Сын помещика – 14
Никита Семин

События в Петербурге развиваются стремительно. Анна решила жить самостоятельно, уйдя от Романа и Анастасии. Работа с двигателем внутреннего сгорания тоже не стоит на месте, а скоро Романа ждет и выступление перед самим императором. Но бешеный столичный темп заставляет делать ошибки, и если расслабиться хоть на мгновение, то это тут же обернется ударом судьбы. Однако Роман не привык сдаваться - он доведет все сои начинания до конца

====================

Глава 1

Глава 1
20 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
До чего же иногда раздражают нынешние нравы! Никто в двадцать первом веке не заморачивается, если парень и девушка живут вместе под одной крышей. Многие психологи наоборот советуют решившимся на брак молодым людям сначала пожить вместе, прежде чем бежать в загс. Так можно оценить человека в быту и понять — комфортно ли тебе с ним не только на свидания ходить, но и видеть каждодневно, разделять бытовые обязанности, посмотреть, кто как на них реагирует. А тут, в девятнадцатом веке… нельзя. Моветон.
Я молчал, обдумывая слова Насти. Сказанное ей было горькой современной для нас правдой, которую мы оба упустили из виду за хлопотами прошедшего дня. Настя смотрела на меня, ожидая ответа.
Два пути. Съехать к Ане — значит расстаться с Настей на неопределенный срок, видеться урывками, на людях, под присмотром чужих глаз. Мы только-только начали привыкать друг к другу, только-только между нами установилась та особенная, молчаливая близость, когда не нужно слов, чтобы понять настроение другого. Терять это ни ей, ни мне не хотелось. Она стала частью моей жизни — незримой, но ощутимой, как воздух. Особенно теперь, после всего случившегося.
Повенчаться досрочно — мысль, которую я прокручивал в голове последние минуты. Звучало заманчиво. Но до моего совершеннолетия оставалось около трех месяцев, и без согласия родителей венчание стало бы не просто бюрократической преградой, а прямым вызовом. Отец и мать хотели присутствовать на нашей свадьбе. Петр Егорович — тем более. Если мы провернем все тайно, без них — обиды хватит на годы. Да и в свете это будет выглядеть как скандал: жених и невеста обвенчались второпях, явно что-то скрывая. Репутация наша, еще толком не созданная, рухнет, не успев окрепнуть. И тут мозг подкинул мне воспоминание, которое заставило думать в ином направлении. Мы ведь просматривали недавно газеты с объявлениями и там встречались самые разнообразные предложения. Одно из которых нас может здорово выручить!
— Оба варианта плохи, — сказал я вслух. — Но есть и третий.
Настя подняла на меня глаза.
— Какой?
— Нанять компаньонку. Женщину, которая будет жить с нами. Как для детей нанимают няню или гувернантку — так и здесь. Почтенная дама, вдова или девица в возрасте, которая поселится в квартире и станет твоей компаньонкой. Тогда никто не скажет, что мы живем вдвоем без присмотра.
Настя замерла. Я видел, как пробежали по ее лицу тени — недоверие, расчет, облегчение. Она открыла рот, закрыла и вдруг выдохнула:
— Это… это может сработать.
— Сработает, — подтвердил я. — Компаньонки — дело в Петербурге обычное. Порядочная девушка и молодая дама почти всегда имеют при себе компаньонку. Почему бы и тебе не завести?
— Да, — проговорила Настя, и голос ее ожил. — Да, Роман. Это выход! — она прижала ладони к щекам, словно проверяя, не сон ли это. — Боже, почему мы сразу не подумали?
— Потому что устали и перенервничали, — сказал я. — Но теперь думаем.
Настя вдруг заторопилась. Она прошла к столу, схватила вчерашние газеты — те самые, что мы просматривали утром в поисках квартиры для Ани — и принялась лихорадочно их перелистывать.
— Там были объявления, — бормотала она. — Я помню, видела. «Благородная вдова ищет место компаньонки», «Девица из обедневших дворян…» — где-то здесь.
— Настя, — я взял ее за руку, останавливая, — уже вечер. Завтра поедешь.
— Нет, — она покачала головой с неожиданной твердостью. — Сейчас. Прямо сейчас. Я не хочу сидеть и ждать. Мне… мне нужно чем-то занять себя. Отвлечься.
Я понял. Мысли об уходе сестры, о том, что Аня теперь одна в чужой квартире, все еще не отпускали ее. Искать компаньонку — дело хлопотное, оно займет и руки, и голову.
— Хорошо, — сказал я. — Но одну не пущу. Поедем вместе.
— Можно… — вдруг Настя посмотрела на меня грустным взглядом, — можно я сама? Хочу сама себе ее выбрать. Не обижайся, но твое присутствие будет на меня давить.
Я опешил. Пожелание Насти показалось мне странным, но спорить я не стал.
— Тогда тебя будет сопровождать Тихон, — все же внес я поправку в ее желание. — Уже темнеет, и Петербург — не Царицын, вечером на улицах всякое бывает.
Настя кивнула — кажется, с облегчением от того, что я не стал спорить. Она склонилась над газетами и быстро выписала несколько адресов на отдельный листок. Я тем временем кликнул Тихона, велел одеваться и сопровождать барышню.
— Куда ехать-то? — уточнил мой слуга, привычно застегивая тулуп.
— Барышня скажет, — ответил я. — Будь внимателен и от Анастасии ни на шаг. Сопровождать ее будешь и тогда, когда она выйдет из кареты и в дома заходить станет.
— Сполню, господин, — кивнул парень.
Настя накинула шубку, повязала платок. У дверей обернулась ко мне — и улыбнулась, впервые за весь день.
— Я вернусь не одна, Роман, — сказала она. — Вот увидишь.
— Увижу, — отозвался я. — Жду.
Дверь за ними закрылась. Я остался один.
В квартире сразу стало тихо. По-настоящему тихо — той тишиной, какая бывает только в пустом жилье, из которого только что ушли люди. Я прошелся по комнатам, поправил лампу, подбросил дров в печь. В спальне сестер — бывшей спальне — стояла только одна заправленная кровать, Настина. Вторая казалась голой без постельного белья, которое Аня забрала вместе со своими вещами. И эта картина лишь подчеркивала, что наша жизнь переменилась.
Я вернулся в зал и сел к столу. В голове было пусто. Накатывало понимание, как круто в одночасье повернулась наша жизнь. Моя взгляд бездумно шарил по раскиданным на столе газетам, пока не зацепился за объявление — фабрика Павла Сазикова набирает учеников для обучения серебряному и золотому делу. А вот это уже интересно. Я ведь обещал Ане помощь в поиске ювелирного мастера. Но в тот момент думал о Елене Павловне. Однако зачем тревожить Великую княгиню по мелочам, если удастся решить вопрос своими силами? Надо обязательно показать Ане это объявление, а лучше — съездить вместе с ней на ту фабрику. Посмотрим, примут ли ее в ученицы.
От фабрики мои мысли перескочили на иные незавершенные дела. Венявский. Я обещал Генрику нарисовать его портрет — еще в субботу, если не ошибаюсь, он обещался прийти. Но почему-то не пришел. Может, случилось что? Замотался, как я сам, и забыл? Однако в любой момент может вспомнить. Да и мне сейчас лучше занять себя каким-то делом, чтобы отвлечься. Настя по тем же причинам именно сейчас сорвалась на поиски компаньонки.
Я взял карандаш и чистый лист бумаги. Портрет по памяти — задача не из легких, но лицо Генрика я помнил хорошо: высокий лоб, живые, чуть насмешливые глаза, тонкие тщательно расчесанные усы. Особенно запомнились руки — длинные, нервные пальцы музыканта, всегда в движении. Я сделал первый набросок — лицо анфас. Потом второй — вполоборота, с приподнятой бровью, как он обычно слушал собеседника. Потом третий — быстрый скетч кисти руки, лежащей на грифе скрипки.
Рисовал я легко, почти не задумываясь. Карандаш скользил по бумаге, и с каждым штрихом напряжение этого дня понемногу отступало. Искусство вообще умело возвращать мне равновесие — я давно заметил это за собой. Когда мир снаружи начинал идти вразнос, кисть или карандаш становились чем-то вроде якоря.
Через полчаса передо мной лежало четыре скетча. Не картины, конечно — так, живые наброски — но характера в них было больше, чем в ином парадном портрете. Я взял все, присыпал угольный карандаш мелким песком, чтобы не смазался, и убрал листы в папку.
Затем сел и быстро набросал записку для Насти: «Уехал к Венявскому, адрес знаешь. Если вернешься раньше — не волнуйся, буду к десяти. Располагайся с компаньонкой как дома. Р.»
Оставив записку на столе, я оделся, взял папку со скетчами и вышел. Адрес Генрика я помнил: он не раз приглашал меня заходить запросто, без предупреждения, и всякий раз добавлял, что дверь его для друзей открыта в любое время. Что ж, решил я, спускаясь по лестнице, сегодня и проверим, насколько это правда.
Квартиру Венявский снимал в доме на Большой Садовой — добротном, с лепниной на фасаде и швейцаром у входа. Швейцар, узнав мою фамилию, кивнул и пропустил без лишних расспросов: Генрик, как видно, и впрямь предупредил, что его дверь для меня открыта.
Поднявшись на второй этаж, я еще с лестницы услышал гул голосов. У Венявского были гости. Я на мгновение заколебался — неловко врываться без приглашения, когда у человека собралось общество, но отступать было поздно. И постучал.
Дверь открыл сам хозяин. Увидев меня, он сперва изумленно вскинул брови, потом расплылся в улыбке — той самой, открытой и чуть ироничной, которую я запомнил с первой нашей встречи.
— Роман Сергеевич! — воскликнул он, отступая в сторону. — Вот так сюрприз. Я, признаться, уже думал, что вы обо мне забыли. Проходите, проходите. У меня тут небольшая компания — свои люди, музыканты. Вам будут рады.
Я вошел. В гостиной, освещенной парой канделябров, сидели трое: молодой человек с растрепанной шевелюрой и расстегнутым воротом сорочки, дама средних лет в темном платье и пожилой господин с окладистой бородой, по виду — из профессоров или отставных военных. На низком столике перед ними стояли бокалы с красным вином и тарелка с бисквитами.
— Господа, — провозгласил Венявский, подводя меня к гостям, — позвольте представить: Роман Сергеевич Винокуров. Тот самый молодой человек, о котором я вам давеча рассказывал.
Я вежливо поклонился. Дама окинула меня оценивающим взглядом, юноша кивнул рассеянно, старик прищурился с любопытством.
— Я, собственно, не с пустыми руками, — сказал я, обращаясь к Генрику, и раскрыл папку. — Помните, я обещал вам портрет? Я сделал несколько набросков.
Венявский оживился. Он взял у меня листы, поднес к канделябру и принялся разглядывать. Гости тоже потянулись посмотреть — дама даже привстала с кресла.
— Позвольте, — пробормотал Генрик, переводя взгляд с одного скетча на другой. — Это вы по памяти?
— По памяти.
— Невероятно. Вот здесь, — он указал на скетч вполоборота, — я себя просто вижу. Это же мой взгляд, моя манера голову держать. А вот этот, с рукой… — он всмотрелся в набросок пальцев, лежащих на воображаемом грифе, — ей-богу, Роман Сергеевич, вы колдун.
— Никакого колдовства. Просто я внимательно на вас смотрел, пока мы беседовали.
Генрик еще несколько мгновений изучал скетчи, потом отобрал два — тот самый, вполоборота, и второй, анфас.
— Эти, — сказал он решительно. — Из этих двух выйдет отличный портрет. В ракурсе есть движение, а анфас — для солидности. Что скажете?
— Скажу, что вкус у вас отменный, — ответил я. — По этим наброскам и буду работать. Хотя ваше личное присутствие изрядно помогло бы. Но понимаю, все мы занятые люди.
Он вернул мне листы, и я убрал их обратно в папку. Гости, удовлетворив любопытство, вернулись к своим бокалам; дама что-то негромко сказала пожилому господину, тот кивнул. Венявский подхватил меня под локоть и отвел к окну, где стояли два свободных кресла.
— Посидите еще, — предложил он. — Хотя бы полчаса. Расскажу новости.
Я согласился. Настя, если и вернется раньше, увидит мою записку и не станет волноваться. А полчаса я вполне мог себе позволить.
Мы сели. Генрик налил мне вина из графина — легкого, красного — и некоторое время молчал, словно подбирая слова.
— Тут недавно история одна произошла… — начал он наконец. — Я с Модестом Петровичем ходил к Рубенштейну. По поводу ваших песен. Как вы понимаете, Модест никак не может успокоиться, — горько усмехнулся он.
— Боюсь, его ждет разочарование — своего мнения я не изменю, — осторожно заметил я в ответ.
— Так вот, — Венявский отпил глоток, — после этого мы с Модестом едва не рассорились, — удивил он меня. — Окончательно и бесповоротно. Рубинштейн, вашу музыку отверг — не потому, что плоха, а потому, что не вписывается в его понимание школы. Он — западник, ему нужны консерваторские правила, дисциплина, форма. Мусоргский же, наоборот, видит в ваших песнях то самое «новое русское направление», о котором он грезит. Они разругались прямо там, в кабинете у Антона Григорьевича. Модест ушел к Балакиреву — у них, знаете ли, целый кружок, «Могучая кучка», как они себя в шутку называют. А я остался.
— Почему? — спросил я.
— Потому что не люблю жечь мостов, — Венявский пожал плечами. — Рубинштейн — глыба. С ним можно спорить, но рвать отношения глупо. Мусоргский вспыхивает быстро, я — нет. Но суть не в этом, — он наклонился ко мне, понизив голос. — Я хочу предупредить: Модест о вас не забыл. Он считает, что вы должны быть с ними — с Балакиревым, с Кюи, с Бородиным. Ваша музыка, говорит, самородна, и ей место среди тех, кто ищет национальный путь, а не в консерваторских классах. Так что будьте готовы — он может нагрянуть к вам снова. И тянуть будет уже не к Рубинштейну, а в кружок Балакирева.
Я кивнул, принимая это к сведению. Мусоргский с его горящими глазами и яростной убежденностью был, конечно, симпатичен — но сейчас мне меньше всего хотелось ввязываться в музыкальные распри. Впрочем, пока он не пришел — и думать не о чем.
— Теперь другое, — Венявский сменил тон, сделавшись деловитым. — Ваша труппа. Помните, мы с Модестом взялись за аранжировки? Так вот, работа идет. Те песни, что мы успели обработать до нашей размолвки, труппа уже выучила. Получилось довольно недурно — не хочу хвастать, но звучат они теперь совсем иначе, чем под одну гитару. Богаче, плотнее. Инструменты добавляют глубины. Я, кстати, и сам теперь играю с ними — не смог удержаться.
— Вы? — я удивленно посмотрел на него. — Играете в уличной труппе?
— А почему нет? — он усмехнулся. — Моя скрипка не ревнива и не брезгует иными инструментами. Ей все равно где, лишь бы петь. Так вот, я подумал: почему бы нам не выступить на настоящих подмостках? В каком-нибудь театре. Не в Мариинском, конечно, туда нас не пустят, но есть театры поменьше, частные, где публика попроще и директора посговорчивее. Сыграть программу из ваших песен. Большую, на час-полтора. Я думаю, это будет событие — для тех, кто ищет новую русскую музыку не в консерваториях, а на улице. Что скажете? Вы не против?
Я задумался. Предложение было неожиданным, но по сути — разумным. Труппа, которую я собрал, чтобы исполнить одну единственную песню, нуждалась в работе. Аранжировки Венявского, его участие, его имя — все это выводило доверившихся мне и пошедших за мной людей на новый уровень. Я ведь не собирался вечно таскать труппу за собой. Эти люди должны были иметь возможность работать самостоятельно.
— Я не против, — сказал я. — Более того — выступайте смело. Труппа может работать и без меня. Вы — ее музыкальный руководитель, и я вам полностью доверяю.
Генрик просиял.
— Превосходно! Я начну переговоры с дирекцией на этой неделе.
— Но есть одно условие, — добавил я. Венявский насторожился. — Если меня позовут выступать на… высоком уровне, скажем так, и мне понадобится труппа для этого выступления, я попрошу вас и их вернуться под мое начало. На время. Вы понимаете, о чем я.
Я не стал называть имен: Елена Павловна лишь обмолвилась о том, что мне предстоит выступление перед императором, но не дала твердых обещаний. Да и просила не особо распространяться на эту тему. Но Венявский, как видно, понял меня правильно. Он кивнул — медленно, с уважением.
— Понимаю. Такие приглашения не обсуждают заранее, но и не отказываются от них. Договорились: труппа — моя, пока вы не позовете. Тогда мы все вернемся.
Мы допили вино. Я бросил взгляд на часы — прошло около получаса, как и планировал. За окном совсем стемнело, в гостиной Венявского стало уютно и тепло, но мысли мои уже были дома: вернулась ли Настя, кого она нашла, как устроилась.
— Мне пора, — сказал я, поднимаясь.
Венявский не удерживал. Он проводил меня до двери, пожал руку и уже на пороге добавил:
— Не пропадайте, Роман Сергеевич. И помните про Мусоргского. Он — человек порывистый, но искренний. Если придет — выслушайте.
— Выслушаю, — пообещал я и вышел на лестницу.
На улице мороз крепчал, но после теплой квартиры он даже бодрил. Я поймал извозчика и через четверть часа уже поднимался по лестнице доходного дома. Дверь в квартиру была заперта. Я отворил ее своим ключом и вошел, ожидая увидеть перемены.
Увы, в квартире было тихо и пусто. Я зажег лампы в зале и прошел на кухню, попить воды. Насти не было — значит, поиски затянулись. Чтобы не сидеть без дела и не изводить себя бесплодным ожиданием, я достал папку со скетчами Венявского, укрепил на мольберте лист бумаги и принялся за работу.
Карандашный набросок основного контура занял около четверти часа. Я перенес лицо Генрика на бумагу — то самое, вполоборота, которое он выбрал: высокий лоб, чуть приподнятая бровь, линия скулы, уходящая в тень. Когда контур лег уверенно, я смешал краски и начал класть первый слой. Писал легко, без натуги: подмалевок теплой охрой, затем — телесный тон, первые мазки по фону. Работа увлекла меня, как всегда увлекала живопись — в эти минуты я переставал думать о времени и обстоятельствах, оставались только цвет и форма.
Хлопнула входная дверь. Я отложил кисть и вышел в прихожую.
Настя стояла на пороге, раскрасневшаяся от мороза, и, как обещала, была не одна. Рядом с ней переступала с ноги на ногу молодая женщина — на вид лет двадцати пяти, невысокая, в простом, но опрятном пальто и темном платке. Она держала за руку маленькую девочку — туго укутанную, в вязаной шапочке, из-под которой выглядывали светлые кудряшки и настороженные серые глаза.
— Роман, позволь представить, — заговорила Настя, снимая шубку. — Александра Владимировна Березова. А это ее дочь, Софья.
Я поклонился.
— Роман Сергеевич Винокуров, — сказал я. — Рад знакомству.
И тут произошло нечто странное. Александра Владимировна сперва смотрела на меня спокойно, с тем вежливым любопытством, какое бывает у человека, впервые видящего хозяина дома. Но стоило мне произнести фамилию, как лицо ее переменилось. Сперва — едва заметная заминка. Потом — откровенное удивление, словно она узнала меня и не могла поверить своим глазам. Брови ее дрогнули, губы приоткрылись, и она замерла, не успев ответить на приветствие.
— Что-то не так? — спросил я.
Она опомнилась. Тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и торопливо, чуть сбивчиво ответила:
— Простите, ради бога. Мне показалось… — она не договорила. Ее взгляд заметался по прихожей, скользнул по вешалке, по двери в зал и вдруг упал на стопку газет, лежавшую у стены — тех самых, которые мы утром просматривали с Аней. Что-то в ее лице снова переменилось — уже тоньше, почти неуловимо, так что я не смог бы сказать, что именно, и она, справившись с голосом, спросила: — Простите мою бестактность, но… это ведь вы — автор крестословицы? Той самой, что вышла в «Современнике»?
— Я, — кивнул я. — Вы читали?
Лицо ее осветилось — и на этот раз удивление было уже другого рода, смешанное с почти детской радостью узнавания.
— Читала! — выдохнула она. — И не просто читала — сама разгадывала. Все слова подобрала, кроме одного. А теперь вижу автора во плоти… Петербург большой, а свел нас вот так, на пороге вашей квартиры, — она неловко улыбнулась и добавила: — Просто не ожидала, честное слово.
Объяснение выглядело складным. Читательница, удивленная встречей с автором — что ж, такое и впрямь случается. Я улыбнулся в ответ, и Александра Владимировна, кажется, окончательно успокоилась. Маленькая Софья тем временем разглядывала меня с тем серьезным, изучающим вниманием, какое бывает только у детей, еще не научившихся скрывать любопытство.
— Анастасия, проводи Александру Владимировну и ее дочь в спальню, — сказал я. — Пусть располагаются.
Настя кивнула и повела гостью и девочку в дальнюю комнату, ту самую, где еще утром она жила вместе со своей сестрой. Я вернулся к мольберту, но работать уже не мог — стоял, прислушиваясь к голосам за стеной. Через несколько минут Настя вышла. Она приблизилась ко мне нерешительно, остановилась в двух шагах и посмотрела виновато — так смотрят дети, когда ожидают нагоняя.
— Роман, — начала она, — я должна рассказать, как все вышло.
Я отложил кисть и повернулся к ней.
— Что-то не так? — поднял я бровь.
Хотя конечно то, что будущая компаньонка Насти пришла с ребенком, не могло меня не удивить. Возможно, с этим и связано поведение девушки.
— Понимаешь, — Настя заговорила быстро, слегка запинаясь, — я поехала по первому адресу. Дама, которая дала объявление, ее звали Марья Семеновна, уже нашла себе место. Но когда узнала, что я ищу компаньонку, сказала, что у нее есть подруга — Александра Владимировна. Вдова. И что та согласится, если я не буду против присутствия ребенка, — Настя перевела дух. — Муж Александры умер полгода назад от лихорадки. Она осталась одна с малюткой на руках, без средств, без родни. Перебивается случайными заработками. Сама она не дворянка, но воспитание у нее самое аристократическое — манеры, речь, вкус. Где она его получила, Марья Семеновна не знает: Александра ей этого никогда не рассказывала.
Настя замолчала, теребя край платка. Потом подняла на меня глаза и сказала уже тише:
— Мне стало жалко ее, Роман. И я подумала: может, это знак? Если мне нужна помощь, почему бы не помочь той, кто сама в нужде? К тому же Софья… при ее виде я просто не смогла бы сказать «нет», — она слабо улыбнулась. — Скажешь, глупо?
— Не глупо, — ответил я. — Сколько она просит?
— Двадцать рублей в месяц. Стол и комната — с нас.
Цена была умеренной. Я прикинул — двадцать рублей при наших расходах погоды не делали, а спокойствие Насти стоило куда дороже.
— Хорошо, — сказал я. — Пусть остается, ты ведь ее уже выбрала. А там посмотрим.
Настя просияла. Она порывисто сжала мою руку, пробормотала «спасибо» и ушла обратно в спальню — помогать новой компаньонке обживаться. А я остался у мольберта и вновь взялся за кисть. Но работа не шла. Что-то мешало — маленькая заноза, засевшая в мыслях.
Я снова и снова возвращался к тому мгновению в прихожей: лицо Александры Владимировны, когда она услышала мою фамилию. Удивление. Растерянность. Почти испуг. Я видел это ясно — не придумал, не домыслил. И объяснение про крестословицу вышло складным, но… слишком уж быстро она перевела взгляд на газеты. Будто искала, за что зацепиться, чтобы скрыть другую причину.
Я отложил кисть и задумался, глядя в темное окно. Может, мы раньше где-то виделись? Возможно ли, что это отголосок «прошлого Романа», до моего вселения в его тело? Он ведь жил здесь, в Петербурге. Учился. За полгода благодаря тренировкам я сильно вытянулся и раздался в плечах. Если сравнивать меня нынешнего и того парня полгода назад, то можно даже подумать, будто это два разных человека. Но почему у меня самого чувство, что я видел эту женщину раньше? Неужто память Романа хочет что-то подкинуть, как было в первые недели моего вселения? Нет, тут что-то иное. Тогда на меня накатывало, как «озарениями». Сейчас же…
Тряхнув головой, я постарался отстраниться от всех этих мыслей. Подсознание — штука причудливая. Если мы виделись раньше, или эту женщину видел прошлый Роман, то я обязательно об этом вспомню. Просто чуть позже.

