Глава 1. Всё из-за коктейля «Ведьмино лето»

— Я уволила его, Лена. Сказала: «Игорь, вы классный специалист, но ваша токсичность перекрывает ваш КПД». И он расплакался. Представляешь? Тридцатипятилетний мужик с ипотекой и двумя детьми рыдал у меня в кабинете.

Я отхлебнула коктейль. «Ведьмино лето» — смесь апельсинового ликёра, шампанского и чего-то такого, от чего сразу теплеет в груди. Стекло бокала холодное, пальцы мёрзнут, но внутри разливается жар. Или это не коктейль, а просто радость от того, что рабочая неделя наконец позади.

— Ты чудовище, Алиса, — беззлобно сказала Катя и отправила в рот оливку. Она сегодня в медицинском халате — сбежала с дежурства на час, пока затишье. Халат пахнет хлоркой и йодом, этот запах преследует её уже семь лет, но она привыкла. — Он же плакал.

— А я ему сказала: «Игорь, ваши слёзы не прописаны в трудовом договоре. Вот расчёт, вот трудовая, всего доброго». И знаете, что самое смешное?

— Что? — Лена подалась вперёд, сверкнув розовыми кончиками волос. Её серьги-черепа качнулись, звякнув друг о друга. Сегодня она выглядела как фея-алкоголичка: винтажное платье в горошек, кроссовки и слишком много бижутерии. Бармен за стойкой — рыжий парень по имени Ваня — уже три раза обернулся в её сторону. В третий раз даже уронил бутылку, но ловко поймал.

— Самое смешное, — я сделала паузу, провела пальцем по краю бокала, слушая тонкий звон, — что я не чувствую ни капли вины. Ноль. Вообще. Может, мне пора к психологу?

— Тебе пора к мужику, — отрезала Катя. — Нормальному. Не плачущему, неженатому, не изменяющему. А то у тебя уже год как сушь, даже кактус на подоконнике засох. Она взяла соломинку из стакана и погрызла её — привычка, от которой не может избавиться с ординатуры.

— Кактус не засох, он зачах, потому что я его переливала, а не потому, что у меня нет секса. Брр… Ну и бред…

— А реально! Секс у тебя когда был последний раз? — Лена подалась ещё ближе, её голубые глаза горели любопытством. От неё пахло ванилью и чем-то цветочным — духи «Любимый сад», сто рублей за флакон на распродаже, но ей идёт.

Закатываю свои серо-зелёные к потолку — там, между прочим, висела люстра в виде жар-птицы, перья из цветного стекла, уродство редкостное, но бар назывался «Жар-птица», так что владельцам виднее. Стеклянные перья мерцали жёлтым и красным, отражая огни зала. В горле пересохло — то ли от коктейля, то ли от разговора.

— В марте. С тем кудрявым архитектором, который обещал развод, но забыл уточнить, что развод у него запланирован на следующий год. Я тогда ещё подумала: интересно, он врёт мне или себе? Оказалось — и мне, и себе. Лежала с ним, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Трещин было семь. Оргазм — ноль.

— Ой, это же ужас, — Лена схватила меня за руку. Её ладонь была тёплой, влажной от волнения. — Но знаешь, есть хорошая новость. В ночь с субботы на воскресенье — Купала. Самое время гадать, всё сбывается.

Катя поперхнулась оливкой, закашлялась, прижав салфетку к губам.

— Только не начинай про эзотерику, Лен. Пожалуйста. У меня дежурство в субботу, я и так устала от бреда пациентов, которые вызывают скорую, потому что «кошка перешла дорогу, и теперь порча». В прошлую смену мужик пришёл с жалобой: «Доктор, у меня из пупка магия выходит». Тьфу.

— А вот и начну! — Лена торжественно извлекла из своей безразмерной сумки нечто. Сумка хлопнула молнией, внутри звякнули ключи, помада, телефон — весь её маленький мир. Книга. Старая, потрёпанная, в кожаном переплёте с потускневшими заклёпками. Кожа потрескалась, уголки обложки облупились, а страницы выпирали неровным блоком. — Смотрите, что я нашла на «Авито»! «Гадания и обряды на все случаи жизни, подлинник, сильная магия, проверено».

— Сколько ты за это отдала? — я взяла книгу в руки. Бумага пахла пылью и ладаном, некоторые страницы были вырваны, на полях — каракули непонятным алфавитом. То ли церковнославянская вязь, то ли просто чей-то пьяный почерк. Под пальцами — шершавая, жёлтая от времени бумага, хрустящая, как сухой лист. Я провела по корешку — и на секунду мне показалось, что кожа под пальцами стала тёплой. Живой. Я отдёрнула руку. Мало ли, Лена могла пролить на неё кофе.

— Две тысячи. Продавец сказала, что это последний экземпляр, и что книгу передавали из поколения в поколение бабки-шептухи. У неё, кстати, рейтинг на «Авито» пять звёзд и тридцать семь отзывов. Одна женщина написала, что после обряда на деньги у неё выиграл муж в лотерею. Правда, три тысячи рублей, но всё равно.

— Бабки-шептухи продают книги на «Авито», — Катя покачала головой. Её короткие каштановые волосы блестели под светом ламп. — Лена, ты идиотка. Но идиотка с хорошим вкусом — настойка у Вани вкусная.

— Я романтичная идиотка, это разные вещи. Короче, слушайте. В купальскую ночь самое сильное гадание — с зеркалом и свечами. Надо пойти на Лысую гору, положить зеркало, зажечь три свечи и трижды позвать: «Суженый-ряженый, покажись». И тогда придёт твоя судьба.

— А если придёт маньяк? — спросила я, перелистывая страницу. Шелест бумаги громким показался в моих ушах.

— Значит, судьба — маньяк. Тоже вариант. Он что не мужик что ли? Опять же экзотика… С маньяками, говорят, страстно, пока они тебя не убили.

— Экзотика… — повторила я и засмеялась — невесело, скорее от нервов. — Скажешь тоже…

— Ты же не каждый понедельник сексом с маньяками занимаешься? А разнообразие — это полезно.

Катя засмеялась. Я — нет. Потому что в глубине души, где-то под слоем карьерного цинизма и выгоревших отношений, мне вдруг стало… интересно. Не то чтобы я верила в эту чушь. Я не про маньяков, естественно. Про гадание. Но Лена всегда умела подать так, что начинаешь сомневаться в собственном материализме. Внутри что-то ёкнуло — не страх, а предчувствие, будто перед грозой, когда воздух тяжелеет и волосы встают дыбом.

— Алиса, — Лена посмотрела на меня с вызовом. — Ты всегда такая правильная. Карьера, MBA, красный диплом, а в личной жизни — полный швах. Может, пора довериться вселенной?

— Вселенная послала мне мужа-изменщика и любовника-лжеца. Спасибо, вселенная, я пас.

— А я предлагаю спор, — Лена подняла бокал. Стекло звякнуло о моё, Катино — её стакан с соком. — Ты идёшь в эту субботу, в ночь на седьмое июля, на Лысую гору. Делаешь всё по инструкции. Если никто не придёт — я угощаю тебя ужином в «Белом кролике». Если придёт — ты угощаешь нас обеих в любом ресторане, который мы выберем. Идёт?

— Ты серьёзно? — я перевела взгляд на Катю. Та пожала плечами, откусывая оливку. Сок брызнул на скатерть.

— А почему нет? Хоть развлечёшься. А то ты в последнее время даже шутить перестала. У тебя лицо стало какое-то… пластмассовое. Как у куклы Барби, только злой.

— Я шучу. Вчера, например, сказала клиенту, что его логотип похож на силиконовую грудь. Он обиделся. А что? Третья степень натянутости, неестественный блеск. Я ж правду сказала.

— Это не шутка, это профессиональная деформация. И нехватка секса. Ты бы ему еще сравнения с фаллосом сделала.

Я вздохнула. Бутылка дорогого виски, которую я поставила на кон, против ужина в ресторане — невелика разница, но Лену я знала: если не соглашусь, она будет пилить меня всю следующую неделю. Она умеет. У неё мама учительница, генетическое.

— Идёт. Но только потому, что мне скучно. И если я встречу там маньяка, ты будешь свидетельствовать в суде, что это ты меня подговорила. И купишь мне гроб с атласной обивкой.

— Договорились! — Лена чокнулась со мной, потом с Катей. — За Купалу!

— За сомнительные предприятия, — поправила я и допила коктейль. Лёд звякнул о зубы, обжёг холодом.

Бар «Жар-птица» потихоньку наполнялся вечерней толпой. Официанты скользили между столиками, на сцене настраивали микрофон для какого-то певца в ковбойской шляпе. Пахло жареным мясом, дорогим парфюмом и перегаром — классический московский микс. Рыжий бармен Ваня наконец решился: подошёл к нашему столику с подносом, на котором стояли три шота какой-то мутной жидкости. В его руках поднос чуть дрожал — волнуется, идиот.

— Это за счёт заведения, — сказал он, улыбаясь Лене. У него были веснушки, рассыпанные по переносице, и ямочка на подбородке. — Для самых красивых девушек в этом зале.

Катя фыркнула. Я подняла бровь.

— А для самых циничных? — спросила я, взяв шот в руку. Стекло было мутным, не первой свежести.

— Для них есть виски, — он подмигнул. — За счёт заведения тоже. Чивас ригал, двенадцать лет.

Лена покраснела до кончиков розовых волос. Я же с удовольствием приняла шот — настойка пахла травами и мёдом, обжигала горло, а потом растекалась по телу приятным теплом. На языке остался привкус чего-то неуловимого — можжевельник? корица? — и лёгкая горечь.

— Вкусно, — признала я. — Что это?

— Домашний напиток. По бабушкиному рецепту. «Ведьмино лето» — безалкогольный вариант есть в меню, а это мой личный, с секретом.

— И в чём секрет?

— Скажу, когда Лена согласится со мной поужинать.

Лена закашлялась. Катя смотрела на неё с ехидством.

— Я, пожалуй, пойду, — Катя глянула на часы — дешёвый смарт-часы, подарили на прошлый новый год. — Дежурство не ждёт. А вы тут флиртуйте, гадайте, вызывайте духов. Только если Алиса пропадёт, я найду вас обоих и сделаю из вас анатомические пособия. У меня скальпель острый, не пожалею.

Она чмокнула меня в щеку — губы сухие, пахнут помадой-бальзамом, — Лену — в макушку и выплыла из бара, хлопнув тяжёлой дверью.

Мы остались втроём: я, Лена и её будущий, судя по всему, ужин.

— Ну что, — Лена пододвинула ко мне книгу, открытую на странице с ритуалом. — Читай правила. Заодно запоминай, чтобы в субботу не облажаться.

— Ты серьёзно думаешь, что я пойду?

— Ты поспорила. Ты никогда не отступаешь от споров. Это единственное, что осталось от твоей брачной жизни — привычка доводить дело до конца. Ты же даже развод оформляла сама, без юриста, потому что «я справлюсь, это просто бумажки».

Лена была права. Я — упёртая дура. Именно поэтому в двадцать восемь лет у меня была должность директора по развитию в крупном PR-агентстве, красный диплом МГУ, курс MBA, три языка и ни одного мужчины, который бы не пытался меня обмануть или использовать. Антон обманывал про командировки, на самом деле ездил к любовнице. Денис врал про развод. Игорь из налоговой обещал звонить, но пропал после третьего свидания. Теперь я сижу в баре с книгой гаданий и всерьёз думаю: а может, демон будет честнее?

— Ладно, — я взяла книгу. Бумага под пальцами — как сухая кожа старухи. — Что там требуется? «В ночь на Ивана Купала, когда солнце уходит за горизонт, а луна полна, иди на Лысую гору, что в тридцати верстах от града Москвы. Возьми зеркало без оправы, три свечи из красного воска, полотняную салфетку. Поставь зеркало на пенёк, зажги свечи, трижды скажи: "Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись". И тогда явится он — в образе человека или зверя, в обличье духа или тени. И будешь ты с ним семь ночей, а после либо станешь его навек, либо забудешь всё, как страшный сон».

Я подняла глаза на Лену. Взгляд упал на люстру-жар-птицу — стеклянные перья горели красным.

— Это похоже на инструкцию по вызову демона, а не на гадание на суженого.

— А ты думала, суженый — это принц на белом коне? Может, твой принц — как раз демон. Ты любишь сложности. Ты даже кошку назвала Кощеем, а не Мурзиком.

Я хотела возразить, но во рту пересохло. То ли от третьего шота, то ли от странного ощущения, что буквы на странице… шевелятся. Моргнула — нет, показалось. Или нет? Чёрная вязь на мгновение сдвинулась, перетекла, как вода. Я потёрла глаза.

— Где взять зеркало без оправы? — спросила я, отодвигая книгу.

— У меня есть. Бабушкино. Старое, мутноватое, но говорят, в таких духи лучше видятся. И оправу снять — плёвое дело, отверткой поддеть.

— Красные свечи?

— В любой церковной лавке. Или в эзотерическом магазине. Я куплю, не парься. Могу даже с иконкой заодно, для подстраховки.

— Полотняная салфетка?

— Вырежу из своей старой простыни. Я вообще предусмотрительная. У меня даже компас есть, чтобы не заблудиться на Лысой горе.

— Ты дура, Лена.

— Твоя дура, — она улыбнулась. — И всё равно ты пойдёшь. Потому что тебе надоело быть правильной. Потому что ты хочешь хоть какого-то чуда. Даже если это чудо окажется маньяком с топором, это будет лучше, чем сидеть дома с котом и пересматривать «Секс в большом городе» в сотый раз. Кэрри Брэдшоу хотя бы страдала красиво, а ты — в пижаме и с мороженым.

Я промолчала. Потому что она была права. И это бесило больше всего.

Мы допили настойку Вани, он подарил Лене салфетку со своим номером, а мне мрачно кивнул — видимо, как соратнице по цинизму. Выйдя из бара, я поймала такси. Лена осталась — кажется, у них намечался второй акт с рыжим. Я не завидовала. Почти.

Было уже половина одиннадцатого, когда такси повезло меня по ночной Москве. Я смотрела в окно и думала о том, что жизнь — странная штука. Окно было приоткрыто, тёплый ветер трепал мои русые волосы, выбившиеся из пучка, залетали мелкие мошки. Салон пах бензином и ароматизатором «ваниль» — дешёвым, приторным, от которого начинает кружиться голова. Сиденье продавленное, пружина впивается в бедро.

Ты строишь карьеру, зарабатываешь деньги, покупаешь квартиру в сталинском доме с высокими потолками и печной вытяжкой, которую никогда не используешь. Ты красиво одеваешься, пьёшь дорогой кофе, увольняешь плачущих подчинённых. А потом твоя подруга с розовыми волосами даёт тебе книгу гаданий с «Авито», и ты всерьёз думаешь о том, чтобы пойти ночью в лес и позвать суженого.

Что со мной не так?

«Всё, — ответил внутренний голос. — С тобой всё не так. Ты разучилась радоваться. Ты забыла, каково это — когда сердце колотится не от дедлайна, а от того, что кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственная женщина на земле».

Вспомнила, как в последний раз занималась сексом. В марте, с тем кудрявым архитектором. Было скучно. Он делал всё правильно, но я лежала и думала: «Господи, когда это закончится, у меня же завтра презентация». После его признания, что он не разведётся, я испытала облегчение. Потому что не пришлось бы притворяться, что мне не всё равно. Его руки были тёплыми, но чужими. Он целовал как по инструкции — раз, два, три, язык, пауза. Я могла бы написать методичку.

Это ненормально. В двадцать восемь лет мне должно быть не всё равно.

Я откинулась на сиденье такси и закрыла глаза. В ушах ещё звенела музыка из бара — какой-то романс под гитару. Перед внутренним взором возникло лицо. Неопределённое, с алыми глазами — как с той страницы книги. Я представила, что он идёт ко мне из леса. Высокий, плечистый, с длинными тёмными волосами, распахнутой рубашкой. Он подходит, берёт меня за подбородок — пальцы горячие, почти обжигают. Целует так, что у меня подкашиваются колени, а внизу живота разливается тягучий, запретный жар. Его язык скользит по моей нижней губе, и я невольно приоткрываю рот, хотя в реальности ни за что не позволила бы незнакомцу такую фамильярность. Он пахнет дымом и мятой — и этот запах вдруг кажется родным. Моя рука сама тянется к его затылку, чтобы притянуть ближе, я чувствую, как его ладони скользят по моей шее, спускаются ниже, и внутри всё сжимается в тугой горячий узел…

А потом я одёрнула себя.

— Алиса, ты больная, — прошептала я. — У тебя фантазии с уровнем «пятиклассница на уроке биологии».

— Что простите? — обернулся водитель. В зеркале заднего вида блеснули его усы и лысина.

— Ничего, это я себе. Спокойной ночи.

Такси остановилось у моего дома. Сталинская высотка с лепниной, тёмные окна, старый клён у подъезда. Я подняла голову к небу — луна висела почти полная, жёлтая, с лёгкой дымкой, будто присыпанная мукой. Ещё два дня, и она станет круглой. В купальскую ночь — полнолуние. Точно по инструкции.

Я расплатилась, вышла на улицу и вдохнула тёплый июльский воздух с запахом пыли и листвы. Клён шумел, где-то в соседнем дворе лаяла собака. Обычный вечер. Ничего мистического.

Кот Кощей ждал меня в прихожей. Чёрный, пушистый, с зелёными глазами, он сидел на тумбе для обуви и выражал всё недовольство мира. Хвост трубой, уши прижаты.

— Привет, засранец, — я погладила его за ухом. Шерсть мягкая, тёплая, пахнет кошачьим кормом и сном. — Знаешь, в субботу я, возможно, уйду в лес, чтобы вызвать демона. А ты покараулишь квартиру. Смотри, чтобы домовой вещи не растащил.

Кощей фыркнул и спрыгнул с тумбы, направившись к миске. Когти цокнули по плитке.

Я разулась, прошла в спальню, упала на кровать, даже не сняв джинсы. Простыня прохладная, наволочка пахнет кондиционером — лавандой. На потолке мерцал проектор звёздного неба — подарок Лены на прошлый день рождения. «Чтобы ты помнила, что вселенная больше твоих проблем», — сказала она тогда. Сейчас я смотрела на искусственные звёзды — они кружились, белые точки на тёмно-синем — и думала: а что, если она права? Что если нужно просто рискнуть? Пойти в лес. Поставить зеркало. Позвать.

Ведь самое страшное, что может случиться — это ничего.

А ничего уже происходит в моей жизни целый год.

Перед сном я достала телефон и написала в общий чат с подругами:

Я: Лена, заказывай свечи и точи зеркало. В субботу иду. Но если сожрут — отписываю квартиру тебе, а кошку Кате.

Лена: 🥳🎉✨ Жду отчёта! Возьми перцовый баллончик!

Катя: Я дежурю. Если что — звони, приеду на скорой. Но только если это не демон. Демонов не лечим.

Я: Демонов тоже лечат. Шокером и святой водой.

Лена: А у тебя есть святая вода?

Я: Нет. Но есть перцовый баллончик. Надеюсь, демон боится перца.

Я выключила свет, прижалась щекой к подушке. Кощей запрыгнул на кровать и устроился у меня в ногах — тяжёлый, пушистый ком, заурчал как трактор.

— Ты бы пошёл на такое? — спросила я его.

Кот зевнул, демонстрируя розовый язык, и выпустил когти в одеяло.

— И правильно, — я закрыла глаза. — Потому что я, кажется, сошла с ума.

И в последней мысли перед сном, когда сознание уже расплывалось, я снова увидела его. Того, с алыми глазами. Он стоял на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбался. Я почти слышала его голос — низкий, хрипловатый, как потрескивание углей в костре.

— Приду, — прошептал он в моём воображении. — Обязательно приду.

Я вздрогнула и открыла глаза. Сердце колотилось как бешеное, в груди жгло, а между ног — пульсировало. Боже, что за чертовщина? Я просто устала. Я просто слишком много выпила. Я просто…

В спальне было темно, только звёзды на потолке мерцали своим искусственным холодом. Луна за окном пробивалась сквозь шторы тонкой серебряной полоской.

— Это просто фантазия, — сказала я в пустоту. — Ты не веришь в эту чушь.

Но тело не врало. Тело помнило жар его прикосновений, хотя никакого «его» не существовало. Я сжала простыню в кулаке. Господи, неужели я настолько отчаялась, что готова поверить в демона, лишь бы кто-то посмотрел на меня так, как этот выдуманный алоглазый?

— Нет, — сказала я громко. Кощей дёрнул ухом. — Я просто хочу спать.

Я перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и заставила себя дышать ровно. Через минуту сон пришёл — тяжёлый, без сновидений.

За окном уже наступала ночь. А завтра будет суббота. Купальская ночь.

— Я уволила его, Лена. Сказала: «Игорь, вы классный специалист, но ваша токсичность перекрывает ваш КПД». И он расплакался. Представляешь? Тридцатипятилетний мужик с ипотекой и двумя детьми рыдал у меня в кабинете.

Я отхлебнула коктейль. «Ведьмино лето» — смесь апельсинового ликёра, шампанского и чего-то такого, от чего сразу теплеет в груди. Стекло бокала холодное, пальцы мёрзнут, но внутри разливается жар. Или это не коктейль, а просто радость от того, что рабочая неделя наконец позади.

— Ты чудовище, Алиса, — беззлобно сказала Катя и отправила в рот оливку. Она сегодня в медицинском халате — сбежала с дежурства на час, пока затишье. Халат пахнет хлоркой и йодом, этот запах преследует её уже семь лет, но она привыкла. — Он же плакал.

— А я ему сказала: «Игорь, ваши слёзы не прописаны в трудовом договоре. Вот расчёт, вот трудовая, всего доброго». И знаете, что самое смешное?

— Что? — Лена подалась вперёд, сверкнув розовыми кончиками волос. Её серьги-черепа качнулись, звякнув друг о друга. Сегодня она выглядела как фея-алкоголичка: винтажное платье в горошек, кроссовки и слишком много бижутерии. Бармен за стойкой — рыжий парень по имени Ваня — уже три раза обернулся в её сторону. В третий раз даже уронил бутылку, но ловко поймал.

— Самое смешное, — я сделала паузу, провела пальцем по краю бокала, слушая тонкий звон, — что я не чувствую ни капли вины. Ноль. Вообще. Может, мне пора к психологу?

— Тебе пора к мужику, — отрезала Катя. — Нормальному. Не плачущему, неженатому, не изменяющему. А то у тебя уже год как сушь, даже кактус на подоконнике засох. Она взяла соломинку из стакана и погрызла её — привычка, от которой не может избавиться с ординатуры.

— Кактус не засох, он зачах, потому что я его переливала, а не потому, что у меня нет секса. Брр… Ну и бред…

— А реально! Секс у тебя когда был последний раз? — Лена подалась ещё ближе, её голубые глаза горели любопытством. От неё пахло ванилью и чем-то цветочным — духи «Любимый сад», сто рублей за флакон на распродаже, но ей идёт.

Закатываю свои серо-зелёные к потолку — там, между прочим, висела люстра в виде жар-птицы, перья из цветного стекла, уродство редкостное, но бар назывался «Жар-птица», так что владельцам виднее. Стеклянные перья мерцали жёлтым и красным, отражая огни зала. В горле пересохло — то ли от коктейля, то ли от разговора.

— В марте. С тем кудрявым архитектором, который обещал развод, но забыл уточнить, что развод у него запланирован на следующий год. Я тогда ещё подумала: интересно, он врёт мне или себе? Оказалось — и мне, и себе. Лежала с ним, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Трещин было семь. Оргазм — ноль.

— Ой, это же ужас, — Лена схватила меня за руку. Её ладонь была тёплой, влажной от волнения. — Но знаешь, есть хорошая новость. В ночь с субботы на воскресенье — Купала. Самое время гадать, всё сбывается.

Катя поперхнулась оливкой, закашлялась, прижав салфетку к губам.

— Только не начинай про эзотерику, Лен. Пожалуйста. У меня дежурство в субботу, я и так устала от бреда пациентов, которые вызывают скорую, потому что «кошка перешла дорогу, и теперь порча». В прошлую смену мужик пришёл с жалобой: «Доктор, у меня из пупка магия выходит». Тьфу.

— А вот и начну! — Лена торжественно извлекла из своей безразмерной сумки нечто. Сумка хлопнула молнией, внутри звякнули ключи, помада, телефон — весь её маленький мир. Книга. Старая, потрёпанная, в кожаном переплёте с потускневшими заклёпками. Кожа потрескалась, уголки обложки облупились, а страницы выпирали неровным блоком. — Смотрите, что я нашла на «Авито»! «Гадания и обряды на все случаи жизни, подлинник, сильная магия, проверено».

— Сколько ты за это отдала? — я взяла книгу в руки. Бумага пахла пылью и ладаном, некоторые страницы были вырваны, на полях — каракули непонятным алфавитом. То ли церковнославянская вязь, то ли просто чей-то пьяный почерк. Под пальцами — шершавая, жёлтая от времени бумага, хрустящая, как сухой лист. Я провела по корешку — и на секунду мне показалось, что кожа под пальцами стала тёплой. Живой. Я отдёрнула руку. Мало ли, Лена могла пролить на неё кофе.

— Две тысячи. Продавец сказала, что это последний экземпляр, и что книгу передавали из поколения в поколение бабки-шептухи. У неё, кстати, рейтинг на «Авито» пять звёзд и тридцать семь отзывов. Одна женщина написала, что после обряда на деньги у неё выиграл муж в лотерею. Правда, три тысячи рублей, но всё равно.

— Бабки-шептухи продают книги на «Авито», — Катя покачала головой. Её короткие каштановые волосы блестели под светом ламп. — Лена, ты идиотка. Но идиотка с хорошим вкусом — настойка у Вани вкусная.

— Я романтичная идиотка, это разные вещи. Короче, слушайте. В купальскую ночь самое сильное гадание — с зеркалом и свечами. Надо пойти на Лысую гору, положить зеркало, зажечь три свечи и трижды позвать: «Суженый-ряженый, покажись». И тогда придёт твоя судьба.

— А если придёт маньяк? — спросила я, перелистывая страницу. Шелест бумаги громким показался в моих ушах.

— Значит, судьба — маньяк. Тоже вариант. Он что не мужик что ли? Опять же экзотика… С маньяками, говорят, страстно, пока они тебя не убили.

— Экзотика… — повторила я и засмеялась — невесело, скорее от нервов. — Скажешь тоже…

— Ты же не каждый понедельник сексом с маньяками занимаешься? А разнообразие — это полезно.

Катя засмеялась. Я — нет. Потому что в глубине души, где-то под слоем карьерного цинизма и выгоревших отношений, мне вдруг стало… интересно. Не то чтобы я верила в эту чушь. Я не про маньяков, естественно. Про гадание. Но Лена всегда умела подать так, что начинаешь сомневаться в собственном материализме. Внутри что-то ёкнуло — не страх, а предчувствие, будто перед грозой, когда воздух тяжелеет и волосы встают дыбом.

— Алиса, — Лена посмотрела на меня с вызовом. — Ты всегда такая правильная. Карьера, MBA, красный диплом, а в личной жизни — полный швах. Может, пора довериться вселенной?

— Вселенная послала мне мужа-изменщика и любовника-лжеца. Спасибо, вселенная, я пас.

— А я предлагаю спор, — Лена подняла бокал. Стекло звякнуло о моё, Катино — её стакан с соком. — Ты идёшь в эту субботу, в ночь на седьмое июля, на Лысую гору. Делаешь всё по инструкции. Если никто не придёт — я угощаю тебя ужином в «Белом кролике». Если придёт — ты угощаешь нас обеих в любом ресторане, который мы выберем. Идёт?

— Ты серьёзно? — я перевела взгляд на Катю. Та пожала плечами, откусывая оливку. Сок брызнул на скатерть.

— А почему нет? Хоть развлечёшься. А то ты в последнее время даже шутить перестала. У тебя лицо стало какое-то… пластмассовое. Как у куклы Барби, только злой.

— Я шучу. Вчера, например, сказала клиенту, что его логотип похож на силиконовую грудь. Он обиделся. А что? Третья степень натянутости, неестественный блеск. Я ж правду сказала.

— Это не шутка, это профессиональная деформация. И нехватка секса. Ты бы ему еще сравнения с фаллосом сделала.

Я вздохнула. Бутылка дорогого виски, которую я поставила на кон, против ужина в ресторане — невелика разница, но Лену я знала: если не соглашусь, она будет пилить меня всю следующую неделю. Она умеет. У неё мама учительница, генетическое.

— Идёт. Но только потому, что мне скучно. И если я встречу там маньяка, ты будешь свидетельствовать в суде, что это ты меня подговорила. И купишь мне гроб с атласной обивкой.

— Договорились! — Лена чокнулась со мной, потом с Катей. — За Купалу!

— За сомнительные предприятия, — поправила я и допила коктейль. Лёд звякнул о зубы, обжёг холодом.

Бар «Жар-птица» потихоньку наполнялся вечерней толпой. Официанты скользили между столиками, на сцене настраивали микрофон для какого-то певца в ковбойской шляпе. Пахло жареным мясом, дорогим парфюмом и перегаром — классический московский микс. Рыжий бармен Ваня наконец решился: подошёл к нашему столику с подносом, на котором стояли три шота какой-то мутной жидкости. В его руках поднос чуть дрожал — волнуется, идиот.

— Это за счёт заведения, — сказал он, улыбаясь Лене. У него были веснушки, рассыпанные по переносице, и ямочка на подбородке. — Для самых красивых девушек в этом зале.

Катя фыркнула. Я подняла бровь.

— А для самых циничных? — спросила я, взяв шот в руку. Стекло было мутным, не первой свежести.

— Для них есть виски, — он подмигнул. — За счёт заведения тоже. Чивас ригал, двенадцать лет.

Лена покраснела до кончиков розовых волос. Я же с удовольствием приняла шот — настойка пахла травами и мёдом, обжигала горло, а потом растекалась по телу приятным теплом. На языке остался привкус чего-то неуловимого — можжевельник? корица? — и лёгкая горечь.

— Вкусно, — признала я. — Что это?

— Домашний напиток. По бабушкиному рецепту. «Ведьмино лето» — безалкогольный вариант есть в меню, а это мой личный, с секретом.

— И в чём секрет?

— Скажу, когда Лена согласится со мной поужинать.

Лена закашлялась. Катя смотрела на неё с ехидством.

— Я, пожалуй, пойду, — Катя глянула на часы — дешёвый смарт-часы, подарили на прошлый новый год. — Дежурство не ждёт. А вы тут флиртуйте, гадайте, вызывайте духов. Только если Алиса пропадёт, я найду вас обоих и сделаю из вас анатомические пособия. У меня скальпель острый, не пожалею.

Она чмокнула меня в щеку — губы сухие, пахнут помадой-бальзамом, — Лену — в макушку и выплыла из бара, хлопнув тяжёлой дверью.

Мы остались втроём: я, Лена и её будущий, судя по всему, ужин.

— Ну что, — Лена пододвинула ко мне книгу, открытую на странице с ритуалом. — Читай правила. Заодно запоминай, чтобы в субботу не облажаться.

— Ты серьёзно думаешь, что я пойду?

— Ты поспорила. Ты никогда не отступаешь от споров. Это единственное, что осталось от твоей брачной жизни — привычка доводить дело до конца. Ты же даже развод оформляла сама, без юриста, потому что «я справлюсь, это просто бумажки».

Глава 2. Зеркало, свечи и чувство идиотизма

Половина двенадцатого ночи, такси по пути на Лысую гору. Смотрю в окно и думаю, что, наверное, это самый тупой поступок в моей жизни. А их было много. Например, в восемнадцать лет вышла замуж за Антона через два месяца после знакомства. Или в двадцать пять согласилась на роман с Денисом, который «через месяц разведётся». Но это было хотя бы под воздействием гормонов и дешёвого розового вина. А сейчас трезвая (почти), вменяемая (относительно) и еду в лес в полночь с зеркалом в рюкзаке.

Водитель Зафар молчал первые полчаса, только иногда косился на меня в зеркало заднего вида. Потом не выдержал:

— Девушка, вы уверены? Там же лес. Темно. Волки.

— Волков в Подмосковье нет, Зафар. А если есть, у меня есть перцовый баллончик.

— От волков перцовый баллончик не поможет. И от маньяков тоже.

— Вы мне прямо как папа. У меня папа был такой же — всё боялся, что я пропаду.

— И правильно боялся, — Зафар покачал головой и свернул на грунтовку. Фары выхватили из темноты покосившийся указатель «Лысая гора — 500 м». Кто вообще ставит указатели в лесу? Маньяки? Или местные бабки-шептухи? На табличке кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», но буквы смазались дождём. Сглатываю.

Машина затормозила на опушке. Зафар заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Слишком тихо. Ни сверчков, ни ветра, ни дальнего шума трассы. Только моё дыхание и лёгкое постукивание остывающего мотора. Сижу ещё минуту, собираясь с духом. Пальцы левой руки дрожат, правая сжимает перцовый баллончик в кармане джинсов.

— Я вас подожду, — сказал Зафар. — Двадцать минут. Если не вернётесь — вызываю полицию.

— Спасибо, вы очень милый. Но если честно, я сама не уверена, что вернусь. Не из-за волков, а из-за чувства собственного идиотизма.

Вылезаю из такси. Ночной воздух пахнет хвоей и сырой землёй, влажный, тяжёлый, оседает на коже мелкими каплями. Луна висит над головой — огромная, жёлтая, идеально круглая, как таблетка. Полнолуние. Точно по инструкции. Достаю телефон, включаю фонарик и иду по тропинке вглубь леса.

Тропинка петляет между стволами, корни вылезают из земли, цепляются за кроссовки. Спотыкаюсь три раза, выругиваюсь четыре и один раз чуть не падаю в какую-то яму. На третьем спотыкании шиплю: «Чтоб тебя леший драл». И тут же оглядываюсь — мало ли, леший обидится. Никого. Но на всякий случай мысленно извиняюсь. Фонарик выхватывает из темноты мох, грибы, чьи-то кости — надеюсь, звериные. Воздух становится плотнее, будто перед грозой, хотя небо чистое. Волосы на руках встают дыбом, затылок колет — то самое чувство, когда на тебя смотрят. Оборачиваюсь. Никого. Только сосны, луна и моя тень, длинная, искажённая, падающая на жухлую траву. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прислоняюсь спиной к шершавому стволу сосны, закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Сосна пахнет смолой и нагретой за день корой — хотя солнце село давно, тепло ещё держится. Открываю глаза и иду дальше.

Поляна открывается внезапно. Круглая, диаметром метров пятьдесят, окружённая кривыми соснами и берёзами с сухими нижними ветками, похожими на скрюченные пальцы. В центре — старый пень, широкий, как обеденный стол, весь в трещинах, похожих на руны. Или мне просто кажется после Лениной книги? Трава на поляне жухлая, примятая, будто здесь кто-то танцевал. Или лежал. Или умирал. Ёжусь, хотя температура не упала — просто по спине пробегают мурашки, волна за волной.

— Ну, Алиса, — говорю себе шёпотом, потому что громко говорить в этом лесу кажется кощунством. — Ты спорила. Ты обещала. Ты всегда доводишь дело до конца. Даже до такого идиотского.

Скидываю рюкзак на землю. Трава под ногами сухая, хрустит. Достаю зеркало. Лена сняла оправу отвёрткой, как и обещала. Теперь это просто мутный овал стекла с зазубренными краями, холодный, царапающий пальцы. Внутри стекла — моё отражение, бледное, с огромными глазами, похожее на привидение. Три свечи — красные, восковые, пахнут мёдом и чем-то ещё, чем пахнут только церковные лавки — ладаном, что ли. Полотняная салфетка — вырезана из Лениной старой простыни, с неровными краями, мягкая, чуть серая от стирки. Бутылка вина — для храбрости. Каберне, дешёвое, купленное в супермаркете у дома.

Откручиваю пробку, делаю большой глоток. Кислое, тёплое, почти противное, с привкусом пластмассы от пробки. Но внутри теплеет, по рёбрам разливается приятное расслабление. Ставлю бутылку на землю, рядом с рюкзаком, накрываю салфеткой, чтобы не испачкалась.

Ставлю зеркало на пенёк, прислонив к коре. Кора шершавая, пахнет смолой, липнет к пальцам. Достаю свечи, расставляю треугольником перед зеркалом. Спички. С первой попытки не зажигаются — ветер дует с севера, холодный, назойливый, как чей-то шёпот. Со второй — тоже. С третьей обкладываю свечи с трёх сторон камнями, которые нахожу тут же, у пня. Камни тёплые, будто их кто-то нагрел. Странно. В ночном лесу камни не бывают тёплыми. Трогаю один — гладкий, округлый, лежит в ладони как живой. Отпускаю.

Свечи зажигаются. Пламя жёлтое, почти бездымное, не колышется, хотя ветер треплет мои волосы, залетает за шиворот, холодит спину. Смотрю в зеркало. В нём отражается луна и моё лицо — бледное, с расширенными зрачками, губы приоткрыты. Выдох. Ещё глоток вина. Встаю на колени перед пнём, как перед алтарём. Коленям холодно, песок с глиной впивается в джинсы.

Трижды повторить. Громко. Чётко. Голос не должен дрожать.

— Суженый-ряженый, покажись. — Раз.

Тишина. Свечи горят. Луна светит. Ничего. Только сова ухнула где-то далеко, и ветер прошелестел в кронах.

— Суженый-ряженый, покажись. — Два.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от ветра — от чего-то другого. От присутствия. Будто кто-то встал за моей спиной и дышит в макушку. Не оборачиваюсь. Смотрю в зеркало. В нём — только я и луна. И тень за моей спиной. Моя собственная тень. Наверное.

— Суженый-ряженый, покажись. — Три.

И в этот момент свечи гаснут. Все три одновременно. Без ветра. Без звука. Просто — раз — и темно. Темнота становится плотной, осязаемой, как одеяло, которое накинули на голову. Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Воздух становится холодным, как из морозилки, температура падает разом на несколько градусов. Чувствую, как под кожей пробегает электрический разряд — от копчика до макушки.

Потом моргаю. В зеркале, на тёмной поверхности, начинает проступать что-то. Сначала пятно, потом силуэт. Мужской. Высокий. Он идёт ко мне — не из леса, а из зеркала, будто выходит из него, из стекла, из того света, что отражался в мутной глубине. Пятюсь, спотыкаюсь о корень и падаю на землю. Ладони врезаются в песок с глиной, холодный, влажный, набивается под ногти. Телефон выпадает из кармана джинсов, фонарик гаснет, и я остаюсь в темноте, освещаемая только луной.

Из зеркала выходит мужчина.

Он высокий — под метр девяносто. Плечи широкие, разворот как у пловца или бойца, рельефные мышцы угадываются под тканью. Волосы тёмно-русые, длинные, до плеч, в свете луны отливают медью, падают на лицо. Он откидывает их со лба движением головы — таким привычным, будто делал это тысячу раз. Лицо — острые скулы, прямой нос, шрам на левой брови, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Одет в чёрные брюки и белую льняную рубашку, расстёгнутую на груди. Там, под рубашкой, смуглая кожа, без единой царапины, ключицы выступают, грудь широкая. Босиком. Пальцы ног длинные, ступни грязные, будто он долго шёл по земле. Пахнет от него уже знакомо дымом и мятой — густо, терпко, так пахнет костёр, который только что затушили, смешиваясь с мятным листом, размятым в пальцах. А глаза. Глаза у него алые. Светятся в темноте, как угли, как два горящих угля, брошенных в ночь. И в этих глазах нет злобы. Только усталость. И любопытство. И надежда.

— Ты меня призвала, — говорит он низким, хрипловатым голосом. Голос идёт откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе, отдаётся в моих костях. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Не кричу. Потому что от страха перехватило горло. Вместо крика делаю то, чему научилась на курсах самообороны: хватаю перцовый баллончик, который лежал в кармане джинсов, и брызгаю ему в лицо. Прямо в эти алые глаза.

Он даже не моргает. Спрашивает:

— Это что?

— Перцовый! — хриплю. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — говорит он спокойно, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Знаешь, бывают мятные леденцы с жгучестью? Вот прямо как они.

Он стоит в двух шагах, и я почему-то не могу отвести взгляд от его губ. Сухих, чуть приоткрытых, с трещинкой на нижней губе. От него всё ещё пахнет дымом и мятой, и этот запах бьёт в голову сильнее любого виски, кружит, туманит сознание. Скулы острые, плечи широкие, рубашка распахнута, и в вырезе видна ложбинка между грудными мышцами. Ловлю себя на мысли: «Если бы не маньяк, если бы не алые глаза… он бы ничего. Вообще ничего. С такой внешностью в кино сниматься, в рекламе мужского парфюма». Живот скручивает — не от страха, а от того самого жара, который почувствовала вчера в такси, когда представляла его поцелуй. Низ живота тянет, становится влажно, и ненавижу себя за это. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Не должна этого чувствовать. Он — демон. Или кто там.

Он шагает ближе. Пячусь на четвереньках, пока не упираюсь спиной в сосну. Кора царапает позвоночник даже через свитер, смола пачкает одежду.

— Не подходи! Вызову полицию! У меня есть телефон! — трясущимися руками достаю айфон. Связи нет. Ни одной палочки. Экран светится белым, но сеть пропала, будто кто-то выключил вышку.

— В Нави нет связи, — спокойно говорит он. — А мы сейчас в пограничье. Твой мир и мой пересеклись. Только на семь ночей. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

— Не причинишь вреда? Ты вылез из зеркала с алыми глазами! Ты кто вообще? Маньяк-иллюзионист? У тебя там провода под рубашкой? Скрытая камера? Это розыгрыш?

— Я уже сказал. Огненный Змей. По славянским поверьям — дух, который прилетает к тоскующим женщинам. Но на самом деле я — хранитель купальской границы. И ты меня призвала. Дурацкое гадание, зеркало, свечи. Теперь я твой должник.

— Не хочу должников! Хочу, чтобы ты исчез!

— Не могу. Ритуал завершён. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — не проси миллион. А эмоциональные и телесные. Страсть, защита, утешение.

Он делает ещё шаг. Теперь он стоит прямо передо мной, перекрывая луну, заслоняя звёзды. Его тень падает на меня, холодная и тяжёлая, хотя от него самого исходит тепло, как от печки. Смотрю снизу вверх и не могу пошевелиться. Он протягивает ладонь — горячую, почти обжигающую, чувствую тепло за метр, оно касается моего лица, как чужое дыхание.

— Не бойся, — повторяет он. Голос становится тише, мягче, и на секунду, только на секунду, его глаза из алых превращаются в тёплые, янтарные, почти человеческие. А потом снова вспыхивают. — Я не кусаюсь. Если ты, конечно, сама не попросишь.

И в этом «сама не попросишь» столько обещания, столько скрытого огня, что подкашиваются колени. Представляю на секунду — как он наклоняется, как его губы касаются моей шеи, как его горячие руки скользят под свитер. И от этого воображения между ног начинает пульсировать так сильно, что едва не стону.

— Пошёл ты! — выдыхаю и, собрав остатки воли, вскакиваю на ноги.

Ноги дрожат, но держат. Подхватываю рюкзак, зеркало, свечи — всё подряд, не глядя, бросаю в рюкзак, даже вино не забываю. И бросаюсь бежать по тропинке обратно.

Он не преследует. Оглядываюсь на бегу — он стоит на поляне, всё так же босиком, и смотрит мне вслед. Глаза горят алым даже с расстояния, две красные точки в темноте. Рубашка развевается на ветру, хотя ветра нет. И он улыбается. Улыбка странная — не злая, не зловещая, а какая-то… печальная. Как у человека, который ждал тысячу лет и наконец дождался.

Выскакиваю к такси. Зафар дремал на водительском сиденье, опустив голову на руль. Барабаню в стекло кулаком.

— Заводи! Быстро! Гони отсюда!

Он открывает глаза, видит моё лицо и, не задавая вопросов, заводит мотор. Влетаю на заднее сиденье, захлопываю дверь, бросаю рюкзак на колени.

— Куда?

— Домой! В Москву! И побыстрее! Давай, давай!

Такси рвёт с места, подпрыгивает на кочках, мотор ревёт. Смотрю в заднее стекло, пока фары не скрывают поляну. В зеркале заднего вида — пустая дорога, луна, деревья. Уже можно выдохнуть. Уже можно поверить, что это был бред. Перевожу дух, расстёгиваю верхнюю пуговицу джинсов — дышать нечем.

Телефон вибрирует. Лена. Принимаю вызов, и её голос врывается в салон — громкий, встревоженный, с нотками истерики.

— Алиса! Ты где? Я звонила раз двадцать! Ты трубку не брала!

— В такси, — шиплю, зажимая телефон плечом. — Лена, ты мне книгу проклятую подсунула! Он пришёл. Реальный. Из зеркала.

— КТО?!

— Суженый твой! С алыми глазами, босиком, пахнет дымом! Вылез из зеркала, представляешь? Из стекла!

— Ого… И что, красивый? — в её голосе проскальзывает любопытство, смешанное с восторгом. — Опиши!

— Лена! Я брызнула в него перцовым баллончиком, а он сказал, что это «приятно, как мята»! Он не моргнул!

— Упс. А я думала, это просто гадание. Думала, максимум — маньяк придёт или пьяный мужик. А тут…

— Ты идиотка! — почти кричу, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он сказал, что будет преследовать меня семь ночей! Что делать?

— Ну… впусти? — Лена явно не понимает серьёзности. — Может, он сексуально одарённый? С такой-то внешностью…

— Я тебя убью! — рычу и сбрасываю вызов.

Водитель Зафар косится в зеркало заднего вида, его усы шевелятся от любопытства.

— Подруга?

— Бывшая, — выдыхаю, откидываясь на сиденье.

В этот момент — в последний момент, когда машина вылетает на шоссе и набирает скорость, — вижу его в боковом зеркале. Он стоит на обочине. Босиком на асфальте, под ногами — битое стекло и окурки. Волосы развеваются по ветру. Рубашка распахнута, грудь блестит в свете фар. И он улыбается. Не страшно, не зловеще, а будто… радостно. Как пёс, которого взяли на прогулку. Как ребёнок, которому купили мороженое.

А потом такси делает поворот, и он исчезает.

— Девушка, вы целы? — спрашивает Зафар, поглядывая на меня с беспокойством. — Вы бледная как смерть.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но если я сейчас начну кричать, не пугайтесь. Это нервное.

— Я уже ничего не боюсь после того, как вёз пьяную невесту на Лысую гору в прошлом году. Она всю дорогу пела про лешего. Громко. И на татарском. Я ничего не понял, но было страшно.

— А леший приходил?

— Нет. Только таксист. И она осталась недовольна. Потом в отзыве написала, что «место не магическое, водитель невнимательный».

Пытаюсь засмеяться, но из горла вырывается только хрип, похожий на всхлип. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат, ногти впиваются в ладони. Но внутри, где-то глубоко, внизу живота, уже пульсирует тот самый жар — запретный, тягучий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

Такси въезжает в город. Фонари, витрины, редкие прохожие, мусоровоз, сигналит какая-то машина. Обычная жизнь. Которая только что перестала быть обычной.

Зафар останавливается у моего дома.

— Приехали. Девушка, вы дойдёте? Может, проводить?

— Дойду, — говорю, расплачиваюсь картой, выхожу.

Ноги ватные, голова кружится, перед глазами плывут жёлтые круги. Поднимаюсь на пятый этаж без лифта, как всегда, но сегодня каждая ступенька даётся с трудом. Дышать тяжело, сердце колотится. Открываю дверь ключом, захожу в прихожую. Кощей встречает, трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. Бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки, даже не разуваясь толком, просто выдираю ноги. Прохожу на кухню, наливаю стакан воды из фильтра. Пью залпом, обжигаю горло холодом, но не тушит тот жар, что разгорается где-то внутри.

Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало — бледная, растрёпанная, под глазами круги, как у панды. Волосы выбились из пучка, свитер в смоле, на джинсах пятна от земли. Но зрачки расширены, и губы припухшие — хотя никого не целовала. Или целовала? Во сне? В фантазии? Трогаю губы пальцами — они горячие, чувствительные.

— Алиса, ты больная, — говорю своему отражению. — Ты просто переутомилась. Завтра всё пройдёт. Это был глюк. От коктейля, от настойки Вани, от недосыпа. Его нет. Его не существует.

Ложусь в кровать, не раздеваясь, даже джинсы не снимаю. Кощей прыгнул следом, сверкнув зелёными глазами, и устроился на подушке, прямо у меня на голове. Закрываю глаза и думаю: «Ну и дура же я. Самая дура из всех дур». А потом: «Но завтра, если он вернётся… я, кажется, не буду брызгать перцовым».

Сон не идёт. Лежу и жду — стука, шороха, голоса. Прислушиваюсь к каждому звуку: холодильник гудит, часы тикают, за окном проехала машина, где-то лает собака. Но в квартире тихо. Только кот посапывает и моё сердце стучит.

«Может, мне всё приснилось? — думаю. — Может, это была галлюцинация от смеси коктейля, настойки Вани и переутомления?»

Почти верю в это. Почти. Но когда закрываю глаза, снова вижу его. Он стоит на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбается. Протягивает руку. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.

Но искра уже зажглась. И она не гаснет.

Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.

Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.

— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.

Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.

— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!

Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.

— Вот именно, — говорю коту. — Это не глюк.

Возвращаюсь в спальню, натягиваю домашние штаны и старый свитер (тот самый, в котором вчера была на поляне — на нём до сих пор смола, но плевать). Иду на кухню. Варю кофе. Запускаю процессор, включаю новости на телефоне — какой-то мужик рассказывает про повышение ключевой ставки. Всё как обычно. Кроме того, что у меня на руке светится магический цветок.

Сижу за кухонным столом, пью кофе (арабика с корицей, без сахара — ритуал, который никто не отменит), и пытаюсь составить план. Пункт первый: вызвать священника. Пункт второй: вызвать экзорциста. Пункт третий: позвонить Лене и наорать на неё за книгу. Пункт четвёртый: проверить, не сплю ли.

Не успеваю перейти к пункту пятому, потому что из печной вытяжки слышится шорох.

Замираю. Печная вытяжка — это металлический короб, который идёт от плиты в стену. В сталинских домах такая штука была, чтобы запахи уходили. Ни разу ей не пользовалась, она просто висит, покрытая слоем жира и пыли. И сейчас из неё сыплется сажа. Прямо на мою чистую столешницу. А потом оттуда вываливается он.

Мужчина. Вчерашний. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, которая теперь стала серой от сажи. Волосы в пыли, лицо в чёрных разводах, но глаза всё те же — алые, горящие, как угли. Он вылезает из вытяжки, цепляется руками за края, подтягивается и спрыгивает на пол. Приземляется с глухим стуком, поднимает голову и улыбается.

— Доброе утро, — говорит он. Голос хриплый, будто спал в трубе.

— У меня нет трубы! — вскакиваю из-за стола. Стул падает, кофе расплёскивается. — У меня печная вытяжка! Это не труба! Ты как туда залез?!

— А печная вытяжка — почти труба, — он отряхивает рукава, сажа летит во все стороны. — Неудобно, узко, я застрял два раза. Но ритуал требует входа через очаг. А очаг у тебя — этот. — Кивает на вытяжку. — Прости за беспорядок.

— Беспорядок?! Ты из моей вытяжки вылез! Ты весь в саже! Ты... ты кто вообще?!

— Яромир, — он делает шаг вперёд и протягивает руку. Ладонь грязная, под ногтями чёрное. — Можно Яр. Огненный Змей, хранитель купальской границы, твой должник на семь ночей. Приятно познакомиться официально. Вчера было как-то... нервно.

— Нервно?! — смотрю на его руку, потом на свою, потом снова на него. — Я брызгала в тебя перцовым баллончиком! Ты не имеешь права говорить «нервно»!

— Не имею, — соглашается он и опускает руку. — Но ты сама меня призвала. Ритуал, зеркало, свечи. Я не выбираю, к кому идти. Я исполняю.

— Я не просила! Это был спор! Глупый спор с подругами!

— Не важно, — он садится на мой стул (тот самый, который упал, он его поднимает и садится, будто у себя дома). — Важен ритуал. Ты позвала — я пришёл. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — миллионеров и так много. А эмоциональные и телесные. Страсть, утешение, защита. Ты можешь загадать что угодно в рамках этих категорий.

— А могу загадать, чтобы ты ушёл?

— Нет, — он улыбается, и в улыбке этой есть что-то человеческое, почти мальчишеское. — Это вне моей компетенции.

— А могу загадать, чтобы ты принял душ и перестал сыпать сажей по моей кухне?

— Это — да, — он встаёт. — Где ванная?

Показываю пальцем. Он уходит, и слышу, как открывается дверь, как шумит вода, как Кощей шипит на незнакомца. Сажусь на полу, прислонившись к холодильнику, и смотрю на ожог. Он светится сильнее. Пульсирует в такт сердцу.

Полдесятого утра, кухня после душа. Яр возвращается чистый. Волосы влажные, расчёсанные пальцами, зачёсаны назад. Рубашка — моя? Не давала ему рубашку.

— Ты где взял одежду?

— В твоём шкафу, — он садится за стол, как ни в чём не бывало. — Свитер слишком мал, но я нашёл футболку. Чёрную. Надеюсь, ты не против.

Футболка. Моя любимая чёрная футболка с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». На нём она натянута на плечах, как вторая кожа. Стараюсь не смотреть на то, как она облегает его грудь. Стараюсь.

— Против, — говорю. — Очень против. Но сейчас не об этом. Объясни мне нормально. Что происходит.

Он вздыхает, откидывается на спинку стула. Глаза его сейчас не алые, а янтарные — тёплые, почти карие. Замечаю это и вспоминаю, как вчера на секунду они меняли цвет. Не соврала.

— Ты призвала меня по древнему закону, — говорит он. — В ночь на Ивана Купала, в полнолуние, с зеркалом и свечами. Ритуал «Зовущая». Теперь я твой должник на семь ночей. Семь раз я приду к тебе, семь раз исполню желания. Ты можешь просить страсть — и я дам её. Можешь просить защиту — я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. Можешь просить утешение — я выслушаю, обниму, успокою. Но только в рамках этих семи ночей.

— А потом?

— А потом ты выбираешь. — Он смотрит в упор. — Если ты за эти семь ночей полюбишь меня по-настоящему, искренне, без принуждения — ты станешь моей истинной парой. Мы будем вместе. Я стану человеком. Проклятие спадёт.

— А если не полюблю?

— Если не полюбишь — ты потеряешь память обо мне и о магии. Забудешь всё, что случилось. Ожог останется, но станет просто шрамом. Пустотой. Ты не будешь помнить, что её вызвало, но будешь чувствовать... дыру. Где-то внутри.

Молчу. Варю вторую чашку кофе, чтобы занять руки. Кофе пахнет корицей, и этот запах сейчас кажется единственно реальным.

— А могу разорвать договор раньше? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Можешь, — он отвечает тихо. — Если скажешь «Я тебя не хочу» в момент, когда я буду уязвим.

— Когда это?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Я уязвим, когда испытываю сильные эмоции. Страх, боль, отчаяние. Или когда я... когда я рядом с тобой без защиты. Это случается не каждый день. Но если ты угадаешь момент и скажешь эти слова искренне — договор расторгнется. Я исчезну. Ты сохранишь память, но я умру.

— Умрёшь?

— Да, — он говорит это так спокойно, будто речь идёт о погоде. — Я — проклятый дух. Если ты откажешься от меня в момент уязвимости, моя сущность рассыплется. Это честно. Я служил пятьсот лет, пришёл срок.

— Пятьсот лет?! — оборачиваюсь. — Тебе пятьсот лет?

— Пятьсот двенадцать, если быть точным, — он улыбается. — Но выгляжу хорошо, спасибо.

— Ты... ты не человек?

— Я был человеком. Княжеским дружинником. Потом... потом я заключил договор с Купалой. Но это долгая история, не для утра. Сейчас важно другое: у тебя есть семь ночей. Ты можешь попытаться не влюбиться. Или можешь рискнуть.

Сажусь напротив него, ставлю чашку на стол. Ожог на запястье светится в такт сердцу.

— А если вызову священника? — спрашиваю. — Или экзорциста? Или попрошу ребят из агентства нанять хакера, чтобы взломать этот твой ритуал?

Он смеётся. Искренне, открыто, запрокинув голову. Шея длинная, кадык двигается, в вырезе футболки видна ключица. Отвожу взгляд.

— Священники — православные, — говорит отсмеявшись. — Я дохристианский. Меня не выгнать святой водой, не отпеть, не заговорить. Экзорцисты вообще не знают, как подступиться к славянским духам. А хакеры... — он усмехается, — я старше любого кода. Меня не взломать.

— А полиция?

— А полиция тебя отправит в психушку, — он смотрит с сочувствием. — Не обижайся. Ты сама знаешь.

Знаю. Он прав. Опускаю голову, смотрю в чашку. Кофе остыл.

— Ты можешь остаться на диване, — говорю наконец. — Но без фокусов. Без сажи. И без моей футболки. Верни, когда высохнет твоя рубашка.

— Договорились, — он встаёт и идёт в гостиную. Слышу, как он падает на диван. Как вздыхает. Как замолкает.

Половина одиннадцатого, гостиная. Яр засыпает. Выглядываю из кухни. Он лежит на диване лицом в подушку, ноги свисают с подлокотника — диван коротковат для его роста. Футболка задралась, видна полоска смуглой кожи на пояснице. Смотрю на эту полоску дольше, чем следовало бы. Он дышит ровно, спит. Спящий демон. Спящий пятисотлетний Огненный Змей. На моём диване. В моей футболке.

Прислоняюсь к косяку и смотрю на него. Впервые могу рассмотреть спокойно. Не в панике, не в темноте леса. Лицо красивое — не гладкое, не кукольное, а живое. Шрам на брови, тонкая трещинка на нижней губе, лёгкая небритость. Ресницы длинные, тёмные, сейчас на фоне щеки кажутся почти женскими, но это обманчиво. Грудь под футболкой поднимается и опускается. Руки — жилистые, с выступающими венами, пальцы длинные, без колец.

И в голове вспыхивает картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, провожу пальцем по его губе. Он открывает глаза — не алые, а янтарные, тёплые. Наклоняюсь и целую его. Медленно, пробуя на вкус — дым и мята. Он отвечает, рука ложится на затылок, притягивает ближе. Футболка мешает, стягиваю её через голову...

— Нет, — говорю вслух и трясу головой. — Ты с ума сошла, Алиса. Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Отхожу от косяка, иду на кухню, наливаю стакан холодной воды. Пью залпом. Не помогает. Жар всё равно внутри.

Одиннадцать утра, звонок от Антона. Телефон вибрирует на столе. Смотрю на экран — «Антон». Бывший муж. Тот самый, с которым развелась полгода назад после того, как застала его с коллегой в его же машине. Тот самый, который сказал: «Это ничего не значит, Алиса, я люблю только тебя». Тот самый, которому не верю ни секунды. Принимаю вызов.

— Алиса, привет, — его голос — приторный, как дешёвый сироп. — Как ты?

— Что тебе надо, Антон?

— Ну, во-первых, можно и повежливее. Мы же были женаты.

— Были. Ключевое слово. Что тебе надо?

Он вздыхает, делает театральную паузу. Закатываю глаза. Даже через телефон чувствую его манипуляции.

— У меня осталась коробка вещей в твоей квартире. В кладовке. Помнишь? Мои свитера, книги, тарелки.

— Забирай. Назначай время.

— Может, сегодня? Я подъеду.

— Сегодня я занята, — говорю, и это правда. Занята тем, что пытаюсь не влюбиться в демона на своём диване. — Завтра. В понедельник. В офисе, на обеде. Приезжай, вынесу коробку в холл.

— Алиса, может, мы просто поужинаем? Поговорим? Я скучаю.

— Антон, ты скучаешь по моей квартире и по тому, как я оплачивала твои кредитки. Иди в жопу.

Сбрасываю вызов. Рука дрожит. Не от злости — от привычки. Раньше растаяла бы, услышав «я скучаю». Сейчас — нет. Сейчас на моём диване спит Огненный Змей, и он хотя бы не врал про развод.

Половина двенадцатого, конференция с подругами. Сажусь за ноутбук, запускаю видеозвонок. Лена и Катя на экране — Лена с розовыми волосами, уже в макияже, Катя заспанная, в медицинской пижаме (у неё ночная смена была).

— Девочки, — говорю. — У меня проблема.

— Он пришёл? — Лена подпрыгивает на месте. — Тот самый? Суженый?

— Он не суженый. Он Огненный Змей. И он сейчас спит на моём диване в моей футболке.

Катя моргает.

— Ты пьяна, — говорит она. — Или у тебя белковая горячка. Выпишу тебе успокоительное.

— Я не пьяна, Катя! — разворачиваю ноутбук так, чтобы подруги видели гостиную. — Смотрите сами.

Яр лежит на диване. Всё так же, лицом в подушку. Кричу: — Яр! Проснись! Помаши подругам!

Он не просыпается. Встаю, иду в гостиную, толкаю его в плечо.

— Просыпайся, демон!

Он открывает глаза. Янтарные, сонные, смотрит на меня, потом на ноутбук. Понимает. Садится, потягивается, идёт к экрану. Лена и Катя видят его — всего, целиком, в моей футболке, с влажными волосами и алыми глазами (пока он шёл, они из янтарных стали алыми — то ли от волнения, то ли от того, что разбудила). Он машет рукой.

— Здравствуйте, — говорит он подругам. — Я — Яр. Огненный Змей. Должник вашей подруги на семь ночей.

Лена визжит. Пронзительно, на высокой ноте, так что динамик ноутбука хрипит. Катя бледнеет. Видела её бледной только один раз — когда привезли труп с оторванной рукой. Сейчас она бледнее.

— Это... это не розыгрыш? — шепчет Катя.

— Нет, — отвечает Яр. — К сожалению, нет. Я реальный.

— Ого, — Лена уже взяла себя в руки. — А ты... ты правда Змей? С крыльями? Огнём плюёшься?

— Крылья есть, но они в Нави. Огнём не плююсь, это стереотип. — Он улыбается, и Лена краснеет. Даже через экран видно. — Могу только руки греть. Хотите, покажу?

Он подносит ладонь к камере, и на секунду она начинает светиться изнутри, как уголь. Лена снова визжит. Катя крестится.

— Ладно, хватит, — отодвигаю Яра от ноутбука. — Вы видели. Он реальный. Он будет жить у меня семь дней. Что делать?

— Впусти, — Лена пожимает плечами. — Я же говорила.

— Ты идиотка, — говорю.

— А он красивый, — добавляет Лена. — Ты видела его ресницы?

— Лена, иди в жопу.

— Я серьёзно. Если он будет жить у тебя семь дней, ты должна... ну... узнать его получше. Может, он твоя судьба.

— Он демон, — напоминает Катя, которая наконец обрела голос. — Демон, Лена. Не принц на белом коне.

— А ты проверь, — Лена смотрит на меня. — Проведи расследование. Узнай, что ему надо. И если он окажется нормальным... ну, не совсем нормальным, но с нормальными намерениями... что ты теряешь?

— Психическое здоровье, — отвечаю. — Остатки репутации. Возможность выйти замуж за нормального человека.

— Ты и так не собиралась замуж, — напоминает Катя. — Ты после Антона всех мужиков ненавидишь.

