда не видела тебя таким счастливым. Ты заслуживаешь кого-то, с кем сможешь быть открыто, а не тайно.

Я поднимаюсь с кресла, подхожу к ней, опускаюсь на корточки перед ней и обхватываю ладонями её лицо. Она крепко зажмуривает глаза, прижимаясь к моим рукам, пока по её щекам текут непрерывные слезы.

— Она права. Я никогда не был счастлив в таком формате. Черт, я вообще никогда ничего подобного не чувствовал и это пугает до смерти. Я слышал об этом от парней по команде, от друзей, от Лиама. О том, каково это — любить кого-то.

Она замирает под моими пальцами, но я не останавливаюсь:

— О том, что влюбиться — это самое прекрасное чувство на свете, и они правы. Но это еще и страшно. Вот о какой части тебе никто не рассказывает. О той уязвимой, обнаженной части тебя, которую ты отдаешь в руки другого человека и молишься, чтобы тебя любили таким, какой ты есть. Я люблю тебя, Холланд. Я влюблен в тебя.

Горячие слезы льются из её синих глаз, и на мое признание она отзывается тихим всхлипом.

— И мне не жаль, что я влюбился в тебя. Мне жаль, что пришлось делать это втайне, хотя всё, чего мне хочется, — кричать об этом с крыши самого высокого здания во всем этом чертовом городе. Я, блять, люблю тебя, Холланд. Я думал, что никогда не смогу никого полюбить, что я сломан, что отец меня искалечил, но ты доказала мне обратное. Вы с Эваном — единственное будущее, которое я вижу. Те чувства, что у тебя внутри? Детка, я чувствую то же самое, и уже давно. Мне следовало сказать тебе раньше, но я не был готов быть честным с самим собой или с тобой. Мне пришлось дойти до этого трудным путем.

— Рид, — всхлипывает она. Её нижняя губа дрожит, когда она запускает руки в мои волосы, обхватывая за шею. Этот момент — всё то, что я держал в себе, и, черт возьми, как же приятно произнести это вслух. Сказать ей о своих чувствах, даже если я до смерти боюсь всё испортить. Боюсь позволить себе получить травму. Боюсь ранить её.

Я прижимаюсь своим лбом к её лбу.

— Я не могу вернуться назад, Холланд. Не могу вернуться к тому, как всё было раньше. Не тогда, когда я знаю, каково это — любить тебя.

Она кивает, касаясь меня.

— Я... я тоже люблю тебя, Рид.

Услышать от нее эти слова — это рай.

Рай, в который, как мне казалось, я никогда не буду достоин войти.

Не раздумывая больше ни секунды, я накрываю её губы своими, вкладывая в этот поцелуй каждую каплю любви, которую сдерживал внутри долгие месяцы. Я хочу, чтобы весь мир знал. Это моя девочка.Моя .

Она тянет меня за волосы, пока я целую её до потери дыхания, а мой язык сплетается с её языком. Я нехотя отрываю свои губы от её губ, чтобы заглянуть в её штормовые глаза.

— Я придумал для нас новые правила. В своей голове я прокручивал их каждый раз, когда думал о том, как сказать тебе об этом. Сказать, что я влюбился в тебя вопреки всем тем чертовым правилам. Я возненавидел их, поэтому создал новые.

Я немного отстраняюсь, удерживая её взгляд, пока легкая улыбка трогает уголки моих губ.

— Первое: влюбляться каждый день. Никогда не переставать показывать тебе, как много ты для меня значишь, и давать тебе поводы влюбляться в меня.

Она закрывает лицо руками и крепко зажмуривается, пока тушь размазывается по её лицу. Боже, даже сейчас она чертовски красива.

— Второе: кричать об этом на весь мир. Я никогда не стану скрывать свою любовь к тебе. Я хочу, чтобы каждый человек в этом гребаном мире знал, что я тот самый ублюдок, которому повезло любить тебя, Холланд Паркер. Я выведу это на табло стадиона. На каждый чертов билборд в Чикаго.

— И третье: всегда иметь запас мармеладных червячков. — Холланд запрокидывает голову и сквозь слезы разражается смехом. Это заставляет меня усмехнуться. — Я серьезно, детка. Обещаю, что они всегда будут под рукой, потому что я не представляю, как это — если тебя не будет рядом со мной и Эваном. Ночью, утром, каждый день. Ты единственная для меня, Холланд.

— Я не знаю, как сказать об этом Эмери. Как мне сказать ей, что я лгала ей и влюбилась в её брата? Я боюсь потерять её. Она моя лучшая подруга, Рид.

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Мы сядем, подумаем, что скажем, а потом сделаем это. Она будет злиться, я уверен. Она как яростный шпиц — наверняка попытается откусить мне мою голову. Но у моей сестры золотое сердце, и ты это знаешь. В конце концов она нас простит.

Холланд закусывает губу, и я всё еще вижу нерешительность в её глазах. Костер начал гаснуть, и я чувствую, что она начинает дрожать от холода.

— Детка, нам пора внутрь, ты чертовски замерзла.

— Мне и правда довольно холодно, — тихо говорит она, — мне просто нужно время, чтобы уложить все в голове. Слишком много всего, и мне... мне просто нужно немного времени, хорошо?

— Я никуда не уйду. Проводи столько времени, сколько тебе нужно. Мне просто необходимо было, чтобы ты знала, что я чувствую, и что то, что я испытываю к тебе, никуда не денется.

Я поднимаюсь, беру её за руку и жду, пока она соберет плед, который был у нее на плечах, прежде чем мы направимся в коттедж. Внутри темно и тихо, и я знаю, что мама уже спит.

— Моя комната в конце коридора, а твоя прямо здесь.

Несмотря на то что нас разделяют всего три двери, сейчас кажется, будто она на другом конце света. Но я уважаю её желание иметь личное пространство. Сегодня я сделал свой ход, и понимаю её потребность разложить всё по полочкам. Черт, я сам провел последние несколько месяцев, пытаясь разобраться в собственном дерьме.

— Спокойной ночи, Рид. — Она приподнимается на цыпочки и целует меня, быстро и нежно, затем открывает дверь и тихонько закрывает её за собой.

Я смотрю на дверь после её ухода, надеясь, что вывод, к которому она придет, будет один: она хочет этого так же сильно, как и я. В груди стало легче, и я бы соврал, если бы сказал, что не рад своему признанию, рад тому, что сбросил этот груз и открылся. Я иду к комнате, где спит Эван, и заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Его ночник с морскими животными крутит синие и зеленые фигуры на потолке, а сам он крепко спит, всё еще сжимая Пиклза. Прикрыв дверь, я направляюсь в свою комнату и захожу внутрь.

