Глава 1

– Да, господин Артур, конечно, мы потом отправим вам одну из девушек. Вы же спасли им жизнь, думаю, ни одна не откажется. Еще будут сражаться за эту работу!

Кровать качалась подо мной, словно лодка. Меня несло сквозь ночь и бурю, голова была наполнена огнем, а тело болью. Боль, кажется, была везде – так бывает при хуннской чуме.

Как все началось? Не помню… Кажется, директриса пансиона пришла в класс в маске на лице и сказала, что теперь все должны носить маски, в городе снова хуннская чума, и на выходные мы не сможем выйти на прогулку…

– Это мой долг, госпожа Сайрус. Где больные, всегда должен быть врач.

Мужской голос проплыл над головой – теплый, очень приятный и располагающий. Я потянулась за ним сквозь сумерки и увидела нашу спальню, ряды кроватей и директрису. В ее взгляде дымился ужас, но под ним была и надежда, и облегчение. Свет лампы лежал на ее осунувшемся лице, и маски на нем больше не было.

В открытые окна спальни веяло прохладным ветром, который нес вонь и смрад большого города, шторы надувались, поднимались и опадали, как паруса, но сквозняк не приносил облегчения. Мир нашей спальни был пропитан запахами карболки, отваром липового цвета и тем тошнотворным сладковато-гнилостным запахом, который наполняет место, где люди сражаются со смертью.

Тихая Эмма на соседней кровати лежала неподвижно. Тонкие руки неестественно выгибались в запястьях, ногти обрели страшный синий оттенок. В глубине комнаты в полумраке кто-то бредил, монотонно читая нечто, похожее на молитву, которая идет с конца к началу.

Ко мне снова скользнула тень – выплыла из сумрака, соткалась в темный плащ с низко надвинутым капюшоном, и меня окутало холодом и тотчас же бросило в жар.

Это был он! Господи, помилуй, Артур Броуди, Божье чудовище пришел в приют! Величайший зельевар, сильный и опытный волшебник, монстр был здесь!

Конечно, он пришел. Артур Броуди мог варить редчайшие зелья от самых тяжелых болезней, он создавал лекарства, которые выхватывали людей из рук смерти, его уважали и любили, несмотря на его несказанное уродство – вот он и тут, с нами.

Качнулась тьма – доктор Броуди поднял руку, и не когти монстра, а обычные человеческие пальцы, теплые, с чуть шершавыми подушечками, осторожно прикоснулись к моему лбу и отпрянули. Прикосновение отпечаталось, словно ожог – казалось, кожа тянется за пальцами этого человека, прекрасного и ужасного. Огромная клювастая маска шевельнулась, и в ее глубине сверкнули глаза.

Голубые. Кажется, они были голубые.

Сердце забилось так, что вся спальня должна была услышать этот грохот. Я до тошноты остро ощутила всю свою беспомощность и открытость перед этим существом. Но в этих чувствах не было боли, наоборот – все во мне потянулось к Божьему чудовищу и страшно захотелось, чтобы он снова прикоснулся ко мне.

Его пальцы убирали чуму и отменяли смерть.

– Ну вот, – довольно произнес доктор Броуди. – И у этой юной леди жар спадает. Скоро все будет хорошо.

– Не знаю, как вас и благодарить, Артур, – с чувством промолвила директриса. – Все, что говорят о вашем святом сердце, правда… но я не думала, что сама смогу в этом убедиться.

– Я просто выполняю свою работу, госпожа Сайрус. Хуннской чумы давно не было, это правда.

Я смотрела, не в силах отвести взгляда и не зная, где кончается мой сон и бред и начинается реальность. Доктор Артур Броуди, проклятый и превращенный в немыслимое чудовище, доктор Броуди, чьи зелья спасали от самых страшных болезней… он был здесь, с нами, и чума отступила.

– Обильное питье, окна в спальнях не закрывать, – распорядился доктор Броуди, и я вдруг растерянно поняла, что лежу на кровати, одетая лишь в легкую светлую сорочку, а доктор пусть и монстр, но мужчина.

Мне сразу же сделалось стыдно, и от этого стыда дрогнули руки и зашарили по кровати в поисках одеяла. Кажется, доктор понял, что я чувствую – не знаю, с чего я это решила, но его жуткая маска снова качнулась, и я с каким-то липким зудящим любопытством подумала: если эта маска такая пугающая, каков же ужас скрыт под ней?

– Утром начинайте понемногу кормить их. Куриный бульон, белый хлеб, половинка яйца. Организм ослаблен, перегружать его нельзя, но и без белка оставлять тоже нельзя, – продолжал доктор Броуди, отходя от моей кровати вместе с директрисой. Он говорил негромко, и его голос был настолько завораживающим и глубоким, что казалось, будто в сумраке нашей спальни, пронизанном духом болезни и смерти, говорит ангел.

И смерть отступала от его слов.

Доктор Броуди двинулся к другой кровати, к Шейле МакМалистер, которая сейчас смотрела на него широко распахнутыми глазами, и ее губы дрожали, словно она читала молитву.

“Не бойся”, – хотела было сказать я, но слова растаяли. Спальня окончательно утонула во мраке, и я рухнула в сон без сновидений – темный, как плащ доктора Броуди.

– Это вообще не по-человечески! Доктор Броуди спас всех нас! И вот так вы, девушки, собираетесь его отблагодарить за доброту?

С того дня, как Божье чудовище вошел в спальню, превращенную в лазарет, прошло две недели. Все мы были еще слабы, но уже держались на ногах, выходили на прогулки и посещали занятия по домоводству. Девушки были бледны, но сама весна придавала нам сил.

Миновало то бредовое экзальтированное состояние, в котором мы были во время болезни. Если в тот миг любая из нас все отдала бы ради доктора Броуди, то сейчас, когда болезнь отступила, пришел и здравый смысл, острый, как лезвие ножа.

Нас всех поставили перед страшным выбором.

– Да! – госпожа Сайрус даже стукнула кулачком по столу, и мы опустили головы еще ниже. Удар грохнул, как выстрел. – Да, выпускная группа, я к вам обращаюсь! Пройдет несколько месяцев, и вы станете женами достойных людей, так разве это достойное поведение?

Приютская выпускная группа дружно вздохнула. После выпуска девушек не бросали просто так в мир – сироты становились женами мелких клерков, офицеров и деловых людей. К нам уже несколько раз приходили на смотрины, основные пары уже сформировались, и никто не хотел терять будущую счастливую жизнь ради благодарности.

Даже я со своим грехом на плечах все-таки надеялась.

Я украдкой оглядела одногруппниц. Мэри-Энн Сильверстоун была самой красивой из нас, с волосами цвета воронова крыла и фарфоровой кожей. Ей прочили в мужья советника градоначальника, и она несла свою красоту, как вазу эпохи Алкоттов. При мысли о том, что ей придется прислуживать чудовищу, ее тонкие ноздри хищно раздувались.

Рядом с ней примостилась Розалинда Браун — тихая и незаметная, с вечно испуганными глазами мышки. Ей было легче всего, она всегда умела становиться серой и невидимой. Но и в ее глазах сейчас застыл ужас: Розалинда боялась даже пауков в подвале, что уж говорить о жизни в доме с проклятым зельеваром.

Лили Корнхолл стояла с прямой спиной – высокая, широкоплечая, с толстыми ногами-колоннами и такой же толстой косой. Жених у нее был ей под стать – он занимался тонкой работой по металлу и был очень приличной партией. Лили смотрела прямо, не опуская головы, и было ясно: только попробуйте ее принудить, добром это не кончится.

Остальные девушки тоже были похожи на солдат, готовых стоять до конца на своем последнем рубеже.

– Он святой подвижник! – продолжала директриса, распаляясь все сильнее, и в ее голосе звенел тот металл, который мы всегда слышали по утрам, когда госпожа Сайрус проповедовала о грехе и добродетели. – Он спасает жизни людям, его зелья исцеляют от болезней, он отдал все свое мастерство нам и пользуется всеобщим уважением и любовью! И вы сейчас отказываетесь… девушки, я крайне разочарована в вас. Я полагала, что воспитала в вас смирение и благодарность, а вижу лишь мелочную расчетливость базарных торговок!

– Он чудовище, – пискнула Джийни из-за моего плеча, и госпожа Сайрус снова стукнула по столу. Удар был сильнее первого, даже чернильница подпрыгнула.

– Тебе его не варить, Джийневра Шоу! Тебе жить в роскошном доме! Помогать прекраснейшему человеку! Это достойнейшая, прекрасная работа за двадцать тысяч крон в месяц!

– Я не буду, – пропищала Джийни. – Я уже обручена с капитаном Говардом, мы уезжаем через полгода.

– Это больше, чем твой капитан получит за год службы в гарнизоне! Я бы сама пошла, но возраст!

Капитан был молод, красив и безумно влюблен. Джийни уже мерила приданое, которое ей шили тайком от директрисы, и сейчас она готова была заплакать от того, что все это может рухнуть.

Директриса фыркнула, оглядывая остальных. Двенадцать девушек смотрели на нее, и каждая говорила: “Нет”.

– Бессовестные! Этому ли я вас учила, девушки? Вы должны быть благодарными. Честными! Достойными! А вы ведете себя, как уличные девки, которые…

– Девка тут одна, это Флер Весткотт, – язвительно сообщила Мэри-Энн, и девушки захихикали, косясь в мою сторону – смеялись с облегчением от того, что угроза миновала, а жертва выбрана. Я стояла, выпрямив спину, и смотрела на портрет его величества на стене за директрисой.

Смейтесь, смейтесь – вечером в спальне поговорим, я вам устрою веселье.

Сквозь обиду и злость всплыло воспоминание – прикосновение теплых пальцев к моему лицу. Может, доктор Броуди выбрал меня уже тогда?

Госпожа Сайрус внимательно взглянула на меня и как-то расслабилась в кресле. Я почти слышала ее мысли: а ведь хороший шанс для девки… искупит свой грех, послужит обществу…

Примерно так мне и говорили с тех пор, как все случилось. Я согрешила и должна искупить свой грех. Тот, кто надо мной надругался, ни в чем не был виноват – так уж принято, винить женщину, сосуд греха. Его даже и не искали особо.

Это ведь я не сохранила чистоты и теперь должна за это отвечать до конца своих дней.

– А ведь и верно, Флоранс, – задумчиво проговорила директриса. – Это шанс для тебя! Ты сможешь начать все заново, станешь помощницей и ассистенткой доктора Броуди… составишь тот капитал, который перечеркнет твои грехи.

– Я хотела… – начала было я, но госпожа Сайрус вскинула руку, приказывая мне молчать.

– И даже не думай, что тот банковский клерк приходил к тебе с серьезными намерениями! Он просто прикидывал, как бы побыстрее получить свое, раз ты такова. А наш приют не выпускает из своих стен падших девиц! Но даже таким, как ты, мы устроим судьбу. Доктор Броуди человек уважаемый, он не будет попрекать тебя твоим прошлым. Он слишком благороден для этого.

Я слушала ее, устало глядя в пустоту. Нет-нет, я была благодарна доктору за спасение, но сама мысль о том, что мне предстоит жить в одном доме с невыразимым чудовищем, существом, которого изувечило проклятие, внушала мне ужас. Липкий, холодный – такой, наверно, выступает, как пот на лбу мертвеца.

– Удивительно, право, что ты сама этого не предложила! – воскликнула госпожа Сайрус тоном человека, который наконец-то сбросил с плеч тяжеленный груз. – Ну ничего, ничего, я понимаю, что ты растерялась и испугалась. Собирайся! Девушки, вы свободны! Флоранс, доктор Броуди приедет после обеда!

Хочу я или не хочу, кто будет слушать? Меня снова выбрали жертвой, и я отправлялась к человеку, которого должна была благословлять за свое спасение, если б не тонула в страхе.

Неужели я и правда неблагодарная и злая? Грешница, которая не хотела искупать свой грех?

Нет. Нет, нет. Я просто надеялась на обычную жизнь без чудовищ – их с меня хватило. Я хотела тихой комнаты, большого окна, выходящего в сад, и мужа, который бы смотрел на меня без брезгливости.

Видно, это слишком большое счастье, и я его не заслуживала.

Экипаж доктора Броуди приехал после обеда.

Меня никто не провожал. Собрав пожитки в небольшую сумку, я вышла из дверей приюта, не желая оглядываться. Экипаж застыл у ворот, и я даже сбавила шаг – до чего же он громадный! Там, наверно, можно перевезти целого слона…

Господи, моя жизнь меняется окончательно и бесповоротно, а я думаю о слонах. Я вышла за ворота, дверь экипажа открылась, и из сгустка тьмы внутри ко мне протянулась человеческая рука.

– Лин Флоранс. Прошу.

Я оперлась на нее – она была очень сильной и крепкой – поднялась по широким ступенькам и опустилась на сиденье. Хлопнула дверца и стало темно – экипаж дрогнул и покатил по улице, увозя меня в новую жизнь.

– Здравствуйте, лин Флоранс.

Голос доктора Броуди был спокойным и мягким, очень приятным, и мое волнение постепенно стало смиряться. Не улеглось полностью, конечно, но притихло.

– Здравствуйте, доктор Броуди, – откликнулась я.

Во время болезни он почему-то казался мне не таким большим – сейчас же напротив меня расположилась громадина в черной бесформенной мантии с низко опущенным капюшоном, которая занимала почти весь экипаж. Маска была уже другая, такая же клювастая, но украшенная причудливым золотым рисунком. Плащ бугрился – вот бугор громадной головы, а вот, наверно, горб, а вот… я нахмурилась, глядя на складки на полу.

Хвост?

– Я рад и признателен, что вы приняли мое предложение, – продолжал доктор Броуди. – Давайте поступим так: я расскажу вам обо всех обстоятельствах, а вы спросите, если что-то останется неясным.

Я вздохнула.

– Да, конечно.

Экипаж свернул с улицы Невинных, где располагался наш приют, на Большую Морскую. Дом Божьего чудовища стоял в самом центре – я и подумать не могла, что однажды буду жить там.

Жить ли? Или вариться в вечном ужасе, из которого нет выхода?

– Меня прокляли четырнадцать лет назад. Это была очень опытная и могущественная ведьма, которая владела заклинаниями трансформации плоти, – сказал доктор Броуди. – Из обычного человека я стал монстром. Один взгляд на меня способен свести с ума… в плохом смысле.

Чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось на душе. Голос доктора звучал так умиротворяюще, что я совершенно расслабилась. Страх отступил, давая возможность дышать – Божье чудовище словно заворожил меня.

– Она хотела обречь меня на вечное одиночество отвергнутого всеми существа. Чтобы я ушел от людей и жил где-нибудь в изгнании, в пещере, – продолжал доктор Броуди. Голос звучал не из-под мантии, он шел как-то со всех сторон, словно кружил надо мной, не связанный с плотью. – Но я решил поступить иначе. Да, я стал чудовищем, но мой талант зельевара и знания не иссякли, и я решил отдать их людям. Чем это кончилось, вы и сами знаете. Как и прозвище, которое мне дали.

– Вас все уважают и любят, – сказала я, стараясь не смотреть во тьму. Из глубин маски и тьмы на меня смотрел изуродованный и удивительно несчастный человек, и от его взгляда делалось неловко.

Он был словно прикосновение, осторожное и почти ласковое. Прикосновение того, кто не имел права дотрагиваться до других.

– Смею надеяться, заслуженно, – негромкий смех хорошо воспитанного человека, джентльмена, никак не вязался с черной громадой напротив. – Ведьма оставила мне руку – сказала, для того, чтобы я мог застрелиться. Этой рукой я варю свои зелья, как и пятью другими, мой дом полон механических помощников, но после эпидемии я очень устал и решил нанять живого ассистента. Спасибо еще раз, что приняли мое предложение.

Госпожа Сайрус говорила, что подобное должно держаться с подобным. Вот мы, каждый со своим проклятием – отличная компания друг для друга.

– Я не знаю, что должна делать ассистентка зельевара, – честно сказала я. – Но готова попробовать.

Доктор Броуди мягко усмехнулся.

– Ничего такого, с чем бы вы не справились, лин Флоранс. Зелья я варю сам, чищу котлы и мою пробирки тоже сам. Сюда опасно подпускать человека неопытного. Вы будете собирать запечатанные пузырьки с зельями в коробки, отправлять их заказчикам, ездить на оптовые склады за ингредиентами, общаться с клиентами. Иногда нужно будет перепечатывать мои научные статьи и посылать их в редакции журналов. И иногда делать мне кофе с молоком.

Я удивленно уставилась на Божье чудовище. Монстр любит кофе с молоком! Наверно, эта привычка осталась с ним с юности, когда он был обычным человеком, молодым и красивым – я почему-то решила, что доктор Броуди был очень красив. Темноволосый и светлокожий, с голубыми глазами, прямым носом и улыбчивым ртом…

– Вы любите кофе с молоком?

– Очень, – смущенно признался доктор Броуди. – Но пью его редко, сердце не велит. А вы?

Я тоже смутилась – у меня давным-давно не спрашивали, что я люблю. Никого это не интересовало – всех волновал только мой грех, а не я сама.

– Очень. И шоколадные конфеты с трюфелями. Однажды нам подарили коробку на Рождество, всем досталось по одной.

Почему-то мне показалось, что доктор Броуди улыбается.

– Я буду платить вам двадцать тысяч крон. Хватит на любые конфеты, какие только пожелаете. В этом мешочке все ваши пожитки?

Директриса считала, что скромность и бережливость это главные достоинства, поэтому вещей у обитательниц приюта было немного. С точки зрения госпожи Сайрус, нам вполне достаточно двух платьев, выходного и повседневного, двух пар чулок и белья и двух сорочек. Когда доктор Броуди спросил о вещах, я вдруг почувствовала себя нищенкой.

– Да, все, – ответила я, стараясь говорить спокойно и не показывать, как это задевает, как хочется в юности принарядиться, вплести в волосы новые яркие ленты и надеть туфельки на звонких каблучках, а не рядиться в форменное рубище.

Тьма качнулась, словно Божье чудовище понимающе кивнул.

– Поступим так. Сейчас приедем, я покажу вам дом и вернусь к работе, а до этого выпишу аванс, чтобы вы могли сходить и купить что-то новое. Согласны?

Согласна ли я? Самой пойти в магазин готового платья, самой выбрать то, что понравится, а не ждать, когда приютские швеи бросят форму в лицо, как грязную тряпку – как тут можно не согласиться?

– Да, конечно, – ответила я, скрывая волнение. – Благодарю вас, доктор Броуди, вы очень добры.

Экипаж въехал в ворота двухэтажного особняка, прокатил по подъездной дороге и остановился возле широких мраморных ступеней. Доктор Броуди вышел удивительно бесшумно и плавно для своего громадного роста и жутковатых очертаний и снова протянул мне руку. Обычная, человеческая, мужская, она совершенно не вязалась с этой черной мантией и маской, с буграми плоти под черным шелком, и в этом несочетании и был подлинный страх.

Возле ступеней стояла почта. Коробки, коробки, коробки из плотного желтоватого картона с причудливыми алыми печатями – на них красовалась сиреневая коробка конфет с подсунутым под ленту посланием, а на ней лежала стопка газет и писем. Доктор Броуди пошел вперед, и я потянулась за ним, зачарованно наблюдая за перекатами плоти под мантией.

Ткань шла волнами, словно тело доктора состояло из воды или желе и качалось, меняя форму, при каждом его шаге – это было настолько непривычно и жутко, настолько иномирно, что страх снова ожил во мне.

Открылась дверь – светловолосый молодой человек в голубом костюме поклонился и произнес ровным голосом без малейшей эмоциональной окраски:

– Добро пожаловать домой, доктор Броуди. Прислали заказ от Фуше и Рокка. Десять писем с благодарностями. Ежедневная пресса.

Я чуть не споткнулась от удивления. Да это же голем! Механическое существо, слуга, способный выполнять все обязанности по дому! Я никогда не видела големов, только читала о них, когда нам разрешали взять газеты.

– Спасибо, Алекс. Это моя ассистентка лин ФлорансВесткотт, теперь она живет в этом доме, – произнес доктор Броуди. – Все големы подчиняются ей так же, как и мне.

Алекс кивнул.

Войдя за доктором Броуди в гостиную, я невольно замерла от удивления: какой же она была большой! Казалось, я попала во дворец сказочного великана – мебель была громадной, под стать хозяину дома, и очень, очень дорогой. Зеркала на стенах сверкали золотом тяжелых рам, в вазах из тонкого светлого фарфора стояли живые цветы, а пушистый ковер был похож на широкое поле. Все здесь дышало покоем и умиротворением, и я вдруг поняла, как устала после болезни и всех страхов и как хочу сесть в большое мягкое кресло и вытянуть ноги.

Но доктор Броуди поманил меня к широкой лестнице, и я пошла за ним на второй этаж.

– Жилые комнаты, библиотека и мой кабинет на втором этаже, – произнес Божье чудовище. – На первом гостиная, приемная, столовая и кухня и моя большая лаборатория. Зеркала есть в каждой комнате, это система внутренней связи. Активируется прикосновением к раме, и вы сразу видите собеседника.

– В каждой комнате..? – растерялась я.

Нахлынули мысли, дурные и гадкие. Мне сразу же сделалось стыдно от того, что всплыло в голове, но я не могла прогнать этот стыд. А доктор Броуди приостановился, маска обернулась в мою сторону, и мне почудилось, что голубые глаза весело сверкнули из глубины прорезей.

– Зеркало в вашей комнате я отключил. Не волнуйтесь, лин Флоранс, я не собираюсь как-то смущать или пугать вас. Или пользоваться вашей добротой в дурных целях. Ваша комната за той дверью, устраивайтесь и осваивайтесь. Обед вам подадут через полчаса.

И доктор Броуди двинулся прочь по широкому коридору второго этажа – глядя на отвратительные перекаты и изгибы его огромного тела, я невольно чувствовала дрожь и омерзение, словно под тканью таилось отвратительное насекомое.

Привыкнуть. К этому просто надо привыкнуть.

Комната, которую доктор Броуди выделил мне, была больше всей нашей спальни. Наверно, раньше тут располагалось что-то, обустроенное под нужды хозяина дома, и теперь мебель казалась игрушечной в огромном и гулком пространстве. Я медленно пошла по комнате, любуясь обстановкой – доктор Броуди не пожалел денег, чтобы мне было уютно, и я раньше и мечтать не могла о том, что буду жить среди такой красоты.

Широкая кровать, не чета нашим узким приютским коечкам, располагалась в углу. Полог из тяжелого темно-синего бархата был поднят и подвязан золотыми шнурами с кистями. Легкое покрывало было расшито причудливыми цветами, простыни и подушки сияли белизной. Напротив кровати высился массивный гардероб из темного дерева, на дверцах красовались резные панели со сценами охоты – собаки бежали за оленями. Я осторожно потянула дверцу, и она плавно и беззвучно отворилась, показав пустые полки.

Возле огромного окна стоял большой письменный стол – пустой, если не считать вазы с нарциссами. Их сезон уже отходил, но цветы так и дышали нежной тонкой свежестью. Я подошла поближе и увидела записку.

“Добро пожаловать в мой дом, лин Флоранс. Надеюсь, вам здесь будет хорошо”.

Почерк был неуверенный и ломкий – а как еще могло бы писать чудовище? Я отложила записку, отошла от стола; знак внимания казался трогательным и неловким, словно доктор Броуди прекрасно понимал, что творится у меня на душе, и пытался как-то смягчить всю ситуацию.

Мне никогда не дарили цветы. Первый букет я получила от монстра и сейчас не могла понять, что чувствую. Не могла подобрать слова, чтобы объяснить.

За окнами шелестел сад. Нежные брызги листвы мягко покачивались на ветру, и вдруг подумалось, что я ведь хотела именно этого – свою комнату, большое окно, сад… И теперь все это у меня было, а я не знала, что с этим делать и как справиться с новой жизнью, которая рухнула на плечи так внезапно.

Одно я знала точно: нельзя быть неблагодарной. Доктор Броуди был добр ко мне, и я не хотела подвести его или поступить так, чтобы он начал жалеть о своей доброте.

В дверь негромко постучали. Когда я открыла, то увидела Алекса – голем посмотрел на меня с прежним ровным выражением и произнес:

– Обед готов, лин Весткотт. Доктор Броуди работает. Он передал вам это.

Голем протянул конверт – открыв его, я увидела банковский чек, заполненный уже знакомым ломким почерком.

Господи, помилуй, десять тысяч крон. Десять тысяч!

Если я сейчас решу сбежать с этими деньгами, меня никто и никогда не найдет. Я смогу уехать куда-нибудь на север, где жизнь простая и недорогая, буду свободна от чудовищ, представлюсь какой-нибудь сиротой или вдовой, и никто никогда не узнает про мой грех…

– Лин Весткотт? – окликнул голем.

– Да, – кивнула я, торопливо закрывая конверт. – Да, я иду, иду…

Глава 2

– Так, давайте посмотрим, что передал профессор Махоуни.

Женщина осторожно вынула из сумки стопку выписок и положила на край моего стола. Я подтянул бумаги к себе и некоторое время изучал написанное.

Эвелин Кроуфорд было тридцать четыре года. Она поступила в госпиталь святой Мередит с жалобами на боли и ацикличные кровотечения. Выявлен злокачественный порчевой удар по шейке матки второй стадии, пройден курс лечения по принципу Моргана с живым серебром и инфузией красного железа. Классика, госпиталь святой Мередит всегда так работает.

Бесполезно. Пациентку передали хирургическому отделению, но после короткой ремиссии порча вернулась, усилившись в два раза. Теперь консилиум предлагал химическую терапию на основе крапатина.

Лечащий врач составил подробный рецепт и разрешил все личные правки.

С высоты моего нынешнего роста линна Эвелин казалась совсем маленькой. Механической куклой, которую поедала ржавчина – но я знал, как остановить процесс.

Работы предстояло много, средства от любых опухолей, вызванных порчей, создаются индивидуально для каждого пациента. Я придвинул к себе стопку бланков и начал расписывать все анализы, которые пациентка должна была сдать. Когда-то у меня был идеальный почерк, но теперь, когда человеческая рука маленькая, а все остальное бесформенно огромное, трудно писать красиво.

Ничего. Врачи и зельевары могут себе это позволить.

– Завтра, – сказал я, – к восьми утра приходите в святую Мередит и сдаете кровь. Дождитесь, когда они ее обработают, и привезите пробирку мне. Ваше лекарство будет готовиться три дня, потом вы приедете в госпиталь, там вам его введут под наблюдением лечащего врача. Домой сможете пойти тем же вечером. Полное выздоровление – через неделю после приема.

Женщина смотрела на меня с ужасом и благоговением.

– Храни вас Господь, доктор Броуди, – пролепетала она и, взяв бланки, вышла из кабинета.

Я высвободил третью руку, многосуставчатую и сухую, с двумя длинными изогнутыми пальцами и открыл окно, впуская свежий воздух. За окном в саду был целый холм нарциссов – иногда мне казалось, что я слышу перезвон золотых колокольцев.

Цветы весны и силы. Я любил их. Иногда подумывал, как бы заставить нарциссы цвести круглый год, но в итоге не стал создавать зелье. Пусть нарциссы цветут весной, я готов подождать.

Часы пробили три – время для работы над заказами. Я потянул скрытый шнур, сбрасывая мантию, и двинулся за рабочий стол. Сейчас, когда все шесть рук свободны, работать намного проще.

Питер Коллинз, девять лет. Атрофия зрительного нерва. Зелье для него готовилось уже четвертый день – сейчас оно вызревало в колбе, отбрасывая на столешницу теплые блики света. Мальчик совершенно меня не боялся, потому что не видел – дотронулся до моей человеческой руки и улыбнулся.

Рутилин и саффирон почти завершили генерацию. Я придвинул колбу к себе и добавил крупицу гремучего золота, которое создаст искру и повернет атрофию вспять. Гремучее золото опаснейший ингредиент – когда-то оно рвануло в моей четвертой руке, оставив от нее обрубок.

Я не почувствовал боли. Вот удивительно, мне никогда не бывает больно, словно Дейла, прекрасная ведьма, хотела, чтобы страдало не мое тело, а душа. Что ж, в любой ситуации есть свои плюсы.

Гремучее золото заискрилось в пробирке. Я осторожно покачал ее в человеческой руке, закрепил в держателе и зажег огонь. Зелье теперь нужно медленно-медленно нагревать, пока вокруг пробирки не засверкают молнии. Зелье тогда станет молочно-белым с перламутровым отливом.

Первая молния вспыхнула почти сразу – некоторое время я с мысленной улыбкой наблюдал, как рядом с ней появляются все новые и новые вспышки. Зелье почернело: рутилин вступил в реакцию с гремучим золотом, а тут и саффирон подоспел – засвистел, затрещал, и содержимое пробирки начало светлеть.

Готово. Я убрал огонь: теперь зелью нужно остыть, потом я перелью его в пузырек с пипеткой – четыре капли в каждый глаз, четыре раза в день, четыре дня, и к Питеру Коллинзу вернется зрение. Зелье в принципе несложное, его многие варят, но только у меня оно получается особенной чистоты.

Меня спрашивали, почему так, а я и не знал. Экспериментатор способен влиять на наблюдательные приборы – возможно, мое тело как-то влияло на зелья, которые я готовил.

Хорошо. Следующее зелье – итрафураниум, антибактериальный препарат, большая партия. На юге начинается эпидемия кишечного гриппа, заявка на лекарство пришла утром, и я решил не откладывать.

Итрафураниум получился у меня практически случайно, когда я экспериментировал с нитросоединениями и создал стабильную форму, которая избирательно поражала бактерии, не повреждая ткани хозяина. Я отказался от патента и отдал рецепт во всегосударственное пользование, но личные заказы до сих пор приходили с завидной регулярностью.

Начнем с фурана. В зельеварении его поэтически называют пятиугольником жизни, потому что структура фурана повторяет форму пчелиной ячейки. Я взялся за работу и так глубоко погрузился в нее, что очнулся только когда Алекс постучал по двери и сказал:

– Лин Флоранс вернулась, доктор.

Я оторвался от колб и не сразу понял, кто такая Флоранс и откуда она взялась. Потом вспомнил: Флоранс Весткотт, моя новая ассистентка, которая завтра с утра будет паковать пузырьки с итрафураниумом и понесет коробки на почту. Девушка, которая смотрела на меня с ужасом, но не уходила.

А я думал, что она уйдет. Дал ей чек, честно говоря, для проверки. На эти деньги можно начать новую жизнь, а я хотел, чтобы рядом со мной был человек, который не сбежит при первом подходящем случае.

И Флоранс не сбежала. Вернулась в мой дом – я вспомнил букет нарциссов, который поставил на ее стол, и вдруг мысленно улыбнулся этому неловкому жесту.

– Хорошо, – кивнул я. – Ужин подавайте через час.

Мы встретились в столовой, и я отметил, что Флоранс изменилась, купив новое платье. Когда ушли нищенские приютские одеяния, она стала держаться свободнее и ровнее. У девушки была идеальная осанка. Золотые волосы были собраны в косы вокруг головы, на лице царило уравновешенное спокойное выражение, но я все равно чувствовал тот леденящий страх, который гнездился в душе моей ассистентки.

– Вам идет синий, – заметил я. – Очень красивое платье.

– Благодарю, – Флоранс едва заметно улыбнулась, усаживаясь за стол. Синий цвет действительно шел ей – глубокий и насыщенный, он превращал приютскую девушку в истинную леди.

Алекс приготовил для нее стейк с картофелем, и по лицу Флоранс было ясно, что она никогда не ела досыта и сейчас искренне удивлена тем, что вся еда на тарелке – для нее. Но удивление сменилось шоком, когда голем вкатил мою пищевую установку на колесиках и принялся раскручивать тонкие шланги.

– Что это? – испуганно спросила девушка.

– Моя система питания, – ответил я. – Позволяет есть за столом, как и положено человеку.

Рука голема нырнула под ткань, я выдвинул вторые челюсти и сжал зубами загубник шланга. Дейла одарила меня такой пищеварительной системой, которая позволяла принимать только отварную и хорошо прокрученную в мясорубке пищу. Флоранс опустила голову к тарелке и принялась нарезать стейк на кусочки, избегая смотреть в мою сторону. Весь ее аппетит исчез.

Ничего, иногда нужно просто потерпеть немного. Привыкнуть к виду существа, с которым ты теперь живешь в одном доме.

Я бесшумно опустошил емкость со своим ужином и выпустил загубник. Алекс укатил установку, и Флоранс, кажется, вздохнула с облегчением.

– Скажите, доктор Броуди… – осторожно начала она. – Почему та ведьма прокляла вас?

Я мысленно усмехнулся. У Дейлы были такие же золотые волосы, как у Флоранс – дотронешься до них, и они потекут шелком сквозь пальцы. Солнечным теплым шелком…

– Она хотела любви, – сказал я. – Но я не мог дать эту любовь. Так бывает.

Флоранс осмелилась поднять на меня взгляд, и в ее глазах за пленкой страха появился интерес.

– И Дейла прокляла меня, – продолжал я. – Проклятие снимется, если чистая душа полюбит меня по-настоящему в том ужасающем обличье, в котором я сейчас пребываю. Это, разумеется, невозможно.

Теперь Флоранс смотрела с искренним сочувствием и жалостью. Возможно, представила, каким я мог бы быть сейчас, и ее чистое сердце содрогнулось от боли.

А сердце Флоранс было как раз таким, добрым и чистым. Я в этом никогда не ошибался.

– Но… – начала было она и машинально дотронулась до щеки, словно хотела стереть слезу. – Господи, я не знаю, что сказать, доктор Броуди. Мне правда очень, очень жаль.

Я усмехнулся. Жалость, сочувствие и благодарная любовь, вот все, на что я мог рассчитывать – это уже немало, но это не спасает, когда ты монстр, которого нет ни в одном аду и ни в одном бестиарии. Смесь сколопендры, жужелицы и червя, мешанина частей, деталей и элементов, жуткое варево форм.

– Вам, наверно, трудно пришлось поначалу, – сказала Флоранс, когда совладала с собой.

– Пару раз меня хотели поднять на вилы, это верно. Но мне очень помогли мои университетские профессора. Увидели во мне прежнего человека, а не чудовище, помогли продолжить учебу, потом работу на кафедре естественной истории. До этого я думал, что люди злы и жестоки, но оказалось, что это не так.

Флоранс едва заметно нахмурилась, словно вспомнила что-то свое и усомнилась в моем мнении по поводу людей. Я хотел было сменить тему и спросить, как ей понравился дом, но в это время в столовой появился Алекс и произнес:

– Доктор Броуди, к вам линде Эдвард Грей, старший инспектор Вейримара.

Вейримар, столичная полиция. Что ж, не стоит заставлять ждать таких гостей.

Старший инспектор Грей выглядел так, словно весь день сегодня лазал по самым темным закоулкам столицы. Темно-синий мундир был помят, ботинки запачканы – когда я вышел из столовой, то Грей озирался по сторонам с таким видом, словно попал в музей и боялся наследить на ковре. Услышав, что я иду, старший инспектор обернулся и вздрогнул.

Вся столица знает, что доктор Артур Броуди это чудовищная громадина под темной мантией, но не все меня видели вот так, рядом. Грей замер, глядя на меня с каким-то благоговейным ужасом. Он был высок ростом и совершенно лыс, бледная, почти белая кожа была усыпана веснушками, возле широкого рта красовался маленький шрам, и ветвистое дерево шрамов растекалось по голове. Я подумал, что старший инспектор мой ровесник.

– Добрый вечер, доктор Броуди, – сказал он с опасливым уважением. – Я Эдвард Грей, старший инспектор Вейримара. Пришел поговорить с вами по поводу дел, которыми сейчас занимаюсь.

Я указал на гостевое кресло и перетек на диван. Флоранс осторожно разместилась чуть в стороне от меня, и я невольно отметил, что она поежилась. Интересно, можно ли в принципе привыкнуть к моему уродству? К тому, что я рядом?

– Возможно, вы читали в газетах об улыбающихся девушках, – начал Грей. – За полгода их было три, убитых девушек находили в разных частях столицы. Они лежали в переулках и улыбались, словно над ними солнышко взошло. Все умерли от остановки сердца, над всеми надругались. Делом занимались разные отделения полиции, но сейчас Вейримар объединил их в одно, теперь я веду расследование.

Зазудело щупальце под одной из складок тулова. Я невольно заерзал на диване и отметил, что Грей застыл в кресле, словно боялся, что я брошусь.

– Откровенно говоря, я почти не читаю газет, – признался я. – Очень много работы, особенно с этой эпидемией. Чем конкретно я могу помочь вам, старший инспектор?

– В желудке у третьей жертвы анатомы нашли остатки фиолетовой жидкости и фиолетовый осадок на губах. У нас, конечно, есть лаборатории, но с вашей им не сравниться, а я не хотел бы что-то упустить. Вы могли бы изучить эти вещества?

Фиолетовый осадок… Я задумчиво выдвинул вторые челюсти, постучал по ним когтями четвертой руки. Абсолютно точно, ни одно из зелий, с которыми я работал, такого не давало. Интересно, очень интересно.

Надо смотреть состав и сочетания.

– Вы можете во всем на меня рассчитывать, старший инспектор, – ответил я. – Вещества привезли?

Грей кивнул и вынул из кармана мундира коробку. Я усмехнулся: если в полиции так обращаются с уликами, то до правды не докопаться. Есть элементы, которые могут раствориться, если их, например, покачать.

Полиция, что с них взять.

– Да, вот они, – во взгляде Грея появилось отвращение, словно он представил, как именно я буду брать коробку. Я стек с дивана и медленно двинулся в сторону лаборатории.

Нет, напрасно я грешил на столичную полицию. Две пробирки были упакованы на совесть, с золотым клеймом защитного артефакта. Грей мог бы бегать, прыгать и кувыркаться, это никак не повредило бы фиолетовые капли и крошки.

– Лин Флоранс, идите сюда, – приказал я. – Это аналитическая установка, запускается нажатием на красный рычаг. Активируйте ее, будьте любезны.

Девушка проворно прошла к установке – каблучки стучали иначе, чем днем, туфли у нее тоже были новые – с усилием нажала на рычаг, и анализатор раскрылся: выпустил держатели, зеркала и энергетические стержни. Когда серебряное облако искр растаяло, я взял пробирку с фиолетовыми каплями и загрузил в установку.

Грей и Флоранс смотрели на меня, забыв, как дышать. Установка загудела, пробирка качнулась, и от энергетических стержней ударили лучи, расщепляя и анализируя вещество. Затрещал печатник, выпуская тонкую длинную ленту с результатами анализов; я оторвал ее человеческой рукой, вчитался и искренне удивился.

Нет, правда? Сонная Лоза? Зелье, которого более ста лет никто не изготавливал? Я слышал о нем, но никогда не варил.

– Что там? – осторожно спросила Флоранс, и я заметил, что она буквально светится от взволнованного интереса. Девушка забыла о моем уродстве, обо всех страхах – она всем сердцем хотела узнать, что же будет дальше.

Вот и хорошо. Этот интерес поможет ей привыкнуть и дальше жить спокойно.

– Очень интересная вещь, – признался я. – Посмотрим осадок.

Установка выдала результат анализов через пятнадцать минут – все это время старший инспектор стоял с таким видом, словно его вызвали к воротам Ада. Я сравнил записи в обеих лентах и сказал:

– Это Сонная Лоза, никаких сомнений. Сильнодействующий психотропный эликсир. Вызывает состояние эйфорической покорности, подавляет волю и стирает кратковременную память. При точной дозировке жертва может двигаться и выполнять команды, но не осознает происходящее до конца. При передозировке – остановка дыхания и сердца. Смерть наступает быстро и безболезненно, на лице остается спокойное выражение, близкое к улыбке.

Теперь Грей смотрел на меня так, словно это над ним взошло солнышко в моем лице. Казалось, он готов броситься и жать мне руку, не в силах сдержать благодарность.

– Мандрагора, экстракт лунного цветка в качестве модификатора сознания, – продолжал я. – Фиксатор здесь яд змеиных жал, конкретно высушенных и перетертых жал королевской гадюки. В процессе приготовления фиксатор связывает летучие компоненты лунного цветка, но при нарушении технологии кристаллизуется. Вот откуда ваш фиолетовый осадок, старший инспектор.

Грей покачал головой.

– Даже не знаю, как вас благодарить, доктор Броуди. Наши лаборатории такое точно не раскопают.

– Вот именно, – согласился я. – И вам точно нужен не рыночный зельевар, который варит средства от прыщей и от чахотки в одном котле. У этого человека большая, хорошо оснащенная лаборатория, возможность купить редчайшие яды и колоссальный опыт в зельеварении. Сонную Лозу не так-то просто приготовить.

Грей вдруг сощурился и пристально посмотрел на меня так, словно прикидывал, как именно я варю это зелье. Если бы мог, я улыбнулся бы ему, вот только та улыбка, которая была у меня сейчас, привела бы старшего инспектора в клинику Бенделам, в комнату с мягкими стенами.

– Лаборатория примерно как у вас? – уточнил Грей с тем же прищуром.

Наверно, он решил, что уже нашел убийцу. Что это именно я одурманиваю несчастных, чтобы потом тешить плоть. Кто еще может так поступать, кроме чудовища?

– Примерно как у меня, – спокойно ответил я. – Обследуйте университетские лаборатории, отправьте запросы на оптовые склады, которые поставляют ингредиенты частным зельеварам. А еще лучше, найдите того, у кого есть постоянный доступ в парк короля Альберта.

– А что в этом парке? – немедленно спросил Грей.

– Зелье нестабильно, ему требуется особый катализатор – сок Fausi Fausi Gabrissae, плакучей ивы Габриса. Его надо собирать на рассвете, под полной луной. В нашем регионе плакучая ива Габриса растет только в парке короля Альберта. У меня есть несколько капель в коллекции, но это выставочный экземпляр. Для серийной работы недостаточно.

Я сделал паузу и добавил:

– Раз уж вы подозреваете меня, то представьте, насколько легко мне было потихоньку пробраться в парк и собрать там сок. Да меня увидел бы весь город!

Старший инспектор по-прежнему смотрел с подозрением, и я прекрасно его понимал. Трех девушек убил знаток ядов – вот он. У знатока есть лаборатория, дорогая и с хорошим оснащением – вот она. Этот знаток ядов монстр, а что на витрине, то и в магазине.

Зачем еще кого-то искать?

– Кто были эти девушки? – спросила Флоранс, с волнением глядя на старшего инспектора. Тень моей репутации зельевара легла и на нее, потому что старший инспектор уважительно ответил:

– Первая была белошвейкой. Вторая разносчица пирогов, третья поломойка.

– Понятно, – бросила Флоранс, и ее лицо потемнело. – Полиция ведь не очень охотно ищет тех, кто убивает таких девушек.

Старший инспектор нахмурился.

– Лин, я попросил бы…

– А что не так? Жертвы люди маленькие, незначительные, – Флоранс начинала распаляться все сильнее, словно все, сказанное Греем, затронуло что-то очень личное в глубине ее души. – Убили такую – так гулящая девка сама виновата!

– …отнестись к полиции с уважением!

– Всем плевать! Никто не будет искать убийцу с собаками, никто не предложит награду за поимку! – глаза Флоранс горели ледяным холодным огнем, и все в ней кричало: мне больно, больно, больно! и я слышал этот истошный крик. – И сейчас вы взялись за дело потому, что все утекло в газеты!

– Лин, вы кричите на офицера полиции…

– Да! Потому что все вы плевать хотели на людей без связей… ох…

Я извлек из-под мантии вторую руку, смочил ватку успокоительными каплями и быстрым движением провел перед лицом Флоранс. Она запнулась, охнула снова и всхлипнула.

– Лин Флоранс не хотела вас обидеть, старший инспектор, – миролюбиво сказал я. – Думаю, ее просто взволновал ваш рассказ. Флоранс, позовите Алекса, пожалуйста, и сварите мне кофе.

Девушка почти бегом бросилась к дверям, всхлипывая и проводя пальцами по лицу. Мне вдруг захотелось, чтобы она обернулась – но Флоранс не оборачивалась. Когда она вышла, я сжал в пальцах шнурок мантии и спросил:

– Я хочу убрать все подозрения, старший инспектор, так что давайте все уточним. На телах девушек были раны? Царапины, ссадины?

Грей посмотрел на меня и нахмурился, не понимая, к чему я веду.

– Нет, – наконец, ответил он. – Нет, ни одной.

– Взгляните на меня, – предложил я. – Взгляните и подумайте, во-первых, могу ли я надругаться над девицей, а во-вторых, сколько следов на ней останется?

И потянул за шнурок.

Алекс вошел как раз в тот момент, когда мантия упала на пол лаборатории, а старший инспектор Грей увидел меня, скажем так, во всем блеске очарования.

За годы службы он видел повешенных, зарезанных, утопленников, которые несколько недель провели в воде, бедолаг, которых переехал экипаж с грузом, но уж точно ничего близкого к моему облику.

У него были крепкие нервы – Грей качнулся, нервно сглотнул и дернул рукой так, словно хотел закрыться от меня. Я повел руками, с щелканьем выпрямив все суставы, качнулся и отполз чуть в сторону, давая старшему инспектору возможность рассмотреть меня, как следует.

Каждую складку влажной плоти. Каждую трещинку в броне.

– Боже правый, – выдохнул старший инспектор и снова дернул рукой.

– Он здесь совершенно не при чем. Подумайте сами, – предложил я. – Сколько царапин осталось бы на несчастных, реши я овладеть ими? Да и есть ли мне, чем это сделать? Смотрите внимательно, не стесняйтесь!

Алекс помог мне набросить мантию, и Грей устало провел ладонью по лбу. Его лицо обрело восковую бледность, как у мертвеца – но в отличие от многих других, кто меня видел, старший инспектор удержался на ногах и не потерял сознания.

– Я помогу вам найти убийцу, линде Грей, – сказал я. – Принесите мне завтра все, что ваши анатомы подготовят после изучения тел.

Глава 3

Я думала, что не смогу заснуть – столько всего случилось за день! – и рухнула в сон без сновидений, как только голова коснулась подушки. А проснувшись, я вспомнила, как кричала на старшего инспектора Грея, и улыбнулась.

Да, я кричала на него. Вела себя не так, как учила госпожа Сайрус и наставницы, вколачивая этикет розгами, а как обычная девушка, которая увидела несправедливость и не стала молчать.

В конце концов, что я не так сказала? Полиции плевать, если что-то случится с белошвейкой, цветочницей, няней, разносчицей пирогов. Девушки из простонародья никому не нужны, и это правда.

Когда я кричала на Грея, то видела перед собой немолодого полицейского, который вел мое дело. Вспомнила, как сидела перед ним после того, как все случилось: растрепанная, переполненная болью, с окровавленными ногами и в порванном платье – а он смотрел на меня и видел юную шлюшку, которая не договорилась с клиентом о деньгах.

Он не хотел меня слушать. Ему было все равно, что со мной сделали – он и не собирался искать насильника.

Жива? Вали отсюда, пока жива, не мешай людям работать.

Если бы доктор Броуди не провел ваткой с зельем у меня под носом, я бы и в драку бросилась – слишком уж велик был гнев, который накрыл меня с головой, как волна. И я тонула в нем, и кричала о своей боли – хоть кто-то должен был ее услышать.

Интересно, знает ли Божье чудовище о том, что со мной случилось? Наверняка знает: директриса не могла не рассказать ему, какую страшную грешницу он принимает в свой дом. Но он все равно поставил на мой стол букет свежих нарциссов и говорил так, словно не было никакого греха.

И голос у него был удивительный. Глубокий и яркий, он завораживал – в какие-то минуты я даже забывала о том, что рядом со мной монстр.

Интересно, почему Грей вышел из лаборатории, пошатываясь? Он слепо посмотрел на меня, как-то растерянно махнул рукой, и все это так не вязалось с его громильим обликом, что становилось не по себе.

