Пролог

Двадцать восемь лет назад, девяностые.

– Вот же с-с-сука, сука, сука!

Мишка Костров хлёстко бьёт ладонью по рулю. Новенькая «Десятка» отвечает ему возмущённым гудением клаксона. Скрючившись над приборной панелью, Мишка оглядывает неприметное серое здание при детской больнице. Блядский карцер. Он дёргает ручку двери, выходит наружу, сразу же замечает свежую царапину на литом диске. Проклятье, машину взял только в субботу, новьё новьём! Он пытается отскоблить дерьмо, налипшее на низкопрофильную шину прямо носком кроссовка. Ни хрена не выходит. Миха вытирает ногу о траву, долго и витиевато матерится и, звякнув сигналкой, направляется к зданию. Миха Костров никогда не вернулся бы в эту чёртову жопу области из своей новой жизни, если бы не одно хреновое известие.

Наташка позвонила его тренеру из автомата и как бы между прочим сообщила, что беременна. Просила денег. Когда они встретились лично, она сказала, что денег ей не надо. Чёртова истеричка. Миша не собирался жениться в двадцать три, тем более на ней, а Наташка не собиралась замуж. И рожать она не собиралась. С такой ебанутой бабой вообще не стоило связываться, от таких одни неприятности, напрасно он надеялся, что его пронесёт. Спустя семь месяцев она снова позвонила его тренеру, и вот он – Михаил Сергеевич Костров, действующий чемпион России по ММА – здесь, на пороге роддома. Эта долбаная тварь всё-таки родила. А он не мог оставить всё так. Почему? Да потому что просто не мог.

– Михаил Сергеевич?

В коридоре его ловит хорошенькая медсестра с круглым личиком и крупными светлыми кудрями, которые кокетливо выбиваются из-под чепца.

– Он – это я, – Миха улыбается, вскользь проходясь взглядом по её тощеньким коленкам. Медсестричка краснеет и опускает взгляд. Впечатлилась. А как иначе? Молодой, мускулистый мужик в татуировках, в неплохих шмотках, на крутой тачке. И на рожу весьма неплох. А уж если она хоть иногда смотрит спортивные новости, то наверняка в курсе, кто он такой. Михаил Костров по прозвищу «Скала» знает цену собственной привлекательности – её адресок сегодня же будет у него в кармане. Это немного разбавляет его поганое настроение.

Она отводит его дальше по коридору, открывает дверь палат с отказниками, пропускает вперёд. Мишке хочется заткнуть нос и уши: в комнате стоит плотный запах скисшего молока и многоголосый ор и писк. В палате бегает нянечка, которая едва успевает подойти к каждой кроватке. Сколько их вообще? Десять? Двадцать? Как вообще в таких условиях можно растить детей? Взгляд цепляется за пустую кроватку, с которой нянечка секунду назад сняла и переложила на железную тележку маленький свёрток.

– Что это с ним?

Мишка замечает, что свёрток не двигается и не издаёт ни звука. Ежу понятно, что там ребёнок. Скорее, тельце. Внутри шевелится какое-то неприятное чувство, оно проходится по спине холодком. Хочется передёрнуть плечами. От едва наметившегося хорошего настроения не остаётся и следа.

– Такое бывает, очень редко, но бывает. Детям нужна эмоциональная связь, они, как цветы – если не поливать, чахнут. – Миха всё ещё непонимающе пялится на неё, и сестричка, почувствовав это, поясняет: – Сначала они громко кричат, требуют внимания, потом просто скулят, как щенята, а потом понимают, что к ним никто не подойдёт, и замолкают. Перестают расти, развиваться. А потом умирают. Обычно малышей быстро пристраивают, но порой кому-то из них не везёт. Мы делаем всё, что можем, но это порой физически сложно.

Если Мишка ещё сомневался, то теперь… Ну и сука же!

– Мой-то где?

Она указывает на место у дальней стены. Миша делает один шаг, потом другой, тяжело, словно по вязкой грязи. Глубоко вздохнув, заглядывает в кроватку.

Смуглый, с жиденькими чёрными волосами и носом-пуговицей, в цыплячье-желтом застиранном костюмчике, он лежит и смотрит куда-то в стену – там пляшут тени от кустов. Такое себе развлечение. Он не плачет. Уже не плачет. Мишка чувствует, как колет в носу, но не от запаха детских испражнений. Гнев меняется на растерянность. Костров мнётся с ноги на ногу, даже близко не представляя, что ему вообще теперь делать.

– Точно мой?

– Да, не сомневайтесь. Вот, заявление от Натальи Викторовны…

Блондиночка суёт ему какие-то бумаги, а его от одного звука этого имени уже начинает тошнить. Он не сомневается, что сын его. Миха был у Наташки первым. Первый секс, первый залет. Она не хотела делать аборт – боялась, что потом не сможет родить. А оставить, видать, не захотела. Что люди-то скажут? Сука.

– Ну, привет, друг. – Костров осторожно отгибает край рукавчика и берёт мальчишку за ладошку. Пальцы у него тоненькие, почти прозрачные, и весь он какой-то инопланетный, да вообще, как много он в своей жизни видел таких маленьких детей? Ни разу, пожалуй. Мальчик оживляется, дёргает ножками, крепко сжимает его палец в кулачке.

– Сильный. Хороший будет удар у тебя, мелкий. – Мишка замечает, что у него осип голос. Ещё расклеиться не хватало. Отцовский инстинкт что ли пробился?

– Это хватательный рефлекс. У всех младенцев он есть, – с улыбкой поясняет медсестра. Ей-то смешно, а ему теперь с этим жить.

– Не разбивайте мои мечты, мадмуазель…

– Ирина. – Она снова краснеет и опускает глаза. Костров слышал, что отцы-одиночки вызывают у дамочек лютый восторг. Теперь же он убедился в этом на собственной шкуре. – У вас есть, в чем перевозить?

– Он в бардачок не поместится?

– Михаил Серге-е-евич… – притворно-укоризненно тянет она, едва сдерживая смех.

Ира одалживает ему люльку от коляски, а вечером заходит за ней и остаётся на чай. Остаётся она и на утренний кофе – благо, мальчишка оказался не плаксивым и спал, как сурок – и так три дня подряд.

Костров понимает, во что ввязался, лишь на четвёртый день, когда впервые остается с ним один на один.

– Блять, я две тренировки просрал, у меня бой на носу, а он, чёрт, он ссытся под себя каждые двадцать минут. Может, он больной какой? Ещё жрать ему что-то надо, я ни хрена не понимаю, чем это детское дерьмо отличается от протеина!

Мишка позвонил своему менеджеру и потребовал найти ему няню – нормальную бабу с рекомендациями. За любые деньги. Он дважды был близок к тому, чтобы вернуть пацана обратно, но каждый раз вспоминал тот безмолвный, замотанный в простыню кулёк и крепкий кулачок, сжимавший его палец. Нет, в этом определённо что-то есть. Против природы не попрёшь, или Миха Костров не такой мудак, каким всегда сам себе казался.

– Я назову тебя Ярослав. В честь прадеда моего. Он войну прошёл, врачом был. Классный был мужик.

Тогда Михаил Костров не знал, что этим именем определил всю дальнейшую жизнь своего сына.

Наши дни

Ярослав стягивает с себя заляпанные кровью перчатки, кидает их кулем в мусорный пакет, осматривает себя – руки этой самой кровью забрызганы по локоть. Бросает взгляд на своё отражение в боковом стекле – над бровью бордовая мазня, наверное, пот стирал со лба. Артериальное кровотечение – тот ещё аттракцион, у них было мало времени, потому что одна безумная бегала с ножом вокруг дома. Они прибыли раньше полиции, и им пришлось ждать, пока диспетчер не даст добро. Спасти пострадавшего не удалось.

– Дерьмо собачье.

Хочется увалиться прямо на землю и закрыть глаза: с чувством вины Ярослав давно научился справляться, а вот усталость порой берёт своё. И всё же это лучше, чем калечить себя и других, как делал это отец. А ведь Ярослав едва не пошёл по его стопам!

Отец тратил всё, что заработал, Ярослав мало уделял внимания учёбе из-за тренировок и юниорских соревнований, поэтому о колледже даже не думал. Когда отец загремел в тюрьму во второй раз, все сбережения ушли на адвоката, да и дом давно обветшал и требовал серьёзного ремонта. Костров-младший редко брал полноценные выходные, стараясь набить как можно двойных смен и спасти как можно больше людей. Он считал, что поступил благоразумно, когда предпочёл неблагодарную службу в скорой карьере клоуна на ринге. И пусть у него почти не оставалось личного времени, а «работать» и «спать», похоже, стали единственными целями его жизни, он понимал, что делает что-то полезное, в то время как отец катился всё ниже и дальше, не в силах смириться с тем, что его век в большом спорте завершился.

– Что тут у нас?

Полицейские опрашивают местных – во дворе дома-двухэтажки нервно блестят маячками две "Гранты". В эту же толпу заруливает машина службы опеки – у пары остался ребёнок, семья, по видимому, стояла на учёте.

– Бабёшка напала на мужа с ножом, – отвечает медбрат, пока Ярослав сгружает обратно в грузовой отсек сумку с первой помощью. – Соседи говорят, она того, – вертит пальцем у виска, – по весне привидений ловит.

Слышится детский плач, а из подъезда, как из банки с консервами, доносится приглушенный вой и грохот – сумасшедшая ещё там, пытается выломать подпёртую снаружи дверь. У полицейских тихо бормочет рация, соседи верещат и причитают, кто-то снимает на телефон. Дурдом. И так почти каждый день.

Ярослав запрыгивает на подножку спецмашины – пора рулить обратно на станцию. Где-то на периферии зрения он замечает движение слева, поворачивает голову. Из машины службы опеки выходит молодая темноволосая женщина. Она стоит к нему боком, и он не видит её лица, но в очертаниях её фигуры, в характерном взмахе волосами, в том, как она заламывает пальцы до щелчка, Ярослав видит нечто знакомое.

– Алиса?

Он понятия не имел, что его будет так пробирать даже спустя десять лет. Последние годы ему удавалось вообще не вспоминать о ней, да и что у них было?! Ничего – школьная дружба, пара свиданий и пара пустых, наивных клятв, но стоило увидеть её даже издали… Усталость и апатия вспыхивают и сгорают в адреналиновом шторме, Ярослав спрыгивает с подножки обратно на землю и идёт вперёд, не замечая перед собой препятствий. Зачем? Что он ей скажет? Привет, сто лет не виделись? Чепуха какая-то, чёрт побери!

– Алиса!

Следовало бы заткнуться и сесть в машину, но рот открывается против воли рассудка. Он зовёт её ещё раз, и женщина, наконец, оборачивается. Это не Алиса – на бейдже чернеет «Юлия Андреевна Ивашова», и она значительно старше той, чей образ так некстати вдруг вспыхнул в его памяти. Женщина виновато улыбается, словно извиняется за то, что оказалась не той.

– Простите.

Хочется прописать себе отрезвляющую затрещину, да самому себе не с руки, Ярослав разворачивается и топает прочь – здесь его работа закончилась, а об остальном лучше снова забыть.

Им поступает вызов. Семнадцатый за смену, и снова становится не до пустых размышлений – здесь нужна холодная голова и высокая концентрация. Почти как на ринге. И в этот раз всё заканчивается хорошо. И это хорошо случается чаще, чем плохо – для Ярослава Кострова это весомый повод любить своё дело.

Глава 1

12 лет назад

Алиска напрасно надеется, что сумеет пробраться в дом незамеченной: час тридцать, а свет горит во всех окнах. Значит, её ждут. Родители наверняка даже не ложились, а ведь им завтра на работу. По привычке крадучись вдоль забора, даже зная наперёд, что это уже не поможет, Алиса Савельева изо всех сил старается успокоиться. Какой смысл психовать, если тебя поймали с поличным? Вина, стыд, досада и злость – внутри царит хаос, ну почему нельзя просто оставить её в покое? Почему нельзя просто начать, наконец, доверять ей?! Родители привили ей достаточно здравомыслия, так почему им всегда всё мало?! Алиса не могла бросить Ярика в такую трудную минуту. Она не могла просто встать с дивана и пойти домой, чтобы вернуться в положенные двадцать два тридцать. И пусть Ярослав почти два часа молча смотрел в стену, она не могла бросить его просто так, ведь сегодня его отца посадили в тюрьму. Ярик остался совершенно один. Алиска не знала, как рассказать это родителям – а они наверняка уже в курсе – ведь насчёт Костровых она не так давно получила чёткое предупреждение.

Она собралась зайти с кухни и тихонько подняться по лестнице в свою комнату, но в последний момент передумала – это было бы слишком по-детски.

– Алиса.

Спокойный, но строгий голос отца окликает её из столовой.

– Можешь не врать, мы знаем, где ты была, – добавляет он, и у Алисы вспыхивают щёки.

Она делает глубокий вдох и шагает в кухню, находит родителей, сидящих за столом в напряженных позах друг напротив друга. Они сидят так давно, что остывший чай тёмным, мутным кольцом опоясал их белоснежные, полупустые чашки. Алиска встаёт в дверях, готовая к нападению и защите… Нет, к этому она никогда не будет готова. Нет ничего хуже, когда двое самых близких людей не понимают и не поддерживают. Она ведь ничего не сделала!

– О твоей дружбе с Ярославом Костровым мы говорили, кажется, недели две назад. И ты конечно же, благополучно пропустила всё мимо ушей. – Если Сергей Васильевич пытался быть с ней мягким, но убедительным, то Мария Викторовна порой не могла сдержать эмоций. И Алиса отвечала ей тем же.

– Мама, мне уже шестнадцать, я сама могу решать, с кем мне общаться.

Она уже не говорит о том, что многие её одноклассники имеют отношения, одеваются в крутые шмотки, имеют дорогие смартфоны и возвращаются домой, когда им вздумается. Пьют алкоголь и давно занимаются сексом, спокойно обсуждая с родителями все перипетии этой неотъемлемой части человеческой жизни. Когда она отвергла ухаживания капитана школьной команды по футболу – редкостного дебила, к ней едва не приклеилось прозвище «Фригидная», но Ярик тогда заткнул всем рты. Ничего не требуя взамен. Он забирал её, они вместе шли в школу, а потом он приводил обратно, каждый день, когда не пропускал учёбу из-за тренировок или соревнований. Никто из обидчиков не хотел связываться с парнем, который может навалять профессионально, и Алиска чувствовала себя под защитой. Но даже с ним у неё ничего не было, несмотря на то, что они строили планы на совместное будущее. Ярослав не настаивал, а ей… Ей просто было страшно, что мама каким-то своим полузвериным чутьем всё узнает, и тогда плакал её универ. Если отсутствие модных вещей и айфона она могла объяснить жёсткой экономией, то излишне жёсткие рамки, в которые родители запихивали её, словно податливый пластилин, Алиса понять не могла.

– Ты будешь решать это только тогда, когда начнёшь сама зарабатывать себе на сникерсы! А пока я горбачусь в две смены на твоё будущее, будь добра, слушай, что тебе говорят! – чеканит Мария Викторовна. У неё до того злое лицо, что, кажется, говорит один рот, всё остальное, словно камень, неподвижно. – Он тебя даже не проводил. А ведь ночь, – она резко машет рукой в сторону окна, за которым чернеет безлунное небо.

– Он уснул. И тут идти через одну улицу…

– Послушай, дочка, Ярослав отвлекает тебя от главного. Сейчас для тебя нет ничего важнее учёбы. Бюджет от тебя уже уплыл, так что рассчитывать придётся только на себя, – отец перебивает её, и пусть он говорит мягко и вкрадчиво, стараясь убедить, Алиса чувствует, что её здесь никто не хочет слушать. Внутри поднимается волна протеста, и каждое слово теперь воспринимается в штыки. – Алиса, мы хотим, чтобы твоя жизнь сложилась лучше, чем у нас…

– А его отец только что загремел за решётку, – вклинивается мать, и Алиска снова взрывается криком.

– Но Ярик здесь ни при чём!

– Ярослав толком не учится, он днями и ночами избивает грушу в гараже, – продолжает отец. – Из него ничего не выйдет. Ты должна выбирать своё окружение, ничему хорошему он тебя не научит.

– Но я ведь люблю его! – Алиска почти кричит, но голос предательски срывается на всхлип. Это – последний аргумент, после которого, она надеется, родители хотя бы немного смягчатся.

– Ты ещё не в том возрасте, чтобы понимать истинное значение этого слова. Забудешь. – Мария хлопает ладонью по столу, и Алиса не слышит больше ничего кроме собственного плача.

Мама тяжело вздыхает и будто бы смягчается – ну разве стоило доводить собственного ребёнка до истерики?..

– Послушай, таких, как Костров, у тебя будет ещё много…

Алисе до ужаса себя жаль. «Не будет, таких, как Ярик! Не будет!» – вторит внутренний голос, и слёзы текут ручьём, и колени дрожат. Сергей встаёт из-за стола и, взяв дочь за плечи, усаживает на диван.

– А ты у себя одна. Мальчики в его возрасте неопытны и столь же самонадеянны. Если ты забеременеешь…

– Я всё поняла, поняла! – Алиса стыдится этих разговоров. Она утирает слёзы и, стоически выслушав ещё кучу увещеваний, отправляется в свою комнату.

Несправедливо, чудовищно несправедливо. Всё внутри кипит от злости. Алиса готова бежать из дома в чём есть, лишь плотно вбитый в подкорку страх за своё будущее, не даёт ей сделать ни шагу. Да что оно такое, это будущее?

Эфемерное понятие, которое ни потрогать, ни увидеть. Почему из-за этого призрачного нечто она обязана бросить то, что любит здесь и сейчас?! А если никакого будущего нет? А что если она завтра умрёт?!

Алиса сбегает из дома через полчаса, дождавшись, когда родители затихнут в своей спальне. Вылезает в окно, прыгает с навеса крыльца, едва не угодив в клумбу с мамиными розами. Коленям больно – неудачно приземлилась. Плевать, что на улице глубокая ночь, она бежит так быстро, словно за ней гонится стая собак. Так быстро, чтобы собственные страхи и сомнения не успели её догнать.

– Они запретили нам встречаться, – запыхавшись, заявляет она с порога, как только заспанный и какой-то разом похудевший Ярик открывает ей дверь. Он долго молчит, словно пытается понять, а поняв, принять и переварить. Алиса чувствует себя кругом виноватой – и перед родителями, и перед Ярославом. Ему сейчас и без того непросто, а она добивает его.

– Я понял.

Михаила, отца Ярика, недолюбливали и соседи, и родительский комитет – побаивались. У него была репутация скандального и заносчивого типа, который не стеснялся своих спортивных достижений, а получить в лицо от чемпиона мира по смешанным единоборствам никто желанием не горел, с самим же Яриком в школе предпочитали не связываться. Ане это даже нравилось – все эти «Заучка» и «Фригидная» затухали на корню. Теперь же Ярослав превратился в сына уголовника, и они оба понимали, что за этим последует. Тюрьма – клеймо, даже если сел не ты, а твой близкий родственник. Ярика начнут сторониться ещё больше, и сегодняшний домашний скандал был тому подтверждением.

– Ярик, я уезжаю в университет, – с дрожью в голосе произносит она. Её словно осеняет – им придётся расстаться в любом случае, ведь Ярославу высшее образование не светит. В голове успевает пронестись шальная мысль всё бросить и остаться с ним, найти работу, пусть продавщицей или на заводе, жить с ним, в его доме, когда-нибудь родить ему детей. Родители ведь живут как-то и без высшего образования, и они с Яриком справятся! Пусть он только поддержит её.

– Я знаю.

Алиса не видит в тусклом свете бра его лица, но знает, чувствует, что ему больно. Она слышит это в его тихом голосе, в глубоком, тяжёлом вздохе. Страха не осталось – она бросается к нему, обнимает за шею, за твёрдую, мускулистую спину, за руки, плечи – широкие, гладкие и горячие на ощупь. Либо сегодня, либо никогда. Да если не с ним, то с кем?! Другие парни сделались ей отвратительными, мерзкими. Алиса уверена, что больше никогда никого не полюбит.

– Я не хочу с тобой расставаться. Не хочу.

Плотно зажмурив глаза, она находит его губы, неумело тычется в них.

– Я никуда не поеду. – Она запускает пальцы в короткий ёжик волос на его затылке, придвигается ближе, так близко, как никогда себе раньше не позволяла. – Я останусь с тобой.

Лишь бы только он поддержал её, иначе сомнения выгрызут у неё в груди дыру. Алиске хорошо и одновременно страшно – Ярослав отвечает на её поцелуй также неумело, но со всей страстью. Она чувствует прикосновения его ладоней на спине, на лопатках, на шее, под футболкой; животом ощущает твёрдость чуть ниже пояса его штанов. Пугается, нервно дёргается, но тут же сама себя успокаивает. Чего бояться? Рано или поздно это случается со всеми. И пусть лучше это будет Ярик.

– Постой, – он отстраняется, прижимается лбом к её лбу, ровняет дыхание. – Алис, – проводит ладонью по её щеке, целует в кончик носа, делает полшага назад. Его горячее тепло вмиг меняется на холод ночи – они забыли запереть дверь. – Не нужно. Если всё так… не нужно. Иди домой… Я провожу…

Алиса больше ничего не слышит, закрывает уши, пятится назад, давится слезами. И он её отверг. Все кругом её предали. Алиска сбегает от него в темноту, продирается через кусты, будит соседскую собаку. Ярослав окликает её, пытается догнать, проводить, потому что беспокоится. Все за неё, чёрт возьми, беспокоятся, но всем на самом деле откровенно плевать! Лучше бы ей пропасть. Угодить под машину. Или пусть какие-нибудь идиоты прирежут её из-за угла.

Острый приступ страха возвращает в реальность пинком под зад. Алиса нервно озирается по сторонам – улочка пуста и безлюдна, дома частного сектора глядят на неё, словно призраки, пустыми, чёрными глазницами. Нигде ни души. Если она действительно наткнется на каких-нибудь придурков, помощи она не дождётся. И никакой Ярик её не спасёт. Он теперь больше никогда её не спасёт – ещё пара месяцев до выпускного, и она больше его не увидит. Алиска припускает прочь с улицы – теперь она мчится домой, туда, откуда каких-то полчаса назад желала уйти безвозвратно. Пробравшись в комнату, она падает на кровать и рыдает два часа кряду, пока не засыпает от бессилия.

Утром родители не спешат её будить. Она пропускает один день учёбы – мама и папа везут её в торговый центр и в парк на аттракционы, а потом в кино. Вечером дома они едят мамину шарлотку и играют в «Лото» – ради дочери оба отказались от дополнительных рабочих часов. Алиске всё ещё горько, но она почувствовала поддержку, а с ней всё кажется как-то проще.

Ярик перестал ходить в школу, перестал звонить и отвечать на звонки, и почти не появлялся дома. Он пропадал в госпитале, куда они с Алисой не так давно вместе устроились на подработку. Позже Алиска поняла, что не выносит вида крови – ей пришлось пересмотреть специализацию и выбрать факультет психологии в университете областного центра – а вот Ярик остался. Он сдал экзаменв досрочно. Он не пришёл на выпускной и через две недели молча забрал свой аттестат. Ещё через неделю Алиска переехала в общежитие за 1000 км от родного городка, и студенческая жизнь захватила её. Мама оказалась права, Алиска забыла его.

Думала, что забыла.

Глава 2

Каждый раз, когда Алиса возвращается домой, она словно совершает скачок во времени. Ещё пару километров назад она была молодой женщиной с приличной, пусть порой эмоционально опустошающей работой, хорошей машиной, при женихе – управляющем колл-центра, снимающем им квартиру в десяти минутах от центра, а стоило въехать на родную улицу родного городка – снова стала шестнадцатилетней девчонкой. Наверное, потому что здесь ничего за двенадцать лет не поменялось. Её одноклассница – бывшая королева класса – всё так же сидит с бутылкой водки на крыльце и смотрит в никуда. Кажется, в прошлом году коллеги Алисы из опеки забрали у неё дочь. «Бумер» бывшего капитана местной хоккейной команды так и стоит возле дома его родителей, уже не такой ослепительный в своей новизне и прокачанности – капитан получил травму, его карьера в спорте накрылась, а запасного варианта у него не было. Он тоже пьёт водку, только не на крыльце, а у себя в комнате. Оба они – и хоккеист, и "королева" – когда-то насмехались над Алиской: за нежелание расставаться с девственностью, за смугловатую кожу и пухлые губы, за успехи в учёбе; Алиске хочется позлорадствовать, но это было бы слишком по-детски. А она уже давно не ребёнок.

Это сейчас Алиса Максимова чуть обросла шкурой, тогда же она была, как оголенный нерв. Всё, что сейчас кажется смешным и нелепым, тогда представлялось вселенски значимым. Любая проблема, будь плохая оценка, ссора с родителями или насмешки сверстников, становилась вопросом жизни и смерти. Подростки, они такие, ей ли – психологу из службы опеки – не знать этого, да только вот подростку этого не объяснить. Алисе приходится работать с более сложными случаями – с детьми, потерявшими родителей – в тонкости детских любовных перипетий ей по долгу службы вникать нет необходимости. Но она помнит, как это бывает, помнит и старается всегда ставить себя на место пациентов, заставлять себя чувствовать то же, что и они. Порой это выматывает, но она знает, что делает нечто важное. В её сложные годы рядом были родители, а у её маленьких клиентов порой есть только она.

В первые годы учёбы родители ездили к ней, после она стала приезжать сама на Новый Год и майские праздники; побыв дома денёк-другой, она спешила назад, в свою бурлящую жизнь. В этот раз ей предстоит задержаться подольше – отец упал с велосипеда по дороге на работу и повредил ногу.

Ни разу за время своего короткого пребывания дома она не видела ни машины Ярослава, ни его самого. Зато пару раз видела мотоцикл его отца, и лишь это говорило о том, что дом не пустует. Проезжая мимо Костровых по разбитой дорожке, заваленной пожелтевшими листьями, вслушиваясь в шорох собственных шин, она невольно бросает взгляд на их дом. Под навесом стоит мотоцикл Михаила. Машины Ярослава нет – наверное, он на работе. Алиса слышала, он много работает. Ярик Костров остался в её прошлом вместе с наклейками «Зачарованных», кассетами «Спайс Гелс» и диснеевскими мультиками на сиди-дисках – полустёртым воспоминанием с горько-сладкими нотками ностальгии.

Алиса заворачивает на посыпанную галькой дорожку и паркуется возле отцовского гаража, замечает, как разрослись сорняки и разбился асфальт.

– Алиса! – мама встречает её на улице, в переднике, обсыпанном мукой. Алиска улыбается ей, но выходит как-то грустно – мама заметно постарела. Странно, ведь в прошлом году это было не так заметно.

– Привет, мама. – Алиса обнимает её и, щёлкнув кнопкой автомобильного замка, проходит в дом.

Отца она видит в любимом кресле у телевизора. Рядом с ним – костыль, нога лежит на банкетке. Алиса замечает, что носок у него на ноге посерел от частых стирок. Ей вдруг становится так жаль их обоих. Им ведь всего по пятьдесят восемь. Или уже… Она не замечала, как летит время, не замечала, пока один из них не стал беспомощен. Когда-то они были её опорой, её путеводными звездами. Скоро настанет её черёд быть опорой для них.

– Милая, привет, – отец оглядывается, услышав, как скрипнула дверь. – Ты что, плачешь? Да брось, я в порядке, опухоль уже сошла. – Сергей Васильевич искренне улыбается ей, и Алиса старается сдержать слезы, чтобы не испортить встречу. – Спасибо Ярославу.

– Вы общаетесь? – Алиса отчего-то настораживается услышав это имя, особенно в таком ключе. В последний раз имя Ярика Кострова произносилось в их доме далеко не с благодарностью.

– Да не сказать. Я упал, как раз когда у него был выходной. Он мне здорово помог. Даже в травму не понадобилось ехать.

– А стоило бы! У него ведь не рентгеновское зрение! – Она садится на краешек танкетки, пытается осмотреть ушибленное колено и понимает, что её общих знаний недостаточно. Начинает злиться.

– Алис, талонов сейчас нет на рентген, замучаюсь ждать. Всё нормально, не переживай.

Но она злится, и не только на беспечность отца и свою неподходящую квалификацию. Ярослав вдруг оживает, призрачный образ из её воспоминаний вдруг обретает плоть. Она понимает, что Костров – её первая любовь – где-то рядом: он продолжает жить по соседству, работать и, вопреки злым языкам, до сих пор умудряется не сесть в тюрьму, не спиться и не умереть в драке. Алиса будто бы снова проваливается в свои шестнадцать, в точку отсчёта до начала своей новой, взрослой жизни, в которой таким незначительным глупостям, как первая влюблённость, уже нет места. Её охватывает знакомая растерянность, но Алисе уже не шестнадцать. Она быстро берёт себя в руки и решает поддержать разговор.

– Как он?

– Сдал экзамен недавно. Это значит, он теперь главный в бригаде. На сложные случаи ездит. Все-таки взялся за ум.

– Бросил эти свои бои без правил, – вклинивается мама, выделяя «бои без правил» небрежной интонацией.

– ММА*, – на автомате поправляет Алиса, потом одергивает себя. Раньше Ярослав раздражался, когда его вид спорта называли с ошибкой, ему вслед раздражалась и она. Но то было раньше. – Какая разница, – она отмахивается от своих воспоминаний, вторя внутреннему голосу.

– А вот отец его отсидел уже второй раз, – с долей какого-то полудетского ехидства вставляет Мария Сергеевна.

– Маш, я знаю, что ты не любишь признавать свои ошибки, но не усердствуй. Ярослав – молодец.

– Потому что помог тебе с ногой?!

Они препираются ещё пару минут – Мария Викторовна стоит на своём до последнего, и после, отец, махнув на упрямую жену рукой, выходит за почтой. Алиса, как и отец, прекрасно знает, что мама ненавидит быть неправой, и пусть её упертость порой напоминает детский сад, она никогда не отступит. С возрастом, кажется, стало ещё хуже.

Алиса встаёт с дивана и проходит на кухню чтобы помочь ей с пирогом. Между делом она поглядывает в окно – отец идёт медленно, пробуя ногу без костыля, аккуратно спускается по ступенькам крыльца. Он крепко держится за перила – видно, что ему страшно упасть. Ана тревожно наблюдает за ним, готовая в любую секунду сорваться на помощь, а мама за это время успевает разболтать все местные новости: кто женился, кто развелся, кто родился, кто умер. Алиса молча кивает, усердно помешивая ложкой тесто и не проявляя к своим бывшим одноклассникам и соседям ни капли живого интереса, но понимая, что для матери сплетни – единственное развлечение в этом богом забытом, тихом, как кладбище, районе. Она думает об Ярославе. О том, что он не ожесточился, что не держит зла на её родителей за то, как они обошлись с ним, с их с Алисой чувствами. Наверное, это кредо всех медиков – помогать ближнему, несмотря на личное.

Алиса бросает взгляд в окно. Отец стоит у почтового ящика и разговаривает с водителем не нового, но крепкого пикапа «УАЗ». И как она проглядела?! Алиса всматривается в номера, в затёртую наклейку «Охотники за привидениями» на крышечке бензобака. В красный крест на заднем стекле. Она узнаёт эту машину. Но с трудом узнаёт лицо водителя.

– Как нога, Сергей Васильевич?

– Спасибо, сынок, лучше, гораздо лучше, – Серей кивает, как болванчик, улыбается, едва не раскланивается, в этих его комичных движениях угадывается чувство вины и неловкость.

– Хорошего дня, Сергей Викторович.

Голос его остался прежним. Ярослав Костров изменился – вырос, возмужал, лицо его покрылось взрослой небритостью, по-детски пухлые щеки впали и обострили скулы, но это он – сомнений нет.

– Алиса, у тебя тесто капает! – окликает её мать, но она почти не слышит её из-за звона в ушах.

Она была уверена, что забыла.

Коротко улыбнувшись матери, Алиса отходит от окна и, взяв тряпку, начинает неаккуратно и нервно стирать шлепки теста со столешницы.

