Непоколебимый
Джейн  Генри

Вадька потерял жену три месяца назад. Ирландцы убили Марию, и с тех пор он тонет в виски и крови — ночные облавы, разбитые бутылки, руки в чужой крови, из которой не вся — его собственная. Его лучший друг и пахан Рафаил стоит в дверях на рассвете и требует остановиться, но Вадька уже не тот человек, который умеет останавливаться. Он забыл полотенце после душа, забыл зарядить телефон, забыл, что у него есть сын, которому четыре года и который спит в его кровати, потому что больше не может спать один. Дом превратился в свинарник, няня уволилась от страха, и в это утро в его дверь врывается Рут — сестра покойной жены, огненная и непрошеная, с метлой в руке и упреком во взгляде.

Рут тоже потеряла всё. Мама не узнаёт её и зовёт Марией, бар, который был её домом, теперь напоминает о ночи смерти сестры, а единственный человек, кто понимает эту боль без слов — тот, кого ей нельзя хотеть. Она избегала Вадьки месяцами, но пришла за Лукой, потому что кто-то должен был прийти. Она быстро вспыхивает, быстро остывает, шантажирует полотенцем и смотрит на его татуированный торс секундой дольше, чем положено. Её слабость — в этом упрямстве: она прибирает чужой дом, спорит о сливках и соке, пишет матери, что они с Лукой — семья, а потом замирает от собственной дерзости. Она всё ещё та четырнадцатилетняя девочка, которая звонила ему с пустого шоссе, и он всё ещё тот, кто приезжал.

Вадька рискует окончательно разрушить то, что осталось от человека, которым был. Рафаил поставил ему ультиматум: либо он возглавляет операцию по зачистке ирландской базы, либо понижение в братве — хуже смерти. Но опаснее другое: Рут в его доме, в его кухне, поёт мимо нот, как её сестра, и он ловит себя на том, что вспоминает о ней под душем, в мотоциклетном шлеме, в оперативной комнате перед мигающими красными точками. Лука назвал её мамой. Вадька поцеловал её в волосы и отпустил так резко, словно обжёгся. Он клялся Рафаилу выбраться из ямы, но уже не уверен, что способен отличить дно от спасения. Ирландцы приближаются, а он стоит на грани, где горе перестаёт быть оправданием и становится предлогом.

====================

ВНИМАНИЕ!

ВНИМАНИЕ!
Данный перевод не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Текст предназначен только для ознакомительного чтения, для лиц старше 18 лет. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.
Напоминаем, что данный перевод выполнен без дополнительной редактуры. В тексте могут встречаться ошибки. Читатели были заранее предупреждены.
Перевод осуществлен каналом
MAFIA BOOKS#mafiabooks1

----------

АННОТАЦИЯ

АННОТАЦИЯ
Вадька Драгунов палач Братвы, хладнокровный стратег… и вдовец моей сестры.
Мужчина, построивший свою империю на крови и защищавший ее молчанием. Мужчина, чей взгляд держит меня в плену, а голос проникает под самую кожу. После смерти сестры я избегала его. Избегала их всех, утопая в собственном горе.
Но теперь выхода нет. Я живу в его мире, а на меня открыли охоту. Ирландцы хотят войны. И единственное безопасное место для меня — под его защитой… или под ним.
Теперь он отец-одиночка, измученный горем, одержимый жаждой мести. Мужчина, который читает сыну сказки на ночь теми же руками, что нажимают на курок. Мужчина, готовый сжечь весь мир дотла, лишь бы его сын был в безопасности.
Он считает меня безрассудной, хаотичной и непредсказуемой. Когда мы познакомились, я была всего лишь ребенком. Для него я всегда оставалась маленькой Рут.
Но я давно выросла. И теперь вижу то, что он так тщательно скрывает за своим самообладанием: одержимость, которая тлеет прямо под поверхностью. То, как он смотрит на меня, словно хочет либо уничтожить… либо поглотить.
И теперь та самая утрата, что когда-то разлучила нас, начинает снова сводить вместе.
Слишком близко.
Этого никогда не должно было случиться.
Я не должна была оказаться в его постели.
Не должна была мечтать о том, чтобы он заявил на меня права так, будто я принадлежу ему.
И уж точно не должна была носить под сердцем секрет, способный сжечь все дотла.
Братва раскалывается на части. Ирландцы жаждут крови.
А я без памяти влюбляюсь в мужчину, с которым не могу быть.
Но то, что между нами, — это любовь… или всего лишь то, что осталось от нас после того, как все остальное было разрушено?
Тропы:
Мафия
Вдовец
Сестра покойной жены
Одна кровать
Запретные отношения

----------

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1
ВАДЬКА
Пустая бутылка катится по полу, поблескивая в солнечном свете… Солнечном?
Черт, уже рассвет. Неужели я не спал всю ночь?
Бутылка упирается в носок моего ботинка.
Я не двигаюсь.
Костяшки ноют — избитые, рассеченные, покрытые коркой крови, и не вся эта кровь моя. Я смотрю на них. Черт, по-моему, большая ее часть вообще не моя.
Господи. Голова раскалывается.
Я не помню, скольких убил.
В воздухе стоит вонь потных тел и виски. В углу комнаты валяется ободранная женская туфля — сломанная, перекошенная, скрытая тенью дверного проема. Мой взгляд цепляется за нее, и на мгновение внутри скручивается что-то смертоносное.
Меня хватает за горло воспоминание. Беззаботная ночная прогулка по городу. Рука Марии на моем предплечье — она держится за меня, чтобы не свалиться. Ее звонкий смех и визг, когда ломается каблук и она едва не летит головой вперед прямо на мостовую. Моя жена в моих объятиях, ее глаза искрятся, глядя на меня. Слегка навеселе. Беззаботная.
Такая живая.
Я заталкиваю воспоминание поглубже, прячу, погребаю под слишком многими чувствами, которым не могу дать названия.
Ирландцы отняли у меня жену. И каждый из этих ублюдков заплатит сполна.
— Вадим.
Голос Рафаила низкий и хриплый. Он почти никогда не называет меня именем, данным при крещении. Для всех я Вадька. Даже для него — когда он не злится и не настроен серьезно, то есть почти всегда.
Я на него не смотрю. Просто гляжу перед собой… в пустоту. Только я, мои призраки и демоны.
— Ты должен это прекратить.
Темный силуэт Рафаила возникает передо мной. Он ступает осторожно, чтобы не поскользнуться в гребаном месиве, которое нас окружает. В костюме в такую сраную рань — либо собирается на международный рейс, либо еще не ложился.
— Ты, блядь, должен это прекратить, — повторяет он.
Он приседает передо мной, и его серьезный взгляд встречается с моим. Старший в семье, Рафаил Копылов всего несколько лет назад отметил тридцатилетие. Самый молодой действующий пахан в Европе — и один из самых опасных. Мой пахан.
И мой лучший друг.
— Ты навлечешь беду, которую я не смогу остановить, Вадька, — говорит Рафаил. Его тон почти не смягчается, но раз он называет меня по прозвищу, значит, старается.
— Они убили ее.
Мой голос срывается. Произносить это вслух не становится легче. Никогда. Наконец я поднимаю глаза на Рафаила и хрипло говорю: — Они убили мою жену, Рафаил.
На его скулах вздуваются желваки.
— И что будет, когда ты спалишь к хуям все города отсюда до Белфаста? Думаешь, на другом конце найдешь Марию?
Боль вонзается в грудь ножом — настолько острая, настоящая, что поначалу я не могу вдохнуть.
— Мне, блядь, все равно, — выдавливаю я. Грудь тяжело вздымается. — Мы их найдем.
— Они уже идут, — отрезает он. — Ирландцы хотят войны. Матвей работает над расшифровкой гребаной флешки, которую мы захватили. Они хотят кровь за кровь, брат, а ты дал им все возможные оправдания.
Он наклоняется ближе.
— Сколько еще невинных должно погибнуть?
Мои губы кривятся в горькой усмешке, и я качаю головой.
— Хотят войны? Отлично. И я не убил ни одного невинного, Рафаил.
Я тру грудь, пытаясь отвлечься от нестерпимой жажды выпить. Голос охрип.
— Ни одного.
— Пока, — тихо отвечает он.
Между нами повисает молчание. Рафаил проводит рукой по волосам, поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мне почти совестно, что я поставил его в такое положение. Я не хотел войны. Никогда не хотел проливать больше крови, чем было необходимо.
Но это было тогда. А сейчас все иначе.
Убив мою жену, они нажали на спусковой крючок и протрубили боевой клич.
Мою жену.
Взгляд Рафаила останавливается на сломанной туфле. Он тяжело сглатывает. Сейчас он заговорит о невинных жизнях, поставленных на карту, о том, как тяжело мы добивались мира, напомнит, что наши ресурсы ограничены. Может, даже воспользуется своим положением и отдаст приказ.
Но на этот раз не говорит ничего подобного.
Нет. Когда он произносит хриплым шепотом следующие слова, в них мелькает неподдельный страх: — Подумай о Луке.
Эти слова бьют сильнее, чем мог бы его кулак. Дыхание обрывается.
Лука. Мой мальчик. Мое чудо спит, в безопасности.
Рафаил давит дальше: — Думаешь, Мария умерла ради того, чтобы ты бросил его? Или чтобы по собственной безрассудности навлек на него беду?
— Не надо, Рафаил.
Я провожу ладонью по лбу. Боль распирает грудь, не давая дышать.
— Не надо.
— Придется. Я не позволю тебе разрушить все, что мы построили, и все, на что надеемся, только из-за мести. Не позволю.
Я отнимаю руку от лица и смотрю на него.
— Будто ты не спалил бы к хуям весь мир, если бы кто-то убил Полину.
Он вздрагивает, словно я ударил его по лицу. Сжимает челюсти и отводит взгляд.
Мы оба знаем правду.
Ему хочется верить, что он принимал бы решения во благо своей семьи и нашей братвы. Хочется верить, что он не поддался бы искушению вырезать весь род ублюдка, посмевшего тронуть хотя бы волосок на ее голове.
Но мы оба знаем правду.
Он бы, блядь, сорвался с цепи. Тот Рафаил, которого мы все знаем и любим, исчез бы, навеки похороненный.
Как и я.
Как я исчез, потеряв Марию — последнюю нить, связывавшую меня со здравым рассудком. Без нее мир расплывается и теряет всякий смысл.
— Я не брошу Луку, — говорю я, и голос ломается. — Я вычищу этот город от всех следов ирландцев, прежде чем они подберутся к нему на расстояние выстрела.
Рафаил поворачивается, собираясь уйти, и пустая бутылка подкатывается к моей ноге. Меня захлестывает слепая, бессмысленная ярость. Не раздумывая, я хватаю бутылку и швыряю через всю комнату.
Рафаил наблюдает, не дрогнув.
Звон разбитого стекла не приносит того, на что я надеялся. Лишь заставляет острее почувствовать: то, что сломано, уже не починить.
— Тогда выбирайся из этого гребаного болота и веди себя соответственно, — огрызается Рафаил, теряя последние крохи терпения. — Потому что сейчас, брат, ты тонешь. И тащишь за собой на дно всех нас. Пообещай мне. Хватит. Никаких больше нападений, пока я не дам добро.
Я киваю и хрипло отвечаю: — Обещаю.
Медленно поднимаюсь, не сводя с Рафаила глаз. Дыхание все еще тяжелое — словно разбитая бутылка потребовала неимоверных усилий.
Как и попытка не развалиться на части.
— Может, мы, блядь, утопим их первыми.

----------

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2
РУТ
Я в сотый раз протираю барную стойку.
— Знаешь, — задумчиво произносит Зоя, склонив голову набок, — ничего страшного, если протереть ее всего раз пятьдесят. Это бар, Рут, а не операционная.
Двадцатилетняя Зоя Копылова — самая младшая из всех, кто здесь бывает. Миниатюрная, с темно-каштановыми волосами и карими глазами, она словно наполняет помещение теплом, а толпу делает дружелюбнее.
— Это ты так думаешь. — Мой голос звучит бесстрастно, но губы дрогнули в улыбке. — Если бы ты знала, что на самом деле творится в баре, то поняла бы: он не так уж далек от операционной, как может показаться.
Здесь разбивают и исцеляют сердца, хоронят прошлое — и вытаскивают его на свет. Здесь люди сходятся и расстаются. Я повидала все и порой воображаю себя наполовину психотерапевтом, наполовину чудотворцем.
Бар «Волк и Луна» — не модное заведение для молодежи, а старый бар с потертым деревом и удобными местами, которые придерживают для постоянных посетителей. В будни у нас почти всегда битком, а выходные едва можно пережить.
У молодежи хватает более модных заведений, но Зоя выбрала именно это. Она всегда была из тех, кого моя мама называла старыми душами.
— Еще, пожалуйста, — ласково просит Зоя, пододвигая ко мне пустой бокал.
— Ты уже два не выпила?
Зоя для всех как младшая сестра, а для меня еще и близкая подруга. Ничего не могу с собой поделать.
— Со мной все нормально. — Между ее бровей появляется очаровательная складочка. — Эй. Я серьезно. Лучше скажи, как ты?
— Нормально, — лгу я.
Я ведь здесь, разве нет?
Правда скребется когтями в горле. Нам необязательно говорить о бессонных ночах, приступах тревоги и воспоминаниях, которые возникают передо мной призраками, когда я меньше всего этого ожидаю.
Теперь я ненавижу здесь работать. Стоит переступить порог, как я во всех грязных, кошмарных подробностях вспоминаю случившееся той ночью.
— Как они? — тихо спрашиваю я Зою, не глядя ей в глаза.
Она точно знает, о ком я.
Я не видела Вадьку и своего племянника уже несколько недель. Даже месяцев. Не могу. Это чертовски больно, и, если честно, я чувствую себя последней сволочью.
Кто бросает мужа и ребенка своей погибшей сестры?
Я. Вот кто.
Но всякий раз, глядя на маленького Луку, я вижу глаза сестры, и это меня убивает. Вижу в Вадьке неприкрытую боль — точное отражение моей собственной.
— У Луки все отлично, — тихо отвечает Зоя. — Ему нравится играть со Стефаном.
— О-о. Замечательно.
Сестра Стефана, Аня, вышла замуж за одного из Копыловых.
— Стефан так хорошо с ним ладит. Если честно, они все замечательно к нему относятся.
К горлу подкатывает ком.
Знаю.
Именно это моя сестра Мария особенно любила в семье Копыловых, в которую косвенно вошла после замужества. Обретенная семья. Огромная семья, которая сразу окружила ее сына. То, чего ни одна из нас никогда не смогла бы ему дать.
— А Вадька?
Зоя на мгновение отводит взгляд и ничего не отвечает. Ненавижу, что порой отсутствие ответа — тоже ответ.
Сердце ноет, и глаза против воли наполняются слезами.
— Не знаю, что сказать о Вадьке, — тихо произносит Зоя с мучительным выражением на лице. Она прикусывает губу, словно уже сказала лишнее.
— Что? — Я наклоняюсь ближе. — О чем ты говоришь?
Прошло три месяца.
Вечность.
— Ну, он… после смерти Марии ему совсем плохо, вот и все. Он тяжело это воспринял.
А как иначе? Он влюбился в нее, когда они были еще совсем молодыми. Они поженились, купили дом, родили ребенка. И души друг в друге не чаяли. Были безумно влюблены. Я не верила в судьбу, пока эти двое не встретились.
В носу начинает щипать, горло саднит.
Я не могу думать об этом сейчас. Мне надо работать.
Я вполоборота отворачиваюсь, чтобы Зоя не видела моего лица, хотя хрипоту в голосе скрыть не удается.
— Да? И что он делает?
— Знаешь, он вроде как… — Зоя пожимает одним плечом. — В общем, отбился от рук, наверное, так это называется? Если бы он не был лучшим другом Рафаила…
Отбился от рук?
Что?
Живот сводит узлом.
— Он хотя бы заботится о Луке? — резко спрашиваю я.
Пульс слишком частый, а в ушах появляется странный звон.
Зоя вздрагивает.
— Да. Он сказал, что нанял няню или кого-то еще. А через несколько недель Лука идет в школу, так что…
Идет? Как я могла этого не знать?
Сердце болит. Мне нужно проведать их. Обязательно.
Я полностью отворачиваюсь от Зои, чтобы взять себя в руки.
И тогда замечаю ее.
Угловой столик. Слишком молодая и хорошенькая — себе же во вред. Глаза широко распахнуты, но сама она… словно вот-вот сломается. Рядом сидит мужчина, придвинувшийся слишком близко. Он так сильно сжимает стакан, что костяшки побелели, а за флиртом едва удается скрыть агрессию и склонность к насилию.
Я сотни раз видела таких типов.
Даже одного раза было бы слишком много.
Ее улыбка не касается глаз. Пальцы теребят салфетку.
Черт.
Я знаю этот взгляд. Сама так смотрела. И моя сестра тоже, хотя Вадька никогда не был тому причиной.
Я почти благодарна за возможность отвлечься.
Не сбиваясь с шага, подхожу к стопке чистых стаканов за стойкой и беру один, делая вид, что занимаюсь своими делами. За спиной мужчины подмигиваю девушке и киваю в сторону женского туалета. Ее глаза расширяются, и она выпрямляется.
В каждой кабинке и на стене женского туалета размещены наши правила безопасности: номер, на который можно написать, если грозит опасность, и название особого заказа. «Ангельский шот» означает: мне нужна помощь.
Я вижу, как девушка извиняется и направляется в туалет. Киваю Зое, которая следила за всей сценой. Улыбнувшись мне, она через несколько секунд идет следом.
Зоя обожает помогать женщинам, попавшим в беду, и у нее это хорошо получается. Ее старший брат Рафаил с ума бы сошел, узнав, что она находится рядом с потенциально опасным человеком.
Мужчина нервно барабанит пальцами по столу, его челюсть подергивается. Потом он оглядывается и ловко достает что-то из кармана.
Есть.
Ублюдок так быстро бросает таблетку в ее напиток, что никто бы не заметил, если бы не ждал именно этого гребаного движения.
Слава богу.
Нельзя спасти девушку, которая не хочет спасения, а она пока не подала сигнал. Но подмешивать человеку наркотики незаконно, так что этот мудак только что купил себе билет прямиком в ад.
Пульс несется вскачь, но руки остаются достаточно твердыми, чтобы написать сообщение охране.
Столик шесть. Подмешал что-то в напиток. Заберите его.
Ответ приходит почти мгновенно. Через несколько секунд к столику сходятся четверо наших вышибал. Мужчина напрягается и резко вскидывает голову.
— Здесь какие-то проблемы? — спрашивает Антон.
Кровь отливает от лица мужчины.
— Нет, у меня все нормально.
Из туалета выходит Зоя, а за ней — молодая женщина.
— Ч-что происходит? — запинается она.
— Этот кусок дерьма пытался тебя опоить, дорогая, — звонко и резко сообщаю я. — Но сегодня у него ничего не выйдет.
Прежде чем мужчина успевает ответить, Юрий хватает его за воротник, рывком поднимает и впечатывает в стенку кабинки.
— Думаешь, мы здесь слепые? — выплевывает Юрий.
— Юрий. — Мой голос звучит напряженно. — Отведи его назад, пока об этом не узнали Копыловы.
Указания Рафаила предельно ясны: если кто-то пытается опоить женщину в баре «Волк и Луна», мы сообщаем ему, а Вадька наносит виновнику визит.
Сердце колотится быстрее. Я точно знаю, что произойдет, если до Вадьки дойдут слухи. Меня тревожит не жизнь этого мужчины — просто я не хочу, чтобы у Вадьки появилось еще больше неприятностей.
Рафаил хочет, чтобы все знали: хищникам в его городе не рады. Стоит спустить Вадьку с цепи, как послание становится громким и кровавым: это место под защитой. Мы присматриваем за здешними женщинами. Попробуешь что-нибудь — исчезнешь.
Управление репутацией с помощью страха.
Рафаил делает это не по доброте душевной. Он защищает свои активы. Свой город. Свою репутацию. Но благодаря этому он выглядит защитником, и от такого образа не откажется — особенно когда вместо слов в ход идут кулаки Вадьки.
Юрий медлит, сердито глядя на меня. Он хочет увидеть, как Вадька разберется с этим ублюдком.
Черт. Я тоже.
Но не сегодня.
— Иди, — приказываю я.
Правила компании на моей стороне, а Юрий не хочет потерять работу.
Я поворачиваюсь к девушке. Ее руки дрожат, пока она прижимает сумочку к груди.
— Ты в порядке? — мягко спрашивает Зоя.
Она подходит к нам, а остальные посетители возвращаются к своим напиткам.
Девушка быстро кивает.
— Д-да. Наверное. Я…
— Эй. — Зоя кладет руку ей на плечо. — Не ты должна перед кем-то оправдываться. Есть кому позвонить?
Девушка кивает и сглатывает.
Зоя уводит ее к тихому столику. Бар затаивает дыхание, наблюдая за происходящим, а потом снова раздается звон бокалов и нарастает гул голосов.
Я возвращаюсь к работе и продолжаю выполнять заказы, когда телефон вибрирует от сообщения. Я ожидаю увидеть имя Антона и подтверждение, что с хищником разобрались.
Разобрались — значит, он больше не вернется.
Разобрались — значит, сегодня хищники не победят.
Но сообщение не от Антона.
Увидев имя Вадьки, я чувствую сильный удар сердца.
Большой палец замирает над экраном. Пульс учащается.
Глупости. Это всего лишь имя. Всего лишь мужчина.
Всего лишь мужчина, способный голыми руками раскрошить череп, с голосом, который заставляет всех слушать.
Всего лишь мужчина, любивший мою сестру.
Я снова разливаю напитки, делая вид, что руки не дрожат, и пытаюсь взять себя в руки. Будто уже не отвечаю ему самим притворством, что не заметила сообщения.
Наконец, когда обслуживать больше некого, я вздыхаю и открываю переписку.
Вадька: Ты что-то от меня скрываешь, Рут?
Я на мгновение закрываю глаза, уже чувствуя пламя его слов. Он и до смерти Марии церемониться не любил, а теперь от былой вежливости не осталось и следа.
Сердце колотится быстрее, ладони мгновенно становятся влажными.
Который из этих ублюдков меня сдал?
Рут: Я справилась без тебя. Не хватало еще, чтобы ты добавил новую татуировку к своей коллекции, Вадька.
В братве совершенное отмечают чернилами на коже. Еще одно убийство ему ни к чему. Только не пока я могу этому помешать.
Вадька: Ты лишила меня возможности закопать хищника в землю? Почему?
— Простите? Здесь кто-нибудь принимает заказы?
— Уже иду. Извините, тут возникла небольшая суматоха, пришлось разобраться.
Я обслуживаю трех молодых женщин у стойки, а потом отвечаю Вадьке.
Рут: Потому что у тебя есть сын, а я не позволю, чтобы мой племянник остался и без матери, и без отца.
Теперь руки дрожат по-настоящему.
Вот же ублюдок.
Я убираю телефон и игнорирую остальные сообщения.
Как и настоящую причину, по которой не хочу, чтобы он сегодня сюда приезжал.
Четыре часа спустя, когда бар наконец закрывается, мне еще предстоит выполнить все вечерние обязанности, но я достаю телефон и проверяю сообщения.
С шумом выдыхаю.
Ну уж нет. Мне надо работать. Он подождет.
Я выполняю подготовительную работу на завтра и снова протираю стойку. Теперь на ней можно оперировать.
Вадька: Ты меня недооцениваешь.
О нет, вовсе нет.
В этом-то и проблема.
Я беру метлу и подметаю пол, машинально сгребая крошки и пыль в одну кучку. Бессмысленно вожу метлой туда-сюда, пытаясь закончить работу.
После смерти Марии я подумывала уйти из бара, но это место стало для меня домом, и мне ненавистна мысль, что я могу оказаться такой слабачкой, которая не выдержала напряжения.
Серьезно. Я взрослая женщина.
Я поворачиваюсь спиной к туалету — месту, которое напоминает мне о Марии.
Нельзя вспоминать ту ночь. Нет, только не сейчас.
Я убеждала себя: если продолжу ходить на работу, если буду и дальше переставлять одну ногу за другой, то рано или поздно сотру из памяти ее пустые глаза и крики Вадьки, полные боли и отчаяния.
Но я не могу.
Поэтому на этот раз даже не пытаюсь.
Поворачиваюсь лицом к опустевшему залу и шепоту призрака Марии. Позволяю слезам беззвучно стекать по щекам и даже не пытаюсь их вытереть.
— Почему ты? — шепчу я в неподвижную тишину.
Если жертвой должен был стать случайный человек, почему вселенная выбрала именно мою сестру? Женщину, которая была замужем и любила. Женщину, у которой был ребенок.
Почему ее?
Почему живое воплощение солнечного света, а не меня?
Это я была одинока, и меня едва ли вообще можно было любить. Я всего лишь бармен. Незамужняя и, вероятно, останусь такой до конца жизни. У меня нет детей, и даже мама — храни ее господь — смотрит на меня сквозь пелену деменции и все равно называет Марией.
Почему не я?
Я давлюсь рыданием, и плечи бессильно опускаются.
Почему? Почему я все еще здесь, а единственного человека, которого я любила больше себя, навсегда стерли из этого мира?
Почему?
Звонит телефон. Я всхлипываю и сквозь слезы смотрю на экран.
Мама.
Я судорожно вдыхаю и отвечаю.
Позволяю себе надеяться, что на этот раз она вспомнит.
— Алло?
— Алло? Кто это?
— Мам. Мам, это я. Ты мне позвонила, помнишь?
— А-а-а, — протягивает она, а я внутренне сжимаюсь, зная, что сейчас услышу. — Мария, милая, можешь принести мне продукты?
— Это не Мария, мам. Это Рут, — шепчу я, крепко зажмуриваясь от душащей меня боли.
Я не произношу следующую фразу, уже вертящуюся на языке. У меня нет сил снова все объяснять. Нет сил в очередной раз делать происходящее еще тяжелее.
Это я, мама.
Марии больше нет.

----------

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3
ВАДЬКА
Горе странная штука. Клянусь богом, оно разлагает тебя изнутри, и внешне ты все еще сохраняешь очертания прежнего себя, но внутри остается лишь… пустота.
По крайней мере, именно так это ощущается.
В доме слишком тихо, даже когда Лука не спит, толкает свои грузовички прямо в стены и сопровождает игру всеми полагающимися звуками.
Я сижу в гостиной, развалившись в кресле. Когда я только начал работать на Копыловых, это роскошное кожаное кресло — большое, прочное, отлично сделанное — стало одной из моих любимых покупок. В моем детстве семья никогда не смогла бы позволить себе ничего настолько хорошего, и, впервые приехав сюда, мать сразу обратила на него внимание. Задрав нос, она хмыкнула: — Неплохое кресло.
Кресло и правда хорошее. Крепкое. Разношено ровно настолько, чтобы ощущаться моим. Каждый раз, когда мы собирали вещи и начинали все сначала, я перевозил его с места на место.
Раньше я сидел здесь с ноутбуком и работал, пока Мария возилась где-нибудь рядом.
Про мое кресло у нас была старая шутка. Она прекрасно знала, что это мое место, поэтому непременно занимала его сама — забиралась с ногами и смотрела на меня с притворно вызывающим блеском в глазах, если я засиживался за работой допоздна и она успевала соскучиться.
В этом кресле я медленно потягивал спиртное после очередных новостей от Рафаила. В нем же укачивал новорожденного сына, чтобы Мария могла немного отдохнуть, — если мне удавалось уговорить ее хоть ненадолго отдать малыша.
С этим креслом связано столько воспоминаний.
Но сегодня я едва могу вспомнить хотя бы одно.
Я смотрю на пустой стакан, оставленный вчера на маленьком столике между креслом и диваном. До банальности предсказуемо. Умерла жена. Топишь горе и скорбь в выпивке. Перестаешь замечать окружающий мир.
Я — ходячее гребаное клише.
Но на то есть причина. Когда хотя бы ненадолго все немеет, действительно становится легче. Это помогает не замечать каждое гребаное напоминание о жене.
Порой по ночам я, клянусь, все еще слышу, как она возится на кухне, гремит кастрюлями и сковородками и поет мимо нот.
Но здесь только мы с Лукой.
Поэтому я и нанял чертову няню. Нужно было хоть что-то сделать.
Осознание собственных провалов сжимает грудь.
Из меня никудышный отец.
Никудышный мужчина.
Никудышная опора семьи.
Я подвел жену.
Я только успеваю закрыть глаза, когда звонят в дверь. Смотрю на время на телефоне. Няня должна прийти лишь через час. Я ценю пунктуальность, и прийти немного раньше — вполне нормально, но это уже почти вторжение. Незваное и нежелательное.
Я заставляю себя подняться и пытаюсь согнать с лица неизбежную хмурость. Нельзя спугнуть новую сотрудницу в первый же день. Если слухи обо мне добрались до нее раньше меня самого, придется хотя бы притвориться дружелюбным.
Но стоит приоткрыть дверь, как я понимаю, что ошибся.
Это не новая няня.
Это Рут.
И она в ярости.
Она даже не ждет приглашения — просто протискивается мимо меня, живое воплощение огненной бури.
Вот же черт. Когда ее глаза вот так сверкают, они точь-в-точь как у Марии — такие же большие, почти невинные и таящие опасность.
Мне хочется схватить ее за крепкие плечи и вышвырнуть к хуям.
— Эй. Какого черта ты здесь делаешь? — огрызаюсь я. Это мой дом. — Ты разве не работала прошлой ночью?
Она закатывает глаза.
— Неважно. Я могу обходиться почти без сна. И вообще, я не смогла уснуть из-за того, что услышала о Луке.
Я удивленно моргаю. О чем она, блядь, говорит?
— С Лукой что-то происходит, о чем мне следовало бы знать?
Она скрещивает руки на груди.
— Ты правда не знаешь? Господи, Вадька, моя сестра пришла бы в бешенство.
Когда Мария была жива, я почти никогда этого не замечал — едва ли вообще задумывался о том, что они с Рут похожи. Мария была выше и стройнее, всегда собранная и организованная. Рут ниже ростом, зато ее фигура пышнее, а сама она непредсказуемая и порывистая. Но теперь, когда она стоит передо мной и разглагольствует черт знает о чем, я вижу сходство: тот же блеск в глазах, тот же маленький вздернутый нос, тот же упрямо выставленный подбородок. Даже непослушная прядка у нее торчит там же, где у Марии, — над правым глазом.
Я отворачиваюсь. Нельзя, блядь, думать об этом.
— Что ты слышала? — резко спрашиваю я.
Голос звучит жестко, но тихо и ровно. Именно так сохраняют контроль.Оставайся спокойным. Холодным. Отстраненным.
— Ты понятия не имеешь? Как можно этого не знать?
Она делает шаг ко мне. Мой взгляд сосредотачивается на ее губах — полных, блестящих и совершенно не похожих на губы Марии.
И слава богу.
Я снова отворачиваюсь.
Что-то в ее тоне — напряженном, хрупком — заставляет меня выпрямиться. Первым порывом хочется огрызнуться, но я сдерживаюсь.
Она резко выдыхает, проходит несколько шагов в глубь гостиной, а затем снова поворачивается ко мне.
— Какой-то тупой ублюдок вчера вечером пытался проследить за няней Луки от самого парка до дома. Она испугалась и уволилась.
Я молча смотрю на нее.
— Что? Какого хуя? Она уволилась и мне не сказала?
— Мне никто ничего не сказал, — повторяет Рут, и ее голос срывается.
— Не сказал тебе что? — Я качаю головой. — Очевидно же, ты знала, раз только что…
— Что ты нанял няню, совершенно чужого человека, присматривать за ребенком моей сестры! Зоя знала о няне. Судя по всему, та прибежала к Копыловым. Рафаил тебе не сообщил?
Я провожу рукой по волосам и качаю головой.
Рут упирает руки в бока.
— Где твой телефон, Вадька?
Проверяю карманы. Нет. Снова провожу рукой по волосам и осматриваю гостиную.
Господи, здесь настоящий свинарник.
Подхожу к дивану, переставляю корзину с бельем и едва не спотыкаюсь о туфли Луки.
— Мне никто ничего не сказал. Я бы разобрался, — цежу сквозь зубы.
— Правда? — спрашивает Рут, перекладывая бумаги, нераспечатанные письма, пустые бутылки из-под воды и бумажные тарелки. — Потому что с моей точки зрения ты здесь, похоже, вообще ни с чем не справляешься.
Я выпрямляюсь и расправляю плечи.
Не дождется. Эта маленькая фурия не будет врываться в мой гребаный дом и отчитывать меня.
— Ты находишься в моем доме, — напоминаю я тихим голосом, полным угрозы. — Ты не можешь просто ввалиться сюда и разговаривать со мной в таком тоне. Уходи, Рут.
Ее челюсти сжимаются.
— Нет. Я хочу увидеть племянника.
— Тогда, блядь, перестань читать мне нотации. — Я качаю головой. — Господи. Мужчина потерял жену. Ему даже немного развалиться на части нельзя?
— Когда у него есть ребенок — нет.
Грудь обжигает жаром, пока мы продолжаем перебирать и разбрасывать вещи в поисках телефона.
— С Лукой все нормально. Я забочусь о своем сыне.
Она смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — и что-то меняется. Ярость не исчезает, но мерцает и превращается в другое чувство.
Более печальное.
— Я знаю, что ты тонешь, Вадька, — произносит она тише. — Знаю, каково это. Но Лука не тонет. И мы ему нужны.
Эти слова бьют кулаком под ребра. Глаза жжет, горло сдавливает.
Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Заговорю — и разрыдаюсь, как гребаный младенец.
Рут смягчается.
— Вот твой телефон, — говорит она, протягивая его мне.
Он и правда разрядился и выключился.
— Разрядился, — вздыхаю я.
Едва эти слова слетают с губ, я морщусь.
— Поставлю на зарядку.
Она кивает и обхватывает себя руками, будто замерзла.
Будто пытается не рассыпаться.
Мне тоже знакомо это чувство.
— Где он? — шепчет она.
— Все еще спит, если твоя истерика его не разбудила.
Она закатывает глаза.
— Тогда я останусь, пока он не проснется. Если только ты не собираешься позвонить на работу, сказаться больным и сообщить Рафаилу, что сегодня не придешь. В конце квартала. После того как вчера вечером кто-то угрожал твоей чертовой няне.
Мне следует велеть ей уйти. Она не имеет права вмешиваться. Это мой бардак.
Но Лука — ее племянник, а мне действительно нужно встретиться с Рафаилом.
— Ладно. Мне нужно принять душ.
Я машинально смотрю в сторону комнаты Луки. Я уже черт знает сколько времени не мог спокойно принять душ, не беспокоясь о том, где он и что ему от меня понадобится. Приятно, когда в доме есть еще один взрослый, даже если этот взрослый плюется в меня ядом.
Я знаю Рут почти столько же, сколько знал Марию. И мне доподлинно известно: она быстро вспыхивает, но так же быстро остывает, а сердце у нее огромное.
Черт, возможно, ей даже полезно было меня отчитать.
Я собираюсь уйти, но что-то внутри велит остановиться. Обернуться и спросить, как она. Может, обнять ее или сделать еще что-нибудь… то, что сделал бы брат. Вдруг именно сейчас ей это нужно?
Но когда я поворачиваюсь, она уже на полпути к кухне, с метлой в руке. Я смотрю ей вслед, открываю рот, собираясь заговорить, но лишь качаю головой и иду в ванную.
На цыпочках захожу в спальню. Лука пробрался сюда среди ночи и теперь лежит на животе, раскинув руки и ноги, с растрепанными волосами, запутавшись в простынях. Ему всего четыре, но уже понятно, что ростом он будет в меня, а худощавым — в свою маму.
Хорошо, что он спит. Я люблю его так сильно, что все внутри болит, но сейчас не хочу, чтобы он смотрел на меня глазами своей матери.
Оставляю дверь ванной приоткрытой, чтобы видеть его и присматривать за ним, пока раздеваюсь. Господи, как же мне нужен душ. От меня пахнет, как в те времена, когда я занимался спортом в колледже. Мария обычно морщила нос и отправляла меня мыться, поэтому я, естественно, валил ее с ног и целовал — потный и вонючий. Просто чтобы она начала отбиваться, а я мог одолеть ее и продолжить целовать.
Я улыбаюсь своим мыслям, бросаю одежду на пол и включаю душ.
Смотрю в щель приоткрытой двери. Лука по-прежнему крепко спит. Закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.
Господи, мой малыш. Такой маленький — и уже потерял маму.
Я встаю под горячую воду, с благодарностью ощущая окутывающий меня пар. Шампунь закончился, поэтому выдавливаю на ладонь какую-то странную фиолетовую штуку для малышей и довольствуюсь этим. Моюсь быстро — хочется вернуться к сыну, а потом выбраться отсюда и отправиться на работу.
Рут не шутит. В конце квартала Рафаил спуску не дает, а моя работа-прикрытие в качестве владельца и генерального управляющего охранной компании «Блэк Лайн» означает, что мне предстоит предоставить ему отчеты.
Я мысленно ругаю себя за то, что окончательно расклеился. Рут права. В доме полный разгром, я не помню, когда в последний раз покупал продукты, а Рафаил надерет мне задницу за разрядившийся телефон.
Ненавижу чувствовать, что настолько потерял контроль.
Обычно я не такой.
Что-нибудь пробуждает воспоминание — и я застываю, уставившись в пустоту. Потом моргаю, прихожу в себя и обнаруживаю, что прошло несколько часов. Наверное, во время скорби время течет как-то странно.
Сколько вообще длится горе? Я думал, что к этому моменту мне станет легче. А Лука, похоже, почти не осознал потерю мамы. Несколько раз спрашивал о ней и плакал, когда она не возвращалась домой, но он слишком мал, чтобы по-настоящему понять: она ушла навсегда.
И я знаю, что будет дальше. Он вырастет, сохранив лишь смутные воспоминания о ней.
А потом, возможно, и вовсе ее забудет.
Я прислоняюсь лбом к стене, и из груди вырывается новый мучительный всхлип. Безопаснее плакать в душе. Здесь можно скрыть следы, да и услышать меня труднее.
Горе обрушивается приливной волной. Ее больше нет. Я никогда ее не обниму. Никогда больше с ней не заговорю. Никогда не увижу, как она становится свидетельницей всех первых мгновений в жизни нашего сына. Эта реальность слишком чудовищна, чтобы я мог ее принять.
Плечи трясутся, а в груди что-то ослабевает. Горе словно вырывают из меня силой — обнаженное и такое мучительное, что от него можно умереть.
Я плачу, пока наконец не приходит облегчение.
Отец избивал меня до полусмерти за слезы.
Какая ирония. Наверное, поэтому, когда я плачу, мне хочется спрятаться. Но, черт возьми, мужчина должен хотя бы иногда выпускать все это наружу.
Я подставляю лицо под струи воды, смывая слезы, протираю глаза и выглядываю из-за занавески. Лука все так же крепко спит.
Блядь. Нос заложен и течет одновременно, голова болит. Ненавижу это. Не могу же я разваливаться на части каждый раз, когда встаю под гребаный душ.
Выключаю воду и тянусь за полотенцем, но тут понимаю, что не принес его с собой.
Стиснув зубы, смотрю на грязную одежду, брошенную на пол, а потом на крошечное полотенце для рук. Оно висит криво, его давно пора сменить, да и высушить им не получится даже плечо.
Ну пре-елесть.
Не хочется будить Луку, но…
— Рут, — шиплю я, оборачивая вокруг себя душевую занавеску, чтобы хоть немного прикрыться.
Я слышу, как она возится на кухне, а кухня не так уж далеко.
— Рут.
Лука шевелится.
Я замираю. Ребенку нужно выспаться.
Черт.
Можно выскочить из ванной голым, добежать до коридора, где лежат чистые полотенца, и рискнуть тем, что свояченица увидит, как я насквозь мокрый и в чем мать родила ношусь по собственному дому.
А можно не делать этого.
Я закатываю глаза и коротко, резко свищу. Лука не двигается, а шум на кухне стихает.
Свищу снова.
Через несколько секунд слышу приближающиеся шаги. Поворачиваю голову и вижу, как Лука переворачивается на другой бок, но продолжает тихонько посапывать.
— Ты что, мне свистишь? — шипит Рут с порога.
— Я забыл полотенце.
Она фыркает, мелкая нахалка.
— И?
— Рут. Принеси мне полотенце.
— Скажи пожалуйста.
Я стискиваю зубы. Как только она уберется отсюда, поменяю замки.
— Пожалуйста.
— И отдай мне свою кредитку.
— Ты шантажируешь меня полотенцем? — шиплю я.
Господи.
— Нет. Тебе нужны продукты, — отвечает она с самодовольным видом. — Подожди.
Слышу, как ее шаги удаляются — медленно и неторопливо, словно она хочет, чтобы я замерз насмерть или как следует помучился.
Наверное, и то и другое.
Но полотенце она мне не передает. Эта зараза нарочно вешает его на крючок возле занавески — чуть дальше, чем я могу дотянуться.
Она прекрасно понимает, что делает.
— Держи, — говорит она, склонив голову набок. — И никогда больше не говори, что я тебе ничего не давала.
Я сердито смотрю на нее сквозь пар, пока вода продолжает стекать по моему телу.
— Могла бы подать его мне.
— Пожалуй, могла бы. А ты мог бы вести себя как взрослый и не забыть полотенце. Серьезно, Вадька. От тебя требовалась всего одна вещь.
Эта улыбка. Ее озорная, сладкая усмешка — это вся Рут.
— Ты правда хочешь поиграть в эту игру? — рычу я.
Оборачиваю полотенце вокруг бедер и отдергиваю занавеску. Ее глаза распахиваются. За одно короткое мгновение она успевает скользнуть взглядом по моей обнаженной груди, покрытым татуировками плечам и торсу — и только потом осознает, что делает.
Щеки вспыхивают красным.
Я вижу момент, когда она понимает, что я плакал: ее собственные глаза наполняются слезами, и она отводит взгляд.
— Давай, — шепчет она. — Одевайся. Я приготовила завтрак.
Мы оба смотрим на спящего малыша.
— Он всегда спит в твоей кровати?
Я качаю головой.
— Нет. Но после смерти Марии — довольно часто.
Она кивает, оглядывая разбросанную по полу грязную одежду. Мой взгляд задерживается на паре носков. До ее смерти я не был таким неряхой. Я взрослый, мать его, мужик и люблю, чтобы все было чисто.
А Мария из-за гребаных носков каждый раз выходила из себя. Стоило оставить их на полу, как она вела себя так, будто я бросил посреди гостиной гранату с выдернутой чекой.
Я вспоминаю нашу последнюю ссору из-за них — резкие слова, вспышки гнева. Я прижал ее к стене и целовал, пока она не перестала злиться, а потом перестирал все до последней тряпки в доме, пока она наблюдала — самодовольная и прекрасная.
Голос Рут вырывает меня из воспоминаний.
— Мусорное ведро переполнено, — бросает она через плечо, выходя из комнаты. — Вынеси мусор по дороге. Я чищу холодильник, с мусором справишься сам.
Я хмыкаю, но не отвечаю. Вместо этого отдаю честь ее спине.
Вынесу.
Достаю из ящика одежду и кладу на комод.
— Вот моя карта, — говорю я, вытаскивая ее из бумажника.
— Я передумала, оставь себе, — все так же шепотом отвечает она. — Потрать на стрижку. И заодно, может, побрейся.
Я вскидываю бровь.
— Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит, — шепчет она.
Ее голос дрожит. Слова бьют прямо в грудь — ясные и искренние.
— Да. — Я отворачиваюсь. — Нравилось.
Рут уходит, а я одеваюсь и провожу пальцами по слишком отросшим волосам.
Но не бреюсь.
Перед уходом наклоняюсь и целую Луку в растрепанную макушку.
— Он просыпается не в настроении. Заставь его сходить в туалет. Не давай сок, пока не поест.
— Ты мной командуешь?
— Кто, я? — Я прижимаю ладонь к груди. — Никогда. До скольких ты останешься?
Она с трудом сглатывает и отводит взгляд, снова поворачиваясь к плите.
— Столько, сколько буду нужна. Моя смена начинается в шесть вечера, а перед этим надо заехать домой и собраться.
Я киваю.
— Я пришлю кого-нибудь сменить тебя гораздо раньше. И сегодня же проведу собеседования с другими нянями.
Она смотрит на меня. Глаза наполняются слезами, нижняя губа дрожит.
Я не могу удержаться.
Подхожу и заключаю ее в крепкие объятия. Она легко помещается в моих руках и кладет голову мне на грудь, но не плачет.
— Я скучаю по ней, — шепчет Рут. — Мне тяжело здесь находиться. Прости. Поэтому я и не приходила.
Я снова не могу сдержаться и целую ее в макушку.
Зачем я это сделал?
Рут застывает, словно не знает, как реагировать.
— Я понимаю. Тебе необязательно оставаться. Могу отвезти Луку к Копыловым, там обязательно кто-нибудь будет.
Теперь они и моя большая семья.
Она качает головой.
— Нет. Я по нему тоже скучаю. Хочу его увидеть. Мне это нужно. Прости меня, Вадька.
Примерно в этот момент я осознаю, что все еще держу ее в объятиях.
Что от нее приятно пахнет, что она фигуристая, красивая и… уязвимая.
Как и я.
Я отпускаю ее так резко, словно она обжигает.
Поспешно отворачиваюсь.
— Я вернусь, как только смогу, — говорю я, и дверь захлопывается за моей спиной.
Горе заставляет людей совершать безумные поступки.
Я ухожу, прежде чем сделаю то, о чем пожалею.

----------

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4
ВАДЬКА
Стоит мне добраться до мотоцикла, как с плеч будто сваливается тяжесть. Няня Луки была женщиной средних лет. Она научила его вежливо сидеть за столом и жевать с закрытым ртом. Но она была строгой и немного отстраненной, поэтому, хотя я и знал, что Лука в безопасности, он плакал каждый раз, когда я уходил.
Проснувшись и увидев Рут, он придет в восторг.
Он ее любит.
Телефон подключается к Bluetooth в шлеме, и я морщусь, увидев огромное количество пропущенных звонков и сообщений от Рафаила.
Он мне задницу надерет.
Пусть Рафаил мой лучший друг, но ко всему, что касается братства, он относится предельно серьезно. Уж кому это знать, как не мне. Я один из немногих членов братвы, не принадлежащих к семье Копыловых по крови. Мы дружим с детства — задолго до того, как умерли его родители и он, сам едва достигший совершеннолетия, стал опекуном своих младших братьев и сестер.
Когда мы были детьми, ни один из нас не мог представить, что обоим придется столкнуться с потерей, после которой уже никогда полностью не оправиться.
Я нажимаю кнопку вызова.
— Где тебя, блядь, носило? — рычит он.
— Уснул. Не заметил, что телефон разрядился.
На другом конце линии слышится резкий выдох. Когда Рафаил понижает голос и становится спокойным, скоро полетят головы.
Я стискиваю зубы.
— Вадька. Мы же говорили. Я не могу позволить, чтобы это продолжалось.
Я почти вижу, как он качает головой.
— Клянусь богом, брат, если еще раз так облажаешься, я тебя понижу.
Понижение в братве — наказание хуже смерти. Я лучше умру, чем переживу такое унижение.
— Это больше не повторится, брат. Прости.
Он вздыхает.
— Рут у тебя дома?
— Да. Она тебе написала?
— Да. Ладно. В дом не приезжай. Встретимся в «Блэк Лайн». Нам нужно кое-что обсудить, и там мы управимся быстрее.
— Понял.
Я всего в нескольких минутах езды.
Паркую мотоцикл на месте владельца и, зажав шлем под мышкой, проверяю телефон.
От Рут ничего.
Вадька: Лука уже проснулся?
Ненавижу оставлять его.
Через несколько секунд приходит ответ. На фотографии Лука сидит за кухонным столом, широко улыбается и ест что-то, покрытое пышными облаками взбитых сливок.
Я невольно улыбаюсь.
Вадька: Сок дала только после того, как он поел?
Рут: Да-да.
Мелкая нахалка.
Я закатываю глаза. До сих пор вижу, как она стояла в гостиной и разглядывала мою щетину, словно хотела прикоснуться.
Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит.
Почему-то эти слова застряли у меня в голове. Наверное, потому, что я вспомнил, как они с сестрой постоянно спорили на эту тему. Мария терпеть не могла бороды, а Рут говорила, что обожает их, и всегда поддразнивала меня, когда встречала рано утром.
Глупый, бессмысленный спор, о котором я, как мне казалось, давно забыл.
Да что со мной, блядь, такое?
Нельзя так думать.
Господи.
Я прохожу через приемную охранной компании «Блэк Лайн». Мои люди кивают. Некоторые негромко здороваются, но никто не пытается завести разговор.
Я их понимаю.
Они не знают, какая версия меня сегодня явилась на работу.
Черт, я и сам не знаю, какой сегодня буду версией себя.
Мой отец был бесполезным мудаком, но обожал пословицы и сыпал ими при каждом удобном случае. Некоторые я помню до сих пор.
Горе не спросит, когда придет.
Вот же сука.
Я прикладываю пропуск к считывателю у входа в закрытую комнату — ту, где находятся карты, экраны и зашифрованные средства связи. «Блэк Лайн» — не обычная охранная компания, а крепость и прикрытие.
И каждый работающий здесь человек знает, по какую сторону этой границы стоит.
Рафаил уже ждет меня.
Когда я вхожу, он даже не поднимает головы — просто указывает на экран.
Вот же злопамятный ублюдок.
— Они переместились.
Ну разумеется, блядь.
Я рассматриваю мигающие на карте красные точки.
— Есть жертвы?
— Сегодня нет, но это лишь вопрос времени, Вадька. И в этот раз они были возле гребаной школы.
— Господи.
Челюсти сжимаются.
— А флешка?
— Все еще зашифрована. Даже Матвей ни хрена не добыл.
Я не отвечаю. Подхожу к экранам, беру мышь и открываю файлы. Работаю быстро.
Ирландцы не идиоты.
Они бьют, когда мы наиболее уязвимы.
— Сейчас нельзя давать слабину, Вадька, — тихо говорит Рафаил.
Я замираю.
Ненавижу этот тон. Он хуже, чем когда Рафаил кроет меня матом.
— Знаю.
— Твой телефон был выключен. Ты пропустил вчерашнее предупреждение. Проверил его только спустя несколько часов, да и то лишь потому, что Рут тебе все рассказала. Так ведь?
Я молчу.
Он прав.
— Раньше ты первым прибывал на место. Теперь мне приходится отправлять людей, чтобы они тебя подменяли.
Я поворачиваюсь к нему.
— Прости. У Луки выдалось несколько тяжелых ночей.
Он холодно и невозмутимо вскидывает бровь.
— Думаешь, ирландцам есть дело до режима сна Луки? Думаешь, они подождут, пока ты выпьешь утренний кофе?
Рафаил наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
— Брат, я был точно в таком же положении.
Знаю.
Я отчетливо помню то время. Именно тогда отец впервые меня ударил, а я ударил в ответ.
— Мне было восемнадцать, когда родители умерли и оставили все на меня. За одну ночь я, блядь, стал и отцом, и паханом. Я не мог позволить себе развалиться. — Он качает головой. — В день похорон я предал земле родителей, а потом отправился прямиком в мясную лавку и перерезал глотку предателю, решившему воспользоваться нашей временной слабостью. Гребаный мудак задолжал нам и решил сбежать. Думал, горе сделало меня мягким.
Я киваю.
Этого я не знал. Тогда я еще не состоял в братве.
— Хочешь дать волю чувствам, Вадька? Сделаешь это после войны. Когда будешь уверен, что сын в безопасности. Когда будешь знать, что утром можно проснуться и не сомневаться: солнце снова взойдет.
Голос Рафаила рассекает туман у меня в голове и проникает глубже любого клинка.
Я на него не смотрю. Не свожу глаз с красных точек, пульсирующих на экране и сияющих, словно свежие раны.
Цели.
Одна из них выглядит странно.
Я так сильно стиснул челюсти, что чувствую пульсацию за ушами.
Или это болит голова?
Я уже не понимаю.
— Я никогда не стану говорить, что тебе пора прекратить горевать, — хрипло произносит Рафаил.
Он говорит, опираясь на собственный опыт.
— Не знаю, проходит ли это когда-нибудь окончательно. Но я говорю тебе: преврати горе в оружие, пока кто-нибудь невинный не попал под перекрестный огонь. Стань гребаным чудовищем, которого они до смерти боятся. Не безрассудным психом, палящим во все стороны без подготовки. Не человеком, который выжег себя дотла и теперь слишком измотан, чтобы явиться, когда он нужен.
Я резко вскидываю на него глаза.
Он не утверждает, что я уже стал таким. Просто предупреждает, что это может произойти.
Мы оба видели подобное раньше.
И оба знаем, что можем увидеть снова.
Я думаю о Матвее. О том, как он видел смерть сестры. Как погиб его брат — от руки самого Матвея, потому что предал его. Но Матвей продолжал приходить и выполнять свой долг даже после того, как выяснилось, что родители тоже его предали, что вся его гребаная семья ничего не стоила.
И все же он по-прежнему здесь.
Но теперь он влюблен, и мне интересно, было бы все так же, случись это сейчас.
Я подавляю желание огрызнуться на Рафаила — срабатывает старый защитный механизм. Мог бы сказать, что делаю все возможное. Что в одиночку воспитываю сына. Что каждый гребаный день прохожу сквозь призрак своей погибшей жены.
Но я знаю его.
И знаю себя.
Ему не нужны оправдания.
А я не хочу быть слабым.
Ему нужен результат.
Как и мне.
Я глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух.
А потом почему-то начинаю думать о том, что сейчас делает Рут.
Лука рядом с ней? Они уютно устроились на диване и смотрят телевизор? Он помог ей загрузить посуду в посудомоечную машину после завтрака? Или она сидит с ним на полу и катает маленькую гоночную машинку, которую он так любит?
На такие вещи у нее всегда хватало больше терпения, чем у меня, — прямо как у ее сестры. Но Рут была безумнее.
Необузданнее.
Мария напоминала бы Луке, что нужно почистить зубы, а Рут размышляла бы, сколько еще печенья они успеют съесть перед сном.
Рафаил прочищает горло.
Я опять это сделал — позволил воспоминаниям увести меня, потерял сосредоточенность.
— Каков план? Что от меня требуется?
Он указывает подбородком на экран.
— Видишь эту школу? Она выбрана не случайно. Ты знаешь, что земля за ней принадлежит одной из наших подставных компаний. Что еще можешь об этом сказать?
Я киваю. Знаю, что участок за школой принадлежит одной из наших подставных компаний. Место чистое. Годами там никто ничего не трогал.
Но теперь?
Там началось движение.
— Они используют его как базу.
Желудок проваливается, руки сжимаются в кулаки.
Прямо рядом с гребаной школой.
— Мы должны обезопасить детей.
— Да. Здесь нужно действовать осторожно… Пока никто ничего не сказал. Все продолжают ходить на занятия, словно ничего не происходит. Местная полиция ни хрена не знает.
Его голос ровный.
— Гребаные ирландские отбросы прикрываются невинными людьми, как щитом.
Им насрать, что за преступление, совершенное так близко к территории школы, наказание будет куда суровее.
Я разминаю пальцы. Костяшки хрустят от напряжения.
— Мы их устраним.
Рафаил один раз кивает.
— Тихо. Без жертв. Без грязи. Ты возглавишь операцию.
Разумеется, блядь, возглавлю.
Такова цена возвращения к жизни — приходится выбираться из гребаной бутылки, в которой я тонул, и на время откладывать горе.
Что он там сказал?
Преврати его в оружие.
Я расправляю плечи, уже просчитывая направление подхода. Сколько потребуется людей. Какое время выбрать. Какие инструменты понадобятся.
— Я разберусь.
Он изучает меня чуть дольше, чем следовало бы.
— Уверен, что могу тебе доверять?
На кону слишком многое.
Я встречаю его взгляд.
— Я больше не буду лажать, Рафаил.
Он снова кивает — на этот раз медленнее.
Он мне верит.
Или хотя бы хочет верить.
— Ты не облажался, брат. Ты скорбишь. Это разные вещи. Ты ни разу не сделал ничего такого, чего я не позволил бы. Но ты стоишь на грани решений, о которых впоследствии можешь пожалеть. А я не хочу этого ни для тебя, ни для себя.
Знаю.
В горле жжет.
— Файл пришлют тебе в кабинет. Возьмешь группу зачистки. Матвей добудет записи наблюдения. Зоя, как обычно, займется разведкой изнутри. Срок — до четверга.
— До четверга?
Он усмехается, но выглядит эта усмешка печально.
— В пятницу утром в школе Луки проводят ознакомительный завтрак для родителей. Подумал, ты захочешь пойти. Ему покажут школу, он познакомится с новыми учителями и всякое такое. И…
Вот же ублюдок.
Я ошеломленно моргаю.
— Ты подстроил всю операцию под этот завтрак?
Его усмешка становится шире.
— Я не говорил, что у меня нет сердца. Я просто злой.
Я уже отворачиваюсь, и мысли стремительно набирают ход.
Я справлюсь.
У меня есть цель.
Есть ярость — обузданная и направленная.
Выхожу из оперативной комнаты и направляюсь к своему кабинету, думая о Рут и Луке. Рафаил уже говорит по телефону, собирая совещание, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы быстро написать ей.
Вадька: Не позволяй ему съесть все взбитые сливки, а то у него заболит животик.
Рут: Ты сейчас сказал… животик?
Через несколько секунд экран озаряется фотографией. Лука сидит за кухонным столом, волосы после сна торчат во все стороны, щеки надуты, а нос, подбородок и сами щеки измазаны взбитыми сливками. Он улыбается так, словно прошлой ночью не плакал, пока не уснул.
Уголок моего рта невольно приподнимается.
Вадька: Сок ведь еще не давала?
Рут: По-твоему, я первый день с детьми?
Гребаная нахалка.
Рут: Он сказал пожалуйста. Я подкупила его дополнительной порцией взбитых сливок и ни о чем не жалею.
Я тихо смеюсь. Большой палец задерживается над экраном дольше, чем следовало бы.
Что я делаю?
Печатаю сообщение, прежде чем успеваю передумать.
Вадька: Ему повезло, что ты рядом. Я серьезно.
На экране появляются три точки.
Исчезают.
Появляются снова.
Словно мое сообщение выбило ее из равновесия. Обычно ответ у нее готов мгновенно.
Поэтому я отправляю еще одно.
Вадька: У меня куча дел. Вернусь поздно.
Рут: О нет. Пропустишь захватывающие утренние споры о мультиках и экзистенциальный ужас за чашкой кофе?
Я стону.
Вадька: Ты опять включила ему этот дурацкий мультик про синюю собаку?
Рут: Даже не начинай. Эта дурацкая гребаная синяя собака сейчас удерживает нашу семью от распада, Вадька.
Я слишком долго смотрю на одно слово.
Семья.
Оно не должно подходить.
Но подходит — слишком, блядь, хорошо.
Возможно, это хуже всего, потому что, стоит закрыть глаза, я по-прежнему вижу ее на своей кухне: босую, с волосами, закрученными на макушке подобно грозовой туче. Она наклоняется к Луке с легкой полуулыбкой, словно мир вокруг нас не рушится, а ее сердце не разбито на такие же осколки, как мое.
Она стоит там же, где стояла Мария.
Где покачивала бедрами и что-то напевала, пока готовила кофе.
Рут поет мимо нот.
У Марии был голос ангела.
Это… иначе.
И я скучаю по ней.
Так сильно, блядь, скучаю.
Лука напоминает мне Марию.
И Рут тоже…
Только совсем не так, как я ожидал.

