1

Король умирает. За стенами дворца умирает и всё королевство.

Чума, нет, магический мор высасывает из моих людей жизни медленно, но до самой последней капли.

Воздух в покоях отца густой и тяжелый, пропитанный горечью, болезнью и травами, что давно не помогают. Я сжимаю холодную, исхудавшую руку, и с каждым его прерывистым вздохом что-то обрывается и во мне.

Конец неминуем.

Я не плачу. Слёзы высохли ещё неделю назад. Осталась только ярость. Бессильная, бесполезная ярость. На отца, на себя, на придворных магов.

Дверь скрипит. Я оборачиваюсь, мгновенно выпрямляясь. В проёме оказывается лорд Виктор. Его по обыкновению непроницаемое лицо, сейчас искажено гримасой скорби.

— Аврора, — его голос низкий, как болезненный стон. — Ему хуже?

Я лишь качаю головой, снова глядя на спящего обессиленного отца. Куда уж хуже?

Виктор приближается, его шаги почти не слышны на ковре.

— Разведчики вернулись с пустыми руками. Лекари бессильны. Жрецы говорят о каре богов, но это… это не божья кара.

Я сжимаю пальцы в кулак. Второй рукой продолжаю поглаживать сухую ладонь.

— Тогда что? Говори!

Советник тяжело вздыхает, опускаясь на стул рядом. Он выглядит старше, осунулся за одну тяжелую ночь.

— То, что я скажу, звучит как безумие, как измена. Но это единственная правда, что у нас осталась, — он смотрит мне прямо в глаза, прося выслушать. — Это не болезнь, Аврора. Это проклятие. Орочье проклятие.

Слово «орк» жжёт душу изнутри, как раскаленное железо. Перед глазами тут же встают жуткие картины — наши выжженные деревни, растерзанные тела стражей на границе, хриплый, похожий на скрежет камня, орочий смех и лязг металла топоров.

Ненависть, старая и горькая, заполняет меня до краев. Ненавижу орков, ненавижу!

— Они мстят, — продолжает Виктор, не отрывая от меня взгляда. — Мстят за предательство, совершенное нашими предками. Твоим прадедом. Мы отравили их священный источник, чтобы захватить долину. Мы оборвали их связь с землей и главными богами. И теперь их шаманы наслали на нас эту порчу. Они высасывают жизнь из нашей земли, потому что мы лишили их собственной.

Я вскакиваю.

— И что?! Они уничтожают нас! Мы должны собрать армию и…

— И что? — резко обрывает меня лорд. — Желаешь оставить нас всех смерти? Наша армия ослабла, люди едва держатся на ногах! Каждый день мы теряем десятки мужиков! У нас нет времени на войну!

От его слов становится физически больно. Он прав. Он как всегда прав.

— Что же нам делать? — мой голос звучит сдавленно, уязвлёно.

На крики почти не остаётся голоса. Да и будить отца я не хочу, пусть отдыхает, пусть пытается набраться сил.

Виктор замолкает, будто подбирая слова. Потом поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Виктор?

— Есть старый ритуал. Очень древний. Ритуал кровавого долга. Он создает необычную связь между двумя враждующими существами. Добровольная кабала. Если кто-то из королевской крови, чьи предки совершили предательство, добровольно отдаст себя в рабство вождю орков, примет на себя оковы этой магии… его жизненная сила, его связь с землей сможет… очистить тебя, твою кровь и род. А через тебя и королевство. Ты станешь мостом. Мостом, по которому жизнь вернется к нам всем.

В комнате повисает гробовая тишина. Слово «рабство» отдается в моих ушах оглушительным звоном.

— Ты предлагаешь мне… стать рабыней? Орка? — я слышу, как мой собственный голос дрожит от неверия и возмущения.

Сердце подпрыгивает к горлу. Он не серьёзно? Виктор изволил шутить, чтобы скрасить моё горе?

Какие же злые у него шутки!

— Я предлагаю тебе стать спасительницей, Аврора! — голос Виктора становится твердым, почти железным. — Единственной, кто может это сделать. Только королевская кровь имеет вес в этом ритуале. Ты примешь проклятие на себя, и оно перестанет душить наш народ. Ты будешь нести эту ношу за всех нас.

Глаза закрываются. Мысль о том, чтобы склониться перед одним из этих чудовищ, вызывает у меня рвотный спазм. Стать его собственностью? Позволить ему прикасаться ко мне?

Что сказал бы отец? Король позволил бы своей дочери так низко пасть?

— Нет… — выдыхаю очень тихо. — Лучше умереть. Мы все умрем с честью и не преклоним колени перед врагами.

— С честью? — Виктор горько усмехается. — Смотри! Смотри же!

Он резким движением отдергивает занавеску у окна.

Свет падает на бледный лик отца.

Внизу, у дворцовых стен, снует толпа. Народ изнеможенный, уставший, но всё равно продолжающий работать и жить до последнего хриплого вдоха.

— Вглядись, Аврора.

Я сосредотачиваюсь на своём народе, выхватываю взглядом отдельных людей.

Женщина прижимает к груди неподвижного ребенка, старик безучастно смотрит в небо.

— Они не выглядят готовыми умереть с честью. Они выглядят так, будто уже мертвы. Но их можно спасти. Ты можешь.

Мое сердце разрывается на части. Ненависть к оркам — это одно. Но видеть вот это… невыносимо.

— Они умрут, Аврора. Все. Твой народ. И ты будешь знать, что могла их спасти, но предпочла свою гордость их жизням.

Его слова бьют точнее любой стрелы. Я вновь закрываю глаза, теперь уже представляя себе этого орка. Его грубые черты, желтые клыки, алые глаза, полные ненависти и желания убивать. Я представляю его руки на себе, и мне хочется кричать от ужаса и отвращения.

Но потом я снова смотрю в окно. На того ребенка, на старика.

Кажется, ужас обращается решимостью.

— Хорошо, — произношу почти уверенно. — Что я должна делать?

Виктор объясняет план, а я запоминаю делали.

Путь мой лежит на рассвете в Выжженную долину к подножию Острой Скалы. Идти нужно одной, совсем без оружия. Сдать себя оркам, а потом принять связующий ритуал.

— Это единственный путь. Твоё решение верное.

Я слушаю и киваю.

Через час я стою у ворот дворца. На мне простое грубое платье из плотного льна. Волосы лентой стянуты назад. Ни украшений, ни знаков отличия, чтобы никто по пути не узнал принцессу Аврору.

Да какая я теперь принцесса? Орочья рабыня.

Стража смотрит на меня с ужасом и жалостью. Они понимают, что, возможно, отправляют свою принцессу на смерть, хоть и не представляют, куда именно и к кому именно я направляюсь.

Шаг вперед, потом второй, третий, и вот я уже бреду по родным землям во вражеское пристанище. Дорога впереди пустынна и ведет к дымящимся землям.

Я иду. Ради отца и всех, кто служит мне. Ради ребенка, который, возможно, уже мертв, ради его матери и старика.

Ненависть горит во мне холодным огнем. Она будет греть меня. Она не даст мне сломаться.

Я иду к своему палачу добровольно.

Имя ему Ошнар.

2

Я рядом.

Сначала пахнет гарью. Чуть дальше землёй. А все последующие шаги меня сопровождает аромат волчьего мяса.

Дошла.

Орки рядом. И, наверняка, заметили меня ещё давно, но наблюдали, с интересом ожидая, что будет делать женщина с белой кожей на вражеской территории.

Как у них кошмарно! И дня не хотела бы здесь провести! Вонь, кости и враждебные существа, готовые меня растерзать просто так!

Прохожу через ворота, украшенные черепами, понимая, что именно сюда и направлялась. Всё так же, как и воспевают в былинах. Варвары, дикари!

Меня быстро окружает полукольцо зеленокожих исполинов. Кто-то стоит, парочка восседает на гигантских варгах. От них пахнет потом, кровью и дымом. Я останавливаюсь, поднимаю подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства. Глаза у них желтые, красные, карие. Все одинаково голодные.

— Человеческое мясо пришло, — сипит один, противно облизываясь. — Худющая. Но на куски молодняку пустить можно.

— Кости грызть, — хрипит другой и делает шаг ко мне. В его руках странное двухконечное копьё, которым он призывно помахивает в мою сторону. — Или кости трахать? Или то и другое?

Я отступаю, сердце колотится где-то в горле. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Если нападут, то буду защищаться до последнего вздоха!

— Чо там? — раздаётся громогласный вопрос, будто молнии удали в землю перед моими стопами.

В момент гудящая толпа расступается. И выходит ещё один орк.

Он на голову выше самых рослых уродцев. Его плечи кажутся шире жутких ворот. Зелёное лицо искажено безразличной, но брезгливой ухмылкой. Яркие синие глаза взирают точно на меня, оценивая, кто я и чего от меня ожидать, но нет во взгляде звериного голода его сородичей. В нем есть нечто худшее — холодная уверенность хищника, который знает, что добыча уже у него в лапах.

— Ты должен быть Ошнар. Мм... господин этих земель, — не хочу приветствовать его, как равного себе. Не королевских он кровей, над его образованием и манерами не пеклись три дюжины королевских учителей.

Что на нём из одежды? Плащ на голове тело, открывающий вид на безволосую зелёную грудь.

Смотреть на пресс и грудные мышцы это вверх неприличия, но... я видела полуголых работников в саду, и их тела совсем не похожи. И увесистые железные украшения у нас совсем не в ходу.

— Господин? — кажется, орка что-то веселит. — Уже хочешь, чтобы твоим господином был? Одобряю.

— Что? Нет. Я хочу быть... вежливой, — даже говорить противно.

Поднимаю взгляд выше, но глаза так и норовят опуститься.

— Вежливой? Она хочет быть вежливой с нами, идиоты!

Орки дружно хохочут и бьют друг друга оружием, будто играются. Это пугает и нервирует.

— Вы можете перестать? — прошу я, вытягивая позвоночник. Выше них я не буду, но и осаниться мне не положено. — Я желаю говорить с Ошнаром.

— Решила сразу сдохнуть? — хмыкает кто-то сзади.

Я не обращая внимание на балаган, делаю шаг к предводителю.

Страшно.

Он замирает передо мной, скрещивая руки на могучей груди.

— Говори. Я слушаю.

Не знаю, интересно ли ему это, но хотя бы не гонит и не приказывает отрубить голову. Или считает, что всегда успеет разобраться со мной?

С глубоким вдохом вспоминаю слова Виктора.

— Мое имя Аврора. Я дочь короля. Я пришла, чтобы заплатить долг.

Последние слова даются мне невероятным усилием.

Вокруг раздается хриплый смех. Ошнар уже не улыбается. Задумывается, но не показывает растерянности?

— Долг? У людей один долг перед орками — смерть. И он будет выплачен. Всем вами.

— Нет. Долг крови. За источник, — как произнести? Как? — Я предлагаю себя. По древнему обычаю. Стать… кровавым долгом.

Наступает тишина. Смех стихает, даже Ошнар выглядит на мгновение ошеломленным. Его потемневшие глаза сужаются.

— Ты знаешь, о чем говоришь, девчонка?

— Знаю.

— Ты знаешь, что значит быть собственностью? — он делает шаг вперед, его тень накрывает меня целиком. — Ты будешь не принцеской. Ты будешь вещью. Моей вещью. Я смогу сделать с тобой всё, что захочу. И твои сородичи не придут тебе на помощь. Они тебя отвергнут. И твоего папашу.

Слова Виктора эхом отдаются в памяти: «Они умрут, Аврора. Все. Твой народ, отец, я».

— Я знаю,— выдавливаю из последних сил, сдерживая горькие слёзы. — Я принимаю это.

Вождь долго смотрит на меня, будто пытаясь разгадать подвох. Потом резко кивает.

— Пусть будет так. Позовите шамана. Проведём ритуал сейчас же.

Меня ведут в центр лагеря. Орки тыкают в меня пальцами, толкают плечами. Кто-то щипает меня за бок, и я вскрикиваю, за что получаю пинок в ногу. Кто-то даже специально вновь меня щупает, ожидая бурной реакции.

Скорее бы это закончилось. Ещё хоть миг с ними, и я разревусь.

Шаман оказывается древним, сморщенным орк в одеянии из костей и перьев. Он уже ждет у костра. В руках у него чаша из черепа и зазубренный нож. Кривой. Зачем кому-то нужен волнистый нож?

А, впрочем, я желаю этого никогда не знать.

Ошнар становится напротив меня. От него исходит дикая, звериная сила.

— Шанса отказаться больше нет, девочка.

Сглатываю.

Хочу опустить голову вниз, но тогда они решат, что я покорилась. Этого нельзя допустить. Даже будучи в добровольном рабстве, я никогда, никогда не подчинюсь орку!

Шаман начинает гортанно выкрикивать слова на орочьем наречии. Он сжимает мою дрожащую руку ледяной хваткой. Ножом проводит по моей ладони.

— Ц! — не сдерживаю жалкий стон.

Крупные капли алой крови капают в чашу. Потом он проделывает то же самое с огромной ладонью Ошнара. Его кровь тёмная, почти черная.

Шаман смешивает нашу кровь в чаше, продолжает петь, затем окунает в неё палец и рисует мне на лбу какой-то символ.

От липкой горячей крови так несёт железом, что у меня начинают слезиться глаза.

Шаман выводит знак на Ошнаре, пока я давлюсь приступом кашля.

— Смотри, девочка, смотри, как наша кровь радует богов.

Пламя из чаши вздымается столбом к небу, и, становясь зелёным, принимает странные формы.

Виктор говорил, что будет дальше, и от этого становится ещё страшнее.

Удар.

— Ай!

Будто саму душу вытаскивают горящими тисками, а следом суют чужую, ядовитую и колючую!

Что-то огромное, чужеродное, дикое врывается в меня! Я чувствую… его. Гнев Ошнара. Его подозрительность. Его холодную, безграничную силу. Я чувствую тяжесть его украшений и одеяния, шрамы на его коже, даже пепел, упавший ему на кисть.

Как будто в мою голову влез другой человек вместе со своими ощущениями.

Это должно было быть по-другому! Не так ярко, не так больно!

Меня будто бьют кнутами по всем конечностям одновременно.

Я падаю на колени, меня мутит. Даже не от запаха, а от насильственного вторжения в голову. Я слышу свой собственный стон будто с двух разных сторон.

И я чувствую… чужое удовлетворение. Его забавляет моя боль, он наблюдает за моими мучениями, и это доставляет ему извращенное удовольствие.

Я поднимаю голову. Ошнар стоит надо мной, глядя вниз. Его зелёные губы искривляются в улыбке, а щёки заливаются болезненным румянцем.

— Чувствуешь, девочка? — его голос теперь эхом отдаётся в голове. — Это наша связь. Ты моя. Полностью. Навсегда.

3

Даже с закрытыми глазами, даже во сне я чувствую Ошнара. Это невыносимо. Отдохнуть хоть совсем немного не получается, поэтому когда за мной приходят орки, я плетусь на дрожащих ногах, не понимая, где сон, а где реальность.

В странном доме, похожем на пещеру в скале, довольно просторно. Меня вталкивают в прогретую очагом комнату. На стене висит знамя, такое же, как я видела в лагере — рогатая клыкастая морда на кровавом фоне.

— Что же, пора посмотреть, что я получил в уплату за разорённые земли моего племени, — низкий голос вибрирует от каменных стен.

Ещё до того, как меня завели, я почувствовала, кто здесь находится и источает каменное спокойствие. Ему комфортно находиться в лагере. Не то, что мне с усталостью и досадой на душе.

Стоявшая напротив очага широченная спина разворачивается.

Снова наполовину оголенная грудь, снова торчащие соски. И почему я не могу перестать смотреть? Потому что опустить голову — значит, подчиниться, а поднять нет сил?

Глупости! Я принцесса и не имею права стесняться какого-то орка!

Даже когда он подходит ближе и уже согревает глубоким дыханием макушку.

— Подними голову, — раздаётся сверху.

Фыркаю и молчу. Ещё чего. Я подписала кровный договор, но это не значит, что я стану подчиняться.

Поэтому вновь гляжу на грудь. И даже в сторону не посмотреть. Туша орка заполонила собой весь обзор!

— Подними, — уже грубее.

Ошнар не любит, когда ему отказывают, кожей чувствую.

— Гордая? — хмыкает Ошнар, его грязная зелёная рука быстро поднимается и... — Боишься? Правильно.

Избежать прикосновения не удаётся. На подбородок давят пальцы, вынуждают подчиниться и взглянуть на зубастое лицо. Два острых клыка достают едва ли не до носа.

— Нравится?

— Нет.

— Тогда будь послушной.

Вновь фыркаю и пытаюсь вырваться, но чудовище само управляет моей головой. Поворачивает в разные стороны, наклоняет, заставляет приоткрыть рот.

Я кусаю его за палец и вместо злости получаю презрительный смешок. На все попытки оторвать от лица чужую руку, орк глухо посмеивается.

В конце концов, он отпускает меня сам. Но не из своей комнаты.

Он всё ещё разглядывает меня. И от ощущения чужого интереса на своём теле, кружится голова.

Я хочу скрыться. Мне противно, что меня оценивают, как ювелир неизвестную породу.

— Ноги длинные, — произносит он задумчиво, проводя грубой ладонью по моему бедру через тонкую ткань платья. Я вздрагиваю, как от удара. Прикосновение обжигает, и не только из-за грубости. Через нашу связь я чувствую любопытство. Этот холодный, отстраненный интерес. — Бегать смогут. Таскать воду тоже.

— Что?

Брови приподнимаются от эмоций.

А его рука движется выше, к талии. Пальцы сжимают мой бок, оценивая.