Комментарий к Главе 1

*Смешанные боевые искусства (также MMA – от англ. Mixed martial arts) – боевые искусства (часто неверно называемые «боями без правил»), представляющие собой сочетание множества техник, школ и направлений единоборств. ММА является полноконтактным боем с применением ударной техники и борьбы как в стойке (клинч), так и на полу (партер).

Глава 3

4 года назад.

Ярослав четвёртый час сидит над учебниками – экзамен уже завтра утром, и при успешной сдаче он, наконец, получит, сертификат. Можно будет рассчитывать на повышение. Эван волнуется – если он не сдаст, то стажировка и два года ординатуры пойдут псу под хвост, а буквы, чёрт бы их побрал, как назло расплываются перед глазами и складываются в какие-то совершенно дебильные слова – после ночной смены он проспал только полтора часа и выпил, кажется, столько же литров кофе, терять драгоценное время не хотелось. Всё раздражает: разряжающийся ноутбук, дешёвая ручка, рвущая бумагу, шум за окном. Ярослав уже не помнит, в какой момент завалил себя так, что не продохнуть – наверное, отсчёт пошёл с того дня, как отец сел. И с того злосчастного вечера, когда они расстались с Алисой.

Отец вернулся, отсидев свои пять лет, как раз к двадцатидвухлетию Ярика. Он к тому времени уже третий год работал старшим медбратом в бригаде скорой, тогда у него ещё хватало времени на утренние пробежки. После тюрьмы отец, казалось бы, чуть присмирел – подрабатывал то физруком, то тренером в спортзале, то открывал частные курсы. Всё, вроде бы, начало налаживаться, пока в жизни Михаила не появилась Катерина с говорящей фамилией Прощелыгина. Отец говорил, что она занимается организацией боев и, помимо горячего романа, у них сложилось деловое сотрудничество: Михаил консультировал и тренировал бойцов для чемпионатов. Ярик был не слишком рад, что отец снова наступал на те же грабли.

– Да чтоб вас! – Ярослав слышит, как гремит музыка, поднимает глаза и видит, как на пятачке возле крыльца паркуется маленький белый «БМВ». Музыка истошно надрывается, звук становится сильнее, невыносимее, когда открывается водительская дверь. Это Прощелыга, чтоб её. Она привезла домой отца – они где-то тусовались всю ночь. Заниматься в зале теперь невозможно, Ярик пытается скрыться в своей комнате, но роняет бумаги и путается в шнуре ноута.

– Блять.

Уйти незамеченным не удаётся.

– Да у тебя тут погром! – над головой раздаётся разливистый смех. – Привет. Помочь?

Катерина опускается рядом с ним на корточки, подбирает пару бумаг.

– М-м-м, «Раскрытие шейки матки. Период потугов», как интересно… Ты, похоже, хорошо разбираешься в женской анатомии?!

– Спасибо. – Ярослав забирает у неё из рук листок и поднимается на ноги, игнорируя её внимательный, заинтересованный взгляд.

Катя ему не нравилась. Ярославу казалось, что она плохо влияет на отца. Да, она была весьма хороша собой: фигуристая, смешливая, острая на язык тридцати-трёхлетняя блондинка в самом соку. Но что-то в её внешности было отталкивающим. Такие, как Катерина, походили на охотниц. Правда, Ярик не понимал, на что она охотится здесь, в жопе мира, если чемпионские миллионы отца давно профуканы, а его зарплата в качестве тренера едва ли больше не слишком шикарного жалования Ярика.

– И ругаешься ты так же скверно, как твой отец, – она говорит вкрадчивым шёпотом так, что у Ярослава, кажется, начинает зудеть между позвонков. Таким шёпотом говорят в постели, и этот шёпот по логике вещей должен предназначаться не ему, а его отцу. – Миш, я не говорила, вы так похожи?

Взмахнув светлыми, выгоревшими на солнце волосами, Катя встаёт с пола следом за ним.

– Само собой, это же мой сын, – доносится с кухни. В голосе отца слышится гордость. – Ярик, куда делся весь кофе? Ты его что, прямо в зёрнах сожрал?! Эх, говорил я, нефиг лезть в эту медицину, я как заглянул ему в тетрадку, у меня башка вспухла. Вот сейчас за каждый бой, если ты в Лиге, платят по миллиону, что плохо разве? Охеренные же были перспективы…

Ярослав не отвечает. Он слышал эту речь тысячу и один раз. Отец орал, сокрушался, ныл, хватался то за переломанную в последнем своём бою спину, то за сердце, но на Ярослава не действовало ничего. Он твёрдо знал, что ринг – то, что всю жизнь навязывал ему отец – не для него. Миха пытался реализовать через него свои упущенные возможности – Ярик понимал и это. И действовал от противного: упёртость передалась ему по наследству. К тому же, Ярослав слишком хорошо знал эту кухню – у бойца есть максимум десять лет, и то если травма не сократит этот срок, а после боец становится никем. Отец был прекрасным тому примером.

Поднимаясь по лестнице, Ярослав чувствует, будто у него горит задница – Катерина пялится на неё, не моргая.

Ярославу остаётся два вопроса в тесте, когда раздаётся стук в дверь. На часах два-пятнадцать. Отец уже давно должен спать, чего ему надо?! Он, не раздумывая, распахивает дверь.

– Я видела у тебя свет.

На пороге, лениво опираясь плечом о дверной косяк, стоит Катька. Она босиком и в коротенькой шелковой ночнушке, которая едва прикрывает ей трусы.

– Не спится? – Она просачивается в комнату, осматривается, а Ярослав от неожиданности ни слова из себя не может выдавить. Он лишь молча и глупо пялится на то, как она, покачивая бёдрами, проходит вдоль стеллажей с дисками и книгами, стирая пальцем пыль с корешков, подходит к письменному столу, снова трогает эти проклятые листки с тестами. Эван чувствует себя не лучше загнанного в угол оленёнка, а скорее – полным оленем, которого матёрая хищница загнала в угол его собственного, казалось бы неприкосновенного, логова.

– Ты спасаешь людей?

– Вроде того. – Одно Ярослав понимает точно: Катерины здесь быть не должно. И он не хочет, чтобы она была здесь, как бы, чёрт возьми, ни звенело в штанах. Со своей сокурсницей он расстался месяца два назад, и с тех пор женщины у него не было, однако Катерину он не рассматривал ни в каком виде. Абсолютно ни в каком. Даже развалившейся у него на кровати.

– Тебе моего отца мало?

– Милый, он уже стар. Надолго его, увы, не хватает…

– Тебе лучше уйти. – Обсуждение сексуальных возможностей собственного отца – последнее, что его интересует. Ярик зло сжимает челюсть, чтобы не наговорить лишнего, шагает к двери и распахивает её пошире, встаёт одной ногой в коридор. Чтобы бежать, если она начнёт действовать настойчивее. – Или я уйду.

– Ну, как хочешь, – улыбнувшись, Катерина медленно встаёт с кровати, поправляет упавшую с плеча лямку. Улыбается. Прежде чем скрыться в темноте коридора, она проводит пальцами по линии его челюсти, делает вид что уколола палец об щетину. – Удачи на экзамене. Выспись хорошенько.

До подъёма остаётся четыре часа – «выспись» в его положении звучит, как издёвка. Особенно учитывая, что вид полуголой женщины его неплохо взбудоражил. Про сон можно забыть. Ярослав спешит под холодный душ. И почему-то вспоминает тот вечер, когда ровно так же прогнал Алису. Но тогда он об этом долго жалел, сейчас же не жалеет ни секунды.

Удивительно, но тест он сдаёт без единой ошибки. Вчерашнее происшествие с отцовской Катериной не даёт ему покоя, поэтому сразу после экзамена он берётся за телефон. Отец такой дамочки не заслуживает, но не жаловаться же ему на её домогательства?! А отец если не поверит, а если она всё будет отрицать?! Ссориться с отцом не хочется, поэтому Ярик заходит с другой стороны.

– Я позвонил ребятам в Ахмат, Ивану в "Шлеменко" и в Союз. Никакая Екатерина Прощелыгина никогда не работала ни в одной из них, – говорит он отцу за завтраком, когда Катька, наконец, уезжает. Он пробил её имя по всем официальным организаторам боев MMA, но ожидаемо нигде не обнаружил её следов. Недаром что-то в ней настораживало его. Но отца это, кажется, не удивляет.

– Понимаешь, Ярослав, – Миша отодвигает от себя кружку с кофе и будто бы виновато поджимает губы, – бои, которые она организует, не совсем легальные…

– То есть, ты опять за своё. Пяти лет тебе мало оказалось?! – Ярик вспыхивает, как спичка, едва сдерживается, чтобы не смахнуть со стола чашку. Злость на отца, страх за него заставляют его взрываться криком, оглушая себя самого. Звук, кажется, звенит в стеклянных дверцах кухонных шкафчиков, резонирует в груди. Ярослав чувствует, что на психе у него поднимается давление – не страшно, но неприятно.

– Я сидел за грабёж.

– Ты ограбил тотализатор.

– Тот мудила взял мои бабки и не вернул! И я вернул их сам, чёрт тебя дери! – Миха орёт на него в ответ.

– Я задолбался один думать башкой в этой семье! – Ярослав вскакивает на ноги, хлопает обеими ладонями по столу в такт свалившемуся на пол табурету.

– Хорош визжать, мелкий! – Михаил поднимается следом за ним. Они буравят друг друга взглядами, и Ярик первым отводит глаза.

Прогорев, оба замолкают. Ярослав отходит к мойке, начинает греметь посудой, Миха садится обратно на свой стул, возит ложкой в чашке с остывшим кофе.

– Слушай, Ярик, это другое, такого, как в прошлый раз, больше не будет. Это моя жизнь, я там чего-то стою. Я там – «Скала», а здесь – физрук какой-то сраный, чмо позорное, понимаешь, сын?

– Ты меня не слушаешь, – бурчит в ответ Ярослав, согнувшись над мойкой.

– Я не подведу тебя. – Михаил встаёт из-за стола, сливает в раковину остатки кофе, задерживается возле сына, чуть наклоняет к нему голову. – И ещё, я в курсе про вчерашнее. Ты молодец, конечно, я ценю то, что ты сделал, но, слушай, Катюха– долбанутая нимфоманка и та ещё сука. Хочешь, трахни её, мне плевать. Это работа и секс, ничего личного. – Ярослав закрывает воду, смотрит, как мыльная, рыжеватая от кофе вода уходит в слив. Не решается поднять на отца глаза. – Знай, ни одна баба никогда не встанет между нами. – Миха хлопает его по плечу и выходит из кухни.

Что бы отец ни говорил, Ярослав останется верен своим принципам – женщинам отца в его постели не место.

Каждый раз, когда Катерина совершала набег на отцовскую спальню, Ярослав ощущал, что его дом становился чужим – ему хотелось уйти. Она всё так же раздражала его. Радовало лишь то, что приезжала она не часто.

Но отец всё-таки подвёл его. Через полгода Михаила Кострова посадили во второй раз.

Глава 4

Наши дни.

– Я завтра уезжаю. Для меня есть работа в Москве, – ставит в известность отец, как только Ярослав ступает за порог.

Десять вечера, Миша на кухне запускает блендер. Значит, опять белковые коктейли. Значит, опять набирает форму.

– Далековато.

Ярослав снимает с плеча и бросает прямо на пол сумку с униформой, проходит в кухню. На столе – запечатанная бутылка шампанского, в вазе – виноград, полукруг сыра на тарелке. Отец кого-то ждёт, а точнее, он ждёт женщину. У Ярика складывается ощущение, что его смена длилась месяц – слишком много событий за раз. За время отсутствия отца он привык к максимально размеренной жизни, порой до тошноты предсказуемой, но вполне определённой – неожиданностей ему хватало на работе. Отец же, сразу, как вернулся из второй отсидки, принёс с собой полнейший хаос – Ярослав не знал, что ожидать от него через час. Это нервировало.

– Старые знакомые попросили. Надо потренировать двух пареньков.

– Опять?! Ты две недели, как освободился, пап…

Михаил врубает блендер. Нарочно, чтобы заткнуть сыновьи нравоучения. В конце концов, кто здесь отец? Ярик намёк отлично понимает, но это ничуть не мешает ему быть уверенным в том, что взрослый здесь только один из них.

– Ага, и две недели живу за счёт пиздюка. Без бабла грустно, знаешь ли.

– Ты нормальную работу найти не пробовал?

– Я? С двумя ходками? Какую? Тачки мыть? Или, может, утки у тебя в больничке?!

– А тебе всегда всё и сразу нужно?

– Мне? Да, – вызывающим тоном отвечает Михаил. Ярослав видит, как отец надувается, как индюк и, подбоченясь, начинает учить сына жизни. В которой сам не особенно преуспел. – Ты вон много чего добился? Сутками пашешь, как проклятый, и даже тачку себе обновить не можешь. Даже вон мадмуазелька твоя прибарахлилась…

Ярослав увидел её машину – серебристую «Тойоту» – когда притормозил возле их дома, чтобы справиться у Сергея Васильевича о ноге. Ярик тогда поспешил уехать, несмотря на его попытки продлить беседу. Она приехала домой, и может быть, стоило поздороваться. Всё, что было между ними, спустя десяток лет представлялось смешным, наивным и несущественным, ведь они были детьми, но Ярослав отчего-то не хотел с ней пересекаться. Он сам не знал, почему, и не собирался об этом раздумывать. Не хотел и не хотел, чёрт с ним.

– Надо было идти на ринг, как я. Знаешь сколько у меня было бабла?! А баб?!

Ярик не стал уточнять, что каждый учебный курс охренительно дорого стоит, что с того дня, как отец впервые сел, он сам оплачивает счета за дом, в котором постоянно то проводка барахлит, то канализация, да и сам дом давно требует капитального ремонта – он достался им от деда. Все деньги Ярика уходили туда. Отец собственной недвижимостью так и не обзавёлся, думал, что успеет. Он напоминал Ярославу большого ребёнка, верящего в Деда Мороза. Точно так же когда-то верил его дед – он каждую неделю покупал лотерейные билеты в надежде однажды выиграть миллион. Эван же предпочитал не надеяться, а вкалывать.

– Ничему жизнь тебя не учит.

Вечером, когда у них на парковке тормозит белый «БМВ», Ярослав убеждается в этом ещё раз.

Ярослав не выдерживает, когда они приглашают его выпить с ними шампанского. Крик раздирает ему горло, когда он пытается донести до отца, что тот снова ступает на минное поле. В третий раз его закроют надолго, и Ярик не хочет потерять его окончательно. Надежда однажды быть услышанным тает на глазах, Миха отпирается и упрямо твердит, что уж в этот раз точно всё будет хорошо. Катерина молчит, лишь переводит взгляд с одного на другого, потягивая шампанское из стакана для виски. Она еле заметно улыбается, словно процесс созерцания двух матерящихся мужиков доставляет ей какое-то извращённое удовольствие.

– Ты ни хрена меня не слушаешь, тебе плевать на мои слова. Тебя вообще на меня плевать! Я не понимаю, зачем ты вообще меня забрал.

Только после этих слов Михаил замолкает. Ярослав знает, что это подлый удар, что это скользкая и тяжёлая для обоих тема, но всё-таки не может сдержаться. Ему хочется сделать отцу больно, и у него получается. Миха отворачивается от него, запускает пальцы в волосы, ерошит их, дёргает, утирает нос ребром ладони. Прячет глаза. Ярик хлопает дверью в свою комнату, чувствуя себя правым. И одновременно чувствуя себя погано.

Ночь проходит беспокойно – Ярослав почти не спал. Катя приходит к нему в комнату под утро. Кажется, она ещё и не ложилась – под глазами чернеют точки осыпавшейся туши, краешки век воспалены, на белках краснеют лопнувшие сосуды. Ярик собирается захлопнуть перед её носом дверь, но она, оказывается, сильная – ставит ногу в проём и отталкивает его плечом. Он невольно соприкасается с ней – мышцы её плеч и предплечий тугие и плотные. Наверное, она тоже занимается.

– Слушай, Ярослав. Ты думаешь, что это я виновата, но меня тогда тоже подставили. Я успела смыться, а Миша нет. Я ничего не могла сделать. Сейчас мы работаем на других людей, с ними всё чисто.

Она пытается оправдаться, доказать что к той посадке отца не имеет отношения, но Ярославу плевать, он лишь сильнее злится. Отцу нужно держаться подальше от таких, как эта женщина. Он слишком азартен, он слишком легко поддаётся на провокации, а она сама – одна сплошная провокация.

– Не подрезай отцу крылья. Когда он выходит на ринг, даже тренером, он… понимаешь… – она улыбается, выражение её лица смягчается, становится мечтательным, пухлые губы становятся будто бы больше, растягиваясь в улыбке. – Он просто зверь.

Катерина восхищается им. И это восхищение, как крючок, на который отца так легко поймать. Очевидно, что она рассчитывает поймать на него и сына.

– У тебя лицо очень выразительное. Скулы, нос. Красиво, – она тянет к нему руку, чтобы дотронуться до него, но Ярик делает полшага назад. – Ты повзрослел. И наверняка поумнел.

Снова этот томный взгляд и шёпот. Ярик закатывает глаза и сжимает челюсть. Никогда в жизни ему не хотелось ударить женщину, сейчас же он со стыдом признаёт, что хочет вытолкать её из комнаты.

– Ты опять за своё?

– Ярослав, я не хочу чтобы ты меня избегал. Давай подружимся…

– Да чтоб тебя!

Он вылетает из комнаты, стянув со стула толстовку. Ярик решает нагрузить себя пробежкой, надеясь, что ночной холод ранней осени проветрит ему мозги от всего этого дерьма.

За углом раздаётся стук мяча, следом – звон цепи баскетбольного кольца. Пробегая мимо старой спортплощадки, окружённой проржавленной до дыр сеткой, Ярик видит Тимофея – мальчика с соседней улицы. С полгода назад Ярослав провёл ему несколько тренировок, причём совершенно бесплатно, потому что его старший брат – полный дебил – распускал руки. Брат Тимохи был дебилом ещё в школе – именно он был тем самым безмозглым капитаном футбольной команды, который однажды докопался до Алиски, но вскоре, получив на заднем дворе в челюсть, отвалил. Тимоха – хороший мальчишка, ему просто не повезло с семьёй. И в этом они с Ярком были похожи, сегодняшний вечер только подтвердил это.

– Ярик! – Тимофей машет ему рукой, и Ярослав, замедляя шаг, забегает за ограждение, принимает от него пас, бросает мяч в кольцо. Трижды крутанувшись вокруг ободка, мяч попадает в цель. – Круто! Сыграешь со мной?

Ярик молча кивает, стаскивает капюшон с головы чтобы не мешал. Какая разница, где зависнуть – он уже третий час шарахается по улице без цели, немного общения с мальчиком не повредит, скорее, наоборот, – отвлечёт от проблем насущных.

– Ты чего не спишь? Завтра же в школу, наверное?

– Мама ушла в ночную, а Ромка опять устроил вечеринку. Спать невозможно.

Тимофей встаёт почти под кольцо, но всё равно его бросок не достаёт даже до ободка.

– Он тебя не обижает?

– Да вроде отстал. Я сказал ему, что ты ему нос разобьешь, если он ещё раз ко мне полезет.

Ярослав неодобрительно качает головой, но помалкивает. Ничего такого, он, конечно же, ему не обещал. Тимохе всего десять, дети в его возрасте склонны понимать всё по-своему и искать себе героев, особенно в отсутствие отца. Ярик лишь надеялся, что подаёт мальчишке хороший пример. Спорт лучше, чем алкоголь и курение всякой дряни – того, чем неустанно закидывается его старший брат. Ярослав бросает мяч в кольцо. Попадает. Тимоха обиженно дует губы.

– А когда у нас будет тренировка? Ты обещал.

– Обещал, да? – Ярослав виновато чешет затылок. Забыл начисто. Подготовка к квалификационным экзаменам отшибла ему память на всё остальное и напрочь забрала всё свободное время. Отказывать Тимоху не хотелось. – Давай сейчас. Левый, правый джеб вот сюда, прямо мне в ладонь. Он встаёт в стойку и выставляет вперёд руки.

– А где лапы? А мешок? – разочарованно спрашивает Тимофей, складывая на груди руки. Такой ещё маленький, а уже упрямится по-настоящему. Ярослав усмехается, принимая правила игры.

– Не-е-ет, вот тебе условия, близкие к полевым, как в настоящей драке, – он завлекает его, переключает внимание, и у Тимофея загораются глаза. – Давай, бей. Джеб, джеб, кросс. Да нет же, дальней рукой. Ногу вперёд.

Тимоха бьёт жидким кулачком со всей силы.

– Больно, – он потирает ладонь, осматривает кожу, будто ищет на ней следы рассечения.

– Сложи кулак правильно, вот так, – Ярик переставляет ему пальцы. – Да ты, старина, всё забыл.

– Это несерьёзно, – у Тимохи пропадает настроение и он переключается на другое. – Лучше сыграй со мной в баскет, я тебя сделаю, веришь?

Ярослав смеётся, Тимофей, приняв серьёзный, воинственный вид, бросает мяч, но мимо – он отскакивает от щита и летит к распахнутым воротам, грозясь ускакать на улицу. Но мячу не дают убежать на проезжую часть, кто-то третий ловит его у самого выхода. Ярослав оборачивается и видит у сетки девушку, она держит мяч двумя руками и не спешит возвращать его в игру. Она кажется удивлённой, смущённой и растерянной, она смотрит на него во все глаза, и Ярослав чувствует, что у него холодеют ладони, а уши, наоборот вспыхивают огнём.

Ему кажется. Наверное, снова кажется. Он делает два шага вперёд и, вглядевшись в её лицо, узнаёт Алису.

Глава 5

– Привет! – первым неловкую тишину нарушает Тимоха. – Ты вчера приехала, да? – в ответ Алиса выдавливает из себя хриплое «угу», и следом кашляет, пытаясь прочистить горло. – Давай с нами?

Алиса мешкает, мнётся у ворот, и, наконец, решившись, заходит на площадку. Под её кроссовками шуршит пробковое, местами дырявое покрытие – Ярик не смотрит в её сторону, ориентируется лишь на звук. Он слушает, как она резко выдыхает, делая бросок, как бьёт ладонью по мячу, слушает её голос, её тихий смех, то, как она выговаривает слова. Тимофей что-то болтает и что-то спрашивает, и он, и она отвечают ему невпопад и на автомате. Ни один из них двоих ни разу не попадает в кольцо. Тимоха сделал их подчистую, как и обещал.

– Тима, погуляй с собакой, раз уж ты не спишь. Пакеты в гараже.

Мать Тимофея показывается на углу возле мусорных бачков; она тащит два увесистых мешка, в которых звенит стекло бутылок – наверное, разгребает вечеринку старшего сына. Их дом видно с площадки – Ярослав замечает, как оттуда выползают смурные, помятые с похмелья люди, видит среди них бывшую "королеву" класса и ещё пару знакомых лиц. Они все закончили школу в один год.

Раньше Ярослав мало смотрел на то, что происходит вокруг, он смотрел вперёд, чтобы фраза «из него ничего не выйдет», которую говорили про него все, кому не лень, не стала пророчеством. У многих в этом городке жизнь застыла на школьных достижениях, многие не сумели двинуться вперёд, да и сам город теперь казался ему болотом – чем больше дёргаешься, тем сильнее застреваешь. Хотелось ли ему уехать? Может быть, да только куда? Он барахтался на одном месте, стараясь сделать это место лучше, раз уж сменить его не выходит. У него не было перспектив. Ярослав вдруг показался себе таким же жалким, как все эти люди.

– Ла-а-адно, – разочарованно тянет Тимофей, бросая мяч в угол площадки. – Ярик, ты про тренировку не забудь.

Мальчишка убегает домой, оставляя их наедине. Ярослав наблюдает, как мяч прыгает из одного угла площадки в другой, всё ниже и ниже, пока не докатывается до сетки и не замирает. Тишина поглощает всё вокруг, а Ярик никак не решится в её сторону посмотреть, не то что заговорить.

– Неловко себя чувствую. Почему-то, – подаёт голос Алиса.

– Да, согласен.

Странное ощущение, будто знаешь человека всю жизнь, но видишь впервые. Ярослав, наконец, поднимает на неё взгляд. Это та самая Алиса, но она теперь какая-то другая. Держится иначе, смотрит иначе, выглядит по-другому. Нескладная девчонка превратилась в молодую женщину, очень красивую женщину, и это лишь сильнее сбивает с толку. Но это не повод снова становится шестнадцатилетним тупицей. Они нехорошо расстались, и даже спустя двенадцать лет Ярик чувствовал себя неловко и глупо. Потому что с её приездом их совместное прошлое перестало быть полузабытым воспоминанием. Ярослав отдавал себе отчёт, что всё, что когда-то было между ними – всего лишь детская дружба, и к ним взрослым она уже не имеет отношения. Надо оставлять прошлое в прошлом.

– Начнём с простого, – улыбнувшись, он делает шаг вперёд. – Привет.

– Привет, – Алиса будто бы ждала этого его первого шага. Напряжение сходит с её лица, она подходит к нему и, поднявшись на цыпочки, тепло и крепко обнимает. Она вкусно пахнет. Её волосы всё так же беспорядочно вьются, это – единственное, что осталось в ней неизменным. – Я много слышала о тебе. И я очень рада, что у тебя всё получилось.

– Я тоже.

– Жаль, что мы так ни разу не увиделись за все эти годы, – она доверчиво прижимается к его груди. Ярославу кажется, что у него слишком громко колотится сердце, и ему совсем не хочется, чтобы она это услышала. Странные ощущения – Ярик всё понимает умом, но тело реагирует иначе. Эмоции не поддаются контролю. Его бросает в жар. Он нервничает.

– Рассказывай, как живёшь? – Алиса наконец-то разрывает объятия, отходит подальше. Становится чуточку легче.

– Да нечего рассказывать. Работаю, учусь, сплю.

– Примерно то же самое, – пожав плечами, произносит она.

– Как на личном?

– Нормально. А у тебя?

– Ничего интересного.

Разговор не клеится. Оба смотрят на носки своих кроссовок, желая провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе. Ярик-то точно желает, а судя по тому, что Алиска начинает щёлкает пальцами – странно, но он помнит и такую мелочь – то и она не против исчезнуть. От разговора о личной жизни оба уклоняются, словно эта беседа могла стать неприятна кому-то из них. Глупо, ведь они – не бывшие любовники, чувство собственничества не может и не должно их заесть, но Эван не очень-то хочет хвастаться победами, и о её романах слышать тоже не хочет. Он понятия не имеет, о чём говорить. Не о погоде же?

– Ерунда какая-то, – вслух выдаёт свою досаду Ярослав, и, Алиса, вздохнув, поддерживает его.

– Точно.

Оба по сто раз пожалели, что вообще заговорили друг с другом. Ярик пожалел, что не ушёл домой вслед за Тимохой, сославшись на занятость или выдумав какой-нибудь ерундовый повод. Пожалел что заглянул на площадку, что вообще выбрал это направление для пробежки. Надо как-то выгребаться из положения, и лучше искренности ещё ничего не придумали…

– Ярослав, я…

– Алис…

Они одновременно приходят к этому выводу. Начинают говорить, перебивают друг друга и снова замолкают. Ярик по-джентльменски позволяет ей говорить первой.

– Мы тогда здорово натупили. Многое от нас не зависело, но я хочу, чтобы ты знал, ты был очень важен мне…

– Ты мне тоже, и я чувствую себя виноватым, жутко виноватым, я надеюсь, ты меня простишь…

– Ты не виноват. – Они говорят наперебой, вываливая друг на друга мысли, сомнения, выводы, сделанные уже после, в одиночку. Всё то, что они думали и чувствовали, когда это случилось с ними, ощущая, что постепенно освобождаются от груза прошлого и неловкости. – И всё… всё вроде бы сложилось неплохо, правда?

Неплохо. А может, могло быть и лучше? А что было бы, останься они вместе? Он читает эти же сомнения в её блестящих в рассветном сумраке глазах. А ещё в них горит надежда, что да, всё действительно сложилось неплохо, что жалеть не о чем. Ведь не о чем?

– Неплохо, – и Ярик соглашается. – Давай пройдёмся?

– Конечно.

Алиса радостно кивает головой. Они выходят с площадки на улицу, бредут вдоль дороги, мимо разбитых через один фонарей, мимо спящих домов, таких разных – от милых, аккуратных коттеджей за забором, до хибар, похожих на коробки от холодильника. Она – чуть впереди, он – чуть подальше, словно сойдясь плечом к плечу они, как по волшебству, снова станут парой. Снова вернутся во время подростковых трагедий вселенского масштаба, обнулят уровни, как в компьютерной игре, и вернутся к тому, с чего начинали. Глупость, но отчего-то ничего кроме глупостей Ярику в голову и не приходит.

– Снова тренируешься?

Обратила внимание на его растянутые спортивные шмотки, старые, как пёс Тимофея, – Ярослав надевал их в последний раз лет пять назад, когда ещё выходил по утрам на пробежку, и уже тогда толстовка была узка ему в плечах. Красавец, нечего сказать. Но ведь они не на свидании?

– Нет. Ушёл проветриться. Отец меня доконает.

– Опять чудит? – понимающе улыбнувшись, спрашивает она. Кому, как не ей, знать все перипетии их с отцом отношений. Удивительно, что она всё помнит. Да и чему удивляться? Он ведь тоже всё помнит. Всё, до мелочей. Даже мягкость её тёплой, чуть влажной от волнения ладони, когда он провожал её вечером домой, почти так же, как провожает сейчас…

– Никак не может развязаться с боями. А ты? Тоже не спится?

– Да, приехала вот, и какое-то странное чувство… не знаю, наверное из-за травмы отца нервничаю, – она смотрит на него из-за плеча и чуть притормаживает, равняется с ним. – Как это случилось? Он говорит, ты помог ему.

– Он упал недалеко от почты, я как раз ехал из магазина. Ушиб мягких тканей, перелома нет, но я настаивал на рентгене, чтобы исключить трещину – в таком возрасте развивается остопения, которая потом часто переходит в остеопороз… – Ярослав по привычке изъясняется терминологией, но вовремя тормозит себя. Несмотря на то, что Алиса тоже близка к медицине, умничать не хочется, – ну, то есть, кости становятся хрупкими… но он отказался.

– Я свожу его в больницу утром. Спасибо, Ярослав, – она касается его руки чуть выше локтя, в каком-то извиняющемся жесте.

Её родители расстроили их отношения, но что же, всю жизнь теперь их за это винить? Спустя годы Ярик понимает их беспокойство – у них с отцом та ещё семейка. Но родных не выбирают, а вот на выбор пары для единственной дочери повлиять вполне реально. Ярослав не подошёл им, что ж, и такое бывает. Чуть-чуть философии и иронии – и всё воспринимается гораздо проще. Это Ярик тоже понял спустя годы.

Они идут знакомой дорогой, не раз хоженой ими в их совместном прошлом, и за неспешной беседой не замечают, что добрались до её дома. Ярослав провожает её до крыльца. Светает. На её тихой улочке начинают появляться первые прохожие, вдалеке слышится урчание мотора мусорной машины. Алиска молчит. Что-то мешает Ярику просто попрощаться, развернуться и уйти. В воздухе висит недосказанность. Незавершенность. И Ярослав не придумывает ничего лучше, чем попытаться дойти до финала.

– Может, кофе выпьем. Завтра. Точнее сегодня. Днём. У меня выходной как раз.

– Хорошо.

Она соглашается без раздумий. Алиса обнимает его на прощание и целует в щеку. Ярик, кажется, слышит, как хрустит в голове – надламываются балки прочно выстроенной, годами обкатанной системы жизни, ещё секунда, и всё рухнет с оглушительным грохотом. Ярослав смотрит, как она поднимается по лестнице – на её красивые ноги в узких джинсах, на тонкую талию, спрятанную за короткой кожаной курткой, с досадой понимая, что так и не узнал её так близко, как хотел. И это – страшное упущение.

