Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников Вера Волховец Что делать лишенной магии ведьме в чужой стране? Ой, давайте уточним условия - мужчина моей судьбы женится на другой, да и страна воинственных нагов не очень-то рада привечать здесь даже бывшую, но все-таки ведьму! Что делать, что делать! Первое - собрать чемодан. Покинуть столицу, подальше от недовольства венценосной невесты моего истинного великого раджа. Насладиться последним летом рядом с любимым сыном! О, совсем забыла! Жизненно необходимо - вляпаться по самые уши! Найти и удочерить маленькую банши! Отбить у разъяренной толпы юную ведьму-эмпатку. Вытащить из оврага голодного некроманта. Осознать, что детей внезапно в твоем доме столько, что пора открывать приют... Внимание, у нас тут: - бесстыжий, но ужасно загадочный фамильяр, - становление героини, - много детей-волшебников! ==================== Глава 1. Сердце биться не должно, это лишнее! Глава 1. Сердце биться не должно, это лишнее! — Жареные кузнечики, покупайте жареных кузнечиков! С солью! С перцем! В сахаре! — Лилии, лилии, шелковые лилии, на удачу, на любовь, на богатство. Дева, купи лилию, мужа богатого найдешь. Дева — это я, если что. Сложно это не понять, нагиня-торговка, чей прилавок – она сама оказывается у меня на пути, и ненавязчиво разводит во все стороны аж четыре своих руки, демонстрируя все свое цветастое великолепие. И не дает мне пройти! — За деву спасибо, — великодушно киваю я, пытаясь заглянуть за нагиню, — только не в богатстве мужа счастье таится. — Твоя правда, — неожиданно бодро откликается торговка и отрывает от своего венка яркий бирюзовый цветок, — но ты не волнуйся, дева, у меня и на этот случай цветочек заговоренный есть. — Да не надо мне, — возражаю, пытаясь бочком-бочком да обогнуть навязчивую продавщицу, — не ищу я мужа. — А ты и не ищи, дева, — звонко хохочет торговка, и пышная её грудь завлекательно колышется, привлекая внимание окружающих нас нагов, — пусть муж сам тебя ищет. Доля их такая. — Пронеси ж Иссинь, — шепчу, складывая пальцы крестиком за спиной, и продолжаю продираться сквозь толпу. Уж больно сложно это, учитывая, что в основном-то контингент на Великой Площади близ моста к замку великого раджа — хвостатый, и больше меня, и длиннее меня! А чем ближе я к первым рядам, тем толпа плотнее. — Кар-кар! — громогласно брякают где-то сбоку. Звякает, падая на землю, звонкий поднос с пирожками. — Ах ты ж нечисть пернатая, — орет пострадавший и потрясает кулаками. Привлеченные шумом зеваки, которым в ожидании начала мероприятия на самом деле ужасно скучно, отвлекаются на шум. А особо голодные торопятся расхватать пирожки, пока они не особо запачкались. Это очень хорошо, что наги почти такие же предсказуемые, как люди. Как бы я иначе протиснулась в первый ряд, в самому полупрозрачному волшебному барьеру вокруг длинной ковровой дорожки сапфирового цвета? Встала, точнее говоря, вклинилась, между двумя тяжелыми, свитыми в плотные кольца хвостами, так, что дышать сложно, а руки можно держать строго по швам. Осторожно высвободила одну руку и натянула капюшон плаща на лоб. Вообще-то я выпросила себе у нового придворного чародея маскировочное заклинание, которое изменяло черты моего лица до неузнаваемости, но… Мне все равно не хотелось рисковать и быть узнанной. Меня ведь просили не приходить сюда… — Идут-идут, — взбудораженно загалдели в начале площади у Серебряных Ворот. Тут же дышать стало втрое сложней, меня притиснули к магическому барьеру как муху. Ну, ладно, пару минут без воздуха выдержу все-таки! Зато все видно! Конечно, он был прав… Конечно, мне не стоило сюда приходить… Смотреть, как мужчина, нареченный моей судьбой, неспешно двигается по синей ковровой дорожке под руку со своей невестой — это сродни удару ножом в живот. Больно, нестерпимо, только и остается, что стиснуть зубы покрепче, чтобы не продрался сквозь них отчаянный горький вой. Это должно было случиться. Целых три месяца выждал Аджит до офицального начала брачной церемонии, целых три месяца дал мне рядом с ним и рядом с нашим сыном, но… Перед смертью не надышишься. И этот момент подошел вплотную! И я, из какой-то осатанелой жестокости, пошла, чтобы наблюдать его воочию. Они идут, они ползут, они двигаются без лишней спешки, давая толпе вдоволь налюбоваться на красоту невесты. Её белоснежную чешую полировали не один час. Её темные волосы уложены в одну вычурную длинную косу, достающую до самых бедер. Её глаза скромно опущены, как и надлежит порядочной невесте великого раджа великой страны. — Долгих лет жениху и невесте! — Больше наследников великому раджу! — Да осыпет Аспес дарами их путь! Волшебный барьер невысок — кто захочет, может кинуть под ноги паре горсть золотистого риса, желая им побольше детей в медовый месяц, кто-то кидает лепестки цветов, желая, чтобы красота невесты не увядала. Я… Я могу кинуть горсть пепла от обугленного сердца. Или плеснуть наотмашь горсть крови из искусанных губ. Ничего не жалко. Только нет, нет, нет! Это было мое решение сюда придти. Это я хотела напомнить себе, что моя сказка, теплая и уютная жизнь, в которой есть мой сын и мой присужденный, не может длиться вечно. Просто не думала, что это будет так больно! Хотя нет. Думала. Знала! За тем и пришла, чтобы перестать забываться в иллюзиях. Чтобы врезать себе в память каждую секунду их пути от Серебряных Ворот до самых Золотых, ведущих в замок. Запомнить, как жених и невеста встанут друг к другу лицом. Как переплетут перед всем народом хвосты. Увидеть, как поднимутся в воздух в их руках золотые тяжелые браслеты — парные, к тем одиночным, что уже надеты на запястьях венценосной четы. Как по очереди защелкнутся они на положенных местах. Услышать, как восторженно завопят в этот момент вокруг меня собравшиеся зеваки. Обратного пути не будет. Нет. И не было. Только мое безмозглое сердце думало почему-то иначе! Что ж, пусть теперь и подыхает! У моей агонии есть время разгуляться. Эта церемония — один из первых ритуалов нажьего бракосочетания, для народа, и длится она… достаточно для пары маленьких смертей и одной крошечной. А потом ведь народ не расходится с площади. Он разводит костры в глубоких резных котлах, жарит мясо и жжет травы, льет рекой вино. Плещут даже девице, при которой их амулеты вспыхивают предупредительным блекло-зеленым светом. Все-таки удивительная штука — эти нажьи медальоны. Магии во мне не хватит, чтоб зажечь свечу или понять хоть полслога карканья собственного фамильяра. А камушки у нагов, у кого есть, возмущенно помигивают, стоит подойти к их хозяину на четыре шага. Но сегодня всем на это плевать. Все норовят сунуть в руки чашу, до самых краев полную рубиново-алого вина. Даже если ты просто мимо идешь. Отказывать нельзя — такой праздник, но и пить мне очень уж не хочется. Я приноровилась просто макать губы и возвращать чашу щедрым хозяевам. Так ведьмы обычно пьют заупокой. Правда, навряд ли хоть кто-то таким образом оплакивал саму себя, но… Я теперь бесковенная. Меня осуждать за излишнее саможаление некому. От чаши к чаши, от капли вина к новой капле я следую вперед, я следую обратно. Нет, не домой. Мне нельзя именовать дворец великого раджа своим домом. И не потому что он запретил, отнюдь. Он вообще ничего мне не запрещал, после той ночи, когда его придворный чародей умер от собственных же чар, пытавшихся убить моего сына. Запреты себе я устанавливала сама. Жаль, не все удавалось так просто соблюдать. Но это — удавалось. Я шла не к себе домой. Я шла во дворец великого раджа. — Кар-р-р! — приземляясь мне на плечо, Каркуша каркает мало того что во всю свою глотку, так еще и прямо в самое ухо. — Пирог с курятиной, говорят, еще лучше, если добавить в него пару ложек воронятины! — Кар! — ворон откликается на мое замечание ехидно, но все-таки на допустимой громкости. Не вовремя, конечно, в ухе кошмарно звенит. — Госпожа Отрада, — из-за пресловутого звона я слышу оклик, только когда его произносят в третий раз. И за плечо меня вдовесок ловят. — Ась! — совершенно по-старушечью вскидываюсь и, заметив знакомое лицо, виновато хлопаю глазами, — Прости, Алатар, в голове шумит после праздника. — Шумно гудят, да, — молодой мостовой стражник одобрительно улыбается, глядя за мое плечо, — много счастья великому раджу нашумят сегодня. Да, такая вот у нажьего народа примета. Шумнее гомон, горячее вина, ярче огни, больше фонарей, запущенных в небо… Даже в честь маленьких свадеб они гуляют улицами, в честь известных торговцев или лекарей — городами, а сегодня — бушует весь Махавир, и прилегающий к нему Хуман не отстает. — Ты что-то хотел, Алатар? — надеюсь, мое отчетливое отчуждение можно спутать с усталостью от праздника. — Да-да, госпожа, — наг неловко хмурится и плотнее задвигает в карман светящееся Ведьмино Око, — Шесс в последние дни снова нездоровится. Вы не могли бы… — Когда вы уже сговоритесь с целителем? — я приподнимаю бровь. — Я уже не один раз говорила, мне нельзя. — Но мы ведь помалкиваем! — Алатар умоляюще округляет глаза. — Госпожа Отрада, прошу. У Шесс шестой месяц. Она ужасно боится. От трав городских целителей ей становится дурно. Я вздыхаю обреченно, больше для самой себя. Увы мне, когда-нибудь я нарвусь. Мало того что у меня нет лицензии на ведение практики травницы в этом городе, так я еще и морального права на неё не имею. Отлученная от ковена, отрезанная от семейного древа, лишенная дара… Я просто знаю травы. Я всегда их знала, я всегда зачитывала до дыр многочисленные справочники по травничеству сначала в семейной библиотеке, потом в общественных Завихградских, а когда в Велор пришла моя неунывающая золовка Марьяна ди Бухе, пару раз мне даже удалось выпросить у неё взять справочники из королевской библиотеки. И в чужой стране я бы ни за что не взялась за то, чтобы как-то подрабатывать на продаже травяных сборов — я во дворце-то жила на птичьих правах, с положением чуть получше горничной, но похуже тренера моего сына по фехтованию. Представляю, как “восхитился бы” великий радж, узнай, что я пользуясь его добротой, навязываю его служанкам и стражникам свои услуги. Я и не навязывала. Просто однажды поймала свою горничную на том, что она украдкой прихлебывает у меня из пузырька со слабой успокоительной настойкой. Я составляла её для себя, пила перед сном, чтобы спать без кошмаров — их в какой-то момент было слишком много, а внимательная девица заметила. И сделала ровно то, что делать по идее было нельзя! Боже, как она просила прощенья. Сколько аргументов на меня высыпала. И что местные травники-то пичкают её слишком сильными отварами, что она после них спит по полдня и не просыпается, даже если матушка над её головой в кастрюлю стучит, и руки-то, бывает, отнимаются. А я, мол, после этих травок и сплю спокойно, и встаю рано, и никакого недомогания-то по мне не видно. Сначала я хотела оторвать безмозглой девице не голову, так хвост. Поискать хоть где-нибудь мозги — хлебать без спросу чужие снадобья, это ж насколько сильно тебя прижало… Оказалось — очень сильно. Оказалось, война с Димисом, пусть и далекая от столицы, ужасно напугала девушку. Настолько, что несколько недель кряду она не могла заснуть вообще. И только мое снадобье её и выручило. Я подумала. Подумала еще раз. Выпросила у Аджита разрешение взять пару томов по нажьему травничеству, пару дней поискала в нем противопоказания по составляющим моего отвара конкретно для нагов. Не нашла. И на следующее дежурство этой горничной презентовала ей её личный бутылек с сонным отваром. И пошло-поехало. Сначала прибежала повариха с резью в животе. Потом один из стражников с воспалившейся мозолью. И Алатар вот со своей неуемной беременной невестой. Которой жизненно необходимо было пить витаминные настои. Но капризный вкус девушки не признавал тех, чем пичкали её городские целители. Признаться, эта парочка была у меня самыми тяжелыми клиентами — приходилось брать в расчеты и положение Шесс, и перелопачивать еще больше книг, но… Я справлялась. Деньги ни с кого не брала, было воистину совестно — без магии я не могла сделать столь много с этими эликсирами, они получались такими слабыми, зачастую горькими, невкусными, что за них было максимально неловко. Правда, что бы я ни делала, как бы ни требовала от клиентов не давать мне денег, после каждого визита, я, конечно, уходила с пустыми карманами. Но по утрам на окне в моих покоях непременно появлялась одна или две махавирские дары. И никакие мои аргументы и прямые просьбы моих клиентов не останавливали. Честно говоря, их “дарований” у меня уже целый мешочек скопился. И что с ним делать, я пока слабо представляла. ---------- Глава 2. Полезная, да без места Глава 2. Полезная, да без места Нас учили — мало знать травки. Травки знает каждая вторая деревенская девка, но ведьмы — ведьмы могут гораздо больше. Проварить отвар ночью, при свете луны. Прокалить его на просушенных твоей магией поленьях. Пропитать его крепостью наговорных слов и духов твоего рода. Именно это делало ведьмины настои не просто водой, пропитанной вкусом трав, а действительно волшебными субстанциями, зельями, которых было достаточно пары глотков, чтобы раз и навсегда распрощаться с одолевшей тебя хворью. А с простыми настоями без магии приходилось мудрить. Настаивать ночами, выдерживать на солнце, если травы в этом нуждались, принимать горячими или холодными… И даже в этом случае это была вода. Просто вода, со слабым-слабым лечебным эффектом. Не лишилась бы я сил — не пришлось бы Сияне маяться от кошмаров и бессоницы. Один глоток зелья мог бы избавить её от лишних страхов на многие месяцы. И как считать монеты, отданные Сияной за пузырьки настоев сонных трав, честно заработанными деньгами. Она ведь платила за воду. С Шесс… С Шесс было чуть попроще и чуть сложнее в то же время. Вообще-то период вынашивания ребенка считался периодом, запрещенным для любого магического воздействия. Ведь дитя в утробе — хрупкий росток жизни. Его может убить или покалечить даже слабая, невинная чара. Поэтому для беременных пациенток у ведьм всегда использовались именно что настои, простые травяные чаи, потому что ничего иного мы предложить не могли. Но все же беременная нагиня — не то же самое, что беременная человеческая женщина. В их жилах течет магия, их особая магия, поэтому все, что я делаю, делаю с тройной оглядкой и с вечным страхом, что совершу фатальную ошибку. Конечно, к гостье великого раджа разгневанный отец с факелом не придет. Хотя… Кто знает. Кто знает, обрадует ли Аджита моя самодеятельность. Очень сомневаюсь… — Рада, смотри! Чешутся ужасно! — Шесс при виде меня вытягивает вперед руки. Сначала я не понимаю, в чем дело, а потом, приглядевшись, замечаю маленькие прозрачные пузырьки между растопыренных пальцев. Та-а-ак… — Ну и что ты такого съела? — фыркаю, сбрасывая с плеча рабочую сумку. — Ничего! — Шесс недоуменно хлопает ресницами. — Все как обычно. Ничего нового. — А вот Карраш так не думает, — покачиваю головой критически. Интересная традиция все-таки у нагов — давать имена детям до их рождения. И постоянно это имя называть, чтобы дитя крепло быстрее. Они всем знакомым выбранное имя сообщают заранее и ужасно обижаются, если ты вдруг его забываешь или путаешь. Забавно, что, вынашивая Викрама, я об этой традиции не знала, но делала ровно так, вопреки тому, что это нарушало ведьмины традиции держать имя нерожденного ребенка в секрете. — На прошлой неделе мы были у матушки, отмечали ширрат, — вспоминает Алатар. Ширрат — это на самом деле сложно. День празднования того бога, что ознаменовал твое рождение. Наги всегда угощают на ширрат щедрее, чем на сам день рожденья. — Но матушка знает о моем слабом здоровье, — возражает Шесс, — она не настаивала на том, чтобы я что-то ела. Я обошлась чаем и фруктами. Проверенными, которые я все время ела. — Чай был обычный? Или фруктовый, может быть, с травами? — спрашиваю, а сама достаю со дна сумки маленький горшочек с универсальной жировой основой для мази. Оказалось, что наделать таких вот пустых заготовок проще, чем потом выкидывать излишки невостребованных притираний. — Кажется… Нет, не обычный, — Шесс морщит лоб, пытаясь вспомнить, — трав не было, но были специи. — Видимо, какая-то не понравилась Карраш, — замечаю, засыпая в баночку две мерных ложечки черехицы и одну луноцвета, — я же говорила быть аккуратнее. — Но он был такой вку-у-усный, — канючит Шесс, покаянно округляя глаза, — мне так понравился, матушка даже отсыпала мне мешочек. — Спрячь его подальше, — покачиваю головой и передаю Алатару баночку с мазью, — и не доставай раньше того, как закончишь выкармливать ребенка грудью. — Какая ты жестокая, Рада! — Шесс куксится и морщится, даже демонстративно кривит губы, мол, мазь, которую наносят на её мелкие прыщики чуткие пальцы Алатара, ужасно жгучая, но это всего лишь то, что она хочет показать. Будь ей больно — она бы ругалась покрепче. — Мазь должна успокоить зуд, — проговариваю вслух и добавляю неприятное, — но не быстро, не раньше конца недели. И добавьте пока в укрепляющие настои Шесс вот это, — выкладываю на стол мешочек с сушеными листьями крылатой хатьмы, — это должно облегчить течение лихоманки. — Лихоманка? Что-то опасное? — Шесс панически округляет глаза. — Может быть, мне стоит устроить неделю поста? — Без фанатизма и голодовок, — требовательно возражаю я, — не забывай, Карраш нуждается в полезной пище. Успокоить встревоженную нагиню удается не быстро. Отказаться от денег не удается совсем. Точнее — я-то уверена, что мне удается, но, уже пройдя половину моста, нахожу в кармане сумки монету в четыре дары, которой у меня точно не было. И все-таки Шесс — шельма. Видимо, Сияна не пошутила, когда сказала, что Алатар встретил свою суженую именно на службе. Пока пытался поймать с поличным гениальную воровку. Обитатели замка не отстают от горожан. Горячим вином и специями пропах весь замок. Котлы с ними, установленные на хрустальные чаши с незатукающим магическим огнем, попадаются в каждом коридоре. И невозможно пройти мимо, невозможно не остановиться, не вытащить из себя еще одну широкую улыбку, не озвучить заветное “Арам асес рудж” — злочастное “многого счастья великому раджу”. И каждый раз все это как ножом по живому сердцу, раз за разом, полоса за полосой… Когда мои пальцы наконец касаются ручки двери, ведущей в мои покои, я чувствую себя не много ни мало — заживо освежеванной. Удивительно ли, что я в комнату не захожу — я в неё забиваюсь, как загнанная в угол крольчиха. — Иди на шкаф, — стряхиваю ворона с плеча, а сама неведомо как доползаю до кресла, прижимаю руки к лицу. Иссинь всемогущая, я думала, будет легче. Хоть чуточку. Все-таки мне не девятнадцать юных лет, я не влюблена в своего суженого так, что душа разрослась на весь наш мир и на два соседних. Двенадцать лет прошло. Двенадцать лет я примирялась с тем, что мне не быть вместе с Аджитом. Что мой сын станет мужчиной без меня. Двенадцать лет я могла успокоить себя мыслью, что хотя бы мой сын жив, растет с отцом и настолько счастлив, насколько это возможно. Раньше это утешало. Сейчас… Неожиданно звонко щелкают чьи-то пальцы в стороне от меня. Неожиданно ярко вспыхивают под потолком светлячковые фонари, зачарованные срабатывать на громкие звуки. Я-то не хотела света, потому что в темноте болеть как-то проще, а вот моя гостья… Вот Каркуша гад, мог ведь хотя бы крякнуть, что я тут не одна. Знает же, что я никак не свыкнусь с отсутствием магии, не привыкну пользоваться ушами и глазами, как обычный человек. — Не вставайте, Отрада, не стоит, — широко и непринужденно улыбается мне устроившаяся на моей кровати девушка. На темных волосах сверкает синими самфирами золотой змеиный обруч, но она даже не сменила венчального одеяния. Так и пришла ко мне в белом. Впрочем, может, ей и нельзя… — Ваша светлость, — я делаю вид, что не услышала её просьбы. Хотя бы потому, что дворцовый протокол общения с титулованными особами не перестает работать по первому их слову. Напротив. Все уже давно сошлись на том, что многие формальности должны соблюдаться во что бы то ни стало. Например, не сидеть, игнорируя присутствие высокой особы. — Ах, Отрада, Отрада, — Сумати укоризненно покачивает головой, — я так вам не нравлюсь? По чему я точно не буду скучать, так это по этой дивной дворцовой манере прикидываться нежными наивными овечками, при этом регулярно вытирая о лицо собеседника свои грязные пальцы. Конечно, она мне не нравится. Как вообще может нравиться женщине невеста её любимого мужчины? Женщина, которой ничто не мешает находиться в его объятиях. И никто и никогда не помешает их счастью. Даже я, да! — Мои воспитатели всегда требовали соблюдать этикет в мелочах, ваше высочество, — произношу я сдержанно, — а еще, что чем выше тебя заносит судьба, тем неукоснительней нужно блюсти самые распоследние формальности. — Занятно, — Сумати заинтересованно приподнимает брови, — не думала, что ведьм воспитывают так же, как особ королевской крови. — Ну, у меня точно не было уроков по военной истории и дипломатической риторике, — улыбаюсь я, изо всех сил стараясь излучать дружелюбие, — а у вашего высочества, вероятно, не было столько занятий по травоведению… — И правда, — Сумати зеркалит мою улыбку, и, кажется, у меня выходит действительно искренне, — тем интереснее находить общие точки. Тем более между мной и вами. Я заставляю себя прикусить язык. Я заставляю себя держать лицо, никак не выдавая своего напряжения. Я заставляю себя не слышать в интонациях Сумати того пренебрежения, что мне в нем так настойчиво мерещится. Я предвзята к ней — это факт. А она, вероятно, предвзята ко мне. И все же эти три месяца мы как-то просуществовали в одном замке и не отравили друг друга. Хотя, признаться, мне приходилось заставлять себя не обдумывать эти планы. Даже при том, что по положению я почти и не видела невесты великого раджа. Другой вопрос — зачем она пришла ко мне сейчас… — Вы удивлены моим визитом? — Сумати склоняет голову набок, глядя на меня своими необычными серебряными зрачками. Что ж, на этот вопрос я хотя бы знаю, как отвечать честно. — Не думала, что вы так быстро покинете его могущество, — спокойно подтверждаю я, — ведь только час назад вы надели второй брачный браслет. — Ну, это же не последняя брачная церемония, — Сумати пожимает плечами, — Аджит очень требователен к соблюдению всех традиционных ритуалов нашего народа. А по ним после публичного обручения Верховный жрец удаляется от мира на три дня, чтобы провести это время с Аспес. Дабы наша богиня не обиделась! — Благодарю, ваше высочество, — я опускаю голову в жесте признательности, — я не была в курсе этих подробностей. — Вам это простительно, — широко улыбается моя все еще загадочная гостья, — ведь чтобы это знать, нужно хотя бы стать женой нага. Кажется, я сама уже придумала для себя традиционный ритуал — прикусывать язык и останавливать мысли в те минуты, когда они пытаются слышать оскорбления там, где их, вероятно, нет. — Вам понравилось празднество? — Сумати говорит буднично, смотрит спокойно. И все-таки все равно в каждом её слове мерещится насмешка. Это, наверное, я такой дикий параноик. — Очень грандиозно, — говорю, ничуть не кривя душой, — в Завихграде тоже отмечали помолвку королевы, но как-то тише, что ли… — Все зависит от любви народа к правителю, — Сумати прохладно улыбается. Я удерживаю на языке замечание, что вообще-то Эмиру Эрлианскую, урожденную королеву Варосса, обожают в столице ничуть не меньше, чем великого раджа Аджита Махавирского. Просто как-то человеческое празднование мне было гораздо привычнее и приятнее, нежели сегодняшнее. Очевидно, почему. Не очевидно, чего же хочет от меня принцесса великого Хумана. От простой ведьмы. Может, её служанки проболтались ей о моем промысле, и у неё внезапно обнаружилась нуждающаяся в лечении хворь? Но ведь дворцовые лекари не чета городским. А уж личный целитель раджа и вовсе гений своего дела. Чем тут помогу я, лишенная магии ведьма? — Вижу, вы уже начали собираться, — Сумати непринужденно поднимается на ноги, проходясь по моей комнате, задевая пальцами большой кожаный мешок с туго затянутой горловиной. Ох, Иссинь, пусть этот разговор закончится побыстрее. — Я уже готова к отъезду, ваша светлость, — отвечаю и ловлю себя на том, что пальцы тем временем терзают какой-то несчастный предмет, не то лоскуток, не то бумажный комок в кармане платья, — Викрам отъезжает к дяде уже совсем скоро. Я не хочу заставлять себя ждать. — Признаться, я просила Аджита не отсылать Викрама на эту осень, — задумчиво проговаривает Сумати, — он такой очаровательный юноша, мне бы не хотелось лишаться его общества. Но пока у меня нет материнских прав, а его отец суров в вопросах воспитания воинского духа. Осень в гарнизоне Кайсур, говорит он, пойдет Викраму на пользу. Жаль. Я бы хотела, чтобы сын моего радхи был с нами в это радостное и тяжелое время. Но он прибудет только к последнему свадебному ритуалу, когда я наконец смогу называть его своим сыном… Мне даже не приходится прикусывать язык — слова не вылетают изо рта потому лишь, что у меня перехватывает дыхание. И ведь даже не обвинишь будущую радж-принцессу Махавира в наглости или дерзости. Просто такие у них традиции. И по их законам после свадьбы именно Сумати будет считаться матерью моему сыну. Я это знала. Викрам это знал. Аджит это знал. Потому и дал нам эту осень в дальнем гарнизоне. Осень, которую я все еще могу провести рядом с сыном. А потом… — Отрада, — Сумати произносит мое имя каким-то удивительно особым тоном, от которого у меня внутри вздрагивает тревожный набат. — Ваша светлость? — я гляжу нагине в глаза прямо и твердо. — Я не хочу огорчать своего радхи, — медленно и очень четко, будто говоря с умственно отсталой, произносит Сумати, — у меня пока нет никаких материнских прав. Я не противлюсь этому отъезду Викрама вместе с вами. Так желает мой будущий супруг, значит, так и будет. Но… Я ждала этого “но”... Ох, как я его ждала. И уже заранее чувствую, что пахнет это “но” не очень-то приятно. — Викрам вернется в этот дом уже моим сыном, — Сумати прижимает ладонь к сердцу, — это будущее радует меня безмерно. Однако у моего народа нет традиции делить одно дитя на двух матерей. Вы меня понимаете? Конечно, я понимаю. И я не обманывалась, что хоть кто-то позволит мне жить рядом с Викрамом после того, как отгремят последние фейерверки в честь свадьбы его отца. Правда… Все-таки я не ожидала, что сама Сумати явится ко мне лично с требованием, чтобы я не возвращалась во дворец после лета с Викрамом. — Надеюсь, вы найдете в Махавире место для себя, Отрада, — улыбка Сумати кажется мне не очень-то искренней, но… Иной я от неё и не ждала. Когда за Сумати закрывается дверь, я еще некоторое время стою неподвижно. Не сказать, что она сделала мне сильно хуже, всего лишь добавила одну раскаленную полосу на моей душе к тем трем дюжинам, что я обзавелась сегодня. — Кар! — неожиданно сочувственно брякает со шкафа Каркуша. Впрочем, какое уж тут “кар”, им ничего не поменяешь. Вот если бы кое-кто уронил каплю помета принцессе на прическу, вот тогда мы могли бы хоть чему-то порадоваться. А так… Просто чтобы отвлечься, достаю из кармана истерзанный мной предмет. С удивлением распознаю в нем шелковую лилию цвета бирюзы. Судя по всему, торговка, мимо которой я проскользнула, решила расщедриться и подкинула мне талисман на счастье. Да не простой, а тот самый — который “чтобы муж сам тебя нашел”. Вот именно этого мне сейчас для полного счастья и не хватает! ---------- Глава 3. Тяжелым разговорам не положено конца! Глава 3. Тяжелым разговорам не положено конца! — Мама… Голос Вика хрустальным эхом рассыпается вокруг меня. Кажется — я в лабиринте. Из ледяных красных кристаллов, безжалостно жгущих мои босые ноги. Где он? Я не понимаю. Не вижу его, не вижу конца бесконечным развилкам расходящихся передо мной дорог. Мне бы позвать его, но на горле стискивается холодная петля ошейника. Настоящего. Прорастающего в мою кожу тонкими острейшими шипами. — Мама, где ты? Никому, никакой матери я не пожелаю слышать голос своего единственного ребенка вот так — отчаянным, наполненным страхом и кажется — даже болью. От таких интонаций у любой матери ускорится шаг. Даже если каждый из них будет отдаваться в стопах пронзительной болью. Ничего. Я потерплю. Я потороплюсь. Я успею. Я… Я упираюсь в стену. Господи, как я устала от тупиков! Настолько, что все мое тело содрогается в яростном припадке и с разбегу само бросается на эту преграду передо мной. И терпит неудачу, разумеется. Корчится на полу после ослепительной боли удара. — Ты попалась, ведьма, ты попалась, — вторят из каждого угла лабиринта черные тени. — Сдайся, сдайся, сдайся, — гудит подо мной алый кристалл. А руки — руки они упрямые. Руки упираются в жгучий холодный пол, заставляют поднять все тело на четвереньки. Вик. Солнышко. Где ты? Крикни еще раз, я поползу на твой голос. Только позови, позови меня еще раз. Вместо голоса Вика я слышу только хохот. Высокомерный, холодный, насмешливый. Будто знающий, что я уже ничего не найду. Что нечего мне искать… Кар! Что, серьезно, в самое ухо? Я рывком сажусь на постели, а к оконному подоконнику уносится в ту же секунду черная крылатая тень. Я растираю ухо, пытаясь унять кошмарный звон. Ворон же на подоконнике сидит с независимым видом, башкой из стороны в сторону крутит, будто пытаясь определить с какого глаза я ему краше кажусь. — Раньше не мог, да? — устало ворчу я, прижимая пальцы к бьющейся сердечной вене на шее. Нету ошейника. Но сердце при этом не бьется — оно паникует и гремит во все имеющиеся в его запасе барабаны. И белье на кровати сбито так, будто я на нем даже не металась, а меня по нему швыряло невидимой рукой. От одного края постели к другой, от изголовью к изножью, и по всем диогоналям. — Кар! — возмущенно гаркает на меня Каркуша и до меня доходит, что звучит-то он сипловато. Судя по всему, горло драл не одну минуту, пытаясь выдрать меня из цепких щупалец сонного морока. Только отчаявшись и заорав мне в самое ухо он добился желаемого результата. — Ну прости, прости, — произношу примиряюще, нашаривая под кроватью сумку, которую по старому обычаю живущей далеко от дома ведьмы, кладу так, чтобы дотянуться до неё, если понадобится резко куда-то срываться во время ночи. Не то чтобы посреди златоглавого Тан Бьерна, во дворце великой Синей Смерти, Аджита Руадана Тиапшета Махавирского мне было чего бояться, но… Ведьмины традиции восходят к многолетнему опыту. И мне не стоило о них забывать, тем более что во дворце мне осталось жить всего несколько часов. Когда я насыпаю сушеных гарлимских синих жуков в чашу на подоконнике — ворон не ведет и клювом. Всем своим наглым птичьим рылом демонстрирует, что он де на меня обижен. И только когда я отхожу за ширму к платяному шкафу, слышу как начинают щелкать в твердом клюве жесткие жучиные надкрылки. Принял подношение, паршивец. И откуда вообще вот эта манера — носом воротить. Обычный дух, решивший остаться с родной кровью на земле редко бывает настолько манерен и привередлив. Эльфийский дух? Но это ведь против их природы — они живут настолько долго, что к финалу жизни их уже начинает мягко говоря подташнивать от всего ближнего и дальнего окружения. Да и не подчиняется время эльфам, считает, что довольно одарило их дарами. Конечно, загадка имени Каркуши пока что терпела, но я пока даже не понимала в какой стороне искать. Я не ворчу, что паршивец шумит — даром, что небо за окном еще даже не начинает светлеть. Все равно не усну. Кувшин с сонным зельем опустошен, и делать свежую партию я не стала — плохая примета, зельеварить перед долгой дорогой. Хотя может и стоило… Двух глотков, оставшихся на дне, мне точно не хватило… Ладно. Судя по перекличке сменяющейся стражи за окном — до рассвета всего пара часов осталась. Переживу. Пройдусь хоть не ощущая на своей спине такого количества непонимающих взглядов. “Ведьма? В столице Махавира? Во дворце великого раджа? Что она здесь делает и почему гуляет без поводка?” Только из-за этих косых взглядов я и старалась передвигаться по дворцу в дневное время как можно реже. По утрам, в одно время с готовящимися к пробуждению замка слугами — другое дело. Прислуга-то ко мне давно привыкла. А мой скромный промысел даже добавлял мне среди них уважения. Было бы за что уважать, конечно… Ничуть не удивляюсь, когда ноги выносят меня по узкому коридору прислуги к дверям покоев Вика. Тем дверям, что предназначены для его горничной, у которой стоит хоть один, но не простой стражник, а целый гвардеец. На груди его браво поблескивает золотой медальон — он нейтрализует первые несколько зашитных заклинаний, любой силы. Не сомневаюсь даже, что это не единственный амулет у этого стражника. Наги не умеют колдовать сами, кроме избранных полукровок, но никто не лишал их способности покупать магические амулеты у человеческих чародеев. — Стой, кто идет? — рявкает стражник прежде, чем успевает вспыхнуть предупреждающим зеленым один из камней на его наруче. Я останавливаюсь послушно, поднимаю ладони к потолку. В конце концов, в бдительности этого конкретного стража ничего плохого нет. Не время для прихода прислуги, в конце концов. — Как дела у Авариссы? — спрашиваю, пока стражник — уже знакомый мне Иссеш, в надлежащем осторожном темпе подходит и приглядывается, — отравление прошло? Это не то чтобы действительно настоящий вопрос. Это скорее "пароль — отзыв" подходящий этому конкретному нагу. Потому что не так уж много народу знает, что его младшая сестра полторы недели лечила немочь после того, как поужинала не пойми какими грибами! — Госпожа Отрада? — недоверчиво переспрашивает воин, — что это вы бродите среди ночи? — Не спалось, — честно сознаюсь, — можно мне пройти к Его Высочеству? Ненадолго. Радж давал такое разрешение. — Ночью не положено, — ворчит Иссеш, но пальцы уже начинают шариться в глубоких карманах карвы, нажьего варианта мужских шаровар. Не положено-то не положено, но из песни слов не выкинешь. Дворец не забыл, как Ситар Викрам Тиапшет Махавирский именовал меня своей мамой посреди тронного зала. И пусть первый прием великий радж Махавира оказал мне холодный, позже — и покои мне выделил побольше, и разрешил мне практически все, включая свободное передвижение по замку и посещение наследника махавирского престола без всякого согласования. Его щедрость не знала границ. Ну, кроме временных! — Сами знаете что делать, госпожа, — Иссеш протягивает мне тонкий прозрачный кристал. Он настолько тонок, что его обратили почти что в иглу, только вместа ушка у неё крохотный хрустальный пузырек с каплей моей крови. Все что надо мне — коснуться кончика иглы пальцем и чуть-чуть надавить. Волшебная игла отвечает мгновенно — вспыхивает теплым янтарным светом и Иссеш отступает с моей дороги. Я прошла проверку. Я могу зайти к сыну! В чем преимущество передвижения не по широким устеленных роскошными коврами и уставленных не менее шикарными предметами мебели дворцовым коридорам? В чем причина по которой лично я предпочитаю ходить сумрачными, узкими проходами, по которым во дворце правителя Махавира передвигаются только слуги? Ну, конечно, здесь меньше острых взглядов прилетает мне в спину. Слуги, что попадаются мне на пути быстро ко мне привыкли, даром что живу во дворце всего-то чуть больше трех месяцев. Но первая и главная причина — именно по служебному коридору я прихожу к двери, ведущей не в приемные покои светлейшего радж-принца, в которых вас еще помаринует просьбами подождать окончания занятий его личный секретарь. Нет. Дверь пропускает меня сразу в спальню моего сына, потому что именно с неё согласно дворцовому расписанию служанкам надлежит начинать уборку. Опять же, если, убереги Аспес, Его Высочество одолеет хворь — не стоит заставлять лекаря тратить время на преодоление всей той анфилады комнат, что отведена радж-принцу во дворце. Он должен сразу войти в спальные покои и сразу заняться изучением хвори, одолевшей принца. Я замираю у порога на несколько секунд — сбрасываю с ног мягкие сандалии. Босыми ногами ходится беззвучней, а мне сейчас меньше всего хочется разбудить Викрама. Поэтому — крадусь по его спальне поступью истинной воровки. Он спит — как спит обычно, чем бесконечно меня умиляет. На самом краю широкой кровати, спинав на плитку пола одеяло и вместо него накрывшись простыней. Непокорные вихры так отчаянно просят ножниц, что я даже удивляюсь, как Вик так упрямо умудряется уклоняться от придворного цирюльника. Кажется — он не хочет стричься. Судя по всему — хочет отрастить гриву волос, по примеру отца и… Ох держитесь, принцессы всея Велора. Через пару лет мой мальчик начнет бить ваши сердечки прицельной стрельбой из рогатки. Я смотрю на него, и сердце боится стучать. Ох, Иссинь, как же спокойно он спит. И чуть улыбается даже. Все встречающиеся ему в кошмарах монстры должны разбегаться в стороны только при виде этой ехидной полуулыбки. Мне хочется сесть рядом с ним. Хочется потянуться к тонкой, отброшенной в сторону руке, хотя бы кончиками пальцев коснуться такой широкой уже, почти юношеской ладони. В идеале — обнять, и уснуть с ним рядом, держа в объятиях лучший оберег от материнских кошмаров. Жаль, время упущено. Я не хочу его будить. Я не хочу его смущать. Все что мне остается — это вот эти моменты пустых сожалений об бессмысленно потраченных годах без сына, и удовлетворять себя тем, что сейчас у меня есть хотя бы эта возможность быть рядом. Пока что есть… Когда моего плеча касается широкая ладонь, я вздрагиваю, но все-таки удерживаюсь от вскрика. Оборачиваюсь, уже готовая делать страшные глаза дворецкому Викрама — сдурел что ли, так меня пугать? Снова вздрагиваю, встречаясь глазами не с кем-нибудь, а с великим раджем великого Махавира. Аджит указывает мне подбородком в сторону, туда, где колышутся под легким ветерком шелковые занавеси, отделяющие покои принца от широкого круглого балкона. Ясно-понятно! Я выхожу туда, в прохладу ночи, отхожу как можно дальше от входа в спальню Вика. — Я думала, ты все еще держишь свою аскезу уединения, — проговариваю чуть громче чем шепотом. — Аскеза закончилась в полночь, — голос Аджита звучит глуховато, и это мне не удивительно. Как мне успели разболтать слуги — после официальной помолвки высший жрец Аспес не только удаляется от мира на два дня и две ночи, но и принимает на это время обет молчания. Судя по всему — эти слова вообще для него первые с момента выхода из храма Аспес. — И первым делом ты решил навестить Викрама? — рассеянно спрашиваю, обнимая себя за плечи. За два дня и две ночи с момента помолвки я вроде как чуть-чуть подуспокоилась, но все равно… Такое ощущение, что снова лопнула на сердце свежая рана. Он — мой истинный, моя судьба. Но женится он на другой. И я сама в этом виновата. — Он был единственным моим верным выбором из всех имеющихся желаний, — скупо и как-то уж очень витиевато откликается Аджит. — Единственным верным? — переспрашиваю по инерции, на силе всемогущего любопытства, — что же за иные желания у тебя были? — Не дозволительные, — кратко, но в то же время таким удивительно емким тоном откликается Аджит, что у меня резким спазмом сводит горло. Ну и гад же ты ползучий, твоя хвостатость! Мне и так паршиво, а тут еще и ты соль на рану мне сыплешь, намекая, что и хотел бы моей компании после своей аскезы, только это не допустимо по отношению к тем брачным узам, которые начинают сковывать твои сильные руки. — Почему ты здесь, Отрада? — тихо спрашивает Аджит, помогая мне занять мысли хоть чем-то кроме идеи срочно уйти в монастырь. Хороший вопрос, на самом деле. — Мне снова приснился кошмар с Викрамом, — признаюсь неохотно и еще сильнее стискивая собственные плечи, — хотела убедиться, что с ним все в порядке. — Кошмар? — задумчиво повторяет Аджит, — вещий сон? Один из тех, что ты видела раньше? — Это сложный вопрос, Ваша Светлость, — откликаюсь я, без особого вдохновения замечая как краешек горизонта начинает золотиться. Рассвет скоро, отъезд в Кайсур — совсем близко. А после него мое время с сыном начнет утекать сквозь пальцы как сухой песок. И все же Аджит терпеливо молчит, глядя на меня в упор, и мне надлежит дать ему более внятный ответ. — Меня срезали с ковенного древа черным ножом, — произношу безразлично, хотя на самом деле у этих слов все равно невыносимо полынный вкус, — меня лишили магии, всей, что давал мне ковен и моей личной, что я развила внутри ковена. Я не должна видеть вещих снов. Согласно всем известным законам — не должна. — Тогда согласно каким законам это возможно? — удивительно метко уточняет Аджит. А все что я могу — это развести руками. — Вопреки всему что говорят о ведьмах, Ваша Светлость, на самом деле, ни один ковен не практикует отречение на постоянной основе. Потому что очень редкая ведьма настолько враждует со своей родней, что согласится остаться без магии. Для многих из нас даже смерть — лучший исход, нежели жизнь без магии. — К чему ты ведешь, Отрада? — в голосе Аджита начинает тоненько позванивать нетерпение. — К тому, что никто не знает, на самом деле, сколько магии остается у ведьмы после того, как её обрезали. Как работают те же материнские чары после отречения? Я ведь приносила жертвы духам, чтобы они предупреждали меня об угрозах жизни моего сына, но… Это все может быть не важно, потому что я провинилась перед семьей и от меня отреклись. И мои кошмары могут быть просто кошмарами. — А если нет? У меня нет ответа на этот вопрос. На этот вопрос я могу только закусить губу и молча пожать плечами. Я не знаю. Я отчаянно боюсь, что все что я вижу про Викрама — будущее. Будущее, которому я сейчас даже помешать не в силах, потому что я маленькая, бесполезная, лишенная магии, бывшая ведьма. — Мне стоит отменить поездку Викрама в Кайсур? — жестко и требовательно спрашивает Аджит, — если угроза моему сыну исходит оттуда… Я качаю головой, без особой охоты освежая в памяти детали сна. — Даже если мои сны и не являются простыми кошмарами, — проговариваю с ощутимым горьковатым привкусом, — даже если вдруг, каким-то чудом, материнские чары работают вопреки моему отречению — от судьбы не убежишь, Ваша Светлость. Её можно только пережить. Таков первый закон всех вещуний. — Астрологу моему такое скажи, — через силу, но все-таки убедительно ухмыляется Аджит, — этот фантазер обожает соблазнять девиц россказнями о том, что им не стоит сегодня избегать его компании, потому что в обратном случае на их прекрасные головы обрушатся тысячи несчастий. На самом деле — ни капли это ни смешно. И в нашей с Аджитом ситуации вообще не до смеху, шутка ли — мы говорим об угрозе жизни нашему сыну. Но в данный момент, угрозы нет, воевать не с кем, и все что я могу — это фыркнуть негромко, и замолчать снова, удержав на языке маленькое чистосердечное признание. На самом деле — я слегка не договорила первый закон вещуний. Судьбу нельзя избежать, но можно пережить, а можно — предать. Я свою — предала. За что теперь и расплачиваюсь. Потому что все что мне позволено — постоять со своей судьбой рядышком сейчас. И встретить последний наш с Аджитом рассвет. Самый самый последний. ---------- Глава 4. Чужие земли — всегда чудесные Глава 4. Чужие земли — всегда чудесные — Мама, смотри, смотри! — Вик с горящими глазами вскакивает с подушек и прижимается носом к стеклу. Всегда такой взрослый, все равно из него то и дело прорывается восторженный мальчишка. Особенно сейчас, когда наш экипаж въезжает на длинный мост над Тарнаем, Великим Озером Ящера. Строго говоря, Тарнай — это даже не озеро — маленькое пресное море в границах Махавира, единственное маленькое море в границах нашего материка в котором обитают великие водные ящеры, помнящие еще эпоху сотворения всего нашего мира. Впрочем, Тарнай прекрасен даже без них. Как может быть прекрасна бескрайняя водная гладь, обрамляемая по бокам только зелеными густыми лесами. — Там кельпи, — радостно ахает Викрам, и так отчаянно прижимается носом к стеклу, что я не выдерживаю. Дергаю его за рукав рубашки и глазами указываю в люк на потолке. — Госпожа Отрада! — возмущенно ахает Шаррис, личный воспитатель Викрама, которому вообще-то надлежит следить, чтобы Его Высочество вел себя чинно и прилично, но! На мое счастье он меня боится. До сих пор уверен, что на самом деле я ни разу не лишилась магических сил, просто в злокозненной ведьминской манере — прикидываюсь. А я — не особенно стремлюсь его разочаровывать. Иногда и мне очень хочется иметь авторитет. Хоть в чьих-то глазах. Вик радостно откликается моей затее, и без особых церемоний барабанит в вышеупомянутый люк. Он быстро открывается, и в карету свешивается рыжая голова покрытая рядками плотно заплетенных косичек. — Ваше Высочество? — нужно отдать должное Хавиджу, капитану личной охраны принца, он умеет даже на такие внезапные выходки отвечать с невозмутимым лицом. Но при этом, он ничуть не удивился, найдись у нас сейчас скажем, какой-нибудь ядовитый сеткопряд посреди кареты. — Хавидж, руку дай, — нахально требует Викрам и тут же получает требуемое. Судя по всему прямого запрета на нахождение принца на крыше кареты у его охраны не имеется. — Мама, давай… — оказавшись на крыше Вик оборачивается ко мне и уже сам протягивает мне руку. Хавидж тут же деликатно руку убирает — не дело капитану охраны сомневаться в физической силе наследного принца. И сомневаться на самом деле не в чем. Я-то еще по привычке не нахлопотавшейся матери, сама цепляюсь за край люка, сама пытаюсь подтянуться, но Вик требовательно тянет меня на себя и на самом деле втаскивает меня на крышу. Куда быстрее, чем я залезла бы сама. Последним, пока не успел захлопнуться люк, с оскорбленным и оскорбительным “Кар-р-р” из кареты вырывается Каркуша, и нахохлившись приземляется на край перилец, обрамляющих всю крышу по самому краю. — Далеко… — Вик усаживается у самого края, свешивает ноги вниз, упирается подбородком в поручень, недовольно морщит нос, — мам, смотри, как кельпи далеко. Их почти не видно. И правда. Впрочем, и не удивительно. Кельпи не в ладах с разумными расами, даже с магическими совсем не ладят, ни с кем кроме подводного народа. И от таких сооружений, как мосты и причалы держатся как можно дальше. Нам повезло что мы их вообще видим — уж больно большое стадо вышло подышать и напитаться солнечным светом. И все-таки… И все-таки из меня бы вышла отвратительная мать. Я готова потакать абсолютно любому капризу Викрама. Удивительно, что он еще этого не понял, и не пользуется этим. Или слишком хорошо воспитан, чтобы так делать? Или, вероятнее, с меня просто нечего взять. Была бы магия — брал бы уроками, но магии нет. И знания что были даны мне ковеном — все вырезал черный нож. Остались лишь только крохи. То, чему научила меня мать, то чему училась она сама, то, что не принадлежало ковену. Сущие крохи, на самом деле, но сейчас и среди них найдется что-то полезное. — Сложи пальцы вот так, — я усаживаюсь рядом с Виком и показываю ему две ладони сложенные “подзорной трубой”. Вик заинтересованно задирает тонкие брови, но жест повторяет. Из чистого любопытства. — А теперь дохни сюда и задержи дыхание в ладонях. Это звучит странно, особенно для меня сейчас, но я все еще помню, что пока магия течет в крови — ты чувствуешь гораздо больше. Чувствуешь свое дыхание, чувствуешь его отличие от своего воздуха. А Вик — мой мальчик, он сообразительный, он быстро понимает что от него нужно. С третьего раза. Я понимаю это, когда его глаза удовлетворенно вспыхивают. Значит, он ощущает то самое заветное тепло, послушно лежащее в его скрученной ладони. — А теперь смотри, — улыбаюсь я и сама без особой надежды подношу к глазам свою “подзорную трубу”. Конечно, я вижу все тот же мир. Все так же. А вот Вик — он восхищенно охает. Он видит то, что хотел. Черные, сияющие и искрящиеся на солнечных лучах, переливчатые гривы морских лошадей. Их блестящие бездонные глаза. Как вожак табуна приложил копытом пролетающую мимо неосторожную чайку… Так работает дыхание, пойманное в ладонь. Мама говорила, это от того, что дыхание — это воздух соприкоснувшийся с душой. А душа ведуна куда зорче чем его обычные глаза. Маленький простенький фокус, которым родители не чуждые колдовству любят впечатлять детей. Жаль, конечно, что я смогла это сделать так поздно. А тем временем, Хавидж сочувственно поглядывающий на меня и как-то по своему трактующий пасмурное выражение моего лица осторожно трогает меня за локоть. — М? — я оглядываюсь на него, вопросительно приподнимая брови. — Не унывайте, госпожа, — широко улыбается мне страж, — скоро наше путешествие закончится. Посмотрите туда… И пусть, я не в настроении отнюдь не из-за того что за шесть дней пути успела возненавидеть эти мягкие сиденья нашей кареты, но я все-таки оборачиваюсь, позволяя себе слегка подыграть Хавиджу. И не удерживаюсь от возгласа удивления, потому что серая сторожевая башня, одна из пяти башен гарнизона Кайсур, оказывается неожиданно близко. Я не была сильна в географии Махавира, только из рассказов Викрама помнила, что Кайсур стоял на границе с эльфийским княжеством Веренд’елле, разделенный только Тан Бьерном, диким заповедным лесом, в котором нашли себе убежище очень много магических племен. И кажется, очень много копий сломали Махавир и Веренд’елле, когда племена Тан Бьерна своей общей волей приняли решение стать частью нажьего царства, а не эльфийского. Пока мы движемся через мост я успеваю вдоволь налюбоваться и на блеск Тарная, и на профиль Вика, алчно пожирающего глазами блестящее темными спинами стадо кельпи. Ну и что уж тут греха таить — и суровую, сложенную из сплошного серого камня башню, к которой мы двигались все это время я тоже изучила предельно внимательно. Хотя, честно скажем, моим глазам почти не за что было зацепиться. На всей башне от низу и до её вершины, подпирающей небесный свод, мне удалось насчитать всего двенадцать узких бойниц. Сплошная серая стена, неприступная и неуязвимая. Встретившая нас, покорителей бесконечного моста через Тарнай, двойной стальной решеткой и дюжиной сверкающих латами, вооруженных короткими копьями нагов-гвардейцев. Впрочем, встревожиться, я не успела. Судя по всему такая встреча не была ничем неожиданным для всех участников нашего “каравана”. Наш экипаж, первый в процессии из шести положенных для сопровождения крон-принца, замедлил ход и остановился за двадцать шагов до первой пары воинов, встречающих нас. — Госпожа, — снова звучит над моим плечом голос Хавиджа, — вам стоит вернуться в экипаж, я думаю. Да, действительно. Вряд ли у меня получится изящно и достаточно величественно спуститься с высокой крыши. А значит следует выйти вместе с Виком из дверей кареты, и никак иначе. — Малыш… — я оборачиваюсь к Викраму и понимаю, что на самом деле ему не нужны мои напоминания. Только и успеваю заметить темные вихры мелькнувшие в распахнутом люке. Черт возьми, какой же он взрослый уже. Еще немного и опоздавшая к его детству и даром будет не нужна. Я спускаюсь внутрь кареты и чудом не наступаю на длинный синий хвост Вика, который внезапно занимает треть всей кареты. — Ой, — Вик дурашливо ойкает, и поджимает витки хвоста плотнее, — прости, ма. Дядя не любит, когда я хожу по земле Махавира человеком. Судя по тому какую рожу Викрам при этом состроил — это была цитата слов многоуважаемого генерала Аррасита. — Не извиняйся, милый, — фыркаю насмешливо, — просто помни, что я уже древна как и положено ведьмам. Не поспеваю за твоим шилом под хвостом. — Кто сказал, что я это забыл вообще? — елейно тянет Вик и я не удерживаюсь — смеюсь и тянусь к его макушке, чтобы потрепать по любимым моим непослушным кудряшкам. Тянуться приходится непривычно далеко. Судя по всему, все знали об нелюбви генерала Аррасита к человеческой ипостаси нагов. Потому что от змеиных обручей избавляются все, по мере опустошения кареты. Первым выходит сам Викрам в сопровождении Хавиджа, спешно нахлобучившего на голову блестящий золотом шлем капитана личной охраны радж-принца. Потом — две пары младших стражей, следом за ними — Шаррис и Альтека, наставница принца в “изящных науках”, вроде музыки и риторики. Я, по озвученным мне ранее лично Аджитом инструкциям, иду последней и вообще стараюсь потеряться за широкими спинами и длинными хвостами. Ну, если пустить в стадо черных коров белую овцу — у неё же есть шанс потеряться, чисто за счет своих скромных габаритов, да? Я слышу как громогласно гудит приветственный рог встречающих. Издалека слышу как гулко отбивают в честь Вика древками копий бодрый марш гвардейцы Кайсура. Даже ощущаю, как от этого вибрирует камень под ногами. Вижу как взлетают вверх яркие синие флаги. Издалека. Из-за спин. И наплевать в общем-то. Не мне предназначены эти приветствия — Вику. Моему сыну, который наверняка сейчас там впереди идет плечом к плечу с дядей, сверкает радостной улыбкой, рассказывает сколько всего повидал в путешествии. Моя задача тут — идти, никому не мозолить глаза и дождаться пока мне позволят обсудить с генералом-командующим этого гарнизона условия моей жизни тут. Правда меньше всего я ожидаю, что у самых ворот в гарнизон перед моим носом вдруг упреждающе рухнет вниз блестящее топорище алебарды. — Стой, ведьма, — недовольно рявкает над самым моим ухом один из стражников и я ошалело оборачиваюсь на него. — В чем дело? — спрашиваю удивленно. Аджит предупреждал, что Аррасит недолюбливает ведьм как явление, даже Викраму не один раз попадало за использование магии в стенах гарнизона, но… Аджит также лично писал своему брату обо мне. Проговорил все нюансы нашей ситуации. Обещал мне, что я получу эту осень с Виком. Со скидкой, на его расписание, конечно, но все-таки. — Согласно распоряжению номер двести семнадцать генерала-командующего Виджая Аррасита Ахамира Кайсурского ни одна ведьма не ступит внутрь крепости под страхом смертной казни, — чеканит страж, не глядя мне в глаза. Это бесит даже сильнее, чем выедающее глаза полыханье его Зрящего амулета. — Я прибыла вместе со свитой радж-принца, — говорю, и спешно разворачиваюсь к воротам, чтобы окликнуть хоть Шарриса, чтобы он подтвердил мои слова. Вот только я недооценила что наги двигаются быстрее чем люди. Я и до этой остановки умудрилась отстать от основной процессии, а из-за заминки — и вовсе только полюбовалась на спину Шарриса с той стороны длинного прохода в гарнизона. И успевший за одну поездку не один кон мне в картах проигравший старый змей не оборачивается даже с третьего оклика. А ору я от души. Так что даже голос умудряюсь сорвать. — И что вы мне прикажете делать? — едко спрашиваю у остановившего меня стражника. Увы мне, мой сарказм пролетает мимо ушей этого исполина. Он сохраняет все тоже каменное выражение морды лица. — Ждите. — Чего ждать? Никакого ответа. — Сколько ждать? Та же тишина, то же выражение лица. И тот же сверкающее смертоносной остротой лезвией зависшее у моего лица. И ведь не дрожит даже! Это ж какая у этого типа сила мышц? Глупость какая-то. Может письмо Аджита потерялось по дороге? Но ведь отправляли его магией, и он получил на него ответ. Краткий ответ, в котором его брат четко и по военному дал знать, что воля великого раджа для него превыше закона. Конечно, касалось это всех распоряжений Аджита касаемо пребывания Викрама в стенах Кайсура, но ведь радж не мог забыть про меня. Только не Аджит. С другой стороны, мне сказали ждать. Мне не сказали убираться ко всем демонам сердца Велора, не насадили меня на копье, не скинули в Тарнай через невысокие перила моста. Есть чего ждать, получается? Хорошо! Значит, я подожду! Кажется, от меня ждали бунта и скандала. Потому что, когда я раздраженно передергиваю плечами и наплевав на чистый подол платья усаживаюсь прямо на землю, рядом с воротами — даже неприступная морда стражника вздрагивает и слегка вытягивается. — Что ты делаешь, ведьмино отродье? — брезгливо спрашивает он, явно недовольный тем, что со мной приходится еще и не по регламенту разговаривать. — Жду, как вы и сказали, — коротко отрезаю я, и стряхиваю с плеча настырного Каркушу, который когтями уже весь рукав мне надырявил, — если я вам тут мешаю — принесите стульчик. ---------- Глава 5. С вредного нага хоть чешуи кусок! Глава 5. С вредного нага хоть чешуи кусок! Стульчик мне, разумеется, никто не принес. А жаль, потому что провести два часа сидя на пусть и нагретом солнышком, но все-таки камне — оказалось слегка жестковато. А потом и камень начал остывать, когда солнце начало медленно, но неумолимо закатываться за горизонт. И наверное, если б не Каркуша — я бы сдохла со скуки, но… Он у меня был. И пусть я не понимала его языка сейчас, когда ворон деловито распахал пыль у меня перед носом двумя горизонтальными и двумя вертикальными линиями — не понять его не смог бы только юродивый. Потому что в “крестики-нолики” играли кажется во всех вселенных великого Серебряного Пути. По крайней мере, я точно видела за этой игрой Марьяну, которая в Велор заявилась в прошлом году. И это не мешало ей так развлекаться и путем простейших махинаций выманивать у её супруга очередную вкусняшку. Впрочем, Джулиан-то Марьяне точно поддавался, а вот Каркуша мне… — Зараза! — бросаю я, когда этот паршивец гордо встопорщившись всеми перьями прочерчивает линию фиксируя еще одну линию из четырех крестиков на нашем разросшемся игровом поле. — Кра! — высокомерно бросает ворон, одним только блеском глаз информируя меня, что такой бестолковой ведьмы он ни разу в своей жизни не видел. И не так уж он не прав — счет просто разгромный, разрыв аж в пять очков! — Ну что, давай последний раз, — предлагаю я, потягиваясь. — Кра-кра, — снисходительно всплескивает крыльями Каркуша, мол — тебе же уже не поможет. — Не для выигрыша же играю, — передергиваю я плечами, — ну не ломайся, хвостатый. Все равно придется закругляться как только солнце сядет. Фамильяр мой воздерживается от новых бесценных комментариев и всем своим видом излучая чувство собственного превосходства ведет лапой, указывая на ту сторону, куда еще можно расширить поле. Что мне остается? Правильно. Черпнуть с обочины горсть сухой пыли, чтобы присыпать её в нужном нам месте. — А говорили одна только земля Махавира жжет ведьм крепче каленой соли, — глухой и незнакомый мужской голос раздается за моим плечом, заставляя не только вздрогнуть, но и инстинктивно разжать пальцы, выпуская из пальцев сыпучую “покражу”. Господи, как он смог так беззвучно ко мне подойти? Да и Каркуша, так искренне отскочил в сторону, взлетая в воздух, что очевидно — и его застали врасплох. Черт! Я оборачиваюсь, не вставая — многовато чести будет подскакивать при каждом заговорившем в моем присутствии наге. Тем более, что стража у ворот уже который час делала вид, что в упор меня не видит и даже не слышит. Впрочем, в этот раз ситуация оказывается несколько иной. И стоит за моей спиной не наг, точнее — не совсем наг. Мужчина, на лбу которого сходились вместе голова и хвост золотого змеиного обруча. Мужчина, черты лица которого оказались настолько мне знакомы, что сердце в груди болезненно сжалось. — Адж?.. — я прикусываю язык почти сразу, как замечаю едко вздрогнувший уголок губы. Прикусываю и тут же начинаю себя ругать. Потому что — да, стоящий за моей спиной мужчина до боли похож на великого раджа Махавира. Да. Хорошо сложенный, широкоплечий и высокий, но… Все-таки не он. Тоньше, суше, и волосы рассыпаются по плечам не гладкой полосой, а мягкими волнами. Будто кто-то свел вольную копию с моего истинного, решив пофантазировать напоследок. — Господин генерал? — произношу, беря свой несносный язык под контроль. Спасибо, наконец-то догадалась глянуть на регалийные перстни украшающие пальцы моего собеседника. И синий сапфир там находится — знак принадлежности к роду Сапфировых змеев, и гербовый перстень наместника гарнизона, и кольцо с генеральской звездой. — Иди за мной, ведьма, — ровно и холодно бросает Аррасит и не дожидаясь меня, разворачивается и шагает к крепостной стене. Господи, и ведь носит же его земля — высокомерную эту змеюку. Что мне делать? Правильно — ничего. Я вскакиваю на ноги и торопливо следую за Арраситом. — Вы отведете меня к Викраму, ваша Светлость? — Нет! Он обрубает резко, примерно так же как сворачивает от замковых ворот на узкую тропинку, опоясывающую скалу. Пройти на этой тропинке вдвоем — не возможно, для одного-то нага будет места только-только. И нет никаких перил, только одна тонкая серая веревка, прибитая вдоль скалы металлическими штырями. Генерал, к слову, и не думает за нее держаться, идет себе, не обращая внимания, что слева от него улыбается ему озерная гладь, до которой еще лететь метров тридцать придется. А вот я — не настолько смелая, тем более, без магии. Я за веревку держусь. Правда на то, чтобы не замолкать у меня дыхания все равно хватает. — Вы хотите завести меня в замок с черного хода какого-нибудь? — Нет. — Вы еще какие-нибудь слова на человеческом знаете, или только “нет” выучили? — Знаю, — рыкает генерал так громко, что с уступа скалы над моей головой ему звонко откликается какой-то голосистый рыбоморник. Каркуша что-то прокаркивает ему в ответ и двух птиц завязывается настоящая перепалка. — Вы обещали великому раджу дать мне кров до конца осени, — пыхчу, с трудом справляясь с дыханием, — вы дали ему слово, что я смогу видеться с сыном. Получается вы дважды клятвопреступник, ваша светлость? Аррасит останавливается так резко, что я чуть не впечатываюсь носом в его спину, совершенно случайно. Вижу как медленно он разжимает и сжимает пальцы, будто желая их сомкнуть на моей шее . — Скажи спасибо моему брату, ведьма, — глухо проговаривает господин генерал, поворачиваясь в мою сторону только головой, — в былые времена за обвинение в бесчестии я лично укоротил бы твой язык. Не сходя с этого места. Но мой ашш не устоял перед твоими чарами и именем его ты защищена. Скажи ему спасибо… — Спасибо, — выдыхаю шепотом. Честно говоря, мне не нужны подсказки чтобы сказать Аджиту спасибо. Я итак это ежедневно делаю, когда только вижу Викрама, с его беспокойными веселыми глазищами. Что ж… Из эскапады генерала можно сделать вывод — слово он сдержит. И кров мне даст. И встречи с Викрамом у меня будут. Жаль конечно, что нет никакой конкретики, да и судя по всему — генерал Аррасит лично будет способствовать тому, чтобы этих встреч было как можно меньше. Испортила ли я что-нибудь? Очень сомневаюсь. Кажется, этому типу просто невозможно было понравиться. Ведьме — так точно. Так что… Мне придется веровать в упорство Вика, который любит проводить со мной время. Уж если он смог превозмочь отчуждение собственного отца, то с каким-то Арраситом точно справится. Вопрос только в одном — когда… Вопреки своему оптимизму — я больше не нарываюсь. Просто иду следом за генералом, стараясь не смотреть под ноги. Ведь у нашего пути есть какая-то цель. Значит, все, что мне нужно: дождаться её достижения. А так — хоть не придется мучить ни генерала, ни себя не интересной и никому не нужной беседой. Узкая тропинка вокруг скалы заканчивается узкой тропинкой уходящий в глухой лес весьма зловещего вида. Если сравнивать — то тот лес, в который нас с Викрамом выбросило случайно открытым порталом в сравнении с этим показался бы жалкой рощицей. Ну, конечно же, никто и не подумал оборачиваться ко мне, давать какие-то пояснения, зачем и почему мы идем именно в этот лес, и что это вообще за лес, и вообще… Впрочем, слава жаркому одному жаркому долгому лету, закончившемуся для меня рождением сына — об озере Тарнай и его прекрасных заповедных краях, я была уже наслышана. — Это ведь Тан Бьерн? — интересуюсь я у каменной спины генерала Аррасита, — тот самый лес, в котором по легендам родилась магия? Я не ожидала его ответа. Я вообще говорила просто для того, чтобы послушать как в резко сгустившемся, пропитанном недоступными мне энергиями воздухе прозвучит мой голос. И тем не менее, генерал разродился даже на что-то внятное. — Это земли тех, кого отродья вроде тебя называют нелюдями. Разве вы не отрицаете тот факт, что магия изначально принадлежала совсем не вам? — Мои сестры отрицают, — пожимаю плечами я. — А ты конечно же от них отличаешься? — сарказмом в голосе Аррасита можно отравиться. И мне было что ему ответить, я могла бы рассказать, что росла заповедном лесу фэйри, вдали от ковена, что старательно фильтрует историю магии, которую узнают обычные ведьмы, но… Зачем? В глазах этого нага это будет лишь пустое метание икры. — Я буду жить в лесу? — спрашиваю, старательно пряча предвкушение. Признаться, только ради Вика я была готова жить в огромном гарнизоне, наполненном нагами, крайне враждебно ко мне настроенными — а насчет местного отношения к ведьмам я не обманывалась. Но Аджит предупреждал меня, что Вик будет жить отдельно, и посещать меня только когда это позволит его расписание, так что я не обманывалась на этот счет. Большую часть времени в Кайсуре мне предстояло проводить не вылезая из крохотной комнатки, на которую бы расщедрился хозяин гарнизона. А он, как оказывается, решил что и это будет слишком. — Ни одна ведьма не ступит за ворота моего гарнизона пока я жив, — подтверждая мои мысли сухо откликается Аррасит, — а в вольных лесах Тан Бьерна водятся и не такие отродья. Ты прекрасно впишешься. Если выживешь, конечно. Уточнение было таким очаровательным, я аж умилилась. Своими руками, значит, генерал меня убивать не хочет — и правда, тут ведь он нарушит слово данное своему венценосному брату, но если это произойдет без его участия — очевидно, оплакивать меня не будет. — Уточню напоследок, вы ведете меня в самую чащу, чтоб мне там шалашик сложить было из чего? — возвращаю генералу долги по взаимному сарказму. В качестве вознаграждения мне служит тихий скрип зубами. Большего ответа я не получаю, просто продолжаю прыгать через коряги, которые Аррасит просто перешагивает, будто нарочно выбирая самый непроходимый путь. Нет. Не шалашик. И даже не чаща. В какой-то момент (когда у меня уже откровенно начинают ныть ноги) узкая, почти незаметная тропинка выныривает на внятную опушку, посредине которой гордо смотрит на мир покосившейся крышей избушка-развалюшка. — Познакомься ведьма, это твой новый дом, — все с той же страстностью засушливой пустыни произносит Аррасит, и до того, как я успеваю сообразить, какой ядовитый отзыв выдать выделенному для меня жилью, быстрым шагом исчезает в лесных дебрях за моей спиной. Оставляя меня наедине с этим так называемым домом. Даже будучи предельно уставшей, я сразу замечаю и темный провал в крыше и выбитые, заколоченные досками окна, и две провалившиеся ступеньки у крыльца. Честно скажем, шалашик мог быть и понадежнее! ---------- Глава 6. Плоха та коза, что мало разговаривает Глава 6. Плоха та коза, что мало разговаривает Спится мне плохо. Как только может спаться на самом тощем тюфяке всех времен и народов под шерстяным колючим одеялом, милостиво дарованным мне великим генералом. Впрочем, может я его переоцениваю. Может быть одеяло жило в этой избушке и раньше, только каким-то чудом плесенью не проросло. Я даже не столько спала, просто металась по кровати, от края до края в тяжелой дреме, понимая что сплю, но не имея никакой возможности проснуться. “Мама. Где ты?” — голос Викрама тревожен и пронзителен. “Иду, иду”, — мои руки врезаются в красную кристальную стену с размаха. “Мама, мама!” — голоса множатся эхом и меняются до неузнаваемости. Кажется — зовет меня уже не один мой сын, а несколько детей. — Мама, м-м-ме! Звук, вторгшийся в мой сон звучит настолько чуждо и бредово, что я тут же просыпаюсь. Ровно для того, чтобы увидеть наглую козью харю прямо у своего лица. Коза оказывается всамделишная. Рыжая, тощая, со сломанным рогом и помятым колокольчиком на шее. Хозяйская? Как будто! Но в таком состоянии, что очевидно — уже не одну неделю мотается по лесу, каким-то чудом скрываясь от местных волков. И вот оно! У меня посреди горницы. Стоит — лопух жует. И на меня смотрит нахальными желтыми глазами. А с вымени-то капает… И у меня со вчерашнего вечера ни крошки хлеба во рту не гостило, ни капли воды. Как назло, разумеется, стоит об этом подумать — и жажда берется за меня с новой силой. Ну что ж, если судьба сама подкидывает тебе подарочки — грех от них рожу воротить. А то следующий подарочек вообще не дождешься. А я не в том положении, чтобы капризничать. Я встаю с кровати медленно, и бочком, бочком аккуратненько отхожу к стулу, на который вчера сбросила одежду. Нет, не за сарафаном — погоняться за скотиной по горнице моей избушки-развалюшки можно и в длинной рубахе, мне нужен пояс. Мой длинный прочный пояс, в три полосы ситца — отлично подойдет, чтобы накинуть его на тощую козью шею. Коза ведет себя на диво спокойно. То ли в человеческой хате ей оказалось на диво спокойно, то ли она нашла идеальную точку вселенной для поглощения лопуха. И слава Премудрой, что все так удачно сложилось. Я медленно-медленно, аккуратно-аккуратно подбираюсь к ней с тыла, коварно сооружая на ходу из пояса аркан. И уже замахиваюсь, чтобы закинуть его на козью шею, когда до скотины наконец доходит, что я что-то подозрительное творю, и резко выворачивает голову назад. — Вот так сразу? На веревку? А поговорить? Ядовитый, скрипучий бабий голос оказывается для меня настолько неожиданным, что я аж на пару шагов от этой божьей твари отскакиваю. — Ты говоришь? — Ты говоришь? — вместо ответа едко передразнивает меня коза — совершенно точно коза, хотя я не вижу как шевелятся её губы, — а вы, мазель, из какой пещеры вылезли, что говорящих зверей не видали. — В том-то и проблема, что говорящие животные виды я видела, — опустив резко ставший бесполезным пояс, обхожу козу по небольшому полукругу, держась подальше от рогов, — и парнокопытных видов среди них не встречается. Только нелюди, фавны да кентавры, но они равно отрицают родство как с животными, так и с людьми. — Не встречае-е-ется, — снова повторюшничает козища, — вот я и говорю, в пещере ты жила, девка, мало видала. — За девку спасибо, — фыркаю я, — таким комплиментом мать двенадцатилетнего отрока разживается не каждый день. — Фр-р-р… — это коза уже не произносит своим неведомым способом, это она просто фыркает губами, дожевав наконец свой многострадальный лопух. На этом у нас возникает заминка. У меня не хватает такта хватать разумное животное за рога, это не этично. А коза развлекалась уже тем, что ехидно меня разглядывала. — Ну что, доить-то будешь? Или я пошла? — с характерным звуком зевка наконец поинтересовалась коза. — А тебя надо? — вопрос оказался настолько неожиданным, что и я разродилась на максимально дурацкий ответ. — Не надо. Я прост так зашла посмотреть на дурную бабу, — коза снова не удержалась от шпильки. Судя по всему — иначе общаться она не умела. Впрочем, для козы уже и огромным шагом в развитии. Эх… Мне бы сейчас мою магию… Я бы эту фифу однорогую мигом раскусила, в какую магическую аномалию она вляпалась и каким образом сейчас треплется. Ладно. О магии сейчас печалиться смысла нет, козу ею не подоишь. Следующие четверть часа я посвятила тому, что суетливо под ворчливое дребезжание козьего нытья рылась по полкам на кухне своей избушки в поисках целой плошки. Избушка точно была некогда жилая, но спасибо выбитым окнам и окрестному зверью — большинство посуды в доме валялось на кухонном полу и хрустело под ногами, напоминая о несовершенстве бытия. На полках же проще было найти беличий помет, чем что-то полезное. — Слава Иссини, — мне наконец удалось найти в самом углу печки закопченную, глиняную глубокую миску, в которой не было ничьих “сюрпризов”. О таких столичных благах цивилизации как водопровод в этом лесу конечно не слышали. — За домом колодец есть, — снисходительно заметила коза, когда я с досады пнула пустое, разумеется, ведро. Колодец за домом на самом деле имелся. Даже с крышкой. И даже ведро с цепью под этой крышкой нашлось, висящие на одном ржавом крюке. Охнула я когда потащила ведро с водой наверх. Ох и разнежила меня городская жизнь. А ведь в детстве, когда мы с мамкой жили в лесу, я такое ведро соплюхой без натуги вытаскивала… — Да неужто меня сегодня все-таки подоют, — когда я вернулась в дом с вымытой плошкой, мокрая и измотанная, коза и не подумала проявить чудеса сочувствия. — Если вести себя будешь прилично, — ворчливо откликнулась я, печально глядя на мокрый подол сарафана. Весь мой нехитрый скарб которым я и разжилась-то с бесконечной щедрости Аджита уехал вместе с багажом Викрама в Кайсур, и черт его знает, когда я теперь смогу нормально его постирать. — Буду, буду, — в тон мне откликнулась коза, — еще не хватало, чтоб мое молоко в землю утекало. Это оказался не блеф. Вопреки склочной болтовне, стояла коза спокойно и подоилась неожиданно обильно, я два раза отпивала из плошки через край, чтоб не выливать бесценную жидкость. Парное, свежее молоко положительно сказывается на моем настроении, а пустое вымя — на козьем. — Ой спасибо, дорогая, — когда я выпрямляюсь с полной плошкой, — коза аж подпрыгивает от восторга, — давненько меня так хорошо не доили. Есть все-таки польза от людей. — Кто ж тебя доил такую умную, если не люди? — спрашиваю с иронией, прихлебывая молоко через край. — Да уж было кому, — обиженная моим тоном ощетинилась коза, и вызывающе виляя задом подошла к моей кровати, прищепила зубами мое одеяло, скинула его на пол и нахально на него улеглась. — Эй! — возмутилась я в лучших чувствах, — ты ничего не попутала, животное? Коза открывает один глаз, смотрит на меня снисходительно, закрывает его, перебирает беззвучно губами. — Это между прочим мой дом, — сонным голосом заявляет это существо напоследок, — так что скажи спасибо, бабонька, что я тебя не рогом в бочину разбудила. — Спасибо, — не удерживаюсь от смешка, уж больно комичная ситуация, — меня кстати, Отрадой зовут. — А меня Беленой, — уже совсем сквозь дрему откликается коза, — с ударением на "О"! Ну что тут остается сказать? Определенно имечко этому существу выдали очень подходящее! — Кар? — И тебе доброе утро, пернатый, — я отрываю взгляд от шедевральной козы, однозначно украсившей мое утро, и киваю фамильяру, нахохлившемуся на подоконнике, — поохотился ночью? — Кар! — Каркуша раздраженно тюкает клювом по рассохшейся раме. И правда. Дух его силы охотится на жуков только из развлечения. Такие как он питаются магией, пожирают проклятия, вбирают в себя чары, чтобы их преобразовать. А с этим у меня в последние месяцы большая напряженка. Соответственно и фамильяр у меня голодает. Смертью ему это не грозит, разумеется, но характер и без того вредный постоянно усугубляется. — Ну, для меня-то это хорошая новость, — примиряюще замечаю, — если ты не нашел что поглотить, значит — это лес можно считать относительно безопасным. — Хых! Неожиданный комментарий от козы звучит саркастично, но я лишь беру его в расчет. Все равно именно эта животина, очевидно, мне сейчас помогать не будет. Да и не сможет. Все приключения что мне грозят сегодня утром, очевидно, я смогу пережить только самостоятельно. И не стоит заставлять их ждать! — Может быть ты видел грибные места, пока мотался по лесу? Вопрос на самом деле насущный. Конечно, мне надо и дом осмотреть, и хоть чуть-чуть привести в порядок что я могу, но вопрос добычи пропитания — более насущный. Козье молоко — жирное, и я могу протянуть на нем хоть до вечера, но засыпать с пустым брюхом — не самая приятная традиция. А коль вокруг меня лес и самый разгар грибного сезона… — Кар! — звучит ворон крайне сердито. И выглядит. А тут еще и Белена, разлепляет один глаз и решает поиграть в переводчика. — Он говорит, что он — темный дух, а не твоя личная грибная фея. — Ты его понимаешь? — поражаюсь в который раз за утро. Воистину, это не коза, а какой-то кладезь талантов. Но ответ так похож на общую стилистику общения моего фамильяра — что я даже озадачилась в большей степени риторически. А коза решает не удастаивать меня ответом и демонстративно от меня отворачивается. Ладно. Буду искать сама. Только молоко допью и сумку возьму! Все что у меня есть с собой — слабенькие целительные сборы, набор необходимых вещей без которых ни одна женщина не выйдет из дома, и мешочек монет, которыми я в лесу ни с кем не расплачусь. Но это лучше чем ничего. Первые шаги по незнакомому лесу я делаю с опаской. Потом понимаю, что из-за кустов на меня никто напрыгивать не собирается, и шаг становится бодрее. Может и хорошо, что Аррасит не согласился на мою жизнь в стенах гарнизона. Все-таки в лесу спокойней, чем в столице чужой страны. По-крайней мере тут никто не смотрит косо и чуть что не режет глаза тошнотный свет Очей. Одно обидно — Викрама тут нет. И когда я с ним теперь увижусь — не понятно. И все-таки детство в лесу — не забывается. Я вроде иду куда глаза