— Худющая. Ребра прощупываются. Но кость крепкая. Поживёшь ещё. Стой и не рыпайся, а то сломаю тебе что-нибудь. Случайно.

Я сжимаю зубы, пытаясь забыться, уйти в себя, но наша связь усиливает каждое ощущение.

И самое ужасное я чувствую смутное, глухое тепло внизу своего живота. Моё тело реагирует на грубую силу, на животную доминантность. Меня от этого тошнит.

Я не хочу. Но хочет он.

— Долг… — выдыхаю я, пытаясь отвлечь и его, и себя. — Выплачен? Мой народ… им уже лучше?

Ошнар издает короткий, похожий на лай смех. Его рука скользит к моей груди, сжимая её так, что становится больно.

Я ахаю, пытаясь отшатнуться, но он держит меня легко, почти не прилагая усилий.

Терпеть... надо чуть-чуть протереть, узнать, что с королевством, а потом ударить врага по длинным зубам.

Если боги смилостивятся, то клыки поломаются, а я сбегу.

— Твой долг?— он наклоняется ко мне, его дыхание пахнет мясом и специями. — Твой долг только начинается, девочка. Ты заплатила за то, чтобы у них был шанс. Чтобы мор отступил. А выздоровеют ли они… это зависит от того, насколько хорошо ты будешь служить.

Его слова, как удар ножом. Значит, нет гарантии. Виктор мог соврать? Нет, лорд никогда не обманывает, никогда не ошибается. Раз он сказал, что я должна потерпеть с месяц, то я выстою. Чего бы мне это не стоило.

Орочья рука теперь лежит на моей груди, и я понимаю, что во мне зарождается возбуждение. Чужеродное, неестественное и безумно мощное. Оно пульсирует где-то глубоко в орке и отзывается мерзким эхом во мне.

И Ошнар удивлен этому? Он не ожидал, что тело человеческой девушки может вызвать у него что-то, кроме презрения? Это удивление я чувствую так же четко, как и его пальцы, сжимающие меня.

— Грудь маленькая, — бормочет он, как бы оправдываясь перед самим собой. — Но упругая. Человеческие самки… интересны.

Другая его рука опускается ниже, скользит по моему животу, прижимается ладонью к самому низу.

Я замираю, в глазах темнеет от смеси ужаса и позорного возбуждения. Он чувствует всю дрожь моего тела, каждое предательское биение сердца. А стучится о рёбра оно дико.

— Бедра узкие, — продолжает Ошнар свой осмотр, его голос становится хриплым. — Рожать будет больно. Если вообще выживешь.

Ах?

— Рожать? У меня нет мужа, — выдавливаю из себя сиплое возражение.

Но в ближайшее время мне следует озаботиться этим вопросом. Если отец... если с папой...

Мне нужно будет быстро выходить замуж, чтобы посадить на престол нового короля.

— Мужа? Хах, ха-ха-ха.

Что его так веселит?

Рука внизу живота надавливает куда-то между бёдер.

Ой. Меня дергает, как от удара, а таз сам уходит назад, пытаясь избежать прикосновения.

— Думаешь, туда может трахать только муж?

Боги!

Орочьи пальцы каким-то образом ловят меня, возвращают бёдра на место и лезут глубже, задевая какие-то косточки.

Ошнар испытывает смешанные чувства: жар, удовлетворение и вновь удивление.

— Трахать, девочка, может, кто угодно. Я могу трахать, Гром может трахать, даже варг может трахать, — голос Ошнара становится тише, сам орк наклоняется к уху. Его клык задевает прядь моих волос. — Но тебя трахать могу только я. Я не муж, но ты моя.

Я тихо похрипываю от предвкушения неминуемого.

Орк вжимается грудью в мою грудь. Его пальцы уже, кажется, везде. Он... он собирается «трахать» меня?

— Не надо...

— Почему?

— Я не хочу...

По виску стекает капля пота.

Что я могу сделать с орком? Как его оттолкнуть, если я слабее?

И он ведь знает, что я испытываю страх и лютое отвращение! Почему же только сильнее жмётся и надавливает?

— А если я хочу попробовать свою собственность?

Он смотрит на меня, и в его взгляде читается борьба. Между желанием «попробовать свою собственность» прямо здесь и сейчас, и каким-то другим, непонятным чувством брезгливости к моей человечности.

Наконец, он с силой отталкивает меня от себя. Я едва удерживаюсь на ногах, быстро дыша.

— Хватит. Ты пока не стоишь того, чтобы тратить на тебя силы и время. От тебя одна кость да кожа.

Ошнат поворачивается спиной, притворно занимаясь своими делами на столе, как будто только что осмотрел новый меч, а не живого человека.

— Иди прочь. Живешь в конуре, где жил мой варг. Будешь есть то, что останется от моего стола. Большее ты не заслужила. Гром, идиот, поди сюды!

В комнате раздаётся тяжелая поступь железных сапог.

Меня хватает за руку орк-страж и выволакивает из пещеры.

Конура это не метафора. Это настоящая будка из шкур и костей, в которую я могу влезть только согнувшись. Она пахнет зверем и плесенью.

Я лежу на чьей-то дырявой шкуре, прижав колени к груди, и кусаю обветренные губы.

Рядом лежит миска с какими-то объедками: разваренные коренья, куски жилистого, холодного мяса сомнительного происхождения.

Это то, что не доел он. Его помои. От них разит мясом и специями.

Так начинаются мои дни. Я сплю в этой вонючей конуре, свернувшись калачиком от холода. Я ем эту похлебку, заставляя себя глотать, чтобы не умереть с голоду.

Ещё и орки постоянно рядом. Они смотрят на меня, облизываются, перешептываются, караулят.

— Эх, вождь припас себе лакомый кусок. Человечка хороша лицом.

— Сколько ждать-то? Может, попросим, когда он наиграется?

— Молчи, он шкуру спустит за такие мысли!

Но они боятся. Запрет вождя — закон для других. Я его вещь, меня трогать нельзя.

А он… он занимается своими делами. Я чувствую это через нашу связь. Смутные отголоски его мыслей: советы с шаманами, тренировки воинов, патрулирование границ. Иногда вспышки ярости, иногда редкие моменты удовлетворения после удачной охоты или крепкого мёда. Он живет своей жизнью могущественного вождя. А я всего ненужная вещь, назойливая мушка, которую он пока не прихлопнул.

И я страдаю. От голода, холода, унижения. От постоянного чувства его присутствия в своем разуме. От осознания, что моё жертвоприношение, возможно, было напрасным. И самое страшное, от позорных вспышек тепла внизу живота, когда я случайно вижу вождя или чувствую через связь всплеск его недюжинной силы.

Я ненавижу его. Я ненавижу себя. И я молюсь, чтобы эта связь разорвалась, зная, что это будет означать смерть для моего народа.

И смерть для меня.

4

— Не трогай меня! Я не хочу никуда выходить!

— А тебя не спрашивают, чего ты хочешь. Сказали, значит, вылезаешь!

Меня вытаскивают из конуры так резко, что я чуть не сворачиваю себе шею.

— Вождь зовет. Быстро, человечка, — сквозь щель в зубах, рычит один из стражников, таща меня через лагерь.

Сердце уходит в пятки. Прошло семь ночей с момента ритуала.

Неделя голода, холода и унижений. Еды, конечно, было достаточно, но настолько ядовито жирной, что у меня сводило желудок от одного лишь аромата из миски. Приходилось выкидывать в овраг около лагеря под недовольные высказывания орков-стражников.

Ошнар не обращал на меня никакого внимания, кроме тех редких случаев, когда мимоходом бросал в мою сторону взгляд, полный холода. Я уже начала надеяться, что моё тело слишком неприятно для плотских орочьих утех. Видимо, надеялась зря.

Его пещера встречает меня тем же полумраком и сперным запахом силы. Он стоит посреди зала, расставив ноги и заливая водой из кувшина голову и могучие плечи. Капли стекают по белевшим шрамам на зелёных мышцах, поблескивая в свете огня.

На вожде нет доспеха или мантии, лишь простые штаны из грубой коричневой кожи.

Он напоминает дикое животное, которое нельзя застать врасплох даже на водопое.

Меня оставляют у двери и захлопывают её, едва не прищемив пальцы.

Нравы... орочьи нравы никогда не понять человеку!

Я переминаюсь с ноги на ногу, ощущая в груди чужое удовлетворение и предвкушение приятного.

Не знаю, что он задумал, но участвовать в этом не собираюсь!

Ошнар вытирает лицо и медленно поворачивается ко мне. Оценивающий взгляд скользит вдоль тела, заставляя почувствовать себя абсолютно голой.

Я неуверенно поправляю края ужасной, огромной орочьей рубахи, которую мне, скрипя клыками, выделили для носки.

— Подойди,— его тон не предвещает ничего хорошего.

Под поясом рубахи у меня припрятана ложка. Думала, что смогу украсть у нерасторопных орков оружие, но они умеют его охранять. А острые кости, валяющиеся везде — я трогать не желаю.

Делаю несколько неуверенных шагов вперед, сжимая руки в кулаки.

— Я думал, — обходит меня. — Что ты слишком тощая и дохлая, чтобы тратить на тебя время. Что ты не стоишь даже того, чтобы на тебя смотреть. Человек.

Произнеся последнее слово с презрением, Ошнар останавливается позади меня. Я чувствую его тепло спиной.

— Но долг есть долг. И я решил, что пора воспользоваться своей собственностью. Посмотреть, на что способна человеческая самка.

Я замираю. Нет. Только не это. Любое унижение, любая работа, но только не это. Я пытаюсь сделать шаг вперед, но тяжелая, как камень рука сжимается на моем плече, удерживая на месте.

— Не двигайся,— его дыхание обожгло мою шею. — Я не люблю, когда мои вещи дергаются.

— Почему тогда согласился на ритуал? — я не раз думала об этом. — Если была противна?

Я обязана отвлечь его. А не то никогда себе не прощу этого унижения.

— И сейчас противна. Я же человек, у меня бледная кожа, нет мышц!

Вторая рука скользит к груди и цепляется за ткань. Раздаётся резкий звук рвущейся материи, и холодный воздух пещеры тут же обжигает мою обнаженную спину, грудь, плечи.

Я одновременно пытаюсь прикрыться локтями и поймать ложку, но проказница выскальзывает из пальцев и валится на пол. Ударяется и звучно отскакивает к очагу.

— Это даже интереснее, — раздаётся сверху.

Выбраться шансов нет, уж слишком крепко вождь держит. Я в западне без оружия. Только и могу, что пинать да бить полуголого орка локтями.

— Стой смирно, — рычит он прямо в ухо, и в голосе слышатся нотки возбуждения.

Вместе с тем, она выливается через нашу связь волной — густое, животное, лишенное всякой нежности. Лишь голый инстинкт обладания.

— Не трогай меня! Отстань!

Шершавые ладони скользят по моим обнаженным плечам, вниз, к груди. Ошнар сжимает её, не стараясь быть нежным, будто оценивая вес и форму. Я зажмуриваю глаза, стискиваю зубы, пытаясь придумать решение, но наша проклятая связь предательски усиливала каждое ощущение. Боль от его грубости смешивалась с постыдными всплесками чего-то похожего на удовольствие, исходящего от него. Ему нравится эта власть. Нравится, что я слабая и беззащитная. И нравится, что я до сих пор не склоняю голову, да не раздвигаю ноги.

— Такая маленькая... и вся дрожишь, — тише хрипит Ошнар, проводя клыком по шее, заставляя меня содрогнуться. — Как мышка.

Он нюхает мою шею, глубоко втягивая запах своим здоровенным носом. У орков всё здоровенное, даже...

Надеюсь, я это не узнаю!

Его рука поползёт вниз по моему животу, к тому месту, о котором я боюсь даже думать. Слезы слабости и отчаяния выступают у меня на глазах. Я не могу сдержать их.

— Пожалуйста…— вырывается шепотом.

— Пожалуйста что? — он усмехается, его пальцы уже впиваются в кожу моих бедер. — Пожалуйста, хозяин? Или пожалуйста, нет? Ты здесь не для того, чтобы решать судьбу, девочку.

Он резко разворачивает меня к себе, и его огромная рука лежится мне между ног.

Я шиплю от унижения и шока.

Его возбуждение через связь бьёт топором по голове, почти одурманивая. И даже сквозь него я вновь чувствую то же необычное удивление, пусть ему и нравится как я реагирую на прикосновения к нежной коже внизу.

— Не смей трогать меня! — из последних сил я дёргаюсь, уводя таз от пальцев, но длинные руки орка дотягиваются и возвращают меня обратно. — Нет! Иди к своим сородичам!

Орчих в лагере мало, поэтому зелёные твари часто заглядывались на меня. Но всё же вождю бы никогда не посмел отказать!

— Хочу трахать тебя, девочка.

Ошнар притягивает меня к себе, позволяя почувствовать, как что-то гигантское даже через ткань его штанов упирается в мой живот.

Неужели... нет!

Ужас сковывает, голова наливается кровью. Сейчас он вставит в меня это? Сейчас случится то, чего я боялась больше всего?

Пальцы уже вовсю трогают, изучают, раздвигают и надавливают. Кажется, я успеваю лишь злобно пискнуть, как внутрь со склизким звуком погружается один палец.

Внутри начинает жечь от незнакомых собственных ощущений, а голова раскалывается от чужих эмоций. Если Ошнар меня сейчас не завалит на пол — он умрёт. Вот такие мысли у него сейчас крутятся в голове, не иначе.

— Ложись, — хрипит он, уже направляя меня к груде шкур в углу комнаты. — Пора.

Его мышцы на руках сократились в предвкушении, и палец влез чуть глубже, лишая меня невинности, гордости и рассудка.

— Нет... — слеза всё же выкатывается из глаза, падая на длинный мех.

— Сейчас ты узнаешь, как быть под самцом, девочка, — Ошнар укладывает меня на шкуры, заставляя упереться в них коленями и локтями.

Голову я тоже опускаю в мех, желая ничего не видеть.

Пальцы хватаются за волоски, пытаясь отвлечь от боли, но я всё равно прекрасно чувствую, как пустота от вынутого пальца начинает заполняться орочьим органом.

— Придётся потерпеть, девочка, — мои бёдра стискивают до боли. — Очень узко. Очень.

Он входит совсем чуть-чуть, но уже еле сдерживается, чтобы не вставить в меня член полностью.

За что?! За что мне это, боги?!

— Не надо... я не могу. Нет. Это неправильно. Нет. Ты...

Пока я пытаюсь сказать хоть что-то, снаружи раздаётся оглушительный рев рога.

Не орочий. Человеческий.

Это наш боевой клич! Лорд Виктор послал за мной!

За грохотом тут же слышатся ржание лошадей, лязг стали и яростные орочьи вопли.

5

Ошнар замирает, его голова резко поворачивается к выходу, но гримаса на лице не меняется. Такие же сжатые губы и зловеще торчащие клыки. Но я-то чувствую, что страсть меняется на гнев.

— Что?! — рычит он. — Привела?

В пещеру врывается молодой орк, измазанный в крови.

— Вождь! Люди! Напали на лагерь! Их много! У них странное оружие!

Ошнар отшвыривает меня от себя так, что я разбиваю локти в кровь.

А пока, шипя от боли, привстаю, вождь уже хватает свой топор и натягивает штаны. Коричневая кожа туго стягивает ненавистный зелёный орган.

— Поднять всех! К оружию! — его рев сотрясает стены.

Люди пришли вызволить меня? Напав на лагерь орков?

Натягиваю на себя лоскуты безвкусной рубахи, чтобы не выходить в народ голой.

Лорд Виктор же только сильнее разозлит орочьих шаманов, если убьёт хоть пару?

Да, я безумно благодарна ему, что он не позволил случиться ужасному, но... какой тогда толк в моей жертве?

Что гадать? Я выползаю к выходу из пещеры, цепляясь грязными ладонями за стены.

Ноги едва держат, но я должна спешить к людям. Надо успокоить их! Надо остановить бойню и решить, что делать всем вместе!

Лагерь превратился в тартарары. Полыхают пламенем палатки, всюду сражаются орки и люди в доспехах моего королевства. Слышится лязг стали, сменяемый стонами, да злой орочьей речью

И там, в центре боя, на белом коне, восседает с поднятым к небу мечом Лорд Виктор.

— Лорд! Остановите бойню! — я делаю рывок вперёд, но здоровенная орчиха сносит с ног.

— Уйди с дороги, дубина! — выкрикивает воительница, даже не предложив мне руку, чтобы подняться.

— Лорд... — в рот попала пыль. Я пытаюсь незаметно лизнуть руку, чтобы её убрать, но быстро соображаю, что не перед кем выделываться.

Практически, как местный житель, сплёвываю на гнилую землю. Может, что-то и вырастит на этом месть от королевской слюны.

Громкий голос лорда Виктора рассекает даже шум битвы:

— Сложите оружие, уроды! И выдайте нам вашу шлюху! Предательницу Аврору! Она добровольно отдалась вам, запятнав честь королевства! Её смерть будет примером для всего народа! Люди требуют правосудия!

— Предательницу? Смерть? — слова вырываются на тяжёлом выдохе. В груди вместе с пылью, оседает горечь.

Виктор… он пришел не спасать меня! Он пришел убить меня!

— Нет! Лорд, как вы можете?! — кричу я, но мой голос тонет в грохоте битвы.

По щекам стекают слёзы, которые я только растираю грязными руками. В гущу битвы мне пробраться не удаётся.

Орки, люди, орки, люди, лошадь, варг...

Всё смешалось перед глазами.

Но удаётся найти одну из самых высоких фигур на поле сражения. Какой же он здоровенный по сравнению с моим народом!