– Идиота кусок.

Ярик ругает себя вслух, прогоняя совершенно ненужные ему сейчас мысли. Но врать себе смысла нет – всё вернулось на круги своя. Стоило только увидеть её снова.

Глава 6

Пятнадцать лет назад

Миша выходит из кабинета директрисы. Взведённый, но не поводом для вызова в школу, а тем, что старая корова вздумала строить ему глазки. Вот ведь же! Все бабы бляди, все до единой, а уж те, кто имеет хоть толику власти, особенно. Радует, что всё удалось уладить малой кровью. Старая шлюха отвалит от сына и даст ему спокойно закончить выпускной класс.

– Ну что? – спрашивает Ярик, принимая нарочито безразличный вид. Он сидит в кресле напротив кабинета, скатившись вниз так, что макушки не видно, одни коленки, расставленные в стороны. Расстегнутая до середины куртка на нем, как шар, надулась – одна голова торчит с наушниками в ушах. Воинственный птенец, не хочет показать, что ему страшно. Молодец.

– Пошли, – небрежно бросает Миша и, одернув мотоциклетную куртку и надев на нос авиаторы, вышагивает к двери. На вопрос сына он не отвечает, пусть чуток помучается. Драки на заднем дворе – точнее, избиение, по словам директрисы – это, конечно, не беда, особенно, если за дело, да только вот надо это всё по уму проворачивать, чтобы вот так вот не попадать. На Михаила пялятся: старшеклассницы и молодые учителки. Кто с восхищением, кто с негодованием, за которым старательно прячется всё то же восхищение – он хорошо и долго знает женщин, чтобы не дать себя обмануть.

Они садятся в машину. Ярик забирается на пассажирское сиденье и снова опадает вниз: коленки упираются в бардачок, куртка раздувается вокруг него, как перья у нахохлившегося птенца. Смешной. Мишка никогда не страдал сентиментальностью, но отчего-то, глядя на сына, чувствует, как в груди теплеет. Чёрт знает, как сложилась бы его жизнь, не появись в ней Ярослав. Может, его уже и в живых бы не было.

С того самого дня, когда Мишка впервые взял его на руки, у него мир перевернулся. Нет, он жил и живёт, как прежде – как хочет, по своим правилам, порой без оглядки – но что-то внутри словно по-другому теперь работает. Возможно, он стал более уязвим и даже, может быть, более ответственен. А ещё ему теперь хочется рвать ринг не только за себя. Но и за того пацана, который ждёт его дома. Хорошо это или плохо, Миха не знает, но точно он ни о чём не жалеет.

– Ты меня страшно подвёл, старина. Мне пришлось с ней кокетничать, представляешь? Она же страшная, как, мать её, Чиччолина!

– Меня исключают?

– Да прям! – хмыкает Михаил, вспоминая масляные глаза этой коровы. – Слушай, ты – молодец, что навалял этому педику-капитану, теперь все знают, кто у вас главный пацан на районе, но меня волнует причина. – Ярик молчит, и Миха выдаёт предположение. – Девчонка? – судя по тому, как сын подтягивает коленки и отворачивается к окну, попадает в яблочко. – Ясно.

Ярославу скоро четырнадцать. Всё, как бы, в порядке вещей. Время подходит. Нет, оно катастрофически быстро пронеслось, а он всё откладывал и откладывал, наверное, самый главный разговор. Чтобы сходу врубить нелепое:

– Про презервативы будем разговаривать?

– Я всё знаю, – отрезает Ярослав, глубже закапываясь в многострадальную куртку.

– Отлично, – выяснять глубину познаний, а так же, откуда они у него взялись, Мишка не хочет. Напротив, он выдыхает с облегчением, ведь задача упрощается. – У вас уже… того? Всё было?

– Нет.

Они въезжают на родную улицу, и Ярик уже хватается за ручку двери, чтобы поскорее смыться от неприятного разговора. В пору замки блокировать, чтобы птенец не вылетел раньше времени.

– А почему?

– Она хорошая.

– А что, секс, по-твоему, это плохо?

– Я же сказал. Она не такая, – с нажимом, сквозь зубы давит из себя Ярослав. Он сейчас, как граната без чеки, но Мишка ходить вокруг да около не особенно хочет. Послезавтра начинается процедура взвешивания, сегодня ему вылетать в Москву, потеть в сауне, бегать в целлофане, не жрать толком, не пить – самая жопа. Хочется избавится хотя бы от одной неприятно зудящей ситуации – щекотливой беседы с сыном, которая, блять, нарисовалась именно сейчас, ни раньше, ни позже.

– Ты только с этим не тяни. Девчонки размазней не любят. Если нравится девка, надо брать, зажимать и делать своей, пока другие тебя не опередили…

– Ты не понимаешь! Я не хочу на неё давить! Я как раз таки не хочу быть с ней таким, как ты предлагаешь! – Ярослав взрывается, сгибаясь над приборной панелью, буравит отца взглядом, полным презрения, мол, надо же, учить жизни вздумал! Мишке впору заржать вслух – ведь сам когда-то так же себя вёл. Вот точно так же! Правда, тогда был постарше, это сейчас дети какие-то ядерные пошли…

– И каким таким?

– Быдлом! – зло выплёвывает Ярослав, застёгивая куртку до подбородка, словно забралом отгораживаясь.

– Во дела… – Миха заворачивает на пятачок парковки возле дома, выключает мотор. Значит, он, оказывается, быдло. Надо же, какие открытия! А ведь ни одна баба не жаловалась. – В общем, будут вопросы, задава… – хлопок двери перебивает Мишку, Ярослав пулей вылетает из машины. – Задавай, – договаривает он уже сам себе.

Становится не до усмешек. У Ярослава сейчас самый возраст для отрицания и бунта, а Миха так к нему невнимателен. Ну, кто же виноват, что у пацана нет матери, а сам он сюськаться не умеет?! Досадуя на свою прямолинейность и черствость, он понимает, что его сын впервые серьёзно влюбился, и он прошляпил этот важный момент.

Глава 7

Алиса тихонько прикрывает за собой дверь – родители ещё спят. Проходя мимо лестницы наверх, она испытывает чувство дежавю: сколько раз после свиданий с Ярославом она, как кошка на мягких лапах, шмыгала наверх, чтобы затаиться в своей комнате, а после, утром за завтраком делать вид, что провела дома всю ночь и прекрасно выспалась, давя зевки в кулаке. Возраст, когда она должна была искать оправдания, давно миновал, но всё равно, по старой, въевшейся в мозг привычке, Алиска чувствует себя робко. И прекрасно одновременно. Ощущение, что она только что проработала одну из самых трудных ситуаций из прошлого, дарит чувство эйфории. У неё появился зверский аппетит: Алиса жарит колбасу и два яйца, и ест их прямо лопаткой со сковородки. Она надеется, что на сытый желудок сумеет уснуть, но ей хочется чего угодно: петь, прыгать, танцевать, но только не спать.

Алиса была бы плохим психологом если бы не понимала природу своего состояния. На тлеющие угли словно плеснули бензина – когда она увидела Ярослава на площадке, когда снова взглянула в его светло-голубые, как кусочки неба, глаза, то поняла – ещё не всё прошло. Вопрос стоял лишь в том, стоит ли поддаваться порыву или оставить всё, как есть, ведь у каждого из них теперь своя жизнь. Алиса только сейчас вспоминает, что дома её ждёт мужчина, которого она, вроде бы, любит. Но мысли о нём не вызывают такого же трепета, как мысли об Ярославе.

Он очень изменился. Каркас остался прежним: всё тот же прямой взгляд, голос, расправленные плечи, чуть вздернутый подбородок, горделивый профиль, всё тот же короткий ёжик волос – это всё осталось от Ярика шестнадцатилетнего, но сейчас этот каркас оброс мышцами, щетиной, стал на несколько дюймов выше, в колючем взгляде появилась мягкость и даже какая-то мудрость. Наверное, он навидался всякого за свою жизнь, ведь Ярик теперь спасатель жизней. Если раньше Алиса смотрела на него с восхищением, то сейчас платонические чувства сменились на иные, более земные, и Алиса отдавала себе отчёт, что это влечение может быть лишь отголоском нереализованного желания. Возможно, если бы между ними что-то было, это влечение не было бы таким острым, оно бы не налетело на неё, как буря, от одного лишь взгляда на него. А может, и нет, и всё было бы гораздо хуже, и она вообще не вернулась бы ночью домой.

Гадать можно сколько угодно. Алиса кладёт сковородку в раковину и запускает было воду, но, услышав красноречивое покашливание за спиной, едва не вскрикивает от неожиданности.

– Ты опять за старое?! – в дверях кухни стоит мама в ночном халате. Алиса мельком глядит на часы: уже почти восемь утра, мама обычно всегда встаёт в это время. Учитывая, что Алиса вышла из дома с первыми лучами рассвета… Они с Яриком здорово загулялись.

– В смысле?

– Я тут уже десять минут стою, и ты даже меня не замечаешь. – Алиса всё ещё не понимает сути претензий, и Мария поясняет: – Я видела тебя из окна.

Теперь всё ясно. Алиса по привычке прячет взгляд, судорожно ища в голове оправдания. Сердце начинает колотиться где-то в горле, потому что она действительно виновата. Она нарушила запрет, она снова встретилась с ним… Алиса встряхивает кудрями, отгоняя наваждение, задирает подбородок повыше и поднимает глаза. В конце концов, ей давно уже не шестнадцать.

– Ну, и что?

– А то, что у тебя есть жених.

– И что из этого?

– А вдруг ему кто-нибудь расскажет, что ты ночью шатаешься по улице с бывшим хахалем?

– Да кто ему расскажет, Маш? – из гостиной доносится голос отца и стук трости. – Он здесь никого не знает и не собирается узнавать. Мы для него слишком… деревенско-областные.

– Ты вообще о чём? – недоумевает мама, нахмурив брови и развернувшись всем корпусом в сторону отца.

– Помнишь, как он вёл себя, когда приехал в первый и единственный раз?

Алиса прекрасно помнит, как перед обедом Максим попросил ещё раз всполоснуть ему тарелку горячей кипячёной водой. А принятие ванны и ночёвка вообще превратились тогда в сущий ад. Он принимал душ в резиновых шлепанцах, потому что заметил несколько точек плесени на швах плитки, а утром сделал замечание отцу о несвежести ремонта. Предложил нанять рабочих и оплатить материалы. Отец отказался, мама неловкость замяла, а Алиса до самого отъезда мучилась от стыда, злости и досады. Она привыкла к Максу, подстроилась и уже почти не замечала его крайнего педантизма в быту, но тогда, когда они оказались вне дома, в новой для него локации, все его невыносимые привычки вдруг заиграли яркими красками. Алиса тогда с горечью подумала, что ошиблась, принимая от него кольцо. Но потом всё забылось. Потому что они больше никогда не выезжали в места, где «недостаточно хороший сервис».

– Ну, и что?! – не сдаётся Мария – Чистоплотный, аккуратный молодой человек из обеспеченной семьи…

– Мы ему не ровня. И наша дочь будет обречена всю жизнь подогревать ему тарелки перед ужином и нарезать хлеб под углом тридцать пять градусов, – с нетипичной резкостью обрывает её Сергей. – А вот Ярослав… Он хороший парень. Мы ошиблись, Маш, и я хотел бы извиниться перед ним…

– Ты из ума выжил?!

–… и я был бы рад, если бы они снова начали встречаться…

– Так! Замолчите. Замолчите оба! – Алисе кажется, что от её крика сейчас разлетится посуда. Она никогда так на них не кричала, но смотреть на весь этот цирк у неё нет ни сил, ни терпения. Странно, но сильнее её взбудоражило не то, что они недовольны её женихом – снова, чёрт возьми, недовольны её выбором, а то, что отец вдруг сдаёт назад. То, что он теперь, через столько лет – представить невозможно! – одобряет Ярослава! После всего, что они заставили её испытать из-за их разрыва!

– Вы издеваетесь, да?! – Когда они оба виновато замолкают, Алиса берёт себя в руки и громким, чётким голосом устанавливает новые правила: – Отныне, с этой самой секунды имя Ярослава Кострова в этом доме больше звучать не будет, ясно?! Ни в каком виде, ни при каких условиях. Папа, собирайся, мы едем в больницу.

Выходя из кухни, Алиса замечает на холодильнике огрызок бумажки с номером телефона. Цифры подписаны именем Ярослава – наверное, отец записал после того, как он привёз его домой после падения. Она снимает её и кладёт в карман. Они ведь договорились выпить кофе, а номерами обменяться не додумались.

Глава 8

Рентген показал, что трещины действительно нет. Ярослав в диагнозе не ошибся. Отец начинает сетовать на лишние траты, но Алиса просит его не считать её деньги. На сказанное вслух «Ярослав же сказал…» она отвечает очень красноречивым взглядом. Отец, понурив голову, послушно замолкает, и Алисе становится его жаль. Гнев немного притупился, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие досады. Она въезжала в городок с совершенно другим настроем. Да, она волновалась за папу, но мыслила трезво, и была уверена, что всё делает правильно, что жизнь её бежит в верном направлении, навстречу лучшему будущему. Сейчас же Алиса не чувствует ничего, кроме смятения. И желания увидеться с Ярославом ещё раз, чтобы, возможно, это своё смятение развеять и, наконец, договориться с самой собой.

По пути домой они заезжают в аптеку, покупают недостающие лекарства – основную часть, ту, которая не требовала рецепта врача, ему порекомендовал, конечно же, Ярик. Алисе остаётся только закатить глаза при очередной попытке отца вновь заговорить о нём, пусть даже о его профессиональных качествах, а не личных. Она помогает отцу выйти из машины, отводит его домой и вручает в руки матери, сама же, сославшись на необходимость съездить в магазин, остаётся на крыльце. Достав из кармана бумажку, она забивает номер в телефонную книгу и отправляет смайлик смской. Эван отвечает ей почти сразу: «Через пятнадцать минут на том же месте», и возвращает ей смайлик. Алиса улыбается экрану, чувствуя, как заполыхали щёки. На том же месте – на углу улицы, где Ярик обычно встрчал её, чтобы проводить в школу. Стараясь унять волнение, Алиса сходит с крыльца и не спеша идёт на встречу.

Кофе ждёт её в машине – густой, терпкий аромат окутывает салон до боли знакомого пикапа, вырывается на улицу, путается с утренней прохладой, имеющей свой, неповторимый запах дома.

– Она ещё на ходу? – удивляется Алиса, похлопывая старушку по боку, когда Ярик выходит, чтобы открыть ей дверь. В их школьные времена машина Костровых уже была немолода, а уж сейчас… Но выглядит ещё прилично, ржавчины нет, салон чистый. Ярик всегда был аккуратен со своими вещами, но не до фанатизма, как тот же Макс.

– А что ей будет? Я сейчас редко езжу на ней. В основном меня возит машина с сиреной, – Ярослав улыбается так заразительно, что Алиса не может удержаться от смеха. Выходит немного нервно. Она волнуется. Волнуется, потому что он везёт их за город, но нет, ей не страшно – Ярославу невозможно не доверять – просто она слишком хорошо знает этот путь. Волнуется, когда через двадцать минут болтовни ни о чём видит тёмную гладь озера, давшего их городку название. Волнуется, когда они идут по знакомой тропе к их месту под огромным дубом – месту, где они провожали закат, обнявшись под пледом, занимались литературой, с которой у Ярослава было не очень, играли в карты, целовались… Где впервые признались друг другу в любви. Воспоминания захватывают её так, что Алиса обжигается кофе, делая слишком большой глоток. Не зря говорят: первая любовь не забывается – Алиска познает суть этой фразы в полной мере, когда видит их инициалы, выцарапанные ножом на толстой коре.

– Сколько же им лет?! – она дотрагивается до них рукой, обводит буквы пальцами. Надпись хорошо сохранилась, дуб не успел залечить эту рану даже спустя двенадцать лет. Как и она.

– Столько же, сколько мы не виделись, – Ярослав встаёт чуть позади неё, смотрит на ствол дуба ей через плечо.

Первым прорывом было расплакаться, потом захотелось крепко обнять Ярика, ещё через секунду – уйти. Алиса понимает, что снова не в ладах с эмоциями, будто вместо «УАЗ»а она села в «Делориан»* и вернулась на шестнадцать лет назад. И сама вернулась в свои шестнадцать.

– Ты расстроилась?

– Нет, всё хорошо, правда. Просто… я не знаю… я думала, что буду относиться ко всему проще.

Сырой ветер с озера проникает под тонкую кожанку, заставляя зябко повести плечами. Хочется залезть к Ярику под куртку, как котенку, и прижаться к груди, но это было бы слишком интимно. Всё-таки они уже не дети. Она делает ещё глоток.

– Похоже, я себя тоже переоценил.

Кажется, возвращается неловкость их первой встречи на спортплощадке. Ярослав садится на землю у берега, ковыряется в земле, бросает камни в воду. Алиса с досадой и стыдом понимает, что не знает, о чём с ним – с этим новым Ярославом – говорить. Он думает о чём-то своём, она о своём, и если раньше они могли запросто молчать вместе, особенно, когда Ярик валялся прямо на траве вымотанным после соревнований, то сейчас это молчание становится тягостным. Но она ведь не молчать сюда приехала! Алиса мысленно приказывает себе собраться. Спустившись вниз, к берегу, она садится рядом, близко, касаясь его плеча, чувствуя его тепло.

– Расскажи мне что-нибудь?

Кажется, Ярослав чувствует совершенно то же самое. Кажется, он тоже приказывает себе собраться.

– Помнишь Александра Петровича? Нашего физрука? Я как-то попал к нему на вызов…

Алиса усилием воли пытается сосредоточиться на смысле, но, спустя несколько провальных попыток, бросает это дело. Она просто слушает звук его голоса, ощущая, как он отдаётся вибрацией в её плече, которым она соприкасается с его плечом. Его тепло хочется ощутить ближе, ярче. Наверное, это наваждение пройдёт только тогда, когда она окажется в его постели. Да, именно эта незавершенность и заставляет её мучиться – Алиса поняла это ещё утром на кухне. Да вот только не станет ли она мучиться после?

Она чувствует, как его ладонь скользит по её плечу, перемещаясь на талию, под куртку, почти касается полоски обнажённой кожи между краем футболки и поясом джинсов. Она наклоняет голову, кладёт ему на плечо, двигается чуть ближе… Звонок мобильного заставляет её вздрогнуть и будто бы проснуться.

– Извини. Я должна ответить.

Это Макс. Лучше ответить сразу, иначе потом вопросов не оберешься. Лишь услышав в трубке его голос, Алиса с ужасом понимает, что буквально секунду назад готова была ему изменить. Она всегда считала, что подлее измены нет ничего, потому что измена – показатель того что, в отношениях всё очень и очень плохо, и никто из участников этих отношений даже не пытается над ними работать. В паре, где царит гармония, у людей, в душах которых царит гармония, никто не допустит даже такой мысли. Значит, у неё не всё в порядке и ей только лишь хотелось, чтобы так было. Чтобы было, как у всех. Чтобы родители были довольны… Алиса поднимается на затёкшие ноги и, продолжая переваривать внутри себя ужас от осознания, врёт в трубку напропалую. Врёт, что не на озере, а в доме у подруги, врёт, что рядом одна лишь подруга, ужасаясь ещё и тому, что Ярослав прекрасно слышит всё это враньё. Макс не знает об Ярике, как и не знает того, что в её родном городке у неё нет никаких подруг. Да и что он вообще о ней знает?

Договорив, Алиса суёт трубку в задний карман джинсов. Оглядывается и понимает, что дотопала почти к самой воде и едва не вымочила ноги. Яросла всё так же сидит под дубом, но что-то в нём неуловимо поменялось: губы поджались в тонкую линию, между бровей залегла складка, и весь он, словно прут проглотил – жёсткий, прямой. Алиса садится на место, чувствуя, что Ярослав теперь избегает касаний, замечает, что он косится на её левую руку – она машинально перекручивает на безымянном пальце кольцо с тонким ободком.

– Ты счастлива? – он натянуто улыбается, изо всех сил стараясь сохранить дружеский, доверительный тон. Алисе становится так горько, что хочется плакать.

– Не знаю, Ярик. Не знаю…

Наверное, он воспринимает этот ответ по-своему. Он вздыхает, смотрит на свои скрещенные руки и следом поднимается на ноги. С хрустом разминает затекшие плечи и шею.

– Поехали домой. Я обещал Тимохе тренировку.

Это только предлог – ясно, как день. Он подаёт руку, помогая ей встать. У него сильные руки, Алисе не хочется ладонь отнимать, но Ярослав делает это сам под молчаливым предлогом достать из кармана ключ. Назад они едут молча, Алисе даже хочется притвориться спящей, насколько ей неловко и горько. Они прощаются возле её крыльца: помогая ей выйти, Ярик отводит взгляд, отворачивает лицо, сухо улыбается. А у неё слова не идут. Она будто виновата перед ним и не виновата совершенно. Их словно сталкивают и разводят обстоятельства, другие люди, и они оба не могут взять над всем этим верх, потому что не уверены, а нужно ли? Они, будто незнакомцы, вместо тёплых объятий обмениваются дежурными похлопываниями по плечам. Алиса с тяжёлым сердцем поднимается в свою комнату, чтобы через полчаса, сходив в душ, забыться беспокойным сном.

Глава 9

– Я вижу, ты хочешь передумать?

В голове звенит «Я не понимаю, зачем ты вообще меня забрал?!», перебивая вкрадчивый, но настойчивый голос Катерины. Не то, чтобы Миха жаждал какой-то там сраной благодарности или блядского стакана воды, когда паралич и Альцгеймер возьмут своё, ему просто было охренеть как обидно. Звание отца года ему, конечно же, не светило, Миша и сам это понимал, но неужели Ярослав мог так подумать? Костров-старший ни разу не допустил мысли, что совершил ошибку, забрав сына из роддома, когда его сука-мать сдала его туда. Наверное, у него просто не было на это времени. Да и когда? Лет до шести Яриком занималась няня, а Миха являлся, как подарок, на каждый праздник с мешком самых дорогих игрушек, радуясь, что вон, мол, как я заработал, и не замечая, что восхищенно сын смотрел не на новый самокат или вертолёт на радиоуправлении, а на него, на своего отца. Потом он просто таскал его с собой, показывая жизнь – свою жизнь: «клетку», голозадых девчонок, гантели, весы, перчатки – жизнь, правильнее которой, казалось, не существует. А потом Ярослав начал ходить в школу, и им пришлось выбрать место, где осесть. Столичные частные школы Миха потянуть не смог – его крупный, но нестабильный заработок не выдерживал соревнования с крупными, но стабильными выплатами раз в семестр. И он подумал, что вернуться в дедулин дом – в дом, где он вырос – в жопе Рязани, неплохая идея. С годами восхищение в глазах сына поубавилось. Оно менялось на протест, пренебрежение, стыд, на борьбу за звание главного альфа-самца в доме, на равнодушие и досаду. Последнее ему переносить было сложнее всего. Михе втайне хотелось, чтобы сын продолжал им гордиться.

– Ярик убьёт меня, – не скрывая чувств, отвечает он, на что Катька едко ехидничает:

– Ты всегда его слушаешь, да?

– А ты ревнуешь, как я погляжу? – зло усмехается Миха. Катька такая Катька, перед ней нельзя раскрываться – вмажет так, что в башке будет звенеть. У неё хороший удар, и словами она бьёт не хуже.

– Слушай, в прошлый раз некрасиво вышло… – чуть присмирев, она заходит с другой стороны. Пытается извиниться за дерьмо, в которое вляпалась, и которое пришлось расхлёбывать ему.

– Я как бы в тюрьму сел, пиздец некрасиво.

– Я в курсе.

– А ты свалила…

– Мне просто повезло больше.

–… и зажала мои пять сотен.

– Взяла на сохранение. Возвращаю. – Она кладёт на стол худенький свёрток, который рассыпается веером на пять зелёных бумажек по сто. – Ещё тысячу дам когда скажешь «да».

Он хорошо помнит, как Катька по-бабски сцепилась с одним из «инвесторов» – хозяином клуба, в котором они собрались провести своё знаменитое шоу «Кровавая жатва», помнит, что после этой ссоры, да даже не ссоры – драки, конечно же, из-за бабла – его повязали и впаяли срок за тяжкие телесные. Но он помнит и то, что «Кровавая жатва» стала знаменита в узких кругах в основном благодаря Катерине. И благодаря Катерине снова нашлись инвесторы и клуб в Москве. У неё была репутация склочной, но хваткой бабы, которая привыкла добиваться своего. И в этом они с ней были похожи.

– Миш, – она подходит к нему, кладёт руки на грудь, толкает к кухонному шкафу. Миха чувствует как в копчик ему упирается ребро стола, чувствует, как она крепко прижимается животом к его члену в штанах. Её любимый метод убеждения. Вот же ненасытная баба! – Пройдёт ещё неделя две, месяц… а ты так и будешь продолжать сидеть на его шее. Ты ведь хочешь, чтобы твой сын тобой гордился? Чтобы он не жалел, что его не взяли в другую семью?

– Да что ты понимаешь, Кать…

– Больше, чем ты думаешь, – она проникновенно заглядывает ему в глаза. Старается убедить, что за этими вечно масляными от похоти глазами скрывается что-то ещё. Может, оно так и было, да только Миху это не особенно интересовало. Баба, которая тащится от вида голых потных мужиков по уши в крови, и умеющая делать на этом зрелище деньги – в принципе, это всё, что ему надо было о ней знать. – Поехали. Ты же «Скала», – она оттягивает пояс его штанов, суёт туда руку, становится на колени, рывком стаскивая с него трусы вместе со штанами. – Я хочу «Скалу».

Она называет его «Скалой» всякий раз, когда раздвигает ноги. Её это заводит, его тоже. И сейчас он берёт её прямо на кухонном столе, надеясь, что они успеют закончить к возвращению Ярослава. А нет – не беда, он уже большой мальчик.

Миша не передумает, они едут в Москву. Пять сотен он оставляет сыну. Миха уверен, когда он вернётся на коне, сын его простит.

Глава 10

Тринадцать лет назад.

– Джеб, джеб, кросс.

Три коротких, шумных выдоха, три удара.

– Джеб, джеб, кросс, апперкот.

Четыре коротких, шумных выдоха, четыре удара. Ярослав бьёт со всей силы – у Майкла звенят ладони в «лапах», колени пружинят, тело подаётся назад. Сын у него быстрый, быстрей, чем даже он сам в его годы. Толковый пацан. А как же иначе? Ведь он – сын «Скалы».

Миха промониторил записи боев всех его противников. Несколько тощих семнадцатилеток, двое-трое ещё ничего, но с пробелами в технике – Ярик на голову сильнее их всех, пояс будет его.

– Джеб, джеб, кросс, апперкот. – Слишком рассеянно. Михаил замечает, что сын раз-два стрельнул глазами в окно. Отвлекается какого-то хрена. – Уклон. Уклоняйся, Ярик!

Миха заряжает ему лапой по морде. Голова его дёргается назад, пот веером разлетается с волос – Ярослав едва остаётся на ногах. Он утирает перчаткой пот со лба, испуганно и виновато шарит глазами по полу, словно пытается найти там свою похеренную концентрацию.

– Не зевай. Чего там, марсоход проехал? – Миха выглядывает в окно, замечает стайку девчонок на велосипедах, одна из которых частенько заглядывает к ним в гости. – Ааа, мисс Недотрога твоя.

– Она не мисс Недотрога. – Он сейчас на взъерошенного воробья похож, которого согнали с забора. Щёки пятнами пошли, смутился, будто его за просмотром «Плейбоя» застукали. Ох, уж эта молодёжь, одно только в башке.

– А мисс чего?

– Ни чего.

– Чего ничего?

– Ни чего она не мисс.

– Всё, заработали мозги, мелкий? – бомбардировка вопросами приводит бойца в себя. Взгляд снова фокусируется, руки-ноги возвращаются в стойку, Ярослав трясёт головой по-собачьи, наверняка, звенит в ушах. Ну и нечего пялиться на девок, когда на носу юниорский чемпионат!

– Я не мелкий, – сурово, уже не мямля, отвечает Ярик, выбрасывая руку для прямого удара. Миха уклоняется, Ярослав возвращается на позицию – не занесло. Молодец.

– Не мелкий, да. Герой-любовник ты, – хмыкает Миха, замахиваясь на сына «лапой». Не мелкий, да, уже почти догнал отца по росту. – Поехали.

Серия ударов, потом спарринг и отдых, потом становая тяга, потом бассейн и растяжка, утром кардио, и потом всё по кругу. Вместе с сыном Михаил словно бы заново переживает свой рассвет. В свои четырнадцать-пятнадцать Мишка шлялся по улицам и влипал в истории, которые заканчивались то драками, то милицией. На нём ещё до первой ходки висели два привода по малолетке – вот, что бывает, когда пацану нечем заняться. Разведённые предки херились каждый по своим углам, уверенные в том, что Мишка уже достаточно взрослый, чтобы занять себя сам. И он занимал, как мог. Пока совершенно случайно не встретил своего первого тренера. Когда у тебя опытный наставник, всё в жизни обретает какой-то другой смысл, правильный смысл. И Миха всегда хотел стать таким для своего сына. Чтобы Ярославу не пришлось мыкаться по жизни, как ему когда-то.

– Запомни, мелкий, все бабы – суки, все до единой.

Миха продолжает учить его всем аспектам жизни. У него и здесь многолетний опыт, есть, чем поделиться. И у него самого однажды сносило башку, и закончилось всё это полной жопой. Миша отчаянно желал, чтобы Ярослав поскорее оброс шкурой цинизма, чтобы не влипнуть в такую же историю. Это сейчас Михаил Костров не называет Наташку Малаеву никак иначе, кроме «сука» – и вслух, и в мыслях – а ведь раньше было по-другому.

– Им нравится, что ты такой вот весь из себя засранец. Держи голову холодной, а яйца пустыми. Всегда.

– Когда ты расскажешь мне о ней? – Ярослав бьёт коленом, и в передышке сбивает Миху с толку каким-то бессмысленным вбросом.

– О ком?

– О той, которая тебя таким говнюком сделала.

– В смысле? Ты это про кого? – Михаил начинает раздражаться. Он опускает руки, задирает голову и подаётся вперёд, демонстрируя перевес в силе – пацан, похоже, решил повыпендриваться. Демократия демократией, но порой надо показать авторитет, иначе зарвётся, и плакала вся дисциплина. Но что-то в глазах сына Михе отчаянно не нравится – в них вызов, который простым авторитетным «захлопнись, мелкий» не собьёшь. Пацан растёт, растёт его уверенность, его сила, скоро он перестанет быть удобным и послушным. Мишка даже заметить не успел, когда время так пролетело…

– Про мать. – Как подлый удар под дых. Ярослав говорит это так отчаянно-нагло и требовательно, что Миха вскипает яростью. Ярику прилетает всерьёз – одним ударом Михаил сбивает его с ног, едва сдерживаясь, чтобы не наподдать ему ещё и под зад. Ярослав поднимал этот вопрос лет в восемь, и тогда Миха одной фразой дал ему понять, что тема не обсуждается. Он надеялся больше никогда к ней не возвращаться.

Ярость прогорает, сын не спешит вставать – не то от боли, не то от обиды продолжает валяться на полу, согнувшись в защитной позе. Но Мишка не чувствует жалости, у него внутри пусто.

– Никогда. Не спрашивай. Понял? – чуть склонившись над ним, он нервно стаскивает «лапы» и бросает их прямо на пол возле его головы. – Нет у тебя матери. Ещё раз спросишь, изваляю, как щенка.

Михаил выходит из дома и седлает байк – надо проветриться. Тренировка на сегодня закончена.

Глава 11

Наши дни

– Суицидник или кривоногий?

Фельдшер Вадик задирает голову, оценивая высоту, с которой упал пострадавший, пока Ярослав фиксирует тому шею в воротник. Мышцы напряжены, температура повышена, из носа и ушей натекло с полкружки – тяжёлая черепно-мозговая под конец смены, надо бегом везти в больницу. Ярослав на философскую реплику напарника ничего не отвечает, предпочитая быстро и молча делать своё дело.