глядят, по пути останавливаясь только для того чтобы собрать травки для чая, но когда мой нос улавливает влажный характерный запах грибницы — у меня даром что уши не топорщатся, как у вставшей на след охотничьей псины. Не останусь я сегодня голодной! Однозначно! Первый подосиновик находится не под осиной, а под березой, будто бунтарь нарушающий запреты. Второй — недалеко от него. В паре дюймов я чуть не спотыкаюсь об облепленного листьями и мелкими длинными хвоинками огромного старика-подосиныча, но его решаю не трогать. Хоть и большой улов, но он уже созрел, и его надо оставить для возобновления грибницы. Да и мне на самом деле много не надо. Достаточно аккуратных юных грибочков-отроков, что уже вышли из пузатенького младенчества, но еще далеки от коренастой старости. По следу из грибов моя опушка быстро переходит в овраг. И вот тут лес будто награждает меня за скромные притязания, вынося меня к целому выводку рыжих сестричек-лисичек. Боже, день сегодня определенно хочет мне отплатить за вчерашнее плохое поведение генерала Аррасита. — Ну вот, а говорил что не моя грибная фея, — весело бросаю я Каркуше, что следует за мной беззвучной недовольной всем миром тенью. Ворон отвечает мне недовольным карканьем, и в припадке обиды даже расклевывает несчастный трутовик. А потом… Неожиданно встряхивается, ерошит перья и срывается с ветки как голодная гарпия. Такому поведению есть только одно объяснение — он почуял что-то магическое. И… Меня не занимают даже лисички, я сама перехожу на трусцу, пытаясь поспеть следом за фамильяром. Увы, я знаю, насколько сложно даже ведьме усмирить ерепенистого духа, а без магии — я даже не пытаюсь. У меня нет инструментов воздействия, кроме как башмаком в наглую птицу швырнуть. Предчувствия меня не обманывают — ворон вылетает на огромную, покрытую сплошь цветущими деревьями поляну. И с размаху вонзается в разноцветный рой клубящийся над поверхностью земли. ---------- Глава 7. Добрые дела и острая стрела Глава 7. Добрые дела и острая стрела — Назад! — рявкаю я, осознавая, что если опоздала — мне конец. И Каркуше конец, разумеется тоже, но он рискует только физической оболочкой, которая ему не очень-то и нужна, разве что меня бесить. Кажется — я опоздала. Разноцветные яркие создания разлетаются во все стороны. Но как только они разбирают, кто является причиной их испуга, воздух начинает кипеть от бешеных яростных воплей. Господи, ведь пословице “Не буди пикси, пока оно спит” — тысяча лет. Насколько же давно Каркуша не общался с миром, если не в курсе? — Кар! — голос ворона звучит даже возмущеннее чем мой. Я скорей на рефлексах делаю несколько шагов вперед, а разглядев, что происходит на самом деле — бросаюсь вперед, на помощь фамильяру. Там, на земле, скрытый в высоких цветах, бултыхается в мелкой серебряной сетке пикси-принцесса. И судя по глубоким ожогам от серебра на её коже — она уже довольно долго находится в этом плену. Отличить принцессу-пикси от обычного роя проще простого — она в два раза больше остальных своих подданных, как пчелиная матка. И смысл у пикси, этих диких и неконтактных родственников фей — примерно тот же, что у пчел. Только они занимаются опылением магических деревьев и растений. Например… — Караул, караул, ведьма, ведьма! Пикси не умеют и не желают осваивать человеческую речь. Так блажить может только кто-то разумный. И когда мне в голову врезается мелкий комок репейника — сразу становится понятно кто это. Сами пикси неразумны, но среди опыляемых ими цветочков встречаются и до крайности болтливые виды. — Оставь в покое нашу принцессу, ведьма, — нестройный хор подключившийся к исходному одинокому воплю окончательно портит мне настроение. Будто мало, что встревоженные приближением человека пикси начинают налетать на меня с боевыми воплями и вцепляться в волосы. А ко всему прочему еще и силок не желает подчиняться — тонкие веревочки жгут мне пальцы, они явно не только сплетены с чистыми нитями серебра, но и смазаны чем-то… — Кра! — довершая картину полного бардака Каркуша, яростно тюкает меня по кончикам пальцев. — Ты совсем рехнулся? — рявкаю я, дергая пальцы ко рту, и только в последний момент осознавая, что зализывать царапины на которые попал неизвестный мне яд — не лучшая затея. — Кра-кра! — возмущенный моей тупостью ворон вспархивает и лапами на лету хватает и выпускает ремень сумки на моем плече. Точно! Там же был ритуальный нож. И хоть для ритуалов он мне уже не пригодится, но заговоренное дерево легко рассечет серебряные нити. Магия против обычного металла всегда срабатывает безотказно. — На помощь, на помощь, ведьма, ведьма! — тем временем пока я раздраженно пилю сетку силка, на мою спину сыплются мелкие комья земли, шишки и камешки. Все до чего дотягиваются гибкие корешки и листики разумных цветов. А день так дивно начинался! Молоко, грибочки, надо было догадаться, что так просто лес не кормит! Спасибо хоть на том, что ничего более весомого цветы в меня запустить не могут. Пикси тем временем начинают верещать совсем истерично. Игнорировать их копошащихся у меня в волосах, царапающим мои плечи становится все сложнее. Терпеть! Главное — вытерпеть. Прихлопни я ненароком хоть одного пикси — и они будут вцепляться в меня не только тонкими ручонками, но и острыми зубешками. А это уже совершенно другой разговор! Цвиньк… С тонким серебряным звуком лопается сетка силка. Торопливо, практически сдирая себе кожу тонкими острыми нитями я обдираю с прозрачно-розоватого тела еле трепыхающейся принцессы-пикси остатки ловушки и не рискуя подниматься, на четвереньках отползаю в сторону. Подальше от сердца роя, от освобождения своего матриарха совершенно слетевшего с катушек, да и что греха таить — подальше от верещащих во весь голос громкоголосых цветов. Не все пикси отстают от меня сразу, но по мере моего отдаления от роя — отваливаются и самые опасливые. Потому что ведьма — это конечно страшно, да, но я оказываюсь уж больно беззубым, даже не пытающимся огрызнуться противником. А там — на полянке вяло трепыхается обожженная и потрепанная силком принцесса роя, трепыхается и издает из маленького горлышка переливчатые свистящие трели, которые так легко спутать с пением соловьев. И вот ей — как никогда нужна поддержка своих подданых. Всех их. Когда последний пикси отпускает мои волосы и озабоченно посвистывая улетает к рою — я позволяю себе замереть. Привалиться спиной к ближайшему дереву и прикрыть глаза. Кто знал, что делать добрые дела, такие казалось бы простенькие добрые дела — настолько сложное занятие? Я торопилась, я знала, что освобождать пикси надо как можно быстрее, и я не обращала внимания на наносимый мне ущерб. А сейчас все мелкие царапины резко начали ныть и требовать к себе внимания. — Кажется, с меня содрали кожу, — слабо улыбаюсь я, приоткрывая глаза и ища взглядом Каркушу. Это я делаю восхитительно вовремя. Ровно для того, чтобы осознать что мы с Каркушей в этом перелеске уже не одни. Ну и чтоб мне совсем не скучно жить было — оказывается, что четко в середину моего лба уже нацелена стрела с белым костяным наконечником. Эй, я ведь просто за грибочками из дома вышла! Их было двое. Или правильно говорить “две”? Впрочем, во всем, что я знаю насчет кентавров — ни одно человеческое обращение их не устроит. Так что можно было даже не пытаться произвести хорошее впечатление. Хотя, если уж честно — мне не очень-то и хотелось. Сложно вообще хотеть произвести на кого-то хорошее впечатление, когда на тебя смотрят вот так вот враждебно, да еще и из-за лука. — Брось нож, ведьма, — неприязненно цедит веснушчатая рыже-пегая девочка с луком. Девочка, именно девочка, наивная и потому — самая опасная. Взрослые представители этого волшебного вида еще внимали гласу разума и разговаривали с двуногими. А дети — те, кто еще вчера слушал их песни о великих войнах с людьми — эти все были уверены, что с людьми вообще не стоит иметь никаких дел. Но мне нету дела до девчоночьих капризов и требований. Меня больше занимает вторая кентаврица. Взрослая, смуглая, стриженная накоротко, с расписанным белыми и красными узорами лицом. Она не взялась за лук, хотя он у неё тоже болтался в поясном колчане. И в отличии от недовольной девчонки она смотрит на меня без вражды. Скорее, изучающе. — Я сказала, брось нож! — голос рыжей взлетает на пару тонов ближе к истерике. Я только приподнимаю бровь, глядя на её сопровождающую. Серьезно? Та коротко дергает уголком рта, но все-таки снисходит до вмешательства. — Опусти лук, Маира, — коротко бросает она. — Что? — ахает девчонка, — но… — Опусти, — просто повторяет взрослая, и в голосе её на этот раз звучит четкий шелест срываемой розги для чьего-то упрямого крупа. Маира морщится, сверлит меня негодующе, будто обвиняя меня в невидимом колдовстве, но все-таки подчиняется. Понятно. Значит смуглянка ей по-меньшей мере наставница, а если я правильно понимаю цветовые посылы узоров — не просто наставница, а наставница на тропе Говорящей с Духами. Шаманка, если по-простому. Хотя это конечно, сильно по простому. — Не удивляйся так сильно, двуногая, — насмешливо роняет тем временем кентаврица, — не удивляйся и не держи обид. Мы давно ищем кто ставит силки на наших маленьких друзей. Думали, что нам повезло на этот раз. — Вы маленько ошиблись, — недовольно огрызаюсь я, но нож все-таки запихиваю поглубже в сумку, — я вообще-то помогала. — Видела, — криво усмехается моя собеседница, — и потому ты еще жива. — Спасибо за великодушие, — улыбаюсь натянуто, — а теперь не сочтите меня невежливой, но я пожалуй пойду! Грибочки сами себя не пожарят. — Мне жаль, двуногая, — шаманка кентавров покачивает головой, — но ты никуда не пойдешь. Только с нами. По воле Лесной Госпожи. Я делаю шаг назад, но натыкаюсь спиной на пресловутое острие стрелы. Пока старшая заговаривала мне зубы, мелкая — отрезала все пути к отступлению. — Я никуда не пойду, — проговариваю я медленно и раздраженно, — я живу здесь по дозволению Сапфирового Змея, правителя земель… — От великого Шилла в пустыне Маат и до самых Хрустальных Гор, — шаманка раздраженно дергает головой, перебивая меня, — не утруждай свой язык, двуногая. Я знаю, кто ты. И почему ты тут — мы тоже знаем. Аррасит говорил с лесной госпожой. Именно потому ты и должна идти с нами. Потому что если ты не пойдешь — до заката оборвется жизнь. — Моя? — уточяю с иронией. Это она так завуалированно мне угрожает? Могла бы обойтись и без метафор. — Не только твоя, — многозначительно роняет шаманка. Ох уж эти тайны! И бедные мои грибочки, все-таки, такими темпами я их и на ужин не зажарю! Идем мы долго. Настолько долго, чтобы я успела собрать на свой подол все колючки из кустов, которые кентаврицы легко перескакивают. Однозначно нарочно, из чистой нелюбви к человеческому племени они шли кажется по всем оврагам леса, с завидной регулярностью поторапливая меня. Или даже не поторапливая, а просто позволяя себе презрительное понятное только им ржание. Впрочем, мне не нужен переводчик. Я и так седалищем чую, что там в их обсуждениях моей медлительности вовсю летят сравнения с улиточками и прочими неторопливыми детьми леса. Впрочем, это ведь не по моей воле они тащатся черти знают куда, а наоборот. Так что ничего, постоят, подождут, чай, копыта не отвалятся. Тропинки нет. Как и шансов запомнить дорогу. И если сначала я пытаюсь это сделать, потом понимаю — никак. Лес слишком густой, да и мое внимание больше занято тем, как не сломать ногу, чем тем, как запомнить путь по которому меня ведут. А было бы неплохо. Особенно потому что когда внезапно деревья расступаются в сторону и оказываемся мы на берегу слегка заболоченного, но все-таки довольно широкого лесного озера. И вот это уже интересно, в таких озерах и рыбу можно удить, если с водяным о пошлине сговориться, и некоторые озерные водоросли используются в косметических мазях. Пусть я и торчу сейчас в глухомани на окраине Махавира — кто знает, какие клиенты у меня могут появиться. В округе наверняка есть деревни. Рано или поздно, приехавшие со мной в караване знакомцы вспомнят про меня. Да и сама я от скуки — и кремом от морщин намажусь, почему нет? Впрочем, сейчас мне было не скучно. Шаманка-кентаврица вытягивает руку влево, указывая мне на маленький плот, прикорнувший за корягой на озерном берегу. — И? — скептически уточняю, — плот я вижу. Куда вы предполагаете мне на нем плыть? Вместо тысячи слов шаманка переводит палец, на этот раз указывая на озеро. На его середину, если быть точнее. Там, вдалеке, зеленел верхушками сосен крохотный остров. ---------- Глава 8. Чудной лес — чудные будут и находочки! Глава 8. Чудной лес — чудные будут и находочки! — И что там? — я и не думаю оставливаться с вопросами. Тем более что высокомерное молчание кентавриц меня уже основательно заколебало. И снова вместо ответа, обе мегеры красноречиво опускают ладони на луки. — Да вы само очарование, девочки, — умиляюсь я. Плыть куда-то, в непонятную сторону, непонятно зачем? — И где ваша лесная госпожа? — спрашиваю напоследок, — я думала, вы к ней меня ведете. Мелкая не выдерживает, снова выхватывает стрелу и берет меня на прицел, а взрослая… Она медлит с ответом, но потом все-таки кивает в сторону острова. — Госпожа там. Будет за тобой приглядывать. Выйдет к тебе, если сочтет тебя достойной. — Или не выйдет, если я утопну по дороге, — улыбаюсь криво, и неохотно подталкиваю ногой плот в сторону воды. Маленький бревенчатый квадрат оказывается неожиданно тяжелым. Приходится наклониться и толкнуть уже ладонями. Естественно ни одна из двух кентавриц мне помочь не удосужились. Зачем, если можно пафосно и нетерпеливо перестукивать копытами. — Надеюсь, вы умеете плавать, девоньки, — бросаю перед тем, как ступить на покачивающийся на воде плот, — если я утону, то спасать ваши хвосты будет некому. Мелкая выдает мне весьма презрительный смешок, мол не так уж нам и важна твоя помощь, ведьма, тони сколько хочешь. А вот шаманка задумчиво щурится, глядя на меня. Вижу обеспокоенность. Значит, я угадала. Проблема у них и вправду серьезная. Впрочем, это можно было понять еще потому, что они из меня подушечку для стрел при первой же встрече не сделали. Так просто кентавры к двуногим за помощью не обращаются. На то есть много причин. В детстве я каталась на плотах с деревенскими мальчишками. Но каталась я по мелкой, хорошо знакомой речушке, а не по огромному темному заболоченному озеру. Да и когда ты взрослый — страхов как-то побольше. Особенно потому, что сейчас я замечаю, как из зарослей высокого тростника за мной наблюдают темные, блестящие тени. Кто это, русалки, местный водяной — разобрать не получается. На берегу, я как умная девочка, нашла длинный шест, чтобы править им направление движения, но в этом никакой необходимости не возникает. Невидимое, незнакомое мне течение, подхватывает плотик со мной и несет меня в сторону озерного островка даже быстрее, чем мне бы этого хотелось. Приходится присесть и вцепиться пальцами в скользкое, мокрое дерево плота, чтобы не свалиться. Думала, провожусь с греблей около часа, но на самом деле и четверти его не проходит как плот врезается в глинистый берег, под склонившейся над водой ивой. Я явственно вижу среди ветвей этой ивы черный крылатый силуэт, но стоит в него вглядеться — и он тут же теряется в тенях и ветвях, прикидываясь мороком. Судя по всему, лесная госпожа все еще не считает мою персону достойной знакомства. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Чего мне хотелось — так это понять, чего от меня тут вообще хотят, и поскорей с этим разобравшись уйти домой. Надеюсь, силы совершенного одолжения будет достаточно пресловутой госпоже, чтобы не трогать меня, пока я живу в этом лесу. — Кар? — заинтересованно вякает Каркуша, легкой тенью следовавший за мной через озеро. — Кар, — киваю я, разглядывая кусты ежевики, ощетинившиеся во все стороны и стоящие на моем пути, — как думаешь, чего от нас все хотят? Очередной вороний карк сливается с дохнувшим мне в лицо порывом ветра. Ветра, донесшего до меня чей-то слабый плач. — Эй, — окликаю я, отворачиваясь от потерявшего для меня смысл дерева, — кто тут есть? Конечно, как бывшая ведьма, я могу вспомнить не одну волшебную тварь, что заманивает к себе ужин пением или плачем. Но есть одно “но” — зачем-то меня сюда притащили. И говорили мне, что без меня кто-то еще умрет до заката. Конечно, я думала кентаврицы говорят о ком-то из их соплеменников, но… Что если речь шла о заблудившемся в лесу ребенке? Ребенке не нелюдском, ребенком человеческим, а людей в Махавире хватало. И не все воспитанные людьми дети могли довериться тем же кентаврам, или невиданной мной Хозяйке Леса. Такая вот ирония, что люди с измальства учат своих детей недоверять нелюдям, а нелюди — как раз наоборот, никогда не обижают детей, к какому бы народу они не принадлежали. И даже помогают по мере сил, выводят заблудившихся потеряшек, отгоняют от них оборотней и других хищных тварей. И зовут ведьм на помощь, когда сами оказываются бессильны. Ну, хоть где-то я пригожусь сегодня! — Поищешь со мной? — оборачиваюсь я к ворону. Он смотрит на меня как на дуру, мол, ты что, с собакой меня спутала, но все-таки срывается с места и взмывает над верхушками деревьев. А я — конечно, не могу стоять на месте, ноги сами шагают вперед, в гущу лесных зарослей. — Ау! Мой голос не бьется на эхо, как хотелось бы, он будто тонет и путается в длинных цепких ветвях. И все-таки я не останавливаюсь. Аукаю раз, другой, третий, после каждого окрика замираю и задерживаю дыхание. Лишь бы услышать еще хоть звук. Как назло — мой неведомый плакальщик от звука моего голоса почему-то решил затихнуть. И ни всхлипа, не отклика, ни даже шороха не выдает его местоположения. — Я тебя не обижу, солнышко, — говорю, медленно-медленно пробираясь вдоль тесно сплетенных стволов трех плакучих ив, — и я человек, самый обычный человек, можешь не бояться. Странная магия оказывается у моих слов — тишина становится просто гробовой. Будто бы напротив, именно то, что я человек и является чем-то ужасающе-страшным, вопиющим… — Кар! — оглушительно и яростно рявкает Каркуша за моей спиной, и сразу после этого там же, раздается оглушительный треск, и ветка, большая, толстая ветка обламывается и падает прямо к моим ногам. И сидящая на ней верхом чумазая девчонка приземляется всем прикладом об землю. Девочка! Живая! Настоящая! Ох, Иссинь, а я уж думала, что все-таки меня заманили в логово мавок-плакальщиц. Я оказываюсь на коленях раньше чем вообще соображаю, что случилось, и кто передо мной. Ребенок, рухнул с дерева, она наверняка ушиблась, хорошо, если не сломала ничего. Правда, я даже предположить не могла, что вместо поиска помощи я получу от пострадавшей по рукам. — Тише, тише, — перехватываю её за запястья, стараюсь звучать успокаивающе, — ты можешь не бояться, малышка, я только хочу помочь… Вроде единый язык — он везде единый, его людям боги подарили, но вот незадача — девочка отказывается его понимать и слышать. И вместо того, чтобы успокоиться и дать мне её осмотреть, пинает меня пяткой в грудь. А потом — шипя как кошка, снова бросается к дереву, цепляясь за ветки тонкими ручонками. — Ну уж нет! В мои планы не входит лазать по деревьям. Честно скажем, я слишком стара для подобных развлечений. И спасая саму себя от подобного развлечения я сгребаю девчонку в охапку, и оттаскиваю её, брыкающуюся и машущую руками как бешеная мельница, подальше от деревьев. — Так, ну судя по всему, ничего ты не сломала, — бодро пыхчу, но после этого получаю твердой пяткой по голени и охнув, ослабляю хватку. Достаточно, чтобы маленькая мегера попыталась вывернуться. Недостаточно, чтобы у неё это получилось. Правда, удержаться на ногах у меня все-таки не получается, и мы вместе с девочкой оказываемся на земле. Она пытается высвободиться, я — удержать её. Побеждаю я. Это стоит мне расцарапанных будто дикой кошкой рук, еще двух метких пинков и насмерть испачканного глиной платья. Что ж. Хорошо, что в этом лесу нет ни одного мужика, перед которым я хотела бы покрасоваться. — Уф-ф-ф, — перевести дух мне удается, только когда моя найденка оказывается прижата носом к пушистому лесному мху. Она еще некоторое время брыкается, пытаясь вырваться, но я только сильнее наваливаюсь на её спину, не давая встать. — Я не обижу тебя, золотко. Просто осмотрю, — выдавливаю, искренне надеясь, что получается убедительно. Честно скажем, до этой драки у меня получилось бы лучше. А сейчас — и ребра болят, и руки кровоточат, и три ногтя я кажется нахорошо так сломала. Девочка подо мной вдруг начинает мелко дрожать. Сжимается вся в комок, и плечики, такие нездорово-острые начинают подрагивать. Может все-таки она меня не понимает? Или… — Уходите, — тоненько и неожиданно звонко вскрикивает девчонка, приговаривая все мои сомнения. Она знает и понимает единый язык. Значит в её жилах точно течет человеческая кровь. Мне надо просто объяснить ей, что я не желаю ей зла. — Никуда я отсюда не уйду, золотко, — вздыхаю, чуть ослабляя давление на спину девочки, — и если ты успокоишься, помогу тебе вернуться домой. Хорошо? — Нет! — девочка совершает какой-то совершенно невообразимый рывок и вырывается у меня из рук. Только в этот раз она не убегает прочь, как только оказывается на ногах. Наоборот. Замирает на месте, и медленно-медленно, видимо для пущей жути разворачивается ко мне лицом. — Ох, черти, — охаю, непроизвольно отшатываясь назад. Не судите меня строго — не каждый день увидишь на лице милой девочки лет этак восьми черные бездны вместо глаз — метку инициированной баньши. Это очень странное, ни с чем не сравнимое ощущение — чувствовать как вокруг тебя вибрирует воздух. И ведь это баньши еще не кричит — просто шумно делает выдох. Не только её глаза изменились — изменилась она вся. Стала выше и костистей, конечности вытянулись, когти — длиной с хороший нож. — А скажи мне, девонька, картошку такими удобно чистить? — вырывается из меня. Удивительная вещь — этот мой длинный язык. Ситуация вроде как ужасная, бежать мне надо, куда подальше, потому что один крик этой малявки разметает содержимое моей головы по всей поляне. А я не то что не могу, только-что не смеюсь. Правда чувство юмора у меня сомнительное. Иначе эти самые когти не вспороли бы воздух в дюйме от моего лица. — Эй! — возмущаюсь я, уклоняясь, — не надо мне челку стричь, золотко. Я слишком старая для этого. — И-и-и-и… Тонкий, нечеловечески-ледяной вой заставляет меня почти ослепнуть от боли, пронзившей мои виски насквозь. Ох, Иссинь! А я-то надеялась, что девчонка не знает что такое истинный вопль. Что просто научилась перекидываться и все! У редких примеров баньши-полукровок силы нечеловеческой родни чаще всего не просыпаются. При одном редком исключении… Я поднимаюсь с земли даже не на корточки — на четвереньки. Потому что тонкий вопль, заставивший меня в эту землю вжаться не затих — юная баньши тянет его на одной ноте. Будто нарочно хочет убедить меня в том, что нечего тут делать. Как же тяжело отрывать руку от земли… Как же тяжело переставлять её на десять сантиметров ближе к источнику крика… С другой стороны — а что мне делать? Уйти отсюда с чистой совестью? Написать на имя Хозяйки Леса какую-нибудь витееватую записочку в духе наших столичных чиновничих ведомств. “Возвестую и доношу вашей милости, что найденная мною баньши приручению не поддается!” Ну нет! Мама говорила, что нельзя опускать руки. И сама я просто не могу себе позволить оставить в лесу ребенка человеческой крови. Наверняка же её родители ищут её. А в лесу — живут не только кентавры, но и много других не самых разумных магических и обычных тварей. Которым очень просто ужалить, укусить, загнать человеческого детеныша в реку или в болото. И потому я ползу. Упрямо, стискивая зубы, перебарывая гудящую в висках боль. Она от меня отделается только взорвав мою голову. И никак иначе! Девчонка снова замахивается на меня — на этот раз я не отшатываюсь. Острый коготь способный отрезать ухо в размахе легонько чиркает меня по носу. Серьезно? Это мы прям настолько злые и опасные? Я все-таки заставляю себя выпрямить спину и сесть на пятки. С интересом взглянуть в лицо моей страшной угрозы. Угрозы, которая должна скалиться и шипеть как дикий зверь, а у неё на лице только феерическое непонимание. Такое человеческое выражение у такой казалось бы откровенной нелюди! — Ты не хочешь меня убивать, — говорю я, глядя в черные глаза юной баньши. Будто по носу щелкаю. И уязвленная этим девчонка вскрикивает громче. Ох, Иссинь! Мне казалось, что до этого было плохо, но оказывается — хуже еще вполне может быть. И тонкая ледяная игла прошившая мою голову насквозь будто утолщается, обрастая длинными шипами. И вот это — боль-боль-боль, жгучая, почти невыносимая, почти такая, от которой даже я готова выть волчицей, почти готова сдаться и никогда не вставать с этого влажного мха. Почти… Я нахожу в себе силы разжать ресницы. Совсем на чуть-чуть, чтобы слабый солнечный свет не вытопил мои глаза лучами. И оказывается — длинный подол сарафана девчонки, грязный, изодранный, болтается прямо перед моим носом. И оказывается чудовищно сложно корчась в судорогах боли найти в себе крупицу сил, выпростать руку из под себя, дотянуться, схватить, потянуть… Кажется, баньши всерьез не рассчитывала хоть на какое-то мое движение. Она ойкает так по девчоночьи, делает шаг вперед, почти наступая на меня. И естественно сбивается с крика. Рискованный был шаг — вопль мог взлететь до небес и таки разнести мне голову. Но об этом как и водится — я думаю маленько опосля. А сейчас, пользуясь минутой тишины — я толкаюсь ладонью от земли и сгребаю девчонку в охапку. Прижимая к себе, обнимая обеими руками, пряча её в себе. Глажу по нечеловечески худой спине, разбираю мелко-шевелящиеся чуть живые пряди. Она — напряженная как комок, опасная как меч без рукояти, костенеет в моих руках, будто вновь собираясь с силами. Но её когти — у самой моей груди. Одно неловкое движение — и она их на меня насадит. Я это понимаю. И она понимает. И не дергается снова уже никуда, тихо скрипя зубами. — Я же говорю, не хочешь ты меня убивать, — выдыхаю я убежденно, — даже навредить боишься. Тебе надо только чтобы я тебя боялась. Только тут я тебя разочарую, золотко. Меня могут напугать только чудовища. А ты — не чудовище. Именно потому, что так не хочешь причинять вред. Я ожидала разной реакции. Очередной вспышки гнева, попытки сопротивления, напусконого безразличия… Не ожидала только пожалуй, что маленькая баньши заключенная в мои объятия вдруг расплачется. Тонким и пронзительным плачем самой обычной девчонки. ---------- Глава 9. Рука помощи лишней не бывает Глава 9. Рука помощи лишней не бывает Странное оказалось чувство — когда к твоей груди прижимается плачущий навзрыд ребенок. Девчонка совсем, хрупкая, уязвимая. — Тише, тише, цветочек, — шепчу я и оглаживаю малышку по пышным, непослушным волосам, — не все то горюшко, что глазам кажется. Ну потерялась ты, что ж теперь. Найдем мы твой дом. И матушку с батюшкой. — Нет… — отчаянно вскрикивает девочка впиваясь в мой рукав и даже умудряясь царапать кожу под ним, — некого искать. — Как это некого? — удивленно повторяю я, — неужели ты сирота, цветочек? Как же так вышло? Я прямо чувствую как обмирает в моих руках худенькое девчоночье тело. Костянеет, как будто лютый ужас её пробрал. И затихает, будто боясь даже пикнуть. Ох, нечисто тут дело, ох, нечисто! — Ладно, — говорю мягко, чтобы успокоить девочку, — оставь свои секреты при себе, цветочек. Только я не знаю как у тебя, но лично я сейчас хочу погреться у теплой печки. И поесть чего-нибудь человеческого. Я с утра кроме пары яблок ничего не ела. А ты? Девчонка отмирает. Отодвигается от меня. Стирает с щек слезы, хотя скорее — просто размазывает по ним грязь. Заметив, что я смотрю на неё непрерывно, ожидая ответа на свой вопрос, тоже с некоторой досадой потирает живот. Кажется, у нас с ней примерно один и тот же счет. — На берегу есть плот. Я на нем сюда приплыла. Можем попробовать доплыть на нем обратно. — К-куда? — тихо попискивает моя найденка, — где ты живешь? В деревне? — Нет, — качаю я головой, — в сторожке в лесу, недалеко от гарнизона нагов. — Х-хорошо, — решается-таки девочка. Кажется, мысль о деревне ей не очень понравилась. Слабо пока представляю, как мы поместимся на том плотике, что ждет нас на берегу. Честно скажем, он и от моего-то веса чуть не уходил под воду. — Как тебя зовут? — спрашиваю, решая разбираться на ходу, — впрочем, ты можешь не отвечать, я могу и дальше звать тебя Цветочком. — Гелла, — неохотно перебивает меня девочка. Маленькая колючка явно не хочет позволять мне лишнего. Ну, ладно. Я тоже вроде как не спешу никуда. — Это мой плот, — неожиданно заявляет девчонка прямо на берегу, — я на нем сюда приплыла. — А как же он на том берегу оказался? — Русалки угнали, — недовольно морщит нос Гелла, — я в них шишками кидалась. — Зачем? — удивленно уточняю я. Конечно, я не знала, как относятся местные к лесной нечисти, но очевидно же, что в любой близкой к лесам местности в первую очередь учат детей основным правилам взаимодействия с мистиками. Да, часто, деревенские перебарщивают, считая, что лучше просто запретить дитяте шастать в лес даже на опушку, нежели объяснять как много нечисти там обитает. Правило “Не ходи и не трогай” — будет вечным, как мне кажется. Во всех мирах. — Они обзывались, — неохотно признается Гелла, — когда звали меня поиграть — я им не отвечала. Они разозлились. — Хм… — в последний момент только соображаю, что слово “занятно” озвученное мною вслух вероятно обидит только-только переставшую от меня отбиваться девчонку. Хотя история про русалок и правда занятная. Их молодняк никогда не выходит к человеческим детям. По тому что их мамки их учат на самом деле точно так же как и людские. Не подходи к двуногим! Не говори с двуногими! Они опасны! А взрослая русалка не предложит человеческому ребенку поиграть, они им неинтересны. Взрослые — тут уже да, есть простор для развлечений. Значит, каким-то неведомым чутьем русалочки почуяли в сидящей на берегу двуногой свою, лесную сестру. А значит кровь баньши в ней сильна и свежа. Не старше третьего поколения. И как об этом расспросить, если видно, что тема родителей для Геллы — свежая рана? Впрочем, ладно, самая актуальная тема сейчас — как нам с ней вместе доплыть до берега. — Залезай на него, — наконец решаюсь я, — и забери мою сумку. — А ты? — Гелла подозрительно щурится на меня. Будто подозревает, что в сумке у меня лежит какая-нибудь гадость, а сама я останусь на острове. Несомненно для того, чтобы откопать тут какое-нибудь сокровище. — А я умею плавать. Девочке-то я говорю смело, самоуверенно, а сама — стараюсь как можно незаметнее сглотнуть возникший в горле ком. Я не плавала с детства. И там, честно скажем, не очень была в этом хороша. Помедлив снимаю с себя и сарафан. Даром, что ему уже не навредит речная вода — после утренних-то обливаний, но полохаться в нем по озеру мне будет точно неудобно. Впрочем, задача оказывается чуть легче. Гелла оказывается легче меня и плот под её весом уверенно держится на воде. Ну эй, не надо тут намекать, что кто-то очень любит пироги! Самое увлекательное в моей задаче оказывается — не столько держаться на плаву, сколько толкать впереди себя неожиданно тяжелый плотик. Тот кто его сделал, точно не особенно разбирался в легких породах дерева. Сбил из каких попало бревнышек. Первые минут пятнадцать мне кажется — все бесполезно. И я как бессмысленный кусок ила бултыхаюсь на одном месте, всей местной нечисти на посмещище. Но потом понимаю — все-таки нет. И глинистый, неровный берег озерного островка медленно, но отдаляется от нас. Мда… Интересную, конечно Лесная Госпожа для меня миссию подобрала. А можно больше все-таки не надо? Не успеваю додумать свою мысль, потому что внезапно Гелла, до того, сидевшая на плотике как боящаяся воды кошка вдруг шлепается пузом на доски и начинает бешено шипеть. — Тише, тише, — ахаю я, от неожиданности хлебнувшая воды, — ты чего, цветочек, сдурела? — Там! — девочка вытягивает палец куда-то за моей спиной, — там мой папа. Весть о том, что у моей найденки все-таки есть живой родитель меня в первую секунду радует. А во вторую я вспоминаю, что Гелла говорила, что некому её искать очень уверенно. Да и вряд ли заметив любящего родителя будут выражать эмоции вот таким вот образом. — Он хотел меня убить, — подтверждая мои догадки шепчет Гелла. И вот это уже снимает все мои вопросы. Вопросы потом. Сейчас задача — скрыться с глаз как можно эффективнее. Что находясь посредине озера сделать увы, сложновато! В первый миг я теряюсь. Во второй — замечаю поваленное дерево, с густой зеленой кроной. Понятия не имею, кто его уронил, но оно плывет так кстати — в нескольких локтях от меня и моей найденки. И до тех пор пока ни меня, ни Геллу еще никто не заметил, я со всей дури толкаю плотик в густую крону поваленной ели. Он резко покачивается, Гелла тыкается носом в воду начинает пуще прежнего шипеть и плеваться, но затыкается, заметив мой страшный взгляд. Что ж, так и запишем, не зря я тренировалась на младших ковенных сестрицах внушать жуть одним прищуром. Понимая что резкий всплеск воды и наша с Геллой возня вполнне себе могла привлечь ненужное влияние — хватаю ртом воздух, сколько успеваю и ухожу с головой под воду. Будем честны и откровенны — ныряние не входит в перечень моих хобби. Поэтому тот путь который у нормального пловца занял бы секунду-две, у меня занимает добрую четверть минуты. И наверное я бы даже не выплыла, не хватило бы силы вытолкнуть тяжелое тело на поверхность если бы пальцы не цапнули за шероховатый сук плывущего дерева. Есть! Вытягиваю себя из воды как бывало сестрицы тащили — за шкирку, за волосы, плевать за что хватать непутевую утопленницу. Правда сейчас мне сложнее — я не имею права даже шумно хватать ртом воздух. А ой как мне этого хочется — в груди, под ребрами пылает и кипит. — Я думала — ты потопла, — шипит Гелла, а я только устало отплевываюсь от попавшей в рот зеленучей тины. Честно говоря, я тоже уже в какой-то момент начала это подозревать. Не успеваю я продышаться, как со свистом над моей головой воздух рассекает что-то быстрое, темное, хвостатое. Стрела! Причем не простая стрела, а короткая, из самострела пущеная.Тьфу ты пропасть! Это что еще за добрый вечер?! С возмущенным карканьем над моей головой из ветвей дерева взвивается Каркуша. Когда ушлый ворон успел там устроиться — я не представляю, но я уже привыкла находить его там, где еще пару секунд назад ничего не было. — Ах ты ж брехун крылатый! Колдунское отродье! — гремит над озером мужской голос и в воздухе снова свистят стрелы, пытающиеся догнать стремительную крылатую тень, но, кто ж на лодке знает, что это не простая птица, а дух, принявший такую форму. — Уймись, Тавр! — одергивает стрелка какой-то другой голос. Неприятный. Такой тошнотворно-бесстрастный, что я и не видя говорившего вполне представляю его бесцветные, ничего не выражающие рыбьи глаза, — негоже тратить стрелы, когда они нам сегодня еще пригодятся. Или ты думаешь что так просто одолеешь визглиху? — Так она ж девчонка, — дурковато откликается стрелок, но пытаться пристрелить Каркушу прекращает. — Эта девчонка уже смогла удрать от нашего суда, — сухо напоминает тот, второй, — и по её вине четверо наших братьев больше не услышат смеха своих детей. Не стоит её недооценивать. И шуметь тоже. Нам будет проще найти отродье, если она не будет нас ждать. Я кошусь на Геллу — и натыкаюсь на её темные-темные, наполненные страхом глаза, вытаращенные на меня. И она сама — белая-белая, кажется — еще чуть-чуть и поползут по щекам снова черные метки её истинной сути. Самое обидное — я даже пикнуть сейчас не могу. И шевельнуться. Мне не хочется привлекать лишнего внимания пассажиров лодки и подвергать жизнь моей маленькой найденки опасности. Тем более что мерный плеск весел хоть и движется не в нашем направлении, но медленно приближается. — А ну как нет её там, отче? Ну как наврал нам Арий? — тон стрелка неуловимо меняется, когда он обращается к тому, кто его одергивал. Становится подобострастнее, что ли! Я часто слышала как меняются голосом вельможи при дворе Аджита при радже, да и при всех тех, кто стоявал выше них по положению. Я буквально слышала, как щелкают в лизоблюдских глотках невидимые шестерни, переключающие их в приторный режим. — Девчонка там, — впервые слышу третий голос с лодки, — ей больше негде быть. Это любимое место её мамаши, они постоянно болтались на этот остров. Там водится вороника. Много вороники. — Но-но, Арий, — прерывает его холодный голос второго, — не стоит оправдываться. Мы тебе верим. Верим, что ты не осквернишь печать своего послушничества ложью. Тем более… Ты знаешь, что будет если мы её не найдем. Кажется — его голос почти не меняется. Да и сложно в принципе изменить то, что не выражает почти ничего. Но на последних словах почему-то даже я чую запах ледяной жути, вдруг повисшей над этой лодкой. Больше болтать в той лодке желающих не находится. И даже весла начинают плескаться активнее, будто бы невидимый нам Арий решил приналечь на них и поскорее развеять повисшую над ним грозную тень. Я нашариваю руку Геллы и стискиваю мокрые, озябшие девчоночьи пальцы. И из последних крох храбрости позволяю себе выглянуть чуть-чуть из-за ствола прикрывающего нас дерева. На мгновение! Только для того, чтоб оценить уровень угрозы. В лодке три человека. Двое — обриты налысо, третий — темноволосый бородач. Двое одеты в серые блеклые робы, бородач — в серую грубо сшитую рубаху. Странное у меня возникает ощущение. Молодой бритый парень с самострелом, вертящий головой во все стороны — без толку разумеется. У бородача пыхтящего на веслах из за спины торчит длинная рукоятка топора. Вот только они мне не кажутся страшными, нет. Настоящей холодной жутью веет от того, третьего, что сейчас сидит к нашему дереву спиной. Будто почувствовав мой взгляд мужчина поворачивается, но к тому моменту как глаза его задевают взглядом плывущее по воде дерево — моей головы уже из-за ствола не видно. Даром что во мне больше нет ни капли магии — я своей интуиции верю больше чем рассудку. ---------- Глава 10. Коль опасность за порогом — обожди идти в дорогу Глава 10. Коль опасность за порогом — обожди идти в дорогу Прятаться нам приходится довольно долго. Гребущие не очень-то торопятся на встречу с юной баньши, то ли боятся, то ли силы берегут. Так или иначе — но мне приходится почти час болтаться по горло в воде, притаившись между колючими ветвями недопотонувшей ели. Гелла за это время успевает промерзнуть до костей. И до громко начинает стучать зубами, что даже удивительно — как это нас не услышали в лодке. Но нет. Не услышали. Не увидели. Когда вся троица скрывается из виду за заросшим густым лесом островным мысом я позволяю себе толкнуть крохотный плотик моей найденки в сторону берега. Я и сама замерзла. Ноги, кажутся такими невыносимо тяжелыми, ноют с каждой секундой все сильнее… В какой-то момент кажется — проще разжать руки. Позволить изможденному замерзшему телу погрузиться в темную пучину озерных вод. Опуститься на самое дно… — Тетя, тетя, что с вами? — Гелла тормошит меня, дергает за плечо. Я понимаю — что уже по самый нос ушла в воду, и если бы не девочка — наверняка утонула бы на самом деле. Так, а ну-ка! Торопливо верчу головой. Заметить русалку сложно, если она сама этого не хочет, правда, когда русалка пытается тебя чаровать — у неё гораздо меньше шансов скрыться от взгляда того, кто знает КАК надо смотреть. И дело даже не в магии. Даже я, в чьих жилах больше нет ни капли ведьминской сути, в силах заметить как в одном конкретном месте неправильно преломляется свет. И вода подозрительно неподвижна — скрывшуюся от нас русалку огибают по кругу мелкие озерные насекомые и даже плавающий в воде сор. Для того, чтобы размахнуться и влепить ладонью по воде, отправляя волну брызг в нужную сторону мне приходится разжать пальцы одной руки. Вода тут же напоминает мне, что пловец из меня так себе и даже легонькая озерная волна толкает меня в грудь и под воду. Не без труда выровняв положение тела я впиваюсь глазами в то место, которое приметила до этого. — Ой! — удивленно вскрикивает Гелла, до этой поры не обращавшая внимания на русалку. А та — с раздражением встряхивающая головой, испаряя из идеально лежащих кудрей долетевшие до неё брызги — смотрит на меня с отчетливой неприязнью. И тем не менее — заговаривать приходится именно мне. — Ты пыталась меня утопить, — произношу веско, — разве я что-то плохое тебе сделала? — Ты ведь ведьма, — в бирюзовых глазах русалки не отражается ничего, кроме холода, — таких как ты мы топим без повода, кому как не тебе знать об этом. — Ведьма? — удивленно попискивает Гелла, но я вынуждена сейчас сосредоточиться не на девочке, а на русалке. Отвернись я от неё — и она вернется ко мне уже с сестрами, и тут мне уже точно до берега не добраться. — Я не ведьма больше. Не могу колдовать уже несколько месяцев. Это ведь смешно. Нечисть должна чуять это первым делом. Она и чует, недаром и кентаврицы так презрительно ко мне обращались, а эта — вообще решила меня зачаровать. Впрочем, теки в моих венах магия кентаврицы может и вовсе со мной не заговорили бы. Ведьм сторонятся многие магические народы. Даром, что уже многих из них защищают законы придуманные людьми, ставящих развитый разум во главе угла. И тем не менее пухлые, такие кукольные губки, русалки презрительно кривятся. — Кувшин с каплей воды на дне нельзя назвать сухим. Ручей с пересохшим руслом не станет вдруг горою. И ты, отродье, ничем не отличаешься от своих сестер. Иначе зачем тебе наше дитя? Пару секунд я всерьез втыкаю, что значит “наше дитя”, а потом до меня доходит. Гелла. Девчонка-полукровка, в которой русалки чуют нелюдскую кровь. Что ж… Будем честны и откровенны — в этом случае претензии незнакомой взрослой русалки стоят на твердой почве. Редкая разумная нечисть способна отвернуться от своего попавшего в беду. Вот только есть одно “но”. Меня сюда тоже не “чисть” привела. — Я здесь по воле Хозяйки Леса, — говорю твердо, глядя русалке в глаза. Мне не страшно, все равно ведь не выплыву, если она мне не поверит, — согласно предсказанию кентавров… — Дети Центоса не предсказывают. Они читают грядущее, — перебивает меня русалка, и по одному только её пылу понятно, что с кем-то из местного племени она очень дружна. — Кто-то из них прочел, что без моего вмешательства сегодня это дитя погибнет. Мой голос немного подрагивает. Я не уверена в том, что поняла кентавров правильно. Они говорили, что если я откажусь плыть на остров — оборвется моя жизнь и чья-то еще. Моя-то жизнь понятно — чем как не угрозой убийства быстрее договориться с малознакомым человеком. Но чью жизнь имела в виду шаманка когда говорила “еще”... — Предлагаешь мне поверить ведьминскому отродью? — русалка кривит губы, — чьи сестры изводили наших семьями и племенами, лишь бы присвоить волшебные дары? Если даже ты и не лжешь, дитя так же может не дожить до заката. Сложно с ней спорить, когда знаешь, как начиналась история ведовства. И все-таки — мне не хочется терять лишних секунд. Кто его знает — может те трое с лодки уже вылезли на берег. И решат сначала пройтись вдоль него. И заметят нас, болтающихся посреди озера. Самострел легко достанет до нас и отправит на дно все наши тщетные надежды дожить до ужина. И все что я могу — только набрать воздух в грудь и попытаться найти хоть какой-нибудь аргумент в пользу того, чтоб меня не топить, но… — Кар, — веско брякает над моей головой Каркуша. От неожиданности и я, и русалка задираем головы чтобы посмотреть на ворона. У меня получается увидеть только кончик темного пера, до того как его кончик больно тюкает меня в лоб. В эту же секунду на моей щеке начинает печь немилосердно кусок кожи. Я аж взвизгиваю и плещу на него водой, но это не помогает снять боль. А вот на русалку это внезапно оказывает волшебное действие. Сначала она вздрагивает и подается вперед, вцепляясь холодными пальцами в мое горло. Но вместо того чтобы придушить бирюзовые её глаза впиваются в мою щеку. — Ты благословлена, — шепчет русалка еле слышно, — нашими, лесными… Как такое возможно? Честно говоря — не имею понятия. Навряд ли те две кентаврицы были обо мне настолько высокого мнения, чтобы благословить. Дело в магии Каркуша? Ну, он конечно могучий темный дух, кто спорит, но именно поэтому, сложно назвать его лесной нечистью. А они метки своих опознают безошибочно. — Ну, я сегодня принцессу пикси из силков вытащила, — проговариваю медленно и скорее для себя. Ледяные пальцы на моем горле ослабляют хватку. Русалка с секунду вглядывается в мое лицо, будто выискивая в нем признаки вранья, но потом — и вовсе разжимает пальцы. И, что совершенно неожиданно — хватается за край плотика рядом со мной. — В какую вам сторону, — резко спрашивает она. После моего указующего кивка яркий аквамариновый хвост бьет по воде, и… Тут уж мне только и остается что вцепиться обеими руками в склизкие скользкие бревна. Русалка плывет быстро, не чета мне, рассекает воду как нож масло. Я не успеваю и глазом моргнуть, как край плота тюкается в глинистый озерный берег. Как раз напротив того места, где я на сук повесила сумку с грибами. Красота, далеко идти не надо. — С-с-спасибо, — ошалело выдыхаю, вставая ногами на вязкое дно и делая свой первый шаг в сторону берега. Вместо ответа слышу только громкий плеск. Русалка исчезла так же как и появилась — без предупреждения. Оставив только круги на воде на память. — Что это было? Кто это был? — лепечет Гелла, пока мы с ней вдвоем выбираемся из воды, — почему она нам помогла? — Ох, если бы я сама знала золотко, — вздыхаю, отжимая мокрый подол. Чесать через лес предстоит еще немало, и это хорошо, с одной стороны — чем дальше я окажусь от той “милой” троицы из лодки, тем спокойней мне будет спаться. И все-таки мокрая одежда — это неприятно, и неуютно. Особенно с учетом того, что на лес уже опускаются зябкие вечерние сумерки. — А почему она сказала, что с тобой я не доживу до заката? — у Геллы кажется от испуга прорвало где-то плотину и вопросы из её рта сыплются прямо градом. Как успеть ответить на них — тот еще вопрос. — Потому что она чует во мне бывшую ковенную ведьму, — отзываюсь невозмутимо, беря свою найденку за её маленькую грязную ладошку, — а у ковенных ведьм с нечистью чаще всего — сложные отношения. — А почему? — настороженно лупает на меня глазами Гелла. Ох, Иссинь, и вот как ей на этот вопрос ответить. Это же та часть истории, которую даже юным ведьмочкам не рассказывают, дабы впечатлительные умы от искусства раньше времени не отвернуть. Но Гелла смотрит на меня настойчиво, ожидает ответ. И если уж я и правда не хочу чтобы встревоженная девочка сейчас с перепугу шарахнулась в лес, в котором я её не найду, мне нужно найти нужные слова. — Тут золотко дела давно ушедших дней. Когда по земле ходили только нелюди и люди, и разделяло их одно… — Что? — Гелла так сосредоточенно меня слушает, что я даже сил прилив ощущаю. А казалось бы — уже вымотана так, что сама не знаю, как переставляю ноги вслед за несущимся меж деревьем вороном. — Магия, — пожимаю плечами невозмутимо, — изначально у людей не было доступа к этим силам. А у нелюдей — был. И многим людям это казалось несправедливым. — Они завидовали? — Конечно, — вздыхаю невесело, приостанавливаясь и отцепляя от подола прицепившегося к нему жука, — завидовали и искали способы получить магические дары. — И нашли? — Нашли, — киваю, поджимая губы — в этой части истории острых камней больше всего, — только дело в том, что иные нашли хорошие дороги, а некоторые… Плохие. — Плохие? — Гелла аж губу закусывает, до того хочет услышать подробности. Но я все-таки выдерживаю этот удар от её любопытства стоически. Этих подробностей она от меня не дождется. — Да, солнышко, очень плохие. Скажем так, сказки про ведьм живущих в лесу и кушающих детей — они не на пустом месте возникли. — О-о-о, — девочка аж рот открывает от удивления, — и что, и что, ты меня тоже сейчас к себе приведешь и скушаешь? А как скушаешь — сырой или суп сваришь? А забор с черепами у тебя есть? А ожерелье из костей? — Прости, золотко, — не удерживаюсь, и начинаю смеяться, до того вдохновенно девчонка решила разузнать о своей расправе, — у меня сегодня на ужин только козье молоко и жареные грибы. Я на диете, знаешь ли! — Ну хоть забор с черепами есть у тебя? — надувается Гелла, которая явно уже спланировала как будет от меня отбиваться. — Я в этом лесу только ночь да день прожила, — фыркаю я насмешливо, — не успела пока обустроиться. Но если вдруг кто-то тебя обидеть попытается — можем организовать и забор с черепами. Если уж тебе так хочется. Такое обещание Геллу устраивает. Даже я бы сказала — вдохновляет. Остаток пути девчонка преодолевает почти вприпрыжку, будто бы ей уже не терпится приступить к превращению моей избушки в дом настоящей сказочной ведьмы. Ну, хоть кто-то из нас представляет что делать дальше. Я вот этим похвастаться совсем не могу! ---------- Глава 11. Не всякое сновиденье — пустое наваждение Глава 11. Не всякое сновиденье — пустое наваждение Чем ближе к дому, тем тяжелей становятся ноги. Как только захожу в дом — только мыслью о голодной девчонке и удерживаю себя от падения на жесткий пропахший старым сеном тюфяк. Нельзя! Сама бы и забила на свой прилипающий к спине желудок, но ребенок и так не пойми сколько нормальной еды не ел. Сколько она на том острове провела? Чем питалась? Выглядит до ужаса тощей. — Ну, здрасьте, приперлись, — ворчливо встречает нас Белена, — а я уж думала, тебя гремлины сожрали, ведьма. Ушла с утра, вернулась в ночи. А это что за приблудка? Где взяла? Жарить будешь? Дашь мне кусочек жареной ножки? Гелла так и замирает на пороге, с занесенной над полом босой грязной пяткой. Оно и понятно — говорящие козы в принципе редкое явление, а эта коза — еще и строит из себя каннибалку. — Вот уж не думала я что ты по мне скучать будешь, рогатая, — откликаюсь я устало, с тоской глядя на пустое ведро из под воды. Наглая коза не отказала себе в удовольствии выдуть его за день. А сама мысль о том, чтобы сейчас переться к колодцу и потом тащить обратно тяжелое ведро заставляет мою переутомленную тушку содрогнуться. — Я схожу по воду, — быстро-быстро заявляет Гелла, и до того, как я успеваю сообразить девочка хватает ведро и хлопает дверью. Все что мне остается — крикнуть ей вслед. — Колодец по левую сторону… — Толковая, — одобрительно покачивает рогатой головой Белена, — давай и ты не зевай. Подои уже меня наконец, и я спать пойду. Конечно, лучше бы сначала было бы печку растопить, чтобы прогреть хоть чуть чуть подостывшую к вечеру избушку, но мне не хотелось полагаться на капризную козу. Обидится, и перестанет приходить ко мне доиться. А молоко — это никогда не лишне. Утренние остатки молока оставленные на подоконнике под куском холстины вполне предсказуемо закисли. Что ж, я на это и рассчитывала. Именно потому и оставила запас из пары чисто вымытых плошек, чтобы вечером было куда девать надой. А миску с простоквашей мы на ночь оставим в печи и будет нам на утро творог на завтрак. Моей первой мыслью было, что Гелла все-таки напугалась и решила сбежать, под первым попавшимся благовидным предлогом, но девочка оказывается не робкого десятка. Пока я под колкое ворчание козы наполняю деревянную миску теплым молоком, Гелла возвращается, и под тяжелое “Пых”, ставит передо мной целое ведро с водой. Надо же, и даже не промочилась, как я утром. Сразу видно, кто из нас — избалованная горожанка, а кто — обычная деревенская девчонка, привыкшая к работе. — Может ты и печь растопишь, золотко? — выдыхаю я, под бодрое журчание молочных струек. — Ага, — Гелла кивает, и снова выскакивает из избушки. Ага! Значит успела заметить маленькую покосившуюся поленницу у завалившегося забора. Запас дров не велик, но на осень, я думаю хватит. Хотя хвороста про запас тоже надо будет натаскать. Так, на всякий случай. В конце концов, черт его разберет — местный климат. Это мне не солнечная столица Махавира, где даже снег никогда не выпадал. Гелла и вправду оказывается золотом. Когда я наконец встаю с колен, осторожно держа полную плошку в руках — в печи уже весело разгораются черные рассохшиеся поленья. А Гелла, разворачивается мне навстречу. — Что-нибудь еще? — Принеси со стола горшок, воды в него набери и в печь поставь. Хоть перед сном умоемся. — Вам уже не поможет, — траурно обещает Белена, заняв свое место на кипе сена в углу, — умывайся — не умывайся, все обе на деревенских хрюшек похожи. — Ну, с тобой-то в сравнении — конечно, ты ж у нас вон какая красавица, вся в репьях, — фыркаю я и коза возмущенно зыркает на меня своими желтыми глазами. Впрочем, очевидно, что сказать ей не чего, а вставать и подымать меня на рога — слишком лениво. В четыре руки дело спорится быстрее. И найденные с утра лесные коренья и луковицы быстро нарезаются и летят в горшок, к разобранным грибам. Не мудрствуя лукаво мы заливаем все это счастье козьим молоком и ставим в печь. Самое невыносимое в нашей с Геллой истории оказывается дождаться ужина. Разговорчивая девчонка настолько озабочена этим вопросом, что даже не засыпает меня тысячей новых вопросов, которых я ожидала по прибытию в дом. Только сидит и гипнотизирует взглядом чугунок, томящийся в жерле печи. А у меня не хватает сил, чтобы как-то скрасить нашу тишину. Я просто сажусь рядом с ней, и сама вытягиваю гудящие ноги. Ох, Иссинь, как же я устала… И малышка устала тоже. Мы устали настолько, что даже ужин дожидаемся чисто из принципа. Съедаем по паре ложек из чугунка, и осоловело таращимся друг на друга. — Спать хочу, — измученно сознается Гелла, и мне ничего не остается кроме как прикрыв горшок крышкой отправить его снова в печь, к догорающим головням. Хоть какая-то есть надежда утром поесть теплой еды. — Спать — так спать. Только, золотко, давай-ка помоем ножки. Конечно, это иллюзия гигиены, в этой избушке из углов только что тараканы нам лапками не машут, но все-таки, не хочется тащить в постель лесную грязь. Когда со всеми процедурами оказывается покончено я самолично отвожу Геллу к кровати, откидывая перед ней одеяло. — А ты… — девочка крутит головой, но второй кровати не находит. Да и нечего искать. В этой избушке явно никто не собирался заводить детей. Тут и одна-то кровать еле еле влезла. — Я на печи поспать могу, — улыбаюсь бодро. Пусть сказано это и смело — но без запасных одеял или хоть даже тулупа спать на печи будет хоть и тепло, но жестко. Впрочем, я не капризная, мне не привыкать. — Ложись со мной, — почему-то умоляюще просит меня Гелла, — кровать-же широкая. Ну как сказать широкая — четыре узких доски. Впрочем с худенькой девчонкой как-нибудь можно было бы поместиться. — Ты уверена? — в сомнении тяну я, — не хотелось бы мне тебе мешать. — Ну пожалуйста, — в голосе Геллы к новому приступу моего удивления начинают звучать слезы, — так тепло будет. И одеяло же одно у тебя. — Л-ладно, — сдаюсь я, не до конца понимая причины такого поведения. Может она не хочет выпускать меня из виду? Все еще боится, что я ночью растоплю печь пожарче, а потом возьму и зажарю свою маленькую гостью? Как-то непохоже… Стоит мне только оказаться под одеялом — Гелла придвигается ко мне, а потом и вовсе обнимает меня теплыми ручонками. — Так не страшно, — шепчет она и выключается, оставляя меня обтекать от происходящего. Вот и объясните мне, зачем её папаша пытался от неё избавиться? Это же не девочка, это маленькое недоласканное сокровище! Ну а то что баньши — ну и что? У всех своих недостатки. У меня вот ворон противный постоянно под руками крутится. И что теперь? В кои-то веки алый лабиринт во сне решает оставить меня в покое. Я снова стою на глинистом берегу озера. Только небо над ним уже ночное, черное, сплошь покрытое мелкими бусинами звезд. Тьма такая сплошная, что островок, приютивший Геллу до нашей встречи виден только по одной причине — тамошние кущи по каким-то причинам стали местом обитания тысяч светляков. И они именно сейчас танцуют в ночной мгле, разгоняя её, создавая посреди озера этакий маленький атолл света. В мою ногу неожиданно толкается что-то плотное. Ощущение настолько реальное, что я даже вскрикиваю, осознавая, что хочу проснуться. Хочу… Еще сильнее хочу, когда опускаю взгляд. Потому что оказывается на меня из воды безжизненными глазами смотрит явно мертвый мужик. Снова переживаю вполне реалистичный позыв тошноты. Хоть и видела в жизни мертвецов, и сама ковенных членов семьи к погребальному сожжению готовила, но все-таки — одно дело, свои, семейные. А другое дело — внезапный, чужой человек. Не выдерживаю, шагаю дальше по берегу, желая как можно дальше уйти от тела. В идеале — вообще бы уйти, но лес за пределами двух сосен от берега тонет в непроглядном сером киселе. Сон не собирается давать мне большого пространства для маневра. Сон? Увы мне, не успеваю я отойти от одного утопленника, как тут же натыкаюсь на другого. Такого похожего на первого, с таким же обритым затылком, в серой, кажущейся почти черной рясе. Только разве что у первого самострела не было, а у этого есть. Треснувший правда, размокший, но вполне опознаваемый, как оружие. Самострел? У меня в голове будто щелкает, и я чуть не припрыжку несусь обратно, разглядываю первого мертвеца пристально и настырно, впитывая каждую деталь. Они и вправду похожи, даже шрамы на лицах нанесены одинаковые, косые и пересекающиеся, от виска и до скулы, грубые, но не глубокие. По ним видно, что уродовали их без цели ослепить или навредить, нет. У этих шрамов другой смысл. Так обозначаются члены общины. Лишь однажды я видела такой шрам. Так давно, что от воспоминаний сразу снова запершило в горле. Будто снова легкие изнутри выжжены яростной огненной чернотой. Мертвецов двое… От этой мысли я снова срываюсь с места, шагаю по берегу, уже не обращая внимания на промокшие ноги, которые то и дело с чавкающим звуком проваливаются в рыхлую глину. Это неважно! Важно, что на лодке было трое! — Ты его не найдешь. Я бы абсолютно не удивилась, если бы голос исходящий из ниоткуда звучал в лучших традициях сна — загадочно и потусторонне. Но нет. Он звучит вполне обычно, голосом усталой и раздраженной женщины. Которая появляется передо мной спустя короткое мгновение, стоит только настырно попялиться в серую завесу. Что ж… Я подозревала, что это не сон, а меня просто бесцеремонно дернули сюда на короткий диалог астральных копий, а сейчас только получила лучшее подтверждение. Стоящая напротив меня Лесная Госпожа производит впечатление сведущего в магии существа. Пожалуй даже, я никогда и никого не видела раньше более впечатляющего в этом вопросе нежели это существо. Существо, да! Женщина передо мной не была человеком, да и в принципе — я не могла отнести её к какой-то конкретной магической народности. Сквозь тонкую, неестественно бледную кожу проглядывали темные прожилки, похожие на метки баньши Геллы. Из густой седой гривы волос выглядывали по-эльфийски заостренные кончики ушей. Улыбалась она хищно, демонстрируя слегка удлиненные клычки. Но самое главное — за её спиной воздымались крылья. Густые, темные, похожие на крылья гигантской птицы. — Что, ведьма, никак не можешь понять что я такое? — ехидная ухмылка Лесной Госпожи становится еще язвительнее чем раньше. Помедлив, я честно покачиваю головой. — Не могу. Как будто, нет такой крови что не текла бы в ваших жилах. — Ну, тролльей крови в моих жилах точно нет, — фыркает моя собеседница, а после досадливо кривит губы, — впрочем, ты права на самом деле, чароплетка. Боги, создававшие мой народ знатно повеселились в процессе. Дали нам всего и понемножку. Только сварливого характера отвесили с достатком. Потому мы и живем всегда поодиночке, терпеть не можем себе подобных. Хочешь узнать почему не вымерли еще, как вид? — Благодаря эльфийскому долголетию? Я не сомневаюсь в ответе, все время разговора пытаюсь определить возраст собеседницы, но терплю в этом абсолютный крах. Она кажется зрелой, почти что молодой, только в ярких, светящихся пурпурных глазах и проступает бесконечная усталость. Даже седые волосы, свисающие аж до бедер ничего не доказывают. Они густые совсем как у юной девицы. Погуще даже чем у меня. Эх! — Да, но не только, — Лесная Госпожа слегка кивает, а потом шагает в сторону, дабы присесть на громадный прибрежный валун, расслабляя огромные крылья, — просто, нет такого прямоходящего существа, которое посмотрело бы мне в глаза, и не возжелало бы меня. При моем желании разумеется. Сирена! Точно! Это их глаза! Да простят меня мои сестры за такое невежество, но мы далекие от морей и океанов почти ничего не знали об этих нелюдях. Только то, что без их волос безотказного приворота не сварить! — Так! — спохватывается Госпожа, — давай-ка поболтаем о деле, ведьма, пока закат не наступил. У моего колдовства есть свои границы. — Давайте, — киваю я, и неловко оглядываюсь, — с чего мы начали? — С того что третьего выродка ты можешь не искать, — с отчетливой горечью проговаривает женщина, — он оказался слишком хитер. Когда увидел меня — телепортировался прямо с острова. Бросил своих учеников. — Телепортировался? — недоумевающе переспрашиваю, — разве эти трое не из ордена Серого Креста? Разве не отрицают для себя магию, как явление. — Мне о том известно меньше чем тебе, — Лесная Госпожа кривит недовольно губы, — но магию людских чародеев я худо-бедно отличу от любой другой. Так что, милочка, придется тебе на слово мне поверить. Да я особо и спорить не собиралась. Хотя конечно будем честны и откровенны — мне было бы гораздо спокойнее, если бы все трое с лодки исчезли бы в неизвестном направлении, больше никогда не пытаясь найти Геллу. А если тот, третий, особенно жуткий тип в капюшоне, остался в живых — боюсь даже привыкать к спокойной жизни. Вряд ли он оставит маленькую баньши в покое. — Ты права! — кивает головой Госпожа, во-второй раз подтверждая свои недюжинные телепатические способности, — но вы живете у города нагов. А эта шваль обычно бродит в другой части леса, у излучины реки. Нагов они тоже не любят, близко к их поселениям особо не ходят. “Особо не ходят” — это не обнадеживающий факт. Лучше был бы “вообще не ходят”. А в идеале “Вообще обходят земли нагов стороной”. — Получается, там её отец, — доходит до меня, и я снова лихорадочно оглядываюсь, пытаясь разглядеть тела спрятанные от меня густой темнотой. — девочка расстроится… — После того, как родной папаша чуть не сжег её вместе с дружками-фанатиками? У меня все-таки перехватывает дыхание. Да, малышка мне говорила! Да, я догадывалась по её реакциям, что папаша действительно вычудил что-то страшное, отпечатавшееся в памяти Геллы очень глубоко. Но что бы сжечь… Свою кровь и плоть? Раньше Серый Крест активно распостранял среди своих фанатиков ошейники-замки, обращавшие обладающих магическим даром родственников в послушных всему культу рабов… — Это для урожденных ведьм и чародеев, девонька, — Госпожа брезгливо морщит нос, — да и далеки мы от тех мест где ты такое видала. А для девочки-нелюдя, да еще и опознанной визглихи в Черных Камнях только столб и костер полагаются. Только они запалить хворост едва успели. Малышка испугалась и закричала. Костер разметало, у тех троих выродков что присутствовали на казни головы разметало во все стороны. Она распорола когтями веревки и дала деру. В лес. На остров, который ей мать показывала. Не учла только, что папаша про тот остров знал. — Она тебе не чужая, — произношу, цепко вглядываясь в усталое лицо собеседницы, — поэтому ты со мной говоришь. Поэтому прислала кентавриц. Она могла бы легко оспорить мои слова. Пресловутая принципиальность нелюди, всегда приходившей на помощь детям любой народности могла оправдать это вмешательство. Но кажется, меньше всего Хозяйке Леса хотелось утруждать себя враньем. — Она моя внучка, — пожимает плечами это существо, почти что безразлично, — одна из многих. Единственная, в ком раскрылся дар баньши. — Она росла с людьми? — Разумеется. И её мать росла с людьми. Я лично оставила её отцу сразу по рождению. Говорила же, мы живем одни. Всегда одни. Никому из нас не познать того чувства, что вы называете “радостью материнства”. — Но ты же помогаешь малышке… — Своих в беде мы тоже не бросаем, — покачивает головой Госпожа, — нельзя. Кровь все-таки… Странные все таки эти непонятные крылатые существа. По неволе, у меня в голове всплывает образ кукушки. Этой легкомысленной птицы, которая никогда не растит своих детей, подкидывая их другим. — Что ж, это глупое сравнение, но в целом, похоже, — моя собеседница даже не пытается делать вид, что мои мысли — это что-то личное. Напротив, читает их не морщась, естественно и без затруднений. С одной стороны это проще, чем будь мои силы при мне, с другой стороны, даже прирожденному магу-телепату нужны для подобных действий предварительные ритуалы. — Зачем я здесь? — спрашиваю решительно. Не то чтобы меня очень тяготил этот разговор, но хотелось бы понять его цель, — ты хотела предупредить меня, что двое из троих мертвы? — Я хочу спросить тебя, чего ты хочешь, — медленно проговаривает Госпожа, прямо глядя мне в лицо. Вопрос оказывается абсолютно неожиданным. И непонятным. Я много чего хочу. Но какое это имеет значение? — Таков наш закон, — поморщившись, поясняет Госпожа, — ты не кровная родня малышке. А я — кровная. Значит принуждая тебя защищать и заботиться о ней, я остаюсь тебе должной. В моей воле исполнить любое твое желание. — Исполнить желание? За то чтобы позаботиться о Гелле? — мои брови вылезают так высоко на лоб, что того и гляди врежутся в корни волос. — Верно, — терпеливо, но явственно раздражаясь от моей тупости подтверждает моя собеседница, — загадывай. — Ничего мне не надо! — возмущение мое настолько велико, что даже бесстрастность на лице Лесной Госпожи дает свою трещину. — В каком смысле? — вопрошает она в абсолютном изумлении, — ты ничего не хочешь? — Хочу я многого, — дергаю подбородком категорично, — но торговаться за то, чтобы позаботиться о попавшем в беду ребенке — так только последние дряни и делают. Я даже знать не хочу, что ты можешь, а что нет. Я не рабыню себе на острове нашла. — А кого же? — ехидненько спрашивает существо, тараща на меня свои бездонные пурпурные глаза. Тут конечно с ответом мне оказывается не столь просто разобраться. Я об этом даже и не пробовала задумываться. И не хочу пока что! — Поживем, увидим! — отрезаю я, — можешь не волноваться, Госпожа, в беде я Геллу не брошу. Пока жива, конечно. — Что ж, — тонкая бровка Лесной Госпожи иронично подрагивает, — значит, я выберу для тебя сама. И до того, как я успеваю снова послать её далеко, её же лесом, тонкие пальцы взлетают к пурпурным глазам и проводят по ним будто снимая паутинку. А я… Я тут же просыпаюсь на своей кровати с гулко бьющимся сердцем. Моргаю, пытаясь все еще вернуться в сон, чтобы уж точно объяснить этой крылатой гарпии куда она может запихнуть свои “отдарки”, но именно в эту секунду хлипкая дверь моей избушки содрогается от чьего-то чугунного кулака. — Открывай, ведьма, — освежающе ледяной голос генерала Аррасита громыхает с улицы. И не предвещает для меня абсолютно ничего хорошего! ---------- Глава 12. Не тот курьер дурной, у кого язык грязный, а тот — кто хороших вестей не принес Глава 12. Не тот курьер дурной, у кого язык грязный, а тот — кто хороших вестей не принес — Бегу, бегу! — вскрикиваю одной рукой нашаривая на спинке кровати сарафан, второй пытаясь причесать растрепанные волосы. Ладно, леший с ними, некогда плести косу, выйду навстречу гостям простоволосая. Я их не звала вообще-то. А без приглашения приходить к женщине рано утром может только либо дурак, либо смельчак. — Побыстрее, отродье! — как обычно генерал само воплощение любезности. — К-кто это! — в панике вскрикивает Гелла, разумеется проснувшаяся. Я бросаю на неё мимолетний взгляд и выдаю девочке успокаивающую улыбку. Она такая напуганная, такая взъерошенная, что удержаться от такого “подарка” абсолютно невозможно. — Не бойся, золотко. Этот дядя не плохой. Просто немножко вредный. Будто возмущенный моими словами, Аррасит снова громыхает кулаком в дверь. — И не жалко вам пальцев, господин генерал, — выдыхаю, откидывая неловкими спросонья пальцами дверную щеколду. Думала, не услышит. Но таким ядовитым взглядом он меня окатывает, когда я распахиваю дверь, что отчетливо ясно становится — слышал. Все слышал. И о боги, как же он похож на Аджита… Сейчас при дневном свете это очевидно еще более, чем раньше! — Доброе утро, — я улыбаюсь дяде моего сына приветливо. Неважно ведь, что я ему не нравлюсь. Он-то мне вполне себе нравится. Неприступный, неподкупный, с холодным рассудком. Истинный брат Аджита другим быть просто не мог. Вместо ответа Аррасит делает шаг вперед, оттесняя меня с порога. Оглядывает избушку пристальным взглядом, явно в поисках потенциальных улик, свидетльствующих о моих преступлениях. Замирает и телом, и лицом, уставившись на маленькую взъерошенную баньши, которая каким-то немыслимым чудом успела забраться вместе с одеялом аж на печку. И выглядывает теперь оттуда, сияющими белыми глазами. — Кто это? Откуда? — коротко роняет Аррасит, и настороженный тон его не сулит мне ничего хорошего. Ровно как и чуть ли не окаменевший, напряженный профиль. — Откуда-откуда, из лесу вестимо, — фыркаю я, потому что нету моих сил удержаться от маленькой шпильки в адрес этого сурового изваяния. И бог мой, я прямо слышу как на глыбе его терпения лопается свеженькая трещинка. “Цвиньк!” Разумеется, я все ему объясняю. Кратко и быстро, до того, как этот бешеный прищур возьмет меня в прицел. Правда приходится опустить пока весь разговор с Лесной Госпожой. Ровно как и про двух мертвецов промолчать. Не хочу чтобы малышка узнала о смерти отца вот так. Даже при том что скотиной тот был редкостной. С другой стороны — молчать совсем нельзя. Послушники этой секты равнозначно не любят и магов, и ведьм, и полукровок от магических народностей. В том числе и нагов. — Орден Серого Креста в Черных Камнях? — Аррасит повторяет эти три слова бесцветно, — ты уверена, ведьма? Могла ли ты ошибиться в опознании тех людей? Это все еще мои земли, на которых запрещены культы такого рода. Я кошусь на Геллу, и чуть не закусываю губу. Не могу же я сказать, что с высоты своего роста смотрела в лицо этим магоненавистникам. Девочка точно начнет задавать вопросы. — Вам придется поверить мне на слово, — говорю, призывая на помощь всю силу моего убеждения. — Хорошо, — генерал кривится, всеми силами давая мне понять, насколько великого подвига я от него прошу, — я пошлю отряд в Черные Камни для разведки. Что касается девчонки… Гелла шипит с печи, как огромная напуганная кошка. — Учти, ведьма, что все дети этих земель находятся под моей защитой, — сухо произносит Аррасит, — так что не вздумай сотворить с этим ребенком какую-нибудь из ваших ведьминских гнусностей. Не буду комментировать это. Как мы не любим нелюдей, вопреки тому что многие из них в некоторых странах уже считаются равными людям, так и многие нелюди не переваривают нас. Из-за старых грехов. — Можете не беспокоиться, господин генерал, — пожимаю плечами, — но позвольте побеспокоиться мне. По-какой такой причине вы решили навестить меня так скоро? Да еще и ранним утром? Что-то случилось с Викрамом? У Аррасита дергается щека. Сомкнутые до состояния тонкой нити губы явно сдерживают много интересных слов. И все же — пусть попробует объяснить матери, что она не имеет права на беспокойство. Если пара лишних хвостов завалялась! Кажется, даже он понимает что с некоторыми вещами нельзя играть. — Я здесь не по причине каких-то проблем у наследника великого раджа, — холодно бросает Аррасит, все также настойчиво шаря взглядом по моей избушке, — с моим племянником все в порядке. За исключением того, что он приехал ко мне на редкость разболтанным и позабывшим про дисциплину отроком. Но это исправимо. Тут уж мне приходится стиснуть зубы, да так, чтобы не скрипнуть ими ненароком. Я три месяца жила с Виком во дворце. И точно знаю, что он никогда не отклоняется от установленного ему расписания. Напротив, будто скаженный осваивает науки и много тренируется, во всем копируя своего отца. Единственный маленький бунт, что я видела — собственно тот самый побег ко мне, разрушивший мою размеренную жизнь вдали от сына. И да пусть земля будет пухом для той размеренной жизни семейного позорища. У меня так и не получилось затосковать по этой сомнительной роли. Жаль только чем дальше — тем меньше становилось в моей жизни Вика. Сейчас вот совсем нету. Надеюсь, что Аррасит не будет мурыжить меня до самой зимы до первого моего свидания с сыном. — И все же, зачем вы пришли, господин, — повторяю вопрос, потому что дышать напряженным, беззвучным воздухом, который выдыхает из себя Аррасит пополам с ненавистью, — ведь не для того, чтобы сказать мне “Доброе утро!”