----------

Глава 2

Глава 2
Бонусная глава вне графика за первые 100 лайков)
20 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Когда за девушками закрылась дверь, Настя обернулась к Александре и вдруг почувствовала неловкость — все-таки она осталась наедине с человеком, которого видит впервые, а теперь им предстояло жить в одной комнате. Впрочем, Александра улыбнулась ей просто и открыто, и напряжение спало.
— Ну вот, — сказала Настя, кивая внутрь спальни. — Теперь это наша с вами комната. И Софьина.
Она провела Александру в бывшую спальню сестер. Комната выглядела полупустой: одна кровать аккуратно заправлена, вторая стояла голая — только деревянный остов, с которого Аня сняла белье, оставив голый матрас. В углу помещался платяной шкаф, у окна — маленький столик с зеркальцем.
— Вот здесь будете спать вы с дочкой, — Настя указала на пустую кровать. — Правда, кроватки для Софьи у нас нет. Но мы что-нибудь придумаем.
Александра огляделась. Комната была скромной, но чистой, с высоким потолком и белеными стенами. Из окна тянуло холодком, однако печь, протопленная с утра, еще держала тепло. Она сняла с дочки шапочку — светлые кудряшки рассыпались по плечам, расстегнула на ней пальто и усадила на край пустой кровати. Софья немедленно принялась разглядывать узор на покрывале Настиной соседней кровати, водя по нему маленьким пальчиком.
— Располагайтесь, — сказала Настя. И чуть подумав, добавила, — а я пока кликну Тихона.
Она вышла в коридор и позвала слугу. Тихон явился через минуту, вытирая руки о штаны.
— Чего изволите, барышня?
— Сходи до домовника, — распорядилась Настя. — Спроси, нет ли у него кроватки для дитя. Или хоть какой люльки. Скажи — на время, мы заплатим.
Парень кивнул и, не задерживаясь, вышел. Настя вернулась в спальню. Александра тем временем уже развязала свой узел — тот самый, с которым они приехали — и принялась раскладывать вещи. Движения у нее были скупые, точные: сразу видно, что женщина привыкла обходиться малым и каждая тряпица у нее на счету. Она вынула две сорочки — свою и дочкину, стопку чулок, завернутый в чистую холстину гребень, жестяную кружку и маленький, сильно потертый саквояж, в котором что-то глухо звякнуло. Все это она аккуратно разложила на подоконнике, пока шкаф оставался свободным.
— Давайте я помогу, — предложила Настя и, не дожидаясь ответа, открыла дверцы платяного шкафа. — Вот сюда можно повесить платье. А сюда — белье. Полку для мелочей я освобожу.
— Благодарю, — Александра говорила негромко, но голос у нее был приятный, грудной. — Вы очень добры.
— Какая уж тут доброта, — смущенно пожала девушка плечами, перекладывая стопку своих платков на верхнюю полку. — Мне самой было бы страшно одной в чужом городе. Без мужа, с ребенком на руках…
Она осеклась, испугавшись, что сказала бестактность. Но Александра только кивнула, соглашаясь, и ничего не ответила. Она достала из своего скудного багажа еще один сверток — на этот раз мягкий, перевязанный лентой, и развернула его. Внутри оказалась тряпичная кукла с вышитым лицом и льняными волосами.
— Держи, Сонечка, — она протянула куклу дочери.
Девочка схватила ее, прижала к себе и тут же принялась нашептывать что-то, укачивая.
— Она у вас такая спокойная, — заметила Настя, глядя на Софью.
— Вечер уже, устала, — ответила Александра. — Вообще-то она у меня бойкая. Как проснется завтра — вы ее не узнаете.
Они продолжали раскладывать вещи: Настя перебирала свои платья, освобождая место для новой компаньонки, Александра выкладывала на стол немудреные дорожные мелочи — щетку для волос, моток ниток, игольницу. Двигались они молча, но в этом молчании не было неловкости — скорее, та осторожная, пробная слаженность, какая возникает между людьми, которым, возможно, предстоит долго жить бок о бок.
Хлопнула входная дверь — вернулся Тихон. Он прошел к спальне и остановился в дверях, держа в руках деревянную раскладушку. Сооружение выглядело неказистым, но добротным: рама из темных брусьев с натянутыми поперек сеткой веревками.
— Кроватки нет, барышня, — доложил он, ставя раскладушку у стены. — Домовник говорит — не держим, потому как спросу нет. А это, как вы помните, ваша, дорожная. Помните, спали на такой? Три штуки тогда сработали. Они сейчас в сарае местном хранятся, одна уже и рассохлась, а у другой мыши веревки поели, но вот эта еще целая.
— Ой, точно, — Настя всплеснула руками. — Я и забыла про них. Здорово, что ты вспомнил.
— Вот только матрасика к ней нет, — поскреб затылок Тихон, смущенный похвалой. — Но можно посмотреть те спальники ваши дорожные — целы ли еще.
— Посмотри, — решительно кивнула Настя. — И сюда неси самый целый. А пока раскладушку эту вот здесь поставь, у стенки. И спасибо тебе.
Тихон пробормотал, что это его работа, перенес раскладушку в указанное место и, переглянувшись с Александрой (та коротко улыбнулась ему), вышел. Настя взялась поправлять веревки, проверяя, не порвутся ли.
— Простите, что не кровать, — сказала она Александре. — Но для Сонечки, думаю, в самый раз будет.
— Что вы, — Александра подошла, потрогала натяжение веревок. — Для нее это целое богатство. Последние две недели мы спали на полу, на тюфяке, и то хорошо было.
Она говорила об этом без жалобы — просто сообщала факт. И этот тон тронул Настю больше, чем любые слезы или причитания. Она вдруг остро ощутила, какая пропасть лежит между ее собственной жизнью — пусть и небогатой, но сытой и теплой — и тем, через что прошла эта женщина.
— Александра Владимировна, — начала она, все еще поправляя раскладушку, — просто чтобы не стоять без дела, можно мне вас кое о чем спросить?
— Спрашивайте.
— Вы видели Романа Сергеевича — в прихожей. Я заметила, вы как будто… — она замялась, подбирая слова. — Удивились. Сильно. Это вас его фамилия смутила?
Александра на мгновение замерла. Потом взяла со стола гребень, повертела в пальцах и положила обратно.
— Смутила, — призналась она. — Но это личное. Связанное с моим прошлым. Простите, если я вела себя странно. Просто фамилия Винокуровых мне… знакома.
— Вы знаете их семью? — глаза Насти округлились.
— Только фамилию. Бывают, знаете ли, совпадения. И простите, но… я не хочу ворошить прошлое.
Настя кивнула, хотя любопытство разгоралось в ней все сильнее. Александра тем временем взяла с подоконника кружку, осмотрела на свет — нет ли трещин, и, словно между прочим, спросила:
— А Роман Сергеевич — он ведь не местный родом? Не петербургский? Вы говорили, что прибыли издалека.
— Нет, — охотно отозвалась Настя. Она была рада сменить тему на ту, о которой могла говорить свободно. — Он из-под Дубовки. Дворянин, наследник своего рода. В Петербург мы приехали по ходатайству Николая Карловича Краббе. Уж очень господину контр-адмиралу понравилась песня, которую придумал Роман. А я напросилась с ним, ведь мы помолвлены. И с нами поехала еще и моя сестра, — на этих словах на лицо Насти опустилась грусть. — А сейчас Анна решила жить отдельно, вот и… — она окончательно замолкла.
— А ваша родня? — поспешила Александра отвлечь девушку от грустных мыслей. — Они не были против вашего путешествия?
— Мой отец — боевой офицер, капитан корабля. Он был в рейде, когда мы поехали. А родители Романа не перечат ему. Считают достаточно взрослым. Да и от подобных предложений, которое он получил, не отмахиваются, — ответила Настя.
Несколько минут они болтали о прошлом Романа и Насти. Александра вела разговор ненавязчиво, и тут же отступала, если девушка о чем-то не хотела говорить. Наконец все вещи были разобраны, Тихон принес спальник для Сони, куда ее и уложили. Девочка заснула почти мгновенно, из-за чего разговор между Насти и Александрой затих.
С минуту обе молчали.
— А вы сами, Александра Владимировна, из каких краев будете? Местная или тоже приехали издалека? — спросила Настя, решив, что расспросы должны быть обоюдными. — Мне показалось, что выговор у вас не петербургский.
Лицо Александры на мгновение затуманилось — так бывает, когда человек смотрит не на собеседника, а куда-то внутрь себя, в давние картинки, которые словами не передашь.
— Я не местная, тут вы не ошиблись. Мы с вами даже из одной губернии. Но прошлое я хотела бы оставить там же и не вспоминать.
— Прошу прощения, — вздохнула Настя, досадуя, и на то, что затронула больную тему у своей компаньонки, и что не может ничего узнать о ней сверх того, что та сама уже рассказала.
— Давайте спать, — предложила Александра. — День выдался хлопотный.
Настя согласно кивнула, и девушки улеглись на свои кровати. Однако сон сморил Александру не сразу.
Разговор с Анастасией разбередил ее память. Разговор и он — Роман Винокуров. Сын Сергея Александровича Винокурова. Ее дяди.
Сначала, когда она услышала фамилию и полное имя юноши, девушки опешила. Не смогла скрыть своих эмоций. Хорошо, что вспомнила о недавней новинке в журнале с тем же именем, и удалось перевести тему. Потом Александра решила, что просто встретила полную тезку своего кузена. Но осторожные расспросы Анастасии отвергли эту версию. Перед ней тот самый Роман, ее двоюродный брат, которого она помнит еще совсем ребенком.
Память подкинула девушке момент их самой последней встречи.
Летний день, двор их усадьбы в Дубовке. Ей семнадцать, и она держит за руку младшего брата — Антошу. У ворот останавливается экипаж, из него выходит дядя Сергей — высокий, шумный, с вечной сигарой в зубах. За ним — его жена Ольга, беременная третьим ребенком, уже тяжелая на сносях. А рядом с ними мальчик Рома, всего лет девяти, с живыми черными глазами и большими оттопыренными ушами, которые взрослые дразнили, а он страшно обижался. И дочка Винокуровых — Людмила, жмущаяся к ноге брата и бросающая на Зубовых настороженные взгляды. Ей тогда года три было, не больше.
«Сашенька! — кричит дядя Сергей, раскрывая объятия. — Как ты выросла! Роман, не мнись, поприветствуй кузину. Сашенька, помнишь Романа? Вы виделись на Рождество».
Она помнила. Тот мальчик — тоненький, застенчивый — который теперь стоял перед ней в прихожей петербургской квартиры, но уже взрослый, возмужавший, с уверенной повадкой и глубоким голосом. Она не узнала его в первый миг — и неудивительно: прошло больше шести лет. А он ее и подавно не узнал, назвал «Александрой Владимировной», поклонился как чужой.
Винокуровы. Родители изгнали Александру из рода, наверняка запретили упоминать ее имя за семейным столом. Только Антон, младший брат, иногда писал — коротко, сухо, тайком от родителей. Последний раз они виделись недавно — Антон приезжал получать офицерский патент. Тогда же дал Александре немного денег на жизнь, благодаря которым она и дотянула до сего дня.
Александра открыла глаза. В комнате было тихо, только Софья посапывала во сне. За стеной слышались шаги — Роман еще не спал. Александра посмотрела на свои руки, сложенные на груди. Когда-то эти руки знали только вышивку и клавиши фортепиано. Потом научились стирать в холодной воде, месить тесто, укачивать больного мужа, менять компрессы. Теперь они лежали без дела — впервые за долгое время у нее была передышка. Крыша над головой, тепло, обещание жалованья.
И Роман.
Родная кровь. Сын дяди Сергея, с которым она играла в прятки в дедовском саду. Кто бы мог подумать, что судьба сведет их так — в Петербурге, в чужой квартире, где она теперь компаньонка у его невесты? Не прислуга, но и не родной человек.
Стоит ли открыться ему? Мысль эта жгла, как уголек в ладони, от которого и больно, и не хочется бросать. С одной стороны — кровь не водица. Он, может быть, обрадуется, поможет, найдет для нее место получше. А с другой… С другой — он Винокуров. Ближайшая родня ее прежней семьи — Зубовых. А Зубовы от нее отказались. Кто знает, что ему говорила семья все эти годы? Что двоюродная сестра опозорила род, связавшись с простолюдином? Что она — вычеркнутая, забытая, не существующая больше. А если он из тех, кто чтит семейные устои? То он может просто выставить ее вон. И тогда — конец. Снова улица, мороз, голодная дочка. Снова управляющий, требующий плату, которую ей нечем отдать.
Александра стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Она не может рисковать. Сначала надо осмотреться, понять, каким вырос Роман, каковы его взгляды, насколько он привержен родовым предрассудкам. Настя говорит — он хороший. Настя вообще смотрит на него влюбленными глазами, что не удивительно, а влюбленные глаза многого не видят.
Но если судить по тому, что она увидела сама — Роман не показался ей жестоким или чванливым. Скорее — собранным. Спокойным. С той особенной повадкой человека, который привык отвечать за себя и за других. И смотрел он на Настю с теплотой. Это было заметно.
Значит, с Настей ей пока и нужно держаться. Через нее — узнавать, через нее — понимать, кем стал Роман и каковы его отношения со своей семьей и Зубовыми. И Александра решила ничего ему не говорить. Во всяком случае — пока.
С этой мыслью она наконец уснула. Рядом тихо дышала Софья. За стеной, в зале, стихли шаги — Роман тоже лег спать.
* * *
Царицын
Петр Егорович возвращался из порта в сумерках. Декабрьский день выгорел быстро, как свечной огарок, и теперь над Волгой стояла та особенная плотная темнота, какая бывает только зимой у большой воды — ни звезд, ни месяца, только ветер тянет с реки колкой крупой.
В порту он пробыл до обеда, а задержался из-за Тихомирова — портового инженера, с которым пришлось осматривать шхуну и составлять ведомость работ. Приказ из Адмиралтейства пришел вчера: по весне «Тарантулу» доставят паровой котел, и к тому времени судно должно быть готово к его установке. Никаких чудес парового века — всего лишь вспомогательный двигатель, который позволит шхуне маневрировать в штиль и не зависеть от буксиров. Но даже такая малость требовала переделки кормовой части — усилить шпангоуты, перебрать обшивку в районе машинного отделения, подготовить фундамент под котел, а главное — уже сейчас вытопить судно изо льда, пока Волга не схватилась намертво, и отвести его в сухой док.
Собственно, этим и были заняты его мысли, пока он шагал по обледенелой мостовой к дому: успеют ли, хватит ли рабочих рук, не подведет ли погода. Лед уже встал у берега — тонкий, еще прозрачный, но с каждым морозным днем он будет нарастать, и тогда выводить шхуну станет втрое тяжелее. Люди Тихомирова уже начали окалывать корпус, и утром Петр Егорович распорядился ставить вокруг шхуны рогожные щиты — чтобы уберечь лед от нового смерзания. Тихомиров кряхтел, но согласился.
Мысль о том, что его шхуну будут переделывать, отзывалась в Петре Егоровиче странным чувством — смесью хозяйственной гордости и смутной тревоги. С одной стороны, новшество сулило преимущества. С другой — он слишком привык к своему судну таким, каким оно было: деревянный корпус, паруса, снасти, все знакомое до последнего шпангоута. Всякий капитан знает — корабль, который прошел с тобой не один рейд, становится почти живым существом. И менять в нем что-то — все равно, что делать операцию близкому человеку. Но приказ есть приказ.
Вторым делом, которое занимало его не меньше, чем шхуна, был Кулаков.
Борис Романович просил осторожно — не спугнуть, не насторожить раньше времени. И Петр Егорович понимал резон: Александр Иванович был не из тех, кто станет ждать, пока вокруг него сомкнется кольцо. Купец второй гильдии, с солидным оборотом и не менее солидными связями — с таким не тягаются в открытую, если нет на руках бесспорных бумаг. А с бумагами дело обстояло худо. Петр Егорович навел справки через своих людей в портовой таможне. Никто ничего не видел, а кто, может, и видел — молчал. Скупой товар, который он уже выявил, несомненно относился к контрабандным. Но Кулаков и здесь умудрился выйти сухим из воды — документы на груз были в порядке, а свидетели враз вспомнили, что «ничего такого не примечали».
У офицера была мысль: купец действует через подставных лиц. Сам наверняка и близко к товару не подходит. Чтобы взять его с поличным, нужно было либо внедрить своего человека в цепочку поставок, либо перехватить груз в момент передачи. И то, и другое требовало времени. А время поджимало — Борис Романович дал понять, что сам сидит у Кулакова на крючке и если не поторопиться, то это может аукнуться уже Михайлову и его дочери.
Петр Егорович поморщился, потер переносицу — жест, который у него появлялся всегда, когда дело не шло. Ладно. Утро вечера мудренее, а завтра он собирался встретиться с одним отставным унтер-офицером из береговой стражи — тот, по слухам, знал подходы к грузчикам Кулакова и мог подсказать что-то дельное.
С этими мыслями он подошел к дому.
В прихожей его встретила Клара Васильевна. Она стояла у вешалки, держа в руке сложенный телеграфный бланк. Лицо ее — обычно спокойное, даже строгое — было встревоженным. При виде мужчины она подалась вперед, словно ждала его с самого утра.
— Петр Егорович, — сказала она, и голос ее, глуховатый от волнения, прозвучал громче обычного. — Телеграмма. Из Петербурга. От Романа Винокурова.
Мужчина снял перчатки, не сводя глаз с ее лица. Клара Васильевна служила в их доме почти пятнадцать лет, вынянчила обеих дочерей и умела держать лицо при любых обстоятельствах. Если она встревожена — значит, дело нешуточное.
— Дайте сюда, — сказал он и взял бланк.
Телеграмма была короткой — в несколько строк. Он прочел раз, потом еще раз, уже медленнее. Анна решила жить отдельно от сестры и Романа Винокурова. Съехала. Роман сообщал об этом факте — без подробностей, без объяснений, но сам тон, даже скупой, телеграфный, выдавал растерянность.
Петр Егорович опустил руку с бланком и несколько мгновений стоял молча.
Перед глазами встало недавнее — Милашин. Иван Сергеевич, когда-то спасенный Скородубовым. У офицера даже была мысль породниться с ним — ведь старшая дочь, Анна, понравилась этому молодому человеку. Но потом он начал чудить. Писал, будто Роман Винокуров силой удерживает сестер при себе, шантажируя их ложным пророчеством. Будто девушки не вольны распоряжаться собой. Скородубова задели его слова — ведь о своих дочерях он переживал искренне. Но тогда все удалось разъяснить: Милашин не смог предъявить никаких доказательств, свидетели его слова опровергли, и на этом вроде все и затихло. Так думал Петр Егорович, но…
Но теперь — Анна съезжает.
Это могло ничего не значить. Простое решение взрослой девушки, которая захотела жить отдельно от сестры и будущего зятя. Мало ли причин — захотелось самостоятельности, или не сошлись характерами. Анна всегда была своенравной, в мать. Но совпадение с недавним скандалом беспокоило Скородубова. Слишком уж близко одно к другому.
— Что там, Петр Егорович? — тихо спросила Клара Васильевна.
— Анна съехала с квартиры, — ответил он, складывая бланк. — Роман пишет — будет жить отдельно. Вот и все, что известно.
— Как же так? — всплеснула руками няня. — Одни, в Петербурге, без отца!.. А где она теперь? С кем?
— Этого Роман не сообщает. Пишет, ждать письма.
Он прошел в гостиную, не раздеваясь, и остановился у печи. Огонь гудел за чугунной дверцей, и Петр Егорович, глядя на пляшущие языки пламени, пытался выстроить в голове картину.
Если бы он мог — немедленно отправился бы в Петербург. Бросил бы все — и шхуну, и модернизацию, и Кулакова — и выехал бы завтрашним караваном. Он знал за собой эту черту: когда дело касалось дочерей, служба отходила на второй план. Однако долг превысил эмоциональный порыв. Ехать ему не меньше трех недель, а за это время многое еще перемениться в Петербурге может. К тому же нарушить свое слово, данное Борису Романовичу, он не вправе.
— Клара Васильевна, — сказал он. — Подайте чай. И будьте добры, принесите чернила и бумагу. Я напишу дочерям и Роману.
Она кивнула и вышла, а Петр Егорович остался стоять у печи. За окном завывал ветер с Волги, и где-то вдалеке, в порту, перекликались пароходные гудки — низкие, протяжные, словно сама река стонала от холода.
Мысли ворочались тяжело. Анна. Что с ней? Неужели Милашин опять что-то затеял? Или причина в другом — просто взрослая жизнь, просто характер, просто Петербург, который меняет людей?
Он поймал себя на том, что сжимает кулак, и заставил себя разжать пальцы. Толку от ярости сейчас не было. И впрямь, лучше попить чайку и успокоить расшалившиеся эмоции.