— Вождь! Вождь, остановись!

Ошнар, рубившийся с двумя людьми, слышит. Он поворачивает голову, его взгляд мечется от меня к лорду Виктору.

Вождь зол, он ненавидит Виктора чуть ли не сильнее меня и не собирается останавливаться.

В этот же момент один из людей, прорвавшихся сквозь орочью защиту, бросается на Ошнара с пылающим копьем. Ошнар, занятый Виктором, не успевает увернуться.

Ай! Боль пронзает мою грудь.

Я опускаю взгляд на руки, сжимающие рваную рубаху, ожидая увидеть вязкую кровь, но пальцы просто испачканы в земле.

Острый наконечник скользнул не по мне, а по орочьим ребрам, прорезая кожу и мышцы, оставляя глубокую, кровоточащую рану.

Ошнар с ревом и одним ударом топора разламывает нападавшего пополам.

Но теперь вождь ранен. Серьезно ранен. Он шатается, пытаясь удержаться на ногах, и отдаёт приказы на своём языке.

Виктор же кричит нашим, чтобы вырезали всех подряд, даже меня можно калечить, если попадусь под руку.

— Виктор... — он всё равно не слышит. Восседает на коне, окружённый верными защитниками и красуется. — Тварь, какая ты подлая тварь! Предатель! Посмотри на меня, Виктор! Чтобы сказал твой король?!

Тот, кому я доверила себя и свой народ оказался гнусным предателем...

А тот, кого я ненавидела больше всего… сейчас истекает кровью, и почему-то вместо злорадства, это вызывает во мне прилив холодного страха.

Если он умрет… умру и я. И всё будет напрасно. Меня объявят орочьей союзницей, чума поглотит мой народ, а Виктор... я не понимаю, чего он добивается.

Орки неожиданно начинают теснить людей. Виктор, видя, что битва проваливается, и испугавшись попасть под удар, даёт позорный сигнал к отступлению.

Лагерь быстро пустеет, люди оставляют после себя дым, кровь и стоны раненых с обеих сторон.

Я так и стою в разорванной одежде и просто смотрю, как Ошнар, держась за бок, тяжело опускается на одно колено.

Наши взгляды встречаются. И... орк ухмыляется? Сейчас? Когда его люди убиты, а сам он на грани смерти?

Это поддержка такая? Или предсмертное безумие?

— Теперь у нас общий враг, — одними губами шепчет Ошнар.

Я никак не способна услыхать его с такого расстояния, но я чувствую, я понимаю, что он мне говорит. Потому что считаю так же.

Волна боли накрывает меня с такой силой, что я чуть не падаю на колени. Это вновь не моя боль.

Ошнар все еще стоит на колене, уперевшись одной рукой в землю, другой зачем-то сжимая свой топор. Из-под его пальцев сочится темная кровь, капая на почву.

— Вождь! — кто-то из орков бросается к нему.

Ошнар лишь отмахивается и пытается подняться, но с подавленным стоном снова оседает.

Меня словно толкает к нему невидимой рукой.

Если он умрет — умру и я. Все просто.

Спотыкаюсь о тела и обломки строений.

— Отойди! — кричу я орку, пытавшемуся помочь ему подняться. Тот скалится на меня, но я не отступаю

— Он истекает кровью! Нужно остановить кровотечение! Где ваш шаман? Лекарь?

Орк мрачно взирает на меня, потом на тело старого шамана, лежавшее неподалеку с торчащим из груди древком перистой стрелы.

— Шаман мертв. Лекарей нет.

6

У меня холоднеет внутри. Ни лекаря, ни шамана, ни старушки травницы, только мясники, убийцы и я. А ещё вождь орков, которому становится хуже.

Я опускаюсь на колени перед Ошнаром. Он поднимает на меня помутневший взгляд.

— Убирайся…прочь… девочка, — орк совсем осип.

— Заткнись, — огрызаюсь хрипло и болезненно я.— Если ты умрешь, я умру следом. А я не хочу умирать из-за твоего слабоумия.

Я поднимаю наспех завязанный кожаный кирас и отрываю край окровавленной туники. Одежда рвётся с неприятным звуком.

Зажимаю нос, стараясь не дышать, но запах крови так и впивается в ноздри.

Рана выглядит глубокой и рваной, густая кровь заливает почти всего орка!

Я чувствую каждую пульсацию раны в собственном боку, будто задели меня.

— Как ты... как ты терпишь...

Надавливаю на живот Оштара и кривлюсь от боли. Ему что-то задели внутри!

— Воды! Чистых тряпок! И… крепкий напиток! Быстрее! — командую, оборачиваясь к оставшимся в живых застывшим остолопам. — Вы хотите, чтобы он помер?!

Они мешкаются, рычат, пыхтят и вопрошающе глядят на своего вождя. Тот, сквозь сжатые зубы, кивает. Орки уносятся, кто куда.

— Да где же они так долго?! — шепчу под нос, не находя себе место. Руки трясутся, дыхание сбивается, а сердце сейчас сбежит из груди.

Мне приносят всё необходимое. Вонь из фляги перебивает даже запах крови.

Руки сами смачивают тряпку и промывают рану, и не останавливаются, когда Ошнар вздрагивает и низко рычит.

— Не двигайся,— чувствую, как его боль отдается огнем в моём собственном боку. — Это необходимо.

— Ты... беги отсюда... пока я…

— Тихо!

Приказ возымел на вождя орков эффект. Он даже больше не спорит, не корчится, а почему-то ухмыляется, разглядывая моё лицо. Пусть, если его это успокаивает.

Я двигаюсь резко, хаотично вспоминая всё, что когда-либо могла читать о перевязках в дворцовой библиотеке. Но знаний было слишком мало, да и если те и были, то только книжные. На деле меня никогда в жизни бы не подпустили к раненому. Поэтому толку от меня... да оказалось, больше, чем от орков.

Наша связь ведёт мои руки. Я чувствую, куда нужно нажать сильнее, чтобы пережать сосуд, где промыть тщательнее.

Он подобных познаний становится жутко, а прикосновения кажутся интимными до неприличия. Приходится приспустить Ошнару штаны, чтобы посмотреть, не распространилась ли скверна ниже.

Перевернуть его помогают бесполезные, но хотя бы сильные подчинённые.

Пока я работала, он бормотал что-то в полубреду. Сначала это были лишь проклятия на мою голову, на голову Виктора, на всех людей.

Теперь слова становятся спутаннее.

— …тихо всегда… внутри… как в пещере пустой… — его голос был слабый, но всё равно громче, чем человеческая речь.

Я замираю, прислушиваясь, продолжая накладывать повязку. Почему-то это кажется важным.

Народная песнь? Ему пели колыбель на ночь?

— Нужно было… почувствовать… что-то. Что угодно… даже ненависть… она… горячая… — он поворачивает голову, его мутный взгляд устремляется куда-то в пространство. — Ритуал… идиот шаман сказал… будет больно… но будет… громко… внутри… хорошо, приятно.

Это не песнь, не колыбель. Сердце у меня падает к мыскам. Ошнар согласился на связь не только, чтобы получить человеческую рабыню? Он согласился, потому что был пуст... мертв внутри? И наша связь, даже наполненная болью и ненавистью, была для него лучше, чем ничего? Она давала ему то, чего он был лишен — ощущение жизни, пусть и через мучения?

Это... безумие!

— …и теперь… столько всего… — он пытается усмехнуться, но с клыков срывается лишь болезненный хрип. — Твоя ненависть… такая острая… твой страх… он сладкий… а эта боль…

Он замолкает, застонав, когда я туже затягиваю повязку.

— …если сейчас сдохну… — выдохнул он почти неслышно, — то… я счастлив. Столько… всего почувствовал… впервые.

Его голова бессильно падает на грудь.

Он потерял сознание.

А я так и сижу на корточках перед ним, вся в его крови, с трясущимися руками. Вся моя ненависть вдруг кажется бесполезной и глупой.

Слишком многое навалилось, лишком много печальных откровений для одной меня.

И они страшнее любого оскала клыков, любой угрозы изнасилования.

Орки практически незаметно поднимают вождя и несут в пещеру. Я плетусь следом, тупо глядя в их мощные исцарапанные мечами спины.

— Тупица, живи, — один из орков бросает оскорбление вождю, когда его укладывают на постель из шкур.

Их субординация уже не вызывает удивления.

Они постояли с один вдох и вышли, бросив на меня неоднозначный взгляд.

Я остаюсь одна с раненым затихшим во сне вождём.

Ох, даже руки не помыла от крови и грязи, да и рубаха вся постыдно износилась. Благо орки додумались ведро захватить и дать мне возможность сполоснуться и приложить холодную мокрую тряпку к раскалённому орочьему лбу.

Странное чужое ощущение поселяется в груди. Глубокое, почти невыносимое удивление. И смутная, едва уловимая искорка благодарности.

Он чувствует мои прикосновения даже во сне? Вот это колдовство!

И, неужели, он никогда ничего не чувствовал? И как он жил? Не испытывая радость, досаду, восхищение, вдохновение и обиду? И даже злобу? Ярость? Желание близости?

Качаю головой.

Этот здоровенный орк прожил на земле лет тридцать-сорок, пережил бесконечные войны и потери, возглавил целый орочий лагерь. Кажется, что он ни одного дня не провёл в скуке, в отличие от меня. И всё без чувств?

Прикрываю глаза, но даже за закрытыми веками остаётся образ стиснувшего челюсти Ошнара.

— Ох! — от неожиданного горячего прикосновения к бедру я подпрыгиваю на месте. Затёкшие колени щёлкают в суставе.

Ах, понятно. Во сне вождь орков тоже решил заявить на меня права тем, что сжимает пальцами бедро, задираю убогую рубаху.

Мне некомфортно, но сил вырываться и возвращаться в конуру нет. Да и кто знает, осталось ли от неё хоть полено.

Подавив зевок, ложусь на шкуру рядом с орком. Вдруг ему понадобится срочная помощь. Только поэтому.

Стоит закрыть глаза, так сон сразу накрывает тёплой орочьей рукой за ягодицы.

7

Внутри палатки тесно. Пахнет оружием, потом и травой, которую Ошнар втирает в рану. Орк сидит на расстеленных шкурах, сняв верхнюю часть доспеха. Повязка на его боку промокла. Опять.

— Дай я посмотрю, — сгибаю спину раньше, чем получаю разрешение и приближаюсь к нему на коленях, чтобы снять старую повязку.

— Не для нежных глазок зрелище, — орк не прячется, не уворачивается, но листья не убирает, пока их сок не остаётся на коже.

— Как будто не я тебя бинтовала.

— Слава матери крови, что парни после тебя переделали.

— Извините, ваше орчайшее высочество, что я не так сильна, как ваши солдаты!

— Это твое преимущество, — неожиданно спокойно и без издёвки произносит Ошнар и швыряет листья на траву за палаткой.

— Почему?

— Ты хотела смотреть, так смотри, — здоровенная рука притягивает меня к себе за талию. Быстро, грубо, не прилагая усилий.

Этот орк никогда не церемонится. Наглый, бестактный зелёный мужлан! Бесит! Но я не ощущаю от него плохих намерений, поэтому просто ворчу.

— Дурак, — как я понимаю, орки только оскорбления и понимают. — Не трогай меня.

— Хы, — с талии рука перемещается на макушку, но я выворачиваюсь и не даю прикоснуться к волосам.

Шрам красный, воспаленный, но уже без признаков гноя. Наша связь… она словно подсказывает мне, что лучше для Ошнара. Я смачиваю чистую тряпку в воде с травами и начинаю промывать.

Чужая боль эхом отдаётся в боку.

— Эй, Ошнар! Я упёр кобылу! Зырь, она белая вся, а на жопе точка! Ха-ха! Как будто её топором вдарили по жопе.

— Не пугай девочку! Отойди! Она щас от твоей вони копыта отбросит!

Остатки орочьего народа ржут и веселятся, лишь бы не горевать по погибшим. Но разве орки могут скорбеть? А я ведь видела проблеск слёз на глазах некоторых амбалов, когда те тащили своих умерших товарищей. А погибли многие... Виктор не остановится, пока не перебьёт всех.

— На ваши тупые голоса сейчас слетятся все люди, идиоты! — кричит своим парням вождь.

— Да я человека на вертел насажу! Наконец-то шашлык не из крысюков!

— Затянулся, Бром, — шипит Ошнар и ударяет кулаком ткань палатки. Та идёт ходуном.

Орки расходятся по своим делам вместе с кобылой.

— Где они могли украсть лошадь? — выжимаю тряпку и снова прикасаюсь к ране. Последний раз и хватит. И так слишком долго склоняюсь над Ошнаром. Не хочу, чтобы он решил, будто я согласилась с участью обслуги.

Мне просто некуда идти, я даже дорогу в королевство найти не сумею, а Ошнар... пообещал наказать лорда Виктора.

— Нежнее, женщина, — вдруг говорит он, и в его голосе нет той грубости, с которой он разговаривает с орками. Только усмешка. — Это теперь твоё тело. Не стоит портить его раньше времени.

Я замираю так и не прикоснувшись тряпкой к ране. Кровь приливает к лицу. — Что?..

— Мой бок, — орк указывает на рану. — Аккуратнее, раз уж ты решила тут поиграться своими заботливыми ручками.

Я чувствую, как горит всё моё лицо. Он шутит. По-своему, по-орочьи похабно, но это шутка. Так ведь?

— Может, тебе стоит помолчать и потерпеть? — огрызаюсь я, но продолжаю промывать рану, теперь едва касаясь.

Он тихо смеется, отдаваясь эхом в ушах.

— Терпеть это не про орков, принцесса. Мы либо ломаем, либо берем. А сейчас… — он замирает, когда мои пальцы случайно скользят по неповрежденной коже рядом с раной. — Сейчас мне больше хочется второе.

От его слов по моей спине пробегает горячая дрожь. Это не отвращение. Боги видят, это не отвращение. Это что-то опасное и непонятное! Чужое возбуждение ощущается в животе, как собственное!

Я заканчиваю перевязку дрожащими пальцами. Я стараюсь не смотреть на Ошнара, его же изучающий взгляд прикован ко мне. И это не просто животное возбуждение. Чувствуется… интерес, любопытство, и жажда эмоций, о которой он бормотал в бреду. Он ждёт моей реакции, чтобы попробовать и испытать её.

— У нас ничего не будет, — выдыхаю, убирая все медикаменты. — Ты хочешь отомстить Виктору, я хочу отомстить Виктору.

— Мм?

— Нас связывает общий враг, ты сам говорил.

— И общие чувства.

Он издевается. Пытается довести меня до истерики, вызвать панику. Но я не поддамся провокации. Я ведь знаю, что никому из нас не нужна эта связь! Не нужна! Нет!

— Нас обманул Виктор.

— Меня не обманул. Я сам согласился на твоё предложение сделать тебя своей.

Выдыхаю раз, выдыхаю два. Это невозможно.

— Я... помогла тебе выжить. Долг уплачен.

Виктор всегда говорил, что нужно стоять на своём до самого конца, какой бы упрямый не попался собеседник. И всегда надо искать лазейки.

— Замечательная рабыня.

— Я не рабыня!

И все учения Виктора рассыпались, как карточный домик. Я вспылила.

— Моя девочка, сама пришла ко мне, — Ошнар натягивает повязку и завязывает узлом. — Сама попросила сделать своей, сама отдалась, а теперь, вместо того, чтобы убежать к людям, осталась лечить своего хозяина.

— Я не убежала, потому что люди Виктора объявили на меня охоту, они... они убили почти всех твоих солдат!

С тех пор, как Виктор объявил оркам войну, а меня назвал предательницей, набеги людей участились. Нам с небольшой группой выживших пришлось бежать. Орки не хотели бросать свой дом из-за каких-то людишек, но Ошнар настоял. Как настоящий вождь, он переборол ярость и принял решение скрыться на время, пока собирается с силами.

Разведчики Виктора безустали следуют за нами по пятам.

— Люди поплатятся за свои злодеяния.

Я чувствую его гнев, но понимаю, что Ошнар не станет слепо бросаться в бой. У него есть план. А я уже не могу сидеть на месте, пока моими людьми командует этот богохульный ублюдок!

— Виктор должен предстать перед судом! Я должна всё рассказать моему народу!

— Перед судом? Зачем, если есть топор?

Боги. Как объяснить варвару, что существуют законы? И гуманное решение проблем, хотя, чего кривить душой, я больше всех на свете желаю лорду смерти.

— Нам нужно решение короля. Только мой отец имеет право казнить лордов.

— Хах, твоего отца этот лорд уже давно прирезал ночью, как трусливая крыса.

— Нет...

Губы дрожат. Виктор не мог... не смог бы убить отца... они всегда были друзьями.

— Тебя подложили под врага, объявили шлюхой врага, но ты веришь в людей? — шкура шуршит под его локтями. Ошнар привстаёт, чтобы лучше меня видеть. — Вы ничем не отличаетесь от нас. Только много болтаете.

— Ты не можешь знать, орк! Ты... мой отец жив! Я чувствую!

Сердце бьётся так, что, кажется, я сейчас умру от приступа. Спускаюсь на пол, хватаясь за грудь, в попытке успокоиться и вдохнуть, но воздух не идёт в нос. Я начинаю задыхаться.

Папа... отец... нет!

Перед глазами так и стоят ужасные картины, как лорд Виктор при свете луны перерезает отцу горло, а днём объявляет всему народу, что король умер, а его дочь, наследница престола, сбежала к врагу.

Вот, почему он запретил мне рассказывать о своём плане.

На плечо падает тяжёлая рука, которую нет сил скинуть.

— Успокойся.

Меня трясёт.