– Хмурый ты сегодня. Нормально всё?

– Ага, – на автомате отвечает Ярик. Вынимая запавший язык и следом вставляя в гортань пострадавшего трубку, подключает её к портативному аппарату искусственной вентиляции лёгких. Они загружают носилки в машину, водитель немедленно рвёт с места.

– Давление падает. – Пока напарник готовит систему с физраствором, Ярослав ищет вену в сгибе локтя «летуна».

Молодой парень с ресницами, слипшимися от слёз. Стрижка модная, добротные шмотки, на вид лет пятнадцать-шестнадцать – таких, как он, ждут дома родители, пока они щекочут себе нервы неумелым паркуром или страдают от неразделенной любви. В его возрасте Ярик был по уши занятым, на праздные шатания по крышам у него не было ни сил, ни времени. Но вот от любви он оказался не застрахован.

Они выгружают пациента в приёмном отделении – парню светит экстренная операция. Ярослав сдаёт смену, идёт в душ, переодевается, загружает рюкзак в машину, чтобы ехать домой – всё, как всегда, но мысли то и дело соскакивают на Алису, на последнюю встречу с ней. О чём только думал? Потащил её к этому дубу, себя растравил, её. Неужели она, такая умная и красивая, не сумела бы наладить личную жизнь за эти двенадцать лет? Почему он в свою тупую голову даже мысли такой не допустил? Это он застрял в прошлом, это его проблемы, и её они совершенно не касаются. А он ведь чуть целоваться к ней не полез! Ярослав злился на себя. Он наврал ей про тренировку с Тимофеем – ему просто хотелось поскорее свернуть прощание и завалиться на диван с какой-нибудь игрухой до тех пор, пока не придёт время ехать на работу. Он надеялся, что Алиса уедет домой, поняв, что здоровью отца ничего, в целом, не угрожает, и вся эта нелепость забудется, заместится чем-то более важным.

– Ярослав Михайлович? Вы Ярослав Михайлович, Костров, да?

Из-за соседней машины несмело выглядывает женщина с ребёнком. Нахмурившись, Ярик сходит с подножки и захлопывает дверь.

– Чем могу помочь?

– О, вы уже помогли. Полгода назад. Я просто хотела сказать вам спасибо. Огромное спасибо. Вы спасли моего сына. Вы, наверное, не помните. Он упал в пруд, и все уже думали, что он утонул, но вы… – она расплакалась, и Ярик не находит ничего лучше, чем подойти и тронуть её за плечо, попытаться успокоить.

Для того чтобы выразить свою благодарность, эта женщина оббила немало порогов – разыскать врача, приехавшего на вызов в конкретное место и в конкретный час, тем более, спустя столько времени довольно сложно – требуется изрядная настойчивость, чтобы заставить вечно занятых и зачастую неповоротливых регистраторов поднять архивы. Ярослав привык к разным человеческим проявлениям – его посылали к черту, с недвусмысленными намёками приглашали на чай, совсем недавно вообще грозились прирезать, но сейчас его отчего-то подбирает до дрожи, наверное, всё из-за поганого настроения.

Ярослав присаживается на корточки, смотрит мальчику в лицо, и, как ни странно, узнаёт его.

Тот случай он запомнил хорошо. Ребёнка вытащили из воды практически синим: при падении мальчик ударился головой, потерял сознание, нахлебался воды. Клиническая смерть, до биологической оставались считанные минуты. Те, кто пытался оказать первую помощь до приезда скорой, уже опустили руки. Мальчику было шесть или семь лет. Ярослав не мог допустить, чтобы на его руках погиб ребёнок. Необходимо бороться за пациента до самого конца, пока есть хоть крохотный шанс, хоть призрак шанса – иначе никак, иначе всё теряет смысл. Он производил сердечно-легочную реанимацию до тех пор, пока ребёнка не стошнило водой и он не задышал. Сколько времени прошло, Ярик не знал, но когда он уселся задницей прямо на землю, у него сводило спину и немели руки. Эмоции, которые он на тот момент уже научился засовывать куда подальше, взяли верх. Никогда в жизни он не ощущал себя таким опустошенным и таким ликующим одновременно.

Мальчик тянется к нему и, под усиливающийся плач матери, обнимает за шею. Ярослав, уткнувшись в его маленькое плечо, обнимает в ответ. Его одолевают схожие чувства, как тогда, в тот день: животный ужас от осознания того, что ещё секунда, и всё могло закончиться плохо, и блаженная эйфория от того, что всё закончилось хорошо. Остаётся только расклеиться посреди парковки, – воистину «чудесный» сегодня денёк. Он проводит с ними ещё немного времени, спрашивает, как мальчик себя сейчас чувствует, как проходила реабилитация, отказывается от денежного вознаграждения и вообще от любого вознаграждения, варианты которых без устали перечисляет его мать. Семья уезжает, и Ярослав топает к машине, надеясь, что больше никто и ничто не встанет между ним и долгожданным сном после суточной смены.

Вокруг него сегодня слишком много слёз – Ярик замечает женщину в строгом брючном костюме, стоящую на противоположной стороне дороги. Она смотрит прямо на него, и плечи её содрогаются в рыданиях. Она была немым свидетелем этой сцены с ребёнком – наверное, расчувствовалась. Стоит просто молча сесть в машину и, наконец, уехать с больничной парковки, но Ярику словно что-то мешает. Женщина кажется ему смутно знакомой. Ещё одна бывшая пациентка? Сегодня что, день благодарностей?!

– Женщина, вы в порядке? – спрашивает Ярослав, дождавшись, когда между ними проедет машина. Незнакомка лишь сильнее обнимает себя за плечи, будто пытается свернуться внутрь или ослабить боль в груди. Она бледна, из уголков глаз стремятся потоки слёз, смешанных с тушью – она смахивает их бумажной салфеткой. Женщина выглядит нездоровой, ослабленной, Ярику делается тревожно – надо подойти, помочь добраться до крыльца и проводить на дежурный пост. Он делает шаг на проезжую часть, но словно врезается в невидимую стену, услышав тихое:

– Я так горжусь тобой, сынок.

Глава 12

– Простите? – Эвану кажется, что он ослышался.

– Я Наталья Малаева. Твоя мать.

Малаева Наталья Викторовна. О, да. Он прекрасно знает это имя. Он помнит, как отец орал, увидев это имя в его свидетельстве о рождении. Документ Михаил закинул на дальнюю полку, и Ярик больше не видел его ни разу. Но имя запомнил навсегда. Он запомнил навсегда, как отец рявкнул на него, стоило лишь раз упомянуть это имя вслух, какие дикие у него были глаза. «У тебя нет матери!» – въелось в подкорку и воспринималось как аксиома, не требующая доказательств. Ярик делает шаг назад, стремясь спасти свой стремительно разрушающийся мир.

– У меня нет матери, – вторит он словам отца. Отвернувшись, он начинает судорожно копаться в замке, надеясь свалить раньше, чем она успеет перебежать дорогу вслед за ним.

– Я знаю, что совершила ошибку, я расплатилась за неё сполна, поверь…

– Меня это не касается.

– Ярослав, – она возникает из-за его плеча и хватает его за рукав.

От её прикосновения словно дёргает током. Она касается его, значит, она живая. Не призрак, не плод его воображения, не детская фантазия. Ярик резко разворачивается, сбрасывает с себя её руку, смотрит ей в лицо. Это от неё он взял голубые глаза против отцовских каре-зелёных, это от неё у него по-бабски пухлая нижняя губа – охренеть какая неудобная штука для тех, кто часто получал по лицу на тренировках. Они с ней слишком похожи, чтобы сомневаться хоть минуту.

– Отец наверняка говорил обо мне и я прекрасно представляю, что он говорил, но прошу, позволь мне рассказать всё, как было, с моей стороны.

– И ты решилась на это спустя двадцать восемь лет? Никак не раньше?! – Она издевается. Точно издевается. Ярослав не хочет слышать больше ни слова, он распахивает дверь и зашвыривает на сиденье сумку с вещами. – Мне это уже не интересно.

Своё он уже отдумал, отстрадал и отплакал ещё лет в восемь. Тогда его ещё мучили вопросы «почему» и «за что», но отец на них не отвечал, лишь требовал закрыть на эту тему рот. А потом Ярик вырос, и острая нужда в родительском тепле отпала сама собой. Мать ему больше не нужна. Он был не нужен ей. Разговоры не нужны никому.

– У меня рак. Мне осталось год или два максимум. Прошу тебя, Ярослав. Дай мне шанс объяснить.

Ярик прикладывается лбом к двери. Слишком много эмоций. Слишком много эмоций, в которых чертовски сложно разобраться. Наверное, всё проклятая профессиональная деформация – как только кто-то говорит о проблемах со здоровьем, внутри сразу же включается спасатель. Даже если человек не заслуживает ни спасения, ни шанса. Ведь не заслуживает? Отец ведь ничего ему не рассказал, она не права. И это желание узнать: почему, забитое на самое дно души, вдруг вырывается наружу.

– Точный диагноз?

– Лимфома Ходжкина.

– Это не приговор, – Ярик вспоминает всё, что знает о раке лимфоузлов. В девяноста процентов случаев при своевременном обнаружении эта вещь излечивается. – Найди другого врача.

– Я поздно обратилась в больницу. Самая длительная ремиссия длилась два года. Потом всё заново. У меня четвёртая стадия.

– Область поражения?

– Печень.

Ярослав вздыхает, задирает голову к небу, смотрит, как медленно ползут на запад ртутно-серые тучи, волоча с собой холодный осенний дождь. Хочется, чтобы это небо свалилось ему на голову.

– Я не прошу сочувствия. Я просто не могу спокойно умереть, зная, что ты меня ненавидишь.

Она действительно умирает. Странно, но Ярослав больше не чувствует ни зла, ни ненависти, только пустоту, огромную как чёрная дыра.

– Садитесь, – бросает он, не глядя на неё. Открыв дверцу, он садится за руль и ждёт, когда она заберётся на заднее сиденье. Ярик надеется, что за весь путь до ближайшей кофейни она не произнесёт ни слова.

Глава 13

– Когда я познакомилась с твоим отцом, мне только-только исполнилось восемнадцать. Я поступила в юридический институт и летом решила подработать. Это был один из первых чемпионатов ММА. От нас требовалось несколько раз пройтись по рингу в коротких шортах. Ничего сложного, неплохая оплата. Я собиралась купить себе импортные туфли, – она улыбается, глядя в чашку с кофейно-молочной пенкой. – Потом я увидела его, он меня, ну и… Всё закрутилось.

Они сидят в какой-то захудалой придорожной забегаловке на семь столов, из которых занят только один. Официантка прикорнула прямо за стойкой, и клиент тихонько выходит из зала, так и не заплатив. От забегаловки до дома около часа езды, и Ярославу кажется, что он не здесь. Что он задрых за рулём и врезался в столб. Он смотрит на Наталью Малаеву, на её говорящий рот, на худые руки, пальцы, отчаянно цепляющиеся за чашку, и не понимает, что чувствует. Внутри так пусто, что даже страшно. Лучше бы распсиховался. Психовать он привык с отцом, а тут… У него никогда не было матери, он не знает, как себя вести с ней.

– Я напрочь забыла о туфлях, об институте и вообще обо всём. Я сопровождала его на соревнованиях, сидела на тренировках, выгоняла из зала его поклонниц, а их было немало… – она вздыхает, берёт паузу. – Родители быстро обо всём узнали. Я была, знаешь, из тех приличных девочек из хороших семей, а твой отец… Ну, ты понимаешь.

Ярику кажется, что он уже когда-то где-то слышал это. Про девочку из хорошей семьи и парня-раздолбая. Только вот Ярослав никогда раздолбаем не был, на него падала тень отца… Ярик чувствует, что снова начинает злиться на него. Вернувшись вчера домой, он обнаружил пакетик от презерватива на полу, немытые, липкие от шампанского стаканы в мойке и пять сотен наличными на столе. Значит, отец всё-таки уехал. И в сравнении с этим фактом Наталья Малаева перестёт казаться ему абсолютным злом. Ярославу хочется знать правду. Ему хочется самому сделать выводы.

– Они угрожали выгнать меня из дома и перестать оплачивать институт, который я и так пропускала. Однажды мне пришлось оставить его на пару недель, мне нужно было подготовиться к экзаменам. Когда я приехала назад, то узнала, что у него другая. Это разбило мне сердце. Я самоустранилась. Через неделю я узнала, что забеременела. Позвонила его менеджеру. Миша передал мне, что ребёнок ему не нужен. Он собирался дать мне денег на аборт. Сначала я согласилась, потом передумала. Я отказалась от денег. С тех пор мы не виделись, – Наталья подбирается к самому важному, Ярослав заламывает под столом пальцы, да так больно, что, кажется, у него лицо перекашивает. Понятно, почему отец предпочёл отмалчиваться, в этой истории он тоже далеко не молодец. – Родители были в ужасе. Я не хотела рожать в восемнадцать, я не представляла, что буду делать одна с ребёнком, без работы и помощи. И я боялась делать аборт, боялась, что больше не смогу иметь детей. Знаешь, всё равно где-то внутри я любила твоего отца, несмотря на то, как он поступил со мной, и может быть, даже до последнего надеялась, что он передумает. Что вернётся… Я не хотела убивать нашего ребёнка. Но и оставить не могла. Родители давили на меня, мне было страшно…

У неё дрожит голос. Она тяжело выдыхает, и Ярик словно на себе ощущает всю тяжесть её слов. С каждой секундой он всё сильнее ощущает себя опустошённым и разбитым, всё больше уходя в себя. Эта правда так тяжело идёт, что, кажется, говорят про кого угодно, только не про него.

– Тридцатого апреля я родила прекрасного здорового мальчика. Родила и оставила в госпитале… – Наталья всхлипывает, затыкает ладонью рот, зажмуривает глаза. По щеке сползает тёмная, влажная полоска туши, смешанная со слезой. Ярославу хочет взять эту женщину за руку и отчего-то сделать этого не может. Не те у них отношения. У них вообще нет никаких отношений. – Я хотела забрать тебя, когда встану на ноги, когда восстановлюсь в институте, найду подработку… Я очень удивилась, когда узнала, что Миша забрал тебя раньше. Тебе было лет шесть, когда я приехала в Рязань первый раз и увидела вас в парке. Вы играли в футбол. Вам было так здорово вместе, что я решила не вмешиваться. Не разрушать всё это… Мы с ним никогда не смогли бы договориться, и я не хотела, чтобы ты разрывался между нами, чтобы ты страдал. Ещё я испугалась, потому что… ты же знаешь своего отца. Я малодушно побоялась, что он убьёт меня, если я появлюсь. Знаешь, самое смешное, – она хмыкает, делает глоток остывшего кофе, чтобы промочить горло, – что я так больше и не родила детей. Я трижды замужем, и ни одному из своих мужей – ни прошлым, ни нынешнему – я так и не смогла подарить ребёнка. Наверное, это судьба наказала меня за трусость. Теперь ещё рак…

У Ярослава гудит в голове. Слишком много всего нужно разложить по полочкам, но одно он знает точно – у него есть вопросы к отцу. И нет ненависти к Наталье Малаевой, как бы странно ни было это признавать. Зачем наказывать её ещё больше, если жизнь и так сделала это за него?

– Я не жду, что ты простишь меня, потому что сама себя так и не простила. Я знаю, что не искуплю этим своей вины, но я оставляю тебе в наследство большую часть своего капитала. Недвижимость. Чуть больше полумиллиона долларов. Юридическую фирму и некоторые права я оставляю супругу – мы партнёры, и он многое положил на борьбу с моей болезнью…

– Это лишнее… – вскидывается Ярик, но Наталья резким взмахом ладони прерывает его. В этом жесте угадывается стальная хватка. Юридическая фирма, значит, она юрист или адвокат. Ярик ловит себя на мысли, что не знает, как складывалась её жизнь после, но почему-то хочет узнать.

– Если ты думаешь, что я хочу тебя купить, это не так. Это моё решение. И ты имеешь право после моей смерти распорядиться этим имуществом, как считаешь нужным. И ещё. Пока я жива, ты можешь во всём на меня рассчитывать. Во всём.

Она даёт ему свою визитку. «Наталья Антонова» – наверное, это фамилия её мужа. Она встаёт со стула, каким-то внутренним чутьём понимая, что Ярославу нужно время, чтобы всё переварить.

– Я вызову такси, – она с улыбкой пресекает попытку Ярика предложить отвезти её до отеля. Будто чувствует, что это будет сделано лишь из вежливости, не по желанию, и что ему сейчас совершенно не до этого.

Она уходит, оставляя спящей официантке сумму раза в два больше суммы заказа, а Ярослав ещё долго сидит, пялясь на следы розовой помады на ободке её чашки. Когда он добирается до дома, уже вечереет. Первые капли дождя бьют по водостоку, шумно шлёпаются на жёсткий, подсохший газон. Не заходя в дом, Ярик садится на крыльцо. Он жутко устал, и в первую очередь, устал думать. Он вдруг осознаёт, что ему просто не оставили выбора. Отец решил всё за него. Болезнь лишает его матери, да, чёрт возьми, матери, какая бы она ни была. Лишает последнего шанса обрести её, как бы по-детски наивно это не звучало. Да и образ отца рассыпался в прах. Он, наконец, узнал всё то, что так мучило, так беспокоило его в начале жизни, но от этого стало ничуть не легче.

Глава 14

Дождь усиливается. Тонкие серые нити врезаются в почву лезвиями, под машиной набирается лужа – где-то протекает навес, надо лезть, смотреть, латать. Ярослав отвлекается на мысли о насущном, когда маленькая фигурка, прикрывая голову газетой, перебегает дорогу и, перепрыгивая через лужи, залетает к нему на крыльцо.

– Привет. Пустишь под навес? А то меня смоет, – Алиса улыбается ему так просто и заразительно, словно вчерашнего и не было. Она смущённо закусывает губу, и это выдаёт её. Она волнуется.

– Как я могу допустить, чтобы тебя смыло? – Ярослав улыбается ей в ответ, хлопает на ступеньку рядом с собой, приглашая сесть. – Привет.

Комкая мокрую газету, Алиса забирается на крыльцо и опускается на ступеньку выше – рядом с Ярославом слишком мало места, снова касаться его она избегает. Она вообще плохо представляет зачем пришла, но какое-то необъяснимое зудящее чувство выгнало её из дома, несмотря на непогоду, заставило кружить по улице и нервно ждать, когда Ярослав, наконец, вернётся со смены. Она успела дважды сбегать до магазина и обратно и попасть под дождь когда, наконец, увидела его машину.

– Всё нормально? – она трогает его за плечо, заставляя обернуться. Он смотрит на неё снизу вверх ровно секунду, и за эту секунду Алиса успевает заметить тени, залёгшие у него под глазами. Он явно устал, а она лезет к нему со своими разговорами. Алиска чувствует себя виноватой, но уйти не может, как приклеенная. Да и дождь разыгрался не на шутку.

– Да. В целом, да. – Небо не упало ему на голову, ничего, собственно, и не изменилось, лишь сделалось легко и пусто. Легко и пусто, так, словно по нему проехались катком. Вещи, казавшиеся раньше важными, такими больше не кажутся, Ярослав уже не ощущает той вчерашней нервной тряски рядом с Алисой, ему просто хорошо, что она здесь. Снова рядом в самый трудный момент его жизни, как тогда, двенадцать лет назад, несмотря на то, что после сама стала таким же трудным моментом.

– Ярослав, давай поговорим. Обсудим вчерашнее, если хочешь, конечно. Я себе места не нахожу весь день… Помнишь, мы раньше говорили обо всём на свете…

Да, он помнит, как близки оно когда-то были. Алиса была ему лучшим другом, и, сидя под этим самым навесом, они могли часами болтать ни о чём или о чём-то очень важном. Кажется, с того времени прошли уже сотни лет, а все попытки вернуть всё, как было, вызывают лишь горько-сладкую грусть. Сейчас она нравится ему сильнее, чем когда-либо, но это теперь не его Алиска, у неё кольцо на пальце и гибридная «Тойота Приус», у неё своя, налаженная жизнь, а его жизнь только что перевернулась с ног на голову.

– То было раньше. Но мы теперь не такие, как раньше. Мы изменились. У тебя вон грудь выросла, – усмехается Ярослав, шутливо бодая плечом её бедро.

– О да, очень важное изменение, – Алиса в ответ заливается смехом.

– Ещё какое. Знаешь, как сбивает с толку?

В шутке слышится доля правды, Алиса понимает, что его одолевают те же чувства, что мучают и её. Она ощущает, как меняется обстановка – она то разряжается, то накаляется до предела. Ничего не выйдет, он закрылся от неё. Закрылся со вчерашнего дня, с того злополучного телефонного звонка. Надо же было Максу позвонить именно тогда?! Алисе до крика хочется вернуть назад то шаткое доверие, едва проклюнувшееся между ними. Потому что он вдруг становится так дорог ей, как никогда раньше. Как никто и никогда.

– Тогда я начну. Мой отец сказал, что ты ему нравишься и что он хотел бы, чтобы мы были вместе. Представляешь?! Уму не постижимо! И это после всего. Я страшно разозлилась.

– Сегодня я встретил свою мать, – выдаёт Ярослав в ответ, толком Алису не дослушав. Наверное, боялся передумать. Ярик хотел переварить всё самостоятельно, но Алиса так вовремя влетела на его крыльцо, так умело подобрала слова и момент, что он невольно сдаётся и тут же жалеет об этом. Ведь она скоро исчезнет из его жизни, уедет снова. Не хочется снова раскрывать душу, чтобы после Алиса Максимова не забрала её с собой. И в то же время хочется нестерпимо снова стать к ней ближе.

– Что? – У неё округляются глаза, Алиса едва не подскакивает на месте.

– Она нашла меня. Ждала возле больницы. Мы где-то часа полтора с ней проговорили.

– Расскажешь?

Она сжимает его плечо и чуть склоняет к нему голову. Её волосы щекочут ему щеку, её непередаваемый тонкий цветочный аромат тревожит рецепторы, будоражит воображение. Она вся его сейчас будоражит, а Ярославу после всех сегодняшних событий море по колено – ему одинаково хочется послать её к чёрту и затащить в постель, и плевать он хотел на всяких там женихов и «Приусы».

– Алис, иди домой, твой жених, наверное, подумает, что…

– Мне надоело переживать, кто и что обо мне подумает! – она так яростно перебивает его, что Ярик разворачивается к ней всем корпусом, смотрит на неё во все глаза. – Мне надоело, что все всё решают за меня! Что все вокруг знают, как мне лучше! Я хочу делать то, что хочу. А сейчас я хочу быть рядом с тобой!

Он видит в её взгляде решимость. Больше ему ничего не нужно. Оттолкнувшись от пола, он садится на ступеньку выше, ближе к ней, запускает пальцы в её волосы и, резко притянув к себе, целует. Алиса отвечает ему. Ухватившись за воротник его куртки, дёргает на себя и почти падает в его объятия, больно стукается грудью об его жёсткий торс. Все мысли и сомнения остаются за порогом дома, под без устали хлещущим дождём – они вваливаются в комнату Ярослава, не выпуская друг друга из рук, путаясь в одежде, перешагивая через наспех скинутые вещи. Ярик целует её в шею, в ямочку ключицы, наощупь расстегивает бюстгальтер – всё быстро, суматошно, словно наконец-то дорвался до запретного, но остро желаемого. Алиса льнёт к нему всем телом, податливая, горячая, отзывчивая на ласки. Она уже не та милая скромная девочка, которая заливалась краской от первых поцелуев, эта Алиса уже знает, чего хочет. И Ярик уже не тот сопляк, который тогда благородно сдал назад. Сейчас его уже ничего не остановит.

Они валятся на кровать, Алиса толкает его в грудь и, торопливо избавляясь от белья, седлает его бёдра. Поняв, что растягивать прелюдию бессмысленно, Ярослав стягивает джинсы вниз…

Глава 15

Алиса всегда думала, что их первый раз будет иным – трепетным, романтичным, нежным, но не таким сумасшедшим, напрочь сносящим голову, и это была приятная неожиданность. С Максом у неё практически не случался спонтанный секс. Он тщательно принимал душ, после оральных ласк полоскал рот и избегал целовать её, пока она не сделает то же самое – Максу претила мысль, что ему придётся испробовать своё семя на вкус. Этот миллион условностей порой не давал Алисе до конца расслабиться, и после этих неудачных разов её одолевали уныние и раздражительность. Сейчас же лишь одна пролетевшая вскользь мысль о женихе вызывает у неё отвращение, потому что сейчас ей хорошо, как никогда и ни с кем.

Остаётся только поражаться тому, как чутко они понимают друг друга: с полувзгляда, полувздоха, полустона. От прикосновения его рук по спине словно пробегает разряд – Алиса берёт его ладонь в свои, целует в середину, в точку соединения глубоких, изрезавших кожу линий, целует каждый палец, прижимает его ладонь к своей щеке. Руки, которыми он избивал боксерскую грушу, которыми теперь спасает жизни, которые сейчас нежно и одновременно требовательно изучают её тело – Алиса всегда думала, что у Ярослава самые красивые руки на свете, и сейчас она в очередной раз в этом убеждается. Они переплетают пальцы, когда Алиса, чуть приподнявшись, медленно принимает его в себя. От ощущений сердце подпрыгивает к горлу и в голове мутнеет. Хочется кричать, и она стонет, а голос, кажется, поднимается откуда-то снизу живота, какой-то не её голос – жалостливый и требовательный, надрывный и хриплый. От ощущений сводит мышцы на внутренней стороне бедра, и Алиса подаётся вперёд, прижимает к подушке их сцепленные между собой пальцы, вонзается в его губы. Мягкие, с горьковатым привкусом кофе – она не может оторваться, даже чтобы сделать вдох, не может начать двигаться, боясь разорвать столь долгожданное соединение тел. Алиса чувствует, что в этот раз ей не понадобится много времени – она не помнит, когда её в последний раз так трясло от возбуждения. Наверное, никогда. Ярик перехватывает инициативу и одним рывком подминает её под себя. Алиса чувствует вес его тела, ощущает его глубже и резче, понимая, что ещё пара движений, ещё пара настойчивых, глубоких поцелуев… Едва ли проходит минута, ноги немеют, горло сводит в подступающем крике, сводит тело; Алиса, уже не отдавая себе отчёта, тщетно пытается свести бедра вместе, вырваться, выползти, потому что ощущение близкого оргазма напрочь сносит крышу. Она успевает выдавить из себя нечто неразборчивое про противозачаточные таблетки, чтобы Ярослав не сдерживал себя, и тонет, взрывается, освобождается от напряжения, выстанывает его вместе со звуком его имени.

– Маленькая моя. Девочка. Родная. Я люблю тебя, – Ярик сбивчиво шепчет ей в губы за секунду до того, как последовать за ней. Его объятия становятся жёстче, крепче, мягкие влажные губы тычутся куда-то в основание её шеи, когда он хрипло стонет в такт последним точкам, изливаясь внутрь неё.

Он расслабляется, позволяя себе опуститься на неё всем весом. Ей приятна эта тяжесть, несмотря на то, что дышать становится тяжелее, она всё ещё чувствует его внутри себя, внутри, где горячо и влажно, ощущает что сама покрыта испариной. Дождь хлещет по крыше, по подоконнику и, кажется, прямо над ухом – Алиса блаженно прикрывает глаза, растворяется в этом звуке, перебирая пальцами его волосы.

– Я люблю тебя.

Он поднимает на неё взгляд, полный нежности, Алиса целует его в мокрый от пота лоб.

– Всегда любила. Никого никогда… так, как тебя, – она обводит кончиком пальца черты его лица, шрамы над бровью, старый шов над верхней, когда-то здорово разбитой губой, кривую переносицу, понимая, насколько скучала. Насколько вся её жизнь была искусственной, чужой и до него, и после. – Я больше никуда от тебя не уеду. Слышишь? – В его взгляде что-то неуловимо меняется, Ярик будто не может поверить, что ради него она бросит свою налаженную жизнь, а ведь она так и сделает, теперь ничто и никто её не остановит. И причина вовсе не в выбросе эндорфинов. – Я люблю тебя.

– Я больше не отпущу тебя.

Ярослав много лет сомневался, что поступил тогда правильно, что отверг её, оборвал всё сам, зная, как Алисе больно будет принять решение. Она всё равно бы уехала, и ему не хотелось оставлять ей на прощание ещё большую душевную рану. Но, наверное, всё было к лучшему, потому что в итоге всё вернулось на круги своя.

– Окно открыто! – вдруг вскидывается Алиса, краем глаза замечая огромную натекшую на полу лужу.

– Вот дерьмо! – Ярик шлепает босиком по полу, захлопывает створку, рыщет по комнате, с трудом отыскивает штаны и натягивает их прямо на голое тело. – Сейчас за тряпкой сгоняю. Ламинат разнесёт.

Алиса, согретая жаром тела Ярика, не замечала, что в комнате холодно, а сейчас она вздрагивает, касаясь пола пальцами ног. Надо попросить его прибавить отопление или снова заманить его под одеяло – домой Алиса не собирается. Пока Ярослав возится в кладовке, она надевает его футболку, чудом отыскавшуюся на подлокотнике кресла, и отправляет отцу смс «Я ночую не дома. Без комментариев», иначе с мамы станется вызвать полицию. Она всё расскажет им днём.

Ярослав возвращается с ведром и тряпкой, Алиса вызывается помочь, но он шутливо просит её не мешаться под ногами. Наблюдая, как его сильные руки до треска выкручивают тряпку, она вспоминает один из их рабочих, волонтерских дней в госпитале. Ярик тогда убирал огромную лужу крови в перевязочной. У него не дрожал ни один мускул на лице, а её тошнило до желчи. Когда первый ужас от осознания того, что в медицину ей вход заказан, прошёл, на смену ему пришло восхищение стойкостью и силой духа Ярослава. Больше Алиса никогда не восхищалась ни одним мужчиной. Ни в одном мужчине она не видела стержня, сильного плеча, здорового упорства и целеустремлённости на грани упрямства, и в то же время спокойной рассудительности, умения видеть и принимать вещи такими, какие они есть. В ней – молодой, сильной, взрослой женщине – будто бы снова проклюнулась восторженная юная девочка, которую бросает в жар от одного лишь взгляда на объект своей любви.

– Пять минут. Иначе потом будешь помогать мне перекладывать пол, – Ярослав поднимает на неё взгляд, когда она, усевшись на краешек ещё влажного подоконника, касается ступнёй его голой спины.

– Я буду подавать тебе инструменты, – она его подначивает, проводит ногой пунктир от шеи до затылка, словно бы не замечая, как задираются вверх полы футболки и как жадно Ярослав смотрит в тёмное пространство между её бёдер.

– Договорились.

Он резко поднимается на ноги. Тряпка с веером брызг летит обратно в ведро. Ярославу на глаза попадается письменный стол, в кои-то веки девственно чистый, не заваленный привычно конспектами и книгами. Восхитительно подходящий для того, чтобы его использовать не по назначению.

Ярослав просыпается от настойчивого гудения вибровызова. Чтобы не будить крепко спящую Алису, он входит в коридор. Неизвестный абонент настойчиво просит его выйти на видеосвязь.

«Что бы эта тварь ни сказала тебе, не приезжай». Поверх звонка приходит смска от отца. Ярик внутренне подбирается и, стараясь держать телефон так, чтобы не было видно его голого тела, принимает вызов. На экране высвечивается лицо Катерины. Неожиданность. Чертовски неприятная.

– Ярослав. У отца большие проблемы, – она вступает без прелюдий.

– Насколько?

– Очень.

– Опять загремел?!

– Нет. Нет, Ярослав, нет, – она опускает глаза и берёт порцию кислорода, чтобы продолжить, а Ярик словно вдыхает огонь. Внутри всё закипает от злости и досады, потому что подобное дерьмо уже случалось и сейчас повторяется, как под копирку. – Он не сумел соблюсти условия договора. С очень серьёзными людьми. И если он ничего не сделает в ближайшие сорок восемь часов, его могут здорово покалечить. А может, и убить.