----------

Глава 3

Глава 3
21 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Утро началось с топота. Маленькие пятки — босые, шлепающие — пронеслись по коридору, и следом донеслось сдавленное шипение Александры:
— Софья, тише! Разбудишь всех!
Я открыл глаза. За окном только-только серело — декабрьский рассвет в Петербурге не спешит, цедит свет по капле. Спал я, как обычно, в зале и теперь лежал, прислушиваясь к тому, как за стеной возится маленький человек, а мать пытается поймать его и одеть.
Из кухни тянуло съестным — теплым хлебом и топленым маслом. Звякнула сковорода, и женские голоса завязались негромким разговором. Александра и Настя. Надо же, впервые кто-то в этой квартире встал раньше меня.
Я сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Вчерашний день все еще стоял в голове — Анна, ее решение жить отдельно, появление Александры, странный ее взгляд на мою фамилию. Но утро брало свое: из кухни смеялись, Софья уже, кажется, забралась на табурет и теперь колотила по столу ложкой, требуя каши.
Когда я вошел, Настя как раз ставила на стол чугунную сковороду с яичницей. Раскрасневшаяся от жара печи, она улыбнулась мне — но как-то смущенно, пряча глаза.
— Доброе утро, — сказал я и кивнул Александре.
Та сидела у окна с Софьей на коленях. Девочка уже успела перепачкаться в муке — видимо, помогала матери с тестом — и теперь сосредоточенно вытирала щеки о рукав платья. Александра перехватила ее руку, покачала головой, но без строгости.
— Вы уж простите, Роман Сергеевич, — сказала она. — Соня у меня ранняя пташка. Всю квартиру на ноги подняла.
— Ничего, — ответил я и сел к столу. — В деревне я привык вставать затемно.
Настя разложила яичницу по тарелкам, поставила рядом тарелку с блинами и пристроилась рядом. Вид у нее был слегка виноватый.
— Я хотела помочь Александре Владимировне с завтраком, — сказала она, понизив голос, — но, кажется, только мешалась. Она все сама делает, а я… ну, ты знаешь. В последнее время я от кухни отвыкла.
— Ничего страшного, — Александра улыбнулась ей через стол. — Я привыкла сама. А вы, Анастасия Петровна, не переживайте — всему свое время. Будет и от вас помощь.
Она говорила это без тени упрека, но Настя все равно покраснела и принялась торопливо есть. Я посмотрел на нее и подумал: да, в доходном доме была кухарка, от которой Тихон приносил нам завтраки, а в Царицыне, как мне кажется, у Скородубовых чаще готовила их няня. Не удивительно, что Настя не привыкла стоять у плиты. Но дело, кажется, было не только в этом — ей хотелось показать себя хозяйкой, а вышло наоборот. Я тронул ее руку под столом, успокаивая, и она благодарно кивнула.
После завтрака я отправился выполнять свой привычный тренировочный комплекс. Девушки остались на кухне убирать со стола, а вот маленькая Софья увязалась за мной. И с любопытством смотрела, как я приседаю, отжимаюсь и провожу подъем пресса. Через несколько минут в зал заскочила встревоженная Александра.
— Уф, вот ты где, — выдохнула она, увидев дочь. И тут же смутилась, обратив внимание на меня. — Простите, что ворвалась без стука. Просто Соня затихла, а это явление недоброе — по своему опыту сужу. Она вам не докучает?
— Все хорошо, — успокоил я девушку.
Сама Софья в этот момент решила начать подражать мне: легла на пол животом, уперлась ручками в пол и попыталась отжаться. Получилось скверно, но она не сдавалась, вызвав улыбку умиления у матери. Там и Настя подошла. Вот она смутилась больше, но не от открывшегося вида, а потому что вспомнила свое желание заниматься со мной по утрам. Поэтому моя тренировка из одиночной плавно перешла в зарядку у всех присутствующих. Только Александра больше следила за дочкой, чем тренировалась.
После того, как размялся, я объявил, что поеду к Анне.
— Навещу, посмотрю, как она устроилась, — сказал я, надевая пальто. — А потом, если получится, съездим с ней на фабрику Сазикова. Может, пристрою ее ученицей.
Настя понимающе кивнула. Александра с любопытством спросила:
— Это та самая Анна, ваша… будущая свояченица?
— Да. Настя, ты поедешь? — повернулся я к любимой.
— Нет, — она покачала головой. — Мы с Александрой хотели пирог испечь. К тому же Анна просила дать ей время освоиться и обещала сама прийти позже, — грустно закончила она.
Мне Анна не говорила, что хочет все решать самостоятельно. Но мало ли, может на словах она решила не обращать внимания на пророчество, но подспудный страх никуда не делся, потому и не просит меня не лезть в ее судьбу. Поэтому так и решили. Настя с Александрой остаются, а я отправляюсь к Анне.
Когда я вышел в морозное утро, то непроизвольно поежился. Петербург стоял белый, припорошенный ночным снежком — легким, сухим, поскрипывающим под сапогами. Тихон уже разогрел карету, куда я с удовольствием и уселся.
Мысли были невеселые. Анна. Решительная, гордая, своенравная — как и ее отец, капитан Скородубов. Она решила жить отдельно, и я не мог и не хотел ей этого запрещать. Она взрослый человек, который вправе распоряжаться собой. Но на сердце скребли кошки. Что, если ей там одиноко? Что, если попадется дурной сосед? Что, если…
Я оборвал себя. Анна — не ребенок. И потом: если она захочет вернуться, дверь всегда открыта.
К ее новому дому я подошел ровно в тот момент, когда входная дверь распахнулась, выпуская на улицу знакомую фигуру в сером пальто и теплом платке. Анна. Стоило ей меня заметить, как лицо ее — сперва удивленное — озарилось улыбкой.
— Роман! — она шагнула навстречу. — Вот уж не ожидала. Что-то случилось?
— Да вот, шел мимо, — пошутил я в ответ. — Решил проведать, как ты первую ночь одна провела. Не страшно было?
— Ни капли, — она мотнула головой, и из-под платка выбилась темная прядь. — Дом хороший, соседи не шумят. Спала как убитая. А ты что — один? Анастасия не с тобой?
— Настя с Александрой Владимировной дома. С нашей новой компаньонкой, — пояснил я. — Да ты, наверное, с ней еще не знакома — вчера поздно все случилось.
Тут лицо Анны залила краска стыда.
— Точно, — прошептала она. — Ведь вам невместно вдвоем под одной крышей оставаться, а я и запамятовала. Только о себе подумала…
— Брось, все хорошо, — махнул я рукой. — Лучше скажи, куда ты так торопишься?
— Роман, помнишь, мы газеты разбирали? Так там было одно объявление о наборе учеников на ювелирную фабрику. Фабрика Павла Сазикова, может, слышал? Там школа при мануфактуре, учеников набирают. Вот я и подумала — почему бы не попытать счастья? Подумала — схожу, узнаю.
— Надо же, — я хмыкнул. — А я как раз к тебе с этим и шел. Хотел предложить вместе съездить.
— Нет, — замотала она головой. — От меня вам только беды. Как с Милашиным получилось, и даже мой уход вам проблемы принес. Не хочу еще больше вас утруждать.
— Ты это брось, — нахмурился я. — Никого ты не утруждаешь.
— И все же — я хотела бы сама.
Я вздохнул. По ее взгляду было видно — переубедить девушку не получится.
— Береги себя. И если у тебя вдруг не выйдет, или будет беда какая — ты не стесняйся и не думай, что нас утруждаешь: смело обращайся.
— Хорошо, — облегченно улыбнулась Аня. — Я сама, Роман. Правда. Ты не обижайся, но мне хочется попробовать. В конце концов, я уже взрослая, и пора самой что-то решать.
— Я не обижаюсь. Только пообещай: расскажешь потом, как все прошло. И если не получится со школой — не вешай нос. Придумаем что-нибудь еще, — снова добавил я. — Хочешь — на другую фабрику, или частного мастера найдем. Варианты есть всегда.
— Договорились, — кивнула она.
Мы постояли еще минуту на морозе. Она — поправляя платок, я — засунув руки в карманы пальто. Потом Анна вдруг шагнула ко мне и быстро обняла — так, как обнимают родных: коротко, но крепко.
— Спасибо, что пришел, — сказала она тихо, почти в плечо.
— Беги уже, — улыбнулся я. — А то опоздаешь.
Она отпустила меня, кивнула — и зашагала по улице быстрым, решительным шагом. Я смотрел ей вслед, пока серая фигурка не скрылась за углом, и почувствовал странную смесь гордости и тревоги. Гордости — потому что Анна действительно становилась взрослой. Тревоги — потому что взрослая жизнь редко бывает простой.
Постояв, я прикинул, чем могу тогда занять свой день. И вспомнил, что сегодня уже двадцать первое число. Рождество на носу, а у меня — ни одного подарка. Я развернулся и приказал Тихону править в сторону рынка, на ходу перебирая в уме список тех, кого нужно одарить. Итак: Настя — это первое и главное. Что-то теплое, женское, особенное. Анна — пусть даже живет отдельно, она не чужой мне человек. Александра с Софьей — раз уж теперь живут с нами, нельзя обойти и их.
Дальше — больше. Достоевский Федор Михайлович, с которым мы свели знакомство, и который выручил меня в истории с Милашиным. Венявский — скрипач, готовящий мою музыку для театра. Даже Тихону, нашему бессменному слуге и помощнику, хотелось взять какую-то мелочь — человек верный, заслуживает.
И наконец, Краббе и Великая княгиня. Тут уж не подарки — скорее, знаки признательности. Николай Карлович столько для нас сделал, что никаким подарком не отплатишь, но не отметить его вниманием было бы свинством. А Елене Павловне — что-то скромное, но со вкусом. Женщина она умная, оценит не цену, а уместность жеста.
С такими мыслями я добрался до Апраксина двора. Здесь, на рынке, жизнь кипела даже в декабрьскую стужу. Ряды ломились от товара: мясные туши висели на крюках, рыбные лотки блестели ледяной чешуей, а в дальнем конце, за обжорным рядом, начинались ряды рукодельные — платки, кружева, гребни, духи. Там же торговали игрушками — тряпичными куклами и деревянными лошадками, которые как раз подошли бы для Софьи.
Я прошелся сперва по рядам, прицениваясь. Для Насти приглядел шаль — оренбургскую, тонкой работы, серую, с серебристым отливом. Пушистая, легкая, в кольцо проходит — а греет за троих. Торговка, дородная баба в трех платках, запросила сперва втридорога, но видя, что я не спешу доставать кошелек, сбавила цену вдвое.
— Берите, барин, — гудела она. — Такой шали в Петербурге больше ни у кого нет. Невесте своей повезете — век благодарить будет.
Я усмехнулся. Надо же, угадала. Взял шаль, попросил завернуть в бумагу и двинулся дальше. Помнится, я похожий подарок для мамы делал.
Для Анны — небольшие серебряные сережки с бирюзой. Камень скромный, но подойдет под цвет ее глаз. Ювелир, старый еврей с лупой на цепочке, долго перебирал лоток, пока не нашел именно то, что я описал. Сережки легкие, неброские — Анна как раз такие любит, без лишнего блеска.
Для Александры — набор лент в галантерейной лавке: бархатные, атласные, разных цветов. Женщина она молодая, а живет скромно — пусть порадуется. В ту же лавку вернулся за маленькой куклой для Софьи: тряпичной, с вышитым лицом, похожей на ту, что у нее уже была. Пусть будет вторая — девочке в радость.
Потом пошел по книжным лавкам. Для Достоевского выбрал редкое издание Гофмана — надеюсь, Федор Михайлович его оценит. Для Венявского — нотную тетрадь в хорошем переплете, с чистыми страницами: пусть пишет. А Тихону — кожаный кошель, простой и добротный. Глядишь, не будет он у него пустовать.
Оставались Краббе и Елена Павловна. Тут пришлось подумать крепче.
Николаю Карловичу, моряку до мозга костей, я взял подзорную трубу — медную, с гравировкой, в футляре красного дерева. Вещь не дешевая, но я пока мог себе это позволить — деньги по отчислениям за патенты еще остались, а в будущем месяце должно быть новое поступление. Великой княгине я взял небольшую бронзовую чернильницу в виде лебедя. Уже знаю, что Елена Павловна много пишет — письма, заметки, распоряжения — и хороший письменный прибор ей не помешает. Даже если у нее таких тьма, может поставить в какой-нибудь комнате, которых во дворце полно.
С покупками я управился к полудню. Вместе с Тихоном, навьюченным свертками, выбрался с рынка, и велел парню ехать домой — в нашу квартиру в доходном доме, где теперь жили уже четверо: я, Настя, Александра и маленькая Софья.
С Анной, кажется, все будет хорошо. Девушка она упрямая и толковая — если не эта школа, найдется другая. Настя дома под присмотром Александры — тоже не скучает. А я везу домой целый ворох подарков, и от этого почему-то становилось по-настоящему тепло, несмотря на декабрьский мороз.
Едва я переступил порог, как из кухни вылетела Настя. Раскрасневшаяся, с мучным пятном на щеке и глазами — встревоженными, широко распахнутыми.
— Роман! Слава богу!
Я поставил свертки на стул, снял пальто.
— Что-то стряслось? Или хочешь похвастаться своими кулинарными успехами? — усмехнулся я и аккуратно стер пятно на ее щеке, от чего Настя смутилась.
— Да при чем тут готовка⁈ — она схватила меня за руку и потащила в зал. — Как там Анна? У нее все хорошо? Как вы на фабрику сходили?
Девушка очень переживала за сестру, а сейчас это все выплеснулось на меня. Пришлось обстоятельно все рассказать, но успокоило Настю это не особо. Однако иных вестей у меня для нее не было, а вот у нее для меня имелись.
— Тут вестовой приходил. От Рубинштейна. Представляешь?
Я удивился.
— Антон Григорьевич? И что же он хочет?
— Не знаю, я не стала вскрывать твою почту. Вот, можешь сам прочесть, — протянула она мне конверт, который до того лежал на столе, и пристроилась рядом.
Ей и самой было любопытно, что мне пишут. Прогонять Настю я не стал, вскрыв послание.
— Ну надо же, — покрутил я головой. — Уже завтра меня ждут в Мраморном дворце. Выступление перед Его Величеством. Зал и труппу господин Рубинштейн подготовил, а мне надлежит прибыть за два часа до начала — для генеральной репетиции.
Настя застыла, пораженная прозвучавшим именем. Выступление перед Его Величеством! О таком многие лишь мечтают, а тут ее жениху предоставлялась такая честь!
Я и сам с минуту стоял молча, переваривая. Завтра. С одной стороны — хорошо: долгожданное выступление, наконец-то свершится. С другой — маловато времени на подготовку. Но Антон свое дело знает, и если пишет, что труппа готова, значит, так и есть. Надеюсь, его разногласия с Мусоргским не повлияют на качество его работы. Не станет же он делать все спустя рукава, чтобы выставить меня в дурном свете перед императором? С него ведь тоже спрос будет, как с организатора.
Я поднял глаза на Настю. Она все еще смотрела на меня с изумлением на лице, но увидев мою реакцию, ее волнение словно бы поутихло и сменилось чем-то другим — удивлением уже не от письма, а от моего поведения.
— Ты так спокоен, — проговорила она тихо. — Тебя совсем не тревожит это выступление? Что так скоро, что не готов…
— О нем меня предупреждала Елена Павловна, — признался я Насте. — Но просила никому не говорить. Так что я справлюсь. Если Антон Григорьевич пишет, что все готово, то так оно и есть. С репетиции и начнем. За два часа многое можно успеть, сама ведь помнишь мои прошлые выступления.
Но она все еще мялась, переступая с ноги на ногу. Платок в пальцах крутила — верный знак, что ее гложет что-то еще.
— Анастасия?
— Аня, — выдохнула она. — Как думаешь, у нее… получится? Самой? Без… без нас устроиться и… жить, — выдохнула она.
Я помедлил. В коридор из спальни выглянула маленькая Софья — видимо, услышала наши голоса. За ее спиной стояла Александра, держа дочку за плечо. Я поймал ее взгляд и коротко кивнул: мол, все хорошо, просто разговор. Александра понимающе улыбнулась и увела девочку обратно.
Тогда я отвел Настю в угол зала, подальше от любопытных ушей.
— Она решила идти сама, — вполголоса напомнил я то, что говорил пару минут назад. — Я предлагал поехать с ней, но она отказалась. И знаешь, с таким настроем люди добиваются многого. И без поддержки. Потому я думаю, что у нее может получиться. Однако если она не справится, то мы всегда подставим ей плечо, на которое она сможет опереться. Уверен, и она про нас не забудет.
Настя выдохнула. Долго, облегченно — так, словно полдня ждала именно эти слова.
— К тому же она обещала рассказать, как все пройдет, — добавил я. — Если не получится — придумаем что-то еще. Не переживай, связь с ней мы не потеряем.
Настя кивнула. И улыбнулась — впервые за наш разговор — и в этой улыбке было столько теплоты, что я невольно улыбнулся в ответ.
— Спасибо тебе, — сказала она. — За нее. И за то, что не бросил.
— С чего бы мне ее бросать, — удивился я в ответ. — Она и мне давно уже не чужая.
Мы помолчали. Из кухни тянуло яблочным духом, в спальне затихли голоса — видимо, Софью снова уложили. Потом Настя подняла голову и посмотрела на свертки, которые я сгрузил на стул у двери.
— А это что? — она кивнула на бумажные пакеты, перетянутые бечевкой.
— Ах да, — я усмехнулся. — Я ж не говорил, чем занимался все это время. Так вот: ездил за подарками.
— За подарками? — она подошла ближе. — И много купил?
— На всех. На тебя, на Аню, на Александру с Софьей, Тихону, Достоевскому, Венявскому… Даже Краббе и Великой княгине.
— Ох, Роман… — Настя всплеснула руками. — И ты все это сам?
— Сам-сам. Но есть одна загвоздка, — я взял ее за руку, развернул к себе. — Подарки куплены, но они не упакованы. И дом к Рождеству не украшен. А завтра у меня, как выяснилось, выступление. Да и других дел полно, которые завершить стоит. Справитесь без меня? — сказал я это не без умысла — хотелось отвлечь Настю от дурных мыслей.
Глаза у девушки загорелись, как я и рассчитывал. Она выпрямилась, даже как будто подросла на полвершка.
— Конечно, справимся! Александра поможет, да и Софью можно занять — пусть снежинки из бумаги вырезает. Украсим залу, поставим елку. А подарки я сама упакую. Мне бы только бумаги красивой и лент.
— С этим помогу, — сказал я. — Схожу в лавку. Бумагу, ленты, может, еще мишуры какой прихвачу. Или Тихона отправим, он все прикупит.
Настя кивнула. От ее недавней тревоги не осталось и следа — теперь она думала о празднике, о том, как устроить уют, и это занятие явно было ей по душе.
Я оставил девушек обсуждать украшения — уже слышал, как Александра предлагает развесить еловые ветки над окнами, а Настя спорит, что гирлянды будут смотреться лучше. Сам остался в зале.
У окна, стоял мой рабочий стол. Вчера, перед сном, я долго не мог уснуть. Мысли крутились вокруг Анны, Александры, этой странной встречи — и чтобы успокоить голову, я тогда сел к столу, зажег лампу и взялся за кисть.
Надо было закончить портрет для Генрика. Вчера я его почти доделал. Краски легли хорошо — глубокий темный фон, лицо скрипача вполоборота, смычок в руке. Пальцы правой руки — длинные, нервные, настоящие пальцы музыканта — получились сразу. А вот левая рука, лежащая на грифе, мне не давалась. Я переписывал ее трижды. То пропорции уходили, то свет ложился не так, то напряженность в кисти пропадала, и Венявский получался расслабленным — а он никогда не был расслаблен, когда играл. Все же писать по памяти сложнее, чем с натуры.
Но вчера — уже глубокой ночью, под тихое тиканье часов — я нашел верный тон. Рука легла так, как надо: цепкая, точная, с чуть изогнутым мизинцем. Остались последние мазки: чуть углубить тени у локтя, добавить блик на лакированное дерево скрипки, пройтись по воротнику белилами, чтобы выделить линию шеи.
Я уселся к мольберту. Свет из окна падал холодный, декабрьский — но для последних мазков его хватало. Обмакнул кисть, провел по воротнику — раз, другой. Тронул скрипку: здесь нужен был отблеск, легкий, полупрозрачный, как будто свет от свечи скользит по лаку. Сделал. Отстранился.
Портрет смотрел на меня глазами Генрика Венявского — живыми, чуть ироничными, с тем самым блеском, который появлялся у него, когда он брал в руки скрипку. На доводку портрета не ушло много времени.
Вскоре я уже достал чистую тряпицу и вытер кисти. Потом бережно снял холст с мольберта и отставил к стене — сохнуть. Сегодня же вечером или завтра с утра, до репетиции, можно будет отнести Генрику. Заодно вручу и подарок — нотную тетрадь в добротном переплете.
Я выпрямился, размял затекшие плечи. Из коридора доносился смех Насти и низкий, грудной голос Александры. Кажется, они уже нашли общий язык по поводу украшений, и теперь спорили не о гирляндах, а о том, куда вешать еловые ветки — над камином или вокруг зеркала. Софья что-то лепетала, путаясь у них под ногами — видать, не смогли уложить на дневной сон, и топот маленьких пяток снова рассыпался по всей квартире.
Я усмехнулся и пошел одеваться. Бумага, ленты, мишура. А потом — завтрашний день, Мраморный дворец, генеральная репетиция и государь.
Ничего. Прорвемся.