— Дыши, — пальцы перемещаются по шее к щеке и поглаживают кожу длинными мазками.

На ласку это не тянет, скорее на очередную демонстрацию обладания. Но через пару мгновений мне удаётся вдохнуть. Настолько резко и много воздуха попадает в лёгкие, что я закашливаюсь. И, конечно, рука орка ударяет по спине.

— Х-хватит!

— Ты хочешь быть сильной?

— Э? Да.

— Тогда не паникуй, — со знанием дела выдаёт гениальный совет Ошнар, но так и не отпускает меня.

Мы сидим настолько близко, что я ощущаю запах ромашки от его раны. Приятный и успокаивающий.

Скоро надо ложиться спать.

— Что мы будем делать утром? — я всё же выскальзываю и прячусь от рук орка в углу палатки.

Если он захочет, то легко настигнет меня там. Но другого места нет. На улице капает дождь.

— Люди идут по пятам. Нам нужно к Седогривым.

Я потираю глаза. Седогривые — другое орочье племя, ещё более дикое и безжалостное

— Почему?

— У них сильные шаманы. — Ошнар говорит серьёзно. — Нашу связь нужно усилить.

— Усилить? Но…

— Она дала нам преимущество в бою. Ты чувствуешь мои раны, можешь целительствовать. Я чувствую людей через тебя. Но этого мало. Человечишка должен умереть. И нам нужно больше силы. Нужно быть не просто связанными, нужно быть одним целым, тогда мы обретём силу, дар богов.

В его голосе нет намека на похоть. Только холодная, жесткая решимость выжить и отомстить.

— И что для этого нужно? — спрашиваю я, уже догадываясь, что ответ мне не понравится. — Очередные пляски с кровосмешением?

— Древний ритуал. Окончательный, — Ошнар смотрит на свою руку, будто вспоминая, как шаман делал надрез ритуальным клинком. — Который должен был завершить наш первый обряд. Кровь, смешанная с кровью это начало. Но чтобы связь стала нерушимой, чтобы её нельзя было разорвать нужно больше. Нужно, чтобы жизнь смешалась с жизнью. Чтобы моя сущность вошла в твою и осталась там. Навсегда.

Я замираю. Сердце вновь начинает биться чаще, а пальцы рук и ног холоднеют.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё просто, человечка. Шаман проведет обряд. Но для его завершения, — он смотрит мне прямо в глаза. Орочьи клыки поблёскивают в вспышке далёкой молнии. — Мне нужно войти в тебя. Не просто взять, трахнуть, поиметь. Оплодотворить тебя. Наполнить тебя собой. Чтобы наша кровь смешалась не в чаше, а в твоей утробе. Только так связь станет вечной.

У меня перехватывает дыхание. Соитие с ним… у нас уже было это, пусть и не до конца, но...

Уши закладывает.

Я почти смирилась, что вместо мужа оказалась под орком, но...

Но это… это будет не просто интим. Это нечто гораздо большее? Священное?

— И… и если я соглашусь? Что я получу? — шепчу я совсем слабо.

Ошнар наклоняется ко мне, его лицо очень близко. В его глазах горит знакомый огонь. Ярость.

— Мы получим силу, чтобы сокрушить нашего общего врага, — его голос становится тихим и зловещим. — Я выслежу Виктора. Я найду его. И я убью его для тебя. Я поклянусь этим в ходе ритуала. Его смерть будет подарком тебе.

Его слова стрелой попадают в яблоко. Ненависть к Виктору — это единственное, что осталось во мне от старой жизни. Она горит ярче страха, ярче стыда. Внизу живота становится тревожно.

Я медленно выдыхаю и киваю.

— Хорошо.

— А теперь спи.

— Ты не уйдёшь? — киваю на стены палатки.

Слишком резкая перемена темы, тяжело переключиться и перестать думать о Викторе, о народе, о вынужденной близости с орком.

Он меня оплодотворит. Что это может значить? Что-то болезненное?

Спрашивать слишком постыдно.

Что может быть страшнее, чем огромный орган внутри? Он будет что-то там делать? Двигаться или... я не знаю.

— Нет. Это моя палатка.

— Но я не пойду к другим оркам, — вдруг осознаю всю серьёзность ситуации. Ночевать вместе? Ошнар не уйдёт? После слов о ритуале? — Ты уже почти выздоровел.

— Точно, — улыбается так, что клыки едва не лезут в глаза. — Точно. Ты остаёшься здесь.

8

Отец всегда говорил, что мной должен повелевать в первую очередь разум. И дипломатия. К бою меня не готовили, к войне тоже. Я должна была играть роль красавицы принцессы, символа безмятежности и блаженства нашего государства. Если принцесса счастлива и щёки её румяны, значит, и народ сыт и весел.

Я должна была олицетворять всё прекрасное и, если возникают трудности, решать их языком. А впрочем, даже говорить мне пришлось бы лишь с придворными дамами после удачного замужества, да шептать будущему королю сплетни и городские новости.

Кто мог подумать, что я окажусь в центре политической интриги, да и в вынужденном рабском союзе с врагом? Ещё и повязанная с ним магическим ритуалом?

Ошнар спит спокойно, но чутко. Я знаю, что ему давно не снятся сны, чувствую это. В отличие от меня, он всегда готов к удару в спину, потому что много раз обжигался болью предательства.

Это ли положило начало его бесчувственному существованию?

Он поворачивается на здоровый бок, и я инстинктивно прижимаюсь спиной к горячей груди.

Зачем? Он же почувствует. Или он всё-таки крепко спит?

Отрицать, что орочья близость мне уже не так омерзительна тяжело, но я сжимаю губы и терплю. Только ради того, чтобы согреться!

Его рука ложится мне на талию, тяжелая и горячая. Орк не двигается, не трогает, не щупает и не пристаёт. Просто держит подле себя, как ценное сокровище.

Его дыхание ровное и глубокое. Я чувствую каждое движение его грудной клетки, чувствую биение его сердца у себя в спине. Его тепло заливает меня, согревает изнутри. И сквозь связь плывут смутные, неоформленные образы и ощущения. Тепло, мягкость моих волос под его подбородком, запах моей кожи. Чувство… покоя. Для него, вечного воина, это чувство диковинное и новое, но, тем не менее, приятное.

Я засыпаю под этот странный, убаюкивающий гул его удовлетворения.

Утром он будит меня своим низким голосом и показывает начерченную на куске кожи карту.

Я только киваю и давлю желание продолжить спать. Долг зовёт. И орки за палаткой зовут друг друга оскорблениями и грубыми выкриками. Под такой вой точно не заснёшь, будучи живой.

Дорога к Седогривым занимает целый день. Нас встречают копьями, варговскими клыками и недоверчивыми взглядами. Орки глядят на меня с откровенной враждебностью, уже говорятся сожрать или обозвать, но Ошнар выходит вперед.

— Мар огар тан сохар! Ошнар! Версх хун грам грам грам!

Он закрывает меня мощными плечами, прикрытыми толстым плащом с железными шипастыми наплечниками. За одеждой не видно, что орк ранен, жестами он никак себя не выдаёт. От Ошнара веет силой и опасностью, что даже я, ощущавшая его боль, верю, что с вождём никто не сможет тягаться в бою.

Ошнар говорит с их вождем. Говорит о предательстве людей, об общем враге, о силе, которая будет дарована нам, если мы объединимся. Он говорит как вождь, а не как беглец. И они слушают.

А я благодарна, что орки позволяют себе общаться при мне на всеобщем, пусть и грубом языке.

Седогривые согласны помочь нам взамен на помощь в битве у подножья горы медных дварфов. У Ошнара на них, оказывается, есть какая-то информация.

Нас провожают к месту ритуала, провожают не пинками, зато с неприятными пошлыми шутками. Никто кроме меня от них не раздражается и не требует от варваров субординации.

Шаманом Седогривых оказывается древняя, похожая на высохшее дерево орчиха с глазами молочного цвета. Ритуал проводится в пещере, вблизи горящего источника, у которого точно должен быть сакральный смысл.

Мне просто хочется поскорее закончить с магией и отправиться в королевство.

— Боги земли приветствуют вас, — едва выговаривает старуха. — И желают вашей плоти и крови.

— А цветов и кур они никогда не желают? — я подхожу к жертвенной чаше.

— Закрой рот, людишка, боги ненавидят, когда такие, как ты говорят.

Открываю рот и тут же захлопываю. В голове появляется чёткий приказ успокоиться и терпеть. И я вновь терплю унижения ради долга, ради своего народа.

Ошнар стоит справа, едва не задевая меня своей рукой. Он не боится, он тоже нетерпеливо ждёт, глубоко и шумно вдыхая через широкие ноздри. Странно, что он не проколол нос в отличие от остальных орков, вставивших серьги всюду, куда только можно и нельзя. Интересно, а низ тоже можно прокалывать?

— Сосредоточься на связи, — Ошнар не просит, а указывает, что делать, чтобы всё вышло, как надо. И я верю.

Все происходит как в первый раз: чаша, нож, кровь, песнопения. Но на этот раз все интенсивнее. Боль становится острее, чувство его присутствия в моей голове почти невыносимое. Я слышу каждую его мысль, каждое воспоминание о битве, каждую каплю его ненависти к людям и Виктору. А он явно чувствует мою боль, мой страх, мою злость и обиду.

И вот шаман произносит последние слова и отступает. Мы остаемся одни в свете факелов. Ошнар подходит ко мне. В его глазах отражается зелёный орочий источник.

Хочется помыться. Но зелёная жижа смущает. Пар от неё принимает сомнительные формы. То мужские очертания, то женские, то собачий хвост, то морепродукты в ракушках. Странные переходы.

— Обещаю тебе кровь твоего врага, Аврора, — обещание Ошнара, как клятва, высеченная в камне. — Его жизнь в обмен на то, что ты дашь мне сегодня.

Без спросу он срывает с меня одежду. Его руки грубы, но в них нет прежней жестокости, только страстное желание.

Меня сажают на жаркий камень у самого источника. Пар от зелёной воды обволакивает тело, проникая под мышки, меж бёдер и ягодиц. Его движение повторяют и руки Ошнара, будто демонстрируя права на моё тело.

— Для чего мы это делаем? — спрашиваю, хотя уже сама подставляюсь под грубые пальцы, почему-то наслаждаясь прикосновениями.

Каждое движение и трение сродни самой приятной ласки для меня.

Он смотрит на моё обнаженное тело, и я чувствую через связь не просто желание, а даже благоговение и голод. Ошнар безумно хочет завершить начатое.

И от его всепоглощающего желания у меня кружится голова, а тело расслабляется от нужного сейчас тепла.

Мне кажется, что всё, что мы делаем — правильно. Трёмся обнаженными телами на камнях ритуального источника на обозрении всех орочьих божеств. А те только подначивают, шлепая меня по бёдрам возникшей из ниоткуда волной.

— Откройся мне. Наша связь станет крепче. Даст нам силу, — Ошнар говорит обрывками, а я едва понимаю, о чём речь.

Поясница сама прогибается. Я откидываюсь назад, едва не падая спиной в зелёное буйное озеро. Нет. Я удержусь, не хочу, чтобы орочьи божества касались меня. Я разрешаю только ему...

— Умница, — Ошнар подхватывает меня за талию и заставляет раздвинуть ноги.

По складкам внизу живота тут же пробегает холодный пещерный ветерок, но недолго ему остаётся властвовать надо мной.

— Ох! — глаза широко распахиваются.

— Потерпи, — произносит и притягивает ближе, одновременно целуя в шею до мурашек.

Ошнар входит в меня медленно, давая моему телу привыкнуть к его размеру. Больно, но через нашу связь я чувствую не только свою боль, но и его невероятное наслаждение, его борьбу с самим собой, чтобы не сорваться, не причинить мне вред. Это слияние ощущений сносит голову. Я не могу понять, где заканчиваюсь я, и где начинается он.

Это и есть окрепшая связь? Или только начало?

Не знаю, мне не до этого.

Орган начинает двигаться внутри, и каждое движение отдается эхом в самой глубине моего существа.

И моё тело подаётся навстречу. Ногти вцепляются в крепкие плечи, колени сжимают талию, надавливая на рану, что сейчас не приносит нам с Ошнаром боли.

Он наклоняется ко мне, его дыхание поцелуем скользит по щеке.

— Прими меня…прими меня всего… — рычит он, и его движения становятся глубже, быстрее, неумолимее.

Я не могу больше сопротивляться. Я не хочу. Я принимаю его целиком, позволяя брать меня так сильно и быстро, как того желает сам орк. Потому что я желаю того же. Всего его внутри себя.

Мышцы расслабляются, впускают член глубоко, до самого конца, доставляя головокружительное удовольствие.

Я уже не различаю сон и реальность. Слишком много чувств, и все они пошлые, но потрясающие.

На губах ощущается влага. Ошнар облизывает их, проникает языком внутрь рта и быстро захватывает его, принимаясь водить вдоль зубов и языка, заставляя меня задыхаться, но не отрываться.

Его пальцы сжимают мои ягодицы, шлепают по ним и даже обводят место, от прикосновения к которому меня пробивает дрожью.

— Гер тралл бох!

Неожиданно Ошнару становится слишком жарко. Он буквально источает огонь, искрится, а его орган внутри меня пульсирует.

Волна удовольствия, во много раз усиленная нашей связью, смывает меня с головой. Я кричу, чувствуя, как что-то заполняет меня, горячее и влажное. И в этот момент я чувствую семя внутри. Я чувствую, как его воля, его дух, его самая суть вливается в меня, смешиваясь с моей собственной.

Связь не просто усиливается. Она… становится абсолютной в это мгновение.

Он полулежит на мне, удерживая нас обоих над озером одной рукой. Его сердце бьется в унисон с моим, буквально вбиваясь в меня. Внутри меня его жизнь.

Хочется отдышаться, но вместе с тем, я желаю, чтобы член внутри вновь начал двигаться. Хочу еще, хочу больше! Мне мало!

— Ну, — откуда-то берутся силы, я продаюсь вперёд, насаживаясь на член.

— Девочке мало?

— Это тебе мало, — пыхчу, закатывая глаза.

— Я хочу кончать в тебя вечность. Моя. Моя девочка.

Член внутри становится твёрже. Ошнар вынимает его, нескромно любуясь на мою промежность, и вновь погружается с чавкающим звуком.

Наш новый союз скрепляют стоны и порочное наслаждение.

9

Прошли недели. Может, месяцы. Время в лагере Седогривых течет по-другому, измеряясь не сменами дежурств у дворцовых ворот, а ритмом орочьих барабанов и тренировок.

Меня тренироваться не брали. Одну из орчих-воительниц заставили научить меня обороняться, но замахиваться и бить в ответ не разрешили, хотя я и требовала. Вместе с чувствами Ошнар поделился со мной и физической силой.

Ошнар собирал армию. Орки из разрозненных кланов стекались под его знамёна, едва заслышав о вожде, что бросил вызов самому людскому королю и выжил. Его слава росла, и вместе с ней росла его жажда мести. Не просто убийства Виктора. Он хотел сжечь дотла столицу. Вырезать армию. Отомстить за все унижения его народа. Ему было мало проклятья, и это сводило меня с ума.

Однажды вечером, когда он размечал на кожаной карте последние атаки на подступах к городу, я не выдержала.

— Ты окружил их, а что дальше? — спрашиваю, подходя к его столу.

— Дальше? — он даже не поднимает глаз. — Штурм. Мы ворвемся в город и найдем Виктора.

— А люди? Горожане? Те, кто не носит доспехи? Женщины, дети, больные чумой? — голос мой дрожит ни то от злости, ни то от страха. — Ошнар!

Он, наконец, посмотрел на меня. Его взгляд холоден и сосредоточен. Мне не понравится то, что он скажет.

— Люди? Те, кто требовал твоей смерти? Те, кто предал тебя? Какая тебе разница? Ты теперь здесь, при мне, люди тебе не важны.

— Не важны?! Мне?! Я их принцесса! И это не люди предали меня! Это лорд Виктор! Они… они просто боятся! Они не виноваты! — я ударяю ладонью по столу.

Ещё вместе с силой и чувствами орка мне передался его пылкий нрав. Его же моё спокойствие и трезвый почему-то миновали.

Он выпрямляется во весь свой исполинский рост.

— Люди и лордишка это одно целое! Ты не можешь вырезать сердце из тела, не порезав кожу. Чтобы добраться до Виктора, придётся пройти через его стражу! Через его солдат! Твоих солдат.

— Но не через женщин и детей! — срываюсь я. — Ты же обещал! Ты обещал мне его смерть, а не резню!

— Я обещал тебе месть! — его рык сотрясает палатку. — А месть это кровь! Реки крови! Или ты думаешь, он упадет замертво от твоего гневного взгляда?

Отчаяние поднимается комом из сердца к горлу.

— Если для этого нужно убить всех…тогда я не хочу твоей мести! Мне плевать на наш ритуал! Мне плевать на эту связь! Я сама найду способ убить его, не трогая никого! А если ты тронешь невинных… — я задыхаюсь. Слёзы катятся по щекам, заливаясь в рот. — Я убью тебя сама! Я найду способ! И будь что будет!

Он замирает. Чувствует, что не вру, не обманываю.

Ошнар перекашивается от ярости. Даже серьги в его покрасневших ушах подскакивают. Орк хватает меня за плечи, притягивает к себе так, что наши тела соприкасаются.

— Ты глупая упрямая девчонка! — он выкрикивает слова, и каждое плетью ударяет по ушам. — Ты ничего не понимаешь в войне! Ты думаешь, они будут смотреть, как я убиваю их командира, и просто разойдутся? Нет! Они будут сражаться! Их придется убивать! Зачем я тебе что-то объясняю? Ты останешься тут.