— Не всех, — возражаю. — Только живых.

— Вот, — Лена поднимает палец. — А он — не живой. Не совсем. Идеальное решение.

Закрываю лицо руками. За моей спиной Яр тихо смеётся.

— Твои подруги забавные, — говорит он.

— Заткнись, — говорю.

— Не могу. Я твой должник, а ты не загадала желание «заткнуться».

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он улыбается. — Ты должна сказать это в момент, когда я уязвим. А сейчас я просто счастлив.

— Счастлив? Тебя только что назвали неживым!

— Это комплимент, — он идёт обратно к дивану, падает на него и закрывает глаза. — Я пятьсот лет не слышал ничего смешнее.

Смотрю на него, потом на подруг. Лена показывает большой палец. Катя — средний. Закрываю ноутбук.

Полдень, диван и тишина. Яр заснул. По-настоящему, с лёгким посапыванием, подложив ладонь под щёку. Сижу в кресле напротив и смотрю на него. Впервые за утро могу выдохнуть.

Он останется. На семь ночей. На диване, без фокусов, как и сказала. Он не спорил, не пытался пробиться в спальню, не лез с поцелуями. Он просто согласился. И заснул.

Смотрю на его лицо — расслабленное, почти детское во сне. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. И думаю: «А что, если он не врёт? Что, если он правда ищет спасения? И что, если я — единственная, кто может его спасти?»

В голове снова картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, наклоняюсь. Целую в уголок губ. Он просыпается, смотрит янтарными глазами, и я говорю: «Я не хочу, чтобы ты умирал».

Трясу головой.

— Ты с ума сошла, Алиса, — шепчу. — Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Но ожог на запястье пульсирует. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар. Тот, который чувствовала в такси, на поляне, сейчас. Запретный, неправильный, жар. Который не могу погасить.

Смотрю на спящего Яра и понимаю: семь ночей — это слишком много. И слишком мало. Не знаю, чего хочу больше — чтобы он ушёл или чтобы остался навсегда.

Кощей запрыгивает на спинку дивана, нюхает волосы Яра, потом ложится рядом, сворачивается клубком. Кот, который шипел на ожог, теперь спит рядом с демоном.

— И ты туда же, — говорю коту.

Кот не отвечает. Он знает, что я уже приняла решение. Просто боюсь себе признаться.

Встаю, накрываю Яра пледом (он же замёрзнет, наверное, хотя какой там замёрзнет — Огненный Змей). Поправляю подушку. Иду на кухню, наливаю вина. Пью в одиночестве, глядя в окно на московские крыши.

Завтра понедельник. Завтра Антон придёт за коробкой. Завтра начнётся настоящая жизнь с демоном на диване.

И почему я улыбаюсь?

Глава 4. Нечисть на рабочем месте

В половине девятого утра понедельника стою в прихожей, сжимаю в руках ключи и смотрю на Яра. Он сидит на тумбе для обуви, свесив босые ноги, и с аппетитом ест мой йогурт. Прямо из банки. Моей ложкой.

— Ты не можешь остаться дома, — говорю в сотый раз.

— Не могу, — соглашается он, облизывая ложку. — Я уже объяснял. Я не могу удаляться от тебя больше чем на пятьсот метров. Это условие договора. Если я останусь, а ты уедешь, меня начнёт разрывать. Буквально. Части тела будут лететь в разные стороны.

— Ты преувеличиваешь.

— Хочешь проверить? — он смотрит янтарными глазами. — Я не против. Но твоей соседке снизу, Марфе Васильевне, потом объяснять, почему на её балкон упала моя нога.

Вздыхаю. Он, кажется, не врёт. Или врёт, но очень убедительно.

— Ладно, — говорю. — Ты поедешь со мной. Но будешь невидимым для других. Ты можешь?

— Могу, — он ставит пустую банку из-под йогурта на тумбу. — Принимаю облик, который видят только призвавшие меня. То есть ты. Остальные будут смотреть сквозь меня. Но если захочу, могу проявиться на секунду. Напугать кого-нибудь.

— Не смей. Никого не пугай. Особенно моего начальника.

— Даже если он будет к тебе приставать?

— Он не будет. Он вообще не обращает на меня внимания, занят своими любовницами.

— Как скажешь, — Яр встаёт, потягивается, и снова вижу, как моя чёрная футболка натягивается на его плечах. Он всё ещё в ней. Своя рубашка высохла, но он не переоделся. Говорит, «так удобнее». Решила не спорить — нет сил.

Он щёлкает пальцами, и его фигура становится прозрачной, как стекло. Вижу его силуэт, но он будто состоит из воздуха и света.

— Так нормально? — спрашивает.

— Нормально, — вру. На самом деле жутковато — видеть призрака в своей прихожей.

Выходим из квартиры. Закрываю дверь, Кощей остаётся внутри — он уже привык к чужакам, даже не шипит.

Четверть десятого утра, метро по пути в офис. В метро нервничаю. Яр стоит рядом, невидимый для толпы, и комментирует всё подряд.

— Почему люди такие хмурые? — спрашивает. — Утром, солнце, птицы поют, а они как на похоронах.

— Потому что едут на работу, — шиплю, прижимаясь к поручню. — Работа — это не праздник.

— А что ты делаешь на работе?

— Пиар. Продвижение. Реклама.

— Не понимаю, — он склоняет голову. — Ты продаёшь то, что людям не нужно?

— Примерно, — закатываю глаза. — Заткнись, пожалуйста.

— Не могу. Я твой должник, а ты не загадала желание «заткнуться».

— Загадываю. Прямо сейчас. Заткнись.

— Поздно, — он улыбается. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас просто люблю тебя дразнить.

— Ты меня не любишь, ты меня не знаешь.

— Знаю, что ты пьёшь кофе с корицей без сахара. Что гладишь кота левой рукой, потому что правая занята телефоном. Что спишь на левом боку, поджав колени к груди. Это много.

Замолкаю. Откуда он знает, как я сплю? Подглядывал? Но он спал на диване, а моя дверь была закрыта.

— Ты меня не подглядывал?

— Не надо, — усмехается. — Чувствую. Ожог на твоей руке — канал. Слышу твоё сердцебиение, вижу сны. Не все, только самые яркие.

— Это нарушение личных границ!

— Это условия договора, — пожимает плечами. — Хочешь — разорви.

Хочу. Но не знаю как. И боюсь, что если узнаю — он умрёт.

Поезд подъезжает к моей станции. Выхожу, Яр за мной. Никто не обращает внимания на прозрачный силуэт — только одна девочка лет пяти смотрит в нашу сторону и улыбается. Дети видят больше, чем взрослые.

Десять утра, офис PR-агентства «МедиаСфера». Захожу в открытое пространство, киваю коллегам, прохожу к своему столу. Яр идёт за мной, садится прямо на мой рабочий стол, свесив ноги. Он невидим, но вижу, как его задница приминает бумаги. Придётся потом всё перекладывать.

— У тебя хорошее место, — говорит он, оглядываясь. — Видно окно. Много света. Только стулья неудобные.

— Это офис, а не спа-салон, — шепчу, включая компьютер. — Сиди тихо и не мешай.

— Я не мешаю, я вдохновляю.

— Ты меня отвлекаешь.

— Это разные вещи.

Начинаю проверять почту. Пятнадцать новых писем, три от клиентов, остальные — внутренняя переписка. Коллега Оля сидит через два стола от меня и уже косится в мою сторону. Она всегда косится, подозревает, что сплю с начальником. На самом деле просто лучше работаю.

— Эта женщина тебя не любит, — замечает Яр, кивая на Олю. — У неё аура тёмно-зелёная. Зависть.

— У неё просто плохой характер, — поправляю. — И не читай ауры, это жутко.

— Хорошо, не буду.

В одиннадцать начинается еженедельная планерка. Иду в переговорную, Яр — за мной. Садится на стул рядом, положив ноги на стол. Начальник Сергей Игоревич, пятидесятилетний мужчина с брюшком и дорогими часами, вещает про квартальные показатели. Яр слушает минут пять, потом наклоняется ко мне.

— Твой начальник думает не головой, — шепчет. — А местом ниже спины. Хочешь, подпалю его кресло?

— Нет, — шиплю сквозь зубы, делая вид, что записываю что-то в блокнот. — Ничего не поджигай.

— А он знает, что у тебя на руке ожог? Может, показать ему?

— Яр, умоляю. Заткнись.

— Хорошо, — замолкает на две минуты. Потом снова: — А у него любовница младше его на двадцать пять лет. Вижу по запаху. Он пахнет её духами.

— Мне всё равно, — шепчу.

— А она беременна. От него.

Поднимаю глаза. Сергей Игоревич вещает про синергию и KPI, а у него, оказывается, любовница беременна. Интересно, знает ли его жена? Впрочем, не моё дело.

Планерка заканчивается. Возвращаюсь к столу, Яр идёт за мной, комментируя каждого коллегу. «У этого проблемы с потенцией, у той муж пьёт, у того кредит на три миллиона». Прошу его замолчать, он говорит, что не может, потому что «должен исполнять желания, а ты не загадала».

— Загадываю, — говорю. — Сделай так, чтобы я не слышала твоих комментариев.

— Это сложно, — задумывается. — Могу говорить тише.

— Давай, говори тише.

Он понижает голос до шёпота, но продолжает комментировать. Теперь это похоже на белый шум. Почти привыкаю.

Час дня, презентация для крупного клиента. В переговорной собираются: я, Сергей Игоревич, Оля (она отвечает за дизайн) и клиент. Клиента зовут Аркадий Борисович, он владелец сети ресторанов «Русская тройка». Ему лет сорок пять, он хорошо одет, пахнет дорогим одеколоном и самодовольством.

Открываю презентацию, начинаю рассказывать про стратегию продвижения. Аркадий Борисович смотрит не на слайды, а на меня. Сначала думаю, что ему интересно, потом понимаю — смотрит на мою грудь.

Яр, сидящий в углу на подоконнике, напрягается. Чувствую это по ожогу — он начинает пульсировать чаще.

— Алиса, — перебивает меня Аркадий Борисович, — вы очень убедительны. И очень красивы. Вы замужем?

— Это не относится к делу, — отвечаю, стараясь сохранить профессиональный тон.

— Просто интересно, — он улыбается, и в улыбке есть что-то масляное. — У вас есть кто-то?

— Есть, — говорю, не уточняя, что «кто-то» — это демон на подоконнике.

— Жаль, — он тянется через стол и берёт меня за руку. Пальцы липкие, влажные, сжимают моё запястье — как раз то место, где ожог. — А вы не хотели бы поужинать сегодня? Я знаю отличный ресторан. Мой.

Дёргаю руку, но он держит крепко. Смотрю на Яра. Его глаза уже не янтарные, а алые. И он поднимает руку.

— Не надо, — шепчу одними губами.

Он не слушает. Делает едва заметный жест пальцами.

Галстук Аркадия Борисовича вспыхивает. Прямо на шее. Синее пламя, вонь палёной ткани, клиент вскакивает, бьёт себя по груди, кричит. Оля визжит. Сергей Игоревич хватает бутылку с водой и заливает огонь.

Галстук превращается в чёрную тряпку. Шея клиента красная, но не обожжённая — только напугана.

— Статическое электричество! — говорю громко. — В этом здании сухой воздух, предупреждала!

— Статическое электричество не поджигает галстуки! — орёт Аркадий Борисович. — Это ваша презентация? Это поджог? Я подам в суд!

— Это случайность, — Сергей Игоревич бледнеет. — Алиса, выйди.

Выхожу. Яр идёт за мной, его глаза всё ещё алые.

— Ты идиот? — шиплю, когда мы заходим в пустую переговорную. — Ты чуть не убил клиента!

— Я не чуть не убил, — спокойно отвечает он. — Поджёг галстук. Кожа не пострадала. Он просто испугался.

— Ты мне работу срываешь!

— Он лапал тебя, — Яр сжимает челюсти. — Схватил за руку. Туда, где мой знак. Не имел права.

— Это просто клиент! Они все такие! Привыкла!

— Не надо привыкать, — он подходит ближе. — Я здесь, чтобы защищать тебя. Ты загадала желание? Нет. Но знаю, что ты хотела, чтобы он заткнулся. И он заткнулся.

Открываю рот, чтобы возразить, но в переговорную входит Сергей Игоревич.

— Алиса, — говорит он, не замечая Яра. — Иди к HR. Клиент успокоился, но я должен сделать выговор. Ты понимаешь.

— Понимаю, — говорю и иду к HR.

Яр остаётся в коридоре, чувствую его присутствие спиной. Он невидим для других, но его тепло — как печка рядом.

Два часа дня, кабинет HR. HR-менеджер Ирина Валерьевна, женщина с причёской «боб» и вечно недовольным лицом, читает мне нотации про профессиональную этику.

— Статическое электричество, Алиса, не поджигает галстуки. Вы врёте. Я не знаю, что там случилось, но клиент жалуется. Должна вас предупредить: ещё один инцидент — увольнение.

— Хорошо, — говорю. — Поняла.

Выхожу от HR и вижу Олю. Она стоит у кулера, пьёт воду и улыбается.

— Слышала, — говорит она. — У тебя проблемы.

— Не твоё дело, — отвечаю.

— Просто заметила, что ты в последнее время странно себя ведёшь. Разговариваешь сама с собой. Смотришь в пустоту. У тебя кто-то есть? Или ты того... крыша поехала?

— У меня всё нормально, — прохожу мимо неё, чувствуя, как Яр ворчит у меня за спиной.

— Эта женщина — змея, — говорит он. — Могу сделать, чтобы у неё волосы выпали?

— Не надо.

— А прыщ на носу?

— Яр, нет.

— Хорошо. Но она змея.

Шесть вечера, встреча с Антоном. Рабочий день подходит к концу. Собираю вещи, когда в офис входит Антон. Он в дорогом костюме, с букетом цветов. Коллеги оглядываются.

— Алиса, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Я за коробкой. И заодно поговорить.

— Коробка в кладовке, — отвечаю холодно. — Возьми и иди.

— Не торопись, — он подходит ближе. — Хочу извиниться. Я был дураком. Ты без меня... ну, ты знаешь.

— Что я без тебя знаю?

— Ты без меня никто, — произносит с такой уверенностью, что замираю на секунду. — У тебя никого нет. Ты работаешь, возвращаешься в пустую квартиру, ешь в одиночестве. А я... я готов попробовать заново.

Смотрю на него. Чувствую, как внутри поднимается злость. Он пришёл в мой офис, при всех, унижать меня. Говорить, что я никто.

— Антон, — говорю тихо. — Ты мне изменял. Ты ушёл к любовнице. Ты вернулся, потому что она тебя бросила. Не надо делать вид, что ты заботишься.

— Алиса, не при людях, — он берёт меня за локоть.

В этот момент Яр, стоящий за моей спиной, щёлкает пальцами. Чашка кофе, которую Оля поставила на край стола, летит прямо на штаны Антона. Кипяток. Антон орёт, подпрыгивает, отскакивает.

— Что за чертовщина! — кричит он.

— Статическое электричество, — говорю с каменным лицом. — В этом здании сухой воздух.

— Статическое электричество не опрокидывает чашки! — орёт Антон, обтирая штаны.

— Уходи, — говорю. — Возьми коробку и уходи. И больше не приходи.

Он хочет возразить, но я уже иду к выходу. Яр за мной. В лифте наконец выдыхаю.

— Ты всё портишь! — набрасываюсь на него. — Сначала клиент, теперь Антон. Ты специально?

— Исполняю твои желания, — спокойно отвечает он, становясь видимым — в лифте одни. — Ты хотела, чтобы он заткнулся. Ты хотела, чтобы клиент перестал к тебе лезть. Ты хотела, чтобы Антон обжёгся. Всё это сделал.

— Я не хотела! — кричу. — Я просто...

— Просто что? — он смотрит в упор. Глаза алые, но в них нет злобы. Только правда. — Ты думала: «Как же он меня бесит». Ты думала: «Схватить бы его за галстук и поджечь». Ты думала: «Пусть обольётся кофе и уберётся вон». Прочитал эти мысли через ожог. Не специально. Они сами пришли. И я исполнил.

Молчу. Потому что он прав. В глубине души действительно хотела, чтобы клиент сгорел. Чтобы Антон облился. Не говорила вслух, но думала. И он услышал.

— Ты не должна винить себя, — говорит тише. — Имеешь право злиться. И я имею право защищать тебя. Это мой долг.

Лифт останавливается на первом этаже. Двери открываются, но Яр нажимает кнопку «закрыть». Лифт снова едет вверх.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

— Мы не выйдем, пока я не скажу, — он поворачивается ко мне, прижимает меня спиной к стене лифта. Руки по бокам, не касаясь, но чувствую жар — он исходит от него, как от печки. — Ты сегодня была великолепна, — шепчет. — Ты не сдалась. Ты держала удар. Ты не позволила ни клиенту, ни Антону, ни этой змее Оле сломать тебя. Я горжусь тобой.

Смотрю в его глаза — сейчас они снова янтарные, тёплые, почти человеческие. Сердце колотится где-то в горле. Внизу живота снова разливается жар. Он наклоняется — медленно, давая мне время оттолкнуть его.

Не отталкиваю.

Его губы останавливаются в сантиметре от моих. Чувствую его дыхание — мятное, с лёгкой горчинкой дыма. И закрываю глаза.

— Я хочу тебя, — шепчет. — Но не сейчас. Не в лифте. Не после того, как ты злишься на меня. Когда ты захочешь сама, без принуждения, без договора — тогда я буду рядом.

Он отстраняется, нажимает кнопку первого этажа. Двери открываются. Он выходит первым, становясь невидимым для прохожих.

Стою в лифте, прислонившись к стене, и пытаюсь отдышаться. Ладони вспотели, в груди тесно, между ног пульсирует. Господи, что он со мной делает? И почему хочу, чтобы он делал это снова?

Выхожу из лифта, иду к выходу. Яр — где-то рядом, его тепло касается моей спины.

«Ты сегодня была великолепна», — прокручивается в голове. Никто никогда не говорил мне так. Ни Антон, ни Денис, ни Игорь из налоговой. Только он. Демон. Огненный Змей. Моя нечисть на полставки.

Улыбаюсь. И ругаю себя за эту улыбку.

Семь вечера, дорога домой. В метро молчу. Яр тоже молчит — впервые за день. Знаю, что он рядом, чувствую его присутствие как тёплое пятно за спиной.

Вспоминаю переговорную. Когда клиент приставал ко мне, на секунду представила, что Яр набрасывается на него с кулаками. А потом представила другое — что Яр набрасывается на меня. Целует, прижимает к столу, скидывает бумаги. От этой мысли вспотели ладони тогда. И сейчас снова.

— Слышу, — говорит Яр тихо. — Твои фантазии. Прости. Не могу их не слышать.

— Забудь, — говорю.

— Не могу, — усмехается. — Они очень... яркие.

Толкаю его локтем в бок. Он смеётся, и этот смех — низкий, тёплый — разливается внутри, как тот самый коктейль «Ведьмино лето».

Поезд подъезжает к моей станции. Выходим, идём пешком до дома. Смотрю на вечернюю Москву, на людей, которые спешат по своим делам, и думаю: «А что, если он останется? Что, если скажу "люблю" и он станет человеком? Что, если мы будем жить вместе?»

А потом вспоминаю, что он демон. Что вылез из печной вытяжки. Что поджигает галстуки и опрокидывает кофе. Что от него пахнет дымом.

И почему этот запах мне нравится?

Восемь вечера, дома. Захожу в квартиру, Кощей трётся об ноги. Яр становится видимым, снимает мою футболку (отворачиваюсь, но краем глаза вижу его спину — шрамы в виде крыльев) и надевает свою, уже сухую, льняную, белую.

— Ты голоден? — спрашиваю.

— Немного, — он садится на диван. — Но ты не обязана меня кормить.

— Не обязана, но хочу есть. Будешь макароны с сыром?

— Буду.

Иду на кухню, варю макароны, тру сыр. Яр сидит на диване, листает мою книгу — ту самую, с гаданиями, которую Лена купила на «Авито». Он читает спокойно, без удивления, будто знает каждую страницу наизусть.

— Ты читаешь? — спрашиваю.

— Помню эту книгу, — отвечает он. — Видел её сто лет назад. Она принадлежала одной шептухе из Новгорода.

— И что, она правда магическая?

— Правда, — он закрывает книгу. — Но большинство заклинаний в ней — для отпугивания нечисти. А ты призвала меня случайно. Потому что прочитала не то заклинание.

— Какое?

— «Суженый-ряженый». Это не заклинание призыва, это заклинание открытия границы. Ты открыла дверь между мирами, и я был ближе всех.

— То есть могла призвать кого угодно?

— Могла, — он улыбается. — Но призвала меня. Значит, так нужно.

Ставлю тарелку с макаронами на стол. Он садится рядом, ест аккуратно, почти беззвучно. Смотрю на него и думаю: «А что, если он прав? Что, если это судьба?»

А потом отгоняю эту мысль. Судьбы не существует. Есть только дурацкие споры с подругами и демоны, которые лезут из печных вытяжек.

— Спать, — говорю, вставая. — Диван твой. Не лезь в мою комнату.

— Не полезу, — обещает он. — Спокойной ночи.

Иду в спальню, закрываю дверь, падаю на кровать. Кощей запрыгивает следом. Смотрю на ожог — он светится слабо, в такт сердцу. И засыпаю с мыслью: «Завтра будет ещё один день с ним. И не знаю, радоваться или бояться».

Но внутри, где-то глубоко, теплеет. Как от глотка хорошего вина. Как от его улыбки.

Глава 5. Первая ночь. Вкус запретного

В одиннадцатом часу вечера понедельника закрываю дверь своей спальни. Плотно, с громким щелчком, который должен означать «не входить». Яр остался в гостиной, на диване. Слышу, как он возится там, как скрипят пружины под его весом. Кощей, предатель, остался с ним — кот устроился на спинке дивана и смотрит на меня с выражением «ты сама виновата».

— Спокойной ночи, — говорит Яр через дверь.

— Не подходи к двери, — отвечаю.

— Не буду.

— И не подглядывай в замочную скважину.

— Там нет замочной скважины.

— Тем более.

Слышу, как он смеётся. Низко, тихо, и этот смех отдаётся где-то в груди. Заставляю себя отойти от двери.

Спальня привычная, безопасная. Голубые обои с серебряным узором, белый ковёр, кровать с пуховым одеялом. Шторы задёрнуты, но луна всё равно пробивается — тонкая серебряная полоска на полу. Переодеваюсь в пижаму (старую, с зайчиками — да, двадцать восемь, да, сплю в зайчиках, идите в жопу). Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом.

Ожог на запястье пульсирует. Слабо, в такт сердцу. Трогаю его пальцем — тёплый, живой. Кажется, он стал чуть ярче.

— Ты не зайдёшь, — говорю ему, как будто он может слышать. — Ты останешься там.

Ожог не отвечает. Просто пульсирует.

Закрываю глаза. Думаю о завтрашнем дне: презентация, отчёты, клиенты, Оля с её подозрительными взглядами. Потом думаю об Антоне — он прислал сообщение: «Ты пожалеешь». Удалила, не читая. Потом думаю о Яре — о том, как он стоял в лифте, как прижимал меня к стене, как шептал «я хочу тебя».

Живот снова скручивает. Зажимаю одеяло между ног и ругаю себя.

— Засыпай, Алиса. Завтра трудный день.

Засыпаю.

Просыпаюсь в пограничье — не в своей спальне. Или в своей? Комната та же — кровать, шкаф, тумбочка, ковёр. Но стены мерцают, будто состоят из света и тумана. Вместо окна — огненные цветы. Они растут прямо из подоконника, лепестки мерцают алым и золотым, от них исходит тепло, но не жарко — уютно, как от камина. Воздух пахнет мятой и дымом, и этим же запахом пропитана подушка. Где-то далеко слышна дудочка — тихая, печальная мелодия.

Сажусь на кровати. Пижама на мне, но ткань кажется другой — шёлковой, скользящей, прохладной на ощупь. Волосы распущены, падают на плечи, касаются ключиц. Ожог на запястье светится ярко, как маленькое солнце, и от него расходятся тёплые волны по всей руке.

— Ты проснулась, — слышу его голос.

Яр стоит в дверях спальни. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, расстёгнутой почти до пояса. Волосы влажные, будто только что вышел из душа, зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб. Глаза — алые, но не страшные, а притягательные, как угли в костре, на который можно смотреть вечность, не отрываясь. Он опирается плечом о косяк, руки скрещены на груди, и смотрит на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

— Это сон? — спрашиваю.

— Пограничье, — он делает шаг в комнату, и под его босой ступнёй ковёр будто загорается на секунду — золотая искра. — Не совсем сон, не совсем явь. Место между твоим миром и моим. Здесь мы можем говорить. И чувствовать.

— Чувствовать что?

— Всё, — он садится на край кровати, и матрас проминается под его весом. Чувствую тепло его тела через одеяло — жаркое, почти обжигающее. — Первая ночь, Алиса. Испытание желанием. Ты должна признаться себе, чего хочешь на самом деле. Не для галочки, не для спора с подругами. По-настоящему.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю, но голос дрожит, и он это слышит.

— Неправда, — он улыбается, и в улыбке нет насмешки, только спокойная уверенность. — Ты хочешь, чтобы я остался. Хочешь узнать, что будет, если перестанешь бояться. Хочешь почувствовать то, что не чувствовала годами.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую через ожог, — он касается своего запястья, там, где у меня светится цветок. — Твои желания — открытая книга. Ты хочешь страсти. Хочешь, чтобы тебя хотели. Хочешь забыть про Антона, про работу, про то, что ты «сильная и независимая». Хочешь просто быть женщиной. Просто быть.

Молчу. Потому что он прав. И это бесит. Пять лет строила эту броню — карьера, деньги, квартира, независимость. А он пришёл и сломал её одним взглядом.

Он протягивает руку и касается моего лица. Пальцы горячие — не обжигают, но греют, как грелка в холодную ночь. Шершавые подушечки пальцев, мозоли — от меча? от работы? Хочу оттолкнуть его, но тело не слушается. Наоборот, наклоняюсь в его ладонь, как кошка, которую гладят. Позвоночник пробивает дрожь.

— Не надо, — шепчу, но голос звучит неубедительно даже для себя. Слишком тихо, слишком хрипло.

— Не буду делать ничего, чего ты не захочешь, — он проводит большим пальцем по моей скуле, потом по нижней губе. Замираю, чувствуя, как кожа под его пальцем горит. — Но ты должна сама себе признаться. Хочешь ты этого или нет.

Закрываю глаза. В голове путаются мысли, чувства, воспоминания. Антон, который говорил «ты без меня никто». Клиент, который лапал меня за руку. Оля, которая сплетничает за спиной. Годы одиночества в толпе. Годы, когда разучилась плакать. И Яр. Который поджигал галстуки. Который опрокидывал кофе. Который сказал «я горжусь тобой». Который смотрит на меня так, будто я — чудо.

— Хочу, — шепчу. Еле слышно, почти не разжимая губ. Воздуха не хватает.

— Что именно?

— Тебя, — выдыхаю, и это слово вырывается из горла вместе со стоном, который не пытаюсь сдержать. — Я хочу тебя.

Он наклоняется. Целует в уголок губ — легко, почти невесомо, но этот поцелуй жжёт, как искра, попавшая на сухую траву. Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но он уже целует по-настоящему. Глубоко, жадно, с языком. От него пахнет мятой и дымом, и тону в этом запахе, как в омуте. Внутри разрывается что-то — столько лет запретов, правил, «нельзя», «неудобно», «что подумают». А здесь — можно. Всё можно.

Руки сами обхватывают его за шею, пальцы запутываются в мокрых волосах — они мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он стонет — тихо, низко, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока, как разряд, проходящий от макушки до пяток. Целует мою шею, спускается к ключицам, и запрокидываю голову, позволяя ему делать всё, что он хочет. Простыня сбилась подо мной, пижама сползла с плеча, и не пытаюсь её поправить.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он, не отрываясь от моей кожи. Его губы скользят по ключице, по яремной ямке, и каждый поцелуй — как маленький огонь.

— Хочу, — выдыхаю, и голос ломается. — Хочу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, Яр.

Он расстёгивает пуговицы на моей пижаме — одну, вторую, третью. Пальцы толстые, неуклюжие, он торопится, и от этого становится ещё жарче. Ткань скользит с плеч, обнажая грудь, и не пытаюсь её удержать. Он касается губами моей груди — сначала одной, потом другой — и выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его волосы, чтобы не закричать. Внутри всё пульсирует, низ живота тянет, между ног становится влажно и горячо.

— Тише, — шепчет он. — Мы одни. Никто не услышит.

Но не могу молчать. Из горла вырываются стоны, хрипы, всхлипы. Забыла, когда в последний раз так чувствовала. С Антоном было скучно — он делал всё по расписанию, как по инструкции. С Денисом — механически, без души. С Игорем из налоговой — вообще как на приёме у гинеколога, быстро и без удовольствия. А здесь — огонь. Жар. Живот скручивает, между ног пульсирует, мокрая, хочу его внутри, сейчас, немедленно. Хватаю его за рубашку, тяну на себя, пуговицы трещат и разлетаются в стороны.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, но в них столько нежности, что перехватывает дыхание. Его грудь обнажена, смуглая кожа, рельефные мышцы, шрамы — старые, белые, как паутина. Он тяжело дышит, и вижу, как бьётся жилка у него на шее.

— Не сейчас, — говорит он, и голос севший, хриплый. — Не здесь. Не во сне. Когда проснёшься и сама захочешь — в реальности. Я приду.

— Нет, — хватаю его за плечи, ногти впиваются в кожу. — Сейчас. Я хочу сейчас. Ты обещал исполнять желания. Я загадываю. Сейчас.

— Ты хочешь, потому что это сон, — он отстраняется, и чувствую холод на месте его губ. Потом накрывает меня одеялом — заботливо, почти нежно. — Не боишься во сне. А проснёшься — испугаешься. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама, наяву. С открытыми глазами. Без тумана пограничья.

Он встаёт с кровати. Поправляет разорванную рубашку — бесполезно, пуговиц нет. Проводит рукой по волосам, откидывает прядь со лба. Сижу на постели, полураздетая, дрожащая, злая и возбуждённая до боли. Внизу живота пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться.

— Ты обещал исполнять желания, — говорю, и голос звенит от обиды. — А не в сны лезть и дразнить!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Я дал тебе пробу. Бесплатный образец. Если понравится — приходи за добавкой.

— Ты... ты... — не могу подобрать слова. Слёзы подступают к горлу — от бессилия, от желания, от того, что он прав.

— Спокойной ночи, Алиса, — он исчезает. Просто растворяется в воздухе, оставляя после себя запах дыма и мяты и горькое послевкусие несбывшегося.

Падаю на подушку и закрываю глаза. Ожог на запястье горит алым.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь от того, что простыня сбилась в комок, пижама расстёгнута на три пуговицы, а между ног пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться. Внутри всё горит, мышцы напряжены, дыхание сбитое. Лежу, смотрю в потолок, на проектор звёздного неба, и пытаюсь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле.

— Это был сон, — говорю вслух. — Просто сон.

Но тело помнит. Тело помнит его пальцы, его губы, его язык на моей шее, его дыхание на своей груди. Провожу рукой по животу — кожа горячая, чувствительная, покрытая мурашками. Пижама мокрая от пота. Ожог на запястье светится ярко-алым, как никогда, пульсирует в такт моему сердцу.

— Чёрт, — шепчу. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Встаю с кровати. Ноги дрожат, в паху тяжело и влажно. Иду в ванную, не включая свет — луны достаточно. Ополаскиваю лицо холодной водой, потом шею, потом запястья. Холод обжигает, но не тушит тот жар, что разгорается внутри. Смотрю в зеркало — зайчик на пижаме смотрит на меня с укором. Зрачки расширены, как после наркоза, губы припухшие, щёки горят алым румянцем. Выгляжу как женщина, которую только что любили. Но меня не только что. Это был сон. Всего лишь сон.

— Ты сошла с ума, Алиса, — говорю отражению. — Хочешь демона. Хочешь того, кто вылез из печной вытяжки.

Возвращаюсь в спальню, перестилаю простыню, застёгиваю пижаму на все пуговицы. Забираюсь под одеяло, натягиваю до подбородка. Но сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок, считаю овец, молюсь (хотя не верю в бога). Бесполезно. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его алые глаза. Его руки на моём теле.

В три часа ночи сдаюсь. Встаю, натягиваю халат поверх пижамы и иду на кухню. Пол под ногами холодный — забыла тапочки. Ноги мёрзнут, но внутри всё равно жарко.

Захожу на кухню и замираю.

Яр сидит за столом. Пьёт чай из моей любимой кружки (с надписью «Ты меня бесишь»). Он переоделся в свою льняную рубашку — другую, белую, сухую — и чёрные брюки, но босиком, как всегда. Волосы растрёпаны, глаза янтарные — спокойные, тёплые. На столе перед ним стоит вторая кружка, дымится. Для меня.

— Хорошо спалось? — спрашивает, не поднимая головы.

Смотрю на него. На его ухмылку. На кружку в его руке. На расстёгнутую пуговицу на груди, за которой видна смуглая кожа и шрамы. На босые ступни, припорошенные мукой — он, кажется, рылся в шкафу. И во мне закипает — злость, смущение, стыд, и всё тот же жар, который никак не утихает, который разгорается с новой силой при одном взгляде на него.

Хватаю подушку с дивана (она лежит рядом, он, видимо, перетащил её на кухню) и запускаю ему в голову.

— Ты! — ору, и голос срывается на крик. — Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

Он ловит подушку на лету, прижимает к груди, не переставая ухмыляться. Спокойный как удав.

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — говорит ровно. — Я дал тебе пробу. Бесплатно. Ты не просила, я не навязывался. Ты сама сказала «хочу».

— Во сне!

— В пограничье. Это не совсем сон. Ты там была в полном сознании. И твоё тело отреагировало. Само. Без принуждения. Я ничего не делал, чего ты не хотела.

— Ты... ты читал мои мысли!

— Я исполнял желания, — он ставит кружку на стол и пододвигает вторую ко мне. — Пей чай. С мятой. Успокаивает.

Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё более язвительное, но он встаёт, подходит ко мне, и замолкаю. Он стоит в двух шагах, и чувствую его тепло — как от печки, как от костра. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал привычным, почти родным.

— Ты не злишься, — говорит тихо, заглядывая в глаза. — Ты смущена. Потому что тебе понравилось. Потому что хочешь продолжения. Но боишься себе признаться.

— Заткнись, — шепчу, но в голосе нет силы.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он делает шаг назад, давая пространство. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас я просто счастлив. Ты стонала моё имя, Алиса. Во сне. Я слышал.

— Ты... ты не мог слышать! Ты был в гостиной!

— Ожог, — он касается своего запястья. — Он связывает нас. Я слышу твои сны. И чувствую твои желания. Каждое. Даже те, которые ты сама себе не признаёшь.

Закрываю лицо руками. Краснею до корней волос, до кончиков ушей. Кощей, который сидит на холодильнике и наблюдает за нами, мяукает — кажется, осуждающе.

— Это унизительно, — говорю сквозь пальцы.

— Почему? — Яр садится обратно за стол, жестом приглашая сесть напротив. — Ты женщина. Я мужчина. Мы нравимся друг другу. В этом нет ничего унизительного.

— Ты не мужчина, ты демон.

— Я был мужчиной. И внутри я всё ещё человек. Особенно рядом с тобой. Особенно когда ты смотришь на меня так, как сейчас.

Опускаю руки. Смотрю на него. Он серьёзен — ни тени ухмылки. Глаза янтарные, тёплые, почти просящие. В них нет той самоуверенности, что была днём. Только ожидание. Только надежда.

— Дай мне чаю, — говорю. — И больше не лезь в мои сны.

— Хорошо, — он наливает чай из заварника. — Только если ты сама не позовёшь.

— Не позову.

— Посмотрим.

Сажусь напротив, обхватываю кружку ладонями. Чай горячий, с мятой — он заварил мятный, хотя не говорила, где он лежит. Нашёл сам. Пью, смотрю на него поверх кружки. Он смотрит на меня. Молчим. Тишина на кухне — только холодильник гудит и Кощей умывается на холодильнике, шумно, старательно.

Думаю о том, что этот демон знает меня лучше, чем любой живой человек. Знает, как сплю, что люблю пить, какие у меня фантазии. Знает, что хочу его. И вместо того чтобы пугаться, чувствую облегчение. Кто-то наконец видит меня настоящую. Без масок, без «я сильная и независимая», без дежурной улыбки. Просто Алиса. Которая хочет страсти. Которая хочет, чтобы её хотели. Которая устала быть одна.

— Ложись спать, — говорит Яр. — У тебя завтра работа.

— Не могу уснуть.

— Хочешь, расскажу сказку?

— Ты издеваешься?

— Нет, — он серьёзен. — Я умею рассказывать сказки. Пятьсот лет практики. Пока лежал в Нави, слушал, как духи рассказывают. Запоминал.

— Давай, — откидываюсь на спинку стула, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в халат. — Расскажи.

Он начинает. Голос низкий, тягучий, как мёд. Рассказывает про князя и русалку, про то, как любовь спасла их обоих, как русалка отдала голос, чтобы князь выжил, а князь пришёл за ней на дно. Просто, без пафоса, но в его голосе столько боли, что понимаю: это не выдумка. Это его история.

Слушаю, закрыв глаза. Голос убаюкивает, тепло разливается по телу, жар внизу живота утихает, сменяется спокойствием. Веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Засыпаю прямо за столом. Прислонившись головой к стене. В пижаме с зайчиками. Под присмотром демона, который пьёт мятный чай из моей кружки и смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть.

Раннее утро вторника, шесть часов. Просыпаюсь от того, что Кощей трётся об мою ногу. Открываю глаза — на кухне, голова на сложенных руках, спина затекла, шея затекла, в плече колет. На плечах — плед. Яр накинул его, пока спала. Тёплый, пахнет дымом. Сам он сидит на диване в гостиной, дремлет, подложив ладонь под щёку. Ноги свешиваются с подлокотника — диван коротковат для его роста.

Смотрю на него. На спящего демона. На того, кто был в моём сне. На того, кто целовал меня в шею и шептал «скажи, что хочешь меня». На того, кто мог взять меня прямо там, в пограничье, но не взял, потому что хотел, чтобы я выбрала сама.

В голове путаница. Должна бояться. Должна злиться. Должна выгнать его. Вместо этого беру телефон и пишу Лене.

Я: Он приснился мне голым. Почти.

Лена отвечает через секунду — она всегда просыпается рано, даже в выходные.

Лена: Опиши подробно.

Я: Нет.

Лена: Алиса! Я твоя лучшая подруга! Я имею право знать! Он был красивый? Что делал? Вы...

Я: Мы целовались. Во сне. Но это было как наяву.

Лена: И как?

Смотрю на Яра. Он спит, и в свете утреннего солнца его лицо кажется почти человеческим. Красивым. Беззащитным. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, на щеке отпечаток от подушки.

Я: Жарко.

Лена: Это всё?

Я: Внизу живота до сих пор пульсирует.

Лена: 🎉🎉🎉 Поздравляю, ты влюбилась в демона!

Я: Я не влюбилась. Это просто сон. Физиология.

Лена: Конечно-конечно. Просто сон, после которого у тебя пульсирует внизу живота. Бывает. У меня так после кофе.

Я: Лена, иди в жопу.

Лена: В твоей жопе сейчас, наверное, только демон может жить. Но если серьёзно — ты в порядке?

Я: Не знаю. Наверное.

Лена: Хочешь, приеду?

Я: Не надо. Я справлюсь.

Лена: Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься.

Я: А что мне делать? Выгнать его?

Лена: Нет. Поцеловать его наяву. И посмотреть, что будет. У тебя же семь ночей. Это только первая.

Я: Ты сумасшедшая.

Лена: А он тебя хотел. Во сне. И ты хотела. Чего ты ждёшь? Принца на белом коне? Он пришёл к тебе босиком, без коня, зато с огненными глазами. Бери, пока не разобрали.

Не отвечаю. Смотрю на Яра. Он спит, и во сне его губы чуть приоткрыты, и рубашка сползла с плеча, и вижу шрам на ключице — старый, белый, похожий на след от клыка. Хочется подойти к ним, прилечь рядом, обнять. Просто обнять. Без поцелуев, без страсти. Просто прижаться и почувствовать, что не одна.

Пишу Лене последнее сообщение:

Я: Он спит на диване. Смотрю на него и думаю: «А что, если я его поцелую наяву?»

Лена: Поцелуй. Я разрешаю.

Я: Ты не моя мама.

Лена: Твоя мама умерла, а я осталась. Поцелуй его, Алиса. Ты заслужила немного счастья. Даже если это счастье с рогами и хвостом. Даже если оно сгорит через семь дней.

Отправляю ей эмодзи огня. 🔥

Потом встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Яр спит. Смотрю на него, и внутри снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий. Тот, который чувствовала во сне. Тот, который не утихает уже несколько часов. Тот, который, кажется, никогда не утихнет.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчу одними губами.

Он не слышит. Или делает вид. Но уголок его губ дёргается — чуть-чуть, едва заметно. Улыбается во сне. Или притворяется.

Завариваю кофе. Сажусь за стол. Жду, когда он проснётся. И знаю, что сегодня, наяву, должна сделать выбор — продолжать бояться или позволить себе то, чего хочу на самом деле.

А хочу его. Даже если это неправильно. Даже если это запретно. Даже если это сожжёт меня дотла.

Ожог на запястье пульсирует в такт сердцу. И мне кажется, он улыбается.

Глава 6. Поход к бабке Марфе

В половине седьмого вечера вторника возвращаюсь с работы — голова тяжёлая, перед глазами всё ещё плавают слайды презентации. Оля сегодня косилась весь день, но промолчала. Яр шёл за мной невидимкой, в офисе вёл себя тихо — ни одного подожжённого галстука, ни одной опрокинутой чашки. Кажется, урок усвоил.

Вхожу в подъезд. На лестничной клетке второго этажа — привычный запах сушёных трав. Марфа Васильевна развесила очередную партию: пучки зверобоя, мяты, полыни. Всё это висит на верёвке, перетянутой через перила, и пахнет так, что голова идёт кругом. К пучкам привязаны лоскутки ткани — красные, белые, чёрные. Обереги, наверное. Или просто украшение — кто разберёт этих старых шептух.

Марфа Васильевна сидит на табуретке у своей двери, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Ей под семьдесят пять, но глаза молодые — хитрые, всё замечающие. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашках, на ногах войлочные тапки, а на голове косынка, из которой выбиваются седые кудри. Рядом с табуреткой — корзинка с клубками, спицы торчат.

— Здравствуй, Алиса, — говорит она, не поднимая головы. Спицы мелькают, носок растёт на глазах. — Давно не заходила. А надо бы.

Замираю. Обычно Марфа Васильевна здоровается, но в разговоры не лезет. А тут — «надо бы». Словно знает.

— Здравствуйте, Марфа Васильевна, — отвечаю осторожно. — Травы у вас... душистые.

— Душистые, — соглашается она. — И не только травы. Ты, девка, вчерась от соседей крик слыхала? Нет? А я слыхала. И сажу в вытяжке твоей видела. Из окна.

Сердце ухает вниз. Она видела? Но Яр был невидим для других... или не для всех?

— Не бойся, — Марфа Васильевна откладывает вязание, спицы кладёт на колени. — Я не обычная бабка. Я — кикимора. На пенсии, правда, но глаз намётан.

— Кикимора? — переспрашиваю глупо. Голос звучит чужим.

— А ты думала, кто по ночам пряжу путает и лошадей пугает? Раньше я этим и занималась. Пряла, шумела, домовых дразнила. А теперь — пенсия двенадцать тысяч, приходится подрабатывать заговорами на сайте «Авито». И вот, смотрю, ты мою книгу купила. Ту самую, с гаданиями.

— Вашу книгу? — теперь всё становится на свои места. — То есть... вы её продали Лене?

— Подложила, — кивает Марфа Васильевна, и в глазах её мелькает что-то виноватое. — Извини, девка, но ты — последняя надежда Яра. Придётся тебе узнать правду.

Захожу в квартиру к Марфе — первый раз за три года. Маленькая комнатка, заставленная пучками трав, банками с настойками, старой мебелью. Пахнет так, что голова кружится — валериана, сушёные яблоки, кошачья мята, а ещё ладан и что-то сладкое, похожее на мёд. На подоконнике — фигурки домовых, глиняные, раскрашенные вручную. У одного отбит нос, у другого нет руки. В углу — сундук с коваными углами, на нём стопка старых подушек и плед. На стенах — вышитые рушники с чёрно-красными узорами.

— Садись, — Марфа кивает на табуретку у стола. — Квасу будешь? Пирог с капустой.

— Буду, — сажусь. Пирог оказывается горячим, рассыпчатым, с хрустящей корочкой. Квас — домашний, терпкий, с хлебным духом. Ем и слушаю, стараясь не смотреть на чучело вороны под потолком.

Марфа Васильевна рассказывает. Голос у неё скрипучий, как половица, но слова врезаются в память, будто их выжигают на коже.

— Яр не просто Огненный Змей, каким его в сказках малюют. Он был княжеским дружинником, пятьсот лет назад. Звали его Яромир. Служил князю Владимирскому, сражался с печенегами, был смел и горяч. И полюбил девушку — Веду. Красавицу, умницу, да с дурным нутром.

— Что значит «с дурным нутром»?

— Завистливая была. Хотела бессмертия, славы, силы. А он любил её просто так, по-глупому. Она им манипулировала, а он не видел. Глаза закрывал на всё. Потом, в купальскую ночь, Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы границы между мирами держались. Веда предложила себя — в обмен на бессмертие. Но Купала обманул её: не бессмертие дал, а превратил в русалку. Навь. Она теперь в реке Смородине живёт, людей топит. А Яр, узнав, что любимая погибла, в отчаянии заключил договор с богом.

— Какой договор?

— Стать Огненным Змеем. Исполнять желания женщин, которые призовут его в купальскую ночь. Каждая такая связь высасывает из него жизнь — не физическую, а душу. Он отдаёт часть себя каждой, кто его призывает. А он не может отказаться — это его проклятие. За пятьсот лет он почти высох. Ещё немного — и станет пеплом. Буквально.

Марфа замолкает, поправляет косынку. Потом продолжает, глядя куда-то в угол:

— Были и другие женщины до тебя. Многие. Одни хотели денег, другие — мести, третьи — просто страсти на одну ночь. Яр исполнял, а сам таял. Как свеча. Ни одна не полюбила его по-настоящему. Он для них был игрушкой, диковинкой. А он ждал. Верил, что придёт та, которая посмотрит на него не как на демона, а как на человека.

— И что будет, если я просто пережду семь ночей? Если не полюблю?

Марфа смотрит на меня поверх очков. Взгляд тяжёлый, почти физически давит на грудь.

— Тогда он умрёт. А ты забудешь всё — и его, и магию, и эти дни. Ожог останется. Как дыра в душе. Ты не будешь помнить, откуда она, но будешь чувствовать пустоту. Всю жизнь. Каждый день.

— А если полюблю?

— Если полюбишь искренне, без принуждения, не из жалости, Купала снимет проклятие. Яр станет человеком. Но за это ты заплатишь: бог заберёт у тебя способность любить вообще. Алекситимия называется по-научному. Не будешь чувствовать ни радости, ни привязанности, ни страсти. Только холод. Вечный, как в Нави.

— И это всё? Два варианта? Оба — смерть?

— Есть третий путь, — Марфа пододвигает ко мне кружку с квасом, на дне плавают крошки хлеба. — Полюби его так, чтобы твоя любовь стала сильнее магии Купалы. Такое было однажды — одна девушка смогла. Звали её Ульяна. Она была травницей, жила в лесу, не боялась нечисти. Она полюбила Огненного Змея до того, как он стал проклятым. Он тогда ещё был человеком. Купала разгневался и сжёг её в костре. Буквально. Девушка сгорела, но её любовь оказалась сильнее — Змей выжил. Правда, потом повесился с тоски. Так что хэппи-энда не вышло.

Молчу. Перевариваю. Пирог застревает в горле, приходится запить квасом. Марфа смотрит на меня и, кажется, читает мысли.

— Ты боишься, — говорит она. — И правильно. Страх — это умно. Но если ты не рискнёшь, он умрёт. А ты останешься с дырой в душе. И будешь ходить по земле, не понимая, чего тебе не хватает. Может, мужа, может, ребёнка, может, просто тепла. А не хватать будет его.

— Почему вы мне это рассказываете? Почему не сказали раньше?

— А ты бы пришла? Ты бы поверила? — Марфа вздыхает, снимает очки, протирает их краем халата. — Я ждала. Смотрела, как он мучается. Ты — последняя надежда. За пятьсот лет никто не смог его полюбить по-настоящему. Женщины хотели страсти, хотели исполнения желаний, но не любви. А он устал. Он почти сдался. А тут — ты. Упрямая, злая, красивая. И он тебя выбрал. Не случайно ты его призвала — он сам пришёл на твой зов. Ближе всех был.

— То есть он... он хотел, чтобы я его призвала?

— Он хотел встретить ту, которая сможет. Или которая даст ему умереть спокойно. Оба варианта для него лучше, чем вечное горение. Понимаешь, Алиса, он не живёт уже пятьсот лет. Он существует. Как угли, которые тлеют, но не горят. А ты — как ветер. Можешь раздуть пламя. Или затушить навсегда.

Выхожу от Марфы Васильевны в половине восьмого. Голова идёт кругом, мысли путаются. В руках — пучок заговорённой полыни («от сглазу, пригодится») и банка малинового варенья («ты худая, ешь»). Поднимаюсь на свой этаж, перешагивая через кошку соседки с третьего — та вечно спит на лестнице. Открываю дверь, слышу запах горелого. На пороге стоит Яр. В фартуке. С поварёшкой.

В начале девятого вечера захожу на кухню. В прихожей пахнет... не то чтобы ужасно, но специфично. Гарью, уксусом и ещё чем-то сладким, будто сожгли карамель.

— Яр? — зову осторожно, скидывая кроссовки.

— Я на кухне! — отвечает он бодро, даже с гордостью.

Захожу и вижу. На плите — сковорода, в ней что-то чёрное, неузнаваемое, с хрустящей корочкой непонятного происхождения. Рядом — кастрюля, из которой валит пар с едким запахом уксуса. Третья ёмкость — глубокая миска — содержит салат: огурцы нарезаны кусками размером с теннисный мяч, помидоры раздавлены, а вместо масла — что-то похожее на майонез, но с комками, как испорченный йогурт. Яр стоит в моём фартуке (с надписью «Люблю котиков», Кощей, кстати, сидит на холодильнике и смотрит на это с ужасом), лицо в муке, на лбу — полоска сажи. Он пытается помешивать ложкой то, что когда-то было, видимо, картошкой.

— Я научился готовить по ютубу, — гордо заявляет он. — Сделал ужин. Картошка с грибами и салат.

— Это? — показываю на чёрную массу на сковороде.

— Картошка подгорела. Немного. Но внутри она мягкая, я проверял. А салат хороший, только огурцы крупноваты.

— Яр, это не салат. Это овощное побоище. И картошка — это не картошка, это уголь для шашлыка.

Обиженно хмурится, но глаза смеются.

— Ты не пробовала, а критикуешь. В моё время женщины радовались, когда мужчины готовили. Даже если это была похлёбка из кореньев.

— В твоё время женщины сами готовили похлёбку из кореньев, потому что мужчины были на войне.

— Я был на войне. И я готовил. Раз в десять лет.

— Это заметно.

Беру ложку, зажмуриваюсь и пробую картошку. Она горькая, пересоленная и отдаёт дымом. Салат — отдельная песня: огурцы хрустят, но не сочетаются с комковатым майонезом. Стараюсь не выплюнуть. Проглатываю с усилием.

— Вкусно? — спрашивает Яр с надеждой.

— Это не еда, — говорю честно. — Это яд. Ты решил меня убить раньше срока? Зачем тебя ждать семь ночей, если можно умереть от отравления на второй?

Яр вздыхает, снимает фартук, комкает его и бросает на стул.

— Я старался, — бормочет он.

— Я вижу. Но давай в следующий раз ты будешь стараться в пределах разумного. Закажем пиццу.

— Что такое пицца?

— Сейчас узнаешь.

Заказываю пиццу через приложение. Пока ждём, Яр убирает кухню — моет сковороду, вытирает стол, выкидывает салат. Делает это аккуратно, даже трогательно. Видно, что он хотел как лучше.

— Ты ходила к Марфе? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Да, — не вижу смысла врать. — Она рассказала мне про тебя. Про Веду. Про договор.

— И про третий путь?

— И про третий путь.

Он замирает, потом поворачивается. Глаза — не алые, янтарные, почти человеческие, но в них столько боли, что хочется отвернуться.

— Не слушай её, — говорит он. — Третий путь — это смерть. Ульяна сгорела. Я не хочу, чтобы ты сгорела.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты жила. Даже если забудешь меня. Даже если останется только дыра. Живи, Алиса.

Молчу. Через полчаса привозят пиццу. Яр смотрит на треугольный кусок с сыром как ребёнок на новогоднюю ёлку. Ест аккуратно, но с восторгом. У него на губе остаётся капля томатного соуса, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— В моё время не было такого, — говорит он.

— В твоё время вообще многого не было. Смартфонов, например.

— Это и к лучшему. Я до сих пор не понимаю, как вы живёте в этих маленьких коробочках.

— Привыкаешь.

— Страшно привыкать. Всё меняется. Я пятьсот лет назад оставил мир, а вернулся — и ничего не узнаю.

— Ты не один такой, — говорю. — Я тоже иногда не узнаю. Но это не страшно. Главное — есть, к кому вернуться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но молчит. Доедает пиццу, вытирает губы салфеткой. Кощей крадёт кусочек колбасы со стола — делаю вид, что не заметила.

В половине десятого вечера Яр засыпает в кресле. Не на диване — на диване он обычно спит, но сегодня, пока ждал пиццу, устроился в кресле-качалке (дедовском, которое досталось мне от бабушки) и так и уснул. Голова откинута назад, руки лежат на подлокотниках, рот приоткрыт. Фартук он снял, но мука в волосах осталась. Лунный свет падает на его лицо, делая его бледным, почти мраморным. Только шрам на брови — чёрточка жизни.

Смотрю на него. Спящий демон. Пятьсот лет одиночества. Пятьсот лет высасывания жизни. И он ждал. Кого? Меня? Или просто конца?

В голове — слова Марфы. «Ты — последняя надежда». «Если не полюбишь — он умрёт». «Если полюбишь — потеряешь способность любить». Зачем он вообще ввязался в этот договор? Зачем согласился? Из-за любви к Веде? Но Веда его предала. Она хотела бессмертия, а не его. И он пятьсот лет расплачивается за чужую ошибку. Или за свою — за то, что доверился не той.

Внутри поднимается то, что трудно назвать одним словом. Жалость? Сочувствие? Или что-то большее, то, что шевелится в груди и не даёт спокойно дышать?

Представляю, как подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — кресло скрипит, он просыпается, смотрит на меня янтарными глазами, сонными, непонимающими. Наклоняюсь и целую. Глубоко, со вкусом — дыма и мяты. Мои руки скользят под его рубашку, кожа горячая, мышцы напряжены. Он стонет, обхватывает меня за талию, притягивает ближе, и я чувствую, как он твёрдый, как хочет меня, и внутри всё сжимается от желания...

Трясу головой. Фантазия разгорается слишком ярко, становится жарко, внизу живота снова пульсирует. Встаю, накидываю на него плед — тот самый, вязаный, от Марфы. Он не просыпается, только выдыхает что-то во сне, и его губы трогает лёгкая улыбка.

— Спи, — шепчу. — Завтра будет новый день.

Кощей смотрит на меня с пола с выражением «ты опять влюбилась, мама».

— Не влюбилась, — отвечаю коту. — Просто... задумалась.

Кот не верит. Я тоже не верю.

В одиннадцатом часу вечера лежу в кровати, смотрю в проектор звёздного неба. В телефоне — сообщение от Лены. Она прислала фото книги — той самой, с гаданиями. Снимок разворота: старые буквы, герб, похожий на двуглавого орла, но с рунами вместо голов. И подпись: «Подлинник, XVIII век. Экспертиза подтвердила».

Я: То есть это не подделка?

Лена: Не просто не подделка. Это редчайшая рукопись. Стоит бешеных денег. Но продавец отдал за две тысячи. Странно, правда?

Вспоминаю слова Марфы. «Я подложила книгу на "Авито". Извини, но ты — последняя надежда Яра». Выходит, всё было подстроено. Книга, гадание, спор — всё, чтобы я пришла на Лысую гору. Чтобы призвала его. Чтобы у него появился шанс.

Чувствую себя марионеткой. И в то же время... если бы не этот спектакль, я бы никогда не встретила его. Никогда не узнала, что такое — когда горят глаза при взгляде на тебя. Никогда не почувствовала этого жара. Никогда не узнала, что значит — когда мужчина стоит у плиты в фартуке «Люблю котиков» и пытается накормить тебя горелой картошкой.

Пишу Лене:

Я: Книгу подложила бабка Марфа. Снизу. Она кикимора.

Лена: 😳 Что?

Я: Долгая история. Завтра расскажу. Но главное — он не случайно пришёл. Он ждал. Пятьсот лет.

Лена: И ты? Что ты чувствуешь?

Долго смотрю на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Что я чувствую? Страх. Желание. Нежность. Злость на то, что меня втянули в эту игру. И ещё что-то, чему нет имени. Что-то тёплое, что разливается в груди, когда слышу его шаги за стеной.

Я: Не знаю. Страшно. И... хочется рискнуть.

Лена: Рискни. Ты всегда боялась. Пришло время перестать.

Я: А если я сгорю, как та Ульяна?

Лена: Тогда мы с Катей устроим поминки с шампанским и скажем, что ты умерла счастливой. Зато не скучно.

Я: Ты идиотка.

Лена: Твоя идиотка. Спи, завтра разберёмся.

Кидаю телефон на тумбочку. Закрываю глаза. За стенкой — тишина. Только скрип кресла-качалки: Яр, кажется, проснулся и теперь качается, не в силах уснуть. Мерный скрип — скрип-скрип — успокаивает, как колыбельная.

Думаю о том, что сказала Марфа. «Третий путь — полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы». Та девушка сгорела. Но я — не она. Я — другая. У меня есть подруги, есть Кощей, есть работа, есть эта квартира с печной вытяжкой. И есть он. Демон, который научился готовить по ютубу и поджигает галстуки, когда меня обижают. Который смотрит на меня так, будто я — чудо. Который сказал «я хочу, чтобы ты жила», даже если сам умрёт.

Может, стоит рискнуть? Не ради него. Ради себя. Ради того, чтобы узнать, каково это — быть не холодной, не правильной, не «сильной и независимой», а просто живой. Жаркой. Влюблённой.

Сквозь дверь слышу, как Яр напевает что-то тихое — старинное, без слов. Голос низкий, убаюкивающий, похожий на потрескивание углей в костре. Слушаю и засыпаю с мыслью: «Завтра скажу ему, что знаю правду. И спрошу, чего он хочет на самом деле. Не как должник, не как Змей. Как человек».

Ожог на запястье пульсирует в такт мелодии. И в последний миг перед сном — уже на грани — кажется, что ожог улыбается. Тепло разливается по руке, поднимается к сердцу и замирает там, маленьким огоньком.

— Спокойной ночи, Яр, — шепчу в подушку.

— Спокойной ночи, Алиса, — отвечает он сквозь стену.

Улыбаюсь в темноте. И засыпаю.

Глава 7. Ночь вторая: Огненный танец

В одиннадцатом часу вечера вторника стоим в прихожей перед зеркалом — тем самым, старым, мутноватым, которое Лена сняла с оправы. Теперь оно висит на гвозде, и каждый раз, проходя мимо, чувствую странный холодок. Сегодня оно кажется глубже, чем обычно. Внутри стекла — не отражение прихожей, а какое-то мерцание, будто там, за поверхностью, течёт вода. Иногда в глубине проскальзывают тени — неясные, расплывчатые, но живые.

— Ты уверена? — спрашивает Яр. Глаза у него янтарные, спокойные, но в голосе — напряжение. Пальцы нервно перебирают край рубашки.

— Нет, — честно отвечаю. — Но иду. Назло себе. Если сейчас откажусь, буду потом месяц себя ненавидеть.

— Это опасно.

— Ты уже сто раз говорил. Пограничье, сны, явь. Поняла.

— Не пограничье, — он качает головой. — Купальский луг. Настоящий. Не сон. Если мы пойдём туда через зеркало — это будет реальность. Другая, но реальность. И обратный путь — только через меня. Если я потеряю сознание или умру, ты останешься там навсегда.

— Умирать не планируешь?

— Нет, — улыбается, но улыбка выходит кривой. — Но на лугу есть твари, которые могут попытаться.

— Твари? — переспрашиваю, и голос чуть дрожит. — Ты не говорил про тварей.

— Не хотел пугать. Но ты настаивала. На лугу водятся огневки — маленькие, с ладонь, кусаются. И летучие корни — они оплетают ноги, тянут в землю. И ещё... но об этом потом.

— «Потом» — это когда меня уже будут есть?

— Не будут, — он подходит ближе, кладёт руку на плечо. — Я рядом. Не дам в обиду.

Смотрю на него, потом на зеркало. Внутри — всё та же мерцающая глубина. Дышать становится тяжело, в груди теснится страх пополам с любопытством.

— Если сейчас откажусь, ты обидишься?

— Нет, — он убирает руку. — Я подожду. У нас ещё пять ночей.

— Пять, — повторяю. — А если никогда не решусь?

— Тогда ты забудешь меня. И всё будет как прежде.

«Как прежде» — это пустая квартира, работа, Кощей, переписки с подругами, унылые вечера перед телевизором, случайные связи, после которых остаётся только пустота. Никакого жара внизу живота. Никакого запаха дыма и мяты. Никакого мужчины, который смотрит так, будто я — всё.

— Идём, — говорю и беру его за руку. Ладонь горячая, шершавая, пальцы переплетаются с моими. — Но если меня съедят твари, вернусь призраком и буду пить твой чай. И Кощея напугаю.

— Договорились, — он усмехается и тянет меня к зеркалу.

Делаем шаг. Стекло расступается, как вода, холод на секунду окутывает с головы до ног — такой, что перехватывает дыхание, — а потом тишина. Полная, глубокая, как в космосе.

Купальский луг. Время неизвестно. Открываю глаза и понимаю, что мы не в прихожей. Не в квартире. Не в Москве. Не на Земле, наверное.

Небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, но вместо звёзд — полосы света. Северное сияние, но не зелёное, как в Мурманске, а алое и золотое, как закат, застывший навсегда. Оно струится, переливается, отражается в траве, в цветах, в глазах Яра.

Трава светится. Каждый стебель — изумрудный, с серебристой каймой, и от них исходит мягкое свечение, как от светодиодной ленты, только живое, пульсирующее в такт чему-то, что не слышу, но чувствую кожей. Под ногами — не жёсткая земля, а упругий мох, пружинящий, тёплый, как нагретый солнцем ковёр. Он проминается под весом, оставляя следы, которые медленно зарастают.