----------

Глава 4

Глава 4
22 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Вечер вчера прошел весело. Все-таки дети как никто другой способны наполнить дом той особой атмосферой радости и беззаботности, которая дарит тепло и вызывает улыбку. Я стал думать, что нам даже повезло, что у компаньонки Насти оказалась дочь на руках.
А утром нам принесли записку. Я еще сидел над чаем, глядя, как за окном падает редкий, словно просеянный сквозь сито снег, когда в дверь постучал вестовой — совсем мальчишка в заячьем треухе, продрогший до костей. Настя, накинув шаль, приняла конверт и передала мне, подумав, что это весточка от Рубенштейна. Я и сам, признаться, сперва также решил. Но распечатав конверт и пробежав глазами по неровным, торопливым строчкам, понял, что ошибся:
«Роман! Анастасия! Меня взяли! Пока только сортировать камни буду, да учиться росписи и эмалированию, к серьезной работе не допускают, но мастер сказал — глаз у меня цепкий, а рука твердая. Если покажу себя, то смогу и выше подняться. Как же я счастлива! Ваша Анна».
Настя заглянула мне через плечо и охнула. Я слышал, как перехватило у нее дыхание — частое, сбивчивое, радостное. Она прижала ладонь ко рту, но улыбка все равно проступила, расширила глаза.
— Получилось, — выдохнула она. — Роман, у нее получилось! Господи, какое облегчение…
Я отложил записку и привлек ее к себе — так, на мгновение, без слов. Чувствовал, как бьется у нее сердце: быстро, горячо. Из спальни выглянула было Александра, оценила сцену и бесшумно скрылась обратно — понимала, что сейчас лучше не мешать.
— Надо ей ответить, — сказал я, отпуская невесту. — Сразу, пока вестовой не ушел. И на Рождество позвать — пусть знает, что у нее есть куда прийти.
— Да, да, конечно, — закивала Настя. — Я сейчас напишу, ты только бумагу подай.
Через десять минут ответное послание — теплое, с приглашением на праздник и искренними, без нарочитости, поздравлениями — было вручено тому же мальчишке. Я сунул ему в ладонь четвертак, велел передать барышне Скородубовой и смотрел, как он улепетывает по заснеженной улице, придерживая шапку.
Настя еще долго стояла у окна, улыбаясь каким-то своим мыслям. Я не тревожил ее — пусть.
К обеду, однако, радость уступила место иному чувству. Я поймал себя на том, что без нужды перекладываю на столе листы бумаги — поправляю и без того ровную стопку, одергиваю край скатерти. Руки требовали дела, а мысли разбегались. Мраморный дворец. Сегодня. Через несколько часов я буду стоять перед людьми, одно слово которых может открыть или захлопнуть передо мною двери, и среди них — сам император.
Я старался не показывать волнения, но, кажется, Настя все равно что-то чувствовала. За обедом она пару раз бросала на меня быстрый взгляд — такой, каким смотрят на близкого человека, когда знают, что он недоговаривает. Однако вслух ничего не сказала, только подлила чаю и подвинула ко мне вазочку с сушками.
— Ты поешь, — сказала она. — Перед выступлением силы нужны.
Я кивнул, проглотил еще пару ложек супа и поднялся из-за стола.
Сборы были недолгими. Костюм я надел без спешки, но пальцы, застегивавшие пуговицы, все равно были чуть холоднее обычного. В зеркале отразился молодой человек с прямой спиной и плотно сжатыми губами — не то чтобы испуганный, но и не беспечный. Я усмехнулся своему отражению: «Ничего, Роман Сергеевич, не впервой».
Настя вышла проводить меня в прихожую. Поправила воротник, одернула на спине чуть заметную складку, провела ладонью по плечам.
— Ты справишься, — сказала она тихо и убежденно.
Я поцеловал ее в лоб, чувствуя, как пахнут ее волосы — яблочным теплом из кухни, и вышел на морозный воздух.
Карета ждала. Тихон на козлах, закутанный в тулуп, обернулся на мой шаг и коротко кивнул: готов, мол, барин. Я забрался внутрь, откинулся на сиденье и прикрыл глаза.
Мраморный дворец встретил меня суетой. Слуги сновали без остановки, где-то в глубине здания передвигали мебель — глухие удары отдавались в высоких сводах. У парадного входа меня уже ждал Рубинштейн — собранный, подтянутый, в черном фраке с иголочки.
— Роман Сергеевич, — он кивнул и без лишних слов развернулся, увлекая меня за собой по коридору. — Труппа в зале, я вас провожу.
Мы прошли анфиладу комнат, и я услышал музыку — вернее, ее разрозненные фрагменты: гитаристы пробовали аккорды, барабанщик выбивал дробь, кто-то гудел на контрабасе, пробуя нижние ноты. Рубинштейн распахнул дверь, и я вошел в небольшой, но хорошо освещенный зал, где уже собрались музыканты.
Первым, кого я увидел, был старик Завадский. Он сидел на стуле у стены, положив руки на колени, и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Очевидно, Ульян Игоревич до сих пор пытался переварить мысль, что скоро лично увидит императора, а тот будет смотреть на него и оценивать. Я подошел, поздоровался, вырывая его из тяжких дум
Завадский поднял глаза, узнал меня и улыбнулся одними уголками губ.
— А, Роман Сергеевич. Давно мы не виделись. Волнуетесь?
— Есть немного, — признался я. — Но как погляжу, и вы не хладнокровны.
Завадский сдавленно хохотнул, не став отрицать очевидное.
— Столько лет службы, а к Его Величеству буду представлен совсем не как офицер, — покачал он головой то ли с грустью, то ли с немым изумлением.
Я огляделся. Чуть поодаль гитаристы, Иван и Андрей, о чем-то негромко переговаривались, перебирая струны. В углу варганщик, имени которого я так и не запомнил, извлекал из своего инструмента странный, вибрирующий звук — словно далекий колокол гудел под водой. И наконец, контрабасисты — Тишков и Бродников, стояли у своих инструментов, похожих на огромные темные груши. Надо же, не ушел из труппы Григорий Лукьянович. Или как-то узнал о выступлении перед императором и сумел убедить Венявского взять его в основной состав?
Я обошел всех, с каждым поздоровался за руку. Тишков поприветствовал меня скупо, но не из-за прежней неприязни, а больше из-за волнения. Он не смог этого скрыть даже несмотря на годы практики выступлений. Это и понятно — где провинциальные подмостки, а где — Император! Тут — Фигура! От того, как мы выступим, зависит наше будущее — без всяких шуток или преувеличений.
— Рады, Григорий Лукьянович? — не удержался я от вопроса. — Не жалеете, что столько ждали меня тогда, в Царицыне?
— Это было оправдано, — сдержанно признал он, хоть и поморщился слегка.
Вячеслав Савельевич тоже был немногословен. Коротко кивнул мне и вернулся к своему контрабасу.
Через минуту к нам подошел Венявский. Генрик, на которого я оставил труппу, видно лично решил посмотреть на ее работу. А может, был просто как зритель — все-таки должность солиста при императорском дворе позволяла ему входить во многие места без лишних препон.
Вот только в руках его была неизменная скрипка, что меня удивило.
— Роман Сергеевич, — поздоровался он со мной с легкой улыбкой.
Вот уж кто был абсолютно спокоен и не выдавал своего волнения, даже если оно присутствовало.
— Генрик Иосифович, — поздоровался я в тон и пожал его руку, ощутив знакомую сухую крепость пальцев. — Не ожидал вас здесь увидеть.
— А зря. Вы ведь доверили мне свою труппу. Как я мог их оставить одних? — он подмигнул. — Кроме того Рубинштейн попросил меня вписать скрипичную партию в обе ваши песни. Времени, правда, было в обрез, но я кое-что набросал.
Я замер. Скрипка. Венявский — бесспорно, гениальный скрипач, но скрипка в «Петропавловске»? Там, где весь нерв строится на жестком ритме, на сухой поступи? Неужто это попытка меня подставить со стороны Антона Григорьевича? Или дело в ином? Что если он искренне считает, будто моя песня абсолютно не понравится Его Величеству и хочет хоть так «подстелить соломки»? Или наоборот — прекрасно понимает, что я вычеркну скрипку из исполнения и, если песня не придется ко двору, то сможет со спокойной душой заявить, что пытался сделать ее лучше, но причуда молодого провинциала… Вот черт! Однако и оставлять скрипку в песне нельзя.
Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я успел подавить первое побуждение — возразить сразу, при всех — и произнес как можно ровнее:
— Благодарю. Я тронут, что вы решили участвовать. К слову, ваш портрет готов. Я, правда, не взял его с собой — никак не думал вас сегодня встретить, но если будет возможность, заберите позже, он уже просох.
Венявский расплылся в улыбке:
— Польщен. Непременно загляну на днях.
Рубинштейн, наблюдавший за нами со стороны, хлопнул в ладоши:
— Господа, репетиция!
Труппа зашевелилась быстрее. Инструменты были настроены в минуту — было видно, что без меня они без дела не сидели и прекрасно сыгрались. Я встал в центре, лицом к воображаемой публике, и кивнул варганщику: начинаем с первой. Тот затянул ноту на своей необычном инструменте, затем вступили гитары, и зал наполнился тяжелым, размеренным звуком «Петропавловска».
А вскоре включилась и скрипка. Венявский вплел свою партию с первых же тактов, красиво, безупречно, но — я почувствовал это мгновенно — она скругляла острые углы. Мелодия, которая задумывалась как бой на грани жизни, грохот пушек и лязг стали, стала мягче, плавнее, словно обернулась бархатом. Если у меня и были раньше сомнения — может я что-то не учел и в новой обработке песня действительно станет лучше, то сейчас они рассеялись. Я допел первый куплет и остановил репетицию.
Когда я поднял руку, в зале повисла тишина. Венявский опустил скрипку и посмотрел на меня внимательно.
— Генрик, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без тени обиды, — вы играете бесподобно. Но эта песня… она требует жесткости. Скрипка делает ее слишком певучей. Боюсь, для этих двух композиций нам лучше обойтись без нее.
Я ожидал чего угодно — обиды, возражения, холодности. Но Венявский только кивнул и убрал смычок в футляр.
— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Сам слышал, как меняется звук. Честно говоря, я говорил о том же Антону Григорьевичу, но он настаивал.
Я перевел взгляд на Рубинштейна. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Угадать, рад ли он моей реакции, ожидал ли ее, и вообще — что чувствует сейчас, было невозможно.
— Антон Григорьевич, — начал я, — я ценю стремление украсить звучание, но…
Он не дал мне договорить:
— Вам решать, Роман Сергеевич. Вы автор. Я свое предложение сделал, теперь дело за вами.
И все. Ни спора, ни нажима. Я даже немного растерялся — настолько легко все разрешилось. Неужели мои предположения верны, и он таким образом подстраховывается на будущее? Ладно, пока мне не до Рубенштейна. Надо все же провести репетицию, но в изначальном варианте песни. Венявский, впрочем, никуда не ушел: остался стоять у стены, скрестив руки и с интересом наблюдая за дальнейшей работой.
— Есть еще одно дополнение, — вдруг подал голос Антон Григорьевич, когда я уже собирался вернуться к репетиции. — Офицерский хор. Я взял на себя смелость пригласить их для «Гангута». В нужных местах они подхватят припев.
Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.
Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.
Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:
— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.
Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.
Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.
Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.
Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.
— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.
Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.
— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.
Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.
* * *
Мраморный дворец
Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.
Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.
— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.
— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?
— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.
Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.
Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.
И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.
Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.
Потому он и ехал сегодня к брату. Константин, при всем своем вольнодумстве, редко ошибался в людях. Если он говорил, что нашел нечто стоящее — стоило послушать.
В боковой галерее, куда они свернули, произошло встреча, которую Александр не ждал. Великая княгиня Елена Павловна стояла у окна, за которым кружилась редкая снежная крошка, и при появлении братьев обернулась. Туалет ее — пышное платье темно-вишневого бархата, отороченное мехом — больше подошел бы для бала, чем для послеобеденного концерта; в уложенных короной волосах мерцали жемчужные заколки.
— Ваше Величество, — она чуть склонила голову, и в этом легком движении не было и тени подобострастия. — Вы ведь позволите старухе составить вам компанию?
Александр подошел, взял ее руку — тонкую, прохладную, унизанную перстнями — и приложился губами.
— Неужели вас так заинтриговало юное дарование, тетушка?
— Более чем. Я уже имела случай слышать его творения в своем салоне, и осталась весьма довольна, — Елена Павловна огладила бархат на рукаве и чуть сощурилась, глядя на императора. — Но здесь я, признаться, с корыстью: если вам понравится Роман Сергеевич, я бы очень хотела свести вас с ним после концерта. Он, видите ли, работает сейчас по моему поручению над новой редакцией известных вам положений. В рамках одной губернии.
Константин, стоявший в стороне, чуть приподнял бровь. Император задержал шаг ровно на секунду. Заниматься крестьянским вопросом — и сочинять патриотические песни? Да еще в юном возрасте? Сопряжение казалось странным.
— Вы умеете заинтриговать, Елена Павловна. Что ж, — он повернулся к брату и взглядом указал на дверь зала, — сперва музыка. О делах — после.
Она кивнула с тем спокойным достоинством, которое всегда означало: разговор непременно состоится, и пропустить его не выйдет.
Дворецкий распахнул перед ними высокие двустворчатые двери, и Александр вошел в зал.
Тот был невелик, но убран с тем строгим вкусом, какой император хорошо знал за своим братом. Никакой лишней позолоты. Красный бархат на стульях, расставленных полукругом перед небольшой сценой. Хрустальная люстра под потолком давала ровный, теплый свет. Вдоль стен, переговариваясь вполголоса, уже собрались приглашенные — морские офицеры в темно-синих мундирах, гвардейцы с аксельбантами, несколько статских сановников, чьи лица Александр знал наперечет. Увидев императора, они разом умолкли и поклонились.
На сцене, у инструментов, стояли музыканты. Александр скользнул по ним быстрым, цепким взглядом. Пожилой человек у барабанов — вероятно, распорядитель или старейшина труппы. Рядом — мужик, чье крестьянское прошлое не смог скрыть костюм, держал что-то в руках, и переминался с ноги на ногу. Дальше — гитаристы, контрабасисты, в стороне стоит уже знакомый императору Генрик Венявский. Но скрипач встал так, словно не будет выступать. И рядом с ним — молодой человек, совсем юный, с прямыми плечами и странным, нездешним выражением лица: ни страха, ни подобострастия, одно только ожидание.
«Видать, тот самый самородок», — догадался Александр.
Очень пестрая труппа получилась. Такого состава мужчина не видел ни у кого и никогда. Разве что уличные скоморохи могли чем-то подобным удивить публику, но они давно уже не выступали в стенах дворцов. Только в частных салонах по особому приглашению.
Император прошел к своему креслу — в первом ряду, чуть левее центра, — и сел. Константин занял место справа, Елена Павловна — слева. Остальные гости, дождавшись, пока государь устроится, тоже начали рассаживаться. Шелест одежды, скрип стульев, короткий, приглушенный кашель — и тишина, полная ожидания.
Александр опустил ладони на подлокотники и приготовился слушать.
Устроить автору выходные или получить больше прод? Выбор за вами!) При наборе на книге больше 200 лайков, будет дополнительная глава в субботу. Если на прошлом 13 томе наберется больше 300 лайков, то марафон продолжится и в воскресенье)

----------

Глава 5

Глава 5
22 декабря 1859 года
Петербург. Мраморный дворец
Зал замер. Последние капли тишины впитались в красный бархат кресел, и в наступившей, почти осязаемой пустоте Александр Второй явственно услышал, как за высокими окнами шуршит поземка. Он сидел прямо, положив ладони на подлокотники, и смотрел на сцену, где юный Роман Винокуров — мальчишка, в сущности — чуть заметно кивнул странному мужику, державшему во рту непонятную побрякушку.
Тот загудел. Звук поплыл — низкий, вибрирующий, как струна под водой — и почти сразу его смяло, раздавило вступление гитар и барабана. Тяжелое, размеренное, оно обрушилось на зал с силой отдачи корабельного орудия. Император моргнул, и на мгновение ему почудилось, что он не в Мраморном дворце, а на палубе, где ветер рвет вымпелы и пахнет пороховой гарью.
Юноша запел.
Никогда прежде император не слышал такого исполнения. Здесь не было придворной сладкозвучности, не было оперной поставленности голоса, годного лишь на то, чтобы оглашать театральные своды. Нет, этот парень пел так, словно вколачивал слова в стену. Он выкрикивал строчки, он рвал голос, он наступал на зал, и барабаны били в такт его ярости — «Петропавловск» вставал из звуков, как крепость из тумана: грохот пушек, свист ядер, рев моря, рвущегося в пробоины.
Александр чуть подался вперед.
С одной стороны, это было поразительно. Песня была сложена до жути просто — без вычурности, без артиллерийских терминов, доступная любому матросу и любому мужику в поле. Она ввинчивалась в память с одного прослушивания: еще немного, и ее начнут орать в портовых кабаках, на бастионах, на привалах. Именно то, что нужно флоту сейчас — без Черноморских побед, без громких реляций — гимн, склеенный из стойкости и памяти.
Но с другой стороны — он, человек, привыкший к картографической точности, к аккуратности депеш и формуляров, невольно поморщился. «Петропавловск». Просто «Петропавловск». А ведь поется про Петропавловский порт, а не город, расположенный в Западной Сибири* — что две существенные разницы, две разных точки на карте, и для моряка, к примеру, разница эта была не лингвистической прихотью, а вопросом навигации. И таких мелких, небрежных упрощений хватало — он слышал их, отмечал краем сознания, но заставлял себя не выдергивать из ткани песни каждую нитку. Творчество. Мальчишка, в конце концов, пусть и дворянин — он пишет не трактат, а песню. Нужно быть снисходительным. Он не министр, которому нельзя спустить ошибку в докладе — он поэт, пусть и нового, невиданного склада.
* сейчас это территория Казахстана, а тогда Петропавловск ассоциировался именно с Западной Сибирью
Песня завершилась так же резко, как началась. Последний удар барабана — гулкий, как выстрел — упал в тишину, и та сомкнулась над ним, плотная, звенящая. Тишина длилась секунду, другую, и в ней слышалось только сбитое дыхание певца.
Александр чувствовал, как со всех сторон на него уставились взгляды — гости, офицеры, сановники, даже Константин, его собственный брат, замер вполоборота и не дышал, хотя в его взгляде читалось — песня ему нравится. Все ждали. Ждали его реакции. Ждали слова. Ждали движения. И это ожидание, это скопление глаз ударило в него глухой, мгновенной досадой. Что за манера — ждать императорской отмашки, будто сами не имеют ушей? Будто каждое его движение — дирижерский взмах, без которого ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Он подавил раздражение. Лицо его не дрогнуло. Медленно, веско оторвал ладони от подлокотников и свел их вместе — хлоп, хлоп, хлоп. Звук вышел нарочито ровным, не громким и не тихим. Вежливым.
— Это все, — спросил он, не повышая голоса, но так, что каждый слог донесся до сцены, — или будет еще?
Юноша стоял, чуть прикрыв глаза — собирался с духом после исполнения — и при этих словах вскинул голову. На миг императору показалось, что увидит в его лице обиду или растерянность, но нет — юноша коротко кивнул.
— Будет, Ваше Императорское Величество.
Музыканты переглянулись. Пожилой барабанщик вытер ладони о брюки. Контрабасисты перехватили инструменты. И снова — пауза, свист вдоха, и теперь уже гитары загрохотали иначе: резче, злее, с металлическим лязгом. Снова что-то отстоящее от привычных мелодий так далеко, что аналога подобрать невозможно. Зато очень созвучно с прошлой песней.
Когда грянул припев, император увидел, как по залу прошло движение. Не он один понял, что песня похожа на предыдущую. И увидев реакцию императора, вполне сдержанную, ранее, теперь слушатели решили не ждать его одобрения, а выразить собственные чувства. Сперва поднялся один морской офицер — немолодой, с георгиевской лентой в петлице — и встал, держась за спинку кресла, словно в строю. За ним — второй, третий. Моряки вставали один за другим, не сговариваясь, как поднимаются по сигналу тревоги. Лица их были тверды, глаза блестели не слезой, а тем сухим огнем, какой бывает только у тех, кто знает цену морскому делу.
Александр смотрел на них — и одобрял. Вот это было то, ради чего стоило прийти. Песня поднимала, песня сплачивала, песня говорила каждому из этих закаленных моряков: «Ты — часть победы, и победа эта не забыта». Ему нравился этот эффект. Он видел, как выпрямляются спины, как оживают потухшие было лица. Если для этого нужен мальчишка-провинциал с его громыхающим оркестром — пусть будет так.
Но сам он не встал.
Он слышал те же упрощения, что и в прошлой песне. Те же мелкие, для иного уха незаметные неточности, от которых хотелось поморщиться. Текст был слишком прост, слишком общ — хотелось выверить его по шканечным журналам, по датам и диспозициям, но Александр напомнил себе: он не редактор. Он — слушатель. И он слушал.
Последний припев подхватил офицерский хор — император не знал, чья это затея, но с хором композиция получилась цельной. Десятки голосов грянули разом, и звук, отразившись от мраморных стен, пошел гулять под сводами, как колокол. Контрабасы гудели нутряно, гитары звенели, барабан бил — и в этом грохоте, на самой вершине, юный Роман Винокуров вытянул последнюю ноту.
Тишина.
Но теперь она длилась лишь мгновение. И разорвали ее не музыканты и не певец, а зал — хлопки вспыхнули сразу, во многих местах, сперва разрозненные, потом слившиеся в общий, почтительный, но искренний грохот ладоней. От императора уже не ждали реакции — он показал свое расположение в самом начале. И моряки хлопали стоя — те, кто встал во время песни, так и не сели обратно. Статские поднялись следом, сановники зашевелили руками осторожнее, но тоже аплодировали. И никто уже не смотрел на императора — все смотрели на сцену.
Александр удовлетворенно кивнул: приговор вынесен. Не им — залом. Его собственная реакция больше не требовалась: этим людям песни пришлись по вкусу, и они не стали ждать монаршего кивка, чтобы это выразить. Вот чего-то подобного и ждал император, когда брат звал его послушать песню никому неизвестного провинциального юнца.
Он поднял ладони и тоже хлопнул. Теперь — громче, не для протокола, а просто отмечая: да, пусть не без огрех, но яркого противления в нем не было. И это, пожалуй, уже победа.
* * *
Я стоял на сцене и смотрел в зал. В ушах еще отдавался последний удар барабана — гулкий, как выстрел. Две песни. Всего две. А устал я так, словно марафон пробежал. Но все же это была та особенная, сухая усталость, какая приходит после дела, сделанного на совесть.
Зал аплодировал.
Моряки в первом ряду — я видел их лица — поднялись еще во время «Гангута». Песня о первой победе русского флота, о Петре, о Балтике — она легла на эту публику иначе, чем первая. Не просто победой в проигранной войне, мелким эпизодом, а торжеством, когда наш, русский флот, заявил о себе на весь мир. Пожилой офицер с георгиевской лентой стоял вытянувшись, и в его глазах читалось что-то такое, чего не подделать. Сановники хлопали сдержанно, но хлопали. И — что важно — они больше не оглядывались на императора. Реакция Его Величества после первой песни сняла этот вечный вопрос: можно ли? И теперь зал решал сам.
Его Величество тоже хлопал. Лицо спокойное, без восторга, но и без тени неудовольствия. Я перехватил его взгляд — короткий, оценивающий — и понял: он услышал. Не просто прослушал, а именно услышал смысл. Этого достаточно.
Я поклонился. Поблагодарил коротко, в три слова — сил на длинные речи не было. И отошел к стене, за портьеру, где слуги выставили графин с водой. Налил, выпил. Руки почти не дрожали — это радовало. Горло саднило, но терпимо. Я перевел дыхание, прикидывая, что делать дальше. Поздравят — хорошо. Отпустят — тоже неплохо.
Краем глаза я заметил движение. Император поднялся. За ним тут же, синхронно, начали вставать остальные — но никто не двинулся к выходу. Все ждали, что станет делать правитель дальше. Останется? И тогда можно будет подойти и обсудить только что услышанное. Покинет зал? Тогда задерживаться тоже не стоит — внимание императора никогда на всех не хватит, а утратить его интерес не хочет никто.
В итоге произошел третий вариант: Александра Второго перехватила Елена Павловна.
Я увидел ее только сейчас. А ведь сидела она, оказывается, по левую руку от императора! Но до этого момента я ее попросту не замечал — все внимание держал на музыке. Сейчас она стояла у кресла императора, говорила что-то — коротко, без жестов. Его Величество слушал, чуть наклонив голову. Они обменялись несколькими фразами — и вышли вместе. Двери закрылись бесшумно.
Зал выдохнул. И ожил по-настоящему. Никто не посмел идти вслед за ними — ведь место подле императора оказалось занято, да еще его родственницей. Потревожить их в такой момент — навлечь на себя неудовольствие сразу двух титулованных особ. И внимание публики переключилось на того, кто стал причиной их сбора.
Ко мне потянулись люди.
Первым подошел тот самый моряк с георгиевской лентой, вставший первым. Представился — фамилия вылетела из головы сразу, я уловил только, что он из балтийцев. Сказал, что «Гангут» — это то, что нужно. Что он помнит, как учили историю Петра, как называли первые победы русского флота — галеры, абордаж, шведы — и что я спел так, будто сам там был. Киваю, благодарю. Подходят еще двое: один из морского министерства, второй — статский, с лицом человека, привыкшего читать чужие бумаги. Говорят правильные слова. Я отвечаю правильными фразами — ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть невежливым. Но мои мысли уже не здесь.
У меня было предчувствие, что император вышел в компании великой княгини не просто так. И Елена Павловна перехватила его не для светской беседы. Она говорила с ним — о чем? Обо мне? О деле? Если так, то вызовут меня или нет — вопрос решенный. Вызовут. И готовиться нужно сейчас.
Я продолжал кивать, улыбаться, пожимать руки. Молодой гвардейский офицер с пышными усами восхищенно спрашивал что-то о том, где я учился музыке. Я ответил: сам, понемногу. Он закивал еще восторженнее. Я же краем глаза следил за дверью, в которую вышли император и великая княгиня.
И точно. Слуга возник бесшумно — материализовался у моего локтя, как и полагается дворцовому лакею.
— Господин Винокуров, вас ожидают.
Моряк осекся на полуслове. Остальные переглянулись. По лицам пробежало понимание — быстрое, как искра. Слуга прервал разговор по приказу, который не обсуждается. А такой в этих стенах может отдать лишь один человек — император.
Никто не возмутился. Все расступились.
Я кивнул гвардейцу, извинился короткой фразой и пошел за слугой.
Коридоры Мраморного дворца были длинны, и пока мы шли, я перебирал в уме то, о чем стоило бы сказать императору. И то, о чем говорить не стоило точно.
Первое, что пришло в голову — двигатель, над которым сейчас работает Костович. Чертежи у нас есть, скоро будет прототип. Такой двигатель создаст настоящую революцию в мире, уж я то знаю. Он будет использоваться повсеместно: в механике, в транспорте, в промышленности. Но я понимал и другое: проект еще сырой. Не сочтет ли Его Величество меня очередным прожектером? Получить такую репутацию в глазах императора не хотелось. А двигатель, поданный недоработанным, может вызвать не интерес, а раздражение. Нет, об этом пока стоит молчать. Молчать до тех пор, пока не доведу до ума. Или хотя бы до первого рабочего образца. Про самобеглую коляску или телефон в этом случае и вспоминать не стоит. Там все еще зыбче. Да, идея есть, но и только. Но без двигателя она — не более чем рисунок на бумаге. Тут даже чертежей не имеется. Кстати, за телефон я и не брался. Надо Шпаковскому написать, чтобы пришел для разговора. Значит, и эта тема уходит пока в тень.
Второе, о чем я вспомнил — железная дорога. С Фаррухом. Вот это другое дело. О чем меня просил перс? О создании компании в обход официального МИДа. Но при этом он упоминал, что наш государь знает об этом начинании и дает ему зеленый свет.
«Но не будет его поддерживать сам», — тут же одернул я себя.
Ну конечно! Это ведь та самая политика, в которую я никогда не хотел особо лезть. Свое «добро» император может и дал, но если сам начнет все организовывать, то гарантированно рассорится с шахом Персии. И смысл ему тогда нас поддерживать? Нет, эта тема тоже получается под запретом. Вот с Еленой Павловной поговорить и спросить — есть ли у нее знакомые дельцы, не работающие с нашим МИДом и персами, но желающие пробраться на зарубежный рынок, стоит. Так что и эта тема «в топку».
Третье: мои патенты. Унитаз. Канцелярские мелочи. Мебель-трансформер. Я мысленно поморщился. Нет. Даже не упоминать. Во-первых, это не тот разговор. Во-вторых, императору, который думает о флоте, реформах, о крестьянском вопросе, я буду рассказывать о складных стульях? Это глупо. И мелко. Патенты — мое дело, мое обеспечение, и лезть с ними к государю — значит, выставить себя торгашом. Не нужно. И выходит, что остается лишь две темы: только что исполненные мной песни и, возможно, проект крестьянской реформы, который мне поручила Ее Высочество. Что интересно — император ведь ушел вместе с ней. Потому мне надо быть готовым к его вопросам именно на эти темы.
Пока я размышлял, слуга уже довел меня до кабинета, за дверью которого меня ждали.
Дверь отворилась бесшумно — слуга посторонился, пропуская меня внутрь, и так же бесшумно исчез за спиной. Я переступил порог.
Кабинет был невелик — рабочий уголок, обжитый и по-своему уютный. У стены — книжный шкаф темного дерева, на полках теснятся корешки в кожаных переплетах. В углу, у окна — камин, в котором лениво потрескивали дрова. Тяжелые портьеры задернуты неплотно, и сквозь щель пробивался тусклый декабрьский свет — серый, точно разбавленный водой.
Император сидел за столом. Массивным, дубовым, заваленным бумагами — но я сразу заметил: поверх прочих, сдвинутых в сторону, перед ним лежала одна-единственная папка. Тонкая, без гербовых тиснений, перевязанная простым шнурком. Я узнал ее мгновенно. Мои наброски. Те самые, что я делал еще в кабинете Елены Павловны, бок о бок с Юрием Самариным, когда она только дала мне поручение. Все это сейчас лежало перед императором.
«Не ошибся с темой», — пронеслось в моей голове.
Елена Павловна сидела справа, в глубоком кресле у камина. Выпрямив спину, сложив руки на коленях — ни тени фамильярности, ни намека на то, что она является родственницей императора. Сдержанна, собрана, вся — внимание. При моем появлении она чуть повела бровью — единственное движение, которое могло сойти за приветствие.
Я остановился в трех шагах от порога и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:
— Ваше Императорское Величество.
Титул Елены Павловны я добавил следом, но чуть короче — она лишь кивнула в ответ.
Император поднял на меня глаза. Спокойные, светлые, с тем особым прищуром, какой бывает у людей, привыкших слушать доклады подолгу и от многих. Он не рассматривал меня — он меня читал. Так читают страницу: быстро, без лишних эмоций, но цепко. Пауза вышла короткой, но весомой.
— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — произнес он наконец. Голос у него оказался ниже, чем я ожидал. Глубже. — Без чинов и протокола. Просто «государь». Садитесь.
Он указал на стул напротив стола. Не тот, что стоял у стены — жесткий, для просителей — а придвинутый ближе, обитый темно-зеленым сукном. Я сел. Спина сама держалась прямо — сработала привычка тела Романа, вбитая ему еще в гимназии. А я уж думал, что все от него перенял и ничего от прошлого владельца не осталось.
Александр Второй не стал тратить время на предисловия. Он положил ладонь на папку и слегка подтолкнул ее вперед.
— Я ознакомился с вашим проектом. Елена Павловна настаивала, что он меня заинтересует. И я, признаться, перечитал дважды, — он сделал паузу и добавил без улыбки, но и без холода: — Это необычная работа для юноши ваших лет.
Я молчал. Вопрос еще не прозвучал, и влезать с пояснениями раньше времени было бы ошибкой.
— Мне интересно, — продолжил император, — как вы пришли к этой мысли. Не просто освободить крестьян с землей, не просто выкупить их у помещиков — это обсуждается в комитетах уже второй год, хотя и без толку. Но вы идете дальше. Вы предлагаете не деньгами брать, а ставить помещикам производства — ровно на сумму выкупа. Откуда это?
Я перевел дыхание.
— Из хозяйственной нужды, государь. Я вырос в имении. Видел, как устроено помещичье хозяйство изнутри. Если у помещика забирают крестьян и дают ему взамен деньги — он их проживет. За три года, за пять — в лучшем случае купит заграничный экипаж и обновит обивку в гостиной. А производства нет. И тогда через десять лет мы получим разоренное дворянство, которое будет ненавидеть реформу и проклинать власть за то, что их ограбили.
Я позволил себе поднять взгляд. Император слушал — не перебивая, но и не теряя нити. Елена Павловна чуть заметно кивнула, словно говоря: «дальше».
— А если дать ему не деньги, — продолжал я, — а готовое дело? Маслобойню, кирпичный заводик, суконную мастерскую — то, что будет приносить доход каждый год. Помещик остается при деле. Ему нужны рабочие руки — и вот крестьяне, которые только что получили свободу, идут к нему же работать, но уже за плату. Они возвращают государству долг — частями, из заработка. Помещик получает работника не из-под палки, а заинтересованного: чем лучше работает, тем быстрее выкупит себя и семью. И тогда у помещика появляется первый стимул учить крестьянина. Не из филантропии, а из выгоды — грамотный работник лучше, быстрее осваивает станок, меньше портит сырье.
Я замолчал, давая себе секунду перевести дух. В кабинете потрескивали дрова, не давая наступить тишине. Император чуть склонил голову набок.
— То есть вы полагаете, что помещик сам захочет учить крестьян, если будет в этом прямая выгода?
— Именно, государь. Сейчас любое упоминание о крестьянских школах вызывает в дворянской среде глухое сопротивление. Но спор идет впустую, потому что обе стороны говорят о разном: одни — об абстрактном благе, другие — об абстрактной угрозе. А я предлагаю говорить на языке логики. У станка нужен грамотный работник. Грамотный работник приносит больше дохода. Помещику выгодно его учить. Это снимает спор не абстрактной идеей, а обстоятельством.
Император помолчал. Его пальцы — длинные, сухие — пробарабанили по папке короткую дробь.
— Допустим. А железные дороги? В вашем проекте они тоже завязаны. Зачем?
— Это второй способ возврата долга, государь. Не всякий помещик рискнет открывать производство, не у всех есть деловая жилка. Значит, у крестьянина должна быть альтернатива — пойти на государственную службу, но не в армию, не в чиновники, а на стройку. Железные дороги — самое емкое дело, какое я могу вообразить. Стране нужны пути. Связность губерний — это…
— Это кровеносная система государства, — докончил за меня император. — Я знаю.
Он смотрел уже не на папку, а прямо на меня. Пальцы Его Величества замерли на папке.
— А первоначальный капитал? — спросил он. И спросил так, что сразу стало ясно: вот он, главный вопрос. Все остальное было разминкой. — Вы говорите — государство выкупает крестьян у помещиков. Не деньгами, а производствами. Но производства нужно построить. Оборудование закупить. Специалистов нанять. Где взять средства?
Я ждал этого. С того самого вечера, когда Елена Павловна дала мне месяц-два на доработку, я ломал голову именно над этим пунктом — и пока не мог предложить решения, которое удовлетворило бы меня самого. Но и молчать сейчас было нельзя.
— Это самый трудный вопрос, государь, — сказал я честно. — И я не стану притворяться, что у меня есть готовый ответ. Но есть направление.
— Слушаю.
— Заем. Внешний или внутренний — это уже вопрос к министру финансов. Но заем целевой: не на латание казенных дыр, а под конкретную программу, с четким сроком окупаемости. Крестьяне возвращают долг из заработков на производствах и стройках — эти деньги идут в казну и покрывают заем. Расчет грубый, но направление, мне кажется, верное.
Император не перебивал. Он слушал — и молчание его было тяжелее любого вопроса.
Чтобы не дать тишине стать тревожной, я продолжил свою мысль:
— Второй источник — сами помещики. Если объяснить им, что они получают не бумажные ассигнации, а готовое предприятие, которое начнет приносить доход с первого года, то возможно, часть из них согласится внести долю. Не все, но наиболее дальновидные. Это снизит нагрузку на казну.
— А вы понимаете, — медленно проговорил император, — что ставите реформу в зависимость от доброй воли тех, кого она по сути лишает собственности?
— Понимаю, государь. Именно поэтому я предлагаю не спрашивать у них согласия. А дать выбор: либо вы получаете производство, и тогда реформа для вас — возможность. Либо вы получаете деньги — и тогда через пять лет остаетесь ни с чем. Тот, кто хоть раз вел хозяйство, сочтет сам. Но есть и третий источник — купцы. Однако их имеет смысл привлекать уже для строительства дорог. Вложиться в них, чтобы потом снимать плату с перевозок — такое понятно многим.
Елена Павловна чуть шевельнулась в кресле. Я не видел ее лица, но движение уловил краем глаза — и оно было, кажется, одобрительным.
Александр Второй откинулся на спинку стула. Помолчал. Потом перевел взгляд на Елену Павловну:
— Ты говорила, что дала ему месяц или два на доработку. Сколько осталось?
— Полтора месяца, — ответила она ровно. — Срок истекает к середине февраля.
— Полтора, — повторил император и снова посмотрел на меня. — А вы, Роман Сергеевич, не распыляетесь? Я слышал сегодня ваши песни. Это, знаете ли, не просто увлечение — это работа. Композиция, текст, репетиция с оркестром. И одновременно вы сидите над проектом государственной важности. Как одно сочетается с другим?
Он спрашивал без подковырки, но и без снисхождения. Я понимал, что за этим стоит: человек, привыкший к тому, что государственные дела требуют полной отдачи, хочет понять, не валяет ли дурака провинциальный юноша, возомнивший о себе невесть что.
— Песни — увлечение, государь, — сказал я. — Не более. Они пишутся легко, между делом. Иной раз за вечер, как приходит вдохновение. И песен тех не так много, чтобы сильно тратить время на репетиции. Как пример — к сегодняшнему исполнению я потратил около двух часов на репетицию, так как и до того уже исполнял их и требовалось просто вспомнить и почувствовать труппу и зал. Однако я не собираюсь посвящать им свою жизнь. Проект реформы — другое. Тут я отдаю всего себя. Время, силы, надежды на светлое будущее для нашей страны.
— А скажите, Роман Сергеевич, вы верите в то, что написали? Вот в это? — неожиданно постучал император пальцем по папке. — Верите, что это сработает? Не на бумаге — в жизни. С нашими помещиками, с нашими крестьянами, с нашей вечной русской нерасторопностью и воровством на местах.
Вопрос прозвучал так, будто он спрашивал не только меня.
Я помедлил. Ответ — не тот, которого ждут от почтительного просителя — уже складывался во рту, и я знал: если скажу его, назад дороги не будет. Но и молоть дипломатическую воду было бы хуже.
— Верю, государь. Но с оговоркой.
— С какой же?
— Любая реформа — это не бумага. Это люди. Если на местах ее будут проводить те же чиновники, что сейчас берут взятки за рекрутские квитанции — ничего не выйдет. Ни с этим проектом, ни с любым другим. А если подобрать честных, заинтересованных — из молодых, из тех, кто еще не успел погрязнуть — то шанс есть. Небольшой, но есть.
Император смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на папку, открыл ее — не читая, просто глядя на первую страницу, и закрыл снова. Кажется, сейчас определится — не слишком ли много я себе позволил, обвиняя нынешних бюрократов почти всем скопом в мздоимстве, или…
Благодарю всех, кто ставил лайки!) главам в выходные — быть!