— Значит, найди другой способ! — не выдерживав эмоций, я рыдаю. — Проберись тайно! Используй меня! Я могу помочь! Возьми меня с собой!

— Нет! — его рев показывает окончательность и неоспоримость решения. Ошнар отталкивает меня от себя. — Ты останешься здесь. Ты будешь жить здесь. Ради ребёнка, который, может, уже растёт в твоём животе. Ради нашей связи. Я не позволю тебе рисковать собой из-за глупых людских привязанностей. Они тебе мешают.

— Я не хочу... становиться бесчувственной, как ты, — захлебываюсь обидой, слезами и болью, но Ошнар уже не слушает меня.

Поворачивается спиной и выходит к своим вооруженным дикарям.

— Идиоты, собрались! Оружие из жоп достали! Мы прёмся к стенам города!

— Мясо!

— Кровь!

— Кишки!

— Смерть людям!

О нет... что я допустила...

— Граха! — взывает Ошнар. — Присмотри за ней. Не выпускай из палатки. Чтобы к моему возвращению с нее не упал ни один волос.

В мою палатку входит старая орчиха-шаманка. Я же остаюсь стоять вся в слезах, в ярости, в отчаянии.

— Мне нужно... нужно поговорить с Ошнаром.

Граха молча усаживается у входа и смотрит сквозь меня. Её молочные глаза кажутся полностью слепыми.

Лагерь за её спиной шумит пуще прежнего, звучат голоса, лязг оружия и привычная оркам суета, да неразбериха.

Они уходят без меня, чтобы убивать мой народ.

Нет. Нет, нет, нет!

Я не могу позволить этому случиться. Даже если мне придется… придётся пойти на что-то ужасное. Отец говорил, что народ — это я, и за него я обязана отдать жизнь.

Шаманка неподвижна, как идол.

— Граха…— начинаю я, собирая остатки стали в голос. — Я выхожу.

Орчиха медленно качает головой, так и не взглянув на меня.

— Ошнар сказал. Не выходить.

Здоровая, хоть и старая орчиха преграждает единственный проход.

— Мне нужно.

— Не выходить.

Гадина!

И что, она думает, что я послушаю приказа того, кто уже скачет убивать мою родню?

А Ошнар готов на всё, я чувствую вспыхнувшие зачатки ненависти к людям, которые столько лет копились в нём. Он не пощадит никого.

Голова кружится, сдавленная потоками мыслей.

Победителем в драке я не выйду, да и почитающие шаманку орки тут же явятся к Грахе. И щадить не станут уже меня.

— Но я сейчас… меня сейчас вырвет прямо здесь, — я прикладываю руку ко рту, делая вид, что меня тошнит. — Тут пахнет помоями. Мне нужно на воздух!

Редкие седые брови шевелятся. Осмысливает?

Давай же!

Гортанный кашель вырывается из моей груди. Он же сподвигает орчиху принять решение.

— Быстро,— бурчит она. — И недалеко.

Я выскакиваю из палатки, делая вид, что меня вот-вот вывернет и прячусь от металлических сапог орков в кустах.

Сердце колотится, маршируя в висках.

— Шш, — прикусываю губу, чтобы никто не услышал болезненный стон.

Куст оказался не только лысым, но и колючим! Ветки царапают ноги, режут кожу на щеках, но хотя бы не лезут в глаза.

Терпимо, но долго я отсиживаться не собираюсь.

Когда мимо куста со скрипом и орочьими криками проползает повозка с вооружением, я не выдумываю ничего мудрее, чем запрыгнуть в неё и прикрыть голову выданным в лагере плащом.

Руки трясутся.

Что мне сказать, если заметят? Накричать и заткнуть? Потребовать отвезти меня домой? Сыграть на близости с Ошнаром и кровной связи?

Со спутанными мыслями, я даже не сразу замечаю, как повозка останавливается, а перекличка орков прекращается. Чудовища затихают на мгновение.

Увидели? Поняли, что я здесь?!

Но никто не срывает с лица маску, никто не оскорбляет меня и не смеётся.

Так почему они застыли?

Стоит дрожащими пальцами отогнуть кусок ткани, как сердце замирает.

Городские стены возникли из предрассветного тумана мрачным и неприступным силуэтом. Ворота заперты, на стенах удвоенная стража, будто бы готовая к орочьему нападению.

Лорд Виктор говорил, что у нас совсем не осталось бойцов, но почему я вижу столько стражи? Да ещё и после нескольких битв у лагеря Ошнара? Откуда взялись люди? Или он заставляет больных нести службу?

— Орудие... — раздаётся низкий голос за пределами повозки.

Нет. Они же сейчас обнаружат меня! Нужно выбираться быстрее и пробраться в город... на площадь! Я обязана объявить своим людям, что принцесса вернулась и готова положить конец своеволию Виктора!

Но ноги будто окаменели. Мне страшно. Слишком страшно выскакивать и бежать к воротам. Меня же... убьют?

— Это шо за мешок с дерьмом? — хриплый шепот над головой заставляет задрожать сильнее.

Мгновение, и моё скрюченное меж оружиями тело уже освещает дневное солнце.

— Баба? Ты шо тут потеряла?

— Я... — слова забываются.

Серая морда орка кривится от удивления, затем от злости, а сейчас становится красной и яростной.

— Украсть хочешь?! Воровать наше?!

— Эй, идиот, разорался чего? Палку смерти готовь, пока людишки не прочухали!

— Да тут баба!

— Баба?

Тяжесть из ног испаряется. Они становятся невесомыми, как перо гиппогрифа, и так же легко оказываются на твёрдой земле в один прыжок.

— Куда, баба?

Но не тут-то было.

— Пусти! — из уст вылетает жалкий писк. Руку прожигает болью. — Не трогай меня!

— Людишка. Разведчица!

— Эй, идиот, это же баба Ошнара!

— А?

— Веди её к вождю, дуболом дерьмоухий! Ошнар бабу потерял!

Тварь перехватывает за руку сильнее, будто бы у меня был хотя бы один призрачный шанс на побег. Как же больно!

— Да отпусти же ты меня!

— Молчи, баба!

Серомордый озирается и вдруг ухмыляется, отведя меня от повозки и собравшихся вокруг неё орочьих бойцов. Он тащит к лесу, а не в переднюю часть войска.

Знакомые с детства деревья сегодня кажутся тусклыми и больными, как и всё королевство.

— Куда ты меня тащишь? — не прекращаю попытки вырваться. — Ошнара там нет!

Тупой орк, его даже укусить не удаётся! А на паху у него железный пояс!

— Баба, — повторяет глупое создание. — Красивая баба. Заткнись, красивая баба.

Чего?

Я поднимаю голову, затем оборачиваюсь, замечая войско орков, находящееся в отдалении от нас.

Почему серомордый привёл меня сюда?!

— Баба. Трахнуть бабу у берёзы или сосны? — бормочет себе под нос ужасающие вещи незнакомое мне чудовище.

— Нет! Не надо!

— Хватит дрыгаться, баба. А то будет бо-бо.

От гнусного смеха у меня темнеет в глазах.

— Нет!

Губу прожигает болью. Удар приходится на щёку.

— Заткнись и соси.

Под коленями ощущаются острые ветви. Орк швырнул меня на землю и дёрнул волосы так, что те едва не вырвались с корнем.

— Ты... Ошнар ваш союзник. Я его баба, — губы едва двигаются. От боли плывёт рассудок.

— Срал я на Ошнара. Соси. Баба должна сосать.

Железная юбка припадает к моим коленям. Орк толкает мой затылок к своему паху.

10

От орка разит кровью, потом и железом. Мерзость! Всеми силами я стараюсь не дышать носом, а челюсти и подавно сжимаю.

Вырваться не удаётся, но я лучше умру, чем прикоснусь ртом к этому!

— Давай, людишка.

Ногти впиваются в его колени, царапая кожу с внутренней стороны, где должно быть больнее всего, но тварь стойко держится и только активнее тычет меня лицом в заросший пах!

— Открой пасть, сучка!

По подбородку проходится ужасный серый орган, на который я старательно пытаюсь не глядеть, но он своей внушительностью перекрывает весь обзор. Я уже не понимаю, во что вцепляются мои руки, не чувствую, по чему елозят колени. Ощущаю только ужас, застывший в висках.

Нет... почему я такая слабая?

Ошнар... что подумает Ошнар?

Я больше не ощущаю нашей связи в голове, её стёрло собственными эмоциями.

— Давай!

Удар вновь обжигает лицо. И я даже рада. Пусть лучше ещё раз ударит и оставит меня здесь!

Кровь скатывается по подбородку и падает на траву, впитываясь в родную землю.

— Думаешь, не заставлю? Тогда поработаешь другой дырой!

Нет!

Перед глазами всё расплывается, и я уже не понимаю почему. Слишком болит голова, слишком болят волосы, за которые дёргают, слишком много слишком.

— От... ва... ли — произношу и заглатываю откуда-то взявшуюся перед носом землю.

Нет!

— Баба на войне нужна только для... — хихикающий орк неожиданно замолкает и выпускает меня из жёсткого захвата, милостиво позволяя упасть и отползти.

В ушах звенит, мышцы не слушаются, но, не разбирая пути, я устремляюсь в лесную чащу.

Обернуться страшно, ведь там орк. Дал ли он мне фору или одумался и вернулся к товарищам? Неважно. Нужно бежать. Перебирать всеми конечностями, как животное, чтобы скрыться с его глаз как можно быстрее.

Едва ощущаю в ногах силу, как тут же поднимаюсь, хватаясь за шершавую сосну. На коре остаётся кроваво-грязевой развод от ладоней.

— Хм.

Меня передёргивает от неожиданности. Едва ли не в трёх шагах от меня в позе бездвижного дерева застыла человеческая фигура.

Мужчина. Высокий. Лицо его скрыто капюшоном.

Человек?

— Ты жива? — быстро произносит незнакомец низким, но молодым голосом.

— Вроде бы. Кто вы такой? — я приглядываюсь, но черт не разобрать.

Кажется, человек. Интонации наши.

— Некогда объяснять. Идём. Они сейчас поспеют, — человек хватает меня за руку и резко тянет за собой, минуя высокие столбы сосен.

Двигаемся мы дугами, будто прячась от стрел.

— Кто поспеет? Орк?

Не дождавшись ответа, оборачиваюсь. Орк, что недавно пытался сотворить ужасное — мёртв. Точно мёртв. Лежит спиной на земле с распахнутыми глазами и перерезанным горлом.

Мой насильник так просто и изящно убит. Одним росчерком клинка.

Так просто... даже становится смешно.

А я не смогла ничего. Только лить слёзы и принимать удары.

Из груди поднимается всхлип. Какое-то безумное неуместное веселье требует от меня улыбаться и держаться за живот от неуёмного смеха.

— Принцесса, быстрее!

Человек вытаскивает нас из леса и тащит вдоль высоких городских стен в направлении... чего?

— Куда мы? Да кто ты такой?

Вопросы тонут в рёве военного рога. Орки начали наступление.

Ошнар?

Стоит вспомнить клыкастое зелёное лицо, как виски пронзает болью. Будто чужими глазами я вижу стоящего на коленях орка, который недавно приказывал насильнику отвести меня к вождю, и сразу же картина меняется. Подо мной уже тело насильника. Его серое лицо становится практически белым, лишь красные мазки крови боевым раскрасом выделяются на горле.

Через нашу связь на голову хлыщет лавина сильнейших эмоций: ужас, ярость, убежденность, что меня похитили, пытали, убили. И одно единственное, ясное как сталь решение — смерть всем людишкам.

— Нет! — вскликиваю в пустоту. — Ошнар! Вождь орков думает, что я мертва! Он же сейчас сожжёт город!

— Он искал тебя, я видел, — кричит мой спаситель, но не отпускает. Не даёт броситься к разъярённому орку. — Нам нужно остановить это до того, как они сметут всё!

— Как?! — почти рыдаю я, спотыкаясь об очередной камень.

Мы бежим слишком быстро. Тогда, когда голову разрывает от чужой ярости, сосредоточиться на дороге невозможно.

— Виктор. Он нужен оркам.

— Откуда тебе знать?

Человек не может знать о нашей договорённости с Виктором. Лорд бы никому в жизни не рассказал, как подставил меня, вынудив добровольно стать рабыней врага, а потом и предательницей всего рода людского.

— Он погубил не только тебя, — только и шепчет мужчина, перед тем, как резко остановиться перед стеной в самом непримечательном месте.

Но будто по божественному мановенению, камень под чёрной перчаткой вдавливается прямо в стену.

— Тайный ход. В его кабинет. Будь тихой, принцесса, нас не должны заметить.

Мы пробираемся по темноте в тишине, пока вскоре не слышим голоса. Мы замираем у крошечной решетки, выходящей прямо в кабинет отца. Теперь же это явно кабинет лорда Виктора. Отец бы... не потерпел этой золотой безвкусицы.

Тварь! Он занял отцовское кресло! Может, и трон уже отнял?

— Ц-ц, — мой проводник приставляет к губам палец.

Это ясно и без намёков.

Мужчина мягко выставляет меня вперёд, чтобы я лучше видела происходящее в кабинете. Сам остаётся сзади, едва не упираясь грудью мне в спину.

В комнате двое. Сам Виктор и лорд Кассиан — седовласый герцог, некогда один из самых уважаемых людей в королевстве. Когда-то я дружила с его сыном Марком.

— …никакой паники, Кассиан! — расхаживает по кабинету озабоченный лорд Виктор. — Орки штурмуют стены? Отлично! Пусть их ряды поредеют. Наша стража устоит.

Устоит? Больные, чумные, раненые? Он в своём уме?

Я вцепляюсь в прутья решетки, и чувствую, как мужчина позади предупредительно сжимает плечо.

Поняла.

— Устоит? Виктор, орки не на шутку разъярены! Наши ребята ослабли, — голос Кассиана дрожит от гнева или от страха. — А этот новый слух… что Аврора… что она жива? Что она с ними?

Виктор презрительно фыркает.

Как же хочется стереть с его лица пренебрежение.

Он уничтожил мою репутацию, и смеет ещё корчить рожу? Да он хуже любого тупоголового орка!

Как бы я хотела голыми руками его придушить!

— Аврора мертва. Кассиан, глупая девочка так уместно стала уплатой кровавого долга, — Виктор завершает очередной круг и останавливается напротив мужчины. — Кассиан, послушай, Аврора погибла, зато народ ненавидит и орков, и весь гнилой королевский род. Мы выйдем из этой войны героями!

Лорд Кассиан так и качает головой, его лицо искажено болью раздумий.

— Предательница… я не могу поверить. Я растил её как родную… она и Марк…

— Девчонки слабы духом, — отмахивается Виктор, будто обсуждает цвет платья служанки. Что-то далёкое и неинтересное. — Она испугалась мора, сбежала к тем, кого считала сильнее. Ты же сам видел, как она уходила. Многие видели. Но теперь она мертва, и это к лучшему. А сейчас, пока орки и люди заняты друг другом, у нас есть время, пока в темнице никого нет. Я собираюсь покончить с этим старым фарсом прямо сейчас, пока бесчинствует чума и неразбериха. Сегодня же я надену корону и предстану перед победившим народом новым королём. Хватит с этого грязного рода!

Кассиан отшатнулся от Виктора, как от ядовитой змеи.

— Что? Но совет… народ… война... это беззаконие!

— Это необходимость! — шипит Виктор. — Людям нужен сильный король, а не умирающий предатель. Я знаю, что ты умный, Кассиан. Ты понимаешь, чего означит для нас обоих.

Произнеся это, Виктор поворачивается и выходит из кабинета, хлопнув дверью. Показательно.

Лорд Кассиан же остаётся стоять посередине комнаты. Его плечи опущены, на лице отпечатано многодневное опустошение.

Глядя на эту сцену, я, кажется, даже забыла, как дышать. Нужно было вслушиваться в каждое слово мерзавца, чтобы понять, что он собирается сотворить с моими людьми. И отцом...

— Он же не... не убьёт отца?

Мой спаситель протягивает руки, но не касается меня. Пальцы застывают на крошечном расстоянии от моей шеи и... снимают решетку.

— Принцесса, пролезай.

Мы пробираемся в кабинет, удивляя лорда своим неожиданным возникновением так, что мужчина хватается за сердце. Будто призрака увидал.

Его взгляд бежит с моего грязного, изможденного лица на фигуру моего спасителя.

— Марк?! — ахает он. — Что? Аврора? Ты жива?

— Марк? — повторяю вслед за лордом. — Это был ты?

Я сдёргиваю с мужчины капюшон, совсем не встречая сопротивления. Своего друга детства я точно бы ни с кем не перепутала.

— Отец! Ты слышал всё. Я говорил тебе про Виктора и его бредни. Старик втянул нас в войну, отец! Орки уже разбили восточный гарнизон! Эта мразь врала обо всём.

— Аврора, — лорд делает шаг ко мне и прикрывает глаза. — Слава богам ты жива!

— Она не предательница, отец.

Марк говорит ещё, но настолько быстро, что я теряю смысл.

— Я бы никогда не поверил, — он открывает глаза, и в них застывают скупые слёзы. — Я помню, как ты любила сказку о потерявшейся в облаках синице. Ты бы никогда не отреклась от нас. Виктор сказал, что видел твою смерть, и это лишь очередная ложь. И как я… как я мог хоть на миг поверить ему? Теперь я прозрел, моя принцесса.

Лорд наклоняется так глубоко, как позволяет больная спина. Марк тоже кланяется, едва не припадая грудью к полу.

— Мы на твоей стороне, принцесса Аврора.