. Его взгляд настолько кипуч, что я даже делаю шаг назад, будто боясь обжечь лицо такой близостью. Удовлетворенная тень пробегает по лицу Аррасита, и только после этого он разворачивается, по-военному четко, даже этим резким жестом демонстрируя пренебрежение. Бож ты мой, как оказывается некоторым индюкам приятен чужой страх. Или ему нужен был конкретно мой? Какая честь, однако! — Если не поторопишься забрать свое барахло, будешь из кустов его выковывыривать, — бросает Аррасит через плечо, уже почти закрыв за собой дверь. Вот ведь змей! Нарочно ведь выбрал момент, чтобы я, метнувшись вслед за ним, чуть носом об косяк не треснулась. Надо же, это кто же интересно вообще вспомнил, что у меня в караване были какие-то вещи. И был так настойчив, что генерал лично мне их привез. Готова поклясться, что здесь не обошлось без хвоста одного “до крайности разболтанного” парнишки. Так может быть и он тут? Озаренная этой шальной мыслью, я чуть лбом свою же дверь не вышибаю. Всего два дня не видела Вика, но уже безумно соскучилась! Увы мне, увы! Там, на широкой опушке, расчищенной под двор меня конечно ждут два нага, без змеиных обручей, но Викрама среди них нет? Зато есть Хавидж, алохвостый капитан личной охраны принца. И я до того рада видеть его, что только в последний момент соображаю, что повиснув на шее этого офицера только усложню ему жизнь в стенах гарнизона Кайсур. Арраситу это ведь точно не понравится. Впрочем, кажется сам он не очень-то озабочен этой темой. — Куда ставить тюки, госпожа Отрада, — солнечно улыбается мне Хавидж. Тут только я замечаю, что собственно только он и был моим носильщиком — взвалил себе на плечи громоздкое коромысло с навязанными на него узлами. Которых, кстати, несколько больше чем у меня было. Или это так на первый взгляд кажется? — Поставь поближе к крыльцу, Видж, чтобы мне не так далеко было затаскивать их. Можно было бы конечно попросить занести в дом, но я не вижу у Хавиджа змеиного обруча. А значит нагу придется сильно склониться, чтобы войти в обычную человеческую избушку. Я не хочу чтобы этот верный телохранитель Викрама так ронял свое лицо в глазах Аррасита. Ничего. Разберу узлы по очереди сама, и своими ручками затащу их в дом. Руки не отвалятся. К моему удивлению, вторым нагом явившимся вместе с Арраситом оказывается никто иной как Шаррис. Надо же, а я думала, я ему не нравлюсь. Но на тех, кто не нравится так умоляюще не смотрят. — Доброе утро и вам, господин наставник, — улыбаюсь я широко. И никто не укорит меня сейчас в фальши — после того, как твоими собеседниками двое суток были только сплошь нелюди и говорящая коза, любому знакомому лицу радуешься как хорошему другу. Только вот в отличие от Хавиджа бережно сгружающего со своего коромысла тюки с моими вещами, Шаррис не спешит со мной разговаривать. Высокомерно задирает нос, и отворачивает лицо. Мол, не ради твоих приветствий, ведьмино отродье я здесь нахожусь. А зачем тогда? Руки у нага при этом ведут себя на редкость беспокойно. Пляшут по широкому расшитому яркими бусинами краю рукава. Теребят ярко-зеленую пуговицу. Хм? Я отворачиваюсь к Хавиджу, снова поднимаюсь по расшатанному крыльцу на верхнюю ступеньку, чтобы мое лицо оказалось ближе к лицу нага. Не смотря на то, что меня обычно не трогает разница в росте, но сейчас хочется лучше видеть его глаза. — С его высочеством все в порядке? — спрашиваю шепотом. Не хочу, чтобы Аррасит, хоть и ушедший на дальний край опушки, но гарантированно слушающий все разговоры за спиной, сейчас опять вмешался. Он-то явно против хоть что-то мне сообщать. — Все в порядке, — Хавидж улыбается краем рта, — он вам письмо написал, госпожа. Найдете внутри. Что ж, теперь я точно знаю, что буду разбирать вещи до последнего. Ради этого самого письма. — А что с Шаррисом? — спрашиваю, бросая косой взгляд на наставника Викрама, — он зачем пришел? Как и следовало ожидать, старый наг тут же нацепил на лицо презрительность и отвернулся от меня. И вновь вцепился в зеленую бусину. — Ой не знаю, госпожа, — Хавидж фыркает, распрямлясь и перекатывая алым своим хвостом по влажной еще от росы траве, — он вообще второй день себя ведет странно. Вокруг ваших вещей все крутился, пока я их собирал. Оч-чень интересно. Что Шаррис меня не любит — для меня секретом не было. В то время как у стражи и прислуги я пользовалась некой популярностью, то Шаррис был нагом старой закалки, который и людей-то терпеть не мог, а уж ведьм на дух не перваривал. И сейчас, он отчаянно демонстрировал мне верность своим идеалам, но… Будто пытался о чем-то сказать… Намекнуть… О чем? — Нам уж пора, — холодно озвучивает Аррасит, и оглядываясь на меня, снова окатывает ледяной своей неприязнью, — мы еще увидимся, ведьма. И почему в устах этого нага даже это сомнительное прощание звучит как угроза. Будто он твердо знает, что нутро у меня гнилое, и все мои темные делишки вылезут наружу, стоит только надавить посильнее. Удивительное рядом — но последним уходит внезапно не Хавидж, стоявший дальше всех от нажьей тропы, а именно Шаррис. Старый наг оборачивается на меня раза три, и три же раза встряхивает рукавом с яркой зеленой бусиной. Да поняла я, поняла! Даже рукой ему машу, чтобы успокоился. — Эти дяди злые? Гелла, непоседливое существо, все время пока наги были у дома просидела у самой двери, и стоило им двинуться в обратную сторону — выскользнула из избы, как кошка, спряталась у меня за спиной, обхватила за пояс. Только тогда высунулась и глянула вслед уходящим нагам. — Нет, не злые, — вздыхаю тихонько, — просто меня не любят. Но это, золотко, абсолютно нормально. — Почему это? — девочка оборачивается на меня, — ты же добрая. За что тебя не любить? В груди ворочается тяжкий комок. Я бы сказала ей за что меня можно не любить. В конце концов, когда ты неудачница абсолютно во всем — другим и правда не за что зацепиться. Была бы достойным человеком, достойной матерью, достойной ведьмой — еще понятно. А что делать, когда не представляешь из себя абсолютно ничего? Нельзя это говорить. Ничего не остается, только молчать, сглатывая эту неприятную горечь. Только спустя какое-то время понимаю, что успела крепко обнять Геллу и прижать её к себе. — Давай-ка займемся делами, птичка моя, — выдыхаю я, встряхиваясь, — все равно уснуть мы уже не сможем. А сделать нам с тобой сегодня надо… Ох, сколько всего! ---------- Глава 13. Письмо без загадки — бумажка бесполезная Глава 13. Письмо без загадки — бумажка бесполезная Я не хотела искать письмо Вика намеренно. В груди рвано билось сердце, требуя, чтобы я суетливо и без оглядки быстро перетряхнула все мешки с вещами — да и было их всего несколько штук — письмо при настойчивом поиске нашлось бы быстро. Даже очень быстро. Но я точно знала, как затоскую по Вику, как только прочитаю его наспех сочиненную короткую записку — да, да, точно короткую. Наш с Аджитом сын не питал любви к эпистолярному жанру, всякий раз гневно фыркая, когда Шаррис критиковал его эссе на занятиях политической переписки. Так что я была почти уверена — меня ожидает в лучшем случае несколько торопливых предложений, после которых мое сердце в который раз попытается взорваться тоской до состояния мелкой пыли. Поэтому и не искала письмо намеренно. Напротив, осознанно не торопилась, разбирая тюки. И Гелле кивнула, что она может не только опасливо вокруг круги нарезать, но и вполне себе поучаствовать в этом увлекательном процессе. От первой же туники, добытого из мешка с одеждой, Гелла пришла в восторг. Аж запищала восхищенно, влюбленными глазами глядя на расшитые по подолу голубые и зеленые цветы. — Красотища-а-а… Я только мимоходом бросаю взгляд в её сторону, и чуть не фыркаю. Кажется, с моей малышкой случилась внезапная любовь. Стоит аж на цыпочках, держит вещицу над головой, лишь бы светлый подол об пол не задевал. — Ну и чего ты любуешься, дурочка. Ждешь пока она само на тебя набросится? Меряй давай. — А-а? — Гелла ошалело зыркает в мою сторону, явно сомневаясь, что я не пошутила, — мне? Мерять? Такое? А ты что, подаришь? Мне? Но за что? — Ни за что, — передергиваю я плечами, снова наклоняясь над своим мешком — у него оказался очень тугой узел, — ну что тебе, в одном сарафане до зимы по лесу рассекать? А у меня этого добра много. Носить — не переносить. Умолчу о том, что многие вещи в этих тюках — подарены великим раджем Махавира. Ему нравилось, когда я надевала традиционные одежды его народа. Он утверждал что мне идут эти странные туники, и широкие струящиеся, собирающиеся на щиколотках шаровары. А я и рада была спрятаться в чужой одежде, как в чужой коже, представить себя хоть на долю секунды другой женщиной, урожденной дочерью Махавира, той, что имеет право пить чай в компании Сапфирового Змея тайными, украденными у самой судьбы вечерами. И не говорить потом о тех вечерах никому и никогда. Даже самой себе запретить их вспоминать. Верить, что их не было. Говорить, что они мне приснились. Не свались на мою голову Геллы — наверное, я бы просто сожгла всю эту одежду, чтобы не травить себе душу лишний раз. Но Гелла свалилась на мою голову, и пришла в восторг от яркой ткани и богатой вышивки. Настолько сильно, что уже вскочила на кровать с ногами и стянув через голову простенькую длинную рубашонку, скроенную на крестьянский манер, нырнула в тунику рыбкой. — О-о-о, — девочка восторженно ахнула, прижав ладошки к животику и закружилась на месте, прямо там, не слезая с кровати, — она такая мягкая… Я шагнула к ней, украдкой проведя ладонью по сброшенной на спинку кровати рубахе. Даже вздрогнула, когда ощутила под пальцами чуть ли не мешковину. Грубую и явно колкую. Я еще вчера успела заметить, что моя найденка явно не была первой девчонкой на деревне. Носила она только длинную рубаху, серую как мне думалось — от долгого пребывания в лесу. Вот только нет. Рубаха была просто второпях сметана из самой дешевой, грубой и неокрашенной ткани. Такой впору подвалы утеплять, а не кромсать на наряды для маленькой девчонки. Не удивительно, что девочка так восхитилась тончайшим льном — Твой отец… У него была работа? — Иссинь, как же сложно так аккуратно формулировать вопросы, чтобы Гелла не дернулась, не ощутила приступа того паскудного стыда, что так часто заходит в мою душу. И все равно не получается. Гелла вздрагивает, будто воспоминания оказываются для нее сродни пощечины, и заметно подкисает. Цепляется пальцами в расшитый золотыи бусинками рукав туники, что сидит на ней как настоящее платье. — Он… У него была кузница… — Кузница? — нужно сказать, это откровение меня удивляет. Не то чтобы я хорошо разглядела отца Геллы, когда он со своми братьями по Ордену прогребали мимо нас на лодке. Просто… Нету в человеческой деревне мужика более полезного чем кузнец. Без них не пашутся поля, не катятся телеги, избы с заборами — и те не строятся. В той деревне, близ которой мы когда-то с мамой жили, тоже был кузнец. Здоровый был мужик и изба у него была здоровая. И двор у той избы очень немногим уступал деревенской площади. Только из четверых детей, что носились по тому двору, я не могу припомнить ни одного, кто хоть каплю был бы похож на Геллу. Восьмилеток еще никто не прекращает баловать, все норовят сунуть им если не калач, то хотя бы лишнюю краюху — чтобы щечки пылали здоровым румянцем, и на детские игры было вдосталь сил. У моей же найденки и щеки-то было сложно найти, не то что сытый румянец. А рубаха её — у иных бедняков можно было найти получше… Совсем это не вязалось с моим пониманием образа работяги-кузнеца, у которого и дом полная чаша. Впрочем, мало владеть ремеслом, чтобы жить в достатке. Нужно еще этим ремеслом заниматься. — Он мало туда ходил, — неохотно проговорила Гелла, — когда в нашу деревню пришли те плохие дяди — он только к ним ходил. Для них работал. И для тех, кто с ними дружил. Я мало что знала об Ордене Серого Креста. В Малых Медовках не велась постоянная деятельность этой секты, но незадолго до того, как деревню захлестнул гнев сорвавшегося мракобеса — заброшенный дом на окраине занял пришедший без приглашения отшельник с изуродованным лицом. Я была еще слишком юна, и не понимала, почему именно моя мать узнав о нем стала реже выходить в деревню, предпочитая встречаться с клиентами на окраине леса. Уже в Завихграде, мамины сестры рассказали про этот Орден магоненавистников, чье учение ползло из Димиса будто живая чумная паутина, во все стороны сразу. — А можно я не буду переодеваться? — Гелла, которая во время моих тяжких дум никак не могла налюбоваться на свою обновку, повисла у меня на руке, крепко-крепко к ней прижимаясь, — можно так сегодня похожу? — Прямо так? — я скептически глянула на неё, грозно свела брови, — ну нет, прямо так нельзя. Девчонка потускнела во мгновение ока. Ссутулилась, погрустнела, но вместо того чтобы заспорить и заканючить взялась за сверкающие алые каменные пуговки на горловине туники. Правда, большего она не успела сделать — я быстро склонилась к разворошенному ею мешку с одеждой, выудила оттуда шуршащий разноцветными камушками поясок и не мудрствуя лукаво, обмотала девчушке вокруг талии. На мне он сходился в один оборот — Гелле же хватило на все три. Что ж, смотрелось это все равно отлично, а в сумрачной, давно уже нежилой избе заскакали по стенам разноцветные солнечные зайчики. — Вот так тебе следует ходить, золотко. Чтобы все видели, кто у нас тут самая красивая. И чтоб ветер тебя случайно не унес. А то ты вон какая легкая, тебя и коза украсть может. — Больно мне нужны дурацкие ряженые девчонки, — сварливо протарахтел скрипучий голос за окном, — кстати, тут все сегодня красавицы, или кто-нибудь меня все-таки подоит? Гелла поскакала было к козе, но я шуганула малявку, отобрав у неё плошку для дойки. — А ну-ка, брысь, мелочь, ты куда в новом-то платье? Девочка сначала скуксилась, но быстро повеселела, стоило только ей разрешить переворошить все принесенные нагами узлы. — Ты только еду, если найдешь, на столе разложи. Всякие бумаги исписанные или с картинками — подальше от печки. И не вздумай печь лезть растапливать, чудище, точно же измажешься. — Вот еще, не измажусь, — Гелла показала мне язык, и убежала в дом, хозяйничать. Во время дойки я и так, и этак попыталась расспросить Белену, откуда она в этом лесу взялась, кто её разговаривать научил и в курсе ли наги, или может быть человечки из ближайшей деревни, что у них по лесу говорящая коза бегает? Коза же в лучших традициях своего племени, отвечала неохотно и абсолютно не утоляя мое любопытство. Все, что она мне заявила — живет она здесь. С весны где-то. Где она болталась до этого — коза ничего мне вразумительного не поведала, судя по сердитому говору — не особо-то она и помнила. И вот это странно. Конечно, в сказках наших полным полно россказней, про то как неразумный галчонок сам по себе жил, сиротинушкой, а потом вдруг искра разума в его головенке проснулась, и как заговорил он на человеческом, как заговорил. На деле — разумные виды зверья уже давно предпочитали обретаться поближе к поселениям людей и прочих народностей, избегая опасности стать жертвой на чужой охоте, или возможного рабства в чужом фермерском хозяйстве. Да, да, такие вот у нас в Велоре порядке. Коль разум есть — значит есть и право на свободу и все такое прочее. Великие умы чародейских универсумов не первый год обсуждали гипотезу, что разумные звери всегда возникают либо в ходе каких-то магических преобразований человеческой души, либо для испытания той же человеческой души во облегчение тяжелой личной кармы. Громких доказательств пока не было ни той, ни другой теории, но и опровергающих их фактов тоже до сих пор не нашлось. Возможно, никто бы даже не озадачился правами разумных зверей, если бы зачастую к к таланту болтать по человечески разумному зверю не прилагалось еще и магического таланта. И даже самые жадные крестьяне почесали репу и отказались от претензий на свободу разумных животных, после того как одна бравая сиво-бурая лошаденка нерадивого хозяина одним ударом копыта отправила в полет до самой высокой елки в ближайшем перелеске. Нет, случались конечно разные случаи, но чаще всего внезапный интеллект проявлялся у животины, которую решил использовать в качестве движимого имущества какой-нибудь интересный дух, типа моего Каркуши. Кстати, что-то пернатый паршивец давно не объявлялся. Пожалуй, аж с обретения мной Геллы. И куда это сгинула его ворчливость? До этого дня ворон-дух, решивший поработать на лишенную магии ведьму фамильяром не особо куда-то болтался. А тут уже почти что сутки не видать, не слыхать, что вообще-то нонсенс, для его оручей сущности. Хотя, если так припомнить — был случай, когда Каркуша меня с чего-то избегал. Он тогда носил внутри семейное заклятие, навешенное моей злопамятной тетушкой. И... Можно сейчас обойтись без таких сюрпризов? Нынче мне ответить совсем нечем! К моему приходу Гелла и вправду умудрилась растопить печь и гордо продемонстрировала мне чистый подол. Я припечатала большим пальцем по кончику измазанного сажей носа, и послала грозную лесную баньши умываться. Подобрала старую рубашку Геллы, брошенную у печки, полюбовалась на черные следы. Ну что, умная мне досталась найденка. Сообразила то ли накинуть, то ли намотать померх яркого платья старую одежку. Ох, Иссинь, до чего в дрянном состоянии та рубаха, только полы и мыть, точно не единственную дочь рядить в такое! Тем более ту, что достаточно умна, чтобы сначала помыть стол, а уж потом хлеб на него выложить на полотенце. — Рада, а что кушать будем? — озадачила меня Гелла, скорбно сложив ладошки на животике. Ну, на том месте, где он должен быть, если мать с отцом добросовестно справляются с задачей прокорма своей кровинушки. Я обозрела наши запасы, аккуратно выложенные из принесенных тюков на стол. Запас был небогатый, но и не лишенный роскошества. Хавидж и его ребята закупили для меня весьма солидный оковалок ветчины, объемный куль с мукой, простеньких травок, намешанных с чаем, кусок сыра и еще всякого по мелочи. В отдельной плетеной корзиночке лежали полторы дюжины яиц, переложенных какими-то тряпочками, для сохранности. Не иначе Хавидж сам упаковывал, чтобы ни одно хрупкое сокровище не треснуло. Какая-то добрая душа сунула в один из моих узлов горшок да сковородку. Красота! — Ну, раз мы теперь с тобой богачки, давай-ка блинов напечем, золотко. Как и всякий голодный деревенский ребенок, Гелла и не вздумала капризничать. Конечно, деревенская баба наверняка бы разворчалась на меня, что блины без опары — срам для хозяйки. Но я, как бывшая горожанка, да еще и лавочница, терпеть не могла всего этого снобства — все съестно, что в рот полезло. Когда дел много — еще лишние пару часов на опару тратить — вот еще, делать мне нечего. И без того блины на жирном козьем молоке, да еще и с пятью яйцами в тесто вмешанными, вышли шикарные. Первые полчаса блинчики исчезали с блюда, стоило мне только отвернуться к сковороде, чтобы свежий налить. Гелла сначала косилась на меня с опаской — видимо ожидая взбучки, но не дождавшись — осмелела, и начала есть уже не спеша, не заглатывая еду как голодная змейка. Наедались с запасом, и за завтрак и за обед. Остатки блинов я завернула в оставшуюся от закончившегося куска масла бумагу и сунула в сумку. — А мы куда-то собираемся? — тут же подскочила Гелла. — Собираемся, бельчонок, еще как собираемся, — произнесла я, вытирая пальцы и задумчиво созерцая раскатанную на столе карту. Гелла разложила её пока я возилась с тестом, в ожидании первого блина. И вот теперь я могла наконец понять, чего от меня хочет Шаррис, старый учитель Вика. Вся карта была отчерчена черной тушью, и из этого я уже могла сделать вывод что достали её не у городских торговцев, а где-то в архиве нажьего гарнизона. Простой торговец не будет тратить дорогую тушь для обычной карты для того чтобы расчертить пути от гарнизона до ближайших деревень. Ему на то обычного угля хватит — и дешево, и дает гарантированный постоянный спрос, когда карты быстро выходят из строя. На этой же карте красными чернилами какой-то баловник нарисовал мой домик, поселив его ровно посреди лесной чащи разделявший великое озеро нагов, и впадающую в него реку, вдоль которой прикорнуло несколько деревень. Кукушки, Полушки и Заболотинск. А чтобы я не сомневалась, куда именно мне надо Шаррис каким-то особенно ядовитым зеленым карандашом обвел Кукушки в кривоватый круг и даже обозначил, как от моей избушки быстрее дойти до проезжей дороги. Ну ладушки, я понимаю, что мне надо добраться до Кукушек, но зачем? Я сделала всего полшага, чтобы снять карту со стола, и из-под носка моего сапожка вылетел какой-то камушек, завернутый в бумагу. Не сказать, что в заброшенной лесной избушке это был такой уж неожиданный предмет, но я тут все-таки за два дня успела немного освоиться. И незнакомый камушек, да еще и в какой-то бумажке был для меня удивителен. Наверное, выпал откуда-то из вещей, а Гелла его не заметила. Но значит он тут не просто так. Он тут зачем-то. Зачем — я начала понимать достаточно быстро. Как только подняла свою находку с пола и заметила на бумаге мелкие убористые буковки, которым Вик частенько писал для меня по утрам записки и присылал их с Каркушей. “Буду в Кукушках на закате. В таверне. Возьми с собой амулет.” Да-а-а-а, долгожданное письмо от любимого сына оказалось еще короче, чем я от него ожидала. Хотя весточка о том, что Вик каким-то образом решил и смог вырваться на встречу со мной заставила сердце радостно подпрыгнуть. Я то думала, неделю мне тут куковать в лесу, без права на свидание. А то и две! Характер у генерала Аррасита был больно непреклонный. Возьми с собой амулет? Я перевела взгляд на оставленный мной на столе камушек. Со строганного дерева подмигивал мне светящимся зеленым глазом любимый всеми нагами талисман “вижу ведьму”. Интересный выбор для того, чтобы заявить о себе! ---------- Глава 14. Всякое село по своему гостям радуется Глава 14. Всякое село по своему гостям радуется Перед тем как сделать первый свой шаг за упавший, да почти уже истлевший до трухи плетень, я на всякий случай оборачиваюсь и оглядываю избушку, на предмет того — сможем ли мы как-то обезопасить свое жилище от непрошенных гостей на время отсутствия. Честно говоря — ничего такого прям очевидного даже на ум не приходит. Потому что на подрассохшейся двери, не то что замка — одной из петель не хватает. Ни одно из окон не обладает полным комплектом ставень, и местные комары очень тому радовались все последние пару дней, пожирая меня, а со вчера — и Геллу с огромным аппетитом. Так что в этой ситуации все что мы смогли сделать — это заманить Белену чуть поглубже в лес, чтоб на поляне не мельтешила. Впрочем, лесных духов такой ерундой не проведешь, они жилой дом даже не по запаху от нежилого отличат. Да и поздно уже было нам от духов прятаться — вчерашнюю плошку со сметаной кто-то дочиста вылизал и под окном бросил. Вся нечисть местная уже в курсе, где тут пакостить. Кентавры в дом ведьмы не полезут, даже если я им овсяное печенье на подоконнике оставлю. А людей, тьфу-тьфу, я еще в такой близи от гарнизона нагов не видела, если не считать вчерашних адептов, охотящихся за Геллой. Ворона все еще нигде не было ни видно, ни слышно. И да — это было для него странно, но я не располагала сейчас никаким ведьминским арсеналом для его поиска. Он и фамилиаром то моим не то чтобы прям уж был каноничным. Ладно — надо будет, он меня найдет. Всегда находил. Это ж ему по кой-то надо, чтобы я ему его имячко разыскала. Почему я — и каким это образом, без сил-то, вопрос остается открытым, но дух на него не особенно торопился отвечать. Да и толку-то отвечать, если ведьма-пустышка все твое красноречье обычным карканьем слышит? К дороге никакой тропы разумеется не было. Хотя после того, как мы вышли к небольшому болотцу и довольно просто его преодолели — у меня возникло ощущение, что все-таки тропа когда-то точно была — уж больно удачно были в некоторых местах уронены старые стволы деревьев. Но следов от топора нигде не было видно — поэтому божиться Иссинью-чаровницей я бы за эту свою догадку не стала бы. Первую часть дороги Гелла шагала бодро, скакала между деревьев козой, собирала землянику и лесные цветы, то и дело принималась ощипывать с подола репейник. Но стоило выйти к проселочной, накатанной тяжелыми колесами дороге — скисла и начала от меня отставать. — Ты боишься, золотко? — после третьей остановки, когда ждать Геллу пришлось аж пятнадцать минут, потому что девчонка так старательно уверяла меня, что видела медведя и звала меня его разыскать — я оказалась просто вынуждена спросить прямо в лоб. Девочка надулась, затеребила кончик косы, глядя на меня исподлобья. — А мы зачем в деревню идем? Ты хочешь сдать меня старосте? Сначала я удивленно открыла рот, чтобы озадачиться таким идеям. Потом я этот рот закрыла, потому что в целом — идея была абсолютно здравой. Для обычной девчонки, выросшей в деревне, которая вот буквально вчера была найдена в лесу незнакомой теткой. Да и незнакомой тетке, то бишь мне, как будто не было поводов оставлять под своей опекой чужую сиротку. Кто б еще сказал, что мне в целом надо в этой стране, из того что я могу получить. Пока что все чего так трепетно жаждала моя душа — было под запретом и вне закона. А неча быть такой нахалкой, Рада! Хоти пожалуйста не любви великого раджа Махавирского, и не счастливого материнства над наследным принцем — хоти того, что по зубам твоим будет. А что по зубам? Я ж теперь бестолковая, да беззубая. И сама-то не знаю, как о малышке позаботиться, как защитить — хуже обычной деревенской бабы. Та хоть ухватом с малолетства владеет как копьем, и коромыслом от своих детей упырей отгонит. А я что? Изнеженная ведьма-горожанка, на готовое ковенное ремесло полжизни потратилась. Видать не особенно широк был выбор у Лесной Госпожи, раз она под мою опеку решила внучку приютить. — Золотко, я бы не доверила тебя людям, — качаю головой, отстраняясь от зубастой боли, вгрызшейся в спину, — полукровки вроде тебя даже в лесу лучше приживутся, чем с обычными людьми. Так что если в тягость нам вместе будет — сама уйдешь, куда захочешь. Наги, вон, еще утром тебе защиту предлагали. Их можно не бояться, они только на вид жуткие. Но волшебных детей любят и берегут. А ты что думаешь, я тебя с острова вытаскивала, чтобы самой понаблюдать как деревенские в тебя камнями кидают? — А зачем вообще вытаскивала? — снова этот острый взгляд исподлобья. Кажется, вспомнила девочка про осторожность, пришли в кудрявую головушку нужные вопросы, — чтобы к папке отвести? Дак я не пойду к нему, ни за какие ковриги не пойду. Он меня не любит. Она сказала это так просто, так буднично, только слезки в темных глазищах на самом дне сверкнули, но не вытекли. Видеть такие вещи — ужасно, просто сердце на разрыв. Не должны дети такое видеть. Не должны про родителей такое знать. Всякое бывает, не всяк отрок желанен бывает — знамо дело, но не лезь к бабе под подол, коли не готов на своих плечах чудо босоногое таскать. И ведь нельзя ж сказать, что недолюбливал папаша дочку за страшный дар — не так давно ведь узнал про него. А малышка-то его нелюбовь давно видит. Поняла, приняла, в себе закусила. Значит много чего из папаши наружи рвалось — и словес негожих, и затрещин. — Мне тебя с острова вытащить судьба повелела, — я качаю головой, и не выдерживаю — обнимаю свою найденку за худые плечики, — и не знаю зачем, и не знаю — надо ль оно тебе, но пока сама не захочешь уйти — я о тебе позабочусь, птичка. Никому и не подумаю тебя отдавать. Вот еще чего не хватало! Следующие слова малышки я не слышу — вижу только как шевелятся её губы, беззвучно, потому что она боится говорить это вслух. Два слова — коротких, как дыхание, и таких же неслышных, и …. таких же понятных. — Как мама? Ох, Иссинь, ну и откуда, скажи мне ты эту искреннюю дурочку выкопала? Недолюбленную, недоласканную, готовую чужой тетке к рукам ластиться за пару крох тепла? — Постараюсь, быть тебе как мама, золотко, — ворчу, и обнимаю малышку покрепче, чтобы точно не боялась, — а теперь пошли уже, а то с братом своим названым так и не познакомишься сегодня. — С ке-е-ем? — у Геллы от удивления глаза лезут на лоб, — с бра-а-атом? С каким-таким братом? У меня никогда не было братьев. — Ну вот а теперь будет, — фыркаю, и тяну девочку за собой по дороге. В голове у меня — бардак, но если так задуматься — лучше пусть будет он, чем бессмысленная пустота. До деревни осталось совсем немного — уже видна крепкая бревенчатая стена, которой её обнесли. Кукушки удивили нас с Геллой — мы даже зайти не успели. И дело было даже не в том, что мордатый детина с дубиной у ворот внушал больше беспокойства, чем трепета — больно уж незначительная тень ума на его челе проглядывалась. А в том, что два черных страшных пепелища по обе стороны от главных ворот — это все-таки не то, чем обычно хвастаются человеческие обиталища. — Здоровья вам, любезный, — я решила не гадать лишний раз на кофейной гуще, и окликнула того самого детину, что без особого интереса прогуливался вокруг сторожевой будки, — а чего это у вас за красота какая, у самого красного входа в деревню? — Чегой? — детина глянул в нашу с Геллой сторону, пару секунд сосредоточенно на нас потаращился, явно пытаясь припомнить — знакомы ли мы, но потом его головушка справилась и с обработкой моего вопроса, — так знамо дело, госпожа. Тутачки, значится, проживали особы уличенные в наигнуснейшем ведьмачьем промысле, а значит места эт нехорошие, их надо огнем очищать, дабы Аспес на нашу деревню не обозлилася. Меньше всего я ожидала услышать в этом пространном монологе решившего поумничать деревенского балбеса имя хранительницы нажьего народа. Да, практикам ведовства в Махавире были не рады, ровно потому, что именно Махавир в свое время принимал беженцев магических рас, которые подвергались истреблению в темные времена. В те самые времена, когда ковенные камни многих ведьминских родов регулярно омывались кровью нечисти и нелюди. Это потом стали отличать диких ламий, промышлявших охотой на людей, от нагов — высших оборотней-змей, чей образ жизни был не отличим от людского. И так было со многими — с баньши и гарпиями, мавками и русалками, нокками и кентаврами, чертями и демонами. Да что уж там — и ведьминские ковены, взявшими на себя обязательства по защите человечества от нечисти, только недавно перестали страдать от регулярных инквизиционных чисток. И то не во всех странах. Только если Махавир не дозволял представителям ковенов селиться на своей земле, но лояльно относился к чародеям, чья магия по их убеждениям не была закреплена кровью магических существ. А вот в Димисе, в котором мне не повезло уродиться на свет, чуять магию в любой форме, ведьмовской ли, чародейской ли — было гарантированным рабским приговором. И да, там можно было услышать речи, что места проживания колдунов надлежит очищать целительным поджогом, но не в Махавире, нет! — Ай так уж ведьмы, — щурюсь я насмешливо, накручивая на палец особенно наглую, выбившуюся из косы прядь, — откуда ж у нас туточки ведьмы, милый? Это ж земли Великого Змея, не живут тут ведьмы, не водятся они с нагами. Неужто местный наместник позволил бы такое? — Та не, — детина мотнул башкой, не выказывая неудовольствия от моей болтовни — и это меня порадовало, — его вашество ведьм на дух не переносит. Даже гулять по нашей земле им нельзя, не то что жить. Я почувствовала как впиваются в мое запястье заострившиеся коготки Геллы. Девочка явно напугалась заведенной темой для разговора. Неудивительно — её ж ведьмой называли, когда жечь собирались. Свободной рукой притянула малышку к себе, пряча её пальцы под свой передник — от лишних глаз. — Так откуда ж у вас тут ведьмы, милой? — спросила, не переставая строить глазки местному дуболому. И да простит меня Иссинь, что при живом нареченном такой дурью занимаюсь — но тот нареченный женится вот-вот, а мне бы хотелось понимать, какие опасности нам тут угрожают. А если уж балбес стоит и таращится на меня, явно любуясь — чего ж мне не тряхнуть кудрями, и не выдоить с него нужной информации? — Та ну как ведьмы, бабка Лисса травницей была, — громила охотно откликнулся на мой вопрос, одновременно меняя позу, чтобы было лучше видно рельефный бицепс, толщиной с мою голову, — и ковена поганого не имела, токмо староста повелел, когда её волки в лесу сожрали — избу сжечь, от греха подальше. Святые люди, мол, говорят, что черное это дело — зелья варить, да на картах гадать. — А вторая изба отчего ж сгорела? — спросила, ощутимо холодея в душе. Святые люди? Это какие святые люди, у которых косые шрамы лицо от виска до скулы перечерчивают? Как те, которые маленьких девчонок на костер ведут, только потому что в бабках древнее магическое существо побывало? — А, эти… — Детина недобрым взглядом покосился на пожарище за моей спиной, — ну эти, госпожа, как есть колдуны были. Прикидывались одно время приличными людьми, наместника вокруг пальца обвели, какими-то книжниками прикинулись. Так только детвора их на чистую воду и вывела. Увидели, как мальчишка старший кукол костяных крутит, да плясать их заставляет. — И что же? Сожгли их? — вырвалось у меня пожалуй даже чересчур пронзительное. — Дак помилуйте, госпожа, что ж мы, нечисть какая, — детина суеверно обвел меня в кольцо, как делали всякие поклонники единого бога Омма, — они ж нам ничего плохого не сделали, не успели наверное. Но покуда не успели — староста повелел им с Кукушек выметаться. Время дал по людски — три дня, да три ночи. А на третью ночь мы только красного петуха и пустили. Только не было никого уже в доме, ушли книжники-то. Видать не привыкать им было, раз так быстро ушли, даже суда не попросили. Совесть-то нечистая у мракобеси колдОвской. — Да, любезный, умеешь ты байки сказывать, — смешок у меня вышел слегка нервный, — мне так жутко стало, что у вас тут колдуны по лесам бродят, что аж кушать захотелось. Где тут у вас трактирчик, не подскажешь? ---------- Глава 15. Возлюби волчка своего — подставь ему только сладкий бочок. Глава 15. Возлюби волчка своего — подставь ему только сладкий бочок. о таверны мы с Геллой шли не торопясь. Время было обеденное, до заката и соответственно назначенной встречи оставалось еще немало времени. А мне — очень хотелось и осмотреться, и пораскинуть мозгами об услышанном. Не то чтобы я пребывала в каких-то заблужденьях, но даром что связанные с ковенами ведьмари и ведьмы не селились в Махавире — во многом из-за неизжитой вражды со всеми нелюдями, которые когда-то или сами сбегали в земли нагов, или попросту туда изгонялись теми сердобольными князьками, что не решались рубить головы и жечь на кострах существ, так похожих на обычных людей. Даже сейчас шагая по улочке деревни я далеко не у всех проходящих мимо меня мужчин и женщин могла понять их вторую ипостась. Ладно — бледнокожие вампиры, этих можно было опознать по слабому свечению кожи на полуденном солнце. К слову, даже местные не гнушались прятать это под тенями широкополых шляп. Румяный детина у ворот — этот вероятно оборотень. Опознать их достаточно сложно, потому что избыточная волосатость рук и ног во первых хорошо прячется под штанинами и рукавами, во вторых частенько встречается и у людей. Даже опытные ведьмаки в те века, когда еще велась охота на высших оборотней, сохраняющих разум при обращении — предпочитали дождаться полнолуний, когда волосы оборотней становились больше похожи на шерсть их внутренних животных. Но, кем скажите на милость является вот эта группа бледных девиц, чьи золотые волосы на солнце явно поблескивают зеленоватым отливом. Русальи дети? Или дриады? Люди тут тоже были, иначе и быть не могло. Когда-то они жили на этих землях вместе с нагами, и не ушли даже во время миграции Нелюдей. Стали первыми, кто не плевался при виде соседки-вампирки, и первыми, кто стал заключать смешанные браки. За прошедшие годы в Махавире человеческая кровь изрядно разбавила нелюдскую, и напротив —— местные Нелюди гораздо более походили на людей, чем к примеру нелюди Завихграда, которых и бояться-то перестали только при коронации Эмиры Мерлианской. А до того, разрешали селиться только на городских окраинах, а браки заключать только внутри Нелюдских диаспор. Гелла шла рядышком, крепко вцепившись в мою руку, зыркая на всех с опаской. Таких как она — мы не видели, она — наверняка и не чуяла. Нет, если она не расслабится — на нас наверняка обратят внимание. Еще спасибо Ведьмина Ока тут ни у кого не было, в такую глушь их видимо не завозили. И правда — не то что не двор великого раджа, даже не гарнизон. Так, деревушка на торговом тракте, хорошая, крепкая деревушка, аж на три улицы, но народом улице не кишит, кто на огороде, кто в лесу — вон как далеко треск топора с дальнего края деревни разносится. И все-таки бабки-лоточницы были и тут. Кто с ведром опят, кто с тряпичными куклами, кто с разноцветными петушками. А детишек похоже в деревне много. Иначе и на лотках блестели бы совсем другие товары. Я нарочно приостанавливалась у таких лотков, приглядываясь к своей маленькой спутнице. Она поначалу шифровалась, стараясь не выказывать никакого любопытства, но уже вторая бабулька начала с ней ворковать и показывать кукол, вытаскивая из карманов передника разные одежки для неё — и Гелла начала расслабляться. Закопалась в гору кукол на прилавке, постреливая на меня искоса виноватыми глазенками. Который раз за день я уже испытываю это острое желание воскресить её придурочного папашу и погонять его вдоль деревни с поленом наперевес? Это же каким надо быть идиотом, чтобы вот так запугать девчонку? Впрочем, видала я таких и в Завихграде. Которые детей заводят без понимания, но по глупости, просто потому что боги милосердные плодородия мужского насыпали. А ему-то оно и даром не нужно, ему бы лучше чтоб женушка только вокруг него круги нарезала, кашкой с ложечки кормила, да рубахи от заката до рассвета стирала. Ей же лет восемь, она ж дитенок совсем, вон куколок тряпичных рассматривает, с вышитыми глазками, с восторженными оханьями и аханьями. Даже не рассчитывает ни на что, а расставаться, выпускать из пальчиков так не хочется… И ведь цена этому счастью — пара медяков, бабка и продает их разве что для окупи материалов, иначе бы бесплатно раздавала. — У вас сдача будет, бабуля? — произношу громко, чтобы и Гелла вопрос услышала, а сама старухе подмигиваю и головой покачиваю — мол давай, подыграй мне, и вот эта вот звонкая серебрянная дара, которую я на прилавок выложила твоя будет. Старуха то ли понятливая оказывается, то ли попросту — хорошо знакомая с правилами выживания всех скромных торговцев. Всплескивает руками, хлопает по карману, демонстративно высыпает на ладонь горсть таких же серебряных монет. — Что же делать? — озадачиваюсь я, откровенно любуясь на вытаращенные глазенки Геллы, — кажется тебе, птичка моя, придется набрать здесь кукол на полную дару. Как думаешь, ты унесешь? Или еще и узелок понадобится прикупить? Узелок покупать не приходится — обрадованная целой даре бабулька выдает его Гелле просто так, просто скинув с плеч подвыгоревший платок.. Кукол на дару набирается всего пять штук, цельное семейство, зато с приличным гардеробом разноцветных лоскутных одежек. — Ну князья, не иначе, — фыркаю, разглядывая пестрое богатство собранное придирчивой Геллой, которая в лучших традициях выбрала одежки на которых было больше блестящих бусинок понашито. Куклы помогают. Обрадованная Гелла сразу прекращает жаться ко мне напуганным вороненком, зато начинает вприпрыжку скакать вокруг. Показывая и рассказывая тряпичной своей подружке обо всем что видит. Что ж, тем лучше. По пути до таверны мы с Геллой разживаемся еще куском сыра, набором крепких стальных игл и портняжными ножницами, да дорогущими, но зато прекрасно цветными катушками швейного шелка. В конце концов негоже малышке в неподшитом платье ходить, как будто в обносках. Таверна оказывается приземистым, но широким домом. И при входе в нее я задумчиво кошусь на вывеску с надписью “Сладкий бочок”, только изображена на той вывеска не какая-нибудь апетитная запеченная курочка, а жутковатая волчья морда, хищно оскалившаяся прорвой острейших зубов. Если бы у меня был выбор — я б сюда не сунулась. Оборотни… Бр-р… Надеюсь в меню есть что-то кроме тридцати трех блюд из мяса разной степени прожарки. Внутри таверны меня поджидал новый повод замереть с открытым ртом. Потому что за прилавком хозяйничала волчица. Не девушка в волчьей маске, а именно волчица, в розовом чепчике с прорезями для ушей, закатанной до локтей рубахе, да клетчатой юбке. — Что это вы так на меня уставились, юная леди? — ворчливо буркнула трактирщица, бросив на меня косой взгляд желтых пронзительных глаз, — не волнуйтесь, еду готовлю не я, каша будет без шерсти. — Да нет, нет, — махнула рукой, — просто я с Завихграда не видела разумных зверей. Мало вас в Махавире? А вы такая колоритная… Как моя бабуля. — С Завихграда, значит? — глаза волчица заинтересованно блеснули в свете масляных ламп, — может тебя еще и Отрадой зовут, девочка? — Может и зовут, — задумчиво прищуриваюсь я, — тут смотря, кто спрашивает. Вот вы собственно, госпожа, по какому поводу интересуетесь? Может вы козу у меня купить хотите? Так увы, она как и вы — болтающая. Вольна сама решать где её шляться и у кого доиться. — Ой, да зачем мне твоя коза? — трактирщица махнула на меня тяжелой лапой, а потом что-то громко рявкнула. Из-за двери спрятавшейся за шкафом с посудой сначала раздался жуткий грохот, а потом оттуда выкатился тощий парень с пышной гривой пегих волос. — Это Левко, мой внук, заказ у вас примет, — величаво кивнула мне волчица, — а я проверю, что там на кухне творится, и вернусь. Составлю вам компанию, девоньки, если конечно меня никто не боится. Я покосилась на Геллу, но она таращилась на нашу хозяйку с восторженным благоговением. И как только та сказала, что может с нами посидеть, малявка тут же уселась на ближайший стул и чинно сложила ручки на стол. Хватило её конечно не надолго, узелок с куклами потребовал внимания. Но все то время как дородная волчица в серой клетчатой юбке уходила на кухню, и возвращалась к нам с подносом, сервированным для чая — нетерпеливо ерзала на стуле, и косилась в сторону кухонной двери. — Можете звать меня бабой Хварой, — трактирщица к вниманию моей маленькой спутницы отнеслась спокойно. Даже кажется немножко им польстилась. — Как скажешь, баба Хвара , — кивнула я, задумчиво наблюдая как осторожно и неторопливо обхватывает лапами свою глубокую и широкую миску с чаем, — так кто говоришь, о моем приходе тебя предупредил? — А кто тебя сюда зазвал, тот меня и предупредил, — фыркнула волчица, чутко водя над чайным паром носом, — есть у нашего наместника, племянник-пострел. На тебя, деточка, в профиль уж очень смахивает. Учитель его сегодня в деревеньку нашу заглядывал, сестрицу проведывал, и меня навестил. Сказал только, что у тебя на шее должна быть медалька такая особенная, где ты её посеяла, дитятко? Что ж, если Хвара знает про амулет, значит действительно её включили в список доверенных лиц Вика. Значит, можно надеяться, что воплей “Ведьма, ведьма!” сейчас не последует. Я выложила на стол деревянный глаз на черном шнурке. Оказавшись на свету четырехгранный кристалл разумеется всем тут же наябедничал о моем присутствии. — Надень его, деточка, — потребовала Хвара , пристально глядя на меня. — Но как же, — я обернулась, проходя взглядом по пустому залу трактира. Время было послеобеденное, народ разбрелся доделывать свои дела, но это же не означало что никто не припрется прямо сейчас — и что тогда мне делать? Ждать пока местные меня с малышкой из трактира вилами выгонять придут? — Надень, говорю, — требовательно повторила Хвара , опуская миску на столешницу. По одному только этому жесту я смогла заметить, что волчица на самом деле напряжена. И уши её востро торчали над чепчиком, и поза была как будто полна сдержанного движения. Будто от меня ожидали подлянки. — Если меня местные на костер потащат, я буду на всю улицу блажить, что ты моя ведьма-наставница под прикрытием, — хмуро предупредила я, и надела черный шнурок на голову. Амулет лег на грудь аккурат на уровне сердца, и, внезапно, ярко-зеленый цвет камня мигнул и сменился на мягкий сапфировый синий. Волчица же, даже не скрываясь выдохнула и склонила морду к своей миске-чашке, чтобы вдумчиво вылакать из неё половину чая. — Не снимай его, — неторопливо протянула она, оторвавшись от чая, — пока ты на нашей земле — никогда не снимай. Ни в постель, ни в баню без этой цацки даже не суйся, девочка. Чтоб никто тебя без неё не видел. Ты меня поняла? Такой неожиданно серьезный, требовательный тон такой вроде спокойной Хвары, которая с самого нашего разговора была демонстративно дружелюбна, настолько сбил меня с толку, что я сначала кивнула, соглашаясь на это капитулятивное требование, а потом — уже сообразила, что надо бы поинтересоваться причинами таких ультиматумов. Расспросить Хвару я не успела. В дело влезла Гелла, которую наши скучные не понятные разговоры явно не впечатлили, и девочка решила взять инициативу беседы в свои руки. — Баба Хвара , баба Хвара , а какой у девочек бочок вкуснее, правый или левый? — выдало это дивное создание, и будем честны — этот вопрос мне понравился больше чем все мои. От моих я бы таким хохотом точно не задохнулась! Да и Хвара , пожалуй, тоже! ---------- Глава 16. Не тяжек час ожидания, тяжела минута неприятного знакомства. Глава 16. Не тяжек час ожидания, тяжела минута неприятного знакомства. Ради решения дилеммы о вкусноте девичьих бочков из кухни выползло все волчье семейство, и все как один — с человеческими рожами, и разной степени удлиненности гривами пегих волколакских волос. Оборотни со зверями, даже с разумными амуры не крутят, а значит Хвара была вполне себе анимагом, почему-то избравшим себе волчью ипостась для встречи с гостями своего трактира. Вероятнее всего — для колорита заведения, если судить по вывеске и названию этого почтенного заведения. Но... Я почему-то не стала упираться в эту версию, как в единственно-возможную. Геллу семейство оборотней придирчиво осмотрело со всех сторон, и заявило что данная мадмуазель для употребления в пищу не годится, в виду своей исключительной костлявости. Для исцеления этого кошмарного недуга юной баньши тут же вручили целую миску разномастных пирожков, и даже предложили выбрать, какой именно член семьи должен явиться к Гелле для ночного покусания в случае бессоницы. Порозовевшая от смущения девочка ткнула пальчиком в Хвариного внука, который сразу же после этого уронил на пол поднос с яблоками. Придирчиво глянув на отрока я даже фыркнула — Гелла проявила неожиданную хитрость. Из всей стаи, вывалившейся и скачущей вокруг нас именно Левко отличался самым ровным и безопасным рядом зубов. Хорошая подушка защитила бы бочок от этого волчка с гарантией. А еще Левко судя по всему совсем не умел точить лясы с девчонками. Иначе бы восьмилетняя Гелла не вогнала внезапно в краску парня тринадцати лет, которому в тяжелые годы пришлось бы брать в руки меч, чтобы исполнить воинский долг. Свят-свят-свят, что не настолько плохи дела Махавира, что война их с Димисом ведется пока что на крайне малых площадях, и удовольствуется силами регулярной нажьей армии. А то… Кто знает, сколько таких мальчишек не успели бы повзрослеть… Я не хотела думать о войне. Будем честны — я о ней даже не спрашивала никого. Но в Махавире в этом не было нужды. То тут, то там, даже не прислушиваясь я слышала шепотки, слухи, новости с фронта. Надеялась, что здесь в удаленном от поля боевых действий гарнизоне отвлекусь, но… На самом деле так стало даже хуже. Потому что я-то знала, куда отбыл Аджит, как только мы с Виком покинули его дворец. Высшему жрецу Аспес и великому раджу не пристало отсутствовать на передовой. Он вернется в столицу только к свадьбе, а до той поры каждый день будет просыпаться под тенью угрозы своей жизни. — Рада, а Рада… — Гелла почему-то окликнула меня по имени шепотом. Пожалуй, если бы при этом за рукав не потянула — я бы и не услышала. Я глянула на неё внимательно и не удержалась от улыбки. Румяная от внезапного доброжелательного внимания, сытая Гелла осоловело терла пальцами краешки глаз. — Спать хочу, — виновато пробормотала она, отводя глаза в сторону, — можно я там прилягу? Ну да, нас же сегодня господин генерал ни свет ни заря поднял! И если я держалась на неутолимой опасливой тревоге и предвкушении встречи с Виком, то девочка вполне могла и не выдержать всей этой карусели событий. Я глянула в ту сторону, куда она показала — увидела выставленные вдоль стен местной едальни широкие лавки, накрытые полосатыми вязаными ковриками. — Да, пойдем, золотко, — кивнула, сама поднялась, один пирожок с тарелки прихватив. Мне не хотелось оставлять малышку одну, совсем без присмотру. Только уже когда Гелла скинула с ног серые лапоточки, и устроилась головой у меня на коленях, сообразила, что так и не спросила Хвару ни про амулет, ни про причины её необъяснимой настойчивости. А сейчас… А сейчас она уже была занята. Суетилась за широким столом, за которым уселась четверка широкоплечих мужиков. Посверкивала волчьим оскалом, то и дело подбоченивалась, переходя на ворчливый тон. Даже не вслушиваясь в их речи можно было понять, что мужики — старые завсегдатаи, причем из тех, кому баба Хвара в колыбели пеленки меняла. — Здравствуйте, госпожа, — вполголоса вдруг произнесли у меня над ухом. Я вздрогнула, встревоженно покосилась на Геллу — но малышка и вправду уже отключилась, и даже не подумала проснуться. Ну и хорошо! Говорят спросонья баньши куда опаснее чем выспавшись. Впрочем, как и все остальное человечество. Рядом со мной стоял мужчина. Худощавый, темноволосый, плечистый, со старым кривым шрамом пролегшим по правой стороне лица. В его чертах лица явственно читалось что-то нечеловеческое, но так сходу я даже не поняла, что именно. Меня впрочем, озаботило больше его хоть и вежливое, но настойчивое любопытство к моей персоне. По-крайней мере вот так сходу, я не могла понять какого лешего ему от меня надо. — Простите, я вас напугал? — незнакомец кажется, по моему ошалелому взгляду понял мое удивление, и даже шаг назад сделал, увеличивая между нами расстояние. Ну, в целом мне стало чуть легче. — Да, я… Мы с дочкой недавно тут. Никого не знаем, — улыбнулась я неловко, остожно укладывая руку на острое Геллино плечико, — так что да, сударь, шуганули вы меня маленько. Чем-то могу помочь? Он мне не нравился. Он ничего не делал мне, ровным счетом ничего, просто стоял в двух шагах от меня и не нравился мне абсолютно. Хотя… Ну нормальный же вроде мужик. И даже лицо не противное, не страшное, не равнодушное… — Вы новенькая в Кукушках, — он не спрашивал, он констатировал известный ему факт, глядя на меня пристально, — бродяжничаете или работу ищете? И любопытство еще это… Неуместное… Он ведь даже не наг, обруча на лбу нет, значит представителем Аррасита не является. Да и неужто Аррасит не известил своих приближенных о такой небесной каре на его голову, как моя сногшибательная личность? — А у вас, уважаемый, что, таки есть нужда в женских руках на хозяйстве, что вы аж сами решили полюбопытствовать? — изогнула я бровь насмешливо. Странно он среагировал. Не как мужчина, заинтересованный в женщине, не как хозяин, ищущий служанку, но… Что-то в глазах у него определенно вздрогнуло. Или это так блики от масляных ламп играют? — Простите, я не представился. Варст, — мой собеседник коснулся груди рукой, на два пальца над сердцем и я от удивления даже язык прикусила. Я уже и забыла об этом жесте. Честно говоря, городские ковены кажется уже вслух называли такие приветствия недожитками древних времен, когда была нужда в тайных приветствиях, которые помогали выяснять кто перед тобой — свой, причастный к ведьмовскому учению, или паскуда инквизиторская. И откуда же этот жест вдруг используется здесь, в глухоманской глуши Махавира? И как… Как он понял, что со мной этот жест уместен? Судя по всему, мои вылезшие на лоб глаза выразили мои мысли не хуже, чем справился бы пострадавший от зубов язык. Потому что мужчина, не услышавший от меня ни слова, криво ухмыльнулся. — Я бы рекомендовал вам все-таки спрятать ваш амулет, госпожа. — Мне сказали его не снимать, — проговорила я, все еще рассматривая этот удивительный образчик непрошенных советов с интересом. Внешне ведьмак в нем не определялся от слова совсем. — Снимать и вправду не надо, — Варст кивнул, убирая руки в карманы дерюжной охотничьей куртки, — но все-таки лучше не носите на виду. Не все местные соображают быстро. Некоторые могут сначала копьем в вас потыкать, а уж потом вспомнить, что такое Благословенное Око и кому его выдают. — Благословенное Око? — сегодня определенно был день для самых дурацких вопросов. Ибо задав его, уже я увидела как взлетают удивленно брови стоящего напротив меня мужика. Он явно не предполагал, что я не имею понятия, какое значение имеет светящийся синим амулет на моей шее. — Это высшая честь для нашего брата в этой стране, — недоверчиво, но все так же негромко откликнулся он, склоняя голову набок, — амулет с благословением жреца Аспес, который дозволяет человеку с даром не только жить на землях Махавира, но и вести магические практики. К слову, он еще не даст местным Зрящим на вас среагировать. Нужно сказать, я даже немного опешила, узнав, что на самом деле за амулет прислал мне Вик. И… Откуда он его взял тогда? Сам зачаровал? Он младший жрец Аспес, ученик своего отца, он может, но… Чем ему это грозит? Я отвлеклась кажется всего на секунду, но именно в эту секунду Варст почему-то вдруг решает сделать снова шаг вперед, протянуть руку ко мне и зачем-то коснуться моего лица. Его пальцы… Такие ледяные они были… Одну секунду. Одну секунду я не дышала. А потом бесцеремонно хлестнула наглеца по руке. Без слов, без пояснений, просто в своем праве женщины, которая не то что не соглашалась на прикосновения, но и даже этот разговор не заказывала. Нужно отдать ему должное — Варст повел себя не как типичный мужлан, получивший от женщины отпор. Напротив — он шарахнулся от меня, с ошалевшей рожей, прижимая пострадавшую конечность к груди, а потом — и вовсе почему-то резко развернулся и вылетел из корчмы. Оставив меня, мягко говоря, в недоумении. Нет, бывали конечно в моей жизни всякие мужчины, но этот определенно получит титул самого чудного полудурка аж трех королевств, в которых мне довелось пожить. Впрочем, обтекать мне оставалось недолго. Уже через три минуты после побега загадочного чудака Варста из “Сладкого бочка” контур гипнотизируемой мной входной двери очертился белым светящимся светом, а затем — и сама дверь распахнулась, представляя моим глазам Его Вихрастое Высочество Ситара Тиапшета Викрама Махавирского. С весомым таким рюкзаком за плечами. Его блестящее Сиятельство никуда не торопясь закрыл дверь за своей спиной, подержался за ручку, пока портальный контур не перестал светиться, а потом прошествовал ко мне через весь зал, улыбаясь во весь рот. — А я сбежал от дяди, — заявил Вик, плюхаясь на табурет напротив меня, — буду с тобой жить до самой зимы. Здорово, правда? ---------- Глава 17. Не морщи нос от подарков судьбы — пока она по тому носу не щелкнула. Глава 17. Не морщи нос от подарков судьбы — пока она по тому носу не щелкнула. Сказать, что я не смогла найти сходу слов — ничего не сказать. Я буквально пару секунд похлопала губами, как рыба на суше, подняла было назидательно палец к потолку — а потом опустила его обратно. Что я вообще могла сказать ему на это? Нет, не так! Что я ему на это сказать вообще хотела? Будем честны, не такого приема я ждала от Аррасита по прибытию в Кайсур. Не ультиматумов в духе "будешь видеться с сыном когда тебе это позволят!" И хоть оснований ожидать особого уважения у меня на самом деле не было, но чтоб вот так, вышвыривать меня из гарнизона, как кошку бродячую? Если я не сказала ему на это ни слова — это же не значит, что я приняла все его выверты как должное. Нет. Не приняла. Совсем не приняла. И что уж там — сейчас хотела разразиться безумным хохотом и показать хотя бы воображаемому генералу дулю. Думал, мы совсем беззубые? Ха-ха! Вздохнула. Глянула на Вика мрачно. — Ты же понимаешь, что твой дядя этого так не оставит? — Пусть, — сын скорчил скептическую физиономию, — пусть попробует меня удержать. Я порталы без дверей открывать научился. Просто контур мелом на дереве нарисовал — и вот, я тут. А еще… А еще я папе вчера письмо послал. С Каркушей. Что дядя тебя в Кайсур не пропустил даже. Ты же не против, да? Ах вот куда делся вечно всем недовольный ворон? Нужно было сообразить раньше. В конце концов фамильяр матери всегда имел связи с её детьми. И если я не могла позвать Каркушу в любой момент времени — для этого нужно было чувствовать связь, то у Вика такой проблемы не было. — Я… Нет, не против. Но может папу не стоило отвлекать? — вздыхаю чуть тяжелее. Мне не хотелось беспокоить Аджита. У него и так края нет проблемам и заботам с этой войной, потоком беженцев из зоны боевых действий, и подготовкой к распроклятой свадьбе. Впрочем, Вик явно смотрел на эти вещи иначе. — Он обещал, — категорично буркнул, сводя брови над переносицей, — он и так позволил Сумати запретить тебе жить во дворце после их свадьбы. Он обещал, что эту осень мы вместе проведем. И если он не сдержит слово и не уймет дядю — то и я свои обещания держать не обязан. Например, чтить этот клеванный долг принц-раджа. И жить с ними. С Сумати этой… Голос у Вика задрожал и он замолчал, явно подавляя в себе расстройство. От понимания, что мой юный кремешок оказался настолько в раздрае, что чуть не разревелся, у меня сердце в груди йокнуло. — Иди сюда, солнце, — говорю шепотом, хлопаю ладонью по скамье, слева от себя. Собственно только сейчас Вик и обращает внимание на Геллу, занявшую скамью справа. Да еще и устроившую кудрявую головку у меня на коленях. — Это еще кто? — настороженно бормочет он, усаживаясь хоть и рядом, но все-таки — не настолько, чтобы я его за плечи обняла. Смотрит на Геллу с опаской, и не спешит придвигаться. Зато вот вопросы у него явно не заканчиваются… — Откуда она взялась вообще?.. — Это долгая история, — я торопливо оглядываю зал трактира. Впрочем, собравшимся здесь на ужин работягам не до нас, Хвара как раз начала разливать пенное пиво по кружкам. — Ты сообразила долгую историю за пару дней, что мы не виделись? — Вик вытаращился на меня, хотя в выражении его лица явственно сквозило одобрение. — Строго говоря за первый же день приключилась, ага, — киваю и тереблю Геллу за плечо. Бесполезно. Малышка отбивается и хнычет, не желая ни вставать, ни тем более куда-то идти. Ох-хо. До домика в лесу километра три топать. С малышкой на загривке это будет пожалуй тяжеловато. Да и темно уже — точно если не заблудимся, то ноги переломаем. — Хвара , Хвара , — окликаю трактирщицу я негромко, зато очень активно машу руками. Волчица не торопливо отирает лапы передником и подметая надраенный пол кружевным краем юбки подходит. — Чего у тебя случилось, деточка? О, привет, постреленок, а ты когда прилететь успел? Почему баба Хвара тебя не заметила? — Может это потому, что баба Хвара слишком старая стала? — ехидно вскидывается Вик, — скажи честно, зайцы в твоем жарком сегодня только Левко и ловил, да? А ты всем рассказываешь, как всю ночь ради дорогих клиентов хвоста не жалела? — Лап, зайчонок, Лап! — Хвара закашливается хрипловатым смехом, — хвост я не жалею по четвергам, когда карасей для ухи на него ловлю. Они смеются, Вик виснет на шее старой волчицы. Уже глядя на то, как снисходительно Хвара проходится языком по растрепанной Викрамовой макушке — меня покалывают нотки ревности. Анимагичка явно относится ему практически как к родному внуку, к другим детям, снующим по залу трактира я такого отношения не заметила. Значит, когда Вик гостит у Аррасита — он немало времени проводит в Кукушках, раз так близко знает бабу Хвару и пользуется таким её расположением. Тихонько звякает что-то металлическое выложенное на деревянную столешницу. Я вздрагиваю, и понимаю, что Хвара выложила из кармана передника начищенный до блеска медный ключ. — Но… Я же не сказала ничего, — выдыхаю еще до того, как спохватываюсь о чем она. — Ну так а чего бы ты сказала, деточка? — Трактирщица упирается лапами в бока, — если б ты мне чего сказала — за постой бы пришлось платить. А ты ничего не сказала. Я тебе сама по-родственному говорю — с двумя детьми по нынешней темноте за порог тебя не пущу. Идите отсыпайтесь. В верхней спальне как раз три кровати. — По-родственному, — удивленно переспрашиваю, но отвечать Хвара мне даже не собирается. Просто разворачивается и шагает в сторону очередной громкой компании вломившейся к двери трактира. — Пойдем, ма, — Вик вскочил с лавки, сгребая ключ широкой ладонью, — я знаю, где наверху гостевая, покажу. — Погоди немного, покажет он, — ворчу я, оглядываясь в поисках Геллиного узелка с куклами и их одежками. Обнаруживаю его у Геллы под боком — и вручаю Вику. — Вот. Понесешь самое тяжелое. — А ты? — А я понесу все остальное. Будем честны, восьмилетка восьмилетке рознь. И Гелла, хоть и худая до костлявости, практически лишена девичьей мягкости, но полтора пуда нашлось и в ней. А я — слабая женщина, а не великий радж махавирский, не умею на ручках носить объекты тяжелее ведра с водой. С некоторым трудом и помощью Вика все-таки удалось устроить спящую непробудным сном Геллу у меня на закорках. Ох… — Вам помочь может? — участливо предложил какой-то участливый мужичонка, но моя природная подозрительность и негативный опыт общения с местными мужчинами в лице пресловутого Варста, сложили на моем лице крайне неблагодарное выражение. — Спасибо, любезный, своя ноша не тянет. Сердобольный фыркнул, и со вкусом отхлебнул кваса из кружки, явно намереваясь полюбоваться на захватывающее зрелище. Честно говоря — душа просила отвесить нахалу затрещину. Но я предпочла сохранив достоинство все-таки сделать свой первый шаг на тернистом пути сильной и самодостаточной женщины. Шаткий такой, неуверенный шаг. На третьем моем шаге гул разговоров уже во всей таверне утих. Судя по всему — зрелище я, которую и так-то сумка с запасами перевешивала, а тут еще и с малышкой на спине, пытающаяся остаться при своем и еще и продвинуться куда-то представляла достаточно комичное. Даже Хвара , чтоб у неё хвост облез, не подумала предложить помощь. Впрочем, на этот момент я бы отказалась. Если выбрал путь позора — надо пройти по нему до конца. И уж точно не оглядываясь на притихших и явно хихикающих над моей ситуацией зрителей. Апплодировать мне никто не стал — чего взять с гуляк кабацких, но в своей голове я отчетливо услышала овации, когда за спиной остались не только широкий трактирный зал, но и два пролета поскрипывающей деревянной лестницы. Гелла, которая чуть-чуть просыпалась только для того чтобы обхватить меня за шею, и во время нашего “путешествия” через зал уснувшая снова, даже и не подумала просыпаться сейчас, когда я аккуратно сгрузила её на самую ближайшую к двери кровать. Только захныкала во сне, зашарила руками вокруг, и успокоилась только найдя мою ладонь, и утянув её себе под щеку. — И правда совсем как мама, — сонно пробормотала девочка и я только тяжелее вздохнула, придвигаясь чуть ближе к ней. А Вик молчавший все это время, все так же не говоря ни слова взял единственный имеющийся в комнате стул, поставил его прямо напротив меня, и уселся на него — как на лошадь, крепко обнимая спинку. — Ну, давай рассказывай. Кто это такая? И почемуона смеет называть тебя мамой? — это было сказано даже не требовательно. Ультимативно! Да и судя по выражению лица Вика, по резко потемневшим недовольным глазам, по напряженным плечам — этот разговор обещал стать самым нелегким разговором с самого момента нашего с ним знакомства. Честно говоря, я бы и хотела чтобы у меня были какие-то простые и легкие ответы. Но у меня их не было. И тем не менее, этот разговор следовало хотя бы начать! Беседа прошла не без сложностей. Вик не то что бы очень противился тому, что я не бросила найденную в лесу беспризорную девчонку, но только на то, что Гелла дрыхнет устроив щеку на моей ладони зыркал с откровенной ревностью. — Ну, что, ты считаешь, нужно было её папеньку окликнуть тогда у озера? — фыркаю с легкой насмешкой. — Ну нет, наверное, — Вик хмурит брови, пытаясь проковырять дырку в спинке стула, — а ты уверена, что они её убить хотели? Может просто искали? — Заяц, они все были культистами Серого Креста. А они магию отрицают в любом виде. И даже если и не жгут волшебников, то отвозят в Димис и заковывают их в ошейники, запечатывая в них магию. — Но почему? — Вик непонимающе кривится, — что такого им не нравится в волшебстве? — Оно дается в руки не всем, далеко не всем, — пожимаю плечами я, — согласно культу Хоора, единого Димисского божества, все должны быть равны от рождения, дабы чистые души не пятнали себя греховной завистью. И всякое ремесло, что не может быть освоено трудом и прилежанием, называется греховным порождением скверны. И нет для димиссца большего позора, если у него вдруг родится ребенок, способный творить магию. — Но как же… — Вик снова кривится, но я покачиваю головой. — Я не могу тебе объяснить несправедливость всего мира, солнце. Люди придумывают разные мысли, люди начинают навязывать их другим. Ведьмовские ковены до сих пор ведут охоту на нелюдей. А нелюди — рубят ведьмам руки. — Но это же неправильно, — Вик аж вскакивает, недовольно встряхивая головой, — неправильно так жить, нужно что-то с этим делать. — Пока мы можем лечь спать, — я не выдерживаю и зеваю во весь рот, — надеюсь хоть сегодня мы сможем выспаться. А то твой дядя сегодня поднял нас с Геллой ни свет, ни заря. — Угу, вас… — это Вик не говорит в полный голос, но бурчит себе под нос косо поглядывая на посапывающую у меня под боком Геллу, — а что, ты с этой фифой и сегодня спать ляжешь? — Ну чего сразу фифой-то, Вик! — я закатываю глаза, но вопрос не игнорирую. Нельзя мне его игнорировать, слишком много недоданной любви сыну задолжала. Окидываю взглядом комнату — уютную, но тесноватую. Три кровати — две по бокам от двери, одна у окна — съедали тут все свободное пространство. Впрочем, это я после просторов Аджитова замка такая капризная стала. А в деревнях иначе и не бывает. Что на самом деле мне сейчас на руку. Аккуратно вытягиваю руку из-под щеки Геллы — девочка предсказуемо снова начинает хныкать. Еще бы — сколько она в лесу проторчала, сколько себя в безопасности не чувствовала. И за меня цепляется. А я ж вся такая из себя — гарант спокойствия и стабильности. Не смешно, Рада! — Я сейчас, золотко, — говорю тихонько, поглаживая Геллу по волосам, а потом выпрямляюсь — игнорирую весь ехидный скепсис на лице сына, и шагаю к стоящей с другой стороны двери кровати. — Поможешь? — спрашиваю у Вика, — сдвинем две кровати вместе, и места на всех троих хватит? Сначала Вик фыркает, передергивая плечами — мне мол это не надо, но уже через минуту сдается и берется за спинку кровати с другой стороны от меня. Передвинуть кровать без шума и скрипа у нас не получается, но Гелла только на секунду приоткрывает глаза, оценивает отсутствующий уровень угрозы, а потом снова опускает кудрявую голову на подушку. — Разъедутся, — Вик критически обозревает сдвинутые вместе кровати, а потом разминает пальцы и опускает их на основание кроватей. Не проходит и пяти минут, как из струганных досок выбиваются тонкие зеленые побеги, тянутся друг другу, переплетаются между собой и стягивают вместе две кровати. Прочно. Веточки блестяще выдерживают испытание, когда я устраиваюсь на серединке, чтобы оба ребенка, со взыгравшим детством, могли лежать рядом, каждый по свою сторону. — Ты колдуешь все лучше и лучше, — задумчиво отмечаю я, разглядывая переплетение тонких ветвей вблизи, — даже странно, ведь тебя никто не учит. — М-м-м, ну да, никто, — Вик кивает, но как-то слегка неуверенно. Мне вроде и хочется расспросить его, что это за сомнения такие внезапные в собственных достижениях, но усталость наваливается на меня тяжелой колодой. А я между прочим отнюдь не ребенок. Это ж как ребятня-то моя устала? Недаром Гелла так вырубилась, что хоть на голове у неё пляши — не добудишься. А Вика наверняка сегодня еще и гоняли, знаю я этих солдафонов, что отвечали за воинскую подготовку юного принц-раджа. Гаснут свечи, зажженые Виком как только мы вошли в комнату. У меня из под бока уползает одеяло. Сын устраивается на дальнем краю кровати — очевидно, продолжая дуться, как мышь на крупу. — Иди сюда, балбес, — я тянусь к нему, обнимаю острые плечи, заставляю придвинуться ближе. — Чего это балбес? — запальчиво бухтит одеяльная гусеница. — А того, что только балбес будет думать, что я кого-то смогу любить больше чем тебя. Даже папе твоему такая честь не светит. Пыхтит еще минут пять, потом перекатывается другим боком, прижимается к моему плечу. — А ты папе говорила, что его любишь? — шепчет Вик уже совсем другим тоном. — Нет, родной, не говорила, — я покачиваю головой, — но можешь быть уверен, он о том знает. — И женится на Сумати? — Да, милый, женится. Так они договорились. И мы с тобой об этом тоже говорили. — Ну и дурак он у нас с тобой все-таки, — недовольно заключает Вик. — Спи давай, неслух, — ворчу я, но на самом деле возразить-то мне нечего. Хоть и знаю я, что в браке Аджита и Сумати больше я виновата, чем Его Хвостатость, но живет таки в темном уголке моего сердца нехороший червячок, что из принципа согласен с Виком. Я выбрасываю из головы эту мысль принудительным пинком. Думать об Аджите — бередить раны. Вспоминать, как сильно я тоскую хоть даже по его голосу — этак я и до утра заснуть не смогу. Так что вон из моих мыслей, Ваша Хвостатость, займите другую дислокацию. Лучше сосредоточусь на тонкой руке сына, обвивающей меня лозой, да теплом комочке Геллы, прижимающейся к левому боку. Слышу их дыхание, таю от их тепла. Вот это — по настоящему важно. А все остальное… Все остальное — не мое. И говорить тут не о чем. ---------- Глава 18. Маленькие деточки — вкусные конфеточки Глава 18. Маленькие деточки — вкусные конфеточки Рядом с мамой спится крепко и спокойно. Это в целом неплохо, хотя в последнее время Вику совсем не нравится, когда сновидений не приходит. Впрочем, иногда — требуется и отдых от ученья, его предупреждали. Просыпается утром — просыпается и остается лежать с закрытыми глазами. Они вчера не задернули занавеску на окне и в него проникают такие теплые, такие ласковые солнечные потоки. И кажется, что они прямо сейчас растворят все плохое. Вот все-все-все. И вчерашнюю ссору с дядей, который отказывался раз за разом слышать Вика и соблюдать данное отцом слово. И все те мерзости, что дядя говорил про ведьм, и про маму лично… Взрослые часто позволяют себе лишнего, даже когда называют себя зрелыми и сдержанными. Позволяют своим страхам и предубеждениям влиять на свои слова и мысли. Скрипит кровать по ту, другую сторону от мамы. Вик приоткрывает глаза. Встречается взглядом с девчонком и щека раздраженно дергается. Потому что мелкая таращится на него с откровенным недовольством. Судя по всему, ей тоже не нравится что Вик обнимает маму. Хотя вообще-то это его родная мама. А не просто человек, который тебя в лесу нашел. Вик не удерживается, и показывает девчонке язык, только не человеческую форму, а нажью, с раздвоенным кончиком. Гелла тихо шипит, и её глаза будто на пару секунд заволакивает абсолютная черная тьма. Вик аж вздрагивает, и резко садится на кровати. Нет, мама конечно говорила, что у Геллы в крови раскрылся дар баньши, но чтоб вот так, вблизи это увидеть — круть! Впрочем, он быстро спохватывается, что делать ему нечего — этой фифой интересоваться. Он вообще-то и сам с усам! Вик вытягивает вперед мизинец и зажигает на его кончике маленький огненный лепесток. Оттопыривает второй палец, и на кончике уже второго ногтя вытягивается оранжевый острый язычок пламени. Соединяет пальцы, когда каждый из них оказывается увенчан рыжей короной и на его ладони расцветает яркая оранжевая маргаритка. Девчонка насмешливо фыркает и соскакивает с кровати, хотя все время его колдовства наблюдала с открытым ртом. Что ж, это можно засчитать как очко в свою пользу. Вику напротив, не хочется торопиться, хочется посидеть рядом с мамой — тем более что она с того самого момента как осталась спать одна, начала проявлять какие-то странные беспокойные признаки. Спала-спала себе тихо, спокойно, а тут вдруг — лицо вдруг замерло, как будто там, во сне маме было безумно больно, пальцы заскребли покрывало, глаза под закрытыми веками заметались. У Вика свело внутри поджилки, но только глянув на резко побледневшую Геллу он взял себя в руки. Пускай трусит девчонка. А он вообще-то мужчина, и не собирается бросать маму в беде. Сначала он коснулся маминого плеча аккуратно. Потом потеребил за руку. Потом решился позвать. Мама села на кровати резко, чуть лбом с Виком не встретилась. — Тебе кошмар снился, — он чуть-чуть отодвигается, чтобы лучше видеть мамино лицо, — не надо было будить? — Да нет, милый, все в порядке? — мама, еще бледная спросонья, тем не менее тепло улыбнулась, — не люблю этот кошмар. Он мне за лето поднадоел уже. А вы чего тут расселись как два куренка, которые одно зерно не поделили? Познакомились уже? Викрам, это Гелла, моя лесная подружка. Гелла — это Викрам. Мое лохматое чудовище. — Угу, о-о-очень приятно, — мрачно тянет Вик, получая ответную кислую улыбку от девочки, усевшейся на подоконнике. — Я надеюсь, вы оба такие вредные, потому что голодные, — мама укоряюще покачала головой, явно недовольная их взаимной неприязнью, — поэтому пойдем-те милые друзья, позавтракаем и подумаем, какие у нас сегодня планы, кроме того, чтобы до нашей избушки-сараюшки дойдем, да козу подоим? — Козу? — Вик, который только-только вещмешок, брошенный у двери в руки взял, так и замер, удивленно глазами хлопая, — какую еще козу? — Говорящую, — язвительно вклинилась Гелла, будто лишний раз подчеркивая, что знает про маму то, чего Вик не знает, — её кстати Беленой зовут. И она очень вредная. Спорим, ты её с первого раза подоить не сумеешь? — А спорим ты с первого раза от Каркуши ни одного хорошего слова не услышишь? — в тон нахалке вскинулся Вик. И тут уже Гелла ошалело открыла рот. — От какого еще Каркуши? — От страшного древнего темного духа, что служит маме фамильяром, — съехидничал Вик. — Господа, у вас определенно пат, — строго кашлянула мама от двери, — поэтому давайте вы все-таки перестанете друг на друга скалить зубы, а то я вас обоих генералу Арраситу на воспитание сдам. Угроза на самом деле звучала весьма весомо. Даже Гелла прониклась и соскочила с подоконника, с независимым видом, помахивая во все стороны узелком со своими куклами. Весь её вид говорил Вику о том, что их перемирие вынужденное, и исключительное временное. Впрочем, с этим он и не собирался спорить. *** — Что-то ты с утра встала бледнее чем ложилась, Отрадушка. Кто из твоих деточек капризничал ночью? — Хвара встречает меня дружелюбным оскалом и тарелкой с пышнейшим омлетом на огромной черной сковородине. Судя по набившимся в трактир столующимся — завтракать у Хвары стало приятной традицией у всей деревни. — Сон какой-то дурной был, — вздыхаю и подталкиваю своих недовольно сопящих от дурацких взрослых шуток деточек к единственному свободному столику перед самой стойкой, — накорми нас, матушка-волчица, может и я тебе пригожусь? Хвара насмешливо порыкивает и кивает Левко, который уже на ногах, уже суетится по залу с дымящимися мисками. Сон и правда был беспокойный, темный, с алыми кристальными отцветами. Я в него нырнула даже глубже чем обычно, запуталась в отражениях чьих-то чужих и до боли знакомых лиц, запутавшихся в паутине красных граней хрустального лабиринта. Хрустального? Почему именно это слово вызывает у меня вызывает странное щемящее ощущение правоты? Какой правоты? Из чего вообще вдруг вылезла эта мысль. — Просыпайся, деточка. Перед моим носом глухо стукает об дерево глиняная чашка. Из нее истекает горький запах кофейных зерен и внезапно — апельсинов. Неожиданный микс, во всех смыслах. Одним запахом прочищает мне рассудок от кончика носа и до затылка. — Апельсины то у вас откуда, матушка? Вроде не тропический Хуман, да и до песков Махаккара далековато, — ворчу, не спеша пробовать незнакомый напиток. И первую, и вторую его составляющие я очень даже любила, но вот это дерзкое сочетание в чашке у меня оказалось впервые. Волчица насмешливо щелкает зубами, расставляя перед детьми тарелки. — А тебя, Отрадушка, плохо учили землеведению в школе? От Кайсура до эльфийского Веренд’елле — один Тарнай переплыть. А у эльфов растет все, что их воле будет угодно. Вот с той стороны Тарная апельсиновую рощу и вырастили. На радость его высочеству Мириэну, он говорят сам не свой до цитрусов. Да ты пей, пей, не отрава, да и не жижа какая-нибудь. Проверенный напиток. Вампиры кукушкинские его просто обожают. А вот это была уже отличная рекомендация. Вампиры уже давно доказали свое право считаться величайшими гурманами всего нашего мира. Их кухня превзошла даже эльфийскую по количеству изобретенных соусов, сочетаний специй и новых блюд. В городах Варосса только на лучших булочных можно было найти особый узор — алый пятилепестковый цветок Аррашес, знак того, что заведение получило одобрение вампиров. И правда… Кофе на вкус звучал как свет и тьма, горечь и сладость, фейерверк бодрости и энергии. Ох, Иссинь, как будто снова магия по жилам потекла — так давно я таких насыщенных вкусов не ощущала… — Мам, мам, а чем мы сегодня займемся? — Вик тронул меня чуть повыше локтя, и мне пришлось вынырнуть из сладких ощущений. — По лавкам походим, до дома дойдем, с козой познакомимся, уборку сделаем. Не боится ваше высочество метлы да веника? — произнесла и сама удивилась бодрости своего звучания. — Я? — Вик взъерошился как воробей, — знаешь, сколько дядя меня на штрафработы отправлял? И дворы мести, и картошку чистить на кухне. Я все умею! Силен генерал Аррасит наследного радж-принца как кадета гонять. С другой стороны, сам Аджит мне рассказывал, что и его, и брата примерно так и растили. Без всякого снобства, среди крестьянских и солдатских детей, чтоб знали, какой ценой дается кусок хлеба и кринка молока. — А чего по лавкам-то собралась искать, деточка? — негромко поинтересовалась Хвара, забирая у Геллы чистую тарелку. Девочка сидела мрачная и совсем не походила на себя вчерашнюю, бодрую и разговорчивую. — Да коли знать бы на что денег хватит, тетушка, — вздохнула я, закидывая в рот последний кусочек прилагавшейся к омлету сосиски, — у меня ж не дом, сараюшка-развалюшка. Нас там трое, кровать одна, в тюфяке даже клопы уже не живут, потому что себя еще уважают. Там, понимаешь до нас, только коза говорящая и жила, а у неё копыта — хозяйка из неё так себе. — Хм, — Хвара задумчиво оглядела зал, пустеющий на глазах, — дорого это все, Радушка. Дом обустроить — не за молоком сходить. А тебя наместник содержанием не обеспечил, правильно я понимаю? Я пожала плечами, потому что добавить к этой истории мне было нечего. Аррасит явно рассчитывал, что заброшенная избушка меня не устроит, и я или побегу жаловаться Аджиту, или просто сбегу. Не на ту напал, только! — Пошли за мной, — Хвара решительно хлестнула хвостом, и резко развернулась на месте, — и мелкоту с собой бери, чтоб ворон не ловили тут. Волчица провела нас по узкому коридорчику за кухней, и распахнула покрашенную зеленой краской дверь. Я аж зажмурилась, от света ударившего мне в лицо. Комната за дверью не была жилой, или рабочей, она явно служила складом всяческой домашней утвери и текстиля. На покрытых светлой побелкой, дощатых полках стояли кастрюльки, горшки и ковшики. На лавках вдоль стен были скручены улитками одеяла, скатерти, тюфяки. На одном из окон лежала даже стопка книжек с пестрыми обложками, и коробочки с яркими красками. — Выбирай все что нужно. Хоть все забирай. Нам тут ничего не надо, — ворчливо пробурчала Хвара за моей спиной, и даже глухой кажется расслышал бы прорвавшуюся в голос старой волчицы горечь. — Хва… Она перебила меня не дав ничего сказать. Просто резко зубами клацнула, буркнула: “Не о чем тут говорить!” и вышла звучно хлопнув дверью. Уже через минуту в комнату вкатился растрепанный Левко, и чуть не во фрунт передо