Антонина Крейн Шолох. Теневые блики © Крейн А., 2021 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021 1 Долг перед обществом И я коснулся дна и, оттолкнувшись, вверх поплыл на свет неведомых, невидимых планет… Старинная дэльская песня Дважды в месяц, на новую и на полную луну, все жители Шолоха крепко запирают двери своих домов. В это время смутные тени в темно-зеленых одеждах выходят в лес. Их неясные лица под глубокими капюшонами дышат золотом старинных гобеленов, а ярко-оранжевые фонари освещают им путь. Шаги незнакомцев легки: ни одна травинка не чувствует их тихой поступи. Всюду царит безмолвие. Не крикнет птица, не шелохнется листва старой ивы. В такие ночи Шолох, столица Лесного королевства, безраздельно отдан духам. Мы называем их бокки, потому что на древнем наречии Восточных Пределов «бокки» означает «искра», «тайна» и «непостижимое». Бокки бродят по всему городу. Они кружат по дубовым рощам, выходят на центральные улицы, спускаются к бурным водам реки Нейрис. Иногда они подолгу стоят под окнами того или иного дома, и только фонари со скрипом раскачиваются на ветру. Никто не смеет нарушить дозор бокки-с-фонарями. Нельзя препятствовать их скорбным прогулкам. Они – егеря старых королей, важнейшая часть нашей истории. Признавая право бокки на две ночи в месяц, мы будто снимаем шляпу перед богами-хранителями, без которых Шолох никогда не стал бы Шолохом. Но… как быть, если дух уже битый час топчется на твоей клумбе и колотит, колотит, непрестанно колотит в окно фонарем? – Вот зараза! – Кадия поднялась из кресла и потопала к нарушителю спокойствия. От обжигающего чая носик подруги раскраснелся, оттеняя ее пшеничную шевелюру. – Эй, ты, призрак! – Кад ткнула пальцем в стекло. – А ну брысь отсюда! Ноль эффекта. Бокки по ту сторону продолжал бесчинствовать. Хотя я на его месте поумерила бы пыл: Кадия страшна в гневе. Писаная красавица, стражница, дочь высокопоставленного чиновника и просто боевая натура, она кому хочешь задаст жару. Будь он хоть трижды «непостижимый». Я тоже с любопытством подошла туда, где спальня обрывалась в ночь. За панорамным окном во всю стену, выпуклым, как аквариум, мир духов плыл под толщей волшебства. И только бокки все стучал. Вот сумасшедший дятел! – Что будем делать? – протянула я. – Не обращайте внимания! Тогда ему, наверное, надоест, – предложил Дахху. Дахху – это третий и последний из нашей дружной компании. Сейчас друг полулежал на диване, и длинный полосатый шарф обматывал его шею свободными петлями, свисая чуть ли не до пола. Дахху дотошно изучал передовицу «Вострушки» (лучшая столичная газета, печатается под редакцией Анте Давьера). В новостях не было ничего интересного, но Дахху, знаете ли, педант. И, думаю, он прав насчет бокки. Я кивнула и наглухо задернула шторы. – Вот и славненько! – одобрила Кадия, когда глубокий синий бархат приглушил истерику духа. Подруга с размаху плюхнулась на грушеподобный пуф, схватила миску с виноградом и продолжила учиться ловить ягоды ртом – с подброса. Получалось ужасно! Половина трагически улетала на пол, но Кадию это не смущало. Ее вообще не многое могло смутить. К сожалению. Кстати, да, я же не объяснила. Кадия, Дахху и я – бывшие однокурсники. Семь лет мы втроем учились у строгого наставника, магистра Орлина. Боюсь, с точки зрения науки мы остались жуткими невеждами, зато обрели нечто не менее ценное, чем знания, – настоящих друзей. Тех, за кого держишься крепко, как за шток-мачту во время шторма. И кому легко прощаешь минное поле из винограда на своем ковре. Раз в неделю мы с ребятами собираемся на совместную ночевку у меня дома. Вечеринки всегда проходят одинаково: мы болтаем обо всем на свете, потом кого-нибудь тянет танцевать, и мы пляшем, будто бешеные кочевники, а ближе к утру заваливаемся спать, и по комнате долго летают уютные шепотки: «Ты уже уснула?», «Дахху храпит, зараза», «Давай ему лимоном на язык капнем?». И ни разу еще в нашу тесную компанию не пытался ворваться чужак. Тем более такой неожиданный и рьяный, как бокки-с-фонарем. Стук фонаря о стекло все еще слышался, но тихо. Я вернулась к своему занятию: подошла к камину и стала технично рвать письма, пришедшие за полгода. Обрывки официальных бумаг – сплошь отказы в приеме на работу – мертвыми мотыльками падали по ту сторону витой решетки. Будет холодный день – разожгу огонь и спалю все это к праховой бабушке. – Тинави, а что с твоим последним заявлением? – вдруг с набитым ртом спросила Кадия. Я изобразила, что не слышу. – Тина-а-а-ави! – пропела подруга. – Каким из них? – неохотно буркнула я. – На должность тренера по тринапу. Мой взгляд скользнул к остаткам конверта в глубине камина. Я пожала плечами: – Моя кандидатура им не подошла. Вы бы видели, как перекосило рекрутера, когда я сказала, что я магическая калека. Я уж думала – инсульт! Откачивать его собралась… Кад нахмурилась: – Да перестань ты называть себя калекой! Магия не часть тела. Ее потеря несравнима с физическим увечьем. И учитывая, где я работаю, я знаю, о чем говорю. – Заметь – ты работаешь. А я – нет. Никому в королевстве не нужны отбросы общества. – Хей, девушка, следите за языком! Я отвернулась к книжному шкафу, пряча лицо. В зеркале на полке отразилось, как Дахху таращит глаза и знаками показывает Кадии, чтобы она сменила тему. Деликатный ты мой… Я фыркнула: – А что? Все равно никто не нуждается в моих услугах. Дахху целыми днями гундит, что не реализуется в Лазарете, ты жалуешься на коллег-стражников, а я… Завидую, наверное. Очень весело сидеть дома и смотреть, как жизнь проносится мимо. И все из-за одной оплошности в выпускную ночь! – Я запнулась. Потом с горестью продолжила: – Тринап был моей последней надеждой. Казалось, какое дело миру спорта до моих магических способностей? Но нет. Отказ. Несмотря на все мои медали. Вот они, сплошные плюсы жизни в колдовской столице! Больше идей о трудоустройстве у меня нет. Так что: добро пожаловать на дно, Тинави из Дома Страждущих! – Я театральным жестом распростерла руки и поклонилась. Перехватив мой взгляд, Дахху сочувственно блеснул глазами из-под темно-коричневой, в цвет волос, шапки. Зима на улице или конец мая, как сейчас, – будьте уверены, Дахху из Дома Смеющихся не расстанется с вязаными аксессуарами. Богемный шик? Да нет! Скорее, нехитрый способ спрятать шрамы, полученные в детстве. И седые пряди на макушке. Кадия же ринулась в бой: выкарабкалась из мягкого пуфа, засасывающего, как зыбучие пески, подошла ко мне и ободряюще потрепала по плечу. Жест получился воистину материнским: Кадия выше меня на голову. – А ну, отставить грусть! Надо продолжать бороться! Бороться до конца! – патетически заявила Кад, как на трибуне выступала. И, следуя ее завету, со стороны окна послышалось настолько отчаянное, страшное звяканье стекла о стекло, что мы втроем аж подпрыгнули. Дахху мигом отбросил газету. Друг вскочил, подбежал к окну и дернул за бархатную веревочку. Шторы со скрипом разъехались в стороны. За ними, как на театральной сцене, снова возник бокки-с-фонарем. На сей раз пустое лицо призрака оказалось в пугающей близости: оно почти прижималось к стеклу. Туманный подол зеленого плаща змейкой вился вокруг моих розовых кустов. Сгустившаяся до черноты ночь пахла холодом. Дахху шумно сглотнул и хотел отступить, но мы с Кадией уже подперли его сзади. Ведь нам известно: любопытство веселее страха. В стекле слабо светились наши отражения: задиристая красотка Кад, носатик Дахху и моя глазастая физиономия. Между нами, будто мистический судия, мерцал стоявший по ту сторону бокки. У лесного духа резко прибавилось энтузиазма. Теперь он колотил без остановки. – Э-э… – сказала я. – Он так окно разобьет! – Да он там не один! – Отражение Дахху зашевелило полупрозрачным ртом. – Вон, от леса еще идут. Следующие пару минут мы во все глаза таращились на происходящее в саду. Музыкальное сопровождение в стиле «звяк-дзыньк-звяк-тыдыщ» добавляло сцене колорита. Вдали, между густо растущих сосен, зажигались новые и новые огоньки – оранжевые искры в лесной прохладе, тихой и влажной, как речное дно. Призраки приближались, плывя в двух сантиметрах над землей. Кадия озадаченно хмыкнула: – Тинави, у тебя дома достаточно еды? Чувствую, придется держать осаду! Вдруг Дахху прильнул к окну, всматриваясь. У калитки творилось неладное: две дюжины бокки столпились там тесным кругом. Наш бокки-первопроходец тоже развернулся и отчалил. Мне показалось, что нечто чужеродное закралось среди духов. Я сощурилась. В зеленовато-зыбких рядах мелькнуло что-то белое… Еще раз, еще… – Народ, а там может быть человек? – Голос у Кадии неожиданно охрип. – Да вряд ли… – протянула я. И тотчас мы поняли, что ни разу не «вряд ли». Среди бокки действительно затесался кто-то в белой одежде: человек был плохо виден, но, судя по всему, отчаянно махал руками. Дахху не стал махать в ответ и молча бросился в прихожую. Мы кинулись за ним. В моей голове лихорадочно завертелись обрывки старых сказок: «Кто выйдет к бокки – того найдут через сорок дней под горой»; «Бокки коснулся Ши Лиардана, и мальчик обернулся черной птицей, после чего навсегда улетел в ночное небо». Или вот это, мое любимое: «Бокки поставил фонарь на землю и съел ее живьем». Что вполне могло оказаться правдой, потому что в Шолохе настолько уважают бокки и настолько боятся нарушить хлипкое магическое равновесие, помешав им, что никогда не изучают духов экспериментально. Только на расстоянии: через окошко и по книжкам. А значит, никто по факту не знает, чем обернется столкновение с бокки лицом к лицу. Верней, лицом к капюшону. В коридоре Кадия молниеносно сдернула с крючка мою биту для тринапа и пинком распахнула дверь. Мгновение спустя она уже мчалась через лужайку, тонконогая и стремительная, как зубастая цапля Рычащих болот. Дахху семенил следом, стараясь не расплескать собранное в ладонях заклятие. Итак, прошу любить и жаловать: мои друзья – храбрые самоубийцы! Ладно Кадия, она стражница и привыкла к тому, что может надрать задницу очень многим, но зачем доходяга Дахху из года в год сует голову в самые узкие и безнадежные петли – это для меня загадка. С гулко бьющимся сердцем я выбежала за ними. Замешкалась на пороге в надежде прихватить какое-нибудь оружие, но откуда оно у меня? Пришлось ограничиться пыльным зонтиком. Ох уж этот диктат повседневности! Трава под босыми ногами была неприятно холодной. Полная луна просвечивала сквозь верхушки пиний. В ее неверном свете сцена, развернувшаяся в саду, напоминала шаманский обряд. При появлении Кадии, которая с криками бежала в авангарде нашей маленькой армии, бокки начали медленно расходиться. Очень медленно, как мед, лениво уступающий воткнутой в него ложке. Подруге пришлось остановиться и грозно потрясать битой, не сходя с места, иначе бы она просто врезалась в неохотно разбредающихся духов. Серая флисовая пижама Кад издали казалась доспехами. – Ну-ка пошли отсюда! Кыш! – Подруга разгоняла бокки, как кур на ферме. Как ни странно, призраки слушались: уплывали прочь с таким колоссальным спокойствием, будто все было в пределах нормы. Дахху подскочил к лежащему на земле пареньку. Возле того еще отиралась пара бокки, но лекаря, вошедшего в раж, это не смутило. Он прошмыгнул, предупреждающе приоткрыв ладони с бурлящим заклятием, и был таков. Я выставила зонтик на манер щита и стала оттеснять запоздавших духов вбок. Кадия продолжала размахивать битой и сыпать проклятиями. Это было излишне: бокки все равно не собирались оставаться в обществе таких негостеприимных хозяев. Чуть ли не откланявшись напоследок, они растворились вдали. Виновником нашей вылазки оказался подросток лет двенадцати. Невысокий, с лицом правильной овальной формы, он свернулся на траве калачиком и лежал, подложив руку под голову. Уютненько так лежал. Каштановые волосы с легкой рыжинкой (совсем как у меня!) были подстрижены под горшок. Курносый нос побледнел, созвездие из родинок темнело на щеках, а белый комбинезон мальчика был перепачкан зелеными стрелами разнотравья и земляной крошкой. – Он жив? – с опаской уточнила я у Дахху. Друг пытался нащупать у незнакомца пульс. Шапка Дахху съехала набекрень, фисташковые глаза блестели от адреналина. – Да, – облегченно выдохнул он. – Еще как жив. – Тогда затащим мальчишку в дом. – Я огляделась. – Вдруг духи вернутся? Мы втроем подхватили «жертву» на манер мешка с песком и заторопились в сторону коттеджа. Поднявшийся ветер лишил меня видимости: длиннющие волосы Кадии налепились мне на лицо, так что я шла почти наобум. Но все равно увидела, когда из руки мальчика что-то выпало. – Донесем, я потом подниму, – предложил Дахху. Наш спасенный был на удивление тяжелым для своего телосложения. – Он что, кольчугу под одеждой таскает? Откуда столько килограммов? – пыхтела я, преодолевая последние ступени своего так некстати высокого крыльца. – Не, точно не кольчугу. Она б из-под рубахи выпирала, – со знанием дела прокомментировала Кад. Наконец мальчик оказался в гостиной. Филин Марах, мой домашний питомец, проснулся и тревожно заухал в углу. – Я мигом, – сказал Дахху и вышел в ночь. Когда он вернулся, его глаза были в два раза больше, чем обычно, а шапка окончательно уползла на затылок. Шарф размотался, волочась за другом по полу. – До меня дотронулся бокки, – глухо сказал Дахху. – Что? Как? Они же все ушли?! – Один остался. Когда я поднял вещицу, бокки уже стоял рядом. Он коснулся моего локтя и пропал. Но теперь я испытываю некий дискомфорт и ощущаю, кхм, перепад температур… Я потрогала руку Дахху. Кожа была ледяной. Друг вручил мне безделушку мальчика и начал интенсивно растирать локоть. Вещица представляла собой цилиндр из неизвестного фиолетового металла. Она оканчивалась широкой частью, похожей на абажур, который сбоку перекрывало молочно-белое стекло. Посередине нашлась мягкая кнопка со схематично изображенной дверью. Я нажала на нее несколько раз, но ничего не произошло. Я положила вещицу на стол и снова посмотрела на Дахху. Смеющегося знобило. – Возможно, ощущение холода – это нервное, – предположила я. – Надеюсь. – Дахху передернуло. – Не хочу практиковать ампутацию на самом себе. Как раз на следующей неделе ее проходить будем… – Да ладно! Если ты не затянешь с исповедью, тебя мигом вылечат. – Ты думаешь, мне стоит рассказать в Лазарете о случившемся? Да за выход к бокки меня лишат стипендии! – По-твоему, стипендия важнее руки? Кадия, рубанув по воздуху ладонью, прервала нашу дискуссию: – Так! Народ! Давайте решать проблемы по мере поступления. Сейчас у нас есть некий мальчик без сознания, и лично я хочу привести его в чувство, чтобы понять, за каким прахом он поперся гулять в полнолуние. Может, он вообще оборотень какой, и мы зря его спасли. Нужно срочно определиться с его добропорядочностью. Это наш долг перед обществом! Так что извольте помочь. Дахху, на пощечины он не реагирует, что там с пробуждающими заклятиями? Заклинания не сработали. Мальчик мирно спал. Оставшееся до рассвета время – а поздней весной солнце встает очень рано – мы пытались его разбудить. Кадия – пинками и ушатом ледяной воды. Дахху – ворожбой. Я – уговорами. Под утро мы совершили еще одно жуткое преступление: связали подростка простынями, затолкали получившийся кулек между диваном и стеной и с полными сомнения душами легли спать. – Кад, – шепнула я подруге, когда Дахху вырубился. – Как думаешь, нас не посадят за такое в тюрьму? – Сегодня не посадят! – оптимистично отмахнулась Кадия и сразу же мирно засопела. Я со вздохом последовала ее примеру. 2 Познакомьтесь с полынью! Удача – это всего лишь умение быть начеку. Балатон из Дома Мчащихся, Глас короля Меня разбудил громкий стук в дверь. Тяжелые резкие удары, будто добиться внимания пытался горный тролль, а то и кто побольше. В комнате было душно и желто от всепроникающего солнечного света. Я подскочила на кровати и побежала открывать, на ходу перепрыгивая через спящие на матрасах тушки Дахху и Кадии. За диваном угрюмо безмолвствовал то ли спасенный, то ли похищенный мальчик. Мальчик! Прахов прах, прах, прах! Неужели это Смотрящие из Лесного ведомства пришли по наши преступные души? Или чародеи-Лакмусы хотят перекинуться парой ласковых? А может, вообще Ходящие… Тогда пиши пропало. У меня непроизвольно вырвался стон. Я оглянулась на ребят. У Кадии из Дома Мчащихся, дрыхнувшей в позе звезды, красиво блестели на солнце волосы. Во сне подруга скинула с себя одеяло и возлежала с достоинством, удивительным для человека в пижамке. Дахху же свернулся под пледом в клубок, так что торчали только нос и нестриженые вихры. Кулек с загадочным мальчиком не шевелился. Под несмолкающий стук я выбежала в коридор, где за входной дверью скрывались неведомые каратели. Попытка отыскать в голове что-то похожее на план действий окончилась провалом. Лихорадочные мысли гулко врезались в костяные стенки черепа, не встречая по пути ни грана полезной информации: увы, я всегда была совой, туго соображающей поутру. Едва я замерла перед дверью, не решаясь ее открыть, как стук оборвался. – Госпожа Тинави, приветствую, – раздался спокойный и совсем не злой мужской голос. – Я не вовремя? Хм. Каратели вряд ли были бы столь милы. – Да, к сожалению, я не при параде, – озадаченно протянула я. – А вы, простите, кто? – Меня зовут Полынь. Я ваш куратор в Иноземном ведомстве. – Э-э? Здесь явно ошибка! Я там не работаю! – Теперь работаете, поздравляю. – В голосе отчетливо слышалась усмешка. – Начиная с сегодняшнего утра, вы занимаете должность Ловчей. – Что?! – Разве вы не получили ведомственную ташени? Мы отправили вам летучее письмо вчера вечером. Мое лицо вытянулось, ведь я не помнила никаких ташени. Ташени – это магические послания, оригами в виде птичек, которые «оживают» от нужного заклинания и находят адресата в любой точке города. Но если все окна и двери закрыты, ташени не сможет прорваться в дом… А у меня есть дурная привычка: я люблю запираться в своем одиночестве. – Тинави, – чужак, в ответ на мое молчание, заговорил тем мягким тоном, какой выбирают для детей и дураков. – Давайте так. Вы закончите свои дела, приведете себя в порядок, а я подожду здесь. Как будете готовы, выходите. И мы вместе отправимся в ведомство на ваш первый рабочий день. – В ведомство, – тупо повторила я, – на работу. Человек выдержал многозначительную паузу. Потом, судя по возросшей громкости голоса, он прижался к двери вплотную и вздохнул: – Поторопитесь, если вы все еще хотите у нас работать. Вы ведь хотите? – Д-да! – сказал мой подлый рот до того, как мозг успел его остановить. Какое еще «да»?! Зажав провинившийся рот руками, чтобы еще чего не ляпнул, я, спотыкаясь, попятилась в комнату. Никогда еще входная дверь в собственный дом не казалась мне такой манящей и пугающей одновременно. * * * По спальне бесшумно, но панически металась Кадия. Дахху дрых, посвистывая на выдохе. Заботливо свернутый нами кулек с мальчишкой был размотан и обескураживающе пуст. Судя по всему, именно это превратило подругу в подобие безмолвного траурного вихря. Вывод напрашивался сам собой. – Сбежал? – Сбежал! – трагическим шепотом подтвердила Кадия. – Я очнулась от хлопанья ставни, – она кивнула на второе окно моей спальни. Уже не панорамное, а обычное, скромно притаившееся за книжными полками. – Вот прах! – Я с чувством выругалась. Потом озадаченно добавила: – Слушай, тут такое дело. Меня сейчас же вызывают в Иноземное ведомство. Кадия отшатнулась. – Я думала, нас максимум оштрафуют за выход к бокки! – А меня не штрафовать. – Я покосилась в сторону коридора и понизила голос: – Меня приглашают на службу. – Что? – Кадия распахнула свои прекрасные голубые глаза, приоткрыла пухленький ротик… А потом мыском ноги непочтительно ткнула спящего Дахху. – А ну подъем! – гаркнула она. – Тут у нас повод для праздника! – А подождать он не может? – просипел друг и плотнее завернулся в одеяло. – Такой божественный сон… – Не может. Тинави взяли на работу в Иноземное ведомство! Дахху мгновенно сел. Вертикальное положение он принял со скоростью игрушки-неваляшки. Проморгавшись, друг ошарашенно обратился ко мне: – Это правда? Да чтоб я знала!.. Я развела руками: – Человек за дверью говорит, что да. Хотя я не подавала заявление, сами понимаете. Ребята кивнули. Конечно, они понимали. Иноземное ведомство – это государственное учреждение. Попасть туда на работу – задача не из легких, и уж точно не по зубам такой, как я. «Я завязала с магией», – шутила я на трех десятках собеседований, на которые успела сходить после инцидента. Рекрутеры почему-то не спешили смеяться в ответ. Лишь хмурились и шустро сворачивали разговор под тем или иным предлогом. Я даже стала собирать их отговорки: «Кажется, обеденный гонг звонит… закончим на этом», – мое любимое; услышано в семь утра. В общем, никто не заинтересовался ни моим блестящим образованием, ни спортивными успехами, ни сокрушительным – ах, если бы! – обаянием, ни другими – реальными и выдуманными – козырями. Графа «Магические способности: утеряны» метким щелчком складывала карточный домик карьерных надежд. Таяли, один за другим, зимние, а потом весенние деньки. Таяли деньги на счету. Таял оптимизм. Росла гора отказов на каминной полке. Я прикусила губу: – Как быть? – Иди и узнай подробности, – посоветовала Кадия. Дахху задумчиво почесал свой выдающийся нос. – Может, они социальную программу организовали? Что-нибудь с привлечением к службе не-магов? – Может, – осторожно согласилась я. – На месте разберешься. – Кадия бодро отмахнулась. – Только, – она фыркнула, – не спеши убеждать всех, что это недоразумение и ты недостойна работы! Осмотрись, послушай, а там уже рот открывай. Договорились? – Да. Но мне страшно. Мало ли что им наобещал рекрутер, – призналась я. – Мне тоже страшно, – проворчала Кадия. – Как подумаю, что ночной ребенок принял нас за похитителей и сейчас со всех ног бежит жаловаться – так прям очень страшно. Мы втроем растерянно посмотрели на окно. В него, сокращая обзор, кучей вваливались ивовые ветви – частая проблема с окнами Лесного королевства, знаете ли. Дахху выпутался из одеяла. – Я найду мальчика. Я поставил на него метку Чондра, и его путь будет светиться для меня легким серебристым цветом. Таким же, как моя новоявленная седина – теперь и на висках, спасибо бокки за это… – Он с сомнением почесал голову под шапкой. Потом подошел к подоконнику, крякнув, раздвинул ветки и полез наружу. – Придется повторять все движения мальчика, – пояснил друг и смешно поджал губы в куриную гузку. – На Ловчего во дворе не нарвись! – всполошилась я. – Не то подумает! – Все под контролем. Дорожка ведет в овраг. – Дахху неуклюже спрыгнул на розовую клумбу. – А ты иди в ведомство. Вперед к мечте, как говорится. – Поддерживаю! – Кад задорно хлопнула меня по плечу. Так задорно, что там теперь расплывется синяк. Внезапно решившись, я бросилась к шкафу и начала судорожно перебирать вещи в попытках найти что-то уместное. Судя по насмешливому уханью Мараха, надежды было ноль. Увы, полгода жизни в режиме «рак-отшельник» плохо влияют на гардероб. – Возьми это, – посоветовала Кадия. Она ловко выудила из глубин шкафа изумрудное платье в пол. – Хорошо смотрится с синими глазами. Да и вообще, зеленый успокаивает. Правда, вряд ли это спасет такую невротичку, как ты. – Оно же вечернее! – Ну… – Кадия окинула критическим взглядом сначала меня, потом платье. – Скорее, нечто среднее между праздничными монахинями и целомудренными дриадами. Главное, летягу сверху не надевай. – Без летяги я никуда не пойду! – Я сдернула предмет спора со спинки стула, пока этого не сделала Кад. Любимый плащ шелковисто скользнул по коже, охлаждая мое напряженное сердце. Другие носят на удачу амулеты, но я не мелочусь – таскаю целый плащ. По летяге меня можно узнать за версту. Почему «летяга»? Потому что объемный крой, треугольный капюшон и широкие рукава придают плащу сходство с белкой-летягой. Некоторые детишки даже прыгают в таких с деревьев – смутно надеются на красивый полет. Лекари, уставшие заращивать переломы, регулярно подают петиции против обманчивого фасона, но тщетно: несколько лет назад Торговая палата объявила летягу традиционным нарядом королевства. Однако мой плащ – уникум. Во-первых, он невероятного бирюзового цвета. Во-вторых, задорно топорщится сотней кармашков, ведь я жуткая барахольщица. Для комфортной жизни мне нужно носить с собой кучу мелочей: я распихиваю их по цветным карманам, которых с каждым годом становится все больше, и горя не знаю. Зеркальце, ягодные леденцы, писчее перо, нож, пустырник и томик стихов… Нужно что-то – спросите у меня, прежде чем идти на рынок. Уже на пороге я замешкалась и, осененная неожиданной мыслью, схватила со стола вчерашний цилиндрик. – Вещица дорогая, мальчик захочет ее вернуть, – объяснила я Кадии. – Страховка на случай, если Дахху не найдет пакостника. Потом я выскочила в коридор и бегом-бегом рванула к входной двери, за которой ждал таинственный господин Полынь из департамента Ловчих. Если окажется, что он – плод моего воображения из-за недосыпа, я переубиваю всех в этом доме. * * * Нет, все-таки не плод. Человек, сидевший на скамье возле крыльца, явно был настоящим. Моя фантазия на такое не способна! Непроизвольно отшатнувшись, я дала обратного ходу: попробовала изобразить из себя свою кухарку, которая вышла на крылечко развеять скуку и окинуть хозяйским взором владения (она действительно так делала). Обман не удался. Полынь – теперь язык не поворачивался назвать его господином – встал и деловито протянул мне руку. Пришлось ее пожать, сжигая мосты в такую привычную жизнь унылой социопатки. – Рад познакомиться лично. – Глаза Полыни озорно блеснули при виде моей очевидной паники. Мои губы с усилием дернулись в ответ. Лохматый и костлявый, весь увешанный яркими бусами и амулетами, пришедший по мою душу человек был с ног до головы обмотан шелками, как иджикаянский священник. Присмотревшись, я поняла, что это несколько огромных маек разной длины, почти ночных сорочек, надетых одна на другую и сползших по сторонам. Все ткани были красного цвета, но оттенок неуловимо менялся от алого к темно-бордовому. Дорогой костюм! И крайне эксцентричный. Поверх этого архитектурного нагромождения блестел, переливаясь на солнышке, тяжелый медальон с механическими часами. Тик-так. Громкость устрашающая. У меня задергался глаз: подстраивался под удары секундной стрелки, бедняга. Разноцветные ленты, перья и колокольчики украшали прическу мужчины – длинные темные волосы, сплетенные очень хитро. Шею обматывали нитки с навешенными на них волчьими клыками. Помимо странного имени, у Полыни был широкий лягушачий рот и совершенно безумные глаза – огромные, воспаленные и такие черные, что непонятно, где заканчивается зрачок и начинается радужная оболочка. М-да, красавчик! Не мужчина, а банши какая-то. Неужели такие могут работать в ведомстве? – И мне приятно познакомиться, – кивнула я, покривив душой. – А вы позволите увидеть ваш значок? Для, хм, проформы? Полынь усмехнулся и протянул мне бронзовый кругляш вполладони. Мои руки от волнения дрожали так, что он чуть не выпал. Благородная патина затягивала шероховатую поверхность значка. На одной стороне был изображен герб Иноземного ведомства: полуразвернутый свиток с нарисованной на нем картой мира и роза ветров. На обратной стояла печатка департамента Ловчих, представлявшая собой голову ястреба в профиль. Глаз коварной птицы смотрел на меня очень злобно. По кромке значка вились старинные руны: «Полынь из Дома Внемлющих, Ловчий». – Похож на настоящий? – поинтересовался вышеозначенный. По интонации было не вполне понятно, серьезно ли он спрашивает. Я недоверчиво воззрилась на чужака, он подмигнул и повернул левую руку ладонью вверх. Предплечье Полыни густо покрывали переползающие одна на другую татуировки. Волшебную, ведомственную, между ними впихнули лишь чудом. Я осторожно прикоснулась к изображению все того же ястреба. Иголки холода острозубо впились в ладонь. Я отдернула пальцы. Что ж. Все как полагается. – А меня правда приняли на должность Ловчей? – спросила я. Сердце трепыхалось, будто воробьишко после стомильного пролета. – Правда, – твердо ответил Полынь. Так твердо, что ему сложно было не поверить. Сердце сделало кульбит, воробью неподвластный. – То, что я не получила ташени… это проблема? Полынь глянул на часы. – Только если задержимся еще сильнее. Пора идти. И, да, раз уж формальности позади: ко мне можно обращаться на «ты» и без смущения задавать любые, даже самые глупые вопросы. Хорошо? «Зачем бокки напали на мальчика? Что привело их к нам? Кто предложил мое назначение?». О, у меня были вопросы… Но не к Полыни. Ему я лишь улыбнулась. * * * А нам с вами, думаю, пора побеседовать по душам. В подведение итогов утра, так сказать. Расставим все палочки в рунах и с чистой совестью двинемся дальше, ибо моя история закручивается, как морская раковина, и однажды времени на «ля-ля» не будет. Меня зовут Тинави из Дома Страждущих. Дом Страждущих – один из семнадцати знатных родов Лесного королевства, но прах меня побери, если в нашем веке это кого-то интересует. Я живу в маленьком гордом коттедже в Мшистом квартале, люблю размышлять о вечном-бесконечном, играю в тринап и сносно говорю на трех языках. Я люблю туманы, книжки, запах речной воды. Люблю находить ответы на незаданные вопросы: одни называют это любознательностью, другие – хамством, а по мне так чистое веселье и эстафета наперегонки с мирозданием. Хотя главное удовольствие в жизни мне приносят победы. Над собой, над судьбой, в меньшей степени – над окружающими. Точнее, приносили. В прошедшем времени. Так как в плане побед этот год оказался на удивление паршивым. В декабре мы с Дахху и Кадией закончили учебу, и, по закону подлости, одновременно с выпуском я потеряла способности к магии. Вообще. Напрочь. Это была моя ошибка, расскажу как-нибудь. Теперь попросите меня разогреть вам яичницу без плиты – и я позорно скроюсь в соседней комнате под звуки отвлекающей мелодии. И – да, сейчас я рассказываю это, как забавную байку – натренировалась. Но на самом деле мое сердце разбито до сих пор. Просто пережить это легче с гордо поднятой рюмкой самоиронии. Правда, в плохие дни рюмка выпадает у меня из рук и разливается ядовитыми лужами самоуничижения. Лучше не приближаться! Вы ведь знаете, как это бывает: ты долгое время надеешься стать, например, бегуном, а потом оказывается, что твои ноги на десять сантиметров короче нормы, сердце бьется едва-едва, легкие размером с кешью, и тело твое физиологически не подходит для бега. Так и у меня. Я всегда мечтала о жизни, полной магии и чудес, колдовских изысканий и заглядывания за звездную ширму вечности. А еще о великолепной, вверх уносящей карьере. Но инцидент поставил крест на этом. Вердикт не подлежал обжалованию: магия не вернется, обществу калеки не нужны. Мне пришлось шустро смещать приоритеты, ведь мечтать о заведомо недостижимом не лучшая идея для самосохранения. Это разрушает изнутри, потому что изо дня в день ты понимаешь, что обречен на проигрыш. Мне думалось, что я уже почти смирилась. Но вот так штука: некий Полынь ведет меня в Иноземное ведомство на работу прямо сейчас. А я изо всех сил сжимаю зубы, чтобы моя челюсть не приземлилась на грудь от таких чудес. Что ж… Посмотрим, что за фокус приготовила судьба. 3 Иноземное ведомство Долой департамент Ходящих! Не дадим трусам в масках лезть в наши жизни! Никому не позволено шпионить за своими! Прочь, железнолицые! Агитационная листовка двухлетней давности, прибитая к забору на улице Сойкиного Пера В Шолохе самое удивительное то, насколько гармонично этот здоровый, бурлящий жизнью город растворяется в густом лесу. Бывает, идешь себе, задумаешься мимоходом, а очнешься уже в чащобе. Дубравы захватывают власть профессионально. В некоторых местах это взаимопроникновение доходит до абсурда: городские мощеные дорожки минуют ряды обросших мхом каменных домов и внезапно, совершенно нелогично, обрываются между кустом, пнем и пригорком. А двести метров спустя появляются вновь, как ни в чем не бывало. По дороге к центру мы с Полынью миновали несколько таких прогалин. Шли молча. Я не знала, что сказать, а Ловчий отмахивался от вайтов – игривых духов воздуха, похожих на прозрачно-леденцовых светлячков. Вайты увязались за нами еще на моем участке. Подрагивая от удовольствия, они назойливо звенели колокольчиками в волосах Полыни, перебирали амулеты на его груди, бренчали многочисленными оберегами. Честное слово, я бы их уже пристукнула на его месте! Но он, наверное, привык, ведь вайты падки на все волшебное, а от Полыни разило магией так, что я буквально задыхалась от плотности энергетического поля. И немного от зависти… Между тем мы вышли на набережную реки Арген – тут начинается центр, – и мир вокруг резко просветлел. Стало весело и звонко. Горожане сновали вдоль мозаичной мостовой, щеголяли акцентами всех мастей. На воде покачивались лодки, чьи хозяева, разбирая снасти, громко подпевали уличным музыкантам. Примостившиеся рядом рыбаки косились на них отнюдь не добро. Ивы шелестели, низко склонясь над рекой, а дети играли зеркалами, посылая в прохожих солнечные зайчики. Птицы орали, как ненормальные. Считается, что причиной тому зашкаливающий у них уровень счастья от пребывания в нашем благословенном краю. Хотя, признаться, иногда мне кажется, что они просто глуховаты и потому ведут свои разговоры на повышенных тонах: «Э-э-эй, ну как там твое новое гнездо, Барли?» – «Что говоришь, Селви, я не слышу?!» – «Гнездо, говорю, как гнездо?!» – «Селви, говори громче, на этой улице ужасно шумно!» – «Вы, идиоты, заткнитесь оба, я тут птенцов кормить пытаюсь!» Вайты, ошеломленные живостью улицы, что-то прожужжали и усвистели обратно в чащобу. Полынь хмыкнул им вслед и тотчас хищно повел носом: на набережную выкатилась кофейная телега. Чарующий аромат буквально сшибал с ног, скрип колес казался пением сирен. Мы с Ловчим дружно уставились на источник блаженства. Переглянулись. – Выпьем на ходу, я возьму, – коротко кивнул Полынь и решительно пошел к телеге. Я невольно улыбнулась. Кофейная проверка пройдена: значит, мы найдем общий язык! – Тинави, ты когда-нибудь была в Иноземном ведомстве? – спросил Ловчий, вернувшись, и сделал большой глоток. Потом сразу же поморщился и буркнул заклинание – обжегся, значит. Я помотала головой: – Нет. Зато была в Военном, там работает моя лучшая подруга. – Я вспомнила тесные коридоры, горы оружия, грубоватых стражей и добавила: – Так себе местечко! Надеюсь, наше не воняет по́том и не забито самовлюбленными мужланами? Полынь хмыкнул: – Ну, разве что в департаменте Указующих… Знаешь, кто это? – Судя по названию, большие начальники? – Они самые. Я осторожно подула на слишком горячий кофе. Ловчий прищелкнул пальцами, и напиток мгновенно остыл до комфортного состояния. Лихо Полынь колдует! По любому пустяку. – Знай: всего в Иноземном ведомстве насчитывают пять департаментов, – дружелюбно продолжил куратор. – Во-первых, Ловчие. Это мы, занимаемся делами иноземцев внутри Шолоха. Потом Говоруны, то есть дипломаты. Указующие – мозги ведомства, на них внешнеполитическая стратегия. Ищейки – мастера на все руки. И Архив. Тоже мозги, но пассивные. – Мы самые классные, да? – неловко попробовала пошутить я. Полынь поддержал инициативу: прижал украшенный сразу тремя перстнями палец к губам и воровато оглянулся: – Конечно. Только никому не говори. Пройдя под аркой Тысячи Горгулий (на самом деле их только триста, Дахху как-то подсчитал), мы вынырнули в Верхнем Закатном Квартале – самом престижном районе Шолоха, месте скопления большинства министерств. Впереди показалось Иноземное ведомство. Это было тяжелое каменное здание, изобилующее шпилями и контрфорсами. Его оттеняли воздушная площадь и пестрая набережная по левому боку, заполненная людьми и верандами. Вдалеке торчали фигурные контуры Казначейства и Ратуши. Колокол Толстяк Бенджи на Ратуше пробил полдень, и тотчас госслужащие стайками потекли на обеденный перерыв. Мы смело ринулись им наперерез. – Значит, так, – инструктировал меня Полынь, пока мы проталкивались к высоким арочным дверям ведомства. – Утром другие новобранцы прошли вступительное тестирование, потом был перерыв, а через десять минут, – Полынь сверился со своими болтавшимися на цепочке часами. – …Нет, уже через семь минут, будет лекция мастера Улиуса. Он возглавляет департамент Ловчих. Там ты и присоединишься к группе. – У меня будут проблемы из-за пропущенных тестов? – Я испугалась. – Что-нибудь придумаем, – успокоил Полынь. Мы ввалились в ведомство, и я обомлела от открывшейся красоты. Прохладный главный холл, как колодец, проходил сквозь все этажи здания. По мостикам, перекинутым на высоте второго, третьего и четвертого уровней, деловито сновали люди. С перил свисали тяжелые полотна гербов, вышитые серебром. В центре зала шумел фонтан, чья скульптурная группа символизировала семнадцать Домов Шолоха. Тут и там в специальных углублениях стояли величественные, в два человеческих роста, статуи знаменитых шолоховских чиновников. Люди вокруг разговаривали тихо, зато активно шумели бумагами. Акустика – высший класс, шепоты и шорохи так и летали по всему зданию. Я почувствовала себя крохотной и незначительной, но это ощущение до странности успокаивало… Полынь указал мне на регистрационную стойку, а сам скрылся в неизвестном направлении. – Дела, – пояснил он и заскользил, дребезжа браслетами и костяшками, прочь. Я же потопала в сторону высокомерной секретарши. Гордо и одиноко, шелестя слишком длинным платьем. Регистраторше, кажется, вовсе не понравилось мое появление, но она все же натянула дежурную улыбку. Вполне даже милую. Молодец! Нет, правда, люди, умеющие поставить вежливость выше личных сомнений – вы невероятно хороши. От имени всех человеческих несуразностей говорю вам большое спасибо. – Третий этаж, восточная лестница, – сообщила дама. Вокруг нее, чирикая, по кругу летали разноцветные письма-ташени, требующие внимания. Секретарша наугад схватила одну и технично ее вскрыла. * * * Найдя нужный кабинет, я выдохнула, мысленно пожелала себе удачи и постучалась. – Войдите! – Голос по ту сторону дверей был низким, раскатистым и рычащим, как у медведя. «О-оу», – подумала я и с опаской зашла. В центре комнаты стоял, уперев руки в бока, высокий полный человек в оранжевом облачении. Цвет его костюма по-своему гармонировал с соломенной бородой и такими же желтыми волосами. Мужчина хмурился, но его лицо – очень морщинистое, с широким лбом и бугристым носом, – казалось добрым. – Здравствуйте, мастер Улиус, – храбро заблеяла я. – Меня зовут Тинави из Дома Страждущих. Простите за опоздание. – Ах вот ты где, явилась не запылилась! – пробасил Улиус, затейливо двигая кустистыми бровями. – Ну, на мою лекцию ты вовремя, никаких претензий. Не всяк умирает, кто хворает. Присаживайся, – он приглашающим жестом указал мне на амфитеатр, занимающий половину кабинета. Там с десяток человек уже сидели в глубоких кожаных креслах, заменяющих скамьи. Я осторожно опустилась в одно из них. При желании, в кресле уместилось бы еще штуки три моих несуществующих сестер-близняшек. Вот уж правду говорят: все начальники делают кабинеты под себя. Если честно, я до последнего думала, что, увидев меня, Улиус расхохочется во все свое богатырское горло и заявит: «Ну ты и дурочка, повелась! А ну быстро в тюрьму за насилие над малолетними!» Но нет. Тогда продолжаем действовать по плану Кадии: молчим, слушаем, ждем. В дальнем углу кабинета за столом ссутулилась женщина, не замеченная мной вначале. Она тихонько кашлянула, привстала и обратилась к главе Ловчих: – Все на месте. Можете начинать. – Голос у нее был такой же бесцветный, как и лицо. – Спасибо, Селия, – кивнул шеф. Затем мастер Улиус прочистил горло (от вибрации со стен посыпалась штукатурка), хрустнул пальцами (сидевший на карнизе голубь в ужасе закрыл голову крыльями) и торжественно начал: – Итак! Мои поздравления. Сегодня вы вступаете в ряды департамента Ловчих. Его возглавляю я. Что мы делаем, спросите вы? А мы расследуем преступления, связанные с чужеземцами и представителями иных рас. И еще занимаемся превентивной деятельностью. Как я говорю, лучше болезнь предотвратить, чем потом лечить. Первые полгода в ведомстве – испытательный срок. Вы будете работать под началом своих кураторов, помогая им в текущей деятельности, и я от души рекомендую вам поднапрячься… Выступление мастера Улиуса длилось очень долго. По большей части оно состояло из перечисления задач департамента, цитат из всевозможных кодексов, выдержек из трудового договора. Я честно старалась не упустить ни слова, но мысли скакали вокруг одной и той же темы: как? Как я здесь оказалась? За какие качества меня приняли? Бывает ли такое наяву? – Не спите, Тинави, – сухо бросила мне подошедшая Селия и подсунула очередной документ на подпись. Я вздрогнула. – Да я не сплю… – крайне неуверенно протянула я, но помощница шефа уже шла к другим новичкам. Она хромала. Ходила, опираясь на крупную деревянную трость с набалдашником в виде мыши. «Мышиная тема» прослеживалась во всем ее облике: круглые очки в серой оправе, подвижный острый носик, туго затянутый пучок, блеклый шерстяной костюм. – Все ясно? – закончил лекцию мастер Улиус. – Да, сэр! – встрепенувшись, нестройным хором ответили мы, новички. – В таком случае… Кураторы! – рявкнул шеф, и тут же, как по волшебству, из-за приоткрытой двери появилось несколько действующих сотрудников. – А ну-ка выдайте малькам все необходимое и отправьте их на экскурсию! Рассказать хорошо, а лучше глазами проверить! После чего нас расхватали, как персики на рынке, и чуть ли не под локоток вывели из начальственного кабинета. Со мной в паре, как и следовало ожидать, был Полынь. Сначала мы пошли в подвальную кузницу за значком. – Поздравляю, детка, – прогундосил там насупленный гном-равнинник и, исчезнув за конторкой, долго рылся в ящиках. Поиски у него шли туго, но весело. В воздух над столешницей все взлетали какие-то железки, отвергнутые кузнецом. Я переживала, что одна из них, приземляясь, стукнет гнома по кумполу. Обошлось. – От души поздравляю, тем паче с куратором. Небось взво-о-о-ешь скоро! – хохотнул гном и наконец-то вынырнул обратно. Полынь неопределенно пожал плечом в ответ на эту ремарку. Гном ловко выгравировал мое имя, а потом, сопя от усердия, раз двести протер значок видавшей виды тряпочкой – то ли носовым платком, то ли бывшим носком. Еще один час и один кабинет спустя на моем предплечье красовалась татуировка Ловчей. Технически это были даже две татуировки, повторяющие значок: аверс и реверс, два кружочка один над другим. Карту так и хотелось развернуть, а птице – взъерошить перья. Я вертела руку так и эдак, но глаз ястреба из любого положения смотрел прямо на меня – внимательно и предостерегающе. Не знаю, кому как, но мне боль, как ничто другое, придает ощущение реальности. Нет. Это все-таки не сон: ночная дрема не исполосовала бы мою руку красочными чернилами. Уже когда мы вышли обратно в главный холл ведомства, Полынь вручил мне небольшой широкий кинжал. – Обычно Ловчие работают головой. Но иногда нужно постоять за себя, – предупредил он. – Таким ножичком разве что курицу разделаешь, – фыркнула я, взвесив оружие на ладони. – Это магический кинжал, заряжен молниями. Даже маленькая царапина отправит противника в нокаут, – объяснил куратор как ни в чем не бывало. У меня отвисла челюсть. Магические кинжалы используют колдовскую энергию человека. Я при всем желании не смогу применить это оружие. Прах побери. Значит, они все-таки не знают ?.. Никаких социальных программ для не-магов? Все-таки ошибка? Но… Я же… Сердце заколотилось. Предательский кинжал переливался в разноцветных лучах главного холла. Солнечный свет проникал сквозь огромное витражное окно высотой метров двадцать, которое кружевом затянуло дальнюю стену ведомства. Совсем сказочный, лилово-желтый луч света соскользнул с мраморных медальонов мне на нос, так ребячливо и доверчиво, будто я уже «своя». – Ах, вот оно что, понятно, – я заулыбалась Полыни поспешно и фальшиво. И лихорадочно пристегнула ножны к поясу платья. Куратор не обратил внимания на мой внезапно охрипший голос. Я еще раз посмотрела на новенькую татуировку. «Лгунья, – читалось в глазах ястреба. – Лгунья». * * * Полынь оставил меня возле группы «мальков», отиравшихся у центрального фонтана. Новички возбужденно гудели, спешно перекидывали мостики дружбы – всюду, где могли дотянуться. Особенно усердствовали двое темноволосых, остроносых близнецов. Чем-то похожие на муравьедов, они ни на секунду не оставались в покое, все время к чему-то принюхиваясь, гримасничая и перешептываясь. Не успела я ответить кривоватой улыбкой на улыбки, прыгающие вокруг болотными огоньками, как подошла Селия и повела нас на экскурсию по ведомству. Несмотря на сильную хромоту, ассистентка шефа двигалась очень быстро, хотя и забирала, по-паучьи, вбок. Наша группа едва за ней поспевала. Мы ходили по зданию добрых два часа. Изучали каждый раздел ведомства. Много раз мы останавливались, чтобы тихонько понаблюдать за работой сотрудников. Одна такая пауза возникла в тренировочном крыле, где в огромных пустых помещениях, эдаких стеклянных кубах, практиковали магию. Мужчины и женщины в мягкой одежде оттачивали сложные заклинания, долго отдыхая после этого на устилающих пол матах. – Но ведь мы уже были здесь сегодня утром, когда сдавали тесты, – недовольно прокомментировала одна из новеньких Ловчих – бледная девушка с родинкой-сердечком на шее. Селия строго ответила: – Кое-кто присоединился к нам позже, – на этих словах она бросила на меня суровый взгляд. Злые мурашки с топотом пробежали по моей спине. – А, так это ты прогулявшая? – «Родинка» повернулась ко мне. – Ну, даешь! – Моя ташени разбилась, не долетев. – Я пожала плечами как можно небрежнее. – Хотя это, конечно, меня не оправдывает. – Это не ваша вина, – сказала Селия так категорично, будто подразумевала обратное. Она поправила очки и добавила: – Донести до вас информацию о том, что вас приняли, – работа ваших кураторов. К сожалению, господин Полынь отнесся к этому по-дилетантски легкомысленно. – Полынь из Дома Внемлющих? – встрепенулся другой новичок, красивый парень с кожей цвета шоколада. – Я слышал, что он лучший Ловчий ведомства. Его наградят генеральством, если он разберется с Тем Самым Делом, да? Селия недовольно поджала губы и будто бы стала сильнее цокать тростью об пол: – От кого это вы слышали? – У меня сестра тут работает, – простодушно объяснил малек. – Она по Полыни просто тащится. Чернявые близнецы захихикали. – Несмотря на то что сбор слухов и сплетен – важная составляющая работы Ловчих, я советую воздержаться от подобного внутри департамента, – почти выплюнула Селия и указала тростью в мою сторону: – А вы, Тинави, сдадите тесты завтра. Паника захлестнула меня. Бедолага-мозг включил в голове обратный отсчет до позора, лицо продолжало улыбаться… Ох, и зачем я саму себя загоняю в ловушку! * * * Наша экскурсия закончилась у огромного гобелена, изображающего «государственное древо» Лесного королевства. Селия перехватила трость на манер указки и сухо оттарабанила справку о политическом устройстве страны. Ее никто не слушал (глупая формальность, информация для детей), и Селия это знала. Я разглядывала гобелен. В центре полотна был вышит герб Шолоха – коронованное древо, на котором вместо листьев растут белые цветы. Под корнями дерева, стоящего на холме, располагался ограненный бриллиант с шестью искрами – намек на славных предков нашего королевства, которые дружили с шестью богами-хранителями и чьи магические останки сегодня покоятся под курганом дворцового острова. Вокруг, как на циферблате, располагались гербы девяти органов государственной власти. На маковке сиял герб Иноземного ведомства, конечно же. По бокам от него – Башня магов и Военное ведомство. Еще было Лесное ведомство – самое крупное в Шолохе. У него модный герб, выполненный популярным столичным художником: черный контур знаменитых черепичных крыш, внизу ажурный парапет набережной и речные воды, а сверху, вместо неба, – плотные кроны деревьев. Что весьма точно отражает реальное положение дел в Шолохе. Внизу гобелена теснились остальные госучреждения: Торговая палата, Правое ведомство, Ратуша, Академия и королевский Двор. Слева от последнего ярким тоном выделялась зеленая заплатка… Я догадалась, что там было раньше. Герб Теневого департамента – самого таинственного и пугающего министерства. Сотрудников-теневиков называют Ходящими, они занимаются внутренней разведкой. Все эти мрачные вещи вроде допросов, пыток, узких застенков и казней без суда и следствия – все к ним. Ходящие носят глухие мантии и золотые маски, и, если видишь такого, – побереги себя, не приближайся. Два года назад король попытался реформировать Теневой департамент: внешнеполитическая обстановка казалось стабильной, да и внутри государства все было тихо. Но Ходящие взбесились оттого, что его величество «сунул к ним нос». Произошел кровавый бунт… Король победил. Реформа состоялась. Теперь в Шолохе лишь дюжина железнолицых (как их уничижительно называют горожане). И то – на роли личных подчиненных его величества. Впрочем, я все равно от души не советую нарываться. Их право на убийство никто не отменял. – Что ж, наша экскурсия закончена, – объявила Селия. – Ждем вас завтра в девять утра. Будьте готовы: работы полно, а рук мало. * * * Я собиралась выйти из ведомства, когда путь мне перегородила влетевшая в стрельчатое окно алая ташени. Бумажная птичка, вереща, врезалась мне в грудь, после чего обессиленно упала. Я подняла ее, осторожно оглянувшись: никто не заметил странной реакции волшебного предмета на прикосновение ко мне? Обычно ташени не обмякают в руках адресата, а, напротив, мило чирикают. Алый – это цвет Дахху. А Дахху должен был найти потерявшегося мальчика, жертву бокки. Так что новости от него – это важно. «Воздушная гавань. Ждем», – гласила записка. Очень содержательно, спасибо, друзья. То, что надо изголодавшемуся по информации человеку! Я запахнула плащ-летягу и вышла на улицу. 4 Трудности амнезии Два самых дорогих района Шолоха – это Верхний и Нижний Закатный Кварталы. Верхний квартал, также именуемый Королевской милей, отдан госучреждениям. В Нижнем квартале располагаются поместья семнадцати знатных Домов. Энциклопедия «Доронах» под авторством Дахху из Дома Смеющихся, черновик первый Хозяева «Воздушной гавани» удивились бы, узнай они, что мы с Кадией и Дахху считаем их ресторан нашим «штабом». Тем не менее так оно и было. В откровенно туристической «Воздушной гавани» мы обсуждали великие планы по захвату мира, тосковали о несбывшемся и банально сплетничали. Мы регулярно жаловались на то, что «Гавань» нам надоела, еда тут шлак, сидеть на крыше холодно, цены задраны, и, вообще, пора бы найти «штаб» поуютнее, но… Сложно было решиться на предательство. Ведь именно в «Воздушную гавань» мы пришли в наше первое утро в Шолохе после окончания учебы. Семь лет жизни в Смаховом лесу, под крылом наставника, и вдруг – возвращение в большой город. На родину, но позабытую. Казалось, совсем чужую. «Гавань» стала для нас первым заново обретенным местом в столице. И мы прикипели к ресторанчику всем сердцем, сколь бы скверным он ни был. Я считаю, легко отделались. Другие так привязываются к людям. Выпустились мы в начале зимы. Кадия и я, прощаясь с магистром Орлином, рыдали взахлеб. Старому мастеру даже пришлось отобрать у нас только что врученные дипломы, потому что иначе они бы утонули в слезах и соплях. Дахху переминался рядышком и тоже заметно грустил. Забавно – мы ведь так ждали конца учебы! С придыханием считали дни до «взрослой» жизни. Но, когда дверь в хижину Орлина захлопнулась, только у Кадии все сложилось, как надо. Подруга убрала диплом в тумбочку, переоделась в военную форму и бодрым шагом отправилась на службу. Кад не разменивалась на сомнения, не мялась на пороге: «А стоит ли?» У нее механизмы в голове вообще как-то лучше работают, чем у большинства. Если Кад чего-то хочет, она идет и пробует. Если ее обижают – мигом выбрасывает эту чепуху из головы (предварительно врезав обидчику как следует). Если ей страшно, она говорит «Что-то мне боязно, ух!», и все равно делает намеченное, пусть и покрывшись мурашками. А вот мы с Дахху влипли. Я – потому что потеряла магию, напутав кое-что в алхимической лаборатории отца. Дахху – потому что ждал другого. Он думал, финал учебы означает торжество твоего ума и сладкую дрожь в коленях, когда ты видишь, как огромен внешний мир. Сколько у тебя возможностей. Перспектив. Но оказалось, что это сложный труд: из раза в раз выбирать правильную дорогу. Каждый день сосредотачиваться и выбирать, не расслабляясь. Потому что начать заново не получится. Правила не позволяют. «Меня как будто выкинули в Шепчущее море, – вздыхал Дахху, – на крохотном плоту. Сказали: дерзай! И, одобрительно улыбаясь, растворились в прозрачном синем воздухе. И вот я совсем один, и уже, если честно, плевать на свободу. Просто хочется знать направление. Быть уверенным в том, куда я плыву. Чтобы трое суток спустя, когда я начну умирать от жажды, те же самые лица не спросили разочарованно, за каким прахом я так упорно гребу прочь от земли блаженных». В итоге неприкаянный Дахху поступил на второе высшее в Лазарет. Быть вечным студентом очень удобно. Это позволяет отложить настоящий выбор на туманное «потом». Грустно, ибо всем, кроме самого Дахху, очевидно, в чем его судьба. Он – прирожденный ученый. Такой, знаете, настырный теоретик, который может годами докапываться до истины в каком-нибудь Чрезвычайно Важном Вопросе типа: «Пользовались ли мотыгой народы Северной пустоши в IV–V веках?». Дахху давно мечтает написать «Доронах» – энциклопедию о Лесном королевстве, в которой он раскроет всю суть нашей истории и культуры. Но друг слишком боится провала, поэтому исследование все еще в проекте. Компенсируя, Дахху доходит до самой сути в других, отнюдь не столь полезных вещах. Так, когда я поднялась в «Воздушную гавань», он по десятому разу читал меню. Изучал его так внимательно, будто надеялся найти секреты древних магов между строк. Или хотя бы какое-то новое, еще не опробованное нами блюдо – что тоже вряд ли. Первой меня заметила Кадия: – Кого я вижу, хей-хей! – Подруга помахала из соломенного кресла, стоявшего у самого парапета. Улыбка стражницы, обнажающая и верхние, и нижние зубы, была настолько широкой, что не умещалась на лице. Я выжидающе уставилась на ребят: – Ну, порадуйте старушку Тинави! Что там с мальчиком? Дахху развел руками: – Никто не знает. У парня амнезия, – и друг рассказал все по порядку. Утром, догнав беглеца, Дахху замешкался, ведь за ночь мы успели выстроить непростые отношения с подростком. Спасли его, но потом связали (страшно сказать – розовыми простынями…). Причем о спасении мальчик не знал – был в обмороке. Зато простыни прочувствовал по полной программе. Незнакомец заговорил с Дахху первым: дрожащим голосом поинтересовался, что случилось. Как выяснилось, он не помнил ровным счетом ничего: зачем гулял в полночь? Где живет? Даже собственное имя вызывало у подростка глубочайшие сомнения. Потом он утвердился в мысли, что его зовут Карл. Дахху вместе с мальчиком отправился в Лазарет. Там друг активно размахивал лекарским амулетом, поэтому их без очереди пропустили к старшему знахарю курса. Тот провел осмотр по высшему разряду, применил новомодные «просвечивающие» заклинания (я даже не хочу знать, что это) и вынес вердикт: мальчик здоров. Но беспамятен. Ночную историю лекарь узнал без мистических подробностей (дескать, наткнулись на парня на обочине) и без вопросов выделил для Карла койку в палате. – И что теперь? – спросила я. – Будем восстанавливать его память. – Дахху пожал плечами. – Пока ясно одно: Карл не из Шолоха. Мы нашли слабые следы воспоминаний, по которым видно: не наши названия, не наша еда, необычная одежда… Он явно чужестранец. Только непонятно, его семья переехала сюда жить или просто путешествует? – Еще есть вариант, что он сбежал из дома. – Кадия со значением подняла указательный палец. – Тогда, конечно, огонь! Я вздохнула: – Думаешь, очередной искатель долголетия? – Конечно. Юный и отчаянный. Розовощекий и розовопростынный. Верящий в свою звезду, но получивший звездюлей. Кумир бокки и, кажется, лучшая подружка нашего Дахху? Дахху в ответ смерил Кадию таким взглядом, будто был из Дома Убивающих Одной Мыслью, а не из Дома Смеющихся. У меня аж сердце сочувственно екнуло. Но подруга лишь комично подняла ладони, мол, сдаюсь-сдаюсь. Все-то ей нипочем. Теория о том, что Карл отправился на поиски долголетия, казалась логичной. В Шолохе мы живем по полторы-две сотни лет вместо положенной одной. Тайна кроется в могущественных косточках дворцового кургана. Дело в том, что наши предки были очень серьезными ребятами – прямыми учениками шестерых богов-хранителей. Даже мертвые, они умудряются влиять на жизнь королевства. Так, от их останков исходят магические эманации, благодаря которым в Шолохе колдовать легче, чем где бы то ни было еще. Особенно это чувствуется на территории дворца. Там всякий первокурсник мнит себя всесильным: хохочет от доступности магии, творит глупости – стражи едва успевают отлавливать. Кроме того, курган привлекает волшебных существ и потусторонних сущностей – не всегда добрых, правда, – которые живут с нами по соседству и привносят в быт города изюминку. И, наконец, косточки подарили нам уже упомянутую небывалую продолжительность жизни. Приятный бонус, который сыграл свою роль в становлении департамента Ловчих: люди со всего мира стремятся переехать в Шолох, надеясь жить долго-долго и почти не стареть. Увы, магия кургана работает только на коренных шолоховцев. Но никто, конечно, не верит. Поэтому чужаков у нас завались. Заодно и преступлений, с ними связанных. Куда без этого! – Слушай, а что там с Иноземным ведомством? – спохватился Дахху. Я с гордостью выложила на стол свой новоявленный значок. Ребята дружно выгнули брови коромыслом. Кадия прыснула: – То есть они приняли тебя, несмотря на вечернее платье? – И, подмигнув, она прихлебнула чай из тонкой фарфоровой чашечки. Вот зараза! Сама ведь убедила меня в многофункциональности наряда. Я в подробностях рассказала свой день. Когда я закончила, за столом воцарилось гнетущее молчание: Дахху и Кадия отнюдь не собирались меня чествовать. Наоборот, они с сомнением переглянулись. Солнце скрылось за неведомо откуда взявшейся тучей, панораму города залило синей краской. Резко похолодало, как это бывает в переменчивые весенние месяцы. – М-м-м, Тинави, душка, так вы не обсудили твою… особенность? – неуверенно протянула Кадия. Говоря это, подруга смотрела куда-то вбок и чесала нос указательным пальцем. Она всегда так делает, когда нервничает. – Еще нет. – Я беззаботно улыбнулась, хотя сама полдня психовала из-за этого. – Не лучше ли сразу прояснить ситуацию? – тактично поинтересовался Дахху. – Чтобы они развернули меня с порога? – Но ты понимаешь, что последствия могут быть самыми неприятными? – Дахху, вы же сами советовали пойти и все разузнать! – Разузнать, а не врать. – Я не врала. Смеющийся откинулся на спинку стула, спрятал ладони в длинные рукава кашемирового свитера и нахмурился. Толстый шмель подлетел к нашему столику, но, почуяв неладное, в резком вираже развернулся. Я продолжила: – Просто там, в холле, под всеми этими потоками витражного света, в буйстве шорохов и шепотов я… Я впервые за полгода почувствовала себя живой. У меня не хватило духа закончить все так сразу. Друг наморщил высокий лоб: – И ты даже не выяснила, кто подал твое заявление? – Нет. А как бы я спросила? Извиняйте, дамы и господа Ловчие, я что-то не понимаю, какой простофиля умудрился меня, калеку, к вам пристроить. Явно не рекрутер. Дайте гляну, интересно же. Да, все верно, колдовать я не умею, я в этом деле овощ, огурцу конкуренцию не составлю. Но зарплату хочу, как у всех, и еще отдельный кабинет, пожалуйста! Так, что ли? – Я почувствовала, что начинаю говорить громче, чем следовало. Пожилая пара за соседним столиком, дружно оттопырившая мизинцы в процессе пития чая, недовольно закудахтала. А Кадия вдруг по-военному рявкнула: – Прах побери, Тинави! Кто-то распоряжается твоей личностью, как считает нужным, и зачем-то пропихивает тебя на госслужбу. Ты вообще задумывалась, зачем? Может, тебя в шпионы завербовать хотят? Посадят на крючок, и до свидания. И все это еще и утром после встречи с бокки! Это наверняка чей-то план, ни разу не добрый! Я с шумом втянула воздух: – Чей план, Кадия?! Это твоя жизнь полна интриг и шантажа, что в корпусе Стражей, что в родовом гнезде Мчащихся. Моя не такая. Козни против меня может строить максимум моя кухарка, которую бесит, что я ем печенье в кровати. Если кому-то хватило сил и желания вписать меня в свой неведомый план – да я только за, спасибо за высокую оценку! Хоть кто-то видит во мне что-то полезное! Ты вообще задумывалась о том, каково мне живется? – Перестань прибедняться! – Кадия врезала кулаком по столу. Стол задрожал, чашка всхлипнула и описалась чаем. – Ну не повезло тебе, ну бывает! – «Бывает»!.. – горько передразнила я. – Да нет ничего хуже, чем осознавать, что из-за пепловой случайности, когда даже обвинить некого, кроме самой себя, все твое потенциально светлое будущее накрылось медным тазом. Если в ведомстве – пусть и обманом – у меня будет шанс поменять мою жизнь, я его не упущу. А вы могли бы меня и поддержать! Кадия, ты же сама хотела, чтобы я боролась – вот я и борюсь! – Что за игрища со смыслами?! Да я тебя сейчас стукну! – возмущенно выдохнула Кад и слегка привстала. Но, поймав мой болезненно-сухой взгляд, мигом присмирела. Я отвернулась, изобразив, что любуюсь видом… Под «Воздушной гаванью» бурлила жизнь на набережной реки Нейрис, просматривались извилистые улочки и тенистые бульвары Верхнего и Нижнего Закатных Кварталов. Остальное пряталось под покровом леса. Только вдалеке над ровными рядами елок торчала завивающаяся спиралью Башня магов. На фоне солнце она казалась темнее, чем есть. Дахху деликатно кашлянул, привлекая мое внимание. – Тинави, – сказал он. Мягко, очень мягко. – Мы всегда на твоей стороне. Но ситуация с ведомством – странная, признай. Если все окажется нормально – хорошо. Но постарайся выяснить, что происходит. – Ладно, – пробормотала я. Кадия мигом расслабилась, поняв, что кризис миновал и я не собираюсь рыдать посреди ресторана – это в ее представлении худшее, что может случиться с человеком. Подруга кивнула на мою левую руку: – Ты, кстати, носи одежду с длинным рукавом. А то ведь заметят, супостаты. И действительно. Татуировка Ловчей, нанесенная в ведомстве, так и не замерцала волшебным светом, признаком подлинности. Сразу после процедуры Полынь сказал, что на это может потребоваться несколько часов. Я подозревала, что все не так просто, но промолчала. Равно как и магическое оружие, со мной не хочет иметь дело никакой волшебный инвентарь, питающийся энергией владельца. А таких девяносто процентов. Вокруг моего тела как будто царит зона отчуждения. Чтобы прикрыть руки, я надела плащ, хотя на улице было слишком жарко для подобного наряда. Мы еще немного посидели. Вечер окутал столицу прозрачной вуалью. Лучи заходящего солнца окрасили облака в розовые тона, черные стаи птиц диагоналями расчерчивали небо. – Пойду домой. – Я вздохнула. – Глаза слипаются. – Заглядывай завтра в Лазарет, – пригласил Дахху. – Познакомлю тебя с Карлом. – Обязательно. Неужели он совсем не помнит про бокки? – Совсем. Возможно, это шоковое. – Или гаденыш пудрит нам мозги, а сам вынашивает планы мести. – О, теперь и ты начинаешь видеть во всем заговор! – Кадия добродушно хохотнула. – Иди-ка ты баиньки, душа моя. Я попрощалась с друзьями и послушно отправилась домой. * * * Там меня ждал сюрприз в лице Селии, помощницы мастера Улиуса. Она стояла, облокотившись о мой забор, и заполняла какие-то бумаги. Селия зажала трость под мышкой. Поза была расслабленной и привычной: судя по всему, она давно ходит с палкой. Мне резко захотелось развернуться и пойти куда угодно еще, чтобы избежать разговора. Но Селия меня уже увидела. – Тинави. – Она кивнула. – Я рассчитывала встретить вас здесь. – Что-то случилось? – сипло выдавила я, не ожидая ничего хорошего. – Я просто хотела уточнить еще раз: вас распределили к господину Полыни на стажировку? – Ну да, – подтвердила я. – Вы с ним были знакомы прежде? – Нет… – Отлично. – Селия достала из кармана брюк визитку и вложила мне в руку. – Вы будьте внимательнее на службе, Тинави. Ловчий – непростая профессия. Нужно хорошенько разбираться в людях. И не бояться превентивных мер. – В смысле? – Я замерла, разглядывая серебристый бархат карточки. – Это мой адрес, – снисходительно пояснила женщина. – На случай, если вас кто-то обидит. – Она тонко улыбнулась, попрощалась и быстро захромала прочь. Я проводила ее растерянным взглядом. 5 Магия, прощай Не смотри на прошлое с тоской! Было и ушло, нынче его нет. Лучше поутру проснись и пой, Жить сегодня – в этом весь секрет. Девиз шолоховской гильдии трубадуров Когда я оказалась дома, вся моя сонливость улетучилась, как окись балаган-травы. Вечный парадокс: нет ничего желаннее сна поутру, и ничего скучнее – ночью. Следы вчерашней вечеринки придавали комнате неряшливый вид. Всюду были разбросаны разноцветные подушки, из шкафа вывалилась одежда (сама вывалилась, ага). Я занялась уборкой. И заодно мысленно перебрала детали нашей встречи с бокки. Все-таки приятно, что мы так близко познакомились с одной из чудинок Шолоха… Ведь бокки – таинственные существа. В детстве я обожала сказки про них. Помню, книжки четко делились на две категории. В первой рассказывалось, что призрачные егеря, посланцы богов, сторожат наши сны в самые мрачные ночи – это был вариант для малышей. Им поди объясни иначе, почему дважды в месяц за окнами блуждают призраки, чьи плащи, будто щупальца, шевелятся у земли! Другая категория – легенды для детей постарше. Эти истории были одобрены департаментом образования и рекомендовались к прочтению в дидактических целях. Там описывались смелые, но непослушные ребята, выходившие к бокки-с-фонарями и никогда больше не видевшие белого света, так как духи утаскивали их в царство теней. Напрашивается вывод: то ли мы с Дахху с Кадией не прошли в это царство по возрастному цензу, то ли сказки все-таки врут. А вот мальчик… Может, мы спасли его от подобной участи? И бокки-с-фонарями не угомонятся, пока не вернут себе намеченную жертву? Луна уже пошла на убыль, и, значит, лесные духи не появятся в Шолохе еще пару недель. Но вдруг?.. Я подошла к окну и с опаской выглянула. Все честно: бокки не было. Сад тонул в прохладной темноте. Наверное, со стороны мой коттедж казался светящимся рыбацким судном в безбрежном океане леса. Огни в остальных домах Мшистого квартала уже погасли – соседи спали, убаюканные свежестью весенней ночи. Лишь пел соловей. Спальня мерцала в зеленоватом свете двух аквариумов с травой осомой. Мебель таяла в сумраке по углам. Кружась с веником по комнате, я чувствовала себя ундиной в полночном водопаде. Минуту спустя – феей, манящей путника в заколдованный круг. Или нет. Жрецом, который готовит пещеру к кровавому ритуалу… Для полноты картины оставалось только начать что-нибудь петь на придуманном языке. На древнем не рекомендую! Однажды я умудрилась вызвать духа гор своим якобы безобидным детским лепетом – случайно поставила слова в таком порядке, что получилось заклинание. Ох, как папа бесился, когда Смотрящие выкатили ему штраф за нарушение порядка! Но и гордился: колдунья растет. Впрочем, теперь подобная оплошность мне не грозит. Я сердито отбросила веник, переоделась в пижаму и легла в кровать. Повернулась так и эдак. Встала, открыла окно. Выключила ночник. Заплела волосы в косичку. Сон не шел. Включила ночник. – Ух-ху… – кисло прокомментировал Марах. Филин был в курсе моих бессонниц. И, как ни странно, их не одобрял. Мысли беспокойно вертелись вокруг работы в департаменте Ловчих. В Иноземном ведомстве не знают, что у меня нет магии. Если бы знали – точно завели бы на эту тему разговор. А так все ходят с лицами шито-крыто, и – да, дело пахнет жареным. Рано или поздно они выяснят правду, и тогда мне не поздоровится. Воспоминания неминуемо соскользнули в омут того проклятого июньского дня. Я со стоном закрыла лицо руками. В глазах защипало – как всегда, когда речь идет об инциденте. Иногда мне кажется, что эта плаксивость – главная причина того, что мои родители согласились на переезд в далекую Тилирию. Они не могли меня больше видеть. Я ведь раскисаю очень быстро. А у моих ближайших и дражайших сердца разрываются от такой картины. Особенно у папы. Это в его лаборатории случился взрыв. Надо сказать, что меня с детства завораживал подвал нашего дома. Мой отец – его зовут Инри – алхимик, за которого дерутся королевские дворы всего мира. Но пока я была ребенком, он брал контракты только в Шолохе. На семейных встречах запрещалось обсуждать работу – мама считала, что так мы сохраним «нормальный климат» в доме. Как следствие, папины склянки манили нас с сестрой куда больше, чем могли бы. Мы фантазировали, что он разрабатывает сложнейший эликсир, который даст человеку божественную силу и наконец-то сделает левитацию возможной. Когда отец уединялся в своей подвальной лаборатории, мы все норовили подглядеть. Но мама отлавливала нас на полпути и оттаскивала прочь, лупя мокрым полотенцем. И вот годы спустя Дахху, Кадия и я получили дипломы и, как все нормальные выпускники, отправились кутить. Я плохо помню ту ночь. Мелькают какие-то разрозненные картинки: Кадия, голышом прыгающая в Нейрис со скалы; наш тяжелый топот и мои разрывающиеся легкие при побеге от стражей; Дахху, клянущийся, что теперь-то начнется настоящая жизнь. Теперь нас, подруга, никто не остановит. Мы свободнее самих богов-хранителей! Мы были пьяны и счастливы. На рассвете я стояла посередине Лоскутной площади, той, что напротив департамента Ходящих, и бесстрашно кричала охраняющим вход химерам, что сочиню заклинание, которое отпустит их на все четыре стороны с этого грустного поста. Кадия ржала, как конь, и все пыталась не уронить саму себя с высоты каблуков. Дахху мечтательно пялился в никуда, как у него это принято. Утром я кое-как добралась до родительского дома. Найдя ключи и открыв дверь, я поняла, что там никого нет. Родители уже были на службе, сестра – в Академии. «Лаборатория!» – подумала я с ликованием и почти кубарем скатилась в подвал. Заветные скляночки, реторты, порошки и ступки, казалось, приветливо улыбались мне. Я благоговейно читала названия на этикетках, легонько потряхивала туманные капсулки, растирала между пальцев трехглавые мхи и, казалось, была счастливее, чем когда-либо. А потом обнаружила, что потолок лаборатории разрисован картой звездного неба. Это было восхитительно. Я пялилась на него так долго, что у меня заболела шея. Тогда я решила добавить еще красок своему восторгу. А именно: начала крутиться вокруг своей оси, представляя, что я в самом сердце вселенной, медленно вращающейся вокруг меня. Как оказалось, мой вестибулярный аппарат никуда не годится. В какой-то момент меня занесло, я споткнулась и, размахивая руками, будто ветряная мельница, рухнула вниз и вбок. Прямо на маленькую этажерку багряного цвета. В ней, как выяснилось на практике, хранились пороховые элементы и порошковый огонь. Мой папа не слишком-то соблюдал принцип товарного соседства… Взрывом разнесло весь подвал и половину первого этажа. Говорят, меня собирали чуть ли не по кускам. Благодаря могущественным родителям Кадии меня лечили так быстро и энергично, как никого и никогда. Шолох уже давно ни с кем не воевал, а в мирное время находится мало идиотов, умудряющихся себя взорвать… Главной задачей лекарей было заставить работать мою собственную магию. Сделать так, чтобы она полностью посвятила себя регенерации. Никто не может вылечить человека, кроме самого человека Я спала. А волшебство работало. Оно работало и тогда, когда я вдруг очнулась. Это стало проблемой: ведь во сне мы больше верим в себя и, как следствие, легче творим невозможное. Усыпить меня заклинанием не удалось – организм и так претерпевал слишком много магического вмешательства. Я лежала, привязанная к койке, и с ужасом наблюдала, как мое тело светится всеми цветами радуги поочередно. – Постарайся не думать, – советовала медсестра. – Твое подсознание пытается захватить как можно больше унни, не мешай ему. Это было сложно. В голову лезли мысли, в том числе такие как: «Не думать, не думать, прахов прах, я должна не думать. Или я не должна думать, хм, как будет правильнее с точки зрения стилистики, а-а-а, остановись!» До сих пор боюсь, что в исчезновении магии виноваты именно те размышления. В какой-то момент сияние просто прекратилось. Медсестра нахмурилась и подошла поближе. Она потыкала меня тут и там, приложила к груди холодную железку, измерила температуру. Потом посмотрела на мое лицо и ахнула. Оказалось, магия не завершила работу: левое ухо осталось порванным, с аккуратным крестиком шрама у мочки. Лекари решили, что мне нужно отдохнуть и процесс выздоровления продолжится. Но не тут-то было. В тот день спектакль закончился. Унни сочла, что я слишком распустила руки, и решила разорвать наши отношения. Навсегда. Существует множество теорий о том, что такое магия, откуда она берется и почему некоторые люди колдуют лучше, чем другие. Но философы сходятся в одном – у магии есть какое-то подобие разума. Если ты хочешь творить волшебство, то ты снова и снова вступаешь в схватку с унни. Унни – это энергия, определяющая мироздание. Из нее состоит все сущее: деревья, моря, воздух, люди и животные. Когда ты колдуешь, то ты как бы навязываешь унни свою волю, порабощаешь ее частичку и как победитель меняешь вселенную на свой манер. Сильные маги часто выглядят подтянутыми и сухопарыми: противоборство с унни съедает кучу сил, как и всякая нормальная драка. Обычно до унни еще и непросто добраться: ведь она скрыта под материей бромой. Да, бывают места, где колдуется легче – там энергия податливее. Но все равно для колдовства первична личность мага. Его жесткость, целеустремленность, несгибаемость. Его готовность бороться до конца. Прошлой зимой мне каким-то чудом удалось в сжатые сроки найти, «победить» и «сожрать» достаточно большое количество унни для того, чтобы восстановить свое бренное тело. И, кажется, в ходе той схватки энергия раз и навсегда уяснила для себя, как нужно уворачиваться от моей воли. Это честно и нечестно одновременно. Но, в любом случае, до ужаса тоскливо. Почти так же тоскливо, как то, что завтра в ведомстве мне все-таки придется признаться в своей ущербности. Несмотря на яростную тираду друзьям, я не могу иначе. Затягивать эту ситуацию – себе дороже. Увы, без магии я пустышка. Так пусть в департаменте эту горькую правду услышат от меня, а не выяснят опытным путем. В темноте я нащупала свеженькую татуировку Ловчей. Интересно, больно будет ее сводить?.. Мне представился Полынь со своими многочисленными амулетами и огромными черными глазами. Лучший Ловчий ведомства, говорите? Как он среагирует, когда узнает, что стал куратором для неведомой зверушки? Я накрыла голову подушкой и застонала. Лихорадочный восторг, мой дневной спутник, ушел. Осталось только привычное чувство собственной ничтожности. Потом я наконец-то заснула, прижав ладонь к разорванному уху. 6 На острове-кургане Тринап, то есть «трижды-на-пригорке» – это командная игра с мячом, лассо и битами, известная как национальный спорт Лесного королевства. Энциклопедия «Доронах» Профессиональная форма для тринапа включает в себя шлем, защитное снаряжение на шею, комбинезон из мистральной упружной ткани, а также гномьи наплечники, налокотники и наколенники. Вы думаете, вам больно, когда вы безответно влюбляетесь в какого-нибудь красавчика – так вот, НЕТ. По-настоящему больно, если лассо зацепит за шею или стеганет по лицу. Мастер Пнивколено, тренер сборной по тринапу В девять утра ровно – колокол на Ратуше не даст соврать – я стояла перед Иноземным ведомством. Здание, обрамленное крепкими молодыми дубами, как бакенбардами, щерилось на меня тремя парами дверей. Двери беспрестанно распахивались. Работники бегали туда-сюда, не давая им закрыться. У всех в руках были папки. Из блестящего изумрудного картона, с непременной розой ветров и картой мира на обложке. Писчие перья крепились к папкам на обманчиво тонкую цепочку: на деле не оторвешь! Я вспомнила, как прошлой зимой наблюдала за детьми, игравшими в Короля Холмов на сметенных вдоль улиц сугробах. У них точно так же, за веревочки, варежки цеплялись к рукавам. Я собиралась с духом. Сжимала и разжимала кулаки, будто в кабинете лекаря перед плановой сдачей крови. Я готовилась к признанию. Боялась и злилась. В голове играла воинственная музыка – для острастки. Неожиданный хлопок по плечу заставил меня подпрыгнуть. – Привет! Готова к первому делу? Очень, очень интересное. – Полынь? – Кто ж еще. Разворачивайся, нам надо во дворец. Тебе повезло – нечасто новички с ходу попадают в святая святых Шолоха! Куратор выглядел таким бодрым и довольным, что у меня аж зубы заболели – очень не хотелось признаваться. Все его обереги и талисманы были начищены до блеска, переливаясь на майском солнышке, как ювелирный прилавок. Вот-вот окрестные сороки слетятся. Я прокашлялась и, ковыряя носком сандалии землю, промямлила: – Подожди, надо кое-что обсудить. По идее, еще вчера стоило, но я сглупила, поэтому говорю только сейчас… – Минуту. – Куратор предостерегающе поднял ла- донь. На каждом пальце было по тяжелому перстню. – От того, что ты хочешь сказать, зависит чья-то жизнь? – Э-э… Скорее нет. – Тогда отложим разговор. Я тихо выдохнула. Будто едешь сдавать важный экзамен, но на полпути передумываешь и воровато разворачиваешься – прогуляю! Стыд и облегчение одновременно. – А как же вступительные тесты? Селия вчера говорила, что… – Все потом! Сердце выдало барабанную дробь. Полынь посмотрел на меня очень внимательно, будто прислушиваясь к этому сердечному соло, и осторожно увел от ведомства. То, что я послушалась его – это слабость? Или веление судьбы? Предпринять еще попытку раскрыть карты или счесть, что само небо хочет, чтобы я молчала? – Тинави, ты знаешь, кто такой баргест? – спросил меж тем куратор. Мы продирались сквозь толпу на Министерской площади. Приходилось как следует работать локтями, ведь площадь – одно из самых популярных мест в столице. Я ответила, постаравшись выказать максимум эрудиции: – Баргест – это нейтральный дух, предвестник несчастья. Является людям, в чьих жилах течет кровь срединного народа, то есть представителям знатных Домов. Если принять меры, предсказанное баргестом можно миновать – обычно ради этого дух и приходит. Хотя история знает случаи, когда он злорадствовал, являясь за несколько минут до катастрофы. Чисто чтобы посмеяться. – Молодец, – кивнул Полынь. Сегодня его черные волосы были собраны в огромный клубковатый пучок на темечке, который смешно подпрыгивал при каждом шаге куратора. В пучке позвякивали монетки и колокольчики. И не лень ему так заморачиваться! – Ты верно сказала – баргесты являются только знатным шолоховцам. В теории я могу представить, что баргест придет к обычному горожанину: возможно, у того есть гены срединников, хотя титул и не унаследован. Но вот чтобы баргест явился дриаде… Это из ряда вон выходящая ситуация. – Ловчий цокнул языком. – Баргест и дриада? Это и есть наше дело? – удивилась я. – Да, – куратор улыбнулся. – Сущности из очень разных миров, как считаешь? – Пожалуй, – согласилась я. Потом подумала и пожала плечами: – Может, дриада врет? – Это самое логичное объяснение. Но она третий день подряд приходит в ведомство с жалобой, и при даче показаний ее так трясет, что департамент все-таки отправил проверку. Мы подошли к тяжелому кованому мосту, ведущему на остров-курган. Этот высокий остров с крутыми берегами, на котором воздвигнут королевский дворец – самое сердце Шолоха. Вокруг свернулся змеей оборонительный ров Рейнич. К нему подведены шесть столичных рек, из-за чего на картах центр Шолоха похож на диковинное шестипалое существо. Когда мы с куратором ступили на мост, мрачные гвардейцы с лязгом скрестили алебарды и перегородили нам путь. Веселенький плюмаж на их шлемах никак не сочетался со зверскими физиономиями. Один из стражей сплюнул на землю и рявкнул басом: – Кто? Куда? Зачем? – Ловчие. Во дворец. По вызову, – передразнил Полынь. Когда гвардеец заскрежетал зубами от подобного «неуважения», черные глаза Ловчего проказливо блеснули. – Удостоверение? Полынь начал скучающе, неторопливо заворачивать рукав. Я с замиранием сердца стала повторять за ним. Еще медленнее, что окончательно взбесило стража. Он аж вспотел. Хотя, возможно, это из-за жаркой формы. Ох-ох-ох. Мое «удостоверение» так и не засияло, и сейчас, когда это обнаружится, кому-то будет бо-бо. Но вот Полынь разобрался со своими несметными шелками (да, он опять был в «маечной» хламиде) и поднял руку, церемониально приложив тыльную сторону ладони ко лбу. На предплечье вспыхнула татуировка, увидев которую, гвардейцы расступились. Я бочком-бочком проскользнула за куратором. * * * Когда пересекаешь Трекованый мост, то будто попадаешь в другой мир. Шолох – город, который последовательно и упорно отвоевывает у вездесущего леса пространство для жизни. Но дворцовый остров, напротив, решил капитулировать перед матушкой-природой. Здесь все утопает в зелени. Кролики мирно скачут в густой траве. Желтые бабочки порхают среди кустов. Воздух напоен упоительными ароматами жасмина и гудением пчел. Вдалеке то и дело слышится приглушенный звон мечей: идет рыцарский бой на радость двору. Мы с Полынью хрустели по извилистой гравийной дорожке, щедро утыканной гвардейцами. Видимо, вместо кипарисов. Неприхотливы и функциональны, а молчат похлеще деревьев. Дорожка привела нас к главному зданию дворца – тому, что ступеньками поднимается по крутому склону кургана и представляет собой многоуровневое ажурно-игольчатое безумие. Безумие цвета взбитых сливок. Будто торт на великаньей свадьбе. Не помню, при каком из королей строили дворцовый комплекс, но тот явно обожал все сладкое и воздушное. Мы зашли в парадные двери. Пятнадцать минут блужданий (справились бы быстрее, но приходилось раскланиваться со всеми встречными) – и Полынь постучался в неприметную деревянную дверь. – Наша задача – выяснить побольше про эту дриаду. Не обвиняем ее во лжи, но и не верим истории про баргеста. Все вежливо и нейтрально, – шепнул мне куратор, пока с той стороны отпирали щеколду. Вблизи я почувствовала, что от Полыни сильно пахнет популярным в Шолохе лекарством от простуды: мята, перец и эвкалипт, вдохнешь – будто легкие сжигает. Болеет он, что ли? Нам открыли. Я невольно отшатнулась: кожа дриады, появившейся в дверном проеме, была ровно того же цвета и текстуры, что и лакированный дуб. Даже темные пятнышки срезанных сучков имелись. Пугающий эффект, если честно. – Здравствуйте, Цфат. Меня зовут Полынь, а это Тинави, мы Ловчие. Можно зайти? – Куратор наклонил голову вбок. Цфат вперила в нас неподвижный взгляд раскосых травянистых глаз. Высокая, худая, с ярко выраженными шишковатыми суставами, она казалась искусно вырезанной скульптурой, а не живым существом. Только волосы, волнами спускающиеся до самого пола (и тоже зеленые), не давали шанса на ошибку: перебираемые ветерком, они слегка шевелились, что-то шептали, обещали, поблескивали в янтаре солнечных лучей… Я никогда еще не видела таких чудесных волос у дриады. Цфат деревянно улыбнулась и пропищала: – Конечно, Полынь. Конечно, Тинави. Будет честью для меня. – Она поклонилась и пропустила нас в комнату. Полынь, по-собачьи поводя носом, прошел в центр спальни. Я гуськом поплелась за ним, оторопело пялясь на ряд манекенов у стены. Манекены не обладали ни малейшим намеком на лица, зато могли похвастаться вычурными прическами. Кроме того, на полках и витринах тут и там были разложены парикмахерские инструменты. На стенах висели схемы стрижек и пара молитвенных картинок с шестью богами-хранителями. – Прелестная комната, Цфат! – оценил Полынь. И, думаю, вполне искренне. – Чем вы занимаетесь во дворце? – спросил он, хотя даже мне все было очевидно. Перед тем как сесть на невысокий топчан, куратор тщательно разгладил свое одеяние, чтобы не помять. Ишь какой осторожный! А издали выглядит, как ходячая помойка. – Я ухаживаю за волосами Ее Величества. – Вам нравится ваша профессия, не так ли? – Очень нравится, господин Полынь. – Цфат снова поклонилась. – А в целом – вам комфортно в Шолохе? Давно ваша семья живет в Лесном королевстве? – Очень комфортно, господин Полынь. Моя семья живет в Лютгардии, я одна приехала сюда. – К родственникам? – Нет, у меня здесь нет никаких родственников. Полынь сцепил руки замком и вольготно закинул их за голову: – Кто-то из ваших предков путешествовал в наш край? – Мои предки никогда не были в Лесном королевстве. – Тогда почему вы выбрали Шолох как место жительства? – Я переехала, потому что мне нравится, что здесь можно выглядеть, как угодно, и никто тебя не осудит. В Лютгардии невозможно носить столь длинные волосы, как у меня: дриады не терпят излишеств. Или ходить с подростковой прической, как у вас, господин Полынь. А вам, госпожа Тинави, запретили бы заправлять волосы за уши – так видно вашу рану, а в Лютгардии не демонстрируют увечья. Я машинально выпустила волосы вперед. Демонстрировать увечья, что?! Подумаешь, пара шрамов и рваная мочка! Неужели так заметно? Полынь проигнорировал замечание: – Да, все верно, Лесное королевство – страна свободы. И волшебства. Скажите, давно вам является баргест? – Третью ночь подряд. – И как он выглядит? – Пугающе. – Цфат сокрушенно покачала головой. – Можно подробнее? – Он похож на пса, огромного пса графитового цвета. Когда я ложусь спать, он появляется у двери и смотрит на меня, а потом медленно приближается. Сначала я решила, что это чья-то собака, и встала, чтобы прогнать его. Но стоило мне приблизиться, баргест увеличился в размерах – стал больше меня, занял почти всю комнату! Потом завыл и исчез. Следующие разы было то же самое, хотя я уже не пробовала подойти к нему. – А какая у него шерсть, Цфат? – Ухоженная. Короткая и гладкая, блестит. – Почему вы думаете, что это баргест? – Но как иначе? Рядом с этим псом мне становится так горько, будто я уже умерла, господин Полынь… Куратор что-то черкнул в маленьком блокнотике, который в начале беседы вынул из одной из своих «ночнушек». Он повертел головой туда-сюда, потом наклонился и бесцеремонно посмотрел под топчан, на котором сидел. Брови дриады взметнулись вверх, но Полынь флегматично пожал плечами: а я что? А я ничего. Потом он спросил: – А это может быть чья-то злая проделка, чтобы расстроить или испугать вас? – Нет, господин Полынь. У меня есть несколько подруг во дворце, но все они добрые и честные девушки. Большую часть дня я провожу за работой, причесывая королеву и знатных дам. – Цфат, еще такой момент. Не хочу ставить под сомнения ваш профессионализм, но вдруг вы сделали кому-то неудачную укладку, и человек разозлился на вас? – Никак нет! Я очень люблю свою работу и всегда все делаю хорошо. – Дриада вскочила и обвела рукой комнату: мол, смотрите, я настоящий фанат, как вы можете сомневаться во мне? Полынь и не стал. – Хорошо, – кивнул он. – Сегодня ночью мы нанесем вам еще один визит, чтобы воочию убедиться в присутствии баргеста. Вам нужно придумать место, где мы сможем спрятаться. Платяной шкаф, портьеры, что-то стандартное – баргесты не очень хитроумны и не сильно беспокоятся о приватности. Мы попрощались и ушли. – Что ты думаешь об этом? – спросила я у Полыни, пока мы пересекали садовый лабиринт, ведущий к одному из мостов. Он был выполнен в «шахматном» стиле: тут и там в зеленых нишах стояли белоснежные фигуры, смотрящие на визитеров с презрением и опаской. – Пока что ничего не думаю. – Полынь пожал плечами, на что его бесчисленные побрякушки отозвались нестройным звоном. – Описание баргеста подходит. Причем в книжках пишут про «клочковатую шерсть», но парикмахерша Цфат назвала ее гладкой и короткой, что соответствует действительности. Местной родни нет, значит, гены отвергаем… Может, чье-то колдовство – узнаем вечером. Ах, да, подожди меня здесь, мне нужно еще кое-что сделать, пока мы во дворце. Я послушно села на указанную им скамью. Полынь нырнул в неприметный проход в зеленой изгороди и был таков. Минуты две я сидела в молчании, наслаждаясь теплым весенним солнышком и запахом сирени. Точно напротив меня на белоснежном постаменте высился гордый ферзь. Садовый архитектор нарисовал ему лицо, и, жуткое дело, шахматная фигура стала напоминать тыквы для Самайна. Под ее взглядом было сложно расслабиться, но в итоге я сумела. Где наша не пропадала! Потом послышался скрип гравия – из-за угла кто-то приближался. Я резко выпрямилась и напустила свое Деловое Лицо. Боюсь, со стороны можно было подумать, что я хочу в туалет. Шаги были легкими, очень легкими, не быстрыми и не медленными. Как говорил мастер Орлин, так шагают только люди с чистой совестью. Идущий тихо насвистывал, и я невольно улыбнулась: столько беззаботной радости было в этой незатейливой мелодии. И вот – человек вывернул из-за ряда кипарисов. Свист взмыл мажором – и сразу оборвался. – Тинави! Это вы! К-какая встреча! – возопил появившийся на дорожке юноша и распахнул объятия. Я обомлела от неожиданности, но потом, в волнении путаясь в полах летяги, кое-как поднялась ему навстречу: – И в самом деле, удивительная встреча, Лиссай! Он был высокий и тонкий, сутулый. Лицо, шея, руки, длиннющие пальцы с торчащими костяшками – весь в веснушках. Светло-рыжие волосы торчали под такими безумными углами, что, казалось, он стрижется сам (моя новая знакомая, Цфат, такого бы не допустила!). Юноша убирал мешающиеся пряди за уши, но те снова и снова выскальзывали обратно. Я насчитала пять раз за те полминуты, что мы здоровались. Это было обескураживающе мило. Он весь был очень милым. Как потерявшийся бельчонок. Туго замотанный в традиционный шолоховский наряд – нечто вроде савана, – он передвигался небольшими шагами и напоминал мачту, раскачиваемую ураганом. Глаза его были серьезны и зелены, как сам лес. – Здорово, что вы меня помните, Лиссай. А то исчезли тогда так внезапно, что я подумала, специально сбежали. – Я подпустила в голос легкого укора и постаралась незаметно прихорошиться. Рыжий улыбнулся еще шире: – К-как же вас забудешь! К-к сожалению, тогда, из библиотек-ки, мне пришлось уйти не по своей воле. Но в глубине души я знал, что наши пути еще пересек-кутся. Приятно, что это случилось так ск-коро. – Он сердечно сжал мою ладонь двумя руками, не переставая улыбаться. Что немаловажно – искренне улыбаться. Удивительно, как легко может быть с почти незнакомым человеком! Ведь мы с Лиссаем впервые встретились около месяца назад – и не виделись ни разу с тех пор. Это случилось в городской библиотеке. В тот день я шла по читальному залу вся такая обворожительная, грустная и обвешанная книгами, а рыжий Лиссай стоял, спокойный и пустопорожний, в проходе. Противоположности притягиваются, поэтому удивительная сила набранной мною литературы сбила молодого человека с ног. Мы разговорились. Сначала там же, на месте крушения, потом за одним из читальных столов. Полтора часа прошли незаметно: не знаю, как, но этот несуразный парень умудрился вложить мне в голову ощущение, что я – очень и очень особенная. При том, что не был похож ни на искателя интрижки, ни на льстеца, каковые обычно промышляют такой манипуляцией. И вообще, мы почти не говорили «по существу» – о своих жизнях – скорее, о литературе, искусстве, философии и религии… В какой-то момент Лиссай сказал, что хочет прямо сейчас показать мне одну книгу – и отправился за ней в другой зал. Но не вернулся. Я решила, что на этом наше знакомство закончилось. Расстроилась, конечно. А через пару дней выкинула из головы – ценой невероятных усилий. Но вот он стоит передо мной и сияет, как ограненный бриллиант. – А знаете, Тинави, пойдемте выпьем чаю? Ведь в тот раз я не расск-казал вам самое важное! – Глаза Лиссая разгорелись звездами. Я замялась: – Мне бы очень этого хотелось, но я здесь по рабочему вопросу. – Да бросьте вы! Я живу за углом, поэтому не отниму у вас много времени. – Вы живете на территории дворца? – удивилась я. Лиссай в своем дорогом национальном костюме не был похож на слугу. Но для придворного он был слишком… несуразным, что ли. По-детски наивным, с огромными глазами-блюдцами. Ох, не задерживаются такие люди при дворе – в этом безумном мире интриг и власти. – Да, буквально сто шагов отсюда. Я набрала в грудь воздуха, чтобы ответить решительным отказом (первый рабочий день!) и предложить альтернативу (ну классный же парень!), как вдруг из зеленой изгороди вынырнул Полынь. Причем не из какого-нибудь тайного прохода в лабиринте, а прямо из цветочной стены – с треском и руганью. Куратор замер, озабоченно выпутывая из волос веточки и листья – хотя, как по мне, так они смотрелись в его бешеной шевелюре весьма органично. Выскребывая что-то особенно зловредное на затылке, Полынь слегка повернул оголившуюся левую руку. Татуировка Ловчего ярко вспыхнула на солнце. Тотчас с боковых дорожек выскочили четверо гвардейцев и загородили собой Лиссая от Полыни. И, заодно, от меня. Белоснежный ферзь, мой недруг, начал ухмыляться еще мерзопакостнее. – Тревога, тревога, код багрянец! – рявкнул один из стражей в кристалл-передатчик. – Код багрянец, действуйте по стандарту! – запульсировал кристалл в ответ. Я позволила своей челюсти обреченно отвиснуть. Это что за дела? – Мастер Лиссай, прошу, немедленно вернитесь в свои покои, – строго сказал страж с передатчиком. – Но к-как же так? Я имею полное право гулять по этой территории! – Рыжик сложил руки на груди, гордо вздернув по-детски нежный подбородок. – Тот мужчина опасен. – Гвардейцы стали аккуратненько разворачивать Лиссая – не трогая, но направляя жестами и мечами, так сказать. – Но я же не с ним разговариваю, а с Тинави! – возмутился Лиссай. Мое имя он произнес так, будто оно должно было как-то повлиять на ход дела. – Мы уходим, – веско сказал все тот же господин в латах. – И вы уходите, – сообщил он Полыни не слишком-то вежливо. Куратор пожал плечами и озадаченно пробормотал что-то про «негодную, негодную тропинку». – Тинави, пожалуйста, навестите меня на днях! – донесся глухой голос Лиссая из железного каре, которым его окружили и повели прочь по дорожке. – Я живу в Восточном к-крыле! – Обязательно! – крикнула я в ответ. Когда тяжело вооруженная кучка с этим удивительным парнем исчезла за поворотом, я изумленно повернулась к Полыни: – И что это было? Куратор с кислой миной отдирал от одежды репей, но все же снизошел до ответа: – Охрана Его Высочества Лиссая считает, что общение с Ловчими может повредить тонкой душевной организации принца, – проворчал он. И полез обратно, в ту же стену, но парой метров дальше. – А у тебя татуировки не видно, вот и не сообразили, что ты из наших. Полынь уже целиком исчез в кусте. – Кстати, на остаток дня я занят, а вот ты свободна! Встретимся за полчаса до полуночи у Трекованого моста! – Подожди, Полынь! – взвыла я ему вслед, но поздно. – Как это Его Высочества? Как это принца?! Лиссай что, сын короля? И, хранители всемогущие, что ты делаешь?! Ответом мне был лишь удаляющийся треск ветвей. 7 Хозяин Крустов В нулевом году нашей эры шестеро богов-хранителей покинули Лайонассу и поодиночке отправились путешествовать в другие миры, чтобы распространить свои знания как можно шире по Вселенной. С этого момента заканчиваются наши хроники о богах – и начинаются сказки. Что происходит с хранителями сегодня – неизвестно. Энциклопедия «Доронах» Брошенная Полынью фраза о том, что обаяшка Лиссай был принцем, требовала дальнейших разъяснений. Я постаралась отложить свои лихорадочные мысли на этот счет до того момента, когда эти разъяснения получу. Впрочем, сказанное куратором вполне могло быть правдой. Стражники, жилье во дворце, изысканные манеры вкупе с колоссальной расслабленностью… У короля Сайнора много детей, и, так как в Шолохе не принято лезть в частную жизнь власть имущих, Лиссай мог быть одним из них. С ума сойти! Неужели я приглянулась Его Высочеству? О-хо-хо! За сутки с небольшим количество загадок в моей жизни возросло в геометрической прогрессии. Такое ощущение, что плутовка-судьба, забывшая обо мне в последние полгода, неожиданно очухалась и подумала: вот же прах, у меня там Тинави киснет без присмотра! А ну-ка вмажем по невероятностям! Я покинула территорию острова-кургана. То, что Полынь отпустил меня на остаток дня, стало неожиданностью. Поразмыслив, я решила отправиться в Лазарет: навещу Дахху и мальчика, как мы вчера условились. До Лазарета было далеко, так что мне требовался перевозчик. Ближайшая ко дворцу стоянка располагалась за чертой обжитых улиц, в чащобе, во дворе паломнического ресторана «Подкова души моей». На окошко ресторана, целомудренно прикрытое ситцевой занавеской, снаружи была приклеена бумажка со стрелкой: «Атминстратер ТАМ!». Я поморщилась и пошла в указанном направлении. На лавке у заднего крыльца восседал козлоногий сатир. Его борода кишмя кишела муравьями. Я отпрянула – ненавижу насекомых – но потом собралась с силами и обратилась к нему: – Добрый день. Мне нужно в район Пятиречья. – Без про-облем, дамочка, – развязно проблеял сатир, поднимая волосатую ладошку и жеманно прикрывая узкие глазки. – Пожелания по окрасу есть? – Окрас любой. Но молчаливого мастера, пожалуйста. – Будет сделано. Проследуйте за мной. Администратор поцокал куда-то в глубь двора. Я покорно засеменила следом. В какой-то момент он поднял хвост и… ээ… сделал это. Я тактично отвернулась, но сатиру, кажется, было все равно. – Хххе-е-ей, Патрициус! До Пятиречья девицу возьмешь? В тишине, – крикнул он, постучавшись в стойло номер пять. – Беру, – оттуда донесся приятный баритон. Из тех, что называют «бархатными» в рекламных проспектах шолоховской оперы. Створки стойла распахнулись, и ко мне вышел, горделиво вихляя крупом, моложавый кентавр каурой масти. Он был мускулист и строен, с крепкими мохнатыми ногами и высоко поставленным хвостом. Ярко выраженные трицепсы, бицепсы и не знаю что еще приковывали взгляд, хотя уж кто-кто, а я никогда не была ценительницей мужской красоты. – Точно молчать будем? – уточнил у меня Патрициус, пока я забиралась ему на спину и просовывала ступни в желтые стремена с номерными знаками. – Точно. Я не говорливая. – Ну ладно, – разочарованно протянул кентавр и почесал ухо под веселеньким цветочным венком, украшавшим его русую голову. – С ветерком? – Да, пожалуйста. И мы поскакали через весь город. Ух! Я обожаю кататься с кентаврами. На то, чтобы иметь своего коня, у меня не хватает средств и усидчивости, а водный транспорт в Шолохе куда медленнее скакунов. Перевозчики же – прекрасный вариант, особенно после того, как ввели функцию «молчаливый мастер»: ты можешь заранее предупредить, что не хочешь общаться в пути, как я и сделала. А то вы знаете этих кентавров: трепятся безостановочно, и в основном, увы, жалуются. Зато, если у кентавра легкий характер, то он непременно разбавляет галоп мощными прыжками с преодолением препятствий. У Патрициуса характер оказался легче перышка. Мы весело скакали по центральным кварталам: с визгом разбегались прохожие, маленькие собачки заливались лаем, вездесущие ташени едва успевали уворачиваться… – Чуть не снес прилавок, супостат парнокопытный! – заорал нам вслед какой-то негодующий торговец. – Я непарнокопытный! Так что отвали, недоделок бесхвостый! – Патрициус не остался в долгу. Все правильно: ведь кентавр должен быть молчаливым только по отношению ко мне. В какой-то жуткий момент нам на пути попался Ходящий в золотом плаще и маске. Теневик наблюдал за верандой летнего кафе, видимо, выслеживая жертву… то есть подозреваемого. Стайки людей огибали агента по большой дуге. Патрициус лихо заржал и, проносясь мимо, обдал Ходящего брызгами из глубокой лужи. Грозная фигура обернулась, но мы уже были далеко. – Так тебе, железнолицый! – «вникуда» бросил Патрициус. – Я их тоже не люблю, – не удержавшись, вякнула я. – Мерзкие люди, мерзкая работенка! – Кентавр встрепенулся, почуяв возможность беседы. – Это если вообще люди… – пробормотала я, мигом вспомнив тысячу и одну легенду о запредельных возможностях Теневого департамента. * * * Когда мы домчали до Пятиречья, мои волосы были спутаны в безумный клубок, а в глаза надуло. – Все понравилось, мадам? – участливо поинтересовался Патрициус, пока я спешивалась. – Сто баллов, – кивнула я. Район Пятиречья не зря так называется: здесь широкая столичная Нейрис распадается на пять рукавов. Тут же растет знаменитая роща деревьев ошши, в которой прячется, надежно скрытый от чужих глаз, Лазарет. Ошши – один из символов Шолоха. Это огромные крупнолистые деревья с узловатыми стволами и толстыми корнями. Художники изображают их на своих полотнах, когда хотят нарисовать идиллический пикник – очень уж ошши симпатичные. Такие прям разлапистые, умиротворяющие, хоть плачь. Да еще и с огромными оранжевыми плодами, которые светятся в темноте, как апельсиновые луны – и, честное слово, могли бы стать прекрасным элементом городского освещения… Если бы не крусты, которые в них живут. Сжав зубы и пообещав наградить себя конфеткой постфактум, я смело вступила в рощу. Садист-архитектор выложил дорожку к Лазарету по спирали – путь обещал стать долгим. Шоу началось с первого же моего шага. – Фу-у-у, приперлась! – раздался злобный, клекочущий шепот из кустов. – Наглая самка какая, фу-у-у-у! – вторили ему с другой стороны тропинки. Я набросила капюшон, опустила голову и ускорилась. Увы: крусты – древесные человечки – твердо решили развлечься за мой счет. Один из них пронзительно свистнул где-то в овраге. Тотчас с веток деревьев свесились, будто летучие мыши, десятки леших. Чернели глазки-бусинки, поскрипывали тельца, похожие на связки палочек для розжига. Скалились крохотные зубки. – Здрасти, здрасти, здрасти, – залебезила я. Так надо. Ибо крусты как бы положительные персонажи: заботятся о деревьях ошши на роли высококлассных, бесплатных садовников матушки-природы. Нам нельзя их обижать. Им нас – можно. В ответ на приветствие мне в голову прилетело тяжелое спелое яблоко – звук был такой, будто от черепушки что-то откололось. Охнув, я безропотно пошла дальше. Любишь ошши – терпи крустов. Каждый шолоховец это знает. Тыдыж, тыдыж, тыдыж, – гремели падающие передо мной камни. За деревьями замаячили витиеватые башенки Лазарета. Удивительно все-таки, что оплот тишины и спокойствия прячется в таком безумном месте, как эта роща! – Эта че приперлась, ф-у-у? – Один круст внезапно выскочил передо мной на тропинку. Он был больше других, а на голове у него разбухли нежно-салатовые почки будущих листиков. Интересно, подобная растительность влияет на интеллект? Я вежливо помахала лешаку и стала обходить его по кругу. – Че приперлась, говорю-ю-ю? – Он забулькал, как кастрюлька. Я игнорировала лешего. Отвечать им ни в коем случае нельзя, они сразу почувствуют себя сильнее и набросятся. Не убьют, конечно, но расцарапают. Зачем – не знаю. Никто, кажется, не знает. Характер такой. Хотя иногда мне в голову закрадывается мысль, что они просто не хотят оставлять лекарей без работы. Если вдруг в городе все спокойно, обязательно найдется парочка бедолаг, искусанных крустами. – Она прямо к хозя-я-яину идет, подружка хозяина, пахнет-то как – чуешь? – мерзко захихикал светло-бежевый круст, вниз башкой свисающий с ветки. – А! Точно! Пахнет! Хозяин порадуется. – Почковастый состроил злорадную мину. – Хозяин? Хозяин вернулся? – разволновался другой круст, легкомысленно раскачивающийся на оранжевом плоду ошши. – Вернулся, давно уже вернулся! Спа-а-ал только, лечи-и-ился. Вернулся – и к нам теперь пришел! – Шепоты и экзальтированные вздохи понеслись со всех сторон. Мне очень не понравились эти комментарии. Прикинув, каким должен оказаться хозяин крустов, если даже рядовые лешаки портят столько крови, я решительно свернула с дорожки в овраг. Изгваздаюсь, конечно, но хоть не сцеплюсь с главным лешим. Он, вероятно, поджидает в конце тропинки, заранее запасшись камешками, яблоками и прочим метательным скарбом. Не дождется! * * * Пять минут спустя я стояла на крыльце Лазарета. Серебряный дверной замок в виде морды волка приветливо осклабился: в отличие от крустов, он всегда рад гостям. Тщательно обтерев ноги о губчатый коврик, я нырнула в прохладное нутро больницы. Глаза резануло светом. Все в Лазарете было вызывающе белым. Ума не приложу, с какой скоростью тут приходится вытирать пыль и следы от грязных ботинок посетителей! Уборщики явно проходят какие-то курсы спецподготовки. Некий злобный экзаменатор бесконечно бегает по коридору с ведром грязи, а они носятся за ним со швабрами. Потом звенит секундомер, и арбитры замеряют лучший результат… Сверившись с расписанием, выбитым в стене на стародольном языке, я направилась в палату, где дежурил Дахху. Белые стены добродушно поглаживали мою тень, белый пол слегка проскальзывал под мягкими сандалиями. Лекари в белых тогах деликатно шуршали мимо меня. Белые гортензии, благоухая, свешивались с карнизов. На цыпочках я прошла мимо Корпуса Морфея. Это раздел Лазарета, где спят, восстанавливая силы, особо пострадавшие. Спят, спят, спят. Могут спать неделю, месяц, иногда даже год, в ожидании, что мозг восстановится и начнет излечиваться волшебством. Еще боги-хранители говорили: сон – это лучшая тактика. Но простым смертным нужен уход на время спячки. Вот и снуют по Морфею медсестры, вот и меняют белье. Я тоже тут лежала зимой. Эх, Лазарет. Хранители небесные, как же я ненавижу это стерильное место. * * * Я зашла в палату. На единственной занятой кровати лежал, подогнув колени, наш мальчик. Дахху сидел подле него. Друг читал вслух какой-то приключенческий роман. Удачно я попала – сразу на двоих. – Привет! Ну что, познакомимся полноценно? – предложила я Карлу. Он выглядел немного испуганным. Сине-бирюзовые глаза, широко поставленные, с припухшими веками, моргали редко, как у птицы. Брови казались такими светлыми, будто их и не было вовсе. Подумав, мальчик согласно кивнул: – Я Карл. – Тинави. Это из моего дома тебе пришлось совершить побег вчера утром… Надо сказать, ты справился с блеском! – Я всегда хотел быть похожим на Монте-Кристо, – мальчик робко улыбнулся. – На кого? – не поняла я. Физиономия Карла моментально вытянулась: – На Монте-Кристо… Только я не помню, кто это. Просто, когда вы сказали про побег, фамилия сама скакнула на язык. – Ничего страшного, Карл, это нормально при амнезии, – утешил его Дахху. – То, что воспоминания возвращаются, пусть даже обрывочно – это хорошо. Даже поверх больничной тоги друг умудрился намотать шарф. Волосы, ясен-красен, прикрывала шапка. Ох, наорет на него дежурная медсестра, если увидит! Мы немного поболтали с Карлом и Дахху. Вернее, в основном болтали мы с другом – обменивались новостями, а мальчик слушал. Подозреваю, ему особо нечего было сказать. В больницах время тянется медленно, а прошлое подростка едва проклевывалось сквозь туман беспамятства. – Кстати! – Я подпрыгнула. – У меня же твоя вещица! – И я вытащила тот странный цилиндр, что мальчик обронил вчера. – Мы так и не поняли, что это, но знай – Дахху чуть ли не жизнью рисковал, отбирая его у бокки! Расскажешь тайну этой штучки? Карл с недоумением взял у меня цилиндрик. Повертел в руках туда-сюда, нажал на странную кнопочку, постучал по стеклу. Нахмурился: белый лоб прорезали суровые морщины. – Не работает… Но я в любом случае не помню этой вещи, – смущенно сказал он, возвращая предмет и как-то побито заглядывая мне в глаза. Взор его был полон неподдельной грусти. В ответ я оглушительно чихнула. Потом еще раз и еще. Карл отшатнулся с перекошенным лицом. – Ох, простите. Видимо, умудрилась простудиться, – прогнусавила я. – Дать тебе какую-нибудь таблетку? – Дахху уже заботливо потянулся к тумбочке. – Нет, спасибо. – А вы сильный маг, да? – невпопад брякнул Карл, глядя на меня с откровенным ужасом. Дахху изумленно поднял брови. У меня по-привычному грустно ухнуло сердце. – Если бы… – Я смерила мальчика задумчивым взглядом. – А что, у меня настолько мощный чих? – Можно и так сказать. – Он моргнул. До шести вечера мы сидели втроем. За это время я успела снабдить Карла невероятным количеством самой разной информации о Шолохе – полезной и не очень. С моей подачи мальчик, кажется, всей душой влюбился в наш город. Дахху не отставал, разбавляя мои бытовые байки историческими комментариями. Карлу особенно понравились рассказы о богах. Он аж розовел от удовольствия, слушая про шестерых хранителей. – То есть боги реально существуют?! – Однозначно, – Дахху авторитетно кивнул. – А с ними можно встретиться? – В глазах Карла плескался восторг. Дахху покачал головой: – К сожалению, нет. Они ушли из Лайонассы две тысячи лет назад и теперь путешествуют… где-то. – Или уже вернулись, но сохраняют инкогнито, – подмигнула я, увидев, какое горькое разочарование проступило на лице мальчишки. Не хочу быть той, кто рушит сказки! От моих слов Карл встрепенулся: – Я бы хотел увидеть кого-нибудь из них! Получается, они бессмертны? И всемогущи? – Не факт. – Дахху задумался. – Боги-хранители – лишь промежуточное звено между людьми и Непостижимым Отцом. Например, жизнь создали не они. Поэтому, возможно, и лишиться ее они могут наравне со смертными. Мотив потерянной магии также часто встречается в легендах… Но я надеюсь, все хранители в порядке. Лично мне приятнее жить в мире, где боги есть, – друг улыбнулся. – А драконы? – Мальчик не отставал. – На них можно посмотреть? – Можно, потому что они в Лайонассе. Но сложно, потому что ящеры спят на самом севере, накрытые магическим куполом. – Почему? – Они очень старые, Карл. Они устали. И им грустно без хранителей. – А разбудить их можно? – В теории – да, если найти способ попасть под купол. Но и тогда я сомневаюсь, что это хорошая идея. Драконы уснули после того, как сожгли Мудру – столицу Срединного государства. В некотором роде это была демонстрация разочарования ящеров во всем человечестве… Боюсь, того, кто их разбудит, они тоже сожгут. Если только у него не окажется по-настоящему важной причины для такого святотатства. – Какой, например? Дахху задумался. – Не знаю, – покачал он головой. – Нужно что-то поистине вселенское. * * * – Кстати, ты прояснила вопрос с Иноземным ведомством? – полюбопытствовал Дахху, провожая меня на первый этаж. – Я… Я тебе потом расскажу. Друг почуял неладное и задумчиво сощурился, глядя на меня. Я болезненно скорчилась: сейчас начнется допрос. Но вместо этого Дахху некстати воскликнул «О, точно!», выхватил из кармана записную книжку и, черкая в ней на ходу, ушел. Мне казалось, что над головой у него аж маг-фонарь сияет – как рисуют в комиксах, когда кого-то осенило. Хм. Ну ладно. * * * На этот раз крусты не стали досаждать мне. Только в самом конце, уже у городской дороги, один леший выскочил перед самым носом. – Хоз-з-зяин с тобой не зако-о-ончил… – прошепелявил он. Я показала ему кукиш. 8 Охота на Баргеста Иметь большие амбиции и ничего не достигнуть – встречается частенько. А вот чего-то достигнуть, не имея больших амбиций – слабо верится! Мастер Авен Карлиннан, Глава Иноземного ведомства На Шолох надвигалась беспощадная майская гроза. Воды Нейрис потемнели и приобрели пугающий свинцовый отблеск. Свирепые волны бились о гранитные берега, будто зверь, рассердившийся на весь род людской. Злые молнии немилосердно кололи темный небосвод – пока еще вдали. Пусть и запаздывающий, но страшный грохот подгонял немногочисленных горожан. Я плотнее запахнула плащ и ускорилась, проскальзывая по замшелым камешкам моста. Электрическая вспышка высветила деревянный знак: «Мост Бесконечного Полета». Вы не подумайте: он так назван потому, что над ним постоянно кружат чайки, а не из-за тех злополучных самоубийц-студентов… До места встречи с куратором оставалось пройти метров сто, но в кромешной темноте, ведь на время грозы столичные власти отключают уличные фонари. Говорят, магические сферы притягивают молнии – небезопасно! Я отцепила от ремня керосинку. Большинство шолоховцев предпочитает подсвечивать путь при помощи травы осомы, а я люблю живой огонь – в непогоду от него теплеет на душе. Оранжевый язычок пламени высветил чистую зелень листвы, агатовые слезы мостовой, пару лупоглазых лягушек, квакнувших мне вслед нечто недоброе. Я еще поднажала. Но от крупных, все учащающихся капель дождя вовремя укрыться не удалось – до моста я добежала с хлюпающими от воды сандалиями. – Отличная погодка для охоты на баргеста, как считаешь? – вместо приветствия бросил мне Полынь. Я позавидовала его сапогам. Куратор ждал меня, облокотившись на парапет. Он колдовал, творя над водой иллюзорных бабочек, за которыми с визгом и хохотом гонялись ундины. Эти раскрепощенные голые девицы с рыбьими хвостами восторженно ловили насекомых и громко аплодировали, когда те снопом искр схлопывались в воздухе. Сценка, уместная cкорее жарким полднем, нежели ненастной ночью. Но, кажется, никого из участников это не смущало. – Я так погляжу, у тебя тут своя охота, – фыркнула я. Одна из ундин уже активно посылала куратору воздушные поцелуи. Он равнодушно пожал плечами и отвернулся от рыбины. – Ну что, во дворец? – зевнул Полынь. * * * Дриада Цфат сдержала слово и придумала для нас убежище. Она предложила проследить за баргестом из платяного шкафа, в котором одна створка была ажурной – то есть при должном старании просматривалась насквозь. – Господин Полынь, госпожа Тинави, вам удобно? – вежливо спросила парикмахерша, с трудом закрывая за нами двери шкафа: места для двоих было маловато. – Да, переживем, – крякнула я. – Вполне, – сдавленным голосом подтвердил Внемлющий. В следующие пять минут, пока мы пытались устроиться поудобнее, я успела дважды заехать ему локтем в глаз и, кажется, тем самым приблизилась к потенциальному рабочему выговору. Но обошлось. Спасибо баргесту, который внезапно пресек нашу возню и нытье. Со всей той наглостью и самоуверенностью, на которую способны одни лишь потусторонние тварюги. Сначала по комнате прокатилось тихое, картавое «р-р-р-р-р». Мы его проигнорировали, потому что в этот момент Полынь популярно объяснял мне, что свобода одного заканчивается там, где начинается нос другого. – Р-р-р-р-р! – разнеслось уже куда более уверенно. Полынь замолчал и прильнул глазом к дырке в дверце. Я сделала то же самое, уровнем пониже. Огромная черная псина стояла у окна. Мускулы на спине перекатывались, глаза алели. Лоснящаяся черная шерсть, волосинка к волосинке, блестела даже при очень тусклом свете. Я была бы готова душу поставить на то, что это настоящее животное, если бы не один нюанс: лапы собаки чуть-чуть проваливались в пол. Дух немного не рассчитал позицию для полной убедительности. Цфат сидела на кровати, поджав коленки к груди, и таращилась на баргеста во все глаза. Впрочем, дриада казалась довольно спокойной. Немудрено: во‐первых, она видит собачку уже в четвертый раз. Во-вторых, в засаде сидят бравые Ловчие. В эту секунду бравый Ловчий мужского пола распахнул дверцу шкафа. Выскочив перед баргестом, куратор начал плести заклинание, быстро меняя положение рук: он сгибал и разгибал пальцы, заламывал запястья, неистово вращал ладонями. Это напоминало Разгадку Большого Билла – штуку, которая позволяет заглянуть под иллюзию, если таковая есть. Баргест между тем начал увеличиваться в размерах и сокрушенно выть. Его вой проникал в самое сердце – лишал тебя надежды на малейший лучик света, разъедал изнутри и выворачивал наизнанку. Я вздрогнула от охватившего меня ужаса. Перед глазами возникли картины самых тоскливых и позорных ситуаций в моей жизни… Пес рос и занимал все больше места. Я же наполовину пребывала в шкафу: стояла в створках, но уже отворенных. Будто кукушка в заевших часах. Калейдоскопом проворачивающиеся неприятные воспоминания лишили меня всякого желания шевелиться. Когда одна из лап псины увеличилась до того, что «встретилась» с моей ступней, баргест с негромким хлопком исчез… О-оу. Значит, моя тотальная антимагия нейтрализует не только ташени. Полынь, ругнувшись, постарался поскорее «погасить» заклинание. Потому что унни – штука опасная. Если уж ты припахал ее под свои цели, то бросать посреди дороги нельзя. Изволь довести дело до конца или же мастерски спустить на тормозах – а то всепронизывающая энергия надает тебе по щам. Вселенная ненавидит бессмысленность. Когда все было позади, Цфат осторожно поднялась с кровати. – Это и есть мой баргест, – со вздохом сказала дриада. Будто мы нуждались в пояснениях! – Он настоящий, – подтвердил Полынь, подозрительно довольный. – Ты же не довел до конца заклинание? – спросила я с содроганием. С содроганием – потому что сейчас мы наверняка поднимем столь неприятную тему, как «почему волшебная собачка пропала, коснувшись Тинави?». – Когда пес завыл, все стало очевидно. Ни одна иллюзия не влияет на психику столь сокрушительно. Так что, Цфат, я вас поздравляю – вам является настоящий дух! – весело сказал Полынь. И тотчас поправился: – Вернее, сочувствую. Мы выясним, почему баргест приходит, и предпримем все необходимое, чтобы предотвратить несчастье. – Спасибо, – кивнула дриада. На глазах Цфат выступили блестящие слезинки. Шикарные волосы окутали ее, словно плащом. Полынь вышел в центр комнаты и достал из складок одеяния стеклянный шар пурпурного оттенка. Ловчий критически осмотрел его, подышал на стекло, протер рукавом. Потом поднял шар высоко над головой и попросил нас с дриадой замереть. Из шара донесся глухой хлопок. Всю его поверхность заволокло искрящимся туманом. – Мы будем держать вас в курсе расследования, – пообещал на прощание Полынь. Когда мы вышли в коридор, я осторожно ткнула пальцем в стеклянную диковину: – Что это? Внутри лиловой мглы, будто в драконьем яйце, набухало движение. – О, это прекрасная штука, разработка Дома Внемлющих. Называется «имаграф». Он позволяет перенести внутрь стекла изображение места, где ты находишься. Что-то вроде картины, но круглой. Уже готово, посмотри. Полынь протянул мне имаграф. Звездчатый туман расчистился. Внутри проявилась – совсем как наяву – комната Цфат. Стены, окна, мебель, книги и парикмахерские инструменты – все перенесено в мельчайших деталях. Мы с куратором и дриадой тоже присутствовали в этой игрушечной спальне. – Здорово как! – ахнула я. – Ага. А теперь задержи палец на… Ну на своем лице, например. – Полынь подмигнул. Я послушно ткнула мизинцем в шар. Прошла секунда – и мое лицо в имаграфе начало увеличиваться, как пойманное на удочку. Ойкнув, я поскорее отдернула руку, отпустив натяжение. На картинке у меня была такая оторопевшая и виноватая рожа, что любой заподозрит неладное. Не стоит ее приближать! Но Полынь так и не спросил про исчезновение баргеста. Повезло. – Чудесная штука, – подытожила я. – Чудесная и очень полезная, – согласился куратор. – Все детали сложно удержать в памяти, а имаграфы позволяют вернуться к анализу в любое время. Я только головой покачала. Ох уж эти Внемлющие! Самый технически подкованный Дом Шолоха. Кстати, надо будет особенно подчеркнуть для Кадии, что Полынь принадлежит к этому семейству, и всласть похихикать над ее вытянувшейся физиономией. Дело в том, что Дом Мчащихся (который возглавляет ее отец) и Дом Внемлющих соперничают. Враждовать кому-либо в Шолохе не позволяет воспитание, но, если бы мы жили в Иджикаяне, например, то эти кланы уже давным-давно перерезали бы друг другу глотки. Интеллектуалы против политиков… Конкуренция длится со времен Срединного государства, и никто пока не одержал верх. Хотя само Срединное государство, земля наших предков, уже давно погибло… Когда-то, на заре времен, оно было сильнейшей империей Лайонассы. Его основали шестеро богов-хранителей. Бессмертные дети Отца, они жили среди людей, чем оказали срединникам величайшую услугу. Боги учили срединников магии, медицине, наукам и искусствам, оберегали их и помогали найти свой путь. Но всякая сказка кончается. Так, однажды боги ушли («Другим мирам тоже нужна наша помощь»), и Срединное государство осталось без покровителей. Несколько веков спустя его уничтожила соединенная армия западных королевств и драконов. Выжили только те, кому в указанное время довелось проходить обучение на островах народа шэрхен. Именно та горстка людей – не больше пяти десятков – положила начало будущей истории Шолоха. Долгое время сироты-срединники жили у шэрхен, увеличивая популяцию и перенимая у островного люда их культуру, традиции и привычки. А в шестнадцатом столетии рискнули вернуться на материк. Здесь, в самом сердце Смахового леса, они основали новое государство, ничуть не стесняясь воздвигнуть королевский дворец прямо поверх некрополя. Потомки тех переселенцев и являются сегодня представителями семнадцати знатных Домов. У каждого Дома – своя фишка. Так, когда видишь кого-то из Внемлющих – беги, не то он заставит тебя часами слушать новости из научной сферы. Очень странно, что Полынь, выходец этого дома, выглядит и одевается так архаично. Косточки на шее, небо голубое, он же носит косточки животных на шее!.. И зачем только? Пока я размышляла, мы с куратором неспешно шли сквозь ночные дворцовые коридоры. Наши равномерные шаги поддакивали ритму сердца. Внезапно впереди мигнул чей-то фонарь. Мгновение спустя перед нами стояла невысокая, крепко сбитая девушка в походной одежде: штаны из грубой ткани, льняная рубашка, кожаная жилетка с накладными карманами. Русые волосы девушки перетягивала резинка с диковинными очками на макушке – как у ныряльщиков. У очков были толстые зеленые стекла и коричневая оправа – круглая, широкая, железная. В одной руке девушка держала лампадку, в другой – яблоко. Заразительный хруст расколол тишину коридора, когда плод подвергся укусу… – Йоу, Полынь! – сказала девушка и рукой с яблоком деловито отдала честь. – Правой, Андрис. Честь отдают правой рукой, – мягко поправил ее куратор. Девушка ничуть не смутилась замечания: – Не занудничай. Почему ты опять во дворце? Тем Самым Делом занимаешься? – Нет, сегодня другая работа. Кстати, познакомься, это Тинави, мой «малек». Андрис приподняла фонарь и в его свете осмотрела меня с головы до ног. Она ничего не пропустила: ни тканые ремешки сандалий с цветными стекляшками, ни кулон в виде ловца снов, ни нервную улыбочку – мою фирменную. Удивительное дело, но в исполнении девушки «осмотр» не был оскорбительным, как, знаете, бывает при встрече новичков. Было видно: она просто хочет ухватить максимально много информации за раз. Я невольно расправила плечи. Удовлетворившись осмотром, любительница яблок кивнула, потом с грохотом поставила фонарь на пол и протянула руку: – Будем знакомы. Я Андрис Йоукли, Ищейка. Даже при скудном освещении было видно, какие розовые и круглые щечки у Андрис. Хм. А я-то думала, все Ищейки должны быть «шкафами», умеющими с одного удара уложить злостного преступника! Андрис же едва дотягивала мне до переносицы и вообще скорее походила на очаровательную бакалейщицу. – Обращайся, если нужна будет помощь, – девушка кивнула мне дружелюбно и в то же время очень резко, по-деловому. – Знаю, как непросто живется «малькам». Работы куча, разъяснений – ноль. Потом Ищейка еще раз сказала «Йоу!», подняла фонарь и энергично засеменила прочь. Хруст яблока в темноте отмечал ее путь. Полынь фыркнул ей вслед и поманил меня в боковой рукав коридора. Чувствуя, что должен как-то прокомментировать встречу, он объяснил: – Андрис работает в Иноземном ведомстве уже пять лет. Отличный профессионал и, как по мне, самый нормальный человек во всем министерском квартале. Можешь ей доверять. Я кивнула, а потом замялась: – Слушай, Полынь… А Ищейки – они как бы наши подчиненные? Он улыбнулся. Колокольчики в волосах зазвенели: – Ну, можно и так выразиться. Но! Скажи такое самим Ищейкам – обидятся. По факту, да, именно мы даем им задания. Но многие вещи, с которыми шутя справляется Ищейка, не под силу даже лучшим Ловчим. Таким, как я, например, – добавил он самодовольно. – Значит, не врут? – воодушевилась я. Сузившийся было коридор снова расширился. Впереди замаячил холл, пост охраны и двери на улицу. – Ты и впрямь мастер своего дела? – Как минимум я иду к этому, – посерьезнел куратор. – Не вижу смысла заниматься какой-либо работой, если не планируешь стать в ней номером один. Следующий вопрос я постаралась задать как можно более «невзначай»: – Кстати, а Лиссай, он что, правда принц? …Но получилось… скорее… как можно более невпопад. – Долго ж ты терпела! – Полынь расхохотался. Смех его отскочил от стены и помчался прыгать по арочному своду холла. Стражники недовольно скривились. Куратор продолжил: – Да, правда. Но об этом потом расскажу. – А про То Самое Дело расскажешь? Ловчий покачал головой: – Сейчас пора спать, Тинави. Мы вышли из дворца, и на улице, как по заказу, сразу же послышался бой часов. Сначала раздались громкие удары дворцовых курантов, потом к ним присоединился переливчатый звон с башен Академии, из Водного управления и Казначейства… Секунд тридцать весь город дружно отбивал час ночи. «Бо-о-о-о-о-о-м-м-м», – где-то на нижней границе слуха подытожил колокол Ратуши, который за этот басовитый звук прозвали Толстяком Бенджи. Все стихло. – Обожаю Шолох, – хмыкнул Полынь. – Девяносто процентов населения встает на работу спозаранку, но даже ночью каждый час мы упорно слушаем этот концерт. – А мне нравится, – пожала я плечами. – А мне нет. Завтра утром жду в моем кабинете. Полынь сделал несколько шагов и… исчез. Во всяком случае, мне так показалось. На самом деле, вероятно, он скрылся за деревом – еще днем, в зеленом лабиринте, я убедилась, что куратор не ищет легких путей. Я буркнула в пустоту «до встречи» и потопала дальше. Если поторопиться и поймать кентавра, дома буду к двум. А значит, даже получу свою шестичасовую дозу сна. Да здравствует здоровый образ жизни! 9 Водопады Иштвани Комплиментам чужаков мы верим больше, чем похвале от близких. Ее Величество Аутурни из Дома Ищущих Я проснулась оттого, что на меня вылили ушат воды. Слава хранителям, хоть не ледяной! А все же приятного мало. – Какого праха?! – взвыла я, подскакивая. Многочисленные пухлые подушки, из которых я перед сном выстраиваю себе «гнездо», грустно осели под тяжестью воды. Запахло мокрыми гусиными перьями. Передо мной стояла сияющая поганка Кадия. Сияющая в прямом смысле этого слова – подруга так качественно натерла форменные доспехи стража, что они аж светились, несмотря на рассветный полумрак комнаты. – Утречко добренькое! – радостно возвестила Кад, элегантным жестом поправляя волосы. А потом еще раз. И еще. Скоро ей придется спрятать локоны под шлем, где они будут безжалостно щекотать уши и шею. Вот подруга и наслаждается шевелюрной свободой, пока может. – Я с крендельками – не серчай на побудку! – Кадия бросила мне на грудь бумажный пакет, благоухающий свежей выпечкой, а сама пошла в обход комнаты – раздвигать шторы. Красная леска рассветного солнца исполосовала спальню, нашинковав сборную солянку из предметов мебели, надерганных со всего света. Вернее, мне бы хотелось сказать – «со всего света». На самом деле, надерганных в экзотических лавках Потаенного Рынка, где дивно разодетые торговцы с чарующими голосами и выверенными жестами одну за другой тянут золотые монеты из карманов зевак. Таскать вещи из других стран – затея для дураков, богачей и Ходящих (если сплетни не врут и железнолицые действительно умеют прыгать сквозь пространство ). Марах, отвернувшись от света, недовольно заухал: филины все-таки ночные птицы. Появление Кадии не пришлось ему по вкусу. – Крендельки – это хорошо. Но что-то больно напоминает подкуп, – проворчала я, выпутываясь из одеял. – Ничего от тебя не скроешь, госпожа Ловчая! Тебя ведь пока еще не выперли, да? – Кадия неожиданно подскочила ко мне и по-хозяйски выхватила один сдобный полумесяц из пакета. – Жадничать плохо! – строго добавила она, перехватив мой возмущенный взгляд. И резво отпрыгнула обратно. Я заглянула в пакет. Теперь всего один крендель подмигивал мне глазком-изюмом. Я вздохнула: – И на что ты хочешь сподвигнуть меня с помощью этой жалкой взятки? Кадия ответила с набитым ртом: – О, тут все просто. Отправляйся сейчас на водопады Иштвани – там Дахху занимается чьягой. Ты же ведь тоже любишь этот недоспорт? Поразминайтесь вместе, потянитесь, «раскройте таз» и сделайте прочие глупости «просвещенных». А главное, Тинави, спроси у этого светила науки – что он собирается делать со своей рукой? – А что не так с его рукой? – Ну, ее бокки-с-фонарем пощупал, если помнишь. И хотя Дахху отнекивается, что-то тут нечисто. Вчера вечером в ресторане я слегла облила его локоть кипятком, а он даже не заметил. Прикинь! Я ему: Дахху, дружище, у тебя там уже пузырь вздулся, тебе, вообще, как? Он: а, что? О, небеса великие, а что с моей рукой? Парниша, конечно, всегда был рассеянным, но не настолько же! Я нахмурилась: – А почему ты сама с ним не поговоришь? – Ну… – Кадия замялась. – У нас вчера вышел кое-какой неловкий момент, и я не хочу пока видеть этого Смеющегося. – Поня-я-тно, – протянула я. – Что ж, я действительно люблю чьягу. Но, учитывая, что ты разбудила меня на рассвете… Ох, Кадия, тут крендельком не отделаешься! Ты бы знала, во сколько я легла! Подкинь меня до места, и я расскажу тебе о бравых буднях департамента Ловчих. – Заметано. Но если ты надеешься заодно выведать про нашу с Дахху размолвку – не выйдет. Предупреждаю. Я пожала плечами. Тоже мне, большой секрет! Кадия уже много лет влюблена в нашего Дахху. Точнее, как: на нее это болезненное чувство нападает периодами, как сенная лихорадка у аллергиков. Только чаще. И непредсказуемо. То влюблена так, что аж руки трясутся, то принимает твердое решение «все забыть» и начинает активные поиски другой любви. Находит объект. Недельку наслаждается бабочками в животе. И снова-здорово: «Мне нужен только Да-а-ахху». Ну а Дахху к пеплу никто не нужен – он же философ, поэт, историк, лекарь, безумный ученый и просто чурбан. Ему «романтика» слышится диагнозом. Иногда Кадию это доводит, и в приватных беседах она начинает намекать ему, что, мол, есть такая штука, как любовь, и это – хорошо. Обычно Дахху слушает ее дуб-дубом в течение получаса, а потом переводит разговор на другую тему. После этого Кадия пару дней дуется. И – вот это поворот! – отправляется на охоту за новой любовью. Самые громкие ссоры случаются, когда Кадию дергает за язык как-нибудь завуалированно признаться в своих чувствах, а потом, так же завуалированно, пообещать, что Дахху пожалеет, если она «уйдет от него». Но, так как наш носатый кудряш и это пропускает мимо ушей, скандалы, опять же, оказываются односторонними и проходят исключительно в голове Кадии. Вот я даже не знаю, плохо это или как. * * * Подруга быстро довезла меня до места. – Не подведи, Тинавушка! – напутствовала Кадия. Я кивнула и трепетно сползла с ее лошадки по имени Суслик. Суслик явственно проскрежетала зубами мне вслед. Тяжело сглотнув, я не рискнула обернуться. Безобидная кличка лошади многих сбивает с толку. Слушателям историй о Суслике чудится, что речь идет про очень нежное, хрупкое и милое создание. И когда подруга рассказывает, например, что ее любимица забила трехметрового горного тролля копытами, то все воспринимают это как преувеличение. Ага, щас. Скорее преуменьшение. Суслик – жертва магических экспериментов по выведению новых пород. Бабушка этой кобылки (или как там называются лошадиные родственники) была эх-ушкье, то есть океанским водяным духом в облике лошади. Духом юрким, злым и красноглазым. Многие ругаются на живущих в Шолохе келпи: сетуют, что эти речные твари, питомцы ундин, очень вредные, управы на них нет. Но по сравнению с настоящими эх-ушкье, обитающими в Море Ста Мертвецов, наши келпи – полная ерунда. Это как сравнивать саблезубого змея ливьятана с банальной гадюкой. Суслик недалеко ушла от своих предков: огромное, чернильного цвета, животное, она скачет со скоростью ветра и на десерт потребляет мечи, отжившие свой век. – Пожалуйста, сделай так, чтобы рука Дахху осталась на месте! – крикнула мне вслед Кадия таким голосом, будто это у нее что-то болело. * * * Водопады Иштвани – излюбленное место фанатов чьяги. Здесь, под рокот ниспадающей воды, особенно приятно выполнять различные асаны и медитировать. Пригнувшись, я прошла под скалистым уступом. Естественный коридор был с одной стороны ограничен аметистовой стеной. С другой – шипящими потоками воды. – Привет! – Выйдя на потаенную полянку, я нашла Дахху среди других практикующих. Дамы и господа в мягких свободных костюмах тянулись, выполняли танцевальные связки или просто лежали, созерцая небо. Обстановка располагала. Крохотные капельки воды висели в воздухе, бриллиантами оседали на ресницах. Форель скакала в глубокой, холодной реке. Птицы пели в высоте, над водопадами, где с обрыва, любопытствуя, свешивались кудрявые ивы. – Я присоединюсь? – Конечно. – Дахху вышел из «позы дерева» и улыбнулся. Его широкие штаны травянистого цвета и рубаха с завязочками при каждом движении дивно пахли хлорной известью, которой обрабатывают палаты в Лазарете. Мы поупражнялись. Я заметила, что друг избегает стоек с опорой на руки. – У тебя болит рука? – спросила я. Он вздрогнул: – С чего ты взяла? – Это видно. Ты не даешь нагрузки запястьям. Левому. – Я… – Смеющийся замялся. – Тебе показалось. – Дахху, я что, полоумная бабка, чтобы мне что-то там казалось? Прикосновение бокки… Мало ли, к чему это приведет? Друг пожал плечами и, сев на траву, стал педантично массировать ступни. Голову опустил низко, якобы увлеченный процессом. Я упрямо села рядом и, вывернув шею, заглянула ему в лицо. Дахху мгновенно натянул физиономию «у меня все под контролем». Поправил шапку (да, он в ней даже занимается, увы). Поправил шарф (и в нем, все верно). Отцепился от своих грешных ступней и, глядя в никуда, стал грызть фалангу указательного пальца. Как пишут в букварях, «Р» – «Раздумье». Я пошла в атаку: – И что это значит? Он сразу же капитулировал: – Рука иногда немеет. И болит. Ничего страшного. В любом случае, я не хочу показывать ее лекарю. Это все испортит. – Что испортит? Взгляд его стал каким-то жалобным. – Мои сновидения… – тихо сказал друг. Майский ветерок сменил направление, и брызги водопадов окатили нас радужной пылью. Вдруг Дахху прорвало: – Помнишь, я сказал вчера, что у меня был «божественный сон»? Я имел в виду именно это. Бокки что-то сделали со мной. Раньше мне никогда ничего не снилось. Я думаю, это связано с тем, как погибли мои родители – тот волкодлак напал на нас ночью, и, если бы не рассвет – я бы тоже не выжил. Не люблю спать, сама понимаешь. – Дахху тревожно коснулся шарфа, под которым прячется один, но жуткий шрам. Друг продолжил: – И тут, после встречи с призраками, я начал видеть сны. Причем такие! Ярче реальности! – И что там происходит, в этих снах? – История! – возликовал Дахху. Я опешила: – Что? – История. Я вижу Мудру – сожженную столицу Срединного государства. В ту эпоху, когда она еще процветала. Я вижу, как хранители жили бок о бок со срединниками. Тинави. – Он выдержал паузу. – Я вижу прошлое. Я почесала макушку и завалилась на спину. Синее небо развело облаками, как руками, подтверждая: да, малышка, для меня это тоже неожиданный поворот. Дахху не на шутку разволновался – вскочил и забегал, как укушенный: – За эти ночи я успел подсмотреть за каждым из богов-хранителей. Я встретил сияющую Авену на волшебной рыбе, в золотых доспехах. Следил за шулером-Рэндомом. Я видел Карланона с двуручным мечом, на страже света, как всегда одинокого. Нежную Селесту. Веселую Дану. Я смотрел, как Теннет чутко вслушивается в небо, ждет опасности… Это просто невероятно! Я ходил вслед за богами, любовался… И все так четко! Я даже могу перечислить названия улиц, по которым гулял, представляешь? – Ты настолько хорошо знаешь историю? Дахху улыбнулся, польщенный моим предположением. Так хорошенькая девушка радуется комплименту о внешности – с легкой, знаете, снисходительностью. – Нет, конечно! За все надо благодарить бокки. Это они показывают мне сны. Сопровождают меня. И я не должен лечить руку, иначе сны пропадут и я не смогу выполнить свое предназначение. – Какое предназначение? – Я напряглась, потому что ненавижу всякие фантазии про «избранных», «на роду написано» и прочее. Человек сам вершитель своей судьбы, и точка. «Предназначение» в большинстве случаев – приманка извращенных сект. Дахху явно смутился: – Ты знаешь… Я решил все-таки написать «Доронах». – ДА ЛАДНО?! – Я аж поперхнулась от неожиданности. Друг смутился еще больше. Я вскочила и саркастически захлопала в ладоши, удачно убив по ходу дела парочку комаров: – Мы с Кадией талдычим, как попугаи, что тебе надо написать свою прахову энциклопедию, но ты понял, что это отличная идея, из-за снов? Да будь ты проклят, Дахху из Дома Смеющихся! Он возразил: – Эти сны очень убедительны. А главное – в них столько материала! Только успевай записывать, проснувшись. Причем я проверил несколько неочевидных фактов – и все сходится, Тинави! Это просто невероятно. Я приблизился к богам. – Он расплылся в блаженной улыбке. Счастливый Дахху – зрелище нечастое. Я подивилась: – Значит, бокки ратуют за народное образование? Улыбка друга расширилась еще чуть-чуть и вдруг превратилась в гримасу боли. – Эй! Ты чего?! – испугалась я. Дахху вскрикнул. Схватившись за левую руку, он стал баюкать ее, как ребенка, закрыв глаза и что-то пришептывая. – Дахху? – Я потянулась к нему. – Не трогай! – рявкнул он не своим голосом и снова вскрикнул. Кровь отхлынула от его и без того бледного лица. Из-под опущенных век покатились слезы. Но уже не- сколько мгновений спустя Дахху отпустил руку… Встряхнулся, проморгался и сказал нормальным тоном: – Прости. – Это вот так она у тебя немеет?! – Я с трудом подобрала челюсть. – Все нормально… Мой организм адаптируется, это как акклиматизация, только в случае с потусторонней материей. Скоро пройдет, – невнятно пробормотал друг. – Дахху. Тебе надо к лекарю. – Мне надо узнать всю историю богов, вот что мне надо, – быстро перебил он. – Расскажи в Лазарете, что случилось. Если ты докажешь, что твой… мм… источник заслуживает доверия, там наверняка найдут способ избавиться от боли и притом оставить сны. Друг упрямо помотал головой. Я продолжила: – Тебе точно помогут! Ведь у нас так мало данных о расцвете срединников – и о богах! Всякий уважающий себя ученый, услышав твои новости, сам бросится обниматься с бокки. Все вместе вы наверняка найдете безвредный способ написать «Доронах». Лицо Дахху окаменело. – Вот именно, – тихо сказал он. Я заметила, что привычные синяки под глазами Дахху потемнели еще сильнее после приступа. Кожа отливала зеленоватым воском. – Вот именно, – повторил друг. – «Все вместе». Я не хочу писать «Доронах» с кем-то. Я хочу сделать все сам: сам раскопать, изучить, доказать и опубликовать. А потом признаться, что мой источник – бокки-с-фонарями. Это будет прорыв. И это будет сенсация. – При условии, что ты до нее доживешь. – Я с беспокойством смотрела на своего бедного, бледного друга. – Конечно, доживу. – Он трясущимися пальцами поправил кудряшки. Его грустные глаза с опущенными внешними уголками казались решительными, как никогда. Я сменила тактику. – Слушай, если ты хочешь признания, пиши о чем-то более… современном, – от души посоветовала я. – Займись бунтом Ходящих, например! Истории два года, настоящий свежак по меркам нашей заторможенной публики. А? Он смерил меня гордым взглядом: – Я не хочу глупого признания. Я хочу провести настоящее исследование. – Ну вот! Так и исследуй реформу Теневого департамента. Опроси ту дюжину железнолицых, что сохранили работу. Навести осужденных в тюрьме. Найди изгнанников. Узнай, в конце концов, есть у них сверхспособности или нет. Разве это не интересно? – Зачем мне какие-то дешевые сверхспособности, если я могу разобраться в истории самих хранителей? – Дахху возвел очи горе. Я сдалась. – Ладно. Разбирайся в чем хочешь, господин Помешанный. Но следи за здоровьем. Если с тобой что-то случится – Кадия разорвет меня на куски. Хотя нет: прежде с этим справится моя совесть. Дахху еще немного поизображал каменного истукана, но потом махнул рукой и смягчился: – Я постараюсь. Мы попрощались. Я со вздохом пошла прочь к лесному тракту. От водопадов Иштвани до центра Шолоха где-то полчаса езды. Нужно поторопиться, если я не хочу опоздать на работу. Между тем рассказ Дахху оставил в душе неприятный осадок. С одной стороны, мне категорически не понравился его приступ. С другой стороны, он же лекарь и вообще не дурак, чай, сообразит, если ситуация выйдет из-под контроля. Ну а если честно, я вообще не верю в его сны. Точнее, в их «историчность». Как по мне, так мысль о том, что сны бывают пророческими, то есть навеянными высшей силой, которая заботится о тебе настолько, чтобы намеками подсказывать дальнейший путь – это большой самоутешительный обман. Каждый из нас всю жизнь остается замкнут в рамках собственного разума. Идея, что в него могут залезать – по ночам, под покровом темноты – некие чужеродные сущности, дает позитивную иллюзию, будто человек не так одинок, как кажется. Это из той же серии, что сказки про чтение мыслей: якобы можно гулять по чужой памяти, как у себя дома – еще одна волнующая умы «дешевая сверхспособность»! Но нет. Никто из нас не способен соединиться с другим разумом, никто не может напрямую познать порывы чужой души. Мы прибегаем к речи, к физическим контактам, к опосредованным эго-излияниям (литература, живопись, скульптура), чтобы приблизиться друг к другу. И все равно получается далеко… А тут такой чудесный миф – ты спишь, и некто нашептывает тебе прямо в мозг! Ближе не бывает! Да еще и – ах! – помогает исполнить давнюю мечту: выдает горстями информацию, столь нужную для энциклопедии. Ну-ну. Прости, Дахху, но это не бокки читают тебе лекции, а просто соображалка, наконец, включилась – столько лет спустя. Прикосновение бокки разбудило в тебе смелость. А она, в свою очередь, распахнула запертые подвалы со школьными знаниями – в тот момент, когда они могут тебе пригодиться. Не знаю, как именно это работает, но уверена, что объяснение «умных» снов проще, чем предложенное тобою. Если в нашем мире и есть магия, то это не значит, что к ней надо апеллировать в любой непонятной ситуации. Уж я-то знаю. 10 Наказание неизбежно Выбирая себе убеждения, помните, что однажды они могут обернуться против вас. Магистр Орлин На работу я успела тютелька в тютельку. Ровно к сроку стояла перед кабинетом мастера Улиуса вместе с остальными новобранцами. Кабинет был заперт, в коридоре – ни души, кроме нас. Это резко контрастировало с главным холлом ведомства – вечно забитым людьми, наполненным шорохами бумаг и скрипом перьев. Здесь тишину отмеряло только монотонное тиканье здоровенных напольных часов, установленных в нише. Я заметила, что в Иноземном ведомстве испытывали необъяснимое влечение к ходикам: за каждым поворотом обязательно прятались новые куранты. Всегда крупные, с серьезной, почти человеческой физиономией, сложенной из циферблата и стрелок. Неумолимый маятник мерно раскачивался за стеклом, а по серебряной ленте вдоль корпуса вились цитаты из Речения Теннета – книжки, написанной этим хранителем. «Бойся тихой воды, тихой женщины и тихого врага». «Лучший друг человека – собака, которая спит с одним открытым глазом». «Даже если все спокойно, это не значит, что ты можешь уйти с поста». М-да, смелость в каждом слове… Дело в том, что у всякого хранителя есть своя специальность. Например, Авена и Карланон – воители (но Авена скорее нападает, а Карланон – защищает). Рэндом – телепат и трикстер. Дану ответствена за чары и иллюзии, а Селеста – за флору и фауну. Теннет же – пророк и хранитель времени. Последнее звучит круто, но по факту в большинстве историй Теннет предстает нервным психопатом, который из-за своей природной «чуйки» (не имеющий ничего общего с колдовством) бьет в набат, насильно выталкивая братьев и сестер на битвы с условным злом. Другие хранители его за это не слишком любят. Сложно любить того, кто постоянно заставляет тебя что-то делать. Так и часы с его именем – не дают забыться… Тикают вдоль всего коридора. Видимо, как-то раз ретивые завхозы заказали целую партию – штук сто, не меньше, и теперь рассовывают где придется. Знаменитая шолоховская запасливость в действии! Я зевнула и перевела взгляд от часов на коллег-Ловчих. «Мальки» не разговаривали. Кто-то сидел прямо на полу, читая, кто-то облокотился о подоконник и отрешенно оглядывал улицу. Лишь темноволосые братья-близнецы о чем-то тихо перешептывались. Их цепкие взгляды профессиональных сплетников последовательно обшаривали каждого из нас. – Так-так, говорит простак, утро доброе, доброе утро, дамы и господа! – зазвучал бас, от которого чуть не полопались осветительные аквариумы. Секунду спустя появился и сам мастер Улиус. За ним Селия цокала серовастенькой мышиной тростью. – У кабинета не толпимся, излишнего почтения не проявляем, – рокотал начальник, отыскивая в кармане безразмерного плаща связку ключей. – Все пришли, никто не опоздал? Все пришли, отлично. Общаетесь? Не общаетесь. Хуже, но терпимо. Дружными Ловчие быть не обязаны. Что мне от вас надо – так это аналитические способности, упорство и скорость реакции. – Будто в подтверждение своих слов Улиус резко повернулся и обрушил стопку документов на стоявшую у него за спиной девушку. Та от неожиданности едва не упала. – Просыпаемся, мальки, просыпаемся! – еще громче возопил шеф. От него так и несло безумной бодростью человека, любящего свою работу. Я невольно приосанилась. Мы гуськом прошли в кабинет и расселись по амфитеатру. Совсем как студенты в Академии. Я заняла самое левое место в дальнем ряду. Когда у тебя всего одно рабочее ухо, волей-неволей выбираешь угловую позицию с широким обзором: чтобы все были спереди и справа. Кадия в штуку называет это «стрелковой кочкой». – Ну что, Тинави из Дома Страждущих. – Умостившись за столом, шеф без предисловий обратился ко мне. – Вижу, ты получила за вступительные тесты «отлично». Молодец-молодец, возьми с полки огурец! Сложно было Полыни сдавать? Я немножко не поняла ситуации – когда это Полынь принимал у меня тесты? – но на всякий случай с улыбкой наклонила голову. А потом чуть-чуть повернула ее вправо-влево. Я надеялась, что истолковать такой жест можно по-разному: может, да. А может, нет. Может, шею разминаю. Или вообще не услышала вопроса и неловко шевелю конечностями, выигрывая время. – Да-а-а, – радостно продолжил Улиус, выбравший толкование номер один. – Твой куратор – зверь, девочка! Но ты справилась! Поздравляю! А ну-ка все похлопали! Все кисло похлопали. Я чувствовала, что еще немного – и от стыда провалюсь под землю. Получается, тот же человек, который устроил меня на работу, еще и подделал результаты тестов? В реальности я бы никогда не сдала «магическое искусство», так что теперь речь идет о полноценной фальсификации. С ужасом я перехватила взгляд Селии – холодный, напряженный. Она что-то подозревает. Или боится, что я туповата для должности – после моих-то игрищ с шеей! Мастер Улиус начал читать лекцию. Согласно программе, три раза в неделю нас, новеньких Ловчих, накачивали знаниями лучшие умы ведомства. Улиус поставил себя лектором на добрую половину занятий. То ли очень хочет считаться «лучшим умом», то ли обожает учить, пока неясно. Сегодня он вещал о культуре и традициях народов Лайонассы. Интересно, но не слишком – пересказывать не буду. – Эй, пс-с! – справа от меня раздался шепот. – Как тебе с Полынью работается, а? Я повернулась. Один из близнецов. Хитрая улыбочка, жажда сенсации. – А что? – А ничего. Нормальный мужик-то хоть? – Что ты имеешь в виду? – Ну, не каждый так возгордится, что попробует заиметь свой портрет в Галерее Генералов! – Парень поправил бархатный галстук-бабочку на шее и подмигнул. Мне стало любопытно. Я постаралась подстроиться под интонации собеседника, чтобы он рассказал мне больше: – Че за галерея-то? – Ты че. Галерея Генералов, на первом этаже. Статуи, портреты. Все изображают Генералов Улова – тех, кто раскрыл больше девятисот девяноста девяти дел за два года. – Ого. И что, Полынь хочет стать Генералом? – По-любому хочет! – Близнец рубанул воздух ладонью, подтверждая серьезность своих слов. На кафедре мастер Улиус рокотал про свадебные обряды фей. Новичок окинул его скучающим взглядом, зевнул и продолжил: – Быть Генералом – круче не придумаешь. Слава, почет, надбавка к жалованью. А еще – аудиенция у короля и право одной королевской просьбы. Говорят, вообще любой: на какую наглости хватит. Хоть поместье себе проси, хоть жену из Ищущих! – Близнец замысловато подвигал бровями. Видимо, это должно помочь мне представить все плюсы обладания женой из королевского рода. – И у Полыни как раз скоро будет два года службы. Пашет не по-детски, чтобы девятьсот девяносто девять дел раскрыть! Прикинь, как в ведомство пришел, мальком, так сразу задал жару. Мужик знает, чего хочет, уважаю. Вот только Селия его ненавидит, вешает на него сплошь висяки и мелочовку с окраин королевства. Пока туда доедешь, уже и день пропал. При этом обычно генералами становятся большие начальники с кучей подчиненных, а Полынь работает сам. Хотя теперь у него есть ты, а-ха-ха! – А-ха-ха! – вяло я поддержала энтузиазм коллеги. Информация была, безусловно, любопытной. Н-да, не повезло Полыни – в кои-то веки обзавелся помощницей, а она – я. Сочувствую. Близнец продолжал нашептывать сплетни, густые, как гномье хмельное варенье. Я прислушалась – будет полезно узнать о Полыни как можно больше. – …В общем, из-за этого дела он совсем озверел. Если оно ему нарушит всю малину с Галереей Генералов – чую, порвет он Селию, как тузик грелку. – Отвлеклась, извини. Повтори, из-за какого дела? – Да из-за того, безнадежного. Или Того Самого. Как тебе больше нравится. Да Полынь тебе сам уже рассказал, небось? – Близнец снова подмигнул и задергал свою грешную бабочку. Флиртует, что ли? – Хочу твою версию услышать, – нашлась я. Малек-коллега плотоядно улыбнулся и зашептал еще жарче: – Ну, Селия выдала Полыни висяк, который уже несколько недель болтался по разным департаментам и его, прикинь, все игнорировали. Сначала вообще не поняли, что это преступление, потом не могли решить, кому им заниматься. Потом, когда скумекали, что речь о серийных убийствах – засуетились, конечно. Но времени, времени-то сколько прошло! И улик по нулям. А Селия бац – и Полыни его сбагрила под одиночное расследование! Нет чтоб комиссию созвать! Малек продолжил: – Селия такая злобная с тех пор, как пришлось оперативную работу из-за травмы бросить, вообще беда. Мне бы тоже не понравилось с костылем валандаться, понимаю. Но стопорить нормальному мужику карьеру – это по-свински! – Почему стопорить? – Ну, двухлетний срок у Полыни через две недели закончится. Чтоб Генералом Улова стать, надо заявку подать, что начинаешь гонку. И среди твоих девятисот девяноста девяти дел не должно быть ни одного нераскрытого. Если к тебе что-то присобачили официально – изволь разобраться. А с этими убийствами… Ой вряд ли. Близнец авторитетно покачал головой. Я недоумевала: – А почему Селия так ненавидит Полынь? – КХЕ-КХЕМ. Тинави, Гамор, это что такое? Дружка нашла, голову потеряла? Мила девица дороже знаний? – За перешептываниями я не заметила, когда подошел и грозно навис над нами мастер Улиус. Рыжая курчавая борода шефа пахла детским мылом. Он загудел: – Я человек добрый, но болтунов на дух не переношу. В качестве штрафа будет вам по дополнительному заданию на неделе. Да не от ваших кураторов, а от меня лично. Любишь кататься, люби и саночки возить. Мы извинились. Мастер Улиус еще пару минут разглагольствовал о том, как нехорошо перешептываться, вместо того чтобы «погружаться в великолепный источник пламенеющих знаний», а потом продолжил лекцию. Я опять наткнулась на подозрительный взгляд Селии. Хотела по привычке отвести глаза, но сдержалась. Глава департамента Ловчих сказал бы: «Враг моего друга – мой враг». Видимо, визитку вчера Селия дала мне для доносов на куратора… Не знаю, чем уж там Полынь насолил этой даме, но, пожалуй, я буду на его стороне. На всякий случай. Раз уж он такой крутой, что даже ундинам и болтливым близнецам нравится. * * * После лекции «мальки» отправились к своим кураторам – помогать. Я спустилась на второй этаж, отведенный для чиновников среднего звена, и нашла кабинет Полыни. В верхнем правом углу деревянной двери было криво выцарапано: «Удачи! Мы тебя любим!». И сердечко. Я усмехнулась. Генерал Улова, значит… Зайдя внутрь, я присвистнула: до звания чистюли куратору ой как далеко! Помещение было завалено до потолка. Тут находились: большое некрашеное бюро, засыпанное документами, два глубоких кресла с вытертыми подлокотниками, пара неудобных стульев, шахматы, раскиданные на журнальном столике, и несколько хаотично стоящих шкафов с распахнутыми дверцами. Будто их занесли в помещение, а потом поленились нормально поставить и бросили посреди комнаты. На полу стояли ящики с уликами, валялись берестяные стаканчики из-под напитков. Стопки газет опасно кренились по бокам. Подоконник оказался куда шире обычного, с расстеленным на нем клетчатым пледом, несколькими подушками и апельсиновым деревом в кадке. На пробковую доску вполстены были приколоты десятки ярких бумажек с заметками. При всем этом бардаке кабинет выглядел до странности уютным. Внемлющий, кажется, проводил тут сутки напролет: в углу комнаты примостилась выцветшая раскладушка. Подушку украшала тарелка с остатками сэндвича. Я окликнула коллегу: – Полынь? Где-то за шкафом послышалось недовольное кряхтение. – Я пришла помогать. Куратор вылез мне навстречу, разминая затекшие руки и ноги: – Ах да. Привет. Ну что, сегодня пойдешь на свой первый арест. – В смысле? – А что, думаешь, Цфат будет и дальше стричь королевскую семью? Преступникам место в тюрьме. В ответ на мой недоуменный взгляд Полынь тяжело вздохнул. Задумался на секунду, потом нырнул под стол и вылез оттуда со вчерашним имаграфом. – Что ты видишь? – Полынь протянул мне шар, похожий на маленькую планету. – Дурацкое выражение на собственном лице. Да и поза подкачала… Будешь еще имаграфом пользоваться – позволь мне сначала выйти из комнаты, ладно? Он пропустил замечание мимо ушей и нетерпеливо побарабанил пальцами по шару. – Опиши мне спальню дриады. – Небольшая. Одно окно. Чисто убранная, в отличие от этой. Много парикмахерских инструментов… – Расскажи о них подробнее. Можешь приблизить. Я сделала, как он велел. Картинка внутри шара дернулась и поехала под моими пальцами. Я пожала плечами: – Цфат хранит все в идеальном состоянии. Ножницы вычищены до блеска, нигде не пылинки. А еще все новое, выглядит очень… современно, что ли. Не жалеет дриада денег на материалы. – Вот именно. А теперь посмотри на этажерку у окна. В указанном месте у парикмахерши лежали гребни. Разноплановые и очень красивые. Вдруг мой взгляд наткнулся на уродца… Небольшой костяной гребешок с редкими зубцами казался лишним в этом ряду. На рукоятке не хватало нескольких камней. – Видишь, да? – Полынь глянул на меня с азартом. – Приблизь еще! При максимальном увеличении стало видно, что на гребне стоит монограмма: инициалы А.