Цветы — огромные, с кулак, лепестки мерцают как угли: красные, оранжевые, жёлтые. Некоторые — синие, почти чёрные, с золотыми прожилками. От них пахнет мёдом и чем-то пряным, похожим на гвоздику, и ещё — лёгкой горчинкой, как от полыни. Хочется сорвать, но Яр перехватывает руку.

— Не трогай. Это сон-трава. Уснёшь на год.

— А ты откуда знаешь?

— Проверял. Пятьсот лет назад. Проснулся — а на лугу уже зима была.

Убираю руку. Смотрю по сторонам. Вдалеке — лес, но не такой, как в Подмосковье. Деревья там серебряные, листья — как стеклянные, звенят на ветру. Ветра нет, но листья шевелятся.

И звуки. Где-то далеко — дудочка. Тихая, печальная мелодия, от которой щемит в груди, хочется плакать и смеяться одновременно. Она не громкая, но слышна везде, будто идёт из самой земли, из каждого стебля травы, из каждого лепестка.

— Это Купала играет, — тихо говорит Яр. — Он всегда здесь. Невидимый, но присутствует. Смотрит.

— Не могу привыкнуть к мысли, что за мной наблюдает бог.

— Он наблюдает за всеми. Особенно за теми, кто приходит на луг. Особенно за женщинами. Он любит женщин.

— Ревнивый?

— Очень, — Яр усмехается. — Поэтому не смотри на цветы слишком долго. Он может подумать, что ты любуешься не им.

Смеюсь, но смех выходит нервным.

Смотрю на Яра. Он изменился — здесь, на лугу, его одежда стала другой. Не брюки и рубашка, а древняя: белая рубаха с красной вышивкой по вороту, широкие штаны, кожаные поршни на ногах. Волосы распущены, в них вплетены тонкие веточки с мелкими цветами — теми самыми, сон-травой, но он их не боится. И крылья? Нет, крыльев нет — только шрамы на спине, видимые через полупрозрачную ткань рубахи. Они похожи на следы от ожогов или от того, что когда-то было вырвано с корнем.

Он замечает мой взгляд.

— Здесь я настоящий, — говорит он. — Не прячусь. Не притворяюсь человеком.

— Ты красивый, — вырывается помимо воли. Смущаюсь, краснею, но он не смеётся. Только улыбается — мягко, грустно, с той самой печалью, которая не проходит даже здесь, на волшебном лугу.

— Идём. Научу тебя танцевать огненный танец.

— Что это?

— Древний ритуал. Движения разжигают внутренний жар. Помогают почувствовать себя живой. И заодно — увидеть то, что скрыто. Себя настоящую.

Он протягивает руку. Беру её. И мы идём по светящейся траве к центру луга, где трава выше, почти по пояс, и цветы горят ярче, и дудочка звучит громче, будто Купала ждёт представления.

Огненный танец.

— Смотри на меня, — говорит Яр. — Повторяй. Не думай, просто чувствуй.

Он начинает двигаться. Плавно, медленно, будто течёт, будто он — не человек, а струя дыма или языки пламени. Руки поднимаются, тело изгибается, шаги — широкие, но мягкие, как у зверя, крадущегося в траве. В его движениях нет резкости, только сила, сдержанная, как огонь под пеплом. Глаза закрыты, но он видит всё.

Пытаюсь повторить. Получается неуклюже, руки не слушаются, ноги заплетаются, локти торчат в стороны. Чувствую себя марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Не думай, — повторяет он, не открывая глаз. — Представь, что внутри тебя — уголёк. Раздуй его. Дыши животом, не грудью.

Закрываю глаза. Дышу. Трава пахнет мёдом, дудочка играет чуть громче, и внутри, в груди, начинает теплеть. Сначала едва заметно, как будто кто-то приложил тёплую ладонь. Потом жар разливается по рёбрам, спускается в живот, поднимается к горлу.

Поднимаю руки — не думая, просто позволяя телу вести. Делаю шаг. Ещё один. Изгибаюсь в талии — неловко, но уже не так страшно. Ещё шаг.

Открываю глаза. Яр рядом, танцует со мной, зеркально повторяя движения. Наши руки почти касаются, но не соприкасаются — между ними искрит, золотыми вспышками, как от статического электричества, только живыми, тёплыми. Тепло разливается по телу, жар поднимается от живота к груди, к горлу, к голове — не больно, а приятно, как в сауне, когда наливаешь воду на камни.

— Хорошо, — шепчет он. — Ты чувствуешь.

— Да, — выдыхаю. — Огонь. Он внутри.

— Это твоя сила, Алиса. Не моя. Не Купалы. Твоя.

Танец ускоряется. Кружимся, трава приминается под ногами, цветы вспыхивают ярче в такт движениям — будто подпевают. Уже не думаю — просто двигаюсь, чувствую, как тело становится гибким, как мышцы наполняются силой, как позвоночник становится пружиной. И жар — тот самый, внизу живота — разгорается, пульсирует, становится почти нестерпимым.

Яр подхватывает меня за талию, кружит, запрокидываю голову и смеюсь — впервые за долгое время искренне, от души, как в детстве, когда бегала босиком по лужам.

Дудочка затихает. Яр останавливается, и замираю напротив него. Грудь тяжело вздымается, волосы растрепались, выбились из пучка, щёки горят, губы пересохли. Внутри — огонь, который не утихает, а только разгорается.

— Теперь ты готова слушать, — говорит он. — Мою историю.

Огонь и пепел.

Садимся на траву. Она мягкая, как пух, светится снизу, и от этого кажется, что сидишь на облаке. Яр смотрит куда-то вдаль, на огненные цветы, и начинает рассказывать. Голос низкий, ровный, но в нём слышна боль — старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца.

— Меня звали Яромир. Был я дружинником у князя Всеволода, это пятьсот лет назад, а может, и больше — сбился со счёту. Земли тогда были другие, и люди другие. Я служил верой и правдой, сражался с печенегами, с половцами, с лесными разбойниками. Жил в седле, спал на земле, ел из одного котла с воинами. И не знал, что такое страх.

Он замолкает, проводит рукой по траве, срывает один цветок — тот не умирает, продолжает светиться на ладони. Смотрит на него, потом на меня.

— Потом я встретил Веду. Она была дочерью кузнеца, жила на окраине, лечила людей травами. Красивая, умная, с острым языком. Я влюбился сразу — как увидел, как она перевязывала раненого пса, а тот лизал ей руки. Думал: вот она, моя судьба. Вот та, ради которой стоит жить.

Цветок в его руке тускнеет, лепестки съёживаются.

— Она была не такая, как я думал. Она хотела силы. Бессмертия. Власти. А я был для неё — инструментом. Через меня она хотела добраться до князя, до богов. Я не видел этого. Любовь слепая, глупая. Я закрывал глаза на всё — на её холодность, на её намёки, на то, как она смотрела на других мужчин.

— Что случилось в купальскую ночь?

— Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы удержать границы между мирами. Обычно приносили в жертву животных — коней, быков. Но в тот год Купала захотел человеческой жертвы. Веда вызвалась сама. Думала, что получит бессмертие. Он обманул её — превратил в русалку, в Навь. Она теперь живёт в реке Смородине, топит путников. Красивая, мёртвая, злая.

— И ты заключил договор.

— Да. Пришёл к Купале на луг, упал на колени, сказал: «Верни её. Я отдам всё». А он засмеялся. Сказал: «Не верну. Но могу сделать тебя Огненным Змеем. Будешь исполнять желания женщин, которые призовут тебя в купальскую ночь. Каждая связь будет высасывать твою жизнь. И так — пока не встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему. Тогда проклятие спадёт. Или пока не умрёшь».

— И ты согласился?

— Я был дураком, — он горько усмехается. — Думал, что Веда вернётся, если я стану кем-то великим. Думал, что она увидит мою жертву и раскается. Но она не раскаялась. Она стала чудовищем. А я пятьсот лет горел. Каждая женщина, каждая ночь — как нож в сердце. Они хотели только страсти. Им было плевать на меня.

Яр замолкает. И вижу — по его щеке течёт слеза. Первая за пятьсот лет. Он не вытирает её, не прячет. Просто сидит и смотрит на огненные цветы, которые мерцают, будто смеются над ним.

Обнимаю его. Молча, без слов. Прижимаюсь щекой к его плечу, чувствую, как он дрожит — крупно, как от озноба. Кладу руку ему на грудь, чувствую сердцебиение — частое, неровное, как у загнанного зверя.

— Ты не дурак, — шепчу. — Ты просто любил. Это не стыдно.

— А стоило бы, — он кладёт голову мне на макушку. — Она использовала меня. А я позволил.

— Теперь ты не позволишь.

— Теперь — нет.

Сидим так долго. Дудочка играет где-то далеко, трава светится, над головой струится северное сияние. И внутри, в груди, теплеет — не жар, а что-то другое, мягкое, нежное, похожее на то, что чувствовала в детстве, когда мама обнимала перед сном.

Огонь и поцелуй.

Поднимаю голову. Смотрю в его глаза — сейчас они не алые, а янтарные, тёплые, влажные от слёз. Его лицо близко, очень близко. Чувствую его дыхание — мятное, с горчинкой дыма, и этот запах уже стал таким родным, что без него кажется, не хватает воздуха.

— Алиса, — шепчет он. — Не надо. Ты потом пожалеешь. Я не хочу быть ещё одной твоей ошибкой.

— Не пожалею, — отвечаю и целую.

Губы у него горячие, сухие, но мягкие. Он замирает на секунду, как будто не верит, а потом отвечает — жадно, глубоко, будто пил пятьсот лет и наконец нашёл воду. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань блузки. Мои — запутываются в его волосах, в этих тонких веточках, пахнущих мёдом, тянут на себя.

Поцелуй становится глубже. Он касается языком моей нижней губы, открываю рот, и внутри всё взрывается. Жар — тот самый, который чувствовала в такси, в пограничье, на кухне — разливается по телу, пульсирует в груди, в животе, между ног. Мокрая, хочу его, сейчас, здесь, в этой светящейся траве, под северным сиянием.

Яр стонет — тихо, хрипло — и опрокидывает меня на траву. Она мягкая, податливая, обволакивает, как перина, пахнет мёдом и чем-то сладким. Он сверху, его тело горячее, тяжёлое, но не давит — просто накрывает, как одеяло, как спасательный круг.

Целует шею — запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствую, как под рубашкой перекатываются мышцы. Спускается к ключицам, расстёгивает пуговицы на блузке — дрожащими руками, торопливо, пуговицы не слушаются. Помогаю, стягиваю ткань с плеч, бросаю куда-то в траву. Он целует грудь — сначала одну, потом другую — и выгибаюсь дугой, из горла вырывается стон, который не пытаюсь сдержать.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, пульсируют, как угли. Его дыхание сбито, на лбу бисеринки пота, губы припухшие от поцелуев.

— Ты уверена? — хрипит он. — Не во сне. Наяву. Не в пограничье.

— Уверена, — говорю. И сама не знаю, правда ли. Внутри — всё перепуталось: желание, страх, злость на себя за то, что хочу, и благодарность за то, что могу хотеть.

Он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём — одним движением, сильным, уверенным. Чувствую, как трава щекочет голые бёдра, как воздух — тёплый, сладкий — касается самого сокровенного. Он ложится сверху, его бёдра раздвигают мои, и чувствую его — твёрдый, горячий, прижатый к моему животу.

— Пожалуйста, — шепчу снова.

Но он замирает. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не только желание, но и страх. Страх сделать больно. Страх, что потом возненавижу его. Страх, что это будет не любовь, а просто жар, который погаснет к утру.

— Я не могу, — говорит он, и в голосе — боль. — Не здесь. Не так. Ты не готова.

— Готова, — пытаюсь притянуть его ближе, обхватываю ногами его талию.

— Нет, — он отстраняется, садится рядом, проводит рукой по волосам, тяжело дышит. — Ты злишься на себя за то, что хочешь меня. Ты ещё не приняла это. Если мы сделаем это сейчас — ты будешь винить себя. И меня. А я не хочу, чтобы ты меня винила. Я хочу, чтобы ты пришла сама. Без травы, без дудочки, без магии. Просто потому, что хочешь.

— Яр...

— Нет, Алиса, — он накрывает меня моей же блузкой, как одеялом. — Вернёмся домой. Там подумаешь. А если захочешь — придёшь сама. В спальню. Не во сне.

Дудочка играет где-то рядом — насмешливо, печально. Купала смотрит и, кажется, улыбается. Чувствую его взгляд — как холодок по спине, как чужое присутствие.

Глубокой ночью стою под душем в ванной. Вода холодная — ледяная. Включила на полную, чтобы сбить этот жар, который разгорается внутри и не утихает. Вода стекает по лицу, по груди, по животу, по бёдрам. Губы всё ещё горят — помнят его поцелуи. Кожа — помнит его руки, горячие, сильные, которые так бережно расстёгивали пуговицы.

Закрываю глаза — и вижу его лицо. Алые глаза, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, когда он расстёгивал мои джинсы. И слышу его голос: «Я хочу, чтобы ты пришла сама».

— Идиотка, — говорю себе. — Сама идиотка. Зачем согласилась? Зачем пошла на этот луг? Зачем позволила себя раздеть?

Но внутри — не стыд. Не злость. Только жар, который не смыть холодной водой. И странное, непонятное чувство — что он прав. Что если бы мы сделали это там, на траве, под взглядом Купалы, это было бы неправильно. Не потому что грешно, а потому что нечестно. Перед собой.

Выхожу из душа, заворачиваюсь в халат. Смотрю в зеркало — раскрасневшаяся, мокрая, губы припухшие, глаза блестят. И ожог на запястье — ярко-алый, пульсирует в такт сердцу. Трогаю его пальцем — горячий, живой. Улыбается, кажется.

— Ты на его стороне, — говорю ожогу. — Предатель.

Ожог не отвечает. Только пульсирует.

Раннее утро среды, семь часов. Сижу на кухне, пью кофе. Телефон вибрирует. Лена. Смотрю на экран, вздыхаю и принимаю вызов.

— Ну что? — её голос — бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Замуж выходишь?

— Лена, ты с ума сошла? — сажусь за стол, наливаю кофе. Руки ещё дрожат. Яр спит в гостиной — сегодня он устал больше обычного. Слышала, как он ворочался до утра, как вздыхал, как несколько раз ходил на кухню пить воду.

— А что? Ты же была с ним на лугу! Я чувствую! Марфа сказала, что от тебя пахнет огнём.

— Откуда ты знаешь про луг?

— Марфа Васильевна рассказала. Я заходила к ней за травами от бессонницы. Она сказала, что ты сегодня вернулась сама не своя. И что у тебя был огненный танец.

— Марфа Васильевна — кикимора. Ей нельзя верить. Она сплетница ещё та.

— А ты ей веришь. Рассказывай! Подробно! Ничего не упуская!

Пью кофе. Думаю. Потом выдыхаю и говорю:

— Я его чуть не трахнула в траве. Как героиня бульварного романа. Как какая-то нимфоманка.

Лена молчит секунду — потом взрывается хохотом, таким громким, что из динамика трещит.

— И как? — сквозь смех. — Как героиня бульварного романа? Там обычно пишут «её тело изогнулось в сладкой истоме» и всё такое.

— Не знаю. Мы не закончили. Он остановился.

— Почему?!

— Сказал, что я не готова. И что буду себя винить.

— И ты бы винила?

— Не знаю, — смотрю в чашку. Кофе остыл, горький, невкусный. — Наверное, да. Но сейчас мне кажется, что я готова. И что он дурак.

— Он не дурак, он демон. У них свои понятия о чести. Демоны, знаешь ли, тоже бывают благородными. В книжках пишут.

— Демон с честью. Звучит как оксюморон.

— Алиса, — Лена становится серьёзной, голос тише. — Ты хочешь его? Не в теории, не ради эксперимента. По-настоящему?

— Хочу, — говорю, и в голосе — жар, который не спрятать за иронией. — До дрожи. До боли. Пальцы сводило, когда он меня целовал. И до сих пор... внизу живота пульсирует. Как будто батарейка вставлена.

— Ого, — Лена присвистывает. — Я такого от тебя не слышала даже про Антона в самом начале.

— Потому что Антона я не хотела. Мне казалось, что должна хотеть. А тут — сама. Просто. Без причин.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Жить дальше. У нас ещё пять ночей.

— А если он опять остановится?

— Тогда я его убью. Чем-нибудь тяжёлым. Сковородкой. Как в старых фильмах.

Лена смеётся. Я — нет. Потому что внутри — не смех, а огонь, который не гаснет даже после ледяного душа.

В восемь утра телефон снова вибрирует. Новое сообщение. От Антона. Забыла, что разблокировала его после того, как он приходил за коробкой. Надо было не разблокировать.

«Алиса, ты не сможешь без меня. Приходи, поговорим. Я знаю, что ты одна. И что у тебя никого нет. Не будь дурой. Я даю тебе последний шанс».

Смотрю на экран. Сначала — злость. Потом — пустота. Раньше эти слова задели бы. Заставили бы сомневаться. А сейчас... сейчас смотрю на них и вижу жалкого, мелкого человека, который не может поверить, что его бросили. Которому нужно самоутвердиться за мой счёт.

Нажимаю «удалить». Блокирую номер окончательно, на этот раз — навсегда. Вздыхаю с облегчением.

Выхожу из спальни. Яр уже проснулся, сидит на диване, пьёт чай из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». Смотрит на меня — янтарными глазами, виновато, но с надеждой.

— Доброе утро, — говорит.

— Доброе, — сажусь рядом. Беру его кружку, делаю глоток. Мятный. Тёплый. — Ты вчера был прав.

— В чём? — он напрягается.

— Я не была готова. Я бы потом себя ненавидела. За то, что поддалась. За то, что не подумала.

— А сегодня?

— Сегодня — готова, — смотрю ему в глаза. — Но не сейчас. Не утром. После работы.

Он молчит. Потом ставит кружку, берёт меня за руку. Пальцы горячие, переплетаются с моими.

— После работы — да, — улыбается. — Если не передумаешь.

— Не передумаю, — говорю твёрдо.

Он целует меня в лоб — легко, почти невесомо, как пушинку. И внутри разливается тепло — не жар, а что-то другое. Нежное. Домашнее. Как будто наконец-то вернулась туда, где меня ждали. Как будто нашла то, что искала все эти годы, сама не зная.

Кощей трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. За окном — утро, солнце, Москва. А в груди — огонь, который не гаснет. И больше не хочу его тушить.

Глава 8. Ночь третья: Поцелуй в награду

Одиннадцатый час вечера среды, сижу на диване в гостиной, обняв колени. Весь день думала о том, что сказала ему утром. «После работы». Но после работы мы пили чай, смотрели дурацкий сериал — Яр впервые увидел «Кухню» и теперь требует продолжения — а потом сказала, что устала. Не соврала — устала. От мыслей, от ожидания, от того, что он сидит рядом, такой близкий, но не прикасается. Ждёт. Как обещал.

Яр в кресле напротив, смотрит янтарными глазами. Кощей спит на спинке дивана, свернувшись клубком.

— Ты хочешь пойти в Навь, — говорит он. Не вопрос — утверждение.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Ожог пульсирует чаще. Ты напряжена. И ты сказала «после работы», но прошло уже пять часов, а ты всё сидишь.

— Боюсь, — честно отвечаю. В горле пересыхает, ладони потеют. Даже дышать тяжело.

— Чего?

— Всего. Тебя. Себя. Того, что увижу.

Он встаёт, подходит, садится рядом. Не касается, но тепло его тела чувствую через ткань джинсов — горячее, ровное, как от батареи зимой. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал успокаивающим, как детская колыбельная.

— В Нави ты встретишь то, чего боишься больше всего. Это испытание. Я не могу его отменить. Но я буду рядом.

— Ты там будешь?

— Да. Но я не смогу вмешиваться. Только поддерживать. Ты должна пройти через это сама.

— А если я не выдержу?

— Выдержишь. Ты сильнее, чем думаешь.

Смотрю на него. Глаза спокойные, тёплые. Верю. Или хочу верить. Ожог на запястье пульсирует — не больно, но настойчиво, будто подгоняет.

— Идём, — говорю. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Он протягивает руку. Беру её. Пальцы переплетаются, и мир вокруг меркнет — медленно, как если бы кто-то выключал свет в огромной комнате.

Навь. Время неизвестно. Открываю глаза — и понимаю, что мы не в гостиной. Не в квартире. Не в Москве.

Всё серое. Небо — как бетонная плита, без солнца, без облаков, без звёзд. Земля — серая, сухая, потрескавшаяся, как старая глина. Ни травы, ни цветов, ни деревьев. Только вдалеке — что-то похожее на лес, но стволы там чёрные, без листьев, с острыми ветками, как когти. Воздух холодный, но не морозный — скорее сырой, как в подвале после дождя. Пахнет пылью, железом и ещё чем-то сладковатым, похожим на гнилые цветы. Дышать тяжело, каждый вдох — как через вату, лёгкие не наполняются до конца.

— Это Навь, — тихо говорит Яр. Он стоит рядом, но его голос звучит приглушённо, будто издалека, из-за толстого стекла. — Мир мёртвых. Здесь нет времени, нет тепла, нет жизни.

— Ты часто сюда приходишь?

— Когда нужно. Купала заставляет. Я — хранитель границы. Иногда приходится встречать души.

— Души?

— Не тех, кто умер недавно. Тех, кто застрял. Кто не может уйти. Кто держится за что-то — за обиду, за любовь, за страх.

Смотрю на него. В сером свете его лицо кажется бледнее, глаза — не янтарные, а почти прозрачные, как вода в горном ручье. Даже его тепло здесь чувствуется слабее — будто Навь высасывает его, как губка.

— Мы на Калиновом мосту? — спрашиваю, хотя голос дрожит.

— Нет ещё. До него надо дойти.

Он ведёт меня вперёд. Под ногами — серая земля, хрустящая, как сухой песок. Следы остаются, но быстро исчезают — затягиваются, как раны. Вдалеке слышен шум — как будто течёт вода, но глухо, тяжело, без плеска.

Через несколько минут выходим к реке. Смородина. Вода в ней чёрная, как нефть, гладкая, без единой ряби. Не пахнет — вообще никак. Но от неё исходит холод, который пробирает до костей, даже сквозь джинсы и свитер. Кажется, если дотронуться до этой воды, пальцы отвалятся. Ширина — метров двадцать, не больше. И через неё перекинут мост.

Калинов мост. Тонкий, белый, как кость. Без перил, без ограждений. Кажется, что он сделан из одного куска мрамора, но при этом слегка прогибается под ногами, когда Яр ступает на него. Смотреть вниз страшно — там чёрная вода ждёт, притягивает взгляд, шепчет что-то неразборчивое.

— Ты пойдёшь одна, — говорит он. — Я буду на том берегу. Ждать.

— А если я упаду?

— Не упадёшь. Я рядом. Но идти ты должна сама.

Он переходит мост быстро, легко, даже не глядя под ноги. Останавливается на том берегу, оборачивается. Кивает. Его глаза в сером свете кажутся двумя тёплыми точками.

Делаю шаг. Доска под ногами чуть прогибается, но держит. Ещё шаг. Ещё. Внизу — чёрная вода, гладкая, как зеркало. В ней отражается не моё лицо, а чьё-то чужое. Старуха. Морщинистая, с пустыми глазницами. Она улыбается беззубым ртом. Отвожу взгляд, смотрю только вперёд, на Яра. Сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, ноги дрожат. Один неверный шаг — и я в этой чёрной воде.

Он ждёт. Протягивает руку, но не касается — должна дойти сама.

Последний шаг. Схожу с моста на серую землю. Выдыхаю — не заметила, что задержала дыхание. В груди больно, в висках стучит.

— Молодец, — говорит Яр. — Теперь дальше.

— Куда?

— Туда, где твои тени.

Он ведёт меня к чёрному лесу. Деревья расступаются, пропуская нас, и мы выходят на поляну. Серую, как всё здесь. И на ней — фигуры. Три тени. Три женщины. Или не женщины.

Тень первая. Мать. Она стоит слева. Невысокая, худая, в ситцевом платье в цветочек — том самом, которое она носила, когда я была маленькой. Волосы русые, как у меня, собраны в пучок. Лицо такое же, как на старой фотографии, которая стоит на моей тумбочке. Такое же, но безжизненное. Серое. Глаза пустые, смотрят сквозь меня.

— Мама? — голос дрожит. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Она молчит. Только смотрит.

— Знаю, что ты не настоящая. Ты — тень.

— Тень, — соглашается она, и голос у неё — как шёпот подземного ветра. — Но я скажу то, что она хотела сказать, но не успела.

— Что?

— Ты не виновата, что я умерла. Мне было сорок два, сердце остановилось. Ты была в школе. Ты не могла ничего сделать.

— Знаю.

— Знаешь умом. Но внутри — винишь себя. Думаешь, если бы ты пришла домой пораньше, если бы позвонила, если бы заметила... Ничего бы не изменилось. Я уходила долго, Алиса. Три года болела. Ты просто не замечала, потому что была ребёнком.

— Замечала. Ты худела, не ела, пила таблетки горстями. Слышала, как ты кашляешь по ночам. Делала вид, что сплю.

— И всё равно ты не виновата. Повтори.

— Я не виновата, — шепчу. Слёзы подступают к горлу, но сдерживаюсь.

— Громче.

— Я НЕ ВИНОВАТА! — кричу, и голос разрывает серую тишину. Эхо летит между чёрными деревьями, затихает где-то далеко.

Тень матери кивает. И медленно тает, как дым. Остаётся только пустота и боль в груди, которая становится чуть легче. Чувствую — камень, который носила в себе все эти годы, сдвинулся. Не упал, но сдвинулся.

Тень вторая. Бывший муж. Справа появляется новая фигура. Антон. Но не такой, каким я его знала. Гротескный, карикатурный — лицо перекошено, руки дрожат, глаза бегают, как у крысы. Он в дорогом костюме, но галстук съехал набок, пуговицы расстёгнуты, штаны в пятнах.

— Алиса, — говорит он, и голос противный, скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты без меня никто.

— Слышала уже.

— Ты не сможешь найти другого. Ты холодная, расчётливая, у тебя вместо сердца — KPI. Ты даже плакать разучилась.

— Было, — отвечаю. — А теперь — нет. Плакала сегодня. Приятно, знаешь ли. Очищает.

— Ты всегда будешь одна.

— Не буду, — смотрю на Яра. Он стоит в стороне, не вмешивается, но его глаза — янтарные, тёплые — смотрят с гордостью. И мне становится легче. Словно он — мой якорь.

— Ты его не достойна, — шипит тень Антона. — Он — демон. А ты — просто неудачница. У тебя нет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Ты никому не нужна.

— Я — не неудачница. Я — женщина, которая ошибалась. И которая имеет право на счастье. Даже с демоном. — Голос твёрдый, сама себе удивляюсь. — А ты — просто жалкий трус, который боится одиночества. Ты не меня хотел вернуть. Ты хотел вернуть удобство.

Тень дёргается, пытается сказать что-то ещё, но не слушаю. Просто отворачиваюсь. И она исчезает — с тихим хлопком, как лопнувший мыльный пузырь.

Тень третья. Нерождённый ребёнок. Последняя фигура. Маленькая, ростом с трёхлетнюю девочку, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Лицо — у неё мои глаза. Серо-зелёные. И улыбка — как у меня на детских фотографиях.

— Мама, — говорит она, и голос тонкий, звонкий, как колокольчик.

Колени подкашиваются. Падаю на землю, перед ней. Руки трясутся, слёзы текут по щекам, не могу остановиться. Земля под коленями холодная, серая, пыльная, но не чувствую — только боль в груди.

— Ты... ты не можешь быть здесь, — шепчу. — Ты не родилась. Ты не жила.

— Я жила, — девочка подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Чувствую её присутствие — как лёгкое дуновение, как запах летних цветов. — Я жила в тебе. Три месяца. Я слышала, как ты поёшь. Как разговариваешь с животом. Как плачешь, когда ушёл папа.

— Не плакала при нём.

— При мне плакала. Я всё помню. Твоё сердцебиение было моей колыбельной.

— Прости меня, — всхлипываю. — Не смогла тебя удержать. Я упала на льду, была такой дурой, шла на каблуках по гололёду... Ты была такая маленькая, а я...

— Мама, — девочка наклоняется, и чувствую — не тепло, а что-то другое, лёгкое, как дуновение, как пух. — Ты не виновата. Просто я не успела. Я должна была родиться позже. Или не должна была вообще. Но я тебя люблю. И ты меня любишь.

— Люблю, — рыдаю. — Всю жизнь. Каждый день. На день рождения зажигаю свечку. Три года подряд. Торт покупаю. Розовый. С кремом.

— Я знаю. Я вижу. — Она улыбается, и в её улыбке — свет, которого нет в этом сером мире. — Но ты можешь родить другую. С тем, кто тебя правда любит. Не с Антоном. С другим.

Смотрю на Яра. Он стоит, не двигаясь, но по его лицу текут слёзы — серебряные, в сером свете Нави. Он не вытирает их, не прячет. Просто смотрит на меня и плачет.

— С ним? — спрашиваю шёпотом.

— С ним, — кивает девочка. — Он хороший. Он будет тебя беречь. И меня бы берёг. Но я уже ушла. А ты — останься. Будь счастлива.

— Не уходи, — шепчу. — Пожалуйста. Ещё минуту.

— Не могу. Мне пора. Но я буду смотреть. Оттуда. — Она поднимает руку к небу, к серой пустоте. — И если родится сестрёнка — я ей всё расскажу. Про тебя. Про то, какая ты сильная.

— Я не сильная, — слёзы душат, не могу говорить.

— Ты самая сильная, мама. Потому что не боишься плакать. Потому что признаёшь ошибки. Потому что пошла в лес в купальскую ночь. Дурацкий спор с подругами — а привёл тебя к нему. Ты рискнула. Ты всегда рискуешь. Это и есть сила.

Смеюсь сквозь слёзы. Девочка улыбается — и тает, как две предыдущие тени. Но её улыбка остаётся в воздухе, золотая, тёплая, как солнечный зайчик на стене.

Сижу на серой земле, рыдаю. Всё тело трясёт, не могу остановиться. Слёзы текут ручьём, нос заложило, в горле ком. Дрожь бьёт крупная, как в лихорадке.

Яр подходит. Садится рядом. Обнимает. И впервые его объятия не горячие, а тёплые — как у человека. Как у живого. Как у того, кто чувствует то же, что и я. Чувствую его пульс — ровный, спокойный — и мой постепенно выравнивается.

— Я здесь, — шепчет он. — Я рядом. Я никуда не уйду.

— Знаю, — выдыхаю в его плечо.

Не знаю, сколько мы так сидим. Время в Нави не движется или движется по-другому. Но когда я поднимаю голову, его глаза — янтарные, влажные, с красными прожилками от слёз.

— Ты плакал, — говорю.

— Плакал, — не отводит взгляд.

— Демоны не плачут.

— Этот — плачет. Потому что видел, как ты страдаешь. Потому что не мог помочь.

— Ты помог. Ты был рядом.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы. Потом наклоняется и целует сначала правый глаз, потом левый. Губы сухие, тёплые, невесомые.

— Не плачь, — шепчет. — Она права. Ты сильная. Ты справишься.

— А ты?

— А я — буду рядом. Пока ты хочешь.

Целую его. Не жадно, не страстно, как в прошлый раз. Медленно, нежно, пробуя на вкус. Губы пахнут мятой и дымом, и этим запахом пропитан весь серый мир Нави, и он уже не кажется таким чужим. Чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера.

Он отвечает — так же медленно, бережно, будто я из стекла. Руки обхватывают талию, притягивают ближе, но без давления, без спешки. Чувствую его сердцебиение — ровное, спокойное. И своё — частое, взволнованное, но уже не от страха, а от чего-то другого. От нежности.

Он целует меня долго. В губы, в щёки, в закрытые глаза. В уголок губ, где засохла солёная слеза. В лоб, где пульсирует жилка. И понимаю, что в груди — не жар, не огонь, а что-то большее. Что-то, что не сожжёт, а согреет. Что-то, чего боялась всю жизнь — потому что боялась потерять.

Отстраняюсь. Смотрю на него. Глаза теперь не янтарные и не алые — они золотистые, как ожог на моём запястье, который вдруг перестал пульсировать и засветился ровно, спокойно.

— Пора домой, — говорит он.

— Да, — киваю.

Он поднимается, протягивает руку. Беру её. Встаю. Ноги дрожат, но держат. И мы идём обратно — через Калинов мост, через серую землю, к тому месту, откуда пришли.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь в своей кровати. Простыня сбита, подушка мокрая от слёз, но внутри — не пустота, а что-то тёплое, спокойное. Как будто поставили на место давно потерянную деталь пазла.

Смотрю на запястье. Ожог изменил цвет. Был алым, пульсирующим, тревожным. Теперь — золотистый, как мёд, как солнечный свет. И не пульсирует, а просто светится ровно, уютно. Провожу по нему пальцем — кожа тёплая, гладкая, без воспаления.

— Привет, — шепчу ему. — Ты теперь другой.

Ожог не отвечает. Но мне кажется, он улыбается.

Утро четверга, девять часов. На кухне Яр варит кофе. Он научился — заваривает в турке, добавляет корицу, снимает с огня в нужный момент. Сижу за столом, смотрю на него. Он в своей льняной рубашке, босиком, волосы собраны в хвост. На поясе — мой старый фартук с надписью «Люблю котиков», который он так и не вернул. Кощей трётся об его ноги — предатель.

— Ты сегодня другая, — говорит он, не оборачиваясь.

— Какая?

— Спокойная. Мягкая. Не злая.

— Никогда не была злой. Была закрытой. Как ёж — колючки наружу, мягкость внутрь.

— А теперь?

— Теперь — открываюсь. Колючки сбрасываю. Больно, но надо.

Он ставит передо мной чашку. Кофе пахнет корицей и ещё чем-то — мятой? Он добавил мяту. Экспериментирует.

— Ты помнишь всё, что было в Нави? — спрашивает.

— Всё. Маму, Антона... девочку.

— Мне жаль, что ты прошла через это.

— Не жаль. Надо было. Носила это в себе три года. Теперь — нет. Выплакала. Отпустила.

Он садится напротив, берёт меня за руку. Пальцы тёплые, переплетаются с моими.

— Ты сильная, Алиса. Я говорил.

— А ты — мягкий. Для демона.

— Для демона — да.

Целую его — легко, в уголок губ. Он улыбается. Кощей мяукает — требует завтрак.

Десять утра, звонок от Кати. Телефон вибрирует. Принимаю вызов — она на дежурстве, слышен голос диспетчера на фоне.

— Ну что, — говорит она. — Ты жива?

— Жива.

— А он?

— Тоже жив.

— Мне выписать тебе рецепт на успокоительное? Я серьёзно. У тебя стресс, недосып, плюс этот твой... демон.

— Мне нужен рецепт на мужика, который не был бы монстром, — вздыхаю. — Таблетки не помогут.

— Твой — буквально монстр, — Катя смеётся. — Из мифологии. Из страшилок.

— Вот именно, — говорю. — Поэтому он и не бесит. Монстры хотя бы честные. Они не врут про командировки.

— Это да. Антон врал про командировки, а твой... что, вылез из печной вытяжки и сказал правду?

— Примерно. И даже фартук мой носит.

— Господи, Алиса, — Катя вздыхает. — Ты влюбилась в демона, который носит фартук «Люблю котиков».

— Похоже на то.

— Ладно, — Катя вздыхает. — Держи меня в курсе. И если он станет агрессивным — стреляй солью. Говорят, помогает.

— Солью?

— Ну да, в книжках пишут. Соль, железо, святая вода.

— Яр не боится соли. Он пиццу ест с солью. И вообще он любитель солёного.

— Тогда не знаю. Просто будь осторожна.

— Буду.

Сбрасываю вызов. Яр смотрит на меня из-за стола.

— Твоя подруга-врач предлагает стрелять в меня солью?

— Ага.

— Не поможет. Я люблю солёное.

— Знаю. Поэтому заказываю пиццу с солёной карамелью на десерт.

Одиннадцать утра, в гостях у Марфы Васильевны. Спускаюсь на второй этаж. Марфа сидит на своей табуретке, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Увидела меня — отложила спицы.

— Заходи, заходи, — говорит. — Давно не была.

Захожу в её квартиру. Пахнет травами, квасом, кошкой. На плите что-то булькает. Сажусь на табуретку у стола. Марфа смотрит поверх очков, потом на моё запястье.

— Дай-ка руку.

Протягиваю. Она берёт, поворачивает, щупает ожог большим пальцем. Пальцы у неё сухие, тёплые, в морщинах.

— Золотой, — говорит. — Был алый, стал золотой.

— Да.

— Значит, любовь начинается, — кивает. — Не страсть, не желание, а самая настоящая любовь. Нежная, спокойная, но сильная.

— Откуда вы знаете?

— Вижу. И ожог вижу. Он светится ровно, не пульсирует. Значит, ты не боишься. Не злишься. Просто... принимаешь. И он принимает.

— Принимаю, — соглашаюсь.

— И он? — Марфа смотрит на потолок, будто видит Яра сквозь перекрытия.

— Он тоже.

— Ну, — она отпускает мою руку. — Посмотрим, что будет дальше. Купала не обрадуется. Он не любит, когда его игрушки ломаются.

— Я не игрушка.

— Знаю. Поэтому и справишься. Ты — боец, Алиса. Я таких за триста лет мало видела.

Она даёт банку малинового варенья («ты худая, ешь») и пучок зверобоя («от тоски»). Выхожу, поднимаюсь к себе.

Яр сидит на диване, листает книгу — ту самую, с гаданиями. Поднимает голову, улыбается.

— Марфа довольна? — спрашивает.

— Довольна. Сказала, что любовь начинается.

— И ты?

— И я, — сажусь рядом, кладу голову ему на плечо. — Тоже довольна.

Он обнимает меня, и в его объятиях — тепло, спокойствие, что-то такое, от чего хочется закрыть глаза и не открывать. Кощей запрыгивает на колени, сворачивается клубком. За окном — солнечное утро, Москва шумит. А внутри — тишина. Первая за долгое время.

Глава 9. Проблемы на работе и ревность

Ночью почти не спала. Ворочалась, думала о Нави, о девочке, о золотом ожоге, который теперь светится ровно, как ночник. Яр за стенкой тоже не спал — слышала, как скрипит диван, как он ходит на кухню, греет чайник. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов, а в семь — звонок будильника. В половине десятого утра четверга сижу за рабочим столом в открытом пространстве офиса, пью третью чашку кофе, пытаюсь вчитаться в отчёт по квартальным показателям. Буквы плывут, глаза слипаются. Ожог на запястье сегодня золотистый, спокойный, почти не заметен под манжетой блузки. Иногда он теплеет — это Яр думает обо мне. Или просто хочет есть.

Яр сидит на моём столе, свесив ноги. Невидимый для остальных, вижу его отчётливо. Сегодня он в чёрной футболке (моей, с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right»), джинсах и босиком, как всегда. Волосы собраны в низкий хвост. На нём мои носки? Кажется, да. Серые, с кактусами.

— Ты не выспалась, — замечает он.

— Гениальный вывод, Шерлок.

— Кто такой Шерлок?

— Детектив. Курит трубку, носит шляпу, всех умнее.

— А, — он кивает. — Я таких не встречал. В моё время детективов не было. Были только сыщики из Тайного приказа.

— Вот и сиди в своём времени.

— Не могу. Я здесь, с тобой.

— Заткнись, пожалуйста.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — ухмыляется. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас просто наблюдаю. И наслаждаюсь видом.

— Чем именно?

— Твоей злостью. Ты красивая, когда злишься. Глаза зеленеют, как лес весной.

— Не болтай.

— Не буду. Но ты краснеешь.

Краснею. Он прав. Отворачиваюсь к монитору, делаю вид, что работаю.

Оля сидит через два стола, косится в мою сторону. У неё сегодня ярко-розовая блузка и слишком громкий смех. Она разговаривает по телефону, но смотрит на меня. Делаю вид, что не замечаю. Знаю, что она уже сплетничает с бухгалтершей.

— У неё проблемы с мужчиной, — комментирует Яр. — Он ей изменяет с секретаршей. Молодой, на двадцать лет младше.

— Не читай чужие ауры, это неприлично.

— А она читает твои мысли. Думает, что ты спишь с начальником.

— Я не сплю с начальником.

— Я знаю. Ты спишь с демоном.

— Я с тобой не сплю, — шиплю. — Пока.

— Пока, — он улыбается, и от этой улыбки внутри что-то переворачивается. Ожог теплеет.

В десять утра начинается еженедельная планерка в переговорной — стеклянной коробке, где всегда холодно и пахнет чужим потом. Сергей Игоревич, начальник, вещает про синергию и KPI. Оля сидит напротив, строит глазки. Пытаюсь не зевать. Яр стоит за моим стулом, положив руки на спинку. От него исходит тепло, и в этой холодной переговорной это единственное, что спасает.

— Надо больше выкладываться, — говорит Сергей Игоревич, глядя на меня. — Алиса, вы в последнее время какая-то задумчивая. Отчёты сдаёте с задержкой, на презентациях отвлекаетесь. Что-то случилось?

Яр наклоняется к уху:

— Скажи ему, что он сам выложился на двадцать процентов — и те яйца.

Зажимаю рот, чтобы не рассмеяться. Кашляю. Краснею.

— Всё в порядке, Сергей Игоревич. Просто не выспалась. Ночью кошмары мучили.

— Кошмары? — он поднимает бровь. — Может, к психологу?

— Может, — соглашаюсь. — Но я справлюсь.

Оля улыбается — кажется, довольна, что меня отчитали. Её губы складываются в ехидную улыбочку.

— Она радуется, — шепчет Яр. — Хочешь, сделаю так, чтобы у неё волосы встали дыбом? Или стул под ней задымился?

— Не надо.

— А прыщ на носу? Гигантский, красный, прямо перед презентацией?

— Яр, нет. Не смей.

— Хорошо. Но она змея. Я таких за пятьсот лет много видел. Эта — особо ядовитая.

Планёрка заканчивается. Выхожу в коридор, Оля догоняет.

— Алиса, — говорит сладким голосом. — Ты в порядке? Выглядишь... уставшей.

— В порядке, Оля. Спасибо за беспокойство.

— Просто переживаю. Ты в последнее время разговариваешь сама с собой. Шепчешь что-то. И иногда улыбаешься в пустоту.

— Это моя техника эффективных переговоров. Разговариваю с воображаемым оппонентом. Помогает структурировать мысли.

— А, — она не верит, но отстаёт. — Ну, если нужна помощь... я рядом.

— Обязательно, — улыбаюсь самой фальшивой улыбкой.

Яр, идущий за мной, смеётся.

— Ты солгала профессионально.

— Это работа.

— Ты могла бы быть отличной дипломаткой.

— Я — пиарщица. Это почти то же самое, только меньше ответственности.

В половине двенадцатого за рабочим столом пытаюсь дописать презентацию для клиента — сети ресторанов «Русская тройка». После инцидента с горящим галстуком они всё-таки подписали договор, но требуют новые материалы. Руки дрожат от кофеина и недосыпа. Яр сидит рядом, листает мою записную книжку.

— У тебя красивый почерк, — замечает он.

— Спасибо.

— И цифры ровные. И буквы с наклоном.

— Я стараюсь.

— Ты стараешься во всём. Даже в том, чтобы злиться на меня. У тебя это особенно хорошо получается.

— Не злюсь я на тебя.

— Злишься. Но тебе нравится. Ты улыбаешься, когда я шучу.

— Не улыбаюсь.

— Сейчас улыбнулась.

— Нет.

— Да. Я видел. У тебя ямочка на левой щеке. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Откуда ты знаешь про ямочку?

— Смотрел. Пока ты спала.

— Это жутко.

— Это забота.

— Ладно, отвали.

Он смеётся — тихо, чтобы не услышали другие. От этого смеха внутри разливается тепло, и снова забываю про отчёт.

Вдруг входная дверь в офис открывается с громким хлопком. Смотрю — и замираю. Сердце ухает вниз. Антон. С цветами. С огромным букетом алых роз — не меньше трёх десятков — и коробкой конфет в форме сердца, перевязанной красной лентой. На нём дорогой костюм, при галстуке, волосы зализаны гелем. Он улыбается своей самой обаятельной улыбкой — той, которая когда-то заставила выйти за него замуж. Сейчас эта улыбка вызывает только тошноту.

— Алиса, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Привет, дорогая.

Оля поднимает голову. Её лицо становится заинтересованным — она даже привстала со стула, чтобы лучше видеть. Ещё несколько коллег поворачиваются. Кто-то из отдела продаж даже перестал жевать бутерброд.

Встаю. Подхожу к нему. Стараюсь держать спину прямо, голос ровным.

— Антон, что ты здесь делаешь?

— Пришёл помириться. Ты не брала трубку, не отвечала на сообщения. Пришлось приехать самому.

— Я заблокировала твой номер. Навсегда. После того, как ты пришёл с коробкой и сказал, что я «без тебя никто».

— Алиса, не будь дурой, — он протягивает цветы. — Мы столько лет были вместе. Ты без меня пропадёшь. Кто тебе поможет? Кто тебя пожалеет?

— Я сама себя помогаю и жалею. Спасибо.

— Не выдумывай, — он делает шаг ближе. — Я знаю, что у тебя никого нет. Марфа Васильевна сказала, что ты одна живёшь. Что к тебе никто не приходит.

— Марфа Васильевна — кикимора на пенсии. Ей нельзя верить.

— Что? — он не понимает.

— Ничего. Уходи.

Краснею. От злости. От стыда. От того, что он делает это при всех. Оля уже достала телефон — наверняка снимает на видео.

Яр встаёт из-за стола. Подходит. Смотрит на Антона. Потом на меня. Его глаза из янтарных стали алыми — вижу это даже через его невидимость.

— Хочешь, я его выгоню? — шепчет.

— Сама, — шепчу в ответ.

— Алиса, ты с кем разговариваешь? — Антон оглядывается. Никого не видит.

— С собой. Это моя техника эффективных переговоров. Представляю, что разговариваю с самым противным клиентом. Помогает не сорваться.

— Ты странно себя ведёшь. Может, тебе к врачу? Я знаю хорошего психиатра.

— Может, тебе — к чёрту? Я знаю хорошую дорогу.

Он делает шаг вперёд, пытается взять меня за руку. В этот момент Яр материализуется. Прямо перед Антоном. На секунду — но достаточно, чтобы тот увидел всё: алые глаза, сжатые челюсти, руку, сжатую в кулак, напряжённые плечи.

— Уйди, пока цел, — шипит Яр. Голос низкий, горловой, такой, от которого мурашки по спине. И это при том, что он на моей стороне.

Антон роняет цветы. Отступает на шаг, другой. Бледнеет так, что становится белее бумаги.

— Что... что это? — шепчет.

— Это мой парень, — говорю. — Уходи. И больше не приходи.

— Но... у тебя не может быть парня. Ты одна.

— Был у тебя один источник информации, — киваю в сторону потолка, где живёт Марфа. — Марфа Васильевна плохо видит. И вообще она любит посплетничать.

Антон смотрит на меня, потом на пустое место, где только что стоял Яр. Пятится, натыкается на стул, разворачивается и почти бегом направляется к выходу. Коробка конфет падает на пол, шоколадные трюфели рассыпаются по ковролину.

Цветы остаются на полу. Розы, красные, как вчерашний ожог. Смотрю на них и чувствую... ничего. Ни злости, ни жалости, ни сожаления. Только усталость.

Оля смотрит с открытым ртом. Её телефон всё ещё в руке — она явно записала что-то на видео.

— Алиса, это кто был?

— Бывший муж, — отвечаю. — Уже бывший. Очень бывший.

— А тот, с красными глазами? Который появился и исчез?

— Вам показалось, Оля. У вас галлюцинации от переутомления.

— Мне не показалось! Я видела! И другие видели!

— Кто? — оглядываюсь. Коллеги отводят взгляды. Отдел продаж снова жуёт бутерброд.

— Я... я напишу заявление!

— На кого? На привидение? — улыбаюсь. — Оля, выпейте валерьянки. И поспите. Завтра пятница, а там и выходные.

Возвращаюсь за стол. Яр снова невидим, сидит на стуле, смотрит на меня.

— Ты сказала «мой парень», — замечает он.

— Сказала.

— Это правда?

— Не знаю. Но это звучало лучше, чем «мой демон, который вылез из печной вытяжки».

— Намного лучше, — он улыбается. — И про психиатра — это было жестоко.

— Он заслужил.

— Заслужил. Но ты могла бы предложить ему свои услуги. Ты отлично продвигаешь бренды. Могла бы продвинуть и его в ад.

— Яр, ты ужасен.

— Я демон. Это моя работа.

В час дня убегаю в кафе рядом с офисом, чтобы не видеть Олю и её подозрительные взгляды. Яр идёт рядом, видимый только для меня. Заказываю салат «Цезарь» и двойной эспрессо. Он — чай с бергамотом и два пирожных: заварное и корзиночку с кремом.

— Ты ешь два пирожных? — удивляюсь.

— А что? Демоны тоже любят сладкое. Особенно с кремом. Это напоминает мне... кое-что.

— Что именно?

— Мёд. В Нави нет сладостей. Только горечь и соль. Я пятьсот лет не ел ничего сладкого.

— А сейчас ешь.

— Сейчас я с тобой. А с тобой даже горечь кажется сладкой.

— Это ты сейчас ухаживаешь?

— Учусь, — он откусывает пирожное. Крем остаётся на губе. С трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— У тебя крем, — говорю.

— Сотри.

— Сам сотри.

— Не дотянусь.

— Языком.

Он вытирает языком — медленно, с вызовом. Смотрю на его губы дольше, чем нужно. Отвожу взгляд, смотрю в окно.

В кафе заходит новый посетитель. Молодой парень, лет двадцать пять, улыбчивый, в джинсах и сером худи с капюшоном. Осматривается, видит свободный столик рядом с нами — и подсаживается.

— Извините, — говорит мне. — Других мест нет. Вы не против?

— Нет, — отвечаю вежливо.

— Меня Кирилл зовут, — протягивает руку. — А вас?

— Алиса.

— Красивое имя. Как у принцессы из сказки.

— Сказки обычно заканчиваются плохо.

— Не те, которые я читаю, — он улыбается шире.

— Вы здесь работаете? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Ага. Программист, сижу в «Стартапе» через дорогу. Скука смертная. Код, баги, дедлайны. А у вас, наверное, весело? PR, презентации, клиенты?

— Бывает, — улыбаюсь вежливо. — И скучно тоже бывает.

— Не верю. Вы слишком красивая, чтобы скучать.

Кирилл явно флиртует — наклоняется ближе, поправляет волосы, рассказывает что-то смешное про своего начальника, который перепутал кофе с растворимым супом. Слушаю в пол-уха, киваю, улыбаюсь.

Яр сидит напротив. Его глаза из янтарных стали алыми. Вижу, как побелели костяшки его пальцев на кружке.

— Он тебе нравится? — шепчет.

— Не начинай, — шепчу в ответ, сохраняя улыбку для Кирилла.

— Он смотрит на твою грудь. Третий раз за пять минут.

— Все смотрят.

— Я не смотрю.

— Ты врёшь.

— Немного, — он сжимает челюсть. — Но я хотя бы не при посторонних. И не при тебе.

— Яр, успокойся.

— Не могу. Он положил руку на стол. На твою сторону.

— Это просто жест.

— Это наглость.

— Ты ревнуешь.

— Да, — он не отводит взгляд. — Ревную. Как последний идиот. Пятьсот лет не ревновал никого, а тут...

Кирилл продолжает щебетать. Киваю, улыбаюсь, но краем глаза слежу за Яром. Его пальцы барабанят по столу. Пульсирует жилка на виске. Ожог на моём запястье стал горячим — он через него передаёт свою злость.

— Алиса, — говорит Кирилл. — Может, сходим куда-нибудь вечером? Я знаю отличный бар. Там живая музыка, классный коктейль «Мохито»...

Не успеваю ответить. Яр встаёт, обходит стол, берёт меня за руку, притягивает к себе и целует. Прямо при всех. В губы. Страстно, глубоко, с языком. На секунду забываю, где нахожусь — только его запах, его тепло, его губы. Жар разливается по телу, ожог пульсирует, внизу живота становится тесно и горячо.

Отстраняется. Смотрит на Кирилла. Тот открыл рот и забыл закрыть. Его брови уползли под чёлку.

— Она занята, — говорит Яр. — Идём, Алиса.

Кирилл что-то бормочет про «извините, я не знал», хватает свой кофе и пересаживается за другой столик, подальше.

Пока Кирилл флиртовал, на секунду представила другое. Что Яр не целует меня при всех, а хватает за руку, утаскивает в туалет кафе — тесный, с розовыми обоями и жидким мылом. Толкает к стене и целует — жадно, грубо, не останавливаясь. Расстёгивает джинсы, задирает блузку, и не сопротивляюсь, потому что хочу. Потому что жар внутри уже невыносим. Потому что он — единственный, кто может его утолить.

Одёрнула себя. Покраснела. Кирилл спросил, не жарко ли мне.

— Жарко, — ответила.

Сейчас, идя по улице, вспоминаю эту фантазию и краснею снова. Яр замечает.

— О чём думаешь? — спрашивает.

— Ни о чём.

— Врёшь. Ожог горячий.

— Это от солнца.

— Солнца нет. Облачно.

— Тогда от тебя.

Он улыбается, берёт меня за руку. Пальцы переплетаются, и мы идём к офису. Чувствую взгляды прохожих — никто не видит его, только меня. Девушка идёт по улице, улыбается, разговаривает сама с собой, держит за руку воздух. Подумают, что сумасшедшая.

— Мне всё равно, — говорю.

— Что?

— Что подумают. Пусть думают что хотят.

Он сжимает пальцы. Тепло разливается по руке.

В четыре часа дня в офисе сажусь за стол, достаю телефон. Лена прислала голосовое — целых три минуты. Нажимаю «прослушать» на половинной громкости, чтобы никто не слышал.

«Алиса! Ты не поверишь! Марфа мне рассказала, что Яр тебя при всех поцеловал! Прямо в кафе! Она через стенку услышала, у неё слух кикиморский! Это же любовь! Он тебя ревнует — это верный признак! Не упусти! Он же горячий, как... ну, как демон! Короче, я за вас! Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного, у того было сорок детей...»

Останавливаю запись. Краснею. Яр сидит на подоконнике, смотрит в окно, но знаю, что он слышал.

— Лена знает, — говорю.

— Она всегда знает. У неё дар.

— Какой?

— Болтать без умолку и всё узнавать первой. И не стесняться говорить про детей.

— Ты слышал про водяного?

— Слышал. Это был мой дальний родственник. У него действительно было сорок детей. И все — с разными женщинами.

— Ужас.

— Поэтому я и предохраняюсь.

— Как? Ты же демон.

— У демонов тоже есть свои методы, — он улыбается загадочно. — Не буду уточнять.

— И не надо.

Пишу Лене в ответ:

«Ты уже всё знаешь быстрее, чем я успеваю рассказать. Марфа — сплетница».

«А правда?»

«Правда».

«И как?»

«Губы горят».

«ОГОНЬ 🔥. А про детей?»

«Никаких детей. Пока».

«ПОКА? 😍»

«Лена, иди в жопу».

«После работы. У меня свидание с Ваней».

Убираю телефон. Яр смотрит на меня.

— Лена права, — говорит он. — Я ревную. И это... странно. Я не ревновал пятьсот лет. Даже Веду.

— А меня ревнуешь?

— Тебя — да. Ты другая.

— Чем?

— Ты не хочешь от меня ничего, кроме меня. Ты не просила денег, не просила славы, не просила бессмертия. Ты просто... есть. И я не хочу тебя терять.

— Я пока никуда не ухожу, — говорю.

— Знаю. Но Антон приходил. И Кирилл подсел. А завтра придёт кто-то ещё.

— Ты будешь их всех целовать?

— Если придётся.

— У меня губы сотрутся.

— Тогда буду целовать в щёку. Или в лоб.

— Или просто держать за руку.

— Это скучно.

— Зато безопасно.

Он смеётся. Я — тоже. Оля косится, но молчит.

Шесть вечера, конец рабочего дня. Спускаюсь в подземный паркинг. Яр идёт за мной. В лифте одни — он становится видимым.

— Сегодня был тяжёлый день, — говорю.

— Из-за меня?

— Из-за Антона. И из-за тебя. Немного.

— Прости, — он берёт меня за руку. — Не мог сдержаться. Когда он пришёл с цветами... я хотел его испепелить. Буквально. До углей.

— Хорошо, что не испепелил. Был бы скандал. Приехала бы полиция, экспертиза, пепел на ковролине.

— А поцелуй в кафе?

— Поцелуй был... — запинаюсь. — Нормальным.

— Нормальным? — он улыбается. — Я старался. Даже язык использовал.

— Зачем?

— Чтобы он отстал. И чтобы ты поняла.

— Что поняла?

— Что ты мне не безразлична. Что я готов на всё. Даже на публичные поцелуи. Даже на то, чтобы меня видели смертные.

— Ты драматичный, Яр.

— Я драматичный демон. Это хуже. Демоны вообще склонны к театральности. Это из-за вечной жизни — нужно как-то развлекаться.

Выходим на парковку. Сажусь в машину — сегодня за рулём, потому что такси надоело, а метро слишком людно. Яр сидит рядом, смотрит на дорогу.

— Куда поедем? — спрашивает.

— Домой.

— А может, в кафе? Только вдвоём. Без флиртующих программистов. И без бывших мужей.

— Домой, — повторяю. — Я устала. И хочу пиццу.

— С солёной карамелью?

— С ананасами.

— Ты чудовище, — он морщится. — Ананасы на пицце — это преступление против человечества. Так думают все нормальные люди.

— Я не человек, я женщина. Мне можно.

— Спорный тезис. Женщины — те же люди, только с правом на капризы.

— Вот именно. Я капризничаю. Хочу ананасы.

— Ладно, — вздыхает. — Но ты будешь есть это одна. Я закажу себе без ананасов.

— И с анчоусами?

— Фу.

— Тогда с грибами.

— С грибами — можно.

Завожу мотор. Выезжаю с парковки. Яр включает радио — нашёл любимую станцию. Играет что-то джазовое, труба и саксофон.

Внутри — странное чувство. Спокойствие. Тепло. И этот его поцелуй, который всё ещё горит на губах. И фантазия про туалет, от которой до сих пор жарко.

«Бабочки, — думаю. — Чёрт бы их побрал. И Лену с её голосовыми».

Половина восьмого вечера, дома. Заказали пиццу. Яр спорил про ананасы, настояла. Он съел два куска и сказал, что это «не так ужасно, как он думал». Потом съел третий. Потом сказал, что ананасы — это «спорно, но терпимо».

Сейчас сидим на диване. Яр обнимает за плечи, положила голову ему на грудь. Слышу его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Кощей спит в кресле, свернувшись калачиком.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты правда ревновал? Или это была игра?

Он молчит. Потом отвечает:

— Правда. Когда он смотрел на тебя... я хотел его убить. Физически. Руками. Не магией. Просто взять и ударить.

— Ты не можешь убивать людей. Это против правил.

— Знаю. Поэтому ограничился поцелуем. И материализацией. Этого хватило.

— Хорошо, что хватило. А то пришлось бы тебя вытаскивать из полиции.

— Демонов не сажают в тюрьму. Мы уходим в Навь.

— Тоже вариант. Но я бы скучала.

— Скучала бы? — он поворачивает голову, смотрит на меня.

— Немного, — краснею. — Может быть.

— А ты? — он проводит пальцем по моей щеке. — Тебе понравилось? Что я тебя поцеловал при всех?

— Не при всех. Только при нём. И при официантке. И при двух бабушках за соседним столиком.

— Это много.

— Да, — шепчу. — Понравилось. Глупо, да?

— Нет. Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловала при всех. Завтра на работе.

— Ты с ума сошёл. Меня уволят.

— Не уволят. Ты незаменимый сотрудник.

— Скажи это моему начальнику.

— Скажу. Завтра. Приду к нему в кабинет и скажу: «Сергей Игоревич, ваша сотрудница Алиса целуется с демоном. Повысьте ей зарплату».

— Ты идиот.

— Я демон. Но сегодня я — влюблённый демон.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Во сне. Ты не слышала.

— Я спала.

— Поэтому и не слышала. Но это не значит, что я не говорил. Я каждую ночь говорю. Иногда вслух. Ты просто спишь слишком крепко.

Молчу. Внутри — бабочки, тепло, и этот странный страх, что он прав. Что это любовь. Что не смогу её удержать. Что Купала придёт и всё разрушит.

— Лена сказала, что ревность — признак любви, — шепчу.

— Лена умная женщина.

— Она идиотка. Но в этом она права.

Поднимаю голову, смотрю на него. Глаза — золотистые, как ожог. Тёплые. Спокойные. Смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Поцелуй меня, — говорю. — Только без публики.

Он целует. Нежно, медленно, как в Нави. Губы пахнут мятой и дымом, и чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера. Внутри — бабочки, жар, и уже не хочется, чтобы они улетали. Пусть остаются. Хотя бы на эту ночь.

— Завтра пятница, — шепчет он мне в губы.

— И что?

— И у нас ещё четыре ночи.

— Много.

— Мало, — он целует меня в уголок губ. — Очень мало.

Кощей мяукает — требует, чтобы его тоже поцеловали. Яр смеётся, гладит кота. Тот довольно щурится.

За окном темнеет. Москва шумит. А внутри — тишина и бабочки. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.

Глава 10. Ночь четвёртая: Испытание желанием

Пицца съедена, сериал досмотрен, Кощей спит на кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивает во сне. Сижу на диване, поджав под себя ноги. Яр — рядом. Его рука лежит на спинке, почти касается моего плеча, но не прикасается. Ждёт. Как всегда.

Весь день думала об этом. О вчерашнем отказе на лугу. О сегодняшнем поцелуе в кафе. О том, как он смотрел на Кирилла алыми глазами. О том, как внутри всё горело, когда он прижал к стене. О том, как мы танцевали огненный танец, и его пальцы почти касались моей кожи, но не касались.

Хватит.

Встаю. Подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — он замирает, руки зависают в воздухе. Глаза расширяются, становятся янтарными. Чувствую, как подо мной напряглись его бёдра.

— Хватит танцев в траве, — говорю. — Сегодня — реальное испытание. Загадываю желание.

— Какое? — голос хриплый, срывается на шёпот.

— Ты должен пробыть человеком хотя бы один день.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжелеет, становится грустным, почти виноватым. Морщинка пролегает между бровей.

— Я не могу, Алиса. Это вне моей силы. Я не человек. Даже если очень захочу. Даже если буду стараться изо всех сил.

— Почему? — провожу пальцем по его щеке, по этой морщинке. Он зажмуривается на секунду.

— Потому что проклятие не снимается желанием. Оно снимается любовью. Или смертью. Человеком стану, только если ты полюбишь по-настоящему, искренне, без принуждения. Или если умру. Других путей нет.

— Тогда другое желание, — выдыхаю. Пальцы дрожат, но не убираю руку. — Ты не покинешь мою постель, пока я не скажу «хватит».

