Больше, чем ненависть
Натали  Грант

Тэтчеру Ковингтону предъявили требование, от которого невозможно отвернуться. В запечатанном конверте из частной клиники лежал ответ, который он двенадцать минут не решался вскрыть за рулём припаркованной машины. Результат теста ДНК подтвердил то, что кто-то из его ближайшего окружения скрывал слишком долго. Юрист по профессии, привыкший распознавать ложь по микропаузам и смещению взгляда, он впервые оказался в позиции человека, которого обманули собственные. Правда уже существовала, независимо от его готовности её принять. Осталось понять, зачем понадобилось строить стену молчания, и чья жизнь разрушится, когда эта стена рухнет.

Против него выступает не один человек, а целая система умалчивания. Его отец лежит в больнице после инсульта, вызванного шоком от разговора, о котором Тэтчер узнал слишком поздно. Мачеха Линда оказывается хранительницей секрета, способного разнести семью на осколки. А Киана — девушка, чьё присутствие в особняке Ковингтонов перестало быть случайностью, — исчезает, оставляя после себя лишь пустые вешалки в шкафу и едва уловимый запах парфюма. Тэтчер преследует её по городу, садится в машине напротив чужого дома, звонит с незнакомых номеров. Его привычка контролировать всё вокруг натыкается на стену, которую он не может ни купить, ни обжаловать в суде.

Киана теряет привычный мир за одно утро. Мать, которой она доверяла больше себя, оказывается автором истории, от которой хочется бежать без оглядки. Дом, где она жила последние недели, превращается в ловушку. Даже тело предаёт: рука в бандаже, сломанная ключица, рвота в больничном туалете после разговора с человеком, который, как она думала, мог бы стать отцом. Тэтчер ловит её на мосту, в дожде, в темноте у чужого подъезда — и каждый раз его поцелуй, его голос, его уверенность в том, что она принадлежит ему, обжигают её. Потому что молчание Линды превратило их встречи в нечто, что Киана больше не имеет права хотеть. Она блокирует его номер, прячется у подруги, берёт трубку и молчит — но это молчание само становится ответом, который Тэтчер отказывается принимать.

====================

Глава 1 Вскрытие

Глава 1 Вскрытие
Тэтчер
Двенадцать минут. Я знал точно, потому что смотрел на часы дважды — и оба раза заставлял себя не смотреть в третий.
Мотор заглушен. Руки лежали на руле. Не потому, что это было нужно, а потому что им требовалось куда-то деться.
Я смотрел на вывеску клиники сквозь лобовое стекло и думал о том, что правда уже существует. Она уже есть. Она лежит там, на стойке регистратуры, в запечатанном конверте, и ей совершенно всё равно, готов я её получить или нет.
Я медленно выдохнул, толкнул дверь и вышел. Она захлопнулась с глухим щелчком, и звук этот прокатился по пустой парковке, как финальная точка в предложении, которое я ещё не дочитал.
Снаружи было неожиданно тепло для начала мая. Сиэтл иногда позволял себе такое — день без дождя, без низкого серого неба, без привычной влажной пелены. Солнце лежало на асфальте золотыми пятнами, в кустах у входа цвело что-то сиреневое и бессмысленно красивое.
Я смотрел на эти цветы секунду. Потом отвёл взгляд и пошёл к входу.
Частная клиника изнутри пахла деньгами и спокойствием. На мягких диванах у окна сидели люди с журналами в руках — кто-то улыбался в телефон, кто-то вполголоса разговаривал. И весь этот пузырь благополучия ударил меня по нервам острее, чем если бы здесь кричали.
Стойка регистратуры располагалась прямо напротив входа. За ней сидела девушка лет двадцати пяти, с собранными в аккуратный узел светлыми волосами и такой профессиональной улыбкой, которую, кажется, отдельно преподают на курсах клиентского сервиса.
Бейдж на лацкане —Сара . Она посмотрела на меня с тем особым выражением, которое умеют делать только люди, привыкшие встречать незнакомцев, — приветливо и одновременно совершенно без любопытства.
— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?
— Тэтчер Ковингтон. Я за результатами теста ДНК.
Её лицо не изменилось ни на миллиметр. Сара кивнула, развернулась к монитору, пробежала пальцами по клавиатуре.
— Одну секунду.
Я положил руку на стойку, открытую ладонь — и почти сразу убрал её. Сжал пальцы. Разжал. Снова сжал. Я не осознавал, что начал отбивать дробь подушечками пальцев по стеклу, пока не поймал своё отражение в полированной поверхности стойки и не увидел этот жест со стороны.
Остановился.
— Прошу прощения за ожидание.
Сара вернулась из-за перегородки быстро, почти бесшумно — с белым конвертом в руке. Плотная бумага, фирменный логотип клиники в левом верхнем углу. Запечатан. Конечно, запечатан.
— Вот, пожалуйста. — Она протянула его через стойку с той же ровной улыбкой. — Держите.
— Спасибо.
Я убрал конверт во внутренний карман пиджака не глядя, почти механически — и развернулся к выходу раньше, чем Сара успела что-то добавить. Пять шагов до двери. Три. Один. Стеклянные створки разошлись в стороны, выпустив меня обратно на солнце.
Я сел в машину и захлопнул дверь.
Плотная, давящая тишина замкнутого пространства, накрыла меня сразу. Я медленно достал конверт и положил его на колени.
Я мог завести машину прямо сейчас. Уехать. Сделать вид, что мне нужно подумать ещё — день, два, неделю. Я был достаточно хорош в том, чтобы тянуть время, когда это было необходимо.
Но пластырь лучше отрывать сразу.
Взяв конверт в руки, я подцепил его край и вскрыл. Звук рвущейся бумаги разорвал тишину салона. Пальцы, наконец, дрогнули, когда я вытащил сложенный вдвое лист.
Мой взгляд скользнул к первой строчке — той самой, единственной, ради которой всё это было затеяно, и остановился.
Я не двигался. Не моргал. Просто читал одно и то же снова и снова, как будто текст мог измениться, если смотреть достаточно долго.
Он не изменился.
Я сложил лист — резче, чем нужно и убрал его обратно в конверт. Откинулся на спинку сиденья и повернул ключ зажигания.
В голове крутилась одна мысль. Не о том, что было написано в первой строчке. Даже не о том, что это вообще значит — для меня, для неё, для всего, что между нами успело произойти.
О другом.
Зачем это нужно было скрывать.
Ложь всегда имеет цену. Я знал это лучше, чем кто-либо — я вырос в семье юриста, я сам стал юристом, я слышал больше лжи, чем большинство людей слышат за три жизни. Я умею распознавать её по запаху, по паузе, по тому, как человек смотрит чуть левее твоих глаз, когда говорит что-то, во что сам не верит.
И кто-то — кто-то очень близкий, кто-то, кому я доверял, смотрел мне чуть левее глаз.
Зачем?
Я слишком хорошо умею задавать этот вопрос. И слишком хорошо знаю, что он редко ведёт к ответам, которые хочется услышать.

----------

Глава 2 Изнанка

Глава 2 Изнанка
Линда
— Норвуд — твой отец.
Слова сорвались с моих губ, прежде чем я успела их обдумать.
Киана замерла на третьей ступеньке парадной лестницы. Ее пальцы, торчащие из-под косыночного бандажа, судорожно вцепились в полированное дерево перил. Она медленно обернулась. Моргала часто-часто, словно пыталась сбросить наваждение. А потом уголки ее губ поползли вверх, обнажая зубы в совершенно жуткой, ломаной усмешке.
— Отлично, — выдохнула она, и эхо разнесло этот звук, похожий на скрежет стекла, по всему первому этажу. — Просто пять баллов, мам. Оскар в студию.
— Киана… — мой голос дрогнул, сорвавшись на жалкий сип. Я стояла у подножия лестницы и не могла заставить себя сделать к ней ни шагу.
— Нет, серьезно! — она издала нервный, лающий смешок, отступая на ступеньку выше. Здоровая рука взметнулась в воздух. — Я думала, ты просто запретишь мне с ним видеться. Расскажешь, какой он испорченный мажор. Но это? Индийское кино? Серьезно, мам? У нас будут родимые пятна в форме слона?
— Я не шучу! Господи, девочка моя, послушай…
— Что дальше? — она перебила меня, ее глаза лихорадочно блестели. — У меня есть злой брат-близнец? Норвуд — агент ФБР под прикрытием? А Тэтчер на самом деле вампир?
— Прекрати! — я вцепилась ледяными пальцами в свои волосы. Паника — липкая, животная — сдавила горло. Страх потерять ее прямо сейчас разрывал меня изнутри. — Пожалуйста, прекрати паясничать! Я говорю правду!
Смех оборвался, словно кто-то перерезал пленку. Лицо Кианы исказилось.
— Какую правду? — прошипела она сверху вниз, и по ее щеке предательски покатилась первая слеза. — Ты врешь! Ты просто увидела нас с ним и запаниковала! Придумала этот бред, чтобы мне стало мерзко!
— Я спасаю тебя! Вас обоих!
— Делая нас гребаными родственниками⁈ — закричала она на весь холл. — Надежный план! Мой отец мертв! Ты сама мне говорила! Всю жизнь! Как ты можешь так жестоко и грязно врать мне сейчас…
— Мне было двадцать! — выпалила я, глотая слезы, слова полились из меня неудержимым, сбивчивым потоком. Я шагнула на первую ступеньку, глядя на нее снизу вверх. — Двадцать, Киана! Я работала официанткой в дерьмовой забегаловке на окраине Сиэтла! Собирала чаевые на аренду клоповника!
Она отшатнулась, тяжело дыша.
— И что? Это повод придумывать сказки про богатого адвоката?
— Он не был богатым! — я затараторила так быстро, что едва не прикусила язык. — Он был уставшим, задерганным помощником юриста в дешевом, лоснящемся костюме! Он приходил пить кофе по ночам! И я… я знала, что он женат.
Киана замерла. Ее глаза расширились от ужаса и отвращения.
— О, супер, — прошептала она, и каждое ее слово било меня наотмашь. — Ты еще и спала с женатым. Какая гордость.
— Я была дурой! — закричала я, чувствуя, как по щекам катятся горячие, едкие слезы. — Одинокой, глупой идиоткой! Ему было тяжело с женой, он жаловался, я слушала… Мы виделись всего несколько раз. Несколько раз! А потом… одна ночь. Всего одна мимолетная ночь! Страсть, ошибка, как хочешь назови! А на следующее утро он просто исчез.
— Хватит… — она затрясла головой, закрывая ухо здоровой рукой. — Замолчи мама, я не хочу…
— Я узнала, что беременна, через два месяца! — меня уже было не остановить. — Я была в ужасе! Я не знала ни его адреса, ни номера! А когда нашла… узнала, что его сыну, Тэтчеру, уже пять лет! Что я должна была сделать, Киана⁈ Заявиться на порог и разрушить их семью?
Воздух в холле словно наэлектризовался.
— Я решила исчезнуть! — мой голос срывался на каждом слове, царапая пересохшее горло. Я тараторила, боясь, что, если остановлюсь хоть на секунду, она просто развернется и уйдет. — Уйти в тень и растить тебя одной! Норвуд ничего не знал, он даже не догадывался о твоем существовании! Я не могла ломать чужие жизни ради своей глупой ошибки!
Киана замерла. Медленно опустила здоровую руку, и её искаженное лицо вдруг разгладилось, превратившись в пугающую, застывшую маску.
— Как благородно мам, — выплюнула она. Яд в ее дрожащем голосе смешивался с подступающими слезами. — Какая потрясающая жертва.
— Киана, я защищала тебя! — я шагнула к ступеням, но тут же отдернула ногу, словно обжегшись о её взгляд. — Господи, да я несла эту грязь в себе восемнадцать лет! Мне было невыносимо тяжело! Я молчала каждый день, каждую секунду, пока… пока вчера…
Я поперхнулась собственным воздухом. Слова застряли в горле комом битого стекла.
— Пока вчера — что? — она напряглась. Защитная насмешка мгновенно исчезла, уступив место хищному, колючему вниманию.
— Вчера… — я зажмурилась, слезы горячими дорожками побежали по щекам. — Вчера я не выдержала. Я пошла к нему в кабинет. И я всё рассказала Норвуду.
Тишина в холле стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Я слышала только прерывистое, свистящее дыхание Кианы. Я открыла глаза и увидела, как в её голове со страшным скрипом проворачиваются шестеренки. Вчера. Кабинет. Разговор. А затем…
— Инсульт, — прошептала она одними губами. Цвет стремительно покидал её лицо, оставляя лишь серую, пепельную бледность. Она отшатнулась, едва не оступившись на ступеньке. — Боже мой… Его инсульт. Это случилось из-за тебя?
— Я этого не хотела! — я замотала головой, протягивая к ней трясущиеся руки. Страх потерять её окончательно вгрызался мне в позвоночник, парализуя волю. — Я не ожидала что будет всё, так…
— Ты довела его до реанимации, — её голос был пугающе мертвым.
Она смотрела на меня, и я видела, как в её расширенных глазах рушится последняя стена отрицания. Моя неприглядная, жалкая паника была слишком реальной, слишком уродливой, чтобы оказаться ложью. Вся её уверенность в том, что это просто «индийское кино», рассыпалась в прах.Она мне поверила.
И этот ужас осознания сковал её тело.
— Подожди, Тэтчер… — Киана судорожно сглотнула. — Мы с Тэтчером…
Она не договорила. Её взгляд заметался по моему лицу, выискивая ответы.
— Ты… ты знала о нас⁈— голос Кианы начал набирать высоту, звеня от надвигающейся истерики.
Я опустила глаза на пол. У меня не было сил смотреть на то, как я её уничтожаю.
— Отвечай мне! — рявкнула она с такой силой, что я вздрогнула. — Ты знала о нас⁈
— Я… я догадывалась, — выдавила я, чувствуя себя палачом на эшафоте. — То, как он смотрел на тебя. Как ходил за тобой тенью, как одержимый. И то, как ты на него реагировала… Это было очевидно, Киана. Между вами искрило. Я же не слепая.
Она задохнулась. Резко, со свистом втянула воздух, словно я только что ударила её под дых.
— Ты догадывалась, — медленно, по слогам повторила она. — Ты видела, что твоя дочь влюбляется в собственногобрата … и ты молчала⁈
— Я думала, что это просто симпатия! Что это подростковое, что это пройдет!
— Симпатия⁈ — Киана рванулась вперед, опасно кренясь на ступенях, её лицо исказилось от дикой, необузданной ярости. — Симпатия, мама⁈ Я же почти… почти влюби…
Она резко, с силой прикусила губу, глотая это слово, как битое стекло. Из прокушенной губы тут же выступила капля крови.
— Нет, — забормотала она, лихорадочно качая головой. — Нет, нет, нет. Этого не может быть. Это какой-то больной бред.
Она отпустила перила и вцепилась пальцами в свои волосы, с остервенением оттягивая пряди у корней, словно пытаясь физической болью заглушить ту, что сейчас разрывала ей мозг.
— Киана… — я сделала робкий шаг вверх по ступеням.
— Не подходи! — взвизгнула она, отшатываясь так резко, что едва не упала на спину. — Ты не моя мать! Моя мама, женщина, которая меня вырастила, никогда бы так со мной не поступила!
Слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, наконец прорвали плотину. Они хлынули по ее щекам сплошным потоком, оставляя блестящие, влажные дорожки. Киана смотрела на меня, и в ее взгляде билась предсмертная агония всего, во что она верила. Она верила моим словам — потому что я была ее матерью. И именно поэтому она так отчаянно пыталась отрицать реальность.
— Ты лжешь, — прошептала она сломанным, детским голосом. — Скажи мне, что ты лжешь, мам. Пожалуйста.
Я молчала. Я просто смотрела на нее глазами, полными слез, позволяя тишине стать моим приговором.
Секунда. Две. Три.
Что-то окончательно треснуло в ней. Какой-то невидимый стержень с громким хрустом сломался пополам. Киана издала сдавленный, животный всхлип, развернулась и, спотыкаясь на каждой ступеньке, побежала наверх.
Я не стала ее окликать. Я слушала, как ее тяжелые, панические шаги разносятся по второму этажу. А затем раздался оглушительный грохот захлопнувшейся двери.
И наступила тишина. Мертвая. Звенящая.
Я стояла на месте еще около минуты, прислушиваясь к пустоте огромного дома. А затем мои колени просто подогнулись. Я медленно, тяжело опустилась прямо на полированные ступени лестницы.
Маска разбитой горем матери, исповедующейся в своих старых, грязных грехах, начала сползать с моего лица. Она слезала кусками, как омертвевшая кожа, оставляя после себя лишь безграничную, смертельную, вымораживающую усталость. Мои плечи опустились. Дрожь в руках чудесным образом исчезла, уступив место пугающему, железобетонному спокойствию.
Я опустила руку в карман своего кардигана. Мои пальцы нащупали холодный металлический корпус смартфона.
На экране пульсировала красная точка, а рядом неумолимо бежали секунды.
20:14… 20:15… 20:16…
Двадцать минут. Ровно столько прошло с того момента, как мы вышли из машины на подъездной дорожке, зашли в дом и остановились у этой самой лестницы. Диктофон записал всё. Каждую мою истеричную реплику. Каждый нервный срыв Кианы. Каждое признание в том, что Тэтчер — ее брат, и что она едва не влюбилась в него.
Мой палец завис над красным квадратом.
Стоп.
Запись сохранена:«Аудио__1.m4a» .
Я не колебалась. Я открыла мессенджер, создала новое сообщение и прикрепила аудиофайл. Затем перешла к списку контактов. Там не было имени. Только номер телефона, который я недавно сохранила. Номер, который я понятия не имела, кому именно принадлежит.
Я нажала кнопку «Отправить».
Зеленая галочка вспыхнула почти мгновенно. Файл ушел.
Я заблокировала телефон и спрятала его обратно в карман. Воздух в особняке Ковингтонов казался отравленным, тяжелым, но я наконец смогла сделать глубокий, ровный вдох.
Я сделала то, что должна была. Радинеё .

----------

Глава 3 Инстинкт самосохранения

Глава 3 Инстинкт самосохранения
Киана
Дверь моей спальни захлопнулась с таким грохотом, что со стен, казалось, посыпалась невидимая штукатурка. Я на секунду прижалась спиной к полированному дереву, тяжело, прерывисто дыша, а затем резко оттолкнулась и начала лихорадочно мерить шагами комнату.
От окна к кровати. От кровати к двери. Туда-сюда.
Дышать было нечем. Огромная, залитая полуденным солнцем спальня стремительно сжималась, стены словно надвигались на меня.
«Тэтчер — твой брат. Твой родной брат».
Слова матери пульсировали в висках набатом. Это ложь. Это просто гребаная, изощренная ложь! Мой мозг работал на пределе, он кипел, выстраивая логические цепочки, отчаянно цепляясь за факты, за остатки здравого смысла.
Но зачем ей так врать? Какой в этом смысл? Отпугнуть меня от Тэтчера? Настолько сильно испугаться того, что я испорчу репутацию её новому мужу, что от страха выдумала инцест⁈
А если… если это правда?
Если я действительно делю ДНК с человеком, чьи губы я помню лучше, чем свое имя?
Меня затошнило. Я зажала рот здоровой рукой, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. В любом из этих вариантов она меня предала. Либо этой жуткой, непонятной ложью, либо своим трусливым, восемнадцатилетним молчанием.
Я остановилась посреди комнаты, чувствуя, как глаза жжет от подступающих слез. Находиться здесь было невыносимо.
Я метнулась к шкафу. Одной, правой рукой вытащила с нижней полки спортивную сумку и швырнула ее на кровать. Движения были дергаными, лихорадочными. Я сгребала футболки, джинсы, белье — всё, что попадалось под руку, и не глядя запихивала внутрь.
Я дернула молнию рюкзака, засунула руку в карман и нащупала тугой бумажный сверток. Пятьсот баксов. Выигрыш с конкурса в Сёдо. Этого хватит на первое время. А дальше… дальше я что-нибудь придумаю. Только бы не быть здесь.
Закинув ремень сумки на здоровое плечо, я толкнула дверь.
В холле первого этажа было тихо. Я сделала шаг к лестнице и замерла.
Она всё еще сидела там. На тех же самых ступенях. Услышав мои шаги, мама вскинула голову. Ее глаза красные расширились, при виде дорожной сумки.
— Киана? — она подорвалась на ноги, загораживая мне путь. — Что ты делаешь? Куда ты собралась?
— Ухожу, — глухо ответила я, стараясь обойти её. — Дай мне пройти.
— Какое «ухожу»⁈ — ее голос сорвался, в нем билась настоящая паника. — Ты в своем уме⁈ У тебя ключица сломана! Куда ты пойдешь⁈
— Какая тебе разница? Мне нужно уйти. Просто уйти отсюда и от тебя.
— Прекрати! — она схватила меня за ремень сумки. — Наша квартира сдана, у тебя нет ни цента! Я твоя мать, и я запрещаю…
— Не смей! — я вырвала ремень из ее рук. Боль в плече ослепила меня на секунду, заставив стиснуть зубы, но я не отступила. — Сейчас ты мне не мать.
— Киана… — она отшатнулась, прижав руки к груди. На её лице отразилась такая боль, что мне самой стало страшно.
— Слушай меня внимательно, мама, — мой голос дрожал от сдерживаемых слез. Каждое слово давалось с трудом, царапая горло. — Я всегда тебя любила. Я верила тебе больше, чем себе. И если то, что ты сказала про Норвуда — это ложь, чтобы разлучить меня с Тэтчером, то это чудовищная ложь. Я отказываюсь понимать, зачем ты так делаешь. Но если ты сказала правду… Если ты смотрела, как я живу под одной крышей с ним, как я смотрю на него, и молчала… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебя простить.
— Я пыталась защитить…
— Ты всё разрушила! — выкрикнула я, чувствуя, как по щекам всё-таки катятся горячие слезы.
Я с силой протиснулась мимо неё, едва не задев больным плечом перила.
— Киана, стой! Пожалуйста! Тэтчер… он скоро вернется, что я ему скажу⁈
Я на секунду замерла у массивной входной двери. Внутри всё сжалось от одного его имени.
— Скажи ему правду, — бросила я, не оборачиваясь. — Тебе ведь так нравится её рассказывать.
Я рванула дверь на себя, выскочила на залитое солнцем крыльцо и с силой захлопнула её за собой. Громкий стук отрезал меня от прошлого, оставляя один на один с улицей, пятьюстами долларами в кармане и разбитым сердцем.
Я шла, не чувствуя ног. Асфальт плавился под лучами послеполуденного солнца, гул проносящихся мимо машин сливался в один непрерывный, давящий шум, но я словно находилась в вакууме.
Солнечный блик скользнул по дорожному указателю мост — через озеро Вашингтон. Я даже не заметила, как покинула остров. Тело двигалось на автопилоте, переставляя кроссовки шаг за шагом, в то время как внутри меня зияла огромная, выжженная дыра. Словно кто-то вытащил из меня все внутренности, оставив лишь звенящую пустоту.
Я остановилась у перил моста и оперлась на них здоровой рукой. Ветерок трепал волосы, бросая пряди в лицо.
Господи, если бы кто-то сказал мне сегодня утром, когда я только открыла глаза, чем обернется этот день… Я бы ни за что не встала с постели.
Я опустила взгляд. Темная, свинцовая вода озера гипнотизировала. Она казалась такой спокойной. Такой холодной и безмятежной. Там, на глубине, не было ни боли, ни лжи, ни сводных братьев, в которых нельзя влюбляться. Вода манила, обещая тишину. Я чуть сильнее перевалилась через перила, глядя, как солнечные зайчики пляшут на гребнях волн.
— Эй! Девушка! — резкий, запыхавшийся голос вырвал меня из транса. — С вами всё в порядке⁈
Я резко отшатнулась от края и повернула голову. Возле меня притормозил парень в неоновых беговых кроссовках. По его вискам катился пот, он тяжело дышал и смотрел на меня с нескрываемой тревогой, вытянув вперед руку, словно готовился в любой момент схватить меня за куртку.
До меня не сразу, но дошло. Потрепанная девчонка с дорожной сумкой, рукой на перевязи, зависшая над водой с пустым взглядом.
— Да, — хрипло выдавила я. Прокашлялась, потому что голос звучал как наждачка. — Да, всё нормально. Просто… уронила наушник. Смотрела, куда он упал.
Парень недоверчиво сощурился, но медленно опустил руку.
— Точно?
— Точно, — я натянула на лицо самую убедительную маску спокойствия, на которую была способна. — Спасибо.
Он кивнул и медленно побежал дальше, всё еще оглядываясь.
Я отвернулась от воды, прислонившись спиной к бетону. Так, стоп. Нужно взять себя в руки. До заката осталось несколько часов, а я стою посреди моста. В кармане рюкзака лежали пятьсот долларов. Этого хватит на пару ночей в самом захудалом мотеле с клопами, но мне нужно еще что-то есть, и как-то передвигаться по городу. И самое страшное — я понятия не имела, сколько продлится этот побег. День? Неделю? Всю жизнь?
В особняк я не вернусь. Пока не пойму, где ложь, а где правда, пока не склею себя заново — моей ноги там не будет.
Я достала телефон дрожащими пальцами. Экран был чист. Ни одного сообщения от мамы. Я открыла контакты и нажала на имя Рут. Гудки казались бесконечными, прежде чем на том конце раздалось бодрое:
— Привет подруга! Ты куда пропала?
— Рут… — я попыталась сказать это ровно, но голос предательски дрогнул и сорвался на жалкий писк.
— Эй, — бодрость на том конце мгновенно испарилась. Тон Рут стал острым, как бритва. — Киана, что случилось? Ты плачешь?
— Нет. Уже нет, — я судорожно сглотнула, чувствуя, как горят глаза. — Рут, мне… мне нужна помощь. Можно я перекантуюсь у тебя пару дней? Пожалуйста.
— Господи, конечно! — выпалила она без малейших колебаний. — Предки как раз улетели на конференцию стоматологов в Бостон, вернутся только в понедельник. Дом в нашем распоряжении. Ты где сейчас? Приехать за тобой?
— Нет, не надо. Я сама доберусь, — я зажмурилась, чувствуя крошечный, жалкий укол облегчения. У меня была крыша над головой. — Буду примерно через час-полтора.
— Жду. И только попробуй по пути не отвечать на звонки.
Я сбросила вызов. До ближайшей автобусной остановки пришлось идти еще минут двадцать. Потом был первый автобус — душный, пропахший дешевым кофе и старым винилом. Потом пересадка в центре, где толпы людей сливались в одно серое, безликое пятно. Я сидела у самого окна во втором автобусе, прижавшись лбом к дребезжащему стеклу. Сумка оттягивала колени. Я была настолько истощена, что даже мысли в голове ворочались медленно, как в густом сиропе.
Мой телефон неожиданно завибрировал в кармане, издав короткую трель.
Я вздрогнула. Рука на автопилоте скользнула в карман. На экране светился незнакомый номер, никаких имен. Мозг, отупевший от усталости, не успел подать сигнал тревоги, и я по инерции провела пальцем по зеленой кнопке, поднося трубку к уху.
— Алло? — тихо произнесла я.
— Киана, где ты?
Мое сердце остановилось.
Тэтчер.
Воздух застрял у меня в горле. В ушах мгновенно вспыхнул голос матери:«Тэтчер — твой брат» .
Я отдернула телефон от уха так резко, словно пластик раскалился добела. Пальцы свело судорогой, когда я лихорадочно, не попадая с первого раза, затыкала по красному кружку.
В горле мгновенно вырос огромный, раскаленный ком, перекрывая кислород.
Он уже ищет меня.
Экран телефона мигнул снова. Тот же незнакомый номер.
Слезы, которых, как мне казалось, больше не осталось, хлынули с новой силой, обжигая щеки. Я не могу. Не сейчас. Ни тогда, когда я не знала,кто он теперь для меня.
Дрожащим, непослушным пальцем я зажала кнопку питания. Экран мигнул и погас, погрузив меня в спасительную темноту.

----------

Глава 4 Абонент недоступен

Глава 4 Абонент недоступен
Тэтчер
Ритмичное, тошнотворно-ровное пиканье монитора вбивалось в виски, как метроном.
Я сидел в глубоком виниловом кресле, вытянув длинные ноги, и молча наблюдал, как медсестра деловито меняет капельницу. Прозрачная жидкость капля за каплей уходила в вену моего отца.
Медсестра закончила, дежурно улыбнулась мне и бесшумно выскользнула за дверь. Мы остались одни.
— Тэтчер, — голос отца звучал глухо, с легкой шепелявостью, которая бесила его самого больше, чем сама болезнь. — Что с «Вандербилт-групп»?
Я чуть наклонился вперед, опираясь локтями о колени и сцепив пальцы в замок.
— Слушание отложили, — ровно ответил я. — Адвокаты истца подали ходатайство о переносе. Я всё уладил. Тебе не о чем волноваться.
— Ты пересмотрел их налоговые декларации за четырнадцатый год? Я говорил тебе…
— Я пересмотрел всё, пап. С четырнадцатого по двадцать первый, — перебил я, стараясь звучать мягко, но твердо. — Фирма на плаву. Я взял управление на себя, пока ты здесь. Сосредоточься на том, чтобы восстановиться, ладно? Работа никуда не денется.
Отец недовольно поджал губы. Ему не нравилось отдавать вожжи. А мне… мне было плевать на диплом последнего курса, на мою недописанную практику. Я был готов похоронить себя в бумагах его конторы, лишь бы эта дурацкая линия на мониторе продолжала пикать.
— Доктор сегодня был очень разговорчив, — я поднял на него тяжелый взгляд. Мой голос похолодел. — Сказал, что ты сидишь на бета-блокаторах уже полтора года.
Отец отвел взгляд к окну.
— Какого черта, пап? — я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает глухая, удушливая ярость. — Почему ты молчал? Почему я узнаю о том, что мой отец разваливается на куски, от лечащего врача в гребаной реанимации⁈
— Не хотел… разводить драму, — медленно, с расстановкой произнес он. — Думал… справлюсь. Это просто усталость.
— Справишься? — я горько усмехнулся, обведя рукой палату. — Мы же с тобой партнеры, пап. Мы семья. Почему ты решил, что должен тащить это один, пока не свалишься замертво?
Отец отвел взгляд к окну.
— Прости, Тэтч. Я… я ошибся.
Ошибся.
Одно короткое слово, от которого мне захотелось просто закрыть глаза и медленно съехать по стене на больничный линолеум. Тот первобытный, парализующий страх, который сковал меня, когда я увидел его без сознания, всё еще сидел где-то под ребрами, царапая легкие.
— Я в норме, сынок, — тихо, но твердо произнес он. — Ковингтонов так просто не возьмешь. Иди. Уже вечер. Тебе нужно отдохнуть.
Я долго смотрел на него. Потом кивнул, поднялся с кресла и вышел из палаты, не прощаясь.
Автоматические двери больницы разъехались, впуская в легкие прохладный вечерний воздух Сиэтла. Я достал из кармана пачку сигарет, выбил одну и закурил, глубоко затягиваясь.
Как же давно я не курил. Года три, наверное. Я вообще не курю, презираю эту бессмысленную привычку терять контроль над собственным здоровьем. Но у меня была своя слабость — я всегда срывался в моменты, когда мир летел в пропасть.
Никотин ударил по мозгам, но, как и ожидалось, ни черта не принес облегчения.
Пора возвращаться домой.
При мысли о доме перед глазами мгновенно вспыхнуло перекошенное от шока и злобы лицо Линды. Сегодня, у входа в больницу, когда она застукала нас с Кианой. Мы целовались. А Линда смотрела на это так, словно я перерезал ее дочери горло. Уверен, стоило им переступить порог дома, как Линда закатила Киане грандиозную истерику.
Киана.
Одно только имя, вспыхнувшее в сознании, заставило кровь сгуститься и ударить в пах.
Я помнил ту ночь в моей спальне. Каждую гребаную секунду. Мы просто лежали рядом на кровати. Полностью одетые. У нее была сломана ключица, она была измотана, а я лежал рядом, пялился в потолок и буквально сходил с ума.
Я чувствовал жар, исходящий от ее миниатюрного тела. Слышал ее дыхание. Я хотел ее так сильно, что у меня темнело в глазах. Хотел во всех смыслах — физически, морально, тотально. Хотел вскрыть ее грудную клетку и забраться внутрь. Заснуть рядом с ней было пыткой. Невзять ее — подвигом, который едва не стоил мне рассудка. Меня заводит просто то, что она дышит одним воздухом со мной.
Я выбросил недокуренную сигарету на асфальт и с силой растер ее носком туфли.
Я должен услышать ее голос. Сейчас.
Рука сама потянулась за телефоном. Я открыл контакты. Ее номер появился у меня совсем недавно — я выудил его у отца, когда мотался в Портленд, пытаясь исправить то дерьмо, которое сам же и натворил в ее жизни.
Ее номер появился у меня совсем недавно — я взял его у отца, когда мотался в Портленд, пытаясь исправить то дерьмо, которое сам же и натворил в ее жизни.
И это обошлось мне дорого. Триста тысяч долларов, если быть предельно точным. Деньги, которые я без малейших колебаний выпотрошил из своего трастового фонда, чтобы конкурс, ради которого она выворачивала себя наизнанку, перенесли на несколько месяцев.
Триста штук. Штраф за срыв аренды главного выставочного холла, оплата сумасшедших неустоек за отмененные рейсы для судейского комитета, покрытие брони в люксовых номерах отеля для всех участников. Я просто залил проблему деньгами.
Когда отец узнал об этом, он пришел в абсолютное, первобытное бешенство. Но по-другому я поступить не мог. Я был обязан это сделать, потому что именно по моей вине Киана оказалась на обочине.
По вине моей слетевшей с катушек бывшей.
Ария.
Одно только ее имя стояло поперек горла, отдавая на языке кислой желчью. Перед тем, как рвануть в Портленд, я заехал к ней. Думал, мы сможем закрыть этот вопрос, как взрослые люди. Я смотрел прямо в ее кукольные, идеальные глаза и рубил правду-матку — между нами всё кончено. Давно и безвозвратно. Никаких надежд, никаких камбэков. Я хотел расставить все точки над «i», вбив их, как гвозди в крышку гроба наших так называемых отношений.
Ей это, мягко говоря, не понравилось. Мне стоило догадаться тогда, что она просто так не отстанет. Ария никогда не умела проигрывать.
Вместо того чтобы смириться, она разыграла карту жертвы — впала в «глубокую депрессию» из-за разбитого сердца. И, разумеется, крайним назначили меня. Мой отец и ее мать в один голос заявили, что я растоптал девочке душу.
Они ведь давно всё решили за нас. Наши семьи, наши капиталы — мы суждены друг другу. Слияние активов, мать вашу, а не любовь. Но они забыли спросить меня.
Я думал, она будет отсиживаться в своей шелковой спальне, упиваясь показательными страданиями, но сегодняшнее ее появление пробило дно даже по ее меркам.
Не было еще и восьми утра, когда я приехал в клинику к отцу. Выхожу из лифта — и вот она. Стоит посреди коридора. Зареванная, показательно покусывает нижнюю губу, заламывает руки с идеальным маникюром. Она бросилась ко мне, защебетала слова сочувствия, но я не идиот.
Я прекрасно видел фальшь за ее влажными ресницами. Ей было глубоко плевать на моего отца, на его инсульт, на всё это дерьмо. Для нее это был просто тактический ход, идеальный повод влезть в мое личное пространство, сыграть на моей уязвимости.
А потом она сделала свой коронный выпад — внезапно повисла на моей шее, прижимаясь всем телом в театральном порыве «прощания» и «поддержки».
И именно в эту гребаную секунду в коридоре появилась Киана.
Я увидел, как она замерла. Увидел, как заледенело ее лицо. И то, что мелькнуло в ее глазах — темное, колкое, неприкрытое чувство собственничества, — ударило меня током.
Ревность. Она ревновала.
Это было совершенно не к месту, коридор больницы — худшая локация для любовных драм, но, проклятье, я поймал от этого больное, извращенное удовольствие. Я хотел, чтобы она смотрела. Хотел, чтобы ее это задевало так же сильно, как меня задевает каждое ее дыхание.
И вот сейчас, стоя на улице, вдыхая остывающий вечерний воздух, я смотрел на погасший экран телефона. Гудки, перешедшие в мертвую тишину после того, как она сбросила вызов, резали по натянутым нервам. Внутри скручивалась стальная пружина.
Я хотел услышать ее голос. Но еще больше — до зубовного скрежета — я хотел ее увидеть.
И я не собирался торчать здесь, гадая, что там происходит.
Тишина в особняке Ковингтонов всегда стоила дорого. Но сегодня, когда я переступил порог, она была другой. Мертвой. Звенящей, как вакуум за секунду до того, как ударная волна разнесет все в щепки. Я взлетел на второй этаж, перешагивая через две ступеньки, и без стука распахнул дверь в спальню Кианы.
Пустота ударила под дых. Воздух еще хранил едва уловимый аромат ее парфюма, но самой Кианы здесь не было.
Мой взгляд лихорадочно метнулся по комнате. Массивные дверцы шкафа распахнуты настежь. На безупречно заправленной кровати в хаотичном беспорядке валялись пустые деревянные вешалки, похожие на переломанные кости.
Она бежала. Собиралась в дикой панике, сдергивая вещи впопыхах, лишь бы быстрее убраться отсюда. Челюсти сжались до противного скрипа эмали.
Я развернулся и направился вниз.
Линду я нашел на кухне. Она сидела за кухонным островом из белого мрамора, почти сливаясь с густой тенью неосвещенной комнаты. Горел только один точечный светильник над вытяжкой. В его тусклом свете поблескивала недопитая бутылка красного вина и бокал, в который Линда вцепилась обеими руками.
Она выглядела абсолютно опустошенной. Лицо — серая маска, потухший взгляд устремлен куда-то сквозь столешницу.
— Где она? — мой голос разрезал полумрак, как лезвие. Никаких прелюдий.
Линда не вздрогнула. Она даже не повернула головы. Только медленно, словно под водой, поднесла бокал к губам и сделала глоток.
— Уехала, — ее голос прозвучал надтреснуто и глухо.
Я в два шага пересек кухню, нависая над ней и с силой опершись кулаками о холодный мрамор. Внутри меня всё вибрировало, нервы натянулись до предела, как гитарная струна перед разрывом.
— Что ты ей наговорила, Линда?
Она наконец перевела на меня свои пустые, стеклянные глаза. В них плескалась густая, ядовитая горечь, приправленная черным сарказмом.
— То, что требовалось, — бросила она равнодушно.
Я нахмурился, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками бьет в висках.
— И что это должно значить?
Линда усмехнулась — криво, одними уголками губ.
— Спроси у своего отца.
— При чем здесь мой отец⁈
Но она словно не слышала моего вопроса. Ее губы презрительно искривились, а в голосе прорезалась старая, въевшаяся желчь.
— Вам не суждено быть вместе, Тэтчер. Ты просто тянешь мою дочь на дно. Тебе вообще не следовало…
— Это не твое дело, Линда, — оборвал я ее ледяным тоном, от которого воздух на кухне словно опустился на десять градусов.
— Не моё⁇ Я ее мать! — вдруг крикнула она.
— Мне плевать, — выплюнул я, глядя на нее с неприкрытым презрением. — Если ты своими руками сделала ей больно, твой статус матери не имеет для меня ровно никакого значения. Так что оставь свои жалкие нравоучения при себе и не смей меня учить. Я задал тебе вопрос, при чем здесь мой отец?

----------

Глава 5 Табу

Глава 5 Табу
Киана
Третий день я существовала в режиме призрака.
Воздух в маленькой квартире Рут пах корицей, старым паркетом и почему-то жженым сахаром. Это было тесно, хаотично, абсолютно безопасно. Полная противоположность особняку Ковингтонов с его ледяными мраморными полами, звенящей пустотой и ядовитыми тайнами, от которых хотелось содрать с себя кожу.
Я сидела на продавленном велюровом диване, подтянув колени к подбородку, и тупо смотрела на полку напротив. Там, между потрепанными томами по социологии, стоял тяжелый книжный держатель — уродливое, анатомически точное человеческое сердце из гипса, выкрашенное в кислотно-розовый цвет.
Со всеми аортами, желудочками и клапанами. Рут купила его на какой-то барахолке. Меня от него почему-то мутило, но я не могла отвести взгляд. Это гипсовое уродство казалось живее, чем то, что сейчас билось в моей собственной грудной клетке.
Освобождение от занятий еще действовало, но даже без него я бы не смогла выйти за дверь. Меня парализовало. Стоило закрыть глаза, и я снова слышала голос матери. Слова, которые она вогнала мне между ребер в тот вечер. Грязные. Тошнотворные. Невозможные.
Брат. Он твой…
Я судорожно выдохнула, обхватив горячую кружку с чаем обеими руками. Фарфор обжигал ладони, но внутри меня бил крупный, непрекращающийся озноб.
Рут мерила шагами тесную гостиную. На ней были растянутые треники, и огромная футболка с логотипом какой-то метал-группы. Она резко остановилась у окна, зацепила пальцем край плотного льняного тюля и отодвинула его на пару сантиметров.
Яркий, кроваво-оранжевый свет закатного солнца полоснул по пыльному ковру.
— Он снова здесь, — ровно произнесла Рут, отпуская ткань.
Мои пальцы дрогнули. Кружка звякнула о блюдце на журнальном столике, когда я поспешно поставила ее, чтобы не расплескать кипяток.
Тэтчер.
Он каким-то дьявольским образом вычислил, где я прячусь. Вычислил, на какую сторону выходят окна гостиной. Каждый день, ровно на закате, его матовое ауди парковалось на противоположной стороне улицы. Он не ломился в дверь, не устраивал сцен в подъезде. Он просто сидел там, в салоне, и давил своей чертовой аурой так, что я чувствовала этот гнет даже через кирпичные стены на четвертом этаже.
В ту же секунду мобильный, лежавший рядом со мной на подлокотнике, взорвался вибрацией. Дерево угрожающе зажужжало. На экране вспыхнуло его имя.
Третий звонок за сегодня.
Я смотрела на светящийся экран, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Трусиха. Господи, какая же я трусиха. Я просто сбежала, поджав хвост, заблокировала реальность и забилась в угол. Но мне нужна была эта передышка. Мне нужен был воздух, чтобы не задохнуться от той грязи, в которой меня вываляла собственная мать.
Вибрация сверлила мозг. Я протянула ледяную руку и смахнула красную кнопку. Экран погас. Тишина.
— Долго ты собираешься играть с ним в прятки? — голос Рут разрезал эту тишину, как скальпель. Она подошла к креслу напротив и тяжело плюхнулась в него, скрестив руки на груди.
— Я не играю, Рут, — мой голос прозвучал так сипло, словно я не разговаривала месяц. — Я просто… не могу.
— Киана, я люблю тебя. И ты можешь жить в этой квартире хоть до пенсии, клянусь, — Рут подалась вперед, ее зеленые глаза сузились, сканируя мое лицо без капли жалости. Только голая, жесткая забота. — Я слышала то дерьмо, которое ты мне рассказала в первую ночь. И я до сих пор считаю, что твоя мать либо тронулась умом, либо ей кто-то щедро заплатил за этот спектакль с инцестом. Но ты не можешь просто сидеть здесь и пялиться на гипсовое сердце, пока этот парень внизу пускает корни в асфальт.
— Ты не понимаешь, — я покачала головой, до боли впиваясь ногтями в собственные запястья. — Что мне ему сказать? «Привет, Тэтчер, моя мама утверждает, что у нас один отец, и каждый раз, когда ты меня касался, мы совершали преступление против природы»? Так, по-твоему?
Рут долго молчала. В тишине квартиры было слышно лишь глухое гудение холодильника на кухне. Она встала, подошла ко мне и жестко, но бережно накрыла мои дрожащие руки своими — теплыми и уверенными.
— Если ты не выйдешь к нему, Киана, он рано или поздно разнесет эту дверь с петель. Ты знаешь это не хуже меня. Он сидит там, потому что дает тебе время. Но его терпение наверняка, не бесконечно.
Она отпустила мои руки и снова посмотрела на погасший телефон.
— Ты сломана, я вижу. Но сидеть в этой банке и гнить изнутри — не выход. Выйди к нему. Руби. Иначе эта неизвестность сожрет вас обоих.
Телефон на подлокотнике завибрировал снова. Экран вспыхнул. Имя Тэтчера резануло по глазам, пульсируя в ритме моего собственного, сошедшего с ума сердца.
Металлическая дверь подъезда лязгнула за моей спиной, отсекая путь к отступлению. Я стояла на крыльце, вцепившись побелевшими пальцами в края кардигана, словно это была броня.
Солнце почти скрылось за плотной линией домов, заливая улицу густыми сизыми сумерками и окрашивая низкие облака в грязно-фиолетовый цвет. Воздух пах остывающим асфальтом, выхлопными газами и надвигающимся дождем. Меня знобило. Колени предательски дрожали, а сердце билось так гулко, что отдавалось в висках пульсирующей болью.
Его машина стояла на противоположной стороне, сливаясь с наступающей темнотой. Хищный, припавший к земле зверь.
Стекло водительской двери поползло вниз еще до того, как я сделала первый шаг с крыльца. Я не видела его лица в полумраке салона, но чувствовала его взгляд. Тяжелый. Жгучий. Осязаемый, как физическое прикосновение.
Я заставила себя спуститься по ступенькам. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по дну океана. Я остановилась в двух метрах от машины. Не ближе. Моя личная зона безопасности, которую он тут же нарушил.
Дверь распахнулась. Тэтчер выбрался из салона. На нем была темная водолазка, облегающая широкие плечи, и черные джинсы. Он казался еще крупнее, еще опаснее в сгущающихся сумерках. Лицо — как высеченное из камня, ни единого проблеска эмоций, кроме глаз. Глаза горели холодным, сдерживаемым бешенством.
Он обошел капот и остановился. Дистанция сократилась до метра.
— Решила прервать карантин? — его голос прозвучал ровно, с той фирменной, бархатной надменностью, от которой у меня обычно мурашки бежали по спине.
Сейчас же она только подлила масла в огонь моего нервного напряжения. Я вздернула подбородок, глядя прямо в его светлые, непроницаемые глаза.
— Просто вышла проветриться. Твоя машина портит местный пейзаж.
Тэтчер усмехнулся одними уголками губ. Это была холодная, колючая улыбка. Он остановился в шаге от меня. Слишком близко для обычного разговора, слишком близко для того, чтобы я могла нормально соображать.
— А твое исчезновение портит мои планы, Киана, — он склонил голову набок, его взгляд стал острее, препарируя мое лицо.
Он непроизвольно сделал еще полшага вперед. Дистанция стерлась почти до нуля. Я почувствовала тепло, исходящее от его тела. Его взгляд потемнел, скользнув от моих глаз ниже. Задержался на пульсирующей жилке на моей шее, затем медленно, почти осязаемо, прошелся по моим губам.
— Что она тебе сказала? — жестко спросил он, глядя мне прямо в глаза.
Я судорожно сглотнула, отводя взгляд. Слова матери снова ядовитой змеей свернулись в животе.Брат. Он твой брат.
— Это неважно, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Это… просто женские разборки.
Я судорожно сглотнула, отводя взгляд. Слова матери снова ядовитой змеей свернулись в животе. Я не могла вывалить это на него сейчас. Не могла сказать про его отца и про то, кем мы, возможно, друг другу приходимся. Сначала мне нужно поговорить с Норвудом. Заглянуть ему в глаза и понять, в курсе ли он вообще того бреда, что сказала моя мать, и есть ли в этом хоть слово правды. Пока я не буду уверена, впутывать в это Тэтчера — безумие.
— Мы просто поругались, — я заставила себя посмотреть на него, стараясь звучать убедительно. — У нас такое, бывает.
Тэтчер издал короткий, глухой смешок, в котором не было ни капли веселья.
— Поругались значит, — Тэтчер сделал неуловимое движение вперед, сокращая дистанцию почти до нуля. — Киана, только не делай из меня идиота.
— Я никого из тебя не делаю Тэтчер! — выкрикнула я, чувствуя, как паника сдавливает горло. — И я не хочу больше это обсуждать. Это дела моей семьи, не твои! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое на пару дней?
Тэтчер тяжело, с каким-то обреченным раздражением выдохнул. Вся его холодная надменность на секунду спала, обнажив банальную человеческую усталость. Он провел рукой по волосам, смахивая капли дождя.
— Поднимайся наверх. Бери куртку, телефон или что ты там успела с собой прихватить. Мы едем домой, — его тон стал ровным, непререкаемым. Тон человека, который привык, что мир прогибается под его решения.
— Я никуда с тобой не поеду.
Его челюсти сжались.
— Киана. Не выводи меня. Ты возвращаешься обратно.
— Нет, Тэтчер! — я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он даже не сдвинулся с места.
Под моими пальцами сквозь влажный хлопок ощущалось тепло его тела. Его сердце билось ровно и мощно. И в эту секунду, стоя так близко к нему, я вдруг с ужасающей ясностью поняла, как сильно, до физической ломки, по нему скучала.
Мне хотелось вцепиться в его водолазку. Хотелось уткнуться носом в его шею, вдохнуть запах кедра, прижаться к его губам и забыть обо всем этом кошмаре. Боже, как тяжело было стоять здесь и строить из себя неприступную стену, когда всё внутри выло от желания просто быть с ним.
Но слово«брат» вспыхивало в сознании неоновой вывеской, парализуя волю. Я не могла. Даже если это ложь — я не имела права его целовать, пока не узнаю правду.
Мои пальцы на его груди нервно дрогнули, и он это почувствовал.
— Чего ты добиваешься? — прорычал он, делая последний шаг и впечатывая меня спиной в холодный металл чужой машины. — Отталкиваешь меня, когда сама дрожишь?
— Пусти меня, — мой голос сорвался на жалкий шепот. Я попыталась вывернуться, но Тэтчер уже потерял контроль.
— Хватит, — глухо бросил он.
Его руки властно легли на мою талию, притягивая вплотную к себе, а затем одна ладонь скользнула на затылок, зарываясь в волосы. Я не успела даже вдохнуть, как он наклонился и накрыл мои губы своими.
Это было похоже на столкновение на полной скорости. Поцелуй был отчаянным, жадным, полным накопившегося раздражения и голода. Он целовал меня так, словно хотел выжечь все мои секреты, доказывая, что я по-прежнему принадлежу ему. Его губы сминали мои, властно заставляя приоткрыть рот. Вкус дождя смешался со вкусом его дыхания.
Мое тело предательски подалось к нему, отвечая на поцелуй еще до того, как разум успел включить тормоза. Но в следующую секунду осознание того, кем он может мне приходиться, ударило под дых.
Я целую брата.
— М-м-м! — я замычала, изо всех сил упираясь кулаками в его плечи. Я вырывалась, мотая головой, но он держал крепко, словно боялся, что я снова испарюсь.
Меня накрыло таким удушливым отчаянием, что грудную клетку сдавило спазмом. Горячая, тяжелая слеза вырвалась из-под зажмуренных век, скользнула по холодной щеке и попала прямо на наши сцепившиеся губы.
Тэтчер замер.
Он резко отстранился, его дыхание сбилось. Тусклый свет фонаря осветил его лицо — растерянное, почти шокированное. Он посмотрел на влажную дорожку на моей щеке, затем в мои глаза.
Гениальный, непробиваемый Тэтчер Ковингтон сейчас выглядел так, словно я ударила его ножом. В его темном взгляде промелькнуло непонимание, которое быстро сменилось болью.
Его пальцы на моем затылке медленно разжались, но он не отступил. Челюсти снова напряглись, а в глазах боль уступила место холодному, упрямому отрицанию. Он не собирался это принимать.
— Я не знаю, что за яд Линда влила тебе в уши, — его голос звучал хрипло, но в нем звенела абсолютная, пугающая уверенность. Большой палец жестко, но бережно стер слезу с моей скулы. — Но, если ты думаешь, что я позволю тебе вот так просто всё перечеркнуть… То добро пожаловать в реальность, Киана.
Он шагнул назад, открывая мне вид на распахнутую пассажирскую дверь своей машины.
— Лимит на самодеятельность исчерпан. Садись в машину.

----------

Глава 6 Голод

Глава 6 Голод
Зейн
Глухой, монотонный бас клубной музыки вибрировал где-то в грудине, отдаваясь тупой болью в висках. В VIP-зоне элитного лаунж-бара в центре Сиэтла было темно, дорого и удушливо. Зейн откинулся на спинку кожаного дивана, медленно выдыхая густой дым кальяна. Сладкий, приторный вкус вишни с ледяной мятой осел на языке, но даже он не мог перебить горечь элитного бурбона, который Зейн хлестал уже второй час подряд.
Он был один. К его столику никто не подходил — то ли отпугивал ценник в этой зоне, то ли тяжелый, почти физически ощутимый мрак, исходивший от него самого.
— Какого хрена… — беззвучно выругался он, глядя, как тает идеальный куб льда на дне стакана.
Зейн нервничал. Точнее, он был на грани того, чтобы разнести этот вылизанный бар в щепки. Последние несколько месяцев превратились в один сплошной, гребаный параноидальный трип. И у этого трипа было имя.
Киана.
Она засела в его голове как осколок под кожей. Двигаешься — режет, пытаешься достать — становится только хуже. Зейн понятия не имел, в какой момент все пошло по наклонной. В старших классах она была для него пустым местом — обычная девчонка, сливающаяся с толпой в школьных коридорах. Когда он уже выпустился, они как-то пересеклись на дурацкой студенческой вечеринке. Поболтали ни о чем, он скользнул по ней оценивающим взглядом и благополучно забыл на пару месяцев.
А потом случилось прошлое лето.
Сиэтл накрыло внезапным ливнем, Зейн заскочил в первую попавшуюся кофейню, и она влетела следом. Промокшая до нитки, злая, стряхивающая воду с волос, с размазанной тушью под глазами. И его перемкнуло. В тот день он смотрел, как она раздраженно заказывает свой кофе, и внутри щелкнул невидимый тумблер.
Сентябрь начался с охоты. Цветы, подарки, идеальные свидания, на которых он играл роль «того самого» парня. Зейн собирался просто развлечься. Очередной трофей. Переспать, поставить галочку и забыть. Но когда это наконец случилось, когда он забрал то, что до него не принадлежало никому, план с треском провалился. Вместо насыщения пришел голод. Адреналиновый, больной голод. Она стала его наваждением.
Проблема заключалась в том, что Киана оказалась с зубами. Строптивая, непредсказуемая, она вечно выводила его на эмоции, заставляла ревновать, огрызалась.
Зейн сам не заметил, как его жажда обладания мутировала в маниакальную потребность контролировать каждый ее вдох. С кем она говорит? Куда смотрит? Почему не отвечает на сообщение уже пять минут?
Ему было плевать на то, каким психом он выглядит со стороны. Единственное, что имело значение — она должна была смотреть только на него. Принадлежатьтолько ему.
Но она вырвалась.
Зейн сжал челюсти так крепко, что они хрустнули. Он сделал большой глоток обжигающего бурбона. Тот эмоциональный срыв, когда он сам швырнул ей слова о расставании, был самой тупой ошибкой в его жизни. И он расплачивался за нее каждый гребаный день уже второй месяц.
А теперь… теперь она с Тэтчером Ковингтоном.
Вылизанный сынок одного из лучших адвокатов города. Зейн знал эту семейку. Он пару раз пересекался с Норвудом Ковингтоном, а с самим Тэтчером тусовался в одних компаниях — этот заносчивый ублюдок был приятелем его старшего брата, Коула.
Тэтчер всегда бесил Зейна своей тошнотворной идеальностью. Правильный мальчик, с правильными манерами, в правильных костюмах. Зейн ненавидел таких, как он, потому что нутром чуял — за этим фасадом благочестия скрывается такая же гниль, просто упакованная в дорогую обертку.
В памяти вспыхнул их недавний разговор. Лицо Тэтчера, его ледяной тон:«Держись от нее подальше» .
Зейн криво, зло усмехнулся в полумраке, крутя в пальцах тяжелый стакан. Черта с два. Он не собирался подчиняться какому-то Ковингтону.
Киана — его территория.
Зейн потянулся за зажигалкой, когда тяжелая бархатная штора, отделяющая VIP-зону от беснующейся толпы, резко дернулась.
Вместе со вспышкой неонового света в нишу шагнула Ария.
Ледяная королева в идеальном шелковом костюме цвета грозового неба. От нее пахло дорогим парфюмом — холодный жасмин и что-то металлическое, словно лезвие бритвы, идеально разрезавшее густой, сладкий дым его кальяна.
Она остановилась у края столика, даже не думая садиться. Взгляд — смесь высокомерия и брезгливости. Зейн знал, что она его терпеть не может. Это чувство было абсолютно взаимным.
— Ты опоздала на двадцать минут, — лениво протянул Зейн, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. — Я уже начал думать, что твоя гордость тяжелее твоего любопытства.
— А я начала думать, что ты ошибся номером, когда прислал сообщение, — парировала Ария, скрестив руки на груди. — И так, что тебе нужно, Зейн? Только не говори, что решил пригласить меня на свидание, а то меня стошнит прямо сейчас.
Зейн тихо, хрипло рассмеялся. Звук утонул в грохоте клубного ремикса. Он наклонился вперед, взял чистый стакан, бросил в него кубик льда —дзинь — и плеснул на два пальца золотистой жидкости.
— Сядь, Ария. Ты привлекаешь внимание, а мы здесь не для того, чтобы светиться в чужих сторис.
Она сжала челюсти, но все же грациозно опустилась на противоположный край дивана, отодвинув стакан, который он подвинул к ней.
— Я не пью с теми, кому не доверяю. Ближе к делу. У меня нет на тебя времени.
— О, время у тебя есть, — Зейн сделал глоток, не сводя с нее темного, насмешливого взгляда. — Особенно теперь, когда твой драгоценный Тэтчер перестал забивать твое расписание собой.
Удар попал в цель. Лицо Арии на секунду заледенело, но она быстро взяла себя в руки, вздернув идеальный подбородок.
— Ты позвал меня, чтобы обсудить мою личную жизнь? Решил переквалифицироваться в психоаналитика?
— Плевать я хотел на твою личную жизнь, — Зейн усмехнулся, крутя стакан. — Меня забавляет другое. Знаешь, что меня всегда вымораживало в твоём бывшем? Его чертов комплекс спасателя. Весь из себя такой правильный, благородный. Только вот сейчас этот святоша таскается с девчонкой, которая… скажем так, совсем не из вашего элитного клуба.
Ария подалась вперед, ее глаза сузились. В полумраке она походила на рассерженную сиамскую кошку.
— Если ты вызвал меня сюда, чтобы рассказать о Киане, то ты опоздал. Я в курсе, что эта оборванка крутится вокруг него. Это временный сбой, не более.
Зейн искренне рассмеялся, обнажив зубы и неторопливо достал из кармана телефон. Разблокировал экран. Яркий свет смартфона резким квадратом выхватил из мрака лицо Арии. Зейн в пару касаний открыл галерею и бросил телефон на полированный стол прямо перед ней.
— Полюбуйся.
Ария скосила глаза на экран, не желая прикасаться к чужой вещи. Но как только изображение сфокусировалось, ее зрачки расширились. На фото был Зейн. Расслабленный, с самодовольной ухмылкой, сидящий за рулем своего авто. А рядом — Киана. Ее руки обвивали его шею, губы прижимались к его щеке в собственническом, интимном жесте.
Тишина за их столиком стала плотной, как резина.
— Какого… — Ария осеклась, ее голос потерял идеальную модулированность. Она подняла на него взгляд. — Вы были вместе?
— Бинго, — Зейн щелкнул пальцами. Он подался вперед, опираясь локтями о колени, и его снисходительная маска дала трещину, обнажив хищника. — Мы не афишировали. Не твое дело, почему. Но суть в том, принцесса, что твой золотой мальчик доедает то, что осталось после меня.
Ария побледнела, но тут же ядовито усмехнулась.
— И поэтому ты здесь? Плачешься мне в жилетку, потому что твоя девчонка, нашла кошелёк побогаче?
— Я здесь, потому что мы с тобой — клуб анонимных потерпевших, — Зейн перебил ее, его голос стал низким, рокочущим. — Я ненавижу Тэтчера. Ты ненавидишь Киану. Мы оба понимаем, что они — ошибка природы, которую нужно исправить.
— И что ты предлагаешь? — Ария все-таки взяла стакан с бурбоном, который отвергла минуту назад. Лед внутри тихо звякнул. — Держаться за ручки и петь грустные песни?
— Я предлагаю сделку, — Зейн впился взглядом в ее лицо, считывая каждое микровыражение. — Ты хочешь вернуть свой статус-кво и своего идеального мальчика. Я хочу вернуть свою… собственность.
Ария долго смотрела на светящийся экран телефона, где Киана целовала Зейна. Затем она медленно подняла глаза.
— Я слушаю твои идеи, Зейн, — ровным тоном произнесла она, ставя стакан на стол. — Но, если ты попытаешься использовать меня и облажаешься… я закопаю вас обоих.
Зейн широко, пугающе улыбнулся в полумраке.
— Договорились.