И. в короне, венчающей дерево. Я протянула долгое «М-м-м?», но куратор упорно молчал. Было ясно, что Полынь меня экзаменует: он хитро щурился и ждал, что скажу. Я сосредоточенно наморщила лоб. Вскоре меня осенило: – Королевская эмблема! А.И. – это случайно не Аутурни из Дома Ищущих? – Именно, душа моя! – Куратор потер ладони. – Гребень принадлежит королеве. То, насколько плохо он выглядит, свидетельствует об одном из двух: либо это дешевый, потасканный аксессуар; либо – антикварная ценность, которую не пощадило время. Учитывая Аутурни в уравнении – второе. Я отправил Ищеек во дворец, чтобы они проверили догадку, и оказался прав: зимой у королевы пропал гребень, которым она пользовалась еще в детстве. Так же, как ее мама, бабушка и другие женщины рода Ищущих. Обнаружив пропажу, горничные испугались, что их накажут за неосмотрительность, и промолчали: понадеялись, что Ее Величество еще не скоро вспомнит о гребне, а может, и не вспомнит вовсе. Что и произошло. – Ты думаешь, Цфат стащила королевский гребень? Она, конечно, фанатка своего дела, но воровать? – Тем не менее своровала. И я знаю, почему. Полынь с размаху плюхнулся в одно из замшевых кресел. В воздух взвилось облачко пыли. Куратор искрился удовольствием, объясняя: – Дриады верят, что волосы хранят нашу энергию, удачу и «ген сильных сторон», если так можно выразиться. Хочешь ослабить человека – укради его прядь и сожги. Хочешь ему добра – возьми его волос и обвяжи вокруг ветки дуба. Хочешь выглядеть, как он, – используй его гребень для себя. Я представила королеву Аутурни, которую мельком видела на паре государственных праздников. Одна деталь вспоминалась очень ясно: шикарные волосы. Ее Величество могла завернуться в них целиком, было бы желание. А от блеска ее локонов слепли глаза, как поют менестрели. Я ахнула: – Цфат хотела волосы, как у королевы, и поэтому пошла на кражу? – Да. И она преуспела. Ты помнишь ее прическу? Тоже ведь ничего так. И, по свидетельствам очевидцев, волосы отросли за пару месяцев. Очень интересно, не находишь? Я уселась во второе кресло – фиолетовое – и подтянула ноги к груди. Так мне лучше думается. – Получается, из-за этого баргест явился к Цфат? Дриада вместе с гребнем заполучила частицу королевской энергии и стала как бы «своей», сошла за срединника? Куратор довольно кивнул: – Умничка. Да, как всегда, все дело в унни. У каждого существа – муравья, человека и бога – есть свой энергетический отпечаток, и магические твари ориентируются в первую очередь на него. Ну, что ж, дело закрыто. Иди во дворец. Полынь вручил мне предписание на арест и наручники, а потом, как ни в чем не бывало, залез на подоконник, накрылся пледом и углубился в изучение каких-то документов. Я растерялась: – Погоди. Но ведь это не такое страшное преступление – украсть старый гребень! Может, не надо ареста? – Так. – Куратор вздохнул и со значением посмотрел на меня. – Я скажу это только один раз, но запомнить ты должна навсегда. Шолох – правовое государство. Наказание за нарушение закона у нас неизбежно. Это, считай, основа основ. Любой должен понимать: пошел на преступление – поплатишься. Иначе люди станут надеяться: ой, а вдруг не поймают, а вдруг пожалеют… Нет. Мы поймаем и не пожалеем. Иначе все покатится в тартарары. И можешь не волноваться – Цфат грозит всего лишь дюжина дней тюремного заключения, потом – свобода и никаких записей в трудовой. Дело и впрямь пустяковое. – Хорошо, – кивнула я. – Мысль про неизбежность наказания мне нравится. Говоря это, я скрестила пальцы за спиной. – Вот и я люблю порядок, – кивнул куратор и небрежно бросил на пол прочитанный документ. Наверное, тоже пальцы скрестил. * * * – Нет! Не надо! – шарахнулась от меня дриада, когда я выдвинула ей обвинения. – Мне очень жаль, Цфат. Но вы пробудете в тюрьме совсем недолго. Это как в угол встать – неприятно, но не смертельно. – Я обошла побледневшую парикмахершу и достала наручники. Когда они оказались на запястьях Цфат, пришло время побледнеть мне… Праховы наручники запирались волшебством: чтобы открыть их, нужно было приложить магический замок к татуировке Ловчего. Тресни эта земля окаянная! Уже при самостоятельном проходе во дворец у меня возникли трудности из-за отказывающегося сиять изображения. В итоге гвардейцы согласились пропустить меня по обычному значку. («Это новая татуировка, господин. Ей нужно время, чтобы активироваться».) Но завязанные на магию наручники! Такого подвоха я не ожидала. Цфат оглянулась и узрела мою обескураженную рожу над неработающими наручниками. Изображение медведя на них – символа тюрьмы – едва слышно похрапывало в ожидании, пока его разбудят должным образом. Дриаде потребовалась доля секунды, чтобы оценить обстановку. После этого парикмахерша пнула меня, распахнула дверь в коридор и помчалась прочь, поскрипывая сочленениями. Я, проклиная все на свете и потирая колено, заковыляла вслед. Наша гонка по дворцу напоминала смешные истории в картинках из воскресных журналов. Дриада бежала молча, сосредоточенно, искала выход. Я прыгала за ней на одной ноге с дикими воплями «Вы арестованы!». Прахово колено, кажется, выскочило из сустава. Я еле тащилась, а дриада, наоборот, скакала, как горная козочка. Из комнат начали выглядывать любопытствующие. Они не спешили помочь. Первое правило настоящего шолоховца: при чрезвычайной ситуации не вмешивайся, запоминай как можно больше – потом расскажешь всем в округе и станешь звездой. Наконец, мне улыбнулась удача в лице пухленького поваренка. Он выходил из кухонных дверей с огромным подносом наперевес. Выйдя, повар узрел мчащуюся на него Цфат. Бедолагу это так напрягло, что он сразу же упал – без чьей-либо помощи, просто от неожиданности. Постольку поскольку поваренок был в теле, а поднос – в тарелочках, узкий коридор оказался перегорожен. Дриада с разбегу врезалась в это добро, споткнулась и тоже упала. Сверху до кучи напрыгнула я. Преступница была повержена! Избавлю вас от утомительного пересказа последующих событий: того, как мы с гвардейцами производили арест, как я вытаскивала голову поваренка из кастрюли, где оная застряла, как счищала с плаща-летяги остатки спагетти и со скрежетом зубовным вправляла колено… Почуяв во мне новичка, стражники самовольно позвали на подмогу Ищейку. Так сказать, от греха подальше – пусть проследит за неразумной Ловчей. Это была вчерашняя девушка. При свете дня Андрис Йоукли выглядела очаровательно: мягенькая и розовенькая, как персик. Смешные очки ныряльщика все так же были при ней, на роли ободка для густых, подстриженных «каре» волос. Андрис, и глазом не моргнув, помогла мне правильно заполнить бумаги об аресте и отмыть плащ. Она заразительно хохотала, когда я рассказала, как смешно гонялась за Цфат, и тем самым облегчила мой стыд. В конце Ищейка похвалила меня и радушно повторила приглашение обращаться за помощью, если возникнут «неловкости». Мы, считай, подружились. На прощание я попросила ее отправить ташени для Полыни: «Цфат под арестом. Ее волосы до самых корней измазаны в смеси для ирисок. В тюрьме обреют – расчесать это невозможно. Баргест был прав, предсказывая несчастье». После этого я с чувством выполненного долга пошла на улицу. В садовом лабиринте вдруг сообразила: я же во дворце, эй. И время, кажется, обеденное – законный перерыв! А один прелестный молодой человек как раз звал меня к себе на чай… Любую грань между добрым совпадением и судьбой я трактую в пользу судьбы – так приятнее. А потому, набравшись смелости, я остановила патруль стражников: – Подскажите, как мне найти покои принца Лиссая? 11 Святилище Рискуя, можно проиграть. Не рискуя, нельзя выиграть. …Еще немного цитат хранителя Теннета Как мне сообщили, Лиссай жил отшельником. Его покои находились в восточном секторе острова. Тут не было ни входов во дворец, ни развлечений для придворных. Только озеро идеальной круглой формы, храм, тенистые аллеи и старая аркада. Аркада утопала в ивняке. Тогда как большая часть дворцовых корпусов была построена «лесенкой», взбирающейся на самую вершину кургана, аркада вела строго по прямой и поэтому как бы уходила под холм. Зарывалась внутрь, прорубалась сквозь, полностью игнорируя давление земли. Будто хотела достигнуть самого сердца кургана. Хотя почему «будто»? Я округлила глаза и обратилась к стражнику, провожавшему меня: – Там что, вход в некрополь? – Да, в глубине. Но вход в покои принца будет раньше, – успокоил он. Ну-ну. Не понимаю, как они вообще живут тут, во дворце – ходят прямо по скелетам! Конечно, сейчас все входы в глубь кургана надежно запломбированы, чтобы, так сказать, никто никому не мешал – ни мертвые живым, ни живые мертвым. Прецедентов до сей поры не было, но береженого лес бережет. К предкам не принято соваться. Под старой аркадой было свежо и сумрачно. Если первые тридцать шагов ты делал по зеленой травке в окружении кирпичных арок и кустов, то потом уже шел по полуподземному туннелю. Каменные дуги, похожие на реберные кости, играли роль потолка. Скошенная боковина холма с каждой секундой все больше скрывала солнечный свет. Дальняя часть аркады терялась в густом сумраке. Почти сразу я наткнулась на неприметную дверцу, увитую плющом. Я собралась с духом (о-хо-хо, я пришла в гости к принцу, мать моя женщина, в гости к принцу!) и постучалась. Дверь открылась. На пороге стоял Ищущий: высокий, худой, в атласной пижаме лимонного цвета. Последнее меня жутко смутило. Неужели я его разбудила? Его Высочество – адепт дневного сна? Но отступать было поздно. – О, Тинави! Вам удалось выделить время, чтобы навестить меня – это чудесно! И к-как вы вовремя – мне к-как раз подали чай. Добро пожаловать в мое ск-кромное пристанище. – Лиссай светился от радости, как оранжевая ягода дерева ошши. Такой же рыжий и теплый. Я подумала, что мне хочется называть его Лисом, а не Лиссаем. Он слегка поклонился и галантно пропустил меня внутрь. Когда принц повернулся, стало видно, что на спине его пижамы вышито королевское древо в короне – красота! Но войдя в комнату, я обомлела. Круглое помещение с купольным потолком не содержало почти никакой мебели. Только кровать, кресло и пустой мольберт. Зато везде валялись банки с темперой и холсты, натянутые на подрамники. Со стен были содраны обои, и голые, осиротевшие камни кто-то покрыл ярко-белой краской. То же самое случилось с паркетом. И постельное белье на неубранной кровати было белым. И обивка кресла. Вместо штор – тонкий белый тюль. Мне показалось, что я снова в Лазарете. Только распахнутые настежь окна под потолком добавляли помещению жизни. Растущая снаружи глициния бесцеремонно шарила сиреневыми ветками по комнате – они проваливались сверху вниз, наполняя спальню упоительным ароматом. – К-как вам? – любезно спросил Лиссай, усаживая меня в единственное кресло и выдавая белую фарфоровую чашечку с чаем. Чайник – белый – стоял прямо на полу. – Весьма… необычно, – призналась я. Как-то совсем не так представляешь дворцовые покои. – Вы ведь понимаете, зачем это? – Лиссай посмотрел на меня заговорщицки. Нечто безумное мелькнуло в его глазах. – Не хочу вас разочаровывать, – осторожно ответила я, снова обводя комнату взглядом. – Но нет, не понимаю. Принц будто немного расстроился, но потом воспрянул духом и кивнул. После чего неожиданно разулся и босиком прошлепал в дальнюю часть спальни. Там он встал, широко раскинув руки, и торжественно объявил: – После долгих экспериментов мне удалось создать пространство, из к-которого легче уходить в Святилище. То есть это я называю его Святилищем. Не знаю, к-какой вариант предпочитаете вы. Я замерла с чашкой чая, не донесенной до рта. – М-м-м… – протянула я, дугой выгнув брови. Лиссай приложил руку к сердцу: – Тогда, в библиотеке, я сразу узнал в вас к-коллегу. Я уставилась на принца, как баран на новые ворота. Ну обалдеть! Всю жизнь я думала, что что-то знаю, а окружающие упорно доказывали мне обратное. Чаще всего это случалось на экзаменах. Но в последние два дня мир перестал спрашивать с меня ответы, автоматом выставляя «зачет». Что в ведомстве, что теперь. Интересный поворот. – Коллегу, – задумчиво протянула я. Не знаешь, что сказать – с умным видом повторяй за собеседником. Первые пару раз сойдешь за мудреца. – Именно! – подтвердил принц. – Тогда от вас едва заметно пахло Святилищем, но мне все равно удалось почувствовать. – В подтверждение своих слов Лиссай энергично втянул ноздрями воздух: – А сейчас запах ощущается в разы сильнее. Тинави! Неужели вы были там на днях? Поделитесь подробностями, умоляю! – Не уверена, что могу, – пробормотала я. – Понимаю ваши сомнения. На меня тоже наводит дрожь мысль о том, что о таком загадочном месте можно говорить вслух. Но я все-таки говорю! И даже чувствую себя вполне к-комфортно. Значит, и вам это не доставит излишних неудобств. Притворяться дальше было бессмысленно. Я ни праха не понимала. – Лиссай… Мне очень жаль, но я не знаю, о чем вы. Принц, мешавший чай резной серебряной ложечкой, замер. Ошарашенно поднял взгляд. Затем подошел и начал разглядывать меня, как экспонат в музее. Очень внимательно, до неприличия. – Тинави, вы точно не знаете о Святилище? Возможно, нас сбивает лек-ксическое недопонимание? – с тревогой уточнил он. – Не знаю… Лиссай стал мерить комнату шагами. Принц молчал, а я тоскливо следила за танцем пылинок в лучах солнца. Кажется, не грозит нам с Лиссаем никакая дружба или что похлеще. Он меня явно с кем-то перепутал и теперь думает, как поизящнее выкрутиться. Небось в итоге опять сбежит. Без объяснений, как тогда в библиотеке. Правда, не представляю, как он проделает этот трюк в собственной спальне. Его Высочество меж тем почесал веснушчатый нос и чуть-чуть сгорбил и без того сутулую спину: – Хорошо. Я сам расск-кажу вам про Святилище. Мой опыт показывает, что это едва ли совпадение. Тот запах, который привел меня к вам – особенный. Его нельзя не узнать. Только, пожалуйста, не перебивайте мой рассказ. Я был уверен, что никому и никогда не поведаю о Святилище, так что грядущий монолог – своего рода испытание и для меня тоже. Я послушно кивнула. Лиссай перестал наворачивать круги и забрался на кровать. С ногами. Потом залез под одеяло, тем самым напрочь стерев границы этикета. Глубоко вздохнув, принц начал свой рассказ. История принца Лиссая Лиссаю было душно во дворце. Все вызывало раздражение. Портьеры казались слишком пыльными и тяжелыми. Лиссай попробовал свернуть одну из них тугим жгутом и подоткнуть за кресло – может, так она станет менее приметной? Но получилось еще хуже: непонятная бархатная сосиска, свисающая с потолка. – Ваше Высочество, я могу вам помочь? – промурлыкала горничная, чьей единственной обязанностью было приносить завтрак и обольстительно улыбаться. – Пришлите к-кого-нибудь, чтоб сняли эти портьеры. Принц тоскливо поковырял содержимое подноса. Когда король Сайнор решил, что его младший сын болен, принца начали пичкать какой-то отравой. В ответ Лиссай не то чтобы объявил голодовку, но стал есть безрадостнее. Волнение лекарей усилилось. В пищу перестали добавлять приправы. Аппетит принца вновь исчез… И так по кругу. – Но, господин Лиссай, нельзя же оставить окна совсем без штор. Вся ваша спальня будет как на ладони! – Повесьте вместо них белый тюль. Горничная неодобрительно поджала губы, но промолчала. Лиссай увидел, как вокруг нее пульсирует темно-синее облачко недовольства, и захотел, чтобы она поскорее ушла – некрасивый, пугающий цвет!.. Честно говоря, принц всегда был странным, а теперь и вовсе съехал с катушек. Этой весной он полностью поменял интерьер своих покоев. Сначала его перестали устраивать обитые красным бархатом кресла, потом – балдахин над кроватью. Стол, покрытый сукном. Книжные шкафы. Со временем каждый предмет подвергнулся опале и был заменен на своего двойника чистого белого цвета. Дошло до того, что на той неделе принц самолично перекрасил стены. Последний оплот здравомыслия, шикарные портьеры цвета осеннего леса, оставляли хоть какую-то надежду… Но теперь комната Лиссая, белая и полупустая, пахла холодом. По мере того, как проходил день и солнце совершало свой небесный обход, освещение менялось. Но оно всегда оставалось безупречно чистым. Лиссай с удовольствием смотрел на свои руки в этом цветочном – из-за глицинии – цвете. Худые, бледные, щедро посыпанные веснушками ладони излучали волшебное сияние. И, что самое важное, белый цвет не отвлекал. Из него удавалось уйти в Святилище. Лиссай был художником, и, как писали газеты, художником-авангардистом. Нет, в детстве он рисовал классические картинки: пейзажи, портреты, натюрморты. Сайнор не скупился на учителей и гордился сыном. Тайно. Внешне король не выказывал нежности: ведь королевский отпрыск должен быть в первую очередь государственным мужем. Но как-то раз Лиссай упал с лошади. Приложился головой так, что в мозгу что-то щелкнуло. Что-то не то. Принц стал видеть потоки света вокруг людей – будто акварель, расползающуюся по листу бумаги. У принца кружилась голова, а на публике подташнивало. Позже Лиссай осознал, что видит всепронизывающую энергию бытия – унни. Он не всегда понимал, что она значит, но научился с ее помощью читать эмоции людей. А еще Лиссаю было тяжело смотреть на тех, кто только что колдовал. Они сочились грязью, как промокашки. После травмы принц стал рисовать иначе. Его картины наполнились яркими, смелыми, волшебными огнями. Материальные объекты исчезли с холстов. Теперь там царили разноцветные потоки света. Два месяца назад случилось чудо. Лиссай писал огромную работу, во всю стену. Задача была сложная: изобразить дворцовую игру в крикет. Принцу никак не удавалось найти нужные оттенки: игроки испытывали самые разные эмоции, и под каждую требовался определенный тон. Да еще и магическая аура вуалью окутывала поле… Вдруг Лиссай почувствовал, что его рукой движет что-то иное, не он сам. Не успел принц испугаться, как реальность у него перед глазами поплыла. Краски смешались, в горле запершило, вдохнуть не получалось, а в ушах тянулось бесконечное «до» нижней октавы… Когда Лиссаю удалось «вынырнуть» из мельтешащих вокруг красок и утихомирить звон в ушах, он обнаружил себя в изящной каменной беседке на лесной поляне. Вокруг – ни души. Судя по деревьям и общему колориту, это мог быть Смаховый лес. А мог и не быть. Лиссай огляделся. Потрогал одну из колонн ротонды – вроде настоящая. Принюхался и понял, что пахнет тоже вполне себе реальными растениями. Принц решил: неважно, что именно случилось, с этим успеется, но сейчас нужно двигаться в сторону дома. Сориентировавшись по матовому солнцу, похожему на яичный желток, он отправился на восток. Если уж не к Шолоху, то к морю рано или поздно выйдет. Двигался принц медленно: беседку со всех сторон окружал густой туман, идти сквозь который было сложно и, если честно, страшновато. Впрочем, вскоре магическое представление с уезжающей по спирали реальностью повторилось, и Лиссай снова оказался в собственной спальне. Очутившись в безопасности, заинтересованный принц перевел дух и тотчас возжаждал вернуться обратно… Он никому не рассказал о случившемся. Жизненный опыт подсказывал: простейший способ испортить чудо – заикнуться о нем прилюдно. «Сегодня я побывал в Святилище…» – написал Лиссай в дневнике, решив, что таинственному миру нужно имя. Через неделю его вновь закинуло в лесную беседку, тоже во время рисования. Принц обрадовался. Как ни странно, ему понравилось это место. Там царило сверхъестественное спокойствие. Его не оставляло ощущение того, что все идет правильно. В дальнейшем Лиссай сам пытался спровоцировать подобные «скачки». Сначала ничего не получилось, потом кое-что стало вытанцовываться. Главным условием перехода оказалась его внутренняя сосредоточенность. У всех так бывает: ты проваливаешься куда-то внутрь себя и потом с трудом возвращаешься к настоящему. Если так «проваливался» Лиссай, где-то там, на глубине, умудряясь обрести спокойствие (а не, скажем, «сосредоточенно» обдумывал какие-то проблемы или планы), то его выбрасывало к Святилищу. Он начал понимать, что Святилище было живым. Оно хотело дружить. Ему было одиноко, но остальные люди… Остальные не подходили на роль гостей. Только Лиссай. Принцу казалось, что, если он начнет активнее изучать Святилище, то его ждут удивительные открытия. Но Лиссай рос во дворце и был сыном короля, а потому – юношей осторожным. Он не понаслышке знал, что такое заговоры и под каким соблазнительным соусом они могут подаваться. Изучение Святилища шло очень медленно… Впрочем, беседка в лесу давала принцу самое главное – творческие импульсы для новых работ. Внешний мир больше не представлял для принца ценности. Он начал перестраивать комнату, ходить босиком, носить пижамы целыми днями, пропускать балы и засыпать на семейных ужинах, сбегать из дворца, чтобы инкогнито гулять по Шолоху – стражники вылавливали его в самых неожиданных местах и силком возвращали на остров. Король и весь Дом Ищущих единогласно решили, что Лиссай ментально болен. На самом деле, принц был счастлив и свободен, как никогда. * * * – Поэтому, к-когда я увидел вас в библиотеке и почувствовал этот запах, я решил, что вы тоже избранница Святилища. Это невероятно вдохновило меня, – подвел итог принц. Он сидел посреди кровати в обнимку с подушкой. Вторую подушку Лиссай кинул мне, так что я тоже не страдала от одиночества в своем белоснежном кресле. – А как оно пахнет? – спросила я. Чай в моей чашке давно остыл, и я осторожно опустила ее на пол. – Это тонкий, пряный аромат, нечто среднее между деревом, перцем и скошенной травой. – Хм, интересно. – Я задумалась. – Недавно со мной произошло одно загадочное событие… – Я вспомнила о бокки-с-фонарями. – Но во время нашей встречи в библиотеке я вела совершенно обычную жизнь. У меня нет ни малейшей идеи о том, что может связывать меня и Святилище. Это было обидно – на протяжении всего чаепития вести себя, словно попугай с одной-единственной выученной фразой. Но что поделаешь. – А я, наоборот, с к-каждой новой минутой наедине с вами убеждаюсь, что вы очень, очень тесно связаны с ним. – Почему? – Как я отметил в своем рассказе, я вижу мир не так, как большинство людей. – Лиссай снова развел руками. Этот жест – неуверенный, извиняющийся – явно входил в число его любимых. – Все окружающее для меня скорее состоит из красок, чем из контуров. Иногда я не в силах разобрать лицо собеседник-ка, потому что оно затянуто желтоватой дымкой лести или тонет в пепельном облаке остаточной магии. А появление своей горничной я могу предсказать минуты за две. Знаете, к-как? Сквозь смежную с коридором стену проступают пульсирующие спирали влюбленности. Я фыркнула. Ох уж эти горничные! И смутилась тоже… Надеюсь, у меня там ничего такого не вырисовывается? Лиссай продолжил: – Но вас я вижу на удивление четко! Ничего не мешает. Ни одного завитка энергии вокруг. Я дернулась, как от пощечины. – Мне к-кажется, это связано со Святилищем, оно охраняет вас, прячет вашу унни от чужих взглядов, – мечтательно улыбнулся Лиссай. Я отвела глаза. Мир как-то резко перестал быть радостным. Ох, Лиссай. Милый принц. Ни одного завитка энергии? Я мигом вспомнила, что я – всего лишь заигравшаяся девчонка. Лгунья. Убожество без магии. Никто. – Лиссай, боюсь, дело все-таки не в Святилище… – протянула я и, собравшись с силами, подняла взгляд на принца. И тотчас вскрикнула, потому что Лиссай начал стремительно таять в воздухе. И я, прах побери, вместе с ним. * * * Так вот ты какое… Святилище. Огромные стволы деревьев, столбами уходящие в облачное небо, такое низкое, что можно коснуться рукой. Фиолетовая россыпь незабудок под ногами. Эхо птичьего пения и обволакивающий со всех сторон музыкальный туман. Все внешнее – пыль. Все внешнее – быль и боль. Иногда – радость, замешанная на ужасе от тикающего механизма времени, иногда – надежда, блуждающим огоньком дрожащая в беззвездной темноте. Все внешнее отдавай на откуп делам и планам, работам и балам, любимым и завистникам, норовящим ухватить кусок посочнее в твоем не зашторенном окне. Для Святилища же сохрани крупицу вечности. Оберни ее шелком из снов и загадок, выпрями спину и вдохни поглубже само бытие. – Это просто потрясающе, – то ли сказала, то ли выдохнула я. Захотелось разуться и кружиться, кружиться, кружиться на траве, влажной от росы, пока не упадешь, счастливый, на спину. Лиссай был тут как тут. Он сидел на перилах каменной беседки, белой и прохладной в своем древнем величии. Принц весело тряхнул головой, так что рыжие пряди запрыгали, будто солнечные зайчики, и заулыбался во всю ширь океана. – Я не ошибся в тебе! – воскликнул он. – И, да, обрати внимание, какой тут колоссальный запах! Заикания как ни бывало. Я втянула воздух ноздрями. Действительно – скошенная трава, древесина, перец и еще жасмин. – С ума сойти, от меня что, тоже так прекрасно пахнет? – Я с удивлением поняла, что, когда смеюсь, мой голос звучит просто божественно. Никогда раньше мне не нравился свой смех. Но тут он был похож на перезвон весенних колокольчиков. – Еще прекраснее. – Лиссай спрыгнул с перил и подошел. Оглянувшись вправо-влево, он наклонился и тихо шепнул мне на ухо, как будто нас кто-то подслушивал: – Оно радо нам, не правда ли? Сердце забилось. Быстро, радостно. Лиссай стоял передо мной – красивый, светлый, тонкий – и мир, казалось, улыбается вместе с ним. Небо голубое. Как хорошо. Я вдруг почувствовала, что вокруг полно энергии унни. Она льется между пальцев, шевелит волосы… Бери – не хочу. Соблазн был слишком велик. Я осторожно потянулась за энергией – как делала это сотни, тысячи раз до инцидента. И тотчас в туманном лесу Святилища пронзительно вскрикнула птица. Желток солнца заволокло облаками, порыв ветра хлестнул меня по щеке. Земля содрогнулась, и мы рывком перенеслись обратно во дворец. – Ого, – сказала я, хватаясь за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Голова кружилась, перед глазами скакали цветные пятна. Лиссай выглядел абсолютно нормально – вот она, доминанта опыта! – Поздравляю, Тинави, вы познак-комились со Святилищем! – с гордостью сообщил мне принц. – Но почему нас так быстро выкинуло обратно? – удивилась я. – Не знаю. Может, решило, что на первый раз хватит, вы все-таки новеньк-кая. Но вам понравилось? – Не то слово, – ошарашенно подтвердила я. Если рядом с Лиссаем мне было легко, то в этом странном Святилище вообще хотелось улететь за горизонт, размахивая руками, как крыльями, и идиотски хихикая. Если кто-то хочет похудеть – рекомендую попробовать Святилище! Место, где проблемы веса не существует. И других проблем, кажется, тоже. – Лиссай, – очень серьезно сказала я, заглядывая в зеленющие глаза принца. – Делайте что хотите, но приведите меня туда еще раз. Хорошо? – К-конечно! – с восторгом согласился он. Мы церемонно, по всем правилам этикета, распрощались. 12 Страшная судьба Олафа Сигри При поступлении на работу всем госслужащим Шолоха наносят магическую татуировку на левое предплечье. Сотрудникам Теневого департамента – на правое. При увольнении или смене профиля татуировку сводят или заменяют новой. Энциклопедия «Доронах» Я вышла из покоев принца в сумрачную аркаду. Мысли порхали, как бабочки, и сладко путались. Мои шаги гулким эхом отдавались в прохладной глиняной тишине. Тонкие лучи солнца по диагонали пересекали аркаду, еле-еле пробираясь сквозь ивняк снаружи. Неожиданно от одной из колонн отделилась тень. Я вздрогнула. – Привет-привет, Ловчая! – Это оказался Полынь. Куратор по-старушечьи поджал губы и стоял, скрестив руки на груди. Ох! Кажется, мне сейчас всыплют по первое число. Неужели ему уже рассказали о моей беготне за Цфат? Или Внемлющего возмутила самовольная отлучка к принцу? – В следующий раз сразу вернусь в ведомство, без промедлений и перерывов на обед, – с ходу пообещала я, на всякий случай. – Пойдем со мной, Тинави, надо поговорить, – голос у Полыни был строгий. Внемлющий осторожно взял меня под локоток. Даже сквозь рукав летяги я почувствовала холодок серебряных браслетов, плотно обхватывающих, один за другим, предплечье куратора. Мы молча покинули аркаду. А потом, к моему удивлению, пошли не прочь из восточного сектора, а свернули к озеру. Полынь, не отпуская меня, левой рукой сделал несколько быстрых пассов. Он сложил большой и указательный пальцы колечком, шепнул заклинание и резко дунул в получившуюся дырку. Вокруг нас возник прозрачный переливающийся пузырь, похожий на мыльный. Пузырь Бубри – мера против подслушивания. Я не на шутку разнервничалась. Наконец, куратор вздохнул и сказал, продолжая все так же тащить меня в неизвестном направлении: – Я знаю, что у тебя нет магии, Тинави. – Монетки в его волосах зазвенели, будто акцентируя слова владельца. – О, – сказала я. Я тяжело сглотнула. Я посмотрела на собственные ботинки. Я шмыгнула носом. Полынь продолжил: – Это я подал твое заявление на вакансию Ловчей. А вот это уже что-то новенькое. – Но зачем? – Не поверишь – из-за принца Лиссая. Перед мысленным взором у меня возникла длинная строчка из восклицательных и вопросительных знаков. Вербально я не стала выражать свое удивление, решив дождаться продолжения. Но Полынь шел, как ни в чем не бывало. Он, зараза, из тех людей, кто говорит только тогда, когда сам этого хочет. Спрашивай, не спрашивай – лишь воздух зря сотрясаешь. Так что ладно, поиграем в молчанку. Мы подошли к кромке озера. Отсюда открывался дивный вид на Храм Белого Огня – главную достопримечательность острова-кургана. Бежевые башни храма вырастали вверх, будто сделанные из мокрого песка; фасад, составленный из трех стрельчатых порталов, таял на палящем майском солнце, а фигуры храбрых воинов, выстроившихся по фронтону, казались кремово-безобидными. Хороший храм, одобряю. Похож на мороженое. От храма к нам быстро шел высокий короткостриженый мужчина. Его блестящий жемчужный балахон вызвал у меня удушающий приступ зависти. И почему священники одеваются моднее, чем даже самые обеспеченные горожане? Мужчина шагнул внутрь «мыльного пузыря». Они с Полынью пожали друг другу руки. Затем священник ритуально поклонился, прижав сложенные ладони к губам: там, где соединялись мизинцы, был нарисован глаз, половины которого встречались лишь при таком жесте. У глаза было шесть ресничек – по числу богов-хранителей. – Тинави, позволь представить тебе господина Эрвина Боу, служителя Храма Белого Огня и, по совместительству, нашего информатора. Эрвин, это Тинави из Дома Страждущих – новенькая Ловчая. Мы выразили взаимное удовольствие от знакомства. Я старательно сохраняла нейтральное выражение лица, хотя количество вопросов росло, а вот ответов, увы, не прибавлялось. – Эрвин, расскажи об убийствах. Священник кивнул и посвятил меня в детали произошедшего, не обременяясь хоть каким-либо вступлением. Итак. Первый труп был найден месяц назад, на закате, в этом самом озере. Тело обнаружил мальчик-хорист, коего злобные однокашники скинули в воду единственно по причине детской жестокости. Зацепившийся за водоросли хорист долго барахтался, выводя отнюдь не ангельские трели, пока, наконец, не наткнулся ногой на нечто холодное. Оно было скользкое и слегка сияло в темноте. Вопли юнца достигли ультразвука. То, что раньше было человеком, отчаянно пыталось всплыть со дна, но не могло – мешала здоровенная гиря на ноге. Мальчишечья свора была на седьмом небе от находки, но их бурное ликование вскоре прервал сам Эрвин Боу. Священник разогнал детишек и вызвал на место преступления Смотрящих из Лесного ведомства. – Но Смотрящие уже на следующий день сообщили, что это дело «им не подходит», – продолжил Эрвин. Священник, Полынь и я поднялись на рыбацкие мостки. Полынь по-свойски сел, свесив ноги к самой воде. Эрвин вздохнул. – Убитым оказался садовник по имени Олаф Сигри, уроженец Асулена. То есть дело должно было расследовать Иноземное ведомство. Однако труп покрывали письмена, наполовину смывшиеся. Они имели явно заклинательное происхождение и требовали дешифровки, а значит, попадали под юрисдикцию Башни магов. Детективы запутались, послали запрос. Был вечер пятницы, так что им ответили не сразу. В понедельник дело Олафа Сигри все-таки решили отдать Ловчим. Но Иноземное ведомство отказалось «просто так» брать на себя лишнее преступление и запросило сопроводительные документы. Задним числом Смотрящие пошли собирать улики. И… нашли в озере еще шестерых. Уже в виде скелетов, болтавшихся на цепях. Пока задокументировали, пока передали Ловчим… Только через неделю убийство досталось господину Полыни. Благослови хранители души усопших! – Священник машинально коснулся лба кончиками пальцев. – Классно, – вздохнула я. – Оперативно сработали, что тут скажешь. В разговор вмешался куратор: – Вернее сказать, что на меня сбросили сразу семь убийств. Причем в ходе следствия стало ясно, что шестеро предыдущих пропали, мягко говоря, давно. Сообщения об исчезновениях поступали равномерно с самого начала апреля. Вот только к пропажам людей в Шолохе относятся беспечно – мало ли куда захотел уехать взрослый человек? Ну и что, что никому не сказал? – а потому дела велись крайне вяло. – Если бы не стечение обстоятельств, то и тело Олафа Сигри предстало бы нам в виде скелета. – Священник еще раз набожно коснулся лба. – Предыдущих жертв съели ливьятаны, раньше водившиеся здесь в изобилии. Вода озера пошла рябью от легкого ветерка. Я вздрогнула, представив себе ливьятанов на глубине – мерзкие, слизкие, прожорливые змеи с огромными зубами и совсем без мозгов. Полынь снова перехватил нить рассказа: – Наш маньяк – мы называем его так – рассчитывал, что Олафа постигнет та же судьба. Но около месяца назад местные ундины по пьяни снесли решетку, отделявшую озеро от рва Рейнич. И ливьятаны умчались на волю, а труп остался сам по себе. Меня передернуло от отвращения. Многие в Шолохе держат в декоративных прудах ливьятанов. Считается, что эти падальщики очищают и «лечат» воду. Но, насколько я ненавижу насекомых, настолько же мне не нравятся и толстые подводные змеи с острыми плавниками вдоль хребта. А уж мысль о том, как они обгладывали трупы… – Его выловили здесь. – Эрвин Боу подвел меня еще ближе к зеленой от водорослей воде. Информатор шепнул короткое заклинание, и стайка серебристых искорок очертила место, где нашли тело. – Спасибо, Эрвин. На этом все на сегодня. Священник кивнул нам, покинул пузырь Бубри и ушел в сторону храма. Полынь предложил мне сесть на скамейку неподалеку, чтобы продолжить разговор. – Спрашивай, а я буду отвечать, – просто сказал он. Я прислушалась ко всей той какофонии мыслей, что сотрясала мой разум, и, вдохнув речной гнильцы, начала с самого важного, пусть и немного устаревшего вопроса: – Ты подал заявку на должность Ловчей якобы от моего лица. Как получилось, что ее одобрили? Стрекозы с треском вспарывали неподвижный воздух. Из зарослей шиповника выкатился павлин, клекочущий в поисках самки. Полынь закинул ногу на ногу и неспешно начал завязывать волосы в узел. Я закатила глаза, борясь с желанием немедленно отобрать резинку и дать ему ею по носу. Намеренная неторопливость Полыни изматывала. Наконец, куратор пожал плечами: – Когда комиссия Иноземного ведомства набирает новичков, поступившие заявки распределяют среди действующих Ловчих. Каждому достается штук по десять. В течение недели мы вас «пасем». Проверяем на профпригодность. И в итоге рекомендуем взять кого-то одного, с кем сами готовы возиться на роли кураторов. Я добавил к полученной мною стопке «твою» заявку, а потом сообщил, что ты – отличная кандидатура. Меня поразило то, что Полынь столь легко признался в мошеннических действиях. Это напомнило мне Кадию – она так уверена в том, что является «хорошим человеком», что зачастую совершает дикие, неправомерные глупости. Верит, что в ее эксклюзивном исполнении они не являются «чем-то плохим». – Ладно. – Я приступила к следующему вопросу: – Ты сказал, что нанял меня из-за принца Лиссая. Что это значит? – Ты внимательно слушала рассказ Эрвина Боу? – Да. – Так вот, он сказал о шести скелетах и одном трупе. Этот труп покрывали рисунки черной краской. Криминалисты обнаружили следы такой же краски на цепи одного из скелетов. Вдобавок – Эрвин об этом не знает – потом мы нашли еще один труп… Уже не в озере, но тоже на территории дворца. Сожженный. При помощи химического анализа мы установили личность и отыскали след от той же самой краски – очень, я скажу тебе, редкой. Никаких других улик по делу у нас нет. Ни одной. Запросив информацию по краске, я выяснил, что во всем Шолохе только один человек пользуется таковой. Принц Лиссай. Полынь умолк и расслабленно откинулся на скамейке. Явно ждал от меня новых вопросов. – Но при чем здесь я? Полуприкрытые глаза Полыни блеснули: – Лиссай, скажем так, болен ментально. Я кивнула, вспомнив рассказ самого принца. Та же обтекаемая формулировка под авторством короля и придворных. … Видели б они Святилище! Куратор продолжил: – Из-за этого он находится под домашним арестом. Сайнор голову на отсечение даст, лишь бы в прессу не просочились слухи о том, что один из его сыновей тронулся умом – при должной подаче это может привести чуть ли не к государственному перевороту. Поэтому к Лиссаю не пускают никаких чиновников. И я, как ни бьюсь, не могу получить доступ к своей единственной зацепке. Только слежу издали. И поэтому знаю, что ваша библиотечная встреча с принцем стала для него ярким событием. Ты, Тинави, единственный человек, кроме слуг, с которым он разговорился за долгое время. Я проверил твою биографию и подумал, что тебя можно привлечь к этому делу. – Но зачем нанимать меня в качестве Ловчей? Почему нельзя просто… ну не знаю… попросить о помощи? – Есть такое понятие, как «законно добытые сведения». В Шолохе таковыми считаются данные, которые лицо сообщает лично работнику правоохранительных органов – при этом по доброй воле. Поэтому ты должна работать у нас, иначе я не смогу использовать полученную тобой информацию. И, раз уже сейчас был сезон найма новых Ловчих, я решился на небольшую аферу. Нифига себе небольшую. – Ладно, – я почесала затылок. – Но если к Лиссаю не пускают госслужащих, то почему охранники так спокойно относятся ко мне? Полынь потер руки и засмеялся: – Вот это и был мой любимый поворот! Удивительное везение! Я даже не поверил сначала, что так бывает. Скажу больше: не обладай ты этой особенностью, не стал бы я подавать за тебя заявление, все равно бы не помогло. Знаешь, каким образом охраняют Лиссая? – Ну? – Придворная чародейка создала заклинание, которое дает сигнал тревоги, если к принцу приближаются люди со светящимися татуировками. Ведь у каждого из десяти… пардон, уже девяти ведомств есть своя метка, которая, как ты успела заметить, важнее, чем значок. Таким образом, надежно отсекается 100 % служащих. Или, вернее, 99,99 %. Ведь у нас есть ты – уникальная Тинави из Дома Страждущих, от прикосновения которой даже баргесты исчезают. Что уж там говорить о какой-то потухшей наколке! Он был очень довольным, как наевшийся кот, этот жуткий человек по имени Полынь. Я же чувствовала себя не пойми как: то ли обиженной (обман! сплошной обман!), то ли обнадеженной (мой главный недостаток обернулся плюсом). Впрочем, над этой амбивалентностью чувств царила грусть: судя по всему, в Иноземном ведомстве я не задержусь. Выполню задачу – и до свидания. – Слушай, Полынь… А что именно тебе от меня надо-то? – Как что? – Он вытаращил глаза. – Поговори с Лиссаем! Я дам тебе список вещей, которые надо узнать. Что это за краска, почему он ее выбирает. Для чего использует. Какие разновидности магии предпочитает. Знал ли наших жертв. Его алиби. Ну и так далее. – То есть Лиссай – подозреваемый? Что-то не верится. Принц действительно не от мира сего, но его интересуют совсем другие вещи. Уж точно не серийные убийства. – Давай, расскажи мне о том, что симпатичные художники королевских кровей не бывают преступниками. – Полынь фыркнул. – На данный момент Лиссай – это наша единственная зацепка, как я уже и сказал. Мне нужно раскрыть это дело, понимаешь? – Глаза у него фанатично загорелись. – Ну да, ну да. Я слышала про твое желание стать Генералом Улова. – Да, это для меня очень важно, – не стал отнекиваться куратор. – Но есть еще понятие правосудия, знаешь ли. Наш маньяк убил уже восьмерых, но гуляет на свободе без какого-либо намека на неприятности. Когда он убьет в следующий раз? Я подняла с земли камешек и, размахнувшись, швырнула его в озеро. По воде побежали круги. Полынь, конечно, все логично говорил. Но я расстроилась. Подделать документы, нанять калеку на серьезную должность, обойти охрану Сайнора… Внутри меня все восставало против подобного поведения многоуважаемого Ловчего. – И часто ты действуешь такими методами? – угрюмо поинтересовалась я. Куратор помолчал, прежде чем ответить. Его голос неуловимо изменился: тембр стал ниже, что ли. Всю беседу до этого он вел в энергичном ключе: слышалось, что он взбудоражен, увлечен этим делом, его разбирает азарт и жажда победы. Сейчас Полынь стал серьезен и спокоен. Рукой накрыл мою ладонь, посуровел. Видимо, уловил мое недовольство и попытался обаять: – Пару раз бывало. Но это исключение, а не правило, поверь, Тинави. – Ах, вот оно как. Ну ладно. – Я пожала плечами и убрала руку в карман. – Я поговорю с Лиссаем. Он мгновенно вынул из складок одеяния сложенный пополам листок бумаги. Я развернула его. Список вопросов к принцу был снабжен подробными комментариями и указаниями. Я задумчиво подергала покалеченное ухо. – Шустро! Но я скажу Лиссаю, что спрашиваю это по велению начальства. – Без проблем. Более того, ты обязана прояснить этот момент – а то снова получатся «незаконно добытые сведения». – Полынь весело кивнул. Потом по-птичьи наклонил голову и добавил: – Понимаю, ты сейчас видишь все это в качестве грандиозного обмана, но, на самом деле, я никому не причиняю зла своими действиями. – Да, конечно, – холодно согласилась я. – А что будет со мной, когда я получу информацию? Меня уволят? – Нет, – куратор улыбнулся. – Давай разберемся с маньяком, а потом просто продолжим работать в паре. Моего волшебства хватит на двоих. – Хорошо. На сегодня еще задачи есть? Мне идти к Лиссаю? – Нет, это уже завтра. Пусть сигнализация на татуировку и не сработает, но стража может напрячься, если ты к нему дважды за день придешь. Отправляйся домой. – Спасибо. И спасибо, что прояснил еще один вопрос. – Какой? – Его проколотая колечком бровь поползла вверх. – За что тебя так не любит Селия: ведь мало кому нравятся рвущиеся к славе манипуляторы. – Хе-е-ей, Тинави, погоди! Но я уже встала со скамейки и пошла прочь. Полынь был интересным малым, и где-то в глубине души я представляла, как мы вдвоем станем самыми эффективными Ловчими в Шолохе. Будем получать награды, раздавать автографы, пить вино на дворцовых приемах… Но после этого разговора мечты лопнули, как тот антиподслушивающий пузырь. Ничего криминального не случилось, но я выяснила: меня, что называется, купили, дабы использовать в своих целях. И мне это не понравилось. Будь Полынь шантажистом по натуре (а вдруг он и был, понимаете?), он бы мог пойти дальше и навариться на мне: делай это и это, а не то всем расскажу, что ты обманом поступила в ведомство. А я что? Я ничего. Уверена, если бы ситуация дошла до расклада «мое слово против его слова», я бы проиграла. Грустно быть тем, чья голова полетит сразу же, стоит начаться боевым действиям. Более того, Полынь заранее просчитал, что, попадя на службу, я не стану никому рассказывать о том, что у меня нет магии и я вообще не пойми как здесь оказалась. То есть он предвидел мое не самое благородное поведение. Он прочитал эту ложь, трусость в моем характере – и оказался прав. Ставка сыграла… Такое осознавать особенно неприятно. Как говорится, в других нас больше всего бесят те черты, которые есть и в нас самих. И Полынь, и я, судя по всему, были не прочь поставить личные интересы над общественными, коли возникала такая возможность. Мне было стыдно. 13 У госпожи Пионии Половина шолоховских анекдотов посвящена госслужащим. Чаще всего высмеивают злобных Ходящих. На втором месте – Стражи, предстающие глупыми и нерасторопными. На третьем – «жадные» и «предвзятые» работники Правого ведомства. Энциклопедия «Доронах» После разговора с Полынью мне срочно требовалась доза эндорфинов. Я решила отправиться к какому-нибудь из своих «позитивных якорей». Этим термином я называю места, где мне хорошо. В каком душевном состоянии туда ни приду – мир становится веселее. Дахху говорит, это потому, что когда-то в этих местах я несколько раз подряд чувствовала себя счастливой. И теперь, когда я там оказываюсь, в подсознании срабатывает «триггер», механически подтягивающий мой эмоциональный фон до «привычного» месту. Звучит забавно. Вообще, хитрости нашей психологии – одно из чудес, доступных даже не-магам. Это утешает. Мой самый близкий к дворцу «якорь» – Морская площадь. Она начинается прямо за рвом Рейничем, рукой подать. Признаю, Морская площадь – странный топоним для города, затерянного в чащобе. Но правдивый: здесь стоит огромный фонтан с каменной группкой ундин. Вода, гейзерами бьющая вокруг скульптур, – соленая. По составу она такая же, как вода Шепчущего моря. Каждый июнь в Башне магов начинается сессия. Тогда к фонтану приставляют стражей, потому что послушники считают доброй приметой выпить стаканчик «морской» воды в ночь перед экзаменом. А вода эта заколдованная, поэтому последствия могут быть ужасными – ведь все организмы по-разному реагируют на магию в желудке. Но послушник не был бы послушником, если бы думал о безопасности больше, чем о хотя бы призрачной возможности получить «отлично». Поэтому юные маги идут на многочисленные ухищрения, чтобы обмануть стражей и все-таки хлебнуть заветной водицы. Иногда доходит до шедевральных инсценировок! Так, в прошлом году второкурсник-заклинатель создал на удивление реалистичную иллюзию загоревшегося Казначейства. Все переполошились. Шептуны набежали с ведрами наперевес, но, обнаружив обман, этими же ведрами поколотили сорванца. Помню, мы с Кадией тоже уповали на традицию перед сдачей зачета по теологии. Нам никак не удавалось распознать богов-хранителей по их цитатам: мы могли отличить истеричку Теннета и гуманиста Карланона (он высказывал весьма человечные идеи о силе любви и боли одиночества), но остальные боги… Остальные представляли проблему. – Давай дойдем до Скалистых гор, разбудим драконов, и пусть они вызовут нам этих шестерых из другого мира. Посмотрим на богов лично, может, хоть так начнем разбираться в интонации… – ворчала Кад, пририсовывая рожки богине Селесте. – Ты правда думаешь, что драконы нам это простят? – Я, зевая, зубрила афоризмы. – В воскресном комиксе два персонажа провернули такой фокус и выжили. – Кадия помахала перед моим лицом журналом. – В комиксе, значит? – ехидно уточнила я. Но Кадия была убийственно серьезна. – Думаешь, есть большая разница между ним и этим? – Другой рукой подруга подняла иллюстрированный сборник мифов и легенд. Книжечки, и впрямь, были похожи… В общем, надеясь на чудо, мы поехали за волшебной водицей. Охранники сразу же раскусили наши намерения. Мы долго бегали от стражей вокруг фонтана. Истерический хохот Кадии и грохот металлических сапог охраны перебудили весь район. На улицы вывалило два десятка горожан, которые мигом разбились на две категории: тех, кто болел за гвардейцев, и тех, кто сочувствовал нам. В итоге Кад споткнулась и, падая, увлекла меня за собой. Мы с визгом перелетели через низкий бортик фонтана, вызвав бурю аплодисментов и настоящее народное ликование. Морской воды нахлебались по самое не горюй! Зачет был сдан. Штраф за нарушение порядка – выплачен, причем на месте, с помощью туристических монеток («чтоб вернуться!»), которые набились нам в сапоги во время нежданного купания. Сейчас на Морской площади, помимо фонтана, располагается еще одна достопримечательность – чайная телега госпожи Пионии. Почтенной госпожи Пионии – лучшей лавочницы в столице. Когда я подошла, улыбчивая старушка привычно затараторила без пауз и смены интонации: – Ой, дорогуша, а я уж решила, ты забыла о старой Пионии, милая, попробуй липовый сбор, я только-только сварила! – При разговоре у нее смешно подпрыгивали тугие завитушки волос, оттененные фиолетовыми чернилами. Я сразу заулыбалась. Почти против воли. – С удовольствием, Пиония! Потом я послушно взяла берестяной стаканчик и потрепала по носу вечно спящего ослика. Животинка всхрапнула, и телега вздрогнула, да так, что все-все колокольчики и чайнички на ней дружно звякнули, а охапки живых цветов (преимущественно пионов, конечно же) благосклонно закивали махровыми головами. – Как дела твои, голубушка? Совсем исхудала! – Пиония всплеснула руками, и круглые очки чуть не съехали с ее носа-пуговки. Я присела на огромное серебристое колесо телеги. – Все хорошо. Представляете, я теперь Ловчей работаю, – неожиданно похвалилась я, хотя еще минут пять назад проклинала свое назначение и все Иноземное ведомство заодно. – Вот это здорово! Вот это я понимаю! Давно тебе пора было на работу выйти. Грустила ты дома, Тинави. – Старушка улыбнулась. – Теперь не будешь грустить, а? Ты же такая умная девочка, а все эти месяцы свой ум против себя направляла – тут укоришь, там уколешь. Нельзя так с собой. Себя любить надо. – Она погрозила мне пальцем и тотчас отвлеклась на другого покупателя. Приняв заказ, старушка ловко сняла верхний стаканчик с высокой, дугой гнущейся берестяной башенки. Потом поцокала языком, выбирая для клиента самый лучший, именно ему подходящий чай. Ароматные котелки булькали наперебой, привлекая ее внимание: меня, меня возьми! Я же, прихлебывая липовый сбор, разглядывала охранные амулеты причудливых форм и размеров, свисающие с оглобли. Несмотря на свою живописность, два года назад, когда Пиония приехала в Шолох, амулеты стали камнем преткновения в ее отношениях с Лесным ведомством. Возмущение Смотрящих можно было понять: тогда только-только отгремел бунт Ходящих, и власти буквально на ушах стояли, видя опасность в любых магических предметах. Пиония утверждала, что амулеты безобидны, но так ли это? Можно было узнать только после принудительной проверки. Но портить таким образом отношения с лавочницей никому не хотелось по той простой причине, что Пиония, мать архиепископа Саусберийского, уже в день своего приезда была представлена королю. Дипломатия, что поделаешь! Впрочем, Пиония быстро сжалобилась над чиновниками, зеленеющими каждый раз, как проходят мимо, и приобрела лицензию на колдовство для иноземцев. Пусть и не колдует. Другой вопрос, зачем столь важной даме вообще понадобилось открывать у нас передвижную лавку. Спросив ее об этом на заре нашего знакомства, я получила ответ: – Деточка, если ты всю жизнь живешь как строгая мамочка талантливого богослова, то однажды все-таки захочешь сбежать на край земли к еретикам под крылышко. И делать там, что вздумается! Даже если роль сумасшедшего приключения в твоем случае играет возможность наливать людям чай за деньги. К тому же я надеюсь приобщиться тут к вашему замечательному долголетию. Глядя на мои седины, ты могла бы сказать, что я опоздала, и была бы не права – Пиония де Винтервилль еще ого-го! В общем, чудесная дама по всем параметрам. Обслужив клиента, старушка отерла руки о кружевной передник и села на колесо рядом со мной. – А я знаю одного славного мальчика из Ловчих. Может, и ты его знаешь, деточка. – Как его зовут? – Запамятовала, – она покачала головой. – Но он может посоперничать с моей телегой по количеству амулетов и оберегов. Идет по улице – аж звенит от магии. Я поразилась совпадению: – Вы про Полынь? – А, точно, Полынь. А то я все перебираю: Крыжовник, Крапива, что там было? Хороший мальчик. Очень сильный. Я у вас таких сильных больше не встречала. – В каком смысле сильный? – Я представила куратора с его тонкими руками и острыми чертами лица. Хотя… Магический фон вокруг него действительно мощный. – Сильный – значит сильный. Разотрет в песок – не заметит. Но и хорошее для таких сделать – раз плюнуть. Бывают люди, у которых искры горят ярче, чем у других. Вот только светит эта искра или обжигает? И нравится ли королю, что среди нас есть такая искра? Я заглянула старушке в глаза. Что это? Еще какая-то манипуляция? Полынь ее подговорил на подобные речи, чтобы я почувствовала к нему былое расположение и внезапно зауважала? И при чем здесь вообще король? – Пиония? Вы не могли бы рассказать мне об этом подробнее? В добром взгляде Пионии не было ни намека на злой умысел. Лавочница засмеялась. – Ну-ну, подробнее, ишь что придумала! – Старушка указала подбородком вдаль. – Смотри, твои друзья идут, деточка. И тотчас с того конца Морской площади донеслось громовое: – Кого я вижу, Тинави, юху-у! Испуганные голуби, грязно выругавшись на своем голубином, повзлетали с парапетов. К нам лихо пригарцевали Кадия и Дахху. Еще сегодня утром подруга не хотела его видеть, а теперь вот – вместе обедают, причем без меня. М-да… Мисс Непостоянство эта Кадия! Не успели ребята спешиться, как госпожа Пиония вдруг ахнула, всплеснула руками и обратилась к Мчащейся: – А ведь для вас, юная леди, у меня сюрприз! – Однако! Какой же? – Письмо. – Старушка достала тугой свиток из корзины, прятавшейся за телегой, и протянула Кадии. – Мой помощник, Маркус, подрабатывает рассыльным у господина Анте Давьера. Тот передал ему стопку писем, чтобы развезти по Шолоху. Маркус поехал раздавать первую партию, а эту часть оставил у меня. Мы договорились, что если я увижу кого-то из адресатов, то сама отдам письмо. Зачем мальчонке зря ноги сбивать? – Спасибо, Пиония! Что за хмырь этот Анте Давьер – я не в курсе, но сейчас разберемся. Пока Кадия развязывала перетягивающую свиток бечеву и ломала сургучную печать, Дахху встрепенулся: – Я знаю, кто такой господин Давьер! Хозяин «Вострушки». Помните, на первой странице всегда указано: «Печатается в редакции Анте Давьера»? Кадия дочитала письмо и присвистнула: – Много же денег ему приносит газета! Он приглашает меня на бал, который состоится завтра в его особняке. Адрес: набережная Доро, дом 1. Если я не ошибаюсь, это одуреть как пафосно. Дахху затряс вихрастой головой: – У него не только газета. Давьер – серийный предприниматель. Его компании раскинуты по всей Лайонассе. Он придумывает какие-то невероятные вещи, даже Дом Внемлющих стонет от зависти. Я удивилась: – А в честь чего он дает бал? – В честь «официального открытия летнего сезона, со скромной надеждой на полезное налаживание связей, которое в моем кругу принято называть «нетворкингом». «Нетворкингом», ага. Он что, чужеземец? Что за словечки? – Кадия хмыкнула и попробовала почесаться под железными латами. Доспехи издыхающе скрежетали при каждом ее движении. Какая же Кадия у меня многозадачная: читает, разговаривает, чешется. Умничка, да и только! – Если бы «Вострушка» не принадлежала самому Анте, представляю, как бы журналисты по нему прошлись. – Дахху покачал головой. – Устраивать прием без особой причины означает бессмысленно хвастаться, выставляя напоказ свое возмутительное богатство. Чрезмерная тяга к шику и помпезности – это варварское поведение и первый признак слабоумия. – Ну, лично я ничего не имею против. – Кадия пожала плечами. – Так, ребят, у меня в приглашении стоит «плюс один». Кто со мной? Мы с Дахху переглянулись. Друг спрятал руки в карманы вязаной жилетки и поднял густые брови так высоко, что они уползли под шапку: – Я на балу? Вы же понимаете, как абсурдно это звучит? Тогда я церемонно отвесила Кадии полупоклон: – Прекрасная леди, с удовольствием составлю вам компанию. – Отлично. – Подруга хлопнула в ладоши. – Тогда я пошла к швее. И Кадия упорхнула. Мы с Дахху проводили ее долгими взглядами. В последнее время наша дорогая подруга проводила в модных лавках больше времени, чем с нами. Мы знали, почему. Виноват был открывшийся факт – родители не собираются выдавать Кадию замуж по расчету. Казалось бы, это хорошая новость, не так ли? А вот и шиш. Кадия дико боялась мужчин. Точнее, романтических отношений с ними. В детстве, когда ей кто-то нравился, она шла напролом – признавалась в любви и предлагала нарожать избраннику детей. Маленькие мальчики не ожидали такого напора и пытались перейти на более понятный им язык – например, дергали Кадию за косичку. У Кадии тотчас включались защитные рефлексы, и она начинала избиение противника – он же напал, ну. Таким образом, юную Кадию поразила череда любовных неудач. Как следствие, подруга стала чураться мужчин. Чем в большую красавицу она превращалась с годами, тем сложнее оказывались на выходе ее романтические танцы с бубном. События развивались в двух вариантах. Первый: она сама пугалась кавалера (даже если он ей нравился) и окружала себя непробиваемой стеной, пока ухажер не решал плюнуть на гиблое дело. Второй: в те дни, когда внутри Кадии пробуждалась смелость, пугались уже сами мужчины – ее невиданной энергии и прыти. Потом, в годы наставничества, когда мы начали тусоваться втроем, проявился «фактор Дахху», про который я уже упоминала. Это, знаете, очень удобно: влюбиться в единственного парня, которого ты не боишься, потому что он твой близкий друг. Практично! К этой «несчастной любви» можно возвращаться снова и снова, убеждая себя, что только она настоящая, а все остальное – чушь. Но самый смак в том, что все эти запутанные обстоятельства все равно «не считались». Ведь Кадия – дочь главы рода Мчащихся, а род Мчащихся – это самые крутые гены во всем Шолохе после королевских. Естественно, все мы ожидали, что однажды нашу блондинистую бестию выдадут замуж за большую шишку, и все проблемы сами по себе иссякнут, оставшись лишь забавными историями ушедшей юности. Помню тот ужин, когда стало ясно, что простого выхода не будет. Это случилось в том году. До диплома оставалось пару месяцев. Господин Балатон, тот самый, что занимает должность Гласа короля, пригласил дочурку и ее однокурсников в поместье на выходные. Все было чудесно: мы катались на лошадях, загорали и мечтали о том, какими крутыми станем, как только окунемся во взрослую жизнь. У Кадии как раз пламенел «период Дахху», и мы с ней периодически уединялись, чтобы похихикать на эту тему и подумать, получится ли у них с Дахху все-таки закрутить какой-нибудь роман до того, как ее выдадут замуж. Желательно так закрутить, чтобы Дахху понял, что происходит. Вечером весь Дом Мчащихся плюс десяток гостей собрались за общим ужином. Много говорили о политике – еще бы, в такой семье!.. В какой-то момент всеобщее внимание переключилось и на нас троих. Ох, деточки, вы же у старого Орлина учитесь. Ох, смех, да и только, он же такой шальной сам раньше был. Ох, молодцы какие, а куда пойдете после выпуска? И тут прозвучало роковое: – Кадия, душа моя, – улыбнулась величественная мама нашей подруги, – надеюсь, в следующий раз ты пригласишь к нам в гости и своего кавалера… Будет приятно увидеть твоего избранника. После выпуска можно и свадьбу сыграть. Я тогда застыла, как глубоководный кальмар, с невсосанными в рот спагетти. Какой такой кавалер? Их у Кадии отродясь не было, это факт. Дахху поперхнулся, ибо смутно почувствовал опасность. И лишь сама виновница этого локального смятения осталась невозмутимой: «Конечно, мамочка!» Зато потом сколько было рыданий в спальне – ух. Даже вовремя спрятанная под юбку бутылка вишневой настойки не помогала. – Где… Я… Возьму… Мужика… – Кадия билась в конвульсиях, пока я искала то мокрое полотенце, то стопку для наливки, то еще что-нибудь. – Они хотят, чтоб я сама нашла себе мужа… – продолжала утробно выть в подушку наша бравая вояка. – А я даже парня не могу… – Все в порядке, не волнуйся! – панически успокаивала ее я. – Есть плюсы в этой ситуации. Зато тебе точно не придется стать стариковой женой. И никто не выдаст тебя замуж в соседнюю страну. А найти себе мужа – подумаешь! Этим почти все самостоятельно занимаются. Чем ты хуже? Хотя понятно было, что Кадия не хуже, а лучше. И мужа ей надо найти «с иголочки». Чтоб весь Дом Мчащихся взвыл от восторга, король Сайнор пожелал немедленно обвенчать влюбленных, а городские газеты только о предстоящей свадьбе и писали – исключительно в восторженных красках. Короче, это политическая задача, и непростая. До сих пор не понимаю, за что родители Кадии так с ней поступили. Наверное, они верили, что право выбора – это счастье. А по мне, так только лишняя возможность ошибиться. В общем, мы закончили тот вечер как две раскисшие груши в позаброшенном осеннем саду. Кадия обзавелась шикарными красными пятнами вокруг глаз, я – нервным тиком. Один лишь Дахху как был немногословен, так и остался, хотя и у него мне привиделся какой-то непривычный тремор рук. С тех пор Кадию переклинило. Она поставила себе четкую задачу: найти мужа. Дахху не подходил, если что. По нему она продолжала просто тихо страдать. В разговорах Кад стала гораздо чаще касаться таких тем, как одежда, модные места, известные люди, любовные скандалы и так далее. Вечерам в нашей компании она нередко предпочитала светские рауты, а мечты о пешем путешествии в далекий северный Асулен больше не казались ей такими привлекательными. Вот и сейчас – умчала к своей швее так, что только пятки засверкали… Вдруг госпожа Пиония снова подала голос: – Ах, дружочек, – старушка коснулась локтя Дахху, – мир не крутится вокруг тебя! Друг опешил: – То есть? Но к лавочнице уже прискакала хохочущая стайка студентов, жаждущих чая, и она проигнорировала вопрос. Мы с Дахху переглянулись. – Она и со мной сегодня говорила загадками, – пожаловалась я. – Как ты себя чувствуешь? – Я покосилась на руку Дахху. – Как человек, нашедший свое призвание, – он улыбнулся и, перехватив мой взгляд, поспешил добавить: – Вы волнуетесь на пустом месте! – Ну-ну. – Я подозрительно уставилась на мешки, набухшие под честными, до ужаса честными глазами Дахху. – Какие планы на вечер? – Хочу зайти в книжный, купить что-нибудь для Карла, а то ему скучно в Лазарете. Присоединишься? – Ага. Но учти, я буду много говорить: событий столько, что меня разрывает. Он шутливо пригрозил мне пальцем: – Я тоже буду много говорить! Представляешь, сегодня ночью мы с бокки бродили по университету Мудры. Там я посетил лекцию богини Авены о теории множественных вселенных. Кстати, то, что это Авена, я понял с трудом: оказывается, боги могут свободно менять внешность, поэтому наши канонические изображения – полная туфта. Так вот. Вдумайся: для богов-хранителей не существует проблемы осмысления «бесконечности». Их разум может это переварить. Но! Что они не могут познать, так это Царство Хаоса – территорию, чуждую жизни в нашем понимании. Она спрятана за Вратами, и стоит кому-то из богов приблизиться к Вратам – хранитель Теннет их останавливает. И хорошо. Ибо что там, по ту сторону – лучше нам не знать. – Дахху задумчиво почесал лоб. – Честно говоря, я пока не могу понять, к чему духи все это рассказывают, но у меня есть пара теорий, основанных на детерминистической теологии Гранса… – Ой, все! Я передумала, пойду домой, господин Чокнутый! – Я пнула друга в бок. Дахху засмеялся и пнул меня в ответ. Так мы и шли по вечернему городу: немного странные, немного запутавшиеся, но очень довольные моментом. 14 Трясуха В критической ситуации вы не подниметесь до уровня своих ожиданий, а упадете до уровня своей подготовки. Правило корпуса Граньих Военного ведомства На следующее утро я шла на работу одухотворенная и радостная, с приятно перекатывающимся на языке послевкусием душевной беседы с Дахху и мыслью о том, что сегодня будет бал. Бал! Звонкое слово, отзывающееся в душе каждой девушки. Правда, мне оно казалось старомодным, но в потрясающих вещах обязательно должен присутствовать какой-то изъян. Так сказать, для гармонии. А то вселенная присмотрится к ним, категорически заявит, что совершенству в жизни не место, и сметет эти расчудесные штуки из бытия, как крошки со стола. Лучше предохраняться и оставлять кое-какие шероховатости в своем идеальном мире. Например, называть бал балом. Когда я подошла, перед Иноземным ведомством толпилось множество народа. На ступенях было не протолкнуться. Эти ступени ведут главному входу, их штук шестьдесят, не меньше. Тут всегда стайками сидят работники, вышедшие на обеденный перерыв. Очень забавно наблюдать за тем, как суровые Говоруны или высокомерные Указующие устраиваются рядышком с воробьями, неловко подоткнув плащи и мантии. Иногда к ним присоединяются студенты: несмотря на то что от Академии до Министерской площади идти и идти, молодежи нравится ощущение власти, разлитое в воздухе Верхнего Закатного Квартала. Ну и воробушек покормить они не дураки. Впрочем, сегодня люди стояли, а не сидели, и что-то бурно обсуждали в маленьких группках. Среди них был и Полынь. Заприметив меня, он прервал беседу с мастером Улиусом и направился ко мне. Во взгляде куратора я прочитала немой вопрос: ну как, успокоилась после вчерашнего? Уже не считаешь меня врагом народа? Я успокоилась (липовый сбор госпожи Пионии и дружеский треп очень гармонизируют), а потому одарила Ловчего вполне благосклонной улыбкой. – Так, мы с тобой на удаленке сегодня и завтра. Разворачивайся, – категорично заявил Полынь. – Эй, а почему? – Генеральная уборка, будь она неладна. Я скептически посмотрела на куратора. Его внешность и царящий в кабинете бардак были симптоматичны, но ненавидеть порядок настолько, чтобы убегать с работы?.. – На субботниках убираются сотрудники, а не Метелочники, – пояснил Полынь. – Традиция. Раз в квартал мы откладываем все дела и два дня уделяем вытиранию пыли и отскабливанию полов. Считается, что это неплохо промывает мозги и позволяет не зазнаться. Сейчас все ждут, пока им подвезут бесплатные фартуки для уборки. – Он ехидно покосился на коллег, охочих до дармовщины. Все мы знаем такой тип людей: вечно тащат с работы блокноты, перья, кружки с гербами. Или вот фартуки. Я пожала плечами: – Что ж, я с удовольствием пропущу это веселье. Маньяк важнее. – Дело не в маньяке, я бы смог работать и так. Дело в том, что никто, ясное дело, не убирается руками. В дни субботника Иноземное ведомство сотрясается от магии. И тебя бы точно раскусили. – Куратор изогнул проколотую бровь. М-да. А ведь и правда. Я уже успела забыть, как это удобно: взмахнул пару раз руками, прошептал нужный набор слов – и погнали, метла сама пляшет по комнате. Ну и ты с ней заодно, под завязку наполненный радостью лентяя. – И куда же мы отправимся? – уточнила я, пока Полынь подзывал двух свободных кентавров. Перевозчики мирно паслись на ведомственном газоне и исподтишка пожевывали казенные алые маки. Это выглядело комично: огромные мужики, осторожно оглядываясь, срывали цветы и быстро запихивали их себе в рот, тотчас отворачиваясь от клумбы, якобы они тут ни при чем. Полынь обреченно покачал головой, созерцая эту сцену: – Во дают. Из всех магических существ кентавры больше всех похожи на людей, но как же они тупят. И да, ты слышала когда-нибудь их смех? «Га-га-га»… Это же ужас. А отправимся мы, Тинави, заниматься другими делами, не маньяком. Мелкими. Их тоже нужно закрыть. – А сколько дней осталось до конца твоего двухгодичного срока? – Двенадцать, – вздохнул куратор. – И шестнадцать дел. – Ого. А если ты найдешь убийцу восьми человек, это не посчитают за восемь дел? – Увы. Поэтому уже сегодня ты работаешь сама. И не забудь про Лиссая. Им займешься в обед, так как утром у принца толчется слишком много прислуги. – Сама-а-а? Но как? Я же ничего не умею! – Я тебе мелочовку выдам, не волнуйся. Из кожаной сумки, перекинутой через плечо, он вытащил тонкую папку с наклейкой «Дело шестого уровня». Сотрудники Архива, которые вручную занимались категоризацией обращений, явно устали присобачивать эти бумажки: наклейка была приклеена криво и отчетливо пахла ненавистью к бюрократии… Полынь объяснил мне задачу: – Отправляйся в Лазарет. Там зафиксируешь приступ трясухи у чужеземца и потом отвезешь доклад в Башню магов. Все подробности внутри. А я поеду разбираться с… – Полынь достал другую папочку для себя, – …с каннибалом-рабовладельцем. Боги-хранители, что за дичь. – В глазах куратора мелькнуло неподдельное отвращение. – Это Селия для тебя дела выбирает? – Селия. – А почему у вас такие плохие отношения все-таки? – Ты же сама сказала – я прахов манипулятор. – Ну, на самом деле? – На самом деле… Вот разберешься с Лазаретом и Лиссаем сегодня – расскажу в награду. А сейчас разъезжаемся. Между тем кентавры все-таки заметили наши призывные жесты и приблизились. В одном из них я узнала Патрициуса. – Молчаливый мастер? – с ходу, не здороваясь, спросил перевозчик, обнажив ряды крупных лошадиных зубов. – Молчаливый мастер. И снова в Лазарет. – Приболели, мадам? Моя сестрица вот на днях подхватила острую простуду, ужас. Кашляет и кашляет, кашляет и кашляет… – Молчаливый мастер, Патрициус, пожалуйста! – Понял, мадам. Мы двинулись в путь. Патрициус решил, что, раз судьба свела нас снова, то мы уже закадычные друзья. А потому еще несколько раз за поездку начинал болтать, преимущественно – о своей семье. У него оказалось шесть жеребят. Сначала я раздражалась, но потом смирилась. В принципе, все к лучшему. Раз уж я снова стала социально активным человеком, то мне стоит научиться строить хорошие отношения со всеми вокруг. Пусть это будет нормой! С меня не убудет, если я стану чуть улыбчивее и снисходительнее. Даже наоборот: ведь социум вокруг тебя – одно большое зеркало, по сути. – Подожди меня здесь, пожалуйста, обратно тоже с тобой поеду, – попросила я, когда мы прибыли в Пятиречье. – Конечно, мадам! Вы только от этих чумных чего плохого не подцепите, я болеть не хочу! Я дружелюбно похлопала его по крупу на прощанье и, уже отойдя, поняла, что это было как-то неприлично. Переборщила… * * * Когда я зашла в нужную палату, мужчина, моя «жертва» (не клиентом же его называть?), мирно спал. Я присела рядом и открыла выданную Полынью папку, чтобы проверить детали. Больного звали Аверик Кирстен, он был уроженцем Республики Острого Пика, что на самом западе Лайонассы. Аверик работал по контракту в Шолохе, в Башне магов. Последнюю неделю господин Кирстен «прогулял»… Задним числом коллеги узнали, что его увезли в Лазарет с острым приступом трясухи. К сожалению, трясуху в Шолохе лечить не умеют. Наши лекари могут многое – вон, меня после взрыва собрали, но… Главную роль в процессе лечения играет сам больной. Он должен обладать магией, уметь черпать унни из мира вокруг и хотеть выздоровления. А те, кто пал жертвой трясухи, ничего не хотят. Трясуха превращает человека в безумца, у которого есть лишь два состояния: он спит или он бьется в приступе. То есть безобразно катается по полу, вращает глазами и изрыгает проклятия с «предсказаниями». Я взяла слово «предсказания» в кавычки, хотя некоторые верят, будто больные трясухой вещают от имени хранителей. Но это, конечно, чушь. Ни один уважающий себя хранитель такой ерундой заниматься не будет, как бы вы к богам не относились. Мы в Лесном королевстве любим богов-хранителей, но без пиетета. Для нас хранители – такие же дети мира, как и мы. Просто сильнее. И вечно молодые. Строгие старшие братья, герои сказок, которые вынуждены сталкиваться с вполне людскими проблемами. А вот скальникам, например, хранители не нравятся. Северные люди видят в них богатых, но недалеких отпрысков Незримого Бога, порхающих по Вселенной, как мотыльки. В Кнассии хранителей и вовсе ненавидят за то, что они покинули Лайонассу и оставили нас на произвол судьбы; за то, что не отвечают на молитвы, не являют чудеса и сами не являются давненько. Кнаски любят грозу – и знаете почему? Потому что верят, что гроза – это гнев Непостижимого Отца, который наказывает своих детей-хранителей, метая в них молнии, лишая силы. Мы в Шолохе говорим «прахов прах!», а кнаски – «чтоб тебя хранило!». В любом случае, версия про «божественную» трясуху никуда не годится. Трясуха – это болезнь, не дар свыше. Болезнь, которую мы не умеем лечить. Она приходит, когда вздумается, и уходит – обычно через год-два. Поэтому, если человек заболел трясухой, он получает страховку от работодателя и гарантию предоставления ему места после выздоровления. Для этого меня и позвали. Как Ловчая я должна подтвердить, что Аверик Кирстен действительно болен. Мне нужно сидеть у койки Аверика до тех пор, пока я не стану свидетельницей приступа – но не больше трех часов. Я захлопнула папку, откинулась в кресле и прикрыла глаза. Что ж, Аверик спит – вот и я посплю. Если у него начнется трясуха, проснусь не только я, а вообще весь этаж, так что совесть моя чиста. * * * – Тинави, я не помешаю? Секунды три я осознавала эту фразу, позволяя ей так и эдак побултыхаться на волнах задремавшего сознания. Но потом фразу вынесло на беспощадный берег разума. Я очнулась. Аверик все еще мирно лежал в кровати. Зато надо мной стоял мальчишка: взлохмаченный, худенький, но притом щекастый Карл. С глазами круглыми, как у совы. Он, кажется, собирался потрогать меня за плечо, но никак не мог решиться, поэтому физиономия у него была уморительная: губы поджаты, брови сведены, во взгляде паника. Зеленая больничная рубаха придавала зрелищу колорита. – Хей, – сказала я. – А ты тут что делаешь? – Гуляю. – Он расслабился, увидев, что я ожила, и пожал плечами. – Они разрешают мне бродить, где вздумается. Ну, кроме операционных. Мне осталось в Лазарете два дня, поэтому я вроде как уже не совсем больной. – Два дня? Лекари нашли твою семью? Карл потупил взор и осторожно присел на краешек кровати – стульев, кроме моего, в палате не было. – Нет. Меня отдадут в детский дом. – В голосе мальчика слышались тщательно скрываемые слезы. – Никто не пришел по объявлению в газете. – Так, погоди, а досье на тебя в Иноземном ведомстве запрашивали? – Я не знаю. Лекари говорят – сделали, что могли. По закону им нельзя долго держать меня в Лазарете, раз у меня нет настоящих ранений. Но они передали властям мой портрет, так что, если семья все же захочет меня найти… – У Карла едва заметно дернулись губы. Я испугалась, что он заплачет, поэтому резко перехватила нить разговора: – Эй, а знаешь, что это за мужчина на койке? Я рассказала ему про свою работу, Аверика и трясуху. Потом – потому что время шло, а ничего не менялось – про то, как ловила дриаду во дворце. Потом про имаграф. Потом про Иноземное ведомство как таковое, которым я продолжала немерено восхищаться. Вдруг я поняла, что Карл перестал меня слушать. Он, не моргая, смотрел на Аверика. – Что такое? – забеспокоилась я. Если начинался приступ – дрожь конечностей, пена изо рта – мальчика следовало убрать из комнаты. – Вы сказали, это называется «трясуха»? – с сомнением спросил Карл. – Тинави, но я вижу, что в груди господина Аверика сидит шева. – Какой шева? – Шева. Дух, который использует человека для своих криков и танцев. Его еще называют «кликухой». Шева выбирает жертву и селится в ней, чтобы набраться сил после сезона охоты. Это как спячка у медведя. – Что?! – Лицо у меня вытянулось. Карл испуганно вжался в больничную койку. – Ты что такое говоришь? Ни разу в жизни я не слышала ни о каком шеве! – Ну, вот же он, прямо в груди… – пробормотал мальчик, тыча пальцем в Аверика. Я посмотрела туда же. Постаралась расфокусировать взгляд, скосить глаза, посмотреть поочередно правым и левым. Все одно – зеленая рубашка на волосатой Авериковой груди, и никаких тебе духов. Но я верю, что мир принадлежит любопытным и упертым людям. Поэтому продолжила допытываться: – И как он выглядит, этот твой шева? И с чего это ты почти словарное определение выдал, притом что не помнишь даже своего прошлого? – Я не знаю, – еще больше переполошился Карл. Он подтянул колени к груди и начал в волнении грызть ногти. – Я правда не знаю, но шева – вот он. Черный, как клубок, искрится. Мне кажется, ему не нравится, что я его вижу. – А ты еще что-то видел, чего не видят другие? – осторожно уточнила я. Мальчик кивнул: – Пару раз было, – а потом вдруг продолжил горячо и жалобно: – Пожалуйста, Тинави, поверьте, это не трясуха, это шева, его можно выгнать, давайте, давайте сделаем это, господину Аверику он ни к чему! Хоть я и подозревала, что у Карла могут быть просто нелады с головой (в дополнение к амнезии, так сказать,), а все же решила выслушать его предложение. В конце концов, я не скептик. Уже. Пытаюсь им не быть. Так что… Пусть сумасшедший принц зовет меня гулять в Святилище. Я за. Пусть патлатый Полынь незаконно нанимает ради пустячной услуги – отлично! И если мой друг пишет энциклопедию на базе снов, а безродный мальчик хочет изгнать невиданного науке шеву из тяжелобольного, то я тоже в деле, прах побери! К пеплу подозрения и опасное внимание к чуду! Ибо мне многое предстоит наверстать. Полгода я сидела дома, думая, что жизнь моя кончилась вместе с магией. А теперь выяснилось, что жизнь как бы идет вперед вообще без проблем. Даже не оглядывается, поганка. Причем все такая же удивительная, полная загадок и сопровождающей их кутерьмы. Хорошая новость, не правда ли? Но одновременно ужасная, поскольку оказалось, что это я вела себя по-идиотски. Это я, а не обстоятельства выкинули всю весну на помойку. Не отсутствие магии мешало мне жить, а моя собственная голова. Не «обыденность» распугала всех, кроме пары близких друзей, а мое нежелание общаться, мой страх чего-то, чему я даже не могу придумать название, настолько оно бессмысленно… Проблемы были в моем упадническом настроении, в философии жертвы. А теперь – оп! Магии у меня все еще нет, но чудес вокруг – завались, хоть двумя руками загребай. Стоило только выйти из дома! Так что, окружающие, можете и дальше творить неведомо что, говорить загадками, ломать шаблоны – я только за. Я с удовольствием присоединюсь. И наслажусь моментом. А посомневаюсь… Посомневаюсь я потом. – Ну, как же мы вынем этого шеву? – после продолжительного молчания боевито спросила я Карла. Он, будто подслушав мой мысленный монолог, с готовностью перечислил: – Нам нужны мята, шафран, лимонная вода, немного перца и дойник. – Отлично. Попрошу у медсестры. – Нет, Тинави! – Лицо у Карла стало раздосадованным. – Медсестры – они… Они не верят мне. Я пожала плечами: – Тогда сама возьму в подсобке. Пять минут спустя я вернулась с необходимыми ингредиентами. Карл принял их из моих рук осторожно, будто новорожденного, и поместил в добытую где-то ступку. Растолок. Добавил воды. Посмотрел на меня подозрительно: я все еще готова на авантюру? Перелил содержимое ступки в стакан и аккуратно передал мне, по-телячьи заглядывая в глаза. Я вдруг чихнула. Он вздрогнул, сощурился, глядя на меня, будто на яркое солнце. Я чихнула еще раз. Карл быстро опустил взгляд. – Дай ему выпить это, – сказал мальчик. Я удивилась, что мы перешли на «ты». Но, с другой стороны, люди, творящие неизведанную наукой фигню, автоматически становятся друг другу ближе, чем люди, церемонно выпившие на брудершафт. – Ну, смотри у меня, – я покачала головой. – Если ему станет хуже, пожалуюсь на тебя Дахху. Карл улыбнулся и робко кивнул. Я влила смесь в чуть приоткрытый рот господина Аверика. Ничего. Пять секунд – все еще ничего. – Кажется, это все-таки трясуха… – разочарованно протянула я, оборачиваясь к Карлу. Мальчик ничего не сказал в ответ. Только рот открыл. Какая-то у него странная реакция. Неожиданно нечто холодное задело мое плечо. Я обернулась, уже понимая: что-то пошло не так… Над грудью Аверика завинчивалась, посвистывая, огромная черная воронка. У нее, вопреки всякой логике, были маленькие красные глазки и зубастый рот. Длиннющий язык нежно облизывал мое плечо. Я взвизгнула и отпрыгнула. – Убей шеву! – заорал Карл из угла, в который предусмотрительно ретировался. – У меня нет магии, я не могу! – Я в панике пятилась от воронки. Она меж тем окончательно покинула тело господина Кирстена и разбила магическую сферу с травой осомой – в палате воцарилась темнота из-за плотно задернутых штор… После этого воронка решила сменить форму. Комнатный смерч опустился на пол и превратился в младенца – в натуральную величину, жуткого, проворного младенца с краснющими глазами. Со странным рыком шева бросился ко мне – как-то по диагонали, быстро перебирая пухлыми ручками и ножками. – Покройся прахом, прахов придурок! – возопила я, швыряя в потустороннюю дрянь колбы с тумбочки. Как и следовало ожидать, эффекта – ноль, только битое стекло и лужи на полу. Мерзкий младенец пер на меня с упорством вепря. Я в истерике пятилась назад. О нет. Я же Ловчая. Я должна быть умной и смелой. Уничтожать преступников и нежить с одного щелчка. Как быть, если это не так? Я продолжала кидаться в шеву всеми подручными средствами. Дух легко отбрасывал их или же игнорировал удары. Наконец, моему позорному отступлению пришел конец: спина уперлась в стену. Красноглазый младенец с голодным взглядом облизнулся. Его лицо не шевелилось, но я все равно слышала жуткий смех и крики, один в один те, что издают больные трясухой. Вернее, как я знаю теперь, – захваченные шевой. Тварь оскалила зубы и потянулась к моей ноге. Не-е-ет. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ОНО сгрызло мою щиколотку! Кидаться было нечем. Я приготовилась отбиваться от нежити голыми руками. Как вдруг… Все, что было в комнате, взмыло ввысь. Взлетела койка с Авериком, облюбованный мною стул, торшер. Набрав высоту, начали вращаться склянки с микстурами – некоторые вокруг себя, остальные вокруг друг дружки. Тумбочка вертелась юлой. Блокноты и канцелярские принадлежности устроили хоровод вокруг разбитой сферы с осомой. Взлетевший стул силился подняться выше, к самому потолку. Но в этом гравитация никак не хотела уступать магии: стул то и дело «спотыкался» и грозил упасть обратно. Жуткий младенец, отвлеченный, как и я, представлением, пришел в себя. Он зарычал и кинулся на меня. И в ту же секунду взмыл в воздух, беспомощно барахтаясь и суча ножками. Шева издал безумный, на грани слышимости, визг. Я с трудом отвела от него взгляд и посмотрела направо – в тот угол, куда забился Карл. Мальчик больше не пытался слиться со стеной. Он сидел на полу. Глаза закрыты, ноги скрещены, а руки сцеплены замком на затылке. Вопреки происходящему, Карл казался спокойным и умиротворенным. А вокруг него не было ничего. Ни-че-го. Межзвездная тьма поглощала, сантиметр за сантиметром, пространство палаты. Если вглядеться, в этой тотальной черноте мелькали какие-то искры. Такие неуверенные и чуждые, будто были далеко-далеко, за миллионы километров от Шолоха… Они завораживали. Я стояла, оглушенная, и, кажется, еще чуть-чуть, и сама взлетела бы над полом, хотя каждому ребенку известно, что летать не могут даже самые сильные маги нашего мира… Карл щелкнул пальцами и протянул руку по направлению к шеве. Сам он, не меняя позы, начал взмывать вверх: будто специально для того, чтобы опровергнуть мою предыдущую сентенцию. Красноглазый младенец снова завизжал и поплыл по воздуху к дыре в ничто. Чем дальше его утягивало, чем страшнее искажались черты твари. Наконец, космическая пустота поглотила шеву. В то же мгновение все взлетевшие вещи рухнули вниз. Окошко во вселенную закрылось. Карл плавно приземлился на пол. Он хлопнул в ладоши перед грудью и открыл глаза. Я осторожно сползла по стеночке. Господин Аверик продолжал храпеть, как ни в чем не бывало. – Карл? – спросила я сорвавшимся голосом. – Карл?! Мальчик, уже вскочивший к тому моменту на ноги, опять бухнулся на пол. Вот только теперь на колени. Слезы заливали его лицо: – Тинави, пожалуйста, никому не говори, я тебя умоляю, пожалуйста, не говори! Я ошарашенно смотрела на него. Пухлые щеки… Круглые глаза… – Что это было вообще? – Шева. Я не хотел, поверь, я не хотел его убивать, но ты сказала – у тебя нет магии, что мне оставалось? Я поняла, что допрос пошел не в ту сторону. С кряхтением поднялась с пола и тряхнула Карла за плечи: – Кто тебя научил делать такое ? Подросток вместо ответа панически оглянулся на дверь. – Медсестра идет. Тинави, умоляю, никому не говори, что я сделал! – Как я могу умолчать об этом… А, здравствуйте, здравствуйте! – Медсестра и впрямь вошла. Карл успел с разбегу броситься под койку Аверика, но в остальном комната была в жутком разгроме. – Что у вас тут случилось? – строго спросила знахарка, скрещивая руки на груди. – Приступ, – я серьезно кивнула. – Жуткий приступ трясухи. Пожалуй, э-э, я закончу на этом. Все, что нужно для Башни магов, у меня уже есть. – Напустив на себя максимально суровое выражение лица, я двинулась прочь, провожаемая изумленным взглядом сотрудницы. Спустившись в лобби, впрочем, я не пошла к выходу, а спросила у секретарши, в какой палате лежит некто Карл, мальчик без памяти. Я, конечно, решила философски относиться ко всем чудесам на своем пути, но ЭТО уже за гранью. Левитация невозможна. Мы в Шолохе любим помечтать о сверхспособностях вроде чтения мыслей и телепортации, но полеты – нет! Даже за Ходящими такого не подозревают. Так что, умоляй не умоляй, я не оставлю без внимания то, что Карл на моих глазах совершил невероятное. * * * Я пришла в его палату, немного подождала, и вот, подросток явился. Он уставился на меня с ужасом и не рискнул переступить порог комнаты. – Итак, теперь объясни, пожалуйста, что это было, – вздохнула я. – Я всеми руками за волшебство, но… Шева вместо трясухи? Летающие предметы и люди? Целая галактика в отдельно взятой комнате? Мальчик покачал головой: – Если бы я не применил силу, шева сожрал бы тебя! – Я рада, что ты с ним расправился, спасибо, – искренне поблагодарила я. – Нужно понять, как ты это сделал. – Я не могу объяснить. – Карл, я не хочу заставить тебя возгордиться, но то, что ты творил – это какое-то запредельное волшебство. Даже глава Башни магов на такое не способен. Даже если бы ты был мускулистым стариком с опытом ворожбы больше двух веков, тебе бы не хватило сил покорить столько унни одним махом! Превратить палату в филиал ночного неба! Закрутить мебель, как спутники планет! Обнаружить и убить шеву, будто вышедшего из моих ночных кошмаров! – Я вспомнила красноглазого младенца и передернулась. Мальчик опустил взгляд и тихо сказал: – Мне не нужно покорять унни. Она сама хочет играть. – Глупости. Не бывает такого. – Бывает… Я ей нравлюсь. Она дружит со мной. – Тогда тебя нужно доставить чародеям, пусть они исследуют твои способности. Возможно, это приведет к прорыву в магии. И поможет понять нам, откуда ты все-таки взялся. – Не надо никому говорить об этом, Тинави… – Не бойся. С тобой не сделают ничего плохого, обещаю. Просто поймут, что это за колдовство такое. Мальчик ничего не ответил. Он испуганно посмотрел на меня. Между нами была всего пара метров. Неожиданно Карл сделал несколько быстрых движений пальцами, будто бы связал что-то. На меня полетела, увеличиваясь на ходу, серебристая рыбацкая сеть. Ее полупрозрачная паутина связала меня до того, как я успела хотя бы вскрикнуть. – Я не хочу, не хочу причинить тебе зла, – рыдал Карл, размазывая слезы. – Но нельзя, чтобы ты отдала меня на опыты! Дурацкая сеть, хоть и стала абсолютно прозрачной, сковала меня по рукам и ногам. Со стороны я была похожа на соляную статую, и только зрачки двигались туда-сюда, пытаясь уследить за движениями мальчика. – Расскажи мне все, – не шевеля губами, невнятно выдавила я. – Не могу. – Он снова залился слезами. – Воспоминания возвращаются медленно. Но я знаю – мне нельзя в Башню. Там Зверю будет проще выследить меня, а я – о, Тинави, как я не хочу снова встречаться со Зверем! – Не хочешь – не встретишься… Я помогу… Тебе… С этим… Зверем… – сказать такое в режиме чревовещателя было сложнее, но я справилась. – Ты не сможешь. – Мальчик сокрушенно покачал головой. – Во всяком случае, не сейчас. – Карл подошел, встал на цыпочки и положил ладонь на мой обездвиженный затылок. Слегка надавил. Я почувствовала, как тепло разливается по всему телу. – Лучше просто забудь. А потом мир начал оседать, будто хлопья пепла на кострище. Я умиротворенно закрыла глаза… * * * Я вышла из Лазарета и нашла Патрициуса. Кентавр обнажил торс и тренировался в стрельбе из лука по плодам ошши, красуясь перед стайкой антилоп. Ох, и рассердятся же крусты! Впрочем, сегодня в роще их не наблюдалось. – Эй, – окликнула я перевозчика. – Поехали в Башню магов. – Все нормально, мадам? Вас часа три не было, – добродушно спросил кентавр. – Да, дело сделано. Я подтвердила наличие трясухи, теперь надо отдать бланк волшебникам. Если свободен, потом докинешь меня в Иноземное ведомство? – С удовольствием, мадам. Интересная у вас работа, мадам! – Он накинул желтую кожаную жилетку и галантно преклонил колени, чтобы мне было удобнее сесть. – Да вот пока не очень интересная, если честно… – Я вспомнила долгое ожидание в палате Аверика, последовавший за этим приступ, недолгую встречу в коридоре с Карлом («Ты как, мальчик?» – «Жив. Но завтра в детдом, увы»). Чую, Полынь со своим каннибалом время провел повеселее. – Как скажете, мадам. Молчаливый мастер? Я задумалась. У меня было какое-то странное ощущение пустоты в голове, непонятно откуда взявшееся – очень хотелось его чем-то заполнить. Похоже на чувство, когда что-то чешется: пока не уступишь своему желанию, не успокоишься. – Не, – я отрицательно покачала головой. – Не молчаливый. Давай поболтаем. – Я только рад, мадам! – Кентавр расплылся в улыбке, тряхнул волосами и по-лошадиному заржал. Ох, на что я подписалась! 15 «Черная серия» Странную сладость во мне порождалоВидение Мудры погибшей, столицы былых времен. Никого уж давно не стало, Но на улицах слышно – не скроешься – эхо имен. Джихир Лолах, иджикаянский авантюрист, поэт-любитель «Мыслительный зуд» не покидал меня всю дорогу до Башни магов и все время, проведенное в оной. Будто я хотела сказать нечто важное, а потом отвлеклась и теперь никак не могу вспомнить, что это было. Сплошной дискомфорт! Тем не менее я успешно передала дело Аверика Кирстена волшебникам и заручилась их обещанием выплачивать иноземцу страховку, пока трясуха не угомонится. Выйдя из Магического ведомства, я обернулась. Люблю Башню магов за ее агрессивную красоту. На нижних ярусах она утыкана острыми шипами, что производит гнетущее впечатление – так задумано специально, чтобы толпы зевак не бродили тут бесцельно. Тугая спираль башни, цветом напоминающая слоновую кость, настойчиво ввинчивается в высокое майское небо. Столетние шолоховские дубы старательно тянутся вверх, но никак не могут составить ей конкуренцию. Даже до одной трети не дотягивают. Знатоки говорят, форма башни повторяет форму ракушки под названием «турителла церебра» – это была любимая раковина основателя Магического ведомства, легендарного Гойло из Дома Спящих. Именно он в 1475 году принял решение покинуть остров Шэрхенмисту, где наши предки жили после уничтожения Срединного государства. Сказал: «Ну, вы тут сидите сколько влезет, а я вернусь на материк и возрожу государство, чтоб вас, лентяев, за трусость раскололо. И так всю настоящую магию растеряли, учитесь у шарлатанов! Хранителей на вас нет!» Скажем честно: он был несправедлив. Народ шэрхен – не шарлатаны. Наоборот, их уникальная магическая традиция очень ценится, до сих пор. Говорят, некоторых «особо важных госслужащих» отправляют к шэрхен на учебу. «Особо важные» – размытое понятие, увы. Подозреваю, имеется в виду что-то семейно-протекционистское… Но я отвлеклась. Речь господина Гойло достигла гордых ушей соплеменников… Оскорбившись, наследники семнадцати Домов переплыли море и начали великую стройку города вокруг кургана. И, как мы видим, они преуспели. Я шла по песчаному плацу, окружавшему башню. Песок плясал, как пустынная буря в миниатюре: дул сильный ветер – то ли погода меняется, то ли отдел Иллюзий дурит. Вдруг я увидела субтильного господина Митраса Голя – преуспевающего лекаря, старшего коллегу Дахху. Мы были знакомы шапочно, но я знала, что его считают толковым исследователем отдела Маг-Здоровья. У господина Голя была клиновидная темная бородка и умные раскосые глаза. Белое одеяние лекаря выглядело простецки в помпезных экстерьерах Башни. Знахарь кивнул мне и собирался пройти мимо, но я остановила его вопросом: – Митрас, а вы все еще работаете в паре с Дахху? Он снова кивнул, придерживая капюшон и щурясь против ветра. Я смело продолжила: – Вы знаете, в последние дни Дахху себя плохо чувствует. Но, как настоящий мужчина, не хочет признаваться. Вы не могли бы присмотреть за ним? Митрас невозмутимо поинтересовался: – А что именно с ним не так? – Общая слабость. Рука болит. Сны дурные, хотя ему нравятся. Зеленый весь какой-то. – Причина? Я замялась. Потом вспомнила, как высоко Дахху ценит Митраса (за исключением тех дней, когда проигрывает ему в шахматы). И решилась на признание: – В полнолуние его коснулся бокки-с-фонарем. Лицо Митраса окаменело… В голосе зазвенел металл: – Почему же сам Дахху не сообщил об этом? Я запаниковала: – Ну… ведь контакт с призраками незаконен. Вот Дахху и боится потерять стипендию и вообще попасть в неприятности… – Отчего тогда не боитесь вы, Тинави? – Наша встреча с бокки была случайностью. Мы этого не хотели, отнюдь! Да, я знаю о принципе «наказание неизбежно» – мой куратор от него в восторге – но… Там, где нельзя закрыть глаза на сознательное правонарушение, можно сделать скидку случайности. И, прах побери, я действительно волнуюсь за друга! Митрас снял очки-полулунья и задумчиво протер их. – А где вы работаете? – Теперь – в Иноземном ведомстве! Знахарь внимательно посмотрел на груду ястребиных папок в моих руках. Пожевал губами. – Что ж, поздравляю с назначением. Хорошо, Тинави. Я прослежу за Дахху. Я едва слышно выдохнула. Пронесло! Ну, совесть моя чиста. Пообещала Кадии что-то сделать – и сделала. – Спасибо, Митрас. Но вы уж ему не рассказывайте о моем… доносе, так сказать. Вы сейчас в Лазарет, да? – Нет. На другую, неофициальную работу. Не расскажу, конечно. Потом, решив, что на этом его социальная роль сыграна, знахарь поклонился на прощание и упорхнул. Вскоре его силуэт растворился в пыльной и солнечной дымке. Песок коброй скакал вокруг Голя. М-да. А белую тогу придется постирать! * * * Патрициус, кажется, решил отказаться от остальных клиентов и кататься только со мной. – Хей, а ведь ты, пока меня ждешь, мог уже несколько коротких поездок с кем-то еще совершить, денег подзаработать, – прагматично отметила я, забираясь в седло. – А все же со знакомыми приятнее! Да и ждать вас одно удовольствие – по таким красивым местам ездите, мадам! – Он козырьком приставил ладонь ко лбу и с восхищением посмотрел наверх, где на фоне постепенно сереющего неба высилась Башня магов. – Сейчас будет еще красивее, – пообещала я кентавру. – Заедем в Архив, а потом – во дворец. – О-о-о, мадам, да сегодня просто праздник! * * * Я обрадовалась, увидев у Трекованого моста новых, незнакомых гвардейцев. Видимо, плюмажные парни работают сменами два через два. Те, предыдущие, могли запомнить, что я уже была во дворце в качестве Ловчей. А сейчас я проходила на остров-курган как частное лицо. В сумрачной аркаде, ведущей в некрополь, я не сразу нашла дверь в покои Лиссая. Дверь пряталась в плюще, и сама им заросла по полной программе. Небо сегодня хмурилось, солнце не проникало на эту полуподвальную территорию, поэтому я тыкалась в поисках входа, как слепой котенок. По ошибке я ушла слишком далеко в глубь холма: за арками уже сплошняком вырастали глиняные стены, было сыро и холодно, впереди – темно. Я испуганно ойкнула, и эхо ответило мне точь-в-точь. Развернувшись, я быстро пошла обратно. Эхо шагов вело себя причудливо: то чуть обгоняло, то, наоборот, запаздывало. Наконец я увидела искомую дверь и остановилась. А вот шаги сзади продолжились… – Кто здесь? – Я резко обернулась. – Отзовись! Тишина. Я поежилась и вновь посмотрела на дверь, уже занеся руку для стука. Топ-топ. Сердце ухнуло вниз. Я помедлила, прислушиваясь. Топ. Топ… Тут уж мне показалось бессмысленным окликать пустоту. Я сорвалась с места и побежала на звук шагов, снова в глубь кургана. В темноте кто-то стоял. Поняв, что я стремительно приближаюсь, фигура вздрогнула и сиганула прочь. Судя по скорости, это был человек, а не восставший мертвец, как я испугалась сначала. Фигуру окончательно поглотил мрак туннеля, и я не решилась продолжить преследование. Хотя в голове, конечно, набатом бил принцип: «Бежит – значит, виноват!» Зато на сырой земле лежал какой-то предмет. Я наклонилась и прочитала на обложке маленького блокнота: «График дежурств». – Это еще что? – пробормотала я. Внутри, впрочем, не нашлось никакого графика, никаких дней недели, расписания и так далее. Только фамилии, одна за другой, построчно. С редкими пропусками. Я еще немного полистала блокнот, но имен было слишком много, и с первого взгляда я не увидела ничего примечательного. Пожав плечами, я убрала находку в карман летяги. Говорят, все настоящие Ловчие – жуткие барахольщики. Еще одно свидетельство в пользу того, что эта работа просто создана для меня! Я постучалась и вошла к Лиссаю. * * * Принц стоял за мольбертом, спиной ко мне, и рисовал. Набрасывая краску в некоем, как мне показалось, хаотичном порядке, он что-то тихо мурлыкал себе под нос. Лиссай не услышал стук. Зато, стоило мне закрыть за собой дверь, как он вдруг сделал несколько шумных резких вдохов носом, издал радостный вопль и повернулся: – Тинави! Вот это да! К-какой мощный аромат! К-как, неужели вы самостоятельно успели добраться до Святилища? Еще раз?! Я исподволь принюхалась: весь день на потном кентавре гоняю, может, в этом проблема «мощного аромата»? Патрициус, конечно, хороший парень, но все-таки перевозчик, а они лихо пренебрегают гигиеной! Все было в порядке. Я покачала головой: – Нет, я не была в Святилище. Увы! Принц заговорщицки подмигнул мне – мое бедное сердце слабо, сладко трепыхнулось. – Что ж, возможно, оно захочет увидеть нас в паре. – Лиссай вытер испачканные в краске руки об атласные штаны. – Подождем… А пока я с удовольствием угощу вас чаем и приятной беседой. Я засмеялась. В Лиссае было что-то, напоминающее веселящий газ, столь популярный во время шолоховских ярмарок: рядом с ним на душе становилось легко и беззаботно. Ощущения сродни этим иногда возникают рядом со смешливыми детьми, увлеченными игрой. И, конечно, все эти мысли: дойдут ли когда-нибудь наши отношения до той степени откровенности, чтобы я могла спросить – почему при всей легкости у него такие грустные глаза? Впрочем, план на сегодняшний вечер тоже был весьма смелым: допросить принца про маньяка и сделать все возможное, чтобы не влюбиться – в случае с психами голубых кровей это дурная, очень дурная затея. «Но такая привлекательная», – возразила самой себе я, снова упершись взглядом в харизматично вздернутый веснушчатый нос Лиссая. Я зарделась: – Приятная беседа – это то, что надо! Но скажу вам честно – я по работе. Вас не утомит ответить на несколько вопросов? Они касаются черной краски, которую вы используете для картин, и убийцы, орудующего на острове, – выпалила я. У Лиса (все-таки буду называть его так!) удивленно расширились глаза. – К-какого убийцы? А, вот оно что. Он даже не в курсе. Ох уж эти творческие личности! Не вдаваясь в детали, я обрисовала общую идею: во дворце найдено восемь трупов, объединяющий фактор – черная краска. Поскольку официально в Шолохе такую покупает только Лиссай, хочу узнать о ней подробнее. Я намеренно подчеркнула слово «официально», чтобы у него не возникло ощущения, будто мы его подозреваем. Хотя, согласно данным от пронырливых Ищеек, он действительно один-единственный во всем Лесном королевстве приобретает эту краску. Официально, неофициально, как угодно. Его Высочество был отнюдь не против поболтать: – Да, я заказываю обсидиановую к-краску у иджикаянских к-купцов. Они привозят мне ее раз в месяц. Сначала меня привлекала ее редкость, но потом понял, к-как применить ее для работы. Так родилась моя «Черная серия» – три десятка к-картин, выполненных только этой к-краской и больше ничем. – А почему, вы говорите, эта краска редкая? Лиссай обрадовался вопросу и, приготовляясь к рассказу, уселся поудобнее. Сегодня он снова уступил мне кресло, но сам не стал забираться на кровать. Предпочел сесть на пол со скрещенными ногами. Эта поза пробудила во мне какую-то смутную идею, но я так и не поняла, какую. – Дело в том, милая Тинави, что эту к-краску можно добыть только в одном месте в мире – в городе Мудра. Вы ведь знаете, что из себя сейчас представляет бывшая столица Срединного государства? – Ну… примерно. Я знаю, что, после того как ее сожгли драконы, Мудру сочли проклятой, как и все Срединное государство, и поэтому оставили как есть. Постепенно город захватила пустыня. Наверное, сегодня там только остовы древних зданий и пески. – Все верно. Пустыня Тысячи Бед, как ее называют. Но и на этой, к-казалось бы, мертвой территории есть жизнь. Там обитает пустынное зверье, духи и нечисть, к-кочует несколько племен. А также там раздолье для иджикаянских авантюристов: они добывают в Мудре вещи на продажу. Вещи редкие, старинные, за которые часто приходится заплатить головой. Дело в том, что драконье пламя, уничтожая города, к-консервирует их: город не сгорает и не рушится, как при обычном пожаре, а тает и превращается в собственную стеклянную к-копию, оплывшую по бокам. Когда я был ребенком, Сайнор показывал нам с братьями Мудру. Поучительное и грустное зрелище. От моего внимания не ускользнуло, что Лиссай называет своего папу, короля, по имени. Суровые нравы власть имущих, однако! Принц продолжил: – Черную к-краску добывают в развалинах Запретного Квартала. Там, где нек-когда жили сами хранители. Если к-купцы не солгали мне, то краска – из личных запасов хранителя Теннета. – Вот как, – удивилась я. – У краски есть волшебные свойства? Лиссай пожал плечами: – Иджикаянские к-купцы приписывают ей столько чудесных свойств, что даже самый доверчивый человек призадумается, не слишком ли это. Я же ценю черную к-краску за выдающиеся художественные к-качества. – Какие именно? – От картин, написанных ею, невозможно оторвать взгляд! Пойдемте, я покажу. – Лиссай робко улыбнулся. Я с удовольствием проследовала за ним к узкой белой дверце, расположенной в дальнем конце комнаты. – Здесь подсобные помещения, где я храню уже завершенные к-картины, – пояснил принц. Мы зашли в кладовку. Принцевы шедевры стояли вдоль стен, отвернутые рисунком к стене. Ждали своего часа. – Например, вот эта. – Лиссай с улыбкой подошел к одной картине, развернул ее… И очевидно растерялся. Растерялась и я: ведь с картины кто-то срезал холст, осталась только голая рама. – К-как такое может быть! – опомнился принц. – Где же моя работа? Я бросилась проверять остальные картины. То же самое. Только рамы и подрамники. Даже у самых дальних, уже пропылившихся произведений. Все холсты пропали. – А вы часто сюда заходите, Лиссай? – Отнюдь нет, – задумчиво протянул он. – К-когда я заканчиваю работы, я прошу слуг отнести их сюда. Меня готовые работы не интересуют. – В его голосе не было особой грусти, только бесконечное удивление. Это хорошо. Утешать я не умею. Я цокнула языком: – Думаю, мне стоит записать имена и должности всех, кто имеет доступ к вашим покоям… Вашу «Черную серию» украли. Точнее, крали по чуть-чуть в течение долгого времени. Видимо, каждый раз, вынув холст, вор отворачивал раму к стене, так что слуги, принося новые картины, не видели подвоха. Наверное, они думали, что это вы на досуге приходите и переставляете тут все… – Вполне вероятно. Слуги не ждут от меня логичных действий с тех пор, как Сайнор заговорил о моем «сумасшествии». – Лиссай печально покачал головой. Мы вернулись в спальню. Следующие полчаса принц силился вспомнить всех, кто бывал у него в покоях за последние два месяца – я навскидку взяла этот срок, как соответствующий пропажам и убийствам. К счастью, у такого отшельника, как Лиссай, был небольшой штат прислуги, а гости сюда и вовсе не заглядывали. Когда я закончила, в блокноте у меня было записано всего одиннадцать имен. Это напомнило мне кое о чем. – Кстати, Лиссай. До того, как я пришла, вы не почувствовали в аркаде ничьих эмоций? Принц задумался. Потом неуверенно сказал: – Кажется, за стеной промелькнула растерянность, но далеко, почти у некрополя. Туда мое «зрение» не дотягивается, простите. – Он улыбнулся. Потом подумал еще: – И, пожалуй, было немного жестокости, насилия… Но это про колдовство, не про убийства, не подумайте плохого! – Про колдовство? – разочарованно уточнила я. Ибо подумала как раз хорошее: что сейчас напрягусь и самолично отловлю маньяка, ха! – Да. Все думают – унни следует принуждать. Но лучше бы ее чувствовать, дружить с ней. – Лиссай улыбнулся. Я помотала головой. Концепция про дружбу? Где-то я это слышала. Наверное, очередное модное течение: у нас в Шолохе очень любят «находить истину» в тех или иных – обычно не сразу доказуемых – вещах. Например, все вдруг начинают есть только сырую пищу, потому что у них от этого якобы лучше варят мозги. Или решают, что эманации кургана ядовиты – и поэтому надо спать, привязав коровьи котлеты к щекам, чтобы мясо «высосало зло». Короче, шолоховцы падки на моду и мистические теории. Дай им волю – люди поверят в любую историю, лишь бы она сопровождалась красивой картинкой и девизом. Учитывайте это, когда захотите с ходу, не проверив факты, взять на вооружение очередную популярную чушь. Из окон донесся переливчатый звон: часы при Храме Белого Огня пробили четыре часа пополудни. Нужно было возвращаться к Полыни. Я присела в реверансе, прощаясь: – Лиссай, большое спасибо, что рассказали мне о черной краске. И мне очень жаль, что ваши картины украли. Мы постараемся найти их, но не могу обещать, что полотна вернутся к вам в сохранности… – Да бросьте, Тинави! – Он отмахнулся. – Мне они не нужны. Цель художника – творить, а не почивать на лаврах. Я рисую потому, что не могу не рисовать – в этом мое счастье. Самому любоваться собственными творениями не интересно, семья не любила «Черную серию» за монохромность. А продавать… Ну я же принц, в конце концов. – Лиссай обаятельно улыбнулся и пожал плечами, потом двумя руками заботливо сжал мою ладонь. Секунду или две не выпускал. Я замерла, как испуганная белка. Принц будто к чему-то прислушивался. Я поняла: он снова ждет Святилище. «Но мне же на работу надо!» – расстроилась я, почувствовав, как пол под ногами начинает опасно уползать вбок, будто корабельная палуба во время качки. Мир послушно стабилизировался. – Ах, сегодня мое Святилище не в настроении для гостей! – вздохнул принц и отпустил мою руку, сначала старомодно поцеловав ее на прощанье. – Жаль, я надеялся, мы с вами устроим там чудесный пик-кничок. Ну, в следующий раз. Вы ведь ск-коро вернетесь? – Как же иначе, Лиссай! – искренне ответила я. Скоро вернусь. За продолжением. Впрочем, и сегодняшнего общения мне хватило для того, чтобы, уже за дверью, восторженно пропищать что-то невразумительное и сплясать победный танец. 16 Миссия выполнена Чтобы спокойно заснуть, нужно принять расслабляющую ванну, выпить чая и кинуть гранату в гномью нору. Правило фей из Зубастых Равнин Уже перейдя Трекованый мост, я вспомнила: в ведомстве субботник, и Полыни там нет. Нужно было как-то выяснить, где сейчас куратор. Вообще, в Шолохе есть несколько голубятен, но, чтобы добраться до них, нужно потратить уйму драгоценного времени. Не вариант. Время – наш единственный по-настоящему не возобновляемый ресурс, и относиться к нему надо со всей серьезностью. Задумавшись над альтернативой, я облокотилась о парапет набережной Рейнича. От воды тянуло запахом тины и… грушами. Ибо на ступеньках, спиной ко мне, сидела девушка, задорно хрустевшая фруктом. Она потянулась к своей холщовой сумке, лежащей рядом, и достала металлическую головоломку: «Пять минут спорта для вашего мозга», как гласят рекламные проспекты. Девушка начала шустро, чрезвычайно шустро вертеть игрушку. Я залюбовалась. И углядела две вещи: блеснувшие на солнце железные очки и татуировку Ищейки на левой руке: почти тот же символ, что и у нас, но вместо ястреба – волчья морда. – Андрис? – окликнула я, перегибаясь через перила. Ищейка одолела головоломку (на все про все – меньше минуты) и обернулась: – Йоу, Тинави! Снова во дворце? – Ага. Слушай, а можно я опять попрошу тебя отправить ташени? Или у тебя обеденный перерыв? Андрис Йоукли похлопала по ступеньке рядом с собой: – Перерыв не перерыв, а уж на птичку время найдется! Присаживайся. Хочешь фруктов? У меня с собой много. – Да нет, спасибо. Ташени для Полыни. Андрис закатила глаза, после чего смачно вгрызлась в грушу: – Совсем он тебя загонял, изверг? – Да вроде нет… – честно призналась я, но она лишь «понимающе» покачала головой, мол, не рассказывай. Я не стала возражать. – Смотри, текст нужен такой: «Я освободилась. Где тебя найти? Ответ отправляй Андрис Йоукли». Ищейка записала, вырвала страницу из чернично-синего блокнота и быстро сложила пташку. Шепнула заклинание, в конец которого поместила имя Полыни. Поочередно коснулась клюва, крыльев, хвоста птицы и дунула на нее. Мгновенно письмо ожило, превратившись в угловатую, но весьма симпатичную птицу. Ташени с чириканьем рванула прочь. Андрис одним огромным укусом добила грушу. – Что, подождем ответ? – спросила она, размахиваясь и закидывая огрызок далеко в Рейнич. Тотчас над поверхностью воды появилась зубастая морда ливьятана. Челюсти с клацаньем схлопнулись, поглотив остатки груши. Подводный змей выгнулся дугой и с плеском нырнул на глубину. – Подождем, если тебя не затруднит, – ответила я. – Тинави, а почему ты сама ташени не отправляешь? Вот прах! Этого вопроса я и боялась. Глядя в открытое, румяное лицо Андрис с медово-карими глазами, я не могла придумать подходящую ложь, поэтому просто замерла, прикусив губу. Ищейка закивала: – Оки-доки, лучше не говори! Нельзя выдавать секреты своего куратора. Особенно если ты работаешь с Полынью из Дома Внемлющих! – Она, дурачась, погрозила кулаком кому-то невидимому. Я едва заметно выдохнула. По сути, Андрис попала в точку. Я вся – один большой секрет Полыни. – Хорошо, что ты понимаешь. – Ой, за пять лет в ведомстве такого насмотришься! Это хорошо еще, Полынь сейчас один пытается звание Генерала урвать. Как-то раз на моем веку двое Ловчих за него боролись – и, скажу тебе, это полный финиш. Они вырывали друг у друга дела, как голодные собаки. Я думала – поубиваются. – Ого. И чем все закончилось? – Поубивались… – Андрис вздохнула. Она прикончила уже вторую грушу, и на сей раз, покосившись на обманчиво тихие воды Рейнича, метким броском отправила огрызок в мусорку. Потом продолжила: – Это было два года назад, когда разразился бунт Ходящих. Около двухсот служащих полегли, пока пытались утихомирить Теневой департамент. И один из тех Ловчих тоже. А вторая закончила инвалидом – тоже уже не до звания стало. Оба сунулись в самое пекло, потому что надеялись добавить «решенных дел» в свои перечни. Это сейчас работу выдает администрация, а раньше можно было самому набирать, сколько влезет. – Какие дела они надеялись обнаружить во время бунта? – удивилась я. – Ведь все Ходящие испокон веку были коренными шолоховцами. Это один из немногих точно известных фактов о них. – Это да, – кивнула Андрис. – Но в процессе мятежа Ходящие громили все вокруг, пытаясь заставить Сайнора выйти из дворца и пересмотреть положения реформы. И каждая разгромленная лавочка иноземца, если ты как следует описал ущерб и передал документ в Ратушу, шла Ловчим в «плюс один». Там за день можно было дел двадцать набить. Вот только никто не ожидал, что сказки глаголят правду: любой отдельно взятый Ходящий и впрямь – зверь, которого фиг остановишь, если он зол. Хорошо все-таки, что теперь нет Теневого департамента в его прежнем воплощении, – подытожила она. – Это была дикость: по городу свободно расхаживают железнолицые, могут требовать у тебя любую информацию на свой вкус, а если сочтут тебя врагом – убьют на месте. Средневековье! – Ну, сейчас они могут все то же самое, – я пожала плечами. – Только командует король. – Зато их двенадцать, а не сотня с гаком. Все же посвободнее. Мы повздыхали. Я не помнила бунта Ходящих: два года назад мы с Кадией и Дахху еще жили отшельниками у нашего наставника. Говорят, центр Шолоха превратился в кровавую баню на те пару дней, что пытались утихомирить восставших. Потом еще и пожар начался – настоящее горе в лесу, еле потушили… Самых активных мятежников покидали в тюрьмы и частично повесили, других пожизненно изгнали. Оставшуюся дюжину Ходящих реорганизовали. Насколько я знаю, вся эта реформа нужна была для того, чтобы Лесное королевство смогло заключить союз с Асерином и Иджикаяном. Более крупные и современные, чем мы, государства Лайонассы не хотели партнерствовать с державой, в которой имели место такие пережитки прошлого, как Ходящие. Не поймите меня неправильно, Теневые департаменты есть во всех странах. Но, видимо, устроены они как-то иначе. Андрис на плечо приземлилась черная птичка-крохотулька. Ее аж разрывало от громогласного чириканья. – Красавица, красавица. – Ищейка пригладила перышки ташени, и та, насладившись лаской, с довольным свистом превратилась обратно в письмо. Андрис прочитала вслух: – «Дом Искристой Пляски. Жду». А для меня ни привета, вот зараза! – Она цокнула языком. – Знаешь, где этот «Дом» находится? – Знаю. Спасибо за помощь, Андрис. – Да на здоровье. Помахав мне на прощанье, Ищейка достала новую головоломку. И новую грушу. Удивительно, сколь миролюбивой выглядела эта девушка, учитывая, что большую часть рабочего дня Ищейки добывают улики и доказательства, обычно грязные («чистыми» делами и сами Ловчие заняться не прочь), подписывают тюремные листы и иногда бьют лица распоясавшимся чужестранцам. * * * «Дом Искристой Пляски» был, на самом деле, не домом, а кафе. Его держали сестры-феи, переехавшие к нам из далеких Зубастых Равнин. Зубастые равнины – то еще местечко! Там живет два народа: гномы (под землей) и феи (в колючих кустарниках). Ненавидя друг друга, и те, и другие беспрерывно придумывают пакости соседям. Те немногочисленные особи, которые понимают, что строить здоровую жизнь на базе козней нельзя, стремятся из Равнин сбежать. Как можно дальше. И как можно скорее. Так две острозубые крылатые сестрички – Лейла и Лойла – оказались в Шолохе. Не мудрствуя лукаво, они взяли кредит и открыли сначала магазин всякой всячины, а потом кафе внутри оного. Сегодня «Дом Искристой Пляски» привлекает клиентов огромными, нет, ОГРОМНЫМИ креслами, в которых так приятно свернуться калачиком. Мягкий бордовый бархат, подушки, расшитые золотыми нитками, живой огонь в керосинках – идеальное решение для уютных вечеров. Я отодвинула занавеску из перышек и зашла в кафе. Защебетали попугаи в клетках – яркие, южные, в два раза больше фей-хозяек. – Да не будет на твоем пути гномов, кроме как мертвых! – ритуально приветствовала меня Лейла. Прозрачные голубые крылышки с жужжаньем вибрировали за ее спиной. – Минчай? – Минчай, – безропотно согласилась я. – На миндальном? – Фея подлетела и синим коготком ткнула мне в переносицу. – На каком еще?! – завопила я намеренно возмущенно. Удовлетворенная, Лейла погрозила мне пальцем и со стрекотом умчалась в барную зону. Минчай – пузырящийся напиток зеленого цвета – был визитной карточкой «Дома». Обжигающе горячий, он очень хорош по вечерам, поэтому в закатные часы к феям повадилась набегать половина Шолоха. Это много. И теперь феи с порога отсеивают «неподходящих клиентов»: безжалостно разворачивают всех, кто пришел не за минчаем. Или просто не разбирается в молоке. Повесив плащ-летягу на бронзовый крючок в виде чертополоха, я потопала к Полыни. Куратор сидел за дальним столиком, поджав колени, и сосредоточенно строчил ташени за ташени. Я обогнула круговой шкаф с книгами, помещавшийся в центре «Дома» (и, возможно, играющий роль несущей стены… кто их, фей, знает), по-свойски плюхнулась напротив и, взглянув на Внемлющего, отшатнулась: – Ого! Это кто тебя так? Все лицо Полыни было расцарапано, а хламида помята и кое-где порвана. Под глазом налился фингал, по цвету приближавшийся к черной радужной оболочке Ловчего. – Кто-кто… Каннибал-рабовладелец, – буркнул куратор, недовольно ощупывая веко. – И его свита… Гаденыш был из народа айлов, а им неким «божественным законом» разрешено содержать невольников. Причем последние считают это за великую честь. Он и в Шолохе рабов завел. Они помогали ему выбирать жертв, а потом дружно напали на меня, пока хозяин пытался сбежать через задний двор. – Ужас какой. Ну ты его поймал? – Естественно. Сидит в камере предварительного заключения вместе со всеми своими невольниками. Теперь, кажется, они уже не так горячо его любят. Что у тебя? Я пересказала события дня. Сначала успешно закрытое дело о трясухе (тут у меня снова что-то странно засвербило в мозгу), потом – новости о «Черной серии». Отдала список посетителей Лиссая. А под конец вынула из кармана и вручила куратору «График дежурств». – Понятия не имею, кем был тот человек, но я решила, что не многие ходят по аркаде. А боятся быть замеченными – тем более. Особенно учитывая тот факт, что озеро с трупами – в паре шагов от этого места. – Молодец, так и надо. – Полынь кивнул, с любопытством пролистывая страницы «Графика». – А информация о похищенных картинах – вообще прекрасно! Чую, завтра у нас будет первый допрос. – Кого допрашиваем? – Пока не знаю, – покачал головой куратор. – Но одного вечера в этом прекрасном кресле мне хватит для того, чтобы найти решение. Он потянулся, как после долгого сна, и с кошачьей улыбкой поерзал, устраиваясь поудобнее. Я произнесла с укором: – А остальные Ловчие сейчас пашут, убираются в своих кабинетах! – Остальные Ловчие тысячи дел за всю свою жизнь не раскроют, а я за два года сделаю, – самодовольно зевнул Полынь. «Так-так, так-так!» – подтвердили его чудные нагрудные часы. – Кстати, ты обещал рассказать, что у вас за проблемы с Селией, – напомнила я. К нам, с трудом удерживая керамический чайник, подлетели сразу две феи-официантки с моим заказом. – Еще минчаю? – строго спросили они у Полыни после того, как с третьей попытки припарковали чайник на столе. – Ага, – зевнул куратор, хрустнул пальцами и закинул руки за голову. Все его амулеты и бубенчики дружно тренькнули, повергнув официанток в секундный астрал. Точно, феи же фанатеют от всяческого звона! Небось Полынь у них любимый клиент. Приходит, сворачивается насупленным клубком в кресле, пыхтит, позвякивает всеми частями тела, пьет минчай да нахваливает, чаевые оставляет щедрые – за счет ведомства, ну же. Мужчина феиной мечты просто. – Селия и я… – протянул куратор, рисуя пальцем какие-то закорюки в растекшейся по столе лужице от минчая. – Да. Долгая и бессмысленная история ненависти, построенная на отнюдь не благородном чувстве – на зависти. Выдержав паузу, Полынь пояснил: – Когда-то Селия была лучшей Ловчей ведомства. И, конечно, хотела увидеть свой портрет в Галерее Генералов. Все мы рано или поздно этого хотим. Под «все мы» я имею в виду нормальных, честолюбивых людей. – Он приподнял бровь. Я фыркнула и салфеткой промокнула лужу, служившую ему «холстом». Нечего тут нос задирать. Полынь принял мой ребяческий «протест» совершенно спокойно. Молча отдернул палец от стола и продолжил: – Так вот, Селия была близка к победе, но попала в заварушку. Очень неприятную, из которой было мало шансов выйти живой. А все-таки выжила, молодец. Но долго приходила в себя в Лазарете – все сроки игры вышли. К тому же она не смогла до конца оклематься – хромает, ну ты видела, и магия ее почти покинула. На этих словах я вздрогнула: – Так что же, мы с Селией сестры по несчастью? – Получается, что так. Надо же. А я думала – я такая уникальная. Этого я, конечно, не стала говорить вслух. – И все-таки она законно и полноправно работает в ведомстве. – Да. Но, во‐первых, она хоть немного может колдовать. А во‐вторых, она работает не Ловчей, а администратором. – Полынь посмотрел на меня со значением. – Поэтому я бы на твоем месте все равно не спешил раскрываться. Та же Селия тебя первая и утопит. Чтоб неповадно было. Я замешкалась: – Ну, ты ее как-то совсем демонизируешь, господин куратор! То есть, по-твоему, Селия не хочет, чтобы ты стал Генералом, потому что ей это не удалось? – Да. Ей кажется, что, если она не заслужила этот ранг – никто не заслуживает. Особенно сразу последовавший за ней претендент. Потому что после попытки Селии и Лойда – они еще и друг с другом состязались за звание – никто больше не дерзал. – Погоди-погоди! Она случайно не во время бунта Ходящих пыталась Генералом стать? И Лойд погиб, а Селия в больницу загремела? – Именно так. Пятеро Ходящих против двух Ловчих. Заведомо проигрышная ситуация. А ты откуда знаешь? – Глаза у куратора блеснули. – Осваиваю мастерство. – Я показала язык. – Слушай, Полынь, а ты не мог бы мне помочь, пожалуйста? У меня один друг… Нет, знакомый… Нет. Прах, как объяснить-то. Короче, в Лазарете лежит мальчишка, иноземец, и никто не знает, откуда он взялся. А сам он не помнит. У меня нет допуска к Архиву Личных Данных, а у тебя есть. Ты не мог бы попробовать найти его файл там? А то его завтра в детдом переведут. Брови у Полыни поползли вверх. – А почему из Лазарета никто не направил запрос? – Да кто ж их знает. Вроде как они с Лесным ведомством на эту тему общаются, какие-то внутренние правила. – Понятно. Я сегодня не смогу. И завтра, боюсь, тоже. В четверг подойдет? – Но будет уже поздно… – разочарованно протянула я. Полынь с сомнением посмотрел на меня, потом на высокую стопку документов у себя на столе, потом снова на меня. Развел руками. – Слушай, Тинави, а попроси об этом… Прах, ты же никого из Ловчих больше не знаешь… А попроси об этом прямо мастера Улиуса. – Главу департамента, что?! – Да ладно, он же добрый, как пастушья собака. И дела у него все больше скучные, управленческие. Любая, даже маленькая тайна его порадует, – продолжил уговаривать Полынь. – И как ты себе это представляешь? Прихожу я, значит, такая в ведомство. Там все в мыльной пене, швабры летают, Ловчие дирижируют метелками, Селия смотрит мрачно, как сказочная злодейка, и Улиус радостно кивает, мол, молодцы, молодцы! А я пробиваюсь к нему сквозь весь этот праздник чистоты и прошу проверить для меня пацаненка в Архиве? – Да. И тогда Улиус кивает: «Помочь молодежи – порадовать предков! Давай сюда все, что у тебя есть на этого мальчика, пойду разомну старые поисковые инстинкты!» – на свой манер подхватил Полынь. – Короче, я напишу ему, чтобы помог тебе. И, не слушая дальнейших возражений, Полынь отправил очередную ташени. Я залпом выпила минчай и понуро поплелась в ведомство. – Только не позволяй втянуть себя в уборку! – крикнул вслед куратор. – Пришла – и сразу убегай! Ага, конечно. Так все и будет. * * * Как и следовало ожидать, все прошло не так уж и гладко. Полынь получил новые сведения о маньяке – от меня – и ему резко стало неважно все остальное. Куратор хотел бросить силы на поиск дворцового убийцы. Я же, добыв нужную информацию, перестала играть существенную роль в расследовании. Миссия выполнена, добро пожаловать в расход. Так что да, с точки зрения Полыни меня уже можно было отправить навстречу потенциальному разоблачению и увольнению… Не уверена, что у себя в голове куратор мыслил именно таким образом, но вы же знаете, как девушки любят накручивать. Короче, возле ведомства меня встретил не мастер Улиус, а Селия. Как иначе! – Господин Полынь написал, что вам нужна помощь с Архивом? – холодно осведомилась она. – Да. Я так поняла, мне должен был помочь мастер Улиус… – Мастер Улиус вам ничего не должен. Мастер Улиус – глава департамента, и ближайшие два дня он укрепляет боевой дух сотрудников, наводя вместе с ними чистоту в здании, – вздохнула ассистентка. – Может, тогда кто-то из старших Ловчих найдет в Архиве документы на этого мальчика? – Я передала ей папочку, где собрала максимально много информации о Карле (на пол-листочка хватило, я молодец!). – Это личная просьба? – Селия без интереса открыла мою писанину. – Да. Услышав это, она смягчилась. Видимо, личная просьба точно никоим боком не поспособствует Полыни в его битве за генеральство, а значит, ей не так противно помочь. – Ладно, кто-нибудь с допуском этим займется. У меня для вас тоже есть дело, Тинави. – Для меня? – Я была безмерно удивлена. – Да. Вчера вы болтали на лекции, и Улиус пообещал вам дополнительное задание. Вот оно. – Она протянула мне очередную папку. Боги-хранители, я за эти четыре дня увидела больше папок, чем за всю свою предыдущую жизнь! Да производители папок просто озолотились на государственном делопроизводстве! Чую, вскоре папки, набитые папками, будут сниться мне в ночных кошмарах. – Если вы помните, – продолжила Селия, – раскрытие преступлений и документирование несчастных случаев – это лишь один аспект деятельности Ловчих. Также мы занимаемся слежкой за некоторыми гостями столицы. Господин, информацию о котором я передала вам, прибыл в Шолох из Саусборна. Его зовут Мелисандр Кес, он – историк и планирует поработать в библиотеках дворца и Башни магов, что привлекло к нему внимание ведомства. Ваша задача – следить за его перемещениями. Также узнайте про его интересы – как научные, так и бытовые. Раз в неделю будете предоставлять отчет о столичном пребывании господина Кеса. Вам все понятно? – А насколько «плотно» я должна за ним следить? – В общих чертах. Проверяйте его местоположение каждый день, этого достаточно. Приступить можете завтра. – Каждый день?! – взвыла я. – Каждый. Уверена, вам понравится: говорят, господин Кес – весьма интересный мужчина. – Селия отвернулась и, опираясь на мышиную трость, поковыляла к зданию. Я хотела бы еще что-то добавить, но, прикинув, что она может, не дай небо, вспомнить о моем неучас- тии в субботнике, рванула в противоположном направлении. Прах побери, не хочу я следить за каким-то занудным мужиком! Начинаю скучать по временам без работы… 17 Набережная Доро, дом один По-настоящему успешный человек шагает от неудачи к неудаче, даже и не думая сдаваться. Энтузиазм и терпение – вот что берет города. Инри из Дома Страждущих Вечером меня ждал светский раут: бал господина Анте Давьера. Сбор гостей назначили на восемь. Первыми, в соответствии с негласными правилами, прибегут купцы и журналисты. Потом появятся близкие друзья хозяина, выходцы из Домов средней руки, министерские управленцы. Ну и под конец уже сливки Лесного королевства – Ищущие, Мчащиеся, Внемлющие. Короче, Кад и ее «плюс один», то есть мне, раньше девяти на набережную Доро соваться не стоит – этикет, знаете ли! Штука серьезная. Хотя и бессмысленная. Прикинув, что у меня осталась пара свободных часов, я решила не заниматься решительно ничем, кроме подготовки к балу. Важную роль в этой подготовке играла такая роскошь, как чтение на диване. Попой кверху. Нам, девушкам, нужно убийственно прихорашиваться не только снаружи. Вот наберусь красивых литературных оборотов и стану хотя бы на один вечер очаровательной собеседницей. Спорим, эффект не хуже, чем от декольте? Хотя, думаю, гостям Анте Давьера моя предполагаемая харизма будет до фонаря – на балах люди собираются, чтобы обсуждать бизнес и политику, а не для флирта. Так или иначе, судьба в лице Кадии не позволила мне как следует увлечься. Подруга явилась на час раньше: о ее прибытии меня оповестило бешеное ржание Суслика, от которого земля тряслась, а зубы клацали. Суслик – спонсор дорогущих шолоховских стоматологов! Я возмущенно вышла на порог и набрала в легкие побольше воздуха, дабы мой праведный гнев разнесся на всю округу: мол, какого праха так рано?! Кад, я до сих пор больше похожа на болотного упыря, чем на эльфийскую принцессу, я не поеду в таком виде никуда, так что садись на кухню и жди, и не смей сожрать мое печенье! Но на спине Суслика восседал, помимо Кадии, юный Карл. Черная кобыла даже не заметила двойной ноши. Я подавилась своей тирадой и лишь удивилась: – Привет! Незваные гости лучились от радости, что было привычно в исполнении Кадии, но странно для Карла: ведь его должны забрать в детдом, а это не самая веселая новость. – Что, еще не готова к балу? – осклабилась подружка. – Как видишь. – Вот и ладненько. А я хочу познакомить Карла с Марахом. – Э-э, зачем? – Как зачем? Мальчик любит животных. Причем живых, а не на тарелке, как мои изверги-братишки. И, учитывая, что ты теперь дома почти не бываешь, птичке будет приятно, если некий подросток с избытком свободного времени станет его выгуливать дважды в день. Или как это называется у пернатых? Вылетывать? Выпархивать? Я помогла привязать Суслика к забору, молясь, чтобы тварюга мне его не снесла в каком-нибудь неожиданном приступе конского веселья. Затем провела ребят в дом. Я спросила: – А как Карл планирует заниматься выгулом… вылетом Мараха, если шолоховский детдом находится далеко на востоке? – При этих словах я бросила быстрый взгляд на мальчика. Он все так же лыбился, до неприличия счастливо. – О, с детдомом вопрос закрыт. Дахху выкинул прекрасный фортель. – Кадия плюхнулась за кухонный стол и деловито подтянула к себе банку с бисквитами. – Он официально стал временным опекуном Карла, до того момента, пока к тому не вернется память. А от дома Смеющегося до твоего – минут пятнадцать пешком. Я так и села: – Дахху что?! Наш прибабахнутый философ и о себе толком не умел позаботиться, а уж взять ответственность за другого… – Я сама удивилась! А уж Карл как прибалдел от таких новостей, не правда ли? – Кадия жеманно оттопырила мизинец. И неважно ей: бисквит ли, чашка. Подросток кивнул. Мне показалось, что за чистой радостью он прячет еще какую-то эмоцию… Кажется, страх. Причем в отношении меня. Боится, что я заставлю Дахху передумать? – Но и это не все новости! – Кадия подняла указательный палец и медленно поводила им туда-сюда перед моим носом. Это был отвлекающий маневр, ведь в этот момент другой рукой она тянула из банки мою последнюю печенюшку. – Вдобавок к опекунству многоуважаемый Дахху из Дома Смеющихся, ни много ни мало, забрал свои документы из Лазарета. Все! – Печенька с драматическим хрустом погибла в зубах подруги. – Он больше не будет лекарем. Теперь он – энциклопедист, и точка. – Как та-а-ак?! – застонала я. – Что за корова его укусила? – Бешеная какая-то. – Кад развела руками. Потом обернулась к Карлу: – Так, дружок, давай-ка, дуй в спальню, там найдешь злобную птичку в клетке. Это Марах. Попробуй с ним поиграть, но смотри, чтобы он глаза тебе не выклевал. Все животные похожи на хозяев, а Тинави у нас та еще штучка. Когда Карл ушел, Кадия резко поставила локти на стол и, перегнувшись ко мне, быстро зашептала: – Вообще, мне это не нравится. Дахху всегда был благоразумным парнем, даже слишком благоразумным, я бы сказала. Но после той ночи с бокки он сам не свой. Постоянно бубнит про сны, строчит что-то круглые сутки… Вчера опять меня в ресторане опозорил. Второй раз за неделю, а! Представь, подходит официант с жарким, а Дахху у него из нагрудного кармана выхватывает перо и давай писать прямо на льняной салфетке. Да еще и приборматывает. Я ему: «Дахху, ты сбрендил, дорогуша?», а он только глазами зыркает из-под шапочки и пишет, пишет. Официант пытается примостить на столике блюдо с бокалами, а Дахху его локтем отодвигает, типа, не мешайте. Я теперь опять с ним разговаривать не хочу. Именно из-за позора, а не из-за романтики, как ты подумала. – Кадия обвиняюще ткнула пальцем мне в грудь. Она вообще очень смело управляет своими указательными. Типично военная привычка, противопоказанная светским львицам – чую, сегодня на балу повеселимся. Подруга продолжила: – Короче, Дахху сбрендил, и ладно бы. Если это как-то оживит его отмороженный характер – я только за. Но эти приколы с опекунством и уходом из Лазарета… Что-то неладно. Из соседней комнаты донеслось уханье Мараха. Удовлетворенное, насколько я знаю своего филина. Я побарабанила пальцами по столу: – М-да… Вообще, когда мы говорили с Дахху у водопадов Иштвани, я прониклась ощущением, что его сны – это акт принятия себя, который привел к таким вот картинкам от подсознания и чувству эйфории. Ну, ведь всякому видно, что Дахху создан для науки! Может, он наконец-то «дозрел» и теперь изо всех сил пытается наверстать упущенные из-за сомнений годы, поэтому пишет без перерыва? А опекунство… Знаешь, бывает такое: ты делаешь какой-то важный шаг в жизни и сразу же начинаешь бацать перемены в других, смежных сферах. Есть идиотское выражение – «беда не приходит одна». Я в него не верю, зато верю, что «решение не приходит одно», «смелость не приходит одна», «удача не приходит одна». Мир вообще лучше, чем о нем принято думать. Может, дело в этом? Дахху просто осмелел, а мы привыкли к его дохленькому варианту, вот и паникуем? Кадия пожала плечами: – Не знаю… Но ты посмотри внимательнее в его глаза. На мой взгляд, они какие-то ненормальные. Учитывая, как я отношусь к Дахху… – Она замялась. – Короче, Тинави, я волнуюсь. Боюсь, это реальные сны. Бокки что-то хотят от него. – Я тебя поняла. – Я снова прислушалась к соседней комнате. Уханье Мараха сменилось неожиданным, но очень довольным клекотом. Чешут его там, что ли? – Обещаю, я не допущу, чтобы Дахху обидели. Я даже его коллегу попросила за ним приглядеть, вот только после увольнения это уже неактуально, – я раздосадовано крякнула. – Но я могу следить за ним сама все свое свободное время, если хочешь. – Ой, к праху эту слежку, – отмахнулась Кад. – Мне тут, ура, наконец-то доверили несколько стражей в подчинение. Так что слежку я сама могу организовать, причем круглосуточную. Даже во дворце – мы там теперь дежурим, прикинь? Правда, эти гаденыши не сильно верят в мой авторитет, ну да ничего, еще пара драк, и разберемся… – Она хрустнула пальцами. – Так вот, с Дахху ты лучше побольше разговаривай. Он тебя всегда слушал. Это я для него – буйный клоун с замашками солдафона, а ты, скорее, мозговитая баба-ребус. Если кто-то на него и повлияет, то ты. – Ого, ничего себе откровения! – Я расхохоталась. – Буйный клоун? Баба-ребус? Это так ты себе представляешь нашу компанию? А Дахху тогда кто, прости, пожалуйста? – А Дахху – трусишка – зайка серенький, вместо морковки пожирающий мои нервы, – огрызнулась Кад. – Короче, иди, одевайся. И чтоб выглядела прилично! Я-то погляди какая! – Кадия подмигнула, вскочила, незаметно отряхнула крошки с платья и демонстративно покрутилась туда-сюда. Она нарядилась наядой. Я была буквально раздавлена ее красотой. Кадия и так – ходячий генератор комплекса неполноценности. А в шумящей юбке морского шелка, отороченной жемчугом, да с прибранными золотыми локонами, да с ювелирным трезубцем и с лифом в виде морских ежей – ну все, пиши пропало. Не зря говорят, чем более мужественная у дамы профессия, тем более женственной она старается быть во внерабочее время. – Ты не боишься порвать такую красоту во время поездки на Суслике? – завистливо спросила я. – Я почти ничего не боюсь. Давай, поторопись-ка! * * * Когда я зашла в спальню, Карл и Марах сидели друг напротив друга. На полу. Марах что-то там бурчал на своем птичьем, будто монолог толкал, Карл – сосредоточенно поддакивал. – Хей, я вам не мешаю? Оба вздрогнули. – Ты что, с моим филином разговариваешь? – Я подняла брови. – Нет, – Карл покраснел. – Но я с удовольствием буду навещать его, если вы не против! – Не против. Мальчик вышел из комнаты, а я еще с полминуты смотрела ему вслед. Скользнуло смутное воспоминание: кажется, мы уже перешли на «ты». Но когда? Где? При каких обстоятельствах? – Ничего не знаю насчет Дахху, но с мальчонкой точно не все в порядке, – пожаловалась я птице. – Ух-ух, – со всей серьезностью ответил Марах и повернул голову на сто восемьдесят градусов, заинтересовавшись собственной спинкой. * * * Пришло время выдвигаться на бал, и Кадия наотрез отказалась пускать мальчика пешком. – Доедем до Давьера, а там я посажу тебя в кеб. Вдруг приступ амнезии повторится? Кто будет спасать тебя на сей раз? – здраво рассудила она. На город опускалась темнота. В распахнутые окна домов вдоль набережной волнами вливался майский воздух, принося с собой запах меда, лесных мхов и далекого моря. Вечерняя прохлада загоралась волшебными, узнаваемыми красками столичной ночи: зеленая осома, белые маг-огоньки, горячий свет от факелов и изредка встречающиеся красновато-оранжевые плоды деревьев ошши. Все утопало в зелени и холодном, маслянисто-черном блеске рек. Особняк господина Давьера светил нам, как маяк – издалека. Мириады крохотных фонариков обвивали здание из голубого камня. На широкой подъездной аллее было тесно от карет. Изнутри доносились музыка и смех, нарядные люди с бокалами в руках прохаживались вдоль резных балкончиков, окаймлявших второй этаж. Мы с Кадией и Карлом подъехали к самому крыльцу. Подруга подозвала конюха и попросила его присмотреть за Сусликом. Конюх скривил недовольную физиономию, но Суслик так ощерилась в ответ, что слуга быстро передумал быть невежливым. Затем мы поймали кеб, один из тех, что вечно толкутся перед богатыми домами в надежде на клиентов, и стали прощаться с Карлом. – Ну, сейчас опробуешь поездку в карете, – Кадия хлопнула Карла по плечу, – а то мы все в седле да в седле. – Вроде я уже когда-то ездил на такси… – нахмурился Карл. – Только там были не лошади… – Что такое такси? – удивилась я. – Ну, это… – Мальчик замешкался. Вдруг раздался низкий бархатный голос: – Такси – это разновидность иноземных перевозчиков. Обладатель голоса – изысканно одетый мужчина лет сорока, прямой, как ясень, – поклонился нам, не сводя глаз с Карла: – Что же, молодой господин покидает бал, не успев заглянуть внутрь? – Спасибо, я не хожу на балы. Просто провожал… своих дам, – «по-взрослому» пропищал Карл. Незнакомец пригладил короткостриженые черные волосы – и без того идеально уложенные. – У вас действительно очаровательные спутницы, сэр… Как вас зовут? – Господин коснулся своей аккуратной бородки, потом быстро перевел руку на туго завязанный шелковый галстук. – Карл, а вас? Льдисто-серые глаза мужчины расширились. Он кашлянул, прочищая горло, а потом дважды кивнул, будто ему сказали нечто поразительное. Мы с Кадией переглянулись. Что за прах? Мы уже не в средних веках, почему этот незнакомец вообще говорит не с кем-то из нас, а с мальчиком? – Анте. Я предпочитаю это имя. Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Да, Карл? – испытующе сощурился незнакомец. – Н-не знаю… – проблеял мальчик и одним аккуратным шажком отступил мне за спину. Зато Кадия жадно подалась вперед: – Так это вы Анте Давьер? Это ваш бал? Она рефлекторно начала прихорашиваться: поправила волосы, воланы, подол и даже ущипнула себя за яблочки щек – прием безотказный, ибо нет ничего привлекательнее румяности, но очень уж заметный. Ох ты ж моя Кадия, охотница за мужиками! – Да, это я. – Хозяин дома с сожалением, как мне показалось, отвернулся от Карла. Кадия и Анте начали пустую светскую беседу. Во время оной господин Давьер бросил на мальчика еще пару взглядов, но больше ничего не сказал. Я посадила Карла в кеб, пожала ему руку на прощанье и тихо спросила: – Ты его знаешь? – Нет, наверное… – Бедняжка чуть не плакал. – Он как-то странно на меня смотрел, да? – Вот-вот. Ладно, езжай домой. Карета уехала. Анте галантно пригласил нас проследовать внутрь особняка, а сам остался встречать припозднившихся гостей. Для нас бал начался. * * * В круговерти шелка, музыки и смеха мы с Кадией быстро потеряли друг друга. Обычно на масштабных вечеринках я держусь возле тех, с кем пришла – но не сегодня. И у Кадии, и у меня были свои планы на вечер. Подруга искала неопределенного идеального мужчину, а я – определенного: где-то там, в ложбинке меж ключицами, жила надежда на новую встречу с Лиссаем. Я понимала – вряд ли он придет, в своей-то пижаме… А все же хотелось украсить вечер розовым флером. Чисто для интереса. Вообще, я не из романтичных. Но завидую им невероятно. Как хорошо: влюбился, поцеловался, детей родил – и план на жизнь выполнен, ура! Другое дело – эта неутвержденная программа в моем жанре: то ли чудеса надобно совершать, то ли науку вперед двигать… Прах его знает, но одно ясно: удачно выбранной пассией не обойдешься. – За счастье, каким бы оно ни было! – буркнула себе под нос я, взяв бокал у мелькнувшего мимо официанта. После чего отправилась в вольное плаванье по анфиладам залов. Десятки гостей сновали вокруг, как яркие рыбки, то одной, то другой деталькой праздничной чешуи шибая мне в нос. Я никого не знала. Я бродила туда-сюда, рассеянно улыбаясь и стараясь не слишком налегать на вездесущие канапе, когда убедилась: рыжего принца на балу нет. Торжество мгновенно потеряло для меня большую часть обаяния. Сами знаете, как это бывает с вечеринками. Если нет – советую пойти и узнать, ни одна книга не заменит чудесного опыта игры под названием «влюби в себя выбранный объект». Я вышла на балкон. Ночь была чудо как хороша. Вихрящиеся звезды красочными потоками низвергались с хрустального купола небес. От нагретого за день камня волнами поднималось тепло. Внизу, под балконом, тихо фыркали лошади, впряженные в щеголеватые кебы. Я глубоко вдохнула майский, уже по-летнему травянистый воздух. За спиной, в зале, было весело и шумно. Мимо окна в танце проскользнула абсолютно счастливая Кад. Ее кудри были убраны в высокую прическу, и многочисленные драгоценные камни в волосах сверкали так ярко, что хотелось прищуриться. Подруга смеялась, закинув голову, но не теряла равновесия в быстром ритме танца. Партнером Кадии был Анте Давьер, строгий и красивый, с отчетливо проглядывающими венами на бледной шее. Они вдвоем неплохо смотрелись вместе, и, зуб даю, та кучка перешептывающихся старлеток у зеркала тоже это заметила. Насладившись одиночеством, я вернулась в зал. И, поддавшись атмосфере излишеств, снова и снова брала с подносов игристое, пока не врезалась в хозяина дома, уже активно болтающего с каким-то белобрысым гостем. Хмельной воздух вокруг них насыщал беседу тем философским запашком, что становится так мил после полуночи. – Вы явно переоцениваете многовариантовость хороших исходов, – нахмурился Анте Давьер, с достоинством проигнорировав прилетевший от меня толчок. – Безусловно, это неплохо – идти до конца, какой бы ни была дорога, но я все же рекомендую уделять большее внимание первому ходу. Великие дела не начинаются «на авось». Во всем нужна стратегия. Собеседник хозяина был далеко не так изыскан, как Анте. Взамен сюртука он надел льняные штаны и белую рубаху, а его пшеничные волосы спадали почти до плеч, перехваченные на лбу спортивной лентой. На боксерском лице, доминантой которого служили огромный сломанный нос и квадратный подбородок, выделялись очки – удивительно неуместные при такой внешности – Упорство и уголь превратит в бриллиант, Анте! – самоуверенно отозвался незнакомец. – Бери любой предмет – приложи все силы – получишь конфетку. Даже грязь под одним-единственным человеческим ногтем можно изучать неделю – и выводы не оставят тебя обделенным! Поверь моему опыту! – Грязь под ногтем? – Неожиданно для самой себя я вмешалась. Очень нагло. Ох уж эти пузырьки на запотевших стеклах бокала – прахов катализатор смелости… – Это насколько же вы не уважаете саму жизнь, чтобы, игнорируя прекрасное, сосредотачиваться на столь мелком и глупом предмете? Мужчины посмотрели на меня: хозяин вечера – почтительно, с той услужливой полуулыбкой, которая всегда готова ликвидировать назревающий скандал. Незнакомец – с откровенной насмешкой, присущей скорее дворовому люду, нежели интеллигенции. – Это насколько же вы не уважаете жизнь, что считаете, что грязь под ногтем не имеет места в мозаике бытия? – парировал он. – Имеет, отчего же. Место клея. Знаете, такого серого, комковатого, меж кусочками смальты. Но смотреть-то лучше издали – на всю картину… – Кажется, у нас тут кто-то любит играть по правилам, – хохотнул белобрысый. – А по мне, так вы все самое интересное в жизни упустите. Любой предмет куда честней с изнанки. И, как я доказывал нашему другу Анте, даже самая хилая вещь, изучи ее до конца, даст тебе больше, чем поверхностный взгляд на шедевр. – Вы считаете себя глубоким знатоком истины, да? – фыркнула я и отхлебнула еще вина. Гость улыбнулся: – Я считаю, что люди слишком много думают, перед тем как начать что-то делать. Иногда всю жизнь тратят на размышления и сомнения. Весь этот жалкий скулеж приводит к тому, что якобы светлые умы так и сидят на месте, не шелохнувшись. А мир приветствует таких, как я. – Таких, как вы, значит. Это, позвольте спросить, каких? Мужчина задрал квадратный подбородок выше и поправил на носу очки в тонкой оправе – слишком тонкой для его мужественного лица. – Дерзких, быстрых, смелых на подъем. Тех, кто не боится действовать. Меня зовут Мелисандр Кес, красавица, и я буду счастлив пригласить вас на прогулку по ночному городу. Прямо сейчас. Вы ведь не откажете? – Он подмигнул, и я с неудовольствием почувствовала, что краснею. В этот момент к нашему кружку подкатила Кадия. Она взяла меня за руку, но потом, удивительное дело, перекочевала поближе к Анте Давьеру – и вот уже хозяин бала держит ее под локоть и уводит, смеясь, куда-то в центр звенящей залы. А я одна с этим наглым, небритым Мелисандром. Стоп! – Мелисандр Кес. – Я моргнула. – Мелисандр, значит, Кес, – повторила я еще раз, уставившись ему в глаза своими куда более синими глазами, а потом сделала очередной глоток. – Ха! А мне приказано за вами следить, знали? – Простите? – Он нахмурился. – Позвольте представиться – Тинави из Дома Страждущих, Ловчая на службе Иноземного ведомства. Моя задача на ближайшие дни – следить, чтобы вы, историк, саусбериец, гость столицы, не учудили у нас чего-либо сверхъестественно-незаконного. Так что, господин Мелисандр, не тратьтесь на приглашения: я и так буду ходить за вами след в след! Мелисандр Кес взъерошил свои крестьянские волосы, поправил странную беспуговичную рубаху, надул нижнюю губу и провозгласил: – Что ж, следить так следить! Предложение остается в силе. Эй, официант! – Мелисандр выхватил у лакея целую бутылку и целенаправленно потащил меня на веранду. «Я неплохо справляюсь», – удовлетворенно подумала я. А потом все пошло кувырком в прямом смысле этого слова, потому что я споткнулась о порог панорамного окна и с треском вылетела на террасу, располагавшуюся на несколько ступенек ниже уровня зала. За собой я увлекла белые занавески, Мелисандра, еще одни белые занавески, ведерко со льдом (красиво он разлетался, я вам скажу!) и какого-то важного старичка в сюртуке. Все это масштабно, но недолго летело вперед и вниз. Занавески развевались за моей спиной, как волшебный плащ. Плащ этот, впрочем, оказался бессилен против гравитации. Я была лидером нашего полета, и первая столкнулась с мраморным полом. Последовательно на мою спину рухнули все остальные. В зале воцарилась тишина. Секунду спустя я вытянула из-под «обломков» руку с оттопыренным большим пальцем, показывая, что все участники «экспедиции» живы. Тишину сразу же разорвал громовой хохот хозяина дома. Анте сидел за роялем неподалеку от случившейся катастрофы и смеялся так, что у него аж слезы выступили. Стоявшая подле него с нотной тетрадью Кадия не разделяла его восторга. Она напоминала рыбку: вытаращила в ужасе глаза и беззвучно открывала-закрывала рот, будто задыхаясь. Остальные гости, заслышав «одобрение» Давьера, поддержали инициативу и тоже начали хихикать. От такого провала я мигом протрезвела. Вскочила, содрала с себя шторы, отвесила всем наблюдающим поклон до пояса, извинилась перед валявшимся на полу старичком и, рывком подняв Мелисандра, обалдевшего от такой неожиданной силищи, рявкнула ему: – Виновата я, но втянуты и вы. Идемте отсюда. * * * Когда мы с историком покинули особняк и вышли на набережную Доро, я схватилась за голову и так и шла. – Ой-ой-ой, ой-ой, ой-ой-ой, – траурно приговаривала я. Мелисандр молча шагал рядом, пиная камешек, вывалившийся из мостовой. Историк глянул на меня с иронией: – Что это, какой-то код? Специальная ой-ой-азбука? – Если бы, – я вздохнула. – К сожалению, это гимн моей полнейшей некомпетентности. В этот момент, так сказать, «до кучи», ко мне прилетела ярко-лиловая ташени. Врезалась в меня, пискнула, рухнула. «Я ТЕБЯ УБЬЮ!» – гласила записка. Хей-хей, надеюсь, ты хотела сказать «я тебя люблю», Кад! Господин Кес откровенно заржал: – Да ладно вам. Ну, подумаешь, сообщили объекту тайной слежки об этой самой слежке. Разгромили террасу богатейшего мужчины в городе. Стали поводом для насмешек двух сотен гостей. С кем не бывает, – веселился он. А потом резко сменил тон: – Почему вы вообще за мной следите, позвольте спросить? – Да мы за всеми приезжими наблюдаем, – пожала я плечами. – В этом плане слежка не такая уж секретная, кстати. Странно, что вы, исследователь шолоховской истории, о ней не знаете. Он смутился и почесал внутренний уголок глаза. Получилось это не сразу: сначала палец господина Мелисандра наткнулся на стекло очков. Я приподняла брови: – Вы первый раз в жизни очки надели, да? – Ну, не первый… – Если они вам не нужны – не носите. Поверьте, вашему типажу они не идут. – Я же историк, в конце концов. Почти все историки носят очки. – М-да? Что-то ни одного не припомню. – Видимо, в Шолохе это не принято. А вот в Саусборне – да. – Но раньше вы отлично обходились без очков, а теперь вдруг решили их приобрести? Мелисандр с досадой переплел руки на груди: – Да что вам дались эти очки?! – Я должна предоставить своему начальству максимально много данных о вас. Раз уж секретности не бывать, буду откровенно допрашивать. – Я зубасто ухмыльнулась. – А как, прошу прощения, ваше начальство вообще узнало обо мне? Я никого не предупреждал о командировке. Приехал – и все, – подозрительно нахмурился Мелисандр. Его светлые, широкие брови строго собрались на переносице. – Вы ведь зарегистрировались, пересекая границу Лесного королевства. Стражи сразу прислали информацию в столицу, и вам выделили Ловчего для контроля. Меня. – То есть в вашей папочке написано только то, что я сам сказал? – Мелисандр кивнул на бумаги у меня в руках. Даже на бал я взяла с собой крупную сумку на цепочке, такую, чтоб уместились подшитые ведомственные дела. Кажется, эта болезнь под названием «я всегда с собой ношу рабочие документы» неминуемо настигает всех госслужащих. – Судя по этому вопросу, вам есть что скрывать? Саусбериец шутливо поднял руки: – Я просто любопытный ученый, стремящийся понять, как устроен мир. Не хочу загреметь в тюрьму из-за любознательности, так что прекращаю свой допрос. – Вот и здорово. Кстати, какова область ваших научных интересов? – А в папочке не сказано? – Мел вытянул шею, пытаясь заглянуть в мои документы, в которые я сама подглядывала, что называется, одним глазком. – Так! Мы же договорились – вопросы задаю я. – Ну да, ну да. Я занимаюсь Срединным государством. – Ага! Значит, как речь зашла о важном, так вы не стали выбирать какую-то мелочь, так-то! Замахнулись сразу на золотой век. Сами себе противоречите с вашей грязью под ногтями! Мелисандр расхохотался, закинув голову: – Простите, дорогая. Я не привык вдаваться в детали, но для вас – так и быть – уточню. Я изучаю ремесленное производство Срединного государства. Если еще конкретнее: историю шести амулетов, посвященных богам-хранителям. Крохотных, отнюдь не знаменитых, никому другому не интересных амулетов. – Последнюю фразу историк смаковал с особым наслаждением. Я передернула плечами: – Что ж, жаль! Такой видный мужчина – такой малый предмет. Он ухмыльнулся, взъерошил и без того растрепанные волосы и пожал плечами: – А в жизни все самое интересное – в мелочах. И вся радость – в повседневности. В том, чего мы вообще не замечаем, пока не станет слишком поздно. Улыбка близкого человека, легкий ветерок, красивая песня и яичница с беконом – из этого складывается счастливая человеческая жизнь. – Глупости, – я категорично покачала головой. – Мелочи не дают счастья. Вон, и вы в своем списке на первое место все-таки не омлет, а близкого человека поставили. Мелисандр не ответил. Как-то ссутулился, убрал руки в карманы и резко пнул камешек в подвернувшийся овраг. Что-то не то я ляпнула. Но историк уже взбодрился, выковырял себе из брусчатки новый камень (ох, Шептунов на него нету!), встряхнулся, как охотничий пес, и резким виражом сменил тему разговора: – Тинави, а вы, вообще, любите историю? – Да. Но не эпоху Срединного государства. – Почему? – Мелисандр удивился. – Колоритные местные жители, солянка из богов с драконами, чудеса на ежедневной основе… А вам не нравится? – Дело в том, как все это закончилось, – пояснила я. – Стоило богам уйти, как срединники начали стремительно деградировать. Они лишь кичились своим прошлым и требовали к себе безмерного уважения. Монотонно подтачивали чужое терпение. Это же надо – умудриться всех так взбесить, чтобы они от вас камня на камне не оставили! Невероятное, магическое государство превратилось в мертвые пустоши! По мне так лучше вообще вырвать эту страницу из истории. Я тяжело вздохнула. Мы остановились у лодочной станции. Внизу маслянистые воды реки перекатывались в свете уличных фонарей. Мне было неохота тащиться домой пешком, поэтому я планировала сесть на круглобокое магретто, круглосуточно курсирующее по Нейрис. Мелисандр не стал прощаться, как я ожидала, а остался стоять рядом и продолжил дискуссию: – Но ведь некоторые срединники выжили – те, кто был на островах шэрхен. Более того, потом они вернулись на свою исконную землю. – Историк пожал плечами. – В определенном смысле слова вы воссоединились с предками, магии у вас полно, отношения с другими странами – нормальные. Счастливый конец, разве нет? – Лично я все равно чувствую, какие мы ущербные по сравнению с тем, какими были бы, не окажись наши предки столь невыносимыми, что остальным народам стало проще уничтожить их, чем терпеть… – Я с ненавистью посмотрела на подол своего длинного платья, испачкавшийся за время нашей вынужденной прогулки. – Может, еще и по богам-хранителям пройдетесь? Ушли, гады такие, всех бросили, наслаждаются где-то, пока мы прозябаем? – По богам не буду, я ж не кнаска. Мелисандр подмигнул: – Да и себе дороже – вдруг они подслушивают, да? – Это вряд ли. В отличие от своего лучшего друга, я не верю в то, что боги до сих пор живы. И тем более следят за нами… – Почему? – Потому что если живы и следят, то гады они последние, а не боги. Столько грязи в мире – а они даже и не думают вмешаться. – А вдруг они не могут вмешаться? Изучая историю амулетов, я нередко встречаю мотив о том, что боги могут лишиться силы. Вдруг это случилось и теперь они просто наблюдают? – Тем более печально. – Тинави, ну вы и пессимистка. – Кес с хрустом поскреб затылок. – Никогда не пробовали порадоваться тому, что есть? Сместить, так сказать, фокус внимания? – Вы точно историк, а не мозгоправ? – Историк, историк. Просто сердце мое болит, когда я вижу, что у таких симпатичных девушек такой затравленный взгляд. Что с вами? – Все со мной в порядке. Это вы меня раньше не видели. Лучше расскажите ваши планы на завтра. – Я вспомнила о том, зачем вообще нахожусь рядом с этим странным чужестранцем. Он пожал плечами и перечислил мне несколько библиотек, в которых собирался поработать. – Я проверю, – предупредила я. – Всегда пожалуйста. – Мелисандр шутливо поклонился. – Может, даже присоединитесь? Я с удовольствием попробую перетянуть вас на свою сторону. – Какую сторону? – Сторону тех, кто любит жизнь такой, какая она есть. И рад ее загадкам, даже если рождены они через боль. Я еще раз с сомнением окинула его взглядом. Куда уместнее Мелисандр смотрелся бы в кабаке, дерущимся «розочками» от бутылок, нежели вот так вот рассуждающим. – Смириться с болью – слабость, Мелисандр. – Да неужели? – Он улыбнулся мне, впервые без насмешки. В горле ни с того ни с сего что-то сдавило. Не ответив, я кивнула чужеземцу и ловко запрыгнула на борт вовремя подплывшего магретто [1] . Кинула монетку извозчику и уселась на боковую лавку. Когда мы отчалили, я не удержалась от того, чтобы не обернуться. Мелисандр так и стоял на набережной, расставив ноги на ширину плеч и спрятав руки в карманы брюк. Его монументальная фигура светлела, как парус, в бликующем море смазанных ночных огней. 18 Полевые работы по маньяку начинаются! Правила игры нужно знать, но лучше устанавливать их самому. Приписывается хранителю Рэндому – Этот кулон защитит владельца от сглаза, очень сильная вещь, – осклабился ювелир, низенький толстый дядька с бегающими пальцами и неестественно блестящими глазами. Как крыска, право слово. Я отложила безделушку и двинулась дальше вдоль витрины. Чего на ней только не было! Серьги из лунного камня, повышающие шансы на встречу с истинной любовью; агатовые кольца, которые облегчают горечь потери; браслеты-хохотунчики – фавориты студентов; и, конечно, всевозможные защитные амулеты. Лавка господина Бундруми пользовалась бешеным успехом у шолоховцев. Причем, учитывая, что товары тут были на любой кошелек, в магазин с одинаковым проворством наведывались как знатные горожане, так и прислуга из Метелочного квартала. Бундруми знал, как себя подать: убранство лавки, выполненное в южном стиле, притягивало взор тысячью и одной любопытной деталью. Благодаря мягкому полумраку украшения, разложенные тут и там, сияли особенно проникновенно. – А эта вещица – лучший вариант, если вам предстоит трудное дело: успокаивает нервы и концентрирует внимание… – Хозяин заливался соловьем, следуя за мной по пятам. Небеса великие, как же я не люблю этих навязчивых торгашей! Если б тут имелась диадема-невидимка, то ее я купила бы, не задумываясь. Но, как водится, самые полезные вещи попадают под графу запрещенных. И нигде, кроме Рокочущих рядов, не продаются. Между тем, судя по говорливости ювелира, его совсем не волновал тот факт, что за конторкой уже полчаса кряду сидел Полынь. Куратор, сегодня замотанный в фиолетовые «майки» (по ходу, у него все наряды выполнены в этом странном стиле – только цвета меняются день ото дня), удобно устроился со скрещенными ногами. Вокруг него стопками были разложены счетоводные книги. Полынь дотошно, медленно-премедленно изучал каждую страницу журнала доходов и расходов. Заинтересованная физиономия Ловчего не предвещала Бундруми ничего хорошего. Но толстяк держался бодрячком. Это было смело, учитывая, что Полынь не объяснил ему цель нашего визита, только ограничился показом татуировки и внушающей печаткой, дающей право на обыск. На печатке была изображена традиционная эмблема, выглядящая как доска для игры в крестики-нолики с гербами основных госучреждений. Мы явились к господину Бундруми благодаря мне. Точнее, благодаря написанному мной списку с именами людей, побывавших в покоях Лиссая. Пока я зажигала на балу, Полынь продолжал бессменную вахту в «Доме Искристой Пляски»: попивал минчай, завораживал фей перезвоном своих финтифлюшек и анализировал данные. В итоге куратор пришел к выводу, что допросить нам нужно именно Бундруми. Чем мы и занялись, после того как встретились перед ведомством (внутри все еще кипела уборка, но из некоторых окон уже свисали белые флаги – символы того, что эти кабинеты вычищены до блеска: пыль и грязь сдались!). Итак, Полынь читал бухгалтерские книги и задумчиво щелкал крышкой своих огромных нагрудных часов. Мы с Бундруми нет-нет да кидали на них жадные взгляды. Если в день знакомства с Полынью меня бесило их громчайшее «тик-так», но теперь я начала тайно обожать часы куратора. Циферблат был трехслойным. На нижнем уровне по кругу располагались изображения каждого часа: пять утра в виде крыльца, час дня в виде суповой тарелки, семь вечера в виде кленового листа и так далее. Второй слой часов был покрыт темной эмалью с нанесенными на нее золотыми звездами. Этот уровень медленно вращался вокруг своей оси, и специальное круглое окошечко сбоку открывало только один определенный час. А по мере прохождения времени окошечко смещалось дальше – и появлялась уже следующая картинка. В этом была своеобразная мудрость – тебе известно только настоящее, а прошлое и будущее скрыто звездной пеленой. На третьем уровне располагались две отдельные сферы, одна из которых изображала фазы Луны, а вторая – положение Солнца на небосводе. В общем и целом, часы Полыни были абсолютно колдовскими, хотя он клялся, что они не имеют никакого отношения к Башне магов. – Ну а зачем ты их носишь тогда? – резонно усомнилась я. – Вон у тебя на руке другие есть, куда удобнее, с цифрами. – Интересничаю, – вскинул брови куратор. На этом дискуссия была исчерпана. Итак, возвращаемся к настоящему моменту… Часы тикали, крышка щелкала, Полынь насвистывал. А я исполняла роль отвлекающей потенциального злодея девицы. В какой-то момент мне это надоело. – Минутку. – Я назидательно приподняла палец, жестом останавливая словоохотливого (может, как раз от нервов?) торгаша. И потопала к Полыни в темный угол. – Может, я могу тебе как-то помочь? Что мне делать-то? – в отчаянии прошептала я. – М-м-м, ничего. – Куратор с азартом вчитывался в унылые бухгалтерские столбики. – Лучше купи себе какую-нибудь безделушку, пока эта лавочка еще работает. Его интонация меня расстроила. Мало того, что я чувствовала себя глупо из-за того, что не знала, что именно ищет куратор – его объяснения в кебе слабо проясняли ситуацию, – так еще и высказывание про покупки заставило меня подумать, что Полынь – сексист. Тем не менее, раз уж гуляем на ведомственные деньги, то почему бы и нет? – У вас есть что-нибудь, что работает без применения магии? – решительно обратилась я к Бундруми. – Конечно, – осклабился тот. – Из новинок могу посоветовать амулет Дружеского Ободрения. Мы проследовали к нежно мерцавшей в глубине зала витрине с украшениями, выполненными из морских материалов – кораллы, жемчуга, раковины, чешуя и так далее. – Жемчужина закреплена на клипсе. Когда вам захочется, чтобы ваш друг узнал, что происходит с вами прямо сейчас, вы несколько раз сжимаете клипсу, думая о человеке, и тогда он видит происходящее с вами, будто сон наяву. Только человек должен обязательно знать вас лично. Юные девушки берут такие талисманы на всякий случай, чтобы было не страшно ходить вечерами. – Он одноразовый? – Да, но очень мощный, достучится до адресата где угодно. – Магия для использования точно не нужна? – Нет, ни капельки унни не потратите. – Хорошо. – Я полезла за кошельком. – Беру. Тем временем Полынь наконец-то выбрался из-за конторки. Увидев мою покупку, он осуждающе поцокал языком. Наверное, куратор считал, что, если ты работаешь Ловчей, то не стоит покупать амулеты безопасности «для юных девушек». Но, учитывая, что мы вроде как ловим опасного убийцу, штучка лишней не будет. Я зацепила клипсу на ворот летяги и полюбовалась в зеркало. Жемчужинка неплохо смотрелась на бирюзовом плаще. Я бы даже сказала, изысканно. Полынь кашлянул и жестом пригласил ювелира присесть: – Господин Бундруми, я хочу задать вам пару вопросов… В этом было нечто поистине угрожающее. Толстячок глянул на меня в поисках поддержки, но увы: после реплики куратора я моментально натянула на лицо «профессиональную» каменную маску. В течение следующих пятнадцати минут Полынь занудно расспрашивал ювелира про те или иные оплаты. Я поглаживала пальцами свежеприобретенную жемчужину и старалась предугадать, к чему ведет куратор. – Давайте подытожим… – Полынь неприятно хрустнул пальцами. Ювелир тяжело сглотнул. – Обычно наценка на ваши товары составляет сто пятьдесят процентов. В случае особенно дорогих изделий вы берете сверху только семьдесят процентов, так как иначе они были бы по карману слишком редким посетителям. Впрочем, есть у вас и несколько товаров, на которые наценка составляет более пятисот процентов. Их себестоимость смехотворна. Например, кольца с угольками храбрости из Узких Щелей или вот браслет из желудей: это товары, рассчитанные на дурашку-туриста, который не успел ознакомиться с городскими ценами и скупает все подряд. Даже откровенный шлак. Ни один шолоховец не возьмет браслет с желудями в ювелирной лавке, если может пойти и сам набрать их за углом. Да хоть в вашем же дворике! Но вот что странно. Два месяца назад вам удалось сбыть некой госпоже Айрин триста двадцать таких браслетов, причем с отложенной доставкой. Триста двадцать! Эта недальновидная дамочка сделала вам половину месячной выручки. А неделю спустя другая женщина – некая Мелисса с невнятной подписью – купила у вас еще триста браслетов. Еще примерно через неделю за желудями возвращается Айрин. И потом – как по расписанию – Мелисса. Судя по всему, у дам началось самое идиотское соревнование в мире – кто скупит больше желудей? Наконец, несколько дней назад Айрин купила еще одну партию, снова триста штук с гаком. И, что самое интересное, никто даже не узнает о том, сделали вы в итоге столько браслетов или нет – материалов-то вокруг прорва, не отследишь… Так вот, объясните мне, господин Бундруми, зачем двум столичным госпожам столько мусора? Побледневший Бундруми дернул кадыком: – Я не спрашиваю клиентов, зачем им те или иные товары. – Понимаю вашу позицию. Но знаете, что меня поразило сильнее всего? Каждый раз покупка желудей происходила на следующий день после ваших визитов во дворец, где вы служите Мастером Оберегающим и занимаетесь тем, что обвешиваете покои принцев защитными амулетами. В том числе покои принца Лиссая. Я мысленно поаплодировала. Про «следующий день» Полынь блефовал – в моем списке не было дат, только имена и должности. Но куратор попал в яблочко: ювелир нервно облизал дрожащие губы и вытер потные ладони о штаны. Его глазки засуетились, но в конце концов торговец уперся взглядом в противоположный угол лавки. – Я не помню, что в какие дни происходит. У меня очень много клиентов, – буркнул он. – Хорошо… – протянул Полынь и начал быстро перелистывать страницы какого-то журнала в кожаной обложке. На обложке было выведено красивой золотой краской: «Условия работы». Полынь ткнул пальцем в нижний абзац и возвестил: – Вот тут сказано, что, когда клиенты покупают абонемент на ваши услуги Мастера Оберегающего, вы обязуетесь проверять защитное поле один раз в месяц. Именно с такой частотой вы это всегда и делаете. Вы вообще педант, Бундруми, хвалю! И единственный человек, к которому вы ходили чаще – за ту же плату, – это принц Лиссай. Бундруми плотно сжал губы и молчал. Полынь закатил глаза: – Вот только не говорите мне про альтруизм! Не поверю. Так почему же вы согласились на лишние бесплатные выезды? Я жду ответа. Внезапно лицо ювелира как будто прояснилось. Прокашлявшись, он мягко заговорил: – Это внутреннее дело королевской семьи, которое мне бы не хотелось разглашать по этическим нормам, но раз вы настаиваете, то… Дело в том, что у Его Высочества Лиссая есть психические проблемы, поэтому его отец, многоуважаемый король Сайнор, просил меня усилить защиту принца на некоторое время и проверять его покои чаще… Полынь рывком перегнулся через конторку и схватил Бундруми за грудки. Ювелир засипел. Прах побери, куратору бы в этот момент трубку в зубы, и чтобы выдохнул дым прямо в лицо Бундруми! Вот это было бы круто! Я сидела как на матче по тринапу – болела за свою команду и чуть ли в ладоши не хлопала при удачных выпадах. – Ни о чем таком король вас не просил, – холодно отчеканил Полынь. – А если вы хотели удивить меня информацией про сумасшествие Лиссая – нет, не удивили. Это мне известно. Как и то, что состояние принца в эти пару месяцев ухудшается день ото дня. Вы уверены, Бундруми, что, если Сайнору подбросить мысль о том, что это именно ваши амулеты провоцируют ухудшение, он останется тем же милым королем, каким вы его знаете? – Он не поверит! У меня лучшая лавка, это поклеп! – Ювелир разозлился. Он повысил голос и намеренно выплевывал слова, одно за другим. Полынь погладил подбородок: – Да, но вы уже много лет не проходили магических проверок, а ваши сертификаты – подделка. – Как это?! Вот все документы! – Торговец выхватил из стопки какие-то журналы и швырнул их куратору. Ловчий нарочито неспешно открыл бумаги и в течение секунд пяти листал их. Бундруми медленно покрывался пятнами. Наконец, Полынь фыркнул и посмотрел на ювелира с жалостью: – Бундруми, кого вы пытаетесь обмануть? Подпись, стоящая на этих документах, мне прекрасно известна. Лавка гнома Шлюпки обслуживает процентов семьдесят торговцев в столице, за небольшие деньги предоставляя им все необходимые документы, которые так сложно получить официальным путем… За это, кстати, сажают. Причем торговцев. Шлюпку-то не прижмешь, поверьте моему опыту. Вы хотите в тюрьму? Хотите увидеть гнев в глазах Сайнора? Или просто расскажете мне о вывозимых вами из покоев принца вещах, и разойдемся с миром? А, Бундруми? Ювелир тяжело вздохнул и грузно опустился на стул. А потом равнодушным голосом, под запись, признался в том, что тайно вырезал холсты из картин Лиссая – примерно раз в неделю, небольшими партиями. Из лавки картины забирали по очереди госпожи Айрин и Мелисса. Нет, Бундруми не знал их фамилий, но именно Айрин появилась в начале апреля и подбила на воровство: Бундруми пообещали много денег и открытие второй лавки в Шолохе, когда все закончится. В дальнейшем ювелиру приходили анонимные послания с голубями, сообщавшие день, когда нужно добывать картины. Полынь удовлетворенно потер руки: – Отличненько. Спасибо за сотрудничество, господин Бундруми. Я прошу вас не покидать здание ближайшие двое суток – у вас ведь квартира прямо над лавкой, никакого дискомфорта, верно? За вами вскоре придут Ищейки. Можете пока тут все прибрать и запереть – ближайшие пару месяцев вы проведете в тюрьме. Мы церемонно откланялись. Ювелир не стал отвечать. Уже на пороге Полынь эффектно повернулся, звеня всеми своими бубенчиками сразу, и добавил: – Ах да… Я забыл сказать, к чему именно все эти неприятности. Подумаешь, какие-то картинки королевского отпрыска, да? Так вот, дело в том, что благодаря осуществленным вами кражам стали возможны восемь убийств во дворце. Восемь, вероятно, ритуальных убийств в самом сердце нашей столицы, в пятистах метрах от тронного зала, – холодно улыбнулся он. – Но, если вы решите обсудить эту новость хоть с одной живой душой, пеняйте на себя. Из глубины лавки раздался сдавленный хрип. * * * Магазин Бундруми, из которого мы вышли, находится в восточной части Шолоха. Здесь раскинулся торговый район, густо набитый всевозможными лавками, ресторанчиками, гостиницами и кабаками. Он особенно популярен среди студентов, ведь тут дешевое жилье и куча укромных местечек для пакостей и сорванных поцелуев. Официально у района нет названия, но, сколько я себя помню, все величают его «Стариками». Имя произошло от широкого бульвара Старых королей, который соединяет дворцовый остров и Башню магов. Атмосфера Стариков располагает к романтичным прогулкам по пестрым улочкам, знаменитым потайным дворикам и по набережным каналов, проведенных от основных шолоховских рек. Эти каналы паутинкой опутывают весь район, из-за чего тут видимо-невидимо ундин. А также их питомцев келпи. Иногда даже встречаются аванки – мерзкие, жирные твари, похожие на огромных хищных бобров. Если вы их ни разу не видели – поздравляю. Моя мама три месяца лечилась у мозгоправа после того, как одним осенним вечером мокрый аванк выпрыгнул на нее из омута Тихого Канала. Зверушка хотела есть, но вместо ожидаемой человечинки получила порцию свинца – мама, как любой служащий дворца, привыкла носить с собой ядовитый стилет. Не знаю, использует ли она его в Тилирии, но в Шолохе пару раз пускала в дело. Я ждала Полынь, опершись на перила очередного горбатого моста. Куратор наматывал круги вокруг лавки Бундруми. Он нашептывал заклинания и делал хитрые движения пальцами. За ним послушно летали ярко-бирюзовые светлячки-ушастики. Куратор зачаровывал дом, который отныне будет следить за всеми разговорами, что происходят внутри него. Если ювелир упомянет про наше дело – светлячки немедленно доложат. – Куда теперь? – спросила я. – Ищем Айрин и Мелиссу? – Да, – подтвердил Полынь. Он закончил с заклинаниями и ласково шепнул что-то ушастикам на прощанье. Те с тихим жужжанием растворились в цветочном воздухе. – Точнее, этим займутся Ищейки, но нам надо сделать соответствующий запрос. Пойдем сядем где-нибудь, разошлем ташени. – Куратор пропустил меня первой на мостик Праховку. Мостик был такой узкий, что на нем не могли разойтись два человека. Меня же буквально разрывала одна, как мне казалось, гениальная мысль. Поэтому я развернулась и пошла задом наперед, пятясь, дабы не прерывать беседу. Полынь скептически поглядел на это дело. Возражать не стал. – Насчет ташени… Полынь, ты заметил в признаниях Бундруми кое-что интересное? Он сказал, что инструкции ему присылали с голубями. Голубями! Я думала, я единственный во всем Шолохе человек, кто их использует! – Ну, не единственный, конечно. Но ты молодец, – кивнул куратор. – Осторожно, мост заканчивается. – Ага, хорошо. Но все равно. Значит, у нашего преступника нет магии? – Или он просто боялся, что ташени можно отследить. – Ну а так мы отследим Айрин и Мелиссу. – Догадка про голубя и магию – хорошая, но это не единственное возможное объяснение. Но так держать. Но не рассчитывай на нее слишком сильно. – Но прекрати уже говорить «но». – Но я же твой начальник, я должен быть строгим. Что может быть строже союза «но»? * * * Не мудрствуя лукаво, мы сели прямо на улице. Вернее, в лесу. Я бы даже сказала – в Лесу. Несмотря на всю энергичность и, так сказать, «тусовость» Стариков, здесь тоже надо держать ухо востро. А то и оглянуться не успеешь, как случайная дорожка выведет тебя в угрюмую лесную чащобу. В этом весь Шолох. Обожаю! Иногда, правда, бывает неудобно: торопишься куда-нибудь, призадумаешься не по-детски, и здрасти приехали – ты уже запутался в зарослях ежевики; из кустов на тебя лезет кабан; зданий не видать. Впрочем, мы с Полынью намеренно искали уединения. Достаточно было несколько раз свернуть на более тихую улицу, и – та-да! Уютная лесная полянка к нашим услугам. Дополнительные плюшки локации: поваленное бревно в качестве скамьи и любопытные болотные огоньки вместо ламп. Вдалеке слышны были звуки города, но лес вбирал их в себя и отражал в каком-то совершенно «негородском» ключе. – Итак, надо, чтобы Ищейки разыскали Айрин и Мелиссу… Плохо, что фамилий нет. Имена уж больно популярные. – Полынь побарабанил пальцами по колену. – И знаешь, что меня напрягает больше всего? – Сроки? – догадалась я. – Сроки. Но не те, о которых ты подумала, – не конец моей гонки за Генеральством. Я боюсь, что нас может ждать еще один труп. Недельные паузы между кражей картин – это вполне может соответствовать недельной частоте убийств… – Ужас. Мы замолчали. Полынь стал посылать за птичкой птичку. Я сосредоточенно гоняла у себя в голове немногочисленные факты дела о маньяке и пыталась нащупать какую-нибудь хорошую идею. Увы, получилось плохо. Наконец, я спросила: – Слушай, а мы так и не знаем, почему используется именно эта черная краска, да? – Не знаем. За исключением того, что она из личных запасов хранителя Теннета и вроде как «лечит от ста одной болезни». Что вряд ли играет большую роль для убийцы, – хмыкнул куратор. – Я сейчас вспомнила, что Лиссай произнес какую-то такую фразу, когда мне о ней рассказывал… Что-то вроде «она приковывает взгляды». Потом мы пошли к картинам – и завертелось. – Думаешь, это не просто словесный оборот? – Полынь удивился. – Не уверена, но… Возможно, принц имел в виду вполне конкретный магический эффект краски, просто я не поняла этого, ведь он весьма, хм, эксцентричен… – Можешь прямо говорить «псих», все свои, – нетерпеливо перебил меня Полынь откуда-то из-под волос: куратор сидел, низко склонившись, и его черные с вкраплением лент и веревок волосы играли роль палатки. Я взбрыкнула: – Но Лиссай не псих! Просто у него другое видение мира! Куратор выпрямился. Сложил пальцы замком и закинул руки за голову. Посмотрел на меня хитро, прищурился. Бубенчики в волосах звякнули: – Ты что, влюбилась? Я с ужасом поняла, что мои щеки стали ощутимо горячее. – Конечно, нет! – Да ла-а-а-адно. – Полынь рывком встал и возбужденно заходил туда-сюда по поляне. – Ты его сколько? Два? Три раза в жизни видела? Прах побери, Тинави, да это просто непрофессионально, – расхохотался куратор и развел руками. – Только не говори мне, что теперь будешь придумывать какие-нибудь штуки-дрюки, якобы по делу, чтобы вернуться во дворец и поболтать с принцем еще раз! Ну, например, про краску… – подмигнул он. Я в негодовании вскочила: – Полынь, прекрати немедленно! Я пытаюсь дать нам еще одну зацепку – притом, что ты не шибко-то старался ввести меня в курс дела. Поди туда, поди сюда, посиди-ка молча, не мешай старшим – я догадываюсь, что ты ни в грош не ставишь мои мозги, куда мне до тебя, великого, но можно быть поуважительнее? Ты сам целыми днями сидишь и строчишь ташени в комфортненьких условиях, любую работу сваливаешь на Ищеек, а то и на шефа, как вчера – мою просьбу. Будь добр, лучше поактивнее занимайся своим делом, а не паясничай на тему «влюбилась – не влюбилась». Личная жизнь твоих сотрудников тебя вообще не должна касаться! Полынь мигом стал серьезен. Он сел обратно на бревно, взмахом руки разогнав нежащихся там ящерок. Посмотрел на меня, полыхающую от гнева, и покачал головой: – Так, Тинави. А ну-ка убавила страсти. Если я позволил себе лишнего – прости, я думал, мы вроде как друзья. А что касается… – Друзья? – О-оу, меня понесло. Я нависла над куратором, уперев руки в боки: – Ты серьезно? Ты меня незаконно нанял, чтобы использовать в своих амбициозных целях. Когда я пытаюсь помочь, то на любую мою идею ты находишь возражения. Дал мне всего два самостоятельных дела, одно из которых было заведомо провальным – ты ведь ЗНАЛ, что я не смогу надеть наручники на Цфат. А второе было таким тупым, что равнялось трем выкинутым часам жизни в Лазарете. Ты реально думаешь, что так мы станем друзьями? – Хей. – Полынь схватил меня за плечи и хорошенько тряхнул. – Ты всего пятый день в ведомстве. Я был уверен, что тебе нравится быть Ловчей, и что нравится работать со мной. Вот только твою эмоциональность недооценил – жуткая штука-то, оказывается! Впредь буду аккуратнее, пойдет? – Он явно пытался спустить нашу ссору на тормозах. – Мне нравится быть Ловчей. Но если ты хочешь, чтобы мы стали одной командой – начни воспринимать меня как равную, а не как облагодетельствованную тобой калеку… Полынь схватился за голову и застонал. – Прах, это ж надо так комплексовать! Да что у тебя вообще в голове происходит? – Он вдруг пристально посмотрел на меня исподлобья. Зрачки куратора стали быстро расширяться, будто на полянке вырубили свет. Я неожиданно для себя расчихалась. Полынь отпрянул, и от него резко пахнуло тем же самым лекарством от кашля, что и раньше. Серия сокрушительных «чихов» произвела на меня успокаивающий эффект. – Не бойся, – язвительно сказала я Полыни. Он таращился на меня во все глаза. – Не заражу. – Что ж ты раньше не сказала, – медленно, с расстановкой произнес Внемлющий. И, достав из сумки бутылочку, глотнул еще мятного сиропа. – Что я умею так громко чихать? Что у меня свои тараканы в голове? Что у всех нас по-своему непростые отношения с прошлым? – Я пожала плечами, пока куратор буравил меня напряженным взглядом. – Ладно, прости меня, Полынь. Я действительно нервная, неуравновешенная идиотка с кучей комплексов. И я рада работать с тобой. Просто туплю, что называется. – И я туплю. – Он слегка расслабился и задумчиво почесал свой по-женски острый подбородок. – Знаешь, ты права, мне нужно относиться к тебе серьезнее. – Еще один косой взгляд. Совсем я запугала парня, эх. Полынь продолжил: – Давай договоримся. Начиная с завтрашнего дня, я буду постепенно увеличивать кредит своего к тебе доверия. Стану поручать работу сложнее. Озабочусь поисками подходящего тебе, не магического, инвентаря, чтобы ты комфортно чувствовала себя в одиночку. Буду посвящать в детали своих дел, пока сама не взвоешь от переизбытка информации. Такое партнерство тебя устроит? – Устроит, – скупо кивнула я. Полынь сорвал какой-то стебелек с пушком наверху, как для игры «петух или курица», и задумчиво начал его грызть. Потом предложил со всей серьезностью: – Если хочешь, можем начать новый этап наших отношений с права трех вопросов. Ты можешь задать любые три вопроса мне, а я – тебе. Чтобы мы знали, что друг от друга ждать. Я хихикнула. Раз, другой, потом в голос рассмеялась и под недоумевающим взглядом куратора пояснила: – Мы в такую игру с Кадией в детстве играли. Просто чтобы время занять. Тоже выбирали какую-нибудь полянку, срывали цветочки и, значит, делились сокровенным. Забавно. Полынь скорчил рожу и закатил глаза. Я спасовала: – Ладно-ладно! Не хотела тебя обидеть. Итак, погнали. Сколько тебе лет? – На семь больше, чем тебе. Что за глупый вопрос, Тинави? – Ну, если бы ты вдруг оказался младше, я бы догадалась, что впереди меня ждет еще много подростковых игр. Так. Дальше. Почему у тебя столько амулетов и татуировок? – Для безопасности. – Больно короткий ответ. Не соответствует заявленной цели игры, как считаешь? – Считаю, нормальный ответ. Все, моя очередь. – Хей! – возмутилась я, но безрезультатно. Формально он был прав, хотя, конечно, слукавил по-страшному. Полынь подмигнул, несколько раз хрустнул пальцами, потеребил толстые металлические браслеты на запястье и строго, как преступницу, спросил: – Ты когда-нибудь была в Шэрхенмисте? – Нет. – Ты когда-нибудь училась еще где-то, кроме как в общей школе и у наставника Орлина? – Нет. Это у кого из нас еще глупые вопросы. Мои хотя бы не были «закрытыми»! Полынь не дал сбить себя с толку: – Ты когда-нибудь встречала женщину по имени Тишь? – Нет! Кто это вообще? Куратор не снизошел до ответа. Зато он встал с бревна, расправил складки одеяния и подал мне руку. Сухощавая, бледная ладонь Полыни была куда теплее, чем можно было бы ожидать. – Так, с играми покончено. Смотри, я разослал уже все записки, что собирался. Пока для нас ищут Айрин и Мелиссу, мы разберемся еще с одним делом. И да. Идея по поводу того, что у краски могут быть особые эффекты, которые известны принцу Лиссаю, – хорошая. Сходи к нему завтра, пожалуйста. Ишь, какие мы! «Пожалуйста» сказал. – Договорились. Куда едем сейчас? Полынь раскрыл свою вечную папку с документами, просмотрел несколько бумажек и торжественно провозгласил: – На ферму «Зеленый путь». И будь готова к неприятному зрелищу. 19 Ферма «Зеленый путь» Основные вопросы современной теологии: Где боги? Изменились ли они за эти два тысячелетия? Или боги, как люди – не меняются никогда? 2. Каков Непостижимый Отец? 3. Каков Хаос, антипод Вселенной? И есть ли в нем государь? Из лекции Теннати Триглавы, Заведующего кафедрой Религии в Академии До фермы было больше двух часов езды. Как ни люблю гулять, а требовался транспорт. – Поедем на кентаврах – обретем врага в лице ведомственного казначея. – Полынь отвергнул мое предложение. – Лучше возьмем пару лошадей из конюшен Внемлющих. – О-о-о! – я вдохновилась. – А твои родственники не будут против? – Да они и не заметят. Поместье Дома Внемлющих, как и остальные резиденции знати, раскинулось в Нижнем Закатном Квартале. Мне было интересно взглянуть на него, ведь поместье поместью рознь. У некоторых Домов территория невелика. Так, моей семье достался обычный участок, засаженный яблонями и вишнями, с маленьким декоративным прудом и всего тремя постройками – особняком, конюшней и флигелем для прислуги. Другие, например Мчащиеся, располагают колоссальными владениями. Мраморные фонтаны, мощеные дорожки, пушистые клумбы и резной фронтон – роскошь роскошная! А еще есть парочка Домов, на чьих территориях развернулся чудный кавардак. Например, Внемлющие – как я уже говорила, изобретатели и экспериментаторы. Нынешняя глава Дома – женщина, госпожа со звонким именем Монета. Она взяла и устроила прямо в резиденции пансионат для магических талантов. Монета находит юных гениев, заселяет к себе и пытается взрастить из них великих творцов. Если заглянуть за забор, то видно, что сад заставлен ожившими скульптурами, пруд бурлит от повышенного градуса магии, крыша заросла светящимися грибами, а по дорожкам скачут лягушки-мутанты. И все время пахнет краской: чинят разрушенное, ибо рушат много… Добавьте к этому эксперименты самих Внемлющих: попытки создать механическую лошадь, запуски воздушных шаров, тестирование новомодных мини-акведуков… В общем, веселье! Но мне не удалось насладиться пребыванием в волшебной стране Внемлющих. Мы с Полынью прошмыгнули с заднего хода, нырнули в конюшню, прихватили двух лошадей и так же шустро покинули участок. – А ты точно здесь живешь? – засомневалась я. – Точно. – Куратор тяжело вздохнул. – Но меня так раздражает этот вечный бардак, что я чаще ночую в кабинете. Или у друзей. А иногда даже в гостинице. – Мрачная тень накрыла лицо Полыни. – Не то что бы я не люблю свой Дом, но Внемлющие – чересчур легкомысленные люди. Я окинула взглядом неформальный облик своего куратора. Проколотая бровь, странная прическа, еще более странный наряд, татуировки, череда толстых железных браслетов на правой руке – аж до локтя… – Да уж, очень несерьезные, не то что ты! – фыркнула я. Полынь показал мне кукиш и помог оседлать заимствованную коняшку. * * * Я ненавижу ездить на лошадях вне Шолоха. В лесу дороги теряют даже намек на ровность, и на кочках подбрасывает так, что мама не горюй! А у меня слабый вестибулярный аппарат. И, в отличие от других, я не могу зачаровать леденцы на антитрясущий эффект. Когда мы добрались до фермы «Зеленый путь», я как нельзя лучше соответствовала названию по цвету. Но стоило нам пройти сквозь ворота, как всякая тошнота отступила. Ферма заворожила меня. – Кажется, ты говорил, что зрелище будет отвратительным? – я восторженно ахнула. – Ты пока наслаждайся, наслаждайся. Все впереди, – «успокоил» куратор. На ферме жили травники. Обычно те, у кого есть дар к природной магии, устраиваются на работу в департамент Шептунов, который отвечает за хорошие отношения со Смаховым лесом. Шептуны договариваются с лесом обо всем: о каждой новой стройке, о демографической политике, о ночном освещении столицы… Если бы не они, нам пришлось бы враждовать с собственным домом, что очень неудобно. Но некоторые травники не хотят работать на правительство. Они уезжают в глушь и заводят там хозяйства. Так жили и хозяева «Зеленого пути». Нашему взору открылся очаровательный холм на лесной поляне. Погода была не ахти, все небо затянуто ватой. Кроме – как по заказу – единственного просвета в облаках, сквозь который на землю падал яркий солнечный луч. Его как раз хватало на освещение холма – чудеса, да и только! На вершине стоял уютный желтенький коттедж, а вокруг росли невозможные, нереальные, невероятные гигантские тыквы. Самая большая из них была больше хозяйского дома. В тени под ее оранжевым боком отдыхало семейство полосатых кошек. Приметив нас издали, они замяукали на все лады. Их тотчас поддержал лохматый пес, сидящий под крыльцом. Пегая кобылка выглянула из-за дома с робким «иго-го?». Две юных изворотливых лисы промчались вдоль забора. Птички-малиновки встрепенулись в кустах и пронзительно зачирикали. – Нормальная у них сигнализация! – оценила я. Полынь хмыкнул. Справа от дома примостился старик с кучей плотницких инструментов. Перед ним лежал еще один ненормальный овощ-переросток: кабачок размером с быка. Старик что-то сосредоточенно пилил, игнорируя гомон, производимый обитателями фермы. – Мне кажется или он делает лодку? – я обалдела. – Судя по вот тем веслам в цвет – да, – Полынь был впечатлен не меньше моего. Все пространство фермы занимал фруктовый сад. Деревья казались обычными, но если сощуриться и расфокусировать взгляд, так чтобы мир слегка задрожал, то вокруг яблонь появлялось серебристое сияние. Это значит, хозяева «Зеленой фермы» заботились и о древесных духах тоже. Полынь направился к старику, а я притормозила у ближайшего дерева – гибкой, стройной яблоньки. Сочный красный плод висел аккурат на уровне моих глаз – срывай, не хочу. Я полюбовалась его румяным боком и шагнула дальше, чтобы догнать куратора. – Почему ты не взяла яблоко? – раздался шелестящий голос. Я обернулась. Яблоневый человек отделился от ствола и с любопытством смотрел на меня. А я, в свою очередь, на него. Мне всегда нравились эти ребята – тонкие, полупрозрачные, светящиеся духи около полутора метров высотой. У них вытянутые головы, огромные глаза и длинные пальцы на бестелесных руках. Яблоневые люди селятся в садовых деревьях по одному небу известному принципу, но это, бесспорно, хороший знак. Дух помогает хозяевам сада и раз в несколько лет преподносит им ценный дар – золотое яблоко. Если покатать волшебный плод на блюдце, он покажет «одну полную правду об одном человеке». Если духу оставлять сладости на тарелке под деревом, то он будет следить не только за богатым урожаем самой яблони, но и за остальными посадками. – Я не хочу есть, а срывать его ради забавы было бы нечестно. Тем более хозяева не давали мне на это разрешения, – объяснила я. – Они бы не были против. Они хорошие. – Яблоневый человек слегка подлетел над землей, чтобы оказаться со мной на одном уровне. – Зачем вы с тем мужчиной пришли сюда? – Дух замерцал. Ему явно хотелось пообщаться, удивительное дело! – Говорят, на территории фермы, в роще секвой, погиб иноземец – упал с дерева. Нам нужно подтвердить его смерть от несчастного случая. – Я люблю секвойи, – выдохнул дух и окрасился в голубой цвет от удовольствия. Мне сразу вспомнились особенности зрения принца Лиссая – он говорил, что после травмы видит эмоции людей, так? Интересно, это похоже на зрелище меняющего ауру яблоневого человека? Дух облетел вокруг меня и задумчиво возразил сам себе: – Однако секвойи – деревья-одиночки. Они не друзья живым людям, птицам и зверям. – Видимо, ты прав, раз тот парень грохнулся… – Краем глаза я отметила, что Полынь уже допрашивает свидетеля. – Прости, мне нужно идти. Было приятно пообщаться, Яблоневый человек. – Возьми яблоко. Мне будет радостно, ведь тут так редко бывают незнакомцы. А хозяевам фермы уже не так сладко от моих плодов. Я улыбнулась духу. Захотелось дружески похлопать его по плечу в благодарность. Но он все-таки бестелесный, жаль! Я ограничилась кивком и потянулась за яблоком. Дух исчез. А садовый плод, оказавшись у меня в руке, неожиданно потяжелел, потемнел и секунду спустя превратился в настоящее золотое яблоко. Ого! Вот это поворот! Я рассмеялась. Подарки от незнакомцев вызывают самые волшебные эмоции. Моментально возникает ощущение, будто тебе улыбается и приветливо машет сама матушка-природа. Одобряю, человече, получи пирожок просто так, за красивые глаза! Хочется бежать и творить добро. А еще преисполняешься уверенности, что у тебя все будет хорошо, раз уж жизнь щедрится на знаки внимания. По тому же принципу мне нравятся бесплатные городские радости: дегустации в лавках, сувениры постоянным клиентам, подарочки при открытии новых магазинов и шоколадки на гостиничных подушках. Дахху вечно кривит губы при слове «халява», но я искренне радуюсь и считаю каждый такой эпизод добрым предзнаменованием. – Спасибо! – Я улыбнулась дереву еще разок. Положила золотое яблоко в карман плаща – оно весомо оттянуло ткань – и вприпрыжку поскакала к Полыни. * * * Хозяева «Зеленого пути» оберегали рощу секвой неподалеку от фермы. Именно там нас «ждал» труп: погибший мистер Джи Бастерс, уроженец Тернаса, чье тело нашли на рассвете. Обещанное Полынью жуткое зрелище было наготове… Высота местных секвой составляла около семнадцати метров, и Джи Бастерс, судя по тому, какой лепешкой он стал, летел с самого верха. Мы с Полынью подтвердили личность погибшего, насколько это было возможно. В процессе я изо всех сил подавляла приступы тошноты. Внемлющий тоже не казался шибко бодрым. – Боги-хранители, это ужасно. И на кой прах его понесло на эту секвойю… – простонала я. – В документах сказано, он был орнитологом. Видимо, искал чье-то гнездо. – Не существует в нашем мире птиц, которые вьют гнезда на секвойях, – я категорично покачала головой. – Откуда ты знаешь? – Школьная программа, курс фаунистики. А еще Яблоневый человек сейчас напомнил. Фу, ну и пахнет здесь… Полынь выплюнул изо рта кончик карандаша, который до этого старательно грыз, и уточнил: – А чем здесь пахнет? – А ты не чувствуешь? – Я пью лекарства от простуды и целыми днями чувствую только их запах, – пожаловался куратор. – Сходи в Лазарет лучше, там тебя быстрее вылечат. Зачем использовать сироп, если знахари справятся с такой ерундой, как насморк, минут за десять? – Так чем пахнет-то, Тинави? – перебил меня Полынь, сосредоточенно всматриваясь в высокие голые стволы секвой. Они очень напоминали деревья Святилища, кстати. – Пахнет мокрой землей. И чем-то вроде дождевых червей. – Я передернулась. Полынь вздрогнул и отошел от меня в сторону секвойи. Внимательно начал осматривать ствол, достав специально для этого лупу. – И сейчас пахнет? – И сейчас. – Знаешь, судя по всему, это убийство, – пожевав губами, признал куратор. – Почему?! – Джи Бастерс – не шолоховец и не волшебник, а значит, на деревья он забирается классическим способом. Максимум заклинание цепкости себе добавит – но руками и ногами все равно придется поработать. А ствол секвойи не поврежден: ни одной значительной царапины и кора не содрана. Он не залезал на нее. – Хм, но ведь он явно погиб от падения… Откуда же его сбросили? Неужели труп перенесли? Теперь Полынь с лупой начал осматривать землю вокруг тела. – Как ни странно, нет. Где упал, там и лежит. – Куратор задумчиво почесал нос и подытожил: – Пойдем узнаем, кто еще живет в окрестностях фермы. Чую, убийца где-то рядом. И, пожалуйста, скажи мне, если снова почувствуешь запах мокрой земли, – попросил Ловчий. * * * Вскоре у нас был список всех местных жителей. Но хозяин «Зеленого пути» не считал, что кто-то из них мог быть врагом замкнутому Джи Бастерсу, чьи интересы ограничивались птицами. – Этот тернасец был сам по себе. Иногда только заглядывал в гости к Габриэль, – старик пожал плечами и продолжил выдалбливать кабачковую лодку. – Габриэль? – Полынь пробежался глазами по блокноту. – Из Дома Пляшущих? – Да. Они, конечно, не дружили в настоящем смысле этого слова – оба отшельники. Но иногда чаевничали то у него, то у нее, – объяснил старик, не отрываясь от работы. – А она чем занимается? Давно переехала сюда? – Просто живет… Переехала не очень давно, – покачал головой фермер. – В позапрошлом мае. – Отлично! Полынь со скоростью королевского гонца рванул в указанную стариком сторону. Я за ним едва поспевала. Куратор пребывал в каком-то лихорадочном возбуждении: глаза сверкают, пальцы трясутся, несется, как на пожар. Интересно, его всегда так крутит, когда на горизонте маячит злодей? Что же будет, когда мы разыщем маньяка – мне придется его валерьянкой поить? – Полынь, может, помедленнее все-таки? – взмолилась я, спотыкаясь об узловатые корни деревьев. Удивительно, но куратор в своих тряпках до пола бежал с потрясающим изяществом. Только подхватил подол на манер высокородной девицы. Наконец, мы домчались до тихой лесной избушки. Пока я переводила дух, думая, что надо возобновить тренировки по тринапу, Ловчий уже стучал в дверь. Нам открыли. На пороге стояла высокая – нет, высоченная! – женщина с коротким ежиком светлых волос и мощным телосложением. Она была одета в свободную тунику с длинными широкими рукавами. Женщина глянула на нас со сдержанным удивлением. – Габриэль из Дома Плящущих? – спросил Полынь. – Да. А вы? – Что чуешь, Тинави? Пахнет червяками? – Проигнорировав вопрос, куратор резко повернулся ко мне. – Еще как пахнет, – признала я. Губы Габриэль дрогнули. Она набрала в грудь воздуха: – Что вам надо? Кто вы такие? – Ловчие. По поводу Джи Бастерса. Хозяйка дома отшатнулась, а потом, как маятник, качнулась обратно, почти врезавшись в Полынь. Причем грудью, так как была выше куратора на голову. Она сощурилась и прижала левую руку к правому запястью. Я вскрикнула, решив, что будет заклинание. Полынь и не дернулся. Только увел взгляд в сторону и, доставая из кармана наручники, холодно сообщил: – Поздравляю, вы арестованы. Габриэль отступила и с грохотом захлопнула дверь, чуть не прищемив любопытный нос Полыни. – Прах! Второй выход! – рявкнул он. – Оббегай дом! Мы разбежались. Задняя дверь оказалась ближе ко мне, чем к Полыни. Несмотря на фору беглянки, я планомерно сокращала дистанцию. Мы с Габриэль неслись сквозь весенний лес. Она бежала молча, руками отталкивая хлесткие кленовые ветки. Я скакала вслед, бранясь, когда те же ветви лупили меня по лицу. Мы перепрыгнули овраг, спустились в дол. Встал вопрос: как остановить убийцу? Магии нет. Кинжал Ловчей заперт в ножнах – на бегу не достану, да и кидать ножи не умею. С легким сожалением я выхватила из кармана новоприобретенное золотое яблоко и притормозила на ближайшем пригорке. Так… Представим, что это всего лишь матч про тринапу. Просто вместо вратаря мой удар достанется этой убегающей дылде. Я прицелилась, размахнулась и подала. Яблоко полетело по красивой дуге. Есть! Мой тренер, мастер Пнивколено, был бы горд. Габриэль рухнула, как молодой дубок (еще бы – такой штукой прилетело), и я рванула к ней. Полынь продирался сквозь орешник где-то сзади. Что ж, прыгну на дамочку сверху, думаю, удержу до его «прибытия». Но когда я была совсем близко, лежащая женщина вдруг пошевелилась и… пропала. Просто растворилась в воздухе. – Что за грек? – пробормотала я. – Сзади! – раздался предупреждающий крик Полыни. Я обернулась, чтобы увидеть, как целехонькая, стоящая во весь рост Габриэль неумолимо опускает мне на голову средних размеров булыжник. Причем похожа злодейка была на карающего ангела: в лучах закатного солнца ее руки светились багрянцем. Падая, я заприметила новую сцену: Полынь, оказавшийся тут же, рядышком, тоже алеющий, хватает Габриэль и вырубает красивым хуком. Ай, молодец – такую огромную бабищу с одного удара… * * * Я очнулась оттого, что у меня заложило уши. Точнее, ухо – правое, так как левое после потери магии не слышит. Вместе с дискомфортом пришло осознание – я не в своей постельке. Я вообще не в постельке, прах побери! Я открыла глаза. Мир был перевернут, ибо я бултыхалась, попой кверху, на лошади, привязанная к седлу на манер тюка с травой. Причинные места коня тряслись в опасной близости от меня. Сие не внушало оптимизма: сама жизнь говорила «фиг тебе!». Вернее, показывала. – Полынь? – вопросила я. И, рискуя сохранностью шеи, повернула голову. Рядом шла вторая лошадь, в стременах торчали цветные сандалии куратора. С помпончиками. – Опомнилась? Момент. Мы притормозили, после чего меня быстро, но не слишком почтительно развязали и привели в стоячее положение. Разминая конечности, я огляделась. Мы стояли посреди лесного тракта. Голова болела. Прикоснувшись к макушке, я обнаружила шишку размером с нормальное такое яблоко. Я сразу же ойкнула: – Полынь! А ты взял мое золотое яблоко там, возле падшей Габриэли? Почему-то первая мысль было именно о подарке духа. А там уже приложилось и остальное: «а где преступница?», «долго я валялась?», «а мы не должны забрать тело Джи Бастерса?», «а до Шолоха далеко?», «тут нет туалета случайно?» и так далее. Полынь терпеливо переждал первую волну моего любопытства, а потом стал отвечать: как водится, только на те вопросы, на которые хотел: – Яблоко забрал, на, лови. Ты была в отключке добрых три часа. Сначала я хотел привести тебя в чувство, но потом решил, что так даже удобнее. Мне с лихвой хватило времени на то, чтобы вызвать и дождаться Смотрящих: наше дело оказалось в компетенции Лесного ведомства. Вернее, смерть Бастерса относится к Ловчим, но труп забрали Смотрящие – как улику. Ибо наша преступница – бывшая теневичка, дезертировавшая в день бунта два года назад. Пока столица ходила ходуном, она сбежала в глушь, надеясь начать новую жизнь. И ей это удалось. Но, к несчастью, Габриэль расслабилась и заприятельствовала с Джи Бастерсом – чисто по-соседски: то книжку одолжит, то сахар. На днях он увидел у нее на руке татуировку Ходящей – не сведенную, ведь нашу дамочку не изгнали королевским приказом; она ушла в самоволку. Мистер Бастерс решил, что сорвал большой куш – начал ее шантажировать: знатная же дама, столичная. Габриэль разозлилась и убила его. Конец. – Так Габриэль была Ходящей? Ого! А как ты это понял? – Как-как. Татуировку увидел. У всех нормальных людей на левой, у Ходящих – на правой руке. Сама ведь знаешь. – Но… – Я умолкла. Странно. Мне очень понравилась туника преступницы, поэтому, торчи из-под рукава эмблема Теневого департамента – я бы заметила. Такое сложно не заметить: багровое око с ромбическим зрачком и пять «летящих» в него кинжалов. Весьма приметная наколка, знаете ли. Я нахмурилась: – А почему ты все время спрашивал меня про запах червяков? И каким образом Габриэль исчезла и появилась вновь? Полынь бросил на меня взгляд искоса, типа, незаметно. Он был очень похож на мокрого, нахохлившегося воробья, только что получившего по клюву. Потом куратор что-то для себя решил, опустил плечи и сказал: – Для большинства людей Ходящие – это тайна за семью печатями, страшилка на ночь. Но в силу своего опыта и круга знакомств я знаю о теневиках чуть больше, нежели эту вечную присказку про «право на убийство». И, пусть мне нельзя обсуждать эту тему, я дам тебе маленький совет: чуешь запах мокрой земли – беги. Так пахнут Ходящие после колдовства. И если обстоятельства складываются для теневика удачно, он может… Как бы это сказать? Телепортироваться на небольшое расстояние. Прыгнуть. Так Габриэль убила Бастерса: схватила его, переместилась на верхушку секвойи, скинула, вернулась. Готово. – Ого. Ты это серьезно? – Серьезней не бывает. – Так, получается… Мы не зря демонизируем Ходящих? Они что, нелюди, раз умеют такое? – Почему сразу нелюди? – поразился куратор. Вдоль дороги стали появляться деревянные указатели. Гостиницы, трактиры, охотничьи лавки… Верный признак того, что до столицы ехать недолго. – Просто Ходящие обладают некоторыми специальными знаниями и льготами на их использование. – Суперспособности-и-и? – Я восторженно выдохнула. – Ну, можно и так сказать, – фыркнул Полынь. Я загорелась: – И что же у тебя за знакомства такие, что ты разбираешься в Ходящих? Полынь почесал нос: – Этого я сказать не могу. У тебя свои тайны, у меня – свои. Я призадумалась: у меня – тайны? А есть ли у меня тайны? От Полыни? Про магию знает. Про влюбленность в Лиссая (с большой натяжкой, предупреждаю, с большой натяжкой!) тоже знает. Что еще-то? Разве что Святилище… Хотя это и не мой секрет. Но ладно. Пусть думает, что в моей жизни есть белые пятна, раз сам так хочет. Всем от души рекомендую: имейте хотя бы одну загадку. По возможности – настоящую. И самооценку повышает, и – как это ни парадоксально – добавляет вам авторитета в глазах других. Ну, до тех пор, пока они не поймут, что вы просто лицемер. – Слушай. – Я никак не могла успокоиться. – Тайны пусть будут тайнами, но ты можешь мне побольше рассказать про Ходящих? Так интересно! Я обожала читать про них в детстве! У меня была целая серия ужастиков, где главным героем был оптимистичный Смотрящий, а его врагом – Ходящий в совершенно жуткой маске с прорезями для глаз. Смотрящий все время совершал подвиги, но одновременно делал пакости мерзкому Ходящему, а тот снова и снова на эти пакости попадался, и… – Я вдруг поняла, что проколотая бровь Полыни уползла куда-то под линию роста волос, так он был язвителен. – Забудь. Проехали. – Давай так, – предложил куратор. – По возможности я буду тебя учить, как всякий нормальный куратор всякого нормального малька. Другое дело, что про Ходящих мы будем говорить редко. Это просто неактуально – их всего-то дюжина осталась. Я возразила: – Но ведь могут же быть еще случаи, как сегодня! Какой-нибудь сбежавший мятежник. – Это исключение, а не правило. Плюс, как я подчеркнул выше, мне нельзя обсуждать эту тему. Но я принял во внимание твой интерес к теневикам. – Он улыбнулся. – Факты про червяков и телепорт считай наградой. Бонус за ранение. – Полынь подмигнул. – Ух, ранение. Звучит-то как! – Я осторожно, с уважением даже, потрогала свежеприобретенную шишку. – А что будет с Габриэль? Куратор помрачнел. С ним – удивительное совпадение – будто бы помрачнел и весь Смаховый лес: день клонился к вечеру, и солнце окончательно скрылось за верхушками деревьев. – Габриэль повесят. Скорее всего, уже завтра… Она нарушила закон трижды: когда покинула Шолох в день бунта (должна была добровольно сдаться, если не разделяла позицию восставших), когда не явилась для сведения татуировки, и когда, наконец, убила Джи Бастерса. – А если б не убила? – Все равно повешение. Сайнор ненавидит Ходящих. Полынь умолк. Стало очень грустно. Кажется, для куратора эта история граничила с чем-то личным… – Последний вопрос, Полынь. Можешь послать для меня несколько ташени? – Да. Куда, каких? Я объяснила. Ташени улетели в четыре шолоховских библиотеки, чьи названия были аккуратно записаны в моем блокноте. Господин Мелисандр Кес, мой беспризорный сегодня «клиент», назвал мне их в качестве своего плана на день. Я отправила письма библиотекарям, чтобы те подтвердили, что историк действительно заходил. А также спросила: когда он был, что из книг брал, общался ли с кем-то. К тому моменту, как мы въехали в Шолох через Южные Врата, на все птички пришли ответы. Господин Мелисандр не врал: везде побывал, везде почитал о Срединном государстве, ни с кем не говорил, кроме симпатичных буфетчиц, вел себя нормально. Одна из библиотекарш добавила: «Слегка по-гусарски». Ну что ж. Вот и умничка. 20 Ужин у Дахху Мы ждем чудес от кого угодно. Только не от себя. Парфа, жрица хранительницы Авены Мы с Полынью распрощались у поместья Внемлющих: возвращали лошадок на законное место. Было шесть вечера – конец трудового дня у всех, кому судьба подарила стабильный график. Мимо нас валили толпы, буквально толпы людей. Распахивались калитки, раздавались радостные крики жен, дождавшихся своих мужей, и мужей, дождавшихся своих жен. Один такой красавчик в фартуке выскочил встречать благоверную аж к забору, сопровождаемый двумя детишками и огромным котом. Отовсюду доносились соблазнительные запахи домашней еды. Напомню: мы находились в Нижнем Закатном Квартале, то есть нас окружали сплошь частные поместья. Смех. Объятья. Изредка раздавались возгласы из серии «мог бы и продукты по дороге купить!». С треском разгорались фонари вдоль дороги: где-то там, в Ратуше, мастер света шепнул заклинание – и по всему Шолоху щелкнули переключатели в голубоватых уличных маг-сферах. В общем и целом – атмосфера Нового года в миниатюре. Полынь и я стояли посреди этого торжества семейственности, как две сироты. Нет, даже лучше: как две статичные фигурки в снежном шаре. Ты его трясешь, хлопья сыплются, играет музыка, все бурлит, – а в центре грустит одинокая елка с одиноким зайцем под ней. Так и тут. Из-за забора Внемлющих донесся протяжный звон гонга: глава рода созывала учеников на вечернюю «линейку». Полынь поморщился. – Ну что, все на сегодня? – спросила я. – От Ищеек никаких вестей? – Никаких, – подтвердил он. – Приходи завтра утром в ведомство. Слава богам, там уже закончился этот балаган с уборкой. – Хорошо. А сколько еще дел тебе надо закрыть? – Пятнадцать. – А ты успеешь? – Попробую. С твоей помощью. Я почесала нос. Полынь почесал ладонь. Какое-то странное прощание с начальством. Он явно тоже проникся этим «новогодним духом» и теперь не хочет расставаться. Самое объединяющее чувство в мире: когда вы вдвоем одиноки среди общего праздника жизни. – Есть не хочешь? – спросил куратор. За изгородью раздался долгий детский визг, за ним – такой же долгий смех. Судя по тональности, принадлежал смех скорее дегенерату, чем гению, но главе Дома Внемлющих виднее… – Я иду на ужин к друзьям. Присоединишься? – Да нет, спасибо. До завтра. Я кивнула в сторону поместья: – Постарайся выжить в этом бардаке. По ту сторону смех и визг уже переросли в групповые рыдания. Вот же люди зажигают! * * * Сегодня планировался ужин у Дахху. Ну как планировался – его назначила я. В последние полгода мне было нечего рассказывать друзьям, зато теперь… Да я могу весь вечер трепаться без остановок! Устрою моноспектакль! И заодно спасу Дахху, если есть от чего. Спасать – это теперь моя работа. Вернее, мне бы хотелось так думать. Хотя опыт показывает, что мы с Полынью выходим на сцену, когда уже поздно. Профессиональные тормоза. До пещеры Дахху я добралась очень быстро. Да, до пещеры, я не оговорилась. Он выбил ее в скале при помощи целой бригады магов – а затем, побегав по инстанциям, приватизировал как частную собственность. Теперь пещера носит гордое имя «Убежище поэта» и служит романтическим пристанищем для хозяина, его смутных мыслей и верных друзей. В центре пещеры лежит огромный волшебный матрас с живыми рыбками – дорогая игрушка, требующая магии не только в момент создания, но и для поддержания формы. Дахху запрещает мне на него садиться – вдруг чудо-матрас взорвется от моей возмутительной обычности? По углам высятся книжные полки. Во вместительной корзине сгружены меховые одеяла; рядом покоится сундук с принадлежностями для разведения костра. У дальней стены притаился шахматный стол: друг обожает эту игру и вечно ноет, что мы с Кадией – отвратительные, бездарные шахматистки. У входа в пещеру лежит подстилка Снежка, волка Дахху. Это тоже любопытная история. Дахху всю сознательную жизнь ненавидел волков – немудрено, учитывая, что его родителей загрыз волкодлак. Однажды друг решил, что пришло время завести домашнего питомца. Он рассчитывал на доброго лохматого пса с умными глазами. Но торговец то ли обманул Дахху, то ли перепутал – Смеющемуся достался волчонок. Что, впрочем, обнаружилось не сразу: все звереныши одинаково умилительны. А когда на правду стало сложно закрывать глаза, Дахху уже так полюбил Снежка, что смирился с его «породой». Дахху и Снежок живут как затворники: друг пускает к себе только самых близких. Не думаю, что, помимо меня и Кадии, кто-то бывал у Дахху в гостях. Но для нас он всегда старается по полной программе: тщательно убирается, придумывает меню, даже программу развлечений готовит. Прямо педант-педант. Интересно, как он пережил появление Карла? Наверняка вчера весь день дергался: «Мальчик, не стой здесь, сдвинься на пять сантиметров, а то ты не по центру ковра находишься». По дороге к Дахху я прошла сквозь Плавучий рынок, который расположен в самом широком месте реки Вострой. Со стороны кажется, что рынок просто застрял между популярным мостом Полуденных Утех и толстым, приземистым зданием корпуса Граньих. Небольшая деревянная площадка покоится на столбах, уходящих на дно реки. Сквозь широкие щели меж досок видно зеленоватую воду и любопытных ундин, проплывающих в тени. В любое время года сильно пахнет водорослями. Я прикупила все, что нужно для вкусного ужина, завернула к пещере, пинком распахнула дверь и заорала с порога: – Хей, кто дома есть? – Тут я, не кричи. – На морском матрасе зашевелилась куча одеял. Из-под них, позевывая, вылез Дахху – весь какой-то всклокоченный. Я с удивлением оглядела его, потом пещеру. Обстановка категорически противоречила тем данным о чистоте, которые я предоставила выше: все в пыли, книги раскиданы. Дахху еще раз зевнул, чуть не вывихнув челюсть. Он наспех натянул войлочные тапки и прошаркал ко мне – помочь с пакетами. На нем был старый джемпер, штаны с вытянутыми коленками, скособоченные шарф и шапка. Все мятое. Странно. Обычно перфекционизм сопровождает жертву на протяжении всей жизни. – Ты что, спал? – опешила я. – Точно! – невпопад ахнул друг и, с грохотом обрушив покупки на пол (ох, милая бутылочка лимонада, надеюсь, ты там в порядке), рванул к рабочему столу, заваленному бумагами. Дахху схватил тетрадь, схватил перо, умостился на краешке стула – также погребенном под черновиками – и, высунув от усердия язык, стал что-то писать. Я подождала с полминуты. Потом спросила Снежка, обнюхивавшего мои ноги и пакеты: – Мы ему не интересны, да? Волк утвердительно тявкнул и забил хвостом об пол. Дахху продолжал строчить. Пожав плечами, я отправилась на кухню. Чай, сама разберусь! Минут через пять – я уже вовсю боролась с помидорками, выскальзывающими из-под ножа, – Дахху скромно, по стеночке, подошел. – Прости, надо было записать новую статью для «Доронаха», – повинился друг. – Как продвигается работа? – вежливо спросила я. – Плохо. – Он запнулся. – Сны выцветают. Становятся бледнее. В первые ночи они были такими живыми, а теперь… Бокки-с-фонарями как будто устали. – Что, больше не показывают веселые будни хранителей? – Показывают. Но не веселые. Совсем. – То есть? – Некоторые вещи, произошедшие с богами, очень печальны… Скажем так: Карлу, любителю сказок, я бы их не рассказал. Думаю, это ошибка. – Например? Дахху покачал головой: – Я бы хотел сначала исследовать этот момент, а потом уже обсуждать. Вдруг окажется, что правы именно сны? – Его глаза на мгновение плеснули восторгом. Я улыбнулась: – Все-таки надеешься на сенсацию? Страсти, интриги и расследования от господина Смеющегося, «То, В Чем Вы Были Не правы Касательно Богов» и мягкая обложка, чтоб подешевле? Дахху фыркнул и отмахнулся. Потом присел на высокий деревянный табурет и, упершись замшевыми заплатками джемпера о камень столешницы, протяжно вздохнул: – На самом деле, я не знаю, как буду жить, когда сны кончатся. – Явно лучше, чем сейчас! – Я еще раз внимательно оглядела Смеющегося. Выглядел он паршиво. Дахху и так по жизни кажется каким-то больным: темные глаза с опущенными внешними уголками, глубокие синяки под ними, крупный нос, общая закрытость, – а сегодня перещеголял сам себя. Он все еще оставался симпатичным «грустняшкой», эдаким кумиром школьниц, но, казалось, находится на последнем издыхании. – Ты не смотри на внешность, в сердце я ликую. – Дахху отмахнулся. – Просто все время, пока я бодрствую, я пишу. А когда ложусь отдохнуть – вижу эти «исторические» сны, из-за чего, вскакивая, опять сажусь писать. Сил на нормальную жизнь не остается. И желания тоже. – Кхм. Может, как-то разорвать порочный круг? – Нет, не надо. И заодно, пожалуйста, больше не посылай моих коллег за мной «присмотреть», – язвительно добавил он, разбирая принесенные мной продукты. – А я же просила Митраса ничего не говорить… – Я скорчила гримасу. – Как он меня сдал? – Когда я подал заявление об увольнении, он погоревал, что не сможет исполнить твою просьбу. И всучил мне свою визитку с просьбой обращаться, если что. Дахху разложил на деревянной доске листы салата и начал их яростно рубить – якобы профессионально. Я на всякий случай отодвинулась – очень уж зверски у него получалось. Села на лавку и пожала плечами: – Но мы с Кадией беспокоимся о тебе. Это нормально. Особенно с учетом того, на какие глобальные перемены ты решился – увольнение, опекунство… Неужели все это из-за снов? – Да, – отрезал Дахху. На лбу его, казалось, я вижу фразу: «Не Лезь Мне В Душу!». Я запнулась. Постепенно я перестала думать, что сны – это всего лишь порождения нашего беспокойного ума. Каждый новый день упорно доказывал мне, что мир бесконечен, и чудеса в нем тоже. Поэтому уже вроде как даже неловко не верить… Дахху повернулся с тесаком в руках и развел руками: – Благодаря этим снам я впервые в жизни чувствую себя нужным. Теперь мне уже не кажется, что, если я умру, это ничего не изменит. Я аж подпрыгнула на лавке: – Хе-е-ей, дружище, ты что такое говоришь? Как это впервые в жизни? Ты хоть представляешь, как ты нужен Кадии? А магистру Орлину? Он, когда нам пишет, всегда в первую очередь о твоих успехах справляется. Дахху поднял бровь. Орлин его никогда не любил: маленького нечесаного зануду в шапке. То ли дело румяная Кад и безбашенная я. Поняв, что мои предыдущие слова не возымели должного эффекта, я продолжила перечислять: – А как ты нужен всем тем больным, которых лечил? Старикам, с которыми работал в Лазарете? Студентам, за которых писал дипломы – хотя это так себе помощь… Снежку? Снежок, а ну подай голос! – Волк с готовностью завыл и вывалил огромный розовый язык. Я вздохнула: – В конце концов, ты представляешь, как ты нужен мне? Дахху насупился и снова набросился на несчастную зелень. Я вдохновленно продолжила: – Да мир без Дахху из Дома Смеющихся был бы самым отстойным миром во вселенной! Иногда, в сложной ситуации, мне достаточно представить у себя в голове наш воображаемый диалог – причем тебе всегда достается голос разума – и жить становится легче. Ты невероятный молодец. Такие, как ты, нужны самому бытию – чтобы оно не теряло совесть и душу. – Это не то, – упрямо помотал головой Дахху. – Хотя твои слова я запомню и буду использовать в будущем, как аргумент… Он наконец-то отбросил свой тесак (хвала небу), разлил по чашкам травяной сбор, и мы вернулись в основное помещение пещеры. Смеющийся сел на водяной матрас, предварительно взмахами руки разогнав рыбок. Будто боялся им помешать. Я привычно выхватила из корзины медвежью шкуру, кинула на пол и плюхнулась сверху. Дахху пожаловался: – В глубине души я всегда верил, что написать «Доронах» – мое предназначение. Но… Я предпочитаю молчать о своих надеждах. Причина проста: когда ты рассказываешь людям о задуманном, а они хвалят тебя в ответ, ты как бы сразу получаешь свою долю одобрения и радости. Авансом, что расхолаживает. Я не хотел терять запал. А еще я очень боялся, что начну, но мне не хватит знаний и умений, чтобы сделать дело хорошо. Не хватит даже, чтоб понять: все получилось плохо. Представляешь, что было бы, если бы я написал «Доронах», а люди отвергли бы его? Назвали бы жалкой пародией на энциклопедию, скучной для прочтения? Бессмысленной издевкой над миром книг? Я боялся, Тинави. Он вздохнул и пожевал губами: – Я всегда ждал сигнала извне, который бы заставил меня пойти навстречу мечте. Таким фактором оказались эти сны. Они внушают мне уверенность. Они дают мне информацию. Бокки-с-фонарями умоляют меня не прекращать, потому что для них «Доронах» – единственный способ выбраться на свет. Таким образом, я делаю то, о чем мечтал всю жизнь, и притом не чувствую волнения – ведь меня, считай, заставили. – Разве ж это здорово – когда тебя заставляют? Дахху задумался: – По-своему – да… Когда бокки уйдут – я снова останусь один. И вдохновение исчезнет. Пусть лучше я не высыпаюсь и страдаю болью – физические неудобства ерунда по сравнению с возможностью творить. Друг скрестил руки на груди и высоко поднял подбородок. Поза защитная и агрессивная одновременно, мол, не подходи – укушу. Я покачала головой: – Дахху, это какой-то бред. То, что ты «ждал сигнала», а теперь рад, потому что с тебя сняли ответственность – идиотизм. Ты совсем с дуба рухнул? Сам всю жизнь говорил: хочешь – делай. Попытайся один раз, второй, десятый и двадцатый. Будешь падать – вставай и иди вперед. Неважно, сколько раз ты терпел крах – значение имеет лишь то, сколько раз ты встал, чтобы двигаться дальше. И вот ты говоришь, что ждал отмашки, чтобы писать «Доронах». Ладно, в итоге все-таки начал, с потусторонней подачи. Неважно. Но теперь ты вцепился в эти сны, как в единственный гарант дальнейшей работы. Что это за ерунда? Ты должен делать то, что любишь, не ради призраков, а ради самого себя. – Я не хочу ничего делать ради себя самого. Я не такой человек, – напыжился Дахху. – Ага, отлично, а какой ты человек? – Я хочу помогать. – Кому ты помогаешь в данном случае? – Я же сказал: бокки-с-фонарями. С моей помощью они могут рассказать нечто важное. Думаю, госпожа Пиония имела в виду это, когда сказала, что мир не крутится вокруг меня. Не мне нужны эти сны. Они нужны самим бокки. Если не всему Шолоху… – Кхм. Зачем? – Я пока не знаю. И, боюсь, могу так и не узнать. Говорю же – сны блекнут. Дахху залпом допил чай и со стуком поставил чашку на каменный пол. Отвернулся. – Не понимаю, – глухо сказал он. – Не понимаю, что я сделал не так? Почему они уходят? Почему решили покинуть меня? – Наверное, просто эффект от прикосновения бокки выветрился. Но это ерунда, Дахху, – оптимистично заявила я. – Полная ерунда, понимаешь? Ты и без ночных приключений напишешь отличную энциклопедию. И даже лучше. – Не напишу! – уперся этот баран. – Ты меня совсем не знаешь! Я покачала головой: – Это я-то тебя не знаю? Да мы семь лет спали в соседних комнатах и перестукивались по ночам. Я утешала тебя, когда ты рыдал над смертью соседской собаки, а ты получил в глаз за грубость, сказанную мной хамоватому извозчику. Мы ждали, пока заснет Кадия, чтобы залезть на крышу и поговорить о вещах, о которых она не любила говорить – о безответной любви, о смерти, о надрывных стихах, о том, что вкуснее всего пожухшие яблоки, и что самое страшное в жизни – остаться без мечты. Мы, дрожа от ужаса, прыгали в Море Мертвецов с высокой серой скалы и вместе ходили на могилу твоих родителей. Мы придумывали идиотские ритуалы, чтобы набраться удачи перед важными делами, и отчаянно презирали тех, кто не верил в дружбу «М» и «Ж». А теперь ты утверждаешь, что я тебя не знаю? Да я клянусь, если кто-то мире и может написать хорошую энциклопедию – так это ты, Дахху! Очнись! Что, информации тебе мало? Так подними задницу с матраса и двигай в библиотеку! Что ты со своими снами, как наркоман, право слово! – Уж не тебе в твоем положении раздавать советы, Тинави! – Дахху неожиданно взбрыкнул. – Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я. – То, что мы с Кадией всю весну тебе говорили – вставай, борись. Но ты предпочитала ныть, что твоя жизнь кончилась вместе с магией. – Но теперь-то я работаю! – возмутилась я. – Вот только это не твоя заслуга, – сквозь зубы выдавил Дахху и потуже укутался в полосатый шарф. Я одним глотком осушила травяной сбор, встала, демонстративно подняла чашку Дахху и понесла посуду в сторону кухни. – Я не виню тебя, Тинави. – Друг подскочил и перегородил мне путь. – Но ты пойми: то, что тебе кажется диким, меня полностью устраивает. Я про сны. И мне так же не хочется, чтобы они заканчивались, как тебе – чтобы афера твоего куратора вышла наружу. – Знаешь, что? – разозлилась я. – Если мой секрет выйдет наружу – меня уволят. И в какой-нибудь черный список засунут. А вот если твои сны иссякнут – ты просто продолжишь писать. Сам. – Да не смогу я сам – в тех же объемах! – Дахху со всей дури саданул кулаком по шершавой стене пещеры. – Значит, подождешь новолуния и снова пойдешь к егерям обниматься! – рявкнула я. – Вся недолга! – Перестань обесценивать мои чувства! – взвился Дахху. – Имей хоть капельку почтения! – К чему? К твоим слабостям? К моим слабостям? К тому, что мы ни разу не те, кем хотим быть и кем должны быть? Дахху отобрал у меня чашки и со звоном брякнул их в раковину. – Не только идеалы имеют право на жизнь. Просто ты – прахова максималистка. И это не комплимент. Я, развернувшись на каблуках, потопала к выходу из пещеры. Однако, не успела я открыть дверь, как она сама распахнулась навстречу. В проеме стояли абсолютно счастливая Кадия со спальником наперевес и изысканный, с иголочки одетый Анте Давьер, вооруженный тонкой, как стилет, улыбкой. – Их-ха-а! Всем привет! А я сегодня с гостем – пообещала ему самый вкусный ужин во всем Шолохе! Шеф-повара Дахху и Тинави – что может быть лучше? Друзья мои, не подведете? Вы сотворили нечто прекрасное, как всегда, м-м? Я осторожно водрузила упавшую челюсть на место и сообщила – тоном, уместным в данных обстоятельствах: – Увы, мы заболтались и ничего не успели! Но теперь у господина Анте есть уникальная возможность самому поучаствовать в приготовлении ужина. Дахху, допустим чужака к священнодейству? Друг, к счастью, тоже решил поддержать атмосферу праздника, хотя я заметила, как с усилием дернулся у него уголок рта. – Конечно, допустим! Добро пожаловать в «Уголок поэта», Анте. Приятно познакомиться. * * * Готовка слегка остудила пыл нашей с Дахху ссоры. Минут двадцать спустя по пещере поползли умопомрачительные ароматы. Мы поставили на стол салат из стручковой фасоли и помидоров, приправленный крупной солью. Я сделала свежий лимонад с клубникой и базиликом. Дахху, поколдовав, добился идеально пропеченного пирога с анчоусами; Кадия подобрала цветовые сочетания овощей на тарелке, а господин Давьер разложил приборы по всем правилам высшего света (что, признаем, было не вполне уместно в пещере). Мы уложили в маленькие плошки зеленые и черные оливки, крупными кусками порезали хлеб с орехами и изюмом. Я почистила апельсины, а посреди стола уже благоухало утиное жаркое. Последним штрихом стала торжественно вынутая из шкафа банка цветочного меда. – Как говорится, à table! – с удовольствием причмокнул губами Анте. – Что это значит? – полюбопытствовала Кадия. – «За стол» в одном из далеких языков, – объяснил господин Давьер. – Вы полиглот? – вежливо спросила я, садясь и стараясь не смотреть на Дахху: обида на друга жгла меня изнутри. – Стараюсь быть таковым. Кстати, госпожа Кадия говорила, что к нам присоединится еще один гость? Юный Карл? – Сейчас позову его, а то он весь вечер во дворе плотничает, – кивнул Дахху и отправился за своим «питомцем». Пока он не вернулся, я решила извиниться перед Анте: – Господин Давьер, пользуясь случаем, хочу попросить у вас прощения за инцидент на балу. Незваный гость отмахнулся: – Не извиняйтесь. Кто из нас не мечтает поскорее сбежать с тоскливого приема? Вы просто выбрали весьма экстравагантный способ. – Тинави – мастер неловких ситуаций, – уже активно что-то жуя, вмешалась в беседу Кад. – У нее столько историй на эту тему – на сборник сказок хватит. Анте шутливо пожал мне руку, пробормотав «прекрасно вас понимаю». Что-то я сомневаюсь, что этот лощеный миллионер повидал много конфузов на своем веку, но предположим. В этот момент вернулись Дахху и Карл. – Здравствуйте, – кивнул подросток. Глаза у него были напряженными, взволнованный взгляд так и метался между мной и Анте Давьером. Мы приступили к ужину. Сначала щебетала одна только наша красотка. Кадия успела рассказать все свои рабочие новости, обсудить вчерашний бал, пожужжать про то, каким надо обладать потрясающим складом ума, чтобы создавать за бизнесом бизнес – как это делал Анте Давьер. Мы с Дахху поняли, что играем роль «родителей»: Кадия привела кавалера на показ, и наша задача – к концу вечера сформировать мнение о нем. Принудительно-одобрительное. Между тем Анте Давьер накалывал на вилку помидорки и задумчиво пялился на Карла. Слишком долгое время для того, чтобы я сочла, что мне показалось. Карл тоже это заметил и явно не знал, куда себя деть. Елозил на стуле и при каждом удобном случае отходил: то пустую тарелку унести, то подкинуть Снежку лакомую косточку. Дахху же, прочувствовав в ходе разговора социальное положение гостя, разволновался и начал бесконечную круговую беготню в погреб и обратно – за новыми припасами. Погреб был во дворе, поэтому процесс появления яств на столе затянулся. – Кадия рассказала мне про ваш удивительный случай. – Анте Давьер обратился к Карлу. Мальчик замер, не донеся вилки до рта, и тревожно взглянул на нас с ребятами. Ждал поддержки. Я ему едва заметно кивнула, мол, все нормально, это, конечно, странный дядя, но прорвемся. – Вы действительно совсем ничего не помните? – Совсем, – подтвердил Карл. – Хм. Лекари могут просканировать ваш мозг по зонам с целью изъятия картинок прошлого. – Что такое просканировать? – полюбопытствовала Кадия, жуя пирог и поглядывая на предпринимателя влюбленными глазами. – То же, что просмотреть. С помощью заклинаний. Тоже иностранное слово. – Давьер резко наклонился и подцепил вилкой кусок ветчины с блюда, стоявшего возле подростка. Карл вздрогнул. Обстановка за столом неумолимо накалялась, но я никак не могла понять, что за отношения связывают мальчика и миллионера. – Лекари уже проделали это с Карлом, – вмешалась я. – Но ничего не нашли. – Очень жаль. Карл, я предлагаю вам заглянуть ко мне. – Предприниматель протянул через стол черную бархатную визитку с адресом. – Я в свое время увлекался гипнозом. Я могу попробовать вернуть вам память. Это будет полезно и мне, и вам, – тепло сказал Давьер. – Всем. – Спасибо, не надо. Пусть оно само. – А как же вы колдуете? Заклинания вы помните? – полюбопытствовал Давьер. Карл вспыхнул и тотчас потупил взор: – Я не колдую… – Вообще? С вами случилось что-то плохое? Вас никогда не била молния, например? Вот мне однажды досталось, очень больно, – продолжал настаивать Анте. – Как?! – ахнула Кадия, но предприниматель не ответил. Карл метнул на меня испуганный взгляд и отрицательно замотал головой. В уголках его глаз появились слезы. Анте, сощурившись, следил за ним. Подросток усилием проглотил последний кусок жаркого на своей тарелке и вскочил: – Я просто мальчик. Мне нужно идти, простите, приятного аппетита. – И он опрометью бросился к двери. – Карл! – окликнул его Анте Давьер. – Мы можем помочь друг другу! И в этом обращении проскользнуло что-то… Что-то очень неофициальное. Что-то на грани потери – и боли от нее. – Отстаньте! Не буду я вам помогать! – вдруг крикнул Карл, на удивление зло. И, быстро выскочив на улицу, с треском захлопнул за собою дверь. – Как грубо! – ахнул Дахху. И тотчас извинился за мальчика: – Видимо, посттравматический стресс. Он обычно гораздо вежливее. – Обычно, ага, все полутора суток вашей совместной жизни! – прыснула Кад. Помрачневший Анте Давьер вскоре расслабился. А вслед за ним и я. Кадия и так была очень даже весела, ну а закончивший со своей беготней Дахху наконец-то остался за столом. Светская беседа потекла своим чередом. Мы с Дахху, в ссоре или нет, а неплохо знали свои роли на подобных «родительских» вечерах. Мы вежливо, но активно расспрашивали Анте про его прошлое. Выяснилось, что кавалер Кадии раньше был путешественником. Объездил всю Лайонассу, прежде чем несколько лет назад осесть в Шолохе. Остаток вечера прошел спокойно и, я бы сказала, учтиво. В какой-то момент разговор коснулся моей работы: Кадия предложила тост за мою карьеру Ловчей. Ребята настояли на том, чтобы я рассказала о делах, которыми занимаемся мы с Полынью. Я с удовольствием это сделала: поведала им о баргесте, роще секвой (без подробностей о Ходящих), о ловком допросе торговца Бундруми и о том, какое немереное количество Айрин и Мелисс оказалось в Шолохе. За разговором мы все-таки умудрились схомячить стоявшую на столе еду. Когда последняя оливка исчезла во рту Кадии, мы все пришли к молчаливому соглашению – пора заканчивать вечеринку. Все очень мило попрощались. Перед выходом Анте попросил Дахху сообщить ему, если состояние Карла как-то изменится. Я все-таки не выдержала: – Почему вас так интересует Карл? Давьер объяснил: – Мне показалось, что когда-то мы были знакомы. Но, думаю, Карл – совсем не тот мальчик, которого я знал. Так что я больше не буду пугать его своим навязчивым вниманием, раз оно ему так претит, – предприниматель хмыкнул, – пусть все идет как идет. Я встрепенулась: – А может, у вас есть контакты семьи ребенка, на которого вы подумали? Я проверю, что к чему! На всякий случай. – Я работаю над этим. – Анте пожал мне руку. Потом шепнул Кадии какой-то комплимент на ушко и, еще раз поблагодарив за гостеприимство, чинно вышел. – Анте тебе очень нравится, да? – спросила я Кадию, пока мы разыскивали в кладовке Дахху мой спальник, валявшийся где-то тут с незапамятных времен. Подруга пожала плечами и отвернулась, порозовев. Мы с ней оставались на ночь. Поиски спальника могли бы затянуться, если бы не умница Снежок, который с вполне человеческим вздохом зубами вытащил его откуда-то оттуда, куда бы мы сами ни в жизни не забрались. Сам Дахху не помогал. Стоило Анте уйти, как он вновь включил режим ссоры – молча утопал за письменный стол и, не разгибая спины, что-то усердно строчил на трех миллионах пергаментных листочках. Мы с Кадией ушли в дальнюю часть пещеры. Там были выдолблены три крохотные комнатки, типа монашеских келий, играющие роль гостевых спален. Они всегда казались мне воплощением уюта. Я с удобством расположилась в одной из келий и сладко заснула. Даже мысли о том, что действительно будет, если афера моего куратора выйдет наружу, не беспокоили меня в этом «святом» месте. * * * Меня разбудил странный звук. Пещеры – удивительные места в плане акустики. Зачастую совсем непонятно, откуда идет шум и как далеко его источник. Было похоже на какие-то приглушенные стоны и рыдания. Я сразу вспомнила о больной руке Дахху и решила проверить, как у него дела. К моему удивлению, в основном зале, где находился матрас с рыбками и сам Дахху, все было спокойно. Друг мирно спал на спине (я всегда завидовала этой привычке; говорят, от такого морщины появляются в сто раз медленнее). Звук не прекращался. Он шел из другой «кельи». У порога сидел Снежок и тихо подвывал. Я повернула туда. Видимо, Карла мучает кошмар после внимательных взглядов Анте. Мне понравился кавалер Кадии, но его пристальный интерес к мальчику смущал. Не успела я открыть дверцу, как меня ослепило ярким, сбивающим с ног потоком света. Я зашипела от неожиданности и, боясь ослепнуть, закрыла лицо руками. Секунду спустя все было в норме. На внутренней стороне век перестали отпечатываться огромные световые пятна, и я рискнула открыть глаза. Комната Карла, «келья», расползалась во все стороны, искажая пространство, и таяла по углам, будто цветной дым в бутылке. Но самым удивительным было даже не это. Самым удивительным было то, что я неожиданно вспомнила . Лазарет, конечно! Удивительные метаморфозы в палате. Неземной мальчик Карл, который утянул кровавого младенца в черную дыру. Шева вместо трясухи. Горячая рука на моем затылке и тотальное затмение. Я тихонько охнула от этих внезапно накативших воспоминаний. Ах, он маленький гад! Стер мою память! Сейчас Карл не сумел засечь чужака в моем лице. Мальчик спал, и ему снились кошмары. Тело Карла парило над матрасом: руки безвольно свисали по бокам, голова была запрокинута, изредка весь он сотрясался и тихо хрипел. Вокруг него носились в воздухе смутные образы. Преимущественно – звездное небо, несколько людских фигур, голые стволы деревьев, яркий свет фонаря и разломы, полные копошащихся жуков… Все время повторялся один и тот же мотив: маленький мальчик в темноте, а за ним гонится Нечто – неоформленное, бугристое чудовище, созданное будто из десятков тысяч насекомых. Был там и другой образ, полный, в противовес, спокойствия и достоинства – белая беседка в лесу, подозрительно напоминающая Святилище принца Лиссая. В первое мгновение я хотела разбудить Карла и выяснить у него, что, прах побери, происходит. Но потом вспомнила, к чему такая тактика привела в прошлый раз. В итоге я лишь молча наблюдала за мальчиком минут пять, а затем ушла к себе и попыталась заснуть, приказав скулящему Снежку контролировать ситуацию. Не думаю, правда, что волк смог бы что-то сделать в случае опасности. Ладно. Поговорим утром, никуда Карл не денется. 21 Покойся с холодом Никто и никогда вас так внимательно и душевно не выслушает, как Ловчий на допросе. Шолоховский анекдот Сначала был настойчивый стук – пока еще на грани сна. Но потом меня разбудили громкие, безжалостно громкие голоса в пещере. – Вы кто вообще? В такую рань! – возмутился Дахху. – Тинави из Дома Страждущих здесь? – прозвучал деловитый ответ. – Да. Вы куда? Туда нельзя! Это мой дом! – отчаянно запротестовал друг. – Именем закона, йоу! – безапелляционно заявили ему, и секунду спустя дверь в мою келью распахнулась: – Тинави, а ну подъем! Я жутко не хотела этого делать, но в таких условиях пришлось открыть глаза. Передо мной во весь свой невеликий рост стояла румяная Андрис Йоукли. Брови Ищейки были сосредоточенно нахмурены. Легкомысленный цветок заткнут под резинку очков. Дахху за спиной у Йоукли воздел руки к небу, будто призывая богов оценить такое святотатство. Домашний оранжевый халат друга напоминал одеяние друидов. Не опуская рук, Смеющийся театрально пошлепал в сторону кухни, что-то негодующе бормоча под нос. Спросонья у него не было времени натянуть шарф и шапку. Я в который раз поразилась тому, как можно на постоянной основе прятать столь шикарную кудрявую шевелюру. А вот багровые рубцы на шее – да. Когда они скрыты, то не хочется истерично сглотнуть при взгляде на друга. – Андрис, что случилось? – прохрипела я. Как всегда по утрам, мой голос не отличался изысканностью. – Полынь тебя обыскался. Бегом! Я со стоном выбралась из спальника. Коллега ждала, не давая шанса смалодушничать: Андрис сложила руки на груди и отбивала ногой быстрый ритм – само нетерпение! Обычно добродушная, сейчас она казалась очень взволнованной. Или, может, взбудораженной? Ищейка ведь, не хухры-мухры. Из кухонного проема на меня осуждающе смотрел Дахху. Наконец он вздохнул, покрутил пальцем у виска и, зевая, поставил кипятиться чайник. Я натянула шаровары, накинула поверх майки летягу и отправилась за Андрис. У выхода из пещеры лежало несколько черных ташени. О нет! Кажется, птички не пробились сквозь запертые ставни. Подняв записки, я припустила за энергично удаляющейся Йоукли. К счастью, удалялась она недолго – ровно до привязанной на углу лошади. – Полынь зол. Тебе стоит поторопиться, – сказала она, меняя длину стремян и подтягивая седло. Я меж тем развернула послания. Лаконичные тексты подтверждали только что сказанное: «Кажется, новый труп. Просыпайся, жду в ведомстве». «Тинави, где ты? Жду у Позабытого моста». «ТИНАВИ, ПОДЪЕМ, У НАС УБИЙСТВО». «Где тебя носит?!». «Следующим трупом будет твой. Посылаю Андрис и Плюмика. Не встанешь – закопаю». – Кто такой Плюмик? – спросила я. – Вон тот красавец, – Андрис кивнула в сторону совушки, сидевшей на ветке. Это был крохотный шарик, состоящий, казалось, из одних только мягких перьев и круглых глаз. Умилительный в любых других обстоятельствах, сейчас совенок сидел, насупившись, и смотрел на меня недобро. Видимо, тоже не выспался. – Следуй за Плюмиком на моей лошади, а у меня уже другое задание. Где тут ближайший двор кентавров? Я указала направление, и Андрис бодро отправилась туда. Кожаный рюкзачок подпрыгивал у нее за спиной при каждом шаге. Так же скакали волосы, стянутые в короткий хвост-обрубок. Плюмик нетерпеливо заухал и нахохлился. – Тороплюсь, тороплюсь, – пообещала я, устраиваясь в седле. Минуту спустя мы во весь опор мчались сквозь город. Небо только-только начинало розоветь на востоке. Я изо всех сил прижалась к шее лошади, потому что мое невыспавшееся тело так и клонило то в одну, то в другую сторону. Плюмик, смешно размахивая крыльями, летел впереди и на ходу умудрялся приветствовать начинающийся день каким-то странным кудахтаньем, неожиданно громким для его миниатюрных размеров. * * * Полчаса спустя совенок опустился на ветку сирени. Судя по всему, это был конец нашей скачки. Я остановила лошадь и огляделась. Мы находились в Посольском квартале. Вокруг царили удивительные постройки, соответствующие вкусам тех или иных иноземных дипломатов. Ничто не нарушало рассветную тишину, кроме стрекота одинокой цикады. Я недоуменно посмотрела на совушку. Плюмик моргнул раз, другой, после чего – клянусь! – вполне по-человечески вздохнул и пролетел еще метров десять. За чьим-то бамбуковым садом виднелись воды рва Рейнича. – Мне что, вплавь до дворца добираться? Крыльев-то нет, как у тебя, – буркнула я, обходя дипломатический участок. Купания, впрочем, не потребовалось. Когда я подошла вплотную ко рву, то охнула от неожиданности. От Посольского квартала и почти до противоположного берега вела ледяная тропинка. И это в конце мая! Правда, тропинка выглядела крайне ненадежно – вся в лужах, частично уже совсем прозрачная. Дырявая по самый не горюй. Зато там, в конце, она внезапно крепла, превращаясь в небольшую льдину ярко-белого цвета. Очень даже реальную льдину, судя по тому, что к ней были приставлены две лодочки, а на самой льдине стоял человек в знакомом сложносочиненном одеянии. Я боязливо попробовала мыском лед. По ощущениям самый настоящий, но идти по нему не вариант, конечно: вон, даже те люди на лодках плыли, а как же я? За спиной у меня раздался недовольный клекот Плюмика. Я обернулась. Совушка клювом указала мне еще на одну крохотную лодочку, привязанную уже на моем берегу, просто поодаль. – Да ты умнее меня, зараза! – на свой манер похвалила я птичку. Залезла в плавсредство, подняла с днища весла и погребла к льдине. На месте преступления были Полынь, незнакомая мне Ищейка и два коронера. Как я узнала, коронеров в Иноземном ведомстве все называли «свидами» – то есть Свидетелями Смерти. Ищейка и свиды сидели в лодочках. Полынь склонился над телом. Льдина опасно трещала при каждом его движении. – Я тут, – возвестила я, подгребая. Коллеги кивнули мне в ответ. Объектом их внимания оказалась мертвая женщина. Она лежала на льду, лицом вверх, и все голые участки ее тела были покрыты странными символами и письменами, изображенными черной краской. – Ох… – выдохнула я. – Девятая жертва? – Как видишь, – буркнул Полынь. – Уже известно, кто это? – Я обплыла льдину по кругу, чтобы осмотреть тело со всех сторон. Залезать туда не стоило – лед стремительно таял, расходясь трещинами под куратором и трупом. Полынь тоже увидел это и поспешил спрыгнуть ко мне в лодочку. Нас жутко зашатало, но обошлось. Не хотелось бы стать завтраком для ливьятанов! – Достоверно неизвестно, но у меня есть очень веское предположение… Момент. Куратор достал имаграф и поколдовал немного. Мы все послушно замерли. Когда раздался хлопок и стеклянный шар для «быстрых картинок» заволокло туманом, Полынь раздал указания сотрудникам, а сам погреб вместе со мной прочь. Свиды начали осторожно стаскивать труп в свою лодочку. Судя по ругани и вскрикам за спиной, получалось у них не очень. Надеюсь, не выронят. – Так что за предположение? – спросила я. – Думаю, это одна из наших подозреваемых, Айрин. Вчера Ищейкам так и не удалось найти ее среди ста двадцати проживающих в Шолохе женщин с таким именем… Та же ситуация с Мелиссой. Но несколько часов назад произошли два события. Во-первых, городской патрульный обнаружил эту льдину и труп на ней. Поскольку наше дело о маньяке неизвестно общественности, он сначала вызвал Смотрящих. Те вспомнили, что где-то недавно фигурировали трупы в краске, отправили запрос, поняли, что это наше дело, послали за дежурным Ловчим, тот вспомнил обо мне. Все они бесконечно плавали туда-сюда и общались с помощью официальных ташено-бланков, заполненных по всем правилам. Это вечное бюрократическое промедление, чтоб его… Короче, когда я приехал сюда, случилось еще кое-что, что и натолкнуло меня на мысль о личности убитой. Помнишь, я повесил Сеть Знания на дом Бундруми? В общем, за полчаса до рассвета к нему прилетела ташени с текстом: «Господин Бундруми, Айрин у вас? Мелисса». Бундруми ей ответил: «Дорогая Мелисса, этой ташени вы выдали себя Ловчим. Я уже сутки под домашним арестом. Будьте прокляты со своей подругой за то, что испортили мне жизнь. Бундруми». Я развеселилась: – Ого! Интересненько. Под нашей лодочкой меж тем мелькнула черная извивающаяся тень ливьятана: длинное тело, слегка проступающие над поверхностью шипы. Подводный змей начал лениво виться вокруг лодки. Я тяжело сглотнула, а Полынь, не мудрствуя лукаво, шлепнул его по голове веслом: «Сгинь!» Тварюга сипло взревела и поплыла прочь. Я выдохнула. – Вот и я подумал – интересненько, – ответил куратор. – При этом, судя по допросу Бундруми, тексту обеих ташени и тому факту, что подозреваемая не знала о его аресте, ювелир действительно не был близко знаком со своими заказчицами. А значит, то, что Мелисса написала ему – это из ряда вон выходящее поведение. Вероятно, она была взволнована и нигде не могла найти Айрин. В общем, я послал Йоукли к дому Бундруми – пусть отследит ташени. Ну а по дороге она разбудила мою ленивую помощницу, – покосился на меня он, недовольно сузив чернющие глаза. Я гордо проигнорировала этот взгляд. Он продолжил: – Тем более, заметь, – в этот раз маньяк не стал прятать труп. Наоборот, он бросил его на виду. Я бы сказал, что это своеобразный вызов. – Значит, когда Андрис сделает свое дело, мы поедем по адресу и схватим Мелиссу? – Да. Если она еще жива. Мы вылезли из лодочки, привязали ее и сели на берегу. Точнее, это я села на скамейку, а Полынь начал задумчиво шагать вокруг оной. Мне кажется, если мы пробудем тут достаточно долго, он вытопчет еще один мини-Рейнич, который будет охранять не дворец, а меня. – Вообще, если избавляться от подельников, то логичнее сразу от двух, – прикинула я. – Точно нигде нет десятого трупа? Полынь остановился и со значением поднял указательный палец: – Вот-вот. Я тоже подумал об этом и запросил срочный обход территории дворца. Пока все чисто, то есть Мелисса, может, и убита, но точно не по «правилам» нашего маньяка. Если при этом окажется, что на льду у нас Айрин, сложно будет переоценить важность такого открытия. – Получится, что маньяк не готов убивать сразу двоих по ритуалу с черной краской, – кивнула я. – Именно. А значит, пауза между убийствами все меньше становится похожа на совпадение: он может совершать лишь одно убийство за раз. Или, другая опция, – не все люди на территории дворца подходят для целей маньяка. Например, Айрин подошла по каким-то параметрам, а Мелисса – нет. – Что-то легче не становится… – Становится-становится. Много смутных гипотез лучше, чем ноль аксиом, – не согласился со мной куратор. Я потеребила больное ухо – есть у меня такая привычка в случае усиленного мысленного процесса. – Полынь, а как ты думаешь, почему Айрин убита не на острове-кургане? Почему здесь вообще была тропинка изо льда? Он пожал плечами: – Точно не знаю. Возможно, именно так наш маньяк всегда и проходил на остров: чтобы не светиться в записях охраны. И в этот раз подумал, что магия кургана – если ему все-таки важен этот момент – сработает и на таком расстоянии… – Полынь критично окинул взглядом лед, розовеющий в лучах солнца, пробивающихся сквозь деревья. Неожиданно глаза куратора расширились: – Погоди! – почти крикнул он и снова начал наворачивать круги, куда быстрее, чем до этого. – Это не маньяк сделал ледяную тропку. Это Айрин сделала ее для него. Вероятно, она всегда ходила с ним на убийства, создавая вот такой проход. Создавала и уничтожала, когда они перебирались на другой берег, чтобы никто не заметил. Но, когда маньяк решил избавиться от нее, он сделал это на полпути, не доходя до дворца – по одной простой причине… Я резво вскочила на ноги, потому что меня тоже осенило. Ох, это же самое прекрасное чувство на свете – когда у вас в голове неожиданно вспыхивает яркая, ясная, наверняка правильная идея! Я отбарабанила, быстро-быстро, чтобы Полынь не смог опередить меня: – Маньяк убил ее на дорожке, потому что иначе не смог бы вернуться с острова. Дорожка бы растаяла, как сейчас. У него все-таки нет магии! Я не зря сказала тогда про голубей, Полынь, юху-у! – Я запрыгала, радуясь, как ребенок. Куратор поспешил остудить мой пыл: – Нет, погоди. Может быть, он просто не умеет превращать воду в лед, потому что не шарит в магии преобразования. Но ты молодец. – «Но сильно не рассчитывай, но так держать, но-но-но-но», – передразнила его я, вспоминая вчерашнюю беседу. Полынь фыркнул: – Но… Но пищи для размышлений у нас с тобой теперь полно. Мы умолкли, потому что на фоне рассветного неба в нашу сторону неслась ярко-желтая ташени. Не успела бумажная птичка долететь до адресата, как ее с уханьем перехватил Плюмик. После этого совенок с мгновенно обмякшей ташени сел на плечо Полыни и вручил хозяину послание. – Ну, ты и ревнивый вырос, – хмыкнул куратор. Я удивилась: – Это что, уже взрослая птица? – Плюмик, сидя на плече Ловчего, едва дотягивал по росту до уха человека. – Ага, карликовая порода… Так. К Мелиссе я поеду один. А ты дуй в Иноземное ведомство и жди меня в кабинете. Я запротестовала: – Хей, так нечестно! Зачем я тогда вообще приперлась сюда в такую рань? – Принятые начальством решения не обсуждаются. Не забудь, кстати, насыпать овса лошади Андрис. – Куратор зевнул. – И, пожалуйста, купи нам кофе по дороге. – Хорошо, шеф, – буркнула я. Полынь пошел прочь. Плюмик на его плече повернулся на сто восемьдесят градусов, клювом ко мне, и ехидно надулся, издав какой-то мерзкий звук на мотив чаячьего крика. Прах побери, почему это сова-недорослик так ко мне относится?! * * * Лошадка Андрис оказалась умницей: по дороге я позорно заснула, но она шла так мягко, что я даже не свалилась. Достижение, однако! Очухалась я аккурат на Министерской площади: пегая кобылка, дойдя до ворот ведомственной конюшни, встала столбом. Жаркий поцелуй с конской гривой – «великое чудо инерции», которым так восхищался магистр Орлин, – сыграл для меня роль будильника. Кряхтя, я сползла с лошадки и, позевывая, передала ее в бледные руки эльфа-конюшего. Тот, разодетый, как вельможа, с гордым именем Йегерлиблатцен (самая престижная профессия в эльфийском обществе – логопед), мелодично пропел мне витиеватое пожелание хорошего дня. Обожаю эльфов: даже самая злостная бука на свете не собьет этих невысоких среброголовых красавчиков с благостного настроения. Старательно прочирикав что-то в ответ (далеко не так изысканно), я потопала в сторону кофейни «Радость прерии» – месту паломничества всех министерских кофеманов. Тут было людно даже в семь утра – любителей рано вставать, считай, мазохистов, в Шолохе выше крыши. Я зашла, и распашные дверцы кофейни, похожие на деревянные жалюзи, весело наподдали мне по заднице. Успешно долетев аж до бара, я сделала хорошую мину при плохой игре – уперлась локтями о стойку, поправила скривившуюся шляпу и, внушительно насупив брови, потребовала на мотив тернасских пастухов: – Два крепких, очень крепких, но сверху – сливочки! И пошустрее, мадам, – бравым воякам надо подкрепиться до встречи с врагом… Хозяйка «Радости прерии» явно не была ценительницей авантюрных комиксов о западных пастушках. Что странно, учитывая название кафе. Насупив брови пуще моего, тетка молча удалилась к плите. Зато нашелся другой почитатель жанра. – Ай, Стражди, а вы уже повеселее! – неожиданно окликнули меня из-за углового столика. Оглянувшись, я увидела белобрысого Мелисандра Кеса. При свете дня его загорелая бронзовая кожа была на тон темнее волос – признак южанина. Мятая белая рубашка и кожаная портупея казались совершенно неуместными ранним утром. Волосы саусберийца были всклокочены, под глазом алел длинный порез. Очки отсутствовали. Я охнула: – Мелисандр! Почему вы так выглядите, во что вы ввязались ночью? Историк захохотал и радостно хлопнул ладонью по столу. Стол вздрогнул. Наше громкое поведение очень не понравилось хозяйке и остальным клиентам. Во избежание конфликта, я подсела к иноземцу, дабы мы стали потише. Он радостно заявил: – Отличная формулировка! Нет чтобы спросить, все ли у меня хорошо. В ваших словах с ходу слышно и обвинение, и профессиональное желание поскорее дополнить свой отчет, и намек на то, что про мой день вам все известно. Я покачала головой: – Вы анализируете то, что анализировать не надо. Что в голову стукнуло, то и ляпнула. Так все же?.. – Подрался, – пожал он плечами. – Как оказалось, некоторые не умеют достойно проигрывать в карты… Приходится выбивать из них долг голыми руками. У меня от удивления открылся рот. Кес продолжил: – Мы, саусберийцы, весьма эмоциональные люди. Как пробьет два часа после полуночи, так я начинаю воспринимать мир слишком серьезно для бесконфликтного поведения. Не волнуйтесь, Стражди. Все живы и здоровы. Ну и выигрыш я свой получил, что приятно. – А сюда вы почему пришли так рано? – Рано – потому что решил не возвращаться в отель. Отосплюсь после закрытия библиотек. А пришел, чтобы вам доложить о своих похождениях, конечно же, – во всю ширь улыбнулся Мелисандр Кес. Зубы у него были крупные и белые, как чищенный миндаль, улыбка – от уха до уха. Очень самоуверенный мужик. – Раз уж вам так не повезло с объектом слежки – хожу в очках, которые мне не идут, бью людям лица в кабаках, хочу, чтобы вы, шолоховцы, учили историю, мать вашу… Я решил сам обо всем честно рассказывать. К тому же надеюсь продолжить нашу с вами прекрасную дискуссию. – О Срединном государстве? – О любви к жизни. Я со стоном опустила голову на сложенные на столе руки. С недосыпу не рассчитала и стукнулась лбом о собственные кольца с камешками. Ай. Мелисандр вздохнул: – Ладно, я пошутил. На самом деле я надеялся, что вы поможете мне с культурно-туристической программой. – Но для этого есть Улыбаки! – Кто? – опешил Кес. – Улыбаки. Сотрудники Лесного ведомства, те, что по внутреннему туризму. – Нифига себе название! – подивился Мелисандр. – Ну, в любом случае, они не такие симпатичные, как вы. К тому же меня интересует строго ночной, внеурочный Шолох. – Да уж, я заметила… К нам подошла хозяйка кафе и, подозрительно глядя на чужестранца, сообщила мне: – Ваш заказ готов. Я встала, забрала кофе и, уже не садясь, ответила побитому господину Кесу: – Мелисандр, мне отчасти приятно ваше внимание, но… Давайте все ж по протоколу. Вы изучайте, что вам нужно. Я буду за вами приглядывать. Конец. Договорились? – Неужели вы откажете мне всего в одной прогулке?! Вы не подумайте – мы пойдем смотреть на исторические здания! На музеи, Тинави! – возопил Мелисандр, и я почувствовала, как взгляд хозяйки раскаленным железом клеймит мой затылок. Мелисандр вел себя слишком громко для того, чтобы соблюсти установленные ею рамки приличия. Плюс активно размахивал руками, что в таком кафе, как это – заполненном всякими сувенирчиками и скляночками – чревато. – Нет, Мелисандр, я пас, – вздохнула я. Господин Кес разочарованно покачал головой. Потом вытащил из кармана брюк мятую бумажку со следами красного вина. Положил на стол, попробовал разгладить. Сокрушенно цокнул языком и протянул мне как есть: – Вот это – подробный список всех моих вчерашних перемещений после посещения библиотек. Вы, кажется, не слишком-то серьезно относитесь к заданию, так что буду вам помогать. – Мне все равно всю эту информацию надо проверять и перепроверять, – пожала плечами я, но про себя порадовалась. Проверка все-таки проще, чем поиск, тем более задним числом! Кес погрозил мне пальцем: – Взамен я все-таки надеюсь на то, что наши отношения потеплеют. Я с удивлением отметила, что, несмотря на общую расхлабянность его облика, руки и ногти историка находятся в безупречном состоянии, неожиданном для мужчины, тем более такого брутального. Хм. – Если будете честно писать мне такие списки, – я помахала бумажкой, – может, и потеплеют. – «Забились», как говорят у нас в Саусборне, – подмигнул Мелисандр. 22 Убийственный сквозняк Будь точным в формулировках, когда дело касается желаний. Невинная мечта об «интересной жизни» может обернуться чем угодно, даже трагедией: ведь унни выполняет людские запросы с минимальной затратой сил, что отнюдь не всегда означает хороший исход. У энергии нет морали. Папагау Ор, Жрец Карланона Когда я поднялась на второй этаж ведомства, то увидела незнакомую женщину возле кабинета Полыни. Она переминалась с ноги на ногу и то и дело бросала нетерпеливые взгляды на коридорные часы. Это была худенькая дама ростом едва ли метр шестьдесят, вся какая-то напряженная, бледная. Сквозь внешнюю холодность проступала едва сдерживаемая агрессия. – Я могу вам чем-то помочь? – спросила я, по-хозяйски отпирая дверь ключом. – Вы Полынь? – резко спросила женщина. – Эм, нет. Я его коллега. А Полынь – мужчина, если что. – Можете меня арестовать. – Женщина вызывающе вскинула голову. – Меня зовут Мелисса Дорьич. Я поперхнулась кофе, который, к своему несчастью, решила именно в этот момент глотнуть. – Проходите, пожалуйста, – прокашлявшись, вежливо предложила я. Главное – завести ее в кабинет и не выпускать. А то вдруг передумает сдаваться? Тетечка-то с характером, вон как ноздри раздувает. Лишь бы Полынь поскорее приехал! Я кое-как разгребла на полу проход, туда и сюда задвинув вездесущие газетные стопки. Мы с подозреваемой чинно уселись в замшевые кресла напротив друг друга. Я вспомнила, что вчера на ужине мы с Кадией договорились позавтракать вместе. Судя по всему, сие приятное дружеское мероприятие придется отменить. – Мелисса, кхем. Сейчас вам надо послать ташени, которую я продиктую, женщине по имени Кадия из Дома Мчащихся, – заявила я максимально уверенным и начальственным тоном. Абсолютно идиотская ситуация, но… Женщина нахмурилась: – Ташени? Вы продиктуете? – Да. Пишите. И попрошу побыстрее! – приказала я, барабаня ноготками по вытертой ручке кресла. Если не дать Мелиссе время на раздумья, авось сработает. Наглость города берет. Надо только как-то по-деловому обыграть содержание. – «Утренняя встреча отменяется. Веду допрос в 32-м кабинете. Если подозреваемая будет упираться – дам знать особо. А так действуем по плану Б. Ответа не требуется». Планом Б у нас с Кадией издавна назывался перенос встречи на пять часов вперед. С утра на день, со дня на вечер. Послание я постаралась переиначить так, чтобы Мелисса решила, что это какой-то специальный рабочий момент, а не моя личная просьба. Судя по тому, что госпожа Дорьич не стала задавать никаких вопросов, я преуспела. Ну, или ей было до фонаря на мои закидоны: человек, в конце концов, пришел сдаваться на милость правосудия. Я пригляделась к ней повнимательнее: глубоко посаженные серые глаза, холеные руки, аккуратная укладка. Дама умеет за собой следить. Но взгляд бегает из угла в угол, пальцы трясутся, а волосы Мелисса поправляет так часто, что сразу видно – человек на грани истерики. Хорошо сдерживаемой, но истерики. Мы сидели в тишине… Минут пятнадцать спустя дверь в кабинет открылась, и зашел куратор. – Полынь, это Мелисса Дорьич, – представила я гостью, пока он не успел что-либо вставить. Мало ли, ляпнет что-то секретное? – Ах, вот оно что. – Ловчий с любопытством уставился на гостью. – Я пришла признаться. – Мелисса задиристо кивнула. Именно «задиристо», я не ошиблась. Она вся выглядела так, будто мы ее снова и снова пытаемся склонить к неким нехорошим вещам, а она отказывается, ибо знает себе цену, хотя и понимает, что подобное поведение точно приведет к драке. – Что ж, замечательно. А я уже настроился на долгие поиски по всему Шолоху. Побывал сейчас в вашей квартирке, кстати, – очень приятное место. Полынь раскопал под горой бумаг табуретку и подсел поближе к подозреваемой. Она неверяще переспросила: – Вы были у меня в Тихих Далях? – Да, только что. Я тоже удивилась: Тихие Дали – это, как видно из названия, район ни разу не центральный. Час с хвостиком от дворца в одну сторону. Как Полынь успел сгонять туда-обратно за какие-то сорок минут? Блефует небось. Хотя… – Это Айрин? – Куратор достал из кармана имаграф с изображением трупа на льдине и безжалостно протянул Мелиссе. Губы у той дрогнули и поджались: – Да. Он убил ее. Я была права. – Расскажите мне об этом. – Я прошу вашей защиты. Полынь поднялся. Он задумчиво почесал кончик носа, потом прошел в дальнюю часть кабинета, где на стене висела пробковая доска с невероятным количеством бумажек – улик, идей, возможных связей, теорий, – и стоял там около минуты, рассеянно поглаживая пальцами подбородок. Прикидывал варианты. Потом Полынь обернулся к посетительнице и развел руками: – Увы, Мелисса, могу предложить только хорошо охраняемую камеру в тюрьме. – Пойдет. – Женщина откинулась в кресле и, собираясь с духом, прохрустела пальцами. – Э-э… Мы с Айрин… – Как ее фамилия? – Айрин Петриц. Мы с Айрин – члены королевского Общества по Сохранению Исчезающих Видов. Пару месяцев назад Айрин познакомилась с мужчиной, который разделял нашу общую страсть – интерес к драконам. Он сказал, что хочет отправиться к драконам и увидеть их вживую. – Каким образом? – прищурился Полынь. – Драконы уже тысячу лет спят за Скалистыми горами, накрытые непробиваемым магическим куполом. Мелисса прикусила губу, будто стыдясь: – Этот мужчина поклялся, что он знает, как построить телепорт. Брови Полыни взлетели вверх. Я наклонила голову вбок, прислушиваясь внимательнее. – И вы поверили ему? Этим сказкам? – подпустив в голос презрения, спросил Полынь. – Я – нет, а вот Айрин – да. Она клялась, что он знает, о чем говорит. – Как его зовут? – Не знаю. Он просил называть его Часовщиком Тактом. – В официальных бумагах общества он тоже записан как Часовщик Такт? Женщина нетерпеливо пожала плечами: – Нет у нас никаких бумаг. Собрания открыты для всех желающих. И анонимны – мы используем полумаски. Я решила, что Такт какой-то мистик, многие из них любят наводить таинственность. Да и Айрин сама такая… была. Религиозная, немного странная. Она чуть ли не молилась на Часовщика. Мне этого хватало. – Ладно. Такт хотел к драконам. Что дальше? – Ему нужна была помощь с материалами для телепорта. В ответ он обещал взять нас с собой. Неожиданно свет в кабинете мигнул: магические аквариумы с осомой сначала разгорелись ярче положенного, потом резко потемнели и снова зажглись. Мы с Мелиссой никак не среагировали, продолжив сидеть, как было. Мало ли какой скачок в магическом фоне? Такое случается. Для Полыни, однако, подобная перемена освещении что-то значила. – Минутку, – попросил он у посетительницы. Подошел ко мне, наколдовал вокруг нас звуконепроницаемый купол и объяснил: – Мигание – это из-за искорок, егерей Сети Знания. У ювелира Бундруми опять что-то произошло. Давай послушаем. Я согласно кивнула. События сегодня развивались куда быстрее, чем можно было ожидать. Причем, судя по всему, они казались скоростными не только мне, салаге Ловчего дела, но и такому асу, как Полынь: у куратора между бровей залегла глубокая вертикальная складка. И кожа у него была какого-то неестественно зеленоватого оттенка, как чешуя у белоснежных ящерок Альзаса после долгой и темной зимы. Ловчий сделал несколько пассов руками, после чего в воздухе перед нами проявились серебристые искры. Голос ювелира, возникший из ниоткуда, произнес мрачно: – Моя лавка сегодня не работает, извините. Пара секунд тишины. Потом опять голосом Бундруми, взволнованно: – Что вы делаете?! – Затем звуки борьбы. – Арггггррррхх… – Долгая тишина, хлопок двери. После столь краткого, но выразительного фонетического концерта искорки погасли. Полынь посмотрел время на своих волшебных часах, зачем-то выставил таймер на шестьдесят минут и тяжело вздохнул. Я, с расширившимися от ужаса глазами, шепнула ему (хотя наличие сферы Бубри и делало шепот ненужным – сила привычки, что!): – Его что, убили? Куратор мрачно перевел взгляд на пол: – Похоже на то. Так. Я сейчас отправлю туда Ищеек. Жди здесь. Никуда не выпускай Мелиссу. Она в опасности, мы должны сохранить ее любой ценой. Если что – шарахни ее чем-то тяжелым по голове. И вообще, делай что хочешь, лишь бы она не уходила. – Есть, сэр, – кивнула я. Полынь сделал рукой такой жест, будто брызгает водой, – и сфера беззвучно лопнула, как мыльный пузырь. Куратор, не оглядываясь на посетительницу, вышел в коридор, хлопнув дверью. Этот хлопок продемонстрировал, что Ловчий очень и очень не в духе. Я осторожно присела в свое кресло. Мелисса смотрела на меня с логичным ожиданием. – Посидим, – сказала я как ни в чем не бывало. Прошло несколько минут. В кабинет вернулся мрачный Полынь: полы наряда и волосы развиваются, черные брови сведены так сильно, что почти превратились в единую линию. Он тяжело плюхнулся на свою табуретку и сурово уставился на Мелиссу: – Что ж, дамочка, рассказывайте, в чем именно заключалась помощь с телепортом и кто, прах побери, был тот мужчина. У нас с вами двадцать минут на этот разговор, ваша задача – уложить в них всю свою историю. Подозреваемая пожала плечами, мол, ваша воля: – Мы помогали ему искать компоненты для телепорта. Больше ничего. – Ладно. Вы можете составить портрет Такта? Мелисса покачала головой: – Нет. Я общалась с ним только в клубе, в полумасках и полумраке. Я была как бы третьей… Это Айрин подключила меня к их плану – потому что я ее близкая подруга. Такт сначала не обрадовался. Ему это не понравилось. – Тогда почему он убил Айрин, а не вас? – в лоб спросил Полынь. Подозреваемая вздрогнула. – Думаю, меня он тоже собирался убить. Вчера ночью Айрин прислала мне сообщение с просьбой прийти в Посольский квартал. Мужчина позвал нас обеих на встречу, потому что для телепорта было все готово, и он хотел, чтобы мы вместе опробовали его. Но я не пошла. – Почему? Мелисса поежилась: – Мы с Айрин из Лаэнцы. В нашем краю нет такой магии, как в Шолохе, но есть другие типы волшебства. Например, у меня с детства слабый дар предвидения. Ночью я поняла, что мне лучше никуда не идти. И Айрин тоже. Я сказала ей об этом, но она не послушалась и погибла. Ближе к утру кто-то начал стучаться ко мне. Зло, яростно. Думаю, это был Такт. Я испугалась и не стала открывать. Он мог бы вломиться, но соседи вышли и начали ругаться. Он ушел. Я написала всем, кто мог знать, где Айрин, но никто не знал. Получив ответ от господина Бундруми, с которым мы общались по приказу Такта, я поняла, что разумнее мне будет сдаться. Полынь задумчиво почесал нос. Затем сказал: – Так, ладно. Что за компоненты вы искали для телепорта? – Черную краску и багровый камень. – А вы в курсе, вообще-то, что краской ваш Такт разрисовывал тела убитых им людей? А не телепорт делал? – вдруг разозлился Полынь. Мелисса отвела взгляд: – Нет. Он говорил, что и краска, и камень служат для накопления энергии… Но под конец я стала понимать, что от этого человека нельзя ждать ничего хорошего. Он был очень разумным и с неподдельным восхищением говорил о драконах, но очень уж отрешенный. И то, что он всегда молчал о подробностях, было плохим знаком. – Ладно. Что он подразумевал под накоплением энергии? Какой такой энергии? Унни? – Да, унни. Багровый камень может накапливать унни. – А краска зачем? – Краска работает как проводник. Но я не знаю деталей. – Может, вы хотя бы в курсе, как называется камень? В коридоре неожиданно зашуршало – тихо, но очень энергично. И мне, и всем в Шолохе знаком этот звук – звук бьющейся о дверь ташени. Обычно бумажки упорствуют так минут пять, а потом валятся без сил и раскрываются в послание. Мелисса умолкла. Я вопросительно посмотрела на Полынь. Он с досадой ударил ладонью о колено: – Да что же это за день такой – все как с цепи сорвались! Пусти птицу. Я подошла к двери и открыла ее на ширину двух ладоней – этого мне показалось достаточным для того, чтобы схватить ташени. Но в кабинете, видимо, образовался какой-то сквозняк, потому что дверь резко распахнулась во всю ширь, с силой ударив меня по плечу. Я пошатнулась и отступила от неожиданности, а потом все-таки поймала птичку. Позади меня раздался безумный треск. В изумлении я повернулась. Госпожа Мелисса сидела на прежнем месте и в прежней позе, но уже со свернутой шеей… – ЧТОООООО?! – возопил Полынь и вскочил с табуретки. Я в ужасе закрыла рот рукой. Если бы не свежий поток ветра, кое-как охладивший меня в ту же секунду, меня бы, наверное, стошнило. Не знаю, как вы, но я еще ни разу не видела смерть… – Какого пепла?! – Полынь подскочил к Мелиссе, но ее состояние было очевидным. Бешеный взгляд куратора в мою сторону – и вот он уже в коридоре, крутит головой туда-обратно. Я, подавив дурноту, во все глаза смотрела на труп в нашем кабинете. Интересно, тут когда-то уже были мертвецы? Полынь, бледный, вернулся обратно. Он тоже подошел к мертвой посетительнице, потом со злостью врезал кулаком о стену: – Да будь оно все проклято! Что в твоей долбаной ташени хоть говорится? Я, конкретно притормаживая из-за шока, развернула бумажную птичку. Прочитала и, еле ворочая языком, пояснила Полыни: – Это секретарь с первого этажа, говорит, что в холле меня ждет один мой знакомый для разговора. – Отлично, просто отлично, – язвительно заметил куратор. – Что ж, иди к нему. – Может, не надо? – испуганно спросила я. – Что мы сейчас делать-то будем? – Нет уж, спускайся, – убито сказал Полынь. – Твое присутствие, как обычно, мало что меняет. Я почувствовала укол обиды. На ватных ногах вышла из кабинета и аккуратно пошла по коридору, стараясь не шататься. В голове раз за разом воспроизводился тот жуткий треск. 23 В стиле бедняцких кварталов Проблемы нужно решать, а не обдумывать раз за разом. Тишь из Дома Внемлющих, Глава Теневого ведомства Каково бы же было мое удивление, когда, спустившись в холл, я увидела там статную фигуру Анте Давьера. Шолоховский богач сидел на скамье, которая каменной лентой опоясывала главный холл ведомства, и из-под полуприкрытых век разглядывал алые полотнища гербов. Полотнища эти мерно раскачивались в высоте, перекинутые через горбатые мостики департаментов. Анте следил за ними, как пустынный кот – за караваном, бредущим вдалеке. Будто расслабленно – но только «будто бы». Завидев меня, Анте чуть дернул уголками рта – улыбается, вестимо. Я подошла к нему не слишком-то радостно: – Вы хотели меня видеть? Он жестом пригласил сесть рядом. Это было проделано с таким гонором, будто речь шла не о ведомственной скамейке, а, по меньшей мере, о королевском троне на вершине мира. Впрочем, еще вчера Анте казался мне достойным малым. Возможно, сейчас я воспринимаю все превратно из-за пережитого шока. – Я не отвлек вас? – Давьер прижал руку к сердцу и склонил голову набок. Я поморщилась: – Работы много, но я помогу вам, чем смогу, если дело срочное. Предприниматель в ответ на это скорчил физиономию: втянул губы и поднял брови, после чего покачал головой, будто бы удивляясь сам себе: – Вы не поверите, Тинави. Я пришел, чтобы проконсультироваться насчет Кадии… И того, как мне стоит вести себя с ней, чтобы она продолжала считать меня «приятным во всех отношениях мужчиной». Я на секунду замерла. Потом тряхнула головой и с силой зажмурилась, чтобы прийти в себя – настолько эта фраза не коррелировала с происходящим сейчас в кабинете номер тридцать два. – Простите, что? Давьер пожал плечами и, пригладив и без того идеально уложенные волосы, улыбнулся: – Ваша подруга мне очень импонирует. Сегодня она пригласила меня на совместный завтрак. Спонтанно. Я не успел провести надлежащее исследование и потому решил спросить вас, какие цветы лучше преподнести ей в знак своего внимания. Во Кадия дает! Не успела получить птичку об отмене наших планов – и сразу же нашла мне замену. Ну, быстра! – Берите лилии, не ошибетесь, – с ходу ответила я, благо знала ответ. Вот он, звездный час всех тех самодельных анкет, которые мы без устали заполняли в школе! «Какой твой любимый цвет», «Любимое имя», «Любимый десерт» и так далее – и ты по кругу передаешь тетрадь с вопросами, и каждый, кто не хочет мгновенно стать твоим врагом, осторожно вписывает ответы, высунув от усердия язык. – Лилии… Спасибо. Вы мне очень помогли. – Анте с чувством пожал мою руку и встал. – Я могу и в дальнейшем обращаться к вам с вопросами подобного толка? – дипломатично уточнил он. – Да, но лучше во внерабочее время, – вежливо ответила я и, дождавшись, пока делец повернется к выходу, рванула обратно в кабинет. Все это время мысли мои были там. Впрочем, стрессовая ситуация заставила меня вспомнить еще об одном событии, память о котором до этого была вытеснена из-за чересчур активного утра… Мальчик по имени Карл и его долбаные ночные полеты за гранью возможного. О-оу. Сегодняшний день календаря грозится быть раскрашенным в багряный цвет! Или, лучше, в фиолетовый: цвет тайн и загадок, отдающих скорее вселенской горечью, нежели развеселой интригой. Не зря его носят архиепископы и старшие лекари. * * * В кабинет я возвращалась по стеночке, чуть ли не на мысочках. Причиной тому стала громкая ругань, слышимая аж с противоположного конца коридора. Стены дрожали от всеохватывающего баса мастера Улиуса. Когда я зашла, меня чуть не унесло обратно звуковой волной. – Всяк сверчок знай свой шесток, Полынь! Я не представляю, как начальство среагирует на такое известие – новый труп, да прямо посреди Иноземного ведомства! В «оплоте закона и правопорядка», прахом погреби эту формулировку! А докладываться, между тем, не тебе, а мне! Ты чем вообще думаешь? Ты Генералом Улова хочешь стать, а сам такое допускаешь? Ни дисциплины, ни ума не надо?! – на свой лад переиначил поговорку шеф. Он так частенько делал. Драма, развернувшаяся передо мной, была достойна пера средневекового трагика. Две Ищейки суетились вокруг кресла с безвременно почившей Мелиссой, чьи невидящие глаза слепо устремлялись к окну, тогда как тело было повернуто к выходу. Посреди комнаты возвышалась грозная и грузная фигура Улиуса. Глава департамента Ловчих пылал праведным гневом. Его и без того румяные щеки налились апоплексической краснотой, глаза горели. Шеф навис над Полынью и ругал его, как ругают блудных сыновей: без удовольствия, но отчаянно, на грани самобичевания. А потому особенно проникновенно. Куратор перед лицом разъяренного начальства врубил защитный механизм: напыжился, как воробей, что было непросто при его поджарости. Чтобы казаться больше (а мы все волей-неволей пытаемся казаться больше в пугающих обстоятельствах), Полынь растопырил локти и раздул ноздри, волосы его встали дыбом вместе со всеми вплетенными в них лентами и монетками. Бубенчики на амулетах предупреждающе позвякивали. Изредка куратор бросал обеспокоенный взгляд на часовой медальон. Обратный отсчет уже дошел с шестидесяти до сорока минут. – Да хватит уже своими цацками любоваться! – взревел Улиус, рывком сорвал часы Полыни с цепочки и убрал себе в карман. В черных глазах куратора полыхнул такой гнев, что у меня аж коленки подкосились. Впрочем, мгновение спустя Полынь снова нацепил привычно-спокойное выражение лица. Только локти еще острее стали. Меж тем, за спиной Улиуса, облокотившись о стену и скрестив на груди руки, стояла Селия. Помощница шефа едва заметно улыбалась, глядя на Полынь. Кажется, ей было приятно, что его отчитывают. Я осторожно подошла и встала подле Внемлющего. Иногда просто замереть рядом (не героически, а с вытаращенными от страха глазами – ненавижу, когда орут) – это уже поддержка. Улиус набрал в грудь воздуха для нового залпа гнева: – Ядрыть-колотить, Ловчий! Почему я слышу, что ты разъезжаешь по всему городу, занимаясь мелочовками, если на тебе висит такое, а?! Ты просто набиваешь себе количество выполненных дел? Халтуришь? Где подозреваемые по дворцовым убийствам?! Где свидетели?! Где, ядрена мать, версии? И не тыкай мне пальцем в свои настенные каракули, меня таким не проймешь! И то, что ты сейчас попытался уйти отсюда до разговора со мной – это тоже не есть хорошо, многоуважаемый господин Внемлющий! Полынь едва заметно поморщился. Хм, пока я была внизу, он попробовал сбежать? Я тяжело сглотнула. Видимо, получилось слишком громко, потому что начальник развернулся в мою сторону и в трагическом жесте протянул ко мне руку: – Вот, Полынь, я дал тебе малька! Ты просил – и я дал! Почему она ходит за тобой, как приклеенная? Завали ее работой! Используй, екарный бабай, ее потенциал! У нее испытательный срок или что? Заруби себе на носу: я не хочу, чтобы мыши плакали, кололись, но продолжали есть шиповник! Меня такое не устраивает! С этого момента, Полынь из Дома Внемлющих, ты ни шага в сторону не сделаешь от дворцового дела, пока преступник не окажется у меня в подвалах! И только попробуй заняться чем-то другим – я тебе голову отвинчу лично, вот этими самыми руками, – грозно продемонстрировал он свои ручищи, вызывающие ассоциации с мясницкой лавкой. Улиус продолжил громыхать: – Не найдешь мне маньяка до появления нового трупа – никакого Генеральства тебе не будет. Я тебя вообще уволю отсюда без рекомендаций! Все ясно? – Все ясно, – ровным голосом подтвердил Полынь. – Я заберу часы? – Завтра заберешь! Улиус эффектно развернулся на каблуках, вышел из кабинета и хлопнул дверью, едва не прищемив свой плащ. Селия, нарочито неспешно, по-своему грациозно, оперлась на мышиную трость и подошла к моему бедному и бледному куратору. «Цок, цок, цок», – три шага – и она на месте. Из переброшенной через плечо сумки для документов Селия достала стопку папок. Помахав ими перед лицом куратора, злыдня небрежно кинула документы мне. – Я решила помочь тебе с Генеральством, Полынь. В этих папках – тринадцать новых дел, теперь они приписаны к тебе. Равно как и маньяк, равно как и слежка за приезжим саусберийцем. – Высокомерный кивок в мою сторону. – Если успеешь за десять дней все сделать – Генеральство твое. Жаль, правда, что ты не сможешь заняться этими папочками безотлагательно, ведь вещи-то важные – кое-где требуется срочное вмешательство, в том числе силовое… Ну да пошли своего малька. Думаю, ты уже научил ее всему необходимому? – Не переживай Селия, мы разберемся, – холодно кивнул Полынь. – Сжимаю за вас кулачки, – язвительно сообщила ассистентка Улиуса. – Пусть вся правда выйдет наружу, да побыстрее. В этом и заключается наша общая цель, не так ли? И она ушла. Ищейки что-то замерили, обнюхали, записали и запечатлели у трупа, а потом тоже покинули кабинет. – Позовем коронеров забрать эту леди, – кивнул один из них на прощание. Мы остались вдвоем с Полынью. В Шолохе светило ярчайшее утреннее солнце – конец мая, красота. В кабинете было жарко и светло, зайчики скакали по стенам, как умалишенные. Полынь что-то уныло бормотал себе под нос. Я испуганно смотрела на труп. Труп равнодушно смотрел в окно. Полминуты спустя я рискнула нарушить тишину: – Что делать-то будем? Куратор вздрогнул, как будто я вырвала его из каких-то очень дальних далей, и неожиданно гаркнул: – Работать, что еще! Вот она, самая несправедливая на свете цепочка – цепочка гнева! На тебя кричит начальник, потому что не выспался, потому что утром устроила скандал жена. Ты проглатываешь это, но потом срываешься на младшем коллеге. Коллега, вне себя от возмущения, все-таки соблюдает приличия и доносит свой гнев до дома. Там уже можно расслабиться, выпустить накопленное – ведь под рукой у него любимая семья… Обиженная дочь коллеги рыдает два часа в подушку, но находит в себе силы дотащить ненависть до школы, где срывается на однокласснике. И так далее. Негативные эмоции гуляют по миру, снашивая владельцев, как старые башмаки. Знаем-знаем. – Хорошо, Полынь, будем работать, – миролюбиво согласилась я. – Если ты обрисуешь примерный план наших действий, я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь. Полынь уже и сам утихомирился, понял, что плохим настроением делу не поможешь. Он кивнул: – Если есть какие-то личные дела, уладь их сейчас. В ближайшие дни даже сон будет непозволительной роскошью. Ты ведь понимаешь, что это тебе предстоит добывать мое Генеральство, да? – с напускной веселостью подмигнул он. – Ты ведь тоже понимаешь, что это дохлый номер, да? – кисло протянула я. – Без ташени и без оружия я мало на что гожусь. Даже нормальные «мальки» вначале работают с кураторами, ну а я вообще без тебя как ноль без палочки. Полынь нахмурился: – Ну знаешь, Тинави… Если ты рассчитываешь на карьеру в ведомстве при том, что останешься на своем нынешнем уровне знаний и умений, да еще под моей опекой – это зря. Хочешь работать тут – учись, причем в твоем случае – куда усерднее, чем остальные. – Как? У меня нет магии, забыл? – Да к праху магию. Нет связи по ташени – таскай с собой двух голубей. Я отчеканила давно заготовленное возражение: – Заметят, спросят, выяснят правду, выгонят. – А ты скажи, что это семейная традиция. Или социальный эксперимент – «месяц без ташени». Или, прах побери, тебе просто не нравятся бездушные бумажки, голуби куда романтичнее. – Полынь пожал плечами. – Да и никто тебя не спросит: в ведомстве всех интересуют только они сами. Разве что Селия полюбопытничает, но она и так не на твоей стороне, поэтому ей просто не отвечай. Заранее волноваться о вещах, которые могут и не произойти – это простейший способ испортить себе жизнь. И вообще, насколько я помню, у тебя есть некто Марах. Это что за зверь? – Филин. Полынь с чувством покрутил пальцем у виска: – У тебя есть филин, и ты не посылаешь его с записками? Да у нас половина департамента с совами ходит, просто так, шика ради. – У Мараха жуткий характер, – покачала я головой. – Он не умеет носить письма. – Позови Шептуна, мигом перевоспитают твою птичку. – Полынь смотрел на меня изумленно. – У тебя что, хобби такое – препятствия придумывать? Ты в курсе, что продуктивность – это умение не делать из мухи слона? Видишь проблему – идешь и устраняешь, конец истории. Если с наскоку не получается, делишь ее на части. Элементарно. Я поежилась. Странно. Мне всегда казалось, что я нормально живу и последовательно действую. Но случай с филином Марахом действительно был по-своему показательным… Я вздохнула: – А что насчет оружия? – Так, в школе все проходят либо магическую, либо военную подготовку. У тебя какая была? – Магическая! Полынь задумчиво поскреб подбородок. Я повеселела оттого, что это проблему он не может решить с полпинка, как предыдущую. Как будто куратор не помочь пытается, а насильно выковыривает меня из уютнейшей ракушки навстречу холоду и тьме океана. В свое время я почитывала книжки по психологии, в том числе про «зону комфорта», и самоуверенно думала, что меня подобное не касается. Сейчас же я воистину поразилась тому, что моя зона комфорта заключалась в том, чтобы быть беспомощной магической калекой, помогите мне, пожалейте меня… Иначе почему я так противлюсь? Ой-ой-ой. Нехорошо. Полынь пожал плечами: – Ладно, магическая так магическая. Но ведь оружие ты в руках умеешь держать? Меч? Лук? – Я лишь качала головой, и Полынь с внезапно вспыхнувшим азартом ахнул: – Может, троллью секиру?! – О боги небесные, нет, конечно! Как ты себе это представляешь? – Я рассмеялась. Потом признала: – Зато я круто играю в тринап. Куратор воодушевился: – Прекрасно! Теперь понятно, почему ты так метко швыряешься золотыми яблоками. Советую отныне не стесняться брать с собой пару булыжников на дело. А в твое обмундирование мы включаем биту и лассо. Лицо у меня вытянулось. Полынь прыснул: – Будешь у нас хулиганистая Ловчая в стиле бедняцких кварталов. Нулевой уровень героики, ну да все мы с чего-то начинали. Без шуток, практически любого врага можно сбить, заарканить и потом вырубить битой. Так что ты укомплектована. Что дальше? Наручники? Я выдам тебе обычные, не магические. Еще проблемы есть, напомни? Я в этот момент все еще представляла себе картину маслом: то, как я хожу по городу с прицепленными на ремень битой и веревкой, камни оттягивают карманы, на плече обделавшийся с непривычки Марах, в глазах – стыд и ужас. Полынь правда думает, что это не вызовет вопросов? – Наверное, на этом все, – прикинула я. – Правда, если мне опять встретится Ходящая, я ее таким набором не одолею… Куратор отобрал у меня принесенные Селией папки и поудобнее устроился среди подушек. Он пролистывал документы, быстро пробегая их глазами: – Не боись. Тут все довольно заурядно, хотя и муторно. – Когда мы ехали регистрировать смерть Джи Бастерса, то тоже так думали, – проворчала я. Внемлющий строго покачал головой: – Все, Тинави, сеанс психотерапии на сегодня закончен. Садись за стол и готовься писать. Нам надо проанализировать новую информацию по маньяку и сформировать список задач на ближайшие два дня. Я повиновалась. А что было делать? Я протиснулась мимо трупа (небеса, когда там уже коронеры придут?!) и послушно устроилась за столом. Куратор, сидя на подоконнике, закинул согнутую левую ногу на правую и беззаботно покачивал ступней. Кажется, маленькая победа над моей неприспособленностью к самостоятельным действиям приободрила его. Так всегда и бывает: если навалилась куча жутких дел, попробуй решить хотя бы одно, самое простое, и оптимизм вернется. А вместе с ним и силы для грядущих подвигов. Жизнь на удивление проста и приятна для тех, кто не боится действовать. Прах побери… Мне кажется, или я только что процитировала Мелисандра Кеса? * * * Несколько торжественных ударов гонга раздалось в главном холле Иноземного ведомства и, поблуждав по этажам и коридорам, достигли нашего кабинета. – Полынь? – негромко окликнула я коллегу. – Это что? Где-то за высоченными стопками бумаг послышалось недовольное кряхтение. – Время обеда. Я и забыл, что ты первый раз сидишь в кабинете. Этот гонг каждый день бьет. Давай сделаем перерыв. Я попробовала встать и чуть не рухнула: ноги совсем онемели. Последние несколько часов мы работали с документами, сидя на полу. То и дело к нам прибегали архивариусы и приносили все больше бумаг. Периодически куратор отправлял в долгий полет веселеньких ташени. Иногда в качестве ответа они приносили голосовые сообщения отправителей очень разного характера: «Полынь, ты меня достал! Приходи и спроси сам!», «Сэр, все будет сделано в кратчайшие сроки, сэр», «Восемнадцать, четырнадцать, три нуля, беззаботность, тринадцать. Винца перед сном?». И, конечно, мое любимое: «Да, малышулька моя, обязательно!» Над этим я громко поржала, но куратор отказался как-либо комментировать записку. Хотя я уговаривала его очень долго. Даже журналисты «Вострушки» могли бы позавидовать моему упорству. Полынь, кажется, был апологетом хаотического изучения материала. Куратор делал все и сразу, причем, пока он подписывал левой рукой распоряжения, то правой успевал смешивать себе какой-то ядреный порошковый коктейль. Судя по запаху – снова лекарства. Я постепенно перемещалась поближе к открытому окну, чтобы дышать свежим воздухом, а не этой бешеной смесью меда и эвкалипта. К двум часам пополудни мне начало казаться, что моя голова неминуемо лопнет от обилия информации. Я путалась в делах, уликах, адресах и чужестранных именах. По просьбе куратора прикрепляя на его пробковую доску бумажки и соединяя их ниточками, я в какой-то момент дорукодельничалась до того, что обвела саму себя как главную подозреваемую по дворцовым убийствам… В общем, обеденный перерыв был очень кстати. – Лучший отдых – смена деятельности, – провозгласил Полынь, зевая и потягиваясь. – Поэтому мы с тобой идем гулять к стоянке кентавров. По дороге подводим промежуточные итоги, и дальше ты отправишься в самостоятельное плавание. А я вернусь в эту бумажную преисподнюю. Перед выходом мы также заглянули в арсенал ведомства, где я от души повеселила дежурного гнома, попросив выдать мне биту и лассо. – Милочка, твои вкусы пришлись бы по душе моему прадеду! – ощерился гном. – Он был неотесанным горняком и относился к людям, как к скоту. Я кисло улыбнулась, прицепляя свое «недооружие» к ремню. Полынь ободряюще похлопал меня по плечу и вручил дополнительные радости: наручники, имаграф и две бутылочки с какой-то белесой жижей внутри. Я распихала это по карманам и мгновенно превратилась из цивилизованной горожанки в странного бомжеватого туриста. – Ты только смотри, не падай с этими бутылочками в кармане, – предупредил Полынь. – А то нехорошо получится. – А что это? – Зажигательная смесь. Без магии. Разбивается и взрывается. На тот случай, если бита и аркан все же не помогут. Гном зловредно захихикал, прикрывая рот волосатым кулачком, а я поперхнулась: – Ты хочешь, чтобы я таскала в кармане взрывчатку? – Мое дело предложить, а там сама решай. Я вынула бутылочки, сняла с шеи шарф и обмотала их тканью. Так надежнее. Но в карман не влезет. – А у вас есть рюкзаки? – со вздохом обратилась я к арсенальному гному. И пошло-поехало… Как только у меня появилось дополнительное место, куда можно было класть вещи, этих вещей стало в три раза больше, чем планировалось. В бесформенный холщовый рюкзак веселенького желтого цвета перекочевал выданный Полынью инвентарь, потом кое-что из ранее запихнутого в летягу. Но место еще оставалось, и добрый куратор не мог позволить ему пропасть даром. Так что вскоре моя переносная коллекция пополнилась перочинным ножом, гербовой бумагой ведомства, печатью с именем Полыни из Дома Внемлющих, лупой, листком с адресами основных информаторов, набором для снятия отпечатков пальцев, пустыми папками с горделивым профилем ястреба и банкой с болотными огоньками на случай, если меня застигнет темная ночь в лесу. В общем и целом, рюкзак оказался больше меня. Полынь критически его осмотрел и, с тяжким вздохом сняв с шеи амулет из косточек, подвесил к лямке: – На удачу, – пояснил куратор. * * * А сейчас – краткий конспект наших «убийственных» рассуждений – специально для вас. В случае с маньяком оказалось несколько возможных путей расследования. Во-первых, информация о «багровом камне». Мелисса сказала, что этот камень умеет накапливать энергию. Что ж, надо связаться со специалистами и определить конкретный сорт минерала, а потом отследить его продажи в Шолохе за последние полгода. В кабинете я составила список из пяти самых влиятельных минералогов столицы, и к ним уже полетели легкокрылые ташени. Во-вторых, тело на льдине Рейнича. Его покрывали символы, выполненные черной краской. В отличие от рисунков на трупе Олафа Сигри, эти читались. Полынь выдал Андрис Йоукли имаграф с изображением трупа и отправил ее в Башню магов: пусть проведут анализ и объяснят нам, что это такое. – Я бы хотел понять, что это за язык и к какой магической школе относятся формулы, – пояснил Полынь. – Возможно, это даст нам подсказку о личности преступника. В-третьих, обе наших усопших состояли в королевском Обществе по Сохранению Исчезающих Видов. Нужно было опросить людей – на эту задачу отправилось еще двое Ищеек. Ну и четвертая зацепка: тайна убийства, произошедшего прямо у нас на глазах. Я сразу же прицепилась к Полыни с вопросами именно на эту тему и давила на один и тот же аргумент все утро: – Полынь, только вчера после поимки Габриэль ты рассказал, что у Ходящих есть сверхспособности. В частности, умение телепортироваться. И вот сегодня Мелиссе сворачивают голову в нашем присутствии. Может, наш маньяк – Ходящий? Хлоп туда, хлоп сюда – и готово! – При телепортации человек становится видимым, Тинави. Ты разве кого-то видела? – Нет… Но я почувствовала дикий, дичайший сквозняк. Полынь цокнул языком. Я всполошилась: – Что? О чем ты недоговариваешь? Еще одна суперспособность Ходящих? Куратор помедлил, прежде чем неохотно ответить: – Да. Так называемое Скольжение – быстрое перемещение в пространстве. – Тогда наш убийца точно железнолицый! – возликовала я. Однако, к моему разочарованию, Полынь отрицательно покачал головой: – Сомневаюсь. Во-первых, мокрой землей не пахло, а это довольно сильный аромат, как ты и сама поняла на ферме. Во-вторых, по другим параметрам получается, что у нашего маньяка нет вообще никакой магии, не то что сверхспособностей – голуби, строительство ледяного моста… – Может, их на самом деле двое? Один лошара, второй супергерой? – Может быть. Но странно тогда, что всех ритуальных жертв убивал «лошара», как ты выразилась, а вот «обычных» людей – супергерой. А еще есть «в-третьих»: если б это был Ходящий, я бы засек, поверь. Натренированный глаз – мой натренированный глаз – уловил бы некий призрак в воздухе. А так… Только сквозняк. – А где это ты натренировался? – сощурилась я. – Потом как-нибудь расскажу. После этого мне так и не удалось ничего вытянуть из Полыни. На стоянке, пока дежурный администратор пытался найти для меня Патрициуса («Да, он где-то тут, дамочка, сейчас найдем. Хорошая новость – у вас теперь скидка на проезд, как у постоянного клиента. На счет ведомства записать?»), Полынь вдруг снова решил пообщаться: – Так. Значит, план такой. Ты сегодня решаешь эти два дела. – Он протянул мне ярко-красную и ярко-фиолетовую папки, чьи цвета означали срочность. – Про фонарщика и забастовку тилирийцев. План действий мы уже обсудили, помнишь его? – Помню. – Отлично. Закрой их сегодня. Завтра утром, перед ведомством, загляни к Лиссаю. Поспрашивай про эффект краски, вдруг что интересное расскажет. Я вскинула руки с воплем «Ура!». Полынь фыркнул. – Дальше. Мы тебя, конечно, снарядили, но я советую тебе взять кого-то с собой сейчас. Хочешь, Андрис тебе пошлю, как она освободится? – А я могу взять с собой человека из другого ведомства? Или тайна следствия и все такое? – Кадию, что ли? – угадал прозорливый Полынь. Я кивнула. – В качестве поддержки можешь. А вот разговаривать со свидетелями она не имеет права. С противоположного конца двора к нам шагал Патрициус. Кентавр беззаботно насвистывал и плел из ромашек венок. Я помахала ему, в который раз поразившись, что можно работать на такой жуткой должности и быть таким оптимистом. – Привет, Патрициус, – улыбнулся Ловчий кентавру. – Добрый день, Полынь! Привет, мадам! – осклабился перевозчик. Зубы у него были огромные и белые. Лошадиные, немудрено. – Куда сегодня, мадам? – Для начала в Военное ведомство. Там подберем одну леди, а дальше – за город. Ты угонишься за лошадью, у которой в предках – эх-ушкье? Патрициус вылупил глаза. Полынь с сомнением изогнул бровь. – Эх-ушкье, мадам? Не очень добрый нрав должен быть у этой кобылки! Но угонюсь. Даже обгоню, если попросите. Я вспомнила, какую невероятную скорость умеет развивать Суслик Кадии, и решила, что не стоит допускать соревнования. Патрициус, как я успела понять из наших разговоров (ибо эпоха «молчаливого мастера» быстро канула в небытие), был азартным дядечкой, а я меньше всего на свете хотела пасть смертью храбрых оттого, что мой перевозчик споткнется о какой-нибудь корень или не сможет перепрыгнуть канаву. Мы попрощались с Полынью: – Я хочу, чтобы ты рассказал мне еще о Ходящих. И держал в курсе дела о маньяке, – заявила я куратору, по-детски ухватив его за рукав. – А я хочу спать, есть и плавать в бассейне, – пожал плечами он. – У наших желаний есть кое-что общее: они не сбудутся, пока мы не выполним задачи на сегодня. Так что принеси мне два готовых дела, тогда и поговорим. Удачи. 