Вчера доктор Броуди не сказал, во сколько начинается мой рабочий день, но я решила не залеживаться в мягкой постели. Приведя себя в порядок, я надела вчерашнее темно-синее платье, которое похвалил Божье чудовище, и спустилась в столовую. Завтрак уже был накрыт – обычный классический, яичница с беконом и грибами, тосты и джем, кофе. Когда я села за стол, то пришел Алекс, коротко кивнул и произнес:

– Доброе утро, лин Весткотт. Доктор Броуди уже работает. Он сказал, чтобы вы шли в лабораторию сразу же после еды.

Я невольно обрадовалась, что сегодня завтракаю без хозяина дома. Жуткое это было зрелище: дрожащий шланг, который уходил куда-то под ткань и маску, поскрипывание, бульканье и свист механизма – пока я не привыкла к Божьему чудовищу, и мне было очень сильно не по себе.

Так и представлялись челюсти, которые перемалывали мясо и кости.

Быстро поев, я вышла из-за стола, поблагодарила голема и отправилась работать. Вчера я не успела осмотреть лабораторию, как следует, и сейчас она поразила меня – огромная, светлая, со сверкающими рабочими столами и сотнями полок. Коробки с ингредиентами, ларцы, пробирки, удивительные стеклянные вещицы, которых я не знала – все это было наполнено глубокой внутренней музыкой, и я невольно ощутила воодушевление.

– Добрый день, лин Флоранс! – услышала я и обернулась.

Доктор Броуди стоял чуть в стороне за рабочим столом, и я стиснула зубы, чтобы не заорать во всю глотку.

Он работал с пробирками, соединяя в одной из них какие-то вещества – я увидела его человеческую руку в тонкой белой перчатке и нечто многосуставчатое и тонкое, изломанное, костистое. Оно ловко подхватывало пузырьки, скручивало с них крышки, и в каждом движении было что-то пугающе потустороннее, не из нашего мира.

Если б тогда в клинике доктор Броуди дотронулся бы до меня этой рукой, я бы умерла на месте.

– Добрый день, доктор Броуди, – сказала я, стараясь говорить спокойно и скрывать волнение.

– Как самочувствие? – спросил он. – Вчера вы были взволнованы. Старший инспектор Грей вас напугал?

Мне захотелось рассмеяться. Неужели ему и правда не рассказали? Ведь не может он относиться ко мне как к хрупкой барышне, которая падает в обморок, сломав ноготок – не может.

– Да, я испугалась, – ответила я. – Мне жаль девушек. Их мучили и убили, а дело начали расследовать только сейчас. А я такая же, как они, заступиться за меня некому.

Под мантией что-то качнулось, и послышался легкий скрежет.

– Теперь есть, – негромко ответил доктор Броуди. – Условимся так, Флоранс. Я понимаю, что у вас есть своя жизнь и свои дела, и не лезу в них. Но если что-то случится, если вы захотите поговорить или вам понадобится поддержка и помощь, то я к вашим услугам. Идет?

Это было сказано настолько спокойно и легко, что я вдруг улыбнулась.

– Идет. Спасибо, доктор Броуди.

– Ну, раз мы договорились, давайте работать. Видите вон те коробки? Аккуратно ставьте в них пузырьки. Потом я продиктую адрес, вы подпишете коробки и отнесете все на почту. Это ваше занятие до обеда. После обеда я дам вам статью для перепечатывания.

Пузырьков, заполненных золотистой жидкостью, была целая армия. Я кивнула и, уже отойдя к коробкам, вдруг спросила:

– А что вы делаете, доктор Броуди?

Человеческая рука покачала пробирку, и Божье чудовище ответил:

– Пытаюсь синтезировать Сонную Лозу. Хочу понять, смогу ли добиться такой же чистоты.

Коробок было пять, я заполнила две с половиной одинаковыми пузырьками и в какой-то момент настолько погрузилась в работу, что не сразу поняла, что слышу песню.

Доктор Броуди по-прежнему стоял за рабочим столом, следя, как бурлит жидкость в большой колбе, и негромко пел. Это была старая народная песня о рыбаке, который плыл через бурное море к красавице-жене – маска едва заметно покачивалась в такт, и мне показалось, что Божье чудовище погружен в глубокую задумчивость.

Я слушала его, замерев и боясь спугнуть. Лаборатория отступила, жуткое существо в мантии на мгновение предстало тем, кем было сначала – молодым, красивым, сильным человеком. Я видела его темные волосы с легкой волной, голубые глаза, чистое и вдохновенное лицо – и душу охватывало тепло и трепет, как ранней весной, когда вдруг видишь, как начинает таять снег.

Божье чудовище вдруг замолчал – очнулся от задумчивости, понял, что теперь не один в лаборатории, я почувствовала, что он смущен.

– Вы хорошо поете, – заметила я. – Голос очень красивый.

– В отличие от остального, – усмехнулся доктор Броуди. – Извините, я привык работать один и иногда напеваю что-то себе под нос.

И он взял пустую пробирку, которая была ему совершенно не нужна, давая понять, что разговор окончен.

Через час все пузырьки были в коробках. Я заполнила сопроводительные бланки под диктовку доктора Броуди и получила десять крон на почтовые расходы, заклеила коробки, и Алекс понес их в экипаж.

На почте пришлось потолкаться в очереди и даже поругаться с портовым рабочим, который хотел пролезть к окошку выдачи раньше всех. В итоге посылки были отправлены, и я вышла на улицу, думая о докторе Броуди и его песне. Как сильно, должно быть, ненавидела его та ведьма, что оставила только руку и этот голос – и как же ему тяжело живется…

– Так и нашли в Гнилом проулке! Лежит, бедняжка, вся в белом, как невеста, и улыбается!

Мимо прошли две кумушки с корзинками, горячо обсуждая новое дело старшего инспектора Грея. Повинуясь какому-то невнятному чувству, я потянулась за женщинами и спросила:

– Так прямо и улыбается?

Женщины остановились, смерили меня оценивающими взглядами, прикидывая, достойна ли я их беседы и доверия, и одна продолжала с прежней горячностью:

– Да! Несчастная голубка, радостная такая, словно ей очень-очень хорошо. А платье окровавлено и ляжки тоже, она невинная была, а душегуб над ней надругался!

– Ой, да ладно тебе, Клара! – воскликнула вторая. – Грешница она была и расплатилась за свой грех! Потому и улыбалась, что сразу пошла к Господу!

Я решила сдержаться и спросила:

– И что, полиция ищет преступника?

Обе женщины рассмеялись.

– Милая, да наша полиция свой хрен в штанах найти не сможет, если им фонариком не подсветить! – сказала вторая. – Кому нужна бедная Тисса-поломойка?

– И ведь только она решила, что выбьется из нищеты! – подхватила первая. – Такая радостная была, сказала мне: “Тетушка Клара, я устроилась в хороший дом! Сказали, что начну с мытья полов и окон, а там уж, как говорится, не робей да покажи себя с хорошей стороны!”

Интересно. Очень интересно.

Доктор Броуди джентльмен, конечно, но он будет очень недоволен. А я не могла поступить по-другому – эти девушки достойны были защиты, даже после смерти.

Никто их не защищал, как и меня. Осталась одна я – у всех нас.

– Получается, она пошла на работу и… все? – спросила я. Тетушка Клара кивнула.

– Вот так! Вроде хочешь как-то жизнь поправить, а лучше сидеть и не высовываться лишний раз. Мне рассказывал кум Томас, что ему говорил Питер Олькотт, что у бедной Анны появился большой заказ на шелковые рубашки! Уж так она обрадовалась, так старалась! И чем все кончилось?

И женщины сокрушенно покачали головами.

Шелковые рубашки, не готовые из магазина, а на заказ – такие покупают только очень обеспеченные люди. Я сощурилась, просчитывая: Тисса нашла работу в достойном доме, Анна шила для благородного и богатого заказчика.

Девушек выбрали, чтобы убить.

– Где же была ее мастерская? – спросила я.

– А за мостом королевы Катарины, – охотно откликнулась Клара. – “Иголочка Анны”, она ведь, бедняжка, все умела сшить. Только вот теперь закрыта мастерская, все…

За мостом королевы Катарины лежал скромный район и обеспеченный человек, появившийся там, несомненно вызвал бы интерес и разговоры. Возможно, убийца отправил туда слугу для заказа и переговоров, а готовые рубашки Анна повезла сама.

У швей всегда есть записные книжки для заказов – там могло остаться имя. И корешок чека – раз заказ крупный, то берется предоплата.

И если мастерская закрыта, то все это еще может быть там – лежать на столе швеи и ждать.

Доктор Броуди, простите. Простите, пожалуйста, я все-все-все перепечатаю для вас – но пока меня звало другое дело.

Мастерская Анны была закрыта и опечатана полицией. Окна забили деревянными щитами, поперек дверей были приклеены бело-желтые шелковые ленты, которые обозначали место преступления, и все здание, аккуратный и милый домик в один этаж и три окна, казалось старым и давно заброшенным. Вывеска с нарисованной иголкой поблекла, словно с уходом хозяйки из мастерской ушла и жизнь.

Я постояла рядом, озираясь по сторонам. Район был спокойным и тихим, хоть и бедным. Дворник махал метлой у пустой чаши фонтана, по улице шли люди, из пекарни веяло запахом свежего хлеба.

Интересно, что ест доктор Броуди? Любит ли он хлеб – такой, который только что вынули из печи, и он дышит сытостью и самой жизнью?

Я заметила проход между домами – ага, если пойти здесь, по едва заметной дорожке, то можно выйти к другой стороне дома. И попробовать найти туда вход.

Так я и сделала. Прошла по проходу, вышла в проулочек и оказалась возле второй двери. Иногда такие делали в старых домах, и вот эта дверь как раз не была опечатанной.

Я огляделась. Никого. Стены соседних домов, которые выходили в проулок, были глухими, без окон. Никто меня не заметит.

Госпожа Сайрус учила нас быть сдержанными и довольствоваться малым, но у нее был большой шкаф, в котором она хранила подарки от попечителей – коробки конфет, бутылочки хереса, жестяные коробки с печеньем. Директриса не ела сладкое, и никто не знал, зачем ей этот склад, но все старшекурсницы умели вынуть шпильку из прически и аккуратно и незаметно открыть дверцу и осторожно взять лакомство.

Попробую справиться и тут.

Анна не успела убрать задний дворик после зимы – я прошла по замусоренным плитам, поднялась по трем волглым ступенькам к двери и достала шпильку.

Что ж, поработаем.

Казалось, я стала хитрой разбойницей, которая вскрывает дверь в банк, чтобы забрать деньги у богатых и раздать их беднякам. И никакая полиция, никакие стражники меня не остановят!

Послышался тихий щелк, и я довольно прикрыла глаза. Получилось! Наверно, из меня вышла бы хорошая взломщица!

Я осторожно открыла дверь, скользнула внутрь, закрыла и некоторое время стояла, давая глазам привыкнуть к темноте. В доме пахло пылью и грустной тишиной давно покинутого места, и я уловила тоненькую ленту другого запаха – простеньких розовых духов.

Наверно, бедная Анна нанесла их перед тем, как идти на встречу с болью и смертью.

Постояв еще немного, я пошла дальше по коридору. Толкнула одну дверь – кухня. Печь занимала почти половину дальней стены.Сквозь ставни проникали лучики света, и я сумела рассмотреть простенькую утварь и окаменевшие остатки хлеба в плетеной корзиночке на столе. Наверно, из той пекарни…

Следующая дверь открыла мне гостиную, которая, по всей видимости, служила Анне и спальней. На диванчике я заметила подушку и аккуратно расстеленное постельное белье: перед тем, как уйти, Анна приготовила все для сна, чтобы вернуться домой и сразу лечь. На кресле лежало платье, беспомощно свесив рукава к полу.

Бедная… Во мне сейчас все кричало от боли. Прошлым летом и я вот так вышла из приюта и отправилась на карнавал – просто потанцевать, послушать оркестр, возможно, съесть мороженого. И подумать не могла, что кавалер в черно-красном домино увлечет с площади к экипажу, а кучер потом погонит куда-то, и чужие руки…

Я стиснула зубы. Нет. Нет, нет. Я научилась жить без воспоминаний, я обо всем забыла и сейчас не буду вынимать из памяти все, что сама отправила в самые далекие уголки. У меня есть дело поважнее.

Прикрыв дверь в гостиную, я пошла по коридору дальше. А вот и мастерская – настоящее сердце этого дома, большая светлая комната с хорошим рабочим столом и несколькими швейными машинками начугунных ножках, с блестящими боковинами и едва различимыми в сумраке вензелями. На открытых полках лежали рулоны тканей, на раскройном столе красовалась выкройка – Анна собиралась шить платье. Большой манекен в углу был пуст.

Я невольно представила, как Анна сидела здесь, склонившись над шитьем, как ее пальцы направляли ткань, а нога нажимала на педаль, и машинка стрекотала, как кузнечик в жаркий день. Белошвейка предстала передо мной, как наяву – я даже услышала далекую песню, которую она напевала, как и доктор Броуди.

Бедная Анна. Бедная несчастная Анна.

Я сделала несколько осторожных шагов, пытаясь хоть что-то рассмотреть в сумраке. Так, вот и записная книжка! Я схватила ее, опустила в карман платья – как хорошо, что сейчас в моде именно такие платья, с незаметными со стороны, но очень глубокими карманами!

Чеки, чеки… Вот и они, нанизанные на серебристый штырь. Я осторожно стянула все корешки, отправила в карман. Что же еще… Может, стоит внимательнее осмотреть гостиную?

Вспыхнул свет. Ударил, залил мастерскую – от неожиданности я зажмурилась, и чья-то тяжелая рука сжала мою руку и развернула.

– Так-так-так, – услышала я голос старшего инспектора Грея. – И кто это тут у нас?

Я открыла глаза, увидела Грея, и в душе снова поднялась волна злости. Надо же, этот мордоворот взялся за работу, вы только посмотрите на него! Грей стоял в дверях, держа в руке фонарь, и я вспомнила шутку Клары о полиции и криво усмехнулась.

– Что же это вы здесь потеряли, лин Флоранс? – Грей говорил сладко-сладко, сощурившись так, будто я была пирожным, и он прикидывал, с какого бочка начинать меня есть.

– Ничего, – хмуро бросила я, осознавая, как глубоко и крепко влипла. От такой образины, как Грей, просто так не отмотаешься.

Интересно, как он получил этот жуткий шрам на голове и лице? Наверно, кто-то ударил бутылкой.

– Решили, что полиция плохо делает свою работу? – Грей подошел, поддел толстыми пальцами мой подбородок, заставил смотреть себе в лицо. – Решили сунуть свой прелестный носик не в свое дело, приютская девка?

– Руки убери! – крикнула я и скользнула в сторону, пытаясь прорваться в коридор и убежать. Но Грей недаром был старшим инспектором, мимо такого просто так не пройдешь: он небрежно перехватил меня за талию, и я завизжала так, что отдалось по всему району.

– Пусти! Пусти, гад!

Фонарь вывалился и погас. Я отбивалась, как зверь – если тогда, в экипаже, на меня рухнуло безвольное оцепенение, то сейчас я готова была разорвать Грея на части. Он издал низкое рычание, грязно выругался и выволок меня в коридор. Я била его ногами, извивалась в руках, даже укусить попробовала, но освободиться не получилось.

Хлопнула дверь, открытая пинком, и мы вывалились на задний двор. Грей сбежал по лестнице, прижал меня к стене, вдавив всем телом в камень, и прошипел:

– А теперь рассказывай правду, сучка, зачем ты сюда полезла.

От него веяло потом, дешевым одеколоном и чем-то очень хищным, что воспринимаешь душой, а не носом. Я дернулась еще раз, оцарапала щеку о медную форменную пуговицу с орлом и пискнула:

– Пусти…

Некоторое время Грей тяжело дышал, продолжая вминать меня в стену, а потом, наверно, понял, что задушит и отстранился. Я вздохнула, морщась от боли, и Грей тряхнул меня за плечо.

– Говори давай, не зли меня.

Да, такие люди очень неприятны, если разозлятся.

– Я узнала про мастерскую Анны, – сказала я. – И решила посмотреть. Вы же дальше своего носа не видите, так всегда было. И ничего не делаете.

– Шлюха охреневшая, – выдохнул Грей – кажется, я смогла его зацепить. – Это я ничего не делаю? Ты бы столько трупаков летом из подвала повынимала, как я. Пьянь бы буйную повязала, от которой вся семья пятый угол ищет. Это не доктору Броуди подлизывать, правда?

Упоминание доктора, еще и в таком мерзком ключе, разозлило меня еще сильнее. Я толкнула Грея в грудь обеими руками – это было то же, что толкать скалу, но все же – и прошипела:

– Да! Когда убьют, тогда и приходите! Ваша песенка, правда? Сколько таких, как я, ты пинком из отделения выставил? Анна, Тесса, Джейн – сколько нас таких было, а?

Грей осклабился. Уперся кулачищами в стену, вбив их в камень возле моей головы – уставился плотоядным раздевающим взглядом и спросил:

– А может, тебя твой хозяин сюда отправил? Чтоб ты прибрала все, что может на него намекнуть? Я же с утра за тобой наблюдаю, от дома доктора до почты и сюда. Что взяла в мастерской, давай показывай.

Я не просто влипла – я утонула в проблемах. И что еще хуже, подставила под удар доктора Броуди, и этого я точно никогда бы не смогла себе простить. Глядя Грею в глаза, я запустила руку в карман, вынула смятые корешки чеков и влепила старшему инспектору в физиономию.

– На, подавись. Сам должен был их взять и изучить давным-давно.

Корешки заструились, как конфетти на маскараде. Бело-голубой снег…

– Что ж за жизнь, всякая шалава подзаборная учит полицию, как работать. А то я собирался сидеть и в ус не дуть! Весь Вейримар на ушах стоит, нас эти писаки полощут только в путь, я вчера утром это дело получил и ношусь, не жравши, не сравши! А тут вдруг ты такая красивая нарисовалась. Защищаешь своего хозяина? Неудивительно. Он тебя к себе взял и твой грех прикрыл, теперь тебе никто и слова не скажет.

Грей смотрел так, что под его взглядом и негромким свистящим голосом я оцепенела. Застыла, как заколдованная, не в силах пошевелиться – вся моя ярость и гнев растаяли, сделались ничтожными и жалкими, и я вдруг с обжигающей ясностью поняла, что ничего не добьюсь и никому не помогу.

И себя тоже не спасу. Наоборот, утону и утяну с собой доктора Броуди.

– И я не верю, что ты забрала только эти бумажонки, – правая рука старшего инспектора легла на мое бедро и потянула платье вверх, обыскивая и ощупывая – наглыми привычными движениями человека, который имеет власть. – Сейчас посмотрим, что тут еще…

Но внезапно он осекся и изменился в лице – я не думала, что человек способен так резко побледнеть, даже посереть, словно из него выпустили всю кровь. Я перевела взгляд чуть ниже и увидела, что по шее Грея, над воротником мундира, медленно тянется что-то серое, похожее на изломанную сухую ветвь.

Щелчок! – и проступили фаланги. Тонкий многосуставчатый палец охватил шею старшего инспектора, и доктор Броуди с обманчивой мягкостью произнес:

– Отпустите девушку, линде Грей! Немедленно.

Глава 4

Грей отступил от Флоранс, и я убрал манипулятор. Полноценной рукой этот отросток, похожий на сухую ветку, назвать невозможно. Таких у меня было десять – Дейла подошла к проклятию с фантазией. Старший инспектор схватился за горло и с ошарашенным видом обернулся ко мне, а Флоранс отбежала и спряталась за мной.

– Вы… – просипел старший инспектор.

– Я, – согласился я. – Не один вы присматриваете за лин Флоранс. Как только я увидел, что она пошла к мастерской, сразу же бросился сюда.

Взгляд Грея сделался цепким и ледяным. Он боялся меня и с трудом скрывал страх, но дело для него было выше любого страха. Найдет серийного убийцу девушек и поднимется еще выше, и навсегда забудет о том, как вынимать из подвалов трупы и вылавливать утопленников в реке.

И ради этого он готов был на все – и я тоже подготовился.

– Вы следили за мной? – спросила Флоранс.

Я запомнил ее – тогда в спальне приюта, сгорающая в жару чумы, она смотрела так, будто бы на миг увидела меня настоящего. И она, кстати, оказалась не такой робкой овечкой, как выглядела поначалу. Сбросила оковы привычной жизни, начала постепенно осваиваться в новом для себя мире, и душа ее, смелая и чистая, раскрылась, как чудесный цветок.

Для кого он будет цвести по-настоящему?

– Присматривал, – ответил я. – Заметил старшего инспектора утром у дома и решил, что за вами обоими нужно приглядеть. А пока приглядывал, подготовил кое-что.

Я запустил человеческую руку под мантию и извлек подготовленную папку с документами. Протянул старшему инспектору – Грей помедлил, но все-таки взял ее.

– Это копия заключения министерства науки и Королевской академии, на тот случай, если документам вы верите больше, чем своим глазам, – холодно продолжал я. – У меня отсутствует половая система, как у червей рода Pittares gruvi, и мне действительно нечем совершить надругательство. А это свежее заключение министра Коусворта, который подтверждает, что при тесном физическом контакте моя кожа неминуемо выделяет слизь, которая вызывает раздражение в виде круглых пятен. Таких на девушках не было.

Грей посмотрел в папку, потом поднял глаза на меня – он выглядел обиженным и угрюмым. Да, понимаю: хочется просто схватить самое чудовищное чудовище и закрыть дело – но факты упрямая вещь. Для министра Коусворта я варил особые зелья, которые делали его поистине неутомимым с молодой супругой, и он с удовольствием подтвердил особенность моей кожи отдельным официальным заключением.

– И раз я могу считаться полностью невиновным, – продолжал я, – то давайте разберемся с лин Флоранс.

Девушка по-прежнему стояла за мной, и это было удивительное, давно забытое чувство, когда ты кого-то закрываешь спиной от страхов и ужасов мира. Это делало меня пусть и самую малость, но все-таки важнее и нужнее. Я слышал, как она дышит, ловил запах ее разгоряченной кожи, и на сердце становилось тепло и немного странно.

Весь привычный мир будто пришел в движение и не собирался останавливаться.

– Я прекрасно знаю, что с ней произошло, – продолжал я. Конечно, страшный случай Флоранс Весткотт был мне известен, директриса приюта обо всем рассказала, и я не считал несчастную девушку хоть сколько-то виноватой в том, что с ней случилось. – То, что случилось, обострило чувство справедливости у лин Весткотт, и она готова сражаться за то, что считает правильным.

– Она меня тут всеми херами поливала, уж простите за выражение, но это так. Украла улики с места преступления, – бросил старший инспектор. – Насражалась на пару лет строгача, это точно.

Флоранс прерывисто вздохнула. Кажется, она наконец-то поняла, в какую беду попала, а Грей не из тех, кто готов прощать и забывать. Впрочем, посмотрим, так ли это.

– Я уверен, что она хотела лишь одного, старший инспектор, помочь вам. Насколько я знаю, институт добровольных помощников полиции никто не отменил. Вот и лин Флоранс хотела быть вам полезной. Она понимает, сколько у вас забот, и хотела по мере сил облегчить их.

Грей устало рассмеялся и провел ладонью по лысой голове.

– Да знали бы вы, доктор Броуди, сколько потом разгребать приходится за этими помощничками! Они лезут без спроса, куда их не звали, а нам потом их вытаскивать! Один вон тоже решил порасследовать, его собаки погрызли, а полиция виновата.

– Я понимаю, – согласился я. – Давайте все-таки посмотрим, что там за обрывки на земле.

Грей собрал скомканные корешки, всмотрелся и ответил:

– Это квитки от заказов. Получаешь квиток, оплачиваешь, потом приходишь и забираешь готовую вещь. Вот, тут фамилии заказчиков и описание заказа.

Я терпеливо ждал, с неприязнью вспоминая, как Флоранс билась в лапищах старшего инспектора, а он шарил по ее бедру. Флоранс вышла из-за меня, подошла к Грею, поняв, что при мне он ничего плохого ей не сделает, и заглянула в квитанции.

– Здесь нет благородных фамилий, – заметила она. – Ни одной.

– Так и преступник не дурак, – мрачно произнес старший инспектор. – Он не будет называть настоящее имя и наверняка отправил сюда слугу. Да и крупных заказов тут тоже нет, все бабские тряпки. Посмотри по карманам, может, что зацепилось?

По щекам Флоранс разлился румянец – сейчас она и правда была, как цветок, и короткое и нежное Флер шло ей больше строгого и сдержанного Флоранс.

– Ничего там не зацепилось, – пробормотала она, краснея еще сильнее, и я заметил, что Грею тоже сделалось неловко.

– Ладно, – сказал он, – сделаем так. Вы, лин, не лезете больше в дела полиции. Один раз прощается, а на второй нос отрывается, если его совать, куда не просят. Понятно?

Флер сощурилась, одарила старшего инспектора свирепым взглядом и кивнула.

– А вы, – Грей покосился в мою сторону и снова дотронулся до шеи. – За мной больше не следите. Не люблю.

– Разумеется, старший инспектор, – дружески произнес я. – Вы можете во всем на меня рассчитывать.

И я двинулся от дома на улицу к своему экипажу, повторяя про себя, что мы легко отделались. Флер шла за мной, и я чувствовал, как Грей сверлит нас взглядом.

Но он не сказал ни слова и дал нам уйти.

Когда мы сели в экипаж, и он загремел по булыжной мостовой в сторону дома, я негромко сказал:

– Вы меня сегодня очень сильно подвели, Флоранс.

Флер посмотрела на меня – испуганная, большеглазая и усталая, но и стойкая, невероятно стойкая. Весенний цветок, который сильнее всех остальных цветов, потому что ему приходится прорастать под снегом и стоять под ударами заморозков.

– Доктор Броуди, я… Мне очень жаль, правда, – искренне ответила она. – Я сама не знаю, как это вышло, вернее, знаю, но… Простите меня. Очень прошу, простите.

Я вздохнул. Осторожно провел одним из манипуляторов под тканью мантии, поправляя маску.

– Старший инспектор мог бы отправить в камеру нас обоих. Вы должны понимать, лин Весткотт: я каждый день хожу по тонкому лезвию над пропастью. Я спасаю людей, они меня благодарят, но они же меня и сожгут заживо, если хоть что-то пойдет не так, и вас отправят на костер со мной за компанию. И сейчас Грей прав: все это выглядело так, словно я отправил вас похитить улики, способные меня изобличить!

Голос прозвучал горячее и громче, чем я хотел говорить сначала. Флер заерзала на сиденье и пробормотала:

– Вы за мной следили…

– Присматривал, – поправил я. – Это немного разные вещи, согласитесь. Мне очень не понравился вид старшего инспектора, когда он двинулся за вами.

Флер отвела глаза. С преувеличенным вниманием принялась рассматривать улицу и дома.

– Не надо так, – попросила она. – Вы же обещали не смотреть за мной, и эти зеркала…

Меня кольнуло стыдом, но самую малость.

– Вам так понравилось, как вас обыскивал линде Грей?

Девушка покраснела, и я понял, что невольно напомнил о ее горе.

– Вижу, что нет. Значит, я появился вовремя, правда?

– Вовремя… – едва слышно откликнулась Флер. – Я ужасно испугалась, он такой жуткий и все было…

Она не договорила. Дотронулась до лица быстрым движением, опустила руку.

– Вы ведь не все отдали старшему инспектору, верно? – спросил я. – Что еще у вас в кармане?

Флер изумленно посмотрела на меня, словно я сумел ее удивить. Я мысленно улыбнулся – пекло, сколько лет я могу улыбаться только в мыслях! – и добавил:

– Вынимайте, добровольная помощница следствия. Я никому не расскажу.

Флер запустила руку в карман и достала старую записную книжку. Грей ощупывал ее левое бедро, а похищенное было в правом кармане.

– Зачем вы ее взяли?

– Там могли быть записи. Заказ, размеры, какие-то пометки насчет заказчика, – ответила Флер. Я забрал у нее книжку человеческой рукой и негромко произнес:

– Надеюсь, я не сильно напугал вас, когда душил Грея.

Девушка поежилась. Посмотрела так, словно не знала, что сказать монстру насчет его чудовищного обличья.

– Это было неожиданно. Спасибо, доктор Броуди… и простите меня.

Я поднес книжку к глазным прорезям маски и принялся перелистывать страницы. У покойной белошвейки было много заказов, но в основном, это были женские платья, юбки и белье. Каждая страничка была отведена под одного клиента. Снятые мерки, расчеты, какие-то быстрые неразборчивые пометки… а!

– Вот и мужчина, – сказал я и прочитал: – Рубашки дневные, пятнадцать штук, грогрен, стоячий воротник на косточках, двойные манжеты.

Флер содрогнулась всем телом и потянулась вперед. Казалось, она забыла о том, каков я – воскликнула:

– Где? Покажите!

– Извольте, – я развернул к ней записную книжку. – Там и мерки есть. Довольно высокий тип.

Нахмурившись, Флер вчиталась в записи и задумчиво сказала:

– Давайте поедем к вашей швее. Она посмотрит и составит его портрет… ох!

Она растерянно посмотрела на меня, словно решила, что как-то умудрилась обидеть. Когда-то я был джентльменом, который тоже заказывал рубашки у хорошей швеи, и Флер снова забыла о том, что теперь все мое одеяние это черная безразмерная мантия.

– У меня есть швея, да, – кивнул я. – Прекрасная женщина, был у нее две недели назад. Едем!

Линна Виктория Строук была старой и опытной швеей и работала для тех, кто имел какой-то изъян во внешности и хотел его скрыть. Когда-то она обшивала несчастного герцога Харингема – он был горбун и невероятный щеголь, и рубашки, сюртуки и пальто от линны Строук позволяли ему красоваться, не обращая внимания на горб. Линна Строук сшила для меня первую мантию, и я четырнадцать лет приезжал в ее мастерскую, где во мне видели не чудовище, а человека.

Пусть в ужасающем обличье, но человека.

– Дорогой мой доктор Броуди! – линна Строук вышла в большой холл своей мастерской с видом, полным поистине дворянского достоинства. – Рада, очень рада вас видеть! Новая мантия, потоньше? Лето обещают жарким!

– Сегодня я к вам с рабочим вопросом, – ответил я и протянул швее записную книжку. – Вы что-нибудь сможете сказать о человеке по этим меркам?

– Как он выглядит? – спросила Флер. Линна Строук посмотрела на нее с нескрываемым интересом и перевела взгляд на страничку записной книжки. Поправила серебряные очки.

– Дворянин, разумеется. Высокий! Высокий и длиннорукий, стройный, но не худой. Широкие плечи и узкая талия. Гребец или наездник, совершенно точно!

– Как вы это узнали? – удивился я. Линна Строук снисходительно улыбнулась, и я вспомнил нашу первую встречу. Она ведь тогда совсем не испугалась! Мой вид не вогнал ее в истерику и слезы – линна Строук лишь улыбнулась и сказала, что все должны одеваться хорошо.

– У него заметный переход от плеч к поясу, но он не культурист, – ответила швея. – Заядлый гребец, фехтовальщик, наездник – фигура атлетическая, сухая, но без лишнего жира. И плечи у него прямые, не покатые, иначе мерка была бы меньше. Осанка прямая, с расправленными плечами и втянутым животом, иначе разница грудь-талия была бы меньше.

Я смог лишь покачать головой от удивления.

– Подлинная магия, линна Строук! Вы меня просто поразили!

– Всего лишь профессионализм, дорогой друг, – швея мягко пожала мою человеческую руку и спросила: – Это записная книжка бедняжки Анны?

– Да, – кивнула Флер. – Вы ее знали?

– Все швеи так или иначе знакомы друг с другом, – ответила линна Строук. – Девушка была исключительно талантлива! Я всегда говорила, что она выбьется в люди, займет достойное место в профессии… но человек предполагает, а Бог располагает. Очень, очень жаль. А эта юная леди ваша ассистентка, верно?

Флер смутилась и едва заметно отстранилась от меня – а до этого стояла рядом, почти касаясь мантии, и, кажется, снова забыла, с кем имеет дело.

– Совершенно верно, – кивнул я. – Лин Флоранс Весткотт, иногда она будет приезжать к вам за заказами.

Линна Строук вдруг улыбнулась, и это была странная улыбка, словно швея задумалась над тем, что до этого никогда не приходило ей в голову.

– Вам давно пора было это сделать, дорогой мой, – сказала она. – Невозможно столько тащить в одиночку, сколько тащите вы.

Я понимающе качнул головой. Дело было не совсем в этом. У меня всегда хватало забот, я привык к ежедневной трудной работе и спокойно занимался тем, что всегда мне нравилось. Но после эпидемии мне вдруг стало не по себе в огромном доме.

Захотелось, чтобы рядом был кто-то живой. Живой, теплый, добрый, с кем я смогу поговорить, не зная заранее, что мне ответят.

А ту работу, которую выполняла Флер, спокойно могли делать и големы – но с ними не побеседуешь.

Я, разумеется, не надеялся, что она меня полюбит – это просто невозможно. Однако…

Обо всем этом я думал, когда мы в молчании ехали домой. Флер сидела на скамье экипажа, сжимая в руках записную книжку покойной Анны, а я смотрел в окно и думал, как рассказать старшему инспектору Грею о дворянине с длинными руками и осиной талией, который увлечен греблей, фехтованием и ездой на лошади.

Впрочем, все разрешилось почти сразу же: когда мы вышли из экипажа, то увидели Грея, который стоял на ступенях моего дома и был зол, как бес, которого выгнали из пекла. Увидев нас, он резко дернул рукой так, словно хотел по кому-то пройтись сжатым кулаком и воскликнул:

– Где блокнот?

От неожиданности и страха Флер схватила меня за руку и не поняла, что это моя вторая конечность. Старший инспектор пугал ее сильнее, чем я.

– Блокнот? – переспросил я.

– Он самый! – прорычал Грей. – Я вернулся в дом, зажег свет и увидел на запыленном столе чистое прямоугольное пятно! Где блокнот или что ты там украла?

Я приподнял человеческую руку, приказывая всем молчать и успокоиться. Флер послушно протянула Грею записную книжку Анны и сказала:

– Нам многое удалось узнать.

– Да я вас обоих за решетку законопачу! – пророкотал Грей. – Вы сперли важные улики с места преступления! Вам это с рук не сойдет! Вы меня с первого раза не поняли, что ли?

Я качнул головой, прикидывая, как можно успокоить старшего инспектора, чтобы он при этом не разозлился еще сильнее.

– У меня есть портрет убийцы, – сказал я, и Грей, который расписывал, что именно с нами сделают в тюрьме, поперхнулся воздухом и умолк.

– Здесь мерки, снятые с джентльмена, который сделал крупный заказ, – сказал я, а Флер добавила:

– Анна поехала отвозить ему рубашки и домой уже не вернулась.

Я рассказал старшему инспектору обо всем, что узнал в ателье у линны Строук, и лицо Грея несколько просветлело и разгладилось. Мы оказались очень, очень полезны: он только получил дело и сразу же нашел улики, и портрет преступника у него есть.

– Маловато от этого толку, – пробормотал он. – И так ясно, что убийца не из простых. У простых нет экипажей, чтобы вот так мертвых девиц по городу раскладывать. Труп в руках не понесешь, нужен транспорт. А фехтование и гребля это, простите, их общее увлечение, оно для благородных.

– Рост, – заметил я. – Рост, руки длиннее, чем у других.

Старший инспектор кивнул. Убрал записную книжку во внутренний карман мундира и произнес:

– Вы вот что. Вы сегодня мне очень помогли, не буду спорить. Я не из тех, кто двумя руками берет и потом спасибо не скажет. Но сделайте милость, услышьте меня все-таки: больше не надо в это лезть. Больше не надо путаться у меня под ногами. Я ничего не говорю по поводу зелий, которые использует этот мерзавец, я еще не раз к вам приду на их счет, но со всем остальным…

Его лицо и голова покраснели, и Грей проговорил, выделяя каждое слово:

– Не лезьте. Сидите, пожалуйста, дома и занимайтесь своими делами. Доктор, у вас работы, что ли, мало? У этой, я понимаю, шило в одном месте, ну а вы-то куда за ней?

– У меня много работы, это верно, – согласился я. – Не сердитесь на нас, старший инспектор. Возможно, есть что-то, чем я могу смягчить вас?

Грей сощурился, оценивающе глядя на меня, и пальцы Флер сильнее сжали мою руку.

– Взятку предлагаете?

– Ни в коем случае. Просто как любой порядочный гражданин, рад помочь полиции.

Грей задумчиво помолчал несколько минут, крутя в пальцах круглый брелок и маленький ключ – я сам не заметил, как он их вынул из кармана.

– Говорите, долговязый? Все дворяне высокие, хорошо питаются и мало болеют. Адреса там нет, к сожалению, так что здесь мы в тупике, – он вздохнул и спросил: – У вас есть что-нибудь от головной боли, доктор Броуди? Аптечные средства мне как слону дробина.

Я улыбнулся: кажется, дело сдвинулось в сторону принятия, а не отторжения. Лишь бы только Флоранс не сунулась завтра в дом одной из жертв.

– Разумеется, старший инспектор. Идемте – соберу вам индивидуальное зелье.

Глава 5

До самого вечера я стучала по клавишам печатной машинки, набирая статьи доктора Броуди, и не знала, чем закончился подбор индивидуального зелья для Грея.

Хотелось бы, конечно, чтоб он от этого зелья застрял в доме раздумий на несколько дней, но доктор Броуди для такого слишком добр.

Он вообще был добр. Статьи, которые я перепечатывала, были посвящены лекарствам от детских болезней, которые вызваны порчевыми заклинаниями. И в каждом слове, в каждой фразе сияло искреннее тепло и любовь к миру и людям.

Чем дольше я печатала, тем сильнее мне хотелось найти ту ведьму, которая прокляла Божье чудовище, и устроить ей темную. Так, как устраивали в приюте: одеяло на голову и мутузить со всех сил.

Нас, конечно, учили печатать, но машинок в приюте было всего две, так что я не смогла научиться отстукивать по клавишам всеми десятью пальцами. К вечеру они гудели и ныли, а руки наполнила тяжесть до самых локтей, но я не сделала ни одной опечатки, так что вполне могла собой гордиться. Когда я складывала листки в аккуратные стопки, ожило зеркало на стене кабинета – гладь его качнулась, пошла рябью, и я невольно поежилась.

– Как там перепечатывание, Флоранс? – поинтересовался доктор Броуди. Я подошла к зеркалу и ответила:

– Все закончила, доктор Броуди. Завтра схожу на почту.

– Отлично. Алекс и другие големы на перезагрузке, сварите мне кофе с молоком, пожалуйста. Я в лаборатории.

– Да, доктор Броуди, – кивнула я и быстрым шагом вышла из кабинета.

Других големов я пока не видела, и как они становятся на перезагрузку, тоже не знала. Дом сейчас казался пустым и тихим, словно все его обитатели куда-то ушли. Вечер выдался пасмурным и тоскливым – я спешила по коридору огромного дома и казалось, будто кто-то наблюдает за мной.

Не доктор Броуди, нет. Кто-то из прошлого.

Но ведь не мог же тот, кто когда-то надругался надо мной, сейчас невидимо присутствовать в доме Божьего чудовища?

Добравшись до пустой кухни и решив, что это просто нервы разыгрались после целого дня приключений, я принялась варить кофе. Бутылка молока нашлась в морозильном ларе – там же лежали пирожные в картонной коробочке и, подумав, я поставила их на поднос.

Доктор Броуди застыл возле окна – громадная глыба, укутанная в черное. Иногда по ней прокатывали волны, словно Божье чудовище вздыхал, и я вдруг поняла, что начинаю привыкать к нему. Он уже не пугает меня так, как раньше. Может, все дело в том, что доктор Броуди был добр ко мне? Едва не задушил сволочугу Грея, когда он распустил руки… а за меня не заступались прежде, и это было неожиданно и удивительно.

– Кофе, доктор Броуди, – сказала я, и он обернулся ко мне.

– О, прекрасно! Добрый вечер, Флоранс. Где же ваша чашка?

– Боюсь, не усну потом, – призналась я. Доктор Броуди бесшумно скользнул от окна к рабочему столу, на который я поставила поднос, и казалось, будто под мантией движется что-то, похожее на сколопендру.

Кажется, я погорячилась, когда решила, что привыкаю к нему.

Я аккуратно налила кофе – доктор Броуди взял чашку человеческой рукой и отправил под мантию. Интересно, как он выглядит? Хотя нет, неинтересно.

Вскоре чашка вернулась пустой. Доктор Броуди медленно двинулся в сторону, и почему-то подумалось, что он отходит подальше, чтобы не пугать меня лишний раз.

– Грей просто так от нас не отвяжется, – сказала я. – Да, вы можете не собирать ингредиенты сами. Но убийца найдет, кого отправить к плакучей иве этого Габриса. И просто закажет вам зелье и принесет все ингредиенты.

– Не думаю, что у него много помощников, – заметил доктор Броуди. – Один или два. Твой хозяин серийный убийца – такое шило в мешке не утаить. Обязательно будет мало денег за молчание и помощь, или что-то еще пойдет не так.

Я только плечами пожала. Может, и правда, пусть со всем разбирается старший инспектор Грей? Ему за это жалованье платят.

С другой стороны, сколько людей уже решило, что не стоит вмешиваться? Пусть полиция делает свою работу, а мы лучше станем сплетничать и обвинять жертву преступления. Не так стояла, не туда смотрела, грешные мысли в голову впускала…

Нет уж. Я никогда не стану, как те, кто меня обвинял.

– Задумались, лин Флоранс?

Доктор Броуди прошел к столу и принялся расставлять пустые пузырьки ровным строем. Он работал человеческой рукой, и я мысленно поблагодарила его за это.

– Да, немного. Как вы думаете, старший инспектор Грей сможет найти убийцу?

Бугры под мантией качнулись так, словно доктор Броуди пожал плечами.

– Он создает впечатление цепкого человека. Такие не отступают, если что-то глубоко их задело. А вы задели.

Я даже рассмеялась.

– Задели его газетчики, которые полощут полицию, а не я.

– Пусть так, – Божье чудовище нырнул под стол, вынул какую-то причудливую склянку и я спросила: – А ведьму, которая вас прокляла, наказали?

– Разумеется. Ее осудили, дали десять лет, кажется. Я не стал узнавать, что с ней было потом.

– Выходит, вы знаете, что такое отмщение. А я не знаю. И девушки, которых убили, тоже могут не узнать.

Доктор Броуди мягко усмехнулся. Мне снова представилось его человеческое лицо: у него была очень теплая и сердечная улыбка. Она похожа на прикосновение, исцеляющее и ласковое. Стоит такой человек рядом с тобой, и тебе уже не больно и не страшно. Ты даже не сомневаешься в том, что выстоишь и пойдешь дальше.

– Я так понял, старшему инспектору покоя не будет. Вы от него не отцепитесь, Флер.

Мне очень нравилось, когда доктор Броуди называл меня коротким именем. Не было в нем той звонкой жесткости, которым его наделяли в приюте.

Флер… Как будто вздох.

– Дайте мне побольше работы, доктор Броуди. Тогда, честное слово, у меня не будет времени доставать линде Грея! – с лихостью уличного мальчишки заявила я. Божье чудовище негромко рассмеялся.

– Как там Чумазинке предлагали? Посади цветы, вымой посуду, натри пол, и все это за час?

Я рассмеялась в ответ – с доктором Броуди почему-то было очень легко. Как, почему никто не полюбил его за эту легкость?

– Идите лучше отдыхать, Флер, у вас был трудный день. И спасибо за кофе… и за разговор.

– Что вы, ничего особенного, – откликнулась я, стараясь, чтобы мой голос звучал серьезно.

– Со мной мало кто разговаривает просто так, – признался доктор Броуди. – И еще никто не варил такой хороший кофе. Так что еще раз спасибо, Флер… и доброй ночи.

– Доброй ночи, – откликнулась я, поняв, что доктор Броуди так намекает, что мне пора уйти.

Покинув лабораторию, я закрыла за собой дверь, но не ушла. Дом был погружен во мрак, который едва разгоняли маленькие лампы, откуда-то доносилось негромкое гудение, и на улице моросил дождь: осторожно дотрагивался до окон, словно коготками.

И мы с доктором Броуди были одни – но все же теперь не так одиноки, как раньше.

Утром я еще до завтрака съездила на почту и отправила статьи доктора Броуди. Мальчишка-газетчик предложил свежий выпуск “Ежедневного зеркала” – я взяла газету и читала ее, пока экипаж ехал домой.

Полицию, конечно, склоняли на все лады. Мол, крепкие парни из Вейримара способны лишь гонять уличных торговцев, а для серьезной работы у них нет ни ума, ни желания. Прошлись и по старшему инспектору Грею – до Вейримара он работал в Пятнадцатом отделении, а это самая окраина города. Каким, интересно, чудом он поднялся так высоко? Не следует ли искать здесь покровителей и взятки? Сколько, интересно, Грей заплатил за свое возвышение – наверно, никак не меньше, чем за закрытие дела об избиении своей второй жены и разводе.

У этого лысого урода и жена была. И он ее бил смертным боем, раз дошло до развода. Женщины обычно до последнего не выносят сор из избы.

Но Грей, конечно, рвет и мечет. Ему надо быть героем и найти убийцу, а пока не складывается.

Вернувшись домой, я быстро позавтракала и отправилась в лабораторию. Доктор Броуди как раз заполнял зельем последний из подготовленных вчера пузырьков. Когда я вошла, громада его тела колыхнулась под мантией, и мне почему-то показалось, что Божье чудовище улыбается.

– Доброе утро, Флоранс. Ранняя вы пташка, как я погляжу.

– Уже отправила ваши статьи, – сообщила я. – Что теперь сделать?

Человеческая рука доктора указала на заполненные и запечатанные пузырьки.

– Берите вон те коробки в углу и ставьте пузырьки. Сегодня после обеда за ними приедут.

Я кивнула и принялась за дело. Пузырьки были из толстого стекла, и зелье лежало в них густым желе. В плотной зелени плавали сиреневые искры и блики золотого света, невольно притягивая взгляд и завораживая. Я ставила пузырьки в коробки, запечатывала их, а доктор Броуди ушел к большой установке в конце лаборатории и вскоре я услышала, как он что-то напевает.

Интересно, что сейчас делает старший инспектор Грей? Поставил полицейских дежурить возле плакучей ивы Габриса в парке? Или ходит по элитным портным с мерками? Убийца же где-то одевается, ведь не в магазине готового платья. Или…

Я не знала, как это получилось. Задумалась, погрузилась в размышления, которые, вообще-то, меня совершенно не касаются, но один из пузырьков вдруг выскользнул из моих пальцев.

Я попыталась поймать его, но ничего, разумеется, не вышло. Склянка грохнула на мраморный пол, рассыпалась веером осколков, и я замерла, окаменев и не в силах пошевелиться.

Криворукая. Криворукая дура. Этот пузырек наверняка стоит дороже, чем моя жизнь, а я выронила его, потому что думаю о чем угодно, кроме работы.

Никто не задал бы мне розог, как в приюте, но тело сработало само: сделалось неповоротливым и твердым, замерло, готовясь принять удар. Я зажмурилась – и открыла глаза, услышав:

– Флер.

Божье чудовище был совсем рядом. Глаза в глубине маски смотрели с тревогой и теплом, словно доктор Броуди испугался не из-за разбитого пузырька с зельем, а за меня.

– Флер, что с вами? – спросил он осторожно, словно говорил с перепуганным ребенком. – Флер?

– П-простите, – пролепетала я. – Пузырек, я… я нечаянно. Простите, доктор Броуди, я задумалась и… Простите.