Оба мужчины склоняются глубже. Оба знакомые мне с рождения и единственные из всего народа, кто сейчас на моей стороне. Те, кто искренне верит, что не могла я сбежать из дома к врагам.

В этот момент с улицы доносится оглушительный грохот.

— Рухнула вторая стена, — Марк выглядывает в окно, прячась за бордовой шторой.

Мне даже не нужно смотреть, чтобы почувствовать ярость Ошнара. Он уже перед дворцом.

— Аврора, Виктор ушёл губить твоего отца. Мы должны поспешить, — лорд Кассиан резко спохватывается и устремляется к выходу.

Вместе с Марком они проверяют коридор на наличие других людей.

— Где папа?

— Виктор поместил его в подвальную комнату. Говорил, что болезнь короля прогрессирует на воздухе, — сознается Кассиан.

Он говорит тихо, но быстро. Ему явно стыдно, что он ничего не предпринял, чтобы по-настоящему помочь своему старому другу.

Мир сужается до узкой щели между двумя мирами. С одной стороны — темница, где томится мой отец. Пока ещё живой. С другой — улицы моего города, превращенные в мясорубку, где бушует Ошнар, моя кровная половина, решившая, будто я мертва, и мстившая людям реками крови.

11

— Принцесса, мы должны идти! — рука Марка на моём плече твердая, но держит недостаточно крепко, чтобы я не могла вырваться. Я не желаю, чтобы меня кто-то трогал! — Мы знаем, где он!

— Нет… нет… — голова изнутри полыхает синим пламенем. Боль Ошнара, как настоящая пытка. Его горе, его всепоглощающая ярость и даже страх рвут меня на части. — Вы не понимаете! Он… он здесь! Он всех убьет! Всех! Боги! Надо было сразу идти к нему!

— Но твой отец… — в голосе Кассиана звучит старческое отчаяние. — И Виктор должен...

Истерика подкатывает к горлу. Я опираюсь на стол ладонью, не в силах дышать. Отец, мой бедный, больной отец… и он… мой дикий, яростный, убивающий себя горем орк…

Я не могла. Я не могла выбирать! Но я должна была.

— Бегите! Быстрее! Бегите за отцом!

Для пущей убедительности взмахиваю рукой, сметая со стола бумаги, конверты, кубок. Лорд отмахивается от летящего в него острого бумажного угла и с удивлением ловит его уже возле ног.

— Это безумие! Там бойня! Тебя разорвут на части! Я пойду с тобой!

Марк порывается вперёд, но отец строго велит остановиться и замолчать. Марк всегда был послушным, даже женился на нелюбимой.

— Идём, сын. Принцесса, вы...

Его голос тонет в шелесте бумаги? Или в моём громком приказе убираться?

Не знаю, кого я пытаюсь перекричать — лорда или мысли в голове, но один из них замолкает, поэтому я быстрее нахожу и вцепляюсь в тонкое перо грифона. Всегда для успокоения мне помогало прикоснуться к прекрасному.

— Пуляй в башню, дурень!

Крик из окна становится последней каплей. Я стрелой вылетаю из комнаты. Прямо через... окно. Так ближе.

Ветер свистит в ушах, юбка цепляется за побеги винограда, а ноги трусливо подгибаются.

И зачем я спрыгнула? Сейчас же разобьюсь!

Прикрываю глаза, а распахиваю их уже на земле. Лозы винограда опутывают щиколотки, нехотя выпуская из объятий. Я рву их, ломаю, ругаю, и только так растение сдаётся. Ступни сразу же утопают в земле на бездорожье.

Воздух густой от дыма, пыли и запаха крови. Что-то кроме кровавой боли разглядеть на поле битвы сложно, но ноги сами несут к эпицентру действий. Я знаю, где Ошнар.

— Предательница! — кто-то из людей в шлемах бросает фразу мне в лицо, а вместе с ним в плечо откуда-то летит камень. — Зачем пришла? Глумиться? Оркам нас сдала?!

— Орочья потаскуха! — другой человек, бывший стражник, плюёт в мою сторону и заносит меч, но его сбивает с ног прорвавшийся вперед орк.

По лицу стекают слёзы.

Мой народ... ненавидит меня. Ни за что.

— Люди... я же ваша принцесса!

Меня толкают, задевают, оскорбляют и свои, и чужие. Теперь я чужачка для всех. Для людей изменница, для орков жалкая людишка, что мешается под ногами.

Я падаю, поднимаюсь, укорачиваюсь от случайных ударов, ведомая лишь прочной силой связи. Только она не обрывается, только она принимает меня.

— Я здесь! Я жива! Ошнар! Ошнар!

Чем ближе я подхожу к нему, тем сильнее бьется сердце, заглушая звуки битвы, крики орков и людей. Я слышу только наше дыхание. И сердца, что стремятся друг к другу.

Даже, если он не осознаёт, что я здесь, я чувствую, что вождь с каждым вдохом всё ближе.

И я вижу его. Сначала сердце чуть притихает, затем слух притупляется, и только после этого глаза находят фигуру на площади перед дворцом.

Зелёное тело исчерчено алыми полосками, доспехи проломлены, но Ошнару нет дела до ран и ссадин. Он размахивает своим огромным топором, круша всех вокруг, и рычит так, что несколько человек падают, хватаясь за уши.

— Ошнар! — молю я из последних сил, пробиваясь сквозь шеренгу сражающихся. Их слишком много. И даже прибывающие орки не обеспечивают численный перевес.

Страх за орка затмевает боязнь за собственную жизнь.

Мой крик почти не слышен в общем гуле. Но Ошнар… он обернулся. Не услышал, почувствовал.

Его топор застывает в воздухе, так и не упав на спину человека. Тот впопыхах уносится прочь, но я уже не вижу куда. Ничего не вижу, весь мир размывается перед глазами. Остаётся только Ошнар. А я остаюсь единственным маяком для него.

Только я. Только он.

Он понимает, что я жива, и мне становится легче. Я успела.

Как во сне я иду к орку, переступая через камни, оружие, доспехи.

И Ошнар шагает ко мне, за шаг преодолевая расстояние куда больше, чем я за три. Его широкая грудь быстро вздымается.

— Это она привела их!

Какой-то солдат, завидев меня, с криком поднимает мной меч, но я замечаю слишком поздно.

Вся жизнь с детства и до встречи с Ошнаром вмиг проносится перед глазами. Я успеваю лишь сжать плотную ткань юбки.

— Р-р!

Чья-то здоровенная рука кулаком сбивает заточенный меч и отбрасывает мне за голову. Человек улетает вслед за оружием, подкинутый орком.

— Не сметь. Не трогать.

Глаза Ошнара кажутся больше и синее, чем обычно. Он разъярён настолько, что из-под лоскутов доспехов идёт пар.

Мы сходимся в центре главной площади, которая сейчас кажется совсем чужой и жуткой.

Я поднимаю руку, касаясь окровавленной щеки. Кожа обжигающе горячая, не удивлюсь, если останется ожог. И пусть.

Орк кривит губы, доставая ими до моей ладони и оставляя на коже поцелуй потрескавшимися губами.

— Я здесь,— шепчу, но голос срывается. — Я жива.

Ошнар издаёт звук, похожий на сдавленный стон. Его испачканная огромная рука касается уже моего лица. Пальцы скользят по моей щеке, как бы проверяя, не мираж ли я.

— Ав… рора… — в некогда сильном и громком голосе больше не сквозит властью и злобой. Ошнар произносит моё имя тихо, с сомнением.

— Я, — едва произношу, повторяя неудобный поцелуй.

Его ладонь обжигает мои израненные бесконечными укусами губы.

И тогда Ошнар падает передо мной на колени, обхватив за талию и прижавшись запачканным лицом к животу. Его могучие плечи трясутся от частых вдохов. Конечно же, вождь не плачет, он не умеет плакать. Особенно посреди битвы, где божьим чудом нас ещё никто не убил.

А кто пытался, тот получил либо удар кулаком в живот от Ошнара, либо яростный натиск его союзников.

Я вцепляюсь пальцами в спутанные волосы, прижимая большую голову к себе. И даже на миг забываю про отца, про народ, про Виктора, про летящие стрелы. В мире существует только Ошнар и наша связь, сделавшая нас неуязвимыми.

Но нужно возвращаться в реальность, как бы ни хотелось скрыться в безопасных и горячих объятиях.

— Ошнар... хватит... останови их. Я не могу больше смотреть на смерти, — шепчу, но орк слышит. — Никто не должен умирать… прошу!

Я чувствую, как его злоба испаряется рядом со мной. Неужели, он так сильно переживал? Неужели, умирал от мыслей, что меня не стало? Это всё нереально. Весь этот день просто сон!

— Стой! Обороняйтесь! Слышите! Оборона! — вдруг неестественно громко восклицает орк. — Не убивать людишек!

Если бы не сильные руки, меня бы точно снесло ударной волной его голоса.

Ушам становится больно, зато вокруг нас затихает битва. Каждый сражающийся с удивлением замирает и оборачивается на человеческую девушку, обнимавшую за голову огромного орка.

Ошнар коротко целует мой живот.

— О чём только думала, когда пришла сюда? — произносит мне в грудь и встаёт.

Он зол. На меня. И почему-то меня это расстраивает, хотя я всё сделала правильно.

— Эй! Там лорд Виктор!

— Почему он скован?

— Орки?

— Лорд Кассиан! Смотрите! Да не оборачивайтесь! Следите за врагом!

Мои люди слегка опускают мечи, а орки заинтересованно высматривают фигуры, ворвавшиеся на площадь.

— Я бы отсёк бошки всем троим, — шипит один из племени, всё тело которого раскрашено чёрной краской.

— Я жажду мяса, — отвечает его недовольный товарищ.

Я хватаю Ошнара за руку, и орк успокаивающе сжимает мои пальцы.

— Кто сдвинется — прирежу.

— Нахрен ты творишь?! — ругается раскрашенный. — Велел всех громить, а теперь сваливать требуешь? Дурак?! Баба заколдовала «великого» вождя?! Сла...

Орк не успевает договорить, как получает по морде. Кулак Ошнара служит ответом и ему, и всем остальным.

— Остановите сражение! — пусть все и так стоят замершие, лорд Кассиан всё равно машет руками. К рукаву его мантии прилипла грамота из дорогой бумаги.

Рядом с лордом останавливается, ведущий закованного в цепи Виктора, Марк. Парень толкает лорда вперёд, и тот падает на колени прямо посреди площади, прямо посреди битвы. Избитый, злой, напуганный. Его подлые руки связаны за спиной.

Народ начинает шуметь. Никто не понимает, что творится. Зато наши лекари пользуются воцарившим шоком и оттаскивают раненых с поля боя.

Ошнар не выпускает моей руки.

Что здесь происходит? Они привели Виктора? Сейчас они расскажут, что случилось на самом деле?

Бутон надежды, завядший в этот день, вновь распускается в душе.

Марк взглядом находит меня в толпе и незаметно подмигивает.

Они успели! Они спасли отца! И теперь…

Лорд Кассиан шагает вперед. Его голос, усиленный магией или необыкновенной решимостью, звучит едва ли не громче орчьих визгов.

— Люди королевства! Смотрите! Смотрите на того, кого вы считали своим спасителем! — он указывает на Виктора. — Это он отравил нашего короля! Это он наслал на нас мор! Это он отдал принцессу Аврору оркам, а потом послал убийц, чтобы скрыть следы! Он виновник всей этой бойни! Смотрите! Внимайте! На бумаге правда, подтверждённая семью печатями!

Не давай народу опомниться, лорд зачитывает грамоту. Оказывается, именно из-за Виктора земли дружественного нам орочьего племени оказались сожжены, именно из-за него наш народ чуть не вымер от страшной болезни!

Не верится... я сползаю по руке Ошнара, но орк ставит меня на ноги, мягко приподнимая вверх.

Нельзя терять лицо перед народом, как бы не хотелось сейчас упасть.

— Нет! Не слушайте старого дурака! Эта шлюха запудрила ему мозги! Я ради вас...

Виктор затихает от пощёчины. Сначала мне кажется, что его ударяет Марк, но я быстро замечаю солдата с отрубленной рукой.

— Я знаю эти печати! Ты заключил союз с гоблинами, тварина. Ты пытался ослабить наш дух, чтобы мы согласились на все твои бредни! Ты... ты достоин смерти без суда! Убить его! Убить!

Повсюду раздаются крики. Кто-то ещё не верит, что лорд мог оказаться предателем, но Кассиан не замолкает и зачитывает новые строки из грамоты.

— Он обманом отправил нашу принцессу к оркам. Заставил вас поверить, что королевский род прогнил! Он хотел править! Нами!

Все оборачиваются на меня. Даже орки ехидно приподнимают брови, даже Виктор шипит что-то себе под нос разбитыми губами.

Я обязана что-то сказать. Я обязана повести себя, как зрелый политик. И пусть я не сильна в ораторстве перед военными, я знаю, что хочу донести своим людям.

Не выпуская орочьей руки, я подхожу к Виктору и бью его по здоровой щеке. Сил сдерживаться не осталось. Этот человек заслуживает самой жуткой казни!

Чувствую, как ладонь Ошнара подрагивает. Орку смешно? Или он сам желает избить общего врага?

— Люди! Люди и орки! Друзья! — говорить тяжело, больно. Взгляд скашивается на ужасы войны, но я чувствую внутри поддержку Ошнара. Он… верит в меня? Он тоже больше не хочет сражаться?

Кто-то начинает свистеть, но его быстро успокаивают. Какой-то орк бьёт человека, но Ошнар рычит на обоих, прибивая тех к земле своим голосом.

— Мы не должны сражаться. Я не буду долго говорить, потому что слишком много раненых на поле, им нужна помощь. Обеим сторонам требуется помощь, и я, принцесса, обещаю, что лекари помогут всем! Неважно, человек или орк, у королевства нет врагов! Мы не должны сражаться! Нас обманом вынудили ненавидеть друг друга! Когда-то между нами был мир, но этот... человек возомнил себя богом! И пусть именно он получит заслуженную месть! Пусть ответят за содеянное он и его гнусные союзники, разрушившие наши с вами жизни! Мы союзники! Союзники!

Я поднимаю наши с Ошнаром сцепленные руки в доказательство. Орк не сопротивляется, даже гаркает на своих что-то орочье и грубое, вынуждая тех опустить головы и притихнуть.

Конечно, мало, кто рад нашему с Ошнару союзу, мало, кто согласен с новым межрасовым союзом, но не никого, кто остаётся верен Виктору.

Каждый, кто проходит мимо него, бьёт лорда по лицу.

— Битва закончена, — произносит Ошнар, как итог. Кровавый, болезненный и смертельный итог.

Стачки не прекратятся. Не сразу. Ошнару и Марку придется разнимать ещё многих, даже обезумевших от горя женщин, что потеряли сыновей и мужей. Их ярость потушить сложнее всего, но я попытаюсь. Я сделаю всё, чтобы мой народ восстановился после кровопролития.

Мы с Ошнаром справимся, мы сумеем помочь своим подданным.

12

Спустя месяц всё-таки наступает подобие мира. Вернее, все притворяются, что другой стороны не существует.

Ошнар направил кровожадность орков на борьбу с гоблинами и гномами. Как и обещал, он поделился с Седогривыми своими стратегическими секретами и отпустил орков чинить бесчинства там, где они хотят.

Лорд Кассиан занял пост временного заместителя короля до тех пор, пока настоящий король приходит в себя после болезни.

Удивительно, но с тех пор, как к отцу не заявляется лорд Виктор, его здоровье идёт в гору.

Служанка находит меня в саду, наблюдающую за движением кувшинок в маленьком пруду.

— Король желает вас видеть.

Я лишь киваю, давая себе ещё немного времени постоять на свежем воздухе, что разительно отличается от вони в орочьих лагерях.

Дома пахнет цветами, зеленью и предательством.

Пусть к покоям отца кажется вечностью.

— Войди, Аврора.

Тон отца, пусть и ослабленного болезнью, все ещё подобает королевской особе. Его приказов невозможно ослушаться.

Я проскальзываю в комнату.

Отец восседает в кресле у окна. Если бы не накинутое на колени одеяло, то я решила бы, что он велел перенести трон, который он обожал едва ли не сильнее своего государства.

— Месяц прошел, дочь, — начинает он, не глядя на меня. За окном кипит работа по восстановлению города. — Стены отстраивают. Народ успокаивается. Но трон не может пустовать, пока я болен. В королевстве должен быть сильный лидер. Народ должен ощущать власть, безопасность и стабильность. Я уже не смогу дать им этого.

Я молчу, предчувствуя недоброе. Во рту становится кисло.

— Твоя… связь… с этим существом, — он с трудом выговаривает слова. У меня дёргается глаз. — Была вынужденной жертвой, которую ты принесла ради всех нас. Я это понимаю. Понимаю, что ты только жертва обмана и не смею винить. Но теперь все изменилось. Орки ушли. Их вождь… задерживается здесь по непонятным причинам. И этому должен прийти конец.

Он поворачивает голову и блестит строгим взглядом так, что я почти как ребёнок втягиваю голову в плечи. Привычка.

—Ты выйдешь замуж за Марка Кассиана. Немедленно. Его род силен, он пользуется уважением народа и армии. Этот брак объединит королевство, залечит раны и даст нам сильного короля. А твоя репутация будет очищена.

На голову будто ведро воды вылили.

—Нет, — голос дрогнул. — Отец, я не могу. Я не выйду за Марка!

— Это не просьба, Аврора! — от удара костяшками пальцев по подлокотнику кресла проходится трещинка. — Это приказ твоего короля! Ты думала, я позволю тебе связать свою жизнь, свою кровь с этим монстром? Отдать ему право наследовать трон?! Это безумие!