24 Ойка Лучшая подруга – это служба новостей, личная армия, винная лавка и персональный лекарь в одном лице. Приписывается хранительнице Дану Официально рабочий день стражей длился до шести вечера, не считая дежурств. Но Кадия обладала уникальным правом на свободный график, ведь она была одним из самых эффективных сотрудников департамента. Хоть и ненавидела свою работу до глубины души – что, кстати, являлось ее Страшной Тайной номер два. И главнейшим разочарованием взрослой жизни. Наша блондиночка с малых лет мечтала о том, как она станет бравой воякой, эдакой великолепной девой-защитницей на бронированном коне, героиней волшебных сказок. Будет уничтожать чудовищ и спасать королевство от вселенских опасностей. Но Кад промахнулась с мечтами. Оказалось, что стражи – это просто грубая сила, призванная содержать повседневный город в относительном порядке. Романтики в этой работе – ноль. Дополнительной проблемой стали коллеги. В департаменте Стражи Кадия была единственной знатной женщиной. Для большинства шолоховцев нет разницы, Дом у тебя или просто фамилия, но семья Кадии больно уж влиятельна, а сама подруга привыкла щеголять в дорогой одежде и всегда могла похвастаться той степенью глубочайшего самоуважения (не путать с гордыней), которая отличает «принцев крови». В общем, коллегам Кадия не нравилась, а они не нравились ей. Конфликты вспыхивали каждый день. – Мужланы, грубияны! – возмущалась Кад. – Я думала, это я – «человек из народа»: люблю сильное словцо, ценю решения, элементарные, как кирпич, могу засунуть обидчику голову в задницу и пить абсент из горла. Я гордилась этим, но нет! Это вот эти петухи неощипанные по-настоящему просты. Просты, как амеба, и чтоб мне икалось, если вы в этом услышите комплимент! Впрочем, Кадия никогда не жаловалась всерьез. Есть люди, которые любят сгущать краски, когда у них все плохо, и кайфовать от того, что им сочувствуют. А есть те, кто стыдится, потому что жалоба – это в первую очередь слабость, знак того, что у тебя не все под контролем. Кадия из таких. Поэтому вместо того, чтобы попросить папочку Балатона найти ей непыльную должность в другом министерстве, Кадия сжала зубы и стала пахать. Ее тактика заключалась в том, чтобы изо дня в день, из раз в раз доказывать – она незаменима. Незаменима для этого прахова департамента. Кадия охотно брала на себя самые жесткие районы для обхода – и в самые неурочные часы. Брала занудную бумажную работу, которую большинство стражей игнорировали. С удовольствием проходила все подряд курсы повышения квалификации: верхушка Военного ведомства требовала, чтобы хотя бы один страж каждый месяц улучшал свой навык по одной из десяти обязательных дисциплин. Рассчитывали, что, таким образом, у стражей появятся «специализации»: кто-то из месяца в месяц станет развивать рукопашный бой, кто-то – владение мечом… И так, потихоньку, весь департамент «подрастет». Но оптимистичное начальство просчиталось. Часы, потраченные на учебу, засчитывались в стаж, однако… не оплачивались. Соответственно, желающих учиться не было. Кроме Кадии. Поэтому именно она проходила по десять курсов в месяц. И быстро выяснилось, что учение – свет, школьные учителя не лгали. «Куколка на страже», как дразнили Кадию, однажды вызвала на дуэль лучшего фехтовальщика ведомства (за какое-то очередное оскорбление) – и наголову его разбила, унизив перед всеми. Теперь Кадию не любили еще больше, но побаивались. Выдали пару стражей в подчинение, выделили дворцовый остров для патрулирования и разрешили строить график, как хочется. Например, внезапно уходить посреди рабочего дня… На что и был мой расчет. * * * Мы с Патрициусом подъехали к приземистому зданию Военного ведомства. Стражи, хмыкая и переругиваясь, шатались по узким, душным коридорам. У большинства были зверские физиономии людей, к которым еще тысячу раз подумаешь, прежде чем обратиться за помощью. Даже если тебя грабят или убивают. Себе дороже! Видимо, это такая специальная политика, чтобы стражей не дергали почем зря. Вообще не дергали. Пока поздно не станет. Привратник объяснил мне, что «эта бабенка» на «очередных обучалках». Потом с протяжным вздохом, предварительно смачно сплюнув на пол, пошел провожать меня на тренировочный плац, спрятанный в подвалах ведомства. Прежде чем попасть туда, мне пришлось долго ждать, пока привратник, согнувшись в три погибели, сможет отпереть дверь. Здание военных – очень старое, самое старое в Верхнем Закатном Квартале. Оно низкое, набычившееся, как черепаха, и, если честно, мало подходит для работы, так как его строили горные гномы. Горняки честно сделали высокие потолки, но… додумались расположить все штуки вроде подоконников и дверных замков на подходящем им, карликам, уровне. То есть ниже нормы раза в полтора. Еще и автоматически захлопывающиеся при закрывании – как это почему-то принято у гномов. Прикинув стоимость ремонта, государство решило, что «и так сойдет». Теперь по своему департаменту стражи ходят с огромными связками ключей и сгорбившись. – Хей, Кад! – Пригнувшись, я прошла на плац. Подруга стояла в тридцати шагах от тренировочного чучела и загоняла ему в сердце стрелы с лиловым оперением – одну за другой. Очень технично. Я аж залюбовалась. «Добив» колчан, Кадия обернулась: – Хей-хей! Ты же писала, что у тебя аврал? Я кивнула в сторону шикарного букета белых лилий. Они, погруженные в не подходящее им жестяное ведро, презрительно кривили лепестки. – Ну да. А потом я возревновала тебя к этому красавчику Давьеру и решила все-таки встретиться. Он занял мое место на завтраке, но я не позволю ему украсть еще и вечер. – О, луноликая Тинави, хозяйка заблудших иноземцев, ты что, спасаешь меня из этого оплота вони и скудоумия? Я знала, что ожидание мое будет вознаграждено, но не знала, что награда будет столь великолепна! – Придуриваясь, Кадия закатила глаза и молитвенно сжала руки на груди. – Нет, мне очень жаль, но я беру тебя в рабство. А заодно и Суслика. Заставлю тебя драться со всеми монстрами на моем пути, но не позволю ни с кем разговаривать. Таковы правила хозяйки заблудших иноземцев. Сойдет? – Не так ты хороша, о великая, как мне показалось в моем минутном ослеплении. – Кадия цокнула языком. Потом подруга шустро упаковала лук, повыдергивала из чучела стрелы и, зажав многострадальный букет под мышкой, уже нормальным тоном добавила: – А мороженого купим? Если да, то я согласна. Рабство так рабство. В хорошей компании и не на такое пойдешь. * * * Наш путь лежал на запад Шолоха, в поселение под названием Сонные Ивы. Именно в этом глухом, позабытом богами предместье жил персонаж из моей папочки – из «дела о фонарщике», как окрестил его Полынь. Задача была плевая – задокументировать жалобу ремесленника на ухудшение условий труда. Обычно такими вещами занимаются гильдии, но гильдии осветителей в Шолохе нет. Печально, кстати: уж чего-чего, а всевозможных фонарей у нас выше крыши. Знали бы вы, как темен без них лес! Сплошной слепой кошмар. Но гильдию так и не собрали. Так что все вопросы решают либо Смотрящие, либо Ловчие. Дорога заняла минут сорок, и все они были чистейшим наслаждением. Дремучий бор, кишмя кишащий волкодлаками, кабанами и богомолами размером с младенца, в мае кажется очаровательным местечком. Цветущие пролески так и манят свернуть с тракта и устроить привал, утонув в пении птиц и чарующем аромате земляники. Зимней ночью в этих краях темно и зловеще: люди стараются попусту не путешествовать. Но сейчас – квинтэссенция удовольствия! Так и ждешь, что из-за дуба вырулит прелестная дриада с лесными дарами для избранных, а потом травяные феи пригласят спуститься в подземное царство для вечной праздничной пляски. Мы не поддались соблазну отдохнуть и продолжали двигаться к цели: Кадия, щебеча и сплетничая, Патрициус – напевая что-то вполголоса, и Суслик – с той невероятной и беспричинной ненавистью в глазах, которая является отличительной чертой этой тварюги. Патрициус, кстати, как увидел внучку эх-ушкье, так сразу и передумал соревноваться на скорость. Типа «забыл». Ага, конечно. Знаем мы такую технику! * * * Фонарщика в Сонных Ивах мы нашли сразу. Поселение было крохотным, полностью умещалось в излучине реки, и дом ремесленника торчал посередине, как драгоценная шкатулка на пыльной полке. Во дворе росло два дерева ошши – крепкие оранжевые плоды слегка мерцали даже при дневном свете. Помимо них, на ветках висели разнообразные осветительные приборы: фигурные аквариумы с осомой, невероятной красоты бумажные фонари, голубоватые магические сферы, керосиновые лампы и витиеватые подсвечники. От дома к забору было протянуто несколько гирлянд, на которых крепились банки с болотными огоньками. Участок господина Рили, нашего жалобщика, переливался всеми цветами радуги. Мы с Кадией восхитились этой красотой, припарковали «транспорт» у ворот и зашли внутрь. – Господин Рили, здравствуйте. Меня зовут Тинави из Дома Страждущих. Я приехала по поводу заявления об ухудшении условий труда, – представилась я. – Наконец-то! На-ко-нец-то! – Из-за прилавка выскочил невысокий человек с клочковатой седой бородой. Насколько мистическим казался его мерцающий магазин, настолько же произаично выглядел сам Рили. Нос крючком, волос торчком, шишковатые пальцы, привыкшие к труду. Фонарщник злобно сплюнул: – Сколько можно ждать, а?! – Прошу прощения, но ваши документы передали только сегодня. Как только появилась возможность, я отправилась к вам, – извинилась я максимально обходительно. Так уж сложилось, что в нашем обществе не слишком позитивно относятся к любым госслужащим. Я по мере сил стараюсь исправить это улыбкой и вежливостью, но работает не всегда. Наверное, лет через десять надоест – стану злыдней… Господин Рили посетовал на «вечную нерасторопность чинуш» и наконец-то разъяснил суть проблемы. Мы с Кадией слушали его, и лица наши вытягивались. – Вот уже долго, очень долго! Гномов крадут. Крадут моих гномов, и все отнекиваются, отмалчиваются, – сурово говорил фонарщик. Тон у него был такой, будто он нас отчитывает, а формулировки требовали особого внимания. Рили продолжал: – Ночь тогда была, я спал. Потом – грохот с улицы. Думаю, дай выйду. Вспоминаю – волкодлаки! Нет, не пойду, рассвет, тогда уж да. Проверил – ох, не привиделось! Лейку мою уронили, бельевую веревку сорвали, тюльпаны вытоптали. Ну, бесстыжий ребенок! Ребенок жуткий! И пошло-поехало, как медом намазали. Крусты пришли. Ундины в речке плещутся, от работы отвлекают. Беседочный увалень – как же он мешает. Что учудил, гаденыш! И гномов всего жальче, так я их любил, как детишек малых, радость моя садовая, все почти сгинули. Живые, не живые, все ж свои, да. Я нахмурилась. Потом взяла пятисекундную паузу, дабы осознать услышанное, и уточнила: – Я правильно понимаю, что вы обратились в ведомство потому, что кто-то украл у вас садовых гномов? – Верно все, – с готовностью подтвердил ремесленник. Мы с Кадией переглянулись. Подруга незаметно для Рили свела глаза к носу и изобразила свист. На ее тайном языке это означает «он свихнулся!». – Расскажите подробнее об исчезновениях, – вздохнула я. – И о погроме. Следующие пятнадцать минут Рили разглагольствовал. Основная картина была такова: два месяца назад некий ребенок разгромил участок фонарщика, после чего в Сонных Ивах резко увеличилось количество магических существ. Затем стали исчезать гномы. Рили учинил допрос соседям, но они только крутили пальцем у виска и отнекивались. Одна лишь местная ведунья согласилась с фонарщиком, что магических тварей вокруг стало «шибко много, хозяйскую руку чуят». Но, что касается исчезновения гномов, ведунья заявила, что «вот оно и слава небу, страшны больно были». После чего захлопнула дверь перед длинным носом Рили. – Вот эти тюльпаны тоже испортил, – пыхтел фонарщик, выведя нас на экскурсию по местам ночного безобразия. – Мерзкий, мерзкий ребенок! – Что за ребенок-то? Может, он ваших гномов и украл? – безмятежно вклинилась Кад. – Вон вы как про него. А дети чуют нелюбовь… – Нет, он не мог, он спал, – затряс головой фонарщик. – А потом исчез! И даже не заплатил! Но меня бы устроило, если б заплатил – я б даже вас не вызывал тогда! Я поняла, что совсем запуталась: – За что не заплатил? – За разрушения. Вот, показываю же – тюльпаны вытоптал… – Он же ребенок, как бы он вам заплатил? – А как в моем сарае два месяца дрыхнуть, так без проблем?! – Ребенок проспал в вашем сарае два месяца? – удивилась я. – А как отнеслись к этому его родители? – Да какие родители, милочка! – вознегодовал фонарщик. – Ребенок не пойми откуда взялся, посреди ночи! Я об него поутру споткнулся! Откуда нашкондыбал, малолетка, хрясько его знает! Но припер же ж! И началось! Ундины плещутся, крусты бесятся… – Увалень шалит, да, я поняла. А с ребенком что? – Ничего. Спал без задних ног, гаденыш. Я его когда нашел – он уже спал. На сене. Я все ждал, когда проснется. Ремень на двери на крючок привесил, дай, думаю, уму-разуму научу. А он спит и спит, спит и спит, зараза малолетняя. Два месяца! Неделю назад – оба-на! Исчез. В ночь бокки-с-фонарями то было. Вот я тогда в ведомство и обратился! Думал, так-то он мне гномов возместит! – Покажите сарай, господин Рили, – попросила я, чуя, как странно пересохло в горле. – И опишите того ребенка. Мы прошли в сырое, темное помещение, где догнивало – видимо, с прошлого года, – желто-ржавое сено. Я принюхалась – и мне почудился слабый, но все же уловимый запах древесины и перца… – Ну ребенок такой… Ну ребенок! Башка круглая, глаза голубые. – Одет во что? – рявкнула Кад. Кажется, ее мучили те же смутные догадки, что и меня. – Да грек же ж его помнит… Белое что-то… Комбинезон, что ли, какой-то… Как у строителей… Я оперлась о деревянный косяк. Кадия ахнула. – И что, он беспробудно спал два месяца? – уточнила я. Господину Рили, кажется, сильно не понравилось, что фокус нашего внимания сместился на мальчишку. – Ау! Гномов искать-то будете, девушки? – Рили упер сухие, как у мумии, руки в боки. Мы с Кадией переглянулись. «Потом обсудим», – беззвучно произнесла я. Пожав плечами, подруга вышла из сарая. Я за ней. Потом я посмотрела в сторону реки, чья синяя гладь разливалась прямо за домом, и уточнила: – У вас садовые гномы маленькие такие, сантиметров сорок в высоту, в ярких одежках, да? С большими глазами и в шапочках? – Все гномы такие, милочка, – заворчал фонарщик. – И после той ночи, говорите, в поселке объявилась куча магических существ? – Да. – Отлично. Думаю, мы вернем вам фигурки. Я жестом поманила Кадию за дом. Подруга была заинтригована. Мы подошли к реке. – Кад, ты помнишь, что такое ойка? – М-м-м, смутно. Какая-то зверушка? О да, немудрено! В годы учебы Кадию интересовало только три дисциплины: стрельба из лука, боевые искусства и придворный этикет. Орлин стонал от такой безалаберной послушницы, но терпел. Очень уж добрая всегда была девчушка. Да и чеки от Балатона приятно радовали старого мастера. Я скороговоркой прочитала лекцию: – Ойка – проказливый водяной дух. Утаскивает детей под воду и бесконечно играет с ними, шантажируя возможностью дышать. Если ребенок отказывается играть, пиши пропало: ойка отнимет у него пузыри с воздухом. Больше суток это обычно не длится: либо ойка наиграется и отпустит дитятко, либо он утонет, если оказался слишком упертым и родителями вовремя не наученным. Во втором случае ойка его с удовольствием сожрет. В общем, есть у меня подозрение, что ойка пришла сюда наравне с другими существами. И за неимением детей начала таскать в реку садовых гномов – они ведь похожи на малышню. – А гномы все не играют и не играют, гады такие, – воодушевилась Кадия. – И на воздух им по барабану, врединам. Представляю себе негодование бедной ойки! – Вот-вот. Целую компанию уже собрала, а они не игривые и не мертвые, прямо ни рыба, ни мясо. А если ойка попробовала закусить кем-то – зубы небось о деревяшки поломала. Как бы нам проверить эту теорию? Кадия с хрустом почесала затылок и развела руками: – Ну, если ты напомнишь мне заклинание, я могу сделать себе водяной пузырь и спуститься на дно. – Отлично. Но предлагаю вначале выманить нашего духа наружу обещанием новых жертв. Будет удобнее собрать гномов в отсутствие ойки, нежели отбирать их у нее на глубине. Вдруг она тебя заклюет насмерть, защищая свой импровизированный детский сад? – Да уж, не хотелось бы! Позорно будет, – крякнула Кад. – Лады. Давай выманивать. Мы с Кадией долго уговаривали господина Рили дать нам еще двух гномов в качестве приманки. Слово «приманка» категорически не понравилось фонарщику! В итоге, пока я с ним спорила, Кадия исподтишка умыкнула садовые фигурки. Согласно плану, это были девочки-гномы: ойка предпочитает женский пол. Не то чтобы у гномьей расы существует большое межгендерное различие, но мы обвязали статуэтки платочками и натерли цветами жасмина для аромата. Для ойки – самая мякотка. Потом выставили фигуры на берег, сами спрятались в кустах и начали разыгрывать детскую беседу, визгливо хихикая и перекликиваясь: – Люция, сыграем в прятки? – пищала я на пределе голоса. – Обожаю прятки! Могу играть в прятки целый день! – ультразвуком отвечала Кад. – Как же хорошо, что мы с тобой одни и никто за нами не следит! – Да, это лучший день в моей жизни! Родителей нет, и мы можем играть в прятки хоть до посинения! – Даже до позеленения, в цвет водорослей этой прекрасной реки! Мы так близко подошли к воде, Люция! – Самые смелые девчушки на деревне! Обожаю прятки! – Кад с чувством прижала руку к груди. Этот немудреный план, вопреки своей примитивности, сработал. Речная вода заволновалась, пошла кругами, и оттуда, шлепая перепончатыми лапками по песку, выбежала ойка. Дух был похож на бескрылую птичку. У него имелись любопытные черные глазки, клюв и шерстка с мягким болотным окрасом, вдоль шеи расчерченная полосками жабр. Высотой с мелкую собачонку, ойка скакала перебежками, будто не до конца уверенная в том, что ей стоит приближаться к намеченной цели. Наконец, эта непростая траектория вывела ойку к гному номер один. Дух раскрыл клюв, в котором мы разглядели длинные ряды мелких острых зубов, цапнул фигурку за деревянную руку и потащил к воде. Мы с Кадией, спохватившись, выскочили из кустов и с воинственным воплем накинули на зверушку большую рыбацкую сеть. Вот только слегка промахнулись: ойка вырвалась! Но выскочила она в сторону берега, а не в сторону реки. Нападение дезориентировало духа, из-за чего ойка начала бегать туда-сюда зигзагами, как угорелая, и тоненько верещать. Ее длинные ножки-палочки так и мелькали, шлепанье звучало все истеричнее, а глаза загорелись недобрым огоньком – кажется, дух разозлился и вскоре перейдет от план-программы «побега» к «нападению». Мы бегали за ойкой, периодически сталкиваясь на ходу. Со стороны все это выглядело не очень-то умно. Проблема была в том, что ойка казалась мне ну очень симпатичной. Во всяком случае, пока держала рот закрытым. Из-за ее нежной шерстки и смешного круглого тельца мне не хотелось наносить духу вред, хотя мозгом я понимала, что эта лапуля на досуге жрет детей. В итоге, окончательно запыхавшись и решившись на крайние меры, я размахнулась битой, которую все это время держала наготове, прицелилась и ударила ойку, будто мяч при низкой распасовке. Псевдоптичка с верещанием оторвалась от земли. – А хорошо летит! – со знанием дела оценила Кад, тоже большая любительница тринапа. Мы со светлой печалью проводили взглядом ойку, которая, очертив в красивую дугу, исчезла в кустах ежевики. Визг духа превратился в деловитый треск: ойка ломала ветки, стремясь наружу. – Так, Кадия, быстро! Повторяй за мной. – Я начала творить заклинание Плотного Воздушного Пузыря Кугуала. Вернее, я просто делала необходимые пассы руками и произносила слова наговора. А вот подруга, копируя это, сумела подчинить себе унни и добилась практического результата. Эх. Сняв доспех, блузку и штаны, шутливо отдав честь, Мчащаяся в одном исподнем потопала в воду. Я стояла на страже, вооружившись рыболовной сетью и битой (начинаю ее любить!), и внимательно следила за кустами ежевики в отдалении. Если ойка выберется, нас с ней ждет второй тайм. Но водяной дух решил не возвращаться к столь недружелюбным людям. Треск прекратился, сердитое шлепанье и кряканье направились в противоположную от нас сторону. Даже жаль. Вскоре Кадия с успехом вытащила из реки всех гномов господина Рили. Мы взяли с него расписку о том, что он удовлетворен качеством выполненной работы и благодарит Иноземное ведомство за помощь, а потом, шикая друг на дружку и стараясь быть потише, снова отправились в сарай. – Думаешь, это был Карл? – рискнула я озвучить вслух наши сомнения. – Кто ж еще! – запросто согласилась Кадия. Подруга присела возле стога сена и лениво ворошила его, надеясь, видимо, найти некую знаковую подсказку-иголку. – Прах, два месяца, Кад! Два месяца! – изумилась я. – Так вообще бывает? – Все бывает, даже рыба-меч рожает. – Подруга зевнула. – Вон, в корпусе Морфея же дрыхнут. И месяц, и год, если требуется. Ты сама после взрыва две недели глаз не открывала, – напомнила она и сразу испуганно оборвала себя: о больном мы стараемся не упоминать. Но я лишь отмахнулась. – Да, но там сон – это контролируемый лекарями процесс: больным вводят витамины в кровь и все такое. – Я задумалась. – Хотя мысль о том, что Карл пытался излечиться, мне определенно нравится. Ты знаешь, в нем есть много странностей, и я не удивлюсь, если… Дверь сарая со скрипом распахнулась. – Ах вы шальные хрюндели! – яростно возопил господин Рили, срывая с крючка припасенный загодя ремень. – Обокрасть меня вздумали?! Заодно с мальчишкой, плутовки эдакие?! Подпрыгнув от неожиданности и дружно решив, что фонарщик невменяем, мы с воплями выскочили в окно и, хохоча и спотыкаясь, пробежали стометровку до лесной опушки. Не слишком-то спортивный Рили сразу же отстал от двух светил тринапа. Патрициус и Суслик ждали нас на пестрой прогалине, усеянной звездочками незабудок. Каково же было мое удивление, когда я поняла, что кентавр с недо-эх-ушкье сдружились… Патрициус что-то рассказывал, энергично жестикулируя, а Суслик, клянусь, внимательно его слушала, прядая ушами и иногда сочувственно позвякивая уздой. Когда мы с Кадией, как заправские лихачки, попрыгали в седла, я скомандовала: – Держим путь на столицу! – Есть, мадам! – ответили Кадия с Патрициусом, а Суслик заржала. Надеюсь только, господин Рили поленится вслед за похвалой отправлять жалобу… Хотя как раз таким обычно не бывает лень. 25 Дело о тихом лодочнике Авена на рыбе, Теннет на часах, у Рэндома – карта и ключ. Селеста в ромашковом и голубом кинжалом срезает плющ. С двуручным мечом в руках Карланон, Лишь Дану с тетрадью не вижу одну. Бегу я скорее, скорее искать! Чтоб никак не успела ловушку вписать Богиня-шутница в мою судьбу! Три-два-один – и уже бегу! Детская считалка – Безобразие полнейшее! – Насупившийся тилириец смотрел на нас снизу вверх. Расплывшаяся фигура мужчины формой напоминала грушу. Руки были загорелыми только до локтя, дальше, вплоть до безрукавки, царила белизна. Пугающий контраст! Впрочем, это частая ситуация у тех, кто целыми днями работает под палящим солнцем. – Беспредел! – поддержал тилирийца коллега, который пришвартовывал лодку к пристани. – Я немало лет живу на сффете, деффочки, но такой грыхни дотоле не случалось, – уже третий рыбак вступил в беседу. Этот твердо стоял в качающейся на волнах плоскодонке и неспешно разматывал канат. Седые волосы развевались на ветру. Прям манекенщица какая-то, а не старик! Мы с Кадией сидели на набережной. Ступеньки перед нами спускались к воде, как на арене. Там, внизу, теснилось штук пятнадцать лодочек, в каждой из которых сидело по бородатому тилирийцу. Лодочки эти пытались подплыть как можно ближе к нам, создав тем самым серьезный транспортный затор. Движение на реке встало. Многочисленные магретто застряли тут и там, пассажиры возмущались в голос, штурманы давили на клаксоны. Но виновники пробки игнорировали народное негодование. Вместо этого тилирийцы бубнили и жаловались, призывно вздымали руки к небу. Те, кто был «в первом ряду», вылезали из лодок и стояли на ступеньках, уперев руки в бока. Мы с Кадией возвышались над всеми этими людьми, и, чтобы не показаться слишком суровыми судиями, активно жевали сэндвичи – так сказать, становились «ближе к народу». Вру, конечно. Ели мы потому, что были голодны, а сэндвичи – великолепны. Их нам вручил магистр Орлин, которого мы навестили после разборок с ойкой и гномами – любимый наставник жил аккурат на середине пути из Сонных Ив в столицу: от соблазна не удержится сильнейший! Наставник был рад нас видеть и пригласил к чаю, хотя в кабинете его ждали новые послушники. Впрочем, эти олухи, наши преемники, времени зря не теряли. Не успел Магистр Орлин разлить по чашкам липовый сбор, как они обрушили на себя огромный аквариум с ядовитыми варанами. – Эти даже хуже вас, – проворчал Орлин, заслышав грохот и вопли. – Хотя, ей-небу, не думал, что такое возможно. Учитель привычным жестом перекинул длинную бороду через плечо (чтоб не мешала при ходьбе) и отправился восстанавливать порядок. Ходил он, сильно шаркая, и загнутые кончики красных туфель победно торчали из-под длинной мантии, расшитой звездами. Настоящий волшебник страны Грез! Из кабинета уже слышались азартные вопли из серии «Мочи их Гистаграмусом! Вжарь по гадине Пинком Баттергарда! ААА! Беги, просто БЕГИ!!!», но Магистр Орлин не торопился. Многолетний опыт наставничества придал ему колоссальное спокойствие и веру в то, что нет на свете ничего более живучего, чем послушники. И ничего более склонного к разрушению тоже. Так что все тип-топ. Взявшись за ручку двери, выполненную в форме лисьей головы (подойдет чужак – лиса ощерится и тявкнет), наставник обернулся: – Звезды немилостивы! Наша встреча заканчивается, толком не начавшись. Но успею подарить вам по совету. Кадия, на работе ты молодец, продолжай выдавать максимальный результат во враждебной обстановке. Отключай эмоции. Кавалер у тебя божественный, но обещай делать выбор в пользу друзей, девочка. Договорились? Тинави, теперь ты. Ничто не происходит просто так – и потеря магии может обернуться благословением. Держи ушки на макушке и впитывай новый опыт, как губка. Все связано. И, да. Возьмите на кухонном столе сэндвичи в дорогу. С курицей и огурцами, очень вкусные. Окончив импровизированную речь, Магистр Орлин резким движением распахнул дверь в кабинет (вопли послушников и шипение варанов усилилось) и сразу же захлопнул ее с той стороны, отрезав нас от своего уютного наставнического мирка. Кадия потеребила уши, слегка раскрасневшиеся – подруга была смущена: – А как он так четко советы дал? Мы ведь и рта не успели открыть. – Это же Орлин, – пожала я плечами. – У него через колпак установлена связь с горним миром. * * * И вот теперь мы сидели на набережной, с наслаждением поглощая вышеупомянутые сэндвичи. А жители далекой Тилирии, чьим основным промыслом была рыбная ловля, взволнованно колыхались внизу. – Я считаю, так нельзя! Мы приезжали сюда не затем, чтобы нам было нечего ловить! – Рыбак с грушеподобной фигурой осмелел так сильно, что поднялся, встал прямо перед нами и обвиняюще ткнул Кадию пальцем в грудь. Ох, зря. Подруга, не переставая жевать, аккуратно взяла тилирийца за мизинец и отвела его руку в сторону. Мизинец хрустнул. Тилириец зашипел и затряс рукой, набычившись, но и замолчав. – Так, так! – я встала, чтобы сыграть роль миротворца и, заодно, стряхнуть с одежды крошки. В бирюзовой летяге и белом платье под ней, возвышающаяся над толпой, со стороны была похожа на Селесту – хранительницу, чьи цвета были «морским» и «ромашковым», а любимым делом – толкать речи на публике. Да-да, вы правильно поняли, я сейчас нескромно сравнила себя с богиней-красоткой. Это все сила белых платьев на загорелой коже. Ну и мелисандровых комплиментов, наверное, которыми он щедро обсыпает меня в каждом отчете. – Так, – повторила я еще раз, подпустив в голос суровости. – Многоуважаемые господа, мы с коллегой уже поняли, что вы не в восторге от ситуации. Но не могли бы вы объяснить, что именно вас не устраивает? Почему вы объявляете забастовку и просите Иноземное ведомство узаконить ее, м? – Да потому что у нас нет рыбы! – Грушеподобный, оклемавшийся от цепкого хвата Кад, посмотрел на меня, как на тупицу. – Рыбы в реке нет! Исчезла! – Эм, но… Вон же она. – Даже со ступенек мне были видны красные спинки раскормленных шолоховских карпов, снующих туда-сюда возле горбатого моста неподалеку. Очень уж туристы их балуют! Совсем приручили. – Это сейчас она там, – снисходительно начал объяснять другой рыбак. – А как только придет время ловли – вся рыба и исчезнет. – Видать, поумнела рыба, раз расписание ваша выучила, – философски пожала плечами Кадия. Я шикнула на нее и уточнила: – И почему же рыба исчезает? Эффект был ошеломительный! Все рыбаки разом начали ругаться, махать кулаками и хором что-то гневно выкрикивать. Прислушавшись, я с трудом разобрала словосочетание «тихий лодочник». – Господа!!! – рявкнула я и, призывая ко вниманию, стукнула битой о землю, как посохом. – Кто такой тихий лодочник? – Гад полнейший! – Враг! – Грыхень беззубый! – Хорошо, хорошо! Вот вы рассказывайте. – Я целенаправленно обратилась с седому шамкающему старцу. В любой толпе главное с ходу выбрать одного ответственного, а то порядка не жди. Старец вытянулся во весь невеликий свой рост и гордо улыбнулся от возложенной на него миссии. На закатном солнце блеснул единственный зуб – зато очень-очень белый, особенно на фоне бронзового лица. – Тихий лодофник – это бич фашего города. Рыбак, шифущий тут рядом, ф фосьмом доме Платанофой аллеи. Как только он фыходит на ловлю, все рыбы исчесают. Они просто плафают за ним. Огромным косяком плафают, даже синеплафки-отфельники [2] . Так жить нелься! – Ты, блин, кого-то с дикцией получше выбрать не могла? – шепотом возмутилась Кадия. Я же подумала, что сделала идеальную ставку: старец говорил так невнятно, что всем-всем лодочникам пришлось умолкнуть, чтобы суть их жалобы достигла ушей представителя закона. То есть моих. Я деловито достала блокнот: – Скажите, почему рыбы плавают за этим рыбаком? – Потому фто он из Фамблы! – ликующе возвестил старец. Я недоуменно на него уставилась: – Фамблы? – Он имеет ввиду Рамблу, подводную страну, – пояснил другой рыбак. – Этот лодочник, гаденыш недобитый, всю свою грекову жизнь провел среди рыбьеголовых, а теперь вдруг решил переехать в Шолох! Я не знаю, какой закон он нарушает, но какой-то точно нарушает! Нельзя просто взять и забрать себе всю рыбу! Пусть прекратит! – Да! Пусть прекращает! – Пусть катится отсюдова! – Долой рыбьеголовых! Я покачала головой. Ох уж это вечное возмущенное «понаехали»… – Я вас поняла. Попробуем разобраться. Повторите адрес, пожалуйста. * * * До Платановой аллеи было рукой подать. Мы с Кадией дошли за пять минут. Их же нам хватило и на то, чтобы обсудить услышанное. Я взволнованно ждала встречи с лодочником. На мой взгляд, Рамбла – одно из самых удивительных государств Лайонассы. Это подводный мир, раскинувшийся на дне Шепчущего моря. Пестрые одежды, лукавые улыбки, серебристый свет и смех. Движения плавные, плавные и мысли – под толщей воды хочешь не хочешь, а замедлишься, увязнешь в настоящем. Высшее общество, только высшее общество. Фонари освещают метр-два вправо-влево, дальше – холодная синева, изредка разрываемая огоньками проплывающих рыб. Местные жители делятся на два типа: так называемые «рыбьеголовые» (не очень толерантно, но четко отражает действительность) и блесны – с виду обычные люди, которые предпочли жизнь на дне жизни на суше. На лице блесны носят треугольные маски-фильтры, от которых во все стороны разбегаются узкие трубки. Непростая конструкция позволяет блеснам дышать в Рамбле, ведь, в отличии от рыбьеголовых, у них нет жабр. Из-за этих фильтров жители подводного царства похожи на котов: треугольный нос и щупальца-усы. – Как думаешь, он рыбьеголовый? Или все-таки блесен? – спросила у меня Кад. – Не знаю. Но они называют его «тихим». Вероятно, он не разговаривает. – Значит, рыбьеголовый, – сделала вывод Кадия. – Но как он живет на поверхности? Скорее, просто не хочет общаться с тилирийцами. – Да уж, они экспрессивные ребята! Но я голосую за рыбью башку. Может, вечно в пузыре ходит. * * * Когда мы постучались в дом номер восемь, нам долго никто не открывал. Потом отодвинулось решетчатое окошко, заскрипели замки, и дверь приоткрылась чуть-чуть, на длину цепочки. В щели показалась фигура, полностью скрытая мантией в пол. Лицо было спрятано под капюшоном. Только бледные ладони торчали из рукавов. – Добрый день, прошу прощения за беспокойство. Я Тинави из Дома Страждущих, Ловчая. Надо обсудить с вами грядущую забастовку тилирийских рыбаков, так как в ней, если она состоится, обвинять будут вас, – сходу объяснила я. Капюшон не ответил. Бледные руки слегка вздрогнули, а потом сняли с двери цепочку и жестом пригласили нас внутрь. В помещении стояла кромешная тьма. Тихий лодочник, если это был он, пошел прочь по коридору, ступая беззвучно. Мы с Кадией переглянулись. Подруга пропустила меня вперед, а сама осторожненько положила ладонь на рукоять меча. Дом внутри оказался большим – и без единого источника света. Окна занавешены. Ни аквариумов с осомой, ни сфер, ни керосинок – ничего. Жутко воняло рыбой. Впустивший нас чувствовал себя в этой темноте абсолютно уверенно. Мы же с Кадией шли практически на ощупь, хотя я честно применяла моряцкие хитрости: поочередно закрывала глаза, чтобы быстрее привыкнуть к черноте. Наконец, капюшон открыл еще одну дверь – в кабинет. Там горела всего одна свеча, но мы чуть не ослепли на контрасте… На стене висела большая грифельная доска, на полочке под ней лежали кусочки мела. Капюшон взял один и начал писать. Раздавшийся мерзкий скрип вызвал у меня неумолимое желание бежать прочь, но пришлось потерпеть. – «Приветствую вас в своем доме», – прочитала я вслух. Капюшон, не поворачиваясь, кивнул, мол, молодец, так и надо. Постепенно появилась следующая строчка: – «Что вы хотите узнать?». Для начала ваше имя, пожалуйста. – «Ол`эн Шлэйла ин Галтерлойл». Отлично. Приятно познакомиться. Как я уже говорила – я Тинави. – Вы рыбьеголовый? – бестактно встряла Кадия. Я молча закрыла лицо левой рукой. Ну ек-макарек! Три курса дипломатии у Орлина, и такие вопросы! Эх, подруга… Ол`эн задумался на секунду-другую. Мелок нерешительно завис в паре сантиметров от доски, примериваясь. Потом, что-то для себя решив, чужестранец развернулся и скинул капюшон. Ох. Хорошо, что в комнате было темно! Тихий лодочник не был ни блесном, ни рыбьеголовым. Истина оказалась посередине. Это было, в общем и целом, человеческое лицо, только вместо рта – длинная, печально изогнутая щель. Челюсть сильно выдавалась вперед, глаза были круглые, а бровей не наблюдалось вовсе. Нос как таковой отсутствовал. У тихого лодочника не было волос, впрочем, как и чешуи. За ушами виднелись параллельные разрезы жабр. На затылке, там, где у людей заканчивается линия роста волос, у него, наоборот, начиналась «растительность»: из хребта вырастали острые плавники, дорожка из которых уводила под мантию. Во всем его облике сквозило что-то настолько жуткое и противоестественное, что у меня по рукам побежали мурашки. Удивительно. Ведь совершенно ясно, что этот полублесен не желал нам зла. – Спасибо за наглядный ответ, – прохрипела Кад. Подруга всегда была очень чувствительной ко всяким физическим отклонениям. Меня тоже слегка передернуло, но я взяла себя в руки. Еще не хватало чураться кого-то из-за недостатков внешности! Такое простительно только полным идиотам. – Господин Ол`эн, тилирийцы жалуются, что, когда вы выходите на промысел, все рыбы в реке плывут за вашей лодкой. Ловить их в таких условиях невозможно. Это правда? Метис, не меняя позы, накарябал на доске короткое «ДА». Кажется, он хотел испытать нашу выдержку до конца и потому не отводил от нас пристального взгляда ни на секунду. – Вы можете помешать рыбам следовать за вами? – «Нет. Они чувствуют во мне покровителя». – Но ведь, насколько мне известно, у других выходцев из Рамблы никогда не возникало таких проблем? – «У других. Я особенный. Я – рыбий хозяин». Я цокнула языком, вспомнив, как на днях крусты у Лазарета исходились шепотами про своего, крустова, хозяина. Что-то у всей шолоховской живности разом начался массовый приступ раболепия… – Из-за вашей внешности? – снова встряла Кад. Теперь я трагически прикрыла лицо уже правой ладонью. Будем чередовать! А то руки устанут, с такой-то тактичной спутницей. – «Из-за моих предков. Начало моему роду положила любимая рыба сиятельной хранительницы, зари Лайонассы, красы мира и т. д., Авены». Я мысленно усмехнулась этому его «и т. д.» – еще бы, обалдеешь все божественные эпитеты на грифельной доске писать! – но одновременно с тем удивилась. – Вы хотите сказать, что вы прямой потомок… эээ… рыбы богини? – «Да. Частица ее силы есть в моей крови. Мой народ пестует эту частицу. Рыбы слушаются меня, окружают меня, не дают мне покоя. Потому я ушел из Рамблы. Быть божеством непросто. Очень легко оступиться». – Зачем же вы тогда выходите на рыбную ловлю в Шолохе? – Я нахмурилась. – Если вам так не нравится рыбье внимание, почему вы его добиваетесь? И другим мешаете. Нехорошо. – «Я больше не буду. Клянусь именем своего рода. Мне нужно было найти кое-что на дне». Дело можно считать закрытым – клятвы блесен и рыбьеголовых считаются крепчайшими в мире. Но мне стало любопытно: – А что вы искали? – «Ответ на вопрос». – Какой вопрос? – Я была настойчивой. Тут уж Кадия легонько ткнула меня в бок, мол, не приставай к человеку. К рыбе. К блесну. Короче, не приставай. – «Я хотел узнать, что случилось и что случится». – Масштабно мыслите, Ол`эн… И что же? – «Дно не знает. Вселенная мелко дрожит. Люди не чувствуют этого, но некоторые рыбы, звери, птицы – да. Я тоже чувствую. А те, кто должен – нет. Они отвлечены, рассеяны, привыкли, что их предупредят… Тот, кто допустил ошибку, сбежал, и теперь все медленно рушится… Некому взять на себя его роль, пусть некто и старается. Но не всякой кровью заменишь кровь. Беда, если видишь опасность, но не можешь предупредить сильных. Беда, если уходит сила – сложно сохранить сердце». – У кого ушла сила? И кто допустил ошибку? Какую кровь? – Мне вдруг стало не по себе. Возникло ощущение, будто бы по темному помещению поплыли клубы подводного сизого ила, и от господина Шлэйлы ко мне потянулась липкая паутина ужаса и безнадеги. Метис, считающий себя потомком легендарной рыбы, грустно покачал головой и вывел на доске: – «Этого мне знать не дано. Дно шепчет смутно. Врата открыты. Границы нарушены – самые разные границы. Все смешалось». – Какие границы? Территориальные? Моральные? Какие? – Я жадно подалась вперед, но Кадия дернула меня за рукав летяги и, откашлявшись, скороговоркой обратилась к Ол`эну Шлэйле: – Ол`эн, спасибо большое. Мы пойдем. Вот тут подпишитесь, что мы у вас были и что вы ознакомились с рапортом. Ага. Все. По реке больше не плавайте. Эти тилирийцы тоже могут совершить ошибку, вредную для вашего хрупкого здоровья. Супер. Спасибо. Пока-пока! И подруга энергично потащила меня прочь из комнаты. Я шла медленно и неуверенно, как загипнотизированная. «НАЙДИ ПРОРОКА, ТИНАВИ», – обернувшись, я увидела последнюю выведенную лодочником надпись на доске. – Делать тебе нечего, слушать каких-то сумасшедших, – бурчала Кадия, когда мы вышли на улицу. – У него глаза больные, и фимиам сплошной в комнате, и вообще – он потомок долбаной рыбы! Фанатик! Небо благое, ну кого только в Шолохе не встретишь, бр-р! – поежилась она. Я только покачала головой – и добавила еще пару фактов в свой мысленный сундучок «Странных Речей и Событий». 26 «Устрица на море» Хранители никогда не отвечали на наши вопросы о Незримом Боге, Великом и Непостижимом. Жрецы говорят, это страшная тайна, недоступная смертным. Но я боюсь, все проще: просто хранители тоже не знают, кто их Отец. Записки Мэверика из Дома Созерцающих, X век, Срединное государство Солнце давно скрылось. Пусть на улице и май месяц, а все же в лесу темнеет рано. Кругом деревья, и угол «обстрела» для закатного солнца невелик. Сумерки как всегда стремительно падают на Шолох. Устремленные вдаль глаза поэтов и днем-то уже метров через пятьдесят неминуемо наталкиваются на елки, сосны или, в лучшем случае, дубы, а вечером вообще пиши пропало – ни праха на расстоянии вытянутой руки не разберешь. Хотя, может, оно и к лучшему… Вдруг вдохновенье требует неопределенности черт? Когда мы с Кадией окончательно перестали различать лица друг друга, то поняли, что самое время поужинать. – Спасибо, Патрициус, – кивнула я кентавру. – Хорошего вечера, мадам! – ответил он. – Завтра поездки планируете? – Да. Если свободен, заезжай за мной утром. Мы прощались перед выбранной для ужина таверной. Сразу оговорюсь – выбирала Кад, ценительница запредельных рисков. Патрициус скептически посмотрел на ярко-красные огни в окнах, светящуюся всеми цветами радуги вывеску «Устрица на море» и публику, толкущуюся у входа. Из заведения доносилась громкая музыка преимущественно барабанного характера. Все говорит о мирном ужине, ага. – Что-то мне не кажется, что вы проснетесь утром, мадам. – Кентавр поскреб подбородок, который густо зарос кудрявой щетиной. – Проснусь. У меня большой опыт издевательств над собственным организмом. Впрочем, я тоже смотрела на заведение с тревогой. Больно уж взрывная там начинка! – Ты б лучше не воротил нос и пошел с нами! – с энтузиазмом ввернула Кадия. – В «Устрице» вкусно и дешево. А еще весело! В этот момент два здоровяка-охранника с грохотом выкинули из заведения некоего малоподвижного господина. Господин шлепнулся в лужу, лужа чавкнула, охранники захлопнули дверь. Теперь желающие войти и выйти должны были с осторожностью перешагивать отдыхающего. – Ну-ну… – усмехнулся Патрициус. Поиграв бицепсами, добавил: – Мы, кентавры, ведем здоровый образ жизни. Таков удел спортсменов. И он, иго-гокнув на прощанье, гордо уцокал прочь. А мы с Кадией крепко привязали Суслика к фонарному столбу (она стенала вслед перевозчику что-то из серии «На кого ж ты меня оставил?!») и пошли в «Устрицу на море». * * * – Кад, а что, других вкусных и веселых мест в Шолохе нет? Кое-как мы с подругой пробрались в дальний конец сумрачного зала, где в углу прятался пустой деревянный стол. Ножки его были разной длины. Стол опасно шатался, но мы смирились с таким неудобством. Выбирать не приходилось: ни чистотой, ни изысканностью публики таверна похвастаться не могла. Зато этой публики было так много, что, казалось, весь Шолох – здесь. Зеленоватые феи в обнимку сидели на потолочных балках, попивали из наперстков вино и распевали гимны на древне-пустынном. Гномы у барной стойки переругивались, пытаясь выяснить, что из них круче кует. Нежная дриада ковырялась в тарелке, полной гусениц, а уставший юноша с татуировкой Правого ведомства пытался оттереть с каких-то документов только что посаженное жирное пятно. На маленькой сцене «отрывались» три горных тролля. У одного был барабан, у второго – тарелки. Третий довольствовался скрипкой. Такая несправедливость его очевидно бесила, поэтому тролль пытался извлечь из несчастного инструмента максимум громкости – звук получался жутким. Банши отдыхают. Баргесты тоже. – Это самое атмосферное местечко в Шолохе! – перекрикивая троллью музыку, сообщила мне Кад и подняла большие пальцы вверх, подкрепляя слова жестом. Официант, не говоря ни слова, брякнул перед нами на стол две дымящиеся тарелки с мясом. Сложно определить, кем оно было при жизни, но пахло неплохо. Главное, что не гусеницы! Они в это время как раз расползались из дриадиной плошки. Неудачливая посетительница пыталась прибить несговорчивую еду, интенсивно хлопая ладонями по столу. Тролли-музыканты решили, что она так выражает одобрение их творчеству, и налегли на инструменты еще сильнее. Кажется, скрипка была на грани. Я аккуратненько заткнула здоровое ухо, чтобы хоть немного снизить громкость, и одобряюще улыбнулась Кадии. Подруга, впрочем, в одобрении не нуждалась, полностью сосредоточившись на еде и – о боги! – притоптывая в такт безумию на сцене. Ей и впрямь нравился этот бедлам. – Ну что, дорогая, я поднимаю эту чарку за прекрасное окончание нашего совместного рабочего дня! – выдала тост Мчащаяся. Я чокнулась с ней, но потом поспешила разочаровать: – Вообще, работа не окончена. Можешь послать ташени? Я сегодня совсем не интересовалась судьбой своего подопечного. – Мелисандра-то? Мистера Охмурилово? Конечно! Что напишем? – «Господин Кес, буду благодарна, если пришлете ваш план перемещений за день, как мы условились». Кадия вырвала из волшебного блокнота листок и стала писать, сосредоточенно высунув кончик языка. Когда сложенная в птичку ташени ожила и умчалась прочь, уворачиваясь от буйных посетителей таверны, Кадия откинулась на спинку стула и сообщила, хлопая ресницами: – Я в конце сделала приписку. Пригласила этого Мелисандра сюда. – Ты что?! – Я поперхнулась от возмущения. Богатырское постукивание Кадии по спине окончательно выбило из меня дух. Лишь горестный сип донесся из моей груди: – Зачем?! Мчащаяся обвела зал томным взором и жеманно пожала плечами, мол, кто меня, такую загадочную, знает. Потом соизволила пояснить: – Хочу на него посмотреть. Историк, похожий на боксера! Любопытненько! К тому же ты ему вроде как обещала повысить градус отношений, не? Я закатила глаза, потом молча уткнулась в тарелку. Лучше поесть, пока господин Кес не пришел, а то не здорово сидеть с набитым ртом в присутствии незнакомца. Говорят, совместное поглощение еды сближает. А я, вопреки мнению Кадии, совсем не жажду сближаться с этим болтуном. Прошло минут двадцать. Мы уже доели, а тролли – доиграли. Всеобщий час ужина прошел, публика в таверне начала меняться: все у меньшего количества на столах стояли тарелки, и все у большего – бутылки. Я повернулась к Кадии, которая пыталась провести доморощенный сеанс гадания на кофейной гуще: – Может, он не придет? – Ага, надейся. Вот он, твой борец в среднем весе. – Подруга сначала показала мне крошковато-башковитую кляксу на блюдце, а потом с цирковым «та-да!» перевела палец на входную дверь. Я обернулась. Действительно, Мелисандр светлой фигурой высился в темном квадрате двора – на улице уже наступила кромешная тьма. Саусбериец увидел меня, дружелюбно помахал и отправился к нашему столику. Порез под его глазом сочно алел. Спортивная лента перетягивала отросшие пшеничные волосы. Проходя через зал, историк случайно сшиб какую-то зависшую в задумчивости фею, но не заметил этого. Я сочувственно поморщилась. В глазах Кадии меж тем зажегся азартный огонек. Она обожает знакомиться с новыми людьми. «Это как маленькая битва, – объясняет Кад. – Твоя задача – выиграть с минимальными потерями, узнав о человеке максимально много, но сообщив про себя – максимально мало. Обаять, но не очароваться». – Ну хоть кто-то в этом городе нормального роста! – воскликнула подруга вместо приветствия. Со своими метр восемьдесят плюс сапоги она привыкла быть выше большинства и частенько из-за этого переживала. Но голова Мелисандра вообще чуть ли не упиралась в потолочные балки. Кадия была довольна. – Какие бриллианты, оказывается, скрывают столь невзрачные заведения! – Саусбериец блеснул улыбкой. Он быстрым движением сграбастал стул неподалеку и плавно, как кот, подсел к нам. Кад поправила челку. Я закатила глаза. У Кадии и Мелисандра завязалась светская беседа. Они вспомнили, что уже видели друг друга на балу Анте Давьера, похихикали над моим грандиозным падением в тот день, а потом перебрали вообще все мои косточки. – Очень рада, что вы нашли столь чудную тему для обсуждения, – проворчала я. – Мелисандр, давайте разберемся с работой, а потом продолжите свои хиханьки да хаханьки… На столе у нас будто из воздуха материализовалась бутылка вина, как бы подкрепляя мои слова сладким обещанием. Молчаливый и решительный официант оказался еще и расторопным. Мелисандр потер ладони: – Заметано! Как приятно, что в вашем государстве работают столь серьезные чиновники! Саусбериец под диктовку озвучил свои перемещения по городу. Я только диву давалась: сколько ж у нас библиотек. Ох, надо на днях собрать волю в кулак и честно проверить всю эту гору информации… А то уже скоро подавать недельный отчет Селии. Не дай небо, в нем окажутся ошибки. Хотя, признаться, вся эта история с «превентивными мерами», сиречь, слежкой, казалась мне полной ерундой. Одно дело какие-нибудь темные личности с края земли, другое – ученый из союзнического Асерина. Пусть даже слегка неформатный. Мелисандр вдруг указал на меня обвиняющей дланью: – Вот она записывает-записывает, – пожаловался он Кадии, не переставая аппетитно хрустеть жареной картошкой, – а сама даже город показать мне не хочет! – Тинави! – возмутилась подруга, чья профилактическая стрельба глазками уже прокатилась волной по всей таверне, разбив немало ни в чем не повинных сердец. – Ну что за невежливость по отношению к гостю? Интонации у Кадии стали «маменькины». Я только плечами пожала. – Мелисадр, прошу ее извинить! Тинави всегда была черства, как сухарь, пока как следует не размочишь в лунном свете, слезах или вине – на выбор. – Кад снова завертела меж пальцев свою и без того идеальную челку. – Но теперь тут есть я – и все меняется. Рота, подъем! Мы идем на экскурсию прямо сейчас! Мелисандр с энтузиазмом отложил вилку, которой до того почесывал висок (вот деревня!), и пошел к вешалке за нашими плащами. Я зашипела на стражницу, разомлевшую после бокала вина: – Ты с ума сошла? Какая экскурсия – уже темно! – Ничего, – отмахнулась Кадия. – Один раз живем. Завернем в «Метелку», глянем, что творят в «Двадцати ундинах», угощу вас «Цыпкиной дорогой» в «Лалалайке»… Ничего глобального. Я застонала. Планы Кадии искусством и не пахли. Судя по перечисленным названиям, экскурсия будет исключительно по злачным местам. Хорошую девочку Мчащуюся до сих пор в них тянет, как магнитом – остатки подростковой реверсивной психологии, сладостное совершеннолетнее «дорвалась!». Бросить ее вдвоем с Мелисандром не представлялось возможным, хотя спать мне хотелось дичайше – денек-то выдался не из коротких. Вернулся Мелисандр, все втроем мы завернулись в свои летяги (историк уже прикупил такую в качестве сувенира) и, разогнавшись перед входной лужей, поочередно выпрыгнули в черничный бархат ночи. Визг тролльей скрипки провожал нас, как в последний путь. * * * Полчаса и две таверны спустя мое настроение повысилось до того уровня, что мы с Мелисандром перешли на «ты» и уже хором хохотали, почти дотягивая до громкости Кад. Подруга твердо намеревалась осилить еще три кабака. Я сомневалась, что это разумная идея, но… ночь звала. Пестрый водоворот жизни увлекал на глубину, и то, что еще днем казалось неблагоразумным, теперь выступало в роли единственно возможной истины. Сама Мчащаяся разошлась не на шутку, войдя в экскурсоводческий раж и вываливая на суд историка все больше и больше грязного шолоховского белья. Меня слегка корежило от вида и запаха тех переулков, куда с таким восторгом заводила нас Кадия, но… Да. Шолох бывает и таким тоже. Просто я выбираю другой город. Другой взгляд на город. Что, по сути, одно и то же. Но и Шолох Кадии был по-своему прекрасен: во все своем танцевальном шике, контрабандистском угаре и тумане театральных салонов, не имевших ничего общего с законом. Однако мы не ограничились темной стороной столицы: после долгих блужданий по Чреву Шолоха Кадия вывела нас к куда более пристойным развлечениям… Хотя тоже в ее стиле. Мы прорывались сквозь живую изгородь, чтобы посмотреть на лабиринты Корпуса Граньих, и по-пластунски пролезали под воротами в Сад Акклиматизации. Мы залезали на раскидистые платаны Стариков, чтобы беззастенчиво заглянуть в открытые окна Квартала Новых Богачей; под присмотром Кадии учились правильно стучать по ратушным горгульям, чтобы они шевельнулись и выдали отнюдь не льстивый комментарий… Когда мы захотели смотреть на гнезда карланоновых соколов, Мелисандр, подсаживая меня, жестоко обругал жемчужинку от Бундруми. – Разве ж это амулет? – фыркнул он пренебрежительно. – Дешевка! Я бы и раньше распознал в нем халтурку, а уж теперь, когда есть с чем сравнивать… – Раньше – это когда? – Я отчаянно зевнула. – В моей прежней жизни-и-и-и, – пропел саусбериец и чуть заметно покачнулся – после литра «шаверни» немудрено. – Которая пошла прахом из-за этих долбаных амулето-о-о-ов… – А что случилось? – полюбопытствовала я, но тотчас, поскользнувшись, сверзилась с зубчатой стены, окружавшей строго охраняемые дубы с гнездами. Разбуженные соколы недружелюбно заклекотали мне вслед. И сразу часы по всему городу забили полночь. Кадия встрепенулась: – Упс, ну, мне пора! – Подруга привычным жестом затормозила удачно подвернувшийся кеб, запрыгнула внутрь и была такова. – Куда ты? – возмутилась я, потирая ушибленное колено. – А у меня ночное дежурство, забыла предупредить. Чмоки-чмоки, до встречи! – пропела эта поганка из окошка и задернула шторку. Кучер хлестнул поводьями. Кеб, подпрыгивая, укатил вниз по мощеной мостовой, над которой кроны высаженных платанов тянулись друг к другу бесконечным зеленым туннелем. Я проводила его взглядом, а потом растерянно уставилась на Мелисандра. – У тебя такое лицо, будто тебя оставили наедине с гоблином-вонючкой, – хохотнул историк и, взяв меня под руку, куда-то уверенно потащил. – А я надеялся, ты стала лучше ко мне относиться. – Да я и так неплохо к тебе относилась. – Я нахмурилась. – С профессиональной точки зрения. – Мда? А я думал, ты меня все время в чем-то подозреваешь. С профессиональной точки зрения, – подмигнул Кес. Я быстро глянула на его слишком ухоженные для мужчины ногти и военную выправку. Широко улыбнулась: – Что ты! Тебе показалось. Мы вывернули на бульвар Туманных Предзнаменований. – Тогда у меня есть предложение, – кивнул Мел. – Вон то здание с башенкой, знаешь, что это? – Он указал пальцем на двухэтажный особняк из красного кирпича, до самой крыши увитый плющом. Именно к этому особняку мы столь энергично – неурочно энергично, я бы сказала – и направлялись. – Ты ничего не перепутал, Мелисандр? Я тут местный житель, а не ты. Это же Исторический музей. – Вот-вот. А я туда давно собирался. Сходишь со мной? Сейчас? – Мел. Ночь на дворе, ау. Все закрыто. Историк вдруг вытащил из кармана брюк связку ключей и весело позвенел ими: – Это мой вчерашний выигрыш в карты. За который я поплатился порезом. – Он коснулся припухшего века. – Позволит нам немного погулять по полуночному музею, м? – Ты выклянчил ключи от музея?! – Выиграл, а не выклянчил. У местного охранника. На пару дней, скоро верну. Ну что, Стражди? Хочешь приключений? – Предложение необычное, но нет. Прости, Мел, я домой. Я и так уже еле плетусь. И вообще… Это разве законно? Вас бы упечь обоих за такие ставки! – Неужели тебе настолько не любопытно? – Мелисандр продолжал тащить меня вперед. – Наоборот – любопытно, но не настолько. – Зря! Любопытство – лучшая из человеческих черт. Тем более история показывает, что зачастую даже самые не связанные друг с другом на первый взгляд вещи в итоге складываются в великолепную мозаику. Так что никогда не сопротивляйся новому, лучше откройся ему и пропусти сквозь себя. А время все разложит по полочкам, – с пасторской интонацией заявил господин Кес. – Тебе бы проповеди читать. – Я зевнула. – Увы, моим мертвецам они ни к чему, – осклабился он. – В смысле – твоим мертвецам, Мелисандр? – не поняла я. – Ну… В смысле историческим персонажам, – стушевался саусбериец. Потом, поймав мой взгляд, расхохотался: – Ты что, решила, я убийца какой? Аж замерла, как тушканчик, право слово, ну, Стражди! – Отвали, Кес! – вяло огрызнулась я. Затем я вырвала у него свою грешную руку и обессиленно упала на удачно попавшуюся скамейку: – Я устала. Поймай мне кеб, пожалуйста. – Ну… Ладно. Будет сделано, красавица, – подмигнул он и протянул мне почти пустую бутылку вина, с которой бродил все это время. – Ты допей пока. Я зачем-то допила. И, напоследок сладко зевнув, резко отрубилась, бесславно рухнув на скамейке вбок. * * * – Выходить-то будете, госпожа Страждущая? – Кто-то не очень вежливо тряхнул меня за плечо. С воплем «А, что, где?!» я подскочила и головой стукнулась о потолок кареты. Кучер, будивший меня, недовольно покачал головой и отошел от дверцы. Я выкатилась наружу, испуганная и тщетно пытающаяся сообразить, что происходит. Передо мной, весь в золотистых магических огоньках, уютно светился мой коттедж. Островок света в летней темноте. – Мшистый квартал, 12, – подтвердил кучер, оказавшийся гномом, и с трудом вскарабкался на козлы. – Ваш друг сказал вас сюда доставить. – Так, а откуда мы ехали? И сколько сейчас времени? – поспешила уточнить я. – От Исторического музея. Час пополуночи, милочка, – презрительно скривился кучер и, во избежание дальнейших расспросов, стеганул лошадей. Я потянулась, похлопала себя по щекам и пошла по извилистой садовой дорожке домой. Ну, вляпалась не смертельно – хотя летяга сбоку грязновата, мда. Если кучер не врет, то Кес, как честный человек, погрузил меня в кеб вскоре после того, как я вырубилась на скамейке. Ха. А мое умное тело, кажется, лучше меня знает, как сваливать от надоевших кавалеров! Развеселившись от этих мыслей, я, посвистывая, открыла дверной замок и бодренько ввалилась в прихожую. Там моя песенка резко оборвалась: из-под двери, ведущей в спальню, пробивалась тонкая полоска света, которая не имела ничего общего с декоративными огоньками снаружи. О-оу. Я отстегнула от пояса биту и покрепче ее перехватила. Пинком ноги отворила дверь и с громким воплем «Иййййя!» впрыгнула в некое подобие боевой стойки. На кровати в обнимку с моим филином сидел Карл. Мальчик, кормивший птицу лютиками (лютиками, прах побери!), поднял на меня свои огромные сине-бирюзовые глаза: – Ой, здравствуйте… А я зашел проведать Мараха и что-то задержался… Я с максимально возможным достоинством выпрямилась после своей раскоряченной позы на полусогнутых и строго сказала: – Вот и здорово. Нам с тобой пора серьезно поговорить, мальчик. С улицы раздался бой часов… И впрямь – час ночи. Небеса-хранители, я когда-нибудь посплю? 27 Зазвенел ручеек Всегда велик соблазн забыть прошлое и налегке пойти вперед. Но для начала нужно извлечь все необходимые уроки. Ее Величество Аутурни Карл нехило напрягся, когда я заявила, что пришло время для тяжелого разговора. Марах почувствовал мой настрой и испуганно заухал. Скосил круглые глаза на мальчика, что-то для себя решил и сделал два аккуратных птичьих шага вбок. Нейтральная территория, что. Уже не с Карлом, но еще не со мной. Хитрец. Гость тяжело сглотнул. Кадык на его худой ребяческой шее истерически взметнулся вверх. Карл глядел на меня с опаской. Я, скрестив ноги, плюхнулась перед кроватью на ковер. Буду смотреть на оппонента снизу вверх – зато сижу в любимой позе Полыни из Дома Внемлющих. Считай, на удачу. Если есть для меня на данном этапе жизненного пути пример знающего человека, то это Полынь. Так что стану «зеркалить» куратора по максимуму – пусть это придаст мне сил и важности в чужих глазах! Я ждала, что Карл что-то скажет или спросит в ответ на мое предложение поговорить, но не тут-то было. Мальчик молчал. Ох уж эта позиция «ответного удара»! Ты теряешь преимущество инициативы, зато никогда не выдашь лишнего. Сама люблю так делать. Доведи соперника до белого каления, пусть вывалит наболевшее, – и тогда уже будем оправдываться. Возможно, обвинение окажется куда легче, чем могло бы. Ведь кто знает, какую из твоих тайн разворошили? Помню, была у меня такая ситуация: я разбила дорогущий хрустальный шар магистра Орлина, годами пылившийся на дальней полке шкафа, и весь день ходила на цыпочках, ожидая скорой расправы. Вечером наставник вызвал меня к себе. Велик был соблазн раскаяться в содеянном с самого порога (вдруг за добрую волю уменьшат наказание?), но я сдержалась. И правильно. Оказалось, магистр Орлин просто хотел поругать мой почерк в домашке. А насчет шара он так никогда и не завел разговора. Чую, вообще не заметил пропажи. Королевские подарки – они такие. Дорогие, но бессмысленные. Что ж… Как вести себя с Карлом? И у Дахху, и в Лазарете парень творил абсолютно нереальные вещи. Пожалуй, стоит отбросить сантименты и говорить начистоту. Я глубоко вздохнула: – Карл, я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Дважды я видела твое волшебство. Ты можешь снова стереть мне память, но ты не можешь избавиться от тех писем, которые я успела состряпать на этот случай. Стирай – не стирай, снова узнаю правду. В общем, выкладывай. Что это за магия, кто ты и откуда взялся. Карл помедлил. Он посмотрел на Мараха, будто бы ища одобрения, и филин, предатель эдакий, сочувственно ему кивнул. Мальчик поплотнее ухватил собственные колени, сворачиваясь в тугой клубок. Новый красный комбинезончик Карла – подарок Дахху – плохо сочетался с его кислой физиономией. – Я действительно не помню, откуда я, – наконец, тяжеловесно признался он. – Мое первое воспоминание – о том, как я очнулся здесь и решил сбежать. Потом господин Дахху поймал меня. Я понял, что могу читать его мысли… Час от часу не легче! Мальчик продолжил: – Позже, в Лазарете, то же повторилось со всеми остальными. Мне приходилось себя останавливать. И еще я начал испытывать непреодолимую жажду колдовать. Как будто сам мир умолял меня это сделать. – Сомнительно, – недовольно буркнула я. – Магия работает не так. Хочешь творить волшебство – борись с унни. А энергия не слишком-то любит подчиняться. – Нет, со мной все по-другому, я же говорил. – Карл отрицательно покачал головой. Он встал с кровати, заставив меня дернуться, ибо я ждала от него невероятного, но в итоге просто сел на пол напротив, ставя нас в одинаковые условия. – Я знаю, что должно быть, как вы описываете. Но чувствую иначе. Стоит мне расслабиться, отвлечься, как волшебство так и хлещет из-под пальцев. Мне все время хочется летать, кружиться, менять погоду и ветер. А еще, если я замру, передо мной как будто открывается бесконечность – темный, бархатный космос и мириады звезд вдали. Однажды я видел книжку под названием «Невыносимая легкость бытия»… Эти три слова… Они обо мне. Я, прищурившись, наблюдала за своим чудным гостем. Марах, исподтишка на меня поглядывая, начал снова приближаться к Карлу в надежде на сеанс почесывания. Вот зараза. Нашел себе любимчика. Я пожала плечами: – Не встречала такую книгу. Но погоди. Как это – летать? Я видела парящего шеву в Лазарете, и тебя ночью, и, да, кажется, я видела и космос тоже… – Я передернулась. Меня то зрелище ничуть не обрадовало, лишь испугало до ужаса. Особенно когда засосало в себя псевдопадучую! Я продолжила: – Но ведь это нарушает все законы магии. – А я чувствую иначе. – Карл упрямо сложил руки на груди. – Предположим… Ладно, тогда скажи вот что – в Лазарете ты упомянул какого-то Зверя. Кто это? Карл вздрогнул. Ветка сирени хлестко стукнула по окну, пав жертвой сильного ветра. Свет в магических сферах мигнул и погас. – Мой враг, – драматично шепнул Карл в поглотившей нас темноте. Меня аж передернуло. На мгновение мне стало так страшно, что я натурально не смогла открыть рта. Ох. Как глупо. Марах с шумом расправил крылья и заухал. Это меня слегка отрезвило. Я протянула руку к ближайшему светильнику и щелчком выключателя снова заставила его загореться. – То есть как раз о нем ты все помнишь? Побледневший Карл взволнованно посмотрел на свои руки, но потом отрицательно покачал головой: – Далеко не все. Только обрывки. Мне было одиноко, и я пытался найти своего папу… Но я пошел не туда, и никто меня не остановил. И я нашел Зверя. Он очень силен, очень зол. И очень голоден. Он ранил меня. Я… Мне пришлось сбежать, позорно, трусливо сбежать. – Мальчик сглотнул подступившие слезы. Я прикусила губу и сказала как можно бодрее: – Ну, сбежать – это не худший вариант, учитывая, что так ты выжил! А где ты потерял своего папу? – Я не помню. Я не уверен, что мы виделись… – Он живет отдельно? – Думаю, да. – Карл вздохнул. – Все бледно, все неясно в моем прошлом – кроме Зверя, пришедшего ко мне. Ужасного, невыносимого Зверя… – Последнее слово мальчик шепнул едва слышно. Признаться, мне очень не нравилось его настроение. Очень. Но я была самой старшей в этой комнате – а значит, впадать в панику совсем не по рангу. А еще я была Ловчей на службе Его Величества. И поэтому решила продолжить беседу в некоем, как мне показалось, «профессиональном» ключе. Я быстро ощупала карманы летяги, которую так и не сняла (обнаружение чужака в своей спальне волей-неволей вносит коррективы в твое существование), достала блокнот и перо, напустила строгое лицо и деловито кивнула: – Хорошо! Будем отталкиваться от того, что есть. Опиши мне, пожалуйста, Зверя. Магические сферы снова замигали. Мальчик еще туже обхватил себя под коленями. Я нахмурилась: – Карл, перестань трястись! Праховы лампы барахлят из-за твоего страха. – Не факт. – Мальчик испуганно покачал головой. – Возможно, это Зверь подслушивает. Магические сферы снова мигнули. Мальчик тяжело сглотнул: – Знаешь, Тинави, ты лучше не произноси его имя. – Это еще почему? – Перо в моей руке непроизвольно задрожало. Подросток продолжил: – Я помню, что у него есть что-то вроде системы мониторинга. Как у спецслужб. Черт, ты же не знаешь, что это… – Я знаю, что такое спецслужба. – А кибермониторинг? – Э-э-э… – Ну вот. В общем, я не уверен, как именно ведется поиск. Но часто его подвязывают на имя. Когда кто-то произносит имя – обладатель имени слышит. И приглядывается внимательнее. Если ты будешь о нем говорить, есть шанс, что через тебя он найдет нас. – Почему я, а не ты? – Потому что от моей личности почти ничего не осталось после того, как он ранил меня… Я просто «не считаюсь». – Карл зажмурился. – Много ли стоит человек, который не помнит себя? Я на секунду призадумалась. Потом покачала головой: – Не. Отстойная теория. Плюс, ты ведь понимаешь, что Зверь – это имя нарицательное, да? Маг-светильники, собиравшиеся было мигнуть, вдруг передумали. Карл открыл один глаз. – Твоему чудовищу пришлось бы несладко, подвесь он свой… э-э-э… мониторинг на это слово. Так что не бойся, Карл. Зверь. Зверь. Зверь. Тест. Зверь. Видишь? Все нормально. Мальчик, уже готовый, кажется, пульнуть в меня очередную сеть, после «теста» немного расслабился (как и я, милый Карл, как и я…). Потом мой юный гость вновь нахмурился: – Значит, поиск идет еще как-то. Черт. Как же плохо, что у меня дуршлаг вместо памяти! – Он весь сжался в комочек. – И золотую рыбку не обскачу в мнемоконкурсе… – Ничего, зато у меня есть любопытный факт о твоем прошлом! – бодро заявила я. – До встречи с бокки ты проспал два месяца в сарае фонарщика по имени Рили, прикинь? Карл ошарашенно вылупился на меня. – Да-да, – я авторитетно закивала. – Два месяца, парень! Ты пришел к бедному дядьке темной ночью, а следом за тобой пришла куча зверья, если он не врет. Потом ты проснулся и утопал – видимо, прямо сюда, к моему саду, в объятия бокки-с-фонарями. Вспоминаешь что-нибудь? – Нет. – Видимо, ты лечился так – во сне. Ты ведь говоришь, Зверь тебя ранил. Сильно? – Не знаю… – Мальчик медленно покачал головой. Потом неравномерно, волнительно дернул плечами. Подбородок у него затрясся. Я испугалась, что Карл сейчас расплачется. – Так, – сказала я. – Спокуха. Давай мыслить логически. Я глубоко вздохнула, перед тем как вслух произнести следующую, весьма смелую идею: – Ты ведь не из Лайонассы, да, Карл? Все твои странные словечки, безумная магия – все из другого мира? В ответ мальчик, не меняя обхвата рук вокруг коленей, мягко завалился на бок, прямо на ковер, и уставился в потолок: – Наверное. Хотя кое-что в Шолохе кажется мне родным… Но как… Как же я попал сюда, Тинави? «Ну, учитывая, что ты умеешь делать дыры в космосе… Это могло произойти как угодно , и, не дай небо, тебе начать сейчас экспериментировать с вариантами», – подумала я, но вслух лишь сказала: – Пока не знаю. Скучаешь по дому? – Сложно сказать. Как скучать по тому, чего совсем не помнишь? И он умолк, вперив печальный взгляд куда-то в ковер. – Эй, ну не грусти! – Надеясь найти утешительную конфетку, я снова полезла в карманы своего любимого плаща. Там в мою ладонь неожиданно легло нечто большое и холодное. Я с изумлением вынула руку, сжимая свою находку. Золотой плод от Яблоневого человека! Ого! А я и забыла о нем! – Знаешь, что это? – спросила я Карла, протягивая к нему добычу. Он отрицательно покачал головой. Я торжествующе улыбнулась: – А я знаю. Сейчас мы все про тебя выясним. Подожди минутку. – Я ушла на кухню, к серванту. Как же я раньше не догадалась! Чудесное золотое яблоко показывает правду об одном человеке, если покатать его по блюдцу. Это наш шанс выяснить, кто такой Карл. Пару минут спустя все было готово для ритуала. Подросток, как и я, волновался. – Так, твоя задача – прокатить это яблоко против часовой стрелки по каемке, – раздавала последние указания я. – Скажи «мирарсовердайойо», и, если чудом не запутаешься в слогах, узнаем твое происхождение. – Ладно, – сосредоточенно кивнул Карл и с содроганием взял у меня плод. Марах с опаской ухнул и осторожно отлетел подальше, на книжные полки. Я же говорю, предатель. Карл покатил яблоко. Я напряженно глядела в самую сердцевину блюдца. Неожиданно за окнами раздался гром. Весь дом будто бы вздрогнул. Моя спальня заполнилась призрачными образами, по плотности и тягучести похожими на кольца от дыма. Тут и там возникали и рушились города с диковинными зданиями – глиняными, каменными, стеклянными… Появлялись и исчезали люди в необычных одеждах. Холодные свинцовые волны набрасывались на нас с Карлом, и какой-то мужчина на деревянном кресте тихо плакал перед толпой. Горели костры. Обезображенные трупы гнили на полях военных действий. Мужчина в седом парике задумчиво подкидывал яблочко. Темноволосая женщина улыбалась и в то же время будто бы вовсе не улыбалась. Перед нами взрывались круглые черные ядра. Над нами синело вечернее небо, и по нему летали странные железные птицы. Мальчик в алом, подбитом мехом плаще одиноко брел по кромке моря, и будто растворялся, становясь бледнее и тоньше, под высоким звездным небом. Из-под ногтей мальчика вылетали маленькие шарики, которые, увеличиваясь, превращались в надписи: «Папа?», «Папа?». Вдруг странная дыра, кишащая насекомыми, разверзлась в иллюзорном небе. Еще больше туманных образов полетело по комнате, будто их выдувал невидимый курильщик. Бокки-с-фонарем готовился сбросить свой капюшон. Статный мужчина, стоявший у окна спиной к нам, вздрагивал, испуганно прислушиваясь, и быстро уходил, посматривая на часы. Великий Мастер народа шэрхен преклонял колени перед Шепчущим морем. Женщина в изумительной короне, похожей на оленьи рога, звала на помощь, но ее утягивало, утягивало в шевелящуюся темноту. Еще две женщины продолжали идти куда-то в пустоте, не чувствуя монстров за спиной. Парень в аляповатой одежде в панике выбегал на улицу из кабака. И было много, много других картинок, за которыми я не могла уследить. Неожиданно изо всех углов комнаты на нас погнали мириады черных отвратительных насекомых – мухи, слепни, саранча… Они все нацелились на дымный призрак Карла, бегущий прочь в туманном лесу, и кровожадный гул становился все громче. Остальные образы начали стремительно таять. Я завороженно смотрела на приближающееся полчище. Карл резким ударом сбил яблоко с блюдца. Все мгновенно стихло. – Ты чего творишь, малой?! – Я задохнулась от возмущения. Карл горестно покачал головой: – Иногда вся правда – это слишком. Не знаю, как тебе, а мне хватило. Дай мне время. И прости. – Э, нет, погоди! Так не пойдет. Давай еще разок попробуем. Глаза прикроешь, я за тебя досмотрю. – Нет! Я передумал! Я не хочу вспоминать! – Карла слегка потряхивало. – Парень! Пока не досмотрим, не поймем, как вернуть тебя домой! – Тинави! Не надо меня никуда возвращать! Он все-таки разрыдался. Я с ужасом осознала, что детские слезы пугают меня даже больше, чем безумные видения другого мира. Я растерянно кашлянула, не представляя, что мне делать, а затем трусливо пробормотала: – Ну-ну, будет! Ладно, посмотрели, и хватит. Ты мне вот чем помоги, чудо-ребенок. Ты можешь при помощи своей магии уговорить Мараха, кхм, носить мои письма? Ну, как бы голубем работать? Карл явно опешил от столь резкой перемены темы. Он послушно смахнул остатки слез и издал странный чирикающий звук. Марах тут же слетел с книжного шкафа и сел мальчику на предплечье. – Могу. Но почему ты сама этого не сделаешь, Тинави? – Потому что у меня нет магии, Карл. – Я пожала плечами. – Я потеряла ее. – Здесь ты ошибаешься, – твердо сказал мальчик. – Колдовать ты точно можешь. Это видно. Унни так и льнет к тебе. Я даже рассмеялась от неожиданности: – Ну да, возможно. Потому что я ничего не могу с ней сделать, и энергия это знает, – улыбнулась я. Мальчик нахмурился: – Нет, не поэтому! В тебе есть та же легкость, что и во мне, Тинави. Помнишь, при нашей первой встрече я спросил тебя, сильная ли ты волшебница? Я чувствую энергию вокруг тебя. Кроме того, твои мысли закрыты для меня. У тебя стоит блок – ты просто чихаешь, если я пробую подступиться… Неужели ты не знала? – Не знала, – с удивлением подтвердила я. – Пожалуйста, попробуй хоть раз поколдовать, – произнес Карл с такой интонацией, будто просил меня соль передать. Я фыркнула: – Пф! Дитя мое, ты хоть представляешь, сколько раз я пробовала? Каждый раз, небо его разорви, с надеждой и полной благих намерений головой. Каждый раз попусту. Падение, падение, падение, падение. Ноль успеха. Карл покачал головой: – Если я правильно понимаю, ты делаешь одно и то же, надеясь на разный результат. Это очень глупо. Никакой логики. Пожалуйста, попробуй по-другому. – Как именно? – Я покажу. И знаете, что самое удивительное? Он показал. Наверное, мне стоило предварить этот факт объяснениями и дальнейшим пересказом нашего долгого спора, сводящегося к двумя противоположным тезисам: «я не смогу» и «ты сможешь», но… Он выиграл. Карл выиграл, и от этого выиграла и я. Рискну даже заявить, что само мироздание выиграло, если мы примем за данность, что оно заботится обо всех нас и любит нас. Пробило три ночи… Время с Карлом пролетело в мгновение ока. Мальчик долго вдалбливал мне свою точку зрения – то, что против унни не нужно бороться, унни – друг, унни сама хочет играть, расслабься, попробуй почувствовать унни и все такое. И, в конце концов, у меня это получилось. Когда я отпустила весь свой гнет проблем, сомнений, отчаяния и обид, в душе как будто зазвенел едва слышимый тоненький ручеек. – Чувствуешь, да? – радостно шепнул Карл, все это время державший меня за руку. – Представляешь, а для меня этот ручей – как море. Он сбивает с ног, и приходится собирать всю свою волю в кулак, чтобы противостоять ему. Я не слушала его бормотание. Этот серебристый поток глубоко внутри заворожил меня. Мне хотелось плакать от счастья. Это ни на что не было похоже. Та магия, которую мы все применяем, – она совсем другая. В ней мы – борцы, соперники, герои, мчащиеся вперед и сносящие преграды. Упоительно и утомительно одновременно. А этот ручеек… В нем была тишина и покой, радость и грусть, хрупкость и глубина. Мне казалось, что он соединяет меня со всем огромным миром вокруг, как невидимая нить, обнявшая само бытие. – Попробуй сделать что-то. Попробуй позволить унни сделать то, что ей хочется. Вот с этим пассажем нам пришлось хорошенько поработать. Нащупать ручеек было сложно, но возможно, а вот дальше – ступор. – Оставим на следующий раз. – Карл наконец-то сдался. – Ты молодец. – Как получилось, что я могу… такое? – с волнением спросила я. Меня легонько трясло. – Унни тебя любит. Не боится тебя. Она готова играть с тобой. Готова прятать твои мысли и дарить тебе свободу волшебства. – Почему она меня любит? – Не знаю. Разве это важно? – Вообще-то да. – Тогда придумай любую версию, какая тебе по душе. А я пойду, хорошо? Марах готов. Я кивнула: – Спасибо. – Лучше пообещай, что не расскажешь обо мне Кадии и Дахху. Не надо, пожалуйста, – попросил мальчик. – Я не хочу, чтобы кто-либо знал. На его лицо снова набежала горестная тень, совсем было пропавшая во время «урока». – Я не расскажу. Но ты будешь и дальше учить меня своей… странной магии. – Договорились. Я с бьющимся сердцем закрыла за ним дверь и пошла умываться и готовиться ко сну. Когда я вернулась, Марах тихо, но довольно ухал в своей клетке. Я легла в кровать и выключила свет. Старательно подоткнула одеяло со всех сторон, чтобы было тепло и уютно, как в гнездышке. Глубоко вздохнула, еще раз попытавшись нащупать внутри себя волшебную тишину, разрываемую лишь переливами текущей воды времени… Пусто. Я была слишком взбудоражена для этой таинственной магии. Карловой магии. Зато перед внутренним взором услужливо вставали невиданные картины, порождения золотого яблока… Больше всего меня поразили стеклянные многоэтажные здания. Как они вообще держатся? …И почему все такое злое? Что случилось? Отчего силуэт уходящего, испуганного мужчины кажется мне смутно знакомым? Во что, прах его побери, Карл вляпался? Хотя, возможно, золотое яблоко просто склонно к драматизации… В темноте я нашарила на прикроватной тумбочке пустырник. Закинула в себя три таблетки, морщась от их горечи, и наконец-то вырубилась. 28 Когда угасает искра По всем важным вопросам принимать решения нужно самостоятельно. Вы можете проконсультироваться со всеми, с кем считаете нужным. Но окончательная ответственность – ваша. Никто не знает всю ту информацию, которая есть у вас. Никто не заинтересован в успешном исходе так, как вы. Открытая лекция «Как избавиться от стресса» в таверне «Устрица на море» Будильники, будьте вы прокляты! Механическая садомазохистская игрушка (патент Дома Внемлющих) отчаянно трещала на дальней от моей кровати тумбочке. Я обреченно встала, сомнабулически дошла до цели, вырубила эту жуткую штуку и уныло поперлась в ванную. Там, за умиротворяющим процессом чистки зубов, мир постепенно обрел прежние краски. Я вдруг поняла, что мне ужасно страшно… Из-за мысли о том, что мне доступна магия, как ни странно. Ведь надежда – это великая ответственность. Начиная на что-то исподволь надеяться, ты всегда рискуешь получить разбитое сердце. Жить без чаяний куда безопаснее для души. И вреднее… Черствеет нутро без надежд. Одна часть меня уже цвела буйным цветом при мысли о том, что Карл откроет мне некую истину. А вот другая часть заранее начала ныть и оплакивать провал, а заодно глобальное унижение: мол, ну ты и даешь, дура, поверила в историю про «ручеек» под авторством неизвестного малолетки! Пожалуй, я буду браво изображать, что мне глубоко по барабану на едва приоткрывшиеся волшебные возможности… Авось закон подлости отвернется, заскучав, и тут-то я и проверну свою операцию по возвращению магии. За такими путаными рассуждениями я потихоньку собиралась во дворец. Нацепила свое лучшее платье из повседневных: шифоновое, желтое, с юбкой-солнцем, перехваченное лентой у груди – в сочетании с бирюзовой летягой смотрится обалденно! Потом я распутала вечно торчащие по сторонам каштановые пряди и с удовольствием убедилась, что они отросли аж до нижних ребер. Лепота. Затем я немного подумала, покривлялась перед зеркалом и подкрасила губы. А потом с тяжким вздохом каторжницы прицепила ко всей этой девичьей красе биту, лассо и рюкзак-тяжеловес с амулетом Полыни. – Лучше штаны надеть, да? – тоскливо спросила я Мараха, оценив свой облик целиком. Филин тоже сосредоточенно прихорашивался: чистил крылышки и что-то тихо гудел себе под клюв. Но из вежливости он все-таки глянул на меня: – Ухху. – Вот и я так думаю. Гармония общего важнее красоты частного. – Я вздохнула и начала переодеваться. – Кстати, Марах. Ты сегодня со мной. Сегодня и отныне, хей-хей. – Ухху? – Уху-уху. Зря я тебя Карлу показывала, что ли? Все, теперь ты ученый птыц. А ну-ка, полезай! – Я приглашающе похлопала по плечу. Филин с недовольным клекотом подлетел и тяжело опустился мне на руку. Тяжелый! Да уж, со всеми эти нововведениями в плане обмундирования я рискую нехило так накачать ноги… Ну, оно и к лучшему. * * * Покои Лиссая сегодня буквально дышали счастьем. Войдя, я даже замешкалась – то ли это место? До нездоровости радостное ощущение! Будто ты объелся ягод-хохотунчиков и теперь валяешься на зеленой лужайке, посмеиваясь над схожестью солнца и яичного желтка. – Лиссай? – обратилась я к принцу, спиной ко мне малюющему нечто восхитительное. Он обернулся. Младший сын Дома Ищущих засиял, как медный таз: – Тинави! К-как здорово! О, да вы с питомцем! К-как же зовут эту гордую птицу? – Марах, – чинно представила я филина. Тот самоуверенно раздулся и резко перестал помещаться у меня на плече. Я шикнула. Марах недовольно повернулся в профиль, быстро потеряв в объеме и пушистости. Я продолжила: – Лиссай, прошу прощения, а здесь что-то изменилось? Принц, снова одетый в свободную шелковую пижаму с вышивкой – правда, на сей раз кораллового цвета, – вдохновленно подошел ко мне и сграбастал мои влажные от волнения ладошки. – Здесь? Нет! Это все вы! Стоило вам зайти – к-к-как Святилище встрепенулось. Что-то изменилось в вас, Тинави. – В глазах молодого человека скакал безумный огонек, и я бы напряглась из-за этого, но… Мир закружился и завертелся безумным хороводом. Ох уж эти принцы. Один взгляд – и пиши пропало. Ладно бы в романтическом смысле, ан нет, сразу почву из-под ног норовят выбить, причем в прямом смысле этого слова. * * * Изумленное «У-У-УХХ!» было первым, что я услышала, когда внизу снова появилась твердая поверхность в виде потусторонней изумрудной травы. Звук этот, как ни странно, исходил от Мараха. Эм, филина тоже перенесло в Святилище? Интересно… Питомец, не склонный к рефлексии, тотчас рванул куда-то в таинственные туманные дали. Ни сомнений, ни жалости, ни последнего «прощай». Только быстрый взгляд оранжевых глаз и прижатые от стыда уши. Я тут, типа, сваливаю, пока-пока, хозяюшка, бывай. Я встала (перемещение снова подло уронило меня на землю), огляделась и обнаружила Лиссая сидящим на перилах белой беседки. – Вы очухиваетесь быстрее, чем я, или умудряетесь сразу оказаться в этой позиции? – уточнила я, отряхивая штаны от налипшей травы. Принц легко спрыгнул вниз, подошел и заботливо присоединился к глобальной чистке: – Сразу. Раньше оказывался на земле, но теперь научился. Я глубоко вздохнула. Местный воздух можно пить, как мед, чувствуя, что тебя уволакивает в пучину сладостного спокойствия. Толстые стволы неведомых деревьев – нет, не секвой, для этого они слишком синие и мшистые, – упорядочивали расползающееся во все стороны пространство. Я легонько коснулась пальцами проплывающего мимо облачка тумана – косматое и клочковатое, оно было похоже на дворового пуделя. Облачко зазвенело, как колокольчик в волосах моего куратора, и с негодованием помчалось прочь. Сила моей воли слабела перед жизнерадостностью Святилища, и с облегчением от самого этого осознания я радостно позволила себе упасть обратно в траву. Да еще и покаталась с боку на бок, испытывая ни с чем не сравнимый детский восторг. Лиссай замешкался от этого моего жеста. Как так? Чистил-чистил прекрасную даму от зелени, а она опять во все тяжкие… Принц задумчиво поскреб свои светло-рыжие вихры, потом широко улыбнулся, заставив веснушки на лице занять наступательные позиции, и плюхнулся рядом. Я заставила себя строго произнести, хотя это было непросто: – Лиссай, вообще-то я к вам по делу. Мне нужно расспросить вас о черной краске. Ищущий повернулся ко мне с искренним удивлением на лице: – О краске? Здесь?.. – Где угодно. Это моя работа. – Я сурово свела брови. Мысль о том, что на моем лбу в этот момент появилось две вертикальные складки, показалась мне смешной. Но я сдержалась и продолжила хмуриться. Все-таки что-то тут не так с воздухом. – Ладно. – Лиссай перекатился на живот и подпер ладонями подбородок. – Что именно ты хочешь знать? Он продолжил упорно общаться на «ты». Я же максимально деловым тоном спросила: – Что вы имели в виду, когда говорили, что от «черной краски не отвести взгляд»? Лиссай почесал нос, потом протянул руку к растущим рядом ромашкам, сорвал одну и начал гадать. Хм, на что могут гадать мужчины? Неужели тоже на любовь? Принц пожал плечами: – Я имел в виду, что краска Теннета – это магический проводник. Она улавливает энергию унни, как клейкая лента – мух. Побочным эффектом является то, что краска тем самым захватывает человеческое внимание. Я поперхнулась: – Простите. Вы знали, что краска – магический проводник? – Перед глазами у меня мелькнуло неприятное видение: мертвое лицо госпожи Мелиссы. Информация о проводнике была последним, что она успела нам сказать. – Да. А что? – удивился Лиссай. – Может быть, то, что о существовании таких проводников никто не знает? А вы не сообщили мне о них сразу, как только я заинтересовалась краской? – дерзко заявила я. В Святилище поднялся неприятный холодный ветер. Лиссай поморщился: – Тинави, при всем моем уважении, я тебе ничем не обязан. Какие вопросы задаешь – такие ответы и получаешь. – Вам не кажется, что в случае преступлений умничать – это не лучшая затея? – Тинави, ты все-таки разговариваешь с принцем крови, пожалуйста, потише. Я аж захлебнулась от негодования. Что? Эта рыжая каланча кичится своим происхождением? Тотчас Лиссаю на нос упала огромная холодная капля дождя. А мимо пролетавшая птичка – не Марах, какая-то разноцветная пичуга – сделала свое черно-белое дело прямо на шелковую пижаму Ищущего. В Святилище стало еще неуютнее: разгулявшийся ветер стал уносить клубы тумана, и оказалось, что земля меж деревьев абсолютно голая, даже без травы. На небе, и без того низком, стремительно стягивались тучи. Принц растерялся: – Тинави, боюсь, Святилище подстраивается под твое настроение. Я резко придержала коней: – Такое может быть? – В теории, да. Лиссай поднялся с земли, с отвращением стер листом папоротника кляксу на шелке, и мы поспешили скрыться в беседке от начавшегося дождя. Там художник задумчиво облокотился о перила, глядя на унылую серость, которой быстро заволокло его волшебный потусторонний мирок. – Если что, я уже передумала на вас злиться, – осторожно пробормотала я. – Хотя не ожидала комментариев про принца крови… – Прости. Меня так воспитали. Ударили – бей в ответ. Это вырывается машинально, – повинился он. – Смотри, небо очищается. Удивительно! Я подняла взгляд. И впрямь. Тучи разошли так же быстро, как и появились. Аккуратная радуга, мерцая, аркой повисла в небе. – Ничего себе, – подивилась я. – И что же, Святилище под всех так подстраивается? – Не знаю. Ведь здесь не было никого, кроме нас. – Он наморщил нос. – Но я не помню, чтобы местная погода ориентировалась на меня. – Новичкам везет. Как и дуракам, – я отмахнулась. – Позвольте, продолжу о работе? – Да, конечно. – Расскажите, как именно черная краска взаимодействует с унни. Принц легонько улыбнулся, заставив ямочки на щеках проявиться еле-еле. Скорее обещание, чем ямочки. Но уже неплохо. – Как я уже сказал, черная краска улавливает свободные частички унни, которых полно в мире, и стягивает их к одному месту. Такими свободными частичками наполнены, в том числе, наши мысли, если мы специально не сосредотачиваемся на чем-то одном. Поэтому я и говорю, что «от краски нельзя оторвать глаз». Большинство людей не думает. Почти никогда не думает, представляешь? Они делают все по привычке, механически, по накатанной. Живут на рефлексах, упуская суть. Унни гуляет в их головах, как перекати поле. Искра не контролирует эту унни, светясь еле-еле. Конечно, краска заставит таких людей увлечься картиной. Поэтому я и любил свою «Черную серию». Она помогает сразу определить тех, кто не живет по-настоящему: они начинают пускать слюни перед полотнами, никакого сопротивления, никакой собственной оценки… Это очень грустно. – И действительно, – цокнула я языком. Что же, получается, наш маньяк выбирал для своих жертв наиболее… хм… не думающих людей? Как-то странно. Я спросила: – Лиссай, а есть места в нашем мире, где унни отсутствует? Напрочь? – Конечно, нет! Как ты себе это представляешь? Тогда это будет уже не наш мир. И не наша Вселенная. Скорее – Хаос… – Принц поразился моему вопросу, и, глядя в его распахнутые глаза, я чистосердечно призналась: – Я не очень разбираюсь в теории магии. – Как и большинство людей. – Лиссай вздохнул. – Что очень печально, потому что использовать волшебство, не понимая, как что устроено, – крайне опасно. Унни, вместе с бромой и искрами – это основа нашей Вселенной, ее наполнение и суть. Унни вечно течет и меняется, благодаря ей мы в состоянии познать время. Брома, напротив, придает энергии форму, отвечает за стабильность. Драконы ведают бромой. А вот боги-хранители – ты когда-нибудь задумывалась, что они хранят? Они хранят унни. Вернее, ее свободный поток. Они следят за тем, чтобы все развивалось, двигалось. Они – главные апологеты перемен во Вселенной. Вперед или назад все движется – это уже наш, обладателей искры, выбор, главное, чтобы ничто не стояло на месте. Не будет унни – не будет ничего. Искра, помещенная в мертвую брому, не даст жизни, сразу потухнет, как потухнет огонь без воздуха. У меня потихоньку начала пухнуть голова, но я не сдавалась. Сосредоточилась и уточнила: – А наоборот? Если потухнет искра, что случится? – В момент смерти унни покидает владельца. И, пока она не найдет себе новое пристанище – живое или нет – она свободна. А еще растерянна. Унни только что умершего человека можно просто забрать. Для этого даже не придется вступать в классический поединок с энергией – она слишком слаба, сама идет в руки. Просто забираешь и все. Я аж подпрыгнула: – Вы хотите сказать, что, если у меня нет магии, я могу кого-то угрохать и после этого использовать всю его унни, как захочу? Прямо колдовать? Лиссай ощутимо забеспокоился от подобных высказываний. Святилище начало наполняться цветными клочками тумана. Они хаотично метались по полянке туда и сюда, звеня при столкновениях. Настоящее воплощение моей взбудораженности. Но мне было не до этого. Я чувствовала, что дело о маньяке обрастает новыми потрясающими гипотезами. Принц понизил голос: – В теории, да. Если успеть поймать унни ровно в тот момент, когда тухнет искра. Это называется чистой магией, хотя чистоты в ней немного… Но она позволяет делать почти что угодно – даже запредельное – ведь с чистой унни не нужно бороться. Однако я от всего сердца не советую тебе пробовать, Тинави. Я махнула рукой: – Я и не собираюсь, не бойтесь. А вот кое-кто другой, видимо, позарился на подобную добычу. И, получается, чем больше человек ты убьешь, тем больше унни, готовой к сотрудничеству, у тебя будет… Чистая магия, ишь ты! А черная краска… Хм. Я правильно понимаю, что, если разрисовать человека черной краской, потом его убить, то на какое-то время унни останется в теле, как в клетке? А если это будут не просто рисунки, но специальные формулы… – Я начала лихорадочно ходить по беседке. – То унни сразу отправится в нужное маньяку место. Верно? – Да, – осторожно подтвердил Лиссай. Его зеленые глаза наполнились печалью. Я же вспомнила о смерти торговца Бундруми, предшествовавшей магическому нападению на Мелиссу. Стало ясно, где убийца взял необходимую для колдовства энергию: это была унни почившего ювелира. А когда маньяк убивал по ритуалу, с краской, то всю унни отправлял в некое место и не мог мгновенно потратить. Поэтому и Айрин убита на середине моста – в тот момент у него и впрямь не было магии, так как унни пошла «впрок»… У меня ноль доказательств, но теоретические выкладки подтверждают: у маньяка нет своей магии! Кажется, только что я нехило сузила список подозреваемых. – С ума сойти. Почему о чистой магии никто не знает? Эта же настоящий клад для всяких психопатов! – изумилась я. – Именно поэтому Дом Ищущих со времен хранителей держит эту информацию в секрете, вовремя беря обет молчания с тех, кто додумался сам и жаждет обнародовать открытие, – пробурчал Лиссай. – Вот только я такой балабол в Святилище… – Так это же просто прекрасно, что балабол, Лиссай! Вы сегодня мне очень помогли! – Неожиданно для себя я звонко чмокнула принца в щечку. Он мгновенно запунцовел, как это бывает только со светлокожими рыжиками. И я с удовольствием почувствовала, как в душе снова звенит, перекатывается вчерашний магический «ручеек». А ведь настроение у карловой магии и Святилища – одно и то же. Хм. Интересно. Когда я мысленно «потянулась» к этому теплу в груди, погодные метаморфозы резко увеличили темп. Яркое солнце воссияло над Святилищем. Из леса вокруг нас вышли, как из древних легенд, диковинные животные и навострили уши, всматриваясь в меня со смесью любопытства и тревоги. Цветные птицы распушили хвосты и запели. Лиссай покачал головой: – Никогда Святилище не устраивало таких зрелищ для меня. Никогда. Только для тебя. Даже обидно. – Вот вам подарок, чтобы грустно не было! – Я вдруг поняла, что моя жемчужинка от Бундруми будет куда лучше смотреться на Лиссае. Принц весь такой же светло-прозрачно-перламутровый, как и она. Я сняла клипсу с воротника и прицепила ее на лацкан принцевой пижамы. Есть у меня такая привычка: когда мне хорошо, начинаю всех одаривать, как какой-то сумасшедший новогодний эльф. Думаю, мое подсознание так пытается сразу расплатиться с судьбой за доставленные радости. – А вот что по-настоящему обидно, так это то, что мне пора бежать, – вздохнула я, прикинув, сколько уже прошло времени. Святилище поспешило попрощаться. Какое-то время безумных разноцветных спиралей по и против часовой стрелки – и вот я в покоях младшего принца. Лис ошарашенно сидит на кровати, а в углу на подоконнике примостился Марах, виновато сжимающий в когтях какую-то потустороннюю мышку. Наткнувшись на мой суровый взгляд, филин совсем по-человечески потупил взор. Да ладно. Пусть себе охотится. – Лиссай. Еще раз – благодарю! Вы очень сильно помогли расследованию, правда. Принц, кажется, даже не услышал этой реплики. Он ошарашенно смотрел в никуда. Наконец произнес, еле размыкая губы: – И все же, Святилище слушается вас больше, чем меня. Подчиняется… Впуск-кает и выпуск-кает без моего одобрения. Но вы узнали о нем столь недавно… К-как так? Почему? В чем ваш секрет, Тинави? – Он поднял на меня свои огромные глаза, и я искренне поразилась, увидев в них боль. Ой-ой. Лис что, по-настоящему ревнует меня к этому странному месту? Только этого не хватало. Он и в Святилище упоминал о том, что беседка предпочитает ему меня, но там, видимо из-за опьяняющего местного воздуха, это звучало далеко не так грустно. А вот после укола реальностью Лиссай – было видно – обиделся не на шутку. Причем на меня. Я открыла рот, надеясь, что честный утешительный ответ найдется сам собой. Но нет. Вместо этого пришлось с распахнутой пастью наблюдать за тем, как побледневший Лиссай спрыгивает с кровати по направлению ко мне, сжимая в тонких пальцах шелковую подушку. Он хочет меня удушить, что?! Принц приземлился аккурат у моих ног, прижав подушку к полу. Я замерла. Секунду спустя Лиссай поднял свое шелковое оружие и с омерзением скривил губы. Я так и вовсе отскочила на метр назад. У моих ног, размазанные в грязь благодаря лисову нападению, валялись трупы нескольких мохнатых пауков. – Сколько же здесь пауков… – пробормотала я, пятясь. – Тут нет пауков, – странно посмотрел на меня Лиссай. – Ник-когда раньше не было. – Я пойду, – промямлила я. – Приходите еще, – выдавил он. Мне показалось, что прощаемся мы на не очень хорошей ноте. Ничего глупее, чем размолвка по поводу того, кому отдает предпочтение Святилище, и случиться не могло. Но что я сейчас сказала бы Лиссаю, чтобы исправить ситуацию? Хей, прости, пожалуйста, мне вообще по барабану на твою беседку, забирай на здоровье? Это только еще сильнее задело бы его чувства. Никогда – я знаю это точно – никогда нельзя выказывать пренебрежение к тому, что важно и дорого другому человеку. Наверное, можно было бы остаться и поговорить обо всем по душам… Порассуждать, почему Святилище так мною прониклось, откуда принц столько знает про унни и все такое. Снова найти общий язык и потом разойтись довольными друг другом, все с тем же приятным мандражом внутри, который предшествует каждой моей встрече с Лиссаем. Но как-то я так по-дурацки устроена, что ни одна романтическая перспектива для меня не сравнится с тайнами и загадками. С возможностью где-то и как-то победить. Насладиться чьим-то одобрением. Поэтому, хоть я и была раздосадована, кровь бурлила от предвкушения: мне хотелось скорее сообщить Полыни добытые новости. Иноземное ведомство притягивало меня, как та черная краска – свободную унни. Сопротивляться невозможно. Я, ничего не говоря, вышла из покоев принца. 29 Полынь доволен Всегда выбирай более простую гипотезу из двух. Ту, которая не требует привлечения дополнительных условий. Выбирай всегда… Но помни: исключения случаются. Оллен из Окана, Срединное государство В Иноземное ведомство я зашла под звук ударов обеденного гонга. С ума сойти! Всего сутки назад в это время мы разбирались с гибелью Мелиссы от таинственного сквозняка… Сколько же всего успело произойти. Говоруны и Ловчие, Ищейки и Указующие, Архивариусы и почтовые мальчишки, дружно, как в мюзикле, захлопали дверьми и застучали о мраморные полы подбитыми каблуками: все спешили на обед. Радостное возбуждение накрыло ведомство: свобода, долгожданный перерыв! Все стремились на улицу, к солнцу и свету, набережным и верандам, плеску воды и шелесту древесных крон. Даже главная администраторша, больше похожая на манекен, нежели на человека, с удовольствием повертела головой, разминая шею. Мой путь лежал против движения толпы. Уклоняясь от столкновений с чужими папками и перьями, я лавировала среди чиновников так успешно, что настроение взлетело до небес. Как мало надо для счастья! Всего лишь почувствовать себя юркой ящеркой, движущейся к цели, вопреки преградам. Всего лишь заслышать музыкальный смех незнакомца и улыбнуться солнечному зайчику, спрыгнувшему тебе на нос с огромного маятника Иноземного ведомства. Поднявшись на второй этаж, я постучалась в кабинет Полыни. Оттуда донесся какой-то невнятный, но вроде как положительный ответ. Я открыла дверь и увидела еще больший бардак, чем обычно. Полынь стоял у пробковой доски, густо завешанной десятками, нет, сотнями разноцветных бумажек. Куратор водил по ним пальцем, что-то тихо бормоча. Он выглядел абсолютно изможденным. Его и без того специфические волосы с лентами и кольцами казались грязными и будто бы пыльными. Кожа отливала зеленым, в цвет очередной шелковой хламиды. – Эй, все в порядке? – тихо обронила я, подходя. Куратор резко обернулся. Синяки под глазами напоминали черные дыры, на лбу залегли глубокие морщины. Запах лекарств от кашля был просто невыносим. – Тебя что, били? – поразилась я и пошла к окну, чтобы впустить свежий воздух. Ветер тотчас принес в наш кабинет ароматы сирени и жасмина. – Били. Судьба била, – буркнул Полынь. – Я ношусь по всему этому прахову городу, как белка в колесе, и не могу сказать, что очень многое выяснил. Порадуй хоть ты меня. Что там со вчерашними делами? Я достала из рюкзака и выложила на стол две «решенные» папочки. Задрав нос, гордо заявила: – Сэр, все сделано в лучшем виде! – Молодец, – он без особого интереса пролистал документы, убедился, что канцелярия поставила на них отметку «ПРИНЯТО», и кивнул уже с куда большим воодушевлением: – Правда молодец. А что по поводу Лиссая? Сказал что-то любопытное про краску? – О да-а-а, – я ликующе закивала и, почувствовав себя хозяйкой положения, заняла доминирующую позицию в нашем кабинете: плюхнулась на любимый Полынью подоконник. Куратор приподнял брови, мол, это что за самоуправство, но благоразумно не стал возмущаться: чья инфа, того и подоконник. Следующие несколько минут я пересказывала Внемлющему свою теорию относительно маньяка. Она чрезвычайно заинтересовала куратора. – Ты знаешь, похоже на правду, – протянул он. – Во всяком случае, картинка вырисовывается логичная. Не люблю подтасовывать факты под теорию, но тут соблазн слишком велик. Предположим, наш маньяк по тем или иным причинам лишен магии… Полынь взял со стола алую бумажку, нарисовал на ней зверскую рожу и прилепил в центр свободного места на доске. Я подхватила: – Он не умеет навязывать свою волю обычной унни. Но маньяк знает про чистую магию: про то, что в момент смерти человека вся его энергия высвобождается разом. И даже не-маг может направить ее в нужное русло. Особенно если раздобыл подходящий артефакт. Например, черную краску. На сей раз я стала украшать доску. Прилепила туда «трупик» с глазами-крестиками и связала ниточкой с маньяком. Над ниточкой прибила бумажку с надписью «краска» и стрелочкой. – Хорошо, что об этом не рассказывают в школах, – покачал головой Полынь. – А то мир превратился бы в ужасное место: извращенцев много… – Поэтому и не рассказывают, – кивнула я, вспомнив ремарку принца про Дом Ищущих и времена хранителей. В этот момент в кабинет, постучавшись, зашла сотрудница ведомственной столовой с подносом, уставленным всякой снедью на двоих. Эта розовощекая симпатяжка на секунду растерялась, увидев меня, а потом нахмурилась, метнула в сторону Полыни обвиняющий взгляд, с грохотом шлепнула принесенный поднос на стол и ушла, хлопнув дверью. Я хмыкнула: – Полынь, у тебя, кажется, были свои планы на обеденный перерыв? – Не дай небо, – поморщился куратор. – Это все моя новая болезненная слава из-за Генеральства. Ведомство раскололось на два лагеря – тех, кто верит в мою победу, и тех, кто нет. Сотрудники начали делать ставки. Появились эдакие «агенты», которые пытаются из надежных источников узнать, насколько же я на самом деле близок к завершению своего вызова… – Это не было похоже на приход «агента». – Я похлопала его по плечу. – Скорее, реакция типичной девушки на то, что ею пренебрегли. Полынь досадливо отмахнулся: – Мы отвлеклись. Итак, маньяк убивает людей и с помощью черной краски куда-то отправляет их энергию. В Башне провели анализ символов. Это прото-заклинания, представляешь? Они были в ходу еще до нашей эры, до ухода богов. – Что-то наш убийца свихнут на старине! – удивилась я. – Краска у него теннетова. Письмена со времен хранителей. Драконами увлекается. – Все маньяки – психопаты, – Полынь кивнул. – Поехали дальше. Согласно свидетельству Мелиссы, маньяк направляет энергию в накопительный камень. Вчера я выяснил, что это за камень. Называется гематит, он же кровавик. – Полынь прицепил на доску еще одну наклейку и продолжил стрелочку туда. – Увы, – вздохнул куратор, – этих гематитов, в противовес краске, просто завались. Пробуем отследить. – Мелисса сказала, что энергия нужна маньяку для телепорта к драконам, – почесала репу я. – Но зачем ему к ящерам? Мы задумались. Разбудить драконов… К чему разбудить драконов… Мне вспомнился бодрый голосок Кадии, размахивающей комиксом – старое доброе видение времен учебы… – Полынь! – ахнула я. – А что, если маньяк хочет с помощью драконов вызвать богов-хранителей?! – Зачем? – опешил куратор. – Этого я еще не придумала… Просто так? – Я не верю в «просто так», Тинави, – куратор категорично покачал головой. – Нужен мотив. Я насупилась от его делового тона. – Придумай мотив – тогда рассмотрим гипотезу, – чуть миролюбивее, но все еще строго сказал Полынь. И продолжил задумчиво грызть карандаш, вытащенный из-за уха. Не успела я по-настоящему обидеться («Хей, ну а где восторг хотя бы от смелости моей идеи?!»), как куратор расширил глаза, подскочил на месте и охрипшим голосом проорал: – А вот в моей гипотезе ЕСТЬ мотив! Сердце мое в ответ на это забилось, но лицо осталось намеренно непроницаемым. Так-то. Пусть знает, каково оно – когда твою теорию не поддерживают… Но Полынь, кажется, был самостоятельным парнем. И в одобрении не нуждался, чтоб продолжать. Куратор забегал по комнате, размахивая руками. Мало-помалу его энтузиазм передался мне. – Чистая унни, Тинави! Подумай! Боги-хранители отвечают за унни, ее свободный поток. Драконы – за брому и стабильность. Уничтожь драконов – и вся унни во вселенной высвободится, лишенная формы. А ведь именно с такой унни, едва покинувшей тело, умеет работать наш маньяк! Я ойкнула: – Ты что, думаешь, он конец света задумал? Уничтожить всю материю разом? – Не знаю. – Полынь осторожно покачал головой. – Ведь тогда и он погибнет. Но вот смерть одного ящера… Или двух… Это куча энергии. Несравнимо с человеческой гибелью. Если маньяк «всосет» ее в свой гематит или еще куда – сможет долгое время жить припеваючи. – Это какая-то совершенно наглая идея, – поразилась я. – Наглая – не то слово. – Полынь наклонил голову вбок. – Либо маньяк совсем спятил, либо у него мания величия размером с Шэрхенмисту. Мы немного помолчали, дивясь на убийцу. Я протянула: – Слушай, Полынь. А если даже только парочка драконов умрет, в мироздании ничего важного… ну… не сместится? Вдруг с бромой повсеместно произойдут какие-то изменения? Например, все люди лишатся тел? Будем как призраки? – наконец спросила куратора я. Но Полынь только отмахнулся: – Не знаю. Вопросы вне моей компетенции. Но мы всегда должны стараться так, будто мироздание на кону. Этот маньяк меня уже порядком достал. Давай уже его поймаем! Он азартно прищелкнул пальцами: – Пробежимся по основным вопросам. Почему убийства во дворце? – Курган усиливает магию всех, находящихся там. В людях тупо больше унни. И после убийства больше унни освобождается. Выгодно. – Согласен, принято. Почему нужна была помощь Айрин и Мелиссы? – Айрин помогала маньяку проходить во дворец незаметным, по ледяной дорожке. Мелисса затесалась случайно. – Зачем Айрин вообще вступила в сговор с убийцей? Я проверил – она была очень приличной дамой. От таких не ждешь потребности в мясорубке. – Ну… Деньги? – Вряд ли. На доходы она не жаловалась, наоборот. Всегда отдавала много золота в храм, а после встречи с Тактом – еще больше… Так что тут у нас белое пятно, – Полынь нарисовал огромный вопросительный знак и прицепил его на доску. – Нужен мотив для Айрин, – подтвердила я. Полынь с улыбкой обернулся и подмигнул мне: мол, молодец, запоминаешь. Потом он отступил от доски, полюбовался делом рук своих и спросил: – А зачем маньяк убил своих подельниц? Я зависла на секунду. Затем предположила: – Может, они перестали быть ему нужны? – Нет, – Полынь покачал головой. – Это бы значило, что маньяк закончил с убийствами. А я не хочу в это верить, потому что тогда мы проиграли, и он уже у драконов. Так что давай считать, что дамочки были скомпрометированы – и Часовщик Такт узнал об этом. – Значит, маньяк в курсе нашего расследования? – напряглась я. – Ага. И поэтому тем утром мы получили сразу три трупа. Ты кому-то рассказывала об этом деле, признайся? Я покраснела и уткнулась взглядом в пол. Потом промямлила: – Д-да-а… Полынь, вопреки моим опасениям, не стал рвать на себе волосы и обвинять меня во всех грехах: – Я тоже говорил. И еще десяток Ищеек в курсе. Которые тоже любят потрепаться с близкими о работе. И пол-Архива. И все те люди, к которым я обращался за консультациями. Короче, скомпрометировать наше расследование было проще пареной репы. Журналисты молчат о нем только из-за страха перед королем. Так что двигаемся дальше. По какому принципу выбираются жертвы? – Я не знаю. Понятия не имею. А ты, Полынь? – У меня появилась идея, – куратор задумчиво поцокал проколотым языком. – Ни одной формальной общей черты между всеми нашими убитыми нет. Я всю официальщину проверил. Ни-че-го. Но меня натолкнул на мысль вот этот блокнотик… Куратор вытащил из ящика «График дежурств», который я нашла во дворцовой аркаде: – Изучив его, я понял, что с приведенными тут именами творится какая-то ерунда. Почитал их так и эдак и обнаружил, что они написаны шифром – простейшим, но шифром. Просто слоги в именах переставлены местами. К сожалению, учитывая, что большая часть имен в Шолохе уникальна, восстановить получается далеко не все. Но многое. И знаешь, что прекрасно? После расшифровки я получил список совершенно никак не связанных друг с другом граждан Лесного королевства и мигрантов. Тут есть знатные. Есть маги. Есть стражи. И есть прислуга. – А наши убитые там есть? Полынь с сожалением цокнул языком: – Нет. Но! – Он назидательно поднял указательный палец. – Тут есть пропуски в одну строчку. Восемь хаотичных пропусков. – Ох… – Я расширила глаза. – Столько же, сколько было трупов в краске на тот момент, когда я нашла блокнот? – Именно. Есть, конечно, еще куча гипотез, которые могут объяснять подобные пропуски в таком количестве, но на безрыбье и рак рыба. К тому же, блокнот ты нашла в зоне действия преступника. К тому же, человек, выронивший его, сбежал. – Согласна, будем оптимистами. Итак, если «график» связан с убийствами, то все, чьи имена упоминаются на его страницах – в опасности? Маньяк убивает людей из этого списка? – Да, но вряд ли всех. Есть широкая выборка – те, кто попадают в «График». И есть какая-то более узкая – те, кого пропускают. И убивают. – А кто попадает в «График»? Полынь мне хитро подмигнул. Потом жестом попросил подвинуться и тоже умостился на подоконнике. Эта операция, что логично, сопровождалась громким перезвоном, перестуком и шорохами многослойного одеяния. Сопя, куратор принял свою любимую позу со скрещенными ногами, задвинув меня куда-то в самый угол, к апельсиновому дереву, и с заговорщицким видом шепнул: – Те, кого мы с тобой прекрасно понимаем. Те, кто связан постыдной тайной. – Не такая уж моя тайна и постыдная, – буркнула я обиженно. – Просто незаконная. Полынь фыркнул: – А ты, я так погляжу, стала проще ко всему относиться! Я скривилась. Не объяснять же ему, что волшебство готово ко мне вернуться. В несколько модифицированной форме, правда. Так Дом Внемлющих выпускает на рынок какую-нибудь технологичную игрушку, а потом улучшает ее и выпускает снова – «игрушка 2.0». Вот и у меня будет «магия 2.0». От Карла. «От кутюр», – как пошутил вчера сам мальчик, но не смог объяснить, что за «кутюры» такие. Только вспомнил, что «от» – это, на самом деле, «высокий». А вот на каком языке – прах его знает. – В общем, да, я предполагаю, что все эти столь разные люди могут быть связаны постыдной тайной, – улыбнулся куратор. – Или постыдным увлечением. Чем-то таким, о чем не говорят и не пишут почем зря. Разве что вот в таких странных книжечках без имени и без адреса. Да еще и шифром. – А какая постыдная тайна может быть у наших убитых? Полынь раздраженно дернул костлявым плечом: – Вот этого не знаю. Но я готов предположить, что это магический ритуал, увеличивающий объем их унни. Маньяку это было бы на руку. – Логично. – Итак, набросаем план дальнейших действий, – Полынь достал из-за уха карандаш и стал деловито записывать в блокнотик, жестом фокусника изъятый откуда-то из складок хламиды. Я заметила, что куратор – левша и очень забавно выворачивает руку, когда пишет. Ого. А я ведь тоже левша. Это правда так странно выглядит со стороны? – Что смотришь? – буркнул Полынь, почувствовав мой взгляд. – Все-таки у тебя на правой руке должна быть татуировка. Куратор поднял на меня изумленные глаза и машинально коснулся своего правого запястья, полностью закрытого браслетами: – Это еще почему? – Ну, не на левой, а на правой. Чтобы, когда ты пишешь одной рукой, можно было вторую положить знаком вверх, и все видели, что ты Ловчий. Ну не знаю. Почему она у правшей на левой? Левшам наоборот можно тогда. Ой, ладно, не обращай внимания. «Че?» – скривил губы Полынь и, покрутив пальцем у виска, вернулся к написанию. Его шок можно понять: меня с недосыпу еще и не так заносит. Полынь писал долго. Обстоятельно расписывал цели и задачи, просчитывал, кого из специалистов к какому делу можно приписать. Я мирно ждала, поглядывая на нашу доску с гипотезами. – Может, наш маньяк – бывший Ходящий? – предположила я, когда, благодаря рукодельнику-Полыни, воочию увидела размах злодейства. Куратор нахмурился. – Мотив понятен – в рамках твоей гипотезы. – Я вернула куратору недавнее подмигивание: мол, да, учусь! – Если во время бунта Ходящих нашего маньяка сильно ранило и он лишился магии, то теперь мстит. Убивает рядовых шолоховцев без жалости, а силу драконов потом использует, чтобы одним махом уничтожить весь мир – в отместку. А главное: мания величия размером с Шэрхенмисту, ты сам сказал! Разве есть кто-то самоувереннее и равнодушнее, чем теневики? Полынь грустно хмыкнул и покачал головой: – Я смотрю, Тинави, у тебя все всегда сводится либо к Ходящим, либо к богам-хранителям. По-другому неинтересно, да? – Неинтересно, – честно призналась я. Полынь задумчиво грыз костяшки пальцев. Наконец, он сполз с подоконника и пошел в дальний конец кабинета, к шкафу, где у него хранились, скажем так, боеприпасы: разнообразные ножи, кастеты, свитки с одноразовыми заклинаниями, имаграфы, наручники и прочий реквизит для Увлекательных Событий. Распихивая по карманам своего одеяния эти штучки, Полынь вздохнул: – Все возможно. В любом случае, сегодняшнее открытие про чистую магию переписало правила игры… Мне ужасно не хочется признавать, что маньяк знает «секрет тухнущей искры». Но от этого уже не отмахнуться. – Почему не хочется признавать? Куратор запустил пятерню в волосы и вздохнул: – Получается, что изначально я недооценил нашего врага. И потому, боюсь, выкладывался не на сто процентов. Отвлекался на другие дела, например. А теперь… Если маньяк не ограничен в использовании унни… И знает о нашем расследовании… И разбирается в вещах, о которых я даже не слышал – в прото-заклинаниях и магических проводниках, например… Я начинаю не на шутку бояться за драконов и мироздание. – На этих словах Полынь со значением обернулся. Темные глаза куратора были серьезны, как никогда. Я поежилась: – То есть речь уже не о маньяке, а о суперманьяке с суперцелью, суперподготовкой и суперспособностями? – Вот-вот, – кивнул Полынь. – Зато еще и с суперрасписанием. Как ни крути, чаще раза в неделю он не убивает. И все тут. Как я понимаю, это связано с тем, что камню гематиту нужно время, чтобы «всосать» энергию. Так что я поймаю нашего психопата до нового убийства, пусть даже мне придется перелопатить дома всех жителей Шолоха в поисках кровавика, допросить каждого из «графика дежурств», принять участие во всех постыдных магических ритуалах и перетрясти всех не-магов… и всех Ходящих заодно, раз ты настаиваешь. Пока я представляла, какими последствиями может быть чревата последняя угроза, Полынь подхватил со стола гору ведомственных папок и запулил в меня: – Чего зеваешь? У тебя, между прочим, еще куча нераскрытых дел. – Я думала, с маньяком помогу? – Не-не-не. Маньяк мой. – Куратор азартно потер ладони. Я со вздохом стала запихивать папки в рюкзак. 30 Теневые блики Наслаждайтесь жизнью сейчас, мальки. Чистовика не будет. Улиус Чобчек, Глава департамента Ловчих Не стану утомлять вас унылыми подробностями моих сегодняшних дел в качестве Ловчей. Они были весьма тоскливыми: одна регистрация мигранта, одно подтверждение психического здоровья (у чужестранца сгорел дом, я помогала добиться страховой выплаты), один украденный на рынке глиняный кувшин с молоком (Андрис Йоукли в ответ на мое паническое письмо: «А с этой ерундой что делать?!» флегматично сказала: «Ничего, просто закрывай дело. Твое время дороже кувшина, и время этого мужика – тоже. Посоветуй ему не париться по мелочам»). На сей раз я везде ездила одна. Ни бита, ни лассо не пригодились. Взрывные бутылки тоже лежали в тишине и покое. Присутствие Мараха скрашивало мое одиночество, но филин, как и раньше, был немногословен (мягко говоря), а письма туда-сюда таскал с неохотой. К вечеру я поняла, что скучаю по людям, и непрошенной гостьей поехала к Дахху. Во-первых, авось, помиримся после той размолвки из-за снов. Во-вторых, хочу продолжить учебу с Карлом. Просто с ума сойти, как хочу. * * * С погодой мне не повезло. Точнее, не мне, а всей нашей несчастной столице. Обычно Шолох свеж, зелен и полон солнечных лучей (насколько это позволяют вездесущие елки). Но сегодня небесная канцелярия сошла с ума и зачем-то устроила на улицах беспредел: ливень, грозу и холод. Семь шолоховских рек чуть не вышли из берегов, а мостовые оказались покрыты толстым слоем жидкой грязи. Ундины, ликуя, шлепали хвостами по воде, да так оголтело, что забрызгивали даже тех немногочисленных прохожих, кто оставался сухим при помощи зонта. Выживают в такую погоду лишь чародеи, умеющие накрываться атмосферным куполом. Увы, я не из их числа: поэтому ноги мокрые, а настроение ниже нуля… К дому Дахху я пришлепала раздраженная, как пустынный демон. Скукожилась у входной двери, обреченно поскреблась и замерла, попытавшись стать невидимкой для дождевых капель. Мне открыли. – Какая ты мокрая! – ужаснулся Дахху с эдакой «бабушкиной интонацией», его визитной карточкой. – Очень мокрая, – я застучала зубами. – Можно чаю? – Проходи, – друг заботливо помог мне снять потяжелевшую от влаги летягу и засуетился с целью обеспечить гостье максимальный комфорт. Кстати, про «бабушкины» черты. Подозреваю, вы уже заметили, что Дахху очень любит вот это все – всплескивать руками, носить свитера и шапочки крупной вязки, сидеть в тепле и читать книжки перед сном. А еще занудничает по делу и без дела. Идеальный внук. Все верно. До того, как поступить на обучение к магистру Орлину, Дахху жил с бабушкой. У них был свой дом в северном уголке поместья Смеющихся, старый, скрипящий на ветру, скособоченный и вообще настолько непрезентабельный, что родственники предпочли развести вокруг него пышный яблоневый сад. Так, чтоб с улицы не видно. На кухне у бабушки – госпожи Эльши, – сервант ломился от огромного количества чашек. Все они были разные и принадлежали некогда тем или иным родственникам. Когда родственник умирал, переезжал или просто переставал заходить в гости, чашка оставалась закрепленной за ним по некой священной традиции. В детстве Дахху постоянно играл с бабушкой в эти чашки. Не очень достойное занятие для молодого человека, конечно, но что поделаешь! Старая Эльша с удовольствием рассказывала внуку о всех ветвях и поколениях Дома Смеющихся, кто чем был знаменит, чем грешен. Наверное, оттуда растут корни у друговой любви к истории. Когда после завершения обучения Дахху переехал в пещеру, он забрал фарфоровое богатство с собой. Но, чтя историю, пьет только из одной чашки – своей. Остальные пылятся за стеклом серванта и периодически вынимаются, чтобы скрасить Дахху его нередкие часы ностальгии. Я испытываю к его чашке какое-то дружеское сочувствие. Иногда я вспоминаю, вспоминаю и никак не могу вспомнить – а случалось ли мне хоть разок видеть Дахху, но не видеть с ним чашки? Мы с Кадией даже придумали ей имя – Майор Трещинка, потому что непрекращающаяся война чашки со временем оставила на ней свои следы… Утром Майор Трещинка браво сторожит черный медовый кофе. Днем наполняется чаем или нектаром. Вечерами в ней зачастую можно увидеть вино, а в промежутках на дне весело плещется родниковая вода. Однажды мое любопытство пересилило воспитанность, и я втихомолку попробовала попить из Майора Трещинки. Мне было интересно, что случится? Вдруг меня пронзят гром и молния или же я почувствую в себе невероятные силы? Или просто превращусь в Дахху? Но ничего не произошло, кроме того, что до конца вечера я чувствовала волшебное покалывание тайны пополам со стыдом. Мне кажется, Майор Трещинка все-таки очень сильный талисман. Наверняка в ней что-то есть. Как и во всем, что мы – по тем или иным причинам – наделяем историей… Сейчас, проводив меня на кухню, друг, конечно же, залез в сервант – надо же меня из чего-то поить. Привычным жестом обогнул стройные ряды «семейных» чашек и достал мою, личную, – темно-фиолетовую, из тонкого фарфора, с золотыми звездами по ободку. Дахху заварил травяной сбор и осторожно протянул мне: – Не обожгись, – в ответ я промолчала. Друг потеребил ушные мочки, а потом скрыл их под шапкой, натянув ее плотнее: – Ты просто так заглянула? – Да. Очень хотелось добавить «а что, нельзя?», но я сдержалась. Дахху явно хотел примирения, как и я. Иначе бы вообще не открыл дверь. Продолжайся наш конфликт, все было бы иначе. Между рявкающим пассажем про то, что я «прахова максималистка», на котором остановился наш диалог в тот раз, и нынешней кротостью была настоящая бездна. Друг пересек ее, как канатоходец, и теперь не хочет оборачиваться. Поэтому я тоже поддержу его и тоже сделаю вид, что все в порядке: – Как продвигаются дела с «Доронахом»? Дахху заметно оживился. Искренне, не наигранно. Сел напротив, отодвинул в сторону шахматную доску (он их коллекционирует, как минимум раз в день играет партию сам с собой) и деловито поставил локти на стол: – Шикарно. Замечательно. Пре-вос-ход-но. Я улыбнулась: – Дашь почитать? – Я был бы счастлив сделать это, – признался Смеющийся и бросил осторожный взгляд в сторону письменного стола, заваленного бумагами. – Но, как и всякий молодой автор, я жажду отзывов. Если я дам тебе «Доронах», то потом буду бесконечно требовать комментариев. И тоскливо заглядывать в глаза при каждом удобном случае. А еще мне очень нужна будет похвала. И когда ты соврешь – а ты соврешь, – похвалив мое сырое сочинение, я все пойму. И это разобьет мне сердце. Так что я очень, очень, очень хочу дать его тебе. Но не могу, прости. – Ух, – выдохнула я, – вот это накал. Помолчала. Повозила мизинцем по чайной ручке и, наконец, предположила: – Мы… больше не в ссоре? Дахху глянул на меня искоса. Уютно обхватил Майора Трещинку руками, предварительно натянув на ладони рукава, чтобы не обжечься, подул на темный травяной сбор. Потом медленно покачал головой: – Нет, Тинави. Конечно же, нет. – А сны?.. – Со снами все схвачено. – Он подмигнул. Жест, настолько легкомысленный, что никак не вяжется со Смеющимся. Ну разве что в наиболее счастливой его ипостаси. Я с облегчением выдохнула: – Поздравляю! А я поняла, что погорячилась на ужине. Как всегда. – О да, это ты умеешь, – засмеялся Дахху. Несмотря на имя своего Дома, он мало смеялся – так что это было непривычное зрелище. Я предложила: – Может, позовем Кадию и отпразднуем установившийся между нами мир? – А давай. Друг достал из кармана блокнотик с ташени. Я жестом остановила его и ссадила с плеча задремавшего было Мараха. – Ну, птичка, покажи класс, – шепнула я филину. Тот встрепенулся, нахохлился и с глубочайшим сомнением воззрился на свеженаписанное мной письмо. Потом совсем по-человечески вздохнул и вылетел в открытое окно с ним в клюве. – Надо же, – оценил Дахху. – Воспитала его? – Обратилась к специалисту. Где Карл, кстати? – Во дворе, что-то мастерит. – Пойду, проведаю его. Если хочешь, можешь пока заняться «Доронахом». Я же вижу, что тебе не терпится, – покривила душой я. На самом деле, не терпелось мне – увидеться с волшебным подростком. Но Дахху обрадовался и с готовностью отправился за письменный стол. * * * Дождь кончился. Моя летяга суше не стала, ну да ладно. Карл сидел в дальней части двора в окружении птичек, оленят и крустов. Не мальчик, а сказочная принцесса – из тех, на чье утреннее пение ежедневно слетается вся окрестная фауна. – А Дахху не видит ничего странного в том, что животные столь неравнодушны к тебе? – полюбопытствовала я, подходя. При моем появлении крусты, недовольно шипя и поскрипывая, разбежались, оленята попрятались за поваленным бревном. Смелые птицы остались на местах. – Дахху не видит ничего, кроме «Доронаха», – возразил Карл, поглаживая какую-то малиновую пичужку. Птаха чуть ли не урчала (птицы так умеют, надо же!), сам мальчик тоже сиял. Я пожала плечами: – Некоторые люди так рьяно отдаются любимому делу, что со стороны кажутся его узниками. Но главное-то – что внутри. Насколько я поняла, у Дахху все отлично. Не знаешь, что это он вдруг перестал переживать из-за снов? – Он не говорил мне. – Карл поднялся с бревна и предложил мне прогуляться прочь с участка, в глубину леса. – Я думала, может, ты прочитал его мысли? – невинно предположила я. Мальчик отрицательно покачал головой: – Я очень уважаю господина Дахху и не хочу лезть к нему в голову без крайней необходимости. – Тоже верно, – вздохнула я. – Ладно. Ты наверняка догадываешься, с какой целью я к тебе пришла. – Конечно, – серьезно кивнул Карл. – Поэтому мы и уходим подальше. Настоящая магия не терпит чужих глаз. Он ловко перескакивал с кочки на кочку, между которыми до сих пор блестели лужи дождевой воды, не успевшей впитаться в землю. Длинный серый плащ мальчика испачкался грязью по подолу, треугольный капюшон полностью скрывал лицо. Когда полы плаща подлетали при прыжках, был виден красный комбинезон под ним. Карл смешно размахивал руками для того, чтобы удержать равновесие на скользких кочках, и я, бредя вслед за ним прямо по лужам (мокрее не стану), в который раз подумала: боги-хранители, меня учит магии ребенок с амнезией. Ну что за бред. * * * Тренировка вышла короткой, но эмоциональной. Учитель из Карла был так себе, прямо скажем. Кажется, ни я, ни он не представляли себе весь объем его пугающих возможностей, но при этом подросток не умел объяснять что-либо внятно. Мы еще раз обсудили тему «ручейка и моря», я снова успешно погрузилась в некий медитативный транс, позволяющий открыться навстречу унни и почувствовать ее благорасположение, но дальше дело не шло… То, что вчера казалось мне прорывом, по факту не было даже предбанником «нового волшебства». – Сделай сейчас точь-в-точь как я, и у тебя получится, – заверил меня Карл, в сотый раз проделывая одну и ту же штуку: он вставал очень прямо, скрестив ступни, вытягивал руки вдоль корпуса, а потом резким, мощным движением вскидывал их вверх. Сразу же в воздух взлетали предметы вокруг него – шишки, камешки и выложенные из карманов моей летяги прибамбасы. Карл опускал руки – вещи падали. – Ты издеваешься, да? – процедила сквозь зубы я. – Это элементарное движение. Я скопировала его уже двести раз. Фишка в чем-то другом. Может, ты что-то мысленно говоришь или там язык в трубочку сворачиваешь, а мне не видно? Мальчик раздраженно замотал головой: – Нет, ничего больше нет. Просто сосредоточение на унни и этот жест. Попробуй. Это самое простое, что я могу придумать. Не отвлекайся. Я ворчала, бурчала, ругалась и пробовала снова. Даже ветер не поднимался. Птицы и оленята, вечная свита Карла, сидели по бокам выбранной нами лесной полянки и с любопытством глядели на мои потуги. – Не получается, – полчаса спустя резюмировала я. В моем голосе сквозило отчаянье. Нам пора было возвращаться. Да и в Смаховом лесу уже совсем стемнело, и я думала, как бы нам собрать все разложенные для тренировки вещицы, ничего не забыв в высокой сорной траве. Может, Карл заставит их левитировать, а я, как бесталанный королевский паж, буду подцеплять прямо в воздухе? – Ладно. – Мальчик почесал нос, посмотрел вдаль, что-то для себя прикидывая, и признал: – Есть еще один способ. Попробуем его. – О нет, – запаниковала я. – Только не говори мне, что мы сейчас вернемся к классической магии и я должна буду сражаться с энергией силой воли! Это заведомо дохлый номер! – Нет-нет, – успокоил меня Карл. – Ваша «классическая магия» ущербна и жестока. Я не буду учить тебя ей. Принуждение никогда не приводит ни к чему хорошему – это одна из тех вещей, которые я помню очень хорошо, – вздохнул он. – К тому же, думаю, твоя проблема именно в этом. Ты все равно подспудно пытаешься бороться. На секундочку лицо мальчика будто бы поплыло, размываясь, как акварель на мокрой бумаге. Я охнула. Карл дернулся, и все вернулось на свои места. – Я исчезаю, да? – Он с беспокойством схватился за нос. – Надеюсь, что нет, – протянула я испуганно. – Если ты пропадешь, так ничему меня и не научив, мне придется искать тебя неведомо где, чтобы отомстить за свои разбитые надежды. Неловко получится! – Бессмысленные угрозы всегда помогали мне справиться со страхом. Карл улыбнулся и подошел поближе: – Итак, другой способ, – предупредил он, дотянулся руками до моих висков и сильно сжал. Я улыбнулась. Но улыбка эта быстро съехала с моих губ. Меня поглотила тьма. Я не упала в обморок. Я просто перестала видеть, продолжая чувствовать все остальное, включая холодные детские ладони. Я несколько раз моргнула, но ничего не изменилось. Коснулась пальцами глаз – они были на месте, но от этого не легче. – Что ты делаешь? – запаниковала я, пытаясь освободиться. – Я ничего не вижу! Руки мальчика исчезли. Карл тихо проронил: – И не увидишь, пока не поднимешь эти предметы в воздух. Я захлебнулась от негодования: – Что-о-о!? Ты решил поставить мне ультиматум? Это что, и есть твой способ?! А еще говорил, что принуждение – это плохо! Карл! КАРЛ! КАРЛ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМИ ГЛАЗАМИ?! Ответа не последовало: звуки тоже пропали. Пуховая тишина поглотила мир. Ни шороха, ни скрипа, ни шелеста листьев на ветру. Я судорожно втянула носом воздух, чтобы убедиться – обоняния теперь тоже нет. Наверное, со вкусом дела обстояли так же. И, да, когда я села на землю и начала шарить пальцами вокруг себя, я смутно понимала, что натыкаюсь на некие предметы, но будь я проклята, если могла бы сказать, какие они – гладкие или шероховатые, холодные или горячие, твердые или мягкие. Все это произошло очень быстро и вдарило по нервам очень сильно. Потеря чувств, впрочем, совсем не была похожа на небытие. Мой внутренний голос продолжал жить, и очень активно, активней, чем обычно. Голос это ощутимо дрожал и повторял преимущественно одну и ту же фразу: «Что мне делать, что мне делать, что мне делать». Несмотря на то что Карл дал мне ответ на этот немудреный вопрос в самом начале испытания – поднять в воздух предметы, что ж еще! – я отчаянно паниковала. Наконец, перепуганная до смерти, с сильно бьющимся сердцем, я решила попробовать выполнить условия задачи. Если вы сейчас не можете понять, с какого праха я вообще боялась, попробуйте поставить себя на мое место: какой-то неведомый пацан с темным прошлым отключает все то, что связывает тебя с реальным миром, и ты не можешь быть уверен в том, что он это дело вернет. И вообще начинают возникать сомнения в его доброй воле. Может, он садист-психопат и сейчас сидит улыбается неподалеку, а ты – калека (реальная калека, а не как я раньше думала) на всю оставшуюся жизнь? Ох. Я попробовала встать. Это оказалась сложно, так как мне не на что было ориентироваться в процессе. Но вроде в итоге удалось. Расслабиться в таких условиях не представлялось возможным, мысли бешено скакали. Я в который раз почувствовала, что мне ужасно, чуть ли не до остановки сердца, страшно. И вдруг в сердцевине этого страха появился некий стержень. Сначала – едва заметно… Потом – набухая, разрастаясь вширь и вглубь. Это было принятие. Принятие текущего положения дел, принятие самого страха, принятие того, что однажды меня не станет по-настоящему, а не «частично» из-за колдовства. Да, однажды я умру целиком, умрет сознание, которое и является мной в строгом смысле этого слова, – идея, которая умеет довести меня до истерики и в хорошие дни, без какого-то либо вмешательства со стороны. Но, как ни странно, сейчас мысль о неминуемой кончине не вызвала у меня привычной животной паники. Мне не хотелось загонять себе под ногти иглы и бежать по лесу прочь, пока не задохнусь, чтобы отвлечься. Я неожиданно почувствовала, что мое сознание никогда не исчезнет без следа – оно просто начнет существовать немного иначе и называться по-другому. И это скорее грустно, чем страшно, – как прощание со старым другом при его переезде в другую страну. Я заплакала. Тихо, спокойно, признавая, что я – частица мироздания, и мне в нем уготовано куда больше ролей, чем быть только Тинави из Дома Страждущих. Я люблю эту роль всем сердцем, но это всего лишь роль. Однажды пьеса кончится. Занавес может опуститься в любой момент. Есть только настоящее – и никаких гарантий впереди. После того, как все мое сердце наполнилось до краев этим осознанием, после того, как принятие вместе с кровью попало в каждую частичку моего тела, я поняла, что задание Карла и гроша ломаного не стоит. Все, что меня окружает – это тоже я. Вездесущие частицы унни – это я. Вернее, это мои братья и сестры, мои полные близнецы, которым сегодня достались другие роли в спектакле. На самом деле, той меня, которой я привыкла быть, не существует. Это иллюзия, даруемая крохотной, недолговечной искрой в глубине грудной клетки. Искрой, которая может потухнуть за долю секунды, и тогда моя унни, мое истинное наполнение, обретет свободу и ринется вовне. Неожиданно темнота вокруг озарилась мягкими переливами – так бывает, когда ты долго жмуришься на солнце, а потом закрываешь глаза. Эти странные пятна, одновременно черные и цветные, скакали вокруг, как блики на лунной дорожке. Унни, садистка, радовалась моему прозрению. Ручеек в душе окреп, превращаясь в горную реку с порогами, уступами, резкими поворотами. Я позволила теневым бликам поглотить себя и резким движением вскинула вверх руки и подбородок. Тотчас раздался тихий, шелестящий голос Карла: – Ты молодец. Я открыла глаза. Вокруг меня беззвучно парили над землей, крутясь вокруг своей оси, камешки и щепки, сорванные цветы и снятые с запястий браслеты, яблоки и блокнот, перо и зеркальце, случайные находки из карманов летяги – все, что мы разложили на поляне для экспериментов. Я безразлично опустила руки, позволив им упасть. Предметы, словно обессилив, рухнули на траву. – У тебя получилось. – Подросток подошел и осторожно, одним пальцем, коснулся моего плеча. Живая, нет? Я посмотрела на него в упор. Глаза были сухими после высохших слез. – Это не стоило того, – прохрипела я и, шатаясь, пошла прочь. – Тинави! Я не стала отвечать. Выйдя к пещере Дахху, я поняла, что Кадия уже приехала – к стволу криптомерии была привязана Суслик. Лошадь приветственно заржала, увидев меня, но я молча проковыляла мимо. В ушах пульсировала кровь. Когда я моргала – видела эти праховы блики, скачущие на внутренней стороне век. Они приветствовали меня, звали меня на свой праздник всеобщего единения, но мне было тошно от их танца, хотелось стереть. Теневые блики напоминали о смерти. Я не хотела быть безликой частичкой мироздания. Я хотела быть собой и только собой, быть Тинави из Дома Страждущих, сегодня, завтра, всегда, до скончания веков. С магией или без нее. Я хотела быть собой. Плевать на волшебство. Главное – сохранить свое я. Такое недолгое… Такое вечное. Выйдя за калитку, я оказалась на набережной Вострой. Дошла до кованой решетки, не глядя, перемахнула ее и прыгнула, как была, в смоляного цвета реку. Потревоженные воды с плеском сомкнулась над моей головой. 