Он вздохнул, и я вдруг поняла, что Божье чудовище не собирается наказывать меня. Он не сердился, он правда не сердился! Я разбила зелье, которое стоит целое состояние, а доктор Броуди не сердился. Не называл меня безрукой дурой, не замахивался, не приказывал голему нести розги.

– Флер, – негромко, но твердо произнес доктор Броуди. – Это всего лишь пузырек с зельем. Не нужно так бояться, я не собираюсь вас наказывать.

Он взял с соседнего стола банку с желтоватым содержимым и вывалил его на пол. Желтое густое желе плюхнулось на осколки и почти сразу же утратило цвет и прозрачность – затвердело, впитав в себя разбитое и разлитое.

– Вас били в приюте? – холодно уточнил доктор Броуди. – Я просто хочу понять, с чего такая реакция.

– Да, – выдохнула я. – Меня бы сейчас отходили розгами и отправили в карцер. Потому что воспитанная девица всегда следит за тем, что у нее в руках. И не портит вещей, которые стоят дороже, чем она сама.

Божье чудовище шевельнулся так, словно сжал кулаки. Человеческая рука протянула мне носовой платок, и только тогда я поняла, что плачу, беззвучно и очень горько.

– Вы теперь не в приюте, Флер, – произнес доктор Броуди. – И я не собираюсь вас наказывать. Вещи не могут стоить дороже людей, я всегда так думал. Вы дороже и важнее любого зелья. Слышите?

Я всхлипнула. Кивнула, пытаясь справиться с тем чувством, что сейчас заполняло меня соленой морской водой.

В приюте нам регулярно повторяли, что мы все стоим меньше тряпья, которое на нас надето. В особенности я, грешница, не сохранившая своей чистоты. И то, что сказал сейчас доктор Броуди, было настолько невероятным, что я могла только смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова.

Я дороже зелья? Важнее его труда, ингредиентов, которые ушли в этот пузырек? Он правда так считает?

Неужели действительно есть места, где не станут ломать меня?

– Слышу, – откликнулась я. – Доктор Броуди, вы…

“Вы сами не знаете, что сейчас для меня сделали”, – хотела было закончить я, но не смогла. Маска Божьего чудовища качнулась, словно он улыбнулся где-то бесконечно далеко.

– Все хорошо, Флер, – сказал он. – А раз так, то продолжаем! До обеда вам еще надо съездить на оптовый рынок.

Оптовый рынок зельеваров, расположенный недалеко от Шуанти, реки, которая пронзала город насквозь, как стрела, показался мне сказочным королевством. Бесчисленные магазины, лавки и лавочки, даже шатры с бесчисленными ингредиентами сияли множеством красок и пахли так, что я почти сразу же лишилась обоняния. Были здесь и пряности, и сладости, даже тропические фрукты встречались. Я засмотрелась на золотой ананас в шипастой броне, и молодой продавец правильно оценил мой взгляд.

– Сок ананаса первое дело при ожогах винктином. Возьмете ящик?

Доктор Броуди ананасов не заказывал. То ли не обжигался этим винктином, то ли не работал с такими зельями. Сопровождаемая безмолвным големом, я прошла к большому трехэтажному магазину Октавиуса и подошла к доске, на которой были обозначены номера и названия магазинов.

Место было исключительно солидным. В гостеприимно распахнутые двери входили господа, больше похожие на министров, чем на зельеваров. Я смотрела на их цилиндры и дорогие сюртуки и думала: один из вас может готовить Сонную Лозу.

Нужный мне отдел располагался на третьем этаже. Поднимаясь по широкой лестнице, я неожиданно уловила разговор солидной компании:

– …нет, полиция совершенно точно не найдет никаких следов зелья. Он не дурак.

Я притворилась, что подвернула ногу. Опираясь на руку голема, я замерла у перил, растирая щиколотку с болезненной гримасой и слушая.

– Тоже считаете, что он работает в отдельной мастерской, господин Лонгвилл?

– Считаю, что у полиции нет совести! – господин Лонгвилл, усатый и краснощекий, был похож на моржа. – Как они смеют врываться в наши лаборатории с обысками? Это бессовестное бесчинство!

Его собеседники закивали, соглашаясь.

– Это все Броуди, разумеется, – произнес другой господин, седовласый, долговязый и тощий. Про людей такого роста в приюте говорили: хороша вышла палка дерьмо мешать. – Только у него есть возможность воссоздать рецептуру по этим фиолетовым крошкам. Ко мне тоже приходили, но я сразу сказал, что не справлюсь.

– Может, Броуди и готовит эти зелья? – продолжал Лонгвилл. – Он создал себе реноме приличного человека, но монстр всегда останется монстром, господа, я в этом не сомневаюсь. Вся его благотворительность это только прикрытие. Я не говорю, что он убивает сам, но поставлять зелья убийце – почему бы нет?

Вот что имел в виду Божье чудовище, когда говорил, что ходит над пропастью. Пока все в порядке, он пользуется всеобщим уважением, но если хоть что-то пойдет не так, толпа разорвет его на части и даже не вспомнит о том, как он спасал жизни много лет. Люди всегда видят монстров друг в друге, а тут и всматриваться не надо. Вот почему он сразу же принес Грею те документы – хотел заранее убрать возможные подозрения.

Во мне поднялась злость. Эти холеные господа понятия не имели, через что приходится проходить доктору Броуди каждый день. Они не носили мантии, не передвигались с трудом, не ели с помощью жуткого аппарата. Они не были обречены на вечное одиночество – у них все было замечательно. И они говорили гадости об Артуре, прекрасно понимая, что он не услышит и не ответит.

– Как вы смеете? – вспыхнула я. – Как у вас вообще поворачивается ваш гнилой язык так говорить?

Лонгвилл изумленно обернулся, словно никак не мог взять в толк, что кто-то смеет вот так налетать на него. Изумление сделало его еще больше похожим на моржа. Остальные зельевары удивленно уставились на меня, а долговязый даже очки достал из нагрудного кармана. Мог бы, наверно, микроскоп бы вынул. Сволочь.

– Доктор Броуди посвятил жизнь людям! – продолжала наседать я. – Я сегодня утром паковала лекарства для детских больниц по всему Центральному региону! Как вы можете так говорить о нем? Или говорите, потому что он не услышит? Можно поливать его любой грязью за глаза? Вы не зельевары, вы базарные бабы!

Зельевары переглянулись. Мужчина в светлом костюме с бриллиантовой булавкой в галстуке, которая стоила дороже нашего приюта, сказал, обращаясь к товарищам:

– Это его прислужница. Я слышал, Артур купил какую-то девицу, чтоб разливала его зелья. Заплатил недорого, насколько я вижу.

– Это вам приходится покупать людей, – парировала я. – А я работаю с доктором Броуди в благодарность за свое спасение! Впрочем, вам этого не понять. Вы никого не спасли и умеете только злословить и плеваться ядом! Вы ногтя доктора Броуди не стоите, вы все!

Некоторое время зельевары рассматривали меня, как мошку на предметном стекле, а потом дружно расхохотались. Я стояла, чувствуя, как горят щеки и понимала, что Божье чудовище точно бы этого не одобрил.

Но если б я промолчала и сделала вид, что не слышу, то предала бы его.

– Бойкая бабенка! – сказал Лонгвилл, отирая слезы. – Господа, а наши служанки заступились бы так за нашу честь?

– У нас приличная репутация, ее не стоит защищать, – добавил господин в светлом и вдруг сделался очень серьезным, почти суровым. – Проваливай отсюда. Будешь подслушивать, выжгу тебе мозги гром-дымом.

– Себе его запусти, – прошипела я. – Хотя тебе и выжигать-то нечего.

Развернулась и стала подниматься по лестнице под общий хохот зельеваров. Голем спешил за мной, а я раскраснелась и запыхалась, словно пробежала несколько миль. Гнев, который поднялся в душе, даже не думал утихать.

Сволочи. Завистливые сволочи. Доктора Броуди благодарят люди, которых он спас, а конкуренты спят и видят, как бы с ним расправиться. Надо бы охрану усилить, мало ли что захотят подбросить. Впрочем, Божье чудовище разберется с этим лучше меня.

Гады!

Закупив все нужное по списку доктора Броуди, я вышла из магазина и увидела целую компанию. Господа зельевары, которых возглавлял Лонгвилл сотоварищи, уставились на меня, словно на дикарку в травяной юбочке из зоопарка. Гордо вскинув голову, я прошла мимо них, и кто-то залихватски свистнул.

Джентльмен никогда не повел бы себя так, но и я в их глазах была не леди. Наверно, доктор Броуди дал маху, когда принял меня на работу – ему бы впустить в свой дом девушку с безукоризненной репутацией, а не падшую девку. Теперь по всему городу поползут дрянные слухи.

Ну и в пекло их. В пекло до самого дна. Эти люди, завистливые и злые, не стоили пальца доктора Броуди.

Мы с големом прошли мимо, сели в поджидавший экипаж и, когда он покатил прочь с оптового рынка, я наконец-то вздохнула с облегчением. Интересно, бывают ли у Божьего чудовища друзья? Может, такой друг придет к нему в гости и расскажет, что произошло в магазине? Потому что я-то собиралась держать язык за зубами…

Когда рынок остался позади, и мы поехали по респектабельной Виндон-стрит, я неожиданно услышала:

– Эй! Лин Весткотт!

Кучер приостановил экипаж – я увидела двухколесную легкую повозку с синей полосой на борту. В окошко высунулся старший инспектор Грей – посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием и сообщил:

– Скоро сцапаю голубчика!

От удивления я едва не свалилась со скамьи. Похоже, мое ошарашенное лицо понравилось Грею, потому что он продолжал с довольным видом:

– Узнал адрес, куда устроилась Тисса-поломойка! Еду сейчас допрашивать его обитателей!

Как – узнал адрес? Уже?

Я передала голему коробку с пунт-порошком, которую держала на коленях, покинула экипаж и забралась в повозку Грея. Тот смотрел так, будто ничего другого и не ожидал.

– Как? – спросила я. Старший инспектор ухмыльнулся.

– Опросил всех до одной баб в Червивом квартале, где жила покойница. Одна что-то вспомнила, другая что-то слышала, так я и собрал все ниточки. Ни одна дрянь теперь не скажет, что Вейримар только ушами хлопает.

– Я еду с вами, – решительно заявила я, и только теперь голем, который молчал всю дорогу, подал голос, отрывисто сказав:

– Что сообщить доктору Броуди.

Алекс точно был другой моделью – его речь была плавнее, с интонациями.

– Что я уехала со старшим инспектором Греем… и пусть доктор, пожалуйста, простит меня. Я все сделаю, когда вернусь, – ответила я, и Грей оскалился:

– Так-то я никуда тебя не звал, добровольная помощница следствия.

– Не звали, – согласилась я. – Но вы все равно довольны, что я здесь, не так ли? Что это за дом?

– Особняк лорда Эшфорда, – ответил Грей важно, и я даже рот раскрыла от удивления.

Приютские девушки жили в определенной изоляции от мира. Нам почти не давали газет и мы слабо знали людей, которые имели вес в обществе, но даже нам было известно имя лорда Чарльза Эшфорда, миллиардера, филантропа и члена городского совета. Несколько раз от его имени нам присылали подарки к новому году, а однажды он даже приехал на Пасху и привез пряники.

– Он не подходит, – решительно заявила я. – Вспомните мерки! Убийца высокий и длиннорукий, у него широкие плечи и узкая талия. А лорд Эшфорд низенький и кругленький, это точно не он.

Старший инспектор устало вздохнул. Повозка понеслась по улице мимо решетки парка Виктории – в это время уже начались прогулки, и благородные дамы, девицы и их кавалеры заинтересованно смотрели, куда это так спешит полицейский.

– Ну он же не дурак, чтобы лично являться к швее, – снисходительно произнес Грей. – Наверняка это мерки его слуги и сообщника. Кстати, откуда ты знаешь, что лорд низенький и кругленький?

– Он приезжал в приют однажды. Я видела его, – ответила я, и Грей ухмыльнулся.

– Возможно, примечал новых жертв. Самое главное, стой сейчас молча и не высовывайся. Я что-то начинаю жалеть, что тебя взял.

– Все-таки взяли, – бросила я, и до конца мы ехали молча.

Особняк лорда Эшфорда тонул среди деревьев и выглядел настолько солидно, что и подумать было нельзя, что в этом месте несчастных девушек насилуют и убивают. Он располагался в самом сердце города, недалеко от площади Побед и замка Парсиван, где жила королевская семья, и я плохо представляла, как тут могут твориться убийства.

Центр города никогда не спит. Здесь всегда все видят и замечают. Заметили бы и девиц из простонародья, которые приходят к лорду, но потом не выходят из его дома.

– Вы уверены, что вам не соврали? – озадаченно поинтересовалась я, когда мы со старшим инспектором вышли у широкой мраморной лестницы парадного входа. – Что лорда звали именно Эшфорд, а не Хэшфот, например?

– Слышь, – бросил Грей сквозь зубы. – Не беси меня, поняла?

Я мрачно кивнула. Поняла, конечно. Он собирается поймать серийного убийцу и отстоять честь всего Вейримара.

Разумеется, нас не пустили дальше порога. Из дома вышел дворецкий с важным лицом генерала, который привык смотреть на всех сверху вниз, а за ним высыпали слуги. Я заметила, что возле изящной ограды начинают собираться любопытные – всем сразу же захотелось узнать, зачем старший инспектор идет в дом лорда Эшфорда с видом голодного бульдога.

– Старший инспектор Грей… – начал было Грей, и дворецкий тотчас же оборвал его без малейшего уважения:

– Лорд Эшфорд не принимает без предварительной записи, старший инспектор. Вас не ждут.

Грей осклабился.

– Вы тоже сойдете. Линде Кэдбери, верно? Вы знали Тиссу Свон?

Возникла пауза. Дворецкий прикрыл глаза и ответил:

– Нет, это имя ничего мне не говорит.

Ухмылка Грея стала шире.

– Ее нашли три месяца назад мертвой в Гнилом проулке.

– Печально, – равнодушно откликнулся Кэдбери. – Но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

– Она рассказала, что устроилась в этот дом поломойкой, – произнес Грей, и глаза Кэдбери неприятно сверкнули.

– Старший инспектор, это совершенно не так. У нас нет такой поломойки.

– Сейчас нет. Но была?

Некоторое время Кэдбери настороженно молчал. Слуги отступили в дом. Я представила, как Тисса стучит в эти двери в поисках работы, а Кэдбери открывает ей, смотрит оценивающе и прищуривается: эта сгодится.

На улице было совсем не жарко, но я вдруг вспотела.

– Кажется, была такая, – неохотно ответил дворецкий. – Невысокая, худенькая. Я был вынужден отказать ей, у нее не было достойных рекомендаций. И она не произвела приличного впечатления. Совершенно точно я не нанимал в дом никакую Тиссу Свон.

– Кто еще в доме, кроме вас, общается с девушками, которые ищут работу? – спросил Грей, но Кэдбери не успел ответить – из дома вышел сам лорд Эшфорд, и выражение его лица было исключительно неприязненным. Он бросил взгляд в мою сторону и едва заметно прикрыл глаза, словно узнавая.

– Что здесь происходит? – осведомился лорд Эшфорд таким тоном, который мог заледенить человека насквозь.

– Меня допрашивают, ваша милость, – ответил дворецкий, и лорд Эшфорд перевел взгляд на старшего инспектора.

– Ордер есть?

Грей вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги – лорд Эшфорд прочитал написанное, а затем с нескрываемым удовольствием разорвал ордер на части и бросил на ступени.

Старший инспектор побледнел. Стиснул челюсти так, словно с трудом сдерживал ярость.

– Эта бумажка не дает вам право устраивать публичный допрос моего управляющего, – произнес лорд Эшфорд. – Все переговоры с Вейримаром ведутся только через моего адвоката, оформляйте официальный запрос.

– Но… – начал было Грей, но лорд Эшфорд оборвал его:

– И не смейте искать дешевой популярности возле моего дома. Вон отсюда!

Я так и не поняла, как мы со старшим инспектором отправились вон так быстро – очнулась, когда мы уже были за воротами, и Грей с негромким рыком схватился за один из металлических завитков ограды и распрямил его почти без усилия.

– Да ты ж сукин сын… – пробормотал он. – Ничего, я тебя еще достану.

И, посмотрев на меня, добавил:

– Свали давай отсюда, пока я добрый!

Глава 6

Я даже не удивился, когда голем вернулся домой с покупками, но без Флоранс. Приют был для нее тесной клеткой, и вот она вырвалась из нее, расправила крылышки и хотела только лететь, неважно, куда.

Что ж, пусть летает. Флер казалась мне здравомыслящей девушкой, и я знал, что в компании со старшим инспектором она не попадет в беду – Грей производил впечатление человека, способного откусывать головы своим врагам, и заступился бы за мою помощницу, если что.

Но меня кольнуло непривычное ощущение особенного одиночества. К одиночеству как таковому, я давно привык, но потом появилась Флер, и я начал думать, что все теперь иначе. И вот ее не было, она бегала где-то по городу с Греем, а я чувствовал печальную пустоту и не знал, чем ее заполнить.

В итоге встал за рабочий стол и принялся составлять простенькое зелье от простуды. Надо отдать должное Дейле, я никогда не простужался и не болел, проклятие одарило меня крепким здоровьем, чтобы мучить подольше, и я взялся за зелье просто так, чтобы занять руки и ум. Потом скажу Алексу, чтобы отвез его в какой-нибудь приют.

Флер влетела в лабораторию после обеда, снимая шляпку на ходу. Она разрумянилась, наполнилась теплым внутренним светом, и я понял, что у нее было приключение. Из нее наверняка бы вышла хорошая помощница какого-нибудь детектива: Флер трудно было усидеть на месте.

– Ох, что было! – воскликнула она. – Доктор Броуди, вы не представляете!

Тут Флер осеклась и добавила уже тише:

– Простите. Простите, пожалуйста, я сейчас же все сделаю, что должна была.

Я мысленно улыбнулся – очень уж она была хороша. Милая и непосредственная девушка. Славная.

– Присядьте-ка лучше, – сказал я. – Вы пообедали?

– Нет, я сразу же сюда от Грея, – выдохнула Флер. – Он в одиночку отправился в дом лорда Эшфорда и допрашивал его дворецкого! Потому что допросил всех соседок Тессы Свон и узнал, что она ходила устраиваться прачкой и назвала дом. А лорд Эшфорд вышел, разорвал ордер и велел нам убираться.

Я издал хриплый щелкающий звук, который означал в моем случае смех, и Флер осеклась, сразу сделавшись очень сдержанной и серьезной. Я в очередной раз испугал ее, и она вспомнила, кто на самом деле прячется под мантией.

– Газеты начнут сегодня же полоскать нашего старшего инспектора, – сказал я. – И лорд Эшфорд, как ни крути, не подпадает под описание заказчика рубашек.

– Да, – кивнула Флер. – Я сразу же так сказала Грею, но он ответил, что заказчиком мог быть слуга. Не поедет же сам лорд за мост королевы Катарины.

– Логично, – вздохнул я. – Зря он стал действовать вот так, нахрапом. Не думаю, что лорд Эшфорд причастен к убийствам. Он слишком труслив для насилия.

Флер задумчиво посмотрела на меня, и ее глаза сделались, как темная вода, и в глубине плывет тайна.

– Откуда вы знаете, что труслив?

– Пару лет назад я готовил для него средство против воспаления легких. Он страшно боялся уколов, да и вообще…

Флер пожала плечами.

– Ну не знаю. С нами он держался очень важно и властно. Я думала, что он бросит обрывки ордера Грею в лицо.

И девушка сощурилась, словно хотела добавить “И так ему и надо!” Я в определенном смысле понимал ее чувства – Флер не простила старшего инспектора за то, что он ее обшаривал.

– Что я должна делать дальше, доктор? – спросила Флер, всем видом показывая готовность к работе. Я прошел ко второму рабочему столу и вынул коробку со старыми зельями, которые требовалось рассортировать.

– Видите эти склянки? Просроченное на выброс, остальное в отдельную коробку. Потом… – начал было я, но в это время в лабораторию зашел Алекс.

– Доктор Броуди, к вам Шеймус Лонгвилл.

Я бы вопросительно поднял бровь, если б у меня были брови. Шеймус Лонгвилл был моим конкурентом, ненавидел меня люто и безжалостно и страшно завидовал подписанному контракту с Первым королевским госпиталем на поставку зелий. Он бы не пришел ко мне даже под угрозой болезни, которую мог бы излечить только я.

А Флер вдруг поежилась, и лицо ее исказила быстрая неприязненная гримаса, словно она где-то уже успела познакомиться с Лонгвиллом, и он ей не понравился.

– Так-так, – произнес я. – Что еще случилось?

Флер замялась, словно не хотела говорить, но потом все-таки призналась:

– Мы встретились в магазине Октавиуса. Они поливали вас грязью, говорили, что вы работаете на убийцу. Что Сонная Лоза ваших рук дело. А я велела им закрыть рты.

Некоторое время я молчал, не в силах принять услышанное. Флоранс Весткотт заступилась за меня! Не отошла робко в сторонку, а бросилась сражаться, потому что Лонгвилл точно был в компании Фабиана и Бюше, они всегда ходят вместе. И бывшая приютская девчонка не испугалась солидных господ, а наоборот, пошла в атаку.

Заступилась за меня. Потому что… я решил не думать, почему.

– Прямо так и велели? – поинтересовался я.

– Ну да. Там еще был франт в светлом костюме, пригрозил выжечь мне мозги гром-дымом. А я сказала, что у него и выжигать нечего.

Бюше! Тип с исключительным пониманием собственной важности, чванливый сноб, который когда-то настрочил не менее дюжины статей в “Королевский вестник зельевара”, требуя немедленно и навсегда отстранить меня от зелий. Замолчал он только тогда, когда лично вмешалась ее высочество Паола, которую я вылечил от экземы за два дня.

– Это Фредерик Бюше, – сказал я. – Запомните его и никогда больше не связывайтесь. Гром-дым единственное зелье, которое он делает более-менее толково.

Флер сощурилась.

– Не жалею ни о едином сказанном слове.

– Спасибо, – я взял со стола первую попавшуюся пробирку и указал на коробку. – А теперь за дело.

Лонгвилл ждал меня в гостиной – замер в центре, словно в музее, задрав голову и любуясь росписью потолка. Громадная мебель под размеры хозяина дома его явно озадачила, раз он не стал садиться. Я стек по лестнице, будто невзначай показав Лонгвиллу вторую и третью руки и произнес:

– Добрый день, Шеймус. Какая неожиданная встреча.

Лонгвилл оценил мои конечности, и нервная краснота покинула его одутловатое лицо, сменившись мертвенной бледностью. Я устроился на диване, пытаясь вспомнить, когда мы встречались в последний раз. Кажется, лет десять назад – я получил докторскую степень, а Лонгвилл воспринял это, как личное оскорбление.

Как это так, действительно, какой-то урод, монстр, чудовищная тварь стал доктором наук, а Лонгвилл добрался до степени только через два года.

– Добрый день, Артур, – кивнул Лонгвилл. – У вас просторный дом. На отопление, наверно, уходят безумные деньги.

– Могу себе позволить, – ответил я. Лонгвилл был прав, я тратил целое состояние, чтобы протопить особняк, но просто не смог бы жить без тепла, в той холодной сдержанности, которая царила практически во всех домах и квартирах королевства. – Чем могу вам помочь? Вы присаживайтесь, не стесняйтесь.

Лонгвилл сел в кресло, задумчиво дотронулся до обивки кончиками пальцев и сообщил:

– Знаете, мы с коллегами сегодня столкнулись с вашей помощницей в магазине Октавиуса.

Я понимающе качнул головой, и Лонгвилл поежился. Давненько он не был так близок к монстру, не сказочному, а настоящему.

– Да, она уже рассказала мне. Встреча была незабываема.

Лонгвилл на мгновение смутился, но затем поспешно придал себе уверенный и непринужденный вид.

– Энергичная у вас барышня! Подслушала отрывок чужого разговора, с чего-то решила, что мы ругаем вас, и рассказала о нас много нового.

– А вы не ругали, – сказал я. В глазах Лонгвилла мелькнуло задумчивое выражение, словно он пытался подобрать как можно больше слов на мой счет.

– Ни в коем случае. Джентльмены никогда не обсуждают джентльменов за глаза, – изрек он важно. Я снова кивнул: да, конечно, приятели Лонгвилла, разумеется, считают меня джентльменом. Самим-то не смешно?

– Не буду скрывать, мне понравилась ваша ассистентка, – продолжал Лонгвилл. – Решительная девушка, очень бойкая… Артур, на что она вам? Разве ваши замечательные големы не справляются с ассистированием? Какого года выпуска тот парень, который меня встретил?

– Прошлого, – ответил я, и Лонгвилл уважительно кивнул: не каждый мог себе позволить прошлогоднюю модель голема на новом типе артефактов.

– Новое поколение почти неотличимо от людей. Зачем вам эта девица? Вряд ли она найдет приличного мужа, если будут знать, что она работала именно у вас.

Я задумчиво выдвинул вперед вторую челюсть, постучал по ней одним из костяных отростков, и Лонгвилл побледнел еще сильнее, оценив движение мантии.

– Чем же мое общество настолько неприлично? – поинтересовался я. Лонгвилл устало вздохнул, будто напомнил себе, что оскорблять монструозного хозяина в его собственном доме как минимум опрометчиво.

– Вы же понимаете, как обстоят дела в свете. Если к девушке решат прицепиться, то найдут повод даже в том, что она шла по улице одна, без слуги или спутницы. А вы прокляты, это все знают, и как еще это проклятие скажется на бедняжке?

Какая прелесть. Он еще и беспокоится о девичьей чести.

– Да, мне понравилась ваша ассистентка. Уступите ее мне! – продолжал Лонгвилл. – Я смогу устроить и карьеру девушки, и ее будущее так, что никто не найдет в нем поводов для… вы понимаете.

Я задумчиво шевельнул пятой рукой – два длинных пальца, на каждом шесть суставов. Эта рука способна снять голову с позвоночного столба.

Кажется, Лонгвилл внутренним чутьем старого хищника понял, о чем я думаю – он заерзал в кресле и добавил:

– Я давно хотел найти разумную помощницу. Думаю, мы с вами договоримся. А в качестве компенсации за ваше неудобство я готов предложить вам голема. Куплен три года назад, все еще стоит в упаковке.

Чем дольше мы говорили, тем больше сил у меня уходило на то, чтобы сдерживаться. Лонгвилл относится к человеку, как к вещи, и нисколько этого не стесняется. Видно, Флер сумела глубоко его задеть своей дерзостью и решительным видом.

Как и меня, впрочем. Я все еще был удивлен ее смелым поступком – и боялся, что теперь испытываю к Флер не просто сердечное тепло, как к любому хорошему человеку, а начинаю влюбляться. И это совершенно точно разрушит все и не кончится ничем добрым.

– Это невозможно, Шеймус, – ответил я. – Люди не вещи, чтобы ими меняться. Моя ассистентка сама выбирает, работать ей со мной или нет. Она, конечно, может сменить работодателя, но по собственной воле, а не по вашему хотению. К тому же, вы хотите от нее не только помощи в варке зелий, не так ли?

Лонгвилл очень неприятно усмехнулся.

– Вы весьма проницательны, Артур. Да, девушка мне понравилась, что тут такого? Она из простых, насколько я понял. Должна быть благодарна за то, что такой человек, как я, обратил на нее внимание.

– Как были благодарны девушки, которых вы травили Сонной Лозой?

Голос Флер прозвучал резко, словно удар хлыста. Я обернулся – моя ассистентка стояла возле лестницы и смотрела с той яростью, которая способна сжечь дотла.

– Монстр всегда остается монстром, вы ведь так сказали? – отчеканила Флер. – И еще добавили, что доктор Броуди поставляет зелья убийце.

Я ждал, чем все это закончится, и не станут отрицать, мне была приятна такая энергичная речь моей помощницы. Впрочем, я спас ей жизнь – почему бы и не заступиться за меня? Благодарность нормальное свойство воспитанного человека.

А вот Лонгвилл снова покраснел, и глаза его наполнились неприятным масленым блеском. Ходил о нем слух, что он когда-то предпочитал строптивых и гордых девушек. Решил вспомнить молодость?

– Ты, голубушка, выдумываешь, – произнес Лонгвилл. – Подслушивать нехорошо, матушка не объяснила тебе этого?

Я провел манипулятором под мантией, поправляя ткань, и Лонгвилл заметил это движение и сразу как-то сжался. Возможно, вообразил, что я хочу плюнуть в него ядом.

Ну нет, я бы не плевал. Даже в юности не имел такой привычки. Я бы вызвал его на дуэль, да и все. Стал бы посмешищем всей столицы, потому что хозяину не положено вступаться за работницу – но все равно бы вызвал.

– Мне объяснили другое, – Флер тоже раскраснелась от злости. – Что иногда ушлые людишки переводят свои грехи на других. У вас ведь тоже есть лаборатория, правда? И о зельях вы рассуждали со знанием дела. Почему бы как развам не готовить Сонную Лозу для убийцы?

От этого обвинения Лонгвилл вспыхнул, вскочил и воскликнул, нервно тряся рукой в сторону Флер:

– Артур, уймите вашу служанку! Она не смеет так со мной разговаривать!

Я снова не выдержал и рассмеялся – от этого звука Флер содрогнулась всем телом, но не сделала даже крошечного шажка назад. Она пришла сражаться, а не отступать.

– Она не служанка, – теплым дружеским тоном произнес я. – Она моя ассистентка и помощница. Все еще хотите ее переманить к себе?

– Неважно, чего он хочет, – отрезала Флер. – Я лучше умру под мостом, чем стану работать с таким, как он!

Я в очередной раз залюбовался ею – решительной птицей, которая вырвалась из клетки и наконец-то стала сама выбирать свою дорогу и делать то, что хочется ей, а не тем, кто держит в руках розги. Лонгвилл издал низкое раздраженное гудение.

– И я должен высказаться по поводу ваших подозрений, – продолжал я, кивнув в сторону девушки. – Видите ли, зельеварение это не просто смешивание правильно отмеренных ингредиентов в одном котле. Это целый мир, который требует не только исключительной точности, но и таланта.

Лонгвилл одарил меня тяжелым неприязненным взглядом. Как любой графоман, он подозревал, что таланта у него нет, и страшно завидовал тем, кто нес в себе эту Божью искру и не давал ей погаснуть, несмотря на все усилия окружающих.

– Так вот, у господина Лонгвилла прекрасно оснащенная лаборатория. У него чистейшие ингредиенты. У него доступ к новейшей литературе по зельеварению. Но вот таланта у него нет, и это в определенном смысле обнуляет все остальное, – припечатал я. – При всем уважении, господин Лонгвилл просто не сможет создать Сонную Лозу – зельевар, который с ней работает, исключительно талантлив. Почти гениален.

Это, конечно, было не так. Но я не мог отказать себе в удовольствии поддеть Лонгвилла, который пришел в мой дом и пытался купить мою помощницу. Лонгвилл покраснел так, что я даже испугался: не хватил бы его апоплексический удар от моей вежливости!

– Ага! – воскликнул он. – То есть, вы подтверждаете?

Глаза Флер испуганно распахнулись, и она прижала пальцы к губам, словно умоляла меня молчать.

– Что именно подтверждаю? – весело осведомился я. – Отсутствие у вас таланта зельевара?

– Опыт превыше таланта, а умение важнее дара Божьего! – пророкотал Лонгвилл. – У вас-то этот талант точно есть, не так ли, Артур? У вас огромная лаборатория, одна из лучших в стране! И вы гениальный зельевар, весь мир это знает! Кому как не вам сварить Сонную Лозу? Это точно, совершенно точно вы!

Так, кажется, я зашел слишком далеко в своем желании поддеть давнего конкурента. Если Лонгвилл начнет раскручивать все это, ситуация выплеснется в газеты, и это точно не кончится добром.

Монстра терпят до поры до времени, пока он полезен. А я как-то вдруг забыл об этом. Защита Флер, такая энергичная и живая, на мгновение снова заставила меня чувствовать себя человеком, а не чудовищем.

– Полиция считала точно так же, – сказал я. – В моей лаборатории был обыск. Министерство науки, Королевская академия и лично министр Коусворт дали свое заключение. Я невиновен, это установлено совершенно точно и однозначно.

Лонгвилл трясся перед именами важных господ в свободное от вылизывания их задов время. Имя министра произвело впечатление: пока Коусворт был на моей стороне, я оставался в безопасности.

– Ну если министр Коусворт так решил… – пробормотал Лонгвилл и шагнул к дверям. – Артур, вы все-таки подумайте над моим предложением. Голем еще в фабричной упаковке, платить ему не надо, и он молчалив, в отличие от вашей барышни.

– Кажется, вам пора, Шеймус, – вздохнул я. Когда Лонгвилл вышел, я обернулся к Флер – она стояла, прямая и твердая, словно изваяние. Белая свеча, готовая вспыхнуть в любую минуту.

Я решил, что лучше нам пока не обсуждать все это. Коротко поблагодарил Флер и отправился в лабораторию – девушка потянулась за мной, и я чувствовал, как от нее так и брызжут сверкающие искры. Она возмущалась, она хотела выплеснуть свое возмущение, но…

– У нас очень много работы, – сказал я, входя в лабораторию. Зелье в обогревательной установке почти вызрело – подойдя к нему, я оценил переливы оранжевого в колбе и сообщил: – Это лекарство для моего коллеги, доктора Маури из Венсаколы. Он лечил пациента от хлад-порчи и попал под удар, когда пошла отдача.

– Хлад-порча? – переспросила Флер. – Что это?

– Направленный энергетический поток некротической энергии, – ответил я. Осторожно открыл установку, постучал по колбе стеклянной палочкой – зелье отозвалось, качнулось и выбросило пригоршню мелких золотых искорок. – Такая порча делается на смерть и ощущается как ледяной удар. Пострадавший замерзает насмерть, даже когда сидит на жарком солнце. Неделю назад доктора Маури удалось стабилизировать, а завтра это зелье поедет в Венсаколу и окончательно его излечит.

Флер поежилась. Надев на человеческую руку защитную перчатку, я извлек колбу и осторожно перенес на рабочий стол. Если бы драконы существовали, наверно, у них был бы именно такой огонь: живой, текучий, проникающий в самую глубину души. Теперь нужно было закрепить зелье: я осторожно свинтил крышку с пузырька ялвиазы и вооружился длинной пипеткой.

Ровно четыре капли. Когда они упали в зелье, оно на мгновение помутнело, а потом жар начал угасать. Все правильно: пациент должен выпить лекарство и не умереть от него.

Краем глаза я наблюдал за Флер: она застыла чуть в стороне, слегка приоткрыв рот от удивления, и наблюдала за моими манипуляциями. Работа зельеваров действительно способна впечатлять, но никто очень давно не смотрел, как я работаю, и сейчас искренний интерес Флер мне льстил, не буду скрывать.

– А оно не взорвется? – спросила девушка.

– Не взорвется, – ответил я, – если его не трясти. Сок плакучей ивы Габриса, кстати, взрывается при перегреве. Небольшой хлопок – и пробирка вдребезги.

– Интересно, страшный инспектор уже поставил караульных в парке? – полюбопытствовала Флер.

– Не такой уж он и страшный, – заметил я, мысленно улыбнувшись ее оговорке. Случайно она так или специально? – Еще увидите, он очень высоко поднимется. Тогда на его внешность никто не будет обращать внимания.

– Полицейскому нужны кулачищи побольше, – согласилась Флер. – А с личка не пить молочка, так одна наша приютская нянька говорила, когда Минну Хотльман прижали лицом к утюгу.

Кажется, я делал зелье от ожогов для одной из приютских девушек несколько лет назад. Передал его, отправив Алекса и решив не пугать воспитанниц своим видом.

– Кто это с ней так?

– Наша директриса. Минна училась гладить гродазьен и сожгла его.

Флер говорила об этом настолько спокойно, что я поежился. Неудивительно, что она вся окаменела от страха, когда разбила пузырек и испугалась, что я что-то с ней сделаю за это. Я стиснул челюсти: не хотелось представлять, что можно сделать с директрисой за такое отношение к воспитанницам.

– Тогда понятно, почему вы так испугались, – сказал я. – Да, вспомнил вашу Минну, делал для нее зелье. Надеюсь, с ней все в порядке?

– Да, она выпустилась в прошлом году. Замуж вышла, уехала с мужем на Калимасонское побережье.

– А вы? Хотели бы выйти замуж? – поинтересовался я, и Флер тотчас же покрылась сердитым румянцем и воскликнула:

– За какого-нибудь старого сморчка вроде этого господина Лонгвилла уж точно нет!

– Он богат и известен, – сказал я, и Флер посерьезнела и ответила:

– Этого мне не нужно.

– Чего же вы хотели бы от замужества? – спросил я, понимая, что ступаю на очень зыбкую, опасную территорию.

Возможная семейная жизнь – не то, что ты станешь обсуждать с чудовищем. Даже если живешь с ним под одной крышей, и он платит тебе солидное жалование.

Мелькнула неприятная мысль, что я тоже покупаю девушку. Я щедро плачу, чтобы Флер оставалась рядом со мной и не уходила.

Что поделать, за все в этом мире приходится платить.

– Чтобы меня любили, – ответила Флер печально и просто. – Я не знаю, что это такое. Как это, когда тебя любят, доктор Броуди?

Я вздохнул.

– Не знаю. В юности я никого не любил по-настоящему. А Дейла не любила меня, просто хотела присвоить. Это ведь не любовь, согласитесь.

Флер помолчала. Зелье окончательно успокоилось, я перелил его в большой пузырек и плотно запечатал. Завтра оно уже будет у доктора Маури.

– Я больше не умею любить, – вдруг призналась Флер. – Раньше все было по-другому, до того, как это случилось. Я смотрела на людей и думала, что они добрые. Хоть чуть-чуть, хоть немного, но добрые, и до этой доброты можно дойти. А потом…

Она не договорила. В лабораторию заглянул Алекс и сообщил:

– Доктор Броуди, там старший инспектор Грей… прилег. Пьян!

Глава 7

Старший инспектор и правда забрался на диван в гостиной и раскидался на нем. Пахло от Грея чем-то похожим на ту сивуху, которой на праздники накачивался приютский сторож. Напившись, он делался мечтательным и склонным к философии – разбирался, например, почему у баб там вдоль, а что, если б было поперек? Директриса гоняла его за это, а он в итоге укладывался в сторожке и храпел на всю округу.

– Вот ведь! – возмутилась я. – И еще лезет в таком состоянии в приличный дом!

– Кажется, ему больше некуда лезть, – доктор Броуди двинулся к дивану, и я вдруг поняла, что извивы и перекаты его исполинского тела меня больше не пугают. Завораживают – да, но страха больше не было. Божье чудовище подошел к Грею, вынул из-под мантии ту сухую ветку, которой давеча чуть не придушил старшего инспектора, и в ней блеснул пузырек с нюхательной солью.

Грей фыркнул, сел и прилег снова. Вздохнул так тяжко, словно его, бедного, в карцере неделю продержали.

– А журнашлюхи меня снова… – пробормотал он. – С ног до головы гладью вышили.

Старший инспектор запустил руку во внутренний карман мундира и вынул обрывок “Ежедневного зеркала”. Доктор Броуди убрал нюхательную соль, встряхнул обрывок и прочел:

– Безумные обвинения: полиция пыталась ворваться в дом лорда Чарльза Эшфорда. Вейримар мечется по столице, пытаясь оправдать свое существование, но пока получается плохо. Старший инспектор Грей, гнуснопрославленный, как его называют в Пятнадцатом отделении, сегодня допрашивал дворецкого лорда Эшфорда по подозрению в убийствах девушек по всему городу. Лорд Эшфорд уже подал официальную жалобу в комиссариат и министерство внутренних дел. Известный благотворитель и меценат, чьими стараниями множество горожанок были спасены от самого мучительного и унизительного состояния, возмущен действиями полиции, и любой разумный человек разделяет его возмущение.

Грей гулко икнул, содрогнувшись всем телом.

– Комиссар меня сейчас драл, как кабатчик Спиви свою козу не дерет! Дескать, нечего тут устраивать охоту на ведьм и лезть со своим свиным рылом в порядочные дома! Обязал меня… ик! письменно извиниться перед лордом!

Доктор Броуди понимающе вздохнул, а я невольно задалась вопросом, зачем драть козу. Розгами, как нас наказывала директриса? И Грей тоже получил розог?

– Плохо дело, – произнес Божье чудовище. – Наш преступник теперь затаится. Или вообще отправится в другой регион, почему бы нет? Поедет якобы на курорт, на воды…

Старший инспектор издал хриплый вздох. Сел, спустил ноги с дивана, устало провел ладонями по лицу и мрачно посмотрел в мою сторону.

– И если где-нибудь в глуши убьют очередную поломойку, этого никто и не заметит. Божьей волею помре, так говорят. А газеты наши туда только к зиме дойдут, если их по дороге на подтирку не изведут.

Он с определенной опаской покосился на доктора Броуди и спросил:

– Выпить есть?

– Вам бы лучше сейчас поужинать и принять пару зелий, – понимающе сказал Божье чудовище и пошел в сторону столовой. Грей с тяжелым стоном спустился с дивана и поковылял за ним. Отдав быстрые распоряжения Алексу, доктор Броуди занял свое место за столом, старший инспектор плюхнулся напротив, и я спросила:

– А как лорд Эшфорд спасал бедных горожанок?

Об этом в приюте не рассказывали. Доброту лорда описывали самыми восторженными эпитетами, но вникать в детали нам не полагалось.

– У него ж четыре ткацких фабрики еще от дедов и прадедов, – ответил Грей. – Пристраивает туда бабенок, дает им койку в общежитии. Тем, кто под мост готов пойти или с моста кинуться, лучшего и не придумать. Честный труд, крыша над головой…

Он оперся лбом о кулак и на некоторое время завис в таком состоянии. Я села за стол и сказала:

– Тогда он точно не будет так поступать. С ним любая его работница пойдет по доброй воле, из благодарности.

Грей негромко рассмеялся. Бесшумно появился Алекс – поставил перед ним тарелку горячего свекольника с говядиной и исчез. Старший инспектор опустил ложку в свекольник и ответил:

– Нет, тут не то. Душегубу же знаешь, надо не просто кого-то загубить. Он так показывает свою власть над живой душой. Что все по его воле делается.

– Как вы со второй женой? – не удержалась я.

Грей отложил ложку, потер кулаком глаз и уставился на меня так, словно прикидывал, как будет разбирать на части прямо на этой белоснежной скатерти.

– Баба свое место должна знать, – проговорил он с глубочайшей убежденностью. – Что вот! – удар кулака по столу. – Вот! Тихо сиди, а не ешь мужику мозги чайной ложкой! Я со службы прихожу, я из колодца девку-утопленницу вынимал вот этими руками, а потом разбирался, почему ей в рот ее ж панталоны забили, а Хизар, тварь такая, еще тявкает на меня, почему пьян пришел! Так вот тебе в зубы, чтоб не тявкала.

На миг мне почудилось, что старший инспектор видит не меня и не столовую в доме доктора Броуди, а свою старую квартиру и бывшую жену.

– Поешьте лучше, – негромко, но очень твердо посоветовал Божье чудовище, и Грей послушно принялся есть.

– Меня со всех сторон грызут, – сообщил он. – Комиссар рожу отожрал шире газеты, на вызовах сто лет не был, а еще вякает, и слова ему не скажи. Журналисты эти драные треплют, как волка барбоски! А мне чего делать, цветочки нюхать? А я…

Старший инспектор вдруг положил ложку, качнулся и начал медленно заваливаться в сторону. Алекс вновь появился бесшумно – подхватил Грея под мышки, и доктор Броуди произнес:

– Уложите его в гостевой спальне, Алекс, пусть выспится. Пора ему отдохнуть от всего… а нам от него.

Старший инспектор убрался утром, когда еще даже не развиднелось, а я спросила, придя после завтрака в лабораторию:

– Вы ведь дали ему какое-то зелье в свекольнике, правда?

Доктор Броуди, который расставлял перед собой на столе пузырьки, колбы и стеклянные коробки с какими-то порошками, согласно кивнул.

– Успокоительное. Думаю, ему пошло на пользу.

Я понимающе кивнула и, осторожно шагнув к рабочему столу, спросила:

– А что вы сейчас собираетесь готовить?

Что-то прошелестело под мантией, качнулась клювастая маска, и глаза в ее прорезях сверкнули тепло и весело.

– Это будет средство от разделения сознания, – ответил доктор Броуди. – Его назначают пациентам психиатрических клиник. Сознание не всегда способно справиться с пережитым горем или болью, и оно начинает создавать как бы новую личность поверх старой. Такую, которая незнакома с прошлым. Мое средство помогает сохранить целостность рассудка и исцелить травму.

Я понимающе кивнула. Душу невольно захватывало восторгом и интересом. Доктор Броуди был бесконечно талантлив и пустил свой талант на помощь людям, а не на насилие или заносчивость, как у вчерашнего Лонгвилла.

Здорово я его поддела. Приятно вспомнить.

– Это, наверно, очень сложно, – сказала я. Бугристая плоть Божьего чудовища перекатилась под мантией, словно он неопределенно пожал плечами. Мне снова представился красивый и молодой зельевар, которым доктор Броуди был когда-то – у него точно была самая светлая, самая добрая улыбка.

Улыбнется ли он еще хоть раз по-настоящему?

– Нет ничего сложного, когда начинаешь с простого и постепенно увеличиваешь нагрузку, – ответил доктор Броуди. – Кажется, вы не просто ведете светскую беседу, Флер?

Я кивнула. Божье чудовище принялся работать: снял крышку с одного из пузырьков, отсчитал сиреневые капли в колбу, добавил золотистого вонючего порошка, и капли противно зашипели.

– Да, можно и так сказать. Мне интересно, чем вы занимаетесь. Я бы хотела поучиться зельеварению, а не просто паковать пузырьки и относить на почту, – ответила я.

Наверно, это прозвучало слишком дерзко. Доктор Броуди и без моих желаний разберется, как именно я должна работать. Но Божье чудовище вдруг качнул головой, соглашаясь.

– Хорошая мысль, Флер. Давайте поступим так: по вечерам я буду вас учить основам зельеварения. Начнем с простых зелий и постепенно будем усложнять. Вдруг у вас откроется талант? Не вечно же вам работать моей помощницей, правда?

Не вечно… Я внезапно поняла, что доктор Броуди не собирается привязывать меня к этому дому и своей жизни. Он дает мне свободу решать самой и выбирать дорогу – ту, которая мне понравится. Это было настолько неожиданно, почти странно, что я уставилась на него, не зная, что сказать.

– Думаете, я смогу стать зельеваршей? – наконец, спросила я. Божье чудовище взял мраморную ступку, отправил в нее несколько зеленоватых кристаллов и вооружился пестиком.

– Мы ведь можем попробовать и посмотреть, что из этого выйдет, не так ли? Вам ведь рано или поздно понадобится другая работа, – заметил он. – А ее проще искать, когда уже имеешь профессию.

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Хотите расстаться со мной?

Мэри-Энн всегда говорила: лучше спросить прямо, и пусть человек объясняет, чем домысливать самой.

– Ни в коем случае, – быстро ответил доктор Броуди. – Мне нравится ваша энергия и старание. Но я не хочу вас к себе привязывать деньгами или благодарностью. Я не Шеймус Лонгвилл. Вы всегда сможете уйти, если захотите, Флер. Я собирался сказать вам об этом еще вчера.

Я машинально начала перебирать сердоликовые бусины на красной нитке, повязанной на правом запястье – в приюте давали такие, якобы они отгоняли злых духов. Не знаю, как насчет злых духов, но мне эти бусины помогали успокоиться и не ляпнуть что-нибудь невпопад.

Впрочем, сейчас не помогло.

– Простите, доктор Броуди, но я не понимаю, – выпалила я. – Вообще не могу понять, как, почему вас до сих пор никто не полюбил.