----------

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5
РУТ
Я не сразу понимаю, что все еще смотрю на телефон, — только когда Лука тянет меня за руку. Я растерянно моргаю и пытаюсь понять, что сейчас произошло.
Вадька связывает меня с сестрой так, как никто другой.
Во всяком случае, по-настоящему.
Мама помнит Марию из нашего детства — девочку с косичками и разбитыми коленками, которая босиком танцевала во дворе. А меня почти не помнит. Теперь уже нет. Поэтому после каждого визита к ней внутри остается еще больше пустоты. Я чувствую себя еще более израненной. Беззащитной.
Все становится только больнее.
Кроме Зои, среди моих друзей — лишь несколько местных, которые до сих пор здесь живут, и пара постоянных посетителей бара, все еще способных смотреть мне в глаза. Но даже они теперь разговаривают со мной так, словно я ходячая бомба замедленного действия — медленно отсчитывающая секунды и опасная.
В этом нет ничего нового. Люди и раньше так себя вели.
Но не они.
Не те, кто прежде считал меня сделанной из железа.
Теперь я чувствую себя хрупкой, будто меня выдули из тонкого стекла.
И ненавижу это.
Господи, как же я это ненавижу.
Но Вадька говорит о Марии так, словно она все еще здесь. И какая-то часть меня — та, о которой я никогда не говорю вслух, — верит, что, возможно, так и есть.
Через месяц после ее смерти в бар пришла Анисса, жена Матвея. Она почти ничего не сказала. Просто заказала напиток и вложила мне в ладонь красивый фиолетовый кристалл.
— Это аметист, — мягко произнесла она, словно даже слова могли оставить синяк. — Он помогает исцелению. Некоторые верят, что благодаря ему мы сохраняем связь с любимыми людьми.
Я поблагодарила ее настолько вежливо, насколько смогла, и пододвинула напиток через стойку.
Матвей называет ее своей маленькой ведьмой. Она всегда увлекалась такими вещами — картами таро, кристаллами, эфирными маслами и всем остальным. Раньше я не обращала на это особого внимания. Просто улыбалась и кивала.
Я бросила камень в дальний угол ящика с мелочью, потому что не хотела на него смотреть. Но, оставив его там, добилась прямо противоположного. Теперь приходится видеть его каждый раз, когда открываю ящик, чтобы дать посетителю сдачу.
Впрочем, сейчас такое случается нечасто. Наличными почти никто не расплачивается.
Но все же.
Пара раз за вечер — возможно, уже слишком много.
Надо его переложить.
А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?
— Можно мне еще взбитых сливок, мама?
Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.
Но Лука осекается и быстро качает головой.
— Нет. Не мама. Прости.
От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.
Мое раскалывается надвое.
Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.
— Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?
Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.
— Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.
— Ты даешь мне больше, чем папа.
Разумеется, даю.
Вадька тот еще Скрудж.
Съест слишком много взбитых сливок — заболит животик…
Я закатываю глаза, глядя в пустоту, и снова поворачиваюсь к посуде, торопливо вытирая лицо, пока Лука не заметил.
— Нам нужно съездить в магазин и купить продукты. Хочешь поехать с тетей?
— Да! Я буду тебе помогать, — отвечает он, восторженно болтая маленькими ножками.
Я оглядываюсь через плечо и улыбаюсь, хотя в груди что-то болезненно сжимается.
Знаю, глядя на него, Вадька видит только Марию: те же ясные глаза, те же розовые щеки, те же мягкие каштановые кудряшки, идеально обрамляющие лицо.
Но и на папу Лука очень похож.
У него рот Вадьки — с таким же строгим изгибом губ, сильная челюсть и ямочка на подбородке. И хотя лицо все еще по-детски круглое, я уже вижу: однажды его черты станут резче. Приобретут ту же суровость, что и лицо Вадьки. У него такие же темные брови и такое же тихое, серьезное выражение.
Я отворачиваюсь.
Почему я думаю об этом именно сейчас?
Одни дети точные копии своих мам. Другие похожи только на пап. А некоторые, как Лука, представляют собой идеальное сочетание обоих родителей.
Телефон вибрирует от сообщения, и сердце снова подскакивает к горлу: я по-глупому надеюсь, что это Вадька.
Да что, черт возьми, со мной творится?
Но ничего не могу с собой поделать. Эти короткие разговоры — несколько неловких, странных сообщений — стали самым волнующим событием за последние месяцы.
Самым сильным… чувством за последние месяцы.
Я не до конца понимаю происходящее, но наша общая скорбь почему-то делает мою ношу немного легче. Будто я тащила ее за собой, а он молча подошел, встал рядом и помог мне нести.
Когда я остаюсь одна или, что еще хуже, нахожусь среди людей, скрывать горе кажется невозможным.
Но от Вадьки его прятать не нужно.
И поэтому нести эту ношу становится легче.
— Я скоро пойду в школу, тетя, — говорит Лука, болтая ногами под столом и допивая сок.
— Хочешь еще?
Я наливаю ему немного и уже представляю строгий взгляд Вадьки. Как он качает головой. Его молчаливое родительское неодобрение.
Он не разрешил бы Луке еще сока.
Ну и ладно.
— Ты рад? — спрашиваю я, наполняя голос искусственной веселостью, словно пропускаю солнечный свет через трещину в стене. — Нам нужно купить тебе одежду, обувь и всякие другие вещи. И еще рюкзак.
Лука кивает, и его лицо озаряется так, словно я только что пообещала ему целый мир.
Возможно, для маленького мальчика так и есть.
Осенью он начнет ходить в подготовительную школу, хотя Мария этого не хотела. Ей нравилось самой заниматься с сыном, и они с Вадькой решили отдать Луку в школу, когда ему исполнится шесть. В здешних местах так поступали многие.
Но существовала очередь — длинная, на годы, а не на месяцы. Я помню, как они впервые внесли в нее его имя. Господин Я-Все-Планирую — то есть Вадька — рассудил, что, если Лука получит место уже к пяти годам, то сможет постепенно и без лишнего стресса привыкнуть к школьной жизни.
Но я знаю: сейчас Вадьке хочется, чтобы у сына был четкий распорядок.
— Помоги мне загрузить посуду в посудомоечную машину, — с улыбкой говорю я. — Перед поездкой в магазин немного приберемся.
Он встает из-за стола и смотрит на свою тарелку.
— Не хочу.
Я вскидываю бровь и гадаю, хватило бы у него наглости сказать Вадьке, что он чего-то не хочет.
Я впервые встретила Вадьку, когда мне было всего четырнадцать. Он был парнем моей старшей сестры. Поначалу я в него влюбилась, но быстро подавила эту влюбленность.
Она безумно его любила.
У всех нас было дерьмовое детство. Его отец был жестоким ублюдком, а моя мама сама оставалась почти ребенком. Вадька постепенно вошел в нашу жизнь и, однажды появившись, уже никогда не уходил.
Я знала его еще до вступления в братву. И понимала: после того как Рафаил стал опекуном своих младших братьев и сестер, а также паханом братвы Копыловых, Вадька неизбежно последует за лучшим другом.
Вадька и Мария следили, чтобы я ходила в школу. Они серьезно относились ко всему: распорядку, чистой одежде, оценкам и встречам с учителями.
Отец Вадьки состоял в мотоклубе «Ночные волки» — своего рода российской версии «Ангелов ада». Он срывал злость на сыне, используя его вместо боксерской груши. Я до сих пор помню вечер, когда Вадька сказал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на своего ребенка. Что станет тем отцом, которого у него самого не было.
Мария была с ним согласна.
Они составляли прекрасную команду.
Были такими родителями, каких мне самой всегда хотелось иметь.
Иногда все просто складывается именно так.
Я смотрю на племянника и раздумываю. Нам предстоит провести вместе целый день. Если он уже сейчас капризничает, день будет очень долгим.
Он пытается привлечь внимание или что?
Я ничего не знаю о воспитании детей.
Поэтому склоняю голову набок и выразительно на него смотрю.
— Ты ел из этой тарелки. Я приготовила тебе завтрак. Будет правильно, если ты поставишь ее в посудомоечную машину.
— Нет, — отвечает Лука, скрещивая руки на груди.
На его руках все еще остались маленькие ямочки, напоминающие мне, каким он был, когда только начинал ходить.
— Ты бы сказал папе нет? — спрашиваю я.
Это до странности напоминает угрозу вот погоди, отец вернется, и я сразу жалею о своих словах.
Но они производят желаемый эффект.
Лука широко раскрывает глаза, затем качает головой и немного его опускает.
— Нет.
— Почему?
— Потому что папа меня накажет.
Я скрещиваю руки и стараюсь изобразить самый строгий взгляд, на какой способна.
Почему мне так легко противостоять взрослым, а четырехлетний ребенок, как выясняется, способен взять надо мной верх?
— Думаешь, тетя тебя не накажет?
Он прав — не накажет.
Но, может, удастся взять его на блеф?
Лука хмурится, словно всерьез обдумывает мои слова.
— Я обещала, что мы поедем за покупками. Но если ты не будешь хорошо себя вести, я не куплю тебе угощение, — объясняю я. — Разве ты этого не понимаешь?
Конечно же, куплю.
Он немного размышляет, затем берет тарелку и приносит ее мне.
Я с облегчением выдыхаю.
Кризис предотвращен.
Хорошо. Значит, подкуп.
Подкуп работает.
— Поможешь мне запустить стирку, мы быстренько приберем весь дом, а потом перед поездкой я разрешу тебе немного посмотреть мультики. Договорились?
Голова болит. Вадька был прав — прошлой ночью я почти не спала. Домой вернулась только в два, а потом не могла уснуть, думая о племяннике и муже сестры.
Думая о Марии.
Некоторые люди во время скорби полностью останавливают свою жизнь. Не едят, не спят, не работают. А другие продолжают двигаться, притворяясь, будто их жизнь не остановилась с оглушительным скрежетом. Будто солнце по-прежнему восходит. Будто они не носят на груди огромный валун каждую минуту каждого дня.
Наверное, совсем ничего не чувствовать было бы хуже.
Наверное.
Мне-то откуда знать.
Поэтому я с головой ухожу в уборку. Я всегда так поступала, и это действительно помогает. Включаю музыку и загружаю посудомоечную машину. Собираю всю грязную одежду, отношу в прачечную и запускаю стирку, а потом складываю мятые вещи из сушильной машины. Убираю игрушки Луки, выношу вторсырье на крыльцо, чтобы Вадька позже с ним разобрался, и мысленно отмечаю, что потом нужно навести порядок в кладовой и холодильнике.
Пока хотя бы положим начало.
Морозилка почти пустая, но я нахожу несколько подписанных контейнеров с едой. Похоже, когда в гости приезжала пожилая бабушка, Вадька заморозил пару запеканок.
Старые русские женщины не терпят, когда русские вдовцы голодают. Это своего рода закон.
Я достаю одну запеканку, ставлю на столешницу немного разморозиться и иду проверить Луку. Он натянул до груди потрепанное одеяло и не отрывается от экрана.
Увидев меня, слегка машет рукой.
— Еще несколько минут, а потом будем собираться.
Телефон снова вибрирует. Я решаю, что пришла очередная реклама, но на этот раз мне звонят.
О нет.
Это из учреждения, где живет мама.
Я отвечаю и молюсь, чтобы новости оказались хорошими.
— Это Рут.
— Здравствуйте, Рут, — деловито произносит голос на другом конце линии. — С вашей матерью произошел очередной инцидент. Я надеюсь, вам удастся ее образумить.
О нет.
Почему именно сейчас?
На заднем плане слышатся крики.
Черт.
Я стискиваю зубы.
— Что происходит?
— Она отказывается принимать лекарства, — отвечает медсестра.
Какого черта они ожидают, что я заставлю ее принять лекарства?
Это их работа, а не моя.
— И? Это ваша работа. Я не могу заставить ее выпить таблетки.
Если закатывание глаз можно услышать по телефону, то сейчас я именно это и услышала.
— Вы ее дочь. Мы пытались дозвониться другой дочери, но вызов перешел на голосовую почту, поэтому следующей позвонили вам.
Я еще сильнее стискиваю зубы.
— Я уже как минимум в шестой раз говорю, что ее старшей дочери больше нет с нами. Пожалуйста, удалите ее номер из списка.
— Хорошо, прекрасно. Незачем на меня огрызаться.
Замечательно.
Человек предпочел занять оборонительную позицию вместо того, чтобы признать: он сыплет соль на открытую рану.
— Спасибо. Включите громкую связь, я поговорю с мамой.
— Мне надо на горшок, — сообщает Лука, скрестив ноги.
— Иди. Иди на горшок. Ты уже большой мальчик.
Надеюсь?
А мне не нужно потом его… вытереть или что-нибудь такое?
Какого черта?
— Алло? Вы еще там? — спрашивает грубый голос на другом конце линии.
— Да, я здесь. Просто я сейчас с племянником.
— Мария, я не буду принимать эти лекарства, — заявляет мама. — Они меня травят! Ты понятия не имеешь, что они со мной сделали! Несколько дней назад заставили выпить таблетки, от которых у меня все помутилось. Я ни черта не могла вспомнить.
Я невольно смеюсь.
То, что мама ни черта не помнит, определенно не связано с лекарствами.
— Мам, врачи знают, какие препараты тебе нужны. Ты должна им доверять, хорошо? Прими лекарство хотя бы сейчас, а я поговорю с ними, когда навещу тебя сегодня.
Я сжимаю пальцами переносицу и проверяю Луку. Он справляется со своими делами без посторонней помощи.
Умница.
Слава богу.
Стиральная машина издает сигнал. Я оборачиваюсь и замечаю мигающий красный индикатор.
Прищуриваюсь.
Так, это код ошибки?
О господи, нет. У меня нет на это времени.
Я качаю головой и жалею, что Вадьки нет рядом.
Как он справляется со всем этим в одиночку? Ему не приходится заниматься мамой — во всяком случае, часто. Но у него есть сын, компания и дом.
И все это определенно похоже на работу для двоих.
Мама всегда его любила. Только он умел до нее достучаться. Ее состояние начало ухудшаться вскоре после того, как он появился в нашей жизни… Я знаю, что иногда он ее навещает.
Может, в этом и заключается решение.
Именно это мне нужно.
Нужно, чтобы он поехал со мной к ней.
Его все любят.
Когда захочет, он бывает очень обаятельным.
— Если не примешь лекарство, тебе станет плохо, — говорю я маме, хотя сама не уверена, что это правда. — Еще раз скажите ей, что это за препарат, — прошу медсестру.
— Лекарство от судорог, — огрызается она.
Я стискиваю зубы.
— Мам, если выпьешь лекарство, я принесу тебе любимое печенье из пекарни Ани, — говорю я тем же тоном, каким разговаривала с Лукой.
Мама, похоже, обдумывает предложение.
— Нет.
Господи.
Я стискиваю зубы и качаю головой.
— Если не примешь лекарство, я отключу тебе Wi-Fi!
О боже, теперь я, блядь, воспитываю подростка.
— Я не пользуюсь Wi-Fi! — огрызается она.
Я качаю головой. Разумеется, пользуется. Просто не понимает этого.
Замечательно.
— Не знаю, что вам сказать, — обращаюсь я к медсестре. — У меня над ней не больше власти, чем у вас.
— Можете привести своего мужа? Она всегда его слушает. На прошлой неделе только ему удалось уговорить ее сходить к психотерапевту.
Моего мужа?
За что вселенная меня ненавидит?
Так.
Ему удалось?
— Он не мой муж, — тихо отвечаю я. — Он муж моей сестры.
— Какая разница? Он может приехать?
Я с шумом выдыхаю. Хочется то ли расплакаться, то ли что-нибудь разбить.
— Да, я могу его попросить.
— Хорошо, до свидания.
Связь обрывается.
— Тетя, мне нужно помочь вытереть попу.
Вот буквально — ебись оно все конем.
Час спустя дом убран, белье крутится в сушильной машине, ужин размораживается, а Лука радостно болтает ногами, сидя в детском кресле на заднем сиденье автомобиля.
Мы едем к Копыловым, чтобы мне немного передохнуть.
Как люди занимаются этим постоянно?
Вадька, скорее всего, будет на работе, но я знаю, что у Зои перерыв.
Мы приезжаем в обед. Стоит входной двери открыться, как на сердце становится легче. По другую сторону стоит Зоя с искрящимися глазами. Она опускается на одно колено и широко раскрывает руки перед Лукой.
— Боже мой, только посмотрите, каким ты стал высоким, — говорит она, взъерошивая ему волосы. — Крепко обними тетю Зою.
Кровное родство их не связывает, но Копыловы — семья Вадьки, поэтому разницы почти нет.
— Тетя Зоя, тетя Рут дала мне в десять раз больше взбитых сливок, чем папа, — заявляет Лука с самодовольной ухмылкой.
Я велю ему замолчать, пока кто-нибудь меня не сдал.
— А еще у меня болит животик, — добавляет Лука.
Черт.
— Я же говорил, что это случится, если дать ему слишком много, — раздается из-за спины Зои низкий голос.
Ну замечательно.
Похоже, Вадька все-таки не в офисе.
— Привет, приятель.
Увидев Луку, он щурится от улыбки, а черты лица смягчаются.
— Папа!
Лука с разбега бросается на Вадьку, обхватывая его за колени, но тот успевает подготовиться к столкновению. Подхватывает сына, вскидывает на руки и целует в щеку.
А потом одаривает меня строгим взглядом.
— Сколько сока он выпил?
— Не так уж много, — лгу я, отводя глаза. — У тебя все закончилось. Мы просто ненадолго заехали сюда перед магазином.
Я строго смотрю на Вадьку.
— И мне не нужны нотации по поводу печенья и сладостей.
Будто я смогу все это пережить без шоколада.
Он проводит рукой по волосам и кивает.
— Спасибо, что занимаешься этим. Хочешь, вечером, когда вернусь, что-нибудь приготовлю на гриле?
Я пожимаю плечами.
— Тебе нужно на работу? Во сколько начинается смена?
— У меня сегодня выходной.
Все кажется таким семейным, уютным и… неправильным.
Зоя берет Луку за руку и уводит на кухню, оставляя нас с Вадькой одних в пустом холле.
Господи, почему этот мужчина так выглядит в костюме?
Это неприлично.
В нарядной одежде он чертовски сексуален. Возможно, немного похудел, а вокруг глаз появилась болезненная впалость, но занятия в спортзале он определенно не забросил. Скорее наоборот… Похоже, начал тренироваться еще усерднее.
Что вполне логично.
Блядь. Мне просто нужно с кем-нибудь переспать.
Нельзя так смотреть на мужа сестры. Надо пойти в бар, найти милого молодого парня, который будет из кожи вон лезть, чтобы мне угодить, и соблазнить его к чертовой матери.
Я бы подарила ему незабываемую ночь, чтобы не мучиться совестью.
— Как прошло утро? — спрашивает Вадька, засунув руки в карманы.
К горлу подкатывает ком.
Я хочу рассказать, что Лука назвал меня мамой.
Хочу признаться, что мне тяжело находиться там, где до сих пор ощущается присутствие сестры.
Хочу сказать, что маме становится хуже и она меня больше не узнает.
Я хочу рассказать ему все.
И ничего.
— Нормально. Лука хороший мальчик. В основном.
Лицо Вадьки становится строгим, брови сходятся на переносице.
— После смерти Марии он стал упрямее и непослушнее. Доставил тебе неприятности?
Почему он так на меня смотрит?
Мне не нравится, когда он так смотрит.
Нет. Забудем.
Мне слишком нравится, когда он так смотрит.
Я сглатываю.
— Ну, ему нравится проверять границы дозволенного, но мы разобрались.
Не хочется ябедничать на малыша, но и лгать я не стану.
Вадька кивает.
— Четкий школьный распорядок пойдет ему на пользу. Кстати, у Зои есть список нянь, но нам нужно разобраться с некоторым дерьмом. Не могла бы ты помочь ей просмотреть кандидатов? Может, провести несколько собеседований?
Он засовывает руки в карманы и отводит взгляд.
— Не думаю, что кому-то так же важно, кто будет присматривать за Лукой, как мне. Кроме тебя.
Я слишком быстро киваю?
Выгляжу слишком воодушевленной?
Что такого происходит между нами, отчего я снова чувствую себя маленькой девочкой, влюбленной в парня старшей сестры?
— Спасибо.
Он сглатывает, и в его голосе появляется легкая хрипотца.
— Я вернусь домой к пяти. Поужинаем пораньше, чтобы вовремя уложить Луку. Ты сказала, что сегодня не работаешь?
Я киваю и с трудом сглатываю.
— Да.
— Хорошо.
— Я достала из морозилки запеканку.
Уголок его губ приподнимается.
Как я раньше не замечала ямочку на его щеке?
Сердце переворачивается в груди.
Лучше бы оно этого не делало.
— Правда?
— Да. Там их много. Что бы это ни оказалось, можем съесть как гарнир или что-нибудь в этом роде. Напиши, что тебе нужно из магазина, и я добавлю в свой список.
Он улыбается — белые зубы на фоне этих греховно полных губ.
Господи, какой же он сексуальный — сплошная необузданная мужская мощь. Легкая щетина на челюсти, напряженные мышцы под черной рубашкой, облегающей тело как вторая кожа, татуировки.
В молодости он был более нескладным — плечи казались слишком широкими для остального тела.
Но теперь передо мной настоящий мужчина.
Блядь.
Могучий, широкоплечий — неудивительно, что, куда бы он ни пришел, все сворачивают головы. А когда эти теплые карие глаза обращаются на тебя, спасения уже нет.
После смерти Марии он ни с кем не встречался.
Я точно знаю.
Еще слишком рано.
Но мне интересно, начнет ли. Женится ли снова. Какой она будет. Понравится ли мне.
Ненавижу подобные мысли и прогоняю их прочь.
Но когда он начинает мне улыбаться…
— Только посмотрите на нее. Совсем взрослая и серьезная, — произносит Вадька, качая головой.
— Заткнись, — отвечаю я, но не могу сдержать улыбку. — Ты до сих пор помнишь тот вечер? Когда тебе пришлось за мной приехать, потому что на шоссе закончился бензин?
Его губы медленно изгибаются в опасной улыбке.
Он помнит.
— У тебя не просто закончился бензин, — низко и хрипло говорит он. — Ты позвонила нам вся в слезах. Сказала, что тебя кто-то преследует.
Нам.
Я позвонила Марии и Вадьке.
Моим опорам.
Лицо обдает жаром, но я все равно смеюсь.
— Я не плакала, — лгу я, хотя мы оба знаем правду.
Его улыбка становится шире, а великолепные губы изгибаются так, что живот сводит узлом.
— Ты была до смерти напугана.
В его голосе нет ни насмешки, ни жестокости.
Просто горько-сладкое воспоминание.
— Ты всегда приезжал, когда я тебе звонила, — говорю я тише.
— Разумеется, — мягко отвечает он.
Но теперь его голос серьезен.
На несколько мгновений воздух между нами начинает вибрировать.
— Тогда ты была еще ребенком.
Мы оба молчим.
Теперь уже нет.
— Ты хотя бы научилась менять масло и проверять давление в шинах? — спрашивает он с усмешкой.
Я не признаюсь, что нет и в вопросах обслуживания машины по-прежнему полный ноль.
— Ну…
— Мне пора возвращаться к работе, — говорит он с улыбкой, качая головой.
— Что происходит? Все в порядке?
Иногда в баре я узнаю новости раньше Копыловых.
Но не всегда.
Он отводит взгляд и с шумом выдыхает.
— Пока мы сами не до конца уверены.
— Это ирландцы?
Ирландская мафия — клан Кинана Маккарти — убила мою сестру. Теперь никому из них не рады в баре. Стоит мне услышать ирландский акцент, как я сразу ищу татуировку, обозначающую принадлежность к Маккарти.
Но уже несколько месяцев никто из них не появлялся.
— Да.
Он не добавляет ничего больше, а я не давлю.
— Скажи, если понадоблюсь.
Я хотя бы могу шпионить.
Правда, не из бара.
— Обязательно.
И вот его уже нет — ни взгляда через плечо, ни единого слова.
Просто ушел.
И я снова чувствую, как на плечи опускается тяжесть горя.
Но когда иду искать Луку, обнаруживаю на кухне еще и Дедушку. Савва Копылов — общий дедушка для всех.
Я рада его видеть.
— Рут, — произносит он с широкой улыбкой, отчего в уголках глаз появляются веселые искорки. — Как приятно тебя видеть. Как ты?
Господи, какой же он милый.
Он спрашивает не из вежливости — в голосе слышится искренняя забота.
Я улыбаюсь.
— У меня все замечательно, — лгу я. — А после времени, проведенного с этим парнем, стало еще лучше.
Я взъерошиваю Луке волосы.
Дедушка мягко кивает.
Он понимает.
— Тяжело видеть людей, которые напоминают о тех, кого мы потеряли.
— Знаю, — тихо отвечаю я.
— Но я слышал, что ты продолжила работать, милая. Это очень смело. Не уверен, что сам смог бы так поступить.
Я пожимаю плечами. Не знаю, насколько это можно назвать смелостью.
— Да, я осталась. Но бар тоже стал для меня домом. И вообще, я умею справляться с трудностями и все такое.
Он кладет тяжелую костлявую ладонь поверх моей.
— Знаю. Я тебя знаю. И горжусь тобой.
Горжусь тобой.
В этом мире слишком мало людей говорили мне, что гордятся мной.
И, черт возьми, слышать это приятно.
Я наклоняюсь и целую его в тонкую, словно бумажную, щеку.
— Спасибо.
Он пахнет мятной зубной пастой и лосьоном после бритья.
— Мы с Зоей как раз просматривали анкеты нянь, претендующих на работу с Лукой, — говорит он, нахмурившись.
— Вадька попросил и меня взглянуть.
— У нас было четыре кандидата, — сообщает Зоя, — но одна отказалась, так что осталось трое.
— Как думаете, они уже узнали, что случилось с предыдущей няней? — спрашивает Дедушка.
— Да, — тихо отвечаю я.
— Хотела бы я сама… — начинает Зоя.
— Нет, — перебивает Дедушка, качая головой. — Я знаю, как они тебе дороги. И знаю, что ты прекрасно справилась бы с Лукой. Но у тебя есть собственное будущее, и ты не можешь постоянно затыкать собой все дыры, когда кому-нибудь требуется помощь, Зоя. Ты с самого детства была маленькой мамой и любишь заботиться о людях, но в этот раз важно найти кого-то со стороны. К тому же Рафаил запретил.
Если Рафаил сказал нет, вопрос закрыт.
Последнее слово остается за паханом.
Я пожимаю плечом.
— А мне нравится идея, что она будет заниматься Лукой.
Зоя улыбается.
— Это только потому, что ты немного ревниво относишься ко всем, кто с ним работает.
Я снова пожимаю плечами.
Ну и что?
Он ребенок моей сестры. Не каждый способен дать ему то, что нужно.
Зоя переводит взгляд на экран.
— Так, вот первая. Пожилая, учительница на пенсии. Отзывы отличные, хотя люди пишут, что с детьми она очень строга и придерживается старомодных методов.
Она показывает фотографию женщины, которая больше похожа на отставную военную, чем на бывшую учительницу. Короткие седые волосы, суровое лицо.
Я вздрагиваю.
Она напоминает мою учительницу из младших классов, которая заставляла нас стоять в углу, если мы слишком громко шмыгали носом.
— Следующая, — говорю я.
Усмехнувшись, Зоя открывает вторую анкету.
— У этой опыта немного, но она вырастила троих детей. Предыдущую работу няней закончила, потому что ребенок пошел в школу. Вроде достаточно приятная, но никто из указанных рекомендателей мне не отвечает.
— Понятно, — бормочу я. — Сколько она проработала в предыдущей семье?
Зоя просматривает заметки.
— Около трех месяцев.
— И это весь ее опыт работы няней?
— Похоже на то, — кивает Зоя.
Я хмурюсь.
— Давай посмотрим третью.
Зоя открывает следующую анкету.
— У этой четыре года опыта работы няней. Все сведения о ней подтверждены, рекомендации отличные. В колледже она изучала дошкольное образование, а биография совершенно чистая — даже ни одного штрафа за превышение скорости. К тому же она может работать в любые необходимые часы, в отличие от двух других кандидаток, у которых время ограничено.
— Звучит идеально, — говорю я, наклоняясь ближе. — Можно посмотреть фотографию?
Зоя переключает изображение на экране, и передо мной появляется ослепительная женщина-бомба. Даже в консервативной одежде у нее огромная пышная грудь — за такую я бы, блядь, убила. Длинные густые волосы заплетены в косу, лицо идеально симметричное: тонко изогнутые брови, маленький нос, теплые золотисто-карие глаза и полные губы, растянутые в улыбке, обнажающей безупречно ровные белые зубы.
Ни за что на свете я не позволю этой женщине крутиться рядом с мужем моей сестры и трясти перед ним огромными сиськами.
Я хмурюсь.
— По-моему, учительница на пенсии подходит идеально.
— Правда? — спрашивает Зоя, склонив голову набок. — Ты уверена, что не позволяешь собственным предубеждениям повлиять на решение? Последняя кандидатка звучит безупречно.
Эта последняя кандидатка грациозно вплывет в жизнь Вадьки, пока он отчаянно нуждается в поддержке и совершенно беззащитен, а потом я и глазом моргнуть не успею, как он уже будет целовать ее в прачечной.
Ни за что, блядь.
Я качаю головой.
— Она ходячее искушение, Зоя.
Брови Зои взлетают вверх. Целую минуту она молча смотрит на меня, а потом наконец кивает.
— Что?
— Ничего, — загадочно отвечает она.
— Не просто так существует столько любовных романов о нянях и отцах-одиночках, Зоя.
Дедушка издает звук, похожий то ли на кашель, то ли на смех, но я не могу понять наверняка, потому что он спрятал лицо за чашкой кофе.
— Я позвоню ей и приглашу на собеседование, — говорю я. — Спасибо.
Мне немного совестно. Возможно, брюнетка Барби идеально подошла бы Луке.
Но подошла бы она своему работодателю?
Красавица вроде нее рядом с Вадькой…
Я с шумом выдыхаю и отворачиваюсь.
Неужели я ревную?
По-настоящему ревную?
Нет, это ведь не ревность?
…Или все-таки она?
С чего мне ревновать? Я просто пытаюсь его защитить — как сделала бы Мария.
Мы убираем документы, и я иду проверить маленького Луку. Он спокойно смотрит телевизор в просторной и уютной семейной гостиной.
— Эй, мы сейчас поедем за печеньем для бабушки, хорошо?
Лука кивает.
Он и раньше навещал мою маму, но Мария и Вадька следили, чтобы это случалось редко и обязательно под присмотром. Мама слишком непредсказуема. А в последние годы, по мере ухудшения ее состояния, визиты стали совсем короткими.
— А мне тоже можно взять что-нибудь поесть? — спрашивает он, улыбаясь мне.
— Я подумаю, — поддразниваю я, взъерошивая ему волосы. — Конечно, можно, милый. Я знаю, как ты любишь эту пекарню.
Я пристегиваю его в детском кресле, и мы отправляемся в небольшую поездку.
Пекарня Ани находится совсем недалеко. Когда мы приезжаем, там оказывается и ее муж Семен.
— Привет, ребята, — улыбается он.
Семен — человек интересный: молчаливый, отстраненный, преданный и всегда готовый защищать близких.
— Слышал, прошлой ночью у тебя на работе была небольшая суматоха.
— Есть хоть что-нибудь, о чем вы не узнаете?
Он качает головой, как всегда восприняв вопрос буквально.
— Нет.
— Это правда, — отзывается Аня из подсобки. — С ним нужно быть осторожнее. Он ничего не упускает.
Пожав плечами, Семен снова возвращается к ноутбуку за маленьким столиком в углу пекарни. Он занимает одно из самых высоких положений в семье Копыловых. С Вадькой они дружат, но не настолько близко, как Вадька с Рафаилом.
Аня выходит в зал, вытирая руки о фартук.
— Рут! Лука, — тепло приветствует она. — Какой приятный сюрприз. Давненько мне не удавалось угостить тебя печеньем.
Она широко улыбается ему.
— Что тебе дать?
Лука указывает на самое большое печенье в верхнем ряду, усыпанное кусочками шоколада. Аня начала печь такое по просьбе золовки. Хотя она специализируется на традиционной русской выпечке, один поднос всегда отведен под любимые американские сладости — печенье с кусочками шоколада, чизкейк и еще несколько популярных лакомств.
Она заворачивает печенье в вощеную бумагу и кладет в белый бумажный пакет.
— Получишь его после хорошего обеда, — с улыбкой говорит Аня.
— Я обещала маме привезти печенье, — тихо произношу я, не встречаясь с ней взглядом.
Не выношу жалости в глазах окружающих.
По какой-то нелепой причине из-за нее я чувствую себя хрупкой.
— Как твоя мама? — мягко спрашивает Аня, пока в пекарню входят еще несколько посетителей.
Семен молча занимает место за стойкой, выполняя заказы, разливая кофе и заваривая чай. Здесь уютно и тихо, в воздухе пахнет корицей и сахаром. Я глубоко вдыхаю знакомый аромат и только потом встречаюсь с Аней взглядом.
— Угасает, — отвечаю одним словом.
Одним словом, в котором заключена целая жизнь страданий.
Угасает — именно так, как предупреждали врачи.
— Мне очень жаль, — тихо говорит она. — Если я могу чем-то помочь, только скажи. Любой из нас. Ты же знаешь это, Рут.
Я не вышла замуж за одного из Копыловых, но все равно стала частью их семьи — просто потому, что ею была моя сестра.
— Спасибо, — с натянутой бодростью отвечаю я.
Мы немного болтаем о пустяках, но вскоре Лука начинает ерзать. Перед самым нашим уходом Семен повышает голос: — Рут, можно с тобой поговорить?
— Да, — отвечаю я, глядя на Луку.
Но Аня жестом подзывает его за стойку.
— Мне нужен сильный мужчина, чтобы помочь перенести вещи из подсобки, — мечтательно произносит она. — Не знаешь кого-нибудь подходящего?
— Я! — восклицает Лука, словно ему только что пришла в голову самая гениальная идея на свете.
Он вприпрыжку забегает за стойку вместе с Аней, и они оба скрываются из виду.
Семен обходит стойку, направляясь ко мне, и тихо запирает дверь, чтобы нам никто не помешал.
Так-так.
Сердце начинает колотиться немного быстрее.
— Ты говорила с Вадькой о том, что мы недавно выяснили?
Я качаю головой.
— Почти нет. Он сделал несколько намеков, но ничего подробно не объяснил. Мне следует что-то знать?
— Мы не уверены, что на работе ты в безопасности, — отвечает он. — Вадька расскажет больше, но я хотел спросить: ты ничего не видела и не слышала? Ничего подозрительного?
Я качаю головой и задумываюсь.
— Нет. А что именно нужно искать?
— Новых посетителей. Незаконную деятельность. Людей, которые задают тебе вопросы или пытаются создавать неприятности.
Я вспоминаю недавний вечер, когда ту женщину едва не опоили и мне пришлось вызвать вышибал. Но ничего особенно необычного в этом не было — подобное дерьмо происходит постоянно…
— Ничего странного, — говорю я. — Ничего по-настоящему тревожного.
— Если что-нибудь произойдет, сразу сообщи кому-то из нас, — кивает он. — Тому, кому больше доверяешь, — неважно. Мы передадим информацию остальным.
— Как давно Вадька об этом знает? — с любопытством спрашиваю я.
— Мы сами только что выяснили, — тихо отвечает Семен.
Затем поднимает на меня взгляд, и лицо становится мрачным — почти злым.
— Если муж твоей сестры запретит тебе выходить на работу, ты его послушаешься?
— Зависит от причины, — жестко отвечаю я.
То, что я связана с семьей Копыловых, не означает, что обязана кому-то из них подчиняться.
— Если причина будет достаточно веской — возможно. Но я не пропускаю работу, Семен.
Он с шумом выдыхает.
— Я так и думал. Но последние несколько лет именно ты шпионила для нас. Добывала важную информацию и передавала ее. И теперь тебе вообще ничего не попадалось?
Сердце несется вскачь. Я начинаю нервничать.
Он прав.
Я ничего не слышала и не видела.
Никто ко мне не обращался.
Возможно, уже одно это — тревожный знак.
Я киваю и тихо отвечаю: — Вообще ничего.
Семен хмурится.
— Ирландцы убили твою сестру, Рут. Вадька нанес ответный удар. Произошла гребаная кровавая бойня. Ты не в безопасности.
Господи.
Почему я не поддерживала связь с Вадькой? Почему не задавала вопросов? Почему мне никто ничего не рассказал?
Возможно, они сами не знали.
— Хорошо… Что ты пытаешься сказать?
Семен резко выдыхает и засовывает руки в карманы.
— Я говорю вот что: знаю, ты всего лишь сестра его покойной жены, но что бы, черт возьми, Вадька ни велел тебе сделать — делай. Особенно если это хоть как-то связано с ним или его сыном. Они безжалостны, Рут. Безжалостны. Нет ничего, на что они не пойдут.
Я оглядываюсь в сторону Ани и Луки, внезапно испугавшись за племянника.
— За них не беспокойся, — тихо говорит Семен. — Здесь трое вооруженных охранников. Они незаметно контролируют и перекрывают каждый вход. Мы не хотим отпугивать посетителей, но охрана на месте.
Я киваю.
— Куда вы собирались дальше?
— Хотели заехать в магазин, а потом…
— Нет, — перебивает он, качая головой. — Это плохая идея. Безопаснее всего остаться здесь или вернуться в семейный дом Копыловых.
Хорошо. Все в порядке.
Я справлюсь.
Почему Вадька мне не позвонил? Почему предупреждать меня должен Семен?
И почему от этого становится так грустно?
Лука выбегает из подсобки с пакетом печенья в руках и пятнышком глазури на губе.
— Похоже, ты успел попробовать, — с улыбкой говорю я, стараясь сохранять легкий и беззаботный тон.
Смотрю на телефон и понимаю, что пропустила пять сообщений и звонков от Вадьки. Сердце подскакивает к горлу.
Одновременно с этим приходит мимолетное облегчение.
Он пытался со мной связаться.
С нами.
— О боже, — шепчу я. — Я не заметила…
— Что случилось? — Семен мгновенно настораживается.
Он расправляет плечи и резко переводит взгляд на меня.
— Вадька пытался дозвониться, но телефон стоял на беззвучном режиме. Черт. Кажется, я понимаю, что произошло. Телефон был у Луки. Он смотрел мультики у вас дома и, должно быть, случайно отключил звук.
Черт.
Я качаю головой. Этот ребенок умнее, чем я думаю.
Наверное, просто не хотел, чтобы ему мешали смотреть мультик.
— Похоже на правду, — говорит Семен. — Перезвони Вадьке и потом скажи мне, что он велит делать.
Я киваю, чувствуя себя почти оглушенной.
Хорошо. Я справлюсь.
Шаг за шагом.
Сейчас я в безопасности.
Лука сейчас в безопасности.
Я все контролирую.
— Тетя Рут, мы едем домой? — спрашивает Лука.
Видно, что он уже устал.
— Скоро, малыш. Но сейчас ты вернешься к Дедушке и тете Зое, хорошо?
— А можно я поеду с тобой отвозить бабушке печенье?
— Не в этот раз. Прости, — тихо отвечаю я. — Бабушка плохо себя чувствует. Нужно подождать, пока ей станет лучше, хорошо?
Он кивает, к счастью не замечая ни кома в моем горле, ни дрожи в голосе.
Возможно, Семен тоже не замечает.
А вот его жена — да.
Она тепло и ободряюще мне улыбается, и тогда я понимаю: сочувствие я выдержу. Поддержку тоже.
Но жалость?
Из-за жалости мне кажется, будто я не способна справляться с трудностями.
Но я способна.
Я ведь все еще здесь, разве нет?
До особняка Копыловых мы добираемся быстро. Когда приезжаем, там уже находятся младший из братьев Копыловых Родион и его жена Эмбер. Родион держит на поводке очаровательного пушистого щенка.
— Новое пополнение в семье, — радостно сообщает он.
Лука бросает печенье на заднем сиденье и бежит знакомиться со щенком. Тот с невероятным восторгом облизывает ему лицо, а затем тут же писает в саду.
— Молодец! — широко улыбается Родион. — Видишь? Я же говорил, он быстро всему научится.
Рыжеволосая Эмбер улыбается ему.
— Он описался от радости, а не потому, что уже обучен, Родион. Но, по-моему, ты прав. Уверена, он очень быстро всему научится. Правда, малыш? — спрашивает она, почесывая щенка за ушами.
— Э-э… Рафаил вообще знает, что вы привели в дом щенка? — интересуюсь я.
Эмбер продолжает разговаривать с собакой детским голоском, хотя отвечает именно на мой вопрос.
— Было бы нехорошо, если бы Рафаил не знал, но ведь щеночек ему не навредит, правда?
Я невольно улыбаюсь.
Нужно чаще сюда приезжать. Черт возьми, как же приятно снова быть рядом с семьей. Пусть она и обретенная, но здесь мне всегда рады.
Здесь постоянно что-нибудь происходит. Всегда есть с кем поговорить.
Есть на чьем плече поплакать.
Я открываю телефон.
— Мне нужно навестить маму, — говорю Родиону.
Его взгляд мрачнеет.
— Ты сначала согласовала это с Рафаилом и Вадькой?
Я неопределенно пожимаю плечами.
Мне немного совестно, потому что я не пытаюсь намеренно нарушить чей-то приказ. Но также понимаю: если сейчас позвоню Вадьке, он обязательно запретит мне ехать к маме.
Однако я ей нужна.
И это важно.
Я сообщила ему, что отвезла Луку сюда, где он будет в безопасности, а Семен упомянул о возможном ответном ударе. Если Рафаил или Вадька прикажет вернуться, я вернусь.
Но я беспокоюсь о маме. Если не навещу ее, они могут…
В горле снова появляется ком.
Мне давно пора как следует выплакаться.
Думаю, это пойдет на пользу.
Я завожу Луку в дом, а затем отправляюсь к маме, пока никто не успел меня остановить.
Что, если ей угрожает опасность?
Я ненавижу навещать мать. На это требуется энергия, которой у меня, кажется, уже нет. А потом я ненавижу себя за то, что ненавижу к ней приезжать.
Кто ненавидит навещать собственную мать?
Она меня родила.
Подарила жизнь.
Без нее меня бы здесь не было.
Но вот я здесь и мечтаю оказаться где угодно, лишь бы не в месте, пропахшем мочой и отчаянием.
Я так сильно, блядь, это ненавижу.
Когда я паркую машину, звонит телефон.
Вадька.
С чувством вины я отвечаю.
— Послушай, я отвезла Луку в семейный дом. Семен рассказал, что происходит. Я ненадолго.
Может, он меня выслушает.
Может, мы проявим благоразумие.
Может, обсудим все как разумные взрослые люди.
А может, и нет.
— Рад, что ты позаботилась о моем сыне, — говорит Вадька.
Клянусь, даже отсюда слышно, что он говорит сквозь стиснутые зубы.
— Сейчас не время ездить к матери, Рут! Ты с ума сошла?
— Послушай, я знаю только о возможном ответном ударе. Но сколько вы уже воюете с ирландцами? Несколько лет?
— Сейчас все иначе, — напряженно отвечает он. — Тебе угрожает опасность. Я вообще не хочу, чтобы ты возвращалась на работу.
Я выпрямляю спину.
— Но это не тебе решать. Решение за мной. Ты был женат на моей сестре, а не на мне, помнишь?
Почему от этих слов сердце болезненно сжимается?
Несколько секунд я не могу говорить.
— Ты не имеешь права указывать, куда мне ходить и с кем разговаривать. Вообще ничего мне запрещать, Вадька. У тебя нет такого права.
— Я обещал твоей сестре, что буду о тебе заботиться.
Я замираю.
— Вот уж новость. И когда ты успел это пообещать? Ты же не знал, что она умрет. У вас не было какого-нибудь разговора у смертного одра.
Так.
Это прозвучало по-мудацки.
— Когда твою мать поместили в специализированное учреждение, Рут.
Рут.
Без привычной теплоты.
Так он называет меня только тогда, когда включает старшего брата и злится.
— Я обещал ей, что, невзирая ни на что, буду о тебе заботиться. Как думаешь, кто оплатил долг за лечение, когда ты сломала запястье?
Его голос подобен клинку, рассекающему мою защиту.
— Кто позаботился о том, чтобы уведомление о выселении исчезло раньше, чем ты его увидела? Кто разобрался с полицией, когда тебя задержали после той чертовой драки в баре, и сделал так, чтобы твоя биография осталась чистой?
Каждое слово врезается в меня.
Я не могу ответить.
— Все это, — рычит он. — Все, из-за чего она извела бы себя беспокойством. Ты ни о чем не знала, потому что я со всем разбирался.
Он разбирался.
Без моего разрешения.
Даже не спросив меня.
— Я ни о чем таком тебя не просила, — потрясенно произношу я. — Какого хуя? Я понятия не имела, что ты делаешь все это за моей спиной.
— Разумеется, блядь, не имела. Ты слишком упрямая.
Он резко выдыхает.
— Заверши звонок. Я рядом с тобой.
Удивленно выглядываю в окно и вижу его огромный блестящий мотоцикл, припаркованный возле моей машины. Вадька все еще одет греховно сексуально — в белую рубашку и темно-серые брюки.
Только теперь его глаза сердито сверкают, и выглядит он крайне недовольным.
Я завершаю звонок.
Ненавижу сюда приезжать. Ненавижу здесь все.
Хотя нет, некоторые сотрудники хорошие. Некоторые — нет. Это место стоит дорого, мама не получает необходимого времени и внимания, а в воздухе всегда висит запах несвежей еды и антисептика.
Поэтому, увидев знакомый хром мотоцикла Вадьки, я готова разрыдаться.
И снова чувствую себя той юной девочкой, которая сидела дома и наблюдала, как старшая сестра влюбляется и делит с кем-то еще бремя заботы о нашей матери.
Пока Мария была жива, она руководила всем, что касалось мамы: добивалась необходимой помощи и устроила ее в специализированный пансионат. Она заботилась обо мне, когда мама не могла, и точно поняла, когда мать пора было поместить в учреждение.
Вадька ей помогал.
Разумеется, помогал.
Он всегда так поступал.
Получается, в подростковые годы он сделал для меня больше, чем мама за всю свою жизнь. Хотя ей самой требовался опекун.
— Я думала, у тебя чрезвычайная ситуация.
Почему мой голос звучит так резко и сердито?
Почему я всегда чувствую себя резкой и сердитой?
Я больше не хочу испытывать подобное.
От этого кажусь себе хрупкой, готовой в любой момент треснуть.
— Так и есть, — тихо отвечает он. — Но Мария хотела бы, чтобы я приехал.
Значит, он приехал не ради меня, а из чувства долга перед моей покойной сестрой.
Почему-то от этого не становится легче.
Тут звонит телефон. Снова медсестра.
— Я приехала, — раздраженно сообщаю я.
— Второй этаж. Только поторопитесь.
Господи.
Я запихиваю телефон в карман, и брови Вадьки взлетают вверх.
— Нора?
— Подожди, ты знаешь ее по имени?
— Да. Однажды она попыталась устроить подобное дерьмо Марии.
— Однажды?
Он посмеивается. Мы стоим уже достаточно близко, чтобы я уловила запах его кожаной куртки.
Почему он должен так охренительно пахнуть?
— Да. Во второй раз я пришел вместе с Марией.
Я чувствую, как напрягается челюсть.
— Ну уж нет, это несправедливо. Она обращалась с моей сестрой как с дерьмом, но стоило появиться мужчине — и сразу начала вести себя прилично?
— А кто сказал, что жизнь справедлива, Рут?
Лжецы.
Вот кто.
— Если честно, не уверен, что дело в том, что я мужчина, — прагматично добавляет он. — Ты удивилась бы, узнав, на что люди готовы пойти из страха перед братвой.
Я закатываю глаза, радуясь, что на мне солнцезащитные очки и он этого не видит.
Когда я так делаю, в его глазах появляется странное выражение, а челюсти сжимаются.
Войдя в здание, мы проходим дальше без проверки документов. Здесь нас хорошо знают.
Первой нас замечает Джози, старшая медсестра на мамином этаже.
— Как хорошо, что вы приехали, — говорит она с сочувствием.
Она всегда была доброй.
— Но как ты сама? — мягко спрашивает Джози.
К горлу подкатывает ком.
Ненавижу быть настолько хрупкой, что от малейшего проявления доброты начинаю таять.
Я должна быть сильнее.
— У меня все хорошо. А у вас? — с трудом отвечаю я.
— Ох, тоже хорошо, хорошо, — тихо говорит она. — Моя собака родила щенков, поэтому я всю ночь не спала, ухаживала за маленькими сорванцами. А в остальном жаловаться не на что. Они такие милые.
Она тепло улыбается, а затем переводит внимание на Вадьку.
— А ты как, Вадька?
Он лишь кивает, ничего не отвечая.
Джози это не смущает, и она продолжает с мягкой улыбкой: — Наверное, твой мальчик уже совсем большой.
В маминой комнате стоит выцветшая фотография Луки — пухлого младенца с розовыми щечками.
Это единственное, что она хранит.
Крошечная частица жизни, которая у нее когда-то была.
— Да, — отвечает Вадька, засовывая руки в карманы. — Осенью пойдет в подготовительную школу.
На долгое мгновение все замолкают, и я гадаю, по одной ли причине.
Мое сознание проделывает немыслимые кульбиты, пытаясь представить, как ребенок моей сестры взрослеет без нее.
Неужели так будет всегда? Что бы я ни делала, все теперь навсегда останется в тени одной мысли: Марии больше нет с нами?
В одном из углов коридора пожилой мужчина с обвисшей кожей и широко распахнутыми безумными глазами выкрикивает ругательства. Мимо нас в инвалидном кресле проезжает другая женщина, радостно напевая себе под нос что-то о поездке в зоопарк вместе с мамой.
Справа провозят тележку со скрипучим колесом, заставленную тарелками супа и ломтиками хлеба. От запаха меня слегка мутит. Мне никогда не нравилась здешняя еда.
Вадька сжимает челюсти и расправляет плечи, готовясь к предстоящему.
— Сегодня она занималась с физиотерапевтом? — ровным голосом спрашивает он.
С каких пор мама занимается с физиотерапевтом?
Почему Вадька об этом знает, а я — нет?
И почему это так сильно выбивает меня из колеи?
— К сожалению, нет, — тихо отвечает Джози. — Сегодня она слишком агрессивна и отказывается со всеми разговаривать.
Телефон Вадьки вибрирует от сообщения. Он бросает взгляд на экран, нахмуривает брови, быстро печатает ответ и снова убирает телефон в карман.
— Вы переселили ее? — спрашиваю я у Джози.
Раньше мамина комната была первой справа после поста медсестер, но сейчас мы идем гораздо дальше по коридору.
Джози смотрит на меня почти виновато.
— Да, нам пришлось перевести ее в более защищенную палату, — мягко объясняет она.
Черт.
Все хуже, чем я боялась.
Хорошо, что мы приехали.
И хорошо, что он тоже здесь.
Мамины крики слышны еще до того, как мы подходим к двери. Чем ближе мы оказываемся, тем громче и отчаяннее становится ее голос, охрипший от злости и растерянности.
Новая палата меньше и гораздо строже обустроена. Из нее убрали все, чем мама могла бы причинить вред себе или окружающим. Я почти ожидаю увидеть мягкие стены и смирительную рубашку… и оказываюсь недалека от истины. Шторы здесь тяжелые, на окнах двойные замки. У дальней стены стоит единственная кровать, привинченная к полу. В углу — стул.
И больше почти ничего.
От увиденного сердце болезненно скручивается.
— Мэри, — спокойно приветствует ее Вадька.
Его голос всегда приносит в мамины глаза хотя бы проблеск умиротворения.
— Вадька! Вытащи меня отсюда! Я ненавижу это место. Они делают мне больно. Я не хочу здесь находиться.
— Здесь ты в безопасности. Мы доверяем этим людям. Они хотят тебе помочь, — мягко, но твердо говорит он, как разговаривают с переутомленным ребенком.
Она стискивает зубы и качает головой. Такая худая и хрупкая, что напоминает пугало. Когда-то светлые волосы теперь совершенно седые, спутанные и давно не расчесанные.
— Не буду.
Мама снова сжимает челюсти, а у меня сводит живот.
Ненавижу, когда она так себя ведет. В такие моменты до нее невозможно достучаться, и порой она становится агрессивной.
Не знаю, что хуже: осознавать, что ничем не могу ей помочь, или видеть, как персоналу приходится ее удерживать.
Я открываю рот, собираясь ласково уговорить ее вести себя хорошо, но голос Вадьки становится жестче и строже. Он упирает руки в бока.
— Все. Хватит. Теперь ты будешь выполнять то, что они говорят. Ты меня поняла?
Мама скрещивает руки на груди и упрямо выпячивает подбородок.
На одно короткое, пугающее мгновение она становится точной копией моей сестры.
Я поспешно отворачиваюсь, сглатывая ком в горле.
Нельзя сейчас думать о Марии.
— Она сказала, что отключит мне Wi-Fi, — обвиняюще заявляет мама, указывая на меня пальцем.
Брови Вадьки слегка поднимаются. Он явно развеселился.
— Ябедничаешь? — спрашивает он почти дразнящим тоном.
Я пожимаю плечами.
— Она должна принять лекарство. Хочешь, чтобы у тебя снова случился приступ, мам?
— У меня не бывает приступов. Они все выдумали, — капризно возражает она тихим, злым голосом.
Пальцы теребят потрепанный край одеяла.
— И где мое печенье?
Я поднимаю белый бумажный пакет.
— Я сказала, что ты получишь его, если послушаешь медсестру.
Она хмуро смотрит на меня, а на лице Вадьки появляется то же выражение, с каким он обычно разговаривает с капризничающим Лукой.
Терпеливое, но непреклонное.
Несокрушимое.
— Делай, что она говорит, Мэри. Нет никаких причин отказываться от лекарства.
Он приседает перед ней, кладет предплечья на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Почему ты не хочешь его принимать?
— Я уже сказала. От него у меня мутит.
— Мутит потому, что в прошлый раз вы приняли его вместе со снотворным, — терпеливо объясняет медсестра.
В этот момент в коридоре раздаются тяжелые шаги.
Кто-то распахивает дверь.
— Ну? Она приняла лекарства или нет?
Тяжело вздыхаю.
Нора.
Седовато-белые волосы стянуты в строгий пучок, круглые очки сидят на кончике носа, губы сжаты в знакомую тонкую линию.
Затем она замечает Вадьку и отступает на шаг.
— Ой. Я не знала, что вы здесь.
Он натянуто улыбается.
— Как приятно снова вас видеть.
Потом поворачивается к маме.
— Да, Мэри примет лекарства, — говорит он, глядя ей в глаза. — Правда? Все именно так, как объяснила медсестра. Это лекарство не затуманило тебе голову — дело было в снотворном. А если тебе снова понадобится снотворное, мы можем обсудить это с врачом. Хорошо?
Мама косится на пакет с печеньем и хмурится.
Она смягчается.
Раздумывает.
— Ладно, хорошо, — наконец соглашается она.
Вся комната облегченно выдыхает.
Мне не всегда нравится моя работа, но внезапно разливать напитки, разбираться с хищниками, трудиться по ночам по жесткому графику, весь день проводить на ногах и шпионить за различными преступными группировками кажется просто потрясающей перспективой.
Господи, как же я устала.
Глаза режет, горло болит.
Я наблюдаю, как мама с мрачным выражением лица берет маленький бумажный стаканчик и запивает лекарство водой.
Слава. Гребаному. Богу.
Я протягиваю ей пакет с печеньем.
— Аня сказала, что положила для тебя кое-что особенное.
Второй пакет я передаю Джози, надеясь, что содержимое не слишком раскрошилось во время поездки.
— Она сказала…
Медсестра заглядывает внутрь и замирает.
— Ой. Это пирожки с медом и грецкими орехами? С цитрусовой глазурью?
Она достает один с таким благоговением, словно это святыня.
— Они мои любимые. Аня печет их только в определенное время года.
На мгновение воцаряется почтительное молчание.
— Она сказала, что на прошлой неделе вы выглядели уставшей, — объясняю я. — Хотела убедиться, что кто-нибудь заботится и о вас.
Джози вздыхает.
— Передай ей спасибо. Скажи… для меня это важно. Знаешь, иногда это очень неблагодарная работа.
Она улыбается.
— Но эти пирожки и правда мои любимые.
— Не сомневаюсь, — со вздохом отвечаю я, терзаясь чувством вины из-за того, что редко сюда приезжаю.
Мама откидывается на спинку стула и молча смотрит в окно, понемногу откусывая печенье.
— Как Лука? — спрашивает она. — Он уже научился ходить?
По лицу Вадьки пробегает тень.
— Да, — отвечает он, взглянув на меня.
Сердце кувыркается в груди.
Лука ходит уже несколько лет. Интересно, Вадька тоже мгновенно перенесся мыслями в те времена, когда сын только учился делать первые шаги?
Он даже подавляет смешок.
— Теперь он очень хорошо ходит.
Рада, что хотя бы один из нас способен относиться к происходящему с юмором.
— Какой хороший мальчик, — тихо произносит мама. — У него глаза матери, правда?
— Да, — отвечаю я.
Не успеваю понять, что происходит, как начинаю быстро моргать.
А потом плачу.
Ненавижу это.
Но чем сильнее пытаюсь остановиться, тем быстрее текут слезы.
Потому что у него действительно глаза матери.
Потому что я скучаю по сестре.
Потому что это несправедливо.
Я торопливо вытираю слезы и пытаюсь отвернуться от Вадьки, но слишком поздно — он уже понял, что я тоже плачу.
Тихо, без единого слова, он протягивает руку и берет меня за ладонь. Его большая теплая рука означает больше любой улыбки, и ком в горле растворяется.
Тогда я начинаю плакать еще сильнее, и слезы катятся по щекам.
Он осторожно притягивает меня к себе и тепло обнимает. Я прячу лицо у него на плече, хотя разум твердит, что это неправильно, что я пожалею и не должна так поступать.
Но господи блядь, как же приятно, когда кто-то тебя утешает.
Особенно человек, любивший мою сестру так же сильно, как я.
Слезы заканчиваются быстро, почти внезапно, и мне становится немного легче. Я шмыгаю носом и вытираю глаза, радуясь, что мама по-прежнему смотрит в окно и не заметила, как я плакала.
Не хочу ничего объяснять.
Вадька кладет ладонь мне на затылок и один раз проводит по всей длине волос, а затем отстраняется.
— Приведи его ко мне, хорошо? — просит мама.
Вадька кивает.
Хотя это ложь.
Мама знает только Луку-младенца. Она не понимает, что он взрослеет. Каждая встреча с ним заканчивается для нее очередным срывом.
Нет.
Она его не увидит.
Потом мама одаривает меня влажной улыбкой.
— Вы двое всегда были самой красивой парой.
Теперь уже я болезненно морщусь и смотрю на Вадьку.
— Правда? Спасибо, мам.
Щеки горят.
Да что со мной происходит?
Я не краснею.
И раньше никогда не плакала.
А теперь за две минуты успела сделать и то и другое.
— Нам пора, — говорит Вадька.
Теперь он снова серьезен. Мамина реплика позабавила его гораздо меньше, чем меня.
Черт.
Он думает, что я с ним флиртую?
Не хочу делать ничего, из-за чего он начнет меня избегать.
— Прости, — тихо произносит он. — Сообщение, которое пришло, когда мы вошли, было от Рафаила. Нам нужно уходить. Дело срочное.
Сердце начинает колотиться быстрее.
— Хорошо. Какая жалость, — бормочу я. — А я надеялась, что мы проведем здесь весь день.
Почему каждый раз, когда мне удается заставить его улыбнуться, кажется, будто я одержала победу?
Но мне уже спокойнее: мама приняла лекарство и теперь готовится к обеду. Ее новая комната выглядит чистой и светлой, поэтому хорошо, что ее переселили. Сюда попадает больше солнца.
Ненавижу приезжать сюда одна, но с кем-нибудь рядом все не так плохо.
И после недолгих слез мне стало легче.
Нужно было выплакаться.
Возможно, скоро придется сделать это снова.
— Что происходит? — спрашиваю я.
Он упоминал что-то об ирландцах.
— Пока не знаю. Мне нужно связаться с Рафаилом.
— А Лука?
— Он в безопасности с Зоей.
Когда мы подходим к моей машине, я чувствую легкую вину — пока не вспоминаю, что Лука находится с Копыловыми. Они наверняка его кормят, развлекают и заботятся о нем.
Мы собирались вернуться домой, приготовить еду на гриле и вместе поужинать.
Как семья.
Но мама теперь спокойна, лекарство она приняла, а мне нужно немного побыть одной.
— Увидимся дома?
— Да, — отвечаю я с легким кивком.
Я действительно хочу попрощаться с племянником, к тому же умираю с голоду. Но надолго не останусь, потому что нужно вернуться к себе. Хочу бездумно поваляться на диване, возможно, съесть немного мороженого и какое-то время полистать в телефоне бесконечный поток плохих новостей.
— Увидимся там.
Я сажусь в машину, а он оседлывает мотоцикл и заводит двигатель. Рядом со мной раздается низкий рокот. Я достаю телефон и проверяю сообщения.
Почему он до сих пор не уехал?
Хочет убедиться, что я благополучно доберусь домой, или…
Он не двигается.
Я делаю вид, что не наблюдаю за ним боковым зрением, и завожу машину.
Вернее, пытаюсь.
Когда поворачиваю ключ, раздается странное тихое щелканье. Не веря своим ушам, я пробую еще раз.
И еще.
И еще.
Блядь.
Вадька наблюдает за мной. На голове шлем, под ним рокочет огромный мотоцикл, но он не трогается с места. Наконец перебрасывает ногу через сиденье, подходит к машине и стучит костяшкой по окну.
Я опускаю стекло.
— Не заводится?
— Да, — отвечаю со вздохом. — Понятия не имею, в чем дело.
— Открой капот, — рокочет он.
Глаза недоверчиво прищурены, потому что он, очевидно, считает поломку результатом моего пренебрежительного отношения к машине.
Вздохнув, я открываю капот. Он копается внутри и рассматривает детали, в которых я ничего не понимаю, потому что совершенно не разбираюсь в автомобилях. Потом хмурится и качает головой.
— Эй, я вовремя прохожу техобслуживание, ясно? Даже не начинай меня осуждать, приятель.
Поднимается резкий ветер, и мне становится холодно. Я растираю голые руки. День был теплым, но небо быстро затянуло тучами и заметно похолодало. Теперь я ругаю себя за то, что не взяла толстовку, свитер или хоть что-нибудь.
Он с любопытством смотрит на меня.
— Почему ты сразу об этом подумала? С чего решила, что я тебя осуждаю?
— Потому что недавно ты говорил всякое дерьмо о том, что я не слежу за машиной, — пожимаю я плечами. — Это же очевидно, разве нет?
Он наклоняется над открытым капотом, и прядь волос падает на лоб.
Мне хочется ее убрать.
Хочется сказать, что он не обязан этим заниматься, потому что я буду чувствовать себя дерьмово, если он испачкает маслом идеально белую рубашку.
Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.
Ох, Вадька.
— Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.
Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки — и даже моей сестры — отличалась от моей.
Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.
Да, я подружилась с Копыловыми.
Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.
Что все это означает?
Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.
Мне казалось, что это чересчур.
Что он перегибает палку.
Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.
Но теперь я начинаю понимать.
Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.
— Надень мою куртку, — рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.
Нет.
Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.
Не теперь.
Поэтому качаю головой.
— Со мной все нормально.
Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.
— Ну?
— Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.
— Тогда вызовем эвакуатор или…
— Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.
Что он подразумевает под домом?
Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?
Имеет ли это значение?
Мне просто нужно отсюда уехать.
— На этой машине ты никуда не поедешь, — рычит он.
Я открываю рот, чтобы возразить.
— Это не обсуждается.
Голос стальной.
Окончательный.
Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.
И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?
Поэтому поступаю единственным разумным образом — киваю и соглашаюсь.
И все же…
— Но я никогда раньше не ездила на мотоцикле.
Его брови удивленно приподнимаются.
— Правда? Это легко. Я помогу.
Я даже не уверена, что сестра когда-нибудь каталась с ним. Она боялась мотоциклов и ненавидела, что он на них ездит, но в конце концов уступила, увидев, сколько радости ему это приносит.
У него один из тех массивных, мощных мотоциклов. Чертовски красивый — весь из блестящего черного металла и серебристого хрома.
Я провожу пальцем по черному краю шины и только по дрогнувшему уголку его губ понимаю, что Вадька за мной наблюдает.
Он вытирает руки тряпкой.
— Откуда она у тебя? — спрашиваю я.
— Всегда вожу с собой, — отвечает он так, словно это самая естественная вещь на свете.
Я ношу в сумочке блеск для губ, а он возит на мотоцикле тряпки.
Ну ладно.
Прекрасно.
Почему так сексуально наблюдать, как он отступает от открытого капота и вытирает масло с больших мужественных рук? Рукава белой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут, открывая загорелую кожу и татуировки.
Хорошо.
Все в порядке.
Пора взять себя в руки.
Вадька объективно привлекательный мужчина.
Факт.
Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать.
Еще один факт: он был женат на моей сестре.
Должно ли это вызывать отвращение?
Понятия не имею.
Вызывает?
Вздох.
Нет.
Заставляет чувствовать себя виноватой?
Еще как, блядь.
Почему?
Меня к нему тянет?
Без вопросов.
Я практически сохну по нему, как школьница.
Значит, следующий вопрос…
Его тянет ко мне?
Я видела, как он влюбился в мою сестру. Видела, как сильно ее обожал. Была рядом в день, когда в нее стреляли, и смотрела, как она умирает у него на руках.
И до конца жизни ни за что не забуду его криков. Как он пытался ее спасти, умолял о помощи.
Этот звук преследует меня до сих пор.
Я отворачиваюсь от него.
Хочу стереть ту ночь. Не только потому, что Мария должна быть сейчас рядом, но и потому, что не желаю снова и снова переживать ту боль — как происходит каждый раз, когда я нахожусь с Вадькой.
Тогда почему кажется, что только он понимает: в моем сердце осталась дыра, которую уже никто и никогда не заполнит?
Он подходит и молча снимает кожаную куртку с сиденья мотоцикла.
— Ты ее наденешь, и это не предложение. Ездить на мотоцикле без кожаной защиты небезопасно.
— А ты?
Он одаривает меня уничтожающим взглядом и закатывает глаза, а затем держит куртку, раскрывая рукава, чтобы я могла ее надеть.
Я краснею, отворачиваюсь и просовываю руки в рукава.
Я оказалась права.
Кожа мягкая, словно масло, еще теплая и пахнет им.
И мне это безумно нравится.
— Но у меня нет…
Не успеваю договорить, как он нахлобучивает мне на голову шлем. Затем помогает отрегулировать ремешок.
— Полагаю, вместе с тряпками ты возишь запасной шлем?
— Да, — рокочет он. — Но этот подбирали для твоей сестры.
Господи.
На мне шлем, который должна была носить моя сестра… сидя позади своего мужа на его мотоцикле.
Но потом он тихо добавляет: — Она ни разу его не надела. Я просто всегда возил шлем с собой на случай, если она передумает и все-таки решится попробовать.
И мое сердце…
О господи, мое сердце.
Со мной все очень плохо.
Кажется, мне нужен психотерапевт или что-нибудь в этом роде.
— Я не умею ездить пассажиром на мотоцикле, — признаюсь я, и мне хочется по-детски надуть губы.
Мне неприятно признаваться, что я чего-то не умею. Я высоко ценю собственную независимость и самостоятельность.
Но он не поддразнивает меня.
Не смеется.
Просто смотрит тихим, уверенным взглядом и говорит: — Почти ничего уметь не нужно. Просто садись и крепко держись.
Он устраивается на мотоцикле, слегка поворачивается и подзывает меня жестом.
— Поставь левую ногу на подножку. Перебрось правую через сиденье. Теперь садись ближе… Да, вот так. А теперь обхвати меня за талию.
Я выполняю его указания.
Чувствую, какой он сильный, крупный и мускулистый.
Близость мгновенно становится интимной — настолько, что я к этому не готова.
— Просто держись, — говорит он. — Обхвати меня за талию и не отпускай. Я умею управлять мотоциклом. Ничего плохого с нами не случится.
Он запускает двигатель, и мы трогаемся.
И все мои безумные, саморазрушительные мысли, пропитанные скорбью…
Исчезают.
Потому что.
Это.
Потрясающе.
Сердце взмывает, разум проясняется, восторг затапливает каждую конечность.
А мы еще даже не разогнались.
Мои руки обнимают единственного человека, на которого я могу положиться. Я сижу позади него, выбившиеся из-под шлема волосы развеваются, ветер хлещет по телу, а машины вокруг превращаются в размытые пятна.
Никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.
— Это потряса-а-а-а-юще! — кричу я в воздух, но ветер мгновенно проглатывает слова.
Даже не знаю, слышит ли он меня.
Вадька управляет мотоциклом с безупречным мастерством — словно был рожден для этого. Уверенно и грациозно. Кажется, он немного красуется передо мной.
И меня это вполне устраивает.
Я не знаю, как объяснить происходящее, кроме одного слова…
Красиво.
Как дикая лошадь, несущаяся галопом по полю. Как орел, взмывающий в небо. Как водопад, обрушивающийся на острые скалы.
В том, как Вадька ведет мотоцикл, есть нечто величественное, могущественное и опьяняющее.
Ничего подобного я в жизни не видела.
Я сдерживаю слезы.
Не знала, насколько сильно мне это нужно.
Не хочу останавливаться.
Хочу, чтобы он продолжал ехать вечно.
Хочу навсегда остаться здесь — на заднем сиденье его мотоцикла, забыв о боли, страхах и тревогах.
Забыв, что сестра погибла так, как никогда не должна была погибнуть.
Забыв, что я не смогла удержать осколки семьи вместе, как бы ни старалась.
Забыв обо всем, кроме одного — свободы здесь и сейчас.
Я не знаю, куда мы едем и как туда доберемся.
Вижу, как он касается боковой части шлема, и кажется, будто что-то говорит.
А потом его голос раздается прямо у меня в ухе: — Как ты там?
О боже.
В шлемах есть переговорные устройства?
Это так круто.
Я сижу прямо за его спиной и теперь слышу голос так, словно он шепчет мне на ухо.
Разумеется, сквозь вой ветра и рев двигателя мы не могли бы услышать друг друга. Но затем голос Вадьки снова потрескивает у меня в ухе — низкий, хриплый и невероятно близкий.
— Нажми кнопку с левой стороны. Услышишь щелчок. Это означает, что теперь я тебя слышу.
Я шарю пальцами по шлему, слегка дрожа, нахожу маленький выпуклый кружок и нажимаю.
Щелк.
— Хорошо, — говорит он.
Его голос проникает прямо в голову, словно теперь он находится внутри меня.
— Возле подбородка есть микрофон. Не кричи. Просто говори. Я услышу все.
От того, как он произносит последние слова — я услышу все, — по позвоночнику пробегает дрожь.
— Даже если я буду тебя материть? — проверяю я.
Поддразнивание вырывается автоматически — броня против внезапной беззащитности, которую я ощущаю, слушая его голос и крепко обнимая его тело.
— Особенно тогда, мелкая нахалка, — рычит он. — А теперь держись. Мы не просто катаемся. Мы мчимся.
Двигатель взрывается ревом, и мы срываемся с места. Дыхание застывает где-то между страхом и безжалостным успокоением от его полного контроля.
— Можно не останавливаться? — спрашиваю я, не в силах скрыть восторг. — Это самая потрясающая, блядь, вещь, которую я делала в жизни. Я вообще не хочу останавливаться. Хочу, чтобы ты ехал и ехал. О боже, не могу поверить, насколько это приятно.
Его смешок скользит по моему позвоночнику.
Я ухмыляюсь.
Нет, я, блядь, улыбаюсь.
И, кажется, впервые после похорон сестры.
Теперь ничто не приносит мне столько радости.
Вообще, блядь, ничто.
— Потрясающе, правда? Жаль, Мария не смогла этого испытать.
Я киваю, потому что согласна.
И говорить о сестре таким образом кажется правильным. Будто она всего лишь ненадолго уехала, а не оставила нас коллективно разваливаться на части при каждом воспоминании о ней.
— Не думаю, что ей бы понравилось, — признаюсь я. — Она не любила американские горки. Даже на велосипеде не любила кататься. И высоты боялась.
— Это правда, — отвечает он.
И тут я понимаю: странным образом то, что мне не приходится смотреть ему в глаза — даже несмотря на руки, обхватывающие его крепкий торс, и голос в моем ухе, — одновременно делает происходящее интимным и помогает разговаривать.
Мне хочется рассказать ему все.
Хочу извиниться за то, что кричала на него и обвиняла в недостаточной заботе о племяннике, хотя он делает все возможное.
Хочу признаться, что Мария оказалась в баре той ночью по моей вине. Если бы я не попросила ее приехать и обсудить мою очередную драму, она осталась бы дома с Лукой.
Хочу сказать, что он был для моей сестры лучшим мужем, каким только мог быть. И хотя она умерла слишком рано, ей досталась жизнь, которой она заслуживала: муж боготворил ее, вокруг находились любящие люди, а самый милый мальчик в мире обожал свою маму.
Хочу рассказать обо всем этом.
Но молчу.
И снова растворяюсь в поездке.
Это так чертовски приятно.
Я вздыхаю одновременно с ним, и мне хочется крепче его обнять.
Хочется сказать, что я его люблю.
Но не так, как женщина любит мужчину, в которого влюблена.
Я люблю его как брата.
Так ли это?
Затем он снова касается чего-то на шлеме и начинает говорить, но на этот раз я не слышу его слов.
Еще до того, как он заканчивает, ощущаю, как изменяется напряжение в его теле: спина слегка выпрямляется даже на ходу.
Что-то произошло.
Что-то изменилось.
Его голос снова звучит у меня в ухе: — Планы изменились, Рут.