----------

Глава 7 Кислота

Глава 7 Кислота
Киана
Пластик дверной ручки обжигал холодом, словно я держалась за лезвие.
Палата 402. За этой дверью скрывался ответ, который либо вернет мне способность дышать, либо окончательно заколотит крышку моего гроба.
Запах клиники — едкая, стерильная смесь спирта, кварца и чужой боли — въедался в легкие, оседая на корне языка тошнотворной горечью. Я стояла в коридоре, прижавшись затылком к стене, и не могла заставить себя сделать последний шаг.
Прошли всего сутки. Вчерашний ледяной ливень все еще стучал в моих висках, а на губах, казалось, до сих пор остался вкус дождевой воды и отчаянного поцелуя Тэтчера.
Стена дождя. Шум воды, разбивающейся об асфальт, и Тэтчер, возвышающийся надо мной, как темный монолит.
— Лимит на самодеятельность исчерпан. Садись в машину.
Он ждал, что я подчинюсь. Или что начну кричать, бить его в грудь, доказывая свою независимость — то, что я делала всегда. Но я сделала то, чего он не ожидал. Я ударила в самое уязвимое место.
— Мне нужно время, Тэтчер, — я обхватила себя руками, словно пытаясь защититься не от дождя, а от его ауры.
Он замер. Рука, указывающая на открытую дверь машины, медленно опустилась.
— Время? Для чего тебе время?
— Я сомневаюсь, — я заставила себя поднять глаза и посмотреть прямо в его штормовые, потемневшие от боли зрачки. Каждое слово царапало горло изнутри. — Я сомневаюсь, что всё это… правильно. Что мы с тобой — это то, что мне вообще нужно.
Это был удар под дых. Я видела, как дрогнул его кадык.
— Пожалуйста. Просто… оставь меня в покое, — прошептала я, делая шаг назад, увеличивая расстояние, между нами, которое ощущалось как пропасть.
Не дав ему шанса ответить, не дав ему снова использовать свой контроль, я развернулась. Кроссовки скользили по мокрому асфальту, когда я бросилась бежать к спасительному козырьку подъезда. Я чувствовала его тяжелый взгляд спиной, до самой секунды, пока тяжелая металлическая дверь не захлопнулась за мной, отсекая меня от него.
Мимо с грохотом провезли металлическую тележку с медикаментами. Я вздрогнула, выныривая из воспоминаний.
Хватит.
Неведение выжигает меня изнутри хуже кислоты. Я до боли прикусила губу, прогоняя фантомный вкус дождевой воды и слез, и с силой толкнула дверь.
Тишина палаты обрушилась на меня писком кардиомонитора. Тусклый свет выхватил из полумрака высокую койку.
Норвуд полулежал на подушках. Он выглядел бледным, заострившимся, левая половина его лица казалась неестественно гладкой, словно парализованной, а рука безжизненно лежала поверх идеального белого одеяла. Мы были едва знакомы. Пару недель натянутых улыбок за ужином. А теперь мы здесь.
Услышав шаги, он повернул голову. В его выцветших глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление, которое тут же сменилось тяжелым, почти болезненным узнаванием.
— Киана, — его голос был тише обычного. Немного надтреснутый, словно пересохший пергамент.
Я остановилась у изножья кровати. Пальцы до побеления впились в пластиковую спинку. Дышать было больно. Я смотрела на него и отчаянно пыталась не искать сходства.
— Здравствуйте, — тихо сказала я. — Как вы?
— Уже лучше, Киана. Спасибо, — ответил он. Его голос звучал глуше обычного, слова давались с легкой заминкой, но он старался держать марку.
Я кивнула, не зная, куда деть глаза. Взгляд упал на металлический стул в углу. Я пододвинула его ближе к койке — ножки с мерзким скрипом проехались по линолеуму — и неловко села на самый краешек. Мы были чужими людьми, которых заперли в одной комнате после катастрофы.
— Вы знаете… — я начала и тут же осеклась. Горло перехватило. Я вцепилась побелевшими пальцами в колени. — Вы знаете, зачем я пришла.
Норвуд не отвел взгляд. Его грудная клетка тяжело поднялась. Он всё понял.
— Это… это правда? — мой голос сорвался в жалкий шепот. Я смотрела на него с отчаянной, детской надеждой, умоляя, чтобы он рассмеялся и назвал это бредом.
Но он не рассмеялся. Он посмотрел на меня с бесконечной, раздавливающей жалостью и тихо произнес
— Мне жаль, Киана. Но да.
Эти несколько слов не просто упали, между нами. Они взорвались у меня внутри.
Словно мне прямо в грудь, в упор, разрядили дробовик. Удар был такой силы, что из легких выбило весь кислород. Я физически почувствовала, как трещат и осыпаются в труху кости, как разрываются внутренности. Жуткая, невыносимая агония затопила каждую клетку моего тела.
— Как? — выдавила я, глядя в пол. — Мы ведь… мама только вышла за вас. Вы были просто… просто Норвудом.
— Я клянусь тебе, Киана, я ничего не знал, — его голос прозвучал слабо, надтреснуто. — Твоя мать… это была случайность. Абсолютная, глупая случайность, которую мы оба договорились забыть. Я был женат. И эта связь с Линдой, была просто ошибкой. Я ничего не знал. Я жил свою жизнь, хоронил жену, воспитывал сыны, даже не подозревая, что у меня… Есть взрослая дочь.
Это слово —дочь — прозвучало в гулкой, стерильной тишине палаты так, словно мне в лицо плеснули кислотой.
Норвуд тяжело сглотнул. Кардиомонитор у его кровати запищал чуть быстрее, выдавая его волнение.
— Твоя мать просто пришла и сказала мне это. Без предупреждения. Спустя восемнадцать лет, — его голос дрогнул, пальцы здоровой руки нервно скомкали край белоснежной простыни. — Я сидел в кабинете, смотрел на нее, слушал слова, которые она произносит… и мой мозг просто отказался это обрабатывать. Давление скакнуло так, что лопнул сосуд…
Он говорил о своем инсульте. О том, как рухнул его привычный мир.
А я сидела посреди палаты, вдыхая запах йода и чужого угасания, и чувствовала, как внутри меня разверзается черная, зловонная бездна.
Желудок скрутило безжалостным, первобытным спазмом. Я вцепилась онемевшими пальцами в пластиковую спинку койки, чтобы не рухнуть на пол.
— Нам предстоит тяжелый период, Киана, — голос Норвуда доносился до меня как сквозь толщу воды. — Я не знаю, как сказать Тэтчеру…
При звуке этого имени мои легкие сжались. Я подняла на Норвуда безумный, загнанный взгляд.
— Он всегда был единственным ребенком, — Норвуд устало прикрыл глаза, морщины на его лбу стали глубже. — Для него это будет ударом. Узнать, что его идеальный отец оказался… таким. Я еще ничего ему не говорил. Но я соберусь с силами. Скоро. Он имеет право знать, что девчонка, которая живет с нами… что ты — его сестра.
Сестра.
Перед глазами всё поплыло, смазываясь в серое пятно. Комната резко накренилась.
— Киана? — тревожно позвал Норвуд. — Тебе плохо?
Но я уже не могла отвечать. Спазм в животе стал невыносимым, желчь обожгла гортань. Паника накрыла меня с головой, выбивая последние остатки рассудка.
Я отшатнулась от кровати, едва не сбив металлический стул. Не сказав ни слова, не бросив на него даже прощального взгляда, я развернулась и вылетела из палаты как ошпаренная.
Дверь хлопнула за моей спиной. Флуоресцентный свет больничного коридора резанул по глазам. Я неслась по глянцевому линолеуму, спотыкаясь о собственные ноги, задыхаясь от слез и накатывающей дурноты. Мимо плыли белые халаты, чьи-то удивленные лица, гудение ламп, но я видела только указатель с силуэтом в конце коридора.
Я влетела в туалет, с грохотом распахнув дверь, и едва успела запереть задвижку.
Упала на колени прямо на ледяной, грязный кафель перед унитазом. Меня вывернуло наизнанку.
Тело содрогалось в жестоких спазмах. Я кашляла, задыхалась, цепляясь дрожащими пальцами за фаянсовый ободок, и меня рвало желчью, слезами и собственным разбитым сердцем. Запах дешевого лимонного освежителя смешался с кислой вонью рвоты.
Я сидела на полу больничного туалета, прижимаясь горячим лбом к холодной плитке стены, и тихо, по-звериному выла. Я плакала не о том, что обрела отца. Я оплакивала то, что навсегда потеряла Тэтчера.
Ледяная вода резала кожу, но я не могла остановиться. Я плескала её в лицо снова и снова, пытаясь смыть липкий пот, едкий привкус желчи и ту невидимую, омерзительную грязь, которой теперь была покрыта каждая клетка моего тела.
Я подняла голову. С зеркала над раковиной на меня смотрела незнакомка. Мокрые пряди прилипли к бледным щекам, под воспаленными, налитыми кровью глазами залегли фиолетовые тени. Губы были искусаны в кровь. Я выглядела как жертва автокатастрофы, которая чудом выбралась из покореженного металла, но еще не поняла, что у нее перебит позвоночник.
На краю влажной керамики коротко и требовательно завибрировал телефон.
Я скосила глаза.Зейн.
Светящийся экран казался порталом в какую-то параллельную, нелепую вселенную. Вселенную, где люди ссорятся из-за непрочитанных сообщений и лайков, а не блюют в больничных туалетах, узнав, что парень, от которого они сходят с ума — их кровный брат.
«Не сейчас, Зейн», — подумала я с глухим, тупым раздражением. У меня не было ресурса даже на то, чтобы сделать нормальный вдох, не говоря уже о пустых разговорах. Я ткнула покрасневшим пальцем в кнопку сброса и сунула телефон в карман джинсов.
Выдернув бумажное полотенце, я насухо промокнула лицо. Нужно было уходить. Срочно. Выбраться из этого провонявшего хлоркой и чужими трагедиями здания на воздух.
Я с силой толкнула дверь уборной, шагнула в коридор — и едва не сбила человека.
— Ох, простите… — пробормотала я, отступая на шаг.
В нос ударил до боли знакомый запах. Запах безопасности. Запах моего дома. Запах женщины, которая всегда была на моей стороне.
Я подняла глаза.
Передо мной стояла моя мама.
Она не выглядела раздавленной, как можно было бы ожидать, но я слишком хорошо знала свою мать, чтобы не заметить деталей. Под ее глазами залегли темные, тяжелые тени от бессонницы. Привычно идеальная укладка слегка растрепалась, а пальцы, сжимающие ремешок сумки, побелели от напряжения. Она нервничала. Сильно.
— Киана… — она выдохнула мое имя так, будто оно обожгло ей язык, и сделала дерганый шаг ко мне. — Ты здесь. Ты что… ты была у него?
Она сделала шаг ко мне и инстинктивно протянула руку, чтобы коснуться моего плеча. Жест, который всю мою жизнь означал утешение. Жест, который всегда спасал.
Но сейчас меня передернуло.
— Не трогай меня, — выплюнула я. Голос был тихим, но от его тона мать вздрогнула, будто я ударила ее наотмашь.
Я смотрела на женщину, которую любила больше жизни. На женщину, ради которой я была готова перегрызть глотку любому. И я не чувствовала ничего, кроме абсолютного, парализующего отвращения.
— Прекрати, — строго сказала она, делая шаг навстречу. — Пожалуйста, Киана. Просто скажи, где ты ночуешь? Ты у Рут?
— Какая разница где? — мой голос прозвучал глухо, почти равнодушно. Я не хотела кричать. Внутри всё просто выгорело. — Главное, что не утебя дома.
Мама поджала губы, в глазах мелькнула боль, тут же сменившаяся жесткостью. Она никогда не умела сдаваться.
— Прекрати этот тон, Киана. Я твоя мать, и я имею право знать, где ты находишься и в каком ты состоянии.
— Мое состояние? — я изогнула бровь, глядя на нее в упор. — Я только что вышла из палаты человека, который заработал инсульт, узнав о моем существовании. Как думаешь, в каком я состоянии?
Повисла тишина. Тяжелая, удушливая.
Она приоткрыла рот, силясь что-то сказать, найти очередное выверенное оправдание, но из ее горла вырвался лишь судорожный вздох. Она выглядела жалкой в своей попытке замять то, что уже уничтожило мою жизнь.
— Миссис Ковингтон?
Сухой, поставленный баритон разрезал звенящее напряжение коридора. Мы обе вздрогнули.
Не далеко от нас, стоял лечащий врач Норвуда. В руках планшет, во взгляде — холодный медицинский профессионализм. Запах спирта и хлорки вдруг снова подкатил к моему горлу тошнотой.
Мама мгновенно подобралась. Рефлексы взяли верх. Она судорожно сглотнула, возвращая на лицо маску светской выдержки.
— Да, доктор Кросс?
— Вы не могли бы зайти ко мне в кабинет? — врач сделал приглашающий жест. — Нам нужно обсудить динамику показателей вашего мужа.
Мама бросила на меня отчаянный взгляд:«Никуда не уходи. Мы не договорили» . Но для меня всё было кончено.
Пока она делала первый, нерешительный шаг в сторону ординаторской, я развернулась на пятках и пошла прочь. Мой шаг ускорялся с каждой секундой. Я лавировала между каталками, глотая стерильный воздух, чувствуя, как белые стены сужаются, грозя раздавить меня насмерть.
Стеклянные двери разъехались с тихим шипением.
Улица ударила наотмашь. Визг тормозов, гудки машин, тяжелый, удушливый аромат цветущих лип, смешанный с запахом раскаленного асфальта. Я спустилась по бетонным ступеням клиники, жадно втягивая воздух, но кислород не поступал в легкие.
Внутри всё полыхало. Грудину распирало от такой адской, первобытной боли, что хотелось сорвать с себя одежду и кричать. Я зажмурилась, и слезы хлынули сплошным потоком — горькие, злые, оставляющие на коже соленые ожоги.
Всё происходящее казалось сюрреалистичным кошмаром. Галлюцинацией. Как моя жизнь дошла до этой точки? Почему именно я? Мимо шли люди, кто-то смеялся, кто-то пил кофе на ходу, а моя реальность только что вывернулась наизнанку, обнажив гниющую сердцевину. Я грубо, тыльной стороной ладони размазала влагу по лицу, стирая кожу до красноты. Нужно уходить. На остановку. Доехать до квартиры Рут. Запереться и исчезнуть.
Часы текли густой смолой. Я не знала, сколько просидела на полу в полутемной гостиной Рут, обхватив здоровой рукой колено. Воздух в квартире казался спертым, насквозь пропитанным приторной, искусственной сладостью лавандового диффузора. Город за окнами давно утонул в глухой, чернильной темноте.
Голова раскалывалась на части. На языке застыл солоноватый вкус железа от прокушенной губы. Я проклинала всё на свете. Эту жизнь. Эту больную, насквозь фальшивую реальность.
Мысли вспарывали сознание. У меня есть отец. Живой. Здоровый. И мне не было дела до того, что я наконец-то его обрела — мне было достаточно матери, которая, как оказалось, просто кормила меня сказками.
Но от мысли, которая шла следом, желудок снова скручивало мучительным спазмом. От нее перехватывало дыхание.
Тэтчер мне брат.
Я сдавленно заскулила, роняя голову на колени. Это было грязно. Это удушало. Как вырвать из себя то, что уже пустило корни в самом сердце? Как приказать телу не реагировать на того, кого по всем гребаным законам природы желать нельзя? Я ненавидела сейчас всех. И больше всего — саму себя за то, что даже сквозь эту тошноту я продолжала о нем думать.
Завтра. Завтра же я поеду в этот чертов особняк и заберу свои вещи. Бандаж снимут через две недели. Кость срастётся. Я снова смогу чувствовать прохладную, податливую глину пальцами, смогу творить, собирая себя по кускам. Мои стеки, инструменты, материалы — они остались там, в мастерской. У Рут нельзя оставаться вечно, вопрос с жильем стоял острее ножа — идти мне было абсолютно некуда. Но всё это будет завтра.
Резкий, дребезжащий звонок в дверь распорол тишину квартиры, как лезвие.
Я вздрогнула, выныривая из липкого оцепенения. Бросила мутный взгляд на настенные часы. Половина девятого. Родители Рут еще в командировке. Значит, это она сама. Скорее всего забыла ключи в другой сумочке, когда в спешке собиралась к Рокси.
Кряхтя от ноющей боли в ключице, я поднялась с пола. Ноги затекли и слушались плохо. Я поплелась по темному коридору босиком, на ходу вытирая опухшее, пятнистое лицо рукавом безразмерной толстовки.
Я даже не посмотрела в глазок. Просто щелкнула тугим замком и потянула ручку на себя.
И это стало моей фатальной ошибкой.

----------

Глава 8 Спасенные и уничтоженные

Глава 8 Спасенные и уничтоженные
Линда
Яркое весеннее солнце пробивалось сквозь жалюзи частной палаты, расчерчивая светлый линолеум желтыми полосами. Я стояла у окна, чувствуя, как нагрелась ткань моего платья, но внутри меня всё равно бил озноб. Перед глазами всё еще стояло лицо моей дочери.
Я перевела взгляд на тумбочку. Там стояла единственная корзина с цветами — строгая, массивная композиция из темно-бордовых гладиолусов.
«Скорейшего выздоровления, мистер Ковингтон. От совета директоров „Грейсон индастриз“»
Как владелица цветочного магазина, я знала язык растений. Гладиолусы означали силу и победу. Идеальный букет для мужчины, даже если он от клиентов. Но сейчас этот густой, чуть терпкий запах вызывал у меня лишь тошноту.
Я перевела взгляд на кровать. И даже здесь, среди казенных белых стен, порода и деньги Норвуда, кричали о себе. Никаких пугающих масок или предсмертной бледности. Только прозрачная трубка капельницы змеилась к идеальной вене на его предплечье.
Я знала правду.
Весь этот «инсульт» был лишь грамотно разыгранным спектаклем, чтобы выиграть время.
Норвуд открыл глаза. В них не было сонной пелены, только привычный цепкий холод.
Я подошла ближе, остановившись в изножье кровати.
— Я видела Киану, — мой голос прозвучал сухо и ломко. — У туалета. Она выглядела так, словно ее выпотрошили. Она была у тебя? Вы говорили?
Норвуд чуть приподнялся на подушках, не потревожив капельницу.
— Да. Поговорили.
Я сжала левую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Платина обручального кольца больно врезалась в соседний палец. Месяц. Мы женаты всего месяц.
Воспоминание о набережной ударило под дых. Закат, соленый бриз, путающий волосы. Он резко падает на одно колено прямо на асфальт. Кольцо, слепящее глаза.«Выходи за меня. Чего нам ждать? Поехали прямо сейчас» . Тогда я задыхалась от эйфории, чувствовала себя девчонкой, впервые познавшей настоящую любовь. Это была абсолютная, слепая сказка.
А теперь, глядя на его напряженное лицо и понимая, в каком кошмаре мы оказались, я чувствовала лишь удушающее, горькое сожаление. Господи, как же я поторопилась. Как же мы оба поторопились, с головой нырнув в эту красивую иллюзию, не думая о последствиях.
— И? — я подалась вперед. — Ты сказал ей?
Он сделал глоток, медленно поставил стакан на металлическую тумбочку. Стеклянное дно звякнуло.
— Я подтвердил твою больную фантазию, Линда, — он нахмурился, его голос стал жестче. — Но как ты вообще до такого додумалась, Линда? Из всех возможных вариантов… Сказать ей, что я ее отец?
— Я не знала, как ее остановить! — сорвалась я. Запах гладиолусов вдруг стал невыносимым, до тошноты приторным. — Я застукала их! Она стояла там, смотрела мне прямо в глаза и заявляла, что всё равно будет с ним! Я запаниковала!
— И ты решила объявить инцест. Блестящий ход.
— Не смей издеваться! — я ударила ладонью по металлическому бортику. Звук эхом разнесся по палате. — Ты сам сказал мне несколько дней назад — их срочно нужно разлучить! Что репутация, твоя карьера и наши жизни — всё в опасности! Ты велел мне заставить ее плакать, записать всё на этот чертов диктофон и отправить на тот номер! Я должна была бить наверняка! Слова просто вылетели!
— Можно было придумать другой вариант! — прорычал он. — Сказать, что Тэтчер болен! Сказать, что он ей изменяет! Что угодно, Линда, только не впутывать в это меня!
Я зажмурилась, но это не помогло. По щекам, обжигая кожу, покатились первые, злые, беспомощные слезы.
— Она меня не простит, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. — Моя дочь меня возненавидит.
Норвуд тяжело выдохнул. Звонкая ярость, только что искрившая, между нами, вдруг осыпалась, словно пепел с сигареты. Он подался вперед, игнорируя натянувшуюся прозрачную трубку капельницы, и обхватил мои дрожащие пальцы своими — горячими, сухими и уверенными.
— Линда… Посмотри на меня.
Я замотала головой, но он мягко, непреклонно потянул меня на себя, заставляя поднять взгляд. Его глаза больше не походили на темную бездну. В них появилась та самая глубокая, пронзительная человечность, в которую я и влюбилась год назад.
— Мы выкарабкаемся, — его голос зазвучал ниже, бархатнее. — Слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Как только угроза исчезнет, мы сядем с ней и всё объясним. Я сам упаду перед ней на колени, если потребуется.
Я издала короткий, горький смешок, больше похожий на всхлип. Выдернула руку из его хватки, чтобы тыльной стороной ладони стереть влагу с подбородка. Тушь наверняка размазалась, но сейчас мне было плевать.
— Мы уже придумали, Норвуд, — бросила я с ядовитой иронией, от которой у самой свело скулы. — Куда уж больше?
Я заставила себя сделать глубокий, рваный вдох. Воздух оцарапал горло, но истерика медленно отступила, оставляя после себя лишь ледяную, звенящую пустоту.
— Ты узнал что-нибудь? — мой голос стал абсолютно ровным, почти мертвым. — О тех людях что тебе угрожают?

----------

Глава 9 Нежеланный гость

Глава 9 Нежеланный гость
Киана
Желтоватый свет из подъезда выхватил из полумрака высокую, напряженную фигуру. Знакомый до остановки сердца разворот широких плеч. Терпкий, пробирающий до костей запах дорогого мужского парфюма, смешанный с холодом ночного воздуха и едва уловимым дымом сигарет, ударил по обнаженным нервам раньше, чем я успела сделать вдох.
Человек, стоящий на пороге, был сейчас самым нежеланным гостем во всей Вселенной. И единственным, кого я до животной истерики хотела видеть.
Зейн.
Мои легкие сжались так резко, что я поперхнулась воздухом.
— Разочарована? — его голос, бархатный и тягучий, легко заполнил тишину. На губах играла тонкая, сканирующая улыбка. — У тебя на лице написано, что ты ждала кого-то…другого .
— Зейн? — слова с трудом сорвались с искусанных губ, голос предательски хрипел. — Как ты…
— Это было легко, — он не стал дожидаться приглашения. Мягко, не применяя силы, но абсолютно непререкаемо Зейн шагнул через порог, заставив меня отступить. Он просто забрал мое пространство. — Твоя мать в состоянии стресса превращается в открытую книгу. Достаточно было пары участливых фраз о здоровье Норвуда, и Линда сама вручила мне адрес этой… — он окинул снисходительным взглядом прихожую. — Очаровательной берлоги.
Только сейчас, глядя на то, как Зейн неторопливо поправляет манжеты рубашки, мой заторможенный мозг наконец-то начал проясняться. Сквозь туман усталости и боли проступила реальность, а вместе с ней — ледяной холодок, поползший вдоль позвоночника.
В голове фоном, словно заезженная пленка, зазвучал рычащий голос Тэтчера:«Его отец откупил его. Он монстр, Киана» .
Я инстинктивно вцепилась здоровой рукой в косяк двери, чувствуя, как под ребрами заворочался первобытный, липкий ужас.
— Ты не ответил, — я прижала локоть с бандажом к животу, выстраивая, между нами, единственную доступную мне баррикаду. — Зачем ты пришел?
— Странный вопрос. Мы же договорились, помнишь?
У меня внутри все оборвалось.Звонок. Тот проклятый телефонный разговор, когда я, ослепленная обидой, ответила ему и дала согласие на дружбу, на этот чертов второй шанс — лишь бы позлить Тэтчера.
Это былодо того, как я узнала правду.
Для Зейна я все еще была девушкой, которая дала ему зеленый свет.
— Я искал тебя, — голос Зейна вырвал меня из мыслей. Он прошел мимо меня на кухню, по-хозяйски оглядывая тесное пространство. Я пошла следом, держась на безопасном расстоянии. — Узнал новости про инсульт Норвуда. Хотел выразить соболезнования.
Я вздрогнула. Имя Норвуда резануло по открытой ране.
— Ты виделся с моей мамой? — я остановилась у барной стойки, вцепившись пальцами в край столешницы.
— Да, заезжал к Ковингтонам, — Зейн оперся бедром о подоконник, скрестив руки на груди. — Линда сказала, что вы крепко поругались, — Зейн чуть склонил голову, его взгляд стал пристальным, скользя по моему лицу, как сканер. — И что ты прячешься здесь, у Рут.
Зейн оттолкнулся от подоконника и сделал медленный шаг ко мне.
Оказавшись в полуметре, он вдруг поднял руку. Мои мышцы окаменели. Я перестала дышать, но его пальцы лишь почти невесомо, задев кожу, убрали прилипшую к моей щеке прядь волос. От него пахло дорогой тканью и влажной прохладой, но меня от этого запаха начало мутить.
Его взгляд, до этого спокойный, вдруг потемнел. Он наклонился ближе, вторгаясь в мое личное пространство.
— Киана, — его голос стал еще мягче, обволакивающим, от чего у меня по спине пробежал ледяной пот. — Ты плакала?
Холод его пальцев на моей коже контрастировал с душной влажностью майского вечера, проникшей в квартиру.
— Ты плакала? — повторил он, чуть тише, будто боялся спугнуть ответ.
Я отступила на полшага назад.
— Аллергия, — соврала я первое, что пришло в голову, и тут же возненавидела себя за этот жалкий ответ.
Зейн чуть улыбнулся — не торжествующе, а как-то устало, будто сам не поверил в собственную попытку шутки, которая вот-вот сорвётся с губ.
— На что у тебя аллергия, Киана? На правду?
Я промолчала.
— А где Рут? — спросил он наконец, отступая на шаг и засовывая руки в карманы.
— Рут скоро вернется, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Я стряхнула с себя оцепенение и перевела взгляд на недопитую кружку кофе, чтобы не смотреть в его темные глаза. — Она ушла в магазин. У нее закончилась краска для проекта.
Зейн лениво скользнул взглядом по настенным часам. Стрелки подбирались к десяти часам вечера. На его губах заиграла мягкая, совершенно безмятежная улыбка.
— Поздновато для красок, тебе не кажется?
— На Седьмой авеню есть круглосуточная лавка для художников, — не моргнув глазом, парировала я.
Он плавно кивнул, принимая ответ.
— Понятно. Ну, я никуда не спешу, — он оперся бедром о барную стойку, всем своим видом показывая, что обосновался здесь надолго. — С удовольствием подожду её с тобой. Сто лет Рут не видел, заодно поздороваюсь.
Поздороваться.
От этого приторно-вежливого слова у меня свело челюсть. Я прекрасно знала, что Зейн на дух не переносит Рут, и это чувство было абсолютно, кристально взаимным. С самого начала наших с ним отношений Рут смотрела на него так, словно он был куском грязи, прилипшим к ее любимым ботинкам. И Зейн платил ей той же монетой, маскируя яд под снисходительностью. Его внезапное желание «поздороваться» было чистой воды блефом.
Его взгляд, до этого изучавший интерьер, остановился на моём бандаже.
— Болит? — спросил он, и в этот раз вопрос прозвучал почти бережно.
— Меньше, чем должно бы, — я не смотрела на него, разглядывая трещину на столешнице, будто она внезапно стала самым интересным объектом в комнате. — Видимо, привыкла.
— Рад слышать. — уголок его губ дрогнул в едва заметной полуулыбке.
Рад.
Зейн рад.
Я молча продолжила смотреть на него сквозь пелену собственных мыслей. Сейчас передо мной сидел совершеннообычный парень.
Русые волосы, в свойственным ему беспорядке. Зеленые глаза с золотистыми вкраплениями. Точенные скулы, прямой нос и полные губы, которые всегда казались готовыми к улыбке. Если бы я не знала его, если бы впервые встретила его в кофейне или книжном, наверное, улыбнулась бы в ответ. Может, даже согласилась на случайный разговор.
Если не знать Зейна, можно подумать, что он хороший парень.
Может, Тэтчер соврал?
Мысль вклинилась в мое сознание так резко, что я физически ощутила, как сбилось дыхание. Я сглотнула, пытаясь избавиться от внезапной сухости во рту. Зейн сидел напротив меня, расслабленный, почти дружелюбный, и совершенно не походил на монстра. Ну как этот человек — с его мягкой улыбкой и заботливым тоном — мог бытьнасильником ?
Может, это была ошибка? Может, Тэтчер так ненавидел Зейна, что готов был выдумать что угодно, лишь бы разлучить нас окончательно?
Но тут же, как ледяной душ, возникла другая мысль:
А какой смысл ему врать?
Тэтчер не тот человек, который разбрасывается обвинениями направо и налево. Он педантичен до невозможности. И когда он говорил мне о Зейне — в тот момент, когда выхватил у меня телефон и заставил слушать правду — в его голосе не было ни капли театральности. Только холодная ярость. И что-то ещё. Что-то, похожее на страх.
За меня.
— Киана?
Я вздрогнула. Зейн смотрел на меня с лёгким любопытством, слегка наклонив голову. Его пальцы барабанили по краю столешницы — медленно, размеренно, как метроном.
— Ты в порядке? — спросил он. — Ты какая-то бледная.
— Всё нормально, — я заставила себя выдавить улыбку. Наверное, получилось криво, потому что его брови слегка поползли вверх. — Мне нужно выпить обезболивающее Зейн. Я на минуту.
Он кивнул, откинувшись на спинку стула, и его пальцы, наконец, замерли на столешнице. Я не стала ждать ответа. Развернулась и быстро прошла по узкому коридору в спальню Рут.
Дверь закрылась за спиной с тихим, почти неслышным щелчком, и в этой тишине я наконец-то позволила себе сделать тот самый выдох, который удерживала последние полчаса где-то на дне лёгких.
Телефон.
Я завертелась на месте, оглядывая комнату с той особой паникой, которая накатывает в моменты, когда нужно срочно, а руки предательски заняты только дрожью. На кровати? Нет. На столе, среди карандашей? Тоже нет.
Куртка.
Я метнулась к спинке стула, где в спешке после больницы бросила джинсовку, и сунула руку в карман — пальцы наконец-то наткнулись на холодный прямоугольник. Экран засветился, ослепив на секунду в полумраке комнаты, где я даже не потрудилась включить свет.
Я набрала сообщение Рут трясущимися пальцами, путаясь в буквах, дважды стирая и переписывая, прежде чем отправить что-то более-менее внятное.
Ответ пришёл не сразу — три точки появлялись и пропадали несколько раз, будто Рут сама не знала, как сформулировать то, что происходило на её конце провода.
«Чёрт. Серьёзно? У Рокси истерика — опять с этим её Дэном поругалась, орала мне в трубку минут пятнадцать, я еле успокоила. В общем минут 30, максимум 40. Продержишься?»
Тридцать минут.
Я сглотнула, посмотрела на закрытую дверь спальни и выдохнула. Тридцать минут — это не вечность. Я могу продержаться полчаса.
«Да. Жду.» — написала я, хотя на самом деле хотелось написать что-то совершенно другое. Хотелось написать:поторопись, пожалуйста, поторопись, потому что я не знаю, сколько ещё смогу разговаривать с человеком, чьё лицо я когда-то целовала, не зная, что оно прикрывает.
Но я не написала. Убрала телефон в карман джинсов и несколько секунд просто стояла, прислонившись спиной к двери.
Я провела ладонями по щекам, стирая невидимую слабость, как стирают пыль с зеркала перед тем, как в него посмотреться. Глубокий вдох. Ещё один.
И вышла.
Коридор показался длиннее, чем был на самом деле — узкий, с покосившейся полкой для обуви и запахом старого паркета. С каждым шагом звуки кухни становились отчётливее: тихое позвякивание посуды, шум закипающего чайника, шорох шагов по линолеуму.
Я завернула за угол — и замерла на пороге.
Зейн стоял у плиты ко мне спиной, методично разливая кипяток по двум кружкам. Пар поднимался белыми завитками, оседая капельками на его пальцах, но он, казалось, этого не замечал. Двигался спокойно, по-хозяйски, будто эта кухня принадлежала ему так же, как любая другая комната в его собственной квартире.
— Извини, — произнёс он, не оборачиваясь, словно почувствовал моё присутствие кожей. — Решил похозяйничать немного. Тебе бы не помешало успокоиться — ты вся на нервах с того момента, как я зашёл.
Он наконец повернулся, держа в руках две кружки — одна белая со сколом на ободке, явно любимая чашка Рут, которую та берегла от всех гостей с фанатичным упорством. Зейн поставил её передо мной на барную стойку с почти церемониальной осторожностью, будто это был жест примирения, а не вторжение на чужую территорию.
— Ромашка с мёдом, — сказал он, садясь напротив со своей кружкой. — Помню, ты любила.
Я смотрела на пар, поднимающийся над кружкой, и думала о том, что Зейн помнил мелочи моей прежней жизни с пугающей точностью. Эта память больше не казалась трогательной.
Она казалась картотекой.
— Спасибо, — выдавила я, не притрагиваясь к кружке, и села напротив, скрестив ноги.
Зейн отпил из своей чашки, наблюдая за мной поверх ободка кружки.
— Знаешь, — сказал он наконец, опуская кружку на стол с тихим стуком. — Я тут недавно Тэтчера видел.
Имя влетело в комнату, как лезвие, брошенное небрежно, почти лениво — и всё равно полоснуло. Я выпрямила спину чуть резче, чем хотела.
— Где? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— В клубе. Два дня назад, — Зейн пожал плечами, будто рассказывал о погоде. — С друзьями. — Пауза, рассчитанная, выверенная, как всё в нём. — Не один, кстати. С девушкой. Брюнеткой.
Брюнетка.
Что-то кольнуло под рёбрами. Я отвела взгляд на кружку, чтобы не дать лицу сказать больше, чем я хотела.
— Ясно, — выдавила я.
— О! — Зейн вдруг оживился, будто только что вспомнил, доставая телефон. — У меня даже фотка есть. Я тогда селфи делал — он в кадр попал случайно.
Он пролистал пару раз и протянул мне экран.
На фото — сам Зейн, расслабленный, в окружении незнакомых лиц. А на заднем плане, размытый в дымке неона и бликов, — Тэтчер. Сидел вполоборота, наклонившись к собеседнице. Брюнетка что-то говорила, перебирая пальцами ножку бокала, а он слушал — внимательно, почти нежно, насколько вообще можно было разобрать выражение его лица в такой зернистости.
Укол стал глубже. Не паника — нет. Просто что-то холодное, медленно сворачивающееся в груди.
Я вернула телефон молча.
— Ясно, — повторила я, на этот раз суше.
Зейн убрал телефон в карман неторопливым жестом, и я заметила, как он наблюдает за моим лицом. Не скрываясь, изучая, как учёный изучает реакцию подопытного на раздражитель.
Я прекрасно понимала, что он делает. Подбрасывает дрова в костёр, который сам же надеется потом потушить своими руками.
Он видел нас. Или хотя бы догадывался.
И кстати.
С каких пор Тэтчер ходит в клубы?
Тэтчер и ночной клуб — две вещи, которые в моей голове никогда не существовали в одном предложении.
Руки зачесались взять телефон и набрать ему прямо сейчас. Спросить, какого чёрта он лазит по клубам, когда его отец в больнице при смерти.
Но я не взяла телефон. Потому что Зейн смотрел. Ждал именно этого — моей слабости, моей вспышки, доказательства.
— Чай остывает, — заметил он мягко, кивнув на мою кружку.
Я взяла её — просто чтобы занять руки, чтобы дать им хоть какое-то дело помимо дрожи, которую я не хотела признавать. Горячая керамика обожгла ладони, и эта простая, понятная боль была почти облегчением.
— Спасибо, — выдавила я, не поднимая глаз.
Тишина после моего «спасибо» протянулась дольше, чем мне хотелось бы. Зейн словно специально давал ей повисеть, прежде чем заговорить снова.
— Слушай, — начал он наконец. — Я не лезу не в своё дело, но… сколько ты ещё планируешь тут отсиживаться?
— У Рут? — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пока не знаю. Пока не разберусь с мамой.
— А если не разберёшься? — он чуть склонил голову, и в этом жесте было что-то от хищника, прикидывающего траекторию.
— Я разберусь Зейн. Рано или поздно.
Зейн поднял ладони — миролюбивый жест, отрепетированный, как и всё в нём.
— Я не сомневаюсь. Просто… — он сделал паузу, будто подбирал слова с особой деликатностью. — Если тебе вдруг негде будет остановиться — у меня есть свободная спальня. Ты знаешь, что я не предложу тебе денег, ты бы их не взяла. Но крыша над головой, это другое.
Я уставилась на него. Несколько секунд просто молчала, давая фразе осесть, прокрутиться в голове ещё раз. На случай, если я ослышалась.
— Ты серьёзно? — выдохнула я наконец, и в голосе прорвалось то самое изумление, смешанное с чем-то похожим на отвращение. — Зейн, а ты вообще представляешь, как это будет выглядеть? Ты — и я — под одной крышей?
— Я представляю, что у тебя будет своя комната с замком, — произнёс он спокойно. — И что тебе не придётся ночевать на чужом диване, прячась от собственной матери, как от приставов.
Удар был точным — он знал, куда бить. Не в лицо, а под рёбра, туда, где уже саднило от усталости и унижения последних дней.
— Не надо, Зейн, — я качнула головой, и голос вышел тише, чем мне хотелось, но твёрже, чем я ожидала от себя. — Я как-нибудь сама справлюсь.
Что-то мелькнуло в его взгляде.
— Хорошо, — сказал он легко, почти беспечно, откидываясь на спинку стула. — Предложение в силе. На случай, если передумаешь.
Десять минут.
Цифры на экране телефона Зейна, лежавшего на столешнице, между нами, тикали с какой-то издевательской неторопливостью — будто специально растягивали то время, которое мне нужно было пережить.
Чай в моей кружке давно остыл, превратившись в тёплую желтоватую жижу с разводами мёда по стенкам. Я всё равно допила его — до дна, до последнего глотка, лишь бы занять руки, лишь бы не сидеть просто так, под этим его наблюдающим, изучающим взглядом.
— Так что у вас случилось? — спросил он наконец, без предисловий. — С матерью.
— Ничего, — ответила я слишком быстро.
— Ничего, — повторил он с лёгкой улыбкой, будто пробуя слово на вкус. — Ты сбежала из дома, прячешься у Рут почти неделю, игнорируешь от всех звонки — и это «ничего».
— Это не значит, что я обязана тебе объяснять.
— Я не прошу объяснений. — Он поднял ладони, мирно, почти лениво. — Просто интересуюсь. Могу же я спросить?
— Это закрытая тема, Зейн.
— Хорошо. — Он кивнул, будто принял это к сведению, и несколько секунд действительно молчал — достаточно долго, чтобы я почти поверила, что он отступил. — Просто… вы всегда казались такими близкими. Ты и она. Поэтому странно слышать, что ты здесь, а не дома.
Я не ответила, уставившись в опустевшую кружку.
— Это давно у вас, или что-то конкретное произошло?
— Зейн.
— Просто пытаюсь понять.
— Ничего не нужно понимать, — сказала я с нажимом, поднимая на него взгляд — чтобы дать ему увидеть, что черту я провела и она не декоративная.
— Хорошо. Не говори. — Еще одна пауза, тщательно выверенная. — Просто если тебе нужно выговориться — я никуда не тороплюсь. Ты же знаешь, что я умею слушать.
— Знаю, — сказала я. — Именно поэтому и не буду ничего говорить.
Он поднял брови — чуть-чуть, самый край, — и в этом крошечном жесте было почти восхищение. Или что-то на него похожее.
— Ты стала другой, — произнёс он задумчиво, как будто открыл что-то для себя, а не пытался задеть меня.
— Нет. Я просто перестала тебя слушаться.
Зейн смотрел на меня несколько секунд, не меняя выражения, — потом медленно поставил кружку на стол.
— Ты не слышишь разницу между «слушаться» и «доверять»? — спросил он тихо.
— С тобой — не слышу, — сказала я, и вот тут почувствовала, что слова больше не отмеряются, а просто вываливаются, потому что что-то внутри перегрелось и больше не регулирует подачу. — Ты задаёшь один вопрос пятью разными способами, Зейн. Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, если ты достаточно долго кружишь — я в какой-то момент просто открою рот и расскажу тебе всё, что ты хочешь знать?
— Я просто беспокоюсь.
— Ты никогда просто не беспокоился. В тебе нет ничего «просто».
Я встала, забирая кружку со стола — потому что сидеть напротив него ещё хоть секунду означало взорваться окончательно. Пошла к раковине, пустила воду, и её шум на мгновение поглотил всё остальное.
Я не услышала его шагов.

----------

Глава 10 Слепая зона

Глава 10 Слепая зона
Только почувствовала — тепло чужого тела за спиной, на расстоянии, которое уже нельзя было назвать нейтральным. Вздрогнула резко, всем телом, кружка едва не выскользнула из мокрых пальцев, — и развернулась так быстро, что задела бедром край столешницы.
Зейн стоял в полушаге. Слишком близко.
— Что? — выдохнула я, упираясь спиной в раковину.
Он наклонил голову, разглядывая меня с тем спокойствием, которое всегда казалось мне почти нечеловеческим.
— Ты боишься меня? — спросил он тихо.
Вопрос повис между нами — простой, прямой, и именно поэтому самый жуткий.
— Нет, — сказала я. Голос почти не дрогнул. Почти.
Зейн улыбнулся медленно, краем губ, — и наконец отступил на шаг назад, освобождая пространство, которое тут же показалось мне глотком воздуха.
Я отвернулась обратно к раковине, делая вид, что занята кружкой, которую давно можно было поставить сушиться.
И тут раздался звонок в дверь.
Резкий, дребезжащий — разрезал тишину кухни так внезапно, что я снова вздрогнула, но на этот раз облегчённо.
Рут. Наконец-то.
Я бросила полотенце на край раковины и почти бегом метнулась в прихожую, не дав себе секунды подумать.
Только уже взявшись за ручку, успела мысленно отругать себя.
Ты снова не посмотрела в глазок.
Та же спешка, та же слепая надежда, что за дверью окажется свой человек.
Дверь распахнулась. И на пороге, в сером свете лестничной площадки, стоял не Рут.
Тэтчер.
Его челюсть была сжата так туго, что под кожей выступили желваки, а глаза горели чем-то совершенно неконтролируемым. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде читалось одно. Он явно не в настроении. И явно — не за чаем пришёл.
Тэтчер не вошёл — он занял пространство. Просто переступил порог, и прихожая сразу стала меньше, будто он принёс с собой другой атмосферный давление.
Я ещё держала ручку двери, пальцы не успели разжаться — и поняла, что стою вот так, с открытым ртом, в котором застыло что-то вроде «Рут?», не произнесённое до конца, никому не нужное.
— Зайти можно? — спросил он, уже войдя.
Он осмотрел прихожую — быстро, по привычке, как осматривают незнакомое помещение: стена, полка с обувью, дверь в комнату, коридор. И в конце этого взгляда — дверной проём кухни.
Зейн стоял там, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки, с выражением человека, которого разбудили, но который не особенно злится — просто фиксирует происходящее как факт. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча.
Зейн заговорил первым:
— Ты к Рут или к нам?
— Это меняет что-то? — Тэтчер не смотрел на него, снимал куртку, вешал на крючок. Спокойно, без спешки, будто квартира давно ему знакома.
— Я просто уточняю степень неловкости ситуации. Чтобы заранее подготовиться.
— Не утруждайся.
Тэтчер посмотрел на меня. Коротко — секунда, не больше — и в этом взгляде было столько всего, что я почти пожалела, что не закрыла дверь перед его носом.
— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он мне. Тихо. Без интонации, которую можно было бы перехватить.
— Сейчас не лучший момент.
— Я вижу.
Эти два слова прозвучали совершенно нейтрально. Именно поэтому я почувствовала их как пощёчину.
— Он может подождать, — встрял Зейн, кивнув в сторону Тэтчера с нарочитой небрежностью. — Или уйти. Оба варианта, честно говоря, симпатичные.
— Ты тоже можешь уйти.
— Могу. — Зейн развёл руками. — Но я жду Рут. Так что, видишь ли, у меня причина объективная. А у тебя?
Тэтчер на него больше не смотрел. Он смотрел на меня — и я понимала, что именно это сейчас труднее всего. Не Зейн, не его острый язык, не ситуация, — а то, что я стою посередине этой тесной прихожей и не делаю ровным счётом ничего. Не прошу его уйти. Не объясняю.
— Я тоже подожду, — сказал Тэтчер. Решение, не вопрос.
Зейн поднял бровь.
— Большая компания собирается. Ромашковый чай на всех не рассчитан.
Я прошла мимо них обоих в кухню, потому что стоять вот так — между одним и другим, между тем, что я чувствовала к каждому из них и чего не собиралась ни чувствовать, ни показывать — было невыносимо.
Поставила чайник.
За спиной слышала, как они оба вошли в кухню — порознь, с расстоянием, которое выглядело как нейтральная территория, но на самом деле было натянутой леской между двумя точками.
Зейн сел на то же место, что занимал раньше.
Тэтчер остался стоять у окна — спиной к нему, лицом к комнате.
— Почему ты здесь? — спросила я, не оборачиваясь. Вопрос был адресован Тэтчеру — он это понял без уточнений.
— Это важно?
— Для меня — да.
Пауза.
— Рут написала, — сказал он наконец, и в голосе не было ни оправданий, ни объяснений.
Зейн издал звук, который можно было принять за смех, если очень постараться.
Я посмотрела в окно и подумала о Рут. О том, что именно она написала Тэтчеру — и когда, и как именно сформулировала, чтобы он явился сюда без предупреждения с тем выражением лица, которое не сулило ничего хорошего.
— Так зачем она тебя позвала? — спросил Зейн, и в голосе впервые проскользнуло что-то острее обычной издёвки.
— Она не звала, — сказал Тэтчер. — Она написала.
— Разница есть?
— Огромная.
Зейн выпрямился на стуле — медленно, как пружина, которую сжимают перед тем, как отпустить.
— Хорошо. Что она написала?
Тэтчер наконец посмотрел на него. Прямо. И что-то в его лице изменилось — не злость, не раздражение, а нечто более холодное, более фундаментальное, будто он давно ждал этого вопроса и хранил ответ как нож в рукаве.
— Я попросил её, — сказал он размеренно. — Сообщать мне, если ты появляешься рядом с Кианой.
Тишина.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то одновременно сжалось и оборвалось — стыд, злость, и под этим всем — странное, непрошеное тепло, которое мне совсем не хотелось сейчас испытывать.
— Прости, что? — переспросил Зейн. Голос стал тише. Опаснее.
— Ты прекрасно расслышал.
— Ты установил за мной слежку. — Зейн произнёс это медленно, будто пробовал слова на вкус, проверял, насколько они отвратительны. — Через её подругу.
— Я не за тобой слежу. — Тэтчер шагнул от окна, на полшага, не больше, но этого хватило, чтобы воздух в кухне стал плотнее. — И я вроде бы говорил тебе держаться от Кианы подальше.
Зейн посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который вдруг заговорил на незнакомом языке и ждёт аплодисментов.
— Не тебе решать. Я буду в её жизни, пока она сама мне не скажет уйти. Лично. Без переводчика.
— Не переживай. — Тэтчер произнёс это почти мягко. — Она бы уже сказала. Просто боится.
Что-то в лице Зейна дрогнуло — быстро, как отражение в воде, которую задели локтем. Не злость. Точнее, не только злость. Что-то острее, что живёт под злостью.
— Боится? — Он усмехнулся. — Меня?
— Тебя. Киана в курсе,
Зейн замолчал. Одна секунда. Две.
Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Как будто я не слышу каждое слово. Как будто мне не нужно дышать, пока они это делают.
— Конкретнее, — сказал Зейн.
— В курсе, что ты насильник.
Вот оно.
Тэтчер сказал мне об довольно коротко, без лишних деталей. И я не знала, верить ли. Не знала, откуда он знает. Не знала, не придумал ли он это — не со зла, а просто потому, что видит во всех угрозу, которой нет.
Но теперь я смотрю на Зейна.
И что-то в том, как он замолчал — не возмущённо, не искренне, а именно так, как молчат, когда нужно выиграть секунду, что-то в этом молчании скользит у меня под кожей и оставляет след.
Зейн засмеялся.
— Это что сейчас было? — Он посмотрел на Тэтчера с видом человека, которому рассказали плохой анекдот. — Ты хоть понимаешь, что…
— Первый курс. — перебил его Тэтчер. — Вечеринка в феврале. Помнишь?
Зейн улыбнулся.
Это была худшая из его улыбок — узкая, нервная, с белыми краями.
— Не понимаю, о чём ты.
— Брось. — Тэтчер шагнул от окна — один шаг, но расстояние между ними сократилось вдвое, и кухня сразу стала меньше. — Ты изнасиловал девушку. И заставил её замолчать папиными деньгами. Она исчезла, ты лёг в реабилитацию — красивая история, кто будет копать?
— Ты несёшь полный бред. — Голос Зейна поднялся — впервые за весь разговор. — Ты понимаешь, что это клевета?
— Клевета — это когда неправда.
Зейн встал. Резко, так что стул качнулся.
— Ковингтон, скажи мне, ты совсем охуел?
Они стояли так близко друг к другу, что их тени на стене слились воедино — уродливое, ломаное пятно с двумя головами. Воздух на кухне Рут, пропахший корицей и старой заваркой, внезапно стал тяжелым, как ртуть. Его невозможно было вдохнуть.
— Еще нет, — голос Тэтчера прозвучал пугающе ровно.
Я даже не увидела замаха. Раздался глухой, тошнотворный звук — звук костяшек, врезающихся в мягкие ткани. Воздух вырвался из легких Зейна с жалким, рваным свистом, похожим на звук проткнутой шины.
— А вот теперь — да, — так же негромко закончил Тэтчер.
Зейн согнулся пополам, инстинктивно обхватывая живот руками. Грязное ругательство, в котором смешались боль и шок, булькающим комом застряло у него в горле. Он начал заваливаться вперед, но Тэтчер не дал ему упасть. Он брезгливо, но крепко схватил его за ворот рубашки, удерживая на месте, словно тряпичную куклу, которую собирался выбросить.
Я замерла. Паралич сковал ноги. Чайник на плите начал тихо, зловеще шипеть, готовясь закипеть.
— Сука… — прохрипел Зейн, глядя в пол.
Тэтчер чуть ослабил хватку, возможно, собираясь отшвырнуть его к двери, и это стало его ошибкой.
Зейн дернулся. Не пытаясь выпрямиться, он выбросил руки вперед, мертвой хваткой вцепляясь Тэтчеру в грудь. Свирепый, отчаянный рывок всем весом — и они оба полетели назад.
Тэтчер не успел восстановить равновесие. Его пятка скользнула по дешевому линолеуму, и они всем своим весом рухнули прямо на хлипкий кухонный столик Рут.
Раздался оглушительный треск. Дешевое дерево столешницы не выдержало удара двух крепких мужских тел и переломилось пополам с визгом рвущихся саморезов.
Мир вокруг взорвался первобытным хаосом.
Это больше не было похоже на разборку двух цивилизованных парней. Это была грязная, уродливая драка загнанных в угол хищников. Тэтчер перекатился, пытаясь подмять Зейна под себя, но тот ударил его коленом в бок. Раздался хрип. Тяжелое дыхание, скрежет ботинок по полу, звук рвущейся ткани. Зейн попытался нанести удар в челюсть, но Тэтчер перехватил его запястье, выкручивая так, что Зейн взвыл сквозь зубы.
— Прекратите! — мой собственный голос показался мне чужим. Тонким, жалким писком на фоне этого разрушения. — Хватит!
Я бросилась к ним. Я не думала о том, что делаю, не оценивала риски. В голове билась только одна мысль: нужно остановить этот кошмар, пока они не убили друг друга.
Чайник за спиной сорвался на пронзительный свист, заглушая звуки ударов.
— Тэтчер!
Я схватила кого-то за рукав, кажется, это был Зейн, — и с силой потянула на себя.
Они меня не слышали.
Тэтчер резко вырвал руку, чтобы блокировать очередной выпад Зейна, а тот, изворачиваясь под ним, с дикой силой рванул локтем назад, пытаясь освободить пространство.
Я была слишком близко. В слепой зоне.
Удар пришелся мне прямо в скулу.
Это не было похоже на боль. Это была ослепительная вспышка белого света внутри черепа. Время остановилось. Я почувствовала, как зубы клацнули друг о друга, прокусывая внутреннюю сторону щеки. Вкус железа мгновенно затопил рот.
Сила удара отбросила меня назад. Ноги заплелись, пятка заскользила по рассыпанному фарфору, и я жестко впечаталась спиной в холодильник. Затылок глухо стукнулся о металлическую дверцу.
Я сползла по ней вниз, прижимая ладонь к лицу. В ушах стоял высокий, режущий звон.
И внезапно наступила тишина.
Только проклятый чайник продолжал надрываться на плите.
Звуки возни прекратились мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Я подняла глаза, моргая сквозь выступившие слезы.
Они замерли среди обломков стола. Зейн тяжело дышал, его губа была разбита, кровь тонкой струйкой стекала на подбородок. Тэтчер нависал над ним, сжимая его воротник. Грудь обоих ходила ходуном.
Но они больше не смотрели друг на друга.
Они смотрели на меня.
Лицо Зейна сначала вытянулось в непонимании, а затем приобрело землистый оттенок. Но реакция Тэтчера… это было то, что я запомню навсегда. В его темных глазах, еще секунду назад затянутых пеленой глухой ярости, что-то с оглушительным треском сломалось. Вся его холодная броня, вся жесткость испарились в одно мгновение. Он смотрел на мои дрожащие пальцы, прижатые к быстро краснеющей скуле, на капельку крови в уголке моих губ, и его лицо стало пепельно-белым.
Медленно, словно пальцы его не слушались, Тэтчер разжал руки, выпуская куртку Зейна.
— Киана… — выдохнул он. Голос сломался, прозвучав хрипло и жалко, совершенно на него не похоже.
Он сделал шаг ко мне, хрустя осколками чашек. Но я вжалась в холодильник сильнее, выставляя перед собой дрожащую, перепачканную в чужой крови и собственной слюне руку.
— Не подходи, — прошептала я. И хотя голос был едва слышен из-за звона в ушах, этот звук ударил его сильнее, чем любой кулак.
Щелкнул замок входной двери. Быстрые, тяжелые шаги в коридоре.
Рут влетела в кухню, запыхавшаяся, с ключами, зажатыми в кулаке как кастет. Она знала, что застанет здесь. Она сама всё это срежиссировала, вызвав Тэтчера как цепного пса, чтобы защитить меня от Зейна. Но она явно не рассчитывала на то, что псы разнесут ее дом вместе со мной.
Ее взгляд скользнул по разломанному столу, по Зейну, по парализованному Тэтчеру и остановился на мне.
Чайник на плите продолжал истерично свистеть.
Рут пересекла кухню в три шага. Она не кричала. Она просто подошла к плите, с силой выкрутила конфорку и отшвырнула чайник на соседнюю решетку. Наступившая тишина оглушала.
— Какого. Черта. Здесь. Происходит. — Каждое слово падало как гильотина.
Жгучий, невыносимый стыд затопил меня с головой, проникая под кожу, вытесняя даже физическую боль. Мои глаза наполнились слезами — не от удара, а от того, что я видела вокруг. Это была ее квартира. Ее убежище. Место, где она великодушно укрыла меня от моего личного ада. А я притащила этот ад за собой, позволив ему разворотить ее дом. На что я вообще рассчитывала, когда не выгнала их обоих сразу?
— Рут, послушай, — Зейн попытался выдавить из себя подобие своей фирменной обаятельной улыбки, но с разбитой губой это выглядело жалко и уродливо. — Я пришел просто поговорить…
— Заткнись Зейн, — Рут даже не повернула к нему головы. Она смотрела сквозь него, как сквозь грязное стекло. — Выметайся из моей квартиры, пока я не позвонила копам и не рассказала им, как ты вломился сюда и распустил руки.
Зейн осекся. Бросил на меня последний, липкий взгляд, сплюнул кровь на линолеум и, прихрамывая, протиснулся мимо Рут в коридор. Через секунду хлопнула дверь.
Тэтчер всё это время не произнес ни слова. Он стоял посреди руин, бледный как полотно, и смотрел только на меня. В его глазах плескался такой концентрированный ужас перед тем, что он натворил, что на секунду мне стало трудно дышать.
Рут медленно повернулась к нему.
— К Зейну у меня вопросов нет. Он всегда был мусором, — процедила она, с презрением оглядывая Тэтчера с ног до головы. — Но ты, Ковингтон…
— Киана, — его голос надломился. — Я не хотел, ты же знаешь…
Рут шагнула, вставая между ним и мной, закрывая меня своей спиной как щитом.
— Тэтчер, тебе лучше уйти, — отрезала Рут.