Это будет долгая ночь, зная, что Холланд находится прямо по коридору, а я не могу к ней прикоснуться. Приняв душ и проведя часы в бесцельных ворочаниях с боку на бок, я засыпаю. Последний раз, когда я смотрел на светящиеся цифры часов, было полтретьего. Звук скрипнувшей двери и откинутого одеяла заставляет меня зашевелиться.

Я приоткрываю один глаз и вижу, как Холланд забирается в постель рядом со мной. Я укутываю нас обратно одеялом, чтобы удержать тепло, и обвиваю её рукой, притягивая к себе.

— Я не могла уснуть. Мне нужно было увидеть тебя, — бормочет она, осыпая поцелуями мою челюсть. Её холодные руки скользят под худи, которое я набросил, и ложатся мне на живот, отчего я ухмыляюсь. Моя девочка с её вечно холодными руками и ногами. Она постоянно прижимает их ко мне, чтобы украсть немного тепла моего тела.

Я всё еще наполовину сплю, но, черт возьми, как же я рад, что она здесь.

— Мне очень хочется «Captain Crunch», но было бы неправильно хомячить его втайне от тебя.

Я смеюсь.

— Вот как? Рад, что ты этого не сделала, потому что иначе мне пришлось бы объявить тебя предательницей.

Она присаживается и ухмыляется.

— Тогда шевелись давай.

Одеяло отброшено, и она на цыпочках уносится по коридору прежде, чем я вообще успеваю подняться с кровати. Я выбираюсь и иду за ней на кухню. Она стоит на цыпочках, пытаясь достать коробку с верха холодильника, а я подхожу сзади, прижимая её к нему. Её аккуратная, упругая задница задевает мой пах, и в любой другой обстановке я бы трахнул её прямо здесь, заставив изо всех сил цепляться за холодильник, но увы... мне нужно вести себя прилично.

Она хихикает, когда я тянусь через её голову и достаю коробку.

— Я не виновата, что ты гигант.

Наклонившись, я шепчу ей на ухо:

— Детка, это не очень помогает моему эго, когда ты говоришь о том, какой я большой.

Её локоть слегка прилетает мне в живот, и я со смехом протягиваю ей коробку, но прежде чем она успевает взять миску, я притягиваю её обратно к себе и целую в чувствительное место за ухом, спускаясь ниже к шее.

— Лучше поставь коробку, Холл.

Она опускает её на столешницу и вцепляется в край побелевшими пальцами, пока мои руки блуждают по её подтянутому телу. Боже, эти изгибы. Я схожу с ума от нее и от них. Я спускаю ладони по её бедрам к низу живота и забираюсь под резинку спальных шорт, минуя лоскуток кружева, прикрывающий её сладкую киску, а затем провожу пальцами по её щелке. При этом прикосновении она шумно вдыхает.

— Ммм, — тихо стонет Холланд, и я начинаю быстрее ласкать её клитор, чувствуя, как нарастает напряжение в её теле.

— Рид? Холланд? — голос Эмери прорезает темноту. Холланд отскакивает так быстро, что врезается в меня, и я спешно поправляю её шорты, чтобы убедиться, что она прикрыта.

Черт. Черт. ЧЕРТ.

Мало того что Эмери застукала нас в самый неподходящий момент, так она еще и застала нас, когда моя рука была у Холланд в шортах.

Вспыхивает свет, и перед нами предстает Эмери, на её лице застыла маска шока. На ней всё еще джинсы и куртка со свежим снегом на плечах, так что она, должно быть, только что добралась до коттеджа. Мы были так увлечены моментом, что даже не услышали, как открылась входная дверь.

— Что за чертовщина? — визжит она.

Холланд заметно сжимается и пытается сделать шаг к ней.

— Эмери, я...

Эм вскидывает руку, останавливая её.

— Вау. Так вот почему ты была такой отрешенной? Вот что ты от меня скрывала? — Её глаза мечутся между мной и Холланд.

Возьмите самый худший сценарий развития событий, умножьте его на три, и вы получите ту катастрофу, которая происходит прямо сейчас. Это самый ужасный способ для Эмери обо всем узнать.

— Пожалуйста, просто выслушай, Эме... — начинает Холланд, но Эмери обрывает её. Следы слез блестят в глазах Эмери, когда она смотрит на нее.

— Боже, Холланд, ты была моей лучшей подругой всю мою жизнь. И ты лгала мне? Скрывала это от меня? Чтобы... переспать с моим братом? — цедит Эмери. — Не верится, что вы могли так поступить. Оба. Особенно ты, Холланд.

Я буквально чувствую, как от нее исходит ярость. Когда я делаю шаг к ней, она поспешно отступает назад.

— Просто дай нам объяснить, Эм, — пытаюсь я, но она яростно качает головой, и слезы, смешанные с тушью, мочат её щеки.

— Я не хочу разговаривать ни с кем из вас. Сами объясняйте маме, почему я уехала; я не могу здесь находиться. Я уезжаю.

Она разворачивается, с силой распахивает дверь, вылетает наружу и захлопывает её за собой. С такой силой, что дверь дрожит в проеме.

Господи, это просто гребаный кошмар.

Я перевожу взгляд на Холланд, которая уже начинает плакать. Её хрупкие плечи сотрясаются от рыданий.

— Детка. — Я тянусь к ней, но она уворачивается и проносится мимо меня в свою комнату. Я слышу, как закрывается дверь и щелкает замок.

Я подхожу к двери и тихонько стучу, не в силах выносить мысль о том, что ей больно, а эта чертова дверь разделяет нас, но она не отвечает.

Посмотрев на входную дверь, я решаю пойти за Эмери. Хватаю куртку с вешалки и обуваю ботинки. Открываю дверь и выхожу на улицу, чтобы разыскать Эмери. Я понимаю, что она в ярости и не желает иметь с нами ничего общего прямо сейчас, но оставаться на улице посреди этой чертовой ночи небезопасно.

Я осматриваю подъездную дорожку в темноте и понимаю, что её машины нет. Она уехала.

Я возвращаюсь в дом в поисках телефона; снимаю его с зарядки и набираю её номер. Идут гудки, затем включается автоответчик, так что я пытаюсь еще раз... два... три.

Черт бы тебя побрал, Эмери. Возьми трубку.

На этот раз звонок сразу сбрасывается на голосовую почту. Я набираю ей текстовое сообщение.

Я: Я знаю, что ты в бешенстве, Эм, но, пожалуйста, будь аккуратнее. Уже темно, и дороги скользкие.

Через несколько секунд появляется отметка о прочтении, так что, по крайней мере, я знаю, что она увидела сообщение. Начинают всплывать точки набора текста, и приходит ответ от нее.