----------

Глава 6

Глава 6
22 декабря 1859 года
Петербург. Мраморный дворец
— Вы слишком резки, Роман Сергеевич, — произнес Александр Второй, когда молчание затянулось, и я успел подумать, что из-за своего резкого высказывания вызвал гнев императора.
Его голос не стал холоднее, но в нем появилась та особая нота — спокойная, почти усталая — какая бывает у человека, который говорит не для протокола, а всерьез. Он смотрел на меня уже не как на автора любопытного проекта — как на юнца, которого стоит предостеречь.
— Вы сейчас огульно обвинили целое сословие. Чиновников, которые ведут дела в губерниях, в уездах, в министерствах. И обвинили при мне. Только что. В лицо — нет, не им, но мне, и это почти одно и то же, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы слова улеглись, а по моей спине пробежали мурашки осознания высказанных слов. — А вы знаете, сколько среди них тех, кто тянет лямку честно? Без взяток, без столичной родни, на одном жалованье? Тех, кто годами не видит семьи, потому что губернатор гоняет с ревизией в пятый уезд за лето?
Кто там говорит, что можно правителю, и даже нужно, в лицо высказывать правду и только ее? Сами попробуйте! Это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны. Особенно, когда слышишь реакцию на свои слова. Вот как сейчас.
Я молчал. Возражать сейчас было самым глупым поступком, который только можно совершить. Уже хорошо, что император взялся лично объяснять мне всю неправоту сказанных слов, а не прогнал прочь.
— Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич, — вдруг заявил он, и в голосе его не было лести, — именно своей прямотой. Но именно она вас и погубит, если вы не научитесь ее дозировать. Вы сегодня сказали при мне то, что думаете. Завтра скажете при ком-то еще. Послезавтра — в гостиной, где вас услышит секретарь того самого чиновника, которого вы не назвали, но все поймут. И у вас появится враг. Не один — десяток. Они не будут вызывать вас на дуэль, они будут гадить исподтишка. Ваш проект затеряют в комитетах. Ваше имя обольют грязью. А вы даже не поймете — откуда ветер.
Он замолчал. Я чувствовал, как кровь приливает к щекам — не от обиды, от того, что меня отчитали как мальчишку, которым я здесь и являюсь. А ведь я намеренно сказал все прямо, что думаю. Считал, что так заинтересую государя, и в принципе мой расчет оказался верен. Так и получилось. Вот только император посчитал, будто я и с другими буду столь же прямолинеен, чего я делать конечно не собирался. Вот и выгляжу сейчас как глупый юнец в его глазах. К счастью, «глупый» лишь в жизненном плане, а не по уму.
— Я не говорю вам: молчите, — добавил император чуть мягче. — Я говорю: думайте, с кем и где. Не все чиновники — казнокрады. Не все противники реформы — дураки. Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах.
Вот последняя фраза задела. Естественно я понимаю то, о чем сказал император, и четко различаю творчество и реальную жизнь. Но показывать это не нужно. Раз уж так сложилось, что в глазах Александра Второго я выгляжу как юнец со взором горящим, но не обделенный талантом, и он даже решил потратить свое время на то, чтобы озвучить прописные истины, то надо поблагодарить его за это. Даже хорошо, что такое впечатление создалось у императора — от юнца спрос меньше, чем от умудренного опытом старца.
— Я услышал, государь, — сказал я. — Благодарю.
Он кивнул и перевел взгляд на папку.
— Хорошо. Тогда о деле. Ваш набросок сырой — вы сами это знаете. Но зерно в нем есть. И я готов ждать. Срок менять не будем — полтора месяца. К середине февраля я хочу видеть законченный проект. С расчетами. С источниками финансирования — хоть приблизительными, но не с потолка. С проработкой хотя бы по той губернии, с которой вы начали работать, чтобы можно было прикинуть, как это ляжет на реальную почву. Успеете — хорошо. Не успеете… — он развел руками. — Я не ставлю ультиматумов. Но вы должны понимать: у меня ворох таких проектов, и половина их авторов через месяц исчезает, остыв. Я хочу посмотреть, из какого теста слеплены вы.
Я поднялся. Ноги держали, голос не дрожал.
— Я вас не подведу, государь.
Только что инициатива Елены Павловны вышла на совсем иной уровень. И это еще до завершения моей работы! Тяжесть ответственности придавила плечи.
— Не меня, — тем временем поправил меня император, снова берясь за папку. — Себя не подведите. Вы свободны, — сказал он, давая понять, что аудиенция завершена.
Я поклонился и двинулся к двери. Сердце колотилось где-то у горла от осознания перспектив и ответственности от только что прошедшего разговора, но я заставлял себя идти ровно, не быстро и не медленно.
— Роман Сергеевич, — окликнула меня Елена Павловна.
Я обернулся. Она все так же сидела в кресле, но теперь подалась чуть вперед, и в голосе ее сквозила не просьба — приказ, обернутый в бархат.
— Задержитесь, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить. Я подойду, как только мы закончим с Его Величеством.
Император на это никак не отреагировал — он снова перелистывал страницы в папке.
— Ступайте пока, — бросила Елена Павловна и повернулась к Александру.
Слуга возник передо мной, едва я вышел за дверь. Тот самый — бесшумный, с лицом человека, который знает расписание дворцовых сквозняков.
— Прошу за мной, сударь.
Он повел меня не назад в зал, где еще гудели голоса, а коротким коридором в левое крыло. Остановился перед дверью — невысокой, обитой темным деревом — отворил и посторонился.
— Вы можете подождать Ее Императорское Высочество здесь.
Комната оказалась небольшой — не парадной гостиной, а уютным кабинетом для приватных бесед. Диван, обитый выцветшим бархатом, пара кресел, круглый столик с масляной лампой. На стене — пейзаж в темной раме: лес, река, туман. Окно выходило во внутренний двор, и в сером декабрьском сумраке я видел голые ветки лип и черный мрамор ограды.
Слуга закрыл дверь, и я остался один.
Опустился в кресло и выдохнул. Только сейчас почувствовал, как напряжена каждая мышца. Плечи болели, словно я не полчаса говорил, а таскал мешки.
В голове крутились обрывки прошедшего разговора. «Вы слишком резки, Роман Сергеевич». «Не все чиновники — казнокрады». «Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах». И последнее, заставляющее отнестись к последствиям разговора особенно внимательно: «Из какого теста слеплены вы».
Он дал мне полтора месяца. Не вежливо отмахнулся, не спустил в комитет для вечного согласования — дал срок. Значит, моя идея его крайне заинтересовала. Значит, я не просто очередной прожектер из тех, что исчезают через месяц, о которых упоминал государь. Но и авансов больше не будет. Следующая встреча — экзамен.
Я потер виски. Песни, проекты, патенты, персидская дорога — все это кучей теснилось в голове, и сейчас, в тишине этой чужой комнаты, мне впервые стало по-настоящему тревожно. Не за себя — за то, что не успею. Что распылюсь. Что император окажется прав в своем предостережении. И выход из этой ситуации один — расставить приоритеты и не хвататься за все подряд. Пока жду Великую княгиню, у меня есть на это время.
* * *
Дверь за Романом закрылась, и в кабинете повисла на некоторое время тишина. Император не сразу поднял глаза от папки, а Елена Павловна не спешила его тревожить. Мужчина еще раз перелистнул первую страницу, пробежал взглядом по строчкам, написанным убористым, почти ученическим почерком, и отложил папку в сторону.
Елена Павловна выпрямилась в кресле. Молчание затягивалось, но она знала цену терпению — и выждала ровно столько, сколько требовала учтивость. Потом заговорила первой:
— Ну, и что вы думаете о нем, Александр?
Император поднял голову. Его лицо, только что внимательное и чуть настороженное, вдруг смягчилось — так бывало, когда он оставался наедине с теми, кому доверял. С Еленой Павловной они не были близки в семейном смысле — она приходилась ему тетей, вдовой дяди по отцу — но за годы совместной работы над реформой между ними установилось то редкое взаимопонимание, которое не нуждается в частых словах.
— Думаю, — медленно проговорил он, — что вы откопали где-то в провинции весьма необычного юношу. Горячего, дерзкого. И неглупого. Три качества, которые редко уживаются в одном человеке.
— Он вам понравился.
Это был не вопрос — констатация.
— Скорее — заинтересовал, — поправил Александр. — Понравился — слово не государственное. А интерес — это то, с чего начинается всякое дело. Его идея еще сырая, очень сырая. Но направление мысли… — он постучал пальцем по папке, — такого я не слышал ни от одного комитетского мудреца. Они все твердят: выкуп, выкуп. А он говорит: не выкуп, а переустройство. Не дать денег — дать дело. Это свежо.
Елена Павловна чуть склонила голову. Она и сама заинтересовалась Романом как раз из-за свежести его мыслей. В свете камина ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости — строгим, но не холодным.
— Тогда я хочу спросить прямо, — сказала она. — Насколько я могу помогать ему? Вы дали ему срок, но полтора месяца — это очень мало. Ему понадобятся консультации. Возможно, чье-то покровительство, чтобы его всерьез воспринимали в министерствах. Я могу это устроить, как делала до этого, но не хочу действовать за вашей спиной. Или вы хотите, чтобы мальчик действовал полностью самостоятельно?
Император усмехнулся — коротко, уголком рта.
— За моей спиной вы еще никогда не действовали, Елена Павловна. Даже когда очень хотелось.
Она не ответила на улыбку, но в глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.
— Раз уж вы начали это дело, — продолжил Александр, откидываясь в кресле, — вам его и вести. Для меня дело важнее какой-то проверки на самостоятельность. Помогайте, но не опекайте слишком явно — все же опыт ему тоже получать надо. И главное… — он сделал паузу, подбирая слова, — следите, чтобы его горячность не загубила идею. Вы слышали, что он сказал о чиновниках? При мне. При императоре. Он не врал, он говорил то, что думал. И это, с одной стороны, достоинство. С другой — смертный приговор для любого, кто собирается работать в коридорах власти. Он наживет себе врагов быстрее, чем допишет этот проект. А враги ему не нужны. Не сейчас. Кто знает, если он не утратит той же остроты ума и способности взглянуть на проблемы под новым углом, то из него может выйти дельный человек.
— Я поговорю с ним, — спокойно сказала Елена Павловна.
— Поговорите. Вы умеете. Но без нотаций — заметили, как он болезненно скривился от моих слов? Перечить императору юноша поостерегся, но с вами… Просто дайте понять, что прямоту нужно дозировать. Как лекарство: в малых дозах оно лечит, в больших — убивает. А нам сейчас нужны живые реформаторы, а не мертвые герои.
Он усмехнулся собственным словам и вдруг, без перехода, спросил:
— Как ваша дочь? Я слышал, Екатерина прихворнула.
Беседа перетекла в личное русло — легко, как вода огибает камень. Елена Павловна рассказала о рождественских приготовлениях в Михайловском, о том, что Екатерина вот уже полгода не может выходить в свет из-за рождения маленького Георгия — до сих пор переживает утрату своего первенца Николая, и не отходит от нового ребенка, пока ему не станет один год. Император в ответ поделился планами на праздник: собирались в Царском, тихо, без больших приемов, только ближайший круг. Матушка снова недомогает, но держится бодро. Дети ждут елку, а он сам — хотя бы один вечер без депеш.
Они проговорили еще около получаса. В камине догорело одно полено и занялось другое; за окном окончательно стемнело, и только масляная лампа на столе отбрасывала желтый круг на бумаги. Наконец Елена Павловна поднялась — плавно, но решительно, давая понять, что не станет отнимать у государя больше времени.
— Я пойду, Александр. Не смею тебя больше задерживать, а то ночевать тебе придется у брата, — усмехнулась она напоследок.
— Конечно, — император тоже встал. — И помните: полтора месяца. Не больше. Я хочу увидеть, на что способен юноша, — сказал император, подчеркивая самое важное в прошедшем разговоре.
Великая княгиня кивнула и вышла.
Александр проводил ее взглядом, потом снова опустился в кресло. Взял папку Романа, раскрыл — на этот раз не на первой странице, а где-то в середине, где шли черновые расчеты по общинным наделам. Он читал минуту, может быть, две, уже в тишине и вдумчиво, не отвлекаясь ни на Елену Павловну, ни на самого автора идеи. Императору даже пришло в голову, если юноша не справится, дать другому человеку поработать над проектом. Уж очень интересные перспективы вырисовывались при его реализации, затрагивая в положительном ключе сразу несколько государственных сфер, которые требовали своего развития.
Дверь отворилась без стука — так в этом дворце к государю мог войти только один человек.
— Ты еще работаешь? — спросил Константин Николаевич, входя в круг лампового света. — А я думал, ты давно к себе отправился.
Император поднял глаза на брата.
— Заходи, Константин. Тут есть кое-что, что тебе стоит прочесть, как будущему куратору крестьянской реформы.
— Значит?..
— Да, это вопрос решенный. Сдавай дела своему заместителю, в следующем году тебе будет не до флота.
* * *
Дверь отворилась без скрипа — Елена Павловна умела появляться именно так: не вплывать, не входить, а просто оказываться в пространстве, которое до того было твоим, а теперь становилось ее.
Я тут же поднялся. Княгиня мельком оглядела кабинет — словно проверяя, не обидели ли тут гостя — и опустилась в кресло напротив. Жестом велела мне сесть.
— Что ж, Роман, продолжим. Император дал вам свое согласие — теперь дело за вами. И за теми сведениями, что я обещала.
Она говорила ровно, без светских интонаций, которыми только что обменивалась с Его Величеством в соседней комнате. Сейчас передо мной сидела не великая княгиня на приеме, а деловая женщина, привыкшая решать вопросы быстро.
— Губернатор уже собрал нужные цифры, — продолжила она. — Осталось доставить их в Петербург. Курьер выехал, но сами понимаете — дорога от Саратова до нас неблизкая. В лучшем случае он будет в начале января.
Я невольно подался вперед:
— Начало января? Но ведь без этих сведений я не могу…
— Можете, — перебила она мягко, но с интонацией, которая не предполагала возражений. — Вы уже работали в статистическом департаменте, у вас на руках есть данные, пусть и без тех подробностей, что вы просили. Сделайте черновой план на их основе. Когда придут новые цифры — скорректируете. Это рабочая практика, Роман, а не попытка загнать вас в невыполнимые условия.
Я помолчал. Возразить по существу было нечего — княгиня говорила дело. В конце концов, я и сам понимал: ждать у моря погоды, когда государь отмерил всего полтора месяца, было бы непозволительной роскошью.
— Вы правы, — сказал я, чуть склонив голову. — Начну с того, что есть.
Елена Павловна удовлетворенно кивнула. Потом вдруг переменила тон — он стал светлее, мягче, словно деловая часть беседы завершилась и теперь начиналась та, ради которой она, возможно, и позвала меня отдельно.
— Теперь о другом. В четверг я даю салон в Михайловском. Вы, разумеется, приглашены.
Она выдержала паузу, и я почувствовал, что за этим «разумеется» стоит не просто жест вежливости, а расчет.
— Работа требует самоотдачи, спору нет, — продолжила Елена Павловна, — но забывать об отдыхе — верный способ выгореть к середине февраля. Разумеется, ваша невеста и ее сестра могут прийти с вами, я буду рада видеть и их тоже. В салоне будет присутствовать Самарин. Полагаю, вам будет о чем поговорить с ним в неформальной обстановке — он ведь ваш куратор, сможете заодно задать ему интересующие вас вопросы. Сейчас, увы, Юрий Федорович занят и не сможет принять вас.
— Благодарю, Ваше Императорское Высочество. Я непременно буду. Но… — я запнулся, подбирая слова, — позвольте уточнить: с дамами выйдет некоторое изменение.
Бровь княгини чуть приподнялась.
— Сестра моей невесты, Анна… она решила жить отдельно, — сказал я. — Сейчас она снимает квартиру и живет одна. Поэтому со мной приедут только Анастасия и ее компаньонка, Александра. Если вы не против, — тут же добавил я.
Елена Павловна помолчала. Ее лицо не изменилось, но я видел, как она переваривает услышанное.
— Жить отдельно? — переспросила она наконец. — Одной в большом городе?
— Она справится, — сказал я убежденно.
— Вы уверены в ней?
— Абсолютно. Были моменты в нашей жизни, позволяющие мне так думать.
Княгиня чуть склонила голову, разглядывая меня с новым интересом — словно этот короткий ответ сказал ей обо мне больше, чем весь предыдущий разговор.
— И не сочтите за дерзость, — продолжил я, почувствовав, что момент подходящий, — если бы вы помогли Анне в одном деле, я был бы вам признателен.
— Каким образом?
— Она устроилась ученицей на фабрику Сазикова…
Теперь удивление у Елены Павловны все же пробилось сквозь маску вежливости. У нее вырвался короткий смешок — не насмешливый, а скорее восхищенный.
— Ювелирная фабрика?
— Да, она хочет освоить ювелирное дело. И я ее в этом поддерживаю. Но вы сами знаете, каково женщине в ремесле — даже если таланта через край, найдутся те, кто вставит палки в колеса просто потому, что так не принято.
— Понимаю, — медленно проговорила Елена Павловна. — И вы хотите, чтобы я…
— Всего лишь шепнули кому следует, чтобы ей не мешали из-за ее пола. Не поблажки, не особого отношения — просто чтобы к ней отнеслись так же, как к ученику-мужчине.
Княгиня улыбнулась уголком рта.
— Это я могу. Шепнуть, — она произнесла это слово с легкой иронией, явно передразнивая меня. — Считайте, что Анна уже под моим негласным покровительством. Сазикову передадут, что девушку не стоит гнобить.
Я выдохнул — кажется, впервые за последние несколько минут.
— Благодарю.
— Не стоит. Мне нравятся такие истории: девушка, которая не желает сидеть за пяльцами, а берется за ремесло. Это освежает.
Потом она откинулась в кресле и дала понять, что тема исчерпана. Однако у меня еще было о чем с ней поговорить. Поэтому я поспешил вставить слово до того, как мне недвусмысленно укажут на дверь:
— Есть еще одно дело, которое в полной мере в одиночку я не потяну. Я хотел бы поговорить о двигателе нового типа.
— О двигателе? — удивилась княгиня. — Что ж, рассказывайте…
— Представьте: компактный двигатель, работающий на жидком топливе. Его можно ставить почти куда угодно: на экипажи, на лодки, на станки. Это как паровая машина, только гораздо меньше, легче и проще в обслуживании. Один такой двигатель, запущенный в серию, способен изменить все — и транспорт, и производство, и армию. Это не прожект, это… новое слово в технике, которое изменит мир.
Я замолчал. Елена Павловна слушала внимательно, но выражение ее лица мне не нравилось — оно было слишком спокойным, почти равнодушным. Я уже видел подобное — так Елена Павловна скрывала свое раздражение.
— Вы не хуже меня помните, что сказал вам император, — произнесла она, и каждое слово было произнесено веско, чтобы я точно все расслышал правильно. — Не распыляться.
— Я помню…
— И тем не менее думаете о каком-то двигателе?
— Я не сам строю двигатель, — я позволил себе чуть более резкий тон, чем обычно, но сейчас это было оправданно: я защищал не просто идею, а то, что считал жизненно важным. — Это делает инженер — Виталий Степанович Костович. Я лишь подал ему идею и контролирую, чтобы все шло в верном направлении. Это разные вещи — разрабатывать самому и направлять разработку. Думаю, вы понимаете это лучше меня.
Княгиня молчала. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я не отводил глаз. Пауза затягивалась, но я не спешил ее нарушать — знал, что сейчас она взвешивает мои слова и решает, стоит ли этот аргумент того, чтобы отступить от прямого указания императора.
— Допустим, — сказала она наконец. — Подать идею, не тратя на нее все силы, в этом есть смысл. Государь велел вам не распыляться на другие дела в ущерб проекту. Но если двигатель не мешает основной работе… — она сделала жест ладонью, словно отпуская что-то на волю, — такое положение дел я приму. И даже, пожалуй, пойму.
Я почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Елена Павловна, заметив это, чуть усмехнулась.
— Не расслабляйтесь раньше времени. Когда двигатель будет готов — покажете мне. Тогда и подумаем о практическом применении. Вы упомянули промышленный выпуск — это серьезный шаг. Требующий средств, связей и разрешений. Но это разговор будущий. Пока — работайте. И над проектом, и над двигателем. Я буду ждать.
— Вы увидите, — сказал я. — Двигатель заработает.
— Не сомневаюсь, — ответила она и вдруг добавила почти тепло: — Вижу, вы из тех, кто заставляет вещи работать, Роман. Но помните: заставить вещь работать и пустить ее в широкое применение — разные умения. Первое у вас, кажется, получается. Второму еще предстоит научиться.
Она поднялась — на этот раз не плавно и величественно, а почти по-деловому, давая понять, что разговор окончен. На этот раз уж точно.
— До четверга, Роман. Жду вас с дамами.
Я поклонился. Елена Павловна вышла, и ее шаги стихли в коридоре.
А я еще минуту стоял у кресла, глядя на серый декабрьский двор за окном и ощущая, как внутри — впервые за день — что-то похожее на спокойную, расчетливую уверенность заполняет пространство, которое до того занимала одна лишь тревога.