----------

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6
ВАДЬКА
Первым делом Я звоню Зое.
— Как Лука?
— С ним все хорошо, — отвечает она стальным голосом.
Женщины Копыловых не шутят с подобными вещами, а Зоя пережила уже не одну напряженную ситуацию.
Рафаил правильно их воспитал. Зоя была совсем ребенком, когда он стал законным опекуном ее и остальных младших братьев и сестер. Он научил их быть сильными, преданными и дисциплинированными.
И по сей день я не уверен, что существует проблема, с которой семья Копыловых не способна справиться.
Они умеют обращаться с оружием и действовать в опасных ситуациях. Видели, как близких им людей ранили и убивали. И когда все летит к хуям, Копыловы остаются непоколебимыми.
— Лука сейчас собирает сумку, — уже тише сообщает Зоя. — Я сказала, что мы отправляемся в путешествие и что скоро он увидит тетю Рут и папу.
— Спасибо.
Раньше мне хотелось верить, что даже ирландцы не настолько бессердечны, чтобы преследовать ребенка.
Но теперь я не могу позволить себе такую роскошь.
Не после того, как они убили мою невинную жену.
Тихий голос в глубине сознания напоминает, что ее смерть была случайностью. Они не охотились конкретно за ней. Она просто попала под перекрестный огонь, когда ирландцы устроили кровавую бойню.
Но это ничего не меняет.
Ирландцы — мои смертельные враги.
Самые опасные ублюдки из всех, кого я встречал, а я плаваю среди акул с самого детства.
— Будем через двадцать минут, — говорю я. — Сейчас мы на моем мотоцикле. Машина Рут сломалась, и я пока не понимаю, произошла обычная поломка или кто-то устроил ее намеренно.
— Я свяжусь с Матвеем и проверю, есть ли у нас записи с камер наблюдения в том районе. Вы были в учреждении у ее матери, верно?
Гениально.
Почему я сам об этом не подумал?
— Да. Хорошая идея. Спасибо.
— Здесь быстро становится тесно. Когда Рафаил поднял тревогу, все находились в семейном доме. Я прослежу, чтобы для вас осталось место.
Она обязана.
У нее мой сын.
— Спасибо.
— Вы голодные?
— Да.
Какая же она милая.
На кону в буквальном смысле стоят человеческие жизни, а Зоя беспокоится о том, чтобы нас накормить. Вечная маленькая наседка — такой она была даже в детстве.
Я помню, как она впервые увидела синяк на моем плече после того, как отец меня ударил.
Гребаный ублюдок.
Помню, как она начала понимать, что синяки на руках и щеках появлялись не из-за падений и столкновений со стенами, как я всем рассказывал.
Что я вовсе не был таким неуклюжим.
Она протянула маленькую дрожащую руку и прикоснулась к синяку под моим глазом.
— Никто не идеален, Вадька. Но и такого никто не заслуживает.
В ту ночь я спал на диване у Копыловых.
И больше никогда не возвращался домой.
— Я попрошу приготовить для вас еду, — говорит она. — Лука устал. День был насыщенным. Когда вы вернетесь, он, возможно, уже будет спать.
— Знаю. Я просто хочу, чтобы у малыша все было хорошо. Спасибо.
Я решаю рассказать Рут, что происходит. По связи ввожу ее в курс дела и говорю, что она должна поехать со мной.
И тут понимаю, что мне нравится ощущать ее позади себя.
Если честно, от этого становится немного грустно. Мне так и не удалось уговорить Марию сесть со мной на мотоцикл.
Рут напоминает сестру.
Но только лучшими чертами Марии.
Вероятно, она боится, что, глядя на нее, я вижу уменьшенную, более молодую версию сестры.
Черт, я и сам этого боялся.
Но это не так.
Я вижу Рут.
Умную, своевольную и немного хаотичную Рут.
Самую преданную женщину из всех, кого я знаю.
Самую сильную.
Ту, что мертвой хваткой скрывает собственную уязвимость — крепче любого человека, которого я встречал.
К тому времени, когда мы сворачиваем на длинную тихую улицу, уже наступают сумерки. Я внимательно проверяю, нет ли за нами хвоста.
Ни подозрительных теней.
Ни фар, неотступно следующих сзади.
Только ровный рокот двигателя под нами и медленный, неуверенный выдох Рут, когда я осторожно направляю мотоцикл в узкий переулок.
Мы не подъезжаем к главному входу.
Это было бы самоубийством.
Я глушу двигатель за заброшенной автомастерской с проржавевшей вывеской и заколоченными окнами. Задний двор засыпан гравием и зарос сорняками.
Только местные знают, что гаражные ворота все еще работают.
Поднимаясь, они издают протяжный скрежет.
Мы бесшумно закатываем мотоцикл внутрь. Освещение выключено. Лишь единственная лампочка с датчиком движения начинает мерцать, когда мы проходим под ней.
Я выключаю зажигание.
Рут соскальзывает с сиденья позади меня и хмуро осматривается.
— Это не может быть конспиративным домом.
— Нет.
Я беру ее за руку, прежде чем она успевает куда-нибудь уйти.
— Это вход.
Мы идем пешком. Огибаем гараж и пересекаем разбитый переулок.
На такие места лучше не смотреть слишком долго, если хочешь остаться в живых.
Я останавливаюсь возле боковой двери грязного дайв-бара. Выцветшие буквы над навесом складываются в название — «Полумесяц». В шестидесятых здесь был джаз-бар.
Теперь о нем почти все забыли.
Но не мы.
Мы заходим внутрь. Помещение почти пустое: только пожилой бармен протирает стакан и молчаливый мужчина в углу, который даже не поднимает головы.
Музыки нет.
Лишь гул старого холодильника и размеренное тиканье медленно вращающегося потолочного вентилятора.
Рут косится на меня.
— Здесь мы будем пить или умирать?
Я едва не улыбаюсь.
— Возможно, и то и другое. Пойдем. Найдем столик.
— Вообще-то я бы не отказалась от дешевого пива, — бормочет она.
Господи, я тоже.
Я смотрю на телефон и вижу сообщение от Рафаила.
Рафаил: Зоя пытается уложить Луку. Он почти уснул. Если вы сейчас войдете, он снова разыграется. Можете немного потянуть время?
Я показываю сообщение Рут.
— Бинго.
Мы берем напитки и усаживаемся в одиночестве в глубине бара. Она развлекает меня историями с работы.
Рассказывает о драке из-за пролитого напитка: какой-то деловой хлыщ в льняном пиджаке толкнул не того мужчину, и его зубы познакомились с барным стулом.
О парне, который пытался с ней флиртовать, подсунув сборник стихов с загнутыми уголками и подчеркнутыми строчками, — словно снабженный его примечаниями Пабло Неруда должен был сразить ее наповал.
А еще о начинающем плейбое, который заказал безалкогольную водку и заявил, что он трезвый, но веселый.
На что она ответила: — Тогда почему ты так стараешься?
Она заставляет меня смеяться.
По-настоящему.
Смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю запереть его внутри.
На мгновение забываю, что гребаные ирландцы пришли в движение. Что мы собираемся укрыться в конспиративном доме, чтобы никто не пострадал.
Что внутри я должен быть мертв.
Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.
В этом есть что-то бунтарское.
Но Рафаил сам велел нам не торопиться.
— Обожаю паршивые бары, — бормочу я, откидываясь на спинку стула, когда она заканчивает очередную историю.
Рут улыбается.
— Я тоже. Никакого притворства. Можно утопить горе со скидкой.
Я склоняю голову набок.
— Значит, в баре к тебе подкатывают мужчины?
Она фыркает.
— Не особо. Я недостаточно красивая.
Я смотрю на нее.
Моргаю.
Она говорит серьезно.
Действительно в это верит.
— Ты, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, подавшись вперед. — Это какая-то самоуничижительная хрень?
— Что? Нет.
Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться: — Рут, господи. Ты красивая.
Так и есть.
Она смущается и отводит взгляд. Затем прочищает горло и выпрямляется.
— Нам пора.
Конечно.
Пора.
Но я могу думать лишь о том, насколько она ошибается в отношении себя…
И насколько опасно правильным кажется ее присутствие рядом со мной.
— Да, — отвечаю я. — Пора.
Но мы не уходим.
Вместо этого заказываем еще по одной.
— Знаю, твой отец был ублюдком, — говорит она. — Но я была слишком маленькой… Или слишком зацикленной на себе, чтобы понимать.
Она отпивает из стакана. На губе остается немного пены, и выглядит это очаровательно.
— Расскажешь о нем?
Значит, мы действительно будем говорить об этом.
— Мой отец был байкером, — начинаю я. — И я говорю не о тех, кто катается по выходным в кожаных жилетах и устраивает благотворительные мотопробеги с игрушками. Я говорю о людях, перевозящих мет через границы штатов. Все считали его спокойным, потому что он никогда не повышал голоса. Но на самом деле вместо него говорили кулаки.
Я качаю головой.
— А я был его гребаной боксерской грушей. Он говорил, что должен сделать меня жестче. Что мир не щадит слабых мальчишек. К десяти годам я умел сам зашивать рассеченную бровь и, не моргнув, лгать медсестре в приемном отделении. К четырнадцати перестал плакать, когда он что-нибудь во мне ломал, потому что знал: это не в последний раз.
Я сказал слишком много.
И все же едва затронул поверхность.
Я отворачиваюсь.
— Он умер, когда мне было девятнадцать. Разбился на мотоцикле. Пьяный, на огромной скорости. В конце концов удача от него отвернулась.
Я не плакал.
Не пошел на похороны.
Просто стоял на кухне, пока на щеке засыхала кровь после предыдущей ночи, и думал: Наконец-то ты сделал хоть что-то хорошее.
Ушел.
— Мне жаль, что он так с тобой обращался.
Я пожимаю плечами и прячусь за своим напитком. Кажется, я почти с этим смирился.
— Раньше я говорил себе, что у него была тяжелая жизнь, что он просто не умел справляться со своей злостью. Но теперь, когда у меня появился собственный ребенок, мне гораздо сложнее оправдать то, как он со мной обращался. Дети невинны. Они легко доверяют и любят всем сердцем.
Я качаю головой.
— Они заслуживают любви и уважения.
Я замолкаю.
Воспоминание всплывает против воли, словно что-то полузатонувшее.
Из-за пива я говорю больше обычного.
— Помню, мне было семь. Я уронил стакан молока — едва до него дотронулся, а он просто выскользнул из рук. Отец не сказал ни слова. Собрал осколки и выбросил в мусор. А потом заставил меня стоять на коленях на кухонном полу, пока ноги не онемели. Одну я порезал осколком. Он сказал, что я должен научиться понимать последствия своих поступков.
— Ты, блядь, издеваешься? — яростно спрашивает Рут.
Мой голос становится тише.
— Помню, какой холодной была плитка. Помню тиканье часов, пока я пытался не заплакать. Этот звук оставался со мной гораздо дольше, чем боль. А ведь я, черт возьми, взял молоко только потому, что хотел пить.
Между нами воцаряется тишина — густая, но не пустая.
Она протягивает маленькую ладонь и мягко проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Ногти короткие, не накрашенные, аккуратно закругленные.
— Мне жаль, — говорит она.
И я знаю, что она искренна.
Именно Мария помогала мне, когда я пытался справляться с собственной злостью. Когда раздражался из-за того, что Лука не хотел спать. Когда начались его первые истерики — он бросал вещи и кричал нет.
Она клала ладонь мне на предплечье и говорила: — Отойди. Я сама разберусь.
Она сохраняла спокойствие.
Всегда.
Ей пришлось научиться этому очень рано. Именно она заботилась о матери и младшей сестре.
А я научился терпению у нее.
— Мария была такой терпеливой, — говорю я, и голос дрожит. — Ненавидел себя за то, что первым порывом всегда становилась злость. Мне приходилось отходить. Но Мария объяснила: когда растешь в такой семье, разорвать порочный круг гораздо труднее. Такое поведение становится второй натурой. Цепь приходится разрывать сознательно. Учиться. Становиться лучше.
Я пожимаю плечами.
— И она была права.
Я с шумом выдыхаю.
— Я горжусь тем, что до сих пор ни разу не поднял руку на сына. Ни единого раза. Лучше быть слишком снисходительным, чем вымещать злость на ребенке.
— Согласна, — отвечает Рут. — Он не избалован. Он маленький ребенок. Ты установил для него правила и приучаешь к дисциплине. А дисциплина не обязана причинять боль или унижение.
Она качает головой.
— Такое чувство, что наше детство было полной противоположностью. Хотя ты и так знаешь, в каких условиях выросла я.
Знаю.
Ее мать была слишком больна, чтобы заботиться о детях. Иногда они ложились спать голодными — еды постоянно не хватало. Жили в полуразрушенной квартире, которую едва могли оплачивать, пока Мария не начала работать и помогать семье держаться на плаву.
Я женился бы на ней, когда нам едва исполнилось двадцать. Но она отказалась выходить за меня, пока Рут не стала достаточно взрослой для самостоятельной жизни, а ее мать не получила необходимую помощь.
Такой была Мария.
Всегда кого-то несла на плечах.
Всегда ставила себя на последнее место.
Порой я это ненавидел. Ненавидел, что мир никогда не давал ей передышки, а она о ней и не просила. Будто считала страдание чем-то благородным, если благодаря ему любимые люди продолжали дышать.
Я чувствую на себе взгляд Рут. Ее молчание не пассивное, а намеренное — тяжелое давление в груди.
Когда наконец поднимаю голову, она смотрит так, словно видит все.
Вину, которую я пытаюсь похоронить.
Мужчину, каким был раньше.
Того, кто не смог спасти ее сестру.
Она не сразу заговаривает.
Снова тянется через стол и на этот раз крепко сжимает мою руку — не нежно, а словно возвращая меня на твердую землю.
— Не только ты ее потерял, — добавляет она едва слышным шепотом.
Я киваю.
Потому что, если сейчас заговорю, могу сказать что-нибудь не то.
Или, что еще хуже, высказать все, что никогда не позволял себе чувствовать.
Рут снова поднимает стакан, но ее рука дрожит.
Она пьяна?
Я удивленно смотрю на поднос с пустыми стаканами возле нас.
Она задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно.
— Ты хорошо носишь свое горе, Вадька.
Слова слетают с губ мягко. Она с трудом сглатывает и ставит стакан на стол.
— Я делаю то же самое. И это не комплимент. Горе — это… броня. Ты носишь ее, чтобы никто не смог прикоснуться к тому, что скрывается под ней.
Я не отвечаю.
Она продолжает, словно уже не может остановиться: — Иногда мне кажется, что тебе нравится быть сломанным. Будто это дает право ничего не чувствовать.
Ее голос срывается.
— Так легче отталкивать всех от себя.
Она говорит обо мне?
Или о себе?
Мой взгляд становится острее. Пальцы сильнее сжимают стакан.
Но она не отступает.
Откидывается на спинку стула, глаза блестят — вызывающие и влажные.
— Я понимаю. Правда. Но разве это можно назвать жизнью?
Ее губы приоткрываются, словно она хочет забрать свои слова обратно…
Но не делает этого.
В любом случае уже слишком поздно.
Она вздыхает.
— Хотя люди принимают это за силу.
Мой голос звучит тихо.
— Думаешь, мне нужна чья-то жалость?
— Думаю, тебе вообще ничего не нужно.
Она слегка покачивается, но тут же восстанавливает равновесие.
— В этом и проблема.
Я подаюсь вперед.
Совсем немного.
На мгновение ее уверенность дает трещину. Но затем губы изгибаются в улыбке.
— Мне не следовало этого говорить.
Сожаление?
У Рут?
Я пожимаю плечами.
— Ты ведь никогда не умела сдерживаться, когда хотела сказать правду?
В выражении ее лица что-то мелькает.
Трещина в показной браваде.
— Я тебя не жалею, Вадька, — бормочет она. — Просто… я тебя вижу. И порой мне кажется, что это еще хуже.
Одновременно приходят два сообщения — от Зои и от Рафаила.
Зоя: Лука уснул.
Рафаил: Ты нужен нам сейчас.
Я кладу телефон на стол и подавляю вздох.
Долг зовет.
На короткое мгновение я почувствовал облегчение. Освободился от горя, которое постоянно ношу в себе, и обязанностей, нависающих над головой петлей.
На одно короткое мгновение я снова почувствовал себя прежним.
И хочу вернуть это чувство.
— Нам пора, — тихо говорю я.
По выражению лица Рут догадываюсь, что она ощущала то же самое.
Не знаю, хорошо ли это.
Мы идем в глубь бара. Проходим мимо дверей туалетов и запертой кладовой. Дальше начинается неприметный коридор, где покоробленные деревянные доски сменяются новым линолеумом.
В самом конце, за рядом промышленных мусорных контейнеров, находится неосвещенная дверь.
Без ручки.
Только черная панель на стене.
Я ввожу код.
Щелк.
Дверь с шипением приоткрывается на несколько сантиметров.
— Ого, — бормочет Рут, проходя мимо меня и быстро осматриваясь. — Это уже какой-то Джеймс Бонд следующего уровня, да?
Но я вижу это по ее плечам.
Напряжение.
Инстинкт бей или беги, вспыхивающий под прикрытием сарказма.
Потому что теперь она понимает: мы не просто прячемся.
Это война.
— Да, — отвечаю я с коротким смешком. — Помнишь, как пару лет назад Рафаил женился на Полине и нам пришлось воспользоваться чужим конспиративным домом?
Она качает головой.
Наверное, о таких вещах мы не разговаривали прилюдно.
Я забываю, что формально Рут не принадлежит к братве.
— После этого Рафаил решил, что нам нужны собственные убежища. Чем больше конспиративный дом, тем легче его обнаружить — и тогда нам конец. Поэтому вместо одного большого у нас несколько маленьких, разбросанных по городу и окраинам Москвы.
— А-а. В этом есть смысл. Только… у вас большая семья, поэтому…
— Рафаил рассудил, что зачастую многие отсутствуют.
Братья Рафаила повзрослели, женились и обзавелись собственными семьями. Его сестра Яна переехала в Южную Африку вместе с мужем. Поэтому теперь в поместье Копыловых одновременно находится гораздо меньше людей, чем раньше.
Рут поднимает на меня глаза. Они сияют, но взгляд слегка расфокусирован, и мне приходится отвернуться.
Сейчас я должен ее защитить.
— Что будет дальше, Вадька? — тихо спрашивает она.
Я сглатываю и высоко поднимаю голову.
— А дальше я обеспечу безопасность тебе и моему мальчику.

----------

ГЛАВА 7

ГЛАВА 7
РУТ
— У меня буквальное ощущение, будто я попала в телесериал. Это охренительно круто, — говорю я.
Он делает притворно серьезное лицо, но даже притворная суровость Вадьки заставляет сердце биться быстрее.
— Ничего крутого в этом нет. Мы скрываемся от людей, которые хотят тебя убить.
— Подожди, я думала, они хотят убить тебя. Какого черта им вообще нужна я?
— Они знают, что твое убийство — лучший способ добраться до меня. Поэтому именно так и планируют поступить.
Я бросаю на него косой взгляд и ничего не отвечаю, потому что мне нужно несколько секунд.
Он только что совершенно открыто признал, что моя потеря причинит ему боль.
Разумеется, причинит.
Потому что я для него как сестра, верно?
Но я не его сестра.
А он не мой брат.
Пока Мария была жива, наши отношения были другими.
Но теперь ее нет.
Нет.
Нельзя так думать.
— Тебе придется запереть телефон в защищенном ящике.
Затем он поворачивается и смотрит на меня серьезнее, чем когда-либо прежде.
Я выпрямляюсь.
— Что? — огрызаюсь я, пытаясь защититься.
Не помогает.
— Здесь ты должна соблюдать правила. Никакой самодеятельности. Если Рафаил прикажет спрятаться — прячешься. Прикажет бежать — бежишь. Прикажет надеть клоунский парик, выйти на Центральную площадь и притвориться, что развлекаешь детей на дне рождения, — делаешь. Поняла?
— А иначе что? — спрашиваю я. — Надеть клоунский парик? Серьезно? Не забывай, что я не состою в братве. Не забывай, что я не твоя жена, Вадька.
Голос дрожит.
— И не забывай, что я не обязана подчиняться Рафаилу.
Я не из тех, кто с легкостью отдает другому человеку право распоряжаться собственной жизнью.
Черт, с девственностью я рассталась проще.
Он делает шаг ближе. Носки наших ботинок соприкасаются. Вадька упирает руки в бока, а затем делает нечто, от чего мозг закорачивает: касается моего подбородка и заставляет смотреть ему в глаза.
Теперь я не могу отвернуться.
Ни за что.
Я загипнотизирована и поглощена его взглядом. Мне остается лишь смотреть в ответ.
— Я потерял жену, — говорит он.
Не понимаю, как ему удается сохранять ровный голос, потому что сама я сейчас не доверяю своему.
Он замолкает, а затем мягко спрашивает: — Тебе правда необходимо из-за собственного упрямства подвергать нас риску потерять еще и друг друга?
Я ожидала нотаций. Думала, он станет суровым и властным, как обычно.
Но эта просьба разрушает меня так, как никогда не смог бы приказ.
Я качаю головой. Стоит моргнуть, как по щекам катятся горячие крупные слезы.
— Нет. Конечно, нет.
— Сделай это ради Луки, — тихо просит он.
Я киваю, хотя не совсем понимаю, что именно должна сделать ради Луки и на что сейчас соглашаюсь.
— Поэтому мне нужно знать, Рут… Ты будешь хорошо себя вести или у нас возникнут проблемы?
Мое сердце.
Господи блядь, кажется, у меня овуляция, потому что я внезапно и мгновенно возбуждаюсь.
Я фыркаю.
— Неважно. Я не хорошая девочка, Вадька. Не такая, какой была Мария.
Она всегда следовала правилам.
Он наклоняется слишком близко.
Слишком приятно пахнет.
В глазах вспыхивает что-то непонятное, а уголок губ приподнимается.
— Уж мне ли не знать.
Между нами повисает нечто, чему ни один не хочет давать название.
Затем он отстраняется, а я отворачиваю голову.
Худший возможный способ пережить потерю сестры — флиртовать с мужчиной, которому я не нужна и которого мне нельзя получить.
То немногое, что осталось от разбитого сердца, будет уничтожено окончательно.
Я не могу этого допустить.
— Побудь хорошей девочкой, Рут. Хотя бы один раз, — мягко говорит он и сцепляет свой мизинец с моим.
Не знаю, должен ли этот жест казаться братским, но ничего братского в нем определенно нет.
— Ты всем девушкам так говоришь, да? — шепчу я, не доверяя собственному голосу.
О боже.
Я неловко ерзаю и киваю.
— Скажи мне, Рут, — требует он тем же тоном, которым разговаривает с Лукой, когда тот отказывается ложиться спать.
Тоном, не допускающим возражений.
— Скажи, что на этот раз будешь хорошей девочкой.
Я киваю и с трудом сглатываю.
— Ладно. Буду хорошо себя вести.
Но в конце все же добавляю: — Пока. А если я начну пререкаться с Рафаилом, это выставит тебя в плохом свете? Они будут ожидать, что ты… заставишь меня слушаться или что-нибудь такое?
Его губы сжимаются, на челюсти дергается желвак.
— Безусловно.
Хорошо, хорошо, прекрасно.
Я сделаю все, что они, блядь, велят.
Но вслух этого не произношу. Просто киваю и пожимаю одним плечом.
— Ладно.
Он глубоко вдыхает и выпускает воздух через ноздри, а затем кивает в сторону двери.
Двое мужчин в форме возникают словно из ниоткуда. Они кивают Вадьке, почти кланяясь в знак уважения.
Я забываю, насколько высокое положение он занимает.
Насколько он могущественен.
Для меня он просто… Вадька.
Мужчина, на которого я всегда равнялась.
Единственный человек, которому я доверяла заботу о сестре.
Блядь.
Глаза снова наполняются слезами.
Один из мужчин достает из кармана крошечное устройство и сканирует глаза Вадьки, а затем протягивает ему другую панель для считывания отпечатков пальцев. Следуя его примеру, я прохожу ту же процедуру.
Потом мы оказываемся в стальной клетке, которую можно было бы принять за лифтовую шахту, если бы она не была такой маленькой и тесной. Вокруг нас цементные стены.
Если бы я страдала клаустрофобией, то сейчас у меня, блядь, случился бы сердечный приступ.
Мы спускаемся.
Все ниже.
Живот проваливается куда-то к ступням, и внезапно я понимаю…
Возможно, клаустрофобия у меня все-таки есть.
Просто раньше мне не доводилось ее испытывать.
Я никогда не находилась в чем-то, напоминающем замурованную в бетон гробницу, опускающуюся в самое сердце земли.
Возможно, звучит драматично, но, блядь, именно так все и ощущается.
Господи.
Мы продолжаем спускаться, и тут я понимаю, что задержала дыхание. Перед глазами все слегка плывет.
Вадька разговаривает с мужчинами, затем поворачивается ко мне и, кажется, сразу понимает: что-то не так.
— Эй. Рут, — мягко произносит он с явным беспокойством, будто успокаивает ребенка перед сном. — Ты в порядке?
Я открываю рот, чтобы ответить утвердительно, солгать вопреки страху, но вместо этого качаю головой. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как наполнять легкие воздухом.
— Дыши, — говорит он мне на ухо.
Но это не помогает.
С таким же успехом он мог бы приказать мне остановить что угодно — сердце, собственное существование. Потому что я не могу вдохнуть, и это пугает до смерти.
Я тону.
Хотя вокруг нет ни капли воды.
А затем…
Его лоб прижимается к моему.
Он так чертовски приятно пахнет.
Такой теплый.
Его пальцы переплетаются с моими — ладонь к ладони, палец к пальцу. И в этот момент я совершенно по другой причине забываю, как дышать.
Хочется нажать на паузу, потому что никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности.
— Дыши вместе со мной, милая, — тихо просит он.
Милая?
— Прости, — шепчет он. — Я не хотел так тебя называть.
От этих слов сердце немного трескается.
Я не хочу, чтобы он забирал их обратно.
— Нет, — шепчу я. — Мне понравилось. Очень.
— Глубоко вдохни, — снова говорит он, теперь чуть тверже. — Вместе. Дыши со мной, Рут. Вот так.
Он делает глубокий, нарочито заметный вдох. Грудь расширяется, плечи расправляются.
Я повторяю за ним, и головокружение немного ослабевает. По-прежнему кажется, что на груди лежит тяжесть, но его пальцы крепко сжимают мои, возвращая ощущение опоры.
— Ты справишься, — бормочет он. — Вот так. Хорошая девочка. Дыши.
Может, стоит почаще притворяться, что у меня паника…
— А теперь выдох…
Мы останавливаемся. Двое мужчин в форме, все так же глядя прямо перед собой, нажимают кнопку.
Вадька по-прежнему держит меня за руки. Тот, кто находится по другую сторону двери, увидит нас именно такими — лоб ко лбу, ладонь к ладони.
Похоже, его это совершенно не волнует.
Разумеется, не волнует.
Он никогда ни ради кого не менял себя.
— Ты справилась, — наконец говорит он. — Мы на месте.
Затем обращается к кому-то за дверью: — Нам нужна минута.
Его голос звучит ровно и тихо, но я слышу напряжение.
Моргаю, и возникает ощущение, будто я просыпаюсь.
— Понял. Рут, ты в порядке?
Я вдыхаю, затем выпускаю воздух и слабо улыбаюсь Рафаилу сквозь слезы.
— Да. Оказывается, у меня начинается клаустрофобия, когда я оказываюсь в маленьком замкнутом пространстве, напоминающем гробницу.
— Понял, — повторяет он.
Мои щеки вспыхивают. Я ожидаю увидеть рядом еще кого-нибудь, но, похоже, мы находимся в небольшой закрытой прихожей. Обувь и пальто аккуратно сложены вдоль стены. Для головных уборов предусмотрен отдельный шкаф.
Вокруг тихо.
— Телефон положи сюда, — говорит Рафаил, указывая на сейф. — И здесь придется привести себя в порядок. Мы стараемся поддерживать помещение обеззараженным. Места мало.
— Поняла.
Все происходящее кажется нереальным.
— Кто еще здесь? — спрашивает Вадька.
— Родион и Эмбер. Ты. Лука. Все остальные во втором конспиративном доме. Дети находятся у матери Полины.
А мать Полины — не кто иная, как Екатерина Романова.
Значит, они в безопасности.
— Даже не представляю, что бы мы делали со всеми детьми в таком месте, — признается Рафаил.
Вадька улыбается, и от него исходит тепло, словно от угасающего костра, в котором все еще тлеют угли.
— Мне нужно увидеть Луку, — говорит он. — Мы можем посмотреть на него и не разбудить?
— Разумеется, — отвечает Рафаил.
Он ведет нас по короткому коридору и стучит в дверь. Через несколько секунд с другой стороны слышится шорох.
Несмотря на суровые обстоятельства, дом оказывается удивительно уютным. Стены окрашены в мягкие нейтральные оттенки, свет теплый и приглушенный. Видно, что здесь живут: на спинке дивана лежат одеяла, на полке стоят недопитые чашки, на приставном столике сложены книги.
Тесно, но не холодно.
Зоя открывает дверь и прикладывает палец к губам. Шевелит пальцами в знак приветствия, а затем указывает на кровать, где крепко спит Лука.
Мое сердце тает.
— Как он себя вел? — мягко спрашивает Вадька.
— Отлично, — так же тихо отвечает Зоя. — Я дала ему теплого молока, и он уже начал засыпать. К тому же Родион сегодня вымотал его играми на улице, поэтому Лука очень устал. Уснул прямо за ужином.
Я обожаю это.
Обожаю их.
Мне нравится, что у Луки есть не только мы с Вадькой — наполовину живые из-за собственного горя, — но и другие люди.
Целая маленькая деревня, помогающая его растить.
— Я читала ему сказки, пока он окончательно не уснул, — тепло добавляет Зоя. — Такой милый. Положил голову мне на плечо.
Вадька улыбается и почти самому себе тихо говорит: — Он любит, когда ему читают.
Затем пересекает комнату и опускается на колени возле кровати. Его лицо смягчается, когда он проводит большой мозолистой ладонью по голове сына. Осторожно убирает влажные волосы со лба Луки.
Он произносит что-то по-русски, но я не совсем разбираю слова.
Кажется, желает сладких снов.
Глаза Зои блестят.
Мои тоже.
Хорошо.
Значит, дело не только во мне.
Я опускаюсь на колени с другой стороны кровати и смотрю на маленького, похожего на ангела племянника. Есть в спящих детях что-то, что трогает сердце сильнее всего на свете.
Щеки Луки покрыты ярким розовым румянцем. На нем пижама с Суперменом, которая уже немного мала и натянулась на все еще круглом животике.
Мы с Вадькой одновременно наклоняемся, чтобы поцеловать Луку в лоб…
И замираем, едва не соприкоснувшись носами.
Первой отстраняюсь я. Поднимаю маленькую ладонь Луки и целую каждую милую костяшку. Затем поправляю вокруг него одеяло и поднимаюсь.
От одного вида спящего в безопасности ребенка, который спокойно дышит и отдыхает… мое сердце тоже обретает покой.
Лука шевелится и переворачивается.
Один сонный глаз открывается.
— Папа, — тихо произносит он, а затем смотрит на меня.
Его веки снова опускаются. С сонной улыбкой он глубже зарывается под одеяло.
Когда Вадька поднимается, его глаза тоже блестят от слез.
Почему мы вообще внушили мужчинам, что плакать неправильно?
Если у меня когда-нибудь появится сын, я обязательно объясню ему, что эмоции — это сила. Что хорошие мужчины плачут.
Что плачут все.
Все без исключения.
Выйдя из комнаты, Вадька тяжело вздыхает. Я подавляю зевок.
Черт, как же сильно мне хочется спать.
По другую сторону двери нас встречает Рафаил.
— Итак… есть только одна проблема, — произносит Рафаил, прочищая горло.
Он засовывает руки в карманы, и, кажется, впервые в жизни я вижу, как Рафаил выглядит смущенным.
— Эти убежища строили с расчетом на супружеские пары. Родион и Эмбер находятся в одной комнате. Мы с Полиной — в другой. Лука спит с Зоей, и свободной осталась только одна комната.
Он отводит взгляд.
О боже.
О нет.
Я точно знаю, что он сейчас скажет, еще до того, как слова срываются с его губ.
— Значит, эта комната достается вам двоим, а там довольно тесно, — виновато объясняет он. — И кровать только одна.