31 Возвращение домой Исключить из жизни дружбу – все равно что лишить мир солнечного света. Цицерон Иномирный – Не, я, конечно, знала, что ты у нас легка на подъем и любишь новый опыт, но топиться?! Это выходит за любые рамки! – Кадия возмущенно хлестала меня по щекам. Лицо подруги горело, глаза лихорадочно блестели. Она была по-настоящему испугана, но бодрилась, поэтому тараторила преувеличенно весело. – Я не топилась. Мне надоело лежать пластом на набережной: я привстала на локтях и закашлялась. Выплюнула кусочек водорослей себе на грудь и поморщилась от сильного запаха речной гнили. – А как, блин, это называется?! Полуночное купание? Экскурсия в подводный мир ундин? – Кадия ударила меня меж лопаток (еще водоросли полетели…) и обвиняюще ткнула пальцем в сторону Вострой, чьи черные воды плескались у нас под ногами. – Эти рыбины с огро-о-о-омным удовольствием потащили тебя ко дну! И, чтоб ты знала, у них было очень непросто отобрать добычу! После этих слов я заметила, что Кадия не только вымокла, но и страшно исцарапана. Руки до локтя, скулы, шея – везде кровоточили длинные красные полосы, оставленные острыми ногтями ундин. – Прости… – со стыдом застонала я. – Нет, правда, какого праха?! – снова взорвалась подруга. – Я должна была переключиться. Это невозможно объяснить. Мчащаяся покрутила пальцем у виска, встала и рывком дернула меня наверх, за собой. – Скажи спасибо Карлу, – прошипела она. – Если б он не заметил со двора твоих приколов, объяснять было бы некому. Я вздрогнула. О Карле мне думать хотелось в последнюю очередь. Ох. Только не моргать. Не моргать, не моргать. Стоит на долю секунды закрыть глаза – и опять эти блики. – Ты похожа на восставшую из мертвых, – бушевала Кадия, таща меня в пещеру за руку, как маленькую. Она не представляла, насколько попала в цель этим высказыванием. – Что мне теперь, тебя из-под присмотра не выпускать? Это, типа, регрессия? Опять болеем головой? Снова будешь депрессовать из-за потери магии? Лежать дома, глядя в потолок, вспоминать инцидент в лаборатории, не есть, не пить и мочить подушки слезами? – Это не из-за инцидента, – просипела я, пытаясь поспеть за ней. Какая ирония! Кажется, теперь причиной моего нервного срыва стало возвращение магии. Мы пришли в пещеру. Дахху не встретил нас у порога, как можно было ожидать, а продолжал что-то интенсивно строчить за рабочим столом. Услышав, что мы вошли, он подскочил на метр и стыдливо засеменил к нам. На кухне все это время пронзительно верещал чайник. У бельевого комода были хаотично выдвинуты несколько ящиков. – Разложи для нее спальник, – приказала Кадия, кивнув в мою сторону. – И я же просила приготовить одеяла! И чай! Какого грека ты тут делал, пока я ее вылавливала?! – возмутилась она, глядя в ошарашенные глаза Дахху. – Я отвлекся, – прошептал он и бросился к растерзанному комоду, распахивать остальные ящики в поисках одеял. На середине пути передумал и галопом поскакал на кухню, спасать чайник от сердечного приступа. – Вы меня с ума сведете, – бурчала Кад, с трудом стаскивая с ног промокшие сапоги. – Одна самоубивается, другой окончательно сбрендил со своей книжкой. Уйду от вас к Анте Давьеру, небось сразу же оба откинетесь. * * * Десять минут спустя я лежала в спальнике, укутанная несколькими слоями пледов, с горячей чашкой в руках. Попытка объяснить Кадии, что на дворе почти лето, а потому нет смысла превращать меня в кокон, не принесла успеха. Подруга верила в целительную силу тепла. Чай тоже был бессмысленным – пить лежа его не получилось, а сесть друзья мне запрещали. Кад устроилась по правую сторону от меня, на полу, опершись спиной на шероховатую каменную стену. Она выпрямила и скрестила в щиколотках свои безумно длинные ноги, которые рубашка, взятая у Дахху, прикрывала лишь до середины бедра. Мокрые волосы подруги пушились сильнее обычного. Свою кружку – ярко-желтую в белую крапинку, – подруга сжимала воинственно, будто меч. Что характерно, себе Кадия ни одного одеяла не взяла, хотя, как и я, провела незабываемое время в ночной реке Вострой. Дахху примостился слева. Он тоже спиной прижался к стене, но, в отличие от Кадии, сильно сутулился и носом тянулся к полу. Точнее, к блокноту, лежащему на согнутых коленях, в котором друг что-то писал. Темные кудри, торчащие из-под шапки на добрый пяток сантиметров, скрывали выражение его лица. – Надеюсь, ты там описываешь мои подвиги по спасению этой дуры, – процедила сквозь зубы Кадия. – Иначе нет тебе прощения, – она все еще злилась. Дахху быстро захлопнул блокнот и уставился на меня. В правый глаз он вставил монокль, из-за чего больше, чем обычно, походил на сумасшедшего ученого. – Ты хорошо себя чувствуешь? – Дахху заботливо положил руку мне на лоб, игнорируя пристальный взгляд Мчащейся. – Да. А ты? – переспросила я. Потом перевела взгляд на Кадию: – А ты? Они не успели даже рта открыть, как меня прорвало: – Ребята, вам не кажется, что что-то в нас непоправимо изменилось? Раньше мы могли сидеть втроем где угодно, ночью или днем, с новостями или без, в любом настроении и с любым уровнем усталости… Что бы там ни было, мы болтали без умолку, захлебывались болтовней. А если думали, что другой не прав, то жарко спорили, пока не находили истину или же не решали, что проблема яйца выеденного не стоит. Нам не надо было спрашивать, «как дела». Когда мы были вместе, дела априори оказывались замечательно. А что теперь? Последние дни нагрузили каждого из нас очень важными вещами. Каждого – своими. И где она, былая сплоченность? Мы молчим об этом, или упоминаем вскользь, или отшучиваемся, отмалчиваемся, огрызаемся, по двое перешептываемся о третьем… Мы воротим носы друг от друга, увязнув в своих новых мирах. Догадайтесь сами, что там у меня происходит, а лучше не догадывайтесь. Говорить неохота, и зачем все это перетирать. Мало ли что скажут, лучше сам разберусь. Давайте устроим светский треп, не требующий умственного напряжения, а я пока подумаю о своем. Я перевела дыхание, перехватила чашку с чаем и продолжила под их удивленными взглядами: – Дахху, до тебя дотронулся бокки, и ты превратился в одержимого энциклопедиста, ушел из Лазарета, поселил к себе незнакомца, видишь какие-то бешеные сны – или уже не видишь – я так и не поняла… Комментариев от тебя – ноль. Только если вытягивать раскаленными щипцами. Кадия. Давно не секрет, что твоя работа в Военном ведомстве – не сахар. Можешь перестать изображать, что все пучком. А ведь еще существует твоя, судя по всему, серьезная история с Анте Давьером, о которой я могу только догадываться по случайным фразам и его просьбе посоветовать цветы! Где же наши девичьи обсуждения, а? Под моим яростным взглядом Кад вспыхнула и отвернулась. Выпавший у Дахху монокль укатился куда-то в угол. Я прикусила губу: – Да я и сама хороша! Случилась уйма вещей, но я никак не могу не то что обсудить их с вами, но и просто обдумать, прочувствовать самой. Мне как будто все время чуть-чуть неохота, чуть-чуть лениво. Душа пропылилась и, о ужас, начинает считать это тупое восприятие нормальным положением дел! Я со скукой всасываю в себя информацию, но потом ничего, ничего с этим не делаю. Черная дыра какая-то. А ведь человек, в первую очередь, – творец. Узнав что-то, почувствовав что-то, мы обязаны вынести из этого урок и вернуть это миру в новом, обогащенном виде, – словом или делом. Глупо, но для меня подобным актом творения всегда были наши посиделки. Наши мысли, встречаясь в беседе, создавали нечто новое, и жизнь становилась куда богаче. Мы дарили друг другу идеи, и от этого наши души росли. Мы были настоящими демиургами. Мне этого не хватает, – скомканно закончила я и густо покраснела. Где-то ближе к финалу монолога у меня появилось ощущение, что все это было одной большой ошибкой. Позорище! Долгое молчание стоит нарушать, только если тебе действительно есть что сказать. И если ты знаешь, как это сказать. Я же запуталась, замешкалась и теперь не была уверена, что моя речь найдет отклик в чужих сердцах. Кадия сидела, прикрыв глаза и сцепив руки на затылке. Дахху, забив на монокль, смотрел на меня искоса, наклонив голову и странно вытянув шею, почти не мигая. – Ты права, – тихо проронила Кад. – Мы действительно разобщены. Причем я не знаю, почему – вроде бы нам и делить-то нечего. Видимо, прахова взрослая жизнь – сама по себе яд. В общем, мне тоже плохо. Хочу, как прежде. Дахху задумчиво почесал ладонь правой руки и заговорил, не поднимая глаз: – Однажды, еще на первом курсе, магистр Орлин сказал, что всем людям для сохранения душевного здоровья обязательно надо хотя бы изредка возвращаться домой. Я тогда спросил, что же в таком случае делать сиротам и мигрантам? Он пояснил, что наш «дом» – не обязательно то место, где мы родились. Это вообще не место. Это состояние, в котором мы полностью раскрываемся, становимся теми, кем хотим и кем предназначены быть. «Дома» мы находимся в полной гармонии со вселенной… Дахху вздохнул и продолжил: – Раньше я думал, что мой «дом» – это «Доронах», и корил себя, что не пишу задуманную энциклопедию. Сейчас я понял, что моим «домом» всегда были вы. Именно с вами я становлюсь лучше, я иду вперед, я чувствую силу. Возможно, однажды я найду себе новый «дом». Но пока что я хочу возвращаться к вам. Я медленно, с облегчением закрыла глаза. Теневые блики больше не скакали на изнанке век. Я была спокойна и счастлива. В пещере царила тишина, и только на кухне звонко капала вода из умывальника. Мы втроем замерли на своих местах, не шевелясь, боясь спугнуть волшебный момент единения. Я осторожно нашарила руки друзей и вцепилась в их ладони, как маленький ребенок цепляется за родителей. Наконец, Кадия судорожно вздохнула и сказала, будто нырнула со скалы в зимнее море: – Кажется, я люблю Анте Давьера и хочу обсудить это. * * * Время до утра промчалось незаметно. Мы говорили беспрерывно, как в старые добрые. Иногда я проваливалась в дрему, но потом просыпалась и продолжала вещать – то волнительно, в полный голос, то шепотом, едва ворочая языком. С ребятами творилось то же самое. Это была прекрасная ночь, хотя мы не нашли многие разгадки и так и не нарушили всех своих тайн. Но мы говорили: сказками, намеками, эмоциями и страхами, словами и жестами, интонацией и взглядами. Я не рассказала ни о магии Карла, ни о Святилище – двух секретах, которые делила с другими. Но я говорила о чувствах, которые вызывают у меня эти секреты, и к утру мне стало гораздо легче. Потом Дахху и Кадия уснули – все там же, возле моего спальника, утянув себе по одеялу. Как всегда: Кад в позе звезды и Смеющийся в позе эмбриона. Входная дверь с легким скрипом приоткрылась. Мальчик Карл зашел в пещеру и неслышно приблизился, глядя на меня с опаской, как на дикое животное. Увидев, что я спокойна, он протянул мне холщовый мешочек: – Я собрал твои вещи на поляне. Они тут. Прости меня. – Спасибо. И ничего страшного. Вернее, страшно, конечно, ужас, как страшно… Но теперь все хорошо. – Я улыбнулась уголком рта. – Может, даже выдержу еще одно занятие. Или парочку. Карл тихо, чтобы не потревожить сон друзей, присел рядом: – Тинави, я вспомнил, как попал сюда. Верни мой фонарь, пожалуйста. – Твой фонарь? – удивилась я шепотом. – У меня нет твоего фонаря. – Есть. Тот металлический цилиндр, который я уронил в ночь с бокки, – так же тихо возразил Карл. – Возьми в левом верхнем внутреннем кармане летяги [3] . Скоро Карл вернулся со своей находкой. Я с любопытством наблюдала, как он нажал на мягкую кнопку артефакта. Как и прежде, ничего не случилось. Тогда Карл цокнул языком, развинтил цилиндр, будто алхимическую колбу, и вынул из него две маленькие железные штучки, черно-оранжевые, с диковинными надписями. После чего… засунул их в подмышки. Я изумленно раскрыла рот, но не стала комментировать. Скоро мальчик перестал изображать из себя курицу-наседку и снова положил штучки в фонарь. На сей раз нажатие кнопки привело к неожиданному эффекту: белое матовое стекло, перекрывающее боковую часть цилиндра, засветилось. На стену пещеры упал широкий луч света. – И впрямь фонарь, – обалдела я. – Черт, а фича батареек в подмышках работает! – возликовал Карл, чуть ли не в ладоши хлопая. Я не стала уточнять, что он имел в виду под этими загадочными словами. Мое внимание поглотила освещенная стена. На ней начало проступать изображение двери. Картинка слегка рябила, будто озерная вода на ветру, но с каждой секундой становилась все четче и четче. Стали видны плотно подогнанные друг к другу доски, составляющие дверь, и узкие щели между ними. Буроватый мох карабкался по двери снизу вверх, разжижаясь на уровне груди. У двери была ручка, закручивающаяся мягкой бронзовой лентой, и подвесной замок в виде львиной головы. А самое главное – дверь была приоткрыта. В щель толчками пробивался белесый туман – будто поршнем накачивали. Слабое птичье пение, тихий шорох листвы, лисье повизгивание доносились из-за двери. Я невольно потянулась туда, завороженная. Колени у меня стали мягкими, пол начал неумолимо уезжать вбок. Кадия и Дахху в одеялах обеспокоенно засопели, но не проснулись. Краем глаза я уловила, как безмятежная улыбка съехала с лица Карла. Мальчик вскочил, босыми ногами прошлепал к кругу света и рывком захлопнул дверь. Горизонталь пола мигом вернулась на предназначенное ей место. Карл выключил фонарик. – Так-то лучше… – выдохнул мальчик с облегчением и утер пот со лба. Потом Карл плотно поджал губы, с опаской посмотрел на артефакт и хотел было протянуть его мне, как вдруг наткнулся на мой восхищенный, любопытный, взбудораженный взгляд. Карл тотчас передумал давать мне фонарь. Даже за спину спрятал – на всякий случай. Я восторженно шепнула: – Карл! Там, за дверью, там что, – твой мир? – Не совсем, но… Пришел я оттуда, да, – уклончиво ответил мальчишка. – Так побежали тогда! – когда я предложила это, сердце мое сладостно ухнуло куда-то в сторону пяток. Мальчик попятился и замотал головой: – Нет, Тинави! Меня же там Зверь поджидает! – Думаю, ты ошибаешься. – Я разулыбалась. – От двери совсем не пахнет проблемами. И… Если честно, мне кажется, я знаю, что это за мир, – призналась я. – Я была там. Он называется Святилище, и, Карл, поверь – там нет никакого Зверя. Там безопасно. – Это для тебя «Святилище», и для тебя – безопасно, – мальчик пристально посмотрел на меня исподлобья. – И то не факт. Может, тебе просто повезло, – буркнул он. Потом вдоль стеночки опустился на пол, прижал колени к груди и уткнулся в них подбородком. Я постаралась слегка умерить свой восторг от близости к тайне. – Ты совсем не хочешь открывать эту дверь, да? – спросила я. Он помотал головой. – Хочешь, я одна туда схожу? – Зачем? – горько спросил Карл. – Ты же говоришь – ты там уже была… – Попробую найти твоего отца, например. – Нет! – встрепенулся мальчик. – Не надо! Я наклонила голову вбок: – Это еще почему? Ты же сам хотел с ним повидаться? – Просто… – Карл весь как-то сжался. – Я не знаю, как он среагирует на то, что я выпустил Зверя… Это же я виноват… – Я думаю, твой папа простит тебя. Папы обычно добрые, – произнесла я максимально мягко, стараясь изобразить из себя Дахху в его самые нежные дни. Мальчик стрельнул в меня горьким взглядом. – Только не мой, – выдохнул Карл, закрыв лицо руками. – Я боюсь, что он разгневается. Ведь он никогда не позволял нам общаться с ним… Никогда не являлся, как бы я его ни умолял. Мне кажется, он не знает, что нам тоже нужна любовь. Или знает, но презирает желание любви, считает слабостью. Ему нельзя перечить. Он страшен в гневе. Я помню о нем лишь одно: однажды он ужасно наказал моего брата. Чуть не убил его. Хотя тот даже не был виноват. Я моргнула. – Эм. Интересные методы воспитания. – Да… Но я все равно захотел найти отца: я очень долгое время был один, я запутался и не понимал, зачем живу. Мой страх отступил перед надеждой на смысл. И я пошел искать. И пришел к Зверю, выпустив его… Я должен исправить свою вину. Но я не готов. Мне так стыдно, Тинави, небо всемогущее, знала бы ты – как мне стыдно… – К концу фразы голос Карла стал едва слышим. Я осторожно подошла и присела рядом с подростком. – Эй. Не грусти, Карл. Я с тобой. Мы все совершаем ошибки. Ничего страшного. Все поправимо. – Пожалуйста, не ходи за эту дверь. Я тебя очень прошу. Сине-бирюзовые глаза мальчика были до неловкости мокрыми. Я поспешила обнять его. – Я уверена, однажды ты наберешься сил и смелости. И тогда я провожу тебя в мир Святилища. И помогу тебе со Зверем. И папе твоему все выскажу, если хочешь – я ненавижу, когда детей пугают, а он тебя смотри как запугал. Мы с ним так поговорим, что он будет потом как шелковый ходить, конфетками тебя задаривать по делу и без дела. Или Мараха на него в ответ натравлю, хочешь? Будет летать за твоим папой кругами и ухать безостановочно – та еще пытка! А, Карл? Подойдет такой план? – я молола чушь, надеясь немножко приободрить своего совсем скисшего юного друга. Он слабо улыбнулся. – Тинави, мне всегда было так чертовски одиноко, знаешь. Всегда. Помню, в семье меня за это ругали – «слабак». Я очень рад, что нашел вас – тебя и мастера Дахху. Вы прекрасны. Я вас всей душой люблю. Я страшно смутилась, покраснела, уставившись на собственные ноги: – Спасибо, Карл. Я тебя тоже люблю. – Правда? – спросил он, чуть ли не задыхаясь. Сколько восторга! Я сглотнула: – Ну… Да. – Тогда ты разрешишь мне просто остаться в Шолохе? – пробормотал он. – Навсегда? Я прикусила губу. М-да… И это я еще Полынь манипулятором называла! Мальчик подкупающе улыбнулся: – В конце концов, кто, если не я, сможет научить тебя новой, прекрасной, экологичной магии? Я потрепала его по вихрастому затылку: – Посмотрим. Только пусть фонарик у меня будет. – Зачем это? – Карл напрягся. – А мне он нравится, красивый. – Я широко улыбнулась, в стиле Мелисандра Кеса. Карл подозрительно сощурился… Потом лицо его просветлело. Он развинтил цилиндр, вытащил оттуда диковинные «батарейки» и радостно протянул мне пустой фонарь обратно: – Дарю, – сказал этот хитрый поганец. Я разочарованно покачала головой. Потом пожелала Карлу доброй ночи, или, вернее, доброго утра, и вернулась на кровать, чтобы успеть хоть немного поспать перед работой. Последнее, что я видела, засыпая, была довольная рожа посапывающей рядом Кадии. 32 На живца Если человек убьет муху – это убийство? А если бог убьет человека? А если Отец – бога? Газета «Философия с Привкусом Боли» Прошло около недели. Очень насыщенной недели, из тех, что идут за год. Раньше я думала, что только путешествия обладают свойством растягивать время и удлинять жизнь. Вы знаете это чувство: приезжаешь в незнакомое место и уже вечером не веришь, что утром ты был дома, в своей постели. А назавтра повседневность и вовсе кажется мифом из древних сказаний. И в голове жуткий диссонанс, когда по возвращении обнимаешь друга: «Хей, ну что нового, рассказывай скорее!», а он лишь жмет плечами: «Да я только раз из дома вышел». Но, как оказалось, жесткий рабочий график, приправленный загадками, действует не хуже. Как-то утром я заглянула в зеркало и не узнала себя. Нет, формально все осталось по-прежнему – та же встрепанная прическа, та же бирюзовая летяга, тот же холодный взгляд синих глаз, за который, помню, меня всегда так ругали ухажеры. Но уголки губ невольно стремились вверх, и, кажется, я стала еще прямее. А нос определенно задрался, если вы понимаете, о чем я. Особым предметом моей гордости было то, что я успешно раскрыла кучу дел для Полыни. Большинство на пару с Андрис Йоукли – пухлощекая Ищейка стала для меня незаменимой помощницей, особенно когда нужно было кого-то разыскать или уболтать. Она, казалось, знала всех в Шолохе. Не успевала я сказать: «Эх, нам бы специалиста по асеринскому праву», как она уже заводила меня в кабинет достопочтенного юриста с головой, набитой знаниями по самое темечко. Я вздыхала: «Вот бы поговорить с кем-то еще из кучук-маходжи…» – и она притаскивала, откуда не возьмись, дряхлого старика, чуть ли не последнего представителя этой исчезающей народности. В придачу к тому, с Андрис было очень приятно общаться. Говорливая, улыбчивая оптимистка, она, по сути, обладала только одним недостатком: регулярно курила трубку. Пыхтела, как степной носорог по весне, и, как ей казалось, таинственно исчезала в клубах вонючего дыма. Андрис думала, что это ужас как привлекательно, на одном уровне с железными очками. Окружающие же кашляли, тихонько качали головами и с грустью смотрели на ее пока еще розовую кожу. – Слушай, Йоукли, – спросила я, когда мы с ней тащили в камеру предварительного заключения тролля-карманника. Это было непросто, ибо размеры тролля в четыре раза превосходили наш с Андрис суммарный объем. – А почему ты не стала Ловчей? – А зачем? – философски пожала плечами девушка и профилактически ткнула тролля шипастой дубинкой в бок. Собиравшийся было предпринять очередную попытку к бегству, он покорно умолк. Я озадаченно протянула: – Ну… Более престижная должность. Возможности карьерного роста. Интересные дела. – Страждущая, ну ты что! Престиж меня не парит, вашими делами – минуточку! – все равно занимаюсь я, а что касается карьеры… Я ж девочка. Зачем мне карьера? А платят Ищейкам куда больше, чем вам, выпендрежникам, – подмигнула она. Что ж, тоже верно. Еще в парочке дел мне помог Патрициус. Мы так сдружились с белозубым кентавром, что я даже побывала у него в гостях. Перевозчик фактически стал моим личным водителем. Иноземное ведомство честно покрывало расходы Ловчих на дорогу, поэтому ситуация получилась выгодной для обеих сторон: Патрициусу «капало» достаточно денег, а я всегда и всюду успевала. Приезжала даже быстрее, чем если бы имела собственную лошадь. Ее пока отправишь в стойло, пока покормишь, погладишь на прощанье… С кентавра же в экстренных случаях можно спрыгивать на скаку. Мелисандр Кес тоже приблизился к работе Ловчих. После того, как я уснула на скамье, он называл меня не иначе как «госпожа Сонная». И при этом резко перестал требовать прогулок, встреч и прочих сомнительных мероприятий. Так резко, что меня это задело. Как водится, сработала реверсивная психология: теперь уже я добивалась внимания от своего «подозреваемого». Не выдержав пренебрежения, один раз я просто взяла его с собой под каким-то случайным предлогом. Мелисандр верно все понял, громко поржал на тему моей уязвленной гордости, но с удовольствием принял приглашение. Мои рабочие дела привели историка в восторг. Особенно господина Кеса впечатлил один-единственный за всю неделю труп, выпавший как раз на день нашего с ним «сотрудничества». Мелисандр, увидев тело, не стал отворачиваться и зеленеть, как я предполагала (и как среагировала сама), а деловито подошел и попросил разрешения изучить жертву. «Конечно же, тебе нельзя его трогать!» – я обалдела от такой просьбы. Мел скривился и отошел, но издали с ба-а-а-а-альшим любопытством следил за работой вызванных мною коронеров. Я уточнила, всех ли асеринских историков так тянет на мертвечину. Мел усмехнулся: – Только таких, как я. – Я думала, ты по амулетикам! – фыркнула я. – Не понять вам, обывателям, широты моих познаний, – Мелисандр выпятил грудь колесом, после чего был отправлен в канаву. Мое лассо очуметь как хорошо в подсечках! Кто у нас там дальше… Дахху. Дахху успешно исчеркал несколько пачек бумаги. Я знаю точно – ведь все эти дни я ночевала у него. Моя гостевая келья быстро обрастала уютом. Марах облюбовал себе в качестве жердочки книжную полку и ночами, не мигая, смотрел на рыбок в надувном магическом матрасе. Страсть в его желтых глазах доводила рыбок до исступления. К счастью, охота так и не перешла в активную фазу. Дахху был настолько увлечен работой, что, кажется, вообще не заметил двух новых жильцов. Я внимательно следила за ним: – Ну как твои сны? Продолжаются? – Потухли, – вздыхал друг в ответ. – Я редактирую то, что успел записать. Конца истории у меня нет… Но почему-то вздыхал он без прежней грусти. Скорее, с мечтательной надеждой. Я удивилась перемене его настроений. Но приставать не стала – ремиссия? Что ж! Будь благословенна ремиссия. Как вы догадываетесь, мой импровизированный переезд произошел из-за Карла. По утрам, до работы, мы с мальчиком гуляли по Шолоху, и я показывала ему город, рассказывала всякие веселые глупости, бесконечно кормила сладкой ватой и засахаренным миндалем. «Я счастлив!» – иногда восклицал Карл с таким придыханием, будто кого-то о чем-то умолял. Мне жутко льстило это его «я счастлив» – и я с удвоенной энергией пыталась наполнить жизнь чудо-мальчишки повседневными радостями. А по вечерам мы с Карлом продолжали тренироваться, уходя в чащу Смахового леса. Еще дважды уроки заканчивались моими слезами и бесконечным ощущением тщетности, несправедливости бытия, что не на шутку озадачивало Карла. Потом вдруг произошел прорыв – когда я поняла, что унни точно также можно приманить сильными эмоциями. Очень сильными эмоциями. Так, один раз я показала неожиданно хороший результат на волне внезапно вспыхнувшей ненависти к себе («Да что ж я за убожество такое, что у меня ничего не получается!»). Я разозлилась не на шутку – и тотчас смогла расколоть целое дерево не пойми откуда взявшейся молнией. – Нет! Перестань так делать! – Карл раскричался и чуть ли не по носу меня шлепнул, как нашкодившую собаку. – Да почему? Работает же! И не страшно, – возмутилась я. – Как минимум потому, что так ты теряешь контроль над собой и над ситуацией, – объяснил мальчик. – Поначалу может быть приятно, когда тебе так сносит голову, но в перспективе это ведет к деградации. А еще к тому, что унни вообще откажется иметь с тобой дело. Для энергии это как завести друга-тусовщика. По молодости прикольно зависать в ночном клубе, но потом понимаешь, что у тебя другие приоритеты. И, если сам тусовщик не меняет поведение, ты прекращаешь с ним общаться. Понимаешь? – Не понимаю. Какие еще ночные клубы? О какой такой молодости рассуждаешь ты, дитя? – Я развела руками. Карл тяжело, совсем по-взрослому вздохнул: – В общем, Тинави. Лови вселенский секрет. При желании, основу для магии можно найти в чем угодно. Бери любую точку опоры – и колдуй. Хоть силу воли, хоть месть, хоть любовь. Но помни: у каждого выбора есть последствия. И раз уж тебя учу я, давай сразу делать все правильно, хорошо? А то, если ты будешь привлекать унни тем, что тебе сносит крышу – долго магом не останешься. Либо учись принятию, либо не учись у меня. Диктатор прахов… Принятие мне не давалось. Поэтому процесс обучения слегка застопорился. Но мне и так хватало. Впервые в жизни меня почти не волновала магия. Мне и без того было хорошо. До пепла хорошо. За одним маленьким исключением, которым стали наши отношения с принцем Лиссаем. Я заглядывала к нему дважды. Мы милейше беседовали о том и о сем, но… Что-то было не так. Сначала я решила, что принц продолжает ревновать меня к Святилищу, как во время нашей последней встречи. На деле все оказалось хуже. – Святилище перестало приходить к-ко мне, – вдруг, в середине совсем другого разговора, признался принц. А потом блеснул на меня своими зеленющими глазами так яростно, будто ждал немедленного признания в краже. Меня поразила его интуиция. – Еще вернется, Лиссай. Святилище к вам обязательно вернется, – пробормотала я, хоть и боялась, что лукавлю. Но Его Высочество лишь отвернулся к холсту, плеснул на него желтой темперой с кисти и даже ничего не сказал мне на прощанье, когда я уходила. Не пригласил, как обычно, «заглядывать на чай». В тот же день, придя домой, я долго вертела в руках фонарик Карла – такой пустой и бессмысленный без батареек. Сам мальчик, увы, наотрез отказывался обсуждать со мной дверь, путешествия между мирами и свое прошлое. Стоило мне подступиться, как он замыкался: – Прекрати, пожалуйста! Мы же договорились. Мой мир – Лайонасса. – И Карл, закинув в себя очередную сладкую миндалинку из вощеного кулька, сводил светлые брови так хмуро, что я невольно смирела, будто на ковре у магистра Орлина. Безумный, безумный мальчишка. В один момент я даже попыталась выкрасть у него волшебные батарейки. Думала – приоткрою опять дверь – слегка! – только чтобы принца порадовать. Но Карл поймал меня с поличным и так расстроился, что я не решилась больше подрывать его доверие. В конце концов, рассудила я, может, оно и хорошо, что в условиях гонки за Генеральством моя личная жизнь полетела прахом, даже и не разгоревшись. Зато у Кадии все складывалось замечательно. Я ее почти не видела. Ее мрачная угроза в день нашего с друзьями примирения – «уйду от вас к Анте Давьеру» – обернулась явью. Признавшись нам в чувствах к денди-предпринимателю, Кадия с чистой совестью упорхнула в его объятия. Я была немного озадачена, но и рада. Еще один раз мы ужинали всей компанией. Ужин был в особняке Давьера, все прошло по высшему разряду. Когда хозяин «Вострушки» ушел курить на балкон, я нагло нарушила там его уединение. – Господин Давьер! – окликнула я его, и он едва заметно вздрогнул. – А вам удалось выйти на связь с семьей мальчика, похожего на Карла? Предприниматель обернулся, фигурно выдохнул дым и покачал головой: – Пока нет. А что? Он что-то вспомнил? – Не-а. Я на всякий случай спрашиваю, – улыбнулась я. – Так-то мы с ним отлично живем, знаете. – Ну, хоть кто-то счастлив. Анте бросил окурок прямо на мраморный пол, яростно затушил каблуком и направился к дому. Образ его удаляющейся спины показался мне смутно знакомым. В Иноземном ведомстве про Карла тоже ничего не нашли. Об этом мне сообщили напрямую работники Архива, а не Полынь. Полынь-то со мной вообще почти не разговаривал. Он замкнулся в себе и напрочь отказывался обсуждать дело о маньяке. Про личные разговоры я уж молчу. По утрам я приходила к нему за партией новых папок, выслушивала краткие наставления и уходила. Вечером возвращалась, докладывала о выполнении, ставила подписи и отправлялась восвояси. Куратор не реагировал больше предписанного: кивал, качал головой, делал замечания – и все. Полынь стал похож на призрак самого себя: бледный, осунувшийся, воняющий лекарствами, ночующий в кабинете и забывающий переодеться. Разок во мне взыграл материнский инстинкт, из-за чего я попробовала коснуться его лба – замерить температуру, – но Полынь рявкнул на меня столь злобно, что я поскорее вышла в коридор, чтобы не расплакаться. Там мы столкнулись с Андрис. – Наорал? – сочувственно кивнула она в сторону двери. – Наорал… – Йоу, не расстраивайся. На меня тоже наорал. Трижды. Причем один раз за ужином. При всем ресторане, жуть. Так я узнала, что Полынь и Андрис ужинают вместе. Любопытно. Однако куда более горячее любопытство разрывало в эти дни кулуары Иноземного ведомства. Воздух был сгущен от подвешенного в нем ожидания. Сотрудники шушукались по углам и в открытую делали ставки на Полынь из Дома Внемлющих или против него. Станет он Генералом Улова или нет? Двое «мальков» из моего набора, близнецы Гамор и Викибандер, оказались профессиональными букмекерами. Ставки принимались в главном холле, у портретной галереи. Каждый день кто-нибудь проверял – не готовят ли место для нового портрета? Многие сотрудники верили, что «наверху» уже приняли решение, и от реальной работы Полыни ничего не зависит, а потому особо старательно вглядывались в лица руководителей ведомства. Но главы департаментов, напротив, ни в чем не были уверены, а потому и сами с удовольствием участвовали в общественной дискуссии «справится Полынь или нет?». * * * Однажды утром я поняла, что завтра грядет новое убийство – если, конечно, наш маньяк все еще не у драконов и продолжает действовать по расписанию. Вдобавок оставалось всего три дня до конца битвы Полыни за Генеральство. Мне, окончательно взявшей на себя его дела, нужно было решить еще две штуки. «Всего-то? – удивитесь вы. А куда остальной десяток дел?» А вот! Сказать спасибо нужно мастеру Улиусу. Ибо на следующий день после убийства Мелиссы шеф заглянул к нам в кабинет. Полыни не было. Улиус властно потребовал показать ему неразобранные папки. Я безропотно повиновалась. – Так, это ты не успеешь… С этим не справишься… Это вообще дохлый номер, надо сразу Говорунам отдавать, дело политическое… А вот это очень даже, да… На всякого рыбака найдется рыбка, да-с… – Глава Ловчих перебирал документы, бормоча себе под нос. Потом вытащил половину папок из моей стопки и заменил на другие. Проделав эту операцию, он исподлобья заглянул мне в глаза. – Селия не любит Полынь, – тихо проговорил Улиус, задумчиво поглаживая кучерявую рыжую бороду. – А я люблю. Нашла коса на камень. Там, где она старается подсунуть ему самые мертвые, самые долгие дела, я дам простые и ясные. Этот Ловчий уже достаточно сделал на своем посту. В его глазах свечка горит. Полынь отлично проявил себя в эти два года, и я готов, насколько это возможно, пойти ему навстречу. Но, как говорится, от старика – слово, от молодого – помощь. Я даю тебе хорошие дела, Тинави. – Он помахал стопкой из новых папок. – А ты уж изволь с ними разобраться для своего куратора, девочка. – А как же дело о маньяке? – Я решила расставить все точки над «ё». – Вы так ругались на Полынь. – Еще бы. Дело о маньяке, как ты его называешь, вещь показательная. Одно из немногих громких преступлений этого года – в определенных кругах, естественно. Если Ловчий не разберется с ним сам, то, боюсь, я ошибся в оценке его способностей. Заварил кашу, так не жалей масла. Вот и получилось, что всю неделю я занималась весьма очевидной, за редким исключением, мелочовкой. Селия, кажется, поняла, что выданные ей изначально папки подменили, да не кто-нибудь, а сам Улиус, и обозлилась еще больше. – И приятно вам так на него пахать, – бросила она мне поздним вечером в коридоре, когда я «закрывала» у секретаря очередную папочку. – Ведь все похвалы ему достанутся, – брезгливо добавила Селия и стукнула мышиной тростью об пол. – Да мне просто нравится работать здесь. – Я улыбнулась и пожала плечами. – Отчего ж не «попахать»? – Визитку верните, – буркнула Селия. – Мою. Я не сразу вспомнила, о чем она говорит. Но потом, покопавшись поочередно в памяти и карманах летяги, отдала ассистентке Улиуса бархатную карточку с ее адресом. Слегка помявшуюся в суматохе рабочих дней. Селия молча забрала визитку и убрела прочь. Мне даже стыдно стало, что из меня не вышло доносчицы на куратора – как, видимо, она надеялась в мой первый день в ведомстве. Ну и ладно. Нельзя же угодить всем и сразу, да? * * * Не пробило и восьми утра, а я уже пришла в ведомство. Сердце волнительно билось. Может, хоть сегодня Полынь согласится поговорить со мной о своей работе? Ведь, если завтра произойдет убийство, нас обоих уволят. Я бочком пролезла в кабинет – полутемный даже в столь ранний час, заваленный под потолок, с застывшей фигурой куратора на подоконнике. – Полынь, привет, – осторожно окликнула я его и медленно приблизилась. Вдруг он опять злой и наорет на меня? Не хотелось бы. Полынь вздрогнул. Он сидел против света, поэтому мне было сложно разобрать черты его лица. Но когда Внемлющий мягко спрыгнул с окна на пол и с удовольствием потянулся, прохрустев позвоночником, я увидела, что он улыбается. Бледный, аж зеленый, больше похожий на бродягу из подворотни, нежели на преуспевающего госслужащего, с немытыми волосами и потускневшими в них колокольчиками, Полынь был очень, очень доволен. Огромная, как у лягушонка, улыбка резко омолодила его. С такой радостной рожей Полыни не дашь и двадцати, хотя, помнится, я выяснила его реальный возраст. – Привет-привет, Тинави, – откликнулся он, понизив голос и в предвкушении потерев руки. – Тебе много дел осталось? – Две штуки. И продолжать слежку за Кесом, но добрая тетенька из администрации уже поставила мне за него галочку. – Отлично! Тогда, думаю, завтра нас ждет триумф. У меня так заколотилось сердце, что, кажется, было слышно во всем ведомстве. Идиотская улыбка уползла куда-то за уши. Полынь, обрадовавшись такой реакции, улыбнулся еще шире: – О да, именно так. Наконец-то я знаю, как поймать маньяка, – на живца! 33 «Ночная пляска» И это тоже пройдет. Соломон Иномирный Утонув в своем любимом бархатном кресле, с трудом раскопанном под несколькими коробками с надписью «Улики», я приготовилась слушать план Полыни. Куратор взгромоздился прямо на письменный стол. Планировал сесть за него, как все нормальные люди, но для этого пришлось бы разгрести еще и стул. Столкнувшись с таким препятствием, Внемлющий махнул рукой и пошел по пути наименьшего сопротивления. – Ты бы сапоги снял, – с укоризной отметила я. Полынь в сомнении посмотрел на свои ноги. Обычно он ходит в сандалиях, но всю эту неделю предпочитал тяжелую, по-осеннему закрытую обувь. – Да нет, не стоит, – что-то прикинул в уме он. – Итак. Завтра я поймаю маньяка. Полынь выдержал эффектную паузу. – И знаешь, что стало для меня ключевой подсказкой? – Его голос набирал все большую театральность. – «График дежурств»! Помнишь, я решил разобраться в стыдных магических ритуалах? Получалось плохо. Народ не хотел откровенничать ни с Ищейками, ни со мной. Что и понятно. А прижать их было нечем – только догадки. С гематитом тоже не складывалось – его столько оказалось в Шолохе, просто ужас. Продается везде в качестве сувенира. Ну и с королевским Обществом мы влипли по-страшному: в нем состоят сплошь медленные и при том словоохотливые люди. В итоге я плюнул на все это. И отправился, памятуя твою находку, прогуляться по дворцовой аркаде. Задумался, замечтался… И так увлекся, что ушел под самый курган. Я выдохнула: – Ты что, спустился в некрополь? – Я ж говорю, по ошибке. У Полыни была такая довольная и хитрая рожа, что в случайность произошедшего ну никак не верилось. Я только головой покачала. Он продолжил: – Никаких запечатанных дверей я не распахивал и духов не будил, не волнуйся. Знаешь, почему? – Потому что жить охота? – разведя руками, предположила я. Полынь усмехнулся и тоже развел руками, зеркаля мой жест. И бросил как бы невзначай: – Не-а. Просто двери вскрыли еще до меня. Я изумленно на него воззрилась. Полынь протянул мне наскоро написанный мужской портрет. У изображенного господина была черная бородка и широко поставленные миндалевидные глаза. Узкое лицо и белое знахарское одеяние. Я моргнула раз, другой, поражаясь тому, как тесен мир. – Это Митрас Голь? – наконец спросила я. Полынь вскинул брови: – Он самый. Знакомы? – Шапочно. Сталкивались в Лазарете. И в Башне магов на той неделе. – В Башне болтала с ним? – Парой слов перекинулись. – Он видел твое тату? – Папки с делами видел. Полынь почесал карандашом за ухом и удовлетворенно пробормотал: «Тогда понятно, почему он сбежал в аркаде…» Потом продолжил в полный голос: – Ну, вот тебе новый факт о господине Голе: он знаменит тем, что придумал ритуал «Ночной пляски». Долго же мне пришлось с ним возиться, чтобы он выдал свои секреты… – Полынь вздохнул и отвернулся. – Но все-таки выдал. И даже согласился сотрудничать. Я сгорала от нетерпения. – Что за ритуал такой? – Пойдем по порядку. Митрас Голь посвятил свою карьеру изучению разнообразных способов увеличения магического потенциала. В частности, его очень интересовало влияние дворцового кургана на объемы человеческой унни. Так интересовало, что однажды господин Митрас взял да сам интереса ради полез в некрополь – надеялся раздобыть себе пару косточек для опытов – вдруг бы получилось сделать какую полезную сыворотку? Он господин смелый, не суеверный, как и все лекари. Зашел глубоко-глубоко. И во тьме… Наткнулся на бокки-с-фонарями. – Ты серьезно? – Сердце мое ухнуло, и я стала слушать еще внимательнее. – Абсолютно серьезно. Как оказалось, именно там егеря кукуют в паузах между новолунием и полнолунием. Видимо, охраняют входы в курган. В общем, лучше б мы их «стражами», а не «егерями» называли, ну да ладно… Встретив духов, Митрас разогнал их огнем. Но один из разъяренных бокки дотянулся до Митраса и поранил его. И что бы ты думала? Господин Голь в тот же день почувствовал колоссальное усиление магии. Он был очень доволен! Бокки-с-фонарями тоже подходили для его работы! Ему не пришлось лезть вглубь некрополя – и так появилось огромное поле для опытов. Тогда Митрас решил отловить несколько духов. Для этого он набрал команду молодых знахарей. Лекари заточили духов в кованые клетки, там же, под курганом, и стали экспериментировать. Через пару месяцев их команда придумала жуткий ритуал, который сейчас называют «Ночной пляской». Полынь взял паузу, чтобы смешать себе в чашке средство от кашля. Куратор старательно растолок травки и корешки. Запах эвкалипта наполнил кабинет. Полынь заговорил вновь: – В чем суть ритуала. Клиент выкладывает кругленькую сумму, после чего его, с завязанными глазами и накачанного морфием, отводят к некрополю и запихивают в клетку с бокки. Духи нападают на него, ранят его, а лекари в то же время стоят за решеткой и дружно лечат бедолагу. – Что за бред? – я округлила глаза. – Не бред, а очень эффективное средство для увеличения магии. Когда человек получает ранения от духа, он становится куда сильнее в плане работы с унни. Грубо говоря, происходит смешение двух энергий – людской и потусторонней, что в итоге благотворно сказывается на способностях клиента… Прах знает, как именно это работает. Короче, в итоге прошедшие «Ночную пляску» на пару недель оказываются заполнены унни под завязку. Внемлющий залил лекарственную смесь водой. Прищелкнул пальцами, пробормотал заклинание – и вода закипела. Полынь сел, закинув стопу одной ноги на колено другой. Балансируя чашкой на лодыжке, он выжидательно уставился на меня. Моя очередь спрашивать. Я встрепенулась: – То есть мы были правы. Маньяк интересуется людьми с максимальным объемом энергии. В «Графике дежурств» Митрас и его команда записывали имена клиентов, да? – Да. – Но некоторых они стирали, и вскоре эти люди оказывались мертвы. Митрас рассказал, по какому принципу? Полынь прихлебнул лекарство, обжегся, сморщился, пробормотал заклинания против волдырей. А потом еще одно – на сей раз, чтобы остудить напиток. Как-то слишком лихо он колдует. И так похож на труп от усталости. Я прислушалась к ощущениям и поняла, что от Полыни исходит очень сильная аура. Она у него и так всегда большая: если сильно приблизиться, будто отталкивает назад. А сегодня совсем уж мощная. – Ты бы поменьше колдовал, – посоветовала я, пока он проделывал все свои магические махинации. – Рядом с тобой уже неуютно находиться. Ну, или обереги сними с шеи. Хотя бы частично. – Не-не, все нормально, – помотал головой он. – А что касается наших жертв – да, Митрас все объяснял. Два месяца назад к лекарю прилетел почтовый голубь с крайне привлекательным предложением. В предложении было обещание еженедельных шестизначных выплат и всего одно условие. Заключалось оно в том, чтобы Митрас ежедневно работал в королевской библиотеке и, уходя, раз за разом забывал на столе несколько листов бумаги. На листах – имена людей, записавшихся на определенные дни. В общий список эти люди не вносились, хотя ритуал проходили на стандартных условиях. Вместо того Митрас пропускал одну строчку каждый раз, чтобы самому помнить, что там у него день X. Всего таких дней X было восемь, пока он не потерял блокнот в аркаде. Однако на каждый X-день приходилось несколько фамилий. При моей активной помощи Митрас сумел худо-бедно вспомнить и записать их все. Полынь свернул какой-то листок по форме бесхвостой птички и швырнул в меня. Поймав бумажку, я развернула ее и увидела много имен. Среди них были имена наших жертв. Я покачала головой: – Значит, это уже третья выборка… Первый этап – общий список «Графика дежурств». Второй – люди, записавшиеся на определенные даты. И третий – непосредственно жертвы. Как их выбирает маньяк? – Элементарно. Берет самого сильного волшебника из записавшихся: либо человека с хорошей магической родословной, либо отличного практика. Единственный раз, когда правило было нарушено – это в случае Айрин. Она была второй «по мощности» в своей группе, но тут убийца решал иную задачу – избавлялся от скомпрометированной помощницы. – Логично, – кивнула я. – И что теперь? – По окончании допроса мы с Митрасом сформировали новое письмо нашему убийце, которое отнесли в библиотеку. Вообще я планировал, что Ищейки смогут отследить, кто его заберет, но… Там была целая череда газетных мальчишек, сменяющих друг друга в подворотнях, так что агенты в итоге сбились. А когда мы их ловили, они ничего не знали о финальном заказчике. Поэтому мы будем ловить маньяка на живца. Ибо в нашем письме – нескольких реально записавшихся людей плюс подсадная утка: один из наших сотрудников, сильный маг, который милостиво согласился сыграть роль наживки. Так что завтра на него должны будут напасть. А мы, естественно, не выпустим его из-под надзора. – Ух, как экстремально, – поежилась я. – А что мы будем делать сегодня? – Давай закроем две оставшиеся папки и, может, немного отпразднуем? – внезапно предложил Полынь. В ответ на это я невинно поинтересовалась: – А Йоукли не будет ревновать? Полынь поперхнулся зельем. Потом закатил глаза и яростно затряс головой. Отлично. Других причин для отказа я не видела. * * * Остаток дня промелькнул в одно мгновение. За эту неделю я успела напрочь позабыть, каково работать в компании со старшим коллегой. Так хорошо! Знай себе, наблюдай да помалкивай. Сплошная расслабуха. Полынь, конечно, поразился тому, сколь простыми оказались наши дела – он не был в курсе подмены папок, которую провел мастер Улиус. Сначала мы с куратором помогли семье свежеиспеченных мигрантов заполнить все необходимые документы. Потом и вовсе отправились к знакомому мне персонажу – госпоже Пионии, владелице чайной лавки: милая старушка хотела продлить разрешение на торговлю. Мы неторопливо, вольготно шли к Морской площади, когда я неожиданно и огорченно брякнула: – Неужели наше последнее дело будет таким… обычным? Полынь удивленно поднял брови: – Почему последнее? Во-первых, завтра нам еще предстоит разбираться с маньяком, и мне потребуется твоя помощь. Во-вторых, мы и дальше будем работать вместе. В чем проблема? – А разве Генералы Улова работают с «мальками»? – подозрительно уточнила я. Полынь усмехнулся, колокольчики в волосах (сегодня их было особенно много) забренчали: – Понятия не имею. Но я уж тебя не брошу, не волнуйся. Сам привел, сам доращу до полноценной Ловчей. А потом буду приходить в твой кабинет, разводить там бардак и посылать для тебя ташени. Отличный план, как считаешь? – Главное, чтоб воплотился, – вздохнула я. Почему-то мне казалось, что грядущему триумфатору Полыни не разрешат возиться со мной. Напротив, закидают важными делами и выдадут лучших Ловчих в помощники. Хорошо хоть, вопрос с колдовством постепенно продвигался благодаря тренировкам с Карлом. Магия таинственного подростка была совсем не такой, как «нормальная», но, в теории, могла в будущем уравнять меня с коллегами. Если припечет – так и быть, признаю себя куском Вселенной… Хо-хо! Вот это Полынь удивится, когда я заколдую! Кто бы мог подумать две недели назад, что моя жизнь так круто изменится? Верьте в чудеса, родные мои, верьте в чудеса! Когда мы подошли к чайной лавке, госпожа Пиония очень обрадовалась: – Батюшки! Вьюнок… ой… Шалфей… ой… – Полынь, – подсказала я. – Полынь, душечка! Тинави, и ты здесь, деточка! – Старушка засуетилась, заваривая лучший сорт липового сбора. Полынь лишь улыбнулся в ответ на вольное обращение лавочницы со своим именем. Я кратко объяснила старушке цель нашего визита и протянула бумаги на подпись. – Конечно, конечно, сию минуту, – кивала госпожа Пиония. Ее флегматичный, вечно спящий ослик стоял, свесив голову, и тихонько храпел. От этого вся телега с чаями слегка подрагивала. Впрочем, весьма уютно. Закончив с формальностями и угостив нас сбором, госпожа Пиония внимательно оглядела куратора. – Перебарщиваешь, – сухо отметила она, принюхалась и выдала Внемлющему какой-то диковинный амулет из своей коллекции. – Давай-ка поосторожнее, мальчик, – заботливо добавила старушка. Полынь без комментариев взял подарок и нацепил на шею. Потом, встретив мой недоумевающий взгляд, все-таки пояснил: – Мы с Пионией давние знакомые. Она никогда не помнит мое имя, – он лукаво сверкнул глазами, – но исправно волнуется, как бы я не перенапрягся на работе. Лавочница фыркнула, обмахиваясь полотенцем. Я подумала, что про «перебарщиваешь» – это в точку. А вот дополнительный амулет – странная идея. Магический фон возле Полыни и так слишком плотный. Амулеты ведь его только усиливают. Хотя от подарка Пионии аура куратора не разрослась. Странно. Он не работающий, что ли? Мы попрощались с Пионией и пошли восвояси. – Ну что? – спросила я несколько минут спустя. – Где будем праздновать завершенное нами дело номер девятьсот девяносто восемь? Полынь пожал плечами: – Не знаю. Может, в кабинете? – Только не в кабинете! – категорически возразила я. – Не то чтобы я слишком часто там бывала, но это совсем не то. Давай устроим пикник? – М-м-м… – протянул Полынь. – Это в твоем понимании хорошая вечеринка? – Именно! – отрезала я. * * * Сначала мы заглянули на Плавучий рынок в поисках провизии, потом – на Сумеречный рынок, где купили смешную пузатую бутылку вина. Затем Полынь изъявил желание зайти в поместье Внемлющих, чтобы раздобыть лишний имаграф («щелкнем себя на память!»), а я тихонько завернула во владения Страждущих, где взяла теплые пледы. Столица сегодня была особенно нарядной и многолюдной. Везде бродили толпы людей, и мы с Полынью, лавируя между ними, чувствовали, как наши души становятся легче и звонче. Мы отправились к месту, которое я называю Камнем Мановений. Оно расположено на севере Шолоха, и мы с Кадией и Дахху всегда его обожали. Поэтому я и решила привести сюда Полынь. Это была своеобразная инициация, акт приема в друзья. В середине дня у Камня Мановений особенно хорошо. Природа замирает, на секундочку, мимоходом, делая глубокий медитативный вдох перед чередой новых свершений. Лягушки подсчитывают, сколько уже раз успели проквакать сегодня до условленной нормы. Стрекозы смазывают шариковые подшипники розовым маслом. Камыш перезаряжает стебли для новой порции шорохов. Однажды, лет шесть назад, мы сидели тут с Дахху и Кадией. Мы были юны и безмятежны, и лето улыбалось нам, как победителям, и отражения в воде принадлежали будто бы молодым богам. А потом я заплакала, потому что мне стало страшно оттого, что скоро мы повзрослеем и станем совсем другими. Кадия выругалась, как сапожник, – она всегда была самой нетерпимой из нас и самой бунтующей, – и умчалась прочь, сказав, что от моих слез не должно остаться ни следа, когда она вернется, а то в дополнение к мокрым глазам у меня обнаружится разбитый нос. Никто не должен портить Кадии лето своими нюнями, никто, даже лучшая подруга. А Дахху, наоборот, вздохнул тогда с облегчением. «Слишком хорошо» всегда скатывается в «слишком плохо», и Дахху из тех перестраховщиков, кто предпочитает, чтобы неминуемое случилось как можно скорее. Раньше сядешь – раньше встанешь. Быстрее отревешь свое в погожий июньский денек, быстрее наступит полный неподдельного облегчения вечер. В тот день мы назвали это местом камнем Мановений. Как по мановению руки, все хорошее сменяется «всем плохим», а все плохое – всем хорошим, и если ты готов жить на полную катушку, то непременно оторвешься на обоих берегах. Именно туда я повела Полынь. Когда мы прибыли на место – светлую полянку, заросшую клевером и колокольчиками, посреди которой возвышался камень, – куратор, к моей радости, восхищенно выдохнул – мол, красиво! Я расстелила пледы, разложила еду. Рабочий день был в самом разгаре. Это придавало нашей импровизированной вечеринке залихватский характер. Добавляло удовольствия. Мы чокнулись берестяными стаканчиками, благоразумно взятыми у госпожи Пионии, и радостно накинулись на свежий сыр и разнообразную зелень: благоухающий тимьян, кудрявый кресс-салат, острую руколу и горьковатую петрушку. – Хей, Полынь, – я решилась спросить то, что давно меня мучило. – А почему ты так хочешь стать Генералом? Неужели тщеславие? Куратор старательно прожевал пучок укропа, потом прокашлялся и задумчиво ответил: – У меня есть родственница. Она в беде, и я хочу ей помочь. Но, кроме короля, никто не может ее спасти. Вот и вся история, – пожал плечами он. – Ого. Что случилось? – Сначала – судьба. А потом ее подвел собственный выбор, – горько усмехнулся куратор, нарезая сыр треугольниками. – Все мы совершаем ошибки. – Ну, обычно люди действуют не столь масштабно, как моя тетка, – цокнул языком Полынь. В дереве возле нас приоткрылась щель, из которой явилась дриада. Нежная дева сладко потянулась после дневного сна и уже начала мурлыкать какую-то песенку, когда заметила нас. Тотчас умолкла, вспыхнула от смущения, подхватила юбку и спряталась обратно. Щель со скрипом затянулась. Я хихикнула. Ничего не значащий эпизод, но именно из таких забавных мелочей складываются хорошие дни и теплые воспоминания. Если, конечно, эти мелочи замечать. – Так что приключилось с твоей тетушкой? – полюбопытствовала я у Полыни. – Она вляпалась в одну историю. – А ты, любящий племянник, хочешь спасти ее из лап преступного мира? – высказала догадку я. Полынь хмыкнул: – Преступного мира?.. Ну, нет. К тому же я бы не назвал себя любящим племянником. Наоборот, под конец у нас были крайне натянутые отношения. Но она спасла мне жизнь, и теперь – моя очередь. – Ух ты. Расскажешь подробности? – Ты сама все узнаешь, как только я стану Генералом, – подмигнул Внемлющий. Потом перевел тему: – Спасибо, что работала вместо меня в эти дни. Ты оказалась куда круче, чем я рассчитывал. – А то! – Я польщенно осклабилась и подняла берестяной стаканчик. – За то, чтобы я и дальше превосходила твои ожидания! – За то, чтобы твое эго не раздулось слишком сильно, – добродушно фыркнул куратор. Я швырнула в него шишкой. Время шло. Мы болтали о том о сем. Полынь рассказывал о предыдущих двух годах в роли Ловчего, я вспоминала смешные ситуации времен наставничества. Еще мы с упоением сплетничали об общих знакомых. И мечтали о светлом будущем: куратор признался, что надеется однажды возглавить Иноземное ведомство. Я повинилась, что до сих пор не могу решить, чему посвятить свою жизнь. Но точно хочу, чтобы в ней были тайны и загадки, магия (тут Полынь опустил взгляд, решив, что это грустная мечта, ха!), друзья, книги и путешествия. А еще много-много солнечных дней и уютных вечеров. Интересная работа (Ловчей подходит), красивые балы, близкие отношения с семьей. Вкусные ягоды на завтрак и, в идеале, своя собственная лодка, чтобы рассекать по шолоховским рекам, когда вздумается. Любви тоже хотелось бы. И продолжить играть в тринап, заниматься чьягой, рисовать маслом. А главное – хотелось бы делать что-то такое, что меняло бы в лучшую сторону и меня, и мир вокруг. А может, даже миры. Потому что я начинаю всерьез задумываться о том, сколько секретов от нас прячет Вселенная. И, что, возможно, моя роль – раскрывать их. Один за другим. Внемлющий дослушал мной растянувшийся список и пробормотал: – Есть одна вещь в тебе, которую я не совсем могу понять. А спрашивать в лоб не рискую. – Рискни сейчас, – милостиво разрешила я, умиротворенная. Куратор вместо ответа сощурился и пристально уставился мне в глаза. Виски заболели, а потом я чихнула. Прах. Мы ведь это уже проходили, а у меня из головы вылетело. И не только с Полынью… – Что ты пытаешься сделать в такие моменты, а, Полынь? – сузила глаза я. – А ты правда не понимаешь? – подозрительно уточнил он. – Кажется, понимаю. – Тогда чтоб я знал, где ты этому научилась, если не в Шэрхенмисте. И не у Тишь. Мы оба замолчали, продолжая смотреть друг на друга. В воздухе повисла тайна, близко-близко, руку протяни – и можно лопнуть, будто мыльный шар. Но я не знала, как именно. А Полынь, видимо, не знал, хочет ли. Неожиданно мне на плечо села неизвестная ташени. А потом, как это всегда и бывает, безвольно рухнула вниз: Карлова магия с ними не помогает. Я развернула записку: «Тинави, это Мелисандр. Пишу от архивариуса Фундаментальной Библиотеки Шолоховской Академии. Пожалуйста, найди меня здесь как можно быстрее. Спасибо». Я прикусила язык: тон письма был взволнованным, да и сам факт того, что Мелисандр решил прибегнуть к чужой помощи, чтобы связаться со мной, говорил о срочности. Я бросила взгляд на Полынь. Он продолжал сидеть, не шелохнувшись, как каменный истукан. – Мне нужно идти, это по поводу Кеса. – Тогда увидимся завтра в девять. Я покидала полянку со смешанными чувствами. Вроде хорошо посидели, но этот смазанный финал… У меня не оставалось сомнений, что Полынь умеет читать мысли, и мой «блок», о котором говорил Карл, не впервые смущает куратора. Кроме того, уже дважды Полынь упоминал в наших диалогах Шэрхенмисту и некую Тишь. Тогда, когда решил сыграть в «три вопроса», и теперь. Что это за баба, прах побери? Его шэрхен-подружка? Какая-то могущественная чародейка, раздающая направо и налево тайные знания в стиле «Карловой магии»? Вернее, не направо и налево, а только каким-то отдельным людям… Каким? Почему Полынь скрывает свое умение? Интересно! 34 Далеко-далеко в Саусборне Дорога жизни не похожа на широкий тракт. Тысячи тропинок, путаясь, создают ее полотно. Иногда мы наступаем на чужую тропу… Что это? Случайность или судьба? Философ Зандудий Помню, здание Фундаментальной Библиотеки строили с помпой, на деньги какого-то мецената из новой знати. Меценат, судя по всему, хотел произвести впечатление на короля Сайнора. Поэтому продемонстрировал свою щедрость по полной программе. Библиотека была огромна! Настолько огромна, что почти всегда пустовала. Студенты – народ веселый, учатся постольку-поскольку и вспоминают о книжках лишь накануне сессии. Как следствие, два раза в год тут людно. В остальное время – шаром покати. Сейчас потихоньку разгорался сезон экзаменов. Поэтому несколько унылых студиозов все же сидели в длинных залах со сводчатыми потолками, многоярусными шкафами и очаровательными приставными лесенками. Студенты сосредоточенно пялились в заумные учебники и монографии. Юные, гибкие умы! Надежды королевства! Готова поспорить, что у половины мысли блуждали в совсем иных местах. Я с удовольствием вздохнула традиционный библиотечный запах: смесь пыли и типографской краски. Как хорошо… Вот оно – неизменное чудо ностальгии. Преображает прошлое получше волшебства. Пройдя вдоль общего стола с зелеными аквариумами осомы, я нашла Мелисандра. Он сидел, тупо уставившись в стрельчатое витражное окно. Перед ним лежал большой рюкзак и туба для свитков. Ни одной книги историк не взял. – Хей, что случилось? – Я присела напротив. Саусбериец пожевал губами, энергично почесал себя за ухом, будто бродячий пес после встречи с блохами, и тяжело вздохнул: – Тинави, у меня проблемы. – Что, опять подрался? В карты проиграл? Порвал библиотечную книгу? – Я приподняла брови, но внутренне напряглась. Мелисандр был живчиком, а сейчас сидел как в воду опущенный. Даже здоровый румянец на загорелых щеках куда-то пропал. Льняная рубаха, как обычно, была мятой. Но раньше это не бросалось в глаза, а теперь – да. Господин Кес сцепил пальцы замком, тряхнул головой и вздохнул: – На самом деле, я не пишу никакое исследование. Я не историк. – Та-а-а-ак, – протянула я. Мел облокотился на стол, перегнулся ко мне и жарко зашептал, оправдываясь: – Я из Асерина, это правда. И мне важна история Срединного государства – по личному делу. Поэтому я и назвался историком, иначе не видать допуска в ваши архивы. Не думай, я честный человек – почти честный человек – я никому и никогда не причинял зла. – К чему вдруг такая откровенность? – Сегодня в Шолох без предупреждения прибыла иджикаянская делегация, – поморщившись, признался Мел. – Боюсь, они приехали за мной. – Что ты натворил? – ужаснулась я. Иджикаян – одно из сильнейших государств мира. Хорошие маги и талантливые политики, проживающие на территории огромной пустыни. Иджикаянский шах и наш король уже два года ведут переговоры о союзничестве. Собственно, ради этого союза тогда и уничтожили департамент Ходящих. Иджикаянская делегация в Шолохе – это важно. А иджикаянская делегация без предупреждения – это плохо. – Так что? Ты международный преступник? Аферист? Шпион? Кто? – наехала я на Мелисандра. Студенты вокруг начали на нас шикать, мол, потише. Саусбериец встал и повел меня прочь из читального зала. Когда мы вышли в коридор, он буркнул: – Я патологоанатом. – Что? – непонимающе переспросила я. – Патологоанатом. Трупы расчленяю. У меня отвисла челюсть. Я медленно перевела взгляд на ухоженные, идеально подстриженные ногти Мелисандра: – Вот этими руками ты копаешься в трупах? – ошарашенно пробормотала я. – Этими. Но в перчатках. – И на кого ты работаешь? – На Жандармерию Саусборна. Аналог ваших Смотрящих. Короче, я Свидетель Смерти. – Но чем ты не угодил иджикаянцам? И откуда знаешь об их приезде? Мелисандр энергично уводил меня прочь из здания. Он почти бежал, и мне, при моем-то росте, приходилось скакать за этим верзилой, меленько перебирая ножками. – О приезде мне сказала Кадия. Я схватилась за голову: – Она тут при чем?! – Ни при чем. Просто я просил ее сообщить, если в Шолохе появятся иджикаянцы, потому что мне якобы нужно было получить комментарий пустынных жителей по поводу одного момента в моем исследовании… Наврал, короче. А насчет «не угодил» – давай присядем, и я все расскажу. Я молча прошла за ним к скамье, спрятавшейся в тенистой кипарисной аллее позади библиотеки. Мы сели, и Мелисандр начал свой рассказ. История Мелисандра Кеса Все называли Мелисандра Кеса асеринцем, но он считал себя саусберийцем. Саусборн был столицей Асерина, то есть отдельным от остальной страны мирком – по мнению Кеса. Мелисандр служил в жандармерии. Должность Свидетеля Смерти ему нравилась. Звание было высоким, зарплата сладкой, а знакомиться с девушками – легко. Дамам Мел всегда представлялся патологоанатомом – их волновала некая грубость, прямолинейность этого слова. У Мелисандра был брат, Балтимор Кес, способный малый лет семнадцати, который уехал на учебу в Иджикаян. «Пустынные варвары» (как шутил Мелисандр) на деле были людьми высочайшей учености и давали великолепное образование. Для написания диплома приходилось проводить полноценное исследование, за какое в других странах не пожалели бы докторской степени. А еще учеба была дорогая. Мел почти всю свою зарплату отправлял в Иджикаян, чтобы Балтимор нормально себя чувствовал среди пустынной знати. Не оставалось даже на нормальные свидания: постепенно во всем блестящем Саусборне иссякали девушки, готовые бесконечно гулять с Мелисандром в парках да по побережью… И, несмотря на недостаток денег, все у братьев было хорошо. Балти готовился стать историком. Мел готовился зажить на широкую ногу, как только кончится учеба брата. Да. Все было хорошо. Пока однажды, придя по вызову в Университетскую Пинакотеку Саусборна, Мелисандр не наткнулся на два трупа. Два молоденьких мальчика. Один из них при жизни был Балтимором… Тогда, увидев тело, Мелисандр сначала не поверил своим глазам. Потом почувствовал, что земля уходит из-под ног и потолок опасно близится к полу. Во рту пересохло, в глазах заплясали огни. До обморока было совсем чуть-чуть, когда свид сам себя пребольно ущипнул за палец и кое-как восстановил пошатнувшееся равновесие. – Все в порядке, док? – участливо спросил его ассистент. – Да. Просто споткнулся, – Мел не решился сказать правду. Ведь произнесенное вслух признание окончательно утвердит произошедшее, переведет его в статус свершившегося. То, что сейчас похоже на злобный и ненатуральный розыгрыш, моментально станет неоспоримым фактом реальности. Пока молчишь, надежда есть. Нелогично. Но работает. Мел прокашлялся и собрал силу воли в кулак, заставив себя перевести взгляд на лежащий перед ним труп. – Расскажите, что случилось с этими… – он сверился с информацией в папке, – воришками. Воришками?! – Воришками, – безжалостно подтвердил ассистент, не подозревая, какую рану наносит Мелисандру. История оказалась донельзя глупой. Университетская Пинакотека, вообще-то, ничем особенно интересным не располагала – много старых артефактов, но ничего знаменитого. Так что сам приход воров сюда был странным. Смотритель, ночевавший в своей комнатке под лестницей, услышал какие-то звуки и, будучи человеком старым и нервным, вызвал охрану. Прибежавшие стражники обнаружили в зале воров. Они окликнули их, и один из воришек начал колдовать. Страж расценил это как нападение и выстрелил в него сетко-стрелой. Другой воришка – иджикаянец, заметил жест охранника и решил, что тот сейчас убьет друга. Психанул. Метнул в охранника нож. Попал. Второй страж пришел к выводу, что воры опасны, и бросился на них с мечом. Короткая схватка закончилась тем, что тот молодой иджикаянец был убит. Второй вор выпутался из сетки и побежал прочь. Стражник бросился за ним. Он кричал воришке, чтобы тот остановился, что все должно быть по закону. Мальчишка улепетывал. Охранник решил выстрелить в него сетью, как только они оказались на открытом пространстве – и попал. Мальчишка, запутавшись в сети, не просто упал, но покатился по крутой и высокой лестнице. Он сломал себе шею и мгновенно умер. Это и был Балтимор. Услышав это, Мелисандр долго не мог прийти в себя. Он деловито приказал отнести оба трупа в морг и провел там самую-самую ужасную ночь в своей жизни. – Зачем же ты полез туда… – тупо повторял свид, не в силах прикоснуться к телу брата. В какой-то момент на груди почившего Балтимора появился амулет – откуда ни возьмись. Заклинание невидимости? Это его творил Балти? Что, он погиб из-за этой тупой побрякушки? На амулете была музейная бирка «Срединное государство, XII век». Ничего, абсолютно ничего интересного. Тогда Мелисандр полез в рюкзак брата в поисках объяснений. Из тетрадей выяснилось, что прахов амулет Балтимор и его однокурсник решили украсть в рамках написания дипломной работы. Дипломной, чтоб ее, работы! Идиоты! Исследование было посвящено артефактам времен Срединного государства. Мальчики поставили себе амбициозную цель – отыскать шесть артефактов, созданных в честь шестерых хранителей, которые, как гласила история, были разбросаны по всей Лайонассе. Балтимор надеялся, что, если они с другом соберут амулеты, а потом как-нибудь помпезно заявят о них миру, оформив исследование как приключенческий роман, то станут самыми, прах их побери, знаменитыми историками столетия. А то, что амулеты эти хранятся пепел знает где и наиболее доступные из них придется воровать – если хочешь сохранить весь проект в тайне, – это придавало затее сладкий вкус приключений. Мальчики были в восторге. До самого конца. Сказать, что Мелисандр был в шоке – ничего не сказать. Когда рассвело, он, закончив работу, ушел из морга с амулетом в кулаке. Исследование брата глухо подпрыгивало в заплечном рюкзаке свида. Мелисандр не знал, что это за амулеты, что это за Срединное государство, чем так интересны хранители и почему людям вообще интересно копаться в хламе прошлых эпох и визжать от восторга, когда найдешь что-то не слишком покоцанное. Но Мелисандр знал другое: смерть Балтимора не должна быть такой глупой. Такой бессмысленной. Такой по-детски наивной. Пепловы артефакты – будь они неладны – нужно собрать хоть кому-нибудь. А его в Саусборне все равно никто уже не ждет. * * * Мелисандр надолго замолчал. – Прими мои соболезнования… – прошептала я. Чужеземец угрюмо уставился на землю: – Спасибо, но я рассказал тебе историю не за этим. Дело в том, что на следующий день меня попробовали арестовать. – Почему? – Второй мальчик, убитый друг Балтимора, был из очень знатной иджикаянской семьи. Когда выяснилось, что он умер от руки стражника, иджикаянцы прислали целую делегацию разбираться с этим и сносить повинные головы. А виноватых не было. И милое правительство решило сделать козлом отпущения меня, – цокнул языком он. Я прикусила губы. О да. Найти крайнего – это в любом государстве любят. Мел продолжал: – Поведение мое показалось им до удобного подозрительным. Потому что я не сразу сказал, что знаю убитых. И потому что присвоил улику – то есть амулет. Он покосился на библиотечные часы, чья минутная стрелка пододвинулась еще чуть-чуть, и затараторил: – В общем, мне тогда удалось смыться, да еще и прихватив кой-чего из допросной, – он многозначительно потер пальцами, собранными в щепотку. – Оказалось, вором быть проще, чем свидом. Теперь я… Как бы это сказать. Многопрофильный специалист. Но по большей части продолжаю дело Балтимора. Изучаю ваших хреновых срединников и хранителей. Пусть в смерти брата будет хоть какой-то смысл. Я нахмурилась: – Неужели нельзя было сделать это законно? Он отмахнулся: – Уже не важно. Так, Стражди. Почему я вообще с тобой откровенничаю. В ту ночь – у Исторического музея – я попробовал с твоей помощью украсть второй амулет. – Что?! – Я подлетела над скамейкой на метр, не меньше, клянусь. – Тише, тише, яростная ты моя… Я же говорю, только попробовал. Ничего не вышло. – Мел принудительно усадил меня обратно, надавив на плечи, когда я чуть не бросилась на него с кулаками. – Однако, как ты сама сказала мне на нашей первой встрече: «Виноват я, но втянута и ты…» – Что именно ты сделал? – я задыхалась от паники. – Попытался сделать. – Ближе к делу, Кес! – рявкнула я. Историк резко схватил мое левое запястье и задрал рукав летяги. Татуировка Ловчей обыденно серела на майском солнышке, и не думая сиять. Мелисандр ткнул в нее пальцем: – Дверь в подвал музея открывается, если прижать к ней татуировку госслужащего. Там хранятся всякие неважные артефакты. В постоянную экспозицию их не засунешь, выбросить – святотатство… Поэтому прячут по ящикам. Но ведомственным работникам, в теории, они могут потребоваться. На это и был мой расчет. – Но я же не захотела пойти к музею, – возразила я. – Зато согласилась допить вино, в которое я кой-чего подмешал, – Мел невесело усмехнулся. – У тебя достаточно аккуратная фигурка, чтобы дотащить, куда надо, без разрешения. Мгновение спустя на щеке саусберийца растекалось багровое пятно от пощечины. Лже-историк поморщился, потирая его. – Заслужил, – вздохнул Кес. – В общем, ничего не вышло. Твоя татуировка не работает. Почему, кстати? – Ты издеваешься? – Ладно, понял. Когда я увидел, что ты мне не подмога, я сразу отправил тебя домой в кебе. Честно. – А потом? Он замялся. Потом вздохнул: – Ну, сначала я попробовал сдружиться с Кадией – у нее ведь тоже есть татуировка, – но она была слишком отвлечена своим красавчиком. Потом я попытался найти общий язык с другими госслужащими, но… нет. Вы, шолоховцы, ужас какие закрытые по сравнению с асеринцами! В итоге я решил зря не мучаться и просто выбить дверь. Это чуть грязнее, но… Чем не вариант? Собственно, так я и сделал. Сегодня утром, как только узнал про иджикаянцев. Так что амулет Часовщика Такта теперь у меня. – Что ты сейчас сказал? – Я выпрямилась, будто палку проглотила. – Я сломал дверь сегодня. – Нет, про амулет? – Амулет Часовщика Такта у меня. – Кто такой Часовщик Такт? Мелисандр удивился. Выгнул бровки домиком, даже рот приоткрыл: – Ну, это одно из прозвищ хранителя Теннета. Тайное – поэтому мне понравилось. Он им представлялся для смертных, если хотел сохранить инкогнито. – Откуда ты знаешь?! Мелисандр с ба-а-а-альшим интересом наклонил голову: – Ну, у Балти это в дневниках сказано. Я же говорю – брат проделал отличную работу с очень редкими источниками… У всех хранителей были прозвища. Считалось, что их хрестоматийные имена слишком тяжелы – их постоянно упоминает в своих чаяньях слишком много людей… Легче выбрать что-то другое, чтобы тебя не «тянула» чужая энергия. Теннету вот нравился вариант с Часовщиком Тактом. Атмосферно, не правда ли? Намекает на его роль хранителя времени и «сигнализации». Что, детка, тебя наконец-то интересует история? – Мелисандр щебетал, буквально щебетал. Так весело, будто мы действительно собрались тут просто об истории пообщаться. Как по-разному все мы нервничаем… У меня же голова шла кругом. Я не понимала, что мне делать в такой абсурдной ситуации и за что хвататься. «Бом-м-м-м-м» – над поляной разнесся удар колокола, подвешенного над главными воротах библиотечного сада. – Короче, Тинави, – Мелисандр в беспокойстве вскочил. – Я к чему. Я не знал, что иджикаянцы так быстро найдут меня. Клянусь. Я был уверен, что у меня в запасе много времени, и я сделаю все шито-крыто, и… В общем, не вышло. В чем идея. Я советую тебе убрать из твоих отчетов информацию о том, что меня интересовал Исторический музей. Не думаю, что амулета хватятся просто так, но если хватятся… У тебя могут быть проблемы. – Почему? – Ну, я очень упорно прикладывал твою татуировку к замку. Раз десять, не меньше. Я же не знал тогда, что она должна светиться. Мне об этом сам замок сказал. – Как это? – Я застонала. – Ну, он сделан в виде лягушачьей головы. В конце концов эта долбаная лягуха как распахнет рот да как рявкнет на меня: «Тинави из Дома Страждущих, ваше удостоверение не активировано! Имейте совесть!» Я аж тебя выронил… Просто я сейчас думаю: а вдруг ваши умельцы додумаются замок спросить, кто на днях в хранилище заходил? Вот он тебя и выдаст. Короче, лучше сотри доклад про музей. Лицо мое, кажется, совсем окаменело. – Спасибо, Мелисандр. От всей души тебе спасибо, – сказала я, и, кажется, прахов сарказм был слишком тонок, чтоб его прочитали. Во всяком случае, этот заморский белобрысый гаденыш кивнул в ответ, как ни в чем не бывало. – Рад, что ты понимаешь. В любом случае, помни: я у тебя в долгу! Думай об этом, если попадешь под пытки иджикаянских псов. Знающие люди говорят, что в таких ситуациях главное – отвлечься на что-то приятное. Например, на мысли обо мне, – он было хохотнул, но тотчас смущенно оборвал себя. Я же подавилась где-то на середине фразы, не дослушав до конца: – Пытки иджикаянских псов?! – Коленки мои будто заполнились клубничным желе. Мелисандр ободряюще похлопал меня по плечу: – Если не забудешь вычеркнуть музей, вряд ли это продлится долго. С девушками они помягче. Бывай, Тинави. После этого саусбериец отвернулся и побежал прочь. – Эй! – заорала я вслед, вспугнув стайку голубей у фонтана. И целующуюся там же парочку студентов заодно. – Стоять! Лже-историк и не думал замедляться. Тогда я наконец-то врубилась, что он реально убегает. И, каким бы странным ни был его рассказ, он говорил серьезно. Все это – серьезно. Я влипла по полной программе. И от меня сматывается преступник. – Стоять, именем закона! – завопила я уже гораздо увереннее и рванула за Мелисандром. Немногочисленные гуляющие с готовностью замерли. Не остановился только саусбериец. Он бежал очень быстро, не догнать. А кидаться в него камнями мне не хотелось, увы. Как бы я ни распаляла себя мысленными криками «Он использовал тебя! Он подло использовал тебя!». Вскоре Мелисандр скрылся за очередным поворотом, а я остановилась посреди улицы, уперев руки в колени и тяжело дыша. Прах. Кажется, у меня на одно успешно решенное дело меньше. Так. Нужно поскорее попасть в наш кабинет и порвать отчет про музей. И спросить совета у Полыни. Не хочу, чтобы меня пытали иджикаянцы. Был ли сбежавший Мелисандр серьезен на этот счет или нет – я так и не поняла. 35 Монаршья воля Во всяком вопросе кроется ответ. Во всякой проблеме – решение. Его Величество Сайнор Не успела я зайти в главный холл ведомства, как меня окликнул мастер Улиус. Одетый в бордовый костюм и зеленую мантию, толстяк был виден издалека: – Ловчая! Быстро сюда! Я, чуя подвох, приблизилась на полусогнутых. И не зря: шеф схватил меня за плечо и яростно зашипел на ухо: – Объясни, малек, как так случилось, что твой подопечный оказался международным преступником, а? – Начальник взглядом указал на кучку людей в желтых одеяниях, столпившихся в дальнем от нас углу зала. У людей этих были жесткие черные волосы, оливкового цвета кожа, раскосые глаза и огромные изогнутые сабли на поясах. Иджикаянцы. – У семи нянек дитя без глазу? А? – Пальцы шефа на моем плече сжались еще крепче. – Простите, мастер Улиус. Что мне делать? – испуганно заблеяла я, увидев, что иджикаянцы двинулись в нашу сторону. – Умнее быть! – рявкнул он. Не разжимая руку, Улиус силком потащил меня по коридору. – Мы сами разберемся со столь вопиющим нарушением, это внутреннее дело, – безапелляционно заявил он чужеземцам, когда мы поравнялись с их делегацией. Хладнокровные иджикаянцы с непроницаемыми лицами ничего не сказали, но их холодные взгляды буравили меня между лопаток. Более того, я чувствовала, как на плече под слоями одежды расплывается синяк. Может, Улиус и похож на добродушного толстячка, но хватка у него железная. Мой путь позора был долог. Сотрудники ведомства с удивлением оглядывались на нашу пару: рассвирепевший глава Ловчих, пересекающий коридоры со скоростью гепарда, и спотыкающаяся о полы собственного плаща крошка-малек с перекошенной рожей. Наконец мы остановились. Судя по всему, где-то в западном крыле, на территории Ищеек. Улиус распахнул передо мной простую деревянную дверь. Размер помещения не оставлял шанса на свежий воздух. У параноика легко бы развилась клаустрофобия. Низкий потолок и выкрашенные темной краской стены. Один стол. Три стула. Тусклый свет от маленького аквариума с осомой. Окон нет. – Садись! – гаркнул Улиус. Я так и сделала. Шеф расположился напротив и тяжело опустил локти на стол, посмотрел на меня исподлобья. Я подумала, что его узкие, болотного цвета глаза были такими же неподвижными, как глаза хищников во время долгой ночной засады. Если бы мастер Улиус был худым, он бы всем и каждому казался жутко опасным типом, настоящим психопатом – с таким-то взглядом! А так – пухлые щеки, кудрявая борода, пестрая одежда и необъятные телеса отвлекали от главного – от холодной, внимательной сущности, прячущейся за добродушным фасадом. – Кратко обрисую сложившуюся ситуацию. – Шеф подпер щеку ладонью. – Мелисандр Кес подозревается в убийстве двух человек: Балтимора Кеса из Асерина и Бухтара Наби из Иджикаяна. Последний был наследником иджикаянского Хранителя Подзведного Шатра, то есть имел высокую государственную ценность. Мелисандр Кес сбежал до того, как иджикаянская делегация допросила его. Кес отправился прямиком сюда, в Шолох, где успешно выдавал себя за историка в командировке. В итоге иджкаянцам удалось выследить Мелисандра самостоятельно. Ровно до границы, где он объявился около двух недель назад. В Шолохе они подали официальный запрос на получение данных о преступнике. Но, как выяснилось, приставленная к нему Ловчая – ты – раз за разом подавала отчеты о том, что «все нормально, ничего подозрительного». Более того, в графе «источник сведений» в 95 % случаев указано «со слов Мелисандра Кеса». Возмутительный непрофессионализм! Сайнор уже два года бьется над тем, чтобы заключить союз с Иджикаяном – сильнейшей империей Лайонассы. А этот инцидент может помешать планам короля. Улиус умолк. Я не издавала ни звука. – Короче, ты в заднице, – подытожил шеф. – Я не знала, что он преступник, – потупила я взор. – В смысле, не знала?! – заорал Улиус. – Это твоя работа – узнавать то, что скрывают иноземцы! – Мне сказали, что это стандартное задание – следить за гостем Шолоха. Что это для галочки, – я не теряла надежды оправдаться. Улиус грохнул кулаком о стол: – У любой «галочки» есть своя история появления! Как можно так безответственно относиться к работе?! Когда ты последний раз видела Мелисандра? Я собиралась сказать правду, но вдруг у меня, почти против воли, вырвалось: – Не помню. На днях. Мы в основном общались по почте. Улиус издал странный, звериный рык. Другие в моменты разочарования стонут – но не он. С каждой секундой я все сильнее понимала – по-настоящему понимала, на практике, – внешность обманчива. Не стоит безусловно доверять толстякам. И старушкам. И людям в шапках с помпонами. Все они могут задать вам жару, если вы облажаетесь, как я. Дверь в нашу «допросную» тихонько открылась. На пороге стояла Селия. – Позволите? – сухо обронила она. Улиус, не оборачиваясь, кивнул. Ассистентка прошла внутрь и села рядом с шефом. Она по-птичьи наклонила голову и, прищурившись, уставилась на меня. – Селия, разберись с ней ты, – проворчал мастер Улиус, мгновенно успокоившийся. Ух, а я-то боялась, он меня придушит! – У меня терпения не хватает. Затем, грузно поднявшись, шеф вышел из комнаты. Только ярко-изумрудная пола мантии змейкой мелькнула на прощание. Селия с грохотом пододвинула свой стул так, чтобы сидеть четко напротив меня. – Что ж. Поговорим, – тонко улыбнулась она. Мне сделалось жутко. Следующие минут десять Селия осторожно, как высококлассный хирург, препарировала мое эго. Перед ней были разложены на манер игральных карт все документы, поданые мною за время работы в ведомстве. Тут были отчеты о перемещениях Мелисандра, подписанные мною дела Полыни, формуляры из Архива и Арсенала, запросы данных и помощи. Селия действовала так: кидала в меня обвинительный тезис, подкрепляла его соответствующим документом, выслушивала контраргумент, а потом притворно вздыхала и приступала к следующему пункту. Самое ужасное, что все ее упреки были разумны и обоснованны. Например, ей не понравилось, что я не стала проверять, как дела у тилирийских рыбаков после того, как разобралась с «тихим лодочником». А они, между тем, через два дня разгромили дом бедного рыбьеголового (он не пострадал). Или другой случай: как-то мы с Андрис Йоукли ловили эльфа-воришку, и, когда поймали, он очень грязно высказался о нас, наших семьях и нашей работе. Я разозлилась и дала ему в нос, чем долбанный эльф кичился потом во время суда. За это ему скостили срок. Андрис тогда сурово меня отчитала. В общем, да. Недовольство Селии было понятным. Но меня смущало две вещи. Во-первых, какого праха никто не обратил на мои косяки внимания, когда я сдавала закрытые дела на подпись архивариуса? В папках всегда были приведены все подробности. Сказали бы сразу! А во‐вторых… – А во‐вторых, какое отношение это имеет к моей неудавшейся – признаю – слежке за Кесом? – спросила я максимально спокойным тоном. Сейчас мне точно не следовало раздражаться, грубить и усугублять собственное положение. – Вы правы, Селия, я действительно облажалась с Мелисандром. По полной. Я искренне прошу прощения, и я готова понести наказание или помочь все исправить. Насколько это возможно. Но зачем вы перебираете остальные мои дела? – спросила я и густо покраснела. – О, тут все просто. – Селия зевнула и грациозно потянулась. – Исходя из того, что я вижу, я уверена, что вам вообще не место в нашем ведомстве. Вы отвратительно некомпетентны, Тинави. От-вра-ти-тель-но. Вы позорите звание Ловчей. Сердце у меня ухнуло. Я положила руки на колени, чтобы ассистентка не увидела, как они дрожат. – Но… Я же всего две недели в должности. Я не успела научиться всем тонкостям. – Ваш куратор должен был вас обучить. – Поверьте, он делает все возможное. Просто для этого нужно время… – Вы мне, пожалуйста, не говорите, для чего время нужно, а для чего нет, Тинави. Я поопытнее вас в таких делах буду. – Селия ехидно глянула на меня поверх очков. Я умолкла. Раздался громкий, злой стук в дверь. Ощущение, будто толпа разъяренных гномов с топориками явилась к королю-под-Горой требовать новых страховых условий для шахтеров. А тот, зараза, забаррикадировался в тронном зале. Стук не прекращался до тех пор, пока Селия, опешившая от подобной наглости, не открыла дверь. – Вы что себе позволяете? – зашипела она. На пороге стоял Полынь. От него за версту веяло холодом, а взгляд и вовсе был способен обратить человека в камень. Неужели так выглядит мое спасение из допросной комнаты? – Нет, это вы что себе позволяете, – в тон ответил Полынь из Дома Внемлющих. Его волосы топорщились во все стороны, а змеи, птицы и кошки на рукавах-татуировках, казалось, сейчас спрыгнут и насмерть загрызут Селию: – Немедленно отпустите мою помощницу. Она нужна мне для успешного завершения дела о маньяке. – Ваша помощница подвела все ведомство под международный скандал. Она никуда не пойдет, пока во дворце не скажут обратного. – Наше дело важнее дурацких претензий иноземцев. Тоже мне, сбежал от них какой-то мутный тип. Не факт даже, что убийца. Какое отношение мы имеем к разборкам Асерина и Иджикаяна? Это не наша проблема. Тем более не наша с Тинави. – Полынь, вы ни праха не смыслите в политике, – строго покачала головой Селия. – И слава небу. Предпочитаю быть подальше от этого дерьма. Так вы отпустите мою помощницу или нет? – Только с разрешения дворца. – Да? Ну и ладненько. Полынь развернулся и ушел, хлопнув дверью. Я подавила разочарованный стон. Как так?! Что за «ну и ладненько» такое? Селия тоже удивилась. Она задумчиво пожала плечами, будто в ответ на какие-то свои мысли. Потом развернулась ко мне и, улыбнувшись, как крокодил, села обратно за наш «допросный» стол. – Как видите, в деле ваш куратор не так хорош, как о нем говорят, – протянула она и звонко цокнула языком. Я не стала отвечать. – Это наводит меня на мысль… – Селия откинулась на стуле и побарабанила пальцами по прохладной столешнице. – Не вы виноваты в том, что так убого выполняете свои обязанности. Ответственность лежит на вашем кураторе, который ослеплен эгоистичной целью и потому не уделяет вашему обучению достаточно сил и внимания. Предлагаю вам сделку, Тинави. – Какую? – спросила я. Впрочем, было несложно догадаться об общем характере грядущего предложения. – Завтра утром состоится заседание. На нем будут присутствовать иджикаянцы, верхушка нашего ведомства и представители дворца. Там мы принесем извинения за то, что не смогли помочь в поимке Мелисандра Кеса, а также назначим наказание виновному, дабы… – Селия закатила глаза, – …порадовать этих пустынных варваров. Я предлагаю вам признать, что вина лежит на Полыни, который завалил вас чрезмерным количеством дел. Мы вас великодушно простим, а иджикаянцы согласятся, ибо вообще немногого ждут от женщин-служащих. Бывшая Ловчая умолкла. – А накажут, значит, Полынь? – уточнила я. Селия кивнула. – И что это будет за наказание? Она развела руками: – Увольнение, конечно. – Я не согласна. – Но, Тинави… – Я сказала, я не согласна. К праху вашу прахову сделку. – Тинави, попридержите язык, пожалуйста… – А нафига? Вы меня все равно завтра уволите. Я откинулась на стуле, нагло задрала подбородок и скрестила руки на груди. Селия покачала головой: – Советую вам подумать еще. Вы только начали свой карьерный путь. Будет очень некрасиво, если первая же запись в вашей трудовой книжке окажется зачеркнута – мы же вас с позором выгоним, – подмигнула Селия и улыбнулась, показав белоснежные зубки. Я осклабилась в ответ: – Переживу. – Что ж, тогда я ухожу, а вот вам придется пробыть тут до самого заседания. Загляну к вам еще пару раз, вдруг передумаете. – Она зевнула. – Не утруждайтесь, – скорчила рожу я. Селия, постукивая тростью об пол, вышла. Я показала язык закрывшейся двери, а потом горестно бухнулась лбом в стол. Тройной поворот ключа ознаменовал начало моего импровизированного заточения. М-да, нехорошо все складывается. * * * Прошло несколько часов. В коридоре за дверью было тихо. От нечего делать я начала заниматься спортом. Прыгала, отжималась, растягивала мышцы и все такое. Перевернула один стул и тренировалась накидывать лассо на ножку, подтягивая его к себе. Представляла, что я на разминке по тринапу. Еще я подумывала о том, чтобы потренировать магию. Но испугалась, что кто-нибудь может подглядеть. Не уверена, что стороннему наблюдателю видна разница между классическим волшебством и Карловой ворожбой, но лучше не рисковать. От наших с подростком занятий так и веяло тайной. Нет, ТАЙНОЙ. Есть вещи, о которых лучше молчать. И хорошо, что нутром мы всегда чуем, какие именно это вещи. Короче, я развлекалась, как могла, стараясь развеять грусть. Не хотелось мне уходить из ведомства. Ну как я так напортачила, а? Вся эта история Мелисандра была совершенно некстати. Наверное, в жизни не всегда все должно быть вовремя, но… Как же хочется порядка и логики! Чтобы все дела и поступки укладывались в единый красивый рассказ, чтобы утро было непременно солнечным, закат – романтичным, а дружба крепкой. Чтобы обидные промахи оказывались предисловием к грядущим победам, злодеи оборачивались героями под прикрытием, а череда случайностей превращалась в гармоничное повествование. В любом случае, хорошо, что эта ерунда с Мелисандром случилась сейчас, а не, скажем, неделю назад. Когда я только пришла в ведомство, оно было для меня единственной спасительной шлюпкой в огромном и сером мире самобичевания и тоски. Теперь же из-за уроков с Карлом границы жизни как бы расширились. Да и вообще много крутого случилось. Что касается работы Ловчей… Было здорово, безусловно. Но самое ценное в ведомстве – это, так сказать, «тусовка». Ощущение причастности к чему-то важному. И люди вокруг. Утешая себя, я подумала, что Полынь наверняка оценит мой самоотверженный шаг (уж я найду способ «нечаянно» рассказать ему о том, как героически отказалась от сделки Селии). Спорим, сам будет заглядывать ко мне на огонек? Я так понимаю, дома он по вечерам не сидит, так пусть сидит у меня! Лучше один. Но можно вдвоем с Андрис, так и быть… Что же касается азарта, сопровождающего раскрытие ведомственных дел… Ну, ничего. Отправлюсь путешествовать, я ведь давно мечтала, а все не решалась. Плюс дальнейшее постижение магии – что может быть азартнее? В конце концов, поставлю себе целью найти этого придурка Мелисандра и надрать ему задницу за то, как он со мной поступил, недоделок. А потом за шкирку притащу его в Иджикайян. Заставлю желтолицых признать, что он не виноват (если он не виноват) или же влепить ему дюжину лет в тюрьме (если таки напортачил). Заодно посмотрю Пустынные Земли. А потом пешком, как монахиня, вернусь в Лесное королевство, чтобы не пропустить ничего интересного по пути. Буду писать заметки. По приезду торжественно вручу их Дахху. Он точно обрадуется такому дополнению для второй части «Доронаха»! Первая часть как раз станет продаваться во всех книжных магазинах королевства, озаренная ореолом невиданного успеха. А Кадия к этому моменту уже станет женой Анте Давьера и устроит для нас шикарный бал, где Селия и мастер Улиус возрыдают у моих ног и станут умолять меня вернуться в ведомство. Но, конечно, мне уже не будет интересно… Я так увлекалась, что, когда в двери начал поворачиваться ключ, чуть не заорала «не сейчас, я занята!». В комнату вошли трое. Мастер Улиус, едва сдерживающий ухмылку, напряженная Селия и… бледный, нервно подрагивающий, будто чихуа-хуа, решительно настроенный Лиссай. Все пристально смотрели на меня, не произнося ни слова. Я замешкалась. Затем встала и сделала легкий реверанс: – Ваше Высочество. Лиссай тяжело вздохнул. Оглянулся затравленно, словно жертва, и ответил, опуская приветствие: – Тинави, я, к-как полномочный представить дворца, требую вашего освобождения из этой к-камеры, – произнес принц, привычно спотыкаясь на букве «к» и попеременно белея и краснея. Улиус смотрел на него с любопытством, Селия – с яростью. – От имени Дома Ищущих я приношу извинения за то, что вас, мою подругу, вмешали в это возмутительное недоразумение. Дипломатические отношения с Иджикаяном – дело дворца, департамент Ловчих не имеет к-к ним ник-какого отношения. Более того, вопрос уже решен. Приношу вам извинения и прошу проследовать за мной, – почтительно склонил голову принц. Селия демонстративно закатила глаза. Я расправила плечи и гордо подошла к Лиссаю. Взяла его под руку. Молча вышла за ним в коридор. Причем я еле удержалась от того, чтобы победно не показать кукиш. Коллеги остались в комнате. Только когда мы с Лисом вышли на улицу, я позволила себе выдохнуть. – Лиссай, – проговорила я настолько тепло, насколько это было возможно. – Спасибо, спасибо большое! Вы даже не представляете, как я ценю то, что вы пришли за мной! Это была абсолютная правда. Сегодня он натурально пришел меня спасать. Притом, что сейчас наша дружба с принцем была омрачена его сложностями со Святилищем. Но теперь все снова нормально. Ай, красота! Лиссай, впрочем, не улыбнулся мне в ответ. – Благодарите своего к-куратора, – грустно обронил он. – Этот плебей ворвался к-ко мне совершенно непозволительным образом, разогнал мою охрану, силком притащил меня сюда, чуть ли не в наручниках… – поморщился Лиссай. – Ник-когда раньше не видел столько багровых зигзагов гнева сразу! Передайте ему, что в следующий раз я не потерплю такого обращения от к-к-к-какого-то Ловчего! – буквально выплюнул Лиссай, обычно куда более сдержанный. У меня отвисла челюсть: – Полынь вас похитил? – Не люблю сильных слов, но да, именно похитил. – Принц потряс головой, будто отгоняя неприятные воспоминания. – Насильно привел меня к иджик-каянской делегации, прямо в пижаме, – он негодующе обвел рукой свой шелковый наряд, – заставил с ними шутить, благодарить их за черную к-краску, обсуждать с ними иск-кусство… Тут Лиссай издал поистине трагичный стон: – Он даже принудил меня подарить этим пустынникам несколько своих к-картин! Сейчас придется их упак-ковывать и подписывать: «От принца Лиссая любимым друзьям»! К-кошмар к-какой! – схватился за голову Лис. Глаза у него были совсем тоскливые. Я аж испугалась. – То есть Полынь… эээ… заставил вас разбираться с международным скандалом? – Видимо, да, – горько вздохнул принц. – Я вам очень, очень сочувствую, Тинави. Ваш начальник невыносим! – А иджикаянцы в итоге, эээ, довольны? – продолжала допытываться я. – Еще бы они не были довольны… – застонал Ищущий. – Всеми правдами и неправдами надеялись хоть к-как-то привлечь внимание официальных представителей дворца к-к своему яйца не выеденному делу! А в итоге их полчаса развлек-кал принц к-крови… Прыгал перед ними, к-как зайчишка. Для имаграфов на память за плечи их обнимал, ужас, антисанитария. В к-конце к-концов они милостиво попросили у меня прощения за причиненные Иноземному ведомству неудобства и отправились пировать, заручившись моим обещанием оплатить их счета в ресторанах. Сказали, завтра уедут прочь. Сами довольные, к-как слоны. А ваш сумасшедший к-куратор после этого еще и потащил меня к-к-к вашим не менее отвратительным коллегам и, наконец, к-к вам. В ответ на все это я изумленно покачала головой. Неожиданно из кустов, бурно растущих по краям Министерской площади, выскочило несколько молодых, обескураживающе квадратных в разрезе гвардейцев. Они подхватили унылого Лиссая под руки и бодрым шагом потащили его прочь, что-то злобно шепча друг другу и потирая шишки. Принц покорно обвис между ними. – Первый, первый, код зеленый! Объект у нас! – безостановочно бубнил в магический кристалл самый квадратный гвардеец. – Спасибо большое, Лиссай! – обескураженно крикнула я вслед процессии. Долговязая фигура Лиса в пижамке уже совсем исчезла за шкафоподобными стражами, плотно сомкнувшими ряды. – На здоровье. Приходите на чай! – донеслось слабое приглашение из-за жестяных рядов. Ну хоть так. Я обернулась. Огромное, сложносочиненное здание Иноземного ведомства поблескивало витражами в свете заходящего солнца. Зрелище притягательное, но мне совсем не хотелось туда возвращаться. Получается, Полынь сумел исполнить условие Селии: она сказала, что меня не выпустят, пока «во дворце не скажут обратного». И тут куратор вытащил джокера в виде Лиссая. Младший принц, не поспоришь. Со слов Лиса мне показалось, что весь инцидент исчерпан как таковой. Но не факт. Я поежилась. Нет, сейчас идти в ведомство не стоит. За пять медяков я купила у мальчишки-газетчика вечернюю «Вострушку», оторвала первую страницу, крупно написала на ней «СПАСИБО!» и отправила Полыни с Марахом. Во время допроса филин честно ждал меня в коридоре и теперь прилетел на плечо. Умничка. Марах, одобрительно ухнув, умчался прочь. Я пожевала губами, размышляя, что делать дальше, и в итоге решила пойти домой. 36 План Б Раз, два, три, четыре, пять — Бокки за окном опять. Шесть, семь, восемь, девять — Старое, чужое время. Десять, десять, десять, десять — Надо спать, не куролесить! Ночь прошла на удивление спокойно. После такого-то дня! Проснувшись с петухами, я поняла, что у меня полно свободного времени. Нежданная радость, однако. Впервые за две недели я пересеклась с Анхелой, своей кухаркой. Она приходит на заре и уходит спустя час, поэтому видимся редко. Анхела была добродушной толстушкой средних лет, с косами, завернутыми в крендельки над ушами. Лет сорок назад она переехала в столицу с западных территорий Смахового леса, но харизматичный деревенский говор до сих пор с ней. Анхела сразу вывалила на меня кучу информации сомнительной важности: где теперь лежит средство для мытья посуды, почему бакалейщик повысил цены, во сколько завтра доставят молоко… Я старательно кивала. Но мысли мои были направлены на две дохленьких ташени, которые торчали из кружевного кармана на ее фартуке. Видимо, Анхела подобрала их на пороге запертого на ночь дома. – Надысь господин Потравк возмутился, дескать, инфлянция энта ваша ускоряется, а зарплату ему не того… Не повышают. Вот и решил самовольничать, ценники на всех овощах, упырь, попереклеивал! Да втайке от хозяина! Но мы-то, покупатели, то бишь, не лыком шиты! Пришли к нему давеча с митинхом, все чинно-благородно… – Анхела, прости, что перебиваю. Сегодня очень важный день на работе. Для меня были какие-то письма? – А то ж нет! Кухарка передала мне ташени. Я горячо поблагодарила ее, похвалила за гражданскую активность в случае с митингом и бочком-бочком ускользнула обратно в спальню, пока она не вспомнила еще чего-нибудь важного. Есть люди – добрые, веселые, жизнерадостные, но одна проблема – не заткнешь. Анхела из таких. Слава небесам, что обычно у нас не совпадает расписание! Ташени от куратора была немногословной: «Пожалуйста». И все, никаких приписок. В принципе все честно, баш на баш. Какое «спасибо», такой и ответ. Вторая птичка прилетела от Мастера Улиуса. «Дорогая Тинави, поздравляю: ваше дело о Мелисандре закрыто и зачтено. Иджикаянская делегация довольна. Никаких претензий. Волки сыты, овцы целы. Но буду честен: эта ошибка сильно подпортила впечатление о вас. Возвращайтесь к работе и впредь будьте внимательнее. Хорошего дня». Я крякнула и сонно потерла глаза в ответ. Просто удивительно, как все обошлось! И даже Исторический музей с амулетом Часовщика Такта не всплыл. Амулет Такта! Я подпрыгнула. Как я могла забыть об этом? Глупая, глупая Тинави! Написать Полыни еще записку? Или уже при встрече обсудим? Логичнее второе. Я начала собираться с максимально доступной мне скоростью. Получилось в лучших традициях дешевого шапито: одна нога в штанине, во рту зубная щетка, руки распределены между расческой и блокнотом, вторая нога поскальзывается на оброненном Анхелой яблоке – и у-ля-ля, кто у нас тут акробатка?.. – И все же! – самой себе сурово сказала я, соскребаясь с пола. Наш маньяк представляется тайным именем Теннета. Использует теннетову черную краску и прото-заклинания времен хранителей. Знает про чистую магию – тоже не самая доступная информация. Сговорился с религиозной госпожой Айрин. Совершенно нагло хочет попасть к драконам, чтобы их убить… Хотя «убить» – это всего лишь версия Полыни. Я, помнится, считала по-другому. Я думала, что маньяк хочет разбудить драконов, дабы с их помощью вызвать богов-хранителей. Но зачем? Зачем бы этого хотел сам Теннет, например? Он бы точно хотел предупредить – он так всегда делал, в абсолютном большинстве сказаний. Но о чем?.. – Госпожа Тинави! С мальчонкой делать шо-то надо! Он, как за Марахом приходит, ото постоянно в кладовку свой нос сует! Все банки с вареньем мне понаотверчивал – дегустирует, ишь шпана! Вы ему скажите – за эту дверь ему хода нет, наглецу маленькому! Отца Небесного на него нет! От ее случайных слов меня будто обухом по голове ударили. «Я пошел не туда, и никто меня не остановил», – Карл. «Врата открыты», – Ол`эн Шлэйла. «Территория Хаоса… спрятана за Вратами, и стоит кому-то из богов приблизиться к Вратам – Теннет их останавливает», – Дахху. «Все связано», – магистр Орлин. «Они отвлечены, рассеянны, привыкли, что их предупредят», – снова Ол`эн. Прах побери. И везде эти два месяца… Два месяца назад случилось что-то, взволновавшее речное дно. Два месяца назад начались убийства. Два месяца назад Лиссаю открылось Святилище. Два месяца назад Карл вывалился «не пойми откуда» на участок фонарщики Рили… «Нужна очень серьезная причина, чтобы разбудить драконов. Что-то поистине вселенское», – слова Дахху. «Беда, если видишь опасность, но не можешь предупредить сильных. Беда, если уходит сила – сложно сохранить сердце». «Некоторые вещи, произошедшие с богами, очень печальны». «Зверь. Мой враг». «А вдруг боги не могут вмешаться?.. Боги могут лишиться силы». Кому еще набожная Айрин могла помогать «по любви», если не падшему хранителю?.. Голос Анхелы вернул меня в нормальное, «человечье» измерение мыслей: – Госпожа Тинави! А вам еще пташка, смотрите-ка! – И кухарка метко сграбастала черную ташени, в это мгновение влетевшую в дом на крутом вираже. – Вяк… – сказала ташени до того, как обмякнуть в моих ладонях. «Ну где ж ты, душа моя?» – гласила записка острым почерком Полыни. Почерк как-то лихо, весело забирал вбок. И впрямь. Нахлобучив свою любимую цветочную шляпу, вырвав летягу из цепких лап Анхелы и утяжелившись своим прекрасным рюкзаком, я опрометью бросилась в ведомство. Вдвоем мы до большего додумаемся. Скептик Полынь, останови мои мечтанья… * * * На Министерской площади мне встретился Патрициус. Кентавр нервно переступал с копыта на копыто под старой яблоней, озадаченно поглядывая вверх. – Хей, что случилось? – поинтересовалась я. Перевозчик, теребивший в руках сбрую, повернул ко мне смущенную лошадиную физиономию. – Привет, мадам. Хотел сбить себе яблочко, кинул в него значком гильдии. Значок застрял в ветвях… Я подняла голову. И впрямь, бронзовое удостоверение в виде копытца грустно висело по соседству с лакомым яблоком. Патрициус озадаченно запустил пятерню в волосы и пожаловался: – Будь я человеком, мадам, мигом бы взлетел на дерево. Но с лошадиными ногами не разгуляешься. Я торопилась, жутко торопилась, но не могла проигнорировать тоскливый взгляд кентавровых глаз. У этих кентавров, знаете, ресницы похлеще, чем у коров. Трепещат так, что аж до самого сердца добираются. Я вздохнула: – Помочь тебе? – Буду рад! – иго-гокнул Патрициус. – С магией вашей всяко полегче! О-оу. Вообще-то я планировала банально залезть на яблоню, благо чуть ли не все детство провела за этим приятным занятием. Мысль о магии мне и в голову не пришла. – Не, – я отрицательно покачала головой. – Магия для слабаков. Давай я лучше покажу тебе мастер-класс по управлению лассо. Оно у меня идет в качестве табельного оружия. Кентавр горячо поддержал инициативу. Но восхищение на лице Патрициуса довольно быстро сменилось унынием. Мое лассо, взмывающее в воздух, будто дикая гадюка, раз за разом цепляло ветки, яблоки, что угодно, но не злосчастный значок-крохотулю. – Может, все-таки волшебством? – протянул перевозчик минуты две спустя. Облом был слишком очевиден. Я вздохнула. Как назло, возле нас уже топталось несколько зрителей. Уличные мальчишки, чья основная задача – находить в городе все самое интересное и необычное, лузгали семечки и обменивались отнюдь не лестными комментариями о моих умениях. – Пожалуй, придется, – нехотя согласилась я. Лезть на дерево после упражнений с лассо было глупо. Патрициус ободряюще заржал. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить биение сердца. Что ж, опробуем Карлову магию на деле! Я старательно поискала в глубине собственного сознания пресловутые теневые блики. Они бросились ко мне так рьяно, будто только и ждали зова. Я все-таки кое-как научилась выстраивать психологический барьер перед неминуемым осознанием конечности бытия, но сейчас была другая сложность. Она заключалась в том, что я одновременно пыталась обрести полное спокойствие внутри и сымитировать всякие сложные пассы руками. Ведь жестикуляция обязательна при классическом волшебстве. Иначе я никого не одурачу. Вдобавок пришлось выкрикивать заклинания, как это делает весь мир вокруг. Три, два, и!.. – Спасибо, мадам! – поблагодарил меня Патрициус. Он поднял «сбитое» удостоверение и протер его заляпанным рукавом кожаной куртки. – Пожалуйста, – выдохнула я. Для всего мира вокруг ничего не произошло. Служащие продолжали спешить на работу, лодочники – переругиваться из-за (не) соблюдения правил речного движения, туристы – обалдело глазеть по сторонам. Мальчишки-зеваки, пожав плечами, ушли. За ними тянулась безошибочная дорожка из шелухи. Прямо Гензель и Гретель из старой алламандской сказки! Я же ликовала. Впервые мне удалось применить Карлову магию на людях. Успешно, не сойдя с ума и не вызвав ничьих подозрений. – Мадам, а давайте я вам подарок сделаю за вашу помощь? – Голос Патрициуса вырвал меня из эйфорического облачка. – Ой, спасибо, мне так приятно! – Я улыбнулась и взяла мешочек, протянутый мне кентавром. Там что-то стукнуло. Я с любопытством развязала тесемки и под сияющим взглядом перевозчика высыпала себе на ладонь две… батарейки. Две Карловых батарейки – черные-оранжевые, очень узнаваемые цилиндрики. Во рту у меня мгновенно пересохло. Я крепко сжала батарейки в кулак и хрипло ахнула: – Патрициус! Ты где это взял?! У кентавра аж хвост трубой поднялся. Потом Патрициус обиженно иго-гокнул: – Вы чего, мадам? Я поспешила пояснить: – Я просто уже очень давно мечтала найти эти штучки – они мне очень, очень нужны были, Патрициус. И то, что ты мне их подарил сейчас – да это просто чудо какое-то! Искренний восторг в моем голосе успокоил всполошившегося кентавра. – А, – отмахнулся он. – Не стоит благодарности! Это мне мастер Карл дал на днях вместо денег. Вы не подумайте – я бы мальца и бесплатно подвез, но он уперся, как баран: за все надо платить, за все надо платить… Ну, я и согласился. А что, – кентавр встревожился, – это ценность какая, что ли? Я случайно не обокрал мастера Карла, приняв подарок? Я-то подумал, наоборот, – глупость какая, игрушка… – Нет-нет, все отлично, – я улыбнулась перевозчику. – Просто, сам знаешь – я немного со странностями. – Это есть, мадам, – Патрициус добродушно засмеялся. – Ну, удачного дня вам! Здорово мы с вами друг другу помогли, а? – Помощь ближнему – гарант хорошего настроения! – согласилась я, запихнула батарейки в самый дальний, потайной карман летяги – к фонарику – и вприпрыжку поскакала к ведомству. * * * В главном холле меня поймал дежурный администратор – расторопная девушка с миловидным треугольным личиком. Она ловко остановила меня на повороте: – Госпожа Тинави, вас ожидают в Малом Архивном зале. – Кто меня ожидает? Но секретарь уже упорхнула прочь, будто маленькая лесная пичуга. – Да что ж такое! Отвлекают и отвлекают, – буркнула я и, пожав плечами, я отправилась в указанное место. Самое примечательное в Малом Архивном зале – количество свитков. Тубусы с бумагами занимают большую часть помещения, похожего на винный погреб. Старинные и современные, пергаменты и папирусы, частные и государственные, документы заполняют шкафы, громоздятся на полках и стеллажах, висят на специальных крючках под светильниками. Бесцветные тени архивариусов мягко скользят вдоль стен. Сегодня, помимо меня, здесь был лишь один посетитель. Он свернулся калачиком в тяжелом кожаном кресле и с осторожностью перелистывал шуршащие листы какого-то древнего манускрипта. У посетителя был миниатюрный рост, каштановые волосы и круглые бирюзовые глаза. – Карл? Что ты здесь делаешь? – испугалась я. Что, чудо-мальчишка настолько быстро почувствовал, что батарейки перекочевали ко мне?! Мальчик отложил манускрипт и очень обеспокоенно шепнул: – Дахху пропал. – Как это? – Не знаю. Вчера после ужина он, как обычно, сел писать «Доронах». Потом сказал, что его ждет важное дело. Ушел и не вернулся до сих пор. Я нахмурилась и осторожно присела на подлокотник кресла. Тотчас из дальнего конца зала раздалось недовольное шиканье: по мнению архивариуса, такое телодвижение граничит с развратом. Тихо выругавшись, я просто опустилась на корточки рядом с расстроенным Карлом: – Ладно. Ты уже просил унни отыскать Дахху? Если нет, дерзай. – Я… – Подросток замялся. – Я не знаю, как это сделать. – Вот это поворот, – искренне удивилась я, ибо мои новые подозрения о Карле не допускали такого ответа мальчишки. – Хм. Я тоже не знаю. А ташени посылал? – Да. Без ответа. – Ну… Слушай, Карл, по закону человек может целых три дня где угодно шляться, и только потом его близким рекомендуют волноваться. Думаю, с Дахху все в порядке. Смотри. Мне сейчас надо обязательно встретиться со своим куратором по Очень Важному Делу. Тебя оно тоже касается, кстати. Давай сделаем так: побудь где-то рядом, и скоро я тебя позову. Если Смеющийся к этому моменту не найдется, заодно приступим к активным поискам. И Кадию подключим. Наших общих ресурсов хватит на то, чтоб весь Шолох на уши поставить. Пойдет? Мальчик пожевал губами, потом согласно кивнул. – Не грусти, эй! – я потрепала его за щеку, из-за чего Карл оживился: негодующе вывернулся и нахохлился. – Я не грущу. Просто в воздухе пахнет грозой, а мне не нравится запах озона. – Не выпендривайся. В Шолохе мы называем это просто запахом грозы. Весна, парень. Что поделать. – Ты знаешь, в моей жизни было много весен, – горестно пробормотал Карл. В его по-детски пухлых устах это звучало забавно. Он продолжил: – Не все они пахли грозами, но все – несли перемены. Если в мире есть что-то, что я ненавижу – это они. Перемены. Даже смешно. Перемены и грозы. Вспышки, которые представляют все в таком искаженном виде, что ты начинаешь сомневаться в собственном разуме. Яркий свет, в которым ты стоишь, будто голый, и нет ничего – ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Твое сознание растворяется в грохоте стихии, а когда собирается вновь – никто не может гарантировать, что это ты, а не кто-то новый с поддельной памятью. Никто не может гарантировать, что то, чем забита твоя черепушка – это действительно твои мысли, твои идеи, твоя вера. Я частенько чувствую себя всесильным, Тинави. Но чаще – уязвимым. Я знаю – я должен быть холодным, спокойным, разумным и смелым. Я пытаюсь. Я, правда, пытаюсь. Но, когда приходит гроза… Когда приходит гроза, мне кажется, что я – песчинка, попавшая в глаз всевидящему богу. И он злится, и хочет выковырять меня поскорее, и от его плохого настроения горы раскалываются, становясь вулканами. Всю свою жизнь я ищу правду. Правду о том, кто мы, откуда, зачем и почему. Все говорят – глупость, я не должен задаваться такими вопросами. Кто угодно, но не я. Мне не по рангу. Но, несмотря на то что я знаю и могу куда больше, чем все вы, я чувствую, как раз за разом ступаю на неправильный путь. Мне катастрофически не хватает времени. Грозы и перемены обнуляют все, возвращают меня в начало, раз за разом. И, учитывая, что где-то там меня ждет Зверь… Наверное, я истратил свой последний старт. Так что будь проклят чертов запах озона. В Малом Архивном зале потемнело. Аквариумы с осомой тихонько зажужжали, начали рябить, затухая и разгораясь вновь. Архивариус подошел к самому крупному и постучал костяшками пальцев по тонкому стеклу, пытаясь разбудить траву. Я оторопела почесала макушку и протянула, глядя в круглые, совиные глаза мальчика: – Ну у тебя и загоны, Карл… От его взгляда, последовавшего за этой репликой, мог с легкостью воспламенится Смаховый лес. Целиком. Сухой, мокрый – неважно. – Я продолбался, Тинави, – мрачно сказал мальчик. – Я продолбался по всем фронтам, и мне так стыдно признать это. Но гроза заставит. Мне очень хотелось задать Карлу серию непростых вопросов на этот счет, но они звучали бы до оскорбительного безумно в рациональных стенах Малого Архива. Пожалуй, сначала обсужу все с Полынью. А Карл… Карл пусть пока остается просто моим юным учителем-гением. Поэтому я до фальшивости беззаботно пожала плечами: – Да не будет сегодня грозы, успокойся. Я вчера читала прогноз в «Вострушке». – О, поверь!.. С саркастической усмешкой, искривившей губы, Карл вылез из кресла и, нарочно топая, покинул зал. Сколько на него не шипел архивариус – Карлу было по барабану. – Во дает, пубертатник, – я покачала головой и пошла искать Полынь. Несмотря на то что я изо всех сил уговаривала себя не поддаваться панике, было сложно не поверить в Карла. Если у чудо-мальчишки так портится настроение – жди беды. Чтобы успокоиться, я стала напевать про себя дурацкие детские считалки. * * * – Ну здравствуй, синеокая звезда Иджикайяна! Куратор был в превосходном настроении. Он сидел на своем любимом широком подоконнике, тая от удовольствия. В честь торжественного дня Полынь надел совершенно безумное пятнистое одеяние. Если б я не знала, что он тот еще модник, то решила бы, что Внемлющего просто облили краской: на белом фоне всех его маек расплывались хаотичные черные и красные пятна, принимающие самые дикие формы. – Да по тебе можно проводить тест Роши-Хаха для умалишенных, – фыркнула я. Полынь, болтая ногами, поднял мне навстречу бокал с чем-то шипящим: – Почти угадала, душа моя. Если честно, не стань я тем, кто я есть, я бы точно пошел в мозгоправы. Всегда интересовался человеческой психикой. – Да? А почему тогда выбрал госслужбу? – Иногда за нас все решает судьба, – беззаботно пожал плечами куратор. Потом хохотнул: – Ну, или родители. – Злишься на них за это? – Я взяла у Полыни второй фужер. Стеклянный, со сложными гравировками, бликующий в ярком утреннем свете: – Не рановато ли мы празднуем, кстати? – Отвечая на второй вопрос – нет. Я уже на пределе. Ты даже не представляешь, как я хочу, наконец-то, отвлечься… Если честно, – он усмехнулся, – для меня это намеренное заигрывание с фатумом. Я так устал в последнее время, что сейчас, на финишной прямой, хочу назло всему миру и себе самому расслабиться, позволить вселенной решать за меня. А что касается родителей – нет, не злюсь. Так надо было. Одна жертва, да. Зато трое братьев и сестра учатся в Башне бесплатно. – Да ладно тебе. Многие идут на госслужбу по любви. Не страдай. – Я и не страдаю, – он подмигнул. – Просто иногда хочется сболтнуть чего-нибудь эдакого. Подкинуть собеседнику головоломку, пусть сидит, хмурится, решает. Точнее, нет. В идеале я бы хотел, чтобы это мне подкидывали маленькие повседневные тайны. Но всем лень этим заниматься, так что приходится самому играть роль ведущего. Жаль, ты никогда не клюешь. Столько красоты развешано у тебя перед носом! Что-то намеренно. Что-то случайно. Но ты так любишь свою уютную конуру, эту вечную роль жертвы, улыбчивой дурочки, знающей свое место, что не стремишься складывать кусочки стекла в мозаику и дерзко вывешивать полотнище правды при свете дня… Была у меня такая подруга. Когда играла в покер – пусть даже все карты у нее на руках – все равно орала «пас!» и убегала прочь от круглого стола. Ни азарта, ни смелости. Как будто, если дерзнешь, если покусишься на большее, накажут. Почему ты вечно тише воды, ниже травы? Почему отказываешься думать? Зачем ведешь себя глупее, чем можешь? Он качал ногой так сильно, что, казалось, она сейчас оторвется. – Так, Полынь, – мое лицо окаменело. – Кажется, ты пьян, дружок. Я принесу тебе воды. Куратор поморщился, будто я сказала что-то неприличное. Потом спрыгнул с подоконника. Подошел ко мне, сильно пахнув лекарствами, поднял брови и ехидно проговорил: – Да если б я и хотел, то не смог бы напиться. Из меня это умение вытравили. Я скорее сдохну, нежели потеряю способность соображать ясно, гори они все синим пламенем! Горько фыркнув, он отошел к своему рабочему креслу. – Они? Жители Шэрхенмисты? – полюбопытствовала я. – О, ты все-таки соображаешь! Пока я прикидывала, как погрубее ему ответить, Полынь уселся поудобнее и начал стягивать сапоги. Я перевела взгляд на ноги куратора и не смогла подавить судорожный вздох. У Полыни почти не было стоп. Нет, я неправильно выразилась. Не спешите представить себе несчастного инвалида. У Полыни не было стоп в том смысле, что они были практически прозрачными. – Э?… Все нормально? – опешила я. Полынь перехватил мой оторопелый взгляд и захохотал, закинув голову назад. Я продолжала пялиться на его невидимые ноги. – Издержки профессии, – пожал плечами куратор. – Специальное наказание… или, вернее, предупреждение для тех, кто слишком увлекается работой. Нравится? – Нет, не нравится. Кончай этот цирк, – поняв, что никакого дискомфорта из-за «пропавших» ног Полынь не испытывает, я разозлилась. – Я не буду идти у тебя на поводу и – как ты это назвал? – решать развешанные головоломки. Ты хочешь мне что-то сказать? Говори. Не хочешь? Тогда не морочь голову. Как я понимаю, ты дико прешься от того, что весь из себя такой таинственный, тебе в кайф эти неоконченные разговоры и толстые намеки. А мне – нет. Я не буду играть с тобой, господин Внемлющий, особенно сейчас, когда, поправь меня, если ошибаюсь, мы пытаемся закрыть самое важное в твоей карьере дело. По которому у меня, кстати, есть просто жесть, какие мощные догадки. Так что прекращай пьянствовать. И захлопни варежку. Куратор откинулся в кресле и скрестил руки на груди. Костлявые ноги тянулись к середине комнаты. Одна полупрозрачная стопа вольготно расположилась на другой. Закрытая поза, зато взгляд такой вызывающий, что я невольно покачала головой – ну да, конечно, заливай, что тебя не берет алкоголь. Темные пряди Полыни, блестящие от бусин и монеток, полностью скрывали острые скулы куратора. Огромные часы тикали на груди, как гномья бомба. Татуировка Ловчего пульсировала зеленым. – И вообще, ты какой-то чокнутый, – покачала головой я. – Не лучший куратор для подражания. – Я не расслышал: ты сказала, «лучший куратор для подражания»? Спасибо, душа моя, я тебя тоже ценю, – снова рассмеялся Ловчий. В распахнутое окно кабинета влетела ташени. Плюхнувшись в подставленные лодочкой ладони Внемлющего, она нежно чирикнула. А потом раскрылась в послание. Полынь пробежал его глазами по диагонали. Его лицо потемнело. Куратор мигом собрался: сел ровно, выпрямил спину. Будто детская игрушка с мерзким названием «лизун» – кидаешь его в стену, а он хлюп-хлюп, и из влажной кляксы концентрируется в шар. – У нашей наживки проблема. Выбранный мною Ищейка не смог завершить ритуал «Ночной пляски». Плохо стало. Прах! Полынь резво вскочил и в ярости смахнул со стола стопки бумаг. Хаоса в комнате прибавилось. Я побледнела: – В смысле? – Оказался слишком нервным, слишком любящим контроль, чтобы безропотно выдержать одно за другим серию нападений бокки. У человека великолепная магическая история, но крепкая привычка к сопротивлению. Начал орать, чтобы его выпустили. Митрас испугался, что это повлияет на остальных участников, и увел его от греха подальше. Я нарочито спокойно стала собирать документы, разбросанные Полынью: – Значит, теперь нам надо отследить остальных магов, прошедших ритуал сегодня. В этом нет ничего сложного. Мы догадываемся, когда убьют, мы знаем, кого. Просто потребуется чуть больше сотрудников, вот и все. Куратор сверкнул глазами: – Ты не понимаешь. Ритуал закончился еще до рассвета. Просто этот придурок Ищейка очухался только сейчас. Убийство УЖЕ могло произойти. – Тем более не стоит рассиживаться, – смерила я Внемлющего ледяным взглядом. Эффект был смазан тем, что я ползала по полу, а он сидел на столе, но все же. – Давай-ка упаковывай свои прозрачные ножки, и пошли работать, Полынь. Что расселся, как девчонка? – И впрямь. Он деловито натянул сапоги, тем самым скрыв предмет моих сомнений, и двинулся к выходу из кабинета. Я поспешила за ним. Полынь крепко запер наш кабинет. Когда мы уже шли прочь по коридору, какое-то отчаянное трепыхание раздалось из покинутой комнаты. Полынь не хотел возвращаться, но я настояла – и не зря. О внутреннюю сторону двери билась увесистая алая ташени. Алый – цвет Дахху. Ну, если по чесноку, это цвет еще порядка ста тысяч шолоховцев, но в первую очередь – Дахху. Ведь мы меряем мир по себе. Куратор не дал мне спокойно прочитать письмо. Он уже убегал прочь в сторону департамента Ищеек. Я рванула за ним, сжимая птичку в руках. Цоканье набоек по коридору оживляло тишину кругом. Полынь, как всегда, умудрялся перемещаться абсолютно бесшумно. В итоге ташени я прочитала только несколько минут спустя. Она гласила: «Милая Тинави! Пишу, чтобы сообщить, что сегодня ночью я снова встретился с бокки. Спасибо тебе за это. На ужине ты в сердцах послала меня «обниматься с егерями» – и я нашел эту мысль чрезвычайно здравой. Вот только ждать новолуния я не стал – мне так хотелось досмотреть историю до конца! Что ж – теперь сны мне больше не нужны. Бокки и так мне все рассказали. Мы столкнулись с ними лицом к лицу на одном обряде, и, хотя внешне они казались злыми, но на деле вели со мной изысканную беседу мыслей… Знала бы ты, как мне полегчало! Духи рассказали мне ТАКОЕ. Хотя по большей части они пытались меня убить… Неважно. Но вот сентенция для затравки: боги ближе, чем мы думали. И… человечней. К сожалению, в плохом смысле слова в том числе. Один из них лишился силы – давным-давно. А в ту ночь бокки-с-фонарями вели Карла к нам. Они хотели, чтобы мы помогли ему. Но я лучше расскажу тебе все лично. Сейчас лежу, жутко тошнит. Местный лекарь милостиво оставила меня в одиночестве в Храме Белого Огня. Если можешь, забери меня отсюда – и тогда поведаю сказку шепотом, по секрету, на ушко… Несколько часов промедления ничего не изменят… А мне нужно прийти в норму. Митрас сказал, что я был самым сильным из всех участников обряда, и потому терпел дольше всех. Остальные уже отсыпаются по домам, а я все еще разбит. Отправляю отложенную ташени, зная, как ты любишь поспать. Так что «забери меня быстрее, увези, где солнце греет», как поется в глупой песне. Чую, морфий слегка влияет на мое сознание. И последнее… Я хочу сказать тебе, что я счастлив, Тинави. Я так счастлив сейчас. Теперь ничто не помешает написать мне «Доронах». На душе моей спокойно. Это стоило того. С нетерпением жду встречи, с любовью, Дахху». У меня отвисла челюсть. – Полыыыыыынь, – взвыла я, догоняя куратора, который уже что-то деловито приказывал Ищейкам, выстроившимся по стойке «смирно». Голос мой звучал, как сирена: – Полыыыыыыыыыынь! Внемлющий почуял в издаваемых мной звук признаки катастрофы. Резко оборвал себя на полуслове, круто развернулся на пятках. – Ты знал, что мой друг Дахху из Дома Внемлющих проходил сегодня обряд Ночной пляски? – натурально зашипела я, хватая куратора за грудки. Глаза Полыни сузились. – Знал. – А почему не сказал?! – Чтоб ты не нервничала. – Да, вот только, судя по его собственным словам, он был там самым сильным. – Я в отчаяньи начала трясти ташени перед лицом Полыни. Губы у меня тряслись не меньше. Куратор сделал шажок назад и оказался в пренеприятнейшем положении: прижатый к стене, с мелкой всклокоченной пигалицей, вцепившейся ему в костюм. То есть со мной. Ищейки, кажется, даже дышать перестали, став свидетелями ссоры Ловчих. Один из них исподтишка достал имаграф… Куратор перехватил мое запястье, выдернул из рук ташени. Просмотрел по диагонали. Потом рявкнул сотрудникам: – Шелли, свяжись с Митрасом, запроси местоположение участников «Ночной Пляски». Инвернесс, подбери персонал для слежки. Лайо, всех, кто участвовал в передаче бумаг из библиотеки, – в пыточную! После этого куратор сграбастал меня за запястье и бегом потащил прочь по коридору. Потом по следующему. И еще по одному, все быстрее и быстрее, на поворотах со свистом проскальзывая по мраморным плитам. Как вихрь, промчались мы сквозь ведомство. Мне всегда казалось, что в серьезных государственных учреждениях даже идти быстрым шагом – это неприлично. Что уж говорить про спринт! Но нет – окружающие отнеслись к нашей эстафете весьма философски. Уже насмотрелись на мою беготню вчера, наверное. Наконец, мы выскочили из здания, будто пробки из бутылки. – Садись на Димпл, – приказал Полынь. Он уже подбегал к своей лошади, мирно пасущейся в сквере. – Может… лучше… на Патрициуса? – задыхаясь, предложила я и окинула взглядом Министерскую площадь. Скучающий перевозчик, кажется, опять умудрился продолбать свой значок. Во всяком случае, выражение лица у кентавра было преозадаченным. И стоял он все под той же яблоней. – На Димпл, я сказал! – рявкнул Полынь. Я не стала спорить. – Не шевелись, дыши только носом и постарайся не думать, – проинструктировал куратор. – И, главное, не мечтай оказаться «где-то еще». А то нас просто разорвет. Вот это классно. Это прям от души сказано! «Разорвет?! – хотелось закричать мне. – Где, блин, твои стопы, чувак? Почему мне нельзя думать? В прошлый раз, на выпускном, эта просьба довела меня до потери магии!» Тем не менее, я послушно засопела и сосредоточилась. Это было очень непросто. По той причине, что все мои чувства врубили режим «ПАНИКА», когда я поняла, что мы втроем – черная кобылка Димпл, Полынь и я – начинаем растворяться в воздухе и ускоряться. Я еще не до конца определилась, чего я хочу от жизни, но я точно знала, чего не хочу – умереть или же стать призраком! А именно призраками мы и стали. Мы с невероятной скоростью пронеслись по Министерской площади, мимо аллеи Страстоцветов, вдоль Луговых проулков, по Жженой площади, по площади Огненных Цветков, наконец – по мосту Ста Зверей, не всколыхнув и пера на плюмаже сонных гвардейцев. Потом Димпл проскакала сквозь дворцовый лабиринт, проворно уворачиваясь от то и дело выскакивающей перед нами живой изгороди. По широкой дуге мы обогнули пруд, где две недели назад был найден труп Олафа Сигри. Просвистели вдоль покоев Лиссая и, наконец, затормозили у Храма Белого Огня. Там наша плоть снова стала видимой. Я, дрожа от перевозбуждения, неловко сползла с лошадки, которой все было нипочем. Полынь со стоном рухнул следом. – Ты в порядке? – обеспокоенно спросила я. – А ты как думаешь? Много знаешь людей, которые себя хорошо чувствуют, сотворив запредельное? А я этим уже неделю занимаюсь! Своими силами, безо всякой там чистой магии! – огрызнулся он, потирая виски. – Пойдем. Если Дахху действительно самый стойкий из ночной партии – молись, чтобы он был жив. Я тяжело сглотнула и потопала вслед за куратором. «Какого ж фига, – хотелось заорать мне, – какого ж фига ты, мистер прозрачная нога, не родил плана Б, раз такой умный? Даже у глупых книжных героев они есть, а ты вместо того сидел и праздновал победу! Какого ж фига рассчитывал на свою наживку, не потрудившись продумать остальные ходы?» Стану самостоятельной Ловчей – никогда и ничего не оставлю на волю случая. Клянусь. 37 Проклятие, что ли Сколь притягателен гнев в своей яростной силе! Помни, однако, что столь же он глуп: Разум включится, как злость обессилит, Но ничто не развеет нашедшую мглу. Из средневековой поэмы По контрасту с моими чувствами, майский день был полон неги и истомы. Клумбы перед Храмом Белого Огня источали удушающе-сладкий аромат роз и жасмина. Толстые шмели жужжали, нависая над бутонами, как Смотрящие нависают над задремавшими бродягами, и пристально изучали их, прежде чем решиться на контакт. Изумрудная трава ходила волнами, бушуя, как море, по вине настырного весеннего ветра. Вдалеке, на том берегу пруда, мне на мгновение почудилась фигура Лиссая в белой пижаме. Никто, кроме этого видения, не потревожил покой этой части острова. Лишь бабочки и кролики, павлины и пчелы, круги на воде и искорки магических разрядов, отскакивающих от пальцев Полыни. Куратор проскользнул в Храм через низенькую дверь для прислуги. Я сделала последний, самый опьяняющий глоток цветочного воздуха и ринулась за ним. Мир вокруг тотчас заполнился прохладой и тишиной. Мы с куратором шли гуськом по белокаменному коридору. В неверном свете редких ритуальных факелов, горящих даже днем (никакой экономии!), куратор иногда «мигал», на долю секунды становясь прозрачным. Мы дошли до конца коридора и оказались перед тяжелой бархатной портьерой. Давным-давно, в детстве, я была в этом храме. Поэтому я догадывалась, что там начинается основное помещение: огромный вытянутый зал с купольным сводом, круглые розетки окон, резные скамьи и разноцветные свечи. Необычные мраморные шипы, символизирующие постулат «сквозь тернии к звездам», выступали из дальней стены, напоминая пещерные сталактиты. Тяжелые чаши с ритуальной водой были подвешены на длинных цепях вдоль алтарного пространства. Колонны, напоминающие стволы деревьев, под диковинными углами убегали вверх, к своду, где со старинной мозаики на прихожан смотрели непроницаемые лица шести хранителей. Полынь обернулся ко мне, приложил палец к губам. – Ни звука, – предостерег он. – Наш маньяк очень опасен, Полынь, – шепнула я, поняв, что так и не рассказала про Теннета. Куратор смерил меня уничижающим взглядом: – Естественно, он опасен! Ты только сейчас врубилась? – И он замер, прислушиваясь. Я прикусила губу. Там, в помещении, раздались шаги – металлическое клацанье набоек по мраморному полу. Где-то задвинули засов, заскрипели ставнями – и вновь шаги. Затем раздалось пение. Кто-то пел колыбельную на языке древних пределов – о том, как по весне птицы пускаются в пляс и облака расходятся на небе, о том, как поляны радуются каждой новой травинке, а сердце человеческое очищается после признания в грехах. Пел о том, как сладко найти прощение и насколько легче дышится после того, как скажешь правду, как в сердце твоем распускаются цветы. Почки берез набухают светло-зеленым цветом, дубовая кора уплотняется и свежеет, корни граба крепнут под землей… Песня магически действовала на меня. Я засыпала, успокаиваясь и расслабляясь. Голос поющего заполнял пространство храма от пола до потолка, как влитой. Голос казался прекрасным. И знакомым. – Это поет Дахху? – тихо спросил Полынь, выдергивая меня из сладкого сонного омута. – Нет, – покачала я головой. Куратор кивнул, а потом неожиданно рванул портьеру в сторону и бросился в зал. Я – за ним. В дальнем от нас конце храма, посередине алтарной зоны, сияющей всеми оттенками золота, лежал Смеющийся. Лицо и обнаженный торс Дахху были покрыты порезами. Друг покоился на спине, руки раскинуты по сторонам. Шарф и шапка куда-то запропастились. Крупные шрамы на шее, седые волосы на макушке – все на виду. И тут же – синяки, насыщенные фиолетовые кровоподтеки, свидетельства Ночной пляски. Рядом с Дахху на корточках сидел мужчина в коричневом балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо. Мужчина пел, и звуки его песни снова чуть не пленили меня. В руках у маньяка была малярная кисть, мокрая от черной краски, ведро с которой стояло тут же. Убийца рисовал этой краской странные закорючки на груди Дахху, слегка отстраняясь после нанесения каждой из них – будто бесконечно любовался проделанной работой. Краска маслянисто поблескивала на свету, ластясь и лоснясь, как живая. Но вот треск отдернутой Полынью портьеры разорвал тишину, будто летний гром тихую ночь, и маньяк понял, что ему помешали. Полынь сразу начал творить заклинание, разбегающееся серебристыми сполохами у него между пальцев. Сполохи собирались в черную тучу над головой куратора, которая с неумолимостью шторма поплыла вперед. Горестная Кара Табахати. Старинное боевое заклятие, о котором я помню лишь одно: мне так и не удалось им овладеть, несмотря на все попытки. Маньяк лишь мельком взглянул на тучу. А потом, как ни в чем не бывало, выхватил из рукава мантии длинный узкий кинжал и воткнул его в шею Дахху. И тотчас продолжил рисовать, уже не сильно заботясь о ровности мазков. Заклинание Полыни быстро набирало силу, шипя и треща на весь храм, я, вскрикнув, бросилась бежать к Дахху, но маньяк не дергался. Быстро, технично делал свое дело. Хладнокровная тварь. Я увидела фонтанчик крови, забивший из шеи Дахху. Мне показалось, будто меня накрыло волной свинцово-серого моря, нет, океана. Глаза затянуло мутной пленкой, храм поблек, и лишь фигуры Дахху и маньяка выделялись пульсирующими пятнами прямо по курсу. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я остановилась посреди зала, вскинула прямые руки вверх и заорала. В этом крике было куда больше силы, чем в любых заклинаниях. Теневые блики водопадом обрушились перед моими глазами, превращая реальность в не более чем отражение другой, истинной жизни. Здание содрогнулось от мощного точка. От меня разбегались прозрачные волны, будто круги по воде от брошенного камня. Маньяк и Полынь разлетелись по сторонам, как тряпичные куклы. Куратор ударился затылком об угол скамьи и затих. Его заклинание, тихо булькнув, схлопнулось. Старинные фрески алтарной зоны начали покрываться трещинами. Не опуская руки, я, чеканя шаг, пошла вперед, к завалившемуся на бок маньяку, и продолжала орать, орать так, будто только что родилась, будто от силы моего крика зависит все будущее мира. Купол храма тихо гудел, как гонг после удара. Факелы в статуарных лакунах гасли один за другим. Со стен начали срываться канделябры, стали падать иконы, разбиваясь об пол. В помещении резко потемнело. Я приблизилась к скорчившемуся на полу убийце, присела на корточки и сорвала с него капюшон. На меня смотрело красивое, пропорциональное лицо Анте Давьера. Совершенно спокойное лицо. Не поднимаясь, предприниматель с силой впечатал мне кулаком в скулу. Тяжелый перстень рассек кожу. Я потеряла равновесие и завалилась на спину. Анте прыгнул сверху, снова занеся руку для удара, но мне удалось откатиться вбок, уворачиваясь. Перекувыркнувшись и вскочив на ноги, я резко выбросила раскрытые ладони вперед и очертила ими два больших круга, всю свою волю, всю свою ненависть направив вовне. Здание мелко затряслось, паукообразные трещины покрывали уже все стены, пол, потолок. Один из сталактитов композиции «сквозь тернии к звездам» с грохотом обвалился, едва не расколов черепушку Полыни. Давьер кинулся на меня, не выпрямляясь, как борец на ринге. Из ушей и носа у него текла кровь, но он все равно сбил меня с ног, ударив головой в живот, а сам остался стоять. Я захрипела, изловчилась и вцепилась ему в щиколотку, со всех сил дернула. Получи! Анте не удержался и плашмя упал на спину, хорошенько приложившись о мрамор затылком. Зарычав, я встала на колени и, будто бешеная собака, на четвереньках рванула к нему. Где-то вдалеке послышался слабый стон куратора. Храм заволокло пылью из мраморной крошки: от стен откалывались все новые и новые куски, витражи осыпались вокруг нас. Трещина, бежавшая от главного входа к алтарю, все росла. Я схватила полубессознательного Давьера за горло и сдавила изо всех сил, точно зная, что сейчас убью его. Багровый туман ходил у меня перед глазами. Здание сипело и стонало, оседая по углам. Я чувствовала, как из меня хлещет раскаленная энергия, похожая на кнут, извивающаяся, как змея, разрушающая все, до чего дотягивается. Я чувствовала себя сильной. Сильной, как никогда. Никто и ничто не могло остановить меня. Весь мир лежал у моих ног, и мне было удивительно, что я не понимала этого раньше. Карл – дурак со своим принятием. Я еще немного сдавила пальцы на горле Анте. Он, выпучив глаза, пытался отодрать мои руки – но разве способен какой-то маньяк бороться со мной, с той, на чьей стороне сейчас вся унни мира, чья искра полыхает, как Алесиндрайский маяк? – Так я и знала. Ублюдок, – прошипела я. – Ты убил моего друга! Анте скосил побагровевшие глаза на Дахху. И тут до меня дошло. Дахху не мертв. Иначе бы маньяк смог воспользоваться высвободившейся унни Смеющегося: рисунок черной краской не завершен, и энергия вытекла бы свободно, прямо в загребущие руки убийцы. Меня прошибло холодным потом от осознания того, как я сглупила. Мигом отбросив размякшего Анте, я, спотыкаясь, бросилась к Дахху. Я ни праха не смыслила в лекарском деле, но решила, что нельзя выдергивать кинжал у него из шеи. Друг меж тем совсем посинел, и из его горла стали слышны булькающие звуки. – Держись, держись, держись, – в ужасе бормотала я, пытаясь надавить пальцами на рану так, чтобы затормозить пульсирующую кровь. Здание Храма начало рушиться по-настоящему. Возле нас с потолка упал и раскололся кусок мрамора размером с арбуз. Потом еще один и еще. С диким, разрывающим уши скрежетом завалилась набок узорная винтовая лестница, перерубая ряды скамей. Где-то вдалеке послышался низкий, спиралью усиливающийся рев дворцовой тревоги. Я постаралась прикрыть собою Дахху, сцепленными в локтях руками обвив его голову. Слезы ручьями лились вниз, смешиваясь с алой кровью Смеющегося. Теневые блики, все еще танцующие на изнанке век, уже не слушались, хотя я приказывала им лечить, быстрее лечить его! Унни игнорировала меня. Энергия была слишком возбуждена из-за разворачивающегося кругом хаоса для того. Как только я позабыла свой гнев, она тотчас потеряла интерес ко мне – разрушение явно куда больше привлекало унни. Ей было любопытнее смотреть на то, как складывается наш огромный карточный домик, нежели помогать умирающему парню и его тормознутой, злобной подруге… Карл был прав. Долго на эмоциях не протянешь. – Прости меня, Дахху, – застонала я, почувствовав, как очередной потолочный камень ударяет меня по спине. Скоро мы будем погребены. Вдруг кто-то схватил меня за плечи, с силой дернув. Я не успела сообразить, что происходит, как оказалась на зеленой лужайке у пруда. Дахху все так же был внизу, подо мной – я сжимала его с такой силой, что посинели костяшки пальцев. Я оглянулась. Животные попрятались, птицы улетели. Дворцовый садовник замер с отвисшей челюстью, не замечая, что секатор выпал у него из рук. Земля раскололась, и глубокие трещины стонали и осыпались краями, убегая вдаль, в сторону дворца. Деревья дрожали и скрипели. Небо заволокло темно-фиолетовой тучей. Нудное нытье сирен шурупами ввинчивалось в мозг. Передо мной стоял, шатаясь, полупрозрачный Полынь, весь в мраморной крошке. Одежда местами порвана, местами обуглена. Куратор окинул нас бешеным взглядом. Его и без того огромные глаза совсем ввалились. Смерть, и та краше. Полынь повернулся в сторону Храма Белого огня, трясущегося и стонущего в тридцати метрах от нас, помотал головой, сам себя похлопал по щекам и исчез. – Ты что творишь?! – с опозданием крикнула я в пустоту. В тот же момент я с ужасом увидела, как храм рушится. Рушится окончательно, обваливаясь внутрь, начиная с купола, будто пыльный театральный занавес знаменует конец спектакля. Вышеупомянутый садовник тоненько завизжал и бросился прочь. Я сглотнула. – П-полынь? – обреченно пискнул, казалось, совсем чужой голос. Огромное пепельное облако поднялась от обломков храма и безнадежной серостью поглощало все вокруг. Я не могла выдавить ни звука. Но вот – куратор снова появился, изо всех сил удерживая очнувшегося Анте Давьера. Я выдохнула. Предприниматель, владелец «Вострушки», рычал и вырывался. Это было похоже на борьбу человека с ночным кошмаром – ведь Полынь, от секунды к секунде, становился все прозрачнее, будто на картине выцветали пятна. Я в панике смотрела на куратора, до одури боясь, что он сейчас окончательно исчезнет, раз и навсегда. Вдруг обессилевшего Полынь качнуло. Он тяжело осел на землю. Давьер, вырвавшись, тотчас метнулся ко мне с искаженным ненавистью лицом, выдергивая из ножен, спрятавшихся под рясой, короткий меч. Я рефлекторно сжалась, закрывая горло рукой, как от бешеного зверя. Вряд ли бы это помогло против полуметрового куска стали, но… Рядом с маньяком снова возник Полынь, взявшись откуда ни возьмись, прямо из воздуха. Телепортация! Куратор с размаху засветил Анте локтем в скулу, схватил его за пояс и снова исчез, вместе с маньяком. Мгновение спустя их дерущаяся пара появилась в нескольких метрах от нас, на рыбацких мостках пруда. Их было плохо видно из-за затянувшей окрестности мраморной крошки. Давьер, почувствовал под ногами твердую поверхность, широко размахнулся мечом, но Полынь пнул его ногой в колено и отпрыгнул в сторону, уворачиваясь. Маньяк, издав недовольный рык, не позволил себе отвлечься. Он бросился к куратору, опять занося оружие. Тот снова и снова отскакивал то вправо, то влево, постепенно отдаляясь и концентрируя в левой ладони шар некоего сине-золотого заклинания. Правой рукой Полынь размахивал для баланса. Увидев, что в него вот-вот запустят магией, Анте ускорился и в два прыжка ликвидировал расстояние между собой и куратором, с силой выбрасывая меч в прямом ударе. Я охнула. Полынь, которого оружие должно было неминуемо проткнуть, с проклятием растворился в воздухе. Недораскаченное сине-золотое заклинание схлопнулось. Посреди озера взвились в воздух яркие брызги – что-то достаточно тяжелое, вроде молодого мужчины, с плеском погрузилось в воду. Давьер, обретя упущенное из-за пустого удара равновесие, пожал плечами и развернулся ко мне. Над нами рокотала фиолетовая туча. – Вы зря вмешались. Все уже было бы хорошо, а так – лишние жертвы, – холодно отметил маньяк, подходя. Меч в руке был отставлен в сторону и, кажется, вот-вот намеревался взмыть для нового удара… Где-то рядом мелькнула молния. Маньяк дернулся, на мгновение в его глазах мне почудился страх. «Вас никогда не била молния, Карл? Вот мне однажды досталось…» «Кнаски верят, что гроза – это гнев Непостижимого Отца, который наказывает своих детей-хранителей, метая в них молнии, лишая силы…» Я решилась. – Хорошо, Теннет ?! Это, по-твоему, хорошо ?! С каких пор боги стали злодеями?! – отчаянно выкрикнула я. Давьер удивленно моргнул, но не остановился для пространного комментария. Лишь бросил на ходу: – Это моя работа. Кто-то должен был предупредить остальных. Раз уж виновник может лишь рыдать, – и он очень недвусмысленно занес меч над нами с Дахху. Но опустить его не успел. Стрела с пестрым лиловым оперением прилетела, откуда ни возьмись, в живот Давьеру. А потом еще одна. И еще. Маньяк охнул, согнулся и сделал несколько заплетающихся шагов назад. Упал. Меч выкатился из его руки на траву. Я обернулась. Маленький отряд стражников появился из плотного слоя мраморной крошки, затянувшей окрестности. Крохотный патруль из трех человек, ощерившийся пиками и мечами. Острием отряда была Кадия. Она шла, туго натянув тетиву лука с замершей на ней четвертой стрелой. Лицо у подруги было непроницаемым. Дворцовая сирена добилась своего: подмога прибыла. И даже вовремя. Стуча железными сапогами, стражи подбежали к корчащемуся на земле Давьеру. Начали хором что-то ему орать. Один доставал наручники, другой «докладывал обстановку» в магический кристалл. Кадия возвышалась над ними, как мраморная статуя, и не спускала «с мушки» постанывающего Анте. Я перевела взгляд на синюшного Дахху под моими пальцами. Меня не на шутку колотило. Что делать? – ЛЕЧИТЬ, ДУРА! – заорал внутренний голос с интонациями самого Дахху, такой громкий, что меня аж подбросило. Да… Кажется, тогда, на ужине, я не врала про наши воображаемые диалоги. Втянув носом воздух – всю эту сумасшедшую, яркую, красочную шолоховскую весну, все это землетрясение, фиолетовые тучи, водоросли пруда, – я постаралась целиком перенестись в кончики собственных пальцев, а оттуда – в горло Дахху, представляя, как стягиваются сухожилия, срастаются нервы, восстанавливаются сосуды. Ничего не происходило. – Потому что нельзя на ненависти. Тебя предупреждали. Вот прах… Ну нет. Я так не сдамся! Ручей. Звонкий ручей. Прохладная вода, успокаивающая твою душу, связывающая тебя со Вселенной, облегчающая боль. Смеющаяся, журчащая унни, всепронизывающая унни, из которой соткана вселенная, энергия, любящая играть. Не в армрестлинг, как я думала всю свою жизнь, а в поддавки. В игру под названием «дай мне достойную идею, и я сама ее воплощу». Можно по-другому. Точно можно по-другому. Не обязательно бить наотмашь и пробиваться с боем. Можно обнять, приласкать и пройти вместе. Можно улыбнуться и отпустить ненависть. Можно расслабиться и вдохнуть жизнь полной грудью, чтобы твоя душа, твоя Искра разгорелась до согревающего пламени в морозной день. Радушие. Прощение. Гармония. Унни, я не враг тебе. Я не хочу склонять тебя и заставлять повиноваться. Я друг. Твой потерянный и испуганный друг, у которого на руках умирает прекрасный человек с красивым именем Дахху из Дома Смеющихся. Там, в храме, позволив своей ненависти рушить город, который я люблю – я была не права. И тогда, зимой, позволив боли от утраты магии остановить меня в познании себя и мира – я тоже была не права. Я была не права всегда, когда боялась сделать шаг вперед. Всегда, когда выбирала бездействие. Когда опускала руки. Когда думала, что меня никто не понимает, и слепла от гордыни. Всегда, когда позволяла победить лени, страху, злобе, безответственности и равнодушию. Унни. Я плохой игрок, но я в твоей команде. Я исправлюсь. Пожалуйста, помоги. И тут я почувствовала, как будто легкий смех раздался у меня в мозгу. Легкий и звонкий. Ладони стали тяжелыми и теплыми, в воздухе пронесся аромат сирени. Я выдернула кинжал из горла Дахху, с восторгом понимая, что у меня получается – кровь перестала идти. Ткани под моими пальцами медленно срастались. Но была и проблема: с каждым победным миллиметром я теряла то чувство глубокой сосредоточенности, которое было нужно для волшебства. Не волноваться. Не ликовать раньше времени. Дело еще не сделано. – Крови не хватит, – снова отметил мудрый внутренний голос. Я приняла эту информацию во внимание и все тем же кинжалом, благо не откинула его далеко, полоснула себя по запястью. Прижала к стремительно уменьшающейся ране друга. – Готово, – я почувствовала, как фальшивый Дахху у меня в голове улыбается, а потом исчезает, будто отрезали. Я послушно убрала руки. Дахху все еще был жуткого синего цвета. Я огляделась. Трещина землетрясения добралась до западного флигеля дворца – и он по чуть-чуть сползал вниз, в раскол. Изнутри выбегали толпами люди и бежали прочь, ко рву Рейнич. Их фигурки быстро растворялись в седом пепле вокруг. Рядом со мной стояли стражники, дрожащий садовник, который что-то бурно им растолковывал, Кадия и, слава небу, лекари с носилками. Сирена так не затыкалась. Один знахарь занимался Давьером. Другой – серая фигура в серой пыли – присел рядом со мной, коснулся груди Смеющегося. – Будет жить, – кивнул он. – Вы молодец. Превосходное лечение. – Ага, – сказала я, беспокойным взглядом обшаривая пруд. Ни единого шевеления. Прахов прах, надеюсь, куратор не утонул. Лекарь продолжил: – Надо уходить. Тут может быть опасно. – Ага… – я встала и козырьком приложила ладонь к глазам. Знахарь, недовольно крякнув из-за моей анти-общительности, подозвал одного из стражей, они погрузили Смеющегося на принесенные носилки и потащили прочь. На других носилках так же уносили Давьера… – Кадия? – окликнула я подругу, находившуюся, казалось, в некотором трансе: она невидящим взглядом провожала уходящих. Тетива так и оставалась натянутой. – Что? – рявкнула она, вздрогнув. Отпущенная стрела, тренькнув, бесславно впилась в землю. – Иди за ними. Ты молодец. Она отрешенно кивнула и поплелась за своими ребятами… Всеми своими ребятами. – Все будет хорошо! – донельзя глупо крикнула я ей вслед. Кадия обернулась. – Я знаю, – твердо сказала она и, догнав ушедших, крепко взялась за руку Дахху, безвольно свисавшую с носилок. Один из знахарей что-то спросил у Кадии. Подруга кивнула и слабо улыбнулась. Я же встала и, кашляя, медленно пошла вокруг пруда. Меня быстро поглотила тишина: все покидали дворцовый остров, и меня от них отделял толстый слой мраморной крошки. Хорошо, что ливьятаны в пруду уже не водятся. Метров через сорок после начала своего пути я обратила внимание на примятый камыш. Подошла. И впрямь, в прибрежных кустах послышалось слабое шевеление. Я рванула туда – к Полыни, лежавшему плашмя. Куратор окончательно стал невидимым – только его странная одежда да пыль обозначали контуры лица и тела. Он был похож на сломанную куклу. Одна нога неестественно вывернута, руки безвольные, невидимое лицо, судя по всему, обращено к небу. Он шевельнулся, почувствовав мое приближение. – Где маньяк, Тинави? – Под стражей. – Отлично. Тогда помоги мне уйти, – попросила пустота. – Как можно быстрее. Я кивнула. С трудом подняла его, подлезла ему под руку и, придерживая за талию, мелко зашагала прочь. Куратор еле волочил ноги. При этом от него, будто от магнита, исходила силовая аура. Я чувствовала сильное сопротивление, энергия пыталась оттолкнуть меня, но не тут-то было. Я намертво вцепилась в Ловчего. Рукав с невидимой рукой внутри зашевелился: Полынь что-то наколдовывал. Пустота полыхнула красным. Я почувствовала, что с моим зрением что-то произошло – мир окрасился в бежевые тона. Я ойкнула. – Все в порядке. Я сделал нас невидимыми. По-настоящему. Вместе с одеждой. Но как только отпустишь меня – появишься для всех. – Мы не можем снова ускориться? Как по дороге сюда? – я вспомнила бешеную скачку на Димпл. Сейчас это было бы очень кстати. – Скользнуть? Требует слишком много сил, – невидимка нервно засмеялся. Воздух рывками выходил из его груди, больше похожий на кашель: – Я и так сотворил невозможное, даже по меркам мастеров шэрхен. Два раза Скользнул и раз пять… шесть? Семь раз Прыгнул за день. Теперь Блекну. И до этого еще все неделю использовал по два-три запредельных заклинания ежедневно. Ты не можешь оценить это, драка с маньяком была халтурой, но, поверь, я очень, очень, очень крут, – сказал он и отрубился. Я еле устояла. – Ну, классно, – пробормотала я. Наш путь по территории дворца и затем через Мост Ста Зверей занял долгое время. Было сложно перебираться сквозь следы землетрясения. Было плохо видно, что происходит вокруг. Периодически рядом появлялись силуэты Смотрящих и магов, наводнивших остров, пытавшихся понять, что случилось. К счастью, пусть Полынь и выключился, а невидимым быть не перестал. На нас никто не обращал внимания. Все с тревогой смотрели на следы землетрясения и на тучу над Шолохом. Если это было порождение моей магии, то я могу себя похвалить: такой жуткой тучи мы еще не видывали. Низкая, фиолетово-черная, густая, как смола, она низко нависла над столицей и утробно рычала. Мелькали молнии. Холодный ветер срывал листву с деревьев. Когда мы покинули дворцовый остров, я поняла, что нам нужен кеб. Заклинание Полыни вызвало определенные неудобства: кучера просто не видели меня, как бы активно я ни махала руками. Пришлось осторожно опустить Ловчего на тротуар, добиться внимания кучера (это тоже было непросто – центральные районы захватила паника из-за разрушений), а затем, под его удивленным взглядом, как будто бы пропасть. – Это проклятие, что ли, какое-то? – пожевал губами кучер, лишь по косвенным признакам, вроде распахнутой двери кеба и громкого сопения, понимая, что невидимая девушка что-то затаскивает в его карету. – Именно. Проклятие, – буркнула я, укладывая Полынь на скамью внутри. Потом отпустила куратора и, к радости кебмена, снова стала видимой. – Бывает же, – сплюнул кучер и спросил, куда нас, бедолаг, отвезти. Я приказала ехать в Мшистый квартал, дом 12. 38 Багровое око Департамент Ходящих раньше и тот позор, что сделали сейчас – это две большие разницы, как говорят в Кнасс-граде. Мой департамент был полон смелых, умных, целеустремленных людей, готовых на все ради процветания государства. Да, мы следили за «своими». А как не следить? Доверие – это иллюзия, опасная для власти, опасная для порядка. 