Эмери : Я не буду брать трубку, так что перестань звонить. Ты козел, Рид, и я не хочу с тобой разговаривать. Но я не тупая. Со мной всё будет нормально. Мне нужно личное пространство. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Я ненавижу ругаться с Эм. Я могу по пальцам одной руки пересчитать количество наших реальных ссор или серьезных разногласий за время взросления, так что подобная ситуация бьет мне прямо в грудь. Мне просто хотелось бы, чтобы она дала нам минуту на объяснения, чтобы она могла увидеть, что мои чувства к Холланд искренние, прежде чем взорваться и сбежать.

Если Эмери какая и есть, так это импульсивная. Пока что я уважаю её желание побыть одной, но не могу позволить ей злиться на меня вечно. Не из-за этого.

Вздохнув, я сую телефон в карман худи и возвращаюсь к двери Холланд. Мне хочется снова постучать и проверить, как она, убедиться, что с ней всё в порядке, но в то же время я не хочу, чтобы она отдалилась от меня еще сильнее, чем за последние несколько дней.

Надеюсь, к утру она захочет поговорить, и мы сможем во всем этом разобраться вместе. Потому что, даже несмотря на то что Эмери сейчас зла на нас, и я знал, что рано или позвать это случится, мои чувства к Холланд не изменятся. Чем скорее я смогу объяснить это Эмери, тем лучше.

Я возвращаюсь в свою комнату, сбрасываю одежду и забираюсь в постель под одеяло. Последнее, что я помню перед тем, как уснуть, — это то, что простыни всё еще пахнут Холланд, и что, хоть эта ночь прошла совсем не так, как я планировал, я ни на чертову секунду об этом не жалею.

Глава 19

Рид

За мою карьеру у меня было много травм. Переломы костей, сотрясения мозга, глубокие раны от того, что меня впечатывали в борта двухсотпятидесятифунтовые громилы. С болью я знаком не понаслышке.

Но эти пять дней, что я провел без Холланд, стали безусловно самыми болезненными за всю мою хренову жизнь. Я полностью разбит. Настолько, что Лиам сейчас сидит напротив и смотрит на меня так, будто я лишился рассудка.

Наверное, так и есть.

Холланд не разговаривает со мной уже пять дней. Моя чертова сестра не разговаривает со мной пять дней. Обе игнорируют мои звонки, сообщения и цветы, которые я отправлял.

Глухая тишина.

А я скучаю по ней. Боже, как мне не хватает её смеха, не хватает этих мармеладных червячков. Скучаю по тому, как она подкалывает меня при каждой удобной возможности.

Я нахожусь в паршивом настроении, и теперь Лиам устраивает мне свою версию интервенции. Мне не нужна интервенция, мне нужна моя девочка. Нужно, чтобы этот кошмар закончился, чтобы сестра перестала злиться, и чтобы весь мой мир не стоял вверх тормашками.

— Ты не будешь сидеть здесь и киснуть еще один день. Черт, Рид, я никогда в жизни не видел, чтобы ты играл так хреново, — кряхтит Лиам, спихивая мою обутую в Nike ногу с пуфика на пол с большим усилием, чем требовалось.

— Я не кисну, заткнись.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Послушай себя. А ну вставай. Иди в душ и вытащи голову из задницы. Езжай к Эмери, поговори с ней. Расскажи ей, что ты чувствуешь, и покончи с этим дерьмом.

— Всё не так просто, Лиам, она даже на смс не отвечает.

— Тогда поезжай туда. Мама не станет захлопывать дверь перед твоим носом. От того, что вы сидите на разных концах этого города и дуетесь друг на друга, ничего не решится. Только сначала прими душ, от тебя несет потными носками.

— Ну ты и придурок, — нехотя говорю я ему, поднимаясь с дивана и принюхиваясь к собственной подмышке для проверки.

Черт, от меня реально воняет.

— Заткнись, — рявкаю я, когда он ухмыляется.

— Для этого я здесь и нужен. Я собираюсь взять Эвана в парк с девчонками, а потом в кино, набери мне позже.

Я прохожу мимо комнаты Эвана: он как раз берет свои кораблики и таранит ими высокий замок из Lego, который перестраивал уже раз пять.

— Хей, малыш, хочешь пойти в парк с дядей Лиамом, Ари и Кен?

Он бросает кораблик, словно тот загорелся, и пищит:

— Да, пожалуйста!

Я проверяю, собран ли его рюкзак, он хватает с кровати Пиклза, и я передаю всё Лиаму.

— Там внутри запасные подгузники-трусики. Мы приучаемся к горшку, но иногда все еще случаются казусы, так что обязательно напоминай ему сходить, потому что он заигрывается, забывает и...

— Чувак. У меня двое детей и еще один на подходе, — говорит Лиам.

Черт.

— Прости, привычка.

Лиам хлопает меня по спине.

— Говорил же я тебе, что ты будешь отличным отцом. Не переживай за Эвана, он оторвется по полной. Переживай о том, как исправить то дерьмо, которое ты устроил.

Проще сказать, чем сделать. Я ворчу себе под нос и закрываю за ними дверь. Хоть и знаю, что это необходимо, я до ужаса боюсь встречи с Эмери. Она способна переехать меня на своей машине. Вот насколько она зла. За всю нашу жизнь мы ни разу не обходились без разговоров дольше выходных, а теперь прошло уже пять дней.

Быстро ополоснувшись в душе и переодевшись, я хватаю ключи с телефоном и направляюсь к пикапу. Всю дорогу я думаю о том, что скажу.

Точнее, репетирую свои извинения и надеюсь, что Эмери не захочет причинить мне телесные повреждения.

В этом мире есть только один человек, который меня пугает, — её рост метр пятьдесят пять, и она считает кофе основной группой продуктов питания.

Серьезно, она чертовски пугающая. Как маленькая бешеная собачонка, когда злится.

Когда я загоняю пикап на мамину подъездную дорожку и паркуюсь, я глубоко выдыхаю и выхожу из машины.

Я, блять, справлюсь с этим. Я иду по дорожке к входной двери, стучу, а затем открываю её.

— Мам? Эмери? — зову я. Я скидываю обувь у порога, потому что только двух злых женщин из семейства Дэвидсон мне сейчас не хватало. Мама всыплет мне по первое число, если я притащу грязь в её дом.

Я заворачиваю за угол в гостиную и вижу Эмери, которая сидит на диване и выглядит так же паршиво, как я себя, блять, чувствую.

Волосы у нее на макушке собраны в пучок, пряди торчат в двадцати разных направлениях. Тушь размазана по щекам. Веки красные и опухшие, как будто она долго плакала. Она сидит на диване в пижаме, окруженная коробками из-под сладостей.

— Что ты здесь делаешь? — бормочет она, не отрывая взгляда от телевизора. Я смотрю на большой экран и понимаю, что она смотрит «Холм одного дерева».