Он молчит секунду. Может, две. Потом улыбается — медленно, краешком губ. Глаза становятся золотистыми, как ожог на запястье.

— Это желание могу исполнить.

— Тогда исполняй.

Зажгла свечи. Те самые, красные, восковые — остались после гадания на Лысой горе. Достала их из ящика комода, где они лежали завёрнутыми в полотняную салфетку. Поставила на тумбочку, на подоконник, на пол — три штуки, как тогда, в лесу. Но сегодня не для призыва, а для света. Комната наполнилась тёплым мерцающим огнём, запахло мёдом и ладаном. Красные отблески танцуют на голубых обоях, на белом пушистом ковре, на серебряном узоре. Ожог на запястье засветился золотом в такт огонькам — ровно, спокойно, не пульсируя.

Яр стоит у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотрит. Не двигается. Грудь тяжело вздымается, пальцы сжаты в кулаки.

— Иди сюда, — говорю. Голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит.

— Боюсь.

— Чего?

— Что напугаю. Что сделаю больно. Что ты пожалеешь. Что проснёшься утром и посмотришь на меня — и увидишь не мужчину, а чудовище.

— Не напугаешь. Не сделаешь больно. Не пожалею. Иди сюда, Яр.

Он делает шаг. Ещё один. Подходит, останавливается в двух шагах. Его дыхание сбито, на лбу выступила испарина. Пахнет дымом и мятой, как всегда, но сегодня этот запах особенно острый, пьянящий.

— Раздень меня, — шепчу.

Он протягивает руку. Касается пуговицы на блузке — верхней. Пальцы дрожат, как у мальчишки в первый раз. Расстёгивает — одну, вторую, третью. Медленно, будто боится сломать, будто я сделана из тончайшего стекла. Ткань скользит с плеч, падает на пол тихим шорохом.

Проводит ладонью по ключицам, по плечам, по шее. Горячо, но не обжигает — как грелка, как летнее солнце на коже. Закрываю глаза, чтобы не видеть его взгляд — слишком пристальный, слишком жадный.

— Смотри на меня, — шепчет.

Открываю. Его глаза теперь не золотистые, не янтарные, а почти человеческие — тёмно-карие, с алыми искрами, которые вспыхивают и гаснут в такт дыханию. Смотрит так, будто я — единственная женщина на земле. Будто он пятьсот лет ждал именно этого момента.

— Теперь ты меня, — говорю.

Сама расстёгиваю его рубашку. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, и злюсь на себя за эту дрожь. Он помогает — стягивает ткань через голову, бросает на пол. Шрамы на груди, на плечах, на спине — старые, белые, как паутина. Некоторые — тонкие, как от удара мечом. Другие — широкие, рваные, от когтей или зубов. Провожу по ним пальцами, чувствую бугорки зажившей кожи. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет. Приятно. Ты первая, кто трогает их без страха. Без брезгливости. Все женщины, которые приходили до тебя, закрывали глаза. Или просили не раздеваться догола.

— А я не закрываю.

— Ты другая.

Целую шрам на ключице — самый большой, похожий на след от клыка. Он стонет — тихо, сдавленно, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока.

Свечи горят. Тикают часы на тумбочке.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, горячее мгновение. Яр раздевал медленно, как дорогой подарок, разворачивая каждый сантиметр кожи. Сначала блузка, потом юбка, потом бельё. Каждое прикосновение — как поцелуй. Каждый взгляд — как обещание. Он касался там, где никто не касался, — не тела, а души. Через кожу, через тепло, через дрожь.

Я его — тоже. С дрожью, с замиранием сердца, с молитвой на губах. Он красивый — не той кукольной красотой, а живой, мужской, настоящей. Шрамы, мышцы, твёрдая кожа, горячая, как натопленная печь. Пахнет дымом и мятой, и этот запах кружит голову, застилает глаза. Целую его грудь, живот, ключицы. Он выгибается, вцепляется пальцами в простыню, и чувствую, как он сдерживается, как боится сделать больно.

— Не сдерживайся, — шепчу.

— Боюсь сломать.

— Не сломаешь. Я крепкая.

Он смеётся — тихо, вымученно, и опрокидывает на подушки.

Потом — он сверху, я снизу, и его губы на шее, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как он входит — медленно, бережно, спрашивая глазами, не больно ли.

— Не больно, — шепчу. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он двигается. Плавно, ритмично, будто танцует тот самый огненный танец, который мы танцевали на лугу. Только теперь нет травы, нет северного сияния, только свечи, белые простыни и его глаза, в которых отражается моё лицо. Закрываю глаза, и внутри всё взрывается — первый раз, второй, третий. Считаю себя, теряю счёт, сбиваюсь на середине.

Плачу. От избытка чувств, от того, что это наконец случилось, от того, что не знала, что так бывает. Он целует слёзы, шепчет что-то неразборчивое, гладит по волосам. Слышу только отдельные слова: «тише», «я здесь», «не плачь».

В какой-то момент я сверху — сама задаю ритм, сама решаю, как быстро, как глубоко. Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — благоговение, смешанное с жадностью.

— Ты прекрасна, — говорит.

— Заткнись, — отвечаю, потому что не могу слышать эти слова, не могу поверить.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись и целуй.

Он смеётся, притягивает за затылок и целует.

После. Потные простыни и тишина. Лежим в кровати. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол, вторая — наполовину сползла с кровати. Свечи догорели почти до конца, воск натёк на тумбочку. Я на его груди, слышу сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Он гладит по спине, перебирает позвонки, иногда задерживается на пояснице, чертит круги.

— Ты не представляешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Как давно я не был с женщиной по-настоящему. Все эти века — только ритуал. Без души. Без чувств. Просто исполнение желания. Пришёл, сделал, ушёл.

— А сейчас? — шепчу в его грудь.

— Сейчас — душа. Всё, что осталось. Вся. Я отдал тебе всё, что у меня есть. Остальное сгорело пятьсот лет назад.

— Не сгорело. Оно здесь, — кладу ладонь ему на сердце. — Чувствую.

— Ты чувствуешь, потому что ты — единственная, кто захотел почувствовать.

Молчим. Тишина кажется живой — она дышит вместе с нами. Кощей, наверное, спит в гостиной, не мяукает, не скребётся.

— Яр, — шепчу.

— Мм?

— Ты не уйдёшь, пока я не скажу «хватит». Я не говорю.

— Помню, — он целует в макушку. — Спи.

— Не хочу спать.

— Хочешь. Ты устала. Глаза слипаются, чувствую. Твои ресницы щекочут мне грудь.

— Нет, — зеваю.

— Да. Ты зеваешь.

— Это от сытости.

— От сытости не зевают. От сытости икают.

— Ты меня гипнотизируешь?

— Нет. Это просто усталость после хорошего секса. И после того, как ты трижды кончила.

— Ты считал?

— Считал. Горжусь собой.

— Ты грубый.

— Я честный.

— Это одно и то же?

— Почти, — он улыбается. Чувствую эту улыбку — губами, щекой. — Спи, Алиса.

Закрываю глаза. Проваливаюсь в темноту — тёплую, мягкую, без снов, без звуков. Последнее, что чувствую — его губы на лбу и его руки, которые бережно натягивают на меня одеяло.

Просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь шторы. Щурюсь, тянусь к Яру — пусто. Простыня остыла, только лёгкая вмятина от его головы на подушке. На подушке — записка. Сложенный листок из записной книжки, на нём корявые печатные буквы, некоторые перевёрнуты, некоторые написаны зеркально.

«Я вернулся в гостиную, чтобы не смущать тебя. Завтрак готов. Твой Змей».

Смеюсь. Голос хриплый, севший. Потом смотрю на себя в зеркало на тумбочке — и смех застревает в горле. Шея вся в засосах. Красные, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям. Один — прямо под ухом, другой — на ключице, третий — сбоку, там, где он целовал особенно долго. Яр постарался на славу.

— Идиот, — говорю в пустоту. — Ты меня засосал до смерти. Теперь как далматинец.

Никто не отвечает. Кощей мяукает за дверью — требует завтрак.

Встаю. Ноги дрожат, в теле приятная слабость, как после долгого плавания. Иду в ванную. Холодная вода, мыло, зубная щётка. Смотрю в зеркало — на губах припухлость, под глазами круги (но не от недосыпа, а от переизбытка всего), и эти засосы. Шея как карта любовных сражений.

— Водолазку, — решаю вслух. — Чёрную. С высоким воротом. И кофту сверху.

На кухне Яр стоит у плиты. В фартуке (моём, «Люблю котиков»), жарит яичницу на сливочном масле. Рядом — тостер, в нём подрумяниваются кусочки хлеба. Пахнет маслом, кофе, свежей выпечкой — он, кажется, нашёл в морозилке круассаны и разогрел их в духовке.

— Доброе утро, — говорит, не оборачиваясь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не знаю. Вроде да.

— А выглядишь помятой.

— Это ты виноват.

— Я, — соглашается. — Я виноват. Но ты не жаловалась. Ты просила «не останавливайся».

— Не жалуюсь. Констатирую факт.

Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью, поджаренный хлеб с маслом, ломтик сыра, круассан. Кофе — с корицей и молоком, как люблю.

— Ты научился готовить?

— Учился. Пока ты спала. По ютубу. Там девушка с рыжими волосами показывает. Я её не понимаю, но движения запоминаю.

— И как успехи?

— Нормально. Яичницу сложно испортить.

— А картошку можно. Помнишь?

— Не напоминай, — морщится. — Это был не мой день. И сковорода была плохая.

— Сковорода была моя. И она отличная.

— Тогда я был не в форме.

Едим молча. Кощей трётся об ноги, выпрашивает кусочек сыра. Даю. Яр смотрит на меня и улыбается. У него на губе — крошка от круассана.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего. Просто смотрю. Ты сегодня другая.

— Какая?

— Мягкая. Расслабленная. Не напряжённая, как обычно.

— Это гормоны. После секса все становятся мягкими.

— Я и до секса так думал. Ты просто не давала себе расслабиться.

— Врёшь.

— Проверь, — он протягивает руку. — Я не умею врать. Демоны не врут. Это человеческое.

— Тогда ты не демон.

— Сегодня — нет, — он улыбается, но в улыбке грусть. — Сегодня просто мужчина, который приготовил тебе завтрак. И который надеется, что ты не выгонишь его обратно в гостиную.

— Не выгоню. Пока.

— Пока — это надолго?

— Посмотрим.

Звонок от Лены. Телефон вибрирует. Принимаю вызов.

— Ну что? — её голос бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Как ночь?

— Нормально, — говорю сипло. Голос и правда севший, будто наждаком прошлась.

— Ты чего голос севший?

— Простыла.

— Простыла, — Лена не верит. — В июле? В такую жару? У тебя окна закрыты, кондиционер на минимуме.

— Сквозняк.

— Ага, сквозняк. И засосы на шее — тоже сквозняк?

— Откуда ты знаешь про засосы?! — шепчу, чтобы Яр не слышал.

— Марфа сказала. У неё слух кикиморский, она через стенку слышит всё. И видит в щёлочку, когда ты дверь не закрываешь.

— Я закрывала дверь!

— Тогда в замочную скважину. Не важно. Ты чего — правда с ним?

— Лена, не лезь в мою личную жизнь.

— Это не личная жизнь, это общественная. Ты спишь с демоном из печной вытяжки. Это сенсация!

— Ты идиотка.

— А он хорош? Ну, в смысле... как он? Я просто сравниваю с Ванькой.

— Не буду сравнивать.

— Значит, хорош. Поняла. Ладно, побежала. Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного...

— Лена, отбой.

Сбрасываю вызов. Краснею. Яр смотрит с кухни, улыбается.

— Лена знает про засосы?

— Марфа рассказала.

— Ах да, — он кивает. — Марфа. Надо будет ей варенья отнести за информацию. И плед. И носки.

— Не поощряй шпионаж.

— Это не шпионаж. Это соседская помощь. И забота о пожилых.

Спускаюсь на второй этаж — хочу поблагодарить Марфу за варенье и заодно попросить её присмотреть за Кощеем, когда мы с Яром будем в следующей ночи (не хочу, чтобы кот один сидел). Марфы на месте нет — только записка, приколотая к её двери кнопкой. Листок из тетради в клетку, карандашом, с ошибками.

«Алиса, я ушла к лешему за грибами. Вернусь вечером. Ключи у тебя. Присмотри за квартирой, если что. И за собой присмотри. Не забудьте про защиту. Змей — не кот, детей может наплодить. Абортов у нас в Нави не делают. Марфа».

Смотрю на записку. Краснею до корней волос. Прячу в карман.

Поднимаюсь к себе. Яр сидит на диване, листает книгу — ту самую, с гаданиями.

— Марфа велела не забыть про защиту, — говорю.

— Какую защиту? — он поднимает голову.

— Ты не знаешь? Ты же демон. Вы там, в Нави, разве не предохраняетесь?

— Я демон, а не гинеколог. И не акушер. Но если ты про предохранение... у нас, в Нави, для этого есть травы. И заклинания. И ещё один способ — но он неприятный.

— Травы?

— Марфа даст. Если попросишь. У неё целый сундук. Она лечит всё — от простуды до бесплодия.

— А заклинания? — сажусь рядом. — Можешь прочитать?

— Могу, — он улыбается. — На древнерусском. Очень красиво. С причитаниями и поклонами. Но это только если ты хочешь ребёнка. Или не хочешь, но по-другому не получается.

— Не надо. Обойдусь травой.

— Как скажешь, — он закрывает книгу. — Но в следующий раз будь осторожнее. Я не железный. И ты не железная.

— В следующий раз? — поднимаю бровь.

— У нас ещё три ночи, — он смотрит на меня. — И я обещал не покидать твою постель, пока ты не скажешь «хватит». Ты не сказала.

— Не сказала, — соглашаюсь.

— Значит, буду сегодня. И завтра. И послезавтра. И если ты не скажешь «хватит» после седьмой ночи — останусь навсегда.

— Ты настойчивый.

— Я терпеливый. Пятьсот лет ждал — подожду ещё несколько часов.

— Несколько часов? — сажусь к нему на колени. — А может, прямо сейчас?

— Сейчас утро. И у тебя работа. Ты не выспалась, у тебя засосы на шее, и ты не позавтракала как следует.

— Я уволилась.

— Когда? — он замирает.

— Вчера. Написала заявление. Шеф подписал. Сегодня последний день, но уже всё сдала. Можно не ходить.

— Ты... уволилась? — он смотрит на меня, глаза становятся серьёзными. — Из-за меня? Из-за того, что я поджёг галстук клиенту?

— Не только. Из-за себя тоже. Надоело. Хочу открыть своё агентство. Маленькое, своё. Чтобы никто не стоял над душой.

— А деньги?

— Есть накопления. И квартира своя. И кошка.

— И демон, — добавляет он.

— И демон, — киваю. — Пока.

— Навсегда, — поправляет он. — Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь.

— Даже если скажу «хватит»?

— Даже тогда. Буду жить в подъезде, как Марфа. Буду сушить травы на лестничной клетке. Пугать соседей.

— Ты не кикимора.

— Переквалифицируюсь. Демоны вообще универсальны.

Смеюсь. Он целует в висок. Тепло разливается по телу, и думаю: «А что, если он прав? Что, если это навсегда? Что, если не скажу "хватит" никогда?»

Остаток дня провели дома. Смотрели фильмы — он выбрал старое советское кино «Иван Васильевич меняет профессию» и хохотал как ребёнок. Ели пиццу с ананасами — он уже привык, даже сказал, что «спорно, но терпимо». Валялись на диване, обнявшись. Кощей спал у нас в ногах, иногда просыпался, требовал ласки и снова засыпал.

Яр рассказывал про свою жизнь — про битвы, про князей, про то, как увидел смартфон и испугался.

— Думал, это волшебное зеркальце, которое крадёт душу. Оказалось — просто можно смотреть котиков. И разговаривать с подругами.

— Это тоже магия.

— Это технологии. Но для меня — одно и то же.

Вечером, когда солнце село, зажгла свечи. Те же самые, красные. Поставила их в спальне. Яр вошёл, и сказала:

— «Хватит» ещё не говорила.

— Знаю, — улыбнулся.

И мы повторили. Медленнее, нежнее, без спешки. Уже не плакала — только дышала, чувствовала, тонула в нём. Ожог на запястье светился золотом, как маленькое солнце, как маяк в ночи. А потом заснула у него на груди, и он гладил по волосам, пока сон не утянул в свою тёплую глубину.

Глава 11. Вторжение бога Купалы

Солнце заливает кухню, Кощей дремлет на подоконнике, свернувшись калачиком, и лишь иногда вздрагивает во сне. Сижу за столом, Яр напротив, пьёт кофе из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». На нём моя футболка (сегодня — чёрная, с надписью «Я не сплетница, я просто много знаю»), джинсы и босиком. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — он заснул на диване под утро, не стала его будить.

— Ты сегодня счастливая, — замечает он, отставляя кружку.

— С чего ты взял?

— Улыбаешься. Всё утро. Даже когда чистила зубы. Слышал, как ты напевала что-то в ванной.

— Это не улыбка, это гримаса. Лицо затекло после сна.

— Нет, это улыбка. У тебя ямочка на левой щеке. Заметил вчера, когда ты смеялась над сериалом.

— У меня нет ямочки.

— Есть. Я нашёл. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Ты слишком много на меня смотришь.

— Недостаточно, — он протягивает руку через стол, берёт за пальцы. — Могу смотреть на тебя вечность.

— У тебя вечности нет. Осталось три ночи.

— Тогда буду смотреть без перерыва. Не спать, не есть, не моргать. Только смотреть.

— Ты с ума сошёл.

— Немного. Но это от любви.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Ты не верила.

— А сейчас поверю?

— Сейчас не надо, — он целует пальцы. — Сейчас надо пить кофе, пока не остыл.

Смеюсь. Он целует пальцы. Ожог на запястье теплеет — ровно, золотисто, как маленькое солнце. Чувствую это тепло даже через кожу.

Вдруг — звонок в дверь. Резкий, требовательный, не как у соседей. Не как у Марфы — та стучит условным стуком: три коротких, два длинных. А тут — просто трезвон, будто кто-то давит на кнопку и не отпускает. Кощей вскакивает, выгибает спину, шерсть дыбом. Шипит — так, как слышала от него только раз, когда он увидел чужого кота во дворе.

— Кто это? — Яр напрягается, глаза из янтарных становятся алыми. Его пальцы сжимают кружку так, что она трещит.

— Не знаю. Никого не жду. Может, курьер?

— Курьеры звонят из домофона. А это — в дверь.

Иду к двери. Смотрю в глазок. На площадке стоит парень. Лет двадцать пять, в цветастых шортах до колен, сандалиях на босу ногу, футболке с надписью «Sunshine» и улыбкой, которая не обещает ничего хорошего. На голове — венок из живых полевых цветов, за плечами — укулеле. Улыбается во все тридцать два зуба, но глаза — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками.

— Кто это? — шепчет Яр, стоя за спиной.

— Не знаю. Похож на организатора фестиваля «Вдохновение». Или на того, кто потерялся по пути на Бали.

— Не открывай.

— А если он сосед?

— У соседей нет укулеле. И таких глаз.

Открываю. Парень входит без приглашения, отодвигает плечом. Проходит в прихожую, скидывает сандалии, идёт на кухню. Садится на мой стул, кладёт ноги на стол — прямо на скатерть, которую вчера стирала. Кощей прыгает с подоконника и убегает в спальню, даже не оглянувшись.

— Привет, — говорит парень. — Я Купала. Бог летнего солнцестояния. Ты, Алиса, портишь мне игрушку.

Смотрю на него. Потом на Яра. Яр побледнел так, что его шрамы на груди стали видны через футболку. Его глаза горят алым, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты похож на организатора фестиваля «Вдохновение», — говорю. — Спился там, что ли? Или это у тебя профессиональное?

— А я и есть организатор, — Купала ухмыляется, берёт мою кружку, отпивает кофе. Морщится, будто лимон съел. — Мир — мой фестиваль. Люди — мои зрители. А ты, Алиса, — плохая зрительница. Слишком много импровизируешь.

— Ничего не импровизирую. Я живу.

— Вот это и есть импровизация. А я люблю, когда всё по сценарию. Когда страдают красиво, по правилам.

— Не нравится — не пей, — выхватываю кружку. — Что тебе надо?

Купала вздыхает, закидывает руки за голову. Укулеле звенит — тонко, фальшиво.

— Объясняю для непонятливых. Наложил проклятие на Яра пятьсот лет назад. За то, что ослушался. Полюбил смертную — Веду. Думал, что она — его судьба. А она оказалась дрянью, но это не важно. Важно, что он нарушил правило. Огненный Змей не имеет права любить. Он — инструмент.

— Он человек, — говорю. — Больше, чем ты.

Купала смеётся. Громко, раскатисто, будто я рассказала анекдот.

— Обижаешь, смертная. Я — бог. Выше человеческого. Выше любви, выше страха, выше смерти. Я — вечность.

— Ты — самодур с укулеле, — Яр делает шаг вперёд, заслоняет собой. — Уходи. Не трогай её.

— Не трону, — Купала поднимает руки, изображая безобидность. — Пришёл поговорить. Предложить сделку. Честную, по-божески.

— Какую сделку? — спрашиваю из-за плеча Яра.

Купала смотрит на меня. Глаза светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у козы. От этого взгляда становится не по себе — будто он видит насквозь, видит все страхи, все тайны.

— Ты «размягчаешь» Яра, Алиса. Он становится человечным. Слабым. Это мне не нравится. Если ты полюбишь его по-настоящему, искренне, не из жалости, не из страха — я потеряю власть над ним. Проклятие спадёт. Он станет человеком. А я останусь без игрушки. А игрушки люблю. Особенно такие, которые горят.

— И что ты предлагаешь?

— Выбор. К седьмой ночи — к воскресенью — ты должна решить. Либо ты скажешь ему «люблю» — тогда сниму проклятие, но сотру у тебя память о любви вообще. Станешь эмоционально плоской. Как доска. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Только холод и пустота. Будешь ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Ничего.

— А второй вариант?

— Ты скажешь «не хочу» в момент его уязвимости. Когда он будет слаб, напуган, подавлен. Я скажу, когда именно. Ты произнесёшь эти слова — и он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у тебя на глазах. А ты останешься с памятью, но без любви. Как в первом варианте, только он будет мёртв. И будешь помнить, что это ты его убила.

Молчу. Внутри всё кипит — злость, страх, отчаяние. Ожог на запястье пульсирует алым — впервые за несколько дней. Больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу.

— Ты чудовище, — говорю.

— Я бог, — поправляет он. — Боги не бывают добрыми. Мы — как природа. Можем согреть, можем убить. Можем дать урожай, а можем наслать засуху. Выбор за вами.

— Выбор? Это шантаж! Это не выбор, это два трупа!

— Это условия игры. Ты в неё вступила, когда пошла на Лысую гору. Не нравится — не играй. Но теперь поздно.

— Не играю. Я живу.

— Какая разница? — он пожимает плечами. — Жизнь — это тоже игра. Только правила не объясняют.

Вскакиваю. Бегу в прихожую, хватаю кочергу — старую, чугунную, от камина, который никогда не топится. Она тяжёлая, холодная, пахнет пылью и металлом. Возвращаюсь на кухню, замахиваюсь.

— Убирайся вон, пока я тебя не огрела! Я тебя, бога, кочергой — и в мусорку!

Купала не двигается. Смотрит на кочергу, на меня. Улыбается — спокойно, снисходительно.

— Смелая. Мне нравится. Но не наглей. Я бог или кто?

Он щёлкает пальцами. Кочерга вылетает из рук, падает на пол с грохотом, отскакивает к плите. Пальцы обжигает — не больно, но неприятно. Купала встаёт, поправляет венок, одёргивает футболку. На столе остаётся цветок — папоротник. Светящийся, золотистый, как мой ожог. Лепестки мерцают, переливаются, будто живые.

— Подумай, Алиса. До воскресенья. У тебя есть два дня. Два дня, чтобы решить — убить любимого или умереть самой. Эмоционально — умереть. А ты, Яр, — он смотрит на демона. — Не вмешивайся. Её выбор. Её судьба. Если скажешь хоть слово — сделаю так, что она выберет смерть. Твою.

Он исчезает. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни, и цветок на столе, и кочерга на полу.

Стою посреди кухни. Руки дрожат, дыхание сбито, в висках стучит. Яр смотрит — глаза теперь не алые, а серые, потухшие, как небо перед грозой.

— Ты знал, — говорю. — Знал про этот выбор. Про два варианта. Почему не сказал?

— Боялся, — тихо отвечает. Голос севший, чужой. — Боялся, что ты выберешь его смерть. Или свою пустоту. Боялся потерять тебя ещё до того, как нашёл.

— Ты мог мне сказать! Мы могли вместе искать третий путь!

— А что бы изменилось? Ты бы полюбила меня меньше? Или больше? Ты бы не пошла в Навь? Не танцевала огненный танец? Не пришла ко мне в постель?

— Я бы... не знаю. Но имела право знать! Это моя жизнь! Моя любовь!

— Знала, — он делает шаг ко мне. — Марфа рассказала. Слышал, как вы говорили. Ты просто не хотела верить, что выбор так жесток. Ты надеялась, что есть третий путь.

— Я верила. Надеюсь до сих пор.

— Третий путь — это смерть, — он протягивает руку, пытается взять за локоть. — Не хочу, чтобы ты умирала. Ни телом, ни душой.

— А я не хочу, чтобы умирал ты! И не хочу становиться пустой!

— Тогда... не знаю, — он опускает руки. Плечи обвисают, становится ниже ростом, будто из него выпустили воздух. — Не могу тебе помочь. Это твой выбор. Только твой. Купала прав — не имею права вмешиваться.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — сгорбленный, чужой, будто незнакомый. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети.

— Мне нужно выйти, — говорю.

— Куда?

— В парк. Подышать. Подумать. Не могу здесь сидеть, в этой кухне, где только что стоял бог с укулеле.

— Я с тобой.

— Нет. Один. — Надеваю кроссовки, хватаю ключи. — Не ходи за мной. Пожалуйста.

Он не отвечает. Только смотрит.

Выхожу. Хлопаю дверью так, что в прихожей падает зонт.

Иду по аллее в городском парке. Деревья уже не молодые, с густыми кронами, которые дают тень. В воздухе пахнет жареными семечками, пылью, мокрым асфальтом — утром был дождь. Люди сидят на скамейках, читают книги, кормят голубей, разговаривают по телефону. Обычный день. Обычная жизнь. В которой нужно решить — убить демона или стать пустой.

Сажусь на скамейку у фонтана. Вода журчит, переливается на солнце, дети бегают вокруг, визжат, брызгаются. Смотрю на них и думаю: «А что, если никогда не смогу родить? Что, если выбор, который сделаю, убьёт не только любовь, но и способность иметь детей? Что, если Купала заберёт всё?»

Телефон вибрирует. Лена.

— Ты где? — её голос встревоженный, даже сквозь динамик слышно, что она бежит.

— В парке. У фонтана.

— Знаю. Я за углом. Марфа сказала, что к тебе приходил Купала. И что ты сбежала с кочергой.

— Марфа — сплетница. Она всё видит в щёлочку.

— А правда?

— Правда.

— Иду. Сиди.

Через минуту Лена садится рядом. На ней розовые волосы (сегодня особенно яркие, будто она их заново покрасила), винтажное платье в цветочек, кеды и огромные серьги-кольца. Смотрит, вздыхает. Обнимает.

— Ты плакала?

— Нет.

— Врёшь. Глаза красные. И нос красный.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— От солнца.

— Солнце за тучами. Сейчас дождь будет.

— От пыльцы.

— Алиса, — она берёт за руку, сжимает. — Рассказывай. Всё. С самого начала.

Рассказываю. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора — «люблю» и «не хочу». Про то, что Яр знал и молчал. Про то, что есть два дня — до воскресенья. Про то, что сердце болит так, будто его уже вырывают.

Лена слушает молча. Это на неё не похоже — она обычно перебивает, комментирует, смеётся, задаёт глупые вопросы. Сейчас сидит тихо, сжимает ладонь, иногда гладит большим пальцем. На её глазах блестят слёзы.

— Ты его любишь? — спрашивает.

— Не знаю.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. Боишься, что если признаешься — придётся выбирать.

— А если признаюсь — Купала сотрёт память. Перестану любить вообще. Даже тебя. Даже Катю. Даже Кощея.

— А если не признаешься — он умрёт.

— Да.

— И что выберешь?

— Не знаю, — шепчу. — Оба варианта — смерть. Его смерть или моя. Душевная.

— Не оба, — Лена поворачивается. — Есть третий путь.

— Марфа говорила. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы. Но та девушка сгорела. Ульяна.

— Та девушка была не ты.

— А что во мне особенного? Обычный пиарщик, который уволился с работы. Нет магии, нет силы, нет крыльев.

— Ты — Алиса. Упрямая, злая, красивая. Ты уволилась с работы, чтобы открыть своё агентство. Пошла в лес в купальскую ночь из спора с подругами. Не боишься скандалов, не боишься Олю, не боишься Антона. Даже демона не боишься — ты его в постель затащила.

— Боюсь.

— Но идёшь вперёд. Это и есть смелость. Идёшь, даже когда страшно. Это и есть любовь.

Молчу. Вода в фонтане журчит, дети визжат, где-то играет музыка — уличный музыкант на аккордеоне. Лена не отпускает руку.

— Катя что-то нашла в интернете, — Лена достаёт телефон. — Про Купалу. Древние тексты. Сказала, что пока не уверена, но есть зацепка.

— Катя? В интернете? Она же врач. Она в интернете только рецепты ищет.

— Врачи тоже умеют гуглить. Особенно когда подруга в беде.

Лена показывает экран. Катя прислала длинное сообщение, с кучей смайликов и капслоком.

«Алиса, слушай сюда. Я покопалась в древних форумах (да, есть форумы для мифологов-любителей, не смейся). Купалу можно обмануть, если любовь будет добровольной жертвой. Не жертвой одного из влюблённых, а жертвой бога — то есть он сам должен отказаться от своей власти. Но для этого нужно, чтобы любовь была сильнее его магии. Как это сделать — не написано. Но есть одна фраза: "Кровь сердца, пролитая по доброй воле, гасит огонь божественной воли". Может, нужно, чтобы кто-то из вас пролил кровь? Или чтобы Яр сам отрёкся от проклятия? Я не знаю. Но это хоть что-то. Держитесь. Я после смены приеду. Катя».

Читаю. Перечитываю. Фраза «кровь сердца» застревает в голове.

— «Кровь сердца», — говорю. — Что это значит? Сердце не кровоточит, если его не ранить.

— Не знаю, — Лена убирает телефон. — Но Катя обещала ещё поискать. И Марфа сказала, что у неё есть старинная рукопись, где про это написано. Какая-то ведьмовская книга.

— Марфа — кикимора. Она может врать. Может придумывать.

— А может, и нет. Она тебя любит. Ты её единственная соседка, которая не жалуется на запах трав и не вызывает полицию, когда она поёт по ночам.

— Травы у неё пахнут вкусно. А поёт она тихо.

— Вот видишь. Она за тебя горой. И мы за тебя горой.

Смотрю на небо. Облака плывут, закрывают солнце, потом открывают. Тени бегут по земле, как мысли в голове.

— Лена, — говорю.

— Мм?

— Боюсь. Не за себя. За него. Если выберу «люблю» — он выживет, но стану пустой. Перестану чувствовать. Даже боль. А если выберу «не хочу» — он умрёт, а я останусь с памятью, но без него. И буду знать, что это я его убила. Своими словами.

— Ты его любишь, — Лена сжимает руку так, что хрустят пальцы. — Вижу. И он тебя любит. А любовь сильнее любого бога. Даже Купалы. Придумаем, как его надуть.

— Как?

— Не знаю пока. Но придумаем. У нас есть два дня. И команда: ты, я, Катя, Марфа и твой демон. Пять против одного бога.

— Боги сильнее.

— А мы хитрее. Мы — женщины. И у нас есть интернет. И Марфа с её травами. И Катя с её медицинскими знаниями. И я со своим маркетингом. Придумаем.

Смеюсь. Впервые за этот день.

— Ты идиотка, Лена.

— Твоя идиотка. Идём домой. Яр там, наверное, уже извёлся. Он, когда ты вышла, звонил мне. Спрашивал, где ты.

— Он тебе звонил? У него нет телефона.

— Он звонил с твоего домашнего. На стационарный. Чуть не упала, когда услышала мужской голос.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, чтобы не переживал. Что ты в парке, у фонтана, и что не одна. Он сказал «спасибо». Вежливый демон.

— Он воспитанный.

— Это заметно.

Встаю. Беру её за руку. Идём по аллее к выходу из парка. Мимо проходят люди — мама с коляской, старик с газетой, подросток на самокате. Обычная жизнь.

— Лена, — говорю.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— Что приехала. Что не боишься. Что веришь в меня. Что не сказала «я же тебя предупреждала».

— Ты моя подруга, — она пожимает плечами. — Я в тебя всегда верю. Даже когда ты неправа.

— Когда я была неправа?

— Когда вышла замуж за Антона.

— Это была ошибка.

— Ошибка — это опыт. А опыт — это сила. Теперь знаешь, каких мужиков не надо брать. Надо брать демонов.

— Ты невыносима.

— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.

У выхода из парка сажусь на скамейку. Достаю телефон. Пишу Кате:

«Нашла что-нибудь ещё про "кровь сердца"? Может, это метафора?»

Катя отвечает через минуту — быстро, будто сидела и ждала сообщения.

«Пока нет. Но Марфа сказала, что это может значить "жертва по любви, а не по принуждению". То есть ты должна отдать что-то равноценное взамен. Не жизнь, не душу, а что-то другое. Может, память? Может, способность любить? Но это уже есть в условии Купалы».

«А если я отдам что-то ещё?»

«Что?»

«Не знаю. Свою карьеру? Квартиру? Кошку?»

«Кошку не отдавай. Кощей не простит. А серьёзно — думаю, это что-то нематериальное. Что-то, что для тебя очень важно. Может, твою независимость? Способность быть одной?»

«Я и так не одна. У меня есть он».

«Вот видишь. Ты уже отдала свою независимость. Осталось отдать страх».

«Страх не отдают. Его теряют».

«Тогда теряй. Я верю в тебя. Катя».

Убираю телефон. Лена смотрит на меня.

— Идём? — спрашивает.

— Идём.

Лена прощается у дверей Марфы — хочет зайти за травами для своего Вани (у него мигрень). Стучит в дверь условным стуком — три коротких, два длинных. Марфа открывает сразу, будто ждала.

— Алиса, — говорит она, выглядывая из-за косяка. — Ты как?

— Жива.

— А он?

— Тоже жив.

— Купала ушёл?

— Ушёл. Сказал подумать до воскресенья.

— Думай, — кивает Марфа. — Но помни: сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить. Слушай сердце.

— А если сердце молчит?

— Не молчит. Ты просто не слышишь из-за шума в голове.

Она даёт Лене пучок мяты и банку с какой-то мутной жидкостью («от головы, закапывать в виски»). Лена благодарит, обещает забежать завтра.

— Ты одна дойдёшь? — спрашивает Лена.

— Дойду. Пятый этаж, не Эверест. Сотни раз поднималась.

— Если что — звони. Я рядом.

— Знаю.

Поднимаюсь. Каждая ступенька даётся с трудом — не физически, а морально. На втором этаже останавливаюсь, смотрю в окно на лестничной клетке. На улице собирается дождь, темнеет, люди ускоряют шаг.

«Два дня, — думаю. — Два дня, чтобы решить. Или он, или я. Или смерть, или пустота».

Открываю дверь. Яр сидит на диване, в той же позе, в которой его оставила. Не переоделся, не поел, не пил. Просто сидит, смотрит в стену. Глаза потухшие, серые, руки сжаты в кулаки.

— Алиса, — говорит. — Прости.

— За что?

— Что не сказал. Что испугался. Что втянул тебя в это. Что не могу защитить.

— Ты не втягивал. Я сама. Спор с подругами, дурацкое гадание, глупая гордость.

— Я мог отказаться. Мог не приходить.

— Мог?

— Нет, — он качает головой. — Не мог. Ритуал сильнее меня. Сильнее любого демона. Купала сильнее.

— Он не сильнее любви.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Сажусь рядом. Беру его за руку. Пальцы холодные, хотя он всегда горячий.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю. — Лена, Катя, Марфа. Пять против одного.

— Пять?

— Ты тоже в команде. Ты — пятый.

— Я — причина проблемы.

— Ты — часть решения, — поправляю. — Без тебя ничего не получится.

Он смотрит на меня. В глазах появляется слабый свет — не алый, не золотистый, а просто тёплый, живой.

— Ты не боишься? — спрашивает.

— Боюсь. Но иду вперёд. Как всегда.

— Как всегда, — кивает. — Ты всегда идёшь вперёд. Даже когда страшно. Даже когда больно. Это я в тебя и влюбился.

— Ты не говорил «влюбился».

— Говорю сейчас. Влюбился. С первого взгляда. Когда ты брызнула в меня перцовым баллончиком.

— Это была любовь с первого пшика?

— Можно и так сказать.

Смеюсь. Он улыбается — слабо, но улыбается.

— А теперь давай пить чай, — говорю. — И думать.

— О чём?

— О том, как обмануть бога. У нас есть два дня. Это много.

— Мало.

— Достаточно.

Иду на кухню, ставлю чайник. Кощей вылезает из спальни, трётся об ноги, мурлычет. Наливаю кипяток в две кружки — ему мятный, мне чёрный с корицей. Садимся за стол. За окном — облака, солнце пробивается сквозь тучи, Москва шумит.

Внутри — не жар, не страх, а что-то новое. Решимость. Спокойствие. Вера.

«Не дам ему умереть, — думаю. — И себя не дам в обиду. Придумаем. Обязательно придумаем. Кровь сердца, добровольная жертва, любовь сильнее магии — что-то из этого сработает. Должно сработать».

Ожог на запястье светится золотом — ровно, спокойно. Как маяк. Как обещание.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты веришь в чудеса?

— Я — демон. Я сам чудо. Или проклятие.

— Ты — мужчина. Который меня любит. Это и есть чудо.

Он сжимает руку. Пальцы снова горячие.

— Тогда будем верить вместе, — говорит.

За окном начинается дождь. Крупные капли бьют по стеклу, стекают вниз. А внутри — тепло и тишина. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.

Глава 12. Ночь пятая: В объятиях без будущего

В половине двенадцатого ночи пятницы сижу в гостиной. Весь день молчали. Не потому, что нечего сказать — слишком много всего. Слишком больно. Слишком страшно. Каждое слово могло стать последним, каждое прикосновение — прощальным. Яр сидел на диване, листал книгу — ту самую, с гаданиями. Смотрел в окно, на облака, которые собирались в тяжёлые тучи. Я — на кухне, пила кофе, гладила Кощея, перебирала в голове слова Купалы. Они врезались в память, как зазубренным ножом.

«К седьмой ночи ты должна решить».

Сегодня — пятая. Осталось две. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Каждая — как удар сердца.

Думала весь день. С утра до вечера. О том, что если скажу «люблю» — стану пустой. Как выжженное поле. Как эта квартира без мебели. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Буду ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Даже боль станет чужой, как телевизор, который работает фоном. Если скажу «не хочу» — он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у меня на глазах. Буду помнить его лицо, его голос, его руки — но он исчезнет. Навсегда. И буду знать, что это я его убила. Своими словами. Своим страхом.

Оба варианта — смерть. Его или моя. Душевная или физическая.

Но есть третий путь — тот, о котором говорила Марфа. Любовь сильнее магии. Рискнуть. По-настоящему. Без страховки. Без плана Б. Просто взять и полюбить — так, чтобы бог содрогнулся. Но для этого нужно не бояться. А я боюсь. Боюсь сгореть, как та Ульяна. Боюсь, что не получится. Боюсь, что Купала окажется сильнее. Боюсь, что моя любовь — не та, не такая сильная, не чистая, с примесью страха и эгоизма. Не умею рисковать. Умею просчитывать, планировать, контролировать. Красный диплом, MBA, карьера, квартира — всё построено на контроле. А тут — полная неопределённость. Никаких гарантий. Только вера. В себя. В него. В любовь, которую раньше даже не считала реальной.

Поэтому выбрала четвёртый вариант. Самый трусливый. Самый человеческий.

«Не буду влюбляться, — решила. — Просто переспим ещё раз. И всё. Заткну чувства. Закрою сердце на замок. А в нужный момент скажу "не хочу". Он умрёт, сохраню память, но не буду чувствовать. Зато не придётся выбирать. Зато не придётся гореть».

Глупо. Знаю. Жестоко. Знаю. Трусливо. Знаю. Но другого не придумала. Другого не нашла в себе.

Встаю с кухонного стула. Ноги дрожат, в горле ком, ладони мокрые от пота. Иду в гостиную. Яр поднимает голову, смотрит на меня — глаза серые, усталые, с красными прожилками. Он не спал эту ночь. Слышала, как он ходил по комнате, как скрипел диван, как он тихо, едва слышно, произносил моё имя в темноту.

— Ты чего? — спрашивает.

— Хочу тебя, — говорю. Грубо, резко, без предисловий. Голос чужой, будто не мой, будто его произносит кто-то другой — злая, отчаявшаяся версия меня.

— Алиса...

— Не надо слов. Просто будь. Не думай. Не спрашивай. Просто будь.

Сажусь на него сверху, обхватываю лицо руками, целую. Агрессивно, жадно, кусая губы почти до крови. Он отвечает — сначала осторожно, потом всё смелее, будто тоже решил забыть. Руки ложатся на талию, притягивают ближе. Чувствую, как он напряжён, как его сердце колотится — не от страсти, от тревоги.

— Что с тобой? — шепчет между поцелуями. — Ты плакала? У тебя глаза красные, и ты дрожишь, как осиновый лист.

— Ничего. Хочу. Сейчас. Не останавливайся.

— Ты странная. Дрожишь. И пахнешь отчаянием.

— Нормальная. Заткнись и целуй. Пожалуйста. Просто целуй.

Он подхватывает меня, несёт в спальню. Свечи сегодня не зажигала — только свет из окна. Луна почти полная, завтра будет полнолуние. Точно такое же, как в ночь гадания. Только тогда была другой. Тогда не знала, что такое любовь. Думала, что знаю. Думала, что любовь — это когда мужчина дарит цветы и говорит красивые слова. Теперь знаю — любовь это когда он молчит, но смотрит так, что сердце останавливается. Когда он готов умереть, чтобы ты жила. Когда он ждёт пятьсот лет и не жалеет.

Секс на этот раз другой. Не нежный, не медленный, как вчера. Не бережный, как в первую ночь. Грубый, отчаянный, будто прощаемся. Будто знаем, что это в последний раз. Я сверху — доминирую, задаю ритм, сама решаю, как глубоко, как быстро. Впиваюсь ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Хочу запомнить его запах — дым и мята, смешанные с потом и чем-то сладким, как мёд. Его вкус — горьковатый, солоноватый, с привкусом крови от укушенной губы. Его стоны — хриплые, сдавленные, как у зверя, который не хочет, но не может остановиться. Чтобы потом, когда он уйдёт или когда стану пустой, хоть что-то осталось. Чтобы было что вспоминать в холодной пустоте.

Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — не только страсть, но и боль. Боль от того, что закрылась. Боль от того, что боюсь. Боль от того, что он не может помочь. Его руки сжимают мои бёдра, помогают двигаться, но чувствую — он сдерживается. Он не перехватывает инициативу, хотя мог бы. Он ждёт. Он даёт делать то, что хочу. Даже если это неправильно. Даже если это больно.

— Алиса, — шепчет. — Ты не сможешь меня не полюбить. Сколько бы ни убегала. Сколько бы ни пряталась за этой броней.

— Не начинай.

— Ты не сможешь. Потому что я уже люблю тебя. С первой ночи. С первой секунды, как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была злая, красивая, напуганная — и я понял. Понял, что ждал пятьсот лет именно тебя.

— Сказала — не начинай!

— А я говорю. Ты можешь притворяться, можешь злиться, можешь убегать в парк, можешь пить настойку Марфы. Но ты меня любишь. Чувствую. Через ожог. Через каждое прикосновение. Через то, как ты дрожишь, когда целую тебя в шею.

Замираю. Слова врезаются в грудь, как нож. Как тот самый нож, которым Купала режет чужие судьбы. Потому что он прав. Потому что люблю. Потому что боюсь себе признаться. Boюсь, что если признаюсь — придётся выбирать. А если выберу — потеряю. Или его, или себя.

— Нет, — шепчу. — Не люблю. Это просто страсть. Это просто гормоны. Это просто...

— Врёшь. Ты никогда не умела врать. Даже Антону. Даже клиентам. Даже себе. У тебя уши краснеют, когда ты врёшь. Сейчас они пунцовые.

— Не вру.

— Тогда скажи «не хочу». Сейчас. Я уязвим. Я открыт. Я не защищён. Скажи — и договор расторгнется. Я умру. Ты будешь свободна. Сможешь жить дальше. Забудешь меня. Или не забудешь — но я умру. Скажи, Алиса. Если не любишь — скажи. Одно слово. Три слога. «Не хо-чу». Всего три слога, и я исчезну. Навсегда.

— Замолчи!

— Скажи. Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не любишь. Приму любой твой выбор. Даже этот.

— Я... я...

Слова застревают в горле. Не могу. Потому что если скажу — он умрёт. Потому что люблю. Потому что дура. Потому что впервые в жизни хочу не контролировать, а чувствовать. Потому что он — единственный, кто увидел меня настоящую. Без маски «сильная и независимая». Без маски «успешный пиарщик». Без маски «у меня всё под контролем». Он увидел Алису, которая плачет во сне. Которая хочет, чтобы её обняли. Которая боится одиночества. И не отвернулся.

Отталкиваю его. Слезаю с кровати. Ноги дрожат, в висках стучит, слёзы душат. Натягиваю халат — тот самый, махровый, розовый, в котором спала в первую ночь. Он кажется теперь смешным — зайчики, розовый цвет, детская наивность. Как я сама. Напускная твёрдость и детский страх внутри.

— Уйди! — кричу. — Я тебя не хочу! Уйди! Оставь меня! Пожалуйста, уйди!

Он садится на кровати, смотрит на меня. Глаза — не серые, не алые, а прозрачные, как вода в горном ручье. В них нет обиды, нет злости, только боль и любовь. Странная смесь, от которой хочется выть, уткнувшись в подушку. Он не двигается несколько секунд, потом медленно поднимается.

— Ты сказала «не хочу», — тихо говорит. — Но не в момент моей уязвимости. Договор не разорван. Я жив. Ты жива. Мы оба живы.

— Знаю.

— Зачем тогда? Зачем ты это сделала? Зачем позвала меня, если не можешь сказать правду?

— Не знаю. Просто... уйди. Пожалуйста. Не могу тебя видеть. Не сейчас.

Он встаёт, натягивает джинсы. Футболку берёт в руки, но не надевает — так и идёт к двери, босиком, с голым торсом, со шрамами на спине. Lунный свет падает на его лопатки, и вижу — там, где когда-то были крылья, остались только неровные рубцы. Останавливается на пороге. Оборачивается. Свет из окна освещает его лицо — бледное, измождённое, красивое даже сейчас.

— Алиса, — говорит. Голос тихий, почти шёпот. — Я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь в ответ. Даже если выберешь мою смерть. Даже если станешь пустой. Даже если забудешь меня. Буду любить. Всегда. Пятьсот лет ждал — подожду ещё. Хоть вечность.

Выходит. Закрывает дверь. Слышу, как он идёт в гостиную. Как падает на диван. Как тихо — не плачет, не стонет, не ругается — просто молчит. И эта тишина громче любого крика.

Падаю на кровать. Зарываюсь лицом в подушку. Плачу. Всхлипываю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, наволочка становится мокрой, солёной. Кусaю подушку, чтобы не закричать. Потому что если закричу — он услышит. Придёт. Обнимет. Спросит, что случилось. А не могу ему сказать. Не могу признаться, что люблю. Не могу признаться, что боюсь. Боюсь не смерти. Боюсь, что моя любовь окажется недостаточно сильной. Что не смогу его спасти. Что подведу.

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Самая идиотка из всех идиоток. Ты могла его спасти. Могла просто сказать «люблю». И всё. И он стал бы человеком. А ты — пустой. Но зато живой. Зато он живой.

Ожог на запястье пульсирует алым — больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу раскалённым железом. Золотой свет, который был вчера, погас. Осталась только боль и пустота. И тишина за стеной.

— Прости, — шепчу ожогу. — Прости, Яр. Не могу. Слишком трусливая.

Ожог не отвечает. Только пульсирует в такт моему сердцу.

Восемь утра субботы. Не спала почти всю ночь. Часа в два перестала плакать, просто лежала, смотрела в потолок. На проектор звёздного неба — Лена подарила, чтобы помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас эти звёзды казались насмешкой. Какая вселенная? Какие проблемы? У меня есть только он и один день. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов — даже сны отвернулись, будто испугались. Проснулась в шесть, долго лежала, слушая, как за стенкой тихо. Яр не храпел, не ворочался — может, тоже не спал, но не подавал признаков жизни.

Встаю. Ноги ватные, голова чугунная, глаза опухшие, как после похорон. Иду в ванную. Смотрю в зеркало — на меня смотрит чужая женщина. Красные глаза, распухший нос, бледная кожа, засосы на шее. Вчерашние. Они уже начали желтеть по краям. Как память о том, что было. Как намёк на то, что скоро всё станет прошлым. Провожу пальцами по этим следам — они почти не болят, только чешутся. Заживают.

Надеваю водолазку — чёрную, с высоким воротом, чтобы не видеть эти следы. Чтобы не вспоминать. Чтобы не плакать снова.

Иду на кухню. Яр сидит на диване в гостиной, спиной ко мне. Не оборачивается. На нём чистая рубашка — белая, льняная, он нашёл её в шкафу, там ещё была стопка старых вещей, которые не носила. Волосы мокрые — он только что из душа. Запах дыма и мяты слабый, почти не чувствуется. Будто он специально смыл его. Будто хочет исчезнуть постепенно.

Молча наливаю кофе. Молча пью. Молча смотрю в окно. За окном — серое утро, собирается дождь. Капли уже стучат по стеклу, стекают вниз. Как слёзы. Как мои слёзы. Кощей приходит, трётся об ноги, но не глажу его — просто смотрю в одну точку.

Яр не выходит. Я не зову.

Телефон вибрирует. Лена. Открываю сообщение — она прислала мем. Горящий феникс, подпись: «Твоя личная жизнь».

Горько улыбаюсь. Пальцы дрожат, когда набираю ответ.

«Иди в жопу».

Лена отвечает через секунду: «Значит, правда всё плохо. Рассказывай».

«Не сейчас».

«Когда?»

«Не знаю. Завтра. После завтра. Никогда».

«Алиса, ты меня пугаешь. Ты в порядке?»

«Нет. Но будет. Или не будет. Не знаю».

«Я приеду».

«Не надо. Я сама».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься».

«В этот раз справлюсь. Или нет».

Убираю телефон. Яр по-прежнему молчит. Я — тоже. Кощей садится на пороге между кухней и гостиной, смотрит то на меня, то на него. Будто выбирает, к кому пойти. В конце концов ложится посередине, на границе.

В десять утра звонок в дверь. Стучат — условный стук Марфы. Три коротких, два длинных. Узнаю его даже сквозь сон. Иду открывать.

Марфа Васильевна стоит на пороге. В ситцевом халате в ромашку, косынке, войлочных тапках. В руках — пузырёк с мутной жидкостью, похожей на мёд, но с горьким запахом. На поясе — связка ключей, гремит при каждом движении. За её спиной — тишина на лестничной клетке, только соседская кошка спит на подоконнике.

— Заходи, — говорю.

— Не буду. Я на минуту. Держи, — протягивает пузырёк. — Настойка из трав. Для храбрости. По рецепту моей бабки, а ей триста лет было, когда она её составляла. Бабка была ведьма знатная, её даже Купала боялся.

— Для храбрости? — беру пузырёк. Стекло тёплое, будто она держала его у печки или на груди, под халатом.

— Пей перед тем, как решение принимать. Поможет не струсить. Не думать головой. Слушать сердце.

— А если уже струсила?

— Тогда пей две ложки. И не вздумай разбавлять — силу потеряет. И не пей сразу всю — сердце остановится. Я серьёзно, не шучу.

— Марфа, — смотрю на неё. — Завтра последняя ночь. Не знаю, что делать. Совсем. В тупике.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. — Она смотрит поверх очков. В её глазах — не только мудрость, но и что-то тёплое, бабушкино, от чего хочется заплакать. — Ты его любишь. Он тебя любит. А любовь — это риск. Всегда. Даже без демонов и богов. Даже без проклятий. Даже в обычной жизни. Думаешь, твоя мать не боялась, когда рожала тебя? Боялась. Но родила. Потому что любила.

— А если ошибусь?

— Тогда будешь жалеть до конца жизни. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Но если не рискнёшь — будешь жалеть ещё больше. Потому что будешь знать, что могла. Но не попробовала.

— А та девушка, Ульяна? Она рискнула. И сгорела.

— Ульяна была одна. А у тебя есть мы. Лена, Катя, я, твой демон. Пять человек против одного бога. И у нас есть то, чего не было у неё — время, информация и интернет.

— Интернет против бога?

— А почему нет? Бог — в голове, а интернет — в телефоне. Иногда помогает. Катя там такое нарыла... но не буду забегать вперёд. Завтра всё расскажу.

Она уходит, шаркая тапками по лестнице. Закрываю дверь. Смотрю на пузырёк. Травы пахнут полынью, мятой, чем-то сладким, похожим на мёд, и ещё — дымом. Откупориваю, нюхаю — горько, но не противно. Внутри разливается тепло, даже не глотая.

— Яр, — зову.

Он не отвечает.

— Яр, иди сюда. Пожалуйста.

Слышу, как он встаёт с дивана. Медленно идёт. Останавливается в дверях кухни. На пороге, не переступая. Смотрит на меня — глаза серые, усталые, под ними круги, как у меня.

— Что? — голос севший, хриплый. Будто он тоже плакал, но не хочет показывать.

— Марфа принесла настойку. Для храбрости.

— Тебе не нужна храбрость. Тебе нужно решиться.

— Это одно и то же.

— Нет, — он качает головой. — Храбрость — это не бояться. А решимость — это бояться, но делать. Ты боишься. Это нормально. Но ты должна сделать.

— И что мне делать?

— Выбирать. Меня или пустоту. Жизнь или смерть. Любовь или страх.

— А если выберу тебя — Купала сотрёт память. Перестану любить. Даже тебя. Даже Лену. Даже Кощея.

— А если выберешь мою смерть — я умру. А ты останешься с памятью и будешь страдать. Каждый день смотреть на ожог и вспоминать, что могла меня спасти, но не решилась.

— Оба варианта плохие.

— Третий — рискнуть. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии. Чтобы Купала испугался. Чтобы он сам отказался от своих правил.

— А если сгорю?

— Тогда сгорим вместе. Как в той сказке. Как Ульяна. Но я буду рядом. Держать за руку. До самого конца.

— Ты хочешь, чтобы я сгорела?

— Нет, — он подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Его пальцы застывают в сантиметре от плеча. — Я хочу, чтобы ты жила. Счастливо. Со мной или без меня. Но счастливо. Если выберешь пустоту — не будешь счастлива. Если выберешь мою смерть — тем более. Остаётся только рискнуть.

— Без тебя не буду счастлива.

— Тогда выбирай меня.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — ждёт. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети. На шрамы на груди, которые целовала. На родинку на шее, которую заметила только вчера.

— Не могу, — шепчу. — Боюсь.

— Можешь. Просто скажи. Не завтра. Не послезавтра. Сейчас.

— Не сейчас. Завтра. В последнюю ночь. На Лысой горе. Как тогда, когда я тебя призвала.

— Завтра будет поздно?

— Завтра будет время.

Он кивает. Возвращается в гостиную. Садится на диван, берёт книгу, но не читает — просто смотрит в одну точку на стене. Остаюсь на кухне. Пью настойку — горькую, пахнущую полынью и мёдом. Внутри разливается тепло, но не то, которое от любви. Другое — искусственное, травяное, временное. Оно согревает, но не лечит.

«Завтра, — думаю. — Завтра решу. Сегодня — просто побуду с ним. Последний спокойный день. Последний день, когда ещё можем притворяться, что всё нормально».

Остаток дня провели молча. Смотрела сериал — «Кухню», ту самую, которую он полюбил. Он читал книгу, но видела, что глаза бегают по строчкам, не останавливаясь. Кощей спал у нас на коленях — переползал от меня к Яру, от Яра ко мне, будто пытался нас соединить. Вечером заказали пиццу — с ананасами, он уже не спорил. Даже съел два куска и сказал: «Нормально». Ели молча. Пили чай молча. Смотрела на его руки — красивые, сильные, с длинными пальцами. Запоминала их форму, шрамы, мозоли от меча, который он держал пятьсот лет назад. На случай, если завтра их больше не увижу.

Перед сном он подошёл ко мне. Взял за руку. Пальцы горячие, как всегда, как в первую ночь.

— Алиса, — сказал.

— Что?

— Что бы ты ни решила завтра — не пожалел. Ни одной минуты. Ни одного поцелуя. Ни одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Я тоже, — шепчу. — Ты — лучшее, что случилось со мной за двадцать восемь лет. Даже с учётом того, что ты вылез из печной вытяжки и перепачкал мою кухню сажей.

— Прости за сажу.

— Не прощу. Будешь убирать до конца жизни.

— Хорошо, — улыбнулся. Слабо, уголками губ, но улыбнулся.

Поцеловал меня в лоб. Долго, будто прощаясь. Его губы были сухими, горячими, и чувствовала, как они дрожат.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Яр.

Он ушёл в гостиную. Я — в спальню. Легла, закрыла глаза. Долго не могла уснуть. Ожог на запястье светился алым — тревожно, пульсирующе, как сердце перелётной птицы. Гладила его большим пальцем, шептала:

— Завтра всё решится. Завтра стану смелой. Или не стану. Но хотя бы попробую. Хотя бы не сбегу.

Потом достала пузырёк Марфы, отпила ещё глоток. Горько, тепло, страшно. И уснула — тяжело, без снов, как в пропасть.

Глава 13. Подруги в курсе

Суббота, начало первого дня. С утра не разговаривали. Яр пил чай на кухне, я сидела в гостиной, смотрела в стену. Кощей перебегал от одного к другому, будто хотел помирить, но не получалось. Он садился то рядом со мной, то рядом с Яром, тыкался носом в ладони, требовал внимания. Гладила его механически, но мысли были далеко — там, где завтрашняя ночь, Лысая гора и Купала с его укулеле.

В дверь позвонили. Лена и Катя — вместе, с пакетом продуктов и бутылкой вина. Открыла, и они ввалились в прихожую, шумные, пахнущие улицей и лёгкими духами.

— Мы пришли спасать твою личную жизнь, — объявила Лена, скидывая кеды. На ней сегодня розовые волосы (новый оттенок — маджента), ярко-жёлтое платье в горошек и серьги-ананасы. Серёжки качались при каждом движении, звенели. — И заодно тебя — от тебя самой.

— Не нуждаюсь в спасении, — буркнула, но внутри потеплело. Подруги — единственное, что оставалось стабильным. Они не боялись ни демонов, ни богов.

— Нуждаешься, — Катя прошла на кухню, поставила пакет на стол. Она в медицинской куртке, под глазами круги — после ночной смены. Волосы собраны в пучок, на лбу блестит испарина. — Выглядишь хуже, чем мои пациенты с отравлением. Бледная, опухшая, под глазами синяки.

— Спасибо, подруга. Приободрила.

— Обращайся. Это я люблю — говорить правду в лицо.

Яр вышел из кухни, кивнул подругам. Лена уставилась на него с нескрываемым интересом, окинула взглядом с головы до ног.

— Так вот ты какой, — сказала она, подбоченившись. — Огненный Змей. А я думала, у тебя крылья и хвост. И чешуя.

— Крылья есть, но они в Нави, — ответил он спокойно. — Хвоста нет. Я не дьявол. И чешуи тоже нет — это стереотипы.

— А жаль, — Лена подмигнула. — С хвостом было бы интереснее. Представляешь, какое селфи?

— Лена, не смущай демона, — одёрнула её Катя, ставя на стол свёрток с пирожками. — У нас дело. Серьёзное. Не до твоих флиртов.

— Не флиртую, я изучаю объект, — Лена уселась на диван, поджав ноги. — Так, что мы знаем о Купале? Марфа, выходи, не прячься.

Марфа Васильевна появилась из кухни, будто из воздуха. Она пришла раньше — просто не заметили, сидела тихо в углу, пила чай с мятой. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашку, на голове косынка, в руках кружка с блюдцем.

— Не прячусь, я слушаю, — сказала она, садясь в кресло напротив Яра. Он опустил голову, будто стыдился её взгляда. — Ты, Алиса, рассказывай. Всё, с самого начала. Не упуская деталей.

Рассказала. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора. Про то, что завтра последняя ночь. Про то, что не знаю, как поступить. Про то, что боюсь — не смерти, а пустоты внутри. Голос дрожал, но держалась.

Лена слушала молча — это было на неё не похоже. Она обычно перебивает, задаёт глупые вопросы, шутит. Сейчас сидела, сжимая мою руку, и даже её серьги-ананасы не звенели. Катя кивала, иногда задавала уточняющие вопросы — медицинские, чёткие.

— Чисто научно, — сказала Катя, когда я закончила. — Может, это массовая галлюцинация? Стресс, недосып, плюс этот ваш... коктейль «Ведьмино лето». Алкоголь, травы, психотропные вещества?

Яр поднял голову. Посмотрел на неё долгим спокойным взглядом. Взял со стола свечу — ту самую, красную, из первой ночи, которую сохранила на тумбочке. Поднёс к глазами. Свеча зажглась сама собой, без спичек, ровным жёлтым пламенем. Воск начал плавиться, стекать на стол.

— Галлюцинации не зажигают свечи, — сказал он. — И не поджигают галстуки. И не материализуются из печных вытяжек.

Катя побледнела так, что стала белее своего медицинского халата. Перекрестилась — три раза, мелко, истово.

— Господи, помилуй, — прошептала она.

— Господь тут не поможет, — усмехнулся Яр. — Я дохристианский.

Лена хихикнула, нарушив тишину.

— Вот это спецэффекты, — сказала она, хлопая в ладоши. — У Вани так не получается. Ваня только пиво может открыть с одного щелчка.

— У Вани нет пятисот лет практики, — усмехнулся Яр.

— А что есть у Вани? — спросила Лена мечтательно, глядя куда-то в потолок. — Кроме рыжих волос и ямочки на подбородке?

— Лена, не отвлекайся, — одёрнула её Катя, которая наконец пришла в себя. — У нас тут кризис. Жизнь и смерть. А ты про какого-то Ваню.

— Ваня — не какой-то, он — перспективный.

— Лена!

— Ладно-ладно, молчу.

В час дня совет продолжается. Марфа откашлялась, привлекая внимание.

— Читала в старых книгах, — сказала она, поправляя очки. — Что древних богов можно обмануть. Не силой, а хитростью. Не магией, а умом. Если дать им что-то взамен. То, чего они не ждут. Что для Купалы ценно? Чем он питается?