Жуткая рука, которая работала сразу двумя пробирками с шипящим содержимым, вдруг замерла. Спустя несколько мгновений Божье чудовище перелил все в колбу, поставил пробирки на стойку и ответил:

– Наверно, потому, что я монстр. Урод.

– Глупости какие! – воскликнула я. – Доктор Броуди, это же глупости вы говорите! Вы же добрый! Хороший! Почему никто этого не видит?

Божье чудовище снова издал тот жутковатый звук – засмеялся. Наверно, я казалась ему наивной и глупой. Дурочкой из приюта, которая не знает жизнь и не понимает, как в ней делаются дела.

– Почему же? Это видят все. Но для любви, дорогая лин Весткотт, нужно что-то другое. Почему, например, любят убийц и насильников? Я читал в “Ежедневном зеркале”, что Джимми-Сорокопут получает не менее дюжины писем от поклонниц каждый день.

– Что за Джимми-Сорокопут? – нахмурилась я.

– Серийный убийца. Прославился тем, что нанизывал тела жертв на прутья оград. Сорокопут так делает с добычей.

Я поежилась.

– Это какой-то вывих в голове. Таких нельзя любить, – твердо сказала я.

– Меня тоже, – откликнулся доктор Броуди, мягко покачивая колбу. Жидкость в ней будто дышала, выбрасывая сиреневые искры через равные промежутки времени. – С точки зрения обывателей я намного страшнее Джимми-Сорокопута.

Я вздохнула, окончательно собираясь с силами, и сказала:

– Доктор Броуди, вы можете снять эту мантию?

Черная ткань снова качнулась, и клювастая маска поднялась в мою сторону – Божье чудовище смотрел в упор, словно пытался понять, шучу ли я или говорю серьезно.

Конечно, серьезно. Куда уж дальше. Я сейчас по-настоящему хотела его увидеть, и это была не шутка и не каприз.

– Зачем вам это, Флоранс? – очень сдержанно поинтересовался доктор Броуди. – Вам не хватает ночных кошмаров?

– Хватает, – решительно ответила я. – Но я хочу видеть человека, с которым работаю. Который так помог мне и поддержал. И цветы подарил, а мне никто не дарил цветов.

– Вы меня видите в мантии. Этого достаточно.

Сама не знаю, откуда во мне взялось столько упрямства, но я всей душой чувствовала, что не отступлю.

– Нет, – сказала я. – Мне нужно знать, с кем я имею дело. Я хочу понимать.

Послышался тяжелый вздох, и доктор Броуди вышел из-за стола. Казалось, он сейчас что-то перебарывает в самом себе.

– Старший инспектор Грей сильный мужчина, но он почти лишился чувств и едва не осрамил мундир, – глухо сообщил Божье чудовище, и я едва не топнула ногой.

– В Пекло Грея! И мундир его туда же. Доктор Броуди, я понимаю, что вам неловко… но пожалуйста. Я не шучу и не капризничаю. Но за эти дни вы столько раз были на моей стороне, что я хочу знать, кто под маской.

– Сколопендра, – быстро ответил доктор Броуди. – Вы видели сколопендр в учебниках естествознания? Вот, я такое же существо. Пусть ваша фантазия подскажет вам детали.

– Не хотите меня пугать?

– Не хочу.

– Боитесь, что я узнаю вас настоящего и сбегу без оглядки?

Доктор Броуди ответил не сразу, и я готова была поклясться, что это признание дорого ему стоило.

– Да. Боюсь. Я не хочу, чтобы вы уходили, Флер.

Нет… он и правда думает, что я могу уйти? Или доктор Броуди говорит об этом из печального опыта? Что-то не заметила я в его доме гостей и друзей – видно, люди просто используют его зелья, но от него самого стараются держаться подальше.

Ведь и мы такими были. Когда весь приют сгорал от хуннской чумы, то любая из нас отдала бы жизнь за доктора Броуди. А когда он вылечил всех девушек, никто по доброй воле не стал его помощницей.

Божье чудовище понимал, о чем говорит.

– Я не уйду, доктор Броуди, правда. И я… я не буду вас бояться, никогда-никогда. Но мне нужно знать, какой вы, чтобы мы и дальше могли…

Я не договорила, потому что не знала до конца, что сказать, и как выплеснуть словами то чувство, которое сейчас поднялось в душе, чтобы доктор Броуди понял меня правильно.

– Я не хочу вам навредить, Флер.

– Вы и не навредите, доктор Броуди. Но мне нужно знать, чтобы все принимать по-настоящему.

Он помолчал. Потом бугры тела качнулись под тканью мантии и человеческая рука указала на один из шкафов.

– Третья полка, пузырек Quicente. Это успокоительная соль. Понюхайте, если станет плохо.

Я бросилась к шкафу, взяла пузырек и сжала в руке. Пусть Божье чудовище считает меня упрямой дурой, но зато он будет знать потом, что не один. Он обязательно поймет…

Ткань качнулась и потекла вниз.

Я смотрела, как складки открывают истинный облик доктора Броуди, а в голове шелестело только одно: не орать, не орать, не орать во всю глотку!

Потому что самый страшный кошмар не мог и близко сравниться с истинным видом Божьего чудовища. Можно было бы закрыть глаза, но облик доктора Броуди уже отпечатался в разуме и душе – и теперь я могла только одно.

Стоять спокойно и не вопить.

Он действительно был похож на смесь червя и сколопендры. Ведьма сделала все, чтобы никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не полюбил бы доктора Броуди, потому что такое существо невозможно любить. Часть тела была покрыта броней, в свободных от брони местах влажно поблескивала угольно-черная кожа, шевелились конечности, похожие на сухие ветки, и, завороженная этим обликом, погруженная в смертный ужас, я едва расслышала:

– Маску тоже снять?

Кажется, я кивнула… не помню точно. Длинная ветка, которая едва не задушила старшего инспектора, потянулась к маске, открывая лицо, и…

Там не было лица. С громады головы с мучительным выражением горя смотрели человеческие глаза. Голова заканчивалась длинным подобием клюва, как у гуся – послышался щелчок, клюв открылся и выдвинулась вторая челюсть.

Это было не просто чудовище – облик доктора Броуди был чужд самой реальности. Он словно вырвался из ада, из тех невообразимых глубин, один вид которых способен лишить рассудка.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь закрыть глаза. Но вот странно, я не жалела о том, что видела.

За этим монстром скрывался человек. Добрый и сильный, полный сочувствия и тепла. Тот, который каждый день отдавал свой талант во благо другим. Доктор Броуди любил людей, любил по-настоящему – и он был там, за этой броней и сверкающей кожей, за этими челюстями и человеческой рукой, которая от локтя перерастала в такую же сухую ветку, как остальные.

И когда до конца увидишь его настоящего, то вся эта скорлупа просто сделается незаметной.

– Флер? – окликнул доктор Броуди, и я помотала головой.

– Все в порядке. Все хорошо…

Хорошо, конечно, не было, но я не могла сказать ничего другого. Откуда ни возьмись, появился Алекс – засуетился возле доктора Броуди, помогая ему надеть мантию, а я отвернулась и все-таки понюхала успокоительной соли.

Ну вот. Теперь между нами нет никаких тайн. Я видела Божье чудовище без мантии, а он знал правду обо мне. Нам больше нечего скрывать друг от друга.

– Флоранс, у меня в полдень встреча с чиновниками из министерства здравоохранения, – голос доктора Броуди прозвучал сухо и напряженно, словно его до глубины души поразило и мое требование, и моя реакция. – Будете вести запись. Чистый ежедневник возьмете на моем рабочем столе.

И он отвернулся так, будто вся эта сцена причинила ему немыслимую боль. Алекс посмотрел на меня слишком выразительно для голема и дернул рукой: иди, мол.

И я пошла.

Без четверти двенадцать мы с доктором Броуди поднимались по широкой мраморной лестнице министерства здравоохранения. Я никогда не бывала в этом респектабельном районе, нас даже на экскурсии и прогулки сюда не вывозили, и старалась не слишком уж глазеть по сторонам.

Здесь было, чем полюбоваться. Казалось, сам воздух был пропитан запахом дорогих духов и роскоши, которая будто сочилась из всех дверей и из-за изящных оград, текла от больших сверкающих окон и статуй, и я невольно залюбовалась и мрамором, и дорогими экипажами, и цветами в огромных вазах возле входа.

– Бессмертница, – сообщил доктор Броуди, увидев, куда я смотрю. – Символ мировой медицины. Когда-то считалась главным лекарством от всех болезней.

Он по-прежнему говорил сухо и сдержанно, словно я обидела его или еще хуже – он чем-то обидел меня, и мы оба не знали, куда деваться от этой обиды. Я кивнула.

– Впервые вижу такой цветок.

– Неудивительно, сейчас они редкость, – ответил Божье чудовище. – Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – сказала я. – И я еще вчера хотела вас об этом попросить, но тут пришел страшный инспектор, ну и…

Швейцар поклонился и принялся открывать вторую створку дверей, чтобы доктор Броуди смог войти. Божье чудовище скользнул в здание, я потянулась за ним. Мантия скрывала тот ужас, в который Артура Броуди превратила ведьма, но я все равно знала, что под ней, и от этого в груди и животе начинало ныть.

Но я знала, что это просто от неожиданности. С непривычки. Доктор Броуди был совсем не таким, и я об этом тоже знала. И тот, кто не выменял меня на голема, был намного важнее и больше этого облика сколопендры с четырьмя челюстями или сколько там их было.

Хоть бы я смогла это выразить так, чтобы доктор Броуди понял!

– Я намного страшнее, чем Грей, – заметил Божье чудовище. – Впрочем, сейчас речь не об этом. Постарайтесь как можно подробнее все записать. Министр Коусворт сидит во главе стола, его заместитель – по правую руку. И я очень вас прошу, лин Весткотт, не задавайте никаких вопросов и не комментируйте. Молчите.

– Да, доктор Броуди, – смиренно кивнула я. Мы прошли в небольшой зал с большим овальным столом из темного дерева и изящными стульями, и я негромко заметила, когда Божье чудовище устроился слева, укладывая кольца тела на полу: – И вы меня не напугали, даже не надейтесь.

– А вы хотели испугаться, лин Весткотт? Пощекотать нервы? – неожиданно резко спросил Божье чудовище. – Посмотреть, подхожу ли я для выступления на ярмарках?

Какая же я дура. Наверно, он думал, что я сбегу, увидев его, или в обморок упаду, как кисейная барышня. И ему было нелегко вот так взять и снять мантию – решил, наверно, что этим навсегда оборвет капризы несносной девчонки.

– Вы меня не испугали, доктор Броуди. Тот, кто виноват в моем грехе, намного страшнее. Я видела настоящего монстра, что мне ваша чешуя…

Мой голос дрогнул, а в носу защипало. Я неожиданно резко бросила записную книжку на стол перед собой, открыла ее, швырнула карандаш на страницу.

– Я ни с кем не говорила так, как с вами, – призналась я. – Никогда. Никто меня не защищал и никто не давал свободы. И мне нужно было увидеть вас без мантии, чтоб понять, какой вы настоящий. Окончательно понять.

Божье чудовище молчал. Дрогнула человеческая рука, которая все это время постукивала пальцами по столу, скрылась за складками мантии.

– Мне показалось, что это какая-то прихоть, – наконец, произнес он, и я откликнулась:

– Нет. Это желание посмотреть на человека, который ведет себя со мной по-человечески.

– Я человек по-вашему?

– Да, доктор Броуди, вы человек. Я никогда в этом не сомневалась.

Божье чудовище молчал. Я смотрела на чистую страницу ежедневника и думала: совсем недавно я была приютской девчонкой, а теперь вхожу в министерства и вижу таких важных людей. На душе было тоскливо.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, Флер, – негромко признался доктор Броуди, и я так же негромко ответила:

– Никуда я не уйду. Даже не надейтесь. И у нас сегодня урок по зельеварению, если вы помните.

Маска тяжело качнулась. Я чувствовала взгляд доктора Броуди, словно прикосновение.

– Это неожиданно, – сказал Божье чудовище. – Меня видели очень немногие, и все были в ужасе.

– Я тоже в ужасе, – не стала отрицать я и уточнила: – В ужасе от того, как можно так поступить с человеком. Я бы все патлы этой ведьме повырывала!

– Решительный подход, – произнес доктор Броуди уже мягче, и я поняла, что время обоюдного напряжения и сомнений миновало. – Но вы бы и подойти к ней не смогли. Дейла очень сильная и опытная ведьма, она не позволила бы вам вырывать ей патлы.

Кто б ее еще спросил. Однажды в приюте Уна Хатчисон стащила мои леденцы, припрятанные после прогулки в городе – я оттаскала ее за волосы, и все девочки меня поддержали, и Уна ничего не успела сделать. Я представила, как таскаю за лохмы сволочную ведьму и невольно улыбнулась.

– Давайте просто пойдем дальше, доктор Броуди, – предложила я, и в это время двери распахнулись и вошел министр. Этот высокий, плотный мужчина с густыми бакенбардами и в дорогущем костюме мог быть только им.

– Дорогой Артур, извините за неожиданный вызов, – произнес он, усаживаясь во главе стола, – но у вас большие проблемы.

Глава 8

Да, я ожидал чего-то подобного, когда получил срочное приглашение в министерство. И подозревал, что дело связано с визитом Лонгвилла в мой дом и подозрениями Флер в его адрес.

Я собрался, усилием воли отодвинул в сторону тот поток чувств и мыслей, в котором купался после просьбы моей ассистентки, и с непринужденной вежливостью сказал:

– Я к вашим услугам, господин Коусворт.

– Взгляните на это, – министр взял со стола папку, извлек из нее письмо и протянул мне. – Я получил это сегодня утром. Шеймус Лонгвилл рвет и мечет.

Я аккуратно развернул письмо третьей рукой и прочел послание, написанное каллиграфическим почерком. Лонгвилл с искренней тревогой сообщал напрямую министру о своих подозрениях. В серийных убийствах девушек в столице была использована Сонная Лоза, редчайшее зелье. Его рецепт считался утерянным с прошлого века, но теперь он однозначно восстановлен и используется преступником. Создать Сонную Лозу может только гениальный зельевар – тут Лонгвилл скромно, однако с достоинством признавал отсутствие у себя настолько грандиозного таланта. При этом он понимал: в столице такой зельевар есть, и это однозначно доктор Броуди. Величайший мастер зелий, способный на любую, самую тонкую и сложную работу в своей области. Если кто и сможет создать Сонную Лозу, то это только он. Да, доктор Броуди не насиловал и не убивал девушек лично, однако зелье, которое использовал душегуб, его рук дело. Или лап.

Примите меры, в общем.

Флер косилась в письмо, и ее лицо с каждой минутой становилось все мрачнее и напряженнее. Интересно, если бы она не вмешалась в разговор в магазине Октавиуса, написал бы Лонгвилл министру? Написал бы, конечно: кто упустит такой роскошный повод для расправы с конкурентом? Уж точно не Лонгвилл.

Министр выглядел сконфуженным и озадаченным. Я сложил письмо, вернул его в папку, и Коусворт произнес:

– Сами понимаете, Артур, я не мог на это не отреагировать. Сомнений нет, Лонгвилл отправил такие письма и в полицию, и королевскому прокурору, и в Высший следственный комитет. Активный гражданин, что сказать.

– То и сказать, – отчетливо промолвила Флер, старательно глядя не на нас, а в окно, на пышный сад, разбитый возле министерства. – Этот Лонгвилл пытается прикрыть себя и перекидывает ответственность на ни в чем не повинного человека.

Коусворт негромко кашлянул. Посмотрел на меня, прося объяснений.

– Лин Флоранс Весткотт, моя ассистентка, – представил я Флер. Можно было и не предупреждать ее – она не из тех, кто будет молчать.

– Очень решительная барышня, – пробормотал министр, оценивающе рассматривая Флер. – Лин Флоранс, почему вы так считаете? Вы обвиняете достойного человека!

– Он делает то же самое, – бросила Флер. – Он вчера приходил в дом доктора Броуди и хотел выменять меня на голема! Словно я рабыня! Словно я коза какая-нибудь! Получил отказ и теперь несуразицы лепит. И еще я слышала, как он обвинял доктора Броуди при всех. Совершенно огульно! Мол, преступник точно чудовище, а у нас тут как раз есть одно… простите, доктор Броуди, я вас не считаю чудовищем и вообще…

Министр откинулся на спинку стула и некоторое время играл карандашом в пальцах, задумчиво глядя на нас с Флер. Мы молчали. Флер по-прежнему смотрела в сад, а я никак не мог выбросить из головы сегодняшнее утро.

Она испугалась. Кто бы не испугался? Но Флер не упала в обморок, не отвернулась – она продолжала смотреть. Она не сводила с меня глаз, и в ее взгляде был страх, очень много страха. Но и сочувствие, понимание и скорбь там тоже были.

А потом страх ушел, словно Флер смотрела на чудовище и видела за ним человека. Видела меня настоящего – такого, каким я был когда-то и сам уже успел забыть, как выглядел.

– Скажу совершенно официально: я непричастен к созданию Сонной Лозы, которую использовал преступник. Да, я пытался воссоздать Сонную Лозу, когда узнал о ней. Это вызов для меня как зельевара, любой ученый моего уровня это сделал бы. Но у меня объемы, прямо скажем, не те. Вышло всего две малых меры, этого достаточно в рамках эксперимента, но не хватит, чтобы оказать серьезное влияние на человека. Вы можете проверить все мои закупки и поставки. Я не заказывал Сонную Лозу раньше.

Я развел руками и добавил:

– Если хотите, можете провести обыск в моем доме и лаборатории. Но я настаиваю на присутствии старшего инспектора Грея из Вейримара, который ведет это дело.

Коусворт устало вздохнул.

– Мне придется это сделать, Артур, иначе завтра весь город будет орать, что вы подкупили министерство, и я вас прикрываю. Экспертов отправлю к вам немедленно.

Я планировал сразу же поехать из министерства домой, чтобы встретить экспертов, как полагается хозяину, но все пошло не так, как только мы вышли на улицу.

– Что это там? – встревоженно спросила Флер, глядя, как на улице закручивается настоящий человеческий водоворот. Зеваки спешили куда-то к Чумной колонне – в городе было много таких, поставленных в знак спасения от Великого мора три века назад – ржали лошади, кто-то кричал, и я уловил запах свежей крови.

– Идемте, – бросил я и насколько мог быстро направился вперед. – Врач идет!

Меня узнавали и расступались, давая дорогу. Я увидел дорогой экипаж – женщины, молоденькая и пожилая, которые сидели в нем, были бледны, но в помощи точно нуждались не они. Возница стоял рядом, придерживая лошадь, и обстоятельно толковал полицейскому:

– Вот куда он, сученыш мелкий, бросился? Ну понимать же надо! Сам виноват!

– В сторону! – приказал я, зеваки отошли, и я услышал сдавленный стон.

Свежий выпуск “Ежедневного зеркала” рассыпался белым веером – передовица снова была посвящена бездействию полиции, я отметил это краем глаза. На газетных листах были пятна крови, мальчишка-газетчик лежал на брусчатке мостовой и хрипло дышал, глядя в небо. По серому лицу катился пот, грудь дергалась, поднимаясь и опускаясь, и за моей спиной испуганно охнула Флер.

Я склонился над мальчиком, оценивая ситуацию. Тусклые глаза прояснились, он увидел меня, и осунувшееся личико дрогнуло – то ли в надежде, то ли в ужасе. Ладно, пусть полиция разбирается, как именно все произошло, а я видел сломанные ребра и правую руку, которая обмякла, словно игрушечная, и это было важнее всего.

Я выдвинул один из манипуляторов из-под складок мантии, и мальчишка застонал. Кто-то, кажется даже полицейский, весьма эмоционально и впечатляюще выругался – а я осторожно дотронулся до разбитой головы маленького продавца газет и с трудом подавил желание высказаться еще похлеще стража порядка.

Эти вот холеные дамочки в таких дорогих экипажах уверены, что правила поведения на дороге написаны для простоты и голытьбы, а не для солидных господ вроде них, и это всегда вгоняло меня в ледяную ярость. Сейчас она, кстати, была хорошим помощником, помогая сосредоточиться на деле.

Пятая рука потянулась к поясу под мантией, на котором была закреплена аптечка с лекарствами – я не выхожу без нее из дома, никогда не знаешь, кому и где может понадобиться врач. Кто-то из зевак шумно сопел, и я коротко приказал:

– Всем шаг назад.

Мальчик дышал прерывисто и шумно. Как и все остальные мальчишки-продавцы, он поднимался еще до рассвета, пока господа нежились в своих постелях Я скользнул манипулятором по его груди – три ребра сломано, но с головой было хуже всего. Зрачки были неодинаковые.

Я выдвинул еще один манипулятор, и полицейский сдавленно охнул и отвернулся, сдерживая тошноту. Прекрасно понимаю вас, офицер, я несколько лет не мог привыкнуть к самому себе. Главное, не мешайте мне сейчас.

– Как тебя зовут? – спросил я, и мальчик едва слышно ответил:

– Том…

– А я доктор Броуди, Том. Я тебе помогу, но ты должен лежать тихо, идет?

Я нащупал место удара на голове – трещина была едва заметной, волосяной. Хорошая новость – не вдавлена. Но у меня очень мало времени, и это уже плохо.

Потерпи, Том. Все будет в порядке.

Я освободил несколько пузырьков из темно-синего стекла и, скрутив с одного пробку, поморщился от резкого запаха. Кого-то из зевак шумно начало рвать в стороне, девушка в экипаже нервным движением прижала к лицу кружевной платок. Смотрите внимательно, барышня, и запоминайте надолго.

– Давай-ка, Том, выпей вот это, – приказал я, и мальчишка послушно приоткрыл рот. Я вылил туда содержимое пузырька, зажал губы пацана, и он рефлекторно содрогнулся, стремясь извергнуть влитое. – Терпи!

Том смотрел на меня широко распахнутыми глазищами, в которых не было ничего, кроме ужаса – а вот зрачки медленно, будто нехотя, начали выравниваться. Отлично.

Я вынул новый флакон, большой и плоский, из белого стекла. Это было уже другое зелье, вяжущее – оно обезболит и остановит внутреннее кровотечение. Бедолагу Тома можно будет отправить в Мейнборо – отличная клиника, тамошние врачи умеют работать с травмами, а я все оплачу.

– Как ты? – спросил я через пару минут после того, как Том проглотил второе зелье. Лицо мальчика дрогнуло, словно он хотел разреветься.

– Не болит, – откликнулся он. – Голова не болит уже…

– Ну и слава Богу, – кивнул я и посмотрел в сторону Пронни-лейн: там уже ехал экипаж скорой помощи, и явно не спасать мальчишку-газетчика, а помогать дамам в экипаже. – Сейчас тебя отвезут в больницу, а там помогут.

– Спасибо, – едва слышно проговорил мальчик, и ужас постепенно уходил из его глаз. Я выпрямился, дотронулся человеческой рукой до плеча полицейского, и тот обернулся, чуть ли не клацая зубами.

– Ребенка нужно отправить в Мейнборо, – произнес я и протянул ему несколько крупных купюр. – Сопроводите мальчика, пожалуйста, и оплатите его лечение. Три сломанных ребра, перелом лучевой кости, закрытая черепная травма. Я ввел регенерирующее зелье, но мальчик должен минимум сутки лежать неподвижно. Ребра и руку ему вправят.

Полицейский ошарашенно кивнул, забыв даже, что я не могу ему отдавать приказы. Я отступил в сторону – как всегда после неожиданной работы нахлынула усталость и опустошение, сменяя резкую, почти болезненную энергичность. Надо домой поскорее – там у меня сейчас вовсю идет обыск.

Я обернулся к Флер – она стояла, не сводя с меня глаз, и в ее взгляде было что-то, от чего у меня возникло томительное неудобство в груди.

Обычно на меня все-таки смотрят иначе. Не так глубоко.

– Нам пора, – негромко произнес я, стараясь справиться с волнением. – Едем.

Старший инспектор Грей выглядел резким и бодрым, несмотря на некоторую помятость. Шрам на его голове и лице налился краснотой, и я поинтересовался:

– Кто это вас так приложил, если не секрет?

– Да бросила одна тварь огненный шарик с поражающим порчевым заклинанием, – признался Грей. – Вот, осталось на память. Лечился пару месяцев, хорошо хоть глаз не задело. А рожа облезла, чарами восстанавливали. Я раньше был красавец, бабы вешались. А теперь…

– Главное, что выжили, – понимающе произнес я. Флер, которая стояла чуть в стороне, сердито посмотрела на старшего инспектора, словно пыталась представить, каким он был раньше.

– Ну вот и я про то.

Эксперты министерства, облаченные в белые защитные костюмы, были похожи на призраков. Они медленно двигались по лаборатории: одни сверялись с описью ингредиентов и аппаратуры, которые дал им Алекс, другие водили кристаллами артефактов над рабочими столами. Розовое сияние артефактов периодически блекло, и в него врывалась зелень – энергетический отпечаток сока плакучей ивы Габрисса. Слишком мало для зелий, которые тут якобы создавали давно и успешно.

– Я их официально обыскал, – негромко сообщил Грей. – Мало ли, чего подкинут эти ухари, и скажут, что так и было?

– Спасибо, – я выдвинул вторую челюсть, задумчиво постучал по ней. – Есть ли какие-то новости?

Грей вздохнул. Покосился на Флер, которая смотрела на него с нескрываемой неприязнью.

– Написал извинительное письмо для лорда Эшфорда. Так, мол, и так – все мои действия во благо королевства и его народа, во имя присяги и все такое. Цели оскорбить не имел, – старший инспектор пожевал губами, словно хотел сплюнуть. – Комиссар сказал, чтоб я к лордам даже не совался со своим свиным рылом. К лорду Эшфорду бабы в очередь отсюда до моря выстроятся, стоит ему только свистнуть. Нет у него повода каких-то куриц с окраины драть.

– Если так судить, то у обеспеченного человека вообще нет повода совершать такое преступление, – проронила Флер. – Зачем это дворянину? Он и без того найдет, где показать свою власть.

– А если мотив это не власть над человеком? – предположил я. – Если это месть? Или мессианство?

Грей нахмурился.

– Месси… что?

– Мессианство. Вера в спасение. Он таким образом избавляет мир от грешниц, например. Спасает всех нас от падших девиц.

– Они не были падшими до встречи с ним! – воскликнула Флер. Эксперт, который подсчитывал коробки в пятнадцатом шкафу, обернулся, и девушка добавила уже тише: – Не сходится.

– Верно, – согласился Грей. – Он тогда бы шлюх убивал. Был у нас такой четыре года назад. Уорвик Дэвидсон его звали, резал шалав в Хорвин-Бонс. Все вы правильно сказали, он так и заявил, что очищал мир от грешниц.

– А если он спасает несчастных девушек от жестокого мира? – спросил я. – Тогда это не лорд Эшфорд, он спасает по-другому, как и все его предки. Фабрикам Эшфорд более ста лет, они с самого начала поддерживали несчастных и обездоленных.

Грей устало махнул рукой.

– Хрен с ними, с его мотивами. Фляга там свистит, что аж у моря слышно, вот и весь мотив. Важно то, что я перекрыл поставщиков зелий. Все, кто мог бы ввезти этот сок плакучей ивы, под колпаком Вейримара. И вы были правы насчет дерева в парке, оно все изрезано. Сок собирали.

– Поставили охрану? – осведомился я.

– Поставил, – ухмыльнулся Грей. – Теперь если гадина туда сунется, мы ее мигом за зад и в конвертик. Лишь бы только наш душегуб из города не рванул.

Эксперты министерства закончили обыск, и один из них, немолодой и очень серьезный, произнес сдержанным официальным тоном:

– Мы закончили работу. В лаборатории есть следы Fausi Fausi Gabrissae, но их недостаточно для регулярного производства Сонной Лозы. Отчет для министра будет отправлен сегодня же. Старший инспектор, у Вейримара есть к нам вопросы?

– Нет, – коротко бросил Грей, я оставил подпись в отчете по обыску рядом со строчкой “нарушений нет”, и эксперты распрощались. Лонгвилл точно будет недоволен – он-то надеялся законопатить меня за решетку и загрести себе моих пациентов и заказы, а теперь придется довольствоваться малым.

Я не удивлялся и не обольщался. Меня уже не первый раз пробовали в чем-то обвинить – когда ты чудовище, все хотят от тебя избавиться, даже если ценят и уважают. Если бы я снял мантию при всем честном народе, то никто и не вспомнил бы про мои зелья – меня бы тотчас же подняли на вилы.

На этот раз у Лонгвилла ничего не вышло, но я знал, что он не оставит попыток. Слишком уж лакомый кусок рынка я загреб. А когда меня не станет, Лонгвилл превратится в того самого рака на безрыбье, и мои пациенты и заказчики волей-неволей пойдут к нему.

Впрочем, ладно. Незачем травить душу язвительными размышлениями.

Мы распрощались со старшим инспектором, и Флер будто оживилась, словно ей стало легче дышать. Она прошла к рабочему столу с видом прилежной ученицы, улыбнулась мне и сказала:

– Вы же помните, что мы договорились об уроках.

Я согласно кивнул.

– Помню, конечно. Вот вам первое задание: тщательно вымыть руки и обработать их очищающим средством. Мы начнем с того, что сварим зелье от простуды.

Глава 9

– Зельеварение начинается с чистоты, а не с котлов и подбора ингредиентов. Видите вон ту бутылку? Жмите на ручку локтем.

Я, кажется, вымыла руки так тщательно, как не мыла никогда. Над большой раковиной была закреплена бутыль с нежно-голубым содержимым: я нажала на нее локтем правой руки, подставив левую, и кожу оросило прохладной жидкостью.

– Теперь то же самое со второй рукой, – распорядился доктор Броуди.

Кожу начало пощипывать, но я решила не жаловаться. Алекс быстро надел на меня халат и шапочку, и я невольно ощутила восторг и подъем. Я теперь была не какая-то приютская девчонка, а серьезный человек на серьезном месте.

Может, однажды открою свою аптеку, например: денег, которые платит доктор Броуди, хватит даже с излишком. Буду продавать готовые лекарства и смешивать рецептурные зелья. Однажды мы с Розалиндой Браун ходили в аптеку с рецептом на лекарство от сыпи – пожилой аптекарь с важным видом вчитался в листок, который мы ему протянули, и принялся творить чудеса за рабочим столом, смешивая разноцветные жидкости, засыпая их порошками и даже поджигая.

Впрочем, нет. Не хочу я открывать аптеку – мне нравится работать с доктором Броуди. Не оставлю я его, пусть даже не надеется.

Как вообще можно оставить такого человека? Невольно вспомнились лица дамочек в экипаже – они смотрели на сбитого мальчишку, как на досадную помеху, которая не дает им добраться в универмаг и выбрать шляпку. А доктор Броуди работал – вцепился всеми руками в лапищи смерти и оттащил ее прочь.

– Задумались? – мягко осведомился доктор Броуди. Я прошла к рабочему столу, стараясь не дотронуться ни до чего по пути, и ответила:

– Немножко. Вспомнила, как вы спасали мальчика.

Божье чудовище тяжко качнул головой и снова представился мне в человеческом облике, с едва заметной улыбкой на губах и чуть опущенными веками – так, словно хотел сказать, что не о чем тут говорить, он просто исполнял свой долг, да и все.

– Это же моя работа, Флер. Ну и честно скажу: мне жаль таких вот мальчишек. А еще швей, поломоек и торговок пирогами, и всех остальных. Готовы?

– Готова, – решительно ответила я.

Пока я мыла руки, доктор Броуди расставил на столе несколько небольших склянок и чистую колбу. Рядом расположился сиреневыйпорошок в открытой металлической банке, маленький пузырек с желтоватой жидкостью и щепотка сухих серо-зеленых листьев в стеклянной коробочке.

Мне сделалось не по себе. А вдруг я все испорчу? Эти ингредиенты не упали на доктора с неба, они стоят денег – что, если он…

Нет. Божье чудовище ясно сказал, что зелья в его лаборатории не стоят дороже людей. Он не будет меня сечь, если я что-то сделаю не так – я вообще не представляла доктора Броуди с розгами в руках.

– Итак, у нас зелье от простуды, – произнес доктор Броуди. – Самое простое, какое только есть. Все студенты-зельевары начинают работу именно с него. Мое первое зелье… и я, естественно, умудрился его запороть.

Я удивленно посмотрела на Божье чудовище – нет, он что, правда серьезно? Он, великий зельевар, испортил простое зелье?

Быть того не может.

– Вы это специально говорите, – улыбнулась я, – чтобы меня успокоить. Великий зельевар не испортит зелье от простуды.

– Ну, тогда-то я не был великим зельеваром. Просто первокурсник, который был влюблен в чудесную науку – и сначала любовь делала меня неуклюжим и неловким. Ко всему нужно приноровиться, Флер, это истинно в любом деле.

Он сделал паузу и продолжал, указывая на ингредиенты человеческой рукой:

– Итак, у нас три компонента. Сиреневый порошок это высушенный и перемолотый корень Tuphie Taphie, жар-цветка, его добывают на юге. Желтая жидкость это настойка ромашки с добавлением лунной соли. А это листья горной мяты. По отдельности они не так уж и полезны, но если их соединить, они дадут то зелье, что снимает жар и облегчает дыхание.

– Жар-цветок, ромашка, лунная соль, горная мята, – быстро повторила я. – Все поняла. Если что, где их взять? В аптеке?

– Разумеется. Но за редкими ингредиентами, вроде сока плакучей ивы Габриса, зельевары отправляются сами. Есть большие зельеварные экспедиции, например, к озеру Гвинан. Я как-то ездил туда, собирал сухие коробочки осенника. Осенник дает верную реакцию только соприкоснувшись с человеческими руками.

Доктор Броуди усмехнулся и добавил:

– У меня как раз есть одна. Ладно, – он взял приготовленную мерную ложку, опустил ее в банку и, зачерпнув жар-цветок, сбросил шапочку порошка, проведя ложкой по краю изнутри. – Второе правило зельевара это точность. Если взять много, то жар-цветок сожжет человека изнутри. А если взять мало, то не подействует вообще. Вот эта ложка – одна основная мера.

Он вернул порошок в банку и протянул ложку мне.

– Давайте-ка теперь сами.

Я все сделала так, как показывалось, и доктор Броуди довольно кивнул.

– Умница. Отправляйте в колбу с водой.

Для зелья нужны были ровно три капли настойки ромашки и один листок горной мяты. Взяв его пинцетом, я заметила, что все листья обрезаны так, чтобы быть одного размера.

– Листок нужно растереть в пальцах, – сказал доктор Броуди. – Прямо над колбой, чтобы эфирные масла попали внутрь. Попробуйте.

Я послушно растерла лист над колбой, и лаборатория наполнилась прохладным свежим запахом. Лист раскрошился в пальцах, и доктор Броуди сказал:

– Порошок нужно всыпать очень осторожно, по стенке колбы. Не отправляйте все в середину.

Человеческая рука легла на мое запястье и мягко направила пальцы так, как нужно – я застыла от этого прикосновения, сама не знаю, почему. И Божье чудовище, кажется, тоже испытал неловкость, потому что запоздало понял, что прикоснулся к моей руке, и от этого ему стало… ох, не знаю.

– Вот так, – произнес доктор Броуди тише, чем раньше. – Аккуратно.

Жидкость издала тихое шипение, запузырилась и обрела насыщенно-розовый цвет и прозрачность. В ней не было ни крошки мятных листьев – все растворилось! Я завороженно смотрела в зелье, ловила его нежный сладковатый запах и поверить не могла: неужели у меня получилось?

– Ну вот, – сказал доктор Броуди и отошел к шкафчику с пустыми пузырьками. – Ваше первое зелье готово, Флер. Разлейте его по пузырькам, подпишите дату. Завтра повторите уже сами, без моей помощи.

– Да, доктор Броуди, – проговорила я, не в силах оторвать глаз от колбы. У меня получилось! Я впервые сделала что-то по-настоящему важное и ценное. – Спасибо вам.

– И вам, – сдержанно ответил доктор. – Я и подумать не мог, что буду кого-то учить зельеварению. Это оказалось интересно.

Я выпрямилась, взяла в шкафчике пузырьки и спросила:

– Как вы думаете, кто же все-таки этот великий зельевар?

Бугры чудовищного тела перекатились под складками мантии, словно доктор Броуди пожал плечами.

– Даже не знаю, что вам ответить, Флер. Лонгвилл точно не смог бы создать зелье такой чистоты, даже с той аппаратурой, что у него есть. Мы ведь не все смешиваем своими руками, постепенно я научу вас работать и с этими громадинами, – он указал на сверкающие приборы и добавил: – Вы талантливы, Флер. Это чувствуется.

Я смущенно улыбнулась и поняла, что смутились-то мы оба. Доктору Броуди тоже не по себе, но он счастлив, возможно, впервые за очень долгое время. И я хотела было сказать ему, что буду очень-очень стараться, и никогда его не подведу, и он не пожалеет о том, что начал заниматься со мной, но в это время в лабораторию вошел Алекс.

– Записка от старшего инспектора Грея, доктор Броуди, – произнес он. – Найдена четвертая убитая девушка.

– Да ну нет, это совпадение. Или, Господи, помилуй, какой-то дурак взялся подражать. Вот только такого нам тут не хватало для полного счастья.

Когда мы приехали к аптеке на Гвендриан-лейн, было почти одиннадцать вечера. Свет в аптеке был включен, и мне подумалось, что она похожа на огромный аквариум, в котором движутся рыбы – полицейские в форме. Грей стоял на ступенях, сжимая самокрутку в толстых пальцах и нервным движением поднося ее к губам, чтобы затянуться – не знаю, почему, но этот жест показался мне знакомым, будто я уже когда-то видела старшего инспектора, стоящим вот так на ступеньках с куревом в руке.

– Аптекарша, образованная девушка, – сказал он. – А это уже неправильно, такого раньше не было.

Доктор Броуди заглянул в аптеку, и полицейские, которые осматривали место преступления, испуганно замерли, глядя, как тело Божьего чудовища бугрится под мантией. Он закрывал весь проход – я попробовала сунуться внутрь под одной из рук доктора, но он мягко, но уверенно отстранил меня.

– Вам лучше этого не видеть, Флоранс.

Флоранс. Бу-бу-бу. Я заметила, что если доктор был в хорошем настроении, то называл меня коротким именем, а если сердился или хотел осадить, то прибегал к полному. Я послушно отступила к Грею, все-таки успев рассмотреть раскинутые девичьи ноги в дорогих светлых туфельках и складки белого платья.

– Да как так-то… – пробормотала я. – Он теперь убивает без подбора жертвы?

– В душе не догадываюсь, почему, – буркнул Грей. Самокрутка его воняла так, что невольно пробивало на чихание, и доктор Броуди недовольно заметил:

– Старший инспектор, пригасите вашу папиросу. Очень сильный запах, мешает.

Грей бросил окурок на землю, проехал по нему носком ботинка – и этот жест тоже показался мне знакомым.

Где же я его видела? Я ведь совершенно точно не встречала старшего инспектора раньше. Во сне мне это все приснилось, что ли…

– Старший инспектор, сюда, – отрывисто позвал доктор Броуди. – Ее руки.

Он отстранился, давая Грею пройти в аптеку, а за широченной спиной старшего инспектора проскользнула и я. Увидела перевернутый рабочий стол, несколько разбитых пузырьков, разорванную записную книжку – листки покрывали пол, мертвые тонкие пальцы сжимали один из них. Я уперлась спиной в шкаф с лекарствами, вытянула шею и увидела девичье лицо и растрепанные волосы – аптекарша была очаровательной блондинкой с фарфоровой нежной кожей и сверкающими капельками сережек в ушах.

Такие барышни танцуют на балах и пишут акварели в парках. Им не положено лежать вот так – мертвыми, использованными, никому уже не нужными. Я еще сильнее вытянула шею и увидела пятна крови на платье – кажется, его заткнули девушке между ног, а потом расправили.

– Что с руками? – поинтересовался Грей.

– Ногти, – сказал доктор Броуди. – Видите порошок?

Он аккуратно подхватил девичью руку и показал Грею – старший инспектор присел на корточки рядом с телом, едва не своротив бедром стеклянную тумбу с одинаковыми темно-коричневыми пузырьками.

– Ну? Что удивительного? – спросил Грей. – Она так-то работает с порошками.

– Верно. Но она аптекарша и тщательно моет руки. Откуда порошок? – задал вопрос доктор Броуди, и голова качнулась в мою сторону. – Флоранс, вам удобно?

Я даже ойкнула от неожиданности.

– Д-да, доктор Броуди. Вполне удобно, благодарю вас.

– А мне нет. Простите, но вы встали мне на хвост обеими ногами.

Только сейчас я поняла, что и правда стою на мантии доктор – ну и не только на мантии! Так стыдно мне еще никогда не было. Сгорая от смущения и пробормотав “Простите”, я сошла с хвоста Божьего чудовища и невольно прикоснулась к сидящему Грею.

Вот уж не знаешь, что хуже!

– Офицер, там на полке лежат пакеты и инструменты. Найдите мне пинцет и дайте пакет. Все сделаю, раз ваш эксперт пока не подъехал, – распорядился доктор Броуди, и полицейский немедленно отправился выполнять приказ. Когда он протягивал Божьему чудовищу пинцет, я заметила, как дрожали его руки. Доктор Броуди кивнул, взял девичью руку с такой осторожностью и теплом, словно прикасался к живой девушке, и выскреб порошок из-под ее ногтей.

– Как он туда вообще попал? – поинтересовался старший инспектор. – Она что, скребла ногтями по рабочему столу?

– Очень возможно, – задумчиво пробормотал доктор Броуди. Грей поднялся, ощутимо меня толкнул и предположил:

– Что, если дело было так: ее, допустим, положили животом на стол. Оприходовали…

– Старший инспектор, – сухо произнес Божье чудовище. – Отнеситесь с уважением, прошу вас.

Грей махнул рукой.

– Ладно, надругались. И она в это время и правда скребла руками. Нервное такое движение, бывает.

Бывает… Я невольно ощутила прилив злости: сегодня Грей не нравился мне даже сильнее обычного.

– Стол-то чистый, – заметил один из офицеров. – Это точно было не здесь, да и она не в рабочем. Вон ее халат на крючке висит.

Доктор Броуди выпрямился, окончательно вытесняя меня на ступеньки, и я так и не успела увидеть халата несчастной аптекарши.

– Разумеется, не здесь! – бросил Грей. – Привезли ее откуда-то и бросили тут. Надо опрашивать народ на улице: тут ложатся спать рано, но наверняка кто-то что-то видел. Идем, орлы.

Разумеется, никто ничего не видел.

Как говорила наша приютская нянька, “когда у меня мужик заночевал, так все соседи были в курсе. А как квартиру ворье выставило, так все тихо спали!”

Аптека закрылась в восемь – примерно в это время обитатели Гвендриан-лейн ложились спать после трудов праведных. Это не центр города, где до утра гуляют, танцуют и сидят в кафе, ловят грехи, как выражалась госпожа Сайрус. Это респектабельная окраина, а тут говорят: кто рано ложится и рано встает, тот деньги, здоровье и ум наживет.

Господин Шон Хорбс без четверти восемь купил в аптеке лекарство от головной боли. Аптекаршу звали Фиона Симпсон – она дала ему пузырек за десять крон и сделала скидку. Выглядела довольной и веселой, как и всегда. Ничего необычного господин Хорбс не заметил, спокойно пошел домой, лег спать и проснулся, когда полиция начала грохотать колесами и болтать на всю улицу.

– И еще добавил: какая-то мразь дымила так, словно коровье дерьмо подожгли, – добавил Грей. – Какие у приличных людей познания в коровьем дерьме, я просто поражаюсь.

Он заехал к нам утром – доктор Броуди как раз заканчивал завтрак, а я только села за стол, и появление старшего инспектора отбило весь аппетит.

– Если хотите, я сделаю вам пластырь, – сказал доктор Броуди, когда Алекс увез пищевую установку – Грей сопроводил ее взглядом, полным неприязненного ужаса. – Налепите на шею и курить больше не захочется.

– Ну нет. Не курить, не пить… мне тогда уж и не дышать при такой работе, – буркнул Грей. – Тогда уж ручки на груди сложить и в ящик отправиться.

– Анализ порошка уже провели? – поинтересовался доктор Броуди.

– Пока еще нет. Отдал нашим экспертам, сейчас ковыряются в нем. Посмотрим, что наковыряют, – Грей откинулся на спинку стула, кивнул Алексу, который поставил перед ним тарелку с яичницей, сардельками и фасолью, и спросил: – Почему же он изменил выбор жертвы? Психи ничего не меняют, у них все всегда ровненько, как по линейке. Выбрал шлюх – значит, душит шлюх. Выбрал барышень – значит, давит барышень. А вот еще у нас в Пятнадцатом был случай, повадилась одна гнида мужиков молодых щупать. Ловил обязательно белесых, связывал… ну ладно, не к столу будь сказано, что потом, но выбирал он именно белесых и молодых. От курса не отклонялся.

– Поймали гниду-то? – поинтересовалась я. Грей поднял руку, выразительно сжал ее в кулак и сказал:

– Вот он где у меня был, тварь. Поймали, конечно! Лейтенант Доннелли свою сестру нарядил в парня, а она у него блондиночка. Ну, гнида-то ее сцапал, а она ж сестра полицейского, руку ему сломала в трех местах. Он пошел к доктору, а там я сижу, а от меня ты хрен уйдешь, хоть рукий, хоть безрукий, – Грей довольно улыбнулся и отпил кофе.

– А что, если она выбивается из общего ряда, потому, что сотрудничала с убийцей? – предположил доктор Броуди, откинувшись на спинку своего громадного стула. Человеческая рука легла на скатерть, задумчиво постучала по столу рядом с опустевшей чашкой кофе. – Была, например, его помощницей, ассистенткой и начала, допустим, угрожать и шантажировать. Стала опасной, и с ней расправились.

Грей сощурился, глядя на доктора с нескрываемым уважением.

– Разумно! Очень разумно! – произнес он. – У аптекарей всегда есть возможность достать и лекарства, и ингредиенты… мы, разумеется, проверяли поставки и заказы аптек, ничего подозрительного не было, но мало ли? Аптекарь, зельевар – родственные профессии.

– Во многом да, – согласился Божье чудовище. – Зельевары работают глубже, им необходимо университетское образование. Аптекарю достаточно зельеварного колледжа. Что еще вы узнали о лин Симпсон?

Старший инспектор вынул потрепанную записную книжку.

– Ее отец, Отто Симпсон, родом из Восточного Предела. Переехали в столицу семь лет назад, девушка окончила колледж святого Бруфуса. Работала в нескольких аптеках, потом старик Отто умер, и на его наследство она открыла собственную аптеку на Гвендриан-лейн. Но тут я сразу засомневался. Не так богато они жили, чтоб хватило наследства аптеки открывать, да еще в хорошем районе.

Я кивнула, соглашаясь. Девушка может открыть швейную мастерскую, но для аптеки нужен слишком большой начальный капитал – так нам объясняли в приюте. Зелья и лекарства стоят намного дороже ниток, тканей и иголок: под открытие аптеки даже кредиты редко выдают. Грей будто прочитал мои мысли, потому что добавил:

– Я вот что сейчас подумал: когда она работала не на себя, то каким-то образом стакнулась с нашим убийцей. Приметил он ловкую девицу и решил: почему бы ей на него не работать? И аптека построена с его средств. Он ей капиталец, она ему зелья и лекарства. Мало ли, что еще ему нужно, какое средство от геморроя?

Доктор Броуди кивнул, соглашаясь, но в это время в столовой возник Алекс и протянул Грею сложенный листок бумаги. Тот открыл, вчитался и пробормотал:

– Да что ж ты будешь делать, снова эта дрянь. Смесь сока плакучей ивы Габриса с каплями Огненного дыхания. Доктор, это что еще за дрянь на наши головы?