Иисусе, я реально крупно облажался. «Холм одного дерева» — это сериал-утешение для Эмери. Если включено это дерьмо, значит, произошло что-то непоправимо плохое. Откуда я это знаю? Ну, знаете, вырастая в доме с двумя женщинами, за эти годы я подвергался большему количеству пыток, чем можно себе представить. Надо было захватить «Starbucks».

— Эм. — Я тихо произношу её имя.

Её заплаканные глаза на миг встречаются с моими, после чего она закатывает их.

— Ладно. Садись.

Я подхожу, плюхаюсь рядом с ней и выхватываю из её рук коробку с мармеладными червячками. Она косится на меня, а затем вздыхает.

Сладости напоминают мне о Холланд и отзываются болью в груди. Черт, как же я по ней скучаю.

— Выглядишь дерьмово, — чересчур жизнерадостно говорит Эмери.

— Чувствую себя так же, — бурчу я.

Мы сидим в тишине, оба уставившись в телевизор.

— Знаешь, ты мог бы просто сказать мне, — она поворачивается ко мне. — Насчет вас с Холланд.

— Эм, ты бы убила меня во сне. Буквально.

Эмери жмет плечами, отправляя в рот очередного мармеладного червячка.

— Мне и сейчас стоит убить тебя во сне за то, что ты лгал мне и скрывал это дерьмо. Она моя лучшая подруга, Рид. И я тебя знаю. У тебя за плечами целая история разбитых сердец, а Холланд слишком хорошая. Она слишком чистая, чтобы осквернять её твоими повадками бабника.

Её слова задевают самую малость. Но только потому, что они, черт возьми, правдивы. До Холланд и до Эвана... я был другим. Я слишком много пил, тусовался еще больше и проводил кучу ночей с женщинами, чьих имен не помню по сей день. Я всегда уважал их, честно говоря о том, на что они могут рассчитывать со мной, но это никогда не шло дальше формата на одну ночь.

У меня никогда не было отношений, я никогда не любил. Вот почему я знаю, что мои чувства к Холланд настоящие, и, черт возьми, они искренние. В мире нет ничего, чего бы я не сделал для нее.

— Я люблю её, Эм, — тихо говорю я. Непривычно произносить эти слова вслух при Эмери, но, черт, это снимает камень с души. Потому что даже если Холланд решит больше никогда не брать трубку, я всё равно буду любить её.

Она выпрямляется и смотрит на меня округлившимися глазами.

— Ты любишь Холланд?

Я киваю.

— Черт, мне страшно. Я боюсь, что испорчу всё и сделаю что-то, что ранит её. Я лучше под движущийся грузовик брошусь, чем причиню ей боль. Не в плане измены с другой женщиной, потому что кроме нее мне никто не нужен. А в плане того, что не смогу дать ей всего, что могу. Что если я стану таким же, как отец?

Эм берет меня за руку.

— Рид Дэвидсон, никогда больше такого не говори. Я злюсь на тебя сильнее, чем когда-либо в жизни, но всё равно могу сказать, что ты в два раза больше мужчина, чем он когда-либо будет. Ты всю мою жизнь был лучшим старшим братом. Собирал по кусочкам всё, что он оставил после себя. Ты ни капли на него не похож.

— Она научила меня любить, Эм. Не то чтобы мы сговаривались у тебя за спиной, чтобы сделать тебе больно. Ты ведь знаешь, как сильно эта девочка тебя любит? Она бы отказалась от меня в мгновение ока, если бы это помогло сохранить ваши отношения. Она уехала. На следующее утро, когда я проснулся, её уже не было. Укатила на такси обратно в город. Оставила записку, написала, что ей нужно личное пространство, и попросила не связываться с ней. У меня такое чувство, будто умираю.

Я присаживаюсь и опускаю голову в ладони, запуская пальцы в копну волос на голове.

— Офигеть, ты реально её любишь, — шепчет Эмери потрясенным, притихшим тоном. — Никогда не думала, что доживу до дня, когда кто-то уложит тебя на лопатки, и надо же, чтобы это оказалась моя лучшая подруга. Я зла, но, черт возьми, я даже как-то горжусь тобой. — Она поворачивается ко мне и подтягивает колени к груди, прежде чем продолжить: — Рид, мне плевать, что ты влюблен в Холланд. В смысле, я рада за вас, ребят. Просто... мне было так больно от того, что вы оба лгали мне и скрывали это. Почему вы просто не могли мне сказать?

Черт, когда она говорит это вот так, я чувствую себя полным мудаком. Сейчас даже еще сильнее.

— Эм, Холланд до смерти боялась, что ты возненавидишь её, а я не хотел ранить тебя, особенно из-за того, что начиналось как временная интрижка. — Когда она морщится и кривит нос, я усмехаюсь: — Прости. Поначалу предполагалось, что это будет без обязательств, просто перепихон, а потом... всё изменилось. Я влюбился в нее, хоть это и было против правил.

— Правил?

— Мы составили список правил, которые должны были помочь не усложнять все, но они сделали что угодно, только не это. Если уж на то пошло, это запутало всё еще сильнее. Мне жаль, что я скрывал это от тебя, Эм. И я знаю, что Холланд тоже жаль. Для Холланд было важно, чтобы ты не пострадала, и мне жаль, что всё взорвалось у нас перед носом, и тебе пришлось узнать обо всем вот так. Но мне не жаль, что я люблю её. В ту ночь мы планировали обо всем тебе рассказать, но всё покатилось к чертям прежде, чем мы успели это сделать.

Эмери стонет:

— Боже, ты реально её любишь. Ладно уж, придурок ты эдакий. Но ты обязан пообещать, что больше никогда не будешь мне лгать, иначе мне придется причинить тебе боль.

Я киваю.

— Клянусь.

— И если ты обидишь её, что ж, тогда я искалечу тебя. Так что берегись.

— Да уж, она со мной даже разговаривать не хочет, так что, думаю, тебе не о чем беспокоиться.

Эмери драматично падает обратно на диван, вздыхая:

— Мне нужно поговорить с ней. Мне просто необходимо с ней поговорить. Я даже не злюсь на нее за то, что она трахается с моим братом. Я просто зла из-за того, что она моя лучшая подруга и соврала мне.

— Я знаю.

Мы сидим вместе в тишине, пока Эм внезапно не подрывается.

— Знаешь что. Я еду к ней.

Я вскидываю брови.

— Прямо сейчас?

— Да, конечно, почему нет, она живет по соседству, дурачина. Увидимся позже, ладно?

Она что, выставляет меня прямо сейчас?

— Ты серьезно выставляешь меня из маминого дома?

Она кивает.

— Иди. У меня есть дела, которые нужно уладить, и люди, с которыми нужно увидеться. Пока-пока! — Её певучий голос доносится уже из другой комнаты.

И вот так просто она уходит, скрываясь в своей комнате, а я остаюсь один, утопая в диване и мечтая о том, чтобы заставить Холланд заговорить со мной было так же легко.