Катерина смотрит прямо в камеру серьёзно и сосредоточенно, но Ярик никак не может поверить в услышанное. Надо созвониться с отцом, поговорить без этой дуры, спросить, какого хрена он прислал ему эту смс-ку и вообще, какого хрена происходит? Он сворачивает окно видеосвязи и набирает номер отца. Абонент не доступен. – У него сейчас нет времени с тобой говорить, и у меня, если честно, тоже. Осталось уже сорок два… – Катя всё ещё на связи, он слышит её голос.

Мышцы живота липнут к позвоночнику, настолько Ярик напряжён. Он сглатывает тягучий ком слюны, пытаясь найти в глазах, в выражении лица этой ненавистной до мозга костей дамочки хотя бы один маленький намёк на ложь. И не находит его.

– Ты можешь спасти его. Только ты один, – прибивает Катерина, и Ярик чувствует, как у него холодеет внутри. В её глазах вспыхивает и тут же гаснет хищный огонёк. Но Ярослав уже ничего не замечает.

– Что от меня требуется?

– Выйти на ринг.

Дорогие читатели! С этого места начинается подписка! Жду Вас в новой главе. Пишу для Вас!

Конец ознакомительного фрагментаОзнакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна – то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») – идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

Глава 16

Двенадцать лет назад

– Где тебя всю ночь носило?! – Миха уже успел сходить в душ после утренней пробежки, когда сын, наконец, заявился домой. Дохрена помятый – ежу понятно, на крепкий девятичасовой сон он клал большой и толстый болт.

– Работал.

Глаза прячет, нос задирает, независимость из себя строит. Как же задолбали эти его подростковые бунты! У всех дети, как дети: травку курят, девчонок трахают, ну, в комп играют на худой конец, но этот же просто, блять, ни в какие рамки не укладывается!

– Работал? Шваброй по полу гонял?! Какого хера ты режим нарушаешь, Ярослав?! В декабре соревнования…

– Тренировок больше не будет. Меня взяли санитаром на полставки.

– Ты спятил?! Каким нахрен санитаром?! Я в тебя шесть лет вкладывался, а ты ради какой-то юбки хочешь всё просрать?!

Миша дерёт глотку, потому что обидно, мать его, обидно, когда ради человека душу рвёшь, а он к тебе жопой поворачивается. Добыть сыну все чемпионские пояса континента – цель его жизни, раз уж сам Мишка уже для ринга не годится, да только этому, мать, его, Ярославу, всё побоку. Знал бы этот чёртов сопляк, каково оно, барахтаться без цели, знал бы, как Миха Костров жил в его годы – не жил, прожигал, тупо и бесцельно. Миха ему всю жизнь, считай, распланировал и на тарелочке подал: жуй, не обляпайся. И срать ему было на его школьные отметки, он никогда до учёбы его не докапывался и на колледж не откладывал – а нахрена? Мише было важно, как Ярик держит удар. А сам удар сдержать не сумел.

– Юбка здесь не при чём. Это моё решение. Я хочу заниматься чем-то полезным, а не кулаками махать.

Сын отвечает ему с ледяным спокойствием, а Михе хочется влепить ему с вертухи, да только просто так нельзя, а тренировок, видите ли, больше не будет. Полезным хочет заниматься, да в кого он такой сознательный? Миша вдруг вспоминает о Наташке, вспоминает, как его менеджер предупреждал его. «Не связывайся с хорошими девочками». А Миха тогда плевать хотел. Считал его старым сорокалетним брюзгой, пока сам не достиг его возраста. Кто ж знал, что её блядские правильные гены перевесят в его сыне? Вот же сука!

А про то, что юбка не при чём, Ярослав сочиняет – он попёрся в этот сраный госпиталь вслед за соседской заучкой. Мишка закипал от одной лишь мысль о том, что сын с упрямством барана идёт по его стопам, увы, лишь в плане личной жизни.

– Ты же, блять, мечтал, Ярик… – Миха разводит руками, понимая, что орать бессмысленно, меняет тон на просящий, забив хер на гордость. Может, хоть так его подберёт.

– Это была твоя мечта, не моя. И не надо мне её навязывать.

Ярослав непреклонен. Ярослав режет его по-живому. Миха падает на стул, с тоской глядит на шкафчик со спиртным. Хочется влить в себя порцию виски, потому что он снова, как тогда, в свои семнадцать, понятия не имеет, как жить. У него не остаётся ни цели, ни смысла.

В тот же вечер он отправляется в спорт-бар. И в тот же вечер делает первую ставку. Выигрывает. Потому что знает, видит намётанным глазом и форму бойцов, и технику боя, предугадывает едва ли не каждый их шаг. Там, сидя за стойкой в окружении своих новых фанатов, он снова чувствует, что чего-то стоит, чувствует, что снова обретает цель. А потом мудак, принимающий ставки, решает, что самый умный. Он обсчитывает Мишу на целых две штуки. Ярость, гадкое ощущение наебалова, помноженные на лютое желание вмазать находят выход этой же ночью.

Мишку осудили на два года за вооружённый грабёж и порчу имущества, и только после первого года отсидки, он принял решение сына. Понял, что у пацана есть тот самый стержень, есть цель, которой у него, Мишки Кострова, в его возрасте не было совсем. И зауважал его.

Глава 17

Наши дни

Миха присаживается на стул в коридоре больницы, откидывает голову на блядски неудобную железную спинку. Смешанные бои, как и любой большой спорт, полны конкуренции, а нелегальные бои порой превращаются в кровавые разборки, не доходя до ринга. Миха успел достаточно повариться в этой кухне, но такое он видит впервые. Его ребята валяются в отключке, истыканные иголками и укутанные, как мумии, в бинты. У одного пробита башка, у другого перелом шейки бедра, у каждого по несколько ножевых ран. Хорошо ещё – не сдохли. На восстановление уйдёт не один месяц. О спорте, скорее всего, им придётся забыть вообще.

– В них вложили по сотне тысяч в каждого. – Катерина встаёт напротив него, Мишка видит её широко расставленные ноги в драных джинсах и в порнушных, кожаных а-ля ковбойских сапогах. Ни слова о том, что пацанам нет и двадцать пяти, а они уже почти инвалиды, только голые цифры.

Инвестор вложил в этих парней бешеные бабки, и в этот бешеный ценник входила и зарплата Кострова в качестве их тренера. Не надо быть умником, чтобы понять – это говно сотворили наёмники из конкурирующего клуба. Клуба, который на предстоящем шоу собирался занять все призовые места.

Миха ещё раз бросает взгляд на двери палаты. Это были неплохо обученные бойцы, так какого хера они позволили превратить себя в фарш?! Хотя кого он обманывает, это были сырые бойцы. Этим шалопаям и месяца бы не хватило, чтобы прийти в приличную форму, а «Кровавая жатва» должна состоятся уже меньше, чем через две недели.

– Ты плохо за ними следил, Миш. Какого чёрта они ночью шарахались по улице?

– Я им, блять, не нянька! – взрывается он. Катька с ним в одной упряжке, но отчего-то пытается перекинуть всё дерьмо на него. – А где шляешься ты, вопрос? Ещё не на всех хуях попрыгала?

Все эти несколько дней, что они провели в Москве, в закрытом ночном клубе за городом, где должны были состояться бои и где проходили тренировки, Катерина почти каждую ночь – в те ночи, которые были «свободны» от Миши – уезжала с новым мужиком. С Мишей она трахалась и днём, и, он подозревал, не только с ним одним, и в какой-то момент его стало раздражать быть далеко не первым номером в столь плотном расписании своей партнёрши. Несмотря на то, что в верности они друг другу не клялись, Миха ловил кайф от того, что имеет исключительное право на эту похотливую сучку с мозгами банкирши почти на двадцать лет его моложе. Да только всё, кажется, здорово изменилось.

– Ревнуешь? – самодовольно хмыкает она.

– Да мне похуй! – загулы Катерины – не главная проблема. Основная проблема – пара едва дышащих тел, которые обнаружились два часа назад в луже крови в переулке у захудалого кабака. Какого хрена они вообще здесь тусовались, если им нельзя бухать?! Всё это попахивает какой-то дикой подставой, ну, а чего, по сути, ещё ожидать? В полуподпольной деятельности надо всегда быть в защите и тылы держать прикрытыми. За тылы отвечала Катька, но в этот раз она здорово проебалась.

– Пойдём. Нам не стоит тут светиться, – Катерина берёт его под локоть. Они выходят из здания госпиталя, Катя уводит его к белой «БМВ», припаркованной на другой стороне улицы, садится за руль. – Мы в жопе, Миш. Если не найдём новых ребят…

– Не найдём, мало времени. Самому только если…

Снова выйти на ринг после перелома спины – нехилый риск. Но этот риск ничто по сравнению с перспективой вот точно так же валяться на тротуаре с вспоротым брюхом.

– Отлично, а кто второй? – воодушевлённо подхватывает Катя.

– Да не знаю я, блять!

– У тебя есть сын. Пусть выступит, он ведь тоже занимался…

– Не смей его трогать, сука! – от её предложения, выкинутого в воздух как бы между прочим, так легко и просто, у Мишки срывает чеку. Он хватает её за руку чуть выше локтя, едва не дырявит пальцами и ногтями тонкую ткань её куртки, дёргает на себя. От неожиданности Катерина вскрикивает, едва не заваливается вбок мешком, роняет брелок под ноги, но после, сориентировавшись, выставляет вперёд свободную руку и толкает Миху в грудь.

– Ты сам вернёшь инвестору деньги?! – она с силой дёргает руку вниз, делает замах головой, угрожая разбить Михе нос лбом, делает это нарочито медленно, чтобы он успел увернуться. Угрожает, красуется. Из неё получается приличный спарринг-партнёр, но она медленная – мешает силикон в сиськах. Мишка ослабляет хватку, и Катька выдёргивает локоть из захвата. – Шоу должно продолжаться, Миш. Иначе нам обоим крышка!

Бабки он, конечно же, не вернёт, да и не нужны они никому, в общем-то. Правда за Катериной: шоу должно продолжаться, их спонсор желает поучаствовать в боях, а форс-мажор был заложен в условиях контракта. Нужны люди.

– Я что-нибудь придумаю. – Миха протяжно вздыхает, обхватывает голову обеими руками.

– Миш…

– Придумаю, я сказал! – рявкает он, пресекая попытки Катерины продолжить разговор. – А про Ярика думать забудь, ясно?!

Катя угукает сквозь сжатые зубы, ругается матом, когда её подрезают на выезде с парковки. Миха открывает телефонную книгу, в надежде перетрясти все старые связи в «ЮЭфСи». Возможно, кому-то из списанных ребят нужно бабло.

Он не представлял, как дохрена времени это займёт и что за два проебанных впустую часа он не сдвинется с места. Когда от Ярослава приходит сообщение «Буду завтра в семь утра» Миха едва сдерживает себя, чтобы на навалять Катьке всерьёз.

Глава 18

– Я заказала нам отель. Надо выезжать через пару часов максимум, раз у нас время ограничено, – Алиса захлопывает крышку ноутбука и решительно встаёт с дивана.

Для оформления ей хватило пятнадцати минут, пока Ярик, крича до хрипоты «Я его сам убью», тыкался в мобильник, потом холодно и по-деловому беседовал с какой-то Катей, а после звонил на работу – благо, свои паспортные данные она помнила наизусть, а место, где лежит бумажник Ярослава, за двенадцать лет не поменялось. Она понимает одно – дядя Миша снова попал в переплёт, и Ярослав едет в Москву, чтобы разобраться, что к чему. Решение сопровождать его пришло к ней внезапно, но оно – самое правильное, Алиса в этом не сомневается. Они теперь вместе, каких-то дополнительных условностей для этого ей не требуется.

– Нам?! – он отрывается от телефона, разворачивается, весь подаётся в её сторону, и кажется, даже становится выше и шире в плечах. Он разъярён – в нём ещё бурлит злость на отца, и Алису задевает взрывной волной.

– Да, нам, – она невозмутимо пожимает плечами. – Я сбегаю домой за вещами, и ты поторопись.

– Постой! Об этом речи не было…

– Как это не было? – Он грозно надвигается на неё, и Алиса, вместо того, чтобы отпрянуть, делает шаг навстречу, складывает у него на груди ладони, заглядывает в глаза, нежно, с трепетом и любовью, хлопает ресницами зная, что он не станет долго на неё злиться. Потому что как бы сильно он ни изменился, во многом Ярослав остался прежним. – Я сказала тебе, что всегда буду с тобой не только потому, что мне было хорошо ночью. Это моё абсолютно осознанное желание. Я хочу поехать с тобой и поддержать тебя, что бы ни случилось.

Ярик глубоко вздыхает, словно сдувается, ярость рассеивается – Алиса замечает, как смягчается его взгляд. Он берёт её руки в свои, поглаживает запястья, целует косточки фаланг.

– Ну, что тебе там делать? – он заводит её руки себе за спину, обнимает, целует в лоб. – Там чёрт знает что творится. Это может быть опасно.

Именно поэтому она и едет. Они потеряли слишком много времени, чтобы расставаться снова перед лицом неизвестности.

– Ты будешь рядом, значит, бояться мне нечего. И вот, – она берёт со столика ключи от его машины и сжимает их в кулаке, – чтобы ты не вздумал меня обмануть. Я скоро.

Отнять у неё ключи для Ярика не проблема, и она решает взять скоростью. Сбежав по ступенькам, Алиса устремляется в сторону дома, замедляет шаг, только убедившись, что за ней не гонятся. Её вдруг накрывает страшное чувство дежавю. Ровно двенадцать лет назад она точно так же бежала домой, на серьёзный разговор с родителями – разговор, который в тот день круто изменил её жизнь. Сейчас ей предстоит то же самое, но итог будет другим, потому что теперь она имеет право голоса. С Ярославом она больше не расстанется – у родителей нет козырей на руках, они больше не могут на неё влиять. Ей уже не шестнадцать, но только волнуется она точно так же, как и тогда.

Они уже ждут её: отец сидит перед телевизором с перевязанной ногой, лежащей на банкетке, мама стоит в коридоре между кухней и гостиной, нервно теребит уголок передника. Алиса глубоко вздыхает, словно собирается нырнуть в ледяную воду.

– Мама, папа. Я ночевала у Ярослава. Мы вместе. Снова. И сейчас я уезжаю с ним по его делам. С Максом я объяснюсь позже. Я не жду вашего одобрения, и понимания тоже не жду, и мнение своё тоже можете оставить при себе.

– Запоздалый подростковый бунт? – у мамы сухое, осунувшееся лицо, наверное она не спала всю ночь. Игнорируя едва зарождающееся чувство вины, Алиса обходит её и направляется к лестнице на второй этаж. В конце концов, она предупредила их, что не ночует дома, а за чужие реакции она не в ответе. И да, стоило, наверное, бунтовать почаще, потому что мама так и не научилась считаться с её мнением и желаниями, а ведь Алисе, на минуточку, почти тридцать без двух лет.

– Называй это, как угодно.

– Ты ведёшь себя, как шлюха! – врезается в спину, едва она ступает на лестницу. Алиса замирает на месте.

– Мария! – сурово окликает жену Сергей, потому что это уже слишком. Алиса чувствует, как щиплет в носу. Мама никогда не опускалась до прямых оскорблений, и это её лютое противоречие и глухота лишь подстрекают её быстрее бежать наверх. Чувство эйфории после воссоединения с Ярославом сметается ощущением горького разочарования и злости – они не имеют права быть с ней такими, тем более сейчас, ведь она уже совсем взрослая. Да и Алиса, видимо ещё не пережила сепарацию, если её до сих пор это задевает. Надо резать по-живому, иначе будет слишком поздно, и ей – психологу – самой понадобится психолог.

– Мне всё равно, что ты думаешь, – утерев нос рукавом, Алиса гордо вскидывает подбородок. – Не ходи за мной.

Но Мария Викторовна не слушает, она воинственно ступает на лестницу, чтобы закидать её нотациями, пока Алиса собирает вещи. Только бы не отвлечься и что-нибудь не забыть.

– Остановись немедленно! – громкий голос отца заставляет обеих застыть на лестнице в недоумении. Алиса не уверена, кому предназначена фраза. – Маша! – добавляет Сергей, и Алиса припускает быстрее, чтобы не спугнуть удачу. Отец не позволяет матери идти следом за ней, значит, этот раунд Алиска выиграла, получив в его лице неожиданного союзника.

Плотно захлопнув за собой дверь, она кидает в сумку всё, что успела выложить и развесить в шкафах, проверяет документы, делает глубокий вдох и с лёгким чувством волнения берётся за ручку двери. Алиса впервые в жизни уверена в том, что поступает правильно. Потому что впервые то, что она должна не расходится с тем, что она хочет.

– Мне плохо с сердцем! – Мария Викторовна применяет последний, самый подлый аргумент, но Алису уже не сбить с толку.

– Вызови скорую, – холодно бросает она, прежде чем выйти на улицу. Она покидает их дом с тоской и благодарностью. Она любит их, всегда будет любить, но она не обязана бросать свою жизнь к их ногам, лишь потому что она их дочь. Она не их собственность, жаль, что они не понимают этого.

– Алиса, – отец выходит на крыльцо вслед за ней. Как успел догнать, ведь у него больная нога?! Она тормозит у соседского забора, чувствует, как к горлу снова подкатывает ком. – Я рад за вас. Ярослав – прекрасный парень. Мама перебесится и отойдёт, всё будет хорошо, – его глаза блестят от слёз, и глядя на него, Алиса больше не может сдерживаться. – Прости нас.

Она подбегает к отцу и крепко обнимает его.

– Спасибо, пап.

– Береги себя, – он целует её в макушку и, разорвав объятия, чуть подталкивает вперёд. – Беги, ты наверняка спешишь.

И она бежит. К дому через улицу, туда, где под навесом стоит потрепанный жизнью УАЗ Патриот, ключи от которого она крепко сжимает в кулаке.

Глава 19

– Ты действительно собираешься выйти на ринг?

Вероятность того, что Ярославу снова придётся войти в «клетку», маячила где-то на горизонте – Алиса слышала только обрывки фраз, а Ярик не стал вдаваться в подробности, наверное, чтобы она не волновалась. Но Алиса волнуется. Ярослав успел вкратце рассказать ей о кухне подпольных боев, а, по всей видимости, именно туда влез его неуёмный отец, но это её не напугало, более того – она не прочувствовала разницы с боями официальных спортивных ассоциаций, разве что, их не показывают по телевизору. Стоит поискать информацию самой, потому что Ярослав явно сгладил углы. Он не стал передавать ей разговор с Катей – подружкой Михаила – в точности, ответив, что будет разбираться на месте.

Она сжимает его руку, глядя, как серая лента дороги, освещенная яркими огнями, будто бы приходит в движение, как эти огни смазываются, мелькают, соединяясь в линию, когда Патриот набирает скорость, как капли дождя юркими змейками скользят по стеклу.

– В первую очередь я должен увидеть отца. А дальше решим.

– Но вероятность такая есть?

Ярик ничего не отвечает ей, лишь головой качает в такт своим мыслям. Ана сжимает его ладонь на рычаге передач сильнее, Ярик касается кончиком большого пальца её запястья, гладит, успокаивает. Алиса старается не фантазировать и, по совету Ярослава, откладывать поиск решения проблемы до наступления этой самой проблемы, но спокойно созерцать погрязшие в ночных сумерках пейзажи Подмосковья не может тоже. Потому что она неплохо знает Михаила Кострова.

Её всегда поражало то, насколько они с Яриком разные. Ярослав уже в тринадцать-четырнадцать отличался не по годам взрослой рассудительностью, в то время как его отец не старел душой. Он гонял на мотоцикле, водил домой разных женщин, дрался далеко за пределами спортзала, влипал в истории – проявлял свой «альфачизм» в полной мере. Алисе всегда казалось, что он будто бы пытается что-то доказать, да только кому? Наверное, себе самому. Ярик всегда уважал его, всегда любил и принимал таким, каков он есть, ему не нужны были лишние доказательства того, что Михаил – не самый плохой отец на свете. Даже сейчас, вместо того, чтобы плюнуть на его очередное самодурство, Ярик мчит ему на выручку. Позже Алиса много раз пыталась провести Кострову-старшему заочный психоанализ, но всё время натыкалась на отсутствие важных переменных – информации о детстве, юности, первой любви, об отношениях с родителями. Ярик тоже всех подробностей не знал, он знал своего отца лишь с одной стороны – как мирового чемпиона, обладателя нескольких поясов, любимца женщин, плохого парня со своими принципами. Миха словно сам создал для сына такой образ, образ непререкаемого авторитета, успешного спортсмена, на которого можно и нужно равняться. Однако даже здесь Ярику удалось заглянуть глубже, сделать свои выводы и не стать его копией. Возможно, если бы он чуть приоткрыл сыну себя настоящего, показал свои слабые места, многих проблем в их семье удалось бы избежать. Связей Михаила с криминалом в том числе.

– Ты будешь общаться с матерью?

– Не знаю, – честно признаётся он. Алиса понимает, что Ярик пытается заново отстроить свою картину мира, где Наталья больше не враг, а отец – не тот герой, каким хотел казаться. А на фоне этой обостренной эмоциональной восприимчивости Ярослав может быть способен на необдуманные поступки. И именно поэтому она должна быть рядом. – Но ненавидеть её у меня уже не получается.

Он улыбается ей, улыбка выходит усталой, вымученной. Алиса целует его руку, жалея, что не может отстегнуться и переползти к нему на кресло, сесть на колени, обнять, прижаться щекой к пульсирующей жилке на шее. Её настолько переполняют чувства, что она готова кричать. Наверное, она и сама бы влезла в драку, лишь бы оградить его от всех возможных проблем. Влюблённый человек плохо дружит с реальностью, и Алиса чувствует себя неадекватной. Кто же, в случае чего, остановит от необдуманных действий её?

Ярославу приходится потратить ещё два часа на то, чтобы найти этот чёртов клуб. Ещё полчаса требуется, чтобы добудиться Катерину – чтобы войти в клуб в неурочное время необходимо разрешение организаторов. Отец трубку так и не взял. Алиса всё это время идёт за ним невидимой тенью, становится чуть позади, за плечом, будто ангел-хранитель. Она устала от поездок, но не подаёт вида. Ярику хочется поскорее со всем разобраться, чтобы отправить её в ближайший отель, где она пообедает, примет душ и ляжет спать. Нет, ему вовсе не хочется поскорее избавиться от неё, ему хочется о ней позаботиться, он чувствует ответственность за неё. Ему было не просто осознать, что он теперь не один, возможно, потому что всё произошло быстро и неожиданно, но он несказанно этому рад. Если бы всё не омрачалось проблемами с отцом…

Когда Ярослав входит в зал, Миха спокойно и сосредоточенно набивает пневматическую грушу. И выглядит он далеко не как человек, которому грозят серьёзные проблемы. И даже пальцы все на месте – нажать на телефоне кнопку он вполне способен.

– Ну, и какого чёрта ты не отвечаешь на телефон?

– А на хрена?! – он спрашивает с такой уверенностью и неподдельным удивлением, что Ярик на секунду начинает сомневаться в сути своих претензий. Действительно, на хрена? – Я тебе смс-ку прислал? Прислал. Чего неясно? Я не звал тебя сюда. Я своё дерьмо сам разгребу.

Он возвращается к набиванию груши, полностью сосредоточив своё внимание на ней. Ярослав ощущает себя полнейшим дебилом. И это ощущение ему ни черта не нравится.

– Ну, окей, давай по порядку тогда. Эта твоя… – обзывать женщину, даже если она та ещё тварь – последнее дело, поэтому Ярик красноречиво пропускает слово, бросает сумку с вещами на пол, загибает первый палец, – сообщила мне, что ты здорово облажался…

– Облажался? Я? Да ни хрена подобного! – надменно хмыкает Миха, не глядя на сына.

– Что у тебя бойцы сошли с дистанции… – загибает ещё один.

– Я уже почти нашёл замену.

– И где они? – Ярик показательно вертит головой, заглядывает за углы «клетки», разводит руками. – До боя десять дней.

– Я сам себе не херовый боец.

– А второй?

– Ищется. Не найдётся – возьму два боя.

– Если выстоишь.

– Выстою.

– Со своей спиной.

– Со своей спиной, – повторяет, как попугай, Миха и следом лупит грушу так, что она едва не отламывается, долго и бешено маяча перед лицом. – А тебе не все равно, а?

Костров отходит от инвентаря, ставит ногу на скамью, поправляет шнуровку кроссовка, нарочито расслабленно, но со злостью. Ярик сам чувствует, как внутри закипает, чувствует, как это хождение вокруг да около, как эта бомбардировка понтами начинают его бесить. Миха всем своим видом пытается доказать, что сын здесь лишний, и всё у него под контролем, да только его вся эта показуха, похоже, здорово расходится с действительностью.

– Она сказала, что тебя убьют, – Ярослав будет давить всерьёз, пока не добьётся правды. Он делает шаг вперёд, становится к отцу вплотную, широко расставленными ногами будто вгрызается в резиновое покрытие пола, готовый в любую секунду занять боевую стойку. Миха медленно выпрямляется, задирает небритый подбородок, потому что Ярослав выше на полголовы. Костров не помнит, когда сын успел так вымахать.

– Да тебе-то что? Ты же жалеешь, что я тебя из приюта взял.

Отец тщательно пережёвывает слова и выплёвывает их Ярославу в лицо. Каждый из них помнит их последний разговор по-своему, оба скопили достаточно обид и отчуждения, тщательно сдобренных недомолвками и непониманием, и этот бурлящий котёл грозится взорваться в любую секунду. Ярик сжимает руки в кулаки, напрягает пресс, прижимает локти к корпусу, словно перед атакой. Ему до блевоты осточертел такой порядок вещей. Ему хочется вытрясти из отца всё это показное дерьмо, заставить его увидеть, что «мелкого» здесь больше нет, заставить отца считаться с его мнением, с его, в конце концов, чувствами. Хочется сделать ему больно.

– Да уж, лучше бы мать меня взяла.

– Да на хрена ты ей сдался?!

– Она собиралась. Кстати да, я с ней встретился. Вчера. – Злорадствующий, победоносный оскал сползает с отца, как резиновая маска. Ярослав продолжает, со злым удовольствием наблюдая, как меняется лицо отца с каждым сказанным словом. Оно бледнеет, краснеет, покрывается бордовыми пятнами. На его скулах вспухают желваки. Сжимаются челюсти. – Она нашла меня. И не такая она сука, как ты мне втирал. А вот к тебе у меня есть вопросы.

– На ринге задашь.

Ярослав помнит, что отец обещал извалять его, если он ещё хоть раз заикнётся о матери. Что ж, он готов, более того, кажется, он этого и ждал, потому что выяснять отношения цивилизованно с отцом бесполезно, Костров-старший понимает только язык силы. И пусть силы ни черта не равны – Ярик занимался в последний раз, кажется, лет сто назад – тактику боя отца он помнит более чем хорошо.

– Ярослав… – Алиса несмело подаёт голос, когда он с размаху открывает дверцу «клетки».

– Всё нормально. – Ярик скидывает куртку и майку, бросает их через верх «клетки» прямо на пол, снимает обувь.

Глава 20

– Значит, чуть какой косяк, ты в предатели записался, да? – Миха заходит следом, разминает суставы плеч, шею, бросает сыну перчатки. На них белеет полуистёртый логотип «ЮЭфСи», как символ отчаянного желания отца вернуть себе былую славу. Отчаянного, но невозможного. И это бесконечное его цепляние за прошлое раздражает Ярослава плюсом ко всем прочим причинам.

– Не вижу здесь предательства, – Ярик надевает перчатки, жестом показывает, что готов.

– Она тебя в приют сдала, дурак ты или прикидываешься? – Костров «пристреливается» базовой двойкой – джеб, правый кросс, Ярослав закрывается, отходит назад.

– Ты не хотел, чтобы я родился.

– Да какой придурок хочет детей в двадцать три?!

Миху это словно бы задевает, он атакует, пытается пробить защиту сына ударом снизу. Ярик уклоняется, уходит в бок, так и не решаясь на контрудар. Они дрались на тренировках и дрались всерьёз, но сейчас это не слишком похоже на тренировочный бой, а ударить отца по-настоящему, пусть даже он трижды говнюк и лгун, это уже как-то слишком. Несмотря на то, что минуту назад он отчаянно этого хотел.

– Но я же тебя забрал! Забрал и вырастил, потому что мне, сука, не всё равно! А она? Что она?! Даже не попыталась! Хотела, да перехотела, да?! Ни одного звонка, ни письма, ничего. Да у неё папаша прокурор был, она бы тебя на раз-два отсудила!

Миха бросается в его сторону. Видно, что эмоции у него хлещут через край, поэтому он раскрывается, делая обманный джеб, и Ярик, опустив сомнения, заряжает с левой, «любимой» руки. Будь, что будет. Миха трясёт головой и хищно скалиться, но в его глазах читается одобрение – значит, удар вышел неплохим.

Слова отца не лишены смысла, и Ярослав в очередной раз чувствует замешательство, подогреваемое злостью и разгорающимся азартом боя. Так на чьей же стороне правда? На его? Её?

– Она тебя боялась, – Ярослав пытается оправдать её, но слова его звучат уже не так уверенно. От отца ему прилетает нижний удар ногой, Ярик поскальзывается, но не падает.

– Боялась! А в койку ко мне лезть не боялась?! А кинуть меня со сломанной рожей она не боялась?

Миха атакует так быстро, что Ярослав не успевает среагировать, отвлекшись на осмысливание его слов. Они входят в клинч, отец хватает его за шею, как щенка за шкирку. Ярик чувствует, как его колючая, мокрая от пота щетина колет ему щеку, настолько близок контакт.

– Она кинула меня, сын. Когда была нужна. У неё там, видите ли… папаша… мамаша… институт охуенный. А я так, говно на палке, – он говорит быстро-быстро, перемежая короткие рублёные фразы короткими вдохами-выдохами и ударами по корпусу вполсилы. – А вот когда она залетела, резво прибежала. Одно не могу понять, почему она аборт не сделала! Хотела какой-нибудь паскуде в пиджачке родить потом?

– Я тебе уже не верю.

– А ей веришь? Вот дебил!

Юность Миши Кострова прошла в боксе, к джиу-джитсу, вольной борьбе и восточным единоборствам он пришёл уже позже, а после, будучи в статусе действующего бойца ММА, успешно совмещал их элементы, но бокс в нём всегда лез вперёд, Ярослав это знает. Надо попробовать вылезти из близкого контакта и перевести бой в партер. Он выворачивается из захвата, они с отцом на секунду сталкиваются взглядами. Ярослав никогда не видел отца таким – он кажется вывернутым наизнанку. Впервые за много лет отец открывается, открывается по-настоящему, и не только в поединке.

Ярослав делает бросок, и уходя от сопротивления, опрокидывает отца на покрытие, зажимает локтевым захватом его правую руку, ногами перехватывает корпус. Долго он так не выдержит – отец, кряхтя и матерясь, пробивает ему корпус свободной рукой. Глаза начинает щипать от пота, во рту вдруг отчётливо проступает вкус крови – наверное, десна или щека, чёрт знает, когда успел получить, даже не почувствовал; в боку начинает разливаться боль. Отец пытается выскользнуть, Ярик бьёт его в ухо, но удар проходит вскользь. Секунда, и Ярослав прижат к покрытию, его шея в локтевом захвате. Время, потраченное на удар, перераспределение силы на него, выходит ему боком – отец пересиливает, выходит из позиции, и теперь давит сверху. Воздуха катастрофически не хватает; где-то на периферии сознания слышны женские крики.

– Вы покалечите друг друга ещё до шоу! – голос Катерины звенит над самым ухом.

Хватка слабеет. Ярослав переворачивается на спину, чувствуя, как вес чужого тела перестаёт на него давить, жадно хватает ртом воздух.