мной вытянулся. — Бабушка сказала вам помочь, госпожа. Вы только скажите, что заберете, а мы с батюшкой на телегу погрузим, да отвезем куда скажете. — Но это ведь неправильно, — растерянно отозвалась я, — не могу я без денег забрать ничего, пусть Хвара хоть цену назовет. — Не назовет бабушка цену, — Левко сморщил нос и замотал головой. Только пегая грива над его головой закипела, — не продают у нас вещи пропавших. Дурная примета. А вот раздать — чтоб карма с места двинулась, это можно, да. Нам так книжник сказал, что в деревне жил раньше. Ой… Парень аж по губам себя хлопнул, сообразив что сболтнул лишнего. А у меня как назло вопросов возникло еще больше. — А кто у вас пропал, чьи вещи-то были? И что, бабушка твоя с книжником знакома была? Левко замотал головой, глядя на меня несчастными глазами. Я даже удивилась было — что за секреты такие странные, но мальчишка красноречиво стрельнул взглядом в сторону приоткрытого окна и… Я не стала задавать больше вопросов. В деревне спалили два дома причастных к волшебству семей. Местный мужик посоветовал мне не светить в глаза амулетом, благословляющим практикующего ведуна на колдовство. Хвара ходит по своей таверне в облике волчицы, делая вид, что человеческая ипостась ей не доступна, будто она не проходила обучение в магической академии. Судя по всему даже малейшая связь с колдовством в этой деревне подвергалась остракизму. — Бабушка уверена, что хочет мне отдать вещи вашей… — приостановилась, ожидая подсказки от мальчишки, и он не обманул — вставил таки нужное слово. И имечко даже приложил. — Тети Тайки? Да-да-да. Бабушка своему слову хозяйка. Она просто не хотела отдавать кому-попало её приданное, а вы ей понравились, и его высочество она очень любит, мы с ним еще совсем карапузами в её огороде лягушек ловили. Я не удержалась, хихикнула, бросив косой взгляд на резко покрасневшего ушами Вика. Гелла, следовавшая за мной мрачной тенью, тоже не удержалась от улыбки. Я поймала её взгляд и подмигнула. Поговорю потом с детьми по отдельности, еще раз проговорю, что нечего делить шкуру неубитой бестолковой ведьмы. Ни Вик мне сыном быть не перестанет, ни Геллу я не брошу. Под заунывное завывание собственной совести которая привыкла платить за все получаемое я обошла комнату по три кругу, и натыкала пальцем во все, что плохо лежало. Потому что совесть, это чудесно, но заставлять детей спать на полу, и варить еду в обугленном, позавчера отмытом чугунке – это что-то на уровне отшельников-святош. Да и потом ритуал с очищением кармы от застоявшейся энергии вещей действительно существовал. И да, только отдавая вещи с легким сердцем понравившемуся человеку ты избавлялся от сгустившейся в твоем доме тяжелой кармы. Щедрость и доброта в этом плане всегда безотказно работали. Так что, присмотрела я нам и ложки, и плошки, и одеяла, и скатерти. Все, что только могло пригодиться моей маленькой семейке в лесной глуши. - Бабушка обрадуется, много вы заберете, - Левко широко улыбнулся мне щербатым ртом, - вы только скажите, когда соберетесь к себе возвращаться. Батька обещал кобылу в телегу запрячь. Так и подвезет вас. - Да в целом, можем хоть прямо сейчас ехать, - я только глянула на детей, - если только никто еще по деревне погулять не хочет. - Не, - Вик мотнул головой, - лучше если мы у тебя будем. Если дядя приедет – хочу знать, где ты живешь. Чтоб если что, потом – сразу к тебе порталы открывать. А. Так вот почему он выбрал точкой перемещения именно Хварину таверну. И-то верно. Не один портальщик уже поплатился за свою безалаберность, выйдя из чудо-двери на дюжину метров выше, чем следовало. Возможно, потому Аррасит и отправил меня в лес, чтобы за годы разведавший все окрестности Кайсура Вик не бегал ко мне тайком. В Ахаридже же черт ногу словит, возможно туда Вика и не заносило. Кто ж знал, кто ж знал, что мой мальчик этим летом порталы открывать научился? Только я и Аджит. Который старательно скрывал все магические способности сына, потому что чем дальше, тем более очевиднее становилось, что не чародейские энергии питают Викрама, уж слишком широк набор его возможностей. Чародеи – они не слишком-то сильны в чем-то кроме фокусной их стихии, но вот уж в ней… Ни одна ведьма не выйдет против чародея, потому что масштабы силы абсолютно не те. - А ты, золотко? Хочешь еще погулять? – я повернулась к Гелле. Впрочем, как она и ожидала, девочка замотала головой. Она и в деревню-то идти не хотела. Ей в нашей избушке очень даже нравилось. - Вы тогда погуляйте что ли полчасика, мы с батькой телегу погрузим, - Левко скорчил дельную мину, - у западных ворот встретимся. - Так может мы вам тоже поможем? – вскинулась я, снова устыдившись что так напрягаю Хварино семейство. Детям, ясное дело, я не дам ничего тяжелее чугунка, но сама-то я чай не мизинцем деланная. В лавке-то своей почитай сколько лет без мужика обходилась. - Батька сказал, гостям негоже при хороших хозяевах работать, - Левко аж приосанился – оказался даже чуть повыше Вика, - так что вы гуляйте, госпожа, гуляйте. Выставили нас из трактира, короче говоря, не дав облегчить добрым хозяевам тяжесть их щедрости. И не успела я сообразить, чем нам заняться, как дети мои сами за меня все порешали. - Эй, мелкая, спорим, я с рюкзаком быстрей тебя до ворот добегу? – лениво, и в то же время снисходительно поинтересовался Вик, стоило им обоим оказаться за порогом трактира. Гелла зыркнула на него – оценивающе, и судя по всему оценила как достойного противника. Потому, что уже через минуту сорвалась с места и только пятки её в конце улицы засверкали. - Эй! Так нечестно, - взвыл Вик и разумеется тоже ломанулся следом. Что я думаю об таких дурацких соревнованиях? Да кто ж меня спрашивал! ---------- Глава 19. Плоха та ведьма, что себе неприятности сыскать не может Глава 19. Плоха та ведьма, что себе неприятности сыскать не может Дернуться? Побежать вдогонку? Всполошить кучу народа, лишь бы никто не заметил, что по улицам бегает юный ведьмак и совершенно мелкая баньши? Если бы ведьмы разыскивались так просто — не дожили бы до нынешних беспокойных времен все семнадцать материковых ковенов. Убежали деточки? Ну и пусть себе бегут, чай сообразят у ворот, что уши на голове не лишние, из деревни носа не высунут пока я не догоню. Жаль конечно, что не получится заглянуть к продуктовым лавочникам, настолько надолго я не могу оставить детей без пригляда. Свежие молоко и яйца никогда лишними не бывают. Впрочем, у меня молоко свежее дома будет — только надо брюзжание болтливой козы перетерпеть маленько. Она поди нас еще вечером ждала. И все-таки, завидев у ворот толпу, я прибавила шагу. Разумеется, мнительную душеньку тут же свело тревогой — не вокруг моих ли деточек народ собрался, не выдали ли мои балбесы свою натуру. — Ма-а-ма, мы тут! — Вик не только окликнул меня, но и замахал руками. Не зря — я бы так сразу не приметила их с Геллой, притаившихся за будкой местного стражника. Выдохнула, поняв, что мои кузнечики тут не при чем, подошла к ним, выдала по щелбану на каждый лобешник. Гелла скуксилась, Вик — даже возмутился. — За что? — За то что! — веско покачала я головой, — не тебе меня спрашивать. Тебе тут в ноги всей деревней не упали, только потому что не успели узнать. А Гелле любое лишнее внимание может оказаться критичным. Напугается, выйдет из себя — и прости-прощай, деревня Кукушки. И мы с тобой заодно. — Не выйду, — самодовольно заявила Гелла раскачиваясь с пятки на носок, — я сейчас добрая и веселая. Потому что выиграла. — Потому что ты жульничала, но я тебя догнал вообще-то, — Вик заявил это безапелляционно, ничуть не мрачнея челом. Это меня на самом деле порадовало. Если они не чувствуют своей слабости друг перед другом — значит не так уж сильна их вражда. И сдружить их будет проще, чем мне казалось. — Ладно, бегуны, хорошо пробежались? Дурь всю выпустили, или еще осталось? — я оглядываюсь, в поисках телеги Хвариного сына. Он — мужик приметный, носатый да волосатый, его сложно не заметить. Только вот вместо него мне как назло попадались абсолютно другие лица. Мало того, еще и обеспокоенные, все как на подбор, возмущенные. Я и сама не заметила, как сделала еще один шажочек к Вику и Гелле, опуская ладони на их плечи — только с этим условием моя тревога внутри согласилась не ломать мне ребра истерично плящущим желудком. Никто на нас не смотрит. Никому до нас нет дела. И гул этот беспокойный — он вообще не о нас, Рада, только прислушайся! Сочтя эту мысль здравой, я навостряю уши, пытаясь разобрать в нарастающем вокруг гомоне хоть что-то связное. — Да что ж такое делается-то люди добрые, за что нам вся эта напасть? — причитает какая-то старуха. — Страх-то какой, Натарья, ты глянь только. Не девка — скелет живой, кожа да кости. — Так она поди и есть скелет, чай не помнишь чем братишка её промышлял? Забыла как дохлую собаку на веревке за собой водил? А у этой вишь как глаза горят? Голубой огонь — как есть некромансерский! — Да неужто этот выродок живой еще? Говорили же, месяц назад книжника распроклятого экипаж в карьере нашли. Пустой да разграбленный. — Да кто ж это ведьмино тварье-то разберет? Они же живучие как нечисть болотная. А этот страхолюдок — ему-то вообще наплевать, померли родичи или не померли. — И что, думаешь сестру свою умертвием проклял? А матушку с батюшкой? А сам живой? Это ж сколько нежити черной по нашим лесам шляется? — Да вилами, вилами её гоните! И огня! Нежить — она вся огня боится. Пока башку ей не снесешь. — Мам, смотри, — Вик потянул меня за рукав, и я — отвлеклась от подслушивания дернулась в его сторону. И Вик, и Гелла обнаружили за будкой стражника приличную такую щель, при желании — протиснуться можно было, даже мне. Но они оба в эту щель засунули головы, и меня к ней тянули. И не зря. Вид из-за будки открывался как раз на утоптанную площадку у ворот деревни. На двух детин-караульщиков с большими дубинами, которые сейчас старательно этими дубинами размахивали, не подпуская к деревенским воротам худющую девчонку лет этак десяти. Впрочем, из-за плачевного её состояния, она могла показаться сильно младше своего возраста — судя по всему в последние недели малышка очень сильно недоедала. Худая, грязная, облаченная в обноски, которым даже Гелла могла позавидовать — эта девочка вообще не походила на угрозу, перед которой хоть и пыжились, но явно боялись идти в лобовую матерые амбалы-сторожа. А потом она повела головой в нашу сторону, и меня как током шибануло. Глаза девчонки и правду пылали, будто из них тек голубой огонь. Такой же огонь язычками рвался из тонких пальцев с грязными обломанными ногтями. Странный, неестественный, кажущийся таким неправильным — и такой чудесный по своей сути, что у меня слезы в глазах проступили. Иссинь всемогущая, это же такая редкость — маленькая чародейка, да еще предрасположенная к “внутреннему огню”, сиречь, эмоциям. Эмоциям, которых этой крохе сейчас эта толпа выдает с избытком, усиливая её своей неприязнью только сильнее. «А ведь она их впитывает не просто так. Готовится к атаке!» – эта мысль пронзает меня молнией, и только поглядев на девчонку у ворот повнимательней я понимаю, что ни точкой не ошиблась. Обе босые ноги девчонки крепко стоят на земле – а черные от налипшей глины лапоточки болтаются на поясе. Она зацепилась своей волей за чародейское ядро, и подобно губке впитывает каждое злобное слово, каждую дурную мысль. Пальцы юной магички растопырены во все стороны. Мне даже кажется, что я вопреки всем своим возможностям, вижу трепет невидимых тонких ручейков силы, что к тем пальчикам сейчас стекаются. Только есть одно «но»… Она и так-то истощена до предела, только магия и держит её на ногах. И как только она выплеснется наружу - держать станет уже нечему. Даже если маленькая чародейка сможет нанести тот удар, к которому готовится – вероятнее всего после этого упадет замертво, истощенная последним магическим выплеском. Сама не знаю, что меня дергает сделать шаг назад и глянуть в сторону деревенской улицы. И с лихорадочным холодом в груди узреть устроившегося на крыше костлявого мужика в серой куртке с капюшоном. Да не просто так устроившегося, а уже наложившего на тетиву стрелу, и сейчас старательно целящимся в сторону стоящей за воротами девчонки. Он сидит выше, над головами собравшихся, ему попасть будет совсем не сложно… - А ну не смей, ирод! – рявкаю, и уже задним умом понимаю, что это глупо – не переорать мне гудящую толпу. И недооцениваю себя. Потому что внезапно от моего вопля по улице словно проносится яростный порыв ветра, такой силы, что срывает не только шапки со стоящих вблизи деревенских, но и капюшон с бритой башки стрелка на крыше. Два шрама перечеркивающих его щеку косым крестом, я вижу очень отчетливо. Только потом соображаю – а как я собственно так смогла заорать вообще? И судя по ошалелым лицам оборачивающихся ко мне кукушан – у них ко мне тоже появился этот самый вопрос. И отвечать придется прямо сейчас! Я делаю шаг в сторону, ловлю ошалелый взгляд Вика. Он тоже ошеломлен, не меньше окружающих, не меньше моего. Не удивительно, ведь оба мы знаем непреложную истиную. Меня лишили магии. Я три месяца как не ведьма, так — тень ведьмы, на которую никак не устанут реагировать аратистовые Зрящие амулеты. И тем не менее — волна магии от моего крика разнеслась вполне себе явная. И судя по тому, что стрелок с шрамированной рожей бочком, бочком уползает из поля моего зрения — еще и впечатляющая. — Ведьма? Еще одна? Да когда же это отродье к нам тащиться перестанет? Я слышу первые шепотки — и стискиваю зубы. Быстрым взглядом указываю Вику на щель за будкой. Аспес благослови его светлую голову — мой мальчик все прекрасно понимает, цапает бледную, напуганную Геллу за рукав и тянет за собой. Нужно от них отвлечь толпу! Я шагаю вперед, и народ шарахается от меня как от прокаженной. Только какой-то придурок с факелом шагает мне наперерез — явно желая испытать горючесть моего платья. — Не стоит, милый, — цокаю языком и покачиваю головой. — А то что ты мне сделаешь, тварь? — язвительно тянет недоинквизитор, глядя не на меня — а за мое плечо, — колданешь чего? Думаешь, на всех нас твоих сглазов хватит. Слышу как за моей спиной смыкаются два ряда местных мужиков, и даже не веду бровью. Поднимаю руку — снова вижу как отступает толпа только от простого этого движения. Но нет, не все такие уважительные — кто-то именно в этот момент решает, что лучше треснуть мне в висок кулачищем, чем ждать пока я чего-нибудь выколдую. Ох, е… Ну не кирпичом двинули, и на том спасибо? От удара у меня и мир алым туманом подергивается, и земля под ногами пошатывается. Хорошо что Вик ушел. Он хоть не увидит как его мать толпа ногами запинывает… — А ну не троньте её, идиоты! — раздается чей-то рык, и уже через минуту в меня подхватывают под руку, не давая сползти в пылищу, в обморок, — вы что тут ослепли все разом? Око раджево не видите? Чьи-то грубые пальцы шерудят у меня по шее, вытаскивают из под платья цепочку амулета. По толпе проносятся нестройный гул удивления. Только я слышу не его — я слышу тонкий вскик девчонки за воротами, и прежде чем разбираю — моей ли Геллы он, или чей-то еще — срываюсь с места, отталкивая своего спасителя, на которого и глянуть-то не успела и бросаюсь вперед, расталкивая народ одним только бешеным своим взглядом. В натуре расталкивая — некоторые даже отлетают, будто кто их в грудь толкнул от души. Там, за крепостной стеной — не все отвлеклись на меня. Даже хуже — маленькая магичка отвлеклась, а вот два придурка-стражника от неё не отвлеклись. И пока она зевала — они успели к ней подскочить и вздернуть в воздух за тонкие ручки, отрывая от земли и лишая связи с ядром и способности к защите, как следствие. Правда при виде меня один из амбалов тушуется и отпускает малышку. Она так и остается висеть в воздухе, вздернутая за вторую руку вторым придурком. — А ну поставь её на землю, скотина, — я шиплю сквозь зубы, глядя на него в упор, — а то я тебя так прокляну, до конца жизни жабой прыгать будешь. Это гребаный блеф — я не чувствую магии, до сих пор не могу понять, какие силы мне помогают, но сейчас — когда у меня гудит голова, когда по щеке тянется от виска тонкая кровавая дорожка, но в этой деревне никто не знает, что магии меня лишили. Они видят перед собой взрослую ведьму, и знают, что за этим обычно стоит. — Отпусти мелкую, Ширт, — произносит все тот же знакомый голос за моей спиной, — такова воля доверенной ведьмы раджа. Не тебе с ней спорить, коль не хочешь чтоб тебя тройка коней по главной улице Кайсура волоком до плахи протащила. Уж не знаю, что действует — мой ли бешеный видок, или озвученный аргумент незваного защитника, но вероятнее всего, все сразу действует на здоровяка нужным образом. Он отпускает девочку на землю и отпрыгивает от неё подальше. Правильно, утырок. Только вот девчонка оказывается куда слабее чем я надеялась — и произошедший разрыв с ядром лишает её того остатка сил, что держал сознание в изможденном голодовкой теле. Она падает без чувств прямо на землю — и это пугает меня гораздо сильнее, чем ворчащая за спиной толпа, явно не испытывающая перед ведьмами никакого уважительного трепета. Я бросаюсь к ней, прижимаю пальцы к сердечной жилке на шее. Пульс едва прощупывается… Сумка шмякается в пылищу бездумно, пальцы что в неё закапываются трясутся. На сумке еще работают нужные чары, что помогают мне быстро найти необходимое, но что мне сейчас поможет? У меня же простые настойки в пузырьках, даже пахучих солей нет — а приводить в сознание сейчас малышку бесполезно, она тут же снова брякнется в обморок, потому что исчерпала предельный остаток сил. Почему-то пальцы натыкаются на рукоять деревянного ведьминого ножа, который я сама не знаю почему — никак не могу ни сжечь, ни выбросить. Почему-то? Я ведь не одну дюжину монет отдала за чару волшебного поиска, чтобы в нужный час в руку ложилось только то, что нужно. И… Ну это ведь бессмысленно — без магии-то. Нечем мне с ней делиться? И все же пальцы вынимают орудие из сумки, пальцы ловят и стирают бегущие по скуле капли крови, и наносят их на темные руны на деревянном лезвии. Я ведь даже не вспомню ничего, я же срезанная, мне семейные духи больше ни словечка заклинаний навьих не подскажут… — Сия нааш михт , — шепчут губы, и ладонь ложится на теплый девчоночий лоб, а лезвием ножа я-не-я прикрываю глаза. И случается… Вдох… На секунду я глохну. На секунду я слепну. А потом мир обрушивается на меня с новой силой оглушающих голосов, ослепляющего света. Аш-ш… Пальцами чувствую — под моей ладонью уверенно стукнуло первый раз детское сердечко. И второй. И третий. Оно передумало останавливаться прямо сейчас. Магия, что толкнулась в меня, вошла и вышла, ускользнув под кожу маленькой эмпатки. Внутри меня — снова сосущая темнота, облизывает мою душу, но зато прошедшая сквозь меня энергия заодно помогла проясниться в гудящей после удара моей голове. И я уже могу наконец встать на ноги и без страха развернуться к толпе. С облегчением замечаю выглядывающие из-за придорожного куста мордашки Геллы и Викрама. Обвожу взглядом недовольные лица кукушан, на которых написаны три дюжины неприятных слов разной степени пристойности. Кровожадно улыбаюсь, подбрасывая в ладони деревянный ведьминский нож. — Ну что, ребятушки. Есть желающие заказать проклятие до седьмого колена, или вы сами по домам разойдетесь? ---------- Глава 20. Защитники не приходят поздно? Очень даже приходят! Глава 20. Защитники не приходят поздно? Очень даже приходят! Черт его знает, чем бы закончилось это противостояние — меня и толпы недовольных кукушан. Но напряженную тишину разряжает мужской смех. — Ох, грозны вы глазами сверкать, госпожа Отрада. Что, и меня проклянете? И детушек моих не пожалеете? Наконец-то я узнала этот голос. И смех. И наконец-то я нашла глазами красную покрытую косичками башку, обвитую бронзовым обручем. — Хавидж! — рычу тихонько, а верный Викрамов телохранитель делает шаг вперед, выныривая из толпы. И сразу же поднимает к небу руки. — Сдаюсь на вашу ведьмовскую милость. Пощадите, госпожа, негодного нага, сами же потом на меня микстурки свои с отварами пользовать будете. Зараза. Пришибла бы натурально, но увы — рука не поднимается. Этот красный демон не далее как в прошлом месяце стрелу принял за Вика, во время охоты. И всю настойку подорожника у меня припил, утверждая, что от целительских настоек его пучит. Нагов я до того в деревне не видела, и будем честны — их авторитет виден невооруженным глазом. При виде синего бархатного плаща, по которой в махавире опознают личную гвардию великого раджа, народ резко светлеет челом, и даже как будто начинает поглядывать на меня с почтением. — Расходитесь, любезные, — тем временем громко произносит Хавидж упирая в бок кулак, — не на что тут смотреть. Не кого на костер вести. Выдумали себе врага — девчонку худосочную. Он звучит сухо, веско, сурово. Видно как мрачнеют несогласные, но они в отличии от Хавиджа избытком характера и смелости явно не страдают. Вякнуть осмеливается только тот громила, который меня вчера в Кукушках просвящал про местные нравы. — Так, ить, ваша милость, мы ж думали, мертвячка заявилась, мы ж без разумения. — Что без разумения — это я уже понял, — усмехнулся Хавидж, — что не отменяет, того факта, что ни на тебе, любезный, ни на твоем напарнике я не вижу амулета Зрящего. Который бы однозначно помог бы тебе с определением сущности этого ребенка. Судя по сбледнувшим лицам обоих караульщиков — амулеты они свои уже порядочно времени как пропили, и теперь уже даже не припомнят кому. — Пойдите прочь с глаз моих, — Хавидж скривился и махнул рукой, — я здесь по личному заданию великого раджа, госпожа ведьма тоже. С девочкой мы сами разберемся, нечего тут уши греть. — Так это… Вы ж её в деревню не потащите? — озабоченно поинтересовался громила, — а то нету у нас таких хибар, которые после ухода ведьмовского отродья пожечь можно. Благословленная — то она ладно, но соплячка-то амулета не имеет. Значит магия её — по сути скверна. Я сама услышала как Хавидж скрипнул зубами. Но он почему-то не стал исправлять этой дурости, озвученной деревенским мужиком, просто криво и неискренне улыбнулся. — Ну что ты любезный, как мы можем так вас озаботить? Не потащим, конечно. Вы можете даже ворота прикрыть, для собственного спокойствия. Эта идея понравилась и кукушанам, и их бдительной охране. Площадка у ворот опустела мгновенно, и сами створки закрылись в ту же минуту. Шушуканье конечно не унялось — судя по всему к каждой щели в заборе нашлось кому приложиться, но это меня уже не волновало. Я развернулась к Хавиджу. — Ты здесь по заданию раджа? И по какому? Мне очень хотелось сказать — и давно ли, потому что еще два дня назад Хавидж ушел в Кайсур, потому что возглавлял свиту принц-раджа. Ну, того принц-раджа который сейчас в кустах сидел. — Давайте сначала позаботимся об этой девочке, госпожа, — терпеливо улыбнулся наг, — ах да, и позовите… Ту парочку, которая скрывается за тем кустом. Имечко юной серси я к сожалению запамятовал, а имя молодого серсея… … не должно звучать при стольких ушах — это я поняла сама, хотя договаривать Хавидж не стал. — Выходите, он вас уже заметил, — говорю погромче и из кустов орешника выглядывает недовольная физиономия Вика. Судя по его озабоченному взгляду он Хавиджу был не очень рад. И его можно понять — ведь теперь его-наш план устроить генералу Арраситу забастовку, сидя в лесной сторожке до посинения оказался под угрозой. — Не волнуйтесь, — Хавидж улыбнулся, снисходительно глядя на воспитанника, — как я и сказал, я здесь по воле великого раджа. Он снова замолчал, и снова это оказалось красноречивее всяких слов. По воле великого раджа — значит не по воле Аррасита. А значит обязанности возвращать Вика под дядину опеку у него нет. Гелла обогнула нага по дуге и присела рядышком с все еще лежащей на земле маленькой чародейкой. Тронула её пальцем. А я с надеждой глянула на нага. — Сможешь её поднять? А то я что-то немного… Нехорошо себя чувствую. — Извините, — Хавидж виновато сморщил нос, — я должен был вмешаться раньше, не успел. И так-то торопился как мог, но я искал вас, не мог предположить что местные такую бучу из-за маленькой ведьмочки устроят. — Чародейки, — тихо поправила я его, глядя как мужчина наклоняется и берет малышку на руки, — её дар — чародейский, Хавидж. — Я не знаток магических энергий, — тот беззаботно пожимает плечами, — а теперь, показывайте дорогу, госпожа. Куда нести малышку? Я бросаю косой взгляд на ворота, слышу нестихающее шушуканье. Судя по всему, пока мы тут стоим — ворота не откроют, а значит и Хварин сын не сможет выехать. Жаль, конечно. Я надеялась, что мы доедем с ним на телеге, а то у меня и без того с самого утра в глазах рябило, а сейчас так и вовсе — то в жар, то в холод бросает. — И вправду, пойдемте отсюда, — вздохнула, и пожелала удачи своим ватным ногам, — по дороге поболтаем. - Мама, ты снова можешь колдовать? А что теперь, в Кукушки нас больше не пустят? А что мы с этой девчонкой будем делать? Вик не был бы Виком если бы не засыпал меня тысячей вопросов после первого же поворота дороги, скрывшего нас от глаз кукушан. Честно говоря, молодец он, что выдержал, потому что только когда мы оказались прикрыты местной рощицы я смогла хотя бы чуть чуть расслабить гудящий тревожным воем инстинкт тревожной бабы, который утверждал, что с такого расстояния, да на пустой дороге – пару стрел в спину уходящим послать – дело не стоящее и плевка. Чем я собиралась останавливать те стрелы – у меня понимания не было. Потому, что магии я как и прежде не ощущала, в груди под сердцем все так же зияла черная бездонная пустота вместо привычного тепла. Но… Кто сказал, что тревоге есть дело до ощущений? Нету ей дела. А вот пытаться выкрутить до предела все внутренние ведьмовские инстинкты – это ей было интересно. И какая разница, что они не рабочие? - Мам, ты чего молчишь? Сердишься? Плохо себя чувствуешь? – Вик впился беспокойный мой рукав повыше локтя, а я – вздрогнула, как будто то прикосновение любимого сына было, а полноценный укус, будто до крови кожу прокусили, такие были ощущения. Я даже не удержалась – покосилась на собственную руку – не проступают ли на ткани капли крови? Нет. И с чего бы. Это же всего лишь прикосновение. Да что со мной происходит? - А вы не сердитесь, раджкумар. Вам понравилось как маленькую девочку всей деревней побить пытаются? - насмешливо фыркнул Хавидж, и я бросила на него благодарный взгляд. У меня никак не находилось сил на вменяемые ответы для сына. - Нет, - Вик встряхивает кудрями, - это вообще ужас какой-то. Я сам хотел на них накричать, потому что… Это ведь не по закону Аспес. Нет там такого, что магия, по сути – скверна. Папа говорил, что учение судж – это тоже форма магии. Я только содрогаюсь от мысли, что не я, а мой мальчик встал бы перед той бешеной толпой, что так старательно хотела меня задавить. Хорошо, что до этого не дошло. В противном случае нам пришлось бы пожертвовать или тайной личности Вика, которого в лицо узнавала только Хвара, или – рискнуть уже его жизнью и здоровьем. - Но ведь законы Аспес трактуются лично старшими жрецами, что управляют провинцией. Например, ваш дядя в принципе запрещает магические практики на своих землях, - голос Хавиджа звучит спокойно, но я чувствую скрытое в нем недовольство. Странно. Раньше я думала, что он абсолютно справляется с контролем своих эмоций. - Нет. Не может быть. Дядя Аррасит не мог. Он не любит магии после смерти тети Инайт, но он никогда не запрещал магам селиться возле Тарная. - Он и не запрещал жителям Тан-Бьерна селиться вне леса. Он многого не запрещал. Раньше, - тихо, почти что себе под нос, произносит Хавидж, а потом потталкивает меня локтем, - госпожа Отрада, вы как? Еще можете идти ? Внимательный, черт бы его забрал. - А какой у меня выбор? – слабо спрашиваю я, и наг указывает мне подбородком на поваленную березу на обочине. Я попыталась преодолеть это искушение, но не справилась. Будем честны, взваливая на крепкие плечи Хавиджа спасенную девочку, я не особенно лукавила о своем самочувствии. Кажется, что с каждым шагом мое собственное тело наливалось тяжелым свинцом по капле, и становилось все тяжелее. А сейчас, мало того, что оно поддалось постыдной слабости, когда мы от Кукушек на три версты не отошли, так еще радуется остановке с неподобающим ликованием. Я в натуральном шоке наблюдаю сама за собой, за тем огромным облегчением, что растекается у меня по жилам, когда у меня получается вытянуть ноги. Гелла – такая тихая и беззвучная, что я по дороге не один раз сжимала её руку сильнее, чтобы убедиться, что найденка моя не отстала – присаживается ко мне, вцепляясь в подол, крепче репейника. Её тепло оказывается почти обжигающим и от этого я снова вздрагиваю – и девочка тоже дергается, пытаясь отползти, но я вовремя удерживаю ее на месте, опуская руку на острое плечико. - Не пугайся, золотко, я тебя все еще не собираюсь съесть, просто, - теряюсь, как бы это объяснить, - просто мне сейчас не очень хорошо. - Почему? – тихонько шепчет Гелла, на секунду высовывая нос из-под прикрытия моего рукава, - потому что ты колдовала, да? - Я… Я не знаю. Я вообще не должна была колдовать. - Потому что тебе тот плохой дядя запретил? С трудом соображаю, что «плохой дядя» - это видимо уважаемый генерал Аррасит. - Нет, не в злом дяде дело. Я просто не могу колдовать. Не ведьма я больше. - Ну-ну, - Хавидж позволяет себе нахальный смешок, - ведьма, не ведьма, но сердцу этой девочки остановиться не дали, шляпы с почтенных деревенских баб одним криком посрывали. Да и будем честны, травки ваши, госпожа Отрада вся дворцовая прислуга все лето пользовала. И работали они, как вы нам не разливались соловьем, что водичка на траве без магии — не работает как следует. - Ты не знаешь, о чем говоришь, - я покачиваю головой, - меня срезала с ковенного древа старшая ведьма в семье. Черным ножом срезала. Я после такого и выжить-то не должна была, не то, что ведьмовать. - Да, не знаю, о чем говорю, - Хавидж кажется – абсолютно не впечатлился ни единым моим словом, - потому как я, госпожа Отрада, рожден простым нагом, с закрытыми чакрами, к высоким энергиям не чувствителен. Я в суджах наших великих жрецов не разбираюсь, не то что в тайнах потомственных ведьм. Просто говорю вам, что вижу. И что слышу. А хотите знать, какими словами вас дворцовый целитель поминал, когда вся прислуга поголовно на ваши эликсиры перешла? Только давайте уж до вечера дождемся, или подальше от детей в лес уйдем – ибо там такие словеса…. Вик заинтересованно хмыкнул, да и Гелла приподнялась в нетерпении, а я только зыркнула на мужчину недовольно. Судя по абсолютной упертости звучавшей в голосе, Хавидж даже не собирался рассматривать мои аргументы. Впрочем, плакать было не из-за чего – железобетонных аргументов, подтверждающих мою правоту у меня и не было. Все разлеталось от одного только одного факта – я произнесла заклинание сегодня. Заклинание, которое я не могла помнить, и подслушать у верных семейных духов тоже не могла. И все же – произнесла. И оно сработало! Как такое возможно? ---------- Глава 21. Не ходи в волшебный лес — не найдешь карман чудес. Глава 21. Не ходи в волшебный лес — не найдешь карман чудес. Мне полегчало, когда мы сошли с дороги и вошли в лес. Как будто задремали гудящие в голове пчелы, и тело перестало ломить ни приступами жара, ни озноба. Я оглянулась на дорогу в последний раз, надеясь все-таки увидеть неторопливую кобылку впряженную в телегу, плетущуюся от Кукушек. — Не думаю, что Ярхен решится выезжать в ближайшее время, — произнес за моим плечом Хавидж, — да и говорить, что везешь добро, чтобы ведьма в лесу поудобнее устроилась — идея неважнецкая. Стая в Кукушках осторожная. Подождут до вечера. А там уж я встречу их, не волнуйтесь так, госпожа Отрада. — Если бы ты видел те дивные удобства, что оставлены мне щедротами генерала Аррасита, — я вздохнула, — мне же сейчас малышку даже положить некуда, в распоряжении только тощее одеяло да соломенный тюфяк. — Не думаю, что она сейчас в таком состоянии, чтобы капризничать, — усмехнулся наг, и мне осталось только с ним согласиться. Я проверяла девочку каждые пять минут, пока мы шли вдоль дороги. Все боялась, что иссякнет та капля силы, что протекла сквозь меня и позволила сердцу маленькой чародейки не останавливаться от магического истощения. Потому что — кто бы что не говорил, сколько бы вопросов без ответов не витало в воздухе — не было у меня ровным счетом никаких прав считать, что чудо произошедшее на площади — может повториться снова. И слава Иссинь, малышка не синела лицом, не начинала задыхаться или биться в конвульсиях. Было бы лучше, конечно, если бы она пришла в себя, но судя по всему — для этого у неё сил не было. И она продолжала дремать в забытьи на крепком плече нага-гвардейца. А я стискивала ладони Вика и Геллы, будто кто-то пытался их у меня отобрать и шагала вперед по совсем незаметной тропе до сторожки, указывая Хавиджу путь. — Здесь так здорово! — вполголоса заметил Вик, зачарованно таращась на возвышающиеся над нами густые кроны вековых верезов, — и совсем тихо, никто не пытается нас съесть при первом же шаге в лес. Интересно, почему дядя меня сюда никогда не пускал. Интересные новости. То есть племянника в лес — ни-ни, а пришлую ведьму — только сюда? И будто снова зазвучал в голове надменный голос Аррасита: “В Тан-Бьерне живет множество магических тварей. Ты отлично впишешься, ведьма”. — Этот лес — заповедник диких волшебных видов, — будто подслушивая мои мысли, заговорил Хавидж, — и на самом деле — это совсем не безопасное место. Некогда, ваш славный отец, мой мах*, заключил с местной повелительницей мирное соглашение. И было принято решение, что все кто оставят свои жизни в Тан-Бьерне, будут считаться его добычей. И никто не войдет сюда, уничтожать идолы местных лешаков или мстить местным бесам или упырям. Будем честны, я понимала до той поры, что Аррасит поселил меня отнюдь не в светлой верезовой рощице, где живут только нежные феи, да цветут болтливые колокольчики. И все-таки по спине пробежал холодок. Мои спокойные дни здесь — это такое везение? И на самом деле Аррасит просто хотел от меня избавиться, отправляя в этот лес? Он настолько не любит ведьм, что готов вызвать гнев даже своего старшего брата, носящего корону раджа? — А о чем было то соглашение, ты знаешь, Видж? — произнесла, скорее для того, чтобы занять свои мысли чем-то посторонним. Потому что всякий раз, когда в моих мыслях звучало имя великого раджа Махавирского — это всегда заканчивалось мучительным приступом острой тоскливой горечи. Мне его не хватало. С каждым днем — все сильнее. Три месяца лета в компании Аджита оказались для меня таким сладким, таким упоительным сном, что просыпаться от него было больно. Так же больно, как ходить вывернувшись наизнанку, подставив все свое уязвимое нутро безжалостной реалности. Но двенадцать лет назад я вытерпела расставание с ним — и сейчас тоже справлюсь. И спасибо моей щедрой судьбе — в этот раз она сыпала мне отвлекающих факторов даже с лишкой. — Великий радж обещал защищать земли и народ Тан Бьерна, откликнулся Хавидж из-за моей спины, — тогда за эти земли спорили и Веренделле и Махавир. Но идти войной на лес — было глупо и бессмысленно. Одни местные лешие в гневе могли унести с собой и полсотни добрых воинов, а здесь ведь водятся не только они. Наверное, он рассказал бы что-то еще, если бы в этот самый момент Хавиджа самым бесцеремонным образом не перебили. Протяжный, почти отчаянный вопль. — Ра-а-ада, Ра-а-ада, Ра-а-ада! Я сначала сорвалась с места, и только после этого поняла, что орет не кто-нибудь, а коза! Завертела головой лихорадочно, пытаясь понять, в какой стороне волки, что начали жрать наше однорогое сокровище, и… Как на стену налетела, узрев эту рыжую крикунью на самом крыльце моей избушки-развалюшки. И никого рядом с ней не было, ни волков, ни медведей, ни даже мухи какой, завалящей. И тем не менее коза стояла на крыльце и блажила, как оглашенная. И заткнулась только когда я поймала её за задрипанный кожаный ремень на шее, и глядя в желтые наглые глаза и спросила. — Ты чего орешь, вопиллер однорогий? Хочешь всех местных баньши за пояс заткнуть? Коза помолчала, подняла с достоинством выпавшую из её челюстей ромашку, развернулась ко мне задом и боднула башкой дверь. Только обернувшись через плечо бросила, как будто делая мне одолжение. — Тебе бабонька что, и обрадоваться что ли нельзя? Сначала ты два дня где-то шляешься, от дойки филонишь, а теперь значится недовольна, что несчастная голодная козочка тебе обрадовалась? Ну и кто ты после этого? Я не догадалась, кем меня делала такая черная небладорность, но… Будем честны, точно знала, что не была дурой. И эта коза вела себя крайне подозрительно! Старая дверь в сторожку не умела открываться беззвучно. Вообще, мне бы радоваться, что она от касаний мне на голову не падает, но этот совершенно безбожный скрип — он звучал просто душераздирающе. Впрочем, коза звучала хуже — и громче. И судя по всему, все, кому было надо — её уже услышали и дали деру. И дергающаяся рвано ставня дымового окошка у печи, лишь обозначило для меня направление, в котором мой незваный гость решил дать деру. В том, что гость был — сомнений никаких не было. Перед уходом мы с Геллой все неразобранные узлы аккуратно сложили в уголок, имеющуюся еду — запрятали в узле за печной вьюшкой, одеяло и тюфяк закатали, и затолкали на печную лежанку. Чтоб ни залетная птица, ни бродячий вурдалак на ценные вещи ненароком не наследили. Заначку с продуктами кто-то вполне осознанно расковырял, и столовался не как дикий койот — ел из мисок, так и побросав их на столе немытыми. Постельное с печи снимать не стал, но растормошил — и явно дрых прямо там, на печке. Узлы тоже были растормошены, хоть и не очень активно. И от двери я не очень понимала, сколько цветных платьев, подаренных Аджитом, показались незваному грабителю ценными. Когда я развернулась к козе — она уже с независимым видом стояла у самого колодца, всем задом своим выражая, что на вопросы отвечать не собирается. И тем не менее, я попыталась. — Гостей принимала, Белена? А что ж выгнала так резво? Не захотела, чтобы я очаровала твоего кудрявого сатира? Коза заржала. Ну, если быть точнее — заблеяла, пронзительно и ехидно, так фальшиво — у меня аж скулы свело. — Мам, что-то случилось? — Вик тронул меня за локоть, и только сейчас я поняла, что вероятно выглядела несколько странновато, срываясь с места, с ошалелыми глазами забегая и выбегая из дома. — Сможешь поискать магические следы внутри? — я махнула сыну в сторону двери в избушку, — у нас кто-то был, и я очень надеюсь, что этот кто-то не представляет для нас опасности. Сказала, и только потом спохватилась, что Вик такими вещами не занимался. Он вообще в ведьмовстве был неограненный алмаз, колдун-самоучка, который еще в начале лета легко сочинял чары на ходу, но тогда, он как и я пользовался расположением семейных духов-наставников. А сейчас, кто ему подскажет слова, каких он не знает? Задняя мысль, она как известно умнее всего, но Вик — уже кивнул, беззаботно пожав плечами, скользнул под моей рукой внутрь в избушку. — Достанешь воды, золотко? Она сейчас будет очень нужна, — я развернулась к Гелле, все такой же мрачной, такой же потерянной. Она от моего голоса вздрогнула, но тут же просияла радостной улыбкой и побежала к повешенному на забор ведру. Хавидж, с самого сольного выступления Белены, напряженный и беззвучный — ей богу, даже ступать по земле начал с большей осторожностью в дом вошел, как в берлогу медведя. Обвел мрачным взглядом темную избу, отчетливо скрипнул зубами. — Что-то не так? — тихо спросила я, по какой-то непонятной причине испытывая чувство неловкости за все, даже за накапавшую сквозь худую крышу лужу в шаге от двери. Видж уже здесь был, когда приносил мне вещи, только внутрь не заходил. — Все не так, — тихо проговорил Хавидж, но потом только сверкнул на меня улыбкой, — давайте обсудим это позже, госпожа. Куда положить девочку? — На стол её клади. Сначала я её осмотрю, — говорю, а сама вздрагиваю от ощущения ледяных мурашек по спине. Будто страх, огромный и черный, пролетая над домом, бросил взгляд на меня, а потом… Тук-тук-тук… Твердый острый клюв застучал по подоконнику. Тонкие коготки заскрипели по рассохшемуся дереву. И я не должна была слышать этот скрип, но я его слышала своим необъяснимо обострившимся слухом. И сердце свое слышала так громко, будто оно у меня в голове забилось. Каркуша сидел на подоконнике с таким видом, будто это не он пропадал четыре дня к ряду, а я — его в ссылку отправила, и заставила ждать в ней на одной воде, тридцать лет и три года. — Где ты шлялся, суп недоваренный? — произнесла своим неожиданно окостеневшим языком, — от службы фамильярской филонил? Я, разумеется знала, что он ответит. Он всегда мне отвечал, даже после того как я перестала понимать его слова в ехидном карканьи. И я была уверена, что смогу переспросить слова фамильяра, не у Вика, так у Геллы. Не ожидала только, что помощь мне их не понадобится. И что снисходительное: “А ты соскучилась, чар-роплетка? Или имя мое нашла наконец, и вр-ручить так хотелось?” — разберу сама. Без посторонней помощи. Спасибо, местному табурету, что стоял в это время рядом. А то села бы я на пол, с размаху — отшибла бы себе все мягкое место. Я могла спорить с доводами Хавиджа, он был простой солдат, с наглухо отсутствующими магическими чутьем и талантом. Но спорить с фактами дело неблагодарное. Не может понимать голос духа-фамильяра лишенный магического дара человек. Вот Хавидж, он явно ни слова в карканье прилетевшей птицы не разобрал. А я — поняла. А значит, магия какими-то неведомыми путями ко мне вернулась. — Госпожа Отрада… Я вздрагиваю от голоса Хавиджа, потому что в нем звучит тревога. Первый же взгляд на лежащую на кухонном столе малышку объясняет тому причины. Я ждала этого. Боялась, и отчаянно желала, чтобы этого не случилось, потому что магический отказ, когда в человеческом живом теле заканчиваются последние резервы для поддержания волшебного ядра души — это одно из самых тяжелейших состояний, с которым вообще может столкнуться любой пользователь магических энергий. И будем честны — так хотела бы, чтобы с этой девочкой этого не случилось. В лучших традициях моей судьбы — легко и просто не вышло. И сейчас бледная малышка билась в судорогах на пошатывающемся кухонном столе. Магия внутри неё выжимала последние крохи из измученного, истощенного тела, забирая последние крохи жизни. Ей срочно нужна была подпитка, похожая на ту, какую я смогла провернуть в Кукушках. Только больше силы нужно было через себя пропустить. И времени сомневаться в том, смогу ли я это сделать с каждой секундой оставалось все меньше. ______________________ *мой мах — вероятно, Хавидж так сократил слова “мой махарадж”, т.е. младший радж. Ему, как верному стражу Вика, это наверняка позволено. ---------- Глава 22. Магические ритуалы на коленке Глава 22. Магические ритуалы на коленке Никогда в жизни мне не было так страшно колдовать. Кажется, даже первые уроки по плетению чар, когда тонкая зеленая нить не желала ложиться в пальцы — когда я была маленькой еще девчонкой, и те не вызывали во мне столько панического ужаса. Потому что я знала изначально — все получится. Я — ведьма, дочь ведьмы, магия текла в моих венах с самого рождения. А еще за плечом всегда стояла матушка, которая в случае чего поясняла, в каком месте была допущена ошибка на этот раз. Но сейчас… Ситуация была совсем иной. Я понятия не имела, какие магические связи в моем теле внезапно восстановились, и правильно ли они отзовутся на те действия, которые я сейчас могла вспомнить. Еще хуже — что передо мной стояла задача не камень в воздух поднять, а в срочном порядке провести сложный ритуал на живой маленькой девочке. Которой так легко навредить… “Только если промедлить еще пару минут — навредить уже будет некому” Я стискиваю крепче губы, сглатывая ступор. Быстрым жестом призываю к себе на плечо Каркушу. Он — единственный крепкий костыль, что есть у меня сейчас. — Сможешь почуять изъяны плетений чар? — спрашиваю, неуклюжими пальцами расстягивая тонкий поясок на грязной девчоночьей рубахе. — А ты сможешь дышать своим глупым носом, чар-роплетка? — ворон аж захлебывается ехидным каркающим хохотом от собственного остроумия, — не тр-рясись, чар-руй. Авось и не кр-рякнет эта р-рыбешка. — Под руку не каркай, — шиплю я, торопливо выкладывая на стол все возможные магические составляющие. Можно было бы конечно, сделать то же самое, что я сделала в Кукушках, но — один раз уже прямая передача магической энергии не сработала. Не усвоилась моя магия в теле маленькой чародейки. Значит не усвоится и следующая порция, только во второй раз времени мы выиграем меньше, чем в первый. Но кто его знает, сколько еще выдержит измученное сердечко. Нет, нужно что-то более надежное, более глубокое. Нужно влить в малышку не простую энергию, а чародейскую, и не просто влить — а проследить, чтобы магия потекла по нужным протокам в теле. — Вам нужна помощь, госпожа? — тихо спрашивает Хавидж, глядя как я трясущимися пальцами расставляю огарки свечей по углам стола. В первую же минуту мне хочется ответить утвердительно. Потому что мечущаяся на столе в судорогах девочка сшибает рукой одну из свечей. Но я тут же соображаю, что в этом Хавидж мне не помощник. При всем желании он уже не справляется с удержанием малышки на месте. Да и потом, перед ритуалом нужно обязательно погрузить девочку в магический сон — это замедлит все проходящие в её теле процессы, выигрывая нам время. Я вдыхаю, выдыхаю, заставляя себя сосредоточиться, касаюсь пальцем конца ведьминой иглы. Которую я тоже — даже не подумала выбросить. Капля крови — этого достаточно, чтобы нарисовать у малышки на лбу кружок. Будем честны — он не ровный получается, потому что моя пациентка все еще бьется в судорогах, но в этом ритуале, слава Мордреду, важна не форма, а суть. Капля моей крови — словно замочная скважина, которую я нарисовала на самой сущности этой девочки. И нарисовав её — я накрываю её ладонью, и закрываю глаза. Покой… Мне нужно много покоя, настолько много — что он должен стать абсолютным, затопить каждую крохотную частичку тела этой девочки. И так как у меня таких запасов нет — нужно найти источник этого покоя во внешнем мире. Я вспоминаю — мы с мамой проводили такие ритуалы под любым из деревьев. Чем старше дерево — тем было лучше. Я ведь не должна этого помнить. И знать. И… Чувствовать тяжелое облако покоя, что источает вековой дуб, дремлющий у задней стены избушки, и накрывающий одеялом своего сна избу аж до самой печи, я тоже не должна… Но я — чувствую. Вдыхаю в себя, и веду по жилам своей ведьминой волей, направляя тишину и спокойствие сквозь себя. Отдавая все девочке, что больше всего в этом нуждалась. Ведьмина воля — сказано сильно. На самом деле, я сейчас ощущаю себя немощной старушкой, что пытается вести за собой на тоненькой ниточке могучего быка. Мои невидимые магические поджилки трясутся. Мне кажется — еще чуть-чуть, и я упущу эту первую, тонкую струйку магической энергии, которая прокладывает русло для всего процесса погружения в сон. Острые вороньи когти впиваются в мое плечо, явно протыкая кожу до самой крови. Боль эта — ясная и острая, но в то же время, я ощущую, как крепко стиснулись вокруг моей магической нити укрепляющие тиски чужой, согласной мне воли. Тонкий ручеек энергии покоя укрепляется, перестает вырываться из моей хватки, и послушно вливается в “магическую скважину” на лбу моей подопечной. Капля за каплей — силы прибывает — и вот наконец девочка под моей ладонью обмякает, и прекращает биться в конвульсиях. Уф-ф! Наконец-то! Я открываю глаза, и понимаю, что уже не стою — а почти уже сползла грудью на стол, держась только на слабо подрагивающих руках. Ох, Иссинь, а это ведь только простой ритуал усыпления, а я уже валюсь с ног. А мне ведь еще один ритуал надо провести — посложнее и существенно энергозатратнее. — Так вам нужна моя помощь, госпожа? — повторяет Хавидж, все это время терпеливо наблюдающий за моей возней, — или может быть мне стоит обойти лес вокруг дома? Поискать следы вашего гостя? Дичи раздобыть для ужина? Встретить Ярхена, все-таки? Забавно. А я всегда думала, что все приговорки про наличие головастого мужика в доме моя матушка сама придумывала. А нет, кажется, действительно народная мудрость. Пока дурная ведьма соображает как ей дальше чаровать — мужик озабочен более житейскими проблемами — чего съесть, на чем поспать, и кому навалять за все хорошее. — Дичь не помешает, — говорю растерянно, — нашей найденке нужно в срочном порядке чем-то подкрепиться, а ничего кроме бульонов ей завтра будет нельзя. Если конечно я смогу успокоить её магические потоки. — Как скажете, госпожа Отрада, — Хавидж коротко кивнул и сбросил с плеч свой щегольский бархатный плащ. Под которым оказалось спрятан и колчан со стрелами, и меч с кинжалом на поясной перевязи. Не то чтобы я сомневалась, что Хавидж вооружен, но тем не менее — набитый почти до треска колчан заставлял задуматься, насколько большие опасения капитан охраны принц-раджа опасался заданной ему Аджитом миссии. Хавидж ушел, а проблем у меня оказалось даже не на одну, а на три меньше. У меня не было никакой необходимости занимать детей делом или что-то им говорить, чтобы не лезли под руку. Гелла уже возилась с дровами, растапливая печь, Вик — что-то ворожил засев на самой печке. Он даже успел наколдовать четырех волшебных светляков, парящих в избушке и затапливающих пространство теплым желтым светом. Ну уф! Могу не отвлекаться от своей подопечной! Я снова вздохнула, стерла рукавом струящийся по виску пот, и постаралась смести все кружащиеся в моей голове обрывки мыслей воедино. Слишком много всего навалилось разом — и возвращение магии, и маленькая эмпатка, которую сначала пришлось защищать, а потом — спасать. И никто ведь даже не думает дать мне хоть пару часиков побыть в тишине, обдумать все происходящее. Не-е-ет, это слишком скучно для моей Фортуны. Она хочет чтобы на меня все неприятности мира сыпались сразу, и исключительно острыми углами по темечку. — Не лови вор-рон, чар-роплетка, — Каркуша махнул крылом, задевая меня по затылку, а такое ощущение, что хотел залепить мне затрещину, — чар-руй, чар-руй. Пока память свежая, пока ты своим невер-рием силу свою же не р-разогнала. — Опять ворчишь? — я двинула плечом, заставляя недовольную птицу встряхнуться, — надо же, как я оказывается по этому твоему ворчанию скучала. Лучше б ты сказал, с чего мне тут начинать лучше. Сказала, и сама себе подзатыльник выдать захотела. Потому что с чего начинать я знала — ботинки снять, чтобы связь с чародейским ядром построить. Свечи собрать, по карманам распихать. И подняв на руки мою удивительную пациентку — самой вынести её на улицу. Подняла — и ужаснулась, потому что казалось — в руках несу не живую девочку, а призрака, настолько худосочная чародейка мало весила. Даже пара недель голодовки не должна истощить вот так. Что-то теплилось на задворках памяти, какие-то обрывки историй про возможность такого истощения, но я решила сейчас не отвлекаться на это. Опустила девочку на зеленую траву, под уже помогшим нам с ней дубом, расставила вокруг четыре свечки. Поискала глазами козу — увидела рыжий зад, торчащий из-за куста дикой смородины. Что ж, надеюсь, он там и останется, вместе с рогами и бесстыжей мордой. — Ну давай, — я протянула руку скачущему по траве Каркуше, — помогай, дружок, раз уж фамильяром заделался. В этот раз — он не сел мне на плечо, будто наблюдатель моего колдовства. Он уселся мне на голову и взмахнув над ней крыльями, закостенел, словно став в миг бездушным безжизненным украшением, моим волшебным венцом. Мир будто отгородился от меня темным дымчатым стеклом и в ту же секунду — потек разноцветными тонкими нитями. Я пыталась не отвлекаться, я готовилась к этому ощущению новизны, когда ты становишься практически слеп и одновременно с этим — абсолютно зряч. Но только спустя минуту смогла выдохнуть и перестать отрешенно любоваться течением магии Тан-Бьерна вокруг меня. Соберись, Рада. Первый этап на твоем пути — установить связь с чародейским ядром. Я не должна была это забыть за три месяца. К тому же, это знание не принадлежало моему ковену, это мы с мамой нашли ключик к чародейскому ядру, и я смогла использовать эту магию в обход чар блокиратора. А значит — должна смочь и сейчас. В первый раз — чародейское ядро обжигает меня льдом и шипами. — Ты не моя! — я почти слышу отклик этой магии, и сразу вспоминаю, что слышу это совершенно не в первый раз. И тогда я это слышала. И даже не единожды. Только все-таки смогла обмануть, уболтать, умаслить саму магию принять меня своей. И сейчас нужно это повторить. Только быстрее. Начинаю с основ — начинаю с дыхания. Ловлю ритм биения чародейского ядра — магического сердца нашего мира. Расслабляю ноги, позволяя колючим иголкам чародейской энергии не только впиваться в мою кожу, но и проникать сквозь нее. Будем честны — не сказать, что я в силах прям уж весомое сопротивление этой энергии оказать. Раньше тело держалось на ведьмовской энергии, и она служила мне защитой от всего, а сейчас — ни о какой защите речи нет. И это мне только на пользу. И все же я не ощущаю себя пустой. И черной бездной, которая поглощает всю вливающуюся силу и ничего не отдает взамен, тоже не ощущаю. Только спящей, заросшей, замершей рекой. Которая уже и забыла, что такое течение. И мне сейчас нужно впустить в эту спящую реку колючий бурный ручей чародейской энергии. Растворить, потерять в темных водах капли собственного ведовства. Позволить новой силе растечься внутри, принимая её, убеждая что я — идеальный для этой силы сосуд. Господи, как же это оказывается было больно… Будто по венам моим изнутри прорастает ледяная, состоящая из одних только шипов колючка. Продирается сквозь теплую живую плоть моего существа, не дружелюбным гостем, а хищным завоевателем. Ох, мама, а я-то думала, почему ты после первого ритуала неделю отлеживалась — сколько ж силы ты на обезболивающие чары потратилась. Или это так моя недомагическая сущность сейчас любому воздействию сопротивляется. Каждая секунда тянется бесконечностью. Каждый толчок приживающейся в моем теле чародейской энергии — судорожный всхлип. Была б моя воля — орала бы во весь голос, на весь лес, чтобы все местные баньши передохли от зависти. Но нельзя, нельзя, я напугаю детей, а они итак всю дорогу выглядели пришибленно. Да и не нужны они мне сейчас — помощнички. Хорошо, что в ходе этого ритуала не обязательно стоять — потому что я на ногах не удерживаюсь. Каркуша, кстати, на моей голове удерживается — так крепко обнимает мою голову крыльями, так безжалостно впился когтями в косу. Поди еще и магическими какими связями присосался… В общем, когда верхушка незримой магической “колючки” пронзает головной магический центр, завершая формирование протока для чародейской энергии — я уже благополучно валяюсь на траве, рядом со спящей эмпаткой. И жую зубами оторванный от рукава платья лоскут ткани. Боль, ворвавшая в мое тело с норовом быка, не торопится уходить, как только дело закончено. Нет, зачем, ели можно растечься по каждой маленькой мышце, заставить тело пульсировать каждой частичкой… Проток расчищен. Нужно попробовать снова! И я пробую. Не вставая с земли, только лишь приподнявшись с живота на правый бок, и нашарив маленькую ладошку девочки. Обе стопы касаются земли — не стоят, и ладно. Главное — что есть проток. Мне главное зацепить… Чародейское ядро снова реагирует на меня неохотно. Но не отвергает, медлит, соприкасается раз, соприкасается второй. Я почти не чувствую ног — до того непривычно сейчас взаимодействовать с этой энергией. И сама не замечаю, как начинаю говорить — ни с чем сразу, и с самим чародейским ядром одновременно. Потому что до слез тошно ощущать какая слабая, почти холодная ладонь у девочки-эмпатки. Жизни в ней почти нет. И последняя капля вот-вот утечет в землю. — Не для себя прошу, — хриплю с отчаяньем умирающей, — дай силу этой девочке. Она — твоя. Спаси её. Молиться не богам — а самой магии — это странная идея. Жрецы многочисленных велорских культов подняли бы меня на смех. Потому что у магии нет эмоций, нет слуха и жалости, магия — это ресурс нашего мира, просто безвольный ресурс. И тем не менее, когда этот “безвольный ресурс” откликается во мне силой установленной связи, когда по жилам моим течет холодная и колкая чародейская сила — от стоп и до самого сердца, точнее — до сердечного магического центра, где уже сгустилась плотная Каркушина сила, разбавляющая, ослабляющая, преобразовыющая чистую чародейскую мощь в энергетический элексирчик, который мы и отдаем маленькой истощенной эмпатке. Весь, до последней капли. Пока мое предательское, слабое тело не отказывается держать меня в сознании. Но... Было ли всего этого достаточно?... ---------- Глава 23. Не будите ведьму - опасно для жизни! Глава 23. Не будите ведьму - опасно для жизни! Я просыпаюсь от такого зверского приступа голода — кажется, желудок с голодухи, решил сорваться с цепи и сожрать первый попавшийся ему мой внутренний орган. Аппетит настолько обострил мои чувства, что я сначала дохожу в потемках до печки и вытягиваю из горшка какую-то явно птичью голень, и только потом понимаю, что шла собственно на запах вареного мяса. При том, что бульон явно сварен без трав и специй —- это я, конечно, совсем озверела с голодухи. Не успеваю впиться зубами в еще теплую, мягкую, такую прекрасно разваренную птичью плоть — и в темноте со мной рядом будто вырастает здоровая тень. Я шарахаюсь в сторону, но тень оказывается резвее и ловит меня за запястье широкой мужской ладонью. — Тьфу-ты, Хавидж, — шепчу, вспоминая, что теперь не одна живу в лесной сторожке. Вспоминаю еще и про побег Вика, и про маленькую эмпатку… Хорошо я поспала, всю последнюю память выспала… Обвожу взглядом помещение, будто сверяя картинку из моих воспоминаний с реальностью. В свете полной луны прекрасно разглядела как съежившуюся на кровати под одеялом Геллу, так и нашу найденку, уложенную на две сдвинутые лавки и закутанную в два одеяла, как кутенок. Не успела спросить, где улегся Вик — как с печки свесилась тонкая мальчишеская рука, чуть по лбу мне не зарядил. Что ж, печка была здоровая, а Вик — строен как кипарис, так что не удивительно, что они с Хавиджем там поместились. Видж, терпеливо дождавшийся, и пока я доглодаю обкусанную ножку, и пока приму реальность спросонья, коротко кивнул мне в сторону двери. Предлагал поболтать на воздухе, очевидно. Что ж, сон не манил меня в свои теплые объятия — поэтому почему бы и нет! Лес встречает меня ярким белым светом абсолютно круглой луны. Она настолько сильно старается, будто пытается доказать избыточность солнца. Я вижу не до конца разобранную телегу, оставленную рядом с колодцем и шепотом удивляюсь. — Как вы её сюда протащили? Тропка-то такая узкая. Хавидж ухмыляется и касается пальцем змеиного обруча на голове. — Серьезно? Ну, то есть я знаю, что наги сильнее людей физически, но что, вот настолько сильнее? Вместо тысячи слов Видж пожимает плечами. — Я думала, ты меня поболтать зовешь, а не помолчать, — ворчу, и закорячиваюсь на край телеги. Да, да, натурально закорячиваюсь — потому что потихоньку мое тело начинает намекать мне, что я что-то уж слишком жестоко с ним обращаюсь. — Как вы, госпожа? — тихо спрашивает Хавидж, не спуская с меня пристального взгляда. Что-то сквозит в его тоне такое, от чего я озадачиваюсь. — Что-то случилось, пока я спала? Или ты просто спрашиваешь? — Ну, — у него такое сложное тут же сочиняется лицо, — давайте начнем с того, что, когда я вернулся с охоты — из вас двоих с девочкой, вы, очевидно, выглядели мертвее, чем она. Бледная, холодная, по зеркалу — почти не дышали. Только ваш ворон скакал вокруг вас как ни в чем ни бывало, и Викрам сказал, что связь фамильяра с вами все еще существует, а значит — и вы живы. Но все равно, дети с ума тут сходят три дня. — Сколько? — от удивления я даже срываюсь с шепота почти на крик. Видж строит мне красноречивую физиономию, как будто я в библиотеке шуметь начала. Я прикрываю рот ладонью и взглядом прошу его повторить. — Три дня, госпожа, три дня. И только этим утром вы начали проявлять признаки жизни. Ну, как… Признаки жизни… Разговоры на неопознанных языках и полеты под потолком избушки считаются за признаки жизни? — Ох-х, — я аж ладони к щекам прижимаю, пытаясь уложить произошедшее в голове, — ты серьезно сейчас, Видж? Я? Летала? — Парили, — он уточняет это с таким видом, будто точно понимает разницу, — и ругались непонятно и грозно, когда мы пытались вас поймать. Пожалуй, с самого своего отрочества, когда магия ребенка меняла свою форму и становилась магией взрослой ведьмы, мне не рассказывали о таких фортелях моего бессознательного состояния. — А… Девочка? Как она? — По сравнению с вами — просто чудесно, госпожа. Проснулась на следующее же утро. Я поил её бульоном, как вы и сказали. Вчера она стащила кусок хлеба, но будем честны — он в ней не удержался. Очень ослаблена, быстро устает и сразу засыпает. А еще… Она не говорит. Пытается — но не говорит. Викрам сказал, что видит на её горле какую-то красную петлю, очень похожую на проклятие. Хавидж говорит прямо и подробно, будто докладывается. И пусть он делает это без лишних деталей, у меня в голове все равно гудит от обилия вестей. И я молчу, долго-долго, практически вечность — аж целую четверть часа, все это обдумывая и взвешивая. И разумеется, вместо готового плана действий у меня в голове возникают, как обычно, только новые вопросы. — Подожди… Три дня? Но как же Аррасит? Я могу понять, что он за один день не сообразил, где искать Вика. И то, была готова, что нас у этого дома уже будет ждать и генерал, и еще пара дюжих молодцев, чтоб если что методом силы строптивого принца уговаривать. Но чтобы еще три дня сверху он гадал, куда же мог убежать его племянник, и не сообразить навестить меня? — Он не может это сообразить, госпожа Отрада, — Хавидж тяжело вздыхает, пряча от меня глаза почему-то, — он и три дня назад не мог это сообразить. Генерал сейчас, как бы это сказать… Немного не в форме. — В каком это смысле?.. — Итак? — поторапливаю я задумавшегося Хавиджа, а тот только разводит руками. — Честно говоря, госпожа, если вы ждете подробного рассказа, то я вам его дать не смогу. Сам знаком лишь с последствиями той беды, что случилась с наместником. Меня, знаете ли, оставили в гарнизоне, не взяли с собой на учения с моим махараджем. И моих ребят тоже. Генерал Аррасит заявил, что нам стоит взять отпуск на время учений. А вот это уже диво дивное, чудь неслыханная. Личная охрана махараджа-наследника воплощала собой образец выучки и доблести. Только лучшие из лучших личной гвардии раджа выделялись на охрану его наследника. И чтобы их, по какой-то причине, отказались брать с собой на выезд дяди и племянника в двухнедельный поход, с элементами военной выучки? Должны быть какие-то очень весомые причины для такого решения. — Аррасит настолько не любит ведьм, что обозлился на вас за то, что вы со мной в одном паланкине ехали? — Господин наместник Кайсурского края всегда отличался тяжелым нравом. В конце концов, его земли — ближе всего к Вароссу, и он чаще прочих сардар-раджей* сталкивается с охотниками из ковенов. Хавидж говорит уклончиво, но даже так ответ у него получается абсолютно прозрачен. Судя по всему, до параноидального недоверия к самой охране радж-принца Аррасит раньше не доходил. Впрочем, если я правильно помню — он подозревал, что я каким-то образом умудрилась околдовать и Аджита. Чего уж требовать от простых вояк, раз уж даже верховный жрец Аспес не устоял перед моими чарами. Не устоял, как же. Так сильно не устоял, аж женится в конце этой осени. — Итак, вы были отстранены, — произношу, волевым усилием затыкая этот злорадный шепот собственного болящего сердца, — но уже буквально вчера ты заявился по мою душу, с каким-то заданием от А… великого раджа. Чуть язык себе не откусила от досады. Именовать великого раджа по имени — не то чтобы мне кто-то запрещал, но я прекрасно понимала, что делать это публично мне не стоит. Слухов обо мне и наших отношениях ходило предостаточно, стоило мне появиться при дворе в начале лета. Незачем лишний раз их подкармливать. Даже если я говорю с неприступным на вид Хавиджем. Впрочем, его мне обмануть не удается. — Весть от великого раджа мне принес ваш же ворон, госпожа, — Хавидж поясняет, делая вид, что ничего не заметил, — в нем было распоряжение о том, чтобы я лично немедленно вернулся к обязанностям по охране моего махараджа. И вас, потому что великий радж уже был в курсе, что его высочество не оценил… Вашей с ним разлуки по воле наместника. — И как ты нас нашел в Кукушках? — Подождите, госпожа, — Хавидж сверкает улыбкой, явно пытаясь чуть смягчить мою полуночную придирчивость, — перед этим я должен был исполнить другое поручение великого раджа. А именно – доставить письмо от него для наместника. — Какое письмо? Видж разводит руки. — Оно было личным и запечатанным, но я думаю — мой радж не был доволен тем, что наместник не пустил вас в Кайсур. И для того, чтобы…. маневр его высочества не получил… некоторого порицания со стороны его дяди как за побег, так и за кражу вашего амулета — нужны были соответствующие распоряжения со стороны великого раджа. Ох, Аджит. Степень того, насколько он умудрялся заботиться обо мне даже так, на расстоянии — и согревала меня, и обжигала одновременно. Я даже отчасти могла понять Аррасита — в земли Махавира уже много лет даже чародеи-то не очень совались, а тут — ведьма, да еще и из ковена, который буквально сделал себе имя на истреблении нелюдей. И сразу столько преференций со стороны великого раджа, включая благословение на колдовство, да еще и разрешение на общение с принцем — как не заподозрить ложь в словах про отсутствие колдовских способностей? И все же, сомневаюсь, что Аджит изъявлял свою волю как-то многозначно, еще когда в первый раз упомянул о моем приезде в Кайсур. И были ли у его брата основания для такого обращения со мной — я очень сомневалась. — Итак, ты направился к Арраситу, чтобы вручить ему письмо от раджа, — повторяю, возвращаясь к нашему с Виджем разговору, — получается, ты знал, где находится лагерь? — В этом году наместник решил познакомить моего махараджа с историей нашей веры, — кивает мужчина, — неподалеку от деревни Черные камни расположены руины древнего святилища Аспес, разрушенного еще в те времена, когда мой радж не подчинил эти земли себе. — Разрушенного ведьмами? — звучит что-то в тоне Хавиджа такое неуловимое, отчего эта мысль сама срывается с моего языка. Наг же опускает веки, подтверждая мою догадку. Мир между Вароссом и Махавиром был историей довольно свежей. Его заключила только Эмира, как только оказалась на троне — а с этого светлого момента и прошло-то всего семь лет. А до того, при поддержке ведьмовских ковенов еще старшая сестра Эмиры воевала за земли Тан-Бьерна непримиримо и безжалостно. Удивительно ли, что у Аррасита были наглядные доказательства того, что ведьмы — это не только мирные тетеньки в моем лице? Нет, пожалуй, нет. Захотел ли он лично познакомить племянника с неприглядной частью ведьмовской истории? Очевидно! — И что же с ними случилось? Что ты увидел по прибытии к Арраситу? — тихо спрашиваю я. — В самом лагере — ничего. К моему удивлению, лагерь был пуст. Не оставили даже пары стражей для его охраны. Но были четкие следы того, что весь отряд из двенадцати нагов, что прибыли с генералом и его высочеством, резко сорвался с места и направился в сторону Черных камней. — Черные камни? — досада от того, что я впервый раз не обратила внимание на название деревни, обжигает меня запоздало. — В этой деревне засели культисты Серого креста. Там пытались сжечь Геллу. — Да, припоминаю, — Хавидж согласно кивает, — вы упоминали об этом, когда я в первый раз увидел эту девочку. — И что, там их перебили? Вместе с Арраситом? — спрашиваю с содроганием. Допускать даже мысль о том, что по моей наводке брат Аджита и дядя моего сына нашел свою смерть, мне не хотелось. — Нет, госпожа. До Черных камней отряд не дошел, — успокаивает меня Хавидж и тут же шокирует меня снова, — их всех обратили в камень в ближайшем перелеске. Я ожидала многих исходов в рассказе о судьбе генерала Аррасита. Но точно не такого! Мудрые люди говорят — надо решать проблемы по мере их поступления. У меня к тем мудрым людям уже который раз только один вопрос имеется — а что делать тем везучим людям, на которых проблемы новые насыпаются еще до того, как успеваются решиться старые? Я еще вопрос протекающей крыши решить не успела, а ко мне уже любимый сын сбежал, и два других беспризорника на голову свалились, магия в крови обнаружилась — текла, текла, да не вытекла, и коза говорящая посреди леса нашлась, вопреки всем магическим законам распределения искр разума во вселенной. А тут еще и это! — Обращены в камень? — и сама слышу, что мой голос звучит, мягко говоря, прибито. Это сейчас не кстати, от слова совсем. Если в Кайсурских землях так мало практикующих магию, что даже чародейское семейство снялось с места, то подозреваемых в колдовском нападении на наместника долго искать не могут. Зачем, если в лесной сторожке сидит такая чудесная кандидатура, которая буквально только что устроила магический разнос целой деревне, да еще и зачем-то волшебных детишек у себя под крылом собирает. Не иначе ведь для того, чтобы принести их всех в жертву, чтобы пробудить ведьмовской свой поганый дар! Я не могу придумать, почему вдруг целью неизвестных интриганов могла стать я, но мне даже воду в гадальную чашу наливать не надо, чтобы понять, кто первый подозреваемый в обращении Аррасита в каменное изваяние. С другой стороны — если не я, то кто тогда? — Опиши, как выглядел тот камень, в который обратили отряд, — произношу отрывисто, а Хавидж задумчиво морщится, припоминая. Возможно ли, что в местных лесах завелись василиски? Эти могут обращать в камень своих жертв, но не понятно, как Аррасит и его отряд закаменели так дружно! Василиски все-таки хищники, камнем не питаются, убивают куда как охотнее. — Камень был красным, это я точно помню, — тихо проговаривает Хавидж, и эти слова обжигают меня сильнее каленого железа. — Багряным, как старая кровь, и слегка прозрачным? Наг кивает, глядя на меня удивленно. А я — до боли натягиваю прядь волос, накрученную на палец. Алый камень, что я столько раз видела в надоевших до тошноты снах, все-таки явился по мою душу. А это значит — надо обдумать и его трактовку… — Можешь сказать что-то еще? — бросаю на Хавиджа испытующий взгляд. — Ты его трогал? Пытался разбить? — Н-нет, — Видж качает головой, — я не хотел навредить заколдованным ребятам. Даже случайно. А еще… Там стояло такое ощущение в воздухе… Что долго рядом было просто не выстоять. Снова ощущаю, как шевелится в груди понимание... Ощущение густого, голодного ужаса преследовало меня во снах, и было бы лучше, если честно, чтобы это самое ощущение во снах и осталось. Но то, что Аррасит стал жертвой чьих-то чар, уже не вызывало сомнений. Изваяния за авторством василисков никакой ужасающей ауры за собой не оставляют. Что-то скреблось на задворках памяти, будто бы знакомое, но чем больше я пыталась припомнить — что именно, тем дальше от меня ускользала заветная мысль. — Как думаешь, в Кайсуре уже знают? — тихо спрашиваю, глядя в темную чащу леса. — Не думаю, — Хавидж покачивает головой, — первые пополнения запасов были назначены на седьмой день похода. Но седьмой день похода — это завтра, госпожа. Точнее — уже сегодня. Итак, приближенные Аррасита узнают о том, что генерал был заколдован, сегодня в течение дня. И придут по мою душу — к гадалке не ходи. Сомневаюсь, что Аррасит так уж скрывал мое появление на своих землях. Обо мне знали даже стражники гарнизона, да и жители ближайшей к нему деревни тоже уже вовсю мыли мне кости. А уж если кукушане успели накляузничать на ведьму, которая помешала им разделаться с маленькой колдовкой… Ну и что, что у меня амулет, разрешающий колдовать. Судя по всему — этот амулет работал только при условии, что ты в него носом окружающих натыкаешь. А уж коль натыкаешь — не удивляйся, что с тобой по одной стороне улицы никто идти не захочет. — Скажи мне, насколько эта штука вообще меня защищает, — я вытягиваю из-под платья цепочку с Благословенным Оком, — потому что я не понимаю, ни что это такое, ни как оно работает, да даже откуда Вик его взял. — Насколько я знаю — его высочество его стащил из личного тайника наместника, — Хавидж усмехнулся краем губ, — я немного знаю, госпожа ведьма. Только то, что это амулет, который благословляет лично великий радж для определенного колдуна. И если амулет светится синим на вас — значит, и создан он был для вас. — Он разрешает мне колдовать? До каких пределов? — До совершения магического преступления, — Хавидж поясняет невозмутимо, и я удивленно таращусь на него. По идее, преступление уже совершено! Наместник всей провинции и командующий гарнизона заколдован. И разве не Хавидж как первый представитель гвардии великого раджа махавирского обязан не только конфисковать у меня благослованное око, но и сопроводить в гарнизон и передать под стражу, как подозреваемую? Я не тяну за хвост сатира, излагаю все эти умозаключения. Хавидж ухмыляется, а потом… Протягивает руку вперед и выписывает мне щелбан. Звонкий такой, нешуточный щелбан, бесцеремонного мужика, который не один тур в карты руку набивал на проигравших. Я — сначала возмущенно вспыхиваю, хватаясь за лоб, а потом сгребаю в горсть первую попавшуюся тряпку с телеги, чтобы треснуть этого нахала по наглой морде. — Это что такое было? — пыхчу недовольно, руки в бока упирая. — Объяснение, госпожа ведьма, — фыркает Хавидж, склоняя голову набок, и глядя на меня с ехидством, — потому что как вам еще нагляднее пояснить, что ваша беспомощность у вас на лбу написана? Я ж не солдафон какой безголовый, а капитан личной гвардии великого раджа. И за последние несколько дней успел понять, что в землях Кайсура творится дичь какая-то несусветная, еще и магическая. И без вас мне вообще не разобраться, какая именно дичь происходит. _____________________ *Сардар-раджа, или просто сардар — правитель местности, обладающий полномочиями военного командира. Автор не то чтобы сильно увлекся индийскими мотивами, но очень хочет сохранить эту часть аутентичности народа нагов. ** Кстати, раз уж у меня руки дошли до примечаний — задним числом поясню про махараджа — потому что значение этого слова по сути “младший радж” — очень подходит для обозначения принцев и наследников верховных раджей больших королевств. Мы с музой так решили, и в последующей редактуре будем придерживаться этой точки зрения. ---------- Глава 24. Раздумьям - время, ведьмовству - час! Глава 24. Раздумьям - время, ведьмовству - час! Ничего нового до рассвета мне Хавидж сообщить не успевает. Ну, или, может, и изначально не собирался, но я все-таки надеюсь, что хотя бы этот наг достаточно мне доверяет. На пороге избушки я сталкиваюсь с заспанной и бледной Геллой, которая тут же вцепляется в меня такими крепкими объятиями — у меня аж ребра скрипят. — Ну тише, тише, золотко, — бормочу, поглаживая нечесаные кудри девочки, — все со мной хорошо, я живая, возможно, даже здоровая. — Мама тоже так говорила, — пищит Гелла, обращаясь к моему пупку, видимо, — а потом… за три дня-а-а… Да-да, разумеется, мне сразу стало и мокро — в районе живота, и больно — за малышку, которая так рано познакомилась со смертью. — Ведьм так просто не убьешь, — авторитетно вклинивается Вик, и я с удивлением обнаруживаю, что и он не спит тоже. Валяется себе на печке, по уши завернулся в свое одеяло и хавиджево под себя подмял. — Ну, я бы так не обобщала, — вздыхаю, — я вот еще не уверена, что меня действительно можно ведьмой называть. За моим плечом Хавидж захмыкал настолько ехидно, что даже у Каркуши так не получилось бы. Хорошо ему — он со стороны смотрит, рассуждает понятиями “колдовала — ведьма”, а я сама до сих пор не понимаю, как у меня вообще вышло провести последний ритуал. И вообще ничего не понимаю. Магическое зрение, то самое, что помогает видеть магические потоки, ауры и связи — не отзывается с самого моего пробуждения. И ведь нельзя сказать, что я не пыталась. Пыталась. Раз за разом собирала воедино внимание, смаргивала — как всегда делала раньше, чтобы сменить одну картинку мира на другую, но… Нет. Будто резко разучилась совершать какие-то простые действия. Выученные действия. Это озарение вспыхивает у меня в голове совершенно неожиданно, и я цепляюсь за эту мысль. Все, что я делала эти дни — ритуал магического сна, передача сил, преобразование чародейской энергии — все это было сочинено мной на ходу. Даже не так — я делала то, что хотела моя колдовская интуиция, и точно могла сказать, что ни одно сотворенное мной колдовство не походило на те чары, которым учили в ковене Елагиных. И не было елагинским. — Госпожа ведьма, — Видж касается моего плеча, — раз уж все встали, давайте позавтракаем? А потом решим, с какой стороны начнем решать проблемы? — А у нас есть чем завтракать? — я говорю отстраненно, стараясь не упустить мысль. Ковены… Да, вот тут есть что обдумать. Что я делала? Первое колдовство? Это когда я криком шапки с кучи деревенских посшибала? И на что это похоже? Кажется, боги решили смилостивиться над моей несообразительностью, и в тон с этим вопросом у меня под рукой шевельнулась Гелла. Точно… Это походило на вопль баньши… Аж дыхание перехватывает от этой мысли. Так работает ковенная связь внутри семей — когда разные таланты смешиваются, умножаются и достаются всем. Но… Но у нас с Геллой же даже кровного родства нет! И она полукровка вообще-то! Дар баньши — из уникальных, такие обычно не подчиняются ковенной связи. И это если вдруг забыть, что я пустышка, срезанная черным ножом. Такие, как я, даже своими дарами, данными при рождении, пользоваться не должны иметь возможности. Иначе бы не была эта кара самой страшной из всех существующих наказаний для ведьм. Щелк-щелк… Это пальцы Хавиджа щелкают перед моим носом. Я охаю и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не залепить ему затрещину. Ведет он себя совершенно по-солдафонски! Впрочем, судя по всему, я залипаю в пространство тоже не очень естественно. Оказывается, за это время хозяйственная Гелла не только отцепилась от моего подола, но и вытащила из печи огромный чугунок, и водрузила его на кухонный стол. Ножки стола угрожающе кренятся в разные стороны и драматично скрипят — поэтому нам стоит поторопиться с облегчением чугунка. В нем кстати оказывается каша. Да не простая — ячменная, из цельного недробленого зерна, да еще и с несколькими птичьими ножками на дне. Судя по всему, Хавидж нанес некоторый урон местному поголовью перепелок. К своему удивлению, я опустошаю свою миску раньше всех. И даже задумчиво постреливаю взглядом в горшочек, источающий искушающие пары вожделенной добавки, но именно в это время из-за печи доносится слабое похныкивание.