Глава 20

Холланд

— Я открою! — кричу я папе, когда в дверь звонят. Ворча себе под нос, я подхожу к входной двери и распахиваю её. На пороге стоит Эмери.

От шока я даже заикаюсь.

— Э-эм?

Она закатывает глаза, протискивается мимо меня в дом, хватает за руку и тащит за собой — так быстро, что я едва успеваю закрыть за ней дверь.

— Эта ссора официально окончена.

И вот так просто моя лучшая подруга вернулась и делает то, что умеет лучше всего.

— Садись, — командует она, когда мы заходим в мою комнату. Зная, как сильно она на меня обижена, я сажусь без лишних слов.

— Тебе нужно поехать к Риду.

Из всего, что я ожидала от нее услышать, это было последним.

— Погоди, что?

Эмери фыркает.

— Холланд, ты моя лучшая подруга, но для такой невероятно умной девчонки ты иногда бываешь редкой дурой. — Она усмехается.

— Ты не... злишься на меня?

Пожав плечами, она садится рядом со мной на кровать, скрестив ноги.

— Ну, в смысле, обидно ли мне? Еще бы, черт возьми. Холл, мы дружим с самого детства, а ты мне лгала. Вы с моим братом намеренно скрывали от меня все. — Она вздрагивает и изображает рвотный позыв. — Это задевает. Я никогда не злилась на тебя из-за того, что вы с Ридом вместе. Я была в шоке, понятное дело. Но всё упиралось скорее в то, что ты оказалась обо мне такого невысокого мнения, раз не рассказала.

— Эм, всё совсем не так. Я просто... я так боялась потерять тебя. Боялась, что ты возненавидишь меня, а остаться без тебя я не могла. Я помню, когда мы только начали дружить, как сильно ты ненавидела всех этих девок, которые использовали тебя ради того, чтобы подобраться к Риду. Тебе было больно, Эм. Я никогда не хотела стать одной из них, ты моя лучшая подруга. Наша дружба — это всё для меня.

Эмери качает головой.

— Холланд, я бы никогда так о тебе не подумала. Ну то есть да, те девки были кончеными сучками, но это было сто лет назад, а с тех пор я взяла себя в руки, обросла броней и стала крутой стервой. Жаль, что мы не могли поговорить обо всем сразу, тогда бы мы всего этого избежали, детка. Я не злюсь, что вы с Ридом... ну, вместе.

Я медленно выдыхаю с облегчением. Груз, который я тащила на себе месяцами, внезапно исчезает, и я наконец могу вздохнуть полной грудью.

— Но я всё же думаю, что тебе стоит пойти и поговорить с Ридом. Он полностью разбит, Холланд. Тебе нужно с ним поговорить.

Я выдыхаю.

— Боже, я всё испортила. Я сама оттолкнула его.

Она притягивает меня к себе, обнимает за плечи и крепко прижимает к груди.

— Умные люди иногда совершают глупости, но ты действовала по воле сердца. У тебя самое доброе сердце из всех, кого я знаю, Холланд.

— Ну, раз уж мы разоткровенничались, я должна сказать тебе кое-что еще, — я сажусь прямо и глубоко вдыхаю. — У меня есть чувства к Риду... уже очень давно. Ну, то есть с самого детства.

У Эмери отвисает челюсть. Она лепечет:

— Серьезно?

Я киваю.

— Я не хотела, чтобы нашей дружбе пришел конец из-за моих чувств. И я просто никогда не думала, что вообще попаду в поле зрения Рида. Он даже не знает, что я к нему испытываю. Я никогда никому об этом не рассказывала, до этого самого момента.

— Ты обязана ему сказать! Боже, Холл, это же прямо как в одном из тех гребаных любовных романов, которые ты постоянно читаешь.

И правда, очень похоже. Я скучаю по Риду, и я ненавидела каждую секунду прошедшей недели. Быть вдали от него — сущая пытка, но я думала, что поступаю правильно. Мне не хотелось становиться причиной разлада в его отношениях с Эмери, да и мы с Эм вообще не разговаривали.

— Я сказала ему, что мне нужно личное пространство. Я просто не знала, что делать, Эм... — мой голос затихает.

— Слушай, штука с отношениями в том, что они не бывают идеальными. Вообще ни в чем. Вы оба будете косячить, будете совершать ошибки. Но что действительно важно? То, что вы разговариваете и учитесь вместе справляться с проблемами.

— Знаешь, для вечно одинокой девушки ты даешь лучшие советы по поводу отношений.

Эмери качает плечами.

— Это дар.

— Я больше никогда не хочу ругаться. Это была пытка, Эм. Я хотела дать тебе время, но я столько раз брала в руки телефон, чтобы позвонить, и думала, что ты не ответишь, поэтому просто сидела здесь и упивалась своим горем.

Эм ложится на мою кровать, уставившись на звездочки на потолке, и я ложусь рядом с ней.

— Я тоже. Я пересматривала повторы «Холма одного дерева» и по новой ненавидела Пейтон. Помнишь, когда ты их прикрепила? Как мы часами залипали на них, болтали о парнях и слушали “One Republic”, будто мир клином на них сошелся.

Я смеюсь.

— О боже. Да. Вот это были времена. И у меня была та челка, помнишь, какая она была убогая? Никогда больше не позволяй мне стричь челку, пожалуйста.

— Мне нравилась твоя челка, ну да ладно, хорошо. — Эм смотрит на меня. — Я скучала по тебе, Холл.

— Скучала по тебе, Эм. Прости за всё это. Если бы я могла вернуть время назад, я бы поступила иначе. На самом деле во многом иначе.

— Просто помни, детка: подруги важнее парней. Я люблю тебя и всегда рядом.

Я еще раз крепко обнимаю её, а затем отстраняюсь и смотрю на нее.

— Думаю, у меня есть идея... насчет того, когда я пойду говорить с Ридом. Как думаешь, сможешь мне помочь?

Она садится.

— Ты еще спрашиваешь? Выкладывай, подруга.

И я делюсь с ней своим планом, мысленно молясь, чтобы не было слишком поздно.

Стеклянный аквариум дрожит у меня в руках, пока я пытаюсь перехватить его поудобнее, чтобы позвонить в звонок. Учитывая, что он размером почти с меня, мне в принципе тяжело его удерживать.

Я терплю фиаско. Проклятье. Я сейчас выроню эту штуку.

Как раз в тот момент, когда я наклоняюсь, чтобы поставить его на крыльцо, входная дверь распахивается. Я поднимаю глаза — на пороге стоят Рид с Эваном и смотрят на меня.