----------

Глава 7

Глава 7
22 декабря 1859 года
Доходный дом, где живет Роман
Когда Настя проводила Романа, в доме сразу стало тихо — так часто бывает после отъезда важного человека. Она постояла у окна, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, потом поправила скатерть на столе — хотя та лежала ровно — и переставила вазочку с сухоцветом с подоконника на комод.
— Анастасия, — окликнула ее Александра от двери. Софья держалась за материнскую юбку и смотрела большими серьезными глазами. — Может, пройдемся? Погода ясная, а сидеть в четырех стенах — только себя изводить.
Настя обернулась. Александра стояла у порога, уже в салопе, и в ее голосе слышалась не просьба, а мягкое, почти сестринское участие.
— Да, наверное, ты права, — согласилась девушка. — Пойдем.
Они вышли втроем. Софья шагала между ними, то и дело поднимая голову, чтобы рассмотреть верхушки голых лип вдоль набережной. Небо над Невой стояло низкое, серое, но безветренное — редкий для декабря петербургский день, когда можно пройтись, не кутаясь до самых глаз.
Александра некоторое время молчала, потом заговорила — невзначай, будто вспомнила:
— Ты говорила, Роман Сергеевич должен был петь перед важными людьми. Перед адмиралом, кажется?
— Да, — Настя оживилась, почувствовав возможность хоть как-то заполнить тревожную пустоту внутри разговором о женихе. — Контр-адмирал Краббе был очень впечатлен, когда услышал песню Романа в Царицыне. Сказал, что у него талант особого рода — не просто голос, а умение задеть за живое. Потому мы и отправились в Петербург. Николай Карлович был уверен, что и его начальнику песня придется по вкусу. И не прогадал. Представляешь, его позвали к Великому князю Константину Николаевичу! И тому песни так понравились, что сегодня Роман поет перед самим императором.
Александра сбилась с шага. На мгновение лицо ее застыло — не от восхищения, а от чего-то более сложного, что мелькнуло в глубине глаз и тут же исчезло.
— Перед Его Императорским Величием? — переспросила она тихо.
— Да! — в голосе Насти прорвалась гордость, которую она сдерживала с самого утра. — Его Величество сам пожелал услышать песни Романа. Это… это огромная честь. Я так волнуюсь за него, просто места себе не нахожу. Потому и не могла дома усидеть.
Александра не ответила. Она шла, опустив голову, и Настя не сразу заметила, как изменилось выражение ее лица — оно стало замкнутым, словно ставни на окне захлопнулись.
— Александра Владимировна? — Настя тронула ее за рукав. — Саша? Что с тобой? Ты не рада за Романа?
— Нет, что ты, — Александра встряхнула головой, заставляя себя улыбнуться. — Я очень рада. Просто… задумалась.
Но Настя видела: улыбка вышла натужной. Мысли Александры блуждали далеко — а где, понять было трудно.
Сама Александра унеслась мыслями в прошлое. Она вспомнила Романа ребенком — робкого мальчика, который краснел, когда к нему обращались взрослые. Она помнила, как он прятался за материнскую юбку на семейных обедах и как его голос дрожал, когда тетушка просила прочесть стихи. И вот теперь — поет перед императором. «Взлетел», — подумала она и сама удивилась этому слову. Оно пришло откуда-то изнутри — точное и одновременно вызывающее изумление. И гордость, правда тут же погасшую — она давно не принадлежит ни Зубовым, ни Винокуровым. Чужая для них.
А потом пришла другая мысль.
Пусть она и чужая, но — кузина Романа. Изгнанная из семьи, с пятном на имени, которое даже годы нужды и тихой жизни не отмыли. Если в свете узнают… а они узнают — в Петербурге тайны живут недолго, их разыскивают, как фокусники в цирке отыскивают спрятанную карту. Если кто-нибудь свяжет ее с Романом — репутация юноши, которая сейчас взлетает к самому потолку Мраморного дворца, рухнет.
И тогда он возненавидит ее. И будет прав в этой ненависти: она, пусть и невольно, смешает ему все планы.
Софья дернула ее за руку — показала на ворону, которая сидела на фонарном столбе и чистила клюв о чугунный завиток. Александра рассеянно кивнула дочери, а в голове уже стучало: «Уйти. Уйти сейчас, пока не поздно».
— Александра, ты вся побледнела, — голос Насти пробился сквозь пелену. — Ты так переживаешь за Романа?
«Она не понимает», — осознала Александра. Настя приписала ее состояние тревоге за выступление. Что ж, пусть так. Правды она пока не готова была открыть.
— Да, переживаю, — ответила девушка слабым голосом. — Все-таки перед самим императором…
— Не волнуйся, — Настя взяла ее под руку — жест, который должен был утешить, но Александре стало только хуже. — Роман уже выступал перед высшим светом, он знает, как себя подать. Он справится. Вот увидишь.
Александра смотрела на нее и думала о том, как легко Настя говорит «справится» — и как она сейчас далека от истинной причины ее тревоги.
Настя не понимала. И Роман не поймет. Они оба — хорошие, добрые люди, которые приютили ее и Софью, не задавая лишних вопросов. Они не заслужили, чтобы их втягивали в ее беду.
Но как уйти?
Взять и исчезнуть без объяснений? Невозможно. Настя начнет искать, Роман — тем более. Александра из слов Насти успела сделать «портрет» своего кузена. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Он начнет выяснять, поднимет связи, какие у него есть, и тогда ее тайна раскроется именно так, как она боится больше всего: с шумом, с пересудами, с неизбежным ударом по его положению.
Да и куда идти? С пятилетней девочкой на руках, без денег, без протекций?
Девушка вспомнила прошлую зиму. Муж умер в пятьдесят восьмом, оставив ее одну с ребенком в холодной квартире на Васильевском. Тогда она стучалась в каждую дверь, искала любую работу — хоть швеей, хоть прачкой. Но ее не брали: молодая вдова с ребенком, без рекомендаций, с лицом, которое у каждого второго хозяина вызывало не профессиональный интерес, а нечто иное, на что она идти не собиралась. Последний месяц до встречи с Романом они с Софьей почти голодали. А если бы не денежная помощь от брата, то никакого «почти» и не было бы.
Нет. Одна она не вытянет. Снова.
— Мама, смотри! — Софья потянула ее за руку, указывая на витрину кондитерской, где золотились за стеклом пирожные.
— Да, милая, красиво, — проговорила Александра, но глаза ее смотрели сквозь витрину.
Настя заметила этот интерес и купила девочке и себе по пирожному. Она и Александре предлагала, но та рассеянно покачала головой.
Так они и шли дальше — Настя, успокоенная тем, что утешила подругу; Софья, глазеющая по сторонам и смакующая угощение; и Александра, в голове которой тяжело ворочалась одна-единственная мысль: «Как уйти, чтобы не навредить?»
Ответа не было.
Роман вернулся к вечеру. За окнами уже сгустилась темнота, когда раздался стук его каблуков в прихожей — быстрый, решительный, словно он ничуть не устал.
Настя сорвалась с места, едва услышала, как поворачивается ключ. В комнате, где они с Александрой сидели у камина, она протомилась последние два часа, бесцельно перебирая спицы и не связав ни одной петли.
— Ну что? Как все прошло? — она обхватила его за плечи, заглядывая в лицо. — Ты так долго! Мы уже извелись.
Роман улыбнулся — устало, но с тем особым блеском в глазах, какой бывает у человека, пережившего важное событие и оставшегося им довольным.
— Выступление прошло прекрасно, — сказал он, снимая перчатки и передавая их Насте. — Его Величество слушал очень внимательно. И песни ему понравились.
— Слава Богу! — выдохнула Настя и, не сдержавшись, поцеловала его в щеку. — Я так боялась! А что он сказал? Он что-нибудь говорил?
Александра стояла чуть поодаль, у двери гостиной, и молча наблюдала за этой сценой. На лице ее застыла та же натянутая улыбка, с которой она вернулась с прогулки. Роман заметил ее и кивнул, но расспрашивать не стал — сейчас он был полон новостей.
— Выступление — это не главное, — продолжил он, проходя в гостиную и опускаясь в кресло. — Главное — что поручение от Елены Павловны принял император.
— То есть как это — принял? Что за поручение? Это те бумаги, над которыми ты корпел несколько дней? — Настя села напротив, подавшись вперед.
Кивнув, Роман принялся рассказывать. Не вдаваясь в подробности аудиенции, которые касались его собственных промахов, он изложил суть: да, у него было поручение от Великой княгини, да государь о нем узнал и дал срок — полтора месяца на разработку проекта. Если все получится, последствия могут быть весьма серьезными.
— Я могу не просто повлиять на развитие страны, — говорил Роман, и голос его зазвучал глубже, тверже, — но и получить хорошую должность при дворе.
Александра вздрогнула. Должность при дворе.
— А ты этого хочешь? — спросила Настя. — Быть при дворе?
Роман помолчал и тяжело вздохнул.
— В том-то и дело, что изначально не хотел. Думал, приму поместье от отца, буду заниматься хозяйством. Писать песни для себя, а не для салонов. Но теперь… — он развел руками. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Упустить его — значит предать самого себя. То, что я могу сделать сейчас, в Петербурге, в деревне не сделаешь. А должность при дворе — это лишь средство. Не цель, а средство. Если получится, то и наше имение станет развиваться семимильными шагами.
— Значит, ты согласишься? — тихо спросила Настя.
— Пожалуй… да, — как будто все еще ведя внутренний диалог с самим собой, медленно кивнул юноша. — Если доведу проект до конца, и он будет принят. Но это еще не решено. Полтора месяца — срок жесткий. Всякое может случиться.
Повисла короткая пауза. Настя встала, подошла к нему и положила руку на плечо — молча, без слов, просто давая понять, что она рядом. Роман накрыл ее ладонь своей, и на секунду в комнате стало тепло и спокойно.
Александра смотрела на них и чувствовала себя лишней.
— Завтра нас ждут в салоне Елены Павловны, — сказал вдруг Роман, поворачиваясь к ней.
Александра не сразу поняла, что парень обращался к ней.
— Нас?
— Тебя, Анастасию и меня, — подтвердил он. — Великая княгиня пригласила всех троих. Там будет Самарин — мой куратор по проекту. Хорошая возможность поговорить с ним в неформальной обстановке.
Александра почувствовала, как холодеют пальцы. Салон. Высший свет. Елена Павловна, Самарин — имена, от которых у нее перехватывало дыхание.
— Я не могу пойти, — выговорила она быстро, а мысли судорожно заметались, ища подходящий повод для своего отказа. — Софья. Мне не с кем оставить девочку.
Роман отмахнулся:
— Это не проблема. Я договорюсь с женой домовника — она посидит с Софьей один вечер. К тому же для того мы тебя и нанимали — иначе как Анастасия сможет сопровождать меня в этот вечер?
Александра содрогнулась. Действительно. Ведь ее наняли, как компаньонку для сопровождения. Не служанкой или кухаркой какой. А тут она отказывается выполнять условия их контракта. Потому для Романа действительно «не проблема» — пригласить няньку, взять невесту и ее, Александру, под руку и отправиться в салон. Он не понимает. Да и откуда ему понять?
Ей придется стоять среди гостей, улыбаться, отвечать на вопросы. А вопросы будут — она слишком хорошо знала свет, даже тот его уголок, где успела побывать до своего изгнания. Дворяне обожают загадки. Молодая женщина, компаньонка невесты, появляется в салоне Великой княгини — кто она? Откуда? Какого рода? И если ответы окажутся туманными — а они будут туманными, потому что правду она сказать не может — интерес разгорится только сильнее. Начнут копать. В Петербурге новости расходятся сами, без помощи почты. Через неделю — от силы через две — вскроется все ее прошлое. А дальше — цепочка, которую она уже прокрутила в своей голове днем, во время прогулки. Позор. Удар по его репутации. Крах.
Девушка подняла глаза на Романа. Он сидел в кресле — уставший, довольный прошедшим днем, строящий планы на будущее. Рядом стояла Настя, положив руку ему на плечо. Оба смотрели на нее с недоумением, искренне не понимая, почему она так себя ведет. И тогда Александра решилась.
— Роман Сергеевич, — голос девушки прозвучал тихо, но твердо. — Мне нужно вам кое-что сказать.
Юноша переменился в лице — не испугался, но насторожился. Почувствовал тон.
— Я слушаю.
Александра глубоко вздохнула. Слова, которые она готовила весь день, вдруг показались деревянными, неповоротливыми. Но других не было.
— Я ваша кузина, — сказала она. — Моя мать — Софья Александровна Зубова, ваша родная тетя. Я была изгнана из семьи. Мой муж был простолюдином, он умер, и с тех пор я пыталась выжить одна, с ребенком. Вы не знали, кого приютили. Простите, что не сказала ранее.
Ну вот и все. Слова сказаны. Что будет дальше — одному богу известно, но и держать все в себе дальше Александра не посчитала правильным.
Она замолчала. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине трещит полено.
— Я понимаю, что мое присутствие рядом с вами угрожает вашей репутации, — продолжила она, видя, что Роман с Анастасией с изумлением смотрят на нее и молчат. Это тяготило девушку, и она постаралась донести те мысли, что витали в ее голове весь день. — Я готова немедленно уйти. Прямо сейчас, если нужно. Вы и Анастасия были ко мне невероятно добры, и я не хочу платить вам за эту доброту тем, что разрушу ваши планы.
Под конец ее речи голос Александры совсем потух, не в силах произнести хоть слово больше. И она замолкла, стоя перед ними — прямая, бледная, с глазами, в которых не было слез, но была решимость человека, который уже все для себя решил.
* * *
Слова Анастасии вызвали во мне бурю эмоций, но я молчал. Не потому, что нечего было сказать — слов как раз хватало. Их даже было слишком много, а потому — ни одно из них не годилось. Сейчас во мне говорили чувства, а не разум, что не лучший советчик в таких делах.
Александра стояла передо мной, выпрямившись, будто перед строем, и смотрела мне в глаза с испугом и одновременно — решимостью. Она сделала шаг, пожалуй, один из самых трудных в своей жизни, и теперь ждала последствий своей откровенности. Она была готова уйти, исчезнуть, раствориться в петербургской сырости — и не ждала от меня ни пощады, ни возражений. Ждала приговора.
А я вспомнил Анну.
У нее была та же самая прямая спина. Тот же голос — тихий, но без дрожи. «Я ухожу, потому что мешаю вам с Настей». Анна тоже смотрела мне в глаза и тоже не ждала, что я начну спорить. Я и не стал — не потому, что был с ней согласен, а потому, что в ее взгляде, помимо решимости, горело что-то еще. Желание перерасти себя. Вырваться из плена собственного убеждения, что она — помеха, проклятие, гиря на чужих ногах. Я отпустил Анну не из равнодушия — я дал ей шанс пройти этот путь самой. Убедиться, что «пророчество» — всего лишь слово одной бабки и верить ему нет никакого смысла.
Сейчас передо мной стояла другая девушка. И случай был другой.
Да, Александра тоже говорила о том, что может повредить моему положению. И да, в чем-то она была права: моя репутация сейчас — это струна, натянутая между императорским кабинетом и салоном Елены Павловны, и лишний узелок на этой струне мог ее порвать. Но Анна уходила, когда все уже случилось. Когда уже был случай с Милашиным, опираясь на который она решила, что является помехой. Когда страх не от возможности, а от конкретного события довлел над ней. А здесь — ничего еще не произошло. Александра только призналась. Завтра — салон, послезавтра — чей-нибудь чужой язык, но сегодня, в этой комнате, у камина, еще можно было что-то решить.
А главное — на руках у нее была Софья.
Маленькая, серьезная и временами смешная девочка. Александра отвечала не только за себя. Она не могла просто взять и уйти — потому что за ней шел ребенок. И если я сейчас кивну, соглашусь с ее решением, я, по сути, вытолкну за дверь их обеих. В декабрьский Петербург, без денег, без имени, без защиты. Хотя денег-то я могу и дать, но они будут лишь временным подспорьем.
Она не справится — я видел это по ее лицу. Не потому, что слабая, а потому, что уже пробовала и почти утонула. Я слышал их разговор с Настей через стенку, когда она только пришла в наш дом. И сейчас наша квартира была для нее не прихотью, а соломинкой, за которую она держалась обеими руками. И я должен был эту соломинку убрать? Из-за сословных предрассудков, которых у меня отродясь не водилось?
Я вспомнил слова тети и ее мужа. О том, что их дочь вышла по любви за простолюдина, и им пришлось вычеркнуть ее за это из рода. Для них она умерла. И тогда я принял это, так как не видел Александру и ее дочь, да и был безгранично далек от своей кузины. Во всех смыслах. Но сейчас, когда она стоит передо мной… Я не видел в ее поступке ничего дурного. Как говорится — «любовь зла». И если моя кузина нашла счастье с человеком не своего круга — что ж, значит, у этого человека было то, чего не нашлось у десятка титулованных женихов.
Я не вижу причин прогонять Александру, но как быть с салоном?
Завтра Елена Павловна ждала нас троих. Если не брать с собой Александру, то и Настя будет вынуждена остаться дома. А ведь я сам, вот этими руками, выстраивал в уме великой княгини цепочку: сначала приходил в ее салон с двумя сестрами, но потом одна из них ушла, и я пообещал прийти с невестой и ее компаньонкой. Перекраивать наш состав на ходу? Великая княгиня — женщина ума острого и любопытства неуемного. Она не удовлетворится общими фразами. Почему Роман Сергеевич сначала заявил, что будет с двумя дамами, а потом пришел один? Почему сестра невесты уехала так внезапно? Что за компаньонка такая, которую то обещают, то не приводят? Она спросит — не из злого умысла, а из чисто женского, великокняжеского интереса к чужой жизни. И тогда мне придется либо врать, либо уходить от ответа, либо говорить правду. Убедительно соврать я не смогу. Уходить от ответа перед Еленой Павловной — все равно, что играть в шахматы с гроссмейстером, имея за душой только знание, как ходит пешка. Успел убедиться при первой нашей встрече. А правда означала вытащить на свет прошлое Александры — со всеми непредсказуемыми последствиями.
Но все же это не было поводом прогонять ее прямо сейчас. Проблема — да. Препятствие. Но не причина для подлости.
Я посмотрел на Настю. Она стояла у моего кресла, все еще не убрав руку с моего плеча, и в ее глазах читалось не осуждение, а растерянность пополам с состраданием. Она узнала правду только что, как и я, и еще не успела понять, как к ней относиться. Но я знал Настю: ее первым порывом было не судить, а пожалеть.
Александра ждала. Молчание затянулось, но я не мог заговорить сразу — мне нужно было додумать. Я еще не знал, что делать. Знал только, чего делать не стану.
Поднявшись с кресла, я подошел к ней — не вплотную, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы она видела: я не отстраняюсь.
— Александра, — сказал я и сам заметил, что голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — От меня вы можете не ждать подлости. Я не прогоню вас из дома за то, что вы полюбили человека ниже по званию, и уж точно не стану попрекать прошлым, о котором вы рассказали сейчас, а не раньше, — я помедлил, подбирая слова. — Да, ситуация непростая. Мне нужно подумать — спокойно, без горячки. Как быть дальше, что говорить завтра, как нам всем не наломать дров. Но пока я думаю, вы с Софьей остаетесь здесь. Это не обсуждается.
Александра часто заморгала. Ресницы у нее были светлые, почти прозрачные, и я вдруг заметил, как сильно она за этот вечер осунулась.
— Идите к себе, — добавил я. — Софья, наверное, уже спит. Утро вечера мудренее.
Она кивнула — все еще молча, но в этом молчании уже не было того стального напряжения, с каким она стояла минуту назад. Что-то отпустило.
Александра вышла. В коридоре прошелестели ее шаги, потом хлопнула дальняя дверь, и в доме снова стало тихо.
Я опустился обратно в кресло и уставился в камин. Полено, которое трещало еще недавно, уже развалилось на угли; они дышали ровным оранжевым жаром, и в этом дыхании было что-то гипнотическое.
Настя молча села рядом — не с вопросами, не с упреками, просто села, положив руки на колени. Я взял одну ее ладонь в свою, и мы какое-то время сидели так, глядя в огонь.
— Ты правильно сказал, — произнесла она наконец. — Ей нельзя уходить.
— Я знаю, — отозвался я. — Но и оставить все как есть — тоже нельзя.
Завтрашний салон вставал передо мной во всей отчетливости. Приду один, и Елена Павловна заметит. Спросит. И в этот момент мне придется либо выдать Александру с головой, либо сплести такую ложь, которая не порвется через день.
Я знал, что делать с проектом, который ждет меня через полтора месяца. Я знал, о чем поговорить с Самариным завтра, и понимал, как выстроить разговор с императором, если он даст мне еще одну аудиенцию. Но как уберечь кузину — и при этом не разрушить собственное будущее — я пока не знал.
Ответ должен был найтись. До завтрашнего вечера. А сейчас… лучше и впрямь тоже поспать. Уж слишком длинным и насыщенным на события оказался этот день.