Стыдоба-то какая! Сижу тут, думаю о расправе над остатками каши, пока у меня в хозяйстве некормленный ребенок. Прошедший, между прочим, через голодовку! И через трехдневную пытку пресными бульончиками. Хавидж кстати тоже явно соображает про это и, послав взгляд неразделенной страсти надкусанной ножке перепелки, опускает её на тарелку. — Сиди, Видж, я сама её покормлю, — произношу я, вставая из-за стола. — Уверены, госпожа Отрада? — наг смотрит на меня испытующе. Судя по всему, он не очень-то верит, что меня стоило из кровати выпускать. Да больно я собиралась у него спрашивать. — Конечно. Надо же нам познакомиться наконец, — пожимаю плечами беззаботно, хотя на самом деле — понятия не имею, что буду делать. Ну, кроме прямой цели — кормить девочку кашей с ложки, разумеется. А будем честны — эта цель у меня даже не главная сейчас. Нужно осмотреть малышку, убедиться, что её жизни больше ничего не угрожает. А может, даже проверить мои гипотезы. Как-нибудь! — Ну, приветик, зайка, — губы сами складываются в теплую улыбку, когда я подхожу к лежащей на скамьях девочке, — меня зовут Рада, и я тут, если что, всеми командую. Даже тем страшным дядькой, который наверняка навел на тебя страху за эти дни. — Да прям уж таким страшным, — бормочет себе под нос Хавидж, но я не обращаю на это внимания. Вот еще чего не хватало — взрослым мужикам успокоительные комплименты говорить. Мне приходится помочь ей сесть, потому что худые руки до сих пор подрагивают, даже когда она просто пытается опереться на локоть и привстать. Только привалившись к стене спиной, девочка может сидеть вертикально. И разумеется, тут же знаками мне показывает, что у неё во рту есть достаточно свободного места для каши. Надо же, такая хрупкая, кажется безобидной былинкой, а глаза голодные — как у полнолунного волколака. — Погоди, погоди, быстрая какая, — покачиваю головой, — сначала я посмотрю, все ли с тобой в порядке. Насколько я знаю, вчера тебе твердая пища впрок не пошла. Девочка смотрит на меня так кисло — аж скулы сводит. Я развожу руками и протягиваю пальцы к тонкому, почти прозрачному запястью. — Позволишь? Она медлит, подозрительно вглядываясь в какие-то недоступные мне пространства — судя по всему, проверяет искренность моих намерений. Беда с этими эмпатами — ничего-то от них не скроешь. Впрочем, я-то ничего не скрываю. Все мои секреты — они не только для окружающих секреты, но и для меня самой. В конце концов, маленькая чародейка милостиво кивает и сама протягивает мне руку. Касаться её все еще боязно. Никак не пройдет это неуемное чувство, что стоит мне чуть-чуть сильнее сжать пальцы на этой ладони — и хрупкие косточки рассыплются в пыль. Но на самом деле я и сама понимаю, что страхи мои чрезмерны. Такими ясными глазами смотрят на жизнь отдохнувшие люди. А у этой малявки еще и какие-то подозрительные черти в них скачут. Я начинаю с прощупывания пульса — и он меня успокаивает. Сердце юной эмпатки бьется ровно и спокойно, может быть, чуть быстрее нормы, но лишь самую малость. Выглядит девочка хорошо, не в пример лучше первой нашей встречи. С бледной кожи чьи-то заботливые руки смыли грязь. Из темных, отливающих зеленью волос выбрали все застрявшие веточки. Определенно, Хавидж не один раз имел дело с ранеными и больными, раз сообразил это сделать без наставления. Ну, или просто мужик умный… Я снова гляжу на свою пациентку, пытаясь сообразить, как перенастроить зрение в этот раз. Как назло — под рукой нет Каркуши, который помогал мне с ритуалом и открывал мне волшебный глаз тогда. Но без магической проверки сейчас мне что делать? Я ж не лекарь какой, даже близко не знаю, как по внешним признакам нездоровье определить. Маленькая эмпатка смотрит на меня пытливо, и кажется — разбирает мое замешательство. Потому что спустя минуту моих терзаний она поворачивает свою кисть ладонью вверх и касается сама уже моего запястья. И я ощущаюэто — прохладное, едва уловимое шевеление нити силы под моей кожей. Ловлю, и позволяю этому чувству эхом раскатиться внутри меня, чтобы прочувствовать, как переплетаются протоки магии в моем теле. — Ох-х… — аж дыхание перехватывает от волны этого странного, освежающего озноба. И бесь его разберет, в чем дело — в долгой магической отлучке или чем-то еще, но я как будто первый раз ощущаю магию внутри себя. Внутри. Внутри меня. Это знание отзывается таким лихорадочным счастьем — словами не описать. Да, я знала, что только изображаю безразличие к собственной немочи. На самом деле каждый день чуть не вгрызалась в подушку зубами от этого мучительного, выворачивающего наизнанку чувства собственной пустоты. И вот — тепло, прохлада и свет — снова внутри меня. Притаились под сердцем, ждут, когда я их прочувствую как следует. Открываю глаза — сама не заметила, когда их закрыла. Ловлю прямой взгляд маленькой чародейки. И сама понимаю, что это она — ощутила мое замешательство, и слегка-слегка прикоснулась своей силой к моей сути, чтобы вызвать отклик. Чтобы показать мне, где искать. — Спасибо, заяц, — благодарно опускаю голову, — верно ты все поняла. Я без костылей сейчас безногая. Продолжим? Вижу ответный кивок и прикрываю глаза. Ловлю ускользающее чувство подкожной щекотки, заставляю его окутать мой разум проясняющей дымкой… Так странно снова видеть после того, как внезапно ослеп. И даже тусклая, бледно-лиловая аура моей подопечной кажется невыносимо-прекрасной, как всегда бывает, когда твои глаза в первый раз видят истинную суть вещей. Аура ослаблена — это не новость. Перед ритуалом её вообще не было видно, как бывает у мертвецов, так что нынешний результат — это вообще-то наша общая с малышкой победа в битве за её жизнь и дар. На теле её я вижу блеклую серую вязь — следы от сошедших чар. Знаки истерты и не знакомы, но даже следы от них пробирают меня до дрожи. Это было проклятие. Проклятие, которое кто-то умудрился разрушить. Но эти шрамы сотрутся с кожи малышки еще не скоро. Мне приходится приложить усилия, чтобы разобрать под серой вязью алую нить чар, иную, наложенную чуть раньше проклятия и скрытую под ним. И в отличие от разрушенной чары — эта сияет, вьется на шее терновой ветвью. В колючих острых шипах заклятия пульсирует сила. Кажется — она напрямую завязана на жизнь самой моей подопечной — и пока бьется сердце этой девочки, бьется и алая удавка, перечеркивающая её горло. Вик был абсолютно прав — кто-то намеренно лишил эту девочку права голоса. И будем честны — я уже даже по крепким, уверенным нитям заклятия вижу — сделал это умелый колдун. Который, кажется, вовсе не рассматривал возможность, что это проклятие когда-то придется снимать, сразу переплел нить чары с нитью жизни жертвы. Снять эту чару и не убить дите — вот так с налету вряд ли получится. Я снова возвращаюсь к обычному зрению — и сама замечаю, с каким облегчением на это реагирует мое тело. Судя по всему — и мой голод волчий, и быстрая утомляемость от простейших чар — плата за высшую кару от Елагиных. А малышка меж тем нетерпеливо ерзает на лавках и смотрит на меня выжидающе. Кажется, сейчас укусит от нетерпения услышать мое заключение. — Да уж, зайка, ну ты и влипла, — я бы и хотела порадовать девчонку, да нечем, — не знаю, кто эту гадость чаровал, но как её снять — так сразу и не соображу. Да и не уверена, что сил мне хватит. Она кривится, болезненно и бессильно скребет ноготками по щеке. И я могу понять — помню прекрасно, это первое удивление от того, что магия — не только бесконечность возможностей, но и пропасть опасностей. — Так, а ну-ка давай не реветь, — я сжимаю маленькую ладошку со всей бережностью, что у меня есть, — никто не сказал, что это навсегда. И знаешь, что моя мама мне всю жизнь говорила? Нет неснимаемых чар. Любое колдовство можно развеять, взломать, переткать. И знаешь, я ей верю. Она такие вещи вытворяла — весь ковен хором спрашивал, как она это делала. Давай-ка лучше я тебя накормлю наконец? Уж не знаю, что срабатывает обнадеживающе — заветная каша или мои бравые речи, но выпадение слезных дождей отменяется. Я иду за кашей и по дороге цапаю с подоконника сложенную там карту. — Гелла, золотко, раздобудь уголька кусок, — прошу притихшую у печки девочку, и та тут же вскакивает на ноги. — Да, да, тетя Рада, я сейчас. Я же ловлю взгляд Виджа и сама ему подбородком указываю в сторону печки. Еще пара минут — и на зрелище кормления нашей новой гостьи усядутся любоваться все мои “домочадцы”. А ей не то чтобы нужно лишнее внимание. — Ваша светлость, а не хотите ли вы сходить со мной силки проверить? — понимающе откликается Хавидж. Вот ведь, даже пары слов ему не потребовалось, сам все сообразил. Жене этого мужика определенно можно позавидовать. — О, да, здорово! — Вик реагирует на предложение предсказуемо — он всегда за любую движуху, лишь бы скучно не было. Соскакивает с печи, торопливо натягивает штаны, — только… Мам, а тебе точно помощь не нужна? — Солнце, чем ты мне поможешь? Будешь со мной одну ложку держать? — фыркаю и обнимаю сына за плечи. — Иди, развейся, нечего тебе в избе бока пролеживать. Поверь, нам с тобой еще думать, как дядю твоего расколдовывать. — О! — Вик округляет глаза удивленно, и я понимаю, что новость об окаменении генерала Аррасита до него еще не дошла. — Я все расскажу по дороге, ваша светлость, — вмешивается в наш разговор Хавидж, и я не удерживаюсь — посылаю ему благодарную улыбку. Признаться, позже мне приходиться принять как данность — от помощи Вика я зря отказалась. После колдовства сил в моем организме остается не так много, сколь мне бы хотелось. По крайней мере, рука моя с ложкой то и дело предательски дрожит и даже пару раз мимо рта детского промахивается. Хорошо хоть пациентка мне попалась терпеливая — и голодная. Не рискует капризничать и сносит мне мою слабость терпеливо. Под конец я все-таки не выдерживаю, прошу помощи у Геллы, и та радостно спешит мне на помощь. Когда ложка наконец стукается об дно глиняной миски, а голодный блеск в глазах нашей новой соседки сменяется на удовлетворение — я все-таки перекладываю со своих колен сложенную карту под руку малышки. Не хотелось бы, конечно, пачкать такой полезный в быту предмет, но другой бумаги в моих запасах нет. Да и что уж там — оборот чистый, его не жалко. — Ты ведь умеешь писать? — спрашиваю, вкладывая кусочек угля в пальчики девочки. — В деревне говорили, ты — дочь книжников. Боль, острая и сильная, отражается в глазах маленькой эмпатки так отчетливо, что я аж замираю. Кажется, я полоснула по свежей ране, нечаянно. — Прости, я что-то не то сказала? Про твоих родителей? Они что, уже… Я недоговариваю, но мне и не нужно. Эмпатка все понимает, но с ответом медлит, как будто задумывается. У таких детей должна быть особая связь с близкими, даже более сильная, чем связь матерей-ведьм с их детьми. Они чувствуют своих родных на расстоянии, могут ощущать их чувства при должной близости. А уж определить живы ли родители — для неё должна быть плевая задача. Но девочка моя бедная качает головой. Я же на всякий случай уточняю. — Нет? Их нет в живых? Снова отрицательное покачивание. Она показывает мне руками что-то неопределенное — касается сердца ладонью, рисует в воздухе облако, снова мотает головой. — Ты их не чувствуешь? — соображаю наконец. Вижу утвердительный кивок. Ну, хоть какая-то ясность. Хотя, какая же это ясность? Что может мешать эмпату дать четкий ответ о связи со своими близкими? Какая-то магия? Или дело в магическом истощении самой девочки? — Ну, знаешь, уже хорошо, что ты не чувствуешь их смерти, — напоминаю я ей, — так что давай не грусти, отдыхай и кашу ешь побольше. Силы восстановишь — и мы обязательно твоих родных разыщем. А пока — хоть имечко свое напиши. Я, конечно, могу тебя зайкой хоть до посинения звать, но, может, по имени все-таки лучше? Девчонка, нужно сказать — оказывается с искринкой. На мой вопрос она даже задумывается, будто прикидывая варианты, а потом все-таки начинает корябать углем по бумаге. Буквы у неё получаются кособокие, неровные, размашистые. — Лелея, значит, — произношу вслух и киваю, — не против, если я буду называть тебя Лель? Девочка не успевает ответить. В прикрытую дверь на улицу с размаху врезается что-то тяжелое. Мне приходится вскочить и тут же броситься её открывать. На крыльце, тяжело дыша, стоит маленький волчонок. В бурой шерсти на брюхе и лапах растекаются пятна серой масти. Он тяжело дышит, словно бежал час без остановки. А может, и все два… — Меня бабушка послала, — слова выкашливаются из его пасти через силу — и по ломающемуся голосу мальчишки я узнаю Левко, — наги в Кукушках собирают народ. Вас хотят обвинить в ведьмовстве против наместника. Говорят про костер-р-р… Я опускаю ладонь на мокрый от пота волчий широкий лоб. Стискиваю зубы от раздражения. Быть может, в любой другой раз оказавшись правой я бы и ощутила удовлетворение. Но все-таки — не в этот раз! ---------- Глава 25. Не загоняйте ведьму в угол Глава 25. Не загоняйте ведьму в угол Лоб маленького волчонка под моими пальцами влажный, и пот на нем выступает крупными каплями. Пару секунд я смотрю на него осоловело, слушая как звенит где-то рядом неоформившаяся идея, а потом — ловлю несколько капель этого пота на кончики пальцев и держа их на весу, бросаюсь в избушку, обратно. Никогда не сочиняла обряды на ходу, никогда не чуяла этой жилки — но как сейчас помню, мать заклинала — коль суть твоя чует что сделать можно, делай — а потом обдумаешь, как чару улучшить. Черпаю первой попавшуейся глубокой миской воду из ведра. Стряхиваю в неё капли волчьего пота и ставлю плошку в шаге от импровизированной кровати удивленной Лелеи. И Гелле машу заодно. — Иди-ка, сюда птичка моя, без тебя не сдюжить нам. Ворожить будем. — Ворожить? Но я же не умею… — Гелла смотрит на меня как на дурочку, но глазками заинтересованно на плошку постреливает. — Ну так и долго еще ты собираешься не уметь? Раз уж ведьма тебя под опеку взяла — так не грех и научиться. Давай спорее, золотко, может нам бежать уже надо, а мы и не в курсе. Вода — самый доступный посредник между человеком и волшебством. Конечно, есть посредники посильнее, есть ритуалы и на чистой крови, и на винах, и на чем только нет. Но в основе основ — вода. В ней легко расходятся, как кровь, так и суть задуманной колдуном волшбы. — Помоги мне еще раз, Лель, — я протягиваю руку к наблюдающей за мной маленькой эмпатке, — знаю, что ты устала, но без тебя я долго буду чару выискивать. Тоненькие бровки вздергиваются выше. Лель глядит на меня скептично, и это тот случай, когда никаких слов не нужно, чтобы понять — она считает, что из нас двоих я не готова к чарам гораздо больше. И мне сложно спорить с девочкой, которая на магическом уровне чует мою слабость, но и поддаваться ей мне тоже нельзя. — Вот именно поэтому, нам Гелла и поможет, — я беру за руку свою самую первую найденку и на миг ощущаю его — еле заметное покалывание нашей перекликающейся магической связи. Но ощущение это настолько слабое, что стоит мне на нем сфокусироваться — и оно тут же ускользает, как юркая ласка. Лелея берет меня за руку и это почти то же самое, что надеть на слепые глаза очки. Я сразу чувствую этот теплый ручей доверчивой Геллиной силы, которой девочка начала делиться со мной без малейшей просьбы. На интуитивном уровне. А говорят, полукровок магии сложно научить — они ж все на лету схватывают! По моему указанию девочки берутся за руки, замыкая наш кружок вокруг стоящей на полу чаши. И я не теряя времени обращаюсь вниманием к воде, что уже приняла в себя вкус тревожной нашей вести и ждет наших вопросов. — Водица-водица, Иссини сестрица. Бьешься в жилых ты людских, точишь камни подле них. Расскажи, водица, быстро ль мне в побег стремиться? Хорошо, конечно, если б рядом был Каркуша, но ворон еще не вернулся с охоты, а мне нужно понимать сколько времени у меня есть. Да, конечно, можно было бы спросить у Левко — я отсюда слышу, как ошалело он дышит сейчас на крылечке. Но у страха глаза велики — а судьба обычно дает более честные ответы, коль вежливо её спрашивать. Дышу ровно, считаю удары сердца. Не из тревоги, а просто потому что чую, не секунды тут имеют значение, а именно они. Раз-два-три… — Ой! — девочки вскрикивают хором, когда поверхность воды будто вздрагивает, будто от упавшего капушка и к стенкам миски растекается алое, такое похожее на кровь марево. Действительно — выглядит немножко жутко. — Не бойтесь, — я улыбаюсь, а сама внимательно прислушиваюсь к себе. Семь ударов отстучало мое сердце от той секунды, когда прозвучал мой напевный вопрос. Медлить не стоило, но и бросаться в лес без оглядки сию секунду необходимости не было. — Левко, — я окликнула мальчишку, и волчонок с опаской сунул морду в распахутую настежь дверь, — метнись-ка в лес, найди там Вика и его охранника. Передай, чтоб не разгуливались, а срочно возвращались. Маленький волколак унесся в лес такой стремительной тенью, будто и не задыхался от усталости пять минут назад. И где только эти пострелята силы берут. А я окинула взглядом темную избушку, и принялась засучивать рукава. Поджилки после повторного колдовства напоминали скорее вату, но времени рассусоливать у меня не было. Отправляться в бега с пустыми карманами, но тремя детьми на двоих взрослых, я не собиралась. Хавидж и Вик возвращаются быстро и четверти часа не минуло. И застают они меня за разложенной на столе картой. У ног моих три сумы — одна моя, вторая — Викрамов рюкзачок, третья — вещмешок Хавиджа. Собирала я их жесткой и неумолимой рукой, понимая, что особой грузоподъемностью моя компания не отличается. Больше всех досталось, разумеется Хавиджу, в мешок которого я до кучи затолкала еще присланную им же сковороду и вымытый второпях чугунок из-под каши. Потому что варить суп, а не приведи Иссинь — и зелье — в ладошках даже самые искусные ведьмы не умеют. Чего взять с моей непутевой персоны, которая без помощи маленьких детишек не справляется? Да и тяжести свалить на крепкие мужские плечи — дело святое, праматертью Иссинью благословленное. — Нам нужно уходить, — поясняю, не поднимая головы. Видж не сказал ни слова — просто очень красноречиво замер в дверях, и мне это понятно, — по-всему выходит, что через пару часов здесь будет карательный отряд по мою ведьмовскую душу. Покажи мне, где находится сейчас Аррасит. Сможем, мы дойти до него не выходя из Тан-Бьерна, только лесными тропами? — Это плохая идея, госпожа, — тихо возражает Хавидж, но еще до того как он успел укрепить свои мысли доводами, его перебивают. — Бр-равая идея, бр-равая, — звонко одобряет мой выбор Каркуша. Надо же, чуйка у него все-таки сработала. Потому что связь с фамильяром я как ни пыталась нащупать — никак не смогла. Пришлось ждать, пока прилетит с ночной охоты сам. — Ну здравствуй, трещотка пернатая, — вздыхаю и вытягиваю руку в сторону, откуда доносился его голос. Дух понимает все верно — сегодня у него на редкость хорошее настроение, и приземляется на мою раскрытую ладонь, цепко прихватывая пальцы когтями. Хавидж не доволен так громко — даже дышит негодующе. Но все-таки подходит ко мне и без особых раздумий тыкает пальцем на самый край карты. Да, примерно туда я и приглядывала, приметив на карте расположение деревни Серые Камни. И да, по лесу было пройти возможно — и даже казалось легко и просто, если не учитывать одного — вся территория Тан-Бьерна была просто закрашена густой зеленой краской, в которой изображения лиственных деревьев сопровождались знаками вопроса. По этому лесу никто особо не ходил, никто его не знал, а потому — никто не изучал расположение болотных топей, не говоря уже о каких-то внутренних рельефах или расположении поселений лесных племен. Но, за пару дней, при должном везении — можем и дойти. Тем более, что вряд ли кто-то полезет нас искать в гуще лесной. — Помнится мне, ты показывал одной местной русалочке некое лесное благословение. Мне покажешь? Я вроде бы смотрю на ворона в упор, но все же упускаю момент когда в его клюве появляется длинное и узкое черное перо. Можно было бы подумать, что это его перо - если ты конечно страдаешь сильной близорукостью. Потому что даже маховые перья воронов не такие длинные, не говоря уже о том, что это перо отличается от вороньего по окрасу, переливается изумрудно-зеленым на свету. — Это Её перо? Той что называет себя Хозяйкой Леса? Сирены? Ворон на мой вопрос отвечать не спешит, так только смотрит как на дурочку — зачем, мол, переспрашиваешь, если знаешь сама. А я не знаю! И понять не могу, что за странные мистические игры вокруг меня происходят. Я простая бывшая ведьма, которая вообще-то приехала в Кайсурский край осень с сыном проводить, да как-то с лишением магии примиряться. А тут — ни тебе смирение познать, ни в озере искупаться. Почему сирена, которая меня в глаза не видела — так преисполнилась симпатией ко мне, что и внучку свою мне под опеку вверила, и дала это распрекрасное благословение. И раз уж я ей так симпатично — чего это её крылатое величество не прилетело со мной — козьего молока испить на дорожку. — Мам, — Вик касается моего локтя, — а бежать нам зачем надо? Дядю расколдовывать? Я объясняю в двух словах. Правда в лучших традициях детской непосредственности Вик тут же озадачивается. — Но я же все-таки махарадж… Я могу им сказать, и они тебя не тронут. И никого из нас. Я вздыхаю и гляжу на Хавиджа. Возможно, его знание местных законов как-то поддержит идеалистический взгляд на мир моего сына. Увы. Хавидж изображает на лице такое специальное сложное выражение лица, которое обычно скучными взрослыми используется именно для разговоров с детьми. — Простите, мой мах, но в этой ситуации, когда жизнь наместника под угрозой, вас вероятнее всего признают околдованным. И вероятнее всего — отстранят от всего судебного процесса над ведьмой. Вы же знаете. Ваш дядя выстроил в Кайсуре систему правосудия таким образом, чтобы не один колдун не мог от неё увернуться. Я вижу по глазам Вика — у него есть возражения. И другие вопросы. И вообще он уверен, что в его силах все разрешить. — Милый, проще всего нам сейчас добраться до твоего дяди, — я умоляюще заглядываю ему в лицо, — мы можем спокойно идти через Тан-Бьерн, у меня есть благословение от его покровительницы. Расколдуем твоего дядю — и он просто подтвердит, что я его не проклинала. Расскажет на какую это гадость он наткнулся, что она его в камень превратила. И все, вопросов ко мне у его советников не будет, а деревенских пусть сам перевоспитывает. — И потом, мой мах, разве не вы три года как пытаетесь подбить дядю пойти походом в Тан-Бьерн? — подначивающим тоном заметил Хавидж. Брови его все еще были напряжены — мой план ему не нравился, но судя по всему он решил не спорить, — отличная возможность для вас исследовать этот лес. Этот аргумент оказался решающим. Вик кивнул, и в его золотых глазищах заплясали искорки задорного предвкушения. — А как же наш домик? — тихо-тихо спросила Гелла, поглаживая тонкими пальцами рассохшуюся столешницу, — мы что так его бросим? И те вещи, что нам тетя Хвара дала? Я с сожалением окинула взглядом лесную сторожку. За несколько дней домик немножко ожил, и кажется даже — просветлел. В углах еще лежали неразобранные узлы с вещами — моими и подаренными щедрой хозяйкой кукушкинского трактира. Бросать все конечно было жалко — тем более что я понимала, что вероятнее всего, из избушки вытащат все что понравится, а остальное — просто испортят и сожгут. Но все-таки… Я не хотела представлять, как жестока может оказаться разгневанная толпа деревенских дураков, пришедших мстить уделавших их накануне ведьме. Вика-то скорей всего не тронут, Видж его будет защищать до последнего вздоха. Но Гелла и Лелея — маленькие полукровки, не признанные ни своими, ни чужими, отвергнутые и местными людьми, и нагами. Жизни и здоровье моей маленькой компашки мне были сильно дороже чем какая-то бытовая ерунда. — О, у меня есть идея, — Вик вдруг аж подпрыгнул, сияя, словно солнце задел макушкой, — я знаю как дом защитить. — И как же? — я прищурилась, — у нас если что много времени нет. — О-о-о, — Вик расцвел широченной улыбкой, — не бойся, мам. Я быстро. Я вам всем сейчас такое покажу-у-у…. ---------- Глава 26. Таланты - в юности ищите Глава 26. Таланты - в юности ищите Вику понадобились только короткий ножичек, пара капель крови и горсть углей из печки. Угли он рассыпал по углам дома, на каждый капнул кровью, затем выскочил из избушки и забегал вокруг неё, то тут, то там подсекая ножом корни трав у самой земли. Запихивал под корни те же угольки, прихватывал в воздухе невидимые мне нити. — Вы понимаете, что он делает? — вполголоса спросил Хавидж, из-за моего плеча. Понимаю ли я? Нет, я не понимаю. Ничего, кроме того, что Вик определенно знает, что он делает. Ни с чем не перепутать эту твердую руку, абсолютно уверенного в своих чарах ведьмака. Это не я, нашаривающая каждое слово, каждый жест чары в темноте собственной головушки, ведомая только интуицией. Вик обегает дом раз семь, не меньше, переплетая одному только ему видимую нить чары в кокон. Останавливается у дверей, смотрит на чару, как художник на картину — испытующе и задумчиво — все ли штрихи на нужных местах лежат, а потом — разводит руки в стороны и хлопает в ладоши над головой. Честно говоря, даже пять лет спустя я не скажу, что хоть когда-нибудь хоть какие-то чары пугали меня сильнее, чем то светопредставление что устроил нам в эту минуту Вик. Черная спираль темных облаков скручивается над домом быстрее, чем Вик успевает от него отойти. А потом — из черной тьмы над сторожкой лесника бьет в голову конька на скате крыши черная молния. И вспыхивает огонь, темный, страшный, сразу везде, накрывая весь дом сразу жутким черным покрывалом. Гелла и Лель напуганно взвизгивают. Первая — взволнованно цепляется в мой подол, вторая — пытается прятаться за плечо Виджа, на спине которого она устроилась. В какой-то момент я понимаю, что огня столь много, что я даже Вика не вижу за его языками. А потом — самый высокий столп огня, что пляшет по траве делает шаг ко мне, опаляя жаром лицо и взмахивает во все стороны… руками… Хотя кажется — язками огня, будто крыльями. — Здорово, да? — Вик встряхивается и черный огонь облетает с него, как будто лепестки траурных цветов, — только дяде не говори, что я так умею. — Дяде? — я повторяю это ошалело, пытаясь осмыслить увиденное. Я видела огонь — это полбеды. Но я явственно чувствовала ядовитый запах дыма, в груди уже из-за него отчетливо щипало. И больше того, я даже чувствовала жар этого огня, когда Вик ко мне шагнул. Мое сердце до сих пор находилось в ужасе и оторопи, не успев даже осознать что я увидела. Но при этом я видела и чистую, абсолютно нетронутую ожогом его кожу — и понимала, что это все иллюзия. Наведенная колдовством, искусная и сложная — но все-таки иллюзия. — Может быть и стоит ему сказать, — бормочет Хавидж под нос, но я его слышу, — может знай генерал и великий радж о силе мороков его высочества — не третировали бы почем зря его личную стражу, когда мой мах сбегает с занятий. И ведь с каждым годом они становятся все плотнее, все долговечнее. Истинный морок — обманка для всех органов чувств. Сложная и продуманная система чар, которая не обязана оставаться статичной. А я все приглядывалась, ходила вокруг да около, пытаясь понять, в чем истинная сила моего сына — а все оказывается у меня под носом лежало. И сверкало. — Ты — молодчина, милый, — я даже головой покачиваю, произнося эту похвалу, — сама не знаю, как ты этому научился, как придумал — но выглядит это как настоящий магический огонь. Можно подумать, что я тут пыталась колдовать и чара из под контроля вышла. Или что сбежала и дом подожгла перед этим. — Он еще и на кровь зачарован, — Вик просто лучится самодовольством, — только ты и я можем огня не бояться, другие даже подойти не смогут. — Долго продержится? — Пару дней, наверное, — Вик бросает задумчивый взгляд на пылающий дом, — думаю, мы успеем за это время дядю расколдовать. — Будем на это надеяться, — киваю я, а затем поднимаю с травы свою сумку, — а теперь давайте уже уйдем в лес поглубже. А то как-то я себя неуютно здесь чувствую. Мы заходим в лес — и уже по детям видно, как по разному они воспринимают нашу прогулку. Гелла вроде держит меня за руку, но при этом — я вижу, что впервые с момента нашего знакомства у девочки расслабляются плечи и она перестает смотреть на мир исподлобья, будто ожидая удара. Она если не знает, то как минимум чувствует этот лес местом своей силы и безопасности. И даже мрачное ворчание Хавиджа не заставило её бояться. Лелея — она напротив — даже сидя на спине у крепкого и рослого мужчины, озирается и смотрит на возвышающиеся над нашими головами вековые верезы и сосны с опаской. Как будто чувствует тысячу голодных глазок устремленных на нас с высоких ветвей да из густой листвы — хотя, кто её, эмпатку, знает. Может и вправду чувствует. Вик — шагает вперед, то и дело норовит обогнать возглавляющего наш отряд Хавиджа, которому я безоговорочно уступаю вопрос ориентирования на местности. Карту он смотрел, точку назначения знает, значит — как минимум будет чесать в нужную сторону. А моя задача смотреть, чтоб деточки не разлетелесь по Тан-Бьерну как стайка любопытных фей. Ну, как смотреть…. Я такая вся из себя глазастая, далеко не сразу замечаю, что являюсь не замыкающей участницей нашей вереницы.Следом за мной хвостатой бесшумной тенью трусит маленький волколак. — А ты куда? Не домой разве? — спрашиваю я у маленького волколака. Тот мотает лохматой головой. — Не. Бабушка сказала мне в деревне не казаться. Вдруг кто заметит по дороге. Поймут, что это мы вас предупредили. Могут и дом поджечь за то что с ведьмой водимся. — А что, твоя пропажа никого не удивит? — подозрительно спрашивает Хавидж. — Не, не, — Левко ехидно хмыкает, и встряхивается, как восторженная псина, — у меня позавчерась внезапный оборот случился. Нашим в таком случае в лесу сидеть положено. Правда, бабушка меня в Тан-Бьерн одного не пускает. В подвале прячет. У нас там лежбище такое, у-у-у…. Интересно. Законы регулирующие поведение волколаков разнятся не то что от страны к стране, но от деревни к деревне. Где старосте шибанет дурь под хвост — там каждый обернувшийся все время оборота волколак вынужден собирать в лесу клещей на хвост. И клещей — это в лучшем случае, если в лесу нет упыриной ямы какой-нибудь, тогда уровень проблем у оборотня, человека ровно на половину сути, резко возрастает. И ладно взрослые — эти обороты контролируют, циклы свои знают, волков внутренних с запасом в стаях выгуливают. А вот такие вот молодые, как Левко — которые только-только входили в стадию созревания и знакомились со второй своей ипостасью — далеко не всегда совпадали своими внезапными оборотами с другими членами своей стаи. Им в лес бы лучше в одиночку не соваться, но против принятых на уровне закона волеизъявлений особо переть не было возможности. Но я считала так чудят только люди. Из вполне объяснимого страха перед хищником Разве наги с их двумя ипостасями, не должны бы понимать своих братьев по сути? — Разве генерал Аррасит, наместник этих земель — явно знающий о небезопасности Тан-Бьерна — не должен идти навстречу своим же, по сути — почти нелюдям? — это уже я говорю вслух, — Уже бежавшим в земли Махавира от гонений и притеснений. — Мы для нагов слишком нелюди, — судя по тому, как уверенно отвечает Левко, в его семье эта мысль произносилась не единожды, — мы ж двуногие шесть дней из семи. Ихние амулеты аратистовые нам также глаза режут, как и ведьмам. Да и вообще… Нам же в землях Кайсурских, только в Кукушках и позволено селиться, где нагов нет, только людь да полукровки всякие. В те ж Черные Камни никто не пойдет дом покупать — прошлой зимой одного такого дерзкого кнутом на площади угощали. Чем дальше в лес — тем больше у меня вопросов. Причем про лес — это на самом деле внезапно не шутка. Я смотрю вперед — вижу Виджа, который — то ли не слышит, о чем мы с маленьким волчонком тут болтам, то ли просто решает не вписываться в беседу. Если он думает — что так уйдет от моих вопросов — ха-ха-ха, какой он все-таки наивный. Хотя чем больше я вникаю в положение дел в Махавире — тем больше у меня вопросов не к рядовым гражданам. В сердце тянущей болью отдается вопрос — как Аджит такое допускает. Он не любит ведьм — я это знаю. Это разумеется личное, но кто запретит раджу целого нелюдского народа нелюбить тех, кто веками не считал нагов за разумных существ и истреблял их наравне с хищными ламиями и другими тварями. Да еще и я — взяла и разбила ему сердце в свое время. Но ведь это он открыл свои земли для всех, кто так же подвергался гонениям. Почему же сын раджа в свои двенадцать лет в Тан-Бьерн не допускался ни разу, а маленькие волколаки из местной деревушки нигде кроме местных болот свои обороты переносить не должны были? Как-то это не очень гостепреимно — так обращаться с теми, кого ты обещал спрятать от преследований… Я заранее знала, что не имею права на такие вопросы. И намеревалась задать их во чтобы-то ни стало, потому что вообще-то именно лояльность Аджита к полукровкам и имела значение, когда я отдавала ему Вика. Быть ведьмаком-полукровкой в стране, где колдовство запрещено — это в целом очень своеобразная история. И я понятия не имею, как Аджит желал её урегулировать. Возможно — в нужное время отправил бы Вика в чародейское обучение, подготовив за это время почву политическую. Но это были только мои домыслы, подобных планов он при мне не озвучивал. И желала ли я, чтобы мой сын видел подобную несправедливость к тем, кто как и он, мог быть человеком столько, сколько душе было угодно? Нет, разумеется нет! На моем идеально светлом внутреннем постаменте мудрого, справедливого, идеального правителя, Сапфирового Змея Аджита Махавирского впервые появились первые трещинки сомнений. Мне хочется идти быстро, быстрее, лучше - просто лететь, чтобы как можно дальше оказаться от идущих по мою душу инквизиторов. И в этом мы с Виджем едины — поэтому топаем вперед не взирая на хныканье девчонок, пыхтение Вика и на урчание собственных желудков. Я успела сделать бутерброды для детей, и распихала их по всем карманам собственной сумки. Сама на себе решила сэкономить, да Хавидж свои права на бутерброды не заявил. Пришлось предложить. Он отшутился, что с тяжелым желудком идти нелегко. Хотя я примерно понимала, что несущий двойную нагрузку наг, который еще и долгое время не снимает змеиный обруч и не меняет ипостась от голода уже должен был начать звереть. Каркуша нагнал нас, вместе с сумерками. Ворон буквально свалился мне на плечо, как лесная кликуша и нагло каркнул в самое ухо. Я смахнула его пернатую задницу с собственного плеча, не испугавшись даже царапин оставленных острыми когтями. — Ну и чего ты скажешь мне, пернатый? — спросила, после того как откликнула Виджа, — пошли они по нашим следам? Далеко ли мы оторвались? — Чего тр-р-репаться, сама смотри, — ворон заложил вираж вокруг меня, а потом клопнул крыльями перед моим лицом. Поспорить готова — в этой демонстративной наглости никакой магической необходимости не было, а вот необходимость довести меня до белого каления у этого ворона стояла первостепенной задачей. Впрочем, чара свое дело сделала, у меня будто мир дымкой подернулся, и я увидела свой домик, пылающий черным огнем, будто бы сама сидела птицей на высокой ветке над землей. Увидела три дюжины мужиков с факелами и вилами суетящимися вокруг него. Орущих что-то гневное и неразборчивое. И с полдюжины нагов, держащихся поодаль — тоже увидала. Как своими ушами услышала приглушенный и раздраженный голос одного из них. — Ушла, курва, и сосунков своих с собой увела. Еще дом, в который её наместник пустил запалила. И что, скажите, нам надо верить тем дуракам, которые говорят, что она непричастна к той порче, что на брата раджева навели? — Да кого мы там должны были слушать? Замороченных из свиты махараджа? Племянницу учителя, которая без году неделя в Кайсуре живет? Ведьма хочет украсть нашего махараджа, сердце и кровь его на ритуалы свои гнусные пустить — это и без гаданий понятно. Шутка ли — Сапфировый Змей, да еще и не в полной силе. Такого заморочить легко, не то что великого раджа, а сил в нем много. — Она и другую мелкоту собирает, говорят, — задумчиво проговорил первый, и я пожалела, что не могу приглядеться, чтобы запомнить его лицо, — говорят, с девчонкой её в Кукушках видели. И вторую — мелкую колдовку она уже оттуда забрала. — Ведьмовское отродье нам не столь интересно, — перебил его второй, — нужно вернуть махараджа, и дождаться раджевых чародеев. Когда говоришь, привезут ярчуков? —Утром, — вклинился в разговор сухой третий голос, и я аж вздрогнула, потому что узнала его, — можете не волноваться, господа, мои питомцы не дадут вашей ведьме уйти. Спешить нет смысла. Я это отродье хорошо знаю — до полнолуния она никаких жертвенных ритуалов над детьми провести не сможет. Я встряхнула головой, силясь разорвать намороченную связь — не получилось, но Каркуша понял все сам и сдернул с меня чару. Отлетел подальше, на пень уселся, довольный — как демон после оргии. Любит, все таки этот поганец мне дурные вести на хвосте приносить. К другим гонцам ревнует. — Что-то случилось? — Гелла встревоженно вытаращилась на меня, будто могла услышать как тревожно пляшет мое сердце. Будто знала, что самые неприятные новости касаются именно её. — Случилось, — кивнула я, глядя больше на Хавиджа, чем на детей, — кажется, у меня мозоль на пятке лопнула. Надо передохнуть. Давайте на ночлег устроимся. ---------- Глава 27. Слово держи в любое время. Глава 27. Слово держи в любое время. Усталость на самом деле звенела уже в висках. Мы ведь неслись почти весь световой день, настолько быстро, насколько позволяли скорости пеших детей. Нужно отдать им должное — за все наше путешествие ни Гелла, ни Вик, ни Лелея даже не пискнули ничего про усталость. Но каково же было им, если уж у меня ноги отваливались так, что я просто бросаю сумку под первый попавшийся высокий ствол и усаживаюсь на неё, вытянув ноги и прислонив к шершавому стволу спину. Через пять минут надо будет подниматься, идти с Виджем за хворостом, варить ужин для четверых оголодавших детей и двоих взрослых, и рассказывать нагу про нашу новую проблему, и пытаться что-то придумать, хотя заранее известно что решения нашей проблеме нет. Нет, стоп… Пять минут тишины. Отдыха. Абсолютной волшебной тишины… Рядом приземляется Вик. Прислоняется к тому же дереву спиной, опускает затылок на мое плечо. Мне теплеет. Одновременно с этим тишу тихое пыхтение рядышком. Приоткрываю глаз — вижу грустную мордашку Геллы, которая почему-то завистиливо смотрит на Вика. Я не знаю о чем она думает, но кажется — ощущаю это тоскливое бессилие малышки. Ей тоже хочется ласки, но она считает что не может вести себя как Вик? Ну конечно, Рада, что за каша у тебя в голове? Вик — родной твой сын, а Гелла — сиротка под опекой. Да еще и забитая, недоласканная, пуганная. Сколько раз её родной отец отталкивал, чего её ждать от посторонней тетки? Маню девочку к себе. — Эй, а ты чего стоишь там, золотко? У меня второй бочок мерзнет, между прочим! У неё так радостно вспыхивают глаза. И она так быстро торопится забиться мне под крыло — что я не могу удержаться и обнимаю ее свободной рукой. Гляжу на Лелею с усталой улыбкой. — А тебе обнимашек насыпать не надо? У меня если что колени свободны. Девочка фыркает и мотает головой. Пытается что-то сказать и досадливо кривится когда изо рта не вырывается ни звука. Переступает с ноги на ногу и вопросительно смотрит на меня. Хочет пройтись? В отличие от остальных — Лелея весь день провела на плечах Хавиджа и устала совсем по другому — от неподвижности. Я внимательно разглядываю её — бледность хоть и сохранилась, но перестала быть такой характерно смертельной и на щечках даже наметилась неуверенная тень румянца. Киваю. — Только не уходи далеко, ладно? — А еще можешь дяде Хавиджу помочь хворост собрать, — добавляет бодро наг, и я тяжело вздыхаю, понимая, что морально не готова вставать и присоединяться к этому действу. — Сидите, госпожа Отрада, — хмыкает мужчина, поправляя на лбу змеиный обруч. Я приглядываюсь и вижу темные следы под бронзовым ободом. Сколько Видж уже в человеческой форме? Он ведь не полукровка, он чистокровный наг, еще и из какого-то знатного рода. Такие не ходят по несколько дней человеческими ногами, ведь это их ослабляется. Но хвост нага знатно наследил бы на нежных мхах Тан-Бьерна, и потому Видж отказался снимать обруч в самом начале нашей незапланированной “прогулки”. Наг ловит мой взгляд, и коротко покачивает подбородком. Судя по всему я свои мысли у себя на лбу крупными буквами прописала. — Позже поговорим, — произношу одними губами и Видж кивает, а потом широко улыбается Лелее. Они ходят вокруг нас, собирают обломки коряг и толстые ветки для костра. Хавидж умудряется даже затеять с девочкой игру, кто больше соберет грибов на найденном ими пне. Судя по тому что Лель с гордым видом притаскивает к нам целый подол тонконогих топят — он ей еще и поддается. — А ты любишь детей, — задумчиво произношу я, наблюдая как Видж выстраивает из хвороста шалашик, и показывает Лелее, как поджечь забитую внутрь бересту с помощью кремня и огнива, — возможно, уже пора оставить службу при дворе и порадовать родителей наследниками? Я ожидаю чего угодно — что он засмеется, или может отговорится какой-нибудь формальной ерундой — только надеялась, что наконец смогу хоть как-то преодолеть ту дистанцию, которую он между нами упрямо сохранял. Ведь не один раз уже говорила, чтобы прекращал именовать меня госпожой, разрешала даже пользоваться сокращенным именем. Но он же так откровенно замолкает, будто и не трепался сейчас так открыто с Лелеей, рассказывая какую-то уморительную байку из кадетских лет. И бросает на меня такой тяжелый, непонятный взгляд, что я аж язык прикусываю. Кажется, на больную мозоль наступила! — Ладно, ладно. Отставить неуставную болтовню, поняла, не дура, — ворчу себе под нос и таки вытаскиваю из-под пятой точки сумку. В конце концов — грибы для каши себя сами не разберут и не порежут. Ужин исчезает — мы на него и полюбоваться не успеваем. Если бы у котелка были инстинкт самосохранения — он бы начал отращивать ноги прямо сейчас, дабы не дожидаться пока от простых голодных взглядов мы решим перейти к нападению на его блестящую персону. Детям расстелили одеяла, уложили рядышком. Девчонки сначала смотрели друг на друга с опаской, но уснули в обнимку. Левко всем видом показывал, что ему никакие одеяла не нужны, но когда Вик пожаловался на холод — с отчетливым удовольствием забрался к нему под бок. Мы с Виджем и Каркушей остались сидеть у костра — дожидаясь пока дети заснут покрепче, чтобы провести короткое совещание. Ночь оказывается неожиданно зябкой, и я к своему стыду оказываюсь вынуждена сражаться с собственными челюстями, чтобы детей не перебудить их вдумчивым перестуком. Теплая тяжелая ткань падает на мои плечи так резко и неожиданно, я аж подскакиваю – будто кто-то меня по спине с размаху огрел. Возможно, у меня бы даже получилось засадить подкравшемуся мне со спины мужику локтем по печени. Но, рефлексы у Хавиджа на высоте и уже сообразив, что это он так своеобразно передал мне его собственный плащ – мне даже отомстить не удается. Пару минут мы беззвучно скачем по поляне – я пытаюсь стукнуть этого паршивца, он – виртуозно уворачивается от моих затрещин. Впрочем – надолго меня не хватает. И возмущенная в лучших чувствах я снова усаживаюсь под дерево, на собственную сумку, закутываясь в неожиданно уютный плащ поплотнее. - Эй, я думал – вы спасибо скажете, госпожа ведьма, - Хавидж усаживается на землю, рядом со мной, так близко – локтем меня шутливо подталкивает, - правду говорят, что ли, что ведьмы своей душой черны и неблагодарны? Я абсолютно не сомневаюсь, что у нагов действительно в ходу какая-нибудь брошюрка с тысячей примеров изобличающих коварных злодеев из ведьмовских ковенов. Но глаза у Виджа так откровенно смеются, что я не удерживаюсь и все-таки пихаю его локтем в отместку. Отнюдь не так нежно, как сделал это он. - И даже еще чернее, - скалю зубы в зловещей улыбке, но не выдерживаю, и фыркаю, крепче переплетая руки на груди. Мы еще молчим, вслушиваясь в сон детей – сонное ворчание волчонка, беспокойные вздохи Геллы, беззвучные вздрагивания Лелеи. Как же я хотела бы помочь этим детям получше… Не заставлять их ночевать ни в разваливающейся сторожке, ни под открытым небом. Не тащить их бегом сквозь волшебный лес, не подвергать такой сомнительной перспективе, как стать охотничьей целью ярчуков… - Насколько плохи наши дела? – Хавидж спрашивает это негромко, но мне кажется – он об этом кричит, и я лихорадочно машу Каркуше, чтобы он подлетел поближе. Не заговариваю нарочно, подцепляя внутри слабо теплящуюся искру магии и ощущая внутренним взором настойчивый контроль фамильяра переплетая его в чару тайны, накрывая ею всех детей разом. Впрочем, проверить её действие я смогу только по факту предъявления мне неудобных вопросов. Остается только надеяться, что получившееся колдовство сработало ровно так, как мне надо – и не зря меня тут же накрывает тяжкой слабостью, аж руки начинают мелко трястись. Видж наблюдает за мной так вдумчиво, будто в прицел арбалета разглядывает. Но когда я заставляю себя развернуть плечи – выжидающе поднимает бровь, показывая, что все еще ждет от меня ответа. - Мы оторвались, - говорю, постепенно собираясь с силами, - по горячим следам за нами никто в Тан-Бьерн не бросился, как мы и рассчитывали. - Я не удивлен, - Видж коротко кивает, - чем я удивлен, так это тем, что мы до заката дожили, и при этом нами еще никто не поужинал. Скорее советники наместника решат обратиться к чародеям Веренделле, чем сунутся в этот лес. - Они знают, что Вик с нами, - я покачиваю головой и стараясь не выпускать наружу панику, обрисовываю, какие именно вести принес нам на своих темных крыльях мой фамильяр. - Нет, нет, они не могут этого знать, - Видж покачивает головой с крайне озадаченным выражением лица, - знай они, что махарадж с нами – любое промедление его розысков можно было бы счесть за измену. Скорей всего, его исчезновение просто пытаются свалить на вас, госпожа Отрада. Но даже подозрения не объясняют, почему вдруг нам решили дать эту фору. И куда в таком случае подевались кайсурские ярчуки? Зачем им вдруг понадобились чьи-то? Я содрогаюсь, от одного только упоминания надвигающейся на нас проблемы. И нет, это не было вызвано одним только напоминанием о высоких, длинноногих, абсолютно черных собаках, которых выделяли из тьмы лишь только белые пятна шерсти вокруг глаз. Внешняя жутковатость ярчуков могла напугать детей, но меня на данный момент тревожило только то, что я точно знала – за те триста лет, что минули с момента рождения первого ярчука у демонов-селекционеров, не было найдено ни одного способа обмануть этих прирожденных охотников на ведьм. Они были в два раза выносливее обычных охотничьих собак, превосходно видели ночью, и встав на след одной жертвы – не теряли его до завершения охоты. Их нельзя было обмануть, пройдясь по ручью, потому что они шли не по запаху тела, а по аромату магии, уникальной у каждого её носителя, как рисунок на кончиках пальцев. А еще ярчуков не брали не проклятия, ни заклинания, ни обманывающие чары. Больше того, любая адресованная в их адрес волшба только наполняла их силой. И вставший на след колдуна ярчук мог преследовать его годами, хотя обычно – настигал за считанные часы. - Дур-рни потому что! – нахально перебивает мои мысли Каркуша, лишний раз подтверждая, что никакого уважения к границам моего разума он не проявлял, и не собирается. - Дурни? – переспрашиваю я устало, даже не пытаясь преисполниться надеждой, - хочешь сказать, что у тебя есть решение для нашего спасения? - Как знать, как знать, кар-р, - ворон так преисполнен самодовольства – аж на пеньке подскакивает, - может быть и не только. ---------- Глава 28. Сделка без торга - время на ветер Глава 28. Сделка без торга - время на ветер Я чую подвох. Или может быть, мне мерещится? Я никогда не доверяла полностью своему фамильяру – уж больно легко при нашем первом знакомстве поглощал черномагические проклятия. Светлые духи так не умеют. Но светлые духи и не спасали мою шкуру три раза за месяц. А этот ворон – спасал. Скоро уже будет тридцать три раза по три спасения, если считать внимательно. И все же – я чую подвох. В этих долгих, едких минутах ускользающих сквозь пальцы, которые этот паршивец пернатый выжидает, давая мне совсем заждаться его ответа. - Не вер-ришь мне, чар-роплетка? – Каркуша ехидно перескочил с ноги на ногу, - зр-ря не вер-ришь. Р-разве подводил я тебя? Хоть р-раз? У меня было, что предъявить моему фамильяру – он был на редкость вредной персоной, никогда не говорил ничего напрямую, часто пропадал без предупреждения, но в чем я не могла его обвинить – так это в ненадежности. Это он относил письмо Вика Аджиту, когда в этом была нужда и принес защиту с разрешением на колдовство. Это он помог мне с последним ритуалом над Лелеей. Это он сам предложил заняться сокрытием наших следов от идущих по нашу душу охотников на ведьм. И ведь спрятал, так хорошо, что наги и явившиеся с ними люди в лес даже не сунулись. Выиграл нам время. Да и связь хозяина и фамильяра, скрепленная магическим контрактом, не позволяла ему меня обманывать. - Что ты предлагаешь, - спросила, ловя себя на том, что тереблю серебряную пряжку на ремне, которым Видж плащ под горлом затягивал, - ни один человеческий колдун еще вслух не объявлял, что знает способ уйти от ярчуков. - С демонами связываться тр-русят, - Каркуша ехидно распушил хвост, - а может и впр-рямь дур-рни в ваших ковенах сидят, неопер-ренные. Яр-рчуки по теням идут. Не по видной тени, а по тайной. Та, что силу колдуна хранит. А если мы с тобой тенями поменяемся? И я с твоей тенью в другую сторону улечу? Если бы да кабы… Еще б мне знать, что это сработает. Но обмен тенями – это настолько непопулярное заклинание, не ведьмовское – у этих магия всей семьи в пользовании, чародейское – когда чародеи по необходимости делились с другим толикой своего дара. Но то толикой. Чтобы обмануть ярчука, нужно обменяться тенями полностью. Такие ритуалы за три тысячелетия магической истории практиковались меньше трех раз. И у того были свои причины. Не говоря уже о других нюансах. - Бред, - я встряхнула головой, - тенями обменяться может только один колдун с другим. А как я тенью поменяюсь с духом? Ты что ли заигрался в ворону, дружок? Забыл, как бесплотной сущностью дрых в лесах под Махавиром? - Др-рых, др-рых, да пр-роснулся, - ворон явно недоволен моими возражениями, - ты р-разбудила, чар-роплетка. Что думаешь, редко ведуны по моим лесам шлялись, да кровью во все стороны плескали? - Да уж вряд ли каждый день, - огрызаюсь я, хотя и понимаю, что спорить на эту тему с вороном бесполезно. Я помнила лес, в котором он спал. Не простой лес – заповедный. В нем стояли тайные эльфийские стелы, о назначении которых эти вечноживущие проходимцы человечеству не говорили ни слова. Но любопытные ведьмы и чародей не могли удержаться, чтобы не исследовать эти самые обелиски. И подтвердили опытным путем, что магия вблизи одного такого камушка работает чуть не вполовину эффективнее. А заклинание сотворенное в кольце изящных белых исполинов умножало свою силу пропорционально числу возвышающихся громадин вокруг колдуна. Да что уж там, я ведь жила рядом с тем лесом. Елагины жили рядом с тем лесом! До тех самых пор, пока Махавир аким-то заковыристым дипломатическим эдиктом не выторговал нашу провинцию у Варосса в обмен на ненужную им Долину Озерных Ветров. Согласно официальной версии – это был акт возвращения исконных земель с обеих сторон. Я же подозревала, что таким образом Аджит, после нашего разрыва, просто пытался забрать у меня возможность бродить без него по тем местам, которые до того считались нашими. Ну или он просто решил выдворить мой ковен подальше от себя – и очень их раздосадовал, будем честны. Конечно, мое семейство удержало хорошую мину, и демонстративно перенесло свой ковенный камень аж в столицу Варосса, на каждом перекрестке рассказывая, что жить по соседству с нагами ведьмовскому ковену претило и будет претить. Но в семейном кругу Елагиных верховного раджа Махавира поносить после того переезда стали гораздо сильнее. Никто не хотел произносить, что в силе ковен потерял как минимум треть былой мощи, только из-за того, что волшебных эльфийских камушков на землях рядом с ковенным камнем больше не стояло. - Бр-родили там дур-рни всякие, - Каркуше явно надоело ждать, когда я сподоблюсь на достойный ответ, - но р-разбудила ты. Твоя кр-ровь. Ты не так пр-роста, как про себя думаешь. И меня за простака не дер-ржи. Если сказал, что могу пр-ринять твою тень, а ты – мою, значит – знаю это. - Принять то мою тень ты сможешь. А не сожрать её под силу ли тебе, пернатый? – меланхолично уточнила я. Вариант мне не нравился. Даже если бы я не припоминала нюансы этой магической практики. А я припоминала, почему-то! Да и ворон так многозначительно молчал, явно не желая мне врать. Хозяин тени - хозяин тела. И ни одну из трех своих теней нельзя отдавать кому-то полностью, ведь любая из них является тайной дверью сущности. И, если я не могу считаться даже учеником мастера теней, то мой фамильяр еще даст пару уроков тому мастеру. И вполне способен оккупировать мое физическое тело, без каких либо магических последствий. А отдавать пришлось бы все три тени разом, потому что иначе ярчуков не обманешь. - Неужто, ты надеялся, что я соглашусь вслепую? – я прищуриваюсь, стремясь заглянуть в глубину черных непроницаемых глаз фамильяра, - я хоть и срезанная, но все же не дура набитая. - Как знать, как знать, - Каркуша взлетает с пня прежде, чем я попадаю в него сапогом, - ср-резанная ведьма колдовать не должна. А ты колдуешь, чар-роплетка. Так значит дур-ра? Второй сапог-таки задевает поганца по пернатому заду. Хавидж за моим плечом с невозмутимым видом встает, и идет доставать собственную обувку из кустов. Будто это норма вещей – расшвыриваться чужими сапогами, без зазрения совести. Мне становится немножко совестно. Но мои ноги после босого забега по лесу только-только в ботинках пригрелись! - Контр-ракт я тебе пр-редлагаю, контр-ракт, - сварливо бросает ворон, выждав долгую паузу и дав мне пометаться в панике по внутренним стенкам собственного черепа. Потому что собственного решения проблемы ярчуков в моей голове не появлялось. - А может, все-таки какой-нибудь другой способ предложишь? Без таких тонких магических воздействий? – вздыхаю тоскливо, - мы ведь с тобой, еще по предыдущему контракту не рассчитались. Я должна найти твое имя. И время у меня заканчивается. Что я еще могу тебе предложить? - Шкур-ру, шкур-ру, шкур-ру, - Каркуша рявкает так громко, что я встревоженно кошусь на детей. Не проснулись. Все-таки чара работает как надо – и наши недетские разговоры не доходят до любопытных ушей. Видж так громко покашливает – я аж вздрагиваю. Ловлю его встревоженный взгляд и даже фыркаю. Наг выглядит таким напуганным, будто мальчишка передо мной сидит, а не капитан гвардии раджа. Можно подумать, я выгляжу такой безголовой, что меня осаживать надо от глупостей. - Моя шкура мне самой еще пригодится, я думаю, - произношу буднично. - Увер-рена? Яр-рчукам на ужин, думаешь, сгодишься? – ехидствует Каркуша, но заметив, что я снова нашариваю сапог – решает не тянуть время, - Ты законы знать должна, чар-роплетка. В тень войти может только тот, у кого тело есть. В ком сер-рдце живое бьется. Я – весь тень, ни кр-рови, ни сер-рдца. Сколько б фор-рму не менял – собой не стану. - Станешь, если я дам тебе имя, - киваю. Этот базис я помню. Имя - это инструмент. Через имена привязывали духи умерших, делая их семейными хранителями и советниками. - Мне не нужно даденое. Нужно свое. Ты мне его вер-рнешь! – ворон нетерпеливо взлетает и облетает меня кругом. - Да-да, помню, что это для тебя принципиально. Но все еще не понимаю, чего ты от меня хочешь. За прошедшее в Ахаридже лето я пару раз пыталась предложить ворону обойтись любым понравившимся ему именем. Ну, в отсутствии магических сил и духов-хранителей, к которым можно было обратиться за советом – мне казалось это единственным решением имеющейся проблемы. Впрочем, ворону на мои выкрутасы было всегда до моего места. Он так красноречиво на меня всегда смотрел – становилось ясно, что попало, его не интересует. Я бы заподозрила, что он хочет поглотить мою сущность в качестве награды за защиту Вика от покушения. Но будь дело так – разве был ему прок ждать столько месяцев? - Пер-рвая тень – дверь в тело, - раздраженно, как маленькой сообщает мне ворон, - втор-рая – в чару сердца, твой исток, третья тень – это память, чар-роплетка. В ней можно все найти, что не держится в искре духа. И имя тоже. Мое имя. Нырнешь в неё и вер-рнешь имя мне до рассвета. И тогда твоя шкура останется пр-ри тебе. Я твою тень заберу, ярчуков по ней уведу, на закате отпущу, все по честному. Но я смогу это сделать, только если ты вернешь мне имя. А не вернешь ты имя мое – так значит по старому контракту рассчитаемся. И я тебя сожру, чар-роплетка, раз уж больше с тебя взять нечего. В этот раз тишина длится настолько долго – Видж только с третьего раза до меня докашливается. - Вы это обдумываете? – хмуро спрашивает он, - серьезно? Может об пень поганца и на щи? И вся недолга! Я скептически покачиваю головой. - Из темных духов суп не сваришь. Разве что яд какой, - фыркаю, постукивая пальцами по колену, - да и не поймаешь ты его, это ж не рябчик, в силок не полезет. Хавидж вызывающе приосанивается, будто желая со мной поспорить, но я перебиваю его коротким покачиванием головы. Снова упираюсь взглядом в ворона. - Если ты предлагаешь мне такие сделки, фамильяр, то я хочу чтобы ты ответил мне еще на пару вопросов. Точнее на один. Ты уверен, что это мне по силам? Каркуша молчит. Глядит на меня, в своей излюбленной манере крутя башкой, будто бы решая, с какого глаза мои магические возможности выглядят менее жалко. - Отвечай, - произношу сухо, - отвечай сейчас, или больше не смей предлагать мне эту дорогу. Я не позволю тратить время, принадлежащее моим детям. Им оно гораздо нужнее. Сама не заметила, почему с моих губ сорвалась именно эта фраза – со словами «мои дети». А когда заметила, не смогла этому даже удивиться. Потому что и правда – мои дети, дети под моей защитой, и какая разница, что родной из них мне только Вик? Да и живые родители Левко и Лелеи не мешали мне чувствовать ответственность за их жизни. - Я… Почти увер-рен, - медленно и через силу говорит ворон. Я чувствую с каким трудом ему удается это произнести. А еще я чувствую, что он не лжет. Значит – у меня действительно есть такая возможность. Он её видит. Но «почти»… - Что для тебя важнее? Вернуть имя или сожрать хозяйку? – деликатно забываю о том, что вопрос обещала всего один. Ворон же, припертый к стенке, смотрит на меня так пронзительно – мороз по коже идет. Уверена – поганец его и наводит, чтоб мне жизнь медом не казалось. - Че там жрать-то у тебя? Две кости да язык поганый? – сварливо интересуется он, и я фыркаю. Что ж, хотя бы его приоритеты понятны. Могу рассчитывать на то, что он не очень завысил мои мизерные шансы справиться с задачей. - Я согласна на договор, - произношу спокойно, зная что последует за этим. Хавидж бочком бочком подбиравшийся ко мне, напряженный как тетива лука – бросается вперед, стремясь схвасти меня в охапку и оттащить от Каркуши подальше. Вот ты и попался, милый. Не откуда капитану раджевой гвардии знать, что сделки с духами словами не закрепляются – к ним всегда прилагается кровавая мзда. Такие вещи знают только те, кто практикуют – или те, кто с ними водится. Наг очевидно хотел помешать заключению сделки – да только сам просчитался. Я иглу ведьмину еще перед ужином в карман сарафана переложила, и пока мы с Каркушей зубы заговаривали – да не друг дружке, а соглядатаю нашему настырному, я эту иглу из лоскута скрытой рукой и вытянула и произнося слова согласия, палец на кончик иглы уже накалывала. Возможно, он бы успел… На самом деле имел все шансы. Скорость, с которой он бросился ко мне — превосходила не то что скорость человека, ногами которого наг сейчас топтал землю, но и скорость нага — обычного нага разумеется. Только вот Каркуша чуял путь своей удачи вернее. И я знала, что он его чует, выбрасывая вперед руку с каплей крови на указательном пальце. Знала до того, как тугая петля зажатого в тиски времени сковала меня параличом. Меня – и нага, кем бы он ни был на самом деле. Ворон казалось – рисуется, до того неспешно он закладывал вираж вокруг меня, приземлялся на мою раскрытую ладонь, любовался на меня хитрющим левым глазом. - Не подведи меня, чар-роплетка, - требовательно каркнул он, а затем – не давая мне даже придумать достойный посыл, больно клюнул меня в палец, принимая мою кровь в оплату. А потом... А потом на мою голову обрушивается тьма. Абсолютная и непроглядная. ---------- Глава 29. В чужой шкуре сладко не бывает Глава 29. В чужой шкуре сладко не бывает Это оказывается так сложно – быть простой тенью. Ощущать как рвутся прочь от тебя частички тебя самого, твоей сущности, твоей жизни, твоей силы… Испытывать боль, каждое мгновение, когда это происходит. И в то же время – испытывать нестерпимую муку от того, что все твое существо жаждет принять постоянную форму. У него осталось так мало времени. Так мало возможности вернуть себе… Что? Стать кем-то, но кем? Я не сразу понимаю, что вот это мрачное будто накрытое покрывалом сумерек, практически непроглядной мглы, расцвеченное яркими пятнами чужой силы – мир, каким видит его Каркуша. Мне призодится сначала свыкнуться нестерпимой болью его бытия – и лишний раз ощутить как вздрагивает сердце. Есть в этом ощущении что-то знакомое. Но тень узнавания звучит так слабо, что только сосредоточившись на ней – я тут же её упускаю. - Соберись. У нас мало времени! Теперь я слышу голос фамильяра иначе. Не сварливым вороньим, а потусторонним, звонким, и исполненным такой муки – что моя осоловелость от нового состояния слетает, как будто скорлупа с расколотого ореха. Он где-то тут? Прежде чем я успеваю сообразить, что вероятно смотреть надо как-то иначе – картинка за вороньими зрачками приходит в движение. И слепит меня пестрыми яркими пятнами. Приглядевшись, я замечаю, что это не просто пятна, а ауры. Меня ослепили мои же дети, спящие под шерстяными Хвариными одеялами. Такие беззащитные, и такие сильные одновременно. Под кожей Геллы шевелятся тонкие яркие густо-зеленые нити силы. Блеклая светло-лиловая аура Лелеи потихоньку наполняется цветом и уже меньше походит цветом на линялую половую тряпку. Маленький волчонок Левко – темно-алый, хищный, держит ушки на макушке, вздрагивает во сне. На фоне остальных сильно выделяется аура Вика – светлая и переливающаяся разными цветами. - Может делом займемся? – ехидно звучит будто над самым ухом голос Каркуши, - мои силы не бесконечны, а без меня ты далеко в память не зайдешь, ты еще не готова. Будто желая показать мне весь предел моих возможностей он буквально разворачивает голову в другую сторону. И я вижу … Себя. Картина мягко говоря удивительная. Потому, что совершенно внезапно аура у меня вполне себе наполненная силой. Переливчато-синяя, с вкраплениями светло-лилового и густого- зеленых оттенков. Но тускнеет она действительно на глазах – по какой-то неведомой причине сила, предназначенная для этого ритуала исчерпывается выпивая мой неприкосновенный запас гораздо быстрее чем, мне бы хотелось. А значит... Времени и вправду мало. О всех делах подумаю потом. - Показывай, - то ли шепчу, то ли думаю – и мир за границей вороньих зрачков подергивается пеленой. - Если бы я знал, что… - его голос дрожит от напряжения и боли. - Начни с начала… - С начала чего… — я слышу в потустороннем голосе фамильяра такую человеческую растерянность, что понимаю — он не кривит душой. Потому что все это время я имела дело с тенью, у которой даже памяти о себе — только жалкие ошметки. — Покажи то, что ты помнишь, — это произношу я, но вопрос мне не принадлежит. Оказавшись внутри сущности фамильяра я четко чувствую это — этот тихий посторонний голос, который задает мне направление. И кажется — не в первый раз. Каркуше этот голос, звучащий в моем хорошо знаком. Интересно… Дух снова неровно всхлипывает, но все же этот плотная мгла, каким он видел мир на миг становится непроглядной, а позже — рассеивается, окуная меня в другую, более яркую, хорошо знакомую и — наполненную чужими ощущениями и мыслями картинку. *** Его разбудил запах крови и магии. Разбудил и потянул вперед. Потому что кровь – это всегда пища, продление мучительного существование, еще один день выигранный у наступающей смерти, а кровь наполненная магией… Вкусно! Сытно! Может быть, даже эта мучительная боль, что терзает его каждую секунду бытия, уймется хотя бы на час? На миг? Он знал, что с тех пор как поселился в этом лесу – в него перестали ходить колдуны. И вправду ведь – кто осмелиться сунуться в лес, если в нем пропадают даже опытные ведьмаки, специализирующиеся на уничтожении нечисти. Он мог бы собраться и сменить место жительства. Там снова была бы еда, снова перестал бы глодать этот невыносимый страх от того, что с ним будет, когда утечет последняя нить силы, на которой держится его существо – но где-то внутри тлела искра сомнения, что ему стоит это делать… Снова улетать. Снова нести смерть. Не ради жизни даже – ради продления этой чертовой муки, что раздирает его каждую секунду бытия. Неправильно. Недостойно. Но если добыча сама пришла к нему на порог… Он нашел её быстро, буквально у себя под носом. Точнее их – женщину с удивительно дурманным, сладким запахом и мальчишку, по следам которого шла смерть. Устроившиеся на ночлег на в охотничьем скворечнике, они оба делали свое дело. Женщина колдовала. Мальчишка – спал, ожидая разрешения своей участи. И тьма, алчная, голодная, ползла к нему, превозмогая наведенное колдовство. Она была бы легкой добычей. Они… Он мог уничтожить их обоих, сожрать и её, и мальчишку еще до того, как идущее за ним проклятие настигнет его. Но… Кап-кап-кап… Её кровь капала с опущеной ладони. И воздух вокруг неё вибрировал, призывая на помощь. Взятое силой – горькое и слабое. Отданное добром – сладкое и наполненное силой… Этих законов ему не рассказывал никто, он просто знал их. Как знал и то, что за любую принятую жертву придется платить. Служить чужой воле. Ему это претило. Ему претило любое подчинение. Он предпочитал горький глоток независимости — сладкому ошейнику рабства. Но… Еще никогда кровь колдуна не пахла столь искушающе. Будто взращенная феями амброзия, та самая, что распускается в последний день лета, и на её запах в самое сердце леса слетаются все бабочки с окрестных полей, даже те, которые уснули. А еще магические вибрации от этой крови будто будили где-то внутри его существа это странное ответное эхо. Теплое. Живое. Попробовать жертвенную кровь – это еще не согласие подчинения. Это так – авансовый платеж, вкусив который дух может определить, заинтересован ли он в сделке. Главное – не увлечься уж слишком, не выпить все до последней капли, не пожелать еще… Эта мысль стала его личной ловушкой. Когда первый глоток её крови растекся внутри него сладкой силой жара – он уже понял, что обречен. Он уже знал, что выпьет все, и согласится сделать что угодно, лишь бы она согласилась дать ему еще один глоток. Сама. Добровольно… Он попытался спохватиться, когда дело было сделано, когда внутренняя бездна была нейтрализована сожранным проклятием и силой ведьминой крови, когда рассудок прояснился до необходимого уровня. Но он был сыт, а желания расправляться с ведьмой не ради насыщения, а ради мести за собственную слабость и подчинение не появилось. Единственным доступным выходом для него было унестись на другой край леса бесформенной темной тенью, найти для своего пристанища новое, уютное дупло, пропахшее прошлогодними беличьими заначками. И уснуть. Чтобы увидеть сны. Впервые за много лет. Сны со смешливой девчонкой, с каштановыми косами. Она смеялась, махала ему, звала – но он не слышал её голоса. Было только знание. Она. Была. Последней… *** - Достаточно… Вынырнуть из его памяти оказывается тяжело, как из вязкой, холодной, болотной воды. А может быть дело в том — что сила моей собственной ауры исчерпалась, и вернуться в свое тяжелое тело оказалось почти непосильной задачей. А потом — снова начать дышать. Услышать оглушительный стук собственного ошалевшего сердца. Собраться с силами, чтобы встретиться с черными непроницаемыми глазами моего ворона. Он ждал. И все еще держал время замершим вокруг нас, хотя я точно знала что каждая секунда отрывает от его сущности еще один клок. — Отпусти, — шепчу я, через силу сиплым голосом умирающей старухи, — тебе ведь нет смысла в том, чтоб забирать мою жизнь. Ты не демон. — Увер-рена? — ворон встряхивает клювастой своей головой, будто ему еще не надоело со мной спорить, — я так не думаю. Я пожрал столько чужой силы, столько чужой крови… — И все же — ты не демон, и не поглощаешь жизнь, — я покачиваю головой и сама удивляюсь, что это оказывается мне по силам. В первую пару секунд казалось, что я и глаза-то закрыть не смогу. — Кто же я, чароплетка? — тихо спрашивает он, и я протягиваю ему раскрытую ладонь, сложенную лодочкой. Взмах крыльями и ворон уже сидит на моих пальцах, напряженный и недоверчивый, но все еще надеящийся на спасение. Почему-то уверенный, что его имя даст ему его. Я не могла поручиться за это, но не имела права отказывать ему в попытке. — Твое имя — Нардин Верховский, — произношу на одном вдохе, жмурясь от ощущения собственной дурости, — мальчик-волшебник из моей родной деревни, не сдержавший собственную магию и ставший мракоплетом. Мой голос тонет в громком вое вскипевшей вокруг нас волшбы. Мир, до того приглушенный в своих красках до серости, вспыхивает ослепительными сотнями разных оттенков. Каркуша вздрагивает и взрывается на моей ладони — но не кровью и плотью, а языками темной силы, собственной сущности. Минуту я стою, оглядываюсь, и не понимаю — что произошло. Я опоздала? Его сущность обессилела настолько, что потеряла форму? И кем же станет лишенный формы духа мракоплет? Голодным гулем, охочим до чужих душ? Будто вторя моим мыслям раздается леденящий душу вой, от которого у меня волоски на руках дыбом встают и темная, бесплотная сущность поднимается из теней деревьев черным дымом, собирается в единый вихрь и описав вокруг меня три угловатых круга уносится куда-то в чащу Тан-Бьерна. Время наконец-то приходит в движение, и Хавидж — пока буду называть его так — оказывается рядом со мной, сжимает мое плечо длинными пальцами. — Не надо… — Уже все, — я покачиваю головой, пытаясь осознать, что только что случилось. Что я натворила? Было ли правильно давать мракоплету имя? О подобных практиках не было известно совершенно ничего. Хотя бы потому, что не было таких практик. Обычно мракоплеты уничтожали всех, кто оказывался рядом во время их перевоплощения. — Все? Как все? — Наг недоверчиво разворачивает меня к себе, вглядывается в лицо скептическим взглядом, будто пытаясь сходу определить, с кем имеет дело — с настоящей мной или темным духом в моем теле. Интересно, как это он собирается определять, в нынешнем-то положении? — Он получил то что хотел, — произношу спокойно, глядя прямо в золотые глаза стоящего так близко ко мне мужчины, — и ушел выполнять свою часть нашей сделки. — И как же предлагаешь мне в это поверить? — наг язвительно искривил губы. Вот то-то и оно, что возможностей нынче у него было полторы щепотки. — Посмотри вниз. Он посмотрел. С минуту таращился на мох, пытаясь понять, что я имею в виду, а потом охнул и отшатнулся от меня как от той самой голодной гули. — Ну и чего мы так удивляемся? — насмешливо поинтересовалась я, — что ведьму без тени никогда не встречал? ---------- Глава 30. Не всяк сюрприз бывает шоколадкой Глава 30. Не всяк сюрприз бывает шоколадкой — Я ни шиша не понял в этой ваших магических байках, госпожа ведьма, — наг говорит отрывисто и недовольно, — то есть ворон этот — не темный дух, как вы считали? — Темным духом становятся только после смерти, — киваю я осоловело. БОльше всего на свете мне хочется сейчас смежить веки и заснуть — благо бесконечность времени, которую тянулся наш с Каркушей ритуал уложилась в краткую паузу временной петли. Но Хавидж, в жажде своей неуемной отомстить мне за собственный промах, уже два раза совершенно беспардонно вытряхивал меня из сладких объятий сна. Хотелось ему, понимаете ли, понять — что теперь будет и не превращусь ли я к утру в упыря бездушного — а именно они в нажьей Хтонике тени не отбрасывали. Так как с третьего раза — как я надеялась — в голове у далекого от ведьминских ритуалов нага уляжется наконец произошедшее — я терпеливо разъясняла ему произошедшее. — И он… Оно, получается, не сдохло? — Получается, — киваю, — я не могу сказать тебе точнее, не потому что сама не знаю. Никто этого не знает. До сих пор считалось, что волшебник, который долгое время подавлял свою магию, умирает в тот самый день, когда его магия вырывается наружу и берет над ним верх. Мракоплетов никто и никогда не изучал. Хотя бы потому, что они никогда не шли на взаимодействие ни с обычными людьми, ни с колдунами. Да и найти их довольно сложно. Привычные гули, баньши и ламии — жрут людей гораздо чаще. — И почему же он прицепился именно к вам? — наг скептически вздергивает бровь. — Судя по всему, он застрял на промежуточной стадии — между жизнью и смертью. Возможно, дело в том, что изначально Динь имел склонность к магии времени. И смог продлить момент своей смерти так надолго. Подпитывался от случайных жертв-магов и волшебных существ, возобновлял свои запасы маны и продлял, продлял, продлял свое существова-а-ание. Мощный зевок сводит мои челюсти. — Можно я уже посплю. — Можно. Если на вопрос до конца ответите, — Хавидж насмешливо кривит губы, — потому