Из моих легких со свистом вырывается воздух — я вижу Рида впервые после поездки в коттедж. Сердце каждый раз пускается вскачь при виде него, и это чувство никогда не притупляется. Каждый раз как первый. Я почему-то снова поражена тем, какой же он красавец.

С нашей последней встречи он подстригся: волосы стали короче, аккуратнее, и мне безумно хочется протянуть руку и запустить в них пальцы, чтобы снова взъерошить эти кудряшки, которые я так люблю.

— Холланд? — спрашивает Рид, нахмурив брови.

Он сбит с толку моим появлением, и у него есть на это полное право. Я оттолкнула его, попросила дать мне время, а теперь стою у него на пороге, вцепившись в аквариум, который больше меня самой.

— Привет, — тихо говорю я. — Эмм, я не очень понимаю, с чего начать, но эта штука жутко тяжелая, можно мне занести её внутрь?

Он торопливо выходит на крыльцо, забирает аквариум из моих рук, после чего разворачивается и идет в дом. Я шагаю за ним, внезапно разволновавшись еще сильнее, чем когда репетировала этот разговор у себя в голове раз пятьдесят.

Ладони стали влажными, сердце бешено колотится в груди.

Эван вкладывает свою ладошку в мою вспотевшую руку и широко улыбается, глядя на меня снизу вверх.

— Это мне, Ховванд?

Я киваю.

— Да, дружок, это тебе.

Отпустив его руку, я достаю пакет из сухого пока еще аквариума.

— Наверное, мне стоит начать с извинений. Мне не следовало тебя отталкивать.

— Холланд, тебе не за что извиняться, — говорит Рид.

— Нет, есть за что. Ты открыл мне душу, для этого потребовалось мужество, а я сбежала, когда подумала, что потеряла Эмери. Мне было страшно, Рид. И дело не только в том, что я боялась ранить Эмери, или в том, как именно она обо всем узнала. Я боялась, что в итоге больно сделают мне.

Всё еще сжимая в руках пакет, я подхожу ближе.

— У меня тоже есть признание. Когда мы соглашались на эти правила, на эту интрижку или как там это назвать... уже тогда у меня был секрет. Рид, я влюблена в тебя с самого детства. С тех самых пор, как была нескладной, застенчивой подружкой твоей младшей сестры, которую ты в упор не замечал.

— Что? — хрипло переспрашивает Рид.

— Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы сказать тебе это. Прости, что мне не хватало смелости признаться в своих настоящих чувствах. И прости, что из-за этих чувств и нашей ссоры с Эмери я оттолкнула тебя, хотя на самом деле должна была прижать к себе как можно крепче.

Рид делает шаг ко мне, и если бы мои руки не были заняты, я бы потянулась к нему, но, увы, до этой части извинений я еще не дошла.

— Я люблю тебя. И прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы произнести и эти слова тоже. Я люблю тебя с того самого дня в восьмом классе, когда ты впервые избил Маркуса за то, что кто-то обозвал меня коровой. С того раза, когда я подвернула лодыжку на катке, и ты всю дорогу нес меня домой на руках. С того самого дня, когда мы установили правила и пообещали не влюбляться. Но было уже поздно. Я уже тогда была от тебя без ума.

Я приподнимаю пластиковый пакет с морским обитателем, и у Эвана округляются глаза, когда он видит, как тот там плавает.

— Так что вот она я, абсолютно и полностью честна с тобой. Прошу дать мне еще один шанс, потому что любить страшно, и любить порой трудно, но это не значит, что оно того не стоит. А еще я купила этого карликового морского конька, потому что в зоомагазине на меня посмотрели как на сумасшедшую, когда я попросила живого осьминога. Оказывается, их там не держат, потому что они вообще-то очень агрессивные животные и вырастают довольно крупными, и...

Прежде чем я успеваю закончить свой поток слов, пакет с морским коньком исчезает из моих рук, Рид притягивает меня к себе и впивается в мои губы поцелуем. Я так сильно по нему скучала, что у меня щемило в груди, и до этой секунды я даже не осознавала насколько.

Когда он отрывается от моих губ и смотрит на меня с ухмылкой, я впервые за неделю чувствую, что всё будет хорошо.

— Малышка, я поверить не могу, что мы провели целую неделю порознь из-за такой глупости.

Я киваю, забавно сморщив нос. Всего этого можно было избежать, будь мы честны с Эмери... и с самими собой.

— В этом и заключаются отношения. Нужно учиться разговаривать и вместе решать проблемы, когда всё идет наперекосяк. Я учусь. Мы учимся. Обещаю, что несмотря ни на что, я больше не оттолкну тебя. Я буду говорить о том, что чувствую, и вместе мы со всем справимся.

Рид наклоняется и снова целует меня, да так, что у меня перехватывает дыхание, а мысли окончательно путаются.

Я отстраняюсь и киваю на пакет, лежащий на столе.

— Это Дилл. Карликовый морской конек Дилл. Ну, потому что осьминоги ядовитые и вообще те еще... — я наклоняюсь ближе и шепчу, — говнюки. А он сможет стать другом для Пиклза.

Рид качает головой.

— Я люблю тебя. — Он переводит взгляд на Эвана, который уже прижался носом к стеклу аквариума. — Эван, малыш, Холланд принесла самое настоящее морское существо специально для тебя.

Эван кивает. Его маленький нос оставил на стекле разводы, и это заставляет меня рассмеяться.

— Давай обустроим его в новом доме. Куда мы его поставим? — спрашивает Рид.

Только не говори, что в его комнату.

— В мою комнату! — кричит Эван и убегает в направлении своей спальни.

Как только он оказывается вне зоны слышимости, я поворачиваюсь к Риду:

— Ни за что. Не пройдет и вечера, как его рука окажется в аквариуме. Поверь мне. Как насчет гостиной, на журнальный столик?

— Отличная идея.

Я помогаю Риду обустроить аквариум, и не успеваю оглянуться, как солнце заходит, а Эван начинает зевать.

— Устал? — спрашиваю я.

Он сонно качает головой. Я скучала по нему ничуть не меньше, чем по Риду.

Следующий час я провожу с Эваном. Купаю его, помогаю выбрать пижаму, и мы еще какое-то время разглядываем Дилла, пока веки мальчика не становятся настолько тяжелыми, что он начинает засыпать прямо сидя.

Сделав знак Риду, я прошу его взять с тумбы Пиклза, а сама отношу Эвана в комнату и укладываю в кровать. Рид кладет Пиклза рядом с ним, включает ночник, и мы вместе выходим.

— Знаешь, мы сейчас прямо как... команда, — ухмыляется Рид, после чего внезапно приседает и перекидывает меня через плечо.

Я громко вскрикиваю:

— О боже, Рид Аарон, опусти меня! Прямо сейчас!

Когда он шлепает меня по заднице — не один раз, а дважды, — я пищу. Он несет меня в свою комнату и, оказавшись внутри, аккуратно роняет на кровать.