----------

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8
ВАДЬКА
Я с шумом выдыхаю. Мысленно стону, но нам придется как-нибудь справиться.
Я взрослый мужчина, а не гребаный озабоченный подросток.
Поэтому киваю.
— Ладно, что-нибудь придумаем.
Если бы не виноватое выражение на лице Рафаила, я почти решил бы, что нас, блядь, пытаются свести.
Но знаю, что это не так.
Они всего лишь пытаются сохранить людям жизнь.
Глаза Рут широко распахнуты, однако вслух она ничего не говорит.
Хорошо.
Я лягу на пол.
Или на диван.
Или еще куда-нибудь.
Но стоит открыть дверь, как я понимаю, что имел в виду Рафаил, говоря о тесноте.
На этом полу ни за что, блядь, нормально не выспаться. Чтобы поместиться между кроватью и стеной, мне придется свернуться в позу эмбриона.
Переживу.
— Я лягу на полу, — бурчу я.
Рут фыркает.
— Ага, ни хуя подобного, детка. Думаешь, я стану рисковать тем, что сестра восстанет из могилы и задушит меня во сне за то, что я заставила ее мужа спать на цементном полу? Ты, блядь, серьезно?
Детка?
Мне нравится.
Блядь.
Она решительно кивает.
— Мы что, в седьмом классе? Разделим чертову кровать и не будем распускать руки.
Затем она быстро отворачивается, а щеки становятся розовыми.
Я едва сдерживаю смех.
Она чертовски красива.
А у мужчины есть потребности. Собственный кулак в душе — совсем не то же самое, что горячая сладкая киска.
Что, если из-за постоянного недосыпа я потеряю контроль?
Что, если у меня встанет?
Как он может не встать?
А вот так: я, блядь, взрослый мужчина.
Разумеется, справлюсь.
Она упирает руки в бока и смотрит на меня.
— Какие у нас варианты? Я могу лечь на детскую кровать в комнате Зои, а мы разбудим Луку и отправим его спать с тобой.
— Ты говоришь глупости, — отвечаю я, закатывая глаза.
— Это я говорю глупости? Ты только что предложил спать на бетоне.
— Хорошо. Ладно. В нашей ванной лежит спортивная сумка с запасной одеждой: легинсами, шортами, футболкой и прочим.
Я указываю на ванную.
— Иди готовься ко сну, — ворчу я.
— Иди готовься ко сну, — передразнивает она через плечо, словно бросая вызов.
Клянусь богом, мне приходится собрать всю выдержку, чтобы не схватить ее за этот дерзкий ротик, не притащить обратно и не перекинуть через колено.
Она всегда была нахалкой.
Пока она не принадлежала мне, я закрывал на это глаза.
Но теперь?
Теперь я не могу перестать представлять, как отпечаток моей ладони будет выглядеть на ее заднице.
Хотя она все равно не моя.
Ненавижу, блядь, что обожаю дерзких женщин.
Она стоит перед зеркалом и собирает волосы, выгнув спину так, словно прекрасно понимает, что со мной делает.
Я хватаю одежду — просто чтобы занять руки чем-то, кроме нее. Чтобы они не подчинились инстинкту.
Она намеренно меня провоцирует?
Из всех знакомых женщин я никогда не назвал бы Рут кокеткой. Она слишком язвительная и независимая.
Но ты был женат на ее сестре, напоминает тихий голос в глубине сознания…
Она поворачивается, перехватывает мой взгляд и ухмыляется.
— Да расслабься. Я знаю, что ты представляешь меня голой, но обещаю выключить свет. Ради твоего… удобства.
Она слегка покачивается, не слишком уверенно держась на ногах.
Господи.
Рут все еще навеселе.
— Ты пьяна, Рут. Выпей воды и укладывай свою задницу в кровать.
— Я не пьяна.
Она закатывает глаза, а я окончательно теряю контроль над собой.
— Еще одно дерзкое слово — и окажешься у меня на коленях, — угрожаю я. — Пьяная ты или нет, я, блядь, мигом заставлю тебя протрезветь.
Это привлекает ее внимание.
Губы приоткрываются. Она не двигается.
Не говорит. Но глаза вспыхивают, а голос становится ниже.
— Тебя потянуло на извращения, Вадька? — спрашивает она.
А потом ухмыляется.
— Рут, — рычу я и разминаю ладонь.
Уже чувствую, как она будет гореть после удара.
Марии все такое не нравилось, а я…
Нельзя думать о Марии.
Я отворачиваюсь. Рут хватает вещи и направляется в ванную, продолжая что-то дерзко бормотать себе под нос. Я стискиваю зубы и делаю шаг к ней.
Какого черта я творю?
Она не моя.
Возможно, хорошая порка ей не помешала бы, но я не могу переступить эту черту. Она либо перережет мне глотку, либо поцелует.
Ни один из вариантов не подходит.
Господи.
Слышу, как она возится в ванной, и в этот момент усталость обрушивается на меня тяжелой доской.
Сегодня я почти не спал. В глазах сухо, словно их натерли наждачной бумагой, горло болит, а голова раскалывается от недосыпа.
Мне до смерти, блядь, нужно поспать.
Когда доберусь до кровати, буду спать как убитый — независимо от того, окажется она рядом или нет.
Я достаю боксеры — больше во сне ничего не ношу, — раздеваюсь и аккуратно складываю одежду на комоде.
Первые несколько недель после смерти Марии я не мог есть, не мог спать.
Я с головой ушел в тренировки — единственное, что еще мог контролировать. Жжение в мышцах делало душевную боль немного терпимее.
Хотя бы ненадолго.
А результаты?
Неплохие.
Брак и отцовство позволили мне расслабиться и немного потерять форму.
Приятно снова становиться сильнее.
Я снимаю рубашку.
Стягиваю брюки.
Рассчитываю, что у меня есть несколько секунд, чтобы одеться, пока Рут находится в ванной.
Но стоит мне начать натягивать боксеры, как дверь распахивается.
— Эй, у тебя есть…
Я резко поворачиваюсь, чтобы она не увидела мой член, и вместо этого демонстрирую ей задницу.
Замечательно.
— Отличная задница, — говорит она. — Передай тренеру: что бы он ни делал с твоими ягодицами, это работает.
Она хихикает так чертовски очаровательно, что я улыбаюсь.
— Я просто хотела спросить, нет ли у тебя чего-нибудь, напоминающего расческу или щетку для волос, — объясняет она, проводя пальцами по спутанным волосам. — Посмотри на этот кошмар.
Она прекрасна.
Растрепанная.
Глаза сияют.
И в ней есть нечто — всегда было, — из-за чего мне хочется заключить ее в объятия и целовать, пока она не забудет все, что когда-либо причиняло боль.
Мне нужен еще один гребаный напиток.
— Я найду расческу. И возьму себе еще выпить. Тебе что-нибудь принести?
— С меня хватит, — отвечает она. — Подожди, на дне сумки лежит щетка.
Я решаю, что кровать все-таки будет лучше еще одного напитка. Откидываю одеяло и с облегчением вижу, что кровать очень большая.
Ложусь.
Господи, как же приятно.
Каждая мышца напряжена и ноет. Все тело отчаянно нуждается в отдыхе.
И тут я остро осознаю, как мало на мне одежды.
Кошусь на лежащую на комоде сложенную футболку, пропитанную потом.
Надевать ее не хочется.
Рут замечает, куда я смотрю.
— Можешь ее не надевать. Я не собираюсь спать в одной постели с тобой и запахом твоего пота.
Нахалка.
Она еще ответит за это.
— Готова поспорить, обычно ты вообще спишь голым, — добавляет она.
Я хмыкаю.
Ее щеки вспыхивают, и она закатывает глаза.
— Послушай, спи в боксерах. У меня уже выработался иммунитет к таким, как ты.
Она небрежно машет рукой.
— Неделями по два часа торчишь в спортзале, а потом слышишь, что у нее, блядь, иммунитет, — бормочу я. — Ты прекрасно умеешь поднимать мужскую самооценку.
Но я не идиот.
И прекрасно замечаю, как под футболкой проступают ее соски.
Она фыркает.
— Если думаешь, что я снова надену бюстгальтер в постель… Эти гребаные орудия пыток. Я и днем-то почти его не ношу.
Мне не требовалось это знать.
Мне совершенно не требовалось это знать.
— Как думаешь, сколько мы здесь пробудем? — спрашивает она.
— Пару дней, — отвечаю я. — Эти места не предназначены для долгого проживания. Только чтобы выиграть время, обезопасить всех и понять наше положение.
Сейчас все кажется напряженным.
Натянутым до предела.
Соперники кружат вокруг и ждут, когда мы допустим ошибку. Пытаются вытеснить нас из порта, угрожают докам и вмешиваются в наши маршруты.
Мы уже потеряли двух курьеров.
Еще один пропал без вести.
Этот конспиративный дом — пластырь на пулевую рану, но другого у нас нет, пока Матвей не выяснит, что делать дальше.
— Мне нужно связаться с начальником, — нахмурившись, говорит Рут.
— Зная Рафаила, он уже с ним связался.
Я наблюдаю, как она протирает лицо круглым ватным диском, бросает его в мусор и проводит по волосам найденной щеткой. Чистит зубы и заплетает волосы в маленькую короткую косичку.
Я даже не знал, что они у нее достаточно длинные.
Она наносит крем на руки, затем ставит ногу на край ванны и увлажняет кожу.
У нее красивые ноги — длинные и сильные.
Ноги танцовщицы.
В детстве она занималась балетом, но перестала, потому что ее мать больше не могла оплачивать занятия.
Интересно, ей все еще нравится танцевать?
— Вадька, почему ты за мной наблюдаешь? — мягко спрашивает она.
В голосе нет ни капли осуждения.
Я действительно наблюдаю.
В этом есть нечто интимное и одновременно успокаивающее.
Только сейчас понимаю, насколько мне не хватает моментов, когда я смотрел, как Мария готовится ко сну. В ее привычках, ритуалах и заведенном порядке было что-то особенное — они подавали мне сигнал, что пора ложиться.
И теперь Рут вызывает такое же чувство.
— Не знаю, — тихо признаюсь я. — Это успокаивает.
Она смотрит на свои ноги. Я вижу, как она сглатывает один раз.
Потом второй.
— Почему ты постоянно говоришь вещи, от которых мне хочется плакать? — спрашивает она срывающимся голосом.
— Не знаю, — честно отвечаю я и вздыхаю. — А почему тебе хочется плакать?
Тогда она пересекает комнату, направляясь ко мне.
И уже плачет.
Слезы текут по лицу, а у меня болит сердце.
— Ох, Вадька, — произносит она надломленным голосом. — Я так сильно по ней скучаю.
А потом начинает рыдать.
И к черту все — я тоже.
Я притягиваю ее к себе, обнимаю, зарываюсь лицом в волосы и плачу вместе с ней. Мы держимся друг за друга так, словно только это позволяет нам сохранять равновесие и оберегать друг друга.
Я плачу так, как не плакал уже несколько недель.
— Я тоже по ней скучаю, Рут. Тоже.
— Такое чувство, будто вместе с ней умерла часть меня, — говорит она сквозь слезы дрожащим голосом.
— Я точно понимаю, о чем ты, — шепчу я, шмыгая носом.
Стоит мне решить, что становится лучше, что я сделался сильнее, что способен жить дальше, скучать по ней и все равно снова быть человеком, — как какая-то часть меня разбивается заново.
Я смотрю на Луку и вижу Марию.
И вспоминаю, что она не увидит, как он взрослеет.
Мы оба плачем — некрасиво, мучительно, разрывая себе сердца.
Но нам это нужно.
Нам обоим.
Через несколько минут она затихает.
Я тоже.
Она лежит в моих объятиях, положив голову мне на плечо, и, блядь, как же приятно снова кого-то обнимать.
Часть меня хочет извиниться. Я хотел бы быть сильнее ради нее.
Но другая часть понимает: я могу дать лишь то, что у меня есть. Не могу притворяться целым, когда сломан. Когда все болит. Когда порой даже дышать кажется слишком тяжело.
Я тянусь к прикроватному столику, нахожу небольшую квадратную коробку с бумажными салфетками и протягиваю ей несколько штук.
Она высмаркивается.
Я беру еще пару салфеток и делаю то же самое.
— Да к черту, — говорю я. — Прости…
Но она кладет руку мне на плечо.
— За то, что любил мою сестру? — спрашивает она. — Никогда больше, блядь, за это не извиняйся.
— Нет, — тихо отвечаю я. — Просто… я хочу оставаться сильным ради тебя. Именно этого хотела бы Мария.
Она кладет ладонь мне на щеку и удерживает мой взгляд.
Теперь ее голос звучит твердо.
Уверенно.
— А когда, — шепчет она, — ты хоть раз переставал быть сильным ради меня?
— Господи, Рут.
Я прижимаю ее к груди и крепко обнимаю. Одна ладонь лежит на затылке, другая рука обвивает ее тело.
Потому что я никогда не хочу отпускать.
Никогда.
— Ой, смотри, здесь есть маленький холодильник, — шепчет она.
Наконец я отпускаю ее.
— Может, там найдется вода?
Она открывает дверцу и обнаруживает две бутылки.
— Будто кто-то заранее знал, что мы либо напьемся, либо обрыдаемся. А возможно, сделаем и то и другое.
Она протягивает мне бутылку. Я отвинчиваю крышку и молча пью.
Забавно, но холодная вода действительно помогает.
— Иди сюда, — тихо говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой. — Ложись. Я тебя не трону.
— А если я хочу, чтобы ты меня тронул? — хихикает она.
На этот раз Рут не встречается со мной взглядом.
— Я не имею в виду, что ты должен меня лапать или еще что-нибудь, но… может, было бы приятно уснуть рядом? И…
Я переворачиваю ее на живот и с силой шлепаю по заднице. Ладонь у меня большая, поэтому накрывает внушительную часть ее ягодицы.
— Веди себя прилично, женщина.
— Господи блядь, у тебя ладонь как весло! — восклицает она, переворачиваясь на спину с раскрасневшимися щеками.
— Я сказал вести себя прилично и спать, — рычу я.
— Ладно, — отвечает она.
Маленькая улыбка не укрывается от моего внимания.
Она уютно устраивается рядом, погружаясь в сон.
И сейчас секс занимает последнее место в моих мыслях, потому что я обнимаю ее, а она прижимается к моей груди, и я понимаю, насколько сильно, блядь, скучал по этому.
Держать кого-то в объятиях.
Защищать.
Это удовлетворяет нечто первобытное внутри меня.
Вскоре ее дыхание замедляется.
А еще немного спустя я возбуждаюсь.
Ничего не могу поделать — обычная жизнь.
Я слегка отстраняюсь, чтобы дать ей больше пространства, но не убираю руку.
Глаза становятся такими тяжелыми.
На следующее утро я просыпаюсь, по-прежнему обнимая Рут.
Это первая ночь после смерти Марии, когда я ни разу не проснулся.
Я убеждаю себя, что причина в конспиративном доме. В том, что рядом мои братья и здесь никто, блядь, не доберется до любимых мной людей.
Но в глубине души понимаю: отчасти это заслуга прекрасной женщины, лежащей рядом.
Она храпит, а от губы до подушки протянулась тонкая ниточка слюны.
Ничего не могу поделать — громко смеюсь, отчего Рут вздрагивает и просыпается.
— Что? — испуганно спрашивает она, моргая. — Как грубо.
Замечает мою ухмылку.
— Неважно. Люди иногда пускают слюни во сне. Прости, что я была охренительно уставшей.
— Я не осуждаю.
Я переворачиваюсь и вытягиваю руки над головой, одновременно поправляя простыни, чтобы она не увидела безумный гребаный стояк, с которым я проснулся.
Разумеется, это естественная биологическая реакция.
Но что-то подсказывает: она способна все усложнить.
Я крупный мужчина, и почти уверен, что Рут замечает.
Она тоже потягивается, поднимая руки над головой, и зевает, словно кошка.
— Ты выспался?
— Спал как гребаный младенец. А ты?
— Да. Знаешь, странно, что люди говорят спал как младенец. Младенцы спят отвратительно, — отвечает она, качая головой.
Я смеюсь.
— Лука точно спал отвратительно. Помнишь?
— Еще бы я не помнила. Думала, сестру придется отправить в психиатрическую клинику. — Она снова качает головой. — Никогда в жизни не видела человека, который настолько не высыпался.
Я улыбаюсь, глядя на ровный белый потолок. Одна рука вытянута над головой, другая лежит поперек груди.
— Она так упорно хотела кормить его грудью, что почти не позволяла мне к нему прикасаться. Клянусь, всю ночь вставала к ребенку каждый час.
— Но она справилась, правда? — спрашивает Рут.
— Справилась, — соглашаюсь я. — Одно о вас, девчонках, можно сказать точно: вы не умеете легко сдаваться.
— Ты определенно тоже не сдался, — отвечает она, качая головой.
В воздухе появляется запах кофе и бекона.
Живот урчит.
— Пойду посмотрю, проснулся ли Лука.
— Я тоже, — говорит она, выбираясь из кровати.
Свободная футболка за ночь задралась, обнажив спину.
И только сейчас я понимаю, что она покрыта татуировками.
— Подожди-ка, — строго произношу я. — Когда, блядь, ты успела сделать татуировку на спине?
Она пытается одернуть футболку.
— Рут!
— Что?
— Мария знала об этом?
— Нет. А почему она вообще должна была знать о моих татуировках? Я взрослая.
— Ты была взрослой, когда их сделала? — угрожающе понизив голос, спрашиваю я.
— Какая разница? — огрызается она, тем самым отвечая на мой вопрос.
— Огромная, блядь. Твоя сестра убила бы тебя. Покажи.
Дело не в самих татуировках. Просто мы с Марией захотели бы убедиться, что мастер надежный и соблюдал все правила безопасности.
Рут закатывает глаза.
— Ладно.
Она медленно и совершенно невозмутимо поворачивается ко мне спиной, а затем снова поднимает футболку, обнажаясь так, словно не понимает, что со мной делает.
А возможно, понимает.
Черт, может, в этом и заключается ее цель.
Я застываю.
Мягкий изгиб ее поясницы ловит свет — едва заметные мышцы под гладкой кожей. Линия позвоночника исчезает под поясом слишком тесных шорт, и, клянусь, я вижу, как под поверхностью бьется пульс.
Но окончательно меня убивают чернила.
Не раздумывая, я тянусь к ней. Кончики пальцев едва касаются кожи, следуя по выведенным на ней черным линиям.
Татуировки чертовски прекрасны.
Изящные, свирепые и женственные.
Прямо как она.
От лопаток распахиваются крылья. Вдоль позвоночника тянется кинжал, обвитый розами. Шипы оплетают слова, которые отсюда я не могу разобрать полностью.
— Господи, — выдыхаю я. — Они охренительно красивые.
Она самодовольно хмыкает.
— Будешь их целовать или только пялиться, как извращенец?
Я не отвечаю.
Потому что теперь могу думать лишь о том, где заканчиваются чернила.
— Есть еще? — спрашиваю хриплым голосом.
— Очень хотел бы узнать, да?
Она оглядывается через плечо. Улыбка ленивая и смертоносная.
— Да, сэр. В местах, на которые тебе смотреть не разрешается, — кокетливо добавляет она.
И мне хочется ее поцеловать.
Желание поцеловать ее поглощает целиком. Хочу заключить Рут в объятия, запустить пальцы в волосы и попробовать ее губы на вкус.
Усмирить огонь.
Каждый мой шаг приближает нас друг к другу, и больше всего на свете я хочу сделать следующий.
Но не делаю.
Не могу.
Это неправильно.
Какого черта со мной происходит?
Она начинает мягко, почти шепотом: — Иди проверь Луку. Я оденусь. В любом случае будет немного неловко, если мы одновременно выйдем из комнаты, правда?
— Мне насрать. Они мои братья.
— Думаю… мне будет спокойнее, если мы не станем подкидывать им идеи.
Справедливо.
Я встаю с кровати и натягиваю серые спортивные брюки.
— Их кто-то специально положил в качестве розыгрыша? — спрашивает Рут с кровати, вскинув бровь и разглядывая мои брюки.
Я непонимающе смотрю на нее.
— Что?
— Ничего, — отвечает она, закатывая глаза и направляясь в ванную. — Просто серые спортивные брюки — мужской эквивалент женского белья.
О чем она, блядь, говорит?
Она скрывается в ванной, чтобы заняться своими делами, а я выхожу в общую комнату.
Лука сидит за столом с женой Рафаила Полиной и Зоей. Из соседней комнаты доносится голос Рафаила — скорее всего, он разговаривает по телефону.
— Папа!
Лука вскакивает со стула и тут же опрокидывает сок на пол. Жидкость расплескивается по плитке.
Он застывает на месте с испуганным лицом, но Полина и Зоя уже через секунду поднимаются.
— Эй, все хорошо, — мягко говорит Полина. — Такое случается. Помоги мне вытереть сок, Лука.
Он неловко помогает им убрать разлитое, пока я подхожу к столу и приседаю перед ним.
Протягиваю руки.
— Она права, — мягко говорю я. — Такое случается. Иди сюда, приятель. Я по тебе скучал.
Он бросается в мои объятия, и я подхватываю его. Маленькие ноги обвивают мою талию, руки — шею, а голова ложится на плечо.
— Я тоже скучал. Мне было весело с тетей Зоей, но моя кровать дома нравится больше. Когда мы поедем домой, папа?
— Скоро, — обещаю я. — А сегодня еще немного повеселимся, хорошо?
Он поднимает голову.
— Тетя Рут тоже придет?
Я замираю на долю секунды.
Лучше бы он не спрашивал. Не хочется привлекать внимание к тому, что мы с Рут делим одну кровать.
— Она здесь, приятель.
Он широко улыбается.
— Мне нравится, когда она приходит в гости.
— Доброе утро.
Как раз в этот момент выходит Рут.
Лука сползает по моей груди и бросается к ней.
— Эй! — окликаю я. — Не сбей тетю с ног.
— Прости, — говорит он, крепко ее обнимая. — Я просто очень рад тебя видеть.
Она взъерошивает ему волосы.
— Спасибо. Но я не такая крепкая, как твой папа, поэтому упаду гораздо легче, чем он.
— Давай не будем проверять эту теорию, — бормочу я.
Она переоделась — одежда простая и чистая, но выглядит Рут… потрясающе. Обычно она носит только черное — ничего облегающего и подчеркивающего фигуру.
Но сейчас?
На ней джинсы, плотно обхватывающие бедра, и короткий белый топ.
Прекрасна.
Не могу поверить, что едва ее не поцеловал.
Какого хуя со мной происходит?
— Хорошо, нам нужно составить план, — говорит Рафаил, появляясь из-за угла.
Непривычно видеть его в повседневной одежде. На нем джинсы и лонгслив хенли — редкий для него образ.
— Обсудим подробности. Оказалось, тревога была ложной. Мы перехватили информацию об ирландцах, но она не подтвердилась. Угрозы не осуществились, никто не пострадал. Просто много шума, за которым не стояло ничего реального. Поэтому, как только сегодня получу подтверждение безопасности, мы сможем вернуться домой.
Сможем вернуться домой.
Почему эти слова так сильно меня разочаровывают?

----------

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9
РУТ
Я не вижу ни одного из них два дня, и от этого все внутри болит.
Но когда я окончательно трезвею и туман в голове начинает рассеиваться, мне требуется какой-нибудь знак — хоть что-нибудь, способное доказать, что все хорошо.
После конспиративного дома прошло несколько дней. Я лежу в постели и смотрю в потолок. Об ирландцах ничего не слышно, и я принимаю это за хороший знак.
В нашем мире отсутствие новостей — уже хорошая новость.
Я беру телефон и пролистываю старые сообщения, пока взгляд не останавливается на том, которое знаю наизусть.
Сообщении от сестры.
Я читала ее последние слова столько раз, что уже не сосчитать. Стоит увидеть текст, как в голове начинает звучать ее голос.
Мария: Уже еду, красавица. Недавно увидела для тебя милейший топ и сразу купила. Лука с Екатериной и Полиной, они отправляются на прогулку на весь день. Сегодня устроим девичник?
Она была взволнованной.
Милой.
Такой Марией.
После этого я позвонила и сказала, что хочу поговорить о расставании с бывшим.
Она приехала.
Без колебаний — просто встретилась со мной в баре.
Это было последнее сообщение, которое она мне отправила.
И последний раз, когда пришла в бар.
Потому что именно той ночью в нее выстрелили.
Убили.
Ее свет и жизнь просто исчезли из мира, словно пламя свечи от порыва ветра.
Вот так.
А я не могу избавиться от чувства вины, потому что она находилась там только ради меня.
Она вообще не должна была быть в гребаном баре.
Я смотрю на телефон и задумываюсь…
Вадька до сих пор оплачивает ее номер?
Хочет, чтобы он оставался активным?
Чтобы сохранялась тонкая нить, все еще удерживающая ее в этом мире?
Проверяю время.
Он на работе.
Зная Вадьку, телефон Марии наверняка находится у него. Сегодня Лука с Зоей, а новая няня должна проходить испытательный день.
Я нажимаю на имя сестры.
С трудом сглатываю, игнорирую жестокую вспышку боли в груди и совершаю вызов.
В носу начинает щипать, глаза наполняются слезами.
Пока идут гудки, я желаю невозможного.
Хочу, чтобы она ответила, как отвечала всегда: — Привет, красавица.
В нашем детстве любви и похвалы было мало. Добрые слова выдавались редко и маленькими порциями.
Но Мария…
Она всегда следила, чтобы я знала: меня любят.
Каждый раз называла красавицей.
Разумеется, она не отвечает.
Звонок переходит на голосовую почту.
Ее голос.
Все еще здесь.
Сильный, нежный и каким-то образом такой живой.
— Привет! Прости, что не ответила. Ты знаешь, что делать. Надеюсь, у тебя будет прекрасный день.
Кто-то мог бы назвать это обычной стандартной фразой.
Но не я.
Я знала: каждое гребаное слово она говорила искренне.
Я сжимаю пальцами переносицу и позволяю боли захлестнуть меня.
Не знаю, что еще делать.
Сигнал.
Пора оставить сообщение.
— Привет, — тихо начинаю я. — Наверное, какая-то часть меня хочет верить, что ты это получишь. Может, на небесах есть голосовая почта. Не знаю. Я даже не уверена, что верю в подобные места… Но если они существуют, ты точно там. Если туда вообще кто-то попадает, то ты обязательно попала.
Я замолкаю.
Сглатываю.
Мне столько всего хочется ей рассказать.
Что Лука становится выше. Что его глаза все сильнее напоминают ее.
Что после ее смерти я не купила себе ни одной новой вещи — ни одежды, ни обуви, вообще ничего. Даже не могу зайти в магазины, где мы раньше вместе делали покупки.
Что заработала какую-то дурацкую инфекцию, потому что постоянно страдаю от обезвоживания. Звучит безумно, но я отказываюсь ходить в туалет на работе — ведь именно там она умерла.
Что хочу уволиться, но это кажется предательством. Будто я отказываюсь от нее и ухожу из последнего места, где она находилась.
Что меня тянет к ее мужу, и это пугает.
Что, по-моему, он чувствует то же самое.
Но я не говорю ничего из этого.
Потому что, возможно, разговариваю с пустотой.
А возможно, кто-нибудь услышит.
— Я скучаю. Так сильно по тебе скучаю, — шепчу я. — И прости меня. Прости, что попросила тебя приехать в тот бар. Прости за все.
А то, чего я не произношу вслух, — тайна, застрявшая в груди, — вызывает сильнейший стыд:
Прости, что я влюбляюсь в твоего мужа.
Теперь я понимаю, почему ты его полюбила.
— Я люблю тебя, — выдыхаю я. — Так сильно.
И завершаю звонок.
Я хотя бы могу принять душ.
Смыть с себя этот день.
Смыть горе — пусть всего на несколько минут.
Я забираюсь под душ. Мою голову. Наношу кондиционер. Очищаю лицо средством из маленького флакончика, который Мария подарила целую вечность назад, а я так ни разу и не открыла. Чищу зубы. Брею ноги.
И разумеется, так сильно режу лодыжку, что приходится наклеить пластырь и зашипеть сквозь зубы.
Болит, сука, невыносимо.
Когда я вытираюсь полотенцем, лежащий возле раковины телефон вибрирует.
И, как всегда, я смотрю на него с той же иррациональной надеждой: вдруг сообщение от нее?
Хотя прекрасно знаю, что этого не произойдет.
Говорят, это нормально.
Скорбь так действует на людей.
Но я до смерти устала от этой ее части.
Провожу пальцем по экрану.
Вадька.
Сердце болезненно вздрагивает.
Я скучаю по ней.
Вадька: Эй, куда ты пропала? Мы по тебе скучаем. Ты в порядке?
Мы.
Они по мне скучают.
Не только Лука.
Вадька тоже.
Разумеется.
Я — живая нить, связывающая его с покойной женой. Последнее, что от нее осталось.
Я не сержусь на него за это, но все же хочу, чтобы он скучал именно по мне, а не по тому, кого я олицетворяю, и не по утешению, которое это способно ему принести.
Я печатаю ответ: Привет. Со мной все хорошо. Просто много работаю и разбираюсь с делами. Нужно постричься.
Вадька: И поменять масло.
Я практически слышу его голос. Низкий, насыщенный — тот самый звук, который теперь преследует меня во снах.
Мы обсуждаем стрижку и замену масла.
Дальше начнем говорить о погоде или о цене молока.
Господи.
Замена масла.
Я ухмыляюсь.
Рут: Да, наверное, и этим тоже стоит заняться.
Вадька: Лука каждый день тебя спрашивает. Когда ты снова будешь свободна?
Сердце сильно ударяется о ребра.
Я медлю, а затем печатаю: Я свободна сейчас. Как дела с новой няней?
Вадька: Пока не знаю. Стараюсь не судить слишком быстро. Но она кажется… строгой.
Почему я сразу об этом не подумала?
Вадьке не понравится няня со старыми школьными представлениями о воспитании. Это не в его стиле. Он повзрослел и изменился. Теперь не хочет, чтобы рядом с Лукой находился кто-то подобный.
Ему нужен другой человек.
Кто-то лучше, тот, кто будет любить Луку так же сильно, как его мать.
И точка.
Вадька: Но я дам ей еще немного времени. Она только начала. Луке она не нравится.
Замечательно.
Неужели собственные эгоистичные, запутанные чувства помешали мне вынести справедливое решение? Я слишком быстро ее осудила? Думала о себе, а не о потребностях Луки?
Да.
Именно так я, блядь, и поступила.
Плохо. Да… дай ей пару дней и посмотри, что получится. Может, она немного смягчится. Эм… А что с ирландцами?
Вадька: Об этом лучше поговорить лично. Но если коротко… тихо.
Рут: Это хорошо?
Вадька: Лично, Рут.
Сердце пропускает удар, а потом переворачивается в груди, словно пытается вырваться на свободу.
Я показываю телефону язык, как влюбленный подросток.
Вспоминаю, как он шлепнул меня по заднице той ночью, когда мы делили кровать. Как все тело вспыхнуло, словно под кожей подожгли фитиль.
Как мысли полностью отключились, оставив лишь чистые ощущения.
Вадька: Сегодня ранний ужин?
Рут: Да. Пожалуйста. Я буду рада.
Вадька: Я заеду за тобой. Увидимся через час?
Рут: Идеально.
Вадька: До встречи.
Я кладу телефон и смотрю на свое отражение.
Волосы собраны в небрежный пучок. На мне футболка, под которой нет бюстгальтера. Я не приводила в порядок брови уже… даже не помню сколько.
И… о боже.
Это седой волос на подбородке?
Какого, блядь, хуя?
Когда он там появился?
Одежда холодная и немного задубевшая. Она старая и сидит уже не так, как раньше.
Если честно, ничего удивительного.
Я ношу вещи, пока они не развалятся. Ненавижу покупать одежду. Всегда ненавидела. На свете существует разве что пара занятий, которые мне неприятнее шопинга, и это о многом говорит.
Мне нравилось ходить по магазинам только с Марией, потому что она превращала это в игру. В то, над чем мы могли вместе смеяться. Она делала покупки терпимыми и даже веселыми.
Мария была выше и стройнее меня, поэтому мы никогда не обменивались одеждой.
Но господи, как бы мне этого хотелось.
Я отдала бы все за какую-нибудь ее вещь, в которую можно завернуться и крепко прижать к себе.
Как в броню.
Как в утешение.
Хоть что-нибудь.
Я натягиваю черные легинсы и черную футболку.
И уже слышу в голове голос сестры, с любовью отчитывающий меня: — Тебе нужны цвета, красавица. Ты каждый день одеваешься так, словно носишь траур.
Теперь так и есть.
Возможно, только ее голос способен убедить меня примерить что-нибудь кроме этой черной брони, в которой я постоянно живу.
Я больше не хочу оставаться здесь.
Не хочу застывать во времени.
Мы что, в старой Италии, где траур полагалось носить всю жизнь?
Я буду оплакивать сестру — свою лучшую подругу — до самой смерти.
Но скорбь не означает, что я должна перестать жить.
Скорбь не означает, что нужно наглухо задернуть шторы над всей своей жизнью.
И все же…
Я больше не умею подбирать себе одежду.
Разговор с ее голосовой почтой помог.
Поэтому я решаю написать ей сообщение.
Увидит ли его Вадька?
Он вообще читает ее сообщения?
Не знаю, с какой стати стал бы это делать…
Кто пишет покойной женщине, правда?
Рут: Мне нужна новая одежда. Я не умею выбирать вещи для себя. Однажды ты сказала, что во всем черном я выгляжу так, словно ношу траур. И никогда еще это не было настолько правдой. Я больше не хочу выглядеть как воплощение скорби, Мария. Потому что, может быть… если я перестану выглядеть так, будто скорблю… то и чувствовать это буду не так сильно.
Я вытираю глаза.
Сообщение доставлено.
Снова беру телефон, потому что еще не готова останавливаться.
Не готова отпускать.
Отправлять следующее сообщение я не стану, но могу его напечатать.
Могу хотя бы где-нибудь это произнести.
Пусть только для себя.
Возможно, мне станет легче.
Рут: Прости меня, пожалуйста, прости, но, кажется, я влюбляюсь в твоего мужа.
Вот.
Я это сказала.
И теперь хочется сказать еще больше.
Рут: Теперь я понимаю, почему ты его любила, Мария. Я всегда была тебе хорошей сестрой. Никогда не позволяла себе смотреть на него иначе, чем на брата. Но господи, какой же он сексуальный. Он смешной. Нежный. Работает как проклятый. И рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Мне нравится, какой я становлюсь рядом с ним. Нравятся мои чувства.
Палец зависает над крестиком.
Просто удали.
Удали.
Но когда я пытаюсь это сделать, телефон зависает. Экран блокируется, корпус становится горячим.
Опять перегрелся.
Я забыла, что в последнее время такое случается.
Ох, черт.
Блядь.
Теперь сообщение невозможно удалить.
Паника разгорается в груди огнем.
— Ах ты, тупой гребаный…
Поэтому я перехожу к радикальным мерам. Зажимаю кнопку питания и удерживаю, пока экран не гаснет.
Телефон выключен.
Полностью.
Я дышу так, словно только что пробежала марафон. Руки дрожат.
Хорошо.
Все нормально.
Нужно рассуждать рационально.
Во-первых, даже если сообщение отправилось, какова вероятность, что он увидит его немедленно?
Во-вторых, если выключить телефон, разве отправка не остановится?
В-третьих, что самое страшное может произойти?
Худший вариант?
Он прочитает.
Поймет, что я в него втрескалась.
И не ответит взаимностью.
Пиздец.
Моей.
Гребаной.
Жизни.
Я снова включаю телефон.
Желудок скручивается.
Открываю сообщения.
И кричу.
Вслух.
— Нет! О боже.
Сообщение отправлено.
Гребаное сообщение отправлено.
Черт, черт, блядь, черт.
Я быстро набираю Вадьку. Нужно попасть к нему домой. Найти телефон Марии.
Удалить сообщение.
Пытаюсь удалить его со своей стороны, но на экране появляется лишь уведомление: Это сообщение может быть удалено не у всех участников переписки.
Прекрасно.
Гребаная бесполезная функция.
Он отвечает совершенно спокойно и непринужденно.
— Привет, что случилось? Мы еще не выехали. Ты в порядке?
Господи, разумеется, это его первая мысль.
Ты в порядке?
Да.
Все хорошо.
Нет.
Ничего не хорошо.
— Может, я сама приеду к тебе? Необязательно забирать меня на ужин. Можем придумать что-нибудь другое.
Вот.
— Ну… — медленно начинает он. — Я уже пообещал Луке, что отведу его туда, где подают картошку фри и молоко в стаканчиках в форме животных.
— …Есть заведение, где молоко подают в стаканчиках в форме животных?
Я тоже такой хочу.
Черт.
Сосредоточься.
— Здорово. Но после можем вернуться к тебе, если хочешь. Немного посидим, посмотрим фильм. Уложим Луку спать. Ну, понимаешь? Чтобы это было похоже на настоящий семейный ужин, а не на торопливую встречу посреди дня.
Я быстро отправляю Зое сообщение с просьбой о помощи и рассказываю столько, сколько успеваю.
Зоя: О боже. Я разберусь. Знаю, что телефон по-прежнему у него. Возможно, мне удастся его найти: Рафаил отслеживает все наши устройства, а номер Марии входил в семейный тариф. Сохраняй спокойствие.
Хорошо.
Все еще может обойтись.
Я справлюсь.
Я напряженно смотрю в окно, пока наконец не замечаю их. Вадька как раз подъезжает. Не успеваю добраться до двери, а он уже вышел из машины и отстегивает Луку от детского кресла.
Подождите.
У Луки в руках цветы?
О боже.
Да.
Этот маленький мальчик действительно держит цветы.
Я открываю дверь и вижу его на пороге — с гордой улыбкой и красочным букетом в маленьких ручках. Позади стоит Вадька и выглядит… немного смущенным.
Если честно, это самая удивительная часть происходящего.
Я никогда не видела у него такого мальчишеского обаяния.
— Вадька, — с улыбкой произношу я, пока сердце совершает медленный, невесомый кувырок. — Я сама вышла бы к машине. Необязательно было отстегивать Луку и все такое.
Вадька серьезно пожимает плечами. Хмурит брови и взъерошивает волосы сына. От него естественно исходит тихая защитная сила.
Горло сжимается.
Почему-то, когда я вижу, как он обращается с маленьким сыном, моя собственная потребность в защите, заботе и любви становится еще острее.
— Я должен научить его быть мужчиной, — говорит Вадька так, словно это очевиднейшая вещь на свете. — Настоящий мужчина не ждет свою женщину у обочины. Он подходит к двери. Лука, открой дверь перед тетей. Помоги ей сесть.
Мое сердце окончательно сдается.
— Правильно, — торжественно кивает Лука, словно десятки раз репетировал эту фразу. — И приносит ей цветы. Ты такая красивая, тетя. Такая-претакая красивая.
Он сияя протягивает букет, а на щеке появляется та самая ямочка — тайное оружие, которым он прекрасно умеет пользоваться.
Я приседаю, целую его милую щечку и обнимаю так крепко, что не хочется отпускать.
— Ты сам выбрал для меня цветы?
— Нет, — с детской честностью отвечает он. — Папа выбрал. Но он сказал, чтобы я их тебе принес.
Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно прорывается.
Поднимаю взгляд на Вадьку и клянусь…
Клянусь, он краснеет.
Огромный, покрытый татуировками силовик в кожаной куртке, разъезжающий на мотоцикле, стоит на моем крыльце и краснеет, потому что сын раскрыл его мягкую и нежную сторону.
Мое гребаное сердце.
— Тогда, пожалуйста, передай папе, что они прекрасны, — говорю я, подмигнув Луке.
— Она сказала, что они прекрасны! — кричит Лука Вадьке, подпрыгивая на месте, словно на пружинах.
— Я слышал, — отвечает тот низким, плавным голосом, в котором звучит тепло, доступное только Луке.
Он подмигивает мне, и внизу живота мгновенно разгорается опасное трепетание.
— Давайте поставим цветы в воду. Я найду вазу, а потом поедем ужинать. Слышал, там подают молоко в стаканчиках в форме животных?
— Стаканчики-животные! — сияет Лука.
Серьезно, детей настолько легко обрадовать?
— Мы пойдем с тобой, — говорит Вадька, направляясь следом за нами.
Но я не хочу впускать их внутрь.
Я не успела прибраться.
Мария постоянно ворчала из-за моего беспорядка. Сама она всегда была безупречной и собранной — словно ожившая картинка из Pinterest.
Но и у меня не полный кошмар.
Есть корзина с бельем, пара стаканов в раковине, покосившаяся башня нераспечатанных писем и, да, несколько пакетов с покупками, которые я еще не разобрала.
Просто видно, что здесь живут.
Не грязно и даже не хаотично.
Пока я вожусь с цветами, замечаю, как Вадька смотрит на входную дверь, словно она лично его оскорбила. Трогает замок, осматривает окна, оценивает дверную коробку с тем суровым выражением, которое ясно говорит: он недоволен.
— Это твой замок? — спрашивает он так, словно я сообщила, что по ночам вообще не закрываю дверь.
— Что?
— Я выбью его пластиковым молотком Луки. Это никуда не годится.
Я закатываю глаза и резко выдыхаю.
— Разве ты не сказал, что угрозы со стороны ирландцев не существует?
— Нет, — огрызается он, и глаза становятся темными, грозовыми. — Я сказал, что конкретная информация оказалась ложным следом. Но тебе определенно угрожает опасность, Рут. Мы приставили к тебе охрану.
Я застываю.
— И когда ты собирался мне об этом рассказать?
— Сегодня, — отвечает он, качая головой, словно уже устал от разговора. — Они следят за тобой со вчерашнего вечера. Но этот замок? Нет. Здесь не место самодеятельности. Я поговорю с хозяином квартиры.
— Я сама могу с ним поговорить.
— Можешь. Но я решу вопрос быстрее. И прежде чем начнешь свою речь о сильной самостоятельной женщине, вспомни…
— Это самая большая кровать, которую я видел! — кричит Лука из спальни.
Он уже скачет на моем матрасе, словно вместо ног у него пружины.
Я испуганно ахаю.
— О боже, Лука, не делай этого! Ты можешь упасть!
Я направляюсь к нему.
— Лука! — отцовский голос Вадьки рассекает комнату — резкий и властный. — Слезай. Немедленно.
Лука плюхается на попу. Глаза широко раскрыты, нижняя губа уже дрожит.
— Я просто хотел попрыгать, — тихо произносит он.
Вадька быстро подходит, опускается на колени и одним стремительным защитным движением обнимает сына.
— Знаю, приятель. Но ты можешь сильно пострадать. Мой двоюродный брат упал с кровати и сломал ключицу.
— Что сломал? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.
— Вот эту кость.
Вадька осторожно касается его плеча.
— Приятного мало. Тебе было бы больно, и пришлось бы несколько недель носить руку на перевязи.
Губа Луки снова начинает дрожать.
— Но я хочу.
Он хмурится.
— Ты не можешь запретить мне прыгать на кровати!
О нет.
Начинается.
— Это моя кровать, — твердо вмешиваюсь я. — Если папа сказал, что прыгать нельзя, значит, нельзя. Даже если бы он разрешил, я все равно сказала бы нет. Кровати предназначены не для этого.
Начинается небольшая истерика: Лука размахивает руками и ногами, громко и непрерывно выражая недовольство.
Вадька снова подхватывает его и крепко прижимает к себе. Его челюсти сжаты, взгляд затуманен.
Я вижу это.
Острую грань, на которой держится его самообладание.
Вспоминаю, как Мария рассказывала, что в подобные моменты садилась рядом с Лукой, помогая Вадьке смягчить собственные острые углы и избавиться от жестокости, передававшейся ему словно проклятие.
Он проделал огромный путь.
Люди любят выставлять чудовищами мужчин, которые хотя бы на секунду теряют контроль, но я понимаю это давление.
Родительство жестоко.
Постоянно.
Безжалостно.
И порой кажется, что здравый рассудок раскалывается на части.
— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я, вспоминая слова Марии о том, что в такие моменты нужно просто быть рядом.
— Все нормально, — слишком тихо отвечает он.
Я понимаю, что это неправда.
Мы поговорим позже.
Обязательно.
Думаю, разговор поможет нам обоим.
— Теперь у меня уже много опыта, — наконец говорит он низким голосом. — И если честно, глупо ожидать от ребенка контроля над эмоциями, когда воспитывающие его взрослые не умеют контролировать собственные.
Он усмехается.
— Меня не пугает маленький шарик неуправляемой эмоциональной энергии.
Хм.
Я это запомню.
Вадька усаживает Луку к себе на колено и спокойно встречает его взгляд.
— Но послушай. Если не будешь хорошо себя вести, мы не пойдем в ресторан. Поедем домой. Ты поешь — и сразу в постель. Никаких стаканчиков-животных. Никаких мультиков. Никакого десерта.
Уф.
Он играет жестко.
— Но я…
— Лука, — перебивает Вадька непреклонным тоном. — Ты меня слышал.
Лука надувает губы, но кивает.
Истерика растворяется.
Буря проходит.
А я?
Просто стою и наблюдаю, как мужчина, в которого я, возможно, влюбляюсь, превращается в отца, на которого его сын всегда сможет положиться.
И мне кажется абсурдным…
Нет, это и есть абсурд.
Некоторые родители ожидают от детей безупречного контроля над эмоциями, хотя сами не способны совладать с собой и пяти гребаных минут.
Серьезно?
Вы устраиваете истерики в дорожных пробках, но ребенку запрещено плакать, услышав нет?
Да ладно.
А я тем временем умею проявлять эмоции строго по расписанию. Раскладываю их по отдельным ящикам как профессионал. Запираю в коробке, приклеиваю ярлык с улыбкой и продолжаю двигаться.
Вадька все тем же глубоким и спокойным голосом продолжает: — Но если начнешь плохо вести себя в ресторане, то знаешь, что произойдет.
Он смотрит на Луку — тем молчаливым и невозмутимым взглядом, который пресекает любой спор еще до его начала.
Лука не произносит ни слова.
Ни единого.
Только слегка надувает губы и кивает.
Вадька не доверяет внезапному прекращению истерики.
Что-то подсказывает, что это основано на личном опыте.
И я не могу объяснить — господи, как бы мне хотелось, — но вид мужчины, способного так себя контролировать…
Это равновесие суровости и нежности, власти, пронизанной любовью…
Оно растапливает меня.
Полностью.
Распускает тугой узел внутри, о существовании которого я даже не подозревала.
Возможно, потому, что у меня такого никогда не было.
Возможно, именно о такой любви я мечтала в детстве — непоколебимой, надежной и сильной.
У меня не было даже человека, способного заменить отца, или матери, активно участвовавшей в моей жизни. До появления Вадьки я либо оставалась предоставлена самой себе, либо находилась под опекой Марии.
Поэтому давным-давно решила, что не создана для материнства.
Я к нему не приспособлена.
Во мне нет той мягкости, которая нужна детям, и я не хочу причинить больше вреда, чем принести пользы. Всегда считала, что из меня не получится хорошей мамы.
Однажды Мария сказала: — Я не согласна. Ты уже умеешь любить безусловно, а это главное. Возможно, самое главное.
Мне хотелось ей поверить.
Правда.
Но я не уверена, что она была права.
Я смотрю, как перед выходом Вадька ведет маленького Луку в туалет, и использую эту минуту, чтобы глубоко подышать и подумать.
В последнее время я держалась от Вадьки подальше.
Все становилось… слишком привычным.
Слишком уютным, кокетливым.
А это небезопасно.
Ни для него, ни для меня.
Той ночью в конспиративном доме, если бы он прикоснулся ко мне — прикоснулся по-настоящему, а не просто целомудренно обнял или по-братски поцеловал в щеку, — остановила бы я его?
Захотела бы остановить?
Нет.
Черт, не захотела бы.
Каждый раз, когда он рядом, кожа словно воспламеняется. Сердце начинает колотиться, и верх берет странная, почти подростковая версия меня — раскованная, кокетливая и безрассудная.
Раньше я никогда так на него не смотрела.
Только в последнее время.
Но жестокая правда заключается в следующем: Теперь он не женат.
И как не влюбиться в человека, который так естественно любит самых дорогих тебе людей?
Мне нравится видеться с Лукой.
Правда.
Но знаю, что будет лучше — и безопаснее, — если я продолжу держаться подальше от его отца.
— Я хочу картошку фри, — говорит Лука, возвращаясь в комнату и выпячивая нижнюю губу, словно маленький утенок, — сплошное упрямство и очаровательная обида.
— Тогда будешь хорошо себя вести? — спрашиваю я, вскинув бровь. — Или тебе нужно вернуться домой и сидеть в своей кровати?
Лука ерзает на месте, переступая с ноги на ногу, словно маленький шарик неугомонной энергии.
Но если даже я ни за что не смогла бы выиграть спор у Вадьки, то у этого мальчика и подавно нет шансов.
Лука хороший.
Да, порой немного неуправляемый, но хороший.
У него сильная воля и мягкое сердце.
— Ладно, — наконец отвечает он, выдыхая так, словно согласие стоило ему огромных усилий. — Я буду хорошо себя вести. Можно мне прыгнуть еще один раз? Пожалуйста?
На губах Вадьки появляется тень улыбки. Он медленно качает головой, а затем отпускает маленькую ручку сына.
— Один раз, — соглашается он, указывая на кровать. — Но прыгай в мою сторону, хорошо? Чтобы я смог поймать тебя, если упадешь.
— Можно, тетя Рут? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.
Почему это самое очаровательное зрелище в моей жизни?
Он разбегается и прыгает посреди кровати, раскинув руки и целясь прямо в Вадьку.
А тот, словно это самая естественная вещь на свете, ловит его в воздухе и прижимает к груди. Затем целует в макушку.
Один из тех нелепо нежных моментов, которые бьют прямо в сердце.
Так чертовски мило, что становится немного больно.
И тут я вспоминаю сообщение.
И голосовую почту.
— Эй… Ты еще когда-нибудь проверяешь телефон Марии? — тихо спрашиваю я.
Он качает головой.
— Нет, не проверяю. Но иногда по-прежнему слушаю ее приветствие на голосовой почте.
Он ненадолго замолкает, затем добавляет: — Теперь ей ничего не приходит. Ни сообщений, ни голосовой почты. Даже когда она была жива, ей почти всегда писала и звонила только ты.
— Хорошо. Просто я, возможно, оставила ей голосовое сообщение. Я скучаю по ней и…
Горло сжимается.
— Все нормально, — мягко говорит он. — Я не стану его слушать.
Я пытаюсь облегченно выдохнуть, но не получается.
О сообщении я ему не говорю.
Не могу.
И даже не знаю, действительно ли чувствую облегчение.
Тут телефон вибрирует.
Сообщение от Зои.
Зоя: Нашла телефон Марии.
Следующее приходит почти сразу.
Зоя: Он у Вадьки в кармане.
Пиздец моей жизни.

----------

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10
ВАДЬКА
Я обожаю смотреть, как Рут общается с Лукой. В этом есть нечто успокаивающее, дарящее ощущение целостности.
Когда понимаешь, что ребенок не получает необходимого — еды, крыши над головой, любви или безопасности, — внутри ломается что-то основополагающее.
Хороший родитель истекает кровью ради своего ребенка. Мы опустошаем кошельки и жертвуем сном, удобствами, даже рассудком — лишь бы с ним все было хорошо.
А после смерти Марии у Луки осталась одна огромная, зияющая потребность, которую я не в силах удовлетворить, как бы ни старался.
Потому что я не она.
Она проявляла мягкость там, где я бываю жестким. Она заботилась и утешала там, где я защищаю. Несла нежность в те уголки, до которых я даже не умею дотягиваться.
А Рут…
Черт.
Я знаю, что влюбляюсь в нее.
Не влюбиться невозможно.
Я вижу, как она любит моего сына, и знаю, насколько сильно любила мою жену.
Это ошеломляет.
И пугает.
Потому что то, что есть между нами с Рут, важно. Хрупкое мерцание тепла в мире, который после смерти Марии стал почти исключительно холодным и темным.
Я ужасно боюсь, что, если начну торопиться или сделаю неверный шаг, это пламя погаснет.
Я потеряю ее.
А этого допустить нельзя.
Я не могу потерять Рут.
В ресторане она становится настоящим чудом. Лука не сидит на месте, постоянно подпрыгивает и ерзает, а Рут просто подстраивается. Берет лежащий на столе карандаш и начинает рисовать на бумажной салфетке-подложке — крестики-нолики и человечков из палочек.
Потом выдумывает нелепую историю о короле Луке — храбром и отважном правителе волшебного королевства, вооруженном мечом из драконьих костей и увенчанном короной из солнечного света.
Я откидываюсь на спинку стула и просто наблюдаю за ними.
— Папа, — зовет Лука, глядя на меня со своей фирменной улыбкой. — Изобрази голоса.
— Лука… не здесь. Мы в ресторане. Ты играешь с тетей…
— Папа, пожалуйста. Изобрази голоса, папа.
В глазах Рут искрится озорство. Она ухмыляется.
— Да, папа. Изобрази голоса.
Господи блядь.
Я демонстративно закатываю глаза, беру салфетку и оборачиваю вокруг пальца, сооружая импровизированную куклу.
А потом начинаю представление — разыгрываю целый нелепый спектакль с пальчиковыми куклами и нарочито утрированными голосами.
Рут смеется до слез, а Лука хлопает так, словно сидит на бродвейском шоу.
И знаете что?
Это… приятно.
Впервые я не чувствую себя родителем-одиночкой.
И не потому, что Рут похожа на Марию.
Она не похожа.
Совершенно.
Мне нужно перестать их сравнивать.
Рут — это Рут.
И я люблю ее именно такой.
Это не новое открытие. Я люблю ее уже давно… только по-разному.
Любил, когда она была нескладным угловатым подростком, отчаянно нуждавшимся в том, чтобы хоть кто-нибудь ответил ей любовью.
В те времена я был парнем ее сестры.
Защитником.
Почти старшим братом.
Я отгонял ее обидчиков, учил водить машину и помогал распределять деньги. Вместе с Марией мы следили, чтобы у нее было все необходимое.
Но это?
То, что я чувствую сейчас?
Совсем другое.
И я постоянно спрашиваю себя: не люблю ли я ее только потому, что сейчас уязвим?
Наконец официантка приносит еду: высокие бургеры, горы картошки фри и маленькие емкости с кетчупом.
Лука набрасывается на все так, словно не ел несколько дней.
— Ого, похоже, у этого парня скачок роста, — с улыбкой замечает Рут.
— И не говори, — бормочу я. — Когда он вырастет, мне конец.
Она посмеивается.
— Мария убила бы тебя за ругань при ребенке.
Сегодня имя Марии впервые произносится вслух, но мне не хочется свернуться в клубок и заплакать.
Наверное, это прогресс.
— Прости, Лука, — говорю я, потирая шею сзади. — Не повторяй это слово.
— Знаю, — отвечает он, жуя картошку. — Мне нельзя говорить блядь.
Рут фыркает.
Мелкая нахалка.
Уверен, она ругается чаще меня.
Мы съедаем уже половину десерта, когда волосы на затылке поднимаются дыбом.
Электрическое, ползущее по коже ощущение: что-то не так.
Здесь кто-то есть.
Только не это, блядь.
Не сейчас.
Не когда я вышел с сыном и сестрой покойной жены.
Но ирландцы не останавливаются.
И я это знаю.
Слишком хорошо, мать их, знаю.
Они долго молчали, и я им не доверяю.
Я дважды стучу пальцами по столу, привлекая внимание Рут. Лука счастливо ест мороженое.
Она вопросительно смотрит на меня.
— Останешься здесь на минуту? Я сейчас вернусь.
Она склоняет голову набок, вопросительно вскинув брови, но я лишь один раз качаю головой.
Нет.
Не стану ее пугать из-за того, что может оказаться пустяком.
Мы не гоняемся за тенями.
Не вдыхаем жизнь в призраков.
Я выбираю длинный путь до туалета, медленно обходя ресторан по кругу.
Все кажется нормальным.
Пока внезапно не перестает.
В углу стоит столик.
Четверо мужчин.
И все смотрят прямо на меня.
Я не отвечаю взглядом.
Не вступаю в контакт.
Просто опускаю ладонь на рукоять пистолета и ощущаю под пальцами холодную твердую уверенность.
Затем возвращаюсь прямиком к нашему столу, хватаю бумажник и бросаю деньги.
— Нам нужно уходить, — тихо, но твердо говорю я. — Немедленно.
— Папа… — начинает Лука.
— Сейчас, Лука, — обрываю я низким и резким голосом.
Его губа дрожит, но Рут не медлит ни секунды. Подхватывает его на руки так, словно делала это тысячу раз.
— Слушай папу, — спокойно и уверенно говорит она. — Прямо сейчас.
Мы втроем движемся к выходу как единое целое — собранно, не отходя друг от друга.
Позади скребут по полу отодвигаемые стулья.
Черт.
Я мог бы справиться с ними.
Со всеми.
Но со мной Рут и Лука.
Блядь.
Я осматриваю парковку и замечаю нашу машину — внедорожник стоит рядом с фургоном.
Я намеренно так припарковался.
Прикрытие.
Варианты.
— Иди к машине, — быстро и тихо говорю Рут. — Немедленно. Пристегни его.
Хватит играть от обороны.
На этот раз я буду действовать на опережение.
Она торопливо направляется к машине, таща Луку за собой и крепко удерживая. Для своего возраста он крупный, а она такая маленькая, что кажется, будто сейчас сложится пополам под его весом.
Я поворачиваюсь — и оказываюсь лицом к лицу с двумя мужчинами.
Мгновенно понимаю: ирландцы.
Чувствую это по их стойке.
Вижу по глазам.
Оружие уже в руках.
Я не жду.
Не колеблюсь.
— Беги, Рут! — кричу я.
В жилах лед.
Я нажимаю на спуск.
Первому — точно между глаз.
Второго раню в плечо. Он падает с криком, а я заканчиваю дело.
Еще один выстрел.
Прямо между глаз.
Я иду к ним, всаживая пули в тела.
Одну за другой.
Убеждаюсь, что они больше не поднимутся.
Никаких вторых шансов.
Никакого милосердия.
Они даже не успели полностью выхватить оружие.
Любители.
Или просто меня недооценили.
Задняя парковка пуста. Свидетелей нет — кроме старика, сидящего в машине с широко распахнутыми глазами.
Он застыл.
Смотрит на меня так, словно увидел шагающую смерть.
Возможно, именно ее он и увидел.
Я рывком распахиваю рубашку и показываю выжженное на коже клеймо братвы.
Братство.
— Уезжай, блядь, — тихо и спокойно приказываю я.
Он кивает и срывается с места, словно перепуганная собака.
Хорошо.
Никто не станет связываться с братвой.
А даже если станет — начальник полиции сидит в гребаном кармане Рафаила.
Я немедленно звоню ему, продолжая осматривать территорию и убеждаясь, что больше никто не оказался настолько глуп, чтобы напасть на нас.
Ввожу его в курс дела.
— Куда вы едете? — спрашивает он.
— Ко мне домой.
Никаких признаков слежки.
Пока ситуация не требует ехать в конспиративный дом.
Но сумка собрана и готова — на всякий случай.
Гребаный пиздец.
Я убираю пистолет в кобуру и направляюсь к машине.
Рут и Лука в безопасности…
Пока.
Но эти ублюдки еще заплатят.
Я открываю водительскую дверь и вижу ее.
Она сидит на моем месте.
— Я поведу, — заявляет Рут.
— Ни хуя ты не поведешь, — огрызаюсь я. — Пересядь на пассажирское сиденье.
Она сердито смотрит на меня.
— Ты издеваешься? Адреналин хлещет по твоим венам, словно наркотик у торчка на отходняке. Сейчас тебе небезопасно садиться за руль. Я поведу.
Я резко выдыхаю.
Она права.
Ненавижу это, но она права.
Обхожу машину, однако перед тем, как сесть, наклоняюсь к ней.
Мне уже насрать.
Она перешла черту.
И должна понять, с кем имеет дело.
Я выдерживаю паузу, а затем усмехаюсь.
— Пока я позволю тебе вести, маленькая Рут. Но за это ты окажешься у меня на коленях. Клянусь, блядь. Обычно я так не поступаю, и…
— Угрожаешь мне приятным времяпрепровождением? — с ухмылкой перебивает она, мгновенно находя ответ.
Но щеки окрашиваются розовым.
Пиздец.
Ей это нравится.
Черт.
Я закрываю за собой дверь и сажусь на пассажирское место. Она права — тело все еще вибрирует от адреналина.
Нужно остыть.
И снова связаться с Рафаилом.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
— Все нормально, — отвечает она, не отрывая взгляда от дороги. — А ты?
Я оглядываюсь назад. Лука в наушниках смотрит мультфильм на ее телефоне, совершенно невозмутимый.
Ничего не замечает.
— Он ничего не видел, — шепчет она, словно сама пытается в это поверить.
— Блядь.
— Вадька, — бормочет Рут. — Тебе правда нужно перестать ругаться.
— Знаю, знаю…
Я проверяю сообщения от Рафаила. Нет никаких доказательств, что поблизости остались другие ирландцы.
Но те двое?
Их нападение казалось личным.
Слишком личным.
Будто они мстили или были связаны с кем-то, кого я уже отправил на два метра под землю.
Неудивительно.
К этому моменту я перебил уже половину гребаной Ирландии.
Я ходячая мишень.
Мы въезжаем на подъездную дорожку. Голова Луки клюет — он едва держится в сознании.
— Останься здесь на ночь, — говорю я Рут.
Знаю, как это звучит. Словно я к ней подкатываю, приглашая остаться.
Но дело не в этом.
Не в этот раз.
— Только сегодня. Я хочу сделать твою квартиру безопаснее, прежде чем ты вернешься. Хорошо?
— Ладно. Но если думаешь, что мы снова будем обниматься в твоей постели, забудь.
На ее губах мелькает улыбка.
— Разумеется, нет. Ты ляжешь в гостевой комнате. Она хорошая.
— Знаю. Мария специально ее обустроила. Всегда надеялась, что мама приедет погостить.
Но мама не приехала.
Ни разу.
Мы заходим в дом. Рут готовит Луку ко сну, пока я направляюсь на кухню.
— Тебе нужно связаться с Рафаилом? — спрашивает она, возвращаясь.
Голос напряжен, словно Рут к чему-то готовится.
— Да. А что?
— Я пойду готовиться ко сну.
Я опускаю взгляд.
Лука уже умылся, почистил зубы, переоделся в маленькую пижаму и прижимает к себе любимую мягкую игрушку.
Она сделала все, тихо и быстро.
Присутствие еще одного взрослого словно сняло с моих плеч тяжесть, о которой я даже не подозревал.
— Да. Я почти закончил.
— Хорошо, — мягко отвечает она. — Пойду переоденусь. Наверное, у меня здесь осталась какая-нибудь одежда?
Возможно.
Раньше она постоянно бывала в этом доме.
Когда Мария была жива.
Я опускаюсь на диван, а Рут оглядывается на меня.
— Тебе тоже стоит переодеться во что-нибудь удобное.
Она права.
Мы укладываем Луку и вместе идем к гостевой комнате, притворяясь, что в этом нет ничего интимного.
Притворяясь, что не думаем о том, каково это — быть рядом.
Прикасаться друг к другу.
— Лука уснул, — тихо говорю я. — А ты… ты попала в неприятности.
— У нас не такие отношения, — отвечает она, но взгляд выдает ее.
Она хочет.
Господи, еще как хочет.
— Думаешь, можешь мной командовать?
— Хорошо, — низко и нарочито медленно произношу я, пересекая комнату. — Ты переоденешься. Я тоже схожу переоденусь. Потом ляжешь ко мне на колени и получишь то, что давно заслужила.
Она просто стоит на месте.
Бросает вызов.
Улыбается своей порочной улыбкой, которая говорит, что она меня не боится.
Нет.
Она хочет, чтобы я потерял контроль.
Хочет узнать, насколько далеко я зайду.
Опасная малышка.
— Рут, — предупреждаю я.
Она медленно, греховно медленно поворачивается и наклоняется над комодом.
Намеренно.
Задница приподнимается, дразня и провоцируя. И тут я замечаю как перехватывает ее дыхание. Как бедра совсем немного раздвигаются, как пальцы крепче сжимают край комода, словно она готовится.
Она не сопротивляется, предлагает себя.
Предупреждающий шлепок, который я собирался ей дать, превращается в нечто другое в тот самый момент, когда ладонь опускается на ягодицу.
Хлопок раздается громко.
Кожа о кожу.
Она ахает.
А затем стонет.
Блядь.
У меня мгновенно встает.
Я наблюдаю, как по ее коже разливается жар, как выгибается позвоночник, а тело подается назад, требуя продолжения.
И я продолжаю.
Еще один шлепок.
Потом еще.
После четвертого она уже тяжело дышит. Ноги раздвигаются шире — теперь без всякого стыда, — а бедра покачиваются вперед, словно ей отчаянно не хватает трения.
Моя выдержка рушится.
Я не могу остановиться.
— Думаешь, это игра? — хрипло спрашиваю я, наклоняясь к ее уху.
Вдыхаю ее запах: жар, пот, желание.
— Тебе нравится меня провоцировать, малышка?
Она кивает, задыхающаяся и бесстыдная.
— Да, — шепчет она. — Хочу, чтобы ты это делал.
Господи блядь.
Моя ладонь снова опускается на нее — на этот раз сильнее и под таким углом, чтобы попасть в складку между ягодицей и бедром.
Все ее тело вздрагивает…
А потом плавится от удара.
Она снова стонет, и этот звук напоминает молитву.
— А теперь скажи, — бормочу я, прижимаясь губами к ее челюсти, — ты будешь хорошо себя вести?
— Пока, — отвечает она.
Все еще дерзит, улыбается.
Я мрачно и опасно ухмыляюсь.
— Маленькая нахалка.
— А если не буду… ты снова это сделаешь? — дразнящим голосом спрашивает она, хотя по краям слышится дрожь.
Я хватаю ее за бедро, впиваясь пальцами.
— Еще раз так поступишь, — рычу я, — и я отхлещу твою задницу ремнем.
Она заметно вздрагивает.
Не от страха.
От желания.
Рут торопливо начинает собирать одежду, но руки дрожат.
— Я переоденусь в ванной, — напряженно говорит она.
Потом оглядывается через плечо, и голос становится мягким и серьезным: — Нам нужно быть осторожными, Вадька.
Объяснения не требуются.
Она говорит не об ирландцах.
И не об угрозе за этой дверью.
Она говорит о нас.
О происходящем между нами.
О грани, на которой мы танцуем.
Я раздеваюсь.
Сначала снимаю рубашку.
Затем брюки, пока возбуждение все еще потрескивает в крови молниями.
Телефон Марии выпадает из кармана и с глухим стуком ударяется о пол — словно оглашенный приговор.
Меня пронзает резкая вспышка вины.
Я поднимаю телефон и кладу на комод.
Затем смотрю в потолок.
Какого хуя мы творим?
И почему терять контроль так приятно…
Но только с ней?
Есть одно новое голосовое сообщение.
Кто вообще сейчас их оставляет?
Потом я вспоминаю: Рут сказала, что записала одно, а я пообещал не слушать.
Но тут замечаю еще и текстовое сообщение.
Я сажусь на кровать и открываю его.
Глаза расширяются.
Сердце начинает колотиться быстрее.
Ну ни хуя себе.