----------

Глава 11 Анатомия лжи

Глава 11 Анатомия лжи
Тэтчер не сдвинулся ни на миллиметр.
Он стоял посреди разгромленной кухни, как памятник самому себе — тяжелый, неподвижный, с намертво сжатыми челюстями.
Рут ткнула пальцем в сторону коридора.
— Ты оглох, Ковингтон? Пошел. Вон. Отсюда.
Он даже не моргнул. Его взгляд, темный, лихорадочный, был пригвожден ко мне, игнорируя Рут так же легко, как он игнорировал правила приличия, законы физики и здравый смысл.
— Я никуда не уйду, — его голос звучал пугающе тихо, почти бархатно, но под этой мягкостью лязгал металл. Он перешагнул через опрокинутый стул. Осколок чьей-то кружки хрустнул под тяжелой подошвой его ботинка, и этот звук заставил меня вздрогнуть. — Хватит бегать, Киана. Хватит играть в прятки.
Я инстинктивно вжалась спиной в холодную дверцу холодильника.
— Тэтчер, пожалуйста… — мой голос дрогнул, выдавая всю ту жалкую слабость, которую я так отчаянно пыталась скрыть. — Оставь меня. Просто уходи.
— Нет, — он сделал еще один шаг, остановившись в метре от Рут, которая все еще заслоняла меня. — Киана, поставь себя на мое место. Ты внезапно исчезаешь. Не берешь чертовы трубки. Избегаешь меня, как прокаженного, после всего, что… — он сглотнул, не договорив. — А потом я вхожу в эту дверь и вижу, как этот ублюдок трется возле тебя. Словно имеет на это право. Я хочу знать Киана, какого черта здесь происходит? Что случилось в тот вечер?
— Тэтчер, не надо… — я зажмурилась. Сказать это вслух означало сделать это реальным. Пока слова гнили только в моей голове, оставался крошечный, микроскопический шанс, что это чудовищный сон.
Рут с шумом выдохнула. Она резко развернулась, схватила с уцелевшего края столешницы скомканное бумажное полотенце и с силой швырнула его в раковину.
— Скажи ему, Киана, — чеканя каждый слог, произнесла Рут. — Скажи ему прямо сейчас. Или, клянусь богом, я сама открою рот, и поверь, я не буду подбирать выражения.
Тэтчер нахмурился, его взгляд метнулся от Рут ко мне. В его глазах промелькнула первая тень неуверенности.
— Сказать что?
Мое сердце билось так сильно, что, казалось, оно проломит ребра и вывалится на засыпанный стеклом пол. Я посмотрела на Тэтчера. На его растрепанные волосы, на рассеченную бровь, на кровь на его руках — кровь, которую он пролил ради меня. Я вспомнила тепло его губ в его спальне. И меня затошнило. Желчь подступила к горлу, обжигая пищевод.
— Это из-за матери? — Тэтчер попытался обойти Рут, его голос стал мягче, почти умоляющим. — Она что-то наговорила тебе? Киана, что бы она ни сказала…
— Норвуд мой отец.
Слова упали на линолеум, как свинцовые гири. Тяжелые. Мертвые. Безобразные в своей наготе.
Тэтчер замер. Он стоял в неудобной позе, наполовину подавшись вперед, с протянутой рукой, которая так и не коснулась меня. Тишина на кухне стала вакуумом, высасывающим кислород.
— Что? — он моргнул. Один раз. Другой. Линии его лица разгладились, превращаясь в чистый, незамутненный лист непонимания.
— Норвуд Ковингтон, — я заставила себя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза, чтобы он увидел ту же бездну, в которую падала я. — Он мой биологический отец. Моя мать… она спала с ним. Давно. До того, как он стал тем, кем стал.
Рут молча отошла к окну, сложив руки на груди, давая нам пространство. Пространство для катастрофы.
— Я задел тебя? — вдруг спросил он, и его голос сорвался на хрип. — Когда мы сцепились с Зейном… я случайно ударил тебя по голове? Господи, Киана, у тебя сотрясение. Ты бредишь.
— Я не брежу, Тэтчер! — сорвалась я, отлепляясь от холодильника. — Я ходила к нему. К Норвуду. Сегодня утром, до того, как пришел Зейн.
Тэтчер отшатнулся, словно я ударила его наотмашь. Его лицо побледнело до цвета больничных простыней, но через секунду шок сменился жесткой, бетонной уверенностью. Защитной реакцией.
— Чушь, — отрезал он. — Я ни за что в жизни в это не поверю. Мой отец, он никогда, слышишь, никогда не изменял моей матери.
— Ты не можешь быть так уверен, Тэтчер, — мой голос задрожал от подступающих слез отчаяния. — Тебя там не было. Ты был ребенком!
— Да, я был ребенком! — рявкнул он в ответ, и его голос громом ударил по стенам кухни. — Но я всё помню! Я знаю, что он сдувал с неё пылинки! Я помню, в кого он превратился, когда она умерла. Я видел, как он выл от боли, запершись в спальне. Я видел это всё, Киана! Я не могу в это поверить. Это невозможно физически.
— Тебе придется, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится обжигающая слеза. — Он признал это.
Тишина снова сомкнулась вокруг нас. Тэтчер дышал так, словно пробежал марафон. Его глаза лихорадочно метались по моему лицу, считывая мимику, ища малейший признак лжи или безумия. И постепенно в его взгляде происходила трансформация. Эмоции отключались. Хаос-скульптор, разбивающий лица, исчезал. На его место вставал холодный, расчетливый юрист-педант, привыкший разбирать чужие тайны на молекулы.
Он вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони и резко выпрямился.
— Собирай вещи, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений.
Мы с Рут переглянулись. Подруга, до этого стоявшая как молчаливый страж, наконец подала голос:
— Полегче Тэтчер. Куда это ты собираешься её забрать?
— Ко мне, — Тэтчер не смотрел на Рут, его глаза были прикованы ко мне, как лазерные прицелы. — Ты останешься у меня. А завтра утром мы поедем в клинику и сделаем ДНК-тест. Мне не нравится эта история. Здесь что-то сильно нечисто.
— Я никуда с тобой не поеду! — я попятилась, снова вжимаясь лопатками в дверцу холодильника. Паника сдавила горло колючей проволокой. — Я не вернусь в этот проклятый особняк!
— Не в особняк, — жестко перебил он, делая шаг ко мне. В его глазах не было ни нежности, ни страсти — только стальная решимость человека, собирающегося вырвать правду с корнем. — Я там больше не живу. У меня есть квартира в городе. Собирайся, Киана.
Я замотала головой:
— Нет. Тэтчер, ты не понимаешь…
— Нет, это ты не понимаешь, — он наклонился ближе, от него пахло адреналином, кровью и дорогим парфюмом, и этот запах сводил меня с ума. — Я не оставлю тебя здесь одну. Не после того, как сюда заявился Зейн, и не с этой информацией в твоей голове. Собирайся. Я буду ждать в коридоре.
Он развернулся и чеканя шаг вышел из кухни, оставив нас с Рут в оглушительной тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов.
Горло сдавил спазм. Я закрыла лицо здоровой рукой, и плотина наконец-то рухнула. Рыдания вырвались из груди некрасивыми, рваными толчками.
— Рут… — выдавила я сквозь слезы, глотая соленый, горький воздух. — Боже, Рут, прости меня. Я всё испортила. Твоя квартира… я всё уберу. Прямо сейчас, я найду веник…
Я попыталась опереться на ладонь, чтобы встать, но неловко дернула плечом. Рут опустилась на корточки, не обращая внимания на то, что подол ее джинс лег прямо в пролитый чай.
— Эй, — она перехватила мою руку, холодную и дрожащую, и крепко сжала. — Посмотри на меня.
Я подняла опухшие, покрасневшие глаза.
— Ничего ты не будешь убирать. Тем более с бандажом. Я вызову клининг, а счет отправлю нашему мистеру «я-решаю-проблемы-кулаками». Вставай, — голос Рут был ровным, почти будничным, без капли той жалости, которая добила бы меня окончательно. Она свободной ногой отодвинула осколок стекла подальше от моих колен.
Она потянула меня вверх. Мои ноги казались ватными, но я устояла.
— Нам нужно собрать твои вещи, — безапелляционно заявила подруга, направляясь в гостевую спальню, где я пряталась последние три дня.
Я поплелась за ней, цепляясь за дверной косяк.
— Рут, это плохая идея. Ехать с ним. Оставаться с ним один на один. Это… это самоубийство.
Рут достала из-под кровати мою спортивную сумку и с глухим стуком бросила ее на матрас.
— А что хорошая идея, Киана? Сидеть здесь, пока Зейн не вернется с полицией или дружками? Или ждать, пока твоя мать найдет тебя и выльет еще ведро яда?
— Мне страшно, — прошептала я. Признание вырвалось само, хрупкое и жалкое.
Рут замерла. Она медленно повернулась, держа в руках мою футболку. В ее темных глазах на секунду мелькнула бесконечная нежность.
— Я знаю, милая. Но хуже, чем сейчас, уже не будет. Дно пробито. Вы сейчас в свободном падении, и вам обоим нужен парашют. Или хотя бы жесткая земля, чтобы разбиться окончательно и понять, что делать дальше.
Она застегнула молнию сумки резким, режущим звуком.
— Иди и сдай этот чертов тест. Получи бумагу с печатью, а дальше будет видно. Потому что пока Киана, это просто слова.
Она была права. Я ненавидела это признавать, но парадокс заключался в том, что сейчас, когда самый страшный секрет сорвался с моих губ, мне стало легче дышать. Опухоль вскрыли. Гной вышел. Груз, давивший на плечи последние сутки, немного сместился.
Я слышала голос матери. Я видела глаза Норвуда. Логика, факты, всё кричало о том, что мы с Тэтчером — единокровные брат и сестра. Это биологический факт, от которого меня тошнило. Но там, на кухне, когда Тэтчер смотрел на меня с этой свирепой, непробиваемой уверенностью в правоте своей картины мира… он заронил в меня микроскопическую, паразитирующую искру. Маленький, жалкий шанс, что это может быть ложью.
И я ненавидела себя за эту надежду.
Рут закинула лямку моей тяжелой сумки себе на плечо, словно пушинку.
— Идем. Твой адвокат дьявола ждет.
Мы вышли в тускло освещенный коридор.
Тэтчер стоял у противоположной стены. Он смотрел на дешевые обои в цветочек так, словно высчитывал формулу их уничтожения. Свет лампы падал на его растрепанные волосы и резкие тени на скулах. Услышав скрип двери, он медленно повернул голову.
Его взгляд сначала скользнул по Рут, затем опустился на сумку, и только потом остановился на мне. В этом взгляде больше не было ни лихорадки, ни отрицания. Там был расчет. Ледяная концентрация человека, который готовится к главному процессу в своей жизни.
Рут подошла к нему и, не говоря ни слова, бросила сумку ему под ноги. Тэтчер даже не поморщился, когда тяжелая ткань ударила его по ботинкам.
— Если с ее головы упадет хоть один волос, Ковингтон, — тихо, без театральщины произнесла Рут, глядя снизу вверх в его холодные глаза. — Я клянусь, никакие деньги твоей семьи тебя не спасут.
Тэтчер не стал отвечать на вызов. Он просто наклонился, поднял сумку и посмотрел на Рут абсолютно трезвым, спокойным взглядом.
— Я тебя услышал.
Я шагнула к нему. Не к любовнику. И еще не к брату. Я шла к своему личному катастрофическому партнеру. Я доверюсь ему. Мы пройдем через эту агонию вместе. Сдадим кровь, дождемся конверта и прочитаем приговор.
Мы сделаем это вместе. В последний раз.

----------

Глава 12 Радиус поражения

Глава 12 Радиус поражения
Внутри его Ауди воздух имел плотность ртути. Тонированные стекла отрезали нас от вечернего города, превращая салон в герметичную капсулу, где пахло матовой кожей, озоном от климат-контроля и чем-то первобытным, металлическим. Так пахла кровь на сбитых костяшках Тэтчера.
Он вел машину жестко, почти механически, идеальными движениями вписывая тяжелый седан в повороты. Под кожей на его скулах ходили желваки.
— Почти неделя, — голос Тэтчера разрезал тишину, как лезвие. Ровный. Смертельно опасный. Он не смотрел на меня, не сводя глаз с пустой дороги. — Шесть гребаных дней ты знала всеэто и молчала.
Я сидела, вжавшись лопатками в анатомическое кресло, стараясь дышать поверхностно.
— И что бы это изменило, скажи я тебе тогда?
— Я бы не чувствовал себя все это время так, словно мне вскрыли грудную клетку без наркоза! — рыкнул он, резко перестраиваясь в другой ряд.
— О, прости! — меня тоже прорвало. Защитный механизм сработал безотказно, выпуская наружу яд. — Я просто никак не могла подобрать подходящую открытку! Что-то вроде: «Наши поцелуи были незабываемыми, было классно, кстати, мы, кажется, родственники, передавай привет папе». Так я должна была сделать⁈
Тэтчер вдавил по тормозам на желтый свет.
— Дело не только в том, что ты молчала, — прохрипел он, повернувшись ко мне. В тусклом свете приборной панели его глаза были почти черными. — Дело в том, что пока я держал дистанцию, ты позволила этому Зейну крутиться вокруг тебя.
— При чем здесь вообще Зейн⁈ — я всплеснула здоровой рукой, чувствуя, как абсурд происходящего накрывает меня с головой. — Мир рушится, а ты приплетаешь сюда его?
— Ты правда не понимаешь, при чем здесь он? — Тэтчер подался вперед.
— Дело только в твоей ревности и уязвленном эго, Ковингтон, — процедила я, глядя ему прямо в глаза.
— Дело не только в ревности, Киана, — его голос упал до низкого, вибрирующего рыка, от которого по спине поползли мурашки. — Дело в том, что ты позволила этому бродячему псу подойти к тебе в тот момент, когда должна была быть со мной.
Светофор моргнул зеленым. Машина сорвалась с места, вдавив меня в спинку кресла. Остаток пути до его жилого комплекса премиум-класса мы проделали в оглушительной, токсичной тишине.
Автомобиль свернул к массивному кованому забору, утопающему в зелени идеального, как на рендере, парка. Охранник в безупречной форме, едва взглянув на номера, торопливо отдал честь и нажал кнопку. Тяжелые ворота поползли в стороны.
Мы нырнули в бетонное чрево подземного паркинга. Эхо двигателя отскакивало от серых стен, пока Тэтчер парковал машину между матовым «Порше» и каким-то винтажным кабриолетом. Когда мотор заглох, тишина обрушилась на нас бетонной плитой.
Тэтчер молча вышел, забрал с заднего сиденья мою сумку и направился к лифтам. Я поплелась за ним, чувствуя себя так, словно иду на собственную казнь.
Створки лифта из полированной стали разъехались, впуская нас в кабину. Тэтчер нажал на верхнюю кнопку. Двери сомкнулись, отрезая путь к отступлению.
Лифт тронулся почти бесшумно, но желудок ухнул вниз. Цифры на табло начали свой безжалостный отсчет.
5… 9… 14…
Пространство кабины внезапно сжалось до размеров спичечного коробка. Воздух стал густым, раскаленным. Я стояла в углу, но все равно чувствовала исходящий от Тэтчера жар. Его запах — смесь кедра, черного перца и адреналина — забивался мне в легкие, воскрешая в памяти картинки, которые я отчаянно пыталась сжечь. То, как эти руки касались моей талии. То, как его губы обжигали мою шею.
Он мой брат , — мантра, которую я повторяла про себя, чтобы вызвать спасительное отвращение. Но тело предательски помнило другое. От этого диссонанса меня накрыла волна дурноты. Лоб покрылся холодной испариной. Я вцепилась здоровой рукой в металлический поручень лифта.
— Я не должна была приезжать, — прошептала я, глядя на свое бледное отражение в зеркале, рядом с которым возвышалась его темная фигура. — Это ошибка.
Тэтчер даже не повернул головы.
— Поздно.
Дзинь.
Цифра 22 загорелась ровным светом. Двери открылись прямо в персональный холл.
Мы шагнули на темный керамогранит. Сенсоры движения мягко, каскадом включали приглушенный нижний свет, выхватывая из полумрака минималистичный коридор: никаких картин, никаких лишних деталей, только холодная роскошь и запах бергамота.
Тэтчер бросил ключи на стеклянную консоль. Резкий стук заставил меня вздрогнуть. Он подхватил мою сумку свободной рукой.
— Идем.
Я стянула обувь, чувствуя ступнями ледяной пол. Мы прошли по длинному коридору. Тэтчер толкнул скрытую в стене дверь и включил торшер.
Комната была выдержана в тех же тонах. Широкая кровать, застеленная серым шелком, глухие портьеры, шкаф-невидимка.
— Чья это спальня? — спросила я, обхватив себя здоровой рукой, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
— Гостевая, — ровно ответил он, ставя сумку на пол.
— А твоя?
Спина Тэтчера в смятой рубашке напряглась. Он замер, не поворачиваясь ко мне.
— Соседняя. Через стенку.
Один слой звукоизоляции. Несколько сантиметров бетона.
— Шикарно, — я выдавила из себя усмешку, хотя горло сдавило спазмом. — Постарайся не храпеть… братик.
Я увидела, как дернулся кадык на его шее. Как напряглись мышцы под тонкой тканью. Это слово было выстрелом в упор, и он принял пулю, не издав ни звука.
— Спокойной ночи, — сухо, как пепел, бросил Тэтчер и шагнул в коридор.
— Стой.
Слово вырвалось раньше, чем мозг успел заблокировать его. Тэтчер остановился на пороге, его рука замерла на ручке двери.
Я опустила взгляд на грудь. Черные ремни медицинского бандажа намертво сковывали плечо. У Рут это не было проблемой — она стаскивала с меня футболку, расстегивала панцирь, чтобы я могла хотя бы обтереться влажным полотенцем. Сама я была абсолютно, тотально беспомощна.
— Что еще? — не оборачиваясь, спросил он.
Я сглотнула вязкую слюну. Щеки опалило стыдом.
— Бандаж… Я не подумала, когда мы уезжали.
Тэтчер медленно повернул голову. Его потемневший взгляд мазнул по моей перевязанной фигуре.
— Застежки на лопатках, — мой голос предательски дрогнул. — Рут помогала мне. Я сама не дотянусь.
Тишина в спальне стала такой густой, что ее можно было резать. Я слышала шум крови в собственных ушах. Тэтчер отпустил ручку двери. Шаг. Второй. Он подошел вплотную, перекрыв собой свет торшера. От него волнами исходил жар.
— Повернись, — приказал он. Голос вибрировал на таких низких частотах, что они отдавались у меня где-то под ребрами.
Я зажмурилась и послушно повернулась к нему спиной.
Его большие, горячие ладони легли на мои плечи. Всего одно касание — и тысяча вольт прошила позвоночник. Кожа покрылась мурашками, бросая вызов здравому смыслу. Тело помнило эти руки, помнило тяжесть его тела, помнило вкус. Ему было плевать на пробирки в лабораториях.
Тэтчер нащупал первый пластиковый карабин. Он дышал тяжело, сбивчиво, воздух вырывался из его легких с тихим свистом. Его сбитая костяшка случайно, а может и нет, мазнула по позвонку между лопатками. Я судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Его пальцы замерли.
Щелчок. Верхний ремень ослаб.
Он наклонился. Настолько близко, что его губы почти касались моей кожи за ухом.
— Видимо, пока мы не получим бумажку от генетиков, — прошептал он, и в этом шепоте смешались отчаяние, злость и больная, запретная нежность. — Тебе придется терпеть мои прикосновения.
Щелчок. Второй ремень с тихим шорохом упал вниз.
Тэтчер резко отдернул руки, словно его ударило током, и отступил. Холодный воздух скользнул по моей освобожденной спине, но там, где секунду назад были его пальцы, всё еще пульсировал невидимый ожог.
Тишина в пентхаусе не была пустой. Она пульсировала, как затаившийся в вентиляции хищник, и давила на барабанные перепонки с силой водяной толщи.
Я лежала на идеальных, пахнущих морозной свежестью простынях гостевой спальни, бездумно глядя в потолок. Сброшенный бандаж валялся на прикроватной тумбе, как ненужная хитиновая оболочка.
Моя треснутая ключица почти срослась. Физическая боль медленно уходила, но на ее место пришла другая — фантомная, зудящая под ребрами. И источником этой боли был человек за стеной.
Я закрыла глаза, пытаясь отфильтровать гул ночного города за панорамным окном. Но вместо него слышала только то, что происходило в соседней комнате.
Тэтчер не спал. Мы оба барахтались в этом радиоактивном бессонном мареве, разделенные лишь тонким слоем гипсокартона.
В горле пересохло так, словно я наглоталась стеклянной пыли. Я медленно спустила ноги на ледяной пол. На мне была только широкая домашняя футболка, едва доходящая до середины бедер. В левой ладони я рефлекторно сжала смятый блистер с мышечным релаксантом.
Коридор встретил меня могильным холодом керамогранита. Я шла наощупь, ориентируясь на тусклый свет, льющийся из гостиной.
Он был там.
Тэтчер стоял у кухонного острова, опираясь обеими руками о черную мраморную столешницу. Рукава его темной рубашки были закатаны до локтей, открывая переплетение вен и мощные предплечья. Голова опущена. Рядом в стакане, плескался янтарный алкоголь. Он даже не пил — просто гипнотизировал лед, который с тихим треском таял, разбавляя виски.
Я замерла в тени дверного проема. Мое дыхание сбилось. Одно его присутствие меняло плотность воздуха, электризуя его до состояния предгрозовой статики.
Звякнул кубик льда. Тэтчер резко поднял голову, безошибочно найдя меня взглядом в полумраке. В тусклом свете, проникающем сквозь окна, его глаза казались абсолютно черными. Хищными. Выгоревшими дотла.
Его взгляд медленно скользнул от моих босых ног вверх, по обнаженным бедрам, задержался на тонкой ткани футболки и поднялся к лицу. Я физически почувствовала это прикосновение — тяжелое, оставляющее невидимые ожоги на коже.
— Заблудилась? — его голос прозвучал так хрипло, будто он сорвал связки.
— Вода, — сухо ответила я. — Мне нужно запить обезболивающее.
Я подошла к холодильнику, стараясь держаться от него на безопасном расстоянии. Здоровая рука дрожала, когда я потянулась к ручке. Тэтчер не шелохнулся, но я спиной чувствовала, как он отслеживает каждое мое движение.
Достав бутылку холодной воды, я поняла свою ошибку. Отвинтить пластиковую крышку одной левой рукой было непростым делом. Я зажала бутылку между коленями, пытаясь свернуть неподатливый пластик. Ничего. Мелкая, унизительная беспомощность ударила по натянутым нервам. Я тихо, зло выдохнула.
Тень накрыла меня быстрее, чем я успела моргнуть.
— Дай сюда, — пальцы Тэтчера перехватили бутылку. Его рука на секунду скользнула по моему бедру. Случайно. Но мы оба вздрогнули, как от разряда тока.
Он свернул крышку одним коротким движением, пластик жалобно хрустнул. Тэтчер не отошел. Он стоял непозволительно близко.
Я достала блистер с таблетками, пытаясь выдавить капсулу большим пальцем. Фольга не поддавалась.
— Прекрати, — Тэтчер перехватил мое запястье. — Ты сделаешь себе больно.
— Мне и так больно, — вырвалось у меня. И мы оба поняли, что я говорю не о ключице.
Его челюсть сжалась так, что проступили желваки. Он забрал у меня блистер, легко выдавил белую капсулу на свою широкую ладонь и протянул мне.
Я потянулась за таблеткой, но мои пальцы дрогнули, и капсула, скользнув по его линии жизни, упала на мраморный пол.
Мы оба наклонились за ней одновременно. Мое травмированное плечо дернулось, я непроизвольно охнула, теряя равновесие, и инстинктивно ухватилась здоровой рукой за его предплечье.
Время остановилось.
Мы оказались на одном уровне, лицами в считанных сантиметрах друг от друга. Его грудь тяжело вздымалась. Мои пальцы впились в тугие мышцы его руки. Я видела каждую темную ресничку, каждую крапинку в его радужке. Видела, как расширяются его зрачки, поглощая свет.
Его взгляд упал на мои губы. Я судорожно сглотнула, и этот звук в мертвой тишине пентхауса прозвучал как выстрел.
— Киана, — выдохнул он. Мое имя на его губах прозвучало как проклятие. Как молитва, которую нельзя произносить вслух.
Тэтчер медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, поднял руку. Сбитые в кровь костяшки замерли в миллиметре от моей щеки. От него исходил такой жар, что мне казалось, моя кожа сейчас начнет плавиться.
Я не отстранилась. Я подалась навстречу этому миллиметру, желая, чтобы он сократил дистанцию. Желая, чтобы он разрушил всё до основания.
Его пальцы зарылись в мои волосы на затылке. Дыхание обожгло губы.
— Если эта проклятая бумажка скажет, что мы чужие… — его шепот был рваным, полным отчаяния и первобытной жажды. Он не договорил, его большой палец мазнул по моей нижней губе, приоткрывая ее.
— А если она скажет, что мы — одна кровь? — прошептала я прямо ему в рот, чувствуя, как по щеке катится непрошенная слеза.
Эта фраза сработала как выстрел в упор. Мышцы на его челюсти окаменели. Тэтчер замер, и в его глазах плеснулась такая черная, первобытная тоска, что мне захотелось закричать. Генетика — это не Зейн. Это не тот враг, которому можно набить морду на парковке или купить за деньги.
Он резко, словно обжегшись о раскаленный металл, отдернул руку от моей талии и отступил. Воздух, между нами, мгновенно остыл, покрываясь коркой льда.
— Тогда мы оба сгорим заживо, — бросил он мертвым, выпотрошенным тоном.

----------

Глава 13 Стерильная рулетка

Глава 13 Стерильная рулетка
Он развернулся и ушел в темноту коридора, оставив свой недопитый виски на кухонном острове. Дверь его спальни закрылась без единого звука. Я медленно сползла по дверце холодильника на ледяной пол, прижимая к груди бесполезные таблетки, и отчетливо поняла, что он прав. Мы уже горели. И пепел был лишь вопросом времени.
Утро ударило по глазам безжалостным белым светом, пробивающимся сквозь щель в тяжелых портьерах. Я проснулась с ощущением песка под веками и металлическим привкусом тревоги на языке.
В ванной было стерильно и холодно. На краю раковины из черного камня меня ждал молчаливый манифест — нераспечатанная зубная щетка в минималистичном футляре и тюбик мятной пасты. Тэтчер подготовился. От этой мелкой, бытовой заботы, встроенной в наш персональный апокалипсис, почему-то защемило в груди.
Я умылась ледяной водой, смывая с лица липкие остатки кошмаров. Попытка натянуть чистую футболку превратилась в сложную хореографию. Я просунула здоровую руку, затем осторожно продела больную, морщась скорее от мышечной памяти, чем от реальной боли. Ткань наконец скользнула вниз по телу.
Но черный бандаж с его паутиной ремней и липучек, лежащий на кровати, оставался непреодолимым барьером. У меня не было шансов затянуть фиксаторы на спине. Схватив эту сбрую здоровой рукой, я вышла из комнаты.
В пентхаусе пахло свежесваренным кофе и терпким табаком.
Я нашла его на балконе. Стеклянная раздвижная дверь была приоткрыта. Тэтчер стоял спиной ко мне, опершись предплечьями о стеклянное ограждение. На нем были только низко сидящие серые спортивные брюки.
Утреннее солнце заливало балкон, беззастенчиво очерчивая каждую линию его спины. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, идеальные, вылепленные силовыми тренировками и какой-то внутренней первобытной яростью. Я замерла, пригвожденная к месту этим зрелищем.
В одной руке он держал телефон, в другой тлела сигарета. Сизый дым вился вокруг его пальцев, растворяясь в теплом воздухе.
— Да, — его голос звучал ниже обычного, с той хрипотцой, которая бывает только после бессонной ночи. — Как только появится хоть какая-то информация, сразу держи меня в курсе. В любую секунду. Я понял.
Он нажал отбой и бросил мобильный на кофейный столик. Затянулся в последний раз, затушил окурок в пепельнице и вдруг, даже не оборачиваясь, произнес:
— Долго будешь там стоять?
У него был какой-то больной радар на мое присутствие. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как холодит ступни паркет.
— У меня война с липучками, — я подняла бандаж, словно белый флаг. — Я проигрываю.
Тэтчер обернулся. Взгляд голубых глаз мазнул по моему лицу, спустился к плечу и остановился на скомканных ремнях в моей руке. Он шагнул внутрь, и тяжелая стеклянная дверь мягко задвинулась за его спиной, отрезая нас от шума мегаполиса. Тишина снова стала ватной, густой.
Он забрал у меня бандаж, даже не коснувшись пальцев.
— Повернись.
Я послушно встала к нему спиной. Он перекинул ремни, натягивая ткань. Пластиковые карабины сухо щелкали в мертвой тишине гостиной.
— Не жмет? — спросил он, затягивая фиксатор под левой лопаткой. Его дыхание шевельнуло волосы на моем затылке.
— Нормально. Кость почти не беспокоит.
— Если перетяну, нарушится кровообращение, Киана. Говори, как есть.
— Я сказала — нормально, Тэтчер. Я ничего не чувствую, — в этой фразе было слишком много двойного дна, но мы оба сделали вид, что не заметили этого.
— Готово.
Я обернулась. И это было ошибкой. Одно дело смотреть на его спину, и совсем другое — оказаться лицом к лицу с его обнаженным торсом. Глубокая V-образная линия, исчезающая под резинкой спортивных брюк, рельефный пресс, на котором играли тени от утреннего солнца. Тело, созданное для того, чтобы разрушать чужой самоконтроль. Я прикусила внутреннюю сторону щеки до солоноватого привкуса крови, заставляя себя поднять глаза и смотреть только в его лицо.
Тэтчер заметил эту борьбу. Уголок его губ дрогнул в микроскопической, горькой усмешке.
— Завтрак? — он кивнул в сторону кухонного острова, где дымилась кофеварка.
Мой желудок скручивался в тугие, болезненные узлы от голода и нервов, но кусок не полез бы в горло. Мысль о еде вызывала тошноту.
— Нет, я не хочу есть, — я инстинктивно обхватила себя здоровой рукой за талию. — Поехали в клинику. Сейчас. Я хочу сдать этот чертов ДНК-тест и перестать шарахаться от собственных мыслей.
Секунду он молча изучал мое лицо, словно искал трещины в броне. Не нашел. Или просто не захотел искать. Мышцы на его челюсти дернулись.
— Пять минут, — ровно произнес Тэтчер, отворачиваясь. — Я оденусь, и мы едем.
Воздух в клинике имел вкус кварцевых ламп и отбеленной тревоги. Бесконечные коридоры, залитые безжалостным белым светом, казались декорациями к дешевому триллеру, где в финале обязательно кто-то умрет. Только здесь убивали не ножом, а распечаткой на гербовой бумаге.
Я сидела на жестком диване из кожзаменителя в зоне ожидания. Дрожь начиналась где-то в районе солнечного сплетения и волнами расходилась до самых кончиков пальцев. Слева от меня монотонно жужжал кулер с водой, роняя тяжелые капли в пластиковый поддон. Кап. Кап. Словно отсчет времени до детонации.
Тэтчер сидел рядом. Он успел переодеться в черные джинсы и темный джемпер, который делал его плечи еще шире, а весь его облик — еще более непроницаемым. В отличие от меня, он не вибрировал. Он был монументален, как гранитный волнолом, о который разбивался мой панический шторм.
Мое колено задергалось в нервном тике. Ногти здоровой руки впились в обивку дивана.
Тэтчер медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моим побелевшим костяшкам.
— Ты сейчас порвешь им мебель, — ровно произнес он.
— Я проверяю качество, — огрызнулась я, не узнавая собственный голос. Он звучал тонко и жалко. — Вдруг это натуральная кожа.
— Это дерматин, Киана. Такая же фальшивка, как и вся эта ситуация.
Его большая, тяжелая ладонь опустилась на мое прыгающее колено. Жар его тела просочился сквозь ткань моих брюк, мгновенно подавляя дрожь. Это было не просто прикосновение, это был якорь.
Я сглотнула вязкую слюну, глядя на его профиль.
— Как ты можешь быть таким спокойным?
Тэтчер наклонился ближе, и его запах на мгновение перебил больничный смрад хлорки.
— Потому что я знаю ответ, — его голос был тихим, но в нем звенела абсолютная, железобетонная уверенность. — Моя кровь не течет в твоих венах. Я это чувствую. И ты тоже, если перестанешь накручивать себя до состояния психоза. Мы здесь только для того, чтобы заткнуть твоего внутреннего параноика.
Я хотела ответить, что биологии плевать на наши чувства, но дверь кабинета номер четыре со щелчком открылась.
— Мистер Ковингтон? Мисс? — медсестра с усталыми, выцветшими глазами и скрипучими резиновыми сабо заглянула в коридор.
Мы вошли в кабинет. Здесь пахло спиртом и одноразовыми перчатками. Медсестра указала на два стула перед металлическим столом, уселась напротив и начала монотонно щелкать шариковой ручкой, заполняя бланки.
— ДНК-тест на установление родства, — пробубнила она себе под нос. — Ваши паспорта, пожалуйста.
Абсурдность происходящего накрыла меня с головой. Мы сидели здесь, два взрослых, искалеченных друг другом человека, и сдавали слюну, чтобы получить разрешение на… на что? На право не ненавидеть себя за свои желания?
Медсестра с сухим треском разорвала бумажную упаковку. В ее руке оказалась длинная пластиковая палочка с ватным тампоном на конце.
— Откройте рот. Шире, пожалуйста.
Я послушно открыла рот. Синтетический хлопок безжалостно скребанул по внутренней стороне моей щеки. Десять секунд. Раз, два, три… Я смотрела прямо перед собой, на плакат с анатомией человека на стене, пытаясь не расплакаться от того, насколько унизительным и клиническим было решение нашей судьбы.
Щелчок. Медсестра отломила палочку, бросив ее в пробирку с розовой жидкостью.
— Теперь вы, — она повернулась к Тэтчеру, распечатывая второй зонд.
Он даже не моргнул. Прошел через процедуру с лицом киллера, получающего заказ. Ни тени сомнения. Ни капли страха. Когда ватная палочка оказалась в его пробирке, медсестра закрутила крышки и прокатала их через сканер.
Пик. Пик.
Два коротких звука. Наши ДНК теперь плавали в розовом растворе, закодированные под безликими штрих-кодами.
— Когда будут результаты? — Тэтчер поднялся с места.
— Три рабочих дня, — медсестра поправила очки, не глядя на нас. — Результаты выдаются только на руки, при личном присутствии. По телефону информацию не предоставляем.
Три дня.
Семьдесят два часа.
Воздух выбило из легких. Я замерла, глядя на пустой стол медсестры. Три дня жить в одной квартире с мужчиной, одно прикосновение которого сжигает меня заживо, и не иметь права даже дышать в его сторону.
Тэтчер молча взял меня за здоровый локоть и вывел из кабинета. Мы шли по коридору под аккомпанемент швабры уборщика, надраивающего и без того стерильный кафель.
Только оказавшись на улице, где холодный городской ветер ударил по лицу, я смогла сделать вдох. Тэтчер отпустил мою руку, достал ключи от машины и нажал на кнопку сигнализации.
— Три дня, — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Мы сойдем с ума.
Тэтчер открыл пассажирскую дверь, но не отошел, заставляя меня остановиться вплотную к нему. Его глаза были темнее грозового неба.
— Значит, сойдем, — жестко ответил он. — Садись в машину, Киана.

----------

Глава 14 Улики

Глава 14 Улики
Тэтчер
Медицинский шпатель, которым медсестра скребла внутреннюю сторону моей щеки, оставил послевкусие фантомной крови и металла. 99,9%. Такова точность теста ДНК. Вопрос нескольких суток, пока этот процент либо вернет мне Киану, либо похоронит нас обоих заживо.
Мы ехали в оглушительной тишине. Дворники мерно смахивали со стекла серую изморось, и этот звук напоминал тиканье бомбы с часовым механизмом. Киана сидела неестественно прямо, вжавшись в пассажирское кресло. Она казалась хрупкой, почти прозрачной — словно птица, на полной скорости влетевшая в бетонную стену.
— Высади меня у кампуса, — попросила она. Голос был сухим, без привычных дерзких искр. — Мне пора появиться на парах.
Я молча кивнул и свернул к кованым воротам её коллежда. Киана потянулась левой рукой к ремню безопасности. Щелчок замка прозвучал в замкнутом пространстве слишком громко.
Она взялась за ручку двери, но я не позволил ей уйти.
Моя рука скользнула под воротник её кофты. Я не хватал её, не удерживал силой — просто обхватил ладонью заднюю поверхность её шеи. Кожа Кианы была горячей, почти лихорадочной. Под моим большим пальцем бешено, рвано бился пульс. Единственная неподконтрольная, хаотичная вещь в моей выверенной до миллиметра жизни.
Она замерла. Я подался к ней, нарушая все допустимые границы личного пространства, пока нас не стали разделять жалкие пара сантиметров. Я не смотрел на её губы. Если бы я посмотрел, я бы сорвался, а поцелуй сейчас стал бы признанием поражения.
Вместо этого я прижался лбом к её виску.
— Ты идешь на занятия. Ты показываешь всем, что с тобой всё в порядке, — мой голос вибрировал низко, почти на грани шепота. Я чувствовал, как дрожь пробирает её тело, передаваясь в мою ладонь. — Но, когда ты закончишь, ты не идешь к Рут. Не садишься в автобус. Ты звонишь мне, Киана. И я тебя забираю. Ты меня поняла?
Она судорожно втянула воздух. Её ресницы дрогнули, едва коснувшись моей щеки.
— Поняла, — выдохнула она одними губами.
Я медленно разжал пальцы, позволяя им напоследок скользнуть по её ключице — почти клеймо, невидимое для других. Она выскользнула из машины, кутаясь в пальто, и я смотрел, как она уходит, пока её фигура не затерялась в толпе студентов.
Кап. Кап. Кап.
Одна капля каждые три секунды. Физраствор монотонно стекал по прозрачной трубке, исчезая в вене отца.
Я сидел в глубоком кожаном кресле напротив больничной койки, сцепив руки в замок, и изучал Норвуда Ковингтона.
Прошла всего неделя с того момента, как его увезли на скорой с инсультом, но отец выглядел… пугающе здоровым. В нем не было ни грамма той серой, надломленной немощи, которую ожидаешь увидеть в палате кардиологии.
Жесткая линия челюсти, густые волосы, аккуратно зачесанные назад, хищный прищур глаз. Даже бесформенная больничная рубашка смотрелась на нем как сшитая на заказ. Он всегда излучал эту властную, почти магнетическую уверенность, на которую женщины слетались, как бабочки на открытый огонь.
Глядя на него сейчас, такого породистого и нестареющего, я физически ощутил, как внутри меня скручивается тошнота.
Мысль о том, что этот человекмог изменять моей матери, делить постель с Линдой, и что это он создалКиану , ломала архитектуру моего разума. Это было невозможно. Это было грязно. Мне хотелось вскочить, схватить его за ворот больничной рубашки и вытрясти из него правду.
Но я сидел неподвижно. Если я спрошу сейчас, а он подтвердит… я не был уверен, что смогу контролировать свои руки. Сначала бумага из лаборатории. Факты. А потом я вынесу приговор.
— Когда врачи планируют закончить этот санаторный режим? — нарушил я тишину.
— Обещают отпустить через пару дней. Я уже пригрозил главному врачу, что куплю эту клинику и уволю его, если они продержат меня здесь дольше, — отец усмехнулся, но в глазах стоял холод. — Мне нужно поскорее возвращаться в фирму. Дела не терпят.
Я тихо, цинично фыркнул, откинувшись на спинку кресла.
— Опять за свое. Инсульт не смог сбить твои заводские настройки, да? — я чуть склонил голову набок. — Ничего не меняется.
Отец слабо улыбнулся, принимая это как комплимент. Но затем его улыбка угасла. Взгляд заскользил по палате и, наконец, остановился на мне. На дне его зрачков мелькнуло что-то тяжелое. Ищущее.
— Ты… видел Киану? — вопрос прозвучал слишком непринужденно. Так искусно вброшен в разговор, словно он спрашивал о курсе акций.
Вопрос упал, между нами, как скальпель на металлический поднос. Мое сердце совершило жесткий удар о ребра, но на лице не дрогнул ни один мускул.
Я выдержал паузу, отсчитав две капли в капельнице.
— Нет, — я лгал так же легко, как дышал. Мой тон был абсолютно ровным. — Мы не пересекались.
Я заметил, как микроскопически расслабилась линия его плеч. Едва уловимый выдох облегчения.
— А что? — я поднял на него холодный, изучающий взгляд. — Я слышал, что Линда и Киана серьезно поругались. Ты, случайно, не знаешь, из-за чего весь этот сыр-бор?
Крючок был заброшен. Я смотрел, как отец отводит взгляд к окну. Его исколотые иглами пальцы слабо сжали край белого одеяла.
— Нет, — хрипло произнес он, тщательно подбирая интонацию. — Понятия не имею. Я не лезу в их отношения. Мне… не до того.
Я не лезу в их отношения.
Какая изящная, дешевая ложь.
— Конечно, — я вежливо улыбнулся, и эта улыбка больше походила на оскал. Я поднялся с кресла, застегивая пиджак.
— Уже уходишь?
Я замер у изножья койки, сунув руки в карманы брюк, чтобы он не заметил напряженных костяшек.
— Да, — ровно ответил я, глядя на его лицо. Слишком живое для человека, чьи нейронные связи якобы неделю назад перегорели от кровоизлияния. — Хочу перехватить твоего лечащего врача. Узнаю точную дату выписки.
Отец удовлетворенно хмыкнул.
Кабинет заведующего кардиологией, доктора Харриса, находился в конце коридора. Дверь из матового стекла была приоткрыта. Из щели падал узкий желтоватый луч света. Я дважды ударил костяшками по косяку. Тишина.
Я толкнул дверь. Кабинет пустовал. На спинке кожаного кресла небрежно висел белый халат, а на столе, рядом со стопкой медицинских журналов, остывал недопитый эспрессо.
Я шагнул внутрь. Рука сама потянулась к ручке двери и мягко, до едва слышного щелчка язычка замка, закрыла её за собой. Пространство сузилось, наполнившись запахом старой бумаги и кофейной гущи.
Мой взгляд автоматически, как сканер, прошелся по столу. Планшет, ручки, рецептурные бланки. И пухлая пластиковая папка, брошенная поверх клавиатуры компьютера. На белом ярлыке черным маркером значилось:«Ковингтон, Н. Палата 402» .
Шаг к столу. Папка открыта. Я пролистнул первые страницы с неразборчивыми каракулями и остановился на распечатанном листе назначений. Столбцы препаратов, дозировки, время приема.
Лизиноприл — 10 мг.
Магния сульфат.
Токоферол.
Комплекс витаминов группы В.
Глицин.
Никаких сложных формул. Ничего из того, что звучало бы как тяжелая артиллерия спасения жизни.
Я выхватил из внутреннего кармана пиджака телефон и сделал нужный кадр.
В ту же секунду в коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги.
Телефон скользнул обратно в карман с ловкостью карточного шулера. Я отступил от стола ровно на шаг, сцепив руки за спиной, и принял скучающий вид, разглядывая дипломы в рамках на стене.
Дверь распахнулась. Доктор Харрис замер на пороге. Его глаза удивленно расширились, когда он увидел меня в своем закрытом кабинете.
— Мистер Ковингтон? — выдохнул он, машинально переводя взгляд на свой стол.
Я медленно повернулся к нему.
— Доктор Харрис, — мой голос звучал мягко, но с легким, вибрирующим подтекстом. — Прошу прощения за вторжение. Дверь была приоткрыта.
Врач сглотнул, протискиваясь в кабинет и торопливо накидывая халат, словно тот мог защитить его от моего взгляда.
— Да я… выходил на пост к медсестрам. Чем могу помочь? Отцу хуже?
— Напротив, — я позволил себе легкую, холодную улыбку. — Я зашел узнать точную дату выписки. Отец рвется в бой, а мне нужно понимать, когда мы сможем перевезти его домой.
Мы обменялись еще парой дежурных фраз. Харрис юлил, говорил о «наблюдении» и «динамике», но в конце концов сдался и назвал срок — послезавтра. Я поблагодарил его и вышел.
Солнце безжалостно било сквозь лобовое стекло, нагревая кожу сидений и приборную панель. Погода стояла издевательски идеальная — ни единого облака, и ослепительные лучи, которые никак не вязались с тем параноидальным мраком, что творился в моей голове.
Я сидел в раскаленном салоне, не спеша заводить мотор.
Вытащил телефон, открыл галерею и увеличил фотографию листа назначений. Затем открыл браузер. Пальцы быстро вбивали латинские названия в поисковую строку.
Лизиноприл. Показания: артериальная гипертензия. Снижает давление.
Магния сульфат. Снимает спазмы, успокаивает.
Токоферол. Витамин Е. Антиоксидант.
Мой мозг начал методично сопоставлять данные. Я гуглил протоколы лечения при ишемическом и геморрагическом инсультах. Тромболитики. Антикоагулянты. Нейропротекторы глубокого действия. Препараты, рассасывающие тромбы, или средства для остановки мозгового кровотечения.
В карте отца не былоничего из этого.
Его лист назначений выглядел так, будто в клинику положили уставшего трудоголика с банальным гипертоническим кризом и стрессом, а не человека, балансирующего на грани овощного состояния. Витаминки. Средства от давления. Успокоительное.
Разве такие препараты составляют основу реанимации при инсульте?
Я откинул голову на кожаный подголовник, глядя в серый потолок машины. Сомнение — это как трещина на лобовом стекле. Сначала она крошечная, незаметная, но стоит надавить — и стекло разлетится вдребезги.
Я не был врачом. Возможно, я не понимал каких-то тонкостей, скрытых за другими бумагами.
Но здесь точно что-то не сходилось.
Резкий, дребезжащий звук ударил по натянутым нервам. Телефон, брошенный на пассажирское сиденье, ожил, мигая значком зашифрованного мессенджера.
Я моргнул, сбрасывая оцепенение, и потянулся за мобильником.
Сообщение от Райана. Детектива, чьи услуги стоили мне столько же, сколько хороший спорткар, и которого я нанял через левые счета фирмы отца еще неделю назад. Я не собирался бросаться пустыми угрозами в адрес Зейна. Собаку, сорвавшуюся с цепи, не пугают криком. Ей стреляют в голову. Но чтобы сделать выстрел легальным, мне нужны были пули.
Я свайпнул по экрану.
«Я нашел имя. Даниэль Маккейн».
Мой пульс дернулся, отбивая рваный ритм где-то в горле.
«Один факультет с Зейном Донованом. Бизнес и управление. Сиэтлский университет, — гласило следующее сообщение.— Жила в кампусе, тихая, как мышь. Из друзей — только соседки по блоку, и те говорят, что она была призраком. В конце зимы, на первом курсе, резко забрала документы».
Дальше Райан сбросил несколько ссылок. Инстаграм, Фейсбук, Твиттер. Везде глухая стена. Закрытые профили, пустые аватарки, ни одного упоминания в чужих отметках. Девушка не просто ушла в тень — она стерла свое цифровое существование. Классическая реакция жертвы, пытающейся спрятаться от мира, в котором живет её монстр.
Палец завис над последней ссылкой. В отличие от остальных, это был не профиль. Страница на локальном маркетплейсе для хендмейда.
Страница загрузилась с задержкой, высветив кривоватые фотографии на дешевом фоне. Кулоны из эпоксидной смолы, кольца из потемневшей медной проволоки. Бренд «DM_Crafts». Ни лица, ни биографии. Только сухие описания товаров.
Я нажал на кнопку «Связаться с продавцом», но тут же отдернул палец. Написать ей напрямую?«Привет, я парень девушки, бывший которой тебя изнасиловал. Давай встретимся попьем кофе?» Она удалит аккаунт быстрее, чем я успею моргнуть.
Мой взгляд скользнул ниже, к блоку с доставкой.
«Только самовывоз» .
Адрес выдал крошечный прибрежный городок Оук-Харбор, почти в трех часах езды от Сиэтла, на самом севере штата. Идеальное место, чтобы затеряться среди туманов, рыбаков и дешевой аренды.
Вот оно. Троянский конь, который откроет мне её дверь.
Не задумываясь, я кинул в корзину первый попавшийся товар — какой-то уродливый браслет с зелеными камнями, отдавая за него сорок баксов. Окно оплаты. Данные карты. Подтвердить.
Система выдала автоматическое сообщение:«Ваш заказ принят. Адрес для самовывоза будет доступен после обработки платежа».
Идеально.
Я бросил телефон на панель и с силой провел ладонями по лицу, стирая липкий пот. Три часа туда, три обратно. Плюс время на то, чтобы заставить ее говорить. Сегодня я не могу себе этого позволить.
Часы на приборной панели светились холодным неоном. Время истекало.
Мне нужно было забрать Киану. Привезти в пентхаус. Закрыть замки, отрезать её от этого ядовитого мира и дождаться результатов этого чертова ДНК-теста, который висел над нами, как гильотина.
Я повернул ключ зажигания. Двигатель немецкой машины взревел с низким, хищным рыком, разорвав тишину салона. Ледяной воздух из кондиционера ударил в лицо, высушивая пот на висках.
— Завтра, Даниэль, — тихо произнес я в пустоту машины, выруливая с парковки больницы. — Завтра я куплю твою тишину. Или заставлю ее нарушить.
А сегодня мне нужно спасти ту единственную, ради которой этот мир вообще имеет смысл.

----------

Глава 15 Пульс

Глава 15 Пульс
Киана
Запах влажной глины сегодня вызывал не вдохновение, а глухую, тягучую тошноту.
Я сидела за дальним столом, методично исписывая страницы блокнота конспектами по истории пространственных форм. Вокруг меня кипела жизнь — студенты месили глину, спорили о пропорциях, скребли стеками по гипсу. Мои же руки оставались чистыми. Я не могла прикоснуться к материалу. Там, где раньше пульсировало вдохновение, теперь образовалась слепая, оглушающая пустота.
— Киана, — голос мистера Эша выдернул меня из транса, когда аудитория уже почти опустела.
Преподаватель оперся обеими руками о край моей парты, оставляя на дереве белые меловые следы.
— Ты слишком много пишешь для человека, который должен разговаривать формами, — он кивнул на мою исписанную тетрадь. — Портленд ближе, чем кажется. Выставка через два месяца. Ты уже думала над концепцией?
— Да, — гладко солгала я, закрывая блокнот. — У меня есть несколько идей. Я как раз сужаю круг.
— Отлично. Жду наброски до конца следующей недели, — он выпрямился, не заметив, как я на секунду прикрыла глаза, пряча за веками панику. Никаких идей у меня не было.
Я коротко кивнула и торопливо сгребла вещи в рюкзак.
Выйдя из здания колледжа, я вдохнула полной грудью, пытаясь вытеснить из легких запах мастерской. Солнце заливало кампус золотым сиропом, студенты сбивались в шумные стайки на газонах. А потом я увидела его.
Среди пестрого ряда студенческих малолитражек хищным, инородным пятном выделялся матовый седан. Тэтчер стоял, прислонившись к дверце, скрестив руки на груди. Темные очки скрывали глаза, но я чувствовала его взгляд кожей.
Мое сердце совершило предательский кульбит, тяжело ударившись о ребра.
Я подошла к машине. Он молча открыл передо мной дверь, и я скользнула на кожаное сиденье.
— В пентхаус? — спросила я, когда он сел за руль, ожидая, что мы снова запремся в его роскошном бункере ждать результатов из лаборатории.
— Нет, — он плавно повернул ключ зажигания. — Я хочу, чтобы ты подышала чем-то, кроме моих собственных загонов.
Он выжал газ, не дожидаясь ответа.
Мы ехали молча. Это не была та тяжелая, удушливая тишина, что висела, между нами, в первый год знакомства. Это было молчание двух людей, стоящих на минном поле, боящихся сделать лишний вдох. Я смотрела на его профиль — жесткая линия челюсти, напряженные пальцы, легко сжимающие руль. Он о чем-то напряженно думал. О Зейне? Об отце? Обо мне?
По пути мы заехали в неприметную кофейню. Тэтчер взял два черных американо без сахара — себе и мне, хотя обычно я предпочитала капучино. Но сейчас горечь была именно тем, что нужно.
Машина свернула к Дискавери Парку и, проехав по извилистой дороге, остановилась на почти пустой парковке у самого обрыва. За лобовым стеклом простирался Пьюджет-Саунд — залив искрился под солнцем, как рассыпанное битое стекло, а вдали синели контуры гор.
Ветер ударил в лицо влажной солью и запахом сухой травы, как только мы вышли из машины. Тэтчер пошел по тропинке, ведущей к краю утеса, и я последовала за ним, стараясь держать равновесие. Из-за скованной руки мой центр тяжести сместился, и на неровных камнях меня слегка покачнуло.
Тэтчер отреагировал мгновенно. Его рука твердо обхватила мой локоть.
— Осторожнее, — негромко сказал он, не убирая руку.
Внизу глухо шумела вода, разбиваясь о гладкие черные валуны. Ветер трепал мои волосы, швыряя их в лицо.
— Как лекции? — спросил Тэтчер, глядя на свинцовую воду.
— Много слов. Мало смысла, — я перехватила бумажный стаканчик здоровой рукой, чувствуя, как картон обжигает пальцы. — Мистер Эш требует эскизы. А у меня в голове только белый шум.
Тэтчер сделал глоток кофе. Его профиль был напряжен, челюсть плотно сжата.
— Так ты скажешь мне, зачем мы здесь? — не выдержала я, остановившись.
Он затормозил в полшаге от меня. Ветер забросил прядь волос ему на лоб.
— Не хочешь провести со мной время? — в его голосе проскользнула едва заметная, горькая усмешка.
— Дело не в этом, — я покачала головой, глядя ему прямо в глаза. — Просто с тобой ничего не бывает «просто так», Тэтчер. Ты не из тех, кто привозит людей к океану, чтобы поболтать о погоде.
Его взгляд потемнел. Усмешка исчезла, уступив место холодной, хирургической концентрации. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию так, что я уловила запах его парфюма сквозь аромат кофе и морской соли.
— Расскажи мне, что сказала тебе твоя мать, — его голос упал на октаву. — Всё. С самого начала.
Я сглотнула. Я знала, что этот разговор неизбежен.
— Я ведь уже говорила…
— Детали, Киана, — перебил он мягко, но непререкаемо. — Мне нужны детали. Как это было?
Я отвернулась к воде, глядя на белые гребешки волн. Возвращаться в тот вечер было физически больно, но, если мы хотели выжить в этом кошмаре, секретов, между нами, остаться не могло.
— Ей было двадцать, — начала я, и мой голос дрогнул на ветру. — Она работала официанткой в какой-то дешевой круглосуточной забегаловке. Твой отец… Норвуд. Он начал приходить туда по ночам.
Я покосилась на Тэтчера. Его лицо превратилось в каменную маску. Слышать о том, как его отец, будучи женатым на его матери, спал с молоденькой официанткой, было для него пыткой. Костяшки пальцев, сжимающих стакан с кофе, побелели. Но он молчал.
— Она не знала, что он женат, — продолжила я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Они переспали всего один раз. А потом он просто исчез. Перестал приходить. Мама не знала о нем ничего — ни настоящей фамилии, ни адреса, ни номера телефона.
Тэтчер медленно выдохнул через нос.
— А когда она узнала, что беременна?
— Пыталась его найти, — я опустила глаза на свои ботинки. — И нашла. Только к тому моменту она выяснила, кто он такой. Узнала, что у него есть жена. И маленький сын. Ты.
Между нами повисла тяжелая пауза, заполняемая только шумом прибоя.
— В итоге она решила не разрушать чужую семью и стать матерью одиночкой.
Я замолчала. Стаканчик в моей руке смялся, кофе чуть не выплеснулся на пальцы.
— Это всё? — голос Тэтчера прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.
Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Внутри шла борьба. Была еще одна деталь. Самая страшная. Та, из-за которой меня разъедало чувство вины.
— Нет, — я подняла на него взгляд. Мои глаза предательски защипало. — Есть еще кое-что.
Тэтчер чуть склонил голову, не сводя с меня немигающего взгляда.
— Инсульт, Тэтчер, — мой голос сорвался на судорожный шепот. — Инсульт Норвуда. Он случился не просто так. Мама призналась мне… Она сказала ему, что я его дочь. И сразу после этого разговора он попал в реанимацию.
Тэтчер остановился. Точнее, он словно замерз. Заледенел.
Все его движения, мимика, даже дыхание — всё резко прекратилось. Он уставился на меня так, будто я только что заговорила на мертвом языке.
Я ждала взрыва. Ждала, что он обвинит мою мать, меня, что он выплеснет боль от того, что его отец чуть не умер из-за этой правды.
Но вместо ярости в его глазах начало расцветать нечто совершенно иное. Жуткое и холодной.
Он тяжело выдохнул через нос.
— Идем, — ровно произнес он, кивнув в сторону спуска.
Мы почти дошли. Под ногами уже скрипел влажный, плотный песок дикого пляжа. Свинцовая вода жадно облизывала берег, выбрасывая на сушу обломки ракушек и почерневшие ветки.
— Я сегодня был у отца в клинике, — заговорил Тэтчер, глядя на тяжелые волны. Слова падали скупо, как камни. — Его самочувствие… на удивление прекрасное для человека, пережившего удар такой силы. И я кое-что узнал, Киана. То, что не выходит у меня из головы с самого утра.
Я остановилась, сминая в руке пустой картонный стаканчик из-под кофе.
— Что именно?
— Я видел его медицинскую карту. Заглянул в лист назначений, пока врача не было в кабинете. — Тэтчер засунул руки в карманы брюк, его профиль казался высеченным из гранита. — Лечение, которое он получает, не совпадает с диагнозом. Его лечат так, словно у него банальный скачок давления. Витамины, легкие успокоительные. Ничего серьезного.
Мой пульс участился.
— На что ты намекаешь?
Тэтчер повернулся ко мне. Ветер растрепал его волосы, сбив идеальную укладку.
— Я сам еще не знаю, что имею в виду, — честно ответил он. В его голосе не было торжества, только напряженная работа мысли. — Но в этой истории слишком много зияющих дыр. Слишком много несостыковок. И чем дальше, тем больше я убеждаюсь в одном, Киана — никакая ты мне не сестра. Эта ложь трещит по швам.
Он смотрел на меня так пронзительно, что мне захотелось закрыть глаза и просто упасть в эту уверенность. Господи, как же я хотела, чтобы его слова оказались правдой. Чтобы этот кошмар наконец развеялся.
Я думала о том, что, если бы не эта сцена с матерью, не её безумное признание… мы были бы сейчас обычной парой. Гуляли бы по этому пляжу, держась за руки. Смеялись бы. Просто любили бы друг друга, не оглядываясь на чужие грехи.
Но до реальности, задокументированной на лабораторном бланке, оставалось еще долгих два с половиной дня.
И именно в этот момент хрупкой нежности, прямо поверх картинки нашего идеального «могло бы быть», перед глазами вспыхнул экран телефона Зейна. Резко. Ядовито. Размытое фото из клуба. Неоновый свет, громкая музыка (ее я дорисовала в воображении) и Тэтчер. Склонившийся к какой-то брюнетке с таким вниманием, от которого у меня тогда свело желудок.
Я отошла до ближайшей урны и непринужденно выбросила смятый стаканчик. Повернулась к нему с легкой, ничего не значащей улыбкой.
— Так с каких пор ты фанат клубов, Тэтчер?
Он остановился. Голубые глаза мгновенно сузились, сканируя мое лицо.
— Ты о чём?
Я пожала плечами, глядя мимо него на пролетающую чайку.
— Зейн показывал фотографии. Сказал, видел тебя пару дней назад в клубе. Ты был очень… увлечен разговором. С какой-то брюнеткой.
Имя Зейна сработало как спусковой крючок. Атмосфера вокруг Тэтчера мгновенно уплотнилась, стала тяжелой, почти осязаемой.
— Значит, Зейн теперь показывает тебе фотографии, — произнес он очень тихо. Слишком тихо. — А ты, значит, смотришь на них и делаешь выводы.
— Я не делаю выводов, — я вскинула подбородок, отказываясь отступать. — Мне абсолютно всё равно, с кем ты пьешь и кого слушаешь. Мы ведь не давали друг другу клятв верности, верно? Тем более, пока ждем тест ДНК.
Тэтчер подошел вплотную. Оперся рукой о ствол прямо над моим плечом, отрезая пути к отступлению.
— Тебя это задевает? — его голос упал до низкого, бархатного баритона. В нем слышалось откровенное, хищное удовольствие.
— Меня задевает, когда мне врут, — процедила я, отступая на шаг, пока мои кеды не вязли в мокром песке.
— Брюнетку зовут Саммер, — Тэтчер сократил дистанцию до минимума, не оставляя мне путей к отступлению. — Она староста нашей группы в университете. У нас скоро выпускной, Киана. Это была сходка оргкомитета. Мы обсуждали аренду зала и чертовые ленточки, пока Зейн играл в папарацци.
Я моргнула. Воздух застрял в горле.
Староста. Ленточки.
Господи, какая я идиотка.
Я хотела отвести взгляд, спрятать свое пылающее лицо, но Тэтчер не позволил. Его большая, теплая ладонь легла мне на шею, пальцы скользнули под волосы, обжигая озябшую кожу. От него пахло кофе, ветром и той безупречной мужской властностью, от которой у меня подкашиваются колени.
— Знаешь, что мне сейчас безумно нравится? — прошептал он, склоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись.
— Просвети, — выдохнула я, чувствуя, как сердце бьется где-то в районе ключиц.
— Твоя ревность. — Его большой палец медленно, дразняще очертил линию моей челюсти. — Сестры не ревнуют братьев к одногруппницам в клубах с таким выражением лица, будто хотят сжечь этот клуб дотла.
Мое дыхание сбилось. Я положила здоровую руку ему на грудь, собираясь оттолкнуть, но пальцы предательски сжали ткань его пиджака, притягивая ближе.
— Я тебя не ревную, — прошептала я прямо в его губы.
— Врешь, — так же тихо ответил он.
И поцеловал меня.
Это произошло так резко, что я даже не успела вдохнуть. Нападение без предупреждения. Секунду назад он просто обжигал меня взглядом, а в следующую — стер границу, между нами, обрушиваясь на мои губы.
Моя первая реакция была чистым инстинктом самосохранения. Я напряглась, превращаясь в струну. Здоровая рука, лежавшая на его груди, с силой уперлась в твердые мышцы под плотной тканью пиджака. Я попыталась оттолкнуть его, отвернуться, сжала губы в упрямую, жесткую линию. Я сопротивлялась — отчаянно, как сопротивляются надвигающейся катастрофе.
Но Тэтчер даже не дрогнул. Он словно ожидал этого. Его пальцы жестко зарылись в мои волосы на затылке, фиксируя голову, отрезая любые пути к отступлению.
А потом… потом мой собственный организм совершил предательство.
Как бы я ни толкала его в грудь, как бы ни отрицала это вслух — я хотела этого поцелуя больше всего на свете. Больше, чем кислорода. Больше, чем безопасности. Холодный ветер, грохот океана, остатки здравого смысла — всё сгорело дотла в ту же секунду.
Моя баррикада рухнула. Я издала тихий, надломленный звук, перестав бороться, и приоткрыла губы, впуская его.
Поцелуй был властным, темным и глубоким. Он сметал всё на своем пути, выбивая из головы любые мысли. Тэтчер целовал меня так, словно наказывал за ложь и одновременно присваивал. Его вторая рука скользнула мне на талию, рывком прижимая вплотную к своему твердому, горячему телу, укрывая от ледяного ветра и всего мира прямо здесь, на открытом берегу.
Я отвечала ему с такой же голодной отчаянностью, цепляясь за него, как за единственный якорь в этом хаосе.
Когда мы нехотя оторвались друг от друга, дыша тяжело и прерывисто, словно после марафона, Тэтчер уткнулся лбом в мой лоб. Грудь под моей ладонью часто вздымалась.
— Еще два с половиной дня, Киана, — хрипло произнес он, не открывая глаз. — И когда я получу этот гребаный листок, подтверждающий, что мы чужие… я не оставлю на тебе живого места.