----------

Глава 8

Глава 8
23 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Проснулся я затемно, как привык за последние месяцы. За окном еще только угадывался серый рассвет, но в комнате было тепло, и, полежав с минуту, глядя в потолок, я решительно откинул одеяло.
Вчерашний разговор не отпускал. Он ворочался где-то на границе между сном и явью всю ночь, и теперь, при свете наступающего дня, я все еще не знал, что со всем этим делать. Но утро требовало движения, а движение всегда помогало думать.
В гостиной, куда я вышел в рубахе и свободных штанах, уже горела лампа. Настя стояла у окна и, увидев меня, улыбнулась чуть смущенно, как улыбается человек, который тоже плохо спал, но не хочет этого показывать.
— Ты снова раньше меня, — сказал я, становясь на середину ковра. — Смотри — не привыкни, — пошутил я неуклюже.
— Плохо спалось, — отозвалась она.
Я не ответил. Привычно размял плечи, шею, сделал несколько медленных наклонов — тело откликалось с готовым, еще вчерашним теплом. Настя встала рядом, повторяя движения. Возможно, это станет нашей привычкой: она хоть и посмеивалась раньше над моими «крестьянскими», как она говорила, упражнениями, но в последние дни исправно делала их вместе со мной.
В дверях послышался шорох, и в комнату бочком проскользнула Софья. Заспанная, в ночной рубашке до пят, с примятыми волосами. Она остановилась у кресла и серьезно уставилась на нас.
— Можно я с вами? — спросила девочка тихо.
В прошлый раз она не спрашивала. Но видимо своим детским чутьем уловила, что что-то изменилось в воздухе, и стала более робкой.
— Конечно, можно, — Настя поманила ее рукой. — Иди сюда, становись рядом.
Софья подошла и встала так, чтобы видеть нас обоих. Лицо у нее было сосредоточенное, как у щенка, который учится новой команде. Я начал с простых движений: подъем рук, наклоны, повороты. Девочка старательно повторяла, пыхтя и хмуря брови, и это было до того потешно, что на миг я забыл о вчерашнем.
— Руки выше, Софья, — подсказывал я, не сбиваясь с ритма. — Вот так. А теперь приседаем.
Она приседала, держа спину прямо, как я показывал, и пару раз чуть не завалилась. Настя тихо смеялась, но так, чтобы не смущать девочку.
— У тебя получается, — ободряюще сказала Настя, и Софья расцвела от этой похвалы.
После зарядки я отправился умываться, а когда вышел к завтраку. Александра уже сидела за столом. Вид у нее был бледный, под глазами залегли тени, но держалась она ровно — так же, как вчера, когда говорила о своем прошлом. Увидев меня, она опустила взгляд в тарелку.
Завтрак прошел почти в молчании. Настя, чувствуя натянутость, несколько раз пробовала завязать легкий разговор — о погоде, о том, что Софья сегодня удивительно бодрая. Я отвечал односложно, Александра и того меньше. В голове же моей с каждым глотком остывающего чая все отчетливее вырисовывалась одна мысль.
Скрыть правду от Елены Павловны надолго не получится. Да, наверное, и не стоит. Вчера я это понял, а за ночь успел додумать: лучше самому первым все рассказать. Не выложить все подряд, а подать так, как нужно мне — не как скандальную историю, а как обстоятельство, с которым мы вынуждены считаться. И уж точно не привозить Александру в салон прежде, чем великая княгиня узнает от меня то, что я сочту нужным.
Решение пришло еще до того, как я допил чай.
— Я поеду в Михайловский дворец заранее и один, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — В обед.
Настя подняла глаза. Александра напряглась, но не посмотрела на меня.
— Я поговорю с Еленой Павловной наедине, — продолжил я. — И уже после этого решим, стоит ли вам приезжать в салон.
— А если она спросит, почему ты без нас? — тихо спросила Настя.
— Обязательно спросит, — кивнул я. — Но что-то таить именно от нее нет смысла. Я смогу ее убедить, чтобы история Александры не вышла дальше этих стен и ушей Ее Высочества. По крайней мере, я постараюсь.
Повисла пауза. Александра так и не подняла взгляд, но я видел, как дрогнули ее пальцы, лежавшие на скатерти.
— А если она не захочет нас видеть после твоего рассказа? — спросила она едва слышно.
— Тогда останетесь дома, — ответил я спокойно. — Зато это исключает неприятные неожиданности для нас. Сначала поговорю я, и только потом приедете вы, если Елена Павловна даст добро. Так будет честнее для всех.
Обе молчали. Настя кивнула медленно, как бы соглашаясь с неизбежным. Александра сжала губы, но тоже едва заметно наклонила голову.
— Хорошо, — выговорила она. — Спасибо, что не гоните нас… не сейчас.
— Я не подлец, — сказал я, поднимаясь. — И чем скорее я узнаю, насколько все сложно, тем быстрее мы поймем, как быть дальше.
До обеда оставалось еще несколько часов, и я не собирался терять их даром. Прежде чем собираться во дворец, я прошел в кабинет, сел к столу и выдвинул ящик, где лежала чистая бумага.
Телефон.
Эта идея пришла мне в голову на днях, да так и засела там. И очень хотелось воплотить это удобство в жизнь уже здесь. Но я не инженер, и моих знаний хватало лишь на общее устройство: звук — это колебания воздуха, их можно превратить в колебания электрические, а затем обратно. Металлы проводят ток, угольный порошок меняет сопротивление под давлением. Все эти воспоминания о принципах работы телефона, стали следствием работы подсознания. Где-то я что-то слышал в прошлой жизни, читал в разных блогах или мимолетно ухватил из передачи по телевизору. Факт в том, что мой мозг, пытаясь решить задачу с чего бы начать, сейчас выдавал все в виде смутных образов и воспоминаний. Но для нынешнего, 1859 года, даже такие обрывки могли стать откровением. Той точкой отсчета, с чего начнется работа над конкретным техническим прибором.
Я уже говорил с Костовичем и знал, к кому обращусь с этой темой. Потому первым делом написал записку Шпаковскому и назначил встречу на завтра, на раннее утро. Писал коротко, без лишних слов: есть разговор о техническом деле, которое может быть вам интересно. Просил не отказать и назначить время.
Запечатав записку, я кликнул Тихона. Тот явился быстро, словно ждал за дверью.
— Отвези это инженеру Шпаковскому, — сказал я, протягивая конверт и продиктовав адрес. — Дождешься ответа. Если не застанешь — приткни записку к двери и возвращайся.
— Будет исполнено, барин, — кивнул Тихон и исчез так же быстро, как появился.
Я проводил его взглядом и снова повернулся к столу. Пока он будет в дороге, у меня есть время привести в порядок все, что я помню о телефонной связи.
Достав чистый лист, я макнул перо в чернила и замер на секунду, собирая мысли. Потом вывел сверху: «О передаче речи на расстоянии посредством электричества».
Мысль, что все это я сейчас пишу для человека, который, возможно, станет первым изобретателем телефона на два десятка лет раньше, чем это случилось в моем прежнем мире, заставила сердце биться чаще. А затем я принялся записывать.
Писал я быстро, боясь упустить мысль, и перо то и дело цеплялось за бумагу. Первым делом я записал сам принцип: речь — это колебания воздуха. Если перед ртом говорящего поместить тонкую перепонку, звуковые волны заставят ее дрожать. Эту дрожь можно передать другой перепонке на расстоянии через электричество. Я смутно помнил, что ток в проводе должен заставлять мембрану в приемнике колебаться с той же частотой, и тогда из нее снова родится звук.
Слова ложились на бумагу неровно, иногда я зачеркивал целые фразы и писал их заново. В голове всплыло слово «угольный микрофон», но я не был уверен, что правильно понимаю его устройство. Кажется, угольный порошок под давлением менял сопротивление, и это позволяло превращать колебания в электрический сигнал. Я так и записал: между угольной пластинкой и тонкой металлической мембраной насыпан мелкий угольный порошок; когда мембрана колеблется, порошок то сжимается, то ослабляется, и ток меняется.
Рука остановилась. Я подумал: а как все это объяснить инженеру так, чтобы он не счел меня фантазером? Шпаковский — человек практический, он привык иметь дело с металлом и чертежами. Когда я рассказывал ему о двигателе, то упор делал на то, что прототип уже построен. Не мной, но это было и не важно. Я верил в то, что говорю, верил, что двигатель можно создать прямо сейчас, чуть ли не на коленке. С телефоном ситуация иная. Тут такой убежденности у меня нет, и инженер это обязательно почувствует. Значит, действовать нужно иначе, подводить к мысли о возможности такого изобретения исподволь. Спросить, возможно ли вообще передать звук по проводу, и не подсказать ли ему идею? Нет, Шпаковский не из тех, кто любит загадки. Ему нужен ясный разговор. Придется изложить принцип, но не как единственно верное решение, а как некий опыт, из которого может вырасти нечто большее.
Я сделал пометку на полях: «Говорить осторожно. Сначала испытать на простом опыте». И продолжил записывать.
Про провод. Медная проволока проводит ток, это я знал твердо. Нужна батарея — источник постоянного тока. В качестве источника подойдет совсем слабый, лишь бы его хватало, чтобы ток шел по проводу и в приемнике двигал мембрану. Я набросал простейшую цепь: батарея, провод, передающая часть с угольным микрофоном, приемная часть с катушкой и железным сердечником. Наверное, катушка и сердечник — это то, что нужно: когда ток меняется, магнитное поле дергает сердечник, он ударяет о мембрану, и она рождает звук.
Я откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Получалось грубо, с пробелами, но все же это был не просто набор слов, а схема мысли, с которой можно идти к инженеру. Кое-что я, конечно, напутал, а чего-то не знал вовсе — например, как именно сделать так, чтобы звук был разборчивым, а не превращался в монотонный гул. Но я и не собирался собирать телефон собственными руками. Мое дело — дать направление, а дальше пусть думает человек, который понимает в железе и электричестве больше меня.
Я взял еще один лист и переписал все начисто, уже спокойнее, расставляя по местам фразы. Отдельно выписал вопросы, которые хотел задать Шпаковскому: как добиться усиления сигнала, возможно ли передать речь на большое расстояние без потери разборчивости, какую батарею лучше взять для первых опытов. Пусть это будут его задачи — я не должен выглядеть всезнайкой. Да и не получится мне им выглядеть — не с теми обрывками знаний из прошлой жизни, что витают в моей голове.
Закончив, я сложил листы по порядку, вложил в папку и убрал во внутренний ящик стола. Вот теперь я готов к завтрашней встрече со Шпаковским.
Из-за двери послышались шаги. Вошла Настя, остановилась на пороге зала, не решаясь переступить.
— Ты скоро? — спросила она, окинув взглядом разложенные на столе чернильницу и перья. — Уже скоро полдень. Ты говорил, что поедешь в обед.
— Почти готов, — ответил я, поднимаясь. — Осталось только переодеться.
— Роман, — Настя переступила порог и подошла ближе. В сером свете из окна лицо ее показалось мне бледным, но в глазах горела все та же решимость, с которой она вчера слушала Александру. — Я хотела спросить… Что ты скажешь великой княгине? Об Александре?
Я взял ее за руку.
— Скажу правду. Или, по крайней мере, ту ее часть, которая позволит нам не лгать. Мне нужно, чтобы к вечеру она знала: с нами в салон может прийти женщина, которую свет однажды отверг. Если она сочтет это невозможным, вы останетесь дома.
— А если она рассердится?
— Значит, рассердится. Это все равно лучше, чем привезти Александру и смотреть, как ее будут разбирать по косточкам. И гнев Елены Павловны на мне точно не отразится после нашего разговора, ведь я не поставлю Ее Высочество в неловкое положение, а предупрежу об Александре заранее.
Настя помолчала, потом кивнула.
— Ты прав. Только не задерживайся там. Мы будем ждать.
Я привлек ее к себе на секунду, почувствовал, как она прижимается лбом к моему плечу, и отпустил.
— Поезжай, — сказала она тихо. — А то эта неизвестность хуже любого приговора.
— Я постараюсь не затягивать с ответом для вас.
Я вышел из кабинета, оставив Настю стоять у стола, где еще пахло чернилами и воском от запечатанного конверта. Впереди был разговор, от которого зависело многое.
* * *
Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов
Отто фон Бисмарк сидел у окна и медленно пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Утро за стеклом стояло серое, безветренное; над Невой висел мутный декабрьский туман, и свет вливался в кабинет ровно, без резких теней. Прусский посланник давно привык не придавать значения петербургской зиме, но сегодня он смотрел на нее дольше обычного. Мысли его все еще были заняты вчерашним вечером.
Он побывал в Мраморном дворце. Присутствие там русского императора — вот что стало настоящим поводом для поездки. Бисмарк редко утруждал себя просмотром выступлений, о которых ходили лишь смутные разговоры в гостиных, но пренебрегать событием, где вот-вот мог появиться Александр, было бы нерасчетливо.
Бисмарк отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце. Он не считал, что потратил вечер впустую. Напротив, теперь у него в руках была важная информация, какую редко можно добыть из официальных отчетов. Запрос на патриотические песни в России, как он убедился вчера, существовал не только в армейских низах и не только в провинции. Он прозвучал в зале, где сидел император, и это означало, что идея воспевать славу русского оружия получила высочайшее одобрение. Мотив песен был прост, слова запоминались быстро, а значит, им недолго останется кружить по светским салонам. Вырвутся за их пределы — а для этого есть все шансы — и лягут на народную память, как зерно в подготовленную почву.
Бисмарк поднялся, прошелся по кабинету, остановился у камина. Огонь горел слабо, но комната и без того была теплой. Мужчина сцепил за спиной руки и смотрел на пламя, продолжая мысленно рассуждать.
Такой певец, как вчера, мог сослужить России не хуже целого газетного департамента. Пока он пел перед господами, господа аплодировали. Стоит тем же песням зазвучать в трактире, на ярмарке, в казарме — и появятся ростки реваншизма, которых сейчас, после Крымской войны, в русском обществе на удивление мало. Или, вернее, они слишком разрозненны, слишком растерянны, чтобы считаться силой. Простой мотив, цепкий припев, знакомый сюжет о победах — этого бывает довольно, чтобы разрозненные чувства стали общим настроением.
«Сегодня это хорошо для Пруссии, — подумал Отто фон Бисмарк. — Ослабленная Россия, которая все еще зализывает раны, опасности не представляет. Зато нужна нам против Австрии в горизонте двух-трех лет. Но через десять-двадцать лет, если эти песни пустят корни, если они станут голосом молодого поколения, все может обратиться против германских интересов».
Он вернулся к столу и взял чашку, но кофе уже остыл. Сделав глоток, поморщился и отставил ее.
Мысль перешла к другому, более тревожному обстоятельству. После выступления император позвал солиста к себе. Юноша ушел за государем и в зал к гостям уже не вернулся. А ведь Бисмарк видел, сколько людей желало поговорить с певцом. И пока его ждали, мужчина успел узнать отношение гостей Константина Николаевича к услышанному творчеству, да и о самом юноше кое-что узнать, пусть и крайне мало. Здесь больше всего информации дали члены его труппы, которые никуда не делись. И вот их никто на разговор не вызывал, что значило — речь у императора с юношей идет не о песнях. Что интриговало безмерно.
А утром Бисмарку шепнули: приватный разговор с императором не стал последним в тот вечер. Певец затем долго беседовал с великой княгиней Еленой Павловной. О чем — можно было только догадываться, но сам факт такой беседы выводил юношу за рамки обычного баловня салонов. Император не беседует с залетным тенором ради вежливости, и Елена Павловна не тратит вечер на человека, чья ценность ограничивается приятным голосом.
За этим стоит нечто большее. Возможно, игра, о которой Бисмарку еще не доложили. Возможно, новый инструмент при дворе — молодой, гибкий, умеющий управлять настроением зала. Такие люди быстро поднимаются к тем, кто принимает решения.
Мужчина прошелся к окну и, достав часы, взглянул на циферблат. Приглашение в салон Елены Павловны для дипломата его уровня — не трудность. Одно слово, короткая записка — и к вечеру место среди гостей будет обеспечено. Великая княгиня не откажет прусскому посланнику. Оставалось решить, стоит ли ехать?.., но он уже понимал, что стоит.
Салон давал возможность посмотреть на юношу в неформальной обстановке, когда лицо не скрыто за сценической маской, а разговоры не ограничены протоколом. Там видно, как человек держится среди чужих, что говорит, на кого смотрит, как откликается на вопросы. Иногда одного вечера в салоне бывает довольно, чтобы понять, с чем имеешь дело. И с кем юноша сам будет вести дела и речи, что тоже весьма ценно.
Бисмарк остановился у стола, оперся ладонями о его край и посмотрел на разложенные бумаги, но не видел их. Он прикидывал.
Если певец не явится, это будет означать, что вчерашний успех — лишь счастливый случай, а интерес к нему при дворе не так велик, как показалось. Тогда оценку прошедшему вечеру придется пересмотреть, а ночные размышления сдать в архив, как донесение, не подтвердившееся фактами. Если же юноша появится, если будет держаться свободно, если Елена Павловна окажет ему то же внимание, что и вчера… значит, быстрое возвышение не было случайным.
Бисмарк выпрямился и позвонил в колокольчик, вызвав слугу. Собираться еще рано, но нужно распорядиться заранее: написать короткое письмо в Михайловский дворец, намекнуть секретарю великой княгини, что прусский посланник будет рад провести вечер среди гостей. Это не просьба, а почти протокольная любезность, и отказа не будет. Когда решение принято, Отто фон Бисмарк действовал без сомнений.
* * *
Петербург. Особняк на Английской набережной
Всего в полста метрах от дома, где жил прусский посланник, находилась резиденция Великобритании. Собственного особняка у английского представителя британской миссии не имелось, для этого традиционно использовался съемный дом в престижном месте. И в нем сэр Джон Файнс Твислтон Крэмптон был озабочен схожими мыслями, что и его коллега.
Он выслушивал доклад, не прерывая. Мужчина стоял спиной к окну, из которого сочился тусклый петербургский день, и медленно крутил в пальцах костяной нож для бумаги. Доверенный человек, которого он много лет держал при себе именно ради таких утренних сведений, говорил негромко, размеренно, но каждое слово звучало, как выложенная карта на стол.
Вчера в Мраморном дворце пели. Не романс, не заезжую итальянскую арию, а песню, от которой, по словам очевидцев, в зале сделалась тишина, а после — взрыв. Взрыв, какого светские гостиные не слышали давно. Публика поднялась, дамы аплодировали, а офицеры переглядывались с выражением гордого воодушевления. Хуже всего, что это воодушевление не миновало и высших сановников.
Сэр Крэмптон положил нож на край стола. Сам он вчера не присутствовал — и не мог присутствовать. После восточной войны всякое появление британского дипломата на увеселительном вечере, где мог появиться русский император, стало затруднительным. «Коллеги» постарались на славу, оттирая британцев от ушей русского государя. Пришлось положиться на чужие глаза. И глаза эти видели достаточно.
Главное заключалось не в музыке. Главное — в реакции зала. Песня, способная воодушевить русскую армию и флот так, как она сделала это со столичной знатью, обладала силой, которую нельзя списывать на случайность. Воодушевленные армия и флот — это перестройка изнутри, новые порядки, другие командиры, иная выправка, а, следовательно, усиление России. А сильная Россия Британии не нужна. Впрочем, как и любая другая материковая страна, собравшаяся стать единой и крепкой, но это уже детали, которые нет нужды проговаривать вслух.
Крэмптон отошел от окна и принялся расхаживать по кабинету.
Если это новая политика в пропаганде России, то такое нужно рубить на корню. Но сперва, нужно было понять, кто за ней стоит, откуда явился этот певец, кем он вхож ко двору и как далеко тянется его связь с императором. Из куцых донесений известно лишь то, что прием организован братом Александра Второго. И песни тоже для флота звучали, а это — уже след. Но все же, надо понять, насколько опасен этот певец. Одно дело — провинциальный тенор, которому улыбнулись скучающие дамы и офицеры. Другое — человек, которого после выступления государь оставил для приватного разговора. О таких вещах не шептались бы из вежливости; о них говорят, когда уже чуют политику. Сможет ли молодой человек, о котором ему доложили, перекроить музыкальные вкусы в русском обществе? Сумеет ли создать новый центр для сбора творческой интеллигенции, неподконтрольный Британии и направленный на пользу России?
Сэр Крэмптон остановился у письменного стола и резким движением развернул карту европейской России, хотя смотреть на нее сейчас нужды не было. Перед глазами стоял не певец, а то самое общее настроение, которое заставило вчера подняться господ в эполетах. Сегодня они рукоплескали в зале. Через год их адъютанты могли бы распевать ту же песню в казармах, а через десять — на палубах. Британия не имела права допустить, чтобы в России появился человек, способный единым мотивом собрать разрозненные умы в нечто целое.
— Мне нужны сведения, — произнес Крэмптон, не оборачиваясь. — Все, что возможно: откуда он, чей протеже, какой дом снимает, с кем живет, кому пишет и кого у себя принимает.
Доверенный человек кивнул.
— Привлекайте, кого сочтете нужным, — добавил дипломат. — Тайная канцелярия здесь не дремлет, но и голодным людям всегда найдется заработок. Пусть смотрят за ним днем и ночью. Мне не нужна его биография для газет. Мне нужно знать, что он за человек, прежде чем решать, как с ним поступить.
Он произнес это спокойно, почти равнодушно, но в самом спокойствии было что-то тугое, как взведенная пружина. Пропаганда единой и сильной России — вот что таилось за выступлением. И если не остановить ее сейчас, пока она еще только прозвучала в салоне, потом придется иметь дело не с песней, а с армией, которая будет петь ее на марше.
Сэр Крэмптон опустился в кресло и сцепил пальцы. Дела этого дня отходили на второй план. Впереди были другие дела, важнее депеш и курьеров. Предстояло найти слабую нить, потянув за которую, можно было распустить весь клубок зарождающегося начинания.