— Да не собираюсь я ему отдавать трон! Мы... мы просто союзники! А Марк ещё отходит от горя по жене!

Отец сошёл с ума? Какой сейчас брак? Он себя уже похоронил? Да и кто сможет править лучше него?

Марка я уважаю и люблю, как давнего друга, но с тех пор, как три года назад он женился, мы с ним почти не виделись. Он обустраивал семейное гнездо, занимался бумагами в поместье под столицей, да подбирал мужчин на службу в гвардию.

Нам некогда было общаться, некогда узнавать друг друга взрослых. Да и я никогда даже подумать не могла о нём в подобном ключе! А теперь отец мне предлагает скорое замужество. Даже не предлагает, а требует от меня пойти под венец, даже не внимая моим доводам!

— Марк заботится о народе, ему некогда горевать. Таких преданных короне подданных мало, особенно, Аврора, твоего возраста, — он давит, будто это может меня переубедить. — И ты хорошо его знаешь, как и знаешь, что Марк никогда тебя не обидит.

— Не сомневаюсь, отец. Марк примерный мужчина. Но...

Как, ну как ему объяснить, что при мысли о замужестве у меня выворачивается вся душа? Не желаю, я не желаю выходить за Марка! И за кого-то еще не желаю! Не хочу, разве моего «не хочу» так мало?

Мало. Я принцесса и я обязана поступать так, как того требуют порядки. Мне нужно выйти замуж и посадить на трон нового короля, пока отец еще может помочь и подсказать.

Так почему же сейчас больнее, чем прежде? Почему я так остро реагирую на обыкновенные для аристократов ситуации?

— Я не готова, отец.

— А к чему ты готова? — он злится, по покрасневшим глазам вижу. — Остаться старой девой? Потерять наш трон и отдать его очередному Виктору? Аврора, я верю Марку. И...

Отец осекается. Он неожиданно сильно пучит глаза, будто что-то вспомнив.

— Твою связь мы разорвём. Ты же из-за зелёного зверя переживаешь. Это не твои мысли! Это мысли монстра, который удумал привязать тебя к себе!

Он хочет сказать что-то ещё, оскорбить Ошнара, задеть меня и нашу с ним... дружбу? Ох, как сложно дать определение нашим взаимоотношениям. Мы точно больше не враги, но и не друзья. И Ошнара я монстром не считаю.

— Он не монстр! — горячо протестую я. — Он спас нас! Он отвел свои войска, когда мог уничтожить всех! Отец, мы были слабы, нас бы даже стая гоблинов бы поставила на колени, и никакая армия не успела бы подоспеть из провинций!

— Он отвел их, потому что ты его заколдовала этой вашей связью! — отец закашлялся. — Но магия магией, а долг есть долг. Ты принцесса. Ты не можешь быть замечена даже в переглядах с врагом. Брак с Марком состоится через неделю. Готовься.

Отец сейчас ведёт себя почти, как лорд Виктор. Требует от меня что-то ужасное, не оставляя выбора.

Но я уже попадалась на этот крюк один раз, не попадусь второй.

— Я сказала нет, — бросаю отцу несогласие и отступаю к дверям.

Меня тошнит. Знала бы, чего готовит мне день, не стала бы завтракать жареной индейкой.

— Аврора! — его голос бьёт ударом кнута. — Если ты ослушаешься, я объявлю тебя недееспособной и выдам замуж силой! А твоего зверя изгонят из города или казнят как узурпатора! Выбирай!

Я выбегаю из его покоев, не в силах слушать. Бегу по коридорам, не видя ничего заплаканными глазами.

Он не понимает! Ничего не понимает! И все остальные глухи и слепы к моим чувствам! Что я могу сделать, если ощущаю "монстра" рядом, внутри себя, в самой душе? Как я могу выйти замуж, если Ошнар стал неотъемлемой частью меня? А за месяц редких встреч на развалинах стен я целиком пропиталась орочьей натурой?

Я врываюсь в свою спальню. Хлопаю дверью и прислоняюсь к ней, пытаясь перевести дыхание. И только тогда ощущаю знакомое присутствие. Тяжелое, теплоё, как раскалённый солнцем камень.

Ошнар стоит у моего балкона, прислонившись к косяку. Его массивная фигура кажется инородной в утонченном интерьере. Однако даже среди розовых стен я не чувствую Ошнара чужим.

—Твой отец-король громко кричит, — пусть тон кажется спокойным, Ошнар раздражён. Я ощущаю в животе кислую боль. — Он хочет отдать тебя другому самцу. Он забывает, чья ты по крови.

— Он хочет отдать корону Марку, а меня защитить от сплетен и гнева народа, — самой не верится, что объясняю мотивы отца.

Ошнар фыркает. Его губы кривятся, и левый клык становится куда выше правого. Кажется, орк сейчас разорвётся в недовольстве.

И мне больно, что причиной его гнева служит мой отец, самый дорогой мне человек.

—Люди. Вечно все через самок решают. У орков проще. Если вождь хочет самку — он её берет. Если другой самец претендует — они дерутся. Кто сильнее, тот и прав. Твои речи о союзе и договорах они странные и глупые. Но я не хочу убивать твоего отца или этого Марка. Когда я думаю об этом, я чувствую твою боль. Острую, как стрела в животе. Это неудобно, это мешает действовать.

— Ты... не тронешь их?

— Не сегодня.

Я хочу ему что-то сказать. Объяснить, что чувствую не только боль, но и страшную пустоту от мысли о браке с Марком. Что я не хочу этого. Что я хочу… Но слова застревают в горле. Я боюсь их произнести.

Ошнар мое молчание. Его глаза блестят от злости, немереной.

— Смерть предателя снимет часть твоего груза, — Ошнар вдруг говорит о чём-то ином. — Я пойду к твоему жениху. Напомню ему, что обещанное ещё не выполнено. Пора завершить старые дела.

У меня нет сил противостоять Ошнару, но напоследок я пытаюсь попросить его не причинять боль Марку. Я ведь знаю, я ощущаю, как Ошнар мечтает его разорвать. Но орк только ещё раз хмыкает и уходит неведомо куда. И даже стража возле покоев не знает, что делать и где искать этих двоих и как их разнимать.

Я остаюсь у себя, пообещав, что если вдруг почувствую стремление Ошнара убивать — отыщу его раньше, чем случится непоправимое.

13

— Но благодаря вам врага народа приговаривают к суду! Вся столица уже собралась на площади!

Я качаю головой. Мне нехорошо, а если взгляну на казнь, то легче не станет. Хватит с меня смертей.

—Нет. Передай, что я не приду.

Я ненавижу Виктора всей душой. Он смел разрушить весь мой мир. Но мысль увидать, как Ошнар самолично отрубит ему голову, вызывает во мне тошноту. И не из-за жалости к предателю, я просто... я устала видеть кровь, особенно на орочьих топорах.

— Ступай.

— Но...

Неуёмная Офелия не вызывает во мне ничего, кроме гнева.

— Иди! Если хочешь присутствовать, то беги туда! Только не смей мне докладываться! Хватит!

— Да, как велите... — в её руках шуршит тканевая салфетка.

Как же бьёт по ушам!

— Иди! Вон!

Девушка подтягивает салфетку в ладони и, наконец, скрывается из виду.

Ушла. Слава богам!

Я присаживаюсь на табурет и поднимаю маленькое зеркальце с красными витиеватыми узорами.

Красивое.

Провожу пальцем по покрашенной поверхности.

Мастер молодец, ни единой зацепки.

И где только Ошнар его добыл?

Мне тайно передали подарок служанки с короткой запиской на непонятном орочьем языке.

Почему-то глядя на эти строчки, кажется, будто в закорючках стихи. О любви.

Нет. Орк бы не сумел. Им поэзия не знакома. Орки если и любят, то только свой меч. А что говорить о высоких чувствах, то... жаркая постель это их единственный способ выражать чувства к противоположному полу. И, если оставаться честной наедине с самой собой, то я тоже желаю страсти. Тёплой, чувственной, всепоглощающей.

Главное, не проговориться отцу. Ему явно не понравятся мои новые варварские повадки.

Но как же хочется объятий! Крепких! Чтобы схватил своими лапами и прижал к себе так сильно, что я не смогу ровно дышать!

Откладываю зеркальце. Я не нравлюсь себе в нём. Побледнела, осунулась. Хотя в глазах что-то тёплое и мелькнуло, стоило слабо улыбнуться, подумав о орочьих стихах. Интересно, что же там сказано?

Почему-то я уверена, что Ошнар не ответит на этот вопрос. Отшутится, бросит фразу о людских глупостях и слабостях, а потом и тему сведёт к делам племени.

Шум за окном отвлекает. Я плотнее стягиваю шторы, чтобы ненароком ничего не увидать.

Чем занят Ошнар? Чувствую, что он встревожен и разозлён. Не вредит ли Марку? Или гнев его направлен на уже не лорда Виктора.

Вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, в мою дверь стучат. Это Марк.

— Сделано, — произносит он, входя. Он выглядит бледным, но довольным. — Виктор мертв. Ошнар... он был эффективен. Народ ликовал. Правосудие свершилось. Мы снова сплотились, Аврора! Народ принял его гнев, как собственный!

— Поздравляю, — безразлично отвечаю я, глядя в окно.

Улицы опустели. Люди вновь занимаются своими делами. Здоровые и спокойные. Так и не скажешь, что несколько долгих месяцев их медленно уничтожала чума.

И как Виктор единолично сумел положить в могилу стольких?

Благо без его вмешательства, жрецы нашли способ помочь больным и отвести от нас губительную порчу.

— Аврора… — Марк делает шаг ко мне. — Я знаю, это все было внезапно. Приказ твоего отца неожиданный для нас всех, но поверь, для королевства это лучший выход. Мы будем хорошей командой. Я всегда, я всегда тебя ценил и любил.

Он всё ближе, пытается взять мою руку и наклоняется, чтобы поцеловать. Его губы скользят вдоль щеки, и во мне всё переворачивается от неприятия.

Я отворачиваюсь.

— Марк, пожалуйста, уйди. Сейчас не время.

— Но, Аврора… мы скоро будем мужем и женой…

— Уйди! — кричу я, и в моем голосе звучит уже отчаянная истерика, что Марк удивлённо отступает.

— Народ смирился с войной, смирился с потерями.

К чему это он? Я не желаю его слушать.

— У многих погибли друзья и любимые, но люди живут дальше. И только ты, — он громко сглатывает. — Только ты вцепилась в ошибку и держишь её! Тебя простили люди, даже в кабаках тебя называют героиней, спасшей нас всех. Но ты не видишь! Ты сидишь здесь и желаешь видеть только врага!

— Он не враг...

— Враг. Никогда, слышишь, — ядовито кидает слова мне в лицо. — Никогда орки и люди не будут вместе. Никто этого не допустит. Ни лорды, ни король, ни я.

— А кто ты?

— Послушай, — нагло перебивает. Его уже трясёт почти, как меня. — Я твой будущий муж, отец наследников престола. И я заявляю тебе, что орки не станут нашими союзниками. Никогда. Вразуми это себе сама, пока не стало поздно. Почитай историю, поспрашивай ведающих. Орк на нашей земле к смерти.

— Ты несёшь вздор, Марк! Сам говоришь, что люди приняли Ошнара.

— Они рады смерти более коварного врага. Завтра уже начнут ненавидеть орка. И ты им не помешаешь. Я найду тебе врача. Он искоренит скверну из твоей души.

— Не смей! Хватит, Марк.

Думала вернусь и меня примут, как принцессу. Вот и приняли. Решили за меня кто я, кем буду и с кем буду. Никаких почестей и отдыха, только обязанности и требования. Не то, что у орков. Они делают, что хотят, радуются своей необразованности и неинтеллигентности. Счастливые и глупые, сильные и самодостаточные.

Я им завидую.

— Марк?

Он уходит, хлопнув дверью. Я остаюсь одна в комнате с навалившейся давящей тяжестью.

Делают вдох, но не получается. В ушах звенит сигнальный колокол. Комната плывёт и темнеет перед глазами.

Я стою, опираясь о край столешницы, и пытаюсь успокоиться. Это нервы. Просто нервы.

Но тошнота не отпускает.

—Ваше высочество? Вам плохо? — сзади раздаётся голос служанки. Верной, преданной и вездесущей Элси.

— Все хорошо, Элси, просто… устала.

— Госпожа-госпожа... не пугайте, пожалуйста!

Она сразу суетится вокруг меня, укладывает в постель, прикладывает ко лбу прохладную ткань. Становится намного лучше.

Её холодная рука опускается на мой живот, потом на моё осунувшееся лицо. Вдруг Элси шумно вздыхает.

— Вас всё ещё тошнит?

— Да, немного.

— Госпожа, вы... я не видела следов с тех пор, как вы вернулись.

О чём она говорит? Мне так больно, что истина ускользает из головы.

Мне нужно просто отдохнуть. Последние дни выдались тяжёлыми — мне следует полежать, а потом устремляться в бой с проблемами.

Только полежать

— ... всего немножко полежать.

— Госпожа, не спите! Когда у вас была «лунная река»? Ответьте?!

Лунная река... когда она у меня была?

— Госпожа, вы не больны! Какое счастье! Какое счастье!

— Элси, — пытаюсь остановить её, но служанка, радостно хлопая в ладоши, уже вылетает из комнаты.

А через мгновение по всему дворцу разнесся её оглушительный, полный ужаса и триумфа крик:

— Помогите! Принцесса беременна! Принцесса беременна!

Я застываю в постели. Ледяной ужас сковывает все мышцы.

Это не болезнь? Не усталость? Не обида на отца?

Я ощущаю в себе чужие эмоции. Они смешиваются с моим шоком и ужасом. Лёгкое удивление сменяется удовлетворением.

Ошнар услыхал крик Элси. Ошнар доволен. И тепло его радости обволакивает меня со всех сторон.

Я чувствую, что орк сейчас придёт и что-то скажет, и это точно не будет осуждение. А всех недовольных моим положением он сбросит с окна, я уверена.

Но первым вбегает гвардеец с выпученными глазами и вопросом, что делать и чем помочь.

— Угомони людей и вели всем замолчать, — только и отвечаю я. — И приведи Элси, пока она всему миру не доложила.

Элси. Она всегда такая неуёмная. Но сколько бы лорд Виктор не предлагал отрубить ей язык, я всегда защищала стареющую, но активную женщину.

— Да, Госпожа... — стражник смотрит на моё лицо, потом на живот и в страхе отводит взгляд.

Я знаю, о чём он думает и почему его губы так сильно дрожат.

Во мне не наследник престола, а наследник крови орков и людей. И мой отец, приказавший мне выйти замуж за Марка, пока даже не подозревает, что его приказ уже невозможно выполнить. Никогда.

Я не избавлюсь от ребёнка, кем бы он не уродился. И замуж ни за кого не выйду.

Я тру маленький живот и не понимаю, как Элси могла в нём разглядеть ребёнка. По мне так ничего не изменилось. Наоборот, я похудела.

Но служанка видела столько беременностей, принимала столько родов, то я ей верю. Хочу верить.

Страх практически отходит от сердца, ведь рядом с дверью застыл Ошнар. С ним мне никогда не будет плохо, он никогда не причинит мне зла. Я ощущаю прилив неуёмной нежности к самой себе, и это чувство... очень смущает.

— Так и будешь стоять? — слабо кричу орку.

Почему не заходит? Почему он вдруг запереживал? Разве не он говорил о наследнике, разве не он предвосхищал такой поворот событий?

Перед глазами проносится второй ритуал. Именно тогда и был зачат мой... ребёнок. Как же было приятно в тот раз, как же бесстыдно мы себя вели.

Орк, видимо, тоже это помнит, потому что я ощущаю в его душе страсть. И нежность. Как же столько разных чувств помещаются в нём?

Дверь в мои покои отворяется с тихим скрипом. Орк входит не грузно и уверенно, а тихо и аккуратно, будто не желая пугать меня.

Ошнар. Мой орк. Отец... как же странно и непривычно думать об этом.

Он подходит к кровати, а взгляд его прикован к одеялу, которым прикрыт мой живот.

— Рабыня говорит, что ты носишь ребенка, — его голос непривычно тих, больше похожий на глухой рокот, чем на привычный рык. — Моего ребенка.

Называть служанок рабынями в его духе.

Я киваю. Почему-то нахлынивает, сковывающая горло неуверенность. И вместе с ней надежда.

Ошнар медленно, словно боясь что-то сломать, опускается на колени у кровати. Он наклоняется и прижимается щекой к моему животу, закрыв глаза.

Острый клык ложится на ткань, не протыкая её. Но я не боюсь, что орк навредит мне, только не он.

— Я не знаю слов, которые говорят люди в такие моменты, — шепчет он. И у меня щемит сердце. — Но в моем племени это большая честь. Большая сила. Я дам тебе и ему счастье. Мы уйдем отсюда. В мой лагерь. Там тебя никто не тронет. Там ты будешь в безопасности. Я построю для тебя юрту из самых лучших шкур. И наш сын вырастит сильным вождем.

Он берёт мою руку в свою огромную, шершавую ладонь. Его пальцы сжимают мои с такой осторожной нежностью, что по моей щеке скатывается слеза.

Этот грубый, яростный воин пытается быть мягким. Ради меня. Ради нашего ребёнка.

Это... боги…

В момент самого настоящего счастья дверь с грохотом распахивается. На пороге застывают трое — мой смертельно бледный отец, Марк с лицом, искаженным отвращением, и лорд Кассиан, пытавшийся выглядеть невозмутимым.

— Так это правда?! — буквально ревёт отец, не по-королевски брызнув слюной.