— Страданиями, — ответил Яр тихо. — И очищением через огонь. Ему нравится, когда люди мучаются, а потом сгорают. Или — когда отказываются от любви ради долга.

— Значит, надо дать ему не страдание, а что-то другое, — Катя задумалась. — Например... радость? Смех?

— Купала не понимает радости, — Марфа покачала головой. — Он — бог границы, перехода. Ему нужна кровь, жертва, боль.

— А что, если устроим ему фейерверк? — предложила Лена. — Ну, типа, шоу. Красивое, яркое. Он же бог летнего солнцестояния, должен любить зрелища.

— Фейерверк? — переспросил Яр.

— Ну да. Салют. Петарды. Римские свечи.

— В моё время не было фейерверков, — сказал он. — Были только костры.

— Тем более, — Лена не сдавалась. — Удивим его новизной.

— Лена, ты идиотка, — вздохнула я.

— Но идиотка с идеями.

Катя потянулась, хрустнула шеей.

— Предлагаю другой план, — сказала она. — Чисто медицинский. Если Купала — это бог, он должен иметь физическое воплощение. Могли бы... усыпить его. Клинически.

— Ты предлагаешь усыпить бога? — Лена вытаращила глаза.

— Почему нет? Марфа говорит, он иногда принимает человеческий облик. Значит, его можно обезвредить.

— Снотворным? — спросила я.

— Хотя бы. Или транквилизатором. Могу достать из аптечки.

— Он не человек, — напомнил Яр. — Снотворное не подействует.

— А яд?

— Яд — тоже.

— Тогда не знаю, — Катя развела руками.

Лена вскочила, заходила по комнате.

— А что если записать видео с признанием и выложить в Тикток? — сказала она.

— Что? — подняла голову.

— Серьёзно! Современный пиар. Купала — древний бог, он не шарит в интернете. Если выложим видео, где ты говоришь, что любишь Яра, а он — что любит тебя, и попросим подписчиков поддержать хештегом #КупалаОтстань... Купала испугается такого внимания. Толпа, хайп, виральность. Он же не поймёт, что это просто ролик.

— Ты идиотка, — сказала я, но без злости.

— Поддерживаю идиотку, — добавила Катя. — Но видео — это глупо. А вот что если... использовать его же магию против него?

— Как? — спросил Яр.

— Не знаю. Катя, у тебя есть идеи?

— Нет, — Катя вздохнула. — Врач, а не маг. Но могу дать Алисе успокоительное, чтобы она не нервничала завтра. Валерианку, пустырник.

— Не надо успокоительного, — сказала я. — Нужно быть в ясном уме. И так как на иголках.

— Тогда выпей настойку Марфы, — посоветовала Лена. — Для храбрости. Ту самую, про которую она говорила.

— Уже пью, — показала на пузырёк на столе. — Горькая, но помогает.

Марфа довольно кивнула, будто я сделала ей комплимент.

— Моя бабка варила, — сказала она. — Ей триста лет было. Она знала толк в храбрости.

В два часа дня — сборы. — Мы идём в караоке, — объявила Лена, вставая с дивана. — Алиса, одевайся. Яр, ты с нами.

— Не умею петь, — сказал он, но встал.

— Это неважно. Важно — поддержать подругу. И вообще, всем нужно расслабиться. Завтра будет тяжёлый день.

— Не хочу в караоке, — попробовала сопротивляться.

— А я не хочу, чтобы ты сидела дома и плакала в подушку, — Лена схватила меня за руку. — Идём. Катя, тащи её в спальню, переодевать. Выглядит как чучело.

Катя подхватила под локоть, утащила в спальню.

— Что надеть? — спросила она, открывая шкаф.

— Всё равно.

— Тогда джинсы и чёрный свитер. И надень эту свою водолазку, чтобы засосы не сверкали.

— Откуда ты знаешь про засосы?

— Лена рассказала. Марфа видела.

— Марфа — сплетница.

— Марфа — источник информации.

Через пятнадцать минут была в джинсах, чёрном свитере с высоким воротом и с минимумом макияжа — только тушь и блеск для губ. Яр надел свою льняную рубашку и джинсы, причесался, завязал волосы в хвост. Лена одобрительно кивнула.

— Вы похожи на пару из рекламы духов, — сказала она. — Знаете, такие: «Love. Forbidden. Eternal».

— Мы не пара, — ответил Яр.

— Скоро будете, — подмигнула Лена.

— Если выживем.

— Не каркай.

Три часа дня, караоке-бар «Голос за кадром». Бар оказался тем самым, где сидели в первую пятницу. Та же люстра в виде жар-птицы, те же столики с красными скатертями, тот же запах попкорна и дешёвого виски. За стойкой стоял Ваня — рыжий бармен, который тогда подарил Лене салфетку со своим номером.

— О, вы пришли! — он просиял, увидев Лену. Волосы у него были ещё рыжее, чем в прошлый раз, и веснушки на лице. — Думал, вы забыли номер.

— Номера не забываю, — Лена подмигнула и облокотилась на стойку. — А ты помнишь моих подруг?

— Конечно. Алиса и... — он запнулся, глядя на Катю.

— Катя.

— Точно. А это... — он посмотрел на Яра.

— Мой парень, — сказала я. — Яр.

— Очень приятно, — Ваня протянул руку. Яр пожал её, слегка кивнув. — Что будете пить?

— Всем «Ведьмино лето», — заказала Лена. — Только безалкогольное Яру. Он за руль.

— Не пью, — сказал Яр. — Вообще. Никогда. Пятьсот лет.

— Тогда сок. Яблочный, свежевыжатый.

Сели за столик у сцены. На сцене уже выступал какой-то мужчина в ковбойской шляпе — пел блатные песни про каторгу, про вора с Ростовского централа. Яр смотрел на него с удивлением.

— Это что за музыка? — спросил он, наклоняясь ко мне.

— Шансон, — ответила Катя, сидевшая рядом. — Не бери в голову. Лучше не вникать.

— Понял только слово «побег», — сказал Яр. — И «нары».

— Всё правильно, — усмехнулась Катя. — Песня про побег с нар. Не спрашивай.

Лена заказала караоке. Первой пела Катя — «Айсберг» Пугачёвой, очень драматично, с придыханиями и жестами. Голос у неё был не очень, но она пела с душой, и даже Яр зааплодировал.

— Ты врач, а могла бы быть артисткой, — сказал он.

— Артисты мало зарабатывают, — ответила Катя. — А врачи — тоже мало, но хотя бы полезно.

Потом пела Лена — «Колыбельную» из репертуара «Сплин», но перепутала слова и начала хохотать прямо в микрофон. Ваня смотрел на неё с умилением.

— Твоя очередь, — Лена ткнула меня. — Иди, поплачь в микрофон. Это полезно.

Выбрала грустную песню — «Останусь» Город 312. Вышла на сцену, взяла микрофон, закрыла глаза. Запела тихо, почти шёпотом, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Останусь с тобой, даже если захочешь уйти... — строчки про любовь и расставание резали по живому.

Лена и Катя подпевали с места, Яр молчал, не сводя с меня глаз. Когда песня закончилась, в зале повисла тишина, потом раздались жидкие аплодисменты.

— Теперь ты, — Лена подошла к Яру, взяла его за руку. — Спой что-нибудь. Что-нибудь древнее, былинное.

— Не умею.

— А я не умею варить борщ, но иногда пробую. Выходит не всегда, но процесс — главное.

Яр посмотрел на меня. Кивнула. Он подошёл к стойке, полистал каталог песен, выбрал что-то не из списка. Подошёл к диджею, что-то тихо сказал. Тот кивнул, включил запись.

Заиграла мелодия — старая, тягучая, без слов. Яр начал петь. Голос — низкий баритон, с хрипотцой, с болью. На русском, но не современном, а древнем, почти былинном. Слова про князя, про битву, про любовь, которая сильнее смерти.

Не поняла всего смысла, но от его голоса по коже побежали мурашки, волосы на руках встали дыбом. Лена открыла рот, забыв закрыть. Катя замерла с кружкой на полпути ко рту.

— Вау, — прошептала Лена. — Он реально умеет петь. Думала, демоны только шипеть и пугать.

— Он многое умеет, — ответила я, не отрывая взгляда от Яра.

Яр закончил, положил микрофон. Зал зааплодировал — даже те, кто не слушал, даже ковбойская шляпа за соседним столиком. Он вернулся к нам, сел рядом.

— Это была песня о любви, — сказал он тихо, на ухо. — Древняя. Её пели дружинники перед боем. О том, что если умрёшь — любимая будет ждать. И не забудет.

— Не говори о смерти, — попросила.

— Хорошо.

Четыре часа дня, караоке-бар, пьяная Алиса. Лена заказала ещё выпить. Выпила лишнего — сначала «Ведьмино лето» (оно оказалось крепче, чем в прошлый раз), потом виски с колой, потом коктейль с абсентом, который принёс Ваня и сказал: «Это для храбрости». Голова закружилась, язык стал заплетаться, но внутри стало тепло и почти спокойно.

— Хочу спеть, — объявила, вставая.

— Давай! — Лена подтолкнула к сцене. — Давай, выкладывай всё, что на душе.

Выбрала песню. Заиграла мелодия — «Я тебя никогда не забуду» из рок-оперы «Юнона и Авось». Взяла микрофон, закрыла глаза, запела. Голос дрожал, слёзы текли по щекам, но не вытирала.

— Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу...

Смотрела на Яра, он смотрел на меня. В его глазах — не алые, не янтарные, а просто человеческие, тёмно-карие — была такая боль, что хотелось выть. И такая любовь, что хотелось бросить всё и просто упасть в его объятия.

— О тебя, обагрённого кровью, я молилась в ночной тишине...

Лена плакала, вытирая слёзы салфеткой. Катя делала вид, что сморкается, но видела — у неё глаза на мокром месте. Даже Ваня за стойкой вытирал глаза полотенцем и делал вид, что протирает бокалы.

Яр поднялся. Подошёл к сцене. Взял второй микрофон. Запел дуэтом — низко, проникновенно, глядя мне в глаза. Пели вместе, голоса переплетались, как в том танце на лугу.

— Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду...

Зал молчал. Даже ковбойская шляпа перестала жевать свой бургер и замерла с открытым ртом.

Песня закончилась. Опустила микрофон. Яр подошёл, обнял за талию, притянул к себе. Наклонился к уху, прошептал так, чтобы никто не слышал:

— Если я умру — помни, что пятьсот лет ждал именно тебя. И не жалею. Ни об одной минуте. Ни об одном поцелуе.

Поцеловала его. При всех, прямо на сцене. В губы, долго, с языком, не стесняясь. Зал зааплодировал, кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, даже Ваня за стойкой захлопал.

— Найду способ обмануть Купалу, — сказала ему в губы, чувствуя, как слёзы смешиваются с поцелуем. — И ты не умрёшь. Не позволю.

— Верю, — ответил он.

Фантазия. Когда он пел. Когда Яр пел свою древнюю песню, закрыла глаза и представила. Представила не страсть, не огонь, не битву. А тишину. Сидим на веранде загородного дома. Дом деревянный, с резными наличниками, стоит у озера. Яр в кресле-качалке, читает книгу — ту самую, с гаданиями, но теперь без страха. Рядом — двое детей, мальчик и девочка. У мальчика его тёмные волосы и мои серо-зелёные глаза. У девочки мои русые кудри и его ямочка на подбородке. Они бегают по траве, смеются, зовут его папой. Пью кофе с корицей, смотрю на них и думаю: «Счастлива. Настоящая любовь не сгорает. Она живёт».

Открыла глаза. Яр смотрел на меня, всё ещё держа микрофон.

— О чём ты думала? — спросил он.

— О будущем, — ответила. — О нашем.

Он улыбнулся. Впервые за два дня — по-настоящему, тепло, светло. Без тени обречённости.

Полшестого вечера, караоке-бар. Лена и Ваня. Заказали ещё коктейлей (мне уже налили просто сок, чтобы не перебирать). Сидели за столиком, обсуждали завтрашний план. Яр молчал, Катя что-то писала в телефоне — искала в интернете про древние ритуалы.

Лена вышла в туалет. Вернулась не одна — с Ваней. Они шли, держась за руки, и Лена сияла, как начищенный самовар.

— Мы встречаемся, — объявила она, плюхаясь на стул.

— С кем? — спросила Катя, поднимая голову от телефона.

— С Ваней, — Лена показала на бармена. — Он пригласил меня на свидание. Завтра.

— Ты не можешь завтра, — напомнила я. — У меня завтра последняя ночь. И ты обещала быть на Лысой горе.

— Послезавтра, — поправился Ваня. — Подожду. Свидание не убежит.

— Ты — да, — усмехнулась Катя. — А Лена — убежит, если не покормить.

— Не убегаю, я перехожу на десерт, — Лена взяла меню. — Ваня, у вас есть пирожное «Картошка»?

— Для тебя — найдём.

Лена мурлыкала от счастья. Смотрела на неё и завидовала белой завистью — её любовь была простой, без богов и проклятий. Просто бармен с рыжими волосами и девушка с розовыми. Встретились, понравились друг другу, будут встречаться. Никто не умрёт, никто не станет пустым.

— Рада за тебя, — сказала я.

— Спасибо, — Лена чмокнула меня в щёку, оставив след от блеска. — А теперь — заказывай такси. Нам завтра рано вставать.

— Зачем? — спросил Яр.

— Думать, как обмануть бога. У нас есть Марфа, интернет и Катя с её медицинскими познаниями. И ты — с крыльями, но без хвоста.

— Хвоста действительно нет, — подтвердил Яр.

— Жаль, — повторила Лена. — Было бы сексуально.

Шесть вечера, дорога домой. Ехали в такси молча. Смотрела в окно на вечернюю Москву, на людей, которые спешили по своим делам, на парочки, держащиеся за руки. Они не знали, что где-то рядом живёт бог с укулеле, который решает чужие судьбы. И хорошо, что не знали.

Яр сидел рядом, держал за руку. Пальцы горячие, как всегда. Пульс ровный, спокойный.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты правда веришь, что мы сможем?

— Должны, — ответила, поворачиваясь к нему. — Иначе зачем всё это? Зачем мы встретились? Зачем я тебя призвала? Зачем танцевали на лугу и ходили в Навь? Если не ради того, чтобы быть вместе?

— А если не получится?

— Тогда скажу «люблю». И стану пустой. Но ты будешь жить. И буду смотреть на тебя и не чувствовать ничего. Но ты будешь жить.

— Не хочу жить без твоей любви.

— А я не хочу умирать без тебя, — сжала его пальцы. — Поэтому будем верить. Вместе.

Он поцеловал меня в висок. Таксист в зеркале заднего вида улыбнулся.

— Молодые, — сказал он. — Не ссорьтесь. Любовь всё преодолеет.

— Даже бога? — спросил Яр.

— Даже бога, — кивнул таксист. — У меня жена — бог, и ничего, двадцать лет вместе.

Рассмеялись. Впервые за день — искренне, от души.

Глава 14. Ночь шестая: Потеря контроля

Вернулись из караоке уставшие, но не хотели спать. Лена и Катя уехали на такси, договорившись встретиться завтра на Лысой горе. Марфа осталась внизу — сказала, что будет готовить травы для обряда, а заодно вязать что-то «на счастье». Яр сидел на диване, рядом, положив голову ему на плечо. Кощей спал в кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивал во сне.

— Завтра последняя ночь, — сказала тихо.

— Знаю.

— Не буду больше бояться, — подняла голову, посмотрела в его глаза. Они были янтарными, тёплыми, без тени тревоги. — Делай что хочешь.

— Ты уверена?

— Уверена. Устала бояться. Устала выбирать. Устала думать о том, что будет завтра. Хочу сегодня. Хочу сейчас. Хочу тебя. Всё, без остатка.

Он улыбнулся той улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Подхватил на руки — легко, будто ничего не весила — и понёс в спальню. Кощей даже не проснулся, только перевернулся на другой бок.

Спальня. Свечи и луна. Зажгла свечи — все, какие были в доме. Красные восковые из первой ночи, белые хозяйственные из ящика на кухне, даже те маленькие чайные, что стояли в ванной за зеркалом. Расставила их на тумбочке, на подоконнике, на полу. Комната наполнилась мерцающим светом, запахом воска и ванили, каким-то древним, колыбельным теплом. Луна светила в окно — почти полная, завтра будет точно такая же, как в ночь гадания. Тогда была одна, напуганная, злая. Сейчас — рядом с ним, готовая к чему угодно.

Яр поставил на кровать, начал медленно раздевать.

— Не торопись, — попросила, чувствуя, как голос дрожит. — Хочу запомнить каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый звук.

— Запомнишь, — пообещал он. — Сделаю так, что ты никогда не забудешь эту ночь.

Он раздевал долго, будто снимал обёртку с драгоценного подарка. Сначала блузка — пуговица за пуговицей, с поцелуем на каждый новый открытый участок кожи. Шея, плечи, ключицы, ложбинка между грудей. Запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя, как его губы горячие, почти обжигающие, оставляют невидимые следы. Потом юбка — упала на пол с тихим шорохом ткани. Он провёл ладонями по бёдрам, сжал ягодицы, притянул к себе. Почувствовала его твёрдость через ткань джинсов, и внутри всё сжалось от желания.

— Не спеши, — прошептал он в ответ на нетерпеливый стон. — Вся ночь впереди.

Потом бельё — он снял его зубами, опустившись на колени, глядя снизу вверх. В его глазах горели золотые искры. Дрожала, но не от холода — от предвкушения, от любви, от того, что он делает это так, будто я — единственная женщина на земле.

— Теперь я, — сказала, отстранившись.

Расстегнула пуговицы на его рубашке — одну за одной, не торопясь. Провела ладонями по груди, по шрамам, по ключицам. Поцеловала каждый шрам, каждый бугорок зажившей кожи. Он вздрагивал под губами, тихо постанывал, и эти звуки пьянили сильнее любого вина. Стянула джинсы, он помог, высвободился из них одним движением. Лёг на меня, горячий, тяжёлый, пахнущий дымом и мятой. Его кожа горела, и горела вместе с ним.

— Люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза.

— Докажи, — ответила, обхватывая его ногами.

Самый огонь. Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Меняли позы, задыхались, стонали, смеялись сквозь поцелуи. Теряла счёт времени — может, час, может, два, может, вся ночь пролетела как одно мгновение. Он был везде: сверху, снизу, сзади, внутри. Чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Пальцы впивались в его плечи, оставляя красные следы. Его руки скользили по спине, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, заставляя выгибаться и стонать громче.

Кончала раз за разом, сбилась со счёта после пятого. Каждый раз он шептал моё имя, и каждый раз это звучало как молитва.

В какой-то момент была сверху. Вцепилась в его плечи, сама задавала ритм, сама решала, как глубоко, как быстро. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах было что-то первобытное, животное, нечеловеческое — и одновременно такое родное, что хотелось плакать. Волосы рассыпались по плечам, касались его груди, и он ловил их губами, целовал, вдыхал.

И вдруг увидела.

За его спиной, из лопаток, начали прорастать крылья. Сначала тонкие, прозрачные, как крылья стрекозы на рассвете. Потом они стали плотнеть, наливаться огнём, становиться алыми, золотыми, пульсирующими в такт его дыханию. Они росли, раскрывались, заполняли всю комнату, и от них исходило тепло, как от летнего солнца. Кончики крыльев искрились, рассыпали золотую пыльцу, которая оседала на простынах, на руках, на его лице.

— Яр, — прошептала, замирая.

— Не бойся, — его голос был низким, хриплым, но спокойным.

— Не боюсь, — честно ответила. — Они красивые.

Протянула руку, коснулась крыла. Оно было горячим, но не обжигало — как живое, как часть его тела, как продолжение его души. Провела пальцами по краю крыла, ощущая подушечками что-то похожее на языки пламени, застывшие в воздухе. Он застонал — не от боли, от удовольствия, от того, что трогаю то, что никто никогда не трогал.

— Ты прекрасен, — сказала.

— Ты тоже, — ответил он, переворачивая на спину.

Он вошёл снова, медленно, глубоко, и крылья раскрылись полностью, закрывая от света свечей, от луны, от всего мира. Только мы, только огонь, только эта ночь, которая казалась вечностью. Обхватила его лицо руками, притянула к себе, поцеловала. Сквозь поцелуй шептала: «Люблю тебя, люблю, люблю». Он отвечал тем же, и слова тонули в губах, в дыхании, в стонах.

Кончили вместе — так, что мир взорвался золотыми искрами, а крылья вспыхнули ярче солнца и медленно опали, оставив только шрамы на его спине и пульсирующее тепло внутри.

Навь. Река Смородина. Калинов мост. Не знаю, когда переместились. Может, во сне, может, наяву — границы между реальностью и Навью стёрлись той ночью. Открыла глаза и поняла, что лежу на серой земле, а рядом сидит Яр, голый, но крылья исчезли — только шрамы на спине, которые целовала минуту назад. Воздух здесь был холодным, сырым, пахло железом и полынью. Вдалеке слышался глухой шум — река Смородина текла по чёрному руслу, не отражая света.

— Зачем мы здесь? — спросила, садясь. Земля под ладонями была пыльной, сухой, как старая глина.

— Ты должна кое-кого увидеть, — ответил он, помогая встать. — Она ждёт.

Он взял за руку, повёл к Калинову мосту. Тонкий, белый, прогибается под ногами, внизу — чёрная вода Смородины, гладкая, как зеркало, без единой ряби. Смотрела в неё и видела не своё отражение, а звёзды — там, глубоко, будто река была не водой, а космосом. Под мостом тянуло холодом таким, что зубы начинали стучать. Яр сжал ладонь сильнее, передавая тепло.

На том берегу стояла она.

Маленькая, трёхлетняя, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Глаза — мои, серо-зелёные, с длинными ресницами. Она улыбалась — той улыбкой, которая разрывает сердце на части.

— Мама, — сказала тонким звонким голосом.

Упала на колени, прямо на серую пыльную землю. Слёзы хлынули сами собой. Земля была холодной, жёсткой, она царапала кожу сквозь тонкую ткань, но не чувствовала ничего, кроме этой встречи.

— Ты снова здесь, — прошептала.

— Я всегда здесь. Жду тебя. Жду, когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К счастью, — она подошла ближе, но не коснулась. — К тому, чтобы отпустить меня. И остаться с ним.

Яр отошёл в сторону, оставил нас одних — стоял на мосту, босой, с мокрыми волосами, и смотрел. Знала, что он не вмешается, даже если разрыдаюсь в голос.

— Он хороший, — сказала девочка. — Вижу его сердце. Оно горит, но не сжигает. Как твоё. Вы похожи.

— Откуда ты знаешь?

— Всё вижу. Оттуда, — она подняла руку к серому небу. — Там много звёзд. Каждая звезда — чья-то жизнь. Смотрю на вашу. Она яркая. Ярче всех.

— Не знаю, что делать, — призналась, вытирая слёзы. — Боюсь выбрать неправильно.

— Не бойся. Твоё сердце уже выбрало. Ты просто не хочешь себе признаться.

— А если не получится? Если любовь окажется недостаточно сильной?

— Получится, — она улыбнулась. — Ты сильная, мама. Ты справишься. А я буду смотреть. И гордиться.

— Прости меня, — слёзы снова потекли. — Прости, что не уберегла. Прости, что упала на льду. Прости, что не могу тебя обнять, поцеловать, уложить спать.

— Не плачь, мама. Не обижаюсь. Люблю тебя. И папу — того, кто будет. Ты родишь мне сестрёнку или братика. Буду за ними присматривать. Обещаю.

— А ты не исчезнешь?

— Всегда буду в твоём сердце, — она коснулась моей груди — не рукой, а взглядом. — Просто перестану приходить. Потому что тебе не нужно будет меня видеть. Ты будешь счастлива.

Она начала таять. Сначала руки, потом платье, потом лицо. Остались только глаза — серо-зелёные, как у меня — на секунду дольше. Потом и они исчезли.

— Не уходи, — прошептала в пустоту.

— Она всегда с тобой, — Яр подошёл, обнял, поднял с колен. — В сердце. В памяти. В каждом твоём счастливом дне.

— Ты видел?

— Видел. Она красивая. Как ты.

— Ты плакал? — спросила, замечая влажные дорожки на его щеках.

— Немного, — он не стал отворачиваться. — Пятьсот лет не плакал. А тут — размяк.

— Это любовь, — сказала. — Она размягчает даже демонов.

— Да, — он поцеловал в лоб. — Пойдём домой.

Возвращение. Спальня. Утро воскресенья. Проснулась в своей кровати. Солнце светило в окно, Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и тихо посапывал. Яр лежал рядом, обнимал за талию, его лицо было расслабленным, спокойным, почти детским. Крыльев не было — только шрамы на спине, которые целовала всю ночь.

— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Не спал. Смотрел на тебя. Ты во сне улыбалась.

— Мне снилась девочка.

— Знаю. Был там.

— Ты всегда там, где я.

— Всегда, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Глаза — не алые, не янтарные, а золотистые, как ожог на запястье. — Последний день, Алиса.

— Последняя ночь, — поправила. — Ночь ещё впереди.

— Ты не боишься?

— Меньше, чем вчера. И гораздо меньше, чем позавчера.

— Это прогресс.

— Это ты, — провела пальцем по его губам. — Ты делаешь меня смелее.

— Это любовь, — он поцеловал палец. — Она делает нас обоих смелее.

— Ты моя истинная пара, — сказала. — Знала это ещё когда брызнула в тебя перцовым баллончиком.

— Правда? — он усмехнулся.

— Нет. Тогда думала, что ты маньяк. Но потом поняла.

— Что поняла?

— Что маньяки не пахнут мятой и дымом. И не смотрят так, будто я — единственная женщина на свете.

— Ты и есть единственная, — он притянул ближе, поцеловал в макушку. — Для меня.

Восемь утра. Кухня. Сообщение Лене. Яр варил кофе — в турке, с корицей, как люблю. Сидела за столом, смотрела на ожог — он стал золотым, ровным, без пульсации, и казался не проклятием, а украшением. Трогала его пальцем — тёплый, живой, будто маленькое сердце билось под кожей.

Достала телефон. Лена уже не спала — прислала голосовое, судя по времени, в шесть утра.

«Ну что? Как ночь? Ты молчишь, я волнуюсь. Марфа сказала, что слышала странные звуки сверху. Крылья, говорит, хлопали».

Написала: «У него крылья».

Лена ответила через секунду: «Фетиш года».

«Идиотка».

«Но ты улыбаешься. Я по голосу слышу».

«Я не говорила, я писала».

«Улыбка чувствуется даже в тексте. У тебя всё в смайликах. Значит, всё хорошо?»

«Хорошо. Завтра — решим».

«Завтра — победим. Кстати, Катя нашла в интернете какой-то древний обряд. С кровью. Но я пока не вникала. Скажу при встрече».

«Какая кровь?»

«Не знаю. Не пугайся раньше времени. Всё будет хорошо».

Убрала телефон. Яр поставил передо мной кружку с кофе.

— Лена знает про крылья? — спросил он.

— Знает. Говорит, это фетиш года.

— А что такое фетиш?

— Это когда тебя возбуждают нестандартные вещи. Например, крылья.

— А, — он задумался. — Тогда у тебя фетиш на демонов.

— У меня фетиш на тебя, — поправила. — Конкретного. С крыльями и без.

— Это приятно слышать.

Он сел напротив, взял за руку. Пальцы горячие, переплетённые с моими.

— Сегодня последний день перед ночью, — сказал он. — Что хочешь делать?

— Быть с тобой. Просто быть. Не думать о завтрашнем.

— Хорошо, — он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем просто быть.

Десять утра. В гостях у Марфы. Спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок. Серый, шерстяной, маленький — явно не для себя, не для взрослого. Рядом лежал ещё один — голубой, с белыми снежинками.

— Для кого это? — спросила, хотя догадывалась.

— Для будущего, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Для ребёнка-полукровки. Мальчика и девочки. Двойня, похоже.

— Какого ребёнка? — переспросила, хотя сердце ёкнуло.

— Какого-какого. Вашего. С Яром.

— У нас нет детей.

— Пока нет, — она подняла голову, посмотрела поверх очков. Глаза у неё были хитрые, но добрые. — Но будут. Вижу. Через год, может, через два. Ты родишь двойню. Вяжу им носки.

— Вы не можете видеть будущее, Марфа.

— Могу. Я кикимора, у нас дар. Не такой сильный, как у ведуний, но на носки хватает.

— Не верю.

— И не надо, — она протянула серый носок. — Возьми, спрячь. Пригодится. Через год вспомнишь мои слова.

Взяла носок. Мягкий, тёплый, пахнет шерстью и мятой — такими же травами, что сушатся у неё на лестничной клетке.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше завтра не подведи. Не дай Купале победить. А то носки некому будет носить.

— Не подведу, — пообещала.

Поднялась к себе. Яр сидел на диване, читал книгу — ту самую, с гаданиями. Кощей дремал у него на коленях.

— Марфа вяжет носки для нашей будущей двойни, — сказала.

— Двойни? — он поднял бровь.

— Мальчик и девочка.

— Она уверена?

— Она кикимора. Говорит, что видит.

— Кикиморы иногда ошибаются, — он улыбнулся. — Но если нет... буду самым счастливым отцом на свете.

— Ты не демон, ты человек. Завтра — будешь.

— Завтра — да, — он закрыл книгу. — Если ты решишься.

— Решусь, — сказала твёрдо. — Обещала тебе. И себе. И девочке на Калиновом мосту.

— Тогда завтра победим, — он протянул руку. — Идём завтракать.

Весь день. Провели вместе. Не говорили о завтрашнем, не строили планов, не гадали на кофейной гуще. Просто были рядом. Смотрели фильмы — он выбрал «Иронию судьбы», согласилась, хотя смотрела её миллион раз. Ели пиццу с ананасами — он уже не спорил, даже сказал, что «привык, и это не так ужасно, как казалось».

Яр рассказывал о своей жизни — о битвах, о князьях, о том, как впервые попробовал шоколад. Он нашёл в шкафу плитку тёмного шоколада с мятой и съел её целиком, зажмурившись от удовольствия.

— В моё время не было шоколада, — сказал он. — Только мёд и сладкие пироги с ягодами.

— А теперь?

— Теперь люблю шоколад. И пиццу с ананасами. И кофе с корицей. И тебя.

— Я не шоколад.

— Ты лучше, — он поцеловал в кончик носа. — Ты — всё.

Кощей весь день ходил за нами хвостом, будто чувствовал, что что-то происходит. Он тёрся о ноги Яра, забирался к нему на колени, мурлыкал громче обычного.

— Он тебя принял, — заметила.

— Рад, — Яр погладил кота. — Теперь официально член семьи.

— Неофициально. Официально — завтра.

— Завтра, — повторил он. — Готов.

Перед сном. Легли рано. Яр обнимал, лежала у него на груди, слушала сердцебиение — ровное, сильное, живое. Завтра оно может остановиться. Или стать человеческим. Или — забиться в унисон с моим. Думала о том, что прошли за эти дни: от перцового баллончика на поляне до крыльев в спальне. От «не хочу» до «ты моя истинная пара». От страха до любви.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Что бы ни случилось завтра — не жалею. Ни об одной минуте. Ни об одном поцелуе. Ни об одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз, — он поцеловал в макушку. — И ещё. И ещё.

— Не надо. Верю.

— Тогда спи, — он погладил по волосам. — Завтра нужны силы.

— Не хочу спать. Хочу быть с тобой.

— Ты и так со мной. Всегда.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как обещание. Вспомнила девочку в белом платье, её улыбку, её слова: «Он хороший. Останься с ним». И поняла, что уже осталась. Давно. С первой секунды, как он вышел из зеркала.

— Люблю тебя, Яр.

— Люблю тебя, Алиса.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. И пусть завтрашний день будет лучше всех предыдущих.

Он выключил свет. Луна светила в окно. Кощей перебрался с кресла на кровать и устроился у нас в ногах. Заснули в обнимку, и снились огненные цветы, светящиеся трава и девочка в белом платье, которая махала рукой с того берега. Но теперь она не исчезала, а улыбалась и кивала: «Всё будет хорошо, мама. Ты справишься».

Глава 15. Тень предательства

Воскресенье, 14 июля. 10:00. Квартира Алисы, кухня.

Проснулись поздно. Солнце уже вовсю светило в окна, заливая кухню золотистым светом, в котором танцевали пылинки. Кощей спал в кресле, растянувшись на спинке, и его чёрная шерсть блестела на солнце. Яр готовил завтрак — я слышала, как шипит масло на сковороде, как он тихо напевает какую-то древнюю мелодию, голос низкий, убаюкивающий.

Я сидела за столом, пила кофе, смотрела на него и улыбалась. Вчерашняя ночь всё ещё отдавалась теплом в груди, в животе, в кончиках пальцев. Ожог на запястье светился ровным золотым светом, и я поглаживала его большим пальцем, чувствуя, как отзывается тепло — не жар, а мягкое, уютное, как плед.

— Ты сегодня красивая, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я всегда красивая, — усмехнулась, отпивая глоток. Кофе был с корицей, как я люблю, с молоком, чуть сладковатый.

— Сегодня особенно, — он перевернул яичницу лопаткой. — Светишься вся.

— Это гормоны, — я потянулась, хрустнув шеей. — После хорошего секса все кажутся красивыми. Даже ты.

— Я и до секса был красивым, — он поставил передо мной тарелку с яичницей и тостами. Золотистый желток чуть подрагивал, от тостов шёл аромат свежего хлеба. — Ешь. Сегодня нужны силы.

— Завтра нужны силы. Сегодня — просто день.

— Сегодня — день перед битвой, — поправил он, садясь напротив. — Тоже важный.

Я взяла вилку, откусила кусочек яичницы. Яр научился готовить — яйца были не пересушенными, с жидким желтком, как я люблю. На вкус — сливочное масло, лёгкая соль, перец, что-то ещё, может, паприка. Тосты хрустели на зубах, крошки падали на скатерть.

— Ты становишься слишком хорошим, — сказала, жуя.

— В каком смысле?

— В прямом. Готовишь, убираешь, кота гладишь. Ещё не хватает, чтобы ты начал вязать носки, как Марфа.

— Носки — это следующий уровень, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Дай мне ещё пару дней.

— У нас есть только один день.

— Одна ночь, — поправил он. — И она всё решит.

Мы ели молча, но это молчание было не тяжёлым, а уютным. Как в старых фильмах, где герои сидят на кухне и просто наслаждаются друг другом. Кощей спрыгнул с кресла, подошёл к Яру, потёрся об его ногу, издавая громкое мурлыканье, похожее на работающий мотор. Яр погладил его, бросил кусочек колбасы — кот поймал его на лету, прямо в воздухе, и довольно зажмурился.

— Ты его совсем приручил, — заметила.

— Он сам приручился, — Яр пожал плечами. — Коты чувствуют, кому можно доверять.

— Или у кого вкусная колбаса.

— Тоже вариант.

Я доела, отодвинула тарелку. Взяла кружку с кофе, откинулась на спинку стула. Настроение было странное — спокойное, почти эйфорическое. Как перед прыжком с парашютом: страшно, но уже не отступить. За окном щебетали птицы, где-то далеко слышался шум машин — обычное московское утро. Я смотрела на солнечные блики на стене и думала: «Сегодня последний день. Завтра всё будет по-другому. Или меня не будет. Или его. Или нас обоих».

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Что бы ни случилось сегодня ночью — я не жалею.

— Ты уже говорила.

— Повторю ещё раз. На всякий случай.

— Не надо, — он взял меня за руку, его пальцы — горячие, шершавые, с мозолями — переплелись с моими. — Я и так знаю.

Поцеловал мои пальцы. Ожог на запястье засветился ярче, будто отозвался на поцелуй.

В дверь позвонили.

10:15. Прихожая.

Я пошла открывать, не глядя в глазок — думала, Лена или Катя пришли поддержать перед финалом. Или Марфа с очередной настойкой. Или курьер с пиццей, которую мы не заказывали. Открыла — и замерла. Пальцы сами собой разжались, ключи звякнули об пол.

На пороге стояла женщина. Она была красивой — не той красотой, к которой привыкаешь, а какой-то пугающей, холодной, как зимняя река подо льдом. Длинные чёрные волосы до талии, гладкие, будто мокрые, хотя на улице было сухо. Белое платье — подвенечное, но старое, истрепанное по краям, с серыми пятнами, похожими на следы тины. Глаза тёмно-синие, почти фиолетовые, без блеска, как у куклы. Босая, даже на холодной плитке лестничной клетки. От неё веяло холодом и сыростью, запахом тины и застоявшейся воды, будто она только что вышла из реки после долгого купания. Мои ладони вспотели, по спине пробежал холодок, волосы на руках встали дыбом.

— Алиса? — спросила она. Голос тихий, как шёпот под водой, с лёгким шипением, будто воздух с трудом проходит через горло.

— Да, — я инстинктивно отступила на шаг, вцепившись в дверную ручку. — А вы?

— Веда. — Она улыбнулась — одними губами, без тепла, и в этой улыбке было что-то скользкое, как рыба, выброшенная на берег. — Бывшая любимая Яра. Та, из-за которой он проклят.

Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, как в висках запульсировало, как в груди стало тесно.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Предупредить. Спасти тебя.

— От чего?

— От него, — она кивнула куда-то вглубь квартиры, и её длинные волосы колыхнулись, хотя ветра не было. — От того, кто тебя обманывает.

Яр появился из кухни. Увидел её — и застыл как вкопанный. Его лицо побледнело так, что шрамы на груди стали видны через белую футболку. Руки сжались в кулаки, на шее запульсировала жилка. Воздух вокруг него, казалось, нагрелся на градус.

— Веда, — сказал он. Голос севший, чужой, будто из другой реальности. — Уходи.

— Не уйду, — она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, и я почувствовала, как температура в прихожей упала на несколько градусов. Кощей, сидевший на тумбе, зашипел и убежал в спальню. — Я пришла сказать правду. Которую ты скрываешь.

— Ничего я не скрываю, — он сделал шаг вперёд, заслоняя меня, но Веда даже не посмотрела на него.

— Врёшь, — она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — Ты думаешь, он тебя любит? Думаешь, если скажешь «люблю» — он станет человеком, а вы будете жить долго и счастливо?

— А разве нет? — спросила, чувствуя, как внутри поднимается паника. В горле пересохло, язык стал ватным.

— Нет, — она усмехнулась, обнажая ровные белые зубы. — Когда он станет человеком, ты умрёшь. Такова цена договора: жизнь за жизнь. Меня принесли в жертву вместо него, а теперь твоя очередь.

Я посмотрела на Яра. Он стоял, опустив голову, не глядя на меня. Его плечи обвисли, руки дрожали, пальцы нервно теребили край футболки.

— Это правда? — спросила, и мой голос сорвался на шёпот.

— Нет! — он поднял глаза. В них горело отчаяние — такое сильное, что мне стало больно. — То есть... был такой вариант. Купала хотел, чтобы я принёс тебя в жертву. Но я отказался.

— Когда?

— В первый день. Как только ты меня призвала. Он предложил: «Отдай её — и я сниму проклятие». Я сказал нет.

— И ты мне не рассказал?

— Боялся, что ты испугаешься. Что уйдёшь.

— Я бы не ушла.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что люблю тебя, идиот! — крикнула, и голос разлетелся по прихожей, ударился о стены, заставил Веду вздрогнуть.

Веда рассмеялась. Холодно, безрадостно, как звон льда о стекло.

— Какие трогательные речи, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Но он лжёт. Не только про жертву. Посмотри на его запястье.

Яр спрятал руки за спину. Я шагнула к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как перед глазами плывут круги.

— Покажи.

— Алиса, не надо...

— Покажи, я сказала!

Он не двигался. Я сама схватила его за правую руку, развернула ладонью вверх. Пальцы у него были холодными — впервые за всё время. На запястье — там же, где у меня ожог — был такой же рисунок. Цветок папоротника, семь лепестков, переплетённые стебли. Но не золотой, как у меня. Чёрный. Чёрный, как уголь, как пепел, как сама Навь. Кожа вокруг была серой, мёртвой, безжизненной, как старая бумага.

— Что это? — прошептала, не в силах отвести взгляд.

— Знак договора, — ответила Веда. — Он не искал спасения. Он искал замену. Женщину, которая полюбит его, чтобы он мог отдать её в жертву вместо себя. Ты — не первая.

— Не слушай её! — Яр вырвал руку. — Это не так!

— А как? — я смотрела на него, не узнавая. Этот чужой, испуганный, лгущий человек стоял передо мной. — Объясни. Объясни, почему твой ожог чёрный, а мой — золотой.

— Чёрный ожог — это моя смерть, — сказал он. — Если ты не полюбишь меня — я умру. Если полюбишь — я стану человеком, но ты потеряешь память. Жертва не нужна. Купала передумал.

— Или придумал новый план, — вставила Веда, бесшумно скользнув в гостиную и усевшись в кресло, как королева на трон. — Он всегда так делает. Меняет правила по ходу игры. Яр это знает. Он просто надеется, что ты не узнаешь.

— Зачем тебе это? — я повернулась к Веде. — Зачем ты пришла?

— Потому что хочу, чтобы он страдал, — она улыбнулась, и в её улыбке была такая древняя, холодная злоба, что мне стало дурно. — Пятьсот лет он был моим. А теперь — твой. Я не могу этого вынести. Если ты выберешь его смерть — он умрёт, а я останусь с памятью. Если выберешь пустоту — он станет человеком, но ты его не полюбишь. Оба варианта — его страдание. Мне этого достаточно.

— Ты чудовище, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я русалка, — поправила она. — Мы все чудовища.

11:00. Квартира Алисы, гостиная. Ссора.

Я стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Яр — напротив, бледный, растерянный, с чёрным ожогом на запястье. Веда сидела в кресле, сложив руки на коленях, и наблюдала за нами, как за представлением. В гостиной было душно. Солнце светило в окна, но мне казалось, что я нахожусь в склепе. Кощей спрятался под диваном, не высовывался, только кончик хвоста нервно дёргался.

— Уходи, — сказала я Веде.

— Хорошо, — она встала, поправила платье. — Но помни: у тебя есть выбор. Ты можешь сказать «не хочу» в момент его уязвимости. Я скажу, когда это будет. Тогда он умрёт, а ты останешься с памятью. Лёгкий выход.

— Я не убиваю.

— Уже убила, — она посмотрела на ожог на моём запястье. — Каждый день, когда он рядом, он умирает по чуть-чуть. Ты просто не замечаешь.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в квартире стало тихо — только тикали часы на стене да Кощей возился под диваном, поскуливая.

Я повернулась к Яру.

— Это правда? Чёрный ожог — твоя смерть?

— Да.

— А жертва? Купала хотел, чтобы ты отдал меня?

— Хотел. Но я отказался, — он не отводил взгляда, но его голос дрожал, как натянутая струна.

— Почему ты мне не сказал?

— Боялся, — он опустил голову. — Боялся, что ты уйдёшь. Что решишь, что я — чудовище.

— Ты и есть чудовище! — крикнула, и слёзы подступили к горлу.

— Да, — он поднял глаза. — Но я тебя люблю.

— Любовью не оправдывают ложь!

— Я не лгал. Я просто... не договаривал.

— Это одно и то же!

Я отвернулась. Подошла к окну, сжала подоконник так, что побелели костяшки. За стеклом шумел город, летали голуби, кто-то играл на гитаре. Обычная жизнь. В которой мне предстояло убить или умереть.

— Уйди, — сказала тихо.

— Куда?

— Не знаю. Просто... не могу на тебя смотреть.

— Алиса...

— Уйди, пожалуйста! — я ударила кулаком по подоконнику, и боль в пальцах отвлекла на секунду.

Он молча взял куртку, натянул кроссовки. Вышел в прихожую. Остановился на пороге, держась за ручку двери.

— Я буду ждать, — сказал. — На Лысой горе. Сегодня ночью.

— Я не приду.

— Придёшь, — он улыбнулся — криво, грустно, с какой-то безнадёжной нежностью. — Потому что любишь.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

12:00. Квартира Алисы, гостиная.

Сидела на диване, смотрела в стену. Кощей выполз из-под дивана, прыгнул на колени, замурлыкал. Я гладила его механически, не чувствуя. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла солнцем и кошачьим кормом — но эти запахи не пробивались сквозь пелену отчаяния.

В голове крутились слова Веды. «Если скажешь «не хочу» в момент его уязвимости — он умрёт. Лёгкий выход». Какой же это лёгкий выход — убить любимого? Это самый тяжёлый. Но другой выход — стать пустой. Потерять себя, свою память, свою любовь. Превратиться в ходячую куклу, которая помнит, что когда-то чувствовала, но не помнит, как. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог светился золотом, ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

Я закрыла глаза. Представила его лицо — его улыбку, его руки, его глаза, которые меняли цвет от янтарного до алого. Представила, как он варит кофе по утрам, как гладит Кощея, как поёт в караоке низким баритоном. Как в первую ночь прижал меня к стене лифта и сказал: «Я хочу тебя. Но не сейчас». Как танцевал со мной на лугу, светящемся траве.

— Что мне делать, Кощей? — спросила кота.

Он мяукнул. Потом спрыгнул с колен, подошёл к входной двери, поскрёбся.

— Яр не вернётся, — сказала. — Я сама его выгнала.

Кот сел у двери, уставился на неё. Будто ждал.

13:00. Звонки от Лены.

Телефон зазвонил — резко, громко, вырвал из оцепенения. Лена. Я сбросила. Она перезвонила. Я снова сбросила. Она написала в чат: «Алиса, ты где? Яр звонил, сказал, что вы поссорились. Что случилось?»

Я смотрела на экран, не отвечая.

«Алиса! Я приеду!»

«Не надо», — наконец набрала дрожащими пальцами, делая ошибки, стирая, переписывая.

«Что значит не надо? Ты в порядке?»

«Не в порядке. Но буду».

«Я сейчас возьму такси».

«Лена, не надо. Пожалуйста. Я сама разберусь».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не разбираешься».

«В этот раз разберусь».

«Во что ты вляпалась?»

«В любовь, Лена. В самую дурацкую любовь на свете».

«Это не дурацкая. Это настоящая. Держись. Я рядом».

Я убрала телефон, не отвечая. Кощей всё сидел у двери.

14:00. Набережная.

Я вышла из дома. Ноги сами понесли меня к реке, мимо Марфиной двери, мимо магазинов, мимо людей, которые жили своей обычной жизнью. Солнце было высоко, жара стояла такая, что асфальт плавился, воздух дрожал над мостовой. Пахло бензином, жареными семечками, пылью и ещё чем-то сладким — вафлями из ларька.

На набережной было людно. Дети бегали по дорожкам, влюблённые сидели на скамейках, старики кормили голубей. Я села на свободную скамейку у парапета, уставилась на воду. Река текла медленно, мутно-зелёная, отражающая облака и солнце. Ветер трепал волосы, доносил запах воды и водорослей, лёгкой прохлады. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди.

Я смотрела на воду и думала. Думала о том, что Веда — такая же жертва, как и я. Её предали, обманули, превратили в чудовище. И теперь она хочет, чтобы я страдала так же. Но я не хочу. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы умирал он. Не хочу становиться пустой.

Я достала телефон, посмотрела на фотографию — мы с Яром в караоке, он обнимает меня за талию, я смеюсь. Лена сделала этот снимок, подловила момент, когда мы не позировали, а просто были счастливы. На нём мы выглядели как нормальная пара. Как люди, у которых есть будущее. Я провела пальцем по экрану, по его лицу.

«Я не буду убивать, — сказала себе. — И не стану пустой. Найду третий путь. Обману Купалу. Спасу его. Спасу себя».

Встала. Вдохнула полной грудью — воздух пах рекой и свободой. Написала Лене: «Сегодня ночью на Лысой горе. Будьте с Катей. И Марфу захватите».

«Мы будем. А Яр?»

«Тоже будет. Я его верну».

«Ты его не теряла».

«Знаю».

Я убрала телефон. Взяла такси до дома. По пути смотрела в окно на мелькающие улицы, на людей, которые не знали, что сегодня ночью где-то за городом решится моя судьба.

14:30. Дома.

Оделась — джинсы, чёрный свитер с высоким воротом, чтобы не видеть засосы, куртка. Кроссовки. Поглядела в зеркало — глаза красные, но взгляд твёрдый. Внутри не было страха. Была решимость. Холодная, как сталь. Я взяла пузырёк Марфиной настойки, отпила глоток — горько, тепло, смело. Потом ещё глоток.

— Идём, Кощей, — сказала коту. — Будем спасать демона.

Кот мяукнул и побежал к двери.

Я взяла ключи, спички — на всякий случай — и вышла.

На лестничной клетке пахло травами — Марфа уже наготовила. Я постучала к ней, но никто не открыл. Значит, уже ушла на Лысую гору.

На улице меня ждало такси. Жёлтое, как в первую ночь. Я села на заднее сиденье, назвала адрес. Лысая гора.

— Вы уверены? — спросил водитель, молодой парень с серьгой в ухе. — Там же лес. Темно будет.

— Уверена, — ответила. — Я там встречаюсь с богом.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую, но промолчал.

Такси тронулось. Я смотрела в окно, на удаляющийся город, и думала: «Я люблю его. И этого достаточно. Остальное — приложится».

Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи.

Глава 16. Решение: лучше сгореть, чем забыть

Воскресенье, 14 июля. 15:00. Квартира Марфы.

Спустилась на второй этаж. Ноги не слушались, голова гудела, перед глазами всё ещё стояла картина — чёрный ожог на запястье Яра, его испуганные глаза, хлопок двери. В подъезде пахло травой и пылью, на лестничной клетке сохли пучки зверобоя, мяты, полыни — они свисали с верёвок, касались головы, когда проходила мимо. Я постучала в дверь Марфы — три коротких, два длинных, как она учила.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Я вошла. В квартире было сумрачно, шторы задёрнуты, горела только одна лампа под зелёным абажуром — та самая, с кистями, которую Марфа привезла ещё из прошлого века. На столе — раскрытая книга в кожаном переплёте, рядом заварочный чайник, две кружки, тарелка с пирожками. Пахло ромашкой, мёдом и чем-то ещё — можжевельником, что ли, и чуть слышно — ладаном. В углу тикали старинные часы с маятником, их мерный стук успокаивал.

— Садись, — сказала Марфа, не поднимая головы. — Знаю, зачем пришла.

— Откуда? — я опустилась на табуретку, обхватила колени руками. Дерево под ладонями было гладким, отполированным годами.

— Кикиморское чутьё. И Яр забегал, весь взмыленный. Рассказал, что Веда приходила. — Марфа подняла глаза, сняла очки, протёрла их краем фартука. — Ты как?

— Потерянная, — честно ответила. — Не знаю, кому верить. У неё такой голос убедительный. И холод от неё шёл, как из могилы.

— А надо себе верить, — она налила чай в кружку, пододвинула ко мне. — Пей. С мятой, успокаивает. И пирожок бери, с капустой. Ты худая, как щепка.

Я отхлебнула. Горячо, горьковато, пахнет мятой и липой. Внутри чуть потеплело. Пирожок оказался рассыпчатым, с хрустящей корочкой, капуста чуть сладковатая, с тмином.

— Марфа, — сказала, жуя. — Веда сказала, что Яр хотел принести меня в жертву. Что чёрный ожог — знак обмана. Это правда?

Марфа усмехнулась — не зло, а скорее устало, как будто слышала эту историю сотни раз.

— Веда — лгунья, — сказала она, отставляя кружку. — Была лгуньей пятьсот лет назад, осталась и сейчас. Она сама виновата в своей смерти. Заключила сделку с Купалой за спиной Яра. Хотела бессмертия, а получила проклятие — стала русалкой, мёртвой и холодной. И теперь мстит всем, кто счастливее её. Ей больно видеть, что кто-то может любить по-настоящему.

— А чёрный ожог?

— Это её рук дело, — Марфа встала, подошла к сундуку в углу. Сундук был старый, кованый, с облезшей краской, углы оббиты железом. Она достала ключ из-за пазухи (на кожаном шнурке, вместе с каким-то амулетом), отперла, вынула свёрток — холщовый, перевязанный красной нитью, с восковыми печатями. — Она прикоснулась к нему, когда он спал. Оставила метку. Хотела, чтобы ты подумала, что он тебя обманывает. И ты подумала.

— Но зачем ей это?

— Чтобы ты его выгнала. Чтобы он страдал. Чтобы он пришёл к ней. Она думает, что если ты откажешься, он вернётся к ней в отчаянии. Но он не вернётся. Он лучше умрёт. Она этого не понимает, потому что сама никогда не любила. Не умеет. И не научится.

Марфа развернула свёрток — внутри оказался старинный свиток, пергаментный, с восковыми печатями, которые лопнули от времени. Края обгорели, местами текст был выцветшим, но буквы ещё читались — чёткие, с вязью, с красными инициалами, с завитушками. Она разложила его на столе, прижала углы кружками.

— Читай, — сказала, пододвигая ближе. — Этот свиток старше меня. Старше Купалы. Его писала сама Жива, богиня жизни, когда боги ещё не враждовали с людьми.

Я наклонилась. Буквы были старыми, церковнославянскими, но я разбирала — сказывалось филологическое образование, мамины книги, которые она читала мне в детстве.

«Аще кто возлюбит истинно, без хитрости и страха, того любовь сильнее божественной воли. Никакая жертва не нужна, ибо любовь сама есть жертва. И если она чиста, то бог не властен над нею. Аще же любовь ложна или из корысти, то сгорит в огне, и не останется от неё ничего, кроме пепла и стыда».

— Что это значит? — спросила, поднимая голову. В горле пересохло, я сглотнула.

— А то и значит, — Марфа села напротив, сложила руки на груди. — Если ты признаешься Яру в любви искренне, по-настоящему, не из жалости, не из страха, не из желания спасти — Купала не сможет забрать твои эмоции. Потому что любовь станет новой магией. Сильнее его. Она перепишет его правила.

— А если не сработает? Если я не смогу? Если моя любовь окажется недостаточно чистой?

— Тогда ты потеряешь способность любить вообще, — Марфа не отвела взгляда. — Станешь холодной, как лёд. Как Веда, только без злобы. Будешь ходить, есть, спать, работать — но не чувствовать. Ни радости, ни страха, ни привязанности. А Яр выживет и станет человеком. И он будет любить тебя вечно, даже если ты превратишься в кусок льда. Будет смотреть на тебя и помнить, какая ты была.

— Звучит не очень обнадёживающе.

— А ты хотела лёгких путей? — Марфа поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на материнскую жалость. — Любовь — это риск. Всегда. Даже без богов. Даже без проклятий. Ты думаешь, твоя мать не рисковала, когда рожала тебя? Рисковала. И ты родилась. И ты выросла. И ты стала сильной.

— А что если я скажу «не хочу»? В момент его уязвимости. Веда сказала, что это лёгкий выход.

— Лёгкий? — Марфа усмехнулась, и в усмешке была горечь. — Убить любимого — это лёгкий выход? Ты себя слышишь? Это самый тяжёлый путь. Ты потом будешь каждую ночь просыпаться в холодном поту, вспоминая его лицо. Каждое утро смотреть на ожог и знать, что могла его спасти, но не решилась. Каждую минуту — слышать его голос, который сказал «я люблю тебя».

— Нет, — я опустила голову, сжимая кружку так, что пальцы побелели. — Не лёгкий. Но простой. Просто сказать два слова, и всё закончится.

— Простой — не значит правильный. Веда хочет, чтобы он страдал. Ты хочешь, чтобы он жил. Или чтобы вы оба жили. Выбирай.

— Я выбираю рискнуть, — сказала твёрдо, поднимая глаза. — Лучше сгореть, чем забыть. Или чем убить. Я не хочу быть пустой. И не хочу, чтобы он умирал.

Марфа кивнула, будто только этого и ждала. Взяла мою руку, погладила ожог. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли травами.

— Золотой, — сказала. — Это хороший знак. Не бойся. Сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить.

— А если сердце ошибается?

— Не ошибается. Ошибается голова. Сердце — никогда. Запомни это, Алиса. Когда будешь стоять перед Купалой и смотреть ему в глаза — слушай только сердце. Оно не подведёт.

— Тогда иди, — она поднялась, поправила косынку. — Он на Лысой горе. Ждёт. Сидит у зеркала с самого утра, не ел, не пил. Переживает.

— А вы?

— А мы подтянемся к ночи. С Леной, Катей, травками, заклинаниями. Может, и леший заглянет, если время будет. Я ему наказала.

Она протянула мне пузырёк — новый, с мутной жидкостью, на дне плавали какие-то травинки, мелкие, похожие на хвою.

— Выпей перед выходом. Для храбрости. И для ясности ума. Только не сразу, глотками. А то сердце остановится, мне потом отвечай.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше возвращайтесь живыми. И носки мне потом верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Я встала, поцеловала её в морщинистую щёку. Кожа у неё была мягкая, тёплая, пахла старушечьими духами — розами, что ли. Она отмахнулась, но я заметила, как блеснули её глаза — влажные, как у бабушки, которая провожает внучку на войну.

17:00. Лысая гора. Опушка.

Таксист на этот раз был другой — не Зафар, а молчаливый мужчина в кепке, с сигаретой в зубах, с лицом, изрытым оспинами. Он высадил меня у знакомого указателя, покосившегося, с надписью «Лысая гора — 500 м». Внизу кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», а ниже — «шутите, да?». Я усмехнулась. Первый раз меня это напугало. Теперь — нет.

Солнце клонилось к закату, воздух был тёплым, пах хвоей, смолой и нагретой за день корой. Птицы щебетали, где-то стучал дятел — тук-тук-тук, мерно, успокаивающе. Я пошла по тропинке, той самой, по которой бежала тогда, в первую ночь. Тогда я боялась. Сейчас — нет. Сейчас внутри была только решимость и странное спокойствие, как перед прыжком в воду с вышки. Я сделала глоток из пузырька Марфы — горько, обжигающе, по телу разлилось тепло.

Тропинка петляла между стволами, корни вылезали из земли, цеплялись за кроссовки. Я не спотыкалась — шла ровно, глядя вперёд. Лес шумел, ветер трепал волосы, где-то вдалеке лаяла собака. Обычный лес. Обычный вечер. В котором решается моя судьба. Я думала о маме, о девочке в белом платье, о том, что если я сейчас сломаюсь — они будут смотреть на меня с того света и разочаруются. Я не хотела их разочаровывать. Не хотела разочаровывать себя.

Поляна открылась внезапно. Та же круглая поляна, окружённая кривыми соснами, тот же пень в центре. И он.

Яр сидел на пне, обхватив голову руками, локти упёрты в колени. Рядом — зеркало, то самое, из прихожей. Оно стояло, прислонённое к коре, и отражало закатное небо — розовое, оранжевое, с первыми звёздами, с тонкими облаками, похожими на перья жар-птицы. На земле — три свечи, красные, не зажжённые, и спички в коробке.

Он поднял голову, когда я вышла из леса. Глаза красные, опухшие — он плакал. Наверное, долго. Щёки мокрые, волосы растрёпаны, на лбу прилипла хвоя. Футболка в пятнах — то ли от слёз, то ли от травы, на которой он сидел. За всё время, что я его знала, я не видела его таким уязвимым. Даже в Нави, даже на лугу.

— Алиса, — сказал тихо, хрипло. — Ты пришла.

— Пришла, — я подошла, села рядом на пенёк. Кора была шершавой, тёплой от солнца, пахла смолой. — Я не знаю, правда ли ты меня обманываешь. Не знаю, верить ли Веде. Не знаю, что будет сегодня ночью.

— Я не обманываю, — прошептал он, и в голосе было столько боли, что у меня защемило сердце. — Клянусь всем, что у меня есть. А у меня есть только ты.

— Не надо клясться. Я не верю клятвам. Я верю поступкам.

— Каким?

— Ты остался, когда я тебя выгнала. Ты ждал. Ты не ушёл навсегда. Ты мог бы уйти в Навь, исчезнуть, но ты пришёл сюда. Сидишь и ждёшь. Это поступок.

Я взяла его за руку. Пальцы были холодными — впервые за всё время, даже холоднее, чем у Веды. Я сжала их, стараясь передать своё тепло, своё дыхание, свою жизнь.

— Я выбираю тебя, — сказала, глядя в глаза. — Не знаю, что будет. Может, сгорю. Может, стану пустой. Но я выбираю рискнуть. Сгореть. Но не забыть.

Он смотрел на меня, и по его щекам снова потекли слёзы — молча, без всхлипов, без звука. Просто слёзы, одна за другой, как дождь по стеклу.

— Я люблю тебя, Алиса, — сказал. — С первой секунды. Как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была такая злая, красивая, напуганная. Я понял — вот она.

— Идиот, — я улыбнулась, чувствуя, как слёзы подступают и у меня. — Я могла тебя ослепить.

— Не ослепила. Только зажгла. На пятьсот лет — этого хватило.

Мы сидели на пне, держась за руки, и смотрели, как солнце садится за деревья. Лес темнел, появлялись первые звёзды — яркие, холодные, как льдинки. Где-то ухнула сова, и эхо разнеслось по поляне.

— Сегодня последняя ночь, — сказал он.

— Знаю. Но сегодня мы не будем бояться.

— Не будем, — согласился.

19:00. Лысая гора. Подготовка.

Яр зажёг свечи — три красные, как в первую ночь. Спички чиркнули, запахло серой. Пламя вспыхнуло, заколебалось на ветру, но не погасло. Он поставил их треугольником вокруг зеркала. Я достала пузырёк Марфы, отпила глоток — горько, тепло, голова прояснилась, страх отступил, сменился странной лёгкостью, будто кто-то снял с плеч тяжёлый рюкзак.

— Что теперь? — спросила.

— Ждать, — он сел на траву, я — рядом. Трава была сухой, жёсткой, кололась через джинсы, пахла полынью и землёй. — Купала придёт, когда стемнеет. Когда луна взойдёт.

— А если он не придёт?

— Придёт. Он не пропустит такое зрелище. Ему нужны страдания. Ему нужна кровь. Ему нужен выбор. Для него это игра. А мы — игрушки.

Мы молчали. Я смотрела на звёзды, они казались ближе, чем в городе — будто можно было дотянуться рукой. Яр сжимал мою ладонь, иногда проводил большим пальцем по ожогу, и ожог отзывался теплом, как маленькое сердце.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— А что если мы выживем? Оба?

— Тогда я стану человеком, — он повернул голову, посмотрел на меня. — Найду работу. Будем жить вместе.

— Какую работу?

— Не знаю. Может, курьером. Или охранником в ночной клуб. Или вожатым в лагере — учить детей фехтовать.

— Ты умеешь фехтовать?

— Умею. Пятьсот лет практики. Я княжеских дружинников учил, когда сам был человеком. У меня был свой меч — «Огненный язык» назывался.

— Тогда откроем школу фехтования, — я улыбнулась. — Назовём «Огненный клинок».

— А ты будешь директором.

— Я бухгалтером. Я умею считать деньги. И налоги.

— Я заметил, — он поцеловал меня в висок. — Ты даже в магазине проверяешь чек, до копейки.

— Это экономность.

— Это жадность, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись золотые искры. — Но мне нравится. Скупой платит дважды.

— А влюблённый — трижды, — добавила.

— Тогда я буду платить за нас обоих.