----------

Глава 16 Отчаяние

Глава 16 Отчаяние
Воздух в кабине лифта казался слишком плотным после пронизывающего океанского шторма. Мои губы все еще горели от жесткого, отчаянного поцелуя, а сердце отбивало рваный ритм где-то в горле. Я прислонилась плечом к зеркальной панели. Тэтчер стоял рядом, его плечо почти касалось моего, и это молчаливое, наэлектризованное присутствие заполняло собой всё пространство.
Но стоило дверям бесшумно разъехаться на верхнем этаже, как наша хрупкая изоляция разбилась вдребезги.
Сначала ударил запах. Удушливый, приторно-сладкий цветочный шлейф, который моментально выкачал из коридора весь кислород.
Ария стояла у массивной двери пентхауса. Она выглядела безупречно — воплощение холодной элегантности. Широкие шелковые брюки струились по ногам, а строгий жилет, надетый на голое тело, подчеркивал идеальную осанку. Никакой вульгарности, только выверенный до миллиметра статус.
Ее идеальная улыбка, предназначавшаяся Тэтчеру, уже расцвела на губах, но тут же споткнулась, наткнувшись на меня.
Ее взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, тяжелым ботинкам в песке и, наконец, остановился на черном бандаже, перехватывающем грудь. Тень, промелькнувшая в ее глазах, была острее скальпеля, но Ария слишком хорошо умела держать лицо.
— Тэтчер, — ее голос прозвучал как шелк, скользящий по стеклу. — И… Киана. Надо же. Я думала, врачи рекомендуют строгий постельный режим после… таких неудачных спортивных травм.
Моя челюсть рефлекторно сжалась.Спортивная травма. Так теперь называется прицельный удар мячом для гольфа на скорости сто миль в час.
— Постельный режим сильно переоценен, Ария, — я шагнула вперед, лениво вздернув подбородок. — К тому же, кость заживает на удивление быстро. А как твои успехи в гольфе? Всё так же не очень? Больше никто не пострадал от твоих… случайных ударов?
Ее идеально выщипанная бровь едва заметно дернулась.
— Это был порыв ветра, Киана. Трагическая случайность, — она растянула губы в снисходительной улыбке, словно говорила с неразумным ребенком. — У меня отличный гандикап.
Не дав мне ответить, она плавно перевела взгляд на Тэтчера, исключая меня из разговора.
— Извини за поздний визит, Тэтчер. Отцу срочно понадобились оригиналы документов по слиянию «Хейз энд Прайс». Завтра утром у него предварительные слушания, и он не доверяет электронным копиям.
Тэтчер даже не моргнул. Его лицо оставалось маской холодного, непроницаемого спокойствия. Он подошел к двери и приложил палец к биометрическому сканеру.
— Карл мог бы прислать курьера, Ария, — его тон был ровным, без единой эмоциональной окраски. Просто констатация факта. — Тебе не обязательно было работать службой доставки.
— Курьеры теряют документы, Тэтчер, — она сделала плавный шаг ближе к нему, вторгаясь в его личное пространство. — А некоторые вещи требуют… личного присутствия.
Замок тихо щелкнул. Дверь приоткрылась, открывая вид на просторный, погруженный в полумрак холл пентхауса.
Ария скользнула внутрь первой. Я вошла следом, с тяжелым стуком скинув кеды на коврик.
— Я принесу документы из кабинета, — бросил Тэтчер в пространство.
Мы остались одни.
Ария медленно повернулась. Тишина между нами искрила. Ее взгляд, лишившись свидетеля, стал острым и цепким. Маска светской доброжелательности медленно таяла, обнажая холодный, расчетливый интерес хищника, почуявшего сбой в экосистеме.
— И всё-таки, — она скрестила руки на груди, ткань ее жилета тихо шаркнула. — Что ты здесь делаешь, Киана?
Слова вертелись на языке. Сладкие, ядовитые, пропитанные адреналином. Я так хотела это сказать. Я физически нуждалась в том, чтобы увидеть, как треснет ее железобетонная уверенность.
— Живу, — просто ответила я, глядя ей прямо в глаза.
Звенящая пауза. В глазах Арии мелькнуло неподдельное, почти комичное замешательство, которое она тут же попыталась стереть.
— Живешь? — она коротко рассмеялась, но звук получился ломким, как сухая ветка. — Здесь? С Тэтчером?
— Тебя это так удивляет? — я прислонилась бедром к консоли, наслаждаясь тем, как меняется геометрия ее лица.
— Это удивило бы любого человека в здравом уме, — Ария сделала плавный шаг ко мне, понизив голос до шипящего полушепота. Глянец слетел окончательно. — Вы сводные брат и сестра без году неделя. Это не просто странно, Киана. Это подозрительно. И это… подталкивает на мысли разного рода.
Внутри меня всё сжалось в тугую пружину.
— И на какие же мысли, например? — я вызывающе вскинула брови, наклонив голову вбок. — Просвети меня, Ария. Что там рисует твое воображение?
Она прищурилась. От нее пахло дорогими духами и отчаянной завистью.
— На мысли о том, что маленькая травмированная девочка заигралась, — выплюнула она, чеканя слова, как гвозди. — О том, что ты в панике ищешь якорь после ссоры с истеричной матерью и вешаешься на единственного взрослого, стабильного мужчину в радиусе километра. На мысли о том, как жалко это выглядит со стороны — пытаться влезть в жизнь человека, с которым вы тотально из разных миров.
Мой желудок скрутило спазмом, при упоминании мамы. Откуда Арии вообще известно о нашей ссоре?
— Какая глубокая аналитика, — я понизила голос почти до шепота. — А мне вот приходит в голову другая мысль.
Ее снисходительный, ледяной взгляд внезапно вызвал во мне приступ глухого, слепящего бешенства. Осторожность и остатки светской вежливости сгорели в одну секунду, как бумага, брошенная в костер.
— Знаешь, что действительно выглядит жалко, Ария? Придумывать абсурдные предлоги про оригиналы документов в одиннадцать ночи. Работать бесплатным курьером на побегушках у отца, лишь бы иметь повод переступить этот порог. Ты таскаешься за Тэтчером, как породистая, но отчаянно голодная гончая, которая скулит под дверью, надеясь, что хозяин бросит ей хотя бы кость. Это ли не жалко?
Воздух между нами заискрил. Я ударила в самую больную точку — в ее раздутое, но такое хрупкое эго. Лицо Арии побледнело, идеальная маска светской доброжелательности пошла уродливыми трещинами.
— Да как ты смеешь… — она задохнулась, теряя свою шелковую плавность. — Ты, малолетняя оборванка, которая…
— Ария!
Голос Тэтчера ударил в спину тяжело и неотвратимо, как бетонная плита.
Мы обе резко обернулись. Он стоял в конце холла, сжимая в руке плотный серый конверт.
Ария мгновенно вскинула подбородок, пытаясь вернуть лицо.
— Тэтчер, — она выдавила из себя нервную полуулыбку, которая смотрелась как спазм. — Хорошо, что ты вышел. Потому что это уже переходит все границы. То, что она здесь. Норвуд вообще в курсе, что ты устроил здесь приют для проблемных подростков? Или ее мать?
Тэтчер подошел к консоли. Он не смотрел на Арию. Вообще. Словно ее здесь не было. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень моего напряжения, и лишь затем он небрежно бросил конверт на стол. Глухой шлепок бумаги о дерево прозвучал как выстрел.
— Тебя это не касается, — ровно произнес Тэтчер. Никаких эмоций. Никаких оправданий. Сухой, канцелярский тон, которым отчитывают провинившихся стажеров.
— Не касается? — она нервно сглотнула, ее голос потерял бархатистость, поднявшись на октаву. — С каких пор, Тэтчер? С каких пор моя забота о тебе стала тем, что «меня не касается»?
Она сделала шаг к нему. Ее пальцы судорожно сжали ремешок сумочки, костяшки побелели от напряжения.
Тэтчер медленно сунул руки в карманы темных брюк. В этом ленивом, расслабленном жесте было больше презрения, чем если бы он на нее накричал.
— С той самой минуты, Ария, как ты перепутала общие детские воспоминания с правом собственности, — произнес он. Каждое слово падало тяжело и точно, как капли свинца. — С того момента, как ты решила, что твоя фамилия дает тебе бессрочный абонемент на то, чтобы вламываться в мой дом и решать, кто имеет право в нем находиться.
Воздух в холле сгустился, оседая на языке привкусом статического электричества и горечи.
Ария замерла. На секунду мне показалось, что она перестала дышать.
— Вламываться… — она издала звук, похожий на надломленный смех, отступая на полшага. — Да что с тобой Тэтч? Как ты можешь такоемне говорить? Мы же не чужие люди, я же…
Ария судорожно вздохнула. Ее нижняя губа едва заметно дрогнула. Тэтчер даже не моргнул.
— Именно потому, что мы не чужие, Ария, я скажу это один раз, — его голос был тихим, но от этой тишины звенело в ушах. — И предельно ясно.
Он засунул руки в карманы брюк, всем своим видом выстраивая между ними непреодолимую бетонную стену.
— Мы выросли. Детство закончилось. То, что наши семьи ужинают вместе по праздникам, не дает тебе ключей от моей жизни. Мое прошлое — это прошлое. Мое настоящее, и то, кто спит в соседней комнате под моей крышей, — это моя личная территория. И у тебя больше нет туда допуска. Ни как у дочери партнера моего отца. Ни как устарой знакомой .
Каждое слово было хирургическим надрезом. Он резал без анестезии, отсекая ее от себя окончательно и бесповоротно. Он не давал ей ни единой лазейки. Не оставлял даже иллюзии надежды.
Ария пошатнулась, словно он ударил ее физически. Вся краска схлынула с ее лица, оставив лишь болезненную бледность. Ее губы приоткрылись, но она не смогла выдать ни звука. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плескались унижение и осознание полной, безоговорочной капитуляции.
— Я… — она судорожно втянула воздух, пытаясь собрать остатки растоптанного достоинства. Губы ее мелко дрожали. — Я поняла тебя. Предельно ясно.
Она опустила глаза в пол, нервно поправляя волосы непослушными пальцами.
— Извини, — прошептала она ломким, чужим голосом, в котором блестели непролитые слезы. — Ты… ты не против, если я воспользуюсь уборной? Перед дорогой.
Тэтчер едва заметно, механически кивнул.
Ария не посмотрела на меня. Глухо стуча каблуками по паркету, она быстро свернула в коридор и направилась вглубь пентхауса, туда, где находились наши спальни.
Мы остались одни.
Напряжение, висевшее в воздухе, медленно оседало на плечи. Слышно было только монотонное гудение климат-контроля. Я прислонилась спиной к консоли, чувствуя, как дрожат колени.
— Она упомянула мать, — слова вырвались из меня сухим, надтреснутым шепотом, разрезая тишину. — Тэтчер, откуда она знает, что я поругалась с ней и сбежала?
Тэтчер не ответил сразу. Его взгляд, всё еще темный и жесткий после ухода Арии, медленно перефокусировался на мне.
— Вариантов масса, Киана, — его голос звучал ровно, заземляя мою начинающуюся панику. — Остров Мерсер — это не мегаполис. Это золотой террариум. Там сплетни распространяются быстрее, чем лесные пожары. Наверняка кто-то из соседей или «друзей семьи» заходил в особняк выразить соболезнования, и обратили внимание что тебя нет. Пара наводящих вопросов, и всё понеслось по цепочке.
Я прикрыла глаза, позволяя его логике проникнуть в мой воспаленный мозг. Это звучало так… пугающе правдоподобно. Я уже начала выстраивать в голове конспирологические теории, воображая слежку и прослушку, но реальность была куда прозаичнее и уродливее. Богатые, скучающие люди, которым нечем заполнить внутреннюю пустоту, кроме пережевывания чужих катастроф.
— Ты прав, — выдохнула я, и тугой узел в солнечном сплетении немного ослаб. — Она просто сложила пазл из обрывков чужих сплетен.
Щелчок двери в глубине коридора прозвучал резко, как выстрел стартового пистолета.
Мы одновременно повернули головы.
Ария вышла из полумрака. От прежней растерянной, сломленной девушки не осталось и следа. Штукатурка на лице была идеальной, спина — прямой, как стальной прут.
Она подошла к консоли, проигнорировав меня так виртуозно, будто я была предметом мебели. Ее пальцы с безупречным маникюром сомкнулись на конверте.
— До свидания, Тэтчер, — произнесла она. Голос был гладким, отполированным, но в нем отчетливо звенел лед.
Она плавно повернулась к нему в профиль, вздернув подбородок.
— Я всё же надеюсь, что к тебе вернется… благоразумие.
Ария сделала крошечную, театральную паузу, позволив своему взгляду на долю секунды скользнуть по мне. В этом мимолетном взгляде было столько брезгливости, что меня едва не затошнило.
— Постарайся вспомнить, кто ты есть, Тэтч, — добавила она, понизив голос до бархатного, ядовитого шепота. — Прежде чем эта… вынужденная благотворительность… утащит тебя на самое дно.
Не дожидаясь ответа, она круто развернулась на каблуках и покинула пентхаус.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как адреналин сменяется тягучей слабостью. Колени предательски дрогнули, и я сильнее оперлась спиной о стену.
Тэтчер шумно выдохнул, расслабляя плечи. Запах его парфюма приблизился, окутывая меня. Он остановился вплотную.
Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, провел костяшками пальцев по моей щеке. Его прикосновение обжигало контрастом с той ледяной стеной, которую он только что воздвиг перед Арией.
— Благотворительность, — слова сорвались с моих губ горьким, надтреснутым выдохом. Я криво усмехнулась, не открывая глаз. — Звучит как диагноз, не находишь?
Тэтчер не ответил сразу. Его большой палец медленно, гипнотически очертил линию моей скулы, затем скользнул ниже, к пульсирующей венке на шее. Он нащупал мой бешеный пульс и чуть надавил, словно заземляя, заставляя мой ритм синхронизироваться с его собственным, ровным и тяжелым.
— Если бы я хотел заниматься благотворительностью, Киана, — его голос звучал низко, бархатистой вибрацией отдаваясь в моей груди. — Я бы выписал чек фонду спасения океанов. Это безопаснее. И требует куда меньше душевных сил.
Я приоткрыла глаза. Он стоял так близко, что я могла разглядеть каждую золотистую крапинку в радужке его глаз. В них не было ни грамма сожаления о той жестокости, с которой он только что вышвырнул из своей жизни человека из своего прошлого. Там был только жгучий, собственнический фокус. На мне.
Взгляд Тэтчера медленно скользнул от моих глаз ниже. На мои губы.
Это микроскопическое движение ресниц изменило гравитацию в комнате. Мое дыхание споткнулось. Тэтчер чуть склонил голову, его пальцы, всё еще лежавшие на моей шее, зарылись в волосы на затылке. Расстояние между нами сократилось до невыносимого минимума. Запах кедра и горячего кофе парализовал волю. Я уже чувствовала фантомное, обжигающее касание его губ.
И тут мой инстинкт самосохранения выдал совершенно идиотский пируэт.
Я юркнула прямо под его рукой, едва не задев макушкой его локоть, и вынырнула в метре от него, судорожно расправляя помятую кофту.
Тэтчер замер. Он так и остался стоять, чуть склонившись к тому месту, где секунду назад были мои губы.
— Поздно, — выпалила я, указывая пальцем куда-то в сторону выключенного телевизора. — Уже очень поздно. Режим. Сон. И… таблетки. Мне нужно принять обезболивающие.
Медленно, очень медленно Тэтчер выпрямился. Он посмотрел на свою пустую руку, которой только что прижимал меня к себе, затем перевел взгляд на меня. И вдруг тишину пентхауса разрезал низкий, бархатный смешок.
Его ледяная маска треснула по швам. Губы изогнулись в широкой, совершенно искренней и обезоруживающей улыбке, от которой в уголках его глаз залегли морщинки. Он раскусил мою панику, но вместо уязвленного эго я увидела в его взгляде откровенное веселье.
— Таблетки, — протянул он, не скрывая иронии. — Ну разумеется.
Он засунул руки в карманы брюк, всем своим видом показывая, что капитулирует.
— С бандажом сама справишься?
Я мысленно прокляла эту эластичную броню. Снимать тугие липучки на спине самостоятельно было тем еще квестом.
Молча капитулировав перед здравым смыслом, я развернулась к нему спиной.
Тэтчер подошел бесшумно. Я почувствовала тепло его тела за долю секунды до того, как его пальцы коснулись креплений на моей спине.
Он не торопился. Тэтчер стягивал эластичную ткань с убийственной медлительностью, его костяшки то и дело вскользь задевали мой позвоночник сквозь тонкую ткань моей кофты. Каждое такое случайное касание посылало по нервным окончаниям электрические разряды.
Наконец, жесткий корсет ослаб. Я судорожно выдохнула, расправляя плечи, наслаждаясь тем, как прохладный воздух от кондиционера остужает разгоряченную кожу.
— Спасибо, — тихо сказала я, собираясь сделать шаг вперед, к свободе.
И тут он нанес удар.
Вместо того чтобы отступить, Тэтчер склонился ниже. Я почувствовала, как прядь волос на моем затылке отодвинулась в сторону, и в следующую секунду его горячие губы прижались к моей шее. Точно под линией роста волос, там, где пульс бился как сумасшедший.
Это был не целомудренный чмок. Это было влажное, собственническое клеймо.
Меня словно ударило током. Я взвизгнула на вдохе и отскочила от него с такой скоростью, будто пол под моими ногами внезапно загорелся.
Развернувшись, я уставилась на него широко распахнутыми глазами.
Тэтчер стоял на месте, поигрывая свернутым в рулон темным бандажом. На его лице цвела самая наглая, самая самодовольная ухмылка.
Мои щеки пылали. Я хотела сказать что-то хлесткое, что-то в духе возмущенной независимости, но, к своему ужасу, почувствовала, что мои собственные губы растягиваются в дурацкой, неконтролируемой улыбке.
— Грязный прием, — выдохнула я, пытаясь придать голосу хоть каплю строгости.
— Исключительно техническая лазейка, — парировал он, не стирая ухмылки.
Его рука с зажатым в ней бандажом расслабленно опустилась вдоль бедра. Я не собиралась делать ни шагу в его сторону — это была территория повышенной радиации. Поэтому, комично вытянувшись вперед всем корпусом, но намертво пригвоздив пятки к полу, я цепко схватила край эластичной ткани и резко дернула на себя.
Тэтчер даже не попытался его удержать, позволив мне одержать эту крошечную, иллюзорную победу.
— Спокойной ночи, Тэтчер, — бросила я, прижимая скомканный бандаж к груди, как трофей.
— Сладких снов, Киана.
Я развернулась и почти бегом бросилась по коридору в сторону своей спальни, чувствуя его тяжелый, насмешливый взгляд между лопаток. Влетев в комнату, я захлопнула дверь, привалилась к ней спиной.
В комнате было темно и прохладно, но мне казалось, что я пробежала марафон. Я прижала холодные ладони к горящим щекам, безуспешно пытаясь успокоить дыхание и заставить замолчать целую стаю обезумевших, наэлектризованных мотыльков, устроивших бунт где-то в районе солнечного сплетения.
Завтрашний день мог принести любую катастрофу. Но сегодня я засыпала с улыбкой, которую невозможно было стереть с лица.

----------

Глава 17 Реакция

Глава 17 Реакция
Тэтчер
Я застегнул пуговицу на темно-синем пиджаке, идеально подогнанном по плечам, и бросил быстрый взгляд в зеркало. Белоснежная рубашка без галстука, расстегнутый верхний ворот — достаточно формально для того, чтобы внушать уважение, но без той удушающей корпоративной брони, которую так любили партнеры моего отца.
Переведя взгляд на глухую стену, разделяющую мою спальню и ту, где сейчас спала Киана, я прислушался. Ни звука. Звукоизоляция была безупречной, намертво отсекая меня от ее сновидений. Но мне и не нужно было слышать ее дыхание, чтобы знать, что она там, вбезопасности .
Вчерашнее уведомление о готовности моего заказа с маркетплейса, всю ночь пульсировало на задворках сознания, словно таймер бомбы. Сегодня мне во что бы то ни стало нужно было добраться до Даниэль Маккейн.
Встретиться с ней лицом к лицу, вскрыть этот застарелый гнойник и вырвать из нее правду, которая станет для Зейна смертным приговором. Я намеревался сделать это именно сегодня, не теряя ни секунды, пока все фигуры на доске замерли.
Двухэтажное кирпичное здание фирмы находилось в тихом переулке, всего в паре кварталов от делового центра. Десять лет назад отец выкупил его, превратив старую типографию в юридическую крепость.
Но сегодня, когда пульс создателя этой империи уже неделю отсчитывал ритмичный писк кардиомонитора в постинсультной палате, воздух внутри казался спертым.
Я прошел мимо пустующего ресепшена и в коридоре, у кофемашины, наткнулся на Хейза. Младший юрист выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Воротник рубашки помят, галстук сбился набок, а под глазами залегли тени цвета асфальта. Он гипнотизировал взглядом бумажный стаканчик, из которого капал эспрессо.
Я остановился в метре от него, засунув одну руку в карман брюк.
— Ты здесь ночевал, Хейз? — мой голос прозвучал тихо, но в пустом коридоре он ударил по нервам, как щелчок хлыста.
Хейз вздрогнул, едва не пролив кофе, и обернулся. В его покрасневших глазах мелькнула паника.
— Почти, — он хрипло выдохнул, свободной рукой подхватывая со столика пухлую папку. — Дело о банкротстве Миллера. Его адвокаты выстроили глухую оборону. Прячут активы за слепым трастом на Кайманах, и мы буксуем. Суд через три дня, а у меня нет рычага. Взглянешь?
Он протянул мне папку, словно спасательный круг. Я не стал ее брать. Мой взгляд просто скользнул по его помятым манжетам, а затем поднялся к лицу. Задачи, над которыми такие, как Хейз, бьются сутками, обычно имеют один элегантный, смертоносный изъян.
— Пригрози им полным аудитом благотворительного фонда его жены, — ровным, лишенным интонаций голосом произнес я, отступая на полшага назад. — Они перекрестно финансируют этот траст уже три года. Как только упомянешь налоговую службу и риск заморозки ее личных счетов, их непробиваемый траст растворится еще до обеда.
Хейз моргнул. Секунду он переваривал эту ледяную, жестокую в своей простоте конструкцию, а затем его плечи медленно опустились.
— Твою мать… — прошептал он, глядя в папку так, словно там только что появился текст, написанный золотом. — Понял. Сделаю прямо сейчас.
Я коротко кивнул и отвернулся. Разговор был окончен. Протокол соблюден, алиби зафиксировано.
Через десять минут я уже сидел в герметичной тишине своей машины. Я достал телефон, открыл вчерашнее письмо и, чеканя каждое движение пальцев, вбил адрес в навигатор.
Оук-Харбор. Сайпресс-Лейн, дом 14.
Система прочертила на экране неоново-синюю линию, уводящую на самый север штата. Два часа сорок минут до девушки-призрака. До Даниэль Маккейн, чье молчание я собирался сломать, чтобы выковать из него клетку для Донована.
Городок встретил меня запахом влажной сосны, гниющей на пляжах водоросли и провинциальной безнадеги. Здесь время текло медленнее, оседая пылью на выцветших вывесках и старых пикапах, припаркованных у обочин.
Я свернул на Сайпресс-Лейн. Одноэтажный коттедж под номером четырнадцать ничем не выделялся среди десятка таких же: бледно-серый виниловый сайдинг, поросшая мхом крыша, короткая подъездная дорожка, усыпанная гравием.
Поднявшись на две деревянные ступени крыльца, я поискал глазами звонок, но обнаружил лишь вырванную с корнем кнопку и два торчащих проводка. Скрипнув зубами от этой бытовой небрежности, я трижды ударил костяшками пальцев по дешевому полотну двери.
Внутри скрипнули половицы. Затем раздался звук, который сказал мне о хозяйке больше, чем любое досье: щелкнул один замок. За ним второй. Задвижка.Она боялась.
Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо. Мягкая, почти беззащитная миловидность. Светло-русые волосы наспех стянуты на затылке канцелярской резинкой, пара прядей прилипла к влажной шее. Из-под распахнутого ворота объемного, выцветшего кардигана выглядывала ключица.
Она распахнула дверь чуть шире, но осталась стоять на пороге, инстинктивно перегородив собой проход. Ее светло-карие глаза расширились, скользнув по моему костюму, и в них мелькнула паника человека, понявшего, что он не готов к такому гостю.
— Я Тэтчер, — ровно произнес я, глядя на нее сверху вниз. — За заказом. Я писал, что приеду.
— Ох… — она нервно сглотнула, и ее пальцы вцепились в торец двери. — Да. Но вы… вы писали про одиннадцать. Я еще не успела его упаковать.
— Не переживайте, — спокойно ответил я, не сделав ни шага назад, чтобы дать ей личное пространство. — Упаковка мне не нужна.
Она стушевалась, кивнула и, бросив тихое «секунду», скрылась в глубине дома. Я остался стоять на крыльце, сканируя прихожую. Голые стены. На полу у вешалки — пара стоптанных кед.
Даниэль вернулась через минуту, сжимая в руке маленький крафтовый пакетик. На большом пальце ее правой руки я заметил прозрачный подтек застывшей смолы.
— Вот. Кулон с незабудками, как вы и просили в форме заказа, — она протянула мне пакет, натянув на лицо вежливую улыбку продавца, который хочет поскорее закрыть дверь.
Я взял пакет, но вместо того чтобы уйти, медленно раскрыл его. Достал кулон. Прозрачная капля пластика с замурованным внутри мертвым цветком.
Даниэль переступила с ноги на ногу, ее рука напряглась на ручке двери. Она ждала, когда я развернусь.
Я поднял взгляд от кулона на нее.
— Удивительный материал, эта смола, — произнес я, не поднимая на нее глаз. Провел большим пальцем по глянцевой поверхности кулона. — Заливаешь что-то хрупкое слоями ядовитой химии, перекрываешь кислород… и оно застывает. Цветок выглядит живым, но на самом деле он задохнулся.
Она нахмурилась, ее пальцы на ручке двери дрогнули.
— Это… просто украшение, мистер Тэтчер. Спасибо за покупку. Мне нужно вернуться к работе, пока состав не затвердел.
Она сделала попытку потянуть дверь на себя, но я наконец поднял взгляд. Мои глаза встретились с ее.
— Тихий у вас городок, Даниэль, — я сунул кулон в карман пиджака, не разрывая зрительного контакта. — Идеальное место, чтобы заниматься творчеством. — Я сделал микроскопическую паузу, позволив тишине стать вязкой. — Или чтобы спрятаться. Вы давно здесь живете?
Мышцы на ее лице натянулись так сильно, что, казалось, сейчас лопнет кожа.
— Всю жизнь, — голос Даниэль стал плоским, лишенным интонаций. — Я здесь родилась.
Я позволил легкой, едва заметной усмешке тронуть уголки моих губ.
— Разве? — я сунул руки в карманы брюк, всем своим видом показывая, что никуда не тороплюсь. — Я думал вы из Сиэтла.
Она побледнела. Пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, побелели до синевы.
— Кто вы такой? — прошептала она. — И что вам от меня нужно?
Я понял, что перегнул палку. Загнанный в угол зверь не ведет переговоров — он либо впивается в горло, либо перегрызает себе лапу, чтобы сбежать из капкана. Мне не нужен был ее срыв, мне нужно было ее доверие. Или хотя бы иллюзия доверия.
Я расслабил плечи, вынул руки из карманов и раскрыл ладони в успокаивающем жесте.
— Простите. Я начал не с того конца, Даниэль. Я не хотел вас напугать, — мой голос стал мягким и обволакивающим. — Меня зовут Тэтчер. Тэтчер Ковингтон. Я здесь, потому что…
Но она не дала мне договорить. Реакция была мгновенной и абсолютно животной. В ее глазах вспыхнул такой первобытный, парализующий ужас, что на секунду мне самому стало не по себе. Из ее горла вырвался сдавленный, жалкий хрип, и она всем весом навалилась на дверь, пытаясь захлопнуть ее.
Я среагировал рефлекторно. Выставил ладонь, упершись в шершавое дерево. Дверь с глухим стуком врезалась в мою руку, застряв в десяти сантиметрах от косяка.
— Убирайтесь! — взвизгнула она. Ее голос сорвался, превратившись в истеричный, ломающийся крик. Она давила на дверь обеими руками, упираясь кедами в пол прихожей. — Пошел вон отсюда!
Мой мозг, привыкший просчитывать партии на несколько ходов вперед, на долю секунды завис. Я смотрел на ее побелевшие костяшки, чувствовал вибрацию ее дрожащего тела, передающуюся мне через дверное полотно, и не мог сложить два и два.
Я ведь еще даже не достал главное оружие. Я не произнес имя Зейна.
Мои губы только успели сформировать мое собственное имя.Тэтчер Ковингтон.
Мы никогда раньше не встречались. Моя фамилия никогда не мелькала в грязных скандалах криминальной хроники, ею не пугали детей. Она означала респектабельность, влияние, скучные юридические фирмы и благотворительные вечера. Но для этой изломанной девчонки она почему-то прозвучала как щелчок взведенного курка.
— Даниэль, послушайте! — я чуть усилил нажим, не давая ей прищемить мне пальцы, но голос сохранил предельно спокойным. — Я не понимаю, что вас так напугало. Я не причиню вам вреда. Мне просто нужно с вами поговорить. Пять минут, и я исчезну.
— Если вы сейчас же не уберете руку, я звоню в полицию! — она давила на дверь обеими руками, упираясь кедами в дешевый линолеум прихожей. Резина жалобно и мерзко скрипела.
Воздух, между нами, мгновенно пропитался запахом кислого пота и чистейшего, неконтролируемого адреналина.
— Даниэль…
— Я закричу! — она замотала головой, как безумная, ее зрачки расширились так, что почти затопили медовую радужку. — Я клянусь, я разбужу всю улицу! Убирайтесь, мать вашу!
Она была в секунде от полномасштабной истерики. Еще одно слово, еще один миллиметр давления — и она действительно сорвется на визг.
Я сжал челюсти.
— Хорошо. Всё. Я ухожу, — я медленно, демонстрируя капитуляцию, поднял свободную руку. — Видите? Никакой угрозы. Я отпускаю дверь.
Я сделал шаг назад, убирая ботинок с порога.
Дверь захлопнулась с пушечным грохотом, едва не задев мой нос. С козырька крыльца прямо мне под ноги осыпалась сухая краска и хвоя. Внутри лихорадочно, сбиваясь и лязгая металлом, защелкали замки. Один, второй, затем с мерзким скрежетом задвинулась массивная щеколда. Я слышал ее сбитое, хриплое дыхание по ту сторону — она стояла, прижавшись спиной к дереву, охраняя свою картонную крепость.
Я остался стоять на крыльце один. Ветер с залива ударил в лицо, принося запах соли и гниющих водорослей.
Развернувшись, я медленно спустился по скрипящим ступеням и пошел к машине. Я забрался в салон, захлопнул тяжелую дверцу, отсекая от себя звуки этого мертвенного городка, но двигатель заводить не стал.
Я потер саднящую ладонь, в которую минуту назад врезалась дверь.
Взгляд сам собой прикипел к облупленному фасаду дома номер четырнадцать. За мутными стеклами не было движения, но я знал, что она следит за мной.
В моей голове, словно в центрифуге, крутились вопросы, с каждой секундой набирая скорость. Почему Ковингтон? Что такого, черт возьми, эта девчонка слышала или знала о моей семье, если одно только упоминание моей фамилии вызвало у нее животный ужас?
Я приехал сюда, чтобы вскрыть старый гнойник Зейна Донована, думая, что знаю все вводные. Но теперь передо мной зияла огромная, черная дыра.
Она испугалась не того, о чем я хотел спросить.
Она испугаласьменя .

----------

Глава 18 Пепел

Глава 18 Пепел
Киана
Пробуждение было странным.
Вместо привычной тяжести я чувствовала легкость, граничащую с невесомостью. Под кожей словно вибрировал невидимый телефон, пуская по венам мелкий, щекочущий ток.
Я осторожно приподнялась на левом локте, ожидая знакомого прострела в ключице, но его не последовало. Боль исчезла. Точнее, она спряталась где-то на периферии сознания, превратившись в тупое, едва различимое эхо.
Кожа головы невыносимо зудела. Я не мыла волосы уже несколько дней — последний раз мне помогала с этим Рут, когда я пряталась в ее квартире, перегнувшись через край ванны. Сегодня я решила справиться сама.
Сбросив одеяло, я пошла в ванную. Ступни обжигал холодный паркет, но этот контраст вызывал лишь беспричинную, глупую улыбку.
Я включила воду, и капли, ударившие по плечам, показались мне градом раскаленных игл. Слишком горячо. Слишком резко. Но я лишь запрокинула голову. Стараясь не делать резких движений, я аккуратно орудовала левой рукой, втирая шампунь в корни.
Правой лишь слегка придерживала скользящие пряди. Я справилась быстро, чувствуя себя на удивление всемогущей.
Промокнув кожу полотенцем, я натянула черные джинсовые шорты и белый трикотажный топ с металлическими кнопками спереди. Волосы оставила влажными тяжелыми змеями лежать на спине.
Я вышла в гостиную.
— Тэтчер? — позвала я.
Но ответа не последовало.
Я шагнула к кухонному острову и тут же зажмурилась, инстинктивно вскинув ладонь. Утренний свет, льющийся сквозь панорамные окна, не просто освещал комнату — он резал сетчатку лазером. Ослепительный, агрессивно-белый.
Щурясь, я подошла к белому мрамору столешницы.
Там, придавленный перечницей, лежал квадрат бумаги. Резкий, угловатый почерк Тэтчера, от одного вида которого внутри всё сладко сжалось.
«Уехал к юристам, буду ближе к обеду. Квартира в твоем распоряжении. Еда в холодильнике, пульт на диване. Только умоляю, не пытайся готовить, мне нравится этот пентхаус не сожженным. Целую. Т.»
Я провела подушечкой большого пальца по букве «Т». И вдруг меня накрыло. Это была не просто нежность — это была дикая, удушающая, химическая эйфория. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, щеки вспыхнули.
Пританцовывая на месте, я подошла к тостеру и закинула хлеб. Достала джем.
Намазав тост, я откусила половину.
И тут же выплюнула его в салфетку. Вкус был невыносимым. Клубника казалась куском синтетического пластика, вымоченного в чистом сиропе. Рецепторы взвыли от приторности, горло свело спазмом.
«Боже, сколько химии они туда пихают» , — подумала я, с отвращением отодвигая тарелку.
Чтобы перебить тошнотворную сладость, я бросила пакетик чая в чашку и залила кипятком. Пар ударил в лицо. А запах бергамота…
Он был настолько плотным, густым и концентрированным, словно мне в нос прыснули тяжелым парфюмом. Отчего аппетит моментально пропал.
Оставив завтрак нетронутым, я побрела обратно в спальню. Хотелось написать Тэтчеру. Отправить ему что-то язвительное, чтобы скрыть, как сильно его дурацкая записка выбила меня из колеи.
Я упала на не заправленную кровать, зарывшись лицом в его подушку, и потянулась за телефоном. Экран загорелся.
Улыбка, приклеенная к моим губам последние полчаса, умерла в одну секунду.
На заблокированном экране висели уведомления.
7 пропущенных вызовов. За последние сорок минут.
Пять от Рут. Два — с неизвестного номера.
Я судорожно ткнула в имя подруги.
Рут ответила до того, как прошел первый гудок.
— Киана! Господи, наконец-то! Ты почему не отвечаешь когда тебе звонят⁈ — Голос Рут резанул по ушам, как битое стекло.
— Я… я была в душе, — выдавила я. — Рут… Что случилось?
Я задала этот вопрос и тут же пожалела. Внутри всё похолодело. Рут замолчала на секунду, и в этой тишине я услышала какой-то низкий, гудящий звук — как будто что-то рушилось.
— Киана, — голос Рут стал еще жестче, она не собиралась щадить меня. — Ты сейчас дома? Включи новости. Прямо сейчас. Я смотрю 5-й канал.
— Что там? — я почти закричала, но звук вышел глухим, как из-под толщи воды.
— Салон твоей мамы. Он горит, Киана. Прямо сейчас полыхает так, что… Господи, там всё рушится.
Я сбросила вызов, даже не попрощавшись. Телефон выскользнул из рук, ударился о ковер, но я этого не заметила. Мир вокруг схлопнулся до размеров этой комнаты. Я рванула в гостиную, спотыкаясь о собственные ноги, и влетела в кресло, нащупывая пульт.
Пальцы дрожали так сильно, что я трижды промахнулась мимо кнопки включения.
Экран вспыхнул.
Я увидела это сразу. Прямой эфир. Красные, оранжевые, почти белые языки пламени вырывались из панорамных окон, которые мама так бережно мыла каждое утро. Цветочный салон, этот вылизанный до блеска уголок рая, был охвачен адом.
Мама…
Я увидела пожарных в тяжелых желтых костюмах, они метались по тротуару, заливая всё пеной, но огонь был сильнее. Черные клубы дыма закрывали небо. Каждый предмет, каждая мелочь, в которую мама вкладывала последние сбережения, каждый цветочный горшок, каждая лента — всё превращалось в пепел. Весь её труд, все бессонные ночи, все кредиты, которые она выплачивала, отказывая себе во всём — всё это сейчас сгорало в прямом эфире.
Я схватила телефон. Трясущимися пальцами нажала «вызов» маме.
Абонент недоступен.
Еще раз.
Недоступен.
В голове что-то щелкнуло. Страх, липкий и черный, сменился странным, холодным приливом энергии. Я не могла плакать. Слёзы просто застряли в горле, давя, как ком земли. Вместо этого в венах закипел адреналин, разгоняя кровь до состояния расплавленного металла.
Я вскочила с места.
Мысль — черная, ядовитая, уродливая — просочилась в мозг:она там. Она внутри.
— Нет, — я замотала головой так резко, что в шее что-то хрустнуло. — Нет, нет, нет.
Я забормотала это вслух, пятясь от телевизора. Это невозможно. Мама жива. Она просто… вышла за кофе. Забыла телефон в подсобке. Что угодно. Слёзы, которые еще секунду назад стояли в горле сухим комом, вдруг прорвались.
Они хлынули градом, горячие, обжигающие кожу, как кислота. Я размазала их по щекам немеющими пальцами.
Схватив телефон, я открыла приложение такси. Экран расплывался из-за слез, пальцы оставляли влажные разводы на стекле.
Я вылетела из пентхауса Тэтчера в чем была — во влажных волосах, джинсовых шортах и легком топе. В коридоре я со всего маху влетела плечом в какого-то мужчину в строгом костюме.
— Эй, поосторожнее! — бросил он, брезгливо отряхивая пиджак.
Я даже не обернулась. Мне было плевать.
Кнопка вызова лифта под моим пальцем, казалось, сейчас треснет. Когда металлические двери наконец разъехались, я влетела внутрь и начала судорожно жать на первый этаж.
Кабина поползла вниз. Медленно. Невыносимо, катастрофически медленно. Стальные стены лифта начали пульсировать, сужаясь, сдавливая грудную клетку. Воздуха не хватало. Я вцепилась ногтями в собственную ладонь, оставляя кровавые полумесяцы на коже. Сердце билось не в ритме, оно захлебывалось, пропуская удары.
Машина уже ждала внизу. Я рванула дверцу с такой силой, что петли жалобно скрипнули, и рухнула на заднее сиденье.
— Квин-Энн, 42. Быстрее, — выплюнула я, не здороваясь.
Таксист, тучный мужчина в бейсболке, медленно переключил передачу. Салон провонял дешевым ванильным ароматизатором, и этот запах ударил по рецепторам с такой силой, что к горлу подкатила тошнота.
Мы тронулись. Сиэтл за окном превратился в сюрреалистичную, смазанную карусель. Небо казалось слишком синим, светофоры резали глаза кислотно-красным. Машины ползли, как сонные мухи в сиропе.
— Вы издеваетесь⁈ — я подалась вперед, вцепившись в спинку пассажирского сиденья. Голос сорвался на агрессивный, гортанный рык, которого я сама от себя не ожидала. — Вы можете ехать, быстрее⁈
— Леди, у нас тут вообще-то трафик и скоростной режим, — таксист недовольно зыркнул на меня в зеркало заднего вида.
— Да мне плевать на твой режим! Жми на гребаную педаль, или я сама сяду за руль! — я ударила кулаком по подголовнику.
Водитель вздрогнул, пробормотал что-то себе под нос и резко вдавил газ.
Запах гари я почувствовала за два квартала. Он просочился сквозь фильтры кондиционера — густой, горький аромат жженого пластика и обугленных роз.
Машина еще не успела полностью остановиться, когда я распахнула дверь и вывалилась на тротуар.
Улица была перекрыта. Желтая полицейская лента натянута между фонарными столбами, отрезая мир живых от персонального ада.
Салона больше не было. Был только черный, обугленный скелет здания, из окон которого с ревом вырывалось оранжевое пламя. Пожарные заливали руины водой и пеной, но казалось, что огонь лишь смеется над ними, пожирая деревянные перекрытия. Треск лопающихся балок отдавался в моих зубах.
И толпа. Десятки зевак. Они стояли, завороженные, снимая катастрофу на телефоны.
— Дайте пройти! — я врезалась в спину какого-то парня в толстовке. — Уйдите с дороги!
— Эй, больная, ты чего пихаешься⁈
— Мама! — я заорала так, что сорвала связки. Горло обожгло болью. — Мама!
Я расталкивала их локтями, не разбирая лиц. Химический адреналин превратил меня в таран. Я прорвалась в первый ряд, поднырнула под желтую пластиковую ленту и бросилась к горящему зданию. Жар ударил в лицо раскаленной кувалдой, опаляя влажные волосы.
— Мэм! Стойте! — Чьи-то тяжелые руки в брезентовых перчатках перехватили меня поперек талии. Пожарный.
— Пустите! — я забилась в его хватке, царапая жесткую куртку, пахнущую сажей. Моя правая рука, которая должна была висеть плетью, с безумной силой колотила мужчину по плечам. — Там моя мама! Отпусти меня, пусти!
— Там никого нет! Здание обрушится с минуты на минуту! — рявкнул он мне в самое ухо, оттаскивая назад.
— Нет! Вы не понимаете, она там! МАМА!
Истерика накрыла меня черной волной. Колени подогнулись. Я повисла на руках пожарного, задыхаясь от едкого дыма и собственных слез, захлебываясь животным воем, который рвался из самой груди. Мир распался на искры и пепел. Все кончено. Все сгорело.
— Киана.
Слово прорезало рев пламени, шипение воды и гул толпы. Тихое. Знакомое до каждой вибрации.
Я замерла. Сердце остановилось на секунду, а затем ударилось о ребра с такой силой, что потемнело в глазах.
Я резко обернулась.

----------

Глава 19 Цена кислорода

Глава 19 Цена кислорода
Она сидела на заднем бампере кареты скорой помощи, укутанная в серебристое термоодеяло, которое шуршало на ветру, как смятая фольга. Лицо, обычно ухоженное, с идеальным макияжем, сейчас было перемазано сажей, словно она побывала в шахте. Вокруг суетились парамедики, но для меня весь мир схлопнулся до ее ссутуленных плеч.
Пожарный, державший меня, ослабил хватку, и я рванула вперед, едва не споткнувшись о пожарный рукав.
Я рухнула перед ней на колени прямо на мокрый, залитый пеной и грязью асфальт.
— Мама… — из горла вырвался не звук, а какой-то звериный, булькающий хрип.
Я вцепилась в нее. Обняла её так крепко, как не обнимала, кажется, никогда в жизни.
— Киана, я порядке. Всё хорошо.
Я зарыдала. Это были не те красивые слезы из кино. Я давилась ими, захлебывалась, вжимаясь лицом в ее пропахший дымом футболку. В эту секунду все наши скандалы, ядовитые слова, хлопанье дверями, взаимные упреки, которые отравляли нас последние месяцы — всё это превратилось в белый шум.
Ничтожное, жалкое ничто.
Какое значение имела чья-то правота, если пульс на ее шее мог остановиться полчаса назад? Я никогда в жизни не испытывала такого парализующего, абсолютного ужаса.
Мои руки судорожно ощупывали ее плечи, спину, волосы.
— Ты обожглась? Ты надышалась? Где болит? — я отстранилась, лихорадочно заглядывая в ее воспаленные, красные глаза. Огни полицейских мигалок отражались в ее зрачках пульсирующим кислотно-синим светом, от которого меня саму слегка мутило.
— Все хорошо, — ее голос дрожал, она попыталась натянуть на лицо подобие улыбки, но губы задрожали, и она отвернулась к полыхающему остову здания. По ее грязной щеке прочертила светлую дорожку слеза. — Со мной все в порядке, Киана. А вот с моей жизнью — нет.
Я проследила за ее взглядом. Огонь уже сдабривал аппетит, доедая то, что осталось от крыши. Там горели годы ее работы. Каждая вложенная копейка, каждый взятый кредит, каждая ее бессонная ночь за бухгалтерией.
— Плевать на салон, — жестко сказала я, сжимая ее ледяные пальцы. — Деньги мы найдем. Страховка, кредиты — плевать. Главное, что ты успела выйти.
Мама судорожно вздохнула, кутаясь в спасательную фольгу. Она смотрела на огонь стеклянным, немигающим взглядом.
— Я была в торговом зале, когда запахло дымом. — Она говорила медленно, будто каждое слово царапало ей гортань. — Я взяла огнетушитель, Киана. Я правда пыталась. Я побежала в подсобку, думала, может, проводка коротнула. Но когда я открыла дверь…
Она замолчала, глотая воздух.
— Что? Что там было, мам? — я подалась вперед, чувствуя, как внутри снова начинает разгоняться тот странный, химический адреналин. Мир вокруг казался слишком громким. Треск раций парамедиков ввинчивался мне прямо в мозг.
— Пламя, — прошептала она. — Оно не ползло по полу, как должно было бы. Оно… оно полыхнуло от пола до потолка за секунду. Как взрыв. Огонь был везде. Я едва успела отшатнуться, бросила огнетушитель и побежала к выходу. Если бы я задержалась там на секунду дольше…
Она не договорила, зажав рот рукой.
Я нахмурилась. Сердце заколотилось о ребра в неестественно быстром, рваном ритме.
В этот момент к нам подошел мужчина в тяжелой куртке пожарного департамента с планшетом в руках. Лицо перепачкано копотью, глаза щурятся от усталости.
— Мэм, — он обратился к маме, даже не посмотрев на меня. — Мы локализовали очаг. Вы сказали, что пожар начался в подсобном помещении?
— Да, — сипло ответила она. — Там щиток. И холодильные установки для цветов. Наверное, замыкание.
Пожарный медленно почесал подбородок кончиком ручки, глядя на тлеющие руины.
— Знаете, мэм, для короткого замыкания оно горело слишком… охотно. У вас там хранились легковоспламеняющиеся вещества? Бензин? Растворители?
— Что? Нет, конечно! — мама возмущенно выпрямилась, фольга соскользнула с ее плеча. — Только удобрения, пластиковые ленты, бумага…
— Удобрения, — протянул инспектор, делая пометку в бланке. — Какие именно?
— Сульфат калия, жидкие подкормки… — Голос мамы зазвучал механически, словно она зачитывала инвентаризационную ведомость. — Ничего такого, что могло бы…
Ее слова превратились в вязкий белый шум. Я перестала вслушиваться. Мой взгляд, словно примагниченный, снова уполз к остову здания.
Пожарные уже сворачивали рукава. Вместо ревущего, живого огня теперь была только едкая, густая тьма, источающая сизый дым.
— Киана?
Я моргнула и резко повернула голову. Мужчины с планшетом уже не было, только его широкая спина с желтыми светоотражающими полосами маячила возле красной пожарной машины.
Мама смотрела не на мое лицо. Ее взгляд был прикован к моему правому плечу.
— Где твой бандаж? — ее брови сошлись на переносице.
Я тупо опустила глаза на свою руку. Тонкая ткань топа, обнаженная ключица. Я даже не потянулась к ней. Я пошевелила пальцами, потом кистью. Ничего. Никакого прострела, никакой пульсации.
— Я… я забыла его надеть, — пробормотала я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Как можно забыть о сломанной кости? — Я так торопилась. Но всё в порядке, мам. Правда. Не болит.
Она покачала головой, плотнее запахиваясь в серебристую фольгу термоодеяла, которая зашуршала на ветру. Этот звук почему-то резанул по нервам.
— Мам, — я шагнула к ней, заглядывая в глаза. В них стояла такая звенящая, мертвая пустота, что у меня перехватило дыхание. Сажа забилась в морщинки у ее губ, делая ее старше лет на десять. — Поехали в больницу? Пожалуйста. Ты надышалась…
— Нет. — Она отрезала это так твердо, что я осеклась. — Мне не нужна больница, Киана. У меня нет ожогов. Мне просто нужно…
Она не договорила. Ее плечи вдруг опустились, будто из нее выдернули невидимый стержень, на котором всё держалось. Она стала такой маленькой. Такой хрупкой в этом дурацком блестящем одеяле на фоне черного пепелища.
И меня прорвало.
Волны животного страха, перемешанного с кислотным чувством вины, ударили в голову. Перед глазами вспыхнула картинка, настолько яркая, что меня затошнило:мама, бьющая кулаками в дверь подсобки, пока огонь пожирает кислород.
— Боже… — Я снова осела перед ней, хватая ее за холодные, испачканные гарью руки. Слёзы хлынули с новой силой, обжигая щеки. — Прости меня. Мамочка, пожалуйста, прости меня за всё.
— Киана…
— Нет, послушай! — я задыхалась, слова вылетали из рта рваными кусками. Я прижалась лбом к ее коленям, пачкая лицо сажей с ее джинсов. — Я идиотка. Я такая эгоистичная, конченая идиотка! Я оставила тебя одну. Я должна была быть здесь, я должна была помогать тебе, а не психовать и сбегать! Если бы ты там… Если бы ты не успела…
Меня затрясло. Настоящая, физическая дрожь била крупной дрожью, зубы стучали. Изображение перед глазами смазалось.Я ненавидела ее еще вчера. Я бросала ей в лицо злые слова. А сегодня могла забирать ее тело в черном мешке.
Мама не стала ничего говорить. Она просто вытащила руки из-под фольги, наклонилась и обхватила меня за плечи. Сильно. До хруста. Она прижала мою голову к своей груди, прямо к футболке, которая пахла так тяжело и страшно — жженым пластиком и мертвыми розами.
— Тшшш, — ее подбородок лег мне на макушку. Она начала мерно, убаюкивающе покачиваться из стороны в сторону, словно мне было пять лет, и я разбила коленку, а не сбежала из дома. — Тшшш, девочка моя. Всё хорошо. Я жива. Всё позади.
— Я так виновата… — проскулила я.
— Прекрати, — шепнула она в мои волосы. — Между нами было всякое, Киана. Но я никогда, слышишь, никогда не держала на тебя зла. Мы живы. Остальное не имеет значения.
Она гладила меня по спине здоровой рукой, и с каждым ее движением лихорадка в моей крови понемногу остывала, оставляя после себя лишь тотальное истощение.
Я заставила себя выпрямиться. Вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони, размазывая сажу и слезы. Толпа зевак уже рассосалась.
К нам подошел молодой парамедик с планшетом, на котором крепился желтый бланк.
— Мэм? — он щелкнул ручкой. — Вы окончательно отказываетесь от госпитализации? Подтверждаете отказ от медицинского обслуживания?
Мама медленно отстранилась от меня. Вздохнула, расправляя плечи.
— Да, подтверждаю, — голос снова стал сухим.
Она взяла ручку и коряво, дрожащими пальцами, расписалась в самом низу, оставив на бумаге грязный отпечаток. Парамедик кивнул, забрал планшет и направился к кабине скорой.
Мигалки потухли. Вокруг стало неожиданно темно и тихо, только вода капала с обугленного козырька.
Мама сбросила термоодеяло на каталку. Посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом, а затем тихо произнесла:
— Я хочу домой.
Возвращаться в особняк Ковингтонов после моего отчаянного побега было… странно.
Словно я перешагнула порог дома из прошлой жизни, декорации к которой кто-то забыл разобрать. Каждый метр этого пространства был пропитан ядом того дня, когда я со слезами собирала вещи, спасаясь от разрушительной правды.
И вот я снова здесь.
Солнечный свет просачивался сквозь высокие окна кухни, растекаясь по глянцевым поверхностям густым, тягучим медом. В воздухе лениво кружились золотистые пылинки, подсвечивая огромную хрустальную вазу со свежими пионами на кухонном острове. Особняк виртуозно притворялся безопасной, уютной гаванью.
Пока чайник бесшумно нагревал воду, я прислонилась бедром к столешнице, глядя в экран телефона. Переписка с Тэтчером не прекращалась с тех пор, как мы заехали на остров.
Тэтчер: Еслиты еще раз исчезнешь не дождавшись меня, я пристегну тебя к себе наручниками.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как его агрессивная, удушающая забота странным образом заземляет меня.
Я:Извини, но я не могла больше держать маму на улице, возле этого пепелища, Тэтчер. Тем более мы уже в особняке, так что все в порядке.
Ответ прилетел до того, как я успела моргнуть.
Тэтчер:Я буду минут через двадцать. Что-то нужно привезти? Купить?
Я машинально потерла правое плечо. Ключица заживала, прошло уже две недели, и тупая ноющая боль почти перестала меня беспокоить. Но сейчас, находясь в этом доме, мне отчаянно хотелось вернуть свою броню. Закончить этот цикл уязвимости, показаться врачу, поставить точку в собственном бессилии.
Я:Захвати мой бандаж. И таблетки, они на тумбочке у кровати. Спасибо.
Чайник сухо щелкнул. Я бросила в заварочный чайник щепотку мяты, залила кипятком и аккуратно составила две дымящиеся фарфоровые чашки на деревянный поднос с медными ручками.
Поднимаясь на второй этаж по парадной лестнице, мои кроссовки то и дело отдавались глухим, едва слышным эхом от голых полированных ступеней из темного дуба. Я концентрировалась на том, чтобы не расплескать горячую воду, балансируя подносом. Маме сейчас было необходимо это тепло. Ей нужно было прийти в себя после ледяного ужаса, пережитого на улице.
Подойдя к дверям маминой спальни, я обнаружила, что тяжелая створка чуть приоткрыта. Шума воды больше не было слышно — мама вышла из душа. Я уже занесла локоть, чтобы толкнуть дверь, как вдруг изнутри донесся ее голос.
Он был надломанным. Тусклым и шершавым, словно из него разом выкачали всю жизнь.
— … ты не понимаешь, Норвуд. Это не короткое замыкание. Мы оба знаем, что это не так, — донесся до меня ее приглушенный голос.
Я замерла. Дыхание перехватило. Я не хотела подслушивать, честно, но ноги будто приросли к полу.
— Это предупреждение, понимаешь? — продолжала мама, и в ее тоне засквозила такая неприкрытая, первобытная паника, от которой у меня по спине поползли мурашки. — Норвуд… я не могу так больше. Я сделала всё, как мы договаривались! Ты должен что-то предпринять!
Она замолчала, видимо, слушая ответ. Поднос в моих руках вдруг показался невыносимо тяжелым. О каком предупреждении идет речь?
Мама что, считает, что её цветочный салон подожгли специально?
Мои брови болезненно сошлись на переносице. В голове завертелся мутный водоворот из странных, несочетаемых слов.
Мозг буквально начал захлебываться от вопросов. От этого токсичного коктейля из адреналина и непонимания тело среагировало быстрее, чем разум успел выстроить хоть какую-то защиту.
Моя правая рука инстинктивно дернулась, мышцы на секунду предали меня.
Поднос накренился.
Раздался резкий, жалобный звон — фарфоровая сахарница ударилась о край блюдца. В глухой тишине коридора этот звук прозвучал как удар гонга.
Голос мамы за дверью мгновенно оборвался.
Повисла секунда мертвой, натянутой до предела тишины, а затем я услышала ее торопливый, сдавленный шепот:
— Перезвоню.
Я спешно выровняла поднос, чувствуя, как сердце срывается в бешеный галоп, ударяясь о ребра. Не давая ей времени выйти самой, я толкнула дверь плечом и шагнула в спальню.
Мама сидела на краю огромной двуспальной кровати, плотно запахнув белый махровый халат. Ее пальцы побелели от того, с какой силой она сжимала выключенный телефон, вдавливая его в бедро. В ее глазах, устремленных на меня, плескался остаточный, еще не успевший спрятаться за маской испуг.
— Чай заварился, — ровным, почти механическим голосом произнесла я, медленно направляясь к прикроватному столику.
Я смотрела на ее напряженные плечи, на то, как судорожно дернулся ее кадык, когда она сглотнула.
— Спасибо, милая, — ее голос дрогнул.
Она опустила телефон на одеяло и попыталась стереть с лица панику, натягивая дежурную, измученную улыбку.
Я аккуратно взяла свою чашку за тонкую ручку, чувствуя, как горячий фарфор обжигает ладонь. Эта физическая боль помогала держать лицо.
— С кем ты говорила?
Мама отвела взгляд, уставившись на плавающие в ее чашке чаинки.
— С… Норвудом.
— И как он? — мой голос сочился мягким, обманчивым участием, пока внутри всё стягивалось в тугой ледяной узел.
— Переживает, — она обхватила чашку обеими руками, словно пытаясь согреться. — Едва не сорвал с себя капельницы, когда узнал про пожар. Советуется со службой безопасности, что нам делать дальше.
Я сделала глоток обжигающего мятного настоя.
— Думаешь, это не случайность? — я ударила прямо в цель, не моргая. — В подсобке было много удобрений и химии. Искра могла спровоцировать…
— Я не знаю, во что верить, Киана! — вдруг резко перебила она, и фарфор в ее руках жалобно звякнул. Она тут же осеклась, прикусив губу.
Я смотрела на нее, и внутри меня что-то с тихим хрустом ломалось.Опять.
— Не знаешь, во что верить? — я медленно опустила свою чашку на прикроватную тумбочку. — Или не знаешь, какую версию мне скормить?
Мама вскинула голову. В ее покрасневших глазах вспыхнула обиженная искра.
— Киана, как ты можешь? — ее голос дрогнул, срываясь на вибрирующий шепот. Она прижала чашку к груди, словно щит. — Мой бизнес… дело всей моей жизни сгорело дотла пару часов назад. Я стою на пепелище, а ты допрашиваешь меня так, будто я сама чиркнула спичкой!
Мой взгляд скользнул по ее лицу — по залегшим теням под глазами, по напряженной линии челюсти, а затем опустился к телефону, брошенному на белоснежное одеяло. Экран был черным, но мне казалось, что он пульсирует, скрывая под стеклом ядовитую правду.
— Я не спрашиваю, кто чиркнул спичкой, мам, — мой голос звучал пугающе ровно. — Я спрашиваю,зачем .