Божье чудовище вдруг качнулся, убрал человеческую руку – я не знаю, откуда у меня взялось это ощущение, но я готова была поклясться, что он испугался!

– Огненное дыхание воздействует на мозг, – глухо произнес доктор Броуди. – Я заказывал его, когда работал над зельем от разделения сознания. И официально я единственный, кто покупал его в этом году.

Он выпустил из-под мантии манипулятор, которым когда-то чуть не задушил Грея, поправил маску – доктор Броуди был по-настоящему растерян, и я понятия не имела, как ему помочь. Зато Грей справился моментально.

– Так то официально. А я сомневаюсь, что наш душегуб вел официальные заказы. Аптекарша как раз помогала ему ввозить ингредиенты со стороны, может, что-то простенькое и сама исполняла. Что под вас копают, доктор, это понятно.

Мысленно я поблагодарила Грея за поддержку и добавила:

– И вообще это не улика против вас. Может, это Огненное дыхание купили в прошлом году, сразу несколько коробок.

– Банки, – машинально поправил доктор Броуди. – Оно поставляется в банках. Послушайте, но ведь есть же такое понятие, как совокупность доказательств. Я опытный и умелый зельевар с отлично оснащенной лабораторией, я могу приготовить любое зелье в любом количестве. А теперь и Огненное дыхание. Неофициальный ввоз еще нужно доказать, а официально его покупал я. Почему бы мне не помогать убийце?

– Потому что вы хороший человек, – сказала я, глядя на Божье чудовище и надеясь, что моей убежденности сейчас хватит, чтобы он успокоился. – Вы не убиваете людей, а спасаете их. И никогда не будете служить такому, как убийца девушек.

Маска доктора Броуди качнулась, но он ничего не ответил. Грей посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

– Да, за меня бы так бабы кидались заступаться, как за вас, доктор Броуди, – заметил он, и я тотчас же вспыхнула:

– Доктор Броуди это заслужил своими делами! Своим отношением к людям! А вы…

Грей неприязненно сощурился.

– А что я?

– Вы… – начала было я, глядя, как он тоже принялся стучать пальцами по столу, и…

Озарение ударило меня, словно плетью. Я во всех подробностях вспомнила полицейский участок на окраине города, к которому добралась, почти уже не надеясь на помощь и поддержку. Вспомнила, как сидела, зажав скомканное платье между ног – все саднило и жгло, кровь не переставала течь, но я еще верила, я все еще верила, Пекло побери, что мне помогут!

У инспектора был в руке плохо очиненный карандаш – он бросил его на стопку бумаг, нервно постучал по столу пальцами. У него были угольно-черные кудрявые волосы, которые он не стриг по уставу, и такие же глаза, и весь он был похож на человека, которому позволено все, и он об этом знает. Безумный, дурной и опасный, наполненный каким-то тяжелым подавляющим магнетизмом.

И смотрел он на меня, как на грязь под своими тяжелыми ботинками – потому что я была для него не жертвой, а грешницей. Инспектор достал самокрутку, закурил прямо при мне – он никогда бы не поступил так при барышне, а вот с такой, как я, решил не церемониться.

Господи. Господи-Господи, как же так?

И ведь Грей меня даже не вспомнил! Потому что выбрасывал таких несчастных девушек, не запоминая их лиц – а зачем запоминать, шлюха есть шлюха! Нечего смотреть на нее, нечего церемониться.

– У тебя на столе раньше стояла фигурка собачки, – пробормотала я. – Такая металлическая собачка, ее толкнешь, и она качает головой…

Грей нахмурился – уставился на меня, будто бы тоже узнавал, и на какой-то миг в глубине его глаз проплыло подобие стыда. Мелькнуло и погасло.

– Ну да, – произнес он. – А ты откуда знаешь?

– Оттуда! – воскликнула я. Выскочила из-за стола, схватила салфетку, бросила Грею в лицо – потом схватила со стола фарфоровый соусник, запустила, попала! – Пятнадцатый участок! Пятнадцатый это был, а я тогда не посмотрела на номер! Пришла в полицию, потому что мне говорили, что полиция всегда помогает! Мне так говорили, а я поверила!

Грей оторопело смотрел на меня – на лбу наливалась шишка от соусника, по лицу и мундиру текла белесая жидкость, так отвратительно похожая на ту, что текла по моим бедрам, смешиваясь с кровью, а я терла и терла ее, пытаясь оттереть, пытаясь убрать свой грех, который невозможно было оттереть и убрать!

– А ты, сукин сын, выкинул меня! – я рыдала и не понимала до конца, что захлебываюсь в слезах. – Я тебя узнала! Рожа у тебя теперь другая, но ты все та же мразь!

Грей тоже поднялся из-за стола, а я бросилась на него через стол. Гнев, боль, ненависть к человеку, который должен был помочь мне, но не помог, помрачали разум.

И я не поняла, что происходит, потому что какая-то сила оттянула меня от стола и старшего инспектора, опутывая уверенно и плотно и не давая сопротивляться. Во взгляде Грея теперь плавал ужас, и доктор Броуди произнес, растерянно и устало:

– Я ее держу, старший инспектор, держу. Вам сейчас лучше уйти, и поскорее, ей плохо.

Только тогда я осознала, что именно не дает мне двигаться: доктор Броуди схватил меня, держа всеми своими многосуставчатыми конечностями. Окончательно поняв, что произошло, я как-то обмякла в его захвате, и Божье чудовище сказал откуда-то из невообразимого далека:

– Идите, Эдвард, идите. Алекс почистит ваш мундир и даст нашлепку на лоб.

Грей убрался, стараясь не смотреть в мою сторону – только тогда доктор Броуди выпустил меня, и я осела на стул и заплакала.

Все вернулось. Все, что я так старалась забыть, выплыло из памяти и снова обрушилось на меня. Я вспомнила Пятнадцатый участок – скверное нечистое место со страшно затоптанным полом, измызганными стенами и рабочими столами, заваленными бумагами, которые никто не собирался изучать. Вспомнила и себя – униженную и растоптанную даже не тем, что сделал со мной человек в домино.

Он был монстром. От монстра не станешь ждать ничего хорошего.

Нет-нет, я понимала, что бывает с девушками, которые впадают в грех – нам в приюте рассказывали об этом каждый божий день, и я знала, что теперь со мной будет, и как я стану жить дальше. Но про полицию нам рассказывали тоже – госпожа Сайрус восторженно называла стражей порядка оплотом света среди бесконечной тьмы.

– Флер, – доктор Броуди дотронулся до моего плеча человеческой рукой, и я увидела протянутую салфетку, и только сейчас заметила, что у Божьего чудовища маленький белый шрам на указательном пальце. Наверно, порезался, когда работал с какими-нибудь корешками, кромсая их на части…

– Спасибо, – выдохнула я и уткнулась лицом в белую ткань. Хотелось сидеть вот так до скончания веков – или нет, пойти и организовать Грею еще один шрам в компанию к первому.

– Флер, – Божье чудовище сел рядом со мной – я не смотрела на него, но чувствовала, что от него веет теплом, острыми запахами лаборатории, которые намертво въедаются в любого зельевара, и чем-то еще, живым и мягким. – Чем я сейчас могу помочь вам? Просто скажите.

– Ничем, – всхлипнула я. Вытерла лицо, подумала, что похожа на свеклу – барышням не велено рыдать взахлеб, они могут уронить максимум две слезинки, чтобы не портить цвет лица. – Все уже было и прошло, доктор Броуди. И вы и без того сделали для меня очень много.

Божье чудовище вздохнул.

– Значит, это старший инспектор Грей тогда не стал заводить дело.

– Да, – кивнула я. Посмотрела на доктора Броуди, и клювастая маска качнулась – чудовище смотрело на меня с тем состраданием и теплом, которого не давали люди. – И он, похоже, узнал меня сразу. А я его нет. У него… – по телу пробежала дрожь, я тяжело вздохнула, и одна из пугающих конечностей доктора протянулась к хрустальному графину и налила мне воды. – Он раньше был кудрявым, вот такущая пышная шевелюра…

– Он рассказывал про огненный шар с порчевым заклинанием, – сказал доктор Броуди, и я злобно усмехнулась.

– Добавила бы ему еще десять таких.

Некоторое время мы молчали, а потом доктор Броуди спросил:

– И все-таки, Флер, чего бы вам хотелось? Я понимаю, как вам сейчас больно и тяжело, и правда хочу вас поддержать. Хотите слона?

От такого неожиданного предложения я даже рассмеялась. Слона? Я видела его только на картинках в учебниках естествознания. Нас однажды водили на экскурсию в зоосад, но слонов там не было. Предложение доктора Броуди было настолько живым, добрым и нелепым, что улыбка отказывалась уходить с моего лица.

– А у вас есть слон? – поинтересовалась я. Божье чудовище тоже засмеялся, коротко и негромко, не желая меня пугать, и я снова увидела его настоящего – и улыбка у него была настолько теплая и сердечная, что нельзя было смотреть на нее и не улыбаться в ответ.

Как, ну как его никто не полюбил до сих пор?

– Я бы давно вам его показал, если бы он у меня был, – признался доктор Броуди. – Но увы! Животные меня боятся и не любят, я для них некий ужасающий сверх-хищник. Но у меня есть знакомый директор цирка, я однажды вылечил его младшего сына от опухоли желудка. Навела порчу одна красавица, которую уволили за выпивку. Словом, Флоранс, хотите слона?

Я рассмеялась еще звонче. Вся ситуация стала настолько трогательной, что для слез не осталось места.

Ну да, Грей выкинул меня из участка, когда мне нужна была его помощь. Но я и без того знала, что он сволочь и та еще гадина. Ничего нового мне не открылось. Ничего не изменилось. И ладно, я буду терпеть его присутствие, потому что у доктора Броуди проблемы, а старший инспектор на нашей стороне.

Пока на нашей.

– Не надо, – ответила я. – Пусть он и дальше живет в цирке. Доктор Броуди, что нам делать? Вас ведь обязательно притянут с этим Огненным дыханием! А что за смесь с соком плакучей ивы?

Доктор Броуди шевельнулся, и мантия качнулась так, словно одна из рук под ней прикоснулась к сердцу.

– Я полагаю, эта смесь усиливает покорность жертвы, – произнес он. – Наш убийца не дурак, его зельевар тоже. Они уже знают, что плакучая ива Габриса в парке под наблюдением. Наверно решили поменять рецептуру зелья, чтобы растянуть запасы.

– Вы ни в чем не виноваты, доктор Броуди, – я смахнула остатки слез, и почему-то мне показалось, что Божье чудовище улыбается там, под маской. – И я готова подтвердить это в любом суде.

– Мне очень с вами повезло, Флер, – признался Божье чудовище, и я решительно откликнулась:

– Мне с вами тоже. Вы единственный, кто отнесся ко мне по-человечески. И этот слон…

– А что слон? – поинтересовался доктор Броуди, и я ответила:

– Это было именно то, что нужно. Я сама не знала, что может помочь, а слон помог.

Божье чудовище мягко усмехнулся.

– Я ведь даже не привел к вам слона.

– Достаточно того, что вы предложили. Не велели мне замолчать и успокоиться, а начали утешать, – ответила я. – Ох, доктор Броуди, вы и сами не знаете…

Я не успела договорить: в столовую вошел Алекс, и мне почему-то показалось, что он пришел сообщить, что в доме полиция, и доктор Броуди арестован. Но голем лишь поклонился и сообщил:

– Доктор Броуди, к вам Шеймус Лонгвилл.

Мы переглянулись, и я пробормотала:

– Вот же повадился..!

– Теперь я не сомневаюсь, что он причастен к делу, – сказал доктор Броуди, поднимаясь из-за стола. – Слишком уж его стало много. Идемте, Флер! Узнаем, чего он хочет.

Глава 10

Перед тем, как выйти в гостиную, я придержал Алекса и негромко отдал ему несколько распоряжений. Голем кивнул и отправился выполнять, а Флер ждала в дверях – пятна румянца постепенно покидали ее щеки, краснота уходила из глаз, и бедная моя ассистентка успокаивалась.

Нет, Грей точно заслужил этот удар соусником в голову.

Лонгвилл ждал меня, расположившись на диване, и выглядел невероятно довольным, но увидев Флер, он даже не улыбнулся, и взгляд остался спокойным, словно девушка его больше не интересовала.

Мне вспомнилась другая девушка, такая же светловолосая, которая вчера лежала на полу аптеки. Что же она сделала не так, раз ее хозяева решили расправиться с ней? Возможно, стала шантажировать – или где-то проболталась о крупном заказе или сотрудничестве.

Теперь убийце надо будет искать другого зельевара – и вот как раз тут он может проколоться.

– Добрый день, Шеймус, – я занял место в кресле, Флер встала рядом, и от нее так и веяло гневом и решительностью. Как, интересно, теперь будет вести себя старший инспектор? Появится ли еще в моем доме?

– Добрый день, Артур! – воскликнул Лонгвилл и нетерпеливо потер ладони. – Вы ведь уже слышали?

– О чем? – небрежно осведомился я.

– Госконтракт! Минздрав сбросил запрос на госконтракт! Им нужно зелье для лечения поджелудочной железы, много зелья, – Лонгвилл сделал паузу и уточнил: – Вы правда не слышали? Весь город говорит об этом!

– Я с головой ушел в частные заказы, – ответил я, и Лонгвилл понимающе кивнул. – Так что там за заказ?

– На двадцать миллионов крон, – отчеканил Лонгвилл. – Артур, дружище, представляете, какие это деньги?

Я представлял, конечно, у меня на счету было чуть меньше. Иногда я думал, кому именно все оставлю: какому-нибудь детскому приюту или университету?

Собственно говоря, у меня была своя методика лечения поджелудочной – я разработал ее девять лет назад, когда ко мне попала пациентка с запущенной некротической порчей поджелудочных протоков. Тогда консилиум при Первом королевском госпитале признал ее неизлечимо больной, и родственники привели женщину ко мне.

Как раз после этого случая я и получил свое прозвище.

Зелье получилось не самым простым – основой служило соединение медвежьей желчи со стабилизированным экстрактом gunda Benedictii, болотника Бенедикта, редкой болотной травы с горькими синими листьями, которую крестьяне издавна заваривали от всех болей в животе. Сложность была в том, что болотник Бенедикта содержал горькие алкалоиды, которые при неправильной дозировке могли перейти в яд, и потому порошок из него требовалось предварительно прожарить на малом огне в серебряном тигле ровно восемь минут – ни больше, ни меньше. После этого горечь делалась лечебной, а не смертельной.

Я, разумеется, не разглашал деталей технологии. Рецепт, конечно, был зарегистрирован в Королевской академии, но тонкостей там не указывалось – этику я нарушать не собирался, а значит, каждый, кто хотел добиться результата, должен был либо экспериментировать самостоятельно, либо обращаться ко мне.

Обращались чаще всего ко мне.

– Двадцать миллионов, – повторил я задумчиво.

– Именно! – Лонгвилл подался вперед с видом человека, который только что нашел на мостовой туго набитый кошелек. – Министерство здравоохранения хочет обеспечить зельем все провинциальные госпитали, а не только столичные. Это огромный объем. Более восьмидесяти тысяч флаконов, Артур, равными партиями в течение двух лет.

Я выдвинул манипулятор из складок мантии и задумчиво постучал им по подлокотнику кресла. Восемьдесят тысяч флаконов это совершенно другой разговор. Это промышленный масштаб – тут понадобится расширенный склад ингредиентов, дополнительные обогревательные установки, второй аналитический стол и самое главное, постоянный приток болотника Бенедикта, который поставляют только из Заболотья, из деревень, где эту траву еще собирают вручную по старинке.

– Я вот что подумал, – продолжал Лонгвилл. – Мы с вами вполне могли бы разделить этот контракт. У вас производственные мощности и ваш талант, у меня руки. Мы бы могли быть настоящими коллегами, а не конкурентами.

Я мысленно усмехнулся. При всех стараниях Лонгвилл никогда бы не стал мне конкурентом – не хватает именно что таланта, и все заказчики прекрасно это понимают. А я понимал, что это дивное явление и предложение сотрудничества – всего лишь попытка копать под меня.

Ему понадобилась моя лаборатория, надо же. Чтобы потом в ней нашли что-то очень занимательное, вроде нелегально ввезенного в королевство Огненного дыхания, или еще какой-нибудь занимательной дряни, которую Логвилл обязательно подкинет, сунув нос в мои шкафы.

Мы слишком разные, чтобы быть коллегами, а не конкурентами. Принципиально разными.

– И деньги, разумеется, играют роль. Пятнадцать миллионов солидная сумма, согласитесь.

Если бы у меня были брови, я бы сейчас вопросительно поднял одну. И посмотрел бы на Лонгвилла весьма выразительно.

– Почему пятнадцать?

– Я понимаю свой уровень рядом с вашим. Мне хватит и пяти.

– Видно, поэтому вы написали министру Коусворту? – поинтересовался я и процитировал Лонгвиллу его собственное послание: – “Создать Сонную Лозу может только гениальный зельевар, коим я, к сожалению, не являюсь. Я лишь скромный труженик, а в работе с таким сложным зельем нужна величайшая одаренность, и ею обладает лишь одно существо”.

Лонгвилл изменился в лице – видно, не ожидал, что министр покажет мне его послание. Флер издала негромкий звук, словно с трудом сдерживалась от желания сказать нашему незваному гостю пару ласковых слов, и я предупреждающе поднял вторую руку, приказывая ей молчать.

Милая моя ассистентка даже сделала шаг назад.

– Могли бы проявить уважение и не называть меня существом, – укоризненно произнес я, и Лонгвилл развел руками, словно задавал вопрос: а кем же я тогда себя считаю?

Человеком я себя считаю, и Флер это подтвердила. За одно это я бы достал ей не только слона, но и луну с неба.

Но Лонгвилл прав – прекрасная Дейла сделала меня существом. И это очень многое меняло.

– Контракт, Артур, – напомнил Лонгвилл. – Это не тот случай, который можно упускать, согласитесь! Если мы с вами сейчас не предложим министерству свои кандидатуры, нас ототрут в сторонку эти негодяи Бюше и Фабиан!

Тут он был прав. Бюше и Фабиан были из тех, кто не упустит ни своего, ни чужого. Бюше уже два года добивался права на крупные государственные заказы, у Фабиана были выгодные родственники со стороны супруги – беда только в том, что они не приготовят качественное зелье для поджелудочной. Лонгвилл снова прав – таланта не хватит.

Зато хватит наглости.

Интересно, почему же Коусворт не рассказал мне про госконтракт, когда мы встречались в министерстве? Не похоже, что забыл – он не из тех, кто забывает важные вещи. Возможно, он не делает на меня ставку, потому что теперь, с делом Сонной лозы и убитых девушек, не доверяет мне до конца. Считает, что я скоро окажусь за решеткой, и контракт все равно придется отдавать кому-то другому.

– Любезничаете с ними, а за глаза называете негодяями, – негромко, но очень отчетливо проговорила Флер. – Ну да вы много чего делаете за глаза, я уже заметила.

Все-таки не сдержалась! Я успел понять характер своей прелестной ассистентки – это она еще долго терпела.

И я не должен называть ее прелестной. А также очаровательной, хорошенькой и самой чудесной девушкой – потому что это все плохо кончится, нет сомнений. Я влюблюсь во Флоранс Весткотт, это неизбежно, и никто не найдет в этом добра.

Лонгвилл недовольно покосился на нее с видом человека, которому мешает надоедливая мошка, и перевел взгляд на меня.

– Так что скажете, Артур? Мое предложение выгодно для нас обоих. Я возьму на себя поставки болотника Бенедикта. У меня там связи, а вам не придется хлопотать самому.

– Ваши связи это случайно не Брайан Хартли? – поинтересовался я и, судя по выражению лица Лонгвилла, понял, что попал в точку. – Его услуги мне точно не нужны, он однажды привез партию заплесневелой травы под слоем нормальной. Первый и последний раз, когда я с ним общался. Теперь у меня свои поставщики и строгий личный контроль. Надеюсь, вы понимаете.

Лонгвилл одарил меня очень мрачным тяжелым взглядом.

– Ну вы же понимаете, Артур, что вас не утвердят, – сказал он. – Подадите заявку на контракт сами, его сразу же завернут. Эта Сонная лоза, обыски в вашей лаборатории…

– Понимаю, куда вы клоните, Шеймус, – кивнул я. – И все же подам заявку сам. Я расширю склад и дополнительно найму двух мастеров-зельеваров – будут работать строго под моим наблюдением.

Лонгвилл спустился с дивана – вид у него был обиженный и сердитый, как у ребенка, с которым не стали играть.

– Все-таки подумайте еще, Артур. Мое предложение в силе до завтра.

– Всего доброго, Шеймус.

Некоторое время мы с Флер молчали, а затем она спросила:

– Вы правда подадите заявку на контракт?

– Правда, – кивнул я. – И министр ее завернет. Потому что Лонгвилл прав, рядом со мной сейчас много проблем. И потому…

Я не договорил – снаружи донесся трубный рев, первобытный и дикий, и Флер испуганно охнула и вцепилась в подлокотник кресла. Глаза ее расширились, наполняясь совершенно детским восторгом.

– Что это? – изумленно спросила Флер. – Кто там?

– Слон, – улыбнулся я, и девушка восхищенно охнула и прижала руки к губам. – Вернее, слониха. Идите, Флер, взгляните на нее.

Я подошел к окну гостиной и встал так, чтобы меня было не видно снаружи. Ни к чему пугать животное, правда?

Старую цирковую слониху звали Марго, и она оказалась крупнее, чем я думал. Она замерла на дорожке и с достоинством протянула хобот к кусту сирени – он еще не начал зацветать, только освободил колпачки будущих кистей и листья, и Марго с достоинством отвернулась.

Флер вылетела на ступеньки и замерла. Охнула, восхищенно вскрикнула, а затем осторожно пошла к слонихе. Смотрители цирка в темно-синих куртках стояли рядом с Марго с видом людей, которых давно ничем не удивишь, даже заказом слона на дом, чтобы удивить барышню.

Боль души способна перебиться сильным впечатлением, и я надеялся, что Флер станет легче. Нам лучше иметь старшего инспектора Грея в союзниках, а не врагах.

Флер сделала несколько шагов к слонихе и замерла на секунды три или четыре, не больше, а затем шагнула еще, словно боялась спугнуть это чудо. Марго повела ушами, склонила голову, а потом снова потянулась к кусту, и один из смотрителей что-то негромко сказал ей.

Слониха убрала хобот.

Флер сделала еще один осторожный шаг, словно боялась двигаться слишком порывисто или громко, но все в ней сейчас звенело и пело, и хотело бежать и кричать, и сдерживаться было трудно. Я мысленно улыбнулся – такими хорошими они были сейчас, и девушка, и слониха.

– Мне пойти к ним, доктор Броуди? – поинтересовался Алекс, и я кивнул.

– Да, выйди на всякий случай.

Мне так хотелось выйти из дома самому, но я знал, что все испорчу. Марго испугается, чудесное впечатление рухнет.

Может, однажды я буду вот так со стороны смотреть, как Флер пойдет к церкви – в белоснежном платье, в пене и кружеве фаты, с букетом южных роз в руках, и рядом с ней пойдет человек, который по-настоящему достоин ее. Человек, который будет лучше, умнее, благороднее и добрее, чем я.

Смотритель снова что-то сказал. Флер кивнула и подошла к Марго совсем близко.

Медленно-медленно подняла руку.

Я замер, испугавшись, что сейчас что-то пойдет не так. Алекс и смотрители были рядом, а Марго была серьезным и опытным животным, но все равно меня охватило волнение. Успею ли я выбежать, сбрасывая мантию, чтобы отпугнуть слониху?

Ничего плохого не случилось – ни сейчас, ни потом.

Марго шевельнула ухом, тихо качнула хоботом и коснулась запястья Флер – едва-едва, осторожно, будто проверяя, стоит ли доверять этой девушке. Стоит, конечно, не сомневайтесь, дорогая слониха. Этой девушке можно доверить свою жизнь, и она будет биться за нее, как за собственную.

Флер создана была, чтобы сражаться и защищать.

Она засмеялась, и я понял, что запомню этот смех навсегда. Он лился, словно голос весеннего ручейка – веселый, вольный, живой. Хобот с тяжелым изяществом лег в ладонь Флер, потом Марго отстранилась и с величавой важностью поклонилась девушке. Подняла ногу, согнув в колене, опустила.

Мне до боли в груди стало жаль, что я сейчас не стою там с Флер. Я могу подарить ей чудо, но мы не разделим его до конца. Мы не погладим слониху вместе, и в церковь Флер однажды пойдет с другим человеком.

Она казалась такой маленькой рядом с громадным животным – хрупкая фигурка в синем платье возле серой горы среди зелени, солнца и цветов апреля. Второй смотритель достал из мешка гроздь бананов и, оторвав один, протянул Флер, предложив покормить слониху. Марго осторожно взяла банан из девичьей руки и отправила в рот – шевельнула ушами, махнула хвостом и, кажется, расслабилась.

Второй банан. Третий. Флер кормила Марго, и я жалел лишь о том, что не вижу сейчас ее лица. Когда слониха съела все бананы, Флер сделала несколько шагов в сторону и дотронулась до серого бока. Марго качнула головой, словно разрешая, и Флер погладила ее.

И еще раз. И снова.

Я отступил от окна.

То чувство, которое сейчас заполняло меня, жило в самой глубине души под уродливой броней – сейчас оно выходило, постепенно разливаясь, как тепло разливается по комнате.

Флер прожила в моем доме меньше месяца.

За это время она заступалась за меня, не сбежала без оглядки, когда я снял мантию, называла человеком без тени снисхождения или жалости, потому что не считала иначе, потому что уверена была, что это правда. Я запрещал себе думать о том, что может быть дальше.

Я прекрасно знал, чем закончится эта история. Флер не будет вечно жить в моем доме – у нее впереди другая жизнь и совсем другие люди. Настоящие люди, и она обязательно полюбит одного из них, без мантии, уродливых конечностей и нюхательной соли наготове.

Я хотел, чтобы она была счастлива – это было острее и проще любого желания, которое у меня оставалось. А то, что она будет счастлива без меня, уже не имело значения. Может, это и есть истинная любовь – желать другому счастья больше, чем себе?

Открылась дверь – Флер вернулась в дом. Ее лицо раскраснелось, глаза сверкали, по губам блуждала растерянная и светлая улыбка, которая не исчезла, когда девушка увидела меня.

В груди что-то снова сдвинулось с места.

– Доктор Броуди. Вы… – сказала Флер и осеклась.

– Это не я, – торопливо ответил я. – Это Марго, и мой знакомый директор цирка. Вам понравилось?

– Я… Как это может не понравиться? – Флер порывисто шагнула ко мне и казалось, что сейчас она не видит ни чудовища, ни мантии. – Это было чудо какое-то, доктор Броуди! Но Марго уже старенькая, а им еще возвращаться в цирк… Господи, спасибо вам! Как же вы…

Она стояла, опустив руки и глядя на меня, а потом сказала:

– Такого для меня никто бы не сделал.

Мне сделалось очень горько. Милая моя девочка, ты обязательно встретишь человека, который сделает намного больше, чтобы ты улыбалась. Настоящего человека, а не монстра.

А Флер вдруг бросилась ко мне и обняла, едва не сбросив мою маску и, наверно, всем сердцем боясь этого своего порыва. Но сердце и вело ее эти несколько мгновений, пока она обнимала меня – потом Флер отстранилась и прошептала:

– Спасибо.

– У нас сегодня еще много работы, – сказал я, торопясь отодвинуть все это, пока не стало слишком больно – и сверкающие глаза Флер, и ее улыбку. – Помните первое правило зельевара?

– Чистые руки, – кивнула Флер, и глаза ее сияли счастьем. – Я помню, доктор Броуди. Конечно. Спасибо, спасибо вам! Спасибо!

И она почти вприпрыжку бросилась мыть руки, смеясь на бегу – живая, нежная, переполненная жизнью и счастьем.

Я снова подошел к окну – Алекс провожал к воротам Марго и ее смотрителей. Небо было нежно-голубое, той глубины, которая бывает только в апреле, когда все мы ближе всего к Богу и раю.

Когда хочешь кого-то поддержать, это иногда получается с болью.

Я давно это знал и уже успел привыкнуть.

Почти успел.

Глава 11

Мне хотелось кричать от восторга, честное слово!

По пути в уборную я даже на одной ножке запрыгала от счастья, как маленькая!

Потому что это и было счастье – Марго была такая большая и в то же время тихая и добрая, и у меня сердце замирало от одного взгляда на нее. А еще она позволила себя погладить и покормить, и слоновья шкура была такая теплая…

Доктор Броуди привел чудо, чтобы меня утешить. Кто бы еще так сделал?

Тщательно вымыв руки, я некоторое время смотрела в зеркало, вспоминая свой порыв. Мантия смялась, жуткое тело под ней было полно костей, выступов и бугров, все оно перекатывалось и переливалось, но жути во мне не было.

Ни капельки, ни чуточки. И доктор Броуди замер, потому что он совершенно точно не ожидал этого. Но и я не могла сделать ничего другого. Потому что мне было плохо, а Божье чудовище привел ко мне Марго…

Я приложила руки к щекам и сказала, глядя в свое отражение:

– Господи, если Ты меня слышишь, пожалуйста, пусть доктор Броуди встретит истинную любовь. Я не умею любить, Ты знаешь, но пусть найдется та девушка, которая его полюбит. Он ведь замечательный, Ты же видишь…

Ну кто еще привел бы мне слона? Слона! Помнится, именно о слоне я подумала, в первый раз увидев экипаж Божьего чудовища – и вот Марго стоит в саду, настоящее сбывшееся чудо.

Надо будет обязательно узнать, жива ли эта Дейла. И патлы ей повыдергать, и ничего она мне не сделает. А если и сделает, если превратит в такую же смесь сколопендры и червя, так даже лучше будет: мы с доктором Броуди станем двумя чудовищами и заживем на славу.

Но Грей, скотина! Он же наверняка узнал меня сразу же – потому и вел себя со мной, как последняя сволочь, потому что с падшей девкой так можно! И верно думал, что я-то его как раз не узнаю. Рожа-то у него поменялась…

Стоп. Дело ведь не только в роже. У людей есть множество мелких привычек и движений, и не обязательно кого-то опознавать по лицу.

Я вышла из уборной и прислонилась к стене. Мне нужно было вспомнить все то, что я так старательно выбрасывала из памяти – вернуть тот вечер, и кавалера в черно-красном домино, и карнавал, на который нам разрешили пойти после стольких уговоров.

Всем девушкам удалось славно повеселиться. Играла музыка, сверкали инструменты оркестра, все танцевали и радовались, ели горячую воздушную кукурузу и жареные каштаны – где еще искать добычу, как не в такой толпе?

Он был выше меня, выше и сильнее. И линна Строук была права – длинные руки, широкие плечи, узкая талия. И никакого слугу он не посылал, чтобы снять мерки – он переоделся в простое платье и приехал сам.

Ему не впервой.

Мною тогда овладело оцепенение и тяжелая вязкая покорность. Экипаж неторопливо куда-то катил, а мужчина в домино зажимал мне рот, чтобы я не кричала, и от его тонкой перчатки пахло мылом и дорогими духами. Было больно. Было так больно, что казалось, меня распиливают на части – он двигался резко, порывисто и грубо, а я смотрела на обшивку стен экипажа, дорогой темно-синий атлас, с вышивкой золотыми нитями, и эта роскошь была, словно гроб, в который меня положили и опускали в могилу.

Да, на таком экипаже не поедешь за мост королевы Катарины. Но можно оставить его дома, а самому добраться на обычном извозчике.

Господи…

Я сползла по стене и села на пол, вспоминая живую нежность и тепло хобота Марго в своей ладони. Доктор Броуди подарил мне настоящий талисман – теперь я могла думать о своем самом черном дне и почти не испытывать ужаса и боли.

Что еще? В экипаже пахло дорогими духами – и я, наверно, вспомню запах, если уловлю его еще раз. Но кто ж даст мне обнюхивать все столичные экипажи всех столичных богачей?

Потом он отстранился от меня, и по бедрам толчками расплескалась горячая жидкость. Несколько мгновений мужчина в домино тяжело дышал, и запах моей крови перебивал аромат духов. Потом он поправил маску, убрал руку от моего рта, и я в тот момент подумала: сейчас меня убьют.

Убьют и выбросят где-нибудь в реку.

Но экипаж остановился, и мужчина в домино просто вытолкнул меня на улицу.

Вот что интересно: почему он был так беспечен? На мне не написано, что я приютская девушка без родни – я могла бы быть, например, сестрой Грея, а он бы в таком случае город перевернул, но нашел виноватого.

Или же как раз было написано? Он выследил меня заранее, выбрал как раз потому, что за приютскую девушку некому заступиться? Возможно он бродил возле приюта, никем не замеченный, выслеживал и выбирал подходящую добычу?

Почему я не думала обо всем этом раньше? Потому что это не имело смысла. Меня заклеймили падшей, показывали пальцем, называя грешницей – видит Бог, этого хватало. И я убрала все воспоминания подальше и не собиралась их вынимать, потому что это ничем и никому не могло помочь.

Когда мужчина в домино убрал руку от моего рта, то перчатка сдвинулась, открыв запястье, и я увидела что-то причудливое, синее. Татуировка – но не такая, как у моряков. У нашего приютского сторожа была татуировка – грубое пятно, а рисунок на коже моего насильника был изящным, с тонкими линиями.

Что там было? Какие-то буквы? Руны?

В любом случае, надо немедленно об этом рассказать.

Вернувшись в лабораторию, я увидела доктора Броуди – он был окружен тремя сияющими колесами из мелких вспышек чистой энергии. Все это пульсировало, двигалось и дышало, и было наполнено такой удивительной чистотой, что я замерла, не в силах и слова сказать – на это чудо можно было только смотреть.

Колеса медленно двигались, вспышки загорались и гасли с каким-то чарующим ритмом. Вот белый огонь вспыхнул, и в колбу, что стояла на рабочем столе перед доктором Броуди, упала сверкающая капля. В колбе она обрела насыщенно-синий оттенок. К ней присоединилась вторая, и в лаборатории повеяло жасмином, словно рядом с доктором Броуди возник цветущий куст.

– Что это? – завороженно проговорила я.

– Реакция гветилена в соединении с Паром Дарвельтона, – ответил доктор Броуди. – Производит впечатление, правда?

– Еще бы! – восхищенно откликнулась я, подходя ближе. В колбу упало сразу несколько капель, и я заметила, что мантия доктора Броуди прожжена в нескольких местах, и он держится очень осторожно и напряженно, словно ему больно.

– Что случилось? – испугалась я.

– Ничего страшного, Флер, с гветиленом всегда так. Он очень сильно жжет и во время реакции выбрасывается в самых неожиданных местах, – ответил доктор Броуди. – Моя мантия пропитана особым составом, но иногда и этого недостаточно.

– Вам больно? – испугалась я еще сильнее и закрутила головой по сторонам, пытаясь понять, чем можно помочь Божьему чудовищу.

– Терпимо, я к этому уже привык.

Одно колесо внезапно лопнуло с веселым мелодичным звоном, следом к нему присоединилось второе, а затем третье выбросило огромный плевок белого света и растаяло. Ушел и запах жасмина. Доктор Броуди осторожно покачал колбу в ладонях и опустил ее в установку.

– Теперь гветилен будет вызревать пятнадцать часов, и получится замечательное зелье от направленной порчи в сердечной мышце, – с искренней гордостью произнес доктор Броуди, и я тотчас же спросила:

– А вы научите меня делать такое зелье?

– Обязательно научу, – пообещал доктор Броуди, стаскивая перчатку с человеческой руки, – но сейчас мне нужен Алекс, пока Пар Дарвельтона меня не прожег.

– Давайте я сделаю, – с готовностью заявила я, взяв из держателя пару чистых перчаток. – Что нужно, чем-то смазать?

Доктор Броуди замер, клюв его маски тяжко качнулся, словно Божье чудовище искренне смутился из-за моего предложения.

– Не хочу вас снова напугать, Флер, – наконец, произнес он, и я беспечно махнула рукой.

– Думаете, человек, который привел ко мне Марго, способен хоть как-то напугать? Не льстите себе, доктор Броуди, вы не чудовище. А вот про настоящее чудовище я кое-что вспомнила.

Несколько мгновений доктор Броуди стоял молча, словно никак не мог перестать удивляться – затем прошел к шкафам с ингредиентами и вынул большую банку с мазью.

– Это для вас, – произнес он. – Смажьте перчатки, как следует.

Я кивнула и открутила крышку – мазь была зеленоватого цвета и пахла болотом. Доктор Броуди снял с полки большой флакон темно-коричневого стекла и сказал:

– По четыре капли на каждый ожог. Флер, вы меня поражаете.

– Ничего такого я не делаю, – ответила я, густо размазывая мазь по перчаткам. – Просто хочу помочь вам. Вы ведь помогли мне.

Доктор Броуди потянул за шнурок, и мантия сползла, открывая голову и бугристое тело. На грубой броне я увидела пятно – казалось, кто-то ткнул доктора Броуди факелом. Броня сделалась светлее, пошла какими-то мелкими серыми чешуйками; я аккуратно капнула на пятно, отсчитав четыре капли, и чешуйки начали темнеть.

Не могу сказать наверняка, но мне казалось, что доктор Броуди напряжен, и ему точно было больно. Я перешла к второму пятну, и Божье чудовище вдруг содрогнулся и издал тонкий, едва уловимый свист.

– Больно? – испугалась я. – Господи, доктор Броуди, простите..!

– Больно, но вы тут не при чем, – ответил Божье чудовище очень напряженным тоном. – Со мной такое не в первый раз, Флер, не волнуйтесь.

Вот еще, как тут не волноваться? Меньше всего я хотела причинить боль человеку, который относился ко мне с таким теплом – лучше бы эти капли упали на меня!

Я нашла третье пятно, почти незаметное, и, стиснув челюсти, отсчитала на него капли – доктор Броуди снова издал тот звук, и одна из его пугающих конечностей принялась натягивать мантию. Я отошла в сторонку и принялась снимать перчатки.

– Спасибо, Флер, – прошелестело из-под мантии. – Вы очень помогли.

– Не за что, – улыбнулась я. – Ведь я ваша ассистентка, это моя работа.

Доктор Броуди привел мантию в порядок и сделал несколько шагов в сторону выхода из лаборатории.

– Соберите пока все книги вон там, их нужно отнести в библиотеку и расставить по местам, – распорядился он. – А потом расскажете, что вам удалось вспомнить.

Я кивнула, вдруг осознав, что ему было не просто больно из-за ожога и капель – доктор Броуди смутился! Из-за того, что я помогала ему, и снова видела без мантии, и видела слабым, а не сильным, и могла испугаться…

Ох, доктор Броуди. Ничего-то вы не понимаете.

Я прошла к столу и начала собирать книги. На каждой обложке был приклеен маленький ярлычок с указанием полки и места на полке – удобно, всегда знаешь, куда надо вернуть очередной старинный том. А книги, которые я собирала, были старинными – особенно одна, с полустертой золотой надписью “Великие зелья и великие зельевары”.

Я машинально открыла ее там, где была проложена картонная закладка, и прочла: “Сонная Лоза. История создания и особенности приготовления”.

Так. Так-так.

Я придвинула стул, села и начала читать.

Книга была не старинной, а просто затертой – прошла она через множество рук, прежде чем попала к доктору Броуди. Я уже успела узнать, что свои книги до такого страшного состояния он не доводил.

“Сонная Лоза – одно из самых тонких и редких зелий для подавления воли, – прочла я. – Есть все основания предполагать, что однажды оно будет признано незаконным и отменено во всех странах, но пока этотпсихотропный эликсир активно используется во многих странах. Сонная Лоза вызывает эйфорическую покорность, подавляет волю и стирает память”.

Стирает память, повторила я. Может, я многое забыла не потому, что хотела забыть, а из-за Сонной Лозы? И такой покорной была из-за нее же?

Но ведь я ничего не ела и не пила. Как быть с этим?

“В состав Сонной Лозы входит мандрагора, экстракт лунного цветка для управления сознанием, и яд высушенных и перетертых жал королевской гадюки как фиксатор для лунного цветка. Катализатором служит сок плакучей ивы Габриса, который придает зелью стабильность”.

Так, это мы уже знаем. Рецептик будет?

Я перевернула страницу и увидела гравюру – южная плантация, хлопок и черные рабы, которые с радостными лицами его собирали. Надсмотрщик стоял в стороне с довольным видом – ему не надо было работать плетью, несчастные невольники не ленились и трудились с радостью.

“В тех частях королевства, где еще процветает рабовладение, Сонную Лозу используют для сбора хлопка. Под ее воздействием рабы и не помышляют о побеге, они работают на плантациях с искренней радостью и поют счастливые песни. Нескольких капель Сонной Лозы на воротник платья или рубашки достаточно для покорности в течение целого дня”.

Перчатка! Вот где была Сонная Лоза! Мужчина в домино зажимал мне рот, и я невольно вдыхала зелье!

А почему он сам не попал под влияние эликсира? Наверно, есть какое-то средство, способное защитить от Сонной Лозы.

“Благотворительные фабрики лорда Эбенезера Эшфорда также используют Сонную Лозу для своих работниц, – прочла я и не сдержала изумленного возгласа. – Лорд Эбенезер с гордостью рассказывает о том, что зелье помогает несчастным девушкам забыть о всех бедах и горестях, которые им пришлось пережить”.

Я не выдержала и поднялась со стула – заходила по лаборатории туда-сюда. Лорд Эбенезер это какой-нибудь прадедушка нынешнего филантропа и благотворителя, который по-прежнему помогает несчастным женщинам устроиться в жизни.

Как сказал про них Грей, они готовы пойти под мост или кинуться с него. А тут благородный род много поколений помогает несчастным – дает угол в общежитии, работу и еду. И добавляет зелье, чтобы работницы не возмущались, не бунтовали и ничего не требовали!

Интересно, использует ли нынешний лорд Эшфорд Сонную Лозу? Или ему благодарны и без этого? А ведь какая хорошая картинка нарисована – много поколений благотворителей, которые просто помогают несчастным! А несчастные делают ткани и шьют одежду из хлопка, собранного другими несчастными, и Сонную Лозу капают им на воротники…

Мне сделалось жутко. Свет весеннего дня будто утратил радость и краски. Какая тут может быть радость, когда людей превращают в вещи и используют, как хотят?

Кто варит Сонную Лозу, какой великий зельевар? Я не верила, что девушка из аптеки могла создать такой эликсир – она всего лишь добывала ингредиенты и, возможно, даже не догадывалась, как их потом используют. Но сок плакучей ивы Габриса теперь так просто не достать, а прежний зельевар почему-то не смог работать – за дело взялась несчастная аптекарша, но не приготовила зелья правильно.

И ее убили.

Я снова села на стул, пытаясь успокоиться. Раз эта книга у доктора Броуди, значит, он прочел главу о Сонной Лозе и знает о предках лорда Эшфорда, которые использовали ее на фабриках. И еще смели гордиться, мерзавцы, и рассказывали, как помогают людям!

Раз Божье чудовище ничего об этом не говорил, значит, возможно, все это не имеет значения. Мало ли, что было в прошлом веке? Сонная Лоза считалась забытым зельем, пока не начали насиловать и убивать девушек.

Мне нужно успокоиться.

А еще мне нужно найти какую-нибудь работницу фабрики Эшфорда, бывшую работницу, которая смогла встать на ноги и начать жизнь заново. Найти и поговорить с ней.

Когда доктор Броуди вернулся в лабораторию, я без слов показала ему книгу, и он кивнул.

– Да, старое исследование. Научно-популярный труд на грани беллетристики, для развлечения скучающей публики, которая хочет прикоснуться к чему-то мудрому. Доктор Клаус был несколько истеричен в авторском подходе.

Я посмотрела на обложку: автор доктор Клаус Армстронг, под редакцией Невилла Коути.

– Предки лорда Эшфорда использовали Сонную Лозу на фабриках!

Божье чудовище вздохнул.

– В те времена ее не использовал только ленивый. Она считалась легким стимулятором и успокоительным, никакого вреда не приносила, а передозировок старались не допускать.

– Мерзавцы, – выдохнула я, и доктор Броуди понимающе кивнул.

– Около тридцати лет назад активно использовали пенненгиан, Драконью кровь, для облегчения токсикоза у беременных, – сообщил он. – Кому-то везло, но множество детей потом родилось с ужасными увечьями или душевнобольными. Пенненгиан запретили, Сонную Лозу запретили тоже.

– Мало ли что, – пробормотала я. – Запретили официально, а неофициально лорды Эшфорд и дальше ее использовали на своих фабриках. Они вообще платили своим работницам?

Под мантией что-то перекатилось, словно доктор Броуди пожал плечами, и я спросила:

– Как вы? Вам больно?

– Уже нет. Спасибо, что помогли, Флер, но давайте это будет в первый и последний раз. Я не хочу пугать вас или смущать.

Я улыбнулась и указала на книгу.

– Все это пугает меня намного больше. Знаете, я вспомнила кое-что. У того человека, который… в общем, у него была татуировка, вот здесь, – и указала на запястье. – Он был в перчатках и зажимал мне рот, потом перчатка сползла, и я увидела рисунок.

– Сможете вспомнить его? – живо осведомился доктор Броуди, и в его голосе прозвучала нескрываемая тревога, словно он искренне жалел о том, что мне пришлось вспомнить.

– Нет. Просто какие-то линии и завитки, да и видела я очень мало.

– Улика, – кивнул доктор Броуди и прошел к колбе с гветиленом. Зелье в ней обрело фиолетовый цвет, в нем плавали голубые блестки и изредка сверкало золото. Мне страшно захотелось сделать что-нибудь похожее. Что-то намного полезнее зелья от простуды. Доктор Броуди осторожно вытянул пробку, и в лаборатории повеяло тяжелым сильным запахом.

Я замерла, ловя полосу аромата. Так могли бы пахнуть какие-нибудь элитные духи – властью, могуществом, желанием заставить весь мир служить себе.

– Флер? – окликнул доктор Броуди, и я задумчиво поинтересовалась:

– А гветилен всегда так мощно пахнет?

– Нет, это расслоение одного из элементов, синдавана, – ответил Божье чудовище. – Кстати, иногда используется в парфюмерии, в духах и освежителях для дома.

Он сделал паузу и спросил:

– Флер, с вами точно все в порядке?

Я стояла, не зная, что ответить. Почему-то казалось, что в аромате проявляются металлические нотки моей крови и ужаса.

Это был тот самый запах. Господи, тот же самый.

– А этот синдаван не используют в экипажах? – спросила я. – Просто так пахло в том, где…

И не смогла договорить. Сделала несколько шагов, опустилась на стул – на меня вдруг навалилась вся та тяжесть, которая жила во мне с того страшного вечера. Сонная Лоза милосердно притупила мои воспоминания и сделала послушной куклой в чужих руках – но сегодня я узнала Грея, и увидела Марго, и столько всего случилось, что все замки в душе и разуме сломались, и двери распахнулись настежь.

Что-то в душе дрожало и никак не могло остановиться.

– Флер, – жуткая трехпалая рука доктора Броуди прикоснулась к моему плечу, но он, кажется, не заметил этого. Я прерывисто вздохнула, пытаясь совладать с волнением.

– Это все… Господи, это страшно тяжело, – выдохнула я. – Меня вообще никто не слушал. Мне даже плакать не позволяли – нечего реветь, сама во всем виновата. Он ведь не выбрал другую девушку, значит, это я вела себя так, что позволила. Он обратил на меня внимание потому, что я, я сама была распутницей, и он это понял…

– Флер, вы ни в чем не виноваты, – с непробиваемой уверенностью произнес доктор Броуди, и мне вдруг захотелось, чтобы он не убирал руку. Вот эту страшную многосуставчатую руку. – Лин Флоранс Весткотт, вы ни в чем не виноваты. Слышите меня?