70 % шолоховцев – тупая масса. Помани их любой хорошо поданной идеей – пойдут, не думая. Мы же уничтожали вредные идеи на корню. Несмотря на слежку, пытки и преследования, на право на убийство и Умения, которыми нас стыдили, мы всегда стояли на стороне истины и силы. Железные маски – знак нашей уязвимости, а не гордыни. Но то, что сделал Сайнор теперь… Дюжина сверхсильных дураков, лижущих ему пятки, способных на любую подлость, не берегущих ничего, кроме своей должности. Огромный, жуткий шаг назад, поданный народу под соусом арифметики: было 120, стало 12, то есть в десять раз меньше слежки, в десять раз больше свободы… Логика простолюдинов. Мне горько, что никто не смотрит глубже. Не хочет смотреть. Тюремные записки Госпожи Тишь из Дома Внемлющих Мокрая тряпка с плеском погрузилась в таз с горячей водой. Я вынула ее, отжала и снова провела по виску Полыни, смывая кровь. Остальную физиономию куратора мне уже удалось кое-как отчистить от грязи, пыли и неприятных багровых пятен. Большим облегчением было то, что лицо Внемлющего постепенно проявлялось: снова становилось видимым и даже, я бы сказала, до определенной степени розовело. Но проблема заключалась в том, что куратор так и не пришел в себя. Когда мы приехали ко мне, я вывалила Полынь из кеба, щедро заплатила кучеру и с третьей попытки затащила Ловчего в дом по излишне крутому крыльцу. Я замешкалась в коридоре, но в итоге приволокла куратора на кухню и, не мудрствуя лукаво, разложила прямо на полу. Зато все необходимые материалы рядом, что вы на меня так осуждающе смотрите? Потом я померяла пульс Полыни, послушала дыхание, провела внешний осмотр. По результатам обнаружились: сломанная голень, многочисленные порезы и пробитая в районе виска голова, потенциально опасная сотрясением мозга. Наложив шину на ногу, я начала умывать Полынь. Я надеялась, что не только добавлю лоска своему трупоподобному куратору, но и смогу привести его в чувство, дабы услышать дальнейшие инструкции. Но пока, раз он никак не очухается… Я осторожно взяла Полынь за левую руку, поднимая ее и поворачивая ладонью к себе. Раздвинула широкие металлические браслеты, полностью закрывающие предплечье Внемлющего, и, не мигая, уставилась на мерцающие алым линии под многочисленными татуировками. Да. Есть вещи – не скроешь. Сколько хочешь перебивай их черными изображениями полуголых фей и трехмерными треугольниками, а в один прекрасный день они все равно засветят тебя не с лучшей стороны перед всем честным народом. С запястья Полыни на меня смотрело миндалевидное око, вписанное в ромб. В него летели пять тонко вычерченных, графичных кинжалов. Так вот почему куратор так дернулся, когда я на днях ляпнула про то, что «у тебя на левой руке должна быть татуировка» – она действительно там была. Вот почему его братья и сестра учились в Академии бесплатно – родители тупо продали одного из сыновей за хорошую цену, ведь никто не станет теневиком по доброй воле. И все эти запредельные умения, в которых весь мир подозревает Ходящих – кажется, сегодня я имела честь созерцать чуть ли не полный букет в исполнении Полыни. Пять ножей на татуировке… Хм… Как он там сказал? Блекнуть, Прыгать, Скользить? Видимо, читать мысли? И еще что-то, явно связанное с часами на груди? Глубокий алый цвет татуировки выныривал сквозь слои остальных рисунков, с энергией утопающего стремясь наружу. Я, со смешанным чувством ужаса и предвкушения, коснулась «ока» пальцем. – Кхе-кхем, – сказал Полынь, открыв глаза. Я вздрогнула, на добрые полметра подлетев над кухонным паркетом. – Оклемался? – оклемавшись сама, с идиотской улыбкой кивнула я. Ловчий скосил взгляд на мои ладони, истерично сжимающие его запястье. Я, охнув, отцепилась от него и на всякий случай немножко отползла вбок. В воцарившемся молчании хорошо было слышно жужжание шмеля, заблудившегося среди сервантов. – Спасибо, – кивнул Полынь. Не знаю, как, но и лежа на спине на голом полу, он проделал это с достоинством. – Полынь, – я набрала воздуха в грудь, чтобы задать мучавший меня вопрос, но в итоге запнулась. Куратор меж тем резво сел, пощупал шину на ноге, показал мне большой палец с соответствующим радостным выражением лица и встал, опираясь обо все, до чего дотягивался. Покрытый бабушкиным пледом стул немилосердно заскрипел, но согласился поддержать Внемлющего. – Мне пора идти. Спасибо, Тинави, – сказал куратор. – Прямо сейчас? – взвыла я. Полынь пожал плечами и поморщился от боли. Сверился со своими часами, которые чудом остались целы в сегодняшней заварушке: – По-хорошему, уходить надо было сразу. Мне повезло, что все в Шолохе были отвлечены теми разрушениями, которые ты умудрилась устроить на дворцовом острове. Ты дала мне фору. Но сейчас наверняка уже разбираются, что случилось в храме… И мои Умения не останутся незамеченными – их засекли охранные имаграфы с детекторами запредельного, наш маньяк – надеюсь, он уже в камере, – садовник и еще прах знает какие свидетели… Нет, времени совсем не осталось, – Ловчий покачал головой. – Что, так ничего и не объяснишь толком? – кисло протянула я, глядя на то, как резво он скачет по кухне на одной ноге и собирает свои промокшие шмотки, развешанные на бельевых веревках. – Пусть для тебя будет утешением то, что ты мне тоже ничего не объяснишь, – пожал плечами Полынь, лихо обматывая свою хламиду вокруг шеи. – Например, не объяснишь то, откуда у тебя внезапно взялись силы на разрушение целого храма, – продолжил он, осторожно натягивая на поврежденную ногу широкое голенище сапога и легким заклинанием, сброшенным кончиками пальцев, распахивая кухонную дверь: – Или то, почему у тебя на чтении мыслей изначально стоит сильнейший блок… Он подхватил со стола свою кожаную сумку, резво перекинул через плечо и поковылял, хмурясь, по коридору: – Ну и, наконец, то, зачем при всем при всех твоих цветущих способностях нужно было ломать комедию про «калеку». Странная, хромающая, пятнистая фигурка Полыни, бренчащая и звенящая на каждом шагу, стремительно удалялась. На секунду притормозив перед зеркалом, куратор оценивающе цокнул языком на собственное отражение. – Полынь, какого хрена?! – с негодованием выдохнула я, вскакивая с пола. Он уже схватился за ручку входной двери. Затормозил и, поколебавшись, обернулся: – Я не из вредности молчу, Тинави. Поверь, так будет лучше. – Лучше для кого? – Для тебя, глупая. История повторяется: тебя отправят на допрос. Только на сей раз не к Улиусу и Селии, а к теневикам. Чем меньше ты знаешь, тем будет проще. До тех пор, пока ты действительно невиновна, ничего плохого они с тобой не сделают. Наверное. Только сними блок против Чтения. Ходящие не потерпят сопротивления. А еще выпей валерьяночки предварительно, чтоб мысли не скакали. Чем быстрее они тебя раскусят, тем быстрее отпустят. Просто с места в карьер признавайся – да, после разборок в храме почуяла, что твой куратор подлец и сволочь. Да, помогла ему смыться с острова, оплошала. А что вы хотите, растерялась, столько крови, друг вон чуть не умер, не до осмысления было. Дура я, дура грешная, больше так не буду, отпустите, дяденьки. И глазами испуганно хлопай, да, вот так, как сейчас. У тебя отлично получается, молодец. – Но почему я не могу пойти с тобой? – Потому что в итоге за тебя вступится Дом Мчащихся, и Лиссай, и, может, мастер Улиус. И тебя оставят в покое. У тебя впереди прекрасная жизнь, Тинави. А мой побег – это навсегда. – Может, и тебя тогда оставят в покое? – Не глупи. Я из бывших Ходящих. Мы все – либо за решеткой, либо мертвы, либо – особо удачливые – в бегах. Другого не дано. И – да. Проследи, чтобы Анте Давьер не откупился от тюрьмы. Это ведь он был? – Он… – Прекрасно. Я рад, что мы все-таки победили. Жаль, что не узнаю подробностей. Интересно, в «Вострушке» напишут об аресте владельца? Я прикусила губу. Полынь шутливо отдал честь, вышел за дверь и громко хлопнул ею за собой. Воцарившаяся в доме тишина похоронно била по барабанной перепонке. * * * Вообще, сказать, что я была в замешательстве – ничего не сказать. А что мне, прошу прощения, делать-то теперь? Я скинула обувь и босиком – это почему-то успокаивает, – прошлепала обратно на кухню. Там было светло и тихо. Я открыла окно, и струя прохладного воздуха плеснула мне в лицо. Пылинки затанцевали в свете упавших по диагонали солнечных лучей. Я прищурилась и отвернулась, взглядом выцепив на столе две кружки, полные остывшего чая. Я поежилась и зацепила за крючки по бокам от рамы старенькие ситцевые шторы. Села на скрипящую табуретку. – Ох-ох-ох, – буркнула я, огорченно почесывая нос. Пожалуй, в первую очередь мне нужно найти Карла. Неожиданно в открытое окно влетел растрепанный Марах. Я не видела филина с самого утра, когда решила не брать его с собой на работу – мне казалось, охота на маньяка не предполагает наличия уязвимой домашней живности на плече. Думала, мой гордый птиц до сих пор послушно сидит на жердочке в спальне. Ну, видимо, ошибалась. – Что такое? – удивилась я, заметив на ноге филина капсулу с посланием. В туго свернутой бумажке корявым острым почерком было написано всего несколько слов: «ОНИ ЗНАЮТ! БЕГИТЕ! АНДРИС». – Ух-ух! – захлопал крыльями Марах и, виновато моргнув, вылетел обратно в окно. Я выругалась и бросилась в коридор, на бегу надевая летягу и хватая мешкообразный рюкзак с рабочими припасами. С ноги я распахнула входную дверь и неловким кульком скатилась по десяти крылечным ступенькам. Поздно. Полынь прав – история повторяется. Как и две недели назад, тени окружили мой участок, неумолимо приближаясь, стягивая невидимую сеть. Вот только на сей раз это были не таинственные, в чем-то, возможно, даже добрые бокки. Как минимум, легендарные бокки. Живые свидетели истории, прах бы их побрал. На сей раз это были люди в золотых облачениях и гладких железных масках, полностью скрывавших лица. Я остановилась и, пораскинув мозгами, осторожно подняла руки, бросив рюкзак. – Мудрое решение, – раздался тихий голос у меня за спиной, неуловимо искаженный специальным голосовым аппаратом. – Тинави из Дома Страждущих, вы обвиняетесь в государственной измене и проговариваетесь к смертной казни без суда, согласно поправке 233 кодекса Лесного королевства «О праве на убийство некоторых слоев населения». Ваша экзекуция состоится утром в специально отведенном для этого помещении. Сейчас вы проследуете с нами в камеру. Прошу не оказывать сопротивления – это бессмысленно. – Какой такой измене? Требую пояснений! – взвыла я, разворачиваясь, но рук, заметим, не опуская (мудра и опаслива). Десяток золотистых теней метнулись ко мне в мгновение ока, не потревожив ни травинки своим сверхъестественным перемещением. – Вы являетесь пособницей мятежного Ходящего, господина Полыни из Дома Внемлющих. Преступник нашел способ принять вас на работу в Иноземное ведомство, где вы в его угоду совершали поступки, подрывающие международное положение Шолоха, с дальнейшей целью ослабления и завоевания нашей страны враждебными государствами. Также ваша миссия включала в себя сближение с младшим принцем Лиссаем; с разыскиваемым преступником Мелисандром Кесом из Саусборна; с господином Балатоном из Дома Мчащихся, Гласом Короля, посредством его дочери Кадии; с господином Анте Давьером, подозреваемым в серии убийств в черте дворца – все это с целью внутренней дестабилизации государства. Ваши права: хранить молчание… Ходящий еще что-то бубнил, но я его не слушала. У меня натурально отвисла челюсть. Знаете, я сама люблю сочинять истории и разворачивать факты в свою пользу, но чтобы кто-то делал это настолько нагло, топорно и при том с таким апломбом?! Уж Балатона-то они как привинтили?! Я не знала, что ответить, и потому рассмеялась. Мою злость, впрочем, этот смех не умерил. Наоборот. Я снова почувствовала, как в душе нарастает ледяная волна. – Да пошли вы, – ошарашенно покачала головой я и мощным движением раскинула руки по сторонам, будто приковывая себя к деревянному кресту, персонажу наших с Карлом видений, срежиссированных золотым яблоком. Но ничего не произошло. – Тебе же сказали: на эмоциях не работает, – упрямо повторил мой внутренний голос с интонацией Дахху. – Все! Наказана! Но Ходящие явно остались неравнодушными к моим магическим потугам. Четверо из них, умудрившись как-то на удивление удачно синхронизироваться, швырнули в меня прочную серебряную сеть, накрывшую меня, как коробкой. Шестеро встали вокруг дозором, нагревая в ладонях угловатые формулы заклятий. Предводитель, тот, с идиотскими обвинительными речами, склонился надо мной в моей «камере», и пожал плечами: – Так вы только подтвердили обвине… Договорить он не успел, так как ему в затылок прилетел ледяной сгусток энергии. Что-то вроде снежка, но гораздо более твердого. Мужик в железной маске рухнул. Все те Ходящие, кто не был занят удержанием сети (екарный-бабай, они верили в мое могущество, раз мастерили ее аж вчетвером!), развернулись в сторону пятнистой фигуры, выступившей из кустов. Это был, как вы догадались, Полынь. Эпичность его облика оказалась слегка подпорчена хромотой и потрепанностью в целом. Я молча опустила лоб на раскрытую ладонь. Куратор даже с одним не-волшебным маньяком сегодня не справился, что уж говорить о шести машинах-убийцах? Ходящие, как по команде, запустили во Внемлющего заклинания. Он выставил вперед правую руку. Большой палец поочередно коснулся указательного, среднего, безымянного, мизинца, снова указательного, губы искривились в среднепустынном «до» – и заклинания противников, блуждая, словно в лабиринте зеркал, безропотно разлетелись по сторонам. Тогда двое из шести обнажили мечи, а другие разродились следующей ворожбой. Полынь снова откинул чародейство, но я с ужасом увидела, как из носа у него идет кровь – верный признак магического перенасыщения, в любой традиции, какую ни возьми. Мои «сетевики-охранники» отвлеклись на воинственное зрелище, и я смогла нашарить в валявшемся рядом рюкзаке бутылку зажигательной смеси. Выхватила ее, кинула оземь, пригибаясь, и, небо голубое, таки взорвала сеть! Их-ха! Грубая технология против высокой магии, обожаю «метод топора»! Ходящие вздрогнули и с новыми силами начали что-то там сплетать в своих худющих и бледнющих, костлявых пальцах. Я вприсядку, сгорбившись, некрасиво, но эффективно, бросилась к Полыни. Все мои знания времен школы и наставничества гласили – команда лучше, чем один. Один ты идешь быстро и бодро, но лишь в команде – далеко. Оказавшись рядом с куратором, я вытянула из бокового кармана своего мешка вторую бутылку и снова кинула ее в теневиков. На сей раз, увы, они были готовы и встретили мой снаряд высококлассным щитом. Но я дала Полыни необходимое время для того, чтобы прикрыть нас с фронтона толстой, огнеупорной энергетической сферой. – Вали отсюда, и побыстрее, – выкрикнул он, пока наш щит один за другим пытались пробить стихийные заклятья. – Ага, щаззз, – возразила, хитро переплетая ладони и мысленно решив: если унни не захочет пойти мне навстречу, я ее заставлю. Как в старые добрые времена классической магии. Почувствовав принуждение, теневые блики на изнанке моих век так яростно полыхнули, что я вскрикнула от боли и отшатнулась. Полынь грубо схватил меня за плечи и, буркнув что-то на стародольном языке, оттолкнул. Пинок, сопровожденный магией, оказался на диво силен: я отлетела метров на пятнадцать, пребольно ударившись головой о собственный же забор (обидно, однако). Ну и вырубилась, как же иначе. Да что за день такой. 39 Рассказ ходящего Мы всегда получаем то, во что верим, ребятишки. Пиония де Винтервилль Когда я пришла в себя, вокруг была лишь темнота и тишина, приправленная звуком срывающихся с решеток капель. Я тряхнула головой. Зря: липкие из-за влажности волосы мигом приклеились к шее. Я потянулась их поправить и поняла: мои запястья упакованы в добротные железные наручники. Хорошо хоть, в раздельные. Да и цепь была длинной – вставай и садись, сколько влезет, хоть зарядку делай. – Вот прах… Прах… Прах… – это не было эхом. Это, раз за разом, бормотала я, разрабатывая голос, как всегда, не блещущий после долгого молчания. Добившись нормального тона, я окликнула: – Полынь, ты тут? Ответа не последовало. Я сощурилась, пытаясь разглядеть в темноте кандалы. Увы. Темница полностью соответствовала своему названию: хотя глаз выколи, разницы не будет. – Полынь?! – Кап-кап, кап-кап, – издевались падающие капли. – Я тут, – наконец-то раздался тихий голос откуда-то сбоку. Я выдохнула. – Почему ты молчал? – Приходил в себя. Меня чем-то накачали, чтобы подавить Умения. – И правда, язык у Полыни заплетался, голос был вялым. Впрочем, звук доходил свободно, откуда-то из-за моей спины. Видимо, между нашими камерами было окошко. – Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоилась я. – Насколько это возможно в казематах Теневого департамента… – пробормотал куратор в ответ. Какое-то время он молчал. Потом Внемлющий снова нарушил тишину: – У тебя свободны руки? – Нет. А у тебя? – Пф… И руки, и ноги – все в скобах. Даже на шее цепь, с ума сойти. А вокруг – Пузырь Линга для особо опасных. Я надеялся, ты ощупаешь свою камеру и сможешь что-то придумать. – Я могу немного двигаться туда-сюда, в пределах метра. Но разве отсюда можно сбежать? – Учитывая, что нам назначали казнь утром, будет глупо не попробовать, как считаешь? – Полынь, прости меня, мне так жаль, что это случилось… – вдруг прорвало меня. – Не жалей, – его голос был очень строгим. – Случилось и случилось. Но то, что ты здесь – это бред, конечно. Если бы не глупая попытка противостояния в саду, у них бы на тебя не было ничего стоящего. А так… Да. – Эээ… Ну, вообще-то, это ты кинул в Ходящих заклинание. Я попробовала первой, да. Но безрезультатно. Хороший специалист из Правого ведомства наверняка доказал бы, что я просто решила размяться, а злобные теневики напали. То есть с точки зрения формальной логики мы здесь именно из-за тебя. Не швырни ты тот «снежок» – убежал бы уже далеко-далеко, а я, как ты сам отметил, была бы выпущена из пыточного подвала. Ответное молчание за стеной показалось мне очень обиженным. Могу представить себе ход мыслей Полыни: да я там тебя спасал, весь такой из себя шикарный, а ты теперь меня крайним выставляешь! Неблагодарная! Нет, ну а что? Он действительно ошибся. И лучше я скажу ему об этом сейчас, чем буду годами копить обиду, которая сгноит в итоге и мою душу, и наши отношения. И все-таки прерву саму себя: какая же я оптимистка, оказывается! Мы сидим в темнице, вроде как приговоренные к смертной казни, а я рассуждаю о пользе немедленного высказывания претензий во имя долгой и продуктивной дружбы. М-да. – Ладно, Полынь, забыли. В любом случае, это было благородно – кинуться на мое спасение. Получилось весьма романтично – строгий карьерист, оказавшийся мятежным Ходящим, ставит на карту свою жизнь, чтобы помочь юной Ловчей, не всегда выставлявшей себя с хорошей стороны… – Проехали, – деловито отрезали с той стороны. – И, кстати, я не мятежный Ходящий. – Ну да, конечно. – Я серьезно. Если ты перестанешь корчить из себя шута, все расскажу. А потом попробуем устроить побег. Согласившись с таким планом, я поудобнее устроилась на гнилой соломе, застилающей пол темницы, оперлась затылком о стену позади себя и приготовилась слушать. История Полыни Когда мне было пять лет, мои родители, с подачи тетушки Тишь, продали меня королю. Дело в том, что Лесное королевство с самого момента своего образования комплексовало из-за множества вещей. Наша страна была подростком на зрелой арене мировых государств. Нервным, озлобленным и талантливым, которого каждый пытался нагнуть в меру своих способностей. Для серьезной игры мы совсем не годились. То правомочности у нас было маловато, то история бедновата, то мы никому не нравились из-за долголетия и магии кургана. Внешние враги – это ладно. Но от возможной смуты внутри нужно было сразу придумать лекарство. А то, как оно бывает: сплетни, слухи, подпольные кружки, план революции, государственный переворот – и вот уже у власти стоит жалкий приспособленец, который за горсть золотых сдаст нашу страну в подчинение другим. Нет. Такой сюжет нас не устраивал, не для того мы возвращались из Шэрхенмисты на землю наших предков. Вот и пришлось власть имущим окружить наше общество сторожевыми псами, которые одних инакомыслящих могли срезать на корню, а других – просто припугнуть, потому что никакая магическая предрасположенность не делает человека бесстрашным. Бесстрашными, Тинави, людей делает только правильное воспитание вкупе с тяготами жизни, но это совсем не шолоховская история, что уж там. На роль агрессивных, зубастых овчарок первый шолоховский правитель выдвинул тех, кого теперь вы называете Ходящими, да в придачу тихонько сплевываете или молитесь вслед, кому что ближе. Как добиться того, чтоб Ходящие были умнее и сильнее своих поднадзорных? Очень легко. Надо было отдавать их на обучение шэрхен – единственному народу Лайонассы, который сохранил старые магические традиции. Обитатели Шэрхенмисты не понаслышке знали хранителей и драконов. Они запросто могли выпить чарку вина с Рэндомом, сплясать гопака с мучительно краснеющей Селестой и рассказать неприличный анекдот веселушке Дану. Может, нам, шолоховцам, и обломилась халявная унни в виде курганных косточек, но народ шэрхен понимает, что, как и почему работает в магии. И вообще они секут в устройстве мира больше, чем остальные. Не ленятся книжки читать. Заумные такие теоретики. Хвала небу, что на своей волне, а не то вся Лайонасса уже была бы под ними. Итак, был создан Теневой департамент. Каждый год специальные люди находили в Шолохе несколько малолеток с максимальными показателями энергетического потенциала, выкупали их у родителей и отправляли на добрых пятнадцать лет в Шэрхенмисту. Там детей растили, учили чародейству, рисовали на коже Глазницу – так мы называем меж себя око Ходящих – и потихоньку приучали к невероятной магии. Да, легенды не врут. У Ходящих, помимо права на убийство, есть пять невозможных, катастрофических или, как мне нравится это называть, запредельных умений: Скользить (то есть идти или бежать очень быстро), Прыгать (мгновенно перемещаться в пространстве на малые расстояния), Созерцать (с помощью часов-артефакта отматывать время на час назад и смотреть прошлое, не вмешиваясь), Читать (чужие мысли) и Блекнуть (становиться невидимым). Как мы это делаем? Спасибо Глазнице. Путем многочисленных опытов мастера шэрхен научились с помощью татуировки делать невозможное возможным. И, нет, Тинави, мы никого не убиваем для того, чтобы применять Умения. Разве что себя – каждый раз, понемногу. Ведь за все нужно платить. По окончанию учебы Ходящие возвращались в Шолох и верой и правдой служили короне, наводя в столице покой и порядок. И, заодно, нагоняя страха, профилактики ради. Помнишь, что я сказал тебе, когда мы ловили баргеста? Не так важна степень наказания, сколь неизбежность оного. Ходящих так боялись, что не торопились бунтовать. Мы довольно редко пытали, убивали и прочее. Один факт нашего существования на ура промывал горячие головушки. Хотя да… Иногда приходилось делать то, о чем мне не хочется вспоминать. Все шло, как по маслу. Ровно до тех пор, пока два года назад Сайнор не решил, что содержать институт Ходящих – это какая-то политически отсталая идея. Якобы у наших товарищей асеринцев и иджикаянцев нет тайных канцелярий, а мы, гады такие, гоняемся за преступниками внутри своей страны и чего только себе не позволяем в процессе. И Сайнор начал свою прахову реформу. И все покатилось в тартарары. Потому что Ходящих было много, и Ходящие были сильны. Им всегда нравилось их особое положение, ради которого они готовы были терпеть подчинение кому-то менее умному, чем они. Потому что, поверь, себя Ходящие считали и считают куда более крутыми, чем того же короля с его свитой. Даже юные, неокрепшие теневики, на наш гордый взгляд, лучше и сильнее так называемых сливок общества. Кстати, да. На момент реформы у шэрхен продолжало учиться несколько талантливых шолоховцев – и, Тинави, поначалу я думал, что ты из них, иначе откуда у тебя такой прекрасный щит от Чтения, но при том по нулям практических знаний? В общем, приняв решение, Сайнор по-королевски небрежно махнул рукой: «Распустить департамент», а моя тетушка Тишь, глава Ходящих, так же вольготно щелкнула пальцами: «Наказать короля». И понеслось. Я почему-то думал, что все пройдет цивильно: выйдем с плакатами, помашем транспарантами, выскажем свою волю, ну и найдем какой-то общий знаменатель. Но нет. Оказалось, в политике любые перемены идут через кровь, и единственный значимый фактор – готова ли хоть одна из сторон этой кровью жертвовать? Тетушка Тишь была готова. Тринадцатого мая она вывела Ходящих на бунт с приказом убивать всех несогласных. Затея мне категорически не понравилась. Сквозь толпу коллег я пробрался к ней, чтобы предупредить – я выхожу, я вне игры. Тишь назвала меня предателем. Но зато я не стал мятежным Ходящим, как ты изволила меня окрестить. Меньше всего на свете я бы хотел им быть, Тинави. Я надеюсь, ты понимаешь, почему. Нельзя вступать в борьбу, если ты заведомо сильнее. Нельзя начинать бунт в центре мирного города. Нельзя доказать, что ты прав, грязным мордобоем. Испугать – можно. Но не победить. Впрочем, боюсь, своими громкими словами сегодня я просто пытаюсь отодвинуться от тех, на кого до сих пор похож куда больше, чем на тебя. Тогда меня уберегло, скорее, упрямство. Я пошел прочь. Бойня уже началась, центральные районы Шолоха горели, вокруг сновали Смотрящие, Ловчие, Правые и Стражи, против которых, не стыдясь своих противоестественных умений, но, наоборот, гордясь ими, выступали Ходящие. Кстати, после бунта департамент Шептунов уговорил деревья в лесу распространить специальный яд, который слегка исказил воспоминания жителей о мятеже. В противном случае сверхъестественные возможности теневиков ни у кого не вызвали бы сомнений – все в тот роковой день могли созерцать бешеных, разъяренных Ходящих… Я брел сквозь этот бедлам незамеченным, причем безо всяких Умений. Спокойный человек в рядах революции не тормозит на себе ничьего взгляда, его не видят и не чуют, как нечто, противное бытию. Но я допустил забавную ошибку: забыл снять железную маску. Знаю, звучит безумно, но для того, кто буквально живет в ней все свою зрелую жизнь – вполне простительная оплошность. Неожиданно на меня со спины кинулся кто-то из врагов, распаленный, негодующий. Не желая ничьих смертей, не оборачиваясь, я просто Скользнул дальше по дороге. В тот же миг послышался глухой звук спущенной тетивы, и свист стрелы разорвал переулок. Я не успел среагировать. Но стрелу приняла на себя тетушка Тишь, Прыгнувшая буквально из ниоткуда на ее путь. Когда я обернулся, у тети в плече уже торчало опасное оперение, что, впрочем, отнюдь не мешало ей драться с неведомым противником в мантии. Почти сразу же на поле боя появились еще Ходящие и еще один противник – мои защитники быстро победили, или, что было бы точнее – забили врагов до смерти. Тетушка Тишь торжественно подошла ко мне, наблюдавшему за бойней из конца переулка. – Я спасла тебя, – сказала она горделиво. – Спасибо, пусть я не просил о такой отвратительной услуге, – я покорно склонил голову. Она скривилась: – Если тебе так противен наш клан, уходи. Но тогда не возвращайся, когда мы победим и наш символ воссияет на флаге Лесного королевства. – Договорились, – согласился я. Днем я уехал из Шолоха. Я решил схорониться в глуши и послушать, чем кончится дело. Был уверен, что вскоре моя любимая тетка займет шолоховский трон. Но, как оказалось, все кончилось быстро. И плохо для «наших» – объединившиеся против общего врага шолоховцы взяли Ходящих измором. Мы не можем колдовать все время – татуировка изматывает, буквально растворяет нас, если мы «запредельничаем» слишком часто… За пару дней шолоховцы переловили и перебили множество Ходящих, еще больше приговорили к смертной казни. В огромном пожаре, охватившем всю центральную часть Шолоха, многие из моих коллег погибли. Тишь была схвачена и отправлена в тюрьму. Именно тогда мне повезло на самой границе Шолоха встретить удивительную даму по имени Пиония де Винтервилль, мигрантку, мать архиепископа Саусберийского, мечтавшую открыть чайную лавку. – Фу, ну от вас и воняет, – заявила она, когда мы делили пригородный дилижанс. Старушка дала мне прекрасные лекарственные травки от кашля, напрочь перебивающие запах мокрой земли и червяков. – А эта силовая аура… Меня сейчас просто по стенке кареты размажет, – сурово покачала головой Пиония. – Это у вас амулеты или что? – Или что, – вздохнул я. – А лучше б амулеты, людям понятнее, – погрозила пальцем она и повесила мне на шею цепочку из рыбьих косточек. Так на свет появился чудаковатый, склонный ко всяким оберегам и талисманам Полынь из Дома Внемлющих. Несколько недель я прожил на съемной квартире у Пионии, обвешиваясь все новыми амулетами, отвыкая от Умений, но привыкая к настойке от кашля, чтоб перебить земляной запах, и забивая руки татуировками, чтобы скрыть Глазницу… Пиония, эксцентричная старушка, была рада мне, потому что и ее собственный сын, говорят, лишь казался добропорядочным, как это и происходит со всеми высокими чиновниками Асерина. Я же, по ее словам, наоборот – человек с ужасной репутацией, но вполне сносный при личном общении. Вскоре я выяснил, что документы о моем принятии в Ходящие благополучно сгорели в том большом пожаре. – Ну, малыш, иди тогда и начинай свою жизнь сначала, – кивнула Пиония, которая к тому моменту уже обзавелась и чайной лавкой, и ослом. Пришлось последовать совету. Дом Внемлющих на мое возвращение почти не среагировал. Холодное игнорирование стало их тактикой. Я пошел и подал документы в Ловчие. Я досконально знал, как устроен прием на работу в Иноземное ведомство, а потому с блеском прошел все испытания, понимая, на что и почему рекрутеры будут обращать особое внимание. Меня взяли. Я знал, что хочу стать Генералом Улова, обладателем королевского желания, – ведь я был должен Тишь, которая спасла мне жизнь. Она как сидела в тюрьме, так и сидит до сих пор. Возможно, у нее слишком хорошие адвокаты для того, чтобы тетушку можно было повесить в одночасье, как остальных. Но, скорее, она зачем-то нужна Сайнору. Приблизиться к заветной цели, к Генеральству, для меня оказалось далеко не так легко. Я пытался играть честно, но… не выдержал. Сдался. Потихоньку я стал применять свои Умения, нарушая тем самым закон и наталкиваясь по итогам на ревность и зависть коллег. У Умений есть побочный эффект: если ты перебарщиваешь с ними, то становишься прозрачным. Плюс силовая аура еще мощнее, а запах червей – сильнее. Но я всегда соблюдал меру, поэтому никто меня не мог раскусить. Да никто и не хотел, кроме, разве что, озлобленной калеки Селии, несостоявшейся генеральши. Так я и дожил до сегодняшнего дня, когда в ходе ловли маньяка перебрал с Умениями, расслабился и позволил поймать себя. Что ж. По-своему, все честно. * * * За время рассказа Полыни мои глаза постепенно привыкли к темноте камеры. Я увидела, какие тут низкие потолки, каким толстым слоем плесени и лишайника покрыты каменные стены. – Ну как тебе история? – раздался голос Полыни. – Отстойная, как. Почему же ты думал, что тебе хватит времени сбежать? – Последние два года показали, что, хоть Сайнор и ненавидит Ходящих, а все же не спешит тратить казенные деньги на их специальную поимку. Я был уверен, что часов десять форы у меня есть – пока они считают показания маг-кристаллов, пока составят официальный отчет, пока вышлют дозоры… Плюс маньяк. И землетрясение – все-таки серьезная задержка для всех. – Полынь, ну ты чего. Селия не позволила бы тебе уйти. – Пустопорожняя ненависть не дает ей преимуществ. – Пустопорожняя? Ты что, не понял, кто пустил в тебя стрелу два года назад в переулке? Полынь умолк на секунду. Потом он тяжело вздохнул: – Бывает, что в глубине души ты подозреваешь некоторые вещи, но сознательно отказываешься себе в них признаваться. Так спокойнее. Это из той серии. Ты думаешь, все-таки Селия? – Да я уверена! Неожиданный для Ходящих враг, которому на подмогу приходит коллега. Один погибает, вторая кажется мертвой, но на деле лишь покалечена. Это точь-в-точь история Селии и Ллойда. Мужчину убили. Селия лежит и умирает. Ты, весь такой расстроенный, идешь прочь, пусть и не сняв маску. А значит, Ловчей видны твоя походка, фигура, руки… Она думает, что умирает. И образ Ходящего, из-за которого это происходит, навсегда запечатлевается в ее мозгу. Она точно запомнила тебя. Зуб даю. Особенно, когда все-таки выжила, но без магии. И потом, вернувшись в ведомство, увидев тебя, она почувствовала, что ты – не тот, за кого себя выдаешь. Да еще, наглец такой, идешь к Генеральству, которое вообще-то было ее мечтой! Но доказательств у Селии ноль. А сегодня… Наверняка благодаря ей все службы очухались быстрее, чем могли бы, и кинулись нас искать. Андрис была в ведомстве и, видимо, услышала что-то. Она успела меня предупредить. Причем с Марахом, не ташени. Наверное, не хотела, чтобы ее отследили… По ту сторону долго не раздавалось ни звука. – Хей, Полынь, ты жив? – испугалась я. – Жив, конечно. – Это хорошо. Слушай, а Йоукли знала, что ты Ходящий? Он заворчал: – Да что ты к Андрис прикопалась… Не знала. Но чуяла, наверное. У нее хороший нюх. – Неужели ты с ней об этом не говорил? Я прямо почувствовала, как Полынь за стеной недовольно закатил глаза. Ответа так и не последовало. Вместо этого куратор резко сменил тему: – Печально, что мы так и не узнаем, где Анте Давьер вычитал про чистую магию. И почему стал убийцей. Да, наверное, он утратил способности к колдовству еще до приезда в Шолох. Но вот где он потерял совесть? Порешить столько народа, позариться на драконов… Я бы с его деньгами просто нанял себе кучу магов для фокусов и горя не знал. – Нет, Полынь. Колдовать самому – это совсем другое, – сказала я. – Ты его что, оправдываешь? – изумился Ловчий. Я ойкнула. Потом вздохнула. Пора признаться. – Ты знаешь… Боюсь, я не рассказала тебе парочку вещей, связанных с нашим маньяком. – Это как? – В голосе куратора зазвенел металл. – Они слегка безумные. Я боялась, ты меня обсмеешь. А потом стало поздно. – Рассказывай сейчас, – Полынь вздохнул и, судя по звону оков, попробовал сесть поудобнее. И я рассказала свою концепцию. Увязала в нее все чужие секреты, которые раньше скрывала, все странные фразочки, сыпавшиеся от окружающих и оседавшие на каемке моей памяти, все умыслы и домыслы, что орбитами крутились в подсознании, но никак не складывались воедино. До сегодняшнего дня. Полынь за стенкой долго молчал. Потом куратор цокнул языком: – Что ж. Очень интересно. То есть ты думаешь, что Анте Давьер – это скатившийся хранитель Теннет. И твой главный аргумент – то, что он отозвался на это имя возле озера? Не маловато ли для столь глобальных выводов? Я раздосадовано возразила: – Да нет, Полынь! Это не главный аргумент, это последний хронологически. Вообще у меня их много. Во-первых, знания о чистой магии и антураж для убийств. Во-вторых, союз с религиозной Айрин. В-третьих, я немного как Селия… – В смысле? – не понял куратор. – Я тоже узнала спину своего врага. В яблоневых кошмарах Карла был мужчина, который вздрагивал, почувствовав приход Зверя, и шел прочь. Анте Давьер вздрогнул точно так же у себя на балконе, когда я окликнула его на званом ужине. – Да у него невроз, я погляжу, – пренебрежительно фыркнул Полынь. – Но и это не все! – я продолжила, торжествуя. – В-четвертых, Анте был путешественником, и однажды его шандарахнуло молнией. В-пятых – Давьер постоянно употреблял какие-то странные слова, судя по всему, иномирные. В-шестых – он знал Карла… Полыни надоел мой детективный бенефис. Он деловито вмешался в цепочку рассуждений: – А Карл у нас, значит, – по твоей теории , – эти слова куратор особенно подчеркнул, – не только хозяин крустов, иномирный гость и повелитель таинственных батареек, но и… Договорить Полынь не смог, потому что в это мгновение обе наши камеры заполнились моим торжествующим воплем: – Батарейки-и-и! – я орала так радостно, что со мной не могли бы сравниться даже самые бешеные равнинные феи. Эхо пропрыгало по всему тюремному этажу вверх и вниз. С опозданием я прикрыла рот ладонью: нехорошо, если стражники захотят узнать, в чем причина столь бурной радости заключенной. Но, кажется, в подземелье не было никого, кроме нас. – Может, объяснишься? – проворчали из-за стены. – Дай мне минуту, – попросила я и замерла в максимально неудобной позе, прислушиваясь к ощущениям. И точно. Прямо в сердце, сквозь слои бирюзового шелка летяги, упиралось что-то металлическое. После это я начала бешеную пляску под названием «сумей подставить карман под скованную руку и ею пошарить в нем». Задача усложнялась тем, что в летяге, если вы помните, была тысяча кармашков, а я искала самый глубокий. Настолько глубокий, что до него даже тюремщики при осмотре не добрались! То ли лень стало, то ли просто не ожидали таких издевательств над портняжным искусством. Ценой невероятных акробатических усилий я достигла успеха: вытащила из видавшей виды летяги фиолетовый фонарь. И… Батарейки Патрициуса. В смысле, Карла. В смысле, мои – мне же их подарили, ну! – Полынь, у меня тут тот самый фонарик, – торжествующе объявила я. – Он работает? – Голос куратора был полон неподдельного интереса. – Сейчас проверю. Это заняло еще несколько минут, потому что сначала я старательно держала батарейки в подмышках – по завету Карла. Потом кое-как спрятала их внутрь. Закрутила цилиндр. Потом нащупала мягкую кнопку и осторожно нажала на нее. Мутноватый желтый свет вырвался из фонаря, освещая по диагонали пол темницы. Я повернула его так, что желтое пятно переползло на стену рядом со мной, вырастая в диаметре. Внутри круга проявилось знакомое изображение деревянной двери. – Ну как? – спросил Полынь с любопытством. Я тяжело сглотнула: – Получилось. – Прекрасно. Тогда уходи, – твердо сказал куратор. Я возмутилась: – Никуда я без тебя не пойду! – Пойдешь, Тинави. Еще как пойдешь. Ты права – это я виноват, что ты здесь оказалась. Так что руки в ноги – и бегом в Святилище, малек. И обещай не расстраиваться, если моя история закончится здесь. – Не говори так! – взвилась я. Полынь усмехнулся: – Но ведь это будет честно, Тинави. Наказание неизбежно, помнишь? Меня это тоже касается. – Не смей опускать руки, Полынь из Дома Внемлющих! Слышишь меня? – Я не опускаю руки. Я признаю, что мир до пепла ироничен, – интонация, с которой Полынь произнес это, отчетливо полнилась улыбкой. Очень неуместной улыбкой, учитывая, что нас собираются повесить. Во что, кстати, банально не верилось. Честное слово, я ведь не была изменницей, или в чем там меня обвиняли. И Полынь – отличный же человек. В конце концов, его Ходящим насильно сделали… Почему именно куратору теперь надо за это расплачиваться? Где справедливость, я вас спрашиваю? Хотя, небо голубое, что я несу. Какая уж тут справедливость, о чем речь… Мир дает нам в ответ ровно то, что мы в него транслируем – своими действиями, словами и даже мыслями. Почаще убеждай себя в том, что ты злобное ничтожество – и, да, так карты и лягут. Начни играть в героя, хрестоматийного паладина – и шаг за шагом мир поверит в твою роль, распахнет тебе объятия в ответ. Полынь, несмотря на свою клановую гордость, верил, что Ходящие – плохие парни, и теперь покорно сидел в каземате. А я? Во что верю я? Если честно, как минимум я верю в то, что я – положительный персонаж. Несмотря на все мои слабости, глупости, очевидные промахи и стыдные трусости, я – человек с горящим сердцем. Мне частенько бывает жаль, что только королевская фамилия носит гордое название Ищущих. Уверена, существуй справедливость, весь Шолох бы так назывался. Мы все ищем, ищем без устали. Кто-то целенаправленно копает в нужном направлении, как Кадия, кто-то, как я, позволяет течению жизни мотать себя туда-сюда, но иногда спохватывается и корректирует маршрут. И сейчас моя дорожная карта, как ни крути, вела к таинственной двери. Сидеть и ждать у моря погоды, надеясь на другое чудо, было глупо. Когда я пересказывала Полыни свои детективные теории, я уже успела проверить Карлову магию. Увы. Не работало. Вообще не работало. Кажется, Карл был прав насчет отношения унни к эмоциональным, неуравновешенным «тусовщикам». Но… Может, в Святилище магия передумает и помирится со мной? Да наверняка! Ведь Святилище так чутко отзывалось на все мои мысли и желания! И вообще – они одного поля ягоды, нет? Решительность воссияла внутри меня. – Полынь! Я вернусь, чтобы вытащить тебя, – я прижалась лбом к холодной стене темницы. С той стороны фыркнули: – Да я не против. – Ты не должен «не быть против», ты должен хотеть этого! – возмутилась я, совсем «не в кассу». Полынь тихонько заржал. – Чокнутый куратор… – пробормотала я. Смех прекратился. Строгим, донельзя сухим голосом Полынь сказал: – Тинави, давай, иди уже в эту дверь. И береги себя. Я разозлилась так сильно, что не нашлась, что ответить. Встала, потянулась к двери, выдохнула и резким движением повернула странную металлическую ленту. По ту сторону был белый туман, просто много-много белого густого тумана. Я забеспокоилась на пороге, переминаясь с ноги на ногу. – Я с тобой, – подбодрил меня из-за стены куратор. Я сделала шаг в белизну, до последнего надеясь сказать что-то важное, что-то уместное случаю, но в итоге так и не выбрала реплику и ушла, не попрощавшись. Когда я поняла, что это куда хуже, чем даже банальное «пока», было уже поздно: стоило мне пройти сквозь дверь, как она, все так же распахнутая, исчезла. Остались только я и белый туман. Поэтому первым, что я произнесла, оказавшись в этой неведомой вате, оказалось долгое и громкое «Праааааааааах!». 40 Междумирье Рано или поздно нам всем приходится вспомнить, кто мы на самом деле. Приписывается хранителю Карланону Я шла на ощупь в абсолютной белизне. Кандалы на двух железных цепочках уныло болтались у меня на руках. Перемещение через таинственную дверь как бы «отрубило» их от тюремной стены, но расстегнуть браслеты мне так и не удалось. Мда. Гремела я, конечно, знатно. Семейные призраки позавидовали бы. В голове стучали самые разные мысли, преимущественно панического порядка: действительно все вокруг такое белое или, может, я умерла? Вдруг мои догадки неверны? Вдруг это не Святилище, а очень, очень опасный мир, и за мной сейчас ползет огромный белесый червь, бесшумный и голодный, который секунду спустя заглотит меня целиком? Вдруг время здесь идет по-другому и, пока я шатаюсь во взбитом молоке, Полынь уже казнили, четвертовали и что угодно еще? Впрочем, в какой-то момент сквозь пелену стали проступать очертания высоких, мощных стволов, покрытых серебристой корой. Крон не видно, потому что они таят где-то там, в глухом тумане высоты. Эти деревья, ни на что не похожие… Картинка быстро прояснялась, и вот вдалеке показалась изящная белокаменная беседка, увитая редким плющом. Ура! Более того, на перилах, спиной ко мне, сидел кто-то в шелковой пижаме. – Лиссай? – окликнула я, чувствуя, что сердце бьется где-то в глотке. Рыжий принц обернулся. – Тинави! – он обрадовался. – Оно вернулось! Святилище вернулось к нам! Как ты попала сюда без меня? – Долго рассказывать, – я покачала головой. – Лиссай, скажите, когда вы возвращаетесь из Святилища в Шолох – нет ли случайно возможности выбрать конкретное место… М-м… Посадки? – Что ты имеешь в виду? – Принц спрыгнул с перил и подошел ко мне. Как всегда в белом мире, Лиссай не был похож на доведенного до ручки невротика. Это был высокий позитивный парниша, открытый всем чудесам мироздания, с улыбкой на миллион. С большим удовольствием я увидела, что он так и не снял жемчужинку Бундруми с лацкана своей коралловой пижамы. – Мне бы очень хотелось оказаться в каземате Теневого департамента, – сказала я. – А потом снова метнуться сюда, забрав с собой кое-кого. Поможете? Сказать, что Лиссай удивился – ничего не сказать. Но сладкий воздух Святилища плохо влиял на критическое мышление. Поэтому принц не стал расспрашивать и просто пожал плечами: – Я бы хотел помочь, но не знаю как, Тинави. Ведь все последние разы Святилище слушалось тебя, а не меня. Кстати, об этом… – Он неожиданно сграбастал меня за руку и усадил на траву. – Прости, что я ругался на тебя. Просто Святилище – мой лучший друг. Мне было так плохо без него. Когда несколько лет назад я полностью отказался от магии, поняв, насколько больно она делает нашему миру, я не ожидал, что получу за это какую-то награду. А когда получил – в виде Святилища – то, конечно, сразу принял это как должное… Я моргнула. – «Отказался от магии»? Так вы не колдуете, Лиссай? – Конечно, нет! – рассмеялся он. – Я же говорил тебе – с унни надо дружить. А как ты собираешься дружить с ней, если вся магия – сплошь насилие? Энергия не любит лицемеров. – То есть думаешь, что Святилище – это награда за твою… экологичность? – Ну разумеется! Брякнув цепями, я завалилась на спину и задумчиво уставилась на сливочно-белое небо Святилища. С ума сойти. Неужели все так просто – сюда притягивает тех, кто не борется с бытием? Элитный клуб, в который так просто попасть! – Ты ведь тоже не колдуешь, Тинави? – Принц улегся рядом, закинув руки за голову, и снова улыбнулся. – Вообще-то колдую… – пробормотала я, чувствуя, как сладкий, опасный воздух Святилища кружит мне голову, уводит все проблемы куда-то на задний план. – Но не так, как остальные. Я использую Карлову магию – она как раз зиждется на дружбе. – Карлову? – удивился Лиссай. – Ага. В честь одного мальчика, который, кажется, совсем не мальчик. Сейчас покажу. Готовясь к чародейству, я глубоко вдохнула перечный аромат Святилища. Унни-унни-унни. Гули-гули-гули! Ты простишь меня? Пожалуйста! Уж в таком-то месте! – Здесь – прощу, – сказал в голове голос Дахху. – Но это в последний раз, Тинави. Я поперхнулась. То ли энергия бытия умеет говорить и почему-то выбрала Дахху как «интерфейс» (Карлово словечко), то ли я окончательно свихнулась… После чего в моей голове раздался знакомый тихий смех, и ласковая унни так и ринулась ко мне в объятия. Отвечая моим желаниям, по траве вокруг нас запрыгали сначала полупрозрачные, а потом все более и более материальные антилопы. На беседке завела песнь прекрасная птица охри из Западных долин. Огромные бабочки лениво шевелили крылышками, отдыхая на цветах Святилища, а хитрый лисенок выглядывал из-за беседки. Я, ликуя и смелея благодаря собственным способностям, указала на него пальцем: – Лис. Он лис, и вы Лис. Можно я буду так вас называть и вслух тоже, а не только у себя в голове? – Я всегда мечтал, чтобы меня так называли. Только никто до сих пор не предлагал, – признался Лиссай. Он повернулся на бок, подперев голову рукой и тем самым оказавшись ко мне еще немного ближе. У меня сладко перехватило дыхание. Но взгляд принца был обращен куда-то за мое плечо. – Удивительно, – рассеянно произнес он. – Ты любишь мух? – Что? Сзади раздалось какое-то жужжание. Я, все еще в неге и истоме, обернулась. Помимо моих волшебных животных, вокруг беседки начали появляться мухи. Одна, другая, пятая, десятая… Их становилось все больше. И летели они к нам – очень целенаправленно летели. Меня будто ледяной водой окатили. Мозг мгновенно вернулся на место. – Лис, – я вскочила. – Это не я. – Ты уверена? Это появилось после твоего колдовства. Принц тоже поднялся и напряженно встал впритык ко мне, насупив рыжие брови. Будто суровый взгляд королевского отпрыска мог остановить загадочных насекомых. Мы смотрели на странную черную линию, появившуюся вдали – там, где белый туман мягко поглощал мшистые стволы. Мухи вылетали из нее. Линия выглядела так, будто невидимым пером провели жирную черту прямо по воздуху. Она расширялась, из нее появлялись новые насекомые – самые разные – целый иллюстрированный словарь по энтомологии. Сотворенные мною иллюзии стали исчезать с тихими хлопками. Небо начало стремительно темнеть. «В Шолох. Верни нас в Шолох. Эй, Святилище, милое, верни нас домой. Сейчас!» – мысленно воззвала я. На мгновение мне показалось, что все удалось – реальность поплыла – но… Нет. – Я не могу отправить нас во дворец, – тихо сказал Лиссай слева от меня. Я кивнула: – Я тоже. Черная полоса раскрылась в дыру, эдакий портал. Внутри дыры была липкая, грязная серость. Эта дыра пришпилила Святилище, как булавка. Оно не могло вырваться. Мы тоже. Насекомые начали с гулом виться вокруг нас с принцем. Какой-то мерзкий слепень попробовал сесть мне на руку. Я с отвращением прихлопнула его. Несколько агрессивных летучих жуков попытались укусить нас. Гул нарастал, в ушах царил странный звон. Принц тяжело сглотнул, кадык так и дернулся вверх-вниз. – Раз мы не можем уйти, может, ты убьешь насекомых при помощи своей магии? – нервно спросил Лиссай. Я кивнула и вновь призвала теневые блики. С их помощью мне удалось откинуть насекомых на несколько метров, но… Сразу же в пространстве вокруг нас раскрылось еще три серых дыры – с мерзким чавкающим звуком. Я охнула. – Тинави, колдуйте дальше! – горячо зашептал Лис. – Нет, не стоит, – я сглотнула и сделала шаг назад, не сводя глаз с самого большого портала. – Почему? – принц нахмурился. – Я поняла, как осуществляется «кибер-мониторинг» Зверя. Он подвешен на проклятущую Карлову магию! – я застонала. – Что это значит? – не понял Лиссай. – Это значит: бежим! Мне нельзя применять магию в Святилище! – взвизгнула я, сцапала принца за руку и бегом потащила прочь. Из дыр уже вовсю лезли черные, долговязые силуэты, будто бы состоящие из быстро мигающих густых точек. В области головы то и дело появлялись огромные глаза – сплошь зрачок и красные искры – но мгновение они спустя исчезали. Чуть ниже чудился и пропадал оскаленный рот, пальцы на длинных руках крючились и нащупывали что-то. Мухи, будто почувствовав хозяев, рванули к ним, облепили их, сделав чудовищ куда как более материальными и жуткими. Спотыкаясь, мы с Лиссаем бежали по неприветливой сухой соломе, в которую превратилась нежная трава Святилища. В спины нам задул такой сильный ветер, что широкий капюшон летяги швырнуло мне на затылок. Пижаму Лиссая тоже трепало от души. Краем глаза я увидела, как жемчужинка Бундруми на воротнике подпрыгивает и колотит принца по челюсти. Талисман Дружеского Ободрения! Что ж, как говорится – на безрыбье! На ходу, продираясь сквозь неведомо откуда взявшие колючие кусты, слыша за спиной отвратительный рык, хрипенье, чавканье и гул насекомых, я сорвала клипсу с принцева лацкана. «Карл, Карл, Карл», – отчаянно думала я, сжимая раз за разом амулет. На секунду жемчужинка разогрелась, что показалось мне хорошим знаком, но почти сразу же остыла… – Тинави! – задыхаясь от бега, крикнул Лиссай, бледный, как полотно. – Давай… Я… Поговорю… С ними… – Еще чего не хватало! Вы с ума сошли! – Я энергично дернула его за собой, перепрыгивать гнилое бревно. С каждым мигом бежать становилось сложнее. Иномирные твари что-то сделали со Святилищем: белый туман этого мира постепенно переставал быть просто конденсированной водой – он густел, как молоко, не давал нам прорываться вперед. Да еще этот дурацкий Лиссай заладил: – Дипломатия… – невнятно кричал он где-то позади меня, все пытаясь вырвать свою грешную руку. – Надо попробовать… Имя Дома Ищущих… Переговоры… Честное слово, я была готова его убить. Но остановись я для расправы – эту высокую честь себе забрали бы стрекочущие твари за нами. Поэтому я, до боли сжав челюсти, продолжала бежать вперед («Еще сорок кругов, малявка! СОРОК КРУГОВ, а не то получишь битой в зубы!» – вспоминались чудные тренировки с мастером Пнивколено). Сзади продолжались задыхающиеся хрипы «Все должно быть цивилизованно…» под авторством душечки Лиссая. Впереди замаячил обрыв – хвала небу, не утес какой-нибудь, а овраг. Но все равно – видно было издали – до пепла неприятный. Мне требовалось срочно оценить наши перспективы. На бегу я обернулась – чуть ли не на сто восемьдесят градусов, в стиле Мараха. Кривые, косые, неуклюжие и неукротимые силуэты не отставали. Они двигались неравномерно, странными скачками, будто на полянке мигал свет, из-за чего я видела их не все время, а урывками. «Думай, Тинави, думай!» – приказывала я себе, галопируя дальше и не сводя глаз с чудовищ. Но озарения не случилось. Зато случилось столкновение: под удивленный возглас Лиссая я вдруг смачно врезалась во что-то живое. Мы все кубарем покатились вниз, по крутому склону оврага, столь же глубокого и темного, сколь степень моей неудачи в последние пару дней. – Тинави, ты к-к-как? – сочувственно простонал Лиссай, когда мы, наконец, затормозили, рассыпавшись по дну оврага, как кегли. Принц мирно лежал под кустом папоротника и выглядел достаточно бодрым – учитывая наше незавидное положение. Я не ответила Лиссаю. Я во все глаза пялилась на третьего участника гонки «Вниз Да Вниз». Он уже встал во весь свой невеликий рост, в центре оврага, спиной к нам, и внимательно глядел наверх. Красный комбинезон, клетчатая рубаха с плеча Дахху, взлохмаченные волосы – ошибка невозможна. – Карл, ты пришел! – с невероятным облегчением выдохнула я. Мальчик не ответил. Он наблюдал за тем, как потусторонние твари собираются на краю обрыва. Их становилось все больше – открывались новые серые дыры, оттуда вылезали новые твари. Все они пялились на нас, странно корчась наверху, клонясь то вправо, то влево. Вдруг я поняла: они смеются… – Это слуги Зверя? Что нам делать с ними? Небо голубое, прости меня, что я открыла эту прахову дверь… Как быть сейчас? Ты что-то вспомнил? – Раз боя пока не намечалось, я продолжала бомбардировать Карла вопросами, понятия не имея, как правильно вести себя в данной ситуации. Двадцать моих идиотских реплик спустя мальчик обернулся… Я отшатнулась. Лиссай, едва было выползший из-под папоротника, сдавленно ахнул. У Карла наблюдались страшные проблемы с лицом. Лик мальчика сбоил, перелистывался, как страницы комикса. Менялась форма носа, расположение родинок на лице, разрез глаз, изгиб рта. Карл будто никак не мог решить, какое из сотни, нет, тысячи лиц выбрать. Потом изменения пошли дальше: тело Карла также стало рябить и мигать, как сумасшедшее. Люди и нелюди всех возрастов промелькивали передо мной, примеряя на себя красный комбинезон. Одно лишь было неизменным – взгляд. Грустный взгляд пронзительно бирюзовых глаз. И фиолетовый фонарик в руке. Наконец, череда незнакомцев исчезла. В центре оврага снова оказался Карл, мой Карл, любитель сахарного миндаля. Когда его внешний вид устаканился, хохочущие до того твари замерли в высоте над нами – на полушаге, полужесте. Они жадно всматривались в Карла: тут и там крохотные крылышки насекомых вибрировали в возбуждении, липкая серость порталов тянулась вперед. Под всем этим вниманием я почувствовала себя, как на арене в древней Тилирии – будто мы три гладиатора, на которых сейчас выпустят дикое животное… Учитывая присутствие Зверя в контексте, я, вероятно, была права. – И вот я здесь, – сказал Карл тварям. – Чего же вы ждете? Ох, зря он так. Эти простые слова произвели эффект разорвавшейся гномьей бомбы. Твари мгновенно рассыпались на составные части – тени отдельно, мухи отдельно… Кишащее насекомыми марево слетело на дно оврага, как моровое облако. Будто одеялом, жуки обернули нас с ошарашенным Лисом. Шевелящийся рой превратил нас в два отвратительных кокона и начал стягивать в туго перебинтованные оводами, слепнями и жуками мумии. Я, закрыв глаза, задыхалась от нехватки воздуха и отвращения. Если бы меня кто спросил тогда, я сказала бы, что Карл – самый ужасный переговорщик во всех мирах. Неожиданно ярко-белая вспышка разорвала небо. Секунду спустя стали раздаваться невероятные крики. Я рискнула посмотреть, что происходит, и увидела, как Карл мощными движениями рук развертывает в воздухе искрящуюся, плюющуюся во все стороны голубыми огнями фигуру, состоящую из множества треугольников, сложенных в единое полотно. Эта фигура была такой четкой и явственной посреди творящегося вокруг липкого безумия, что больно было смотреть. Тварей начало засасывать в сверкающие треугольники, но не успела я обрадоваться, как поняла, что со всех сторон в воздухе появляются все новые и новые дыры. А из них – тени и мухи, мухи и тени. Порталы в неизвестность буквально изрешетили несчастное Святилище. Без устали они выкидывали к нам насекомых. Среди этих дыр вдруг возникло одно ярко-золотое, светящееся окно. Сквозь него в Святилище прыгнула златовласая женщина невероятной красоты. Она посмотрела на маленького Карла. Карл посмотрел на нее, не отпуская заклинания. – Сии, кр`айге? – сказала женщина, и мне показалось, что мое сердце сейчас разорвется от красоты ее голоса. Мальчик покраснел… Потом серьезно кивнул. Опустившись на колени, женщина ударила ладонями о землю. Ее тонкие, длинные пальцы, казалось, ни разу даже посуду не мыли и вообще попахивали слабосилием, но эффект был потрясающим. По всему Святилищу прошла мощная энергетическая волна, откинувшая серые дыры куда-то за пределы видимости. На краю оврага осталась лишь одна, самая крупная. Из нее начало вылезать НЕЧТО. Не люблю больших букв, но тут иначе не скажешь. НЕЧТО было настолько неестественным, настолько шедшим в противоречие любым человеческим инстинктам, что я не нахожу слов, чтобы описать его. Любые, даже самые сложные обороты, были бы преуменьшением всего того ужаса, который рождало НЕЧТО в стороннем наблюдателе. Златовласая женщина на мгновение обомлела, увидев это жуткое, мерзкое создание. Потом она взвизгнула, как банши, и вытянула вперед правую руку с раскрытой ладонью, левой начав выписывать что-то на своем предплечье остро наточенным коготком, так, что на коже оставались белые полосы. В НЕЧТО одно за другим полетели магические заряды цвета индиго. С влажными хлюпами они увязали в пустоте чудовища, которое медленно, с чавкающим звуком выбиралось из слишком узкого для него портала – разрывало края дыры, будто живую плоть, и с каждой секундой все больше заполняло собой Святилище… Я все еще не могла двигаться, облепленная насекомыми. Поэтому, увидев, что мелкие твари, схватившие Лиссая, не сдаются и целеустремленно тащат принца прочь по дну оврага, я могла только заорать что есть мочи. На бледном лице принца, единственно торчащем из кокона, в ужасе вращались испуганные глаза. – Карл, помоги Лиссаю! Мальчик не слышал меня. Сложная конструкция из треугольников с его подачи отправилась в вольное плавание по воздуху, засасывая в себя, как воронка, все новых и новых пришельцев. Но Карл не остановился на этом. Он с силой поднял руки к туманному небу и заговорил на незнакомом языке, властном, резком и гортанном. Воздух начало затапливать золотое сияние. Оно становилось плотнее, это было не просто свет, а некое вещество. Я почти не могла вдохнуть. На всех оставшихся вокруг нас тварей свет подействовал схожим образом. Они стали двигаться еле-еле. Действительно, будто в меду. В таком замедленном состоянии их быстро ловила и сжигала не потерявшая скорости фигура из треугольников. Карл кинулся ко мне. – Лиссай, там, Лиссай! – попробовала объяснить я. Язык еле ворочался. Он наконец-то понял. – Ави, пранда хомо акэйя! – крикнул мальчик златовласой женщине. Женщина кивнула, сжала руки в кулаки, ударила одним о другой. В НЕЧТО, выбравшееся из портала уже наполовину, полетел заряд размером с винную бочку. Дама в несколько широких прыжков достигла того места, где слабо дергался в сером коконе Лиссай. На ходу выхватив из-за спины длинный двуручный меч, женщина наискось рубанула пространство, являя миру сияющую перламутровую дыру. Воткнув меч обратно в ножны, она сначала затолкнула в портал кокон с Лиссаем, потом, сгруппировавшись, прыгнула следом. Портал зазвенел и стянул края, как испуганный осьминог. Между тем НЕЧТО все-таки прорвалось в Святилище целиком. Я слабо пискнула от ужаса. Серой тенью чудовища накрыло весь овраг. Оно ощерилось – из-за его гнилых зубов выпорхнуло целое облако отвратительных белесых мотыльков. Карл смотрел на монстра совершенно спокойно. – Снова здравствуй, Зверь, – сказал мальчик. – Спасибо за передышку. И в тот момент, когда Зверь прыгнул на нас, Карл в резком жесте распахнул руки по сторонам. Из-под пальцев мальчика во все стороны хлынул ослепительно белый свет – как тогда, в спальне у Дахху. Я зашипела и зажмурилась. Пленившие меня жуки с визгом отпрянули. Я закрыла глаза руками и буквально рухнула на сухую траву оврага, от всей души надеясь, что Карл помнит, что я тоже тут – и что меня, в отличие от Зверя, не надо сжигать заживо… Скуля и повизгивая от страха, сжавшись в комок на земле, я вдруг почувствовала, как чьи-то руки с силой давят мне на виски. Второй раз за день я потеряла сознание. Эпилог. Море Проницательный ум знает – случайностей не бывает. Приглядись – ты найдешь подсказки И, расставив акценты, сказку Сотворишь из своей судьбы. Не ленись и не бойся. Ищи. Девиз студентов шолоховской Академии Первое чувство, вернувшееся ко мне, было слухом. Ирония, ведь после инцидента я слышала только одним ухом, поэтому это, как бы, не самая сильная моя сторона. Тем не менее. Слух подсказывал: ты у моря, девочка. Это невероятно, но ты у моря – резкие вопли чаек, грохот волн о камни, шуршание песка на ветру. Потом вернулся запах и подтвердил догадку: где еще так пахнет солью и водорослями, гнилью и свободой, как не на море? Наконец, я с опаской открыла глаза. Мы с Карлом находились на самом берегу. Впереди, насколько хватало взора, медленно и величаво перекатывались синие волны с белыми гребешками. Мы сидели на узкой полосе песчаного берега – вот только песок был черным, а не желтым. Я оглянулась. Сзади торчали неприветливые скалы и рос сосновый лес. – Где мы? – прохрипела я. – В Шэрхенмисте, на острове Рэй-Шнарр. – А Лиссай где? После секундного молчания Карл твердо произнес: – Тоже должен быть в безопасности. В моей голове моментально возник следующий вопрос – сколько прошло времени, Полынь еще жив? – но откуда знать Карлу? – Времени с момента твоего исчезновения из тюрьмы прошло очень мало, всего несколько минут. В Междумирье оно идет гораздо быстрее. Поэтому, если я правильно понял ход твоих мыслей, с твоим куратором все в порядке. – Карл чуть улыбнулся. – Ты же не мог раньше читать мои мысли? – подозрительно уточнила я. – А теперь могу. Междумирье вправило мне мозги. Перезагрузило, как компьютер, – голос у мальчика был ровный, спокойный, самое то для послеобеденной беседы. Карл сидел босиком. В руке он сжимал корягу, выброшенную морем, и задумчиво чертил ей какие-то фигуры на песке. Я сглотнула. – Карл… Это был Зверь? – Ну да. – Ты победил его? Коряга в руке Карла, поколебавшись, вывела знак вопроса… – В этом раунде я победил, – сказал мальчик. – Но, к сожалению, за два месяца моих внеплановых каникул произошло очень многое. Зверь был на свободе, его приспешники разбежались по Вселенной, и… – Карл тяжело вздохнул. – Мне только предстоит разбираться со всем. Я рад, что ты не послушалась мое альтер-эго и все-таки открыла дверь, Тинави. Иначе с меня бы сталось провести в Шолохе несколько столетий подряд, периодически переезжая с места на место, чтобы никто не понял, что я живу подозрительно долго… Карл получился очень доброй, но очень трусливой ипостасью, нужно признать это, – он снова улыбнулся, не глядя на меня, но глядя на море. Я пару раз моргнула. И зрение хотела прояснить, и заодно подспудно проверить – не сон ли это? Но нет. Скалистый берег остался черным, как ночь, а невысокий мальчик так и сидел подле меня, что-то рисуя кривой палкой и крепко поджав пальцы на ногах. Мой собеседник улыбнулся одним уголком рта: – Ты можешь и дальше звать меня Карлом, если хочешь. – Но на самом деле ты Карланон. – На самом деле я Карланон. Хоть я и ожидала услышать такой ответ, а все равно поперхнулась. Что, знаете ли, довольно сложно сделать, если у тебя пересохло в горле после жаркой битвы с потусторонними созданиями в потустороннем же мире. Но повод того стоил. Многие ли удостаиваются чести по-дружески пообщаться с Богом? – А-ха-ха, теперь ты думаешь «бог» с большой буквы, – засмеялся Карл. – Гляди, еще и в храм пойдешь – и не чтобы его разрушить! – Та женщина… – Да, это Авена. Я позвал ее. – Карл… Ты можешь все-таки рассказать мне по порядку, что случилось? Откуда взялся Зверь? И что теперь? Мальчик заложил большие пальцы за лямки комбинезона и задумчиво оттянул их вперед. Стуча костяшками пальцев друга о дружку, он вздохнул: – К сожалению, у меня очень мало времени. Если вкратце, дело обстоит так: мне было чертовски одиноко, Тинави. Вы все пишете: Карланон, дескать, человечный хранитель, защитник. Но если бы кто-то спросил меня самого, я бы сказал, что Карланон – глупый хранитель с багом, закравшимся в код… И я сейчас совсем не про приспешников Зверя, хм. Впрочем, возвращаемся к тезаурусу Лайонассы. Пардон, сложно держать себя в рамках одного мира, когда память возвращается вся и разом. Так вот. Там, где братья и сестры спокойно выполняют свою работу, я все думаю – зачем. Зачем все это. Иногда, к сожалению, такие мысли в голове божества приводят к очень большим проблемам. В последний раз я дерзнул отправиться на поиски Отца, чтобы задать сакраментальный вопрос «доколе?!» ему лично. Плохая была идея. Я нашел какую-то… дверь. И возле нее решил устроить обряд вызова – очень могущественный обряд, съевший большую часть моих сил. Но вместо того, чтобы вызвать Отца, я умудрился открыть Врата Хаоса и пустить во вселенную Зверя. Карл выпятил губы трубочкой и почесал вихрастый затылок, прежде чем признаться: – Ты представляешь, я сначала решил, что Зверь – это Отец. Только подумай! Я бросился к нему с распростертыми объятиями… – К нему? Вот к тому уроду, которого мы сейчас видели? – я опешила от таких признаний. – Ага, – Карл тихонько засмеялся. Потом он подтянул колени к груди привычным для меня жестом положил на них подбородок. Мне было приятно думать, что и в нынешнем состоянии ему нравится эта уютная, домашняя поза. – Конечно, Зверь на меня напал. Я был почти без сил после ритуала, плюс потерял преимущество инициативы, плюс был в некоем душевном раздрае… Мы начали бороться, но я очень быстро стал проигрывать. Он ранил меня. Я начал терять память. – Как это? – Зверь – не из нашего измерения. В Царстве Хаоса все по-другому. Не знаю, как именно. Ведь раньше Врата были закрыты, и Теннет одергивал нас, если кто случайно приближался… Видимо, у Зверя и его приспешников свои способы убиения противника. Раненный, я понял, что теряю себя. И что надо бежать. И я побежал. Побежал, прыгая из Междумирья то в один мир, то в другой. Я скакал, как сумасшедшая белка, чтобы Зверь потерял мой след, а память и сознание все покидали меня… И, вместе с ними, смелость. В конце концов, вероятно, уже из последних сил, я прыгнул в мою любимую Лайонассу. – Прямо на участок фонарщика Рили. – Судя по всему, так. А дальше ты знаешь – два месяца сна, бокки, которые пытались привести меня к подходящим людям и рассказать им мою историю, не закрытая дверь в Междумирье, наши с тобой уроки и вот – сегодняшний день. – А ты всегда выглядишь как мальчик? – Нет. Думаю, эта форма просто наилучшим образом отражала мое состояние на момент побега и всей той истории. – А сейчас зачем ты так выглядишь? Карл скосил на меня круглые глаза и подмигнул: – Чтобы наше общение оставалось хоть сколько-нибудь прежним. Мы немного помолчали. – А что с Анте Давьером? – наконец, спросила я. Карл резко помрачнел. Свинцовая волна жадно лизнула берег, почти добравшись до наших голых пяток – я свою обувь вообще так дома оставила… – Пусть сидит в тюрьме, – наконец, тихо сказал Карл. – То есть я права? Давьер – это Теннет, который без зазрения совести убил десяток человек? Мне кажется, или это особенно гадко, когда ты хранитель? Карл поморщился. Потом вздохнул: – То, что натворил мой брат под личиной Анте Давьера – всем кошмарам кошмар. План с телепортом – чудовищный. Был таким изначально и стал лишь более страшным, когда Теннет увидел и признал меня. С другой стороны, я сам сказал, что «не хочу ему помогать»… – И тогда он решил, что «пусть все идет как идет», – вспомнила я. – Да… Теннет всегда был очень гордым. И благодаря своему «чутью» играл роль нашей «сигнализации» (я подсмотрел это сравнение у тебя в памяти, очень смешно, спасибо). Видимо, предупредить остальных о Звере для него оказалось важнее, чем сберечь людские жизни. Если бы магия была при нем, конечно, он бы не стал разворачивать такой план. – А как Теннет потерял магию? Карл замешкался: – Я не уверен точно… Однажды я видел, как Отец наказал, м-м-м, Теннета, но… Сейчас это не важно. Да и я не знаю, тогда ли брат лишился силы. Всякое могло произойти, – нахмурился мальчик. – Кстати, вероятно, на ужине у Дахху Теннет подумал, что и меня постигла такая участь. Все спрашивал тогда про колдовство, удары молнией… Да, забавно. Карл надолго замолчал. – А почему Шэрхенмиста? – я вновь нарушила тишину. Карл перевел на меня расфокусированный взгляд: – Что? Я обвела рукой пляж, и скалы, и частокол сосен вдали. – Почему ты перенес нас в Шэрхенмисту? – Это не я, – насупился Карл. – Междумирье барахлит из-за приспешников Зверя. Я боюсь, сейчас никто не может предсказать, куда оно выбросит тебя в следующий раз. К тому же я сам сейчас так жестоко вычистил его светом… Он прикусил губу и потупился. – Мне действительно пора идти, Тинави, – наконец, сказал он. – Надо временно прикрыть и восстановить Междумирье. Понять, что из себя представляет Хаос. Где остальные хранители. Что успел натворить Зверь – и куда уполз восстанавливаться – что-то мне подсказывает, что убить его еще сложнее, чем меня… Но это уже не твои заботы, конечно, – он улыбнулся. – Не бери в голову. Я просто привык к разговорам за эти два месяца. Я тяжело сглотнула. Почувствовав, что мою голову просто разрывает от вопросов, Карл предостерегающе поднял руку: – Задай только один. – Ты можешь сделать так, чтобы у Полыни все было хорошо? Карл расширил глаза и фыркнул: – Ты только для унни так запросы не формулируй, ладно? Очень уж много вариантов… А вообще – да. Хранитель щелкнул пальцами: – Вуаля. К королю Сайнору прилетел ястреб, который скажет, что, во‐первых, Полынь из Дома Внемлющих нельзя казнить. Нельзя подсылать к нему наемных убийц, нельзя травить ядом, нельзя подстраивать несчастные случаи, нельзя волновать его до инфаркта – и еще три тысячи возможных способов неявного убийства от дворца. Я уверен, Сайнор оценит этот список. Во-вторых, ястреб потребует, чтобы Полыни из Дома Внемлющих немедленно выдали заслуженное звание Генерала Улова – со всеми сопроводительными плюшками вроде статуи в ведомстве и исполнения одного любого желания. Сайнор неплохо знает привычки богов. Он послушает птицу. Так что твое желание исполнено, Тинави. Я тихонько выдохнула: – Спасибо. – Но это, конечно, было читерство, – Карл покачал головой и с хрустом поскреб макушку. – Я больше не буду так делать. Считай это запоздалой платой за много-много сахарной ваты по утрам в Шолохе, – он грустно улыбнулся и, кажется, собирался еще что-то сказать, но в итоге просто тихонько вздохнул. Потом Карл встал с песка, отряхнул комбинезон и, прислонив ребро ладони ко лбу, стал вглядываться вдаль. – Кстати… Помнишь, я говорил про грозу? – Да? – Вон она, – Карл пальцем указал на иссиня-фиолетовые тучи, затянувшие морской горизонт. – Это твоя дворцовая работа. Вот только плохо, что базируется на ненависти. Не делай так больше, хорошо? Колдуй правильно. – Хорошо. Обещаю. – Ну, уж нет. С дверью в Междумирье ты тоже обещала. Давай в этот раз по серьезному. Кля-нусь. К-л-я-н-у-с-ь. – Клянусь, Карл. – Супер! И Карланон, без каких-либо предисловий, с легким хлопком исчез. В воздухе остался только приятный запах жасмина. – И все?! – возмутилась я, подскакивая. Отброшенная Карлом коряга вдруг поднялась, как невидимой рукой, и вывела на черном вулканическом песке витиеватые буквы: «…И все только начинается». Я ошалело перевела взгляд на море. Рэй-Шнарр… Остров народа шэрхен. От Шолоха меня отделяет – ох, почему я так плохо учила географию! – что-то вроде ста километров моря. Не переплыву. Я с сомнением посмотрела на черный песок под ногами, черные острые скалы, темные частые сосны и парочку воронов в отдалении. Из моря выползло какое-то мелкое прибрежное чудище вроде рачка и, спотыкаясь, бесшумно поползло ко мне. Я отодвинулась, освобождая ему путь. Рачок энергично прополз мимо. Грохот волн, разбивавшихся о скалы, был монотонно-неравномерным, как удары сердца. В промежутках – тишина. Давящая на уши тишина под высоким белесым небом Шэрхенмисты. А там, на горизонте, бесится моя гроза, плюется молниями. Я поежилась и пожалела, что не с кем неловко пошутить на тему кривоватых краев тучи – «исполнение хромает, видно руку новичка». Подумав еще немного, я завалилась на спину и представила, что пляж – это небо, а небо – это пляж. И я смотрю на него сверху вниз, такая маленькая, лопатками приклеенная к побережью, и огромный космос цветком раскрывается подо мной, и созвездия мерцают там, за воздушной пеленой, и галактики тихо поют о своем, и мальчик Карл напряженно вглядывается в Хаос… Привет вам, тайны мироздания. И тебе привет, звездная ширма вечности. И даже тебе – великолепная карьера, из «никто» в «доверенное лицо Карланона» (ну, мне так хочется думать). Что ж… Я перевернулась на живот и снова уперлась взглядом в маленького, упрямого рачка. Он уже закончил свои секретные дела на берегу и теперь деловито спешил обратно. На сей раз мне сосисочкой пришлось откатываться вбок, чтобы уступить ему дорогу. Пусть ползет домой, и пусть на пути его не будет больше огромных лохматых чудовищ вроде меня. Я снова встала, сложив руки на груди и глядя на глубокое, глубокое синее море… Блики бледного восточного солнца прыгали по нему точно так же, как теневые блики пляшут на изнанке моих век. Нет. Счастье, конечно, не в магии, которую я так оплакивала зимой. Это точно. Зато в магии много радости. Очень много – как, пожалуй, и в других способах менять мир. В приключениях тоже радости полно, авторитетно заявляю. Их у меня теперь завались – и, судя по вот тому мрачному лесу, будет лишь больше. Определенно, какой-то процент счастья есть в том, чтобы сохранить себя, всегда осознавать себя, быть верным себе до конца, как я решила после первой встречи с теневыми бликами… Хотя все это, скорее, необходимое условие для жизни. А вот где, правда, очень много счастья – так это в них, в других. В тех, кто рядом. Вернее, в тех, кто далеко – вон там вот, в ста с чем-то километрах морем. Гордое и беспощадное слово «любовь». Я не Кадия, за ним не бегаю, скорее – от него, но… Это, наверное, самый простой и честный выбор пути. Голосуй за любовь – не ошибешься. В широком смысле, не ждите розовых соплей. Однако в любом случае… Это же я. Прахова максималистка – и ношу это звание гордо. А потому – о, да, – я выбираю все сразу. И магию. И приключения. И целостность. И, конечно, их. «Человеков моих», как сказал бы Патрициус. Да. Хочу все и сразу. Эй, теневые блики? Милая унни? Можно так? Мне не с кем поговорить, поэтому спрашиваю тебя. Можно мне попробовать все? Соленый ветер принес с моря запах подгнивших водорослей и сдул надпись, появившуюся после ухода Карла. Как и следовало ожидать, буквы не исчезли совсем, лишь пересыпались в одно огромное «ДА». – Спасибо, – я улыбнулась. Так, ну глобальная стратегия выбрана. А что касается тактики – так первым делом мне надо вернуться домой. Полынь, я хочу вместе с тобой прийти в Галерею Генералов и радостно пялиться там на твою статую, громко, при всех, обсуждая, какая же крутая прическа у «этого парня». И хочу рассказать тебе лично про волшебное появление Карланонова ястреба с письмом. Надеюсь, кстати, мальчишка просто по недосмотру умолчал о том, что и про меня черкнул там пару добрых слов Его Величеству. Кадия, тебя будем утешать, а то опять с кавалером не заладилось. Ну да не впервой! Тут погуляем, там погуляем, проговорим с десяток ночей. Дахху, вот уж кто даже и не заметит моего отсутствия. Я уверена, ты и в Лазарете обложишься своими писульками вместо одеяла – лишь бы твой радостный «морфий-настрой» никуда не делся! И куда все-таки Святилище забросило Авену и принца?.. Надеюсь, не в Иджикаян – Лис же там взвоет от поклонников, бедняга. От всех этих дурацких мыслей на душе было до странности легко. До странности, да. Кажется, я мастерски овладела искусством Мелисандра Кеса смещать акценты. И, кажется, качество жизни действительно определяется характером твоего мышления. А еще наличием весьма конкретной цели. «Карл, заглядывай, куплю миндаля!» – вывела я на песке уже вполне самостоятельно. Вдруг у моего маленького друга будет возможность заглянуть сюда между хуком справа и хуком слева по мотыльковой роже Зверя? Потом я прихватила все ту же «писчую» корягу на манер посоха (песок такой песок) и двинула вдаль, что-то весело – слегка нервно, не без того – насвистывая. Эй, рачок! Теперь ты уступай мне дорогу. Я возвращаюсь домой! Энциклопедия «Доронах» Некоторые черновые заметки господина Дахху из Дома Смеющихся Эти записки найдены в сумке господина Дахху из Дома Смеющихся, поступившего в дворцовый лазарет после июньского землетрясения на острове-кургане. Разрозненные и неполные, они представляют собой первые черновики грядущей энциклопедии «Доронах». И хотя автор наверняка смутился бы, узнай он, что чужаки листают его несовершенное, недописанное детище, сами чужаки – знахарки и лекари – остались вполне довольны прочитанным. Они узнали о Лесном королевстве кое-что новое, вспомнили кое-что старое… А главное – вновь почувствовали, в каком удивительном, потрясающем мире они живут. Пару статей чернового «Доронаха» мы контрабандой покажем вам. Только тс-с! Пусть это будет тайной. Магические существа, духи и представители иных рас Помимо людей (коренного населения и чужеземцев), в Лесном королевстве проживает больше ста видов магических существ, множество представителей иных рас и несметное число духов и привидений. Не говоря уже о чудовищах Смахового леса – нечисти и нежити. В некоторых случаях вопрос о том, кого считать существами, а кого – представителями иных рас (и корректно ли так называть их) сложен и вызывает жесточайшие диспуты среди ученых. Общее правило таково: о представителях иных рас и чужеземцах заботится Иноземное ведомство, о существах, духах и нежити – Башня магов. Вот некоторые из тех, кого вы можете встретить в Шолохе и его окрестностях. АВАНКИ – огромные зубастые твари, жители речных омутов, похожие на помесь бобров с крокодилами. С удовольствием едят и подводных жителей, и людей. Если аванк выпрыгнул на вас, бегите прочь, отчаянно петляя. БАРГЕСТЫ – нейтральные духи, предвестники несчастья. Похожи на огромных черных псов. Являются людям, в чьих венах течет кровь срединного народа. Чтобы проявиться, тянут магическую энергию из адресата. БЕСЕДОЧНЫЙ УВАЛЕНЬ – садовая нечисть. Каменные духи, похожие на маленьких троллей. Мозг увальней напоминает мозг животного, но иногда с беседочниками случаются «припадки самосознания»: они погружаются в пучину рефлексии, достойную пустынных поэтов прошлого века. Тогда беседочные увальни начинают крушить всё, что видят, стараясь вернуться к привычному, безопасному «отупению». БОККИ-С-ФОНАРЯМИ – духи, которые появляются в Смаховом лесу дважды в месяц, на новую и на полную луну. В эти ночи все жители Шолоха сидят по домам: прогулкам бокки-с-фонарями строго запрещено мешать. Бокки носят темно-зеленые туманные плащи, в руках – оранжевые фонари, под капюшонами – смутное золотое свечение. В Шолохе достоверно не знают, кто такие бокки и откуда они взялись: эти духи уже были в Смаховом лесу, когда сюда прибыли потомки срединников. БЭЛЬБОГИ – лешие, болотные жители. Их никто никогда не видел, только слышал: иногда бэльбоги подсказывают путь тем, кто заблудился на болотах. Или просто скачут по кочкам, невидимые, распевая Осеннюю Песнь. ВАЙТЫ – шаловливые духи воздуха, похожие на прозрачно-леденцовых светлячков. Считается, что приносят удачу. Падки на все звенящее и стучащее. Повесьте ловец ветра на крыльце – и вайты с удовольствием будут с ним играть. ВАМПИРЫ – жители Восточного Хейлонда. Неотличимы от людей, если не улыбаются. Если улыбаются – видны острые клыки. Умеют обращаться в летучих мышей. Несмотря на дурную репутацию, не злоупотребляют кровью теплокровных, пьют ее умеренно и цивилизованно. В Шолохе есть специальные вампирьи лавки, где представители этой расы могут сделать заказ на кровь с определенными параметрами и быть уверенными в качестве продукта. ГНОМЫ-РАВНИННИКИ – низкорослые обитатели пустошей и равнин. Не предрасположены к колдовству, с трудом разучивают даже простейшие заклинания, однако весьма умелы в прикладных искусствах и точных науках. ГОБЛИНЫ – признанные космополиты. В Лесном королевстве проживает три разновидности гоблинов. Во-первых, гоблины грязевые, которые давно обжились в Шолохе на роли лавочников. Во-вторых, кобольды, нанимающиеся на работу к фермерам в сенокос. В-третьих, гоблины коблинау – великие мастера золотоносных руд, те, кого так ценят и ненавидят в нашем Казначействе. ГОРНЫЕ ГНОМЫ – изначально жители северных гор княжества Вухх и Норшвайна. Прекрасные воины, ростом практически с человека, отличаются обильной растительностью на лице, руках, спине. Самый заметный вклад гномов в культуру Лесного королевства – это ругательства, в частности, широко употребляемое междометие «грёк» и неодобрительное прилагательное «лыдровый». ДРИАДЫ – лесные нимфы, обитательницы деревьев. При желании дриада может променять свое дерево на комфортную городскую жизнь – в этом случае ей нужно будет раз в месяц совершать специфический ритуал пополнения энергии. КЕЛПИ – водяные кони, питомцы ундин. Шаловливые и наглые, с сине-зеленым окрасом. Иногда выскакивают из воды и мчатся по людным набережным, обрызгивая прохожих. Также находят должников ундин и копытами выбивают из них деньги. КЕНТАВРЫ – полулюди-полукони, в основном предпочитают жить за городом, где больше места. Те, кто выбрал Шолох, селятся кучно, в районе Метелочного квартала. Статистика показывает, что значительная часть кентавров работает перевозчиками и гонцами, другие содержат торговые лавки и кафе с едой навынос. КРУСТЫ – лешие, древесные человечки, похожие на связку палочек для розжига. Живут на волшебных деревьях ошши, ухаживают за ними, оберегают их. Отличаются крайне пакостным характером. ЛЕПРЕКОНЫ – миниатюрный рыжеволосый народец, ростом не более сорока сантиметров. Обладают ярко выраженной склонностью к экономическим наукам и торговому ремеслу, что породило слухи о том, что каждый лепрекон несметно богат и имеет свой горшок с золотом. ЛИВЬЯТАНЫ – подводные саблезубые змеи, длина достигает трех метров. Считается, что они очищают и «лечат» воду. Яд из клыков ливьятанов используется во многих зельях. ОЙКИ – проказливые водяные духи, похожие на бескрылых птичек. Утаскивают детей под воду, снабжают воздушными пузырями для дыхания и принуждают к играм. Если ребенок отказывается играть, то ойка съедает его. Если соглашается, то дух позже возвращает его на берег. РЫБЬЕГОЛОВЫЕ – шанс встретить рыбьеголового в Шолохе крайне мал. Обитатели подводной Рамблы, они путешествуют по миру очень редко (рыбьеголовым не очень комфортно находится в пресной воде). Выглядят ровно так, как и звучит их название. САДОВЫЕ ТРОЛЛИ – молчаливые толстенькие существа, которые селятся среди кустов. Днем спят, превращаясь в камень (не споткнитесь!), и бодрствуют ночью. Безобидны. Бродят по саду, все время о чем-то вздыхают и мечтательно смотрят на звезды. Предположительно романтики. САТИРЫ – козлоногие и рогатые господа. Самок называют сатирессами. Очень небольшой процент сатиров решается на городскую жизнь, большинство предпочитают полудикое-полуживотное существование. Впрочем, и живя в городе, сатиры напрочь игнорируют большинство правил этикета. ТАШЕНИ – летучая почта Лесного королевства. Ташени – это письма, сложенные в форме птичек, которые после специального заклинания оживают: углы сглаживаются, нарастает объем. Ташени чирикают, ластятся и летают, из-за чего многие считают их живыми, поэтому мы включили их разделах «о существах и не-людях». ТРАВЯНЫЕ ФЕИ – дикий подвид фей. В отличие от классических фей, травяные не хотят вписываться в цивилизованное общество. Вместо этого они селятся под холмами, заманивают туда путников и увлекают в свой бесконечный танец – прах-с-два выберешься. ТРОЛЛИ – крупные и мускулистые обитатели Скалистых гор. Кожа троллей отличается непривычным фиолетовым оттенком, волосы бывают либо снежно-белого, либо угольно-черного цвета. Тролли – апологеты богемной жизни и бандитского шика. Большинство шолоховских троллей проживает в увеселительном районе Чрева и среди полулегальных Рокочущих рядов. УНДИНЫ – жительницы рек и озер Смахового леса. Крайне негативно относятся к человеческим женщинам: могут расцарапать или даже утопить. В Шолохе создали развитую подводную инфраструктуру: бары, торговые ряды и, конечно же, дома увеселений. Продолжают род, вступая в связь с человеческими мужчинами. Если рождается девочка, то ундина. Если мальчик (очень редкий случай) – то человек, однако между пальцев у него будут перепонки, и ему обязательно нужно жить у воды. ФЕИ – маленькие крылатые создания. Весьма упрямы, взбалмошны и скандальны, гордятся своим «сильным характером». В Шолохе держат несколько рынков, много мелких бизнесов и полутеневых зельеварческих лабораторий. Часто работают на правительство на роли двойных агентов. ШЕВА – дух, который использует человека для своих криков и танцев. Его еще называют «кликухой». Шева выбирает жертву и селится в ней, чтобы набраться сил после сезона охоты. (неразборчивая приписка: «Во всяком случае, так сказал Карл. А я почему-то верю этому мальчишке. Нужно будет добавить данных! Прах, вообще везде нужно будет добавить данных…») ШУВГЕИ – колдовские смерчи, выходящие на охоту стаей. Обожают лакомиться человечиной. Воронка воздуха затягивает жертву в разряженное сердце смерча, и сидящий внутри дух – собственно, шувгей, – шинкует жертву. ЭЛЬФЫ – худощавые и невысокие (рост составляет от полутора метра до метра семидесяти). Глаза полностью затянуты черным цветом, клыки острые, как у вампиров. Носят пышные и сложные прически, пудрят волосы серебром. Магические способности сравнимы с человеческими. Чувствуют себя в Шолохе вполне комфортно, в последние годы часто вступают в браки с людьми. ЭХ-УШКЬЕ – тоже водяные кони, но на сей раз морские и океанские. Черные, злобные, зубастые и неуправляемые. Владычица подводного царства Рамблы выращивает эх-ушкье, но, говорят, даже от нее они часто сбегают. Верней, уплывают. ЯБЛОНЕВЫЕ ЛЮДИ – тонкие, полупрозрачные, светящиеся духи около полутора метров высотой. У них вытянутые головы, огромные глаза и длинные пальцы на бестелесных руках. Яблоневые люди селятся в садовых деревьях по одному небу известному принципу, но это, бесспорно, хороший знак. Духи помогают хозяевам сада и раз в несколько лет преподносят им ценный дар – золотое яблоко. …Остальные заметки раздела «магические существа, духи и не-люди» неразборчивы и залиты кровью. История Срединного государства и его преемника Лесного королевства Записи этого раздела густо зачеркнуты и снабжены припиской: «Только что прошел ритуал Ночной пляски. Учитывая новый рассказ бокки-с-фонарями, мне придется переписать историю Срединного государства… И хотя сейчас в письме к Тинави я выразил полнейший восторг на эту тему, я начинаю сомневаться, что подобные данные вообще стоит обнародовать. Это полностью меняет картину нашего мира. Никогда еще в моих руках не было таких знаний. И что прикажете с ними делать?.. Даже личины богов меркнут на их фоне! Пожалуй, для начала нужно отоспаться. А потом – обсудить все с Карлом и Анте Давьером. Скамья в храме Белого огня, где меня положили отдохнуть, определенно не самое удобное место на свете, но я все же вздремну. Голова ужасно кружится после ритуала, обезболивающее застилает разум. Надеюсь, Тинави заберет меня отсюда». ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО ЛЕСНОГО КОРОЛЕВСТВА Лесное королевство – это монархия. Во главе государства стоит его величество Сайнор из Дома Ищущих. Главный законодательный орган – малый Лесной Совет. До 2018 года в него входил сам король, Глас Короля и главы десяти шолоховских ведомств – всего дюжина человек. В 2018 году Теневое ведомство было реформировано (фактически, упразднено), после чего в Совете осталось только одиннадцать человек. Двенадцатое кресло, принадлежавшее госпоже Тишь из Дома Внемлющих, все еще стоит в зале совета… Пустуя. Предостерегая. ДЕСЯТЬ ВЕДОМСТВ ЛЕСНОГО КОРОЛЕВСТВА: 1. Лесное ведомство Самое крупное министерство с очень широким профилем. В него входит больше тридцати департаментов. Наиболее значимые из них: – Департамент Шептунов (колдуны, ответственные за отношения со Смаховым лесом); – Департамент Смотрящих (детективы, которые расследуют преступления, связанные с коренными жителями Шолоха); – Водное управление, Дом Холмов и Чащобный корпус (дороги, застройка и транспорт в разных зонах королевства); – Департамент Улыбак (внутренний туризм). 2. Башня магов Магическое министерство, которое включает в себя две дюжины отделов: Лазарет (национальное здравоохранение), департамент Карателей (специалисты по нежити и нечисти), департамент Лакмусов (мастера иллюзий), Стихийный отдел, Алхимический корпус и так далее. Также при Башне находится магический университет, где обучают колдунов всех профилей, в том числе Шептунов, которые в дальнейшем работают в Лесном ведомстве. 3. Военное ведомство Регулярной армии в Лесном королевстве нет, так что Военное ведомство обеспечивает охрану правопорядка. Самые значимые отделы: – Департамент Стражи (занимается вопросами безопасности в столице, работает в тесном сотрудничестве с детективами-Смотрящими); – Департамент Граньих (охрана границ Лесного королевства); – Чрезвычайный департамент (чрезвычайные происшествия, стихийные бедствия, а также дополнительная охрана столицы в дни важных мероприятий. Интересный факт: Чрезвычайный департамент практически полностью укомплектован гномами). 4. Иноземное ведомство Занимается как внешнеполитическими вопросами, так и положением чужестранцев внутри Лесного королевства. Состоит из пяти крупных департаментов: Указующие, Говоруны, Ловчие, Ищейки, Архив. (приписка: попрошу Тинави рассказать подробнее, раз она теперь оттуда). 5. Торговая палата Несмотря на «невнушительное» и «узкое» название, фактически является министерством экономики. Легенды гласят, что господин Доллгар из Дома Дерзающих – первый руководитель Торговой палаты – сумел отстоять такое именование исходя из неких магически-суеверных соображений, а потом оно стало традицией. В состав Торговой палаты также входят Казначейство и Налоговый корпус. 6. Королевский двор Занимается вопросами культуры, искусства и спорта. 7. Ратуша В ведении Ратуши – сам Шолох. Учитывая, что больше городов в Лесном королевстве нет, наша Ратуша по-своему уникальна. 8. Академия Главное государственное высшее учебное заведение, а также совокупность исследовательских центров при нем и департамент, ответственный за народное просвещение. 9. Правое ведомство Функции и структура Правого ведомства сопоставимы с функциями министерств юстиции в большинстве стран Лайонассы. 10. Теневое ведомство Оно же – департамент Ходящих. Занимается борьбой с государственными преступлениями, в том числе с изменой родине, шпионажем, терроризмом, диверсиями и вредительством. Ведает конрразведкой, охраной гостайны, вычленяет неблагонадежных граждан. В 2018 году департамент был реформирован: часть функций распределена между другими министерствами, а количество агентов-Ходящих сокращено в десять раз и передано в личное подчинение королю. ЛЕСНОЕ КОРОЛЕВСТВО НА КАРТЕ ЛАЙОНАССЫ На материке Лайонассы располагается пятнадцать суверенных государств, а также бесчисленное множество племен и так называемых «свободных земель». Самые экономически развитые страны – Асерин и Иджикаян. С самым высоким уровнем магического потенциала – Лесное королевство и Шэрхенмиста. С самым высоким уровнем жизни – Рамбла. С самым высоким уровнем счастья – Кнассия, хотя никто не может понять, отчего так – что ни говори, кнасски живут бедно и грязно… Но почему-то очень весело. Ниже предоставляем вам список лайонассинских государств и их столиц. Восточные пределы: Лесное королевство – Шолох Шэрхенмиста – Пик Волн и Пик Грез Рамбла – Рамбла Страна Смерти за Холмами – Стылый город Северные пределы: Княжество Вухх – Бромдель Графство Норшвайн – Врата Метели Республика Острого Пика – Скалистая Бухта Западные пределы: Тилирия – Коххо-Пьоджере Тернасс – Дастингс Восточной Хейлонд – Хейлонд Лаэнца – Лисья Гавань Южные пределы: Иджикаян – Хардурман Асерин – Минакор и Саусборн Лютгардия – Тами-Аваль Кнассия – Иград БОГИ-ХРАНИТЕЛИ Шестеро богов-хранителей считаются детьми непостижимого Отца Небесного, хотя в них очень сложно заподозрить родственников. Разные народы относятся к богам по-разному. Мы в Лесном королевстве считаем так: сильнейшие колдуны, дерзкие ученые и нестареющие путешественники между мирами, они играют роль старших сестер и братьев для разумных существ Вселенной. Их задача – следить, чтобы миры не стояли на месте: развивались, усложнялись, двигались вперед, обеспечивая вечный поток энергии унни . Шестеро равны друг другу по мощи, однако у каждого бога есть любимая сфера колдовства, в которой он превосходит других – не из-за таланта, а из-за усердия и количества часов, посвященных магической практике. Эти божественные «специализации» достаточно узки. Сложенные вместе, они отнюдь не покрывают весь комплекс магических наук – это просто… хобби наших хранителей, выбранное ими однажды. В современных воскресных комиксах такие хобби чаще называют «суперспособностями». Теннéт – повелитель времени. Выработал у себя легкий пророческий дар, так называемую «теннетову чуйку». Знаменит неуравновешенным характером и крайней степенью нервозности. Долгое время жил среди драконов. Испытывает сильную тягу к искусствам и полетам. Рэндом – сильнейший телепат. Умеет раскалывать свое сознание между разными объектами, в легендах часто разделяет себя на несколько человек. Неравнодушен к карточным играм, «грязным» развлечениям, воровству «интереса ради». Трикстер и джокер, адреналиновый маньяк. Карланон – когда-то воин-защитник и целитель, к концу прошлой эры он сменил сферу своих интересов и превратился в «архитектора бытия». Знаменит сочувствием к смертным, заворожен идеей создания жизни и вопросами существования иных измерений. В Срединном государстве организовал лабораторию, где пытался синтезировать искру и искусственный разум . Авена – богиня-воительница, которая, как и Карланон, в последние годы жизни в Лайонассе разочаровалась в своем профиле. Искусство войны больше не прельщало Авену – теперь хранительницу заинтересовали астрономия и космология. Перед уходом Авена говорила своим ученикам-срединникам, что постарается «выйти на новый уровень», что бы это ни значило. Дану – госпожа иллюзий, чар и зелий. Рыжеволосая хохотушка и шутница, известная своим легким нравом, она находила общий язык со всеми на свете. Ученики Дану обожали наставницу и задаривали ее подарками. Однажды ей подарили семерых волчат, и богиня по беспечности забыла их в корзине в подземелье с ядами. Волчата вылакали отраву и погибли… Раскаянию Дану не было предела. Однако оказалось, что искры животных не потухли полностью – они стали призраками. Дану укрепила тени волчат своей кровью, позволив им действовать в материальном мире. С тех пор серебристые призрачные волки стали ее верными спутниками. Селеста – покровительница флоры и фауны. Одиночка и отшельница, всегда держалась особняком от других хранителей. Тихая и молчаливая, она могла пропадать в неизвестном направлении на долгие годы и никогда не брала себе учеников. При этом считается богиней любви – за свою красоту, спокойный характер и за то, что, согласно некоторым мифам, в нее в разное время были влюблены и Теннет, и Рэндом, и несчетное множество смертных мужчин. Каждое десятое лирическое произведение, дошедшее до нас со времен Срединного государства, посвящено богине Селесте. …Совесть не позволяет нам дальше читать окровавленные черновики господина Дахху из Дома Смеющихся. Будем надеяться, он выживет и сможет дополнить свои записи. Тогда мы заглянем в них вновь.

Антонина Крейн Шолох. Тень разрастается Часть I Возвращение домой Пленница побережья Вернусь домой, приду в себя, И там, у жаркого огня, Я расскажу тебе о том, Как всю дорогу видел дом – И только дом во снах своих… Путевая песня срединников Я обмакнула руки в жидкую вулканическую грязь. Потом провела пальцами по лицу: от носа к вискам. Заглянула в мутную лужицу, блестящую между черных камней. Отражение мне понравилось: в меру безумное, в меру воинственное – то, что надо для пленницы побережья. – Их-ха! – завопила я и галопом бросилась вперед – туда, где ровными рядами темнели сосны. Прочь, прочь от штормового моря! Бежала я, впрочем, недолго. В воздухе разнесся низкий вибрирующий «оммм» – будто кто-то невидимый ударил в гонг, – и меня, как тряпичную куклу, отшвырнуло обратно. Пару мгновений я лежала на песке, очухиваясь. Затем со вздохом села и обратилась к рыбаку, который был свидетелем моего позора: – Видишь? Не пускает! – Вижу. – Рыбак ошарашенно моргнул. Совсем молоденький парень, он был бледный и какой-то серокожий, как и все из народа шэрхен. – Так ты правда уже дюжину дней на пляже?.. – Ага. – Я угрюмо пошевелила пальцами на перепачканных ступнях. Такую грязь не сымитируешь! Дырки на плаще-летяге, слегка потухший взгляд и мочалка на голове – привет соленой морской воде – тоже были симптоматичны. Рыбак неуверенно переминался с ноги на ногу. Синий чубчик челки покачивался у него надо лбом. – А я даже не знал, что эта система охраны до сих пор работает… – пробормотал он смущенно. – Теперь знаешь. – Я нетерпеливо тряхнула головой. – Ну что, поможешь мне? Пожалуйста? – Да. – Юноша кивнул и вытащил из-за ворота тельняшки монету на кожаном шнурке. Он прижал ее ко лбу и, возведя глаза к небу, начал заунывно нашептывать заклинание приветствия. Получалось плохо: он постоянно спотыкался на полуслове, вспыхивал стыдливо-красным румянцем и… начинал сначала. О-о-о… Ну это надолго. Чтобы не мешать ему, я отошла и стала пускать камешки по воде. Глупая затея в шторм: серые и гладкие в свете подслеповатого островного солнца, они не могли противиться волнам и сразу же проваливались на глубину. Чую, за эти дни я нехило повысила уровень моря своими подачками. Надеюсь, это не приведет к глобальному затоплению всей Шэрхенмисты. Мне бы не хотелось, чтобы к пестрому перечню моих достижений добавилось что-то вроде «зачинщицы потопа». И так разномастных званий хватает! Посудите сами: государственная изменница, беглая Ловчая, путешественница по Междумирью, гроза падших хранителей, жуткая барахольщица и самая мечтательная из всех дурынд на свете… Да-да, это все я – Тина́ви из Дома Страждущих. Запутались? А я с этим живу. Причем последние две недели – живу в гордом одиночестве, в полной изоляции, попав в береговую ловушку народа шэрхен. Помню, в годы учебы магистр Орлин целый семестр читал нам с Кадией и Дахху – моими лучшими друзьями – лекции про Шэрхенмисту. Наставник воодушевленно рассказывал про эту загадочную страну молчаливых шэрхен, которые испокон веку придерживаются политики невмешательства и набиты секретами, как манускрипт Вонойчи. Но это был первый курс нашего обучения, а значит, мы были ленивыми и жизнерадостными олухами, склонными скорее считать ворон за окном, нежели слушать старого мастера. Поэтому, когда меня выбросило сюда после одной невероятной стычки с иномирным чудовищем, я далеко не сразу вспомнила, что у шэрхен есть охранная береговая система, направленная против незваных гостей. Ты не можешь просто взять и приехать в Шэрхенмисту. Кто-то должен искренне ждать тебя здесь или хотя бы номинально прочитать заклинание приветствия, чтобы «авторизировать». К несчастью, я оказалась на пустынном и далеком от цивилизации побережье, где некого попросить о помощи. Так что я влипла по полной, совсем как муха в янтаре. Сколько я ни шла в глубь острова, к видневшимся вдали силуэтам сосен, они не приближались ни на йоту. Да и море никуда не девалось. Ехидно перекатывало свинцовые волны позади, как приклеенное. Влево-вправо путь тоже был закрыт. А если я усердствовала в побеге, то невидимая пружинистая преграда отбрасывала меня назад. Эдакий бесплатный вертикальный батут для отчаянных. За две недели местный пейзаж стал для меня до отвращения знакомой декорацией. Я научилась удерживать равновесие на скользких валунах, карабкающихся за горизонт. Я ловко перепрыгивала через илистые лужицы с моллюсками. Я выяснила, что на пористые каменные губки лучше не наступать – они только кажутся надежными, а на деле крошатся, как безе. И, конечно, заметка для вашей поваренной книги: ягоды оранжевики выглядят куда лучше, чем креветки, но на деле – та еще дрянь! Я свыклась с пляжем так сильно, что уже боялась, что никогда не смогу его покинуть. Никогда не вернусь домой, к друзьям, которые понятия не имеют, где меня носит. Не узнаю, куда потрепанное битвой Междумирье выкинуло принца Лиссая. Не увижу гордую скульптуру Полыни, моего куратора, которому должны были присудить высокое звание Генерала Улова… Но стоило мне полностью утонуть в отчаянии, как ситуация кардинально поменялась. Сегодня утром на меня наткнулся рыбак. Он шел по пляжу, насвистывая и размахивая жестяным ведром: на этом удаленном побережье водятся какие-то очень редкие деликатесные рачки. Рыбак уже представлял, как станет героем-добытчиком в своей деревне. Но вместо рачков юнец обнаружил меня: банально споткнулся о мою ногу, высунутую из пещеры, где я досыпала дневной сон (он же переходил в вечерний, в ночной и в утренний попеременно). Когда я выползла из укрытия, ужасу рыбака не было предела: выглядела я паршиво. Но я быстро взяла ситуацию под контроль: начала трещать без умолку, перемежая сказ о своем пленении байками из прошлой жизни и щедрыми комплиментами (ах, как удачно он здесь оказался, ах, какие чудесные перчатки для ловли раков, ах, как мило с его стороны спасти прекрасную – почти что – даму в беде…). Юноша так обалдел от моего напора, что согласился помочь. Вот только попросил на собственном примере показать, как выглядит «защита от чужаков» – мол, друзьям расскажет, обзавидуются. Ну мне не жалко! Сталкиваться с препятствием страшно только первые раз двадцать. Потом это больше похоже на спорт, чем на неудачу. – Готово! – воскликнул рыбак, выдергивая меня из раздумий. Монетка у него на шнурке засветилась золотым, а потом медленно, с достоинством угасла. В остальном ничего не поменялось: все тот же вулканический пляж, все та же курносая физиономия незнакомца. Бестелесные духи острова не спешат петь мне приветственные гимны, в душе не разливается жар вседозволенности. – Думаешь, не получилось? – заволновался юноша, усмотрев тень сомнения на моем лице. – Сейчас узнаем! Я хрустнула пальцами, покрутила головой, как на разминке, и, глубоко вздохнув, снова побежала. Песок взрывался фонтанчиками под моими пятками. Рачки, спрятавшиеся было от рыбака, заинтересованно повылезали из-за валунов. Плотные тучи на небе опустились еще ниже – любопытно им, видишь ли. Десять метров от берега, пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Я зажмурилась, и… Ничего! Никакого сопротивления! Выдохнув, я открыла глаза, обернулась. – Спасибо! – крикнула я, рупором приложив ладони ко рту. Но рыбак уже не слушал: натянув защитные перчатки, он воодушевленно скакал меж валунов с ведром наперевес… Я побежала дальше. Черные сосны острова Рэй-Шнарр уважительно расступались передо мной. * * * Дорога до ближайшего города оказалась долгой, но все-таки не бесконечной. Новый день был в разгаре, когда я стояла посреди шумного проспекта, запруженного экипажами. Слева и справа мчались кэбы и всадники. Я шарахнулась в сторону, когда меня чуть не задавил какой-то ретивый кентавр, и в три прыжка оказалась на безопасном тротуаре. Недовольные крики возниц ударили мне в спину, и, хотя я знала язык шэрхен, мне не удалось разобрать все тонкости озвученных ругательств. А жаль: судя по слову «д`гайла» – «вилка для выковыривания улиток», – там было что-то нетривиальное! Откуда я знаю слово «д`гайла» на шэрхенлинге – это уже другой вопрос. С ним, пожалуйста, к Дахху и его увлечению высокой кухней. Как и дорога, тротуар был выложен из плотно подогнанных друг к другу темных досок, но слегка приподнят над землей. По бокам от проспекта спиралями устремлялись в небо иссиня-черные шпили. Эдакий антипод нашей белоснежной Башни Магов, хотя форма та же – как у морской раковины. Материал зданий напомнил мне пемзу с побережья – та же губчатая структура, те же мягкие формы. Деревьев вокруг было мало. Хотя, признаем, в любом городе мало деревьев по сравнению с Шолохом. Виднелись только частоколы сосен. Их голые стволы торчали такими одинокими палками, что у меня, уроженки Лесного королевства, слезы наворачивались на глаза. Зато меж домов щедрыми горстями были разбросаны скалы. Острые, будто зубья акулы, они поблескивали на солнце. – Хей! – окликнула я проходившую мимо парочку студентов. – А как называется этот город? Они даже не удивились. Большинство шэрхен – воплощенное спокойствие. Или высокомерие, как посмотреть. – Пик Волн, – ответили студенты. Ну здравствуй, Пик Волн. Значит, я в одной из двух шэрхеновских столиц, приморской. Хорошо, что не в Пике Грез – этот находится в скалистом центре острова, и, если бы меня каким-то боком увело туда с побережья, я бы точно не нашла себе корабль домой. Я плотнее запахнулась в летягу – по проспекту гулял свежий морской ветер – и быстрым шагом двинула вперед. Куда идти – я не знала. Но иногда нужно просто идти, и знание приложится. * * * Чудные ароматы из первого же трактира заставили меня захлебнуться слюнями. Но вместо того чтобы удовлетворить настойчивое урчание желудка, я стиснула зубы и вильнула вбок – на тенистую сосновую аллею, где острый запах свежей смолы и торфа привел меня в чувство. Надо было срочно разобраться с отсутствием денег. Платежеспособность – главное качество кандидата в едоки. А я грезила этой ролью. После некоторых раздумий я пошла в посольский квартал. К счастью, местные не гнушались указать направление незнакомке, пропахшей солью и водорослями. Стройное здание шолоховского посольства напомнило мне Иноземное ведомство в миниатюре: резной фронтон, острые шпили, розетки окон, прицельно собирающие свет. Тяжелые бархатные полотна с вышитыми на них гербами качались под крышей. К крыльцу вели семнадцать ступеней – символическое напоминание о семнадцати знатных Домах Шолоха. Сердце мое сладко екнуло: я почти на родине! Однако, собравшись шагнуть на первую ступеньку, я оробела… Вдруг для Лесного королевства я все еще преступница? Ведь как было дело: когда нас с куратором обвинили в измене и бросили в тюрьму, я смогла сбежать. А Полынь остался в темнице. Но ненадолго: хранитель Карланон отменил казнь моего коллеги. По идее, Полынь уже должен быть свободен. А вот амнистию для себя я не попросила. Мне бы хотелось надуться павлином и заявить, что причина заключается в моей колоссальной самоотверженности, но… Боюсь, я просто забыла. Конечно, был шанс, что Карл без подсказки попросил для меня помилование, так сказать, сделал это «по умолчанию». Но и вероятность обратного была высока. Хранитель тоже мог забыть. Или завредничать (он называл это « борьбой с читерством »). Я долго топталась на месте, гадая: в розыске я или нет? Выяснить это здесь, в Шэрхенмисте, не представлялось возможным. Разве что зайти внутрь, назвать свое имя, попросить о помощи… И при плохом раскладе оказаться в кандалах. Опять. А это не тот опыт, который мне хочется повторить. Посольские стражи подозрительно хмурились, поочередно указывая на меня глазами: мол, что делать с ней будем, дружище? А что с ней поделаешь – пока на ступени не шагнула – ни в чем не виновата. За любопытство денег не берут. Наконец я отвернулась и со вздохом побрела прочь. «Осторожность превыше всего», – годами твердил нам магистр Орлин. И сегодня я последую его завету. – Так, ладно. – Я задрала подбородок и уперла руки в боки по «бодрящему» рецепту Кадии. – Ищем альтернативу. Проходивший мимо шэрхен с собачкой покосился на меня. Ох, точно. С «пляжной» привычкой размышлять вслух, чтобы не свихнуться, надо завязывать. – Вы не подскажете, где здесь ближайший ломбард? – спросила я. – Там. – Собачник махнул рукой в сторону башни в конце песчаной аллеи. Согласно табличке у входа, ломбард тут действительно был. На шестом этаже. Шесть десятков ступеней, что к нему вели, я посвятила волшебной науке Вытаскивания Себя из Депрессии. На каждой ступени я придумывала по одной причине для благодарности. «Я в стране, где мои предки жили четыре века, ура!», «Я все еще жива, ура!», «Я уже гораздо ближе к Шолоху, чем вчера, ура!», «И к шестому этажу тоже ближе, чтоб вас, праховы небоскребы… В смысле, ура!». Под конец с причинами было туго, но я кое-как справилась. Ввалилась с жизнерадостной улыбкой, натянутой всего-то на семьдесят процентов. Но даже напускное благодушие все равно расположило ко мне горбатого ростовщика. Он с ходу предложил выкупить плащ-летягу (ему очень приглянулся плотный лазурный шелк, пусть и драный местами), но я отказалась. Вот еще! Летяга сейчас – мой единственный друг. Зато я вытащила значок Ловчей – и со звоном плюхнула его на стойку. Бронзовая бляшка размером в пол-ладони приятно тыкалась мне в ребра последние трое суток. Это был единственный предмет, помимо фонарика Карла, который шолоховские тюремщики не нашли во время обыска в темнице. Но фонарик забрал Карланон, а вот значок невольно отправился путешествовать вместе со мной. Он провалился в подкладку сквозь дырку в кармане, и я нашла его, только когда решила постирать плащ в соленой морской воде. Это, кстати, была плохая идея: летяга до сих пор стоит на мне колом, как неродная. Ростовщик увидел удостоверение Ловчей и округлил глаза: – Вы точно хотите это продать? – Да, – твердо сказала я, хотя пальцы дрогнули, инстинктивно сжимаясь вокруг значка. Профиль ястреба на эмблеме смотрел на меня с укором. «Эх, – будто говорил этот гордый хищник, символ нашего департамента, – предательница». Ростовщик замялся. Потом тактично объяснил: – Ничем не могу помочь, леди. Это незаконно. – Хорошо. Черный рынок у вас есть? Оценщик аж подавился. – Вот у нас в Шолохе есть, – доверительно сообщила я. – Рокочущие ряды называется. Еще есть Потаенный рынок, но это так, несерьезно. Для туристов в основном, чтобы пищали от радости, «чувствуя опасность». Подслеповатый ростовщик сгорбился еще сильнее и понизил голос: – Я прошу прощения, но у нас не принято обсуждать такие темы вслух… – Могу написать на бумажке. – Я развела руками. – Я ведь не от хорошей жизни значок продавать собралась. Мне позарез нужны деньги. Так сильно, что сейчас я даже не могу вам заплатить за информацию, хоть и хочу. Оценщик суетливо замахал рукой, мол, что вы такое говорите, девушка! Потом обеспокоенно заглянул мне в глаза: – Он хотя бы ваш? Я задрала левый рукав летяги, демонстрируя татуировку Ловчей. Это была точная копия значка: две эмблемы одна над другой – полуразвернутая карта мира и голова птицы в профиль. Татуировка не светилась, потому что я не могу колдовать в классическом смысле слова, но иностранца-шэрхен все устроило. – Хорошо, – вздохнул горбун. Он покопался под прилавком и вылез обратно с грязно-серой визиткой: – Отправляйтесь в портовый квартал и отдайте это уборщику в баре «Тридцать три селедки». Он проведет вас. Я горячо поблагодарила его и пошла к выходу из ломбарда. – Но я бы все-таки не продавал! – крикнул мне в спину ростовщик. – Это всего лишь значок, пустая формальность, – соврала я и вышла в стылый башенный подъезд. * * * Центральная часть Пика Волн поражала архитектурой. Помимо витых башен, тут были диковинные деревянные домики с многочисленными балкончиками, фонарями, свисающими с крыш на длинных цепях, с угловатыми лесенками и переходами, которые могли связывать поверху целые кварталы. Некоторые дома стояли на берегу на сваях, под ними плескалась морская вода и гулко стукались лодки. Это было красиво. Но из-за темного цвета, главенствующего в городе, он казался мрачным даже в солнечный летний день. Я поежилась. Чернота вокруг давила на психику, и без того ослабленную одиночеством. Единственное, что ободряло меня, – это мысль о том, что Полынь прожил тут пятнадцать лет. Пятнадцать лет! Получается, все детство? Все подростковые годы куратора прошли здесь, за изучением запредельной магии Ходящих? Я представила себе маленького, насупленного, лохматого Полынь, уворачивающегося из-под лошадиных копыт на оживленных улицах острова, и мне полегчало. Хоть что-то общее у нас с этим городом есть. Жить можно. И вот наконец я пришла в портовый квартал. Он встретил меня запахами дыма, моря, сосновой коры. В Пике Волн вечерело, и толпы моряцкого народа косяками плыли туда и сюда. От общего потока отделялись ручейки посетителей, вливающихся в кабаки. Всюду зажигались оранжевые огни, в руках ночной стражи появились факелы. Таверну «Тридцать три селедки» я нашла легко. Она пользовалась бешеной популярностью: железная вывеска, изображавшая стайку рыб, призывно блестела, ко входу тянулась очередь, а на витрине помадой было написано плотное расписание барных конкурсов. Судя по нему, сейчас шла игра «Кто выпьет быстрее». Когда пришел мой черед заходить, охранник попросил к осмотру мою сумку, да вот беда – сумкой-то и не пахло! Равно как и платежеспособностью, вследствие чего я лишилась традиционного «хорошего вечера, леди». Внутри было негде протолкнуться. В свете синеватых магических сфер немногое можно разобрать, но я уж постаралась. Все столики заняты, в углах обжимаются, возле бара царит безумие поднятых рук. Несколько мужчин с огромными кружками сидели на стойке и на скорость хлестали брагу, а толпа горячо их поддерживала. Грохотала музыка – страшный хаос духовых инструментов. Публике, впрочем, нравилось: матерые бандюганы, обнявшись и рыдая, раскачивались под исступленный рев кларнета. – Небо голубое… – подивилась я вполголоса. – О, отличная песня! – басовито заорали сбоку. – Лишка, понеслась! «Не-е-е-ебо голубо-о-о-ое, что ж меня так кро-о-о-оет…» – «Что ж меня так кроо-о-о-оет, мне бы да на во-о-о-олю…» – с чувством подхватили слева. Я пискнула, пригнулась и ужом ввинтилась в толпу, подальше от запевалы, который, кажется, уже видел во мне свою лучшую подругу, если не любовь всей жизни. Впереди мелькнула серая фигура с метлой. Вот он, мой уборщик, моя путеводная звезда сегодняшнего вечера! Сжимая в ладони грязную визитку, я мелкими перебежками рванула за ним. У барной стойки меж тем начался новый раунд конкурса – уже с другими участниками. Гул болельщиков нарастал, и внезапно в их дружных воплях я расслышала словосочетание, которое заставило меня споткнуться. – Кадий Мчун! Кадий Мчун! – скандировали зрители. – Ка-а-а-дий Мчу-у-у-ун! – высокой трелью вывела красотка-официантка. Я резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Что, галлюцинация? Оранжевика оказалась ядовитой? Зрители сорвались в аплодисменты и одобрительный свист. Кое-как прорвав ряды плотно сбитых моряков, я вынырнула точно у стойки. – И первое место занимает наш иноземный гость! – взревел хозяин притона, надевая картонную корону на пшеничные волосы победителя. Тот улыбался во все тридцать два и махал поклонникам широкой ладонью. Его загорелое лицо светилось гордостью, пустая кружка бликовала, а голубые глаза щурились, как у объевшегося рыбками кота. Он в упор не замечал меня, поглощенный своим триумфом. – Ах! – восторгалась официантка. – Кади, ты мой герой! – А ну-ка объяснись! – зашипела я, дергая его за штанину. Звезда вечера, пронырливый Мелисандр Кес, псевдоисторик, саусбериец и авантюрист, только ойкнул в ответ и съехал с барной стойки. Кадий Мчун Никто так не меняет историю, как историки. Орбис из Дома Крадущихся, Глава кафедры источниковедения в Шолоховской Академии Попросите меня охарактеризовать Мелисандра Кеса одним словом, и я скажу – самоуверенный. Мы были знакомы недолго, но я уже знала: он из тех людей, кто живет так, будто у него в кошельке лежит официальное разрешение творить что вздумается – с личной подписью Отца Небесного. Сокрушительная харизма, беспощадная. Полный бесповоротный каюк. Еще в начале весны Мелисандр Кес служил патологоанатомом в жандармерии Саусборна. Но потом случилась трагедия: погиб его брат, который писал диплом о шести старинных амулетах. Увидев тело брата в морге, Мелисандр чуть не свихнулся от горя и… Решил продолжить его исследование. Что на деле оказалось не столько научной работой, сколько авантюрными поисками артефактов. Да еще и с большим криминальным уклоном. Меня саусбериец сделал невольной пособницей в одной из своих краж, что обернулось грандиозными проблемами на работе. А сам Мелисандр тогда просто сбежал. С тех пор мы не виделись. – Какого праха?! – бушевала я, за рукав вытягивая его из бара. – М-м, а как насчет приветствий?.. Нет?.. Это для тебя слишком традиционно?.. Что ж! Тогда давай уточним: что именно «какого праха»? – беспечно хохотнул Мелисандр. – Для начала: почему они называют тебя Кадием Мчуном? – Потому что я так записался на границе. – Зачем?! – Кадия из Дома Мчащихся достойна уважения и всяческого восхваления. Я как мог способствовал ее популярности. – Так нельзя, Мел! Бум! Мы все-таки вырвались из духоты таверны и теперь на улице стояли друг напротив друга, как бойцы на ринге. Точнее, как один боец – я. И его развеселенький и слегка отлетевший приятель с блаженной улыб- кой. – Фью! – присвистнул Мел. – Такая гневная. Ревнуешь, потому что я не использовал твое имя? Я в ответ зарычала, да так, что Кес отшатнулся и звонко захлопнул рот. – Ты бросил меня, Мелисандр! – рявкнула я даже громче, чем собиралась. – Оставил на растерзание иджикаянцам! Ты правда считаешь, что это нормально? Ты хоть понимаешь, каково мне было?! – Детка, только не говори, что ты в таком состоянии из-за меня… – опешил Кес, который наконец-то хорошенько меня разглядел. Он неверяще коснулся пальцем длинной царапины на моей щеке, и глаза его наполнились искренним ужасом. – Нет. Это другое, – вынужденно признала я. – Была еще одна порция приключений. Но… Ох, зря я это сказала. – Ага! – тотчас взбодрился Мел и по той же щеке триумфально меня потрепал. – Значит, мой проступок не так уж серьезен, раз ты не только вывернулась, да еще и успела вляпаться во что-то новое! Хм, а что ты делаешь?.. – Готовлюсь тебя придушить, – объяснила я, закатывая рукава. – Эй-эй! – Кес перехватил мои запястья. – Мне правда жаль, Стражди. Я посмотрела на саусберийца исподлобья. – Правда! – Он молитвенно сложил руки на груди. Вот умеет он скорчить трагичную рожу, ничего не скажешь. Прямо-таки эксперт в сожалениях, воплощенные стыд и совесть. Я поджала губы, потом отвернулась и молча побрела по улице. Мелисандр шел рядом, подстраиваясь под мой шаг. Островная ночь привечала нас, как куртизанка – любимого клиента. Звезды на небе светили ярко, даже чересчур. Залив тихо блестел под луной, что-то шепча переливами: громче, тише, снова громче… Плеск прохладной воды приносил запах соли и далеких странствий. Люди вокруг послушно разбивались по парочкам, но мы с Кесом, хоть и были в том же интимном количестве, носили куда более угрюмый характер. – Тинави, как я могу загладить свою вину? – пару кварталов спустя спросил саусбериец. «Никак», – хотела ответить я, но вместо этого резко остановилась. – Ты хочешь прощения? Мел по инерции сделал еще шаг вперед, потом с интересом качнулся обратно. – Конечно, хочу. А почему ты так покраснела? – протянул он загадочно. «Загадошшшно», – как сказал бы кентавр Патрициус, любитель местечковых сплетен. Я действительно залилась краской. Ибо просьба моя была так себе: – Дай мне денег, а? Глаза Мелисандра полезли на лоб. Я присела на каменную скамью набережной, подобрала плоский булыжник и с размаху пустила его прыгать по воде. Тихий плеск успокаивал… Всех, но не чаек, прикорнувших на парапете: с нецензурной чаячьей бранью они взлетели и раскрасили свое отступление авангардными белыми кляксами. – Я оказалась тут случайно, настоящей бродягой, и теперь хочу вернуться домой. Я собиралась продать значок Ловчей, но этого все равно не хватит на билет до Шолоха, и… – Я махнула рукой. – Короче, если у тебя найдется десять золотых – считай, мы в расчете. – Десятка?! Дешево же ты оценила мое предательство, – обескураженно пробормотал Мел. – Значит, ты все-таки понимаешь, насколько это было отстойно, да? – Я криво усмехнулась. Он вернул мне усмешку и развел руками. – Прости, – повторил опять, теперь безо всяких ужимок. На сей раз я поверила. Потом Мел тоже опустился на скамейку. Удивленно покачал головой, будто отвечая каким-то своим мыслям, и наконец хлопнул в ладоши: – Будут тебе деньги, Ловчая. Сколько понадобится. И билет на корабль – он отплывает через три дня. А пока хочешь интересную историю? Или, может, хорошо прожаренный стейк для начала? Я даже не успела ответить. Желудок предательски и восторженно заурчал на всю улицу, тем самым ясно расставив приоритеты. Мелисандр заржал и жестом поманил меня обратно к косым рядам кабаков. * * * Очень скоро мне начало казаться, что жизнь моя прекрасна и удивительна, Шэрхенмиста – лучшее место для внепланового отпуска, а Мелисандр Кес – чудеснейший из людей. И неважно, что это он забил первый гвоздь в мой карьерный гроб детектива по делам чужестранцев. – Магия, Мелисандр! – орала я, перекрикивая очередной троллий коллектив с саксофонами. – Она оказалась такой фигней, ты бы знал! Есть она, нет ее – вообще по барабану! Стоило волноваться! – Веришь, нет: я так же думаю про карьеру. Всю жизнь мечтал дорасти до королевского Свидетеля Смерти, а теперь вижу, что мое призвание – совсем в другом. – В чем? В воровстве? – слишком громко хихикнула я. Сидевшие за соседним столиком эльфы замерли: их острые уши дружно свесились по бокам от пышных причесок. Мел с силой наступил мне на ногу под столом. – В баловстве, говорю! – «уточнила» я еще громче. – В баловстве с этими дешевыми амулетиками, да? Эльфы успокоились. Мелисандр тоже. – Да, – подтвердил он. – Тайны амулетов разрастаются, и я начинаю думать, что… А. Погоди. Вряд ли ты хочешь сейчас слушать лекцию по истории. – Хочу, хочу! Расплатившись, мы снова выкатились на набережную. Мелисандр галантно предложил мне свою кожаную куртку, что, увы, не делало погоды – на летягу не налезет, под летягу – так летяга не налезет… Глупость какая-то, почти рекурсивная сказка. Типа той, что учат дети в Шолохе: «Круст пришел к ундине в гости. Видит круст – в ракушке кости: «Как?!» Ундина отвечала: «Погоди, начну сначала…. Круст пришел к ундине в гости…» и т. д. и т. п. Все детство меня мучил вопрос: неужели ундина съела этого грешного лешака? Ундины же, по идее, пескетарианки? Мелисандр прервал мои размышления, напомнив, что у него тоже есть загадочная история, причем не такая идиотская. – Помнишь, я рассказывал, что искомые шесть амулетов были созданы за пару лет до уничтожения Срединного государства? – Да. Еще помню, что они посвящены богам-хранителям. – Это как раз неважно. – Мел отмахнулся. – Отставим легенды, оставим науку. О да. Знал бы господин Кес, что хихикающая рядом с ним особа лично представлена трем богам… Мы брели вдоль кромки моря, мимо лодок, каравелл, рыбацких судов. Пристань закончилась, превратившись в песчаный пляж. Лунная дорожка на воде сияла так резко, что казалась фальшивой. Вдалеке пели… Прах бы побрал этот Пик Волн – весь день, всю ночь поют. А еще говорят, шэрхен – самый чопорный из народов Лайонассы. Мелисандр продолжил: – Как бы то ни было, три амулета я уже раздобыл. – Ого. Шустро ты! – Остальные найду еще быстрее, вот увидишь. Спасибо Пику Волн: в этом городе полно полезных документов со времен срединников. В отличие от Шолоха, кстати. Вся моя поездка к вам была ошибкой. Нужно было сразу ехать сюда. – Это точно. Он фыркнул и взъерошил мне волосы. – Среди прочего я раскопал кое-что, что должно заинтересовать тебя. Оказывается, создателем амулетов был Хинхо из Дома Страждущих. – Хинхо из Дома Страждущих? Кто-то из моих предков? – Не просто кто-то, а прародитель твоего рода! – патетически воскликнул историк. – Ты что, никогда о нем не слышала? – Не-а. Мел скорбно, по-актерски, закрыл ладонью лицо. Затем пожал плечами: – Ну а я теперь настоящий спец по твоему пра-пра…деду. И знаешь, в его истории есть несколько загадок. – Каких? – А тебе точно интересно? Что-то не вижу энтузиазма. – Мел! Имей совесть! – Хорошо… Итак. Тайна первая. До падения срединников Дома Страждущих не существовало. Он возник уже тут, в Шэрхенмисте. Хинхо – первый задокументированный человек с такой фамилией. – А как же раньше назывался мой Дом? – Понятия не имею. Я надеялся, ты мне скажешь. А вот почему вы именно Страждущие, я, кажется, знаю. – Почему? – Твои версии? Я задумчиво пнула случайный камешек на мостовой. К моему величайшему изумлению, то, что выглядело древней окаменелостью, оказалось вполне живой улиткой. Отброшенная ударом на метр улитка вылезла из раковины и гневно шевельнула усиками. – Извини! – Я прикусила губу, но гордый моллюск, разочарованный во всем роде человеческом, уже обреченно полз прочь, к уплывающему в ночи пляжу. Что касается версий… Что ж, с детства мне нравилось мусолить на разные лады имя своего Дома: я придумывала жуткие и героические истории о том, почему оно такое грустное и одновременно красивое. Я поделилась с Мелом парой своих старых гипотез. Он с усмешкой выслушал, а потом наставительно поднял указательный палец: – А теперь слушай мою идею. Хроники гласят, что Хинхо пришел в Шэрхенмисту уже после 1147 года. Он работал в Прибрежном легионе, когда Срединное государство уничтожили. – Да ладно? – Я опешила. – Серьезно? – Ага. Представляешь, что ему повезло увидеть? – Точнее, не повезло… – пробормотала я. – Поэтому и Страждущий, – серьезно согласился Мелисандр. Дело в том, что в 1147 году Срединное государство – страна наших предков – было беспощадно стерто с лица земли. В одночасье. И целиком. Его мирную столицу, город Мудру, с неба выжгли драконы. Военные отряды соседних стран захватили деревни и форты. А так называемый Прибрежный легион – исследовательский лагерь ученых, военных и магов, находившийся на месте нынешнего Шолоха, зажали в тиски две вражеских армии и устроили там такую резню, что о срединниках-легионерах до сих пор не принято говорить в полный голос… Это их кости лежат у нас под дворцовым курганом. Мелисандр продолжил: – Хинхо каким-то образом выжил. Когда он добрался до Шэрхенмисты, из вещей у него были только эти шесть амулетов. И все. Он никогда не рассказывал о случившемся – даже принял обет молчания. Что, впрочем, не помешало ему завести тут семью. Правда, потом он ее бросил: уехал и стал путешественником, дошел аж до Западных Пределов. – Но почему он молчал?.. – Вот-вот. Мой брат разрабатывал гипотезу о том, что Хинхо скрывал нечто важное и боялся проболтаться. Что-то, связанное с этими амулетами и с падением срединников. С тем, как все-таки беспощадно перебили ваших предков. Не понимаю, почему ваш народ вообще с этим смирился: еще и забыть пытается всеми силами… Я только горько вздохнула. Есть такое. Дело в том, что гибель срединников – больное место для нас. Мы считаем, что во многом они сами виноваты: их жестокая политика, чрезмерная гордыня и имперский гонор были невыносимы . Недовольство окружающих накапливалось и однажды вылилось в реки крови… Да, это была не война, а бойня. Но ведь не бывает дыма без огня. – Обвинять жертву – последнее дело, – не согласился Мел. – Мне интересно, чем была последняя капля. Та конкретная финальная причина, из-за которой драконы и другие страны устроили такой кошмар. Особенно драконы! Зуб даю: я соберу амулеты и что-нибудь да пойму. Этот квест от меня не сбежит. – Удачи, – искренне пожелала я. Мелисандр притормозил возле лесенки, ведущей с набережной на пляж, и кивком предложил проследовать к воде. Когда мы спустились к морю – здесь, в городе, оно казалось почти домашним по сравнению с дикой стихией «моего» пляжа, – Мелисандр засунул руки в карманы и улыбнулся: – Тинави! Самое главное. Я думаю, тебе нужно присоединиться ко мне. Внезапно. – А я-то тебе зачем сдалась, Кес? – Ну, во-первых, мне скучно. Зашибись довод. – А во-вторых, я что, зря сейчас разглагольствовал? Собака ведь зарыта рядом с твоим прадедом! Плюс ты теперь крутая волшебница, как я понял. А я полный ноль в магии. Вместе мы добьемся гораздо больших успехов. Ну и наконец… Я все-таки не до конца понимаю, зачем тебе домой, если мир вокруг так любопытен. Я только головой покачала. Мел предостерегающе поднял руку: – Не спеши отказывать! Дела обсудим утром. А пока давай праздновать нашу волшебную встречу. Если судьба себя как-то и проявляет – то именно в таких случайностях. * * * В полночь, если бульварные часы Пика Волн не врут, мы стояли напротив университетского здания, которое чем-то напоминало оплывший торт безе. Над полукруглыми окошками тут и там были вырезаны медальоны в виде игральных карт. На каждом шпиле – по каменному шутовскому колокольчику. Высокий кованый забор с узорами в виде покерных фишек окружал заросший скалами двор. – Университет посвящен хранителю Рэндому, поэтому так забавно выглядит, – объяснил Мелисандр. – В городе это главное и единственное высшее учебное заведение. – Хм. Интересно, наши Ходящие [4] тоже здесь учатся? – Понятия не имею. Они что, учатся в Шэрхенмисте? Мы подошли вплотную к ограде. Я вдруг почувствовала колоссальную усталость и тоскливо уперлась лбом в металлические вензеля забора. Они приятно холодили кожу. – Мой куратор оказался бывшим Ходящим, – поделилась я с Мелисандром. – Врал всем на протяжении двух лет. – О! – Саусбериец тоже прислонился к воротам. Правда, спиной, а не лицом. – Если хочешь, можешь плюнуть сквозь решетку. Охраняют тут спустя рукава. – Но Полынь был прекрасным куратором, – с досадой возразила я. – Тогда не плюй, – милостиво разрешил Мелисандр и подхватил меня под локоток. – Пошли, покажу еще интересности. * * * К рассвету мы успели обойти все достопримечательности Пика Волн. В темноте было здорово. Никаких людей. Никаких билетных касс. Кес пролезал везде и всюду, ловкий, как угорь. В узких штанах, белой рубашке и кожаной портупее, он был похож на блудного археолога, звезду материковых комиксов. Я рядом с ним казалась несчастной беженкой: мятая летяга, выгоревшие волосы, обезумевший взгляд и рваное ухо. Тем не менее наш экзотический дуэт успешно посетил все, запланированное Кесом. Мы посмотрели дворец наместника Исцинари, сад горного хрусталя, непроглядные графитовые катакомбы и черное озеро Истинных Намерений. Мелисандр провел в Пике Волн меньше месяца, но не зря говорят, что в путешествии сутки идут за неделю. В центре города Кес разбирался не хуже, чем местные. А может, и лучше. Рассвет мы встретили на пляже. Кес, разлегшись на вулканическом песке, как вышедшая из морских вод наяда, неистово изливал мне душу: – Ярый патриотизм – самое удобное прибежище для тех, кому больше нечем гордиться. Нормальный человек должен гордиться собой – своими достижениями в выбранном деле, своими поступками на ниве общечеловеческой морали. Если здесь он провалится, то можно начать гордиться своей семьей, то есть примазаться к чужим подвигам под оправданием родственных генов. Если и тут не прокатило, то можно начинать кампанию беспрецедентной любви к своему городу – у нас лучшие дороги, лучшие дома, лучшие жители. А вот когда и город твой – сплошная шелуха, тогда уже и до патриотизма недалеко. В столицах-то все больше космополиты… Знаешь, очень легко любить целую страну, если задаться такой целью. Активная политическая жизнь нашего мира способствует тому, что в воздухе одновременно жужжит и вьется невероятное количество интерпретаций и точек зрения, все они озвучиваются весомыми людьми, опираются на подтвержденные факты (пусть и вырванные из контекста), выглядят потрясающе убедительно. Выбирай любую. А выбрав, постарайся только не думать сам и не слушать взглядов противоположных, ничто не должно поколебать твой патриотизм. Люби страну, люби, гордись и наслаждайся! – Мелисандр, ты пьян. Я рисовала на песке закорючки, просто так, не задумываясь. Сложившийся из них рисунок вдруг напомнил мне о шолоховском маньяке и о том, как он разрисовывал жертв перед убийством… Я вздрогнула и ребром ладони выровняла песок. Кес продолжил: – Неважно. Алкоголь просто делает меня смелее, позволяет озвучивать то, о чем обычно я рассуждаю сам с собой, боясь осуждения, а то и тюрьмы… Ты хоть знаешь, сколько людей гниет сейчас в подземельях Саусборна за то, что просто высказали свое мнение, без призывов к революции, без угроз? Можно отстроить целый паршивый городок… Да и ты сама, Тинави. Храни свои тайны сколько влезет, но я не думаю, что тебя сюда закинуло чисто по магическому недосмотру. Он был прав. Я тоже улеглась на мокрый черный песок. – Какая разница, Мел? Ты хороший человек. Я хороший человек. Все мы хорошие люди, ну кроме самых отбитых извращенцев. Разве эти размышления о патриотизме что-то меняют? Нет. Вот и начинай с себя. – Мой квест, Тинави. Он может что-то изменить. Я говорю тебе: с падением срединников что-то нечисто. Я не верю, что информацию об амулетах Хинхо так тщательно вырезали бы из учебников, если она не была бы важна с политической точки зрения. Ты ведь помнишь, что никто-никто не воспринимает искомые мною амулеты всерьез? А между тем от них так и разит магией, когда они оказываются рядом друг с дружкой… Даже я, не колдун, чую. Мелисандр повернулся на бок. Его глаза фанатично поблескивали, в глубине зрачка будто кто-то карты тасовал. Я лишь покачала головой, дивясь почти незнакомому мужчине рядом, незнакомому городу в отдалении, незнакомой магии в крови. – Пойдем со мной на квест, Тинави. – Пойдем, – неожиданно согласилась я. Набежавшая волна Шепчущего моря изловчилась и резанула холодком по моим голым лодыжкам. Я подтянула ноги поближе и еще раз подтвердила согласие: – Да, пойдем. Что я, в конце концов… Сама ведь мечтала наполнить жизнь всем и сразу. Но сначала – в Шолох. Потому что у меня там своих незаконченных квестов полно. Мне нужно убедиться, что дома все хорошо. Что моего куратора выпустили из тюрьмы, мои друзья в норме, а принц Лиссай вернулся живым и здоровым. Если все в порядке – отлично, да будет квест. Боюсь, на работе меня все-таки не ждут… – Даже если и ждут, – отмахнулся Кес, заправив мне прядку волос за ухо. – Со мной определенно веселее. Я улыбнулась: – Спасибо, что помогаешь мне сейчас, Мел. Жуткий день для моей совести Кто легко подозревает, тот не столь умен, сколь вероломен сам. Философ Ви’ Га, Срединное государство Разбудили меня очень скоро. По ощущениям – вообще так через пару секунд. Какая-то женщина орала на Мелисандра, а он чистил свежепомайнную рыбу прямо на песке. У него откуда-то взялись удочка, банка с червяками и ведро. Одетая в тельняшку и шаровары дама рвала и метала: – Какая такая отмена?! Я уже парней всех собрала, ты это понимаешь? – Ее голубоватая кожа и синие волосы намекали – чистокровная шэрхен. «Голубая кровь» – знаете такое выражение? Вот оно про аристократию шэрхен. Они издавно питались исключительно с серебряных блюд, серебряными приборами, и отравление аргентумом вызвало у них какие-то странные оттенки крови… А столетия спустя мутация коснулась и волос. Я не Дахху, не смогу объяснить научно, но факт остается фактом: у шэрхен-дворян и их бастардов волосы синеватые. У шэрхен-без-понтов – льняные, как у Мелисандра. Меня насторожил градус их ссоры. Я притворилась, что сплю, но навострила уши. Мел между тем пожал плечами и потер переносицу: – Отмена значит отмена. – А неустойка? – взвилась женщина. – Нет убытков – нет неустойки. – Мы на тебя кучу времени потратили. – Ты так со всеми клиентами говоришь, милая? – Только с такими тупыми, как ты. Мелисандр медленно встал. В левой руке он мрачно сжимал тушку окуня: – Еще раз назовешь меня тупым – убедишься, что я очень рьяный патологоанатом. – Я требую неустойку! – А я требую, чтобы ты свалила отсюда куда подальше. Мы договоров не подписывали. Так что до свидания. Дамочка сжала кулаки. А потом быстро пошла прочь. Песок воинственно разлетался от ее шагов – будто земля от самовзрывающихся ядер. Мне стало неуютно. Мелисандр закончил с несчастным окунем и повернулся ко мне. – А ну-ка, подъем! – зычно крикнул он. – Нас ждут великие дела, Тинави. – Какие? – зевнула я. – Очень приятные. Ближайшие два дня мы отдыхаем и набираемся сил, а в воскресенье вечером пойдем на экскурсию в университет. М-м-м. В прошлый раз Мелисандр тоже звал меня на экскурсию… Ровно перед тем, как обмануть. Но он ведь не считает меня настолько наивной, чтобы дважды провернуть один и тот же трюк? Поколебавшись, я решила не оглашать свои сомнения. Лишь вскинула брови: – Но мы же уже были в университете? – Мы были около него, это совсем другое. У меня экскурсия давно запланирована. Интересная, ух! Гид нам все расскажет, покажет тайные ходы времен Айдечи – были тут такие шишки когда-то. – Мел. Ты ведь мне не врешь? – Про Айдечи-то? Не вру, конечно! – Господин Кес расхохотался. – Экскурсия тебе понравится. И уж точно больше, чем вкус этих рыбешек. – Он критично осмотрел улов в ведре и, принюхавшись, скорбно покачал головой: – Нет, есть это не стоит, – после чего широким жестом выплеснул содержимое ведра в море. Я вскрикнула: – Ты что творишь?! – Позавтракаем в городе. – Но зачем ты их ловил? – Ну что ты прикопалась? Рыбалка – отличное развлечение. А чистка – мне надо практиковаться хоть на каких-то трупах, извини уж за прямоту. Не людей же резать. Насвистывая незатейливый мотив популярной песенки, он направился к городу. Я мрачно уставилась на туманную полосу морского горизонта. Этим утром мой спутник резко перестал быть симпатичным. Хотя, возможно, это мое восприятие шалит после пляжного заключения. Легко быть дружелюбной оптимисткой дома, но в передрягах характер портится… Я встряхнулась и подмигнула морю. Ничего. Прорвемся! * * * Дни в ожидании корабля мы провели в Пике Волн. Остановились в уютной гостинице «Песок и пепел», где я несколько часов подряд отмокала в деревянной ванне, пытаясь вернуть себе приличный облик. Вроде бы получилось. А вот письмо на материк, как мне сказали, посылать бессмысленно: пока его доставят, я приеду туда сама. Были выходные, и чернющий Пик Волн кипел жизнью. Разношерстная публика праздно шаталась по улицам, и сорящий деньгами Мелисандр чудесно сливался с толпой. Я же постоянно думала о друзьях и, в отсутствии информации, начинала тихонько сходить с ума. Только Мел отвлекал, за что я была ему благодарна. Он трепался обо всем на свете целыми сутками, но, как ни странно, тему нашего квеста обходил стороной. Также мое недоумение росло пропорционально количеству островных сладостей, которые саусбериец пытался в меня впихнуть. Это при том, что я к ним равнодушна, о чем сразу же сказала. Потом еще раз. И еще. Наконец я просто передарила сладкую вату проходящему мимо ребенку. Но Мелисандр не сдавался. Зачем же он это делает? Что, ухаживает? Заботится? Я искоса глянула на своего боксероподобного спутника с хитрой рожей. Нет, точно не заботится. Что-то тут нечисто. Параллельно с нашей тихой борьбой на почве десертов я всеми способами намекала, что пора бы купить мне билет до материка, но Мел виртуозно игнорировал намеки. А когда я спросила в лоб, он пожал плечами: – Так все уже схвачено, Стражди. Как я говорил, наш корабль отходит в понедельник. Так что расслабься и наслаждайся этим чудесным городом! – То есть у тебя и для меня есть билет? Ты ведь не знал о том, что мы встретимся. – Да, у меня и для тебя есть билет. – Мел, ты что-то недоговарива… – О! Смотри! Уличные артисты, давай поглазеем. Взять тебе пряников? * * * В шесть вечера воскресенья мы снова стояли перед университетом. Через ворота выливался непрекращающийся поток студентов – как раз закончилась последняя пара. Молодые, беззаботные, в обнимку с учебниками, они с восторгом вдыхали морской ветер свободы после долгих учебных часов. За высшим образованием в Шэрхенмисту съезжались со всего света. Здесь, в стенах университета имени Рэндома, слушателей равняли под одну гребенку – каждому выдавали по длинной черной мантии и учебной шапочке. Забавная строгость, учитывая, что Рэндом – самый безумный персонаж среди богов: шулер, картежник и плут. Эдакий прельстительный джокер. Я его всегда обожала. Интересно, что было бы, сведи меня судьба с ним, а не с Карланоном? Так странно – до сих пор не могу поверить, что мифы про хранителей оказались реальностью… Хотя нет, мифы – нет. Признаем: человеческая тяга к преувеличениям и неразборчивый почерк летописцев расправляются с истиной быстрее, чем голодный бродяга – с сэндвичем. Карл вон тоже на «себя» из легенд не слишком похож. Мало того, что мальчишка, так еще и какой-то подозрительно милый. Не то что тот рыцарь-паладин с двуручным мечом наперевес. Про умницу Теннета, падшего до жалкого убийцы, я вообще молчу… Впрочем, я отвлеклась. Вернемся к глухой униформе студентов! Она была слишком жаркая для летнего дня. Поэтому, стоило студенту шагнуть за ворота, мантия сминалась и небрежно запихивалась в рюкзак, а шапочку студент заталкивал в боковое отделение, да так грубо, что ее квадратные картонные поля опасно хрустели. И вдруг, как по волшебству, становилось видно, насколько студенты разные… Синеволосые шэрхен, загорелые тилирийцы и смуглые иджикаянцы, коренастые степные жители, феи (для них были крохотные мантии) и тролли (тут, напротив, супербольшой размер), гномы и гордые северяне. Среди прочих затесались жители подводной Рамблы – блесны, – будто голые без дыхательных аппаратов, которые они вынуждены носить на дне. И еще красноглазые нюкты из горных королевств. Где-то в толпе даже мелькнули крылья пустынного ангела – сложенные под курткой горбом, как принято… Нет, не подумайте. Шолох – тоже многонациональное государство. В конце концов, мне ли, сотруднице Иноземного ведомства, не знать! Но здесь это было похоже на глобальное разоблачение, снятие масок. Черная толпа одинаковых студентов вдруг оживала, сдирая с себя мантии, являя миру свое прекрасное, свое особенное «я». Да здравствует непохожесть! Свобода, проявляющаяся в каждом жесте. Смелость, гордость быть собой. Да здравствует сложность – суть разнообразие! Меня заворожило это зрелище. А потом я чихнула. – Будь здорова! – дежурно отозвался Мелисандр, который в ожидании гида сидел на пеньке и листал свои записи. Я чихнула еще раз и тотчас резко повернулась. У меня за спиной, шагах в десяти, шушукались трое студентов. Они хмурились, исподлобья глядя на меня. Родные шолоховские лица! – Эй! – Я рванула к ним. – Как? Как вы это делаете? Студенты испугались и прижались друг к дружке поплотнее. Хорошо, что не убежали. – Вы студенты-Ходящие, я знаю, – кивнула я, подойдя. – Но как вы Читаете мысли на расстоянии? Ведь для этого надо посмотреть в глаза, разве нет? И да, все в порядке, у меня просто стоит блок. Вы все делали правильно. Один из троих, смешной, круглолицый, пожал плечами: – Пока татуировка Чтения свежая, смотреть в глаза не надо. Она подпитывает наши силы. Потом, когда учеба закончится и мы вернемся, уже придется. – Голос у студента был серьезный и взрослый. Но я, глядя на него, мысленно хихикнула: а налезет ли вообще на его круглую физиономию золотая маска теневика? Ох! Хорошо все-таки, что меня не прочитаешь . – Если вернемся… – мрачно бросила его однокурсница. – Ты же слышал новости – это просто кошмар… Пареньки зашикали на нее. Я всполошилась: – Какие новости? Шолоховские новости? Что там? – А вы вообще кто? – набросилась бойкая девчушка уже на меня. – Что-то я не вижу у вас Глазницы! [5] Я машинально убрала правую руку за спину и бросила взгляд на запястье будущей Ходящей. У нее татуировка в виде багрового ока была. Но вот стрела вокруг имелась только одна, а не классические пять. Видимо, их наносят по очереди, в порядке изучения запредельных Умений [6] . Трое студентов выжидающе смотрели на меня. – Я из Шолоха. Ловчая на службе Иноземного ведомства. – И что, вы нормально относитесь к Ходящим? – неверяще спросил студент, до того молчавший. Его серые глаза наполнились надеждой… Напрасной, боюсь. Мое нежное отношение к Ходящим, во-первых, касается лишь одного-единственного экземпляра, а во-вторых, отнюдь не отражает мнение остальных шолоховцев. – И что, вы не знаете последних новостей? – язвительно перебила девочка. – А покажите-ка ваше удостоверение! И назовите ваше имя! – Она повысила голос. – Вы вообще кто такая?! Студенты вокруг стали коситься на нас. Хуже того – двое охранников у забора медленно побрели в нашу сторону. Я изобразила крайнюю степень возмущения, и тут, ура, меня окликнул Мелисандр. Рядом с ним стояла низенькая, пухленькая дама с завязанными в пучок волосами цвета индиго. – Тинави! Погнали! Не заставляй госпожу Сторику ждать! – Что ж, в другой раз поболтаем! – сглотнула я и позорно сбежала от студентов. * * * …Вообще я люблю экскурсии. А еще историю, литературу, искусство, языки. Все такое гуманитарненькое. Но если мысли заняты одним – ничто другое не пойдет. Я, как зомби, ходила вслед за Мелисандром и экскурсоводшей. Что там, в Шолохе? О каких новостях говорила незнакомая девочка-Ходящая? Воображая картины одна ужаснее другой, за полчаса я накрутила себя так, что впору было звать армию игривых котят – пусть распутывают бешеный клубок моих нервов, сама ни в жизнь не справлюсь. – Хей, конфетку будешь? – Кес прервал мои страдания. Мы стояли в так называемом зале географических карт. Посреди комнаты был установлен громадный глобус. Девяносто процентов его поверхности занимала синяя краска – она изображала море. Единственный материк был подписан «Лайонасса». На нем вольготно разместились пятнадцать суверенных государств и несметное множество вольных земель и племен. На востоке от материка бумерангом застыл остров Рэй-Шнарр – и, черными слезинками, десятки атоллов Шэрхенмисты. Еще несколько крупных островов находились к югу и западу от материка. Старинные географические карты завешивали все стены зала. Это были дорогие, золотом выписанные изображения в тяжелых рамах. Потолок был расписан созвездиями, важными для мореходов. – …Герцог Айзино приказал создать эту комнату в XV веке, – надтреснутым, но жуть каким интеллигентным голосом вещала экскурсоводша. Она слегка прикрыла глаза, позволив себе утонуть в океане истории. – Это было смелое решение, которое… – Конфетку будешь? – Мелисандр, который так и не дождался моего ответа на свой первый вопрос, непочтительно перебил гида. Госпожа Сторика озадаченно умолкла, поправила пенсне на носу. Я покачала головой: – Не буду, спасибо. Кес высоко поднял пшеничного цвета брови: – Ты хорошо себя чувствуешь, да? Энергично? – Вполне. – Я недоуменно пожала плечами. Стало слышно, как в углу комнаты, как раз возле карты Кнассии, зажужжал толстобокий шмель. Успокаивающее, летнее пение… Уже ведь июнь. Вдруг Мелисандр снял с пальца перстень с пронзительно-синим камнем и сочувственно улыбнулся гиду: – Извините! – после чего ткнул Сторику самоцветом в шею. Камень, коснувшись сухой старушечьей кожи, вспыхнул яркими голубыми искрами. Однозарядный магический перстень! Гид всхрапнула и молча осела на подставленные руки Кеса. У меня отвисла челюсть. Мел сорвал с шеи экскурсовода ее удостоверение, подбежал к карте графства Норшвайн и подцепил карточкой какой-то хитрый крючок на обратной стороне рамы. А потом стал ожесточенно дергать карту справа налево. – Мелисандр! – ахнула я. – Ты что делаешь?! – Открываю тайный ход, естественно! Тяжелая золоченая рама всхлипнула и дернулась. Мел навалился на картину всем весом, и медленно, со скрипом географическая карта поползла вбок. За ней оказался пыльный, затянутый паутиной коридор. – Быстро за мной! – приказал Мел и сиганул в черноту проема. Я со свистом втянула воздух, но все же не рискнула орать свое любимое «КАКОГО ПРАХА?!» рядом с уснувшей экскурсоводшей. Внутри у меня зашевелилась злость. Страшная. Сжав кулаки, зажмурившись, я глубоко вдыхала и медленно выдыхала. Еще не хватало разнести этот университет подобно дворцовому острову в Шолохе! К тому же я поклялась Карлу колдовать правильно. Без эмоций. А если за что-то и нужно держаться в неразберихе бытия, так это за данное слово, за свою ответственность… Так что тише, девочка. Ну подумаешь, он снова обманул, ну хобби у тебя такое – верить придурку Мелисандру Кесу. Вон Полынь говорил, что мы наделяем людей теми качествами, которые присущи нам самим. Будем считать, я сама не способна на такую ложь, поэтому не жду ее от других, – а это, согласитесь, уже не так плохо, как быть просто наивной дурой… …Вроде отпустило. О, великая сила самовнушения! Затравленно оглянувшись, я выругалась и рванула в секретный проем вслед за Мелом. – Ты тут? – не оглядываясь, спросил он. – Наколдуй нам свет, Стражди! А в конце коридора нужно будет отпирающее заклятие. Я тихонько взвыла. Так вот зачем были сладости. Многие народы, в том числе соотечественники Мелисандра, верят, что сахар повышает уровень магии в крови. Это совсем не так. Даже в случае классической ворожбы, не говоря уж о карловой [7] . Но мотив наконец-то понятен. – Мать твою, Мел! – зашипела я, догоняя саусберийца. – Куда мы идем?! – В Магический Арсенал города Пик Волн. Их с университетом объединяет тайный проход. Ты что, экскурсию не слушала? – Так, ладно. – Я все еще пыталась успокоиться. В окружении пауков, мерзких личинок и сырых стенных камней это было непросто. – А зачем мы туда идем? – Как зачем? Забрать четвертый амулет, который здесь хранится. На днях же квест обсудили. – Вот именно! Обсудили и все, без продолжения. Информация про срочную кражу нового артефакта там явно отсутствовала, Мел! Разве что ты отстучал ее мне морской азбукой между делом, да еще и предварительно убедившись, что я смотрю в другую сторону! – Кхм… Тинави, нам нужен нормальный свет. Эта свечка не особо-то помогает, а тут есть ловушки, – Кес весело проигнорировал упрек. – Свечка?! Но почему ты хотя бы факел не взял? – А как бы я его охране объяснил, интересно? Резонно. Привыкшие к студенческим безумствам охранники и впрямь обыскали нас с головы до ног. Вот только сонный перстень не отобрали: маленький он слишком, одноразовый. – Ты наколдуешь нам свет или нет? – нетерпеливо повторил Кес. – Вообще-то я не умею это делать, – скромно прокашлялась я. Мел остановился. Повернулся, не веря. – Ты не умеешь?.. Но это ведь начальная ступень магии! Все в Шолохе умеют! Я читал! – Где? В дешевой газетенке? Тем более у меня не та магия, что у остальных. – Но вчера ты рассказывала, что на какой-то миссии взорвала прахов храм! Храм, Тинави! Мне нужна от тебя эта магия. Я тихонько застонала. Язык мой – враг мой. Разрушение храма Белого огня – это, конечно, интересный эпизод, но вряд ли стоит включать его в резюме. Кто ж знал, что Мел – потенциальный работодатель? [8] – Да с храмом была случайность! – Так. Ладно. Ты нервничаешь, я понял. Но я в тебя верю. Главное – правильная мотивация. Даю тебе время до конца коридора, чтобы найти в этой случайности закономерность, а не то… – заявил Мел и шагнул вперед. В ту же секунду от стены, противоположной той, вдоль которой мы шли, отделилась густая тень булавы. Привет, ловушка. Я рухнула на пол, увлекая за собой патологоанатома – спасибо тренировкам по тринапу, никакой магии не потребовалось. Когда шипастое оружие просвистело над нами туда-сюда несколько раз и успокоилось, я рискнула выдохнуть. Возле щеки обнаружились кожаные ботинки Кеса. На роль подушки точно не тянет. Саусбериец располагался дальше. Свечка потухла и укатилась, оставив нас в кромешной темноте. Я обиженно стукнула ногу Кеса: – Знаешь, Мел, я не нанималась в подмастерья ворюги. Ты обманываешь меня во второй, чтоб тебя, раз. Либо ты сейчас же объясняешь свой долбаный план до последней черточки, либо я разворачиваюсь и иду обратно, по