— Я нормально не спал со времен поездки в коттедж. Пора возвращать долги.

Он ухмыляется и забирается на меня, накрывая своим крепким телом.

Я тоже толком не спала. Наоборот, я только и делала, что мечтала оказаться рядом с ним.

— Я тоже. Так рада, что мне удалось поговорить с Эм. Без нее... Знаешь, это даже забавно: ведь именно из-за нее мы изначально решили держать всё в секрете. И в итоге именно она подтолкнула нас обратно друг к другу. Для меня очень важно получить её благословение.

Его темно-карие, шоколадные глаза пристально смотрят на меня.

— Это же Эм. Без её драматических представлений всё было бы не так. Я люблю её, но это правда. Знаешь, за эти пять дней я много о чем передумал.

— О чем, например? — спрашиваю я.

— О тебе. О нас. Об Эване, — Рид притягивает меня ближе к себе, осыпая поцелуями линию челюсти. — Думаю, тебе нужно переехать к нам.

От шока я резко сажусь и в процессе сильно ударяю Рида.

— Черт, — ругается он, схватившись за нос.

— Прости, пожалуйста, мне так жаль! Нельзя же просто так шокировать меня подобными вещами, Рид,боже мой .

Его глаза крепко зажмурены, но он пожимает плечами.

— Мне показалось, что сейчас самый подходящий момент. Мы ведь договорились разговаривать и быть честными друг с другом, а я хочу, чтобы ты жила со мной. Черт, да я прожил по соседству с тобой практически всю нашу жизнь. Если я и научился чему-то за эту неделю, так это тому, что нужно сразу говорить о своих чувствах. Не ходить вокруг да около и не притворяться, будто всё иначе. Я хочу, чтобы ты была здесь, Холланд. Хочу видеть тебя в своей постели, в своем пикапе, на стадионе, когда я заберу этот гребаный Кубок Стэнли. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас была общая жизнь. Со мной. С Эваном. С Пиклзом. И с Диллом. Чтобы мы были семьей.Моей семьей.

Боже, этот вечно доводит меня до слез своими словами. Он такой заботливый и добрый, мне порой трудно поверить, что он мой, а теперь... об этом может узнать весь мир. После этого разговора я больше никогда в жизни не захочу иметь никаких секретов, если они касаются Рида.

Я тянусь к нему — на этот раз гораздо аккуратнее — и целую. Его ладони обрамляют мое лицо, а большой палец задумчиво поглаживает щеку.

— Я тоже люблю тебя. И Эвана. И Пиклза. И Дилла. И я хочу этого больше всего на свете. Хочу просыпаться с тобой каждый божий день, заставлять тебя смотреть все те ужастики, которые ты терпеть не можешь, и забивать твой дом мармеладными червячками. Но еще я должна думать о папе. Мы очень долго жили только вдвоем. Я всегда о нем заботилась и не могу оставить его там одного.

Рид кивает.

— Я знаю, малышка. А что если мы перевезем его к нам? В этом доме полно места, и ничто не порадует меня сильнее, чем если вы оба будете здесь.

— Я много думала о «Ранчо Серенити». Хочу отвезти его туда и узнать, что он об этом думает, может, это пойдет ему на пользу. Там невероятно, и для его будущего это такой вариант, которого у нас никогда раньше не было. И всё благодаря тебе. Я бы никогда о нем не узнала, Рид.

Он наклоняется и целует меня медленно и нежно.

— Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас, малышка, но как только ты будешь готова, я буду рядом. Я поддержу любое твое решение. Знаешь, о чем я еще думал в последнее время? Наша любовь очень похожа на мой любимый хоккейный термин.

— И какой же?

— Перемены на лету. Ты не останавливаешься, ты просто меняешь то, что необходимо, и доигрываешь матч до конца.

Это действительно очень точно описывает нас с Ридом и те перемены, через которые мы прошли. То, что начиналось как детская влюбленность, переросло в нечто гораздо большее. И даже несмотря на преграды на пути, это было лучшее решение в моей жизни. В этом вся суть любви. Она сложная. Она не всегда дается легко. Она не всегда идеальна. Но она должна быть готовой меняться, трансформироваться и расти.

Чтобы стать чем-то большим, чем ты вообще считал возможным.

И я нашла всё это в Риде Дэвидсоне, когда меньше всего ожидала, и теперь я его ни за что не отпущу.

Эпилог

Рид

Год спустя

— Ну что, малыш, ты готов?

Эван кивает.

— Готов, Вид!

Прошел ровно год с того дня, как я впервые привез Холланд на «Ранчо Серенити», и сказать, что наша жизнь изменилась, — значит ничего не сказать. К счастью, перемены — это как раз по нашей части. Мы принимаем всё как есть и адаптируемся.

Несколько месяцев назад Эвану исполнилось четыре, и мы с Холланд решили отдать его в детский сад здесь, в Чикаго. Это означало, что они больше не будут мотаться со мной по разъездам, и, черт возьми, я безумно по ним скучаю, но в конечном счете понимаю, что для Эвана так лучше. «Лавина» второй год подряд взяли Кубок Стэнли, и сказать, что это кажется чем-то, блять, нереальным, — ничего не сказать, но мы сделали это, и я чертовски горжусь своей командой.

Сегодня мы направляемся обратно на «Ранчо Серенити», чтобы навестить папу Холланд, Майка. Шесть месяцев назад, когда Холланд наконец решилась переехать ко мне, это произошло только после того, как Майк по-настоящему пошел на поправку благодаря персоналу и людям на ранчо. К тому моменту он был там уже полгода, и было очевидно, что это улучшило не только его состояние, но и сделало его гораздо счастливее.

У него всё еще бывают плохие дни. От Альцгеймера нет лекарства, но хорошие дни перевешивают плохие. Буквально в прошлом месяце мы провели целый день в его мастерской, возясь с его лодкой. Не смотря на то, что её не спускали на воду уже больше пяти лет, он помнит её так, будто это было только вчера, и я позволяю ему и дальше в это верить.

Тот день изменил и мою жизнь тоже.

— Эй, Майк, у меня к тебе вопрос.

— Хм? — Майк поднимает на меня глаза; его лицо измазано маслом, а в зубах зажат гаечный ключ. Глядя со стороны, ни за что не скажешь, что у него болезнь, которая каждый день крадет его разум. Только не в такой день, как сегодня, когда кажется, что мы вернулись на много лет назад, когда Холланд была всего лишь девчонкой по соседству, а я — просто старшим братом её лучшей подруги.

— Я прошу твоего разрешения сделать Холланд предложение. Я хочу жениться на ней, сэр.

Его глаза наполняются непролитыми слезами, и он кивает.

— Мое благословение у тебя есть, Рид. Всегда знал, что вы двое будете вместе.