----------

Глава 20 Паранойя

Глава 20 Паранойя
Мама смотрела на меня так, будто я вдруг заговорила на эльфийском.
— Полиция предполагает, что замкнуло старую проводку, Киана…
Я усмехнулась. Сухо, без грамма веселья.
— Проводку. Надо же. А эта проводка, случайно, не«сделала всё, как вы договаривались» ?
Бум.
Я увидела, как эта фраза прошила её насквозь. Глаза мамы остекленели, пальцы на чашке дрогнули, расплескав янтарные капли чая на белоснежное одеяло.
— Так что за уговор, мам? — я наклонилась чуть ближе, перекрывая ей кислород своим спокойствием.
Маска идеальной, скорбящей мученицы дала трещину, но под ней обнаружилась не правда, а глухая, железобетонная стена. Мама отставила чашку на поднос с таким глухим стуком, будто ставила жирную точку. Вся её фигура разом обмякла. Она потерла виски, пряча глаза за подрагивающими пальцами.
— Киана, дорогая, у меня сейчас меня нет сил на твои параноидальные игры в следователя. Я очень устала. Давай мы перенесём этот разговор на завтра?
Блестящий ход. Прикрыться усталостью, как кевларовым бронежилетом.
Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри сворачивается холодная, расчетливая ярость.
— Хорошо, мам, — я улыбнулась одними губами, не доводя улыбку до глаз. — Отдыхай. Только до завтра придумай сказку, в которой концы с концами хотя бы попытаются сойтись.
Мама судорожно вздохнула и демонстративно закатила глаза к потолку, всем своим видом показывая, насколько я невыносима.
Я окинула её последним, тяжелым взглядом, развернулась и вышла в коридор. Прислонившись затылком к прохладным обоям, я закрыла глаза.
Снова секреты.
Снова этот липкий, многослойный обман, которым мама окутывала свою жизнь — и мою заодно. Меня трясло от глухого, бессильного раздражения.
Ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы-полумесяцы.Ладно. Если она так вцепилась в свои тайны, я вырву их силой. Сама. Без её помощи. Я докопаюсь до того, с кем и о чем она договаривалась, даже если мне придется перевернуть этот чертов дом вверх дном.
Мои мысли прервал тяжелый, раскатистый звук с первого этажа.
Входная дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезая особняк от уличного шума. Звякнули ключи, брошенные на мраморную консоль.
Я подошла к дубовым перилам и посмотрела вниз.
Тэтчер.
Он стоял в холле. Темные брюки, белая рубашка с небрежно закатанными рукавами, а в руке — матовый черный пакет. Взъерошенный, мрачный, с этой своей фирменной складкой между бровей, которая делала его похожим на хищника перед броском.
Он поднял голову, почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились.
И вдруг все мои выстроенные схемы, вся злость на маму просто расплавились. Внутри вспыхнула дикая, необъяснимая эйфория. Гравитация перестала работать. Осталась только голая, первобытная тяга к этому человеку.
Я не помню, как сбежала по ступеням. Кажется, перепрыгнула половину пролета. Тэтчер едва успел выровняться, как я буквально влетела в него, с разгона повиснув на шее.
Черный пакет с глухим стуком упал на пол. Тэтчер отшатнулся от удара, сдавленно выдохнув, но его рефлексы сработали безотказно. Тяжелые, горячие ладони сомкнулись на моей талии, стальной хваткой фиксируя меня в воздухе.
Он оторопел. Я чувствовала, как под тонкой тканью рубашки окаменели его мышцы.
— Эй… — хрипло выдохнул он мне куда-то в макушку. — Ты чего, катастрофа?
Я ничего не ответила. Просто вжималась в него, отчаянно вдыхая его запах.
Тэтчер не стал больше задавать вопросов. Не разжимая одной руки на моей талии, он наклонился, подхватил пакет и практически на себе отбуксировал меня на кухню.
Он усадил меня на высокий барный стул с такой уверенностью, будто расставлял мебель в собственном доме. Достал из пакета бандаж и аптечку с лекарствами.
— Вдохни, — скомандовал он.
Я послушалась. Тэтчер развернул бандаж и обернул его вокруг моей грудной клетки. И каждый раз, когда его длинные пальцы случайно касались моей открытой кожи на талии, они задерживались там на долю секунды дольше положенного. От этого клеймящего касания вдоль позвоночника рассыпались искры.
Он затянул бандаж, отступил на полшага и выдавил из блистера две таблетки. Пододвинул ко мне стакан с водой.
— Как она? — его голос звучал ровно, но голубые глаза неотрывно следили за моим лицом.
Я закинула таблетки в рот и сделала большой глоток. Горький привкус химии осел на языке.
— Уже лучше, — я опустила взгляд на стакан, чувствуя, как дрогнули пальцы.
Вода внутри пошла мелкой рябью, выдавая с головой ту дрожь, которую я отчаянно пыталась загнать глубоко под ребра.
Тэтчер молча протянул руку и забрал у меня стекло, прежде чем я успела его выронить.
— Лжешь, — констатировал он ровно. Не осуждая. Просто фиксируя факт.
Он оперся бедром о столешницу совсем рядом со мной, скрестив руки на груди.
— Знаешь, как я узнала? — мой голос надломился, превратившись в сиплый полушепот. — Мне позвонил Рут. Сказала включить новости. Я включила. И увидела, как горит мамина жизнь. Прямой эфир, Тэтчер.
Тэтчер не шевелился, но я чувствовала, как напрягся воздух вокруг него. Желваки на его скулах проступили резче.
— Я чуть с ума не сошла, Тэтчер. Я гнала туда и молилась, чтобы она не была внутри. Я в жизни не испытывала такого животного, парализующего страха. Я думала… думала, что потеряла её.
Мои глаза непроизвольно наполнились горячей влагой, размывая контуры кухни.
Тэтчер отмер. Он сделал короткий шаг, оказываясь прямо передо мной, вплотную к моим коленям. Его большая, теплая ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, жестко, но бережно притягивая мою голову к своей груди.
— Ш-ш-ш, — выдохнул он мне в макушку. Вибрация его голоса отдалась в моих ключицах. — Всё хорошо. Она здесь. Жива и невредима.
Я уткнулась носом в его рубашку, судорожно втягивая воздух. Пару секунд я позволяла себе роскошь просто быть слабой. Раствориться в его тепле. Но кислота правды, которую я узнала позже, уже разъедала меня изнутри.
Я отстранилась, запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
— А когда я привезла ее сюда… — мой голос отвердел, слезы высохли, оставив после себя лишь колючий лед. — Я пошла к ней в спальню и услышала, как она говорит по телефону.
Рука Тэтчера медленно скользнула с моего затылка на шею, большой палец замер на пульсе.
— С отцом, — безошибочно угадал он. Это был даже не вопрос.
— Конечно, — я криво усмехнулась. — Она сказала ему, цитирую:«Это предупреждение! Я сделала всё, как мы договаривались! Ты должен что-то предпринять!».
В синих глазах Тэтчера мелькнула и тут же погасла темная, опасная вспышка. Его пальцы на моей шее едва заметно сжались.
— А когда я прижала ее к стене, она прикрылась мигренью, — я с отвращением покачала головой. — Очевидно, что она боится Тэтчер. До одури боится того, кто чиркнул спичкой. И того, что Норвуд не сможет ее защитить. Почему-то.
Тэтчер медленно выдохнул. Он убрал руку с моей шеи, облокотился обеими руками о столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку из своего тела.
— У твоей матери очень много секретов, Киана, — его голос звучал низко, почти ровно. — Слишком много. Прямо как у моего отца. Они определенно стоят друг друга.
Эта фраза связала нас невидимым узлом. Мы оба были детьми родителей, которые играли в свои грязные игры, расплачиваясь нами.
Тишина на кухне стала густой, искрящейся. Тэтчер вдруг приблизился, оказываясь между моих колен. Пространство между нами схлопнулось.
Тяжелая, серьезная атмосфера мгновенно испарилась, сменившись чем-то темным, электрическим. Он наклонился так близко, что я почувствовала жар его тела.
— Знаешь, — он понизил голос до бархатного, вибрирующего шепота, от которого по моей спине побежали мурашки. — Мне чертовски понравилось, как ты меня сейчас встречала.
Его взгляд скользнул по моим губам, спустился к вырезу топа, очертил линию тугого бандажа на ребрах и неспешно вернулся к глазам. В уголках его губ дрогнула ленивая, хищная ухмылка. Человека, который знает, что власть в этой комнате принадлежит ему.
Волна адреналина, совершенно иного свойства, ударила мне в кровь.
— Не обольщайся, Тэтчер, — я чуть запрокинула голову, выдерживая его зрительный контакт, не позволяя ему задавить меня своей аурой. На моих губах тоже расцвела дерзкая, отчаянная усмешка. — Если я возьму это в привычку, твоя хваленая реакция рано или поздно даст сбой. И уже с переломами буду ходить, не только я.
Он издал тихий, хриплый смешок. Вибрация передалась мне. Его правая рука медленно оторвалась от столешницы. Горячие пальцы снова легли на мою шею, а большой палец дразняще, едва ощутимо провел по линии моей челюсти, заставляя меня приоткрыть губы.
— Рискнем? — выдохнул он, и расстояние между нашими губами сократилось до ничтожных миллиметров.
Тэтчер накинулся на мои губы с такой хищной, разрушительной жадностью, от которой у меня мгновенно вышибло воздух из легких. Его рот смял мои губы, язык собственнически толкнулся внутрь, забирая себе каждый мой стон. И вместо того, чтобы отшатнуться вместо того, чтобы вспомнить о тесте, о Норвуде, о чертовых правилах — я взорвалась.
Внутри меня будто сдетонировала химическая бомба. Неестественный, обжигающий жар швырнул меня навстречу ему. Я вцепилась пальцами левой руки, в его волосы, притягивая еще ближе, отвечая на поцелуй с такой же свирепой, отчаянной жестокостью.
Я сгорала.
Мое тело словно перестало принадлежатьмне . Каждое прикосновение его рук, скользнувших со столешницы на мои бедра, ощущалось как удар тока высокой мощности. Мои нервные окончания были оголены до предела, гиперчувствительность сводила с ума. Ткань моего топа казалась наждачкой, а его горячие ладони, сжавшие мои ноги и рывком придвинувшие меня вплотную к краю барного стула — единственным спасением.
Тэтчер глухо зарычал мне в губы, почувствовав мою абсолютную, безумную отдачу. Он хотел сожрать меня, растворить в себе, а я была готова позволить ему это. Я задыхалась от дикой, ненормальной жажды.
Я вообще ни о чем не думала. Мозг отключился, оставив только инстинкты, раздутые до невероятных масштабов какой-то чужеродной, токсичной эйфорией. Я ерзала на стуле, вжимаясь в его твердое тело, сплетая наши языки в грязном, бесстыдном танце. Его руки блуждали по моей спине, забираясь под край топа, обжигая голую кожу под бандажом. Пальцы Тэтчера впивались в мои позвонки с такой силой, что завтра останутся синяки, но сейчас эта боль казалась сладкой.
Я скулила, задыхаясь от этого синтетического, плавящего кости огня. Мы уничтожали друг друга на этой идеальной кухне, стирая границы, забывая, кто мы такие.
И тут тишину пентхауса разорвал резкий, визгливый звук.
Звонок дверного интеркома ударил по ушам с такой оглушительной силой, что я вздрогнула всем телом, словно в меня выстрелили.
Я испуганно дернулась, вырываясь из захвата Тэтчера. Он отпустил меня не сразу, его грудь тяжело вздымалась, глаза были черными, стеклянными от не выплеснутого желания. Секунду он смотрел на меня так, будто готов был убить того, кто посмел нажать на кнопку звонка.
Мы оторвались друг от друга. Воздух с шипением ворвался в мои легкие.
Я отшатнулась на стуле. Губы горели, распухшие, влажные. В груди колотилось сердце, готовое проломить ребра, а по телу били крупные, неконтролируемые судороги. Жар внутри не исчез, он продолжал плавить мои внутренности, но теперь к нему примешался парализующий, отрезвляющий шок.
Осознание того,что мы только что сделали, с какой первобытной жаждой мы рвали друг друга на части, обрушилось на меня бетонной плитой. Мы всё еще ждем результатов теста ДНК, а я только что чуть не отдалась ему прямо на этой гребаной столешнице.
— Сиди здесь, — бросил Тэтчер.
Он развернулся и широким шагом вышел в холл.
Я осталась сидеть на барном стуле, судорожно втягивая воздух. Мои легкие будто горели, но хуже всего было то, что происходило под кожей.
Этот ненормальный, плавящий кости жар никуда не исчез. Он пульсировал в венах, заставляя кровь кипеть. Я ударила себя ладонями по щекам — раз, другой, пытаясь сбить это оцепенение, выбить из головы вкус его губ. Не помогало.
Сердце колотилось о грудную клетку с такой силой, словно я только что пробежала гребаный марафон. Это было похоже на лихорадку, на какую-то токсичную, химическую реакцию организма, которую я не могла взять под контроль.
Из холла донеслись приглушенные мужские голоса.
Плевать на приказы. Я соскользнула со стула, едва не пошатнувшись на ватных ногах, и на цыпочках подошла к арочному проему, ведущему в коридор.
Дверь была приоткрыта. Тэтчер стоял на пороге, его широкая спина в белоснежной рубашке почти полностью перекрывала обзор, но я смогла разглядеть незваного гостя. Мужчина лет пятидесяти. На нем был легкий серый пиджак, влажный от пота воротник рубашки и уставшее лицо человека, который видел слишком много дерьма в этой жизни.
— … Линда Ковингтон. Она проживает по этому адресу? — голос незнакомца был скрипучим, как несмазанная петля.
— По какому вопросу? — Тэтчер не сдвинулся ни на миллиметр. Он не спрашивал, он допрашивал.
— Детектив Рэйборн. Пожарный следственный отдел, — мужчина достал из внутреннего кармана значок. — Мне нужно задать миссис Ковингтон пару вопросов.
— Полиция уже взяла у нее показания на месте происшествия, — отрезал Тэтчер с ледяной вежливостью профессионального адвоката. — Она пережила сильный стресс и сейчас отдыхает. Если у вас есть официальная повестка…
— Детектив? — раздался сверху мелодичный, слегка надломленный голос матери.
Мы с Тэтчером одновременно подняли головы. Мама спускалась по лестнице.
— Пропусти его, Тэтчер, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Я отвечу на вопросы.
Тэтчер бросил на нее короткий, нечитаемый взгляд, и молча отступил в сторону.
Мы прошли в гостиную. Я остановилась у дверного косяка, прижимая холодную ладонь к горящей шее. Тэтчер встал неподалеку от меня, скрестив руки на груди. Он больше не вмешивался, но его присутствие заполняло собой всю комнату, давя на психику.
Мама опустилась на край дивана, сложив руки на коленях.
— Детектив Рэйборн, — она слабо улыбнулась. — Пожарные уже опросили меня на месте. Вы нашли причину? Замкнуло щиток?
— Пожарные тушат огонь, миссис Ковингтон. Причины ищем мы, — Рэйборн не стал садиться. Он достал из кармана мятый блокнот и щелкнул ручкой. — Вы говорили патрульным, что в подсобке хранились удобрения?
— Да, химикаты для подкормки. Стандартные запасы цветочного магазина.
Рэйборн перестал щелкать ручкой. Он поднял на нее тяжелый, цепкий взгляд.
— Видите ли, в чем дело, Линда. Замыкание проводки — это медленный процесс. Очаг тлеет, дымит. А ваш салон вспыхнул за три минуты. От пола до потолка. Наши техники изучили пепелище.
Мама замерла. Я видела, как напряглась линия ее плеч. Тэтчер, стоявший в метре от меня, чуть прищурился, фиксируя каждое ее микродвижение.
— Скорее всего кто-то проник в здание ночью, — спокойно продолжил детектив, словно рассказывал прогноз погоды. — Вскрыли вентиль на баллоне с промышленным газом у холодильной камеры. И, судя по химическому анализу пепла, щедро смешали ваши запасы нитрата с каким-то самодельным ускорителем.
В гостиной повисла мертвая тишина. Слышно было только гудение кондиционера.
— Исполнитель, похоже, хотел устроить локальный пожар. Знаете, такой контролируемый хлопок. Оставить послание в подсобке, испортить товар, напугать владельца. Замысел был именно такой, — Рэйборн усмехнулся одним углом рта, но глаза оставались холодными. — Но он оказался дилетантом. Он не учел, что, когда утром реле холодильника щелкнет, чтобы сбросить температуру, искра от компрессора сработает как детонатор для скопившегося в замкнутом пространстве газа. Это была не искра, миссис Ковингтон. Это была объемная бомба.
Кровь отхлынула от лица матери. Она стала неестественно бледной, сливаясь с кремовым кашемиром своего кардигана.
«Это предупреждение!» — эхом пронеслось в моей голове ее недавнее истеричное признание по телефону.Она знала. Господи, она знала, что кто-то оставил ей черную метку. Просто этот «кто-то» слегка переборщил с дозировкой.
— Я… я ничего об этом не знаю, — выдавила она, не мигая уставившись на блокнот детектива. Ее правая рука начала нервно теребить край кардигана.
— У вас есть враги? — прямо спросил Рэйборн, делая шаг к дивану. — Конкуренты? Долги? Кто-то угрожал вам в последние недели?
— Нет! — ее голос дрогнул, взлетев на полтона. — Послушайте, я просто флорист! Мой бизнес — это розы и гортензии. Кому придет в голову закладывать… бомбу в цветочном магазине⁈ Это абсурд!
Рэйборн смотрел на нее долгих пять секунд. Он не купился на эту истерику. Ни на грамм.
— Абсурд — это когда на месте пепелища находят следы промышленного саботажа, а владелица утверждает, что у нее нет врагов. — Он оторвал листок из блокнота и положил его на стеклянный журнальный столик. — Мы открываем уголовное дело о намеренном поджоге с угрозой жизни. Не покидайте пределы города, миссис Ковингтон. Мои люди скоро свяжутся с вами для официального допроса в участке.
Он сухо кивнул Тэтчеру, мазнул взглядом по моему напряженному лицу и направился к выходу.
Мама вскочила на ноги, словно ее подбросило пружиной.
— Я провожу, — бросила она сдавленно и поспешила за детективом.
Шаги матери стихли в холле.
Тишина, опустившаяся на гостиную, не принесла облегчения. Она давила на барабанные перепонки с такой силой, что мне казалось, у меня пойдет кровь из носа.
Бомба.
Слово пульсировало в висках, синхронизируясь с этим ненормальным, химическим жаром, плавящим мои вены. Я вцепилась онемевшими пальцами в спинку кресла, просто чтобы не упасть. Мозг работал на износ, прокручивая слова детектива снова и снова. Объемный взрыв. Промышленный газ. Детонатор.
— Они пытались ее убить, — мой голос прозвучал надломлено. Я подняла глаза на Тэтчера. Зрение странно расфокусировалось, контуры мебели плыли. — Кто-то пытался убить мою мать.
Тэтчер не шелохнулся. Он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, напряженный, как натянутая до предела струна. Вся его хищная, опасная энергетика, которая еще десять минут назад сжигала меня на кухне, теперь была направлена вовне. Он превратился в монолит.
— Не убить, — ровно процедил он, не сводя взгляда с подъездной дорожки за окном. — Рэйборн прав. Это был саботаж, который вышел из-под контроля из-за ошибки исполнителя. Если бы ее хотели убить, Киана, пуля в голову на парковке обошлась бы дешевле и тише. Кто-то очень грязно заметает следы.
— Она знает, — я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине стекает липкий пот. Кожа горела. Каждое прикосновение ткани футболки к телу вызывало фантомную боль. — Знает, кто это…
Он медленно повернул голову. Его синие глаза пронзили меня насквозь, холодные и отрезвляющие.
Мама вернулась в гостиную. На ее лице играла бледная, натянутая маска оскорбленной невинности.
— Эти полицейские вечно все драматизируют… Газ, искра. Наверняка кто-то из поставщиков нарушил технику безопасности. Я завтра же…
— Прекрати, — рык вырвался из моего горла раньше, чем я успела его осознать.
Я оттолкнулась от кресла и шагнула к ней. Внутри меня словно сорвало вентиль. Жар, страх, злость и эта чертова гиперчувствительность слились в один токсичный коктейль.
Мать вздрогнула и отступила на шаг.
— Киана, успокойся!
— Я сказала, прекрати этот дешевый спектакль! — мой голос сорвался на крик, отразившись от высоких потолков. Я наступала на нее, чувствуя, как дрожат колени, но не могла остановиться. — Тебя чуть не взорвали! Кто-то пробрался в твой гребаный салон и устроил там газовую камеру! И ты знаешь, кто это!
— Я ничего не знаю! — взвизгнула она, отступая к камину. Ее лицо пошло красными пятнами. — Не неси чушь, Киана!
— Ты лгунья! «Это предупреждение! Я сделала всё, как мы договаривались!» — я выплюнула эти слова ей в лицо, с наслаждением наблюдая, как из нее мгновенно уходит кровь. — Я слышала тебя, мама. Слышала, как ты скулила Норвуду в трубку. Какая у вас была сделка? С кем? Кого ты боишься⁈
Она затравленно метнула взгляд на Тэтчера, который стоял в стороне, бесстрастно наблюдая за ее распятием.
— Это не твое дело, Киана! — прошипела она, теряя остатки лоска.
— Не мое дело⁈ — меня затрясло. Мышцы сводило судорогой. Я чувствовала себя так, словно меня заперли в горящей центрифуге. — Ты притащила эти «не мои дела» в мою жизнь! Твой салон превратили в пепел! Завтра они придут сюда и сожгут нас всех пока мы будем спать! Ты этого хочешь⁇
— Хватит! — она закрыла уши руками, ее глаза наполнились злыми слезами. — Я пытаюсь защитить тебя! Ты ничего не понимаешь!
Она уклонялась. Снова и снова. Как скользкая, ядовитая змея.
И в этот момент моя психика просто сломалась.
Адреналин резко рухнул вниз, оставив после себя лишь выжженную химией пустоту. Воздух застрял в горле. Я открыла рот, чтобы выкрикнуть очередное обвинение, но вместо слов из груди вырвался жалкий, задушенный всхлип.
Слезы, которые я так ненавидела, хлынули из глаз нескончаемым, горячим потоком. Это не было похоже на обычный плач. Это была физиологическая катастрофа. Мое тело словно отвергало мои же эмоции.
— Киана? — голос матери дрогнул, она растеряла всю свою спесь, сделав шаг ко мне.
Но, между нами, уже выросла широкая спина Тэтчера.
Он не стал на нее кричать. Не стал угрожать. Он просто оттеснил ее в сторону одним ледяным, уничижительным взглядом.
— Вы сделали достаточно на сегодня, Линда, — процедил он с убийственным спокойствием. — Если вы решили играть в русскую рулетку — ваше право. Но ее вы в это не втянете.
Мать открыла рот, но слова застряли у нее в горле под тяжестью его взгляда. Она попятилась и молча вылетела из гостиной.
Тэтчер опустился передо мной на корточки. Его сильные, горячие руки мягко, но непреклонно обхватили мои запястья, отводя их от лица.
— Вставай, — низко произнес он, не давая мне возможности отвести взгляд от его глаз.
Он не стал дожидаться, пока я соберусь с силами. Подхватил меня под колени и лопатки, легко отрывая от пола. Я инстинктивно вцепилась в лацканы его рубашки, утыкаясь мокрым лицом в основание его шеи. Запах кедра и черного перца ударил по моим обостренным рецепторам, заставляя цепляться за него, как за единственный спасательный круг в этом безумии.
Он пронес меня мимо моей комнаты на втором этаже, толкнул ногой свою дверь и внес в полумрак. Графитовые шторы были задернуты. Здесь пахло только им. Никаких чужих тайн.
Тэтчер бережно опустил меня на огромную кровать. Холодный шелк простыней должен был остудить мою кожу, но я продолжала гореть.
— Тэтчер… — мой голос ломался, я вцепилась пальцами в простыню, пытаясь унять дрожь. — Я не понимаю… Я не знаю, почему я реву. Я не могу остановиться…
Он обошел кровать, сбросил обувь и лег прямо позади меня, не раздумывая ни секунды.
— Тише, — он придвинулся вплотную.
Его тяжелая рука легла мне на талию, притягивая к своей груди, вторая зарылась в мои волосы у основания шеи.
— Я как будто схожу с ума, — прошептала я, задыхаясь от слез, откидывая голову ему на плечо.
— Перегрузка, — его губы коснулись моего виска. Голос вибрировал, отдаваясь глубоко в моей спине. — Твоя система просто выбила предохранители. Это нормально.
Он натянул на нас тяжелое одеяло, пряча меня от всего мира. Его пальцы медленно, ритмично массировали кожу на моей голове — уверенные, сильные движения, которые заземляли меня, возвращали в реальность.
— Я во всем разберусь, — его слова звучали глухо, но в них была сталь, способная перерубить любые проблемы. — Я узнаю, кто приходил в салон. Узнаю, чего боится твоя мать. Никто не посмеет к тебе подойти. Я обещаю тебе.
Я слушала ровный, мощный стук его сердца под своей лопаткой. Этот звук работал как гипноз.
И вдруг, словно кто-то невидимый просто выдернул шнур из розетки, моя истерика оборвалась. Лихорадка внутри резко сменилась колоссальным, невыносимым истощением. Мое тело, еще секунду назад натянутое как струна, внезапно обмякло, плавясь в его руках.
Я не поняла, как это произошло. Глаза закрылись сами собой, язык стал неподъемным. Я даже не успела сделать последний осознанный вдох, как провалилась в тяжелую, глухую темноту, убаюканная ритмом его сердца.

----------

Глава 21 Стерильная ложь

Глава 21 Стерильная ложь
Тэтчер
Частная клиника изнутри пахла деньгами и спокойствием. На мягких диванах у окна сидели люди с журналами в руках — кто-то улыбался в телефон, кто-то вполголоса разговаривал. И весь этот пузырь благополучия ударил меня по нервам острее, чем если бы здесь кричали.
Стойка регистратуры располагалась прямо напротив входа. За ней сидела девушка лет двадцати пяти, с собранными в аккуратный узел светлыми волосами и такой профессиональной улыбкой, которую, кажется, отдельно преподают на курсах клиентского сервиса.
Бейдж на лацкане —Сара . Она посмотрела на меня с тем особым выражением, которое умеют делать только люди, привыкшие встречать незнакомцев, — приветливо и одновременно совершенно без любопытства.
— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?
— Тэтчер Ковингтон. Я за результатами теста ДНК.
Её лицо не изменилось ни на миллиметр. Сара кивнула, развернулась к монитору, пробежала пальцами по клавиатуре.
— Одну секунду.
Я положил руку на стойку, открытую ладонь — и почти сразу убрал её. Сжал пальцы. Разжал. Снова сжал. Я не осознавал, что начал отбивать дробь подушечками пальцев по стеклу, пока не поймал своё отражение в полированной поверхности стойки и не увидел этот жест со стороны.
Остановился.
— Прошу прощения за ожидание.
Сара вернулась из-за перегородки быстро, почти бесшумно — с белым конвертом в руке. Плотная бумага, фирменный логотип клиники в левом верхнем углу. Запечатан. Конечно, запечатан.
— Вот, пожалуйста. — Она протянула его через стойку с той же ровной улыбкой. — Держите.
— Спасибо.
Я убрал конверт во внутренний карман пиджака не глядя, почти механически — и развернулся к выходу раньше, чем Сара успела что-то добавить. Пять шагов до двери. Три. Один. Стеклянные створки разошлись в стороны, выпустив меня обратно на солнце.
Я сел в машину и захлопнул дверь.
Плотная, давящая тишина замкнутого пространства, накрыла меня сразу. Я медленно достал конверт и положил его на колени.
Я мог завести машину прямо сейчас. Уехать. Сделать вид, что мне нужно подумать ещё — день, два, неделю. Я был достаточно хорош в том, чтобы тянуть время, когда это было необходимо.
Но пластырь лучше отрывать сразу.
Взяв конверт в руки, я подцепил его край и вскрыл. Звук рвущейся бумаги разорвал тишину салона. Пальцы, наконец, дрогнули, когда я вытащил сложенный вдвое лист.
Мой взгляд скользнул к первой строчке — той самой, единственной, ради которой всё это было затеяно, и остановился.
Я не двигался. Не моргал. Просто читал одно и то же снова и снова, как будто текст мог измениться, если смотреть достаточно долго.
Он не изменился.
Я сложил лист — резче, чем нужно и убрал его обратно в конверт. Откинулся на спинку сиденья и повернул ключ зажигания.
В голове крутилась одна мысль. Не о том, что было написано в первой строчке. Даже не о том, что это вообще значит — для меня, для неё, для всего, что между нами успело произойти.
О другом.
Зачем это нужно было скрывать.
Ложь всегда имеет цену. Я знал это лучше, чем кто-либо — я вырос в семье юриста, я сам стал юристом, я слышал больше лжи, чем большинство людей слышат за три жизни. Я умею распознавать её по запаху, по паузе, по тому, как человек смотрит чуть левее твоих глаз, когда говорит что-то, во что сам не верит.
И кто-то — кто-то очень близкий, кто-то, кому я доверял, смотрел мне чуть левее глаз.
Зачем?
Я слишком хорошо умею задавать этот вопрос. И слишком хорошо знаю, что он редко ведёт к ответам, которые хочется услышать.
Дорога до больницы стерлась из памяти. Я не помню ни светофоров, ни сигналов машин, которые подрезал на поворотах. Руль под моими ладонями был липким от пота, стрелка спидометра упрямо держалась в красной зоне, но я не чувствовал скорости. Я чувствовал только, как этот чертов белый конверт во внутреннем кармане пиджака жжет мне грудную клетку, проедая дыру прямо до костей.
Адреналин, запертый внутри, пульсировал в висках гулкими, тяжелыми ударами. Это была не та горячая, ослепляющая ярость, которая заставляет бить зеркала. Это был холодный, расчетливый гнев палача. Тот самый гнев, который не оставляет шансов на помилование.
Автоматические двери больницы разъехались с тихим шипением. Я прошел мимо поста дежурной медсестры, не сбавляя шага. Скрип моих туфель по глянцевому линолеуму звучал как тиканье часового механизма.
Я не стал стучать. Просто толкнул дверь его палаты рукой с такой силой, что она с глухим стуком отскочила от магнитного стопора на стене.
Норвуд Ковингтон полулежал на высоко поднятых подушках. Никаких трубок, никакой драмы, только монотонно пикающий холтер на тумбочке, фиксирующий его «больное» сердце. На носу, очки в тонкой золотой оправой. В руках планшет, по экрану которого он размеренно скользил указательным пальцем.
Услышав удар двери, отец недовольно поморщился, не отрывая взгляда от экрана.
— Тэтчер. Я, конечно, плачу за эту палату целое состояние, но это не значит, что здесь нужно выбивать двери, — его голос звучал ровно, с привычной бархатной снисходительностью.
Я подошел к изножью кровати. Молча. Достал из внутреннего кармана конверт. Бумага слегка помялась от того, как сильно я сжимал ее в машине.
Один взмах кисти.
Конверт пролетел над кроватью и приземлился прямо на белое больничное одеяло, ударившись о планшет отца с сухим, хлестким звуком.
Отец, наконец, перестал свайпать. Он медленно опустил планшет на колени, поверх одеяла, и перевел взгляд на белый прямоугольник с логотипом генетической лаборатории. Его палец замер в миллиметре от экрана.
Он поднял на меня глаза поверх золотой оправы очков.
— Что это? — спросил он. Голос оставался спокойным, но в уголках глаз уже собиралось то самое напряжение хищника, который понял, что наступил в капкан.
Я оперся обеими руками о пластиковую спинку кровати, наклоняясь вперед.
— Это чек, отец, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в этой стерильной палате он прозвучал громче сирены. — Счет за твою гениальную режиссуру.
Отец не прикоснулся к конверту. Он смотрел мне прямо в глаза, и его пульс на мониторе справа предательски участился.Пик-пик-пик.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Тэтчер. Если это какие-то юридические документы…
— Открой его, — я оборвал его, чеканя каждое слово. — Давай. Разверни этот гребаный листок и прочитай мне вслух, что там написано.
Воздух в палате замер, словно вентиляция внезапно перестала работать.
Отец не отвел взгляда. В его движениях не было ни суеты, ни страха загнанного в угол человека. Медленно, с раздражающей элегантностью человека, привыкшего вскрывать многомиллионные контракты, он взял конверт.
Его пальцы извлекли сложенный вдвое лист. Золотая оправа очков блеснула в свете люминесцентных ламп, когда он опустил глаза на строчки.
Я смотрел на него, не моргая. Ждал, когда дрогнет кадык. Когда расширятся зрачки. Когда эта маска благопристойного патриарха даст трещину.
Отец дочитал до конца. Его лицо осталось каменным. Ни единой эмоции, ни тени удивления. Он так же неторопливо сложил лист по сгибу, засунул его обратно в разорванный конверт и небрежно бросил на тумбочку, рядом с пластиковым стаканчиком для таблеток.
— И что дальше? — ровно спросил он, сцепив пальцы в замок поверх одеяла.
Меня замкнуло.
Внутри меня, словно натягиваемый до предела стальной трос, зазвенело напряжение. Я был этой струной. Еще один оборот — и она лопнет, хлестнув так, что разрежет нас обоих пополам.
— Что дальше? — Я усмехнулся, но губы слушались плохо, превращая улыбку в оскал. — То есть, ты ничего не хочешь мне объяснить?
— Нет, — отрезал он. Голос сухой, как пепел.
Мои пальцы с такой силой впились в пластиковое изножье кровати, что суставы побелели, а сам пластик жалобно скрипнул.
В голове непрошеным, болезненным кадром вспыхнуло воспоминание. Всего пару часов назад. Моя спальня. Темный шелк простыней и Киана, свернувшаяся в клубок на моей половине кровати. Она просто уснула там, обессиленная, разбитая.
Три дня ожидания этих чертовых результатов. Три дня жизни на пороховой бочке. Я помнил, как Киана стояла передо мной, бледная, словно из нее выкачали всю кровь, и твердила заученный Линдой текст: «Ты мой брат. Норвуд мой отец».
И я помнил, как эта мантра рассыпалась в прах, стоило мне прижать ее к стене. Она сдавалась моим поцелуям. Ее пальцы впивались в мои плечи, ее дыхание срывалось, она отвечала так отчаянно, будто мы стояли на краю света. Эмоции и жажда брали верх над разумом.
Но каждый раз, когда я заглядывал в ее глаза, я видел там ад.
В них плескалось желание, густое и темное, но сквозь него проступал первобытный ужас. Страх того, что этоможет оказаться правдой. Она тянулась ко мне, сходила с ума от каждого прикосновения, и одновременно ненавидела себя за это. Каждую секунду этих трех дней она жила с мыслью, что совершает самый грязный, непростительный грех, поддаваясь влечению кродному брату. Она горела заживо в этом психологическом котле.
Я ни на секунду не верил в эту чушь про родство. Моя кровь, мои инстинкты — всё мое естество знало, что онамоя . И глядя на то, как она разрывается между любовью и привитым ей отвращением к самой себе, я понял то, от чего так долго бежал.
Я любил ее.
Любил так дико, что готов был выжечь целые города, лишь бы стереть этот страх с ее лица.
И сейчас человек, который методично устроил ей эту пытку, сидел передо мной с лицом скучающего зрителя.
— Отец… — мой голос упал до зловещего, вибрирующего шепота. Я подался вперед, нависая над ним. — Ты хоть понимаешь, что вы с Линдой натворили? Как у тебя вообще повернулся язык сказать Киане, что ты ее отец? Зачем⁈ Что вы, мать вашу, скрываете⁈
Кардиомонитор справа от кровати участил писк, выдавая то, что отец пытался скрыть за маской равнодушия. Его пульс скакал.
— Сбавь тон, — процедил он сквозь зубы, его глаза сузились. — Не я, сценарист этого бреда, Тэтчер. Я лишь сказал Линде отгородить девчонку от тебя. Любой ценой. И она не придумала ничего лучше, чем вытащить на свет самое грязное социальное табу. Мне самому этот инцестуальный фарс стоял поперек горла.
— Но ты подыграл, — я констатировал это как диагноз. Мертвым, холодным тоном.
— Да, подыграл, — отец вздернул подбородок. — Потому что эта ложь, какой бы топорной она ни была, давала мне главное. Время. Вы были порознь, пока переваривали эту грязь, а мне нужно было именно это.
Я замер. В палате пахло медикаментами, но мне казалось, что я чувствую запах гниющей плоти — так смердело нутро моей собственной семьи.
— Для чего тебе нужно было время? — слова падали тяжело, как свинцовые капли. — Зачем нужно было держать нас порознь любой ценой?
Отец потянулся к тумбочке, взял стакан с водой, но передумал пить. Поставил обратно.
— Это мои дела, Тэтчер, — его голос вновь обрел ту самую властную, ледяную сталь, которой он общался с подчиненными. Он посмотрел мне прямо в глаза, пытаясь задавить авторитетом. — И мой тебе совет: не вмешивайся. Не копай.
Я медленно выпрямился, отпуская пластиковую спинку кровати. Звон в ушах, стоявший там последние несколько минут, постепенно стих, оставив после себя оглушительную, кристальную ясность.
Я смотрел на человека, лежащего передо мной, и чувствовал, как внутри меня с глухим, болезненным хрустом рушится монолит.
Всю мою жизнь Норвуд Ковингтон был для меня не просто отцом. Он был эталоном. Титаном. Одним из лучших адвокатов в городе, блестящим стратегом, человеком, который входил в зал суда так, словно это был его личный Колизей, и разрывал прокуроров на части еще до обеденного перерыва. Я учился у него, я копировал его жесты, я мечтал стать таким же несокрушимым.
А сейчас… сейчас на этих дорогих, белоснежных простынях сидел не титан. Здесь прятался загнанный в угол, дрожащий старик. Он не просто лгал. Он был трусом.
— Знаешь, — мой голос прозвучал неестественно тихо, лишенный ярости, и от этого контраста воздух в палате стал еще тяжелее. — Доктору Харрису следовало бы запирать свой кабинет, когда он уходит на обед.
Отец нахмурился.
— О чем ты?
— О твоей медицинской карте, отец. Она лежала прямо на столе, — я склонил голову набок, с горьким, мазохистским удовольствием наблюдая, как из-под его безупречного загара разом уходит кровь. — Для гениального юриста ты выбрал слишком тривиальный диагноз. Никаких тромбов. Никакого поражения мозга. В твоей крови только лошадиные дозы витамина С и магния. Ты прячешься здесь, в этой стерильной коробке, прикрываясь выдуманным инсультом, пока твоя жена ломает психику ни в чем не повинной девушке.
Я сделал шаг к двери. Воздух казался отравленным.
— Спектакль окончен отец. Сворачивай свои трубки. Ты выписываешься. Сегодня.
— Что ты сказал⁈ — голос отца сорвался. Властная сталь, которой он так гордился, дала трещину, обнажив неприглядную истерику. Он рывком сел на кровати, окончательно забыв про свой «паралич». Одеяло сползло на пол. — Ты не смеешь указывать мне, Тэтчер! Я сам решу, что и когда мне делать!
— Я не указываю. Я констатирую факт. Тебе здесь больше не от кого прятаться. Правда уже начала выходить наружу.
— Ты ничего не понимаешь! — прорычал он, сжимая кулаки так, что на тыльной стороне ладоней вздулись вены. — Я не покину эту палату, пока не буду уверен…
Он осекся, тяжело дыша.
Я смотрел на него, и в моей голове с ледяным щелчком провернулась шестеренка. Это было только начало. Норвуд Ковингтон, человек, сколотивший империю на чужих тайнах, скрывал что-то настолько грандиозное, настолько разрушительное, что готов был пожертвовать рассудком Кианы и моей жизнью, лишь бы это не всплыло. И он явно скрывал то, чего мне знать категорически не полагалось.
Он не скажет. Страх перед тем, кто дергал за ниточки, был сильнее его отцовских чувств, сильнее остатков его гордости. Давить на него было бессмысленно. Судя по всему, он заберет этот секрет с собой в могилу, если потребуется.
Но в этом гнилом уравнении была еще одна переменная.
Мой взгляд снова скользнул по лицу отца, затем опустился на конверт с тестом ДНК.
Если кукловод заперся в своем бункере и проглотил ключ, нужно идти к тому, кто озвучивал сценарий. К соучастнице. К той, чьими руками этот яд был влит в уши Кианы.
Линда.
Женщина, которая посмотрела в глаза собственной дочери и хладнокровно нажала на спусковой крючок, взорвав ее мир. Она не обладала железной выдержкой отца. Она была соткана из тщеславия, амбиций и страха потерять свой новый статус миссис Ковингтон. Она была самым слабым, хрупким звеном в этой цепи.
И я знал, как именно ударить по этому звену, чтобы оно разлетелось в стеклянную пыль.
Я сделал два медленных шага к его кровати. Запах медицинского спирта ударил в ноздри, когда я навис над тумбочкой и сгреб в кулак надорванный конверт с результатами теста ДНК. Плотная бумага сухо, громко хрустнула в абсолютной тишине палаты.
В ту же секунду пальцы отца мертвой хваткой сомкнулись на моем запястье. Его ладонь была ледяной, покрытой липкой испариной, но впивалась в мою кожу с таким отчаянием, словно он цеплялся за край пропасти.
— Не смей, — прохрипел он снизу вверх. — Тэтчер… не лезь в это. Я запрещаю тебе!
Я опустил взгляд на его руку с набухшими венами. Медленно, почти с научным интересом, изучил этот жест слабости, а затем перевел абсолютно холодный взгляд в его глаза.
— Как скажешь, отец, — ровно произнес я.
Я резко, с откровенным пренебрежением вырвал свою руку из его захвата.
Отец отшатнулся от отдачи. Капельница над его головой тревожно звякнула.
— Сиди здесь. Коли свои витамины.
Я развернулся, не удостоив его больше ни единым взглядом, и легким движением потянул на себя тяжелую металлическую ручку двери.
— Тэтчер! — крикнул он мне вслед, и в его сорвавшемся голосе прорезалась отчаянная, почти жалкая мольба. — Не делай глупостей! Не лезь!
Я не ответил. Дверь мягко, с протяжным шипением пневматического доводчика закрылась за моей спиной, отсекая его голос.
Выйдя в прохладный, залитый флуоресцентным светом коридор, я сунул смятый конверт с доказательством того, что Киана — только моя, во внутренний карман пиджака.
А теперь пора нанести визит вежливости моей мачехе.

----------

Глава 22 Мертвая петля

Глава 22 Мертвая петля
Тэтчер
Я шагал по идеально подстриженному газону особняка Ковингтонов, чувствуя, как холодная, кристаллизованная ярость вытесняет из легких кислород. Официальное заключение из лаборатории, ради которого я пожертвовал тремя сутками тошнотворного ожидания, лежало во внутреннем кармане.
Я мог бы разбудить Киану прямо сейчас. Ворваться в спальню, швырнуть этот распечатанный листок ей на одеяло и стереть тени под ее воспаленными глазами одним фактом:я же говорил, что мы не родственники.
Но я слишком хорошо знал свою девочку. Киана — это искра, поднесенная к пороховой бочке. Узнай она правду в эту секунду, эмоции выжгли бы любую логику. Она бы разнесла особняк по кирпичику, кричала бы, требовала немедленной расправы, и нормального, конструктивного разговора с Линдой, у нас бы уже не вышло.
А мне сейчас не нужна была драма. Мне нужен был архитектор этого дерьма.
Я достал телефон, открыл диалог с Линдой и вбил короткий текст:«Есть разговор. Жду у озера на заднем дворе».
Пустой особняк за моей спиной возвышался мрачной крепостью. Тишина давила на барабанные перепонки. Спустя пару минут гравий на дорожке хрустнул под торопливыми шагами. Я не обернулся, пока она не поравнялась с пирсом.
Линда выглядела так, словно ее пропустили через мясорубку. Спутанные волосы, серый оттенок кожи, дрожащие руки, которые она прятала в карманах кардигана.
— Что мы здесь делаем, Тэтчер? — ее голос сорвался на хрип.
Я медленно повернулся к ней, сунув руки в карманы брюк.
— Я был у отца. А до этого — забрал результаты. — Я кивнул на конверт, лежащий на деревянных перилах пирса. — Я всё знаю, Линда. Я знаю, что Киана мне не сестра. Знаю, что Норвуд ей не отец. И я знаю, что вся эта больная, извращенная фантазия — твое творение.
Линда пошатнулась, словно я ударил ее под дых. Ее глаза лихорадочно забегали по моему лицу.
— Почему… — она сглотнула. — Если ты всё знаешь… почему ты еще не рассказал Киане? Где она?
— Спит в моей постели, — мой голос звучал ровно, почти монотонно, и от этого Линде, казалось, становилось только страшнее. — Если бы она сейчас узнала правду, она бы взорвалась. Она бы разнесла всё вокруг, и мы бы с тобой не поговорили. А мне нужны ответы. Зачем было придумывать такую грязную, нелепую ложь?
Линда издала звук, похожий на сдавленный всхлип, и вдруг вся ее сгорбленная фигура напряглась. Она вскинула голову, и в ее глазах блеснули слезы бессильной ярости.
— Нелепую ложь? — прошипела она, делая шаг ко мне. — Я не смогла придумать ничего другого! Я была в панике! Думаешь, я не жалею? Думаешь, я не просыпаюсь каждую ночь от звука ее плача в моей голове? Но у меня не было выбора!
— Выбор есть всегда, — холодно отрезал я. — Можно было просто сказать ей уехать. Зачем нужен был этот спектакль с инцестом?
— Потому что мне нужно было отправить запись! — выкрикнула она, и этот крик эхом разнесся над водой.
Я замер. Мышцы спины превратились в сталь.
— Какую запись?
Грудь Линды тяжело вздымалась. Она смотрела на меня со смесью ненависти и отчаяния.
— Мне нужно было записать на диктофон, как она от тебя отрекается! — выкрикнула Линда, и этот звук жалко разбился о плеск темной воды. — Норвуд сказал, что им нужны гарантии. Тому… кто держит его за горло. Безоговорочные доказательства того, что между вами всё кончено навсегда и пути назад нет.
Слова Линды упали, между нами, тяжелыми, уродливыми камнями. Плеск темной воды о деревянные сваи пирса вдруг стал оглушительным.
Меня будто прошило током от основания черепа до самых пят, но внешне я не дрогнул. Лишь мышцы спины окаменели, превращаясь в титановый каркас. Мозг, натренированный препарировать любую информацию, на долю секунды отказался обрабатывать этот абсурд.
Я смотрел на дрожащую, изломанную женщину перед собой, считывая ее микромимику. Расширенные зрачки. Рваное, поверхностное дыхание. Пальцы, вцепившиеся в кардиган с такой силой, что побелели ногти. Она звенела от напряжения, как гитарная струна, которую вот-вот перережут.
Она не лгала.
— Повтори, — мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно. В нем не было ни гнева, ни угрозы. — Тому, кто способен шантажировать Норвуда Ковингтона… нужно былоименно наше расставание с Кианой?
Она судорожно кивнула.
В моей голове с оглушительным скрежетом провернулись шестеренки, выстраивая разрозненные, покрытые кровью куски головоломки в один идеальный, тошнотворный узор.
В этом блядском уравнении было только две переменные, которым разрыв с Кианой был нужен как воздух. Моя сумасшедшая бывшая — Ария. И психопат, выжегший прошлое Кианы — Зейн.
Они действовали по отдельности? Или эти два ублюдка нашли друг друга и сплелись в ядовитый клубок?
Я чуть прищурился, глядя сквозь Линду. Норвуд Ковингтон был акулой. Человеком, который завтракал судьбами конкурентов. Чтобы заставить моего отца добровольно лечь в клинику, разыграть инсульт и своими руками сломать жизнь родному сыну… угроза должна была быть фатальной. Уничтожающей. Что такого есть у этих двоих?
Или у кого-то одного из них? Какая грязь, какой компромат заставил Ковингтона-старшего заскулить от животного ужаса и нажать на кнопку ликвидации моей жизни?
Ответов не было. Но внезапно в этой черной пустоте вспыхнул маяк. Имя.
Даниэль.
Память услужливо подкинула картинку — загнанный взгляд девчонки, ее побелевшие губы и панический, липкий страх, который пропитал ее насквозь, стоило ей услышать мою фамилию.
Она знала.
Она была тем самым недостающим звеном, хрупким мостом между безумием Зейна и страхом моего отца.
Взгляд Линды метнулся по моему лицу, и она отшатнулась. Видимо, то, что отразилось в моих глазах, было страшнее любой угрозы.
Я развернулся и пошел прочь. Молча. Без единого лишнего жеста. Линда перестала существовать для меня в ту же секунду.
— Тэтчер? — ее голос дрогнул, сорвавшись на жалкий писк.
Гравий захрустел под моими подошвами. Я перешел на широкий, хищный шаг.
Даниэль. Найти. Выпотрошить правду. Забрать доказательства.
Я не помнил, как пересек лужайку. Моторика работала на автопилоте. Тело действовало автономно, пока разум просчитывал варианты пыток, которые я применю, если девчонка откажется говорить.
Щелчок разблокировки дверей. Я вдавил педаль газа в пол. Колеса с визгом выплюнули из-под себя гравий, и машина сорвалась с места.
Я не чувствовал ни скорости, ни перегрузок на поворотах. Пальцы сжали обтянутый кожей руль с такой силой, что костяшки превратились в мрамор. Внутри меня царил мертвый, абсолютный штиль.
Все ответы спрятаны в этой девчонке. И сегодня она заговорит.
Солнце жгло капот моей машины с такой безжалостной яростью, на какую способно только послеобеденное пекло. Часы на приборной панели показывали 14:40. Тихий пригород спал, одурманенный запахом свежескошенной травы и нагретого асфальта. Идеальная, стерильная картинка американской мечты, за фасадом которой прятались сломанные жизни.
Я заглушил двигатель за полквартала до ее дома, позволив машине бесшумно докатиться до обочины.
Даниэль была во дворе. Она стояла на коленях у крыльца, яростно вкапывая луковицы каких-то цветов во влажную, жирную землю. Ее пальцы в испачканных садовых перчатках двигались нервно, суетливо, словно этот клочок земли был ее единственным спасением от реальности. Она пряталась в этой рутине. Выстраивала баррикады из клумб.
Тихий щелчок дверцы моей машины прозвучал в сонной тишине улицы как пистолетный выстрел.
Даниэль замерла. Ее плечи мгновенно окаменели. Она медленно повернула голову, и я увидел, как с ее лица сходит краска, оставляя лишь серую, пепельную маску первобытного ужаса. Она узнала меня. Узнала того, кто носит фамилию ее ночных кошмаров.
— Даниэль! — я сделал шаг вперед, вскинув руки ладонями вверх, показывая, что безоружен.
Но для нее я сам был оружием. Она отшвырнула совок — металл со звоном ударился о каменную дорожку — и, путаясь в собственных ногах, рванула к дому.
— Стой! Даниэль!
Я сорвался на бег, пересекая лужайку в несколько огромных скачков. Мои ботинки сминали идеальный газон, ломая цветы, но я не успевал. Травма сделала ее быстрее. Адреналин жертвы впрыснул в ее кровь реактивное топливо. Она взлетела по деревянным ступеням крыльца, распахнула дверь и влетела внутрь.
Тяжелая дубовая створка захлопнулась у меня перед носом с такой силой, что по косяку пошла дрожь.
Щелк. Верхний замок.
Щелк. Нижний.
Лязг. Металлическая цепочка.
Я остановился в дюйме от преграды, тяжело дыша. Грудь вздымалась, спина взмокла от напряжения и жары. Я прижался лбом к горячему дереву двери, чувствуя его шероховатую текстуру, и закрыл глаза.
— Даниэль, я не причиню тебе вреда, — мой голос прозвучал приглушенно, но я знал, что она стоит по ту сторону. — Послушай меня. Я вижу, что ты до смерти меня боишься. Но я клянусь, я не понимаю почему. Мы видимся с тобой всего второй раз в жизни. Я же ничего тебе не сделал.
За дверью раздался тихий, сдавленный всхлип. Она молчала.
— Я пришел к тебе, из-за Зейна Донована.
Шорох за дверью прекратился. Имя ублюдка подействовало как парализующий яд.
— Девушка… девушка, которая мне дорога, — я запнулся, физически ощущая, как тяжело даются эти слова. — Она сейчас в огромной опасности. Из-за него. Я знаю, что ты была с ним знакома. И я знаю, что он с тобой сделал. Мне отчаянно нужна твоя помощь. Я должен понять, как его остановить, пока он не уничтожил жизнь еще одного человека.
В воздухе пахло нагретой пылью. Где-то вдалеке монотонно жужжала газонокосилка, контрастируя с тем адом, что разворачивался на этом крыльце.
— Я не собираюсь врываться в твой дом. Я не собираюсь давить на тебя или угрожать, — мой голос стал тише, почти превратившись в шепот. — Всего один разговор, Даниэль. Дай мне пять минут. Ты скажешь мне то, что знаешь, и я уйду. Клянусь. Один разговор, и я исчезну с твоего порога навсегда.
Секунды растягивались, капая, как густая смола. Я закрыл глаза, чувствуя, как по виску скатывается капля пота. Я был на грани.
И тут раздался звук.
Тихий, неуверенный скрежет металла.
Поворот ключа. Нижний замок.
Пауза. Глухой лязг задвижки.
Дверь медленно, со скрипом приоткрылась — ровно на длину натянутой металлической цепочки. Из темного коридора на меня пахнуло прохладой кондиционера и слабым запахом земли.
В узкой щели я увидел ее лицо. Бледное, измученное, с размазанной по щеке грязью от садовой перчатки. Ее глаза смотрели на меня настороженно, в них все еще бился страх, как птица в клетке. Но она больше не убегала. Она была готова слушать.
— Что… — ее голос сорвался, прозвучав как шорох сухой листвы по асфальту. — Что конкретно вы хотите знать?
— Только то, что ты сама позволишь мне узнать, — мягко, но твердо произнес я. — Мне не нужны твои секреты, Даниэль. Меня волнует только одно: что Зейн сделал с тобой, и как мне его уничтожить.
Она вздрогнула, будто я ударил ее наотмашь. Имя ублюдка ударило по ней физически.
— Мне нужна информация, — я сделал полшага вперед, понизив голос до доверительного, почти интимного шепота. — Оружие. То, что поможет мне вырвать ему клыки. Я хочу сделать так, чтобы этот психопат больше никогда не смог подойти ни к тебе, ни к моей любимой. Но для этого мне нужно понимать, с чем я имею дело. Я знаю, как работает эта система. Я знаю, как влиятельные семьи выгораживают своих выродков. Расскажи мне, чем отец Зейна смог тебя так запугать? Что Донован-старший сделал, что ты бросила свою жизнь, забрала заявление и до сих пор трясешься от каждого шороха?
Воздух между нами, вдруг изменился.
Напряжение в теле Даниэль никуда не исчезло, но животный страх в ее глазах внезапно мутировал. Он превратился в шок. В горькое, почти истеричное недоумение. Она смотрела на меня не мигая, а затем из ее груди вырвался звук — короткий, надломленный смешок, похожий на хрип висельника.
Она покачала головой. Медленно. Словно смотрела на идиота, который стоит посреди минного поля в дизайнерских ботинках и рассуждает о красоте бабочек.
— Отец Зейна? — эхом отозвалась она. Ее губы искривились в пугающей, мертвой улыбке.
Она подняла на меня взгляд, в котором не осталось ничего, кроме выжженной пустоты.
— Донован-старший здесь ни при чем, Тэтчер, — тихо произнесла она. Каждое слово падало между нами, как гильотина. — Меня запугал не отец Зейна.
Мои легкие на секунду забыли, как перерабатывать кислород.
— А кто? — выдохнул я, хотя ледяные щупальца предчувствия уже начали сжимать мое горло. Я вспомнил ее реакцию на мою фамилию.Ковингтон .
Даниэль закрыла глаза. Ее пальцы, впившиеся в дерево, мелко задрожали.
— Ко мне в палату пришел не бандит. Ко мне пришел юрист, — ее голос стал бесцветным, машинным, словно она зачитывала приговор. — В дорогом костюме. С папкой документов. Он положил передо мной лист бумаги. «Добровольное признание». Там было написано, что я путаюсь в показаниях. Что я была пьяна. Что я сама спровоцировала Зейна, а потом испугалась огласки. Я должна была подписать, что не уверена в факте насилия.
— И ты подпи… — начал я, но она резко распахнула глаза, перебив меня.
— Я отказалась! — выплюнула она со слезами на глазах. — Я кричала, что пойду до конца! А потом этот человек с улыбкой достал фотографию моего младшего брата. Сказал, что, если через десять секунд на бумаге не будет моей подписи, полиция «случайно» найдет в рюкзаке моего брата полкилограмма наркотиков. Они уже всё подготовили. Он бы сел на десять лет. Ему было семнадцать!
Меня затошнило. Я знал эти методы.
— Но и этого ему показалось мало, — Даниэль прижалась щекой к двери, ее дыхание сбилось. — Чтобы я никогда не передумала. Чтобы никто и никогда не воспринял мои слова всерьез… он организовал мне принудительное психиатрическое освидетельствование. У него были связи в клинике. Мне поставили диагноз. «Острая истерия и параноидальный синдром».
Она истерично всхлипнула, и этот звук резанул меня по нервам тупым ножом.
— Я сумасшедшая на бумаге! Понимаете⁈ Любое мое слово — бред больной истерички! Он надел на меня смирительную рубашку и заставил исчезнуть!
Я стоял, оглушенный, раздавленный тяжестью обрушившейся реальности. Пазл сошелся с таким оглушительным хрустом, что у меня заложило уши.
— Кто… — мой собственный голос показался мне чужим. Хриплым. Мертвым. — Кто это сделал, Даниэль?
Она посмотрела на меня с такой всепоглощающей, уничтожающей жалостью, что мне захотелось содрать с себя кожу.
— Ваш отец, — прошептала она. — Норвуд Ковингтон.

----------

Глава 23 Предел прочности

Глава 23 Предел прочности
Тэтчер
— Нет, — звук вышел жалким, сдавленным. Я мотнул головой, отступая на полшага, словно пытался увернуться от физического удара. — Нет, Даниэль. Ты… ты путаешь. Это не мог быть мой отец.
Я уперся ладонью в шершавую стену, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в резко накренившемся мире.
— Мой отец — Норвуд Ковингтон, — произнес он это имя как заклинание, как щит. Человек с безупречной репутацией. Он заседает в попечительских советах, он… он не занимается грязными уголовными делами. Он бы никогда в жизни не опустился до шантажа! Тем более… — Я сглотнул вставший в горле ком. — Тем более жертвы насилия. Это абсурд.
Даниэль не перебивала. Она смотрела на меня из полумрака своей квартиры, и в ее потухших глазах не было ни гнева, ни желания спорить. Только та самая всепоглощающая, мертвая жалость к мальчику, который верил в сказки.
— Значит, вы совсем не знаете своего отца, Тэтчер, — ее голос шелестел, как сухие листья под ногами. — Я могу не помнить лиц медбратов, которые кололи мне успокоительное. Могу забыть цвет стен в клинике. Но я никогда не забуду золотые запонки на его манжетах. Не забуду запах его дорогого парфюма с нотами кедра, когда он наклонился ко мне, чтобы положить ручку поверх чистого листа. И его абсолютно спокойный, холодный взгляд, когда он говорил о наркотиках в рюкзаке моего брата.
Она прикрыла глаза, и по ее мертвенно-бледной щеке скатилась единственная, скупая слеза. Это было страшнее любой истерики. Тот, кто по своей профессии должен был стать щитом правосудия, оказался самым безжалостным палачом. Он не насиловал ее тело, как Зейн. Он хладнокровно, хирургически точно изнасиловал ее разум и ее будущее.
— Он уничтожил меня, Тэтчер. Зейн Донован сломал мне кости. Но ваш отец вырвал мне душу.
Я открыл рот, чтобы возразить, чтобы привести еще хоть один аргумент, но слова рассыпались в прах на языке.
— Уходите, — Даниэль сделала шаг назад, сливаясь с темнотой прихожей. — Вам нужна была правда. Вы ее получили. Что с ней делать — решайте сами. А меня оставьте в моем сумасшествии.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в мертвой тишине подъезда как ружейный выстрел. За ним — лязг цепочки. И еще один поворот ключа. Она закрылась. Окончательно. Навсегда.
Я стоял перед обшарпанной деревянной панелью, глядя на облупившуюся краску, пока в глазах не начало рябить.
Я развернулся и сделал шаг к лестнице. Ноги были ватными, чужими. Я схватился за перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Деревянная заноза впилась в кожу, но я даже не поморщился.
В голове стоял оглушительный, белый шум.
Норвуд Ковингтон. Мой отец. Человек, который учил меня завязывать галстук. Человек, на которого смотрели с открытым ртом все моя друзья. Идол, на которого я равнялся всю свою жизнь. Глыба. Титан. Образец чести и достоинства.
Неужели всё это — лишь фасад? Дешевая декорация, за которой скрывается монстр, способный подкинуть наркотики подростку и упечь искалеченную девушку в психушку?
Я спускался по ступеням, спотыкаясь, словно слепой. Каждое слово Даниэль эхом отскакивало от стенок черепа, причиняя почти физическую боль. Этого не может быть. Просто не может. Даниэль сошла с ума, диагноз верен, она придумала это лицо, подставила его под образ врага…
Но внутри, под толщей отрицания, пульсировала ядовитая истина: у этой сломанной, уничтоженной девушки не было ни единой причины лгать ему сейчас. Она ничего от него не хотела. Она просто пряталась в своей норе.
Я замер посреди тротуара. Голова раскалывалась на части от пульсирующей боли. Зачем? Зачем адвокату, человеку с миллионными гонорарами, марать руки о дело студента-насильника? Зачем Норвуд Ковингтон прикрыл Зейна Донована? Для чего он стал адвокатом дьявола?
Какая между ними связь?
Этот вопрос пульсировал в висках, требуя ответа, и я с ужасом понимал, что, начав копать эту могилу, я могу похоронить в ней всю свою прежнюю жизнь.
Вибрация телефона в кармане брюк ударила по бедру, как разряд дефибриллятора. Я вздрогнул. Вытащил аппарат онемевшими пальцами, мазнув взглядом по экрану.
Киана.
Я провел свободной рукой по лицу, стирая холодную, липкую испарину, и нажал зеленую кнопку. Мне нужно было зацепиться за нее. Как за спасательный трос в мире, где внезапно исчезла гравитация.
— Киана? — мой голос прозвучал так, словно я не пил несколько дней. Сипло. Жалобно.
В динамике раздался звук, от которого у меня по спине поползли ледяные мурашки. Она смеялась. Но в этом смехе не было ни капли радости — это был сухой, надломленный хруст, с каким ломаются сухие ветки под ногами.
— Почему ты не пришел ко мне?
Слова ударили под дых. Я остановился посреди тротуара, не дойдя до своей машины пару шагов.
— Почему ты меня бросил, Тэтчер⁈ — смех мгновенно захлебнулся, сорвавшись в истошный, вибрирующий от боли крик. На заднем фоне я отчетливо услышал надрывный рев двигателя. — Почему⁈ Ты же обещал, что мы съездим вместе, что мы вместе заберем этот чертов конверт!
Фурия сорвалась с цепи.
И, судя по звуку двигателя, ревущему на заднем фоне, она неслась в пропасть. Это была та самая, неконтролируемая реакция, которой я и ждал от Кианы, но от которой у меня всё равно заледенела кровь.
Я рванул на себя ручку машины.
— Киана, — мой голос звучал обманчиво ровно. — Скажи мне, где ты?
— Она призналась! — ее крик разорвал динамик, смешиваясь с воем ветра. Она ехала с опущенным стеклом на запредельной скорости. В этом крике не было злости — только искореженное, выпотрошенное горе. — Моя мать… Она просто стояла на кухне, смотрела, как меня трясет, и сказала, что это Норвуд! Что он заставил ее солгать!
Я вырулил со стоянки, агрессивно вклиниваясь в поток. Кожа оплетки руля скрипнула под моими пальцами.
— Сбавь скорость, Киана. Убери ногу с газа. Прямо сейчас.
— Она сказала, что это ради моей безопасности! — Киана захлебнулась истеричным, ломаным смехом, переходящим во влажный, удушливый кашель. Она задыхалась от слез. — Представляешь⁈ Моя мама! Она клялась, что любит меня, и поэтому смотрела, как я разлагаюсь заживо! Я каждый день сдыхала от мысли, что хочу спать со своим братом! Я ненавидела свое тело, меня рвало от самой себя! Как она могла⁈ Если твоему ублюдку-отцу угрожали, почему нельзя было сказать правду⁈ Зачем было ломать меня⁈
Ее срыв был осязаем. Она разлеталась на куски, как стекло под прессом. Темная, первобытная ярость внутри меня начала требовать крови. Я хотел найти Линду и голыми руками сломать ей шею за то, что она сделала с Кианой.
— Послушай меня, — приказал я, жестко, не оставляя пространства для паники. — Твоя мать — сломанный человек. Мой отец — монстр. Мы выжжем их из нашей жизни, клянусь тебе. Но сейчас ты должна нажать на тормоз. Киана. Справа обочина. Съедешь на нее и включишь аварийку. Это не просьба.
— Я не могу… — прошептала она, и в этом шепоте была такая бездонная, черная пустота, что у меня свело челюсть. — Я просто хочу исчезнуть. Я больше не вывезу, Тэтчер… Я… Я люблю тебя.
Мой седан вздрогнул — я слишком резко бросил сцепление. Время в салоне застыло.
Это не было романтическим признанием. Это был бросок утопающего, отчаянная попытка ухватиться за единственный спасательный круг в океане лжи.
— Я знаю, — ответил я с абсолютной, железобетонной уверенностью. Мой голос звучал как клятва, высеченная в камне. — И я люблю тебя. Больше своей гребаной жизни. Мы едем. Обещаю. Я заберу тебя, и они больше никогда к тебе не прикоснутся. А теперь тормози.
Она судорожно втянула воздух, словно мои слова дали ей кислород.
— Давай уедем… — всхлипнула она. — Пожалуйста.
— Уедем. Только останови эту чертову маш…
— Что он делает? — внезапно перебила Киана. Истерика в ее голосе исчезла. Ее сменило непонимание и резкий, ледяной испуг.
Я подобрался, как хищник перед прыжком. Все инстинкты разом взвыли об опасности.
— Кто?
— Черная машина… он прижимает меня к отбой…
Слово оборвалось.
Звук, ударивший из динамика, навсегда выжег на моей подкорке клеймо. Оглушительный, истошный визг жженой резины. Короткий, полный животного ужаса вскрик Кианы.
А затем — чудовищный, плотный скрежет сминаемой на полной скорости стали. Металл визжал, разрываясь по швам. Хлопок пиропатрона подушки безопасности прозвучал как выстрел мне прямо в висок.
Следом брызнул водопад осыпающегося автомобильного стекла. Глухой, пластиковый стук — телефон улетел куда-то под сиденье.
И наступила тишина.
Идеальная. Вакуумная.
В ней пульсировал только один звук.
Щелк. Щелк. Щелк.
Равнодушный ритм аварийной сигнализации.
— Киана. — Мой голос был хриплым, неузнаваемым. Рука сжала руль с такой силой, что хрустнули суставы. — Киана! Ответь мне!
Ни стона. Ни шороха.
— Отвечай мне!! КИАНА!! — я зарычал, вбивая педаль газа в пол. Моя машина с хищным воем рванула вперед, расшвыривая поток.
Экран телефона мигнул. Звонок оборвался короткими, мертвыми гудками.
Связь умерла.
А вместе с ней, казалось, остановилось и мое сердце.