пути сдавая тебя охране! Конечно, я блефовала. Но из черноты снизу раздался расстроенный вздох, и Свидетель Смерти с удивительной неохотой рассказал мне суть ограбления. Стало ясно: я запомню этот день как самый жуткий день для моей совести. Конфетки и кальсоны Одна из главных несправедливостей нашей работы заключается в том, что творить беззаконие обычно интереснее, чем соблюдать закон. Мастер Саграйда Бон, глава Правого Ведомства В устах Мелисандра все звучало просто. И как-то даже невинно. Что удивительно, согласитесь: ведь мы шли на ограбление Магического Арсенала. Это вам не легкий грешок типа свидания с обаятельным хулиганом, которое надо сохранить в тайне от маменьки! Хотя своими повадками и уговорами Мел очень напоминал такого хулигана. Ситуация была следующая. Именно в Магическом Арсенале города Пик Волн хранился четвертый артефакт из шести. Этот амулет Хинхо из Дома Страждущих подарил жене, прежде чем отправиться в путешествие по Лайонассе – во второй половине жизни он внезапно стал паломником. Все таким же молчащим. Жена, в свою очередь, пожертвовала амулет в храм – вместе с горой старых вещей Хинхо. Артефакт («безделица металлическая, украшена красным стеклом и рунами, посвящена богине Дану») пролежал на храмовом складе четыре века. Аккурат до 1575 года – тогда потомки срединников вернулись на материк и там основали собственное государство – то есть Лесное королевство, где я живу. Жители Шэрхенмисты, покинутые своими подзадержавшимися гостями, собрали в кучу весь оставшийся от них скарб и сдали его в краеведческий музей. В том числе амулет Хинхо. А еще век спустя «шолоховскую коллекцию» раскидали по другим учреждениям сообразно происхождению и функционалу экспонатов. Там-то и выяснилось, что «безделица» обладает слабой, но явно разрушительной магической аурой. Поэтому после экспертизы амулет отправили в Магический Арсенал. Отсюда мы и должны были его выкрасть. – Грош цена твоим артефактам, если за все это время шэрхен ни разу не нашли амулет полезным, – буркнула я. – Не мне тебе объяснять, что в магии целое – это больше, чем сумма слагаемых. Соберем шесть артефактов, там и разберемся с ценой. Мелисандр сосредоточенно ползал по глиняному полу темного коридора. Он не терял надежды отыскать потерянную свечу. Я калачиком свернулась под сырой стеной и прислушивалась: не отодвигает ли кто потайную дверь? Не скрипит ли новая ловушка? – Почему ты не хочешь просто купить его, Кес? – Магический Арсенал находится в управлении Военного ведомства. Они по закону не могут торговать экспонатами, даже самыми дурацкими. – А если тайно? Подкупил стражника – и готово. Голос Мелисандра, невидимого в темноте, наполнился презрением: – Тинави, у меня есть честь! А ничего ниже и паскуднее взяточничества не придумаешь. – Что, воровство лучше, что ли? – Лучше. Так ты получаешь желаемое за свои мозги, хитрость, смелость… А не поощряешь жадность отдельных индивидов. Я громко фыркнула и покачала головой. Меня удивляло, как в Мелисандре уживались банальная лживость и высокие принципы, вульгарная грубость и аристократичная галантность, семейная трагедия и полнейший фарс. Не человек, а хлопушка, набитая противоречиями. Не хочу быть рядом, когда он взорвется. – И как же мы выкрадем амулет? – вздохнула я. – Вообще-то я рассчитывал на твою магию… Мел подошел и сел рядом. – Сначала я договорился с местной преступной шайкой. Но наш с ними план был очень грязным. С тобой все получится куда чище. Получилось бы. Нужно только усыпить заклинанием стражников, потом отключить систему безопасности – просто заморозить ледяным облаком. Затем вскрыть ядовитый замок на сундуке, шепнуть заклинание-противоядие – ну и сбежать, по дороге отражая охранные заклинания на автоспуске. Я потеряла дар речи. Потом неудержимо расхохоталась, закрыв лицо руками. – Ты серьезно? Всего-то? Вот такой у тебя был план?! – Мой смех перерос в рыдания. – Эй, ты чего? – напрягся Мел и аккуратненько отодвинулся. Смелый-то он смелый, но от сумасшедших лучше держаться подальше. – Усыпление… Ледяное облако… Взлом… Противоядие… Отражение… А-ХА-ХА!!! Ты правда думал, что я на такое способна? При всем желании я не могла вспомнить ни одного волшебника, кто бы одинаково хорошо владел столькими специализациями сразу. Магистр Орлин разве что? Ну нет. Точно нет. Представив бородатого старца, скачущего среди охранных заклятий, как козочка, я расфыркалась, немного истерично, но очень весело. – Мел, ты сама наивность. Не бывает таких чародеев, чтоб все и сразу. – А мне Кадия говорила, что в Шолохе и не такое бывает… – мрачно протянул Мелисандр. – Кадия? Да все слова Кадии надо делить на пять, а то и на десять! Особенно если она рассказывала это тебе в уютном баре под бутылочку шаверни! Красноречивое молчание значило, что я угадала. – Вот прах. А я ей поверил, – разочарованно ругнулся Кес. – Да ей все верят. Красивым девушкам сложно не верить. – Я нахмурилась. – Надеюсь, грязь вашего плана заключалась не в том, чтобы убить стражников? Мелисандр с неохотой признал: – Нет, просто вырубить, но… Потом прикрываться ими от заклинаний, как щитами. – Это отвратительно. – А вскрывать своего мертвого братишку не отвратительно? Я возмутилась, но промолчала. Такие вещи нельзя ставить рядом. Грубое насилие над логикой, манипуляция чувствами собеседника. Да и на амплуа жертвы далеко не уедешь – разве что по наклонной. Но не мне было упрекать Кеса. Мой мозг продолжал перебирать варианты того, кто из магов способен выполнить озвученное Мелисандром техзадание… Полынь. Полынь смог бы. Но не как чародей, а как Ходящий, с помощью запредельных умений. Скользнул туда, Прыгнул сюда, делов-то. Вместо взлома замка можно было бы Прочитать охранника. Подходишь к нему, заглядываешь в глаза, спрашиваешь: «А код от сундука – 4567? Или последнюю цифру сменили?» И стражник рефлекторно представляет верную комбинацию. А ты уже считал ее и дальше пошел. Хотя, конечно, такого эксцентричного лохматого чувака, как Полынь, охранник бы так просто не отпустил… Эх, Мелисандр. Не меня тебе надо было с собой брать, а ту студентку-теневичку. Ей вон даже в глаза смотреть не требуется, чтобы Читать . Кес между тем совсем пригорюнился. – Знаешь, Мел. Еще раз втянешь меня в историю без моего предварительного согласия – я тебя нахрен испепелю, – жестко сказала я. Несмотря на угрозу, он обрадовался: – То есть ты все-таки можешь колдовать? – Я могу колдовать, но весьма хаотично. Нельзя заранее сказать, что получится. И получится ли вообще. – И что мы будем делать? – Ты это устроил, ты и думай. – Я раздраженно пожала плечами. Мы еще немного помолчали. Наконец я вздохнула: – Ладно, раз уж я все равно здесь… Давай попробуем так… У тебя ведь остались конфетки? * * * Магический Арсенал города Пик Волн полнился тишиной. Тут и днем бывало немного народа, но после заката жизнь совсем прекращалась. Длинные сводчатые залы хранили безмолвие. Тонкий слой пыли покрывал шкафы. Отношение персонала к тайнам Арсенала было халатным, но магическая сигнализация все же тихо серебрилась по периметру комнат. Вдалеке послышались шаги охранников, совершающих обход. Через пару минут они дойдут до зала, в котором мы вылезли из тайного хода. Мелисандр и я кивнули друг другу: начинаем! – И вот в семнадцатом веке правители города Пик Волн решают сконцентрировать все оружейные ценности в одном месте. Проект строительства Арсенала был препоручен архитектору… Звучный голос Мелисандра Кеса постепенно становился громче, набирал уверенности. Я ткнула его в ребро: – Не перебарщивай. Шаги на секунду замерли, а потом ускорились. Дверь в наш зал распахнулась, и в проеме показалось два изумленных мужских лица. – Вечер добрый, коллеги. – Мелисандр добавил несколько вежливых фраз на шэрхенлинге. Один из охранников нахмурился: – Что вы тут делаете? У стражей была диковинная форма: обтягивающие черные комбинезоны, будто у акробатов. М-да, это очень некстати для нашего плана! Мел прокашлялся и, подобострастно изогнувшись, затараторил: – Я провожу экскурсию для гостьи нашего города, достопочтенной Айнвили из Дома Ищущих, королевского дома Шолоха, которая инкогнито посещает Пик Волн. Госпожа Айнвиль приехала с академическим визитом в университет, и ректор нанял меня для прогулки по наиболее значимым местам столицы… Охранники смотрели на Мелисандра, как на умалишенного. Но саусбериец так самозабвенно заливался соловьем, так активно размахивал украденным удостоверением экскурсовода и так уверенно вплетал в свою речь исторические факты об Арсенале, что стражи никак не могли понять, что с ним делать и в чем подвох. Я же стояла с брезгливой физиономией, достойной, как мне казалось, Дома Ищущих. Наконец я решила, что «госпоже Айнвили» уже пора бы и утомиться. – Мы продолжим экскурсию или нет? – Я капризно топнула ножкой, прервав Мелисандра. – Здесь так пыльно, что у меня в горле першит. Пойдемте дальше. – А вы конфетку возьмите, госпожа Айнвиль. Уходить рано, потому что я вам еще не рассказал вот про ту комнатку – видите кованую дверь в западном углу? За ней хранится оружие, оставшееся в Пике Волн от ваших предков… Мел продолжал трындеть. Я жеманно взяла конфетку, развернула, засунула в рот. На стражников мы перестали обращать внимание. Те недоуменно переглянулись. Наконец один прокашлялся: – Арсенал – объект стратегического назначения. Тут нельзя водить экскурсии. Мелисандр обернулся и в притворном ужасе вытаращил глаза: – Нельзя говорить «нельзя» наследникам иностранных государств… Госпожа Айнвиль, простите нас, гости вашего уровня так редки в Пике Волн… – Ничего, – высокомерно фыркнула я. И тотчас захрипела, схватившись за горло. Потом я повалилась на пол, щедро пуская изо рта слюни, и начала кататься туда и сюда, завывая. После особенно пронзительного взвизга я затихла, живописно раскинув по сторонам ноги. Охранники замерли. Тягостное напряжение укутало Арсенал, как пуховое одеяло. Мелисандр шумно сглотнул: – Помощь! Срочно нужна помощь! – Псевдоисторик панически затряс одного из охранников. – Если госпожа Айнвиль умрет – нас повесят! Где ближайший выход? – Никуда ты не пойдешь! – рявкнул тот, отцепляя от себя чужака. – Это твоя конфета ее отравила! Льовен, проследи, я за помощью! И бравый боец в трико убежал, хлопнув дверью до щелчка – чтобы мы не сбежали, вестимо. По двери тотчас разлилась блестящая сеточка сигнализации. Льовен, оставшийся с нами, недобро зыркнул в сторону Мелисандра и присел возле меня на корточки. Плохо так присел, неустойчиво, с отрывом пяток. Тотчас мы набросились на стражника с двух сторон. Я ударила его по коленям и за плечи дернула к себе, а Мел прыгнул сверху, хватая за шею. Хорошо быть Свидетелем Смерти! Всегда точно знаешь, где у человека сонная артерия, и можешь его аккуратно «выключить». Пока Кес возился с охранником, я уже сняла у того с пояса связку ключей и старательно подбирала подходящий к двери в каморку. Процесс был долгим, я нервничала. У второго убежавшего охранника связки не было, так как Мелисандр стащил ее. Поэтому, даже если бы страж решил вернуться сразу, то не смог бы зайти через захлопнутую дверь. Но долго ли он будет бегать за помощью и сколько у нас времени – я не знала. Наконец ключ подошел, и мы с Мелом ввалились в каморку. – Вот этот. – Кес указал на небольшой сундук в углу. На сундуке была бирка: «Боевые амулеты». – Три, два, взяли! Пошатываясь на ходу, я старалась не отставать от патологоанатома, который целеустремленно тащил сундук обратно в большой зал. Кодовый замок на крышке таинственно мерцал лиловым. Вобьешь не ту последовательность – поприветствуешь проклятье. Мы плюхнули сундук на подоконник и распахнули окно. Холодный ночной воздух влажно, как щенок, лизнул мне нос. Три этажа вниз, а там – небольшой плац из черных булыжников, хилые игольчатые кусты и высокий забор. – Будем надеяться, сработает… – прошептала я. – Три этажа, детка! Точно сработает. Саусбериец с ноги пнул сундук, и тот, скрипнув петлями, ухнул наружу. Мы перегнулись через подоконник, с замиранием сердца наблюдая за его падением. Длилось оно недолго. Повстречавшись с мостовой, ларь жалобно всхлипнул, взвизгнул и раскололся в щепу. Сиреневое облачко спиралью взметнулось из кодового замка. Обычно в таких случаях проклятие бросается на взломщика, но тут взломщика не нашлось, поэтому облачко в нерешительности поплыло прочь по пустому двору Арсенала… В дверь у нас за спиной заколотили. – Льовен! Открой! – раздался голос первого охранника. Льовен на полу слабо завозился. Мел запрыгнул на подоконник. – Мне страшно, – пискнула я не своим голосом. – Да мне тоже. – Патологоанатом отмахнулся. И снял штаны. – Что им стоило выдать охране нормальные плащи, да? Нам бы пригодились! А так – ходят в сутенерских комбинезончиках, позорище, – попробовал пошутить он, белея в ночи кальсонами. Я лихорадочно перекручивала свою многострадальную летягу, как будто выжимая после стирки. Буквой «Х» сцепив получившийся жгут со штанами Кеса, я растянула в руках импровизированный канат длиной метра полтора. Негусто, но хоть что-то! Идею я взяла из своего богатого ученического опыта… Как-то раз мы с Кадией и Дахху взобрались на крышу магистра Орлина – убегали от рассерженного вепря, на котором Дахху тренировал заклинание чистки зубов. Забраться-то мы забрались, а вот вниз спуститься не получалось: адреналина уже не было, а как в нормальном состоянии сползти по стене трехэтажного коттеджа – мы не знали. Короче, по итогам мы знатно развеселили самого магистра Орлина, сплетя из трех своих мантий такую чудесную «сосиску», что развязывать ее пришлось заклятьем. – Удержишь? – заволновалась я, глядя, как Мел наматывает на ладонь противоположный от меня конец «каната». – Да. Саусбериец одной рукой и обеими ногами ухватился за оконную раму, другую руку свесил вниз. Жгут неглубокой петлей провис между нами. – Давай! – кивнул Мел, и я с судорожным вздохом сползла с подоконника наружу, цепляясь ногами за шероховатости в стене. Наконец, ниже было некуда: я висела, как лягушка, сжимая трещащую ткань летяги. До земли все равно было слишком высоко. – Прыгай, блин! – драматичным шепотом рявкнул Мел. Судя по крикам в здании, охранник Арсенала уже разжился подмогой, и теперь они дружно пытались деактивировать сигнализацию. Я прыгнула. В падении я пыталась расслабиться, но куда там! Столкновение с землей было болезненным, я сгруппировалась и укатилась вбок с грацией мешка с картошкой. Потом вскочила на ноги, взъерошенная, испуганная. Вдруг я уже переломала себе все на свете, но еще не чувствую? Нет, вроде обошлось. Я задрала голову. Мел так же повис на руках, как и я минуту назад. У него не было этих полутора метров страховки, полученной благодаря одежде. Сочувственно шипя, я бросилась к развороченному сундуку. К счастью, в нем было не так много амулетов. Артефакт богини Дану я нашла сразу же: выхватила из груды других и крепко сжала в ладони. Сзади раздался удар. Я обернулась. Мелисандр лежал на боку. Глаза у него были как у коровы – красивые и печальные. – Жив?! – Спина, – односложно ответил саусбериец и выругался. – Твой выход, волшебница. Я прикрыла глаза. Унни, привет. Ты как там? Давно не виделись. Гармония в душе, ля-ля-ля, ручеек спокойствия, ля-ля-ля, единство со вселенной… Пожалуйста, помоги мне сейчас чуть-чуть. Ну чуть-чуть. Даже не мне, а вот этому несносному парню. Считай это благотворительностью, ладно? Дело хорошее, доброе, с тебя не убудет. В ответ – тишина, никаких тебе теневых бликов. Прах. Я прикусила губу: – Не получается. Мел, может, так дойдешь? – Вот и доверяй после этого женщинам, – зашипел господин Кес, осторожно поднялся и, подволакивая ноги, похромал к забору. Я прихватила жгут из одежды и поднырнула ему под руку, смиренно соглашаясь на роль костыля. К счастью, хотя бы с оградой не пришлось мудрить и выкручиваться. Эту часть плана – удивительно! – Кес продумал, заранее расшатав несколько крупных камней в кладке. По его указанию я выбила их, мы вылезли наружу и на полусогнутых побрели прочь, тенями пробираясь меж острых скал, торчащих тут и там. Мы держали путь в сторону порта. Я заметила, что Мелисандр хромает все сильнее и сильнее. Лицо его побледнело. – Так, останавливаемся! – решила я. – Нас догонят, – неувереннно возразил он. Но я лишь деловито затащила его под черную елкучьи лапы опускались до самой земли, как шалаш. В Пике Волн наступила ночь, тоскливая ночь с воскресенья на понедельник, и людей на улицах, на наше счастье, не наблюдалось. Я осмотрела спину и ноги Кеса. Мда… Третий этаж – это только звучит несерьезно, а на самом деле можно так навернуться, что потом тысячу раз пожалеешь. – Ты что, на всю стопу приземлялся, что ли? – Да. – Никогда так не делай! Позвоночник убить можно. – Я знаю , Стражди, – гордо фыркнул он. – Я же спец по телам человеческим. – Мертвым, ага. – М-да, тут есть проблемка. Где-то у нас над головой вдруг залился трелью соловей. Его пение разбудило мотыльков, которые прикорнули в трещинах елового ствола и теперь недовольно шебуршились, устраиваясь поудобнее. Я снова воззвала к унни. Тишина. Чувство единения с мирозданием никак не хотело приходить в столь неподходящих условиях – чужой город, Мел в подштанниках, колючая еловая хвоя под попой… Я выдохнула, очень медленно, раз, другой, и попробовала мысленно воссоздать атмосферу Шолоха. Светлая лесная поляна. Юный Карл, не знающий о том, что он хранитель, в красном комбинезоне, в окружении оленей (и нет, я не про нас с ребятами). Легкий запах жасмина и свежескошенной травы. Мне удается поднять в воздух десяток книг, заранее притащенных из пещеры Дахху. Триумф! После занятия я пойду гулять с Кадией по вечерним набережным Верхнего Закатного Квартала… А наутро мы с Полынью будем пить обжигающий кофе на подоконнике в нашем кабинете, и куратор снова будет ускользать от расспросов, не желая делиться подробностями своего расследования. И жизнь впереди – большая, длинная, полная удивительных встреч, подвигов и возможностей – лишь руку протяни… Что-то шевельнулось внутри. Теплый блик прыгнул на изнанку века, дружелюбно запульсировал, будто пес, виляющий хвостом. Потом еще блик и еще. Я почувствовала, как тяжелеют кончики пальцев. – Ну привет! Достучалась-таки! – В моей голове раздался веселый и мягкий голос Дахху. На самом деле не Дахху, конечно, а энергии бытия унни, которая с какой-то радости выбрала моего друга в качестве интерфейса . – Привет-привет… – улыбнулась я. Магия начала лечение. Мелисандр облегченно выдохнул. – Все-таки на что-то ты сгодишься, – хлопнул меня по плечу патологоанатом, когда мы продолжили свой путь к порту. Я снова нацепила любимый плащ и была в таком хорошем настроении после ворожбы, что даже не огрызнулась. Мы поднялись на борт быстроходной шукки, которая должна была доставить нас на материк. Капитан арендованного корабля молча кивнул, увидев Кеса, и приказал команде отчаливать. Выглядел он напряженно-испуганным. Кажется, не одни мы тут нарушаем закон! – Я спать, – зевнула я. – Разбуди меня по прибытии. – Да это двое суток, э! Ты столько не проспишь. – О, поверь, Мелисандр! У нас с постелью особые отношения. Чистая и бессовестная любовь. Не завидуй. – Хм. Не завидую, но теперь хочу, чтобы ты показала мне мастер-класс! Но я показала лишь фигу. На глубине Я не мечтатель, я – мечта! Фраза, которую Мелисандр Кес повторяет себе по утрам, пока бреется Мне снилась какая-то мутная, несуразная дичь про то, что я – перекати-поле и болтаюсь среди сельских дорог неведомого мира. Качусь туда, качусь сюда, и одна часть меня ликует – «свобода!», тогда как другая пугается пустоты. И вот я качусь и продолжаю катиться, пока не встречаю столб с указателями, и тогда замираю – мне хочется и не хочется – одновременно – выбрать себе путь… Вдруг шея нестерпимо зачесалась. – Я же просила не будить, – буркнула я, почувствовав, что рядом кто-то стоит. – Отоспишься на том свете, – пообещали мне в ответ. Сон улетучился, как окись балаган-травы. Моя рука, отправленная на важную миссию по чесу шеи, столкнулась там с лезвием ножа. Оно было обескураживающе острым. Я открыла глаза и увидела синеволосую шэрхен, которая ругалась с Мелисандром на пляже три дня назад. Пиратка прижала оружие к моей нежной коже и, кажется, считала, что все в порядке. Она стояла расхлябанно, как в борделе: бедро вбок, подбородок задран, взгляд насмешливый и наглый. – Вы кто? – проскрипела я тем мерзким голосом, что рождается в людской гортани сразу после пробуждения. – Твоя погибель! У этой дамочки смерть явно возглавляла топ тем для беседы. Поняв, что диалог не складывается, я попробовала отодвинуться. Кончик ножа неумолимо поплыл вслед за мной. – Пшла на палубу, – рявкнула шэрхен. Мне вспомнились правила поведения при захвате в заложники: мы зубрили их на первом курсе под строгим взором магистра Орлина. Несносный старец требовал, чтобы Кадия, Дахху и я наизусть зачитывали ему книжечку о чрезвычайных ситуациях, которая хранилась в верхнем ящике учительского секретера. Иногда я вспоминаю эти правила перед сном, одну за другой, вместо счета овец. Отлично работает. «Не допускайте действия, которые могут спровоцировать нападающих к применению оружия и привести к человеческим жертвам», – представились мне ровные ряды печатных букв. Вот и ладненько. Значит, пойдем на палубу. * * * Шепчущее море негодовало. Шквальный ветер обрывал паруса шукки, гребни волн взмывали выше бортов. Серая пена прокатывалась по качающейся палубе, с голодной жадностью набрасываясь на наши ноги. Низкое небо заваливалось то вправо, то влево и тем самым окончательно лишало душу остатков спокойствия. Мелисандр Кес со связанными за спиной руками стоял перед длинной доской, выступающей далеко за борт, прямиком в бушующее море. Пиратский суд… Час от часу не легче. Синеволосая шэрхен пинками проводила меня к патологоанатому. С десяток пиратов выстроились шеренгой вдоль кают. В луже из морской пены сидел связанный капитан – тот, что пустил нас на корабль. Так вот почему он нервничал! Когда мы погрузились на борт, его шукка уже была захвачена: пираты наверняка где-то спрятались и ждали выхода корабля в открытое море. – Что происходит?! – перекрикивая шторм, взвыла я, когда оказалась подле Кеса. – Нас будут топить! – бодро отозвался он. Мокрые отросшие волосы налепились ему на лицо, Мел извивался и отплевывался, пытаясь улучшить обзор. Я с омерзением почувствовала, как тонкие струйки дождя добрались до самых потаенных мест моего тела… Обмякнувшая летяга на плечах стала во сто крат тяжелее. – Но за что? – почти простонала я, пока юный пират рывками связывал мне руки за спиной. – Это та шайка, с которой мы планировали ограбление. Они надеялись на большую добычу и теперь не могут простить мне двух вещей… Во-первых, что пошел без них; во-вторых – что взял только один амулет. Пираты считают это глупостью, несовместимой с жизнью, – продолжал бодриться Мел. Мне было не до шуток. Я всегда боялась шторма. Толща черной воды, жадной, беснующейся под ногами, казалась мне древним чудовищем, ненасытным в своей ненависти. Километры темноты, уходящие вертикально вниз, давящая тишина, куда не проникает свет, слепые рыбы-фонарщики – все это было чуждым и до отвращения нереальным. Краем глаза увидев, как очередная волна накидывается на наш скрипящий бриг, я впервые за долгие годы обратилась с молитвой к богам… Очень жаль, что знакомство с ними никак не повлияло на ситуацию. Агрессивная пиратка загнала Мелисандра на доску. На середине пути саусбериец обернулся, открыл рот и крикнул что-то, но ветер подхватил его слова и выбросил за борт, как мусор. Корабль накренился, и Мелисандр беззвучно ухнул вниз, в разверстую пасть моря. Я вскрикнула. Времени горевать не было… Синеволосая тетка уже толкала меня: настойчиво, механически, без всех тех разговоров, которых так ждешь от истинных злодеев. Я извернулась и попробовала пнуть ее в колено, смутно надеясь на чудесное спасение. Но мах ногой на мокрой доске оказался до глупости неловким – и, поскользнувшись, я также полетела вниз. Столкновение с водой окончательно лишило меня чувств. * * * Возвращение к жизни было стремительным и некомфортным. Кто-то с силой зажал мне нос и, когда я взбрыкнула, накрыл лицо плотной желейной маской. Несколько секунд я интенсивно сучила ногами, пытаясь прощупать обстановку, а потом все вдруг стало нормально. Маска перестала ощущаться, и я смогла открыть глаза. Я лежала на больничной койке. Руки, вместо того чтобы покоиться на простынях, чуть парили над матрасом. Ноги – так же. От лица во все стороны отходили тонкие прозрачные трубки, напоминающие кошачьи усы. – Дышите нормально, – сказал блесен, склонившийся надо мной. Блесен! Подводный житель! – Я что, в Рамбле? – Да. Я переустановил вам придонную маску . Давление и гравитация сейчас нормализуются. И действительно – мои безвольно зависшие руки вдруг опустились вниз, будто я на поверхности, а не глубоко в море. Я осторожно пощупала лицо. Глаза, нос и рот скрывала мягкая, прохладная на ощупь накладка. Сквозь нее все выглядело ярче, чем должно: предметы светились, будто белый цвет под ультрафиолетом, а самые темные оттенки слегка пульсировали. Эта маска – волшебное изобретение тех безрассудных смельчаков, которые пару тысяч лет назад решили, что им надоело жить на земле, и поэтому ушли под воду. Но факты – вещь упрямая: на глубине нечем дышать, зато есть проблемы с давлением, сопротивлением, распространением звука… В общем, почти со всем. Однако смельчаки были упрямыми в своей придури и очень умными, а потому изобрели хитрое устройство – маску, избавляющую от вышеперечисленных неудобств. Сегодня мы называем подводных жителей блеснами. Есть тут, в Рамбле, и другие – рыбьеголовые, настоящие туземцы. Обе расы уживаются мирно: на праздничных открытках их всегда рисуют в обнимку. – Вы спасли нас? – спросила я врача-блесна. Он кивнул, не вдаваясь в подробности. Потом отошел в другой конец палаты и начал обрабатывать мои вещи… Я с любопытством следила за процессом. В Рамбле интересно обращаются с теми предметами, которые мокнут в воде – бумажниками, книгами, одеждой и так далее. На них выпускают сухоняш – улиток-переростков, которые, ползая, оставляют за собой склизкий фосфоресцирующий след. Этот след – специальная мембрана, которая сохраняет предмет сухим. Или же помогает ему быстро высохнуть с минимальными потерями – как в нашем случае. Дай улитке порезвиться на твоем вечернем платье – и можешь смело нырять в нем в бассейн, если градус вечеринки позволит. Таких сухоняш блесны с успехом продают в сельские районы Асерина: там они очень высоко ценятся этнологами и странствующими целителями, которые, бывает, на много дней увязают в проливных дождях Туманного Нагорья… С моей летягой сухоняша справилась быстро, а вот куртка Мелисандра заставила ее опасливо попятиться. Блесен критически посмотрел на улитку; потом взял куртку, похлопал по набитым карманам, заглянул в них, изумленно воскликнул и быстро вышел из палаты. Тотчас двери снова распахнулись, и в помещение ворвался сам Мелисандр. С непривычки мне показалось, что на него напала медуза, которая подмяла лицо саусберийца и теперь пытается его сожрать. Громкий вопль, исторгнутый Кесом, только поддержал эту сюрреалистичную иллюзию. Впрочем, это оказался вопль ликования. – Мы живы, Ти! Мы живы! – буйно радовался Мел, тряся меня за плечи. Я рассмеялась: – Живы… Правда, я даже не успела сообразить обратного. Грохнулась в воду и обморок одновременно. – Везучая! – завистливо выдохнул Кес, помогая мне подняться с койки. – А я еще побарахтался, поборолся за жизнь, что в условиях девятого, десятого и одиннадцатого вала было непросто… Как увидел акульи плавники рядом – все, думаю, кранты. Допрыгался. Кто твою-то смерть засвидетельствует, дурачина? Но плавники оказались фальшивыми. Их наши новые друзья присобачивают к подводным лодкам, как паруса, прикинь? Вернулся блесен и начал педантично вводить мне какое-то лекарство под изгиб локтя. Шприц был настолько тонким, что я не почувствовала дискомфорта. – Эх, Тинави! – продолжал радоваться Мел – теперь укол делали ему. – Как же здорово – жить! Жить на полную катушку! Я рассеянно подняла брови, мол, и впрямь. Мне стало как-то нехорошо… Блесны переодели меня, и теперь длинная, в пол, перламутровая рубаха странно холодила кожу. Ее чешуйчатая ткань была как живая. Облизывала ноги прохладными язычками незнакомого материала, взбиралась вверх, стараясь потуже обтянуть шею. Несмотря на маску, я не могла нормально дышать. Кес еще что-то восторженно болтал, а я стала медленно оседать на пол. Удивительная ночнушка помогла приземлиться, насилу таща меня вниз. Блесен, отошедший в угол палаты, отвернулся и начал копаться в каких-то склянках. – Мел… – прохрипела я. На этом силы кончились. – Ты что с ней сделал, гаденыш?! – возопил саусбериец, увидев, что творится. Но потом, закатив глаза, Мелисандр и сам стал падать – как древний каменный колосс, очень прямо, медленно, лицом вверх, снося к праховой бабушке прикроватную тумбу. Мир вокруг меня заполнился всполохами разноцветных огней. Я снова выключилась. «Что за день! – воскликнул бы Дахху. – Ну что за день!» * * * Помпезный зал стал следующим куском моей разбитой мозаики под названием «сегодня». Я очнулась и обнаружила себя на троне. Ого! Вот это поворот! Но «живая» больничная рубаха никуда не делась. Она стискивала меня с любовной страстью и не давала шевельнуться, намертво приклеив мои руки к подлокотникам, а позвоночник – к спинке. Я только и могла, что растерянно оглядываться. Обстановка смущала. Мой трон стоял на сцене в небольшом театральном зале. Подводном, конечно: стеклянные стены обросли водорослями, вместо люстр – гигантские рыбы-удильщики на цепях, кулисы – водоросли, а пол отсутствует – лишь белесый песочек вздымается барханами. Все места в театре были заняты: несколько десятков зрителей вальяжно развалились в коралловых креслах. У многих в руках были длинные трубки, пускающие жемчужные пузыри: не вполне безобидные, судя по чересчур томным лицам. Среди гостей я разглядела и блеснов, и рыбьеголовых, а в первом ряду полулежала сама подводная владычица в короне из ракушек… Ой-ой. Это на какое шоу они все пришли? Только не говорите, что на меня! Увидев, что я очнулась, королева выжидающе вскинула брови. Я сделала то же самое. Тогда она раздраженно закатила глаза, и тут я не рискнула повторять. Так. Ну. Предположим. – Приветствую, владычица! – с опаской кивнула я. Теперь королева удовлетворенно кивнула, а потом прищелкнула пальцами. Гости плавно встали и склонились в глубоком поклоне, а из дальнего конца зала к нам выдвинулся некто в мантии с капюшоном и с грифельной доской. Его окружали рыбы, много-много рыб, похожих на мини-телохранителей. «Капюшон» шел настолько медленно и уныло, что можно было свихнуться. Я надеялась, что кто-нибудь по дороге даст ему пинка животворящего, но нет: рамбловцев такой темп совершенно устраивал. Они продолжали стоять в поклоне, слегка покачиваясь от подводного течения, и, кажется, изредка серебристо смеялись без особой причины, а королева закинула голову назад и рассеянно разглядывала потолок. Странно все это. Рамбла, конечно, знаменита своей аристократичной заторможенностью и эксцентричностью, но происходящее сейчас совсем уж напоминает опиумный притон. Когда «капюшон» наконец-то приблизился, королева что-то шепнула ему и указала на меня пальцем. Он ме-е-е-едленно повернулся. Елки-моталки. Он что, сейчас еще и к трону двинет?! В обход сцены, так же траурно? Помогите! Но обошлось. «Капюшон» лишь поставил доску на выдвижную треногу и начал писать. Этот стиль общения напомнил мне дело о тихом лодочнике, которым я занималась как Ловчая. – «Приветствуем тебя в Рамбле, дочь верхнего мира». Место на доске предсказуемо кончилось. Человек неторопливо стер написанное и приступил к следующей фразе. – «Владычица Льянва Лои К`га Гэлдри предлагает тебе роль ночной рассказчицы». Вот тут я совсем растерялась. Это еще что за ерунда?! Десятки глаз смотрели на меня в ожидании. – Спасибо, владычица Лья… Э-э. – «Капюшон» успел стереть имя королевы, а я его не запомнила. – Спасибо за предложение, и за спасение спасибо, но меня ждут на поверхности. Благодарю вас всем сердцем и прошу указать нам с другом путь на материк. Я не стала выведывать, с какого перепугу блесны разглядели во мне рассказчицу и почему так диковато, нездорово развлекаются. Ситуация была крайне сомнительная, но мысль о долгой дискуссии посредством учебной доски угнетала. – «От предложений Лои К`га Гэлдри не принято отказываться». – Выведенные «капюшоном» буквы прямо-таки светились укоризной. – Просто я недостойна этой роли, поверьте. Мне жаль. Владычица встала. Подданные с легкими стонами неудовольствия тоже опять поднялись. Человек в капюшоне начал ожесточенно стирать с доски написанное, но королева остановила его жестом. Она хрипло обратилась напрямую ко мне: – Вы были на лодке с пиратами. Значит, вы преступники. Преступникам – наказание. Но нынче Рамбла милосердна… Поэтому вы будете гостями. Вам будет комфортно. Плата – ночные истории о жизни верхнего мира. Я возразила: – То, что мы были на лодке с пиратами, означает как раз-таки, что мы жертвы! – Вещи твоего друга говорят об обратном. Фальшивые удостоверения. Магическое оружие. Дамские – краденые? – амулеты. Признак нечистой совести. Ты с ним. – А как насчет презумпции невинности? – В бездну презумпцию! – сонно отмахнулась королева. М-да. А мы с Мелисандром на днях еще нашу политику осуждали… Меж тем владычица стукнула о песок серебристым жезлом с сияющим наконечником. – Идея с рассказчицей гуманна и справедлива, – поведала она. – Жаль, что ты не ценишь, чужачка… Тогда поступим иначе. Несколько рыбьеголовых внесли в тронный зал клетку с Мелисандром Кесом. Саусбериец двумя руками вцепился в прутья и клял «этих дохлых селедок» на чем свет стоит. – Мы ждем историю. – Владычица подняла подбородок. – А скаты ждут дозволения… Вышеупомянутые обитатели глубин, облепившие клетку изнутри, неожиданно напрыгнули на Мелисандра. Блестящие разряды тока саданули историка по плечам. Мел зашипел, как масло на раскаленной сковороде. Вельможи заахали от удовольствия. – Хей, полегче! – Сказать, что я была в шоке от этих психов, – ничего не сказать. – Будет вам история. Не знаю только, зачем… – Хочется, – объяснила королева. И действительно: чем не серьезная причина. Вдруг легкое изменение подводного течения сдернуло капюшон с головы человека, писавшего на доске. Ох! Не зря во мне всколыхнулись воспоминания! Ибо подле морской владычицы стоял Ол`эн Шлэйла, тихий лодочник. Ни блесен, ни рыбьеголовый, серединка на половинку. По его собственным словам – рыбий хозяин. Перехватив мой взгляд, он отвернулся. Ол`эн Шлэйла… Я вспомнила нашу встречу. Мы с Кадией должны были уладить конфликт между Шлэйлой и рыбаками-тилирийцами. Казалось, мы все сделали правильно, но… потом тилирийцы подожгли дом Шлэйлы. Видимо, тогда он и вернулся в Рамблу. Я мрачно уточнила: – О чем вам рассказать? – О чем угодно. – Императрица склонила голову набок. Все ее подданные мгновенно сделали то же самое. Зеркалят, подхалимы. И тогда я просто пересказала им дело о тихом лодочнике. Ну как – просто. Превратила в сказку: перевела все в третье лицо, добавила красок. Представила себя рыцарем-паладином. Заменила рыбьеголового на птицеголового – живут же на западных островах люди с головами воронов. Человек-птица в моей истории пытался понять, о чем поют небеса над Шолохом – так же, как настоящий Ол`эн пытался выяснить, о чем шепчет речное дно. Человек-птица узнал, что кто-то во вселенной допустил страшную ошибку и теперь мироздание рушится… Он напутствовал паладина, чтобы тот разобрался в происходящем. Наша реальная история тут бесславно заканчивалась, но в вымышленной я продолжала. Я рассказала о том, как паладин раскопал своим двуручным мечом все необходимые секреты. А потом направил «ошибившегося» на войну со злом – и война эта идет прямо сейчас, втайне от непосвященных. По страшному секрету я поведала, что паладин хочет рассказать человеку-птице о происходящем, но не может! Потому что его похитили глупые раскормленные голуби, которые клюют его прямо в маковку своими недалекими требованиями. Однако, возможно, в следующей серии человек-птица спасет паладина? Тогда он узнает немало всякого интересного. Тут я мстительно замолчала. – И что, дочь верхнего мира? – Владычица обиженно надула губы. – Это конец? – Пока да. – Плохая из тебя рассказчица. – Что же вы хотите от преступницы! Мой скудный ум не может с ходу придумать что-то получше, увы. Надо будет как следует поразмышлять в тишине. Ол`эн Шлэйла смотрел на меня во все глаза. Стая рыб вокруг него в волнении трепыхала хвостами. Сказка ложь, да в ней намек. К счастью, мой намек дошел до цели. – Ну ладно, – зевнула подводная императрица. – Пока получается плохо, но завтра продолжишь. Еще раз оборвешь историю – несдобровать твоему другу. Она томно махнула рукой, и клетку с ругающимся Мелисандром утащили куда-то вбок. На груди Мела я мельком заметила все четыре артефакта. Ну хоть какие-то плюсы – не отобрали наш трофей. Перламутровая ночнушка наконец-то позволила мне пошевелиться. Более того, неугомонная одежда стала настойчиво подталкивать меня к выходу из зала, заставляя кланяться вельможам по дороге. Изысканные поклоны не помешали мне, впрочем, корчить им зверские рожи. Длинными коридорами живая одежда увела меня в маленькую комнатку и там бросила на кровать, как тряпичную куклу. Ох. Дикая охота Над Шепчущим морем глубокая ночь, И старец в усталой лодчонке уснул, Сомненья и страхи откинуты прочь, Как будто Небесный Проказник слизнул. О бортики хлещет волна за волной, Но сон старика безмятежен и тих. Не знает, что прямо под ним, под водой, Королевской охоты бушует прилив… Старинная песня Я долго пыталась уснуть. Получалось плохо. Спать на спине я не умею, а волшебная ночнушка не позволяла выбрать другую позу. В итоге до рассвета я просто валялась и костерила подводное царство на чем свет стоит. Я прошлась по каждой рыбешке, по каждой водоросли в Рамбле… Естественно, и себя не оставила без внимания. Прахова кошелка! Ядрена мандаринка! Ну кто тебя, Тинави, просил связываться с этим дурацким Мелисандром? Есть же люди – чуешь за версту, что у них любимые духи – «Пахнет Керосином». И все равно почему-то идешь, привороженный ароматом необычного… Зачем нам это? Почему в нас нет какого-то мудрого предохранителя, не дающего сделать неверный выбор? Или неверных выборов в принципе не существует? Любая ситуация, с точки зрения вселенной, имеет равное количество достоинств и недостатков – смотря какую позицию займешь? Единственным слушателем моих скорбных псевдофилософских стонов была мраморная скульптура драконихи. На то, что это именно девочка-дракон, недвусмысленно намекал венец на чешуйчатой ящериной башке. У драконов, знаете ли, матриархат. Вернее, был матриархат. Пока последняя королева не умерла, а новой почему-то не оказалось. Вообще ни одной самочки не нашлось, чтобы занять трон. С тех пор драконы спят беспробудно… Как будто чего-то ждут. Или просто не хотят жить без своей королевы. Дверная ручка в мою комнату медленно повернулась. Тихо тренькнуло – это звякнули бутылочные стекляшки, те, что у блесен играют роль звонка. Ночная рубашка, прибившая меня к кровати, заинтересовалась происходящим. Она дернулась вверх, как разбуженная овчарка, и я с невольным любопытством привстала на локтях. На пороге стоял Ол’эн Шлэйла. Прежде чем закрыть за собой дверь, тихий лодочник привычно подождал, пока внутрь проскользнет его рыбья гвардия. «Здравствуй, Тинави», – накорябал он на доске. – Привет, Ол’эн. Он замялся перед следующей фразой: «А ты… расскажешь мне историю?» – Да. – Я усмехнулась. Слишком уж это было похоже на приход грустного сынишки к маме поздно вечером: «Мам, а можно сказку на ночь?» – Моя история про богов-хранителей, Ол`эн. Тебе понравится. – Я подмигнула лодочнику. Он молитвенно коснулся пальцами лба. Щель, заменявшая ему рот, улыбчиво выгнулась на крупном, нечеловеческом подбородке. Рыбье лицо, казалось, не было предназначено для таких эмоций. Оно было тугим и неподвижным, как резиновая маска. Ол`эн присел в ракушечное кресло, и я рассказала ему все. Про то, как хранитель Карланон по ошибке выпустил Зверя, когда искал Отца; про то, как Зверь ранил Карланона, и Карланон сбежал в Шолох, а по дороге потерял память. Про то, как я сама невольно стала мастером по возвращению воспоминаний. И что мы с Карлом, принцем Лиссаем и хранительницей Авеной поучаствовали в битве против Зверя. А потом нас разметало, как листву по осени: нас с Карлом – в Шэрхенмисту, Лиссая с Авеной – не пойми куда… И теперь мой друг-хранитель мечется по Вселенной, оценивая нанесенный Зверем ущерб, латая раненое Междумирье и выискивая врага. Ол`эн выслушал историю, задумчиво покивал. Потом восхищенно накорябал на доске: «А ты видела Авену, да?» Точно. Они же, жители Рамблы, просто сохнут по этой хранительнице. Ведь у каждого из богов есть своя фишка. Так, Теннет, он же шолоховский маньяк, был пророком и повелителем времени, пока не потерял магию и совесть заодно. Карланон специализируется на защитных чарах и целительстве. Рэндом – мастер телепатии. Авена – божественная судия и воительница, которая в какой-то нелегкий этап своей биографии передвигалась по небу на рыбе. Как раз эта несчастная рыба заставляет всех в Рамбле болеть за белокурую богиню, как за свою. – Да, я видела Авену! Она шикарная. Тихий лодочник блаженно улыбнулся и вновь прижал пальцы ко лбу. Я перевела тему: – Ол’эн, почему ты вернулся в Рамблу? Из-за склочных тилирийцев? Прости, что я не проследила… Полумесяц улыбки сполз с лица Шлэйлы. Он обернулся на своих рыб: рыбы нервно мельтешили вокруг драконьей скульптуры. Лодочник вздохнул. Писчее перо запрыгало в руках Шлэйлы. «Нет. Просто когда мир падет, я хочу быть рядом со своей семьей». – Мир не падет, ты чего! Кажется, я переборщила с описанием Зверя и его приспешников. «Но дно все еще боится. Боится даже сильнее, чем раньше. Знать вдыхает толченые жемчуга, чтобы забыться, но кошмар не уходит от сладостной дымки, лишь набирает силу. Рамбла сейчас сонная и беспощадная из-за страха». Что ж, не зря театральные зрители показались мне странными. – Но почему вы боитесь? Я же говорю – Карл вернулся к своим обязанностям. Шлэйла опустил взгляд. «Врата открыты, – написал он. – Нет гарантии безопасности». – Ол`эн, давай не будем пессимистами. В жизни вообще никогда нет гарантии безопасности – такой, чтоб сто процентов. В любой момент все может пойти прахом, но думать об этом – себе дороже. Надо просто жить. И вообще – Карл справится. Поверь мне. Шлэйла будто прислушался к чему-то. Потом покачал головой. Упрямо, неверяще. – «Ты плыла домой?» – наконец спросил он. – Да. Мы с другом направлялись в Шолох. Мы не воры, Ол’эн. Точнее… – Я замялась. Вообще-то именно ворами мы и были, но я все никак не могла привыкнуть к тому, что такое плохое слово может иметь отношение ко мне. Ко мне! Я ведь положительный персонаж. Разве это не очевидно? «Неважно. – Ол’эн устало прикрыл глаза. – Ты должна быть со своим народом, как я – со своим. Мы утешим их в конце, если Авена, сиятельная богиня, краса мира и т. д. и т. п., не справится со Зверем». – Авена и Карл, ты хотел сказать? В ответ на мой упрек Шлэйла невозмутимо подчеркнул слова «и т. д. и т. п.». Потом подошел и неожиданно вложил мне в руку значок Ловчей. Пока я радовалась вещице, рыбьеголовый двумя пальцами взялся за подол моей серебристой рубахи и что-то шепнул. Ткань затрепетала, сначала слабо, потом сильнее. Через несколько секунд она билась в конвульсиях, как выброшенная на берег плотвичка. Я почувствовала, что меня больше ничего не держит. Снова свобода! Классическое женское нытье про власть, которую над нами имеют шмотки, теперь обросло для меня новым значением. «Я покажу выход. Только тихо. Нас не должны увидеть, иначе мне конец», – наспех накорябал Ол’эн Шлэйла. – Мелисандр должен пойти с нами. «Он тоже знаком с богами?» – Рыбий хозяин глянул на меня с подозрением. Я замешкалась. Мне ужасно захотелось соврать: дескать, да, знаком, вытаскивай его скорее, религиозный ты фанатик! Но пока я решалась на эту ложь во спасение, моя эмоциональная физиономия, судя по всему, успела отразить сомнение. «Тогда он вместо тебя останется на роли ночного рассказчика». – Ну уж нет! – запротестовала я. – Мы уйдем вместе. Не оставлю я друга в вашем сбрендившем государстве! «Но это справедливо. Он преступник, он должен расплати…» – Я не дала Шлэйле дописать, сердито выхватив перо из его рук. Потом заглянула ему в глаза своим Убеждающим и Подкупающим Взглядом. (Обычно после него мне отказываются сделать даже стандартную скидку в кофейнях, но надо же тренироваться, коли жаждешь мастерства.) – Ол’эн! Раз ты боишься, что мир падет, разве не стоит пустить к семье и Мелисандра тоже? Будь милосерден. Ведь Рамбла милосердна. Пожалуйста, помоги и ему тоже. Поможешь? Метис заволновался, испуганно замотал головой. Его руки были удивительно теплыми для холоднокровного существа. А глаза – такими грустными, что мне вдруг захотелось плакать. Я заметила, что несколько крупных чешуек на правом веке Ол`эна смялись, сам глаз потускнел. Рыбий аналог бельма? Не удержавшись, я мысленно позвала на помощь унни и коснулась века. Как ни странно, на сей раз теневые блики с готовностью заплясали и сила потекла сквозь меня. Шлэйла ахнул. Пощупал свежую чешую, обалдело моргнул почерневшим глазом и вдруг поклонился. Так как перо все еще было у меня, он не смог ничего написать. Зато рыбы, столбом вьющиеся подле него, вдруг, как в цирке, засуетились, перестроились и сложились в одно слово: «Помогу». * * * Ол’эн, рыбы и я долго блуждали по тихим тропам Рамблы. Меня завораживал этот подводный мир. Плавно, все вокруг было так плавно… Улицы пустовали. Только стайки неоновых медуз мерцали и переливались под стеклянным куполом квартала. По обочинам колыхались заросли актиний, а над головой у нас волшебно рассеивались столбы света, тщетно пытавшиеся пробить толщу воды. Никто, кроме спящих скатов, не охранял клетку с Мелисандром. Увидев меня, Кес хотел было издать радостный вопль, но указательный палец возле губ стал ему предостережением. Клетку с пленником поместили во внутреннем дворике подводного дворца. Ростры затонувших кораблей стояли здесь на постаментах, как скульптуры, и их гордые лица, казалось, искажены ужасом, а не былым триумфом первооткрывателей. Мелкий песочек пестрел ракушками, а скамьи для гуляющих затянула тина. Мелисандр не скучал: прямо перед его клеткой высились информационные стенды с вариантами прогулочных маршрутов по Рамбле, которые он с удовольствием изучал. В обычное время в подводное царство легко пускали туристов. Даже мы с Кадией и Дахху подумывали провести здесь неделю-другую в августе: играть в подводный тринап, лежать на Пляжах У Бездны, ходить в пузырьковые бани подводных гейзеров… Однако сейчас Рамбла пустовала и казалась до крайности недружелюбной. Все подводное королевство болезненно замерло и закрылось от страха, будто устрица – так объяснил мне Шлэйла. – Это Ол’эн, – я представила лодочника Мелисандру. – Он поможет нам сбежать. Пожалуйста, следуй его указаниям. – Будет сделано. Ол`эн, приветствую! – воссиял Мелисандр, когда Шлэйла, поклонившись, начал отпирать замок. – А что у нас в программе побега? Взорвем пару тюрем напоследок? Сорвем поцелуй с уст королевы? Шлэйла глянул на меня с ужасом, мол, что за друг у тебя такой? Нас ждут неприятности? – Нет, Мел, мы просто тихонько уйдем. – Я перебила мечтания саусберийца. – Ну-ну. Значит, нормального плана нет? – Так это и есть нормальный! – Ну-ну, – еще раз повторил Кес до крайности неодобрительно. Теперь мы втроем двинули прочь. Сначала шел Ол`эн, потом его рыбы, потом, осторожничая, по стеночке кралась я. Мелисандр замыкал шествие, сообщив, что лучше он будет всю дорогу любоваться моей задницей, чем я его. Периодически он восторгался окрестностями и выпавшими на нашу долю приключениями, а также радостно вещал о том, что успел прочитать о Рамбле на стендах. В конце концов я перестала слушать. Мы шли уже очень долго, когда я поняла, что за спиной стало подозрительно тихо. – Ол`эн! Мелисандр пропал! – окликнула я нашего провожатого. Снова упакованный в свой треугольный капюшон, Шлэйла обернулся и горестно охнул. Рыбы Шлэйлы вытянулись длинной стрелой и устремились в темный арочный проем сзади. «Зря я решил вам помочь», – написал Ол`эн, пока мы ждали, и посмотрел на меня с таким укором, что мне захотелось провалиться сквозь дно. …И ведь не возразишь. Вдруг Шлэйла замер, прислушиваясь, а потом зажал ладонью рот, испуганно вытаращил глаза и широко, страшно замахал руками, разворачиваясь и показывая, чтобы я бежала за ним. Раздался звук далекого рога. Вода подхватила его, отбросила на стеклянный купол дворцового квартала, усилила и исказила. От вибрирующих незнакомых нот по спине побежали мурашки. Прахова, прахова Рамбла. Спотыкаясь, я неслась за Шлэйлой, который показывал какие-то рекордные скорости бега под водой. Темный плащ лодочника развевался за ним, напоминая чернила осьминога, и удаляющейся тревожной кляксой не давал мне сбиться с пути. Вода мутнела. Не выдержав и обернувшись, я увидела, что из-за поворота появился табун эх-ушкье. Это из-за него воду заволокло так, что ни одна маска не спасет твои легкие. Вот это попали! Суслик, кобылка Кадии, всего лишь на четверть морская лошадь – и то вселяет такой страх, что ночью мимо пройти поостережешься. А уж настоящие эх-ушкье – истинная беда. Они предоставляют жертве широкий спектр возможностей: быть разорванным острыми зубами, затоптанным стальными копытами, удушенным из-за филигранно высчитанной хватки премоляров… Сказки гласят, что эх-ушкье могут одним метким ударом выбить человеческое сердце – это четвертая опция, для гурманов. Но будь я проклята, если меня радует подобное разнообразие. От табуна отделился, выдвигаясь на корпус, один конь. Он был еще чернее, чем собратья, еще крупнее. Я споткнулась, заглядевшись, и упала на колени. И без того небольшая фора исчезла. «Что ж, – с горькой усмешкой подумала я, – видимо, меня ждет смертельное меню номер два…» Умирать – так с честью. Не помню, кто и когда вбил в меня этот простой завет. Было ли то в школе, когда мы всем классом анализировали рыцарские кодексы на уроках хорошего тона? Или еще раньше, в глубоком детстве? Неужели что-то такое лейтмотивом звучало в маминых колыбельных, которые она, позевывая после суматошного дня при дворе, нежным голосом пела мне перед сном? Может, мы говорили об этом с Кадией и Дахху на предзакатных пикниках у Камня Мановений? Или Полынь – не говорил, нет, – но думал о чем-то таком, вступаясь за меня перед Ходящими, и думал так громко, так отчаянно, что я подслушала ненароком? Не поднимаясь – на это не оставалось времени, – я развернулась, чтобы достойно встретить смерть от табуна эх-ушкье. Водяные кони были огромными. До меня им оставался прыжок или два, и они полностью заслоняли далекий свет размытого акварелью солнца. Кто-то сидел на вырвавшемся вперед вожаке. Когда я малодушно зажмурилась, ибо копыта были прямо надо мной, этот кто-то силком схватил меня за шкирку и закинул на эх-ушкье. – Классная лошадка, да?! – возопил Мелисандр, оборачиваясь. Бултыхаясь на галопирующем коне лицом в седло, вцепившись в упряжь что есть сил, чтобы не слететь обратно, я не могла ему ответить. А хотелось. Наконец мне удалось обрести если не равновесие, то хотя бы стабильность. – Остановись! Я хочу сесть! – заорала я. Кожаное седло, к которому я все еще прижималась, сильно глушило эти панические вопли. – Не слышу-у-у-у! – беззаботно отозвался Мел, подхлестывая эх-ушкье. И вновь затрубил в устрашающе длинный изогнутый рог, который успел где-то раздобыть. Там же, где и коня, видимо… Еще немного доморощенной акробатики, и я, едва не визжа от ужаса, все-таки умудрилась принять сидячее положение. Мы так и неслись во главе табуна, стремительно удаляясь от центра Рамблы. Аккуратные домики блесен становились ниже, потом – реже, потом и вовсе перестали попадаться. – Где Ол`эн?! – рявкнула я на ухо Мелисандру, сидящему передо мной. Сжав саусберийца руками что есть силы, я чувствовала, как быстро и, казалось, ликующе бьется сердце патологоанатома в этой скачке. – Не знаю! Кого это заботит! – Это меня заботит! Возвращаемся за ним! – Чокнулась?! Мелисандр с силой дернул поводья на себя. Я подумала, что он хочет остановить красноглазого вожака эх-ушкье и, спешившись, высказать мне свое фи. Наверное, Мел так и планировал – судя по удивленному возгласу, вырвавшемуся из его груди. Но эх-ушкье на то и водяные лошадки, а не донные. Вместо того чтобы затормозить, наш конь продолжил скакать. Но уже не вперед, а вверх, каким-то волшебным образом отталкиваясь копытами от пустоты. – А-А-А-А-А-А!!! – хором заорали мы. И вскоре вынырнули на поверхность. Море вокруг белело гребешками, сияло под утренним солнцем. Мелисандр сразу же сорвал с лица липкую кислородную маску, что означало одно: вновь нырнуть мы не сможем. – Прах… – пробормотала я. Табун эх-ушкье торжествующе заржал, приветствуя день, и, лавируя меж волн, продолжил свою бешеную скачку. * * * Вдали появился материковый берег. Поняв, что дело сделано, мы с Мелисандром неловко свалились со спины эх-ушкье – другого способа спешиться в море придумать не удалось. Остальные кони уже умчались кто куда, но наш продолжал слушаться Мелисандра и, пусть неохотно, скакал вперед. Теперь, обретя свободу, водяной конь развернулся и мощными прыжками рванул обратно в синеющее июньское море. Мы выбрались на пляж и долго лежали, отплевываясь от соли и водорослей. Всяческая флора во рту оказалась побочным эффектом аттракциона «покатушки с эх-ушкье». Хорошо, хоть не фауна! – Ну что, еще немного отдохнем, и вперед? Глянем, что там в Шолохе, и – за оставшимися артефактами? – жизнерадостно предложил Кес. Удивительно, но за то время, что мы были знакомы, он очень похорошел. Мелисандр с самого начала был весьма видным мужчиной, но сейчас он стал почти до неприличия привлекательным – осанка идеальная, кожа под завязку набрала бронзового загара, волосы будто специально уложены. Он сиял, натурально сиял. И вновь этот бешеный блеск в глазах – такой, что даже опасно смотреть на них долго. С чего бы это? Я с надеждой уставилась в лужицу в песке, натекшую с моей рубахи. Может, я тоже преобразилась? Но нет: черты лица острее, чем были, глаза холодные, настороженные, под ними – синие тени, в тон радужной оболочке. Я с обидой шлепнула лужу, и та резво смылась в песок. Мы позагорали еще немного перед тем, как я все-таки решилась объявить о своем новом решении. – Мелисандр, боюсь, здесь наши пути разойдутся, – вздохнула я. Он, сосредоточенно вычищавший песок из ботинка, замер. – С чего бы это? – Я так больше не могу. Кес посмотрел на меня как на предательницу: – Ты шутишь? Или мстишь? Я прикусила губу. Он с жаром продолжил: – Мы с тобой отличная команда, Стражди! И арсенал ограбили, и от пиратов спаслись, и в Рамбле шухера навели такого, что они надолго запомнят. Кстати, ты ведь поняла, что я сделал, да? Я на стенде увидел, где конюшня у этой дамочки, владычицы, и сиганул туда, когда мы мимо проходили. Блесны сейчас в таком состоянии, что даже стойла не запирают! Только и было заботы – успеть эх-ушкье на спину запрыгнуть, пока он мне хребет не переломил. Но я специально выбрал королевского: на стенде писали, что он самый нежный, покладистый, чтобы даже эта экзальтированная селедка могла с ним управиться. А вообще скачки на этом табуне называются «дикой охотой», это большой подводный праздник, и… – Мел… Он замолчал. – Это для тебя случившееся – удивительные приключения. Для меня – нет. – Я покачала головой. – Ты радуешься новой игрушке-амулету, а я вижу пожилую женщину на холодном университетском полу. Ты потешаешься над пиратами, которым не удалось нас утопить как следует, а я помню, как стояла тогда на доске и думала: главный закон Вселенной в том, что каждый получит по заслугам. Мы с тобой стали ворами: я знала это, я ждала наказания, и оно поспешило прийти. – Ну так не ждала бы! – обиделся Кес. Он запустил руку внутрь ботинка, вытащил оттуда едва пискнувшего рачка и гневно зашвырнул его далеко в море. Я поджала губы. – Дальше – Рамбла. Не мне осуждать этих, как ты выразился, селедок, но Ол`эн Шлэйла… Ол`эн согласился помочь нам, хотя считал это неправильным. Мы втянули его в наше спасение – а потом бросили неизвестно где. «Кого это заботит?» – сказал ты. Меня, Мелисандр, меня это заботит! Вдруг его растоптали эх-ушкье? Вдруг его накажут? Я не могу вот так швыряться людьми, подставлять их, использовать! Это неправильно! – Ах, вот как? – Мел высоко вскинул брови. – А тебе не кажется, моралистка, что как раз это ты сейчас и делаешь – используешь человека? Меня, в частности? Ах, Мел, помоги; ах, Мел, мне на материк надо; ой-ой, не хочу слушать про своих предков, лучше покорми меня, напои меня, лодочку добудь! И вот, стоило нам ступить на берег, как до свидания. Да еще и с таким гонором, что слов не хватает! – Да потому что ты опять не посвятил меня в свои дурацкие планы! Ты что-то там себе придумываешь на грани самоубийства, а потом ставишь меня перед фактом – тебе и в голову не приходит, что я могу быть против! А я против , прах побери! Категорически! – Ага, вот только всякий раз после у тебя до одури счастливая физиономия! – заорал Мел. – Сдирай уже свою пеплову маску, Тинави! Имей смелость признать, что тебе все это нравится, просто ты боишься, потому что, дескать, это расходится с общепринятой моралью! – Нравится?! Не путай меня и себя! – Я-то как раз не боюсь! – А стоило бы! – рявкнула я. – Очень тонкая грань между авантюристом и жуликом! Если она вообще есть, в чем лично я сомневаюсь! Как ты мог так скатиться, а? Из патологоанатома в уголовники? Мелисандр замер, подавившись новой репликой. Лицо его помрачнело. Он рывком натянул на ногу ботинок, поднялся и, приставив ладонь ко лбу, начал молча изучать море. Прах… Кажется, я ударила по больному. Мне стало стыдно и больно. Какое-то время я сидела на песке, потом тоже встала. Еще шажок поближе. И еще. – Возможно, ты в чем-то права, – глухо сказал Мелисандр. – Но лишь в чем-то, не вздумай сейчас возгордиться. Амулеты я не оставлю. Вот тресну, но соберу их: почему-то я чувствую, что это важно. Небо как было безоблачным, так и осталось, а наша буря, кажется, пошла на спад. – Ты тоже кое в чем прав, – буркнула я. – Иногда мне действительно нравится авантюрничать под настроение. Улыбаюсь, и все тут, не могу стереть улыбку. Однако это будто слегка против разума. – Тогда отправь разум в отставку и отдайся адреналину, – фыркнул Мел. – Ты какой-то деструктивный, ты в курсе? – Отчего же? Я верю, что своя счастливая рожа в зеркале – неплохой ориентир при сложном выборе. – Да, но это ты не видел мою рожу, когда я сижу на веранде «Воздушной гавани» со своим любимым слоистым кофе. – Я усмехнулась. – Вот там – истинное блаженство! Кажется, я начинаю проникаться твоей старой философией «счастья в мелочах» – помнишь, ты меня к ней склонял на нашей первой встрече? – О! – Саусбериец разулыбался. – Ну тогда ладно, беги, куда хочешь, Ловчая. Моей последовательнице – моей первой последовательнице, прах побери, – можно все. Даже обижать меня – грустного, одинокого, никому не нужного Мелисандра Кеса… На «грустного и одинокого» этот загорелый белозубый счастливчик был похоже меньше всего на свете, но я все равно смутилась. – Спорим, ты будешь скучать по мне? – подмигнул историк. Видимо, едва натянутые ботинки все-таки не устроили его нежные ноженьки. Он снова расшнуровал обувь и теперь лихо перекинул пару через плечо, как иные бродяги – тюк с провизией. – Буду, – признала я. – Обнимемся на прощанье? – В другой раз, мне и так мокро. – Я фыркнула. Он разочарованно цокнул языком. – Что ж, собери эти дурацкие артефакты, Кес. Возможно, овчинка и впрямь стоит выделки. – Когда судьба сведет нас в следующий раз, ты узнаешь меня по имени… – мечтательно протянул он. – Что, опять Кадий Мчун? – Нет. Теперь – Тинав Стражди. – О боги… Мы рассмеялись. Потом это двухметровое чудовище все-таки заключило меня в объятия и, взъерошив волосы, пинком отправило в сторону Смахового леса. За спиной у меня долго еще слышалось мелодичное посвистывание Мелисандра Кеса, саусберийца, псевдоисторика, ужасного планировщика преступлений и смелого наездника красноглазых эх-ушкье… Часть II Бокки- под-курганом Господа добровольцы! Стоит мне сказать: «Как все здорово складывается!» – и тотчас неприятности сыплются одна за другой. Судьба равняет благополучие со скукой. Дайен из Дома Пляшущих, придворный церемониймейстер Шолох. Наконец-то! Путь от побережья к столице занял немало времени. По дороге я вертела головой как сумасшедшая: не могла налюбоваться. Я шла широким лесным трактом, и солнце било мне в спину, прошивая насквозь. Против его желтых, как цыплячья шейка, лучей летели пух и пчелы; пчелы и пух… Ровное жужжание набухающего лета, белая легкость неторопливых тополей. Цветущие пролески встречали меня урчанием лягушек, заросли орешника – клекотом расторгуй-птицы. Я поглаживала мшистые дубы и подмигивала своему оголтелому отражению в лужах, оставшихся после ночного дождя. Лес дышал, как парник, утопая в одуряющем запахе свежей листвы. «Небо голубое, – подумала я. – Небо голубое, это ведь и вправду мое место ». На душе было так легко, что, когда под вечер мне встретилась одинокая избушка травницы, я смело свернула к ней. Улыбчивая старушка действительно оказалась знахаркой, а не сумасшедшим лесным убийцей, мятежной Ходящей или оборотнем. Даже удивительно! Травница сочувственно выслушала историю про кораблекрушение, приютила меня и накормила. В волнении я спрашивала про столичные новости… Но старушку не интересовал мир вне ее огорода. Святая простота. Зато она подарила мне старую драную куртку: в подводной ночнушке было холодно, пусть и лето за окном. Я приняла подарок со слезами на глазах – от куртки жутко воняло луком. Это холщовое недоразумение мы сняли с пугала: и пугало, скажу я вам, сопротивлялось со всей мощью остаточной бытовой магии. Другой причиной для слез были воспоминания о летяге: мой любимый плащ остался в Рамбле. Наверное, глупо оплакивать одежду. Скажешь кому – застыдят. И все же сердце щемило: столько лет мы провели вместе! Утешало лишь то, что летяга как следует нагулялась, прежде чем кануть на дне морском. Зато перламутровый балахон из Рамблы ожил. Как оказалось, заклинание Ол`эна Шлэйлы не расколдовало рубаху, а лишь временно ее усыпило. Когда шелковые чешуйки зашевелились, я запаниковала. Что, опять удушение, акт второй?! Но вне родных пенатов ночнушка была далеко не такой дерзкой. Она только тихо колыхалась и переливалась под солнцем, поводя чешуйками туда и сюда. То-то же! Я рада, что кто-то научил ее незамысловатому правилу: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. * * * Следующий день был в разгаре, когда я наткнулась на столичную дорогу. Как водится, она возникла будто из ниоткуда. Раз – и передо мной указатель: «Аллея Радужных Осколков. Добро пожаловать в Шолох!» И галечная тропинка убегает вперед. Вскоре появились заборы, увитые лимонником и глицинией. На обочинах затрепыхались бабочки. Уютные перебранки шолоховцев послышались из распахнутых – по случаю хорошей погоды – окон. Я с наслаждением вдохнула пряный воздух любимого города. Эстет различил бы в нем нотки древесины (приличные такие нотки), намек на речные водоросли, сладковатые ароматы сирени и грибное послевкусие. Пессимист наверняка учуял бы коровьи лепешки. Романтик – феромоны, беспощадно атакующие студентов. Я же чувствовала преимущественно запах жасмина, хотя, подозреваю, тому виной не Шолох, а Карлова магия, бурлящая в моей крови. И еще немного отдавало мокрой землей и червяками. Но это, думаю, нервное: исподволь я боялась, что на меня снова бросятся Ходящие, а потому кралась по улицам на мысочках, отчаянно стараясь сойти за придорожный куст. Однако, когда за очередным поворотом мне открылся уютный ресторанчик «Поцелуй фортуны», я отринула страхи. У ресторанчика была веранда подле водяной мельницы. Широкое мельничное колесо крутилось медленно и величаво; в поднимаемой им пене поблескивала радуга. Цветные рыбешки плескались в реке. Деревянная табличка у входа гласила: «Драконы никогда не пробовали наш кофе – теперь они вообще не могут проснуться. Не проходи зазря; не допускай ошибки!» – Люди, да вы просто идеальны! – Я восторженно выдохнула и рванула туда. У меня опять не было денег. Но в Шолохе это уже не казалось проблемой: выручат студенческие трюки. – День добрый! – Я плюхнулась в плетеное кресло у водяного колеса. Так, чтоб брызги долетали – весело же. Официантка дала мне меню. – Так-так, – сказала я. – А у вас на норшвайнском языке меню нет? – Нет. – Веснушчатая девушка покачала головой. – А на шэрхенлинге? – Тоже нет. – А на гномьем? – Нет… – Работница «Поцелуя» стыдливо опустила взгляд и затеребила кружевной подол платьица. – Супер! – Я возликовала. – Давайте я вам сделаю все три перевода – а вы мне кофе бесплатно нальете. Пойдет такой план? Девушка удивилась и пообещала узнать. Две минуты спустя на моем шатающемся столике обнаружились кофейник, молочник, глиняная чашка и бумага с писчим пером. Я честно выполнила обещанную работу. Особенно забавно было переводить состав бесплатного «завтрака по-тернасски»: «Хлопок по спине, две таблетки от головной боли, стакан колодезной воды». О да, при степных разгульных привычках – самое то! Владельцам кофейни мои труды, видимо, понравились, потому что бонусом к кофе мне выдали свежий номер газеты «Вострушка». На титульном листе, как и раньше, значилось: «Печатается под редакцией Анте Давьера». Ну да, ну да. Давьер, он же маньяк, он же Теннет, в тюрьме – а бизнес идет. Что ж. Всем бы нам такую деловую хватку. Я, лениво развалившись в кресле, начала читать содержание. «Его Величество Сайнор и Совет: борьба разгорается». «Казначейство в поиске золотых жил: расходы Шолоха растут не по дням». «Новое лицо Чрезвычайного департамента: леди в гномьих рядах». Я листала газету в поисках последней статьи, как вдруг в глаза мне бросилось два объявления. Челюсть моя бесславно упала на грудь… С первого объявления на меня смотрела я сама. Физиономия у портрета была так себе, злобная какая-то. Но в общем и целом – узнаваемо. « РАЗЫСКИВАЕТСЯ», – бесстыдно вопила крупногабаритная надпись. Под ней шло перечисление особых примет: ухо порвано, рост средний, телосложение худощавое, волосы рыже-каштановые, на руке татуировка Ловчей, носит лассо и биту, крайне опасна. Я вскочила с кресла. Натянула капюшон подаренной куртки, старательно затолкала волосы за ворот. Нервно помахала веснушчатой официантке и почти бегом рванула прочь от «Поцелуя фортуны». Газету я не выпускала из рук. Ведь на той же странице было еще одно объявление, не менее примечательное. Оно гласило: «Господа добровольцы! Вас очень ждут! Ты умен, силен, ловок и хитер? Ты хочешь разбогатеть и готов послужить своему королю? Прими участие в экспедиции под дворцовый курган! Спаси принца Лиссая, стань национальным героем и получи сто тысяч золотых в придачу!» Под надписью лыбились два нарисованных молодца – маг и воин. Они стояли спинами друг к другу, как на театральной афише, и показывали большие пальцы. На ходу я прочитала неуклюжий текст еще разок. Что?! Хорошо, с тем, что я в розыске, еще можно смириться – значит, Карл пустил это дело на самотек. Неприятно, но предсказуемо. Но Лиссай под курганом?.. Невозможно! Вдруг кто-то окликнул меня. – Эй, мамзель, огонька не найдется? – поинтересовался блеющий голосок. Я вздрогнула и буркнула, что не курю. – Да ладно, скидку на перевозчика сделаю! Подсоби сатиру, ну, мамзель! Прежде чем обернуться к настырному гражданину, я постаралась максимально изменить свою внешность. В данных обстоятельствах это значит, что я выпятила губы, как речная ундина, по-гномьи свела брови к переносице и надула щеки, будто тролль. Сатир только тихо ойкнул от открывшегося ему зрелища. – Не курю, сказала! – басовито рявкнула я, еще больше расшатывая психику собеседника. – Добро, добро! – Сатир замахал волосатыми руками и, тряся хвостом, уцокал к постоялому двору на соседней полянке. Я проводила мужичка задумчивым взглядом. Вообще, в Шолохе мало сатиров, промышляющих перевозками. Я посмотрела на вывеску. «Подкова наших душ». Хм. Помнится, мой приятель Патрициус работал во дворе с очень похожим названием, и там тоже был сатир-администратор. Если это единая сеть заведений, то зря я спровадила козлоногого. Я снова обратилась к унни… После нескольких безуспешных попыток мне все же удалось достучаться до энергии бытия. Она благосклонно подарила мне оранжевый огонек на кончиках пальцев. – Эй, сатир! – крикнула я. Снова басом. – Возвращайся, дружище. Козлоногий товарищ с опаской приблизился. Когда его вонючая самокрутка задымилась, он добродушно усмехнулся в бороду: – Скидку хочется, да? – Не скидку, нет. Знакомого своей семьи найти хочу, кентавра Патрициуса. У коллег твоих работает. – А, да! В большом городе седьмая вода на киселе всегда гуще кажется, – подмигнул сатир. Видимо, он решил, что я прибыла из какой-то дыры покорять столицу… Что ж, с моим нарядом и дурацкой актерской игрой – немудрено. В итоге сатир мне помог. С кем-то переговорил, куда-то отправил ташени, пообещал, что Патрициус скоро прискачет. Пока мы ждали, я забавляла администратора вымышленными историями о своем житье-бытье в деревне. А еще в качестве оплаты забивала его новые самокрутки, впрок. Какая же гадость, а. * * * Прискакавший Патрициус был весел и подтянут. Кентавр, как обычно, щеголял цветочным венком на шее и отрицал существование рубашек. Голый торс перевозчика блестел от масла, и я порадовалась, что с прошлого года кентавры обязаны выдавать клиентам поводья: руки бы точно соскальзывали. Не говоря уж об общей неловкости. Не успел сатир свести «деревенщину» со столичным перевозчиком, как я вскочила в седло и шепнула Патрициусу своим нормальным голосом: – Отвези меня к Мчащимся, друг! По дороге все расскажу. Он игогокнул от неожиданности. – Мадам, это вы-ы-ы? – повысив голос до дисканта, обернулся кентавр. Я шикнула, глазами указав на любопытного администратора. Патрициус покачал головой и с места сорвался в галоп. – Удачи, доченька! – Добродушный сатир пыхнул нам вслед едким оранжевым дымом. * * * Мы быстро убедились, что приватная беседа на скаку – выбор людей с очень громкими голосами: глашатаев при королевском дворе, например. А вот простым смертным ужасно мешают ветер, дующий в уши, клацающие на кочках зубы и прочие прелести скоростной езды. Махнув рукой, Патрициус решительно выключил перевозчичий счетчик и сошел с дороги в прохладные заросли ракитника. – Что ж с вами приключилось, мадам? – запричитал он, когда я спешилась. – Говорят, вы храм разрушили да из тюрьмы сбежали? А потом куда делись? – Ох, Патрициус, тут непростая история… – Я осторожно пощупала щеки, жутко болевшие после моих конспиративных гримас. То недолгое время, что я проработала в Иноземном ведомстве, мы с кентавром общались каждый день. Он возил меня всюду и с удовольствием слушал о моих рабочих приключениях. Я, в свою очередь, была доверенным лицом Патрициуса, главным консультантом по тайнам женской психологии, и даже успела мельком познакомиться с его семьей – красавицей-женой и шестью жеребятами. Все шесть были девочками. – Бедная вы моя мадам! А я знал – вы не по злому умыслу! – охнул кентавр, выслушав отредактированный пересказ моих приключений. Про богов я не заикнулась. Про Мелисандра Кеса – тоже. Зная Патрициуса, могу предположить, что кентавр тотчас бы организовал в Шолохе клуб почитателей саусберийца: по меркам перевозчика, именно таким и должен быть настоящий мужчина – наглым, смелым и романтично непоследовательным в своих поступках. – Король верит в мою вину, к сожалению. – Я вздохнула. – Но ты мне лучше скажи две вещи. Первая: как там Полынь? Патрициус, поколебавшись, пожал плечами: – Я не знаю, мадам. Он в тюрьме. – Почему?! – Я натурально взвыла. Что-то многовато плохих новостей разом! – Ну, – Патрициус задумчиво пожевал губами, – он ведь тоже храм разрушал? Как и вы? Ага, значит, слухи про бывшую «теневую» работу куратора в город не просочились… Я нахмурилась: – Но ведь Полыни должны были дать Генеральство? – Ему и дали! – Кентавр махнул золотистым хвостом. – Говорят, у господина Полыни теперь очень красивая статуя в ведомстве, амулеты – как настоящие, искусно из мрамора вырезаны… А волосы в ветреный день и вовсе шевелятся, как у медузы… – А желание? Почему он не использовал генеральское право одного желания, чтобы получить амнистию? – Я не знаю, мадам, честное слово, не знаю! – Патрициус аж руками лба коснулся, типа, боги мне свидетели. Я прикусила губу. Прах пойми, что тут происходит. Потом я достала из кармана свернутую трубочкой газету и открыла ее на странице с «господами добровольцами». – Вопрос второй. Что это за чушь с экспедицией под курган? – А это вовсе не чушь, мадам! Принц Лиссай пропал после землетрясения. Искали уж его, искали – да не нашли. И Патрициус, комфортно улегшись возле обросшего мхом бревна, уверенно продолжил: – После того как весь дворцовый остров многажды прочесали, стало ясно, что принц провалился в глубокую трещину. Экую глубокую, что сквозь нее ухнул прямо в некрополь. Трещин таких на острове теперь с десяток – страх берет за душу, мадам, как подумаешь, что за хмыри оттуда могут повылазить! Не-не, это я не о ваших предках, к срединникам я со всем почтением, – кентавр поспешил поправиться, наблюдая за сложной гаммой эмоций на моем лице. – Все хорошо, Патрициус. Продолжай. – Сайнор новостям про трещину не обрадовался. Могу понять! Если б мою жеребеночку неделю искали как сбежавшую, а потом выяснили, что она под каменным завалом, – да я бы их всех растоптал вот этими самыми копытами! – А как они выяснили? – Ну дык методом исключения. Я приободрилась. Ведь при нашем космическом «дано» это отнюдь не самое эффективное решение! Куда вероятнее, что принца все-таки вышвырнуло где-то далеко от Шолоха, и он сейчас старательно ищет дорогу домой, направленный в нужную сторону богиней Авеной. Просто никто об этом не знает. Пока что. Я кивнула: – А дальше что? – А дальше Сайнор отправил под курган поисковый отряд из магов, но через сутки никто не вернулся. Люди смеялись, что отряд подземными щелями драпанул из столицы, лишь бы более с королевским гневом не встречаться. Но после шуточки затухли: Его Величество отправил в некрополь Ходящих, и те тоже растворились, будто тени в полдень. Вернулся лишь один – весь перемазанный кровью, полумертвый, маску потерял, как и кончик носа… Чтобы такое с Ходящим сотворить, мадам, – это ж кем надо быть? «Например, Зверем», – подумала я, но эта версия означала бы, что плохо все – абсолютно все – и я не хотела давать ей шанса. Так что я громко захрустела морковкой, пытаясь ее хрупаньем заглушить нестройный хор тараканов-невротиков в моей голове. За морковку спасибо Патрициусу. Добросердечный кентавр, когда мы сделали привал, разглядел меня получше, всплеснул руками, заявил, что я похожа на бледную немочь, и стал активно набивать меня витаминами – в его седельных сумках обнаружилась куча съедобных припасов, преимущественно овощного характера. Когда шумовые эффекты морковки одержали верх над паникой, я все-таки спросила: – И кем же надо быть? – Упырем! Кентавр с таким значением произнес название этой бытовой, в сущности, нежити, что я лишь тупо переспросила: – Упырем? Обычным? Кладбищенским? – Кладбищенским – да, но вот только не обычным! У вас ведь в некрополе что? Кости древних магов, ваш усилитель ворожбы, какого на весь Шолох хватает. Вот и на упырей хватило, которые там жили. Теперь это не чащобная нежить, мадам, а твари столь сильные, что даже Ходящих, как щепки, ломают. Шестерых теневиков за неделю укокошили… Я ошарашенно умолкла. Шестерых? Их же всего была дюжина! Не то чтобы я фанатка Теневого департамента, наоборот, помещайте меня в самый конец очереди за автографами, но… Новость все равно отвратная. – Эти упыри-мутанты вылезли наружу? – Не дай-то небо, мадам! – Патрициус аж выронил из рук ромашковый венок, который все это время мирно плел. – Наоборот, Ходящие к ним спускались. Трое, потом еще трое. Король совсем рассвирепел от таких неудач, требовал остальных одним махом в трещину спустить – но тут Совет взбунтовался, запретил ему. Я тихонько выдохнула. Как хорошо, что Сайнор не может принимать никаких решений в одиночку! Обезумевший с горя король способен наворотить таких дел, что полстраны поляжет. Но у нас его всегда может остановить единогласным решением Совет – собрание руководителей всех девяти ведомств, людей опытных, умных и очень, очень разных. Если уж тонконогая кокетка из Ратуши протестует бок о бок с гротескным военным министром, то идея короля и впрямь плохая. – Скандалище был изрядный. – Патрициус сопровождал речь бурной жестикуляцией, как при игре в пантомимы. – Совет потребовал, чтобы на следующей неделе все трещины в кургане запломбировали от греха подальше. А у главной двери уже выставили охрану и никого даже близко не подпускают. Сайнору ничего не оставалось, кроме как объявить щедрое вознаграждение для добровольцев, если они успеют найти принца в некрополе до пломбировки. Теперь каждый житель Шолоха знает имя и внешность принца Лиссая. Кончилась его анонимность, мадам. Мы с кентавром уставились на газету, которую я бросила на землю и прижала камешком. Маг и воин на нем могли похвастаться поистине идиотскими улыбками. Иллюстратор явно испытывал глубочайшие сомнения по поводу того, к чему призывал. – И много нашлось добровольцев? Патрициус закончил плести венок, затянул какой-то хитрый узелок, чтобы ромашки не рассыпались, и с пиететом творца возложил его мне на голову. Потом серьезно сдвинул рыжеватые брови и отрицательно покачал головой: – Нет, мадам. Люди видели того Ходящего, выжившего. Никакие деньжища того не стоят. Даже Башня магов решила не вмешиваться. Я с беспокойством почувствовала, как из сердцевин ромашек выбираются муравьи. Вероятно, Патрициус испугал их, когда внезапно сорвал цветы. Это как если бы ты зашел в кабак по соседству, и его вдруг унесло невиданным доселе смерчем. Умные насекомые притихли на время плетения венка – решили переждать бурю. Теперь, оказавшись у меня на голове в относительном покое, они осмелели, повылезали, поползли оценивать ущерб и исследовать новые территории. Судя по энтузиазму, с каким они закопошились, новая реальность превзошла их самые смелые ожидания. Великое переселение муравьишек… И я в роли кисельных берегов. У меня руки чесались с визгом отбросить венок в сторону, но я не хотела обидеть Патрициуса. Время на чужбине в компании Кеса и своего очумелого одиночества сделали меня до странности сентиментальной. Я решила стерпеть муравьев. Напоминала себе, какая я стала взрослая, сильная, крутая, умудренная, прах его побери, опытом. Негоже такой детине бояться лесных рыжиков. Из-за этой моей внутренней борьбы к особняку Мчащихся мы ехали молча. Когда я прощалась с кентавром у глухого кирпичного забора поместья, он ойкнул: – Мадам, да у вас вся голова в муравьях! – Правда? А я и не заметила… – героически стиснула зубы я. Играть – так до конца. Но тут из-за высокой калитки донесся знакомый голос, сломавший мне все представление: – Ага, щас, не заметила она! Признайся – ты просто выяснила, что укусы муравьев улучшают цвет лица. Тяжелый кованый засов скрипнул и послушно уполз вбок под длинными пальцами Кадии из Дома Мчащихся. – Слава богам, с тобой все хорошо. – Я облегченно выдохнула, когда подруга появилась в проеме. – Это должна быть моя реплика, эй! – возопила Кад и заключила меня в такие крепкие объятия, что в шее что-то оглушительно хрустнуло. Я с негодованием отстранилась, отплевываясь от ее вездесущих волос. Поняв, что все это взаправду, что я действительно добралась до дома, я жива, и моя лучшая подруга тут, возвышается надо мной, как березка, я от облегчения рассмеялась, да так заливисто, что залаяли соседские псы, а подводная ночнушка испуганно прильнула к ногам. Смех перерос в легкую истерику: я поперхнулась и начала кашлять. Это показалось мне невероятно смешным, и я попробовала похлопать саму себя по спине, но вместо этого прихлопнула муравья, исподтишка выползшего из-за ворота… Я резко отдернула руку – и у меня вдруг свело ушибленное в Арсенале плечо. Я расхохоталась еще громче, некстати вспомнив белые портки Мелисандра, я подвывала и похрюкивала под обескураженным взглядом Патрициуса… Кентавр привык к более сдержанной версии «мадам». Отсмеявшись и кое-как наладив отношения со всеми частями своего организма, я с удивлением поняла, что боевая, огненная Кадия тихо плачет, прижавшись лбом к калитке. Одного раза в год В любви всегда есть что-то надрывное, какая-то боль, неосуществленное желание… То ли дело дружба. Берегите друзей, они – ваш свет в темнейшую ночь. Флаурда Северин, хозяйка сорока кошек В итоге Кад устроила мне такой прием, что к ночи я уже и вовсе не верила в реальность предшествующих дней. Наверняка вам знакомо это чувство: ты возвращаешься из путешествия, и его сразу же будто ластиком стирает, быстро, безжалостно, как это и принято у вселенной. С легким чпоком натюрморт повседневности втягивает тебя обратно, и кажется, что ничего не было. А если и было – то с кем-то другим. С твоим зловещим зеркальным двойником, с неясным образом из сновидений, который ты себе придумал каким-нибудь ужасно скучным будним вечером. Увидев прозрачные блестящие слезы на глазах Кадии, я испугалась так, как не пугалась даже перед лицом звериных приспешников. Кад? Плачет? Невозможно! Да еще чтоб так тихо, беспомощно… Я совсем растерялась. Кадия всегда играла роль бравой девчонки (лучше: «деффчонки»), с самых малых лет. Сколько шишек ни кидали в нас соседские мальчики, сколько оплеух ни лепил тренер по тринапу с говорящим именем мастер Пнивколено, сколько юнцов, краснеющих уродливыми пятнами, ни признавались, что у них, дескать, нет к Мчащейся никаких чувств, – Кадия никогда, никогда не плакала. Ее открытое красивое лицо упорно не отворачивалось от препятствий, и поэтому у Кадии было больше врагов и врагинь, чем человек нормальный вообще может себе представить. Никто не любит смельчаков. В глубине души я знала, что она – не тот картонный персонаж, каким хочет казаться. Что иногда ей хочется заговорить нормальным тоном, без всех этих разухабистых «хей», «эгегей» и «дорогуша». Что иногда она сомневается, хорошая ли это для нее затея – работать стражем? Носить по двадцать кило железа (если не больше) и решать все проблемы острием меча? Я помнила, как у Кадии перехватило дыхание, когда в темной пещере Дахху она призналась нам в любви к Анте Давьеру. А потом сразу же отреклась от своих слов, попытавшись обратить все в шутку. Сколько же на свете вещей, о которых мы не говорим! Не говорим даже с самыми близкими. Мы оставляем их в темной зоне, не желая выводить под театральный софит, ведь они совсем не подходят нашим пьесам. И на галерке верят. Верят. А те, кто ближе, из уважения молчат. Ведь друзья всегда все знают. Не тешьте себя надеждой, что ваши тайны скрыты картонной декорацией на первом плане. Видно все. Но из любви мы отрицаем правду. И тем страшнее было видеть Кадию без маски. – Так, дома кто-то есть? – Я подхватила ее под руку и потащила на участок. – Конечно. Полон дом гостей, все как обычно. – Она фальшиво хохотнула. – Мне лучше ни с кем не пересекаться, ты ведь понимаешь? Подруга неожиданно взъярилась: – Тинави, то, что я плачу, не значит, что я совсем мозги растеряла! Мы спустились с покрытой гравием дорожки в яблоневый сад. Деревья не шелохнулись. Ветви с припозднившимися белыми цветами, приятно отяжелевшие, покорно гнулись к земле. Жужжание комаров успокаивало: кажется, фруктовые сады – это то редкое место, где оно лишь добавляет прелести. Кадия шла быстро, спину держала прямо, на меня не оглядывалась. Я семенила вслед, мысленно проклиная подводную ночнушку, которая оплетала ноги и не давала делать нормальные, широкие шаги. Мы проскользнули в поместье через черный ход. Я знала особняк Мчащихся как свои пять пальцев. Мы с Кадией дружили со школы, и я частенько оставалась у нее ночевать: в детстве, в отрочестве и в том периоде, что мне нравилось называть «затянувшейся юностью». Кадию тоже прельщало последнее определение, слегка расходившееся со словарем. Но в чем кайф быть человеком образованным, если не можешь противопоставить свое веское мнение словарной статье? Я до сих пор, несмотря на возраст, воспринимаю себя как маленькую девочку, которая, хоть и наращивает знания о мире, все равно никогда не повзрослеет. Мысль о том, что где-то есть «настоящие взрослые», отличные от меня, является основой моей жизненной философии. С каждым годом я все больше убеждаюсь в том, что это не иллюзия: и в школах могут учиться дряхлые старики, а в домах престарелых – цвести легкость и любовь. Твое тело – это просто брома, материя, забота спящих на севере драконов. А твоя искра… Твою искру, насколько мне известно, не колышет время. – Так, – сказала я, когда Кад пропустила меня в свою летнюю спальню, удачно расположенную на задворках поместья. – Ты сейчас умываешься, мажешься всеми своими любимыми кремами – для настроения, – и по дороге из ванной цепляешь на спальню табличку «не беспокоить», чтобы к нам не ворвалась ваша горничная, Бруни Грэм… – Бруни Даби Грэм, – поправила меня Кадия, которая раньше не отличалась щепетильностью в отношении гномьих имен. – Бруни Даби Грэм, да. Еще мне нужна нормальная одежда, одолжишь? И… – Я вдруг поняла, что комок в горле не дает мне продолжить. А ведь нужно задать следующий вопрос. Вопрос, который сверлом ввинчивался мне в самое сердце с тех пор, как Кадия заплакала на улице. Но я до пепла боялась. Подруга, увидев мои побелевшие губы, все поняла. Она лишь коротко кивнула: – Если ты волнуешься за Дахху – то он жив. Я перевела дыхание… Кадия стянула сапоги, зашвырнула их в угол и с размаху плюхнулась в кресло: – Но никак не придет в себя после нападения маньяка. Почти три недели без сознания. Врачи, что называется, безмолвствуют. В ее голосе неожиданно прорезались обвинительные нотки. – Кад… – пробормотала я. – Да, так меня зовут. Кад. А лучше Кадия. Что, Тинави? Что ты смотришь на меня таким жалобным взглядом? Ты где пропадала вообще? Ты хоть представляешь, что здесь творилось? Ты видела последние новости? Тебя разыскивают, крошка. Этот неженка, Лиссай, застрял под праховым курганом, и король из-за этого скормил нежити кучу госслужащих. Налоги повысили, потому что дворцовый комплекс теперь надо ремонтировать. Я сдала своего парня властям и перешла работать в Чрезвычайный департамент. Теперь вокруг одни лишь гномы. Ежедневное количество трупов увеличилось, а зарплата почему-то осталась прежней. Жизнь идет, все меняется. Но тебя, где тебя носило, а, Тинави? Когда ты так нужна? Лицо Кадии горело праведным гневом. Я не успела приноровиться к новому эмоциональному спектру Мчащейся и только растерянно хлопала глазами. Некоторые из нас успокаиваются, столкнувшись с испытаниями. Другие – вспыхивают ярким пламенем. Кадия стала заранее собирать вещи на работу. Она вытащила из шкафа доспех – не тот, что у нее был раньше, а новый, темный, с амарантовыми пластинами на груди и шипастыми наплечниками. Она достала чугунный утюжок и, нагрев его над камином, прогладила нижние рубашки, усилив эффект простеньким заклинанием. Она долго выбирала склянку из всего многообразия парфюмов, разбросанных по туалетному столику, и наконец сухо спросила меня, можно ли погасить свет. У меня в голове был такой водоворот из вопросов, что я пропустила мимо ушей тот, что задали мне извне. – Я погашу свет? – повторила Кадия громче. Жестче. Четче. В ее голосе появилась незнакомая хрипотца. Будто что-то тонкое надломилось в гортани, и осколки скребут, просясь наружу. – Кадия, прости меня. – За что? – За то, что я исчезла. Ты осталась здесь совсем одна, без объяснений, без правил игры, и… И я догадываюсь, как тяжело это было. Пожалуйста, прости. Я молча села рядом, положив руку ей на плечо. Мне было до дрожи плохо оттого, что я не знала, как исправить случившееся. И как утешить Кадию. Ну почему нельзя напрямую забрать чужую боль? Чужие беды? Слишком просто, да, мироздание? – Ты даже не представляешь… – тихо пробормотала Кад. Мне хотелось сказать ей, что, к сожалению, представляю. Тут можно поспорить, что сильнее бьет по психике: преступные и коматозные друзья или битва богов в параллельном мире? Впрочем, у нас тут был не конкурс Чья История Жалобнее. И вообще, если кто-то начал грустить – изволь дослушать. Нет ничего мерзопакостнее, чем обесценивать страдания других. Если кому-то больно до той степени, что он об этом заговорил, – умерь активность. Не лезь со своими «а я», «а у меня», «да ладно тебе» – и так далее. Просто не лезь. Имей хоть капельку сострадания. – Я с тобой, малышка, ну. – В темноте я нашарила голову Кадии и начала тихонько гладить всхлипывающую подругу ото лба к затылку, «по шерсти». Она плакала, пока в окнах не забрезжил ранний июньский рассвет. В перерывах между всхлипами Кадия рассказала мне о том, как жила в мое отсутствие. История Кадии из Дома Мчащихся Вечером после поимки маньяка Кадия вернулась в свой кабинет в Военном ведомстве. Мысли ее шумели, как липы в сентябре. Возлюбленный оказался серийным убийцей. Дахху, его последняя жертва, лежал в Лазарете без сознания: знахари выпроводили Кадию вон, пообещав сообщать об изменениях. Тинави и вовсе пропала, не говоря ни слова… Мальчик Карл, «найденыш», тоже куда-то делся. Кадия не заметила, как, истерзанная волнениями, задремала за рабочим столом. Но вскоре ее грубо разбудили тычком в плечо. Мчащаяся резко выпрямилась. Хлипкое ведомственное кресло заскрипело. Ох уж эти завхозы… Вечно экономят на мебели. Кад негодующе посмотрела на нарушителя спокойствия. Таковым оказался гном в полном боевом облачении: доспех празднично блестел, туго обтягивая выдающееся гномье брюшко, а бороду украшали традиционные подвески в виде топориков. – Что вы делаете в моем кабинете? – прошипела стражница, потирая плечо. – Кто тебе сказал, что это все еще твой кабинет?! Спишь на рабочем месте!!! – взревел гном в ответ. Кадия уже почти прожгла незнакомца своим фирменным взглядом, как вдруг боковым зрением заметила на груди у гнома значок с изображением треснувшего колокола. Символ Чрезвычайного департамента! У нее тотчас поубавилось спеси. Кадия сглотнула. Гном продолжил, по-военному чеканя слог: – Кадия из Дома Мчащихся, поднимай свою задницу и двигай за мной. – Есть, сэр! Но зачем, сэр? – На допрос. – Гном свел кустистые брови. Стражница внутренне содрогнулась, но, зная правила, не стала уточнять. Лишь прихватила в углу кабинета амуницию, сваленную неряшливой кучей, и под строгим взглядом гнома начала пристегивать ножны и портупею. Пару минут спустя она под конвоем, под улюлюканье и свист коллег, шла в допросную. Гном, представившийся командором Груби Драби Финном, неодобрительно косился на ликующих стражей. – Вас всегда так задирают? – поинтересовался он. – Да, сэр. Командор Финн хмыкнул, на ходу просматривая личное дело Кадии. Папка пестрела сертификатами о повышении квалификации и личными благодарностями. В допросной, к вящему изумлению Кад, выяснилось, что ее позвали, так как правоохранительные органы искали Тинави из Дома Страждущих и Полынь из Дома Внемлющих, новоявленных государственных изменников. – Это бред! Вы несете какую-то дичь! – доказывала Кадия двум следователям-чрезвычайникам. Они в ответ только бесконечно черкали в блокнотах – таких же крохотных и толстых, как и сами гномы… Город по самую маковку увяз в предрассветном киселе, когда семейный адвокат Мчащихся вызволил Кадию из допросной комнаты. Для маньяка Анте Давьера, как и для Ловчих, уже все было кончено. Всех троих упекли в темницы – подальше от глаз людских. * * * – Я рыдала всю ночь. Я даже не подозревала, что во мне может быть столько жидкости. Будто с детства копила – и вот, прорвало твою хренову дамбу… Это полный абзац, Дахху, говорю тебе… Дахху не отвечал. Он уже давненько не отвечал никому и ни на что. Кома – дело серьезное. Больничная палата постепенно погружалась в темноту, и Кадия отстраненно наблюдала за тем, как растворяются по углам, теперь невидимые, шкафы с лекарствами и ядами. Это был реанимационный блок Лазарета – старинный зал со сводчатым потолком, величавыми портретами великих целителей прошлого и двадцатью койками в два ряда. Все, кроме одной, были пусты. Сквозь высокие арочные окна в зал проникали последние отблески солнца. Через открытую форточку доносился далекий колокольный звон. Кадия придвинула стул вплотную к кровати и теперь сидела на нем с ногами, как на жердочке. Она зажала между согнутыми коленями полупустую бутылку вина. Горлышко подпирало ей подбородок. Не то чтобы это было удобно, но Кадии нравились экстравагантные позы. Даже если никто не видит. Дежурная медсестра в белом чепчике прошла сквозь зал, не кивая, не поворачивая головы. По уговору, после каждого посещения Мчащаяся оставляла на стуле приятно звенящий мешочек с золотом. За это ей дозволялось сидеть в Лазарете сколько вздумается. С сапогами на стуле, с вином в голове, как угодно. Начиная с того дня Кадия приходила сюда каждый вечер. Первые разы это было похоже на прием психолога. Она снова и снова пересказывала бессознательному Дахху события третьего июня, и чудесным образом под утро ей становилось легче. Ровно настолько, чтобы выдержать еще один день на работе. Суровый гном Груби Драби Финн, руководитель Чрезвычайного департамента, представил Кадию к повышению за поимку маньяка. Она давно об этом мечтала, так что это было хорошо – в теории. В реальности – не очень. Мчащаяся предпочла бы отпуск всем этим новым обязанностям. Хотя… Как бы она его провела? Учитывая, что тот день, как серпом, выкосил всех ее близких людей? Кадия встряхнула головой, белокурые локоны рассыпались по плечам. Нельзя так говорить. Они ведь все живы. Просто не с ней. Она почесала нос и продолжила свой рваный монолог, обращаясь к Дахху: – В общем, когда я стреляла в Анте на дворцовом острове, я… Я где-то в глубине души надеялась, что все это – одно большое недоразумение. Что Анте ни в чем не виноват. Что это с моего ракурса кажется, будто он занес над тобой и Тинави меч. А на самом деле, скажем, показывал вам искусную резьбу на лезвии… И… Ох, мать твою… Кадия с досадой глотнула прямо из бутылки и, наклонившись к неподвижному Дахху, шепнула ему, будто по секрету: – Уже доказано, что он убийца, но я… Я все равно чувствую себя предателем, Дахху. Предателем самого низкого пошиба. Я знаю, что сделала правильный выбор – и все же… Ты бы понял. Ты бы точно понял, если бы был здесь. Неожиданный всхлип вырвался из горла Кад, она испуганно дернулась и продолжила уже шепотом: – Дахху… Пожалуйста, вернись к нам, я тебя очень прошу… Чтоб тебя пеплом присыпало, да я тебя первый раз в жизни о чем-то прошу, Дахху! Ну пожалуйста… Но на лице Смеющегося ничего не менялось. Носатая физиономия умника Дахху, обращенная к потолку, казалась восковой маской. На веках чуть проглядывали сосуды, губы были тонкими и серыми, а кудряшки медсестры заботливо уложили по кругу, будто у какого-то дурацкого степного ангела. Кадия, повинуясь внезапному порыву, дотронулась пальцами до шрамов, густо покрывавших шею Дахху. Старые отметины, оставленные волкодлаком, и новые – авторства убийцы – были на виду, и Кадия решила, что другу это не понравилось бы. Она залезла в прикроватную тумбочку, чтобы там, среди личных вещей, отыскать привычные шарф и шапку Дахху. Их не было. Зато Кадия наткнулась на толстую стопку бумаг, перевязанную бечевой. Витиеватые буквы на верхнем листе гласили: «Доронах. Энциклопедия». Нижний угол был густо перемазан засохшей кровью. Кадия опустилась на холодный мраморный пол Лазарета и закрыла лицо руками. * * * – Все будет хорошо, – твердо сказала я, дослушав рассказ Мчащейся. – Я клянусь тебе. Слышишь? Кад кивнула и прикусила губу. Потом, прищурившись, посмотрела на жемчужно-розовую полоску света, исподволь прокравшуюся к нам из-за неплотно прикрытых штор. На соседней улице пронзительно, неприятно заорали петухи. – Вот и утро. – Я вздохнула. – А с тобой-то что случилось? – спохватилась Кадия. Да с таким искренним испугом, будто у нас всего-то и было на разговоры, что эта ночь – одна-единственная ночь, за которую мы не успели все, что надо было. – Давай об этом потом. Ты как, больше не размякнешь? – Я сдернула с лица подруги одеяло, которое та натянула, и критически осмотрела ее мешки под глазами. – Не, одного раза в месяц вполне достаточно. – Она кривовато улыбнулась, бодро сбросила голые ступни на мраморный пол и двинулась в сторону ванной. – Ишь чего! Одного раз в год – не чаще! – Я строго погрозила пальцем и кинула ей вслед подушку. Кадия засмеялась. Все еще немного натянуто, но хоть что-то. – Давай сейчас заглянем к Дахху? – вдруг предложила она. – У меня есть немного времени перед работой. – Я только «за». Но придется меня загримировать… – Я бросила взгляд в сторону газеты, лежавшей на книжной полке. – В этом всецело положись на меня, – пообещала Кад и так зверски ухмыльнулась, что мне поплохело. Если окажется, что наше недопонимание исчерпано не до конца – мне хана. Она мне такое выщиплет и нарисует, что ни в жизнь не исправлю. Ох, не ссорьтесь, люди, с лучшими подругами… Неловко вышло По-настоящему сильное желание легко стирает понятие невозможного. Все дело в приоритетах, знаете ли. Бертранца из Дома Таящихся, глава кафедры Предельных Наук По дороге в Лазарет я не уставала благодарить судьбу за то, что на объявлении о моем розыске отсутствовала цена. Шолоховцы – далеко не такой жадный и предприимчивый народ, как, скажем, тернассцы. У тех способность к зарабатыванию денег считается главным признаком успешного человека. И на этом же строится вся правоохранительная система: за любого, даже самого хилого преступника назначается награда, и это резко сокращает его шансы уклониться от ответственности. Свидетелям приплачивают за количество информации об инцидентах, присяжным – за участие в суде, понятым – за количество просмотренных обысков и так далее. В общем, деньги – первая мотивация. У нас же народ и власть разнесены по сторонам и, что греха таить, часто глядят друг на друга волком. Кого и зачем ищут детективы Смотрящие – дело одних только Смотрящих. В этом плане я могла дышать спокойно: прохожие не держали газету нараспашку и не спешили всматриваться в чужие лица на предмет совпадения. Зато одиозные «Господа добровольцы!» вызывали у горожан бешеный ажиотаж. Как я вскоре убедилась, король Сайнор не ограничился покупкой газетной площади… Он приказал развесить объявления по всему Шолоху. Маг и воин лыбились с каждого забора. Их взгляды были столь блеклыми и невыразительными, что я не представляю, кто в здравом уме захотел бы им уподобиться. Хотя сто тысяч золотых – это, конечно, много…. Очень много. Очень-очень. Поэтому шолоховцы собирались у листовок, будто на балаган: с лимонадом, орешками и раскладными стульями, чтобы засесть, как на набережной, и добрых три часа чесать языками. Мы с Кадией неспешной рысью ехали на Суслике. Подруга обернулась и увидела, с каким интересом я слежу за «плакатными сплетниками». Лицо Кадии помрачнело. – Тинави, – сказала она неестественно ровным голосом. – Если окажется, что Лиссай уже мертв… Учитывая судьбу тех Ходящих… Скажи, мне придется запереть тебя в чулане, чтобы ты не сделала что-то плохое? Я вздрогнула. Потом перевела на подругу изумленный взгляд: – Что? Небо голубое, нет, конечно. Скорее всего, Лиссай не под курганом. И вполне себе жив. И скоро вернется домой. Я же вернулась. Кадия недоуменно нахмурилась: – Что-то мне не вполне ясна твоя логика. И я не могла ее за это осудить. Ведь Кадия не была в курсе всех наших «божественных» драм: не ведала ни о битве в Святилище, ни о Звере, ни о Карле, ни о Теннете… С учетом последнего пункта я понятия не имела, как лучше рассказать ей все это, и потому трусливо оттягивала момент признания. Даже зная, что потом будет хуже. Что огребу по полной от своей пылкой подруги. Знала – и все равно придумывала оправдания для суетливого «потом, потом». Сколь несовершенен ты, человек! Но раз уж тема поднята, то… Я вздохнула: – Есть кое-что, что я должна тебе рассказать. Кадия потянула поводья Суслика на себя. Мы как раз въехали под сумрачную арку Моста Очарования, на чьих известняковых стенах все желающие рисуют лица незнакомцев: тех, которыми однажды залюбовались, но к которым побоялись подойти. Колорита этим почти иконографическим изображениям придает то, что пару лет назад туннель стало затапливать: вдоль стен заструилась зеленоватая вода. Благодаря усилиям Башни магов портреты не стираются – их закрепили специальными чарами. Суслик затормозила и недовольно всхрапнула. Всхрап этот водопадом прошумел по серебряным ликам несбывшихся шолоховских любовей. Кадия сощурилась: – Только не говори, что это ты заставила Его Высочество пропасть. – Ну разве что очень косвенно… – уклончиво ответила я. – Если я сильно напрягусь и буду тарабанить со скоростью лепреконьего зазывалы, то уложу весь сказ минут в двадцать. – Тогда жги, – милостиво разрешила Кад. – Прямо сейчас. – Может, в Лазарете все-таки? – Ну уж нет, – воспротивилась стражница. – К Дахху мы всякую дрянь не потащим – а твоя виноватая рожа ясно говорит о том, что меня ждет та еще история. Я кивнула. – Тогда давай присядем. Не мудрствуя лукаво, Кадия сползла с лошади и плюхнулась прямо в туннеле на роскошную траву обочины (еще бы, столько воды в канавках вдоль стен). Я последовала ее примеру. Под Мостом Очарования немногие ездят – моей исповеди никто не помешал. Но, когда я закончила, лица незнакомцев на стенах – клянусь – приобрели растерянное выражение. Кажется, они слушали нас чуть внимательнее, чем обычно ждешь от портретов. Кадия пожевала губами. Потом дернула плечом: – Мне надо все это переварить. Поехали. – Поехали, – согласилась я и едва слышно перевела дыхание. Если честно, я боялась, что новость про Анте-Теннета заставит ее развалить этот грешный туннель на тысячу отдельных камешков. Это было бы грустно: больно красивое место. Вернее, красивое до боли: той сладкой и зыбкой боли, что всегда отличает настоящее искусство. * * * Начался район Пятиречья, впереди замаячила роща ошши. Кадия спешилась, потрепала Суслика по морде и привязала кобылку к коренастому дубу на тройной булинь. Булинь – это самый крепкий узел в мире, чтобы вы понимали, – так что Кадия предостереглась. Ибо идти с Сусликом сквозь владения крустов – себе дороже. Лешие начнут приставать, Суслик их мигом сожрет, аппетитно похрустывая, как сухариками, а нам потом выкатят штраф на кругленькую сумму. Или если у крустов хороший защитник в департаменте Шептунов, то и вовсе к исправительным работам приставят. Я тоже спрыгнула и с опаской пощупала свой нос. – Не трогай! – взвыла Кад. Мой временный конспиративный нос был предметом ее гордости. И моей паники. Кадия вылепила мне его с помощью какой-то хитрой прозрачной жижи, которая хранилась у нее в дальнем углу комода в стеклянной банке с надписью «Хэллоуин». Видимо, это была гримировальная масса для осеннего маскарада. Свежеприобретенный орган дыхания получился воистину монументальным. Даже Дахху, известный носатик, не мог похвастаться таким агрегатом. Нос выступал далеко вперед за пределы лица, а под конец задорно загибался вверх, как у потомственной феи из Зубастых равнин. Я беспокоилась, что во время ходьбы он будет слегка подскакивать. Обошлось, но, куда бы я ни смотрела, нос всегда попадал в поле моего зрения. Ужас! Зато, снабдив меня носом, Кадия сочла работу по преображению законченной. Только еще на голову нацепила мне огроменную широкополую шляпу, украшенную цветами, муляжами фруктов и листами папоротника. Тоже, видимо, маскарадную. Тяжелую, с нарушенной балансировкой – приходилось передвигаться осторожно, как канатаходец. – Если кто-то сможет разглядеть за ЭТИМ еще хоть что-то на твоем лице – расцелую как лидера по наблюдательности, – пообещала подруга, приложив руку к сердцу. Я отнюдь не была в восторге от таких комплиментов. Но приходилось терпеть. «Безопасность превыше всего». * * * Дежурная медсестра подвела нас к палате Дахху. Дверь с надписью «Тишина!» располагалась в конце коридора на втором этаже южного флигеля, то есть максимально далеко от центральных операционных. Это был старый, плохо отремонтированный блок Лазарета, и его белый цвет уже выцвел, серея на фоне молодых коллег. – Почему вы поместили его сюда? Он же тяжело болен! Ему надо быть под круглосуточным присмотром! – ругалась я, бросая на медсестру целую серию негодующих взглядов. Носяра, кажется, породил во мне непривычную жажду скандалов. – Это я попросила. – Кадия протянула сестре звякнувший суконный мешочек. Та ничего не ответила, кивнула и ушла. Белая тога слегка шелестела, отмечая ее путь по коридору. – Но зачем? – Мне так спокойнее. Мы зашли внутрь, и мои вопросы разрешились. Кадия превратила палату в то, что ей никогда не разрешили бы устроить в центральном корпусе – ни за какие деньги. Я явственно представила себе голос главного лекаря: «Это лазарет, а не зоопарк, девочка! А ну, выметайтесь отсюда, и больного своего забирайте, пусть помрет без лечения!» На меховой подстилке возле кровати Дахху лежал белый волк. Снежок – питомец Смеющегося, который вообще-то должен был вырасти северной овчаркой, но разводчик при продаже слукавил. Завидев нас, Снежок подскочил, совсем по-собачьи тявкнул, завертелся юлой и забил хвостом об пол так быстро, что любой барабанщик позавидовал бы. В подвесной клетке в углу палаты сидел на жердочке Марах. Никакой заметной радости филин не проявил. Только нахохлился еще сильнее, приобретя форму идеального шара. Потом мой питомец нехорошо сощурился и мрачно открыл клюв: – Уху. – И тебе уху, – вежливо ответила я. Филин раздраженно закрыл глаза и, мелко перебирая лапками, развернулся на сто восемьдесят градусов, явив нам с Кадией все великолепие своей покатой спинки. – Обиделся, – шепотом пояснила мне подруга. – Да я уж поняла. Счет тех, кого я расстроила своим исчезновением, рос очень быстро. Боюсь, я так и вовсе не смогу расплатиться. Я подошла к кровати. Дахху не шевелился. Я грустно улыбнулась: – Это ты на него шапку с шарфом нацепила? – Ага, – согласилась Кад. – Мне так… – …Спокойнее. Понимаю. Мчащаяся села в кресло-качалку глубокого вишневого цвета. Под ним были беспорядочно раскиданы газеты и журналы, преимущественно воскресные, развлекательного характера. Между ними высилась пирамида берестяных стаканчиков из лавки госпожи Пионии. На тумбочке лежала стопка бумаг, освобожденная от бечевы, валявшейся тут же. «Доронах», – успела прочитать я до того, как Кадия быстро накрыла стопку пледом. Стоило Кадии поудобнее устроиться в кресле, как на нее с размаху запрыгнул Снежок. Волк слегка потоптался по подруге – она не возмущалась – и свернулся у нее на коленях калачиком. Ну как калачиком… Только голова Мчащейся сверху и торчала. Я нагнулась к Дахху. Мне показалось, что он не дышит. Я прижалась ухом к груди друга, но биение сердца было столь слабым, столь далеким, что скорее забирало надежду, нежели дарило ее. Я поспешно проглотила комок в горле. – Ты читала «Доронах»? – спросила я Кадию. – Да. – Весь? – Все, что есть. – И как тебе? – Смутно. Какие-то обрывки, много вопросительных знаков на полях. Но, – Кад потупила взгляд, – но ведь это он написал, Тинави. – То есть тебе понравилось. – А сама-то как думаешь? – Кад беззлобно огрызнулась. Я присела на край больничной кровати боком, чтобы Кадия не видела мое лицо. … Унни. Привет. Возможно, я нехило злоупотребляю, но, если так, ты забери что-нибудь у меня – что хочешь, вообще что угодно, хоть душу, хоть жизнь сотри – только сейчас, пожалуйста, любой ценой, давай сделаем это, ладно? Мой внутренний монолог был очень долгим. И слишком искренним – сюда его не пропустит моя цензура. Закончив призыв, я ущипнула Дахху за кончик носа: не только чтобы направить предполагаемое колдовство, но чтобы сбавить накал прозвучавшей молитвы. Дурацкий это рефлекс, конечно. И дурацкая я. Ненавижу тот факт, что я стесняюсь даже думать о том, что по-настоящему важно, предпочитая прятать все личное за пустой болтовней и бытом, ворчанием, тишиной. Упрямо выбираю образ приземленного параноика, настолько не хочу показаться слишком искренней, увлеченной или ранимой. Да и кому показаться-то? Вечности? Близким? Если следовать логике, я сомневаюсь, что они одобряют такую подмену. – Дурацкий рефлекс, говорю же. – Что ты там делаешь? – подозрительно спросила Кадия из кресла. – Я… – начала было я, но запнулась. Потому что Дахху оживал. То ли сработало мое колдовство, то ли знахари ни разу не пробовали дернуть Смеющегося за нос, – а друг, как бы далеко от тела ни витала его искра, не мог такого простить. Нет, конечно, он не сел на кровати, не заговорил и даже не открыл глаза. Но вдруг проступило дыхание. Сердце забилось чаще. Лицо перестало отливать пугающим болотным цветом. Я сосредоточенно пыталась сохранить спокойствие и не расплакаться от благодарности, когда вихрь в лице Кадии отбросил меня от койки. Прямо в кресло, которое закачалось так сильно, что я чуть не перекувырнулась через спинку. – У-ху-ху! – мстительно захихикал Марах. Я метко швырнула в птицу клочок бумаги, застрявший в обивке кресла. Бумага была свернута неплотно, текст на ней складывался в стихотворные строки. Я отвела глаза. Стихи под авторством Кадии… Тоже ведь волшебство. * * * В итоге мы просидели в Лазарете весь день. Кадия отправила в Чрезвычайный департамент ярко-лиловую ташени. – Скажу, что заболела, – подмигнула мне она. В ответ прилетело аж пять голубей. Один за другим, подряд. Если у первого голубя на ноге была лишь маленькая записка, то последний притащил добрый такой свиток в колбе. – Все нормально? – заинтересовалась я. – Ну… Командор Груби Драби Финн считает, что молодым специалистам не пристало простужаться. – Кадия покраснела. Зная, что гномы – весьма несдержанный в выражениях народ, я содрогнулась. Это ж в каких словах руководитель Чрезвычайного департамента высказал свое фи, что подруга так запунцовела? Ответ прилетел со следующей птицей. Это уже не был голубь. Это была редкая разновидность ташени – дороже классической, а потому менее популярная. Такие ташени – крупные, с глубоким зобом, отличались тем, что передавали сообщения вслух. – КАДИЯ ИЗ ДОМА МЧАЩИХСЯ! – заорала волшебная птичка низким гномьим голосом. – ХОРНАЯ ТЫ Ж ЛЕНИВИЦА, ГРЕК ТЕБЯ ПОДЕРИ! БЫСТРО НА РАБОТУ, БЕЛОКУШНАЯ ТЫ ЛОДЫРИЩА! А ТО БУДЕШЬ ПОСУДУ В СТОЛОВОЙ ТРИ ДНЯ МЫТЬ! ТРИ НОЧИ! ПОСЛЕ РАБОТЫ! И ТОЛЬКО ГРЕКНИ МНЕ! Я в восхищении покачала головой: – Ого! Это он так с сотрудниками разговаривает? – Да. Всегда, – позеленела Кад. – Командор Финн верит, что чем больше гномьих ругательств он изречет, тем серьезнее мы воспримем угрозу. – Что, уже жалеешь, что перевелась из корпуса стражей? – посочувствовала я. – Как тебя звать-то теперь? Чрезвычайница? – Не, не жалею. Условия еще хуже – хотя в это сложно поверить, но как-то… Повеселее. Да продолжай стражницей называть, все осталось по-прежнему, просто теперь в случае городского несчастья я в авангарде. Что ж, в таком случае на месте городских несчастий я бы постаралась стать потише! А то Кадия им устроит. Хотя гномы, кажется, тоже не лыком шиты. – Ну ты иди на работу, раз он так беснуется. Я сообщу, если что изменится. – Ага, щаззз. – Кад блеснула глазами. – Ничего, это он только угрожает. Посуду мыть не заставит – я при всем желании на ведомственную кухню не влезу, она под гномий рост сделана. Так наше добровольное дежурство продолжилось. Знахари приходили каждый час, по двое, что-то замеряли, тихонько колдовали, радовались прекрасным симптомам и вводили Смеющемуся лечебные растворы посредством длинных тонких трубок, неприятно напомнивших мне Рамблу. – Не верится, – вздохнула Кадия. – Не верится, что Карл и Анте – хранители… – Нужно время, чтобы привыкнуть, – согласилась я. – Дахху, кстати, в курсе. Ему об этом бокки-с-фонарями рассказали. Пока пытались его убить. – Мда-а-а… – протянула Кад. – Нашел себе братьев по разуму. Вдруг со стороны кровати раздался глубокий шипящий вдох. Мы так и подпрыгнули. Все четверо: Кад, я, Снежок на подстилке и Марах, который все-таки соизволил меня простить и теперь привычно сидел на плече. – Дахху! – хором возопили мы, кидаясь друг к другу. – Книгу, – невнятно произнес Дахху, не открывая глаз. Его правая рука с усилием поднялась. – Что? Кто? – Книгу. «Доронах». Дайте. Нижняя губа Кадии мгновенно надулась, как у маленькой девочки. Я тоже не обрадовалась такому приветствию, но все же исполнила первую волю оживающего… Когда стопка черновых бумаг оказалась на груди у Дахху, он открыл глаза. И сразу же увидел мой выдающийся нос. – Тинави! Небеса-хранители! Что с тобой? – Друг сипло ахнул. – Конспирация, – буркнула я. – Ты вообще как? – Нормально. – Дахху улыбнулся уголком рта и начал увлеченно копаться в своих листочках. Я же с ужасом следила за Кадией. Глаза ее налились кровью, губы сомкнулись в одну узкую трясущуюся линию. Кажется, Смеющийся никогда не был так близок к смерти, как в этот момент. Я всерьез испугалась, что сейчас мы потеряем его по-настоящему, и приготовилась грудью защищать его от рассвирепевшей стражницы. Но она сдержалась. – Что ж, Дахху, мы очень рады, что ты очнулся, да еще и такой бодрый, – отчеканила Кадия, сжав кулаки так сильно, что побелели косточки пальцев. – Пойду на работу, а ты приходи в себя. Тинави тебе расскажет, что тут творилось в последние три недели. Подруга наклонилась, рывком схватила свою брошенную на пол сумку и твердым шагом направилась к выходу из палаты. Снежок попробовал потереться о ее ноги, но Мчащаяся проигнорировала волка. Хорошо хоть не пнула! Дахху осоловело заморгал: – Три недели, что? Дверь за Кад хлопнула, едва не развалившись. Марах ехидно захлопал крыльями. Дахху схватил со столика карандаш и уже что-то черкал в бумагах своим идеально ровным почерком… Я помедлила, глядя на друга. Потом, пожав плечами, заварила чая ему и себе. Выждала еще минуту для приличия и лишь тогда, поняв, что «с той стороны» соображалка не включится, деликатно откашлялась: – Дахху, боюсь, ты не очень-то хорошо повел себя сейчас с Кадией, ведь она так заботи… Но меня перебила почта: в открытое окно влетела ярко-лиловая ташени, с яростью врезалась мне в грудь, упала и раскрылась в послание – «ДАЖЕ НЕ ВЗДУМАЙ НИЧЕГО ЕМУ ГОВОРИТЬ!!!». Я сокрушенно покачала головой. Снова-здорово. Дахху, впрочем, не сильно-то заинтересовался. Он, восторженно приборматывая, заполнял уже третью страницу кряду. Кровавое пятно, коричневой корочкой слепившее стопку бумаг, его совсем не смущало. – Слушай, – протянула я. – А ты вообще что-то помнишь? – Помню, – кивнул он, не отрываясь от работы. – Потому и записываю. Обряд «Ночная пляска» был прекрасен. Но неужели я потом так долго лежал без сознания? – Он изумленно покачал головой, не поднимая глаз. – Кошмар. – Да уж… – Тинави, мне очень нужна твоя помощь. – Дахху поднял на меня свои умные фисташковые глаза. – Ты можешь пригласить сюда Карла и Анте Давьера? Я поперхнулась чаем, на радость Мараху. – Анте Давьера?! – Пожалуйста, – как ни в чем не бывало попросил Смеющийся, чуть ли не носом водя по страницам будущей энциклопедии. Я только и могла, что протянуть: – Э-э-э… – Просто то, что я узнал от бокки-с-фонарями, касается и Карла, и господина Анте, и будет лучше, если мы сразу проведем общее собрание, – пояснил Дахху и педантично поправил вязаную шапочку. – Ну, э-э-э… – Понимаю, что ты спешишь поделиться со мной новостями. – Он вел себя так, будто разговаривал с неразумной пятиклашкой. – И да, я тоже не откажусь обладать информацией о том, что происходило в эти дни, но работа – работа прежде всего. Надеюсь, вы не расстроились, что я сразу заговорил о «Доронахе»? Неловко вышло, да? – Он нахмурился, такой серьезный, интеллигентный и отчужденный, что хоть плачь. Я потрясла головой. Да так сильно, что фальшивый нос чуть не отвалился. – Дахху, – смущенно сказала я. – Но ведь Анте Давьер – он же Теннет, я в курсе – чуть не убил тебя! Это он – шолоховский маньяк! Ты из-за него был в отключке, не из-за обряда! Кажется, впервые в жизни я увидела, как челюсть Дахху из Дома Смеющихся отправляется в вольное путешествие к груди друга. – Прости, что ты сказала? – переспросил он растерянно. Я вздохнула и начала очередное повествование. Мда. Хоть из Рамблы я и сбежала, а вот высокое звание рассказчицы, кажется, последовало за мной. * * * Смеркалось. От Кадии больше не было новостей. Мы с Дахху продолжали сидеть в Лазарете. Вернее, он – лежать, погребенный под рукописями. А я – играть в парикмахера, устроившись в кресле-качалке. «Клиентом» был Марах, вдруг вообразивший, что он – птица, которая любит ласку. Я уже несколько раз разгладила все его перышки, а филин все кудахтал и кудахтал, требуя дальнейшей услады, и, стоило мне отдернуть руку, лапкой цеплялся за мое запястье. Мол, продолжай! А то не прощу! Дахху вздохнул и потянулся. Потом ойкнул, схватился за сердце, замер – рановато что-то начал физкультурой заниматься! Опять вздохнул: – Признаться, я в смятении. – Из-за чего именно? – полюбопытствовала я. – Из-за того, что Карл вызвал Зверя? Или из-за того, что хранитель Теннет деградировал? – Из-за всего и сразу… – кисло протянул Дахху. Потом он оценивающе посмотрел на меня. Почесал затылок под шапкой. И спросил тоном университетского профессора на экзамене: – Тинави, как ты думаешь, из чего сделаны фонари бокки? – Хм. Из стекла, наверное. Деревянной рамы. Ну пара пружинок еще есть… В общем, обычные фонари. – А внутри? – Огонь. – Откуда у потусторонних духов огонь? – Да прах его знает. – Ниоткуда. Это не огонь, Тинави. Дахху приподнялся на локтях. Глаза его сверкали, и я вдруг прониклась ощущением того, что в мою грешную жизнь сейчас припрется, незваная, еще одна тайна… Смеющийся улыбнулся: – Это искры. В фонарях бокки носят искры. – Искры как души? – обалдела я. – Души живых существ? – Некогда живых. Бокки-с-фонарями – это… наши предки. – Так-так-так! – Я навострила уши. – Бокки – это призраки срединников. Тех, что жили здесь и работали в Прибрежном легионе. Это их кости под курганом. А их искры бродят по городу дважды в месяц. Я так опешила, что перестала чесать филина – и тотчас получила укол острым клювом. Ссадив недовольного Мараха на подлокотник кресла, я подошла к кровати Дахху и села подле друга: – Ты хочешь сказать, что после гибели срединников их искры не потухли, а остались тут? И… Хм… Живут в окрестностях кургана уже тысячу лет? – Именно так. И поэтому они возвращаются в некрополь между полнолуниями и новолуниями – стараются быть поближе к костям. И вся память срединников, все чувства, все надежды – при бокки. И некоторые из них даже были готовы поделиться ими с нами, молодыми дураками, – глаза Дахху наполнились вековой грустью, – но мы всегда прятались от них, запирали двери своих домов. Только изредка бокки-с-фонарями удавалось дотронуться до какого-нибудь шолоховца и, наладив контакт, потом пытаться рассказать ему свою историю с помощью снов. Но упрямые граждане в таких случаях шли в Лазарет и «лечили» странные дремы. Так делали все. Кроме меня. Только я дослушал историю бокки. – Он развел руками. – Это действительно круто, – искренне сказала я. – Ох, поверь, это еще далеко не круто… Но мне надо подумать, как быть с остальной информацией. Она местами шокирует. – Друг прикусил губу. – Ты не расстроишься, если я пока придержу ее? Я прижала руку к сердцу: – Вообще не расстроюсь! У меня сейчас столько насущных проблем, ты бы знал. И кстати, об этом: ты можешь отправить ташени одной леди в Иноземном ведомстве? – Легко. И давай заодно решим, что будем делать в понедельник. – В смысле? – День цветов, ты забыла? Я бы хотел поучаствовать в фестивале. Предлагаю составить расписание. Я помотала головой. Небо голубое, праздники же… – Ладно, Дахху. Расписание так расписание. Рокочущие ряды Мы сами решаем, как реагировать на те или иные стимулы. Ничто не может заставить вас расстроиться, или обрадоваться, или разозлиться – это все лишь ваш выбор. Только вы выбираете то, каким видите мир. Пайветри из Дома Созерцающих, мастер Легких Мыслей Весь следующий день я изящно балансировала между депрессией и эйфорией. С одной стороны, мне было горько и странно из-за Полыни. Я не понимала, почему Ловчий до сих пор в тюрьме, и мне самой не удалось ничего узнать об этом. Кое-какая информация должна была появиться вечером, но до тех пор у меня не получалось отвлечься и выдохнуть. – Ты сказала «Полынь» двадцать раз за последние полчаса. Мне кажется, у меня вот-вот начнется аллергия на это слово, – проворчала Кадия, расставляя лимонад и ягоды на садовом столике. – Аллергия не так появляется, – рассеянно бросил Дахху из гамака и схлопотал лимонадной соломинкой по макушке. Да, за мою эйфорию отвечали эти двое. Сам факт их наличия, их шуточек и перебранок, искреннего смеха и не менее честной тоски. Я прямо чувствовала, как окончательно исцеляется моя издерганная в Шэрхенмисте душа, как сердце вновь наполняется светом: я дома. Кадия, как всегда, в одночасье простила Смеющегося (он, как обычно, не понял, что у них вообще был конфликт), и мы весь день провели втроем в поместье Мчащихся. Из Лазарета Дахху выставили еще с утра пораньше: ох и долгий же это был переезд! На прощанье ему выдали костыли и огромный набор обезболивающих – теперь друг лежал в гамаке, бледный и благостный, в обнимку, конечно же, с «Доронахом». А когда на город спустилась ночь, я вновь нацепила свой нос и отправилась на Невероятно Тайную Встречу. Провожал меня – вернее, подвозил – Патрициус. Я почему-то была уверена, что кентавр – из племени жаворонков, а нет… Оказалось, он донельзя болтлив в любое время суток. Я тихонько сцеживала зевоту в кулак, пока Патрициус Цокет заходился трепом: – «Ухо и Копыта»… «Ловкость и Перевозки»… «Езжай и Стражди»… О. «Езжай и Стражди»! Как вам, мадам? – Патрициус ухватился за это словосочетание, покатал его на языке так и эдак. – Прекрасное название для нашей команды! Я не разделяла его восторга: – Немного упадническое, как считаешь? Куда езжай? Почему стражди? – Зато как звучит!.. Приехали. Подождать вас? – Да! Иначе я вряд ли отсюда выберусь. – Ваша правда, мадам! «Езжай и стражди» друг без друга не могут! А если серьезно: кричите, если кто-нибудь к вам пристанет. Я как раз пару дней назад переподковался, хорошо бить могу, очень звонко. Я поблагодарила кентавра за заботу и потопала к тускло освещенному рынку, проглядывающему за темным орешником. Там на набережной Топлого канала прижимались друг к другу десятки торговых палаток. Все – сумрачного травянистого цвета. Длинные гирлянды из багровых лент опутывали непромокаемые козырьки и столбы-указатели. На них были подвешены банки с болотными огоньками. Огоньки денно и нощно бились в стекло, раздражаясь и разгораясь от этого лишь ярче. Под натянутыми тентами сидели мастера-татуировщики, беззубые картежники, кальянщики с густо подведенными глазами и сумасбродные предсказательницы. На прилавках было разложено оружие и поблескивали артефакты – дешевые, массового производства. Почти безобидные. По-настоящему серьезные товары торгаши прятали в опутанных цепями сундуках у себя за спинами. Рокочущие ряды… Наш черный рынок. Работает только по ночам, зато совершенно бесстыже, в открытую. Сайнор давно махнул на него рукой – пусть в Шолохе лучше будет немного контролируемой преступности, чем много бесконтрольной. Простым горожанам тут делать нечего. Под глухими мантиями покупателей может скрываться кто угодно – кошкоголовый степной ассасин, съехавший с катушек архимаг, эльфийский мастер-отравитель… Толкнешь такого случайно – и до свидания, жизнь, приятно было познакомиться. Помню, меня занесло сюда в ту неделю, когда я самостоятельно бегала по всему Шолоху, решая дела для Полыни. Нужно было стребовать неоплаченный налог с равнинного торгаша эликсирами. Я думала, живой не выберусь, когда лавочник, не обрадовавшийся такой гостье, оскалил на меня три ряда клыков. Да еще и зашипел, выпустив зеленые когти. Правда, налог он все-таки отдал. После этого я вернулась в наш кабинет, и куратору пришлось стерпеть мое краткое, но эмоциональное выступление на тему «гори оно все синим пламенем, я больше никогда не пойду туда одна». На словесные утешения Полынь скупился (подозреваю, он меня вообще не слушал), но кофе подливал исправно. И вот месяц спустя я снова в Рокочущих рядах. И снова одна. Эх, судьба, сколько ж раз ты готова подсовывать нам одни и те же испытания, пока мы не пройдем их на должном уровне? Изволь принять правило, человече: развивайся. Или – прочь из игры! Я поежилась, надвинула шляпу на глаза и медленно пошла по рынку. В руке у меня была схема Рокочущих рядов с жирным чернильным крестиком, перечеркивающим площадку у самой реки. Слегка поблуждав в лабиринте прилавков и поймав на себе пару нездоровых взглядов, я вышла к нужному месту. На затянутых водорослями ступенях, спускающихся к самой воде, спиной ко мне сидела девушка. Ее русые волосы были подстрижены под пружинистое каре. Круглые металлические очки с толстой оправой – то ли воздухоплавательные, то ли для ныряния, – служили девушке вместо ободка. Диковинные такие очки! Визитная карточка Андрис Йоукли. – Привет, – сказала я, присаживаясь на скользкие ступени рядом с Ищейкой. Она повернулась ко мне и внимательно оглядела меня с головы до ног. Потом какое-то время понаблюдала за тем, что происходит вокруг нас. Я и сама стала ее разглядывать, не менее тщательно. Даже более тщательно: брови Андрис поползли вверх при виде такой моей прилежности. С ней все было по-прежнему: комбинезон из грубой ткани, рубаха под ним, румяные щечки и татуировка волчьей головы на предплечье. – Йоу, Тинави! Надо же, а я боялась, что это будет ловушка, а не настоящее приглашение, – подивилась Андрис, закончив осмотр. Она выпустила клуб вонючего вишневого дыма из курительной трубки и разжала руку. На ладони Ищейки лежал звездчатый металлический амулет. Андрис запихнула его в нагрудный карман и широко улыбнулась: – Думала, сейчас придет какой-нибудь хмырь подставной, припечатаю ему на шею Светило Утопленника и буду макать головой в воду в целях самообороны – подготовилась вот. А это действительно ты – невероятно! Где раздобыла такой шикарный нос, признавайся? Я призналась. – Отдай потом мне, – попросила Андрис. – В работе пригодится. Она достала из рюкзака сочное красное яблоко, отерла его рукавом рубашки и предложила мне. Потом вытащила еще одно для себя. Мы энергично захрустели, что никак не вязалось у меня с черным рынком, чье опасное варево бурлило у нас за спинами, изредка выплевывая драки. Андрис очень любила оружие. Неизбывной радостью для нее было пойти и спустить ползарплаты на какие-нибудь безумные зажигательные смеси, метательные ножи и хитроумные стебельковые пики. Еще она не понаслышке знала, как обращаться с гайками и винтиками: Йоукли могла играючи собрать с нуля походный нож, да не простой, а с какими-нибудь медными шестеренками по боку и выпуклыми линзами разноразмерных луп. В общем, Рокочущие ряды не только были важны для нее с точки зрения рабочих контактов, но и нравились Йоукли сами по себе. Это она выбрала их для нашего тайного свидания. – Андрис, почему Полынь в тюрьме? – Потому что нарушил закон. – А что насчет генеральского желания? Что он попросил, если не свободу? – Понятия не имею. – Ищейка с размаху метнула огрызок яблока в реку. – К нему не пускают визитеров. Потом Андрис взяла свою трубку, вытряхнула из нее старый табак и полезла в кисет за свежей порцией. – Более того, никто причастный не соглашается даже словечком про Полынь обмолвиться. Я подняла все свои связи, просто все. Всех должников перетрясла, лишь бы хоть что-то узнать. Но им будто языки отрезали. Молчат, и все тут. Андрис щелкнула пальцами, зажигая трубку. Набрала полный рот вишневого дыма и выдохнула: – Ситуация нехорошая, Тинави. Король бросает Внемлющего в тюрьму, затем – ни с того ни с сего – признает его Генералом Улова, заказывает статую, и – тишина. Никакой информации про казнь. Ничего про дарственное желание – загадано, не загадано. Мне кажется, его Полыни вообще не дали. Плюс тотальная изоляция. А ведь даже к самым страшным убийцам допускают мастеров Легких Мыслей и близких родственников. – Но ведь ты не родственник, – осторожно заметила я. – Я лучше родственника, Тинави. М-м-м. Вот как. Ищейка продолжила: – Я не понимаю, зачем Сайнор устроил этот фарс с генеральством. Боюсь, от короля добра не жди. «Просто Сайнор не может противиться воле хранителей, а приказ Карла был весьма четким: не убивать, выдать генеральство и желание», – подумала я. Я могла бы успокоить Андрис, в который раз за день заведя героическую волынку о своих похождениях, но… Но пока не стала этого делать. – Как ты сбежала из тюрьмы, Тинави? Ты можешь провернуть это еще раз? – Нет, не получится: там была индивидуальная ситуация. – Точно-точно? – Точно, Андрис. – Жаль… Я на тебя рассчитывала, – прикусила губу лучше-чем-родственница. – Ты хочешь устроить побег Полыни? – Да. Мы немного помолчали. Блестящая в свете молодой луны вода Топлого канала зеркалом лежала перед нами. Отдельные островки кувшинок белыми пятнами разбивали черное безмолвие водной глади. Вдалеке надрывались лягушки, в лещине на противоположном берегу зарянка упражнялась в музыкальных гаммах, а постаревшие стволы орешника скрипели и завывали на ветру. – А что говорят в ведомстве? – не удержалась я от вопроса. – О чем? – Ну о заключении Полыни. И о моем исчезновении. Прежде чем ответить, Андрис выпустила несколько дымных колец: – Ты только не обижайся, но… Ни одна сплетня не живет больше недели нигде, кроме как в головах действующих лиц. Про Полынь иногда вспоминают, правда. Про тебя – нет. Я, конечно, обиделась. Но постаралась это подавить, еще больше уязвленная оттого, что меня такое обижает и что Андрис это заметила. Ищейка поднялась и поманила меня: – Пойдем, покажу кое-что. Вслед за Андрис я устремилась в ядовитые пары Рокочущих рядов. Йоукли была здесь одной из немногих, кто не скрывал лицо. Она со знанием дела лавировала между головорезами всех мастей, и ее хорошенькая кругленькая рожица с родинкой под правым глазом вызывала недоумение у матерых контрабандистов. Ищейка отвернула полог какого-то особенно грязного шатра, и, зайдя за ней внутрь, я поперхнулась от неожиданности: на длинных походных матах сидела целая банда горных троллей. Внезапно! Тролли резались в покер, но замерли при нашем появлении. Меня впечатлили их каменные лица с фиолетовым отливом. – Йоу, ребята, – сказала Андрис. – Здорово, – ответили тролли. – Вечер добрый, – вежливо улыбнулась я. Андрис представила нас. Не берусь повторить прозвучавшие имена, так как мода у троллей странно тяготеет к согласным буквам: сочетания типа «грвкшм» и «дцхчтк» кажутся им приятными и мелодичными. Как Андрис не сломала язык, знакомя меня со своей шайкой, – ума не приложу. – В общем, это мой крайний выход, – объяснила она, когда мы снова вышли на улицу. Я нахмурилась: – Ты что, возьмешь королевскую тюрьму приступом? – Я тебя умоляю! Нет, конечно. Мы собираемся под курган, найти его высочество. Королевской награды в сто тысяч хватит на то, чтобы с потрохами купить не одну смену тюремной стражи. – Но, Андрис, я не думаю, что Лиссай… – Жив? Я тоже не думаю. Но даже тело принца – это лучше, чем ничего, – вздохнула она. Вообще-то я хотела сказать, что Лиссай вряд ли под курганом, ну да ладно. Может, хорошо, что она меня перебила. – Тролли – самые твердые ребята во вселенной, – продолжала Андрис, постепенно увлекаясь. – Я подсчитала, какими бы кровососами не были эти тысячелетние упыри, они потратят на одного тролля столько времени, – даже если не будет сражения, просто попробуют от него что-то отгрызть, – что я успею полнекрополя обежать в поисках принца. А у меня троллей много, ты сама видела. – А тролли знают, что ты их за «мясо» считаешь? – Тролли ценят любые аферы, от которых хоть немного пахнет деньгами. И очень верят в себя. – Но эти упыри перебили кучу магов, потом растерзали пятерых Ходящих и почти прикончили шестого. – В несколько приемов, не забывай. А нас будет три дюжины. Может, упыри вообще наелись уже – никто ведь не удосужился проверить… Тинави, я не верю Сайнору. То, что Ловчего до сих пор не казнили за измену – это чудо какое-то. Король может передумать в любой момент. А я не собираюсь лишаться Полыни окончательно. Я подцепила ногой камешек и бездумно пнула его, запулив далеко вдоль торгового ряда. Камешек, как назло, попал в щиколотку какому-то негодяю в узких штанах. Негодяй стал медленно и неумолимо разворачиваться в нашу сторону. Это не предвещало ничего хорошего. Я ойкнула. Андрис схватила меня за рукав и утянула в щель между двумя палатками, от греха подальше. Все это время она не переставала расписывать мне плюсы своего плана. Ее подгонял страх перед возможной казнью Полыни… Я же знала, что времени у нас, в теории, полно (если не брать в расчет крайнюю тоску пребывания в тюрьме): можно придумать план получше. Да и вообще. У Полыни есть желание! Если бы приспичило выйти – он бы вышел. – Ну что, ты с нами? – Слова Андрис ударили меня, как обухом по голове. – С вами? – Да, ты ведь тоже пойдешь под курган? Если выберешься живой, Сайнор и тебя, в теории, может амнистировать, – улыбнулась она. – Зачем жить подпольно? Я замешкалась и увидела, как улыбка Йоукли потихонечку-полегонечку сползает вниз, очень медленно, будто давая мне шанс одуматься, исправиться. О нет. Она думает, что я струсила! Прах! Но ведь… – Экспедиция под курган не имеет смысла, Андрис, – вслух закончила свою мысль я. Твердо, максимально твердо. – Тинави, я все просчитала. Это единственный выход. Поверь. – Она развела руками. – Это вообще не выход. Это скорее бестолковое самоубийство. Я хотела пояснить свою мысль, но в этот момент Андрис посмотрела на меня с таким неожиданным… презрением, что ли, что я невольно отшатнулась. – Я не настаиваю на твоем участии, – сухо проговорила Ищейка. – Просто предложила, решив, что так правильно. Ведь это ты бросила его там, Тинави. – Голос ее стал ниже. – Ты бросила его в тюрьме, а сама каким-то образом сбежала – согласись, некрасиво? Но, оки-доки, об этом забудем. Однако не надо пугать смертью меня, ладно? Я – не ты. – Она сложила руки на груди и вызывающе приподняла брови. У меня в глазах потемнело от внезапной злости. Стайка теневых бликов с любопытством прыгнула на периферию взгляда, и в сознании мелькнуло ликующее: «Испепелим ее?!» Я ахнула, заморгала и панически прижала руки ко рту: так, тихо, унни! ТИХО, я сказала! Андрис, видимо, приняла эту мизансцену за какие-то новые доказательства моего страха. Ищейка фыркнула, отвернулась и попробовала уйти, но я ухватила ее за рукав рубашки: – Андрис, погоди! Ну не глупи, пожалуйста! – Злость смешалась с паникой. – Просто поверь мне – тебе некуда торопиться с этим планом, хорошо? – Не хорошо. – Она отцепила мою руку от локтя. – Мы выдвигаемся в четверг ночью, я уже обо всем договорилась. Если у тебя есть какие-то обоснованные возражения – говори. Я слушаю. Меня жутко коробил ее тон. Мягко говоря, он не добавлял желания делиться хоть чем-нибудь. Я неохотно выдавила: – Это очень долгая история, Андрис… Там полно чужих тайн, поэтому я бы не хотела ее рассказывать. – Йоу, ну конечно! Или ты просто не хочешь, чтобы это я вытащила Полынь. Но и самой тебе неохота стараться. Помнишь сказ про собаку на сене? Сиплая злость внутри меня снова всколыхнулась… Я замерла, пытаясь подавить эту манящую ярость в душе. Прах, мне что, теперь всю жизнь с соблазном разрушения бороться?! Андрис, не отводя от меня взгляда, искривила губы так сильно, что они уплыли вбок, будто у рисованных персонажей. В эту скособоченную ухмылку Андрис привычно воткнула трубку, пыхнула дымом и вдруг начала меня отчитывать: – Молчишь, Тинави? Удобная у тебя позиция – обмотаться не своими тайнами, будто поясом смертника. Как бы все по принуждению. Ты такая маленькая, слабенькая, миленькая, с этими огромными глазищами, и жутко хочешь всем помочь, но не можешь – иначе злоумышленник, хозяин пояса, подорвет все к праховой бабушке. Отличный предлог для ничегонеделанья. Это работает раз. Это работает два раза. Но трижды… Не знаю. Ты мне нравишься – боги видят, ты мне нравишься, – но что-то мне уже надоело. Многовато вокруг тебя вопросов, даже если смотреть с отдаления, как это делаю я. Полынь, может, и готов был с тобой нянчиться, он слишком уж падок на прикопанные секретики, но со мной так не пойдет. Выкладывай начистоту – или смирись с тем, что ведешь себя недостойно. В ее медово-ореховых глазах был такой вызов, что мне захотелось убежать – чтобы случайно не сделать чего-то, о чем пожалею… Но я лишь глубоко вдохнула, прогоняя блики. Спокойствие, только спокойствие. Я склонилась к Андрис, девочке-отвертке, и тихо повторила: – Вам некуда торопиться. Не надо идти под курган. Полынь не казнят. Лучше придумать другой план. – Придумывай. Расскажешь, когда я вернусь из некрополя. Башенные часы на Ратуше начали вызванивать полночь. Звук постепенно подхватывали все остальные куранты и колокола столицы. Традиционное ночное шоу, главный объект ненависти всех любителей тишины. Йоукли воспользовалась долгим перезвоном как предлогом и, попрощавшись, выскользнула из нашего уголка и мгновенно затерялась среди посетителей Рокочущих рядов. Я застонала и закрыла лицо руками. * * * Когда я вернулась в поместье Мчащихся, Кадия еще не спала, судя по горящим окошкам ее спальни. Всю дорогу до этого Патрициус продолжал радоваться нашему с ним «новорожденному дуэту, прекрасному союзу», совершенно игнорируя тот факт, что я не проронила ни слова. Кентавра так воодушевляла идея бравой команды «Езжай и Стражди», что он даже собрался рисовать о нас комиксы, подрядив в качестве художниц своих многочисленных дочурок. – Кажется, я опять наделала глупостей… – простонала я, вваливаясь в комнату. – О, ну хоть что-то в этом мире стабильно! – отозвалась Кадия. Подруга сидела в удобном бархатном кресле и хихикала. В кресле напротив сидела моя подводная ночнушка. – Ты посмотри, Тинави! Эта штука повторяет все мои жесты! – восторженно взвыла Кад. Для демонстрации волшебства она показала мне кукиш. Рукав серебристого балахона тотчас свернулся в такую же фигу. Кадия заржала. Ночнушка мелко затряслась, переливаясь чешуйками. – Кажется, вы отлично сработались! – улыбнулась я. Кадия лишь ликующе закивала, радуясь, как ребенок. Мне не хотелось портить ей настроение своими проблемами. Я села поодаль и стала придумывать планы – миллион планов по спасению Полыни из тюрьмы. Ни один не выдерживал критики… На сто двадцатой дурацкой идее я сдалась и рухнула на кровать лицом вниз. Мне было стыдно перед Андрис. Кадия продолжала экспериментировать с рубахой, громко удивляясь и восторгаясь ее знаниями-уме- ниями. – Ну вообще! Она даже сама на меня надевается, с лету! А-ха-ха, ты что щекотишься, поганка! Я уже спала, когда Кад заботливо подоткнула мне одеяло. – Утро вечера мудренее, подруга. Все наладится. Обещаю, – сказала она, и в ее голосе звучала непривычно мягкая улыбка. Мой сон тотчас стал гораздо светлее. День цветов, Сайнор и Карл День цветов – один из пяти летних праздников Лесного королевства. По статистике, у четверти туристов, приехавших на фестиваль, начинается аллергия – в Шолохе развешано слишком много цветочных гирлянд. Поэтому рекомендуем вам положить в саквояж толченый корень ларош-травы или эссенцию квадральисты. Вы ведь тоже не пропустите карнавал? Энциклопедия «Доронах» – Тинави, ты меня слышишь? Эй? – Дай ей пару минут, Карл. – Она плохо выглядит. Может, слишком резко выдернули? – Она человек. Они хлипкие. Подожди немного. – Ави, это грубо. Касательно живого существа говорят «слабые». Слабые, а не хлипкие. Хлипкий – это стол. Или алиби. Или сюжет в этом новом блокбастере. Я открыла глаза. И сразу закрыла обратно. Карл, сиятельная Авена и я сидели за шатким трехногим столиком в уличном кафе. По дороге мимо нас проносились ревущие механизмы, похожие на железные алхимические капсулы, с грохотом взрывающие тонкую пленку пространства. На обочинах росли шершавые деревья, чьи круглые коричневые плоды были втрое меньше плодов ошши. Странная музыка откуда-то сбоку – слишком быстрая, слишком резкая – коробила слух: будто каменный великан энергично боксирует с твоей ушной перепонкой на роли груши… – Тинави! Ты как? – Заметив мое движение, Карл смягчился. Его детский голос отнюдь не соответствовал бешеной обстановке вокруг. Подкатившая тошнота мешала как следует осмотреться, хотя мир вокруг был безумно интересным. Везде – стеклянные дома из давних видений Карла – нереальные, невозможные здания, крышами подпирающие небо. Над самым ухом раздался героический голос богини Авены: – Что ж, добро пожаловать в Форт-Лодердейл, девочка. – Это не сон, да? – прошептала я, зажмуриваясь еще сильнее. – Нет. Не совсем. Сначала я протянула руку вперед, потом нащупала теплое запястье Карла и только затем снова открыла глаза. Мы сидели на жаркой, очень жаркой улице. Авена. Богиня – она и есть богиня, белокурая, величавая; Карл в знакомой мне ипостаси мальчишки; Лиссай и я. Лиссай! Тонкое, изможденное тело принца обмякло в инвалидной коляске, какие встречаются в портах Саусборна. Лиссай был будто всплывший труп на ночной поверхности озера: глаза закрыты, руки безвольно раскинуты на подколотниках, а лицо обращено наверх, к безупречной синей выси. – Лис здесь? Он что, мертв?! – Я одурела от собственной смелости, задавая этот вопрос. Светло-рыжие, будто рассветные волосы Лиса непослушно торчали во все стороны. Прозрачная белая кожа светилась, такая чужая всей этой загорелой роскоши кругом. Многочисленные веснушки дрожали перед глазами. – Жив. – Карл не стал мучить меня предисловиями. – Повезло. – Куда же его выкинуло Междумирье?.. – Куда нас выкинуло Междумирье, – поправила Авена. Глаза богини прятались за огромными очками с блестящими стеклами-зеркалами. – В предместья Хаоса, если тебе это о чем-то говорит, девочка. Принцу хватит впечатлений на целую жизнь. Я ахнула. – Боюсь, вся ситуация со Зверем оказалась хуже, чем я мог представить. – Карл сквозь трубочку потянул темную пузырящуюся жидкость из запотевшего стакана. – Зверь не только выжил – Зверь стал сильнее, черт бы его подрал. И с Междумирьем беда… – Не забивай смертной голову. – Авена, сдвинув очки на кончик носа, строго посмотрела на Карла. Он покосился на величественную сестру и незаметно от нее подмигнул мне. Потом снял с себя кепи с жестким козырьком и нахлобучил Лиссаю на голову. Он одернул ее так, чтобы казалось, что принц просто спит, размякнув на полдневной жаре. – Мы вернем Лиссая в Шолох, но пространственно-временной континуум потребует пару дней на его перемещение. Можно было бы сделать временную воронку – но ни Авена, ни я не специалисты, это сфера Теннета. Впрочем, разберемся. Какое у вас сейчас число? – Ночь на двадцать пятое июня. – Отлично. Двадцать седьмого июня в одиннадцать вечера тебя выкинет ко мне, и принц уже будет готов к возвращению домой. – Но почему я не могу забрать его сейчас? – Потому что тебя тут нет, Тинави. Ты спишь в Шолохе. Здесь только проекция, твое отражение. Ты чувствуешь себя живой, но местные не ощущают твое присутствие, разве что как холодок, непрошеные мурашки на шее. А вот Лиссая нужно вернуть целиком – ну если ты не рассчитываешь на еще одного милого шолоховского призрака… – Двадцать седьмое июня, одиннадцать вечера, я поняла. – Супер. – Карл улыбнулся. Авена кивнула мне: – Всего хорошего. – И богиня бросила на Карла недвусмысленный взгляд: ты тоже закругляйся. Хранительница отодвинула металлический стул и пошла к внутреннему помещению кафе. Когда Авена скрылась за стеклянными дверьми – они разъехались перед ней по сторонам сами, словно по заклинанию, – мальчик наклонился ко мне и быстро зашептал: – Тинави, учти, Междумирье продолжает барахлить. Очень сильно. Несмотря на то что я закрыл входы и подчистил логи, оно бесится и жадно втягивает в себя всех, кто похож на хранителей. А ты похожа – моей магией. Так что, пожалуйста, будь аккуратна и не вздумай поддаваться ему, если попробует притянуть. – Хорошо, Карл. Слушай, а насколько все плохо со Зверем? Один мой друг по имени Ол`эн Шлэйла боится, что мир падет… Но Карл уже рассеянно смотрел на то, как к нам возвращается Авена, листающая меню. Мальчик кивнул в ее сторону: – Она очень расстроена из-за моего поведения, и это справедливо… Увидимся, Тинави. – Карл поднял холодный бокал с трубочкой-зонтиком мне навстречу, будто хотел чокнуться. Обжигающе-красочный мир закачался и ухнул куда-то вниз. * * * Нежные припудренные потоки солнечного света акварельными мазками разукрашивали летнюю спальню Кадии. Высокая этажерка с воинскими дипломами, бархатная лиловая тахта и туалетный столик составляли треугольник композиции, открывшейся моему осоловелому взгляду. Серебристо-салатовые ивовые грозди непрошеным изобилием вваливались в распахнутое окно. За ним с плеском дурачились краснобокие карпы в декоративном пруду. Вдалеке, пока еще тихо, приборматывая, распевалась садовница – краснощекая кудрявая душечка с кнасским акцентом, немилосердно затянутая в корсет. Я перевела дух. Потом вытащила из-под невесомого одеяла руку и с опаской ощупала лицо, шею, плечи. Вроде все на месте. Сев в кровати, я сбросила ступни на каменный пол, привычно постаравшись не наступать на трещинки между розовато-оранжевыми, цвета апельсиновой меренги, плитками. Бом-м-м-бом-бом… Старинные ходики вскинулись на стене, дважды повторили свой трехдольный напев. Шесть утра. Я вышла в сад: босая, припухшая со сна, со встрепанными волосами. Утро в Шолохе было до боли прекрасно… Я застыла на резном крыльце летнего домика Кад, не в силах вдохнуть: мешали то ли остатки межпространственного сна, то ли так некстати припершая к стенке ностальгия. Сметанные облака аппетитными ложками сгущали высокий лазурный небосвод. В скрупулезно подстриженной траве с безбашенной смелостью тарахтели кузнечики. Блестящие, как самоцветы, стрекозы расчетливо вспарывали шелка утреннего воздуха, слоями поднимавшегося от земли: холодно, теплее, совсем тепло… Я глубоко вдохнула эту пьянящую шолоховскую быль. Жизнь. Привет, жизнь! Как же я тебя люблю, дорогая моя, драгоценная моя, моя главная страсть и главная радость. Куда бы ни мчались безумные кони фатума, как бы далеко ни было настоящее от моих детских мечтаний, знай, жизнь, – ты прекрасна. Каждым вздохом своим я славлю тебя, каждой секундой бытия. И неважно, кто я, что я, что сделала, а что – увы, но нет. Неважно, любит ли меня хоть кто-нибудь, я люблю – тебя, моя жизнь, тебя, мой Шолох, и значит, все это уже не зря. Где-то там красивый, золотой, как старинная монета, Лиссай спит под палящими лучами такого знакомого, а все же чужого солнца. Послезавтра его вернут домой. А значит… это значит, что… Ох! Я аж подпрыгнула, когда у меня в голове с ясной отчетливостью нарисовался слегка безумный, слегка самонадеянный, но все же план – план, который мог дать сто очков вперед Андрис с ее дурацкими тролльими игрищами и переходом на личности. От избытка чувств я послала воздушный поцелуй садовнице, копавшейся в зарослях шиповника, и вприпрыжку бросилась обратно в