Он взирает с такой ненавистью, что у меня кружится голова. Отец ненавидит нас, ненавидит меня и своего внука. Мы для него враги. Именно это я читаю в глазах у самого родного мужчины.

— Эта тварь… эта нечисть… оплодотворила тебя?!

14

Ошнар вскакивает на ноги, мгновенно превратившись в свирепого защитника. Он встаёт между мной и вошедшими.

— Отец.

— Молчи! — кричит он на меня. — Я плевал на то, что он остановил своих орков! Плевал на его ложные благодеяния! Я не позволю, чтобы в жилах моего внука текла грязная кровь! Я прикажу лекарям… мы избавимся от этого выродка! Немедленно!

Больно.

Слово «выродок» повисает в воздухе раскаленным железом. Я вижу, как тело Ошнара трясётся от злости. Ещё быстрее, чем я успеваю понять что-либо, он устремляется вперед, хватая отца за горло и прижимая его к стене.

С прикроватной тумбы падёт медная ложка.

— Что сделаешь с моим ребёнком? — рёв Ошнара устрашающий, от страха сжимаются все в комнате.

— Убери свои лапы, чудовище! — задыхается отец.

Марк выхватывает кинжал, но не решается подойти. Сбегается стража.

Я вижу, как лицо отца становится багровым, чувствую ненависть Ошнара. Мир плывёт передо мной, сердце колотится, в ушах звенит. Мне страшно за них обоих, но ещё страшнее за своего ребёнка.

— Остановитесь… пожалуйста… — шепчу перед тем, как тьма поглощает людей в комнате.

— Кушайте, ваше высочество, кушайте, — воркует Элси, поднося ко мне ложку с бульоном. — Вам силы нужны. А то эти злодеи чуть не лишили вас и малыша здоровья.

Я медленно перевариваю её слова вместе с супом.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как отец захотел погубить моего ребёнка, а Ошнар пообещал взамен смерть всему человеческому роду.

— Что ты имеешь в виду, Элси? Неужели отец...

Она оглядывается и говорит тише.

— Тот эликсир от бессонницы, что вам прописали лекаря и сварили на кухне… я отдала его проверить старой травнице. Она сказала, что там пижма. Много. Тот сорт, что провоцирует выкидыш. Кто-то пытался вас отравить, ваше высочество.

Ледяная ярость поднимается из самого сердца. Это ярость Ошнара, но сейчас она становится моей.

Я не говорю ни слова, встаю и, не обращая внимания на возгласы Элси, вылетаю в коридор. Сердце колотится сильнее орочьего барабана.

Я врываюсь на кухню, где главная кухарка, испуганно всплеснув руками, подтверждает мое худшее подозрение:

— Лорд Марк… он приказал… сказал, это успокоительное для вас…

Я забираю нож со стола и дожидаюсь, когда сумерки опустятся на дворец.

Как Марк посмел? Убить моего малыша!

Марк не спит ночью. Сидит у стола и удивленно поднимает на меня взгляд.

— Аврора? Что ты…

— Зачем, Марк? — шепчу, сдерживая крик. — Зачем ты травил моего ребенка?

Он удивлённо глядит на меня, а следом распаляется в холодном смехе.

— Потому что я никогда не позволю, чтобы принцесса королевства родила выродка от зеленокожего животного. Я очищу твой род от этой скверны, а потом займу место рядом с тобой на троне.

Я не помню самого удара, не помню, как вонзила клинок Марку в бок. Я только помню его широко раскрытые от ужаса глаза и его крик, когда лезвие погружается в плоть. Он пытается оттолкнуть меня, но я оказываюсь сильнее.

Дверь сносится с петель. Ошнар. Он видит меня окровавленную, дикую, стоящую над трепыхающимся Марком. Не говоря ни слова, орк подхватывает меня на руки и уносит из комнаты, пока дворец не проснулся от криков. Напоследок, конечно, Ошнар ударяет Марка в нос, окрашивая кровью и лицо.

Мы переодеваемся в моей спальне.

— Успокойся, самка. Успокойся, — он гладит мои волосы, моё лицо. Его прикосновения возвращают ко мне рассудок. — Эта гадина получила по заслугам. Он и дня не останется здесь. Я готов перерезать глотки каждому в этом проклятом дворце. Только ты и наш ребенок держите меня. Только вы.

Я рыдаю, прижимаясь к горячей груди. Ярость ушла, оставив после себя пустоту и ужас содеянного.

— Трону нужен король, — растекается по зелёной груди тягучий шепот. — Наш ребенок… он наследник. Я не убегу в твоё племя. Я не позволю незнакомцу сесть на трон моего отца. Я принцесса. И я имею право сделать регентом и королем своего мужа.

Ошнар приподнимает мою голову, удерживая подбородок двумя пальцами.

— Что?

— Идем. Мы идем к отцу.

Удивлённый моей внезапной решимостью Ошнар, следует за мной по пятам. Иногда он обнимает за талию, удерживая и помогая подняться по лестнице. Живот уже совсем большой, мне сложно быстро передвигаться без помощи.

— Отец, — произношу я, едва ступив к отцу. Без стука и предупреждения. — Марк пытался убить меня и твоего внука. У тебя нет других наследников. Благослови мой брак с Ошнаром. Сделай его королём. Сохрани наш род на престоле.

Я жду ярости, отказа, проклятий. Но отец и лорд Кассиан, сидевший рядом с ним, переглядываются. Они не удивлены, но и не разгневаны.

Сердце покалывает.

— Мы уже советовались, — отвечает мне Кассиан. — Страна в кризисе. Война с орками нам не нужна. А что до союза с ними. Сильный вождь, который может призвать орков защищать наши границы от нечисти с севера может быть очень выгоден.

Отец тяжело вздыхает и кивает, глядя куда-то мимо меня.

— Делай что хочешь. Пусть твой… муж станет защитником короны.

Это не принятие. Это холодная политическая сделка, на которую вынужден согласиться мой отец.

Но для нас с Ошнаром этого достаточно.

Будущий муж прижимает меня к своему боку. В это мгновение я понимаю, как устала и мечтаю заснуть в его объятиях. Ошнар тоже чувствует моё желание, поэтому провожает в комнату и, шикнув на стражников и служанку, остаётся со мной до утра. Но вместо сна орку приходится выслушивать мои пожелания по интерьеру свадьбы, количества гостей и вкусностей закусок.

— Я мечтаю, чтобы на столах стояли традиционные орочьи блюда.

— Тебя тошнило от жареного мяса.

— А сейчас я хочу, чтобы все попробовали томлёную ножку варга!

Ошнар смеётся и целует меня в висок.

Ему плевать на украшения и вечеринку, но орк наслаждается моими эмоциями. Впитывает каждый миг моего счастья и дарит своё тепло.

— Я так рада, что ты научился чувствовать.

Стоит произнести фразу, как в животе пинается ребёнок.

— Тоже от тебя понабрался эмоций.

Здоровая зелёная рука мягко ложится на живот и успокаивает проснувшегося ребёнка.

Свадьбу играли уже после родов. Наш сын, крепкий полуорчонок с моими глазами и острыми зелёными ушами, на своих ещё неуверенных ножках тащит нам бархатную подушечку. Обручальные кольца, доставшиеся в наследство от бабушек и дедушек, элегантно поблёскивают на дневном свете.

Ошнар стоит рядом со мной в красном камзоле и выглядит так, будто кого-то сейчас съест. Но стоит дёрнуть его за рукам и заставить посмотреть на меня, в его глазах зарождается такая же нежность, что была в ту ночь, когда он узнал о ребенке.

А потом, когда все церемонии закончились, он на руках заносит меня в наши покои, сбрасывает с себя ненавистный камзол и целует меня в шею.

— Наконец-то я могу быть собой. Орда Галимых ржали, увидев меня в этом.

— Их самих приодели по нашей моде. Мы же теперь одно государство. Империя. Им придётся носить рубахи и длинные штаны.

— Орк и рубаха? Я готов сожрать людскую рубаху, если ты мне её дашь, — жалуется орк и целует.

И его поцелуй был не нежным. Он был страстным, диким, полным обещания той самой жизни, которую он обещал мне когда-то. Жизни, где мы были двумя половинками одного целого — королевой и её вождем, матерью и отцом, «людишкой» и орком. И в этой жизни наше счастье выковано из ярости, боли и той странной, непобедимой любви, что оказалась сильнее всех предрассудков в мире.

Мы построили новый мир, взрастили семя мира, создали огромное многонациональное племя.

— Люблю тебя, — пылкий шепот согревает мои ключицы.

— Ты научился человеческим нежностям?

Ошнар фыркает и произносит что-то на орочьем. Получается даже в рифму.

— Это стих?

— Да.

— Он о любви?

— О том, что ради тебя я готов разукрасить улицы кровью врагов.

— Ммм, — тяну я и приглаживаю его волосы. — Романтично.

Он втягивает меня в поцелуй, чтобы я забыла о разговорах про любовь. Или чтобы показать мне её на деле?

Эпилог

Пять лет спустя

Солнце заливает тронный зал золотым светом, просачиваясь сквозь высокие витражи, на которых теперь изображены не только сцены из жизни королей, но и великий союз людей и орков. Я сижу на троне, выпрямив спину, и слушаю доклады советников. Теперь уже, как Королева Аврора, Императрица, Мать новой эры. Звучит до сих пор непривычно, хотя прошло уже пять лет с того дня, как мы скрепили наш союз клятвами и кольцами.

Пять лет. Целая вечность и один миг одновременно. За это время мы почти восстановили разрушенные города, наладили торговлю с северными землями и, что самое важное, создали первый в истории союз между людьми и орками. Теперь в моем совете заседают не только лорды, но и старейшины орочьих кланов. Иногда они спорят так, что стены дрожат и рюмки летят, но я научилась управлять этим хаосом. Я научилась быть Королевой.

— Ваше Величество, — произносит лорд Кассиан, постаревший, но всё ещё проницательный советник. — Поступают тревожные вести с южных границ. Там активизировались банды разбойников, которые грабят торговые караваны. Мы не можем послать туда армию, так как все силы брошены на восстановление северных крепостей.

Я хмурюсь, перебирая в уме возможные варианты. Южные земли всегда были проблемой: дикие, малонаселенные, там царил закон силы. Но у меня есть козырь в рукаве.

— Я отправлю туда орочий отряд, — говорю я, и советники начинают перешептываться. — Они знают эти земли лучше наших солдат. И они не будут брать пленных. Разбойники быстро поймут, что связываться с орками плохая идея.

— Ты слышал, старый, — раздаётся из-за колонны знакомый, низкий голос. — Моя Королева только что решила твою проблему.

Ошнар выходит из тени, и советники невольно ежатся. Даже в красном камзоле, расшитом золотом — парадной одежде, которую он ненавидит всей душой, — он выглядит как воплощение дикой силы. За пять лет он почти не изменился: все тот же исполин с каменным лицом и шрамами на теле. Но глаза его смягчились. И связь, что соединяет нас, стала глубже и спокойнее.

— Мои воины уже готовы, — добавляет он, подходя к трону. — Я отправил их на рассвете. Через неделю южные земли будут чисты от мрази.

Лорды переглядываются, но ничего не говорят. Они уже привыкли к тому, что их Королева и ее муж-орк часто действуют без лишних согласований.

Им остаётся только поджимать губы и, хмурясь, кланяться. Да пусть уже уходят! Я устала!

— Ты всегда опережаешь мои приказы, — улыбаюсь я, когда уже зал опустел. — Когда ты успел это организовать?

Он усмехается немного хищной усмешкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание.

— Когда ты спала. Твой советник слишком медленно говорит. А разбойников нужно убивать быстро.

Я качаю головой, но в душе я благодарна. Он всегда был моей правой рукой, моей силой и защитой.

Из-за дверей доносится топот маленьких ног, и в тронный зал врывается Торгрим. Нашему сыну шесть лет, но он уже похож на маленького воина. Его острые зеленые ушки торчат из-под копны темных волос, глаза горят азартом, а на поясе болтается деревянный меч, который отец вырезал ему на прошлый день рождения. На сыне величественно висит маленькая кожаная куртка, сшитая по орочьей моде, и он явно гордится своим видом.

— Мама! Мама! — кричит он, подбегая к трону. — Я сегодня победил в тренировке! Я сразил троих стражников!

— Троих, говоришь? — я стараюсь сохранить серьезное лицо. — А не слишком ли ты хвастаешься, молодой воин?

— Отец сказал, что я молодец! — сын вскарабкивается на подлокотник трона, не обращая внимания на придворный этикет. — Он сказал, что из меня выйдет отличный генерал. Я хочу быть генералом, мама! Самым сильным! Я хочу командовать армией, как папа!

Я глажу его по голове, чувствуя, как на сердце становится тепло. Он так похож на отца, такой же упрямый, такой же страстный. Но в нем есть и моя кровь, его глаза человеческие, светлые, как у меня. И в них горит та же решимость, что вела меня когда-то через все испытания.

— Будешь, сынок, — отвечаю я. — Но сначала тебе нужно научиться читать и считать. Генерал без головы — плохой генерал.

Торгрим скривился, но кивнул. Он знает, что спорить со мной бесполезно. Ошнар одобрительно хмыкает, глядя, как наш сын спрыгивает с трона и бежит дальше по коридору, издавая боевые кличи на орочьем языке. Эх, а я его так и не освоила. Уж никак в голове эти рыки не укладываются.

— Он будет великим, — тихо произносит Ошнар, когда мы остаемся совсем одни. — Он уже сильнее многих взрослых орков.

— Он будет тем, кем захочет стать, — отвечаю я. — И я хочу, чтобы он знал, что сила не только в мече, но и в голове.

Муж подходит ко мне и кладет свою тяжелую руку на моё плечо. Тепло.

— Ты сделала его умным, а я сделаю его сильным. Вместе мы сделаем его непобедимым.

— Конечно, он принц не только по крови, но и по духу.

Вечером мы сидим на балконе в наших покоях, глядя на закат. Город внизу сияет огнями, готовясь к ночи.

За пять лет он стал другим: выше, красивее, смелее. Империя растет и крепнет. Потихоньку, но стабильно.

— Знаешь, — говорю я, прислоняясь к родному плечу. — Я никогда не думала, что доживу до такого дня. Что я стану Королевой, сидящей рядом с орком, и что мой сын будет мечтать быть генералом.

Он усмехается, прижимая меня к себе.

— А я никогда не думал, что буду носить дурацкие человеческие рубахи и сидеть на советах. Но ради тебя я готов на все. Даже на камзолы и длинные штаны.

— Орк и рубаха? — смеюсь, вспоминая его муки в день свадьбы. — Я помню, как ты жаловался, что готов сожрать эту рубаху, если я тебе ее дам.

Любимый с рычанием выдыхает, притягивая меня к себе.

— Я был готов сожрать весь этот чертов дворец, лишь бы снять с себя эту ткань. Но потом ты взяла меня за руку, и я понял, что ради тебя я готов носить даже железные доспехи с кружевами.

— Ты стал таким нежным, — шепчу касаясь его щеки. — Ты научился человеческим нежностям, вождь?

Он фыркает, наклоняется и произносит что-то на орочьем низкое, гортанное, с ритмичным переливом. В его голосе слышится древняя сила, и я понимаю, что это... стих.

— Это стих? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Да.

— Он о любви?

Ошнар хмурится, будто это слово ему в тягость, но потом в его глазах мелькает знакомый хитрый огонек.

— Он о том, что ради тебя я готов разукрасить улицы кровью врагов и сложить к твоим ногам головы всех, кто посмеет поднять на тебя взгляд.

Я зарываюсь в его волосы, не сдерживая смех. Орочьи признания всегда такие. Редкие, кровожадные, но щемящие сердце сильнее любой надуманной серенады.

— Ммм… романтично. Ты стал настоящим поэтом, мой вождь.

— Я стал тем, кого ты сделала из меня. И собой остался, — он теснее притягивает меня к себе, его дыхание обжигает кожу. — И я люблю тебя, Аврора. Даже если это слово всё ещё звучит для меня странно.

Он целует меня, и в этом поцелуе чувствуются годы боли и счастья, тысячи битв и мирных ночей, обещание вечности и жар настоящей страсти. Он целует меня так, чтоб я забываю о разговорах о поэтах и орочьей романтике.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я, когда мы нехотя отрываемся друг от друга. — И я хочу, чтобы ты знал, никто не сможет отнять у нас то, что мы создали. Ни Империю, ни сына, ни любовь.

Ошнар подхватывает меня на руки и несет в спальню. Мой сильный, мой крепкий, мой ненасытный.

— Тогда сегодня я покажу тебе, как сильно я люблю тебя. Без слов. Без стихов. Только по-орочьи, яростно и до конца.

— Да? — усмехаюсь, но смешок теряется в мускулистой шее. Я прикусываю зелёную кожу и тут же зализываю след от зубов.

— Сомневаешься, самка?

— Боги всемогущие! — и тут я уже в голос посмеиваюсь, пока муж укладывает меня на кровать, тут же накрывая своим телом. — Покажи, что ты сделаешь со своей самкой.

Второго приглашения Ошнару не нужно. У него уже и так идёт пар из ноздрей, ушей и... того, что ниже.

Мы не раздевается полностью, на это нет сил и терпения. Я раздвигаю ноги, и Ошнар привычным резким движением бёдер входит в меня целиком.

— Приятно, — едва выговариваю от наслаждения.

Обожаю его страсть и безумие.

— Приятно, — Ошнар кладёт широкую ладонь на мой живот и прикасается большим пальцем к лобку.

Я закрываю глаза от блаженства. Вот оно, настоящее счастье.

Наш сын спит в соседней комнате, наши народы живут в мире, а наша любовь настолько сильна, что может изменить сам мир. И это только начало.