----------

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11
РУТ
Не думаю, что когда-нибудь в жизни была настолько возбуждена. Ни разу. Даже близко нет.
Я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы мужчина меня отшлепал. Но с Вадькой? То, как он смотрел. Властность в голосе. Жесткий удар ладони по моей коже?
Все это мгновенно сорвало меня с тормозов.
Я насквозь мокрая. Настолько, блядь, возбуждена, что еще секунда — и я заберусь в кровать, сорву с себя одежду и доведу себя рукой до оргазма, лишь бы немного снять напряжение.
И что хуже всего?
Он знал.
Этот самодовольный ублюдок точно понимал, что со мной делает.
Каждый раз, когда он начинает командовать. Каждый раз, когда я сопротивляюсь. Каждый раз, когда называет меня маленькой нахалкой, по телу словно пробегает разряд тока. Я вибрирую от возбуждения. Дрожу от одной мысли об этом. Я хочу его.
Было бы так ужасно, если бы между нами случилось что-нибудь необязательное?
Просто… утешение.
Кожа к коже.
Кто смог бы нас осудить?
Мы оба пережили слишком многое.
О чем я вообще, блядь, думаю?
О боже.
Но вот я нахожусь в его доме. И возбуждена сильнее, чем когда-либо с любым прикасавшимся ко мне мужчиной. А ведь я никогда — никогда — не занималась сексом с человеком, который мне по-настоящему дорог.
Ни разу.
Я даже не знаю, каково это.
И хочу узнать.
Господи, как же я хочу.
Но мне нужно быть рядом ради Луки. Оставаться его тетей. Его опорой. Нельзя размывать границы и становиться девушкой его папы.
…Правда?
Я качаю головой, прогоняя фантазию, и проверяю сообщения.
Одно от Зои.
Зоя: Ты в доме? Я слышала, в ресторане произошла драма.
Значит, теперь мы называем это драмой?
О, я обязательно выскажу ему все, что думаю.
Рут: Я в порядке. Он переодевается, поэтому я проберусь внутрь и удалю сообщение с ее телефона.
Зоя: Хорошо. Он еще его не видел?
Рут: Не думаю…?
Я действительно уверена?
Нет.
Ну и черт с ним.
Нужно придумать, как пробраться в его комнату. Телефон был у Вадьки — в руке, в кармане, — и я точно знаю, что делать дальше.
Крайне важно добраться до устройства, потому что, если он увидит то тупое гребаное сообщение, которое я отправила…
Господи.
Но почему я так упорно все отрицаю?
Неужели наступит конец света, если он прочитает?
То, как Вадька только что прикасался ко мне, заставляет задуматься…
Может, дело не только во мне. Может, не я одна испытываю подобное. Возможно, он тоже это чувствует.
Чувствует?
Но что, если он действительно меня хочет? Что, если между нами что-нибудь начнется — хоть что-то, хотя бы один короткий момент, — а потом… Что, если он поймет, что ошибся?
Я не Мария. Никогда ею не была. И никогда не стану.
Я иду в гостиную. Каждый уголок хранит воспоминание о сестре. Здесь до сих пор слышатся отголоски ее жизни.
Возможно, именно за эту нить мне и нужно держаться.
Вадька и Лука напоминают: даже когда любимый человек уходит, мир продолжает вращаться. Жизнь не останавливается. И, может быть, мне нужно помнить, что всегда — всегда — остается повод для благодарности.
Дом небольшой. Мария и Вадька постарались устроить все так, чтобы Лука всегда находился поблизости. Его маленькая комната расположена рядом с кухней: он мог играть неподалеку, выходить и помогать ей готовить или просто быть рядом.
Все было уютно, продуманно и по-домашнему.
Сестра обожала украшать дом — была одержима оформлением пространства — и сделала его прекрасным. Мягкие белые и бежевые оттенки, чистые линии, приятные фактуры.
А комната Луки? Единственное место, где она позволила расцвести хаосу. Разрешала ему устраивать беспорядок и давать волю воображению.
Я заглядываю внутрь и вижу рисунки на комоде. Розовые пятна. Кривой кувшин. Приклеенные к стенам портреты — небрежные, яркие и полные жизни.
По моей вине у него няня-стерва, и я должна все исправить. Он заслуживает лучшего. Гораздо лучшего.
Я прислушиваюсь, пытаясь понять, где находится Вадька. Возможно, ушел в кабинет или на кухню. Но нет, конечно же, он в спальне. Что, если прямо сейчас смотрит в телефон Марии?
Черт.
Я тихо иду по коридору к его комнате. Каждый звук кажется оглушительным. Сердце бьется в груди, словно предупреждая об опасности. И тут я замечаю тонкую полоску света под дверью кабинета.
Значит, он не в спальне.
Сердце останавливается, а затем начинает колотиться еще сильнее.
Нужно действовать. Сейчас.
Я быстро открываю дверь спальни.
Первым меня окутывает запах. Здесь больше не осталось ни следа сестры. Ни ее духов. Ни крема. Ни присутствия. Только Вадька.
Спокойная тяжесть его одеколона. Чистый аромат геля для душа. Остатки влажного пара после недавнего душа. Даже кровать выглядит иначе.
Темно-синие простыни, синее покрывало — нейтрально и по-мужски. Несколько раз в месяц сюда приходят уборщицы, и, похоже, они внесли небольшие изменения.
Это больше не спальня Вадьки и Марии. Теперь она принадлежит только ему.
Я быстро осматриваюсь. На комоде телефона нет. Перевожу взгляд на прикроватный столик… Вот он.
Маленький черный телефон подключен к зарядному устройству. Он к нему прикасался. Поставил заряжаться.
Черт.
Вероятность, что Вадька увидел сообщение…
Я подбегаю, хватаю телефон, разблокирую экран и удаляю текст.
— Что ты делаешь в моей комнате?
Я кричу.
Телефон выскальзывает из руки и с резким треском ударяется о пол.
Нет.
Я падаю на колени и дрожащими руками смотрю на экран. Через стекло тянется длинная неровная трещина. В горле застревает всхлип.
— Мне так жаль. Я не хотела…
— Все нормально, — низко говорит он. — Это просто трещина. Мы ее починим.
— Я только пыталась…
Мне не хватает воздуха. Слова застревают между стыдом и паникой.
И тут он оказывается рядом.
Прижимается лбом к моему, обхватывает лицо ладонями.
— Все хорошо, Рут.
И я не понимаю, почему он меня успокаивает.
От чего именно, по его мнению, мне требуется утешение?
Голос расслабленный, почти убаюкивающий. Он наклоняется и нежно целует меня в висок, словно я нечто драгоценное.
А потом я осознаю…
На нем только боксеры. И эти боксеры совершенно не скрывают эрекцию. У него охренительно стоит.
Обнаженная грудь. Греховно сексуальное тело. Татуировки тянутся по рукам, поднимаются по шее и покрывают широкую твердую грудь.
Чернила поверх мышц. Мощь в каждом сантиметре.
Я нерешительно протягиваю руку, даже не понимая зачем, — лишь знаю, что должна это сделать.
Словно у меня нет выбора.
Прижимаю ладонь к нижней части его живота, и он оказывается именно таким, как я представляла: теплым, твердым и сильным. Настолько мужественным, что внутри меня что-то освобождается.
Из горла вырывается тихий, первобытный звук, который я не успеваю сдержать.
Я чувствую — мучительно остро — биение собственного сердца. Нарастающую пульсирующую боль между ног. Эмоции мечутся, сменяя друг друга: горе, одиночество, а затем жгучая, неоспоримая потребность.
Он притягивает меня к себе. Ладони покидают лицо и зарываются в волосы. Вадька запрокидывает мою голову и без единого слова наклоняется к губам.
Когда наши рты соприкасаются, внутри происходит электрический взрыв. Каждый нерв вспыхивает. Я вырываюсь из собственных мыслей и полностью погружаюсь в тело — так, как никогда раньше. Его рот завладевает моим, а язык властно и жарко скользит по моему. Я отвечаю, потому что отчаянно хочу почувствовать его вкус. Из груди Вадьки вырывается низкий мужской звук — наполовину рык, наполовину стон, — затапливающий меня желанием.
Его рука плавно и уверенно спускается вдоль моей спины, а затем большая собственническая ладонь обхватывает ягодицу.
По телу вновь проносится острое, тяжелое осознание происходящего. Он целует меня как изголодавшийся мужчина, которого спасти могу только я. В этом есть боль. Но под ней мерцает надежда. Будто происходящее способно что-то значить. Будто мы оба еще способны жить.
— Моя сестра умерла, — шепчу я срывающимся голосом. — Но мы не умерли вместе с ней. Мы по-прежнему здесь. Все еще живы. Разве мы не заслуживаем жить?
Я немного плачу.
Знаю это, потому что грудь кажется вскрытой и обнаженной, а наш поцелуй и его интимность смешиваются с чем-то более глубоким.
С тем, что ломается внутри.
Он едва отстраняется и прячет лицо в моих волосах. Голос хриплый, словно разбитое стекло.
— Рут. Господи, Рут. Я прочитал твои сообщения сестре. Думал, это только я. Что лишь я один испытываю подобное. Я не знал. Не знал, что ты тоже это чувствуешь. Я думал, ты…
Голос обрывается, словно продолжать физически больно.
Он лишь качает головой, а потом внезапно поднимает меня, поддерживая ладонями под ягодицы, и снова касается губами моего рта.
Вадька идет к кровати так, будто не способен ждать ни секунды.
Если честно?
Я тоже.
Я не могу думать ни о чем за пределами этого мгновения.
За пределами того, что мне нужно.
Чего я хочу.
Теперь я точно знаю.
Я хочу его.
Он укладывает меня на кровать.
— Ты такая красивая, — шепчет он. — Такая охренительно красивая.
— Сними футболку, Рут, — хрипло просит он густым голосом. — Я хочу тебя увидеть.
Я медлю, сжав ткань в кулаке.
Но он обхватывает ладонью мое лицо и смотрит так искренне, с таким благоговением, что моя защита рушится.
— Красавица, — шепчет он. — Ты можешь мне довериться?
Я киваю. Просто знаю, что могу.
— Тогда давай подарим это друг другу, — тихо говорит он. — Никто не способен прикоснуться ко мне так, как ты. Мне больше никто не нужен. Я не могу доверять никому, кроме тебя, Рут.
Я стягиваю футболку через голову. Груди освобождаются, и его глаза темнеют. Рот накрывает сосок, а внизу живота взрывается жар. Потребность скручивает меня изнутри, и я хнычу. Упираюсь руками в кровать, пока он лижет грудь, прижимая язык к соску, пока тот не становится твердым и болезненно чувствительным. Затем слегка проводит по нему зубами, одновременно скользя ладонью между моих бедер и прижимая основание ладони к мокрой, набухшей плоти. Одной рукой он перекатывает сосок, а ртом ласкает другой, попеременно переходя от одного к другому, пока мне не начинает казаться, что я закричу.
— Ты охренительно красива, — рычит он. — И я тебя хочу.
Я провожу ладонями по его сильным татуированным рукам. И впервые вижу не мужчину, который когда-то любил мою сестру. Я вижу мужчину, который любит меня. И каким-то невозможным образом это меняет все.
Он прижимается лицом к моему животу, глубоко вдыхает мой запах, а затем широкими ладонями разводит ноги. И когда его язык касается меня… Блядь. Никогда прежде я не испытывала ничего настолько приятного, словно созданного специально для того, чтобы меня разрушить.
Я стону и инстинктивно тянусь к нему, но его ладонь с предупреждающим хлопком опускается на мое бедро.
— Руки вдоль тела, — приказывает он тем же низким властным голосом. — Тебе придется кое-что усвоить, женщина. Я позволяю тебе дерзить. Позволяю быть маленькой нахалкой. Но здесь? За закрытыми дверями? Я король. Ты меня поняла?
— А если я скажу нет?
Его глаза темнеют. Губы медленно изгибаются в усмешке, и он с тихим опасным смешком качает головой.
— Тогда мне придется научить тебя подчиняться.
— Это тебе нужно, маленькая нахалка? — спрашивает он, касаясь губами моего живота, глубоко вдыхая и раздвигая ноги. — Тебе требуется урок?
Он завершает вопрос долгим, ленивым движением языка по клитору, и мои бедра инстинктивно выгибаются.
Я ничего не могу с собой поделать.
— Нет, конечно, — шепчу я. — Я хорошая девочка.
Он снова проводит по мне языком — на этот раз медленнее.
— Тогда покажи, как кончают хорошие девочки, — бормочет он, бросая вызов. — Давай, ангел. Кончи на моем языке. Отпусти себя, малышка.
А затем он начинает жадно меня пожирать. Два пальца погружаются в скользкий жар и сгибаются именно так, как нужно, пока язык мучает клитор. Я стону и тянусь к нему, еще не осознав, что пошевелилась. Его ладонь с силой опускается на мое бедро, а между ног звучит мрачное предупреждение: — Я сказал не двигать руками, — рычит он. — Хочешь кончить — будешь выполнять мои приказы. Поняла?
— Да, — выдыхаю я.
Руки послушно опускаются вдоль тела. Я никогда раньше не играла в подобные игры. Но господи… Как же сильно они меня распаляют.
Он снова лижет меня, а пальцы проникают глубже и нажимают сильнее. Это идеально. Настолько точно, что я готова закричать. Я чувствую, как внутри нарастает сладкое, разрушительное напряжение.
— Ты уже близко, красавица? — благоговейно шепчет он низким голосом. — Кончи на моем языке. Я хочу это почувствовать. Хочу ощутить твой вкус. Кончи для меня.
Я срываюсь с края, погружаясь в оргазм, который переписывает саму реальность. Моя киска сжимается и пульсирует вокруг всего и ничего, а тело содрогается от его силы.
Сотрясающий землю. Расплавляющий кости. Лучший в моей жизни.
Ощущения настолько мощные, что я не могу дышать. Я разрушена и невесома, но хочу лишь одного — получить еще больше Вадьки.
Внутри сворачивается первобытная, дикая потребность.
— Я хочу тебя внутри, — отчаянно говорю я. — Я принимаю противозачаточные. Доверяю тебе. Знаю, что у тебя никого не было. Ты мне нужен.
Он стягивает боксеры и проникает в меня — толстый, идеальный, заполняющий до предела. Растягивает, пока я не начинаю дрожать и задыхаться, окончательно теряя способность мыслить.
Каждый толчок — обещание. Каждое движение члена внутри меня — заявление о праве собственности. Он двигается так, словно я принадлежу ему. Потому что в этот момент так и есть.
Он трахает меня, пока мы оба не кончаем. И в этом есть все. Первобытное. Настоящее. Эмоциональное.
Такой секс меняет что-то внутри тебя. Я жду чувства вины. Уверена, что оно придет. Но оно так и не появляется.
Я люблю его. Хотела подарить утешение. И происходящее казалось правильным. До сих пор кажется.
— Оставайся на месте, — снова говорит он низким, рычащим голосом. — Я приведу тебя в порядок, малышка.
Его теплая рука вновь приносит успокоение. Я уже почти сплю, когда он возвращается с влажной салфеткой, осторожно проводит ею между моих бедер и вытирает меня.
Я добираюсь до ванной и привожу себя в порядок, но по-прежнему чувствую себя оглушенной. Все еще кружится голова.
Я словно под кайфом. Словно одержала победу. Я не одинока в своих чувствах. Он испытывает то же самое.
Но мне нужно уйти отсюда — прежде чем на меня обрушится тяжесть произошедшего. Прежде чем последствия нас настигнут. И все же я ни о чем не жалею. Ни об одной секунде.
Он забирается ко мне в кровать — такой сексуальный, что это должно быть незаконно, — и бормочет: — Даже не говори, что жалеешь об этом.
Его голос хриплый и обнаженный.
— Я не жалею. И не хочу стать твоим сожалением.
Но спустя мгновение он говорит то же самое иначе, гораздо тише: — Я никогда не спал так хорошо, как в ту ночь рядом с тобой. Можешь остаться, Рут. Не нужно идти в гостевую комнату. Останься со мной. Давай немного отдохнем.
Я понимаю, что он имеет в виду. Не только физический отдых, но и тот, что проникает до самых костей. Возможность отпустить все — тревогу, горе и грызущий страх перед будущим.
— Да, — шепчу я. — Давай отдохнем.
Но даже когда произношу эти слова, разум отказывается успокаиваться и уже бурлит вопросами.
Что мы только что сделали? Куда двигаться дальше? Что все это вообще означает?
Но тяжелая рука, лежащая на моей талии, успокаивает лучше всего на свете. Мышцы расслабляются, и я глубже погружаюсь в матрас.
Он засыпает гораздо раньше меня. Дыхание становится глубоким и ровным, а теплое крепкое тело вытягивается вдоль моей спины.
И я ловлю себя на надежде — болезненной, отчаянной, — что где-нибудь и каким-нибудь образом Мария меня простит.

----------

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12
РУТ
Я просыпаюсь на следующее утро, запутавшись в простынях, насквозь пропахших им.
Тепло прошлой ночи еще не рассеялось, и я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы найти его, — но его нет. Место рядом со мной холодное. Пустое.
И на секунду меня охватывает страх: я зашла слишком далеко. Я ему не нужна. Я была лишь временной заменой — кем-то, кто ненадолго прогнал его одиночество, а я…
И тут я слышу шум воды в ванной. Он в душе.
О боже.
Молодец, Рут. Опять сразу придумала худший вариант.
Я резко сажусь, едва слышу тихий топот маленьких ножек в коридоре, а затем — как открывается дверь комнаты Луки. Сердце подскакивает к горлу.
О боже. Он уже достаточно взрослый, чтобы понять, что это значит, если я выйду вот так из спальни Вадьки?
Я вскакиваю, натягиваю толстовку — волосы растрепаны, сердце колотится — и вылетаю из комнаты как раз вовремя, нырнув в гостевую за секунду до того, как Лука показывается из-за угла.
Я как ни в чем не бывало распахиваю дверь, потягиваясь, будто все это время была там, поднимаю руки над головой и делаю вид, что только что не устроила поспешный побег из постели его отца.
— Доброе утро, — бодро говорю я, заставляя себя спокойно улыбнуться.
Он выглядит очаровательно: щеки розовые, а волосы торчат непослушной копной спутанных после сна кудряшек.
— Доброе утро. — Он расплывается в улыбке, сияя всеми зубами, сама невинность. — Я голоден.
— Конечно, голоден. Давай найдем тебе что-нибудь поесть, дружок.
Я бросаю взгляд в сторону спальни Вадьки, но он все еще в ванной. Внутри вспыхивает неуверенность. Мы будем говорить о том, что случилось прошлой ночью? А я вообще этого хочу?
Теперь я знаю распорядок Луки — я здесь уже достаточно давно. Усаживаю его за кухонный стол и ставлю перед ним тост, нарезанный кружочками банан и чашку молока. Его ноги радостно болтаются под стулом, а на маленьком личике застыло тихое довольство.
— Ты можешь сегодня остаться? — спрашивает он почти робко. — Я не хочу разговаривать с той злой тетей.
Я понимаю, кого он имеет в виду. Его няню. И чувство вины бьет меня куда сильнее, чем из-за всего, что мы с Вадькой делали прошлой ночью.
— Да, милый, я могу остаться. Не знаю, что там запланировал папа, но…
— Но она скоро придет, — говорит он.
— Она злая. Она говорит про папу плохое.
Я выпрямляюсь и прищуриваюсь, глядя на него.
— В смысле — говорит про папу плохое?
— Кто говорит? — доносится из коридора голос Вадьки.
А когда он входит в кухню — господи помилуй, — мои яичники взрываются.
Он только что из душа: темные волосы еще влажные и зачесаны назад. Кожа раскраснелась от горячей воды, и выглядит он так, будто только что шагнул из какого-то томного, запретного сна. На нем темно-серая рубашка, расстегнутая у ворота, — никакого галстука, одна лишь уверенность. Классические брюки на тон темнее, идеально скроенные и облегающие каждый мускул, словно их шили прямо по его телу. Он убийственно хорош. А рядом с сыном, с этим напряженным взглядом, прикованным ко мне, кажется еще опаснее, еще притягательнее.
Я не могу дышать. Не могу думать. Я могу только чувствовать.
Он подходит ко мне, упирается ладонями по обе стороны от моего стула и целует меня в щеку — медленно, намеренно, нежно. Это не просто проявление чувств. Это послание. Заявление. Он ни черта не жалеет о том, что мы делали прошлой ночью.
Я улыбаюсь, встречаясь с ним взглядом.
И я тоже.
И впервые за долгое время чувствую себя свободной.
Даже несмотря на то, что волосы у меня растрепаны, одежда измята, а бедра все еще липкие после прошлой ночи. Все это кажется восхитительно грязным — неправильным настолько, что у меня перехватывает дыхание. То, как между нами распределена власть, это неравенство заставляют меня замереть. Заставляют задуматься, что будет дальше.
— Умница, Лука, — говорит Вадька, взъерошивая волосы сына. — Твоя мама гордилась бы тобой за то, что ты выпил молоко.
Грудь сжимается. Я вспоминаю, как Луке было два или три года и как Мария всякий раз сияла, когда он допивал чашку. Эта боль никуда не исчезает. Но в такие моменты становится мягче.
К дому подъезжает машина. Вадька смотрит в окно, а затем снова на меня.
— Это няня, — говорю я.
— А. Точно, — говорит он чуть тяжелее, чем следовало бы. Он что, забыл?
— Поедешь в офис? — спрашиваю я.
— Нет. — Его челюсть напрягается. — Не поеду. Рафаил хотел отправить меня в Лондон — там случилось что-то срочное, — но я не оставлю вас с Лукой. Не тогда, когда ирландцы все еще где-то рядом. Я не верю, что они не появятся снова.
Я киваю.
— Логично.
И тут до меня доходит, как я выгляжу: волосы растрепаны после сна, одежда вчерашняя, а к коже все еще липнет грех прошлой ночи. В таком виде нельзя встречаться с няней. Особенно если она из тех осуждающих дам старой закалки.
— Я выгляжу ужасно, — бормочу я.
В его глазах вспыхивает огонек, и он целует меня в лоб.
— Ты прекрасна.
Я плыву к комнате, словно не касаясь пола. Я все еще скорблю, все еще раздавлена чувством вины — но какая-то часть меня наконец чувствует, что ее видят. Что ее желают. Мне нужно с кем-нибудь поговорить. С кем-то старше. С кем-то, кто не сломается под тяжестью всего этого.
Я наскоро привожу себя в порядок и переодеваюсь.
А потом слышу голос няни. Резкий. Холодный. Она отчитывает Луку, и я глубоко вдыхаю.
Долго это не продлится.
Я захожу на кухню как раз в тот момент, когда она рявкает: — Поставь тарелку в раковину.
Она с ног до головы одета в черное, руки скрещены на груди, будто она судья, готовый вынести приговор.
— Нечего с ним нянчиться, — чопорно заявляет она. — Я сорок пять лет учила детей его возраста. Чем раньше они приучатся к самостоятельности, тем раньше перестанут от вас зависеть.
За ее спиной Вадька мне подмигивает.
— Да. Думаю, вы правы. Именно это и означает самостоятельность.
Она невозмутимо продолжает: — Я понимаю, что молодые матери в наши дни любят носиться со своими детьми как с младенцами. И знаю, что вашей жены больше нет, но она не сделала сыну никакого одолжения, постоянно убирая за ним. — Она закатывает глаза. — Не удивлюсь, если она до сих пор подтирала ему зад.
На челюсти Вадьки дергается мышца. Мои кулаки сжимаются.
— Моя сестра была прекрасной матерью, — отрезаю я ледяным голосом.
Женщина резко разворачивается и без малейшей попытки скрыть это осматривает меня с головы до ног. Оценивает: растрепанные волосы, мятую одежду, то, как сильно я не вписываюсь в безупречную картинку, которую и она, и Вадька выставляют напоказ.
Я сладко улыбаюсь.
— Я Рут.
Протягиваю руку. Она ее не принимает.
— Слышала о вас, — бормочет она.
Мои брови взлетают.
— Вот как? Лука вам обо мне рассказал?
Она качает головой.
— Нет.
Очаровательно.
— Сегодня мне нужно кое-что сделать по дому, — непринужденно говорю я, — но я буду то уходить, то возвращаться, съезжу по делам. Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.
Я подхожу к холодильнику и начинаю оценивать наши запасы. Продукты, домашние дела, все как обычно. Но под всем этим уже тлеет искра. Медленно разгорается пламя, и я знаю: это только начало.
Я не хочу оставлять здесь племянника. Только не с этой няней-мегерой, которую, судя по всему, сама же и наняла.
— Сегодня работаешь? — спрашивает Вадька тихим, приглушенным голосом — таким тоном он говорит, только когда что-то гложет его изнутри. Губы сжаты в ровную, непроницаемую линию, между бровями залегла складка. Он глубоко задумался — наверняка уже перебирает в голове все способы, которыми все может пойти наперекосяк.
Я слишком хорошо знаю этот взгляд, даже продолжая составлять обычный список покупок. Записываю только самое необходимое — продукты, из которых можно что-нибудь приготовить на плите или гриле.
Что-нибудь, что поможет снова почувствовать себя нормально.
— Да, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Мне нужно работать, Вадька. У меня почти не осталось оплачиваемых больничных.
Его челюсть напрягается, словно он хочет возразить, но мы оба смотрим на няню. Она наблюдает за нами с тем холодным, безжизненным выражением, которое я ненавижу. Так смотрят на проблему, которую им платят, чтобы терпеть.
Нижняя губа Луки выпячивается.
О нет.
— Не уходи, папа, — умоляет Лука, крепко обхватывая крошечными ручками ноги Вадьки, будто может физически удержать его на месте.
Сердце ноет. Я ненавидела такие моменты еще при жизни Марии: как Лука рыдал и умолял ее не уходить, как потом она сама плакала, закрыв за собой дверь. Ничего не изменилось. Это по-прежнему разрывает на части, и я понимаю, что это просто часть жизни с маленьким ребенком.
Но никто не говорил, что мне обязано это нравиться.
Я замечаю тень, скользнувшую по лицу Вадьки, и то, как он прижимает к себе маленького сына, словно никогда не хочет его отпускать. Наверное, теперь каждое расставание несет в себе совсем другую тяжесть.
— Я скоро вернусь, дружок.
Вадька опускается на колени и целует Луку в лоб, но его голос дрожит. Он тоже не хочет уходить.
Наконец нам удается отцепить Луку, и, конечно же, Вадька совершает привычный обход: связывается с охраной, просматривает записи с камер и оценивает все подходы, словно генерал, готовящийся к осаде. Наконец он тяжело и протяжно выдыхает, качая головой.
У нас обоих есть работа. Мы не можем просто сидеть здесь, изображая мишени.
И я не могу взять Луку с собой. Не в бар. Ребенку там не место. А сегодня худший день недели — единственный, когда мы открываемся раньше ради спецпредложений: дешевой выпивки и сомнительных личностей. Уж лучше в любой день полупустой бар с одними завсегдатаями.
Черт.
— Все будет хорошо, — тихо говорит Вадька, кладя ладонь мне на поясницу.
Его прикосновение одновременно заземляет и бьет током. Его руке словно самое место там, хотя кожу покалывает, будто я вся в огне. Воспоминание о прошлой ночи полыхает на краю сознания и отказывается меня отпускать. Я переживаю ее снова, снова и снова, желая остановить этот миг, удержать каждую частицу воспоминания.
Так долго я брела сквозь темноту. Одна. Будущее казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь я словно действительно могу заглянуть в будущее, в котором меня ждет надежда.
Может быть… может быть… вместе с мужчиной, который мне по-настоящему дорог.
И я не знаю, что по этому поводу чувствовать.
Поправка — знаю. Я точно знаю, что чувствую, и меня, мать его, насквозь разъедает вина.
Будто я в аду.
Вина липнет ко мне, словно вторая кожа. Я чувствую себя недостаточно хорошей. Запятнанной.
Но, если быть честной… я не считала себя достойной любви даже тогда, когда Мария была жива.
До моего дома мы едем молча. Когда добираемся до моей машины, Вадька, как всегда, открывает передо мной дверь. Я сажусь, а он машинально наклоняется и пристегивает меня. Проверяет ремень, тянет за него, словно хочет убедиться, что тот надежно закреплен, а затем выпрямляется и удовлетворенно кивает.
Он всегда был таким — заботливым. Не жестким, как Рафаил, не холодным, как Семен, и не слегка неуравновешенным, как Матвей. Нет. Вадька — защитник.
И, возможно… только возможно, мне стоит позволить кому-нибудь заботиться обо мне.
В груди распускается что-то теплое и незнакомое.
— Все-таки поедешь в офис? — спрашиваю я неожиданно хриплым голосом.
Он кивает, отводя взгляд.
— Да. Чуть позже. Нужно кое с чем разобраться. Поговорить с Рафаилом. Матвей перехватил сообщение. Нам нужно его изучить.
Я киваю и пожимаю плечами.
— Понятно.
Я глубоко засовываю руки в карманы пальто — один из тех бессмысленных жестов, за которыми пытаешься спрятать слишком многое, даже от самой себя.
— Осторожнее за рулем, — снова тихо говорит он. — Приедешь сегодня вечером?
Он тут же осекается.
— Нет, погоди. Ты же работаешь.
В его глазах мелькает что-то похожее на разочарование. Или надежду? Не могу понять.
— Может быть, после работы, — отвечаю я, но это звучит скорее как вопрос.
Он наклоняется ближе, опираясь рукой о дверцу машины, и его теплые карие глаза пристально всматриваются в мои.
— Со мной тебе будет безопаснее.
Правда? Физически — да. А вот эмоционально я не уверена.
— Я подумаю, — бормочу я.
— Рут, если ты…
— Вадька, — мягко перебиваю его я. — Пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь меня защитить. Но это… все это в новинку для меня. Я ни разу в жизни не ехала домой к мужчине. Не вот так.
Особенно к мужчине, который был женат на моей сестре. Господи.
— Дело не в этом, — говорит он, медленно качая головой. — Боже, я вовсе не это имел в виду.
Я отворачиваюсь, застигнутая врасплох острым уколом отвержения.
— Рут, — произносит он уже мягче. — Послушай. Чем ближе мы друг к другу, тем проще мне тебя защищать.
— В баре есть охранники, да? — спрашиваю я.
Он шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.
— Да.
— У меня включена передача геопозиции. Ты можешь отслеживать, где я.
— Я знаю, Рут, но…
— Я не из Копыловых, Вадька, — мягко напоминаю я.
Я не жена одного из них, не принцесса братвы и даже не их сотрудница.
— Я прекрасно это знаю, Рут Мари.
Сердце совершает маленький кульбит, хотя я и прищуриваюсь.
— О, уже второе имя пошло в ход? Решил строить из себя старшего брата?
Мы оба знаем, что ничего братского между нами нет.
— Какая же ты, блядь, упрямая, — рычит он.
Я широко улыбаюсь.
— И тебе это нравится.
— Послушай. — Он тяжело выдыхает. — Можешь спать в гостевой. Или я буду там спать. Как захочешь. Дело не в сексе, Рут.
Он действительно произнес это вслух? Да. Прямо здесь, у всех на виду, где его мог услышать кто угодно.
Где могла услышать я.
Щеки вспыхивают. Достаточно одного этого предложения, чтобы тело выдало меня с головой.
Я вспоминаю, каково это — лежать в его постели. И хочу снова. Сейчас, потом, всегда.
— Жаль, — бормочу я прежде, чем успеваю остановиться. — Чертовски жаль.
Он не отвечает. Просто смотрит на меня так, словно хочет сказать все и ничего одновременно.
— Ладно, — произношу я, и голос слегка ломается.
Почему между нами вдруг столько напряжения и эмоций? Какого черта?
— Мне пора. Пожалуйста, Вадька. Дай мне уехать.
Он выдыхает так, словно слишком долго задерживал дыхание. Но все-таки отпускает меня. Наконец. Неохотно.
И мне это нравится.
Он не хочет, чтобы я уезжала.
Какое-то время я еду бесцельно, пока руль не перехватывает инстинкт. Он приводит меня к старой церкви, но мне и не туда.
Я сворачиваю с дороги и еду по гравийной тропе к старому кладбищу, прижавшемуся к опушке леса. Оно древнее, потрепанное временем. Знакомое.
Сердце ноет.
Здесь похоронены частицы прошлого. Родители Копыловых. Родители моей матери. Слишком рано умерший школьный друг. Моя любимая учительница. Старушка, которая сидела возле пекарни и кормила птиц хлебными крошками.
Мария.
Но пока я мысленно перечисляю всех остальных, о ней не думаю.
Небо отяжелело от темных туч. Я не раз оглядываюсь через плечо, уверенная, что кто-то за мной следит. Я ведь не настолько важная персона, чтобы за мной по пятам шел охранник, правда? То есть на работе они будут, но…
Вадька наверняка нашел бы что на это сказать, и я не уверена, какие чувства это у меня вызывает.
Я глушу двигатель и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, а брови давно пора привести в порядок. Но каким-то образом я выгляжу… сияющей. Раскрасневшейся. Словно женщина, которая влюблена.
Я запрокидываю голову на спинку сиденья, захлестнутая эмоциями.
Так и есть.
Я влюблена, хочу я этого или нет.
Может быть, я всегда его любила. Кажется, так и есть. Просто раньше было легче, когда любовь оставалась тихой — приглушенной, безопасной. Платонической.
Но теперь она изменилась.
У нее выросли клыки.
И я не знаю, как во всем этом разобраться.
Я бы отдала все, чтобы поговорить с Марией. Но даже если бы Вадька был другим мужчиной, а Мария прямо сейчас стояла передо мной, не знаю, смогла бы я признаться ей в этом.
Но он не другой мужчина.
А ее здесь нет.
Я влюблена в твоего мужа.
— Ох, Мария, — шепчу я, глядя в небо.
Вздохнув, открываю дверь и выхожу навстречу ветру.
Я иду по истертой тропинке к ее могиле. Знаю, что ее здесь нет. Не по-настоящему. Только тело и кости, разлагающаяся оболочка, в которой когда-то теплилась жизнь. Но, может быть… может быть, осталось что-то еще. Присутствие. Дух. Едва слышный отголосок той, кем она была.
Я не религиозна. Не могу заставить себя поверить в рай. Но мысль о том, что яркие, живые люди превращаются в ничто… в пищу для червей… кажется неправильной.
Должно быть что-то еще.
Может быть, она переродилась. Может быть, стала частью земли. Может быть, наконец обрела покой.
Господи, надеюсь, она обрела покой.
Я иду среди потрескавшихся, покосившихся и забытых могил. Здесь стоят деревянные кресты и черные железные ограды, к каменным надгробиям прикреплены православные иконы. Четки, свечи в стеклянных подсвечниках, кириллические имена, высеченные на крошащемся мраморе.
Русские кладбища отличаются от остальных — они больше похожи на святилища, чем на места скорби. На надгробиях вырезаны портреты, семейные склепы увенчаны куполами, а оставленные кем-то свечи все еще мерцают на холоде. Это уединенные места горя, памяти и благоговения.
Я вздыхаю и сжимаю пальцами переносицу. Это ничуть не помогает сдержать подступающие слезы. Грудь болит. Сердце колотится, отбивая ритм боли, а голова словно переполнена до отказа.
Могила Марии находится на небольшом холме и окружена белыми лилиями — ее любимыми цветами. Несмотря на нависшие над головой тучи, трава здесь ярко-зеленая. Рядом голубыми островками цветут незабудки.
Я не была здесь две недели, и чувство вины разрывает меня изнутри. Неужели так все и происходит? Недели незаметно перетекают в месяцы, а потом — в годы?
Но сюда тяжело приходить.
Всегда тяжело.
Здесь я плачу. А я больше не хочу плакать. Но мне нужно поговорить с сестрой.
Я ускоряю шаг, помня, что времени мало и мне нужно ехать на работу. Только завернув за угол, я замечаю их — блестящие, до боли знакомые хромированные колеса.
Я замираю. Сердце переворачивается в груди, пока сознание пытается осмыслить увиденное.
О боже. Нет. Нет, этого не может быть.
Не я одна приехала навестить ее могилу.
Его тоже привело сюда чувство вины?
Я думала, что справлюсь. Думала, что едва-едва, но удерживаю себя в руках. Однако увидеть его здесь?
Господи, нет.
Он стоит на коленях перед ее надгробием, и кожаная куртка облегает широкие плечи, словно вторая кожа. Голова опущена, руки безжизненно лежат на коленях, и, клянусь, выглядит он так, будто несет на плечах тяжесть всего мира.
Он скучает по ней. Конечно, скучает.
Пусть я и не религиозна, древние слова — и станут двое одной плотью — почему-то кажутся правдой.
Вадьке нужно поговорить с ней так же, как и мне.
— Прости меня, — шепчет он, и эти слова остро и мучительно рассекают воздух.
Он сидит ко мне спиной, не подозревая о моем присутствии. Я чувствую себя подглядывающей, но поворачивать назад уже слишком поздно.
— Прости, — снова шепчет он. — Я не должен… Знаю, что не должен… Раньше я никогда даже не смотрел на нее так. Но я скучаю по тебе. Господи, как же я по тебе скучаю. А она тебя любила.
Его голос ломается — нет, раскалывается, словно переломленная кость.
— Ей так сильно тебя не хватает. А я… я люблю ее. Прости.
Он качает головой, и по дрожи его плеч я вижу, насколько он отчаялся.
— Мне так, блядь, жаль. Но это… это правильный выбор. В нем есть смысл. Она любит Луку, Мария. Никто не любит его так, как я. Кроме Рут. И ты знаешь, что со мной она будет в большей безопасности, чем с кем-либо еще на земле. Ты это знаешь.
Я не должна этого слышать. Знаю, что не должна. Я последний человек, которому следует сейчас здесь находиться. Самый последний.
Вина и без того разъедает меня, словно кислота, но я не могу пошевелиться.
И не стану.
Он обнажает душу перед мертвой женой, а мне остается лишь слушать, застыв на месте, пока сердце раскалывается в груди.
Если я сейчас тихо уйду, он вообще заметит? Знает ли он, что я здесь?
Господи, как же я это ненавижу. Чувствую себя шпионкой, будто вторглась во что-то священное, глубоко личное.
Но я не хотела.
Я не знала.
Я просто пришла повидаться с ней.
Я пытаюсь осторожно и бесшумно отступить. Но стоит мне повернуться, чтобы уйти, как носок ботинка цепляется за проклятый древесный корень. Я спотыкаюсь и с вскриком тяжело падаю на оба колена. Пытаясь смягчить падение, с силой ударяюсь ладонями о землю, и грязь впивается в кожу. Влажная почва холодно прижимается к ладоням.
Несколько мгновений я слышу только собственное резкое дыхание и сдавленный стон.
— Черт.
— Рут?
Его испуганный голос рассекает воздух слишком близко.
— Прости, — бормочу я, пытаясь подняться.
Прости за что? Да за все, мать его. За то, что я здесь. За то, что упала. За невыносимую тяжесть всего происходящего.
Я чувствую его раньше, чем вижу, — знакомое притяжение в груди, похожее на далекий рокот грома перед бурей. Воздух меняется. Становится тяжелее. Наполняется электричеством.
Стоит мне попытаться перенести вес, как ногу пронзает яркая, беспощадная боль. Я подавляю крик.
Блядь.
— Черт! Что случилось, Рут?
Шаги, шелест ткани — и вот он уже рядом, опускается передо мной на колени, словно ему всегда суждено было оказаться именно здесь: возле меня, среди воспоминаний, призраков и боли.
Я не хочу поднимать глаза. Не хочу сейчас видеть его лицо. Только не когда я такая — слабая. Застигнутая на месте преступления, будто вторглась куда-то без разрешения, хотя всего лишь пришла на могилу собственной сестры.
Но стоит мне наступить на лодыжку, как ее насквозь пронзает острая, словно лезвие, боль. Я теряю равновесие и снова начинаю падать, но его крепкая рука ловит меня за локоть.
— Я споткнулась. Об этот дурацкий корень, — шепчу я, испытывая стыд и боль, а слова беспорядочно срываются с губ. — Я не знала, что ты будешь здесь.
— Ты следила за мной?
Хотя в его голосе слышится лишь любопытство, а не обвинение, мне сразу хочется оправдаться.
— Нет!
Я так резко мотаю головой, что начинает кружиться.
— Нет, я просто… Я просто приехала повидаться с сестрой. Хотела… поговорить с ней.
Удивительно, какие разные вещи могут пробудить горе. Запах. Воспоминание. Осознание того, что она не возьмет трубку, когда ты наберешь ее номер.
Понимание, что тебе больно, а старшей сестры, которая, как прежде, могла бы все исправить, больше нет.
Мой голос дрожит. Я пытаюсь сдержаться, пытаюсь не развалиться на части, но не могу.
Я ломаюсь.
Рассыпаюсь вдребезги.
Слезы обрушиваются быстро и неумолимо, а я сгибаюсь под тяжестью всего, чего не могу произнести вслух.
Я не могу с ней поговорить. Не могу ее увидеть.
И он тоже не может.
Слезы льются без предупреждения. Быстрые. Горячие. Злые.
Я ненавижу это.
Ненавижу, что ее больше нет.
Ненавижу чувствовать себя такой потерянной и одинокой, словно я барахтаюсь в мире, полном неизвестности, а единственный якорь исчез.
И ненавижу, что единственное настоящее, незыблемое, что осталось в этом мире неопределенности, — это… он.
— Прости, — всхлипываю я, прижимая руку к боку. — Мне просто нужно было с ней поговорить.
Поначалу он не тянется ко мне. Пока я содрогаюсь от рыданий, его дыхание остается ровным. Но я чувствую, как сильно он сдерживается, как все внутри него натянуто до предела, словно тугой поводок.
Он рядом. Его глаза ищут мои, а рука зависла в воздухе, готовая поймать меня, если я снова оступлюсь. В его голосе столько тепла и сочувствия, что слезы начинают течь еще сильнее. Я судорожно хватаю ртом воздух, стирая влагу с глаз, когда он наклоняется и обхватывает ладонями мое лицо.
— И что бы ты ей сказала, малышка? О чем тебе понадобилось поговорить так срочно, что ты приехала сюда? Скажи мне.
Я шмыгаю носом и сглатываю, не в силах отвести взгляд.
— Ты прекрасно знаешь, что мне нужно ей сказать.
Он всматривается в мои глаза с надеждой и болью.
— Я хочу услышать, как ты произнесешь это вслух.
Я с шумом выдыхаю. Голос дрожит.
— Я хочу сказать ей, что влюбляюсь в ее мужа. И до ужаса боюсь, что он не чувствует того же, что и я. Хочу сказать, как мне жаль, что я…
И тут его губы накрывают мои — отчаянно, безотлагательно. Мы оба плачем, наши слезы смешиваются в поцелуе, а его пальцы запутываются в моих волосах.
— Я знаю, — шепчет он у моих губ таким же надломленным голосом, как мой. — Я знаю, малышка.
До него меня никто так не называл, и мне это нравится.
До безумия нравится.
Поцелуй короткий, но исцеляющий. Мы одновременно отстраняемся и встречаемся взглядами.
— Тебе не нужно ничего объяснять, Рут, — шепчет он.
Я никогда не забуду, как увидела его — такого сильного, могущественного — поставленным на колени собственным горем. В этом есть какая-то сокрушительная красота.
Я тянусь к нему, чтобы вытереть слезы, а он нежно убирает волосы с моего лица.
— Дай посмотрю лодыжку, — тихо говорит он.
Вот что-то осязаемое. Настоящее.
Он осторожно наклоняется и бережно обхватывает мою лодыжку ладонями. Я морщусь — господи, как же охрененно больно.
— Синяк. Как минимум растяжение, — бормочет он, внимательно осматривая ногу. — Не думаю, что она сломана, но ты определенно что-то потянула. Ходить на этой ноге не сможешь.
Я вздыхаю.
— Прекрасно. И как мне теперь работать?
— Купим тебе ортопедический ботинок, может быть, костыли. Но, если честно, лучше бы ты вообще не работала.
— Лучше бы я вообще не растягивала лодыжку, — отвечаю я со вздохом.
Он тоже вздыхает.
— Да. Знаю. Черт, малышка.
Господи, как же мне нравится, когда он так говорит. Нравится звук его голоса.
Мне нравится в нем все.
— Уверена, что пришла сюда не шпионить за мной? — спрашивает он, приподняв бровь.
Я качаю головой, и на губах появляется тень улыбки.
— Просто нам одновременно пришла в голову одна и та же гениальная, трагическая идея.
Никто из нас не произносит вслух то, о чем думают оба: вчерашний беспорядок, этот клубок горя, утешения и потребности друг в друге привел нас сюда.
Может быть, горе так и действует. Толкает тебя в объятия единственного человека, который способен понять.
Интересно, могу ли я доверить это Зое? Эта женщина — настоящий сейф, да еще и укрепленный сталью.
— Здесь очень красиво, — шепчу я, и голос срывается, когда я смотрю на могилу. — Ты прекрасно за ней ухаживаешь.
— Спасибо, — тихо отвечает он. — Так, ладно. Давай разберемся. Как ты сюда добралась?
— На машине.
— А я на мотоцикле. — Он хмурится. — Тебе сейчас нельзя на него садиться. С такой лодыжкой ты не сможешь удерживаться, да и ногу нужно держать приподнятой. Я поведу твою машину, а за мотоциклом пришлю кого-нибудь из своих ребят.
— Я думала, ты никому не доверяешь свой мотоцикл.
Он медлит.
— Не доверяю. Но твоя безопасность важнее.
Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как трепещет сердце.
— О-о-о. Ты сейчас заботливый? Вадька, это точно ты?
— Не вредничай, — рычит он.
И именно этот голос гарантирует, что я продолжу вредничать — хотя бы ради того, чтобы он снова заговорил со мной так.
По правде говоря, я не люблю нуждаться в помощи. Ненавижу от кого-то зависеть. Я горжусь своей силой.
Вся эта ситуация — полный отстой.
— Давай посадим тебя в машину и покажем врачу.
— Я ненавижу ходить к врачам, — ною я, прекрасно понимая, что звучу как ребенок.
И даже надуваю губы.
— У Рафаила разве нет своего врача?
— Есть. — Он ухмыляется, приподнимая брови. — Но ты же не из братвы, помнишь? Кажется, именно ты недавно мне об этом напомнила.
Блядь, ну за что мне все это?
— Думаю, со мной все хорошо, — пытаюсь возразить я, поднимаясь.
— Рут.
Он даже не дает мне попробовать. Просто подхватывает на руки и несет.
— Пусть врач решает, все ли с тобой хорошо.
— А тебя кто спрашивал? — ворчу я.
Он наклоняется ближе, и его шепот обжигает мое ухо.
— Я знаю, как ты ненавидишь, когда тебе указывают, что делать, Рут, — произносит он тихо и угрожающе. — Но тебе нравится, когда тебя шлепают по заднице. А сейчас ты, маленькая вредина, нажимаешь на все мои гребаные кнопки. Продолжай. Посмотрим, что будет.
Я бы отвернулась от него, но куда, черт возьми, мне деваться? Повернусь в одну сторону — буду смотреть в эти прекрасные глаза. В другую — еще сильнее прижмусь к этой абсолютно греховной груди.
Не самое плохое положение.
По крайней мере, мы больше не говорим о моей мертвой сестре, с горечью думаю я.
И да, я знаю, насколько это пиздецовая мысль.
Подайте на меня в суд.
— Где ты припарковалась? — спрашивает он, даже не запыхавшись.
Как? Как он умудряется даже не дышать тяжелее? Он несет на руках целого человека. Я умудряюсь запыхаться, пока несу канистру молока.
— За углом.
Мы идем молча, и теперь, когда ступня свободно болтается в воздухе, боль усиливается. Лодыжка горит. В глазах скапливаются слезы, и, кажется, дело уже не только в ноге.
Мне больно целиком.
Вся эта ситуация причиняет боль.
— Ты в порядке? — спрашивает он так нежно, что у меня сжимается горло.
Когда мы были моложе, я не знала этой его мягкой стороны. Отцовство его изменило.
— Очень больно, — шепчу я, с трудом сглатывая. — Прости.
— Мы уже это обсуждали, Рут, — произносит он с легким укором.
— Что именно?
— Твою привычку извиняться за то, за что вообще не нужно просить прощения. Ты не должна извиняться за то, что тебе грустно, что ты приехала на могилу сестры. Или что подвернула здесь лодыжку. Ты уже должна была понять: я не стыжусь своих слез. И тебе тоже не следует. Люди плачут. Это естественно. Это помогает выжить. Выпустить боль.
— И твои братья думают так же?
Он фыркает, кривя губы, словно сама эта мысль оскорбительна.
— Да какая, блядь, разница, что думают мои братья?
Хотя ему не все равно. Просто мне он в этом не признается.
И я больше не спрашиваю. Только киваю, потому что, пусть его слова и слегка противоречат друг другу, в них все равно скрыта правда.
И на одно короткое, хрупкое мгновение, от которого перехватывает дыхание, он прижимается лбом к моему. Такой миг исчезнет, если мы заговорим слишком громко или слишком поспешно.
Под пальцами трепещет его пульс — быстрый, живой, настоящий. Ровный и дикий, словно буря, выбравшая меня своим центром.
— Расскажи, что творится в этой твоей голове, — тихо говорит он голосом, в котором смешались гравий и бархат. — Я отвезу тебя к Копыловым. Там осмотрят твою лодыжку. Но сейчас есть только ты и я, Рут. Ничто нас не отвлекает. О чем ты думаешь?
Я медлю, а затем шепчу: — Я слышала, что ты говорил Марии.
Его тело замирает.
— Ты жалеешь о том, что мы сделали? — Мой голос слегка дрожит. — Потому что я уже чувствую себя ошибкой, о которой жалеют. Я была случайностью. Мать меня не хотела. А теперь…
Он крепче прижимает меня к себе, впиваясь взглядом в мои глаза.
— Я ни о чем не жалею, Рут. Ни о чем. Я бы повторил все снова. Еще раз. И еще. И еще. Каждую гребаную ночь.
Наверняка возбуждаться на кладбище неправильно. Люди боятся, что их ударит молния, если они ведут себя как язычники в церкви, а я едва ли не оглядываюсь через плечо, ожидая кары за то, как отчаянно его хочу.
Я ему верю. Мне не нужно спрашивать, любит ли он меня, — я и так знаю, что любит.
И я тоже его люблю.
Безрассудно. Беспорядочно. Отчаянно.
Но все же… какая-то часть меня должна убедиться, что это не просто реакция на горе. Что он не стал для меня каким-то извращенным утешением. Он заслуживает большего, чем быть попыткой забыться после утраты.
И я заслуживаю большего, чем быть ошибкой.
Мы добираемся до машины, и он осторожно усаживает меня на пассажирское сиденье. Я даже не возражаю, когда он пристегивает меня и закрывает дверь.
До дома Копыловых мы едем молча, погруженные в странное умиротворение. В какой-то момент его большая ладонь ложится на мою ногу — просто лежит, никуда не скользит, — и он медленно, размеренно поглаживает мое колено.
В этом нет ничего сексуального. Не в этот раз. Его прикосновение не разжигает похоть.
Но в груди все равно сворачивается что-то теплое.
Мне нравится чувствовать там его руку. Рядом с ним я ощущаю себя… в безопасности.
Словно нахожусь на своем месте.
Впереди появляется дом. Вокруг тихо. На подъездной дорожке мало машин, и я испытываю облегчение. Чем меньше свидетелей, тем меньше осуждающих взглядов. Тем реже придется лгать или объяснять то, с чем я и сама еще не до конца примирилась.
Если кто-нибудь спросит, я не смогу оправдать то, что мы сделали.
Не сейчас.
Пока нет.
Но кто вообще устанавливает сроки скорби? Кто пишет правила, определяющие, сколько нужно оставаться во тьме, прежде чем тебе позволят снова найти хотя бы крошечный луч света?
Бывает ли вообще подходящее время, чтобы влюбиться в мужа своей покойной сестры?
А может быть… может быть, значение имеет только наш собственный путь.
В доме тихо.
— Зои нет дома, — говорю я, слегка разочарованная.
Мне бы сейчас не помешал старый добрый разговор по душам между подругами. Нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что я не сошла с ума. Что все это нормально. Что любовь, пришедшая после смерти, — не предательство.
Что мне все еще позволено хотеть.
— Кто сейчас дома? — спрашиваю я, разглядывая пустую подъездную дорожку. — Судя по машинам.
Он весело фыркает.
— На дворе что, восьмидесятые? Мы уже давно не определяем это по машинам.
Он открывает приложение на телефоне, и я вижу светящиеся точки, пляшущие по экрану.
— Погоди. Это я? — спрашиваю я, прищурившись.
— Конечно.
— Кто за мной следит?
— Мы отслеживаем всех, кто находится под нашей защитой, — отвечает он так, словно это само собой разумеется.
Не знаю, что я об этом думаю.
Я наблюдаю, как он изучает приложение.
— Рафаил дома. Матвей, Анисса.
Он щурится, вглядываясь в экран.
— Нет, погоди. Зоя тоже дома. Ее машины нет, потому что кто-то, наверное, ее одолжил. Или она в ремонте.
Я выдыхаю.
— Странно.
— Что именно?
— Ее местоположение не обновлялось уже три часа. Тебе это не кажется странным?
Он пожимает плечами.
— Может, она готовит. Ты же ее знаешь. Иногда она занимается заготовками по несколько дней.
— Да, но в ближайшее время нет никаких праздников.
Но когда мы входим в дом, Зои нигде нет. Ни на кухне. Вообще нигде.
Вадька не останавливается. Несет меня прямо в гостиную.
В Коттедж.
Это место всегда удивляет меня своим уютом. Ожидаешь увидеть что-то холодное и суровое — особенно учитывая всех этих каменнолицых мужчин, постоянно врывающихся сюда, — но нет.
Коттедж дышит теплом.
Таким, которое проникает глубоко в кости.
Глубокие кожаные диваны, потертые от долгого использования. Огонь, от которого едва уловимо пахнет кедром. Стеганые одеяла, словно сшитые чьей-то бабушкой несколько десятилетий назад.
Здесь чувствуешь себя дома.
Из соседней комнаты доносятся голоса. Затем — тяжелые, безошибочно узнаваемые шаги Рафаила. Его тень пересекает дверной проем, но что бы он ни подумал, увидев меня на руках у Вадьки, вслух он этого не произносит.
— Что случилось?
Щеки розовеют. Несчастные случаи происходят со всеми, но мне не нравится, что я сразу чувствую себя виноватой, будто сделала что-то не так.
— Кажется, я растянула лодыжку. Или сделала что-то столь же идиотское.
— Это не идиотизм, — тихо говорит Вадька. — Не говори так о себе, Рут. Травмы случаются. Ты человек.
Рафаил фыркает, пока Вадька осторожно опускает меня на диван.
— Господи, видела бы ты, через что мне пришлось пройти с Родионом, когда он был ребенком. Этот мальчишка годами не вылезал из ходячего гипса. — Он качает головой. — Мы знали по имени почти каждую медсестру в больнице.
Я улыбаюсь, представив эту картину.
— Я позвоню. Тебя осмотрят.
Он поднимает глаза на Вадьку.
— В любом случае вы вовремя. Матвей в кабинете.
Они обмениваются серьезными взглядами, но ничего не объясняют.
— Господин?
В дверях появляется высокий молодой мужчина в костюме. В свете поблескивает наушник в его ухе.
— К вам посетитель.
— Кто?
— Морофф, — отвечает мужчина и ждет дальнейших указаний.
Рафаил смотрит на часы и ругается.
— Черт. Я забыл, что назначил ему встречу на сегодня.
— Провести его в кабинет?
Рафаил хмурится.
— Нет. Матвей разложил там все свое оборудование. Пока приведи его сюда. Если понадобится уединиться, перейдем в другое место.
В комнату входит мужчина лет двадцати. Есть в нем что-то от зайца, готового в любой момент дать деру. Улыбка отрепетированная, слишком натянутая. Он пожимает руки Вадьке и Рафаилу, скаля зубы, словно хищник. Я наблюдаю, как его взгляд перебегает с меня на Вадьку, потом на Рафаила и наконец устремляется к двери.
Да, совсем не жутко.
Вадька встает рядом с диваном, словно гребаный часовой, — неподвижный, непроницаемый и смертельно опасный даже в полном покое. Его присутствие обвивает меня, и я невольно выпрямляю спину, хотя лодыжка продолжает пульсировать.
Сидящий напротив Рафаил даже не пытается изображать впечатление.
— Господин Копылов, — начинает парень, стараясь говорить почтительно, словно это способно его спасти. — Благодарю, что уделили мне время. Рад вас видеть.
Он начинает болтать без умолку, и нервозность просачивается сквозь фальшивое обаяние. С его губ льется бессмысленная, банальная светская чушь.
Рафаил не намерен это терпеть. Он качает головой, одним движением отсекая всю эту херню.
Я смотрю на него как завороженная. Мне еще не доводилось видеть этих парней в деле.
— Переходи к причине своего визита, — отрезает он голосом, похожим на лезвие, скользнувшее по камню.
Парень моргает, ошеломленный такой резкостью. Но вместо того, чтобы изменить тон, он начинает защищаться — и совершает ошибку, повышая голос.
— Я как раз к этому веду, — огрызается он. — Если бы вы не пересекли южную границу и не захватили собственность моей семьи…
Упс.
Неверный ход.
Вадька поднимается.
Медленно. Намеренно.
И вместе с ним меняется вся комната. Словно пространство искривляется вокруг него. Мой строгий, но нежный великан внезапно становится по-настоящему страшным.
Мне это нравится.
— Ты сейчас повысил голос на господина Копылова? — Его тон тихий, убийственно спокойный и оттого еще более угрожающий. — Ты приходишь в его дом и позволяешь себе так с ним разговаривать? Ты вообще, блядь, понимаешь, к кому обращаешься?
Ему не нужно кричать. Его спокойная ярость действует сильнее любой угрозы, выкрикнутой во все горло.
По позвоночнику пробегает дрожь.
Черт. Мой сексуальный силовик только что заставил меня сжать бедра.
Вадька придвигается к мужчине, нависая над ним.
— Еще раз, блядь, повысишь голос на господина Копылова, — отчетливо произносит он каждое слово, — и это будет последний раз в твоей жизни, когда ты вообще заговоришь. Ты меня понял?
Парень бледнеет и вскидывает руки в общепринятом жесте капитуляции.
— Я не хотел проявить неуважение. Я не имел в виду…
— То, что ты имел в виду, и то, что ты сделал, — совершенно разные вещи, — перебивает Вадька.
Он похож на гребаного ангела возмездия. Опасного. Божественного.
Я могла бы часами слушать этот тон… пока он не обращен на меня.
— Мы тебя услышали, — холодно и невозмутимо произносит Рафаил.
Он кивает в мою сторону.
— Здесь есть свидетель.
— Рут? — обращается он ко мне. — Ты услышала неуважение в его тоне?
Я удивленно поднимаю брови. Он спрашивает меня.
Меня.
Но ему нужно мое мнение, а приукрашивать я не собираюсь.
— Думаю, этот тон расслышал бы даже третьеклассник, — отвечаю я, пожимая плечами. — Так что да. Громко и отчетливо.
Уголок рта Рафаила приподнимается. Он откидывается на спинку кресла. Без сомнения, он прекрасно способен защитить себя сам, но явно не возражает, чтобы это сделал Вадька.
Эту сторону Вадьки — защитника, оружие, острого и непреклонного — я видела нечасто. Но мне необходимо ее узнать. Потому что она — часть его сущности. Так же как моя работа в баре и забота о матери — часть меня.
Все это разные кусочки одной мозаики.
— Не лезь, — огрызается на меня парень.
Глаза Вадьки становятся смертельно холодными, а голос опускается почти до рычания.
— Ты сейчас еще и неуважительно заговорил с моей женщиной?
Моя женщина.
Его женщина.
О боже.
— Тебя пришла осмотреть медсестра высшей квалификации, — тихо говорит Рафаил. — Подруга Полины. Она оценит повреждение.
Вадька хрустит костяшками пальцев и хватает парня за воротник.
— Хочешь сказать что-нибудь еще, Морофф? — добавляет он тоном, не допускающим возражений.
Морофф торопливо качает головой.
— Нет. Мы рассмотрим возможные варианты. Спасибо, что приняли.
Рафаил встает и открывает дверь, а Вадька выводит Мороффа из комнаты.
Я не отрываясь смотрю вслед Вадьке, когда внутрь входит женщина. Высокая, широкоплечая, с крупным телосложением и властным присутствием, невольно вызывающим уважение. Но голос у нее мягкий, почти нежный.
— Здравствуйте, — говорит она. — И что же тут у нас?
Она не тратит время на любезности. Сразу видно, что эта женщина занимается своим делом уже давно: говорит прямо, без лишней чуши, но за ее деловитостью чувствуется доброта.
— Определенно ушиб и легкое растяжение, — говорит она после осмотра. — Признаков перелома нет. Рекомендую не наступать на ногу, прикладывать лед и держать ее приподнятой. Будете соблюдать рекомендации — через несколько дней все вернется в норму.
Она профессионально улыбается и начинает складывать инструменты.
Дверь снова открывается, и в комнату торопливо входит Зоя — щеки порозовели, дыхание слегка сбилось, словно она бежала всю дорогу.
— Привет, милая. Ну и вид у тебя… Что случилось?
— Здесь ты в безопасности, — говорит мне Рафаил, прежде чем они с Вадькой выходят из комнаты.
Зоя устраивается рядом, а я рассказываю ей о произошедшем, опуская подробности. Говорю лишь, что споткнулась о корень дерева.
— Ох, Рут. — Она сочувственно морщится. — Вот отстой. Так, тебе дали обезболивающее? Ты хоть что-нибудь ела?
Я качаю головой.
— Не ела после завтрака.
Я вспоминаю Луку и няню… и тревожное чувство снова поселяется в груди. Он не выглядел расстроенным, но я все равно беспокоюсь.
Неправильно было оставлять его в таком положении.
— Хочешь о чем-нибудь поговорить, милая? — осторожно спрашивает Зоя.
Горло сжимается. Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Я не из тех, кто легко раскисает, однако вот она я.
— Кажется, я влюбилась, — шепчу я.