----------

Глава 24 Клетка

Глава 24 Клетка
Киана
Сознание возвращалось не рывком, а медленным, вязким приливом.
Первым рецепторы уловили запах — густой, терпкий аромат тлеющих сосновых дров, смешанный с запахом пыльной шерсти. Я попыталась пошевелиться, и тело отозвалось монотонной болью.
Не было ни острых вспышек, ни рези, говорящей о переломах. Только глубокая, тупая ломота во всех мышцах, словно я провела несколько часов на изматывающей, садистской тренировке с запредельным весом. Каждое волокно налилось свинцом.
Я с трудом разлепила веки.
Взгляд уперся в массивные потолочные балки, по которым скользили оранжевые блики. Я лежала на широком кожаном диване, укрытая колючим пледом. Память работала с пугающей четкостью, выдавая недавние кадры, как слайды на проекторе: крик мамы, мой собственный истеричный голос в салоне машины, срывающийся бас Тэтчера по громкой связи. А потом — черный блестящий бок чужого внедорожника, визг стирающейся резины, удар и звон осыпающегося стекла.
Откинув плед, я спустила ноги на холодный дощатый пол. Головокружения не было, только дикая, звенящая слабость. Я обвела взглядом комнату. Бревенчатые стены, охотничьи трофеи, огромный каменный камин, в котором лениво догорали поленья. За огромным, во всю стену окном стояла глухая, черная стена леса. Ни единого огонька. Абсолютная пустота.
— Очнулась.
Голос прозвучал из правого угла комнаты, отделившись от глубоких теней.
Я вздрогнула, резко повернув голову, и мышцы шеи протестующе натянулись.
В глубоком кресле сидел Зейн.
На нем была простая черная футболка, плотно обтягивающая плечи, и темные джинсы. Он не выглядел как человек из моего прошлого, которого я привыкла избегать. Сейчас, в тусклом свете огня, он казался удивительно спокойным, почти домашним. Он медленно поднялся, отставляя в сторону недопитый стакан с водой, и шагнул в освещенную зону.
— Зейн? — мой голос прозвучал как шелест сухих листьев. В горле пересохло. Я непонимающе заморгала, пытаясь связать его фигуру с трассой, аварией и этим домом. — Что… как ты здесь оказался? Где я?
Он остановился в паре метров от меня, засунув руки в карманы джинсов. Его взгляд — темный, немигающий, жадный — пробежался по моему лицу, задержался на царапине у виска, спустился к ключицам и медленно, словно пробуя на вкус каждую деталь, вернулся к глазам.
— Ты в безопасности, Киана, — его голос обволакивал, звучал низко и бархатно. — Это мой загородный дом.
Я обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться.
— Я не понимаю… Была авария.
Зейн сделал еще один осторожный шаг, словно боясь спугнуть дикое животное.
— Я ехал в город по старой трассе, — ровным, гипнотическим тоном произнес он. — И увидел знакомую машину. Машину твоей матери. Она была смята, впечатана в ограждение. Киана… — он вдруг шумно выдохнул, и его грудная клетка под футболкой резко поднялась. — Ты не представляешь, что я пережил в ту секунду. Вокруг ни души. Трасса мертвая. Ты была без сознания, пульс еле прощупывался.
Я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Картинка складывалась. Моя истерика, потеря контроля над управлением… Зейн видимо вытащил меня из покореженного металла.
— Я не мог оставить тебя там, — в миг он оказался совсем рядом. Запахло костром, мятой и дорогим, тяжелым парфюмом.
Зейн протянул руку. Его пальцы, пугающе прохладные и твердые, осторожно коснулись моей щеки, убирая спутанную прядь волос. Я инстинктивно замерла. Его прикосновение было слишком… трепетным. Он не просто убрал волосы, он зафиксировал это движение, его большой палец задержался на моей скуле, прямо над пульсирующей венкой. Я видела, как расширились его зрачки, поглотив радужку. Он дышал моим воздухом, словно наркоман, дорвавшийся до дозы.
Мне стало неуютно, но я списала это на шок.
— Зейн, — я мягко отстранилась от его руки, делая шаг назад к дивану. — Мне нужно позвонить. Тэтчер… он слышал аварию по телефону. Он, наверное, сходит с ума. Где мой мобильный?
При звуке этого имени воздух в комнате неуловимо изменился. Стал плотнее. Лицо Зейна на долю секунды окаменело, челюсть дрогнула под кожей, но он мгновенно вернул себе выражение участливого спасителя.
— Твой телефон остался в машине, Киана, — мягко ответил он, опуская руку вдоль туловища. — Он разбит вдребезги.
— Тогда дай мне свой, — я протянула ладонь, чувствуя, как внутри нарастает паника.
Зейн не сдвинулся с места. Он смотрел на мою протянутую руку с легкой, почти снисходительной полуулыбкой.
— Здесь нет связи, — его голос стал тише, приобретая гипнотические нотки. — Это глухой лес, Киана. Мы в мертвой зоне.
Я нахмурилась. Мозг работал медленно, увязая в усталости, но шестеренки со скрипом проворачивались.
— Нет связи? Но как ты собирался вызвать скорую, если бы я была тяжело ранена? Почему ты привез меня сюда, а не в больницу?
— До больницы было сорок миль. До моего дома — десять, — Зейн подошел к камину, взял кочергу и методично, неспешно разбил тлеющее полено. Вверх метнулся сноп рыжих искр. — Я осмотрел тебя. Ты не истекала кровью, кости были целы. Тебе просто нужен был покой. Поверь мне, возвращаться сейчас в город, к репортерам, полиции и… родственникам — это последнее, что тебе сейчас нужно.
Его логика звучала убедительно. Дажезаботливо .
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую черной тканью, на то, как уверенно и по-хозяйски он сжимает металлическую кочергу, и понимала, что тишина этого дома давит на барабанные перепонки слишком тяжело.
Его логика звучала убедительно. Даже заботливо.
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую черной тканью, на то, как уверенно и по-хозяйски он сжимает металлическую кочергу, и понимала, что тишина этого дома давит на барабанные перепонки слишком тяжело. Это была не спасительная тишина укрытия. Это был вакуум.
— Зейн, — я заставила свой голос звучать жалобно, по-детски надломлено. — Мне нужно домой. К маме. Она, наверное, с ума сходит. Пожалуйста. Если здесь нет связи, просто отвези меня.
Конечно мама, была последним человеком во вселенной, чье лицо я хотела бы сейчас видеть, но Зейн должен был поверить.
Зейн медленно выпрямился. Пламя камина отбросило на его лицо уродливую, ломаную тень.
— Твоя мать переживет эту ночь, Киана, — его тон стал плоским, лишенным той бархатной заботы, которой он укутывал меня пару минут назад. Он даже не обернулся. — Завтра мы всё решим. А сейчас ложись.
В этом коротком «ложись» прозвучал металл. Приказ, не терпящий возражений.
Иллюзия безопасности лопнула с оглушительным треском. Я больше не собиралась его умолять.
Я молча сбросила плед на диван. Босые ступни обожгло холодом дощатого пола, когда я сделала первый шаг. Каждая мышца, отбитая в аварии, заныла от боли, но адреналин, впрыснутый в кровь первобытным страхом, оказался сильнее. Я не смотрела на Зейна. Я просто развернулась и пошла к широкой арке, ведущей в темный холл.
Холл встретил меня запахом сырости и ледяным сквозняком, тянущимся от массивной входной двери. До нее оставалось метров пять. Мои пальцы уже инстинктивно сжались, готовясь провернуть замок, когда позади раздались шаги.
Это не была размеренная поступь хозяина дома. Это был тяжелый, стремительный бросок хищника.
Я успела только обернуться.
Стальная хватка сомкнулась на моем предплечье. В следующую секунду мир перед глазами смазался. Он дернул меня на себя с пугающей, животной силой, лишая равновесия, и швырнул спиной на бревенчатую стену.
Дерево больно ударило по позвоночнику, выбивая из легких остатки воздуха.
— Какого черта ты творишь⁈ — я попыталась вырвать руку, но он навалился на меня всем своим весом, вжимая в стену. Мой страх мгновенно сдетонировал, превратившись во вспышку слепой, жгучей ярости. — Отпусти меня! Немедленно!
— Господи… какая же ты тупая, Киана, — выплюнул он мне прямо в лицо.
Маска слетела. Идеального, заботливого спасителя больше не существовало. Передо мной стоял безумец.
Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас горели лихорадочным, черным огнем. Зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он тяжело дышал, и его грудная клетка ходуном ходила, втираясь в мою. Второе ругательство сорвалось с его губ вместе с горячим выдохом:
— Как же ты меня заебала…
Он перехватил мое лицо свободной рукой, жестко сдавив челюсть длинными пальцами, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Я дернулась, но его хватка была монолитной.
— Твои вечные попытки убежать, твоя слепота… Ты хоть понимаешь, что я для тебя сделал⁈ — Зейн понизил голос до вибрирующего рычания.
Он наклонился так близко, что его губы почти касались моих, и в этом жесте было столько же угрозы, сколько и больной, искореженной похоти. Он жадно втянул носом воздух у моего виска, словно наркоман, дорвавшийся до дозы.
— Ты думаешь, я позволю тебе уйти? Вернуться кним ? К Тэтчеру⁈ — При его упоминании лицо Зейна исказила гримаса чистой ненависти.
Его пальцы впились в мою челюсть так, что заскрипели зубы. От этого прикосновения моя кожа, и без того воспаленная после аварии, вспыхнула фантомным огнем. Гиперчувствительность ударила по нервам — казалось, он сжимает не плоть, а оголенные провода.
Я зашипела от боли, инстинктивно вскинула руки и вцепилась ногтями в его запястье. Мой пульс бился где-то в горле, лихорадочный, рваный.
— Отпусти! — выдохнула я сквозь стиснутые зубы.
Зейн не шелохнулся. На секунду в его черных зрачках мелькнуло нечто хрупкое, почти отчаянное — та самая больная уязвимость, которая делала его непредсказуемым.
Он резко разжал пальцы и с силой оттолкнул меня. Я снова ударилась лопатками о бревенчатую стену, судорожно глотая холодный воздух.
Зейн отступил на шаг. Тяжело повел плечами, расслабляя мышцы, и вдруг усмехнулся. Эта улыбка, кривая и пустая, на фоне его потемневших глаз выглядела жутко. Он сунул руки в карманы джинсов, превращаясь из готового к прыжку зверя в скучающего наблюдателя.
— Ну и каково тебе, Киана? — его голос прозвучал обманчиво мягко, с легкой хрипотцой, от которой по спине поползли мурашки. — Жить в этой новой, вылизанной семейке? Мраморные полы, званые ужины… Уже нашла общий язык с новым отчимом?
Я вжалась в бревна спиной, пытаясь унять дрожь в коленях. Мозг, контуженный страхом и адреналином, отказывался понимать логику его слов.
— Какого черта ты несешь? — мой голос сорвался, прозвучав жалко. — При чем здесь вообще Норвуд?
Зейн медленно склонил голову набок. В его взгляде мелькнуло искреннее, издевательское удивление.
— Блядь, Киана… — он тихо рассмеялся, покачав головой. — Ты до сих пор не поняла, да?
Я отвела взгляд от его лица, не в силах выносить этот давящий, препарирующий зрительный контакт. Глаза сами собой скользнули в сторону огромного окна, выходящего на подъездную дорожку.
Луна, вырвавшись из плена рваных туч, залила двор мертвенно-бледным светом. Среди темных силуэтов высоких сосен стоял он.
Массивный. Черный. Матовый.
Внедорожник.
Хромированная решетка радиатора хищно блеснула в темноте. А прямо под ней — правая сторона бампера. Смятая. Глубоко поцарапанная. С отчетливыми следами чужой краски. Моей краски.
Пазл сошелся в голове с оглушительным звоном бьющегося стекла. В нос снова ударил фантомный запах жженой резины и раскрывшихся подушек безопасности. Дыхание остановилось где-то на уровне груди.
Зейн проследил за моим взглядом. Воздух в комнате стал густым, как патока.
— Увидела что-то интересное? — протянул он, в его голосе сочился ядовитый сарказм. Он даже не пытался ничего скрыть. Он наслаждался моим озарением.
Я повернула к нему голову. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в ребрах.
— Это был ты, — прошептала я. Слова царапали пересохшее горло. А потом страх сменился чистым, первобытным бешенством. Я оттолкнулась от стены. — Это был ты! Ты подрезал меня, ублюдок!
Зейн пожал плечами, вынимая руки из карманов. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Я пытался тебя остановить, — спокойно, тоном учителя, отчитывающего нерадивую ученицу, произнес он. — Ты гнала как ненормальная. В истерике, заливаясь слезами. В таком неадекватном состоянии нельзя садиться за руль, Киана. Ты могла бы себе навредить, если бы я не вмешался.
— Ты сбросил меня с трассы! — закричала я, окончательно теряя контроль.
Моя импульсивность, спавшая под слоем шока, взорвалась. Я бросилась на него. Я не умела драться, у меня не было плана — было только слепое, отчаянное желание стереть это высокомерное спокойствие с его лица. Я ударила его кулаками в грудь, целясь ногтями в лицо, крича, что он ненормальный, что он псих.
Зейн даже не пошатнулся.
В следующую секунду мир перед моими глазами взорвался белой вспышкой.
Звук пощечины прозвучал в пустом доме, как выстрел.
Удар был такой силы, что меня буквально оторвало от пола. Я отлетела в сторону, больно ударившись бедром о край массивного журнального столика, и рухнула на жесткие доски. Во рту мгновенно разлился теплый, железистый вкус крови. В ушах зазвенело.
Я замерла на полу, прижимая ладонь к горящей огнем щеке. Дыхание перехватило. Настоящий, липкий, парализующий страх ледяной водой окатил позвоночник. Я медленно, снизу вверх, подняла на него глаза.
Зейн стоял надо мной. Его правая рука, которой он ударил, мелко подрагивала. На какую-то долю секунды, микроскопическое мгновение, его лицо исказила судорога. Он посмотрел на свои пальцы, потом на меня, лежащую у его ног, и в его глазах промелькнул ужас от собственного поступка. Он словно сам испугался того монстра, которого выпустил на свободу.
Но эта трещина в маске затянулась быстрее, чем я успела в нее поверить.
Лицо Зейна снова стало каменным. Он медленно опустил руку, расправил плечи и посмотрел на меня сверху вниз с холодным, уничтожающим презрением.
— Женщине не подобает так себя вести, Киана, — его голос звучал ровно, как метроном. — Разве мамочка не научила тебя элементарной вежливости? Уважению к мужчине?
Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно вжалась в пол, пытаясь отползти, но тело не слушалось.
— Хотя, — Зейн задумчиво потер подбородок, глядя на меня сверху вниз. — О чем это я. Судя по тому, как быстро она переехала в особняк Ковингтонов, она отлично умеет слушать. Выполняет всё, что ей говорит Норвуд. На задних лапках перед ним прыгает.
Мой мозг, несмотря на звон в ушах, зацепился за эту фразу.Выполняет всё, что говорит Норвуд. Я посмотрела на Зейна сквозь спутавшиеся волосы. Что-то в его интонации, в этом издевательском торжестве, заставило шестеренки в моей голове со скрипом провернуться.
Зейн заметил перемену в моем взгляде. Его губы растянулись в медленной, предвкушающей улыбке.
Он неспешно опустился на корточки, оказавшись на одном уровне со мной. Он оперся предплечьями о свои колени, склонил голову и посмотрел мне прямо в глаза.
— Начинаешь понимать, да? — прошептал он, и в этом шепоте было столько ядовитой гордости, что меня затошнило. — Думаешь, у Норвуда просто так случился приступ?
Зейн протянул руку и кончиком указательного пальца, почти нежно, стер каплю крови с моего разбитого уголка губ. Я зажмурилась, чтобы не видеть его лица, но его слова ввинчивались прямо в мозг.
— Все это время, Киана, — мягко, с пугающим спокойствием произнес он. — Он боялся не призраков. Он боялся меня. Я тот, кто держит его за горло. И если я захочу, я сломаю ему шею.

----------

Глава 25 Одержимость

Глава 25 Одержимость
Кровь на разбитой губе начала подсыхать, стягивая кожу, но я почти не чувствовала боли. Слова Зейна, эхом метались под сводами бревенчатого потолка, сталкиваясь друг с другом и высекая искры в моем воспаленном мозгу.
«Я тот, кто держит его за горло».
Воздух вдруг стал слишком плотным. Я смотрела в непроницаемые, черные глаза Зейна, и разрозненные куски головоломки с оглушительным скрежетом начали вставать на свои места. Угрозы. Инсульт. Паника Тэтчера.
А потом перед глазами вспыхнуло лицо мамы. Сегодня днем. Ее размазанная тушь, дрожащие руки, судорожно комкающие салфетку, и слова, которые выбили землю у меня из-под ног.«Это Норвуд попросил… Он не твой отец, Киана. Это ложь. Все это ложь…»
Тогда, пару часов назад, эта правда полоснула меня по животу ржавым ножом предательства. Моя собственная мать сделала меня пешкой в чужой игре. Но под этой кровоточащей раной расцветало дикое, ослепительное, почти истеричное облегчение. Облегчение, от которого хотелось кричать. Тэтчер не был моим братом. Эта грязная, запретная стена между нами рухнула, оставив только чистую, невыносимую тягу.
И именно Тэтчер был прав. Все это чертово время он был прав.
Я сидела на ледяном полу, вдыхая запах хвои и парфюма Зейна, и видела его без фильтров. Передо мной сидел не «запутавшийся парень», не «жертва обстоятельств». Передо мной сидел хладнокровный, одержимый психопат. Тэтчер пытался спрятать меня за бетонной стеной, потому что знал,что бродит в темноте по ту сторону.
— Ты ненормальный, — мой голос прозвучал глухо, но в нем не было ни капли прежней дрожи. Только брезгливое, горькое осознание. — Ты просто больной ублюдок.
Зейн не рассердился. Напротив, его лицо расслабилось, а в глазах заплясали снисходительные искры. Он медленно поднялся с корточек, возвышаясь надо мной, как темная башня, и сунул руку в карман брюк.
— А ты думаешь, Ковингтоны лучше? — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. Мягкий щелчок — и темноту комнаты разрезал холодный, голубоватый свет от экрана смартфона. — Думаешь, твоя новая семья состоит из праведников? Ты хоть понимаешь, в чьем доме ты живешь, Киана? На чьих костях построен их идеальный мир?
Он сделал шаг ко мне и небрежно бросил телефон на пол, прямо перед моими коленями.
Экран светился. На нем стояло на паузе видео.
Я не хотела смотреть. Каждая клетка моего тела кричала отвернуться, закрыть глаза, но этот свет обладал гипнотической силой. Я медленно опустила взгляд.
Запись с какой-то скрытой камеры. Ракурс сверху, из угла роскошного кабинета с панелями из красного дерева. За массивным столом сидел мужчина — грузный, с бульдожьей челюстью и седыми волосами, зачесанными назад. На его толстых пальцах, сжимающих стакан с янтарной жидкостью, тускло поблескивало золото.Отец Зейна. В каждом его грузном движении сквозила тяжелая, бандитская власть.
А напротив него сидел Норвуд Ковингтон.
Идеально скроенный костюм. Прямая спина. На его лице не было ни эмоций, ни сочувствия, ни брезгливости. Он выглядел как хирург, готовящийся к ампутации.
—…улики из спальни уже изъяты, — голос Норвуда из динамика звучал сухо, металлически, перекрывая шорох записи. —Двое офицеров из четвертого участка закроют вопрос с экспертизой. Биологические образцы признают недействительными из-за нарушения протокола хранения. Сумму для них я озвучил.
—Сделай так, чтобы эта сука даже пикнуть не смела, — рыкнул старший Донован, отпивая виски.
—Перевод на мой офшор должен поступить до полуночи, — невозмутимо парировал Норвуд, поправляя манжету рубашки. —Остальное — моя забота. Девочка заберет заявление.
Экран моргнул. Видео сменилось, не давая мне даже вдохнуть.
Больничная палата. Стерильный белый свет. Монотонный писк кардиомонитора.
На койке, свернувшись в дрожащий комок, сидела девушка. Ее светлые волосы спутались, кожа была прозрачной, как пергамент, а на шее и ключицах проступали багровые синяки. Она обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону.
Норвуд сидел на стуле рядом. Нога на ногу. В руках — папка с бумагами и ручка.
—Вы были пьяны, Даниэль, — его голос гипнотизировал, давил, как бетонная плита. —Вы путаетесь в показаниях. Вы сами пригласили его в машину. Это добровольный акт, который зашел немного… далеко.
—Нет… — девчонка всхлипнула, вжимаясь в подушки. —Он заставил меня… он бил меня…
—Если вы не подпишете это признание о даче ложных показаний, — Норвуд чуть наклонился вперед, вторгаясь в ее личное пространство, и его тон стал смертоносным. —Полиция проведет обыск в комнате вашего младшего брата. Уверяю вас, они найдут там достаточно кокаина, чтобы мальчик не вышел из тюрьмы до своего тридцатилетия. Решайте, Даниэль. Ваша уязвленная гордость — или жизнь вашего брата.
Дрожащая, исхудавшая рука девушки медленно потянулась к ручке.
Видео оборвалось. Черный экран отразил мое бледное, искаженное ужасом лицо.
В комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая только моим прерывистым, сиплым дыханием. Меня замутило. Желудок сжался в тугой узел. Я смотрела на пустой экран телефона, чувствуя, как мир, который я знала, крошится в труху.
Я медленно подняла голову. Зейн стоял, скрестив руки на груди. В его позе было торжество победителя, наблюдающего за капитуляцией врага.
— Это же она? — мой голос сорвался на жалкий, надломленный шепот. Пальцы вцепились в ворс ковра так сильно, что побелели костяшки. — Та девушка… которую ты…
Я не смогла произнести это слово. Оно застряло в горле, как битое стекло.
Зейн цокнул языком, склонив голову набок. На его лице появилась та самая снисходительная, ледяная полуулыбка.
— Я смотрю на это иначе, Киана, — протянул он с философским спокойствием, словно мы обсуждали сюжет скучного фильма. — Но технически, для протокола — да. Это она.
Он сделал шаг, нагнулся и плавно подхватил телефон с пола. Повертел его в длинных пальцах, прежде чем убрать в карман.
— А вот тот джентльмен в костюме, — Зейн кивнул в сторону окна, где в лунном свете виднелся искореженный бампер его машины. Его глаза сузились, а голос пропитался ядовитым, обжигающим сарказмом. — Это Норвуд Ковингтон. Лучший. И мой самый любимый адвокат.
Я сидела на досках, обхватив руками колени, и чувствовала, как внутри меня что-то безвозвратно выгорает. Я подняла на него воспаленные, сухие глаза.
— И зачем это всё? — мой голос прозвучал так бесцветно, словно принадлежал призраку. — Ради чего этот спектакль с шантажом Норвуда? Просто чтобы мы с Тэтчером расстались? Ты развернул эту войну из-за… ревности?
В тишине раздался сухой металлический щелчок. Зейн вытащил из кармана зажигалку. Огонек выхватил из темноты его лицо — резкие тени на скулах, изогнутую в презрительной усмешке линию губ.
— Ревную? — он медленно закрыл крышку.Щелк. Снова открыл.Щелк. — Какое убогое, маленькое слово. Ревнуют к равным, Киана. Ревнуют, когда боятся проиграть.
Он небрежно бросил зажигалку на столик и медленно двинулся ко мне. Половицы глухо скрипели под его тяжелыми ботинками.
— Тэтчер мне не конкурент, — Зейн остановился в метре от меня, — Он просто вор, который по глупости решил, что может забрать мое. И пока он играл с тобой в идеальную любовь, я смотрел на это и ждал.
Он склонил голову набок. Его глаза в полутьме казались черными провалами.
— Дело не в ревности, птичка. Дело в брезгливости. Меня от них тошнит. — Зейн произнес это тихо, но в его тоне прорвалась такая концентрированная, первобытная ярость, что половицы, казалось, завибрировали. — От их идеального фасада. Норвуд — стервятник, питающийся чужими жизнями. А твой драгоценный Тэтчер…
Зейн сплюнул это имя, словно яд.
— Святой мальчик. Рыцарь с безупречной репутацией. Тэтчер ходит по трупам, которые для него заботливо укладывает папочка, и делает вид, что его подошвы чисты, — губы Зейна искривились в злой, уродливой усмешке. — Он лицемер, Киана. Гниль в красивой обертке. Я хочу сорвать с него эту святую маску. Я хочу, чтобы он стоял по горло в той самой грязи, на которой построена его идеальная жизнь, и захлебывался ею.
Я медленно, чувствуя, как ноют отбитые мышцы, выпрямила спину.
— Если ты так жаждешь раздавить Ковингтонов… — мой голос был тихим, но в вязкой тишине комнаты он прозвучал, как скрежет стекла по металлу. — Причем здесь я, Зейн? Зачем ты втянул мою семью? Зачем угрожал маме?
Он замер. Жилка на виске дернулась и застыла.
Слова застревали в горле, царапая гортань. Перед глазами вспыхнули оранжевые отблески пожара. Запах гари.
— Салон… — мой голос дрогнул. — Салон моей матери сгорел. Это ведь твоих рук дело, да? Не случайность. Не короткое замыкание. Это был ты.
Я ждала, что он отведет взгляд. Что в нем проснется хотя бы тень раскаяния или, наоборот, он злорадно ухмыльнется. Но лицо Зейна превратилось в непроницаемый кусок мрамора. Только глаза оставались живыми — темными, глубокими, пугающе осмысленными.
Он медленно поднял руку. Я инстинктивно вжалась в стену, но он не собирался бить. Его длинные, холодные пальцы обхватили мой подбородок, жестко, властно фиксируя мою голову.
— Ты не должна была пересекаться с ними, Киана. Ни в одной из возможных реальностей. — его тон был ровным. Слишком ровным. — Я хотел уничтожить Тэтчера чисто. Не зацепив тебя. Но ты не слушала. Ты продолжала и продолжала лезть в это болото.
Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень уязвимости — секундная, почти неуловимая. Словно он действительно не понимал, почему я не ценю его жертвы.
— А я всего лишь, пытался уберечь тебя.
В комнате повисла тишина. Я смотрела на его серьезное, напряженное лицо. Смотрела на этого расчетливого монстра, который сжег жизнь моей семьи и теперь называл это спасением.
Где-то глубоко в груди, под ребрами, зародился странный звук. Сначала он был похож на хрип. Затем — на сухой кашель.
А потом я рассмеялась.
Смех рвался из горла, царапая связки, отдаваясь болью в ушибленных ребрах. Это был ненормальный, надломленный звук, в котором не было ни капли веселья. Истерика пополам с кристальным осознанием абсолютного абсурда происходящего. Я смеялась, запрокинув голову, и по моим щекам текли непрошеные слезы, смешиваясь с кровью на подбородке.
Пальцы Зейна на моем лице напряглись. Его идеальная маска дала трещину. Зрачки расширились, а между бровей залегла глубокая складка. Он был ошарашен. Он ждал слез, криков, мольбы — чего угодно, но только не этого сырого, сумасшедшего хохота. Его контроль над ситуацией рассыпался прямо у него на глазах, и это мгновенно вытащило наружу его вспыльчивость.
— Что смешного? — процедил он сквозь зубы, сильнее сдавливая мою челюсть.
Я резко подалась вперед, вырываясь из его хватки. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Я дышала тяжело, глядя на него со смесью бесконечной усталости и абсолютного, чистого презрения.
— Знаешь что, Зейн? — мой голос упал до звенящего шепота. — В гробу. В белом, мать его, гробу я видела твой оберег.
Его челюсть каменела с каждой секундой. Высокомерие, которое он носил как броню, начало плавиться под моей ненавистью.
— Тебе плевать на мою безопасность, — продолжила я, вбивая слова, как гвозди. — Ты просто не мог пережить, что я выбрала не тебя. Что яполюбила того, кого ты ненавидишь.
Слово упало между нами, как кусок сырого мяса на стерильный кафель.
Полюбила.
Я увидела, как оно ударило в него. Как пробило безупречную броню его ледяного высокомерия, вспоров то единственное, что было в нем по-настоящему живым — его воспаленное, пульсирующее эго. На долю секунды его лицо дрогнуло, словно под кожей шевельнулись черви. А затем черты лица перестроились, собираясь в гримасу абсолютного, хтонического уродства.
Уголок его рта пополз вверх.
— Полюбила? — его голос завибрировал в воздухе густым, издевательским медом. Он склонил голову набок, разглядывая меня, как жука, которому сейчас оторвет лапки. — Ты его полюбила?
Воздух вокруг него уплотнился. Я инстинктивно дернулась назад, но было поздно.
Движение было смазанным, звериным. Я не успела даже вдохнуть, когда его жесткие пальцы намертво вплелись в мои волосы на затылке. Резкий, безжалостный рывок выбил из легких весь кислород. Земля ушла из-под ног. Я захрипела от обжигающей, ослепительной боли, прошившей скальп.
— Отпусти! Зейн!
Я забилась в его хватке, вслепую царапая его предплечье. Мои ногти сдирали кожу, но он даже не моргнул. Он просто тащил меня в центр холла, как мешок с мусором. Мои кроссовки скользили по пыльным половицам, колени бились о неровности дерева.
В центре комнаты, в мертвом квадрате лунного света, он резко остановился и швырнул меня на пол.
Я с глухим стуком ударилась спиной о доски. В глазах потемнело. И прежде, чем я успела перекатиться, чтобы встать, Зейн рухнул сверху. Его колени безжалостно вдавили мои бедра в пол, намертво блокируя любые попытки вырваться. Тяжесть его тела выбила из меня остатки дыхания.
Животный, липкий страх затопил горло, смешиваясь с концентрированной ненавистью. По щекам покатились горячие, злые слезы.Я ненавидела его. Ненавидела каждую клетку его тела, его запах, его дыхание. Сама мысль о том, что этот монстр собирается взять то, что принадлежит только мне, растоптать мою волю, вызывала спазмы тошноты.
— Любовь значит, — прошипел он, нависая надо мной.
Его зрачки расширились, превратив глаза в два черных колодца без дна. Он перехватил мои бьющиеся, мечущиеся руки одной своей широкой ладонью и с силой пригвоздил их к полу над моей головой. Мои суставы хрустнули.
Его свободная рука рванула ворот моего топа.
Звук рвущейся ткани прозвучал оглушительно. Тонкий хлопок разошелся пополам. Следом, не дав мне опомниться, он зацепил пальцами лямку моего бюстгальтера и дернул с такой дикой силой, что кружево с сухим щелчком лопнуло, врезавшись в кожу до красных полос.
Ледяной сквозняк коснулся моей обнаженной груди. Я судорожно, до хруста в позвоночнике выгнулась под ним, пытаясь скинуть его вес.
— Не смей! Зейн! Не трогай меня! — я орала во всю мощь своих легких, разрывая связки, давясь собственными слезами. Отвращение сковывало внутренности, желудок скрутило спазмом.
Зейн коротко, лающе рассмеялся. В этом звуке не было ничего человеческого. Одно голое, уродливое торжество хищника.
Он навалился на меня всем весом, вдавливая меня в пыльный пол, его лицо исказилось от извращенного удовольствия.
Я отвернула лицо, зажмурившись, извиваясь под ним в лихорадке бессилия. Его рука скользнула ниже. Жесткие, равнодушные пальцы грубо прошлись по моему животу, сминая кожу. Нащупав металлическую пуговицу моих джинсов, он с силой дернул ее. Замок разъехался со зловещим жужжанием.
Я задохнулась, когда его ледяные, пропахшие табаком пальцы проникли под плотную джинсовую ткань. Они бесцеремонно нырнули под резинку моих хлопковых трусов, касаясь разгоряченной, дрожащей от ужаса кожи. Контраст был мерзким, трупным. Его прикосновение походило на прикосновение слизняка — холодное, липкое, оскверняющее всё, до чего дотрагивалось. Мое тело закричало от физической тошноты. Я приготовилась вцепиться зубами ему в глотку, вырвать ему кадык, лишь бы остановить это безумие…
Дзинь.
Резкий, синтетический, пронзительно-громкий звук короткого оповещения разрезал вязкую атмосферу комнаты, как скальпель.
Это был телефон.
Зейн задеревенел.
Его ледяные пальцы, застывшие на моей коже под тканью белья, внезапно перестали двигаться. Все его тело, секунду назад вибрировавшее от похоти и желания сломать меня, окаменело. Дыхание над моим ухом оборвалось.
Я с ужасом смотрела на него снизу вверх. И то, что я увидела, было страшнее любого насилия. Пелена безумия в его глазах рассеялась за долю секунды. На ее место вернулся абсолютно трезвый, холодный и мертвый расчет. Вспышка кончилась. Манипулятор снова взял контроль над телом. Он мог остановиться в любую секунду. Он всё осознавал.
Его рука, осквернявшая мое тело секунду назад, медленно, с отвратительной невозмутимостью выскользнула из-под моей одежды. Этот жест был пропитан таким будничным равнодушием, словно он просто закрыл прочитанную книгу.
Не отпуская моих запястий, Зейн чуть сместил вес и свободной рукой потянулся к заднему карману своих джинсов. Это был не тот телефон, который я видела ранее. Тонкий, абсолютно черный прямоугольник без чехла.
Он не произнес ни слова. Просто нажал кнопку сбоку и повернул экран ко мне.
Свет дисплея мазнул по его резким скулам мертвенным, синим неоном. На экране, поделенном на сетку камер ночного видения, разворачивалась немая, зернистая трансляция. В левом верхнем углу, к главным кованым воротам коттеджа приближались два агрессивных луча фар. Машина, чей рокот я узнала бы даже с завязанными глазами.
Тэтчер.
Мое сердце, до этого сжавшееся в комок от ужаса, внезапно сделало судорожный, болезненный рывок о ребра.Он нашел меня.
Но проблеск надежды умер, не успев расцвести. Лицо Зейна превратилось в гранитную маску. Экран погас. Телефон скользнул обратно в карман.
— Поднимайся, — его голос был тихим, лишенным каких-либо интонаций. Голос оператора машины, запускающего протокол уничтожения.
Прежде чем мой мозг успел обработать команду, его пальцы сомкнулись на моем плече. Зейн рванул меня вверх с такой безжалостной силой, что я вскрикнула. Недавно сросшаяся ключица взорвалась былой болью.
Сквозняк огромного дома ударил по обнаженной груди — мой разорванный топ висел жалкими лохмотьями, едва прикрывая порванное кружево бюстгальтера. Я судорожно, трясущимися руками вцепилась в края ткани, пытаясь стянуть их на груди, сгорая от унижения и физического холода, но Зейн даже не смотрел на меня.
Для него я перестала быть трофеем. Я стала грузом.
Он тащил меня сквозь темные коридоры к задней части дома.
Задняя дверь распахнулась, впуская внутрь густой, влажный запах майской ночи. На скрытой подъездной дорожке, сливаясь с темнотой ночи, стоял черный Мерседес. Без номеров. Тонированный в ноль. Идеальная капсула для побега.
Адреналин, дремавший под слоем паники, внезапно вскипел в крови.
Если он засунет меня туда, Тэтчер меня больше никогда не найдет.
Я уперлась ногами и резко дернулась всем телом вправо, вкручиваясь в его сустав, пытаясь вырвать руку.
— Пусти! — мой крик потонул в завывании ветра.
Зейн остановился. Он не стал со мной бороться. Он просто сделал один неуловимо быстрый шаг ко мне, прижимая меня спиной к влажному металлу автомобиля. И в ту же секунду вся моя жалкая храбрость испарилась, вытесненная абсолютным, парализующим животным ужасом.
В мой правый бок, прямо под ребра, уперлось что-то твердое. Тяжелое. Металлическое.
Я опустила взгляд. Черный ствол пистолета продавливал мою кожу через тонкую ткань того, что осталось от моего топа.
— Еще одно движение, Киана, — шепот Зейна у самого моего уха обжигал холодом. В нем не было ни злости, ни азарта. Только сухая констатация факта. — И я прострелю тебе печень. Ты будешь умирать долго, захлебываясь кровью, прямо на руках у своего ебаного спасителя. Выбирай.

----------

Глава 26 Закон гравитации

Глава 26 Закон гравитации
Я перестала дышать. Горло сдавило спазмом.
Зейн удовлетворенно хмыкнул, распахнул пассажирскую дверь и грубо затолкнул меня внутрь. Замок щелкнул, отрезая меня от внешнего мира. Салон пах дорогой кожей, антисептиком и безнадежностью.
Спустя секунду он оказался за рулем. Двигатель взревел глухим, утробным рыком. Зейн не стал включать фары. Он ударил по газам, и тяжелая машина сорвалась с места. Я забилась в угол кожаного сиденья, подтянув колени к груди, пряча обнаженную кожу.
Мокрый асфальт блестел в темноте, как спина змеи. По обе стороны от дороги, как тюремные решетки, мелькали стволы вековых сосен. Дворники бесшумно смахивали капли дождя с лобового стекла.
— Зейн… — мой голос дрожал. Липкая испарина покрывала лоб. — Куда мы едем? Пожалуйста…
Его профиль в тусклом свете приборной панели казался высеченным из камня. Он не сводил глаз с пустой дороги, руки на руле были расслаблены, словно он ехал за утренним кофе.
— Остановись. Ты же… ты же умный человек. Ты понимаешь, что ты делаешь? Это похищение. Это конец, Зейн. Тебе не уйти.
Он проигнорировал меня. Вместо ответа его правая рука скользнула к сенсорному экрану на центральной консоли. Одно нажатие. Гудки на громкой связи. Никаких имен на дисплее — просто ряд цифр.
На втором гудке трубку сняли. На том конце была абсолютная тишина. Ни дыхания, ни фонового шума.
Зейн не отрывал взгляда от дороги. Уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Сейчас, — произнес он одно-единственное слово.
Связь оборвалась.
Я уставилась на него, пытаясь расшифровать этот короткий, смертоносный приказ.Сейчас. Что сейчас? Засада? Снайпер? Взрывчатка на дороге? Мой мозг лихорадочно перебирал варианты, генерируя новые волны паники, от которых меня начало тошнить.
Я инстинктивно бросила взгляд в боковое зеркало.
Там, в кромешной, чернильной тьме трассы, которую мы только что оставили позади, вспыхнули два хищных огня. Они быстро, неестественно быстро приближались, разрывая ночной мрак.
Матовая Ауди летела за нами по пятам, как ангел смерти, готовый снести всё на своем пути.
Тэтчер.
Свет чужих фар вспорол полумрак салона, ударив по зеркалам заднего вида с такой силой, что мне пришлось зажмуриться. Тэтчер нагонял нас. Он не просто преследовал — он гнал нас к краю, с пугающей, маниакальной одержимостью.
Его машина хищной тенью метнулась влево, вылетая на встречную полосу. Тэтчер вдавил газ в пол, пытаясь обойти нас и отрезать путь.
Профиль Зейна в тусклом свете приборной панели остался неподвижным, высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он с ледяной, почти нечеловеческой расчетливостью крутанул руль. Две тонны немецкого металла бросило наперерез.
Шины истошно завизжали по мокрому асфальту. Расстояние между машинами сократилось до жалких сантиметров — я услышала, как потоки воздуха со свистом сплющило между двумя кузовами. Тэтчеру пришлось ударить по тормозам и вильнуть к самой обочине, чтобы не разбиться о частокол вековых сосен.
— Зейн, господи… — мой голос надломился, превращаясь в жалкий, прерывистый скулеж.
Я вжалась в кожаное сиденье, чувствуя себя такой крошечной, такой бесконечно беспомощной. Мне было холодно, трясло так, что зубы выбивали дробь, а по спине под лохмотьями одежды тек липкий пот ужаса.
— Зейн, остановись. Пожалуйста… — я почти плакала, глядя на его идеальный, равнодушный профиль. — Ты убьешь нас… Хватит, умоляю тебя…
— Заткнись! — рявкнул он.
Его голос разорвал тишину салона, как выстрел. Ледяная маска треснула по швам, обнажив оскал загнанного, но от этого еще более опасного психопата.
— Закрой свой рот, Киана! Ни звука, мать твою, если хочешь дожить до утра!
Словно отвечая на его ярость, небо окончательно прорвало. Майский дождь обрушился на лобовое стекло глухой, агрессивной стеной воды. Дворники заметались в истеричном ритме, с мерзким скрипом размазывая потоки ливня, но видимость упала до нуля. Трасса превратилась в черную, скользкую кишку.
И сквозь эту водяную пелену Ауди снова пошла на таран. Тэтчер не сдался. Он обманул Зейна ложным маневром вправо, а затем с ревом вырвался слева.
Ему удалось. Матовый капот поравнялся с нашим бампером, затем с задней дверью, и, наконец, завис вровень с водительским окном. Я не видела лица Тэтчера сквозь залитые дождем стекла, но чувствовала его присутствие. Он был готов разбить обе машины в крошево, но не собирался нас отпускать.
Зейн грязно, сквозь зубы выругался. Его правая рука, до этого небрежно лежавшая на руле, скользнула за спину.
Когда рука вернулась, тусклый свет скользнул по темному металлу.
Пистолет.
Сердце остановилось. Зейн не собирался таранить Тэтчера. Он собирался опустить стекло и пустить ему пулю в висок прямо на ходу.
Мой мозг не успел сформировать мысль. Тело сработало на голых, ободранных инстинктах. Я не могла позволить ему убить Тэтчера. Не на моих глазах. Не из-за меня.
Издав какой-то сдавленный всхлип, я бросилась на него.
Мои пальцы вцепились в его запястье в ту самую долю секунды, когда ствол начал подниматься к окну.
— Пусти, сука! — прорычал Зейн, пытаясь стряхнуть меня.
Но я держалась мертвой хваткой, повиснув на его руке. Мерседес вильнуло, колеса заскользили по воде. Мы боролись в тесном пространстве, задыхаясь от запаха мокрой одежды и нашей ненависти.
Зейн не стал со мной церемониться. Не стал тратить время. Он просто резко вывернул захваченную руку и коротким, профессиональным движением всадил свой локоть мне прямо в челюсть.
Хруст собственных костей оглушил меня.
Удар был такой сокрушительной силы, что меня отбросило назад, впечатав затылком в боковое стекло. В глазах взорвалась сверхновая. Боль не просто пронзила тело — она разорвала меня на куски, выбив весь воздух из легких. Рот мгновенно наполнился густым, горячим, тошнотворным вкусом железа.
Я ослепла. Перед глазами опустилась плотная, пульсирующая красная пелена. По щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы, брызнули горячие слезы. Мне было так больно, так невыносимо, несправедливо больно, что внутри меня что-то надломилось. Что-то очень важное. С тихим, стеклянным звоном.
Страх исчез. Беспомощная, скулящая девочка, просившая пощады, умерла от этого удара.
Из черной пустоты, из этой ослепляющей боли поднялось нечто иное. Темное. Первобытное. Мой рассудок затопило абсолютно иррациональным, звериным бешенством. Я больше не хотела спасаться. Я хотела только одного, чтобы ему было так же больно.
Сквозь красную пелену, издавая хриплый звук, не имеющий ничего общего с человеческим голосом, я снова бросилась на него, вцепившись зубами в его запястье.
Прямо в то место, где под кожей билась вена, сжимающая пистолет. Я сомкнула челюсти с такой первобытной, животной силой, что почувствовала, как под моими зубами хрустнул хрящ.
Зейн издал дикий, полный шока вопль. Он бросил пистолет и обеими руками инстинктивно рванул руль вправо, пытаясь оторвать меня от себя, отшвырнуть, как бешеное животное.
Именно в эту секунду из-за пелены дождя вынырнули высокие фермы бетонного моста.
На скорости сто семьдесят километров в час, на мокром асфальте, этот резкий рывок руля стал фатальным. Колеса Мерседеса потеряли сцепление с дорогой. Машина взвыла, превращаясь в неуправляемый, скользящий по воде многотонный гроб.
Мир за окном превратился в бешеную карусель из смазанных фар, потоков воды и серого бетона. Меня отшвырнуло на мое сиденье.
Оглушительный грохот разорвал барабанные перепонки. Сминающийся металл заскрежетал о бетонный отбойник моста. Ограждение не выдержало. Оно лопнуло с сухим, страшным треском.
Вращение прекратилось. Рев мотора и шум дождя внезапно стихли, уступив место тому, от чего желудок подкатил к самому горлу.
Наступила абсолютная, звенящая невесомость.
В свете наших собственных фар, направленных теперь не вперед, а прямо вниз, я видела лишь черную, бурлящую бездну реки, стремительно летящую нам навстречу.
Мы падали.

----------

Глава 27 Радиоактивна

Глава 27 Радиоактивна
Два месяца спустя
— Киана?
Голос пробился сквозь толщу воображаемой воды. Я моргнула, отрывая взгляд от стола. Воздух в кабинете пах дорогим кофе, старой бумагой и чем-то неуловимо-сладковатым, от чего меня постоянно тошнило.
— Вы снова ушли, — мягко, но настойчиво констатировала доктор Руис. Она сидела в кресле напротив, закинув ногу на ногу. В её блокноте, наверное, уже не осталось чистого места. — Где вы были сейчас?
— Я здесь, — мой голос прозвучал так, словно связки покрылись ржавчиной.
— Физически — да, — Руис потянулась к графину и плеснула воду в стакан. Звякнул лед. Звук ударил по оголенным нервам, заставив меня вздрогнуть и до побеления костяшек вцепиться в подлокотники кожаного кресла. — Но последние три минуты вы смотрели на этот стакан так, будто тонете в нем. Вода всё еще пугает вас?
— Меня пугает ваш паршивый кофе в приемной, — огрызнулась я, чувствуя, как пульс ускоряется, стуча в висках. — А вода — это просто h2o.
— Вы плохо спите, Киана. У вас синяки под глазами такие темные, что кажутся нарисованными углем.
Я машинально потянула вниз рукав безразмерного, выцветшего худи, пряча запястья.
— Я сплю. Просто… недолго.
— Кошмары вернулись?
Я отвела взгляд, сглотнув вязкую слюну. Во рту снова появился этот фантомный, тошнотворный металлический привкус. Привкус собственной крови, ила и ржавчины.
— Они не уходили. — Я откинулась на спинку кожаного дивана, чувствуя, как он скрипнул под моим весом. — Я вижу лицо Зейна. Его искаженный рот, пузыри воздуха, которые вырываются из его губ… И потомего рука. Ускользающая из моих пальцев.
Я замолчала, потому что горло перехватило спазмом. Мои ногти впились в ладони до полумесяцев.
— Чью руку вы не смогли удержать, Киана?
Воздух в комнате внезапно исчез. Стены сдвинулись. Я закрыла глаза, и реальность стерлась, уступая место воспоминаниям, от которых я бегала каждую ночь.
Сорок метров свободного падения. Удар, от которого, казалось, разорвались внутренности. Ледяная, черная вода, мгновенно заполнившая салон Мерседеса. Паника. Ужас. Зейн, бьющийся в истерике рядом, его руки, пытающиеся оттолкнуться от меня, чтобы выбраться.
— Он не должен был прыгать, — прошептала я. По моим щекам, обжигая кожу, покатились первые за эту неделю слезы. — Кто в здравом уме прыгает с моста, да и ещё с такой высоты…
— Тот, кто дорожил вами, больше собственной жизни, — подсказала психолог.
Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна.
Он нашел меня. В этой чернильной, бурлящей бездне. Я уже прощалась с жизнью, когда дверь машины с хрустом поддалась, вырванная чудовищным усилием. Тэтчер. Его глаза в мутной воде. Его сильные, горячие даже в этом ледяном аду руки. Он схватил меня за куртку, вытаскивая из железного гроба. Я видела свет от фонарей где-то далеко наверху. Мы почти спаслись.
— Он вытащил меня, — мой голос превратился в жалкий скулеж. Я обхватила плечи руками, пытаясь согреться. — Он вытолкнул меня вверх. Я вдохнула воздух…
— Что произошло потом, Киана? Вы должны произнести это вслух. Чтобы отпустить.
— Но я не хочу отпускать! — я вскинула голову. — Если я отпущу это, от него вообще ничего не останется!
Я сглотнула подступивший к горлу ком желчи и слез.
Я обернулась. Тэтчер должен был вынырнуть следом. Но Зейн… В панике, захлебываясь, умирающий психопат вцепился в ногу Тэтчера. Мертвой хваткой. С животной жаждой утащить кого-то с собой в ад.
— Зейн схватил его. — Слова падали изо рта, как тяжелые, ржавые гвозди. — Он утянул его назад.
Мои пальцы судорожно сжались в воздухе, ловя пустоту.
— Я коснулась его пальцев. На секунду. Но он был слишком тяжелым. Они оба… они ушли на дно. А я осталась барахтаться на поверхности, пока меня не вытащили спасатели.
Тишина в кабинете стала невыносимой. Только тиканье настенных часов. Раз. Два. Три.
Водолазы нашли тело Зейна через два дня, в нескольких милях ниже по течению. Раздутое, обезображенное.
Но не Тэтчера.
Полиция прочесывала реку неделями. Норвуд Ковингтон, поднял на уши весь город, нанимал частные поисковые отряды, вертолеты с тепловизорами. Все было тщетно. Река забрала его безвозвратно.
Месяц назад поиски официально прекратили. Статус «пропавший без вести» был лишь формальностью, брошенной костью для семьи. Юридически Тэтчер Ковингтон был признан погибшим.
Доктор Руис наконец перестала мучить свой блокнот. Она медленно положила ручку на стеклянную столешницу.
— Вы застряли в этой машине, Киана, — тихо, без профессионального лоска, произнесла она. — Вода давно сошла, но вы всё еще задерживаете дыхание.
Я скосила взгляд на стеклянную вазу с зелеными яблоками, стоявшую на краю ее стола. Раньше, до моста, они казались мне сочными, почти неоново-салатовыми. Сейчас они выглядели серыми. Как пепел. Как пыль. Вся эта комната, этот город, моя собственная кожа — всё выцвело, превратившись в сепию. Моя зрительная кора словно атрофировалась, отказываясь воспринимать спектр.
— Вчера мне звонил куратор с вашего потока, — продолжила психолог, когда я проигнорировала ее метафору. Она подалась вперед, опираясь локтями о колени. — Вы не явились ни на один экзамен. Сессия закрыта, Киана. Вас готовят к отчислению.
— Пусть готовят, — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Я принялась методично, до крови расковыривать заусенец на большом пальце. — Искусство требует жертв. Вот я и принесла в жертву диплом.
— Киана, вы сейчас разрушаете то, что строили годами. Ваш куратор упомянул Портленд. Тот самый конкурс, ради которого…
— Не надо. — Я вскинула голову. Мои пальцы вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что вздулись вены. — Я уже приняла решение, в нём не учувствовать.
Руис выдержала мой взгляд. Она подалась вперед, опираясь локтями о стеклянный стол.
— Хорошо. Оставим колледж. Поговорим о вашей географии. Почему портовые доки, Киана?
— Там дешево.
— Там сыро, холодно и пахнет гнилыми водорослями, — парировала психолог. — Вы сняли бетонную коробку с дырявой крышей. Вы боитесь воды до такой степени, что не можете пить из прозрачного стакана, но переехали туда, где шум дождя и плеск залива слышны круглосуточно. Вы создали себе персональную пыточную камеру. Зачем?
— Потому что я заслужила там быть. — Слова вырвались раньше, чем я успела прикусить язык.
Я потерла переносицу пальцами, пропитанными едким запахом дешевого табака.
— Киана, — тон Руис стал мягче, от чего мне захотелось швырнуть в нее графин с водой. — Одиночество вамего , не вернет. Оно лишь быстрее убьет вас. Вам нужно отпустить…
Я медленно поднялась.
Голова закружилась от резкого перепада давления — в моем желудке со вчерашнего вечера плескался только черный кофе. Я натянула капюшон выцветшего, безразмерного худи. Ткань давно выветрилась, потеряв запах парфюма с нотками черного перца и кедра, но я всё равно вросла в нее, как во вторую кожу.
— Киана…
— Говорю же вам доктор, я не хочуничего отпускать. — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Рука нащупала холодный металл дверной ручки. — Запишите меня на следующий вторник.
Воздух Сиэтла на вкус напоминал мокрую медь и выхлопные газы.
Выйдя из клиники доктора Руис, я остановилась под стеклянным козырьком. Дождь еще не начался, но небо уже провисло над городом, тяжелое и серое. Мои пальцы, дрожащие то ли от холода, то ли от перманентного недосыпа, нащупали в кармане безразмерного худи зажигалку и мятую пачку Мальборо.
Колесико чиркнуло. Ядовито-сладкий дым обжег горло, оседая в легких привычным, спасительным ожогом. Это было единственное тепло, на которое я теперь была способна.
— Ну и погодка сегодня, — раздался мужской голос справа.
Я даже не повернула головы. Парень лет двадцати пяти, в безупречном светлом тренче, стоял слишком близко. От него пахло дорогим парфюмом и самоуверенностью — той самой, которую обычно выбивают вместе с зубами. Он смотрел на мои голые щиколотки и стоптанные конверсы.
— Замерзла? — он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство с грацией бульдозера. — Тут за углом отличная кофейня. Угощу рафом. Заодно согреешься.
Я медленно затянулась, чувствуя, как пепел собирается на кончике сигареты.
— Я радиоактивна, — ровным, мертвым тоном произнесла я, глядя на свое отражение в луже у его начищенных туфель.
Он непонимающе моргнул.
— Что, прости?
— Говорю, отойди подальше. У тебя волосы выпадут. И зубы. — Я стряхнула пепел прямо на носок его ботинка. — А у меня нет денег на твоего стоматолога.
Его лицо перекосило от смеси брезгливости и раздражения, но я уже шагнула под моросящую взвесь, накидывая на голову капюшон.
Дорога до Южного района, где старые промышленные доки гнили под натиском времени, стерлась из памяти. Я существовала в режиме автопилота. Метро. Влажные поручни. Скрип турникетов.
Мое новое жилище — бывший склад, переделанный под лофт для нищих художников, встретило меня сквозняком, который выл в лестничных пролетах, как раненая собака.
Железная дверь со скрежетом поддалась, впуская меня в мансарду.
Здесь было чертовски холодно. Огромные окна в индустриальных рамах пропускали бледный, болезненный свет. Пространство было огромным, гулким, с бетонным полом и открытыми балками под потолком. Идеальное место для студии. Много воздуха. Много света. Много места для работы с формой и объемом.
Только вот формы больше не существовало.
Я скинула мокрые кеды, оставаясь в одних носках на ледяном бетоне и подошла к рабочему столу. В его центре лежал кусок глины, брошенный мной еще до переезда сюда. Он был размером с человеческое сердце. Я протянула руку и провела подушечками пальцев по шершавой, серой поверхности.
Она высохла. Окаменела. Покрылась уродливыми, глубокими трещинами.
Я надавила на край, и он с сухим хрустом отломился, рассыпавшись в моих пальцах мертвой, серой пылью.
«Вы должны произнести это вслух, Киана».
Голос мозгоправа эхом отдался в черепной коробке.
И в этот момент по оловянной крыше ударил первый тяжелый шлепок дождя.
За ним второй. Третий.
А потом небо прорвало.
Дождь забарабанил по металлу крыши с оглушающим, ритмичным грохотом. Этот звук… Он не был похож на дождь. Он был похож на глухие удары кулаков о стекло. О стекло тонущего Мерседеса.
Воздух в легких мгновенно кристаллизовался. Я попятилась от стола, сбивая табурет. Он с грохотом рухнул на бетон.
«Он утянул его назад…»
Стены мансарды начали сужаться. Запах влаги, проникающий сквозь щели старых окон, внезапно превратился в вонь речного ила и машинного масла. Вода. Она была везде. Я физически почувствовала, как ледяная толща сжимает мои ребра, как ржавчина оседает на языке, как в ушах нарастает белый шум паники.
Я схватила себя за горло, пытаясь сделать вдох, но кислорода не было. Был только этот звук. Вода, пожирающая всё.
— Нет… — выдохнула я, пятясь назад, пока лопатки не впечатались в кирпичную стену. — Нет, замолчи.
Дождь только усилился. Шум превратился в рев падающего с моста металла.
Что-то внутри меня с оглушительным треском лопнуло. Тонкий трос, на котором держались остатки моего рассудка, оборвался.
Я бросилась к столу, схватила этот мертвый, высохший кусок глины и со всей дури швырнула его в стену. Он разлетелся на тысячу осколков с таким звуком, словно кто-то раскроил череп. Серое облако пыли повисло в воздухе.
Но этого было мало.
Этого, было катастрофически мало, чтобы заглушить то, что рвало меня изнутри.
— Ненавижу! — закричала я, срывая голос до кровавого хрипа, швыряя тяжелый деревянный стек в окно. Стекло жалобно звякнуло, но выдержало. — Ненавижу тебя! Зачем ты меня вытащил⁈ ЗАЧЕМ⁈
Мой крик утонул в грохоте ливня. Я ударила кулаком по столешнице раз. Другой. Пока костяшки не отозвались острой, пульсирующей болью.
Силы кончились так же внезапно, как и появились.
Я просто сползла по кирпичной стене. Колени подогнулись, и я рухнула на ледяной бетон, прямо в эпицентр катастрофы, которую сама же и устроила. Острые, как бритва, осколки высохшей глины впивались в бедра сквозь тонкую ткань джинсовых шортов, но физическая боль была ничтожной, жалкой пародией на то, что происходило внутри.
Я свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку, и прижалась щекой к шершавому полу, перепачканному серой пылью. Слезы хлынули из глаз — горячие, злые, разъедающие кожу, как кислота. Я не рыдала в голос, я просто беззвучно скулила, содрогаясь всем телом при каждом ударе дождя по крыше. Это было похоже на агонию.
На медленное гниение заживо.