Я кивнула. В воздухе таял запах синдавана, и наверняка множество дорогих экипажей в столице напитаны им. А меня бросили на кожаное сиденье…

– Слышу, доктор Броуди. Вы единственный, кто так сказал, – прошептала я, пытаясь справиться с бесконечным горем, которое сейчас поднималось волнами и захлестывало меня с головой. – Остальные считали иначе. Все говорили мне, что теперь ни один достойный человек не встанет рядом с такой грешницей. Что я замуж никогда не выйду, что от меня шарахаться надо, как от чумной!

Я помнила каждого, кто так сказал. Никогда не забыла бы ни одного лица – и кивала, соглашаясь, потому что спорить и сопротивляться было бесполезно. Однажды я попробовала, и стало только хуже.

– Это неправда, – резко ответил доктор Броуди и торопливо добавил так, словно сам боялся своих слов, но не мог не сказать их: – Если бы я был не я, а самый лучший, самый достойный человек, то сию же минуту просил бы руки вашей.

Я замерла так, будто Божье чудовище меня ударил. В ушах поднялся звон и стих, закружилась голова, и в животе разлился холод, и я машинально прижала к нему руку, не в силах поверить.

Невозможно. Просто невозможно.

Он правда это сказал? Он в самом деле готов жениться на такой, как я, на грешнице, или говорит это просто, чтобы утешить? Потому что мне было больно, очень больно, и доктор Броуди видел это и понимал.

Как же так? Это правда?

Я искала в его словах снисхождение или жалость, потому что в них можно было поверить. Их можно было принять, но в предложении доктора было совершенно другое чувство, и я не могла в него поверить, потому что никогда не встречала до этого.

– Вы и есть самый лучший, доктор Броуди, – сказала я, потому что надо было хоть о чем-то сейчас говорить, и пусть никакие слова не могли бы выразить всего, что переполняло сейчас душу. – Это я вас недостойна, и никогда не буду достойна. Но если тут может быть ответ, то я согласна.

Теперь уже доктор Броуди удивленно замер. Качнулась маска, сверкнули в прорезях глаза, словно он искренне не ожидал, что я приму его предложение.

Он привык считать себя чудовищем, а кто захочет связать с ним жизнь?

Но я-то видела настоящего монстра, и это точно был не доктор Броуди.

– Вот странно, Флер, вы сейчас решили задачу, которую я обдумывал сегодня, – признался доктор Броуди. – Кому я оставлю этот дом и счет в банке, когда меня не станет.

Я растерянно смотрела на него, не зная, как назвать все чувства, которые меня переполняли в эту минуту. Боль там была, и радость, и нежность…

– Не в этом дело, – сказала я, и Божье чудовище кивнул.

– И в этом тоже. Подумайте, как следует, Флер. Стоит ли вам приковывать себя к такому, как я?

Нет, он правда ничего не понимал.

– А вам связываться с такой, как я? – ответила я вопросом на вопрос и тотчас же добавила: – Это не отчаяние, нет. Доктор Броуди, вы самый лучший, самый добрый человек, которого я только встречала. Это вам надо думать, с кем вы связываетесь.

Он вздохнул. Прошел к одному из лабораторных шкафов, вынул большую бутылку из темно-зеленого стекла и два аккуратных стаканчика. Хлопнула пробка, полилось золотистое шипучее, наполняя воздух предвкушением веселья и праздника – доктор Броуди придвинул один стаканчик мне, и я растерянно взяла его.

– С доброй, смелой и умной девушкой, конечно, – ответил Божье чудовище. – Которая единственная видит во мне меня, а не мое уродство.

Я вспомнила настоящего урода в дорогом экипаже – он был намного страшнее несчастного доктора Броуди. Снять с него маску, домино – увидишь какого-нибудь светского льва, который улыбается, весело и небрежно, говорит о тонких и умных вещах и танцует с барышнями на балах, а они и понятия не имеют, на что он способен.

Шипучее оказалось холодным и сладковатым – я сделала глоток, и в голове снова зашумело.

– Доктор Броуди, мы обязательно должны узнать, где сейчас ведьма, – сказала я и добавила: – Ну та ведьма, которая вас прокляла.

Под мантией перекатилась плоть – доктор Броуди пожал плечами.

– Я не задавался этим вопросом, откровенно говоря. Мне хватило общения с ней до этого.

– Ну вот она отсидела в тюрьме, вышла. Живет ведь где-то, чем-то занимается, – я сделала еще один маленький глоток. – Я к тому, что она может приготовить какой-нибудь гадкий сюрприз для нас с вами. Узнает о свадьбе и взбесится.

Я бы точно взбесилась на ее месте. Потому что ведьма точно следила за жизнью доктора Броуди, и ей нравилось, как он живет – в огромном доме, в одиночестве, даже без человеческих слуг, которые не в силах выносить уродство хозяина. И ей очень нравилось, что у Божьего чудовища нет ни друзей, ни жены, ни вообще каких-то близких отношений.

И когда ведьма узнает о нашей свадьбе, то будет вне себя от злости. Потому что злыми чарами она превратила доктора Броуди в свою несчастную вещь – а теперь чары рухнули, потому что плевать я хотела, что он сколопендра.

Он привез слона в дом, чтобы меня утешить.

– Возможно, Дейла вообще умерла, – произнес доктор Броуди, и рука со стаканчиком нырнула под мантию. А я повторила имя – Дейла – резкое, как удар гонга.

Что, если бы Божье чудовище откликнулся на ее любовь? Кем бы он стал сейчас – исцелителем и спасителем, или подлинным монстром?

Лучше не думать об этом.

– Доктор Броуди, – сказала я, задумчиво крутя стаканчик в пальцах. – Вы серьезно? Вы не боитесь разрушить свою жизнь, связавшись со мной?

Божье чудовище усмехнулся.

– А вы? Вы могли бы скопить капитал, обучиться зельеварению и со временем уйти отсюда. Стать женой настоящего человека, хорошего человека, – ответил он, и я как-то вдруг даже не поняла – почувствовала, что доктор Броуди думал об этом и ему становилось не по себе.

– Нет, – твердо ответила я. – Нет, я ничего не боюсь.

– Вот и я не боюсь, – решительно ответил доктор Броуди. – Завтра утром съезжу за кольцами, во второй половине дня поедем в церковь, мне разрешают туда заходить после того, как я создал зелье для патриарха.

– А до этого не разрешали? – опасливо поинтересовалась я.

– Ну вы же меня видели. Конечно, меня не пускали в церковь, говорили, что я порождение ада, – доктор Броуди говорил вроде бы спокойно и небрежно, но за словами во весь рост поднималась его давняя боль. – Но потом у патриарха Жоакина случилась опухоль печени, я его вылечил, и церковь снова открыла для меня двери.

Он сделал паузу. Маска качнулась, глаза поднялись на меня, словно доктор Броуди хотел прочесть мои мысли. Я посмотрела ему в лицо – не в ту морду сколопендры, которую создали жестокие чары, а в настоящее человеческое лицо, живое и светлое, которое было у меня перед внутренним взглядом – и сказала:

– Договорились. Тогда утром я сделаю то, что нужно по лаборатории… кстати, что нужно? Какие бутылочки распределить по коробкам, какие коробки отправить?

– Пока никакие, – ответил доктор Броуди, и я уловила тепло далекой улыбки в его голосе. – Все зелья в процессе изготовления. Дайте руку, Флер.

Я послушно протянула ему правую руку – она легла на человеческую ладонь, и длинная сухая конечность с легким щелканьем ощупала мои пальцы. Мне почему-то показалось, что доктор Броуди хочет дополнительно пугнуть или смутить меня, и я невольно улыбнулась.

– Я не передумаю, даже не надейтесь, – заверила я и напомнила: – И у нас с вами сегодня еще второй урок зельеварения. Я должна самостоятельно приготовить то зелье от простуды.

– Я помню, – кивнул Божье чудовище. – Собирайте инструменты и ингредиенты, мойте руки и вперед!

И я звонко рассмеялась и вприпрыжку бросилась к рабочему столу.

Глава 12

Утром я отправился в Моравис-Бон – лучший ювелирный дом королевства, чтобы выбрать обручальные кольца.

Все это зашло слишком далеко, и мне не хотелось останавливаться. Как и Флер, которая так решительно приняла мое неожиданное предложение, и совсем не подумала о том, как она будет жить дальше с таким, как я.

Дело не в моей уродливой внешности. Флер, кажется, уже не замечала деталей – вот она, сила привычки! Но Флер Весткотт юная девушка – однажды ее охватит чистое и искреннее чувство, когда она встретит другого человека, без хвоста, шести рук и выдвижной челюсти, и что тогда?

Я решил пока не думать об этом. А до того решил, что если Флер полюбит другого когда-нибудь, то я спокойно дам ей развод, хорошую сумму в качестве приданого и отпущу в новую жизнь. Она ведь и так дала мне намного больше, чем я в принципе мог представить.

Флер напомнила мне, что там, под жуткой бугристой плотью, где-то в глубине еще существую настоящий я. Человек, которого я почти забыл.

В большом ювелирном магазине, белом, со сверкающими витринами, меня точно не ждали, но приняли с низкими поклонами. Ассистенты открыли вторую створку двери, чтобы я смог войти внутрь, и главный администратор вышел лично, улыбаясь так сладко, что мне невольно захотелось щелкнуть челюстями.

– Доброе утро, доктор Броуди, искренне счастлив видеть вас в Моравис-Бон! – промурлыкал он. – Готов предложить любые украшения на самый изысканный вкус, у нас новая ювелирная коллекция с черными грундскими рубинами…

– Обручальные кольца, – оборвал я, и администратор замер, изумленно глядя на меня. Потом его лицо просветлело, он решил, что догадался, и спросил:

– Желаете приобрести подарочный купон на обручальные кольца? Женится ваш коллега?

– Я сам женюсь, – ответил я, и администратор снова замер. Юная продавщица, которая старательно полировала витрину, застыла с приоткрытым ртом, изумленно глядя в мою сторону. Вторая продавщица, постарше, застучала пальцами по виску, отгоняя нечистого.

Отвратительная сцена. Впрочем, я прекрасно понимал, что так будет, когда ехал сюда. Через час весь город станет говорить о том, что я принудил несчастную девушку к браку. Флер выставят моей невинной жертвой, а меня негодяем, который воспользовался ее положением.

Предсказуемо. Я не хотел злиться, и все равно разозлился, потому что речь шла уже не обо мне.

– Д-да, разумеется, – администратор совладал с собой и быстрым шагом отправился в центр магазина к очередной сияющей витрине. Я двинулся за ним, чувствуя на себе испуганные взгляды продавщиц. Что ж, наконец-то Флер начнут сочувствовать.

– В Моравис-Бон как раз свежая коллекция именно обручальных колец, – администратор шагнул за витрину, щелкнул замочком и, открыв стеклянную крышку, начал вынимать подушечки с обручальными кольцами дивной красоты. – Бриллианты были в прошлом сезоне, сейчас они постепенно выходят из моды. Советую обратить внимание на эту линию. Не гладкие кольца, как у простонародья, нет! Изящное плетение, тонкий узор, необычный рисунок – вот тут, например, виноградный листок, знак вечной силы. А вот…

Администратор вынул очередную подушечку, и я заметил, что у него на лбу выступили капли пота – как всегда, когда человек хотел, чтобы я оказался от него подальше.

– А вот этот узор… Узнаете?

Я качнул головой – конечно, я узнал. В переплетение золотых нитей были включены голубые топазы, и получался энергетический рисунок, который проявляется в человеке, когда он влюблен.

– Да, возьму это, – ответил я, и администратор сладко улыбнулся, называя сумму. Сумма впечатляла, и я спокойно заплатил ее – возможно, администратор ждал, что я попрошу скидку, но я решил его не радовать.

Забрав кольца, я еще заехал в церковь и предупредил о том, что буду у них после обеда со своей невестой. Священник, отец Каллеван, понимающе кивнул, помедлил и все-таки спросил:

– Сын мой, ты уверен, что это правильное решение? Что оно к добру для вас обоих?

Я совершенно не был в этом уверен, но все равно ответил “Да”. Отец Каллеван уважал меня как зельевара и врача, но считал, что мне лучше жить где-нибудь в монастыре, подальше от мира, чтобы не смущать и не пугать окружающих – он сказал об этом как-то вскользь.

Это меня тогда не обидело. Почти.

– Тогда жду вас с невестой после обеда. И готовлюсь отгонять газетчиков, они сюда точно слетятся.

Вернувшись домой, я взял у Алекса почту и нахмурился, вслушиваясь: в глубине дома разливался скандал.

– Это старший инспектор Грей там кричит? – спросил я, и голем кивнул.

– Пришел полчаса назад, принес букет гвоздик. Лин Флоранс отхлестала его этим букетом. Простите, доктор Броуди, я еще не успел все убрать.

Я проследил за его взглядом, невольно жалея, что не увидел такую прекрасную картину, и заметил на ковре несколько белоснежных лепестков гвоздики. Этот цветок всегда дарили в знак примирения и извинений, и то, что Грей перешагнул через себя, было прямо-таки показательно.

– А что сейчас? – спросил я.

– Сейчас они орут друг на друга в библиотеке. Я пытался вмешаться, но старший инспектор сказал, что разобьет меня. Я сказал, что вызову полицию, он ответил, что сам полиция.

Я устало вздохнул.

– Пойду вмешаюсь на правах хозяина дома. В конце концов, нам нужен свидетель.

– Ты хочешь, чтоб на меня опять ведро говна вылили? И ложку дали?

– Да я бы сама на тебя его вылила!

– Это все домыслы, а не улики! Когда это было? Сто лет назад? Двести? Мало ли, что тогда было, тогда на юге людей ели.

– То есть, ты отказываешься?

– Я тебе, дуре, об этом сразу сказал.

Я вошел в библиотеку и увидел, что Флер и старший инспектор Грей стоят по разные стороны большого стола, скрестив руки на груди – сейчас они были похожи на бойцов на ринге, которые орут друг на друга, распаляя себя перед поединком. К мундиру Грея прилип лепесток гвоздики, по лысине пролегло несколько свежих царапин. Флер раскраснелась, из прически выпал локон и она периодически свирепо дула на него, отправляя в сторону. На столе между ними лежали несколько исписанных листов бумаги – несколько строк в них были энергично подчеркнуты – и опрокинутая чернильница, из которой медленно расползалось темное пятно, но на него никто не обращал внимания.

– Я попросил бы вас не называть мою невесту дурой, старший инспектор, – холодно произнес я, и Грей ошарашенно уставился на меня, не в силах уложить в разуме слова “моя невеста”. Потом он моргнул несколько раз и уточнил:

– Вот так прямо женитесь на ней?

Флер скрестила руки на груди и уставилась на Грея с вызовом, а я ответил:

– Вот так прямо женюсь.

Старший инспектор, пару секунд помолчал, потом вздохнул и провел ладонью по лысине.

– Гвоздики ей только не дарите, она их не любит. Представляете, что она выдумала? Выискала с ранья в архиве, почему Сонная Лоза была засекречена.

Вот так Флер, вот так умница – не тратила времени на подготовку к свадьбе, а занялась делами, возможно, желая унять волнение. Сейчас она смотрела на Грея так, словно он называл черное белым и ждал аплодисментов по этому поводу. Я закрыл за собой дверь и поинтересовался:

– Так почему же?

Флер торопливо взяла со стола несколько исписанных листков бумаги и ответила:

– Однажды на фабриках дома Эшфорд случилось восстание. Я так и не выяснила, что именно было не по нраву работницам, но лорд Эбенезер Эшфорд использовал Сонную Лозу, чтобы их утихомирить. А дозировка оказалась слишком велика, и много женщин погибло. Доктор Клаус писал об этом в своей книге!

Голос ее дрогнул, а у Грея заиграли желваки и почти сразу же унялись.

Если предки лорда Эшфорда использовали Сонную Лозу, то почему бы ему самому сейчас не готовить это зелье для работниц? Впрочем, старший инспектор прав: дела давно минувших дней не могут быть уликой в настоящем.

– Я все никак не могу выбросить это из головы. Понимаете, что это значит в связи с нашим делом? – спросила Флер, и глаза ее энергично сверкнули. – Дом Эшфорд знает рецепт Сонной Лозы! Он хранится в этом семействе много лет! Ладно, допустим, он считался утерянным, допустим, несчастные девушки работают на фабриках, и лорд правда их поддержка и благотворитель. Но он все равно связан с зельем! И он мог, например, продать рецепт кому-нибудь, если не использовал его сам.

– Домыслы, – пробормотал Грей.

Флер бросила свирепый взгляд в его сторону, сделала паузу и добавила:

– Я хочу поговорить с кем-то из работниц. Просто поговорить! Узнать, как живут в общежитии, как работают, чем кормят девушек – лорд Эшфорд ведь их кормит обедами, я читала про это в газетах. А еще лучше бы проверить их кровь. У нас как-то брали в приюте, проверяли, не болен ли кто лиманской лихорадкой.

– Глупости все это, – бросил Грей, глядя куда-то в сторону, и по его виду я понял: он согласен с Флер, начал думать, как все это провернуть и злится на себя за то, что думает. – И я в такое точно не полезу, с меня хватило одного покаянного письма лорду. Газеты снова будут орать, что Вейримар уже не знает, где искать виновных, лезет к порядочным людям.

– Вообще-то мысль неплохая, – сказал я. – Министерство труда недавно выпустило статью о здравии народном – всех работающих жителей столицы раз в год собираются проверять на скрытые болезни. Вот нам и анализы крови. Если Сонная Лоза там есть, то мы ее точно найдем.

– Если Сонная Лоза там есть, то лорд Эшфорд не дурак отправлять на такую проверку своих работниц, – парировал старший инспектор и простучал пальцами по столу какой-то знакомый мотивчик, вроде боевого марша. – Надо найти кого-то из бывших, такие точно есть.

Он вздохнул, щелчком сбросил лепесток гвоздики на пол и сказал уже без злости:

– Ладно, поищу какую-нибудь такую на улицах. Будет вам свадебный подарок. Нет, доктор Броуди, вы серьезно решили взять ее в жены?

Флер сердито сверкнула глазами в сторону старшего инспектора.

– Меня, по-вашему, нельзя взять в жены?

– Да можно, и не таких берут, вот только доктора жалко. Он такую вздорную бабу точно не заслужил.

Флер сжала губы в нить и швырнула в Грея свои записки, я устало вздохнул и спросил:

– Будете нашим свидетелем, старший инспектор? После вернемся сюда, пообедаем и заодно обсудим все еще раз.

– Буду, разумеется, – согласился Грей. – Когда и куда мне прийти?

Кажется, Флер до конца не верила, что мы едем выбирать для нее свадебное платье в самый дорогой магазин города, где одежду приобретала столичная элита. Когда мы ехали в экипаже, то порой она смотрела на меня так, словно все еще подозревала какую-то шутку или мое непонимание ситуации.

– Кольца я уже купил, – произнес я, когда Флер так посмотрела на меня снова. – Со священником договорился. Сейчас мы выберем вам платье, и можно ехать в церковь.

На щеках Флер расцвел румянец. В ней сейчас словно огонек горел, озаряя ее лицо теплом и вдохновением. Девушка улыбнулась и сказала:

– Можно было бы и не покупать свадебное платье. Я ведь…

– Вы моя невеста, и все должно быть красиво и правильно, – откликнулся я. – Разве вам самой не хочется идти к алтарю в белом?

Об этом мечтали все девушки – Дейла мечтала когда-то. Однажды я зашел к ней с каким-то делом – мы ведь общались исключительно по делу – и увидел на столе каталог свадебных платьев. Тогда я еще порадовался за нее, не зная, что предложения ждут как раз от меня.

Флер опустила голову и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать собственный указательный палец. Она нервничала и переживала – сейчас как раз по-настоящему, я ловил островатый запах ее волнения.

– Не знаю, доктор Броуди. Когда-то хотелось, – она подняла на меня глаза и спросила: – Вы не боитесь, что над вами будут смеяться? Взяли в жены грешницу.

Я усмехнулся.

– Взял в жены прекрасную девушку, и пусть все завидуют. Кстати, Флер, я должен это сказать: если однажды вы встретите человека, которого полюбите, и он полюбит вас… – фразу не получилось сказать без паузы, я слишком разволновался. – То сможете уйти. Я дам вам развод и содержание.

Вот тут, кажется, я проявил себя дураком, потому что глаза Флер сердито сверкнули и огонек погас. Девушка посмотрела на меня очень сурово и откликнулась:

– Никуда я не уйду, даже не мечтайте. После всего, что случилось, после Марго… нет, доктор Броуди.

Она помолчала, глядя в окно экипажа, и добавила:

– Придется вам меня терпеть, пока смерть не разлучит нас.

Сказано это было настолько трогательно и мило, что я улыбнулся, пусть мысленная улыбка и вышла грустной, а наружная, с выдвинутой второй парой челюстей, пугающей.

Для того, чтобы я смог войти в магазин, снова пришлось открывать створку двери – продавщицы смотрели на меня со страхом, а на Флер с любопытством. Администраторша, холеная красавица, которая сама выглядела, как принцесса крови, вышла к нам и, узнав о цели визита, предложила:

– У нас есть новая коллекция платьев в синих и сиреневых тонах, и мы подберем вам прекрасную шляпку и обувь. Прошу со мной в примерочную!

Флер было кивнула, но я вмешался и отчетливо произнес:

– Нет. Только белое. И фата.

Администраторша осеклась. Здесь, в этом белом облачном раю, где все витрины сочились чистотой и невинностью, знали про Флер – весь город знал, и разговоров теперь хватит на год, не меньше. Ну и что? Пусть болтают.

Пауза сделалась слишком долгой. Флер устало посмотрела на меня, словно хотела спросить, зачем я вообще заговорил об этом. Но администраторша справилась с волнением, кивнула и указала на дверь, которая вела в примерочные.

– Прошу со мной, лин.

Флер увели, и продавщицы взялись за дело – снимали с вешалки то одно платье, то другое. Я стоял у окна в терпеливом ожидании, смотрел на цветочницу, которая продавала свежесрезанные розы напротив магазина, и думал о Дейле – ей хотелось выбирать платье вместе со мной, но любила ли она по-настоящему?

Я привык думать, что это была не любовь, а чувство собственности – Дейле хотелось присвоить человека, в которого она была влюблена. Мы оба расплатились за это сполна: я навеки уродливым телом, Дейла десятилетним заключением.

Если она жива, то наверняка прочитает в газетах о моей свадьбе. И что тогда? Столько лет прошло, что даже злорадство должно уже иссякнуть и высохнуть, но если нет? Возможно, нас с Флер ждет какой-то неприятный сюрприз, и к этому надо быть готовым.

Через полчаса Флер вышла из примерочной – нежная, раскрасневшаяся, невероятно взволнованная и смущенная. Она смотрела на меня со страхом и надеждой, а я вдруг забыл, каков я – не стало ни моего жуткого тела, ни челюстей, ни манипуляторов.

Я будто освободился от оков плоти и шагнул к Флер – к ее свету и нежности. Белое платье было красивым – да свадебные платья всегда красивы, каков бы ни был фасон, и я смотрел и поверить не мог, что все это происходит на самом деле.

– Тридцать тысяч крон, – сообщила администраторша, выводя меня из взволнованных размышлений, и я очнулся и вынул чековую книжку.

– Доктор Броуди, ну правда. Вы с ума сошли?

Когда я купил цветы у торговки, Флер разместилась в карете, стараясь не помять платье, и экипаж повез нас от магазина, моя невеста посмотрела на меня с нескрываемым изумлением.

– Это же бешеные деньги, не стоило, – добавила девушка, и я пожал плечами.

– Разве вам не нравится? – спросил я, и Флер смущенно откликнулась:

– Как это может не нравиться?

– Вот и отлично, – мы проезжали мимо площади генерала Гавернана, и я сощурился на часы на стене почтамта: уже можно было ехать в церковь, Грей наверняка уже там. – И вы самая прекрасная невеста в королевстве, Флер, даже не сомневайтесь в этом.

Флер едва заметно нахмурилась, глядя в окно.

– Это очень неожиданно, – призналась она. – Я не думала, что вообще выйду замуж, и мне сейчас даже страшно немного. Вы точно уверены, доктор Броуди?

– Вы не сломаете мне жизнь, Флоранс, даже не мечтайте, – откликнулся я ей в такт, и Флер посмотрела на меня почти с укоризной. – Я сейчас счастлив… впервые за многие годы.

– А когда вы были счастливым? – тотчас же спросила Флер, и я ответил:

– Когда создал новое лекарство от хуннской чумы и пришел в детский госпиталь. Первый ребенок, которому дали зелье, очнулся, и у него спал жар как раз тогда, когда зелье давали последнему, вот в ту минуту, когда он открыл глаза, я и был счастлив.

Флер вздохнула. Улыбнулась.

– Доктор Броуди, вы сами не знаете, какой вы, – сказала она и больше ничего не говорила до самой церкви. Я тоже молчал, пытаясь сосредоточиться, и изредка смотрел на лицо Флер – в сумраке кареты оно сияло, словно звезда.

Грей, одетый в парадный темно-синий мундир, уже ждал нас у церкви с букетом белых гвоздик, и, выйдя из экипажа, Флер сощурилась на них – старший инспектор тотчас же попросил:

– Не надо меня ими бить, они дороже первых.

– Ладно, я приняла ваши извинения, – отозвалась Флер. Отец Каллеван вышел из храма, дождался, когда я выберусь из экипажа, и окинул оценивающим взглядом всю нашу компанию, словно не мог поверить до конца, что церемония все-таки состоится. Когда я подошел к Грею и Флер, то отец Каллеван негромко поинтересовался:

– Вы точно решили?

“Не стоит ломать жизнь девушке, даже если она грешница”, – читалось в его словах, и я кивнул.

– Совершенно точно.

– Тогда пойдемте со мной. Офицер, вы свидетель – введете невесту в храм, дойдете с ней до алтаря и будете рядом.

Грей важно кивнул и предложил Флер руку – она послушно взяла его под локоть, а я пошел в храм за отцом Каллеваном, надеясь, что все делаю правильно.

В храме царила гулкая пустота, но когда я подошел к алтарю, маленький хор завел “Славу Господу” звонкими хрустальными голосами, и я спросил себя: неужели все это происходит на самом деле? Грей с важным видом ввел Флер в храм, и девушка шла так, словно тоже не могла поверить, что это она в белом платье невесты и прозрачной завесе фаты идет к алтарю.

Быть не помощницей чудовища и грешницей, а законной женой уважаемого доктора – если я мог дать Флер спокойную жизнь и стабильность, то это нужно было сделать. И я не привязывал ее к себе, как сказали бы сплетники – я хотел сотворить что-то хорошее для хорошей девушки.

И завещание писать не понадобится – когда меня не станет, Флер унаследует все.

– Возлюбленные чада мои, мы собрались здесь, перед лицом Господа нашего, с уважаемым свидетелем, чтобы сочетать законными узами брака этого мужчину и эту женщину, – произнес отец Каллеван. – И я спрашиваю тебя, Артур: согласен ли ты взять в жены Флоранс, которая перед тобой? Будешь ли ты любить ее, беречь, разделять беды и радости жизни, пока смерть не разлучит вас?

Я вдруг снова почувствовал себя не монстром, а человеком. Живым человеком, мужчиной, а не чудовищем, один вид которого лишает чувств. Я был человеком и мог жить по-человечески, и одно это заставляло душу растерянно замирать.

Для меня стало доступно то, что могут иметь все.

– Согласен и буду, – твердо сказал я, и старший инспектор уважительно кивнул.

– Тогда спрашиваю тебя, Флоранс: согласна ли ты взять в мужья Артура, который перед тобой? Будешь ли ты любить его, беречь, разделять беды и радости жизни, пока смерть не разлучит вас?

– Согласна и буду, – решительно выпалила Флер и посмотрела так, словно видела не чудовище в мантии, а меня настоящего, таким, каким я был раньше – видела и говорила ему.

– Тогда перед лицом Господа нашего и всех святых его объявляю вас мужем и женой, – священник окунул пальцы в чашу со святой водой и побрызгал сперва на меня, потом на Флер. Я невольно вспомнил, как однажды деревенский батюшка вылетел из храма с ведром святой воды и вылил на меня, надеясь, что этим отправит чудовище в ад, где ему и положено быть. Он изменил точку зрения после того, как несколько женщин из его деревни вылечились от огненной хвори, даже просил прощения за свой поступок…

Потом мы втроем ждали, когда выпишут два свидетельства о браке, и Флер рассматривала то каблучок туфельки, опираясь на мою человеческую руку, то свое кольцо, и Грей не удержался от шпильки:

– Не думала, небось, что наденешь такое?

Я открыл было рот, чтобы посоветовать старшему инспектору подбирать слова, но Флер успела раньше:

– Я тебе сейчас лицо оторву, – пообещала она, и Грей рассмеялся и вскинул руки: мол, молчу, молчу. Отец Каллеван вынес нам свидетельства о браке, обвел кругом, благословляя, и можно было ехать домой – обедать и приниматься за работу, несколько зелий вызрели, и нужно было разливать их по емкостям.

Попрощавшись со священником, мы пошли было к экипажу, как вдруг Грей, сощурившись, уставился куда-то в сторону и вдруг воскликнул:

– О, вот та, кто нам нужна! Гнилушка, а ну волоки сюда задницу!

Глава 13

Нищенка сидела через дорогу, постукивая по мостовой плошкой для подаяния, и доктор Броуди сразу же сказал:

– Зря вы так, старший инспектор.

Я вдруг подумала, что теперь, когда мы женаты, можно называть Божье чудовище просто по имени. Мысленно попробовала его: Артур, и сердце болезненно сжалось.

Он не шутил. Он и правда взял меня в жены – я поверить в это не могла, хотя стояла возле церкви в белом платье, и на пальце у меня было кольцо, которое стоило целое состояние, и Грей держал в руках наши свидетельства о браке, свернутые в трубочку и перевязанные алой лентой с печатью.

Я вышла замуж! Вот так неожиданно, внезапно – я уже не лин Весткотт, а линна Броуди, не грешница, а законная супруга, и Божье чудовище сам не понимает, что сделал для меня.

– А Гнилушка это прозвище ее такое, – сказал Грей, глядя, как нищенка ковыляет к нам. Ее жалкие лохмотья и правда сгнили, кажется, в прошлом веке, и от них поднимался такой смрад, что выбивало слезу.

– Мусора уже подходили, долю брали, – хмуро сообщила нищенка. – У самой только крохи остались. Чего тебе?

– Вот, ты же хотела пообщаться с работницей лорда Эшфорда? – спросил старший инспектор, глядя на меня. – Гнилушка раньше где только не трудилась. И в порту была, и у складов Лемонда… слышь, ты на фабриках Эшфорда работала?

Нищенка вдруг содрогнулась всем телом, дернулась, словно у нее начиналась падучая, и выпростала из лохмотьев культю – ее левая рука была отрублена почти по локоть.

– А то! Жила там после того, как подцепила сифак от одного матросика, – ответила нищенка, и я поняла, что Гнилушка раньше была проституткой. – Сладкое житье было, хорошее. Койка чистая, жрать дают, знай только план за станком выполняй.

– А что случилось? – спросила я и вдруг поняла, что доктор Броуди стоит так, чтобы прикрыть меня собой от этой женщины, словно она могла броситься на нас.

Но нет, она бы не бросилась. И Божьего чудовища она почему-то не боялась – наверно, как и я, успела увидеть настоящих монстров.

– А у меня потом кишки чего-то скрутило, и я пару раз пропустила обед, – беспечно сообщила Гнилушка. – И вот тебе, ангел мой, святой круг, поняла, что всех на фабрике пичкают ядом! У меня словно глаза открылись: стоят бабы за станками, песни поют, и все счастливые, как юродивые. А ты будешь счастливой после полной смены? Ты сдохнуть от усталости захочешь, фабрика это тебе не рай небесный, а они поют! И я так пела, а как есть-то перестала, так и прозрела.

Мы с Греем переглянулись. Получается, я была права! Лорд Эшфорд пичкал своих работниц Сонной Лозой – вот и эйфория, и спокойствие, и труд, который был им не в тягость! Несчастные женщины были как черные рабыни на плантациях!

И никакие это не прошлые дела, а настоящие! Когда-то одна такая несчастная очнулась от морока и все рассказала остальным – так и началось восстание на фабриках дома Эшфорд. А предки нынешнего лорда Эшфорда не хотели огласки – и потерять рабынь тоже не хотели. Возможно, Сонную Лозу как-то распылили там, где были работницы.

– Что же было потом? – спросила я с нескрываемым сочувствием. Доктор Броуди протянул Гнилушке монету в десять крон – нищенка подхватила ее и, согнувшись, поцеловала край мантии доктора.

– А потом я уже не ела ничего, что давали на фабрике, – ответила она. – Работала, виду не показывала, пела со всеми – не хотелось терять крышу над головой. Но такой выработки, как раньше, у меня уже не было. Начальник участка орал. Вот где ужас: я стою у станка, он голосит, а кругом бабы счастливые пашут, что твои големы, и песни поют. Тогда я головой-то и повредилась, а потом рука в станок попала, да там и осталась. Без руки какая я работница, кто меня держать будет? Пинка под сраку, да и все.

Гнилушка спрятала монету доктора в глубину своих лохмотьев, запихав, кажется, куда-то в собственное тело, и погрозила Грею грязным пальцем.

– Своим скажи, чтоб не трогали, это мне святой человек дал! Пожалел!

– А ты не пробовала рассказать об этом? – спросила я, и нищенка рассмеялась.

– Кто б Гнилушку послушал? Тут лорд Эшфорд, а тут Гнилушка, кто прав?

Я понимающе кивнула – меня ведь тоже никто не стал слушать. Доктор Броуди вздохнул и протянул нищенке еще одну монету.

– Иди к больнице Финниган, скажи, что пришла от доктора Броуди, – произнес он. – Там тебе помогут.

Гнилушка снова рассмеялась, упала на колени, вновь прижавшись лицом к мантии Божьего чудовища, и поковыляла туда, где просила милостыню – ни в какую больницу она не собиралась, ей и без того было нормально. Грей покачал головой и посоветовал:

– Вы бы мантию сменили, доктор, от нее какой только дряни не налезло. И…

Он не договорил, увидев молоденького полицейского, бегущего в нашу сторону. Полицейский подбежал, козырнул Грею и, протянув несколько листков бумаги, что-то сказал так тихо, что я не разобрала ни слова. Грей посмотрел в листки и нахмурился.

– У нашей Фионы Симпсон почти уничтожено энергетическое поле! – изумленно сообщил он. – Неожиданно обнаружили, сработал один из артефактов в морге, и это не случайность, а целенаправленный отъем. Теперь надо прошлые тела по нашему делу поднимать и проверять, так что погнал я все оформлять и делать.

Мы с доктором Броуди… уже нет, с Артуром! переглянулись, и Грей протянул Божьему чудовищу второй листок.

– А это, наверно, уже для вас новость, доктор, – сказал старший инспектор. – Дейла Марш умерла неделю назад.

По дороге домой мы молчали, но когда приехали в особняк и вошли в гостиную, то я не удержалась и пропела:

– Динь-дон, ведьма умерла! Динь-дон, злая ведьма умерла.

Артур негромко усмехнулся и признался:

– Даже не знаю, что сказать по этому поводу, Флер.

– А у меня хорошее предчувствие, – беспечно призналась я, аккуратно снимая фату и укладывая ее на диван. О нашей свадьбе будет говорить весь город, и обитательниц приюта перекорежит от зависти и злости: грешница Флоранс Весткотт вышла замуж в белом платье и фате. Хотела бы я посмотреть на их лица!

Впрочем, нет, не хотела бы. Вот увидеть человеческое лицо доктора Броуди наяву – это да.

– Как думаете, может теперь проклятие падет? – спросила я и улыбнулась. – То есть, как думаешь? Теперь мы можем говорить друг другу “ты”?

И мне показалось, что там, под мантией и броней, под жуткой складчатой кожей и чернотой чужого зла Артур улыбнулся мне в ответ.

– Можем, – откликнулся доктор Броуди. – Поможешь мне в лаборатории? Несколько зелий готово, я перелью их по емкостям, подпишу…

– Разумеется, – кивнула я. – Я же по-прежнему твоя ассистентка, и вечером у нас урок зельеварения. А что все-таки случилось с аптекаршей? Я не до конца поняла.

– У каждого живого существа есть свое энергетическое поле, – ответил Артур, и мы направились в сторону лаборатории. – У растений оно совсем слабенькое, у людей и высших животных очень сильное и ровное. Это такой невидимый кокон, в который мы погружены, чтобы некротическое поле мира не могло нам повредить. Когда человек умирает, его энергетическое поле живо еще сорок дней, а потом постепенно развеивается в общем мировом.

Мы вошли в лабораторию, и я увидела Алекса, который старательно ставил в коробку пузырьки темно-коричневого стекла. Голем кивнул нам и отрапортовал:

– Большой запрос от полиции на печать-стекло, доктор Броуди, нужно браться немедленно.

– Я уже знаю, для кого это, – произнес Артур, сбрасывая мантию, – но все равно займусь этим через час. Мертвая ведьма подождет.

– А зачем это мертвой ведьме печать-стекло? – спросила я, уже начиная кое-что подозревать. Голем оставил коробку и пузырьки и бросился к Божьему чудовищу с чистой мантией, торопливо схватив ее с вешалки. Я старалась не смотреть в их сторону: не хотелось смущать. – Что это такое вообще?

Переодевшись, Божье чудовище прошел к одной из установок, в которой держатели вцепились в колбу с сиреневым содержимым, и ответил:

– Его используют, когда хоронят сильных магов и артефакторов. Их поле долго остается с ними, поэтому нужно запечатать все понадежнее. Нам ведь не нужна восставшая злая ведьма, которая подпиталась от некротического поля, правда?

– Господи, помилуй, – только и смогла выдохнуть я. – Это Дейлу надо запечатывать?

Дейла Харш – имя звучало, как плевок. Грешно так говорить, конечно, но хорошо, что она умерла. И жаль, что проклятие не умерло вместе с ней.

– Да, ее, – кивнул Божье чудовище, осторожно извлекая колбу. – Есть у меня подозрение, что Дейла связана с нашим делом.

Я решила пока ничего не спрашивать и, держась в стороне, смотрела, как доктор Броуди аккуратными движениями наполняет жидкостью из колбы прозрачные бутылочки. Началась обычная зельеварная работа, мы с Алексом расставляли готовые запечатанные зелья по коробкам и Артур двигался так, словно ему сейчас было очень тяжело.

Ведьма умерла. Надо радоваться – а он не мог, потому что был с ней связан намного сильнее, чем думал.

Возможно, Артур надеялся, что со смертью Дейлы проклятие все-таки иссякнет – но она мертва уже неделю, и ничего не случилось. Меня вдруг пронзило острое, почти жестокое чувство – ну почему я не могу любить? Почему я не в силах дать Артуру той спасительной любви, которая так ему нужна?

Почему я такая никчемная и бесполезная?

– Печать-стекло, – напомнил Алекс через полтора часа работы, и Божье чудовище согласно качнул головой, а я спросила:

– А зачем кому-то нужно чужое энергетическое поле?

Под мантией перекатилась плоть – Артур пожал плечами.

– Ну как тебе сказать… есть мнение, что чужая здоровая энергия способна исцелять душевнобольных. В старых рецептах открыто советовали: врач, оторви свою силу и дай страждущему. Но пока твердых научных решений по этому поводу нет, а я никогда не экспериментировал с человеческими энергетическими полями.

– А убийца, получается, экспериментировал, – задумчиво сказала я и вдруг воскликнула: – Кажется, я поняла, как было дело! Для Сонной Лозы нужен гениальный зельевар, и им как раз была Дейла! Потом она умерла, и зелье варила уже аптекарша с этим мерзким Лонгвиллом! И у них ничего не вышло, поэтому аптекаршу и убили от злости!

Я боялась, что Артур будет смеяться, но он лишь покачал головой, а когда черная маска с золотым узором так качается, ни за что не поймешь, что думает тот, кто ее носит.

– Возможно, ты и права, – сказал Артур. – Дейла изучала зельеварение, когда мы познакомились, но трудно сказать, каких высот она в нем добилась. Очень может быть, что и гениальных…

Он вздохнул и добавил:

– Посмотрим сегодня, когда я повезу печать-стекло. Зельевара всегда можно опознать по его рукам.

Главное полицейское управление находилось в большом трехэтажном здании на одном из центральных городских проспектов. Я никогда здесь не была и замерла от удивления, рассматривая его: здание было похоже на куб из серого мрамора с узкими окошками-бойницами и золотым королевским гербом над входом.

Под гербом извивалась надпись: “Служим закону, служим народу”.

Големы доктора Броуди выкатили бочку с печать-стеклом, и Артур тотчас же взволнованно предупредил:

– Осторожно! Рванет – тут все в пыль разлетится!

Полицейские с испуганным видом открывали перед нами двери. Мы вошли в здание, поднялись по широкой лестнице на третий этаж и, пройдя по целому лабиринту коридоров, ходов и выходов, оказались в большом, ярко освещенном зале. Здесь на металлическом столе, похожем на один из наших лабораторных, стоял сверкающий серебристый ящик, и в нем я заметила лежащую женщину.

Големы осторожно опустили бочку. К нам подошел невысокий лысеющий мужчина в белом халате, обменялся с Артуром рукопожатием и произнес:

– Умерла неделю назад, соседи вызвали полицию, когда пошел запах. Есть сонастройка с некротическим полем, и очень сильная. Мы смогли ее оборвать, но у нас не так много печать-стекла.

– Извольте, Виктор, я все подготовил, – негромко откликнулся доктор Броуди. – Позволите взглянуть на нее?

– Разумеется, проходите, – пригласил Виктор, и доктор Броуди двинулся к столу. Я потянулась за ним, стараясь не обращать внимания на вонь.

Женщина, которая лежала в ящике, и правда была удивительно красива. В каштаново-рыжих волосах струились нитки седины, бледное лицо было будто выточено из камня – я смотрела в тонкие суровые черты и спрашивала: неужели оно того стоило? Так поступить с человеком, который отверг твою любовь, провести десять долгих лет за решеткой, умереть вот так?

Неужели ей сладко было вспоминать о том, как она поступила с Артуром?

Божье чудовище замер – сейчас он был похож на каменную глыбу, и я не хотела знать, о чем он думает. Возможно, Артур надеялся, что со смертью Дейлы проклятие падет, и ничего не случилось.

Тоска сделалась такой густой, что ее, кажется, можно было ножиком нарезать.

В конце концов Артур шевельнулся, выдвинул из-под мантии одну из своих жутких рук и дотронулся до сложенных рук покойницы. Тяжко качнулась голова, маска обратилась в мою сторону.

– Да, она была зельеваршей, Флер. У нее зеленоватые лунки ногтей, так всегда бывает, если ты связан с зельеварением больше года.

Я шагнула было к ящику – посмотреть, но Артур предупреждающим жестом заставил меня остановиться. Некоторое время мы молчали – Божье чудовище смотрел на мертвую ведьму, и в зале было тихо-тихо.

– Печать-стекло в бочке, – ответил Артур, отходя от ящика, и я удовлетворенно отметила, что голос его звучит спокойно и не дрожит. Он был взволнован, конечно, но не так глубоко, чтобы переживать.

Не хотела я, чтобы Божье чудовище переживал из-за этой дряни. Умерла – туда тебе и дорога.

– А от чего она умерла? – поинтересовалась я, когда големы доктора Броуди и ассистенты Виктора взялись за бочку. Интересно было посмотреть, как ведьму будут заливать печать-стеклом, но Артур двинулся к выходу, и я невольно пошла вместе с ним.

– У нее в сердечной мышце скопилось очень много осадка от заклинаний, – ответил Виктор, выводя нас в коридор. – Удивительно, что она прожила так долго! Что ж, – он снова обменялся рукопожатием с Артуром и кивнул мне. – Очень жаль, дружище, что ее смерть не отменила твоего проклятия.

Мне тоже было жаль.

Мы вышли на улицу и некоторое время просто стояли, дыша свежим воздухом – в центре он полон дыма и копоти, но по сравнению с тем, что было в зале с мертвой ведьмой, просто горная свежесть. Наконец, Артур произнес:

– Это косвенные улики.

– О чем это ты? – спросила я.

– О том, что ты сказала дома по поводу Дейлы. Да, такое могло быть, и такая ведьма, как она, уж точно справилась бы с Сонной Лозой. Надо будет запросить у Виктора результаты вскрытия, там точно найдутся следы плакучей ивы Габриса. Но все это косвенные улики, Флер. У нас по-прежнему нет доказательств.

– Слушай, а не поэтому ли Лонгвилл гарцует вокруг тебя? – предположила я. – Пытается завербовать гениального зельевара!

Божье чудовище задумчиво склонил голову. Я снова представила его человеком – он сейчас хмурился, и морщинка пролегла по его переносице, глубокая такая. Вот бы дотронуться до нее, чтоб она разгладилась.

Вот бы вообще дотронуться до доктора Броуди! Да, у него слизь, которая вызывает ожоги, но наверняка есть какой-нибудь способ защититься.

Могу же я, в конце концов, обнять своего мужа?

– Даже не знаю, Флер, – озадаченно произнес Артур. – Я ведь не соглашусь, и он это понимает.

– Ну мало ли, что он там понимает, – пробормотала я. – Все равно мне кажется, что неспроста жужжит эта мушка!

Доктор Броуди снова пожал плечами. Из здания вышли големы, Алекс открыл перед нами дверь экипажа – можно было возвращаться домой.

– Сегодня урока зельеварения не будет, – вдруг сказал Артур. – Тебе нужно отдохнуть, Флер. А я хочу побыть один.

Не будет урока? Ну и ладушки, разве ж я буду спорить?

Ни в коем случае.

Нет урока – значит, будет самоподготовка. В конце концов, книги читать мне не запрещено.

Я вошла в лабораторию, пустую и темную, и зажгла свет. Интересно, где сейчас големы? Наверно, хлопочут по хозяйству – вот и прекрасно. Я сама со всем справлюсь.

Пройдя к книжным полкам, я некоторое время стояла, не зная, какую именно книгу выбрать – в итоге решила взять “Большой справочник зельевара”, самый толстый том в темно-синем переплете с потертым золотым тиснением. Вытянула его с полки – ух! Тяжелый ты товарищ…

Посмотрим, чем ты можешь мне пригодиться. Сев за стол, я открыла книгу и принялась водить пальцем по строчкам оглавления. “Яды природного происхождения” – нет, это мне точно не нужно. Как и “Громовые заклинания в сочетании с элементарными зельями” – взрывать я ничего не собиралась.

Дейлу бы взорвать за все ее гадости – но она и так мертва.

А вот “Средства защиты” это как раз то, что я ищу. Торопливо открыв нужный раздел, я принялась перелистывать страницы: нейтрализующие растворы, мази от ожогов… ага! Кажется, это именно то, что мне нужно!

Страница двести восемнадцать, “Драконьи перчатки”, состав барьерный термокислотный, класс А.

Я склонилась над книгой и прочла: “Зелье для нанесения на кожу рук перед работой с агрессивными средами: концентрированными кислотами, щелочами высокой концентрации, а также источниками высоких температур. Впервые описано зельеваром Коннором Дарси в 1378 году. Название получило от рисунка на руках, который образует защитная пленка при нанесении – тонкие золотистые линии, напоминающие чешую. Состав создает временный барьерный слой на поверхности кожи, устойчивый к воздействию агрессивных сред в течение четырех часов. Время генерации — от восьми до двенадцати минут при нанесении тремя слоями с паузой между каждым…”

Так. Похоже, это как раз то, что мне нужно. Доктор Броуди, ура, я скоро смогу к вам прикоснуться.