----------

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13
ВАДЬКА
— Дело плохо, — бормочет Матвей.
Его челюсть напряжена, мышцы подергиваются.
Матвей, двоюродный брат Рафаила, — один из самых холодных и блестящих умов в нашей команде. Если нужно расшифровать сообщение, взломать систему или найти закономерность в хаосе — обращайся к нему.
— Взгляните.
Он поворачивает экран к нам.
— Ублюдки. — Мой голос звучит тихо. Пальцы сжимаются в кулаки. — Им нужен мой сын? Только через мой гребаный труп.
— Я знаю, — медленно и размеренно произносит Рафаил. — Но мы должны действовать осторожно. Никаких необдуманных шагов.
— У твоего дома есть охрана, верно?
— Разумеется. Лука в безопасности.
И все же ради собственного спокойствия я открываю приложение на телефоне. Няня моет посуду, а Лука сидит за кухонным столом и весело рисует. У каждого входа стоят охранники, повсюду камеры.
Через этот периметр никто не пройдет.
И все же… тяжелое чувство не исчезает. Потому что только чудовище способно выбрать своей мишенью ребенка.
А чудовища существуют.
— Что насчет Рут? — напряженно спрашиваю я. — На нее у них что-нибудь есть?
Матвей прокручивает данные.
— Нет. Пока ничего.
— Откуда мы знаем, что это не ловушка? Или дезинформация?
— Ниоткуда, — отвечает Рафаил. — Поэтому продолжаем вести дела как обычно. Пока не узнаем больше.
Он шумно выдыхает, а затем показывает мне сообщение в своем зашифрованном канале.
Оборвать род.
Буквы багровые, жирные.
— Оборвать род, — повторяю я.
Рафаил кивает.
— Они имеют в виду нас. Род Копыловых. А значит, и наших детей. Наших жен. Теперь они все стали мишенями.
Я горько смеюсь.
— Какого хуя, Рафаил?
— Скольких из них ты убил? — резко спрашивает он.
Я медленно качаю головой.
— Ты не знаешь… потому что перестал считать.
Я проверяю Wi-Fi — зашифрован и защищен. Глушилки GPS работают. Камеры. Патрули. Датчики движения.
Никто сюда не проберется, если только мы сами его не впустим.
И все же.
— Ничего, — говорю я. — Но мне нужно поговорить с Рафаилом. Наедине.
Матвей встает и выходит из кабинета.
Рафаил смотрит на меня.
— Между тобой и Рут происходит что-то, о чем мне следует знать?
Я хмурюсь.
— Осуждаешь?
— Конечно, блядь, нет, — отвечает он. — Думаешь, я стал бы тебя осуждать? После всего, что случилось? Считаешь меня бессердечным ублюдком?
Я пожимаю плечами.
Он бьет меня кулаком в плечо — несильно, но ощутимо.
— Не отвечай.
Затем его выражение смягчается.
— А если серьезно, Вадька. Что происходит между вами?
Он имеет право знать. Он мой брат во всех смыслах, которые действительно важны.
Поэтому я рассказываю ему.
Не все, но достаточно.
— Я люблю ее, — произношу тихо, словно эти слова могут разбиться, если сказать их слишком громко. — И чувствую себя пиздец как виновато.
Он наклоняется вперед, соединяя пальцы под подбородком, и внимательно меня изучает.
— Именно поэтому большинство людей стараются не влюбляться, Вадька. Любовь делает тебя уязвимым. Я могу убить человека, но не могу уничтожить боль, которая приходит, когда теряешь того, кто тебе дорог.
— Знаю.
— Тогда в чем проблема?
— Она сестра моей жены.
Рафаил медленно кивает. Затем подается ближе и намеренно отчеканивает: — Поправка, брат. Она сестра твоей покойной жены. Есть разница.
Я вздрагиваю. Знал, что он это скажет.
И все равно больно.
— Думаю, ей кажется, что она интересует меня только потому, что напоминает Марию.
Он откидывается назад. Неисправимый прагматик.
— А это так?
— Нет. Господи, конечно нет. Они с Марией — как день и ночь.
— Они даже внешне не были похожи, — соглашается он. — Да, было видно, что они родственницы. Но в остальном между ними не было ничего общего.
— Именно.
— Тогда решение простое, — безучастно говорит он с тем самым прагматизмом, который невыносимо раздражает, когда ты едва удерживаешь себя в руках. — Хочешь проверить ее чувства? И свои? Убедиться, что не бросаешься во все это с головой, не дав себе ни гребаной секунды, чтобы перевести дух и осмыслить происходящее? В этом проблема?
Я пожимаю плечами, хотя кажется, будто горло сжимается само по себе.
— Не знаю. В этом?
Из груди вырывается пустой, безрадостный смешок.
— Да кто теперь вообще хоть что-нибудь знает?
— Тогда дай себе время, — говорит он, как всегда рассудительный. — Не лезь к ней в постель.
Он бросает на меня жесткий взгляд.
— Даже не смотри в ту сторону. Как бы сильно тебе ни хотелось заглушить горе сексом, это лишь затуманит твое суждение, брат.
Он прав.
Конечно, прав.
Но, блядь, как же я ненавижу, что он прав.
— Ты беспокоишься о Луке, — добавляет он уже мягче. — Она хорошо с ним ладит. Это понятно. Если бы моей жены больше не было, я бы тоже беспокоился о детях.
Он умолкает, давая словам осесть, а затем продолжает: — Но меня больше волнует, как она относится к тебе.
— Какого черта это значит? — выпаливаю я резче, чем собирался.
Он долго и внимательно смотрит на меня.
Я только что заставил парня уткнуться лицом в асфальт за неуважение к Рафаилу и теперь сам не собираюсь совершать ту же ошибку.
Рафаил пригвождает меня взглядом. Мы лучшие друзья столько, сколько я себя помню, но сейчас я вспоминаю, что он немного старше и сам вырастил младших братьев и сестер.
Он скрещивает руки на груди.
— Мы будем разговаривать честно? Или ты собираешься принимать на свой счет каждое мое слово?
Моя спина напрягается. Я медленно и протяжно выдыхаю.
Рафаил продолжает: — Ты богат. Влиятелен. Привлекателен. Женщинам нравится вся эта хрень. Их к ней тянет. И как твой брат — и, откровенно говоря, твой босс — я должен убедиться, что ты нравишься ей по правильным причинам.
— И что это за причины? — спрашиваю я, сжав челюсть.
Он склоняет голову набок.
— Видишь? Ты и сам не уверен.
Я не отвечаю, потому что он прав.
Все происходящее — все, что связано с ней, — кажется запутанным, зыбким и наполненным таким напряжением, с которым я не умею справляться.
— Принимает ли она тебя таким, какой ты есть? Ты вообще знаешь, совпадают ли ваши ценности? Есть ли между вами настоящая химия? Потому что перед тобой может стоять самый идеальный человек на всей гребаной планете, но если нет искры, нет огня — все обречено, еще не начавшись.
— Да, я понял. — Я провожу рукой по волосам. — Ответ на все эти вопросы? Я, блядь, не знаю. Правда не знаю.
— Может, сейчас тебе и не нужно знать, — мягче произносит он. — Просто принимай решения. Защищай то, что принадлежит тебе. А потом… пусть все остальное идет своим чередом.
На бумаге звучит хорошо.
Чертовски хорошо.
Но все гораздо сложнее, когда на кону твое сердце — и сердце другого человека.
Да и что я вообще могу ей предложить?
Я отправляюсь ее искать.
Но Рут уже не там, где я ее оставил.
Зоя — там.
— Где Рут?
Мне даже не приходит в голову сразу проверить приложение для отслеживания — она ведь только что была здесь.
Теперь я открываю его.
— Прости. — Зоя морщится, словно ребенок, который знает, что натворил. — Она сказала, что ей нужно на работу. Я пыталась уговорить ее остаться, но она заявила, что работа для нее важна.
— Ты ее хотя бы проверила? — Мой голос звучит резко, слишком резко, и Зоя вздрагивает.
Я хочу сам о ней заботиться. Сам оберегать ее.
— И что она, блядь, сделала со своей лодыжкой?
Позади меня меняется атмосфера в комнате. Рафаил в ярости из-за того, как я разговариваю с его сестрой. Его присутствие напоминает надвигающуюся бурю, душит скрытой угрозой.
Я вздыхаю.
— Прости. Ты не виновата.
— Не виновата, — повторяет Рафаил.
Затем он обращается к Матвею, и, пока они обсуждают дела, я продумываю, как поскорее убраться отсюда, разыскать Рут, проверить ее состояние и устроить ей разнос за то, что сбежала.
Матвей снова работает в кабинете. Я слышу тихое гудение его ноутбука. Знаю, что он не просто работает, а строит планы, наверняка просматривая видеозаписи, от которых любой другой задрожал бы.
Именно он удерживает все под контролем — тактический разум, стоящий за этой войной.
Война.
Теперь дело не только в ирландцах. Речь идет о власти, выживании и сохранении семьи Копыловых на вершине. Ирландцы осмелели — слишком осмелели — и решили, что могут нас сломать. Они растревожили не один темный уголок этого города и объединились с силами, угрожающими нашей стабильности.
Я видел разведданные, слышал шепот в тенях.
Все гораздо серьезнее, чем мы думали.
Ирландцы наносят удары по нашим путям снабжения, отрезают нас от ресурсов, пытаются ослабить нашу хватку. Но по-настоящему опасной ситуацию делает личная вражда.
Предательство ранит глубже, когда предатель — твоя родная кровь.
А еще есть давление, лежащее на Матвее. Именно он должен удержать все вместе и не позволить врагам ускользнуть у нас между пальцев. Я чувствую тяжесть решения, которое взвалили на его плечи, — войны, о которой он не просил, но которую теперь вынужден вести.
Ставки высоки. На кону не только богатство семьи.
Речь идет о территории. Верности. Контроле.
Насилие неизбежно. И когда оно начнется, то будет жестоким.
На улицах напряжение продолжает нарастать. Люди разговаривают, и каждый шепот звучит как угроза. Все, кто верен Копыловым, настороже и не знает, что произойдет дальше.
Нам пришлось заключить союзы с людьми, которым при иных обстоятельствах мы бы никогда не доверились. И каждая встреча, каждая скрепленная рукопожатием сделка кажется мгновением, когда одно неверное движение способно развязать полномасштабную войну.
Затишье перед бурей.
Я почти чувствую его вкус в воздухе — ожидание, страх, уверенность в том, что мы стоим на краю чего-то, что уже не сможем остановить. Ярость Рафаила, холодное самообладание Матвея и моя собственная неуверенность в том, как долго нам еще удастся сохранять равновесие, — все это лишь подпитывает ужас.
Война приближается.
И она разорвет на части все и всех, кого я люблю.

----------

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14
РУТ
Может быть, я сбежала.
Я знала, что Вадька разозлится из-за того, что я ушла, не поговорив с ним, но не хочу, чтобы он чувствовал себя ответственным за меня.
Почему, черт возьми, мне от этого так неуютно?
Я звоню матери, чтобы узнать, как она. Или, может быть, чтобы напомнить себе, что у меня есть другие обязанности. Что мне не нужен человек, который поможет нести мое бремя.
Но мама спит, и мне говорят, что ее состояние стабильно.
Поэтому я еду прямо в бар, приехав на смену немного раньше. Предсказуемо, наверное. Глупо. Но мне нужно проветрить голову, потому что начинает казаться, будто Вадька нужен мне как воздух.
И это до смерти пугает.
Он будет недоволен. Но после разговора с Зоей мне было необходимо уйти.
Зоя — добрая, неизменно прагматичная Зоя — сказала мне правду. Рассказала о потере родителей. О том, как чувствовала себя сломленной, уязвимой и неуверенной. Она посмотрела мне прямо в глаза, словно видела насквозь.
— Думаешь, после утраты любовь должна выглядеть аккуратной и понятной? После смерти?
Я не ответила, потому что ответа у меня не было.
А сейчас есть?
— Он уже не тот мужчина, которым был раньше, — мягко сказала она. — Он любит Луку. В это я верю всем сердцем. И думаю, что он любит тебя, но мне не кажется, что это новое чувство, Рут. Он любит тебя уже много лет.
Ее слова показались мне обесценивающими и болезненными, хотя я прекрасно знала, что милая Зоя и мухи не обидит. Она лишь пыталась убедиться, что больно не сделают мне.
— Послушай, Рут, — тихо сказала она. — Я просто не уверена, что он способен любить тебя так, как тебе нужно. Как ты заслуживаешь. Вы двое… очень разные люди.
Господи, как же она права.
— Я не говорю, что это неправильно, — быстро добавила она. — Не пойми меня превратно. Во многих отношениях это как раз очень правильно, и мое помешанное на романтике сердце больше всего на свете хочет увидеть вас вместе. Но я не хочу, чтобы ты принимала решение под влиянием горя, похоти или вины. Только не тогда, когда это может причинить тебе боль. Потому что, если между вами с Вадькой все закончится плохо, пострадаешь не только ты. Лука тоже.
Я задумалась об этом.
По-настоящему задумалась.
Я не могу приходить к ним домой день за днем, а потом… просто исчезнуть, если между мной и Вадькой что-то случится. Детям нужны постоянство, распорядок, стабильность.
А я не тот человек, который способен все это обеспечить.
Она вздохнула.
— Он связывает тебя с сестрой, и это может влиять на твои суждения. Я не хочу быть жестокой…
Но я понимаю.
Понимаю так ясно, что от этого больно.
Могу ли я позволить этому… увлечению? Похоти? Любви? Чем бы оно ни было — могу ли позволить ему затуманить мои отношения с племянником?
С сыном Марии?
Это стало бы тяжелой, непростительной ошибкой.
И да, Зоя права — мы разные. На бумаге мы, возможно, даже совершенно не подходим друг другу.
Но почему мне так больно, когда говорят, что мне не место в братве Копыловых?
Может быть, потому что здесь — рядом с ним — я чувствую близость к ней. Может быть, какая-то часть меня верит, что она хотела бы для меня этого… если между нами действительно есть что-то настоящее.
Поэтому я уехала на работу.
Без предупреждения. Без долгих прощаний.
Зоя сказала, что мы могли бы разговаривать часами, а у меня не было столько времени.
Я надела ортопедический ботинок, который мне дали, затянула повязку на лодыжке, приняла безрецептурное обезболивающее и уселась за руль.
Мне хотелось лишь утешения привычной рутины. Знакомых лиц. Привычного ритма моего мира.
Но ничего не помогает.
Все напоминает о нем.
Мне нужны безопасность и покой, а у меня нет ни того, ни другого.
Я, как всегда, дважды проверила охрану, но в этот раз меня сопровождали трое мужчин в форме. Обычно мне это не нужно.
Но сегодня?
Сегодня нужно.
Вид завсегдатаев помогает.
При моем появлении лица озаряются улыбками. Их тепло, знакомые черты. Мне легко улыбаться в ответ, обмениваться любезностями, вливаться в смех, наполняющий зал. Болтовня непринужденная, воздух густ от веселья. Я могу притворяться, что все в порядке. Что со мной все хорошо, пока потягиваю напиток с безупречно выверенной улыбкой на губах.
Но чем дольше я стою, тем настойчивее протестует лодыжка. Сначала это была тупая пульсация, легкое раздражение, но теперь каждый шаг отзывается острой, кусачей болью. Я морщусь, стараясь это скрыть, пытаясь сосредоточиться на окружающих лицах, но боль не отступает и с каждым движением ползет все выше по ноге.
— Рут, ты в порядке?
Голос знакомый, мягкий — голос подруги. Я киваю, заставляя себя улыбнуться. Но боль никуда не исчезает, перетягивая на себя внимание и скручивая внутренности.
— Да, просто устала, — лгу я, перенося вес с одной ноги на другую в попытке ослабить давление на лодыжку. — День был долгий.
— Хочешь присесть? — спрашивает она, и в ее тоне слышится тревога.
Она уже видела меня такой, когда усталость начинала брать свое. Но сегодня все иначе. Боль сильнее обычного — острая и безжалостная.
— Нет, все хорошо.
Я пытаюсь отмахнуться, но едва слова слетают с губ, как лодыжка заходится криком протеста.
Я резко втягиваю воздух, стараясь не устраивать сцену.
Проходит пара часов, но боль лишь усиливается. С каждой минутой помещение словно сжимается, а смех и тепло отдаляются по мере того, как пульсация в лодыжке становится все невыносимее.
К концу вечера все мое тело умоляет об облегчении. От боли к горлу подкатывает тошнота, а усталость давит тяжелым грузом. Я оглядываю лица, улыбки, но они словно принадлежат миру, частью которого я больше не хочу быть.
Я не могу вернуться в ту пустую, безжизненную квартиру. Там тихо — слишком тихо. Холодно, и нечем заполнить пустоту. Только стены, которые будто смыкаются вокруг меня.
Никакого смеха.
Никакого тепла.
Только тишина.
Я начинаю собирать вещи. На светские разговоры сил совсем не осталось. Слышу, как кто-то предлагает подвезти меня домой, но тут же качаю головой.
— Я в порядке, — говорю я, пытаясь придать голосу хотя бы видимость нормальности. — Мне просто нужно домой.
Но я не хочу возвращаться в свою квартиру.
Я хочу в его дом.
Хочу слышать, как смех Луки разносится по коридорам, наполняя каждую комнату теплом, которого я не чувствовала уже очень давно. Его радость чистая, искренняя. Такой шум оживляет пространство, наполняет его до краев. Хлопки маленьких ладошек, переливчатый, словно песенка, смех — даже когда он проказничает.
Этот хаос, этот прекрасный беспорядок… именно этого я сейчас хочу в своей жизни.
Но больше всего я хочу его.
Хочу Вадьку.
Мысль о нем, о его присутствии тяжестью оседает в груди. Он не просто мужчина. Он — стабильность. Рядом с ним кажется, что все будет хорошо. Что ты в безопасности.
Я думаю о том, как он двигается по комнате — тихо, сдержанно, но в нем скрывается напряженная сила, которую невозможно игнорировать. Однако меня зовет не только его сила. Меня тянет к мгновениям, когда он становится уязвимым, когда острые грани смягчаются хотя бы на секунду. Когда он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то обнаженное, невысказанное.
Я скучаю по нему.
Я даже не понимаю, что произнесла это вслух, пока голос подруги не нарушает тишину: — Точно не хочешь, чтобы тебя подвезли?
— Нет, — бормочу я громче, чем собиралась. — Я в порядке. Правда.
Но это ложь.
Это всегда ложь.
Я не могу избавиться от боли в груди — от глубокого, почти мучительного желания быть рядом с ним. Снова ощущать его присутствие.
Я не хочу сегодня оставаться одна. Не в своей квартире. Не с этой болью.
— Со мной все будет хорошо, — выдавливаю я, снова слабо улыбаясь, а затем поворачиваюсь и медленно, осторожно иду прочь.
Но с каждым шагом желание оказаться рядом с ним становится все тяжелее. Я хочу в дом Вадьки, хочу слышать смех Луки, а больше всего — хочу самого Вадьку.
Но сегодня дорога домой кажется слишком долгой.
Достав телефон, я вижу сообщения от Вадьки — как и следовало ожидать, злые, резкие и собственнические. На работе я не отвечаю на сообщения, поэтому пишу ему уже по пути к выходу.
Рут: Мне нужно было работать. Ты был занят. Ты знал, что мне нужно выйти на смену. Расслабься.
Вадька: Если бы ты знала, что врач сказал мне насчет нагрузки на ногу, то не предлагала бы расслабиться.
Он наверняка хотел добавить в конце — юная леди.
Строгий. Властный. Командир.
Рут: Ты сказал, что я в безопасности, Вадька. Сказал, что со мной охрана. И что ты тоже меня защитишь.
Вадька: И?
Рут: Значит, со мной все хорошо.
Вадька: Отлично. И домой ты поедешь со мной.
Я слышу, как кто-то впереди прочищает горло, и, подняв голову, едва не роняю телефон.
С трудом сглатываю.
— Да. Сегодня я поеду к тебе.
Но секса у нас не будет.
Эту часть я вслух не произношу. Не потому, что не хочу его, а потому, что секс всегда все усложняет.
А я не хочу все испортить.
Когда я, прихрамывая, направляюсь к двери, он подхватывает меня на руки, словно имеет на это полное право.
Словно земля изначально была недостойна меня.
Ни слова. Только руки — сильные, властные, не допускающие возражений. Я пытаюсь вырваться, но бесполезно. Он весь состоит из мышц и самообладания, а я… нет.
— Вадька…
— Тс-с.
Он привозит меня к себе.
— Все, Рут. Хватит убегать, — говорит он, заглушив двигатель.
— По-твоему, я могу бегать с этим нелепым ботинком на ноге?
— Ты понимаешь, о чем я.
При виде аккуратно подстриженных кустов, которые выбирала моя сестра, и рядов ярко-желтых и розовых анютиных глазок в груди разливается тепло.
— Я внесу тебя в дом.
— У меня такое чувство, что тебе нравится носить меня на руках, — говорю я почти насмешливо, пытаясь свести все к шутке, но он становится серьезным.
— Нравится. Такое чувство, будто несешь куклу… — Он ухмыляется. — Которая может укусить, если захочет.
— Это можно устроить, — бормочу я.
Он мне подмигивает, и пульс бешено устремляется прямо между бедер. Затем Вадька усаживает меня на край стола так осторожно, словно я сделана из стекла. Словно боится, что внутри уже что-то разбилось.
А потом он… опускается на колени.
Я замираю. Не потому, что боюсь — хотя, возможно, стоило бы, — а потому, что Вадька ни перед кем не преклоняет колен.
Но передо мной преклоняет.
Он снимает с меня ортопедический ботинок с хирургической точностью. Пальцы двигаются методично и пугающе бережно. Я вспоминаю, как он держал сына в своих больших, умелых руках.
Эти руки способны раздробить кость.
И наверняка уже делали это.
Но не мои кости.
Я шиплю, когда давление приходится на самое опухшее место.
— Прости меня, — шепчет он. — Я не хотел причинять тебе боль.
Я не отвечаю, и он шумно выдыхает. На челюсти дергается мышца.
— Никто не разрешал тебе ходить на этой ноге, — бормочет он, словно моя боль оскорбляет его. Словно мое неповиновение он воспринимает лично. — Тебе нужно было отдыхать. Если бы ты осталась, я бы тебе это сказал.
Его голос тихий, натянутый от сдерживаемых эмоций.
— Нельзя было наступать на ногу. Нужно было держать ее приподнятой.
— Это всего лишь лодыжка, — бормочу я. — Не пулевое ранение.
Он не отвечает. Просто медленно и намеренно опускается ниже, пока его губы не замирают над покрытой синяками кожей.
А затем…
Поцелуй.
Почти невесомый. Мимолетное тепло поверх боли. Благоговейный. Собственнический.
Словно он оставляет на мне свою метку.
Я замираю.
— Ты переходишь черту.
Он поднимает на меня взгляд.
Холодный огонь. Темный голод.
— Нет, — говорит он. — Ты недостаточно боишься.
Он аккуратно вытряхивает таблетки мне на ладонь — точно рассчитанное количество.
— Прими их.
Я подчиняюсь и не возражаю. Я устала, да и спорить незачем. Мне пора начать доверять ему. Понять, что он обо мне позаботится.
Кажется, я начинаю к этому привыкать.
Его телефон тихо вибрирует. Он смотрит на экран и сразу отключает звук. Я бросаю взгляд в ту сторону.
Значок будильника.
— Что это было?
— Напоминание, что тебе пора принять обезболивающее. Не хочу, чтобы ты выбилась из графика.
Я моргаю.
— Ты отслеживаешь, когда я принимаю лекарства?
Он пожимает плечами.
Я отворачиваюсь, неожиданно растроганная, и с трудом сглатываю.
Лекарство действует быстро: под кожей расцветает тепло, безопасность маскируется под капитуляцию. Острые грани смягчаются, боль тускнеет. Все вокруг начинает расплываться.
Но я не перестаю смотреть на него.
Даже когда мое тело расслабленно утопает в диване.
Даже когда глаза начинают закрываться.
Потому что он ни на секунду не отводит от меня взгляда.
И то, что происходит между нами, — не милосердие.
Это буря, которая ждет, когда сможет забрать меня себе.
Я помню тяжесть его рук, обнимающих меня. Помню, как он опустил меня на мягкие простыни, словно я могла разбиться. Все это так успокаивает.
Так знакомо.
Проснувшись, я быстро оглядываюсь.
Я спала в гостевой?
Нет.
Вот же он.
Я в его постели. Действие обезболивающего уже прошло, но лодыжке лучше. Я осторожно шевелю ступней.
Заживает.
Поэтому я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.
Он все еще спит, и на лице нет привычной настороженности. В кои-то веки я могу просто… рассматривать его.
Господи, какой же он красивый. Во сне он кажется таким молодым. Складка между бровями разгладилась, губы приоткрыты — полные и чуть розоватые, совсем как у Луки. Когда он, не просыпаясь, поправляет подушку, под одеялом перекатываются мышцы, оживают татуировки, и я люблю каждый дюйм его тела.
Я люблю его.
Это правда.
Больше нет смысла отрицать.
Я вспоминаю слова Зои и чувствую… гордость за нас. За то, что прошлой ночью мы не поддались желанию.
Потому что сейчас, глядя на него?
Господи, как же мне хочется поддаться.
А кому бы не захотелось?
И тогда я принимаю решение.
Тянусь к его телефону и пишу няне.
Сегодня вы нам не понадобитесь.
Поправка.
Не нам — мне.
Отек уже спал, а здесь…
Именно здесь я хочу быть.
Я смотрю на телефон.
Сообщение отправлено.
Выбор сделан.
Сегодня она мне не понадобится.
Потому что мне нужно это. Он. Тишина. Иллюзия. Эта маленькая почти-семья.
Он шевелится, мышцы напрягаются под простыней, из горла вырывается низкий звук. Ресницы вздрагивают, и затем я вижу эти глаза.
Грозовые тучи, пробуждающиеся ото сна.
И замечающие меня.
Я ожидаю, что доспехи тут же вернутся на место. Так происходит всегда.
Но не в этот раз.
Не тогда, когда он видит, что я все еще здесь. Все еще в его постели. Все еще смотрю на него так, словно заслужила его.
— Ты осталась, — произносит он хриплым после сна голосом, в котором слышится что-то более глубокое.
Я киваю, внезапно застеснявшись.
— Не хотелось никуда уходить.
Между нами расцветает тишина, тяжелая от всех слов, которые мы так и не осмелились произнести.
А потом он тянется ко мне.
Его ладонь ложится на мою щеку, шершавые пальцы скользят по коже, словно он изучает ее.
Словно ему это необходимо.
— Как спалось?
— Как младенцу.
Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.
— Ты не знаешь, кто я такой, Рут.
Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: — Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. — Я вздыхаю. — Я знаю, какой ты со мной.
И эти слова поджигают его.
Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди — медленно, благоговейно, отчаянно.
— Ты не имеешь права меня бросать, — рычит он, прижимаясь лбом к моему. — Не можешь разжечь огонь и уйти.
Он целует меня в лоб.
— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он у моей кожи.
Вместо ответа я обхватываю его коленями, стараясь не задеть поврежденную лодыжку.
— Я не скажу тебе останавливаться.
Следующий поцелуй — расплавленный жар, уничтожающий каждую защиту, каждый страх, каждую стену, которую он когда-либо возводил.
Он входит в меня так, словно это что-то значит.
Словно только это и имело значение всю его жизнь.
Его лоб прижат к моему, ладони обрамляют мое лицо, будто заключая клятву.
— Я не хочу тебя потерять, — шепчет он, и голос ломается.
Он не произносит того, о чем мы оба думаем.
Как ее.
Я впиваюсь пальцами в его спину, цепляясь за правду происходящего.
— Тогда не отпускай.
Через каждые несколько толчков его бедра замирают, словно он пытается не развалиться на части.
А потом мы падаем.
Господи, как же мы падаем.
Его ритм медленный и глубокий, словно он пытается запомнить, как именно я рассыпаюсь в его руках. На каждый толчок я отвечаю вздохом, стоном, мольбой.
Мы разбиваемся одновременно.
А затем мир замирает, и наше смешавшееся дыхание постепенно успокаивается.
Он остается.
Когда после мы лежим, сплетенные друг с другом, пот на коже остывает, а дыхание становится единым, он не отстраняется.
Только крепче меня обнимает.
— Останься, — произносит он мне в волосы почти беззвучно. — Просто… останься.
Я киваю, прижавшись к его груди. Глаза обжигает.
— Я хочу.
И это правда.
Господи, какая же это правда.
Но тут звонит телефон.
Не его.
Мой.
На экране высвечивается — Мама.
И я понимаю.
Я резко сажусь, простыни падают. Без его тепла кожа мгновенно покрывается мурашками. Вадька тут же приходит в полную боевую готовность и уже тянется за брюками.
Я отвечаю.
— Мам?
Но отвечает не она, а медсестра — дрожащим, встревоженным голосом. На заднем плане слышны крики матери.
— Рут, помоги мне! На меня напали!
Напали?
— Я еду, — говорю я, уже поднимаясь.
— Нет, — приказывает Вадька, вставая передо мной. — Мы едем. Но Луку с собой не возьмем.
Теперь его голос звучит иначе.
Резко. Холодно. Опасно.
— Рафаил, — говорит он, уже дозвонившись. — Ты забираешь моего мальчика. Мы с Рут…
— Мы едем туда, — заканчиваю я, дрожащими руками натягивая вчерашнюю одежду.
Тепло исчезло. Но огонь между нами?
Он все еще горит. И теперь ему есть что защищать.

----------

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15
РУТ
Голос мамы становится громче еще до того, как я заворачиваю за угол. Невнятный, истеричный — за запертыми дверями закрытого отделения назревает буря. Желудок скручивает, едва я его слышу.
— Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?
Она видит Вадьку — и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.
В ее ярости нет логики.
Никогда не было.
Я спешу к ней.
— Мам…
Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.
А затем он уже рядом.
Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.
Но непреклонно.
Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.
— Ударишь ее еще раз, — говорит он, — и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.
— Пошел ты, — выплевывает она.
Он делает шаг вперед.
Она отшатывается.
— Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.
Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.
Еще одна пощечина.
Та же рука, только с меньшим количеством морщин.
Голос матери.
— Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?
Мне снова шесть лет.
Стены расплываются.
И тут…
Вадька поворачивается ко мне.
Все вокруг исчезает.
Остается только он.
Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.
— Рут.
Моя нижняя губа дрожит.
Черт.
Я не хочу снова плакать.
До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.
— Я думал, она сказала, что на нее напали.
Я закатываю глаза.
— Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.
Рядом стоит торговый автомат. Передо мной — стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.
Или предложение о перемирии.
Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.
— Ты дрожала, — наконец произносит он.
Не вопрос.
Я едва заметно киваю.
— Ты никогда не дрожишь.
— Ага. — Голос царапает горло. — Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?
Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.
— Я помню, как отец впервые меня ударил, — говорит он. — Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.
Я поднимаю на него глаза. Его взгляд спокоен. Не мягкий, но и не холодный.
— Я решил, что это значит, будто со мной что-то не так. А позже понял: это он потерял контроль. Не я.
Что-то внутри меня трескается. Ложка звякает о пластик.
— И что теперь? Мы просто… стараемся быть лучше?
— Да.
Он произносит это так, словно другой истины не существует.
— Мы разрываем этот порочный круг. Иначе он сожрет нас заживо.
Я качаю головой.
— Красиво звучит для записки из печенья с предсказанием, но мы не святые, Вадька.
Его челюсть напрягается, однако он не спорит. Вместо этого наклоняется ближе.
— Ты не заслужила такого обращения. И я больше никогда не позволю никому так к тебе прикоснуться.
Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить: — Мне нравится, когда ко мне прикасаешься ты.
Его дыхание обрывается. Мороженое в его руке тает нетронутым.
— Мне нравится, когда ты подчиняешь меня себе, — тише говорю я с легкой улыбкой. — Не потому, что я слабая. А потому, что доверяю тебе и знаю: ты меня не уничтожишь.
Я едва могу дышать.
Почему мне так трудно быть настолько честной и открытой?
— Мне тоже это нравится, — добавляет он.
Его голос опускается, становится хриплым.
— Когда это ты. Когда я знаю, что ты меня уважаешь. Когда отдаешься мне по собственной воле.
В груди становится тесно.
Он протягивает руку через стол и большим пальцем стирает с моей кожи полоску мягкого мороженого. Между нами сворачивается жар.
Нас обоих били, оставили шрамы. Приучили вздрагивать.
Но сейчас?
Сейчас мы выбираем другое.
Не идеальное, не чистое.
Просто лучшее.
И, может быть… для начала этого достаточно.

----------

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16
РУТ
Когда я впервые после пощечины возвращаюсь в бар Волк и Луна, кожа все еще кажется обнаженной и болезненной.
Не из-за нее.
Не совсем.
Из-за него.
Из-за того, как он поднял меня, словно я была чем-то драгоценным и хрупким. Тем, что нужно спасти.
Словно я имела значение.
Словно ему было не все равно.
А это чертовски опасно. В нашем мире привязанность — слабое место, и я прекрасно это знаю.
И все же бросаюсь в хаос за барной стойкой, словно облачаюсь в доспехи. Звон стаканов. Выкрикиваемые заказы. Неоновая дымка и слишком громкие басы. Привычный ритм возвращается, но ощущается уже иначе. Под кожей теперь постоянно зудит странное чувство…
Словно он наблюдает.
Так и есть.
Тень Вадьки вшита в каждый угол. Мне даже не нужно оборачиваться. Я чувствую его по волоскам на затылке, которые встают дыбом, когда открывается дверь. По едва заметному смещению воздуха, когда в помещение входит мужчина, слишком опасный, чтобы его игнорировать.
Он наблюдает за мной.
Всегда.
С другого конца зала. Из угловой кабинки, где притворяется, будто не охраняет меня. Молчаливый часовой в черной рубашке, с еще более темными глазами, следящий за каждым моим движением.
Не вмешивается.
Просто… находится рядом.
Несколько дней все ограничивается этим.
Он не прикасается ко мне. Не разговаривает. Только присылает по ночам сообщения, которые не дают покоя моему телефону, а мне — уснуть.
Вадька: Ты сегодня выглядишь уставшей. Поешь что-нибудь.
Ирландцы пока не сделали ни одного шага. Это не значит, что они ничего не планируют.
Мне не нравится бармен с золотой цепочкой. Он слишком долго пялится на твою задницу.
На большинство сообщений я не отвечаю. Иногда отправляю фотографию дерьмовой еды, которую наконец заставила себя съесть. Однажды, когда его чрезмерная забота окончательно меня достала, посылаю эмодзи со средним пальцем.
Но правда?
Я перечитываю каждое сообщение снова, снова и снова.
И дважды приезжаю к нему.
Без секса.
Его глаза ни разу не опускаются ниже моего лица. Плечи напрягаются, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикоснуться. Словно пространство между нами — граница, которую он не осмеливается переступить.
Пока все-таки не переступает.
В четверг вечером бар начинает казаться слишком тесным.
Ирландцы молчат уже слишком долго. Все напряжены… ждут, когда что-нибудь взорвется. Я протираю стойку сильнее, чем нужно, и стакан едва не выскальзывает из руки.
И тут я чувствую.
Перемену в воздухе.
Словно вот-вот ударит молния.
Поднимаю глаза.
Он здесь.
Вадька целеустремленно идет через бар.
Ой-ой.
Его взгляд прикован к моему. На нем все черное. Без куртки. Рукава закатаны до предплечий, под кожей напряженно выступают вены. Челюсть стиснута, волосы взъерошены, словно он слишком долго запускал в них пальцы, слишком много думал.
Он не улыбается, не кивает, просто надвигается.
Идет прямо к краю стойки.
Я пытаюсь заговорить.
Правда пытаюсь.
— Тебя сегодня не было. Только твои подручные, — говорю я слишком резко, слишком явно пытаясь перевести разговор в другое русло.
Он прищуривается, медленно скользя по мне взглядом.
— Я был пиздец как занят охотой, — рычит он. — Выслеживал.
Он не произносит этого вслух, но я знаю: охотится и выслеживает он вовсе не животных.
— Ты надела красную футболку, — отрывисто произносит он.
Я опускаю глаза.
Да. Надела.
Обтягивающую. Укороченную. Нелепую.
Не знаю, зачем ее выбрала.
Нет, знаю.
Его глаза темнеют.
— Иди со мной.
— В баре полно народу, — огрызаюсь я.
— Ты здесь не одна, — отвечает он, даже не оглядываясь. — Остальные справятся.
Словно он все спланировал.
Словно знал.
Сердце начинает колотиться.
— Вадька…
Но он уже уходит.
Не просит.
Забирает.
Я колеблюсь всего полсекунды.
А затем следую за ним.
В заднем коридоре пахнет разлитым пивом и дешевым чистящим средством. Дверь подсобки открыта, сверху льется тусклый свет. Я едва успеваю переступить порог, как дверь захлопывается за спиной — и его губы накрывают мои.
Никакого притворства.
Только потребность.
Когда его руки находят мою талию, ребра, горло, из моей груди вырывается низкий звук — наполовину стон, наполовину мольба. Его прикосновения грубые, но благоговейные, словно он умирал от голода, а я — единственное, что способно сохранить ему жизнь.
Я задыхаюсь, а он впитывает мой вдох. Кожа покалывает от осознания происходящего, сердце бешено бьется в груди.
— Две гребаные недели, — рычит он мне в губы. — Две недели мы притворялись, будто не кружим друг вокруг друга, как волки. Две гребаные недели ты делала вид, что не хочешь быть со мной.
Я впиваюсь пальцами в его грудь.
— Мне нужно было время. Расстояние. Все случилось слишком быстро, этого было слишком много, — говорю я, но даже моим собственным ушам протест кажется жалким и нелепым.
Он издает низкий, звериный стон и разворачивает меня к стене. Его бедро вклинивается между моими ногами, удерживая на месте. Теперь его губы на моей шее. Зубы царапают кожу, а следом успокаивающе скользит язык.
— Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет он у моей кожи. — Слишком много? Слишком быстро?
— Ты издеваешься надо мной?
Его пальцы болезненно сжимаются на моей заднице.
— Я задал вопрос. Остановиться?
Я качаю головой.
— Даже не смей, блядь.
Его рука проскальзывает под мою футболку, ладонь медленно поднимается по животу.
— Ты — огонь, — бормочет он. — Но я готов обжечься.
Его губы повсюду: на ключице, вдоль челюсти, у края бюстгальтера. Одной рукой он задирает мою футболку, другой обхватывает грудь. Большой палец скользит по соску, пока я не начинаю задыхаться.
Кто-нибудь может войти и увидеть нас.
Но осознание этой возможности лишь сильнее разжигает желание.
Может, меня уволят.
А может, нет.
Я хватаюсь за его ремень и рывком притягиваю ближе.
— Я хотела этого, — выдыхаю я. — С тех самых пор, как ты впервые сказал мне нет.
Он тихо и порочно смеется.
— Тебе нравится испытывать мое терпение.
— Может быть, мне нравится чувствовать сопротивление.
Он рычит, и от этого звука внизу живота сворачивается жар. Затем его рука скользит вниз, пальцы проникают под пояс.
Теперь никаких игр.
Он просто забирает свое.
— Ты такая мокрая, — ошеломленно выдыхает он. — Блядь.
— Конечно, я мокрая, — шиплю я. — Ты же Вадька.
О боже.
Я действительно сказала это вслух?
Эти слова уничтожают остатки его самообладания.
Он отодвигает мои трусики и вводит в меня два пальца, вырывая судорожный вдох, словно это кислород. Второй рукой он упирается в стену рядом с моей головой. Мышцы напряжены — он все еще пытается себя сдерживать.
— Тебе нравится? — тихо спрашивает он.
— Да…
— Скажи.
— Нет.
Его ладонь с такой силой обрушивается на мою задницу, что я приподнимаюсь на носках, резко втягивая воздух и почти умоляя о продолжении. Он прижимает основание ладони к моей киске, и я всхлипываю. Совершая круговые движения, он удерживает руку на месте, пока давление и потребность не становятся невыносимыми.
— Скажи, что тебе нравится.
— Мне нравится, когда ты… блядь… контролируешь меня.
Он снова просовывает пальцы под трусики, вводит их глубоко и сгибает внутри.
Я едва не кричу.
— Ты мне доверяешь, — говорит он.
Не вопрос.
Факт.
Священный факт.
Я отчаянно киваю.
— Да. Да, черт возьми, доверяю.
Он снова целует меня — жестко и грязно, — и я кончаю от его руки, пульсируя вокруг пальцев, пока он шепчет у моей кожи: — Моя.
Когда ноги подкашиваются, он меня ловит.
Когда я дышу — дышу вместе с ним.
И когда наконец открываю глаза, он смотрит на меня так, словно я только что подарила ему что-то бесценное.
Его большой палец скользит по моей щеке.
Нежно. Пугающе.
— Ты моя, Рут.
Я должна возразить.
Укусить. Начать сопротивляться. Но вместо этого киваю. Потому что, возможно, я уже давно принадлежала ему.
Телефон Вадьки звякает, сообщая о новом сообщении. Он показывает мне экран.
Матвей: Приезжай к нам. Срочно. Возьми с собой Рут.

----------

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17
ВАДЬКА
Флешка открывается со щелчком.
Сначала Матвей молчит. Только откидывается на металлическом стуле и смотрит на экран, плотно сжав губы и тяжело дыша.
Я не дышу.
Рут не двигается.
Матвей указывает на экран.
— Это не просто список целей, — безжизненно говорит он. — Это полная карта семей. Все ветви братвы. Дети. Любовницы и любовники. Все, кто связан со старыми родами.
Я чувствую это раньше, чем вижу, — ледяную волну под ребрами.
А потом замечаю.
Ее имя.
Рут Уэкслер.
Под красным заголовком:
Очистить род. Уничтожить наследников.
Я отшатываюсь, словно меня ударили.
— Блядь, — шепчу я. — Им не нужна гребаная война. Они хотят устроить геноцид.
Я наклоняюсь вперед, не отрывая глаз от экрана, словно могу уничтожить его одним взглядом. Кулаки лежат на коленях.
— Это ведь… не новое. Это не месть за то, что ты сделал, правда?
Матвей сглатывает.
— Все хуже. Есть записи с камер наблюдения. Лука гуляет с няней. Временные метки показывают, что это было уже после нашей последней проверки.
Я вскакиваю.
Воздух меняется.
— Они следят за Лукой, — шепчу я. — Они, блядь, следят за Лукой.
— Я оставлю вас. Скажите, что от меня потребуется.
Матвей достаточно умен, чтобы не спорить, и выходит.
Дверь закрывается со щелчком.
Между нами разрастается тишина — густая и жестокая.
Рут запускает пальцы в волосы.
— Нужно собрать всех в защищенном месте. Ввести режим полной изоляции. Провести тотальную проверку. Никто никуда не выходит, пока…
— Нет.
Она моргает.
— Нет?
Я качаю головой.
— Ты хочешь превратить жизнь моего сына в тюрьму только потому, что боишься?
— Нет, — огрызается она. — Потому что я не гребаная идиотка, Вадька. Потому что он ребенок. Потому что его фотография у них в списке…
— Они его не тронут.
Она резко и горько смеется.
— Ты этого не знаешь.
— Знаю. Потому что я покончу со всем этим раньше, чем они до него доберутся.
Она вскидывает руки.
— Ты не имеешь права ставить его жизнь на кон, чтобы доказать, насколько ты могущественен.
Я впиваюсь в нее взглядом.
— А ты не имеешь права диктовать мне тактику только потому, что боишься снова кого-нибудь потерять. Мы не можем забиться в нору и ждать, пока нас перестреляют. Ты вообще представляешь, насколько трудно скрываться с ребенком?
Мы смотрим друг на друга как враги.
Как любовники.
Как два зверя, которые не могут решить, что им делать: разорвать друг друга на части или защищать до последнего вздоха.
Она с трудом сглатывает.
— Тогда используй меня, — внезапно говорит она.
Мое тело смертельно замирает.
Она продолжает, хотя в ее глазах виден страх: — Я тоже в списке. Позволь мне выманить их. Используй меня как приманку.
— Нет.
— Это самый чистый способ…
Мой голос рассекает воздух.
— Ты не приманка. Ты моя. А тем, что принадлежит мне, я не торгую.
— Вадька. — Ее голос ломается. — Ты скорее умрешь, защищая свою гребаную гордость, чем будешь жить, зная, что твоя семья в безопасности.
— Нет. Господи, Рут, нет. — Мой голос тихий, смертоносный. — Ты до сих пор не понимаешь. Дело не в страхе. Это война.
Я иду к ней.
Она не отступает.
— Они убили мою жену. Я не позволю им причинить вред моему сыну или тебе.
Мой голос срывается.
— Не могу. Не позволю. Больше никогда.
Я хватаю ее и жестко целую, до синяков, наказывая так, как мы оба жаждем. Затем отстраняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.
— Неужели ты не понимаешь? Если бы я мог все изменить, то не стал бы прятаться вместе с Марией. Не схватил бы ее и не побежал. Я бы вернулся раньше и принес с собой оружие покрупнее. Я бы перебил всех ублюдков, которые хотя бы подумали к ней прикоснуться.
Я целую ее в висок.
— И ради тебя я сделаю то же самое, Рут.
Я хочу ее.
Здесь и сейчас.
В моей постели. Под моей защитой. Привязанной ко мне узами, которые невозможно разорвать.
Я прикусываю ее губу, и она стонет.
— Сегодня вечером, малышка, — шепчу я. — Вернись сегодня. Возвращайся каждую ночь. Я хочу тебя в своей постели. Хочу, чтобы ты была моей. А сейчас нам нужно вернуться в бар и организовать контрнаблюдение.

----------

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18
РУТ
— Согласна.
Я понимаю, что это могло прозвучать так, будто я согласилась со всем.
— На контрнаблюдение, — уточняю я.
В ответ он лишь тихо и тревожно рычит, жестом приказывая идти к выходу.
После проверки на слежку бар кажется опустевшим.
Никакой музыки.
Никакой толпы.
— Я не знаю, как это делать, — признаюсь я.
— Что именно?
— Жить на грани. Постоянно ждать и наблюдать.
Он подходит ко мне сзади.
Не прикасается.
Просто дышит.
— Никто не причинит тебе вреда, — говорит он. — Пока я дышу.
— А если ты перестанешь дышать, Вадька?
Я поворачиваюсь к нему.
— Что тогда?
Кажется, нам никто не обещал завтра. Мы не можем уцепиться ни за какое совместное будущее, и все, что у нас есть, — это здесь и сейчас.
— Рут, — шепчет он, качая головой.
Никакой подготовки.
Никакой нежности.
Только столкновение.
Его губы обрушиваются на мои. Зубы, язык, жар. Моя футболка рвется — буквально разрывается под его пальцами. Я вцепляюсь в его ремень. Его руки грубо и жадно скользят под мой бюстгальтер, затем вдоль позвоночника, хватают меня так, словно ему необходимо чувствовать мое тело, чтобы поверить: я все еще здесь.
Мы, спотыкаясь, отступаем в темный угол за барной стойкой.
Нет времени.
И нам все равно.
Я сбрасываю бутылки со стойки. Они с грохотом разбиваются о пол. Он поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу, впечатвает в деревянную поверхность и целует до синяков.
— Ты этого хочешь? — цедит он сквозь зубы.
— Всегда.
Он прижимается ко мне бедрами, а я уже насквозь мокрая, уже дрожу.
— Это не будет нежно.
— Хорошо, — задыхаясь, отвечаю я. — Мне не нужна нежность. Мне нужно настоящее.
Он стонет. Пальцы на молниях, ткань отброшена в сторону, кожа соприкасается с кожей — и я тоже стону.
А затем он входит в меня.
Без церемоний.
Без мягкости.
Только потребность.
Это жестоко.
Это сломано.
Это два человека, пытающихся пережить друг друга.
На каждый его толчок я отвечаю своим движением. Кусаю за плечо, впиваюсь ногтями в спину, словно оставляю на нем метку.
Мы не шепчем обещаний.
Не говорим, что любим друг друга.
Мы просто горим.
И когда я кончаю, из меня вырывается не стон, а рыдание. Громкое, обнаженное, настоящее.
Через несколько секунд кончает и он, прижавшись лбом к моему. Его дыхание разбито.
Мы остаемся на месте.
Сплетенные.
Безмолвные.
А затем он отстраняется.
И я понимаю.
С нами не все в порядке.
Я пытаюсь поправить футболку, но она безнадежно испорчена. Неважно. Нахожу пальто онемевшими пальцами.
Он молчит.
Я тоже.
Не произнося ни слова, он прижимает мою голову к своему плечу и медленно проводит ладонью вдоль моей спины.
Мой взгляд останавливается на календаре за его плечом, приколотом к стене под рекламными листовками, и меня захлестывает ледяная волна страха.
О нет.
Этого не может быть…
Или может?

----------

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19
ВАДЬКА
Мне нравится, что она здесь, рядом со мной, и я хотел бы найти способ заставить ее остаться. Но это все равно что посадить в клетку дикую птицу, которая бьет крыльями и готова вырваться на свободу, как только откроется дверца.
И ее что-то тревожит.
Я думал, в баре мы помирились. Думал, она поняла, как много для меня значит.
Но теперь уже не уверен.
Она отстраненная и тихая, между бровями залегла складка.
— Точно не хочешь о чем-нибудь поговорить?
Мы сидим на диване в гостиной. Лука уснул после того, как Рут снова и снова читала ему книжку. Ее лодыжке уже лучше, но она все еще немного опухшая и болезненная при прикосновении, поэтому Рут положила ее рядом с собой и прислонилась ко мне.
— Да, все хорошо, — отвечает она, но продолжает покусывать губу и смотреть куда-то вдаль, пока я осторожно укладываю ее так, чтобы голова оказалась у меня на коленях.
Не произнося ни слова, я запускаю пальцы в ее волосы. Я заметил, что ей это нравится. Медленно провожу пальцами от висков. Ее волосы теплые, мягкие и шелковистые. Довольно короткие, но густые, с легкой волной.
Я продолжаю перебирать пряди, ее веки закрываются, и она прикрывает рот, широко зевая.
— Я так устала. Странно. Обычно я никогда не устаю так рано. Казалось, я могла бы забраться в постель к Луке и проспать всю ночь.
Нахмурившись, я прикладываю ладонь к ее лбу, проверяя, нет ли жара.
Ничего.
— О боже, это было так мило, — говорит она, снова широко зевая.
— Что?
— Ты проверил мою температуру, прикоснувшись ко лбу. — На ее губах появляется легкая улыбка. — В тебе проснулся папа, и это ужасно мило.
Я щипаю ее за нос.
Я ей сейчас покажу милого.
Из спальни Луки доносится грохот. Рут вскакивает, и я в ту же секунду оказываюсь рядом. Бегом бросаюсь к спальне и распахиваю дверь.
Но Лука крепко спит.
Я быстро оцениваю обстановку, и Рут указывает на вентилятор, свалившийся с подоконника.
— Там, — шепчет она, стараясь не разбудить моего сына, который, к счастью, спит как убитый. — Это был вентилятор.
Пока она проверяет спящего Луку, я подхожу к окну и выглядываю наружу. Только живая изгородь и зеленая трава. Проникнуть отсюда в комнату Луки было бы практически невозможно.
Но я все равно связываюсь с охранниками, следящими за периметром.
— Все чисто, — шепчу Рут, получив их ответ. — Все в порядке. Никаких признаков посторонних.
Она кивает. Веки снова закрываются, когда она прислоняется к дверному косяку и прижимается лицом к предплечью.
— Я больше так не могу, — шепчет она.
— Знаю. И тебе не придется. Обещаю. Ты должна мне довериться… просто дай немного времени.
Если я изрешечу всех, кто хотя бы отдаленно связан с ирландским кланом, вознамерившимся нас уничтожить, это ничего не решит.
Совсем ничего.
Я жду, проверяю, готовлюсь выманить врагов и уничтожить каждого, кого понадобится.
Но я пообещал Рафаилу не действовать необдуманно. Если нажать на спуск слишком рано, это может навлечь еще больше насилия на Копыловых.
На мою семью.
Поэтому я жду, даже если это меня убивает.
Свитер соскользнул с плеча Рут, тонкая белая бретелька бюстгальтера выделяется на слегка загорелой коже. Я наклоняюсь и целую крошечную татуировку в виде розы. Не говоря ни слова, она поворачивается и кладет голову мне на грудь.
Лука переворачивается во сне, и его глаза приоткрываются.
— Мама, — шепчет он, полусонно и умоляюще.
Рут издает сдавленный звук и тут же его подавляет. Затем садится на край кровати и тихонько проводит ладонью по его спине.
— Тс-с, — шепчет она. — Спи, милый.
Он снова уютно устраивается под одеялом. Глаза закрываются, а теплое тело оказывается надежно укутанным в одеяло.
Я наблюдаю, делая вид, что глаза не наполнились слезами и что совершенно нормально сглотнуть десять раз за столько же секунд.
Она любит его.
Любит моего сына.
Когда он снова начинает тихо посапывать, она смотрит на меня, и я подзываю ее жестом.
— Чай? — спрашивает она.
— Мне нужно что-нибудь покрепче, — признаюсь я.
После испуга адреналин все еще бурлит в крови.
— Иди посиди на диване. Я принесу тебе чай, а себе выпивку.
Она хотя бы согласилась остаться здесь, пока опасность не минует. Часть меня сомневается, не совершил ли я ошибку, пока отказавшись от конспиративного дома.
Но сколько можно удерживать их в таком месте?
Пока я готовлю напитки, мысли мечутся. Я отвечаю на сообщение Рафаила, затем ставлю в посудомоечную машину несколько оставленных тарелок. Завариваю Рут чашку ромашкового чая — того самого, который она всегда пьет перед сном, — а себе наливаю на пару пальцев выдержанного бурбона, подаренного Марией на мой прошлый день рождения.
Когда я возвращаюсь, голова Рут уже клонится вниз. Но она выпрямляется, с трудом удерживая глаза открытыми, и улыбается так, словно еще секунду назад не засыпала.
— Дай угадаю, — поддразниваю я, приподняв бровь. — Ты совсем не хочешь спать. И еще не время ложиться, верно?
Она виновато улыбается и подавляет очередной зевок.
— Ты меня не заставишь.
Я устраиваюсь рядом, целую ее в лоб и протягиваю чашку. Она со вздохом обхватывает ее обеими руками.
— Я помню, как Мария купила тебе этот бурбон, — говорит она, улыбаясь при виде бутылки, которую я все еще держу, потягивая напиток.
Упоминание Марии уносит меня в прошлое, пробуждая в груди знакомое тепло.
— До сих пор вижу, как она выбирала именно эту бутылку. Задавала кучу вопросов, пыталась найти что-то, что удивит тебя, но обязательно понравится.
Я улыбаюсь и делаю глоток, представляя Марию с ее сияющими глазами и бесконечными вопросами о самых разных напитках.
— Она всегда умела находить мелочи, благодаря которым я чувствовал себя особенным, — тихо произношу я.
Теперь мой голос звучит тише, застряв между воспоминаниями о ее смехе и наступившим после него безмолвным отсутствием.
— Она делала это для всех.
— Да, — мягко соглашается Рут, рассеянно проводя большим пальцем по ручке чашки. — Делала. И чертовски хорошо у нее получалось, правда?
— Правда.
Возможно, это первый раз после смерти Марии, когда мы делимся теплыми воспоминаниями о ней без мучительного горя и слез.
Мы еще будем плакать.
Еще будем скорбеть.
Но возможность говорить о воспоминаниях делает тяжесть утраты немного легче.
Рут меняет положение и приподнимает лодыжку, разглядывая ее.
— Дай посмотрю, — бормочу я.
Я сдвигаюсь, освобождая место для ее опухшей лодыжки у себя на коленях. Бережно обхватываю ее ладонями и внимательно осматриваю.
— Намного лучше. Отек спал, и синяк побледнел, верно?
Она кивает, пока я осторожно растираю лодыжку.
— Скоро снова будешь на ногах.
Она тихо смеется, хотя в этом смехе слышится усталость.
— Ты меня балуешь, Вадька.
Правда?
Мне это нравится.
Я скучал по возможности кого-нибудь баловать. И мне нравится, что Рут это ценит.
Я едва заметно улыбаюсь и убираю с ее лица выбившуюся прядь.
— Кто-то же должен.
Я легонько тяну ее за эту прядь.
— Не то чтобы ты сама не могла о себе позаботиться.
— Спасибо, — со смехом отвечает она.
— От твоей матери ничего не слышно. Как она?
— Кажется, все по-прежнему.
Рут смотрит куда-то вдаль и прикусывает губу.
— Тебя что-то беспокоит?
Я до сих пор не могу избавиться от ощущения, что она что-то от меня скрывает.
Когда она не начинает сразу возражать, мои подозрения усиливаются.
— Рут.
Но она лишь качает головой.
— Просто сейчас слишком много мыслей. Думаю, все в порядке.
Она… думает, что все в порядке.
Ладно.
Не буду давить.
Я кладу руку ей на затылок и нежно массирую. От моего прикосновения ее взгляд смягчается, и между нами воцаряется тихое мгновение. Она вздыхает, откидывается на меня, и ее тело расслабляется в уюте дивана.
На несколько мгновений все, что находится за пределами этой комнаты, исчезает. Остаемся только мы в мягком сиянии жизни, будущее которой кажется таким неопределенным.
— Знаешь, — начинает она тише, словно тщательно подбирает каждое слово, — Мария… она была мне почти матерью, когда моя собственная мама начала… ну, когда стали проявляться признаки деменции.
Она умолкает, и по ее лицу скользит тень.
— Она водила меня покупать мои любимые конфеты просто потому, что знала, как я их люблю. Даже когда я не просила. Напоминала делать домашнее задание и научила водить машину. Не позволяла мне тащить на себе все бремя, когда мама перестала быть собой.
Я чувствую ее душевную боль по тому, как слегка напрягается тело. Хочется сказать что-нибудь утешительное, но я знаю: никакие слова ее не облегчат.
Поэтому просто крепче ее обнимаю.
— Ты словно потеряла не только сестру.
Одним ударом она лишилась всей семьи, поддержки, своей главной опоры.
— Да, — тихо произносит она. — Но… Мария всегда была рядом. Всегда заботилась обо мне. Даже когда я этого не замечала.
Ее голос слегка ломается.
— Она была всем, в чем я нуждалась.
На нас опускается тяжелая тишина. Комнату наполняют лишь звуки нашего дыхания и негромкое гудение дома, устраивающегося на ночной покой.
По привычке я включаю на экране трансляцию с камеры и вижу мирно спящего Луку.
Все спокойно.
Безмятежно.
Так, как должно быть.
Я хочу попросить ее остаться. Хочу сказать, что у нее есть место рядом с нами. Что она может переехать сюда и что это будет хорошо для Луки.
Для меня.
Но я не хочу давить на нее.
Не так быстро.
Не так скоро.
Она смотрит через мое плечо на изображение Луки и улыбается.
— Славный мальчик.
Через несколько мгновений Рут снова меняет положение и слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.
— Как ты стал таким хорошим отцом, Вадька? — спрашивает она все еще тронутым печалью голосом. — Перед глазами у тебя был настолько дерьмовый пример.
Я пожимаю плечами.
— Ты права. Был. Еще в детстве я решил, что не стану таким, как мой отец. Иногда это давалось легко. А иногда приходилось искоренять усвоенное поведение.
Я снова пожимаю плечами.
— Поэтому я наблюдал. Учился у хороших отцов. Например, у дяди. Даже у Рафаила. В каком-то смысле он был для них отцом, особенно после того, как ему пришлось стать их опекуном.
— Ты учился у Рафаила? — спрашивает она, слегка приподняв бровь от недоверия.
Я улыбаюсь и киваю.
— Да. Он грубоват, но знает, что действительно важно.
Рут ласково улыбается.
— Что ж, это сработало. Луке повезло с тобой.
— С нами обоими, — мягко поправляю я, слегка толкая ее плечом.
Она тихо смеется и снова кладет голову мне на грудь. В такие мгновения тяжесть всего мира становится чуть легче. Я чувствую, как она расслабляется, как ее доверие ко мне — к нам — превращается во что-то прочное и надежное.
Некоторое время мы сидим молча. Слышен лишь ровный ритм нашего дыхания, словно время замедлилось специально ради нас.
Такие мгновения покоя редки.
Но покой не длится вечно.
Никогда.
Ирландцы приближаются.
Рут что-то от меня скрывает.
Она готова сбежать.
Резкая трель телефона разрывает спокойствие. Я смотрю на экран, и желудок сжимается.
Рафаил.
Провожу пальцем, принимая вызов.
— Рафаил, — произношу я ровным голосом.
Иногда слова приносят с собой безошибочное понимание: это… это тот самый миг, который изменит все.
Я понимаю это, едва слышу его голос.
Понимаю, что наступил момент, способный привести к полному уничтожению моей семьи.
Братства.
— Вадька, — быстро говорит Рафаил приглушенным голосом. — Ты мне нужен. Все началось.
Эти слова бьют меня под дых. Пальцы крепче сжимают телефон, а спокойствие, которое я только что обрел рядом с Рут, утекает сквозь них, словно песок.
На меня обрушивается реальность происходящего.
Краткому покою, который мы сумели вырвать у мира, не суждено было продлиться. Это было лишь затишье перед бурей, расчищающее путь полному разрушению. Война, насилие, непрерывная борьба за выживание — все возвращается сокрушительной приливной волной.
У меня нет времени все осмыслить. По тону Рафаила ясно: что бы сейчас ни происходило, дело срочное. Все уже пришло в движение.
И я нужен.
Я должен защитить Рут и Луку.
Любой ценой.
Несмотря ни на что.
Сначала я ничего не говорю. Мысли мечутся, но я уже чувствую, как меняется атмосфера в комнате.
Мы с Рут понимаем друг друга без слов.
Я смотрю на нее, и выражение ее лица едва заметно меняется. Спокойствие, за которое она цеплялась, слегка колеблется.
Но никакой паники.
Никакого страха.
Только та неизменная решимость, которая всегда появляется в ней, когда приходит время действовать.
— Приезжайте в особняк, — говорит Рафаил. — Мы уже здесь. Все вместе решим, пора ли перебираться в конспиративный дом.
Срочность в его голосе невозможно не услышать. Это не просто призыв к действию.
Это приказ.
Его тяжесть давит на меня, душит украденное нами мгновение покоя.
Я ненавижу убегать. Ненавижу прятаться. Хочу выйти с оружием наперевес и изрешетить каждого ублюдка, угрожающего безопасности Рут и Луки.
Но знаю, что должен действовать рационально.
Поэтому поступлю так, как велел Рафаил. И если придется отвезти их в гребаный конспиративный дом, я это сделаю.
Выражение Рут едва заметно меняется, хотя она старается сохранить спокойствие. Она тихо выдыхает, и язык ее тела меняется, словно накатывающая волна. Спина выпрямляется, будто она уже принимает на себя другую роль.
В ее глазах нет колебаний.
Нет вопросов.
Она готова.
Не произнося ни слова, Рут встречается со мной взглядом, и ее безмолвная решимость говорит громче любых слов. Ей не нужно ничего объяснять. Я вижу все по расправленным плечам, по тому, как она спокойно смотрит на дверь, словно уже принимает реальность надвигающихся событий.
Я тоже почти не говорю. Тяжесть происходящего заставляет действовать.
Лидер.
Защитник.
Вот кем я должен сейчас стать.
В промежутке между вдохами я поднимаюсь, двигаясь целеустремленно, но помня о ее травме. Бережно помогаю Рут встать, стараясь не потревожить лодыжку. Она слегка морщится, но не издает ни звука, словно любая боль не имеет значения по сравнению со срочностью нашей задачи.
На одно короткое мгновение, прежде чем хаос внешнего мира снова ворвется в нашу жизнь, Рут касается моей руки.
Легко.
Мимолетно.
Безмолвно напоминая, что посреди этого безумия между нами все еще что-то есть.
Ее пальцы скользят по моей коже. Я ловлю ее взгляд, и невысказанные слова повисают в воздухе.
Краткий, драгоценный миг, когда мир замирает. Когда мы не солдаты, не лидеры и не кто-то еще, а просто два человека, пытающихся удержать жалкие крупицы покоя, прежде чем все снова рухнет.
Я чувствую тепло ее руки. Нежность.
И на одно короткое мгновение этого достаточно.
Это — мы — достаточно.
Я больше не теряю времени и вхожу в роль, к которой приучал себя годами.
Лидер.
Защитник.
Рут следит за мной. Ее готовность видна по тому, как она слегка переносит вес, готовясь к дальнейшему.
Несколько мгновений мы молчим.
Но эта тишина говорит громче любых слов.
Мы понимаем друг друга.
Пора ехать.
Шаги Рут целеустремленные, хотя из-за травмы она ступает осторожнее. Она полна решимости. Я вижу это по сжатой челюсти, по тому, как она держится.
Но в ее глазах есть и что-то еще.
Что-то хрупкое, о чем мы не говорим.
Что-то, чему не суждено пережить это мгновение тишины.
Прежде чем шагнуть в неизвестность, я в последний раз смотрю на нее. Выражение ее лица одновременно мягкое и свирепое — хрупкое равновесие уязвимости и силы.
На один краткий миг оно напоминает, ради чего я сражаюсь.
Операция зовет, но это — это мгновение — поможет нам выдержать все, что ждет впереди.
— Нам пора, — шепчу я. — Пойдешь со мной? С нами, Рут?
Этот вопрос кажется символичным.
Она смотрит на меня остро, но доверчиво, и кивает.
— Всегда.