----------

Глава 28 Раскаленное отрицание

Глава 28 Раскаленное отрицание
Резкий, дребезжащий звук разрезал тишину ровно в восемь вечера, вонзаясь в виски тупым сверлом. Я открыла глаза. Бетонный пол все еще холодил щеку. Серая пыль от разбитой глины забилась под ногти и осела на ресницах.
Я заставила себя сесть, чувствуя, как хрустят затекшие позвонки. Тело казалось чужим, тяжелым мешком с костями, который нужно было каким-то образом заставить двигаться. Рука вслепую пошарила по холодному полу, нащупывая вибрирующий телефон.
На экране светилось одно новое уведомление.
«Киана, пожалуйста… Поговори со мной… Я хочу знать, что с тобой всё в порядке.»
Имя отправителя:Линда .
Я изменила ее имя в телефонной книге еще несколько недель назад. Слово «мама» стерлось из моего лексикона, после всего случившегося.
Большой палец привычно скользнул по стеклу.Удалить.
Ни злости. Ни сожаления. Внутри меня выгорело все, осталась только выжженная земля, на которой больше никогда ничего не вырастет.
Я поднялась, пошатнувшись, и поплелась к раковине в углу мансарды. Открыла кран. Ледяная вода ударила по ржавой эмали. Я подставила ладони, собрала воду и плеснула в лицо, надеясь, что холод смоет запах речной тины, который все еще преследовал меня.
На краю раковины лежала скомканная вчерашняя газета — «Seattle Times». С передовицы на меня смотрело знакомое, жесткое лицо.
Норвуд Ковингтон . Человек, который уничтожил нас всех.
Зейн был мертв, но его месть оказалась безупречной. Тот, кто помогал ему — я до сих пор не знала этого имени, да и не хотела знать — нажал кнопку«Отправить» ровно в тот момент, когда наша машина пробила ограждение моста.
В сеть утекло всё. Терабайты грязи.
То, что Зейн показал мне тогда — видео с Даниэль, — было лишь тонкой коркой льда, под которой скрывалась настоящая бездна чудовищных преступлений.
ФБР выбило двери особняка Ковингтонов на следующее утро. Оказалось, адвокат дьявола годами вел черную бухгалтерию. Он подкупал судмедэкспертов, чтобы скрыть следы наркотиков в крови мажоров, сбивавших пешеходов. Он шантажировал свидетелей, используя их темные тайны, чтобы вытаскивать из тюрьмы насильников и мошенников. В его сейфах нашли компромат на половину элиты Сиэтла.
Рэкет. Подкуп должностных лиц. Шантаж. Препятствование правосудию.
Юристы семейства Бишоп бились, как стервятники над падалью, но судья даже не посмотрел в сторону Норвуда, отказывая в залоге. Два дня назад ему вынесли приговор в федеральном суде. Тридцать лет строгого режима. Без права на досрочное освобождение. Для человека его возраста это был билет в один конец.
Бишопы. От одной только этой фамилии на языке оседал фантомный вкус желчи и дешевого больничного антисептика.
Мой взгляд скользнул по строчкам газеты, но вместо типографской краски я снова увидела ослепительно-белый, выжигающий сетчатку свет палаты интенсивной терапии.
Я пришла в себя под мерный писк кардиомонитора.
Голова казалась налитой свинцом. Тело представляло собой один сплошной, пульсирующий фиолетово-желтый синяк. Ни единого перелома, как позже назовут это спасатели — «чудо, противоречащее законам физики». Лишь старая трещина на ключице снова дала о себе знать ноющей, тянущей болью.
Но самое страшное ждало меня не в зеркале.
Врач, мужчина лет пятидесяти с аккуратной сединой на висках, стоял у изножья моей кровати. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел в планшет с историей болезни, и его профессиональная отстраненность была хуже открытого презрения.
— Мисс Флитвуд, — его голос был ровным, лишенным эмоций. — Учитывая высоту падения и силу удара, вам невероятно повезло. У вас лишь сотрясение мозга. Но вот… результаты вашей токсикологии вызывают у нас куда более серьезные вопросы.
Я попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, как в пустыне.
— В вашей крови обнаружена критическая концентрация сильнодействующих психотропных веществ, — продолжил он, методично перелистывая страницы на экране. — Препараты, стимулирующие нервную систему, в комбинации с тяжелыми транквилизаторами. Это не уличные наркотики, но их системное употребление ведет к разрушению психики. Галлюцинации, паранойя, неконтролируемые вспышки агрессии. Мы обязаны сообщить об этом, если вы…
— Я ничего не принимала, — мой голос прозвучал как шелест сухих листьев.
Врач наконец поднял взгляд. В нем читалась усталая жалость человека, который каждый день слушает ложь зависимых.
— Только обезболивающее, — отчаянно добавила я, чувствуя, как начинает бешено колотиться сердце. — Те капсулы… мне их выписали после травмы ключицы.
Он ничего не ответил, лишь сделал пометку стилусом.
Позже, когда Рут привезла в больницу мои вещи, я передала начатый блистер с таблетками в их лабораторию. Результат ударил под дых.
Никакого обезболивающего. Ни единого миллиграмма. Знакомые гладкие белые таблетки оказались качественной подделкой. Кто-то просто подменил фольгированные пластинки в моей картонной упаковке на внешне идентичные, но начиненные тем самым психотропным коктейлем.
Именно поэтому в последние дни я задыхалась от паники. Именно поэтому любая мелочь доводила меня до истерики, а мир казался враждебным. Меня методично, день за днем, превращали в сумасшедшую.
Мозг, все еще вязкий и неповоротливый после тяжелого сотрясения, начал просеивать воспоминания сквозь мелкое сито. Первые недели после травмы ключицы, когда мне только выписали рецепт, всё было в порядке. Никакой паранойи. Никаких теней по углам. Ад начался вскоре после моего переезда к Тэтчеру.
Мог ли это сделать он? Мысль умерла, не успев оформиться. Тэтчер скорее бы выпотрошил себя заживо, чем позволил бы мне страдать. Он был моим якорем, а не ядом.
Тогда кто?
И тут в памяти, четкая до звона в ушах, всплыла та самая сцена в холле пентхауса. Воздух, искрящийся от напряжения. Холодный, безжалостный голос Тэтчера, отсекающий Арию от своей жизни.
Я вспомнила, как краска схлынула с лица Арии. Как в ее глазах плескалось абсолютное, уничтожающее унижение. И ее ломкий, дрожащий шепот:«Извини. Ты не против, если я воспользуюсь уборной? Перед дорогой».
Эхо ее шагов. Глухой стук каблуков по паркету. Она направилась вглубь пентхауса. Туда, где находились наши спальни. Туда, где на столике у зеркала лежала моя косметичка с лекарствами.
У нее было ровно столько времени, сколько нужно уязвленной, растоптанной стерве, чтобы достать из сумочки заранее приготовленную отраву и поменять блистеры местами. Она не могла отомстить Тэтчеру, поэтому решила уничтожить то, что он защищал.Меня.
Осознание настигло меня на больничной койке, но посмотреть в глаза своему палачу мне довелось лишь месяц спустя.
Кладбище раскинулось на зеленых террасах холма, откуда сквозь дрожащее марево виднелись размытые очертания острова Мерсер.
Здесь не было настоящей могилы. Река так и не отдал тело Тэтчера. На идеально подстриженном газоне возвышался лишь памятник — временная мраморная табличка, под которой в раскаленной земле гнил пустой гроб. Бессмысленный памятник пустоте.
Ария уже была там.
Я остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как солнце прожигает черную ткань моего платья. От былого лоска этой женщины не осталось ничего. Ее дорогой траурный шелк измялся и лип к мокрой от пота спине. Идеальная укладка распалась, влажные пряди приклеились к шее, а лицо казалось серым даже в слепящих лучах. Она сидела на корточках перед табличкой, обхватив себя руками, и мелко раскачивалась, словно маятник сломанных часов.
Хруст гравия под моими босоножками заставил ее вздрогнуть.
Она резко обернулась. На секунду в ее покрасневших глазах мелькнуло удивление, которое тут же затопила чистая, концентрированная ненависть. Воздух между нами стал густым и липким.
— Какого черта ты сюда притащилась? — ее голос, сорванный от долгих рыданий, прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. Она медленно, с трудом поднялась на ноги, нервно отряхивая колени. — Тебе мало? Пришла полюбоваться на то, что натворила?
— Я не…
— Заткнись! — завизжала она так пронзительно, что где-то в ветвях испуганно смолкли цикады. Ария подошла вплотную. — Это ты его убила! Ты! Если бы ты не влезла в его жизнь, если бы не притащила за собой свои проблемы, он был бы жив!
Она тяжело дышала. По ее виску катилась капля пота, прокладывая дорожку в размазанном макияже. Ее губы кривились в уродливой гримасе боли.
— Я любила его. Я любила его так, как тебе, пустышке, и не снилось! Мы должны были быть вместе. А ты… ты просто разрушила мою жизнь. Ты забрала его у меня, а потом утащила на дно.
Каждое ее слово било наотмашь, но ожидаемой боли не было. Моя собственная вина давно выжгла внутри все рецепторы. Я просыпалась с ней каждую ночь. Я носила смерть Тэтчера под кожей, как въевшуюся сажу, и мне не нужна была эта сломанная истерика, чтобы напомнить, в какой ад превратилась моя жизнь.
У нее не было ни единого морального права стоять здесь и читать мне приговоры. Я медленно стерла подушечкой большого пальца каплю пота, скатившуюся по моей щеке.
— Думаешь, ты открыла мне глаза? — мой голос прозвучал пугающе ровно и тихо на фоне надрывного стрекотания цикад. — Я знаю, что виновата. Я с этим живу каждую секунду.
Ария судорожно сглотнула, ее сжатые в кулаки руки на мгновение повисли вдоль тела. Она ждала крика в ответ, ждала оправданий, но мое мертвое спокойствие сбило ее с ног.
— Но не смей прикрываться великой любовью, — я сделала полшага вперед, и гравий мягко хрустнул под моей подошвой. — Любящие люди не играют в грязные игры за спиной.
Ее грудь застыла на вдохе.
— Я ведь прекрасно помню твой последний визит в пентхаус, Ария. И твою внезапную потребность попудрить носик, — я слегка склонила голову, глядя прямо в ее расширившиеся зрачки. — Знаешь, иногда от чужой ревности остается вполне конкретный, горьковатый химический привкус. И он бывает спрятан в самых безобидных вещах.
— Я не понимаю, о чем ты, — голос Арии дрогнул. Она попыталась вскинуть подбородок, изобразить возмущение, но ее тело оказалось плохим лжецом.
Она не произнесла ни слова признания. Ей и не нужно было.
Ее зрачки расширились поглотив радужку, несмотря на яркое солнце. Инстинктивное движение рук — она крепче вцепилась в свою шелковую юбку, словно пытаясь защититься. И этот микроскопический, жалкий тремор нижней губы. Вся ее поза кричала о вине, которую она пыталась утопить в агрессии. Она травила меня не для того, чтобы убить. Она хотела сломать меня изнутри, превратить в обузу, от которой Тэтчер сам бы избавился с отвращением.
— Ты можешь лгать самой себе, — я отступила, чувствуя, как раскаленный воздух наконец-то проникает в легкие, вытесняя тошнотворный запах ее духов. — Но мы обе знаем правду. Ты любила не его. Ты любила только свою одержимость им. И в итоге эта одержимость сделала тебя убийцей ничуть не меньше, чем меня.
Воздух между нами задрожал от напряжения, готовый вот-вот треснуть по швам. Ария издала странный, горловой звук — то ли задушенный всхлип, то ли рычание загнанного в угол животного, с которого только что сорвали красивую спасительную маску.
— Да пошла ты к черту, — выплюнула она.
Фраза, которая должна была прозвучать как хлесткая пощечина, обернулась жалким, дребезжащим скулежом. Лицо Арии исказилось, окончательно теряя остатки былого лоска под темными, влажными потеками туши.
— Гори в аду, Киана. Вместе со своей долбаной правдой.
Она резко развернулась. Ее шпилька неловко скользнула по гравию, Ария пошатнулась, едва не рухнув коленями на раскаленную землю, но удержала равновесие, нелепо взмахнув руками. И почти побежала. Не оглядываясь, сутулясь, словно спасаясь от невидимого пожара, торопливо проваливаясь каблуками в мягкий дерн.
Я медленно повернулась к памятнику.
Полированный мрамор невыносимо раскалился на солнце. В этом камне не было ни прохлады, ни покоя. В нем не было Тэтчера. Только пустота и выбитые золотом буквы, которые дрожали и расплывались в оптическом мареве июньского зноя.
Ария сбежала, потому что не могла вынести уродства собственного отражения. Но мне бежать было некуда. Мои демоны всегда оставались со мной.

----------

Глава 29 С того света

Глава 29 С того света
Тэтчер
Влажный, пронизывающий до костей ветер залива Пьюджет-Саунд швырял мне в лицо мелкую соленую взвесь. Я стоял на каменистом берегу безымянного острова, затерянного где-то на задворках архипелага, и механически потирал грудь. Там, под грубой тканью чужой штормовки, пульсировал уродливый, багровый келоидный рубец.
В цивилизованном Сиэтле, до которого отсюда было не больше сотни миль по воде, хирурги сделали бы аккуратный надрез, скрепили бы кости титановыми пластинами и накачали бы меня морфием. Здесь моей анестезией была собственная ярость.
Шестьдесят один день.
Ровно столько меня не существовало для остального мира.
Два месяца назад моя жизнь, выверенная до миллиметра, рухнула в тот момент, когда я притормозил у искореженного бампера машины Линды на мокрой трассе. Дождь смывал следы шин, но я умел читать геометрию катастроф. Ее подрезали. Ее не просто сбросили с дороги — ее забрали. Запах паленой резины и пролитого антифриза тогда ударил мне в голову, отключив всё человеческое.
Я помню, как распахнул дверь квартиры Коула в пригороде Сиэтла. Брат Зейна даже не успел поставить на стол чашку с кофе, когда я впечатал его в стену, предплечьем передавив горло. Он ничего не знал о делах Зейна. Коул был обычным мажором, и его зрачки расширились от первобытного ужаса, когда он увидел мои глаза. Я не кричал. Я говорил тихо, и от этого мой голос звучал как лязг ножа по стеклу.
—Где он, Коул? — я чуть надавил на кадык, чувствуя его бешеный пульс.— У тебя ровно три ебаные секунды, Коул, прежде чем я раздроблю твою трахею в труху.
Он захрипел, пуская слюни, и выдавил из себя то, что мне было нужно. Старый охотничий дом их деда. В глухих лесах у реки, в трех часах езды на север. Место, где не ловит связь и куда они не ездили десять лет.
Я нашел их на серпантине, когда Зейн уже увозил ее оттуда. Мой мотор ревел, покрышки рвали мокрый асфальт. Я гнал его к обрыву, методично, загоняя, как дикое животное. И когда на крутом повороте у старого моста его машина потеряла сцепление, вошла в занос и, пробив хлипкое ограждение, полетела вниз, в булящую черную реку — мой мир раскололся надвое.
Вся моя выверенная, просчитанная до миллиметра архитектура жизни рухнула в тот миг, когда река поглотила машину. Тот я, который всегда действовал по правилам, перестал существовать.
Разум кричал, что прыгать с такой высоты в бурное течение — это стопроцентный суицид. Но страх за жизнь Кианы, животный, парализующий ужас того, что она захлебывается там, в темноте, выжег во мне инстинкт самосохранения. Я ударил по тормозам, распахнул дверь своей машины и, не задумываясь ни на долю секунды, шагнул с парапета моста в бездну.
Поверхность реки встретила меня как бетон, с тошнотворным хрустом сминая грудную клетку. Река мгновенно выбила из легких весь кислород, сковывая мышцы ледяным панцирем. Давясь этой болью, на одном только голом адреналине, я рванул в глубину, продираясь сквозь мутную, бушующую толщу.
Сквозь мутную, ледяную толщу я увидел, как тяжелая туша Мерседеса неумолимо погружается во тьму. А потом я увидел её лицо. Прижатое к стеклу, мертвенно-бледное в этом тошнотворном зеленоватом полумраке.
Глаза Кианы были широко распахнуты, переполненные таким животным, диким ужасом, от которого у меня остановилось сердце. Она исступленно била кулаками по непробиваемому окну, распахивая рот в беззвучном, захлебывающемся крике, умоляя о помощи, пока вода отнимала у неё последние секунды жизни. Эта немая агония теперь выжжена на моей сетчатке.
Я подплыл к двери, уперся ногами в кузов и рванул искореженную ручку. Заклинило. Металл смяло от удара. Я просунул пальцы в щель, где рамку двери чуть отогнуло, и потянул с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что почувствовал, как края рваного металла срезают кожу и мясо с моих костяшек до самой кости. Кровь темным облаком скользнула в воду, но я не чувствовал боли. Дверь со скрежетом поддалась.
Я вцепился в Киану, вытаскивая ее из железного гроба. Она инстинктивно забилась в моих руках, но я жестко перехватил ее за талию и с силой толкнул вверх, к спасительному свету на поверхности.
Она начала всплывать. В этот момент она обернулась. Я видел, как она тянет ко мне руку — отчаянно, изо всех сил, пытаясь схватить мои окровавленные пальцы, чтобы вытащить за собой. Наши руки почти соприкоснулись.
Но вдруг что-то стальное, безжалостное сомкнулось на моей лодыжке.
Зейн. Этот ублюдок выбрался из-за руля. Его лицо исказила маска обезумевшего психопата, вознамерившегося забрать меня с собой в ад. Когда он рванул меня вниз, отрывая от Кианы, и мои пальцы впустую распороли воду в миллиметре от ее спасительной руки, во мне что-то окончательно оборвалось. Страх исчез.
Осталась только черная, кипящая жажда убийства.
Легкие разрывало от нехватки кислорода, но ненависть заменяла мне воздух. Зейн цеплялся за меня, извиваясь, как скотская змея. Я не просто хотел освободиться — я хотел пустить ему кровь прямо здесь, на дне.
Сгруппировавшись, я со всей звериной яростью обрушил пятку прямо в его лицо, желая проломить ему череп насквозь. Хруст ломающихся костей отдался в моей ноге даже сквозь плотность воды. Хватка на лодыжке исчезла. Зейн выблевал в воду последний кислород и камнем пошел на дно, туда, где этой мрази самое место.
Но река не собиралась отдавать свою добычу. Едва я попытался рвануться наверх, как черное, первобытное течение сомкнуло на мне свои челюсти, утаскивая в непроглядный мрак.
Меня швырнуло на подводные валуны с такой сокрушительной силой, что остатки моих костей, казалось, превратились в пыль. Грудная клетка взорвалась сверхновой звездой невыносимой боли. Тело предало меня — инстинктивный вдох, и ледяная, мутная вода с ревом ворвалась в разорванные легкие, выжигая из меня жизнь.
Я тонул в этой ледяной могиле, тянул руку к ускользающему свету, понимая самое страшное:я не успел к ней . С этой сводящей с ума мыслью свет в глазах померк, и абсолютная тьма поглотила меня целиком.
Не знаю, сколько я пробыл в этой холодной пустоте, но смерть почему-то отказалась меня забирать. Вдоволь наиздевавшись над моим изломанным телом, река наконец выплюнула меня в залив. Ледяной прилив подхватил меня и равнодушно швырнул на этот дикий берег, словно кусок мертвого мяса.
— Почти луна, — скрипуче произнесла местная отшельница-травница, когда я впервые открыл глаза в ее пропахшей сушеными водорослями хижине. — Ты лежал в темноте почти луну, мертвяк. Чудо, что не сгнил.
Она не лгала. Я пролежал в коме без малого месяц. Сломанные о камни ребра грозили пропороть легкие. Без рентгена, без антибиотиков эта старуха буквально собирала меня по кускам. Сращивание костей в первобытных условиях — это унизительное, животное бессилие. Первые недели я харкал кровью на земляной пол, а каждый вдох звучал так, словно сквозь грудную клетку протаскивали колючую проволоку.
Но я запретил себе сдаваться. Я превратил боль в математику. Считал секунды между вдохами. Заставлял себя вставать, вгрызаясь зубами в деревянную палку, пока десны не начинали кровоточить. Я продирался через этот ад, потому что неизвестность жрала меня заживо.
Где сейчас Киана? Что с ней?
Здравый смысл твердил, что Зейн остался кормить рыб на дне залива, но черная паранойя шептала на ухо:а вдруг река выблевала его на берег так же, как меня? Вдруг у этой мрази появился шанс снова дотянуться до неё?
И самое страшное — я слишком хорошо знал свойХаос . Я видел ее отчаянно вытянутую руку в толще воды. Она вполне могла развернуться и нырнуть обратно в эту черную мясорубку, чтобы спасти меня.
Я ненавидел молиться, но каждую ночь в бреду просил об одном — чтобы она оказалась достаточно благоразумной, чтобы спастись самой и не пойти за мной на верную смерть. Эта сводящая с ума неопределенность терзала меня куда сильнее, чем сломанные кости.
Прошел еще месяц. Я восстановился. Мышцы снова налились силой, дыхание стало ровным.
На этом острове не было ни связи, ни дорог. Но я знал расписание. Раз в месяц сюда с материка приезжала внучка травницы — девчонка лет семнадцати. Она привозила бабке припасы и уезжала обратно. Я видел ее сквозь пелену дурмана в день своего пробуждения.
Сегодня был ее день.
Я глубоко вдохнул, глядя на свинцовый горизонт. Ребра привычно заныли, но это была контролируемая боль. И вдруг сквозь шум прибоя прорезался механический гул.
На серой линии воды появилась белая точка. Моторная лодка стремительно приближалась к бухте. Я сделал шаг к воде, чувствуя, как под ботинками хрустит галька. Губы сами собой растянулись в холодной, мрачной усмешке.
Я возвращаюсь, Киана. И да поможет бог тому, кто посмел приблизиться к тебе в мое отсутствие.

----------

Глава 30 Цена воскрешения

Глава 30 Цена воскрешения
Старый фордовский пикап трясло на каждой выбоине трассы 101, и с каждым толчком мои едва сросшиеся ребра отзывались глухой, пульсирующей болью. За окном мелькали смазанные пятна вечнозеленых лесов полуострова Олимпик. До Сиэтла и залива Пьюджет-Саунд оставалось не больше двух часов езды, но сейчас, глядя на свинцовое небо, мне казалось, что я возвращаюсь с другой планеты.
В кабине пахло дешевым сосновым ароматизатором, бензином и сыростью. За рулем сидела внучка травницы — девчонка по имени Ри. Жесткие черные волосы были небрежно обрублены чуть ниже подбородка, в носу тускло блестел серебряный септум, а на тонком запястье, сжимающем руль, виднелась криво набитая татуировка мотылька. Миловидное лицо с острыми скулами портило только вечно недовольное выражение.
Она громко щелкнула жвачкой, бросив на меня короткий взгляд из-под отросшей челки.
— Бабка сказала, ты мертвяк, — нарушила она гул мотора. Голос у нее был хриплый, прокуренный. — Выглядишь паршиво, конечно, но на зомби не тянешь. От кого бегаешь? От копов или от картеля?
Я прислонился затылком к холодному стеклу, чувствуя, как вибрирует металл пикапа.
— Хуже. От родственников.
Она фыркнула, не поверив ни единому слову.
— У тебя ни бабок, ни документов, — Ри сузила глаза. — Если ты маньяк, предупреждаю: у меня под сиденьем травмат, и я стреляю лучше, чем паркуюсь.
Я медленно повернул голову.
— Дай телефон.
— А волшебное слово?
— Дай телефон, Ри, пока мы не въехали в отбойник, потому что ты пялишься на меня, а не на дорогу.
Она закатила глаза, но порылась в кармане безразмерной фланелевой рубашки и бросила мне на колени потертый смартфон с треснутым экраном.
Стекло обожгло пальцы непривычным холодом. Два месяца я не держал в руках ничего сложнее топора и кружки с горьким отваром. Я снял блокировку, и резкий свет экрана ударил по глазам.
Кому позвонить? Пальцы сами собой замерли над клавиатурой.
Отцу? Норвуду Ковингтону.
Челюсти инстинктивно сжались так сильно, что заныли зубы. В голове всплыла картинка из больничной палаты: его лицо, фальшивая слабость, капельницы с долбаными витаминами вместо препаратов от инсульта. И его ледяной приказ не лезть в его дела. Я тогда не сложил пазл до конца, но после визита к Даниэль — всё встало на свои места.
Отец покрывал этого ублюдка. Норвуд, прикрываясь безупречными костюмами и репутацией спасителя, угрожал жертве изнасилования тюрьмой для ее брата. Мой отец оказался монстром. Теневым кукловодом, который годами ломал людям жизни.
Во мне поднималась темная, тяжелая ярость. Я жаждал приехать в особняк, выбить дверь его кабинета, швырнуть отца лицом на его дубовый стол и вытрясти из него всю правду. Звонить ему сейчас означало спугнуть дичь.
Тогда Киане?
Сердце сделало болезненный кувырок, ударившись о ребра.Мой Хаос . Десять цифр ее номера были выжжены на подкорке. Одно нажатие — и я услышу ее голос. Но я представил, что с ней будет, когда из динамика раздастся голос мертвеца. Истерика. Паническая атака. Шок. Она может быть за рулем, на улице, в толпе. Если она сломается, упадет, не сможет дышать — я буду слишком далеко, чтобы поймать её. Чтобы прижать к себе и сказать, что всё кончилось. Нет. Я не имею права выбивать у неё землю из-под ног по телефону. Я должен стоять перед ней во плоти.
Друзья? Конор? Этот идиот раструбит по всему Сиэтлу, что я жив, еще до того, как я закончу фразу. Мне нужно было оставаться призраком. Пока я мертв, у меня есть преимущество.
Я сглотнул вязкую слюну, открыл браузер и, борясь с дрожью в огрубевших пальцах, вбил в строку поиска:Тэтчер Ковингтон.
Мне нужно было узнать, что произошло за эти два месяца.
Экран моргнул, прогружая страницу, и мой большой палец замер над стеклом.
Я моргнул вместе с ним, отказываясь понимать то, что вижу. Воздух в кабине внезапно стал слишком плотным. Первое, что выдал поисковик — профессиональное фото с кладбища.
Огромный, давящий своей монументальностью кусок черного гранита. Мое имя. Моя дата рождения. И дата смерти — тот самый проклятый день на мосту.
Я смотрел на собственную могилу, чувствуя, как по позвоночнику ползет сюрреалистичный, липкий холод. Под этим камнем не было тела. Меня искали — наверняка с водолазами, вертолетами и гребаными дронами, — но река так и не отдала им труп. А живые не умеют мириться с пустотой. Им нужно было место, куда можно принести цветы. Место, куда можно прийти и поплакать. Они просто закопали пустой ящик или оставили голую землю под плитой, поставив крест на моей жизни.
Меня похоронили. Официально, громко и бесповоротно.
Я заставил себя оторвать взгляд от гранитной плиты со своим именем и скользнул онемевшим пальцем по экрану ниже.
И тут фундамент моей реальности с оглушительным треском разлетелся на куски.
Вторая ссылка кричала жирным, беспощадным шрифтом.
«КРАХ ИМПЕРИИ: Известный адвокат Норвуд Ковингтон приговорен к 30 годам. Сеть коррупции, шантажа и рэкета раскрыта».
Воздух не просто застрял в легких — его вышибло из меня, словно под едва сросшиеся ребра прилетел удар кувалдой. Я моргнул раз, другой, отказываясь верить своим глазам. Я знал, что мой отец — подонок. Я знал, что он скрывал преступление Зейна и ломал жизни ради выгоды. Но масштаб того, что сейчас плясало перед моими глазами, добивал меня своей сюрреалистичностью.
Неприкасаемый Норвуд Ковингтон. Титан, который открывал пинком кабинеты судей и сенаторов. Раздавлен. Уничтожен.
Пальцы сами собой ткнули в ссылку. Я лихорадочно вчитывался в текст статьи, чувствуя, как по шее под воротник стекает ледяной пот.
Тридцать лет строгого режима. Без права на досрочное освобождение.
Я сидел, тупо уставившись на экран, пока буквы не начали расплываться. Внутри образовалась странная, звенящая пустота. Тот, к кому я ехал, чтобы выбить из него правду и уничтожить… уже был стерт в порошок.
Он был монстром. Теневым ублюдком, ломавшим людей ради выгоды. Я знал это. Я сам хотел прижать его к стене. Но под толстым слоем этой праведной ярости кровоточила рана, о которой я забыл:он был моим отцом.
В памяти, как назло, вспыхнул холодный осенний день много лет назад. Кладбище. Могила матери. И тяжелая, теплая ладонь отца, крепко сжимающая мое плечо. Он вырастил меня один. Он учил меня держать удар, завязывать виндзорский узел, прятать эмоции и выигрывать дела, когда всё против тебя. Для всего Сиэтла, он был безжалостным дьяволом, но для меня он был скалой, на которой строился мой мир.
И теперь эта скала рассыпалась в пыль. Тридцать лет для его возраста — это смертный приговор. Он сдохнет в клетке, так и не увидев неба без решеток.
Я до хруста сжал челюсти, чувствуя, как фантомная боль простреливает сросшиеся ребра. Я не собирался его спасать. Если хотя бы половина из написанного была правдой, отец получил ровно то, что заслужил. Но то, что меня лишили даже шанса посмотреть в его глаза… спросить«почему?».
Это убивало.
Пока я харкал кровью на земляной пол в провонявшей водорослями хижине, борясь за каждый вдох, моясемья перестала существовать. Меня просто вычеркнули из этого уравнения.
В груди начало жечь.
Я смотрел на потухший экран смартфона, но перед глазами всё еще стояла цифра «30». Тридцать лет. Воздух в тесной, пропахшей бензином и сыростью кабине пикапа внезапно закончился. Я задыхался, как тогда, под темной толщей воды в заливе.
— Тормози, — хрип сорвался с губ, больше похожий на звук рвущейся ткани, чем на человеческий голос.
Ри, ритмично постукивая пальцами по рулю, громко лопнула пузырь жвачки.
— Чего? Мы на трассе, чувак. Тут ни съездов, ни заправок. Потерпишь до…
— Останови эту чертову машину, Ри, — я вцепился побелевшими пальцами в пластик приборной панели. Голос дрогнул, ломаясь на злых, надрывных нотах.
Она раздраженно выдохнула, собираясь послать меня к черту, но, повернув голову, осеклась. Я не видел себя в зеркале, но, судя по тому, как расширились ее зрачки, а рука судорожно вцепилась в рычаг коробки передач, я выглядел как труп, который вот-вот начнет разлагаться прямо на сиденье.
Покрышки истошно взвизгнули, вгрызаясь в мокрый гравий обочины. Пикап резко вильнул, едва не зацепив ржавым бампером отбойник, и замер у самой кромки густого хвойного леса.
Я рванул ручку двери. Металл жалобно скрипнул, и я вывалился наружу, едва не рухнув коленями в грязную слякоть. Я сделал несколько неверных, шатких шагов прочь от трассы, подальше от гудения мотора и испуганного взгляда девчонки в окне. Ботинки скользили по прелой хвое.
Добравшись до ближайшего массивного ствола сосны, я уперся в его шершавую кору обеими руками. И попытался сделать вдох.
Легкие отказывались работать. Меня скрутило пополам. Фантомная боль в сломанных костях слилась с той, что сейчас методично, с садистским удовольствием разрывала меня изнутри.Мой отец. Моя крепость. Мое проклятие. Стервятники уже растащили его наследие по кускам, оставив от фамилии Ковингтон лишь грязное пятно на передовицах газет.
Я до боли сжал челюсти, зажмурился, пытаясь подавить эту слабость, но тело больше мне не подчинялось.
Из-под плотно сжатых век вырвалась влага. Слезы. Горячие, злые, обжигающие ледяную кожу щек. Я, Тэтчер Ковингтон, человек, который разучился плакать в тот день, когда на гроб матери упала первая горсть земли… сейчас стоял на обочине грязной трассы и давился собственным бессилием.
Я ненавидел эти слезы. Я провел огрубевшей ладонью по лицу, пытаясь грубо стереть их, но они лились, прорывая плотину, которую я выстраивал годами. Непрошеные, горькие. Это была скорбь не по монстру, которого посадили в клетку. Это была скорбь по мальчишке, который когда-то смотрел на Норвуда как на Бога.
Глухой, отчаянный стон вырвался из горла. Я ударил кулаком по стволу дерева. Один раз. Второй. Грубая кора содрала кожу с костяшек, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с той звенящей пустотой в груди.
Всё было зря. Мое выживание. Моя слепая ярость. Я готовился к войне, собирал себя по кускам, чтобы вернуться и бросить вызов титану, а вернулся на гребаное пепелище.
Позади хлопнула дверца пикапа. Послышался осторожный хруст гравия. Ри не подошла близко — остановилась в паре метров, не решаясь нарушить эту агонию.
— Эй… — ее голос потерял всю показную дерзость, став тихим и почти детским. — Ты… ты не умрешь тут? Бабка меня убьет, если я привезу в Сиэтл жмурика.
Я опустил голову, тяжело дыша. Кровь с разбитых костяшек капала на влажную землю, смешиваясь с грязью.
— Не умру, — хрипло бросил я, не поворачиваясь к ней.
Я не стал вытирать кровь. Просто сунул избитую руку в карман брюк и молча шагнул обратно к пикапу. Ри молча завела мотор. Древний Форд чихнул, выплюнул облако сизого дыма и тяжело вырулил обратно на трассу.
До самого Сиэтла в кабине висела густая, удушливая тишина, разбавляемая только мерзким скрипом дворников, размазывающих моросящий дождь по лобовому стеклу, и треском дешевой магнитолы.
Ри изредка косилась на меня, нервно накручивая на палец прядь жестких черных волос, но не задавала вопросов. Умная девочка. Она спинным мозгом чувствовала, что сейчас во мне лучше не ковыряться — рванет так, что костей не соберут.
Я привалился виском к холодному стеклу и смотрел, как пейзаж за окном постепенно сменяется индустриальными зонами. Мой мозг пытался работать, но шестеренки прокручивались вхолостую, скрежеща по металлу.
Что у меня было?
Ничего.
Я — труп. Мое имя высечено на куске черного гранита. Мои счета либо заморожены, либо уже перешли в трастовый фонд, к которому у меня нет доступа. Особняк Ковингтонов наверняка опечатан федералами, обклеен желтой лентой вдоль и поперек. У меня нет ни водительских прав, ни кредиток, ни наличных. Только чужая одежда, пропахшая сыростью, сломанные ребра, которые ныли на каждом ухабе, и сбитые в кровь костяшки.
Я возвращался в город, которым когда-то правил вместе с отцом, абсолютно голым. Призраком, у которого нет права голоса.
Стервятники из адвокатских контор, которых я считал своими «коллегами», сдали бы меня ФБР быстрее, чем я успел бы произнести свое имя. Полиция Сиэтла? Они спят и видят, как бы повесить на меня или на Киану всех собак.
Был только один человек в этом проклятом мире, кому я мог доверить свою спину, не ожидая, что в нее воткнут нож.
Элисон.
Она была слишком далеко от эпицентра взрыва, уничтожившего империю Ковингтонов. В Лондоне.
Пикап дернулся и начал сбрасывать скорость. Впереди сквозь пелену дождя замигал неоновый знак заправки на окраине Сиэтла.
— Мне нужно отлить и заправиться, — бросила Ри, глуша мотор у ржавой колонки. Она потянулась к ручке двери, но я перехватил ее запястье. Не больно, но достаточно твердо, чтобы она замерла.
— Дай телефон, — хрипло попросил я.
Ри нахмурилась, глядя на мою окровавленную руку, лежащую на ее рукаве.
— Чувак, у меня там не безлимитный тариф. А ты выглядишь так, будто собираешься звонить в картель или в преисподнюю.
— В Лондон, — коротко ответил я, отпуская ее руку. — Это дорого. Я знаю.
Она смерила меня долгим, изучающим взглядом. В тусклом свете заправки мое лицо, должно быть, казалось серой маской с ввалившимися глазами.
— Как ты собираешься со мной расплачиваться, мертвяк?
— Я расплачусь, Ри. Слово Ковингтона. — Я осекся. Фамилия отдала во рту привкусом пепла. — Мое слово. Я верну тебе всё до цента. Просто дай телефон.
Она цокнула языком, вытащила мобильник из кармана фланелевой рубашки и бросила мне на колени.
— Пять минут. Иначе я оставлю тебя здесь нюхать бензин.
Ри выскользнула под дождь, хлопнув дверью. Я остался один в полутемной кабине. В Сиэтле был поздний вечер, значит, в Лондоне — раннее утро. Около четырех. Самый паршивый час, когда сон напоминает вязкую смолу.
Я поднес трубку к уху. Гудки шли мучительно долго. Один. Второй. Третий. Каждый из них отдавался пульсацией в висках.
«Возьми трубку. Ну же, Эл, ответь».
На пятом гудке линия щелкнула. Послышался шорох простыней, чей-то приглушенный недовольный стон на заднем фоне, и, наконец, ее голос — хриплый со сна, раздраженный и с сильным британским акцентом.
— Если кто-то умер, вы ошиблись номером. Если кто-то еще жив, но звонит мне в четыре утра, я убью его сама. Слушаю.
Я закрыл глаза, прислонившись затылком к подголовнику. Воздух со свистом вырвался из легких.
— Я умер, Элисон, — тихо произнес я в трубку. — Но мне нужна твоя помощь, чтобы воскреснуть.

----------

Глава 31 Лицом к лицу

Глава 31 Лицом к лицу
Киана
Солнце было отвратительно ярким. Оно било прямо в глаза, отражаясь от стеклянных витрин и хромированных бамперов припаркованных машин. Я шла к метро, машинально переставляя гудящие ноги.
Ночная смена на складе вымотала меня настолько, что я почти не чувствовала тела — только тупую, пульсирующую боль в пояснице и едкий запах картонной пыли, въевшийся, казалось, даже в поры кожи. Июль уже перевалил за экватор, а я даже не заметила, как наступило лето. Дни слились в одну бесконечную, липкую массу из коробок, скотча, чужих равнодушных лиц и таблеток от бессонницы, которые помогали ровно через раз.
— Флитвуд.
Звук моего имени, брошенный в шумную утреннюю улицу, ударил по натянутым нервам. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно втягивая голову в плечи и резко обернулась.
В паре метров от меня, возле газетного киоска, стоял мистер Эш.
Мой профессор. Человек, чьи звонки я методично сбрасывала последние два месяца. Тот, кто видел во мне скульптора, когда я сама видела лишь кусок грязи. Тот, кто выбил для меня номинацию на «Меридиан Оупен», и кого я так безбожно подвела, просто исчезнув с радаров.
Желудок скрутило от липкого, холодного стыда. Мне захотелось раствориться в раскаленном асфальте.
— Выглядишь так, будто пытаешься слиться с кирпичной стеной, Флитвуд, — спокойно произнес он. На нем был неизменный льняной пиджак, а в руках он держал стаканчик с кофе. Эш не выглядел злым. Он смотрел на меня своим фирменным рентгеновским взглядом, препарируя каждую деталь.
— Здравствуйте, мистер Эш, — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Я отвела взгляд. — Простите, я… я спешу.
Он не стал перекрывать мне дорогу или читать нотации. Только чуть склонил голову, изучая мою позу — так, как обычно изучал криво выставленный, готовый рухнуть каркас для скульптуры.
— Дай мне пять минут, Киана. Сделай одолжение старику, который терпеть не может пить кофе в одиночестве. — Он кивнул в сторону крошечного сквера у входа в подземку. — Посиди со мной немного. Метро никуда не денется.
Это не звучало как приказ. Это была просьба, тихая, но обладающая такой гравитацией, что сопротивляться ей не было никаких сил.
Я поплелась за ним, чувствуя себя пойманной преступницей. Мы сели на нагретую солнцем деревянную скамью. Мимо спешили люди, грохотали автобусы, а между нами повисла густая, тяжелая тишина.
Я нервно ковыряла заусенец на большом пальце. Под ногтями чернела въевшаяся грязь от коробок.
— Складская работа? — вдруг спросил он, глядя на мои руки.
— Что? — я вздрогнула.
— Ты убиваешь мелкую моторику. Забиваешь мышцы спины и рук бессмысленным физическим трудом, надеясь, что тело устанет настолько, что мозгу не хватит энергии на воспоминания. — Эш отпил кофе, глядя прямо перед собой. — Дешевый трюк, Флитвуд. И, судя по твоим глазам, он не работает.
Я сглотнула подступивший к горлу ком.
— Вы не понимаете.
— Я читал газеты. И разговаривал с деканатом, — ровно произнес Эш. Никакой жалости в голосе. Никакого «мне так жаль твою утрату». За это я была ему благодарна. — Я знаю о твоей семье. О том, что случилось с твоим сводным братом на реке.
Упоминание Тэтчера полоснуло по груди тупым ножом. Я зажмурилась, чувствуя, как под веками собирается влага.
— Разве вы не должны сейчас читать мне нотации о пропущенных зачетах и потраченном впустую таланте? — огрызнулась я, пытаясь спрятать боль за агрессией. — Зачем вы здесь? Хотите сказать, что я вас разочаровала? Вы правы. Я разочаровала всех. И себя тоже. Можете вычеркнуть меня из списков Портленда. Я больше не леплю.
Мистер Эш медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был нечитаемым.
Он не клюнул на мою агрессию. Не отшатнулся от колючей проволоки, которой я обмотала себя с ног до головы. Вместо этого он опустил глаза на свой бумажный стаканчик и длинным указательным пальцем провел по его кромке, словно проверяя идеальность окружности.
— Разочаровала? — Эш повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. Он тихо хмыкнул, и в этом звуке было столько горечи, что моя злость внезапно дала трещину. — Искусство не умеет разочаровываться, Киана. Это не строгий родитель и не брошенный любовник. Искусство — это просто зеркало. И сейчас оно показывает девчонку, которая пытается похоронить себя заживо, потому что ей стыдно дышать.
Я резко втянула воздух, словно он ударил меня наотмашь.
— Вы прочли колонку происшествий в газете, мистер Эш, и решили, что сложили пазл, — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто. Я не кричала. На это просто не было сил. Я смотрела на носки своих стоптанных кроссовок. — Это не банальный творческий кризис. Я не ищу вдохновения или… формы. Я потерялаблизкого человека . И то, что вы видели в бумагах деканата, не делает вас специалистом по тому, что происходит у меня внутри. Вы ничего об мне не знаете.
Эш не стал возражать. Он даже не посмотрел на меня.
Мимо нас с грохотом пронесся мусоровоз, обдав лица волной раскаленного, бензинового воздуха. Профессор медленно, с какой-то пугающей методичностью закрыл пластиковую крышку своего стаканчика. Щелчок прозвучал неожиданно громко.
— Знаю, — наконец произнес он, глядя на то, как по асфальту, дрожащему от зноя, ползет марево. — Я знаю, что ты пахнешь гофрированным картоном, дешевым клеем и бесконечной, липкой жалостью к себе.
Я задохнулась. Злость, острая, как битое стекло, резанула по горлу, но не успела я открыть рот, как мистер Эш повернул голову. Его рентгеновский взгляд пригвоздил меня к спинке скамейки.
— Ты думаешь, твое горе уникально, Флитвуд? Думаешь, ты первая, чью жизнь раздробило на куски? — Он подался вперед, опираясь локтями о колени. Льняная ткань его пиджака сухо шуршнула. — Думаешь, если замереть, перестать дышать и притвориться мертвой, то и болеть перестанет? Ты возвела свою трагедию в абсолют, заперлась в ней, как в уютном бункере, и называешь это скорбью. Выглядит, может, и поэтично. Но на деле это невероятно, до тошноты трусливо.
— Да как вы… смеете… — прошептала я. В ушах вдруг зашумела вода. Черная, ледяная вода с того моста. Мне захотелось вскочить и убежать, но тело словно залили свинцом.
— Как я смею? — Эш усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени радости. — Тот парень, Тэтчер… Он же отдал свою жизнь, чтобы сохранить твою. А ты что с ней делаешь?
Я отшатнулась, словно он ударил меня по лицу. Воздух в легких превратился в битое стекло.
— Замолчите, — выдавила я, зажмурившись, но слезы все равно прорвали плотину, обжигая щеки.
— Ты спускаешь ее в унитаз. Разлагаешься заживо на пыльном складе, убеждая себя, что это — твоя дань уважения. — голос Эша стал тише, но удары били точнее, прямо в обнаженные нервы. — Какое дешевое, жалкое оправдание, Флитвуд. Если ты хочешь почтить его жертву — живи. Твори. Будь тем, ради чего стоило умирать. Иначе он погиб зря, а ты — просто труп, который забыли закопать.
Метро под нашими ногами глухо задрожало. Я сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и не могла вдохнуть.
Мистер Эш тяжело поднялся. Он не стал похлопывать меня по плечу или предлагать платок. Он бросил свой недопитый кофе в урну и посмотрел на меня сверху вниз.
— Твои руки созданы не для того, чтобы заматывать картон скотчем, Киана. Если когда-нибудь поймешь, как сильно ты его сейчас предаешь — ключи от мастерской лежат под старым цветочным горшком у входа.
Он развернулся и слился с потоком спешащих людей, растворившись в мареве раскаленной улицы.
Я осталась одна. Солнце все так же безжалостно выжигало город. Я медленно, словно чужие, подняла свои руки. Взглянула на стертые подушечки пальцев, на въевшуюся под ногти черную пыль, на синяк у основания запястья.
Я не побежала тут же покупать глину. У меня не было сил даже на то, чтобы встать. Но внутри, под толстым слоем ледяного оцепенения, что-то треснуло. Маленькая, уродливая трещина в моем идеальном саркофаге из горя и коробок.
И сквозь нее просочился стыд. Горький, отрезвляющий стыд за то, что я выжила — и отказалась жить.
Спуск в подземку казался погружением в сырую, душную могилу. Воздух здесь был тяжелым, с привкусом озона, жженой резины и чужого пота. Ступени эскалатора медленно увозили меня на дно, подальше от безжалостного солнца и слов мистера Эша, которые все еще тлели под кожей химическим ожогом.
Трус. Труп, который забыли закопать.
Я вышла на платформу и замерла у желтой ограничительной линии. Мимо, сливаясь в грязную, серо-коричневую массу, текли люди.
Где-то в недрах тоннеля зародился гул. Сначала он отдавался лишь легкой дрожью в подошвах кед, но с каждой секундой нарастал, превращаясь в первобытный рев. Ветер, пахнущий горячим металлом и креозотом, ударил в лицо, растрепав волосы. Из темноты вырвался состав.
Лязг колес, скрежет тормозных колодок, мелькание стальных вагонов — всё это на мгновение отрезало меня от остального мира. Я смотрела на это мельтешение, гипнотизируя себя, мечтая раствориться в этом шуме.
И в тот момент, когда последний вагон с шипением скрылся в жерле противоположного тоннеля, обнажив вид на ту сторону платформы, время остановилось. Буквально. Секундная стрелка в моей голове со скрежетом застряла.
На противоположной стороне, против течения безликой толпы, стоялон .
Мой мозг, измученный бессонницей и чувством вины, наконец-то сдался. Я закрыла глаза. Крепко, до цветных кругов, чувствуя, как пересохшие ресницы царапают кожу.
Галлюцинация. Это просто визуальный сбой.
Я резко распахнула веки.
Он не исчез.
Я нахмурилась, впиваясь ногтями в ладони до полумесяцев-ранок. Призраки не бывают такими… осязаемыми. Призраки не носят выцветшие, явно с чужого плеча рубашки. И у призраков не бывает таких загнанных, растерянных глаз.
Тэтчер не светился неземным светом. Он выглядел изможденным. Жесткая линия челюсти заострилась, на щеке темнела грубая щетина, а волосы отросли сильнее обычного. Он стоял неподвижно, словно каменный волнорез, о который разбивался поток спешащих к эскалатору пассажиров.
Он тоже увидел меня. И, клянусь, его плечи дрогнули. В его взгляде не было безмятежности мертвого — там был животный, оглушительный шок человека, который столкнулся со своим прошлым раньше, чем планировал.
Шум станции — объявления диспетчера, шарканье сотен ног, чужие разговоры — все это провалилось в вакуум. Остался только тяжелый, больной стук моей крови в барабанных перепонках.
Тэтчер медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, сделал полшага к краю платформы. Его губы дрогнули. Он не кричал, но в этой абсолютной тишине я прочитала по его губам одно-единственное слово.
Киана.
И в ту же секунду из правого тоннеля на его пути с оглушительным, рвущим перепонки воем вылетел встречный экспресс. Стальная стена состава с грохотом перерезала зрительный контакт, ударив по нервам.
— Нет! — крик вырвался из горла раньше, чем я осознала это.
Паника, острая и ядовитая, как укус змеи, впрыснула в кровь адреналин.
Если я моргну — он исчезнет. Если я не успею — он снова умрет.
Я рванула с места. Мои кеды скользили по гладкому граниту. Я врезалась плечом в какого-то мужчину в костюме, выбив из его рук дипломат, проигнорировала злобный оклик женщины, которой отдавила ногу. Я бежала к лестнице перехода, задыхаясь, раздирая легкие спертым воздухом.
Ступени мелькали перед глазами. Вверх. По переходу. Вниз. Споткнуться. Ободрать ладонь о перила. Плевать. Быстрее.
— Тэтчер! — выдохнула я, вылетая на противоположную платформу.
Я дико огляделась по сторонам, прочесывая взглядом толпу.
Никакой выцветшей рубашки. Никаких светлых волос.
Я пробежала вдоль края платформы, заглядывая за массивные мраморные колонны. Растолкала кучку подростков. Выбежала к самому началу станции.
Пусто.
Только обычные, равнодушные люди, ждущие свой поезд.
Воздух вдруг стал слишком густым. Я отступила к колонне, прижимаясь спиной к холодному камню. Пальцы сами вцепились в волосы у корней, сжались до боли, пытаясь физическим ощущением удержать распадающуюся реальность.
Это не он. Это не мог быть он.
Я просто схожу с ума.
Мой мозг не выдержал и начал проецировать мое чувство вины на случайных прохожих.
Я замерла, вцепившись дрожащими пальцами в собственные волосы, а затем с силой надавила ладонями на глаза. Крепко, до болезненных цветных вспышек под веками. Я хотела заблокировать этот мир.Выключить его.
Истерики не было. Не было криков или показательных рыданий. Только тихие, горячие слезы кромешного бессилия, просачивающиеся сквозь пальцы. Они текли по запястьям, впитываясь в рукава толстовки.
Вокруг гудело метро. Люди равнодушно спешили по своим делам, обтекая меня, как река огибает мертвый камень. Я превратилась в тень, запертую наедине со своим горем.
А потом сквозняк внезапно исчез.
Искусственный свет станции померк. Кто-то высокий шагнул ко мне вплотную, отрезая от суетливой толпы, создавая непроницаемую стену между мной и остальным миром.
Я перестала дышать. Тело рефлекторно сжалось в пружину.
Затем пришел запах. Дикий, резкий. Тяжелая океанская соль, намертво въевшаяся в плотную ткань, и высушенное палящим солнцем дерево.
Я не успела ни осознать это, ни отшатнуться, когда чьи-то губы внезапно впечатались в мою макушку. Без малейшего предупреждения. Тяжело и отчаянно.
Этот судорожный поцелуй обрушился на меня, как короткое замыкание, мгновенно выбивая из легких остатки кислорода.
Я медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, отняла руки от лица и открыла глаза.
Мой взгляд уткнулся в грудь. В выцветшую, застиранную фланель клетчатой рубашки. Ту самую, мелькнувшую секунду назад в толпе. Я видела каждую потертую нитку на шве, пуговицу, пришитую не в тон, чувствовала исходящий от ткани жар.
Легкие окаменели. Кровь с оглушительным ревом отлила от лица, оставляя в ушах звонкий статический шум.
Мне было страшно поднять голову. Животный, парализующий ужас сковал шею. Если я посмотрю выше и увижу чужое лицо — я точно умру. Прямо здесь, на этом грязном полу. Моя психика просто не переживет второго убийства надежды.
Сделав судорожный вдох, похожий на предсмертный хрип, я заставила себя поднять глаза.
Сначала — резкая линия челюсти, обросшая темной, жесткой щетиной, которой у него никогда не было. Упрямый излом губ. Тонкий, еще розовый шрам, пересекающий скулу. И глаза.
Небесные, невыносимо синие глаза, в которых сейчас бушевал идеальный шторм.
Тэтчер.
Это был он. Изможденный, дикий, с тенями, залегшими под глазами, но абсолютно, физически реальный. Его взгляд прошивал меня насквозь, до самых костей, до ломоты в суставах. Он смотрел так, будто собирался поглотить меня целиком, впитать через поры кожи, чтобы больше никогда не выпускать из поля зрения.
В моей голове не осталось ни единой мысли. Все механизмы, весь внутренний диалог — все просто стерлось.
Он медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку.
Я перестала дышать. Я запретила себе моргать. Глаза жгло огнем, но я знала: стоит мне опустить веки хоть на долю секунды, и эта жестокая иллюзия рассыплется пеплом.
Грудь Тэтчера тяжело вздымалась. Он чуть склонил голову, его дыхание ожгло мне губы.
— Ты даже с ума сходишь громче всех, — его голос звучал хрипло и надорвано. Его большой палец нежно стер слезу с моей щеки. — Как же я скучал по тебе, моя маленькая катастрофа.
Слова ударили в виски. Гравитация внезапно отключилась. Шум поезда, ворвавшегося на станцию, превратился в белый шум.
Последнее, что я почувствовала перед тем, как тьма милосердно проглотила меня, — это его сильные руки резко перехватившие мое падающее тело.

----------

Глава 32 Фантом

Глава 32 Фантом
Яркий, безжалостный свет резал глаза даже сквозь закрытые веки.
Реальность возвращалась не плавно, а ударом — как пощечина. Я резко распахнула глаза и тут же зажмурилась. Полуденное солнце било прямо в окно без штор, высвечивая в воздухе густые столбы танцующей пыли.
Тело затекло. Я лежала на разложенном диване, укрытая колючим чужим пледом. Пахло старой мебелью, чужой жизнью и… океаном. Тяжелой, влажной солью.
Мозг, еще не до конца очнувшийся от обморока, подкинул картинки. Шум подземки. Чужие руки. Невозможные синие глаза.
Паника ударила в грудь, перекрывая кислород. Я сбросила плед и рывком села, тут же хватаясь за голову — комнату повело в сторону. Это была какая-то дешевая, безликая гостиная. Желтые обои, пыльный журнальный столик. Ничего знакомого.
Это конец. Точка невозврата. Психика не выдержала.
В кабинете психолога, где я сидела, как парализованная кукла, мне часто говорили о фазе торга и отрицания. Видимо, теперь я перешла к галлюцинациям. Мой больной, истерзанный мозг просто сгенерировал его из шума толпы в метро, чтобы защититься от окончательного распада.
Сзади скрипнула половица. Звук был таким материальным, таким бытовым, что он никак не вязался с безумием.
Я замерла. Воздух в легких превратился в битое стекло. Медленно, заставляя немеющие позвонки поворачиваться, я оглянулась.
Он стоял в дверном проеме, разделяющем убогую гостиную и крошечную кухню.
Плечо тяжело опиралось о косяк, голова чуть опущена. На нем была нелепая, застиранная серая футболка, которая натянулась на его груди так, словно вот-вот треснет по швам, и джинсы, явно не по размеру.
Но это былон .
Тэтчер исхудал так, что скулы грозили прорвать бледную кожу. Ключицы торчали острыми углами. А там, где короткие рукава футболки открывали предплечья, тянулись уродливые, багрово-розовые рубцы свежих шрамов.
Мы смотрели друг на друга в оглушительной, мертвой тишине. Между нами было не больше пяти шагов, но это расстояние казалось пропастью глубиной в сорок метров.
— Мой врач говорила, что визуализации — это нормально, — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Сказала, что мозг может цепляться за фантомы.
Тэтчер оттолкнулся от косяка. Шаг. Еще один. Половицы жалко скрипели под его весом.
Он остановился вплотную ко мне. Я задрала голову, боясь даже моргнуть. От него пахло мылом, какой-то терпкой травяной мазью и теплом живого тела.
Он молча поднял руку. Я инстинктивно вздрогнула, ожидая, что его пальцы пройдут сквозь меня, оставив лишь холод. Но его шершавая, покрытая мелкими ссадинами ладонь легла мне на шею. Большой палец лег прямо на сонную артерию, нащупывая мой сумасшедший пульс.
— Херовая у тебя визуализация, катастрофа, — хрипло произнес он. — Фантомы не ломают ребра. И уж точно не чувствуют, как у них внутри всё крошится к чертовой матери при виде тебя.
Я перестала дышать. Тепло его кожи прожигало меня насквозь.
Дрожащей, непослушной рукой я потянулась к его груди. Кончики пальцев коснулись грубой ткани футболки, а затем я сжала ладонь. Под моими пальцами колотилось сердце. Жестко. Аритмично. Бешено.
— Ты… — звук умер в горле.
— Я.
Гравитация исчезла. Ноги просто отказались меня держать. Я бы рухнула на этот линолеум, если бы Тэтчер не перехватил меня, резко вдергивая в себя.
Мой крик — сорванный, животный, полный боли, которую я копила два месяца, — разбился о его ключицу. Я вцепилась в его плечи так, словно собиралась содрать с него кожу, зарылась лицом в его шею, вдыхая его запах, захлебываясь слезами и воздухом.
— Водолазы… — рыдала я, бессвязно бормоча слова ему в кожу. — Они искали неделю… Мне сказали, что после такого не выживают… Зейна нашли, а тебя… тебя нет!
— Значит, хреново искали, — выдохнул он мне в макушку. Его руки сжались на моей спине, как стальные тиски, прижимая меня к себе так сильно, что мне стало больно дышать. Но это была самая прекрасная боль в моей жизни.
Он зарылся лицом в мои волосы, судорожно втягивая носом воздух.
— Я думала, ты мертв, — слова вырывались вместе с рваными, болезненными выдохами, пачкая его шею моими горячими слезами. — Я так долго ждала тебя Тэтчер. Я думала, что больше никогда тебя не увижу…
Тэтчер издал глухой, надломленный звук. Его ладонь, накрыла мой затылок, жестко фиксируя мою голову у своей ключицы.
— Знаю. — Его голос, севший и царапающий, вибрировал прямо мне под кожу. — И мне жаль, что я заставил тебя через это пройти. Если бы я мог вернуться раньше… Но я просто не мог.
Где-то на крошечной кухне мерно, как сломанный метроном, капала вода из незакрытого крана. Этот раздражающий бытовой звук сейчас казался самой прекрасной симфонией — он привязывал нас к реальности. Он доказывал, что мы не в чистилище.
Я заставила себя разжать пальцы, отпуская измятую ткань его футболки на лопатках. Отстраняться не хотелось физически, словно между нашими телами прямо сейчас разрывали свежие хирургические швы, но мне было жизненно необходимо на него смотреть.
Я подняла голову. Мой взгляд заметался по его лицу с маниакальной, голодной жадностью. Мои дрожащие пальцы сами потянулись к его лицу, невесомо очерчивая линию челюсти, натыкаясь на колючую, жесткую щетину.
Тэтчер перехватил мою руку. Его большой палец с огрубевшей кожей медленно скользнул по моей скуле, стирая влагу.
— Выгляжу паршиво, да? — он чуть прищурил свои глаза. В них плясали тени пережитого ада, но на самом дне мерцало то самое упрямое пламя, которое ни Зейн, ни холодная река так и не смогли потушить.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал товарный поезд, — мой голос дрогнул, когда я попыталась растянуть губы в улыбке, маскируя всхлип. — Дважды.
— Главное, что конечная станция правильная, — парировал он.
Его взгляд потемнел, тяжелея и опускаясь на мои губы.
Он не стал больше ждать. Тэтчер накрыл мои губы своими.
Это был поцелуй-клятва, поцелуй-доказательство. Я подалась навстречу, впуская его, отвечая с такой же дикой яростью. Мои руки скользнули ему на плечи, а его ладони легли на мою талию, прижимая так плотно, что я чувствовала каждый тяжелый удар его бешеного сердца о свои ребра.
Мы целовались так, словно пытались доказать друг другу, что мы настоящие — не плод чьего-то больного воображения, не отсроченная галлюцинация, не сон, из которого вот-вот выдернут в реальность, где его снова нет.
По моим щекам всё еще текли бесконечные, горячие слезы, попадая нам на губы, смешиваясь с нашим прерывистым дыханием.
Тэтчер нехотя оторвался от меня. Он тяжело, со свистом выдохнул, и его огрубевшие пальцы, легли мне на лицо. Большие пальцы бережно стерли влагу с моих скул.
— Дыши, Киана, — его голос звучал так низко, что вибрировал прямо в моих ключицах. — Прекрати меня хоронить. Я здесь.
Я судорожно кивнула, глотая соленый ком в горле.
— Хорошо. Да, — мой голос дрожал. — Но я хочу знать всё, Тэтчер. Слышишь? Каждую секунду. Где ты был эти два месяца, что с тобой произошло… от и до. Я должна знать, как ты…
Я снова задохнулась. Тэтчер посмотрел на меня так, словно я была единственным источником света в этой пропахшей сыростью комнате. Уголки его губ дрогнули в слабой, измученной улыбке.
— Я расскажу тебе всё. Обещаю, — прошептал он, снова наклоняясь ко мне.
Его губы почти коснулись моих. Меня прошило током. Господи, как же я его любила. Эта любовь была такой огромной, такой физически ощутимой, что она распирала грудную клетку, угрожая сломать кости. Я открыла рот, чтобы выплеснуть это, крикнуть ему прямо в губы о том, что без него я превратилась в ничто, что я люблю его до чертиков, до боли, до безумия…
— Я знаю, — хрипло перебил он, безошибочно прочитав всё в моих расширенных глазах. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. — Я тоже тебя люблю, Киана.
А затем он углубил поцелуй, стирая все невысказанные слова, забирая мое дыхание, подчиняя себе каждый удар моего сердца, доказывая, что он живой, теплый и абсолютно, безвозвратно мой.