– Сдаться гордость не позволила? – хмыкает где-то сбоку отец, на что Ярик, выкашляв хрипы, равнодушно бросает:

– Да иди ты.

– Миш, ты его тренировать собираешься или убивать? – продолжает недоумевать Катерина. Ярослав чувствует, как она склоняется над ним, загораживает свет – теперь он не так ярко бьёт по закрытым векам. Мышцы тянет в неожиданных местах – несмотря на плотные физические нагрузки на службе, некоторые группы застоялись без проработки.

– Свали-ка с «клетки», детка, мне с сыном надо потолковать.

Цикнув языком, Катя исчезает, Миша подаёт ему руку, помогает сесть на задницу. Плюхается рядом.

– В общем, парней моих избили, в больнице они валяются. Тут большие бабки на кону, если замены не будет, валяться в больнице буду уже я. Но тебя я в это втягивать не собираюсь, я сейчас в хорошей форме, я реально готов выйти сам, так что… Вали-ка ты домой. О-па, да ты не один? – Майкл вдруг поворачивается куда-то в сторону и, наконец, замечает Алису, ни на секунду не выходившую за пределы зала. Рядом стоит Катерина, они о чём-то толкуют. – О, мисс Заучка, версия для взрослых! – Миха всплёскивает руками, не скрывая удивления от их неожиданного воссоединения. Собственно, Ярослав и сам до сих пор не может уложить это в голове. – Интересные вы ребята…

– Я остаюсь, – Ярик игнорирует перевод темы, как и тот факт, что вопросов насчёт отношений отца и матери у него, кажется, только прибавилось. – Это не обсуждается.

– Ты когда в последний раз тренировался вообще?

– Я в хорошей форме.

– Хуйня это, а не форма, – отмахивается отец, следом глубоко вздыхает, ерошит мокрые, по-модному стриженные волосы без капли седины. Красит, что ли? – Слушай, знаешь, в чём самый прикол этого шоу? Нет тут никаких взвешиваний, тебе соперника выбирают по факту, случайным образом. Это лотерея, сечешь? Тебе может пацан размером с Джеки Чана достаться, а может кабан, как Мальдонадо. И хочешь-не хочешь – три раунда по пять минут. Или пока не отключишься нахрен.

– Понял.

– Да нихрена ты не понял, баран ты упертый.

Одно Ярослав понимает точно – отец крепко увяз, и одному ему не вылезти. Вся злость испарилась в этом коротком поединке, оставив лишь тяжёлое чувство тревоги за близкого человека. Он войдёт в «клетку». Или это забытый боевой азарт его хлестнул по пяткам, или он действительно дебил.

– Фото-, видеосьемка запрещены, охране скажешь моё имя – пустят, меня зовут Катя. Вход триста баксов, тебе так и быть, скидка.

Нагловатая блондинка, та самая, которая, вломившись в "клетку", едва не растащила по углами двоих здоровенных мужиков, озвучивает ей условия нахождения здесь. Как Алиса поняла, никого приводить с собой на бой нельзя – организаторам не нужны «левые» люди. Ярославу, как сыну Михаила, сделали исключение. Катерина выделывается перед ней, чтобы Алиска поняла, какое великое одолжение ей только что сделали. Только вот Алиса прекрасно видит, где заканчивается одолжение и начинается манипуляция.

– Наверняка Ярослав учил тебя оказывать первую помощь? – на её лице расползается гаденькая ухмылочка. В этом вопросе явно слышится подтекст и нездоровое любопытство, словно их отношения с Яриком для этой Катерины нечто личное.

– У вас что, врача нет?

– Есть, но вас много, а он один, – Катя скользит оценивающим взглядом по её фигуре. – Ты красотка.

Остаётся мерзкое ощущение, что её облапали, Алиса отворачивается от уходящей из зала Катерины и спешит навстречу Ярославу, выходящему из "клетки", судорожно вытаскивает из сумки спиртовые салфетки чтобы убрать с его лица кровь. На бессменное «мисс Заучка», прозвучавшее из уст Майкла в качестве приветствия, Алиса отвечает холодно-сдержанным кивком голова. Уже в отеле, когда Ярослав засыпает, Алиса вспоминает всё, что успела нагуглить про нелегально организованные бои. Сомнительное судейство, отсутствие единого стандарта экипировки, отсутствие взвешивания, риск облавы ОМОНа и, конечно же, риск для здоровья и жизни. Бойцы, порой, погибают на ринге, и это – не единичные случаи.

Нельзя оставаться безучастным наблюдателем. Алиса заглядывает в бумажник Ярика и находит карточку на самом дне, набирает номер.

– Здравствуйте, Наталья Викторовна. Я Алиса, девушка вашего сына. Вы ведь юрист? Я боюсь, у него могут быть проблемы.

Глава 21

Двадцать девять лет назад

– Ну, ты как?

– Охуенно!

Менеджер Левон Айвазян заглядывает к Мише в раздевалку за минуту до выхода. Миха боксирует с тенью у зеркала, на нём простые чёрные трусы: никаких мантий, никаких ублюдочных рогатых шапок и прочей хуйни, которую навешивают на себя другие бойцы в попытке выпендриться. Выпендриваться надо техникой боя – это они с Левоном решили ещё в самом начале пути. И это работало на его имидж – «Скалу» обожала публика. Двадцать пять боев, двадцать пять побед, двенадцать из них нокаутом, сегодняшний, финальный бой чемпионата закончится вручением пояса. Здесь без вариантов. Эта огромная дрянь с золотой бляхой сегодня поедет к нему домой вместе с парочкой самых аппетитных девочек, вышагивающих по периметру «клетки», будто цапли, на своих огромных каблучищах. Одну такую он уже заприметил. Роскошная брюнеточка с шикарной задницей, вроде бы Наташкой зовут, совершеннолетняя, что, несомненно, плюс. Мише недавно исполнилось двадцать три, и к нему стаями липли малолетки, в целом, среди них тоже попадались горячие штучки, но с ними стоило быть аккуратнее – их ушлые предки зачастую не упускают возможности разжиться парой миллионов, чтобы не доводить дело до суда. Один боец попался так в прошлом году.

Гремят первые аккорды «Эй Си/Ди Си» – значит, время выходить. Адреналин гонит кровь, пульс подскакивает, хочется орать, потому что всё внутри кипит и требует выхода. Костров готов жрать этот пропитанный азартом и рёвом толпы воздух, так его пробирает от всего этого, мама не горюй! Он толкает дверь ногой и ныряет в тёмный коридор, точечно освещённый лампами по бокам. На него наезжает камера, и зал вопит, гудит, как стая животных. Миха скалит зубы в объектив, зная, что картинка сейчас транслируется на главный экран – толпа взрывается воем в ответ. Впереди мерцает прямоугольник света – через несколько десятков метров его ждёт «клетка», освещенная здоровенными плошками софитов. Распорядитель выкрикивает его имя, и Михаил Костров врывается тараном в этот слепящий свет, вскидывает руки, приветствуя зрителей. Смешанные бои стремительно набирают популярность. Для «ЮЭфСи» это лишь второй турнир, однако, по сравнению с первым, аудитория, только подумать, выросла в пять раз! Миша знает, его лицо сейчас мелькает в сотне тысяч телевизоров по всей стране, и от этого желание показать всем, чего стоит боец Миша Костров по прозвищу «Скала» растёт с бешеной скоростью.

Он влетает в «клетку», бьёт кулаками по прутьям, в упор игнорируя соперника, спокойно стоящего в одном из углов. Со щитком с цифрой один выходит девчонка в коротких чёрных шортах, да, Наташа, точно, её так зовут. Улыбаясь, она обходит ринг, держа щиток на уровне груди, и Мишке хочется заглянуть за него, потому что сиськи у неё тоже отпадные. И ноги, и задница. И личико. Костров ловит её взгляд, улыбается, подмигивает. Наташка смущённо сдерживает ответную улыбку, прячет глаза. Эта цыпочка уже одной ногой в его в постели, осталось только пояс добыть.

Рефери сводит их вместе, бойцы заводят толпу и друг друга парой ругательств, звучит гонг. В голове становится пусто и тихо, Миха видит перед собой лишь глаза противника – всё остальное меркнет, убавляется на минимум. Пять раундов по пять минут, или пока кто-то не уйдёт в нокаут или не сдастся – кажется, Миша живёт ради этих минут. А всё остальное время он к этим минутам готовится. Он зависим, чертовски зависим от этого дерьма – от денег, от баб, от свиста толпы, от того, что ему прёт. Порой Левон заводит нужные разговоры из серии «а что ты будешь делать через пять лет», но Миха посылает его к чёрту. Айвазян не обижается, потому что сам зашибает на нём неплохие бабки. Костров не привык думать наперёд, он жил и живёт одним моментом, так научила его улица.

В этом бою ему разбивают бровь и ломают нос, в шестой уже раз. Но это не плохо – толпа любит кровь. Его на четверть татарская рожа – подарок от деда – в крови смотрится вызывающе хорошо – пару раз в перерывах он ловил на себе жадные взгляды октагон-гелс, тусующихся возле главной трибуны. И Наташа была среди них. Её он точно сегодня уложит первой. Или вообще только её одну. Но тогда пусть она окажется выносливой, иначе ей придётся трудно.

В этом бою «Скала» совершает свой самый известный и зрелищный удар, который потом много раз крутили по кабельному ТВ, а позже на Ютьюбе, когда молодые спортсмены пытались повторить его. Миха на кураже, он прессует соперника, заставляя его прижаться спиной к сетке. Разбежавшись, он отталкивается от сетки правой ногой, а левой пробивает противнику голову. Это не удар, это, скорее, трюк – позже Костров и сам не мог вспомнить, как его угораздило так полетать. Соперник проводит в нокдауне почти восемь секунд, но, шатаясь, встаёт на одно колено, потом на ноги. До этого удара перевес по очкам был то у одного то у другого, они шли ноздря в ноздрю, теперь же исход предрешён. Осталось сделать всё красиво.

Этот бой заканчивается капитуляцией противника – Миха проводит удушающий до тех пор пока боец, теряющий сознание, не начинает судорожно стучать по покрытию «клетки». Всё. «Скала» – чемпион. Рефери вскидывает его руку вверх, зал тонет в криках и визге. Левон выбегает на ринг с мокрым полотенцем в руках, потому что Мишке глаза заливает пот и кровь. На поясе повисает золотая бляха. Тяжёлая, сука, потом и кровью добытая, вот прям дословно. Миха уже ни черта не соображает. Из горла рвётся победный рёв, он вскидывает над головой кулак, слушая, как толпа ревёт ему в ответ.

Через час он без стука вваливается в женскую раздевалку. В уши бьёт возмущенно-заигрывающий писк: две блондиночки жмутся к стене, прикрывая голые груди руками. Ну как, прикрывая, делая вид, – по их восторженным мордашкам Миха без труда считывает готовность выпрыгнуть из трусов прямо сейчас.

– Поехали тусить, крошки, – Мишка шлёпает обеих по задницам, девчонки радостно мурлычат, получив приглашение от чемпиона. Он скользит взглядом по остальным, как в магазине выбирая, кого взять ещё. Рыжая слишком страшная, кореяночка вон ничего, Луи таких любит, ещё одна блондиночка сойдёт на разок, хотя ну её, слишком их много, надо брюнеточками разбавить. Он находит Наташу в самом углу, она, ни с кем не общаясь, натягивает беформенные серые джинсы, плотно скрывающие её шикарный зад. Дутая спортивная куртка «Адидас» ждёт своей очереди, чтобы скрыть чумовую грудь – вот же глупая, другие вон чуть ли не голышом припёрлись, платья еле прикрывают лобки, бритые, даже издалека видно, а эта прячет все самое вкусное.

– Ты сегодня просто затмила всех, – Миха вытряхивает из себя весь свой арсенал подкатов, потому что эта девчонка не спешит выпрыгивать из джинсов и глядит на него хоть и заинтересованно, но настороженно. – Наталья? – он произносит её имя вопросительно, боясь ошибиться. Их тут так много, хрен запомнишь.

– Угу, – кивает она, хватаясь за куртку.

– Едем? Всколыхнём этот городок, красотка.

– Спасибо, но мне надо домой, – она виновато улыбается, стараясь не смотреть ему в глаза. Видно, что хочет, но ломается. Мама, что ли, не велит.

– Слушай, красотка. У меня от тебя ноги подкашиваются, я тебе нравлюсь, к чему условности? Ты улетишь на небо, я обещаю, – Миха заливает, будто пьяный. Его пьянит победа и эта девчонка со смущённым румянцем. Его пьянит азарт сломленного сопротивления, потому что игра в поддавки не имеет такого сладкого вкуса. Чёрт с ней, пусть немножко повыпендривается, ей, такой сладкой, можно, Миша даже готов эту её игру поддержать. От этого победа будет только ярче.

– У тебя ноги подкашиваются после физических нагрузок, я полагаю, – она всё так же смущается, но пытается выглядеть храбро и независимо. Наташа всё-таки добирается до своей ужасной куртки, вжикает молнией, запаковывается до самого подбородка. Она подходит к нему ближе, надеясь просочиться между его широкой фигурой и стеной, наконец, поднимает на него взгляд. В нём сожаление и решимость. – Мне всё это не подходит, прости.

Наташа проскальзывает у него под рукой и теряется в толпе. Миха лишь разводит руками. Как же так, чёрт возьми?!

– Левон, добудь мне номерок вон той чёрненькой. – Миха сдаваться не привык. Даже после суточного марафона с двумя блондинками на коттедже у Левона, он не может выкинуть эту Наташку из головы. Он тычет на её фотографию в местной спортивной газете, освещавшей чемпионат. Левон Айвазян неохотно берёт газету, вздыхает, отставляет её в сторону.

– Слушай, Мишань. Эта девчонка не из таких. – Костров непонимающе глядит на него, и Левон поясняет. – К которым ты привык.

– То есть я только с курицами могу мутить, по-твоему?!

– Я имел в виду, что серьёзные отношения тебе ни к чему сейчас.

– Давай я сам как-нибудь разберусь, а?

– Ну, как знаешь. Потом не говори, что не предупреждал.

Айвазян спокоен, как удав. Он всегда спокоен, и это, бывает, жутко бесит. На его залысине можно хоть чечётку танцевать, ему хоть бы хрен, но, наверное, другой Миху бы не вывез – такому засранцу, как Мишка Костров, ну невозможно не хотеть втащить, как следует. И Миха отлично это понимает, как понимает и то, что девчонки по таким сохнут. Через полчаса номер Наташи оказывается у него в руках, ещё через полчаса, дозвонившись до неё из ближайшего автомата, Миша добивается от неё согласия на свидание.

Нет, от неё у него определённо срывает башню. Если кто-то там что-то когда-то говорил про химию, то вот она, прямо сейчас и происходит, Миша познаёт эту загадочную штуку в полной мере. У него в кончиках пальцев покалывает и едва срастающийся нос чешется под пластырем, а на ширинку лучше не смотреть – штаны раздувает, как парус, хорошо, догадался в кино завернуть, в темноте не видно. Он её при свете, когда они в кафешке сидели, разглядел, как следует: пухлые щёчки, ресницы кукольные, глаза светло-голубые, внимательные такие, и блядскости вот этой вот уже приевшейся нет во взгляде. Она не из тех, кто ведётся на бицухи и татуировки, тут придётся попотеть и не спугнуть, но тем желаннее победа.

– Ты мне очень нравишься, Наташ. Очень, – шепчет он ей, перегнувшись через сиденье.

– Ты мне тоже, – отвечает она, принимая его поцелуй, переплетая пальцы с его.

Миша бесстыдно лезет ей под юбку, и она не сопротивляется, скромно позволяя ему хозяйничать у себя в трусиках, которые спустя несколько минут становятся мокрыми. Миша катает её на байке, несмотря на то, что вместе с адреналином в крови бурлит алкоголь – градус не высокий, да и не круто это из-за такой фигни пересаживаться в такси, тем более, девчонке нравится. Наташка визжит, когда он выкручивает газ, и сильнее прижимается к нему – такая горячая, аж через куртку жжётся.

Они пробираются в её комнатку в общаге через окно – Наташа говорит, что её соседки сегодня не будет. Миша скидывает с себя кроссовки, куртку, майку, благополучно забывает про носки. Сняв платье, Наташа скромно прикрывает красивую упругую грудь рукой, словно бы не знает, что делать дальше. Мишку это не настораживает, он уверен, что она в ступоре от его обалденной фигуры и нехилого размера, который он только что с гордостью вынул из штанов. Он подходит к ней ближе, разводит ей руки в стороны, ибо нефиг прятать такую красоту, делает шаг, вынуждая её отступить назад и запнуться о край кровати. Наконец-то он уложит эту нехочуху на лопатки – Мишка не привык так долго ходить вокруг да около, терпение у него на исходе, а желание его настолько бурное, что он боится тупо его не донести до места и кончить ей прямо на живот. Спермотоксикоза не наблюдается, и ему давно уже не пятнадцать, но от этой сладкой девчонки сводит зубы – кажется, у него впервые такое. Миша, долго не церемонясь, суёт в неё два пальца, ещё раз, на всякий, проверяя готовность. Наташка морщится и будто бы дёргается, пытаясь отстраниться. Слишком сконцентрированный на нижней голове, Миша снова пропускает тревожный сигнал в верхней.

– У меня это впервые, – дрожащим от волнения голосом выдаёт Наташа, но Миха не сразу понимает смысл её слов. Ему кажется, что она повторила его мысли.

– Ну, ничего себе. – Когда до него, наконец, доходит, Миха поднимается над ней на вытянутых руках, заглядывает в лицо, пытаясь увидеть в нём следы не слишком удачной шутки или заигрывания. Но ничего, кроме испуганных глаз, не видит. – Ладно.

Назад она, вроде сдавать не собирается, уговаривать не придётся. Теперь бы самому не лохануться. Однажды с ним ценным опытом поделился Левон – целок мол, надо пробивать сразу, долго не мусолить, иначе того и гляди у самого орудие от волнения упадёт.

– Ща походу больно будет, но ты потерпи. Зато потом кайфовать начнёшь по полной, – Миха несёт какую-то херню, пытаясь подбодрить, потому что ужас в её глазах, как вирус, передаётся и ему. Ему в дурную голову приходит мысль дать обратный отсчёт, но он тут же отбрасывает её, пока язык не опередил мозги, иначе есть риск превратить всё в дешёвый ситком.

– Возьми меня за руку, – шепчет Наташа, и он берёт её ладонь в свою, переплетает с ней пальцы, чтобы потом жутко об этом пожалеть. Он вгоняет в неё член на всю длину, а она в ответ сжимает ему пальцы до хруста. Наташа сдавленно скулит куда-то ему в плечо, и ему хочется скулить вместе с ней, потому что, блять, больно не только ей. Он пытается освободить руку, но она лишь сильнее сжимает её. Сквозь эту неожиданную боль Миша едва успевает отследить, как упёрся в упругое препятствие и как преодолел его, зато прекрасно ощущает, как внутри неё горячо и нереально узко. А ещё он ощущает себя гордым тем, что эта обалденная девчонка выбрала именно его для такого серьёзного дела. И тем что эта обалденная девчонка только его и больше ничья. На волне эйфории Миша заканчивает прямо в неё – ей-то всё равно сейчас не до оргазмов, чего тянуть.

– С первого раза не залетают, не бойся, – невозмутимо бросает он, глядя на то, как округляются от возмущения её глаза. Он откидывается на подушку, утягивая Наташу за собой. – Ну, как ты? Жива?

– Жива. Но повторять пока не хочется. И как люди трахаются по несколько подходов за раз?!

– Заживёт – узнаешь. Я тебе покажу.

– Ну, а пока… – она игриво рисует пальцами по его груди, обводит татуировку, его первую, портак – кривую черепушку, похожую скорее на сдувшийся воздушный шар, и Миша чувствует, как у него к низу снова приливает жар.

– А пока покажу тебе, что трахаться можно разными способами…

И он показывает. Наташа оказывается способной ученицей, быстро растеряв свой девичий стыд, а через неделю она уже визжит от оргазмов, расцарапывая ему в кровь спину – этими царапинами Мишка хвастается в спортзале, словно боевыми наградами. Он не знает, что тому способствует – чистота её тела или искренность чувств в противовес охочим до бабок и славы блядям, с которыми он обычно проводил время – но Левон прав, у Миши с ней действительно всё серьёзно.

Глава 22

Наши дни

Ярослав стремительно набирает форму. И пусть со времён своих шестнадцати он значительно потерял в скорости, сила удара и техника у него осталась вполне конкурентоспособной. Миха старается, гоняет его, но гоняет в разумных пределах, чтобы не истощить силы и не перетрудить мышцы – до шоу три дня, и за эти три дня они оба должны стать максимально подготовленными бойцами. Катерина уверяет, что профи среди заявленных не слишком много: пара друзей бывших военных, тройка бойцов-любителей – завсегдатаев подпольных чемпионатов, один каратист-мигрант и несколько новичков, возжелавших лёгких денег и вкуса крови. Отрабатывать надо все возможные стратегии, потому что хрен его знает, кто там им обоим достанется. Миха за себя особенно не переживает, несмотря на то, что ещё одна серьёзная травма спины может лишить его ног едва ли не в прямом смысле – в победе он практически уверен, он переживает за сына. От всей этой ситуации вокруг шоу его здорово припекает, пару раз он даже ловит себя на мысли, что стоило Ярика послушать. На Катерине свет клином не сошёлся, он мог бы поискать другого организатора или самому им стать… А вот это, кстати, мысль. Что же он раньше об этом не подумал?

– Ты, наверное, рад до смерти? – из размышлений его выдёргивает голос сына.

– Чё?

– Рад, что я на ринге. Ты же так этого хотел.

Ярослав криво и как-то зло улыбается, и Миху бьёт под дых чувство дежавю. Он смотрит на сына, на то, как он разматывает эластичные бинты с рук и одновременно отточенным движением скатывает их в тугой рулон, смотрит, как мокрая от пота майка облепляет его чётко проступившие после недели тренировок мышцы, чувствуя, как в груди у него что-то сжимается. Миша смотрит на сына и видит в нём себя – себя молодого, полного яростного огня, азарта, жажды жизни, жажды победы. Эх, чёрт возьми, встретить бы в самом деле себя молодого, сказать «эй, бродяга, подумай хорошенько, не совершай ошибок», но это невозможно, а Ярослав в его советах не нуждается. У Ярослава своя жизнь, и опыт свой на неё не переложишь, слишком они с сыном разные. Да, чёрт возьми, его с головой накрывает чувство дежавю, ведь он точно так же когда-то гонял его на тренировках, со всей страстью желая ему того, чего бы сам хотел, но уже не мог получить, но сейчас он не чувствует ничего, кроме тревоги. Миха хотел бы чтобы сын сейчас был дома. Чтобы поехал на свою работу. Чтобы игрушку какую-нибудь гонял на компе. Чтобы с мисс Заучкой своей зажигал до утра. Но только чтобы он не был здесь.

– Веришь? Не рад. И вообще, можешь валить домой, моё решение в силе.

– Это ты про героический суицид? – хмыкает Ярослав, припоминая дурацкое предложение отца взять два боя подряд. – Не-е-е, давай уж как-нибудь без этого. Побеждать будем?

Миха ловит его смеющийся взгляд и хмурится в ответ. Будем побеждать. Так он напутствовал сына перед каждым боем. Да и сколько у него боев этих было, по пальцем пересчитать. А соперники? Тощие, как палки, пацанята?

– Это ты мне оставь. Продержался бы хоть раунд, – снисходительно фыркает он, задрав подбородок. Миха уходит из зала, старательно игнорируя щемящее чувство, стремительно разрастающееся внутри. Он вдруг отчётливо понимает, что всю жизнь думал только о себе, а не о сыне, и это была его огромная ошибка.

Ярослав кладёт гриф штанги на стойку. Тренировки на сегодня закончены, надо ещё немного растянуться и валить в отель спать. Чем быстрее приближается дата шоу, тем сильнее у него горит внутри. Какая-то дикая смесь из волнения и азарта – Ярик уже не думает о том правильно ли то, что он делает, или нет, не думает о безалаберности отца, толкнувшей их обоих в эту опасную авантюру – он думает лишь о конечной цели. Ярик законченным пацифистом никогда не был, несмотря на профессию, но и драться ради драки всегда считал бессмысленным, в отличие от своего отца. Однако сейчас всё внутри бурлит, кипит от предвкушения предстоящего боя – наверное, это необъяснимое, подспудное желание как следует встряхнуться от всего, что произошло в его жизни за какие-то считанные дни: крупной ссоры с отцом, возвращения матери, Алисы…

Алиса входит в зал, неслышно затворив за собой дверь. Она проспала почти весь день и по настоянию Ярослава старалась не отсвечивать в клубе и больше времени проводить в отеле, раз уж уезжать не желала ни в какую.

– Я соскучилась. Приехала вот забрать тебя, – виновато пожав плечами, оправдывается она. – Я очень сильно волнуюсь.

– Ты не веришь в меня? – стаскивая через голову мокрую майку, спрашивает Ярик. Он, словно со стороны, слышит в своей голове вызов, подначивание – чёрт, наверное, где-то подсознательно он хочет на неё произвести впечатление, доказать, что она сделала верный выбор. Сделать красивый бой и победить. Для неё. Мальчишество с примесью какого-то несуразного восторга. Ярослав смотрит на неё – простая чёрная футболка, лицо без капли косметики, копна непослушных чёрных кудрей – такую нежную, близкую, родную, и понимает, что готов для неё на всё. Алиса будто бы вернула ему юношеский задор, то безотчетное счастье свойственное лишь молодым и горячим, не обременённым ещё проблемами взрослой жизни. Но в то же время чувства его серьёзны, а намерения очевидны, даже если ему придётся съесть не один пуд соли, чтобы доказать ее родителям, что их дочь не ошиблась в своём выборе ни тогда, ни сейчас.

– Я всегда верила в тебя и верю, как никогда и ни в кого.

Когда все вокруг говорили, что из него ничего не выйдет, Алиса смотрела в его глаза и видела в них то, чего не видели другие. Алиса никогда не ошибалась в людях – талант видеть души был в ней с самого детства, и она подкрепляла его из года в год правильно выбранным делом жизни. Жаль, что тогда ей, шестнадцатилетней девчонке, никто не верил. Порой взрослые думают, что знают абсолютно всё и понимают жизнь гораздо лучше своих детей, не отдавая себе отчёта, насколько дети беззащитны и уязвимы перед ними, и напрочь отказываясь принять тот факт, что они сами совершали ошибки и порой продолжают совершать.

Сравнивая свою мать и Кострова-старшего, Алиса удивляется: насколько они похожи – они оба, словно подростки, не желают признавать действительность; они оба изо всех сил держатся за свой воображаемый мир, где они правее всех правых, потому что для признания иного требуется мужество. Страшно признаваться, что всю жизнь ты прожил бог знает как и едва не испортил жизнь своим детям. Алиса лишь надеется, что они с Ярославом не станут такими же, когда у них появятся свои дети. У них будут дети. У них будет всё, о чём они мечтали в шестнадцать. Теперь уже никакая сила извне им не помешает.

– Погоди-ка.

Ярик, заметив, как Алиса методично шлёпает по груше, глубоко погрузившись в свои мысли, подходит к ней сзади. Алиса лопатками ощущает жар его обнажённой груди, чувствует, как он бережно скользит шершавыми, натруженными ладонями от локтей до запястий, берёт её руки в свои, сжимает ей кулаки, своим коленом чуть надавливает под колено ей, заставляя выставить ногу вперёд. Она вспоминает, что когда-то давно он ставил ей удар, чтобы всякие школьные дебилы не задирали её, если вдруг его не окажется рядом. Вспоминает, как у неё тогда мурашки по спине бежали, потому что сейчас чувствует то же самое. Кажется, на теле каждый волосок встаёт дыбом – она отчётливо слышит его дыхание у самой шеи, ощущает лёгкий запах пота, железа и магнезии, чувствуя, как тело реагирует на близость, отзывается горячим желанием. Ярослав направляет её кулак, и чуть подталкивает под локоть. Но Алиса ослабла от возбуждения настолько, что, кажется, мешок стукнет её по лицу скорее, чем она его – вялый удар лишь качает его и по инерции направляет обратно. Если бы Ярослав не придержал её сзади, точно рухнула бы прямо на спину.

– Забыла, да? – Ярик придерживает мешок, отступает от него назад, увлекая Алису за собой, целует в ямочку между шеей и ключицей.

– Да. И старалась не вспоминать. – Алиса сознательно избегала в своей жизни мужчин, связанных со спортом, чтобы ненароком не начать сравнивать. Именно поэтому у неё появился Макс – изнеженный «белый воротничок», одна лишь мысль о котором теперь заставляет её давиться рвотным спазмом. – Вряд ли бы я нашла тренера лучше тебя.

Она никогда не нашла бы никого лучше Ярослава. Кажется, что все эти двенадцать лет она взрослела, чтобы потом снова побороться за свою любовь и выиграть. Алиса чувствует, как Ярик перебирает пальцами по её животу, поднимает края футболки, щекотно касается кончиками пальцев её кожи, оттягивает резинку бюстгальтера.

– Слушай, разве секс перед соревнованиями не запрещён? – она разворачивается к нему, вскидывает бровь – красноречиво, вопросительно, заигрывающе. Ярослав, подавляя улыбку, корчит серьёзное лицо, словно на конференции собирается выступать.

– Как специалист тебе заявляю: все проведённые исследования говорят о том, что секс накануне соревнований не изменяет никаким образом ни физиологические показатели спортсмена, ни его производительность. Если только в ночь накануне соревнования спортсмен не устроит оргию.

– Как интересно звучит.

Алиса прижимается лбом к его лбу, очерчивает пальцами черты его лица, чуть касаясь губами губ, сразу же отстраняется – дразнит. До отеля они точно не дотерпят, благо, в зале больше никого не осталось, кроме них двоих.

– У тебя кандидатуры есть на примете? – Ярослав суёт ладонь в карман её джинсов, сжимает ягодицу, притягивает к себе ближе.

– Нет уж. Тебе меня одной хватит, уж поверь.

Он берёт её прямо в раздевалке, прислонив спиной к дверце шкафчика, под аккомпанемент мерно скрипящих ржавых петель – жадно, быстро, словно пытаясь наверстать упущенные годы. Потом в ванне в отеле, смеясь и расплёскивая пену и воду. И наконец, в постели, обессиленно и нежно, засыпая после, так и не разомкнув объятий. Алиса так и не рассказала ему, что, скорее всего, совершила свою первую глупость, позвонив Наталье Викторовне без спроса. Что Наталья обещала сделать всё возможное, как только сумеет встать с больничной койки – накануне ей стало плохо, и она вынуждена была обратиться за помощью. Плохо ей стало после встречи с сыном – не справилась с эмоциями, это было понятно без лишних слов, а Алиса ещё больше напугала её тем, что Ярослав влез в опасное дело вслед за отцом. Алисе было стыдно, что она побеспокоила больного человека. Смертельно больного. Алиса не надеялась на помощь, она просто ждала, когда всё, наконец, закончится, и они смогут вернуться домой. Всё должно закончиться хорошо, другого варианта она не рассматривает.

Глава 23

Двадцать девять лет назад.

– Ты так и не приехал на вечеринку. А ведь девочки тебя ждали, – Левон Айвазян шутливо-негодующе грозит Михе пальцем, когда тот, мокрый после пробежки, заваливается на его белый диван в кабинете. – И спонсоры, – добавляет уже чуть строже.

– Ну с девочками ты и без меня справляешься неплохо, – отмахивается Мишка. – Как и со спонсорами.

– Твоё личное присутствие не помешало бы.

Миха отдаёт себе отчёт, что Наташка в его жизни стала занимать слишком много места, ну и что с того? Ему ведь это в кайф, остальное не важно.

Она с ним везде: на соревнованиях, в спортзале на тренировках, на пробежках, она объездила с ним половину страны. Миха снимает для них апартаменты или номера в отелях, где они проводят горячие ночи, где по утрам она делает ему белковые коктейли, строго следя за его режимом и рационом, а по вечерам массаж, столь необходимый его постоянно напряжённым мышцам. Она живёт целиком его жизнью, она вся его, без остатка, и от этого Миша просто летает. Его больше не тянет на пустых тёлок, Наташи ему хватает с лихвой.