20:00. Сообщения подругам.

Достала телефон. Связь была, но слабая — одна палочка, а то и ноль. Я поймала момент, когда появился сигнал, и написала в общий чат.

«Я на Лысой горе. Всё готово. Если я не позвоню утром — приходите с бабкой Марфой и святой водой. И электрошокером».

Лена ответила через минуту — видимо, сидела в лесу на скамейке, ловила связь, жонглировала телефоном.

«Возьму ещё электрошокер. Для Купалы. И перцовый баллончик, как у тебя».

«Он бог. Электрошокер не поможет».

«А вдруг он боится тока? Все боги чего-то боятся. Зевс боялся молний, а сам ими метал».

«Лена, ты идиотка».

«Твоя идиотка. Держитесь там. Мы за углом, в лесу. Ждём сигнала».

«Какого сигнала?»

«Крикнешь — прибежим. Или фейерверк пустим. Я взяла петарды. И бенгальские огни. Будет красиво».

Катя добавила: «Я взяла аптечку. Бинты, йод, обезболивающее, нашатырь. На всякий случай. И жгут».

«Спасибо, Катя. Ты — ангел».

«Не ангел, а фельдшер. Ангелы не умеют делать уколы».

Я улыбнулась. Тепло разлилось в груди — от их слов, от их поддержки.

«И ещё... — Катя помедлила, потом набрала. — Я хотела сказать. Я влюблена. В фельдшера Николая. Того, который приезжал на аварию. Помнишь? Высокий, лысый, бородатый, в очках».

«Помню. Он хороший. Спокойный».

«Я ему ещё не сказала. Боюсь. Но если вы сегодня выживете — скажу. Это будет знак».

«Выживем, — ответила. — Обязательно. И ты скажешь. И он скажет, что тоже любит».

«Откуда ты знаешь?»

«Чувствую. Как Марфа».

«Ты не кикимора».

«Я женщина. Это почти одно и то же».

Убрала телефон. Яр смотрел на меня.

— Катя влюбилась в фельдшера? — спросил.

— А ты подслушивал?

— Я сидел рядом. Ты громко читаешь вслух, когда пишешь. И улыбаешься.

— Не вслух, а шепчу.

— Это одно и то же. Я слышу всё, что ты шепчешь. У меня слух демона.

— Ладно, — я вздохнула, откинулась на траву, глядя в небо. — Да, влюбилась. И боится признаться. Думает, что он не ответит.

— Скажи ей, чтобы призналась, — он лёг рядом, положил голову на руку. — Жизнь короткая. Даже у бессмертных.

— Ты не бессмертный.

— Сегодня — нет, — он посмотрел на небо. — Луна встаёт.

20:30. Лысая гора. Ожидание.

Луна поднималась из-за деревьев — огромная, жёлтая, почти полная. Завтра она станет круглой, но завтра уже не будет иметь значения. Свечи горели ровно, не колеблясь от ветра — хотя ветер дул, трепал волосы, холодил щёки. Воздух стал плотным, как перед грозой, пахло озоном и чем-то сладким, как перезрелые яблоки. Где-то далеко заиграла дудочка — тихо, печально, с переливами, с какой-то древней, колыбельной мелодией.

— Он идёт, — сказал Яр, садясь.

— Я знаю, — я тоже села, поправила свитер.

Мы встали. Я взяла его за руку. Пальцы горячие, как в первую ночь, снова горячие. Я чувствовала, как бьётся его пульс — часто, неровно, как у загнанного зверя.

— Что бы ни случилось, — сказала, — я не жалею.

— Я тоже, — ответил он.

В кустах зашуршало. Из леса вышли Лена, Катя и Марфа. Лена с электрошокером в руке и перцовым баллончиком на поясе, Катя — с аптечкой через плечо, Марфа — с пучком трав (полынь, зверобой, чертополох) и иконкой (откуда у кикиморы иконка? наверное, для маскировки). Они встали у края поляны, не подходя ближе.

— Мы здесь, — крикнула Лена. — На подхвате. Если что — бьём током.

— Спасибо, — крикнула в ответ.

— Не поминайте лихом! — добавила Марфа. — И берегите ожог. Он теперь ваш талисман.

Я усмехнулась. Повернулась к Яру.

— Готов?

— Готов, — он посмотрел на меня. — А ты?

— Готова.

Дудочка заиграла громче, настойчивее, будто кто-то нажимал на все клавиши сразу, будто сам воздух пел. Из зеркала, как в первую ночь, начала проступать тень. Высокая, тонкая, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из стекла — босиком, в шортах и футболке с надписью «Sunshine», укулеле за спиной. Глаза — белые, с вертикальными зрачками, волосы — соломенные, до плеч.

— Ну что, смертные? — сказал он, оглядывая поляну. — Выбрали?

— Выбрали, — ответила я.

— И что же?

— Любовь, — сказала, глядя ему в глаза. — Я люблю его. И он любит меня. И ты не властен над этим.

Купала усмехнулся.

— Посмотрим.

Глава 17. Ночь седьмая. Признание

Луна висела над поляной огромная, жёлтая, идеально круглая — такая же, как в первую ночь. Тогда я была одна, напуганная, с перцовым баллончиком в кармане. Сейчас рядом стоял Яр, сжимал мою руку, а по краям поляны замерли наши — Лена, Катя, Марфа. И ещё кое-кто.

Марфа привела подмогу. Из леса, шурша сухой травой и ветками, вышел домовой — маленький, сморщенный, в пыльном кафтане, подпоясанном верёвкой, с бородой до пояса. Он шаркал лаптями, кряхтел, то и дело оглядывался на звёзды, будто боялся, что кто-то на него упадёт. За ним, переваливаясь с боку на бок, двигался водяной — огромный, лысый, с тиной в бороде и рыбьей чешуёй на щеках, с глазами навыкате, как у сома. От него веяло холодом, запахом реки и мокрой земли. Леший не пришёл — «у него ноги болят», сказала Марфа, но я видела, что она расстроена.

— Это ещё кто? — спросила Лена, косясь на водяного и невольно отступая на шаг.

— Соседи, — ответила Марфа, поправляя косынку. — Помогут, если что. Домовой — защиту держать, водяной — границу с Навью закрыть, чтобы Купала не сбежал раньше времени.

— А они... не опасны?

— Для нас — нет. Для Купалы — да, — Марфа кивнула. — Не бойся. Они на нашей стороне. Домовой, кстати, в вашем доме живёт, в щели под ванной. Ты его видела, когда он тапки переставлял.

Лена переглянулась с Катей. Катя пожала плечами и молча проверила аптечку — пересчитала бинты, ампулы, жгут, ампулы с нашатырём.

— У меня только йод и нашатырь, — сказала она. — От бога это не поможет, но хоть что-то.

— Держи при себе, — ответила Марфа.

Яр стоял рядом, не отпуская моей руки. Его пальцы были горячими, как всегда, но я чувствовала — он дрожит. Дрожь пробегала от плеч к локтям, от локтей к пальцам, передавалась мне, и мои руки начинали трястись в ответ.

— Боишься? — спросила шёпотом.

— Не за себя, — ответил он, глядя на костёр. В его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, алое, как в тот раз на лугу, когда мы танцевали.

— За меня?

— За нас.

Я сжала его ладонь. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Провела по нему большим пальцем, и он будто отозвался теплом — слабым, но живым, как дыхание спящего ребёнка. Внутри, где-то глубоко, пульсировало — не боль, не страх, а что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю.

В четверть двенадцатого ночи костёр в центре поляны, зажжённый Марфой из сухих веток, полыни, зверобоя и ещё каких-то трав, которые она достала из мешка, взметнулся высоко, почти до макушек сосен. Запахло дымом, мятой и чем-то сладким — мёдом, и ещё можжевельником, и чуть слышно — полынью, горькой и терпкой. Дым не рассеивался, а тянулся вверх ровным столбом, будто кто-то держал его за ниточку, будто сама земля дышала в ожидании.

— Он идёт, — сказал домовой, поднимая голову. Нос у него был красный, глазки маленькие, но зоркие, как у мыши. Он принюхался, и его борода взметнулась, будто от ветра.

— Чувствую, — добавил водяной, шумно вздыхая. От него пахло ряской, тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. Он переступал с ноги на ногу, и под его босыми ступнями чавкала земля, превращаясь в жижу.

Пламя костра вспыхнуло ярче — так, что мы зажмурились. Вытянулось, превратилось в фигуру. Высокую, тонкую, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из огня — не из зеркала, как в прошлый раз, а прямо из пламени, будто оно было его домом, его одеждой, его телом. На нём были не шорты и футболка, а длинная белая рубаха, расшитая золотыми нитями, и льняные штаны, перехваченные кожаным поясом с медными бляхами. Босой, как всегда. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые горели, но не сгорали, переливались алым и золотым, как угли в костре.

Он обвёл поляну взглядом — белые глаза с вертикальными зрачками остановились на каждом из нас. Лена попятилась, упёрлась спиной в сосну, её серьги-ананасы жалобно звякнули. Катя побледнела, но не отступила, только сжала аптечку так, что её пальцы побелели. Марфа скрестила руки на груди, и я заметила, как под её косынкой блеснула серебряная серьга — оберег. Домовой спрятался за водяного, а водяной замер, выпучив глаза, и его чешуя зашевелилась, будто он пытался слиться с землёй.

— Ну что, смертные? — сказал Купала, голосом громким, раскатистым, как гром в горах, как камнепад. — Собрались? Свидетелей привели? Домового, водяного... Марфу, кикимору. А где леший? Ноги болят?

— Не твоё дело, — буркнула Марфа. — Леший на пенсии, имеет право. И вообще, он сегодня носки вяжет.

— Имеет, — усмехнулся Купала. — Но мне без него скучнее.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злобы — только холодное любопытство, как у кота, который играет с мышью перед тем, как её съесть.

— Ты, Алиса. Выбрала?

Я сделала шаг вперёд. Яр хотел остаться рядом, сжал мои пальцы, но я мягко высвободила руку. Внутри всё дрожало, но заставила себя выпрямить спину, поднять голову, смотреть прямо в эти белые, пугающие глаза.

— Выбрала, — сказала громко, чтобы все слышали. Голос не дрожал. Я сама удивилась — он был твёрдым, как сталь, как приговор.

— И что же? — Купала склонил голову набок, как любопытная птица, и венок на его голове вспыхнул ярче, осыпав его плечи золотыми искрами.

— Я люблю его.

Купала поднял бровь. На его губах заиграла лёгкая усмешка — не злая, не добрая, а какая-то всезнающая, как у учителя, который знает, что ученик ошибётся.

— Это не ответ. Ты должна сказать — вслух, при всех. Без намёков, без недомолвок, без красивых метафор. Просто — три слова. «Я тебя люблю». Или «Я люблю тебя». Как хочешь. Но чётко. Чтобы боги слышали. Чтобы земля слышала. Чтобы мёртвые в Нави слышали.

Я повернулась к Яру. Он стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. Луна освещала его лицо, делая его почти прозрачным, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот разобьётся. Взяла его за руку, посмотрела в глаза — в эти янтарные, тёплые, родные глаза, которые сейчас стали карими, почти чёрными от напряжения.

— Я люблю тебя, — сказала. Громко, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в воздухе, в земле, в звёздах. — Яромир. Не как Змея, не как должника, не как демона. А как мужчину. Как того, кто варил мне кофе по утрам. Кто учился готовить пиццу с ананасами и поджигал сковородки. Кто прикрывал меня от Антона и от Оли. Кто танцевал со мной на лугу, когда трава светилась. Кто водил меня в Навь и держал за руку на Калиновом мосту, когда я плакала. Кто показал мне мою маму и мою девочку. Я люблю тебя. Безумно. Навсегда. Наперекор всему — тебе, Купала, слышишь? Наперекор тебе! Наперекор твоим правилам! Наперекор твоим проклятиям! Я люблю его, и ты ничего с этим не сделаешь!

Тишина. Даже ветер затих. Даже свечи на пне перестали гореть — пламя замерло, будто его заморозили, будто время остановилось. Только луна светила, только костёр трещал, да где-то вдалеке ухнула сова, и её крик прокатился по лесу, как похоронный плач.

Купала засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — раскатисто, как гром, который сотрясает небо, как землетрясение. Его смех отдавался в деревьях, в земле, в наших грудных клетках, заставляя сердце биться чаще. Водяной зажал уши руками. Домовой заплакал и спрятался за пень.

— Какие трогательные речи, — сказал он, вытирая несуществующие слёзы кончиком рукава. — Прямо как в театре. Жаль, что у меня нет попкорна. Но ты забыла, смертная. Любовь — это не просто слова. Это сила. А силу можно забрать.

Он щёлкнул пальцами. Раз — и внутри меня что-то оборвалось. Как струна на гитаре, как нитка, на которой держались все чувства — все радости, все печали, вся страсть, вся нежность, все слёзы, весь смех. Я услышала этот звук — тонкий, хрустальный, как звон разбитого бокала.

Почувствовала, как тепло уходит. Сначала из груди — пустота, холод, как будто туда положили кусок льда. Потом из живота — там, где всегда был жар, когда смотрела на Яра, теперь стало пусто, как в заброшенном доме, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Потом из пальцев, из губ, из глаз. В голове прояснилось — но эта ясность была пугающей. Никаких эмоций. Только факты, только логика, только холодный расчёт. Смотрела на свои руки — они были чужими, как будто не моими.

— Что... что ты сделал? — прошептала. Губы не слушались, но всё равно произнесла эти слова, потому что знала — так надо. Потому что внутри ещё теплилась искра — последняя, умирающая.

— Забрал то, что ты мне предложила, — Купала улыбнулся. Улыбка была красивой и жуткой одновременно — как ледяная скульптура, как зимний сад, где все цветы замёрзли насмерть. — Твоя любовь запечатана. Отныне ты не будешь знать радости, нежности, влечения. Только холод. Вечный, как Навь. Как та река Смородина. Как моя душа.

Смотрела на него, потом на Яра. Он стоял на коленях — не заметила, когда он упал. Его тело менялось. Огненные крылья, которые я трогала в спальне — горячие, живые, мерцающие — исчезали. Сворачивались, таяли, как дым от костра, поднимались в небо и растворялись в лунном свете, оставляя за собой только запах гари. Шрамы на спине — те, которые целовала, которые помнила на ощупь — бледнели, становились розовыми, потом белыми, потом исчезали совсем, оставляя только гладкую кожу, новую, как у младенца. Ожог на его запястье — чёрный, мёртвый, пульсирующий — начал светлеть, превращаться в серый, потом в бледно-розовый, потом исчез совсем, как будто его и не было. Он смотрел на свою руку, и в его глазах была такая боль, что Лена отвернулась.

— Яр? — позвала. Голос ровный, без интонации, как у робота. Слышала себя со стороны и не узнавала.

Он поднял голову. Глаза — не алые, не янтарные, а карие. Обычные, человеческие, тёплые, но без того внутреннего огня, который горел в них всегда. В них не было магии. Только боль. Боль от того, что он видел моё лицо — пустое, равнодушное, как у куклы.

— Алиса, — сказал он. Голос севший, хриплый, как у человека, который только что выжил в пожаре. Попытался встать, но ноги не слушались, и он опёрся на руку, стоя на одном колене.

Смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни тепла, ни желания, ни боли. Просто смотрела на мужчину, который стоял на коленях в грязи и траве, и думала: «Он красивый. Наверное. Раньше я бы это чувствовала. А теперь — просто факт. Как то, что трава зелёная, а небо тёмное, а костёр горит».

— Поздравляю, — сказала равнодушно. Голос не дрожал. — Ты свободен. Проклятие снято. Ты человек.

— Алиса, — он протянул руку. Пальцы дрожали, как осиновые листья. — Ты... ты не чувствуешь?

— Нет, — посмотрела на его руку, но не взяла. Рука была красивой, сильной, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами от старого меча. Просто рука. Просто конечность. — Купала забрал любовь. Всю. Я теперь пустая. Как выжженное поле. Как эта поляна после пожара.

— Не пустая, — сказал Яр, вставая. Он шатался, как будто только что научился ходить, как будто его тело было ему чужим. — Ты просто забыла. Но я помню. И буду помнить за двоих. За троих. За всех.

— Не надо, — отвернулась. — Отвези меня домой. У меня завтра... — запнулась. — У меня нет работы. Я уволилась.

— Тогда отвезу тебя домой просто так.

— Хорошо.

Лена всхлипнула. Я услышала — звук был громким в тишине, как разбитое стекло. Катя закрыла лицо руками, и её плечи затряслись. Марфа перекрестилась на луну — три раза, мелко, истово, шевеля губами в безмолвной молитве. Домовой заплакал, вытирая слёзы бородой, и его всхлипы были похожи на писк мыши. Водяной вздохнул, и от его вздоха повеяло сыростью, тиной и чем-то безнадёжным.

— Не плачьте, — сказала я. — Всё хорошо. Он жив. Я жива. Купала доволен. Все довольны.

— Я не доволен! — крикнул Яр. В его голосе была боль, такая сильная, такая живая, что Лена вздрогнула и прижалась спиной к Кате. — Я не доволен, Алиса! Ты — пустая! Ты — не ты! Ты — моя любовь, а ты стала куском льда!

— А это уже не моя проблема, — ответила и пошла к опушке, где стояло такси.

В половине двенадцатого ночи Зафар — тот самый, из первой ночи — ждал, курил, смотрел на луну, и дым от его сигареты смешивался с туманом, который поднимался от земли. Машина была жёлтой, как тогда, с тем же ароматизатором «ваниль» в салоне. Он увидел меня, открыл рот, выронил сигарету, и она погасла в сырой траве.

— Девушка, вы... вы целы?

— Цела, — ответила, садясь на заднее сиденье. — Везите домой.

— А... тот мужчина? — он кивнул на Яра, который шёл за мной, шатаясь, как пьяный.

— Тоже с нами.

Яр сел рядом. Я не отодвинулась — зачем? Он был просто человеком, который занял место на сиденье. От него пахло дымом и мятой — но этот запах больше не вызывал ничего. Просто запах. Как бензин или хвоя, или мокрая шерсть.

Такси тронулось. Смотрела в окно на удаляющуюся поляну, на костёр, который догорал, превращаясь в кучку золы и tлеющих углей, на фигуры Лены, Кати, Марфы, домового и водяного. Они стояли кучкой, смотрели нам вслед, и Лена махала рукой — медленно, прощально. И на Купалу, который стоял у зеркала, скрестив руки на груди, и улыбался. Улыбка была довольной, сытой, как у кота, который наелся сметаны.

— Алиса! — крикнул он вдогонку. Голос перекрыл шум мотора, долетел до меня сквозь закрытое окно. — Через год я проверю! Если любовь не вернётся — заберу обоих в Навь! Ты слышишь? Обоих! И там вы будете гореть вечно, как свечи!

— Как скажете, — ответила, не повышая голоса. Но он услышал — бог.

— Неужели тебе всё равно? — спросил Яр.

— Да, — посмотрела на него. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт, только блеск глаз — влажных, полных слёз. — Мне всё равно. На всё.

— Даже на то, что я умру?

— Ты не умрёшь. Ты человек. Люди умирают от старости. Это будет не скоро.

— Алиса...

— Я устала, Яр. Давай не сейчас.

Он замолчал. До самого дома не проронил ни слова. Только смотрел в окно на убегающие огни Москвы, и я видела, как его плечи дрожат — беззвучно, горько.

В половине первого ночи зашла в прихожую. Кощей выбежал навстречу, потёрся об ноги, замурлыкал — громко, требовательно, как трактор. Погладила его — механически, без тепла. Провела рукой по шерсти: мягкая, тёплая, пушистая, пахнет солнцем и сном. Но никаких эмоций. Кот зашипел, отпрыгнул, уставился на меня зелёными глазами. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост трубой, уши прижаты.

— Он чувствует, — сказал Яр, стоя за спиной.

— Что?

— Что ты не ты.

— Я — я. Просто без чувств. Как робот. Как терминатор.

— Это не ты. Ты — это любовь. Ты — это огонь. Ты — это когда злишься, смеёшься, плачешь, кидаешься кочергой на богов. А сейчас — пустота.

— Откуда ты знаешь? Ты знаешь меня всего неделю.

— А кажется — всю жизнь, — он вздохнул, провёл рукой по волосам, и его пальцы запутались в прядях. — Ложись спать. Завтра будет новый день.

— Завтра будет то же самое, что и сегодня. Холод.

Разделась, надела пижаму — ту самую, с зайчиками, которую он так любил, в которой он видел меня в первую ночь после Нави. Легла в кровать. Яр остался в гостиной, на диване. Слышала, как он ходит — шаги тяжёлые, медленные, как у старика. Как скрипят пружины, когда он садится. Как Кощей отказывается ложиться рядом с ним — кот пришёл ко мне, свернулся в ногах, но не мурлыкал, только смотрел zелёными глазами и изредка вздыхал.

«Странно, — подумала. — Раньше я бы плакала. Сейчас — просто констатирую факт. Он расстроен. Я не расстроена. Я вообще ничего не чувствую».

Провела рукой по ожогу. Он потускнел — был золотым, стал серым, как пепел, как зимнее небо. Не пульсировал, не грел. Просто рисунок na коже. Просто напоминание о том, что было.

— Ты умер? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил.

В начале второго ночи лежала в темноте, смотрела на проектор звёздного неба. Звёзды кружились, белые, холодные, далёкие, равнодушные. Лена подарила этот проектор, чтобы я помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас вселенная была такой же пустой, как я. Смотрела на искусственные звёзды и не чувствовала ничего — ни восхищения, ни тоски, ни надежды.

Закрыла глаза. Сон не шёл. Думала о том, что сказал Купала: «Через год проверю». Год без чувств. Год с Яром, который будет смотреть на меня любящими глазами, а я буду смотреть на него пустыми. Год, в котором он будет пытаться растопить лёд, а я не буду знать, что такое тепло. Год, в котором каждый его вздох будет напоминать мне о том, что я потеряла, но я не смогу даже пожалеть себя.

«Может, это и есть настоящее наказание, — подумала. — Не смерть. А жизнь без любви. Жизнь, когда ты помнишь, что когда-то любила, но не помнишь, как это — чувствовать. Как смотреть на фотографии и знать, что на них ты была счастлива, но не понимать, что это значит. Как читать книгу, в которой герои страдают, и не верить, что так бывает».

За стенкой тихо. Яр не спал — слышала, как он ходит по комнате, как иногда останавливается у моей двери, но не стучит. Слышала, как он садится на диван, как скрипят пружины, как он вздыхает — тяжело, протяжно, как умирающий.

— Спокойной ночи, Яр, — сказала в пустоту. Голос ровный, без эмоций, как у автоответчика.

— Спокойной ночи, Алиса, — ответил он через стену.

Голос у него был тихим, грустным, с каким-то надломом, как у человека, который потерял всё. А я не могла пожалеть его. Потому что не могла ничего. Потому что во мне не осталось ничего, кроме пустоты и странного, холодного спокойствия.

Кощей подполз к подушке, ткнулся мокрым носом в щёку. Погладила его — просто движение, просто рефлекс. Кот замурлыкал, но неуверенно, будто проверял, жива ли я ещё.

— Я жива, Кощей, — сказала. — Просто не чувствую. Но это пройдёт. Или нет. Не знаю.

Кот вздохнул и уткнулся носом в мою шею. За окном светила луна — круглая, жёлтая, равнодушная. Такая же, как в ночь, когда я шла в лес с зеркалом и свечами. Тогда я боялась. Теперь — не боялась ничего. И это было страшнее любого страха.

Глава 18. Договор расторгнут, но цена высока

В восемь утра понедельника я проснулась от будильника. Ровно в восемь. Как всегда. Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и даже не вздрогнул. Я села на кровати, посмотрела на свои руки — бледные, спокойные, никакой дрожи. Ожог на запястье был серым, как пепел, как зимнее небо. Я провела по нему пальцем — ничего. Ни тепла, ни боли, ни пульсации. Просто рисунок на коже. Как татуировка, которую сделали по ошибке и теперь не могут свести.

Я встала. Ноги слушались, голова была ясной. Слишком ясной. Как будто из неё вымели все лишние мысли — и все чувства заодно. Я пошла в ванную. Холодная вода, зубная щётка с мятной пастой, расчёска. Провела щёткой по зубам — механически, без ощущения свежести. Посмотрела в зеркало — на меня смотрела чужая женщина. Глаза пустые, как у куклы. Губы сжаты в тонкую линию. Ни тени улыбки, ни тени грусти. Я не помнила, когда в последний раз улыбалась. Наверное, до той ночи. До того, как Купала щёлкнул пальцами.

— Алиса? — раздался голос из-за двери. Яр.

— Да.

— Завтрак готов.

— Иду.

Я оделась — джинсы, чёрная водолазка с высоким воротом, чтобы не видеть следы от засосов (они уже давно прошли, но привычка осталась). Кощей проводил меня до кухни, но не потёрся об ноги — просто сел на пороге и смотрел. Его зелёные глаза следили за мной с каким-то укором, будто он знал, что я потеряла что-то важное, и не понимал, почему я не пытаюсь это найти.

Яр стоял у плиты, в фартуке «Люблю котиков». На тарелке — яичница с помидорами, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. Всё как он делал раньше. Пахло маслом, хлебом, цитрусами. Я села за стол, посмотрела на еду. Красиво. Вкусно. Но для меня — просто набор питательных веществ.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я взяла вилку. — Спасибо.

— Ты не спрашиваешь, как я спал.

— Как ты спал?

— Плохо. Мне снилась Навь.

— Жаль.

Я начала есть. Яичница была вкусной — я это понимала умом, но не чувствовала. Желток жидкий, помидоры сладковатые, тосты хрустят на зубах. Просто еда. Просто топливо для организма. Я жевала, глотала, запивала соком — и не получала удовольствия. Как будто ела бумагу. Или смотрела фильм без звука.

— Алиса, — он сел напротив.

— Мм?

— Ты меня слышишь?

— Да. Я не глухая.

— Ты смотришь сквозь меня.

— Я смотрю на тебя. Просто не испытываю эмоций.

— Это и есть «сквозь». Как на стену. Как на пустое место.

— Как хочешь.

Он взял мою руку. Пальцы тёплые, шершавые, с мозолями от руля велосипеда — он теперь развозил цветы. Я чувствовала это прикосновение, но не отзывалась. Как будто он держал за руку не меня, а мою фотографию. Или манекен.

— Я попробую тебя вернуть, — сказал.

— Не надо. Это бесполезно.

— Надо, — он сжал мои пальцы. — Я обещал.

— Обещания ничего не значат.

— Твои — да. Мои — нет.

Я выдернула руку. Достала телефон, проверила почту. Пятнадцать писем, три от клиентов, остальные — от бывших коллег. Оля писала: «Ты куда пропала? У нас тут бардак без тебя. Шеф злится». Я не ответила.

В девять утра я пришла в офис за полчаса до открытия — последний рабочий день. Офис был почти пуст — только уборщица мыла полы, пахло хлоркой и кофе из автомата. Я взяла коробку из-под бумаги, сложила личные вещи: фотографию Кощея в рамке, кружку с надписью «Ты меня бесишь», пару блокнотов с кожаными обложками, зарядку для телефона. Всё поместилось. Всё помещается в одну коробку — семь лет работы.

Яр шёл за мной невидимкой — он ещё мог это делать, даже став человеком. Оказалось, да. Марфа сказала, что это остаточная магия, со временем пройдёт. Месяц, может, два. Пока что его силуэт был прозрачным, как стекло, и я видела, как он смотрит на меня — с болью, с надеждой, с чем-то ещё, чему у меня нет названия.

— Алиса, — раздался голос шефа из кабинета. — Зайдите.

Я постучала, вошла. Сергей Игоревич сидел за столом, пил кофе из своей любимой кружки «Лучший босс». Смотрел на меня с недоумением, смешанным с раздражением. Его галстук сегодня был синим в полоску, волосы зализаны гелем.

— Вы действительно увольняетесь?

— Да.

— Почему? Мы могли бы повысить зарплату, дать премию, перевести на удалёнку...

— Не надо, — я поставила коробку на пол. — Я открываю своё агентство. Маленькое, своё.

— Вы с ума сошли. Кризис, рынок падает, клиенты экономят...

— Я не с ума сошла. Мне просто всё равно.

— Что значит «всё равно»? — он нахмурился, отставил кружку.

— То и значит. Мне всё равно на кризис, на рынок, на деньги, на карьеру. Я буду работать, потому что надо на что-то жить. Но не потому, что я хочу. Не потому, что это доставляет мне удовольствие.

— Алиса, вы меня пугаете. Вы всегда были такой... живой.

— Была, — кивнула. — А теперь нет.

Я вышла. Оля стояла у кулера, наливала воду в стакан. Увидела меня — и замерла. На ней была розовая блузка, которую я терпеть не могла. Сейчас она была мне безразлична.

— Уходишь? — спросила.

— Ухожу.

— Жалко. Ты была лучшим пиарщиком в агентстве.

— Спасибо.

— А тот парень... с алыми глазами? Он с тобой?

— Да.

— Он горячий, — она улыбнулась. — Странный, но горячий. Как из кино.

— Он занят.

— Я вижу. У тебя счастливые глаза? — она всмотрелась в моё лицо. — Нет, не счастливые. Пустые.

— Я знаю.

Яр материализовался на секунду, взял меня за руку. Оля ахнула, поперхнулась водой, закашлялась, расплескала воду на блузку. Я вышла из офиса, не оглядываясь.

Две недели спустя, в конце июля, жизнь вошла в ритм. Я работала дома — брала заказы на продвижение мелких брендов, писала тексты, вела соцсети. Денег хватало на еду, на кота, на коммуналку. Яр устроился курьером — развозил заказы из цветочного магазина «Роза ветров». Сказал, что цветы напоминают ему Купальский луг, светящуюся траву и огненные цветы. Мне было всё равно.

Он пытался вернуть меня. Каждый день — что-то новое.

В первый день — ужин при свечах. Зажёг три свечи — красные, как в ночь гадания. Поставил на стол, накрыл белую скатерть, достал красивую посуду, которую я даже не знала, что у меня есть. Я сидела, ела мясо по-французски с картофельным пюре, смотрела на огонь. Огонь был красив — умом я понимала, что красиво. Но внутри — пустота. Как в заброшенном доме. Как в комнате, где когда-то был пожар, а теперь только пепел.

— Нравится? — спросил он.

— Да. Спасибо.

— Ты улыбнулась?

— Нет. Я сказала «спасибо».

— Но уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

Во второй день — цветы. Розы, красные, огромный букет, перевязанный белой лентой. Он поставил их в вазу на подоконник, расправил лепестки. Они пахли сладко, почти приторно, но я не чувствовала ничего, кроме самого запаха — как информацию, как данные. Розы — красные. Запах — сладкий. Вывод — красивый букет.

— Ты не рада? — спросил он.

— Рада. Спасибо.

— Скажи это так, будто правда.

— Я так и сказала.

— Нет, — он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Ты сказала как робот. Как Siri.

— Я и есть робот. Без чувств.

— Ты человек, Алиса. Просто забывший, как это — чувствовать.

— Может быть.

В третий день он рассказывал сказки. Те самые, древние, которые пели дружинники у костров. Я слушала, кивала, иногда спрашивала уточняющие вопросы — «а что было дальше?», «а почему он так поступил?» — но не потому, что мне было интересно. А потому, что так положено. Потому что он старался, и я не хотела его обижать. Хотя обижать — это тоже чувство. А я не могла.

— Ты не слушаешь, — сказал он после третьей сказки.

— Слушаю.

— Тогда перескажи.

— Про князя и русалку. Князь полюбил русалку, она предала его, он стал демоном. Это твоя история. Я помню.

— Помнишь, но не чувствуешь.

— Да.

Он замолчал. Я пошла мыть посуду. Вода была горячей, но я не чувствовала тепла — только температуру, как градусник. 45 градусов. Горячо. Опасно.

Через неделю пришла Лена — с пирожными, вином и решимостью меня рассмешить. Катя была на дежурстве, Марфа вязала носки где-то у себя, Яр уехал на заказ. Лена ввалилась в прихожую, скинула кеды, повесила на плечо огромную сумку. Её волосы стали ещё ярче — теперь они были сиреневыми, с мятными кончиками.

— Алиса, — она села напротив, сложила руки на столе. — Давай поговорим.

— О чём?

— О тебе. О нём. О том, что ты стала похожа на терминатора.

— Я не терминатор.

— А кто? Ты не смеёшься, не плачешь, не злишься. Ты просто... существуешь. Как растение. Как фикус на подоконнике.

— Этого более чем достаточно.

— Нет, — она тряхнула сиреневыми волосами, и серьги-ананасы качнулись. — Не достаточно. Ты должна вернуть чувства.

— Как?

— Не знаю. Но должна.

— Я пытаюсь.

— Как?

— Никак. Я просто живу.

— Это не попытка. Это болото.

Она достала телефон, включила смешное видео — кот, который падает с дивана, а потом делает вид, что так и надо. Я посмотрела. Кот был смешной — умом я понимала, что смешной. Но внутри — ничего. Ни желания улыбнуться, ни тепла.

— Ну? — спросила Лена.

— Смешно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я улыбнулась.

— Нет, — она покачала головой. — Ты моргнула дважды. Прогресс, блин.

— Спасибо, что пытаешься.

— Я пытаюсь, потому что люблю тебя. Даже если ты сейчас — кусок льда. Даже если от тебя веет холодом, как от холодильника.

— Я не кусок льда. Я просто...

— Что?

— Не знаю. Пустота. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

Лена вздохнула, обняла меня. Я не отстранилась, но и не ответила. Просто стояла, чувствуя её тепло — умом, но не сердцем. Её руки были тёплыми, пахли ванилью и цветами.

— Я верю, что ты оттаешь, — сказала она мне в плечо. — Ты сильная.

— Была.

— И осталась.

В середине августа случилось это. Я работала дома — писала пост для кофейни «Кофе и точка» (не той, которая известная, а маленькой, на окраине). В дверь позвонили. Я открыла.

На пороге стоял Яр. В фирменной куртке цветочного магазина — ярко-зелёной, с логотипом «Роза ветров». С коробкой в руках, перевязанной красной лентой. На лице — улыбка. В глазах — надежда. Он был уставшим — под глазами круги, на щеке царапина, наверное, от ветки. Но он улыбался.

— Ваш заказ, девушка, — сказал он. — Могу я получить чаевые?

— У меня нет мелочи, — ответила.

— Я принимаю другие формы оплаты.

Он поставил коробку на тумбочку, обнял меня за талию, притянул к себе и поцеловал. Прямо в губы. При всех — соседка из квартиры напротив выходила с мусором, увидела, охнула и захлопнула дверь.

Я не оттолкнула его. Но и не ответила. Просто стояла, чувствуя его губы на своих — тёплые, мягкие, пахнущие мятой и чем-то сладким, может, помадой для губ. Ничего. Ни искры. Ни тепла. Просто прикосновение.

— Ты не чувствуешь? — спросил он, отстраняясь.

— Чувствую. Твои губы.

— А любовь?

— Нет.

— Но ты не оттолкнула.

— Потому что не вижу смысла.

Он вздохнул, забрал коробку, ушёл. Я закрыла дверь, посмотрела на себя в зеркало — губы припухшие, но внутри — пустота. Как в космосе.

Через несколько дней я зашла в офис — забрать трудовую книжку и справку о доходах. Оля стояла у кулера, пила кофе, смотрела на меня с любопытством. Её розовая блузка была безупречна, стрелки на глазах идеальны.

— Алиса, — сказала она. — У тебя новый парень?

— Какой?

— Ну, тот, с алыми глазами. Который тебя поцеловал у двери. Вера из сорок пятой видела и рассказала всему отделу.

— Это мой бывший демон. Теперь — человек.

— Что? — она не поняла, нахмурилась.

— Ничего. Да, у меня есть парень.

— Странный, — она усмехнулась. — Но горячий. Очень.

— Спасибо.

— Ты не обижаешься?

— На что?

— Что я сказала «странный».

— Нет. Мне всё равно.

— Алиса, с тобой что-то не так.

— Я знаю.

Я взяла трудовую, справку, вышла. Оля смотрела мне вслед, хотела что-то добавить, но не решилась.

Через две недели пришла Катя — с распечатками из интернета и решимостью. На ней был медицинский халат — она только что с дежурства, но не спала, приехала ко мне.

— Я нашла специалиста, — сказала она, садясь за стол. — Психотерапевт, работает с травмой. Очень хороший, дорогой, но, говорят, помогает.

— У меня не травма, — ответила. — У меня магическая алекситимия.

— Это одно и то же. Потеря способности чувствовать. Купала забрал твои эмоции — это травма.

— Он бог. Это не лечится разговорами.

— А вдруг? — Катя не сдавалась, пододвинула ко мне распечатку с фотографией врача. — Яр согласился пойти. Сказал, что готов на всё.

— Он дурак.

— Он влюблённый дурак. Это разные вещи. Влюблённые дураки способны на подвиги. Обычные дураки — только на глупости.

Я пожала плечами. Катя записала Яра на приём.

Неделю спустя в кабинете психотерапевта Яр сидел в кресле напротив женщины в очках с толстыми линзами. Кабинет был светлым, с фикусом в углу и аквариумом с золотыми рыбками. Пахло кофе и бумагой. Психотерапевт листала его историю болезни — обычную, человеческую, без магии.

— Расскажите, что случилось, — сказала она, откладывая бумаги.

— Моя девушка потеряла способность любить, — ответил он. — Её бог проклял. Забрал все эмоции.

— Вы верите в богов?

— Я был демоном пятьсот лет. Теперь стал человеком. Я верю во всё, — он посмотрел на свои руки, бывшие когда-то огненными.

Психотерапевт сняла очки, протёрла их краем халата.

— У вашей девушки алекситимия на почве магии, — сказала она. — Я не уверена, что смогу помочь, но есть рекомендации. Лечите любовью, но без нажима. Не давите, не требуйте, не ждите быстрых результатов. Просто будьте рядом. Готовьте, убирайте, разговаривайте. Рано или поздно лёд растает.

— А если нет? — его голос дрогнул.

— Тогда вы будете любить за двоих. Это тоже жизнь. Тяжёлая, но жизнь.

Яр вышел от психотерапевта с новым знанием — не давить.

К концу июля он перестал пытаться вернуть меня. Перестал готовить ужины при свечах, дарить цветы, рассказывать сказки. Просто был рядом. Готовил обычную еду — макароны с сыром, картошку, салаты. Мыл посуду, вытирал пыль, гладил Кощея. Иногда включал музыку — ту самую, которую мы слушали в караоке. Ту самую, под которую он пел дуэтом с микрофоном.

Я не возражала.

Однажды вечером он вернулся с работы уставший — дождь застал его на маршруте, куртка промокла, волосы слиплись, в глазах — усталость. Он сел на диван, снял кроссовки, положил голову на спинку. Я механически налила ему чай — мятный, как он любил. Поставила кружку на стол.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Ты налила чай. Сама. Без моей просьбы.

— Это автоматизм.

— Это забота, — он посмотрел на меня. — Даже если ты не чувствуешь, твоё тело помнит.

— Может быть.

Я села рядом. Кощей прыгнул на колени. Мы молчали. За окном шумел город, моросил дождь, и где-то далеко играла музыка.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты заметила, что я перестал тебя тормошить?

— Заметила.

— И что ты чувствуешь?

— Ничего.

— Это прогресс, — он улыбнулся. — Раньше ты бы сказала «отстань». Теперь говоришь «ничего». Мягче.

— Я не стала мягче. Просто мне всё равно.

— Мне не всё равно, — он взял мою руку, провёл пальцем по серому ожогу. — Я буду ждать.

— Год? Купала сказал, что через год проверит.

— Буду ждать вечность. Даже если ты никогда не оттаешь. Даже если ты останешься такой навсегда.

Я посмотрела на него. В его глазах — надежда. Такая живая, такая яркая, что мне стало... нет, не тепло. Но что-то дрогнуло. Где-то глубоко, там, где была пустота, как будто кто-то бросил камешек в колодец. Я услышала тихий всплеск — или мне показалось?

— Ты моргнула дважды, — сказал он.

— Что?

— Ты моргнула дважды. Это прогресс. Лена была права.

— Идиот.

— Я знаю, — он поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Яр.

Он ушёл в гостиную. Я легла в кровать, посмотрела на ожог. Он всё ещё был серым. Но мне показалось — или на секунду в нём мелькнула золотая искра? Маленькая, слабая, как светлячок в темноте, как последний уголёк в потухшем костре. Я смотрела на неё, не дыша. Она погасла. Или её не было?

— Показалось, — сказала я себе.

Кощей мурлыкнул и уткнулся носом в мою ладонь. Его шерсть была тёплой, пушистой. Я погладила его — механически. Но палец задержался на ожоге на секунду дольше обычного.

За окном светила луна — ущербная, худая, не такая, как в ту ночь. Но я смотрела на неё и думала: «А что, если не показалось? Что, если любовь не умирает? Что, если она просто засыпает?»

Я закрыла глаза. И впервые за много ночей мне приснился сон. Не Навь, не Калинов мост, не девочка в белом платье. А мы. Сидим на веранде загородного дома. Яр в кресле-качалке, читает книгу. Я пью кофе с корицей. И тишина. Простая, тёплая, живая.

Проснулась я с мокрыми щеками. Слёз не было — просто влага. Или пот? Или дождь за окном?

Я не знала.

Но ожог на запястье... мне снова показалось, или он чуть-чуть посветлел?

Глава 19. Жизнь после. Попытки заново

Август тянулся медленно, как патока, как бесконечная лента конвейера. Жара стояла такая, что асфальт плавился, воздух дрожал над крышами, а Кощей разваливался на подоконнике и даже не открывал глаза — только изредка вздыхал и переворачивался на другой бок. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост для кофейни «Кофе и точка» (той самой, маленькой, на окраине). Пальцы бегали по клавишам быстро, ровно, без запинки. Но без души. Текст выходил правильным, продающим, грамотным — и мёртвым.

Яр вернулся с утренней доставки, скинул куртку на вешалку, прошёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как включает чайник, как напевает что-то под нос — тихо, будто боялся побеспокоить. Потом запахло жареным луком — он решил приготовить суп.

— Алиса, — позвал из кухни.

— Мм?

— Я взял билеты в кино.

— Зачем?

— Чтобы ты вышла из дома.

— Я выхожу. В магазин. Раз в три дня.

— Это не считается.

— Считается. Я дышу свежим воздухом.

— Свежий воздух в магазине? Там очередь и запах колбасы.

— Ты придираешься.

Он подошёл, встал за моей спиной, положил руки на плечи. Пальцы тёплые, слегка шершавые от работы. Я не отодвинулась, но и не обернулась.

— Пожалуйста, — сказал тихо. — Один раз. Ради меня.

— Хорошо, — ответила, потому что не видела смысла отказываться.

В середине августа мы пошли в кино. Зал был почти пустым — какой-то французский фильм, мелодрама, которую крутили вторым экраном. Пахло попкорном, пылью и дешёвым освежителем воздуха. Яр купил билеты на последний ряд, взял два стакана колы и большую порцию солёного попкорна.

— Ты любишь французское кино, — сказал он, протягивая мне стакан. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы смотрели «Амели».

— Я помню.

Мы сели. Фильм начался: женщина в красном платье бежала по набережной, за ней мужчина с гитарой. Красивая картинка, хорошая музыка, плавные движения камеры. Я смотрела на экран, но мысли были пустыми. Умом я понимала — это хорошо. Но внутри — тишина. Как в заброшенном театре, где когда-то играли спектакли, а теперь только пыль и пустые кресла.

Через полчася я заснула. Голова упала на плечо Яру, и я провалилась в тяжёлую пустоту без снов. Ничего не снилось — ни огненных цветов, ни Калинова моста, ни девочки в белом платье. Очнулась, когда зажёгся свет и заиграла громкая музыка.

— Фильм кончился? — спросила, протирая глаза.

— Да, — он посмотрел на меня. — Ты спала. Всю вторую половину.

— Устала.

— Ты всегда устаёшь.

— Это последствия проклятия. Организм тратит энергию на поддержание пустоты.

— Откуда ты знаешь?

— Марфа сказала.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Мы вышли из кинотеатра. На улице было жарко, пахло бензином, жареными семечками и пылью. Солнце слепило глаза. Я щурилась, но внутри по-прежнему ничего не отзывалось — ни раздражения от жары, ни удовольствия от солнечного света. Просто температура: плюс тридцать, яснo, сухо.

— Понравилось? — спросил он.

— Да.

— Что именно?

— Яр, не надо.

— Не надо что?

— Проверять меня. Я помню, что было в фильме. Женщина бежала по набережной, мужчина играл на гитаре. Потом они поссорились, потом помирились. В конце они поцеловались на фоне Эйфелевой башни. А потом пошёл дождь.

— Ты смотрела?

— Я слышала. Пока не заснула.

Он вздохнул, взял меня за руку. Я не отняла. Его ладонь была горячей, и я фиксировала это как факт: температура тела повышена, возможно, из-за волнения. Но не чувствовала.

В конце августа Яр заказал столик в итальянском ресторане — том самом, где мы были в первую неделю. Красные скатерти, свечи в стеклянных подсвечниках, живая музыка — пианист играл что-то джазовое. Пахло чесноком, базиликом, дорогим вином и ещё чем-то сладким — ванилью, что ли. Я смотрела на свечи и понимала: огонь красивый, плавный, успокаивающий. Но внутри — ни тепла, ни уюта. Как будто смотрю на картинку в журнале.

— Я помню, тебе нравится паста с морепродуктами, — сказал он, открывая меню.

— Да.

— И ты любишь тирамису.

— Любила.

— Любишь.

Официант принёс меню в кожаном переплёте. Я открыла, пролистала, заказала бизнес-ланч. Суп-пюре из тыквы, греческий салат, куриное филе с овощами, компот из сухофруктов.

— Бизнес-ланч? — Яр поднял бровь. — В ресторане?

— Это дешевле.

— Я плачу.

— Не надо тратить деньги. У тебя работа курьером, ты присылаешь мне квитанции за аренду велосипеда.

— У меня есть сбережения, — он улыбнулся. — Марфа научила меня копить.

— Какие сбережения? Ты был демоном пятьсот лет.

— Она дала мне мешок серебряных монет. Сказала, что это моя зарплата за пятьсот лет. За вычетом налогов.

— Марфа — кикимора. Она могла дать тебе фальшивки.

— Она дала настоящие. Я проверил у ювелира.

— Зачем ты пошёл к ювелиру?

— Чтобы убедиться, что смогу тебя прокормить.

— Я не нуждаюсь в пропитании. У меня есть свои деньги.

— Алиса, — он положил меню. — Дай мне хотя бы попытаться.

— Хорошо, — ответила, потому что спорить не хотелось. Спор — это эмоция, а у меня их не было.

Официант принёс бизнес-ланч. Я съела всё — без удовольствия, но аккуратно, не оставляя крошек. Суп был тёплым, салат свежим, курица суховатой. Яр заказал пасту с морепродуктами и тирамису. Ел медленно, иногда поглядывал на меня.

— Ты не хочешь попробовать? — спросил, протягивая вилку с кусочком тирамису.

— Нет.

— Один раз.

— Я не чувствую вкуса.

— Ты чувствуешь. Просто не получаешь удовольствия.

— Это одно и то же. Как смотреть на картину в чёрно-белом цвете.

Он убрал вилку. Мы доели молча. Я смотрела на свечи, на пианиста, который играл что-то грустное, на пары за соседними столиками. Они смеялись, держались за руки, целовались. Я понимала — они счастливы. Но не чувствовала. Как будто смотрела документальный фильм о жизни других людей.

— Пойдём, — сказала.

— Хорошо.

В начале сентября Яр сказал утром: «Я хочу показать тебе кое-что». Он стоял у двери, уже одетый, в джинсах и белой футболке. Волосы собраны в хвост.

— Что?

— Сюрприз. Надень кроссовки.

Он привёл меня в парк аттракционов. Качели, карусели, тир, палатки с сахарной ватой и надувными шариками. Дети бегали, визжали, родители фотографировали на телефоны. Пахло попкорном, карамелью и бензином от генераторов.

Яр взял билеты на колесо обозрения. Две кабинки — красная и синяя — медленно кружились в воздухе.

— Ты боишься высоты, — сказал он. — Но ты говорила, что хочешь посмотреть на город сверху. В ту ночь, когда мы пили вино на кухне.

— Говорила. Когда чувствовала.

— Сегодня почувствуешь.

Мы сели в кабинку. Колесо медленно поехало вверх. Я смотрела на город — крыши, шпили высоток, река, пробки на Садовом кольце. Красиво. Умом — красиво. Но внутри — тишина. Ветер задувал в открытое окно, трепал волосы, но я не чувствовала ни свежести, ни свободы. Просто движение воздуха.

— Нравится? — спросил Яр.

— Да.

— Ты улыбнулась?

— Нет. Я смотрю на часы.

— Зачем?

— Через пять минут сеанс закончится. Надо успеть на закат.

— Алиса, — он взял меня за плечи, повернул к себе. — Ты здесь. Со мной. Мы на колесе обозрения. Это должно быть романтично. Ты когда-то мечтала об этом.

— Мечтала. Но мечты кончились.

— Мечты не кончаются. Они засыпают.

— И не просыпаются.

Он отпустил меня. Колесо остановилось, мы вышли. Яр купил сахарную вату — розовую, пушистую, намотанную на палочку. Протянул мне.

— Попробуй.

— Зачем?

— Затем, что это вкусно. Ты любила сахарную вату. Рассказывала, как в детстве бегала с ней по парку.

Я взяла, откусила. Сахарная вата таяла на языке, сладкая, воздушная, оставляя липкие следы на пальцах. Я понимала — вкусно. Но не чувствовала. Язык фиксировал сахар, но мозг не выдавал сигнал удовольствия.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я не улыбаюсь.

— Раньше улыбалась. У тебя была ямочка на левой щеке.

— Раньше я была другой. Живой.

Мы пошли домой. Яр молчал, я — тоже. Только ветер шумел в кронах деревьев. Я заметила, что Кощей, который обычно сидел на подоконнике, перебрался на спинку дивана поближе к Яру. Кот редко менял свои привычки. Может, чувствовал, что я стала холодной, и искал тепло у него.

В продуктовом магазине, когда мы зашли за гречкой, случилась попытка зажечь ревность. Я брала с полки пакет в прозрачной упаковке, Яр стоял у прилавка с мясом. Продавщица — молодая, симпатичная, с длинными наращенными ресницами и ярко-красной помадой — улыбнулась ему.

— Мужчина, вам помочь?

— Да, — он улыбнулся в ответ, наклонился к прилавку. — Посоветуйте, какое мясо лучше для романтического ужина.

— Для ужина при свечах? — она покраснела, поправила волосы.

— Да. Для девушки. Хочу произвести впечатление.

— Телятина. Нежная, сочная. Вот этот кусок, — она указала на мраморный кусок мяса. — Если хотите, я заверну в подарочную бумагу.

— Вы разбираетесь, — он наклонился ещё ближе. — Как вас зовут?

— Лена.

— Красивое имя. У моей девушки подругу зовут Лена.

— О, у вас есть девушка? — она смутилась, но улыбка не сошла с лица.

— Есть, — он посмотрел на меня. — Она стоит вон там, выбирает гречку.

Продавщица перевела взгляд на меня. Я стояла с пакетом гречки в руке, смотрела на них. Внутри — ничего. Ни ревности, ни злости, ни обиды. Как в пустой комнате. Я даже проверила своё состояние: пульс ровный, дыхание спокойное, ладони сухие.

— Алиса, ты не ревнуешь? — крикнул Яр.

— Нет.

— Совсем?

— Она симпатичная, — сказала я, подходя ближе. — Тебе стоит с ней познакомиться поближе. Может, она сможет тебя сделать счастливым. Я — не могу.

Яр замер. Продавщица переводила взгляд с него на меня.

— Она — моя девушка, — сказал Яр. — У неё проблемы с чувствами.

— Ой, — продавщица смутилась, отступила на шаг. — Извините, я не знала.

— Ничего страшного, — ответила я. — У меня нет чувств, поэтому я не обижаюсь. Заверните телятину, пожалуйста. Он заплатит.

Мы вышли из магазина. Яр шёл впереди, быстро, сжав кулаки. Пакет с мясом болтался в его руке. Я — за ним, с пакетом гречки и пачкой печенья.

— Зачем ты это сказала? — спросил он, оборачиваясь.

— Что?

— Что мне стоит с ней познакомиться. Что она может сделать меня счастливым.

— Это правда. Ты заслуживаешь счастья. Ты — хороший человек. Или был демоном. Не важно.

— Моё счастье — ты.

— Я не могу сделать тебя счастливым. Я пустая. Как эта гречка.

— Ты не пустая. Ты просто замороженная. Как телятина в морозилке.

— Какая разница? Телятину можно разморозить. А меня — нет.

Он не ответил. Мы дошли до дома молча. Кощей встретил нас у двери, потёрся об ноги Яра, потом посмотрел на меня и отвернулся.

Однажды Марфа протянула мне кружку с мутным отваром. Пахло полынью, мятой, чем-то сладким — мёдом, что ли, и ещё чем-то горьким, как кора дуба.

— Что это?

— Сбор для пробуждения сердца. Бабкин рецепт. Травы собирала в полнолуние, заваривала на купальской росе.

— Твоя бабка — кикимора.

— И что? Кикиморы тоже умеют лечить. Моя бабка, царство ей небесное, заговорами опухоли выводила.

Я взяла кружку, отхлебнула. Горько, терпко, на языке осталось жжение, как от перца. Внутри разлилось тепло — не то, которое от любви, а искусственное, травяное.

— Ну? — спросила Марфа, глядя поверх очков.

— Ничего.

— Пей дальше. Курс — месяц. Каждое утро натощак.

— А если не поможет?

— Тогда будешь пить два месяца.

Я допила. Поставила кружку на стол. Марфа смотрела на меня с жалостью.

— Ты хоть что-то чувствуешь?

— Нет.

— А он? — она кивнула в сторону гостиной, где Яр возился с котом, пытаясь надеть на него игрушечный бантик.

— Он страдает. Я это вижу.

— Но не чувствуешь.

— Да. Как будто смотрю кино про чужую жизнь.

— Это пройдёт, — она погладила меня по руке, сухими тёплыми пальцами. — Любовь сильнее магии. Ты сама это говорила. Там, на Лысой горе.

— Я ошибалась.

— Не ошиблась. Просто время не пришло. Сердце оттаивает медленно.

Я вышла от Марфы. На лестничной клетке пахло травами и старым деревом. Поднялась к себе, села на диван. Яр смотрел телевизор — какое-то кулинарное шоу, где ведущий жарил стейк.

— Марфа дала травы, — сказала.

— Поможет?

— Не знаю. Она сказала пить месяц.

— Надейся.

— Я не умею надеяться. Я не чувствую.

— Тогда просто пей. Механически.

— Как я всё делаю.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Его глаза были влажными, но я не могла понять — от усталости или от слёз.

Ночью я проснулась от тихого звука. Сначала не поняла — что это? Скрип половиц? Шум за окном? Потом услышала: Яр плакал. Не всхлипывал, не рыдал, а тихо, по-детски, уткнувшись лицом в подушку, чтобы я не слышала. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые следы на наволочке.

Я встала, прошла в гостиную. Он спал на диване, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Во сне его лицо было таким беззащитным, что внутри... внутри ничего не дрогнуло. Пустота. Но я села рядом на край дивана, протянула руку и начала гладить его по голове. Волосы мягкие, тёплые, пахнут мятой — тем самым шампунем, который он нашёл в моей ванной. Движения были машинальными — я сама не понимала, зачем это делаю.

— Всё хорошо, — прошептала. — Я здесь.

Он затих, перестал плакать, только вздохнул глубоко и прижался щекой к моей ладони. Я стояла ещё несколько минут, потом вернулась в спальню. Кощей смотрел на меня зелеными глазами.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я не знаю, зачем это сделала.

Кот моргнул.

Утром Яр проснулся раньше меня. Я вышла на кухню — он уже жарил яичницу, пахло маслом, кофе и свежим хлебом. Он стоял спиной, но когда я вошла, обернулся.

— Доброе утро, — сказал.

— Доброе.

— Ты меня гладила.

— Что? — я села за стол, взяла кружку с кофе.

— Ночью. Я проснулся на секунду. Ты сидела рядом и гладила меня по голове.

— Не помню.

— Ты не помнишь?

— Я спала. Мне приснилось что-то.

— Что?

— Не помню. Обрывки.

— Ты не спала. Ты была в гостиной. Я чувствовал твою руку.

— Я ходила в туалет. Наверное, зашла к тебе случайно.

— Врать не умеешь, — он улыбнулся, перевернул яичницу. — Но ты меня гладила. Это прогресс.

— Никакой прогресс. Просто рефлекс. Как чихнуть.

— Алиса, — он сел напротив, пододвинул тарелку. — Посмотри на своё запястье.

Я посмотрела. Ожог, который был серым, стал золотистым. Не ярким, как раньше, а бледным, едва заметным, как луч солнца сквозь тучи. Но золотым.

— Что это? — спросила, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось.

— Ты почувствовала что-то ночью. Может, не осознала. Но почувствовала.

— Я ничего не чувствовала.

— Тогда почему ожог изменил цвет?

— Не знаю. Совпадение.

— Совпадений не бывает. Марфа говорит, ожог — это зеркало души.

— Марфа — кикимора.

— Но в этом она права.

Я сжала губы. На секунду — всего на секунду — внутри что-то шевельнулось. Не тепло, не радость, а что-то другое. Тревога? Беспокойство? Раздражение? Я nie могла определить. Но это было нечто. Я заметила, что Кощей, который последние дни сидел на спинке дивана ближе к Яру, сегодня утром устроился у моих ног. Маленький шаг. Или случайность.

— Ты видишь? — спросил Яр.

— Что?

— Твоё лицо изменилось. Ты о чём-то думаешь. Ты что-то чувствуешь.

— Ничего я не чувствую.

— Ты чувствуешь раздражение. На себя. На то, что я прав.

— Нет.

— Да. Ты злишься. Я вижу по глазам. Они стали зеленее.

— Мои глаза всегда зелёные.

— Но сейчас — ярче.

Я отвернулась. Ожог на запястье блеснул золотом. Я погладила его пальцем — он был тёплым. Не горячим, как раньше, а просто тёплым. Как живой.

Через некоторое время пришла Лена — с коробкой пирожных (заварные, с кремом) и бутылкой шампанского. Волосы у неё были теперь не розовые, а сиреневые — новый цвет, «под настроение». Она влетела в прихожую, скинула босоножки, чмокнула меня в щёку.

— Мы съезжаемся! — объявила, плюхаясь на диван.

— С кем? — спросила, хотя знала.

— С Ваней! Барменом из караоке. Помнишь? Рыжий, веснушчатый, ямочка на подбородке. Мы теперь живём вместе в двушке на окраине.

— Помню.

— Он такой классный! Готовит завтраки, дарит цветы, убирает за собой. И в постели — огонь, — она подмигнула. — Ты бы видела, как он...

— Лена, — остановила её. — Я рада за вас.

— Скажи это так, будто правда.

— Я рада за вас, — повторила ровным голосом.

— Вот это уже лучше. Но всё равно как робот. Как Siri.

Она рассказывала про новую квартиру — светлую, с балконом и видом на парк, про ремонт — они сами клеили обоī, про то, как Ваня учится играть на гитаре и по ночам поёт под окнами соседей. Я слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Умом я понимала — она счастлива. И внутри, где-то глубоко, ёкнуло. Слабо, едва заметно. Как маленький камешек, упавший в колодец, который считался сухим.

— Алиса? — Лена посмотрела на меня. — Ты улыбнулась?

— Нет.

— Уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

— Не показалось. Ты завидуешь моему счастью?

— Я не завидую. Я не чувствую.

— Но что-то ты чувствуешь, — она взяла меня за руку, посмотрела на ожог. — Он снова золотой.

— Это не ожог. Это просто рисунок.

— Это твоё сердце, Алиса. Оно начинает оттаивать. Лёд трескается.

Я выдернула руку. Лена вздохнула, но не обиделась.

— Мы с Ваней приглашаем тебя на новоселье. Через две недели. Придёшь?

— Приду.

— С Яром?

— С ним.

— Хорошо, — она чмокнула меня в щёку. — Ты справишься. Я верю.

Она ушла. Я осталась одна. Посмотрела на ожог — золотой, бледный, но золотой. Провела пальцем — тёплый.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует. Один раз, слабо, едва заметно. Я замерла, прислушиваясь к себе. Внутри — тишина. Но тишина была не такой, как раньше. Не мёртвой. А затаившейся. Как перед бурей.

Глава 20. Искра в темноте

В начале сентября, в субботу, в два часа дня, Лена позвонила. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост, когда телефон завибрировал. Её голос ворвался в тишину громким, радостным щебетом: «У меня день рождения! Буду отмечать на даче, с шашлыками, музыкой и бассейном. Ты приезжаешь с Яром. Без отмазок!» Я посмотрела на ожог — он был золотистым, но тусклым. Не пульсировал. Ответила: «Хорошо». Мне было всё равно, куда ехать. Всё равно, с кем. Всё равно, зачем.

Яр стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Услышал разговор.

— Поедем? — спросил.

— Да.

— Ты не рада?

— Я ничего не чувствую. Ты знаешь.

Он вздохнул, подошёл, положил руку мне на плечо. Тёплую, шершавую. Я не отстранилась.

Ехали молча. Водитель включил радио — какая-то попса. Я смотрела в окно на убегающие столбы, на деревья, которые постепенно сменяли многоэтажки. Сентябрьское солнце светило в стекло, слепило глаза, но я не прищурилась. Просто сидела и смотрела. Яр держал меня за руку. Я чувствовала его пальцы — сильные, горячие. Но не отзывалась.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты будешь улыбаться сегодня?

— Зачем?

— Чтобы я видел, что ты ещё жива.

— Я жива. Дышу, ем, хожу.

— Это не жизнь.

— Это моя жизнь сейчас.

Он сжал мою руку сильнее. Я не отдёрнула.

В половине третьего мы приехали в загородный дом. Дом оказался большим, деревянным, из бруса. Пахло смолой, сухой травой и чем-то сладким — скошенной травой, что ли. Стены были тёмными, почти шоколадными, крыша — зелёной. Крыльцо резное, с перилами, на которых висели горшки с петуньями. Большая веранда с качелями, мангал во дворе, бассейн — надувной, но большой, голубой, плескалась вода. Гостей было много: человек пятнадцать, в основном Ленины коллеги по маркетингу, пара соседей, Ваня-бармен в роли хозяина — он бегал с подносом, улыбался, разливал шампанское.

Яр пришёл со мной. В джинсах, белой рубашке с закатанными рукавами, босиком — обувь он снял у крыльца, оставив на дощатом полу. Волосы распущены, ветер шевелил пряди. Красивый — я понимала это умом. Как понимают, что картина в музее красива. Но не чувствовала.

Лена встретила нас у входа. На ней было ярко-жёлтое платье, волосы выкрашены в сиреневый (новый оттенок — «космическая орхидея»), в руках бокал с шампанским. Серьги-ананасы качались при каждом движении.

— Вы похожи на пару с обложки глянца, — сказала она, оглядывая нас.