----------

Глава 9

Глава 9
23 декабря 1859 года
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Я вышел из дома, когда часы показывали начало второго. День стоял серый, без солнца, и с Невы тянуло сыростью. Тихон подал карету, и я велел ехать к Михайловскому дворцу: не гнать, но и не мешкать.
Всю дорогу я прокручивал, как начну разговор. Не с порога же выкладывать все про Александру и наше родство. Сначала Елена Павловна должна сама убедиться, что я приехал не ради пустой любезности.
Дворец встретил тишиной парадных залов и запахом воска. Лакеи меня знали — чай, не первый раз здесь нахожусь — и проводили в малую гостиную, куда великая княгиня выходила к тем, кого принимала до начала приемов. Я остался один. Прошелся по ковру, остановился у окна, выходящего в еще голый сад. Слушал, как тикают часы на каминной полке.
Она вошла спустя десять минут, и я обернулся на звук шагов. Елена Павловна была уже одета к вечеру, но без той приветливой легкости, с какой встречала гостей. В руке она держала сложенный веер, взгляд — внимательный, без улыбки.
— Роман Сергеевич, — произнесла она, не садясь. — Не скрою, я удивлена. Обычно о визите предупреждают заранее, тем более в день салона. Надеюсь, вы оторвали меня от подготовки не ради пустяка. Иначе мое расположение к вам может быть омрачено столь необдуманным поступком.
Я поклонился. Впервые вижу неудовольствие на ее лице, но я готов был к этому.
— Ваше Императорское Высочество, по пустякам я не стал бы вас отвлекать. Мой приезд продиктован делом, которое касается сегодняшнего вечера.
Она прошла к креслу у камина и села, жестом указав мне на стул напротив. Я опустился, стараясь не выдать напряжения.
— Говорите, — приказала она коротко.
— Вчера, вернувшись домой, я узнал обстоятельство, о котором прежде не подозревал, — начал я. — У моей невесты недавно появилась компаньонка, как я упоминал вчера. Девушка достойная, образованная, но ее положение в свете… непростое. Она изгнана из рода за брак с простолюдином.
Елена Павловна чуть прищурилась, но не перебила.
— Я не знал этого, когда впервые зашла речь о том, чтобы она сопровождала Анастасию Петровну, — продолжил я. — Теперь же, перед сегодняшним салоном, я счел нужным предупредить вас. Если я приведу ее с собой, это может вызвать скандал. А скандал в вашем доме — последнее, чего я хочу.
Великая княгиня помолчала, поглаживая веер по колену.
— Вы правильно сделали, что приехали, — наконец сказала она. — Мне жаль эту девушку. Судьба ее, судя по вашим словам, незавидная: род от нее отрекся, свет отвернулся. Я не принадлежу к тем, кто требует от женщины ломать жизнь ради одобрения родни. Но вы правы: появляться в салоне ей не стоит. Здесь ее просто затравят. Шепотом, взглядами, нарочитым невниманием — всем тем, на что наше общество великий мастер.
Я кивнул. Пока слова Елены Павловны подтверждали наши собственные мысли.
— И это еще не все, — продолжила она, и голос ее стал жестче. — После вчерашнего вы у всех на глазах. Сам факт вашего разговора с государем поднял вас над толпой, но он же и подсветил, как мишень. Завистники, которые сами хотели бы оказаться на вашем месте, начнут искать в вас изъяны. Пускать слухи: мелкие, гадкие, но цепкие. А люди поумнее станут копать глубже. Им нужны не сплетни, а порочащие сведения, чтобы взять вас на крючок и через вас — получить доступ к императору. Вы неожиданно стали мостом к уху государя, Роман Сергеевич, и теперь по этому мосту захочет пройти немало народу.
Она подалась вперед, и веер в ее руке замер.
— Поэтому вовлекать во все это бедную девушку было бы вдвойне жестоко. Любой ее неверный шаг, любое слово — все обратят против вас. А ей достанутся только осколки.
— Я понимаю, — ответил я. — Потому и решил говорить с вами наедине.
— И правильно решили, — Елена Павловна откинулась в кресле. — Сегодня будете один. Ваша невеста с компаньонкой останутся дома. Я позабочусь, чтобы среди приглашенных не возникло вопросов о вашем одиночестве. А вы, в свою очередь, не давайте поводов для разговоров. Ни о ней, ни о себе.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
— И еще, — добавила она уже у двери. — Будьте осторожны, Роман Сергеевич. Теперь за каждым вашим словом будут следить пристальнее, чем вы привыкли. Искренность — прекрасное качество, но свет умеет превращать ее в оружие против доверившегося. Напоследок могу лишь дать вам совет — подумайте, так ли вам дорога эта нанятая женщина, или стоит ей подыскать замену? Незачем создавать самому себе препятствия, когда желающих и так полно.
Я поднялся и поклонился.
— Благодарю, Ваше Высочество. Я подумаю над вашими словами.
Она кивнула и вышла, а я еще с минуту стоял посреди гостиной, глядя в холодное окно. Упоминать, что выгнать на улицу родную кровь я не горю желанием, я не стал. Однако мысль, что я не сказал ей о родстве с Александрой, тоже сидела в моей голове занозой. Но я знал, почему промолчал: чем меньше нитей связывает великую княгиню с этой историей, тем меньше вероятности, что она выплывет наружу. А правду я скажу, когда пойму, чего она будет стоить каждому из нас.
* * *
Петербург. Михайловский дворец
Покинув Романа, Елена Павловна не вернулась сразу к делам. Неторопливо пройдясь по коридору, женщина зашла в соседнюю комнату и плавно опустилась в кресло рядом со столом. Пальцы коснулись края столешницы, задержались, отпустили.
Она привыкла держать лицо. Когда Роман заговорил о компаньонке, на лице великой княгини не дрогнуло ни мускула, и он, судя по всему, принял ее спокойствие как должное. Между тем новость эта застала ее врасплох. Она не знала, что рядом с невестой Романа появилась женщина с такой биографией, и оттого теперь наедине с собой впервые позволила себе подумать об этом без сценической сдержанности.
Дело было не в ханжеских правилах, которые Елена Павловна не раз презирала в своем кругу. Женщина, изгнанная из рода за брак с простолюдином, вызывала у нее скорее участие, чем осуждение. Но участие — не то чувство, которое можно позволить, когда речь заходит обо всем, что теперь сходится вокруг Романа.
Он стал заметен. Слишком заметен для того дела, которое только начиналось. Аудиенция с государем, интерес вчерашнего зала, приглашение в ее салон, прусский посланник, чье неожиданное желание посетить вечер уже лежало на ее конторке отдельной запиской — все это стягивало к молодому человеку взгляды, а вместе с ними и расчет. Если у его невесты компаньонкой служит женщина с подмоченной репутацией, этого достаточно, чтобы вокруг Романа начали плести первую сеть. История негромкая сама по себе, но на репутацию ложится, как сырость на дорогую ткань: незаметно, однако разводы остаются.
Княгиня встала и подошла к окну. В заснеженном саду между голыми деревьями уже сгущались декабрьские сумерки, и в стекле отражалось ее лицо — собранное, все еще не потерявшее той самой светской отстраненности, которую она так тщательно надела при Романе.
Недоброжелатели юноши — это только первый круг. Они начнут с пересудов: кто эта женщина, почему невеста безродного выскочки держит при себе изгоя. Но за этим кругом есть другой, более опасный. Те, кого раздражает ее собственное влияние на императора, кому не дают покоя разговоры о реформах, кто вчера в зале слишком внимательно слушал, как поднимается после песни вся эта готовая воодушевиться публика. Для них сведения о компаньонке — не сплетня, а ключ. Через Романа, через его невесту, через женщину с сомнительной биографией можно ударить по делу, которое он взялся исполнять. А ударив по нему — задеть и ее. Она это понимала яснее, чем хотелось бы признавать даже наедине с собой.
Впервые за вечер Елена Павловна хотела отдать юноше прямой приказ, чего не позволила себе при разговоре, облачив лишь в скупой совет: чтобы Роман отказался от услуг этой компаньонки и как можно скорее. Но она не сделала это. Роман показался ей из той породы людей, которые не терпят прямых приказов, идущих вразрез с их пониманием морали. А если и выполняют их, то вскоре после этого уходят и больше не возвращаются. Юноша же успел показать, что обладает массой интересных идей, способных пойти на благо России. Но если дурные слухи поползут, если появятся намеки, без которых ее салон обойтись уже не сможет — настаивать придется. Мягко, но так, чтобы он понял: дело, которое он делает, не должно зависеть от чужой испорченной репутации.
Елена Павловна покинула комнату и прошла в свой кабинет. Там женщина подошла к письменному столу, открыла плоскую шкатулку из карельской березы и достала лист бумаги. На нем еще утром она набрасывала список приглашенных. Теперь пару имен из него нужно вычеркнуть, чтобы лакей случайно никому не проболтался, будто кто-то не пришел в салон, хотя был приглашен. О самой компаньонке она не скажет больше никому. Эта история должна остаться между ней и Романом ровно до той минуты, пока либо не рассосется, либо не станет опасной. Тогда — решать.
Елена Павловна закрыла шкатулку и выпрямилась. До приема оставалось совсем немного. Сильного удивления показывать больше будет нельзя; у ее гостя и без того достаточно поводов для тревоги. Но главное она не сказала Роману сознательно: эта новость изменила не только его вечер. Она изменила расклад всего салона, и теперь осторожность требовалась не от него одного. С той минуты, как за ним закрылась дверь, думать следовало уже не о том, как защитить бедную девушку, а о том, как защитить дело — и себя. Потому что удар, нанесенный в самое уязвимое место его круга, почти наверняка будет метить выше.
* * *
Выйдя из малой гостиной, я не сразу пошел к выходу. У подножия лестницы торчал тот же лакей, что провожал меня к великой княгине, и я остановил его:
— Мне нужна бумага и перо. И карета моя во дворе?
Он кивнул и провел меня в узкую комнату рядом с вестибюлем, где на конторке стояла чернильница. Я торопливо написал Насте:
«Елена Павловна приняла весть спокойно, гнева нет. К Александре, похоже, сочувствует больше, чем осуждает. Пока решено так: вам обеим в салоне лучше не появляться. Я останусь один и все объясню дома. Ждите, не тревожьтесь попусту».
Сложил лист, подул, чтобы чернила не размазались. Сунул без конверта — не до церемоний. Выйдя на крыльцо, где ждал Тихон, я велел ему гнать к дому, и отдать записку лично в руки Анастасии Петровне, никому больше.
— Только потом сразу возвращайся, — добавил я. — Мне пока неизвестно, сколько я здесь проведу времени — будь готов в любой момент отправиться домой.
Тихон кивнул, влепил лошади вожжами, и карета унеслась к воротам. Я постоял, глядя ей вслед, потом вернулся в вестибюль. До начала салона оставалось время, и терять его не имело смысла.
Подозвав того же лакея, я немедля спросил:
— Юрий Федорович Самарин нынче во дворце?
Лакей чуть прищурился, вспоминая.
— Должны быть. Они с утра занимались бумагами ее высочества. Проводить?
— Проводи.
Он повел меня мимо парадной анфилады, через служебный коридор, где пахло воском и старым деревом, и остановился у двери с притушенной лампой над косяком. Постучал, приоткрыл и доложил. Из комнаты ответили коротко:
— Пусть войдет.
Самарин поднялся из-за стола, когда я переступил порог. Он был в сюртуке, без мундира, рукава чуть засучены, на столе лежали разложенные веером листы. Лицо строгое, без приветливой улыбки, но и без враждебности.
— Роман Сергеевич, — он указал на стул. — Проходите. С чем пожаловали?
— Приехал пораньше перед салоном, — сказал я, садясь. — Хотел успеть переговорить с вами о поручении, если располагаете временем.
Самарин отложил лист, взглянул на меня задумчиво.
— Располагаю. Только сразу к делу. И хочу предупредить — интересующие вас бумаги еще не прибыли. Или у вас есть еще вопросы?
— Вчера я имел беседу с Его Величеством и не хочу подвести его ожиданий, — начал я. — А потому хотел взять у вас консультацию. Ее Высочество посоветовала начать работу над планом реформы до ожидания бумаг из Саратова. Но к какому дню этот черновик лучше предоставить? Имеет смысл работать над ним от зари до зари, или у меня будет возможность делать перерыв, чтобы не замыливался глаз?
Самарин выслушал меня молча, постучал пальцем по краю стола.
— Будет замечательно, если вы закончите с черновиком к первому числу нового года, Роман Сергеевич. Для оценки и помощи вам мне нужен костяк работы, а не разрозненные мысли.
Я прикинул: до первого января меньше двух недель. Немного, но если уделять работе большую часть дня — управлюсь.
— Успею, но можете обозначить пределы черновика, что вы от меня ждете, более четко?
Он откинулся на спинку стула.
— Хорошо, но я скажу, чего точно не хочу видеть. Канцелярскую записку. Четкий план — какое количество крестьян подлежит выкупу, за какую стоимость, какие производства наиболее предпочтительны в губернии — с разбивкой по уездам, из каких сумм все это будет финансироваться. Если успеете раньше срока, то подумайте вот еще над чем: как подобное начинание воспримет общество, какие возражения против нас выставят и чем их разбить. Все должно быть прописано просто и доходчиво, чтобы не пришлось государю пытаться добраться до сути сквозь словесные кружева и сыпание пустыми цифрами.
Я кивнул, уточняя:
— Вы хотите, чтобы к первому числу все было на бумаге, но не в виде казенного отчета.
— Верно. И не тяните из желания отполировать каждую фразу. Пусть черновик будет шероховатым, но мысль в нем должна читаться сразу, — повторил он, поджав губы. — И поймите одну вещь: вчерашний разговор с государем накладывает на вас обязательства. Он дает права, но прежде — обязанности.
— Я понимаю.
— Хорошо. Если управитесь раньше — присылайте раньше. За мной задержки не будет.
Он снова взял лист, и я понял, что разговор окончен. Поднялся. Самарин взглянул на каминные часы и, отложив листок, тоже встал.
— Похоже, заговорились мы. Начало салона через четверть часа. Идемте, побуду немного вам за провожатого.
Мы вышли в коридор. В глубине дворца уже слышались шаги слуг, негромкие голоса, скрип половиц под чьими-то торопливыми ногами. Самарин шел рядом, не торопя, но и не замедляясь. Так мы миновали несколько поворотов, и перед нами распахнулись высокие двери Белого зала. Внутри горели свечи, паркет отсвечивал тусклым золотом, вдоль стен стояли кресла, у дальнего окна накрывали стол. Гости еще не подошли, но зал уже был готов.
Самарин остановился на пороге и обвел пространство цепким взглядом. Я встал рядом. Впереди было несколько часов, за которые мне предстояло не выдать ни одной лишней мысли — ни о Саше, ни о поручении, ни о тех, кто скоро заполнит этот зал.
* * *
Отто фон Бисмарк прибыл в Михайловский дворец, когда салон уже наполнился, но еще не достиг той тесноты, при которой трудно расслышать собеседника. Он вошел не торопясь, окинул Белый зал спокойным взглядом человека, привыкшего разделять лица на важные и второстепенные, и сразу двинулся к хозяйке.
Елена Павловна встретила его с той особой любезностью, какую дипломат подобного ранга мог оценить именно как вежливость, а не проявление чувств. Они обменялись несколькими фразами — о Петербурге, о вечере, ни к чему не обязывающими, и мужчина, поклонившись, отступил в зал.
Винокурова он заметил почти сразу. Юноша стоял у окна, чуть в стороне от кружка чиновников, о чем-то негромко беседовавших между собой, и держался так, будто бы его не касалась ни музыка, ни любопытство, с которым его то и дело оглядывали, ни прекрасные дамы, кидающие на него изредка свои заинтересованные взгляды. Бисмарк не стал подходить. Он уже знал: в салоне нужно смотреть, слушать и давать событиям сложиться самим. Хотя сам факт нахождения юноши здесь уже сказал опытному дипломату о многом.
Прусский посланник неспешно побрел по залу. Остановился возле старика с синей лентой через фрак, перекинулся с ним парой слов о предстоящем рождественском вечере, затем обменялся шуткой с пожилой дамой, которая пожаловалась на сквозняки, и принял предложенную слугой рюмку. Между делом он продолжал наблюдать.
Винокуров не искал разговоров, но и не избегал их. Когда к нему подходили, отвечал ровно, вежливо, склоняя голову чуть набок — привычка человека, привыкшего скорее слушать, чем говорить первому. При этом лицо его оставалось без той пружинящей готовности к улыбке, с которой провинциалы обычно входили в столичные гостиные. Скорее он напоминал человека, исполняющего необходимую повинность, и Бисмарк, сам того не ожидая, записал это себе как черту сильную, а не слабую.
Он прислушался к разговорам. Здесь Винокурова знали, и о нем уже говорили многосложно. Вспоминали, как молодой человек пел у Виельгорских, и как его песни там приняли сдержанно, даже холодно. Упоминали каких-то сестер-близняшек, с которыми он прежде приезжал в салон; одна, по словам сплетников, была его невестой. Говорили о вчерашнем выступлении в Мраморном дворце, но с осторожностью, оглядываясь, потому что одно дело — пересуды в гостиной, и совсем другое — близость императорской тени. Бисмарк впитывал эти обрывки, не спрашивая ничего напрямую.
Час он двигался по залу, как стрелка по циферблату: от одной группы к другой, ни на минуту не теряя из виду окно, где находился парень. И по истечении этого часа убедился: Винокуров — не случайная звезда, не выскочка, каких выбрасывает наверх каприз моды. Его опекают. Оставалось понять, чья рука сильнее: великого князя Константина Николаевича, устроившего вчера вечер, или самой хозяйки салона. И то и другое меняло оценку.
К концу первого часа Бисмарк заметил, что юноша все чаще смотрит на высокую двустворчатую дверь. Не бегает глазами, не ищет кого-то — просто смотрит, как человек, который прикидывает, скоро ли можно будет уйти, не оскорбив хозяйку. Ждать дальше было нельзя. Отто фон Бисмарк не спеша поставил пустую рюмку на поднос и двинулся через зал.
Подойдя вплотную, он слегка склонил голову с той сдержанной учтивостью, какая полагалась между людьми, еще не представленными друг другу, но уже знавшими о существовании один другого.
— Господин Винокуров, если не ошибаюсь, — произнес он по-русски, чисто, едва заметно смягчая согласные. — Отто фон Бисмарк, прусский посланник.
Юноша обернулся, и на мгновение в глазах его мелькнуло то выражение, которое Бисмарк привык называть «переоценкой». Будто сначала Винокуров принял его за одного из русских дворян, а сейчас понял свою ошибку и лихорадочно обдумывал, как вести себя дальше. Но было и что-то еще… Едва уловимый блеск узнавания в глазах парня. Но ведь они не могли видеться раньше. Или… юноше уже кто-то успел поведать о Бисмарке какие-то сведения, возможно, и порочащие? Надо обязательно это выяснить!

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Сын помещика – 14

----------