— Правда? — спрашиваю я.

Майк кивает, а затем жмет плечами.

— Дело было только за тем, чтобы вы сами это поняли. Давненько пора было.

От его улыбки у меня сжимается сердце, и я протягиваю руку для рукопожатия. Он игнорирует её и притягивает меня для объятий.

— Дам тебе один совет, сынок. Тот, который я хочу, чтобы ты никогда не забывал. Любите друг друга, даже когда это трудно. Никогда не ложитесь спать поссорившись и всегда ставьте семью на первое место.

— Я буду, Майк, обещаю тебе.

— Добро пожаловать в семью, сынок. А теперь ты собираешься помочь мне с этим мотором или так и будешь стоять здесь и красоваться?

Я усмехаюсь и забираю ключ из его протянутой руки.

Я никогда не забуду тот момент. Даже через двадцать лет я буду помнить Майка и совет, который он дал мне в той мастерской.

Сегодня я исполняю это обещание и делаю Холланд предложение.

Мы стоим с Эваном вдвоем возле конюшни, ожидая, когда она покажется из-за угла. Я ничуть не нервничаю перед тем, что собираюсь сделать.

Я без тени сомнения знаю, что Холланд — наше будущее. В этом никогда не было никаких сомнений. С той самой первой ночи, когда она сидела рядом со мной, беззаботно запихивая в рот мармеладных червячков.

Она была моей девочкой, несмотря ни на что.

Эван вкладывает свою влажную маленькую ладошку в мою, и я крепко сжимаю её. Он толком не понимает, что сегодня происходит, но знает, что это важно, и, надеюсь, когда-нибудь он оглянется назад и поймет, как много он значит для меня. Как сильно он изменил мою жизнь.

Без Эвана я бы не стал тем мужчиной, какой я есть сегодня. За прошлый год я сильно изменился. Я научился терпению, пониманию и тому, как быть отцом. Научился извлекать уроки из своих ошибок и не наступать на одни и те же грабли снова и снова. Научился любить этого маленького мальчика, который доверился мне и позволил о нем заботиться. Я научился кое-как рисовать картины, строить замки из Lego и всегда проверять карманы перед стиркой. Ну, последнее скорее для Холланд, чем для меня, и эта мысль заставляет меня улыбнуться.

Я промывал порезы и ссадины, проверял, нет ли под кроватью невидимых монстров, и баюкал своего малыша, когда из-за страшного сна он просыпался в слезах.

Это не всегда было легко, но оно того стоило. Снова и снова.

Внезапно я замечаю мелькнувшие светлые волосы Холланд, и она выходит из-за угла с широкой улыбкой. Её глаза встречаются с моими, она переводит взгляд с Эвана на меня, и её брови путаются.

— Рид? Эван? Я думала, вы в коттедже?

Именно так я велел маме и Эм ей сказать, но сам планировал быть здесь всё это время, держа заветную коробочку в кармане Эвана.

— Нужно было разобраться с кое-чем более важным.

Она наконец подходит и останавливается перед нами; её щеки раскраснелись от беготни за Полли — козочкой, которая покорила её сердце. В волосах у нее солома, на подбородке грязь, но в глазах чистая радость.

Это место изменило нас всех.

Сейчас самое подходящее время, так что прямо там, в грязи на ранчо, я опускаюсь на одно колено. У Холланд округляются глаза, и она закрывает рот руками.

— Когда я думаю о своем будущем, онашем будущем, я вижу только тебя. В моей жизни нет ни одного сценария, где бы не было тебя. Мне казалось, я знал, кто я такой, пока не встретил тебя. Думал, у меня всё распланировано. Думал, знаю в точности, как всё сложится, а потом ты изменилавсё . Мне кажется, я полюбил тебя в ту самую секунду, когда твой классический роман едва не пригвоздил меня к полу в твоем подвале. А может, и еще раньше.

Я беру её дрожащую руку в свою, прежде чем продолжить:

— Выходи за меня. В следующем году, на следующей неделе, завтра. Мне плевать. Просто выходи за меня. Будь моей женой. Я хочу провести остаток жизни, просыпаясь рядом с тобой и напоминая, что ты единственная женщина, которую я когда-либо буду любить. Ты научила меня быть лучше. Быть терпеливым, бросать носки в корзину для белья и опускать ободок унитаза. Ты научила меня любить. Ты нужна мне сейчас и до конца моих дней. Обещаю любить тебя сквозь любые испытания, с которыми мы столкнемся, и держать за руку, когда станет тяжело. Никогда не ложиться спать обиженным и всегда ставить нашу семью на первое место.

Я смотрю на Эвана, он делает шаг вперед и со смущенным видом достает коробочку из кармана.

— Ховванд, ты выйдешь за Вида и останешься с наминавсегда?

О черт, у него получилось даже лучше, чем на наших репетициях.

Холланд всхлипывает и начинает неистово кивать головой.

— Конечно, я согласна. — Она опускается перед ним на колени и крепко прижимает его к себе. — Я люблю тебя так сильно.

Я присаживаюсь рядом с ними, и Холланд обвивает руками мою шею.

— Да, я буду твоей женой, Рид Дэвидсон, — плачет она.

Забрав коробочку у Эвана, я достаю овальный бриллиант и надеваю его на её дрожащий безымянный палец. Затем я протягиваю кулак Эвану, чтобы он отбил мне пять.

— Мы сделали это, приятель.

Его маленький кулачок ударяется о мой, после чего он выдает:

— А можно мне теперь мороженое?

Мы с Холланд оба смеемся.

— Да, давай поедим мороженого. Сходи попрощайся с мистером Бертом, а я буду ждать тебя здесь.

Эван кивает и убегает в сторону забора.

Холланд поворачивается ко мне, всё еще держа руку перед собой и разглядывая кольцо, которое Эм помогла мне выбрать.

— Не верится, что я выхожу за тебя замуж.

— Жду не дождусь. Как насчет завтрашнего дня?

Она запрокидывает голову и хохочет.

— Ты ведь никогда ничего не делаешь медленно, да?

— Помнишь, как мы к этому пришли?

— Я бы ни на что в мире это не променяла.

Пока мы ждем возвращения Эвана, мой телефон в кармане начинает беспрерывно вибрировать. Когда я наконец достаю его, чтобы проверить, в чем дело, там обнаруживается дюжина сообщений, последнее из которых от Бриггса.

Бриггс : Я в больнице, СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЭКСТРЕННАЯ СИТУАЦИЯ.

Холланд перечитывает его, и её глаза округляются.

— Боже мой, нам пора ехать. Во что он опять вляпался?

Вот это, малышка... и есть вопрос на миллион долларов.

Что натворил Бриггс Уилсон на этот раз?

ㅤㅤㅤㅤ

КОНЕЦ