— Мы просто друзья, — ответила я.

— Конечно-конечно, — она подмигнула, чмокнула меня в щёку. — Проходите. Шашлык через полчаса. Ваня мариновал мясо по своему секретному рецепту.

Я прошла на террасу. Села в плетёное кресло — оно скрипнуло подо мной. Рядом стоял столик с вазой полевых цветов. Ко мне подошёл Яр, принёс чашку кофе.

— Твой любимый, с корицей, — сказал он.

— Спасибо.

— Скажи это так, будто правда.

— Спасибо, — повторила ровным голосом.

Он вздохнул и ушёл к мангалу.

Я сидела на террасе, пила кофе. Горьковатый, с корицей, тёплый. Я чувствовала вкус — умом. Но не получала удовольствия. Ко мне подходили, здоровались, спрашивали, как дела. Я отвечала односложно, вежливо, без интонаций. Кто-то из коллег Лены — девушка с короткой стрижкой и большими очками — спросила:

— Алиса, ты какая-то задумчивая. Всё в порядке?

— В порядке. Просто устала.

— Отдохни. Праздник же.

Я кивнула. Она отошла. Я осталась одна, смотрела на дым от мангала, который поднимался вверх, растворяясь в голубом небе.

В половине четвёртого калитка скрипнула, как усталая старуха. Вошла девушка. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами — они блестели на солнце, будто покрытые лаком. Губы накачанные, ярко-розовые. Ресницы наращённые, длинные, как у куклы. На ней было короткое красное платье, облегающее фигуру, и туфли на шпильках — для дачи странный выбор, каблуки проваливались в траву.

Лена встретила её у крыльца, обнялась.

— Настя! Это моя коллега из нового отдела. Алиса, знакомься.

Настя посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по чёрному свитеру, по кроссовкам. Улыбнулась — губы растянулись в идеальную линию.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила.

Она перевела взгляд на Яра. Задержалась дольше, чем следовало. Я заметила, как она поправила волосы, как выпрямила спину.

— А это кто? — спросила, кивая в его сторону.

— Мой друг, — ответила я. — Яр.

— Очень интересный друг, — она улыбнулась и направилась к мангалу, покачивая бёдрами.

Я сидела в кресле, смотрела. Настя стояла рядом с Яром, кокетливо наклоняла голову, касалась его локтя, смеялась — громко, неестественно, как актриса в дешёвом сериале. Она взяла его за руку, рассматривала ладонь.

— У тебя мозоли, — сказала она. — Ты работаешь физически?

— Был курьером. Сейчас ищу работу.

— Курьером? — она удивилась, но быстро взяла себя в руки. — А выглядишь... не как курьер.

— Как кто?

— Как модель. Или актёр. У тебя лицо с характером.

— Спасибо, — он улыбнулся. Улыбка была вежливой, но я заметила — он посмотрел на меня, проверяя реакцию.

Я сидела с каменным лицом. Ничего. Внутри — пустота. Как в выключенном телевизоре. Но где-то глубоко, там, где когда-то была любовь, начало что-то шевелиться. Сначала едва заметно — как ветерок в безветренный день. Я не придала этому значения.

— Настя, принеси, пожалуйста, соус из кухни, — попросил Яр.

— Конечно! — она упорхнула, виляя бёдрами.

Он подошёл ко мне, сел на подлокотник кресла.

— Ты не ревнуешь? — спросил тихо.

— Нет.

— Совсем? Она почти лежит на мне.

— Она симпатичная, — ответила я, глядя вдаль. — Вы бы составили хорошую пару. У вас обоих яркая внешность.

— Алиса, — он вздохнул. — Я пытаюсь тебя разбудить. Задеть. Чтобы ты хоть что-то почувствовала.

— Не надо. Мёртвых не будят.

— Ты не мёртвая. Ты спящая. Замороженная.

— Какая разница?

Он покачал головой, вернулся к мангалу.

В половине пятого Лена включила музыку. Из динамиков полилась медленная песня — что-то про любовь и расставание, с надрывным женским вокалом и переливами синтезатора. Заиграла. Настя тут же подошла к Яру, взяла его за руку.

— Потанцуем? — спросила, глядя снизу вверх.

— Давай, — он посмотрел на меня. Я отвела взгляд.

Они вышли на середину террасы. Настя положила руки ему на плечи, он — ей на талию. Пальцы его легли на тонкую ткань красного платья. Они двигались медленно, в такт музыке, покачиваясь. Настя прижималась всё ближе, её волосы касались его щеки. Она что-то шептала ему на ухо, смеялась, и он улыбался в ответ.

Я смотрела. Внутри — пустота. Но вдруг — что-то шевельнулось. Сначала едва заметно, как ветерок в безветренный день. Потом сильнее. Где-то в груди, под рёбрами, разлилось тепло — не то, которое от любви, а другое, острое, как привкус крови во рту. Тело стало горячим — в груди, в животе, в кончиках пальцев. Кулаки сжались сами собой. Ладони вспотели. Я сжимала подлокотники кресла так, что ногти впивались в дерево. Ожог на запястье начал пульсировать — сначала слабо, потом сильнее, в такт сердцу.

— Алиса? — Лена подошла, села рядом. — Ты в порядке? У тебя лицо красное.

— Жарко, — выдавила.

— На улице +20.

— Мне жарко.

— Ты смотришь на Яра. И на Настю.

— Я смотрю на всех.

— Нет, ты смотришь только на них. И кулаки сжимаешь.

Я перевела взгляд на свои руки — костяшки побелели. Я не замечала, когда это случилось. Внутри поднималась волна — горячая, тягучая, как лава. Я не могла её назвать. Не могла понять. Но тело знало.

— Отпусти, — сказала Лена, погладила меня по руке. — Не надо ломать мебель.

Я разжала пальцы. Но внутри — буря. Я не понимала, что это. Не могла назвать. Но тело горело.

Яр и Настя танцевали. Его рука скользнула ниже по её спине — почти на поясницу. Она прижалась ещё ближе, положила голову ему на плечо. Он что-то шепнул, и она засмеялась — высоким, кокетливым смехом.

И внутри что-то оборвалось. Не струна — цепь. Я встала. Кресло скрипнуло, отъехало назад. Я подошла к ним. Схватила Яра за руку — резко, сильно. Оттащила от Насти. Она охнула, потеряла равновесие, но удержалась на каблуках.

— Алиса, что... — начал Яр.

Я поцеловала его. Прямо при всех. В губы. Страстно, жадно, как в ту ночь, когда мы танцевали на Купальском лугу. Как тогда, когда он впервые пришёл ко мне в спальню. Я чувствовала его губы — тёплые, мягкие, пахнущие дымом и мятой. Мои руки вцепились в его плечи, в рубашку, в волосы. Он замер на секунду — я чувствовала, как его тело напряглось — потом ответил. Обнял за талию, притянул ближе.

Настя охнула и отошла. Гости зааплодировали. Кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, стоя на крыльце.

Я отстранилась. Дышала тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Ожог на запястье пульсировал — сильно, ярко, золотым. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое. Но это было живое.

— Ты... ты почувствовала? — спросил Яр, глядя в глаза.

— Я не знаю, что это было, — выдохнула, не отводя взгляда. — Просто... не трогай её. Не смей. Не при мне.

— Это ревность, — сказал он.

— Это не ревность. Это...

— Что?

— Не знаю. Но не трогай. Не хочу, чтобы ты прикасался к другим. Не хочу, чтобы ты улыбался другим. Не хочу, чтобы ты смотрел на других.

— Это и есть ревность, Алиса.

— Замолчи.

Мы стояли посреди террасы, тяжело дыша. Лена подошла, взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Отойдём.

Она отвела меня в сторону, к качелям. Я села, обхватила колени руками. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое.

— Алиса, — сказала Лена, садясь рядом. — Ты ревновала. Это эмоция. Самая сильная. Значит, чувства не умерли, они заблокированы. Но они есть.

— Не говори ерунды.

— Я не говорю. Я констатирую факт. Ты только что оттащила его от другой женщины и поцеловала при всех. Это не поведение робота. У роботов нет ревности.

— У меня был инстинкт. Как у животного, которое охраняет свою территорию.

— Алиса, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Животные не целуются. Они кусаются.

Я промолчала. Ожог пульсировал. Я провела по нему пальцем — горячий, живой.

— Поехали домой, — сказала Яру, который стоял у мангала и смотрел на меня.

— Хорошо.

В шесть вечера ехали в такси молча. Водитель — молчаливый мужчина в кепке — включил радио. Играла та же песня, что и на дне рождения. Я смотрела в окно на убегающие огни, на лес, который темнел. Яр — на меня. Иногда я чувствовала его взгляд — тяжёлый, вопросительный.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты почувствовала ревность. Или собственничество. Это чувство. Настоящее.

— Это инстинкт. Как у собак.

— У собак нет ревности. У собак есть инстинкт размножения и защиты территории. А ревность — это человеческое. Сложное. С примесью страха потери.

— Я не человек. Я пустота.

— Ты — человек, который только что при всех меня поцеловал. Так, как не целовала даже до проклятия.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, — он взял меня за руку. — Ты вцепилась в меня, как будто боялась, что я исчезну.

— Я не боялась. Я...

— Что?

— Не знаю. Не хотела, чтобы она тебя трогала.

— Это и есть ревность.

— Может быть.

Он сжал мои пальцы. Я не отняла.

Вечером, в девять, я не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок, на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Ожог на запястье светился золотом — не бледным, как днём, а ярким, пульсирующим. Я провела по нему пальцем — горячий.

— Ты не спишь? — раздался голос Яра из-за стены.

— Нет.

— Я тоже. Думаю о тебе.

— О чём именно?

— О том, как ты меня поцеловала. Как смотрела. Как дрожала.

— Я не дрожала.

— Дрожала. Я чувствовал.

Тишина. Потом я встала. Накинула халат — тот самый, махровый, розовый. Прошла в гостиную.

Он сидел на диване, обхватив колени руками. В темноте его глаза блестели — карие, человеческие, с золотыми искрами. Кощей спал у него на коленях.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Попробуй ещё раз.

— Что попробовать?

— Разбудить меня. Разморозить.

Он осторожно переложил кота на подушку, поднялся. Подошёл. Взял меня за лицо руками — ладони горячие, шершавые.

— Ты уверена?

— Нет. Но попробуй.

Он поцеловал меня. Нежно, медленно, как в Нави. Без напора, без требований. Я отвечала — не страстно, но и не равнодушно. Просто двигалась за ним. Чувствовала его губы, его дыхание.

— Идём в спальню, — шепнул он.

— Идём.

Он зажёг свечи — те самые, красные. Я не спрашивала, где он их взял. Наверное, Марфа дала. Мы раздели друг друга — медленно, не торопясь. Я чувствовала его руки на своей коже: скользят по плечам, по спине, по животу. Его губы на шее — горячие, влажные. Его дыхание — прерывистое, частое.

Тело отзывалось — жар разливался по груди, мурашки бежали по рукам, пульсация внизу живота становилась всё сильнее. Я закрыла глаза, пытаясь поймать ту искру, которая была раньше. Но внутри — пустота. Как в колодце, из которого выкачали воду.

— Алиса, — прошептал он.

— Не говори ничего.

Он вошёл в меня. Медленно, бережно, глядя в глаза. Я смотрела в его — карие, с золотыми крапинками. И ждала.

Ничего.

Тело чувствовало — прикосновения, давление, ритм. Но сердце молчало. Ни любви, ни страсти, ни той искры, которая была раньше. Просто механика.

— Стоп, — сказала.

Он замер.

— Стоп, — повторила. — Я ничего не чувствую. Только тело. Только кожу. Но это не любовь.

— А что?

— Механика. Физиология. Рефлексы. Как у манекена.

— Алиса...

— Не надо, — я отстранилась, натянула одеяло до подбородка. — Я думала, получится. Думала, что после ревности что-то сдвинется. Но нет.

Он лёг рядом, обнял. Я не оттолкнула.

— Мы попробуем ещё раз, — сказал он в темноту.

— Зачем?

— Затем, что рано или поздно лёд растает. Ты уже ревновала. Это первый шаг.

— А если нет? Если я навсегда останусь такой?

— Тогда я буду любить тебя просто так. Без ответа.

— Это глупо.

— Это любовь. Она всегда глупая. И всегда безусловная.

Я закрыла глаза. Он гладил меня по спине — медленно, круговыми движениями. И я заснула — впервые за долгое время без снов, но с ощущением, что внутри, где-то глубоко, теплится что-то. Не искра, но уголёк. Тлеющий, почти потухший.

Утром в воскресенье проснулась от того, что Кощей сидел на моей груди и требовал завтрак. Яр уже не было рядом — слышала, как он гремит посудой на кухне, как шипит масло на сковороде.

Встала. Подошла к зеркалу. Ожог на запястье светился золотом — ярко, как в первые дни. Я провела по нему пальцем — горячий, живой. Пульсировал в такт сердцу.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует сильнее.

На кухне Яр жарил яичницу. На столе — кофе с корицей, тосты, масло. Увидел меня, улыбнулся.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Ты спала нормально. Не ворочалась.

— Да.

— Я рад.

— Яр, — сказала, садясь за стол.

— Мм?

— Прости за вчерашнее.

— За что?

— Что остановилась. Что не смогла.

— Не извиняйся. Ты не виновата. Никто не виноват. Кроме Купалы.

— Я знаю. Но всё равно.

Он поставил передо мной тарелку, сел напротив.

— Ты почувствовала ревность. Это уже что-то.

— Это не ревность. Это...

— Что?

— Не знаю. Но не ревность.

— Как назовёшь — не важно. Важно, что ты почувствовала. Твоё тело отреагировало. Ожог засветился. Это прогресс.

Я промолчала. Откусила кусочек яичницы. Желток жидкий, тёплый — вкусно. Но без удовольствия.

Телефон завибрировал. Лена. Я приняла вызов.

— Алиса! Ты вчера уехала, даже не попрощалась! Ваня расстроился, что не успел дать тебе с собой шашлык.

— Извини. Я устала.

— Ничего. Ты как?

— Нормально.

— А с Яром?

— Тоже нормально.

— Ты его поцеловала при всех! Я такого от тебя не ожидала.

— Я сама от себя не ожидала.

— Это ревность, Алиса. Чистая ревность. Ты боялась его потерять.

— Я не боялась. Я просто...

— Что?

— Не знаю. Не хотела, чтобы она его трогала.

— Это и есть ревность! Ты видела, что он с другой — и сработал инстинкт.

— Может быть.

— Значит, чувства не умерли. Они заблокированы. Но они есть.

— Ты уже говорила.

— Повторю. Потому что это важно. Алиса, ты оживаешь. По чуть-чуть, но оживаешь.

— Спасибо, Лена.

— Держись. Я верю в тебя.

Она отключилась. Я положила телефон на стол.

— Лена говорит, что я ревновала, — сказала Яру.

— А ты что думаешь?

— Не знаю. Я думала, что ничего не чувствую. Но когда она танцевала с тобой... внутри что-то случилось.

— Это и есть чувство.

— Может быть.

Он взял мою руку, провёл пальцем по ожогу.

— Он ярче, чем вчера, — сказал.

— Знаю.

— Ты становишься живой, Алиса. Медленно, но становишься.

Я посмотрела на ожог, на его золотой свет. Потом на Яра. В его глазах была надежда. Такая живая, такая яркая, что мне стало... нет, не тепло. Но что-то дрогнуло. Где-то глубоко, там, где была пустота, как будто кто-то бросил ещё один камешек.

— Может быть, — сказала.

Глава 21. Второе первое свидание

В середине сентября, в субботу, в половине двенадцатого утра Яр был странным. Я проснулась от того, что он ходил по кухне — я слышала его шаги: мягкие, босые, но какие-то нервные. Он что-то напевал под нос, гремел посудой, потом замолкал, потом снова начинал. Кощей, который обычно спал на моей подушке до полудня, уже сидел на пороге кухни и смотрел на Яра с недоумением. Я села на кровати. За окном было серое сентябрьское утро, небо затянуто облаками, но солнце иногда пробивалось, и золотые блики скользили по голубым обоям. Ожог на запястье был почти белым — я заметила это ещё вчера. Провела пальцем — кожа тёплая, гладкая, без шероховатостей. Как будто рисунок становился не проклятием, а просто... татуировкой. Памятью.

— Доброе утро, — сказал Яр, заглядывая в спальню. Он был в джинсах и своей любимой льняной рубашке, волосы собраны в низкий хвост. В руках — кружка кофе.

— Доброе.

— Одевайся. Мы идём на свидание.

— Куда? — я прищурилась.

— Сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы. Ты знаешь.

— Этот понравится, — он поставил кружку на тумбочку. — Обещаю.

— Откуда ты знаешь? Ты не умеешь читать мои мысли. Ты больше не демон.

— Я тебя знаю, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. — Даже без магии. Иди одевайся.

Я не стала спорить. Встала, натянула джинсы (синие, любимые, с потёртостями на коленях), чёрный свитер с высоким воротом — чтобы спрятать шею, хотя засосы давно прошли, просто привычка. Кроссовки. Волосы собрала в хвост, даже не глядя в зеркало.

— Готова, — сказала, выходя в прихожую.

Он оглядел меня, кивнул.

— Хорошо выглядишь.

— Я всегда выгляжу одинаково.

— Сегодня — лучше.

Он взял меня за руку. Я не отняла.

В двенадцать часов мы вышли из дома. Сентябрьский воздух был прохладным, пахло прелыми листьями и бензином — дворники поливали улицы. Яр вёл меня к остановке.

— Мы поедем на метро? — спросила.

— Нет. На такси.

— Зачем тратить деньги?

— Сегодня — особенный день.

Он поймал такси — белый Hyundai, водитель с усами и кепкой. Я села на заднее сиденье, Яр рядом.

— Куда едем? — спросил водитель.

— В парк аттракционов, — ответил Яр.

— Тот, что на набережной?

— Да.

Я посмотрела на него.

— Мы уже были там. На колесе обозрения.

— Были, — он кивнул. — Но ты спала.

— Я не спала, я смотрела на часы.

— Вот поэтому и поедем снова. Чтобы ты не смотрела на часы.

Водитель тронулся. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, на людей, которые спешили по своим делам. Яр держал меня за руку, иногда поглаживал большим пальцем. Я заметила, что его ладонь была чуть влажной — он действительно волновался.

— Ты волнуешься? — спросила.

— Немного, — признался он.

— О чём?

— Чтобы тебе понравилось. Чтобы ты улыбнулась. Чтобы ты хотя бы на секунду почувствовала что-то.

— Я чувствую, — ответила. — Твою руку.

— Это не то.

— Другого нет.

Он вздохнул, но не отпустил. В машине играло радио — какая-то старая песня про любовь. Я смотрела на мелькающие за окном деревья и думала о том, что ещё месяц назад мне было бы всё равно. А сейчас — нет. Не то чтобы я чувствовала радость, но внутри было спокойно. Как в комнате, где наконец перестали сквозняки.

В час дня парк аттракционов был почти пустым — будний день, середина сентября. Качели стояли неподвижно, карусели крутились вхолостую, только тир работал, и продавец сахарной ваты скучал у своей палатки. Пахло попкорном, карамелью и опавшими листьями, ещё чем-то сладким — вафлями, что ли. Где-то играла музыка — детская, весёлая, с синтезатором, и от неё становилось чуть грустно, потому что детство кончилось, а я даже не заметила когда.

Яр купил билеты на колесо обозрения. Кассирша — пожилая женщина с бигуди — посмотрела на нас с улыбкой.

— Хорошая погода для свидания, — сказала.

— Да, — ответил Яр.

— Давно встречаетесь?

— Вечность, — он взял меня за руку.

Мы подошли к кабинке. Я села первой, он — напротив. Дверца закрылась с лёгким щелчком. Колесо медленно поехало вверх.

— Ты не смотришь на часы, — заметил Яр.

— Не смотрю.

— Почему?

— Потому что некуда спешить. Я уволилась. Работы нет. Дома только кот.

— И я.

— И ты, — согласилась.

Колесо поднималось. Город открывался с высоты — крыши, шпили высоток, река, пробки на мостах. Осеннее солнце светило не ярко, а мягко, золотисто, и тени от облаков бежали по домам, как живые. Ветер задувал в открытое окно кабинки, трепал волосы, приносил запах реки и свободы.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал Яр, глядя в окно.

— О чём?

— О моей жизни. До того, как я стал демоном. Не коротко, а подробно.

— Рассказывай.

Он начал. Голос его стал тише, глубже, как будто он погружался в воспоминания, как в холодную воду.

— Я родился в селе под Владимиром. Отец был кузнецом, мать — травницей. У меня был старший брат, его убили печенеги, когда мне было двенадцать. Я поклялся отомстить и ушёл в дружину.

— Тебе было двенадцать?

— Тринадцать. Я соврал о возрасте. Сказал, что шестнадцать.

— Поверили?

— У меня уже была борода, — он усмехнулся. — И я умел держать меч. И не боялся крови.

Он рассказывал о княжеских пирах, где мёд лился рекой, а дружинники соревновались в силе и ловкости. О битвах — как звенели мечи, как пахло кровью и конским потом, как кричали раненые. О походах — ночёвках в лесу, когда единственным теплом был костёр и плечо товарища.

— А что ты любил? — спросила я, когда он замолчал.

— Лошадей, — он улыбнулся. — У меня был конь, Вихрь. Вороной, с белой звездой на лбу. Я сам его выездил. Он понимал меня без слов. Мы с ним в разведку ходили, он чувствовал засаду за версту.

— А ещё?

— Хлеб. Свежий, только из печи. С маслом и солью. И мёд — липовый, тягучий, с вощиной. Мать пекла пироги с грибами, такие, что пальчики оближешь.

— Простое.

— Самое лучшее, — он помолчал. — А ещё я любил смотреть на звёзды. Тогда не было городского света, небо было чёрным, а звёзды — яркими. Я лежал в поле на спине, и казалось, что можно дотянуться рукой. И представлял, что там, на звёздах, есть кто-то, кто смотрит на меня.

— И о чём ты думал?

— О том, что жизнь — это не только битвы. Что есть что-то большее.

— И ты нашёл это что-то?

— Думал, что нашёл. В Веде. Но ошибся, — он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Потом проклятие, пятьсот лет одиночества. А теперь — ты.

— Я не то что-то большее. Я пустота.

— Ты — моё что-то большее, — он взял меня за руку. — Даже сейчас. Даже пустая.

Колесо остановилось на верхней точке. Я смотрела вниз, на город, на реку, на людей, которые казались маленькими, как муравьи. Ветер задувал в открытое окно кабинки, трепал волосы. Я смотрела на горизонт, и внутри было тихо — не пусто, а спокойно.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Ты говорил, что впервые увидел смартфон и испугался. Расскажи.

— А, это, — он рассмеялся. — Это было лет двадцать назад. Я тогда ещё был демоном, бродил по Москве, искал... не помню. Наверное, кого-то, кто призвал меня, но не дождался. Увидел девушку на скамейке в парке. Она разговаривала сама с собой, смеялась, смотрела на маленькую коробочку в руке.

— И ты подумал, что она сумасшедшая?

— Сначала да, — он улыбнулся. — Потом понял, что коробочка светится, и она смотрит не на неё, а в неё. Я подошёл ближе, хотел рассмотреть, а она подняла голову и закричала.

— Испугалась тебя?

— Я тогда выглядел... не очень. Длинные волосы, глаза алые, босиком. Она убежала, а коробочка осталась на скамейке. Я взял её, посмотрел. Там был экран, и на нём — женщина, которая что-то говорила. Я подумал, что это волшебное зеркальце, которое крадёт душу.

— Серьёзно? — я почувствовала, как уголки губ сами собой поднимаются.

— Абсолютно, — он кивнул. — Я решил, что девушка продала свою душу демону за возможность говорить с кем угодно, где угодно. И что теперь её душа живёт в этой коробочке.

— И что ты сделал?

— Положил на место и ушёл. Решил, что не хочу иметь дело с демонами, которые крадут души.

— Но ты сам был демоном.

— Вот именно, — он рассмеялся. — Я боялся сам себя.

Я не сдержалась. Смех вырвался сам собой — тихий, короткий, но настоящий. Я прикрыла рот рукой, но поздно. Внутри что-то дрогнуло — не жар, а лёгкое, тёплое, как солнечный зайчик.

— Ты смеёшься! — Яр смотрел на меня с изумлением. — Ты смеёшься, Алиса!

— Это не смех. Это...

— Что?

— Не знаю, — я опустила руку. — Просто... ты смешно рассказываешь.

— Ты улыбнулась. И засмеялась. Два раза за день.

— Не считай.

— Буду считать. Каждый раз.

Колесо поехало вниз. Я смотрела на него, он — на меня. Внутри было странное чувство — не тепло, не жар, а что-то мягкое, как пух. Я не могла его назвать, но оно было.

В три часа дня мы вышли из парка и пошли к реке. Ветер дул с воды, пахло сыростью, рыбой и свободой. По набережной гуляли люди — мамы с колясками, влюблённые, пенсионеры с хлебом для уток. Чайки кружили над головой, кричали, пикировали за крошками. Яр купил мороженое — пломбир в вафельном стаканчике, мой любимый. Протянул мне.

— Твоё любимое, — сказал. — Ты говорила. В тот вечер, когда мы сидели на кухне и ты рассказывала про детство.

— Ты запомнил?

— Я запоминаю всё, что ты говоришь.

Я взяла мороженое. Холодный вафельный стаканчик обжигал пальцы. Я лизнула — сладко, тает на языке, пахнет ванилью и чем-то ещё, как из детства, когда мама покупала мне такое же в парке.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно.

— Ты даже не улыбнулась.

— Я уже улыбалась сегодня. Достаточно.

— Достаточно не бывает, — он откусил своё мороженое — шоколадное. — Я хочу видеть твою улыбку каждый день.

— Не проси невозможного.

— Ты уже сделала невозможное. Ты улыбнулась. Ты засмеялась.

Мы шли по набережной. Я смотрела на воду, на чаек, на отражение облаков в реке. Яр держал меня за руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и я чувствовала их — не умом, а кожей. На минуту я закрыла глаза и представила, что мы обычная пара. Что нет никакого проклятия, никакого Купалы, никакой пустоты внутри. Просто мужчина и женщина, гуляющие по набережной в сентябрьский день.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Я, кажется, начинаю... привыкать к тебе.

— Что? — он остановился.

— Привыкать. К твоему присутствию. К тому, что ты рядом. К тому, что ты варишь кофе по утрам и жаришь яичницу. К тому, что гладишь Кощея и разговариваешь с ним. К тому, что рассказываешь сказки перед сном.

— Это любовь, — сказал он.

— Нет, — я покачала головой. — Я не чувствую любви. Я не знаю, что это. Но мне... не холодно рядом с тобой.

— Не холодно?

— Да. Раньше было холодно. Внутри. Как будто я в Нави. А сейчас — нет.

— Это прогресс, — он улыбнулся. — Огромный прогресс.

— Может быть.

Мы пошли дальше. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Чайки кричали. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди. Я смотрела на закат и думала о том, что красота — это просто картинка, если её не с кем разделить.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдаёшься. За то, что водишь меня на свидания. За то, что терпишь меня.

— Я не терплю, — он сжал мою руку. — Я люблю.

— Даже такую?

— Такую — особенно.

В семь вечера Яр приготовил ужин — макароны с сыром, салат из свежих овощей, чай с мятой. На столе горели свечи — те самые, красные. Я села напротив, смотрела на огонь. Пламя мерцало, отбрасывало тени на стены, пахло воском и уютом.

— Ты зажёг свечи, — заметила.

— Хотел создать атмосферу.

— Атмосфера не нужна. Я всё равно не чувствую.

— Чувствуешь, — он пододвинул мне тарелку. — Просто не признаёшься.

— Я не вру.

— Ты не врёшь. Ты боишься.

Мы ели молча, но молчание было не тяжёлым, а уютным. Как в старые времена, когда мы сидели на этой же кухне и он учился готовить пиццу с ананасами. Я смотрела на него — на его руки, на его лицо, на то, как он улыбается, когда я беру вилку. И внутри что-то шевелилось. Не любовь. Но что-то, что могло ею стать.

— Алиса, — сказал он, когда мы закончили.

— Мм?

— Можно тебя обнять?

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Теперь да. Раньше я делал что хотел. Но теперь ты не демон, а человек. И я не демон, а человек. Мы оба люди.

— Странные люди, — я усмехнулась.

— Самые нормальные.

Я кивнула. Он обнял меня. Тепло, крепко, но не больно. Я положила голову ему на плечо, почувствовала запах дыма и мяты — он не исчез, даже когда он стал человеком. Я закрыла глаза и слушала его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой.

— Яр, — сказала.

— Что?

— Ты не боишься, что я никогда не оттаю?

— Боюсь, — он погладил меня по спине. — Но я умею ждать. Пятьсот лет — хорошая тренировка.

— А если я оттаю через год? Или через десять?

— Буду ждать десять.

— А если никогда?

— Буду любить тебя такой. Холодной. Это лучше, чем быть одному.

— Ты странный.

— Я нормальный. Это мир странный.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо, но не пусто. Как в комнате, где кто-то только что был — осталось тепло от его присутствия.

В десять часов вечера я легла в кровать. Яр остался в гостиной — он сказал, что хочет почитать, но я знала: он даёт мне пространство. Кощей запрыгнул на подушку, свернулся клубком.

Я заснула быстро — устала за день. Сон пришёл сразу, тяжёлый, но не пустой.

Мне приснился Купальский луг. Трава светилась, цветы мерцали, над головой струилось северное сияние — алое, золотое, зелёное. Я стояла в центре поляны, босиком, в белом платье — не помнила, когда переоделась. Трава щекотала ступни, пахла мёдом и полынью. Яр подошёл сзади, обнял за талию. Я почувствовала его тепло — не жар, а ровное, уютное.

— Потанцуем? — спросил.

— Потанцуем, — ответила.

Мы танцевали. Медленно, плавно, как в ту ночь, когда я впервые почувствовала огонь. Его руки на моей талии, его дыхание на моей щеке, его сердцебиение — ровное, сильное.

— Я люблю тебя, — сказал он во сне.

— Я знаю, — ответила.

Внутри — не пустота, а что-то тёплое. Не любовь, но её обещание.

Я проснулась с улыбкой. Ожог на запястье был белым — чистым, как первый снег. Я провела по нему пальцем — тёплый. И показалось, что он пульсирует — слабо, едва заметно, как второе сердцебиение.

— Ты улыбаешься, — сказал Яр, стоя в дверях. Он уже был одет, в руках — кружка с кофе.

— Мне приснился сон.

— Хороший?

— Да. Мы танцевали на лугу.

— Это не сон, — он подошёл, сел на край кровати. — Это память.

— Может быть.

— Ты улыбаешься, — повторил он. — Третий раз за сутки.

— Привыкаю.

— К чему?

— К тебе.

Он поцеловал меня в лоб. Я не отстранилась. Кощей зевнул и перевернулся на другой бок.

Утром в воскресенье, после завтрака, я спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок — голубой, с белыми снежинками. Рядом лежал второй — розовый, с сердечками. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью.

— Заходи, — сказала, не поднимая головы.

Я вошла в её квартиру. Пахло травами, квасом и кошкой. На столе — заварочный чайник, две кружки, тарелка с пирожками. Я села на табуретку, протянула руку.

— Марфа, посмотрите.

Она отложила спицы, взяла моё запястье. Покрутила, пощупала ожог, повернула к свету. Её пальцы были сухими, тёплыми, в морщинах.

— Белый, — сказала. — Почти белый.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, — она подняла глаза. В них была серьёзность и что-то похожее на гордость. — Белый цвет — чистота. Любовь возвращается. Очищенная, без страха, без примесей.

— А что было золотым?

— Страсть. Желание. Огонь. А теперь — любовь, — она погладила ожог. — Ты оттаиваешь, Алиса. Лёд трескается. Я видела, как ты улыбалась, когда шла по лестнице.

— Я не улыбалась.

— Улыбалась. Я через дверь видела. Уголки губ подняты.

— Это не улыбка. Это...

— Не спорь, — она перебила. — Я кикимора, я вижу больше, чем вы, люди.

— Марфа, — я села на табуретку. — Я боюсь.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что Купала вернётся и снова заберёт.

— Не вернётся. Он дал год. За год ты успеешь окрепнуть.

— А если нет?

— Тогда будем бороться, — Марфа усмехнулась, достала из кармана фартука маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Я уже наготовила травок. От бога не поможет, но от тоски — да. Будешь пить по утрам.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше возвращайся к своему демону.

— Он больше не демон.

— Человек с душой демона, — она поправила косынку. — Это почти то же самое, только без крыльев. Иди. И не забудь про носки — я для двойни вяжу.

Я вышла. Поднялась к себе. Яр сидел на диване, листал книгу — ту самую, с гаданиями.

— Марфа сказала, что белый цвет — это чистота, — сказала я. — Любовь возвращается.

— Я знаю, — он закрыл книгу. — Я чувствую. Ты становишься мягче.

— Я не мягче. Я просто...

— Что?

— Привыкаю.

Он улыбнулся.

— Этого достаточно.

Глава 22. Возвращение чувств через боль

В конце сентября, в субботу, в два часа дня Марфа попросила собрать травы — зверобой, тысячелистник, полынь. Сказала, что в лесу под Звенигородом есть поляна, где они растут даже в сентябре, и что ей нужно срочно пополнить запасы перед зимой. Яр вызвался помочь.

— Поедем на такси, — сказал он, застёгивая куртку. — Я нашёл в интернете координаты. Там недалеко от Лысой горы.

— Ты умеешь пользоваться картами? — спросила, натягивая свитер.

— Научился, — он улыбнулся. — Пока ты спала. Пять утра, кофе, планшет. Кощей сидел рядом и смотрел.

Оделась — джинсы (синие, любимые, с потёртостями на коленях), чёрный свитер с высоким воротом, кроссовки. Куртку взяла осеннюю, непромокаемую — на случай дождя. Ожог на запястье был почти белым, с лёгким золотистым отливом, как луч солнца сквозь тучи. Провела пальцем — тёплый, живой.

— Готова? — спросил Яр.

— Да.

Вышли из дома. Сентябрьский воздух пах прелыми листьями, холодом и мокрой землёй — ночью был дождь. Солнце светило, но уже не грело; осень вступала в свои права. Кощей остался у Марфы — она обещала покормить его и не дать скучать.

В половине третьего поехали на такси за город. Водитель — молодой парень, Серёжа, с татуировкой дракона на шее и пирсингом в брови — включил радио. Играла какая-то попса, потом переключил на рок. Яр держал за руку, смотрел в окно. Чувствовала его пальцы — тёплые, сильные, с мозолями от руля курьерского велосипеда.

— Ты когда-нибудь собирал травы? — спросила, чтобы нарушить тишину.

— Нет, — он покачал головой. — Но Марфа дала инструкцию. Сказала, что полынь нужно срывать с заговором, а тысячелистник — только на убывающую луну.

— С каким заговором?

— «Полынь-трава, отведи беду, принеси добро. Тысячелистник-трава, залечи раны, сохрани покой», — он произнёс это серьёзно, без улыбки, и вдруг поняла, что он верит в каждое слово.

— Ты веришь в заговоры? — спросила.

— Я был демоном, Алиса. Я видел, как слова меняют реальность. Не слова — сила, которая за ними стоит. Марфа свою бабку слушала, а бабка — свою. Пятьсот лет традиции.

— И это работает?

— Посмотри на себя, — он кивнул на запястье. — Ожог был золотым, потом серым, потом белым. Разве не магия?

Промолчала. Смотрела на мелькающие деревья, на поля, на серое небо с тяжёлыми тучами. Внутри было тихо — ни страха, ни радости. Просто ожидание. Как перед прыжком с вышки в бассейн — знаешь, что будет больно, но уже не отступить.

— Алиса, — сказал Яр.

— Мм?

— Спасибо, что поехала.

— Мне всё равно. Куда ехать — в лес или в магазин за гречкой.

— Но ты поехала.

— Потому что ты попросил.

— Этого достаточно, — он сжал руку. — Для меня.

Водитель прибавил скорость. Свернули на трассу. Машин было мало — конец сентября, дачный сезон почти закончился, и только редкие фуры тянулись в сторону Москвы. В салоне пахло дешёвым ароматизатором «хвоя» и сигаретами.

— Через двадцать минут будем, — сказал Серёжа.

Без пятнадцати три случилась авария. Не поняла, что произошло. Вспышка, грохот, металлический скрежет — как будто мир схлопнулся в одну точку, а потом взорвался. Тело бросило вперёд, ремень безопасности врезался в грудь, перехватив дыхание. Голова мотнулась, ударилась о стекло — но не сильно, успела выставить руку. В ушах звенело, перед глазами поплыли белые круги.

— Алиса! — крикнул Яр. Голос был приглушённым, как через вату.

Открыла глаза. Машина стояла на боку, левое стекло разбито вдребезги, осколки блестели на сиденьях и на джинсах. В салон врывался холодный воздух, пахло бензином, гарью, резиной и кровью.

— Яр? — позвала, чувствуя, как дрожит голос.

Он сидел рядом, пристёгнутый. Лицо бледное, как бумага, на лбу — глубокая рассечение, кровь течёт по щеке, капает на воротник белой рубашки. Правая рука зажата между дверью и сиденьем, пальцы неестественно вывернуты.

— Я в порядке, — сказал он, но голос был слабым, как у старика.

Водитель не двигался. Потянулась к нему — дышит, но без сознания. На лбу шишка размером с куриное яйцо, на губах пена.

— Серёжа! — позвала. Без ответа.

— Вылезай, — Яр расстегнул ремень, открыл свою дверь. Она поддалась с трудом, со скрежетом. — Сначала ты. Давай руку.

Он помог выбраться. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. На трассе было пусто — только мы, разбитая машина, и вторая. Старая «Лада» серого цвета, смятая в гармошку, стояла в кювете, из неё торчало разбитое лобовое стекло. Оттуда пахло перегаром — резко, тошнотворно.

— Пьяный, — сказал Яр, опираясь на дверь. — Выехал на встречку. Не заметил нас.

Он шагнул ко мне и вдруг покачнулся, схватился за грудь. Лицо стало белым, как мел.

— Яр!

— Ничего, — прохрипел он. — Рёбра. Кажется, сломаны. Дышать больно.

Он упал на колени, прямо на асфальт. Кровь текла не только из рассечения на лбу — ещё из боку, из руки, из разбитых коленей. Джинсы порваны, на ткани тёмные пятна.

— Не смей умирать! — крикнула, опускаясь рядом на холодный, мокрый после дождя асфальт. — Ты меня слышишь? Я люблю тебя! Я люблю тебя, слышишь?!

Слова вырвались сами — без контроля, без фильтра, без размышлений. Не думала, что говорю. Просто кричала, потому что внутри разрывалось что-то. Лёд. Который был годами — тонкий, прозрачный, но крепкий, как сталь. Он трескался, плавился, превращался в воду, в слёзы, в этот крик.

— Я люблю тебя, Яр! Не смей закрывать глаза!

Он посмотрел на меня. В его карих глазах — уже не алых, не золотых, а просто человеческих — блестели слёзы. Улыбнулся — слабо, уголками губ.

— Ты... ты сказала, — прошептал.

— Заткнись и дыши!

— Алиса... ты чувствуешь...

— Да! — крикнула, и слёзы потекли по щекам. — Я чувствую! Всё! Страх, ужас, любовь — всё разом! Не умирай, пожалуйста! Я не хочу снова стать пустой!

Издалека донёсся вой сирены. Скорая. Полиция. Услышала этот звук и заплакала ещё сильнее — от облегчения.

— Слышишь? — сказала. — Они едут. Ты будешь жить.

— С тобой... — он закрыл глаза.

— Яр!

— Я не сплю. Просто... темно. Голова кружится.

— Держись за мою руку. Слышишь? Держись.

Он сжал пальцы. Слабо, но сжал.

В четыре часа дня сидела в коридоре реанимации на пластиковом стуле, обхватив себя руками. Стул был холодным, жёстким, с выломанной спинкой. Вокруг бегали медсёстры в голубых халатах, хлопали двери, кто-то плакал в соседней палате, кто-то ругался с регистратурой. Пахло лекарствами, хлоркой, йодом и страхом — липким, тяжёлым, как одеяло.

Меня осмотрели в приёмном покое. Ушибы, ссадины, лёгкое сотрясение — сказали, что повезло. Наложили повязку на руку (стекло порезало), дали обезболивающее. Не пила. Мне не нужны были таблетки. Мне нужен был он.

— Девушка, — подошла медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми прядями в волосах. — Вы родственница?

— Девушка.

— Его везут в реанимацию. Перелом двух рёбер, сотрясение мозга, потеря крови. Операция не нужна, но состояние тяжёлое. Будем наблюдать.

— Он выживет?

— Должен, — она посмотрела с сочувствием. — Он сильный. Мужчина, который так кричал на трассе... он не сдастся.

— Как кричал? — не поняла.

— Скорая приехала через семь минут. Он был в сознании и всё время повторял: «Алиса, не плачь. Алиса, я люблю тебя». Санитары сказали, что он держал вашу руку, пока вы не отошли.

Сжала губы, чтобы не разрыдаться снова.

— Спасибо, — сказала.

— Держитесь, — она ушла.

Села обратно на стул. Внутри что-то плавилось. Лёд, который Купала заморозил, трескался, таял, превращался в воду, в слёзы, в этот ком в горле. Смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог на запястье пульсировал белым, ярко, как маленькая звезда. Вспомнила нашу первую ночь — как он вылез из зеркала, и я брызнула в него перцовым баллончиком. Как он сказал: «Это даже приятно, как мята». Как стоял в прихожей босиком, и думала: «Если бы не маньяк, он бы ничего». Вспомнила, как он готовил ужин и поджёг сковородку. Как стоял в фартуке «Люблю котиков» и обижался, когда смеялась. Как потом заказали пиццу с ананасами, и он сказал: «Это не так ужасно, как я думал». Вспомнила, как мы танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами, и дудочка играла где-то далеко. Как он рассказывал про свою жизнь, про битвы, про князей, про Веду. Как плакал впервые за пятьсот лет — и обняла его. Вспомнила, как он водил в Навь, на Калинов мост. Как встретила маму, Антона, девочку в белом платье. Как он держал за руку и ничего не говорил — просто был рядом. Вспомнила, как он поцеловал в кафе, при всех, чтобы отшить Кирилла. Как сказал: «Ты моя на семь ночей». Как потом стояли в лифте, и он прижал к стене. Вспомнила, как мы занимались любовью, и у него выросли крылья. Как трогала их и не боялась. Как он шептал: «Ты прекрасна». Вспомнила, как сказала «люблю» на Лысой горе, и Купала забрал чувства. Как стала пустой — ходила, ела, спала, но не чувствовала. Как он не сдавался — готовил ужины, дарил цветы, водил на свидания, ждал. Всё это хлынуло разом — боль, радость, страх, любовь. Рыдала в пустом коридоре, закрыв лицо руками. Слёзы текли по щекам, нос заложило, в груди жгло, как будто кто-то разжигал костёр в замерзшем камине.

— Алиса? — раздался голос. Лена.

Она прибежала — растрёпанная, в домашних штанах с котами, в куртке наизнанку, в тапках на босу ногу. Волосы сиреневые торчат в разные стороны. Увидела меня, бросилась обнимать.

— Мне позвонила Марфа, — сказала она, гладя по спине. — Сказала, что вы попали в аварию. Что с тобой?

— В порядке. Ушибы.

— Ты плачешь, — Лена смотрела на меня. — Ты плачешь, Алиса. Это... это слёзы.

— Да, — вытерла лицо рукавом свитера. — Я чувствую. Всё.

— Лёд растаял?

— Не знаю, — всхлипнула. — Но я чувствую. Страх. Боль. Любовь.

— Любовь? — она улыбнулась сквозь слёзы.

— Да, — взяла её за руку. — Я люблю его. Очень. Так, что сердце колотится где-то в горле.

— Наконец-то, — Лена обняла крепче. — Наконец-то, дура.

В шесть часов вечера вышел хирург — мужчина лет сорока, усталый, в зелёной шапочке и очках. Снял перчатки, бросил в контейнер.

— Алиса Березина?

— Да, — вскочила со стула.

— Ваш друг выйдет из реанимации через час. Переломы стабильные, сотрясение лёгкое. Потеря крови — восполнили. Он будет жить.

— Спасибо, — выдохнула, и ноги подкосились. Лена подхватила под локоть.

— Но есть странное, — добавил врач. — У него на груди был компресс из трав. Какой-то... необычный. Когда мы сняли, раны начали затягиваться на глазах. Я тридцать лет в хирургии, такого не видел.

— Это Марфа, — сказала.

— Кто?

— Соседка. Бабка-шептуха. Кикимора на пенсии.

Врач посмотрел на меня, потом на Лену, потом на моё запястье с белым ожогом. Покачал головой.

— Я не комментирую, — сказал он. — Но если ваша соседка захочет поделиться рецептом — будем благодарны. Пациенты с такими ранами... они редко выживают. А он выжил.

Он ушёл. Села на стул.

— Марфа приносила компресс? — спросила Лена.

— Наверное. Она умеет. У неё бабка была ведьма.

— Значит, он выживет?

— Да, — закрыла лицо руками. — Выживет.

В семь вечера меня пустили в палату. Я вошла — маленькая, светлая, с казёнными стенами цвета яичного желтка. Окно выходило на больничный двор, где стояли две скамейки и чахлый клён. В палате пахло лекарствами, стерильным бельём и чем-то сладким — может, капельница.

Яр лежал на кровати, бледный, с повязкой на голове, с капельницей в руке, с монитором, который пикал в такт его сердцу. Глаза закрыты, ресницы дрожат.

— Яр? — позвала тихо.

Он открыл глаза. Карие, тёплые, живые. Посмотрел на меня и улыбнулся — той же улыбкой, что в первую ночь, когда сказал «я твой должник».

— Алиса, — голос слабый, хриплый, с придыханием. — Ты жива.

— Я жива, — села на стул рядом, взяла его за руку. — Дура. Ты чуть не умер.

— Не умер, — он сжал пальцы. — Ты сказала «люблю».

— Сказала.

— Повтори.

— Сначала вылезай из больницы. Потом поговорим.

— Повтори, — он посмотрел с мольбой. — Я пятьсот лет ждал этих слов. Могу подождать ещё минуту, но лучше сейчас.

Наклонилась, поцеловала его в губы. Долго, нежно, со вкусом слёз и крови (губа у него была разбита). Чувствовала его дыхание, его тепло, его пульс — там, где мои губы касались его кожи.

— Я люблю тебя, Яромир, — сказала, отстранившись. — Даже когда ты разбитый, даже когда ты воняешь больницей, даже когда ты меня бесишь своей настойчивостью. Я люблю тебя.

— Я тоже, — он выдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Значит, я не умер. А где мой геройский орден? Я вытащил тебя из машины, я не отключился, я...

— Вот тебе орден, — протянула рулон туалетной бумаги с тумбочки. — Сам себя вытирай.

— Жестоко, — он усмехнулся.

— Это любовь.

— Тогда я согласен.

В восемь вечера в дверь постучали. Вошла Марфа — в ситцевом халате (сегодня в подсолнухах), с огромной сумкой через плечо, в войлочных тапках. Из сумки торчали пучки трав, пузырьки и какой-то свёрток.

— Я к вам, — сказала, оглядывая палату. — Порядок? Травы принесла. Компрессы, настойки, отвары. Врачи пусть не лезут.

— Марфа, — подошла к ней. — Врач сказал про компресс. Спасибо. Он сказал, что такого не видел.

— А чего ему видеть? — она фыркнула. — Он молодой. Моя бабка такие компрессы делала ещё при царе Горохе. Не городи, говорит, огород.

Она достала из сумки пузырёк с мутной жидкостью и свежие бинты, намотанные на деревянную катушку.

— Заговорённый компресс. С полынью, зверобоем и крапивой. Пусть медсёстры накладывают два раза в день.

— Вы не могли бы его наложить сами? — спросил Яр с кровати. — Медсёстры будут кривиться и шептаться. А я устал от их шепота.

— Кривиться — их право, — Марфа подошла к нему. — А лечиться — твоё. Лежи смирно.

Она сняла старую повязку (медсёстры наложили обычный бинт), осмотрела раны. Видела — на груди у Яра красовались синяки и ссадины, но некоторые уже затянулись тонкой розовой кожицей.

— Молодец, — сказала она. — Хорошо идёт. Через три дня встанешь. Через неделю — забудешь, что болело.

— Вы волшебница, — улыбнулся Яр.

— Кикимора, — поправила она. — Но разницы мало. Главное — результат.

Она наложила новый компресс, что-то шепча под нос. Не разобрала слов — но они были древние, как этот мир, как Навь, как Калинов мост.

— Готово, — сказала она, завязывая бинт. — Теперь лежи и не дёргайся.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше носки верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Она ушла, пообещав принести завтра горячих пирожков с капустой.

В девять вечера Лена уехала домой — сказала, что завтра придёт с Катей, и чтобы я не волновалась, они присмотрят за квартирой и Кощеем. Я осталась. Спать не хотелось. Сидела на стуле рядом с кроватью, держала Яра за руку, смотрела на его лицо — бледное, но спокойное. Монитор пикал ровно.

— Ты не уйдёшь? — спросил он, не открывая глаз.

— Никуда не уйду.

— А если выгонят? Скажут, что время посещения закончилось.

— Выгонят — приду обратно. Через окно. Или через вентиляцию. Умею.

— Ты умеешь? — он открыл глаза, усмехнулся.

— Научусь.

— Ты стала мягче, — он провёл пальцем по запястью. Ожог был белым — чистым, как первый снег.

— Я стала живой.

— Спасибо, что не дала умереть.

— Спасибо, что не умер, — поцеловала его в лоб. — А теперь спи. Завтра будем разбираться с Купалой.

— Завтра? — он поднял бровь.

— Через год. Но готовиться надо. Он не простит нам счастья.

— Ты стала ещё и стратегом.

— Я всегда была стратегом. Просто забыла. Купала забрал память о чувствах, но не о навыках.

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — заснул. Сидела, смотрела на него, и внутри было тепло. Не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как дома. Как всегда. Как в тот день, когда впервые сказала «я люблю тебя» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми. А теперь — полными. Смотрела на ожог — он светился белым, ровно, спокойно. Как маяк в ночи. Как обещание.

В десять вечера не спала. Смотрела в окно на больничный двор, на фонарь, который мигал жёлтым светом. Вспоминала, как он вытащил из машины — сам разбитый, с переломанными рёбрами, с кровью на лице. Как держал за руку, пока ехала скорая. Как шептал моё имя. Провела пальцем по ожогу — он был горячим, пульсировал в такт сердцу.

— Я люблю тебя, — сказала в пустоту.

Ожог на запястье вспыхнул белым — ярко, как маленькая звезда. Улыбнулась. Впервые за много месяцев — по-настоящему, не сдерживаясь. Уголки губ поднялись, на щеках появились ямочки. Чувствовала эту улыбку — не умом, а всем телом.

— Я люблю тебя, Яр. И теперь никто не заберёт это чувство. Ни Купала, никто.

За окном светила луна — не круглая, худая, осенняя. Но она светила. И я была жива.

Глава 23. Битва с Купалой за право на счастье

В октябре, через неделю после аварии, Яр вернулся из больницы три дня назад. Раны заживали с нечеловеческой быстротой — спасибо Марфиным компрессам, заговорённым травам и, наверное, его демоническому прошлому, которое не спешило отпускать тело даже без магии. Теперь он сидел на диване, пил чай с мятой из моей любимой кружки «Ты меня бесишь», листал книгу — ту самую, с гаданиями. Я — рядом, положив голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки. Кощей спал на спинке дивана, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздрагивал во сне, перебирая лапами.

За окном был октябрь — золотой, холодный, пахнущий прелыми листьями, влажной землёй и первым снегом, который обещали синоптики к концу недели. Солнце светило низко, косые лучи проникали в комнату, ложились золотыми прямоугольниками на пол, на стены, на наши лица. Смотрела на эти блики и улыбалась. Улыбалась просто так, без причины. Потому что он был рядом. Потому что чувствовала. Потому что внутри, где ещё недавно была пустота, теперь жило что-то тёплое, мягкое, как котёнок, который только открыл глаза.

— Ты улыбаешься, — заметил Яр, не отрываясь от книги.

— Улыбаюсь.

— Чему?

— Тебе. Тому, что ты жив. Тому, что мы вместе. Тому, что могу улыбаться — просто так, без повода.

— Это прогресс, — он поцеловал в макушку, и почувствовала его губы — сухие, тёплые, пахнущие мятой.

В груди разливалось ровное, спокойное тепло — как от камина в зимний вечер, когда за окном метель, а ты в безопасности. Как в детстве, когда мама закутывала в одеяло и читала сказки. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми, вымученными, продиктованными отчаянием. А теперь — полными. Живыми.

Посмотрела на своё запястье. Ожог был белым — чистым, как первый снег за окном. Провела по нему пальцем — кожа гладкая, тёплая, без шероховатостей. Рисунок папоротника почти не выделялся, будто таял, становился частью меня. Но вдруг — замерла. В центре рисунка, там, где переплетались стебли, вспыхнула алая искра. Маленькая, пульсирующая, как сердцебиение колибри. Заморгала, подумала, что показалось. Но искра не исчезла — она разгоралась, пульсировала чаще, превращалась в тонкую алую нить, которая оплетала белый цветок, как змея, обвивающая дерево.

— Яр, — позвала, и голос дрогнул.

— Что? — он отложил книгу.

— Ожог. Он снова стал алым. Посмотри.

Он взял мою руку, поднёс к свету. Алая нить пульсировала, расширялась, затягивала белизну.

— Это Купала, — сказал он, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую не слышала с тех пор, как он был демоном. — Даёт знак. Его договор нарушен. Он явится.

— Когда?

— Скоро. Сегодня. Может, через час. Он не любит ждать.

Сжала его пальцы. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, но не от страха — от решимости. Внутри что-то выпрямилось, как пружина. Я больше не была той Алисой, которая боялась потерять его. Я была той, которая готова стоять рядом и смотреть в лицо любому богу.

— Тогда будем ждать.

В десять утра сидели на диване, ждали. Включила телевизор — чтобы не слышать тишину, которая давила на уши. На экране шла передача «Давай поженимся»: ведущая в ярко-красном платье с блёстками утешала плачущую невесту, жених сидел с каменным лицом и покусывал губу. В зале хлопали, ведущая что-то вещала про любовь и доверие.

— Почему ты смотришь этот ужас? — спросил Яр, морщась. На его лице появилось выражение, как у кота, который попробовал лимон.

— Чтобы отвлечься.

— От чего?

— От страха.

— Ты боишься? — он повернулся ко мне, взял за подбородок.

— Да, — честно ответила, глядя в его карие глаза. — Но не так, как раньше. Раньше боялась потерять тебя. Боялась, что ты умрёшь, а я останусь пустой. Теперь боюсь, что он снова заберёт мои чувства. Что перестану тебя любить.

— Не заберёт, — он поцеловал в кончик носа. — Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Алиса. А я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время.

Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. В этот момент экран телевизора замигал. Изображение пошло полосами, как в старых приёмниках, когда ловишь помехи. Звук превратился в шипение — сначала тихое, потом громче, пронзительнее. Ведущая застыла с открытым ртом, жених и невеста замерли в неестественных позах. А потом из динамиков полилась дудочка — та самая, знакомая до боли, до мурашек, с Купальского луга, из Нави, из снов. Печальная, тягучая, с переливами.

— Он идёт, — прошептал Яр, и почувствовала, как его пальцы сжали мои.

Из телевизора, прямо из экрана, начала проступать фигура. Сначала рука в белом рукаве, расшитом золотом. Потом плечо, шея, голова с венком из огненных цветов — они горели, но не сгорали, переливались алым, золотым, багровым. Купала шагнул в нашу гостиную — босиком, как всегда, в длинной белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнём с медными бляхами. На поясе — укулеле. Волосы распущены, в них — живые искры.

Он оглядел комнату: диван, ковёр, книжные полки, Кощея, который зашипел и спрятался под кресло. Потом посмотрел на нас — долгим, холодным взглядом белых глаз с вертикальными зрачками.

— Ну здравствуйте, голубки, — сказал он, разводя руками. — Ваша любовь меня раздражает. Я бог страсти, огня и летнего солнцестояния, а вы тут сопли развели. Уютненько у вас, но противно. Всё у вас хорошо, всё у вас ладно. Даже кот облезлый и тот счастлив.

— А тебе что, завидно? — спросила, вставая с дивана.

— Завидно? — он усмехнулся, и усмешка была кривой, как сухая ветка. — Мне скучно. Вы — моя лучшая игрушка за пятьсот лет. Я за вами наблюдал — как ты брызгала в него баллончиком, как он поджигал галстуки, как вы танцевали на лугу, как плакали в Нави. А теперь игрушка сломалась. Скучно.

— Мы не игрушки, — сказал Яр, вставая рядом.

— Вы — всё, что у меня есть, — он провёл рукой по венку, и цветы вспыхнули ярче. — Я бог. Я не могу любить, не могу чувствовать, не могу умирать. Только смотреть, как вы мучаетесь. Или радуетесь. И то, и другое — развлечение. Но страдания интереснее.

— Ты чудовище.

— Я бог, — поправил он. — Но сегодня я пришёл не спорить о терминологии. Я пришёл требовать.

— Чего? — спросил Яр, заслоняя собой.

— Чтобы ты вернулась в состояние холода, Алиса, — он посмотрел на меня, и в его белых глазах не было ничего — ни злобы, ни жалости. — Забыла его. Стала пустой. Или я заберу его в Навь. Прямо сейчас. Выбирай.

— Не тронь её, — сказал Яр.

— А что ты сделаешь? — Купала посмотрел на него с высоты своего роста. — Ты человек. Без крыльев, без магии, без огня. Просто кусок мяса с переломанными рёбрами.

— Кусок мяса, который её любит, — ответил Яр спокойно. — И который готов умереть за неё. Снова.

— Любовь не спасёт от смерти.

— Спасёт, — сказала, выходя из-за спины Яра и вставая рядом с ним. — Ты не можешь забрать то, что принадлежит себе. Яр — свободный человек. Он не твой должник, не твой раб, не твоя игрушка. А моя любовь теперь сильнее твоей магии.

— Сильнее? — Купала рассмеялся, и смех его был громким, раскатистым, как камнепад в горах. — Девушка, ты забыла, кто я? Я бог. Богов не побеждают.

— А мы не будем тебя побеждать, — сказал Яр. — Мы просто будем счастливы. Назло тебе.

— Это вызов?

— Это констатация факта.

Купала сжал кулаки. Венок на его голове вспыхнул алым, огонь поднялся до потолка, но не обжёг — только жар прошёлся по комнате, как из открытой печи. Кощей зашипел из-под кресла.

— Тогда я призову совет, — сказал он, остывая. — По древним законам. Если нечисть встанет на вашу сторону — я отступлю. Если нет — заберу вас обоих в Навь. Навсегда.

— Зови, — ответила, чувствуя, как Яр сжал мою руку.

В час дня приехали на такси на Лысую гору — тот же Зафар, который возил в первую ночь. Он молчал, только иногда косился на нас в зеркало заднего вида. Смотрела в окно на золотой лес, на солнце, которое пробивалось сквозь тучи, на стаи птиц, улетающих на юг. Внутри было странное чувство — не страх, не злость, а холодная решимость. Как перед дуэлью. Как перед последним прыжком.

Лысая гора встретила ветром и холодом. Поляна была пуста — только старый пень, зеркало, прислонённое к сосне, и три красные свечи, которые зажглись сами, когда мы подошли. Воздух пах хвоей, сырой землёй и чем-то древним, как этот лес. Вспомнила свою первую ночь здесь — тогда дрожала от страха и сжимала перцовый баллончик. Теперь сжимала руку Яра.

Через несколько минут начали собираться. Первой пришла Марфа — в ситцевом халате в ромашку, с ключами на поясе, с пучком полыни в руке. Она шла быстро, не по-старушечьи, и глаза её горели решимостью.

— Я здесь, — сказала она, вставая у края поляны.

За ней — домовой, тот самый, из щели под ванной. Он шаркал лаптями, кряхтел, опирался на клюку из берёзы. Борода его была спутана, в ней запутались сухие листья.

— И я здесь, — проскрипел он.

Потом — водяной, огромный, с тиной в бороде, с глазами навыкате, как у сома. Он вышел из леса, оставляя за собой мокрые следы, и от него повеяло холодом и речной сыростью.

— И я.

Последним пришёл леший. Дед с корягой вместо посоха, в рваном армяке, с бородой до пояса. Он ковылял, опираясь на клюку, и ругался:

— Куда вы меня потащили? Ноги болят. У меня радикулит. С утра поясницу прихватило.

— Ты нужен, — сказала Марфа. — По древним законам.

— Каким ещё законам?

— Тебе объяснят.

Купала появился из зеркала — вышел, как из двери, поправил венок, отряхнул невидимую пыль с рукава.

— Все в сборе? — спросил он, оглядывая поляну.

— В сборе, — ответила Марфа.

— Тогда слушайте, — Купала скрестил руки на груди. — Эта смертная нарушила договор. Она полюбила демона, хотя должна была стать пустой. Я требую вернуть её в состояние холода или забрать обоих в Навь.

— Не имеешь права, — сказал леший, ковыляя в центр поляны. Постучал клюкой о землю три раза. — По древним законам, если смертная и бывший Змей любят друг друга без принуждения, без магии, без обмана — бог не имеет власти. Так было всегда. Так будет вечно.

— Это не любовь, это...

— Любовь, — перебила Марфа. — Я видела. Она плакала, когда он лежал в больнице. Она держала его за руку и молилась всем богам, включая тебя, идиота. Она кричала на трассе, что любит его. Ты слышал? Ты — бог, ты всё слышишь.

— Не смей меня оскорблять!

— А ты не смей нам указывать, — сказал водяной, переступая с ноги на ногу. — Мы здесь живём. Мы знаем, что такое любовь. У меня жена — стерва, каких свет не видывал, но я её люблю. И ты не властен над этим. Никто не властен.

— Вы... вы все... — Купала затрясся от злости. Венок вспыхнул, огонь поднялся до неба, осветил поляну багровым светом. — Я уничтожу вас!

— Не уничтожишь, — леший стукнул клюкой ещё раз, и земля под ногами Купалы задрожала. — Мы — нечисть. Мы были здесь до тебя. И будем после. А ты — молодой бог, борзый. Не дорос ещё до нас.

Купала замер. Сжал кулаки, потом разжал. Огонь в венке погас, цветы поникли, но не завяли.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе впервые послышалась усталость. — Я отступлю. Но на одном условии.

— Каком? — спросил Яр.

— Каждую купальскую ночь вы должны проводить обряд «обновления чувств». Рассказывать друг другу то, о чём молчали. Если пропустите хоть раз — проклятие вернётся. Оба станете пустыми. И я заберу вас в Навь. И не будет вам ни рая, ни ада, ни перерождения. Только тьма и холод.

— Согласны, — сказала, не раздумывая.

— Даже не посоветуешься? — спросил Яр.

— А что советоваться? Один раз в год рассказывать секреты — невелика цена.