Почему-то это казалось мне бесконечно важным. Просто дотронуться до человека, который защищал меня все это время, подарил тот букет нарциссов, привел Марго и взял в жены, наплевав на мнение всех городских сплетников и собственную репутацию.

Просто прикоснуться к тому, кто увидел во мне меня, а не мой грех.

“Состав эффективен также при работе с биологическими выделениями, обладающими раздражающими свойствами — ядами контактного действия, едкими секретами животных и насекомых. Барьерный слой не пропускает раздражитель к коже, при этом сохраняя тактильную чувствительность”, – прочла я и решительно кивнула.

То, что нужно. За дело.

Ингредиенты казались простыми, и я не сомневалась, что они есть в лабораторных шкафах. Воск белый, масло горного кедра, кристаллы хруссина, порошок из панциря жука-камнееда – я выписала все на листок и пошла вдоль шкафов. Алекса бы сейчас сюда, но он наверняка станет спрашивать, а точно ли доктор Броуди разрешил мне самостоятельно работать в его лаборатории.

Ничего. Сама справлюсь.

Я справилась за четверть часа, чувствуя, как с каждой найденной банкой и коробкой во мне поднимается жутковатое и радостное чувство. Собрав все ингредиенты и подготовив инструменты, я обработала руки, как велел Артур, и взяла котел – маленький, будто игрушечный.

Для индивидуальной порции нужен был как раз такой объем. Я поставила котел на огонь, аккуратно отмерила в него воск и добавила масло, стараясь не думать, что Артур сейчас в своей комнате один.

Он все-таки встретился с ведьмой, которая прокляла его – она умерла, а он жив, пусть даже в таком жутком обличье. Дейла ведь была красавицей – неужели она не верила, что кто-то полюбит ее просто так? Или искала ту истинную любовь, которая теперь должна была спасти Артура?

Нет на свете такого зелья, которое создало бы ее. Нельзя полюбить по приказу или из чувства долга – ты либо способен на это, либо нет.

Как бы я хотела полюбить Артура по-настоящему…

Смесь начала таять, и я всыпала хруссин. Кристаллы зашипели и растворились, придав жидкости слабый золотистый оттенок. Последним шел порошок жука-камнееда: его нужно было добавлять по чуть-чуть, помешивая, пока состав не начнет густеть.

Господи, помоги мне, кажется, я справлялась.

Теперь нужно было все мешать деревянной лопаткой, медленными круговыми движениями. Я старательно работала, глядя, как золотистый цвет становится ярче – не спешила, не торопилась, просто аккуратно делала все, как советовал “Большой справочник зельевара”. Ох, если у меня и правда получится..!

Упала последняя песчинка в часах, которые Артур использовал, отмеряя нужное время для приготовления. Я приготовила “Драконьи перчатки”.

Отлично. Флер Броуди, ты умница. И ведь как красиво звучит: Флер Броуди!

Я зажмурилась и сунула обе руки в зелье. Оно было теплым, чуть покалывающим – вынув их, я подождала и опустила снова. И еще раз.

Открыла глаза.

Кожа на руках светилась – тонкие золотистые линии проступили, рисуя на коже драконью чешую, и я, завороженная их сиянием, вдруг услышала:

– Никогда. Нельзя. Совать в зелье. Обе руки! Сначала левую, если рабочая правая.

Я даже подпрыгнула от неожиданности. Обернулась – Артур стоял неподалеку от рабочего стола, и я не знала, сколько времени он провел, наблюдая за мной – так погрузилась в работу.

– Кажется, у меня получились “Драконьи перчатки”, – с испуганным восторгом призналась я, глядя на него, и Божье чудовище негромко усмехнулся.

– Похоже на то…

– Ну… есть только один способ проверить, – я решительно выдохнула и попросила: – Ты можешь снять маску? Сейчас?

Артур тяжело качнул головой. Я ждала, что он будет спорить и отказываться, но один из манипуляторов потянулся к маске и снял ее. Второй откинул капюшон, выпуская уродливую голову существа, которое встретишь разве что в аду. Щелкнули челюсти – выдвинулись, задвинулись.

Божье чудовище ждал.

Медленно, словно двигаясь под водой или во сне, я протянула руку и дотронулась до того, что можно было назвать лицом. Пальцы кольнуло, но боль от ожога так и не пришла.

Кожа была грубой, сухой и прохладной. Наверно, я была единственным человеком, который прикоснулся к доктору Броуди в его нынешнем обличье.

Я протянула вторую руку. Теперь его лицо лежало в моих ладонях, и Артур устало прикрыл глаза, словно хотел навсегда сохранить этот миг в памяти и боялся, что сейчас все кончится.

– Все в порядке, – прошептала я. – Оно не жжется. Совсем.

– Это неожиданно, – признался Артур, и чудовищная голова шевельнулась в моих ладонях. Глаза были наполнены настолько глубокой тоской, болью и радостью, что тяжело было смотреть – потому что мной сейчас владели те же чувства.

– А это сложная вещь? “Драконьи перчатки”? – спросила я. Человеческая рука и одна из жутких многосуставчатых веток легли на мои запястья и плавно отвели ладони от лица.

– Скажем так, она требует особенной сосредоточенности, – ответил Артур, надевая маску и поправляя капюшон. – И серьезной цели.

– Мы с тобой женаты, – напомнила я. – Куда уж серьезнее! Жена имеет право дотронуться до мужа, правда?

Доктор Броуди негромко рассмеялся, и я услышала в его смехе тепло и счастье.

– Это было неожиданно, – повторил он. – И я очень испугался, когда ты сунула в зелье сразу обе руки, не делай так больше никогда, хорошо?

– Хорошо, – откликнулась я и добавила: – Я очень рада сейчас, Артур, правда.

Божье чудовище помолчал, потом вздохнул и признался:

– Я тоже, Флер. Я тоже.

Глава 14

Министерство здравоохранения встретило меня привычной прохладой и суетой: кажется, здесь круглосуточно кто-то куда-то спешит с документами. Я прекрасно понимал, что Коусворт будет тянуть с ответом на мою заявку до последнего, и приехал лично, чтобы министр не смог спрятаться от меня за отписками из секретариата.

Флер, разумеется, хотела ехать со мной, но я настоял, чтобы она осталась дома. После всего, что случилось вчера, ей нужен был отдых, к тому же, я хотел поговорить с министром с глазу на глаз.

А еще мне хотелось в некотором смысле побыть одному, словно дракону над сокровищем. Уродливая голова, которой одарила меня Дейла, все еще хранила тепло чужих ладоней: Флер прикасалась ко мне, и в ней не было ни капли страха – только волнение и тревога.

Она сама хотела этого, вот удивительно! Сама нашла рецепт, приготовила зелье – когда я увидел, как Флер погружает руки в котел, то едва не заорал. Если хоть чуть-чуть нарушить дозировку, то получишь не защитные перчатки, а обгорелые кости.

Но Флер справилась, и я видел, что ею владело чувство, которое было сильнее той дружбы и понимания, что соединяло нас. Оно было похоже на белый огонь, который сиял в ее сердце.

Кто бы смел говорить о каких-то грехах, узнав Флер хоть немного?

Секретарь проводил меня в кабинет, и Коусворт поднялся из-за стола с таким видом, словно я был всадником на бледном коне, который несет весть о конце света – но его все-таки нужно принять и быть с ним любезным.

– Артур, дорогой мой, – проговорил министр, жестом приглашая меня к креслу. – Я, признаться, не ожидал вас увидеть так скоро. Ваша заявка... гм... она требует тщательного рассмотрения.

Я опустился в кресло, стараясь ничего не задеть. Коусворт смотрел на меня со смесью страха и любопытства. За годы знакомства он так и не привык к моему облику.

– Господин министр, – произнес я, стараясь говорить спокойно и ровно, – я подал заявку на госконтракт по всем правилам. У меня есть производственные мощности, которые я собираюсь увеличить в ближайшее время, квалифицированный персонал и уникальная методика лечения поджелудочной железы на основе болотника Бенедикта. Я понимаю, что вокруг меня сейчас много шума, но это не повод отказывать мне в праве на участие в тендере.

Коусворт заерзал в кресле и взял со стола какую-то папку, словно искал в ней спасения.

– Артур, ну вы же понимаете. Общественное мнение, газеты… – промямлил он. – Нет, я, разумеется, верю в вашу полную невиновность! Но…

– Общественное мнение и газеты не лечат больных, господин министр, – парировал я, – в отличие от моего лекарства. Если в итоге комиссия министерства сочтет, что зелье Лонгвилла или Бюше лучше моего, я приму это решение.

Министр вздохнул и устало провел ладонями по лицу. Посмотрел на меня так, словно хотел сказать что-то, что мне очень сильно не понравится.

– Артур, я, разумеется, приму вашу заявку, – наконец произнес Коусворт. – Но прошу, выслушайте меня. У меня к вам есть одно предложение, вернее, просьба.

Я молча ждал, выдвинув из-под мантии третью руку и задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Коусворт проследил за движением, сглотнул и заговорил снова, спокойным тоном уверенного в себе чиновника:

– Я хотел поговорить о последствиях пренатального приема пенненгиана. Помните такое зелье?

– Конечно, – кивнул я и убрал-таки руку под мантию. Коусворт вздохнул с облегчением. – Пенненгиан запретили тридцать лет назад. Дети, чьи матери принимали его во время беременности, уже выросли. У многих из них тяжелые психические расстройства.

– Именно, – кивнул Коусворт. – У нас есть несколько клиник, которые работают как раз с такими больными, но прогресс минимален. Недавно один из наших ведущих психиатров, доктор Харвингтон, предложил новую методику лечения с использованием эликсира моунди. Это старое средство, которое когда-то использовали для стабилизации сознания, но потом о нем забыли.

– Эликсир моунди, – повторил я, перебирая в памяти известные мне рецептуры. – Сложное зелье на основе корня мандрагоры и экстракта лунного цветка? Но ведь оно тоже запрещено как потенциально опасное.

– Формально да, – согласился министр. – Но если его правильно модифицировать, то можно добиться стабильного результата без побочных эффектов. Харвингтон разработал протокол лечения, но ему нужен зельевар, который сможет воспроизвести эликсир в нужных объемах и с нужной чистотой. Он обратился ко мне, и я сразу же подумал о вас.

Я задумчиво покачал головой, обдумывая услышанное. С одной стороны, это была интересная научная задача, но с другой меня настораживала странная настойчивость Коусворта.

– Вы хотите, чтобы я занялся эликсиром моунди вместо того, чтобы бороться за контракт, – сказал я прямо.

– Это ведь шанс для многих людей. Вы же всегда ставили спасение пациентов выше денег, Артур.

Я молчал, разглядывая министра сквозь прорези маски. Он что-то недоговаривал, это очевидно. Люди, пострадавшие от приема пенненгиана, никогда особенно не интересовали министерство. Да, душевнобольные, которые не могут жить в обществе – их просто держали под замком, как и многих других несчастных.

– Кому именно нужен этот эликсир, господин министр? – спросил я. – Хочу знать имя пациента. Не просто так вы начали хлопотать.

Коусворт замялся. Пальцы его снова забегали по бумагам, а взгляд сделался виноватым. Он открыл рот, закрыл, затем вздохнул и произнес с явной неохотой:

– Это очень деликатная информация, Артур. Вы должны поклясться, что все останется между нами.

– Клянусь, – кивнул я и сложил крестиком пальцы одной из рук.

Не всегда и не во всем нужно быть человеком чести – особенно когда об этой чести не думают, если дело связано с тобой.

Министр встал из-за стола, подошел к окну и некоторое время молча смотрел на улицу.

– Речь идет о Джулиане Эшфорде, – наконец произнес он. – Это единственный сын и наследник лорда Чарльза Эшфорда.

Я, как смог, откинулся на спинку кресла – новость была поистине удивительной.

– У лорда Чарльза есть сын? Никогда не слышал о нем.

– Лорд Чарльз его скрывает, – угрюмо признался Коусворт. – Леди Эшфорд принимала пенненгиан во время беременности, по рекомендации лучших врачей, разумеется. Никто не знал, к чему это приведет.

Я понимающе качнул головой.

– Все очень плохо, верно? Джулиан душевнобольной?

– Увы. Семья скрывала его все это время, но у лорда Чарльза нет других наследников, а он уже в годах. Лорда Джулиана нужно сделать нормальным человеком, обычным человеком, а эта задача под силу только гению. Возьметесь за нее, Артур?

Я сказал, что мне нужно подумать обо всем, не ответил ни да, ни нет, и вернулся домой, чувствуя, что запутанные нити преступления в моих руках постепенно начинают складываться в узор.

Грей приехал почти одновременно со мной – я как раз вошел в дом, а он уже стоял в гостиной, разговаривая с Алексом. Флер встревоженно спускалась по лестнице, и, увидев всех нас в сборе, старший инспектор воскликнул:

– Я только что от эксперта! Эксгумировали все тела, у всех опустошено энергетическое поле!

– У меня тоже есть новости, – признался я, – и кажется, кое-что сложилось.

Мы сели, и я рассказал о своей беседе с Коусвортом. Флер слушала очень внимательно, ее лицо было сосредоточенным и сдержанным, и я смотрел на ее руки, сложенные на коленях, и вспоминал, как она прикоснулась ко мне.

Ей ведь самой захотелось это сделать. Никто не заставлял Флер, никто не просил ни о чем – это был порыв ее светлой и чистой души, и она сама не знает, что сделала для меня в эту минуту.

Грей выслушал меня с мрачным видом и сказал:

– Так, ну лорда Эшфорда я заподозрил сразу же, как только он нас разогнал. Какой бы ни благородный гонор, а если ты ни в чем не виноват, то зачем так себя вести? Спокойно поговори со мной, хоть с адвокатом, хоть без, а не прогоняй, как шавку.

Флер мрачно кивнула, и ее глаза очень неприятно сверкнули, словно она хотела сказать лорду Чарльзу пару ласковых.

– Но это можно было просто списать на неприязнь, а теперь у нас есть мотив, – продолжал Грей. – Настоящий такой крепкий мотив. Лорд Чарльз хочет исцелить своего сына, потому что семейное состояние наследовать некому. Он умрет, потом налетят какие-нибудь дальние родственники и свойственники, как вороны на убоину, и правда о том, что творится на фабриках, непременно всплывет.

– Мертвецу все равно, что там всплывет, – заметила Флер, и Грей ухмыльнулся.

– Вот как тебе сказать… сын-то останется, хоть и душевнобольной. Правда может выйти ему боком, а лорд Чарльз этого не хочет. Кстати, доктор, я заглядывал в патанатомический отчет по поводу Дейлы Харш. В организме найдены частицы Сонной Лозы, она очень плотно с нею работала.

Я понимающе кивнул.

– Выходит, Дейла была зельеваршей лорда Эшфорда, готовила Сонную Лозу для его фабрик, – продолжал Грей. – И заодно стряпала зелье для сыночка. Теперь оба зелья некому готовить, поэтому сначала Лонгвилл вокруг вас крутился, а теперь уже и министр вышел с ценным предложением. Тут еще второй мотив – надо готовить Сонную Лозу! А то проснутся бабы и поймут, что их годами имели насухую за корку хлеба. Рабский труд, минимальные вложения, зато доход колоссальный.

Я лишь вздохнул. Гнилушка была права: если предложат выбирать между ней и министром, то результаты выбора немного предсказуемы. Коусворт с самого начала знал всю правду, но жизни девушек и здоровье фабричных работниц были ему безразличны – он ценил дружбу с лордом Чарльзом намного больше.

И теперь решил притянуть меня к их омерзительным делам. Я ведь чудовище, пусть и Божье, но все-таки чудовище. Кого еще тянуть?

– И я так понимаю, девушек убивали не просто потому, что кто-то тешил плоть, – продолжал Грей. – Энергетическое поле нужно для какого-то зелья?

Некоторое время я молчал, мысленно раскладывая формулу эликсира моунди и вспоминая старые исследования в зельеварении. Чужая здоровая энергия способна исцелять душевнобольных, и да, если правильно обработать эликсир, она резко усиливает свойства мандрагоры.

После приема пациент получит спокойный чистый рассудок, разумную речь и полное понимание происходящего. Он станет обычным человеком, даже сможет работать – какой-нибудь несложный труд будет ему вполне по силам. Вот только эликсир нужно принимать регулярно – и сколько девушек должно погибнуть, чтобы Джулиан Эшфорд вел нормальную жизнь?

– Да, оно как раз усиливает мандрагору, – ответил я, и Флер нахмурилась и спросила:

– Но ведь надо что-то делать! Нельзя же просто сидеть и ждать! Мы уже так много собрали…

Старший инспектор устало усмехнулся.

– Мы собрали показания безумной бродяжки и результаты вскрытия ведьмы. Да, Дейла Харш могла работать на убийцу, но нет никакой ее связи с лордом Эшфордом. Что ты предлагаешь? Снова ворваться к лорду, а потом мне писать еще одно покаянное письмо? А он за это время как раз все припрячет, и никакой обыск ничего не найдет.

Некоторое время мы все молчали, а потом я произнес:

– Знаете, а я наверно соглашусь работать на него. Раз меня вербуют напрямую, не стоит дожидаться, когда начнут запугивать и угрожать. Или возьмут Флер в заложницы, например.

Грей выпрямился, и шрам на его голове покраснел. Флер подалась ко мне с таким видом, словно не верила в то, что услышала. В ее широко распахнувшихся глазах сейчас плескалась такая горечь, словно я ее ударил.

– Лорду Эшфорду сейчас нужна Сонная Лоза, – продолжал я. – Много Сонной Лозы, чтоб фабрики не встали – судя по экспериментам Фионы Симпсон с Огненным дыханием, у лорда Чарльза остались какие-то жалкие крохи зелья. И эликсир моуди у него наверняка на исходе, потому что иначе он не стал бы искать ко мне подход через Коусворта. Значит, он будет действовать порывисто и не всегда разумно, он спешит, а это может пойти нам на пользу. Во всяком случае, я смогу добыть неопровержимые доказательства.

– Боюсь, доктор Броуди, вы только пулю в голову сможете добыть, – пробормотал Грей, и я усмехнулся.

– Мне в голову стреляли четыре раза. Пули срикошетили. Не волнуйтесь за меня, Эдвард.

Вошел Алекс, держа в руках изящный конверт из дорогой темной бумаги, и я заметил, как напряглась Флер, словно в руках у голема была змея. Он протянул мне конверт, я вскрыл его и, скользнув взглядом по строчкам, произнес:

– Лорд Чарльз Эшфорд приглашает доктора Броуди с супругой на прием в честь начала майского праздничного сезона. Идем?

– Нас обоих там и убьют.

После того, как мы распрощались со старшим инспектором, который рванул на службу, Флер встала, отвернулась к окну и вдруг сделалась самим воплощением горя – окаменевшей, несчастной.

– Артур, только не говори, что ты пойдешь, – сказала она и торопливо добавила: – Нет, я понимаю, что это нужно, что мы должны… Сколько еще девушек убьют для этого безумца? Но…

Флер умолкла. Я подошел ближе и встал рядом с ней – в саду уже цвели не нарциссы, а ирисы, и я вдруг поймал себя на том, что совсем не скучаю по ушедшим цветам.

Всему свое время. Никто не наряжает новогоднюю елку в середине лета.

– Я страшно за тебя боюсь, – призналась Флер. – Ты понимаешь, что обратной дороги уже не будет? Как только ты узнаешь хоть сколько-то правды, лорд Эшфорд тебя уже не отпустит.

– Он и не откроет мне правду вот так сразу, – сказал я, стараясь говорить спокойно и беспечно. – Мы познакомимся лично, побеседуем о каких-нибудь пустяках. Да и вы теперь супруга уважаемого доктора, вам надо быть представленной в свете.

Флер обернулась ко мне и едва заметно улыбнулась.

– Ты снова со мной на “вы”? – спросила она, и я улыбнулся в ответ.

– Просто еще не до конца привык. Никогда не думал, что у меня будет такая девушка, которой я смогу говорить “ты”.

– И эта девушка сейчас не знает, как быть, – призналась Флер с искренним горячим чувством. – Потому что если лорд Эшфорд причастен ко всему этому, его надо арестовать и судить, это даже не обсуждается. Я не передумала, я по-прежнему хочу защитить всех тех девушек. Но я боюсь за тебя, Артур. И не хочу, чтоб ты лез в это. Но понимаю, что нельзя не лезть, и это рвет меня на части.

Я осторожно дотронулся до ее запястья человеческой рукой, и Флер сжала мои пальцы так, словно тонула, и только я один мог вытащить ее из воды.

– Это непривычно, – так же искренне ответил я. – За меня никто не боялся… очень давно. Я уже забыл, как это бывает.

– Вот теперь и вспоминай. Потому что я за тебя боюсь, мне страшно, что с тобой что-то случится, а оно случится, если ты узнаешь правду, – торопливо проговорила Флер и обернулась ко мне: – Артур, я не могу тебя потерять. После всего, что было, что ты для меня сделал, я…

Она осеклась и едва слышно прошелестела:

– Я не могу, правда. И я не знаю, что делать, и от этого мне только хуже.

“Снимайся, проклятие, – подумал я с горькой усмешкой и искренним неверием в то, что происходит. – Потому что если это не любовь, то что это тогда?”

Разве мы знали, что такое любовь? Разве могли понять, какая она настоящая? Но Флер смотрела на меня, держала за руку и боялась потерять, и в какой-то миг я подумал, что сейчас все случится.

Меня снова окутает туманом, тело пронзит нестерпимой болью, и я выйду из дымного марева уже совсем другим, как когда-то в юности – выскользнул в новую жизнь, в нового себя и знать не знал, что делать с собой дальше.

Наверно, Дейла тоже не знала, какова истинная любовь. Как ее найти, понять, принять? Она не знала – возможно, хотела посмотреть на моем примере, как это бывает, когда тебя любят так, как не любят никого другого.

– Мы должны пойти, – твердо сказала Флер. – И мы пойдем, но я…

– Не бойся, – ответил я. – Мы пойдем и победим. А для начала купим тебе новое платье, чтобы ты там сразила всех. Чтоб дамы подходили ко мне и спрашивали: “Доктор Броуди, у вас случайно нет с собой микстуры Ланваль?”

Флер улыбнулась.

– А что это за микстура?

– Она успокаивает желчь. У всех светских дам вскипит желчь от зависти, как только они тебя увидят. И надо не забыть книжечку для записи кавалеров, потому что все захотят с тобой танцевать.

Флер рассмеялась.

– Ты это специально говоришь! – воскликнула она, и я кивнул.

– Конечно. Хочу тебя развеселить. А пока ты будешь примерять платья, я поговорю с Греем. Если мы не вернемся к назначенному времени, наш отважный старший инспектор ворвется в дом лорда Чарльза с группой захвата. Как тебе такой план?

Флер посерьезнела и кивнула.

– Наверно, только это нам и остается. Сунуть голову в медвежью берлогу и посмотреть, что получится.

– Все медведи будут очарованы тобой, – заверил я. – Так что бери мою чековую книжку, отправляйся за покупками и ни в чем себе не отказывай.

Глава 15

Я очень хотела успокоиться, но получалось плохо.

Когда-то госпожа Сайрус мечтательно говорила, что есть два лучших средства для успокоения души: это, разумеется, молитва и поход по магазинам. Приютским девушкам походов за новыми платьями не полагалось, а молитвы не помогали – я сумела убедиться в этом на собственном опыте.

Бог не услышал меня в том экипаже, и я решила не надоедать ему.

Но как мне могла помочь покупка бального платья? Все чувства во мне сейчас поднялись и летели в урагане, душу захлестывало отчаянием и страхом, и впервые в жизни я боялась не за себя, а за другого.

Артуру сделают предложение, от которого не отказываются. Он узнает всю правду о лорде Эшфорде и его сыне – без этой правды он просто не сможет работать на них, значит, ее придется открыть. А когда Артур откажется – а я не сомневалась, что он не сможет согласиться даже понарошку! – лорд Чарльз расправится с нами обоими.

И все будет очень легко объяснить. Божье чудовище долго скрывал свою суть, но в итоге оказался настоящим монстром, убил свою несчастную молодую жену и в отчаянии покончил с собой. Никто никогда не узнает, как все было на самом деле, а лорд Чарльз найдет нового зельевара. Лонгвилла отправит на дополнительные курсы, в конце концов.

Я боялась – да. Но отступить и сделать вид, что ничего не происходит, было бы предательством. И Анны, и Тессы, и Джейн, и меня – а я не собиралась становиться предательницей. Да, мне было трудно и больно, но я понимала правоту Артура.

Наступает такой момент, когда надо не просто размышлять, а идти и делать. Сражаться даже не с медведем – с драконом в его логове.

Сражаться и побеждать.

Алекс отвез меня в один из магазинов одежды в центре – когда я выходила вместе с големом из экипажа, то стайка барышень, которая шла по улице, замерла, как птички перед коршуном, глядя на меня с забавным испугом, под которым тлело темное злое любопытство. Я посмотрела на них с той дерзостью, которую может себе позволить жена Божьего чудовища, и одна из девушек, самая смелая и одетая дороже остальных, сделала реверанс и сказала:

– Добрый день, линна Броуди.

– Добрый день, – я холодно кивнула им, хотя колени дрогнули – нас учили кланяться и делать реверансы, но сейчас я вдруг поняла, что могу обходиться без поклонов.

Замужние женщины не кланялись незамужним.

– Счастливы поздравить вас с бракосочетанием, – промолвила смелая девушка, а остальные закивали и заулыбались.

– Благодарю, но не припомню, чтобы мы были знакомы, – с прежним спокойным холодом ответила я.

– Мы сестры Уитмор, – улыбнулась девушка. – Я Джейн, это Ребекка, Августа, Шейла и Филиппа. Наш отец, лорд Уитмор, владеет картинной галереей Вьеннворт.

– Рада познакомиться, – я решила несколько смягчить улыбку, и Джейн тотчас же поинтересовалась:

– Вы будете на приеме лорда Эшфорда? Он всегда собирает самое изысканное общество, побывать у него – особая честь.

– Разумеется, – откликнулась я. – Сегодня лорд Чарльз прислал моему мужу приглашение, и мы обязательно будем.

Глаза Джейн энергично сверкнули. Другие девицы заинтересованно улыбались, словно едва удерживались от вопросов, которые можно счесть бестактными. Я прекрасно понимала, что именно их интересует: как приютская девчонка смогла очаровать Божье чудовище, и как именно исполняется супружеский долг.

Это родители считают, что их дочери понятия не имеют о ночной стороне супружеской жизни – а девушки всегда рады поговорить об этом и посплетничать.

– Прекрасно! – воскликнула Джейн. – Вы играете в карты? Перебросимся в шен-шен?

– С удовольствием, – улыбнулась я, кивнула девушкам на прощание и направилась к магазину. В общем-то хорошо, что я с ними познакомилась: на приеме у меня уже будут знакомые, и я не стану сидеть букой в одиночестве, а смогу разузнать что-нибудь. В свободной и легкой беседе выбалтывается больше, чем хочется – я это помнила по нашим приютским посиделкам.

В магазине меня встретили с поклонами и профессионально доброжелательными лицами. Всех здесь интересовали не глупости, а деньги – и я, проходя в примерочную с продавщицей, подумала: очень вовремя мне встретились сестры Уитмор. Короткий разговор с ними помог мне расслабиться и немного успокоиться.

Незамужние девушки выбирали для бальных платьев нежные пастельные цвета, но мой статус теперь изменился, и я могла позволить себе насыщенное и яркое. Продавщица прикатила в примерочную большую вешалку, на которой красовались платья, и я даже вздохнула: какая красота!

– Весна просит нежности, но и статус нельзя скрывать, – сказала продавщица и сняла с вешалки платье. – Нежно-зеленый шелк в цвет молодой листвы, вставки из кружева цвета слоновой кости, и оцените вышивку серебром! Растительный орнамент, как раз для весеннего бала!

Когда я надела платье с помощью продавщицы и посмотрела в зеркало, то увидела незнакомку. Свежесть девушки, уверенность замужней дамы, энергичный блеск в глазах – я знала, что наряд способен изменить человека, мое свадебное платье превратило меня из грешницы в обычную девушку, достойную любви, тепла и счастья.

Но я смотрела на себя и не узнавала.

– И еще сумочку на цепочке и туфли в тон платью, – негромким завораживающим голосом промолвила продавщица и улыбнулась. – И браслет обязательно, тонкий золотой. Оформим?

Когда мы сели в экипаж, чтобы ехать на прием к лорду Эшфорду, я вдруг поняла, что совершенно не волнуюсь.

Во мне вдруг воцарилось ледяное спокойствие и тишина. Мы отправлялись в логово дракона, а я не волновалась по этому поводу. Нисколечко, ни капельки, ни чуточки.

Артур сидел напротив, и мне казалось, что он улыбается. Одна из его многосуставчатых рук шевельнулась под мантией, словно он хотел дотронуться до меня, но сдержался.

– Все хорошо, – заверила я. – Приютских девушек однажды водили к зубному, мне сделали укол, чтобы лечить зуб… в общем, я сейчас немного приморожена.

Черная маска с золотым узором тяжко качнулась.

– Ты прекрасно выглядишь, – произнес Божье чудовище. – Это платье тебе очень идет.

Платье, туфельки, прическа уже не девушки, а замужней дамы с поднятыми и уложенными волосами, золото, жемчуг – в какой-то миг я показалась себе красивой куклой и тотчас же поправилась: нет, я не кукла, я разведчица, как в книгах про Монтон Ли, которые мы втихаря читали в приюте.

Я отправляюсь в логово злодея, и он ни о чем не должен догадаться.

– Спасибо, – вздохнула я и спросила: – Грей не передавал записки?

– Да, старший инспектор ответил, что следит за нами. Если что-то пойдет не так, он примчится на помощь, – Артур усмехнулся и добавил: – И тогда уже лорду Чарльзу придется писать покаянные письма.

– А что потом? – спросила я. – Что будет, когда мы все узнаем и все докажем?

Маска Артура качнулась – мне показалось, что он вопросительно поднял бровь.

– Лорд Эшфорд человек статусный и богатый, – продолжала я. – Раз он в дружбе с министрами, его никто не будет арестовывать и сажать в тюрьму. Он придумает, как оправдаться – еще и нас выставит во всем виноватыми.

Некоторое время Артур молчал, потом произнес:

– Да, иногда кажется, что ты затеял напрасное дело. Но это не значит, что его стоит бросать недоделанным, верно? Если лорд Эшфорд и правда стоит за смертями девушек, мы должны это доказать. Ты права, он найдет способ уйти от правосудия. Но мы все равно должны сражаться.

– Я и не отказываюсь сражаться, – вздохнула я. – Мне просто очень обидно и горько. Мы все сделаем правильно, но это ни к чему не приведет.

– Главное, что мы сделаем, – ответил Артур, и я услышала в его голосе теплую спокойную улыбку.

Особняк лорда Эшфорда сиял огнями и был похож на сказочный дворец. Сияли фонари, отражаясь в лакированных боках экипажей, что прибывали к парадному подъезду. Когда наш экипаж остановился, и Артур вышел, подав мне человеческую руку, голоса гостей, что звенели снаружи, смолкли, как обрезанные.

Мы были зрелищем, которое заставляло нервы звенеть от жутковатого восторга, как в цирке уродов. Чужие взгляды – испуганные, восхищенные, любопытствующие – проникали не то что под шелк платья, под саму кожу.

Я выпрямила спину, и Артур повел меня к дверям.

Лорд Чарльз Эшфорд встречал гостей в парадной гостиной. Его глаза скользнули по Артуру и задержались на мне – дольше, чем требовала вежливость.

– Доктор Броуди, какая честь! – хозяин дома и Артур обменялись рукопожатием. – Счастлив видеть вас на своем скромном празднике. Это и есть ваша очаровательная супруга? Весь город говорит о вашей свадьбе!

Я улыбнулась, стараясь выглядеть милой и легкомысленной. Лорд Эшфорд наверняка вспомнит, что я уже приходила в его дом в компании старшего инспектора Грея.

– Да, это моя дорогая жена, линна Флоранс Броуди, – представил меня Артур, и я сделала идеальный реверанс, такой, который в нас вколачивали палками на занятиях в приюте. Госпожа Сайрус могла бы мной гордиться.

Лорд Эшфорд улыбнулся с той сладостью, которая призвана замаскировать яд.

– Добро пожаловать! Наслаждайтесь праздником – и не забудьте маску, линна Броуди. Что может быть лучше весеннего маскарада?

Залы особняка были полны людьми – дамами в изысканных платьях, военными в парадных мундирах, чиновниками, старыми аристократами, которые двигались так, будто весь мир должен был поклониться им как можно ниже. Артур шел рядом со мной, и гости расступались перед ним – на нас смотрели с интересом, страхом и плохо замаскированным отвращением.

Спокойный холод, который обнял меня в экипаже, растаял без следа: теперь от волнения ныл живот, а затылок покалывало мелкими иголочками. Тонкая шелковая маска, которую подал один из бесчисленных слуг, лежала на лице, как вторая кожа – в таких же светлых масках были и сестры Уитмор: подлетели к нам стайкой тропических птичек, сделали реверанс, и я кивнула девушкам.

– Доктор Броуди, как мы рады! – пропела Джейн и, обернувшись к сестрам, сказала с милой непосредственностью: – А я говорила вам, что он замечательный! Милая Флоранс, какое у вас платье!

Девушки уставились на нас с тем искрящимся ужасом, с которым смотрят на экзотического хищника в зоопарке. Артур выпустил мою руку и сказал:

– Дорогая, оставляю тебя с барышнями. Пойду вести скучные мужские разговоры.

Я сжала его пальцы и вдруг растерянно подумала: это в последний раз, мы больше никогда не прикоснемся друг к другу.

Страх, настоящий, острый, пробрался под шелк платья и прополз вдоль позвоночника. Я стояла, держа Артура за руку, и не могла заставить себя выпустить ее.

– Флер, – негромко окликнул Божье чудовище, и я ни с того ни с сего вспомнила, как он напевал, когда погружался в работу. – Все будет хорошо, правда. Обещаю.

Я разжала пальцы.

Сестры Уитмор сразу же насели на меня с сотней вопросов про бал, платье и гостей, и их щебет невольно отвлек и успокоил.

– Вы будете танцевать? – спросила Филиппа: оркестр тем временем заиграл веселую музыку, и девушки затрепетали, взволнованно глядя на молодых людей и гадая, кто же станет их кавалером.

– Если пригласят, – улыбнулась я. Замужним дамам не возбраняется танцевать с другими мужчинами, кроме мужа, но мне, откровенно говоря, не хотелось никаких танцев.

Впрочем, так всегда и выходит: чего не хочешь, то и получаешь. Вскоре ко мне подошел светловолосый высокий мужчина в маске, которая полностью закрывала его лицо – поклонился и произнес:

– Линна Броуди, прошу вас оказать мне честь и подарить этот танец.

Он был высок, и линна Строук, посмотрев на него, сказала бы: да, это точно его мерки. Прямые расправленные плечи, сухая фигура, длинные руки – наверно, он увлечен греблей и прочими забавами благородных и обеспеченных господ.

И я кивнула и протянула ему руку.

Вируаль очень простой танец, который требует только чувства ритма. Знай себе кружись в объятиях партнера, наслаждаясь музыкой, крепкими руками, которые тебя обнимают, и ощущением полета, что дурманит голову почти как вино.

Как бы я хотела вот так танцевать с Артуром!

Мы сделали первый большой круг по залу – лица людей, наряды, запахи духов и сияние ламп слились в пеструю сверкающую акварель. Музыка обволакивала зал густыми переливами струнных и томным голосом флейт. В какой-то миг мне даже показалось, что я задыхаюсь – не от тесноты корсажа или духоты, а от удивительного очарования танца.

Первый мой танец на балу! На настоящем балу, а не приютских праздниках. Как бы, интересно, сейчас смотрели на меня девушки и госпожа Сайрус? Флоранс Весткотт, грешница, вышла замуж и танцует на балах с лордами и их леди! Немыслимое дело, возмутительное дело!

Мелькнула мантия Артура где-то вдалеке – он уходил, но я не рассмотрела, кто составлял ему компанию. На мгновение я прикрыла глаза, позволяя партнеру вести меня сквозь музыку – горячая ладонь лежала на моей спине, направляя, жар другой руки опалял кожу даже через перчатку.

Невольно представился Артур – как бы он танцевал в человеческом облике? Вот так же, легко и свободно, не чувствуя земного притяжения, улетая вместе с музыкой куда-то высоко, далеко, к весне…

– Как вам нравится праздник? – поинтересовался мой кавалер.

– Очень нравится, – призналась я. От мужчины веяло дорогим одеколоном, хорошим средством для бритья и чем-то еще, подозрительно знакомым. Кажется, когда-то я уже встречала этот запах, но сейчас, хоть убейте, не могла вспомнить, где именно.

– Почему я не видел вас раньше на балах? – мы пошли на первый малый круг, и в стороне проплыли сестры Уитмор – пригласили всех, и все были в восхищении. Сияющие лица, обрывки смеха и веселых возгласов – девушки были счастливы. После танца они немедленно начнут обсуждать кавалеров, а я должна найти Божье чудовище: рядом с ним мне было намного спокойнее.

– Потому что я впервые на балу, – ответила я. – Мой муж, доктор Броуди, кажется, ушел к карточным столам.

Мужчина негромко рассмеялся, и у меня почему-то пробежали мурашки по спине, словно он не просто так пригласил меня на танец.

Это будто был отвлекающий маневр.

Откуда-то вдруг потянуло сквозняком – нехорошим, липким. Я заставила себя дышать ровно, улыбаться и смотреть на маску партнера с рассеянной благосклонностью – так, как смотрят светские дамы, которым скучно, но показывать этого не следует.

Артур. Артур ушел – наверняка с лордом Эшфордом. Наверняка с ним уже случилась беда, а я танцую тут.

– Пусть ему повезет в картах так же, как мне повезло в танце, – произнес мой партнер. – Будете ли вы на балу герцогини Мафард на следующей неделе? Хотелось бы снова иметь удовольствие танцевать с вами.

– Если моего супруга пригласят, – ответила я. Светский обмен любезностями постепенно начал надоедать – по счастью, танец подходил к концу. – И вы, кстати, так и не представились.

– В этом и прелесть маскарада! – откликнулся незнакомец. – Никогда не знаешь, кто под маской. Но раз уж я знаю ваше имя, то вот вам мое: Джо.

Я кивнула. Мелодия иссякла, пары остановились, и Джо – интересно, каков полный вариант? – подал мне руку, чтобы проводить к остальным дамам.

Белоснежная перчатка сдвинулась, и я увидела знакомые синие завитки татуировки.

Не знаю, каким чудом я удержалась на ногах и не подала виду, что узнала татуировку. Она была та же самая, теперь и запах я вспомнила – человек, который увез меня с карнавала, пах точно так же.

“Беги! – заорал внутренний голос. – Беги, спасайся!”

Ощущение было таким, словно меня ударили кулаком в живот. Все внутренности свело болью, я продолжала улыбаться, и улыбка уже становилась неестественной, но мне нельзя было выдать себя.

Этот Джо не должен был понять, что я его узнала. Узнал ли он меня? Нет, это невозможно, это просто случайность. Сейчас на мне была маска, как и тогда. Ты идешь на карнавал, ты надеваешь маску…

По спине побежали мурашки: в жарком зале мне сделалось ужасно холодно. Я наконец-то поняла, как чувствует себя муха, которая только что ступила на паутину и еще не поняла – но паук уже знал, что она здесь. Уже шел к ней.

Мне вдруг пронзительно, до боли в груди захотелось, чтобы все это просто исчезло. Чтобы я снова была в лаборатории, и кругом пахло не духами дам, а зельями и жасмином, и Артур что-то напевал бы за рабочим столом.

Чтобы я могла сделать “Драконьи перчатки” и взять его за руку.

Господи, помоги. Мне хотелось орать во все горло. Сорвать маску с моего насильника, с того, кто один был во всем виноват, кто походя сломал мою жизнь и забыл об этом. Отбросить в сторону этот кусок шелка, обвинить Джо при всех – выплеснуть ту черную боль, которая переполняла меня все это время!

И они еще смеют называть доктора Броуди чудовищем? Вот он, настоящий монстр – ведет меня к дамам, улыбается под маской, ему очень хорошо, он счастлив!

Я не закричала. Не устроила скандала, вообще ничего не сделала – просто ответила легким поклоном на прощальный поклон Джо, а тут кавалеры привели восхищенных сестер Уитмор, которые заливались восторженным смехом, и глаза их сияли, как звезды.

Что бы сказали эти милые барышни, если б узнали, что один из этих прекрасных кавалеров насилует и убивает девушек? Были бы шокированы или сказали бы, что все это невероятная ложь, и это просто невозможно – человек, который может войти в этот сверкающий зал, полный музыки и веселья, никогда не поступит так, и не нужно врать, не нужно портить всем настроение!

Джо исчез в толпе гостей – некоторое время я слушала щебет сестер Уитмор, а потом кивнула им и отправилась на поиски Артура. Он немедленно должен узнать обо всем!

Но Божье чудовище исчез бесследно – его не было ни в комнате с карточными столами, ни возле закусок, ни в большом зале с мягкими диванами, где гости отдыхали от музыки и официанты подавали напитки и мороженое в серебряных креманках.

Я выскользнула на широкую мраморную лестницу, укрытую алым ковром, и услышала далекие голоса. Осторожно поднявшись по ступенькам, я оказалась в узком коридоре и увидела приоткрытую дверь – луч света падал в сумрак, и Артур произнес:

– Да, Чарльз, вы можете не скрываться и не умалчивать, я уже знаю все подробности. Умения Шеймуса Лонгвилла вам не подходят?

– Увы! – откликнулся лорд Чарльз, и меня словно погрузило в ледяную воду. – Он талантлив, разумеется, но не одарен. Мог быть лишь ассистентом моей главной зельеварши.

– Насколько мне известно, она умерла, – Артур не стал ходить вокруг да около. – И у вас проблемы не только с несчастными женщинами на ваших фабриках, верно?

Послышались шаги – лорд Чарльз прошел по кабинету туда-сюда.

– Я рад, что с вами можно говорить без обиняков, Артур. Да, у меня действительно проблемы. И очень хорошо, что вы согласились работать со мной. Я действительно этому рад.

Я успела уловить запах дорогого одеколона и начала было оборачиваться – в ту же минуту к моему лицу прижали знакомый платок, и Джо произнес:

– Как хорошо, что ты тут, птичка. Будь умницей, и мы поладим.

В голове поднялся шум и звон. На смену волнению и страху за Артура пришло тихое умиротворение. Все было хорошо, все было правильно – просто нужно делать так, как велят, и тогда все будет еще лучше.

Джо взял меня под руку и повел вперед – дверь кабинета открылась, и я увидела Артура и лорда Чарльза. Божье чудовище содрогнулся всем телом, потянувшись ко мне, но лорд Чарльз опередил его – выступил вперед и прошипел:

– Что ты наделал?

Джо – или теперь правильнее было бы называть его Джулианом – снял маску и рассмеялся.

– Ничего! Просто привел сюда еще один аргумент в нашу с тобой пользу, папа.

Я покосилась в его сторону – Джулиан был хорош собой. Правильные, хоть и немного резкие черты лица, энергичный взгляд, сила, которая наполняла каждое движение – хотелось подчиниться этой силе и сделать все так, как прикажут.

Вот он какой, человек, который сломал мою жизнь.

– Напрасно, – очень холодно и сдержанно произнес Артур. – Что вы дали ей, Сонную Лозу?

Кажется, лорд Чарльз был смущен – я улыбнулась и пропела:

– Да! Как в прошлый раз. Ваш сын, лорд Чарльз, надругался надо мной чуть больше года назад. Мне повезло больше, чем Тессе, Анне и Джейн…

Плоть перекатилась под мантией так, словно Артур освобождал какое-то оружие. От Джулиана повеяло напряжением, лицо лорда Чарльза дрогнуло, тяжелея, и я поняла, что он не знал о том случае.

Никто не знал. Меня использовали, чтобы тешить плоть, утверждая власть над другим человеком, а не сделать частью зелья.

Мне очень, очень повезло.

В ушах снова поднялся звон, но сознание постепенно стало проясняться, словно хмель уходил.

– Папа, ну я просто заскучал однажды. Ты уехал на фабрики в Дорчестер, а я подумал: не прогуляться ли? Надо было привезти ее сюда, конечно, Дейла нашла бы, на что пустить эту птичку. Дейла всегда находила…

Надо же, он монстр, а говорит по-человечески. Чудовище, а выглядит, как человек. Сестры Уитмор были бы счастливы танцевать с ним.

А Артура называют существом и уродом. Артура!

– Дейла работала на вас, – протянула я. – А потом умерла. Вам нужен гений, который ее заменит…

Джулиан резко сжал мое предплечье, встряхнул – Артур двинулся вперед так, что почти смел лорда Чарльза в сторону; тот едва удержался на ногах и воскликнул:

– Джо, не дури! Доктор Броуди согласился работать с нами, нельзя было так поступать с его женой!

– С женой доктора нельзя, – пропела я. – А с другими можно. С Анной-белошвейкой, с Тессой-поломойкой…

Мне хотелось петь. Превратиться в настоящую птичку и улететь отсюда далеко-далеко – Артур будет смотреть в небо и махать мне рукой, он однажды обязательно будет счастлив, потому что достоин счастья, как никто другой.

Божье чудовище скользнул вправо, обтекая лорда Чарльза черным потоком – человеческая рука потянула меня к себе, а сухая и многосуставчатая, трехпалая, легла на плечо Джулиана, и тот изменился в лице: возможно, представил, что таится под мантией.

– Доктор Броуди, простите, – с искренним сожалением пробормотал лорд Чарльз, и было ясно, что он не врет. – Я не знал, что у Джулиана еще остался запас Сонной Лозы!

– Мало, увы, – вздохнул Джулиан и все-таки выпустил меня и отпрянул. Я прислонилась к Артуру, стараясь не упасть – не хотелось валяться перед этими вот. – У нашей семьи, видите ли, огромный лес этих плакучих ив в Сонтаветте! И кто бы мог предположить, что какая-то дрянь занесет туда древоточца! Лес погиб, пришлось кромсать кору в парке короля Альберта, но одного дерева недостаточно.

– Я понимаю, фабрики должны работать без перерыва, – холодно произнес Артур, обнимая меня и не давая рухнуть на дорогой восточный ковер. – Вы сделали ошибку в эксперименте с Огненным дыханием, но я представляю, как ее исправить. Понадобится кровь живых мандрагор и сок пролунных ягод. Сколько сока плакучей ивы Габриса у вас осталось?

– Мало, – угрюмо откликнулся лорд Чарльз, с нескрываемым ужасом глядя на руку доктора Броуди. – Одна большая мера.

– Этого достаточно, – кивнул Артур. – Надеюсь, вы не забудете все, что мне сегодня пообещали.

Лорд Чарльз вздохнул с облегчением.

– Разумеется! Строительство сети больниц начнется уже осенью, все тендеры министерства на лекарства, разумеется, ваши. Ту сумму, о которой я упомянул, вы получите сегодня же.

Значит, лорд Чарльз не стал угрожать и запугивать: он знал, что купить можно всех, вопрос только в цене, которую ты готов заплатить. Даже доктора Броуди можно купить – а Джулиан решил, что покупку можно сопроводить и страхом.

Ты хорошо работаешь, когда тебе платят, но еще лучше – когда над кем-то важным и нужным занесен топор.

– Раз так, тогда покажите мне вашу лабораторию, – сказал Артур. – Я должен понять, с чем придется работать. Моя жена пока может ехать домой.

Лорд Чарльз непринужденно рассмеялся, словно шутка Артура удалась, и я поняла, что была права.