----------

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20
РУТ
Напряжение нарастает. Любой другой знакомый мне мужчина из семьи Копыловых уже был бы на взводе, но Вадька непоколебим.
Спокойный.
Решительный и настороженный, но твердый, словно скала.
И я пошла бы за этим мужчиной хоть на край света.
Правда пошла бы.
— Я уже собрал сумки для тебя и Луки, — говорит он. — Они в шкафу в прихожей. Сможешь забрать?
Конечно, он все подготовил.
Боль в лодыжке к этому моменту достаточно ослабла. Она все еще чувствуется, но я понимаю: нам нужно двигаться.
Я киваю и, преодолевая остаточную боль, направляюсь к шкафу. Нет времени колебаться. Нет места слабости.
Я слышу Вадьку за спиной. Он всегда рядом, всегда наблюдает, готовый ко всему, что произойдет дальше.
Сумки находятся сразу — две дорожные, одна набита аккуратно сложенной одеждой и туалетными принадлежностями, в другой лежат игрушки и разные вещи, способные занять маленького мальчика.
Я достаю их из шкафа. Вес приятно оттягивает руки. Обернувшись, замечаю, что Вадька наблюдает за мной. Выражение лица непроницаемое, но взгляд мягкий. Затем он смотрит на Луку, который по-прежнему спит, уютно устроившись у него на руках.
Тихое, хрупкое спокойствие ребенка резко контрастирует с миром, в который нас бросило.
— Ты отлично справляешься, — тихо говорит Вадька, чтобы слышала только я.
Я кладу голову ему на плечо и смотрю на милого мальчика, спящего в его объятиях.
Если раньше я любила Вадьку, то сейчас, видя, как он прижимает сына к груди и смотрит на него с ничем не сдерживаемой любовью и нежностью, люблю еще сильнее.
Мне удается слабо улыбнуться, хотя сердце словно бьется о ребра. Впереди столько неизвестности. Столько всего может пойти не так.
Но сейчас я не могу позволить этому проявиться.
Только не перед Лукой.
Я делаю вдох, успокаивая себя.
— Поехали.
Мы двигаемся быстро и бесшумно. Присутствие Вадьки за моей спиной подобно щиту. Его ровные шаги совпадают с моими, пока мы идем к машине.
Лука шевелится во сне, но не просыпается. Тихий ритм его дыхания немного успокаивает и напоминает, ради чего мы все это делаем.
Ради него.
Ради нашей маленькой семьи.
Нашей семьи.
К тому времени, когда мы приезжаем в поместье Копыловых, все меняется. Воздух отяжелел от ожидания грядущего, но люди собираются в доме с приглушенной торжественностью. Атмосфера пронизана невысказанным напряжением, но чувствуется и кое-что еще.
Готовность.
Именно этого они ждали.
Именно к этому готовились.
Уложив маленького Луку в постель, Вадька уверенно перемещается по дому. В его манере приветствовать всех, проверять людей и убеждаться, что все находится на своих местах, чувствуется спокойная власть.
Я вижу уважение в глазах собравшихся мужчин.
Они ему доверяют.
Знают, что он — спокойствие в самом сердце бури.
— Лука никак не может уснуть, — тихо говорит мне Вадька. — Немного проснулся.
— Бедный малыш. Принесу ему что-нибудь попить.
Я иду на кухню и подогреваю для него чашку молока. Поступок совсем незначительный, но посреди хаоса он приносит немного покоя. Мне приятно заботиться о Луке по-матерински.
Когда я протягиваю ему чашку, сонные глаза приоткрываются, и на несколько мгновений остаемся только мы.
Никакого оружия.
Никакого насилия.
Только он и я.
Лука медленно пьет молоко, прижимаясь ко мне маленьким тельцем. Я глажу его по волосам и шепчу успокаивающие слова. Он не задает вопросов, не чувствует опасности.
Просто доверяет мне.
Так же, как доверяет Вадьке.
И этого достаточно.
Пока достаточно.
Я наблюдаю, как его веки закрываются.
Подняв глаза, вижу Вадьку в дверях. Он наблюдает за нами с присущей ему спокойной, защищающей сосредоточенностью. Когда он замечает Луку у меня на руках, его взгляд смягчается, и, клянусь, на одно мгновение мир словно замедляется.
Весь шум и спешка исчезают, и я вижу его.
По-настоящему вижу.
Не как мужа моей сестры.
Не как одного из мужчин братвы.
Я вижу его как… своего.
В его глазах тепло, но есть и жесткость. Решимость, рожденная всем пережитым и увиденным.
Однако сейчас он просто Вадька.
Мужчина, который защитит нас любой ценой.
Сердце переполняют любовь и благодарность. Он подходит тихими, целеустремленными шагами и опускается рядом со мной. Его рука нежно убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение теплое, надежное, и сейчас, когда Лука у меня на руках, а Вадька рядом, все кажется правильным.
На одно короткое мгновение существуем только мы трое.
Семья.
— Спасибо, — шепчу я едва слышно.
Он не отвечает словами. Просто прижимается губами к моему лбу. Мягкий, долгий поцелуй говорит обо всем.
Его сила.
Его непоколебимость.
Все, что мне нужно.
Все, о необходимости чего я даже не подозревала.
— Давай немного поспим, — шепчет он.
Я совершенно измотана.
Следуя за ним в комнату, я оглядываюсь. Тогда, в конспиративном доме, Рафаил извинялся, что поселил нас вместе.
Станет ли он извиняться теперь?
Будут ли все шокированы, если мы ляжем в одну постель?
И имеет ли это значение?
Наша спальня находится на первом этаже — вероятно, чтобы мы были ближе к Луке и мне не пришлось подниматься по лестнице в этом гребаном ботинке.
Вадька берет наши сумки и открывает дверь. В комнате тихо и уютно. Здесь стоит прочная двуспальная кровать королевского размера, простая, но элегантная мебель, а на окнах висят плотные жалюзи, не пропускающие свет.
Стены гудят тишиной.
Пауза.
Вдох.
Постельное белье украшено великолепным темно-синим и белым узором, одеяло тяжелое и уютное. После такого долгого дня кровать кажется райским местом.
Пока Вадька убирает сумки, я иду в ванную и готовлюсь ко сну.
Возвращаюсь и вижу, что он разделся до боксеров.
Визжу про себя.
Я словно пришла на ночевку к мальчику, по которому сохну. Его обнаженная грудь, тлеющий взгляд, сильное, натренированное тело…
Он хлопает ладонью по постели рядом с собой.
— В постель, малышка.
Я неловко стою возле края кровати, расстегивая пуговицы рубашки. Руки дрожат сильнее, чем я ожидала. Вадька наблюдает, лежа на боку и опираясь на локоть.
— Ты все еще хромаешь.
— Я в порядке.
Он ничего не отвечает. Просто встает с кровати и подходит ко мне.
Пальцы запинаются.
Осталась одна пуговица.
Он убирает мои руки.
Без слов.
Деловито.
Расстегивает последнюю пуговицу и осторожно снимает ткань с моего плеча, словно тысячу раз проделывал это в воображении.
Я не дышу.
Его руки грубые и покрытые шрамами, но движения точные. Он не задерживает их там, где не следует.
По крайней мере, в этот раз.
Но я чувствую все.
Затем он берется за край моей рубашки.
Замирает.
Я едва заметно киваю.
Он бережно стягивает рубашку через голову и отбрасывает в сторону. Потом опускается на колени и расстегивает ремни ортеза на голеностопе с заботой, которой нет места в этом жестоком мире. После этого снимает мои джинсы — медленно, по одной штанине.
Я могла бы сказать, что в том, как он меня раздевает, нет ничего сексуального. Что он просто заботится обо мне. Что мы устали и хотим спать.
Но это было бы ложью.
Каждое наше взаимодействие наполнено сексуальным напряжением. Каждый его вдох меня возбуждает. Когда тыльная сторона его ладони касается моего бедра, пока он поочередно освобождает мои ноги от джинсов, я превращаюсь в расплавленный жар.
Но я чертовски устала.
Как и он.
Я вижу это по линиям на его лице, по усталости в движениях.
Стоя перед ним почти обнаженной, я должна чувствовать себя уязвимой.
Но не чувствую.
Я чувствую… что он меня видит.
Вадька откидывает одеяло и жестом велит лечь. Когда я забираюсь в постель рядом с ним, теплым и надежным, он укутывает меня, словно я — нечто драгоценное.
Словно я принадлежу ему.
— Спи, малышка, — мягко говорит он, наклоняясь для целомудренного поцелуя. — Нам нужно отдохнуть.
Не говоря ни слова, я кладу голову ему на грудь. Его руки обнимают меня, и я слушаю ровное биение сердца. Позволяю себе расслабиться под успокаивающей тяжестью его руки.
Вздыхаю.
Закрываю глаза.
И проваливаюсь в сон.
На следующий день я просыпаюсь оттого, что Вадька встает с кровати.
— Подъем, Рут, — говорит он с мрачной улыбкой. — Сегодня будем тренироваться.
— Тренироваться?
— Тренироваться. Нам нужно подготовиться.

----------

ГЛАВА 21

ГЛАВА 21
РУТ
Тишина обманчива. Даже я уже понимаю, что доверять ей нельзя.
Часть меня жаждет покоя, предсказуемости, ясного и надежного будущего.
А другая хочет действовать.
Я хочу сражаться. Хочу защищать. Хочу вложить всю свою энергию, все, что способна предложить, в то, чтобы положить гребаный конец боли и трагедиям, обрушившимся на эту семью.
На Луку.
На Вадьку.
За пределами поместья низко висит солнце. Именно там запланирована тренировка. Мы упражнялись весь день. Пока это не настоящая засада, но очень на нее похоже.
Вадька и Рафаил об этом позаботились.
Мужчинам нужны не просто учения.
Им нужно быть готовыми.
Так же, как придется быть готовой мне.
Вадька стоит возле заднего выхода, уже облаченный в черную тактическую одежду. Рукава закатаны, шея напряжена.
Наблюдает.
М-м-м.
Мне нужна его маленькая фотография для кошелька. Именно в таком виде.
Он всегда наблюдает.
Тактический жилет пахнет им — кожей и чем-то слегка пряным, древесным. В плечах он мне велик, но я все равно пытаюсь его затянуть. Пальцы слишком быстро и резко возятся с застежками.
Мне все равно.
Мне нужны эти доспехи.
И, возможно, еще один гребаный защитный слой не помешал бы.
Эх.
Снаружи слышно, как по гравию переступают ботинки, как отрывисто и тихо переговариваются мужчины.
Контролируемое напряжение.
Все понимают, что это такое.
Собственный пульс слишком громко стучит в ушах.
Я чувствую его раньше, чем слышу.
— Пять минут, — говорит он от двери.
Когда наши взгляды встречаются, его голос смягчается.
— Ты выглядишь очаровательно.
Очаровательно?
Серьезно?
Я застегиваю последний ремень и заставляю тело замереть.
Подмигиваю ему.
— Ты и сам ничего.
Черная экипировка увешана оружием.
Пугающе сексуально.
Я не могу остановить трепет сердца и желание подойти ближе. Почувствовать его.
— Я готова.
Он медленно, намеренно приближается. Его присутствие заполняет пространство, словно дым, — густой, удушающий, не позволяющий себя игнорировать. Его глаза неотрывно смотрят в мои.
И именно тогда, облаченная в защитное снаряжение, на пороге тренировки к самому настоящему гребаному бою, я понимаю: я… никогда не была счастливее.
Счастлива.
Он делает меня счастливой.
И я осознаю, что впервые после смерти сестры чувствую больше счастья, чем горя.
Моргаю, чтобы он не заметил блеска в глазах.
— Ты выглядишь так, словно не хочешь этого делать.
Я прочищаю горло и отшучиваюсь: — Конечно, я предпочла бы оказаться на пляже Мауи, но и это сойдет. Нормально.
Он едва заметно улыбается.
— Хорошо. Потому что пора.
Он наклоняется ближе.
— А когда все закончится, Рут? Когда снова наступит мир и мы будем в безопасности? Я больше не стану сдерживаться.
Почему от этих слов мой пульс подскакивает?
Я протискиваюсь мимо, сильно толкнув его плечом.
Вызов.
— Я и не просила.
Его взгляд скользит вдоль моего позвоночника. Я знаю это, чувствую жар у себя за спиной. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает.
И я ненавижу это.
Ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать что-то помимо страха.
Он идет следом.
Конечно идет.
Снаружи уже все собираются.
Учения, говорят они.
Но так ли это на самом деле?
Не с тем ритмом, который задает Вадька. Не с угрозой, дышащей нам в затылок.
Я тянусь за перчатками, но он уже рядом.
У меня за спиной.
Слишком близко.
Повернув меня к себе, он поправляет один ремень жилета.
Затем другой.
Пальцы задевают ребра, и я замираю.
Не только из-за прикосновения.
Он мог бы надавить сильнее. Затянуть туже.
Но не делает этого.
Касается ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь контролирует ситуацию и как сильно он хочет, чтобы я это чувствовала.
Когда он так ко мне прикасается, я полностью оказываюсь в его власти.
Никогда не знала, насколько отчаянно этого жаждала.
— Ты им пока не доверяешь, — шепчет он, и его дыхание касается изгиба моего уха.
Дело не только в доверии.
Я еще не стала одной из них. Не так, как моя сестра, и уж точно не так, как он.
— Нет, — отвечаю я. Голос охрип. — Ты же меня знаешь. Я никому не доверяю.
Но это ложь.
Ему я доверяю.
Я чувствую, как он меняется: эта пауза, этот вдох, словно он пытается сдержать нечто более темное.
Медленно поворачиваю к нему лицо. Наши носы почти соприкасаются.
Его рука на секунду дольше необходимого задерживается на моей талии.
Затем опускается.
Он отступает.
— Держись за Зоей, — приказывает он командирским тоном.
Кожу покалывает, и, господи, как же я его хочу.
Прямо сейчас.
Я мокрая.
Мокрая, как гребаная собака Павлова, реагирующая на его команды и само его присутствие. Может быть, я и чувствовала себя чертовски виноватой за любовь к нему, но могу совершенно честно сказать: раньше он никогда не вызывал во мне таких чувств.
А теперь?
Мы смотрим друг на друга, и я ненавижу наступившую тишину.
Потому что готовлюсь не только к тренировочному бою.
Я отгоняю воспоминания о своих страхах, о том, что подумала тогда в баре, и качаю головой.
Сейчас я не могу с этим разбираться.
Нужно разделить все по отдельным ящикам.
Сосредоточиться на настоящем.
— Никакой, блядь, самодеятельности, Рут, — говорит он, хватая меня за переднюю часть жилета. Два ремня зажаты в его кулаках. — Ты меня поняла?
Он не моргает. Просто наклоняется, не отводя от меня взгляда.
— Если все станет реальным, я первым доберусь до тебя.
Я фыркаю, хотя сердце бешено колотится.
— Как романтично.
Он ухмыляется.
— Нет. — Его голос становится низким и резким. — Стратегия.
— Звучит неплохо, капитан.
Он прищуривается.
— Слушай меня, женщина. Веди себя хорошо.
Бум.
— А иначе что?
Он проводит костяшкой пальца под моим подбородком.
— Иначе мне придется преподать тебе урок, верно?
Верно?
Я таю, словно масло на сковороде, но каким-то образом остаюсь стоять.
Ура мне.
Нам нужно пройти через это. Снова обрести твердую почву под ногами. Перестать убегать от врагов и определить… что будет дальше.
Я судорожно сглатываю, когда Рафаил начинает выкрикивать приказы, и мы встаем в строй. Желудок скручивает, но не от нервов.
Не совсем.
Какая-то часть меня изо всех сил старается ничего не чувствовать.
Не сейчас.
Не здесь.
Не тогда, когда я считаю дни и притворяюсь, будто не задерживаю дыхание.

----------

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22
ВАДЬКА
Мы тренируемся несколько дней, изучаем разведданные и проверяем окрестности, но все равно не готовы. Кажется, что сделанного всегда недостаточно.
Так бывает постоянно.
Но на этот раз неизвестность давит сильнее.
Я не могу вечно держать Рут и Луку взаперти, заставляя их во всем зависеть от Копыловых. Убеждаю себя, что это не навсегда. Что мы найдем путь сквозь окружающие нас опасности и угрозы.
Говорю себе, что так выглядит война.
Неизвестность.
Ожидание.
Выживание.
Я обещал ей.
Но какая-то часть меня наслаждается каждой секундой происходящего. Дорожит этими драгоценными, украденными мгновениями, когда мы в безопасности, а Рут не может сбежать и спрятаться.
После долгого дня тренировок я забираюсь в постель рядом с ней или беру ее с собой в душ. Я не могу не заботиться о ней. Такова моя природа. Это единственное, что я умею, и возможность ухаживать за ней и Лукой — хотя бы в мелочах — приносит мне немалое утешение.
Никто здесь не задается вопросом, почему мы живем в одной комнате. И хотя мы об этом не говорим, во взглядах окружающих больше нет любопытства по поводу того, кто мы друг другу и что между нами происходит.
На третий день тренировок у Копыловых Рафаил приглашает меня выпить на балконе. Открывает бутылку пива и протягивает ее мне. После напряженных занятий тело устало, мышцы болят, но это приятная боль после хорошо выполненной работы.
Я сажусь рядом и делаю большой глоток.
— Где Рут? — тихо спрашивает он.
— С Зоей.
Зоя попросила ее прочитать какое-то эссе или что-то в этом роде.
Рафаил откидывается назад и оценивающе смотрит на меня, хотя на губах поблескивает намек на улыбку.
— Какие у тебя намерения насчет Рут?
Как пахан братвы Копыловых и мой лучший друг, он имеет право спросить.
Но вопрос все равно кажется слишком личным.
Слишком священным.
Я смотрю с балкона вдаль. Солнце садится, окрашивая золотом и красным громады далеких зданий. Налетает порыв холодного ветра, где-то неподалеку лает собака.
Я отпиваю пиво.
Сглатываю.
Наклоняюсь вперед, упираясь предплечьями в колени, и встречаюсь с ним взглядом.
— Я люблю ее, Рафаил.
Он кивает.
Ждет.
Я не ответил на его вопрос.
Опускаю глаза на бутылку. Капля конденсата скользит по янтарному стеклу.
— И знаю, что она любит меня.
— Она тебе это сказала?
— Да.
Проходит еще несколько мгновений.
— А ее мать? Какие последние новости?
Я пожимаю плечами.
— Пока состояние стабильное, но она угасает. Теряет память, и это ее пугает. Делает агрессивной. Но, похоже, о ней хорошо заботятся.
Рут об этом не знает, но я заплатил охренеть какие деньги, чтобы ей обеспечили лучший уход.
— Да.
— Значит, дело не только в утешении. Ты ложишься с ней в постель не потому, что там тепло и все кажется знакомым. Ты думаешь о будущем.
Он меня провоцирует?
Я медленно киваю, напряженно сдвинув плечи.
— Я ничего этого не планировал. Только не с Рут. Но чем больше времени провожу рядом с ней, тем яснее понимаю… она вписывается в мою жизнь. Мы подходим друг другу.
Я смотрю на него.
— Она бросает мне вызов. Видит меня. Не вздрагивает.
Отвожу взгляд.
— С Марией все было иначе, да. Но и я тогда был другим.
Я снова отпиваю пиво.
— Иногда меня пиздец как сводит с ума понимание, что я сжег бы весь гребаный город, если бы это помогло защитить ее и Луку.
Вслух я не говорю, что боюсь потерять хотя бы крупицу контроля.
А рядом с Рут я теряю весь.
Рафаил наклоняется вперед и понижает голос.
— И ты считаешь, что этого достаточно? Что готов защищать их любой ценой?
Я смотрю на бутылку в руках.
— Для начала неплохо, разве нет?
Он долго наблюдает за мной, а затем переводит взгляд через мое плечо на дом.
— Думаю, она боится.
Я резко смотрю на него.
— О чем ты?
Он поджимает губы, обдумывая ответ.
— Женщине нужно знать, что ты настроен серьезно, Вадька. Сначала ты любил ее сестру, и это наверняка не выходит у нее из головы. Она не хочет стать заменой Марии.
Темперамент берет верх, и я резко возражаю: — Блядь, Рафаил, она не замена.
Он поворачивает ко мне жесткий, вызывающий взгляд.
— А она это знает?
Знает ли?
Я не думал, что когда-нибудь снова смогу кого-то полюбить.
Но теперь она для меня все.
Гребаное все.
Рафаил встает.
— Послушай, брат. Моя обязанность — следить, чтобы мои люди были стабильны и надежны. Чтобы они не принимали из-за женщины решений, способных повлиять на их верность братве.
У нас не бывает несерьезных отношений.
Никогда не было.
Мы либо отдаемся им целиком, либо не начинаем вообще.
И на то есть веская причина.
— И моя обязанность — убедиться, что, если ты настроен серьезно, ты официально закрепишь ваши отношения. Ты знаешь: внутри нашей семьи она получит гораздо больше защиты, если ты официально сделаешь ее своей.
Я киваю.
Знаю.
Я об этом думал.
Мне насрать, что скажут остальные. Но я не хочу давить на Рут.
Он стукает своей бутылкой о мою.
— Завтра я вас разделю. Нам нужно провести пробную оборону на случай нападения. Я хочу увидеть тебя в деле и убедиться, что беспокойство о Рут не влияет на твои решения.
Его взгляд становится отстраненным, а губы кривятся в угрюмой гримасе, вселяющей страх в сердца всех, кто осмеливается перейти ему дорогу.
— Рафаил, ради всего святого, ты же знаешь…
— Не знаю, — жестко обрывает он. — Но должен узнать.
Я зло отпиваю еще пива. Кровь горит в венах.
— Нападение приближается, — предупреждает он. — Матвей говорит, оно неизбежно и случится совсем скоро.
Совсем скоро.
Конечно, я это знал.
Но, произнесенные вслух, эти слова делают угрозу гораздо реальнее.
Я откидываюсь на спинку стула, напряженно расправляя плечи. В бутылке осталось еще полпива, к которому я больше не притронулся. Холодные капли конденсата падают на пол.
Рафаил наблюдает за мной жестко и расчетливо.
Верный до мозга костей.
Он хочет понять, не затуманило ли горе мои суждения.
— Ты сомневаешься во мне. Потому что мне снова есть что терять.
Проходит несколько мгновений. Он допивает пиво и смотрит вдаль.
— Именно поэтому я и сомневаюсь. Завтра проведем проверку. Ты возьмешь восточный сектор. Рут пойдет с Семеном.
— Рафаил…
— Нет.
Его слово — закон.
— Завтра я вас разделю. Это война, Вадька. Говорят, она умеет обращаться с оружием.
Умеет.
Ее научила сестра, и я с этим согласился. В нашем мире полезно быть подготовленным.
Рафаил продолжает: — Ты должен полагаться на братьев, доверять им защиту каждого из нас. А мне нужно знать, что твоя верность братве не ослабла.
— Ты же знаешь, что я…
Он встает, резко глядя на меня.
— Слова ничего не стоят, брат.
Его ладонь ложится мне на плечо.
— Блядь, докажи.
Но мы не успеваем провести учения.
Мы надеваем экипировку, расходимся по назначенным позициям, и я в точности выполняю все, что, блядь, приказал Рафаил.
Но уже поздно.
Время пришло.
Первый крик доносится не с улицы, он раздается в наушнике.
— Два черных фургона. Восточный переулок. Двигайтесь. Сейчас же.
В венах бурлит лед.
Голос Зои спокоен, но я знаю, как звучит спокойствие человека, охваченного ужасом.
Лука внутри.
Зоя подтвердила это по связи меньше двух минут назад, еще до того, как начался весь этот гребаный пиздец.
Но я не видел Рут уже восемь часов.
Мы специально все так спланировали. Нам нужна была проверка. Нужно было отработать действия на случай засады.
Я захлопываю за собой дверь и бегу, уже сжимая в руке пистолет. Мои люди рассредоточиваются по кварталу, но все мое внимание приковано лишь к одной точке.
Пожалуйста, будь там.
Пожалуйста…
Я заворачиваю за угол, и увиденное сбивает меня с ног, словно гребаный грузовик.
Она там.
Рут.
Поверх топа накинут слишком большой тактический жилет, волосы растрепаны, глаза пылают чистым огнем.
О боже.
Она уже снаружи, стоит на коленях рядом с Лукой.
Лука?
Когда он успел выйти?
Его здесь вообще не должно быть.
Она прячет его за мусорным контейнером. Одна рука спокойно лежит на его плече, в другой она держит пистолет так привычно, словно родилась с ним.
Но стойка неправильная — она бережет лодыжку.
Ей все еще больно.
И она все равно двигается.
Рафаил был прав. Она умеет обращаться с оружием.
Увидев меня, Рут кивает и улыбается. Притворяется, что все в порядке. Что мы просто тренируемся, как и планировали.
Лука машет мне рукой. И тогда я понимаю, она делает это ради него.
Мы играем. Это всего лишь игра.
Но я замечаю все.
И безошибочно чувствую мгновение, когда все меняется. Кровь закипает, инстинкты встают на место.
Из переулка приближаются три фигуры, плотным строем.
Слаженно.
Ирландцы.
Без опознавательных знаков — просто молчаливые убийцы.
Это не гребаные учения.
Я не думаю, просто действую.
— Пригни его! — кричу Рут.
Поднимаю пистолет. Первый выстрел точно попадает в центр корпуса. Второй поражает бедро бегущего мужчины, и воздух разрывают крики.
Лука крепче прижимается к боку Рут. Она закрывает ладонью его уши, прижимая голову к своей груди.
Затем разворачивается к выстрелам, подняв оружие.
И смотрит на меня.
Время останавливается, все вокруг замирает, становится резким.
Ее глаза находят мои, широко распахнутые, полные надежды.
А затем…
Она кивает.
На слова нет времени.
Мы двигаемся.
За забором еще двое. Я показываю два пальца, затем указываю налево.
Она прикрывает справа.
Мы обходим их с флангов, словно проделывали это сотню раз.
Но не проделывали.
Не по-настоящему.
Это должна была быть наша тренировка.
И все же наш ритм безупречен.
Она укладывает одного точным выстрелом в плечо.
Я добиваю его прежде, чем он успевает закричать.
Воздух пропитан дымом и кровью.
Между нами врывается подкрепление — Матвей и Родион, Рафаил и его заместитель.
Мы затаскиваем Луку за задний вход. Слава богу, малыш не видел случившегося и не понял, что все было по-настоящему.
Я прижимаю его голову к груди и чувствую, как маленькие пальцы цепляются за мою рубашку.
— Ты отлично справился! — радостно говорит он.
Сердце колотится так быстро, что у меня кружится голова.
Я не доверяю собственному голосу.
Рут задвигает за нами засов и прислоняется спиной к двери.
Она тяжело дышит, по виску стекает пот.
Я крепко прижимаю к себе Луку, ощущая его тепло под пальцами.
Он цел.
— Ты тоже отлично справился, дружок, — наконец выдавливаю я хриплым голосом.
— Да уж, все должно было пройти немного не так, — бормочет Рут.
Я встречаюсь с ней взглядом.
— Ты была великолепна.
Она сглатывает.
— Ты меня защитил.
Я подхожу ближе.
Ее дыхание сбивается.
— Разумеется.
Лука улыбается мне снизу вверх.
— Ты сказал, что я тоже хорошо справился, папа?
Я опускаюсь на одно колено и крепко его обнимаю.
— Очень хорошо, дружок. Я так тобой горжусь.
Голос дрожит.
— Ты настоящий герой.
Эта нежность что-то во мне раскалывает.
Вдалеке уже воют сирены. Стрельба прекратилась. Подкрепление смыкает кольцо и выполняет свою работу.
Нам нужно двигаться.
Нужно убираться отсюда.
Я целую ее.
На этот раз не жестоко, а мягко, благоговейно.
Лука обнимает нас за ноги, и мы отстраняемся. Рут прижимает его к себе, а я наблюдаю, как она оборачивается вокруг него, словно всегда была его щитом.
И внутри меня что-то встает на место.
Это не должна была быть она.
Но это всегда могла быть только она.
Она моя.
И его.
Мы — семья.
И мы любим друг друга.
Она любит Луку безусловно — именно так, как он заслуживает.
Позади нас распахивается дверь. Матвей выкрикивает приказы сжечь гребаный склад ирландцев в гавани дотла.
Передать послание.
Нанести ответный удар.
Я поднимаю Луку на руки. Он все еще не понимает, насколько реальной оказалась опасность.
Мы возвращаемся к Копыловым.
Рут идет следом, по-прежнему сжимая оружие и внимательно осматриваясь.
Мы выходим как единое целое.
А ирландцы истекут кровью.

----------

ГЛАВА 23

ГЛАВА 23
РУТ
Мы едем в эвакуационном фургоне, и Лука спит, прижавшись к моей груди. Он по-прежнему уверен, что все было игрой, как мы ему и сказали.
Каким-то чудом он остался огражден от ужаса и опасности.
Пока.
Господи.
Пока.
Вадька сидит рядом, его пальцы касаются моих на сиденье.
Никто из нас не говорит. Мы оба понимаем, насколько близко все было. Насколько опасно все могло закончиться.
Вадька слегка наклоняется, и наши плечи соприкасаются.
Фургон останавливается, и кажется, будто мы движемся в замедленной съемке. Все происходит быстро, но все равно недостаточно быстро.
Через входную дверь.
Нам не приходится просить Луку вести себя тихо — он инстинктивно все понимает. Сначала его пальцы переплетаются с моими, но он идет медленно, а время поджимает. Не говоря ни слова, Вадька подхватывает его на руки.
Сердце переворачивается в груди.
Только когда за нами запирается входная дверь, я понимаю, что все это время задерживала дыхание.
Щелк.
Окончательный звук.
Словно спущенный курок.
Со свойственной ему тихой точностью Вадька проводит нас через дом в комнату, где мы жили. Проверяет окна, включает сигнализацию, убеждается, что за нами никто не проследил. Его черная рубашка испачкана сажей и чем-то более темным.
Лука все еще у него на руках. Большой палец во рту, маленький кулачок сжимает ткань воротника Вадьки.
После засады он так и не отпустил отца.
Как и я.
Мы в безопасности.
Пока.
Я сажусь на край дивана и прижимаю пальцы к вискам. Весь мир слегка накреняется влево.
Слышу шаги Вадьки.
Затем тишину.
Потом…
Тихий шелест.
Он завернул Луку в одеяло и уложил в соседней комнате. Мальчик не шевелится. Только дышит глубоко и медленно, словно наконец получил на это разрешение.
Вадька присаживается передо мной на корточки, широко расставив колени и уперев руки по обе стороны от моих ног.
— Ты дрожишь.
Я открываю рот.
Закрываю.
Мне нечего сказать. Ничего храброго. Никакой колкости. Никакого острого, как колючая проволока, ответа.
Я говорила ему, что хочу бежать. Что хочу спрятаться. Но теперь будущее впереди — по многим причинам — кажется неопределенным и пугающим.
Я лишь шепчу: — Я не знаю, как прийти в себя.
Он кивает, словно понимает.
Конечно, понимает.
Он живет на войне гораздо дольше меня.
— Тогда не надо, — говорит он. — Просто сиди. Позволь мне.
Он встает и уходит на кухню. Я ожидаю, что он погрузится в разработку тактики, исчезнет в бесконечном вихре своей ярости и желания нас защитить.
Но вместо этого…
Он открывает шкаф, достает пачку макарон и бросает ее на столешницу. Берет кастрюлю, словно сегодня самый обычный вторник.
— Ты… готовишь ужин? — спрашиваю я все еще разбитым голосом.
— Ты ничего не ела.
— Я не голодна.
Он бросает на меня взгляд, способный напугать настоящего преступника.
— Неважно. Тебе нужно поесть, малышка.
Малышка.
Эх.
Часть моих невидимых доспехов сползает с плеч.
Здесь я в безопасности.
Я с Вадькой.
Вода закипает, и он молча работает. Размеренно, методично. Рукава закатаны, предплечья уже припорошены мукой, пока он нарезает что-то зеленое и притворяется, будто не наблюдает за мной краем глаза.
— Я не знала, что ты умеешь готовить, — бормочу я.
Он пожимает плечами.
— Базовый навык выживания.
— А разве доставку придумали не для этого?
Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я заметила ухмылку.
Едва различимую.
Но я ощущаю ее как солнечный свет на замерзшей коже.
Он раскладывает еду по тарелкам — две обычные порции и одну поменьше для Луки, если тот проснется, — а затем приносит мне так бережно, словно это что-то священное.
Я делаю один глоток и вынуждена закрыть глаза.
Не высокая кухня.
Даже приправ маловато.
Но еда теплая и вкусная.
И я все-таки голодна.
Он садится рядом, широко расставив ноги, и кладет одну руку на спинку дивана позади меня, словно заключая в скобу.
Не касается.
Просто остается достаточно близко, чтобы я могла придвинуться, если захочу.
И я придвигаюсь.
Прижимаюсь к нему, положив щеку на плечо. Его вторая ладонь ложится на мое бедро и остается там.
Надежная.
Теплая.
Мы едим молча.
Я позволяю себе дышать.
Не знаю, как рассказать ему о своем страхе. Мы и без того через слишком многое прошли.
— Здесь только мы?
— Пока только мы, — отвечает он.
Я вижу, как он это ненавидит. Все происходит не так, как ему хотелось бы. Он не из тех, кто остается в стороне, когда может взять ситуацию под собственный контроль.
Но сейчас вынужден.
Желудок скручивает.
Наверное, организм отходит от выброса адреналина.
Или мне холодно.
Или давит тяжесть всего происходящего.
Или…
Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить тошноту.
Но она возвращается — кислая, острая, подкатывающая к зубам.
Я вскакиваю и едва успеваю добраться до ванной.
Тошнота накрывает волной. Одной рукой я упираюсь в столешницу, другой хватаюсь за край унитаза.
Все тело дрожит.
Когда все заканчивается, я опускаюсь на пол и прижимаюсь лбом к прохладной плитке. Сердце колотится, кожа покрылась липким потом.
Половые доски скрипят.
Голос Вадьки звучит тихо: — Рут?
— Я в порядке, — хриплю я.
Он мне не верит.
Разумеется.
Но не давит. Просто приносит стакан воды и опускается рядом.
— Черт. Не думал, что готовлю настолько плохо.
Я слабо улыбаюсь и делаю глоток.
Он убирает влажные волосы с моего лба и молчит.
Просто ждет.
Его молчание нежнее любых слов.
— Может, кишечный вирус, — бормочу я.
Нет.
Я знаю, что нет.
Господи.
— Может быть, — отвечает он, но теперь его голос напряжен. — Время паршивое.
Он наблюдает за мной слишком внимательно.
Разум начинает подсчитывать…
Отматывать дни назад.
— Зоя скоро вернется? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, словно меня только что не вырвало в унитаз и месячные не задерживаются.
— Да. Зоя и Рафаил скоро будут здесь.
— Мне нужно… нужно позвонить.
— Что происходит? Рут…
— Пожалуйста. Просто… дай мне секунду.
Он кивает и отступает.
Я хватаю телефон, проскальзываю в спальню и укутываю плечи одеялом. Экран светится в темноте.
Зоя.
Она отвечает после первого гудка.
— Ты в порядке?
Мой голос слишком тихий.
Хрупкий.
— Ты не могла бы… Можешь привезти мне… тест?
На другом конце линии мгновенно воцаряется тяжелая тишина.
А затем…
— Тест на беременность? — шепчет она.
Я едва доверяю собственному голосу.
— Да.
— Буду через десять минут.
Я завершаю вызов.
Руки снова дрожат.

----------

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24
ВАДЬКА
Уже почти два часа ночи, когда она находит меня за кухонным столом.
Она босиком и снова в моей рубашке. Теперь Рут берет ее, не спрашивая разрешения, и мне это чертовски нравится. Рубашка сползает с одного плеча, ноги обнажены. Волосы растрепаны. Взгляд острый.
Боже мой, какая же она красивая.
Такой красотой люди восхищаются шепотом. Тихо, благоговейно, слегка ошеломленно.
И я хочу ее. Хочу так, блядь, сильно, что у меня мгновенно встает.
Но недавно ей было плохо, и я не хочу давить.
Зоя вернулась домой и принесла все необходимое.
— Опять карты? — спрашивает Рут, наклоняясь над столом.
— Пытаюсь понять, каким будет их следующий ход. Очевидно, они больше не блефуют.
— Нет, — бормочет она. — Им нужна кровь.
Ее голос дрожит.
Всего секунду.
Я это ненавижу.
— Думаешь, он планирует скоординированное нападение?
— Или послание, — отвечаю я. — Что-то жестокое. Публичное. Гробовщик — самый разыскиваемый из ирландцев. Он хочет посеять панику. Устроить бойню.
Она садится, подтянув ноги на стул, и изучает разведданные.
— Может быть, нам стоит… не знаю, рассредоточить людей и ресурсы. Вывезти детей из штата.
Я качаю головой.
— Они этого ожидают. Дороги будут под наблюдением. Они хотят заставить нас бежать.
Она встречается со мной взглядом.
— И что тогда? Окопаемся здесь и будем надеяться, что они промахнутся?
— Мы не надеемся. Мы используем приманку. Ведем их туда, куда нужно нам. Контролируем поле боя.
Ее лицо становится жестче.
— Ты по-прежнему ведешь эту войну так, словно речь идет о противостоянии чести и силы. Вадька, в соседней комнате спит ребенок. Теперь нам есть что терять.
— Я знаю, что могу потерять.
Голос звучит хрипло, почти надломленно.
— Думаешь, я не просчитываю все возможные варианты?
Она вздыхает.
— Мы оба пытаемся его защитить. Просто по-разному. Две стороны одной медали.
Она права.
Я едва заметно киваю.
Рут придвигается ближе, и под столом ее колено касается моего.
— Я хочу, чтобы ты выиграл эту войну, — тихо говорит она. — Но мне нужно знать, что из-за своей гордости ты не похоронишь нас под обломками. Может быть, нам стоит уехать. Получить новые документы. Собраться и просто… исчезнуть. Туда, где безопасно. Где нас не найдут.
Я качаю головой и беру ее за руку.
— Рут, — тихо произношу я. — Мне плевать на гордость. Для меня важна ты. И ты должна знать то же, что знала твоя сестра.
Возможность произнести — твоя сестра — без вины, без такой острой боли, от которой невозможно дышать, кажется настоящим прогрессом.
— Если ты со мной, значит, ты в братве Копыловых. Отсюда не сбегают. Мы не переезжаем, не прячемся и не принимаем решений, которые не затронут каждого гребаного члена семьи.
Она замирает.
Глаза широко распахнуты.
Она едва дышит.
Я наклоняюсь ближе.
— А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.
Я с трудом сглатываю.
— Семья.
Разве в конечном счете не в этом весь смысл?
В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.
В любви и войне.
Смерти и жизни.
Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.
— Хорошо, — говорит она. — Тогда будем планировать вместе.
Это не капитуляция.
Нечто более глубокое.
Доверие.
И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.
Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.
Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.
В ее собственном темпе.
Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.
Но не возвращается.
Не сразу.
Через десять минут я проверяю спальню.
Ее там нет.
В ванной все еще горит свет.
Черт.
С ней все в порядке?
Я один раз стучу.
— Рут? — Голос звучит резче, чем я собирался. — Рут?
Ответа нет.
Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.
Я медленно открываю дверь.
Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.
Дрожит.
В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.
И мое сердце останавливается.
Погоди.
Что?
Она поднимает глаза, губы приоткрываются.
— Тест положительный, Вадька.
И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.
Делаю шаг вперед, и она вздрагивает — не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.
Что-нибудь жестокое.
Потрясенное.
Холодное.
Но я молчу.
Просто смотрю на нее.
На эту взрывную женщину, ради которой я горел.
На острую, как нож, выжившую, которая вынесла больше, чем способна выдержать одна душа.
На девушку, никогда не верившую, что ей позволят быть нежной.
А теперь она носит в себе будущее, которого никто из нас не планировал.
Ребенка.
Нашего.
Она пытается что-то сказать. Я вижу, как слова рвутся наружу — возможно, извинение или щит, замаскированный под сарказм, страх или шутку.
Но я ее перебиваю.
Не словами.
Объятиями.
Я притягиваю ее к себе. Крепко. Неистово. Словно она может исчезнуть, если я не удержу.
— Ребенок? Боже мой, Рут. Ты беременна, малышка?
Я сжимаю ее так сильно, что она задыхается, и мне приходится немного ослабить руки.
Она не сопротивляется.
Просто тает в моих объятиях.
Прямо там, в ванной, под холодным светом, посреди теплой тишины, Рут наконец отпускает себя.
Обнимает меня.
Прячет лицо у меня на груди.
И рыдает.
— Я не хотела, чтобы это произошло, — шепчет она надломленным голосом.
— Знаю.
Конечно, мы этого не планировали.
— Я даже не понимаю, как это случилось. Я принимаю противозачаточные, но… я не знаю, что должна сейчас чувствовать…
— Тебе не обязательно знать, — тихо говорю я. — Мы во всем разберемся.
— На нас все еще охотятся.
— Я с этим покончу.
— Ты не можешь этого обещать.
Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.
— Могу. И обещаю. Потому что теперь дело не только в роде. Не в братве. Не в войне.
Я кладу ее ладонь себе на грудь.
Позволяю почувствовать, что она со мной сделала.
— Теперь дело в нас.
Она делает глубокий, судорожный вдох.
Затем тянется вверх… и целует меня.
Я обхватываю ее лицо ладонями, прижимаюсь губами к ее губам, и сердце переполняет такое счастье, что я оказываюсь на седьмом небе.
Ребенок.
А потом она отстраняется и снова заходится рыданиями. Кладет голову мне на грудь и плачет глубоко, мучительно, содрогаясь всем телом.
— Рут, — мягко говорю я. — Тс-с. Все будет хорошо. Ты хочешь этого ребенка? Ты этого боишься? Ты…
— Дело не в этом. — Она шмыгает носом. — Я просто… Как мне… Это неправильно, Вадька.
Ее голос ломается, и она начинает выть.
— Я забрала жизнь своей сестры, и это несправедливо. Не я должна рожать твоего ребенка. Это должна была быть она. Мария. Я появилась, когда ее не стало, и… заняла ее место. Украла ее жизнь. Я никогда себя за это не прощу.
— Господи, Рут. Нет, малышка. Нет. Иди ко мне.
Я наклоняюсь, подхватываю ее на руки и несу к небольшому кожаному диванчику, стоящему в углу гостиной.
Сажусь и прижимаю ее к себе.
Позволяю выплакаться.
Держу у груди и тихонько покачиваю. Когда моргаю, мои собственные гребаные слезы присоединяются к ее слезам. Я качаю головой, пытаясь облечь в слова то, что сердце уже знает.
— Ты не забрала ничего, что тебе не принадлежало, Рут. Ничего. Позволь спросить тебя. Если бы Мария знала, что тебя любят так глубоко, всем сердцем, без всяких условий, что бы она сказала, малышка?
Рут шмыгает носом. Я перебираю пальцами ее волосы.
— Она хотела бы, чтобы я была счастлива. Чтобы рядом был человек, который… любил бы меня.
— А я люблю тебя, Рут. Так сильно, блядь. А этот ребенок? Да, неожиданный. Но нежеланный? Никогда, малышка. Никогда.
Я неистово ее целую.
— Этот малыш принесет новую жизнь.
Она вздыхает.
— Наверное, мне понадобится время, чтобы все это осмыслить…
Я пожимаю плечами.
— Похоже, у тебя есть как минимум… сколько? Восемь? Восемь с половиной месяцев?
Она улыбается.
— Да. У нас есть.
Рут расправляет плечи.
— Тебе лучше? — спрашиваю я теперь, когда она перестала рыдать и выглядит спокойнее.
Свободнее.
Она кивает.
— Кажется, да.
— Хорошо, — шепчу я, наклоняясь для поцелуя.
Я никогда в жизни не хотел ее так сильно.
Она носит моего ребенка. Моя женщина носит моего ребенка. И я хочу ее просто пиздец как сильно.
Словно мы слишком долго ждали этого мгновения, я снова наклоняюсь и целую ее. Сначала медленно, пробуя сладость губ и чувствуя, как она выдыхает мне в рот.
И все остальное исчезает.
Это не просто поцелуй.
Это обещание.
Наш ребенок.
Осознание накрывает меня сильнее, чем я мог ожидать. В это мгновение все угрозы за пределами защищенного дома отступают. Это не просто поцелуй.
Это клятва.
Наше будущее.
И оно обрушивается на меня волной, приближения которой я не заметил.
Возможно, при других обстоятельствах мы бы не торопились. Двигались медленно и обдуманно. Позволили горю и страхам отступить, как песку, который смывает с берега, пока не нашли бы друг друга целыми.
Но теперь между нами зарождается ребенок — неразрывная связь, которая немедленно придает смысл тому, кто мы и что значим друг для друга.
Мы справимся.
Обязаны.
Она прижимается ближе, медленно и уверенно проводя ладонями по моей груди. Пальцы раскрываются, словно она пытается запомнить ровное биение моего сердца.
Я углубляю поцелуй, жаждая большего и помня, что она носит моего ребенка. Ее тело тает в моих объятиях. Между нами нарастает жар, член ноет от желания наполнить ее, заявить на нее права, напомнить, кто она и кому принадлежит.
Я отстраняюсь лишь настолько, чтобы вдохнуть. Слова вырываются обнаженно, голос охрип.
— Господи, как же сильно я тебя хочу, Рут. Пиздец как сильно.
Уголки ее губ приподнимаются в дразнящей улыбке, но глаза потемнели, зрачки расширены от желания. Когда она снова тянется ко мне, в движениях пальцев чувствуется почти отчаянная потребность.
— Тогда возьми меня, пожалуйста. Всю. Я тоже тебя хочу.
Она берет меня за руку, и я веду ее в спальню.
В наших движениях нет ничего лихорадочного. Никакой спешки или отчаяния. Только тихая, тлеющая потребность, пульсирующая между нами.
Я опускаю ее на простыни.
Пульс грохочет.
Член пульсирует.
Меня подстегивает знание, что она нуждается в этом не меньше меня.
Несколько мгновений я просто смотрю на нее, лежащую передо мной. Грудь вздымается, губы опухли от поцелуев.
Она до невозможного прекрасна.
Моя.
Я опускаюсь к ней — бережно, но уверенно, понимая, что нервы у нее, вероятно, обострены, а тело стало чувствительнее. Провожу ладонями по изгибу талии, полным бедрам, округлым бокам.
Ее кожа горячая, розовая. Я обвожу каждый изгиб, словно хочу навсегда его запомнить. Когда большой палец задевает затвердевший сосок под моей мягкой футболкой, ее дыхание обрывается. Не произнося ни слова, я задираю футболку и снимаю, полностью обнажая ее перед собой. Ее спина выгибается навстречу мне, пока я не спеша целую, облизываю и посасываю кожу.
Плечи и грудь. Соски и пупок. Тело отвечает на каждое прикосновение так, словно создано для этого. Создано для меня. Я не тороплюсь, дразню и изучаю, наслаждаясь нашей близостью и взаимной потребностью. Опускаюсь губами к ее бедрам, рывком стягиваю трусики и развожу ноги.
— Вадька, — шепчет она.
— Раскройся, — приказываю я, раздвигая ее бедра. — Разведи для меня ноги. Дай мне свою сладкую, мокрую киску. Я хочу попробовать тебя на вкус.
Прикусив губу, она не отводит от меня взгляда и раздвигает ноги.
Я стону.
Сука, какая же она мокрая и горячая. Как же я, блядь, ее хочу.
Я касаюсь языком клитора и снова стону, прижимаясь кончиком языка к самому центру, а затем лениво провожу по ней. Глаза от удовольствия закрываются. Она стонет мое имя, запуская пальцы в мои волосы.
Она насквозь мокрая, раскаленная, скользкая от желания. У меня текут слюнки. Член пульсирует. Последние остатки самообладания исчезают, когда я шире развожу ее ноги и опускаюсь на колени. Я уже попробовал ее. А теперь хочу насытиться.
Я благоговейно целую ее в бедро. Потом еще раз — медленнее, выше, — руками шире развожу ноги и устраиваюсь между ними.
Я люблю поклоняться ей вот так.
Люблю, как у нее перехватывает дыхание, как она дрожит. Люблю видеть свои грубые, более темные руки на ее мягких бледных бедрах, когда широко развожу их и вдыхаю запах ее возбуждения.
Я стону и слышу ее резкий вдох. Ее возбуждение пахнет сладко и дурманяще. Когда я наконец снова наклоняюсь и едва касаюсь ее языком — лишь дразня, — она задыхается, словно ждала этого целую вечность.
— Ты, блядь, совершенна, — рычу я надломленным голосом, проводя губами по чувствительной, влажной и нежной коже ее бедра.
Она отчаянно выгибается, уже тяжело дыша.
И тогда я по-настоящему пробую ее на вкус.
Одно долгое, медленное движение языком. Я наслаждаюсь ее вкусом, сильнее прижимаюсь к ней ртом. Ее бедра вздрагивают, пальцы сжимаются в моих волосах и тянут, словно она не способна себя контролировать.
Я слегка прикусываю ее клитор — ровно настолько, чтобы она зашипела и резко дернула бедрами.
— Будь хорошей девочкой, — шепчу я, прижавшись к ее ногам.
— Да, — задыхаясь, отвечает она. — Блядь, да.
Я улыбаюсь у ее кожи, прижимаю язык и снова провожу по ней — медленно и глубоко, проникая внутрь, а затем скользя вверх и ленивыми влажными кругами обводя клитор.
Ее бедра дрожат.
Я это обожаю.
Хочу, чтобы она рассыпалась от моего рта. Хочу, чтобы потеряла себя во мне. Это уязвимо и эротично, и я, блядь, наслаждаюсь каждой секундой.
Я втягиваю ее клитор в рот. Сначала нежно, дразня ритмом, а затем все ее тело выгибается.
Я не останавливаюсь.
И не остановлюсь.
Обхватываю ее ноги снизу, прижимаю к кровати и удерживаю на месте, сохраняя медленный, безжалостный ритм.
Язык трепещет, кружит, поглаживает.
Рот пожирает.
Поклоняется.
Она — гребаное чудо.
А я изголодался.
Теперь ее крики становятся громче — отчаянные, сладкие, надломленные. Она двигает бедрами мне навстречу, требуя большего — быстрее, глубже, сильнее.
И я ей это даю.
Провожу двумя пальцами по ее влажному жару, ввожу их внутрь и сгибаю.
Она кричит от отчаянной потребности.
— Боже мой, пожалуйста, не останавливайся. Продолжай. Именно так, — горячо шепчет она, цепляясь за меня, словно я могу удержать ее на поверхности, хотя она опускается все глубже.
Остановиться?
Я только начал.
Я глубоко погружаю пальцы, язык продолжает кружить и ласкать, пока не чувствую, как она распадается на части.
Бедра сжимаются.
Живот напрягается.
Стоны достигают крещендо.
Она разбивается.
Мой член дергается. Ее тело извивается подо мной, мышцы сокращаются, когда она кончает так сильно, блядь, пульсируя вокруг моих пальцев.
Я продолжаю, помогая ей пройти через оргазм. Теперь лижу мягче, нежнее, пока она дрожит, всхлипывает и цепляется за меня.
Когда она наконец обессиленно падает на постель, задыхаясь и содрогаясь, я целую ее еще раз.
— Я мог бы, блядь, заниматься этим всю ночь.
— О боже, — измученно стонет она. — Я бы, блядь, умерла.
Я тихо и порочно смеюсь, медленно встаю и снимаю одежду. Между нами тяжело и напряженно пульсирует мой член.
— На четвереньки. Грудью вниз, задницу вверх. Шире разведи для меня ноги, Рут.
Я крепко шлепаю ее по заднице, и она взвизгивает. При виде отпечатка моей ладони на ее идеальной ягодице член пульсирует.
Мое имя все еще дрожит на ее губах, когда я выпрямляюсь, нависая над ней. Тяжело дышу, член распух и ноет от потребности.
Она смотрит на меня затуманенными, полностью измученными удовольствием глазами. Губы приоткрыты, кожа блестит от пота и удовлетворения.
А я с ней еще не закончил.
Даже близко.
Она торопливо подчиняется, все еще дрожа, переворачивается и выгибается для меня, предлагая себя одновременно как нечто священное и порочное.
Задница поднята, бедра разведены ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.
Она мокрая.
Раскрасневшаяся.
Моя.
Я обхватываю ее ягодицу и звонко шлепаю, наблюдая, как она колышется, наслаждаясь ее резким вдохом.
Идеальный маленький визг.
На коже быстро проступают два красных отпечатка моих ладоней. Я стону, с трудом сдерживая желание немедленно войти в нее.
— Чувствуешь это, сладкая? — рычу я, растирая место удара, одновременно успокаивая и помечая. — Это мое. Это тело? Мое.
— Да, — задыхаясь, отвечает она и подается назад, к моей ладони. — Твое.
Меня переполняет гордость.
Никто не может владеть этой женщиной без ее согласия.
А она — моя.
Я хватаю ее за бедра, сильно сжимаю и располагаю под нужным углом. Вторая рука скользит вверх по позвоночнику, пальцы запутываются в волосах. Я легко тяну, вырывая из ее горла жадный стон.
— Хочешь мой член, малышка? — шепчу я ей на ухо, наклоняясь над ее спиной.
Мой голос опасен и полон темных обещаний.
— Хочешь, чтобы я наполнил эту тесную маленькую киску, пока ты хнычешь, умоляешь и принимаешь каждый гребаный дюйм, который я тебе даю?
— Да. Пожалуйста, — кричит она. — Пожалуйста, ты мне нужен… так сильно нужен. Я хочу чувствовать тебя внутри. Мне нужен твой член. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня — жестко. Глубоко. Я хочу, чтобы ты меня уничтожил.
Вот и все.
Вот, блядь, и все.
Я хватаю ее за бедра и одним плавным, беспощадным толчком врываюсь внутрь, погружаясь до основания со стоном.
Она громко и хрипло вскрикивает, пальцы впиваются в простыни. Ее тело принимает меня, растягивается для меня, приветствует меня.
— Господи, — шиплю я сквозь зубы, отводя бедра назад и наблюдая, как она снова поглощает меня целиком. — Как же хорошо ты меня принимаешь. Вот так. Словно была создана именно для этого.
Она трепещет вокруг меня — горячая, тесная, сжимает словно тисками.
Я начинаю двигаться.
Сначала медленно — глубокими, растирающими толчками, от которых она рыдает. Низко склоняюсь над ней, касаясь грудью ее спины. Одна рука запутана в волосах, вторая крепко сжимает бедро.
— Я хочу, чтобы ты это запомнила, — рычу ей на ухо. — Вспоминала каждый раз, когда садишься. Каждый раз, когда идешь. Хочу, чтобы ты чувствовала боль и чтобы из тебя вытекало мое семя.
Она задыхается, уткнувшись в простыни, а я люблю ее такой — полностью распавшейся, использованной и обожаемой.
Я меняю угол и начинаю входить все быстрее, погружаясь глубоко и попадая в ту точку, которая заставляет ее кричать мое имя в матрас.
— Ты такая, блядь, мокрая для меня, — рычу я, вколачиваясь в нее. — Хорошая девочка. Дай мне почувствовать, как эта красивая киска сжимает меня, пока ты кончаешь. Дай услышать твой крик.
И она кричит.
По-настоящему.
Все тело напрягается, когда она снова разбивается — сжимает меня сильнее прежнего, пульсируя вокруг, словно пытается втянуть еще глубже и никогда не отпускать.
Я громко стону, теряя контроль, двигаясь жестко и быстро.
Теперь никаких ограничений.
Я мчусь к собственной грани.
— Блядь, ты такая идеальная…
Последним мощным толчком я погружаюсь в нее и кончаю. Блаженство поглощает меня. Я зарываюсь до самого основания и удерживаю ее под собой, изливаясь так сильно, словно мир раскалывается надвое.
Мы остаемся в этом положении — задыхающиеся, дрожащие, скользкие и пропитанные друг другом.
Я глажу ее вдоль позвоночника, все еще оставаясь внутри и помогая вернуться в реальность.
Я не хочу уходить.
— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я, целуя ее в затылок.
Она кивает, прижавшись лицом к простыням. Голос хриплый, но довольный.
— Более чем.
Я улыбаюсь.
— Я с тобой еще не закончил, — обещаю я, прикусывая ее плечо. — Даже близко.