что я конечно принял, что вот так это… оно… продлило свое существование. Но все еще не понимаю, зачем оно прицепилось к вам. И зачем продляло? На что надеялось? Откуда знало? — А откуда знаю я? — фыркаю с ехидцей. Наг передергивает плечами. Хорошо он все-таки в роль вошел — этакого скептического неосведомленного солдафона. Даже в мелочах не колется. Возможно, поэтому, я сразу ничего и не заподозрила. Надеюсь, у меня так же получается держать лицо, и не выдавать большую осведомленность в некоторых деталях. Потому что я хочу убедиться еще в некоторых своих догадках. — У любого мага есть два пути получения знания, — я пытаюсь говорить нарочито занудным тоном, чтобы отомстить не дающему мне поспать нехорошей хвостатой личности, — первый — слушать предков. Чаще всего, наши предки остаются нашими хранителями, и в нужный момент выступают посредниками и подсказчиками? — Посредниками в чем? — Хавидж хмурится, явно пытаясь понять меня лучше. — Второй путь получения магического знания у мага, — продолжаю, игнорируя его прямой вопрос, — слушать саму магию. В самые древние времена первые шаманы удивляясь приходящему к ним знанию сочинили себе богов, благоволящим к ним. И кто его знает, были ли те боги, или магическое ядро нашего мира породило их, чтобы не обманывать наших ожиданий и упростить взаимодействие с нами же. Смысл всегда в том, что магия любит магов. Она любит становиться инструментом в их руках. Любит спасать и отнимать жизни. Любит создавать и опустошать. И когда маг придумывает себе цель — магия чаще всего нашептывает ему, как этой цели добиться. Не все слышат этот голос верно. Есть особые люди — Слышащие, они создают новые магические ритуалы, придумывают заклинания, ищут новые тропы. — И магия подсказала… ворону, что ему нужно вспомнить его имя? Что ты его знала когда-то? И зачем ему все это? — Чтобы спастись? — это я произношу неуверенно, — не знаю. Я сомневаюсь, что он сможет снова стать человеком — много лет в иной форме существования, отсутствие физического тела этому точно помешают. Но определенно что-то в его сущности зацепилось за память о прежней жизни. Что-то изменится. Он прекратит бесконечно умирать. Я надеюсь — прекратит. Даже краткого воспоминания о мучительных мгновениях существования Каркуши — в этой непроглядной боли, пустоте и тьме — заставляют меня содрогнуться. Никому такого бы не пожелала. Тем более Диню — солнечному мальчишке, с которым мы вместе вешали качель на огромной раскидистой иве на окраине деревни Малые Медовки. В этот раз Хавидж молчит долго, обдумывая очевидно, все услышанное и снова пытаясь разобраться как это работает. Балбес. Архимаги лучших магических Орденов в прошлом веке еще вывели семь законов непостоянства магических воздействий, а он пытался с налета все по полочкам разложить. Ха-ха! Темное небо над Тан-Бьерном следит за мной снисходительно, выглядывая в просветы в кронах верезов, раскинувшихся над моей головой. Уютно трещит костер. Я только лишний раз поражаюсь силе благословения поселившейся в этом лесу сирены, что только из-за наличия у меня в кармане платья черного пера к нам даже клещи с муравьями подползать не осмеливались, не то что гули и вурдалаки. Нужно будет найти потом её как-нибудь, после того как расколдуем Аррасита и займем его очисткой моего чистого имени. Найти и спасибо сказать. А может — удастся распросить, что она такого сделала со мной, что я вдруг смогла снова колдовать. Тишина и тепло сделали свое дело, и долгожданный сон наконец накрыл меня с головой непроглядным глубоким покрывалом. Бесцеремонная тряска за плечо в который раз дернула меня из его теплых объятий. — Видж, змей ты подколодный, дай поспать, отравлю ведь. Язык мой еле ворочался, и вполне возможно, что вместо этой гневной отповеди я выдала сквозь сон только агрессивное мычание. Иначе как объяснить то, что тормошение моей сонной тушки продолжилось с новой силой. Только неохотно разлепив глаза я поняла, что небо над моей головой уже не подмигивает мне кокетливо лучиками звездочек, а мрачно сокрыто от меня серой облачной пеленой. Уже утро? А казалось же — всего на секундочку глаза смежила… — Проснулась, бабонька? Вместе с ехидным скрипучим голосом в картинку моего мира влезла и рыжая башка козы, лениво пожевывающей какую-то зеленую тряпку. Мне потребовалось несколько минут, чтобы опознать в этой тряпке оторванную от моего платья часть рукава и с возмущенным воплем подскочить. — Ну что ты орешь-то, детей перебудить хочешь? — ворчливо пробухтела Белена, брезгливо выплевывая лоскут на лесную подстилку, — на, забирай свою тряпочку, невкусная она у тебя. Пожеванный лоскут выглядел удручающе, оставшееся неприкрытым плечо мерзло и искушало вьющихся над нами комаров презреть силу благословения лесной госпожи. Из всех доступных мне выходов я пошла по пути наименьшего сопротивления — и прикрыла дыру, набросив на плечи плотный плащ нага, так и оставшийся в моем распоряжении на всю ночь и закутавшись в него, как в хламиду бродячего колдуна. Хавидж… спал. Это открытие поразило меня в первую секунду, потому что вообще-то наг собирался караулить наш покой всю ночь напролет, но подойдя ближе я замечаю залегшие под глазами мужчины глубокие тени и глубокие багровые отсветы оставленные змеиным обручем. Именно так выглядит наг, который носит артефакт удерживающий его в человеческой личине. Выглядит весьма реалистично, а значит — внешность нашего стража наведена не мороком — те могли быть разной степени сложности, но всегда бы держали идеальную картинку. Значит, с нами действительно идет наг. Но не Хавидж, который за три месяца моей жизни во дворце со мной и на получасовой разговор не осмелился. В копилку моих подозрений упала еще пара монеток фактов. — Ра-а-ада, — протяжно и настырно окликает меня коза, отвлекая меня от созерцания. Да и мужчина дремлющий вздрагивает и тут же размыкает веки — мне приходится отвернуться, чтобы он не заподозрил ничего лишнего. — Ты как вообще тут оказалась? Как нас нашла? — с ворчливым шепотом напускаюсь на козу, — я тебя вчера даже предупредить не могла, потому как ты по лесу где-то шлялась. — А не надо меня предупреждать, — коза встряхнула головой и мятый колокольчик на её шее неохотно звякнул, — я вас еще вчера приметила, по следам пошла. Дело у меня к тебе есть, бабонька. — Опять подоиться? — спрашиваю без особого рвения, но все-таки ища глазами, куда мы вчера скинули походный котелок. Не то чтобы нам во время побега было время отвлекаться на такую ерунду. С другой стороны много времени дойка не занимает, а у меня вон уже Вик ворочается. От чашки молока к пустой гречке его высочество вряд ли откажется. Да и сил на дневной переход будет больше. — Подоиться всегда успеется, — флегматично откликнулась коза, — не. Есть тут один козленок бедовый для твоей коллекции беспризорников. Его бы от кикимор отбить надо. — Еще один? — хрипло сипит Хавидж, и я прям чувствую насколько он удивлен от перспективы пополнения нашей детской банды. И все-таки сам тот факт, что где-то рядом ребенок, которого вот-вот утащат в свою нору голодные кикиморы заставляет меня собраться. — Веди, — коротко выдыхаю, вставая на ноги. Не жилось мне на земле кайсурской легко и спокойно. Так что и надеяться на начало такой жизни мне уже кажется, не стоит. . Никогда бы не подумала, что неспешная, флегматичная Белена может двигаться так стремительно и резво. Будто в корнях у нее были не простые козы, а горные — те что с уступа на уступ резво скачут. Оп — и впереди уже на полудюжине шагов. Оборачивается на меня, выжидающе — долго ли телепаться буду? — Далеко? — спрашиваю быстро, вглядываясь в костер. Мне насколько большую головню выглядывать? Большую или можно поменьше? — Не, туточки, рядышком, — коза нетерпеливо встряхивает башкой, — может поторопимся, а то сожрут ведь… Почему до сих пор абсолютно безразличная к нашим персонам коза преисполнилась вдруг сочувствием к какому-то другому ребенку — я разберусь потом. Кикиморы — чудь и вправду неприятная. Я решаюсь — выхватываю из костра тонкий полешек, верхушку какого-то молодого деревца. Благо, оно так удачно высунулось из огня — есть за что схватиться и срываюсь с места. Мужчину, бросившегося за мной следом, останавливаю резким окриком. — Останься с детьми, дурень! — Сама ты…. Без магии куда несешься? — слышу его рык вдогонку. Некогда останавливаться. Некогда объяснять. Не со всей же чудью колдовать обязательно. Кикиморы смерть как боятся огня, достаточно уверенного факела, чтобы распугать тройку по камышам. Если их больше — конечно потребуется что-то большее, но… Об этом подумаю на месте. Нужно взять на заметку — не оценивать расстояние понятиями козы. Её рядышком оказывается от нас на расстоянии десятиминутного забега, и в конце него под моими ногами начинает отчетливо хлюпать. Я уже подумываю остановиться, но слышу его — тонкий переливчатый высвист кикиморы, которым они морочат свою добычу — и ускоряю бег, приноравливаясь перепрыгивать по тем же кочкам, по которым без устали скачет бодрая коза. И вот — она останавливается, на невысоком холмике смотрит вниз — выдает панический не то вопль, не то визг, отпрыгивает обратно в мою сторону. Там, за холмиком оказывается овраг, глубокий, глинистый, со скользкими крутыми краями. И под самым крутым, почти отвесным склоном я вижу щуплую фигурку деревенского пацаненка. И четырех кикимор, тощих и сутулых, покрытых зеленоватой чешуйчатой кожей взявших его в кольцо. На чистых рефлексах я выдаю такой яростный вопль — макушки у деревьев пригибаются. Вообще-то я просто хотела отвлечь кикимор криком — скорей всего они предпочтут отвлечься от уже замороченного мальчишки на новую угрозу. Получилось гораздо эффективнее — ближайшую ко мне кикимору резко швырнуло в сторону, и приложило её душевно хребтиной об здоровый валун. Еще три возмущенно подпрыгивают и решают, что пока что я им гораздо интереснее чем тощий пацан. Пока лечу по скользкому склону — торжественно клянусь, что обязательно разберусь, почему вдруг мои связки оказались способны на такие фокусы. Это ведь Геллина фишка, я-то тут причем? Только чудом не выронив головню и взмахиваю алым её концом перед выщеренными зубастыми длинными клювами кикимор. — Пошли вон, — рявкаю снова, и снова это получается куда громче, чем я ожидала — твари аж в землю вжимаются, чтобы их не расшвыряло вслед за товарками. Ох, Иссинь, не привыкнуть бы мне так орать. А то бедные местные наги точно ко мне за травками не придут. — Пошли отсюда, ну! — взмахиваю рукой, описывая головней раскаленную петлю жара. Конечно, будь огонь полноценным — кикиморы бы уже уползали в свою нору, вон она как раз за валуном виднеется. Но бегом с огнем не бегают, немагическая наша физика — дама суровая. Кикиморы медлят, стрекочут на своем на птичьем. Совещаются. Но с моей дороги медленно отползают, давая мне возможность подобраться к их несостоявшейся жертве. Пацаненок лежит на земле, худой, длинногий — пожалуй даже старше Вика, и выше него. С определением “беспризорник” коза точно не ошиблась — одежонка на нем неважная, да и грязных длинных косм давно не касались ни ножницы, ни расческа. И все же, я вижу как он шевелится и ускоряю шаг, не забывая махать во все стороны головешкой, держа кикимор на расстоянии. — Малыш, — окликаю его негромко, отчаянно молясь чтобы нежданный голос баньши не проклюнулся. Не хотелось бы ни вредить мальчонке, ни пугать его. Он должен быть завороженным, осоловелым — кикиморы сначала заморачивают своими мелодичными песнями своих жертв, погружают в глубокий сон, и только потом трапезничают. Но они же к нему еще только подступались, значит не закончили чаровать. Значит можно разбудить. Нужно только выиграть пару секунд — пару раз встряхнуть за плечо, и бочком, бочком подальше от кикиморьей норы… Сама ощущаю как язык поджимается к челюсти, будто готовясь к чему-то. А потом тонкий едва слышный вопль вырывается у меня изо рта — практически неуловимый человеческим ухом, но хорошо понятый зашипевшими и ускорившими свое отползание птицелюдкам. Вопль не атакующий, но обещающий немедленную расправу всем, кто решится сейчас на нападение. Предупреждающий. Конечно, кикиморы могут сообразить, что их вообще-то больше, и что вместе они могут массой даже настоящую баньши задавить, а уж я-то пахла точно не как эти сеющие смерть лесные девы. Но первый их порыв — трусость, подобострастное шипение, отступление. Так удачно — чтобы я наклонилась к скорчившемуся на земле мальчишке и сжала его плечо, встряхивая. — Вставай, ну же… И он встает. Точнее не встает — а вскакивает. И следующим же движением всаживает мне в грудь разряд черной молнии. Больно… В ушах звенит… Не держат, ни ноги, ни руки. Мое и без того не самое внушающее оружие — раскаленная головешка падает на мокрую глину и шипит затухая. Падаю и я. Падаю и думаю — как легко я попалась в эту ловушку. Стыдоба! ---------- Глава 31. Иное знакомство получается с третьего раза Глава 31. Иное знакомство получается с третьего раза Земля встречается меня с хищным влажным чавканьем. Как будто и она претендует на кусочек от моего заманчивого, такой пожизненно проблемного мягкого места. Ну, я по крайней мере дышу. И что-то вижу. А значит — по крайней мере, заклятие которым меня шарахнули — не смертельное. Или — не убивает мгновенно. Хотя, как это особенно облечает всю мою ситуацию, когда я не могу пошевелить ни единой мышцой — ни на руках, ни на ногах — да даже на лице — ответ пока не ясен. Пацан нависает надо мной — но злорадства в его лице не проступает. Только острый страх и озабоченность. Будто теперь настала моя очередь вскакивать и драть уши разыгравшему меня паршивцу. — Все-е в порядке? — протяжно блеет коза и мне остается только скрипеть зубами, глядя как мальчишка кивает ей с облегчением. — Почему она кричит как баньши? — его голос весь звенит от страха и мне отчасти даже льстит, — она не баньши. Только та девчонка. Я же видел. Видел. Ага. Не то чтобы я сомневалась, что в этот раз мне попался обученный некоторым трюкам мелкий волшебник, но все таки не каждый маг способен различить в полукровке-нелюди конкретную видовую принадлежность. А значит мальчик мне попался не простой, а с особым чутьем. Некромант? Эти различают порождения теней по оттенкам аур. Это объяснило бы, как он решился сунуться в гнездо кикимор, чтобы провернуть весь этот трюк — они же относятся к тем видам чуди, кто покоряется воле некромантов. Кажется, Елагины называли эту чудь “серой” — вроде живая, но не живая. Нитей жизни в их сущности не нашел еще ни один чародей. Будто подслушав мои мысли — мальчишка тем временем встряхивает тонкие длинные руки, растопыривает пальцы так, как не всякому музыканту под силам. И на кончиках обломанных ногтей начинают плестись тонкие нити из теней. Множество нитей. Земля вокруг меня начинает чавкать и вздрагивать, будто решает прямо сейчас взять меня и прожевать. Но нет, дело совсем не во мне. Это начала то тут, то там вздыматься глина, начали вырываться из неё истлевшие до самых костей, и почти нетронутые гнилью жертвы кикимор. На самом деле — кикиморы своих жертв не едят. Только жизнь выпивают, всю до капли, оставляя от попавших в их сети глупцов только сморщенные от старости тела. И эти самые тела накапливаются рядом с их норами. Поэтому после каждой зачистки такой норы любой истребитель чуди обязательно поищет рядом еще и братскую могилу, чтобы сжечь её перед уходом. А иначе — голодные упыри еще лет пять в округе не переведутся. В окрестностях Тан-Бьерна судя по всему охотники на кикимор не заглядывали. Ну или заглядывали, но не самые успешные, такие что сейчас вставали подчиняясь воле юного некроманта. Силен, паршивец мелкий. Не одного, не двоих — а чертову дюжину мертвяков вытащил из земли, да не простых — а судя по всему самых боеспособных. Потому что безоружных среди его воинства не было. Кто-то тряс хоть и ржавым, но все-таки мечом, у другого в тонких костяных пальцах лежала тяжелая булава, третий — невысокого роста уже тянул из земли гномскую обоюдоострую секиру. Мальчишка все-таки выказал слабину — пошатнулся, на колени оперся, кровь потянувшуюся из носа грязным рукавом стер. Ну, как стер — только больше разводов на своем лице оставил. — Как ты, Никки? — голос Белены совершенно внезапно стал звучать приятно, и даже обеспокоенно. Воистину, боги не знают, что происходит в голове у этих рогатых, парнокопытных и абсолютно подлых созданий! Коза успела не только съехать в этот же овраг, но и даже подойти к мальчишке, умудряясь даже дружелюбно ему хвостом помахивать. И да — кикиморы её не трогали. Кикиморы вообще затихли, перестали даже протяжными своими, почти птичьими трелями перекликаться. Все было спланировано. Вообще все. И кажется, я уже знаю, кто ночевал в моем домике, когда я с детьми осталась в Кукушках. Только почему Белена так охотно ему помогает? Тоже мне, коза которая гуляет сама по себе. Отомру — и второй рог стерве обломаю. Чтоб не повадно было. — Да хорошо все, хорошо, — мальчишка отмахивается и выпрямляется, — есть хочу. Но это потом. Времени мало. Тот мужик мне не понравился, надо побыстрее с ним разобраться. И с пацаном. И с баньши. Каждое слово — как будто бьет меня по лицу. Разобраться? Это что он имеет в виду? Голодная нежить — она пощады не знает. Сейчас этот чертов мальчишка взмахнет худой рукой, ткнет пальцем в сторону нашего лагеря, и скажет “Фас” — и дюжина вооруженных скелетов рванут туда, и сожрут всех и каждого, кто не понравится их недоросшему повелителю. А именно — Вика. И Геллу! Левко! И абсолютно беспомощную Лелею. Моих детей! Бессилие и злость стискивают душу, словно огромным кулаком великана. Кажется – даже новости о начавшейся на меня охоте так сильно не выбивала меня из колеи, как этот мелкий, но такой подлый заговор чужого мальчишки и своей в доску козы. Что мы им сделали? Мимо шли? Избушку заняли? И что, неужто не мог этот паршивец с козой внаглую ко мне заявиться – что я бы ему кровать его с соломенным тюфяком не уступила? Плошкой каши да чашкой молока бы не поделилась? Слезы, горячие, гневные обжигают кожу щек. И единственное что у меня получается – зажмуриться, чтобы не видеть, как маленький, явно сумасшедший колдунишка отдает приказы своему войску. Не хочу этого видеть. Не хочу этого знать. А хочу… Тьма толкается в моей груди, будто сердце внезапно выросло и стало обжигающим черным шаром. Чужая, но такая внезапно податливая. Почти услужливая… И я её выпускаю. И тут же спазмом сводит легкие. Так хорошо знакомым спазмом – как сегодня ночью, когда Каркуша останавливал время, не дав сопровождавшему нас нагу вмешаться в нашу с ним новую сделку. Глаза открываются тяжело, будто я завязла в густом киселе. Но открываются. А мир вокруг – не движется, ни шевелится, ни дышит. Только истекают черными тонкими ареалами все окружающие нас предметы и существа. И коза. И мальчишка. И его мертвяцкая армия. Я остановила время? Я?! И тут до меня доходит. Мы жепоменялись тенями! Не Каркуша мою забрал, а мы совершили обмен. И его сила, его магический резерв на сегодня оказался в моем распоряжении. А это значит… В этот раз магическое зрение отзывается на мой зов сразу же. И не теряя ни секунды – которых у магов времени никогда не бывает достаточно – я разворачиваю этот взгляд внутрь себя. Быстро оцениваю состояние чакр – густой энергии цвета индиго как будто стало меньше чем ночью. Сердечная чакра, та самая, что отвечает за управление всем тело, оказывается, окружена черным сгустком чуждой мне волшбы. Словно панцирем, который блокирует все поступающие оттуда сигналы. Ага. Понятно! Сфокусировать внимание у меня опять таки получается неожиданно быстро – видно, что Каркуша располагал гораздо большим магическим резервом сил. Я почти вижу свои прозрачные руки, двигающиеся так медленно в киселе замершего времени. Касаюсь черного клубка заклятия – и он тут же обжигает меня в яркой вспышке чар. Хитер, паршивец, защитную чару наплел, чтоб фокус внимания потерять. Не останови я время – наверняка он бы спохватился сейчас, и шарахнул меня чем-нибудь покрепче. Но время остановлено, и у меня есть уникальная возможность – снова сфокусировать свой разум. Отрастить себе еще одну пару волшебных невидимых рук. На вторую петлю защиты ему не хватило то ли силенок, то ли опыта. Моя-каркушина магия схлестывается с силой сплетенной чары. Тут противостояние оказывается практически равным – готовое заклинание всегда оказывается упрямее спонтанно направленной воли колдуна, и вопрос решается всегда только в том, у какой стороны силенок оказывается больше. У меня ощущение, будто я одними только ногтями пытаюсь расколоть крупный орех. И чувствую как ноют от сопротивления чар мои невидимые волшебные пальцы. Вик. Гелла. Левко. Лелея. Эти четыре имени – как четыре слова заклинания – заставляют меня стиснуть крепче зубы, и напрячь все свои магические мускулы до последнего. Я не могу их подвести. Я. Должна. Их. Защитить. Триась! Этот звук сотрясает мой мир, потому что это звук воздуха, лихорадочно втянутого моим телом в легкие. Потому что удержать фокус на двух чарах сразу мне оказывается не по силам, и временная петля разлетается, разобиженная моим невниманием. Мальчишка-некромант подскакивает, почувствовав сработавшую защитную чару, но… Не успевает. Потому что одновременно с разрушенной петлей времени – треснула и скорлупа парализующих чар на моей сердечной чакре. И я – я уже на ногах. Улыбаюсь зловеще, и ведомая собственным темным желанием покарать наглого мальчишку – и вооруженная силой несостоявшегося чародея Нардина-Каркуши – позволяю магии оторвать меня от земли. - Ну что же ты, малыш, - улыбаюсь я кровожадно, встряхивая рукой и в ней появляется телепортированный невесть откуда пук свежей крапивы, - иди сюда, тетя ведьма убивать не будет. Возможно! - К-как… - я не услышала как мальчишка это произнес, я увидела как шевелятся его бледные губы. А в следующую секунду, мне пришлось отвлекаться уже на другое. Потому что явно откушавшая не той травки Белена решила выйти на тропу войны с рукой, доившей её. Заорав натужной дурниной, коза воинственно чесанула копытом глинистое дно оврага и ринулась на меня, выставив вперед единственный свой рог. Вот и привечай скотину бесхозную после этого, Отрадушка! Тьма клубилась во мне океанам и кровожадно булькала, требуя подношений. И впервый раз за много лет я кажется ощущала в себе магию не тончайшими струйками на дне ручья, а полноводной рекой, наполнявшей меня от края до края. Для меня не стало проблемой уклониться от козы. Припечатать ей в подхвостье первый попавшийся ветерок, скрученный в тугой упругий шарик – было делом уже исключительно фантазии. Белена, возмущенная как первым, так и вторым моим маневром возмущенно взмекнула, попыталась упереться копытами в глину, но все равно влепилась с размаху в колючий куст дикого шиповника. Второй моей проблемой стали кикиморы. Пока я отвлекалась на козу - сразу две твари подползли ко мне со спины и разом скакнули вверх, вцепляясь в мои плечи и сшибая меня на землю. Приземляться носом в грязь после такого упоительного мгновения парения было неприятно, но весьма поучительно – а неча клювом щелкать. Когтистые пальцы вонзились в кожу, оставляя глубокие царапины. Боль обострила мои и без того взвинченные инстинкты, и я по абсолютному наитию взвизгнула на какой-то совершенно невозможной ноте, что меня аж земля от себя оттолкнула, заставляя и кикимор застрекотать и отшатнуться. Следующий вопль заставил их вжаться в землю. Ох, Иссинь, а быть баньши – забавно. Даже я бы сказала – увлекательно. Как бы мне не привыкнуть! В этот раз сосредоточившись на кикиморах, я забыла про скелетов. А они про меня не забыли. Как и их недоросль-хозяин, ломающимся от паники голосом, завопивший: «Убейте её!» - А могла и на земельке спокойно полежать, ага, там меня вроде убивать не собиралась, - мелькнуло у меня в голове ироничное, но в этот раз дожидаться пока голодная нежить возьмется за меня подержаться я не стала. Темное море, что кипело в груди – алчное и голодное я потянула из себя и направила в землю под своими ногами. Проросла внутрь, словно тысячей корней, и вырвалась наружу двумя сотнями тонких черных ростков. Ростков, вцепившихся в костяные руки, в костяные ноги – и в живого мальчишку, чтобы не успел наплести новую гадость за спинами своего воинства. Сжала пальцы, не без удовольствия слушая, как хрустят под щупальцами моей тьмы стырые кости. Наблюдать за тем, как сжимает губы столь эффективно обеззоруженный и впечатанный носом в грязь мальчишка оказалось еще слаще. - Ну что дружок, - я наклонилась, давая возможность мелкому некроманту увидеть прямо у себя под носом злющие листочки моего крапивного букета, - теперь, когда твои возражения закончились – мы вернемся к вопросу твоего наказания. Возможно, впредь… Бах… Мне в голову врезалось что-то, не давая закончить воспитательную нотацию. Да что такое за день-то такой? Про кого я забыла на этот раз? Истинным шоком оборачиваясь, для меня было увидеть позади не кого-нибудь, а именно Лелею. Мою Лелею! Выхоженную моими силами маленькую эмпатку. Красную, то ли от стыда за свою выходку, то ли от марш-броска, с помощью которого девочка преодолела расстояние между нашим лагерем и этим оврагом. Грязную, как чертенка, из-за того, что ей пришлось скатиться на пятой точке по овражьему склону. И бледную как смерть – очевидно из-за внезапного пробуждения. Я медленно – враги были побеждены и нейтрализованы – подняла руку и запустила её в волосы на затылке. Пальцы наткнулись на что-то мягкое и липкое. Глина! Эта дурында сгребла в горсть глины и швырнула её в меня. Чтобы отвлечь. - А тебе-то я что сделала? – не смогла удержаться я, совершенно не понимая эту выходку юной чародейки. Она, все это время, чуть не в полуобморочном состоянии, пытающаяся удержаться на ногах, открыла было рот, беззвучно хлопнула губами, и в отчаянии – залилась такими же безмолвными слезами. Честно говоря – смотреть на это без содрогания у меня не получилось. И я сделала то, что нужно было сделать с самого утра, если бы у меня было время проснуться нормально и здраво оценить последствия нашего с Каркушей обмена тенями. Я потянулась незримыми пальцами магии к алой колючей петле на горле маленькой эмпатки. Запустила в нити проклятия острые когти собственной воли и упрямства. Ощутила как обжигает эти руки – аж собственные пальцы взметнулись к лицу, желая показать мне уровень ущерба. Впрочем, ущерб магической сущности тело не затрагивал. Хрясь! С хрустом, похожим на треск сухой кости лопнуло проклятие, лишавшее Лелею, дара речи. И сначала, раздались её неровные всхлипы, потом удивленный возглас, а потом – у меня на шее повисла худющая Лелея. - Спасибо, спасибо, спасибо, тетя Рада, - лепетала эта мелкая дурища, задыхаясь от слез и истерического смеха. Кажется, она чуть умом не тронулась, не имея возможности сказать ни слова. Я была рада. Я была очень за неё рада, и в целом даже претендовать на благодарность за пользование чужими магическими резервами не собиралась. Но я все еще стояла на дне грязного оврага. В двух шагах олежал и пытался колдануть какую-нибудь гадость пытавшийся убить меня мальчишка. А выхоженная и спасенная мной девица – хоть и благодарная – но две минуты назад помешала мне воздать должное этому подлому паршивцу. Именно поэтому я сжала пальцы на плечах Лелеи и оторвала её от себя, чтобы пытливо уставиться ей в глаза. - Что ты тут делаешь? Почему помешала мне? Знаешь этого поганца? Мальчишка завопил: «Молчи!», но я заставила молчать уже его, заставив одно из моих побегов макнуть его лицом в грязь. Лелея же заметно струхнула, под моим пристальным взглядом, но все же торопливо закивала. - З-знаю, - слегка заикаясь произнесла она, - его зовут Никош, и он – мой б-брат. А вот это были неожиданные новости! - Брат? – повторила я, не то чтобы испытывая затруднения с этой информацией, но пытаясь понять, что меняет этот факт. Меняет ли? Разве что угол зрения? Если так подумать, зачем этот недоросль мог вообще придумать весь этот идиотский план... Додумать я не успела. Лелея пошатнулась и вцепилась в меня руками. Ноги её определенно еще не держали. - Иди сюда, дурища, - я обняла девочку за плечи и задумчиво уставилась на опутанного магическими лозами мальчишку, - вот скажи мне, на кой тебя дядя Видж на спине таскает? Раз уж ты такая бегунья. - Я… Я не знала. Услышала эмоции брата рядом. Проснулась. Дядя Видж с мечом. И тебя нет. Лелея даже не говорила – она захлебывалась словами и слезами хлещущими по лицу. Сказывалась явно вынужденная немота. Я решила над ней не издеваться, сжала пальцами худое плечо. - Тише, тише. Успокойся, птичка. Я твоего братца не убью. - Это я тебя убью, - запальчиво выкрикнул мальчишка, умудрившийся вырвать голову из магических пут, - и Лельку заберу. Больше вы с ней ничего не сделаете! Нет, ну невозможно было слушать это все и удержаться от возмездия. Я таки присела, подцепила крапивный веник, выпущенный из руки и не особо церемонясь сунула его за шиворот мальчишеской рубахи. Судя по полезшим на лоб глазам братца Лелеи – на мой зов пришла очень ядреная крапивка. Моя жертва заелозила, пытаясь избавиться от жгучих листьев, но я с мстильной улыбкой, заставила удерживающие мальчишку путы оплести его сильнее. Левитирующие чары дались мне настолько легко, что я аж содрогнулась от перспективы расстаться с нынешними магическими возможностями на исходе дня. Не подыхать от творения малейшей чары, не испытывать проблем с тем, как обрести мысль в чару – к этому так хотелось привыкнуть… - Пойдем, - я потянула за собой Лелею – и поманила парящего в воздухе обезвреженного мальчишку, - давайте будем разбираться, что тут у нас происходит. - Может, отпустишь его? – пискнула эмпатка несмело - Он еще не заслужил, - фыркнула я. Кикиморы не испытали ни малейшего желания встать у меня на пути. Вопросами того, как будет выбираться Белена я решила не заморачиваться. Предатели о своих куцых хвостах заботятся сами. Наг встретил нас с Лелеей настолько мрачным выражением лица – мне аж захотелось вытянуться перед ним во фрунт. Хотя армейская выучка и была мне абсолютно чужда. - Ты совсем с ума сошла? – холодно поинтересовался мужчина скрещивая руки на груди. - Не, - я легкомысленно покачала головой, - есть еще куда глупеть. Кстати, познакомься. Никош. Мой военнопленный. Мальчишку я пришлепнула на пятую точку у дерева, и заставила путы его к дереву притянуть. Судя по сверкавшим глазенкам яростного некроманта – крапива за шиворотом еще не выдохлась. - То есть я правильно понял, что это была ловушка? – все в той же ледяной тональности уточнил Хавидж. – тебя в неё выманили как сопливую девчонку? И ты повелась? - Извини, милый, не умею детей в беде бросать, - я не выдержала, и сама перешла в ехидную тональность. Я многое могла ему сказать. Могла разоблачить его прямо сейчас. И возможно даже, я бы вышла победительницей при этом – пока силы Каркуши были при мне. И все же в далекой перспективе это было мне не на руку. Что я стану делать утром, когда снова придется поднимать детей и вести их через лес? Кто понесет Лелею? Пока мне выгоден этот спутник – я ни черточкой лица не покажу, что раскусила его. Он же, дышал тяжело, будто это ему пришлось носиться по буеракам и сражаться с кикиморами, не отрывая от меня тяжелого взгляда вишневых глаз. Потом оскалился, явно желая показать мне, как сильно я его выбесила и махнул рукой. - Ложитесь спать. Все. С мальчишкой завтра разберемся. До рассвета самое большее часа три осталось. Или вы месяц собираетесь по Тан-Бьерну шариться, чтоб точно все упыриные гнезда разыскать? В целом, я могла бы с ним поспорить. И даже хотела. Но количество событий на одну короткую ночь и вправду уже зашкаливала. И моя голова категорически отказывалась формулировать мысли для возражений. И Лелея, так и не отлипшая от меня, терла слипавшиеся глазищи. - Пойдешь к Гелле? - тихо спрашиваю я у эмпатки, и она на минуту задумавшись, смотрит на меня умоляюще. - А с тобой можно? Так мы и устраиваемся - прямо напротив привязанного к дереву мальчишки. Я из последних сил проверяю - выдержат ли его путы до утра, и укрепляю их тревожной чарой - если мелкий некромант сможет взломать мои чары я хочу быть в курсе. Подумав, прибавляю еще и защитный контур от нежити. - Я вам спать не дам, - враждебно заявляет мальчишка. - Мне? Или сестре? - спрашиваю насмешливо, подрезая его нахальство, - мне-то наплевать. Я завтра до заката в полной силе ходить буду. А вот сестрицу твою я еле у смерти вымолила. С её истощением любая бессонная ночь может оказаться критической. - Ты врешь, - булькает пацаненок, но при этом - вглядывается в Лелею. Он видит ауры. Значит видит, в каком состоянии его сестра. И даже лучше чем вчера - все еще не значит, что боги больше монетку её жизни не подбросят в игру "орел или решка". - Вру? - я усмехаюсь уже сквозь одолевающую меня дрему, - и глаза тебе врут, малыш? Может быть, может быть.... ---------- Глава 32. Глава 32. Кап-кап-кап… Капает вода соленая, капает кровь каленая… Чья кровь? Моя – разумеется. Боль поселилась в груди, под ребрами, боль проросла сквозь кожу, пробралась корнями в кости. Мне – недолго осталось. Но… Надежда есть. Она близко. Так близко… И мне нужно потерпеть еще самую малость… Я слышу голоса. Грубые, полные гнева голоса. - Да насколько же живуча эта тварь! Сколько еще она будет подыхать? У нас мало времени! Я не вижу их, от меня их скрывает плотная алая стена. Впрочем, мне и не нужно видеть их, чтобы знать – говорят обо мне. Они всегда говорят обо мне. И я люблю это – люблю их ярость, эмоции дают мне силы, заставляют сердце биться дальше. Не люблю я другой голос – пустой и равнодушный. Он никогда не дает мне ничего, и всегда останавливает поток эмоций со стороны других моих пленителей. - Нет нужды переживать. Я говорил тебе это не один раз, ученик. У нас достаточно времени. Столько, сколько необходимо. - Сколько необходимо вам! – нервный голос одного из спорщиков взлетает на октаву выше, и эта его злость растекается у меня по языку живительной сладостью. Да-да, еще пара минут таких споров – и моих сил хватит, чтобы протянуть еще пару дней. Ну или хоть бы поближе подошли… Нет. Я слышу короткий свист, слышу вскрик и булькающие звуки. Будто кто—то кого-то ударил ногой в живот, и теперь жертва пытается справиться с дыханием. Боль – не моя еда. Боль ничего не даст мне. - Ты забылся, чедре, - абсолютно безжизненно изрекает тот мертвый голос, который я так не люблю, - я уже теряю терпение от твоей строптивости. Проходит некоторое время, прежде чем я слышу голос наказанного – хриплый и искаженный болью. - Простите, учитель. Но как же… - У нас нет нужды спешить, ученик. Сейчас – уже нет. Наги больше нам не помешают. - А ведьма? - Никто уже ничего не сможет сделать. Тем более – она. Но довольно об этом. Или ты забыл, что сирена питается выплесками эмоций? Ты споришь со мной – и тем самым продляешь ей жизнь. И сам себя отделяешь от своей награды. Второй спохватывается и судя по гулким шагам – они уходят из темной моей пещеры. Ублюдки. Впрочем, они все-таки меня подпитали. И мой шанс дождаться спасения чуть-чуть увеличился. Если конечно я не переоценила свою ведьму. Впрочем, будем честны – других вариантов у меня и не было. Один шанс из десяти тысяч, что моя ставка сработает. Но где же ты так долго ходишь Отрада? Разве не чуешь, что уже опаздываешь? Эта мысль, звучит громче и пронзительней, и обладает эффектом тяжелой оплеухи. Я просыпаюсь резко, как от толчка и тут же прижимаю руку к гулко бьющемуся сердцу. Никогда еще мои кошмары не были столь наполнены и столь же реалистичны? Сегодня они почему-то почти не напоминали сон. С чего бы это? С того, что я сейчас располагаю большим магическим запасом? Или потому что мы приблизились к местуеё пленения. Или… Тонкие пальчики касаются моего плеча и я вздрогнув встречаюсь взглядом с большущими темно-зелеными глазищами Лелеи. Она так пристально вглядывается в окружающий меня воздух, что я понимаю – изучает ауру. Проверяет самочувствие, дурында. И вырубилась я практически мгновенно. Будто подсобил кто! Отвлекая от… Резко дергаю головой, и тут же успокаиваюсь, узрев спящего возле дерева мальчишку, связанного по рукам и ногам зелеными гибкими лозами. А вот крапиву у него из-за шкирки кто-то явно вытащил. И я даже догадываюсь кто… Тот же, кто не дал мне вдосталь отвести душеньку на несостоявшемся малолетнем убийце. Лелея под моим пристальным взглядом виновато ежится, но от щелбана не уворачивается. Только охает и потирает пострадавший лобешник. - Ты совсем чутка от магического истощения к богам не отправилась, - я округляю глаза недовольно, хоть и понимаю, что девчонка вряд ли осознает степень своего состояния, - и сейчас ворожишь направо и налево, лишь бы братцу твоему по ушам никто не надавал? - Я… Не только для этого, - сбивчиво лепечет Лелея, - Ника я тоже успокоила. Чтобы он не выдумывал всякого. Про тебя. - Ой, да пущай бы выдумывал, - сердито восклицаю я, и уже вижу, как от моего тона восстает вместе с одеялом вихрастая голова Вика, - что мне его выдумки, дурында? Даже спать не помешают. - Ну… Он вредный, - Лелея прячет от меня глаза, - и когда злится – колдует всяко…. Неприятно. - Гадости делает, прямо говори, - вздыхаю я, но сдаюсь, притягивая к себе малышку и ерошу темные, с зеленоватым отливом волосы, - не дури больше. Не трать силу на ерунду всякую. Я понятия не имею, смогу ли снова тебя отмолить у духов. Они, знаешь ли, довольно капризны. Два раза одно дело делать не любители. Наш маленький лагерь потихонечку просыпается. Я и сама упускаю момент, когда рядом со мной появляется Хавидж. И глядя в его темное от усталости лицо я даже жалею, что будет не очень красиво заставлять Лелею его усыплять. Кем бы он ни был – но от такого помощника пользы будет немного. Даром что и доверия ему больше нет. - Я сварил остатки крупы. Позавтракаем и погнали, или сначала допросим мальчишку, - говорит тем не менее наг вполне бодро. И даже кажется не собирается сейчас выяснять отношения. С чего бы это? Вчера ночью так сильно бесился – явно удерживался от искушения меня придушить. Я задумчиво натягиваю все еще не возвращенный его плащ на плечо, с оборванным рукавом. - Думаешь, есть смысл его допрашивать? Наша проблема – обращенный в камень генерал. Что может сказать нам этот… мальчик? – я только в последний момент заменила так и льнущего к языку «паршивца» на более спокойное словечко. - В этом лесу происходит что-то очень недоброе, - пожимает плечами наг, - и этот мальчишка – первый, кого мы тут встретили за последние дни. Не упыря, не волколака, ни гарпию, ни фею. Пацана. Некроманта. Думаешь, он совсем ничем не замаран? Настолько любишь детей, что готова, настолько без оглядки им доверять? Я бы и хотела, сказать, что Никош – всего лишь ребенок, и по умолчанию не способен нанести нам критический урон, но… Да, эти грабли меня по лбу уже стукнули. Недооценивать детей – это последнее дело. Я недооцененно уже в грязи с параличом повалялась. И если бы с Каркушей так кстати тенями не поменялись – меня бы сейчас кикиморы уже где-нибудь рядом с норой высосанную досуха закапывали. Потому что моих силенок даже на взлом парализующего заклятия бы не хватило, не то что на остановку времени. На том поле мне даже рассчитывать не на что было – магия времени относилась к редчайшим и исключительно чародейским талантам. И все же… - Ладно, твоя взяла, - ворчу я, хоть мне и не хочется, чтобы последнее слова оставалось за этим типом. Подхожу к Никошу – губы сами дрожат, пытаясь расползтись в улыбке. Мальчишка явно проснулся, но старательно прикидывается спящим. Бледный. Тощий. Грязный. Его состояние – лучше чем у Лелеи, а на коже нет страшных узоров проклятия, и все-таки – и этот ребенок довольно в плачевном состоянии. И судя по тому как тихонько постукивают его зубы – он сейчас готов к чему-то ужасному. Это слово «допрос» на него так повлияло? Сразу представил все самое страшное – ногти вырванные, клетка с крысой на груди? Ладно, кто я такая, чтобы развеивать его заблуждения? Наклоняюсь и без особых церемоний встряхиваю мальчишку за плечо. - Я знаю, что ты не спишь, Никош. - А? Чего? Кого? – паршивец мелкий явно исполнен намеренья заниматься ерундой до конца. Зевает, изображает сонные перемигивания, кряхтит и постанывает, показывая какие страдания ему причиняют мои путы. - Как ты оказался в Тан-Бьерне? – спрашиваю пристально глядя мальчишке в глаза, - и как давно ты живешь здесь один? - А ты типа не знаешь? – язвительно вскидывается пацан, явно переживающий активную фазу сложного подросткового характера. - Она не знает, - звенит тонкий голос Лелеи и она влезает мне под руку, цепляясь ладошкой за край плаща, - мы вообще ничего не знаем, Никки. Я проснулась в лесу, несколько дней назад. Одна. Не помню, как пришла туда. Помню, что со мной был ты. И мама с папой. Я искала тебя. Пошла по следу. А потом… Рада нашла меня. Мне было плохо. Зачем ты на неё напал? - Тебя спасал, дура! – рявкает мальчишка, и я уже вижу, как на кончиках ресниц блестят набухающие злые слезы, - ты разве не видишь, куда она вас ведет всех? Туда же! Где ты… Где тебя… Думаешь, она спасла тебя? Для чего? Чтобы вернуть туда! Вас всех туда вернуть… Сколько бы я не видела как захлебываются слезами дети – это всегда оказывается тяжелое зрелище. Но чтобы видеть как плачет тринадцатилетний мальчишка – это для меня оказывается действительно душераздирающе. Это же сколько он тут времени один? Что видел? Насколько сильно отчаялся, что сейчас не пытается казаться взрослым, как все его сверстники – а рыдает так горько, обессиленно, что даже лес вокруг меня шумит сочувствующе. Лелея у меня под боком вздрагивает – явно воспринимая эмоции брата ярче, чем я. Но я на корню подавляю её наитие – понятуться к Никошу теплыми ладошками. Разделить с ним теплые искры тепла собственной души. - Не лезь, дурочка, я сама справлюсь, - самонадеянно ворчу, а сама – уже распускаю петли уз. Сама опускаюсь коленями на влажный от росы мох – моему платью определенно уже хуже не сделаешь, после овражьих приключений. Обнимаю руками лохматую башку некроманта и притягиваю её к своему плечу. - Все в порядке, балбес! Слышишь? В порядке! Никто тут никого есть не собирается. Я ощущаю, как мальчишка костенеет в моих объятиях. Замирает, скованный искушающим желанием – собрать остатки магических сил, призвать на помощь нетопыря какого-нибудь, снова броситься в бой. Я почти слышу эти мысли лихорадочно скачущие в его голове. Но вокруг – другие дети. Его сестра, заламывающая бескойно тонкие ручки Маленький оборотень Левко. Мужчина со внушающей уважение длинной рукоятью меча за плечом. Вик и Гелла, настороженные и явно готовые броситься на мою защиту. И он решает – уж не знаю что, отложить свое нападение или действительно поверить мне – и вот уже всей своей тяжестью опирается на меня, шмыгает виновато в мое плечо. Берет себя в руки за пару минут – кремешок этакий. Смотрит на меня исподлобья – все-таки как-никак свидетельница его «позора» - мальчики становящиеся мужчинами всегда такие упертые. - Хочешь сказать, ты ничего не знаешь? Ни про Лельку, ни про то, куда вы идете? - Не знаю, - покачиваю головой спокойно, - но ты явно знаешь что-то важное, Никош. Рассказывай. Мальчик медлит, смотрит на меня испытующе, явно выискивая признаки того, что его обманывают, но не найдя их - вздыхает и начинает свой рассказ. ---------- Глава 33. Глава 33. Мама была сама не своя вторую неделю. Почти не спала по ночам, перестала петь во время домашних дел, а уж это было совсем не про неё. Мама пела всегда. Когда не пела – тогда напевала, когда не напевала – тогда мурлыкала. Но в последние недели она вела себя как тень. И Лель, и Никош вели себя как паиньки, старательно убирали свои игрушки, помогали топить печь и кормить кур, но настроение к маме так и не вернулось. И папа тоже это видел. - Ладно, ладно, Верея, твоя взяла, - наконец капитулировал он однажды вечером, - давайте уедем из Кукушек. Тем более, что наместник третий месяц не допускает меня к раскопкам в этом их святилище. Трактаты изучать – это можно. Доклады составлять – обязательно. Артефакты их изучать – только ерунду всякую. А в святилище – так и вовсе ни ногой не суйся. Не такое я ждал, соглашаясь на это путешествие. Мама улыбнулась устало, и уже это осветило её лицо. Конечно, её заботило не то, что папа не ездил на эти свои раскопки. По правде говоря, мама как-то сболтнула Лельке, что впервые за десять лет имеет возможность видеть супруга дома столь долго, что он почти успел ей надоесть. Быть может, если бы слова эти папа произнес когда они только приехали – Никош и Лелея запротестовали бы. Видано ли дело – так быстро покидать новое место. Когда тут еще все не исследовано, не облазано, когда вокруг столько новых ребят с которыми можно было бы подружиться. Но… Дети Атуша Неида уже растеряли былой энтузиазм бывалых приключенцев. Махавир оказался отнюдь не так дружелюбен, как о нем говорили в тяжелых томах сказок, стоящих на полке у отца. И те пара волшебных фокусов, которые Никош показал в свои первые дни в Аире, эльфийском городе, в котором папа работал до Махавира, не только не восхитили детей деревни Кукушек, но и наоборот. И с ним, и с Лелеей тут же перестали даже разговаривать. Старые приятели, с которыми Никош в первую неделю гонял в салки и скакал в ножки при новых встречах не только на другую сторону улицы переходили, но и глаза кукишем протирали. А вдруг мол, Никош проказу какую на них наведет одним недовольным взглядом? Лельку, которая чуяла весь полный спектр эмоций окружающих людей, ситуация почти разбила. Раньше ей никогда не приходилось выгребать столько откровенной неприязни. Не спасали ни верительная грамота от наместника, выданная отцу на чародейскую практику – и прибитая к воротам в их избу, ни разрешающие колдовать медальоны в форме глаз, снимать которые Нику и Лелее не разрешали даже перед сном. А когда впервые Ник заметил, что за их домом наблюдают какие-то странные люди – все сплошь в серых плащах, да непременно с разбойничьими шрамами на разных частях лица – вот тогда забеспокоилась уже мать. Папа отпирался. Папа цеплялся за работу, за то что наместник исправно платит даже за теоретические исследования, предоставляет тома древних нажьих манускриптов для изучения, и что мол предубеждение к колдунам существовало издревле, что ж теперь, отовсюду бежать, где на магов косо посматривают? Но кажется всерьез обеспокоился маминым состоянием. И твердо объявил за ужином. - Уезжаем. Собирайте вещи. Я как раз вчера отдал наместнику последний перевод. Новых не брал. Нас тут ничего не держит. На памяти Ника – никогда еще они не собирались так быстро. Мама, выпила, кажется, все ускоряющие зелья, что были у неё наварены. И уже через два часа укладывала в саквояж последние отцовские пару перчаток. Отец посмотрел на неё ошалело, но пожал плечами – и сам пошел на конюшню, будить лошадей и впрягать их в повозку. Потому что если Верее Неид шлея попала под хвост – спорить с ней бесполезно. Как и с любой вещуньей. Будить пришлось не только лошадей, но и привратника, который заложил ворота в деревне на три запора, и совершенно не собирался отпирать их по капризу кого-попало, особенно книжника-чародея, которого бесы покусали и он посреди ночи на шабаш собрался. Только когда папа, перечислил всех темных богов из нажьей хроники и всерьез начал стаскивать с руки перчатку для проклятия – только тогда толстяк-стражник и струхнул, и соизволил отворить ворота. Отворил нужно сказать не особо широко – бока кареты чиркнули по створкам. А захлопнул их страж так быстро – карета и до поворота доехать не успела. Впрочем, ни у кого из семьи Неид не было никакого желания стучаться в эти двери снова. Даже отец, кажется, прочувствовал весь настрой своей семьи сполна – и молча сидел на козлах, понукая лошадей одними только вожжами. Ехали ровно, не загоняя лошадей и беспокоясь о ценном археологическом оборудовании, которое отец так и не использовал в Махавире. Дети, взбудораженные таким внезапным объездом и тревогой родителей – с интересом таращились на дорогу. На окружавший их густой лес. На круживших в сени деревьев золотистых диких фей – пикси, благодаря которым дорога сквозь густую лесную глушь не нуждалась ни в каких фонарях. Про Тан-Бьерн они слышали много сказок еще в Аире. Эльфы любили этот лес, и хорошо его изучили, когда он принадлежал им. Нику хотелось бы, чтобы им навстречу выскочил какой-нибудь упырь – он как раз вызубрил заклинание для их подчинения. Лелее хотелось поближе рассмотреть фей, и она пыталась создать волшебный фонарик для их приманки, но у неё не очень-то получалось. Никто ничего не боялся. Никто ничего не ожидал. Дорогу от Кайсура до Аира они помнили еще с первого раза и Ник с нетерпением ожидал, когда уже они пересекут границу разделявшую земли нагов и эльфов. Эльфы – эти куда гостепреимнее, и совсем не чураются чародеев. На первом же эльфийском блокпосте их не только приветливо встретят, но и покормят и спать уложат в маленьких гостевых домиках на высоких ветвях деревьев. И чего там ждать-то – пару часов в дороге, как только минуешь деревню «Черные Камни». Там кстати Ник не бывал, мама туда даже на ярмарки не поехала – какие-то странные слухи от соседей услышала – и передумала. Наверное поэтому, когда экипаж семьи Неид выехал из-под сени Тан-Берна на пустое поле между лесом и деревней – Ник приподнялся с кресла, чтобы разглядеть незнакомую деревню хоть мельком. Вдруг станет ясно, что напугало маму? Может быть, в этой деревне живет дракон и его можно издалека увидеть? К разочарованию Никоша – ни дракона, ни чего другого примечательного он углядеть не смог. Обычная деревенька. Даже можно сказать – какая-то запущенная и унылая. Или такой она казалась в сумеречном свете предрассветного неба? Силясь найти хоть что-то интересное в окружающей его пустоши Никош решил покрутить головой и вот тогда и заметил рощу. Странную рощу, на холме над деревней. Деревья в ней были даже не высокие – а огромные, но все сплошь черные, скрюченные. Огромные серые камни между ними напоминали гигантские клыки огромного каменного тролля. Золотого свечения фей вокруг них не виднелось, но все-таки какой-то алый, пустой свет из-за веток виднелся, только подчеркивая общую жуть этого места. Ник снова приподнялся на сиденье, чтобы разглядеть черную рощу поподробнее, но тут где-то впереди, на дороге, перед лошадьми что-то громыхнуло. А дальше… Дальше были глухой удар об землю, боль и темнота. Когда Ник пришел в себя – болело абсолютно все. Как будто кто-то во время его отключки отходил его палкой по всем доступным местам. Особенно досталось правой стороне лица. Глаз заплыл, по щеке текло что-то липкое. Ник дернулся было – стереть раздражающую струйку крови – но не тут-то было. За общим фоном боли, раздирающей тело он и не заметил, как ноют болью стянутые грубой веревкой руки и ноги. Мальчик не удержался от возмущенного вопля – и его тут же кто-то схватил за шкирку, и вздернул – даже не на землю, в воздух. - Смотрите-ка, живой, щенок. А вы говорили – дохлый, дохлый. На Ника одобрительно оскалились сразу три украшенных кривыми шрамами морды. Впрочем, как оскалились – так и интерес потеряли. Ника брякнули обратно на гладкие камни, покрывавшие землю сплошным узором, и он еще некоторое время лежал и хныкал от боли, новой волной пронзившей и без того не особо целое тело. - Ты б заткнулся, щенок, - лениво посоветовали ему откуда-то сверху, - а то мы тебе кляп из портянки сообразим. Других тряпок нет. Такая перспектива Никоша не обрадовала и он стиснул зубы покрепче. И уши навострил, на всякий случай. Судя по всему, они попали в засаду каких-то разбойников, которые умудрились устроить ловушку аж для двух чародеев разом. Интересно, как это у них получилось. Мама и папа – ведь не деревенские какие колдуны, дипломированные чародеи. Но где же мама с папой? И Лелька? И зачем они тут? И где этотут ? То что их притащили не на лесную полянку Никош успел понять, даже при том, что ничего особо не видел, из-за того, что не пострадавший при ударе с землей глаз находился на правой, прижатой к земле половине лица. А заплывшим глазом Никош особо ничего разобрать не мог – ресницы от стекавшей со лба крови слиплись. Но все-таки под боком была не мягкая мшистая почва, и не трава луговая. Ник лежал на круглых гладких камушков выложенных на земле плотно, как будто плитка на полу в эльфийских домах. Внезапно бандиты подскочили со своих мест, затопали и загомонили. Никоша снова схватили, снова подняли с земли, куда-то перетащили. - Вот, посмотрите, Учитель, - подобострастно забасил голос над ухом мальчика, - дети не пострадали. Да и чародеи тоже. Только ослепли, как вы и колдовали. Пальцы прикоснувшиеся к лицу Ника обожгли его – сначала ледяным холодом, а потом – чем-то иным, слегка знакомым, но при этом – абсолютно неузнаваемым. - Некромаа-ант? – тихий пустой голос над ним прозвучал удивленно, - такая редкость. Этого отложим, дети. Мне он еще может пригодиться для иных целей. Ник очень хотел его рассмотреть, этого незнакомого странного типа от которого веяло незнакомой-знакомой волшбой. Но заплывший глаз отказывался разбирать хоть что-то кроме смутных контуров, а целый – истекал слезами от попавшей в него пыли. Все что видел мальчик – смутный овал лица кого-то высокого. И почему-то ему с каждой секундой становилось все жутче и жутче от присутствия этого… Учителя. - А не разгневается ли Отче, что мы погань колдовскую не всю на его волю отдадим? – пискнул кто-то и тут же раздался лихой, пронзительный вопль свидетельствующий о чьей-то боли. - Думаю Отче ответил на твой вопрос, чадо, - все так же безжизненно проскрипел голос страшного типа. Ника оттащили в сторону. В этот раз его не стали швырять лицом в землю, даже с какой-то заботой посадили у дерева, и даже лицо протерли от крови. Морда у неожиданно милостивого бандита была такая простая, такая обычная – Нику аж захотелось закричать. Он-то надеялся раз и навсегда врезать в память признаки злодейской наружности, чтобы никогда и ни в ком не обмануться, но не тут-то было. Коренастый мужик, с круглым лицом, и широкими плечами – такой вполне мог быть деревенским кузнецом или плотником. Даже крест от левого виска и до щеки на его морде не смотрелся страшно. Но все-таки страх этот бандит вполне себе внушал. Блеск его глаз, какой-то слегка безумный и лихорадочный, заставил Ника вжаться в дерево за его спиной. Мужик это заметил и осклабился в хищной улыбке. Ему явно нравилось внушать страх. Он даже снисходительно похлопал Ника по щеке, чтобы увидеть как он содрогается от этого жеста. - Не бойся, малыш, - хрипло пробасил он, - сегодня тебе ничего не будет. Хотя, кто знает, хорошо ли для тебя, что ты глянулся Учителю. Ник сначала оторопело уставился на мужика, но потом все-таки решил не размышлять – на тему того, почему этот тип давит откровенно садистскую лыбу. Оглядеться, раз уж ему дали такую возможность было куда более важной задачей. Они были в роще. В той самой, которую Ник заметил до нападения. Эти черные мертвые гигантские деревья невозможно было ни с чем перепутать. Только приглядевшись Ник понял, что эти деревья очень похожи на людей. Гигантских людей-деревьев, покрытых кривыми ветками. Леших! – осенило Ника. До того, он слышал о леших только от эльфов. Лесные гиганты никогда не контактировали с людьми, да и в принципе считали всю человекообразную массу кем-то вроде муравьев. Вот только эти лешие не походили на пастырей леса из эльфийских баек. Они не покачивали на своих ветвях птиц, не качали головами и… Вообще не двигались. Они стояли, словно кто-то обратил их в камень и на черной темной коре плясали алые отсветы, будто её покрывало темно-багровое стекло. - А ведь покрывает, - понял Ник слегка приглядевшись. Кору Леших кристальный панцирь покрывал сплошняком, каменные зубцы между ними – испещрял тонкими колючими многочисленными дорожками. На землю эти дорожки тоже спускались – бежали толстыми полосами в центр этой жуткой рощи. А в центре лежал камень. Раз взглянув на него Ник снова содрогнулся от ощущения неведомой жути, пронзившей все его нутро. Багровый, словно напоенный кровью, мутный и полупрозрачный, будто нечистая вода камень был неестественно стесан, и на его верхушке была такая характерная плоскость, что было ясно – на этот камень кладут людей. Зачем-то… А потом – раздался визг. Громкий, пронзительный и узаваемый. Потому что любой старший брат не может не узнать вопль хоть и надоевшей до смерти, но все-таки такой родной младшей сестры. ---------- Глава 34. Глава 34. Мальчишка сбился, и судя по всему – из-за подступивших к горлу слез. Я деликатно отвела глаза и потянулась за фляжкой с водой. - Эта пустая, - метко предупредил Хавидж, ровно когда мои пальцы коснулись горлышка. Зараза. Раньше конечно не мог сказать. - Держите, госпожа ведьма, - и вот снова, еле успела обернуться и перехватить в воздухе тугую, наполненную флягу, кинутую мне практически прицельно в голову. Вот вроде и не пакостит, но пакостит. И как это понимать, скажите на милость? Был бы нормальный диверсант – поди еще ночью бы нас всех связал, на тележку погрузил и пособничкам отнес. Так нет же. Ник оказывается рад воде. И разом почти полностью её опустошает. Хавидж с сожалением кривит губы, глядя на это, но встретив мой взгляд пожимает плечами – не жалко мол, просто до ручья лень идти. Ладно, ладно. Поверим, пока что. - Что дальше было? – спрашиваю, выглядев на лице Ника просветление в одолевающем его горе, - что делали с Лелеей? У меня в голове были разные варианты, что больные на голову люди могут сделать с маленькой девочкой – а закидоны секты Серого Креста рознились в зависимости от местности, в которой это человекообразное зверье решило начать распостранять свою гнусь. И все-таки Ник меня успокоил. Слегка. - Её положили на тот камень, - коротко сказал он, явно потеряв желание разъяснять подробности, - ладони порезали. А потом… Её не стало. - То есть как? – удивленно переспросила я, на всякий случай даже протянула руку и потрогала за плечо сидящую рядом Лель. Девочка зыркнула на меня исподлобья, но промолчала. Впрочем, на призрака она не походила, на мертвяка тоже. У них у всех были свои опознавательные черты. А еще – они не ели кашу такими объемами, как это делала Лелея. - Я… Я не знаю как, - Никош мотнул головой, - тот камень… Он стал жидким. И в то же время не стал. Лелька в нем как будто утонула. Исчезла. Я даже тени её не видел. Заорал. А потом – очнулись мама с папой. Он замолчал, будто это многое объясняло. Но я все-таки уточнила. - И что? Они что-то сделали? - О! – губы Ника впервые за время его рассказа искривила торжествующая улыбка, - да. Они сделали. Потому что папа – крутой боевой маг. Не только археолог. А мама тоже. - Их вроде ослепили, - вмешался вьедливый наг. - Пф, - Ник пренебрежительно дернул плечом, - папа говорил, их в Ордене учили без слов и со связанными руками колдовать. Их только таламитовыми оковами можно остановить. А у этих дурней не было. Там такое начало-ось. - И что, в каком Ордене у тебя мама с папой обучались? – с интересом спросила я, чтобы примерно прикинуть масштаб светопредставления. Далеко не все Ордена магов обучают своих адептов такому искусству выживания. - В Лаэрии, - Ник щурится, и больше ничего не говорит. Впрочем, мне больше ничего не надо. Лаэрия – летающий остров-материк, на нем воспитывают только мастеров молний и ветров. И хоть Лаэрия ни с кем не воюет, но летать остров начал не просто так, а после длительной, кровавой войны, после которой единственный Орден магов почти вымер, как раз из-за планомерного уничтожения его адептов. Последние маги ветров сотворили немыслимое – подняли в воздух материк, защитив его тем самым от всех угроз. И – пересмотрели свою учебную программу, весьма интересным образом - Ты сам освободился? - Нет, - Никош встряхнул длинной грязной гривой темных волос, - мама колданула. Она же меня в лес телепортировала, подальше, как только поняла где я. Правда… Она… Он запнулся, явно теряясь в словах для объяснений. - Она по какой-то причине стала козой? – спросила я, и судя по округлившимся глазам мальчишки – ткнув пальцем в небо, попала в самую точку. Это многое объясняло. Абсолютную лояльность Белены к мальчишке и соучастие в его пакостях. - Я не знаю, как это получилось, - Ник тараторил сбивчиво, взбудораженно, - я проснулся утром – а она напротив меня стоит, траву жует. Говорит – ничего не помнит, кроме того, что меня зовут Ник, и я ей не чужой. Это потом я понял, что она – мама. Но сделать ничего не смог. Там такое заклинание сложное… Примерная картинка произошедшего у меня в голове прорисовалось. Но каким-то совершенно невнятным контуром. Судя по всему – отец Никоша и Лелеи не смог выйти из боя с колдуном – а то что местную секту Серого Креста возглавляет колдун – я уже не сомневалась. И Ник так уверенно говорит о том, что Лелею поглотил тот странный камень. Тогда что же за девочка сидит рядом со мной? Она знает Ника. Она точно может определить даже его местоположение. Да и Ник вряд ли полез спасать фальшивку. Нет. Они брат и сестра, кровь друг друга чуют точно. Так как? - Мне кажется, или тебя в Кукушках на живца пытались ловить? – негромко над моим ухом звучит голос Хавиджа, и я аж вздрагиваю. Не заметила, как он подошел. - Возможно, и не только меня, - тихо произношу, пристально вглядываясь в глаза нага. То ли свет так упал, то ли что, но в какой-то момент мне вдруг показалось, что радужка глаз у него не темно-рубиновая, а золотая. Да нет, показалось все-таки. - Почему так думаешь? – хмуро уточняет мужчина, не отреагировав на внезапный приступ интереса к моей персоне. - В Кукушки пришла именно Лелея. Меня можно было выманить на любого ребенка-волшебника. Но пришла сестра Ника. - Может быть, у них не было других детей? - Судя по тому, как местная нечисть защищала Геллу – детей-полукровок тут пропало не один, и даже не два. - А сколько же? - голос Виджа с ироничного становится откровенно саркастичным. - А с чего ты взял, что я знаю? - я ехидно вскидываю брови, - дойдем до рощицы, генерала расколдуем – у него и спросим. Он-то поди знает. Хавидж буравит меня пристальным взглядом, а потом скупо кивает. Интересно, он себя так ведет, потому что уже сам понимает что я его раскусила, или просто внезапно почувствовал себя неуверенно? Исконный Видж со мной с «вы» на «ты» так часто не перескакивал. Вышколенный капитан гвардии себе такого неуважения не позволял даже при настойчивых моих уговорах. Кажется, я чересчур увлеклась разгадкой его личности и целей. Настолько, что только звонкий шкряб металлической ложки об дно котелка и приводит меня в чувство. - Ой, - Вик и Гелла произносят это хором, и судя по их виноватому виду – они и вправду не заметили, как доели кашу, - у нас кажется все… Смущаются они не зря. Кормили у нас по степени истощения – в первую очередь Лелею и Ника, который по собственному утверждению – третий день ничем кроме ворованых у нас оладий и не питался. Остатки каши – меньше половины от изначального количества, мы отдали Гелле, Вику и Левко. Левко попросил ему в миску положить, все еще испытывая трудности с обратным обращением. А вот мы с нагом – себе порции не отложили. И судя по всему – поделом нам. — Что ж, надеюсь топать вы будете так же быстро, как лопаете, — фыркает Хавидж, и я ощущаю эти тончайшие нотки сожаления, которые может уловить только один взрослый в голосе другого. И все же, мысленно я ему апплодирую. Понять, что у мужика сводит нутро с голодухи по этой насмешливой фразе смогла только я. И — пожалуй Лелея. Обернувшись к девочке, я замечаю, как она с потерянными глазами жмется к плечу брата. Что-то шепчет ему тихо-тихо, и он мотает головой, явно с ней не соглашаясь. — Не чуди, Лелька, — ворчит Никош, — что ты за глупости несешь? Что я по твоему, сестру от нечистиков не отличу? Да и нет такого нечистика, чтоб силы твои перенял. — Но я не помню, — хнычет Лелея, бледнее все сильнее, — я ничего этого не помню. Почему так? — Мы во всем разберемся, зайка, — говорю я, чуть повышая голос, а потом вздыхаю и наклоняюсь за собственной сумкой. — Мне казалось, мы спешим, — придирчиво замечает наг, наблюдая как я деловито шарюсь по сумке выуживая оттуда то одну, то другую связку трав в полотняных мешочках, — что мол времени до заката мало, и нам до Черных Камней еще и не близко. Я молчу, продолжая выуживать ингридиенты. — Может быть, мне стоит напомнить госпоже ведьме, что в её обычном состоянии она несколько… Менее полезна, чем сейчас? — А мне казалось, что ты был против нашего с Каркушей обмена тенями, — задумчиво замечаю я, приостанавливаясь и критически обозревая брошенные на мох травы. Ну, в целом все. Камушков бы еще… — Я до сих пор считаю, что эта затея была слишком рисковой, - Хавидж покачивает головой, - но раз уж вы уже все сделали. И колдуете не в пример лучше обычного. Может быть стоит поторопиться, чтобы дать нашим… Врагам… достойный отпор. - Как ты в меня веришь, просто поразительно, - умиляюсь я, приседая на корточки, - думаешь, я справлюсь с колдуном, который справился с двумя боевых чародеев? - Откуда мы знаем, что он справился? Мы же не видели ни его, ни отца этих двоих… - Мы с Геллой видели, - поправляю я, выкладывая в кружок травки и камушки, - колдуна-сектанта видели. Он приходил искать её на остров. Что действительно удивительно – так это то, что я помню как травы для этого ритуала раскладывать. Это точно знание Елагиных, их идея, которой не должно быть в моей голове. - Вик, милый, посмотри сюда, - маню к себе сына и когда он заинтересованно подходит, киваю на кружок из камней и трав, - что ты тут видишь? - Заклятие поиска пути, - абсолютно без запинки отзывается он. Хотя в последний раз складывал эту чару несколько месяцев назад. И ведь тоже не должен её помнить, мой ведь сын, не наше это знание. Люблю свою судьбу. В ней все такое очевидное, все такое понятное! - И зачем оно нам, - скептически уточняет Хавидж, - мы же знаем куда идем. Я хорошо ориентируюсь по солнцу и лесным вехам. Или мне уже нет доверия. Ну, вот как ему сказать, что на самом деле нет? Но мне все еще не нужны разборки, лишние страхи для детей и прочие последствия разоблачения. Поэтому я нахожу ответ. - Потому что мы не успеем в Черные Камни до заката. Сам вчера говорил – дорога долгая. Два дня займет в лучшем случае – а теперь скажи, мы движемся с необходимой скоростью, чтобы к вечеру в роще оказаться? А ритуал даст нам лучшее решение этой проблемы. Ритуал вообще даст нам решение загаданной мной проблемы. Мысленно. И как хорошо, что я не обяазана делиться этими своими мыслями вслух. А то кое-кто бы обязательно уточнил, почему вдруг у нас так изменились планы. - Ты тратишь силу попусту, - он закатывает глаза, - нет лучших решений. Как Викрам не может открыть портал в неизвестное место, так и в лесу точно нет никаких тайных троп, что выиграют нам время. - Возможно, - киваю я терпеливо, - но если решения нет, как ты и говоришь, А… Хавидж, тогда заклятие просто проложит нам путь к Роще. А теперь, будь так любезен – помолчи. Эта чара легко рушится, если плести её без внимания. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть каменного его лица и поджатых критично губ. Я почти проговорилась, хоть и не собиралась этого делать, и я этим недовольна. Может быть, он и не заметил. Да точно не заметил, иначе наверняка бы не стоял сейчас молча за плечом, наблюдая за моими пальцами, высекающими искры и поджигающими травы последовательно. Дымки потянулись к небу и друг другу, подумали, подумали, а потом переплелись и уйдя в сторону от направления, в котором нам надо было выдвигаться, уткнулись в густые кусты орешника слева от тропы. - Ну вот, - бодро сказала я, выпрямляясь, - кажется у нашей проблемы есть все-таки иное решение. Все готовы и-и-и… Да-да, это я подавилась уже приготовленными словами. Потому что совершенно не ожидала, что не дожидаясь пока я закончу, из-за кустов вдруг подымется высокая фигура гнедой кентаврицы. - Здравствуй, Отрада, -проговорила улыбаясь та самая шаманка-кентавров, что послала меня выручать Геллу, - ты знаешь, что на встречу с судьбой опаздывать не принято? - Знаю, - проговариваю я растерянно, шалея от того, как мне предлагается решить обдуманные мной проблемы, - но я кажется, все равно опаздываю. ---------- Глава 35. Глава 35. - Ты ведь чего-то хочешь у меня попросить, - Говорящая с духами стоит передо мной так, будто я призвала её – как демона, из глубин темных миров. Руки на груди скрестила, глазами насмешливо посверкивает. - А ты, кажется, явилась, чтобы мне помочь! – парирую я, лихорадочно взвешивая все доводы за и против. - Тебе не кажется, - пожимает плечами кентаврица. - Как ты узнала? Она так смотрит на меня – что я аж язык себе прикусываю. В прошлый раз она вместе с мелкой её ученицей или дочкой, кем там ей приходится спорщица Маира, подкараулили меня ровно в такой же момент, когда я совершенно их не ожидала. Кентавры читают будущее. И секретами своими не делятся вообще ни с кем. Значит, она знала, что помощь мне понадобится. Интересно, а звезды, угли, или на чем там она гадает, ей и текст моих пожеланий написали? Было бы неплохо. Не пришлось бы озвучивать и выгребать все законные последствия. - Даже не знаю, как ты одна справишься с двумя моими просьбами, - произношу медленно. Шаманка же склоняет к плечу стриженную коротко голову, а потом щелкает пальцами. Из-за её плеча из того же куста вышагивает горделиво – нет, не белокурая Маира, а высокий и крепкий кентавр-жеребец, вороной масти. - А сейчас ты меньше во мне сомневаешься? – ехидно уточняет кентаврица, явно наслаждаясь моими ошалелыми глазами, - кстати, это Вьорхен. И он тоже готов помочь вам. Только скажи, что тебе нужно, ведьма. Выбор дается мне не очень-то и сложно. В конце концов, все время в этом лесу я ощущала происходящую вокруг меня какую-то неведомую игру. Будто на невидимой для меня доске шло шахматное сражение, и я была его участницей, с завязанными глазами и ушами. - Ты обещаешь, что выполнишь мою просьбу? - Я клянусь тебе в этом, Отрада, - кивает шаманка, - тебя благословила Лесная Госпожа. И мы все сделаем для тебя, следуя её воле. - Тогда я вверяю в твои руки жизни моих детей, - произношу я, заранее содрогаясь тому, что сейчас грянет. И оно грянуло. Практически одновременно, по разному, но с одинаковой силой. Гелла взвигнула, подскакивая на месте. Вик – напротив не проронил ни слова, но скрестил руки на груди. Всем выражения лица заявляя – от меня не избавитесь. Левко – хотя казалось бы, кому бы еще не испытывать по поводу моей персоны никаких восторгов – и тот взъерошил шерсть на загривке и оскалился, теряя всякую связь с милым домашним песиком. В возмущениях не поучавствовал только Никош – у него на лице проступало отчетливое облегчение. Резкий свист оборвал все писки, визги и молчаливое возражение. Наг вынул изо рта два пальца, обозрел уставившихся на него детей – и меня за компанию, а потом четко и с расстановкой произнес. - Нам. Нужно. Торопиться. Чем быстрее мы доберемся до Рощи, тем быстрее сможем заняться разрушением чар и спасением пострадавших. И это нужно сделать до того, как… Отрада потеряет свою нынешнюю силу. Это ясно? Кивнули все. Даже стоявший рядом с шаманкой Вьорхен. - Мы не сможем сосредоточиться на этом, если нам придется защищать вас. Но у кентавров вы точно будете в безопасности. И… Рада сможет колдовать спокойно. Всем все ясно? В этот раз кивки были гораздо более недовольными, но все такими же организованными. И я невольно восхитилась командирскими талантами этого мужчины. Так построить детей – это на самом деле не всякому дано. Вот лично мне – вообще не доступно. Я слишком мягкая и добрая, мне на шею можно сесть и ножки свесить. - Викрам, - наг тем временем прямо взглянул на мрачного принц-раджа, - мне стоит вам напоминать, что из всех присутствующих детей, кровь раджей течет только в ваших венах. И только в вашей воле защитить всех остальных, если вдруг кайсурские караульные вас разыщут? Вик не ответил, ни кивнул, и вообще -кажется затвердел каждой черточкой своего лица. - Я верю, что вы не захотите подвести вашу маму, - а его оппонент тем временем решил использовать запретные приемы. Ох, Иссинь. А я его определенно недооценила. Это было настолько тонкое коварство – аж поапплодировать захотелось. Они все были недовольны. Кроме того же Никоша. Но даже он позволил мне себя обнять, хоть и без видимой охоты. И все-таки Вика и Геллу я обнимала крепче всех. И дольше всех. И… Обоих сразу. - Не оставляй меня, пожалуйста, - тихо умоляла Гелла, - я же знаю, ты туда идешь! В Рощу о которой Ник рассказывал. Тебе нельзя туда. Ты не вернешься. Ра-ада… Чего я совсем не ожидала, так это того, что цепкие пальчики Геллы от моего платья отцеплять будет Вик. Обнимет девочку со спины, оторвет её от меня и поведет в сторону шаманки, не размыкая рук. Я бы сказала ему спасибо – но давлюсь словами, глядя в каменную спину сына. Потому что она говорила за него все, гораздо красноречивей любой изобличающей речи. - Поехали? – мужские пальцы касаются моего локтя. Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Просто шагаю вперед, вопросительно глядя на Вьорхена. - Вы позволите? - Конечно нет, я просто так, мимо проходил, - он насмешливо скалит крупные белые зубы, но все-таки сам разворачивается ко мне боком, чтобы было удобнее залезть к нему на спину. Я не успеваю даже устроиться получше, как за моей спиной вдруг появляется второй пассажир. И не только не собирается осознавать свою ошибку, так еще и самым наглым образом опускает ладони на мою талию, притягивая к себе. - Ты совсем с дуба рухну….