– Боюсь, ваша драгоценная супруга никуда не поедет. Видите ли, я впервые встретил ее в компании этого отвратительного инспектора Грея. Не хочу, чтоб она сейчас поспешила к нему и рассказала обо всем, что услышала.

Понятно, я заложница, и освобождать меня никто не собирался с самого начала. Черная клювастая маска тяжело качнулась.

– Отлично. Мне понадобится ассистентка.

– А Шеймус не подойдет? – живо осведомился лорд Чарльз. – Он всегда помогал линне Харш, во всех подробностях знает протокол создания Сонной Лозы.

– Я принципиально не подпущу к своей работе этого бездаря, – отрезал Артур. – Либо мне ассистирует моя жена, либо я отказываюсь от сделки. Ищите другого зельевара, где хотите.

Лорд Чарльз очень неприятно сощурился.

– Артур, вы понимаете, что не выйдете из этой комнаты, если откажетесь?

– Я устойчив к пулям, холодному оружию и кислоте, – непринужденно ответил Божье чудовище. – И смогу закрыть собой Флер так, что ей не причинят вреда. Надеюсь, и вы понимаете, что потеряете все без моей помощи.

Лорд Чарльз устало прикрыл глаза.

– Хорошо, – кивнул он. – Пусть линна Броуди ассистирует вам. Едем!

Глава 16

Когда мы покидали дом через запасной выход, в бальном зале заиграли очередную легкую мелодию, и пары закружились в танце. Почти стемнело: сумерки были бархатно-розовыми, свет фонарей лежал на них золотыми пятнами, и в тени у ограды я заметил крепкого человека в штатском.

Старший инспектор поймал мой взгляд, едва заметно кивнул и надвинул кепи пониже. Никакой группы захвата с ним не было – да и кто бы ее дал после того скандала с лордом Эшфордом? Когда мы усаживались в экипажи, Грей совершенно слился с тенями и исчез – я понял, что он готов следовать за нами, и мысленно улыбнулся, увидев шевеление с другой стороны улицы. Старший инспектор все-таки был не один, вот и хорошо.

Я обрадовался своей ошибке.

Флер усадили в экипаж с лордом Чарльзом, Джулиан сел со мной, и я удивленно обнаружил, что он меня совершенно не боится. Джулиан держался со светской развязностью и спокойствием и, когда экипажи двинулись по улице в сторону моста Годфри-лей, осведомился:

– А правда ли, что у вас два хвоста?

– Хвост один, – откликнулся я. – Еще раз протянете руку к моей жене и увидите, как он сбрасывает иглы в вашу сторону. Приятного мало, уверяю.

Ноздри Джулиана едва заметно дрогнули. Я представил, как старший инспектор и его компания спешат за нами, и мысленно улыбнулся.

– Приношу вам свои искренние извинения, – с горячим чувством произнес Джулиан. – Я тогда очень плохо себя контролировал. Решил взять у отца Сонную Лозу и немного развлечься.

И это развлечение сломало жизнь бедной девушки, за которую некому было заступиться. Все это время Флер жила в аду, и Джулиан не испытывал никаких сожалений по этому поводу.

– Почему же вы продолжали? – спросил я. – Снова не контролировали себя?

Джулиан ослепительно улыбнулся, словно я должен был разделять его мнение – он и не сомневался, что разделю.

– Отец нашел в трущобах дорогую Дейлу, – сообщил он. – Ему нужен был нормальный зельевар для приготовления Сонной Лозы, а ее эликсиры были на грани гениальности. Линна Харш пообщалась со мной и предложила отцу лекарство для меня. Эликсир моунди, стабилизация сознания, все такое.

Мы переехали через мост, миновали несколько улиц и вскоре выехали на тракт короля Антония, который уходил от столицы на север. Экипаж начало потряхивать. Я посмотрел в окно и увидел зеленые весенние холмы – поднялась почти полная луна, залила их теплым белым светом, и казалось, что над травинками и цветами сейчас начнут танцевать феи.

Как-то там Флер? Лорд Эшфорд, разумеется, не причинит ей вреда, но я не мог не волноваться за девушку, которая боялась не за себя, а за кого-то другого. За чудовище, уродливое создание, которое вечно останется таким…

– Самое главное, Дейла обнаружила, что энергетическое поле невинной девы усиливает эликсир в десятки раз! – продолжал Джулиан тем тоном, которым рассказывают о посещении модной кофейни. – Только забрать его нужно в момент наивысшего эмоционального напряжения! Вот мы и решили совместить приятное с полезным.

– Не знал, каким вы были раньше, не могу сравнить, – ответил я, сражаясь с отвращением. Больше всего мне сейчас хотелось снять мантию, чтоб увидеть в глазах Джулиана настоящий страх – а потом свернуть ему шею.

Я никогда не испытывал желания убивать, а сегодня оно пришло ко мне. Сам не знаю, каким чудом я сдержался, когда увидел Флер, окутанную путами Сонной Лозы. Мне хотелось разорвать на части и отца, и сына – лишь здравомыслие помогло устоять. Меня бы обвинили в убийстве, подтянули бы к нему смерти девушек, и мы уже ничего не смогли бы исправить.

И Флер тогда совершенно точно пропала бы. Быть женой знаменитого доктора или женой чудовищного убийцы? Разница коренная.

– О, уверяю вас, раньше все было намного хуже, – улыбка Джулиана сделалась шире. – Я будто сидел в сумрачной комнате с пыльными окнами и не знал, где выход, и не хотел его искать. А потом мне стало гораздо легче! Если так пойдет и дальше, если вы продолжите работу Дейлы, то через пару лет отец представит меня в свете как своего наследника и преемника.

Я качнул головой – как хорошо, что мой жуткий облик позволяет скрывать истинные чувства. Все, как мы и предполагали – лорд Чарльз хотел спасти сына и не желал терять бесплатную рабочую силу.

И неважно, сколько несчастных из трущоб умрут ради этого.

– А девушки, которые работают на ваших фабриках? – спросил я. Джулиан только рукой махнул.

– Ну что вы, право слово! Бродяжки, алкоголички, курильщицы опиума, портовые шлюхи – разве это девушки? Мы с отцом даем им шанс на нормальную жизнь. Чистая одежда, постель, еда – не так уж они бесплатны для нас, если вы об этом.

– Но ткани-то стоят намного дороже? – усмехнулся я. – Ткани, одежда, которую из них шьют… Кажется, именно у вашего отца тендер на поставку формы для Королевских вооруженных сил?

– Совершенно верно, – кивнул Джулиан. – Но должны же мы иметь какую-то компенсацию за свою доброту.

– Благотворительность, которую вы подводите под это, стоит намного дороже. Как и репутация филантропа, которая открывает многие двери, – усмехнулся я. Да, тут не поймешь, кто более безумен, отец или его сын. – Все эти сборы, которые проводятся для поддержки несчастных – не из своего же кармана платит лорд Эшфорд?

Джулиан прикрыл глаза и ничего не ответил.

Следующие полчаса пути прошли в молчании – я больше не хотел говорить с этим чудовищем. Два монстра в одном экипаже, да такое любая статистика отвергнет! За окном стало совершенно темно – луна скрылась за тучами, и все очарование весенней ночи померкло.

Но потом мы свернули с тракта на отлично вымощенную дорогу, сразу же появились фонари на столбах, и Джулиан объяснил:

– Загородный дом отца. Здесь огромная лаборатория и никаких посторонних глаз. Лин Симпсон не любила сюда приезжать, тут водятся совы, а она почему-то боялась сов.

Словно в подтверждение его слов, над низеньким кустарником проплыла беззвучная крылатая тень и резко упала вниз. Я услышал негромкое “Уху!” и понял, что она добыла мышь.

– Лин Симпсон вы наказали, верно? – спросил я. – Дейла уже была мертва, а аптекарша и Лонгвилл не справились с экспериментом с Огненным дыханием.

– Увы! – развел руками Джулиан. – И все равно она нам пригодилась. До конца мая я буду с тем эликсиром моунди, который приготовили из нее. Пусть он и слабенький, не такой, как при Дейле, но это лучше, чем ничего.

Это звучало отвратительно людоедски, и я подумал: а монстром здесь все считают меня.

Вскоре экипаж въехал в ворота, и я заметил не менее дюжины крепких мужчин: особняк хорошо охраняли. Как же Грей со своими помощниками сюда прорвется?

Ответ был прост и предсказуем: никак.

Экипаж прокатил дальше по дороге, остановился возле ярко освещенного двухэтажного особняка, построенного еще в прошлом веке, судя по балкончикам и колоннам, и Джулиан ослепительно улыбнулся:

– Добро пожаловать в Марвен-холл, доктор Броуди! Если не боитесь сов, вам здесь понравится.

Сов я не боялся, а волнение за Флер немного улеглось, когда она выпрыгнула из экипажа и подбежала ко мне. Я сжал ее ледяную руку и спросил:

– Все в порядке? Ты замерзла?

Флер вздохнула. Ее глаза сияли решительностью и гневом, влияние Сонной Лозы почти ушло. Без повторных приемов остатки зелья окончательно покинут организм завтра к вечеру.

Хотелось надеяться, что мы сможем дожить до этого.

– Все хорошо, – откликнулась Флер. – Как ты?

– Ну вот и добрались! – произнес лорд Чарльз, выходя из экипажа, и я не успел ответить. – Прошу, доктор Броуди, все это теперь в вашем распоряжении. На втором этаже я прикажу обустроить ваши комнаты, не так уж удобно мотаться сюда из города каждый день.

– Мне придется мотаться, – ответил я, направляясь вместе с Флер к гостеприимно распахнутым дверям особняка. – У меня есть обязательства и перед другими заказчиками.

– Я понимаю, – кивнул лорд Чарльз. – Подумаем об этом после того, как вы тут освоитесь.

Весь первый этаж был отведен под лабораторию и, войдя в нее, я ощутил прилив раздраженной зависти: моя собственная лаборатория серьезно уступала этой. О таких аналитических установках я мог только мечтать – слишком уж они были дороги. А разделители и синтезаторы? А маховики? А артефакты – свеженькие, в хрустальных гнездах, в густой защитной жидкости?

И такое сокровище служит настолько омерзительным целям! Да я бы мог изменить всю жизнь королевства, имей хотя бы половину этого!

– Прошу, прошу! – лорд Чарльз подошел к большому рабочему столу и гостеприимно раскинул руки. – Дейла трудилась именно здесь. Вот тут ее записи, но вы, понятное дело, все обустроите по-своему, на ваш лад. Проходите, доктор Броуди, располагайтесь. Я хотел бы, чтоб сегодня вы уже начали работу над Сонной Лозой.

– Понимаю, фабрики не должны простаивать, – кивнул я, и Флер свирепо сощурилась, словно хотела взять лорда Эшфорда за шиворот и сунуть головой в какой-нибудь станок. – Но если брать за основу Огненное дыхание, то это уже будет не совсем Сонная Лоза. У кого вы заказывали банки?

Я прошел к морозильному шкафу, открыл дверцу и увидел не менее трех дюжин сверкающих банок с Огненным дыханием. Открыл одну – Огненное дыхание поставлялось в гранулах, черные сверкающие зерна едва уловимо пахли ландышем. Я подцепил одно, понюхал – свежайшее.

– Лин Симпсон покупала их по каким-то своим каналам, кажется, Береш и Боттс, – ответил лорд Чарльз. – Но с этим, я думаю, не будет проблем. Мы уже нашли выход на новых поставщиков.

– Неофициально, я полагаю?

Лорд Чарльз кивнул.

– Вы же понимаете, Артур…

– Понимаю, но буду лично проверять и перепроверять все поставки, – сказал я. Вынул банку, закрыл морозильный шкаф и пошел к рабочему столу. – Неофициалы вам такого намешают, что у ваших работниц мозги вытекут через ноздри.

Лорд Эшфорд поежился, и я добавил:

– Впрочем, и официальные поставщики этим тоже, бывает, грешат.

Дейла хранила вещи в идеальном порядке. Все инструменты сияли, каждый был на своем месте. Записи хранились в аккуратной стопке: я открыл толстую растрепанную книгу, которой пользовались чаще всего, судя по ее состоянию, и прочел строчку, написанную красными чернилами поверх расчетов:

“Истинная любовь это отдать жизнь за того, кого любишь”.

Возможно, это так – вот только сама Дейла не отдавала свою жизнь, а забирала чужие. Я закрыл книгу и кивнул.

– Флер, начинаем работать. Халаты, шапочки на голову, обработка рук.

Для нас нашлось все – и халат с шапочкой для Флер, и что-то огромное белое и бесформенное для меня. Я снял мантию – лорд Эшфорд изменился в лице, но все-таки устоял на ногах, не подмочив репутации, а Джулиан даже бровью не повел.

Он видел в зеркале монстра намного страшнее меня.

– У вас и записывающие артефакты есть? – спросил я, возвращаясь к рабочему столу. Лорд Эшфорд кивнул.

– Шеймус настоял на их установке! Пытался анализировать работу Дейлы, понять, что именно он делает не так. Я, конечно, не в восторге от этого, но Дейла не возражала.

– Отлично, – кивнул я. – Отойдите, пожалуйста, вон туда и не мешайте.

Отец и сын послушно отступили, куда указано. Я прошел к основному шкафу с ингредиентами и принялся изучать его содержимое. Сока плакучей ивы Габриса и правда было мало, но для моих целей сойдет.

Флер настороженно наблюдала за каждым моим движением. Я взял плоскую бутылку, набрал аккуратных светлых мандрагор – усыпленные, чистенькие, высший сорт! – и вернулся за стол.

– Похожи на черную икру, правда? – спросил я, взяв мерную ложку: для моих целей нужно было ровно две малые меры Огненного дыхания. Флер пожала плечами.

– Я видела только одну икру, из кабачков, – ответила она, и я улыбнулся.

– Ничего, мы это исправим. Лорд Чарльз, угостите нас кофе с белужьей икрой? Кстати, что это у вас?

– Где? – лорд Эшфорд испуганно принялся оглядываться. – Что такое?

– Да вот же, – я вышел из-за стола, подошел к нему и снял с плеча волосок. – Порчевый оттиск! Кому это вы успели насолить сегодня на балу?

Бал, наверно, до сих пор продолжается. Кавалеры приглашают дам на танец, вино льется рекой, официанты разносят изысканные закуски – и всем совершенно безразлично, что в основе праздника лежит рабский труд несчастных женщин. Я убрал волосок под мантию и мысленно усмехнулся – вполне достаточно для того, что я собирался сделать.

Такой же волосок я снял с Джулиана, когда мы садились в экипаж.

Я начал нарезать мандрагоры: обильно выступала кровь, густая и темная. Осторожно слив ее к Огненному дыханию, я всмотрелся в реакцию и довольно кивнул. Отлично: пена была как раз такой, какой надо, светлой и плотной. Я аккуратно и незаметно добавил в зелье волоски, они тотчас же растворились в нем, и жидкость наполнилась золотым сиянием.

– Как странно оно сияет, – завороженно произнес Джулиан. – У меня будто звенят колокольчики в голове.

Лорд Эшфорд встревоженно посмотрел на сына – тот улыбнулся и закружился, вскинув руки над головой. Все правильно, когда добавляешь в зелье часть личности человека, оно сработает именно так, повлияв на одного и не задев другого.

Я добавил сок плакучей ивы Габриса, и от зелья повалил густой пар – реакция пошла так, как я и планировал. Лорд Эшфорд дотронулся до висков, а потом сел прямо на пол, качаясь, словно дервиш во время молитвы. Джулиан продолжал кружиться, напевая какую-то детскую песенку – Флер смотрела на него, зажав рот ладонью, и глаза ее были темны и пусты.

– Ну вот, – дружелюбно произнес я. – Теперь нам не помешают. Можно снять эти артефакты с записями и…

Я не успел договорить: где-то бабахнуло, разбиваясь, стекло, послышались человеческие крики и выстрелы, и старший инспектор Грей прогрохотал на весь дом:

– Всем на пол! Работает служба захвата! Грабли в гору, мля! В гору, я сказал!

Потом все закружилось, завертелось, в лабораторию сразу же ввалила толпа полицейских, и Артур воскликнул:

– Старший инспектор, артефакты! Вот эти золотые кристаллы, это главная улика!

Полицейские подхватили лорда Чарльза и его сыночка под белы рученьки и поволокли к выходу, а те и не думали сопротивляться. Пар так и валил от зелья, лаборатория наполнялась горьковатым запахом, и у меня начала болеть голова.

– На них записано все, что происходило в лаборатории, – продолжал Артур, помогая Грею снять кристаллы с держателей. – Наверняка и убийства девушек мы увидим.

– Да твою ж маму восемь раз, – старший инспектор сокрушенно покачал головой и обернулся к своим людям: – Работаем, ребята! Это место преступления, тут все надо опечатать.

Я медленно сняла халат и шапочку, подошла к Артуру – он взял меня за руку, и мне показалось, что Божье чудовище улыбается там под своей маской. Настоящее спокойствие и облегчение легли на плечи, словно теплое одеяло.

Убийств девушек больше не будет. Я смогла отомстить и за себя, и за них.

– Что это вы с ними сделали? – спросил Грей, опасливо косясь в сторону дымящегося зелья. Артур повел плечами, словно хотел сбросить белую тряпку, и ответил:

– Создал для них авторское зелье на основе их энергетических оттисков. Мы можем спокойно дышать всем этим, а вот у лордов Эшфорд один вдох привел к полной покорности и невозможности сопротивляться. Они сейчас как куклы. Где поставишь, там и возьмешь.

Старший инспектор покачал головой.

– Ну, ловко! А я сразу подумал, что вас повезут куда-то за город. В особняке нет лаборатории, а лорд Чарльз, конечно, захотел бы увидеть вас в деле, не откладывая. Я справочки навел и узнал про Марвен-холл, а уж остальное – дело техники. Как же мне не хотели выделять большую группу захвата, вы бы знали.

Мы вышли на свежий воздух, в ночь, и я увидела, как полицейские стараются усадить Джулиана в экипаж. Тот все никак не мог попасть в дверь – раскинул руки и что-то напевал.

– Да чего вы с ним цацкаетесь? – спросил Грей. – Пакуйте давайте, как алкашей пакуем. Церемониться, что ли, с этой гнидой?

Полицейские мигом заломили Джулиану руки, нагнули голову и отправили в экипаж знатным пинком. Я криво усмехнулась – наконец-то. Давно пора.

– Что теперь с ними будет? – спросила я. Старший инспектор осклабился.

– Если ты о том, смогут ли они отмазаться, то я надеюсь, что не смогут. Сейчас в них газеты вцепятся, как блохи в барбоску. Не все же им Вейримар грязью поливать, правда? И бабье с фабрик очувствуется и пойдет рассказы рассказывать. Шум поднимется знатный, король просто не сможет сделать вид, что все нормально.

Я вздохнула. Хотелось на это надеяться.

– Плюс еще вопрос, что там записано в артефактах, – продолжал Грей: мимо него как раз прошел полицейский, держа в руках стеклянную коробку с кристаллами, как держат бомбу. – Потому что все могут начать валить на мертвую ведьму. Джулиан безумец, с него нечего взять. Лорд Эшфорд вполне мог быть обманут и очарован. Раз эта Дейла нашего доктора в такое не пойми что обратила, запудрить кому-то мозги ей – раз плюнуть.

Мы с Артуром переглянулись. Старший инспектор покачал головой и сплюнул под ноги. Над деревьями парка пролетела сова – наверное, сова, я никогда их не видела.

– Так что вы, ребята, особо не обольщайтесь, – вздохнул Грей. – Дама Правосудия хитрая стерва, взвесит на весах, кто важнее, кто больше даст… Но главное, мы все-таки придушили гадину. Если она и поднимется, то очень нескоро.

Домой мы добрались под утро. Алекс стоял у ворот, поджидая нас; когда мы вышли из экипажа, то голем смерил взглядом белое тряпье, в которое укутался Артур, и заметил:

– Дурно пошито. Все в порядке, доктор?

– Да, мы завершили очень важное дело, – кивнул Артур и взволнованно спросил, глядя на меня: – Как ты?

– Поверить не могу, что все кончено, – призналась я.

Больше не грешница. Я сумела найти настоящее чудовище и остановить его. Отомстила за Тессу, Анну, Джейн…

Теперь можно было идти дальше. Жить дальше.

– Тебе надо отдохнуть, – произнес Артур. – Бегом в кровать и спать до следующего утра. Договорились?

Я улыбнулась. Сжала его руку и только теперь поняла, что держу одну из сухих и жутких нечеловеческих.

Ну и что? Это не имело значения, вообще не имело.

– А ты? – спросила я. – Ты тоже должен отдохнуть.

– Разумеется, – согласился Артур. – Но сначала запишу все, что сделал сегодня за рабочим столом. Когда зелье создается в первый раз, его обязательно надо зафиксировать.

На том мы и расстались – я поднялась в свою комнату, переоделась и, рухнув на кровать, поняла, насколько сильно устала. Это даже не усталость была, а какая-то жестокая вымотанность, словно из души и тела выжали все соки.

Но ничего! Теперь, когда мы разоблачили Эшфордов, все будет хорошо и спокойно, как раньше.

И я заснула, как убитая, и проснулась от крика мальчишки-газетчика, который несся по улице и голосил так, будто его резали:

– Убийца девушек пойман! Старший инспектор Грей разоблачил лорда Эшфорда! Столица теперь в безопасности!

Конечно, поднялся такой шум, что словами не передать.

Скандал вышел просто невероятный. Разумеется, сначала никто не поверил в причастность лорда Эшфорда к убийствам и изнасилованиям по всей столице – но Грей был прав, газеты вцепились в него и не собирались разжимать зубы.

Первым делом журналисты рванули на фабрики – беседовать с работницами. Девушки, которых уже не одурманивали Сонной Лозой, рассказали и о странном вкусе еды, что им давали, и о странном запахе в комнатах общежития, где они жили. За дело взялись эксперты, начали копать и доказали: Сонной Лозой несчастных пичкали регулярно, они перевыполняли нормы и не замечали, насколько истощены.

Сидеть за станком восемнадцать часов, выдавая в день и две, и три нормы, и даже пять? Да легко! Особенно если тебя кормят сытными и вкусными обедами, где у всех блюд сладковатый привкус.

Потом расшифровали записи с артефактов – я видела картинки в газетах, достаточно четкие, чтобы можно было различить Дейлу, Лонгвилла и лорда Эшфорда за работой. А записи их разговоров хватило, чтоб дело не смогли замести под ковер.

Тут и Лонгвилл начал петь – в обмен на судебное снисхождение он исполнил целую оперу и выдал всех со всеми потрохами. Он рассказал и о том, как Сонная Лоза использовалась на фабриках, и об изнасилованиях несчастных в лаборатории – когда кадры попали в газеты, то их тиражи взлетели до небес, а люди всех сословий были возмущены и потрясены до глубины души.

Неравнодушный народ начал выходить на улицы, требуя наказать мерзавцев. Старший инспектор Грей сделался национальным героем – он, конечно, не молчал об участии доктора Броуди в расследовании, но людям было куда приятнее хвалить и превозносить человека с человеческим лицом, чем чудовище, хоть и Божье.

Артур и без того имел уважение и репутацию. Кстати, тендер на лекарство для лечения поджелудочной железы на основе болотника Бенедикта он получил сразу же после того, как министр Коусворт ушел в отставку. Он был в курсе всех дел лорда Эшфорда и решил побыстрее убраться подальше – как только король подписал документы, Коусворт выехал из столицы куда-то на восток, в Пролесье.

Впрочем, нас с Артуром все это почти не затронуло. Меня, конечно, вызывал следователь королевской прокуратуры и записал мои показания – наконец-то кому-то стало интересно и важно, что со мной случилось на том карнавале. Артур несколько раз выезжал для бесед, но в принципе на этом дело и кончилось.

Теперь мы ждали суда – а пока не тратили времени даром. Работы у нас было много. Артур занялся подготовкой к производствам зелья: ездил, подбирая место под расширенный склад ингредиентов, заказал дополнительные обогревательные установки в лабораторию и купил новый аналитический стол. Больше всего хлопот было с поставками того болотника Бенедикта, из которого делают лекарства, но Артур все-таки сумел договориться, и первые партии в аккуратных тюках пришли в начале июля.

В тот день мы как раз закончили с пробными партиями зелья и готовы были запускать основные – но тут появился Грей, сияющий, как новенькая монета, и довольно заявил:

– Догадайтесь-ка с трех попыток, кого назначили помощником главного констебля.

Ну тут и догадываться было нечего – Грея подняли очень высоко. Мы, разумеется, поздравили его от всего сердца: Алекс быстро накрыл легкое угощение, принес бутылку хорошего шипучего, и Грей произнес:

– Теперь кокарда со львом, стратегическое планирование, инспекция подразделений и никаких двухнедельных трупов в подвалах, прости Господи. Понимаете, что это значит?

Мы подняли бокалы, сделали по глотку, и Артур произнес:

– Вас хотят этим подкупить, чтобы вы молчали, когда потребуется.

Грей угрюмо качнул головой.

– Вот именно. У лорда Эшфорда много друзей, которые хотели бы видеть его ну если не на свободе, то с ограниченной свободой. Вы бы знали, какие дела он мутил по линии благотворительности, я немного вник, так у меня волосы зашевелились, – Грей провел ладонью по лысине и добавил: – Не сказать при дамах, где.

Некоторое время мы все молчали. Потом старший инспектор – нет, уже помконстебля, солидный человек! – вздохнул и произнес:

– Но я лично молчать не собираюсь. Дальше Пятнадцатого участка меня не отправят, а там уж я все видел, меня ничем не удивишь. Оба гада должны присесть надолго.

– Полностью с вами согласен, Эдвард, – сказал Артур, и я почувствовала его улыбку, спокойную и теплую. – Если уволят из полиции, приходите. У меня сейчас очень много работы, нужен помощник. Если вы справлялись с буйными и пьяными, то с поставщиками тем более сладите.

Грей усмехнулся.

– Посмотрим, как пойдет, но за приглашение спасибо. Я…

Он не договорил – в столовую вошел Алекс, и я сначала не поняла, почему голем держится руками за голову и почему одет в нарочитые обноски. Потом голова Алекса полетела на стол, прокатилась, сбивая чашки, бокалы и тарелки, и замерла на скатерти, как причудливое блюдо. Шея заканчивалась обрывками кожи, из приоткрытого рта тянулась густая желтоватая жидкость.

– Сюрприз, извольте! – молодой человек, который лишил Алекса головы, был похож на студента, но глаза его были сухими, пустыми и очень холодными, словно он давно умер и так и не узнал об этом. – Пуля вас не берет, да? Яды и сабли не берут?

Артур начал подниматься из-за стола, Грей его опередил – встал, шагнул к незнакомцу, закрывая нас собой, и я вдруг совершенно нелепо заметила, что у него еще один шрам, выбегает из-под воротника темно-синей формы и вьется по шее вверх.

– А виверновый удар возьмет, – пропел незнакомец. – Эшфорды сядут, конечно, но и вам по земле не ходить. Оп-па, лови!

Он резко махнул рукой, и с его пальцев сорвалась дымящаяся огненная капля. Столовую наполнило гулом и грохотом, словно к нам летел дракон, и я еще успела услышать, как Артур произносит мое имя, бросаясь ко мне.

Грей оттолкнул меня в сторону и основной удар пришелся на него. Бывшего старшего инспектора отшвырнуло на стол – он сломал его, рухнул вниз и замер, и я, распластавшись на ковре, услышала тоненький свист.

Не знаю, куда делся незнакомец – вроде только что стоял здесь, и вот его уже нет. Мантия стекла с Артура, открыв знакомую смесь сколопендры и червя, и я увидела обгорелый дымящийся провал в его груди.

Именно из него и вырывался свист. Артур прижал к провалу одну из рук и начал медленно заваливаться в сторону – минутное оцепенение смертного ужаса, которое охватило меня, растаяло: я бросилась к нему, успела подхватить, забыв о том, что на руках сейчас нет Драконьих перчаток – и удивилась, каким легким может быть такое громадное тело.

Артур. Господи, Артур! Я, кажется, забыла, как дышать – смотрела на него, на этот страшный провал, в котором копошилось что-то черное, и вдруг увидела красноватый ком, он пульсировал медленно, рвано, теряя ритм.

– Артур! – заорала я. – Артур!

Шевельнулась голова. Приоткрылись глаза, шевельнулись челюсти – голос Божьего чудовища сейчас звучал нечеловечески хрипло, со скрипом и щелчками:

– Лаборатория. Пузырек Бессмертной тени. Помоги… Грею. Пожалуйста.

Руки у меня тряслись. Да вся я дрожала, как лист на ветру!

Душа кричала так, что крик поднимался в ушах, наполняя голову шумом и болью. Как же так, Артур, как же так?

Нет. Нет, не смей. Не умирай.

– Пузырек Бессмертной тени, – пролепетала я, только сейчас осознав, как страх парализовал меня, и я замерла и просто смотрю, как умирает самый лучший, самый настоящий в мире человек.

Встать. Господи, надо просто встать и идти, у меня же есть ноги.

Бежать!

Я поднялась и сразу же чуть не упала – подогнулись колени, я ударилась о разломанный стол и больно ободрала ладонь. Крошево битого стекла, перевернутые тарелки и осколки, пятно вина, расползающееся по белой скатерти – Грей лежал на этом всем, бесформенный и страшно тихий.

Он, наверно, и подумать не мог, что умрет в чистенькой столовой достойного дома, а не где-то в подворотне от ножа какого-нибудь пьяницы.

Да вот хрен тебе. Никто тут не умрет.

Никто больше не умрет! – мне захотелось заорать об этом во весь голос.

Я и не знала, что умею так бегать – почти не видела от слез, куда несусь, но ноги знали дорогу и вывели меня в лабораторию. Я затормозила, навалившись животом на край рабочего стола и, тяжело дыша, посмотрела по сторонам.

Бессмертная тень это наверняка что-то из арсенала немедленной помощи при тяжелых ранениях: буквально вчера Артур отправил несколько крупных баллонов с зельями на столичную станцию неотложной медицины, откуда врачи разъезжались на помощь больным по всему городу. Но то зелье точно называлось иначе… как же… Сапорус! Как старинный город, в котором его создали впервые, так рассказал Артур.

Артур умирает. Осознание оскалилось на меня, не давая дышать, и, отмахиваясь от него, я бросилась к прозрачному шкафу неотложки.

Баверельд, экстракт банника продонного с перечеркнутой каплей крови на этикетке, барунта малая – еще живая, шевелящаяся в стеклянном ящичке… Бессмертная тень!

Всего один флакон. Всего один.

Я сжала его в руках и бросилась в гостиную, не разбирая дороги. Остальные големы испуганно вышли, оставив работу, и в гостиной я увидела обезглавленное тело Алекса в луже густой желтоватой жидкости.

Влетела в столовую, склонилась над Артуром, сворачивая крышечку с бутылки – глаза Божьего чудовища были тусклыми, но ком сердца еще пульсировал, сжимаясь и разжимаясь. Взгляд сфокусировался на мне и я услышала щелканье и треск:

– Мне это… не поможет. Иди к Грею…

Да как так-то! Почему не поможет? А что тогда поможет?

Я подбежала к Грею – его лицо посерело и осунулось, обретая торжественную строгость, которую человек получает в смерти. Ударила его по щеке, еще раз, еще – губы Грея шевельнулись, и я едва не рассмеялась: жив!

Окровавленный мундир, жуткая черно-красная дыра в центре, и осколки ребер видны, и какие-то потроха… Я зажмурилась и тотчас же приказала себе открыть глаза и смотреть. Если бы не Грей, который меня оттолкнул, то это я бы сейчас лежала вот так.

– Ты… – прошептала я, отбрасывая крышечку с бутылки. – Ты давай, поживи еще немного…

И щедро плеснула зельем в кровавую черноту.

Грей содрогнулся всем телом и затрясся так, словно через него пропускали электрический ток. Потом он рухнул на обломки стола, обмяк, тяжело дыша, и я увидела, как жуткая рана затягивается. Казалось, волшебник взял в руки кисть и начал рисовать нормальную здоровую плоть вокруг мешанины из костей и требухи.

Я не стала досматривать и бросилась к Артуру.

Он еще был жив, но когда я подняла Бессмертную тень над жутким проломом в его груди, то Артур шевельнулся и придержал мою руку своей человеческой. Пальцы были ледяными, в них жила мелкая-мелкая дрожь, и я вдруг отчетливо поняла: это все.

– Мне… не поможет, – проскрежетало из приоткрывшихся челюстей. – Она… не для таких, как я.

– А что для таких? – спросила я. Снова взяла его голову в ладони – плевать на то, что нет Драконьих перчаток! – Что принести?

– Ничего… – выдохнул Артур. – Прощай… Флер.

Нет-нет, никаких прощай! Нет уж, я на это не согласна. Потерпи еще немного, я сейчас обязательно что-нибудь придумаю, потому что такой человек, как ты, Артур, не может умереть!

Ты не имеешь права умирать.

Я выбежала из столовой – големы по-прежнему стояли в ожидании, словно гибель Алекса погрузила их в сон, и я спросила:

– Кто из вас работал в лаборатории?

Один из големов сделал шаг вперед, будто мой вопрос разбудил его, и я побежала в лабораторию, велев ему спешить за мной.

“Большой справочник зельевара” лежал на рабочем столе, поджидая меня – я рванула его к себе, торопливо открыла и принялась перелистывать страницы с оглавлением. Яды, зелья от желудочных болезней, эликсиры от опухолей мозга, средства для сращивания костей… а вот!

Экстремум, зелье на основе Бессмертной тени, было создано для оказания помощи раненым на поле боя. Оно отличалось от базовой формулы Бессмертной тени тем, что было рассчитано на организмы с нестандартной физиологией, в том числе трансформированные магическим путем – первые големы создавались на основе человеческих тел, это потом уже появилась проглина, чтобы лепить их из нее. И Алекса мы починим, но после, после.

Так. Мне нужна Бессмертная тень, четыре основные меры. Усилители, корень живокоста тройной перегонки, две крупицы, перемолотые в порошок, потом еще смола белого агатового дерева, одна капля в горячем виде и три кристалла ренессина.

И катализатор - душа зельевара.

Я пролистала справочник, пытаясь понять, что имеется в виду, и нашла, что душой зельевара называли как раз энергетическое поле создателя зелья, и отдать нужно было довольно много. Несколько мгновений я смотрела на установку на иллюстрации, потом перевела взгляд на такую же в лаборатории и кивнула.

Работаем.

Голем быстро принес все по списку и запустил установку. Под ее мерный спокойный гул я взялась за дело, и работа, которая требовала осторожности и внимания, помогла мне успокоиться.

Четыре меры Бессмертной тени отправились в большой котел – через несколько секунд на слабом огне жидкость обрела едва уловимый перламутровый отлив, как у внутренностей морской ракушки. Две крупицы корня живокоста я растерла в пальцах, и жар потек по рукам до плеч. Порошок отправился в жидкость, и она забулькала и помутнела.

Ничего-ничего. Артур, потерпи еще немного, я очень тебя прошу. Ты должен жить – ты нужен людям, потому что кто еще позаботится о них, а не о своем кармане? А я… ну я сделаю хорошее дело в своей бестолковой маленькой жизни. Я…

Капля смолы агатового дерева упала в зелье и развернулась темным облачком, как чернила в воде. Запах изменился – стал горьким и острым. Кристаллы ренессина погрузились в котел, и жидкость начала медленно закручиваться сама по себе, без всякого помешивания.

Отлично. Артур, ты потом будешь мной гордиться.

Я отошла от рабочего стола и, решительно вздохнув, приблизилась к установке. Она была похожа на паука, раскинувшего лапки – вот они медленно опустились к моим волосам, и я ощутила легкое покалывание, которое рассыпалось по телу, принеся с собой слабость и тошноту.

Жаль, конечно, что я не увижу осени – испекла бы Артуру тыквенный пирог, нас учили в приюте. Ну ничего, испекут другие.

Установка подняла лапки, и я отошла от нее, покачиваясь и едва не падая. Голем подбежал, поддержал, не давая рухнуть на пол – я проковыляла к рабочему столу, борясь с вязкой слабостью, и увидела, как перемещается установка – на лапках паука трепетали туманные белые полосы и, когда они погрузились в зелье, оно вдруг вскипело разноцветными пузырьками и успокоилось.

Экстремум был готов.

– Помоги мне дойти, – попросила я голема, чувствуя себя древней старухой. Все силы, вся жизнь, что меня наполняла, вытекли почти без остатка – но ничего, ничего, я не жалела об этом.

Я смогла найти убийц девушек, отомстить за себя и спасти Артура. Неплохо, правда?

В столовой Грей возился на полу, пытаясь перевернуться на бок и подняться. Воняло горелым и кислым, и пролом в груди Артура сделался еще больше – но Божье чудовище еще дышал и, увидев меня, прошелестел:

– Флер, ну зачем же ты…

– За надом, – отрезала я. Хотелось рассмеяться, но сил не было. Я доковыляла к нему и, уже без сил опустившись на пол, рядом с Артуром, скомандовала голему: – Лей.

Тот послушно вылил содержимое котла на Артура, прямо в пролом, и Божье чудовище обреченно вздохнул. Я опустила голову на одну из складок его тела, уже не думая ни о царапинах, ни об ожогах.

Еще немного. Скоро все будет хорошо.

Еще чуть…

Послышался треск, и я увидела, как сразу несколько пугающих конечностей Артура отделились и упали на пол. Трещина побежала, расширяясь, по всем складкам его тела, разламывая Божье чудовище на куски.

Как же так? Почему он не выздоравливает?

Я же все сделала правильно, а теперь у меня больше нет сил на новое зелье. Я отдала… жизнь.

Тело Артура раскалывалось, словно скорлупа. Еще один кусок, еще один осколок – над нами поднималось золотое зарево, и чудовище умирало, потому что…

Нет, невозможно. Этого просто не могло быть, но я сейчас видела вторую человеческую руку! Чистая светлая кожа, ровные пальцы сжались и разжались.

Нет и… Да!

Ради этого мне стоило умереть.

Артур медленно поднялся над обломками своего чудовищного тела, живой и здоровый, настоящий! Именно такой, как я и представляла.

Проклятие Дейлы пало.

Где-то далеко-далеко очень забористо и выразительно выругался Грей.

Я закрыла глаза.

Эпилог

Когда Флер обмякла на ковре, потеряв сознание, то я дернулся к ней всем телом и не сразу понял, почему привычные кожистые складки отлетают от меня во все стороны. Пятая и шестая руки отпали… почему? Что происходит?

Грей даже не ругался – он очень емко и невероятно матерно выражал свое изумление, пытаясь подняться. Я попробовал подхватить Флер, запоздало подумав, что руки еще слабые после виверного удара: взрывное заклинание в сочетании с целым набором боевых зелий – я ее не удержу и…

И только подхватив ее и падая уже вместе с ней, я понял, что у меня две человеческие руки.

Две руки. Две.

Голем, который прибежал в столовую с Флер, поспешил на помощь, другие големы бежали к нам, а я только хлопал глазами – Господи, помилуй меня, человеческими глазами на человеческом лице и видел свой нос.

У меня теперь нос был, а не две прорези в морде.

– Вабара… – прохрипел я. Глотка и язык отвыкли от человеческой речи, во рту было сухо, и пол уходил из-под ног, но я должен был устоять. Устоять на своих человеческих ногах – тех, которые мне вернуло самопожертвование гордой любящей девушки.

Флер любила меня той истинной любовью, о которой мы оба и понятия не имели.

– В лабора… – повторил я и заковылял вместе с големами к выходу из столовой. Ковер, такой шершавый под босыми ступнями, доски пола, теплые и гладкие – я впитывал все забытые ощущения, как губка, и не мог поверить.

В лабораторию големы почти внесли меня – да, я обязательно научусь ходить, но потом, потом. Сперва надо было вытянуть Флер. Големы разместили ее прямо на рабочем столе, и я слепо дернул за один из рычагов анализирующей установки.

Как жаль, что Алекса здесь нет. Ну ничего, его мы тоже восстановим.

Флер еще дышала – ее глаза закатились, руки быстро-быстро тряслись, ноги стучали по рабочему столу. Да как она так, ну почему… Нет! Это она должна была жить, а не я, ну как же она взяла и отдала все, что у нее было, ради чудовища?

Анализирующая установка подъехала и загудела, начав работу. Флер по-прежнему дрожала всем телом, но я уже знал, что делать.

Бессмертная тень – раз! Трех капель под язык достаточно, чтобы стабилизировать. Две крупинки пранеавера – хватит, чтобы закрепить организм в нынешнем состоянии и погрузить в подобие легкого сна. Я работал, отмеряя ингредиенты трясущимися руками и не веря, что снова вижу свои руки.

Когда-то во снах я видел себя человеком – тем ужаснее было пробуждение. Но сейчас был не сон.

Установка бойко загудела, и я увидел, как в воздухе над Флер порхают молочные туманные пряди. Она срезала не все! Остались еще кусочки и частички, на которые потом можно нарастить основной энергетический каркас!

Это, правда, займет несколько месяцев, но ничего, справимся.

Я качнулся – вязкая слабость жила в возвращенном теле, но я все-таки сумел удержаться на ногах. Один из големов накинул мне на плечи белый халат, и только тогда я понял, что стою у стола нагишом, таким, как когда-то явился в мир.

Наверно, у меня сегодня второй день рождения?

Только бы Флер выжила. Я не мог, я не имел права потерять ее после всего, что с нами случилось.

– Рабоа… – просипел я, сглотнул вязкую горькую слюну и произнес уже четче: – Работаем. Пятнадцатый шкаф, третья полка, банка с жив-каплями!

Один из големов бросился исполнять приказ. Я стоял, глядя на Флер, пот струился по телу, а в ушах стоял звон тысячи нарциссовых колокольчиков. Флер открыла глаза, и я, едва не задохнувшись от нахлынувшей волны облегчения, произнес:

– Не двигайся. Тебе надо лежать.

Жив-капли очень густые: подхватишь одну кончиком скальпеля, потянешь и получишь синеватую липкую нить. Голем открыл крышку и протянул мне банку; я взял скальпель и, надеясь, что не покалечу ни себя, ни Флер трясущимися пальцами, принялся вытягивать нити.

– Артур, – едва слышно позвала Флер, глядя на меня. – Ты… вернулся.

Нити ложились через тело Флер и таяли – я набрасывал основной каркас ее нового энергетического поля, мир уходил из-под ног, и теперь я точно знал, что в нем есть вещи, намного сильнее абсолютного зла.

– Я хотела… испечь тебе пирог, – прошелестела Флер. – С тыквой.

– Обязательно испечешь, – ответил я, хоть ненавидел тыкву всей душой, но из рук Флер съел бы и торт, замешанный на чеврнской кислоте. – Дыши глубже и не шевелись.

Дрожь унялась. Флер лежала на столе, глядя, как я пробрасываю новые и новые нити. Когда основной каркас был готов, я нечаянно столкнул на пол опустевшую банку и произнес:

– Все. Теперь – спать. Много спать… хорошо питаться. Флер, слышишь?

– Слышу, – откликнулась она и улыбнулась. – Будет исполнено, доктор…

– Флер, я очень тебя люблю, – сказал я и склонившись к ней, прикоснулся губами к девичьим губам – и чувство, которое накрыло меня, когда Флер откликнулась на мой поцелуй, было самым чистым и сильным.

Когда зима ярится метелями и морозом, я всегда напоминаю себе: однажды в моем заснеженном саду расцветут нарциссы. Вот они и расцвели: пришла весна, они поднялись на всех клумбах и раскрыли удивительные колокольца в оправе нежных лепестков.

Иногда мне казалось, что я слышу звон.

Мир, обретенный после четырнадцати лет в теле монстра, был удивителен и прекрасен. Я видел его намного ярче, чем раньше, и каждый звук и запах был как аккорд под пальцами великого музыканта. Смотреть на осень, зиму и весну, радоваться им, ловя каждый миг – вот счастье, которое я наконец-то обрел, и Флер соглашалась, что это счастье.

Мы постепенно восстанавливались все вместе: Алекс в мастерской, где его голову соединяли с новым телом, Флер на постельном режиме – я строго запрещал ей все попытки подняться с кровати и выйти куда-то дальше гостиной, ну и сам я в кресле на колесиках: после многих лет в теле сколопендры со смесью червя мне пришлось учиться ходить заново.

И вот пришла весна, и я снова собрал нарциссы в саду и отнес букет в комнату, как сделал в тот день, когда бедная приютская девушка пришла в мой дом.

Дейла была права. Истинная любовь это отдать жизнь за другого, и Флер отдала ее, не задумываясь. Я точно знал, что поступлю так же, и лишь искренне надеялся, что этого никогда не потребуется.

Апрельский день выдался ярким и светлым – в такие дни, мне кажется, мы ближе всего к Богу и раю, и на всем лежит отблеск их света. Всей компанией мы возвращались из суда – были основными свидетелями по делу лордов Чарльза и Джулиана Эшфорд.

Конечно, они пытались все свалить на мертвую Дейлу. Конечно, говорили, что не имеют никакого отношения к покушению на нас. Разумеется, у лорда Чарльза были влиятельные друзья, которые всячески затягивали дело. Но ситуация оказалась слишком резонансной, ее нельзя было замести под ковер, и в начале мая планировались финальные слушания и приговор.

Никто не сомневался: мягким он не будет. Джулиана уже держали в клинике для душевнобольных, и было ясно, что он не выйдет оттуда. Все фабрики лорда Эшфорда закрыты, и его величество лично распорядился о помощи и устройстве тех женщин, которые стали жертвами Сонной Лозы.

Самому лорду Эшфорду светило не менее двадцати лет за решеткой, в том числе и за того наемного убийцу, которого он подослал ко мне, и весь свет столицы удивлялся: как же так, мы же все верили, что он филантроп и благотворитель…

– Как тендер-то? – поинтересовался Грей, когда мы вышли из экипажа и побрели по дорожке к дому. Я лишь рукой махнул.

– Я же до зимы не мог работать нормально, пальцы не слушались. Пришлось отказаться.

Флер улыбалась, держа меня за руку, и я все бы отдал, лишь бы снова и снова видеть эту улыбку – теплую, чистую.

– Ну мало ли, – пожал плечами Грей. – Я думал, может, вернули.

– Нет, – ответил я. – Передали Мортимеру, одному из новых.

– Никогда о таком не слышал, – сказал Грей. – Ну что, пусть справляется!

Сам он так и не стал помконстебля. После ранения Грей слишком долго восстанавливался, на новую должность заступить не смог, и в итоге так и остался старшим инспектором. Все почище, чем раньше, говаривал он, да и поспокойнее в каком-то смысле.

– Лучше бы меня вернули в лабораторию, – недовольно сказала Флер, и рука ее мягко легла на округлившийся живот. – Я не собираюсь работать с зельями, но пузырьки-то паковать могу!

Да, я категорически запретил Флер даже приближаться к лаборатории. Даже заглянуть и на пороге постоять. Наши занятия зельеварением продолжались, хоть и были теперь только теоретическими – однажды Флер пошутила, что первой игрушкой нашего ребенка будет мерная ложка.

– Ты знаешь, что? – произнес Грей, опередив меня. – Ты давай-ка не вытыкивайся, героиня. Доктор знает, как надо, вот и слушай доктора.

Флер рассмеялась и быстрым легким шагом пошла по дорожке вперед – ветер играл в ее волосах, и вся она была невесомой, словно фея. Грей поправил фуражку и сказал:

– Нет, ты знаешь мою манеру, и я, конечно, не набиваюсь и не напрашиваюсь, но так-то было б неплохо, если бы вы первенца, пацана, назвали моим именем.

Я улыбнулся. Год назад никто из нас и не думал, как изменится. Я больше не был чудовищем, Флер грешницей, а Грей – тем, кто отмахивался от жертв.

Для этого нам пришлось понять и пережить очень много. Слишком много.

– Ничего не имею против, Эдвард, – ответил я. – Но это будет девочка, я знаю точно.