----------

ГЛАВА 25

ГЛАВА 25
РУТ
Ночной воздух холоднее, чем я ожидала.
Под босыми ногами бетон. Ветер треплет подол рубашки, которую я снова у него украла. Пульс до сих пор не успокоился.
С того самого теста.
С тех пор, как я произнесла это вслух.
С тех пор, как он вытрахал меня до полной беспомощности.
Тест положительный.
А он держал меня так, словно я не была ошибкой.
Теперь я не могу уснуть под тяжестью всего, что на меня навалилось.
Я нахожу его именно там, где и ожидала, — на крыше.
Безмолвного.
Неподвижного.
На его коленях покоится снайперская винтовка, словно спящий зверь. Взгляд устремлен на темную линию деревьев за стенами поместья.
Когда я подхожу сзади, он даже не вздрагивает.
— Тебе полагается отдыхать, — говорит он.
Я обхватываю себя руками.
— Тебе тоже.
Он не поворачивается. Лишь хлопает ладонью по краю крыши рядом с собой.
Я сажусь.
Между нами растягивается тишина.
— Я не думала, что моя жизнь будет такой, — бормочу я. — Что на меня будут охотиться. Что я забеременею.
Я ему подмигиваю.
— Что окажусь в самом центре военных планов бога братвы.
— Ты не просто оказалась в центре событий, — отвечает он. — Теперь ты и есть их центр.
Я тихо и горько смеюсь.
— Я не хотела иметь настолько большое значение.
Он слегка поворачивает голову — ровно настолько, чтобы я заметила, как дергается мышца на его челюсти.
— Ты всегда его имела. Вспомни, что говорила тебе Мария, Рут. Не становись меньше ради кого бы то ни было. Ни ради меня, ни даже ради самой себя.
Я киваю.
Он прав.
Я это знаю.
Мы снова сидим молча, и я кладу голову ему на плечо. Мне нравится вот так находиться рядом с ним.
А затем слова вырываются, словно оголенный провод: — Мне страшно.
— Хорошо.
Наконец он смотрит на меня.
— Значит, ты понимаешь, что поставлено на карту.
Я встречаюсь с ним взглядом.
— А если я сбегу?
— Я тебя найду.
Он говорит без гнева.
Без угрозы.
Просто констатирует факт.
— Но не думаю, что ты сбежишь.
— Почему?
Он долго меня изучает.
А затем отвечает: — Потому что впервые в жизни тебе есть что защищать — нечто большее, чем твой страх.
Я опускаю глаза на ладони, обхватившие едва заметную округлость живота.
Горло сжимается. Между нами гуляет ветер, но Вадька рядом — теплый и надежный.
Поэтому я придвигаюсь ближе.
Его рука инстинктивно обнимает меня за плечи.
И на одно мгновение война перестает иметь значение.
Мы сидим так, пока небо не начинает сереть.
Я лежу, свернувшись рядом с Вадькой, чувствуя больше покоя, чем когда-либо в жизни. Его тепло просачивается в мою кожу, успокаивая хаос в венах, и на мгновение кажется, что, может быть — только может быть, — мы в безопасности.
Но я знаю, что это ненадолго.
Иначе быть не может.
Не тогда, когда нас по пятам преследуют адские гончие.
Он говорит, что мы воюем, но что это вообще значит? Как выглядит война в этом мире?
Я жила достаточно близко к нему и считала, что все понимаю. Убеждала себя, будто знаю, каково быть частью чего-то темного и жестокого.
Но я ошибалась.
Я не знала.
И до сих пор не знаю.
— Я люблю тебя, — шепчет он, касаясь губами изгиба моего уха. — Так сильно тебя люблю. Послушай… если бы у нас было больше времени, если бы мы могли поступить иначе, я бы сделал все как положено. Но ты ждешь ребенка, а о моем мире я могу точно сказать одно: здесь все происходит быстро. Мы действуем быстро. У нас нет роскоши принимать решения не торопясь. На кону у нас гораздо больше, чем у обычных людей.
Он одаривает меня своей кривоватой улыбкой — наполовину извинение, наполовину предупреждение, такой милой и горячей, что в груди становится теплее.
Я думаю о его маленьком сыне, спящем в соседней комнате, и о крошечной жизни, растущей внутри меня.
Нашем ребенке.
Частице нас обоих.
— Как мы их защитим? — спрашиваю я дрожащим от нескрываемого страха голосом. — Я даже не знаю, как быть матерью… Ты знаешь, что перед глазами у меня не было хорошего примера. И знаешь почему…
— Мы не будем делать это в одиночку, — перебивает он хриплым, почти рычащим голосом. — У нас есть семья. Защита. Да, мы в опасности — приукрашивать не стану, — но мы не одни. Посмотри на Луку. Кто заботился о нем, когда были только мы? Когда нам требовалась помощь?
Он прав.
Его братья.
Все они.
Они без колебаний пришли на помощь.
Потому что семья поступает именно так.
Если я и усвоила что-то за время, проведенное в его мире, так это одно: они защищают друг друга огнем и яростью.
Люди любят говорить, что для воспитания ребенка нужна целая деревня.
Но братве Копыловых нужна армия.
Телефон Вадьки вибрирует.
Один раз.
Второй.
Третий.
Резко и настойчиво, напоминая, что его время больше ему не принадлежит.
А теперь, когда я с ним, не принадлежит и мне.
Он подчиняется Рафаилу.
Призыву.
Общему делу.
И я только начинаю понимать, что это значит.
Он смотрит на экран, нахмурив брови.
— Зоя? — произносит вслух.
Недоумение рассекает воздух, словно лезвие.
Не кто-то из его братьев.
Уже от одного этого желудок скручивает дурное предчувствие.
Не отводя от меня взгляда, он принимает вызов и включает громкую связь.
— Зоя, я здесь. Я с Рут.
Ее голос разбит и полон слез.
— Вадька… — всхлипывает она.
Я выпрямляюсь, сердце колотится прямо в горле.
Он замирает рядом. Все тело напрягается, каждая мышца натягивается, словно стальная проволока.
Голос становится низким и смертоносным.
— Что случилось?
— Склад, — задыхаясь, отвечает она. — Они напали на склад. Рафаил был там, Вадька. Они все были…
Моя ладонь взлетает ко рту, сердце бьется о ребра.
— Какой склад? — пугающе спокойно спрашивает он.
— Тот, которым занялся Семен. Напротив пекарни Ани. Возле пристани. Он весь в огне. Никто не отвечает на звонки. Я убежала… нашла телефон и позвонила тебе. Ты был первым… Я не знала, кому еще…
— Я еду. Успокойся. Где ты сейчас?
Она называет место.
Он встает и смотрит мне в глаза. Воздух между нами словно густеет и обжигает.
— Мне нужно ехать.
— Я поеду с тобой…
— Нет!
Я вздрагиваю.
Раньше он никогда не повышал на меня голос. Но мужчина передо мной теперь стал кем-то другим. Ангелом возмездия с пылающими глазами. От него волнами исходит такая неистовая ярость, что я едва не отступаю.
И хотя я его люблю — господи, как же я его люблю, — перед лицом этой бури мне почти невозможно дышать.
Он забирается на кровать и встает на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Протягивает ко мне руку.
— В соседней комнате мой сын. А ты… ты носишь нашего ребенка.
Он указывает на меня, смертельно серьезный.
— Защищай их, Рут. Это твоя задача. А я отправлюсь искать братьев.
Я прижимаю ладонь к его груди.
— Я не хочу, чтобы ты уходил. — Мой голос ломается. — Должен быть другой способ. Кто-нибудь другой…
— Она позвонила мне. Потому что доверяет. Вот что все это значит.
Защита.
Любовь.
Верность.
Семья.
И вся опасность, которая с ними приходит.
Я наблюдаю, как он вооружается: пистолет, нож, телефон, ключи. Все его тело гудит от жажды насилия и целеустремленности.
— Поверь мне, — говорит он, опустив голову и не глядя на меня. — Я не хочу тебя оставлять. Но сейчас это единственный способ обеспечить вам безопасность. Ты меня понимаешь?
— Да, — шепчу я. — Конечно.
Я хватаю его за рубашку, рывком притягиваю к себе и целую. Жестко, до синяков. В этом поцелуе отчаяние, ярость и мучительная любовь. Я хочу стать последним, что он почувствует. Единственным, что будет помнить.
— Вернись ко мне, — приказываю я.
Он склоняет голову — безмолвная клятва во тьме.
— Вернусь, малышка. Обязательно вернусь.
Но разве не все они так говорят?
Я смотрю, как он выходит за дверь, и остаюсь одна, прижав колени к груди. Тошнота накатывает волнами.
Только на этот раз не уверена, что могу списать ее на беременность.
Мне нужно что-то делать.
Я не могу сидеть здесь беспомощная.
Но не знаю, чем помочь. Для меня все это в новинку. Братва, их порядки, их война — я все еще учусь.
Все еще спотыкаюсь.
Кладу ладонь на живот и пытаюсь представить жизнь, растущую внутри меня.
Частицу его.
Нас.
Может быть, маленькую девочку с его глазами. С полными розовыми губами.
Будет ли она похожа на мою сестру?
На моего племянника?
Я тихо встаю и иду в комнату Луки. Он раскинулся на кровати, закинув одну руку над головой, и спит глубоко и доверчиво.
Я опускаюсь рядом с ним на колени и убираю волосы с его лба.
— Я скучаю по тебе, Мария, — шепчу в тишину. — Теперь мы воюем. Здесь небезопасно.
Забираюсь к нему в постель, проскальзываю под одеяло и обнимаю маленькое тело Луки, окружая его собой.
Укрывая, защищая своим присутствием, собственным телом.
— Я не знаю, что еще могу сделать, — шепчу я. — Я люблю Луку. Люблю Вадьку. И буду защищать их всеми доступными мне способами.
Я целую Луку в макушку, закрываю глаза и умоляю сон прийти. Но когда он приходит, то оказывается наполнен криками. Криками моей сестры. Кровью на полу бара. И звуком рыданий Вадьки, когда он разбивался на части.

----------

ГЛАВА 26

ГЛАВА 26
ВАДЬКА
К складу я еду окольными дорогами. Каждый поворот намертво впечатался в память за множество подобных ночей.
Ночей, когда никого не предупреждаешь о своем приезде.
Когда надеваешь непривычную одежду и садишься не в свою обычную машину.
Я веду автомобиль без опознавательных знаков, который мы держим в трех кварталах от южного переулка. Тот, которым пользуемся, когда все летит по пизде.
Никаких номеров.
Никаких документов.
Никаких связей с нами.
Одноразовый телефон холодной тяжестью прижимается к бедру. Маленький. Неотслеживаемый. Расходный.
Как и мы, если верить всему, чему нас учили.
Сердце колотится, словно пытается пробить себе путь наружу сквозь грудную клетку. Я стараюсь — действительно стараюсь — подготовиться к худшему.
Кровь.
Резня.
Такой густой дым, что ощущаешь его вкус.
Мои братья мертвы.
Подобный страх присутствует всегда, но сейчас…
Сирены разрывают тишину, вспышки света устремляются к пристани.
К нашему складу возле пекарни Ани.
То место досталось нам не благодаря удаче. Это была стратегия.
Умная и опасная.
Многие соперники хотели заполучить этот участок, но Семен, блядь, позаботился о том, чтобы никто к нему не прикоснулся.
А это решение, эта небольшая демонстрация силы?
Именно с нее началась наша медленная, неизбежная война с ирландцами.
Я мысленно пересчитываю оружие при себе. Огневой мощи достаточно, чтобы уложить двадцать человек, прежде чем я успею перевести дыхание.
И все равно кажется, что этого мало.
Да когда, черт возьми, бывает достаточно?
Дорога расплывается под машиной, шины визжат на асфальте. И на одну короткую секунду мысли переносятся к Рут.
К ее раскрасневшимся щекам. К ладоням, обхватившим мое лицо так, словно я чего-то стою. К дрожащему голосу, когда она сказала, что любит меня.
Ребенок.
Новая жизнь.
Семья.
Сосредоточься, рычу я на себя.
Не теряй хватку сейчас.
Запах пожара я чувствую раньше, чем вижу огонь. Сладковатый, дымный, с резкой едкой нотой, сразу говорящей, что это не случайность.
Он напоминает костры, которые мы разводили в детстве.
Я оставляю машину под старой ивой, вне поля зрения. Это место выбрали ради незаметности, и сегодня оно оправдывает свое назначение.
Отсюда почти ничего не видно. Только достаточно дыма, чтобы понять: что-то не так.
Но мне нужно подобраться ближе. Увидеть, кто находится здесь сейчас. Кто был здесь раньше.
И кто, блядь, это устроил.
Если они тронули моих братьев…
Если они мертвы…
Но, завернув за угол, я вижу не тот ад, который представлял.
Склад все еще стоит.
Он… почти не пострадал.
Да, есть дым, впереди уже стоит пожарная машина, но никакого бушующего пламени, обрушившихся балок или разбитых окон.
Ничего не сходится.
— Какого хуя? — бормочу я.
— Вадька?
Я резко разворачиваюсь, рука дергается к оружию, но это Родион. Он стремительно приближается с напряженным лицом.
Выглядит таким же растерянным, как я.
— Какого хуя, брат? Ты цел? Был внутри?
Я один раз качаю головой.
— Нет. Мне позвонила Зоя. Сказала, что не может связаться ни с тобой, ни с остальными. Сказала, что все были здесь.
Родион замирает. Его глаза прищуриваются, становясь темными и опасными.
— Она так сказала?
Теперь его голос тихий, острый, словно сталь.
— Да, — цежу я. — Именно это она и сказала.
Он тихо ругается.
— Мне она сказала то же самое. Зоя? Какого хуя? Нет… она бы не стала…
Она всегда была честной.
Верной.
С какой стати ей лгать?
— Ты знаешь, что нужно делать, — произносит он со стиснутой челюстью.
Все его тело вибрирует от едва сдерживаемой ярости.
— Осмотреть территорию. Найти остальных.
Я киваю.
— У меня одноразовый телефон. Даже приехал не на своей машине.
— То же самое.
— Ты проверяешь южную сторону. Я пойду на север.
— Понял.
Завернув за угол, я вижу Рафаила, разговаривающего с одним из пожарных. Поза расслабленная, но глаза его выдают.
Заметив меня, он меняется в лице.
Облегчение, приправленное подозрением.
Я чувствую то же самое.
— Ты в порядке? — спрашивает он достаточно тихо, чтобы слышал только я.
— Да. Меня вообще здесь не было, когда все началось. А тебя?
Он качает головой.
— Нет.
Но его взгляд скользит к пожарной бригаде, и я понимаю: мы думаем об одном и том же.
Им ничего не говорим.
Ни хрена не раскрываем.
Они приехали не ради нас.
— Я нашел Родиона, — сообщаю я. — Он цел. Проверяет южную сторону, ищет Семена и Матвея.
Рафаил коротко кивает, на челюсти дергается мышца. Он просчитывает ситуацию — те же варианты, что и я.
Это была ловушка.
Но зачем?
Мы начинаем медленно и осторожно обходить периметр, пока пожарные исчезают внутри с рукавами и снаряжением.
Рафаил подходит ближе и снова понижает голос.
— Напугали меня до усрачки, — хрипло признается он. — Но ты цел.
— Да.
— А Рут? Лука?
— С ними все хорошо, — шепчу я. — Они в безопасности.
Он хмурится. Ему не нравится ничего из происходящего.
— Я только что видел Родиона. Ему поступил такой же звонок. Всем нам.
Пока пламя угасает под мощными струями воды, Рафаил достает телефон и открывает трансляцию с камер наблюдения.
Его лицо каменеет.
— Наблюдение отключено, — бормочет он. — Кто-то его вырубил.
Работа изнутри.
Тут даже вопросов нет.
Мы находим Родиона, а затем Матвея и Семена.
Все здесь.
Все целы.
И нам не требуется много времени, чтобы сложить картину: позвонили каждому из нас.
Всем до единого.
Она вызвала нас сюда.
— Зачем? — рычу я.
— Открывай камеры дома, — отрывисто приказывает Рафаил.
Родион выхватывает планшет и включает его. Мы смотрим вместе.
— Все в порядке, — бормочет он. — Никаких проникновений, никаких тревог.
— Где, блядь, Зоя? — рычит Рафаил.
— Она в доме, — отвечает Семен.
Матвей медленно качает головой, нахмурив брови и осматривая помещение на экране.
— Что-то не сходится.
— Здесь вообще нихуя не сходится, — низко и смертоносно произносит Рафаил. — Ладно. Я снова позвоню Зое…
Но идут гудки.
Снова.
И снова.
И снова.
— Зачем ей было собирать нас всех здесь? Что это за игра?
— Я проверил дом, — говорит Семен. — На записи видно, как Рут входит в комнату Луки. В личных спальнях камер нет — правила приватности, — но у каждого входа и выхода они установлены. И там ничего. Никакого беспорядка. Никаких признаков борьбы. Все охранники находятся на своих местах. Все… спокойно.
Слишком спокойно.
Брови Рафаила сходятся на переносице.
— Вадька, где ты был, когда она позвонила?
— В доме, — отвечаю я. — С Лукой и Рут. А ты?
— Ехал в бар Волк и Луна, — отрывисто говорит Рафаил. — Должен был встретиться там с Семеном и выпить.
— Да, — подтверждает Семен. — Я тоже был в пути. Потом она позвонила и велела приехать сюда. Я не знал, почему здесь собираются остальные. Мы должны были встретиться с Рафаилом.
Рафаил медленно кивает.
— Верно.
— Какого хуя? Нас подставляют?
— Я был дома с Эмбер, — говорит Родион. — Мы только что закончили видеозвонок с Яной.
Яна.
Их младшая сестра, которая сейчас находится в Южной Африке.
— Матвей?
— Ездил по городу, — отвечает он. — Проверял дальность нового модуля слежения, который мы сегодня установили. Анисса спит в доме.
— Если Зоя действительно там, поедем и найдем ее. Узнаем, какого черта она затеяла.
Мимолетное облегчение, охватившее меня, когда я увидел всех братьев живыми и невредимыми, мгновенно исчезает.
Растворяется без следа.
Потому что что-то не так.
Совершенно не так.
А Зоя — милая, верная Зоя…
С ней что-то нечисто.
Нас уже предавали.
Родители Матвея.
Его брат.
Позже мы узнали, что за всем стояли его родители.
Но я поклялся бы последним вздохом: Зоя скорее умрет, чем предаст нас.
Чем предаст своих братьев.
Это не может быть предательством.
Нет.
Это стратегия.
— Она заманила нас всех сюда, — бормочу я. — Зачем?
— Блядь, — выдыхает Родион.
Его глаза широко распахнуты и блестят от влаги.
— Чтобы защитить нас. Вот зачем. Что-то должно произойти. Что-то серьезное. Она знала. Она боялась…
И тут телефон Рафаила начинает звонить.
Снова.
Снова.
Снова.
— Здесь написано, что мне звонишь ты, — растерянно говорит он.
— Блядь. Должно быть, это Рут. Я оставил настоящий телефон в доме — не хотел, чтобы меня отследили. При мне только одноразовый.
Рафаил мрачно подносит телефон к уху.
— Рафаил.
Это Рут.
Она рыдает.
Ее голос расколот, словно битое стекло.
— В баре, Рафаил, — задыхаясь, говорит она. — Скажи, что он у тебя. Скажи, что он с тобой.
Рафаил встречается со мной взглядом. Его лицо превращается в камень.
— Кто, Рут? — спрашивает он голосом, острым как лезвие.
— Вадька.
Ее голос ломается.
— Скажи, что он с тобой.
— Я здесь, малышка, — громко и хрипло говорю я. — Я здесь.
Мне плевать, кто меня слышит.
— Я здесь. Ты в порядке?
— Да, — выдыхает она. — Но… о боже, Вадька. Где все остальные?
— Мы все здесь, Рут, — отвечаю я. — Каждый из нас. Мы в безопасности. А ты в порядке?
— Да, — шепчет она. — Со мной все хорошо. Что произошло?
— Послушай, малышка, мы пока не знаем, что случилось, — говорю вслух, чтобы она меня услышала.
Мы возвращаемся в дом.
Будем допрашивать Зою.
— Я сам поговорю с Зоей, — произносит Рафаил голосом холодным, как сталь.
У него всегда была к ней слабость. Для каждого из нас она как младшая сестра.
Но теперь…
Он ждет.
— Не отвечает?
— Возвращаемся в дом, — рявкает Рафаил. — Забирайте своих женщин. Немедленно.
Он поворачивается к Матвею. Выражение лица мрачное.
— Проверь все, что сможешь найти по камерам. Я сделаю то же самое. Встречаемся в доме. Ясно?
Матвей кивает.
— Да, господин.
И я безмолвно повторяю его ответ.
Потому что Рафаил сказал свое слово.
А его слово — закон.

----------

ГЛАВА 27

ГЛАВА 27
РУТ
Вадька в безопасности. И Лука тоже. В комнате слишком тихо. Слишком неподвижно. Такая тишина буквально кричит.
Вадька находит меня и тут же заключает в объятия, словно я могу исчезнуть. Я обмякаю в его руках, прижимаясь щекой к груди. В нем чувствуется непоколебимость, уверенность — тело теплое и сильное, дыхание медленное и ровное.
Мои пальцы скользят по потертой коже его куртки, затем поднимаются к челюсти. От него пахнет холодным воздухом, горелым металлом и едва уловимым порохом.
Он здесь, жив, но с ним не все в порядке.
Я чувствую это по тому, как он меня держит. По напряженным плечам. По тихой тревоге в глазах.
— О чем ты думаешь? — мягко спрашиваю я, слегка отстраняясь, чтобы увидеть его лицо. — Что случилось? Почему? Я… я даже не знаю, на какой вопрос хочу получить ответ первым.
Он отвечает не сразу. Челюсть напрягается, прежде чем он наконец произносит: — Ты видела Зою?
Этот вопрос застает меня врасплох.
— Нет… Я думала, она здесь. Разве нет?
Он тяжело выдыхает, словно легким не под силу этот воздух.
— Судя по трекеру, она здесь, — говорит он с печальной улыбкой. — Но найти ее никто не может.
— О нет… С ней все хорошо? Кто-нибудь…
— Мы считаем, что она в порядке, — перебивает он тихо, но в голосе нет уверенности. — Она позвонила не только мне. Позвонила всем нам — каждому из братьев. Мы все приехали, ожидая увидеть… катастрофу. Но обнаружили только тишину.
— Что? Зачем? — шепчу я.
— В том и вопрос, правда? Зачем? А короткий ответ… мы не знаем.
Никто из нас не знает.
— Нужно ее найти, — говорю я, и сердце тяжело бьется. — Рафаил, должно быть, сходит с гребаного ума.
— Сходит, — почти неслышно отвечает Вадька.
— Даже я не одна из вас, но тоже сходила бы, — признаюсь я.
— Пока что нам нужно поспать, — говорит он, немного отстраняясь и начиная снимать одежду. — Сегодня ночью мы больше ничего не можем сделать.
Он мягко и печально целует меня в висок.
Неужели так будет всегда?
Мы будем балансировать на грани между жизнью и смертью, горем и выживанием, любовью и разрушением?
Страх.
Надежда.
Утрата.
Жизнь.
Границы расплываются.
Я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
Но снова просыпаюсь.
А затем еще раз.
Каждый раз меня придавливает одна и та же тяжесть. В конце концов я больше не выдерживаю и выбираюсь из постели.
Вадька по-прежнему спит — полностью одетый, тихо похрапывающий. Он выглядит изможденным. Сердце ноет при виде него. Я хочу снова свернуться рядом, но побеждает тошнота.
Я иду в ванную, ополаскиваю лицо водой и проверяю телефон.
В интернете написано, что мне нужен белок.
Ладно.
Я тихо спускаюсь вниз. Дом мрачный и безмолвный.
Неподвижный.
На кухне нахожу кусок сыра и крекеры. Соленые крекеры успокаивают желудок. Я только начинаю снова чувствовать себя человеком, когда за спиной раздаются шаги.
Я напрягаюсь.
У дверей стоят охранники, камеры контролируют каждый угол, поэтому я не знаю, кого ожидать.
Но совершенно точно не Зою.
— Рут, — тихо говорит она.
Голос охрип, глаза полны тревоги.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Она кивает, но голос дрожит: — Буду.
— Садись, — велит она. — Ты сделала тест?
Я не могу сдержать легкую улыбку. Несмотря на все, что происходит между нами, несмотря на бурю, через которую мы все продираемся, ее появление кажется глотком чего-то хорошего.
— Сделала…
Она тянется ко мне.
— И?
Я киваю, теперь уже широко улыбаясь. Не знаю, как полагается сообщать людям такие новости. Для того, кто мы и как живем, не существует инструкции.
Но да.
— Только пока не говори парням, — торопливо прошу я. — Они устроят какую-нибудь ядерную войну. Но да… у меня будет ребенок. От Вадьки, разумеется, — смущенно добавляю я.
Она тут же ахает.
— О боже, — шепчет Зоя и так крепко обнимает меня, что я едва могу дышать. — О боже, я так за тебя рада!
Ее глаза блестят от слез.
— Еще один малыш. Рут, твоя сестра ушла и оставила в наших жизнях огромную зияющую дыру. Но теперь… теперь ты принесешь в этот мир новую жизнь. Это невероятно.
Она целует меня сначала в одну щеку, потом в другую и снова обнимает.
— И что ты обо всем этом думаешь?
Я наливаю себе чай, все еще не уверенная в ответе.
— Не знаю. То есть… я счастлива. Мне страшно. Все это слишком.
— Садись, садись, — говорит она, забирая у меня чай и провожая к столу. — Но говори тише. Если братья услышат, что мы здесь, начнется допрос с пристрастием, а я к нему не готова.
Я тихо смеюсь.
— Ты все-таки должна им что-нибудь объяснить.
— Знаю, — отвечает она с жесткой ноткой в голосе. — И теперь я точно уверена, что поступила правильно.
— Что произошло прошлой ночью? — спрашиваю я, наблюдая, как она прикусывает губу и опускается на стул рядом.
— Я не могу рассказать тебе все, — говорит она, всматриваясь в мои глаза. — Но мне нужно, чтобы ты меня прикрыла. Сможешь?
Она одна из моих лучших подруг.
Я доверяю ей собственную жизнь.
— Зачем? — настороженно спрашиваю я.
— Когда-нибудь я расскажу, — отвечает она. — Или… может быть, не расскажу. Но ты же знаешь, что мои братья воюют с ирландцами.
— Знаю.
— Да. Разумеется.
Она напряжена, взгляд закрытый.
— Я знакома с одним человеком в их рядах. Это все, что могу тебе сказать.
Зоя умолкает и отводит глаза, прежде чем снова посмотреть на меня.
— Но мне стало совершенно ясно, что ирландцы планировали напасть на этот дом. Они ехали сюда, Рут.
Ее голос дрожит, а затем становится твердым.
— Защиты было недостаточно, чтобы их остановить. Не здесь. Не прошлой ночью. Я подумала о Луке. О тебе. А теперь… теперь я точно знаю, что поступила правильно. Особенно потому, что ты носишь этого ребенка.
Она опускает глаза, почти не в силах скрыть стыд за следующее признание.
— Поэтому я увела их в сторону.
Я не спрашиваю, как именно она это сделала.
Не уверена, что хочу знать.
Ее голос опускается до шепота, словно она сама не верит собственным словам.
— Я знала, что Рафаил направляется туда, но решила… думала, что успею его отозвать. И успела.
Она поднимает на меня глаза, словно ждет отпущения грехов. Словно до сих пор не уверена, заслуживает ли его.
— Поэтому я отправила их на склад. Это было самое далекое место, какое пришло мне в голову. Я знала: если велю поехать всем, они могут испугаться. Но это гораздо лучше, чем если бы кто-нибудь действительно погиб.
Она сглатывает.
— Если бы они приехали сюда, ирландцы убили бы их. Если бы добрались до бара — произошло бы то же самое. Вместо этого я отправила всех по ложному следу.
Ее губы кривятся.
— Я знала, что здесь мы в безопасности. Не спрашивай откуда. Я просто… знала. И знала, что на складе ирландцы их не найдут.
Зоя сидит на целой горе секретов, а я, черт возьми, понятия об этом не имела.
— Они знают лишь то, что ты им солгала, — медленно говорю я, приподняв бровь. — Под ложным предлогом отправила на склад.
Она невозмутимо выдерживает мой взгляд.
— Верно.
— А еще они думают, что тебя здесь не было. Хотя трекер показывал обратное, — добавляю я, пригвождая ее взглядом.
— Но ты была здесь, — тихо продолжаю я. — Мы находились внизу, на кухне. И выпивали…
— На сон грядущий, — заканчивает она едва слышно. — Я не пью чай.
Разумеется.
Зоя вся состоит из острых граней и спрятанной нежности. Такая женщина потягивает крепкий алкоголь и одновременно выглядит так, словно планирует путь к отступлению.
— Спасибо, Рут. Правда. Клянусь, я действую в интересах каждого из нас, — говорит она.
— И в моих? — спрашиваю я, мягко накрывая ее ладонь своей.
Она медленно и неуверенно выдыхает.
— Я делаю все возможное, чтобы защитить эту семью.
После этого между нами воцаряется тишина.
Редкая.
Уютная.
Мы говорим о ребенке. О ее братьях. Она упоминает Вадьку — произносит лишь его имя, но этого достаточно, чтобы между ними возникла целая история.
Затем, после долгой паузы, она прикусывает губу, кивает и опускает глаза.
— Он попросит тебя выйти за него, Рут, — говорит она едва слышно. — Возможно, не сейчас. Но когда-нибудь обязательно. И это будет правильно. Брак обеспечит тебе защиту и верность, которых никогда не даст положение его девушки.
Я медленно киваю.
— Я уже примерно догадалась. Но все же… разве это не странно? Выйти замуж за мужа своей сестры?
Она пожимает плечами так, словно слышала подобное уже тысячу раз.
— Можно подумать, такого никогда не случалось. Вопрос не в том, странно ли это. Вопрос в другом: правильно ли?
Я молча обдумываю ее слова.
Позволяю им осесть внутри.
Она права.
Это единственный вопрос, который имеет значение.
И да.
Это правильно.
Из коридора доносятся глубокие мужские голоса — тихие и знакомые.
Зоя вздыхает и откидывается на спинку стула.
— Ну вот, начинается.

----------

ГЛАВА 28

ГЛАВА 28
ВАДЬКА
— Ты видела ее в доме? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от Рут.
— Ага, — отвечает она, но в ее голосе слышится что-то напряженное и упрямое.
Взгляд твердый, словно кремень. Сейчас из нее и клещами не вытащишь всей правды. Но до этого момента она мне доверяла. Последовала за мной во тьму, взяла за руку и прыгнула, даже не спросив, где мы приземлимся.
Поэтому я принимаю ее ответ.
И киваю.
— Прошлой ночью Рут видела ее, — говорю Рафаилу. — Она свидетель.
— Хорошо, что я обновил биометрическую систему, — с сухой улыбкой замечает Матвей.
— Да, — тихо отвечает Рафаил. — Очень хорошо.
Лука не обращает на нас внимания. Сидит за столом, болтая ногами, словно у него нет ни единой заботы. Пьет молоко, ест хлопья и совершенно не замечает зоны боевых действий, из которой мы пытаемся выбраться.
Я взъерошиваю ему волосы, когда входит Семен.
— Спасем со склада все, что сможем. Через пару недель вернемся к обычной работе, — говорит он, как всегда практичный и просчитывающий все на пять шагов вперед.
— А еще пришли новости из бара, — добавляет он, понижая голос. — Гребаное поле боя.
Теперь мы собрались все. Держим в руках кофе и чай, пытаясь ощутить хотя бы видимость нормальности.
Рут бледная, измученная. Понемногу грызет крекеры и потягивает мятный чай — говорит, что помогает.
— Ирландцы. Ближний круг. Клан Маккарти. Шесть человек. Все мертвы.
Зоя стоит у раковины и оттирает тарелку так, словно на ней записаны тайны вселенной. Она повернулась к нам спиной, но ее молчание звучит громче слов.
Если когда-либо у нее и было непроницаемое лицо игрока в покер, то именно сейчас.
Она настаивает, что прошлой ночью находилась дома. В конце концов призналась, что в баре была перестрелка. Что услышала выстрелы, что там находился ее знакомый и что она знала: мы обязательно поедем. Знала, что ирландцы охотятся за нами.
Поэтому отвела нас в сторону — к складу.
Вызвала туда каждого.
История хлипкая.
Но Рафаил ее принимает.
Матвей подходит к столу, кладет на него флешку и открывает файлы — фотографии и записи с камер наблюдения.
— Я хочу знать, как ты это достал? — спрашивает Рафаил.
Матвей лишь ухмыляется.
— Нет.
Мы склоняемся над столом, не отрывая глаз от изображений.
— Ирландцев больше нет, — бормочет Семен. — Не представляю, чтобы даже Гробовщик…
— Эти мужчины были старше, — добавляет Матвей. — Все с клеймами. Верные клану Маккарти. Они пришли не договариваться. Они пришли покончить с нами.
Он касается экрана.
— У них был план. Полномасштабное нападение на этот дом. Но что-то — или кто-то — его сорвало.
Рафаил говорит тихо и размеренно: — То есть ты хочешь сказать… что люди, которые должны были нас убить, сами мертвы?
На несколько мгновений все замирает.
Зоя ополаскивает сковороду, на ее лице невозможно ничего прочесть.
— Да, — отвечает Матвей, передвигая по столу последнее изображение. — Именно это я и говорю.
Рут смотрит на телефон и резко выдыхает, когда тот начинает звонить. Ее дыхание сбивается.
— О нет, — бормочет она, качая головой.
Пальцы едва заметно дрожат.
— Только не сейчас. Она дома…
— Мне нужно ответить, — напряженно говорит Рут, уже поглядывая в сторону коридора, словно ищет путь к отступлению. — Но, клянусь богом, меня сейчас вырвет.
Я бросаю взгляд на экран.
Ее мать.
Ну конечно, блядь. Идеальный момент.
— Дай мне, — говорю я, уже протягивая руку.
Она не спорит — с каким-то отчаянным облегчением вкладывает телефон мне в ладонь и бросается в ванную, зажав рот рукой.
Похоже, утренняя тошнота обрушилась на нее со всей силой.
Бедная девочка.
Я отвечаю осторожным, приглушенным голосом: — Алло?
Женский голос звучит профессионально, но мрачно: — Я звоню Рут?
— Она… сейчас не может подойти. Я могу чем-нибудь помочь?
— Да, сэр. Состояние ее матери резко ухудшилось. Она очень больна и просит позвать дочь.
Господи.
Это последнее, что сейчас нужно услышать Рут.
Я сглатываю комок в горле и стараюсь говорить ровно: — Мы приедем.
Через несколько минут она возвращается — бледная и дрожащая, по-прежнему сжимая в кулаке край салфетки.
— Я не хочу туда ехать, — тихо говорит она, качая головой. — Мы через слишком многое прошли, Вадька.
Я киваю.
— Лука остался в доме с Рафаилом. Полина заказала для тебя лекарство от тошноты. Ты уже выглядишь немного лучше.
Рут прислоняется ко мне, лишь слегка касаясь плечом. Ее голос мягкий, но уверенный: — По крайней мере, на этот раз… я не одна.
— Не одна, — отвечаю я, переплетая наши пальцы и возвращая ей ощущение опоры. — Мы справимся, малышка. Да, все это было настоящим адом. Но хотя бы теперь нам не приходится оглядываться через плечо каждые пять секунд. Если Зоя говорит правду, с ирландцами покончено. Эта угроза исчезла.
По крайней мере, пока.
Я вижу, как она на мгновение закрывает глаза.
— Смерть всегда жестока, — тихо говорю я. — Но все могло закончиться гораздо хуже.
Она медленно и безмолвно кивает.
— Мы поедем к твоей матери. И что бы там ни случилось, что бы она ни сказала, что бы ни вспомнила или забыла, теперь это касается не только тебя.
Это касается нас.
Нас двоих.
Вместе.
Она поворачивается ко мне. Выражение лица смягчается, в нем снова появляется крошечный луч света.
— Конечно.
Я сжимаю ее руку.
— Ладно. Сделаем это.
Мы идем вместе, крепко переплетя пальцы. Никто из нас не говорит ни слова — ни когда мы подходим к дверям, ни когда тяжесть ожидающего внутри начинает давить на грудь.
И тут раздается голос — звонкий, слишком громкий, слишком радостный: — А вот и счастливая пара!
Рут застывает на полушаге. Брови поднимаются от удивления и неверия.
— Мам?
Она осторожно отпускает мою руку — не в панике, не от страха.
Бережно.
Сдержанно.
И направляется к женщине в инвалидном кресле возле окон, выходящих в сад.
— Я всегда говорила, что вам суждено быть вместе, — произносит ее мать мечтательным, воздушным голосом. — Какая красивая пара. Только посмотрите на себя. Сама судьба.
Ее тон изменился — стал мягче, теплее. Она застряла где-то между настоящим и воспоминанием.
Рут опускается рядом с ней на колени и складывает руки на коленях. Ее движения осторожные и привычные, словно сохранившаяся с детства мышечная память.
Возможно, она хочет удержать это мгновение. Сохранить нежность вместо осуждения и боли… даже если все пронизано тонкой нитью заблуждения.
— Ты сияешь, доченька, — шепчет мать мягко, но поразительно сосредоточенно глядя на нее. — Просто светишься.
А затем всего на один вдох ее голос понижается, становится тихим и осознанным: — Рут.
Рут смотрит на нее. Голос едва слышен: — Мам?
— Да? — отвечает мать.
На одно короткое, драгоценное мгновение ее взгляд проясняется.
Она здесь.
В настоящем.
Полностью осознает происходящее.
— Подойди, милая, — говорит она за секунду до того, как ее захватывает жестокий кашель.
Рут медлит лишь мгновение, а затем придвигается. Ее мать вытирает глаза и глубоко вдыхает. Рут присаживается рядом, и женщина наклоняется к ее уху, шепча что-то тихое и личное.
Я не слышу слов, но вижу, как щеки Рут внезапно вспыхивают.
— Мам, — произносит она, одновременно смеясь и пытаясь прийти в себя. — Ты не могла…
Ее мать только улыбается. В глазах на мгновение вспыхивает тот самый озорной огонек из далекого прошлого — быстрый и понимающий.
— Я знала, — говорит она уже громче и смотрит прямо на меня. — Я всегда знала, кто ты.
Она протягивает руку и с почти невесомой нежностью проводит ладонью по руке Рут.
— Он позаботится о тебе. Вы должны были найти друг друга.
Это все.
А затем ясность исчезает.
Свет в ее глазах меркнет. Взгляд ускользает и устремляется к потолку, словно она наблюдает за чем-то, что видит только она. Уголки губ опускаются, рот приоткрывается.
Женщина начинает напевать — тихо, без мелодии, отрешенно.
Колыбельную без начала и конца.
Рут не плачет. Ее рука слегка дрожит, когда она бережно накрывает ладонь матери своей.
Я подхожу, опускаюсь рядом на колени и обнимаю Рут за талию. Она молча прижимается ко мне.
Веки ее матери закрываются. Морщины на лице разглаживаются. Она медленно и легко выдыхает.
И впервые выглядит умиротворенной.
По-детски безмятежной.
Спящей.
— Пойдем, малышка, — шепчу я.
Я поднимаюсь первым и протягиваю руку. Рут принимает ее, и я помогаю ей встать, а затем, как всегда, кладу ладонь ей на поясницу.
Защищая.
Возвращая ощущение опоры.
Мы молча идем по коридору, каждый шаг эхом отражается от кафельного пола.
У самого выхода она шепчет: — Вы должны были найти друг друга.
Она повторяет эти слова скорее для себя, чем для меня.
Словно проверяет, правдивы ли они.
Я останавливаюсь.
Поворачиваю ее к себе.
Она поднимает на меня широко распахнутые, блестящие глаза. Губы едва заметно дрожат.
Я нежно обхватываю ее челюсть, уверенно прижимая пальцы к щеке.
— Кто нашел, тот уже не отпустит, — твердо говорю я.
И имею в виду каждое гребаное слово.

----------

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ
РУТ
Город — это яркие огни, гудки машин и хаос, а я нахожусь где-то в самом его центре: одним глазом слежу за дорогой, а другим смотрю в зеркало заднего вида, размазывая наполовину нанесенную помаду.
Детское автокресло на заднем сиденье пустует. Рядом лежит полурасстегнутый рюкзак, а сумочка на пассажирском сиденье набита свернутыми купюрами, заработанными за выходные смены в баре.
Хаос, да.
Но прекрасный хаос.
— Зеленый, придурок, — бормочу я, хлопая по рулю, когда стоящий впереди грузовик трогается недостаточно быстро.
Как обычно, на мне нет ничего особенного. Черные джинсы из тех, что растягиваются на животе, и кожаная куртка с потертым рукавом. Волосы все еще влажные после слишком быстрого душа и уже начинают завиваться там, где им вздумается.
Но когда солнечный свет падает на лобовое стекло под нужным углом, я смотрю на свое отражение.
И на короткое мгновение ухмыляюсь.
Так ухмыляется девушка, пережившая горе и насилие. Похоронившая сестру и едва не похоронившая себя. Пробившаяся в объятия военачальника братвы и не сломавшаяся.
Никогда не думала, что проживу достаточно долго, чтобы опаздывать за ребенком в школу.
Мысль появляется как шутка, но горло все равно сжимается.
Я подъезжаю к школьному входу на пятнадцать минут позже. Учителя уже ведут к воротам последних детей. Одна из них — мисс Джина, с ясными глазами и короткими седыми кудряшками — улыбается, увидев, как я шагаю по дорожке.
— Рут! Вы только что разминулись. Его уже забрал ваш муж.
Я облегченно выдыхаю, но тут же моргаю.
Снова это слово.
Муж.
Оно должно казаться неправильным.
Но не кажется.
Вместо этого я приподнимаю бровь, поправляю ремень сумки на плече и улыбаюсь.
— А. Точно, — непринужденно говорю я, уже разворачиваясь. — Сегодня его очередь.
Конечно, он приехал.
Ответственный, все контролирующий, пиздец какой компетентный.
И я его люблю.
Так чертовски сильно.
Стоит мне увидеть его рядом с Лукой, и я просто растекаюсь лужицей, думая о том, что этот мужчина станет отцом моего ребенка.
Лучшего я не могла и желать.
Домой я еду без музыки. Тишина не тяжелая.
Просто наполненная.
Иногда мне все еще мерещатся призраки по углам. Но этот дом — наш дом — чист.
Безопасен.
Никаких пятен крови на полу. Никаких воспоминаний о ночи, когда погибла Мария. Никаких теней, пропахших старым горем.
Когда я открываю входную дверь, меня окутывает аромат чего-то теплого и чесночного. Тошнота уже прошла, и теперь я умираю от голода.
В конце концов, я ем за двоих.
Лука сонно обнимает меня, широко зевая, а затем исчезает в коридоре — перед ранним сном ему нужно немного отдохнуть в одиночестве.
Сердце болезненно сжимается.
Но останавливает меня все остальное.
Стол.
Зажженные свечи. Причем не ароматические, а настоящие, высокие, с воском, стекающим в изящные маленькие блюдца.
Хорошие тарелки.
Настоящие салфетки.
Тканевые, как в ресторане.
В доме идеальная чистота. Наверное, сегодня приходила клининговая служба. Все сверкает: отполированные полы, окна без единого пятнышка, в воздухе пахнет цитрусовым чистящим средством.
Мотоциклетная куртка Вадьки висит на крючке.
Ботинки аккуратно стоят у двери.
Я прохожу дальше и замираю.
Потому что он на кухне.
На нем темный лонгслив с рукавами, закатанными до локтей. Волосы влажные после недавнего душа, челюсть гладко выбрита. Он поворачивается ко мне с тем тяжелым, полуприкрытым взглядом молчаливого одобрения, от которого я каким-то образом до сих пор чувствую себя обнаженной.
На столе стоят тарелки. На одной — лосось на гриле и плов из дикого риса. Другая завалена продуктами, которые я смутно узнаю по приложению для беременных, скачанному две недели назад и удаленному через три дня.
Он замечает мой взгляд.
— Я погуглил, — просто говорит он, кивая на еду.
Уголок моего рта дергается.
— Я так и поняла.
Я оставляю сумку возле скамьи, снимаю куртку и выдыхаю.
В кои-то веки мне никуда не нужно спешить.
Не нужно оглядываться.
Не нужно справляться со всем в одиночку.
Он протягивает стакан воды.
— Важно поддерживать водный баланс.
Я прищуриваюсь.
— Ты что… вьешь гнездо?
— Нет. Я защищаю своего ребенка.
Он ухмыляется.
Мои брови взлетают, но я не спрашиваю, кого именно из нас он имеет в виду.
— Своего ребенка?
Он уже отодвигает для меня стул.
— Веди себя прилично, маленькая вредина.
Я смеюсь, но теперь смех звучит мягче. Пальцы касаются края стакана.
В груди растет что-то теплое.
А когда он садится не напротив, а рядом и прижимается бедром к моему, словно именно там ему и место, тепло разгорается, как пламя на сухом дереве.
Некоторое время мы едим молча. Слышен лишь редкий звон столовых приборов. За окном с тихим гудением зажигаются уличные фонари. Где-то дальше по улице лает собака.
А потом он тихо и благоговейно протягивает руку и кладет ладонь мне на живот.
Я замираю.
Горло сжимается.
Его ладонь широкая, теплая, надежная. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на меня.
Только наблюдает за собственной рукой, накрывшей мой округлившийся живот.
Я медленно выдыхаю.
— Я просто не знаю, как с этим справлюсь. Не уверена, что смогу стать хорошей матерью…
Он поднимает на меня глаза.
— А я в тебе уверен. И ты не одна.
Больше он ничего не говорит.
И мне больше ничего не нужно.
Потому что это не тот мужчина, который когда-то напивался, чтобы уснуть на диване.
Не силовик, без колебаний пускающий пули людям в головы.
И даже не скорбящий вдовец, который раньше вздрагивал при виде меня.
Это Вадька.
Мужчина, который накрывает стол, зажигает свечи и изучает полезные продукты, пока город спит.
Мужчина, благоговейно держащий ладонь на моем животе.
И каким-то невероятным образом я ему верю.
Позднее, когда посуда вымыта, а Лука крепко спит, я стою перед зеркалом и чищу зубы. Вадька подходит сзади, обвивает руками мою талию и снова кладет ладонь на живот.
Я прислоняюсь к нему.
В зеркале наши глаза встречаются.
Вместе мы похожи на нечто заново восстановленное, и несломленное.
ВАДЬКА
На коробке было написано:Требуется сборка.
Она лгала.
Детали кроватки разбросаны по полу детской — планки из светлого дерева, непонятные винты и расплывчатые схемы, похожие на древние иероглифы. На полу валяется инструкция, согнутая и брошенная после четвертой страницы, потому что ее явно писал человек, ни разу в жизни не державший в руках гаечный ключ.
Я стою на коленях посреди этого хаоса, нахмурив брови. Одной рукой удерживаю наполовину собранную боковую стенку, другой с хирургической точностью затягиваю болт.
Детская почти готова.
Позади меня Рут прислонилась к дверному косяку, сложив руки на животе. Она босиком, в одной из моих футболок, завязанной узлом на бедре. Волосы растрепаны, а глаза невозможно мягкие.
Последние несколько минут она ничего не говорит.
Просто наблюдает.
Молча.
Задумчиво.
— Ты и правда это делаешь, — бормочет она. — Силовик братвы превратился в сборщика детских кроваток. Мы вступаем на неизведанную территорию.
Я ворчу, но улыбаюсь.
Она подходит ближе, босые ступни бесшумно ступают по ковру. Пальцы скользят по верхней перекладине кроватки, а затем опускаются на мое плечо.
— Знаешь, — тихо и дразняще говорит она, — ребенок здесь спать не будет.
Я моргаю.
— Что?
Она улыбается так, словно ответ очевиден.
— Никаких отдельных комнат. Я не собираюсь в два часа ночи тащиться через весь дом с орущим младенцем, пока ты притворяешься, что ничего не слышишь.
Я приподнимаю бровь.
— То есть мы… поставим кроватку в нашей спальне?
Какого хуя?
А у нас вообще будет хоть какая-нибудь личная жизнь?
Она качает головой.
— Не-а.
Проходит мгновение.
Затем она мягко добавляет: — Ребенок будет спать с нами в комнате. В люльке.
Несколько секунд я смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на недостроенную кроватку, словно та меня предала.
Рут смеется, прикрыв рот ладонью.
Я тихо рычу и сажусь на пятки.
— Столько работы — и теперь она будет стоять для красоты.
— Ты еще поблагодаришь меня, когда в три часа ночи придется вставать на кормление, — сладко говорит она.
Я шумно выдыхаю.
— Будем вставать по очереди.
— Ну конечно.
Она подходит ближе и опускается на колени рядом со мной.
Я просто смотрю на нее.
На то, как ладонь инстинктивно ложится на округлившийся живот. Как меняется ее дыхание, когда я наклоняюсь ближе, словно она чувствует меня еще до прикосновения.
Я поднимаю руку и обхватываю ее затылок.
Медленно притягиваю к себе.
На этот раз никакого огня.
Никакого обжигающего до синяков жара или потребности, заточенной горем.
Только тишина.
Мои губы благоговейно касаются ее губ.
Словно она — нечто святое.
А я ее недостоин.
Мягко.
Медленно.
Словно весь мир может подождать.
Когда я наконец отстраняюсь, то прижимаюсь лбом к ее лбу. Мой голос едва слышен, лишь хриплый шепот: — Значит, люлька.
— Я люблю тебя, — шепчет она.
Я целую ее в губы, затем в шею, спускаюсь к животу и снова поднимаюсь выше.
— И я тебя люблю.
ЗОЯ
Мария научила меня обходить трекеры. Никто не умел делать это лучше нее — точная, параноидальная и слегка гениальная.
Она никогда не хвасталась и не подвергала себя опасности. Просто незаметно заботилась о том, чтобы при необходимости суметь исчезнуть.
Только она по-настоящему знала как.
Теперь Рут тоже кое-что умеет, но не все.
Не так, как я.
Я беру телефон и прячу его в полую спину плюшевого медведя, которого держала именно для этой цели. Кладу игрушку под одеяло на кровати. Затем достаю одноразовый телефон, проверяю биометрические модули, встроенные в браслет на запястье, и устанавливаю шарик-приманку на место.
Проверка оружия.
Все готово.
Рафаил может быть чрезмерно заботливым и властным, но он, черт возьми, позаботился о том, чтобы я умела обращаться с оружием.
Они приближаются.
И это будет гребаная бойня.
Ирландцы убьют их.
Всех до единого.
А Рут здесь.
Лука здесь.
И именно сегодня — именно в эту гребаную ночь — Рут попросила меня купить тест на беременность.
У нас недостаточно огневой мощи, чтобы их сдержать. У меня нет времени убеждать братьев.
Но если я смогу рассредоточить ирландцев…
Я принимаю решение и звоню Рафаилу.
Ненавижу ему лгать.
Господи, кажется, прежде я ни разу ему не солгала.
Но первым звоню именно ему.
— Уже еду, — без малейших колебаний говорит он. — Направляюсь к складу. Полностью заблокируй дом.
Я позволяю себе вдохнуть.
Всего на секунду.
А затем звоню всем остальным. Обманом заставляю их оставаться в безопасности. Не даю им изображать героев и подвергать опасности невинных людей.
Каждый разговор короткий.
Каждый ответ мгновенный.
Они мне доверяют.
Я не могу — не стану — предавать это доверие.
Я сажусь в машину и мчусь к бару.
Знаю, что увижу.
Уже знаю.
И не хочу этого видеть.
Но вот они.
Каждый ублюдок до единого.
Заметив меня, здоровый бородатый рыжий хватает меня и рывком тащит вперед, мертвой хваткой сжимая руку.
Он убьет его за это.
Он, блядь, точно его убьет.
Я не могу пошевелиться. Уже открываю рот, чтобы закричать, когда сквозь хаос прорывается глубокий, властный голос: — Убери от нее свои гребаные руки.
Голос тихий и смертоносный, хриплый от ярости и огня.
Это он.
Сердце бьется о ребра.
Его тяжелые шаги грохочут, словно падающие наковальни. Он достает оружие…
И они начинают падать.
Я знала, что это произойдет, но все равно не готова к тому, как они кричат и умоляют сохранить им жизнь.
А он без колебаний нажимает на спуск.
Боже мой.
Один за другим. Они пытаются бежать. Умоляют. Истекают кровью. Они ему доверяли. Но он казнит их холодно и методично.
— За предательство.
Выстрел.
— За вашу ложь и воровство.
Последнего он не торопится убивать.
Не спешит. Действует обдуманно.
— За то, что посмел, блядь, к ней прикоснуться.
Когда падает последнее тело и кровь разливается вокруг их ботинок, словно масло, звонит его телефон.
Он встречается со мной взглядом и поднимает один палец.
Безмолвный приказ.
Я прислоняюсь к стене, колени подкашиваются. Дыхание застревает в горле, поглощая крик.
А затем он отвечает: — Да.
На другом конце рычит мужской голос.
Ирландец.
— Что произошло?
— Плохие разведданные, — гладко отвечает он. — Здесь оказалась горстка русских. Я не смог их сдержать.
Его голос напряжен и густ от эмоций.
— Они мертвы, босс. Все. Все наши люди. Все, кто участвовал в нападении.
Голос мужчины на другом конце дрожит от ярости и горя.
По-настоящему.
Ломается под тяжестью случившегося.
— Выжившие есть? Свидетели? Кто-нибудь видел, что ты сделал?
— Нет.
Он смотрит на меня, и я не отвожу глаз, пока голос в телефоне продолжает безжалостно допрашивать: — Хоть кто-нибудь остался в живых?
Я.
Я жива.
И если его босс узнает, что я здесь, то умру.
Его глаза прикованы к моим.
Прекрасные, сокрушительные.
Он присаживается передо мной и проводит большим пальцем по щеке. Затем подносит телефон ко рту и отвечает с окончательностью падающего лезвия гильотины: — Нет.

----------