- я не успеваю договорить, потому что именно в эту секунду Вьорхен срывается с места. - Что ты сказала, я не расслышал? – с откровенной издевкой мне в ухо орет наг, даже громче чем требуется чтобы перекричать засвистевший вокруг нас воздух. Я только скриплю зубами и прикидываю, удастся ли спихнуть этого ненужного пассажира по дороге. Так было бы кстати – и он убьется, рухнув на такой скорости со спины кентавра, который вообще-то повыше самых крупных жеребцов-тяжеловозов, и мне приятно. Но цепкие ручонки наверняка утянут меня в то же грустное путешествие. Да и Вьорхен может занервничать из-за устроенной у него на спине потасовки. Ничего не остается – только терпеть. И зубами скрипеть от бессильной досады. То что мы пешком не преодолели бы и за два дня, легконогий Вьорхен оставляет за своей спиной за полтора часа. И вот уже он выносит нас в светлое редколесье, украшенное тут и там багровыми кристальными статуями нагов. Зрелище оказывается на самом деле монументальное. Я даже не сразу решаюсь слезть со спины кентавра, но когда он нетерпеливо начинает приплясывать на месте – все таки беру себя в руки. Сползаю на землю, вглядываясь в пожухлую черную траву под ногами. Стоит нам только оказаться на земле, как Вьорхен срывается с места и уносится в обратном направлении. Я гляжу ему вслед с затаенным желанием припустить следом – все-таки как и описывал наг воздух здесь наполнен вкрадчивой жутью. - Он тебе так понравился, что ты уже по нему скучаешь, - ехидно спрашивает наг, не трогаясь с места. - В вашей-то компании? – не сдерживаюсь я, - и акромантулу больше обрадуешься, чем вам, господин генерал. Мы наконец-то одни, и я, наконец могу не скрывать своего бешенства. И разочарования, будем честны. Потому что я надеялась… Иссинь знает, на что я надеялась. Среди талантов Аджита точно не было талантов к смене облика, да и чародеи его насколько я знала, такими чарами не владели. Да-да, глупые надежды! Видеть в угле алмаз, и лелеять эту светлую зыбкую надежду. Аджит не придет. У него великие дела, невыигранные сражения, невеста-княжна. И сама не знаю, зачем я так пестовала эти мысли, переходя от одного кристалльного изваяния к другому. Слишком было больно осознавать, что боль и не думает утихать. И я как последняя дура продолжаю лелеять надежды… - Что и вопросов никаких не задашь? – лениво интересуется Аррасит за моей спиной. Он все еще не двигается с места, не снимает обруча, не меняет личины. И – не отрицает моей догадки, конечно. - Все наше общение заставляет меня усомниться, что я дождусь от вашей светлости ответов, - холодно отрицаю я, - да и нет у меня вопросов. Где настоящий Хавидж – я понимаю. Вероятнее всего – даже крепость не покидал. Заперли его с ребятами где-нибудь в карцере, чтобы под ногами не путался? - Почему сразу в карцере? – он спрашивает даже как будто с весельем, будто ему забавно ощущать мою злость. - Потому что все кто смеют мне симпатизировать в ваших глазах – достойны только худшего обращения, и трехнедельной гаупвахты на хлебе и воде? - Ты меня демонизируешь, Отрада, - снисходительно откликается генерал, - в конце концов, они – стражи моего племянника и доблестные гвардейцы моего брата. Они пьют лучшее вино из моих запасов, и едят лучшие блюда от моих поваров. - В карцере? - В карцере, - вздыхает наг, будто капитулируя, - это и правда, единственное место, откуда эти черти не смогут выбраться и нам помешать. - Помешать чему? – я резко разворачиваюсь, скрещиваю руки на груди, и смотрю прямо ему в лицо, - что за игру ты ведешь? На чьей стороне? Чего хочешь? Убить меня? Ты ведь мог это сделать уже не один раз. И не сделал. - Не сделал, - кивает Аррасит, глядя на меня все с той же снисходительной насмешкой, - потому что ты была слишком далеко от нужного мне места. А сейчас – уже близко. В его голосе не звучит угрозы, только констатация факта. И я – не сразу понимаю, что значат его слова, даже не успеваю напугаться толком. Только слышу едва уловимый свист и вдруг меня пронзает острая боль. Я ошалело смотрю на вышедшее у меня из груди острие стрелы – нет, не пронзившее сердце, но прошедшее ребра и легкие насквозь. Пошатываюсь. Все тело сразу становится каким-то тяжелым и непослушным. Магия вскипает в крови, поднимается огромной волной, и тут же гаснет – словно встретив риф на своем пути. Я вновь ощущаю эту беспомощность. Магия просто не дается мне в руки. Не слушается мысленных приказов. Кажется, острие у этой стрелочки из таламита. И хоть оно и не застряло в теле, но явно оставило в нем частицы таламитовой пыли, лишая меня последнего моего инструмента спасения. Аррасит шагает вперед, и милостиво подставляет мне руки. Со стороны выглядит, будто я падаю в его объятия. Если конечно вынести за рамки уравнения торчащее у меня из под лопатки оперение стрелы. - Знаешь, я так рад, что Викрам этого не видит, - шепчет он мне на ухо, - так есть немаленькие шансы убедить его в том, что ты просто не справилась. Не справилась. Я. И правда. В ушах шумит. Рядом же разворачивается темным пятном воронка портала. Из неё выходят такие незнакомые, неприятные, но такие узнаваемые сектанты в серых плащах. Интересно, могут ли мои дела вдруг резко стать хуже? Кажется, я скоро узнаю. ---------- Глава 36. Глава 36. Одна, две, три бритых головы в капюшонах… В конце концов, из портала появлется целый десяток адептов, вставших вокруг меня и Аррасита не очень-то просторным кольцом. - Это она? Неужели? – звучит бесцветный голос. Тот самый, о котором я слышала столько рассказов. Тот самый, что я слышала сама на озере, когда мы с Геллой прятались от сектантов и в видениях Хозяйки Леса и Каркуши. И сейчас я слышу сама, что он пытается звучать ехидно, но у него не получается. Нет в нем эмоций, которые придали бы его голосу жизнь. Что-то шевелится в моей памяти знакомое, будто бы я уже точно видела такого человека, с похожими эмоциями, но большую пространства в моей голове занимает чувство бессилия и боли - Ты один? Неужели?-– а вот у моего предателя лед в голосе получается неподдельный, как и удачная попытка передразнить его собеседника, - А твой хозяин не почтит нас своим присутствием? Вы ведь принесли свою мерзость в мои земли по его идее. Разве он не захотел присутствовать при своем триумфе? - У меня нет хозяина, - откликается маг не выказывая ни гнева, ни недовольства, - но у моего Учителя есть и иные срочные дела,которые нужно решить. Его присутствие тут – необязательно. Он и так оказал тебе честь, пойдя на эту сделку. Я слышу, как Аррасит поскрипывает зубами, и даже испытываю это мимолетное удовольствие от его гнева. Хоть кто-то, хоть как-то может пробить чертов панцирь этого лгуна. - Почему он не привел выродков? – выкрикивает вдруг чей-то подозрительно знакомый голос. Его я тоже слышала. Тоже на озере. Но я могу поклясться, что сирена показала мне его чертов труп! Я же еще никак не могла подобрать слов, чтобы сказать о его смерти маленькой баньши. - Но-но, Арий будь повежливее с генералом, - одергивает его глава культистов, - я же говорил тебе, нет смысла спешить. И тебе тоже нет смысла. Твоя нить не прервется, покуда такова моя воля. Хотя я и понимаю, твое желание отдать мне положенную плату. Нить? Плата? Я запоздало осознаю, что мне это напоминает, и не смею в это поверить. А ведь раньше могла бы догадаться! Еще когда Никош рассказывал мне, что ему этот человек – человек ли – оказал особое внимание. Конечно, оказал! Некромант, обратившийся ко Тьме, редко откажется от искушения заразить своей чумой и другого такого же некроманта. - Позвольте мне пару минут с ведьмой, учитель, - Арий, кажется уступает, и переходит на подобострастный тон, - у меня к ней есть личный вопрос. - Не забудь, она должна быть жива к началу ритуала. Камень не принимает мертвой крови, - роняет его наставник – и вот уж точно хозяин. Я не вижу, я слышу как подступают ко мне пара беззвучных братьев. Боже, я ведь не слышу от них не то что ни слова – вообще ни звука. Будто бы они даже не дышат. Вот только если они и вправду не дышат – если меня окружают такие высококачественные живые мертвецы – то мне воистину страшно представить, степень возможностей моего противника. Впрочем, в текущий момент мне быстро становится не до страшных фантазий. Меня подхватывают под руки и забирают у Аррасита. Разворачивают к нему спиной. И я оказываюсь лицом к лицу сэтим … Дюжий детина, деревенский кузнец, бородач Арий – даже мельком на озере я видела его совсем иным. Живым. Я видела его живым. Кожа не была такой бледно-зеленой, украшенной то тут, то там очагами начинающегося разложения. Лицо не походило на обтянутую тонким пергаментом черепную коробку. И все же в глазах стоящего напротив меня ревенанта горел неподдельный огонь безумства и ненависти. - Ты… - прохрипел он склоняясь к моему лицу, - ты забрала мою доченьку с острова в лесу. Украла её. Я сейчас в этом состоянии из-за тебя. Почему-то я даже припомнила как звучал над озером холодный голос главы сектантов. Ты знаешь, что будет, если мы её не найдем. Я чуяла неизбежность ледяной жути откликавшейся в этих словах. Но понятия не имела, что это значило не смерть – а такое вот отсутствие заветной смерти. Живую душу запертую в разлагающемся мертвом теле. Было нелегко – но я справилась с одолевавшей меня слабостью и с силой плюнула в широкую морду бородатого ублюдка. Потому что даже с учетом того, что он не ощутит плевка мертвой плотью, но он его увидит. Ощутит свою потерю – и степень оскорбления, которое я жажду ему нанести. За маленькую забитую Геллу, которую он не только бил и держал впроголодь, но и пытался принести в жертву своему ненасытному учителю. - Ты не имеешь права называть её дочерью, тварь, - процедила хоть и с трудом, но все таки – с удовольствием, - даже у меня и то больше прав на это, чем у тебя. Конечно же, это была секунда моего триумфа, за которую я была обязана внести законную плату. И с меня эту плату взяли, с размаху впечатав в мой живот чугунный кулак, хоть мертвого – но все-таки бывшего кузнеца. Много раз я видела, много раз я слышала – люди, которые борются с болью – изо всех сил стараются не кричать, держать лицо. Мне наплевать – я не могучий воин, а слабая женщина, мне совсем не стыдно выказывать боль. И смотреть в глаза упивающегося этой болью ублюдка не стыдно. Потому что унижаюсь в этой истории не я. А этот огромный, сильный живой мертвец, в жизни и смерти которого самое большое удовольствие – это вот это. Причинение боли тем, кто слабее его! В глазах таких низких существ низко не упадешь. Просто потому, что некуда падать. Особенно, когда ты изначально стоишь много выше, даже будучи беспомощной жертвой обстоятельств. - Довольно, - голос Аррасита громыхает за моей спиной, - я привел эту ведьму сюда, не для того чтобы вы над ней изгалялись. Ух-ты, какая прелесть. Предатель с личными принципами! Реневант вроде бы приосанивается, желая дать гневную отповедь, но встречает взгляд своего учителя и будто сдувается. Даже назад пару шагов делает. - Пошли прочь, - одного сектанта наг толкает в плечо, второго пинает коленом под зад, - пока я не получил свою плату, вы к этой ведьме больше не прикасаетесь. А то придумали тоже, портить неоплаченный товар. Была бы я сейчас в менее уязвимом положении – наверное бы даже умилилась тому, как трепетно он перехватывает мое слабеющее тело – под лопатки и под коленочки, будто любимую женщину на руки подымает. - Красавчик, - шиплю сквозь зубы, чувствуя как где-то в желудке побулькивает кровь. Ох, с каким удовольствием я бы ему в морду плюнула. А еще лучше – по деревьям вокруг ножки-ручки его поразвешивала, но змей позаботился о том, чтобы я себе этого позволить не могла. Отравленная таламитовым ядом стрела попала в обе цели сразу – и сил магических лишить, и физически меня из строя вывести. И все что мне остается – вот так висеть тряпочкой на его руках. - Не принимай это как личное, я правда терпеть не могу таких как ты, - Аррасит говорит это сухо, не глядя мне в лицо, - впрочем, я бы все же не пошел на все это, не стой на кону жизни моего друга и моих людей. - Друга? – я ядовито кривлю губы, - сирены? Она ведь пыталась меня предупредить. По своему, послав сегодняшний сон, предупредив, что меня ожидают. Но даже зная, что рядом со мной предатель, я сама по своей воле вошла в эту ловушку. - Друга, ведьмочка, именно друга, - усмехается Аррасит, и я чертовски благодарна богам, что он делает это губами Хавиджа, а не своими. Потому что я помню, что Аррасит и Аджит похожи, как будто рождены одной матерью в один день. И ведь на лице своего заветного вот эту насмешку – было бы для меня все-таки слишком больно. Интересно, все-таки, что за чародей помог ему сменить облик. Хитрая видать вышла чара, раз продержалась столько времени. - Ну что ж, значит, вы отнесете нашу ведьмочку в рощу, господин генерал, - произнес глава культистов, - раз уж вы нам так не доверяете. - Дорогу показывайте, - скалится Аррасит и я поневоле им самую чуточку восхищаюсь. Предательская шкура, конечно, но в отличии от многих – он не собирается стелиться даже под тех, кто диктует ему условия. Окстись, Рада, разве предателей по сортам различают? Предатель – он предатель и есть. И ничем этот наг не лучше того же Ария, предавшего собственную кровиночку, маленькую Геллу. Надо мной покачивается небо. Голубое, спокойное, равнодушное. Я могла бы лихорадочно поразмышлять, подумать, что могу сделать, но сейчас – я не могу сделать абсолютно ничего. Все козыри на моих руках были известны Арраситу и он их все побил. Роща и вправду оказывается жутким местом. Зрелище Леших – скованных алыми оковами незнакомого мне кристалла – и выпитых почти досуха заставляет душу мою облиться кровью. Будто мало мне мокнущего все сильнее багрового пятна на груди. И неудивительно что весь Тан-Бьерн сейчас находится в таком пустом, почти мертвом состоянии, если эти четыре Леших – четыре его хранителя сейчас здесь, стоят почти мертвые. Даже эти, огромные, полные магии великаны побеждены неведомой страшной силой, что подчиняется воле некроманта-культиста. Кажется, даже с Каркушиной силой у меня не было даже шанса. - Клади её сюда, - скрипит бесцветный голос. - Сначала отпустите сирену, - так же безразлично парирует генерал. Минуту они стоят, пялятся друг на друга, не желая уступать ни на пядь. Судя по всему – некромант сдается. Потому что над мертвой рощей разносится его неприятный в своей невыразительности голос, защитывающий заклинание. Я напрягаюсь, преодолевая слабость, поворачиваю голову. Ох, Иссинь, и я ведь недовольна, что никак не могу придумать путь к спасению. А шея-то еле ворочается. Вот полюбому яд был не только с добавлением таламитовой пыли, но еще какой-нибудь ослабляющий. Аррасит со мной на руках стоит в полудюжине шагов от огромного плоского алого камня. Того самого – полупрозрачного, сияющего под солнечными лучами кристальными гранями и шипами. Некромант стоит к камню ближе и зачитывает какое-то длинное, мудреное заклинание. Жаль, я пока его не вижу – но в целом, я быстро перестаю об этом сожалеть. Когда твердая поверхность кристалла начинает шевелиться и побулькивать, будто закипающий кисель. А потом, на неё, словно из пучины вод поднимается сирена. Точнее – то что от неё осталось. Мне хочется даже чуть чуть извиниться перед Арием. Можно выглядеть хуже, чем быть реневантом. Отчасти состояние сирены сейчас напоминает состояние Лелеи, когда я встретила её первый раз у Кукушек, но много-много хуже – руки, ноги, голова, тело – все это сложно назвать частями тела здорового человека. Лишь только кости, обтянутые тонкой серой кожей. В черных кожаных крыльях за её спиной видны многочисленные прорехи. Я чувствую как каменеет Аррасит, не сводя взгляд с лежащей на камне сирены. Некромант же делает шаг в сторону и даже скучающе скрещивает руки на груди. А потом сирена шевелится. Запавшие веки вздрагивают, открываются пылающие алым глаза, обнажаются хищные острые клыки. Сирены и в принципе-то никогда не отличались сдержанностью, отказываясь от каннибализма только во избежание угрозы поголовного истребления, а сирена истощенная до предела – лишена самых последних рычажков самоконтроля. И все же, живая… Я думала – она бросится в бой, налетит кровожадным вихрем на своих обидчиков, но судя по всему – опыт предыдущего пленения удерживает магическую хищницу от этого шага. Она всего лишь вскакивает на тонкие свои ноги, словно дикое животное поддерживая себя второй парой конечностей, расправляет дырявые крылья. Взлететь у неё получается с первого раза, а после пары воздушных ям – Хозяйка Леса от греха подальше исчезает в небе, обращаясь в маленькую точку. Не то чтобы я надеялась на её помощь. С той самой секунды, когда я увидела её состояние – поняла, что сирена мне не поможет, ей самой бы дотянуть столько времени, сколько понадобится, чтобы найти источник живительной крови. И все-таки еще одну слабую соломинку надежды на моих глазах судьба швырнула в огонь. Будто у меня я много тех соломинок. - Теперь тебе ничего не мешает отдать мне мой товар? – уточняет некромант, даже не удосужившись обернуться на Аррасита. Тот вздрагивает, словно не ожидал этих слов. Не ожидал вообще ничего. И вообще – кажется его не меньше меня шокировало состояние сирены. Сильнейшего существа, относящегося к тем редчайшим видам, которые считались максимально близкими к понятию «бессмертие». Он шагает вперед на деревянных ногах. Огибает неподвижного некроманта. На секунду замирает у алого камня, глядя мне в глаза. И конечно, опускает меня на камень. На жертвенный стол, отсекая последний для себя шанс передумать. А для меня – последнюю надежду выйти живой из этой передряги. ---------- Глава 37. Глава 37. Первая секунда на этом камне – кажется, я даже перестаю дышать. Будто раскат грома встряхнул все мое тело, всю мою сущность, словно голодный лев, так долго искавший свою добычу, вдруг придавил её своей тяжелой лапой. «Ты здесь! Наконец-то!» Аррасит делает шаг назад, не спуская с меня глаз. Мне хочется рассмеяться этому – но я не могу, корчусь на камне от странных, мучительных судорог. - Что с ней такое? - Тебе есть до этого дело? – в этот раз некромант сам проходит мимо нага, задевая его плечом и даже не думая извиняться, - мне казалось, ты так спешил. Тебе ведь еще забирать своих людей, прятать от меня своего племянника. - Мы договаривались, что ты его не тронешь, - в голосе Аррасита звучит сталь. - И сколько же ты думаешь, будет действовать мое обещание? – насмешливо инересуется некромант, подходя ко мне без спешки, и отбрасывая с лица капюшон. И я его узнаю, конечно. Хоть сейчас он и гораздо меньше походит на человека, чем тогда, в таверне. Все тоже лицо, но на этот раз лишенное живой маски эмоций. Иллюзорной маски, понимаю я, запоздало. Потому что такое мертвое безразличие однозначно бросилось бы мне в глаза при первой нашей встрече. Он сам – ни жив, мертв, белокожий, с отпечатанными на лице серыми отметинами какого-то некромантского ордена. Будто паутину белую на лице шрамами нарисовали. Глаза – темно-серые и жуткие, - Помнишь меня, - он говорит без эмоций, но уголки губ приподнимает, изображая радость. - В-варст, - выдавливаю я, вырывая таки у своего бьющегося в агонии тела толику сил. - Заметь, я тебе истинным своим именем представился, Отрада, - некромант кивает с отсутствующим видом, и снова бесцеремонно тянется к моему лицу. Прижимает ледяные пальцы к коже. Лихорадка, трясущая меня и вытряхивающая последние крохи жизни из тела становится судорожным припадком. Но эта ладонь, обжигающе холодная, будто прилипает к коже, сколько бы я не силилась от неё увернуться. - Да-да, - шепчет некромант и на бледном его лице впервые проступает легкая, но внезапно настоящая улыбка, - живия, настоящая, и такая беспомощная. Темные Боги подарили мне тебя в знак того, что мое дело правое. - Живия? Что это значит? Некромант вздрагивает. На его лице даже удивление отражается, и этому он тоже удивляется. - Вы еще не ушли, генерал? – обернувшись назад в половину оборота интересуется Варст, - мне казалось, вам не интересно наше учение. А меж тем вам бы поторопиться. Ваш племянник сам из земель Кайсурских не выберется. - Ты называешь её живией. Что это все-таки значит? – настырность Аррасита била всякие рекорды. Но пока Варст отвлекался на него – он оторвал свою руку от моей кожи. И я ощущаю – как провисли нити, по которым это существо тянуло из меня жизнь. - Вы тратите мое драгоценное время, генерал. - Мне казалось, вы сами говорили, что времени у вас полно. А я интересуюсь, может быть я продешевил? Может, стоило попросить за жизнь этой ведьмы больше? Варст снова разворачивается ко мне. Снова прикасается своей ладонью – ледяной, голодной до жизни бездной – к моей щеке. Сил, которых во мне и так было немного, стало еще меньше. Алый туман, до того поселившийся где-то на горизонте, начал окружать меня со всех сторон. И я понимаю, что он означает. - А ты и этого не знаешь? – хмыкает Варст отчетливо свысока, - или мамочка не рассказала тебе и этого? Меня колотит сильнейший озноб, камень все еще действует на меня своими странными флюидами, но даже это не мешает заметить мне как вздрагивает Аррасит. Будто сейчас Варст коснулся того самого уязвимого места, которое не должно было быть никому известно. А потом раздается смех – пронзительный, леденящий смех абсолютно неживого существа, которому безразличны человеческие терзания. - Ты, наверное, думал, обмануть меня своей байкой? Будто маскирующую чару тебе сплел племянник, чтобы ты охранял их с мамой от злых культистов? Я же знаю, что ты с племянником рассорился накануне нашей сделки. Он бы не стал делать для тебя ничего. У некроманта судя по всему – и правда была прорва времени. Впрочем, а с чего бы было иначе? Солдат Аррасита он смог обратить в камень. Розыскной патруль наверняка еще плутал вместе с ярчуком по следу Каркуши на другой стороне леса маются. - Я знаю, кто ты, генерал, - равнодушно бросает Варст, не оборачиваясь, - и скажу тебе больше. Знал я и твою мамочку. И может быть даже причастен к тому, что она к вам с папочкой не вернулась. Что дальше? Он намеренно провоцировал Аррасита – я поняла это мгновенно. И была почти уверена, что он не собирался отпускать его с самого начала. Потому что уж очень тонкая была эта шпилька, и пущена точно в цель, с точным расчетом на результат. Который не заставил себя долго ждать. Наг замер, закрыл глаза на секунду, и черты его лица потекли и ожили, будто каждая из них обладала своей волей и своим правом на жизнь. И вот уже снова он сверкает золотыми глазами, отбрасывает за плечи длинные темные волосы. Вот как он сменил облик и стал Хавиджем. Изначально Аррасит был метаморфом. Полукровкой. Сыном ведьмы! И этот сын ведьмы сейчас сорвал со спины клинок и очертив им круг вокруг своей головы, ринулся прямо на некроманта. Кровь за кровь? Мне бы радоваться, что он таки вызрел, что все-таки и у него нашлось больное место, но… Я точно знаю, что спровоцировал его Варст осмысленно. По заранее продуманному плану. Потому что такие больные места еще нужно вызнать, а после – еще понять, что твое давление работает. Мои силы пытавшиеся сопротивляться заканчиваются. И крови из сквозной дырки в моей груди уже натекло на камень столько – скоро по контуру меня обтечет. Сама удивляюсь что еще жива. С таламитом-то и с ослабляющим ядом в жилах. Но вот – сцежены остатки сил. Камень притягивает меня к себе, буквально прижимается как живой, гудит от нетерпения. Видимо, чтобы активировать его силу – нужно особое заклинание. Которого я не знаю. Все, что мне остается – стать одной из зрителей боя некроманта и Аррасита. Сражения, в котором мне и поболеть-то не за кого. Лишнее доказательство того, что бой спланирован чуть не по тактам, это как раз то, что остальные культисты наблюдают за ним со стороны, не вмешиваясь. По началу – не очень заинтересовано. И правда, что может противопоставить обычный мечник умелому мастеру проклятий, заборовшему боевого мага Башни Ветра и Всполоха? Ан-нет, у Аррасита таки находится туз в рукаве, и с его ладоней то и дело полыхает белыми вспышками света. Заклятие явно свое, сочиненное на коленке, но отточенное не один раз. Ах ты ж, ты посмотри на него, ведьмы в его крепость ни кончиком сапога не допускаются. А сам – и оборотом владеет спокойно, явно практикуется на регулярной основе, и даже заклятия какие-то в арсенале есть. И все-таки он был обречен. Это было понятно по ленивым, слегка снисходительным движениям некроманта, который вполне отчетливо тянул время, позволяя противнику уверовать, что он может выиграть, а потом… Черная вспышка полыхает прямо Арраситу в лицо. Черная молния – врезается прямо в сердце. Мужчина падает на землю с замершим лицом. Сердце у меня замирает, но потом я вспоминаю – камень не принимает мертвую кровь. Что ж, прямо сейчас он не мертв. Скорей всего – парализован, как я тогда в овраге. - Прости, дорогая, я отвлекся, - Варст будто пытается в сарказм, но честно говоря – пытается без особого вдохновения. Он возвращается ко мне, задумчиво рассматривает, покручивая в ладонях обоюдоострый нож из черной стали. - А ты уже готова, я погляжу. Силенки на борьбу закончились? Хорошо, очень хорошо. А? Что такое? Хочешь что-то сказать - Т-ты ошибся, - хриплю я, глядя в серые глаза, - я не живия. Никогда ей не была. Ты зря отдал этому… козлу сирену. Смех, холодный, пробирающий, снова разносится над поляной. - Я не могу ошибиться, Отрада, - медленно, как маленькой девочке поясняет Варст, - но раз уж ты такая недоверчивая, давай я спрошу. Не было ли у тебя такой истории в детстве, когда ты оказалась под угрозой смерти, но почему-то выжила? - Это н-не… - А может быть, не было такого, что явившийся на твое спасение ковен, ультимативно потребовал от тебя продолжения рода, будто бы заранее зная, что рано или поздно ты их покинешь? Хотя как будто бы ты не обладала никакими уникальными дарами от рождения. Все как у всех, только немножко меньше… - Я н-не… - И конечно неподкупные духи закованные в колдовской замок, не пошли с тобой на сделку, взяв в качестве платы право пить твою кровь и твою суть? Так ведь каждая ведьма может? У меня вздрагивали губы, но я ничего не говорила. Он говорил не вслепую, он говорил так осознанно, он знал обо мне абсолютно все. Кажется, еще чуть чуть – и назовет меня прозвищем от рано умершего папочки. И он знает явно, больше чем я. Кажется, он даже гораздо старше чем я. Не зря приветствовал мне старинным приветствием ведунов. - Ты сама о себе ничего не знаешь, Рада, - некромант искривил губы изображая снисхождение, - и готов поспорить – до сих пор не поняла, как колдуешь после изгания из ковена, не так ли? Только так, смогла бы сделать только Живия. Только Великая Мать, Мать-Ведьма, старшая, та, для которой нет никаких запретов. Такие как ты – создают ковены сами. Семьи плетут из разрозненных, разных людей. - Что ты хочешь? - О-о-о, - он тянет это будто пытаясь по-настоящему испытать удовольствие от моего вопроса, - ничего особенного. Чтобы ты исполнила свое предназначение, девочка. Создала семью. Для меня. - Т-так это предложение? – ехидство брызжет из меня даже сейчас, когда ни на что кроме слабой болтовни сил уже нет, - сваты больше не в моде? - Так и не поняла, на чем лежишь? – некромант изобразил на своем лице разочарование, а потом прошелся по гладкому боку кристалла-жертвенника ладонью, - вот видишь, малыш, ты её так ждал, так ждал. А она тебя даже не узнала. Не зря видимо говорят, что Елагиным веры нет. Ела… Осознание пронзает меня пожалуй больнее стрелы. Ну, конечно! Конечно, я не узнала его сразу – суть камня осквернена некромантской магией, искажена и переврана. Но ключевое правило – кровь должна быть живой, не поменялось. Только алтарный камень, которому приносятся жертвы, быстро поглощает силы своих жертв. Этот же научили тянуть по капельке, по чуть-чуть, продляя агонию физического тела, выпивая максимум. Это же… Сколько внутри этого камня заточено людей, что он смог удержать в себе сирену. В голове проносятся вихрем обрывки историй о пропажах всех колдовских практиков в этой земле. И это ведь я и знаю этих историй – полторы штуки. Дочка Хвары, старуха-травница, отец Лелеи… Опроси я местные деревни, или поброди по Кайсуру – наверняка собрала бы больший урожай. И тогда понятно, почему я видела этот самый камень столько раз в своих тревожных снах. Он, сопротивляющийся осквернению, пытался меня призвать на помощь. - Да, это ковенный камень, - кивает Варст, снова кривя губы в подобии снисходительной усмешки, - и да, я пятнадцать лет провел в поисках ковена, кому он принадлежит. А весной в Махавир прибыла ты, и мой друг проснулся. Он видишь ли еще сопротивляется. Не хочет менять хозяина, не хочет начинать питать силой нежить. Да, сирена была сильной ставкой, дорогая Отрада, большой взнос, но камню еще могло быть этого недостаточно. Но сегодня, я подарю ему тебя. Ту хозяйку, которую он звал несколько месяцев. Живию, Ведьму-Мать, которая так и не создала своей семьи. Бесполезную помощницу. Самую сладкую жертву из всех возможных. Женщина, ты и после смерти собираешься столько болтать? Так может мне тебя и не воскрешать тогда? - Ассам. Куир. Аллас. – я уже даже не говорю, моих сил хватает только на шепот. Но этого хватает. Твердая поверхность камня становится мягкой и вязкой, и втягивает меня внутрь с аппетитом голодной топи. В магии крови есть один непреложный закон, который бы не помешало выучить всяким болтунам, которые очень хотят показать, кто тут самый умный злодей. Силу получает тот, кто приносит жертву. Именно поэтому у всякого ковенного камня есть свое заклятие, уникальный ключ, запускающий процесс ритуала. Откуда этот колдун знал заклятие Елагиных – я не знала. Но теоретически представляла, что можно подобрать его, если у тебя есть пара десятков лет лишнего времени. Но так уж вышло – что заклятие от этого камня знала и я. И конечно, приносить себя в жертву собственному алтарному камню – решение странное. И не особо перспективное – таких историй не хранилось ни в одном ковене, но… Лучше пусть мои силы достанутся этому камушку, и он еще какое-то время посопротивляется натиску некроманта. Надеюсь, он не отдаст меня так же легко, как отдал сирену. Алая темнота окружает меня. Пожирает меня. Усыпляет меня. ---------- Глава 38. Глава 38. Тяжело… Душно… Жарко. Так бывает, когда уснешь невыносимо жарким летом, в больном жару, а беспокойная маменька сверху еще и одеялом из волчьей шерсти накроет, чтоб деточка пропотела всеми семнадцатью потами и точно вышла хворь из костей. Первым делом я спинываю это самое одеяло и долго лежу, глядя на дощатый скат крыши нашего дома. Я сплю на чердаке. С той самой поры, как первая моя метла из крапивы и орешника начала держать меня в воздухе – начинать свой день близко к земле мне стало не интересно. А на чердаке – то что надо. Мама специально прорубила для меня окно побольше и укрепила его чарами. И можно прямо сейчас скатиться с кровати, цапнуть висящую на стене метлу, и вместе с ней сигануть из этого самого окна. Вперед и вверх, к птицам поближе. И обычно я так и делаю. Но сегодня – поступаю иначе. Сажусь на кровати, долго-долго разглядываю букетики трав развешанные по стенам. Солнечных зайчиков лениво скользящих между ними. Я помню – если поманить их пальцем, поделиться с каждым по капельке силы – они могут скакать за тобой, по несколько часов, образуя живую сияющую мантию. Подружки-дриады обожают когда я заявляюсь к ним с такой компанией, они часами могут играться с игривыми солнечными зверьками. - Рада, ты проснулась? Голос матушки доносится из распахнутого чердачного люка, снизу. И я, почему-то испытываю лихорадочный приступ радости. Будто не видела её не пару бессонных больных ночей, а десяток зим к ряду. Вскакиваю с кровати и несусь вниз, заставляя чердачную лестницу, хоть и укрепленную матушкиными чарами, скрипеть и жалобно постанывать. Врезаюсь в теплый мамин бок, обнимаю её обеими руками. Ручонки коротки, а хочется – дотянуться пальцами ладошек друг до друга, обхватив талию дородной матушки полностью и… Не отпускать её никуда. - Доброе утро, травинка моя, - ласковая ладонь треплет меня по волосам, - как ты спала? Всю ночь бредила и жар еще держался. - Все хорошо, - шепчу, вдыхая запах клетчатой маминой блузы. От неё пахнет молоком и зверобоем. Судя по всему в печи снова булькают одновременно котелок для эликсиров и чугунок с кашей. Только… Глаза-то почему так дерет? Плакать хочется – невыносимо. И я-таки легонько всхлипываю, позволяя себе одну маленькую каплю, которая превращается в водопад. Мама не ругается на мои слезы. Она вообще никогда не ругается, но чаще – все-таки беспокоится, спрашивает что случилось, утешает. Но сейчас просто стоит, согревая мою спину двумя широкими ладонями и поглаживает меня по плечу. Будто и так знает, почему я плачу. Хотя этого я и сама не знаю. Когда слезы успокаивается – у меня в груди тепло, светло и почему-то грустно. Я смотрю в лицо матушки снизу вверх, любусь тонким горделивым носом и ясными глазами. Даже сейчас, разменяв седьмой десяток лет, Тара Елагина заставляла оборачиваться себе вслед молодых парней. Конечно, ведьминская сила не позволила даже волосу на её голове поседеть, но все таки черт лица она не перекраивала. - Ты самая красивая в мире, - шепчу, наслаждаясь теплом ореховых маминых глаз. - Нет, травинка, самая красивая – ты! – мама фыркает и легонько щелкает меня по носу, - все? Слезы закончились? Может мы уже завтракать пойдем? - Пойдем, - киваю я, ощущая, что ужасно проголодалась. На кухне я конечно сую любопытный нос в отставленный на подоконник котел. Ну точно, зверобой, косточки сливы, семена болтливых одуванчиков и серый мох из рощи Лешего. Значит, молоко принесли деревенские – у их коров эпидемия какой-то гадкой инфекции, матушкины зелья никогда не подводили. - Ты так и не рассказала мне как спала, - напоминает она, доставая из печки чугунок с теплой кашей. Я сначала морщусь, а потом ощущаю эхо слабой боли под ребрами – вероятно остатки былой болезни. Иногда, купаться с русалками до посинения – это не самая удачная затея. Потому что ведьмы конечно редко болеют, но то взрослые ведьмы, а девчонки вроде меня – очень даже. - Ерунда всякая снилась, - вздыхаю и тянусь к большой глиняной кружке с молоком, что уже дожидалась меня на столе. - Эй, ты же знаешь, если расскажешь сон – сможешь понять был ли он вещим, - хмыкает мама, начерпывая овсянку из горшка, - так что давай. Ешь и рассказывай. А то три дня в жару валялась. Мне тут знаешь как скучно было без твоих баек? - Там был… Камень, - я аж задумываюсь, почему начала именно с него. Впрочем, он очевидно был важнее всего на свете, - и плохие люди делали с этим камнем плохие вещи. - Камень был особенный? – я знаю, что мамины вопросы всегда звучат не просто так. Они всегда помогают мне сфокусироваться и найти якори, для определения был ли сон вещим видением или нет. - Да. Он был очень особенный. Он был… Живой. И его бросили. - Кто бросил? - Его… Его семья… - это я проговорила неуверенно, - или его друзья. Или и те и другие. Они ушли, и забрали с собой только его часть. А часть – осталась их ждать. Только ни семья, ни друзья, ни та, другая часть камня не вернулась. Но пришли плохие люди. И начали делать плохие вещи. Мама не спрашивает какие вещи – она понимает что мне будет не очень легко рассказывать именно эту часть. Она молчит, раздумывая, а потом тоже берет кружку, кринку с молоком и усаживается напротив меня за стол. - Какие три правила ты помнишь о вещих снах? - Вещий сон всегда оставляет след? - Да. Основное отличие вещих снов от обычных – они всегда оставляют тебе подсказку на память. Образ, который тебе нужно понять. Если утром по пробуждении ты забыла каждую деталь своего страшного сна, значит, он не был вещим, можно ничего не бояться. Дальше? - Он не говорит, а намекает. - Снова верно, - кивает матушка, - Вещие сны – это все-таки сны. Если ты видишь что-то четкое, что-то однозначное – значит это не вещее видение, а просто кошмар. Твои страхи, твои чувства, энергия что налипла к тебе за день. Редкие пророки волшебных народов обладают даром четких видений. Дальше? Честно говоря, именно оно чаще прочих выскакивает из моей памяти. Но все-таки я морщу нос, пускаю в молоко пару воздушных пузырей, а потом нашариваю таки в голове нужное. - Он предупреждает, а не клянется. - Умница, - мама одобрительно мне улыбается, - будущее не предопределено. Боги даровали людям право самим ковать свою судьбу. Но бывают сложные судьбы, которые нуждаются в таких подсказках. Просто потому что добрых богов в нашем мире больше чем злых. Поэтому, они посылают нам предупреждения, изредка, чтобы мы успели подготовиться. Запаслись нужными знаниями. Так как ты думаешь, сон был вещий? Я сижу на стуле, болтаю ногами, размышляю. Честно говоря, в голове помещается больше ерунды, чем серьезных размышлений. Например, придет ли сегодня на поляну дриад подружка Вилла из деревни. Мы играем вместе несколько месяцев, но в последние недели мать перестала её ко мне пускать. Но все-таки даже в этом сумбурном водовороте детских мыслей оказывается один не желающий уходить на задний план элемент. Камень. Багровый камень, хрусталь, напоенный кровью. Живой. Страдающий от боли. - А расскажи мне про нашу родню, - сама не знаю, почему спрашиваю об этом. Мама же, не удивляется ничему, не напоминает мне о повисшем без ответа вопросе. Улыбается, взмахивая рукой и на стол с алтарных полок кружась и пританцовывая летят к нам простенькие деревянные фигурки разных размеров. Лиц у них нет, но это и не обязательно – внутри каждой фигурки выдолблен тайничок, и в нем хранятся ведьмины маячки – прядь волос, бусина с браслета, лоскут с любимого платья. Взяв такой предмет я могу закрыть глаза и увидеть – тетю, сестру, двоюродную бабушку. У мамы таких фигурок двадцать четыре штуки, по числу живых родственников. В прошлом году одну такую мы с утра нашли почерневшей – и больше я не могла увидеть мамину бабушку, которой эта фигурка принадлежала. Ведьмин путь – долог, но не бесконечен, так сказала мама. Хоть я и слышала, как она плакала по ночам еще несколько недель. Мы сидим и перебираем фигурки, я восхищаюсь как выросли старшие сестры, мама меня никуда не торопит. Странная мысль – куда же мне торопиться? - А как вообще возникают ковены? И зачем они нужны? – спрашиваю, выстраивая фигурки по внутреннему семейному рангу – от старшей ведьмы до самых младших детей. Получается как будто солнечный вихрь из закручивающихся линий, сходящихся в одну точку. - Зачем нужны? – задумчиво переспрашивает мама. - Ну, да. Есть же чародеи. У них нет ковенов. Они сами по себе. И в своих семьях – они сами по себе, даже если живут вместе. - Мы с тобой же уже говорили об этом, Рада, - мама треплет меня по голове ласково, - и притчу о прочном одиноком пруте и неломаемом венике мы тоже обсуждали. Ковен – залог нашей безопасности. Мы здесь – друг за друга, навсегда. Если что-то случится с кем-то из сестер – я узнаю и приду на помощь. Если что-то случится со мной, придут они. Ведьмам всегда было тяжело выживать, потому что четыре из пяти членов ковена – женщины. Мальчики рождаются у нас гораздо реже девочек. И защищаем мы себя сами, потому что чаще всего мужчинам тяжело принять нас. - Но кто решил, что нам так нужно? Это была какая-то очень мудрая ведьма? - Нет, - мамины губы изгибаются в легкой улыбке, - так решила сама магия, травинка моя. Когда родилась первая Ведьма-Мать, которая смогла принять и воспитать нескольких чужих волшебных детей вместе со своими. Её назвали первой Живией, потому что она вдыхала жизнь в свою семью, и во всех кто её окружал. Она собирала под своим крылом детей убитых инквизиторами ведьм, словно сухие травы, и они росли и расцветали вместе с ней. Говорят, такие ведьмы могли принять в семью даже камни. И принимали. И камни оставались в ковенах навсегда, якорем для духов, хранилищем семейных знаний и вечным стражем. Нас перебивает неожиданный стук в дверь. Мама замолкает, а я – смотрю на неё и ощущаю почему-то нарастающую тревогу. Она всегда открывает дверь сама, впуская пришедших за эликсирами клиентов. Стук повторяется. - Мне кажется, это к тебе, травинка, - вздыхает мама, и я этого не понимаю, но неохотно сползаю со своего стула. Кто может придти ко мне? Да, я помогаю маме – и травы собирать, и элексиры варить, и даже чары плести, но я помогаю, кто вообще дадумается у меня колдовство за деньги спрашивать? И все-таки я берусь за дверную ручку и тяну её на себя. И замираю, увидев за дверным проемом беспросветную багровую мглу. И наш домик в этой мгле, то ли падает, то ли парит. Оборачиваюсь на маму, ничего не понимая, и тут же понимаю, что смотрю на неё уже с высоты своего взрослого роста. И тут же понимаю, что боль в груди – нет, не от воспаления легких с которым я провалялась, а от стрелы пробившей грудину насквозь. И вспоминаю все остальное… - Ты так быстро выросла, травинка, - Тара Елагина смотрит на меня пристально, не отрывая глаз ни на секунду, - а я так надеялась, что твоя судьба не явится по твою душу так скоро. Что ты хоть чуть-чуть успеешь побыть счастливой. - Так значит, это все – правда? – тихо говорю, не смея разжать пальцев на ручке двери. Мне на самом деле хочется снова сорваться с места, снова обнять матушку – тем более, что теперь-то я помню, что среди живых её уже нет, но… Все это место – мое видение. И держится оно на честном слове и фокусе моего внимания. И пока я держу пальцами теплое дерево – видение не растает. А отпущу – кто знает. - Что правда, детка? – мама хмыкает, откидываясь на спинку стула, - что ты Живия? Да, правда. В этом твой враг не соврал. - Ты никогда мне этого не говорила. Никто не говорил. Мама кривится, словно от зубной боли. - Ты родилась не в ковене, Рада. О твоем рождении только то и знали, что ты есть. По идее, каждый новый член семьи дает семье какую-то способность, но в ту пору родилось несколько детей, появилось несколько новых талантов, никто и не задумался. Когда я поняла, кто ты – обратный путь в ковен был заказан. - Почему? - Потому что Елагины были ковеном черномагов, - мама пожимает плечами, - в нашей семье тогда происходили страшные вещи, собственно потому я и выбрала путь ведьмы-одиночки, хоть от ковена и не отрекалась. Но ты могла спровоцировать большую семейную проблему. Потому что Живия в ковене – перетягивает на себя все семейные связи. И когда Елагины прибыли к нам на помощь, и поняли, какой дар у тебя – они и опечатали твою силу Замком. Чтобы ты не мешала нашей Старшей Ведьме чувствовать себя самой главной. - И ты согласилась? - Мы чуть не погибли, Рада, - мама прикрывает глаза и тяжело вздыхает, - Софик тогда взяла с меня клятву, что я не скажу тебе про твой дар, до тех самых пор пока ты не отдашь ковену первенца. Хотя будем честны – ты и не должна была. Ты бы выжила даже после стычки с мракобесом. Спасали сестры мою жизнь. И плату требовали с тебя и с меня только за неё. Хотя… Не было никаких твоих долгов перед семьей. Ты родилась Живией – тебе было суждено покинуть Ковен, не уплачивая никаких вир. Просто Софик очень хотела удержать в семье линию Ведьм Крови. Жаль, я только после смерти это сообразила. Когда увидела тебя настоящую. Я стою, и пытаюсь не обращать внимания на текущие по лицу слезы. - Так поэтому я смогла колдовать после изгнания из ковена? - Изгнание, тю, - мама презрительно кривит губы, - ты, дорогая, просто прими на веру. Живию невозможно изгнать. И Зарина срезая тебя с древа спасала только свой авторитет. Иначе, даже не вернувшись в Завихград ты постепенно перетянула на себя все линии силы. Стала бы старшей ведьмой в ковене. Это уже начало происходить, из-за этого Зарина и спохватилась. - В каком это смысле, - спрашиваю удивленно. - Когда Аджит снял с тебя замок, как только твоя энергия оказалась свободна – к тебе потянулись семейные корни. Почему ты думаешь, я здесь? - Ты… - в горле запершило совершенно невыносимо от осознания, - стала моим хранителем? - И не только я, травинка, - мама ободряюще улыбнулась, - четыре ведьмы из нашей ведьмы и один ведьмак – все мы ушли с тобой. Обрезав твою ветвь Черным ножом Зарина остановила этот процесс. Это навредило тебе – но Елагиным это навредило не меньше. Только вернуть ничего нельзя. Они тебя не вернут, ты к ним не вернешься. Мы останемся с тобой. Ты обожжена, ранена, истощена, но ты жива и ты Живия. Все что тебе осталось – прожить свой путь исцеления до конца. И ты проживешь, я уже вижу как быстро ты восстанавливаешься. - Восстанавливаюсь, - усмехаюсь криво, - я тут внезапно вспомнила, что меня почти убили, но я принесла себя в жертву алтарному камню. И ты хочешь сказать, что у меня есть будущее после этой передряги? - А вот это, милая, я уже не знаю, - мама разводит руками, - не было таких историй, чтобы Живия сама себя в жертву принесла. Одно я знаю, мы сейчас почему-то здесь встретились. Он дал нам это время. Зачем? Спроси у него сама. - У него? – я бросаю взгляд в багровую тьму и вижу, как постепенно из тумана выступают смутные очертания знакомых мне коридоров, - думаешь, у меня есть возможность спрашивать? На этот вопрос мама мне не отвечает. И повернувшись к ней снова я понимаю, что контуры нашего домика тают и разлетаются пылью, словно мираж от дуновения ветра. Будто подслушав мои мысли сильный порыв ветра проносится по коридору, высушивая слезы на моих щеках. «Я всегда с тобой, травинка» - слышу шепот мамы в его движении. Пару секунд стою, справляясь с эмоциями, и делаю первый шаг вперед по гулкому темному кристальному коридору. Не знаю, куда меня ведет этот путь - но он у меня сейчас есть. Это уже больше чем я ожидала. ---------- Глава 39. Глава 39. Первый шаг, второй, третий… Во снах багровый хрусталь жег мои ноги и источал смертоносный холод, но сейчас – он теплый, как будто нагретый не смелыми солнечными лучами. И все же меня тревожит эта гулкая тишина. Мама сказала – поговори с ним. Но как поговорить с камнем? А если задаться вопросом иначе – как поговорить с живым, умеющим расти и имеющим душу Камнем? Да, я не могу посмотреть ему в глаза, отследить его мимику, но разве сейчас мне это необходимо? Я внутри него! Он показывает мне волшебный сон. Так чего еще мне надо? Я касаюсь темной стены коридора. Чувствую кончиками пальцев складки и грани на поверхности крисстальной преграды. - Мне кажется, ты очень красивый. И если добавишь света – я смогу это оценить. Я чувствую себя глупо, говоря это в пустоту. Еще глупее себя чувствую, когда несколько минут ничего не происходит. Но потом в глубине каменной стены появляется неторопливая яркая хвостатая звезда. А потом еще одна. И с другой стороны пара.. Коридор вокруг меня расцветает от света. Цвет теперь не приходится угадывать, он даже становится мягче, подсвеченный белым цветом плывущих в камне искр, выглядит бледно-розовым. - А в таком виде я бы узнала тебя быстрее, - задумчиво говорю, следуя за одной из светящихся теней вперед, - так ты похож на алтарный камень Елагиных. Огни гаснут мгновенно. И вот я снова в темноте, в тишине, ступаю босыми ногами по невидимому полу. И маленький камушек, остро и болезненно тут же впивается мне в пятку. Будто бы без слов, но говорит «Вот тебе» -Ах ты ж, - я останавливаюсь, и тихонечко шиплю, пережидая боль. Чем-то реакция моего «собеседника» похожа на реакцию двухлетнего ребенка, который чуть что – машет руками и ногами, пытаясь причинить боль и показаться сильным. Сдругой стороны, наверное сравнение этого Камня с «тем другим» - прозвучало примерно так же как сравнение ребенка с ребенком соседей. Обидно, горько и с легким привкусом предательства. Потому что ты – родился таким, каким родился. Ты же не сравнил вслух родителей той самой соседки со своими. Не зря ведь мама проговорила мне про то, что самые первые Живии принимали Камни в свою семью. Как детей убитых инквизиторами чародеек. - Прости, малыш, - ласково касаюсь ладонью стены, - я не подумала, что эти слова могут тебя обидеть. Ведь тот камень – часть тебя. Я думала, что вы и есть – одно целое. «Уже нет». Глухой, гулкий, наполненный подавленной болью, звук прокатывается эхом внутри стен темного коридора. - Зажги свет, малыш, - прошу осторожно, - больше не буду тебя ни с кем сравнивать. Ты – сам по себе прекраснее всех на свете. «Люди так любят льстить» Ответ Камня звучит как усталый вздох, изобличающий меня, но все-таки снова зажигаются внутри стен коридора хвостатые неспешные звезды. В этот раз я решаю сначала изучить место, в котором оказалась внимательно. Я как будто оказалась внутри длинной каменной жеоды – привозили на ярмарки такие штуки, со стороны похожие на грязные камни, но внутри таившие полости, целиком состоящие из драгоценных кристаллов. Когда первый раз увидела такую у торговца камнями в Завихграде – полдня торчала у его прилавка, любуясь маленькой, но такой прекрасной пещеркой. А торгаш рассказал, что в таких жеодах зарождались феи. Их раскапывали в корнях деревьев на которых эти феи поселялись. И я понимаю, что камень явно нашел в моих вооспоминаниях этот образ, и решил использовать его. Чтобы мне понравиться? Интересно. - Ты чувствуешь его? Тот другой камень. У вас ведь одна душа на двоих. «Была когда-то» В этот раз я отчетливо слышу тоску. И даже чуточку больше. Как будто не в силах выразить мысли одними только словами, Камень решает послать мне образы. И я ощущаю это чувство, когда долгое время ты был большой, единый, целый, и был частью большой семьи. Но потом семья решила сменить место обитания. Раскопала Камень, чарами потащила его из земли и… Расколола по внутренней, скрытой от глаз людей трещине. Осколок был небольшим. С ботинок величиной. Никто не знал, как воссоединить две части алтарного камня. И маленький, сочтенный ничтожным, обломок похоронили глубоко в земле, чтобы никто не смог им воспользоваться. Не от того даже что было у семьи знание, что части одного Камня связаны друг с другом, словно сообщающиеся сосуды, сколько бы не разлеляло их земель. А просто по наитию, говорившему, что лучше другим колдунам этот осколок не находить. Только время шло. И в землю, в которой остался лежать обломок стекала кровь. Стекала магия. И он впитывал их. По капле. По крошке. И медленно, очень-очень медленно рос. - Ты думал, что они все еще там? Что если ты дорастешь до поверхности земли – они увидят тебя. Увидят, что ты тоже сильный? И признают тебя частью семьи? «Я чувствовал их» - прокатывается его ответ по гулким стенам коридора, - слишком поздно понял, что чувствовал тот, другой Камень. Свою основу. Того, который оказался достоин остаться членом семьи. Мне казалось – они так близко. Но вот я вырос. Выбрался из земли. А их… - Не было, - заканчиваю я, ощущая как все мое нутро сжимается от горечи, которую испытывает Камень, - и ты стал их ждать? - Ждать. Звать. Звать семью. Или хотя бы ту, другую свою часть. Не знаю, чего я ждал. Я всего лишь глупый камень… Я аж останавливаюсь, чтобы прижаться ободряюще лбом к еле теплой, твердой кристальной стене, за которой медленно плыла светящаяся хвостатая комета. - Не грусти, - шепчу ободряюще, - больше ты не один. Я тебя не брошу. - Конечно, не бросишь, - ответ я получаю неожиданно невозмутимый, - потому что я тебя никуда и не отпущу. Здесь останешься. Вот тебе здравствуйте, и осенний праздник урожая! - Здесь? – я хмурюсь, делая вид, что не услышала затаенного злорадства в последних его словах, - здесь это в лесах Тан-Бьерна? «Вот еще!» - возмущается Камень, - вы люди хрупкие. А лес – место опасное. Тебя там сломают, съедят, а я что? Опять один останусь? Нет. Тут – значит тут. Со мной. - В тебе, - проясняю я картинку до конца. - А что такое? Ты сама себя мне отдала. Сама согласилась. Ты теперь моя. - Твоя игрушка, - спокойно добавляю, скрещивая руки на груди. - Ну почему игрушка? – удивляется Камень, - нет. Я с игрушками не разговариваю. А у меня их много, смотри. Одна из стен неожиданно трескается, и раскалывается, открывая для меня соседствующий с коридором просторный зал-пещеру. Зал, который полон обращенных в кристальные глыбы фигур… Вот замерший с дудочкой молодой фавн с едва проклюнувшимися рожками. Рядом с ним – щерит зубы мордатый упырь с пышными седыми бакенбардами, сохранившимися судя по всему – еще со смертной жизни. Вот русалка, игриво гнущая спину – и явно присевшая на самом краю омута. Кентавр, корчащийся на земле, со сломанной ногой. Маленькие стайки сбившихся кучками диких пикси. Кажется, я понимаю, почему за несколько дней в лесу мы заинтересовали только комаров. - Но, как… - ошалело спрашиваю, медленно продвигаясь вдоль ряда фигур, - не могли же сектанты весь лес переловить и принести тебе в жертву. Их не может быть столько. Да даже если бы весь Кайсур и все его деревни начали ловить для тебя добычу – и то не смогли бы так Тан-Бьерн прорядить… - Люди? Да, люди так не смогли бы, - самодовольно соглашается Камень, - они только первое время поили меня кровью. А тот человек – он меня учил. Как заставить их не умирать. Как оставить себе живых надолго. А дальше – я уже сам. Растил корни во все стороны. Находил игрушки. Забирал себе. Постепенно становился сильнее. Смог найти тебя. Стал звать тебя к себе. И вот ты здесь. Со мной. Навсегда. Он говорит все больше и больше, проявляя все больше эмоций. А я – даже не знаю, радоваться этому или нет. Потому что пока, все что я слышу – не внушает особых надежд от слова совсем. А он ведь еще и видения мне показывает. Как прорастал под лесом. И не на версту, не на две – каменные корни дотянулись почти до Кайсура и даже щупали снизу крепостную стену. - Они все живы? – произношу касаясь распахнутой ладони растрепанной девушки. Судя по блестящему под камнем амулету – эта как раз магичка. - Почти… Почти все, - в этот раз радости в ответе Камня звучит так мало, - живые – такие хрупкие. Почему-то вы не можете быть со мной долго, даже когда я очень стараюсь. И вы умираете. - Ты это чувствуешь? На этот раз он отвечает мне не словами, а именно ощущениями. Я будто оказываюсь той самой световой звездой, что плавает в толще кристалла. И несусь стремительно, туда, куда направляет меня кристалл. И вижу их – места в которых алый хрусталь становится непроглядно черным. Ощущаю, как шевелится в их толще энергия смерти. Вот как некромант осквернял этот камень! И как злокачественная опухоль эта тьма заставляла камень расти во все стороны все быстрее и быстрее. А что же будет, когда этих темных сгустков смерти станет не нынешняя дюжина, а сотня? Две? Никто не вечен. А среди плененных камнем существ есть довольно хрупкие… - Эти места - больные? – шепотом спрашиваю, возвращаясь в саму себя и ощущаю как вместо тысячи слов камень содрогается, - ты пробовал отпускать их до того, как они умирают? - Я… Я не могу… - шепчет он, - только вы меняете мою структуру. Только с вами я становлюсь твердым или мягким, принимаю или отдаю. Один раз смог – с девочкой. Но чуть не умер. Больше так не хочу. - Так это ты отпустил Лелею, - озаряет меня и в порыве чувств, я лезу обниматься к первой попавшейся статуе. Сомневаюсь, что фигура за кристальной оболочкой это почувствует, но Камень – ощутит точно. Всю эту нежность и благодарность за жизнь одной конкретной девочки. - Маленькую – да. Она была… Такая… Похожа на тебя. Но очень слабая. Отдавала много. Больше остальных. Я пытался её беречь, но она сама не давала. - Её дар – в том чтобы исцелять души других. Она пыталась помочь тебе. - Я понял, - вздыхает Камень, - глупая маленькая. Я знал, что она не сможет. Пожалел её. Поэтому отпустил. Подождал пока эти люди все уйдут и отпустил. Если бы она умерла во мне – это было бы очень больное место. Большое больное место. - Да… - тихо подтверждаю я. Эмпаты всегда считались очень сложными чародеями в принципе. Они могли вынимать самоубийц из петель, но так же и мракобесами они становились чаще прочих и были опаснее мракобесов обычных. - Как она? Маленькая? Живая? – Камень неожиданно звучит беспокойно. - Живая, - я улыбаюсь и поднимаю перед внутренним взором образ Лелеи, что за завтраком уничтожила целую плошку каши и еще вчера устроила забег по лесу. Камень под моими пальцами потеплел, подтверждая убеждение, что вся эта беседа скорее у меня в разуме происходит, чем действительно внутри камня. - Ты ведь не хочешь никого убивать, - проговариваю медленно, разглядывая скопившиеся в зале фигуры. - Не хочу, - эхом откликается пещера вокруг меня, - но один не хочу быть больше. Сейчас они все – мои. Никуда не убегут. Смотрят сны для меня. - Но ты не сможешь не забирать их силы, - напоминаю я, - а ничто живое не может отдавать бесконечно. Рано или поздно они умрут. - Вы все умираете, - тихо шепчет Камень, - что ж теперь сделать? Только искать новых друзей. Я вот – тебя нашел. Ты – очень сильная. Долго не умрешь. Честно, так лестно слышать о своей силе, когда знаешь что ровно пару дней назад едва на ногах держалась после простейших ведьмовских трюков. Но Камень видит меня иначе, видит запас моей внутренней силы, её восстановление. И уж его-то мнению можно довериться. - И все-таки умру и я, - замечаю, даже не пытаясь давить на жалость, - и для меня конечно много времени пройдет. На сколько ты продляешь умирание своих жертв? На месяцы? Нет, с учетом того, что я видела всего лишь дюжину мертвых язв в тебе – все-таки на годы. Не знаю, как ты это освоил, прими мои восхищения. - Я старался, - простодушно откликается Камень, - так что да. Ты долго будешь со мной. Много снов увидишь. Может, даже состариться успеешь. Ты только не бойся – со мной весело играть. - Да я не сомневаюсь, милый, - откликаюсь я абсолютно не кривя душой, - пока ты жив – нам точно будет весело. - Ну в каком смысле, пока я жив? – удивляется мой дружочек, - я же все-таки не человек. Меня не сломаешь так просто. Я вон видишь какой большой вырос. Что со мной может сделаться? - Ну, как тебе сказать, - я говорю медленно, тщательно подбирая слова, - ты все-таки не простой кусок горной породы. Ты – магическое существо, с живой душой. И твоя природа – заключается в поглощении и преумножении энергии. Разных видов энергии. Ты не можешь постареть, тебя нельзя разрушить, но ты можешь заметить – в тех местах, где твои «игрушки» перестали дышать – там ты изменился. - Я большой, - возражает Камень, - и еще вырасту, еще больше стану, вот увидишь. - Ты не сможешь расти вечно, дружочек, - я покачиваю головой, - и дело даже не в том, что это Махавир такой особенный, и здесь нет магов, которые обратили бы на тебя внимание и забили бы тревогу. А они бы забили. Дело еще и в том, что в какой-то момент баланс поменяется. Смерти в тебе станет больше чем жизни. И твоя живая душа в этот момент начнет умирать. И умрет. И вот тогда-то и случится то, чего так хочет тот нехороший человек, что научил тебя медленно убивать жертв, тебе принесенных. Ты потеряешь способность питать жизнь. И начнешь питать смерть. И на этих землях больше не останется живых людей, живых деревьев, даже живых птиц. - Ты не можешь этого знать, - возражает Камень, - ты слишком молода, чтобы знать такие вещи. - Я – молода, да, - даже не пытаюсь спорить, - но не забывай дружок. Я – дочь ковена, переставшего практиковать черномагию. Хотя будем честны, именно мой ковен дольше всех сопротивлялся этой идеологии большого совета Ковенов. Но случаи, когда алтарные камни умирали – и вместе с ними все их семьи обращались в нежить, голодных личей и умертвий, - заставили остановиться и их. Поэтому на нашем алтарном камне уже десять лет не умирали даже бесы. С содроганием вспоминаю законы действовавшие еще совершенно недавно. И как не верилось лично мне, что Елагины смогли отказаться от древнего промысла. Как сама приносила в жертву семейному камню свою кровь, умоляя прятать от их глаз собственного сына, чтобы не дай Иссинь – не искусить старую главу ковена снова прикоснуться к жертвенному ножу. Камень молчит. Думает. Судя по всему, какие-то мои доводы смогли его растревожить. - С другой стороны, всегда есть иной выход, - замечаю я, - ты стольких сохранил в живых. Ты можешь их всех отпустить. Я чувствую, как начинает дрожать под пальцами кристалл, явно выражая мне несогласие, но упрямо продолжаю. - Да-да, милый, ты можешь их всех отпустить. Ты смог сделать это с Лелеей, без меня, сейчас я – с тобой, и вместе мы всех их отпустим. Будет больно, будет пусто, тебе придется стать меньше, но это даст тебе совсем иные возможности. - И какие же? – саркастично интересуется Камень, явно слушающий меня больше от скуки, чем из подлинного интереса. - Ты станешь настоящим членом моей семьи, - говорю не обращая внимание на его упрямство, - не играть в семью, а быть её частью. Жить вместе с нами. Вместе со мной. - Снаружи ты сломаешься… - Перед этим я проживу много лет. И познакомлю тебя со своим сыном. И с… дочкой, приемной, если она конечно согласится ей стать. И с другими детьми, о которых я забочусь. И ты снова встретишься с Лелеей, с милой маленькой Лелеей. И больше не будет риска её убить. Так живут ковенные камни в семьях. Провожают родителей и встречают детей. Питают жизнь. И растут благодаря ей. Я подкрепляю свои слова – своими эмоциями. Показываю Камню свои мысли, лица моих детей. Вика, который удержал меня в живых после изгнания из ковена. Геллу, которая умоляла меня не оставлять её одну. Лелею и Ника, обнимавшихся после долгой разлуки. - Я не смогу измениться обратно, - шепчет он обреченно, - слишком далеко ушел по другому пути. - Нет, малыш, слишком ушли Елагины, - возражаю я, - но и они смогли остановиться, и поменять вектор своего движения. И они сейчас делают хорошие дела. Всей семьей, огромной большой семьей, делают добро для людей. Меня и маму кстати спасали из тех же соображений. Что рано или поздно им это зачтется. - И это им помогает? – недоверчиво спрашивает Камень. - Это помогает их Камню, - я пожимаю плечами, - карма у Елагиных тяжелая, все боль-менее адекватные потомки семейства отделялись, как только могли, поэтому в конце концов наши загнули цену за ритуал отделения – потому что карму тяжело отрабатывать. Но тяжело – не значит невозможно. Их камень светлеет. Медленно, но все-таки. Есть конечно и другие нюансы. Например то, что лично я имела-таки повод сомневаться, что наши ковенные черномаги так уж и прекратили совсем свою деятельность. Это ж не сразу происходит, чтобы люди привыкшие зарабатывать одним ремеслом, вдруг оказались вынуждены освоить ремесло абсолютно новое, и не искушались вернуться к жизни легкой и знакомой. И судя по последнему семейному скандалу – я была абсолютно права. Предыдущая глава ковена как раз была поймана на черномагических ритуалах. Запрещенных не только внутри ковена, но и во всех цивилизованных человеческих королевствах. Камень молчит. Долго молчит. И мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не начать новый этап переговоров, потому что передавить – гораздо легче, чем кажется. - Хорошо, - наконец откликается он, - я отпущу всех живых. И тебя отпущу. Но ты поклянешься, что никуда не уйдешь. Останешься в этих землях. Со мной. И я останусь членом твоей семьи. Готова дать такую клятву? - Лучше, малыш, - улыбаюсь с облегчением, - мне тут сказали, что я вполне способна принять тебя в семью. Как приняла Геллу. Я пока не знаю, как я это сделала, но думаю вместе с тобой – вполне смогу разобраться. Важно только, чтоб ты был согласен. - Я согласен! – впервые за время нашей беседы Камень переходит на уровень восторженных воплей, - давай, принимай меня в семью поскорее! ---------- Глава 40 Глава 40 Сказать оказалось несколько проще чем сделать. Потому что столько времени считая себя полным магическим ноликом сходу уверовать в собственную избранность не получилось от слова совсем. Но у меня не было времени на вдумчивые размышления. Моя интуиция верещала как баньши, что пока я тут вела переговоры с Камнем — с той стороны реальности некромант тоже времени особенно не терял. Я начала с самого простого — сосредоточилась на себе. На ощущениях настоящего своего тела, которое все это время смотрела навеянные Камнем сны. Нащупала его. Ощутила тепло в кончиках пальцев. Собственное дыхание — неестественно медленно. Рассмотрела внутренним зрением вязкую материю что меня окружала — магическую пространство внутри Камня, что давала мне, как и другим его жертвам дышать и жить. Ведь по факту Алтарный Камень не являлся простым камнем. Нет, под твердой каменной структурой скрывалось отдельное магическое измерение, которое с ходом времени наполнялось силой принесенных жертв, вбирало нити сил членов семьи и переплетало их между собой, становилось пристанищем для семейных духов. И нынешняя тьма и пустота царили в этом измерении ровно потому, что этот Камень был один-одинешенек. — Ну, что ты, скоро будешь принимать меня в семью? — нетерпеливо “покашливает” у меня за плечом тот самый персонаж, которому вообще-то по природе положено быть медленным и спокойным. — Да-да, милый, сейчас и будем, поможешь мне? Поможешь мне что? Я и сама толком не понимаю что делать, но… Кажется у Камушка соображения чуть побольше оказывается. По крайней мере — он что-то делает, и я начинаю видеть не только вязкий алый туман вокруг себя, но и золотистые нити плетущую тонкую паутинку на моей коже и и тончайшими нитями тонущая в окружающем мое тело пространстве. — У тебя так со всеми? — спрашиваю, и вдруг понимаю, что в голосе звучит легкая ревность. — Ну, ты что! — Камень же реагирует почти обиженно, как честный муж, — с ними так не получилось. Хотя я бы и хотел. Но таких как ты у меня никогда не было. — Ну, хоть у кого-то я буду одна-единственная, — бурчу под нос, пытаясь тем временем разобраться с тем, влияют ли какие-то волшебные воздействия или эмоции на тонкую паутину. Интуитивно ощущаю, что нынешняя наша связь с Камнем — очень тонка, и её можно оспорить. Иначе бы некромант не хороводил вокруг Камня, умащивая его жертвами и перерождая его природу. Мне надо не только укрепить свою связь с камнем — но и разорвать связь с некромантом, а она есть — несомненно есть. Я даже понимаю, что ощущаю некоторые магические возмущения со стороны внешнего мира. Там “сверху” с той стороны, кто-то требовательно зачитывал заклинание принесения в жертву раз за разом. И будто бы что-то усиляло это заклинание. Вызывало ответную реакцию. — Что это? — Спрашиваю я. — А, Варст пытается со мной говорить. Думает, я приму вместо тебя того полукровку. Хотя конечно, полукровка сильный… И дар у него редкий. Добыча вкусная. Но ты вкуснее. В первый раз в своей жизни я обрадовалась такому спорному комплименту. А полукровка, это… Аррасит? Мне аж поплохело от этой мысли. Не то чтобы этого двойного предателя с его замашками серого кардинала мне было жалко, но сама мысль, что сегодня мои дети действительно могут остаться и без моей, и без его защиты — нешуточно тревожила? — Ты можешь оценить ранение? Смертельное? — Не знаю, — Камень задумывается на минутку, но в его ответе сомнений нет, — кровь пустили. Но я её не принимаю, я занят. Он звучит твердо и самоуверенно, но я анализирую магические вибрации, и понимаю — что на самом деле мне стоит поторопиться. Кровь Аррасита, хоть и не принятая, идет в комплекте с требовательной волей некроманта — все это истончает барьер, разделяющий нас и с реальным миром. И чутьем я понимаю — если некромант преодолеет этот барьер, спорить с ним мне станет куда сложнее. Его связь с камнем устанавливалась длительный период времени, и сильно ослабила мою связь. И переходить из статуса члена семьи в жертвы мне не очень хочется. Кровь, значит… Я обращаю внимание, что в районе моей груди, в месте выхода стрелы золотая паутинка связи существенно плотнее и ярче сияет. Даже можно сказать — пульсирует, будто пытаясь справиться с потоком энергии. Логично, кровь — это сила, но что-то в моей природе не позволяет Камню просто взять и забрать эту силу, и связь в себя её тоже не пропускает. Две основные силы в волшебстве — кровь и воля. Кровь — исключительный инструмент, умножающий любую магию, но делающий её дикой, сложно контролируемой. Поэтому любимый инструмент ведьм — именно Ведьмина Игла, дающий такой ценный усилитель как кровь каплями. И все же, основной инструмент любого волшебника — его Воля. Твердость в требовании изменений от мира. И чем тверже твоя воля — тем больше гор ты можешь свернуть своими заклинаниями. И так сила есть, кровь её умножает, так в чем же проблема? Почему наша с камнем связь все еще такая зыбкая? Я ухожу в себя, ощущаю каждый миллиметр тела, пропитываюсь болью от полученной раны, ухожу дальше — во внутренние ощущения от магических и физических воздействий. Вижу его. У самой раны, там где вытекающая кровь выделяет максимум силы на золотой паутине трепещут тонким маревом туча мелких синих узелков на золотых нитях не позволяющих энергии моей крови разойтись дальше по нашей связи с Камнем. Воля. Моя воля? Я тянусь к ним своим вниманием, наблюдаю, как собираются из пустоты тонкие пальцы моего волшебного тела. Это правда! Я, правда могу колдовать. Оформлять свою волю в плетение чары. Касаться чужих чар. Я делала это раньше, но без этого ощущения. Без веры в свои силы, даже в те слова, что срывались с моего языка, а вот теперь – впервые за несколько месяцев… Да что там –впервые за последние тринадцать лет я колдую спокойно. Веря в собственные возможности. Осталось только их осознать! Узелки мелкие, нити связей с Камнем – хоть золотые, но тонкие, как паутинки. Их точно нельзя рвать, как делала это я при снятии проклятия с Лелеи. Можно конечно их начать распутывать, лишь бы хватило фокуса внимания на такую тонкую работу. Но сколько времени на это уйдет? Была бы при мне Тень Каркуши – и его дар управления временем – возможно, я бы рискнула. Но внутрь Камня я попала уже со своей Тенью, только со своими способностями. Он по своей воле разорвал мой договор с бывшим моим фамильяром, вернув мне мою суть, и не оставив ничего чужого. Что делать? «Лепи». Когда я слышу этот шепот – сначала аж содрогаюсь от его дикости. Лепить? Узлы энергетических потоков? Да разве ж это глина? «Это магия! Лепи!» «Лепи, травинка!» Только услышав мамин шепот – легкий, почти неслышный, я понимаю что это такое. Ушедшие со мной из ковена Елагиных духи помогают найти верный путь. Вот как это работает, когда связь устанавливается напрямую! И я решаюсь. Сминаю тонкие узелки почти незримыми пальцами, катаю их между ними. К моему удивлению, узелки слипаются между собой, как и нити связей, на которых они держатся. Будто кусочки сырого теста! «А теперь почувствуй её… Свою силу» Почувствовать свою селу для меня почти равно – поверить в себя. Принять как данность тот факт, что я – Живия, что это – действительно мой путь, моя судьба… Я позволяю себе забыть. Забыть ту страшную ночь на судилище у Старшей ведьмы, отпустить боль, пережитую когда по моим магическим связям с семьем чиркнуло черное острие ритуального ножа. Да, связь разорвана. Но я точно знаю, что я уже справилась не с одним сложным ритуалом. Я видела вещие сны и пришла к своему Алтарному Камню. Я спасла Лелею и приняла под свое крыло Геллу. Настолько близко её подпустила, что даже смогла пользоваться её способностями, как будто между нами действительно была родительская связь. Я в конце концов — смогла нырнуть в обрывки памяти Каркуши и узнать в нем старого детского приятеля, ставшего мракобесом. И все это вопреки даже собственной воле, потому что “надо” для меня всегда было важнее “могу”. Итак, я — ведьма. Я — Живия. Старшая Ведьма. Мать ковена! Этот Камень — принадлежит мне. А значит, и земля в которой он лежит — моя земля, я по ней хожу, я на ней ворожу, таков её выбор. Это — моя судьба. Это — мой выбор. Я выбираю себе семью. Каждая мысль — как тонкая иголочка прошивающая насквозь узел внутреннего моего запора. «Не останавливайся». Я и не думаю остановиться. Раз за разом повторяю усвоенный урок, каждый раз стараясь чуть больше. И не вижу – чувствую, как пробиваются сквозь блок между мною и Камнем первые нити моих сил. А вот уже и ручейки… Дальше больше. Как горная лавина начинается с одного сорванного камня, так и поток моей силы рвет препону на своем пути – сначала мелкими лоскутами, потом – побольше. И в конце концов настает конец… И я сама становлюсь этой рекой, что несется от моего же сердца вперед к маленькому золотому ростку – духу моего Камня. Он разом все – и росток, и камень, и бесконечность. Живое, неживое и непознаваемое. И это самое живое-неживое-непознаваемое бросается мне на шею словно маленький ребенок. И я не могу, совсем не могу его не обнять. Потому что чувствую – он совсем еще крошка, и он абсолютно один в нашем огромном мире. - Я так долго был никому не нужен, - шепчет Камушек совсем отчаянно, - ты точно меня не бросишь? Я же такой… Такой нехороший… - Ты ошибался, малыш. Все ошибаются. Но давай-ка ты мне их покажешь. Всех, кого ты смог себе забрать. Посмотрим, как можем им всем помочь. И он послушно приникает ко мне, доверчиво, почти как младенец. Обволакивает меня густой, прохладной, текучей мутью. Позволяет в нем раствориться, и увидеть… Все! Я чувствую всю структуру Камня – бесконечную в этом измерении, и вполне осязаяемую – в реальном мире. Впрочем, и там он разросся во все стороны очень даже ничего. Впрочем, нет, разросся он – ого-го как. Тонкими кристальными жилами он полз в разные стороны, проползал между корней деревьев Тан-Бьерна, дополз даже до моего лесного домика. В голове у меня зарождается интересная мысль, но я откладываю её на потом. Потому что сейчас есть задачи посерьезнее. А именно – жертвы. Много жертв. И не все они – были принесены ему в жертву некромантом. Когда внутри Камня случилась первая смерть – в нем проснулся и голод. Темная требовательная мука, потребовавшая выйти на охоту. Теперь-то я поняла, кто ставил силки на фей и капканы для кентавров и зачем это было сделано. Камень чуял кровь и жизнь, пролитые в землю. И тонкие его кристальные корни проникали сначала на дюжины метров под землю, а потом уже и на сотни, ради новой порции жизни и крови. На самом деле, дела у Камня оказываются несколько хуже, чем он думал. И дело даже не в десятке источающих энергию смерти пятен в его структуре. Дело в том, что очень многие жертвы оказываются очень, очень близки к этой самой смерти. Ближе всего к барьеру с внешним миром я нахожу жертв, отданных Камню некромантом. В большинстве своем – полукровки. Наги, русалки, оборотни. И все они - дети… Самое больное в этой истории, что на самом деле я вижу среди жертв, принесенных сектой много детей. Действительно много. И если даже пропажу дюжины ребятишек в лесах Тан-Бьерна могли списать на промысел хищников, то сорок восемь детей – это определенно абсолютно необъяснимая история. Некромант определенно обладал изощренным умом и магическими знаниями. Потенциал детей – всегда выше, магия понимает, что её носитель совершенно не умеет ею пользоваться и бережет его до того, момента, когда разум вызревает до нужного состояния. И смерть ребенка внутри ковенного камня – это событие оскверняющее его суть гораздо сильнее смерти взрослого. Потому что карма и магия взвешивают поступки своих носителей на одних и тех же весах. - Как долго они тут? - спрашивая разглядывая худые лица за плотной багровой пеленой. - Кто сколько, - в голосе Камня слышится сильная горечь, - пару месяцев, полгода, год… Я вижу лицо подростка, который оказался внутри Камня год назад. Такая тонкая кожа. Под ней – кажется чистые кости и больше нет совсем ничего. Ему лет четырнадцать, и я понимаю, что вот так мог выглядеть Вик, если бы попался безумным сектантам. - Нам надо их отпустить, - произношу отрывисто. - Я не могу, помнишь, - тихо всхлипывает Камень, - у меня только один раз получилось. С Лелеей, точно. Я содрогаюсь, подумав о том, как быстро могла отдать все силы камню маленькая эмпатка Лель. Как быстро могла умереть. И успела бы я дойти до Камня, если бы это случилось? Вполне могла прийти, не к живому Камню, а к некромантскому бездушному Кристаллу, высасывающем жизнь из земли, воздуха и воды на многие версты вокруг. ---------- Глава 41. Глава 41. Так бывает, что познать свою природу ты умудряешься ровно в том месте, в котором даже никогда не думал оказаться. Это же так красиво звучит – Живия. Ведьма-Мать. Ведьма, дающая жизнь… Ведьма – отдающая. Основной трудностью наших амнистий было то, что находящиеся внутри камня дети – да и прочие существа уже были на грани. Их состояние просто не позволяло им перейти барьер между внутренним магическим измерением Камня и нашим миром. Судя по всему, выбрасывая из себя Лелею Камень как-то умудрился напитать её своей силой. Он ведь ковенный, это по идее – в его природе. Было изначально, но почти перестало работать сейчас, после всего этого долгого процесса осквернения. И все же – тогда у него меня не было. А сейчас я есть! Мы начинаем с малого – с крохотных и хрупких фей. Честно говоря, я сама удивилась, узрев сколько оказывается внутри них было скрыто сильной неугасаемой энергии. Самые уязвимые создания оказывается могли быть самыми долгими жертвами для вот таких вот длительных ритуалов. Этих подтолкнуть к барьеру оказывается проще всего. Они легкие, живые и неиссякаемые. Я нахожу и принцессу диких фей, спасенную мной когда-то – совсем недавно – маленькую вечность назад. - Задай там этим засранцам жару, - шепчу я, когда маленькая фея преодолевает барьер. Вижу словно сквозь мутное стекло – темный силуэт лежащего на камне мужчины. Пятно крови, медленно, но верно расползающееся в разные стороны. Нужно поторопиться – принесенный в жертву на моем алтарном камне наместник Кайсура – это не очень приятная строчка в обвинении. С такой и до суда не факт, что дойдет. Что ж, надеюсь Аррасит хотя бы вполовину так же живуч как Аджит. Иначе… Наверное, хорошо, что магия творится на скоростях мысли Все пойманные камнем жертвы находятся в лесу. В капканах, в сетях, в ловушках. К ним приходится тянуться, обволакивать их теплом, а потом заставлять покрывающий их кристальный панцирь трескаться и выпускать их. Каждая трещина – будто сломанный палец. От первого раза – я чуть дышать перестаю. После двенадцатого принимаю – скорей всего к концу всей этой амнистии я свихнусь от боли. Впрочем… Викрама я рожала двенадцать часов. И схватки меня не спрашивали, с какой интенсивностью меня терзать. И все-таки хорошо, что мы вдвоем. Будто два сообщающихся сосуда я и Камень переливаем друг между боль, как только чувствуем что тот, другой уже на грани. Слабею я – и Камень встает вокруг меня прочной опорой. Позволяет отдохнуть, распластаться, а сам продолжает рушить и рушить одну свою тюрьму за другой. Когда он начинает гудеть и мелко содрогаться в конвульсиях муки – я уже отдышалась, уже собралась и бросаюсь вперед. Веду его за руку. Встаю за него грудью. И ломаю, ломаю, ломаю… Продолжаю наполнять Тан-Бьерн жизнью. Освобождаю кентавров. Нагов. Леших… Самой тяжелой задачей оказывается как я и ожидала – освобождение детей. Взрослые чародеи, найденные в «закромах» моего дружка обходятся точечными вливаниями силы и легко проходят сквозь барьер в реальность. А вот дети… Измученные, почти пустые и абсолютно беспомощные, они так же как и Лелея – совсем не могут использовать мою магию и силу Камня для своего усиления. И совершенно точно в их нынешнем состоянии выйти из Камня они не смогут. Помощь приходит – нет, не откуда не ждали. Просто, я кажется совсем уже забыла, каково это, когда тебе помогают. А тут мне под руку как будто ныряет теплая кошка и толкает под локоть. - А это что ты тут делаешь, Рада? Звонкий