— Ты уверена?

— Уверена, — посмотрела ему в глаза. — Не боюсь говорить правду. Особенно тебе.

Купала посмотрел на нас, на нечисть, на небо, которое уже темнело.

— Тогда я исчезаю, — сказал он. — Но помните: я слежу. Через год — в купальскую ночь — проверю. И не вздумайте врать. Я всё вижу.

Он щёлкнул пальцами. Из воздуха возник цветок папоротника — золотой, светящийся, переливающийся всеми оттенками осени. Он медленно опустился в стеклянную вазу, которая появилась из ниоткуда. Купала поставил вазу на пенёк.

— Это вам. На память. Вечный цветок. Не вянет, не гаснет. Как ваша любовь, если вы её сохраните.

И исчез. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни остался в воздухе, да на земле — отпечатки босых ног, которые медленно исчезали.

В три часа дня стояли на поляне, держась за руки. Ветер стих, свечи погасли, зеркало потускнело. Нечисть расходилась — леший ковылял в лес, бормоча про радикулит и обещая себе больше не вставать с печи, водяной утопал в сторону реки, оставляя за собой влажную дорожку, домовой растворился в воздухе, только лёгкий скрип половиц напомнил о нём.

Марфа осталась.

— Ну что, — сказала она, поправляя косынку. — Победили.

— Победили, — кивнула.

— Но вы слышали? Каждый год — обряд. Не пропустите. И не вздумайте откладывать на потом. Купала проверяет.

— Не пропустим, — ответил Яр.

— И не вздумайте врать друг другу. Купала видит сквозь ложь.

— Не будем врать, — сказала. — Наврались уже.

— Тогда я пошла, — Марфа поправила халат. — Носки вяжу. Вашей двойне. Я вам говорила — мальчик и девочка. Через год-другой.

— Марфа, какая двойня? — усмехнулась.

— Увидишь, — она подмигнула и ушла в лес, шаркая тапками.

В пять вечера сидели на диване дома, смотрели на вечный цветок. Он стоял на подоконнике, золотился, мерцал в лучах заходящего солнца. Кощей сидел рядом и тоже смотрел — не шипел, не прятался, просто смотрел, изредка моргая зелёными глазами.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— То есть раз в год мы должны откровенничать?

— Похоже на то.

— А что, если забудем? Замотаемся, дети, работа, быт.

— Тогда Купала вернётся, — он взял за руку. — Но не забудем. Я буду напоминать.

— А если я не захочу рассказывать?

— Тогда я расскажу за тебя. У нас есть ещё один день рождения — купальская ночь.

Фыркнула. Он улыбнулся.

— Кстати, — сказал он, — а я хотел тебе признаться. Ты храпишь. По ночам. Тихо, как котёнок, но храпишь.

— Я не храплю! — возмутилась.

— Вот теперь сказал, — он поцеловал в щёку. — Значит, обряд выполнен. На этот год.

— Ты идиот.

— Я твой идиот.

— И это правда.

В семь вечера ели пиццу — с ананасами, он уже привык и даже перестал морщиться. За окном темнело, зажигались фонари, по стеклу стучали редкие капли дождя. Телефон завибрировал. Лена.

— Алиса! — её голос был радостным, звонким, как колокольчик. — Мы обручились!

— С кем? — спросила, хотя знала ответ.

— С Ваней, с кем же ещё! Он сделал предложение в караоке, при всех. На сцену вышел, на колено встал, кольцо достал. Я сказала да, конечно.

— Поздравляю, — улыбнулась.

— Ты улыбаешься? Я слышу по голосу!

— Улыбаюсь.

— Это прогресс! Ладно, побежала. Свадьба через месяц. Ты будешь свидетельницей. И Яра берите — он будет вышибалой.

— Договорились.

Она отключилась. Положила телефон на стол.

— Лена обручилась, — сказала Яру.

— Я слышал.

— А ещё Катя... — набрала ей. — Катя, привет. Как дела?

— Привет, — голос у Кати был смущённый, даже чуть виноватый. — Я призналась Николаю.

— И? — затаила дыхание.

— И он сказал, что тоже меня любит. Уже месяц.

— Почему молчал?

— Боялся. Как и я. Глупые, правда?

— Глупые, — улыбнулась. — Но теперь не боитесь?

— Теперь нет, — она вздохнула. — Спасибо вам с Яром. Ваша авария подтолкнула. Когда я увидела, как ты рыдаешь в больнице, поняла — жизнь короткая. Надо говорить.

— Рада, что наши страдания кому-то помогли.

— Ты стала циничной, — засмеялась Катя.

— Я стала живой. Это разные вещи.

В девять вечера лежала в кровати, смотрела на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Яр — рядом, обнимал за талию, его дыхание было ровным, тёплым, щекотало шею.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Ты боишься? Что не справимся? Что через год Купала вернётся и снова попытается нас разлучить?

— Боюсь, — он поцеловал в висок. — Но справимся. Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы — мы. Ты — Алиса. Я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время. А теперь — навсегда.

— Пафосно.

— Это правда, — он улыбнулся в темноте. — Чувствую. Ты чувствуешь.

— Да, — провела пальцем по его щеке. — Чувствую.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Представила нашу жизнь через год — может, с детьми, может, без, но с ним. Обязательно с ним.

— Спокойной ночи, Яр.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Завтра новый день.

— Завтра — первый день нашей вечности.

— Ты всё ещё пафосный.

— А ты всё ещё храпишь.

— Я не храплю!

— Вот теперь сказала. Обряд на завтра выполнен.

Тихо рассмеялась. Он рассмеялся следом. Кощей, который спал у нас в ногах, вздохнул и перевернулся на другой бок, будто говорил: «Ну вот, опять эти двое».

Глава 24. Эпилог первый. Свадьба без фаты

В декабре, в субботу, в час дня, в комнате для невест ЗАГСа снег падал крупными хлопьями — такими пушистыми, что казалось, будто небо решило укутать землю в белую шубу. За окном было бело-бело, и смотрела на этот снег и думала: «Зима. А ведь когда мы встретились, было лето, цвела трава на Купальском лугу, и брызгала в него перцовым баллончиком». Тогда была злая, напуганная, одна. Сейчас — нет.

Стояла перед зеркалом в небольшой комнате для невест. Стены были нежно-розовыми, с гипсовыми пилястрами, пахло лаком для волос и духами — Лена опрыскала своими любимыми «Chanel». Лена суетилась за спиной, поправляла подол, прикалывала шпильки, что-то бормотала про «чтобы не развалилось». На ней было серебристое платье свидетельницы, волосы выкрашены в пепельно-розовый, серьги — маленькие бриллианты, подарок Вани. Катя сидела на пуфике, сжимала букет, переживала, чтобы не завял, и периодически командовала: «Не дыши на цветы, они отпотеют».

— Ты готова? — спросила Лена, отступая на шаг и окидывая взглядом.

— Готова, — ответила, поворачиваясь к зеркалу.

Платье было простым — белое, длиной в пол, с открытыми плечами и тонкой лентой под грудью. Никакой фаты, никаких кринолинов, никаких страз. Лена сказала: «Ты — minimalist bitch», и согласилась. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа — мелкие белые ромашки, заговорённые, чтобы не вяли и чтобы приносили счастье. На запястье — белый ожог, сегодня он казался не шрамом, не меткой проклятия, а кружевом, вышитым на коже. Провела по нему пальцем — тёплый, пульсирует слабо, в такт сердцу.

— Ты красивая, — сказала Катя, вставая и поправляя свой зелёный наряд. — Николай на тебя так смотрел, что приревновала.

— Пусть смотрит, — улыбнулась. — Сегодня мой день.

— И его, — Катя кивнула в сторону зала. — Яр там места себе не находит. Всё галстук крутит.

— Он ненавидит галстуки. Говорит, это удавка.

— Пусть привыкает. Ты теперь его жена.

Посмотрела на своё отражение. Глаза блестели, на щеках румянец, губы чуть припухшие — нервно кусала. Внутри было тепло — не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как в доме, где горит камин. Как в тот вечер, когда он впервые обнял в Нави и почувствовала, что больше не одна.

— Алиса, — Лена взяла за руки. — Ты счастлива?

— Да, — ответила, и это было правдой. Чистой, без примесей.

— Тогда пошли, — она взяла букет. — Жених заждался.

В два часа дня в ЗАГСе началась церемония. Двери открылись, заиграла музыка — не Мендельсон, а старинная мелодия, которую наигрывал леший на свирели (он стоял в углу, прятал инструмент за спиной, но все знали, откуда звук). Шла по длинному коридору, украшенному белыми лентами и живыми цветами. В конце стоял Яр.

Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Пальцы, сжимавшие букет, вспотели. Смотрела на него — на его руки, опущенные вдоль тела, на пальцы, которые чуть подрагивали. Помнила эти руки на своей талии, на спине, на лице. Помнила, как они гладили по голове в Нави, когда рыдала. Как держали, когда вылезала из разбитой машины. Как дрожали, когда он впервые надевал кольцо на палец — не это, а то, серебряное, без камней, которое купили в ювелирной лавке на Арбате. Он тогда сказал: «Руки трясутся, как у мальчишки». А ответила: «У меня тоже». И стояли у прилавка, держались за руки, и продавщица смотрела на нас с улыбкой. Сейчас шла к нему, и внутри разливалось тепло — не жар, а ровное, спокойное, как от камина в зимний вечер. Как от его ладони, когда она лежит на спине. Как от его губ, когда они касаются лба.

На нём был чёрный костюм, белая рубашка — без галстука, он снял его за минуту до церемонии и сунул в карман Лены. Волосы собраны в низкий хвост, на лице — улыбка. Та самая, от которой когда-то подкашивались колени. В руках — букет из белых роз, выращенных лешим (тот специально для свадьбы вывел сорт с магией — розы не вяли на морозе и пахли ванилью).

Шла и думала о том, как мы сюда попали. О том, что было: перцовый баллончик, сгоревший галстук клиента, кофе на штанах Антона. О том, как он танцевал со мной на светящейся траве. Как плакал в Нави. Как вытащил из разбитой машины с переломанными рёбрами, весь в крови, и шептал: «Алиса, я люблю тебя». Как кричала ему в ответ. Как ожог побелел.

— Ты красивая, — сказал он, когда подошла. Взял за руку — пальцы горячие, чуть влажные от волнения.

— Ты красивее, — ответила.

Регистраторша — женщина с седыми кудрями и в очках с толстыми линзами — улыбнулась нам.

— Дорогие молодожёны, сегодня вы вступаете в законный брак. Брак — это не только праздник, но и труд. Будьте терпеливы друг к другу.

Слушала в пол-уха. Смотрела на Яра. На шрам на брови — его целовала в ту ночь, когда он впервые рассказал о Веде. На ямочку на подбородке — она появлялась, когда он улыбался. На его руки, которые держали мои — тёплые, сильные, с мозолями от руля курьерского велосипеда. Вспоминала, как эти руки обнимали, как держали в Нави, как гладили по голове, когда плакала.

— Обменяйтесь кольцами.

Яр надел кольцо — тонкое, серебряное, с гравировкой «Навсегда. Наперекор всему». Надела ему — такое же, с той же гравировкой. Кольца были простыми, без камней, потому что оба знали: наша драгоценность не в металле, а в том, что прошли. Пятьсот лет его ожидания, двадцать восемь лет одиночества — и одна ночь на Лысой горе, которая всё изменила.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться.

Поцеловались. Не страстно, а нежно — как тогда, в Нави, когда он впервые обнял по-настоящему, и почувствовала, что его объятия стали тёплыми, а не горячими. Лена всхлипнула, вытирая слёзы платком. Катя улыбнулась, прижавшись к Николаю. Марфа перекрестилась, а леший, стоящий рядом с ней, прослезился и вытер глаза рукавом армяка. Даже водяной в парике шмыгнул носом.

В четыре часа дня поехали в лес на древний обряд — на ту самую поляну, где когда-то собирали травы для Марфы. Только теперь она была украшена: на ветвях берёз висели белые ленты, на земле были разбросаны лепестки роз, а в центре горел небольшой костёр. Снег вокруг костра растаял, обнажив чёрную, пахучую землю. Пахло хвоей, дымом, мятой — Марфа набросала в огонь своих трав. В воздухе кружились снежинки, но они таяли, не долетая до пламени.

Марфа стояла у огня — в цветастом платке, в бусы из сушёных ягод, в войлочных тапках. Рядом — домовой в чистом кафтане (он специально пыль отряхнул), водяной в парике (лысину прикрыл — парик был рыжим, кудрявым, смешным) и леший с букетом полевых цветов.

— Для древнего обряда нужно прыгнуть через костёр, — объявила Марфа. — Символически. Огонь маленький, не бойтесь.

— Я не боюсь, — сказал Яр.

— А ты? — спросила Марфа, глядя на меня.

— Тоже, — ответила, хотя сердце колотилось. Сжала его руку сильнее, чувствуя, как его пальцы отвечают тем же.

Взялись за руки, разбежались и перепрыгнули через костёр. Пламя лизнуло подол платья, но не обожгло — Марфа заговорила огонь заранее. Почувствовала только тепло, как от летнего солнца. Подол остался белым, только чуть запахло дымом — горьковатым, терпким, как воспоминание о первой ночи.

— Теперь плетите венки, — сказала Марфа, протягивая охапку полевых цветов: васильки, ромашки, колокольчики.

Яр плести не умел, его венок разваливался на глазах — стебли ломались, цветы выпадали. Помогла ему, переплела стебли, закрепила узлом. Пальцы у него дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Накрыла его ладони своими, согрела дыханием.

— Ты моя жена, — сказал он, надевая венок на голову. Цветы пахли мёдом и летом, и на секунду показалось, что снова стою на Купальском лугу, трава светится, а он протягивает руку.

— А ты — мой муж, — ответила, надевая венок ему. Он был смешным — кудрявым, цветастым, на его серьёзном лице смотрелся нелепо, но он не снял.

— Клятвы! — крикнул леший, стукнув клюкой о землю. Снег под его клюкой не скрипнул, а взлетел облачком, и этот облачко повисло в воздухе, как маленькое облако.

Встала напротив Яра, взяла его за руки. Его пальцы были горячими, шершавыми, и чувствовала, как бьётся его пульс.

— Я, Алиса, клянусь любить тебя даже когда ты поджигаешь сковородки, — начала, глядя ему в глаза. — Клянусь терпеть твои дурацкие сказки и твою любовь к пицце с ананасами. Клянусь быть с тобой, даже если Купала придёт снова. Клянусь помнить, что ты вытащил меня из машины, и не напоминать тебе об этом каждый день. Клянусь, что не буду храпеть.

— Я не храплю! — возмутилась.

— Обряд не терпит споров, — вмешалась Марфа.

— Ладно, — он продолжил. — Я, Яр, бывший Огненный Змей, а ныне просто муж, клянусь любить тебя даже когда ты ругаешься на меня за грязные носки. Обещаю больше не жечь галстуки твоим клиентам. Ну, почти не жечь. Только если они заслуживают. Обещаю варить кофе по утрам и не жаловаться на ананасы в пицце. Клянусь, что если Купала вернётся, я снова встану на твою защиту, даже без крыльев.

Гости засмеялись. Лена хлопала, Катя смеялась, Николай держал её за руку. Марфа утирала слезу уголком платка, а леший кряхтел и одобрительно кивал.

В пять вечера вернулись в банкетный зал — небольшой, уютный, с деревянными стенами и камином, в котором потрескивали дрова. На стенах висели венки из хвои, пахло жареным мясом, свежим хлебом и корицей — Марфа испекла пироги с капустой и яблоками. Гости сидели за длинным столом, украшенным белыми скатертями и живыми цветами.

— А теперь первый танец молодожёнов! — объявила Лена в микрофон.

Заиграла музыка. «Купалинка» — но не народная, а ремикс, с электронными битами и переливами, которую сделал Ваня специально для нас. Яр взял за талию, положила руки ему на плечи.

Его ладонь лежала на пояснице — широкая, горячая, чуть шершавая. Чувствовала каждый палец через тонкую ткань платья. Когда он вёл в повороте, его рука скользила выше, к лопаткам, и по позвоночнику пробегали мурашки — от копчика до шеи. Пахло от него дымом и мятой — тот же запах, что в первую ночь на Лысой горе. Только тогда боялась, а сейчас — нет. Прижималась щекой к его плечу и чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как прибой. Его другая рука держала мою, пальцы переплетались, и сжимала их в ответ, ощущая тепло, которое шло от него ко мне.

— Ты не умеешь танцевать, — шепнул он.

— А ты? — спросила.

— Научусь, — ответил он и притянул ближе. Его губы коснулись виска — сухие, тёплые, и закрыла глаза.

Танцевали. Не плавно, не вальсируя, а как тогда, на Купальском лугу — легко, свободно, смеясь. Яр кружил, запрокидывала голову, и снег за окном казался продолжением платья. Вокруг кружились гости, но не видела их — только его. Только его глаза, его улыбку, его руки, которые крепко держали.

— Ты счастлива? — спросил он, прижимая к себе.

— Очень, — ответила.

— Я тоже, — он поцеловал.

Гости зааплодировали. Лена свистела, Катя аплодировала, даже водяной в парике хлопал, и его чешуйчатые ладони издавали влажный, шлепающий звук.

В семь вечера сидела за столом, пила шампанское, смотрела на гостей. Лена с Ваней обнимались, Катя с Николаем обсуждали что-то медицинское — кажется, новый метод лечения переломов. А Марфа…

Марфа стояла у окна с лешим. Он что-то рассказывал, она слушала, поправляла косынку. Потом засмеялась — громко, по-девичьи — и хлопнула его по плечу.

— Марфа, — подошла к ней. — У вас роман?

— А ты думала, — она подмигнула. — Леший — мужчина видный. Бородатый, правда, но ничего. Я ему носки вяжу.

— Ты всем вяжешь носки.

— Кому надо, — она посмотрела на лешего. — Он встал на нашу сторону на совете. Не каждый бы решился.

— Я рада за вас.

— Не радуйся раньше времени. У нас, пенсионеров, всё сложно. То грибы не те, то погода не та, то ноги болят.

Леший подошёл, подал Марфе руку. Она взяла, засмущалась.

— Ты иди, — сказала она мне. — У тебя свадьба.

— У нас свадьба, — поправила.

— Иди-иди.

Вернулась к Яру. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня — так, как смотрел в первую ночь на поляне: будто я была единственной женщиной на земле.

— Налюбовался? — спросила, садясь рядом.

— Никогда не налюбуюсь, — ответил он.

В девять вечера вышли на улицу. Небо было чёрным, звёздным, снег перестал, мороз пощипывал щёки. Лена зажгла бенгальские огни, Ваня запустил фейерверк. Огни взлетали, рассыпались золотыми, алыми, зелёными искрами, освещая заснеженные деревья.

Смотрела на Яра — на его улыбку, на его глаза, на то, как он держал за руку. И думала: «А ведь брызнула в него перцовым баллончиком. Идиотка. Счастливая идиотка».

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что могла тебя ослепить.

— Не ослепила. Только зажгла.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз, — он притянул ближе. — И ещё.

— Не надо, — улыбнулась. — Помню.

Он поцеловал. Фейерверк отстрелял, гости захлопали, а чувствовала, как ожог на запястье светится белым — ровно, спокойно, как маяк. Смотрела на снежинки, которые падали на его волосы и таяли, и думала о том, что зима — это тоже красиво. Даже без светящейся травы.

В одиннадцать вечера поднялись в свадебный номер. Номер был большим, с панорамными окнами и видом на ночной лес. Камин горел, дрова потрескивали, отбрасывая на стены оранжевые блики. На столе стояло шампанское в ведёрке со льдом, тарелка с фруктами и шоколад.

Скинула платье — оно упало на пол белым облаком. Яр стоял у окна, смотрел на меня.

— Ну что, Змей, — сказала, подходя к нему. — Покажи, что ты ещё не забыл за пятьсот лет.

— Не забыл, — он обнял за талию.

— Докажи.

Он подхватил на руки, отнёс к кровати. Белые простыни, мягкий свет камина. Его пальцы скользнули по плечу, спустились к локтю, сжали запястье — там, где белел ожог. Чувствовала его тепло даже через кожу. Он целовал — не торопясь, не жадно, а так, как будто хотел запомнить каждый сантиметр. Губы касались уголка рта, потом щеки, потом мочки уха — и каждый раз по телу пробегала дрожь. Его руки гладили спину, перебирали позвонки, задерживались на пояснице. Выгибалась под ним, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его пальцы сжимаются на бёдрах. Внутри нарастал жар — не тот, дикий, из первой ночи, а глубокий, тёплый, как вода в горячей ванне. Провела ладонями по его груди — по шрамам, которые целовала в Нави, по ключицам, по плечам. Он дрожал под пальцами — крупно, как от озноба.

— Люблю тебя, — сказала, глядя в его глаза, карие, с золотыми крапинками.

Он ничего не ответил — только поцеловал, и почувствовала, как его ресницы щекочут щёки, как его губы пахнут мятой, как его руки держат так, будто я — единственное, что у него есть.

Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Теряла счёт времени, слышала только его дыхание, его шёпот, его стоны. И свои — громкие, не стесняясь.

— Люблю тебя, — шепнул он в темноте.

— Я тебя — больше, — ответила.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

— Тогда я согласен, — он улыбнулся.

В два часа ночи лежали в кровати, обнявшись. За окном снова падал снег, камин догорал, бросая последние оранжевые отсветы. Смотрела на потолок, на тени, которые плясали на стенах. Вспоминала, как Марфа вязала носки для будущей двойни, и улыбалась. Вспоминала, как Кощей впервые сел на колени к Яру, и как тогда подумала: «Он принят в семью». Вспоминала, как Лена сказала в караоке: «Вы похожи на пару из рекламы духов».

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Спасибо, что не ушёл.

— Спасибо, что позвала.

— Дурацкий спор с подругами.

— Дурацкая ночь на Лысой горе.

— Дурацкий перцовый баллончик.

— Дурацкая любовь, — он поцеловал в лоб. — Наша.

— Наша, — закрыла глаза.

Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как обещание. Как звезда, которая никогда не гаснет. Как этот снег за окном, который укроет землю до весны.

— Алиса, — он погладил по спине.

— Мм?

— Ты правда не храпишь.

— Знаю.

— Просто хотел сказать.

— Сказал. Теперь спи.

— Спокойной ночи, жена.

— Спокойной ночи, муж.

Закрыла глаза и улыбнулась. Внутри было тепло, уютно, спокойно. Как дома. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» и не соврала. Как в тот вечер, когда танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами. Как сейчас — здесь и теперь, навсегда.

Глава 25. Эпилог второй. Через год в Купальскую ночь

В ночь на седьмое июля, в половине одиннадцатого, луна висела над Лысой горой как жёлтая монета, брошенная в чёрное бархатное небо. Костёр в центре поляны горел ровно, без ветра, и дым от него поднимался не столбом, а струился в стороны, обволакивая стволы сосен, будто кто-то невидимый раздувал его плавными взмахами крыльев. Воздух был тяжёлым от смеси запахов: полынь, зверобой, мокрый мох, нагретая за день хвоя и сладковатый дым от трав, которые Марфа набросала в огонь.

В левой руке держу то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Лена когда-то сняла её отвёрткой, и теперь овальное стекло с зазубренными краями лежит в ладони, холодное, царапающее кожу. Оно больше не ведёт в Навь, не манит в пограничье, не отражает чужих лиц. Просто зеркало. Как память. Как напоминание о том, с чего всё начиналось.

Сижу на старом пне — не на том, где когда-то стояло зеркало, тот давно сгнил и рассыпался в труху. Вместо него леший приволок новый, из корня старого дуба, и Марфа вырезала на нём руны. Пень широкий, плоский, на него можно положить локти, не боясь посадить занозу. Кладу на него руки, сжимаю пальцы и смотрю, как угли переливаются от алого к синему. Плед на плечах не тот, что в прошлом году. Марфа связала новый — из козьего пуха, мягкий, почти невесомый, но тёплый, как печка. Пахнет мылом и можжевельником.

Живот мешает сидеть прямо, то и дело меняю позу, приваливаясь то к правому боку, то к левому. Двойня внутри не спит. Один толкается локтем в ребро — резко, как его отец, когда сердится. Второй — пяткой в мочевой пузырь, плавно, будто танцует. Уже привыкла и почти не обращаю внимания.

— Шевелятся? — спрашивает Яр. Он сидит на траве у ног, скрестив ноги по-турецки. На нём тот самый вязаный свитер — кривой, с длинным рукавом, который связала в больнице, когда он лежал после аварии. За год свитер растянулся и теперь висит мешком.

— Один играет в футбол, второй — в бокс, — отвечаю. — Ничья.

— Как их различать?

— По движениям. Этот — резкий, тот — плавный. Как их отец.

— Я не плавный, — возражает он.

— Ты неуклюжий. Это другое.

Он хочет ответить, но в кустах шиповника, которые разрослись по краям поляны в два человеческих роста, шуршит. Кощей вылезает из зарослей с мышиным хвостом в зубах, смотрит на нас, потом на небо, потом бросает добычу и принимается умываться. Яр смеётся.

— Он никогда не доедает, — замечает он.

— Он приносит подарки. Как кот.

— Как кикимора, — поправляю. — Марфа его научила.

В подтверждение слов из леса выходит Марфа. На ней новый платок — ярко-малиновый, с кистями, и она явно при параде. За ней, кряхтя, идёт леший, опираясь на клюку из берёзы. Он несёт охапку сухих веток.

— Грибы собирали? — спрашивает Яр.

— Травы, — отвечает Марфа, садясь на пенёк, который притащил для неё домовой. — Полынь кончилась, а без неё обряд не тот.

— А леший зачем?

— Он мне нужен, чтобы ветки держать, — она строго смотрит на Яра. — Не лезь не в своё дело.

Леший молча кладёт ветки в костёр, садится рядом с Марфой и протягивает ей флягу.

— Квас? — спрашивает она.

— Морс, — отвечает он. — Брусничный. От давления.

— У тебя давление?

— У меня радикулит. А давление — у водяного.

— Так ты водяному и передай.

Леший вздыхает и убирает флягу обратно в карман.

В одиннадцатом часу Марфа встаёт и объявляет: — Начинаем. Купала уже здесь. Чую.

— Я тоже, — добавляет леший. — За берёзой стоит, на нас смотрит.

Оглядываюсь. За берёзой, у самой опушки, маячит тень — высокая, тонкая, с венком из огненных цветов. Но когда хочу рассмотреть, тень пропадает. Только лёгкий холодок пробегает по спине — не страшный, а знакомый, как старый друг, которого не ждала, но не боишься.

— Он не вмешивается, — говорит Яр. — Просто наблюдает.

— Как в прошлом году, — вздыхаю.

— Как всегда.

Вокруг поляны, прямо из земли, начинают пробиваться слабые золотистые огоньки. Цветы папоротника — те самые, которые не цветут по-настоящему, но в эту ночь светятся тихим, ровным светом. Они мерцают у корней сосен, на кочках, у пня, на котором сижу. Провожу рукой по одному — лепестки тёплые, как живые, пахнут мёдом.

Марфа протягивает нам по пучку полыни.

— Рассказывайте то, о чём молчали. Каждый по одному. Без обмана.

— Кто первый? — спрашивает Яр.

— Ты, — отвечает Марфа. — Ты должен был начать ещё в прошлый раз, но вы отвлеклись на фейерверк.

Помню тот фейерверк. Лена тогда подожгла куст крапивы, и все три дня чесались. В этот раз она обещает быть осторожнее, но не верю.

Яр откашливается, бросает полынь в костёр.

— В ту ночь, когда ты убежала в такси, я не стал тебя преследовать. Не потому, что не мог — мог. Не потому, что не хотел — хотел. Я остался потому, что испугался.

— Чего? — спрашиваю.

— Что ты закричишь. Что вызовешь полицию. Что я тебя больше никогда не увижу. Я стоял на обочине и смотрел, как твоя машина скрывается за поворотом, и думал: «Если я догоню её, она уедет навсегда. Если не догоню — она вернётся сама».

— Откуда ты знал, что я вернусь?

— Я не знал, — он поворачивается ко мне. — Я надеялся.

— И я вернулась.

— Через три часа. С ожогом на запястье и с лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь».

— Я не была в бешенстве, я была в панике.

— Это одно и то же, — он улыбается.

Марфа кивает, подбрасывает в костёр новую ветку.

— Теперь ты, — говорит она мне.

Бросаю свою полынь в огонь. Трава шипит, выпускает сноп искр.

— Когда я вернулась домой в ту ночь, я не спала. Я сидела на кухне, заварила ромашку и залезла в интернет. Я хотела узнать, кто ты такой.

— И что ты нашла? — спрашивает Яр.

— «Огненный змей в славянской мифологии», — морщусь. — Нашла, что он прилетает к тоскующим женщинам, соблазняет их, а потом исчезает. Что от него рождаются дети с чешуёй и хвостами. Что он может оборачиваться драконом и пускать огонь изо рта.

— Изо рта? — Яр поднимает бровь.

— Из разных мест, — качаю головой. — Я думала, ты будешь прилетать ко мне по ночам в виде огненного факела. И что у тебя вместо…

— Алиса, — перебивает он.

— Что?

— Я понял.

— Ты спросил.

Он засмеялся. Марфа и леший переглянулись. Кощей перестал умываться и уставился на нас.

— А оказалось? — спрашивает Яр.

— Оказалось — просто человек, — пожимаю плечами. — С руками, ногами и головой.

— Всё, — говорит Марфа. — Обряд окончен.

— Но я не договорила, — возмущаюсь.

— Главное ты сказала, — она поднимается. — Остальное — лишнее.

В небе полыхает. Сначала думаю — Купала. Потом из леса выбегает Лена с бенгальскими огнями, а за ней Ваня с петардой.

— Сюрприз! — кричит она, спотыкается о корень и падает прямо в заросли крапивы.

— Я же говорила, — говорю Яру.

— Она не слушает.

Лена сидит в крапиве, моргает, вытирает слёзы. Ваня протягивает ей руку, но она отмахивается.

— Не подходи, я в крапиве! — орёт она. — У меня теперь вся нога в волдырях!

— Ты в джинсах, — замечает Яр.

— В дырявых!

Пытаюсь встать, чтобы помочь, но живот мешает, и плюхаюсь обратно на пенёк. Марфа подходит к Лене, вытаскивает её за руку.

— Садись, — говорит она. — Катя сейчас мазь принесёт.

Катя выходит из леса с аптечкой. Детей она оставила с Николаем, но всё равно выглядит уставшей — под глазами круги, волосы собраны в небрежный пучок, на плече висит памперс.

— У тебя памперс, — замечает Лена.

— Я знаю. Я везде их ношу, — Катя открывает аптечку. — Где крапива?

— Вся нога.

Катя достаёт тюбик с зелёной мазью, выдавливает на палец, намазывает Лене джинсы.

— Ты мажешь по ткани, — говорит Лена.

— Магия, — отвечает Катя. — Действует через любую преграду.

— Это не магия, это дурацкая зелёнка.

— Зелёнка тоже действует через ткани. Проверено.

Лена затихает. Смотрю на подруг, на костёр, на Яра, и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое — не жар, не искра, а густое, тягучее, как мёд, как смола, которая держит дерево.

Сидим впятером — я, Яр, Лена, Катя и Марфа. Леший ушёл в лес за грибами, Ваня с Николаем остались в доме сторожить детей и уху.

— Алиса, — Лена поворачивается ко мне. — Ты помнишь, как мы поспорили в баре?

— Помню.

— Ты тогда сказала, что если никто не придёт — я угощаю тебя ужином.

— А если придёт — я угощаю.

— Пришёл он, — Лена кивнула на Яра. — Значит, ты должна ужин.

— Мы не сходили до сих пор.

— Так сходите!

— Мы планируем, — вздыхаю. — Но то УЗИ, то анализы, то дети шевелятся, то Яр поджигает сковородку.

— Я больше не поджигаю, — обижается он.

— Ты поджёг вчера.

— Это был эксперимент.

— Эксперимент с огнём в закрытой кухне.

— Дом не сгорел, — он пожимает плечами.

— Потому что я вовремя заметила.

Катя смеётся.

— Вы как старики, — говорит она. — Ссоритесь из-за быта.

— Мы не ссоримся, — отвечает Яр. — Мы обсуждаем.

— Громко.

— Это темперамент.

Марфа подбрасывает в костёр ветку, и пламя взметается.

Фейерверк отшумел, подруги ушли — Катя кормить детей, Лена лечить крапивные ожоги, Ваня и Николай потащили уху домой. Остаёмся у костра одни. Кощей лежит на краю поляны, свернувшись клубком, и тихо посапывает.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты не ответил на вопрос. Мы так и не сходили в тот ресторан.

— Завтра.

— Завтра у нас УЗИ.

— Тогда послезавтра.

— Послезавтра дождь.

— Откуда ты знаешь?

— Я беременна. Я чувствую погоду поясницей.

— Тогда через неделю.

— А через неделю я, возможно, рожаю.

— Тогда через месяц, — он вздыхает. — Через месяц мы пойдём в ресторан. Даже если придётся везти тебя на такси с двумя младенцами.

— Ты уже говорил.

— Повторюсь.

— Не надо.

Откидываюсь на его плечо. Костёр догорает, угли тлеют красным. Луна поднялась выше, на поляне стало светлее. Смотрю на небо — оно чистое, без единой тучи, и звёзды висят так низко, что кажется, можно дотянуться рукой.

— Знаешь, — закрываю глаза, — я рада, что не развернулась тогда и не ушла.

— А я рад, что ты не попала в меня перцовым в глаз.

— Это была бы справедливость.

— Но ты не попала.

— Значит, судьба.

Он целует в висок. Чувствую, как его губы — сухие, тёплые — касаются кожи, и внутри отзывается что-то, что не имеет названия. Не любовь — она уже была. Не страсть — она прошла. А что-то другое, глубокое, как озеро, на берегу которого стоит наш дом.

— Пойдём домой, — говорю.

— Пойдём.

Пытаюсь встать, но живот мешает. Яр подхватывает под руку, помогает подняться. Кощей просыпается, потягивается, идёт за нами.

В начале второго ночи возвращаемся в наш дом — маленький, деревянный, с резными наличниками, которые Яр вырезал сам. Сосны вокруг стоят чёрными стражами, и только окна светятся жёлтым — Яр оставил фонарь на веранде, чтобы не споткнулась на ступеньках.

Скидываю кроссовки у двери, прохожу в гостиную. Камин ещё не догорел — дрова потрескивают, отбрасывая на стены оранжевые блики. Пахнет деревом, лавандой и сушёными яблоками — Марфа повесила на стену венок.

Плюхаюсь на диван, вытягиваю ноги.

— Устала? — спрашивает он.

— Немного, — глажу живот. — Дети толкаются.

— Они хотят выйти.

— Рано. Им ещё месяц.

— Как скажешь, — он прилегает рядом, кладёт голову на колени. — Они слышат меня?

— Да.

— Слышите? — он говорит громче. — Это ваш папа. Я люблю вас. И вашу маму. Очень.

Дети затихают. Провожу рукой по его волосам — они мягкие, чуть влажные от росы.

— Ты будешь хорошим отцом, — говорю.

— Боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что не смогу их защитить.

— Ты защитил меня, — беру его за подбородок, поднимаю голову. — Защитишь и их.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — Алиса. А ты — Яр. И нас даже боги не разлучали.

— Ты повторяешь мои слова.

— Это хорошие слова.

Он улыбается. Целует в живот.

— Спокойной ночи, мальчик. Спокойной ночи, девочка.

— Спокойной ночи, папа, — говорю.

Утром просыпаюсь от того, что солнце светит в окно, а Кощей сидит на груди и требует завтрак. Яр уже не рядом — слышу, как он гремит посудой на кухне, как напевает что-то под нос. Голос низкий, хрипловатый — он поёт ту самую песню, что в караоке, когда мы только встретились.

Встаю, накидываю халат. Выхожу на веранду. Озеро блестит, утки крякают, где-то в лесу стучит дятел. Вдалеке дымится костёр на Лысой горе — Марфа, наверное, дожигает травы.

Яр ставит передо мной чашку с кофе.

— С корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

— И пирожок от Марфы.

— Она прислала?

— Она принесла сама. Сказала, что мы забыли у неё плед.

— И где плед?

— Она его забрала обратно.

— Зачем?

— Сказала, что будет вязать из него носки.

— Из пледа?

— Из ниток.

Откусываю пирожок. Горячо, вкусно, пахнет детством. Смотрю на ожог — он белый, ровный, как кружево. Не пульсирует, не горит. Просто украшение.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Знаешь, я рада, что не развернулась и не ушла в ту ночь.

— Я тоже.

— Дурацкий был спор.

— Дурацкий.

— И подруги дурацкие.

— И перцовый баллончик дурацкий.

— И ты дурацкий, — улыбаюсь. — Но я люблю тебя.

— Я тебя — больше.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

Он целует в лоб. Кощей трётся об ноги, требуя колбасы. Бросаю ему кусочек — ловит на лету.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— И никакая это не нечисть. Просто любовь. Ну, с крыльями иногда.

Он засмеялся, и чувствую, как внутри откликнулись — сначала один, потом второй. Толчок в ребро, толчок в живот.

— Они тоже смеются, — говорит он.

— Или брыкаются.

— Или говорят: «Мама, хватит болтать, веди нас завтракать».

— Они не умеют говорить.

— Научатся.

Беру с веранды то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Оно уже не ведёт в Навь, не манит в пограничье. Просто стекло. Как память. Как напоминание.

— Ты его взяла, — замечает Яр.

— Хочу показать детям. Когда вырастут.

— Что ты им скажешь?

— Что их мама однажды поспорила с подругами в ночь на Ивана Купала. И выиграла. Выиграла самое главное.

— Не выиграла, — он обнимает. — Нашла.

Смотрю на зеркало. В нём отражается наше отражение — я, с большим животом, и он, с растрёпанными волосами, в кривом свитере. И Кощей, который трётся об ноги. И озеро за спиной.

— Год назад я пришла на Лысую гору одна, — говорю, глядя на своё отражение. — С зеркалом, свечами и дурацкой надеждой. И встретила того, кто сжёг мою броню дотла. И мне не холодно. Мне тепло. Впервые в жизни.

Яр ничего не говорит. Просто прижимает крепче.

За окном светит солнце. Озеро блестит. А в животе шевелятся двое — мальчик и девочка, которым скоро предстоит узнать, что их мама — та ещё идиотка, а их папа — бывший Огненный Змей, который теперь варит кофе по утрам и не жжёт сковородки. Почти.

Улыбаюсь. И закрываю глаза.

Глава 26. Бонус: Интерлюдия от Яра

Я ждал в Нави на холодной, серой земле, прислонившись к чёрному стволу дерева без коры. Время здесь не текло — оно застывало, как та самая смола, что сочилась из сосен на поляне, куда мне предстояло явиться. Я отсчитывал не дни — я считал удары своего сердца, которого, по идее, не должно было быть. Но оно билось. Глухо, редко, как капли, падающие в глубокий колодец, как капли дождя по жестяной крыше.

Внизу, в мире людей, постоянно что-то происходило. Я слышал обрывки разговоров, смех, звон монет, скрип тележных колёс, запах лошадиного пота и сена. Потом — гудки машин, голоса дикторов из маленьких коробочек, которые называли радио, шум самолётов в небе. Города рождались и умирали, языки исчезали, люди воевали и мирились, а я всё сидел, не двигаясь. Пятьсот лет — это когда ты перестаёшь чего-то ждать, а просто существуешь. Как камень. Как этот мох под моими босыми ступнями.

Пахло здесь сыростью и железом. Иногда я слышал, как далеко внизу, за границей миров, кто-то плакал. Иногда — смеялся. Я не знал имён. Я знал только, что я должен находиться здесь, на границе, где Навь встречается с Явью. Ждать. Служить. Исполнять желания тех, кто осмелится призвать меня в ночь на Ивана Купала.

Купала появился из ниоткуда, как всегда — беззвучно, но с запахом мёда и гари. Я почувствовал его за секунду до того, как он возник — по тому, как воздух стал плотнее, как загудело в ушах, как заныли старые шрамы на спине, где когда-то были крылья.

— Твоя очередь, — сказал он, лениво поправляя венок из огненных цветов. — Кто-то призвал тебя. Иди.

Он щёлкнул пальцами, и передо мной возникло зеркало — старое, мутное, в потрескавшейся раме. Внутри стекла мерцала поляна, залитая лунным светом. Я шагнул в него, как в прорубь. Холод обжёг лицо, темнота сдавила грудь, рывок — и я уже на поляне, освещённой луной, которая висела надо мной огромным жёлтым кругом.

Вокруг — сосны и берёзы с сухими нижними ветками, старый пень в центре, три красные свечи, которые горели ровным пламенем. И она. Она сидела на земле, сжав в руке перцовый баллончик, и смотрела на меня огромными глазами. Волосы выбились из пучка, щёки горели, губы дрожали. Пахло от неё клубникой и страхом — смесь, от которой у меня перехватило дыхание. Я вдыхал этот запах, и внутри, там, где годами был только пепел, что-то шевельнулось. Не искра — уголёк. Тлеющий, почти потухший.

— Ты меня призвала, — сказал я. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Она не закричала. Не убежала. Она брызнула мне в лицо перцовым баллончиком. Прямо в глаза. Я даже не моргнул. Жжение было приятным — как напоминание о том, что я ещё жив, что я ещё могу чувствовать что-то, кроме вечной, тягучей тоски.

— Это что? — спросил я.

— Перцовый! — прохрипела она. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — сказал я, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Как леденец, который жжёт язык.

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел страх, злость и что-то ещё. Любопытство. Интерес. Жизнь. Я смотрел на неё, и внутри, там, где была только пустота, появилась искра. Маленькая, слабая, но живая. Я понял: пропал.

Потом она убежала в такси. Жёлтая машина с рваным сиденьем и водителем в тюбетейке. Я стоял на обочине босиком — асфальт был холодным, шершавым, на нём хрустели мелкие камешки — и провожал взглядом жёлтые огни, тающие в темноте. Я мог догнать её. Мог. Остановить машину взглядом — достаточно было одного движения, одного щелчка пальцами. Но если бы я это сделал, она бы закричала. Вызвала полицию. Уехала навсегда в другой город. А если отпустить — она вернётся сама.

Я опустился на пенёк и прождал до утра. Луна медленно прошла по небу, звёзды сменились рассветом. Птицы запели. Где-то в лесу затрещал дятел, где-то ухнула сова, прощаясь с ночью. Я смотрел на дорогу и думал: «Она вернётся. У неё на руке мой знак. Она не сможет забыть». Ожог — это не просто метка. Это канал. Через него я чувствовал её — её страх, её злость, её любопытство. И то, как она дрожала, когда я смотрел на неё.

Она вернулась через три часа. Я услышал шум мотора, увидел, как жёлтая машина остановилась у опушки. Она вышла — растрёпанная, бледная, с ожогом на запястье и лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь». Она сжимала ключи так, что костяшки побелели, и вся дрожала — то ли от холода, то ли от меня. Я улыбнулся. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не огонь, а что-то более глубокое, то, чему я не знал названия.

Уже в её квартире, той ночью, я не должен был заходить к ней в сон. Это было запрещено. Купала сказал бы: «Не смей, нарушишь границу». Но я не удержался. Она лежала в кровати, пижама сбилась, волосы разметались по подушке. Я стоял в дверях и смотрел, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как ресницы дрожат, как губы чуть приоткрыты во сне. Пахло от неё сном и чем-то сладким — может, тем самым шампунем с клубникой.

«Разбуди её, — шептал внутренний голос. — Она твоя должница. Ты можешь взять её прямо сейчас». Но я не хотел брать. Я хотел, чтобы она сама пришла. Чтобы выбрала меня. Не по принуждению, не из страха, не из долга.

Я вошёл в её сон. Пограничье. Спальня мерцала, стены дышали, вместо окон горели огненные цветы, и от них исходил жар, сухой и приятный. Она сидела на кровати, сонная, растерянная, потягивалась, и её пижама сползла с плеча.

— Это сон? — спросила.

— Пограничье. Не совсем сон, не совсем явь.

Я подошёл, коснулся её лица. Кожа была мягкой, горячей, под пальцами бился пульс — частый, как у колибри. Она хотела оттолкнуть меня, но тело не слушалось. Я поцеловал её в шею, спустился к ключицам. Она застонала — тихо, сдавленно, и этот звук прошёл сквозь меня, как удар тока.

— Скажи, что хочешь меня, — прошептал я.

Она молчала. Но её руки сами обхватили меня за шею, пальцы запутались в моих волосах. Я чувствовал её желание — горячее, живое, почти нестерпимое. И своё — такое же.

В последний момент я отстранился. Не потому, что не хотел. Хотел до боли, до хрипа, до дрожи в пальцах. Но если бы я сделал это во сне — она бы проснулась и возненавидела меня. А я не хотел, чтобы она меня ненавидела. Я хотел, чтобы она меня любила.

Она проснулась. Я слышал, как сбилась простыня, как расстегнулась пижама, как участилось дыхание. Я сидел на кухне, пил чай с мятой из её любимой кружки с надписью «Ты меня бесишь» и ждал. Внутри всё кипело. Пальцы дрожали. Я сделал три глотка, но чай не остудил тот жар, что разгорался во мне.

Она вышла. Увидела меня. Схватила подушку и запустила мне в голову.

— Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств. Я дал тебе пробу. Бесплатный образец.

Она покраснела. До корней волос, до кончиков ушей. Я чуть не умер от желания.

Потом был Антон. Я ненавидел его с первой секунды. Он пришёл в офис с цветами — огромный букет алых роз, перевязанный белой лентой, как будто имел право на неё. Как будто она была его вещью. Я стоял рядом, невидимый, и слушал его мерзкий, приторный голос, от которого хотелось зажать уши.

— Алиса, ты не сможешь без меня. Ты без меня никто.

У меня внутри закипело. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой. Я хотел превратить его в жабу. Или в крысу. Или просто сжечь дотла. Но Купала запретил убивать смертных. «Нельзя, — сказал он тогда, пятьсот лет назад. — Ты должник, не палач».

Я сдержался. Но когда он схватил её за руку — за ту самую, где мой знак — я не выдержал. Опрокинул чашку с кофе. Кипяток прямо ему на штаны. Он заорал, запрыгал, как кукла на верёвочках, задел стул и упал, опрокинув за собой коробку с конфетами.

— Что за чертовщина! — крикнул он.

— Статическое электричество, — ответила Алиса.

Она не знала, что это сделал я. Но когда мы остались в лифте одни, я прочитал её мысли. Она была благодарна. Я был счастлив. Счастлив, как не был пятьсот лет.

А потом в кафе подсел тот парень — программист, улыбчивый, с руками, которые тянулись к ней. Он наклонялся всё ближе, поправлял волосы, улыбался той улыбкой, которая должна была её обезоружить. Я сидел напротив, сжимая кружку так, что она треснула и пошла паутиной трещин. На ладонь капнул горячий чай, но я не почувствовал боли.

Она слушала его, кивала, и на секунду мне показалось — она улыбается ему. Не мне. Ему.

Внутри закипело что-то древнее, животное, то, что спало пятьсот лет. Я не ревновал никого со времён Веды. Я забыл, что это такое — когда кровь стучит в висках, когда пальцы сами сжимаются в кулаки, когда хочется рычать.

Я встал. Подошёл. Взял её за руку, притянул к себе и поцеловал. Прямо при всех. Она не оттолкнула. Не отстранилась. Она замерла на секунду, а потом ответила. Её губы были горячими, мягкими, пахли кофе и чем-то сладким.

— Ты что творишь? — спросила она потом, когда мы вышли на улицу, и я чувствовал, как дрожит её голос.

— Ты моя на семь ночей, — сказал я. — Никто не посмеет.

Она хотела злиться, но внутри я чувствовал — через ожог — бабочек. Трепет, которого она не могла скрыть.

Самый сильный момент случился на Купальском лугу. Она танцевала со мной, и трава светилась под её ногами. Я учил её движениям, которые разжигают внутренний жар, которые заставляют сердце биться чаще, а кровь — быстрее. Сначала она была неуклюжей, руки не слушались, ноги заплетались, и она злилась на себя. Но потом её тело вспомнило то, что забыл разум. Мы кружились, и я чувствовал её дыхание, её пульс, её страх, который постепенно сменялся доверием.

— Это твоя сила, Алиса, — сказал я. — Не моя. Не Купалы. Твоя.

И тогда я рассказал ей про Веду. Про то, как любил, как был предан, как стал демоном. Я рассказывал, и слова шли откуда-то из глубины, из того места, где я прятал боль пятьсот лет.

Я плакал. Впервые за пятьсот лет. Слёзы текли по моим щекам, падали на светящуюся траву, и я не вытирал их. Не прятал. Она обняла меня, и я почувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто любил. Это не стыдно.

Никто никогда не говорил мне таких слов.

А потом настала седьмая ночь. Лысая гора. Я стоял на коленях и смотрел, как Купала щёлкает пальцами. Я видел, как уходит её любовь. Как её глаза становятся пустыми, как у куклы, как стеклянными. Я слышал, как бьётся её сердце — ровно, холодно, как метроном. Я чувствовал, как внутри у меня разрывается что-то, что только начало жить.

— Я люблю тебя, — сказала она. А потом добавила: — Поздравляю. Ты свободен.

Она не чувствовала. Я знал. Но я чувствовал за двоих.

Моё сердце, которого не должно было быть, забилось. Купала снял проклятие, и в груди, там, где раньше был только пепел, появился огонь. Маленький, слабый, но живой. Я понял: даже если она никогда не оттает, даже если навсегда останется пустой, я буду любить её за двоих.

После той ночи я устроился курьером. Мне нужны были деньги, а больше я ничего не умел. Демоном быть проще — щёлкнул пальцами, и всё готово. А тут — велосипед, навигатор, который вечно врёт, заказы, которые путаются, и время, которое неумолимо тикает.

Самые страшные монстры — не те, что в Нави. Не водяные, не лешие, не даже Купала с его укулеле. Самые страшные монстры — это бабки, которые не открывают дверь и заставляют ждать. Я пятьсот лет не боялся ничего, а тут — пенсионерка с клюкой, которая смотрит на меня из-за цепочки и говорит: «Молодой человек, вы почему такой бледный? Недоедаете? Держите пирожок». Я брал пирожок, ехал дальше и думал: «Алиса бы посмеялась». Но Алиса не смеялась. Она была пустой.

Однажды Марфа позвала меня в подвал. Я спустился по скрипучим ступеням, пробираясь между пучками сушёных трав, пахнущих полынью и мятой, между банками с настойками, которые пузырились на полках. Она сидела за столом, вязала что-то маленькое, серое, из мягкой шерсти.

— Это для кого? — спросил я, садясь на табуретку.

— Для твоей двойни, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Мальчик и девочка. Я вижу.

— Мы не планируем детей.

— Они сами спланируются.

Я хотел возразить, но она протянула мне носок. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла деревом и овцой.

— Ты веришь в судьбу? — спросил я.

— Я кикимора, — ответила она, снимая очки. — Я не верю. Я знаю.

А потом случилась авария. Я лежал на асфальте, смотрел на серое небо и чувствовал, как кровь течёт по лицу, как болит грудь при каждом вдохе. Она сидела рядом на коленях, трясла меня за плечо и кричала так, что уши закладывало:

— Не смей умирать! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!

Я услышал. Не ушами — сердцем. Она чувствовала. Она снова была живой.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

Свадьба. Она шла ко мне по коридору, и я не мог дышать. Платье было простым — белым, как её ожог. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа. Она улыбалась. Не той улыбкой, которую я видел в первые дни — нервной, злой, защитной. А настоящей, открытой, счастливой.

— Ты красивая, — сказал я.

— Ты красивее, — ответила.

Я надел ей кольцо. Она мне. Регистраторша сказала: «Объявляю вас мужем и женой». Я поцеловал её. Нежно, как в Нави. И почувствовал, как её губы улыбаются.

Когда Марфа сказала, что будет двойня, я не поверил. Алиса не поверила тоже. Мы думали — кикимора врёт, придумывает, чтобы нас развлечь. Но она не соврала. Через месяц после свадьбы Алиса пришла с УЗИ и сказала: «Двое. Мальчик и девочка».

Я сел на диван. Кощей запрыгнул на колени, уставился на меня зелёными глазами.

— Ты будешь отцом, — сказала она.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что я не смогу их защитить.

— Ты защитил меня, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Защитишь и их.

Я поверил. Потому что она — Алиса. А я — Яр. И эта связь крепче любого божественного запрета, который пытались на нас наложить.

Я, Огненный Змей, княжеский дружинник, проклятый богом, скитавшийся пятьсот лет по границе между жизнью и смертью, — я счастлив. Потому что она брызнула в меня перцовым баллончиком. Потому что не убежала. Потому что вернулась.

И это лучший день в моей жизни.

Каждый день — лучший.

Глава 27. Финальный аккорд: Рецепт счастья от Марфы

За окошком, что под самым потолком, давно отшумели летние грозы. Сентябрь ушёл золотом берёз, октябрь — прощальным теплом, а ноябрь уже присыпал землю первым снежком — робким, тающим на лету, оставляющим на стёклах мокрые дорожки. В подвальной комнате Марфы Васильевны солнце бывает редко, зато тепло держится всегда — от старой печки, от вечно кипящего чайника, от пузатых батарей, которые леший починил ещё в прошлом году. И пахнет здесь мятой, душицей, мёдом, воском и чем-то древним, неуловимым — чем пахнут только очень старые книги и очень старые кикиморы.

Марфа сидела на своём обычном месте — у стены, под полкой, где пучки зверобоя и полыни свисают почти до её седых волос. На ней всё тот же ситцевый халатик в ромашку, а сверху накинут пуховый платок — зима, всё-таки. В руках — кружка, в глазах — та самая хитринка, которую не скрыть ни очками, ни возрастом.

На столе — две кружки. Одна глиняная, с трещиной, которую Марфа не выкидывает уже двадцать лет («заговорённая, не бей, а то лопнешь»), другая — фаянсовая, с облупившейся надписью «Самый лучший дед». В розетке янтарно лоснится варенье из зелёных грецких орехов. В плетёной тарелке — пирожки с капустой, румяные, с хрустящей корочкой, посыпанные крупной солью.

Марфа отхлебнула чай — шумно, с прихлёбом, по-бабьи, поморщилась от горечи и поставила кружку на блюдце. Поправила косынку, зачем-то поправила вторую кружку, стоящую напротив, хотя та была пуста.

— Ну что, девонька, — сказала она в пустоту, но так, будто там кто-то сидел и слушал. — Прочитала сказку? Думаешь, не бывает так? А я тебе скажу: бывает.

Она взяла пирожок, надкусила — крошки посыпались на клеёнку.

— Только ты не жди, что нечисть сама в дверь постучится. Не жди, что принц на белом коне прискачет. Он, может, и прискачет, а на поверку окажется либо женатым, либо козлом, а то и вовсе — никакой не принц, а так, один расход. Не жди. Иди сама.

Она откусила ещё, прожевала, вытерла губы краем платка.

— Иногда надо поспорить с подругами. Пойти ночью в лес. Взять с собой бабушкино зеркало, три красные свечи, перцовый баллончик... и открыть сердце. Даже если оно в шрамах. Даже если в рубцах, как моя входная дверь после того, как её водяной лбом прошиб. Даже если думаешь: «А вдруг там пусто?»

Она помолчала, провела пальцем по трещине на кружке. Часы на стене тикали, маятник качался, где-то на лестничной клетке завозилась соседская кошка — учуяла, наверное, что пирожками пахнет.

— А чтобы не бояться, я тебе рецепт ляпну. Не от Купалы, не от Веды, от себя — от кикиморы на пенсии, от той, кто видела и не такое. Бабка моя его мне нашептала, а я тебе передаю. Слово в слово, ничего не убавляя.

Марфа встала, прошаркала к деревянному шкафчику, постояла перед ним, подумала. Открыла дверцу, понюхала одну бутыль, другую — ни то, ни другое. Крякнула, закрыла. Вернулась к столу, взяла столовую ложку, зачерпнула прямо из заварного чайника и вылила дымящуюся жидкость во вторую кружку.

— Рецепт простой, — сказала она, садясь и размешивая ложечкой. — Смешивай не торопясь, с добрым словом. Без зла.

Она подняла кружку, поднесла к свету, сощурилась.

— Возьми смелости — сто грамм. Да не сто, а с горкой, чтобы хватило не только лес не побояться, но и на богов руку поднять, когда надо. Потом — отчаяния — чуть-чуть. Самую малость, на кончике ножа. Чтобы помнить, что ты не всесильна, что можешь упасть и разбить коленки. Не зазнавайся. Добавь пол-литра наглости, — она усмехнулась и подмигнула куда-то в угол. — Без наглости, девонька, в этом мире ни шагу. Ни в очередь за пирожными, ни в постель к демону. И щепотку магии. Не той, что из книжек про мальчика со шрамом, а своей — самой простой, какая в каждой бабе сидит от сотворения мира. Как искра в кремне. Как огонь в кремнёвой зажигалке, если её чиркнуть.

Марфа отхлебнула, поморщилась, поставила кружку.

— Всё перемешала? Теперь заваривай на купальской росе. Если росы нет — на дождевой воде из старой бочки. Сойдёт. Главное, чтобы вода была живая, а не из-под крана. Из-под крана — она мёртвая, в ней одна химия.

Она взяла пирожок, откусила, прожевала, снова вытерла губы.

— Пей это зелье по глотку каждый раз, когда кажется, что любовь кончилась. Когда он не звонит. Когда она уходит. Когда сердце сжимается в комок, как кошка, которая не хочет вылезать из-под шкафа. Пей — и вспоминай, ради чего ты всё это затеяла. Пей — и знай: любовь не кончается. Просто иногда она принимает облик Огненного Змея с крыльями. Или человека без крыльев, с мозолями на руках, который варит тебе кофе с корицей и поджигает сковородки. Или того самого таксиста — Зафара, который вёз тебя в первую ночь и ждал на опушке с зажжённым мотором, потому что боялся, что ты не вернёшься.

Она помолчала, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое.

— Таксист тот — он тоже, между прочим, не простой. Я его знаю. У него жена — знахарка, а сам он, когда надо, видит то, чего другие не видят. Не вылезает из зеркала, не плюётся огнём, зато он приезжает, когда ты зовёшь, и не спрашивает: «Ты уверена, девушка? Ночи же холодные, волки...». Молча едет, ждёт, греет салон. А потом говорит: «Ну что, живая?». И улыбается в усы. Так что не смотрите, есть у кого крылья или нет. Смотрите, есть ли в груди огонь. Остальное — наживное.

Марфа закурила сигаретку — одну, единственную на день, потому что леший сказал: «курить вредно», а Марфа ответила: «я кикимора, мне всё можно», но леший тогда так обиженно ушёл в лес, что она всё-таки сократила дозу.

— С Купалой вас, девки, — сказала она, поднимая кружку. — И не бойтесь гадать. Гадание — оно не про судьбу. Гадание — это разговор с самим собой. Когда не знаешь, куда идти, а карты говорят: «иди туда». Ты идёшь — и понимаешь, что сама бы ни за что не выбрала эту дорогу. А она — правильная оказалась. Так что гадайте, шутите, спорьте с подругами, брызгайтесь перцовым баллончиком. Всё к лучшему. Даже когда кажется, что всё к худшему. Даже когда зеркало темнеет, а свечи гаснут. Даже когда он вылезает оттуда и говорит: «Я твой должник на семь ночей».

Она чокнулась с пустотой, сделала глоток, и в этот момент в дверь постучали. Три коротких, два длинных — её собственный, Марфин условный стук, которого никто больше не знал. Но Марфа не удивилась. Она поставила кружку, глянула в глазок, потом снова села и крикнула:

— Заходи, открыто!

Дверь со скрипом отворилась, и в квартиру вошла Алиса — в пуховике до пят, с раскрасневшимися от уличного холода щеками, с животом, который уже не скрывала ни одна водолазка. В руках она держала пакет с мандаринами и ещё один — с пирогами, которые Яр вчера пёк по новому рецепту (на этот раз не подгорел, и крем не вытек, и даже соль была на месте).

— Марфа, привет, — сказала Алиса, скидывая пуховик на стул. — Ты вяжешь?

— Вяжу, — Марфа кивнула на спицы, на которых туда-сюда сновал розовый клубок шерсти. — Тебе, окаянной. Девятый носок.

— Девятый? — Алиса села на табуретку, вытянула ноги. — Ты вяжешь быстрее, чем я читаю.

— А ты читаешь мало. Надо больше.

Алиса взяла со стола готовый розовый носочек — маленький, почти игрушечный, с белой резинкой и вышитой клубничкой на пятке. Погладила его большим пальцем, приложила к щеке.

— Тёплый, — сказала она.

— Шерсть. А у меня запас — на десять лет. Так что не переводится.

Она отложила спицы, налила Алисе чаю, подвинула кружку.

— Пей. С малиной.

— Спасибо.

Алиса отхлебнула, поморщилась.

— Горько.

— Полезно. И вообще — ты не рецепты мои критиковать пришла, а носки получать.

— Я пришла тебя проведать, — улыбнулась Алиса. — И показать, что я ещё жива.

— Жива, — согласилась Марфа. — Даже слишком. Живот вон какой.

— Двойня, Марфа. Они сами себя растят, я тут ни при чём.

Марфа хмыкнула, взяла Алисину руку, положила ей на ладонь маленький розовый носочек.

— Полукровки родятся, — сказала она тихо, почти шёпотом. — С характером. Я таких за свою жизнь повидала — огонь, а не дети. Будут тебя мучить вопросами: «Мама, а правда, что папа был демоном? А почему у меня крыльев нет? А можно я научусь плеваться огнём?» А ты улыбайся и говори: «Правда. Не было. Нельзя».

Алиса засмеялась.

— Марфа, ты всё знаешь.

— Я кикимора, — ответила та. — Мы не знаем. Мы чувствуем.

Она подняла свою кружку, глядя на пустое место напротив, и сказала уже не Алисе, а кому-то ещё — той, кто прочитает эту историю:

— Идите и любите. Хоть нечисть, хоть человека. Хоть таксиста с усами, который ждёт на опушке в три часа ночи и не уезжает. Лишь бы горело. А если не горит — начните снова. Кружка не пустеет, пока в чайнике есть заварка.

Она поставила кружку, взяла спицы и принялась вязать десятый носок. Тот самый, для девочки, которая родится через месяц и будет громче всех кричать в родзале.

— С Купалой вас, — сказала Марфа, не поднимая головы. — И не бойтесь гадать. Главное — потом не жалейте, что нагадали.

Алиса допила чай, поцеловала Марфу в морщинистую щёку и вышла. Дверь закрылась, оставив на лестничной клетке запах хвои, мандаринов и свежего чая.

Марфа осталась одна. Она посмотрела на пустую кружку напротив и усмехнулась.

— Ну вот, девонька. Сказка кончилась. А жизнь — нет. Так что иди и люби. Хоть нечисть, хоть человека. Лишь бы горело.

Она перекрестила чайник, зачем-то поправила салфетку и взялась за новый носок — розовый, с белой резинкой.

Жизнь прекрасна. Только ожог иногда побаливает, напоминая, что Купала следит.