– Эй, ты чего? – Однажды Миша замечает, что она грустит.

– Да предки достали, – зло отмахивается она, пытаясь скрыться в кухне от этого разговора. Но Мишка строгим «выкладывай» заставляет остаться. – Отец пробил тебя, говорит, у тебя были проблемы с милицией. Они хотят, чтобы я вернулась домой, иначе перестанут платить мне за учёбу.

– Ну и хер с ней, с этой учёбой.

– Это несерьёзно.

– Да брось. У меня дохрена бабла, зачем тебе вообще учиться? И работать тебе нахрен не придётся.

– Миш, ты живёшь сегодняшним днем, так нельзя. И вообще, я не представляла, что все зайдет так далеко. – Наташка вздыхает, избегая смотреть ему в глаза. Да, они никогда не обсуждали того что между ними происходило – Мишка в нежности не умел, да и зачем обсасывать очевидное? Он что-то там иногда про себя думал, в основном глядя, как она спит, но вслух не произносил, больно оно надо, так уж прям раскладываться перед девчонкой. Для него это всё было впервые, да и для Наташки, видимо, тоже, он толком и не знал, как себя вести и как вообще с этим со всем жить.

– Значит, я тебе, принцесса, не подхожу? – едко осклабившись, Миха пытается скрыть, как сильно задето его самолюбие. Надо же, предкам не пришелся по душе! Надо хоть узнать, что там за предки у неё такие, а то у них с дедом соседи были – мамаша домохозяйка, а папаша холодильники развозил в грузовухе с красивой эмблемкой, зато выпендривались на миллион. Миха готов от одного неосторожного слова вспыхнуть, как спичка, а тут предки, учёба…

– Миш! Причём здесь это?! Мне нравится изучать право, я хочу защищать людей, и ты мне нравишься, и я хочу найти какой-то компромисс во всём этом, понимаешь? Я никуда от тебя не денусь, честно. – По-детски поджав губы, она сворачивается калачиком у него подмышкой, прижимается так сильно, будто и впрямь он ей до смерти дорог. А ведь Мишка секунду назад готов был поверить, что у них уже всё. – Не ревнуй. Я сдам экзамены и приеду.

Она всё-таки уедет, а он хрен знает, чем теперь будет заниматься один. Действительно, как оно всё так зашло у них далеко?

Наташка приподнимается на локте и хитрюще заглядывает ему в глаза.

– Узнаю, что возле тебя отирались шлюхи – откушу яйца.

– Лучше оближи, – Миха смеётся, заваливая её на спину и раздвигая коленом ноги, а утром чуть свет уходит на пробежку, а потом в спортзал, чтобы не видеть, как она собирает вещи. Они редко созваниваются: её то нет дома, то он на тренировках. Левон забывает передавать ему, что она звонила, домашние Наташи и вовсе, скорее всего, не передают. Её место на трибуне пустует, Миха чувствует себя рассеянным и от этого злым.

Она не приезжает на его очередной бой, важный бой с соперником, который в этом чемпионате догонял его по очкам. Этот бой он проигрывает – его выносят из клетки на носилках с переломом лицевой кости.

Она не приезжает к нему в больницу, и он закручивает романчик с обслуживающей его медсестричкой.

А через месяц, когда он и думать о ней больше не хочет, Левон говорит, что она беременна и просит денег на аборт. Теория о том, что с первого раза не залетают, проваливается с треском.

Глава 24

Наши дни

В зале гремит музыка. Сцену клуба ещё накануне обнесли сеткой, постелили покрытие на пол, обвесили фонарями, как рождественской гирляндой. Шесты с танцовщицами расставили по периметру зала, где за столиками и на специально привезённых по случаю креслах и стульях уже сидят зрители. Миха Костров обводит взглядом зал: разношёрстная толпа, скорее всего, не бедная, раз триста баксов с носа за вход для них оказалась не проблема; баб даже больше, чем мужиков – долбанутые тестостероновые маньячки, их будто бы с каждым поколением всё больше и больше становится. Наверное, потому что на нормальных мужиков больше посмотреть негде, одни пидарасы кругом. Миха готов к бою – он пружинит с ноги на ногу и выкидывает перед собой кулаки, спрятанные в перчатки с полустёртой эмблемой «ЮЭфСи». Внутри всё так же, как и тридцать лет назад, кипит ярость и азарт предвкушения, но что-то внутри грызёт мелкой блошкой, заставляя то и дело оглядываться назад, на сына.

Миша не спускает с него глаз. Перед началом шоу суёт ему в руки капу со словами «задолбаешься зубы собирать», хотя этот элемент экипировки обязательным не считается. Тут вообще мало что считается обязательным – Миха познакомился с приглашённым медиком и сделал вывод, что этому коновалу проще добить, чем вылечить. Чувство вины в нём борется с упрямым «я его сюда не звал, сам припёрся», и Костров пытается изобрести всё новые и новые способы оправдать себя, но они нихрена не работают. Он с сжимающей кишки тревогой смотрит, как распорядитель опускает шарики с именами бойцов в специальный затемнённый контейнер для жеребьёвки, втайне, по-детски надеясь, что произойдёт чудо и имени Ярослава там не окажется.

Первый бой достаётся новичкам: в «клетку» заходят жилистый дрыщ и рыхлый мужик со встроенной «подушкой безопасности» в виде пивного пуза и висящих, как у бабы, сисек. Миха, который в свои пятьдесят один телом получше некоторых двадцатилетних, с отвращением наблюдает, как эти сиськи колышутся при каждом его шаге по рингу.

– Надо же было так себя заговнять!

– Нервничаешь? – Катерина вдруг материализуется рядом с ним, или она всегда тут стояла – погружённый в свои размышления, Костров даже не заметил её. Он ничего не отвечает, лишь бросает беглый взгляд на сына, болтающего со своей мисс Заучкой недалеко от ринга. От Катьки это, конечно же, не скрыть. – Но не за себя, да?

– Чё ты до него докопалась? Ревнуешь, что ли? Или злишься, что он на твою целлюлитную задницу не позарился?

Миха напряжён так, что его прорывает, и нежные чувства любовницы он щадить не намерен, ибо нехер под шкуру лезть, когда вообще ни до чего. Где-то в глубине души он был даже рад, что тогда, несколько лет назад, Ярик своим отказом подправил Катьке её поднебесное самолюбие. Миха никогда не был особо близок с ней, но сейчас, в эту самую минуту она вдруг начинает его раздражать. Это всё нервы. Это страх за сына. Когда Ярослав выступал на юниорских соревнованиях, Миха так не нервничал, хотя сын здорово получал: и нос ломал, и руку, и губы, и брови разбивал. Тогда Костров относился ко всему проще, а сейчас что-то неуловимо поменялось. Никто же здесь умирать не собирается, тогда какого чёрта он так мандражирует?!

– У меня нет целлюлита на заднице, а вот ты иногда воняешь, как старик.

– Да иди ты в жопу.

– Я уже была там, ничего интересного. А вот свечи от простатита тебе туда сунуть не помешает. Пусть сынок выпишет тебе рецепт.

Виляя бёдрами, Катерина освобождает от своего присутствия его личное пространство; Миха, выплюнув ей вслед звучное «Сука!», сосредотачивается на «клетке». Дрыщ месит толстяка, словно грушу, кулаки его вбиваются в жировую прослойку, и, кажется, эти удары неплохо амортизируются об этот самый жир – толстяка сносит к стенам «клетки» лишь сила инерции. Когда ему разбивают лицо, толстяк, морщась и скуля от боли, просит остановить бой, признавая себя проигравшим. Рефери поднимает руку дрыща вверх, но толпа гудит и освистывает его – зрителям не хватило крови.

В следующем бою фортуна сталкивает профессионалов: бывшего вдвшника с поясом по самбо и бывшего боксёра. Миха, не отрываясь, смотрит, как прорезиненное полотно покрывается кровью с каждой прошедшей минутой первого раунда, как бойцы поскальзываются на этой бордовой жиже и падают в партер, продолжая валяться и пачкаться, словно свиные туши на скотобойне. Эти ребята умеют терпеть боль, их этому учили. Мишка смотрит на них, жадно впитывая каждое их движение, и ему вдруг чудится вымазанное в крови лицо Ярослава. Он со злостью бьёт себя по щеке, прогоняя эту блядскую галлюцинацию.

Боксёра вытаскивают из «клетки» волоком, над ним склоняется врач; вдвшник еле стоит на ногах, принимая одобрительные вопли в свой адрес – вояки знают больше способов увалить противника, чем спортсмены, и не стесняются использовать подлые, для них важен результат. Боксёр так и не приходит в себя, его выносят из зала, а пока служащие наспех вытирают тряпками кровь с покрытия, зрителей развлекают полуголые девочки у шеста. Что будет с отключившимся парнем, неизвестно, но ему явно нужно в больницу. Миха перехватывает напряжённый взгляд сына – он-то явно может прикинуть, что произошло и каковы у мужика шансы, и, судя по тому, как хмурится его лицо, шансы не очень.

Распорядитель снова раскручивает рулетку, под байки-прибаутки суёт туда руку, достаёт белый шарик с нацарапанным чёрным маркером именем. Делает большие круглые глаза, набирает воздуха в лёгкие, аж краснея при этом. Мишке кажется, что он знает, чьё там имя. И он не ошибается.

– Легенда большого спорта, двукратный чемпион страны по боксу, трёхкратный чемпион мира по смешаным единоборствам Михаил «Скала» Костро-о-ов!

В колонках начинает хрипеть Мерилин Мэнсон. Свет софита выхватывает Миху из толпы, когда он идёт к «клетке» приветственно вскидывая руку. Он на долю секунды ловит то ощущение, то состояние себя двадцатитрёхлетнего, когда в жилах кипело, мышцы жгло, а живот прилипал к позвоночнику от напряжения и предвкушения, пока не сталкивается взглядами с сыном. В выражении его лица видятся осуждение, разочарование и тревога. Миха подвёл его. Снова подвёл.

– Его звезда закатилась после серьёзной травмы спины, и больше двенадцати лет он не выходил на ринг, но сегодня… Сегодня всё изменится! Встречайте! Только сегодня! Легендарное возвращение «Скалы» в «клетку»!

Зал гудит так громко, что Миха едва слышит звон гонга. Ему в соперники выпал кореец-каратист. Ну, что ж, будем побеждать. Пусть сын гордится. Хоть в чём-то.

– По яйцам не бить, глаза не выдавливать. Погнали, – озвучивает рефери и даёт отмашку.

Миха гуляет по «клетке» в защитной стойке – долбаный Джеки Чан вертится, как навозный жук, крутит сальто, ногами размахивает, не ровен час начнёт по стенам бегать. Мишка приценивается, ищет во всём этом мельтешении зазоры, слабые места, резко меняет траекторию движения, пытаясь вынудить соперника раскрыться. Кострову удаётся пару раз махнуть ногами мимо его головы, чтобы после, заставив того переключиться на оборону, со всей души вмазать ему апперкотом в челюсть. Китаёза трясёт головой, отходя от Мишки на безопасное расстояние, и, поймав паузу, Костров бросает взгляд в зал, надеясь увидеть сына. Убедиться, что он всё ещё в порядке. Увидеть в его глазах восхищение и гордость за классный удар…

Бледное лицо и строгий взгляд светло-голубых глаз. Плотно поджатые губы и тревожная морщинка между тонких чёрных бровей. Это лицо осунулось и постарело, но Миха узнает его, потому что уже видел его когда-то. Наташа Малаева. Когда-то она точно также сидела на трибуне и с волнением следила за каждым его шагом по резиновому покрытию «клетки». Удар. Мир погружается в темноту. Последнее, что чувствует Миха – боль в башке и боль в теле от падения об пол.

Глава 25

– Миш, чёрт, я надеялась, ты хоть пару раундов продержишься! – голос Катерины внедряется в сознание, будто иглой в башке поковыряли. Миха не сразу соображает, где находится – свет здесь приглушён, а звуки доносятся, как сквозь войлок. Он точно уже не на ринге. А всё ведь так неплохо начиналось… – Что случилось?

Ему бы кто ответил! За всю свою карьеру в ММА он никогда не проигрывал нокаутом. По очкам да, по решению судьи, но нокаутом… За то его «Скалой» и прозвали. Нокауты, конечно же, были, но давно, он ещё в боксе был малолеткой. До того, как он свалился с переломом лицевой кости, у него была трехлетняя беспроигрышная серия. А потом шли месяцы восстановления, бои ни то, ни сё, победы, проигрыши, травмы… Но чтобы вот так вот, двух минут не продержавшись. Майка штормит, страшно хочется пить и блевать, в башке звенит, но это ничто по сравнению с жутким чувством стыда. «Скала», мать твою… «Скала», которая нихрена не выстояла. А всё из-за чего?

– Рожу знакомую увидел, – отвечает он, сплёвывая кровь прямо на пол.

– И что? Надо было клювом щёлкать?!

– Глянь в списках. Наталья Малаева. – Ему до одури надо убедиться, что там была она или что его заглючило. Сейчас это становится задачей номер один, потому что это хоть как-то отвлекает от бесконечного прокручивания в башке своего позора.

– Сам гляди. Мне делать больше нечего, по-твоему?

Катька швыряет ему списки и выглядывает за дверь, контролирует происходящее. В её руках шипит рация, она что-то кому-то говорит, кто-то что-то говорит ей, но Миха не слушает, он перелистывает замасленную множеством пальцев бумагу, игнорируя усиливающуюся от зрительного напряжения головную боль. Аж две Натальи: Шимина и Антонова. Малаевой среди них нет, значит, показалось.

– … сумеет ли он достойно проложить семейное дело? Встречайте, «Скала»-младший. – Доносится сквозь приоткрытую дверь, и Миха вскакивает на ноги.

– Там мой сын.

От резкой смены положения у него темнеет в глазах и кружится голова. Мишка, опираясь рукой о стену, блюёт прямо на пол. Ему срать, где он, что он, как он, ему позарез нужно к «клетке», даже если он будет ползти туда на брюхе. Вытерев губы ладонью, он упрямо, держась за мебель, движется к яркой полосе света, сочащейся в комнатушку из зала.

– Сиди, у тебя сотрясение.

– Там мой сын.

Отодвинув Катерину и игнорируя характерную для сотряса светобоязнь, Мишка вываливается в зал, чтобы увидеть своего сына там, где он когда-то мечтал его увидеть. Теперь же он мечтает вывести его оттуда за руку. Вывести, как завёл однажды его шестилетнего – маленького, восторженного, пугливого.

Звучит гонг. В такт ему сердце Кострова пропускает удар.

Миха без отрыва смотрит, как Ярослав переступает босыми ногами по бледно-красным кровавым разводам, оставшимся после предыдущих участников. Его соперник – второй из двух друзей-вдвшников – идёт по его следам, наседает, выдавливает его к сетке. Этот сраный вояка выше и крупнее Ярослава, его только скоростью брать, но со скоростью у Ярика уже не так хорошо, как двенадцать лет назад. Ему не стоит пропускать от него удары – любой из них может закончиться плачевно. Вояка пробует бить, сын уклоняется, кулак проходит вскользь, но Миха будто бы ощущает на себе отдачу – ноют локти и в голове усиливается звон. Ещё два синхронных шага, и спецназовец обрушивает на него град ударов, от которых Ярослав уходит перебежками. Он присматривается, приценивается, не спешит атаковать, даже здесь подходя к делу ответственно, пока не находит лазейку в обороне. Ярик пробивает в челюсть. Чувака это тормозит, но ненадолго – у него железная башка, такого только валить и ломать, но для этого надо быть равным по весу, а Ярик легче фунтов на тридцать. Когда они сходятся в клинче, Мишка невольно закрывает глаза. У Ярослава нет шансов выстоять.

Под лопатками жжётся стыд, а ярость, чувство вины и ненависть к самому себе сжирают прямо с кишками. Миха сквозь ватный шум в ушах слышит вопли возбуждённой толпы, чувствуя себя при этом поганым трусом, которому стыдно и страшно посмотреть в глаза правде. В глаза собственным ошибкам.

– Господи, сын, лучше сдайся. Лучше ты сдайся, – шепчет он, запуская руку себе в волосы и с силой натягивая на себе скальп, чтобы сделать больно. Чтобы заставить себя открыть глаза. И признать, какой он, Михаил «Скала» Костров, на самом деле говнюк. Судьба подарила ему шанс стать отцом, нормальным отцом, а он его бездарно просрал. И кто виноват? Родители? Общество? Может, Наташка Малаева?! Миха привык винить всех, кроме себя, но виноват лишь он сам, потому что только он делает в своей жизни выбор и только он несёт за него ответственность. Это бремя взрослых людей. Миха взрослым так и не стал, и это упущение заставило его отдать собственного сына на растерзание Катерина суке и «Кровавой жатве».

Бойцы зарубились не на шутку – когда Миха концентрирует плавающий взгляд на «клетке», судья разводит противников по сторонам, и сразу же даёт знак сойтись снова. Бойцы бросаются друг на друга, как бешеные – рожа вояки уже в крови, у Ярослава кровоточит ухо и губа, вздулась скула. Миха не узнаёт сына, он не понимает, откуда в нём столько злости – будто всё то, что он копил в себе годами, вдруг находит выход здесь, на ринге. Ярика переполняет азарт, Мишка видит это в его всё ещё цепком, несмотря на наверняка одолевающую с непривычки боль, взгляде. Он этот азарт подхватывает, бросаясь к сетке и выкрикивая:

– Давай, сын! Вали его нахрен! Давай!

Оба дважды едва не попадают в нокдаун, коснувшись покрытия коленями, уставший вдвшник пропускает от Ярика подсечку. Ярослав перекидывает противника через спину, падает сам, зажимает тому руку и ногу в болевом. Миха не может поверить своим глазам. Прошло всего четыре минуты с начала боя. Четыре минуты от полной уверенности, что сын не выстоит, до невозможности поверить в реальность происходящего – вояка стучит по полу, признавая поражение.

– Это мой сын! Вы видали, а?! Это мой сын!

Миху настолько переполняет изумление и гордость за сына, что собственный, бездарно проигранный бой выветривается из головы. Цепляясь за сетку, он тычется по кругу, напрочь забыв, где вход. Ему так хочется скорее забраться в «клетку» и обнять его, что он не замечает, как в руках друга проигравшего появляется нож – отталкивая Миху плечом, он залетает в «клетку» раньше.

– Эй, бычара, ты охуел? – кричит ему в спину Костров, пытаясь поймать себя в вертикальном положении.

Сквозь суету, царящую в «клетке», Миха видит, как рука с ножом совершает замах. Вопли из зрительного зала оглушают, люди вскакивают со своих мест: кто-то в ужасе, кто-то с нездоровым восторгом льнёт к клетке. Сквозь мельтешение чужих спин Миха видит, как Ярослав оседает на пол с кровоточащей раной в боку.

Глава 26

– Боже мой, боже мой! – Михе под руку лезет девчонка Ярослава, она в панике, визжит так, что закладывает уши. Мишка придерживает её рукой, чтобы ещё и она до кучи не нарвалась на нож. Педики-вояки, расталкивая всех, тащатся к выходу – у того, кто дрался с Яриком, повреждена нога. У сына из раны струйкой стекает кровь, впитывается в резинку трусов, размазывается по телу, и от этого зрелища Мишка вдруг резко приходит в себя, словно ныряет башкой в колотый лёд.

– Сын, не отключайся! – он жёстко берёт его за подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза, накидывает его руку себе на плечо.

– Между рёбрами… восьмым и девятым… Возможен пневмоторакс, хотя… хрен его знает… – сквозь сдавленный стон и хрип Ярик пытается сам себе ставить диагноз, а лучше бы силы поберёг, дурак.

– Заткнись и просто не отключайся, понял?! – когда Ярик тихо угукает в ответ, Мишка дёргает Алису за рукав и суёт ей в руку ключи от «БМВ» Катерины. – Слева, сразу как выйдешь, белая тачка.

– Если с ним что-то случится, я вас убью, – шипит она, набрасывая себе на плечо вторую руку Ярослава, на что Миха лишь невесело хмыкает:

– Я сам себя убью. Дуй в больницу, скорее.

Особо впечатлительные уже разбежались, испугавшись, что резать начнут и их, не исключено, что кто-то сдуру позвонит ментам, в скорую, службу спасения. Шоу сорвано, несмотря на то, что самые стойкие и отбитые зеваки всё ещё сидят за своими столами, а несколько бойцов так и не дождались своей очереди. Мишка вертит головой в поисках мудаков с ножом и Катьки. Первым нападение на сына он с рук не спустит, вторая заслужила хорошую трёпку за хуёвую организацию и вечные проёбы, одним из которых оказался пронос оружия в зал.

– Я помогу, – к ним подлетает кореец-каратист, которому Миха получасом ранее так бездарно проиграл. Сейчас этот факт волнует Кострова в последнюю очередь – кивнув ему в знак благодарности, он перекладывает на его плечо руку Ярослава и исчезает в толпе.

Обходя клуб, Миха замечает блондинистую голову – Катерина орёт и размахивает руками. Рядом с ней мужик в костюме – владелец клуба. Он хватает её за руки и тычет пальцем в лицо – наверняка, делят ущерб, только вот Михе уже насрать, пусть теперь выкручивается, как хочет. Трёпка ей и без него гарантирована.

– Парней моих, стало быть, в больничку вы уложили, педики?

Миха настигает вояк недалеко от служебного выхода, в это время они усаживаются на мотоциклы, надевая на ходу шлемы, сделанные под военные каски.

– Нахуй иди, – огрызается один из них, перекидывая через сиденье ногу.

Костров хватает из мусорного бака пустую бутылку и прицельно бросает ему в шлем. Стекло разлетается в крошку, ублюдки дезориентированы – тот, в кого Миха попал, падает с мотоцикла, второго он дёргает за ворот куртки и стаскивает с сиденья на землю. Костров пинает ногой колесо мотоцикла, байк валится набок, придавив собой одного бойца. Получив пару секунд форы, он расправляется со вторым – бьёт носком ботинка под колено повреждённой ноги, ребром ладони – по шее, с хрустом выворачивает борцу руку – наверное, сломал, но тем лучше. Со вторым, только что выбравшимся из-под мотоцикла, приходится помахаться. У Мишки больше тридцати лет опыта и немерено злости, и даже башка уже не кружится – вдвшник корчится со сломанной челюстью, загребая разбитыми губами пыль с дороги. Мишка хлопает его по карманам и достаёт из заднего тот самый нож. Молча, методично, прижав тому шею ногой, он отрезает ему ушную раковину, следом нажимает двумя пальцами на поврежденную челюсть и, дождавшись визга боли, заталкивает кровящий кусок уха ему в рот.

– Верещишь, как свинья, – сплюнув кровавую слюну возле его головы, Костров аккуратно захлопывает противнику челюсть, прекрасно осознавая, какую мучительную боль доставляет ему каждым прикосновением.

Второму Костров всаживает нож в ладонь.

– Радуйтесь, что живы, мрази.

Миха мог бы убить их, рука бы не дрогнула, но если его словят и упекут пожизненно, Ярик этого точно не оценит.

Костров уходит от клуба дворами, попутно ковыряясь в карте на смартфоне, чтобы разыскать адрес ближайшей больницы. Ему позарез надо к сыну. Надо убедиться, что он в порядке, больше его ничто не волнует.

В ближайшем переулке Мишка натыкается на машину полиции. Чей-то байк валяется у обочины, неудачник-водила сидит в полицейской тачке, уткнувшись лбом в спинку переднего сиденья, на земле лежит сбитая мотоциклом женщина. Тело её укрыто белой тряпкой, видна только светлая, перемазанная кровью макушка. Рядом валяется порнушный ковбойский сапог. Это Катерина, чёрт подери. Глупая смерть, глупейшая. Наверное, в очередной раз пыталась свалить с тонущего корабля, прихватив чужие бабки. Странно, но нигде ничего не ёкает. Ну, что ж…

Секунда промедления, оказывается, может стоить очень дорого. Свет фар бьёт ему в глаза, Миха в этом свете, как на ладони, а он, чёрт возьми, весь в крови, как долбаный маньяк.

– Бля-я-я-ять, – выдыхает Костров, когда мусора просят его поднять руки над головой.

Глава 27

В обезьяннике Костров проводит не больше суток – кто-то вносит за него нехилый залог. Кто – остаётся загадкой. Смурной страж закона на все его настойчивые попытки добиться правды в третий раз бросает ему «Адвокатское бюро Антоновых», как будто это сраное пафосное сочетание слов должно ему о чём-то говорить. Когда он получает назад свой мобильник, то сразу же набирает номер сына. Ему отвечает Алиса. Сын жив. Девчонка диктует ему адрес больницы, но Мишка не слышит ни черта, у него рот сам собой кривится в беззвучном крике. Ему хочется орать чтобы не расклеиться. И он орёт, орёт прямо на улице в двух шагах от полицейского участка, только чтобы не пустить блядскую слезу – меньше суток в неизвестности, а ощущение, что просидел в окопах под пулями, прям, как прадед-ветеран. «Лежишь себе и булки разжать не можешь», – рассказывал как-то он, и Мишка сегодня в полной мере ощущает значение этой фразы. Он даже вздохнуть не может – наверное, до кучи настучали по рёбрам, но боль физическая ничего не значит по сравнению с болью от мысли, что он мог потерять сына.

– Ярослав спит, – предупреждает Алиса, когда Мишка слёту, едва ли не с ноги пытается ворваться в палату.

– Я только гляну.

– Он не один… – Алиска принимает последнюю попытку остановить таран по имени Михаил Костров, но понимает, что это бесполезно. Отсрочить неминуемое не выйдет. Мишка распахивает дверь настежь.

Ярик действительно спит, как примерный пациент, положив руки по швам на белоснежном покрывале, укрывающем его налитое сизыми синяками тело. Да и лицо у него сине-фиолетовое, безбожно раздутое с левой стороны, блямбы белых пластырей только подчёркивают этот ужасный цвет. Но он живой, хвала Иисусу – его обмотанный бинтами живот мерно вздымается в такт дыханию.

– Ему вчера сделали операцию. Прогнозы хорошие. Привет, Миш.

Он поднимает глаза. Влетев, как скоростной поезд, в палату, он и не заметил тщедушную женскую фигуру у окна. Она настолько худа, что, кажется, шмотки ей велики, и эти сухие руки, которыми эта женщина обнимает саму себя за плечи, принадлежат, скорее, старухе, чем дамочке чуть за сорок. Ведь ей сейчас чуть за сорок?

– Ну нихуя себе… – выдыхает Мишка, когда узнаёт в этом постаревшем, бледном лице ту, которую почти тридцать лет так старательно ненавидит. – И когда ты приехала?

– Позавчера…

Антонова. У него в памяти уже дважды всплывает эта фамилия. Две Натальи, Антонова и Шимина в списке гостей. "Адвокатское бюро Антоновых", услышанное в тюрьме. Значит, ему не показалось, это она вчера была на боях. Значит, это из-за неё ему порядочно дали в бубен, да так, что до сих пор блевать тянет. Из-за неё он опять проиграл. Вышла замуж, сука.

– И какого хуя?!

Первое желание – подойти и как следует встряхнуть её, второе – связать в узел и выбросить в окно. Потому что он ни хрена не понимает, какого, мать его, хуя, эта сука делает в палате его сына – его Ярослава – и строит из себя заботливую мать?! Похоже, Наташка прекрасно считывает его настрой – вежливая, робкая улыбка сползает с её лица, глаза устремляются в пол, пальцы сильнее впиваются в плечи. Она будто бы готова принять удар и, видит Бог, Миха ударил бы, если бы не вездесущая мисс Заучка, возникшая из ниоткуда ровно между ними.

– Простите меня, это всё я. Это ей позвонила. Наталья Викторовна – юрист, и я подумала, что…

– Не вмешивайся, мелкая! – Мишка пытается обойти её, но девчонка упрямая, лезет, хоть ты тресни. А это, между прочим, вообще не её дело. Надо её папаше сказать, чтобы надавал ей ремня.

– Ты имеешь полное право злиться, Миш, но давай хотя бы не здесь…

– Какого хуя ты вообще влезла в нашу жизнь?! В его, – он резко выкидывает руку в сторону постели Ярика, тычет в него пальцем, – жизнь?!

– Миш…

– Да я убью тебя сейчас! – Костров пытается сделать шаг, приблизиться, каждым нервом предвкушая, как удобно ляжет её тонкая, высушенная, как палка, шея ему в ладонь, как он сожмёт её до хруста, как увидит страх в её глазах…

– У неё рак! – выкрикивает Алиска в последней попытке остановить его. И Мишка останавливается, видя в безжизненных, потускневших глазах Натальи подтверждение.

– Знаешь, что?! – он едко скалит зубы, зло щурит глаза и взрывается криком, тыча пальцем ей прямо в грудь поверх плеча Аны. – Ты это заслужила! Заслужила!

– Можно не орать, а?

Проснувшийся от крика Ярослав переводит усталый взгляд с одного на другого. Мишке становится стыдно, что они тут с этой сукой, как два тупоголовых подростка, выясняют отношения на повышенных тонах, положив хер на то, что их, блять, как ни крути, общему ребёнку требуется покой.

– Я зайду попозже, – Наталья выходит из палаты, обойдя Кострова так далеко, как позволяют размеры помещения. Алиска, эта суетливая, беспокойная девчонка, успевает чмокнуть Ярика в распухшие губы и что-то там ему шепнуть, прежде чем скрыться в коридоре следом.

Миха трёт глаза, чешет макушку прежде чем набраться смелости и взглянуть сыну в лицо. Ведь это он, Костров, во всём виноват, и от этого так погано, что хочется волосы себе повыдёргивать. Да ещё эта сука…

Кажется, эта ненависть за тридцать лет высушила его до дна, но в то же время именно она порой давала ему хорошего пинка, ненависть была его топливом. А что же сейчас? Сколько раз он мысленно желал ей сдохнуть, и вот его мечта практически сбылась, а ему от этого ни холодно, ни жарко. Да будь она здоровой тёткой, он бы ей на кулак волосы намотал прям в коридоре, а что делать с этим подобием человека Миха не знает.

– Ты как? – усилием воли он отодвигает мысли о бывшей на второй план, сосредоточившись на сыне. Ярослав как-то странно улыбается – не то сцена эта в духе блядской «Санты-Барбары» его позабавила, не то вспоминает, из-за чего, собственно, здесь оказался. Мишка замечает перемену в нём – в его извечно усталом, потухшем взгляде, в котором читалась порой вся скорбь мира, вдруг вспыхивают озорные огоньки. Он будто бы ожил, несмотря на то, что лежит сейчас побитый и зашитый в казённой койке, пропахшей лекарствами. Медик в своей, сука, среде.

– Интересный был опыт.

Ярослав подтверждает его мысли. Конечно, вкус победы – штука такая, подсесть на неё проще простого, а Ярик этот вкус ощутил по полной, несмотря на то, чем всё закончилось. Слава Богу, что всё обошлось. Ещё неделю назад Мишка бы обрадовался такой перемене, а сейчас ему до зубного скрежета хочется строгим «Не лыбься и даже думать забудь» оборвать все его возможные поползновения в сторону кровавого спорта.

– Только вот не говори мне, что тебе понравилось.

– Да ничего особенного так-то, но тебя понять можно, – Ярослав продолжает глядеть на отца с хитрецой, растягивая в улыбке разбитые губы, пока в уголке не лопается корочка. И этим самым будто бы заканчивает их многолетнее противостояние. Дух противоречия, которым пропитано было каждое их взаимодействие, испарился, они поняли и приняли друг друга, несмотря на то, что цена этому оказалась высока.

– Этого больше не повторится. Обещаю, теперь точно.

– Не обещай того, чего не сможешь выполнить, пап.