----------

Глава 33 Кожа к коже

Глава 33 Кожа к коже
Солнечный прямоугольник на пыльном линолеуме медленно полз к стене, отмеряя время, которое мы потратили на то, чтобы заново собрать пазл нашей разбитой реальности.
Мы лежали на продавленном диване. Моя голова покоилась на его груди, и я слушала его сердцебиение, пока мой мозг отчаянно пытался переварить всё, что мы друг другу вывалили.
Месяц. Он пробыл в коме целый месяц. Тэтчер рассказывал об этом сухо, глядя в пожелтевший потолок, как о прочитанном в газете факте. Очнулся на каком-то богом забытом островке, куда его, полумертвого, вынесло течением. Старая рыбацкая лачуга, никаких врачей, никакой цивилизации. Только боль, от которой он терял сознание, и одна-единственная мысль, заставлявшая его каждый день цепляться за реальность, — добраться доменя .
Моя исповедь далась не легче. Когда я рассказывала о Зейне, о том похищении и ледяном ужасе в машине, мышцы Тэтчера под моей щекой каменели. Я чувствовала, как его рука, лежащая на моей талии, сжималась в кулак, сминая ткань моей одежды. Ему было физически тошно это слушать.
А потом я рассказала о том, что было после. О том, как съехала из стерильного особняка Ковингтонов. О бывшем портовом складе, насквозь продуваемом ветрами, который теперь назывался моим домом. О ночных сменах на погрузке, чтобы просто не свихнуться от бессонницы и оплатить этот угол. Тэтчер молчал, но его челюсть была сжата так плотно, что на скулах ходили желваки. Ему категорически не нравилось, во что превратилась моя жизнь.
Но неприятнее всего было говорить об Арии. О моих панических атаках, истериках, паранойе, которые предшествовали аварии. О том, что идеальная, фарфоровая Ария методично подменяла мои лекарства, превращая меня в неадекватную психопатку.
Я ждала от него шока или отрицания. Но Тэтчер лишь тяжело вздохнул, и его пальцы, перебиравшие мои волосы, на секунду замерли. Его бывшая любовь пробила дно, но в его глазах не было удивления. Только холодный, расчетливый анализ.
— Я думаю, они работали вместе, — нарушил он тяжелую тишину. Его голос звучал отстраненно, словно он уже выносил приговор в зале суда. — Ария и Зейн.
Я приподнялась на локте, заглядывая в его лицо.
— Соучастники?
Тэтчер даже не моргнул. Его взгляд, устремленный в трещину на потолке, оставался холодным и пугающе собранным.
— Я в этом абсолютно уверен, — его голос звучал ровно, но в этой ровности крылась угроза, от которой по спине пробежал холодок. — Зейну нужны были глаза и уши внутри. Тот, кто будет дергать за ниточки с нужной стороны. А у них с Арией совпадали интересы — выжечь всё, что было, между нами, до тла.
Слова Тэтчера упали в тишину комнаты тяжелыми камнями, и внезапно в моей голове, как вспышка старого фотоаппарата, щелкнуло воспоминание.
Салон машины Зейна. Запах дорогой кожи, смешанный с моим собственным липким, животным ужасом. Я помнила, как Зейн отвлекся на звонок. Короткий, отрывистый приказ, брошенный в трубку:«Сейчас» . И буквально в следующую секунду интернет взорвался слитым компроматом на Норвуда Ковингтона.
Мои легкие сдавило. Неужели по ту сторону связи, послушно нажимая кнопку «отправить», сидела идеальная, выглаженная Ария?
Я зажмурилась, отгоняя тошноту. Часть меня — измученная, истерзанная бессонными ночами на складе — отчаянно хотела просто забыть это всё, как страшный сон. Вычеркнуть их обоих из памяти. Но другая часть, та, что сейчас инстинктивно прижималась к исхудавшим ребрам Тэтчера, понимала: такие, как Ария, не имеют права продолжать пить свой матча-латте по утрам, словно ничьи жизни не были раздроблены в крошку.
Я сглотнула вязкую слюну и открыла глаза. Нужно было остановиться, пока нас снова не затянуло в эту воронку. Мой взгляд скользнул по его профилю — заострившимся скулам, темным кругам под глазами.
— Ты ведь уже знаешь… — я запнулась, подбирая слова, и кончиком пальца непроизвольно обвела контур синяка на его ключице. — Об отце?
Воздух в комнате мгновенно изменился. Стал густым, тяжелым, как перед грозой. Я почувствовала, как мышцы под моей ладонью превратились в камень. Тэтчер перестал дышать на какую-то долю секунды. Ранее я уже вывалила на него правду о том видео — грязном шантаже Даниэль, которое Зейн с садистским удовольствием крутил перед моим лицом. Но знал ли он финал этой истории? Знал ли, что от их престижной фирмы ничего не осталось, а Норвуд получил тридцать лет заключения?
Тэтчер медленно, словно преодолевая физическое сопротивление, повернул ко мне голову. В его радужке не осталось ни тепла, ни того расчетливого блеска — только глухая, непроницаемая стена.
— Да, — коротко, словно отрубая топором, произнес он.
Он моргнул, и его кадык дернулся. Тэтчер аккуратно, но непреклонно убрал мою руку со своей груди, переплетая свои пальцы с моими. Это был жест защиты. Нежность, служащая шлагбаумом.
Сюда мы пока не идем, Киана.
Чтобы не задохнуться в этой внезапной густой тишине, я заставила себя оторвать взгляд от его лица. Я отстранилась ровно настолько, чтобы не чувствовать, как колотится его сердце, и впервые по-настоящему посмотрела туда, где мы находились.
Квартира была похожа на вещественное доказательство по делу о депрессии. Обои цвета просроченной горчицы местами отходили от стен, обнажая серую штукатурку. Потолок провис под тяжестью старой, ржавой протечки. Диван, на котором мы сидели, пах чужим одиночеством, сыростью и дешевым мылом. В углу комнаты мерцал кривой торшер, издавая тихое, раздражающее электрическое жужжание.
— Что это за место? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала.
Тэтчер откинул голову на спинку дивана.
— Спонсорство Элисон, — бросил он так буднично, будто мы обсуждали погоду, а не то, что наследник Ковингтонов теперь ночует в клоповнике. — Я позвонил ей вчера, когда добирался в Сиэтл. Она перевела деньги и эта квартира, единственное, что я смог снять без единого документа на руках.
Имя повисло в воздухе, смешавшись с запахом пыли и застоялой воды.Элисон.
Еще пару месяцев назад одно лишь упоминание этой девушки запустило бы в моей крови кислотную реакцию. Я бы мысленно разобрала его тон на атомы, выискивая скрытую нежность. Я бы вспомнила ее фотографию в его комнате и позволила ревности выжечь мне легкие. Но сейчас… сейчас я смотрела на эти отклеивающиеся горчичные обои, на его изможденный профиль в тусклом свете неисправной лампы, и чувствовала лишь пронзительную, оглушающую благодарность.
Элисон была ему дорога, это факт. Но именно благодаря ей он не спал сейчас на бетоне. Благодаря ей он вообще был здесь, со мной, живой и дышащий. Если бы я знала ее адрес, я бы отправила ей чек на все свои жалкие сбережения.
Тэтчер чуть повернул голову, скользнув взглядом по моим плечам, и его губы изогнулись в той самой фирменной, дразнящей полуулыбке.
— Кстати, о твоих новых карьерных высотах, — протянул он, и в его голосе снова зазвучал тот самый невыносимый, надменный Ковингтон. — Скажи мне, что ты хотя бы воруешь оттуда хороший кофе. Потому что, если моя девушка гробит спину за минимальную ставку и даже не выносит оттуда контрабанду, я разочаруюсь в твоих криминальных талантах.
— Придурок, — фыркнула я, не сдержав смешка.
Поддавшись старому, въевшемуся в подкорку рефлексу, я мстительно ткнула его локтем под ребра. Чтобы сбить спесь.
Удар был пустяковым, но в ту же секунду я осознала,что именно я сделала.
Звук втянутого сквозь сжатые зубы воздуха прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Тэтчер резко согнулся, прижав руку к боку. Его лицо исказила гримаса, а глаза зажмурились так сильно, что у глазниц залегли глубокие тени.
Господи. Ребра. Травмы.
— Тэтчер! — паника ударила мне в голову, мгновенно стирая все мысли. Я подскочила на коленях, зависнув над ним, мои руки заметались в воздухе, боясь прикоснуться и сделать еще хуже. Сердце забилось где-то в горле. — Боже мой… Тэтчер, прости! Прости меня, я полная идиотка, я забыла! Тебе больно? Я сейчас…
Я не успела договорить.
Его «болезненный» стон внезапно оборвался. В долю секунды пальцы, которые якобы сжимали ушибленный бок, метнулись вперед. Жесткая, безошибочная хватка сомкнулась на моих запястьях. Мир крутнулся перед глазами. Старые пружины дивана протестующе взвизгнули, когда сильный рывок опрокинул меня на спину.
Я ахнула, но звук утонул в его тени. Тэтчер навис надо мной, прижимая мои руки к спинке дивана прямо над моей головой. В его глазах не было ни капли боли — только хищный, темный блеск и дьявольское удовлетворение от успешно проведенной диверсии.
Воздух между нами, мгновенно раскалился, спрессовался до такой степени, что стало трудно дышать.
— Я смотрю, у кого-то слишком распустились руки, — прошептал он. Его голос упал на целую октаву, превратившись в вибрирующий, низкий рокот, от которого по позвоночнику скользнула дрожь.
Он держал оба моих запястья одной рукой — легко, не оставляя синяков, но абсолютно лишая возможности вырваться. А его свободная рука медленно, издевательски неторопливо скользнула вниз. Кончики его длинных, прохладных пальцев зацепили край моей майки.
Мое дыхание сбилось. Я почувствовала, как ткань чуть приподнялась. Его пальцы скользнули под нее, касаясь обнаженной кожи на животе.
От контраста холодной комнаты и обжигающего жара его прикосновения по моему телу ударила волна мурашек. Они вспыхивали на коже, как крошечные разряды статического электричества. Тэтчер медленно провел подушечками пальцев вверх, очерчивая линию моих нижних ребер — там, где больше не было никакой преграды.
Тяжелая, тягучая пульсация зародилась где-то внизу живота, заставляя кровь шуметь в ушах. Это было ожидание, смешанное с паникой и острым, невыносимым желанием.
Его лицо опустилось ниже. Я чувствовала тепло его дыхания на своих губах.
— Помнишь, что я сказал тебе однажды? — его губы почти касались моих, когда он говорил. Каждое слово было физически ощутимо.
Я судорожно сглотнула, не в силах произнести ни звука, и только едва заметно мотнула головой. Мой взгляд был прикован к его рту, в отчаянном ожидании поцелуя.
Пальцы под моей майкой чуть сильнее нажали на кожу, собственнически поглаживая талию.
— Я сказал, — прошептал он, и его взгляд потемнел до цвета штормового океана. — Что как только ты снимешь этот чертов бандаж… я больше не буду сдерживаться.
Он сделал микроскопическую паузу, позволяя смыслу слов проникнуть мне под кожу, смешаться с кровью.
— А сейчас ты лежишь подо мной, Киана. И на тебе его нет.
Я моргнула, чувствуя, как жар приливает к щекам.
Тэтчер смотрел на меня так, словно считывал невидимые строчки с моей кожи.
Его лицо опустилось ниже. Теплое, прерывистое дыхание обожгло мои губы. Его взгляд, потемневший до цвета штормового океана, был прикован к моему лицу, считывая каждую эмоцию, каждый микроскопический трепет ресниц.
Одним слитным, резким движением он стянул с меня майку. Ткань взметнулась в воздухе и бесшумно упала куда-то на пол. Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи, но тут же сменился обжигающим жаром его ладоней.
— Ты помнишь наш первый поцелуй? — вдруг выдохнул он. Его лоб прижался к моему. — Там, в гараже?
Я судорожно кивнула, вцепившись побелевшими пальцами в его плечи.
— Когда течение тащило меня на дно, — его голос сломался, превратившись в низкий, вибрирующий хрип. — Когда эта чертова река уносила меня всё дальше, я ненавидел себя. Не за то, что сдыхаю. За то, что так и не узнал, каково это — стереть все границы. Каково это, когда ты не просто рядом. Когда ты — моя.
— Тэтчер… — выдохнула я.
Это был даже не шепот, а скорее мольба, сорвавшаяся с моих приоткрытых губ.
Он склонился и поцеловал мой живот. Мягко, едва касаясь губами кожи над пупком. У меня перехватило воздух. Его язык прочертил влажную линию от ребер вниз, и я дернулась, не в силах сдержать тихий стон, сорвавшийся с губ.
— Тихо, — промурлыкал он, улыбаясь мне в кожу. — Я только начал.
А потом его рот находит мою грудь — и мир взрывается.
Его язык — горячий, властный, умелый — вырисовывает круги, и я вскрикиваю тихо, сдавленно. Волна наслаждения прокатывается от его губ вниз по животу, концентрируется где-то глубоко, пульсирует в такт ударам сердца. Мои пальцы зарываются в его волосы, притягивая, направляя, умоляя.
Он не торопится. Он изучает меня — каждую линию, каждую ложбинку, каждую точку, где моя кожа задерживает его дыхание. Я чувствую, как по коже бегут мурашки, как волоски встают дыбом, как мои бедра сами приподнимаются в поисках его.
Мои дрожащие, непослушные пальцы наконец справились с подолом его застиранной футболки. Я потянула ее вверх. Тэтчер отстранился ровно на секунду, чтобы стянуть ткань через голову и отшвырнуть ее в угол.
Воздух царапнул горло, отказываясь опускаться в легкие.
Это было не просто исхудавшее тело. Это была карта его выживания. Уродливые, багровые полосы тянулись по ребрам, левая сторона грудной клетки была расцвечена желто-зелеными остатками страшной гематомы. На плече виднелся кривой, грубо зашитый шрам — след от того, как его швыряло о камни.
Я протянула руку, невесомо, кончиками пальцев касаясь кожи на его ребрах. Мышцы Тэтчера мгновенно окаменели под моим прикосновением.
— Выглядит хуже, чем ощущается, — хрипло бросил он, перехватывая мое запястье и прижимая мою ладонь к центру своей груди, туда, где билось сердце. — Смотри на меня, катастрофа. Только на меня.
Я смотрела.
В этих потемневших, лихорадочных глазах не было ни капли той слабости, которую выдавало его изувеченное тело. Там была только гравитация. Тяжелая, неумолимая сила, затягивающая меня в самый центр его личного шторма. Моя ладонь, прижатая к его груди, впитывала каждый удар его сердца — бешеный, ровный, отдающийся вибрацией в моих собственных венах.
Вместо слов я скользнула свободной рукой вниз, по его животу, туда, где жесткая ткань джинсов контрастировала с обжигающей кожей. Мои пальцы нащупали холодный металл пряжки его ремня.
Тэтчер резко втянул воздух сквозь зубы. Его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку.
Он не позволил мне закончить. Перехватив инициативу, Тэтчер одним слитным движением избавился от своего ремня. Металл звякнул об пол. Затем его руки вернулись к моей талии.
Его пальцы нащупали пуговицу моих шорт. Щелчок показался оглушительным в звенящей тишине комнаты. Он стянул их вместе с кружевным бельем не торопясь, словно сдирал с меня последние слои прошлой, иллюзорной жизни, где мы пытались быть просто врагами, просто соседями, просто никем друг для друга. Ткань заскользила по бедрам, икрам и, наконец, полетела в темноту угла.
Я осталась абсолютно уязвимой под его взглядом. Но я не пыталась прикрыться. Я выгнула спину, приподнимаясь на старом, просевшем матрасе, предлагая ему всё, что у меня было.
— Тэтчер, — мое дыхание сорвалось. Имя превратилось в судорожный выдох.
Он развел мои ноги, устраиваясь между ними, и я почувствовала его у самого входа — горячий, пульсирующий, скользящий по влажной плоти.
А затем он вошел. Без прелюдий. Резко. До самого конца, вышибая из моих легких остатки кислорода.
Я вскрикнула, запрокидывая голову, и впилась ногтями в его здоровое плечо. Острая, тягучая вспышка удовольствия, смешанная с фантомной болью долгого воздержания, прошила позвоночник.
Тэтчер замер надо мной.
Его челюсть была стиснута так сильно, что на скулах заходили желваки. Он тяжело дышал мне в шею, пережидая первый, самый острый шок от того, что мы больше не разделены ни пространством, ни одеждой, ни ложью.
— Ты моя, — проговорил он. — Слышишь меня? Ты — моя, Киана.
Он начал двигаться. Сначала медленно, выверенно, приучая меня к своему размеру, к своему весу, к своему первобытному ритму. Но с каждым толчком старые пружины дивана скрипели всё громче, а его контроль трещал по швам.
Мы не занимались любовью. Мы выживали.
Мы доказывали друг другу свое существование через трение, через жар, через укусы на ключицах и сбитое дыхание. Тэтчер двигался жестко, собственнически, его пальцы намертво впечатались в мои бедра, оставляя синяки.
Его губы обжигали мою шею, ключицы, спускаясь ниже. Когда его зубы слегка прикусили кожу над моим сердцем, меня накрыло.
Вспышка была такой яркой, что перед глазами поплыли белые пятна. Я сорвалась, выкрикивая его имя в душный воздух чужой квартиры, впиваясь ногтями в его израненную спину. Тэтчер поймал мой крик, его мышцы под моими руками внезапно окаменели. В то самое мгновение, когда его собственное дыхание сорвалось на глухой, первобытный рык, он резко подался назад.
Он вырвался из меня в последнюю, невыносимую долю секунды. Его тело пробила крупная, неконтролируемая дрожь, и я почувствовала, как горячие, тяжелые толчки обожгли мою кожу высоко на бедре — жидкий, пульсирующий жар, контрастирующий с прохладным воздухом комнаты.
Тэтчер судорожно выдохнул, словно из него разом выбили весь кислород. Силы покинули его, и он тяжело рухнул рядом, но тут же подгреб меня к себе. Он наполовину навалился на меня, укрывая собой, и спрятал мое лицо в изгибе своей ключицы.
Я лежала, придавленная его липким от пота телом, чувствуя остывающую влагу на своей коже, и слушала, как наши пульсы постепенно замедляют свой сумасшедший бег, чтобы зазвучать в унисон.
Пыль продолжала свой медленный танец в остывающих лучах закатного солнца. Мир за окном мог сгореть дотла, рухнуть, покрыться пеплом. Но здесь, моя личная вселенная наконец-то вернулась в равновесие.
Я дышала. И он дышал вместе со мной.

----------

Глава 34 Санитарная зона

Глава 34 Санитарная зона
Тэтчер
Прошла ровно неделя с той ночи.
Семь дней с момента, когда продавленные пружины дивана в дешевой съемной квартире стали эпицентром моего личного Большого взрыва. Я до сих пор носил на губах вкус Кианы — солоноватый, отчаянный, с металлическим привкусом отвоеванной у смерти жизни. Ту ночь мы провели, вцепившись друг в друга так, словно кто-то отключил гравитацию, и лишь судорожное трение нашей кожи удерживало нас от падения в открытый космос. Я наконец-то узнал, каково это — владеть ею без остатка. Каково это, когда она добровольно отдает тебе каждый свой вздох.
За эту неделю мир вокруг суетился, пытаясь вернуть меня в свои рамки. Я вернул себе имя. Мое лицо не сходило с экранов.
«Чудесное спасение Тэтчера Ковингтона» ,«Возвращение с того света», «Наследник Норвуда Ковингтона, выжил после падения с моста» .
Мои банковские счета ожили, адвокаты стряхнули нафталин с доверенностей, готовясь выстилать передо мной красные ковровые дорожки. Но прежде, чем шагнуть на них, мне нужно было сжечь мосты. Вернее, залить бетоном то зловонное болото, что от них осталось.
Дорога до исправительного комплекса «Монро» заняла три часа. Три часа под безжалостным, хирургически резким солнцем, и густым марева в моей собственной голове, где мысли вязли и тянулись, словно раскаленный асфальт.
Всю эту неделю, пока Киана спала рядом, свернувшись клубком и путаясь ногами в дешевом пледе, я сидел на обшарпанной кухне в свете монитора. Я выпотрошил дело собственного отца. Вскрыл каждый зашифрованный файл, каждую стенограмму суда.
Я читал, и с каждой страницей фундамент моей жизни превращался в гниющую, смердящую труху. Тридцать лет колонии. Ему дали тридцать лет за рэкет, шантаж, покупку судей и пособничество в сокрытии крови.
Мое безупречное образование Вашингтонском университете, мои сшитые на заказ костюмы от Tom Ford, мой матовый автомобиль и трастовый фонд — каждый цент этой «империи» был выжат из сломанных позвоночников таких девочек, как Даниэль. Мой отец не был гениальным стратегом от юриспруденции. Он оказался первоклассным падальщиком для богатых ублюдков.
И всё же, где-то на задворках сознания, словно фантомная боль в ампутированной конечности, билась идиотская мысль — нанять ему лучших «акул» по апелляциям. Ведь кровь — густая, липкая штука.
Но сегодня я приехал сюда, чтобы пустить ей кровопускание. Раз и навсегда.
В комнате для свиданий пахло индустриальной хлоркой, застарелым потом сотен отчаявшихся людей и глухой безнадежностью. Я сел на прикрученный к линолеуму металлический стул, проведя пальцем по кромке стола. Между мной и миром по ту сторону возвышалось толстое, исцарапанное тысячами ногтей пуленепробиваемое стекло. В царапинах забилась грязь.
Лязгнул электронный замок. Дверь напротив с тяжелым вздохом отворилась.
Норвуд Ковингтон вошел в кабинку. Он больше не чеканил шаг. Он шаркал казенными парусиновыми ботинками без шнурков. Ядовито-оранжевая роба висела на его осунувшихся плечах, как на проволочной вешалке. Он опустился на стул, не поднимая глаз, его рука на автопилоте потянулась к черной телефонной трубке.
А затем он поднял взгляд.
Время в узкой бетонной коробке не просто замерло — оно с оглушительным хрустом треснуло. Я физически увидел, как мой отец постарел на десять лет за одну секунду. Его лицо, некогда властное, высеченное из мрамора высокомерия, внезапно обвисло, словно с него сдернули невидимый титановый каркас. Рот приоткрылся, обнажая пожелтевшие, не видевшие дорогого стоматолога зубы.
Трубка в его руке затряслась мелкой, жалкой дрожью. Он дважды глухо ударил пластиком о рычаг, не попадая в пазы, прежде чем смог поднести ее к уху.
Я неторопливо снял свой аппарат. Пластик обжег ладонь льдом.
— Т-тэтчер… — Его голос по ту сторону стекла сорвался на сиплый, дребезжащий звук рвущейся бумаги. — Господи… Мой мальчик.
По его впалым, заросшим седой щетиной щекам покатились слезы. Настоящие, крупные капли невыносимого, животного горя отца, который поверил, что похоронил своего ребенка. Он прижался свободной ладонью к пуленепробиваемому стеклу, оставляя на нем влажный, мутный отпечаток, словно пытаясь продавить преграду. Его узкая грудная клетка ходила ходуном под дешевой хлопковой тканью.
Я смотрел на эту раздавленную, трясущуюся оболочку человека, который всю жизнь диктовал мне, как дышать, как стоять и кого уважать. Смотрел на его слезы, на судорожно сжатые пальцы с обкусанными под корень ногтями.
И не чувствовал ничего.
Абсолютный, хирургически стерильный вакуум. Ни злорадства. Ни жалости. Даже ненависть выгорела дотла.
— Здравствуй, отец, — мой голос прозвучал так ровно, будто я зачитывал сухую статистику в зале суда. Ни одной модуляции.
— Они… они сказали, что тебя не нашли. Сказали, что шансов нет. — Он судорожно вытер лицо жестким рукавом робы, размазывая влагу по красным глазам. Его зрачки лихорадочно метались по моему лицу, выискивая шрамы, тени, хоть какие-то доказательства того, что я не галлюцинация воспаленного мозга. — Как? Как ты выжил?
Я чуть наклонил голову, глядя прямо в его воспаленные, молящие глаза.
— Выплыл, — голос упал на градус ниже, превращаясь в лед. — В отличие от Зейна.
Отец вздрогнул, словно я ударил его под дых, но я еще не закончил. Я позволил тишине повиснуть, между нами, тяжелой и удушливой.
— В отличие от тебя.
— Тэтчер, послушай меня, — он подался вперед. Его лоб прижался к пуленепробиваемому стеклу, оставляя на прозрачной поверхности мутный, сальный след. — Касательно всего этого дерьма… С Зейном и девчонкой… Ты юрист, ты должен понимать. Мне нужно было спасать репутацию фирмы, когда этот ублюдок начал шантажировать меня. Это была минимизация рисков.
Из динамика трубки донесся сухой треск статического электричества.
— Минимизация рисков? — Я чуть склонил голову набок, разглядывая его с тем же отстраненным любопытством, с каким патологоанатом изучает интересную мутацию тканей. — Ты называешь шантаж за то, что годами крышевал садистов и насильников, «рисками»? Я читал дело,отец . Все шесть томов. Каждую страницу, каждую банковскую проводку на офшоры.
Его кадык нервно дернулся. Пальцы сильнее сжали трубку, костяшки побелели.
— Я делал это ради нас! — Его голос сорвался на отчаянный, шипящий шепот, но дешевый микрофон безжалостно уловил каждую ноту фальши. — Чтобы у тебя были лучшие закрытые школы. Счета. Влияние. Ты думаешь, империю можно построить чистыми руками? Я дал тебе жизнь, о которой другие смеют только мечтать, пока глотают пыль на обочине!
— Ты дал мне жизнь, фундамент которой залит чужой кровью, — я откинулся на спинку неудобного металлического стула и закинул ногу на ногу. Указательный палец свободной руки ритмично, метрономом, постукивал по пластику стола. — Знаешь, я ведь по привычке начал искать выход. Думал, как вытащить тебя. Найти процессуальную ошибку, брешь в обвинении. Всю эту гребаную неделю я искал хотя бы одну причину, по которой я должен это сделать.
Я услышал его втянутый, резкий вдох. За стеклом он замер, словно гончая, почуявшая мясо.
— И? — выдохнул он.
— И я понял, — продолжил я, понизив голос так, что ему пришлось сильнее вжаться ухом в трубку. — Что мне некого спасать. Отца, которого я знал, никогда не существовало. Это была просто еще одна твоя блестящая иллюзия для присяжных.
Отец резко отшатнулся от стекла. Маска рухнула.
— Не смей, Тэтчер, — прошипел он. Лицо пошло красными пятнами, губы искривились в злом оскале. — Не смей смотреть на меня свысока! Не смей меня разочаровывать, слышишь? Я же сдохну в этой бетонной яме, Тэтчер!
— Ты уже сдох, отец, — мой голос был абсолютно сухим. Выжженным. — А я слишком устал, чтобы работать некромантом.
— Ты моя кровь! — выплюнул он, ударив свободной ладонью по стеклу. Звук получился глухим, жалким.
Его хваленый, изощренный интеллект бился в агонии. Он привык управлять, манипулировать, дергать за невидимые ниточки, зная слабости каждого человека в комнате. Но сейчас он тянул за нити, а они оставались в его руках безжизненными обрывками.
— Кровь. Да. Биологическая случайность, — я чуть подался вперед, сокращая дистанцию, и посмотрел прямо в его лихорадочные, воспаленные глаза. — Это единственная причина, почему я вообще приехал сюда, а не отправил факс. Но я не твой адвокат,Норвуд . Я не стану искать лазейки. Я не буду оплачивать никакие апелляции.
Кадык отца судорожно подпрыгнул. Паника окончательно прорвала броню, затапливая его глаза животным ужасом.
— Тридцать лет, — произнес я. Не как угрозу. Как зачитанный медицинский диагноз. Неоспоримый факт. — Твоя новая, единственная реальность. Привыкай к оранжевому.
Я неторопливо поднялся. Металлические ножки стула с мерзким, царапающим скрипом проехались по линолеуму, и этот звук заставил отца вздрогнуть, словно от удара током.
— Тэтчер! — его голос сорвался на откровенный, унизительный визг. — Ты вот так, просто уйдешь⁈ Ты бросишь меня здесь⁈
— Мы еще увидимся, — я не стал вешать трубку на рычаг. Я просто положил ее на стол, динамиком вверх, позволяя ему переварить каждое сказанное слово. — Может быть. Через пару лет. По крайней мере, мне не придется нанимать детектива, чтобы узнать, где ты.
Я развернулся и пошел к выходу. Сквозь дешевый пластик трубки, оставленной на столе, я еще несколько секунд слышал сорванный, жалкий крик Норвуда Ковингтона.
Он звал, проклинал, сыпал угрозами и умолял. Этот звук цеплялся за мою спину, как репейник, преследуя меня по стерильным коридорам, пока за мной наконец не лязгнули тяжелые стальные двери шлюза.
Когда я шагнул на парковку, на плечи тут же рухнула тяжелая, удушающая жара. Июльское солнце безжалостно плавило асфальт, превращая воздух над раскаленными крышами машин в дрожащее, густое марево.
Запахло бензином, плавящейся резиной и пересушенной землей. Я закрыл глаза, запрокинул голову и втянул этот плотный, обжигающий легкие кислород полной грудью.
Дышать без чужой удавки на шее оказалось чертовски приятно. Внутри меня царила абсолютная, звенящая пустота. Ни пульсирующего гнева, требующего выхода. Ни липкого сожаления, тянущего на дно.
Только выжженная дотла, стерильная чистота. Пепел империи Ковингтонов расплавился на этом июльском солнце. Но прежде, чем эта чистота станет абсолютной, мне нужно было выскоблить последний грязный след.
К вечеру небо над Сиэтлом прорвало сплошным, остервенелым ливнем. Тяжелые капли с яростью лупили по стеклам, смывая городскую копоть, пока я спускался на минус второй этаж парковки элитного фитнес-клуба.
Здесь, под толщей бетона, царил искусственный микроклимат. Пахло озоном, сырой штукатуркой и тошнотворно-сладким воском премиальных автополиролей. Неоновые трубки под низким потолком издавали монотонный, зудящий гул.
Всю эту неделю мой телефон давился от ее истеричных голосовых сообщений. Ария разыгрывала очередной моноспектакль. Сначала убитая горем подруга, затем — ошарашенная моим «воскрешением» жертва, требующая ответов, встреч, требующая внимания, которого для нее больше в природе не существовало.
Ритмичный, хищный стук шпилек отскочил от бетонных опор. Она шла к своему белоснежному Порше, на ходу выуживая ключи из недр сумки. Идеальная, залакированная укладка, безупречный спортивный костюм, подчеркивающий каждый изгиб выточенного в зале тела. Машина коротко пискнула, моргнув желтыми поворотниками. Ария потянулась к ручке.
Я шагнул из серой, глухой тени колонны прямо в полосу бледного неонового света.
Она вздрогнула, резко обернувшись на движение. Сумка едва не выскользнула из её пальцев. На долю секунды под ее безупречным макияжем проступил первобытный, животный испуг, но она тут же натянула маску, которую, должно быть, репетировала перед зеркалом всю неделю. Глаза увлажнились по щелчку, губы приоткрылись в спазме фальшивого потрясения.
— Тэтчер… Господи, Тэтчер! — Она подалась вперед, раскинув руки, явно намереваясь повиснуть на моей шее. — Я чуть с ума не сошла! Как ты…
Я не шелохнулся. Я просто выбросил руку вперед и с глухим металлическим лязгом захлопнул дверцу ее машины, одновременно впечатывая ладонь в тонированное стекло прямо над ее плечом. Пространство между нами схлопнулось. Ария оказалась зажата в тиски между холодным кузовом и моим телом.
В рецепторы ударил ее парфюм. Сладкий, удушливо-тяжелый. Когда-то этот запах ассоциировался у меня с доверием и привычным кругом общения. Сейчас от него свербело в носоглотке, вызывая острое желание вымыть руки с хлоркой.
— Какого черта, Ария? — мой голос упал до низкого баритона, вплетаясь в гул неоновых ламп.
Ее заготовленная, слезливая улыбка дрогнула. Уголки губ поползли вниз, обнажив растерянность.
— О чем ты? Тэтчер, мне было так больно…
— Как. Ты. Могла. — Я вбивал слова, как гвозди, глядя прямо в ее расширенные, мечущиеся зрачки. Мои глаза были на одном уровне с ее, и я видел, как на дне радужки бьется паника. — Я ведь годами считал тебя близким мне человеком. Я думал, что знаю тебя. Но то, как ты методично травила Киану… Ты не просто пробила дно в моих глазах. Ты сгнила заживо, Ария. Идеальная обертка, внутри которой плещется одна беспросветная гниль.
Она судорожно сглотнула. Острые лопатки вжались в стекло машины. Но инстинкт стервы, привыкшей защищаться нападением, взял верх.
— Потому что я люблю тебя, Тэтчер! — выплюнула она, ее пальцы до побеления костяшек вцепились в ремешок сумки. — Я всегда любила тебя, всегда была рядом, а ты… ты растоптал меня, выбросил ради какой-то…
— Любовь? — Я не смог сдержать короткий, сухой смешок, похожий на треск ломающейся ветки. Я не разорвал зрительный контакт ни на миллиметр. — Ты не умеешь любить, Ария. Тебе просто физически отвратительна мысль, что кто-то посмел получить то, чего ты не смогла купить или взять измором. Это не разбитое сердце. Это твое больное, раздутое эго.
— Ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. — Я наклонился еще ближе. Мое дыхание шевельнуло идеальный локон у ее виска. — Слушай меня внимательно, потому что повторять я не стану. Ты больше никогда не приблизишься ни ко мне, ни к Киане. Ты исчезнешь с моего радара. Вычеркнешь наши номера, забудешь наши лица.
Она нервно дернула подбородком, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки гордости.
— А то что? А?
Я выдержал паузу. Позволил гулу парковки и отдаленному, приглушенному бетоном шуму ливня заполнить вакуум, между нами, делая его свинцовым.
— А то я солью прессе и органам всё, что знаю о твоей тесной связи с Зейном.
Это был блеф. У меня не было на руках ни единой папки с доказательствами. Только звериная интуиция и доскональное понимание того, как функционирует ее пищевая цепь.
Но этого хватило. Я кожей почувствовал, как у нее подкосились колени. Микроскопический спазм перекосил левую половину ее лица, зрачки на долю секунды панически метнулись в сторону — чистый, неконтролируемый страх человека, под которым треснул лед. Зейн сейчас был токсичнее радиации, и любая связь с ним означала не просто социальное, но и юридическое самоубийство.
Она сама всё подтвердила своей реакцией.
— Если хочешь и дальше цедить мартини на благотворительных вечерах и спать на шелковых простынях, — мой шепот стал ледяным лезвием. — Стань призраком, Ария. Одно твое неверное движение в нашу сторону, и я уничтожу твою жизнь быстрее, чем ты успеешь нанять адвоката.
Я убрал ладонь от стекла и отступил на шаг, брезгливо отряхнув рукав пиджака, словно на него осела невидимая пыль. Невидимая удавка спала с ее горла. Ария расправила плечи, с шумом втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы. Она встретила мой взгляд и коротко кивнула. В этом жесте билась тревога, смешанная с жалкими остатками сдержанности.
Не проронив ни звука, она дернула ручку, скользнула на бежевую кожу водительского сиденья и с силой, выдававшей ее дрожь, захлопнула дверь. Взревел турбированный мотор. Порше сорвался с места, визжа дорогой резиной по гладкому бетону, и красные огни габаритов навсегда растворились в сумраке парковки.
Я медленно выдохнул. Воздух вокруг снова стал пригодным для дыхания.
Через пять минут я упал в кресло своей матовой Ауди. Дворники мягко смахнули последние крупные капли с лобового стекла, когда я выехал с пандуса. Ливень оборвался так же резко, как и начался. Когда машина вынырнула на эстакаду, тяжелые, налитые свинцом тучи разорвались над заливом Пьюджет-Саунд, и Сиэтл затопило густым, почти кроваво-золотым светом июльского заката.
Шины бесшумно разрезали мокрый, парящий асфальт. Небоскребы сверкали умытыми окнами, ловя отражения пылающего неба. Впервые за долгие, изматывающие месяцы я не чувствовал за спиной ни давящего взгляда отца, ни удушливых теней прошлого. Цепь лязгнула и лопнула. Окончательно.
На красном сигнале светофора я достал телефон. Щурясь от бьющего в глаза заката, открыл чат с Кианой. Пальцы летали по клавиатуре, не задумываясь, не взвешивая слова — впервые за всю мою жизнь.
«Я закрыл все двери. И теперь хочу открыть только одну. Ставь чайник, моя катастрофа. Я еду домой».

----------

Эпилог

Эпилог
Киана
Гул в главном зале галереи Портленда напоминал жужжание растревоженного улья, но до меня он долетал словно сквозь толщу воды. Той самой воды, которая едва не стала моей могилой два месяца назад.
Я стояла у мраморной колонны, вцепившись ногтями в вечернюю сумочку, и не отрывала взгляда от центра экспозиции. Моя «Поверхность». Три сотни часов в пыльной мастерской мистера Эша. Стертые в кровь пальцы, сорванный голос и ночные кошмары, которые я методично вминала в черную матовую глину.
Фигура девушки прорывалась сквозь каскад битого стекла — я собирала его по крупицам, склеивая слои так, чтобы они имитировали тяжелую, ледяную толщу реки. На ее запястьях ржавый металл цепей перетекал в крепкие, живые корни. Она не тонула. Она делала свой первый, жадный вдох.
Жюри — пятеро судей в строгих костюмах — уже минут десять стояли перед моей скульптурой. И молчали.
Я нервно прикусила нижнюю губу, чувствуя, как на языке появляется металлический привкус.
— Если ты прокусишь ее до крови, мне придется слизывать ее прямо здесь, на глазах у этого снобского жюри, — раздался над моим ухом низкий, бархатный шепот.
Горячая ладонь Тэтчера легла мне на поясницу, обжигая кожу даже сквозь тонкий шелк изумрудного платья. Я вздрогнула и подняла на него глаза. Безупречный смокинг, ни единой лишней складки, идеальная осанка. В этом зале, полном богемы, он выглядел как хищник, случайно зашедший на выставку травоядных.
— Они молчат, Тэтч, — выдохнула я, почти в панике. — Тот седой критик в очках… он смотрит на нее так, будто я выставила кусок грязи. Я провалилась. Я точно провалилась. Нужно было делать что-то более классическое…
Тэтчер скользнул пальцами по моему позвоночнику, заставляя выпрямиться.
— Этот седой критик, — его голос был ровным, но в уголках губ пряталась снисходительная усмешка. — Забыл, как дышать, неугомонная моя. Он не видел ничего более живого за последние лет десять. Перестань хоронить себя раньше времени.
Резкий писк микрофона разорвал фоновый шум, заставив меня вздрогнуть. Ведущий, высокий мужчина с театральной улыбкой, поднялся на подиум. Зал мгновенно стих.
— Дамы и господа, — его голос эхом отлетал от высоких потолков галереи. — Тридцать финалистов. Тридцать потрясающих работ. Но только три из них навсегда изменят современное искусство.
Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, стук отдавался в каблуках. Тэтчер переплел свои пальцы с моими. Его хватка была твердой, заземляющей.
— Третье место и чек на десять тысяч долларов забирает Марк Вудс с инсталляцией «Городские тени»!
Жидкие аплодисменты. Я даже не помнила, как выглядела работа Марка. В ушах шумела кровь.
— Второе место… Серебряная медаль конкурса «Меридиан Оупен» достается… Саре Лин!
Я закрыла глаза. Всё. Шансов больше нет. В таких конкурсах первые места всегда отдают кому-то известному, кому-то с громким именем, а не девчонке, которая еще недавно клеила коробки на ночном складе маркетплейса. Я сделала глубокий вдох, готовя себя к поражению. Я ведь всё равно жива. Мы оба живы. Этого достаточно.
— И, наконец, абсолютный триумф этого года. Работа, которая заставила жюри забыть о критериях и просто чувствовать, — голос ведущего дрогнул, потеряв заученную интонацию. — Гран-при конкурса. Первое место. Автор скульптуры «Поверхность»… Киана Флитвуд!
Тишина. А затем зал просто взорвался.
Аплодисменты ударили по ушам, вспышки фотокамер ослепили, превращая пространство в стробоскопический хаос. Я не могла пошевелиться. Ноги приросли к паркету.
— Киана? — я посмотрела на Тэтчера ошалевшим взглядом. — Это… он сказал… моё имя?
Тэтчер выдохнул — коротко, как человек, который слишком долго держал в груди чужую тревогу. На губах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но взгляд остался серьёзным.
— Сказал. Твоё, — подтвердил он. И тут же добавил, почти сухо. — Не начинай.
— Я… — у меня дрогнул голос. — Это правда? Я выиграла?
— Да, — он кивнул. — И прежде, чем твой мозг полезет в самое мерзкое место: нет, Киана. Я не покупал тебе первое место. Я люблю тебя достаточно, чтобы не вмешиваться туда, где ты — лучше меня. И достаточно, чтобы, когда я один раз всё сломал, вернуть тебе твой шанс. Только шанс, Киана. Остальное ты взяла сама.
Он положил ладонь мне между лопаток — короткое, уверенное прикосновение, как подпись.
— Иди, — сказал Тэтчер, словно отщёлкивал с моей шеи невидимую застёжку. — Пока твоя тревога не успела оформить на себя право собственности.
Ведущий на сцене повторил имя снова — чуть громче, уже с ноткой неловкости, будто зал начинает воспринимать паузу как каприз победительницы.
— Киана Флитвуд! — прозвучало сверху.
Моё сердце дёрнулось, как рыба на леске.
Я на автопилоте сделала шаг, потом второй. Люди расступались, улыбались, кто-то хлопал меня по плечу. Поднимаясь по ступеням на сцену, я почти не чувствовала ног. Слезы, которые я пыталась сдерживать, хлынули из глаз, смазывая идеальный макияж, но мне было плевать.
Ведущий вложил мне в руки тяжелую, ледяную статуэтку из хрусталя в виде раскрывающейся сферы. Следом мне передали плотный конверт.
— В этом конверте чек на семьдесят пять тысяч долларов, — провозгласил ведущий в микрофон, и зал снова одобрительно загудел. — Но и это не всё. Спонсоры конкурса были настолько поражены вашей техникой работы с материалом, что приняли единогласное решение. Киана, вы получаете полный грант и оплаченную резиденцию на год обучения во Флорентийской академии искусств в Италии.
Италия. Флоренция. Мрамор, глина, эпоха Возрождения.
Мир вокруг меня качнулся. Я прижала хрустальную сферу к груди, судорожно глотая воздух. Тот самый спасительный вдох, который делала моя скульптура.
— Я… — мой голос дрогнул в микрофоне, отозвавшись коротким техническим писком, от которого в первых рядах поморщились. Я прочистила горло, выпрямилась и сжала пальцы на хрустале так, что костяшки побелели. — Я создала эту работу, когда была абсолютно уверена, что разучилась дышать. Оказалось, чтобы вынырнуть на поверхность, нужно просто перестать держаться за мертвые якоря. Спасибо. За то, что позволили мне сделать этот вдох.
Зал взорвался, но для меня этот грохот превратился в белый шум.
Я начала спускаться по узким ступеням сцены. Колени подрагивали, туфли казались свинцовыми, но я смотрела только вперед. Лица спонсоров, критиков и журналистов слились в одно пестрое, размытое пятно. В этой толпе, в этом пропитанном элитным парфюмом и чужими амбициями воздухе, для меня существовал только один человек.
Тэтчер ждал внизу.
Он не хлопал. Засунув одну руку в карман брюк, он смотрел на меня так, что у меня заныло где-то под ребрами.
Я преодолела последнюю ступеньку и почти споткнулась, ослепленная вспышкой чьей-то камеры, но он поймал меня. Мгновенно. Жестко.
Его свободная рука обвилась вокруг моей талии, сминая тонкий шелк изумрудного платья, и впечатала меня в его грудь. Я инстинктивно прижалась ухом к его грудной клетке, прямо туда, где под слоем ткани ритмично и сильно билось его сердце.
Он мягко отстранил меня, чтобы заглянуть в лицо, и его большие пальцы привычным жестом скользнули по моим скулам, стирая влажные дорожки от слез.
— Италия, значит? — он изогнул бровь, и на его губах появилась та самая, фирменная кривая усмешка. — Терпеть не могу европейскую жару. И их крошечные чашки эспрессо, которые заканчиваются на одном глотке.
— Ну, тебе придется привыкнуть, — я шмыгнула носом, сквозь слезы расплываясь в сумасшедшей, широкой улыбке. Внутри меня распускалось горячее, пульсирующее счастье, выжигая последние следы пережитого кошмара. — Или можешь остаться здесь, дальше обниматься со своим уголовным кодексом и пить свой американо литрами.
— Черта с два я отпущу тебя одну. Я еще не забыл, как ты притягиваешь маньяков и неприятности, — его взгляд потемнел, тяжело скользнув на мои губы. — Я буду стоять за твоей спиной, даже если ты решишь лепить свои шедевры из марсианской пыли.
Он не дал мне ответить. Его рука собственнически зарылась в мои волосы на затылке, а губы накрыли мои — жадно, властно, стирая все границы, камеры и сотни людей вокруг. В этом поцелуе не было сладости. В нем был привкус пролитой крови, горечь тайн особняка Ковингтонов, отчаяние тех дней, когда мы думали, что потеряли друг друга навсегда. И абсолютный, оглушительный триумф.
Мы переплыли эту реку. Мы выжили. И теперь весь этот чертов мир принадлежал только нам.
Год спустя
Тосканское солнце заливало мастерскую густым, тягучим медом. Оно оседало на взвешенной в воздухе мраморной пыли, превращая ее в золотистую пыльцу, и плавило очертания незаконченных скульптур.
Флоренция дышала за открытыми панорамными окнами: раскаленная терракотовая черепица, горечь крепкого эспрессо из кофейни на углу и приторно-сладкий аромат цветущего олеандра.
Я с силой вдавила большие пальцы в податливую серую массу, формируя изгиб лопаток новой фигуры, и, наконец, отступила на шаг. Выдохнула, стягивая с рук грязные перчатки. Они с влажным шлепком упали на заляпанный стол.
Мои пальцы, перепачканные сырой глиной, машинально потянулись к лицу — убрать прилипшую ко лбу взмокшую прядь. И в этот момент на левой руке, жадно поймав луч полуденного солнца, коротко и слепяще вспыхнул бриллиант.
Холодный, тяжелый якорь платины на моем безымянном пальце. Не кольцо. Скорее — печать. Обещание, данное пять месяцев назад на продуваемом всеми ветрами утеса в Монтероссо.
За моей спиной протяжно, почти болезненно скрипнула тяжелая дубовая дверь. Я не вздрогнула. Мое тело научилось узнавать его шаги за секунду до того, как их уловит слух.
Я обернулась. Тэтчер стоял, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку. На нем была кипенно-белая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, и темные брюки, сшитые на заказ у местного портного.
Он оттолкнулся от косяка, пересек комнату в три широких шага, игнорируя серую пыль, оседающую на его идеальных туфлях. Запах ветивера, морской соли и чего-то неуловимо мужского перебил душный аромат мокрой глины.
Его губы коснулись моей шеи прямо под ухом — там, где кожа чудом осталась чистой. Укол легкой щетины, горячее дыхание. Я невольно запрокинула голову, подставляясь.
— Рут оборвала мне телефон, — пробормотал Тэтчер, зарываясь носом в мои волосы и вдыхая так глубоко, словно ему не хватало кислорода. — Она жалуется, что скоростной поезд из Рима слишком быстрый, и у нее не получается сделать нормальное селфи из-за тряски.
— И ты ещё заблокировал ее номер? — я усмехнулась, чувствуя, как его руки по-хозяйски ложатся на мою талию прямо поверх грязного фартука. — Какой поразительный прогресс.
— Я собирался, — его голос завибрировал прямо у моей ключицы. — Но завтра она будет держать шлейф твоего платья. Не хочу, чтобы подружка невесты устроила скандал у алтаря и мне пришлось сбрасывать ее в Арно.
Он чуть отстранился, доставая из кармана брюк чистый платок, и принялся методично, почти гипнотически стирать мазок глины с моей щеки.
— Твоя мать написала, что они уже подъезжают к Флоренции, — произнес он тихо.
Упоминание Линды больше не сжимало горло удавкой. Полтора года назад, стоя на пепелище нашей семьи, раздавленная правдой о Норвуде, я была уверена, что это имя станет для меня табу. Но расстояние в девять тысяч километров, океан и долгие часы у психотерапевта сделали то, чего не могли сделать слова.
— Она нервничает, — я перехватила руку Тэтчера, отбирая платок, и заглянула в его глаза. — Боится, что ты ее выставишь.
Тэтчер скользнул большим пальцем по моей нижней губе. В его взгляде мелькнуло что-то темное, первобытное.
— Если она заставит тебя плакать в день нашей свадьбы, я не просто ее выставлю. Я депортирую ее из Евросоюза, — он сказал это абсолютно ровно. Ни капли иронии. — Я найду лазейку и сделаю так, что она не сможет пересечь границу Италии даже в туристическом автобусе.
Я тихо рассмеялась, прижимаясь лбом к его груди. Ткань рубашки была прохладной.
— Но, — Тэтчер тяжело вздохнул, и его ладони сжали мои плечи. — Ради тебя я готов терпеть ее присутствие. Я даже купил то тосканское вино, которое она любит.
— Ты идеален, Ковингтон, — я подняла испачканные руки, намеренно не касаясь его, просто держа их в воздухе, как капитулирующий солдат.
— Я в курсе.
Уголок его губ дрогнул в той самой едва заметной полуулыбке, которая всегда принадлежала только мне.
Тэтчер обвел взглядом мастерскую. Эскизы, разбросанные по полу, влажные тряпки на каркасах, инструменты. А затем его взгляд вернулся ко мне — тяжелый, собственнический, заставляющий кровь пульсировать где-то внизу живота.
— Иди в душ, катастрофа, — его голос упал до хриплого, вибрирующего шепота, а пальцы скользнули вниз по моему позвоночнику, прямо по грубому холсту фартука, заставляя кожу под ним покрыться мурашками. — Машина будет внизу через двадцать минут. Нам еще нужно успеть на репетиционный ужин.
Я бросила взгляд на платиновое кольцо, перепачканное серой пылью, затем на мужчину, который стал моим воздухом.
— Дай мне пятнадцать минут, — выдохнула я, пятясь к двери ванной, и бросила на стол вторую перчатку.
Смыть с себя глину было проще, чем смыть волнение. Оно оседало под кожей мелкой, зудящей крошкой.
Спустя несколько часов мы были на террасе нашего арендованного поместья — Виллы дель Аллоро. Тэтчер снял этот каменный дом шестнадцатого века, утопающий в оливковых рощах, еще зимой, когда его новая фирма по кризисному управлению активами и репутацией начала приносить первые серьезные плоды.
Терраса гудела голосами, звоном хрусталя и стрекотанием тосканских цикад. Воздух пах розмарином, жареным мясом и терпким Кьянти.
— Если этот ирландский придурок еще раз попытается налить мне шампанское, я засуну эту бутылку ему в… — Рут возникла из ниоткуда, поправляя бретельку своего изумрудного платья, и залпом допила свой бокал.
— Ты про Конора? — я усмехнулась, одергивая подол своего легкого шелкового платья цвета слоновой кости.
— О, поверь, Конору сейчас не до меня, — Рут кивнула в сторону каменной балюстрады. — Он нашел себе Эверест и пытается его покорить. С нулевой страховкой.
Я проследила за ее взглядом и тихо рассмеялась. Конор, прилетевший из Штатов буквально вчера и остановившийся в отеле в центре Флоренции (Тэтчер наотрез отказался пускать его в наш дом, заявив, что «одного хаоса в виде моей будущей жены мне достаточно»), сейчас активно жестикулировал, нависая над Элисон.
Элис сидела на каменном парапете, закинув ногу на ногу. На ней был строгий черный комбинезон, подчеркивающий каждый изгиб ее спортивного тела. Она смотрела на Конора со скучающим превосходством хищника, наблюдающего за суетливой мышью.
— Я просто говорю, Элис, — донесся до нас голос Конора. — Флоренция — город любви. А мы два одиноких, невероятно привлекательных человека, которые…
— Конор, — голос Элисон был похож на треск ломающегося льда. — Если ты сейчас же не перестанешь сканировать мое декольте, я сломаю тебе пальцы, которыми ты держишь этот бокал. И, поверь девочке из гетто, я знаю, как сделать это так, чтобы ты не смог держать даже зубную щетку.
Конор поперхнулся, но, к его чести, не отступил, а лишь шире улыбнулся, явно находя в ее агрессии нечто возбуждающее.
Я с теплотой смотрела на Элисон. Полгода назад, когда она впервые прилетела к нам в Италию на рождественские каникулы, я ждала этой встречи с колотящимся сердцем. Я помнила, что она была той самой «подругой детства», ради которой Тэтчер пожертвовал моим конкурсом в Лондоне. Но на вторую ночь ее пребывания на вилле, мы оказались на кухне в три часа утра. Мы ели холодную пиццу прямо из коробки, пока Тэтчер спал наверху.
Тогда Элис посмотрела на меня своими непроницаемыми глазами и сказала:«Он всегда был не человеком, Киана, а функцией. Слишком собранный, слишком правильный — как будто внутри у него стоял таймер и список чужих нужд. А потом пришла ты — и впервые что‑то в нём стало не работать по инструкции. И слава Богу. Иначе он бы тихо разложился изнутри, даже не заметив» .
В ту ночь мы выпили две бутылки вина, и я поняла, что Тэтчер спас ей жизнь, но она не была влюблена в него. Она была его сестрой по духу, а теперь стала и моим другом.
— Киана.
Тихий, надломленный голос за спиной заставил меня обернуться. Линда. Мама.
Она стояла у края террасы, судорожно сжимая в руках серебристый клатч. На ней было элегантное пудровое платье, но выглядела она так, словно ожидала удара.
— Мам, — я сделала шаг к ней.
Она судорожно выдохнула.
— Ты потрясающе выглядишь, милая. Это место… оно невероятное. Тэтчер расстарался.
— Да. Он умеет, — я осторожно протянула руку и коснулась ее напряженного плеча. Она вздрогнула, а затем ее глаза наполнились слезами.
— Киана, я… я знаю, что завтра ваш день. И я просто хочу сказать… спасибо, что позволила мне быть здесь. После всего.
Я смотрела на женщину, которая дала мне жизнь, но не смогла защитить. Я больше не злилась. Злость сгорела в той машине, упавшей с моста сорок метров вниз.
— Ты моя мать, — тихо ответила я, сжимая ее пальцы. — Завтра мы начинаем с чистого листа. Договорились?
Мама быстро закивала, стирая слезинку кончиком пальца, чтобы не размазать тушь.
Внезапно кожу на затылке стянуло. Воздух вокруг стал плотнее. Я не видела его, но мое тело знало.
Я обернулась. Тэтчер стоял у края длинного стола, разговаривая с каким-то местным чиновником, которого он консультировал. Но его глаза — темные, пронзительные, как грозовое небо — смотрели только на меня. Он извинился перед собеседником и направился в мою сторону.
Он подошел, собственнически положил горячую ладонь мне на поясницу и коротко, вежливо кивнул моей матери.
— Линда. Надеюсь, вино вам по вкусу.
— О, да, Тэтчер. Спасибо, — она засуетилась. — Пойду… посмотрю, где Рут.
Мама растворилась в толпе, а Тэтчер притянул меня ближе.
— Ты напряжена, — его большой палец медленно прочертил линию вдоль моего позвоночника, заставляя меня шумно выдохнуть. — Кто-то испортил тебе настроение? Мне кого-то убить?
— Твоя кровожадность утомляет, Тэтчер, — я откинула голову, заглядывая в его лицо. Лицо, каждая черточка которого была для меня теперь религией. — Я просто смотрю на все это. На нас.
Тэтчер скользнул взглядом по моему лицу. Он поднял руку, заправляя прядь волос мне за ухо.
— Завтра ты станешь Ковингтон, — его голос стал хриплым, интимным, заглушая шум вечеринки. — Ты уверена, что готова взять фамилию, которая принесла тебе столько боли?
— Это больше не фамилия твоего отца, — твердо ответила я, положив ладонь ему на грудь, туда, где под рубашкой билось его сердце. И шрамы от сломанных ребер. — Это твоя фамилия. И я заберу ее себе.
Звон стекла прервал нас. Мы повернули головы. Конор стоял на стуле, постукивая десертной ложечкой по бокалу.
— Минуточку внимания! — заорал он, чуть не потеряв равновесие. Элисон закатила глаза, но подстраховала ножку стула своим каблуком. — Как шафер этого мрачного педанта, я обязан сказать слово.
Все затихли. Тэтчер обреченно прикрыл глаза.
— Я знаю Тэтчера давно, — начал Конор, прикладывая руку к сердцу. — И большую часть времени он был занудой с палкой в заднице, который гладил свои носки. Но потом появилась Киана. Девочка с глиной под ногтями, которая превратила его жизнь в катастрофу. И знаете что?
Конор посмотрел на нас, и его шутливый тон внезапно исчез, сменившись чем-то очень искренним.
— Я никогда не видел, чтобы катастрофа делала кого-то таким живым. Тэтчер, ты умер и воскрес ради этой девчонки. Киана, ты вытащила его из ада, который он строил себе сам. Вы оба ненормальные. Вы психи. Но вы лучшая пара психов, которых я знаю. За вас!
— За вас! — подхватила толпа.
Я почувствовала, как к горлу подступил ком. Тэтчер переплел свои пальцы с моими. Его хватка была железной, якорем в шторме.
— Он прав, — прошептал Тэтчер мне в губы, прежде чем поцеловать, игнорируя десятки взглядов. — Ты моя любимая катастрофа.
Я ответила на поцелуй, чувствуя вкус вина и ту безграничную, пугающую любовь, которая выжгла нас дотла, чтобы мы могли родиться заново здесь, под тосканским солнцем. Завтра я стану его женой. Но на самом деле, я принадлежала ему с той самой первой ссоры на парковке торгового центра.
И это не изменится уже никогда.

----------