голос Лель разряжает окружающую меня потустороннюю тишину, в которой уже порядком не было слышно ни голоса моих хранителей, ни голоса Камня. Да даже у меня не было уже сил говорить – после стольких-то освобожденных сущностей. - Это я… Думаю, - вяло откликаюсь я, чисто для отвлечения находя Лелею в лесу. Она лежит под деревом и – кажется, что дремлет закрыв глаза. На самом деле она умудрилась как-то дотянуться своим даром до меня, и не спит – а натурально вышла из собственного тела, перенеся ко мне тело магическое. В астральной форме она кстати, выглядит совсем не как человек. Точнее – не совсем как человек. Её руки и ноги покрыты перламутровой чешуей, а волосы почти достигают пят. В отличии от меня дети проводят время весьма идиллически – Вик и Никош вешают тарзанку под наблюдением Говорящей с духами, Гелла учится плести венок из ромашек под руководством веснушчатой Маиры. Левко распластался на солнечной прогалине и посапывает. От этой картинки у меня аж второе дыхание открылось. Вот ради кого я тут сейчас весь Тан-Бьерн спасаю. И детей надо как-то спасти. Но как? - Ты же сама мне говорила, сначала голодным кашу нельзя. Только бульон можно, - и почти чувствую прикосновение теплой сущности Лель к одной из моих магических рук, - давай я тебе помогу бульончик сделать? - Но ты же… Я не заканчиваю «ты же чародейка, и не часть моего ковена даже», потому что уже ощущаю, как бежит моя сила и сила Камня – к прозрачной русалочке Лелее, а та смеется и вдруг начинает петь. Колыбельную. Сладкая, обволакивающая, убаюкивающая… Где-то я слышала, что чем глубже сон – тем меньше твоя способность ощущать боль. И это оказывается правдой. И я, и Камень, постепенно погружаемся в глубокую дрему, и с каждой секундой, я ощущаю себя все слабее и слабее. И боли все меньше и меньше. А еще я и сама плыву куда-то, сквозь теплую воду, а потом… Выныриваю. В ледяную реальность. Воздух которой такой обжигающий, что им и дышать невозможно - Просыпайся, - звонко командует Лелея у меня над ухом, - ты как раз тут нужна. Очень. И кто бы подумал, что в тщедушной эмпатке скрывается такая командирша. Я вскакиваю, словно меня кто-то водой окатил. Лихорадочно озираюсь. Смотрю… На детей, лежащих вокруг. Спящих. Пока еще спящих. Взрослые рядом с ними шевелятся. А над ними… Цвинь-цвинь-цвинь! Серебряный стрекот крыльев фей невозможно ни с чем перепутать. И принцесса диких фей, та самая, которую я недавно освободила из плена кристалла подлетает ко мне и плюхается животом мне на голову. Кажется, в их фейском языке это означает: «Я ужасно рада тебя видеть!» - Я ужасно рада тебя видеть, Рада, - восторженно пищит фея, - ну, что скажешь? Мы сделали все как ты хотела? Задали перца этим нехорошим человечкам? Задали перца – это пожалуй слабо сказано. Я еще никогда не видела, чтобы чертова дюжина мужиков во главе с некромантом висели в воздухе в плотном облаке золотой фейской пыльцы и громко, почти угрожающе храпят. - Обернись, Рада, - тревожным колокольчиком звучит у меня в голове голос Лелеи. Я ожидаю увидеть за спиной бандита, ускользнувшего от внимания фей – а вижу только дымок, поднимающийся от поверхности моего Камня. А значило это только одна – жертва сдалась. Аррасит решил, что сил его бороться со смертью больше нетушки! - Да чтоб тебя за хвост на солнышке повесило! – рявкаю и прыжком пумы преодолеваю разделяющее меня и камень расстояние. Все что его спасло – так это то, что Камень все еще отказывался принимать его кровь. Но некромант предусмотрел и это, засадив ритуальный нож Арраситу между ребер так глубоко, что пробил его насквозь и кончиком пробил трещинку в поверхности камня. Вообще-то алтарные камни – тверже алмаза, но этот ритуальный нож алмазным и был. Судя по всему – я ощущаю как продавливается воля Камня – это делали как раз с расчетом на такой случай. Не приручить, так заставить слушаться. Как хорошо, что на любую хитрую сволочь всегда найдется ведьма с более хитрым духом за спиной. «Тише-тише, ручью течь не обязательно» - слышу шепот мамы, пока переплетаю чару запора крови. Я уже примерно сообразила, что делать, осталось только устранить все препоны. Ему нужно будет дыхание – нож повредил ему легкие, сердце вот вот остановится от недостатка воздуха. Значит, первым делом – снимаем паралич. Ох-х… Жесткие пальцы впиваются мне в горло, как и темные от предчувствия смерти глаза. Этому подлому змею вообще без разницы кого с собой в могилу уносить – меня или некроманта? Или это только для меня такая честь? - Сволочь неблагодарная, - шиплю, стискивая рукоять ножа со всей силы. Дергаю. Дергаю сильнее. С третьего раза – выдергиваю. Глаза Аррасита распахиваются от свежей порции агонии, и он таки выпускает мою шею. Вовремя! Как раз есть время сложить пальцы в нужном жесте, и рявкнуть со всей мочи: «Тия, Аррес, Эст!» В переводе с нави это что-то вроде «Блюдо не по вкусу». Единственный способ отказаться от жертвы, лежащей на камне – воля Старшей Ведьмы. Воля к которой полагается возврат всего полученного с порядочной такой прибавкой. И все-таки, магия крови – это красиво. Капли крови поднимаются с поверхности Камня словно лепестки цветов, и накрывают Аррасита покрывалом. Судя по тому, как его выгибает, корежит и мотыляет – возврат сил и исцеление оказывается для него ничуть не более приятен, чем для тебя. У меня гудит голова. И ноги подкашиваются. И когда Аррасит сваливается с моего камня мешком картошки – я испытываю чувство мелкой садисткой радости. Потому что, во-первых, нефиг лежать там, куда тебя не звали, а во вторых – теперь я с чувством выполненного долга сама могу на край камушка пресесть… Ох-х! Я без особых эмоций смотрю на лежащего ничком нага. Хоть и вижу краем глаза как он сначала упирается ладонями в землю, потом встает на четвереньки – голову поднимает, упирается взглядом в мои колени. На ногах оказывается чуть ли не в прыжке. - Да-да, господин генерал, негоже вам так валяться, скоро уже ваши подчиненные очухаются, а вы тут… Почти ботинки мне лобызаете, - хмыкаю я, все так же глядя мимо. - Ты… Ты… - меньше всего я ожидала от Аррасита, что он начнет вот так вот задыхаться словами, как будто мальчишка-лоточник, первый раз вышедший на рынок с орехами. - Да, да, я, - киваю я меланхолично, - спасла вам жизнь, господин наместник. Освободила ваших людей. И еще прорву народа. И да, это теперьмой ковенный камень, а это значит, что я теперь буду жить на вашей земле. И колдовать тут всякие ведьминские гнусности. Я все сказала, что вы хотели, или забыла что-то? - Какого черта ты копалась так долго? – выдает Аррасит не моргнув и глазом, - ты рисковала моей жизнью вообще-то. А знаешь ли ты, что за такое пренебрежение к судьбе старшего махараджа ты заслужила четвертование? Нет, я правда поражаюсь этой потрясающей наглости. Самое удивительное, что рожа у него при этом абсолютно невозмутимая и преисполненная чувством собственной правоты. Ну и правда, а чего еще я хотела? Благодарности? Ха! Кажется, он что-то там еще гундит, возмущается моей нерасторопностью, или еще что-то, но тут ко мне подкрадывается то самое, о чем всегда умалчивают в трактатах о высшей магии. Чем сложнее магический ритуал – тем сильнее после него отдача. У меня нет сил ни на что, ни вставать, ни куда-то идти – даже моргать и слушать нет сил. Я укладываюсь просто на Камень, он твердый, но теплый, а мне большего сейчас и не надо. Я хочу спа-а-ать, спа-а-ать, и только спа-а-ать! Пусть хоть во сне мне приснится, как господин генерал рассыпается передо мной в благодарностях. И ботинок мне целует, потому что – почему бы и нет! ---------- Глава 42 Глава 42 Честно говоря – когда я просыпаюсь, даже не сразу понимаю – что проснулась. Потому что ночевки в лесной сторожке на соломенном тюфяке, а после – на одном только тонком одеяле в лесу, не то чтобы приучило меня к сложным полевым условиям. Но точно не подготовило меня к тому, что в один прекрасный момент я проснусь натурально – на пуховой перине, нежной словно облако. И если уж откровенны – в первую секунду по пробуждении в мою голову первым делом приходит мысль, что Аррасит не преминул воспользоваться моей отключкой, и таки прикончил меня на моем же алтарном камне. Только потом я ощущаю слабую боль в груди, начинают ныть следы комариных укусов, ссадины после стычки в овраге, и прочие мои болячки. И в моем понимании – в загробной жизни такого наследства не полагалось при себе иметь. Значит или мое посмертие – какое-то не особо приятное, или… Я раскрываю глаза, решив не додумывать. Над головой колышется и вздрагивает синее, расшитое серебряными созвездиями полотно шатра. Шатра? Я приподнимаюсь на локте, понимаю, что лежу на кровати, застланной самой мягкой периной на земле. До самого носа меня закрывало меховое одеяло. На столике у кровати стоит кувшин с водой, опустошенный почти целиком. Надета на мне тонкая льняная рубаха. На груди под ней нащупывается плотная повязка. Руки, ноги – все тело пропахло какой-то травяной мазью с нежнейшим цветочным ароматом. Может, все-таки это тот свет? Настолько мое пробуждение не вяжется с условиями моей отключки – что я даже прищипываю себя за бедро, чтобы болью подтвердить факт моего бодрствования. Подтверждается… - О, ты проснулась? Наконец-то! – мягкий голос Камня проходится по моей коже словно легкий ветерок, - я уже соскучился. Он где-то близко, я ощущаю его так, будто за спиной у меня стоит. На стуле рядом со столиком я нахожу платье-халат из тяжелого зеленого бархата. У самой кровати – мягкие ботинки. Все – кажется моего размера. - Может, скажешь, что происходит? – спрашиваю у Камня мысленно. - Шум, гам, как вы, торопыги и любите, - лениво откликается он, не желая вдаваться в дальнейшие пояснения. Судя по всему – придется мне самой со всем разбираться. Я заворачиваюсь в халат, попутно опоздаю в нем нажью осайю, одну из форм одежды. Вообще-то она какая-то очень праздничная и торжественная, моя - вон серебряными цветами расшита и мелкими жемчужинками. Я как-то попроще обычно одеваюсь, но другой одежды мне не оставили. Что ж, будем надеяться – не пугалом смотрюсь, вроде бы и цвет К пологу подхожу и даже на секунду замираю, теряясь в раздумьях, что сейчас там увижу. Только одернув, что как-то поздновато я начала опасаться костра – да и не похожи условия моего пробуждения на арестантские, я шагаю вперед. Шум, гам и вправду стоят знатные. Мы все еще в Роще рядом с Черными камнями, но за время моего «отсутствия» это место успело не только обзавестись огромным синим шатром, разбитым вплотную к Камню, но и каким-то немыслимым образом – ожило. За огромными валунами, окружающими Рощу кольцом, виднеются такие же шатры, как и тот, в котором проснулась я, только поменьше. В самой роще обнаруживается целая прорва народу – несколько мастеров, долбящих каменную плитку, из которой выложен узор некромантской пентаграммы, с добрый десяток нагов-офицеров, все при мечах и в начищенных панцирях. И люди. Много взрослых людей – горожан и крестьян, которые все зачем-то толпятся вокруг моего шатра и болтают, болтают без умолку! Интересный факт, что внутри шатра их слышно не было, а значит, кто-то натянул там чары тишины. Впрочем, они тут же устраняют это отличие, замолкнув настолько, что я слышу совсем рядом – локтях в двадцати от себя - как плачет какой-то карапуз, под шиканье недовольной матери. И все эти люди почему-то смотрят на меня! Мне аж не по себе становится от такого пристального внимания. А потом… - Виват, госпоже ведьме, - громко восклицает пожилой мужчина, в котором я запоздало опознаю Шарриса, воспитателя моего ненаглядного сыночка. И в следующую же минуту в воздух летят шапки. Много-много шапок. И цветы по кой-то черт летят в мою сторону, много-много цветов. Будто все эти зеваки на самом деле только и ждали, что я проснусь, чтобы вот это все устроить. - Наместник приказал доставить её к нему сразу по пробуждению, - громыхает уже незнакомый мне наг, и я охнуть не успеваю, как оказываюсь на плечах двух хвостатых громил, которые под дружное улюлюканье и апплодисменты тащат меня сквозь толпу. Натурально же, толпу! Толпу, которая и кланяется при виде меня, и вопит что-то радостное, и даже тянется ко мне, чтобы зачем-то прикоснуться. Что происходит? Иссинь, праматерь, что ты сделала с этой частью Махавира, что все эти люди, что столь долго не переваривали ведьм, так вдруг переменились ко мне лично? Я пребываю в настолько концентрированном удивлении, что ничего так и не успеваю понять. Впрочем, эта дюжина минут, пока меня тащат от Рощи до широкой площади деревни Черные Камни. Деревенька, кстати, выглядит весьма так себе – домишки отчетливо косоватые, и запущенные. Судя по всему, секта Серого Креста не особо поднимала настроения в этом уголочке Кайсурской провинции. И все-таки жизнь успела ворваться и сюда. Снуют солдаты, стучат молотками мужики, орут уличные торговцы, которые всегда самозарождаются в местах скопления потенциально голодных толп. На самой площади умудрились устроить импровизированный ринг, вокруг которого столпились преимущественно дети – эти всегда с открытым ртом смотрят и на лязгающих мечами вояк и на творящуюся волшбу. Среди таких разных детских голов я увидела и кудрявую макушку Геллы и слегка зеленоватую голову Лелеи. И даже Никоша, который не терял зря времени и отмыл голову, явив миру шикарную гриву темных гладких волос. Дети стоят плечом к плечу, столпились вокруг дородной, обряженной в нарядный алый сарафан волчицы. Хвара то ли слышит приближение нагов, то ли чует мой запах – но именно она первой оборачивается ко мне, растягивая морду в шикарном оскале на сорок два* белоснежных зубища. Тормошит детвору, а они уже на меня оборачиваются. - Рада… - слышу писк Геллы, но разглядеть её не успеваю. Именно в это время наги приближаются к огораживающим «ринг» веревкам и спускают меня за них. - Господин генерал, - зычный голос одного из «курьеров по доставке ведьм» заставляет меня поежиться. Господин генерал в это самое время, оказывается, развлекался тем, что обижал своего племянника – и моего сына заодно. Они с Виком спаринговались, каждый с двумя кривыми клинками, крайне опасного вида. Честно говоря, я и во дворце не ходила смотреть, как Вик на мечах дерется – всегда испытывала это смутный настрой матери наседки, а тут… А тут приходится воочию взглянуть на высокого своего парнягу, тринадцатилетнего уже почти, поджарого и подвижного юношу. И понять – этот птенец уже стоит на краю гнезда. И заинтересованно разминает крылья, разглядывая окружающий его мир. И защитить себя он уже может и сам. Впрочем, долго полюбоваться его стремительными движениями, и весьма-весьма искусным владением мечом, мне не удается. При виде меня бой останавливается и Вик направляется ко мне, веселый, запыхавшийся, и совершенно прекрасный. - Ты проснулась! Мы так беспокоились. Дядя даже чародея у эльфийского князя попросил. - Даже так? – мои брови взлетают вверх, и я гляжу на стоящего позади Вика Аррасита. На породистом лице нага не вздрагивает ни единого мускула. - Поговорите позже, - коротко роняет он, - у нас тут со всего Кайсура народ дожидался пока спасительница их детей соизволит в себя прийти. - А спасительницу никто спросить не хотел, надо ли ей чтобы кто-то ее дожидался? – спрашиваю, без особой надежды на ответ. И не зря – отвечать мне Аррасит и не собирается. Как и вообще хоть как-то церемониться. Меня снова подхватывают на руки, на этот раз – уже сам Аррасит лично. И вот уж не думала, не чаяла, что окажусь удостоена сомнительной чести оказаться на широком генеральском плече. - Не ерзай, - краем рта шипит мне этот хмырь. - Извините, господин генерал, меня на ваши репетиции никто не приглашал, - рычу раздраженно, - и вообще, какого черта вы себе позволяете? - А я позволю себе представить вниманию жителей Кайсурского края, - в голосе Аррасита явственно чувствуются нотки очень тонкой издевки, - нашу новую героиню, Отраду Елагину! Чувствовать косые взгляды, слышать за спиной осуждающие шепотки, видеть как люди отворачиваются – это для меня было в порядке вещей. Но слышать как несколько сотен мужчин и женщин восторженно орут от одного только моего имени – это был тот самый абсолютно нокаутирующий опыт, к которому я абсолютно не была готова. А Аррасит тем временем не затыкается. - Мы не были ей рады, не скрою. В наших землях уже давно пропадали люди, и все мы знали, что к этому причастны колдуны. Толпа согласно загудела. - И все же, великий радж повелел нам принять ведьму на наших землях. Пустить её в наш лес. Позволить нам помочь. И она выполнила данное им поручение. Вернула домой пропавших! Потрясающе. Просто потрясающе. Оказывается, я выполняла какое-то поручение великого раджа. Интересно! Это что же, Его Хвостатость сама свое поручение мне передать застеснялось? Или Аррасит это поручение просто выдумал, чтобы народ не удивлялся, что тут ведьма без присмотра нагов большую проблему разрулила? - Виват кайсурской ведьме, виват! – Аррасит продолжает распалять толпу, разводить на эмоции. А я пытаюсь понять – у меня на лице насколько ошалелый оскал замер, и насколько нужно переесть мухоморов, чтобы принять его за улыбку. Впрочем, раззадоренным зевакам на это плевать. Они галдят и рукоплескают. - Несите вино. Столы. Будите барда. Ведьма очнулась. Кайсур устоял. Снова. Сегодня – мы пируем. Во имя Аспес! Гул голосов разрозненный, но радостный. А я – я ничего не понимаю. И только в последнюю минуту замечаю, что Аррасит неторопливо отошел в сторонку, к высокому зданию – явно местному трактиру. Только тут он ссаживает меня с плеча и подталкивает в сторону высоких дверей. - Куда ты меня тащишь? – раздраженно вскидываюсь я, стоит моим стопам коснуться земли. Как ни крути, но стоящая на земле ведьма в любом случае чувствует себя увереннее ведьмы, которую тормошат на потеху толпе, словно куклу. - Мне казалось, что я задолжал тебе пару объяснений, - невозмутимо откликается Аррасит, - впрочем, если ты так не думаешь, мне же легче… - Ну уж нет, - я пинком открываю перед собой дверь, и войдя в зал таверны – с ядовитой улыбочкой придерживаю дверь перед генералом. Наивный хвостатый мужчинка! Думает парой объяснений легко от меня отделаться! ____________________ *А вы сколько думали у волков зубьев? А уж если они – полноправные граждане, умные, и могут к стоматологу ходить – то вообще нет проблем! ---------- Глава 43. Глава 43. - Здесь что, прошел Мамай? Или вы, господин генерал, заперли здесь моих детей? Обстановка в темном зале таверны и вправду наводит на мысли, что последняя партия гостей выпила все хмельное из запасов хозяина и пыталось разыскать добавку, не поверив его заверениям об опустевших бочках. Судя по всему, тут не было отдельных столов, лишь два широких общих, один из которых был разнесен в щепки. Второй — еще стоял, но только благодаря тому, что кто-то умудрился заменить подломившуюся ножку вонзенным в пол длинным клинком. — Я и не думал, что такие, как ты, могут шутить с такими, как я. Аррасит опережает меня, топая ногами как медведь по стенающему полу, и без того зияющего доброй дюжиной дыр. Словно фокусник вытаскивает из темного угла один колченогий табурет и — о, чудо — стул с высокой спинкой. Шикарный, мягкий стул, отличающийся от местной обстановки точно так же, как тал’алдаан — фирменное блюдо известного в Завихграде вампира-ресторатора — от супа из блох и крысиных хвостов, которым тут посетители явно не брезговали. Я даже не сомневаюсь, протягивая руку к табурету, который мужчина дотащил до стола подмышкой — но к моему удивлению Аррасит мою руку будто и не замечает. Ставит стул и табурет по разные стороны стола, смотрит на меня недовольно. — Ты долго еще торчать столбом собираешься,героиня ? Меня откровенно передергивает от этого слова, да еще и сказанного с откровенной издевкой. Но стоять и вправду несколько глупо. Да и с чего я вообще буду стоять перед этим хмырем? Он мне даже не радж! И не лицо, перед которым я бы хотела держать лицо. Будем честны — я бы с большим удовольствием этому лицемеру в его лицо когтями вцепилась — но когтей нет. И сомнений, что он не воспользуется этим поводом, чтобы выдворить меня из Кайсура — тоже. Я шагаю к столу, направляясь, естественно, к табурету. Аррасит же так элегантно подставляет мне подножку и придерживает, придавая моему падению контролируемое направление — я только ртом как рыба и успеваю хлопнуть. Оказываясь внезапно на мягком стуле. — Да что происходит, бесы тебя сожри! — взрываюсь яростно. — А что происходит? — мужчина, усевшийся на табурет, щерит ровные зубы в фальшивой удивленной улыбке. — Я чествую мать моего племянника, ведьму своих земель, спасительницу… — Ты. Терпеть. Меня. Не можешь! Он настолько не торопится это отрицать, мы аж минуту слушаем, как истерично плачет под местной крышей барабашка. — Я мог бы спросить, с чего ты взяла, — задумчиво проговаривает Аррасит, гоняя по столу мелкую медную монету, — но пожалуй, не буду. Думаю, пара фактов из нашего общения и вправду привели тебя к этой мысли. Сказал все это, как воды из одного котла во второй плеснул и замолчал, будто летающая от одной его ладони к другой монета — это самое интересное зрелище, которое у него было в жизни. Я жду. Минуту. Вторую. Ощущаю как снова начинаю закипать, и все-таки напоминаю. — Мне казалось, ты сам хотел со мной поговорить. — Я? — Аррасит возмущенно округляет глаза. — Будь моя воля — ты бы проснулась в гранитном саркофаге на дне Тарная. — Да-да, и ты бы пил вечерний чай, любуясь закатом над озером, — киваю, желая как можно скорее пресечь все эту тягомотину, о высоких отношениях этого конкретного нага, полукровки, между прочим, со всем ведьминским родом, — но ты не можешь так сделать. Так что, ты воспользуешься правом рассказать мне о происходящем самолично. Или оставишь за мной право ходить, задавать вопросы, додумывать… Монета, жалобно звякает от слишком сильного щелбана, следает со стола и укатывается куда-то в темноту, за пределами светового пятна от окна. А его светлость смотрит мне в лицо таким кипучим взглядом — странно, что у меня ожоги по коже не поползли. Особенно с учетом того, что он еще и ведьмак на половину сущности. Я даю ему время подышать. Распробовать мою ехидную улыбочку, многообещающий прищур. Потом Аррасит сдается, переплетая пальцы и издавая тяжелый вздох. И начинает рассказ. — Ты права с тем, что я тебя не был рад видеть, — тихо проговаривает он, — потому что до самой последней минуты я надеялся, что надежды, возложенные на тебя, не оправдаются. Что ты просто умрешь. Что я найду иное решение. Но… Аджит предупредил меня, что этот шанс для меня — единственный. Только доверив тебе судьбу своих земель, я мог сохранить… — Земли или контроль над ними? Мне нравится смотреть, как его раздражает, что я его перебиваю. И судя по тяжелому выдоху — вопрос попал не в бровь, а в глаз. — Земли. Контроль над ними. Свою жизнь… — он проговаривает это так буднично, что я даже не сразу осознаю значение его слов. А вот когда осознаю… — Не понимаю… — В моих землях уже два года пропадают люди. Маги. Обитатели Тан-Бьерна, которые тоже являются подданными моего брата. Я же… Пренебрег своими обязательствами и не расследовал эти исчезновения должным образом. Допустил, что на моей земле пророс и едва не переродился ведьмовской камень. Даже брату великого раджа такие преступления не прощаются. А если бы камень переродился… Даже уйди я живым — меня ждала бы только плаха. Ибо нашей крови было доверено охранять народ. И я с этим не справился. Он замолкает. Смотрит не мне в лицо, а куда-то за мою спину. Мне очень хочется обернуться, но я понимаю — Аррасит просто избегает встречаться со мной взглядами, а не любуется кем-то конкретным. — И когда же вы обеспокоились происходящим,господин наместник ? К моему удовольствию — его мой издевательский тон тоже коробит, как гвоздем по стеклу. И я прям вижу, как хочется ему разобрать проржавевшие клещи в пыточной только ради меня. — В конце этой зимы, — и все же тон его звучит скорее обреченно, — в соседней провинции сгорела целая деревня, в которой располагался приют для магических полукровок. Сестра моя Ахали попросила меня расположить их у себя, в виду того, что Кайсур был очень близок по расположению к сгоревшей деревне. Я согласился. Но дети пропали в Тан-Бьерне, так и не доехав до Кайсура. При этом Лесная Госпожа даже разговаривать об этом не пожелала. Будем честны — у нас с ней… Довольно сложные отношения. — Несмотря на то, что это она учила тебя колдовать? Мне определенно нравилось засаживать шпильки в те слабые места моего противника, в которые он, очевидно, не ожидал удара. И Аррасит споткнулся об этот мой вопрос, словно его кто в поддых ударил. Уперся в мое лицо неверящим взглядом. — Что угодно говори о ведьмах и ковенах, но у Нелюдей манера плетения чар совершенно отлична. Её легко опознать. Я отчетливо разбираю скрип его зубов. Любуюсь плотно стиснутыми губами. Дожидаюсь-таки ответа. — Не смотря на это. Ей слишком легко наскучить, а я — не из тех, кто примет роль смешной игрушки. В конечном счете, когда я перестал быть смешным мальчишкой — мои уроки закончились. Я не был в обиде. Я был благодарен. Но никакая моя благодарность не дозволяла вольности в соблюдении мирного договора. — Мирного договора? — задумчиво повторяю я. — Возможно, ты не в курсе, что Тан-Бьерн не считается исконными землями моего народа, — медленно и без особой охоты поясняет наг, — эти земли всегда являлись камнем преткновения эльфов, чьи леса достигли границ Тан-Бьерна и стерли её, нагов, которым нужен выход к Тарнаю, и Нелюдей, что бежали сюда из ближайших человеческих общин. Потому что Тан-Бьерн и его Лешие их защищали. — А еще этот лес принадлежал моему ковену. До эльфов. До нагов. До нелюдей, — замечаю я. Получаю новый обжигающий взгляд. — А когда же это было? — елейно интересуется Аррасит, глядя на меня снисходительно. И тут мне ответить нечего. Все что я знаю — достаточно давно, если в семейной истории эта страница не сохранилась. Пра-праведьмы Елагиных всегда рассматривали Тан-Бьерн, как великое место силы, но никто и словом не обмолвился, что когда-то мы жили тут. — Это Нелюди вытеснили Елагиных с этой земли? — спрашиваю задумчиво. Сомневаюсь, что этот ведьмоненавистник упустит шанс потоптаться на косточках моих предков. И не ошибаюсь. На губах Аррасита расползается такая гордая улыбка, будто лично его отец этим занимался. — Как я уже сказал, Нелюди бежали в Тан-Бьерн из всех человеческих земель, в которых их истребляли. Этот лес принимал их, защищал их, и не покорялся роду людскому. — Кроме одного ведьминского семейства? — не удерживаюсь от тонкой шпильки. Меткое попадание — у Аррасита так перекашивает лицо — будто разом все четыре зуба мудрости заныли. — И все-таки лес изгнал и их, — сухо цедит генерал, глядя на меня прищуренными глазами, словно в прицел арбалета разглядывая, — и семи поколений твое семейство на этой земле не прожило, выкорчевали камень свой кровавый и убрались подальше. И даже детям своим не рассказали, что не смогли удержаться на земле, где магия в каждой капле воздуха искрится. — Да, это вполне в Елагинском духе, — я ухмыляюсь, и откидываюсь на спинку стула. Аррасит же косится на меня недоверчиво — видимо не ожидал, что так легко отступлюсь от семейной чести. Откуда ж ему знать, что семья наша уже не одно поколение трещит по швам. Мы были сильнейшим ковеном когда-то, и за то заплатили высокую цену. Потому что карма всегда спрашивает по счетам. — Насколько я помню, Тан-Бьерн стал частью Махавира только после вашей третьей Исконной Войны, — возвращаюсь к нашей изначальной теме. И Аррасит хоть и не охотно, но тоже к ней возвращается. — Когда мой брат вел активное расширение наших земель, он был крайне заинтересован в выходе к Тарнаю. Эльфы наступали на Тан-Бьерн с одной стороны, мы — с другой. Этот Лес мог сдаться одному из врагов или ввязаться в войну на два фронта. И хоть он и велик, но все же на военные действия не хватило бы сил, даже если бы нежить и жить Тан-Бьерна смогли бы сражаться бок о бок. Именно тогда к нам пришла сирена. Она уже много лет жила в этом лесу, буквально — правила им. Она говорила с Аджитом — и они достигли согласия. Этот лес стал нашей землей, до тех пор, пока мы защищаем местные земли. — И в чем ваша польза? Вопрос был дурацкий и вообще уводил от темы разговора, но удержать его в себе оказалось просто невозможно. — В чем польза? — Аррасит насмешливо сверкает глазами, — в чем польза от наличия крепости в такой близости от эльфийской школы друидов? Или в чем польза от наличия в составе моей армии четырех сотен первокласных кентавров-рыцарей? Или в чем польза от наличия таламитового рудника к северу от Кайсура? Возможно, я бы мог тебе еще кое-что рассказать, Отрада. Но ты все-таки не относишься к числу моих доверенных лиц. — Ну что вы, ваша светлость, ни в коем случае не утруждайте себя, — я растягиваю губы в ядовитой улыбке, — вы и так оказали мне честь, назвав меня по имени. — А вот ты мне такой чести почему-то не оказываешь, — совершенно невпопад выдает Аррасит, — интересно, почему? Разве не ты всю дорогу мне уверенно тыкала, и даже требовала взаимности? У меня аж воздух в легких как-то разом заканчивается. Он шутит? Он просто обязан шутить. Он просто не может говорить серьезно. Нет, не шутит. И смотрит на меня как-то уж больно требовательно. Аж руки на груди скрестил. — Ну, во первых, тыкала я не пресветлому наместнику Кайсурского края, — медленно, словно маленькой деточке, разъясняю я, — а всего лишь, охраннику своего сына, с которым давно знакома, и с которым дворцовые правила приличия не требуют особых расшаркиваний. Надо же, этот хмырь даже стоически переносит, что я Вика своим сыном поминаю. А при первой встрече, кажется, — чуть с костями не сожрал. — Паршивый довод, — не моргнув и глазом, возражает Аррасит, — в гвардию берут только дворян. Близких к раджевой семье. Происхождение у Хавиджа — ваша королева позавидует. Так что дворцовый этикет применим и к нему. Но лучше скажи мне, что “во-вторых”? — Во-вторых? — я даже глаза округляю возмущенно. — Вы меня спрашиваете, господин наместник? После всего, что было? — А что было? — Аррасит смотрит на меня так выжидающе, будто и вправду все еще ожидает каких-то откровений. Будто и не стоял у меня за спиной все это время. — Вы продали меня сектантам, — напоминаю, скрещивая руки на груди. — Не продал. А заключил с ними договоренность, зная, что на самом деле — заманиваю их в ловушку. — Их? Или меня? — Ну… — мужчина напротив меня так многозначительно округляет глаза, что мне становится ясно — его бы устроил любой вариант развития событий. Особенно тот, в котором я и некромант убились бы друг об дружку, устроив какой-нибудь радужный освобождающий взрыв при этом. — Вы меня продали, — невозмутимо повторяю я, — обменяли на жизнь сирены, которая… Как она вообще оказалась среди жертв камня? С её-то силой… — Ну, ну, не стоит скромничать, Отрада, — Аррасит изгибает губы в холодной улыбке, — нет такого Нелюдя, что смог бы одолеть магию камня, который уже принадлежит ковену. Хотя они попытались. Правда я узнал об этом уже постфактум, когда Ишайя начала приходить ко мне во снах. Тогда только я понял, почему на мои письма она не отвечала — некому было отвечать. Она и четыре Хранителя Леса явились к твоему Камню, как только были обнаружены первые жертвы среди нелюдей Тан-Бьерна.. — И некромант им не помешал? — А ты думаешь, он попытался? — хмыкает ядовито мужчина. — Нет. Ни он, ни его сообщники даже рядом не появились, просто дали Ишайе и лешим войти в ту рощу. Кто ж гоняет мышей из мышеловки? — Они попытались его разрушить? — Попытались, — генерал болезненно кривится, — только оказавшись внутри Камня, Ишайя поняла свою ошибку. Выкорчевать можно только семя ковенного камня. Непроросшее, не ожившее, никому не принадлежавшее. А этот камень уже был присвоен. И считал, что правда — на его стороне. Что он имеет право забирать в свой плен любого, кто препятствует его попыткам воссоединиться с хозяйкой. — Но как же все-таки вы выстояли, — ошалело спрашиваю, откидываясь на спинку стула, — ведь все, что он забирал в себя — он поглощал. Использовал силу. И с силой четырех древней**… И сирены… Кайсур не должен был продержаться аж два года. — Да, не должен был, — меланхолично кивает Аррасит, — и благодарить за это нам полагается именно Ишайю, которая каким-то образом очаровала твой Камень, и отвлекала его все это время, замедлила его рост, замедлила истощение его жертв… Будем честны, на это ушла львиная доля её сил. — В меня влюбляются все, от кого я этого хочу, — проговариваю задумчиво, припоминая свой первый разговор с Лесной Госпожой. — Именно, — Аррасит утверждающе опускает подбородок, — только и у её сил был предел. И только на грани смерти её возможности возросли настолько, что она смогла прорваться своей магией за пределы камня. — Сила последнего дыхания, — настал мой очередь кивать, — да, я о таком слышала. Правда, не знала, что этим даром обладают именно сирены. — Это, наверное, потому, что ты слишком любишь перебивать, — Аррасит даже не пытается скрыть свое раздражение, но продолжает, — она смогла дотянуться своей волей до Аджита. Смогла объяснить ему, что происходит. И только тогда мы поняли, как на самом деле оказались плохи мои дела. — Если бы вы на самом деле это поняли, возможно, не для моего лечения эльфийского чародея выписывали, — елейно замечаю я, любуясь, как дергается яростно щека грозного генерала. Попала моя шпилька куда надо, попала! И поделом! Это благодаря его охоте на ведьм из Кайсура уехали все маги-полукровки. Потому что здесь — на них смотрят косо, плются в спину, тыкают пальцем. Если папаша привел на заклание сектантам родную дочурку, а целая деревня внимала этому без возражений — значит, дела в местных землях куда хуже, чем можно подумать. — Если бы у меня был выбор — я бы это и сделал, — сквозь зубы цедит Аррасит, все еще пытающийся делать вид, что контролирует ситуацию, — хвостом клянусь, даже вся академия Веренделле для меня куда более приятная компания, нежели одна единственная ведьма. Да еще и с такой потрясающей репутацией дочери ковена черномагов. Но Аджит говорил со мной не как с братом, а как с провинившимся вассалом. И излагал не предложение, а отдавал приказ. Принять тебя в моих землях. Оставить тебя в Тан-Бьерне. Не мешать ни при каких условиях. Только в этом случае я могу верить в благополучный исход для своего народа. Только в этом случае суд надо мной согласен проявить снисхождение. — Суд? Снисхождение? — я аж переспрашиваю, чтобы убедиться в том, что услышала верно. — Именно так, — Аррасит переплетает пальцы и укладывает на них подбородок, — любой наместник Махавира, не проявивший должного рвения в заботе о своей земле, подлежит суду великого раджаь. Я уже дал знать Аджиту, что ситуация с Камнем разрешилась твоей победой. Думаю, он прибудет в Кайсур, как только закончатся последние свадебные ритуалы. Последние. Свадебные. Ритуалы. Как бы мне хотелось, чтобы каждое из этих слов не обжигало меня, словно хлесткие пощечины. Но… Если уж двенадцать лет спустя мое сердце замирало при звучании имени великого махавирского раджа, как у глупой шестнадцатилетней девчонки, то на что мне было надеяться сейчас? Когда с нашего расставания минуло всего лишь несколько недель. Когда в этот раз я знала, что вижу его в последний раз. Ну как знала… Надеялась. Опрометчиво надеялась, все-таки великий радж наверняка посещает свои провинции, и уж тем более навещает членов моей семьи. — Надеюсь, статус героини и спасительницы Кайсура позволяет мне не учавствовать в этом суде? — голос звучит полузадушенно, и даже я это слышу. Нахожу в себе силы взглянуть Арраситу в лицо — и вижу совершенно непонятную для меня, то ли сочувственную, то ли брезгливую гримассу. Пусть скажет - что я могу избежать встречи с Аджитом. С женатым Аджитом. С женатым Аджитом и его благословенной супругой, с которой они наверняка согласно их традициям и не подумают расстаться ни для суда, ни для визита в Кайсур. — Мне жаль, — он говорит сухо и кратко, я даже не успеваю понять, есть ли в его словах хоть капля искренности, — но ты обязательно будешь в этом участвовать. Я знала, что он произнесет именно эти слова. Знала. И все же - оказываюсь совершенно не готова их услышать. — Поведает ли мне его светлость, в чем конкретно заключался план? Как ваши люди попали в плен Камня? Как в него не попали вы? Мой голос звучит так пусто, что никаких сомнений у моего собеседника не может возникнуть — я спрашиваю не из праздного любопытства. Просто хочу чтобы все факты лежали передо мной на столе. До самого последнего. Я взгляну и обдумаю их позднее, когда отступит это эмоциональное онемение, проникающее внутрь меня быстрее таламитового яда. — У меня не было никакого плана. Но когда ты навела меня на секту Серого Креста в этой деревне — я решил не медлить. Тем более, что наш лагерь как раз расположился между Кукушками и Чернокаменкой. По возвращению от тебя я распорядился, чтобы мои люди готовились к большому обыску этой деревни. И тут мне доложили о том, что мой племянник бесследно пропал. — И вы конечно сразу же решили, что он сбежал ко мне? — Разумеется, нет, — раздраженно огрызается Аррасит, — не восприми на свой счет, но первое мое впечатление о тебе было весьма невысоко. Истощенная аура, без малейшей магической искры. Я вообще не понял, почему мой брат хоть на секунду поверил, что ты сможешь помочь в спасении моих земель. И даже спустя сутки изменений не было. Я подумал, что во время моего отсутствия Викрам сбежал из лагеря — наш последний разговор закончился конфликтом. И было два варианта, что он вляпался во что-то в лесу или попался культистам. Поэтому я поднял по тревоге весь лагерь, и отправил их на прочесывание леса в направлении Чернокаменки. Через пару часов вариант культистов остался единственным. Сам не знаю, какой бес дернул меня проверить тайник с Оком, которое Аджит прислал для тебя. Пустой тайник. Вскрыть защитное заклинание в лагере никто не мог кроме Викрама. А выкрадывать его для кого-то кроме тебя он бы не стал. До деревни оставалось всего две версты, возвращаться в лагерь было глупо. Так что я отправил своих людей дальше, а сам решил надрать племянничку уши. Только и четверти часа не прошло, как со стороны деревни понесло какой-то поганью магической. Я вернулся, а там — они. Все статуи. И некромант среди них ходит, зубы свои гнилые скалит. Что, говорит, наместник, по мою душу пришел, и без колдунов? Ты знала, что погань эта под черномагом ходит? — Не знала, но догадывалась, — говорю медленно и получаю свою заслуженную оплеуху яростным взглядом. — И не сообщила? — Если его светлость припомнит, он вообще сделал вид, что никакой секты в его земле и быть не может, — елейным голосочком напоминаю я. Аррасит закатывает глаза, но спор не продолжает. — Я никогда не видел таких чар воочию, — продолжает он и тут в его голосе впервые проклевывается что-то искреннее, — три дюжины нагов, все при оружии — и все разом поглощены какой-то мерзостью. — Не стоит так про мой Камушек, — сухо перебиваю я, — вы сами, милорд, допустили на свою землю Варста. Сами разрешили ему здесь шляться и мутить воду. — Он предложил мне сделку. Я привожу ему тебя — он отдает мне сирену, — Аррасит меня игнорирует, продолжая свой рассказ. — И ты согласился? — Я не стал спорить, — пожимает плечами мужчина, — было понятно, что твой путь все равно приведет тебя к той же точке. А так я мог спасти своего друга и наставницу. Дальше рассказывать? — Про то как вы прикинулись Хавиджем и придумали байку про особую миссию от Аджита? Не стоит. Эту часть истории вы отыграли прекрасно, — сухо произношу и поднимаюсь из-за стола. Прохожу между валяющихся на полу целых и не очень косых табуретов, пробираюсь к стойке трактирщика. Слава всем богам, во время бывшего тут погрома не пострадали хозяйские запасы. Между пыльных бутылей со всякими сомнительными жидкостями нахожу единственную, от которой ничем не пахнет. Водичка там болтается довольно мутная, в ней даже муха утопилась, но когда ты ведьма — это не особая проблема. Щелчок пальцами, долгий пристальный взгляд и вода мигом становится прозрачной, а муха пробкой вылетает из бутылки — правда не оживает, не настолько я ценю жизнь в насекомных её проявлениях. Просто провожаю взглядом до ближайшего чадящего на стене факела. Наливаю себе целую чашку. Пью. Разворачиваюсь, к столу за которым оставила Аррасита и… вздрагиваю от неожиданности. Всю дорогу топавший словно медведь генерал совершенно беззвучно прошел за мной и подошел настолько вплотную — я аж грудью на него налетаю, при развороте. — Т-ты… Ваша Светлость белены сегодня не курили? — спрашиваю ошалело, глядя на него снизу вверх. — Черт разберет, — задумчиво произносит он. Не шевелясь, не двигаясь с места. И глаз своих золотых с меня не спуская. И все что мне остается — это вот так стоять, опираясь на трактирную стойку ладонями. — Как ты меня узнала? — тихо спрашивает он и у меня даже мурашки по спине идут от этой вдумчивой задумчивости. — С чего вы взяли, что я скажу? — уточняю насмешливо. И насмешка моя тут же замирает на губах, когда я вижу как его губы тоже изгибаются ехидно. Будто его радует мой ответ. А потом… А потом твердые пальцы берут меня за подбородок. И наг двигается ко мне ближе, будто и не замечая соприкосновения наших тел. — Я умею… Допрашивать, — он настолько откровенно любуется моей оторопью, что это все-таки выводит меня из ступора. И бешенство мое поднимается волной и вырывается из груди, отталкивая от меня мужчину. Хорошо отталкивая — он умудрился по ходу своего полета еще пару местных табуретов доломать. — Вам бы сегодня больше к вину не прикладываться Ваша Светлость, — сухо отрезаю я, — кажется, вы забыли, кем я являюсь. Я не хочу продолжать это разговор, не хочу продолжать этот спор — определенно, уже близок тот исход, в котором я могу закончить этот вечер в Кайсурской темницу, а мне бы этого не хотелось. Но все же голос Аррасита меня догоняет — у самого выхода из таверны. — Ты — судьба моего брата, Отрада, я помню это. Но так даже интереснее. Я вылетаю из дверей таверны, ныряю в ликующую толпу. Пробираюсь сквозь них, натыкаюсь на один из накрытых праздничных столов, вижу перед носом кубок с алым как кровь вином, осушаю его залпом под громкое улюлюканье окружающих. Меня хлопают по плечам, обнимают, что-то кричат на ухо, даже бард горланит что-то восторженное в честь моего появления, но я ничего не слышу, и не вижу. Только ощущаю как горит от лба и до подбородка все мое лицо. Что это было, Иссинь? Что это было такое? ______________________ *Мамай - очевидно, какое-то мультивселененское божество, отвечающее за наведение разрухи и бардака. Действует и в Велоре! _________________ **Древни — кажется, Отрада так назвала Леших. Зачем? Затем что ваша авторица смерть как любит пасхалки и отсылки. И теперь вдруг решила об этом поговорить) Кстати, кто назовет книжку к которой оставлена эта пасхалка? Есть у меня в читателях истинные книжные черви?)) ---------- Эпилог №1 Эпилог №1 Я не заказывала лекарство от выписанного мне господином наместником нокаута — оно нашло меня само. Обхватили за плечи такие сильные, уже почти не мальчишеские руки. Обвились вокруг живота ручонки послабее и покороче. Я же подаюсь немного назад, позволяя Вику устроить голову у меня на плече — и лишний раз ужасаюсь тому, как он вырос — без пяти минут тринадцатилетний мальчишка, уже дышит мне в затылок. Глажу Геллу по спине и замечаю как она мелко дрожит. Обнимаю её покрепче, будто пытаюсь выжать страхи. К моему удивлению, даже ощущаю, что именно это и происходит. Темная тень, которую я даже не видела — чуяла, отступает от моей девочки подальше. — Долгонько тебе наместник головушку полоскал, — ворчит за спиной подошедшая Хвара, — видать много дум надумал, пока ты в себя приходила. Я встряхиваю головой. — Давай не будем об этом, Хварушка. Лучше помоги мне придумать, как из этого безумия мне с детьми спастись? Волчица пару раз щелкает челюстями, что-то обдумывая, а потом выдает мне самый лютый оскал из всех возможных. — По той улочке шуруйте, — машет лапой в сторону темного переулка за таверной, — сейчас, найду сыночка, и будет вам “спасение”. Мы пошуровали. Правда далеко не ушуровали, примерно на середине площади в мое запястье мертвой хваткой вцепилась Лелея. К ней разумеется прилагался Никош — расчесанный, отмытый, разодетый как заправский ученик колдуна — и собственно его наставник в лице его отца. Крепко-сложенный, темноволосый, с выдающимся гордым носом — Атуш Неид выглядел неплохо, для человека не один месяц заточенного в ковенном камне. — Я так хотел с вами познакомиться, а вы уже ускользаете, — его улыбка выглядит хоть и усталой, но приветливой, — впрочем, могу вас понять. Подобные мероприятия несколько оглушает, — чародей бросает взгляд на мужиков, которые только-только начали соревнование, кто больше пирогов с картошкой съест за один присест. За мое здоровье, разумеется. — У нас будет время познакомиться, я думаю, — я умоляюще округляю глаза, — ну или вы можете поучавствовать в моем побеге. — Вы так искусительно это предлагаете, — ослепительно улыбается отец Лелеи и Никоша, — как мы можем отказаться? Темный переулок выводит нас на окольную улицу вдоль огибающего деревню частокола. Лелея и Гелла несутся вперед вприпрыжку. Вик и Никош решают поиграть на свой манер — каждый напускает на себя гордый и неприступный вид и следует за своим родителем на некоторой дистанции. Решили посоревноваться, кто самый независимый и самый взрослый, судя по всему. — Как ваша супруга? — спрашиваю, дабы сгладить возникшую неловкую паузу. — Верея… Я работаю над снятием её заклятия, — голос Атуша недовольно вздрагивает, — к сожалению, чары наложились друг на друга, и распутать их сейчас довольно сложно. Пострадала память Вереи, вот что хуже всего. Она не помнит, что была человеком. А это — очень важная составляющая чар. — Звучит и вправду очень сложно, — замечаю. — Спасибо, за детей, — негромко говорит Атуш и пожалуй — это самые искренние слова, которые я слышала за сегодняшний день, — Лель сказала, что вы ей умереть не дали. От целой деревни защищали, хотя она вам и абсолютно чужая. И Ника тоже не бросили, хотя… Он мне поведал, о своих выкрутасах. Честно говоря, даже не знаю, насколько нужно быть великодушным человеком, чтобы тащить от беды такое проблемное чучело. Ник запыхтел, явно недовольный отцовским комплиментом. Даже на шаг от нас поотстал, обиженно дуясь. Ну, на обиженных как известно — дрова и зелья перевозят. — Ни своих, ни чужих детей нельзя оставлять в беде, — я передергиваю плечами, — да и не за что вам меня благодарить по итогу. Это мой Камень держал в плену и вас, и Лелею. Это он истощил её силы до предела. — Ваш Камень — это удивительный парадокс… — судя по зарождающемуся азарту в голосе Атуша — я ненароком задела наиболее интересную ему тему, — признаться, я никогда не изучал ковенные камни вблизи, в Лаэрии проживает только один ковен, и они отказали ученым нашей башни в проведении исследований. Но даже из старых трактатов я могу припомнить, что такой высокий уровень сознания не характерен для ковенных камней. — Кто знает, — я пожимаю плечами. В любой другой день я бы возможно не удержалась бы, и влипла бы в этот диспут — с чародеями я всегда находила общий язык. Но сегодня — слишком много всего на меня свалилось. И в голове вместо разумных мыслей гудели только сердитые усталые пчелы. Которые не желали вести никакие дискуссии. — Если вы позволите, я бы взглянул на него… Хотя бы пару раз… Меня даже не позабавило, что он заранее предполагает, что одного визита ему будет достаточно. Ученый, одним словом. — Навестите меня на днях, — киваю я, — если что, Лель покажет вам дорогу. — Дорогу? — озадаченно повторяет Атуш, — разве вы не собираетесь переезжать в Кайсур? Наместник громогласно объявлял, что не будет вам в том препятствовать. При одном только напоминании об Аррасите я чувствую как по коже скользит холодок. Жить в Кайсуре? В его замке? Нет уж, нет уж! Моя избушка-развалюшка сейчас выглядит как-никогда уютно и заманчиво. — Не думаю, что это будет мне удобно, — отзываюсь я, тщательно подбирая слова. В конце концов, что я сейчас скажу Атушу — он позже скажет Арраситу. Он все-таки работает с ним. — Не будет удобно? Почему? — Атуш морщит лоб в недоумении. Чародей, одним словом. Если бы у меня были силы — я бы наверное рассказала бы ему все. Ну, почти все — кроме того, что поведение Аррасита производит ощущение необдуманных действий совершенно отчаянного или отчаявшегося мужика. С одним только “но” — необдуманных действий я за генералом не заметила. Даже свою войну со всем колдовским он вел тонко, идеологически, поощряя одни сплетни и заставляя замолкать другие. И в сделке во имя жизни сирены он отличился очень четким расчетом. А значит — и сейчас мне не стоило его недооценивать! Я могла бы сказать Атушу и что нынешнее возвышенное состояние кайсурцев продержится недолго. И половина тех кто сейчас льют вина и дерут горло в мою честь — завтра косо будут смотреть мне вослед. Остаться на расстоянии от людей — лучший способ сохранить за собой положительный и загадочный образ. Люди не должны видеть, как загадочно порхают над моей избой светлячки, как я зелья варю в одной печи с кашей, и так далее. Мама всегда говорила — меньше знают, лучше спят. Но все что я говорю Атушу, так это самую честную правду. — Я должна жить в непосредственной близи от своего ковенного Камня. И одно я знаю точно — наместник точно не позволит мне провести мой Камень в Кайсур. На исконных землях нагов ведьмы свои ковены устраивать не могут. Великий радж издавал такой указ двенадцать лет назад. Вик задумчиво хмыкает, явно высчитывая какое событие так повлияло на его отца. И да, он прав, этот закон появился буквально — спустя два месяца после нашей с Аджитом последней встречи. И если до сей поры я пребывала в Махавире, не как ведьма настоящая, а как ведьма бывшая, лишенная магических сил — то на меня этот закон не особенно распостранялся. А вот сейчас. С ковенным камнем, пропитанным силой этих земель… Я становлюсь первой мишенью для этого закона. — Но как же тогда вы вообще собираетесь оставаться? И почему? — Ну как почему? — отвечать я внезапно начинаю с конца, — я плохо разошлась со своим ковеном. И не рискну с ними связываться по своей воле. Так что переселяться в Завихград мне нельзя. Да и не хочется. Место мое в Махавире. Судьба так решила. А как… Мне тут птичка напела, что земли Тан-Бьерна не являлись исконными землями нагов. А значит, там я смогу поселиться без опасения преследования со стороны законников его генеральской светлости. Конечно, мне не понять причин и мотивов Аррасита, но он выдал мне сегодня столько информации — даже сразу не поймешь за какую первым делом хвататься. — Но тогда почему же вы уходите от вашего Камня? — озадаченно спрашивает Атуш Неид, останавливаясь вместе со мной у невысоких раскрытых ворот — этакого запасного выхода из деревеньки, чтобы в лес подручней за дровами ездить было, — он же там, на холме с другой стороны деревни? — Кто сказал? — насмешливо прищуриваюсь я, а потом указываю чародею на обочину по которой за нашими заметно вздыбливается земля, будто большой крот роет нору паррально нашему направлению. Только это не крот. И любой уважающий себя чародей это поймет с одного магического паса. — Что? Это он? Да быть не может! — отец Лелеи и Ника реагирует на увиденное так, как среагировал бы или ребенок, или ученый до мозга костей. В первую секунду даже порывается перескочить, через разделяющую его и “нору” канаву, но я придерживаю его за локоть. — Не стоит. Мне довольно сложно сейчас удерживать фокус, я не смогу удержать его в земле долго, ему придется вернуться обратно в Рощу. Плести чару заново — не то чтоб невозможно, но начинать придется в Роще. А на пути к ней сейчас слишком много нетрезвых нагов и прочих гуляк. — Хорошо, хорошо, — Атуш кивает, не сводя восхищенного взгляда с ползущим за нами подземным “червем”, — но как вы это делаете? — Я? Я просто показываю ему дорогу. Он сам научился расти в разные стороны. Сейчас он только не разрастается, а просто — передвигается. Но принцип тот же. — И сколько раз вы так сможете камень передвинуть? — с абсолютно исследовательской практичностью тут же озадачивается господин Неид. — На самом деле, я не знаю, — развожу руками я, — но не думаю, что частые переезды пойдут нашему с ним союзу на пользу. Все-таки хорошее основание для ковена — камень, который лежит на своей земле. И разрастается корнями вширь, а не болтается с места на место. Мне кажется, он задал бы мне еще три сотни вопросов и даже больше, но мы как раз подошли к деревенским воротам, у которых Хвара уже ворчливо отчитывала плешивого мужичонку за непотребное содержание и телеги, и кобылы к ней прилагавшейся. Судя по тому, как виновато мялся мужичок и как он крутил в пальцах потертый картуз — приходился он Хваре то ли не самым удачливым сыном, то и вовсе зятем. Спорить с авторитетом колдуньи-анимага, матриарха целой стаи этот родственничек явно робел. — Вот и она. Радушка. Долго ты ходишь, я тут оголодала уже. Кого из твоих девчонок покусать можно? — завидев меня волчица с явным удовольствием переключается и напускает на себя грозный вид, для особой острастки еще и зубами щелкая. Гелла и Лелея разумеется — восторженно визжат и припускают обратно к нам с Атушем. Что примечательно — обе прячутся за моей спиной, хоть у Лелеи и есть целая родительская фигура в виде отца за спиной. Это ж какой авторитет я в её глазах завоевала. Телега нам кстати досталась хоть и не крашенная и скрипучая, но комфортная. Доставлять возница явно собирался не самую трезвую жену, потому накидал в телегу тюфяков и подушек. — Еще цветов между досок понатыкать, и можно будет с милой в лесу где-нибудь остановиться, на луну романтично поглядеть, — лукаво подмигиваю я мужичонке и он заливается краской. Судя по всему — мои подсказки пришлись ему по сердцу. — Ну-ну, Анка еще не наплясалась, — ворчливо откликается Хвара, но в голосе волчицы я не слышу ничего неодобрительного, — не волнуйся, Радушка, езжай домой с Баритом. Он хоть и не внушает внешне ужасу, но в драке с сыном моим спорит. Честно говоря, это обещание мне было без особой надобности. Но, от такого беспокойства о моей недодырявленной тушке на душе потеплело. Наконец-то. Пока Гелла и Вик первыми залезают на телегу и даже устраивают выяснение кому взять лишнюю, четвертую подушку моего запястья касается легкая ладошка. Я поворачиваюсь к Лелее, встречая ее прямой и такой печальный взгляд. — Ну, ты чего, зайка, — я даже на корточки опускаюсь, — все же так хорошо закончились. Вот, папа теперь с вами. И братца твоего непутевого и нашли, и вон — отмыли даже. Ник, который только-только о чем-то разговорился с отцом, так резко крутится на пятках — сложно от смеха удержаться. — Маму не расколдовали, — негромко говорит Лелея, — и я не знаю, смогут ли. Там такие чары сложные, у-у-у… Ты бы видела. — Я еще увижу, даже не думай, — осторожно сжимаю её ладошку, — помогу чем смогу. А не смогу — у меня знаешь, какая классная ведьма знакомая в Завихграде живет… А сколько чародеев у меня в лавке травы для зелей покупали… Найдем такого, кто маму твою расколдует, ясно? Лелея так радостно улыбкой вспыхивает, будто я ей радугу подарить пообещала. — А я думала, мы с тобой больше и не увидимся. Нас же теперь не надо спасать. Раз папа есть. — Ну уж нет, — я строго покачиваю головой, показывая, что этот вариант мне не нравится, — во-первых, твой папа хочет изучать мой ковенный камень, во-вторых, твою маму надо расколдовать, в третьих… — Мы теперь связаны, — тихо произносит Лелея, и это настолько в точку, что мы обе даже с минуту долго смотрим друг на друга. Конечно, она знает. Странно было бы, если бы она не видела нашей связи. Иначе бы она не смогла бы придти ко мне на помощь тогда, в Камне. Иначе, я не могла бы пользоваться и её даром, как даром члена семьи. — Да, мы связаны, малыш, — киваю я серьезно, — это не значит, что ты, Ник и ваш папа как-то привязаны ко мне, и не можете уезжать в Веренделле, как только захотите. Но пока вы тут, я бы хотела разобраться — чем именно мы связаны, и как это случилось. Потому что если с Геллой все ясно, она — сирота, никто над ней не стоит, то с тобой — не все так просто. — Ты отстояла мою жизнь, — Лелея говорит так невозмутимо, аж мороз по коже идет, — это ведь почти как стать мамой. Хоть и не так. Это такие оглушительные слова. Я совсем не смотрела на это с такой стороны. И на самом деле — в этих словах определенно есть здравый смысл. Хотя я ведь совсем не собиралась ничего такого создавать… — Мам, может мы поедем уже, — окликает меня Вик, и я вздохнув — крепко обнимаю Лелею. — Скоро увидимся, малышка, — шепчу, целуя в пушистую макушку, — увидимся и точно расколдуем твою маму. Медленно-медленно на Кайсур опускаются сумерки. Лель стоит у ворот в Чернокаменку и смотрит нам в след до тех самых пор, пока её не заступают высокие деревья Тан-Бьерна. Я лежу на телеге, смотрю на покачивающееся надо мной выцветающее небо, прижимаю к себе Вика и Геллу и в кои-то веки ничего не боюсь. У меня теперь есть дом. Мой маленький ковен. И я никому не дам его в обиду! ---------- Эпилог №2 Эпилог №2 — Дом, милый дом… Когда приехала в Кайсур — в уме представить не могла, что покосившаяся лесная сторожка вызовет у меня столько теплых чувств всего через неполный десяток дней. Впрочем, домик мой неожиданно оказывается не в столь плачевном состоянии, как я ожидала его увидеть. И дело даже не в том, что маскирующее заклинание Вика утратило силу — или было снято. Нет. Сюда явно пригнали несколько умелых парней с топорами и гвоздями, да пару телег стройматериалов выгрузили. Крышу за время моего отсутствия успели залатать, крыльцо — поправить, окна все посверкивали в лучах закатного солнца целыми стеклами. Даже дверь не скрипела. Внутри избы изменений было не меньше. Полы отскребли, паутину вымели, печь побелили, починили все оборванные полки для утвари, и заполнили её новехонькими плошками, мисками и поварешками. Даже узлы мои перебрали, разложив вещички по трем сундукам расставленным вдоль стены ведущей к двери. А широкую горницу по ту стороны печи разделяла теперь расшитая гербом Кайсура занавесь, разделявшая пополам комнату меж двумя кроватями. Видимо, чтобы дети под моим приглядом друг дружку не так стеснялись. Интересно, третью кровать не поставили — потому что не рассчитывали, что Гелла со мной останется, или просто решили, что спальное место на печи грех не использовать? Я недоверчиво оборачиваюсь к Вику. — Это дядя твой так решил обо мне позаботиться? — О-о-о, — сын аж глаза закатывает, от предвкушения того, какую историю он мне сейчас поведает, — да-а. Пока ты спала, дядя вместе со мной сюда вернулся, чтобы я чары снял, и чтобы определить объемы работ. А тут представляешь, уже мужики со всех окрестных сел молотками стучат. Народу-то ты много освободила. А Хвара целую бригаду хозяюшек собрала, чтобы внутри дом в порядок привели. И дядю при всем честном народе отчитала, что мол вот, ваша светлость, ведьму на спасенье земель пригласили, а поселили чуть не в конюшне, срамота так перед гостями в грязь лицом макаться. Я с трудом удерживаюсь от смешка, потому что голос деловитой, поймавшей свою волну Хвары, так и звучит у меня в голове. — Долго они спорили? — Ух как долго, — Вик расцветает озорной улыбкой, — дядя ужас как хотел Хвару в острог запереть. Да только кто б ему дал. Все ж тогда согласные были. Благодарные деревенские хозяюшки оставили нам и пирогов с грибами, да с яблоками за заслонкой печи, и молока в вычищенном погребе. Детей правда надолго не хватило — даже Вик казался уставшим, а Гелла уже вот-вот грозила уснуть носом в кружке. Спать они загонялись не охотно, но сопротивление оказывали неуверенное. Гелла уже откровенно осоловело цапнула меня за руку. — Рада, а правда, что папы у меня теперь тоже больше нету? Я молчу с минуту, тщательно подбирая слова. — И да, и нет, золотко. Папа твой погиб, тогда, на острове, куда они тебя искать плыли. Но тот колдун, который всю эту беду устроил — он его воскресил. Правда, это существо больше твоим папой не является. Хоть и помнит все. Тяжелая это правда. Не для детских ушей её бы выкладывать. Но все же, лучшее что я могу сейчас сделать для этой малышки — не обманывать. Ей больно. Я вижу как набухают слезы в глазках цвета дубовой коры. Все-таки, каким бы чудовищем не был её папаша, никакой ребенок никогда не воспримет смерть родителя с радостью. — А меня теперь в приют отправят? — Гелла почти пищит это, утыкаясь носом в мой бок, — дядя генерал говорил, что по закону — должны отправить. — Ну, это дядя генерал не видел видимо, сколько мне сковородок надарить успели, — зловеще произношу я, бросая взгляд на видимый с кровати Геллы край полки с кухонной утварью, — шиш я кому дам тебя в приют отправить, золотко. Я обещала о тебе заботиться. И я позабочусь. — Как мама? — тихо-тихо, совсем несмело спрашивает мой зайчонок, затаившись и кажется, даже лишний раз вздохнуть боясь. — Только если ты хочешь быть мне дочкой, малыш, — говорю, и сама шалею от того, насколько просто даются мне эти слова. — Хочу, хочу, хочу, — шепчет Гелла и прижимается ко мне, стискивает руку сильно-сильно, но я даже не морщусь. Понимаю, что сейчас маленькой детской душе, которая и так-то натерпелась страха, боли и лишений не нужно, чтобы её отталкивали. Завтра мы поговорим еще. Завтра она еще осознает, что на самом деле горюет по своему папаше. Завтра я буду утирать её слезы, и петь колыбельную перед сном. Но сейчас… Сейчас достаточно просто невесомо гладить малышку по волосам и тихонько мурлыкать себе под нос незамысловатый мотивчик. Она засыпает. Буквально — выключается, словно какой-то из вычурных механических механизмов заводящихся по нажатию какого-нибудь рычага. Я сижу с ней еще несколько минут, чтобы убедиться — спит крепко и встаю с кровати. Прохожу за разделяющую комнату занавеску. Вик выглядит усталым, но в отличии от Геллы — пока не спит. Лежит поверх одеяла, в одежде, закинув руки за голову и смотрит в потолок. И выражение лица у него настолько непонятное, что мне приходится задавать вопрос. — Ты злишься на меня? Я в последнее время как с ума сошла, всех беспризорников округи собрала, творю непонятно что и постоянно рискую жизнью. Может быть, ты почувствовал себя мне ненужным? Вик громко фыркает, но пожалуй — все-таки слишком наигранно. Все-таки его это задевало. И то что мой мальчик даже одной ревнивой сцены мне за всю дорогу не устроил — так это не значит, что этой сцены мне удастся избежать. Хотя не попытаться я не могу. — Котенок, ты мой сын, навсегда, — сажусь рядом с ним, но интуитивно чую — он не хочет сейчас прикосновений. Напряжен как струна, но при этом скорее — раздосадован, чем расстроен. И все-таки эмпатии я явно от Лель прихватила. Ладно, будем с этим потом разбираться. А пока я складываю ладошки на коленях. — Ты не бросила их, — задумчиво произносит Вик, и это звучит словно сухое бесстрастное обвинение, — ты никого из них не бросила. И потом… Ишайя сказала, тебе не обязательно было всех выпускать. Но ты отпустила. Не захотела никого внутри Камня бросать. — Не захотела, — киваю, даже не пытаясь затеять с ним долгий спор. Потому что все это ерунда, что нужно в любой непонятной ситуации доказать ребенку свой родительский авторитет. — Я тоже хочу остаться с тобой, — внезапно произносит Вик, устремляя на меня свой пристальный прямой взгляд. — Но… Мы же вроде и так…. — Нет, — Вик резко встряхивает головой, и темные кудряшки, уже почти до плеч отросшие, расползаются по подушке еще шире, — совсем хочу остаться. До совершеннолетия. Не хочу обратно в Ахаридж. Не хочу, чтобы Сумати называла меня своим сыном. Она мне не мать. Моя мать — ведьма. И я тоже хочу… Ну, быть ведьмаком. Ты ведь столькому меня научила, даже без магии. А сейчас ты снова колдуешь. И можешь еще больше. — Малыш, — я произношу это, и у меня честно слова заканчиваются, — я не уверена… — Я тебе не нужен? — его взгляд становится кинжально-острым. Но на это у меня ответ есть, в любом случае. — А вот этого я никогда тебе не говорила. И не скажу, пока дышу. Ясно тебе, чудище? Никого нет, ни в этом мире, ни во всех соседних, кто был бы мне нужнее, чем ты. Кажется, он все-таки сомневался. Потому что только когда я произношу эти слова мой мальчик ощутимо расслабляется и даже перекатывается на бок, вытягивая из под себя одеяло. — Значит, мы поговорим с папой, — безаппеляционно роняет Вик, — когда он приедет вершить суд над дядей. И от титула я отрекусь. Не хочу быть наследником. Пусть Сумати папе наследников рожает. Я не ощущаю, что заслуживаю эти слова. Но в них скрыто и та щедрая порция горечи, которая остается мне вместо платы. Мое время действительно прошло. И теперь у Аджита действительно будет достойная махарани, которая наверняка принесет ему ни одного наследника. Обрадуется ли Аджит, что я захочу оставить себе своего сына? До сей поры у меня не было ни сил, ни влияния, ни права требовать это. Будем честны, я и сейчас сомневалась, что у меня всего этого сейчас довольно. Впрочем, сейчас эту проблему решать не надо. Сейчас надо просто сесть рядом с сыном. Взять его за руку. И вполголоса начать напевать для него и для спящей Геллы колыбельную. Вик мог бы скорчить одну из своих физиономий, заявить, что он не настолько маленький, но все-таки эмпатия не подводит меня и это оказывается ровно то что нужно. И его дыхание постепенно становится ровным. И сам он засыпает, спокойно и глубоко. Я не сразу встаю с его постели. Любуюсь его лицом. Он мужает не по дням — по часам. У меня есть совсем немного времени, до того момента как этот птенец будет готов выпорхнуть из моего гнезда, и я пожалуй готова побороться за право провести его к этому дню. Но… Разговор с Аджитом легким не будет. Я вроде бы валилась с ног, но тем не менее — сна ни в одном глазу. А еще я чувствую — как сладко тянет под сердцем, как зовет меня мой дружочек, который уже успел по мне соскучиться. Ботинки оставляю за порогом. Выхожу в ночь, спускаюсь по свежим доскам крыльца, и с большим наслаждением прохожусь по холодной от ночной росы траве. — Ну наконец-то, — ворчит Камень, и выползает из-под сени деревьев навстречу мне, — ну что, показывай. Где я буду жить? Вообще-то обычно Алтарные Камни укладывают в основании дома. Или даже возводят дом вокруг него. Но я даже мысли не допускаю о том, чтобы тащить моего дружочка в подвал лесной сторожки. Какой-там подвал — погреб, в который и соленья-то будут тесниться. Я оглядываюсь задумчиво. Потому что ближайшие десять поколений мой Камень с места не двинется, а это значит — выбирать надо внимательно. И в этот же момент мне на маковку сваливается … Желудь! Я задираю голову вверх и в упор гляжу на дуб, склонившийся над крышей моей сторожки. Под этим самым дубом я пыталась спасти жизнь угасающей Лель. И сейчас он так спокойно шумит, так невозмутимо. Дразняще мне листиками покачивает. — Может показалось? — задумчиво проговариваю и делаю маленький шажочек в сторону. И разумеется, тут же снова получаю по макушке желудем. И обломанный сук рядом со мной ни на что не намекая приземляется. — Не обижай старичка, — раздается откуда-то из-под деревьев негромкий и такой сладкий для ушей голос, — он слишком стар, чтобы отказаться от такого приключения, как соседство с Алтарным Камнем ведьмы Тан-Бьерна. Мне не сразу удается разглядеть даже её силуэт на широкой ветви высокого вереза. Но на её ладони загорается бледно-зеленый светляк, и я сама вспоминаю, что могу чаровать, и зажигаю еще троих. Она оказывается выше меня. Болезненная худоба после заточения в Камне сохранилась, но теперь она все-таки не напоминала зомби в критической степени разложения. — Да-да, мне уже лучше, не беспокойся, дорогая, — улыбается сирена, и легко соскальвает вниз вставая передо мной лицом к лицу, — достаточно хорошо, чтобы я пришла поблагодарить тебя за все, что ты сделала для этого леса. И для меня лично. — Ты вроде бы уже меня благодарила, — говорю я медленно, и когда сирена насмешливо изгибает бровь, — тогда… В том сне, в котором мы с тобой встретились. Ведь это после него я смогла колдовать. Хотя, честно, до сих пор так и не поняла, что конкретно ты сделала. Ишайя смотрит на меня сверху вниз, она древна и могущественна, но в её темных глазах и намека нет на презрение к обычной человеческой ведьме. И тем не менее мне на вопрос она не отвечает. Лишь ведет рукой в сторону поляны, на которой мой Камень выжидающе топорщит из земли свою кристальную верхушку. — Мне казалось, ты искала ему место. Почти этот лес — и дай ему уже поспать спокойно. Не представляешь, насколько для местных деревьев сложна загадка двигающегося камня. Они сейчас с ума сходят. А ты уверена что хочешь жить среди сумасшедших деревьев? Я вздыхаю, понимая, что ответа на свой вопрос не получу. Подхожу ближе к дубу, который толь недвусмысленно делал мне намеки. Касаюсь коры, задавая мысленный вопрос. Уверен ли он? Алтарный Камень в его корнях запустит магическую трасформацию, которую нельзя будет отменить. Но, вместо усталости и отстраненности, ощущаю как дерево откликается мне теплом, и киваю. Деревянный кинжал, который я вынесла с собой из дома рассекает мою ладонь. Капли крови моей — капли крови Живии, падают на землю, чтобы стать в ней семенами моей силы. — Отсюда пойдет мой род, — говорю я просто, — здесь будем мы жить и творить колдовство. И если боги против этого — пусть явят свою волю. Последние слова — будто сами ложатся мне на язык. Видно кто-то из духов мне их нашептал. Интересно, как бы боги свою волю выразили. Я чувствую как кружится и укрепляется Камень в том месте у корней дуба, куда упала моя кровь. Словно пес, натаптывает свое место, он пускает свои корни в глубь земли, переплетается с корнями дерева. Хороший у него будет сосед. Наверняка много интересных баек за свой век успел накопить. — Как там ведьмы проверяют, прижился ли камень в новой земле? — задумчиво спрашивает Ишайя. Странное у меня ощущение от её вопроса — он кажется лишним и неподходящим, но все-таки я решаю не отказываться от ответа на него. Обращаюсь к Камню, к семени моей крови, что он впитал, и спрашиваю. — Приживется ли древо семьи моей в этой земле? Камень некоторое время молчит — я чувствую, он еще не весь угнездился под дубом, еще перетягивает свои корни со старого места в роще под Чернокаменкой. Но вот в его алой глубине начинает светиться белый сгусток света — росток моего древа. Он растет одновременно и вниз, и вверх, но мне интересна верхняя его часть. Та, что вырывается из поверхности Камня, и раскрывает навстречу ночному небу светлые ветви, на которых теплыми искрами зажигаются огоньки членов моей семьи. Я вижу бледные белые огни — огни ушедших со мной духов и на щеках становится подозрительно влажно. Я не надеялась на такую любовь, не верила, что её достойна. Но стоит только бросить взгляд на верхушку, туда где горит яркий зеленый — мой огонек — и у меня рот открывется от удивления. Потому что над ним, соединенные тонкими алыми, черными и белыми нитями кружатся один, два, три… Шесть маленьких цветных огоньков. Так ведь отражаются только дети. — Этого не может быть, — шепчу я, — это… слишком много… Я не могу… Я же не могу быть им матерью… — Всем им? Нет, разумеется, — невозмутимо откликается Ишайя, — но кому-то ты спасла жизнь, кому-то — ответила добром на зло, а магия всегда замечает такие вещи. Хочешь, открою секрет? Когда-то, самые первые ведьмы именно так и получили свое волшебство. Просто какая-то добрая женщина приютила дитя-нелюдя. А потом — еще одно. И вот вдруг она уже и сама перестала быть полностью человеком. Но это опасный путь. Люди не любят нелюдей рядом с собой. Куда проще этих Нелюдей убить, принести в жертву. Соседи спят спокойнее. Силы растут предсказуемей. Голова кружится от того, насколько странные вещи она мне говорит. Это ведь... Не похоже на ту историю ведьмовского промысла что рассказывали мне. Это даже непохоже на правду. Но я протираю глаза – и огоньки, символизирующих, связанных со мной детей, никуда с моего семейного древа не исчезают. А что вообще может быть честнее, чем это самое древо? А значит… - Погоди-ка, - я тянусь пальцами к этим самым огонькам. Задерживаю пальцы у парочки лиловых, связанных со мной тонкими прозрачными нитями, - это же точно Никош и Лель. - Кажется, так и есть, - бесстрастно откликается сирена, - по крайней мере, эта связь очень похожа на те, что твои сестры именуют кровным долгом. Эти детишки не будут тебе родными, но все равно задолжали тебе. Я отказываюсь сейчас от идеи поспорить – что и кто кому должен. Я помогала этим детям не ради магических наград. Разберусь с этим позднее. - Вот это, - я указываю на огонек цвета дубовой коры, связанный со мной блеклой красной линией., - Гелла? - Возможно, ты другого ребенка уже начала считать собственной дочерью, - насмешливо комментирует Ишайя, - но да. Так отражают связи с приемными детьми. Я, правда впервые вижу, чтобы они устанавливались так быстро, но видимо твой дар Живии повлиял на это. Впрочем, я бы на твоем месте все равно укрепила эту связь. Ты ведь знаешь ритуал ведьмовского удочерения? Я хочу ответить резко и отрицательно, но тут же понимаю, что это будет ложью. Кто-то из духов моих хранителей, точно такой ритуал проводил. Впрочем, и на это я сейчас отвлекаться тоже не буду. - Лучше скажи мне что это, - твердо произношу указывая пальцем, на два алых огонька, пульсирующих со мной в едином ритме в отличии от других – и верно, ведь и Гелла, и Никош с Лель были мне чужими. - Уверена, что хочешь чтобы я тебе поясняла такие простые вещи? – скучающе спрашивает Ишайя, вставая чуть сбоку, и глядя мне прямо в лицо, - я думала, та черная искорка тебе интереснее. Черная искорка – и черная нить, в отличии от других рассыпающаяся и слоящаяся, мне и вправду интересны, но… Я примерно понимаю что это такое и с кем у меня сохранилась связь. Но сейчас я не дам сбить себя с толку. - Я знаю, что это за связи, - проговариваю я, - это связи с родными детьми. - Браво, - Ишайя улыбается мне, словно я – ученица идеально выучившая урок, - тогда в чем же твой вопрос, Отрада. Ты же сама все понимаешь. - У меня всего один ребенок, - чеканю я резко, - всего один. - Ну, кажется, у вас людей нет никаких проблем, чтобы сделать пару дополнительных детей, - Ишайя уже почти смеется, - ей богу, Отрада, ты же взрослая женщина. Мне рассказать тебе про пестики и тычинки? - Я знаю про пестики и тычинки, - с трудом удерживаюсь чтоб не перейти на рык, - я знаю, от чего берутся дети. Но у меня совершенно точно не может быть никаких вторых и третьих детей. Потому что, я после рождения Викрама ни с одним мужчиной ни единой ночи не провела. - Ой ли, - насмешливо щурится сирена, и на дне её темных глаз разгорается алая искорка, - тогда почему твое дерево утверждает другое? Разве его можно обмануть? Можно… Теоретически можно… Мы же с мамой обманывали, поили кровью, убалтывали, как-то. Но то было старое семейныйдрево. Старый алтарный Камень. Который реагировал на просьбы своих внуков как добродушный дед. И мы его убеждали пойти нам на встречу. Но нет сейчас никого абсолютно, кто мог бы уболтать мой алтарный Камень отразить неправильное состояние дел моего маленького ковена. Зато есть моя память, та самая черная бездна, куда я столько времени не смотрела, лишь бы не касаться больных своих мест. Потому что… Это больно – вспоминать, что я всего несколько месяцев назад допустила ошибку. Мы с Аджитом допустили. И одна ночь в одной постели у нас с ним была. Только мы ни разу не обсуждали, было ли что-то этой самой ночью. Потому что слишком быстро рассыпался прахом этот сладкий мираж. Он был обручен. Его вел долг перед его народом. А я – была позорно изгнанной ведьмой, в стране, где и простой-то ведьме никто особенно не радовался. У меня не было на него никаких прав. Только долг. Долг спасенной жизни. Ишайя молчит, давая мне простор для мыслей. Я же смотрю без отрывно на два красных огонька – один большой и уверенный, на длинной нити. Второй – маленький, словно искорка на нити короткой, с ноготок всего. Совсем юная жизнь…Можно сказать – едва зародившаяся. - Ох, Иссинь, - тихо шепчу я, пряча лицо в ладонях, - и за что ты меня так балуешь, ума не приложу. - Балует ли, - бросает Ишайя и расправляет широкие крылья, явно собираясь со мной распрощаться, - твоя судьба еще не закончила с тобой, Отрада. Что ж... В этом я даже не сомневалась... Конец ----------