Ярослав становится серьёзным, Мишка опускает глаза от стыда. Теперь-то уж точно не повторится, ему ещё придётся разбираться с судом, ведь обвинение-то с него никто снимать не собирается. Ему в третий раз придётся отвечать перед законом за свою неуёмную жопу, только вот Ярику он пока ничего говорить не будет. Ничего, кроме одного. Того, что должен был сказать давно. Того, что обязан был говорить каждый день:

– Ты – всё, что у меня есть, сын.

Не дожидаясь реакции, Мишка выходит из палаты и долго-долго смотрит в окно, пытаясь убедить себя, что резь в глазах от яркого солнца, а слёзы от стойкой вони лекарств.

– Нам всё-таки придётся поговорить, хочешь ты того или нет.

Единственное, что в ней не изменилось – голос. Миха закрывает глаза и делает глубокий вдох, прежде чем обернуться и взглянуть на его обладательницу снова. Наташка Малаева, теперь уже Антонова, стоит на безопасном расстоянии – кулак не долетит – упрямо сжимает губы, смотрит прямо и смело такими же светлыми, только чуть потускневшими глазами. Костюм на ней дорогой, стрижка теперь каре, гладкая, блестящая, без единого седого волоса, или это парик, может, ведь у неё, типа, рак. Старая обида вдруг вспыхивает в груди, заставляя нервно чесать шею у горловины майки, будто там нитки подпаленные торчат и чешутся, чешутся… Мишка дёргает головой, заламывая шею, разминает её рукой весь подаётся вперёд, чтобы выдать то, что не давало и до сих пор не даёт ему покоя:

– О чём? Как ты кинула меня?

– Не о нас, – она хладнокровно и стойко игнорирует его выпад. – О сыне…

– О сыне, блять, она вспомнила…

– … и о тебе, как о моем подзащитном.

– С хуя ли такая щедрость?! Совесть заела?

– Не хочу оставлять нерешенных задач в жизни. Мне не так много осталось.

– Ну так ответь, почему? Почему, а?! – Мишка повышает голос, надеясь разбить её железобетонную стойкость, поломать выдержку, потому что она, блять, не нервничает, похоже, а вот он на дерьмо исходится. Потому что не готов был он так слёту столкнуться с прошлым. Потому что и у него, как у неё, есть нерешённая задача.

– Что почему? – выдыхает она, хлопая непонимающими глазами. Будто вины своей не чувствует, сука.

– Почему ты так подло съебалась из моей жизни?

– Потому что ты закрутил роман с другой.

– А почему? Не догадываешься?!

– Я тебя не бросала, я просто не могла дозвониться. Левон меня не соединял. Да и ты не спешил перезванивать, – отбивает Наташка, и Миха, услышав разумный, но нежелательный для его уязвлённой гордости довод, заходит с другой стороны.

– А Ярик? Нахуя этот цирк?! – он машет рукой в сторону двери его палаты, нехуёвой такой палаты с удобствами, вероятно, проплаченными ею. – Ты же бабло на аборт просила.

– Я не просила денег на аборт. Моя семья была достаточно состоятельна, чтобы я могла сделать аборт и ничего тебе не сказать при этом.

– Но Левон сказал…

– Левон… – Наташка произносит это имя на выдохе, прикрыв глаза, потом поднимает на Мишку растерянный взгляд.

– Старый сукин сын, повезло тебе, что ты сдох десять лет назад. – Мишка хлопает себя по бёдрам, зло ухмыляясь, начинает ходить из угла в угол, как взбешённый зверь в клетке, чтобы не начать с психу месить кулаками стену. Штукатурка тут больно дорогая.

Костров порой и сам прикидывал такой вариант, прикидывал и отбрасывал, потому что ну как-то несерьёзно, не по-пацански из раза в раз обсасывать одну и ту же тему, да ещё и насчёт бабы. Наталья мешала Левону, грозила испортить его подопечному репутацию плейбоя. Интриган хуев. Да и папаша её прокурор не слишком был рад, что их единственная доченька связалась с плешивым псом с ринга. Кто знает, как бы всё повернулось, если бы им дали встретиться. Дали поговорить. Может, так же, а может, Миха попсиховал бы, а потом узнал, что сын родился и… Смысла фантазировать нет, годы ушли, сын вырос, Наташка умирает.

– Ярослава там не было, он пострадал в уличной потасовке, когда проводил здесь отпуск со своей девушкой, – Наташка меняет тему, переходит к делу, по которому, собственно, и искала его. – Алиса уже дала показания. Она умная и храбрая девочка. Ярославу повезло.

– Только с нами ему не повезло, – горько усмехнувшись, бросает вскользь Мишка.

– Владимир Мерзоев и Константин Агапов утверждают, что не видели лица нападавшего, но вот владелец клуба, чью визитку нашли в кармане трупа некой Екатерины Прощелыгиной, назвал твоё имя.

– И чем это мне грозит?

– Общественные работы и запрет заниматься тренерской деятельностью, организацией боев и соответственно, самими боями. Даже покупка трусов в экипировочном центре будет приравнена к рецидиву. Суд состоится через три недели, но я предполагаю, это решение будет самым вероятным. Во всяком случае, мы будем настаивать на нём.

Она продолжает говорить деловым тоном, будто бы всё это, что там у них было, её не задевает, а вот у Мишки внутри всё кипит и полыхает так, что эту её бронебойную стену пробить чешутся руки. Хочется добиться от неё хоть какой-то реакции и срать ему, больна она там или здорова, можно ей волноваться или нельзя. У него внутри всё настолько кипит, что когда она, сухо кивнув на прощание, уходит, он настигает её в женском туалете, хватает её у раковины за влажные запястья и целует в губы, даже не целует – наказывает, за то, что его лишают любимого дела, за всё то дерьмо, что ему пришлось пережить по её вине. Или не по её, или не только по её, какая теперь разница?! Мысли путаются, но тело ведёт игру, как по нотам – Мишка заталкивает её в свободную кабинку, рвёт пуговицы на белоснежной рубашке, больно сжимает грудь. Наташка не сопротивляется – обмякнув в его руках, она отвечает на поцелуй. Миха не может вспомнить её вкус – это какая-то другая женщина, но в то же время та самая Наташка Малаева, вскружившая ему голову почти тридцать лет назад. Её кожа с привкусом дорогой пудры, её сладковатый флёр перебивают запах больницы и медленного умирания. Нотки мятной жвачки и кофе напоминают ему о живой Наташе Малаевой, которой недавно исполнилось восемнадцать.

Он берёт её резко, грубо, ловя губами её протестующие, короткие вздохи, сменяющиеся после тихими стонами, похожими на всхлип. Там где было сухо, становится влажно, она всё ещё до одурения узкая, почти как девственница, будто сто лет ни с кем не трахалась; Миха уже ни черта не соображает, не чувствует, как текут у неё слёзы по щекам, как ходуном ходит кабинка. Одно остаётся неизменным: Наташа всё так же откликается на него – быстро, бурно, раздирая ногтями шею, выгибаясь навстречу. Юбка трещит по швам, когда Мишка задирает её выше, когда делает последние толчки, резкие, нетерпеливые. Семя пачкает ей надорванные трусы и спустившийся край юбки, стекает по бёдрам, когда он, кончив, резко, с характерным звуком, выходит из неё. У него нет сил смотреть ей в глаза, он чувствует себя сдувшимся, как шар. Вопрос, зачем вообще всё это тут сейчас было, Мишка заталкивает поглубже в глотку – было, значит, так надо. По-другому он просто не мог.

– Ты был моим первым, и будешь последним. Мой муж давно не спит со мной, боится навредить. Ты никогда не жалел меня, и за это спасибо тебе. Ты сделал меня сильнее.

Вкрадчиво, но твёрдо шепчет Наташа, сползая на стульчак унитаза. Мишка набирается смелости – в её глазах слёзы благодарности, прощения – за все: за сегодняшнее и за прошлое. У каждого была своя правда, теперь она общая для них обоих.

– Бывай, Наташ.

Он выходит из кабинки, из туалетной комнаты, игнорируя возмущённые взгляды дам, столкнувшихся с ним в дверях.

Глава 28

Алиса позволяет себе выдохнуть только в машине. Последние две недели – весь её отпуск плюс вынужденный отпуск за свой счёт – пронеслись для неё галопом. Вернувшись в родной дом, она будто бы попала в шальное торнадо, она даже не успела попрощаться с родителями. Алиса не хотела уезжать, но ей нужно было обратно, в ту свою «налаженную» жизнь, которую она собиралась круто изменить. Потому что никакая это не жизнь, а так, лишь видимость благополучия.

Всё, что ей пришлось испытать в это незапланированное возвращение домой можно сравнить, пожалуй что, с остросюжетным сериалом от «Нетфликс»: она пересмотрела отношения с родителями, пережила вместе с Ярославом внезапное возвращение из небытия его матери, побывала на подпольных боях, на допросе в полиции, а главное – вновь обрела свою любовь, ту настоящую, которую ни время, ни расстояние не сумели сломить. Алиса не смогла сопроводить поправляющегося Ярослава обратно – обязательства её, как сотрудника Службы опеки никто не отменял – но уезжает она с лёгким сердцем. Об Ярике есть кому позаботиться. И, к тому же, она не собирается уезжать навсегда.

Ярославу впервые в жизни посчастливилось узнать, что такое настоящая семья – рядом оба его родителя и, что удивительно, они действуют слаженно и, кажется, достигли некоего взаимопонимания. Во всяком случае, отвратительных сцен с криками больше не повторяется. Алиса понимает, насколько Ярику важно прочувствовать это: все мы остаёмся детьми, наши страхи, боли, травмы тянутся за нами из детства всю жизнь. Терапия, любые её виды лишь облегчают боль, но не лечат, её не вытравить из подсознания, можно лишь проанализировать, разложить по полочкам, сделать выводы и продолжать жить. Ярославу выпала уникальная возможность пережить заново кусочек детства таким, каким оно должно было быть, и Алиса решила не мешать ему. На выходных она вернётся, и будет звонить ему каждый день в будни, но сначала решит вопрос с прошлым. Прошлым, которое – такая ирония! – ещё недавно было её будущим.

Алиса останавливается в отеле – возвращаться в квартиру, которую они делили с Максом, ей неудобно. Она стыдится своей лжи – трусливо помалкивая, она изменяла своему жениху изо дня в день, из ночи в ночь. Макс ни в чём не виноват перед ней – он таков, каков есть, а принимать или не принимать его таким, было её решением. Она приняла, смирилась с его недостатками, чтобы после, за его спиной, понять, что принимать больше не может. Что она его не любит и не любила никогда.

Алиса даже дверь не открывает своим ключом, звонит в звонок. Макс открывает ей, с улыбкой чмокнув в лоб, распахивает дверь пошире, приглашая войти, берёт у неё из рук чемодан. На нём его любимые мягкие домашние штаны и клетчатый передник, как всегда идеально чистый, независимо от того, делает он салат или готовит ягодный пирог. А готовить он умеет и любит. Ровно на секунду у Алисы щемит в груди – за последние несколько лет эта квартира стала её домом, а этот мужчина собирался стать частью её семьи. Скоро всего этого не будет, но она понимает, что это лишь тревога – типичная реакция перед большим и серьёзным решением, предвещающим выход из зоны комфорта.

– Алиса, аккуратнее, пожалуйста, я принёс ковёр из химчистки.

Макс спускает её с небес на землю одной фразой. Алиса, тихо усмехнувшись, послушно снимает кроссовки в пластиковом обувном лотке. Сейчас он отправит её в душ, только потом пустит к столу и в комнату. Алиса понимает, что когда-то была настолько восхищена и счастлива, что так радовалась своей помолвке и тому, что радуется, наконец, её мама, что проглядела у него первые признаки обсессивно-компульсивного расстройства, приняв их за педантизм и чистоплотность. Но пусть этим занимается другой психолог, она не может спасти всех.

– Макс, я приехала собрать вещи, – сходу выдаёт Алиса, решив рубить конечность сразу, а не частями. Макс аккуратно откладывает деревянную лопаточку на специальную подставку и, вздохнув, улыбается ей в ответ, сдержанно и вежливо.

– Мы не подходим друг другу, это было давно понятно.

Он не задаёт ей ни единого вопроса, словно рано или поздно ожидал такого исхода и, кроме того, был готов к нему. Двоякое чувство: Алисе обидно, но в то же время это облегчает задачу.

– Почему мы не расстались раньше?! – Действительно, зачем было столько тянуть? Случись оно хотя бы несколькими месяцами ранее, Алиса бы не мучилась чувством вины, которое являлось ей в бессонные предрассветными часы и отравляло радость воссоединения со своей истинной любовью.

– Я посчитал, что ты достойная кандидатура на роль жены. Ты честная, послушная, у тебя есть работа, ты умеешь считать деньги, экономить, вести дом. Когда моя мама ищет горничных в отель, она отдаёт предпочтение мигранткам. Говорит, они трудолюбивые и преданные…

Примесь восточных кровей в её лице и кудрявых тёмных волосах делала её похожей на приезжую из южных стран, но семья Алисы, сколько поколений она помнила, всегда жила на территории России. Это странное сравнение вызвало резкое отвращение к бывшему, слава Богу, жениху. Стыдиться тут нечего, судьба отвела её от неверного выбора.

– Тогда тебе стоило найти домработницу. С привилегиями.

– Наверное, теперь так и придётся.

Он пожимает плечами, стряхивая невидимый глазу мусор с фартука. Он как будто вовсе не стремился обидеть её или оскорбить со злости, он действительно думал так. Он честен и откровенен с ней, и Алиса ужасается тому, как слепа и зашорена была.

– Я привык. Отвыкну. Счастья тебе, Алис. – Макс снова берёт в руки лопаточку и, прежде чем вернуться к приготовлению ужина, добавляет: – И верни, пожалуйста, кольцо. Восемьдесят тысяч всё-таки.

Алиса с улыбкой снимает с пальца бриллиант. Словно камень с души.

Понимать чужие пороки не значит принимать их, осознавать природу тех или иных человеческих проявлений не значит мириться ними. Алиса заигралась в психолога, пора становиться просто женщиной.

В гараже всё так же затхло воняет старыми отцовскими кроссовками. Ярослав давно отнёс их на помойку, но характерный запах никак не выветривался, да и, собственно, дело не только в кроссовках. В этом гараже уже лет двадцать как спортзал, машина же живёт на улице под навесом. Сколько здесь было пролито пота – им, наверное, и пол и стены пропитались, и лавка, и инвентарь. Тут висит тяжеленная старая груша с настоящим песком – тот ещё раритет. Ей лет столько же, сколько и Ярику, отец возил её с собой из города в город, как талисман, пока не осел здесь, в дедулином доме. Эту грушу сейчас яростно избивает Тимоха, злясь на то, что она почти не шевелится в ответ на его удары. Ярослав предлагал ему мешок полегче, поновее, но Тимка упёрся – ему понравилась эта, как из кино с Расселом Кроу.

– Знаешь, я всё-таки решил стать врачом, а не боксёром, – шмыгнув носом, заявляет Тимофей.

– С чего такие перемены? – с улыбкой спрашивает Ярослав, чуть подталкивая мешок. Бок едва ощутимо тянет, рана уже почти его не беспокоит, но порой раз да прострелит от резкого движения. С неделю назад Ярик сам вытащил из шва остатки не расползшихся ниток и принялся от кромешного безделья тренировать Тимку. И ещё пару его друзей. Ведь он же обещал… Ярослав отчего-то чувствует себя сопричастным к судьбе этого мальчишки – у Тимохи не самый лучший старт в жизни, кто-кто, а Ярик понимает его, как никто другой. Мальчишке нужна поддержка, всем нужна поддержка – такова человеческая природа, и Ярослав на неё не скупится. Мысль организовать в гараже небольшую секцию для местных мальчишек поселилась в его голове с пару дней назад и уже плотно там укоренилась – что ребятам вечно по улице слоняться? Так хоть делом будут заняты. Отец, когда освободится от общественных работ, наверняка присоединится. Вряд ли менты нагрянут в гараж, чтобы схватить отца за руку – у них и без того дел хватает. Да и Ярику судебных запретов не прописывали.

– Кристина говорит, что ей не нравятся драчуны, хотя, её подружка сказала, что она заглядывается на Никитку. А он только вчера Сане на заднем дворе очки разбил. В общем, говорит одно, а на самом деле… Ну их, этих девчонок, их не поймёшь. И не угодишь.

– Тебе кто-нибудь нравится?

– Кристина вроде нравилась. Но я уже не знаю… Мне нравится Алиса. Только я для неё слишком мелкий. Она ж не будет ждать меня десять лет?

Алиса. Его чудесная Алиса. Кому она может не нравиться? От одного звука этого имени у Ярослава теплеет в груди и дурацкая улыбка наползает на лицо.

Она звонила ему дважды в день, и приезжала на каждые выходные, не жалея бензина. Они не расставались ни на минуту, а после, когда она возвращалась назад, в свой большой город, в дежурство возле его колото-резаной тушки заступали двое. Иногда по очереди, иногда совместно. Ярослав с благоговейным трепетом и изумлением наблюдал, как его отец и мать молча пьют кофе на кухне. Иногда они тихо переговаривались, но никогда не орали. В эти моменты он возвращался в себя четырёхлетнего. Пятилетнего. Шестилетнего. Сначала он со стыдом пытался отринуть это чувство, ведь он, чёрт возьми, уже взрослый мужик, его всё это уже не должно так волновать, но потом отпустил себя. Ярослав старался напитаться этим ощущением нормальной семьи, и пусть оно было призрачным и скоротечным – болезнь Натальи Викторовны, несмотря на очередное улучшение, отступать не собиралась. У него будто бы появилась почва под ногами, а тяжёлый груз, наоборот, свалился с плеч. Всё то, что не давало ему нормально жить – проблемы с отцом, раздрай в личной жизни, отсутствие перспектив, отголоски детства, прошедшего «не как у всех» – осталось на том ринге в Москве, вырвалось из него вместе с кровью и злостью, которую он держал на привязи годами. «Кровавая жатва» его здорово встряхнула. И позволила наладить отношения с отцом.

Часто он сравнивает мать и отца с собой и Алисой, проводя удивительные параллели: начали они одинаково, но прошли разные пути. Порой Ярославу кажется, не расстанься они тогда в шестнадцать, они могли бы ровно так же спустя тридцать лет – оба с разбитым жизнями – сидеть на чьей-нибудь кухне и тихо вспоминать былое. Не зря говорят: всё что ни делается – к лучшему, теперь у них с Алисой есть будущее, и он сделает всё, чтобы оно было светлым.

– Да, она старовата для тебя, приятель, – соглашается Ярик. Он хитро улыбается глядя в сторону двери – там стоит Алиса. Сегодня пятница, она, только что приехав, тихо наблюдает за их беседой. Поймав его взгляд, она возвращает ему лукавую улыбку и шутливо грозит пальцем.

– Зато тебе в самый раз, – без тени стеснения звонко сообщает Тимоха и, развернувшись к двери, машет Алисе рукой. – О, привет. Мне пора уроки делать. Спасибо за тренировку, Ярослав, – Тимка, сняв перчатки, по-взрослому жмёт ему руку и, состроив заговорщицкую мордашку, изрекает напоследок. – Целуйтесь уже.

Хихикнув, Тимофей убегает вприпрыжку на улицу. Совсем ещё ребёнок, но такой не по годам добрый и умный.

– Нам разрешили, вот это да, – смеясь, Алиса входит в зал. На улице похолодало, она в тёплой парке, на её волосах блестят капельки дождя или растаявшего снега – сегодня обещали осадки, а Ярик с утра из дому не высовывался, может и снег, кто его знает. Только что там сейчас происходит снаружи его уже не касается.

– Малец дело говорит.

Ярослав целует её, вдыхая цветочный сладкий аромат её волос. Впереди их ждут два чудесных выходных дня.

Эпилог

В жизни Алисы Максимовой это Новый год самый странный в жизни. Мама затеяла подготовительную суматоху аж за месяц, созвав под одной крышей целую толпу, не имеющую, казалось бы, ничего общего. В крохотном, но огромном в своём совершенно безнадёжном отсутствии каких-либо точек соприкосновения между его участниками списке гостей соседствовали Михаил Костров и Наталья Малаева-Антонова, а также её супруг Сергей Антонов. Мария, осознав неизбежность союза её дочери с Ярославом Костровым, а скорее, из-за внушительного будущего наследства последнего, о чём однажды вскользь проболтался ей папа, загорелась идеей наладить семейные связи. И, как ни странно, ни с одной из сторон она не получила отказа. Алиса печально вздыхает, глядя на суетящуюся над огромной тушей утки с яблоками мать, радостную от того, что дочь предпочла одному перспективному жениху другого, не менее перспективного, – хоть что-то в этом мире остаётся неизменным.

Наталья Викторовна прибывает первой. Муж катит её на кресле до самого входа, но у двери она решительно встаёт на ноги. Ослабевшая, но безупречно выглядящая Наталья с порога попадает в заботливые руки Марии. Её супруг, который сначала весьма настороженно отнёсся к идее нагрузить его нездоровую любимую половину празднованием Нового года в кругу чужой, по сути, семьи, на удивление легко находит общий язык с Ярославом – Сергей оказался старше его всего на шесть лет. В этом – в удивительной способности находить и удерживать интерес к себе у партнёров гораздо младше себя – Наталья и Михаил оказались удивительно похожи – опоздав к ужину, Костров-старший шумно и с помпой вкатывается во двор на мотоцикле. Позади него сидит его новая любовь – пышногубая блондиночка, официантка из кофейни через две улицы. Ей всего девятнадцать. То, с каким неподдельным восхищением она смотрит на Михаила, говорит о том, что она даёт ему то, в чём Костров так отчаянно нуждается – признание.

Странно, но дядя Миша и её отец находят, о чём поболтать во время перерывов на смену блюд – кажется, это бейсбол, автомобили и, как ни странно, работа – Михаил Костров отбывает наказание, занимаясь курьерскими доставками в отделении почты, в котором отец Алисы трудится почти двадцать лет. Алиса не могла представить, что однажды застанет их за мирной и искренне заинтересованной беседой, настолько её семья была предвзята к семье Костровых. Всё течёт, всё меняется, как говорил однажды кто-то из великих, но меняется всё не просто так – необходимо принимать решения, и решения эти подкреплять действиями. Алиса своё решение приняла в тот самый дождливый вечер на крылечке дома Ярика, и не было ни единой секунды, в которой бы она пожалела об этом. Даже сейчас, обмениваясь неловкими улыбками с Лизой – так зовут подружку дяди Миши – потому что не нашла с ней ни одной общей темы для разговора, Алиса тревожится, потому что всё ещё опасается каких-либо неприятных инцидентов, но бесконечно счастлива.

В гостиной дома её родителей – её дома – соседствует пышное, яркое цветение жизни и медленное умирание без истеричного отрицания этого, но со спокойным принятием и смирением с судьбой; надежды на счастливое будущее и скупая тоска по прошлому, которое никогда уже не повторится; разные уровни доходов и образования; разные представления о том, как надо и как не надо. Всего семь человек, но Алиса ощущает себя потерявшейся на огромной площади в каком-нибудь старинном городке, среди наводнивших её туристов, в водовороте смешения культур, без карты и знания языка. Ново и необычно видеть, как все эти люди осторожно принимают друг друга, пробуя общаться и налаживать отношения. А ведь это все она, Алиса Максимова, без пяти минут Кострова, заварила всю эту кашу! Она и её острое, почти эгоистичное желание быть счастливой рядом с по-настоящему любимым человеком. Алиса испытывает по этому поводу смешанные чувства: неловкость за то, что заставила всех этих людей испытывать неудобства и странную, смущённую гордость за то, что смогла столь разных людей объединить.

Алиса, приехавшая только вчера и с порога попавшая в предпраздничный водоворот, не успела толком побыть с Ярославом и тем более сообщить ему об очередном своём важном решении. Она находит его на террасе, недавно застеклённой и утеплённой отцом с помощью того же Ярика. Отец со смехом рассказывал ей по телефону, как мама, гордо задирая голову и пряча взгляд, звала их обоих прерваться на чай или на обед, и как Ярик, не обращая внимания на весь подтекст их с ней отношений, искренне и с улыбкой благодарил её. Она вела себя, как ребёнок: не желая признавать свою неправоту и делать ответные шаги, изображала уязвленную гордость, и, кажется, это понимали все, кроме неё самой. Марии тяжело было расставаться с собственными убеждениям, но этот Новый год стал подтверждением тому, что дело всё-таки сдвинулось с мёртвой точки.

– Вижу, дядя Миша освоился с жизнью без боев, выглядит он весьма довольным, – замечает Алиса, бросая взгляд через плечо на стеклянную, плотно закрытую дверь в гостиную, за которой ведётся неспешное празднество.

– Его признали самым быстрым курьером всей службы доставки, даже какой-то значок выдали. – Что не удивительно, ведь Михаил развозит почту прямо на своём винтажном мотозвере. Ярик прячет лицо в ладонь, пытаясь скрыть смущённую улыбку, словно не об отце говорит, а о Тимохе, внезапно начавшем делать взрослые успехи. – Параллельно он на авторазборе подрабатывает. Рассказывал мне, что любил по юности в машинах ковыряться. Хочется надеяться, что эти машины не из угона.

Ярослав тяжело вздыхает, с досадой растирая лоб ладонью. На террасе прохладно – на нем тонкий чёрный свитер с треугольной горловиной и закатанными по локоть рукавами, чуть широкий ему в талии. Алиса замечает, как ему, темноволосому и смуглому в отца, идёт чёрный цвет – его голубые глаза светятся ярче. Она делает два шага вперёд, преодолевая расстояние между ними, берёт его крепкую, красивую ладонь в свою, целует её, прижимает к своей щеке. Её настолько переполняют чувства, что сердце вот-вот вырвется из груди наружу. Ярослав обнимает её, и Алиса, уткнувшись в его тёплое плечо и шею, с непередаваемым блаженством вдыхает аромат его средства после бритья, кондиционера для белья и неповторимый сладковато-терпкий аромат его кожи.

– Тебе придётся научиться заново доверять ему.

Алиса ластится к нему, жмётся ближе, волнение и желание захлёстывают так, что она на секунду забывает, где находится. Запускает руки ему под свитер, касаясь ладонями, уже успевшими замёрзнуть, гладкой, горячей кожи, прячущей под собой сильные, развитые мышцы – Ярослав после ранения потихоньку возвращается в форму – тянется к его губам, сливаясь с ним в горячем, голодном поцелуе.

– Я отниму у вас пару минут? – тактичное покашливание матери за спиной заставляет Алису отпрянуть от Ярослава, словно она – девочка-подросток, которую застукали за первыми неловкими обжиманиями с одноклассником на заднем дворе школы. Видимо, это чувство стыда от запретного, как рефлекс, будет ещё долго преследовать её – Алиса едва заметно качает головой с досады на саму себя, а после снова встаёт ближе к Ярославу и смело берёт его за руку. Они пара, совместное будущее которой определено. Нравится это кому-то или нет, уже не имеет значения.

Мария ставит на кованый столик поднос с чаем и нарезанным пирогом.

– Я подумала, вы захотите поболтать наедине… – Мария неловко объясняет своё внезапное появление, теребя в руках горстку бумажных салфеток в попытке красиво приладить их к композиции на подносе. Она явно тянет время, решаясь что-то сказать, и Алиса вновь ощущает, как под тяжестью тревоги начинает сутулиться и сворачивать плечи внутрь, инстинктивно, чтобы защититься. Мария отставляет злосчастные салфетки и, набрав в грудь воздуха, выдаёт. – Ярослав, я хочу принести извинения за все неприятные моменты, которые произошли с тобой по моей вине. Я совершила ошибку. Ты очень дорог моей единственной дочери, Ярослав, и мне бы очень хотелось, чтобы между нами не было недопонимания.

Ярик, улыбнувшись, молча кивает, ни словом, ни жестом не выдав ту бурю эмоций, которая наверняка вскипела в нём. Лишь одна Алиса может уловить, как в его глазах блеснуло облегчение, благодарность и немного торжества от ещё одной победы. Победы в многолетнем противостоянии с теми, кто считал его безнадёжным.

– Но я буду наблюдать за вами!

Мария, уходя, грозит ему пальцем – чуть сдаёт назад, чтобы никто не подумал, что она так уж просто сдалась. Маску строгой матери она сбрасывать не собирается – в этом вся Мария. И пусть. Она сделала огромный шаг, стоит воздать ей должное.

– Спасибо за доверие, Мария Викторовна, – отвечает ей Ярослав, чуть склонив голову в знак послушания и почитания. Алиса в очередной раз поражается его выдержке и мудрости, ведь ей самой до отчаяния хочется топнуть ногой и мстительно вскрикнуть: «А я же говорила!»

– Что это было? – шепчет Алиса, когда Мария покидает террасу. – Сумасшедший дом какой-то.

– Я ужасно соскучился. – Ярик не собирается заострять внимание на этом волнительном для них обоих объяснении, на это ещё будет время. Сгребая пальцами её непослушные, вьющиеся локоны, он снова притягивает её ближе к себе.

– Ты не представляешь, как я соскучилась.

Они снова вместе, но лишь одно огорчает обоих – Ярославу скоро на работу. Сменный график, дежурства, задержки против её пятидневки по девять-десять часов. У них редко будут совпадать выходные. Он будет ездить к ней, она к нему, стараясь выкроить несколько часов по утрам и вечерам. Любовь на два города – штука непростая, надо что-то с этим решать. И они оба это понимают.

– Какие у тебя планы? – осторожно спрашивает Алиса.

– Если на сегодня, то в ближайшие полчаса сбежать отсюда и не выпускать тебя из комнаты до самого твоего отъезда, – шепчет Ярослав, прикусывая ей мочку уха. Он воодушевлён и счастлив, и чувства эти передаются Алисе, словно по проводам. Она готова бежать прямо сейчас, но сначала Алиса должна рассказать ему, что торопиться больше нет смысла. Она волнуется, страшно волнуется, поэтому ходит вокруг да около.

– А вообще?

– Появилась возможность пойти на обучение. Повышусь до анестезиолога-реаниматолога, переведусь к тебе поближе. Правда, всё это займёт около года, зато перспектив будет больше. Придётся нам с тобой веб-камеру осваивать…

Алиса знает, что Ярослав тоже думает об этом – об их совместном будущем – и она всегда поддержит его во всех начинаниях, но теперь она будет делать это не на расстоянии телефонного разговора, а гораздо ближе.

– У меня есть идея получше. Вчера я заехала в гости к директору нашей школы – представляешь, она всё ещё работает! – она сказала мне, что у неё есть вакансия психолога. И она с радостью возьмёт меня.

Алиса боялась сказать это в лоб, предчувствуя, что Ярик расценит её поступок, как жертву. Но это не жертва, это осознанный выбор, обусловленный её личными ценностями. Её, и не чьими другими. Погоня за престижем – будь то обставленная по последней моде квартира, замысловатая карьера или мужчина с маникюром рядом – никогда её не увлекала. Алиса всегда хотела тёплого семейного гнезда и дела жизни, которое будет приносить пользу людям.

– Алис. – Ярик мрачнеет, становится серьёзным. Он чуть отступает от неё, разомкнув объятия, берёт её руки в свои, смотрит прямо в глаза, чуть склонив голову, чтобы уменьшить разницу в росте. – Я не хочу, чтобы из-за меня ты делала шаг назад. Ведь ты так хотела уехать. Там твой дом теперь, и…

Она прерывает его, не дав договорить.

– Ярослав, это не шаг назад, а шаг в сторону. Я буду помогать детям, таким, какими были мы с тобой когда-то. Уехать хотела не я – это мои родители хотели, чтобы я уехала. А дом… – она оглядывается, смотрит на отца, на маму, на дядю Мишу и Наталью Викторовну, на тёплые молочные шторки и старый паркет, на облупившиеся ступеньки крыльца и белые оконные рамы с едва ощутимым запахом свежей краски. На Ярослава, свою единственную, самую сильную любовь, свою семью. Она вернулась домой, большего ей и не нужно, – …мой дом, там, где мои любимые люди. Там, где ты.