спальню. * * * – Кад, Кад, просыпайся! – расталкивала подругу я, с ногами забравшись на кровать и пытаясь отобрать у нее подушку. Свою подушку, ведь стоило мне покинуть наше ложе, Кадия заграбастала мою сатиновую думочку и нежно сжала ее в объятиях, сладко посапывая. На мои толчки – весьма интеллигентные, надо признать, – она не реагировала. Ситуацию спасла ночнушка из Рамблы, которая стремительно бросилась на лицо подруги и сжала той нос и глаза, будто припадочная профессиональная лобызательница. – Хей! – Не успела я испугаться, как подруга уже очнулась. Рывком сорвав с лица серебристую тряпку, Мчащаяся расхохоталась: – Ой, не могу! Эту штуку можно использовать как будильник! Ну чего, чего тебе надобно, неугомонная? – ласково обратилась она уже к рубашке. Та замерцала, смущаясь. – Слушай, Кад, а хочешь, я тебе ее подарю? – внезапно предложила я. Обе, стражница и ночнушка, повернулись ко мне в счастливом изумлении. Я усмехнулась: – Бери! – То-о-очно? – Глаза Кадии возбужденно полыхнули голубым. Чешуйчатая рубашечка метнулась на шею подруги, обмотавшись вокруг нее, как диковинный шарфик. – Точно. Вы идеальная пара, а вот у нас не сложилось, – фыркнула я. Кадия возликовала. Рубашка с лету напрыгнула на нее, наползла через голову прямо поверх нормальной, неживой комбинации – черной, шелковой, жутко красивой, сшитой на заказ. Я, довольная, отправилась умываться. Как же здорово дарить! Просто брать – и дарить. Вы возмутитесь: велика наука – дарить то, что тебе самому не нужно. А все-таки – неважно. Дать человеку то, от чего сердце его радостно подскочит, – это величайшее наслаждение. Чувствуешь себя таким свободным, таким благополучным… А кем себя чувствуешь, тем и становишься. Закон наивный, но действует. Прах побери, на сто процентов действует. Когда я вернулась в спальню, Кад уже сидела за письменным столом, одну за другой выводя лиловые ташени. Ночнушка переливалась на ней всеми цветами апрельского лососевого нереста и поприветствовала меня, на мгновение блеснув иссиня-зеленым. – Кому пишешь? – полюбопытствовала я, перед зеркалом прилаживая свой суровый псевдонос. – Коллегам. День цветов – слишком крупный праздник для того, чтобы мы в Чрезвычайном департаменте чувствовали себя в своей тарелке. Так и ждешь подлянку от расслабленной публики. Везде чудится опасность. Готовлюсь к бою и обороне, короче. – Кадия со вздохом почесала свой хорошенький вздернутый носик, густо намазанный кремом от солнца. Ты ж моя предусмотрительная! Я призадумалась: – То есть, считай, праздников у тебя больше нет? Чем больше отдыхающих, тем большая нагрузка на ваши плечи? – Именно. В обычные дни за порядком присматривает куча госслужащих. По праздникам – только мы. – А где будет твой пост? – Возле Башни магов. – А во дворце во время праздников тоже чрезвычайники дежурят? – Конечно. На каждом этаже. Мое сердце громко заколотилось. Я подошла к Кадии, присела на резной подлокотник кресла, в котором подружка уютно свернулась, обложенная душистыми письмами, перьевыми ручками и пушистыми склянками духов, и беззаботно спросила: – А ты можешь поменяться с тем, кто дежурит у покоев Его Величества Сайнора? Кад подозрительно сощурилась на меня через зеркало. * * * Шолоховский День цветов! Что может быть прекраснее? Мой день рождения чуть-чуть не дотянул до этого фестиваля, о чем я бесконечно, беспредельно, бездумно жалела в детстве – и чему так радуюсь сейчас. Потому что День цветов – он для всех. А день рождения – только для меня. С возрастом все больше ценишь эксклюзивность. Но День цветов, как ни крути, всегда так свеж, прохладен и впечатляющ, будто в первый день бытия. Горожане щеголяют изысканными полумасками и цветочными венками в волосах, глава Башни магов проезжает в жемчужной карете по улицам, раздаривая благословения с щедрой подачи налогоплательщиков; гирлянды из пионов украшают переулки. Ярмарки гремят на площадях, рыцарские турниры дребезжат подле трактиров, музыканты взрывают легкие, стремясь отдать зрителям как можно больше волшебных песен… Иноземцы наполняют Шолох, как модные аметистовые амулеты – шкатулки столичных фифочек, и никто уж не разберет, где свой, где чужой. Смотрящие не бдят, Ловчие не ищут; все, кроме унылой горстки стражников-чрезвычайников, праздно шатаются по городу, разукрашенному так сочно, что веришь, что именно здесь начинается радуга. Часть шолоховцев уже вплотную познакомилась с чарующей настойкой облепихи и распевала фольклорные гимны, когда мы с Дахху пересекли Трекованный мост. Зеленый лабиринт, экстерьерная прихожая дворца, был набит горожанами. Ребятишки в плащах-летягах и масках милых зверушек то и дело выскакивали мне навстречу из-за фантазийных можжевеловых стен. За ними с встревоженными вскриками носились мамки и няньки. Периодически взрослые путали детей: когда все в масках, поди разбери, твой это Джекки лезет обниматься к мраморному ферзю или все же соседский! Шахматные фигуры в два человеческих роста, верные стражи лабиринта, злобно скалились на непрошеных гостей, но тем было абсолютно неважно мнение каких-то там каменных глыб. Охрана бездельничала, предпочитая скорее любоваться всполохами магических огней в небе, нежели следить за туристами. Я в который раз порадовалась, что моя татуировка Ловчей неактивна. (Пусть магия ко мне и вернулась, но это Карлова магия, не имеющая ничего общего с насильственным – с точки зрения унни – клеймением сотрудников.) Госслужащую, тем паче беглую, засекли бы куда быстрее, чем прохлаждающуюся девицу в костюме лесного зверька: мы с Дахху вырядились лисами. – Я вернусь через час, если все пойдет по плану, – шепнула я Смеющемуся. Дахху опирался сразу на два костыля – для верности. Ходил он довольно бодро, но иногда опасно спотыкался на поворотах. Со стороны казалось, будто в такие моменты он вдруг решает сплясать: эту палку сюда, эту ногу туда – и шарфик залихватски летит через плечо… Я еле успевала подхватывать друга. – Подожду тебя на шахматной поляне, – улыбнулся Дахху. Его тонкие бледные губы приподняли края лисьей полумаски. – Сам дойдешь? – критично уточнила я. – Вряд ли. Но вдруг мне помогут? – Кто? Дахху поднял взгляд к огромному ферзю, мимо которого мы проходили. – Может, вы, сэр? – спросил друг у мраморной фигуры. – Пожалуйста! Я с беспокойством воззрилась на Дахху… Так. Ему в Лазарете, случайно, лишнего морфия не сыпанули? Но… Ферзь вдруг шевельнулся, пробуждаясь от долгого сна, и шагнул вперед. Распрямил правую руку, склонился и уцепился молочно-белой кистью за локоть Дахху. Я аж поперхнулась. – Я не знала, что они так умеют! – Я тоже не знал, пока не спросил! – восторженно ответил Дахху, нимало не смущаясь мраморной громады, взявшей его в плен. – Иногда стоит сделать что-нибудь наугад. Тинави, сколько же в Шолохе тайн! Много-много тайн, лишь копни. – Смеющийся с любопытством посмотрел наверх. Глаза его цвета осеннего пруда затянуло мечтательной ряской. – Ты пришли ташени, если вдруг ОН отведет тебя не на полянку, – шепнула я однокурснику, глядя в непроницаемое лицо скульптуры. Дахху отмахнулся и выронил костыль. Ферзь услужливо поднял деревяшку. * * * Я шла по дворцовому острову и улыбалась. Не только потому, что улыбались все вокруг, в кои-то веки не стесняясь быть счастливыми на людях, но и потому, что мне было до жути хорошо. Так хорошо, как случалось только в Святилище, где воздух напоен загадками, а белый туман меж чуждых деревьев плывет из одних миров в другие. Наверное, поэтому я всегда так любила туман… Каждый вечер он исподволь, незаметно затапливал Шолох, собирался сизым облаком в долах и низинах, осторожно примеривался к деревянным ступеням моего коттеджа. Мне бесконечно нравилось выходить на порог около одиннадцати, когда город замирал между последним судорожным выдохом вечера и первым ласковым вдохом ночи; выходить, крепко сжав в руках глиняную чашку с липовым сбором, прислушиваться к жужжащей тишине далеких болот, втягивать носом чуть влажный, прелый воздух Смахового леса и долго, долго вглядываться в потустороннюю седину тумана. Откуда он пришел, этот туман? Из какой неведомой земли? Что он видел, прежде чем вольготно улечься поверх моих розовых клумб, и куда уйдет на следующую ночь? Междумирье… Это слово, суть описывающее Святилище, фруктовым льдом таяло на языке. Междумирье… Однажды Лиссай признался, что нигде не чувствовал себя таким свободным, как там, в тихой реальности с позабытой богами беседкой. И пусть сейчас Святилище под запретом, и пусть наша последняя встреча обернулась липким мушиным кошмаром, я явственно вспомнила, какой силой, какой радостью Междумирье было и для меня тоже. Я уже подошла к главному входу во дворец, когда заметила, что кончики моих пальцев лучатся сквозящим золотым светом. Будто в фаланги вживили маленькие плоды ошши, которые просвечивают сквозь кожу. Я встряхнула кистями. Сияние усилилось. Я подула на пальцы – снова обратный эффект. Горожанин в маске оленя, сидевший на ступеньках дворца и непочтительно жевавший бутерброд, открыл рот и так и застыл, глядя на этот свет. – Прах! – Я поскорее спрятала руки в складки плаща. Это что за дела?! Ручеек в душе, давний символ унни, вдруг хлынул в самое сердце широким стремнинным потоком, сметающим все вокруг. Я охнула и согнулась, чувствуя, как реальность неумолимо расползается по швам. – Святилище, отвянь! – рявкнула я, поняв, что происходит. – Не сегодня! Нельзя! Фу! Люди начали оглядываться на странную незнакомку, говорящую с собственными ботинками. Я изо всех сил пыталась удержаться за шаткую действительность. Святилище хотело общаться. Все, как сказал Карл. Унни почувствовала мое благодушное, мечтательное настроение и раскрыла навстречу объятия, словно любимая бабушка. Близость кургана тоже сыграла роль. Энергия мироздания бурно радовалась гармонии, так некстати воцарившейся в моей душе, и жаждала зазвать меня в гости. Праховы ладони бессовестно горели золотом даже сквозь плотную ткань плаща. А еще нестерпимо жарили! Я вытащила их обратно и с шипением уперла в мраморные плиты ступеней, надеясь остудить. Раздались ошеломленные вскрики, пронзительный младенческий плач. Кто-то заорал: «Стража!» Детский голос над самым ухом восторженно ахнул: «Тетенька горит?!» Святилище тянуло меня к себе, как, бывало, Снежок тянет Дахху на прогулку: дергает поводок, не слушая возражений; тащит, не боясь уронить хозяина, порыкивая, потявкивая, само нетерпение. Междумирье не хотело понимать, что мне в него нельзя. – Унни, поганка! – выдохнула я, осознав, что энергия бытия наполняет каждую клеточку моего существа, еще мгновение – и я просто взорвусь. Ее надо погасить. Срочно погасить. Слишком много, набежала со всех окрестностей! Убийственная щедрость! По плану унни, ее горячее изъявление любви должно было помочь мне с перемещением в Святилище. Увы, но так не пойдет. Нет-нет-нет. Даже не просите. Иди на фиг, Святилище, неразумное ты чудовище! Значит, два пути. Либо я взрываюсь – сияние пальцев уже распространилось до локтей и ползло все выше и выше, по ходу дела окрашиваясь в янтарно-багряные, перезревшие тона. Либо я нахожу другой выход для скопившейся энергии. – К Сайнору, – процедила я сквозь плотно сжатые от напряжения зубы. Надеюсь, это делается именно так. Руки вспыхнули алым цветом – и все пропало. * * * Телепортация не изменила моей изначальной позы. Толстый иджикаянский ковер, расстеленный посреди королевских покоев, прекрасно заглушал шаги посетителей – любых, будь то муштрованные горничные или укомплектованные тяжелой броней гвардейцы. Выдержал ковер и мое приземление из ниоткуда. Думаю, если бы не исторгнутый мной вопль, Его Величество вообще не заметил бы появление незнакомки в своей спальне. А так – бодренько подпрыгнул на инкрустированном изумрудами кресле, эдаком внучатом племяннике трона, негодующе встал, чудом не запутавшись в многослойном парчовом одеянии, и устремил на меня пронзительный монарший взор. Не будь я так испугана предыдущим актом собственной пьесы, умерла бы от страха. Разозлить Сайнора… Это полный финиш. Впрочем, Его Величество не стал гневаться. Он просто поднял руки к правому плечу и приготовился дважды хлопнуть в ладони. Я знала, что это такое. Охранный сигнал – Кадия рассказала. Хлоп-хлоп от Сайнора – и вокруг меня тотчас материализуется переносная пыточная камера, а со всего дворца к нам галопом рванут стражи, маги, безымянные подхалимы и шестерка недобитых Ходящих. Ходящие наверняка объявятся сразу внутри предполагаемой клетки и с ходу меня придушат, если не придумают что-то пострашнее. В общем, не очень радужная перспектива. Но король не успел позвать на помощь. Унни сегодня была в ударе. Я была в ударе. Время ползло со скоростью улитки, раздобревшей на мясистых виноградных листьях, и обогнать его не стоило забот. Моя ладонь, так и не погасшая до конца после телепортации (догадываюсь, что Прыжок в иную реальность должен был забрать больше унни, чем перемещение на сотню метров, – так у меня образовался излишек), сжалась в кулак и осуществила красивую тринапскую подачу снизу вверх. Только вместо плотного мячика в руке пряталась чистая энергия. Она, повинуясь прах знает какому шестому чувству, в полете превратилась в золотую сеть, мгновенно сковавшую короля сверху донизу, как погребальную статуэтку. Так изображают плакальщиц в далеких западных культах: одеревеневшие, с поднятыми в мольбе руками. Изумленно моргнувший Сайнор пошатнулся, но – на мое счастье – устоял. Завались он плашмя на пол, никакой ковер бы не спас от гулкого удара. И никакая унни, никакие боги – от моей скорой казни. – Ох ты ж ежик… – протянула я, поднялась с колен, отряхнулась и подошла к Его Величеству. Там, замешкавшись, я сделала то, с чего планировала начать, сложись день по плану, – склонилась в земном поклоне и отчетливо проговорила в соответствии с принятыми нормами этикета – лебезя, насколько позволяет совесть, и не подымая глаз: – Ваше Величество, я посланница хранителя Карланона, пришедшая вслед за его небесным ястребом, я прошу Вас выслушать меня. Имя мое – Тинави из Дома Страждущих, и, боюсь, если вы знаете обо мне, то лишь наихудшее. Умоляю, не судите сейчас меня, я – лишь сосуд для добрых вестей, летящих к вам от богов. С Вашего высокого позволения и благословения, при помощи хранителей наших Карланона и сиятельной Авены, я верну Вам сына, принца Лиссая. Я спасу его от нечисти, заполонившей некрополь, и доставлю Вам целым и невредимым, ибо на то воля и желание богов, чьим гласом сейчас я нижайше пришла к вам. Я украдкой, исподлобья, глянула на Сайнора. Как и следовало ожидать, скованный золотой цепью, он не мог ничего, кроме как поблескивать белками глаз. – Лиссай вернется к Вам, Ваше Величество, – повторила я. Надеюсь, его проняло. Я поочередно щелкнула ногтями больших пальцев о подушечки всех остальных – и золотая цепь с легким шорохом растворилась. Король даже не вздрогнул, освободившись от тугих пут, – как стоял, так и стоял, будто ему было зашибись как удобно все это время. Вот это выдержка! Я нервно сглотнула, исподволь следя за его ладонями: позовет охрану? Сайнор с не меньшей опаской следил уже за моими руками. – Боги хотят, чтобы принц Лиссай возвратился домой живой и здоровый, поэтому…. – Хватит, – прервал король. – Посмотрите на меня. Я перевела взгляд на его безжалостные лазоревые глаза. Морщинки рунами разбегались до самых висков. Волосы были коротко стриженные, золотые. Корона с сапфиром туго перетягивала голову – интересно, она не вызывает мигреней? – Вы ведь дружили с моим сыном, Тинави. А потом предали его и королевство, – как-то буднично укорил меня Сайнор, садясь обратно в кресло. Я осталась стоять: – Нет! Нет-нет. Боюсь, информация могла дойти до Вас в несколько искаженном свете, я никогда, ни в коем случае не… – Пустое, Тинави. Значит, вы посланница Карланона. – Он бросил взгляд на гордого ястреба, все это время неподвижно сидевшего на подоконнике. Мое шоу птица переждала с колоссальным, воистину божественным спокойствием. – Какова цена? – Что? – растерялась я. Мне казалось, до этого пункта беседы мы дойдем еще нескоро, если вообще дойдем. – Если бы у вас не было неких надежд, вы бы сразу пришли с Лиссаем, а не устраивали… это. – Сайнор едва заметно поморщился. – Так какова цена за спасение моего сына? Чего вы хотите, так безрассудно прикрываясь божественной волей? Я покраснела. Прах. Я надеялась, Сайнор не допустит мысли о моей самодеятельности. Во всяком случае, так вот с ходу! – Я бы хотела попросить об амнистии. О двух амнистиях. Для себя и для Полыни из Дома Внемлющих. – Что ж. Хорошо. Я заморгала. «Как это хорошо?!» – хотелось заорать мне. А где долгие дебаты? Уговоры? Мольбы и, может, угрозы? Где крики «Почему ваш куратор сам себе амнистию не попросит?!». Сайнор не спешил объяснить, с чего бы это он, король Лесного королевства, сегодня такой покладистый перед лицом зарвавшейся девчонки. Я прокашлялась: – Еще Полынь нужен мне в некрополе для спасения принца. – Вот как? – Его Величество скучающе прикрыл глаза и начал массировать веки подушечками пальцев. Мне стало как-то совсем не по себе. – Да. Моих умений не хватит, несмотря на пособничество Карланона и Авены. Мне нужен именно Ходящий с полным комплектом запредельных способностей, чтобы миссия прошла как надо. – Кажется, вы и сами неплохо Прыгаете , – пожал плечами Сайнор. – А таких золотых сетей я не встречал даже у Теневого департамента. – Вся моя магия дарована мне пресветлым Карланоном и несет на себе отпечаток дарителя. – Значит, вы умеете лечить, сражаться и защищаться. Это именно то, что пригодится вам в некрополе. – Но я не могу и лечить и сражаться одновременно. – Моя гвардия в вашем распоряжении. – Сайнор костяшками пальцев подпер подбородок. – Прошу прощения, но, если вся ваша гвардия поляжет, Совет отнюдь не будет рад. А если под курганом погибнет тот, кого вы и так похоронили в тюрьме, – какая разница? – Договорились. И снова странно. Его Величество сквозь зеркало посмотрел на настенные часы, идущие в обратном направлении: – Меня уже ждут в Зале Совета. Я спущусь туда и соглашусь, чтобы двадцать восьмого июня в девять тридцать утра маги запломбировали все новые входы в курган. Ориентируйтесь на этот срок. Если к тому моменту Лиссай не будет дома – вы умрете. – Либо я вернусь с принцем, либо меня убьет нечисть, – подтвердила я. – Нет. – Сайнор отрицательно покачал головой. – Не только так. Если вдруг вы струсите, передумаете, решите сбежать со своим выпущенным из-под стражи куратором – вы все равно умрете. Мне даже не придется вас искать. Любой, кто без приглашения появляется в королевских покоях, попадает под проклятие. Неважно, как пришел чужак – в дверь, в окно или Прыжком . Через шестьдесят шесть часов вы перестанете дышать. Вы обрекли себя на это своей дерзостью. Шестьдесят шесть часов…. Я сам выбрал этот срок для проклятья. Говорят, всю среднестатическую человеческую жизнь можно уложить в него – вернее, все, что в ней достойно упоминания и сожаления. Я окаменела. Часы тикали. Ястреб застыл, буравя нас янтарным взглядом. Сайнор легонько улыбался. Прах. Допрыгалась. Король легонько пожал плечом: – Если к тому моменту Лиссай будет у меня – я сниму проклятие. Кроме меня, этого не может никто. Можете спросить богов, конечно, – королевская бровь ехидно приподнялась (самую чуточку, тем ехиднее), – но я бы на вашем месте не тратил время зря. Конечно, сто тысяч золотых отменяются. Две амнистии вместо них – это даже слишком щедро. Я кивнула и вдруг спохватилась: ох, я ведь все еще в лисьей маске! Ну да ладно. Возможно, это даже хорошо. Вдруг носатая рыжая мордочка напоминает королю о сыне и тем самым играет мне на руку в этих безумных переговорах? – Итак, девять тридцать утра, двадцать восьмое июня. Маги закрывают трещины. Если Лиссай дома, я отменяю проклятие и подписываю два помилования. Если нет, вы умираете, Ловчего – если выживет – возвращают в тюрьму. Договорились? – Да. Его Величество встал, попрощался со мной легким кивком головы и бесшумно прошел к выходу из покоев. Я, сохраняя почтительную дистанцию, поплелась за ним. Перед самыми дверьми он развернулся, снял с указательного пальца крупный желтоватый перстень и протянул мне: – На эти шестьдесят шесть часов вы снова в законе, Тинави… Снимайте уже свой ужасный нос. Ого. И как он разглядел муляж под карнавальной маской? Сайнор вышел в коридор. Стражники-чрезвычайники хором гаркнули «Вашличество!» и дружно топнули правой ногой. Сайнор не ответил и торжественно, не оборачиваясь, поплыл прочь. Я снаружи закрыла за собой дверь в покои и оперлась на нее же, переводя дух, не в силах поверить в то, что вообще произошло. Правый стражник сохранял профессиональную невозмутимость. Левый стражник, едва Сайнор свернул за поворот, поднял глухое амарантовое забрало. – Может, объяснишься? – прошипела Кад. – Ты на посту, душа моя. Тебе нельзя болтать, – пробормотала я. Ее взгляд мог прожечь во мне дырку. Я прикрыла глаза и примерила королевский перстень на большой палец. Сел идеально. Итак, начинаем обратный отсчет. Дождь в июньскую ночь Лил дождь, и город наполнялся небом, Сошедшим к нам. Желая обогреться, Оно искало тех, за кем горячим следом Тянулось прошлое – и омывало, Обновляло, Любуясь, целовало сердце. Шолоховская баллада Я вышла из дворца – и о моей решительности можно было слагать легенды. Первое, что я сделала, – нагло, пользуясь предоставленными Сайнором благами, сорвала с себя лисью полумаску, на весь мир выставляя лицо разыскиваемой преступницы. Но – ноль эффекта! Секунду я соображала: что за дела, где реакция гвардейцев? А сообразив, не менее помпезно, с хлюпаньем, отодрала от себя и карнавальный нос тоже. И шляпу сбросила, что уж там. Вот тут-то стражи и дернулись! Но я лишь гордо выставила им навстречу перстень с королевской печатью. Это сработало: гвардейцы замерли как вкопанные. Видимо, практика с «дозволительными» кольцами была во дворце в ходу. Хм… Интересно, как далеко я могу зайти с эдаким перстеньком на пальце? Не то чтобы я слишком озабочена вопросами вседозволенности, но соблазн творить чушь, пока можно, велик. До ужаса велик. Так, изо всех сил тормозя своего внутреннего бунтаря, я пошла на шахматную поляну к Дахху. Вечернее солнце в прощальной щедрости вызолотило и без того мягкие краски островных угодий. Наш многоуровневый дворец, похожий на свадебный торт с декоративными бусами плющей, возвышался надо мной, как гора. Диагонали этажей сбегались к наивысшей центральной точке – белоснежной башенке, над которой реяло полотнище с шолоховским гербом: коронованным деревом инграсиль, растущим из кургана, под которым изображен бриллиант. Народа вокруг стало еще больше. На небе со свистом носились спирали магических огоньков. Они сбивались в стаи, будто скворцы, и удивительными геометрическими фигурами рассекали набухающую сумеречную синеву. Когда я нашла Дахху, он безмятежно улыбался, глядя наверх своими чуть плывущими из-за лекарств глазами. Белый ферзь поддерживал Смеющегося за шарфик – как за поводок. Друг стоял в углу игрового поля и лениво «рулил» сразу двумя юными шахматистами: поочередно подсказывал то одному, то другому. Детишки таскали огромные пешки с клетки на клетку и выражали бурный восторг, когда Дахху рекомендовал кому-то из них «съесть» фигуру противника: в таких случаях ее заваливали на бок и колбаской скатывали с доски. Я подошла к Смеющемуся. Он извинился и прервал партию, посмотрел на меня выжидающе. – Все получилось, ура! Полынь выпустят, чтобы мы спустились под курган. – Ура! А что у тебя на шее? – В смысле? Дахху указал на полированный диск солнечных часов, тускнеющий подле шахматной полянки: они могли худо-бедно сыграть роль зеркала. – Присмотрись. Я так и сделала. И ужаснулась. Во впадинах над ключицами проступили черные жилки. Будто кто-то влил мне в сосуды ядовитую вурдалачью кровь, и она теперь разбухает под кожей. Прожилки медленно удлинялись, напоминая туристическую карту Шолоха, все разрастающуюся с каждым годом… Шестьдесят шесть часов, говорите? Дахху не дал мне всласть налюбоваться проклятием. Сложив оба костыля вместе и нетерпеливо вручив их гигантскому ферзю, друг по-лекарски неделикатно схватил меня за подбородок и поднял его вверх, чтобы разглядеть узор. – Не трогай! – рявкнула я, когда загребущая лапка Дахху потянулась к черным узорам. – Почему? Никогда такого не видел. – Его глаза блеснули алчным исследовательским огоньком. – Тебя заразили чем-то в Шэрхенмисте? – Нет. В королевской опочивальне, – буркнула я. Друг поперхнулся. Я сменила тему: – Кадия на посту до полуночи – после этого предлагаю собраться у тебя. А пока что я еду в тюрьму – забрать Полынь. Дахху глянул на недоигранную партию (оставшиеся без присмотра мальчишки устроили там страшный бедлам) и задумчиво кивнул: – А знаешь, я, пожалуй, с тобой. После этого он витиевато попрощался с ферзем. Когда мраморная громада затопала обратно к лабиринту, земля под фигурой легонько тряслась… Детишки бежали вслед, визжа и похохатывая. Мы покинули остров-курган. * * * Полынь держали в тюрьме Гластер-Кох. Она находилась на северо-востоке Шолоха, за Башней магов. Не в центре города, но и не на отшибе, ведь это была королевская тюрьма для особо опасных преступников, психопатов, которых чародеи и знахари изучают на досуге. Когда мы вылезли из нанятого кэба, было уже совсем темно. Дахху оценивающе посмотрел на мрачное здание Гластер-Коха: замшелые стены, узкие бойницы, гнилая вода во рву… В тюрьму вели четыре разных моста – преступники делились на категории в соответствии со своими нарушениями и жили «клубами по интересам». – Я тут тебя подожду, – решил Дахху, глядя на кованые врата нужного мне входа. – Это надолго. Уверен? – Да. Формальности, связанные с временным освобождением Полыни («в целях консультации и помощи государству»), заняли несколько часов. Никто, ясное дело, не поверил мне, когда я нагло потребовала выпустить Ловчего. Сотрудники писали во дворец, дворец отвечал – очень неспешно, якобы с достоинством. Никак не могли добиться подтверждения у его величества Сайнора – стеснялись отрывать короля от ужина. – Рекомендую вам вернуться к этому вопросу завтра. – Господин Стэгель Дайно, комендант тюрьмы, устало протер очки-полулунья. – Завтра будет поздно, – возразила я. Седовласый комендант вздохнул, но спорить не стал. Судя по тому, что он заваривал мне уже третью чашку чая, я ему понравилась. – Вы молодец, что поймали маньяка, – будто подслушав мои мысли, сказал господин Стэгель. – Отвратительный тип. Всем тюремщикам уже душу вынул своими разговорчиками… Приходится сдавать его лекарям в три раза чаще, чем остальных. Я удивленно приподняла брови. – Мы пускаем к нему целителей из департамента Легких Мыслей, чтобы они успокаивали его разум, – пояснил комендант и расправил складки на своем бархатном камзоле. Камзол у Стэгеля был прекрасный – только очень мятый, приунывший. Как и сам Стэгель. Вот уж кому действительно лекарь-оптимист бы не помешал – работать в таком месте, как тюрьма! Наконец мне разрешили пройти в камеру Ловчего. Казематы располагались на нижних уровнях. Идешь и идешь. Тишина постепенно побеждает жизнь, и вот уже никакой надежды не брезжит перед глазами. Лишь темнота, разрываемая слабым светом фонаря. Да редкий гиений хохот обезумевших злодеев. – Тут, – пояснил толстый добродушный охранник, когда мы остановились у какого-то замызганного угла. Глухая дверь с номером «999» показалась мне насмешкой: генеральское число, прах его побери. Сторож зажег фонарь поярче и передал его мне, а сам полез за ключами. Держа керосинку, я вдруг поняла, что мои руки страшно трясутся, а сердце бьется где-то в районе горла. Полынь. Я сейчас увижу Полынь. – Готова, милая? – спросил охранник. Я кивнула. * * * – Полынь? Мой голос заметно дрожал. Я шагнула в непроглядную темень тюремной камеры. Мне никто не ответил, но я почувствовала, как сгустилась и напряглась чернота при моем появлении. – Ты здесь? – еще более неуверенно спросила я. – Да. Призрачный голос, прозвучавший где-то в дальнем от меня углу, оборвался так же резко, как и возник. Я сглотнула. – Полынь, я… Верней… Ну… Я запнулась. Стражник в коридоре зажег факелы, и пространство за моей спиной наполнилось алыми всполохами огня. Мне показалось, что едва различимая тень, укутанная черными волосами, поднялась с пола, шагнула мне навстречу и снова замерла, не выходя на опрокинутый прямоугольник света, приклеенный к дверному проему. Я переминалась на этом прямоугольнике с ноги на ногу, и фонарь, качаясь, тревожно поскрипывал в моей руке. Полынь меня видел. Я его – нет. Я судорожно вздохнула, натянула самую радостную из своих улыбок и подняла светильник выше, к лицу, давая Внемлющему еще большую фору в наших неравных гляделках. Но тут мне почему-то вспомнилось, как магистр Орлин рассказывал нам о правилах контакта с дикими зверьми. Каким надо быть осторожным – и обязательно честным, а то пиши пропало. Моя фальшивая улыбка сползла, сменившись куда более привычным и искренним выражением глубокой озабоченности и легкой неврастении. Темнота фыркнула в ответ на такие гримасы. – Полынь, тебя временно выпускают – для помощи в одном деликатном деле. – Интересно. И зачем это я понадобился? – Нужны твои умения Ходящего. – Хм. Значит, живым из передряги не выбраться? – метко предположила темнота. Голос стал ближе. – А то я не помню за собой какой-то другой уникальности – с точки зрения Сайнора, – кроме той, что меня не жалко пустить в расход. – Ну я оцениваю наши шансы весьма оптимистично. – Я пожала плечами. Тьма будто взметнулась вихрем, когда заключенный в один шаг оказался рядом со мной: – Что значит «наши»? Я ахнула, разглядев его. Руки и ноги Ловчего были закованы в кандалы. На шее – широкая скоба, похожая на защитный обруч игроков в тринап. Кожа вокруг железок покрылась пузырями, как от ожогов, и была до крови расчесана. Полынь походил на жертву войны со всеми его бескомпромиссно торчащими из-под тюремной робы костями. Если мне казалось, что это я похудела на вулканическом побережье, то нет! Однозначно нет. Черты лица куратора стали еще острее, чем раньше. О скулы можно было уколоться. Плечи Внемлющего багровели порезами и кровоподтеками, видимыми даже поверх многочисленных татуировок. Знак Ловчего на левой руке и Глазница на правой не светились. Значит, оковы антимагические. Пока я оторопело пялилась на эти немудреные свидетельства пыток, Полынь обогнул меня и выглянул из камеры, насколько позволяла длина цепей. – Ты вообще как? – жалобно протянула я. Ловчий, удовлетворившись открывшимся ему видом, обернулся и, рассмотрев мою перепуганную рожу, ободряюще подмигнул: – Терпимо! Его черные глаза на осунувшемся лице казались огромными, как созвездия южного креста. Взгляд у Полыни был все такой же спокойный, как и обычно, слегка отстраненный. Ловчий остро пах мокрой землей и сыростью, как месячной давности номер «Вострушки», посвященный ритуальным голодовкам… Кстати, да! Я достала из кармана заранее припасенные коричные крендели: – Хочешь? Это из той забегаловки на Министерской площади, ну где ты кофе по утрам берешь. Полынь не сразу понял, что это за бумажный пакет я впихиваю ему в бледную руку. А поняв, почти беззвучно рассмеялся: – Тинави! Я тебя умоляю! – Ну тебя ж, наверное, тут не сильно потчевали… – заворчала я. – И то верно. Разве что пинками. – Он с интересом принюхался к запахам свежей корицы, сахара и масла, деловито расползавшимся по камере из кулька. – Только я предпочитаю сначала выбраться отсюда, а потом уже наслаждаться жизнью. Чтобы уж сразу и на полную катушку. К нам подошел охранник, с кряхтением сел на корточки и стал отстегивать кандалы Полыни, начав с левой ноги. Лысый затылок стража покрылся бисеринками пота. Ловчий стоял, скрестив руки на груди, и не собирался помогать – ногу там приподнять или еще что. Только поблескивал глазами, с жадностью осматривая всю длину убегающего вдаль коридора, такую манящую долгую дистанцию – уж по сравнению с камерой в пять шагов. Я вдруг ужасно испугалась этого опасного блеска: – Полынь, ты только это… Без фокусов. Сделка честная. Сидевший на карачках стражник замер, услышав мою реплику. Видимо, живо представил, какими травматичными последствиями грозят фокусы от Ходящего. – Ваша магия только завтра вернется, если что, – «заботливо» предупредил толстяк. Но Полынь успокаивающе поднял ладонь и, глядя на меня, удивленно хмыкнул: – Это с какими безрассудными идиотами ты тут без меня общалась, что высказываешь такие опасения? – Да уж была пара прецедентов… – буркнула я. * * * После того как охранник надел на Полынь специальный отслеживающий браслет, мы подписали все необходимые бумаги. Затем Внемлющему разрешили помыться и вернули его одежду: любимую шелковую хламиду (мутанта из кучи разноразмерных маек и полотен шелка, из-под которых едва видны штаны), а также браслеты, амулеты, обереги и нагрудные часы. И вот мы на улице. – Как же я люблю июнь, – улыбнулся Ловчий, с наслаждением втягивая свежий летний воздух. Потом Полынь осмотрелся и указал на пару качелей, сиротливо скрипящих на аллее перед тюрьмой. – Пойдем туда? – спросил он. – Конечно, пойдем, – одобрила я, не переставая крутить головой: Дахху куда-то запропастился. Минуту спустя мы с куратором сидели на слегка влажных – накрапывал дождь – деревяшках. Полынь раскачивался с силой, высоко взмывая вверх, полностью поглощенный этим занятием. Шелковые полы хламиды звонко хлестали по ветру. Крендельки хрустели на зубах. Я болталась у самой земли, исподволь наблюдая за куратором. – Полынь, почему ты не попросил, чтобы тебя освободили? Ты же мог. Он пожал плечами. – Если помнишь, у меня есть планы на мое желание. Я должен его тетке. – Ты потратил желание на госпожу Тишь?! – Еще нет. Было бы неразумно принимать такие решения в камере – мне не хватало данных. Но теперь потрачу, раз мое собственное положение улучшается. И, напротив, если бы ситуация обострилась, то между казнью и родственным взаимонепониманием я, конечно, выбрал бы второе. До сегодняшнего дня сохранялся баланс между этими вариантами развития событий. И, следовательно, желание стоило приберечь. Я не из тех, кто расшатывает лодку, если все стабильно. Я осмыслила. Я обалдела: – То есть, не приди я, ты бы так и сидел в тюрьме? – В смысле, «не приди ты»? – Полынь хитро сощурился. – Ты же обещала, что вернешься. – И ты всерьез этого ждал? – Я запуталась. – А что, впредь мне не стоит верить твоим словам? – Куратор лукаво улыбнулся. Я заморгала: – Нет, верь, конечно, верь… Просто шансы были как бы невелики… – Тинави, ну раз уж ты смогла меня вытащить, зачем теперь на себя наговариваешь? Плохая привычка, малек, до пепла плохая привычка! Я собралась было высказать свое негодование тем, что он с места в карьер бросился «начальствовать», как откуда-то из влажной темноты к нам вывернул Дахху. – Приветствую, господин Полынь! – обрадовался Смеющийся. – У нас еще не было случая пообщаться лично, но я слышал о вас много хорошего. Я Дахху. – Я помню, – кивнул Полынь. – Я же видел вас в храме. Поздравляю со спасением. – Ох, точно, это же вы меня и спасли! – смутился энциклопедист и машинально натянул шапку пониже, аж до бровей. Типа, «я в домике». – Не я, Тинави. Продолжения разговора не последовало: интроверт-Смеющийся не знал, что сказать после подобной Ужасной Оплошности, а Полыни было плевать – его куда больше интересовал заново обретенный город, чья волшебная, до боли сладостная сущность волнами разливалась вокруг нас. – И как ты не околел, дожидаясь нас? – Я благодарно улыбнулась сконфуженному Дахху. – Кругами гулял, что ли? Друг, укутанный в два свитера и теплый шарф, вряд ли замерз бы даже в северном Асулене. Но несколько часов на улице – это все-таки испытание, достойное похвалы. – Гулял?.. Э-э… Ну… – Он почему-то покраснел. – Думаю, нам пора ехать! Полынь, вы ведь с нами? Внемлющий по-птичьи наклонил голову вбок. – Мне что, надо отрабатывать свободу прямо сейчас? – О боги, нет, нет! Считайте это приглашением на вечеринку, – замахал руками Дахху и чуть не выронил костыли. – Вечеринку? – Проколотая бровь Полыни выгнулась таким лихим углом, что я залюбовалась. И поспешила вмешаться, пока взаимонепонимание этих двоих не привело к чему-нибудь катастрофическому: – Так! Нам действительно стоит поехать всем вместе к Дахху, там же можно переночевать. «Отрабатывать свободу», Полынь, ты начинаешь попозже. Но вот с организацией сего действа лучше разобраться прямо сейчас. И ты нам нужен. Выдержишь? – Конечно. Мы снова поймали кэб. Полынь отказался забираться внутрь салона, предпочтя вместо этого сесть на козлах рядом с кучером. Дахху, свернувшись на бархатном сиденье, мгновенно уснул – ослабший организм не справлялся с нагрузками. Я ткнулась носом в холодное стекло кэба и задумчиво созерцала город. Дождь усиливался. Уже через несколько минут небо разорвала первая вспышка молнии. Раз, два… Тыды-ы-ы-щ. Гроза весьма близко. Я подняла окошко и крикнула: – Хей, Полынь, мокро же! Пересаживайся! – Нет, спасибо, – раздался веселый ответ. – Тут зонтик есть, дать тебе? – У меня все отлично. Я почти до пояса высунулась из окна, чтобы увидеть, как куратор, раскинув руки и задрав голову, улыбается лиловому лику небес… Кучер-эльф рядом с Полынью, напротив, сгорбился до состояния болотной кочки. Я нырнула обратно в кэб, прикрыла глаза и тоже попробовала уснуть, баюкая себя мыслями об увлекательном грядущем. В целом мысли мне нравились. Только черные жилки на шее огорчали – слегка. Вдруг кэб затормозил. Я приготовилась к драке, решив, что сейчас обязательно последует какой-нибудь профилактический пинок под зад от нахалки-судьбы. Но нет: деревянная дверца возле меня открылась, и под пронзительной белой вспышкой рассерженных небес угловатая, замотанная в алые шелка фигура Полыни запрыгнула в салон. Куратор громко хлопнул дверью и бесцеремонно впихнулся между мной и стенкой кэба – почему-то именно с той стороны, где места было меньше, ибо до того я вольготно развалилась почти посередине сиденья. Я отодвинулась, пока капающая с Ловчего вода не вымочила меня. – Что-то там и впрямь мокро. – Полынь тряхнул головой. – Кажется, я переоценил романтику наружности. Я горделиво поджала губы и развела руками, мол, «я же говорила!». Потом достала из кармана платок и протянула куратору. – Ты это бросай. – Он погрозил мне пальцем. – Что именно? – Заботиться обо мне. И играть в главную. – Да я не… – слабо запротестовала я, но Полынь уже скрестил руки на груди, примял затылком бархатный подголовник, устраиваясь поудобнее, и демонстративно закрыл глаза. Дискуссия была окончена. – Спасибо, Тинави, – тепло сказал Ловчий чуть погодя и снова затих. Маленький кэб, поскрипывая на поворотах, неспешно ехал по городу. Праздник закончился, Шолох уснул, и грозди промокших цветочных гирлянд тяжелыми перевернутыми арками приветствовали наш дождливый путь. Изредка мы подпрыгивали на ухабах, и тогда Дахху особо пронзительно вздыхал во сне, а Полынь легонько стукался лбом о стекло. Всю дорогу его многочисленные амулеты нестройным хором позвякивали в такт перестуку колес, то тише, то громче, набираясь смелости и умолкая вновь. Я свернулась калачиком в уголке и, разморенная уютом поездки, никак не могла стереть с лица счастливую улыбку. Ипостась-болтушка Когда в 1575 году потомки срединников приплыли с островов Шэрхенмисты, в Смаховом лесу уже был курган… Ров Рейнич вокруг него тоже был – еще безымянный. Были и шесть шолоховских рек: Нейрис, Арген, Доро, Вострая, Триба, Бонго и Плюма. Магический фон – тут как тут. И множество волшебных существ. Прекрасное наследство для выходцев из знатных Домов! Но… Кто же построил курган, если все срединники полегли в 1147 году? Энциклопедия «Доронах», черновик. Текст яростно перечеркнут с пометкой «Никакой заманиловки, держи себя в руках, это должен быть научный труд!» После такой мирной, я бы даже сказала, сладостной поездки я никак не ожидала, что в пещере Дахху разразится скандал. Гроза снаружи не шла ни в какое сравнение с тем, какие страсти бушевали внутри – в каменной кухонке со сводчатым потолком. Снежок тихо поскуливал, забившись под шкаф, а Марах ехидно пушил перышки – вредная птица вовсю наслаждалась бесплатным зрелищем. Рыбки в волшебном матрасе вылупили свои и без того круглые глазки и лишь безмолвно распахивали рты. – Никуда мы, блин, не пойдем! – неистово орала я уже порядком севшим голосом. – Пересидим у разлома ночь – и все! Кадия с энтузиазмом бахнула об пол очередную чашку. Это Дахху предусмотрительно выделил ей горстку посуды, которую-давно-пора-бы-выкинуть-но-рука-не-поднималась. Чашка разлетелась вдребезги, глазированными осколками усеяла полкухни. На них тотчас с утробным урчанием бросился магический веник, зачарованный Дахху еще на далеком первом курсе. Ненасытный голод метелки на секунду выбил всех нас в состояние транса. Первой оклемалась Кад. Стукнув кулаком о стол, она по-военному рявкнула: – Отставить панику! Еще как пойдем! Я хочу орден за смелость! – Посмертно, что ли? – зашипела я. Со стороны мы выглядели как две безумных ведьмы из детских сказок: встрепанные волосы, горящие глаза, вот-вот обернемся кошками и поскачем по черепичным крышам пугать нетопырей. Дахху, который все это время пытался заварить нам липовый сбор, пробормотал, якобы ни к кому не обращаясь: – А я бы тоже не отказался изучить некрополь подробнее – раз выдается такая возможность… Я взвыла. Смеющийся ойкнул и поскорее отвернулся, внезапно очень заинтересовавшись узором заварки. – Полынь, ну скажи ты им! – Я прибегла к помощи условно «старшего». Жизненный опыт Внемлющего был побогаче, чем у нас троих вместе взятых. Плюс Кад и Дахху слегка робели перед ним, как это нередко бывает при встрече с незнакомым дотоле человеком, героем увлекательных рассказов подружки. А сейчас Полынь воистину поразил их размахом своей эксцентричности. Стоило Ловчему в развевающихся шелках переступить порог пещеры, как он вытребовал у Дахху домашнюю аптечку, из коей в мгновение ока выхлебал все три пузырька мятного сиропа от кашля – того, что помогает скрыть земляной запах агента-теневика. Не поперхнувшись, не размениваясь на объяснения, Полынь с ногами забрался на высокий барный стул в углу комнаты, деловито стянул кожаный сапог и начал так и эдак примериваться к тюремному браслету. Дахху бочком приблизился с пачкой магических пластырей: «Ох, у вас так много порезов, давайте подлатаю…» Но Полынь смерил его таким взглядом, что друг быстро передумал поддаваться знахарским инстинктам и, попятившись, чуть не снес хлипкую этажерку с шахматной коллекцией. Если бы не метнувшаяся туда Кад, наш личный мастер быстрого реагирования, у волшебного веника появилось бы уйма работы, а у Дахху – повод для нытья на всю оставшуюся жизнь. Но на этом увлекательное шоу «Познакомьтесь с Полынью» не закончилось. К гостю подлетел Марах. Филин сел на коленки Ловчего, растопыренные «бабочкой», и обольстительно ухнул. Типа, эй, я слышал, у тебя есть совушка, так вот я тоже совушка – изволь почесать! Но Полынь не оправдал надежд моего питомца: он лишь сощурился, клешней искривил пальцы и вдруг метко выдернул у Мараха особо симпатичное бежевое перышко. Я возмутилась, птиц обиженно клюнул Ловчего и улетел. Полынь покрутил перышко, любуясь, а затем удовлетворенно хмыкнул и воткнул его в прическу. Я искоса глянула на Кадию: ну как пройдет твое «обнюхивание»? Подруга молча достала из ножен меч и принялась его затачивать. Весомые, размеренные «шух-шух» в руках Кад производят на людей неизгладимое впечатление! Идеальное лицо, склонившееся над темным металлом, блестящие локоны белокурых волос, румяные скулы и особые феромоны чести и достоинства – как тут устоять? Мы с Дахху понимающе переглянулись: Кадия всегда точит свой грешный меч, если хочет кому-то понравиться. Но сейчас стражница почти сразу досадливо остановилась и раздраженно отложила клинок. Ибо Полынь вместо того, чтобы любоваться ею, просто закрыл глаза и замер, уйдя в себя. За следующие пару часов он не произнес ни слова, молча неся свою барную вахту Ордена Скрещенных Ног. Все это время я то ли бахвалилась, то ли исповедовалась, в который раз выстраивая событийную цепочку последних недель. И, кажется, уже так привыкла к этой истории, что нечаянно переборщила с оптимизмом… Особенно в той части, которая касалась грядущего спасения принца. Потому что по итогам Дахху и Кадия вспыхнули горячей страстью к некрополю и возможностью туда «сходить». Причем «сходить» по полной, добраться до самого центра кургана, где полегли предыдущие отряды – в поисках, видите ли, каких-то там исторических открытий, потенциальной славы и просто хорошего настроения. Я заламывала руки и громко стенала, но безбашенная удаль этих двоих не утихала. Ребята свято верили в себя, в Полынь и в меня (последнее особенно забавно). – Тинави, они правы. Нам нужно по-настоящему спуститься под курган, а не ограничиться предбанником, – цокнул языком Ловчий. – И ты-ы-ы туда же?! – Я изумленно повернулась к предателю. Полынь ткнул пальцем в свой мерцающий антрацитом браслет: – Он записывает каждое мое движение. Как нас предупредили, тюремный наблюдатель будет в режиме настоящего времени следить за моими перемещениями. Подумай сама: если браслет замрет у входа в курган на долгие часы, страж почует неладное, не так ли? – Да какая разница, Полынь? Потом мы вернем Лиссая – ведь Карлу по барабану, откуда меня выдергивать, хоть с этой кухни, – и вопрос о твоих не-перемещениях будет снят. Спектакль закончится, а победителей не судят! Ловчий задрал хламиду повыше и демонстративно постучал по стеклянному шарику, венчающему браслет со стороны икроножной мышцы: – Видишь? – Ну. – Эта штука взрывается. Удаленно. Если тюремщики решат, что я сбежал, – просто подорвут браслет. И меня вместе с ним, как ты догадываешься. – Но ведь ты не сбежишь! Полынь из Дома Внемлющих равнодушно пожал плечами: – Если бы бывший Ходящий под моим присмотром вдруг перестал идти по обговоренному маршруту и застопорился, да не где-то, а в самом сердце столицы, под дворцом – я бы точно его ликвидировал. На всякий случай. Превентивность, помнишь? Главное правило любой госструктуры. – Так у нас с Сайнором уговор – есть время до девяти утра! – Но тюрьма-то находится в управлении Совета, а не короля. А для Совета никаких «уговоров» не существует. Я упрямо надула губы. Полынь покачал головой. – У тебя не должно быть иллюзий на этот счет, Тинави. Ты согласилась на сделку не с государством, а с Сайнором как частным лицом, чьей власти по недосмотру хватило на подобную аферу с амнистиями. Сайнор так отчаянно хочет вернуть сына, что даже нарушил его анонимность [9] . Но Совет хочет только залепить поскорее все новые входы в курган, «во избежание». Им плевать на лирику. Зуб даю – если мой браслет покажет неладное, меня укокошат. Здорово, конечно, что на твою миссию это не повлияет. Но я не собираюсь умирать. Поэтому безвылазно торчать на одном месте – не вариант. Я заметила, как во время этого монолога Кад покраснела и поспешила опустить голову. Ее отец, Балатон из Дома Мчащихся, возглавляет Совет. Судя по тому, что Кадия не бросилась защищать честь папочки и не стала возражать Полыни, она понимала – Ловчий все говорит правильно. Дети – это, конечно, цветы жизни. Но Шолох – сама жизнь. Так что пусть Совет и верит, что Лиссай под землей, терпеть подозрительные «выходки» ради его спасения он не станет. – Ну давайте кругами будем по предбаннику ходить! Пусть думают, никак не можем пройти внутрь! – А как же великий махач с упырями, о котором будут слагать легенды? – снова взъерепенилась Кад. – А как же мое исследование? – осмелел Дахху. – А как вам идея взять с собой Андрис – она наверняка что-то придумает с передачей фальшивых данных через браслет? – Полынь по-воробьиному склонил голову набок. Я взвыла еще громче. Не специально, просто… Просто вырвалось. А потом я вдруг поняла, что это Ловчий меня так поддержал в моем нежелании углубляться под курган. Кадия и Дахху тоже встрепенулись и сразу поникли: голоса «идти вглубь – ждать у входа» внезапно разделились поровну, что при установившейся субординации означало мою и Полыни победу. Я нахмурилась: – Андрис нормально отреагирует на всю эту информацию вселенского характера? – Андрис сложно обескуражить. Я насупилась, вспоминая нашу встречу в Рокочущих рядах. М-да. Что-то не могу найти имя Ищейки в своем списке людей, Которых Очень Хочется Увидеть. Зато у Полыни ее имя там точно есть. Класс. Но… Ладно. Дело есть дело. Я неохотно кивнула: – Тогда зовем Йоукли. И, чтобы взбодриться, кулаком погрозила Кадии: – А ты только попробуй сунуться под курган глубже, чем надо! Догоню и лично укокошу, никаких упырей не понадобится! – Как же ты идиотски выражаешь свою любовь, – фыркнула Кад. – Но я все равно ценю, заметь! Перемирие на кухоньке наступило одновременно с рассветом: косые лучи восходящего солнца спицами пронизали комнату через несколько потолочных окошек. Дахху с бряцаньем поставил на стол поднос с дымящимся липовым сбором и плюшками. Да уж, вовремя! Кад широко зевнула, сграбастала свою кружку и уселась прямо на пол. Я привычно выдвинула из-под стола скрипящую табуретку. Полынь, не слезая с барного стула, приблизился серией мелких громыхающих прыжочков, а сам Дахху, пробормотав что-то на тему «утро… эээ… утра мудренее», уковылял в комнату и ничком рухнул на матрас, перепугав золотых рыбок в оном. После нескольких обжигающих янтарных глотков – бессмысленных, раз уж идем спать, но необходимо вежливых – мы все последовали примеру Смеющегося и разбрелись по комнаткам. * * * Моя «келья» была тихой, уютной и маленькой. Одеял на всех не хватило, так что я легла спать под вязаным пледом с длинными и кокетливыми кистями. Я сложила руки под щекой и прикрыла глаза. Раннее птичье пение баюкало куда лучше, чем вечерний стрекот цикад. Засыпать на рассвете – блаженство, доступное лишь выскочкам. Тем, кто играет со временем, как ему хочется, тем, кто исподтишка мнит себя Стражем Ночных Мечтаний. На заре всегда такая волшебная, кристальная тишина, что, каким бы ты ни был злобным отморозком, жди прекрасных снов. Подозреваю, жизнь благоволит бунтарям: иначе не знаю, почему нет ничего слаще, чем, обдурив ход планет, ложиться спать на рассвете. Я перевернула подушку свежей, прохладной стороной к лицу и уже почти вырубилась, но… В дверь ко мне тихонечко поскреблись. – Кто там? – шепотом спросила я. – Ты не знаешь, где твой друг хранит кофе? – еще тише отозвался Полынь, просовывая голову в щель. – Зачем тебе кофе в пять утра? – Слово «утро» и «кофе», как по мне, прямо созданы друг для друга. Неужели дерзнешь оспорить? – Он зашел и прикрыл за собой дверь. – Ну… В пять это пока еще лживое утро, фальшивое, знаешь, утро без чести и достоинства… Такому утру кофе не положен, нечего. – Какая ты немилосердная, – хмыкнул Полынь, садясь на пол и затылком подпирая стену. – Правила строишь, часы муштруешь. Кошмар. Будь я пятичасовым утром, я бы, наверное, как-нибудь отомстил. – Да ну эту месть! Пусть лучше заставит себя полюбить. – М-м-м, прямо-таки заставит? Так ты предпочитаешь тиранов, малек? – Не. Не дай небо. Но в болтовне все жесткое будто звучит сочнее. – Сильные эмоции, стучащие сердца, адреналин и страсти… – Ловчий приподнял бровь на выверенный сантиметр. – Да, звучит и впрямь неплохо. Мы болтали. Мы долго и беспечно трепались о всякой ерунде на грани диагноза «шизофрения». Ни слова о деле. Иногда мы понимающе молчали, смотря на все светлеющий квадрат окна. Кофе был благополучно забыт, да и, думаю, изначально играл лишь роль предлога. Я не сразу сообразила, как, наверное, жутко Полыни было зайти в свою гостевую келью и вновь запереться в тесноте каменного мешка после долгого заточения в Гластер-Кохе. А когда сообразила, порадовалась, что Ловчий пришел именно ко мне – а не вышел на кухню или просто не утопал прочь из пещеры, в рассвет… Во время какой-то особенно уютной и долгой паузы, когда Внемлющий уже безапеляционно отобрал у меня подушку, подложив себе под голову, я внезапно уснула. А когда я проснулась, келья была светла и пуста. Только пахло мятой и перцем. * * * На следующий день белокаменные ступени Иноземного ведомства – эдакий щеголеватый амфитеатр власти – были обсыпаны госслужащими, как виноградом. День выдался жаркий, по-настоящему летний, и вывалившие на обед чиновники розовели на прохладном мраморе, медленно, но верно обгорая на солнце. Аппетитно пахло сэндвичами с огурцом. И, конечно, чернилами: Говоруны, Ловчие и Указующие не отрывались от бумаг даже за перекусом. Неудивительно, что Архив постоянно просит магов зачаровывать пергамент на самоочищение от крошек! Я сидела меж бывших коллег буревестником: черная майка, черные шаровары и, конечно же, черный плащ – пустынный, с глубоким капюшоном и одной клиновидной фалдой сзади – то ли птичий хвост, то ли имитация воздушного змея. Жадные до подачек грачи учтиво обходили меня по кругу. Принимали за свою. Не то чтобы я возлюбила тьму – не дай-то небо, – но так черные червячки проклятия пугали меньше. Сливались с общим колоритом. Не зная контекста, можно было подумать, что это я специально разрисовала себе руки под любимый стиль в одежде. А не наоборот. Эх, сладкая иллюзия свободы!.. Прошло сорок два часа с моего визита к королю – и аспидные жилки расползлись от ключицы до кончиков пальцев. Одно хорошо – лицо у меня пока что было нормального цвета. Хотя, стоило мне увидеть Андрис Йоукли, как оно потемнело само собой. – Андрис, – я встала ей навстречу. Ищейка энергично скакала по ступеням вверх – возвращалась в ведомство с очередного ареста. Судя по изрыгающей проклятия миниатюрной клетке на ее поясе (клетка была целомудренно завешана тряпочкой) – с ареста феи. Андрис притормозила возле меня. – Йоу, – кивнула девушка. И умолкла, предоставляя мне право оправдываться. Я прикусила губу. …Полынь еще вчера пошел посвящать Андрис Йоукли в ход грядущей миссии. Пока куратор, сидя в прихожей, зашнуровывал свои умопомрачительные сандалии с тысячью цветных веревочек, я, скромно прокашлявшись, призналась ему в нашем с Йоукли «легком недопонимании». – То есть вы рассорились в пух и прах, – перевел Полынь. Днем он снова стал рационален и суров, в противовес ночной ипостаси «болтушки». – Да нет, просто были не так милы, как прежде, – промямлила я. – Пожалуйста, извинись перед Андрис до того, как мы спустимся в некрополь. – Куратор придирчиво оглядел навязанные им узлы и поправил один из пушистых помпонов. – Почему я?! – Потому что в итоге ты фактически украла ее идею с «господами добровольцами». – Я не подкупала ночную стражу, эй! – Ну да, ты просто напала на короля, – фыркнул Полынь. Встал, распахнул входную дверь и уже на пороге пещеры обернулся: – Извинись, Тинави. Это будет правильно. И предотвратит проблемы потом. Например, когда ты захочешь вернуться в ведомство, а у тебя там не окажется союзников. – Да что ты понимаешь, Полынь! – раздосадованно крикнула я. Но куратор уже ушел: ловец ветра на козырьке обреченно звякнул, когда он задел его своим высоким клубковатым пучком. * * * – Андрис, прости меня, – выдавила я теперь. В этот самый момент фея-преступница попробовала совершить побег: разоралась в клетке и, ухватившись за прутики, затрясла ими, будто дикая обезьяна. Тряпочка упала… Грохот и лязг железа заглушил мою реплику. – Что? – перепросила Андрис, одним пальцем отвесив фее профилактический подзатыльник. – Прости. Меня, – сглотнув, повторила я. – Пожалуйста. Какой интересный момент: у каждого извинения, оказывается, есть свой вкус. Просить прощения у Кадии было будто Даххов лимонный пирог жевать – цедра попадается, сахара не хватает (бывший лекарь же, ну), но в целом даже вкусно. Достойно, так сказать. А вот извиняться перед Андрис – это как если бы мне в рот смолы напихали. Той дешевой смоляной жвачки, с которой справляются лишь кентавровы зубы. Язык вообще не хочет двигаться, развалился, как контуженный. Ищейка внимательно на меня посмотрела. – Как тебя корежит!.. – вдруг рассмеялась она. Солнечные блики отразились от очков Андрис и щекотнули мне ресницы. – Йоу, конечно, прощаю. Полынь жив, здоров – меня вполне устраивает такой расклад. Ты тоже прости, что я стала тебя обвинять. По роду деятельности я не люблю, когда мутят воду. А ты, Тинави, одна большая ходячая недомолвка. – О! – Я польщенно вскинула брови. Не знаю, что подразумевала Андрис, но в моем мире «ходячая недомолвка» – это очень нехилый комплимент. – Я тороплюсь: малышку ждет камера. – Йоукли потрясла клеткой. Фея внутри снова заверещала, почему-то басом. – Бедняга вбила себе в голову, что гоблины коблинау хотят выдать новый золотой прииск «не тому человеку», и попробовала поджечь их предприятие… Н-да. В общем, встретимся уже на острове. Андрис ушла. Странное дело, но на сердце у меня стало легко. Неприятное ощущение утекло, будто лужа, и без остатка всосалось в ступени ведомства. Хм. Может, смоляную жвачку купить? Вдруг после нее, гадкой, тоже такой благостный эффект? Некрополь Маршрутная метка позволяет нам выполнять Прыжки на длинные расстояния. Заранее поставьте такую метку в определенном месте, и вы сможете Прыгнуть туда, а потом вернуться на исходный адрес – из-за этой особенности мы также называем ее «рогаткой». Метка действует на расстоянии до дюжины километров. Она одноразовая, после каждого цикла телепортации ее нужно переустанавливать. Нельзя иметь больше двух меток одновременно. «Практикум по Прыжкам» Учебное пособие студентов-Ходящих под авторством Тишь из Дома Внемлющих Вечером мы собрались у дворца. – Ну ты сильна-а-а-а, – выдохнула Кад, заглядывая в глубокий разлом, уродующий зеленые угодья острова. Я с тоской оглядывала окрестности. Этот участок дворцового комплекса находился чуть на отшибе. Раньше здесь был прелестный круглый пруд, Храм Белого Огня и старая аркада, туннелем ввинчивающаяся под холм. Ее каменные подпорки, похожие на реберные кости, таили в себе две двери: деревянную, за которой жил принц Лиссай, и кованую, круглую, – в самом конце туннеля, где скрывался главный вход в шолоховский курган. Теперь ничего из этого не было… Храм я уничтожила, пруд осушили, поляну разорвали трещины – последствия землетрясения. В самую огромную из них осела вся наземная часть аркады, включая, видимо, покои принца. Я подошла к разлому поближе: его края уходили вертикально вниз. Не видно ни праха. Полынь достал из кармана монетку и бросил вниз. Мы дружно прислушались. Вскоре донесся тихий плеск, потом какой-то странный щелчок. Полынь и Андрис со значением переглянулись. – Йоу, ну что же, пора выдвигаться! – Йоукли сняла огромный рюкзак, раза в полтора больше ее самой, и, присев на корточки, начала тормошить внешние кармашки. Поочередно она вынула два мотка веревки с примесью единорожьего волоса; гномьи «кошки», чьи зубцы без труда рассекают даже самые твердые горные породы; ремень со страховочными петлями и несколько переносных сфер-светильников. Андрис оглядела нас, прикидывая что-то, и вдруг окликнула Дахху: – Лекарь! Ты будешь первый. Дахху в это время старательно утрамбовывал в своей кожаной сумке бумаги, перья и чернильницы. М-да… Лучший набор для экспедиции, конечно. Сегодня практичность Дахху дала сбой, всухую проиграв исследовательскому азарту. – Я? Почему я? – смутился друг, застигнутый врасплох. – И я уже не лекарь! – Если не лекарь, то зачем прицепил к сумке значок Лазарета?.. Давай, иди сюда, не смущайся. – Ищейка поманила его пальцем. – Ты такой симпатяга, что ливьятаны просто постесняются тебя есть. – ЛИВЬЯТАНЫ?! – побелел Дахху. – Конечно. А у тебя есть другое объяснение этому сочному «щелк-щелк» снизу? – Да это эхо! Тут уж вступила Кадия: – Ты где такое эхо слышал, дорогой? – Лично я не слышал. Но в теории во вселенной насчитывается безграничное число типов эха, и… Пока он болтал, Андрис незаметно пристегнула к нему крепеж. – Хей! Госпожа Йоукли! – ахнул друг. Андрис ему подмигнула. – Так, хватит. – Я прервала их, пока Смеющийся вообще не передумал куда-либо идти, а Кадия не лопнула со смеху. Не то чтобы я была главным апологетом нашей массовой подземной тусовки, но раз уж собрались – нужно довести дело до конца. Тем более на почтительном расстоянии от трещины караулили несколько гвардейцев, призванные проследить за нашей благополучной отправкой на миссию. Так не стоит же смущать Сайнора вестями о том, что бравые добровольцы переругались и перетрусили еще даже не на подходе к некрополю! Я улеглась возле пролома, пытаясь что-то разглядеть в свете фонариков Андрис, и нервно почесала щеку. Прахово проклятие медленно выползало на скулы… Я уже не снимала глубокий капюшон ассасинского плаща. По идее, все под контролем: шестьдесят шесть часов закончатся только в девять тридцать утра. Времени вернуться из-под кургана хватит с лихвой, но все равно страшновато. Дахху улегся на траву по правую руку от меня. – Может, для начала спустим просто фонарь? Без человека? – предложила я. Так мы и сделали. Правда, путь фонаря был недолог: он едва успел осветить дно расщелины, как из темноты на него метнулся гигантский змей – и бесшумно сомкнул челюсти вокруг светильника. Мне показалось, что я даже успела увидеть разочарование в ливьятановой морде: а мясо-то, мясо-то где?.. – Ох ты ж небо голубое! – впечатлился Дахху, шустро отползая от края. Зато Кад воспрянула духом: – Андрис, а привяжи меня! Полезу первой. Темноты не боюсь, рубиться с тварями люблю. Теперь, когда ясна диспозиция… – …Первым двигаю я, – закончил вместо нее Полынь. Его руки сверкнули алым, и он исчез. Точно. Вчера ночью бывший Ходящий как раз рассказывал мне, как действуют Прыжки: ты можешь прыгать либо в то место, которое видишь, либо в то, которое находится довольно близко и которое ты замечательно представляешь (не дай тебе небо перепутать хоть детальку!), либо – если адрес подальше – туда, куда заранее поставил маршрутную метку . У Полыни такая метка сейчас стояла в хранилище улик Иноземного ведомства. – Почему там? – удивилась я странному выбору. – В гонке за Генеральством я иногда во внеурочные часы перемещался туда, чтобы спокойно рассмотреть что-нибудь из вещдоков. А в последний раз просто забыл отменить метку. Она так и стоит до сих пор, – объяснил Ловчий. Ну а сейчас, как я понимаю, ему хватило для ориентировки того клочка земли, который высветил фонарь Андрис. Внизу было подозрительно тихо. Я со вторым фонарем в руках чуть поглубже свесилась над разломом: – Эй! Ты живой? «Ой…ой…ой…» – распереживалось эхо. – Вполне! – послышался голос Полыни и далекий тихий плеск, как будто идешь по пояс в воде. Эхо воспротивилось: «Не…не…не…» И тут же послышался сиплый и как будто немного торжественный рев. «Ага, я понял! Там был свет без мяса, теперь мясо без света!» – решил, кажется, ливьятан. Раскол осветился серией вспышек. Рев повторился, землю тряхнуло, с края расщелины сошел легкий оползень… Под обвалившимися кусками земли торчали червяки, обескураженные резким уменьшением жилплощади. Один такой вылез прямо у меня под носом. Я инстинктивно зажала рот руками – фонарь выпал и, кувыркаясь, ударяясь о стенки, понесся вниз. – Уже два светильника полегли из-за тебя, Ловчая! В этот раз прощения будешь дольше просить! – Андрис печально цокнула языком. Меж тем в голубоватом свете мы успели различить совершенно жуткого водяного змея: обхватом с древесный ствол, коричневый в желтую крапинку, с веерами-пленками ушей. Ливьятан гнулся дугами, как припадочный, вокруг мелкой – все познается в сравнении – фигурки Полыни. Дахху охнул. Кад дернулась, но потом резко успокоилась: она увидела, как хладнокровно Андрис продолжает крепить страховку. – Если станет по-настоящему жарко – он вернется сюда, – объяснила Ищейка, сжалившись над нашим испугом. – Теневик же, йоу. Один-два раза в день может позволить себе Умения. – И зачем тут вообще я… – протянул Дахху, а потом резко оборвал сам себя. Я поднялась – трещину внизу продолжали раскалывать вспышки боевых заклятий, – отряхнула колени от зелени и тихонько шепнула другу, так, чтобы остальные не слышали: – Может, тебе и впрямь вернуться в город? – Ну уж нет, – проворчал он. – Мне в некрополь не меньше вашего надо. – Зачем? Он не ответил. Вскоре звуки битвы внизу утихли, и мы поочередно спустились на дно расщелины. Помимо Полыни и свежеубиенного ливьятана, там нашлись иссеченные заклинаниями тела еще десятка змеев, если не больше. Они жутко смердели. – Я смотрю, Ходящие тут от души порезвились… – прогнусавила Кадия, зажимая нос. Подводная река оказалась мелкой, но очень топкой, и глиняное дно все норовило стянуть с нас сапоги. Мы упрямо чавкали в сторону кургана, редкими вскриками омерзения приветствуя новые трупы змей. Вода была холодная, и ноги быстро перестали слушаться. Наконец в одной из стен показался тесный проход. – Йоу, все пролезут? – Андрис поочередно осветила нас фонариком, оценивая габариты. Расщелина, зараза, оказалась не только узкой, но еще и постепенно теряла в высоте: под конец каждый из нас вынужден был кособочиться, будто рак-диковатый-танцор в подводном притоне. Зато она привела нас прямо в некрополь – в его оригинальном виде тысячелетней закваски. – Прах побери! – Я не удержалась от восхищенного вздоха. Мы оказались в коридоре, чьи стены и потолок покрывали неведомые письмена, желобами просверливающие камень. Они мягко светились и пульсировали красным… Мы будто попали в плен заколдованной типографской машинки. Эдакий счастливый сон гравера. Наклон у шрифта был острый, рукописный, резко уходивший вправо. Буквы на соседних строках едва ли не сталкивались завитушками хвостов. По полу бегали неясные тени – сами по себе, без хозяев. Из стен на равноудаленном расстоянии торчали каменные драконы, чьи пасти были до смятения зубастыми и распахнулись в безмолвном крике. Между ними встречались ниши, в которых стояли фигуры рыцарей с изображением семиконечной звезды на щитах. Герб срединников. – Что это за язык? – удивилась я, подходя ближе. – На стародольний не похоже. – Потому что это не стародольний, – зачарованно отозвался Дахху. Друг достал из сумки тетрадь и начал быстро, почти на ощупь, перерисовывать туда символы со стены. – Но это же курган, посвященный срединникам! Логично, если бы ритуальные тексты были на языке падших, – нахмурилась я. – Да, но… Создатель кургана решил иначе. – А кто его создатель? – Хей, люди! – Звонкий голос Кадии мгновенно разрушил всю атмосферу таинственности. – Я правильно понимаю, что мы все-таки остаемся тут лагерем? Мы зашикали на нее. – Да, правильно. – Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от таинственных мерцающих букв. Иногда письмена перемежались схематичными изображениями драконов, хранителей и каких-то странных плошек – будто мисок из-под хлопьев для завтрака. Каждый столбик текста заканчивался размашистой буквой «Т». Подпись? Я обвела пещеру рукой: – Располагайтесь. Андрис, пожалуйста, попробуй перенастроить браслет Полыни так, чтобы казалось, что мы удаляемся на глубину… Но можно было и не просить: Ищейка уже азартно копалась в принудительном аксессуаре Ловчего. Гайки, отвертки и винтики мелькали в ее руках, как яблоки у жонглера. Вот только, в отличие от ярмарочных представлений, Андрис в случае неуспеха ждала не толпа разъяренных крустов, а большой бабах. Пока Йоукли колдовала над его ногой, сам Полынь расслабленно отклонился и только держал фонарь, давая мастерице необходимый свет. Дахху намертво прилип к письменам. Кадия меряла шагами коридор, любопытничая, что там дальше, но не решаясь удаляться. Я с внезапной нежностью оглядывала нашу горе-команду. – В общем, еще раз проговорим план: в назначенное время, в одиннадцать вечера, я исчезаю. Карл препоручает мне Лиссая, и мы уже вдвоем возвращаемся сюда. После этого мы с вами проводим чудную ночь у костра, полную откровений и разговоров, и часов в пять утра лезем обратно, герои героями. Все покивали. Андрис – не выпуская из зубов отвертку. – А там заживем… – мечтательно вздохнула я, с беспокойством ощупывая лицо. – Сейчас только десять, присядь. – Полынь приглашающе похлопал ладонью по камню. – Предлагаю начать разговоры сразу же. – Пофалуйста, нифафий фасгафоров, пока я не фафончу, – попросила Йоукли. – И не февелись, Полынь: фэта фифня мофэт рвануть. Вдруг странная дрожь сотрясла курган. Я успела увидеть, как удивленно приподнялись брови Ловчего, после чего мир разорвало белой вспышкой. Боги-хранители, нет! Я взвизгнула, как раненая лиса, до смерти испугавшись, что это активировался браслет на ноге Полыни. Я инстинктивно рванула вперед в какой-то бездумной попытке спасти, отменить, вернуть. Но все оказалось проще – курган пропал. Пропало все. Шагнув вперед, я не почувствовала под ногами пола и, ахнув, начала проваливаться вниз, все глубже и глубже, в вязкую молочную белизну небытия. Ох. Кажется, у Карла проблемы с пунктуальностью… Две тысячи лет Не бойся смерти, бойся жизни без души. Срединная поговорка Я зависла в белой вате небытия столь надолго, что, казалось, возникли какие-то проблемы с пересечением границы. Формальные бюрократические неувязки – ну вы знаете. Будто неведомый великан-пограничник, уже забрав меня из некрополя, вдруг засомневался: а есть ли у этой странной верещащей девчушки разрешение на выезд? Пойду, мол, проверю. И чайку по случаю бахну. А ты тут поболтайся в тишине, помедитируй. Может, заодно осмыслишь наконец-то свою грешную жизнь и перестанешь мелькать туда-сюда, взгляд мозолить. Междумирье – не кабак, чтоб так фривольно шляться! Или не Междумирье… Прах побери, Карл, где я?! Мне уже даже надоело орать. Я начала с интересом шарить вокруг руками. Почти на ощупь: одинаковость, однородность этого «не-бытия» не оставляла никаких координат. Когда взгляду не за что зацепиться – он растерян. Зрение лишается смысла. Не успела я довести эту философию до фундаментального «дайте мне точку опоры – и я переверну землю» под авторством Архимеда Иноземного, как волшебный дозорный все-таки дал добро на посадку. Я раскашлялась – то ли от неожиданности, то ли от песка, мгновенно забившего нос. Песок был не такой, какой мы ожидаем найти на морском побережье. Нет, местный песок разбавляла голубоватая стеклянная крошка, пахнущая масляными красками, очень мелкая. Да еще и острая. Впилась мне в ладони сотней крохотных шипов – прямо-таки бюджетный сеанс иглоукалывания… Я подняла глаза и обомлела. Передо мной во всей своей ночной красе лежала Мудра, бывшая столица Срединного государства. Город, некогда славившийся беспредельно сильными магами. Город, с которого началась история Лайонассы, где на заре времен поселились сами хранители, чтобы каждый день был праздником единства и знаний. Город, задуманный центром вселенной. Но бесславно сожженный драконами в 1147 году. Пустой и позабытый ныне, отданный на растерзание пустыне. Позор шолоховцев. Я обвела взглядом раскинувшийся кругом пейзаж… Блеклые дюны песка синусоидами лежали вплоть до самого горизонта, будто хищные пустынные пумы, отдыхающие после охоты. Тут и там стеклянные башни пиками разрывали мягкие округлости барханов. На фоне темного неба они чуть светлели. Но нет. Это обман. В Мудре нет никакого света. Проклятое место. Когда-то эти оплавленные башни были прекрасными каменными дворцами. Однако драконье пламя – магическое пламя детей небесных – не сжигает предметы, а обращает их в сизую смальту. Даже если это очень большие предметы. Например, городские стены. Мосты. Здания. Люди. «Какими же идиотами, – я вдруг вспомнила вопрос, который не давал мне покоя в студенческие годы, – какими же надо быть идиотами, чтобы даже флегматичные драконы возненавидели вас настолько, что сожгли всю столицу целиком, в один присест, не размениваясь на мораль и обеденные перерывы?..» Ох, срединники. Наши предки – наша боль, наш позор и, как это частенько случается, источник нашей силы. Пыльный поземок струился у меня под ногами, как шелковый. Песок – он и есть песок. Но чем – или кем? – были тысячу лет назад эти острые крошки, больно впивающиеся в кожу? Раньше можно было гулять по Мудре, как по траурному музею. Драконье пламя застало людей врасплох: кто-то погиб, баюкая ребенка, другие – покупая свежий хлеб или слушая лекцию в старом университете. Но и тех, кого не было в столице, ждала жестокая смерть от вражеских войск. Не выжил никто. Никто, кроме Хинхо из Дома Страждущих. Может, он потому и соблюдал обет молчания? Не из-за тайн амулетов, как думал Мелисандр, а просто от стыда? От боли? Каково оно – остаться единственной живой душой на тысячи мертвецов?.. Ах, Лайонасса! Прекрасный, свежий, сильный мир! Мир, на котором углями чернеют два горьких срединных кладбища: остекленевшая Мудра и наш дворцовый курган. Говорят, когда-то сумасбродные путешественники, которые без страха перед проклятым местом приходили в Мудру, находили тут останки срединников: скульптуры, занятые своими делами. Все, как один, в немом изумлении задрали головы к небу. Последний общий жест. Никого не спасшее единство. Сейчас этих скульптур уже нет. В пустыне Тысячи Бед бродят шувгеи – жестокие смерчи, раздирающие в клочья все, что попадается на их пути. За сотни лет шувгеи уничтожили большую часть останков. Остались только здания, наполовину утопленные в песках. И голубоватая крошка смальты. Вдыхаешь ее – вдыхаешь прошлое. В прямом смысле этого слова. Пустыня Тысячи Бед… Я бы назвала ее «Пустыней Тысячи Сожалений». Если бы да кабы. Если бы срединники не возгордились. Если бы не настроили против себя другие страны. Если бы не взбесили – и чем только?.. – драконов. Одна сплошная боль. Я и представить не могла, что Мудра настолько давит. Что ни вдоха тут сделать нельзя без бьющего набатом «если бы, если бы, если бы»… – Что, ностальгия заела? – горько усмехнулась я, завидев фигурку Карла, бредущую ко мне издалека. – К чему такое место встречи? Хранителя освещала восходящая луна – щербатая, погрызенная сбоку. Встрепанный мальчишка в красном комбинезоне тянул за собой санки – нормальные зимние санки, отвратительно будничные в этом скорбном пейзаже. Такие санки используют скальники в Сизых горах: нарядные загнутые полозья, деревянный лежак, длинная веревка, чтобы тянуть. На санях спал Лиссай, укутанный в пуховое белое одеяло. Ночь в пустыне обманчива: несмотря на, казалось бы, южные пески вокруг, холод пробирал до костей. Санки совсем не скользили – видать, не смазаны воском, – и Карл прикусил губу от усердия. Ни один ребенок вообще не смог бы затащить такие саночки на песчаный бархан, но Карл – это, конечно, совсем другое дело. – Междумирье продолжает барахлить? – допытывалась я, глядя, как мальчишка отирает вспотевший лоб. Карл вздрогнул. Поколебался с мгновение, потом вдруг заговорил – тихо, упрямо, со страшной ровностью: – Встреча здесь – мой подарок тебе. Точнее, обещание. Я любил этот город – и дал ему умереть в муках. Вам – не дам. Никому из вас. Просто помни об этом: сегодня, когда я возвращаю тебе принца из царства Хаоса, и всегда, когда решишь, что за тобой никто не приглядывает. Я приглядываю, Тинави. Даже если не прихожу по первому зову. Даже если вообще не прихожу. Однажды, когда ты будешь свободна, я найду тебя и покажу тебе вселенную. Обещаю. Я моргнула от неожиданности. Какой… невеселый монолог. Карл склонился над санями и стал разворачивать одеяло. Глаза мальчика при этом так влажно сверкнули, что я растерялась. Что-то случилось. Случилось что-то плохое. Моим первым порывом было обнять Карла: ну не бойся, не знаю, в чем беда, но я с тобой! Наивное желание, да. Но однажды усвоенная в наших отношениях роль «взрослой-и-заботливой» никак не хотела сменяться на более подходящую «восхвалительницы-жрицы-ученицы». Да и я вас умоляю: можно ли с пиететом относиться к подростку, который раньше канючил у тебя сладкую вату? Карл усмехнулся и потеребил себя за ушную мочку. Ой, прах. Он же мои мысли читает… – Кстати, об этом. – Карл резко развернулся ко мне. – Тинави, чего ты боишься? – Чего только не боюсь! – призналась я. – Нет, прямо сейчас? Не дожидаясь ответа, мальчик шагнул вперед и, встав на мысочки, сдернул с меня капюшон. Сразу же ахнул, подпрыгнув на полметра: – Это что за дела?! Кажется, и в свете ночной Мудры были видны черные узоры проклятия, разбегающиеся по моему лицу. Карл нахмурился: – Кто навел? – Его Величество Сайнор. Можешь убрать? – Конечно. – Хранитель пожал плечами. Потом чуть сощурился, как бы прислушиваясь. Прислушиваясь к моей памяти, как выяснилось секунду спустя, когда Карл успокаивающе поднял руку: – Не беспокойся о друзьях. Курган едва ли обвалился, когда я забрал тебя, – некрополь построен на совесть. А если даже и посыпалось что-то… Я уверен, твой куратор сможет вытащить их. Удобные у него способности. Тоже дружит с унни, да? Я кивнула. Наверное. «Дружба» и «Ходящие» – не те слова, которые ожидаешь увидеть в одном предложении, но по сути получается, что да, все так. Запредельные способности теневиков – это из области Карловой магии. Удивительно, но факт. Правда, вряд ли Ходящие знают, что это «дружба». Как-то по-другому у них запускается тот же процесс. Между тем Карл сжал правый кулак так, будто там лежало нечто хрупкое, резко дунул в маленькую щель между мизинцем и ладонью и потом приложил раскрытую руку к моему лбу. Я стояла, воодушевленная. Прошло секунд десять. – Что за черт… – пробормотал Карл и повторил операцию. Потом третий раз. Ну и четвертый. Я напряглась. Хранитель протянул: «Э-э-э…» и задумчиво поскреб каштановые вихры. – Сайнор, говоришь? – скривил губы он. Я кивнула. Карл, не открывая рта, провел языком по верхним, потом по нижним зубам: будто гусеница под кожей проползла. Хранитель убрал руки в карманы комбинезона: – Очень интересно. – А мне вот не очень, – пожаловалась я. – Что делать-то? – Попроси его снять проклятье. – Издеваешься? – Я обалдела. Карл поморщился и, понизив голос, буркнул якобы спящему Лиссаю: – Было куда лучше, когда она думала «Бог» с большой буквы… – О сиятельный Карланон, я готова рассыпаться в любых комплиментах, эпитетах и восхвалениях, но скажи – что делать? Ты правда не можешь его снять? Мальчик прикусил губу: – Нет. Тут замешаны хранители. Один из нас смастерил королю это проклятье. Судя по почерку, – он протяжно вздохнул, – Дану. – Меня прокляла хохотушка Дану? – Я изумленно подняла брови. – Нет, тебя проклял Сайнор… Но с ее помощью. Карл сделал несколько неопределенных магических пассов. Вокруг меня закрутились спиралями разноцветные потоки света – как в рассказах принца Лиссая. Были там и зеленые, и фиолетовые, и оранжевые оттенки, и опасные черные крапинки, и белые звезды, формой напоминавшие геральдические лилии. Преобладал мерцающий цвет морской волны. Карл обошел меня кругом, поцокал языком и виновато развел руками: – Да, точно Дану. С ума сойти! Значит, она проигнорировала нашу договоренность не соваться в Лайонассу, – пробормотал он. – Интересно, только ли она? Или все хранители исподтишка забредали домой? Кроме нас с Авеной, самых, блин, честных? – Ну, вообще-то ты тоже сюда пришел, тогда, в ночь бокки, – пожала плечами я. Карл затряс головой: – Нет, у меня другое. Я бежал от Зверя, и я был ранен. Инстинкты привели меня в Лайонассу. А Дану… – Он еще раз вздохнул. – Подозреваю, Дану просто крутила шашни с кем-то из Ищущих. И оставила проклятие как подарок. В форме кольца, наверное. Есть у нее такая привычка – вручать любовникам донельзя опасные цацки. – Что, крутила прямо с Сайнором?! – ужаснулась я. – Вряд ли. У проклятия старый движок… Попахивает семнадцатым веком. Сейчас бы она придумала что-то поизящнее. Карл хлопнул в ладоши, и потоки света вокруг меня исчезли. Я нахмурилась: – То есть хранительница Дану сильнее тебя? Раз ты не можешь повлиять на ее колдовство? Мальчишка вспыхнул от такого предположения, как спичка в раскаленный полдень: – Вот еще! Просто мы вшестером вообще не можем противодействовать друг другу с помощью магии. Или оружия. Только дипломатия, только хардкор , – улыбнулся Карл. Хардкор … Красивое слово. Мальчик усмехнулся: – Забавно, конечно. Впрочем, я и сам, помнится… А Дану такая хрюшка-повторюшка. Я улыбнулась: – Я правильно поняла, что, по вашим правилам, бедная Дану даже по лбу тебе дать не может за «хрюшку»? Можешь безнаказанно обзывать сестрицу – ответа не последует? Улыбку Карла как рукой сняло. Он резко помрачнел. – Карл, ты чего? – испугалась я. Песочная поземка усилилась, остро покалывая ноги. Луна уже была довольно высоко, и проклятый город призраком вздымался над серебристыми барханами. Хранитель прокашлялся: – Ты права. Дану не ответит мне. Она у Зверя. – Что?! Мальчик продел большие пальцы за лямки комбинезона: – Все идет… Достаточно плохо, Тинави. Пока я жил у вас, Зверь успел найти кое-кого из хранителей. Селесту и Дану, в частности. Они в плену. Мы с Авеной не сразу это поняли – думали, девчонки просто где-то далеко, не докричишься, но… – Он прикусил губу. – Так что же, вас только трое против Зверя? Ты, Авена и Рэндом? – Двое, – поправил Карл и пояснил: – Я понятия не имею, где носит Рэндома. Запаха не чувствую, как ни принюхиваюсь. Хотя с Рэндома станется раздробить себя на десять тысяч маленьких Рэнди и разбежаться по всем мирам одновременно, так, что мы его просто не можем засечь. Он всегда был джокером и самодуром… Нет, Рэндом нам не помощник. Как и Теннет. Он в тюрьме, кстати? – В тюрьме, – подтвердила я. Карл задумчиво кивнул и повернулся в сторону стеклянных башен. Их грустная, обреченная красота странно щемила сердце. Вроде бы тебе и плохо, но при этом так хорошо, что кажется – истина только здесь, и нигде больше. – Это хорошо, что Теннет у вас. – Карл тяжело вздохнул. – Почему это? – Каковы бы ни были его грехи, мне легче оставить вас с ним, чем совсем одних, – витиевато пояснил мальчик. – Я закрываю Лайонассу. Я напряглась: – То есть? Карл бросил быстрый взгляд на мирно спящего Лиссая и вдруг крепко обнял меня: совсем, ну совсем по-детски, будто не под двенадцать, а под пять лет косит. – Не будет у вас больше Междумирья, Тинави. Или Святилища – как вы его называли. Не будет – для вас – других миров. Вообще. Я должен удалить все выходы и входы к вам. Помнишь, я говорил, что мой фонарик – это как бы ключ? Пришло время взорвать дверь и оставить вас за надежной, крепкой стеной. – Но почему?! – Зверь слишком силен. Зверь… Это как мы вшестером. Были бы. Все честно – вселенная любит гармонию: один государь Хаоса равен шести хранителям. И при нынешних потерях ситуация складывается плачевная. У нас со Зверем не блицкриг – у нас затяжная война. И, как я сказал, у меня уже был любимый город, который я потерял по недосмотру. Я не готов потерять теперь всю Лайонассу. – Но… Не понимаю. Ты что, не сможешь приходить сюда? И другие хранители тоже? – По Междумирью? Не сможем. Но ты не бойся, ведь мы и раньше особо не заглядывали – после того, как покинули срединников. Пообещали друг другу дать вам свободу воли. Как я понимаю, не все удержались от соблазна. – Он снова скользнул взглядом по узору на моем подбородке. – Но это мелочи. Глобально вы всегда были сами по себе. Так что не волнуйся. Я скрестила руки на груди: – Ну здрасти! Нет уж! Давай лучше мы тебе поможем со Зверем. Он рассмеялся и с нежностью улыбнулся: – Очень героически. Лайонасса – это его цель вообще-то. Не стоит выносить в авангард. – Почему? – Потому что Лайонасса – это самое первое бытие, созданное Отцом. Именно тут появились мы – хранители и драконы, квинтэссенция унни и бромы. Все начинается нами – и заканчивается на нас. Зверь хочет уничтожить драконов, спящих на севере, – тогда материя исчезнет, вселенная обратится в унни. Потом он впитает унни – и нашего измерения не станет. Только небытие, столь милое ему. Без драконов план не сработает – поди уничтожь все миры по очереди – слишком долго! Я присела на песок, спиной опершись на едва скрипнувшие сани с Лиссаем. Карл сел рядом. Пейзаж был столь тих, что казалось, мы на какой-то другой, безжизненной планете. – А мы маньяка, то есть Теннета, как раз в таких мотивах подозревали, – крякнула я. – Ну, Теннет бы миры не рушил. А Зверю только того и надо. Я идиот. Я выпустил настоящую тьму. Его голос был полон боли. Я обняла его. – Карл, я очень хочу помочь тебе. Как это сделать, скажи? Он улыбнулся и покачал головой. – Никак. А что касается неснимаемого проклятья…Держи письмо. Дай его Сайнору. Карл прищелкнул пальцами, и в его руке, полыхнув золотом, появился старинный свиток с восковой печатью. Очень увесистый, длинный. Хранитель протянул его мне. – А что в письме? – Если кратко, суть в том, что если он еще раз хоть пальцем тронет мою протеже – явлюсь ему лично, мгновенно, и ему это явление не понравится. – Но ведь это… Неправда, раз ты уходишь? – Неправда. Он поджал колени и положил на них подбородок, грустно глядя вдаль, – старый добрый Карл… Мы помолчали. Я убрала письмо. – Карл, если бы я знала, что все хранители такие, как ты… Я бы всегда верила в богов. Правда. С детства. Он улыбнулся: – Если б я знал, что люди – такие, как вы с Дахху, – я бы не искал отца. Мне ведь просто было одиноко, понимаешь? Просто одиноко. Вот я и позвал его. А нарвался на Зверя. Прежде чем искать неведомое, хорошенько изучи тех, кто рядом. Возможно, счастье – в них. Он снова посмотрел на стеклянный город, потом на свои ладони. – Но не позволяй им себя распять. Они так быстро все забывают. – Что? – Неважно. – Карл… А что такое блицкриг? Он рассмеялся. – Ну вот вам и новое словечко! Надо же, я думал, оно у вас тоже уже есть, наравне с оригами, Хэллоуином и прочими… Знаешь, слова очень легко пробегают из мира в мир, я всегда думал – они делают это как-то самостоятельно, у них своя магия, но теперь подозреваю – братья и сестры все-таки разнесли… Блицкриг – это скоротечная война. И у нас со Зверем явно не она. – То есть потребуется пара лет, да? А потом ты «откроешь» нас и сможешь вернуться? – …Пара тысячелетий. Я почувствовала странный холод в руках и ногах. Карл еще раз обнял меня. Хрупкий мальчик в красном комбинезоне и с глазами, так похожими на мои. – Главное – береги тех, кого любишь. И доверяй вселенной. Любовь и доверие – это плюс сто к любой истории. – Но я… Мудра начала очень медленно таять, захватываемая темнотой сверху вниз, будто с неба опускали черный лист бумаги. – Карл!!! Мальчик прижал палец к губам. – Пожалуйста, не уходи. – Слезы заполнили мои глаза. – Ну пожалуйста. Подросток поднялся. Его лик вдруг зарябил, как озерная вода, в которую бросили камень, – и мгновение спустя Карл превратился в высокого рыцаря в серебряных доспехах, с бордовым плащом на плечах, подбитым горностаем, с двуручным мечом в ножнах за спиной. Я отшатнулась. Какой… канонический. Рыцарь улыбнулся, каштановые волосы волнами рассыпались по плечам: – Мы все однажды уйдем, Тинави. Это не так страшно, как кажется. История остается, понимаешь? Хорошая история всегда остается. И он исчез. Я вдруг захлебнулась слезами. Я даже не знала, что во мне может быть столько слез. Откуда вообще? Копила, что ли? Обрести бога – и потерять его. Ладно, не в одночасье, но… Меня колотило. Натурально колотило. К праху все эти бытовые страдания. К праху карьерные неурядицы, к праху непонятки со «смыслом жизни», к праху страх своей «темной стороны» и боязнь не добиться успеха… Я подошла к Лиссаю, бледному, красивому, замершему на санях, как фарфоровая статуэтка. – Лиссай… Лис, просыпайся. Лис! Я трясла Ищущего так, как, наверное, Смотрящие поутру трясут бродяг, улегшихся вдоль теплых деревянных лавок на Мускатной улице. Без почтения, без жалости, без какого-либо намека на этикет. Я рыдала, размазывая по лицу горячие слезы, и в голове у меня билось набатом: «Пара тысячелетий… пара тысячелетий». Пара драных тысячелетий. Мы все когда-нибудь умрем. Будто я на секунду приблизилась к вечности – в ее дурацкой ипостаси мальчишки – и тотчас, споткнувшись, лишилась всякой надежды. Совсем. Поманили и бросили. Снова показали, что есть игры для взрослых и мне до них не дорасти, никогда, просто потому, что так устроен мир. Так решил кто-то другой – а мне теперь смиряйся. Опять. Бунт против божеств – такой притягательный и такой бессмысленный. Якобы героический. Якобы. Обреченный с самого начала. Люди – создания наивные, отличаются тем, что с упоением играют в игру, в которой всегда проигрывают. Игру под названием «жизнь». Для нас выхода нет, Карл, и ты это знаешь. Более того – зачем-то признаешь передо мной. Пара тысячелетий! Почему ты просто не соврал мне, чудо-мальчик? Почему не успокоил сладкой ложью? Не одарил «святою простотой», «пресветлой тупостью», «волшебной дуростью»? Ведь не знаешь – не страдаешь. …Но не знаешь – и не живешь. Лиссай вдруг пошевелился. Задергал белыми пальцами в рыжих веснушках, задрожал полупрозрачными ресницами. Резко открыл глаза. В первое мгновение в них отразилось нечто далекое, космически-одинокое – мириады незнакомых звезд, похожие на воспоминание ( откуда вообще он вернулся ?) – но потом в отражении появилась я. – Тинави!.. К-как я рад вас видеть! – выдохнул Лис. Я улыбнулась сквозь слезы, пожала ему руку – и снова привет, знакомый туман Междумирья. «Прощай», – шепнул в голове подростковый, еще не сломавшийся голосок, – и не бойся конца: ведь тогда я покажу тебе вселенную». Туман Междумирья, буде он настоящий, на веки вечные стал немного мокрее от моих слез… Если все в этом мире однажды, пусть и две тысячи лет спустя, будет хорошо, если боги одержат победу над Зверем и снова откроют Лайонассу – я только за. Но как же жаль, что мы этого уже не увидим… * * * И вот мы снова в кургане. Под курганом. Принц и я. А еще сани. Дурацкие деревянные сани, своим новогодним настроением смазывающие всю мою космическую метафизическую тоску. Письмена на стенах тревожно мерцают красным, и, если щелкнуть пальцами – унни, зайка, после встреч с Карлом ты особенно дружелюбна, – то в свете разгоревшейся на ладони звезды проступят наши будто пламенеющие фигуры. – Тинави? – тихо спросил Лиссай. – Что? – Почему вы так горько плачете? К-как я могу вам помочь? В изумрудных принцевых глазах плескался Лес… Я со свистом вдохнула влажный подкурганный воздух. – Никак. Если вы, конечно, не бог. – Совсем нет, к-к сожалению, – покачал головой он и тотчас поморщился, потерев шею. Да уж, спать столько времени – все отлежать можно… – А как вы себя чувствуете? Как вообще ваши дела? – спохватилась я. – Где вы были? – Голова к-ружится. – Принц вздохнул. – Давайте выберемся отсюда? И мы пошли. Мимо убегали закручивающиеся спиралью коридоры… Покатые стены и потолки… Везде – буквы неизвестного алфавита. А ведь Карл этот алфавит наверняка знал. Или узнает, если еще нет. Хорошо быть бессмертным, да? Да еще и с пятью такими же бессмертными братьями и сестрами. Ну да, Отца им не хватает, но… Мне кажется, все равно далеко до одиночества. Я бы на его месте точно не страдала. Уж не знаю, что это – показатель качества моей жизни или трусости философов, но я признаюсь открыто: я бы хотела быть бессмертной. Да. Как Карл. Кидаться этим так легко и браво: «Ну пара тысяч лет потребуется. Не, не десяток. Всего лишь пара. На сдачу возьмем…» Я истерически расхохоталась. – Нет, так не пойдет, – озадаченно протянул Лиссай. Он остановился, взял меня за руку и заставил посмотреть на себя. – Поверьте, Тинави: все наладится. Что бы ни происходило сейчас, однажды вам станет легче. К-клянусь, – серьезно сказал принц. Какой же он красивый: взлохмаченные рыжие волосы, прямые брови, мягкие губы. И шелковая пижама, такая приятная и прохладная на вид, что хотелось со стоном отобрать. Пребывание Лиссая в гостях у Зверя было, видимо, настолько комфортным, что даже не принесло проблем с одеждой… Хах. Может, зря Карл Зверя боится? Лучше б экскурсионное бюро в царстве Хаоса открыл… Я неудержимо всхлипнула, Лис погладил меня по щеке. – А вы не знаете, сколько сейчас времени? – утерев слезы, спросила я. Принц полез в карман пижамных брюк за часами. Я подсветила циферблат: волшебная звезда на моей ладони разгорелась не хуже светильника с осомой. Можно гордиться. – Девять утра. Что ж! Предчувствие меня не обмануло. Не дружите, девочки, с теми, у кого времени хватит на миллион бесконечностей… Они не знают цены минутам. – Полчаса, – объявила я. – У меня осталось полчаса жизни. А мы с вами прах знает где, да? Ну уж точно не в предбаннике кургана. Больше похоже на центр лабиринта… Он окаменел: – Как это полчаса? – Да Сайнор проклял. Лиссай непроизвольно подался вперед. Совсем побелел: – Вас?! – Ага. Увы. – Так-к побежали! – Ну уж нет. – Я фыркнула. – Ну уж нет. Подумай сам, Лис, – такое панибратское обращение вне Святилища – больше не существовавшего для нас, увы, – заставило его остановиться на полушаге. – Подумай сам – какая разница? Несколько десятков лет туда-сюда. Умру ли я старушкой Тинави у себя в кресле-качалке или умру сегодня, здесь, под курганом, в твоей очаровательной компании? С точки зрения вечности разница минимальна. Но во втором случае хотя бы будет определенный шарм… – Тинави, – расширил глаза принц, глядя куда-то позади меня. – Подождите… Но я, по примеру Карла, прижала палец к губам. Шагнула вперед. Подмигнула ошарашенному Лису и поцеловала его. Все равно сдохну. Так давайте ж повеселимся напоследок. Куча-мала Магия – это выбор гуманитариев. Хранитель Карланон Вероятно, Лиссай был очень хорошо воспитанным принцем и берег чувства других. Или он тоже нуждался во встряске. Или что-то еще. Так или иначе, он ответил мне, хотя обстоятельства совсем не подходили для романтики. Болезненно-отчаянный, одинокий, будто просящий защиты – я не одна, скажи, что я не одна, – таким получился мой поцелуй. Нет, ты не одна. Мы почти незнакомцы, я понятия не имею, что происходит, но я здесь, и, знаешь, я счастлив тебя целовать, – отвечал Лиссай. Это не было похоже на заявленное мной веселье, однако это было искренне и утешающе, щемяще и честно – очень правильно в данных обстоятельствах, потому что только так, наверное, и могли целоваться два чужих человека, внезапно узревшие вечность. А потом Лис все-таки отстранился, после чего потребовал: – Немедленно обернитесь! Прах. Нет: ПРАХ! Зачем он ждал?! …Из глубины коридора к нам медленно, истекая слюной, двигалось склизкое чудище. По стене. Его можно было назвать человекоподобным. Но со скидкой на то, что у людей все-таки две руки, а не четыре, – тем более, так гуттаперчево гнущихся во все стороны. И еще люди прямоходящие, а не бегают по любым вертикальным поверхностям. И у нас есть глаза, хвала небу. Слепая башка монстра могла похвастаться грандиозной улыбкой, а длинный язык, высунутый далеко вперед, рыскал туда-сюда, вибрируя и будто принюхиваясь… Подкурганный упырь зашипел. Чем ближе он был, тем радостнее звучало его сипение. Что, опять еду поставили?.. В который раз за неделю? Какие-с добрые-с человечки-с!.. Мне резко расхотелось умирать. Я сграбастала Лиса за руку: – Вот теперь бежим! И мы рванули. Да так резво, что тренер Пнивколено гордился бы мной, если бы увидел. Мне показалось, что своим стремительным стартом я чуть не вырвала руку Лиссая из плеча. Но вроде бы обошлось. Тварь, почуяв, что нежданный завтрак сматывается, взвыла и помчалась за нами, неравномерными прыжками сигая со стены на стену. Она была быстрее нас, и расстояние неумолимо сокращалось. Коридор резко кончился, оборвавшись в какое-то помещение. Оборвавшись в прямом смысле слова: пол располагался чуть ниже, и мы с принцем, не ожидая этого, с воплем повалились вниз. Световая звезда скатилась с моей ладони и угасла. Я успела увидеть, что мы находимся в гигантском зале с высоким потолком. Упырь в прыжке пролетел над нами и лишь чиркнул острым когтем по моим взъерошенным волосам. Ох! Вот она, польза быть неуклюжим! Все время падаешь, сбивая врага с толку. Мой любимый прием. Намеренный, конечно, намеренный… Пока Лис барахтался на полу, собирая неверный пазл своих конечностей, я уже вскочила и столкнулась с развернувшейся тварью лицом к лицу. – Унни! Давай, ну давай же! – взвыла я, тряся руками. Вот сейчас бы Прыгнуть , а! Как тогда, во дворце. Но, увы, до душевного спокойствия мне было, как до Норшвайна… Ярость тоже не спешила помогать. Телепортироваться не получилось, однако энергия унни все же пришла на помощь – в своей манере. Упырь прыгнул на меня, широко распахнув зловонную пасть – и врезался в золотую стену, пружинисто отбросившую его обратно. Вокруг нас с принцем возникла защитная сфера, похожая на антипрослушивающий пузырь Бубри. – Спасибо! – выдохнула я. Сфера разгорелась ярким янтарным светом – и обрисовала весь зал. Он действительно был огромен, размером с два поля для тринапа. И совершенно пуст, не считая высокой стелы в центре, на которой кладбищенскими светящимися рунами бежали имена, имена, имена. Братская могила срединников. Самое сердце кургана. Под стелой росла гора камней. Вокруг ползли щупальца неведомого тумана. Я обвела взглядом стены, ожидая увидеть там привычные красные письмена. Но только тихо пискнула, поняв, что их нет. Они были скрыты под десятками, сотнями упырей, замерших на этих стенах, словно летучие мыши. Когда «наш» монстр, отброшенный преградой, с визгом упал, его собратья начали легонько шевелиться, просыпаясь от долгого сна. Лиссай выпрямился рядом со мной: – Если мы пойдем, закклинание поплывет за нами? – спросил он, касаясь янтарной сферы. – Н-не знаю… – От волнения я тоже стала заикаться. Принц усмехнулся такому эффекту: – Давайте попробуем? Я вижу к-коридор в том к-конце зала. Черный проем коридора номер два действительно был четко напротив нас. Будто диаметр зала мерили. Лиссай двинулся вперед. Я подстроилась под его шаг. Пузырь, хвала небесам, послушно поплыл за нами. Мы снова побежали, теперь в своем золотом шаре. Упыри между тем окончательно пришли в себя. – Сделайте еще пузырь, внешний, – попросил Лис, когда слепые монстры начали прыгать на нашу защиту, примериваясь. Лиловые молнии разбегались по барьеру – но он не раскалывался. Пока. Мы притормозили – и, о чудо, на сей раз теневые блики сделали в точности, как я хотела. – Привыкаем к тебе, милая! – сказал в голове голос Дахху, бликовый интерфейс . Еще один янтарный шар, больше раза в полтора, окружил нас. Пять упырей оказались зажаты между двумя слоями. Монстры в ловушке бесновались, бились то туда, то сюда, их шарахало энергией, и… Я с ужасом поняла, что каждый удар в пузырь – будто удар по мне. Заклинание – очень действенное, бесспорно, – выжимало из меня силы. И ведь точно. До сих пор я использовала Карлову магию только для «мгновенных» формул. Взорвала – и все. Вылечила – и все. А тут изволь поддерживать… Я быстро слабела, тем быстрее, чем больше упырей бросались на наши преграды. Не ровен час, еще и стану прозрачной, как Полынь, переигрывающий с запредельным. Или у меня это не так работает?.. – Держитесь, Тинави! Потерпите немного! – Лиссай подхватил меня за талию и целенаправленно потащил к выходу. И тут нас ждал облом. Внутренний пузырь плыл за нами, да. А вот внешний – нет. Он не распознавал команду из-за своего «младшего брата», разделявшего нас, и стоял на месте, прикованный ровнехонько к центру зала. – К-кажется, большую сферу надо отменить… – протянул Лис. – Не могу. – Я всхлипнула. – Я не понимаю, какая из них какая. Вдруг удалю внутреннюю? Нас мгновенно сожрут! Лиссай прикусил губы. Очень мягкие, нежные губы, как я недавно выяснила. Ух! При воспоминании об этом меня как молнией прошило. – Не отвлеккайтесь, – попросил Лис, потому что внешняя сфера на мгновение мигнула – и еще пара упырей проникли внутрь. Я сосредоточилась. Ладно. Сколько выдержим – столько и выдержим. Холодная рука принца ободряюще вцепилась в мою ладонь. Должен быть способ спасти его. Я закрыла глаза. Думай, Тинави. Терпи и думай. Каждый удар в сферы – и внешнюю, и внутреннюю, – отдавался пинком в самое нутро, будто тебя снова и снова бьют под дых, не давая перевести дыхание. И вдруг залихватский девичий вопль разорвал однообразное тявканье и повизгивание упырей: – Хе-е-е-й, малыши! Айда на смертный бой! Его сразу же поддержал другой женский голос, пониже и поспокойней: – Йоу, проголодались? Я открыла глаза. У второго коридора, намеченного нами в качестве цели, стояли бок о бок Кадия и Андрис. Мчащаяся раскручивала меч лихими восьмерками, Ищейка в каждой руке сжимала по длинной цепочке взрывательных бутыльков. За ними из темного коридора выступали, один за другим, бокки: глубокие капюшоны, неясные лица, скрипящие фонари… Упыри, ликующе взвыв, рванули к девушкам и духам. Я почувствовала свободу своих барьеров, с облегчением выдохнула и согнулась, пытаясь отдышаться. Золотые сферы воспользовались моей слабиной и поочередно лопнули: сначала внешняя, потом внутренняя. И все бы хорошо, но какой-то тормознутый упырь из «прослойки», не соблазнившийся на веселых девчонок, прыгнул в мою сторону, с воодушевленным сипом минуя прежде неприступные преграды. Я расширила глаза. Упс… Но между мной и упырем вдруг странно дернулся воздух. Проявились обмотанные вокруг невидимого тела пурпурные шелка, и магический кинжал воткнулся в глотку слепой тварюги. Упырь захлебнулся электрическим разрядом, завыл, затрясся, отскочил в сторону. Шелка, побрякивая висюльками всех мастей, прыгнули ему вслед, аки горная козочка. Кинжал мелькнул еще дважды – упырь задергался и упал. Шелка повернулись ко мне… – Где. Ты. Шлялась?! – раздельно и очень злобно рявкнул невидимый Полынь. Вот опять он перебарщивает с магией. Зал разрывали вспышки ударных зелий Андрис. Обезумевшие бокки-с-фонарями кидались на упырей, будто бойцовые псы. Стенка на стенку, не меньше сотни участников. Тут и там сверкал меч Кадии. – Ну что ж вы такие вялые? Витамина Д не хватает? – издевалась над упырями стражница. Но разумно не лезла в первый ряд, уступив эту сомнительную честь бокки. Я с трудом оторвала взгляд от эпичной сцены и заблеяла в сторону негодующих очертаний куратора: – Да я просто… – Тинави помогала мне вернуться домой, а не «шлялась», – вдруг отчетливо и высокомерно произнес Лиссай. – Вы бы извинились за свой тон, господин Ловчий. Я испугалась, что принца сейчас тупо пришибут. Хламида нехорошо повернулась к королевскому отпрыску… Но обошлось. – Стоять, – прошипел Полынь и вцепился мне в локоть, когда я рванулась к коридору. – Ждем тут. – Чего ждем?! – взвыла я. И сразу же по-свойски возмутилась: – А почему мы не Прыгаем, кстати? Невидимый Полынь рявкнул мне в самое ухо: – Потому что я и так всю пеплову ночь Прыгал туда-сюда по некрополю, тебя искал! Сдохну от истощения – будешь виновата! Я умолкла. – Их-ха! – раздался впереди вопль Кадии. Бойня упырей и бокки нарастала. Я уже не видела стражницу за всей их толпой. Происходящее живо напомнило мне детскую игру в кучу-малу: по сигналу ведущего все вдруг наваливаются на одного-единственного невезучего дитятку, хороня его под горами собственных тел. Бессмысленно и беспощадно. И прах с ними, с бокки, но я боялась, что пострадают Кад и Андрис. – Может, поможем? – Я попробовала вырваться из цепкой хватки Полыни. – Поддерживаю, – кивнул Лиссай. – Я сказал – ждем! – Теперь куратор и принца ухватил за локоть. Прям как мамашка, отчаянно собиравшая разбегающуюся малышню в карнавальном безумии Дня цветов. От дурдома впереди отделились три бокки-с-фонарями и быстро поплыли в сторону нашей тихой гавани у траурной стелы. Лиссай и я покосились на Полынь. Ловчий невозмутимо ждал, ждал, не шевелясь, пока призраки не приблизились настолько, что врезались в нас. Точнее, врезались бы – будь они из плоти и крови. А так – прошли насквозь. Или не прошли… Я почувствовала странную прохладу, наполнившую меня с головы до ног. Я моргнула и поняла, что со зрением что-то не так: все вокруг двоилось. Нормальный мир, как акварелька, был будто наложен на какую-то мрачную средневековую гравюру… – Они что, вселились в нас? – зажмурилась я. – Да, временно, – подтвердил Полынь. Оба моих спутника были как бы подсвечены черным изнутри. Лицо Лиссая странно смазалось, потемнело, как ночная вода в запруде. Из ворота кураторской хламиды проступило лицо Полыни – но тоже куда более неопределенное, чем обычно. В агатовых глазах куратора полыхали, на самой глубине зрачка, фонарики егерей – будто в зеркале отражаются. Полынь неожиданно подмигнул мне. Я тяжело сглотнула. Я ощущала присутствие духа внутри. Это было безумно. Я страшилась шевельнуться. Инородное существо поселилось в моем теле, и, хоть оно не спешило захватывать власть, мне было до жути неловко и как-то… нечистоплотно. Хотелось помыться. Мне казалось, я слышу мерное дыхание бокки у себя в голове. Мне казалось, если я подвинусь, призрачный егерь заберет себе мое тело, вышибет меня наружу – и тусуйся потом, Тинави, бесплотная и никому не нужная… – Невероятные цвета… – восхищенно протянул бокки-Лиссай. Меня удивило, что ни Полынь, ни Лис – домашний, изнеженный Лис – не испытывали дискомфорта из-за «подселения» бокки. Тогда как я чувствовала себя будто уж на сковородке. Вдруг все упыри, бившиеся с призрачными егерями, упали на колени и завыли. Хором. Барабанные перепонки – прощайте! Бокки-с-фонарями с остервенением бросились на прервавшихся – и почему только? – врагов. За рядами пригнувшихся монстров я увидела Андрис Йоукли. Ищейка оглянулась на нас, кивнула, сделала шаг навстречу не занятому битвой бокки – и тоже слилась с призраком. – Кад! – крикнула Андрис моей подруге. Кадия как раз укокошила очередного упыря. Стражница азартно воткнула меч под лопатки нечисти и смачно провернула его – будто ключ в замке. Монстры продолжали выть, не обращая внимания на то, что так бокки убивали их гораздо быстрее… Кадия обернулась на окрик и, скривив лицо от омерзения – о, она меня понимала! – попятилась от подступившего к ней бокки. Лесной дух подплыл к Кадии. Кад снова отступила. – Ду-у-у-ра, – на выдохе просвистел Полынь и тревожно оглянулся на коридор, из которого прибежали мы с Лисом. Андрис вмешалась в непонятки Кадии и бокки. Ищейка одним прыжком запрыгнула на стражницу сзади и технично подмяла девушку под себя – это был специальный захват ногами, уже тысячу раз отработанный на преступниках всех мастей, от троллей до лепреконов. Кад с негодующим криком ухнула на каменный пол. Отвергнутый ею дух тотчас тонкой струйкой дыма всосался в ноздри и глаза девушки. Упыри перестали выть. Мы впятером, в разных концах зала, чего-то ждали. Нас с Лиссаем крепко удерживал Полынь, а Кадию – Андрис. И тут позади, из первого коридора, послышалась какофония лязга и такого звука, будто игральные кости бросают на стол. Кто-то отозвался на вой чудовищ. Я медленно обернулась… Из коридора в зал ломились, давя друг дружку в узком проходе, скелеты. Толпы скелетов! Они выглядели куда менее мерзкими, чем склизкие упыри, но что-то мне подсказывало, что их железные мечи могут нанести не меньший урон. Внешность обманчива. Наличие скелетов в детских шолоховских сказках – иногда даже на положительных ролях – не делало конкретно этих особей добрыми. Скелеты быстро приближались, размахивая оружием. Когда последние из них просочились в зал и проем первого коридора опустел, авангарду мертвой армии оставалась до нашей троицы буквально пара метров. – Вот он, твой план? Вечеринку решил тут устроить? Всех собрать? – Я изумленно подалась к Полыни. Ловчий ничего не ответил. Только покачал головой и вдруг плотно прижал меня к себе, будто воспылал внезапной любовью, а потом крикнул – так, что острый подбородок клюнул меня в макушку: – Сейчас! – ПРЯМО СЕЙЧАС! – отозвалась с того конца зала Андрис Йоукли. Я, отплевываясь от амулетов, попробовала вывернуться из объятий. Хочу видеть, как все будет! Увидела. Перепугалась… Весь воздух в зале вдруг обернулся огнем. Ревущее пламя вихрем выжигало упырей, обращало в пепел скелеты, выбеливало мемориальную стелу. Однако вокруг нас пятерых и всех бокки царила зона отчуждения. Так вот зачем они в нас вселились! Защищают от огня. А огонь непростой: оранжево-алый, прозрачный, – стопроцентно магический. Сквозь него было прекрасно видно, как гибнут чудовища. Я попыталась понять, откуда взялось это пламя… И вздрогнула от неожиданности, когда разглядела Дахху на выходе из коридора. Смеющийся стоял в полный рост, гордый, будто хранитель. Он запрокинул голову и раскинул руки по сторонам. Из его пальцев и начинался этот всепоглощающий пожар. – Дахху же так не умеет… – ошарашенно пробормотала я сквозь опаленные ресницы, из-под подмышки Полыни выглядывая наружу. – Ему бокки подсобили, – шепнул Ловчий, резко пахнув эвкалиптом. – По дружбе. И точно. Сквозь волшебное пламя я различила, что огненные духи с фонарями скользили к Дахху и вливались, вливались в него теневым водопадом, пока все не растворились в Смеющемся. Так длилось с полминуты. Потом ревущее пламя утихло. От упырей и скелетов остались лишь горстки пепла. Зал, сердце некрополя, страшно пах паленым мясом… Я раскашлялась и сползла по Полыни, как по стене. Струйка черного пара вылилась у меня из носа, растеклась по полу лужей. Из этой лужи вырос бокки-с-фонарем. То же самое произошло у ребят. В случае Дахху, наверное, выстроится целая очередь «на выход». Я бы посмотрела. Да сил нет – дышать невозможно. – Время? – пробормотала я, сворачиваясь на полу. – Девять двадцать пять, – ответил Лиссай откуда-то сверху. Рядом послышался топот сапог и яростный девичий голос, звонкий и резкий, как удар хлыста: – Быстро тащи ее во дворец! – Да не могу я! – рявкнул в ответ Полынь, зло, обреченно. – Не могу! – Соберись, ублюдок! – Звон пощечины. Низкий рык. Женский вскрик. – Эй, полегче! – здравый голос Андрис Йоукли. И принцев шепот над правым ухом: – Тинави, к-как угодно, но выживайте – это к-королевский приказ. – Мне показалось, что от принца веет Святилищем. Магией Междумирья. Бесконечной свободой теневых бликов. Какой прекрасный запах… Мне хотелось вдохнуть его полной грудью – этот волшебный, манящий, вечно шумящий Лес… Но дышать становилось труднее. Я подняла левую руку, будто онемевшую, и неловко бухнула себе на лицо. Черные червячки ощущались уже на уровне носа. Ну вот, Карл. Не придется ждать две тысячи лет. Посмотрим вселенную уже сейчас, если, конечно, в твоем плотном графике найдется местечко для пары путешествий. Затяжная война допускает выходные? Зверь уступит мне песчинку твоего божественного времени? – Полынь, дайте руку. – Краем сознания я уловила сосредоточенный голос Дахху из Смеющихся. Голос множился, рассыпался странным эхом, будто брызги водопада – вроде и не различаешь отдельные капли, а весь уже в мокрой пыли… – Что? – Руку, правую. Вот так. Вы молодец. Все дружно ахнули. Я хотела разомкнуть веки, но… Навалилась такая странная, такая сладкая тяжесть… Лес. Лес шумит, и я засыпаю под сенью Леса. О, кажется, Мшистый квартал. Ничего себе, какой цветущий. Странно, я думала, пионы вокруг моего коттеджа распускаются в мае, а сейчас июнь, м… Какой запах… Тонуть. Тонуть в белоснежных волнах аромата, свободной и вечной, спокойной и полной бытия… На краю сознания, среди нарастающего шума моей собственной крови, упорно циркулирующей по телу, несовершенством мелькнул голос Андрис: – Ничего себе! И тотчас – Лиссая: – Я тоже нужен?.. Ах, вот так?.. Тогда к-конечно! Я уже хотела было пойти навстречу распахнутой калитке своего сада, ведущей в глубину Смахового леса, когда чьи-то надежные руки хорошенько тряхнули меня. Идиллическая картинка любимого участка мигнула и растворилась в беззвездной темноте… Пропал наполненный косыми лучами солнца и пением птиц Лес. Пропало удивительное чувство того, что все и всегда будет хорошо – независимо от других и другого. Чернота Прыжка сменилась ощущением содранных коленок из-за непредвиденного столкновения с ворсистым ковром. Ну вот. Стоило только познать покой! Дахху дурит Красивые идеи сами по себе ничего не стоят. Попробуй воплотить хотя бы одну из них – тогда и поговорим. Из расшифровки тюремных бесед хранителя Теннета – Отец там? – Голос Лиссая был непривычно жестким. – Нельзя, Ваше Высочество. Законопроект обсуждают. С Советом, с приглашенными… – Вы точно осознаете, к-кому говорите «нельзя»? – Да, но… – Может, хотите на плаху? – Никак нет, мастер Лиссай! Я одурело мотала головой, изо всех сил пытаясь сфокусировать взгляд на собственных руках. Руки эти, покрытые уродливыми узорами проклятья, упирались в голубую ковровую дорожку, какой был выложен дворцовый коридор перед тронным залом. Послышался скрип открываемых дверей. Казалось – почему бы не смазать петли тронного зала как следует? Ан нет. Скрипящие куда романтичнее. Чай, в королевстве живем, а не в какой-нибудь дурацкой республике… – Потерпи еще немного, – шепнул мне на ухо Полынь, подхватил меня под мышки и поволок, как мешок с мукой, не сильно-то приподнимая над полом. Быстро, но отнюдь не изящно. Я вяло пялилась вперед, и передо мной расступались, ряд за рядом, изящные эльфийские туфельки, дорогие тилирийские ботинки, замшевые сапоги гномьего производства. Хозяева всего этого богатства, высящиеся где-то за пределами зоны видимости, исторгали попеременно возгласы удивления и негодования. Две пары обуви честно сопровождали мой негероический путь. Эдакая свита: остроносые тапочки Лиссая, шлепающие о голые принцевы пятки, и сандалии Полыни с цветными завязками. – Лиссай! – Неожиданно живой, человеческий вскрик вырвался из горла его величества Сайнора. Это к нему мы так целеустремленно перли сквозь ряды обалдевших придворных. – Отец! Вылечи Тинави! Немедленно! – Ты жив? Ты цел? Что с тобой сде… – Пр-р-рок-к-клятье! – рявкнул Лис. Судя по стройному аху в зале, все решили, что Лиссай позволил себе выругаться, а вовсе не обрисовал беспокоящую его проблему. Сайнор подошел: передо мной появились королевские туфли с пуговицами-гербами. – Поднимите, – веско произнес он. Полынь так и сделал. Я заболталась, как соломенная кукла, осоловело пялясь на главу Дома Ищущих. Тот смотрел на меня абсолютно равнодушно. Никуда не торопился. – Папа! – В голосе Лиссая прозвенел металл. – Сейчас же! Взгляд Сайнора сначала смягчился от не слышанного прежде ласкового слова, потом полыхнул негодованием – из-за приказного тона. Готова поспорить, гвоздем вечера у них с Лисом будет тема Как Не Позорить Отца, Если Уродился Принцем. Сайнор достал из-за ворота парадной мантии синий пузырек, отвинтил крышку и высыпал на ладонь несколько крохотных драже. Потом с уверенностью, достойной опытного ветеринара – с людьми так обычно не делают, – нажал мне на челюсть и всыпал в открывшийся рот лекарство. И тотчас захлопнул его шлепком. – Унесите, – равнодушно приказал Сайнор. И, даже не кивнув на прощанье, развернулся и потопал обратно к трону. – Ты издеваешься, что ли? – опешил Лиссай совсем уж не по этикету. – А поблагодарить?! Ведь она спасла меня! Да вы хоть знаете, что там творилось?! – Лиссай обвел тронный зал пламенеющим взором. И тотчас отшатнулся – наверное, увидел ауры аристократов. – К-какие же вы лицемеры! – ахнул Лис. – Это что, всегда так-к было? Да вам должно быть тошно от самих себя – вы посмотрите на свои лица! Хотя нет. Тут все так запущено, что ничего не поможет, зря расстроитесь… – Принц на мгновение задумался, а потом твердо сказал: – Отец, я рек-комендую тебе пересмотреть состав двора. Полынь, уже деловито тащивший меня прочь из зала, замер и с восторгом оглянулся. Сайнор небрежно махнул рукой гвардейцам: – Принца Лиссая доставить в Лазарет. Он, очевидно, болен. – Я-то к-как раз не болен! Это вы больны – все вы! Но приказ короля был исполнен в одно мгновение. И с видимым удовольствием. Лиссая профессионально скрутили, заткнули ему рот и, негодующего, брыкающегося, поволокли к запасному выходу. Не хотели, видимо, чтобы мы пересекались. – Дамы и господа, прошу простить меня за столь неудобную сцену. Итак, вернемся к повестке дня… – услышала я спокойный голос Сайнора, прежде чем караульные захлопнули двери за нами с Полынью. * * * В коридоре я быстро пришла в себя. По моей просьбе Внемлющий усадил меня на подоконник, и я с опаской следила за своим отражением в радужном стекле: как исчезают, всасываясь под кожу, сосуды и капилляры проклятия. Вскоре и не осталось ничего – будто водой смыли. Теперь я чувствовала себя потрепанной, но вполне живой. Чем не повод для счастья? – Хвала небу… – выдохнула я. Полынь подпрыгнул и уселся рядом. Ну да: подоконники – это вообще-то его страсть. Я так, скромная последовательница культа. – А что, ребята пешком пойдут из-под кургана? – Я вдруг спохватилась. Хорошее самочувствие как нельзя лучше способствует мозговой деятельности. – Их не пришибут? – А некому уже пришибить. – Ловчий пожал плечами. – Собственно, бокки помогали нам на том условии, что мы сожжем всех их подкурганных сожителей. Очень им не нравилось делить некрополь с нежитью. И с теми скелетами – остатками вражеских войск 1147 года. Ведь сами по себе духи не могут применять свою силу, обязательно нужно тело-передатчик. Как Дахху. Или как я. – Он задумчиво уставился на свою уже непрозрачную ладонь. За десять минут до этого, когда мы покинули тронный зал и удалились на достаточное расстояние от караульных, Полынь остановился и вдруг раскашлялся. Я тогда испугалась до обморока: что, опять какое-нибудь проклятие, долбаный король никак не угомонится? Но нет. Ловчий лишь «выкашлял» три облачка дыма, которые стремительно унеслись сквозь окно. Видимо, бокки помогли с Прыжком и, как только выдалась спокойная минутка, поспешили вернуться домой. – Но ведь выходы из некрополя сейчас запломбируют! – вспомнила я и приготовилась сломя голову всех спасать. Полынь удержал меня: – Главный – тот, что под бывшей аркадой – останется. Совет никогда ничего не имел против него. У двери выставлена охрана, но им приказано лишь не впускать . – Думаешь, на стук изнутри они положительно среагируют?.. – Думаю, разбегутся, – подмигнул Полынь. Тут к нам из-за угла прискакал упакованный в бархат гонец: безусый мальчишка с павлиньим пером на берете. – Госпожа Тинави из Дома Страждущих, Господин Полынь из Дома Внемлющих, Его Величество Сайнор из Дома Ищущих просит Вас принять от Него два Высоких дарственных документа! Количество заглавных букв в предложении зашкаливало: у меня аж зубы свело. Полынь взял письмо, развернул и удивленно хмыкнул: – Смотри-ка, а он не соврал! Полное помилование. Гонец продолжил, выгибая грудь колесом: – Также Его Величество Сайнор из Дома Ищущих просит Госпожу Тинави из Дома Страждущих вернуть Ему Его дарственный перстень! – Какой же он дарственный, если вернуть, – пробурчала я, снимая колечко. И поскорее отвела руку от загребущих лапок гонца: – Э, не так быстро! Я достала из кармана свиток, который Карл вручил мне в Мудре. Смяла его и просунула сквозь перстень: так королю точно придется обратить внимание на диковинное письмо! Ну а там и прочитает, наверное. И, будем надеяться, проникнется угрозой. Когда гонец умчался – только павлинье перо и мелькнуло, – Полынь рассеянно почесал подбородок: – За Лиссая обидно… Я считал его избалованным и трусливым типом. Но его выступление в тронном зале было забавным. Хотя и наивным. Чую, его не скоро выпустят из Лазарета. Король предпочитает хоронить все неудобное. «Как и я», – содрогнулась я, порадовавшись, что в ближайшие пару дней можно не объясняться с Лисом по поводу моего курганного поведения. Полынь полюбопытствовал: – А принц успел рассказать тебе, что с ним было? – Не-а. – Что же вы делали всю ночь? – Э-э-э… Ну Карл нас только в девять утра обратно отправил. Может, пойдем, встретим нашу бравую команду? – предложила я, чтобы сменить тему. Думать о Лиссае рядом с Полынью было практически невыносимо. Полынь пожал плечами и спрыгнул с подоконника. * * * Мы с куратором долго ждали ребят. Но все-таки дождались. Все трое вывалились из-за круглой металлической двери грязными, ошеломленными и крайне возбужденными. Дахху шел впереди, сжимая свою кожаную сумку. Она теперь приобрела форму шара и чуть ли по швам не трескалась. Смеющийся прижимал ее к груди с такой страстью, что я аж позавидовала. Кто бы ко мне так относился, как этот ненормальный – к своим вещам! Я поразилась: – Ты вообще что туда засунул? Мне ответила Кад: – Мусор преимущественно. Камней набрал! – И подруга нетерпеливо пресекла дальнейшие расспросы, подняв перемазанную сажей ладонь: – Так, народ! Я считаю, нам срочно нужна вечеринка! За новую жизнь, лыдра тебе в пятку! И прямо сейчас! Все согласны? – Я не могу, извините, – пробормотал Дахху и, не вдаваясь в подробности, потопал прочь, слегка сомнабулически. Андрис Йоукли, вся черная, как трубочист, окликнула его: – Лекарь! Да ладно тебе, останься! – Я не лекарь! – крикнул Дахху, не оборачиваясь. – Ну а зачем тогда все-таки носишь значок на сумке?.. Друг не ответил. Мы с ребятами переглянулись. – Может, его после бокки внутри так корежит? – предположила я. – Я вот тоже устала. Кад проворчала: – Понятно. Празднуем в другой день. Хотя откладывать радости – очень плохая примета, по гномьим поверьям. – Соберемся в следующую пятницу? – предложил Полынь. – Мы с Тинави как раз успеем восстановиться в Иноземном ведомстве. Я подпрыгнула: – А что, можно?! – Будем надеяться. Андрис, замолвишь слово? Ищейка покосилась на меня. Белки ее глаз на грязной физиономии выглядели пугающе. – Прости, прости, прости за те светильники! – покаянно взвыла я. – Хорошо, – прыснула Андрис. * * * Следующая неделя была чудо как хороша. Я переехала от Кадии обратно в свой Мшистый квартал. Дом встретил меня запахами старых книг и свежего лака: это Анхела, моя приходящая кухарка, умудрилась отреставрировать лестницу на второй этаж, пока я была в бегах. И купила живых цветов на кухню. – Анхела! Я-то думала, ты вообще уволишься, проклянешь меня! – ахнула я, пораженная в самое сердце Умилительными Войсками. – Ишь, думала она, пигалица скитальческая!.. – Кухарка смущенно отмахнулась полотенцем. Каждый день по много часов я проводила в ведомстве: мы с Полынью боролись за возможность снова работать Ловчими. Нам пришлось пройти собеседования с главами всех департаментов, а также отсидеть по три сеанса у мозгоправов и заполнить что-то вроде десяти тысяч бумаг. А по вечерам мы гуляли по мерцающему городу. Во время этих прогулок Полынь всё чаще улыбался, и я чувствовала, как что-то хрустально-нежное прорастает у меня внутри. Такое, о чем и думать нельзя – спугнешь! …Хотя, может, спугнуть будет правильнее? Я все же попробовала обсудить это с Дахху, но на полпути смутилась и неловко перевела разговор на принца. Того так и держали в Лазарете, никого не пуская. Наконец переговоры в ведомстве увенчались успехом! Ярким летним днем Полынь отправился в специальную комнатку в Галерее Генералов – загадать свое желание. Я ждала куратора в центральном холле, на скамье, которая вилась лентой вокруг министерского фонтана. Лучи солнца, льющиеся сквозь большое витражное окно, полоскали фонтан в разноцветных потоках света. Сотрудники ведомства бегали спринты сквозь холл: от одной резной двери к другой. На горбатых мостиках второго и третьего этажей также кипела жизнь: коллеги возбужденно шелестели папками, надиктовывали и написывали ташени, изредка что-то колдовали. Никто не обращал внимания на фонтан, которым я любовалась. Он изображал семнадцать знатных Домов Шолоха. Никогда прежде у меня не было времени отыскать среди вдохновенных фигур образ Дома Страждущих. Сейчас такая возможность появилась. – Ну привет, – пробормотала я, поглядывая на статую молодого человека в прихотливом одеянии, напоминающем нашу традиционную тогу. Символический Страждущий стоял, опустив голову, и руки его безвольно свисали по бокам. Все Дома были изображены в своих позах: Пляшущий пританцовывал; Таящийся крался; Парящий странно растопырил руки – на манер индюшки. В общем, скульптор не сильно утруждался в толкованиях. Я думала про своего деда Хинхо, амулеты срединников и Мелисандра Кеса. Интересно, как там поживает саусбериец? Уже нашел следующий артефакт? – Готово! – Из-за фонтана вдруг выехал Полынь, большой любитель поскользить по опасно гладким плитам пола. – Мое желание одобрено. Тетушку Тишь ждет свобода. – Поздравляю. Хотя лично я не уверена, что это хорошая новость. – Ее свобода равняется моей свободе – от прошлого. Так что, поверь, новость все-таки неплохая, – не согласился Полынь. Колокольчики и бубенчики в его прическе звякнули в поддержку хозяина. – К тому же я предостерегся: прописал, что также прошу ее изгнания из Лесного королевства. Здесь нам Тишь, конечно, не нужна. – Разве только тишь да гладь, как сказал бы мастер Улиус, – фыркнула я, вспоминая любовь нашего начальника к разного рода словесным закавыкам. – Кстати, о нем. Завтра шеф ждет нас в своем кабинете – подписываем бумаги. И все. С понедельника мы снова Ловчие. – Полынь улыбнулся. – Ура! – сказала я. – Ура. * * * Придя в Мшистый квартал, я с удивлением обнаружила, что на крыльце моего коттеджа лежит посылка. Ни подписи, ни бантика – ничего. Заинтригованная, я утащила коробку в дом. Села в библиотеке, долго на нее смотрела. Наконец открыла. Внутри оказался… плащ-летяга. Бирюзовый, весь в разноцветных заплатках, карманах, с шелковой подкладкой цвета весеннего моря. Я ахнула, начала его теребить: сразу же выяснилось, что это не моя летяга. Копия. Но настолько хорошая, что любые огорчения завяли на корню. В одном из глубоких внутренних кармашков нашлась записка: «Я бы сказал – за красиво разыгранную партию, но победа подразумевает убийство короля. Это не наша история. И никогда не будет ею. Мы спасаем принцев. И, может быть, королев?» Хм. Я призадумалась. Звучит как тост от поэтичного шахматиста…Возможно, посылка от Дахху? Очнулся-таки от истории, подал первые признаки жизни? С него станется подарить мне летягу: он часто преподносит подарки без повода. И никогда не подписывается. Мы с Кадией все равно понимаем, кто отправитель, прибегаем, верещим от восторга. Дахху отмахивается и ворчит, что мы зря уделяем «этой глупости» внимание, но сам сидит довольны-ы-ы-ый. Я нацепила вновь обретенный плащ и вприпляску отправилась к садам Аутурни, возле которых жил-поживал в своей пещере господин Смеющийся. * * * – Дахху! Это великолепно! Сногсшибательно! Лучший подарок в мире! – завопила я, с ноги распахивая входную дверь. Друг, стоявший подле каменного очага – растопленного, несмотря на жару, – подпрыгнул аж на полметра и быстро спрятал что-то за спину. – Тинави?! – Ага. Спасибо-спасибо-спасибо! – Я бросилась к нему, распахнув объятия. Дахху сделал два быстрых шага назад. – За что спасибо? – пролепетал он, глядя на меня с вящим ужасом. – Как за что? За летягу! – Я удивилась. – Это что, не ты мне ее прислал? – Видимо, не я. – Друг облизал пересохшие губы. – Но я рад тебя видеть. Пожалуйста… М-м-м… Помой руки. И пойдем на кухню. – У тебя все нормально? Дахху неопределенно пожал плечом. Я, проходя мимо него в ванную, попробовала изловчиться и заглянуть ему за спину – что он там прячет? – но друг повернулся резвее, чем ратушный флюгер в ветреный день. И тотчас прижег меня укоряющим взглядом. Минуту спустя мы сидели на старой доброй кухне. Дахху размешивал сахар в чае, бездумно пялился в шершавую стену. Я все поглаживала лазурный шелк летяги: никак не могла успокоиться – как же хорош! Достав из кармана загадочную записку, я протянула ее Дахху: – Есть идеи, кто автор? Друг скользнул по бумажке рассеянным взглядом. Потом сфокусировался, встрепенулся: – Записка была в летяге? – Да. Ты знаешь, от кого она? Не успел он ответить, как с улицы постучались. Очень требовательно и, кажется, какими-то маленькими кулачками. Дахху извинился и пошел в прихожую. Он закрыл за собой дверь: я крякнула от неудовольствия, но не посмела намеренно подслушивать и подглядывать. Впрочем, кое-что и так достигло моих ушей. – Я еще не согласился! – возмутился Дахху. Пауза. – Передайте… Передайте, что давление лишь убивает доверие! Собеседник был слишком тих. – Я не говорю, что это выдумки! – рявкнул Дахху еще несколько мгновений спустя. – Просто дайте мне время! Дверь в пещеру хлопнула, чашки в серванте затряслись. Я сглотнула. Кричащий Дахху? Так бывает? – Кто это был? – спросила я, когда Смеющийся вернулся. И, честное слово, для этого вопроса мне понадобилась вся моя смелость: ибо лицо у Дахху было темнее тучи, а ноздри раздувались, как у эх-ушкье во время Дикой охоты. – Тинави… – пробормотал друг, плюхаясь на табуретку. – Скажи мне, что лучше: довериться и проиграть? Или не довериться – и проиграть? – Лучше выиграть, – с ходу отозвалась я. Видимо, это был неправильный ответ. Дахху снял шапку, взъерошил седые волосы на макушке – я такого стриптиза от него в жизни не видела – и мрачно уставился в чашку. Я смотрела на друга во все глаза. – Мне сейчас надо побыть одному. Увидимся завтра, хорошо? – наконец выдавил Смеющийся. – Да что случилось-то?! – Не беспокойся об этом. – Он встал и недвусмысленно поднял с тумбочки мой рюкзак. Я нахмурилась, не спеша подниматься: – Слушай, Дахху, опять ты темнишь. Чуть не помер – и все равно темнишь. Выключай уже свой романтичный образ непонятого ученого. Что на сей раз? Ты опять записался на какой-то ритуал? Вляпался в новую загадку? Бокки хотят обратно в твое тело? В чем беда? – Никакой беды. Я занят исключительно историческими вопросами, а они, как мы знаем, тебя не очень интересуют. Дахху потянулся к моей руке, но в последний момент передумал и схватился за рукав летяги… И недвусмысленно потащил к выходу из пещеры. – Но меня интересуешь ты! Чтобы у тебя все было нормально! – расстроилась я. Не отвечая, эта озверевшая оглобля в полосатом шарфе – странная ипостась моего друга – выставила меня за порог и посредством дубовой двери отрезала от пещеры. Пока я стояла, обалдело разевая рот – возмущенные слова необходимого градуса никак не находились, – дверь снова приоткрылась: – Тинави, на всякий случай: больше ни с кем не целуйся в ближайшие дни. – ЧТО?! Да я тебе по секрету… А ты… – Вообще с людьми поменьше контактируй, сезон вирусов, – почти прошептал Дахху. Дверь захлопнулась окончательно. – Зашибись я тайну летяги раскрыла… – проворчала я. Помялась на пороге еще немного и, чувствуя себя полной дурой, пошла домой. Часть III Пустота проникает в Шолох Санация В Лесном королевстве вы встретите три разновидности гоблинов. Во-первых, гоблины грязевые, которые давно обжились в Шолохе в роли лавочников. Во-вторых, кобольды, нанимающиеся на работу к фермерам в сенокос. В-третьих, гоблины коблинау – великие мастера золотоносных руд, те, кого так ценят и ненавидят в нашем Казначействе. Энциклопедия «Доронах» Утро пятницы выдалось на редкость мрачным и дождливым. Всю ночь лило, и городские улочки – те, что на отшибе, – буквально плыли, истекая глиной и песком, как кровью. Центральные проспекты, искромсанные косохлестом, сдерживали натиск стихии. Но вот реки… Шесть шолоховских рек чуть не затопили наш прекрасный город. Свинцово-серые воды Нейрис хищно вгрызались в мрамор набережных, а узенькая, обычно игривая речушка Арген то и дело захлестывала Верхний Закатный Квартал, немилосердно набрасываясь на ни в чем не повинных лавочников. Темно-синие тучи ходили так низко, что цепляли шпиль Башни магов. Платаны на аллеях раскачивались, шквальный ветер срывал вывески гостиниц; и даже ундины, эти оголтелые девицы, не спешили резвиться в гребнях реки. Дождю, казалось, не было конца. Он уничтожил лето в полприема, он отлупил столицу по щекам, – и, ненасытный, все лил, лил, лил… Мы с Полынью встречались у дверей Иноземного ведомства. Я спрыгнула со случайного перевозчика (Патрициус прислал мне голубя, что, мол, слишком ценит свое здоровье, чтобы вылезать из дома в такую погоду. Лучше с дочками порисует про «Езжай и Стражди») и, укутавшись в летягу, взбежала по скользким ступеням к Внемлющему. – Ну и погодка! – перекрикивая ветер, пожаловалась я. – Будем считать, на счастье. Полынь протянул мне берестяной стаканчик с кофе – благоухающий и ледяной. Но не успела я взять напиток, как нас цапнул резкий порыв ветра, – и стакан, расплескивая ароматную тьму, попрыгал, кувыркаясь, по всем шестидесяти ступеням министерства. – Э-э-э…. Тоже на счастье? – протянула я. – Однозначно, – строго кивнул Полынь. Мы вошли в Иноземное ведомство. * * * – Вяжи гужи, пока свежи! – Громогласный бас мастера Улиуса приветствовал нас, как труба. – Вместе тошно, а врозь скучно, что, вернулись, мои сиротинушки? Рыжебородый толстяк сидел в глубоком кожаном кресле и обеспокоенно косился на стопку документов, высящуюся перед ним. Видимо, новые дела для департамента. Много, ой, много. Кому с ними разбираться, как не нам? Я почувствовала странный азарт… Хм. Наверное, пора мне завязывать со своим вечным «не знаю, кем хочу стать». Хочу стать – хочу быть – Ловчей. Сегодня и всегда. Однозначно! – Приветствую, мастер. – Полынь кивнул шефу. И с жадностью, многократно превосходившей мою, облизнулся на изумрудные папки. Бородач расхохотался, захлопав себя по коленям. – Ой, не могу, Ловчий! Сколько собака ни хватает, а сыта не бывает! Нормальные люди после гонки за Генеральством отпуск берут, отсыпаются, а ты… – Мне на сон вполне хватило времени в тюрьме, – хмыкнул Полынь. – Что же, кому тюрьма, а кому и добрый домок? – Ну, добрый – это вряд ли… – Куратор машинально потер запястья, где под браслетами все еще краснели следы от гластер-кохских железных скоб. Они с мастером Улиусом еще немного поперекидывались репликами – почти дружескими, тугими, как мячики для тринапа. Наконец в коридоре пробило десять утра – об этом разом возвестили все ходики, расставленные по ведомству тут и там (и это не считая гонга в центральном холле), и тогда мастер Улиус спохватился о формальностях. Начальник официально протянул мне руку: – Добро пожаловать домой, Тинавушка! Я почувствовала, как колотится сердце в приятном волнении. И тотчас с проклятьем отдернула руку. Затрясла ею, неверяще глядя на рыжего толстяка. Полынь удивленно покосился на меня. Улиус поднял брови и снова – безмятежно – повторил жест приветствия. Я тяжело сглотнула. Я протянула свою вспотевшую ладонь ему навстречу. И вот опять! Кто-то – что-то – пыталось проникнуть в меня сквозь рукопожатие главы Ловчих. Неприятный сухой холодок навалился на пальцы, пощипывая кожу, пытаясь выдуть, высвистеть себе путь внутрь. Будто тысячи крохотных пинцетов отдирают от тебя кусочки в надежде прокрасться сквозь свежие дырочки. Будто странная межзвездная тишина увидела в тебе интересный образчик для опытов и теперь хочет разодрать на куски – четко, хирургически, безэмоционально. Меня такое категорически не устраивало. Я со сбивчивым «Извините!» метнулась в коридор. Добежала до поворота, прижалась спиной к стене, отдышалась и досконально осмотрела руку: все в порядке? Успела? Дверь кабинета хлопнула, и ко мне подскочил взъерошенный Полынь: – Что случилось? – Руку! Ты пожал ему руку? – вдруг взбеленилась я, цепляясь за Ловчего. Подтянула его ладонь к носу, начала внимательно осматривать, едва ли не нюхать. – Тинави! – опешил Внемлющий. – Ты с ума сошла? – Точно не трогал его? Обещаешь? – В чем дело, ты можешь объяснить? – Нет… – прошептала я. – Пожалуйста, пойдем отсюда, Полынь. Ловчий непонимающе нахмурился, глядя на то, как меня бьет крупной дрожью. Щеки мои раскраснелись, глаза потемнели, зубы выбивали чечетку. – Слушай, но ведь нас вот прям щас едва восстановили! Уйти будет как минимум недальновидно. Я громко шмыгнула носом и, кажется, приготовилась рыдать. Он подпрыгнул. – Запрещенный прием, малек! Так, ладно. Я перенесу встречу, жди меня внизу. – Нет! Не подходи! Не приближайся! – Я вцепилась в кураторскую хламиду так, что ткань треснула под моими пальцами. Вдоль коридора начали открываться двери кабинетов, оттуда – высовываться любопытные лица сотрудников. И тотчас – шепоты, шорохи, по всему этажу взбудораженные перемигивания – «смотрите, этот вернулся». Полынь различил в общей массе чей-то восторженный писк «Я за автографом!» и ощутимо содрогнулся. – Понял. Бежим! Подхватив меня под локоть, он рванул на первый этаж, потом – к выходу. На ходу черкнул записку Улиусу. На площади Полынь остановил кэб, страшно качающийся на ветру, и буркнул вознице: – Поместье Внемлющих. Пока мы ехали, я уткнулась лбом в стекло и бездумно пялилась на свою руку, пытаясь понять, что же меня так неуместно скособочило. А деревья за окном гнулись, гнулись, ветками хлестали по земле. Ненастье разгоралось. * * * Впрочем, в поместье жизнь кипела, несмотря на непогоду. Глава Дома Внемлющих – эффектная ведьма со звонким именем Монета – устроила тут пансион для магических талантов. Круглый год и круглые сутки родовое гнездо Полыни бурлило ворожбой юных дарований. Старшие члены рода не отставали: изобретали разнообразные диковинки на грани волшебства и техники. Из-за этого масштабного беспрерывного бедлама многие представители Дома предпочли съехать куда подальше и заезжали в поместье только по праздникам. Или как Полынь – чтобы устроить выволочку ненормальной подруге. – В последние дни ты что-то курила? – Куратор усадил меня на стул с жесткой спинкой и устроился напротив. – Я никогда не курила. – Сидр? Вино? Настойки? – и глазом не моргнув, продолжал Ловчий. – Да нет же! – Я закатила глаза к живописному потолку гостевой комнаты, где мы находились. Как объяснил Полынь, у него не было личной спальни в поместье. Вернее, была когда-то, но за давностью лет испарилась: ее захватили чужаки. А именно: пока Полынь работал Ходящим, двое предприимчивых ученичков тетушки Монеты устроили в его комнате экспериментальный аквариум – разводили хищных морских звезд. Опыты давно закончились, комнату осушили, но Полынь так и не вернулся туда. Ему совсем не улыбалось однажды проснуться от того, что выживший подводный мутант оттяпал ему большой палец ноги, а то и что похлеще… В общем, Полынь сидел в центре малой гостевой комнаты. Он закинул ногу на ногу и балансировал своим любимым блокнотом на лодыжке. Куратор вперил в меня испытующий взгляд: – После перемещений в Междумирье и обратно у тебя случались галлюцинации или видения? Кружилась голова? – Голова кружилась. Но никаких глюков. Полынь, я в своем уме. Кто-то пытался пробраться в меня через Улиуса. Какое-то существо. Клянусь. Я почувствовала укол грусти, когда куратор холодно и равнодушно покивал в ответ на эту реплику. Очень равнодушно. Будто Ловчий на допросе. Каковым он и был. – Как ты думаешь, если бы ты пожала руку кому-то другому, не мастеру Улиусу, то тоже почувствовала бы «вторжение»? Я пожала плечами. Увы, тут догадок нет. – Давай попробуем, – как ни в чем не бывало продолжил Внемлющий. Встал, подошел и протянул мне руку. Я взглянула на него исподлобья: – Серьезно? Полынь лишь призывно затряс ладонью, что классически сопровождалось перезвоном его браслетов и амулетов. Я протянула свою. – Давай поспорим на что-нибудь, что ли… Чтоб рукопожатие зря не пропадало. – Что-то чувствуешь? – Он проигнорировал предложение. – Нет. Вдруг в дверь гостевой комнаты постучались. – Спорим-На-Круассан – Это-Талантливый-Болван! – выпалила я. – Ты проиграешь, – сочувственно подмигнул Полынь. И оказался прав. За открывшейся дверью стояла молодая женщина в парчовом фиолетовом платье. У нее были острые плечи, темные волосы, идеально прямой нос и большой чувственный рот, а взгляд такой самонадеянный, что хоть плачь. Где-то я это уже видела… Стоп! – Да ты занят, братишка? – Незнакомка ехидно вскинула брови. – Для тебя, Душица? Всегда! – отзеркалил ее Полынь. Я же во все глаза пялилась на гостью. Вот это сестра Полыни?! С ума сойти! Душица?! Небо голубое! Может, у них еще и братец Хрен найдется? Между тем женщина, мой интерес к которой возрос до небывалых размеров, прошелестела платьем в нашу сторону. Удивительно, как оно бывает: черты лица у обоих абсолютно одинаковые, но Полынь почему-то похож на лягушонка-переростка, а вот Душица… Да-а… Женщина остановилась возле стула Ловчего, развязно облокотилась о спинку и жарко шепнула в ухо брату – выбрав ровно ту степень громкости, чтобы я при всем желании не могла не услышать: – Не мое дело, но рановато ты расслабился, подружек стал приглашать. Король еще не закончил беседу. И Душица, вынув из декольте маленькое письмо с печатью в виде дворцового герба, вложила его в руку Полыни. – Увидимся, малышка, – бросила мне она, кокетливо повела обнаженным плечом и уплыла прочь. Дверь закрылась. Я подобрала челюсть и обернулась к куратору: – Ого! Ого-го! Но он почему-то не разделял моего энтузиазма. С каменным лицом Полынь пробежался глазами по письму. – Ну да. Кто бы сомневался, – вздохнул куратор. И было непонятно: это ответ на записку – или на мой щенячий восторг? Я забеспокоилась: – Что такое? – Да ничего, просто мир бьет все рекорды предсказуемости, и меня это бесит, – с убийственной честностью заявил Полынь, а потом смял бумажку и запулил ее в мусорный бак под столом. Он снова натянул деловую физиономию. – Итак, на чем мы остановились… Ах да. Надо убедиться, что проблема не в тебе, а в Улиусе – как ты говоришь. Я обиженно сложила руки на груди: – Тебе не кажется, что подобная формулировка пахнет недоверием? – Подобная формулировка – обязательный шаг расследования. Согласись, глупо опираться только на твое субъективное мнение. – Тогда расширение моего субъективного мнения до десятка или сотни рукопожатий погоду не изменит. – Я пожала плечами. – Все равно единственным источником информации останусь я. Полынь тряхнул головой. Кажется, он забыл, что я тоже способна на конструктивные выводы. Вздохнул: – Ладно, давай так. Запиши сейчас максимально подробно все, что ты почувствовала, коснувшись Улиуса. С этой информацией мы пойдем в библиотеку и попробуем узнать, может, у кого-то тоже были подобные… глюки. – Куратор все-таки не удержался от снисходительной интонации. – Зачем записывать? Я и так все помню. – Затем, – Полынь повыше задрал подбородок, – что иначе получится, как с медицинскими справочниками. Про какую болезнь ни прочитаешь, все у себя находишь. Он достал из верхнего ящика стола лист бумаги и перо. Приглашающе похлопал по креслу: – Вернусь через двадцать минут. Думаю, тебе хватит времени. Ясен-красен, стоило ему выйти, как я в странном возбуждении бросилась рыться в мусорке. Бродяги саусберийского портового квартала могли позавидовать моей самоотверженности в данном процессе. К счастью, скомканное послание, переданное Душицей, валялось наверху. Нет, не подумайте. Тайна личной переписки – это святое. Но сестричка Ловчего упомянула короля. А король был нашей общей проблемой. «Полынь из Дома Внемлющих, вы записаны на санацию на завтра, ровно в полдень. Не опаздывайте. Элдо Мэверик, Старший Придворный Лекарь». Санация? Это что за ерунда? * * * Два часа в библиотеке ничего не дали. Мягко говоря, задача оказалась не из простых: поди пойми, как вообще искать нужную нам информацию? На что опираться? Какие выделить ключевые слова, категории? Библиотеки, увы, не спешат открывать тайны бытия первым встречным. Надо знать, что искать и как искать. А составленный мной список («инородная сущность, гадко, липко, дырочки, ползет, злая») был больше похож на шифровку шизофреника, чем на план работ. Вдобавок мы с Полынью сдуру отправились в самую большую библиотеку Шолоха – в Башню магов. Книжные шкафы, растущие на десяток метров вверх (передвижные лесенки к вашим услугам), всегда вызывали у меня восхищение. Но сегодня они повергали в тоску. Думаю, я нехило накачала икроножные мышцы, ползая вверх и вниз в поисках наугад подобранных томов… А потом угрохала мышцы зрительные, на скорость и по диагонали проглядывая бесчисленные столбики энциклопедий. – Пора прекращать это безобразие! – Я решительно захлопнула очередную книгу. – Что, выдохлась? – Полынь попытался подавить зевок. На его левой щеке краснел след, оставленный ладонью: Ловчий давно не менял одной и той же унылой позы. – Ага. Я обвела взглядом читальный зал. Ненастье за окном как нельзя лучше располагало к закуске в виде гранита наук, поэтому посетителей было очень много. Но ни перед кем из этих бородатых старцев в колпаках со звездами не высилось таких гордых книжных башен, как перед нами. Хотя вот у нашего соседа по столу имелась превосходная гора из носовых платков… Он сморкался в них каждые пять минут, как по часам, – я начала подозревать, что старикашку специально наняли библиотекари-мизантропы, дабы с его помощью отвадить какой-то процент посетителей. Например, брезгливых. Или тех, кто боится всяких вирусов. – Вирусов! – ахнула я. – Прости? – Судя по тому, как Полынь дернулся, он уже успел провалиться в сон. – Меня Дахху предупреждал о каком-то вирусе, – вспомнила я. – И… Дай-ка подумаю… Точно. Вчера он как-то особенно нервно относился к моим рукам: попросил их помыть, когда я пришла… Полынь заржал: – Это вообще-то нормально. Я отмахнулась, решив не продолжать список антитактильности Смеющегося. Решено: иду к нему. Слушать эти громовые «а-а-а-а-апчхи-и-и-и» справа уже нет никаких сил. К тому же Дахху наверняка знает, что такое «санация». А это меня ух как интересует. – Кстати, Полынь, – «спохватившись», протянула я, – я же тебе проиграла круассан сегодня. Хочу поскорее расплатиться с долгами. – Н-да? – Он покосился на меня. – Н-да, – в тон подтвердила я. – Давай завтра утром сходим в кафе «Стрекозиная кузина»? Недавно открылось возле Ратуши. Говорят, жутко атмосферное. Его держат несколько фей, в прошлом – стрекозиных наездниц. Весь зал увешан крохотными седлами, сбруей и прочим жокейским реквизитом, который иначе как без лупы не разглядишь. – Ну пойдем, – сощурился он. – Часиков в девять? Я притворно замахала руками: – Что ты! Я так рано не встаю. Давай в двенадцать. – В десять, – продолжил торговаться Ловчий. – В одиннадцать. Хочу отоспаться. – Я не сдавалась. – Десять тридцать. Или уже не завтра. – А что, у тебя какие-то дела? – Я невинно захлопала ресницами. Он смерил меня долгим взглядом. Я улыбалась своей фирменной улыбкой – идиотически широкой, до ушей. – Просто люблю спорить, – пожал плечами куратор и в прямом смысле слова ушел от ответа, развернувшись и деловито утопав прочь. Ах ты гад. Я, считай, в открытую призналась в чтении записки, а ты так и не делишься. * * * Моему удивлению не было предела, когда, добравшись до пещеры Дахху – путь оказался предсказуемо мокрым, ветреным и мерзким, – я обнаружила, что друга нет дома. Что за дела? Я тоскливо замерла под узеньким каменным козырьком, кляня себя за то, что до сих пор не додумалась выпросить у Смеющегося запасные ключи. На всякий случай подергала дверную ручку – с этого мечтателя станется бросить все нараспашку! Но нет. Дверь была заперта. Лежавший за ней Снежок почуял меня, приветственно заскулил и зацарапал дорогущую дубовую дверь. – Тихо-тихо! – Я переполошилась, предчувствуя разборки с Дахху по поводу порченого дерева. Волк не успокаивался. Он твердо решил пустить незваную, но такую дорогую гостью в дом – самолично прокопав ей путь внутрь. Шипя и с ужасом представляя изнанку двери, я мелкими перебежками отправилась в лесную чащобу, чернеющую сразу за участком. Что ж, буду прятаться от дождя под вечнозеленым покровом. Не впервой! Помню, в детстве это было самым главным волшебством: дождаться по-настоящему сильного ливня и выйти в лес. Заползти под разлапистую ель, доверчиво подставляя спину острым иголкам, улечься пузом на буроватую лесную подстилку. Лежишь себе, шпион шпионом, и, чуть раздвигая осыпающиеся ветви, выглядываешь в загадочную наружность… А там, как по приказу Мастера Травника, с невероятной скоростью растут грибы, хихикают феи, спрятавшиеся под лист папоротника, кружатся, поблескивая, вайты – шаловливые духи воздуха. Сейчас я не стала с размаху плюхаться на живот. Ностальгия ностальгией, а новую летягу жалко. Я враскорячку проползла в шалашик, образованный низкими еловыми ветвями, и тихо ойкнула, обнаружив, что там уже занято. – Привет! Сидящий передо мной гоблин нахмурился, сосредоточенно выбирая, как среагировать на неуместного человека, и наконец также буркнул: – Привет. – А что ты тут делаешь? – Дождь пережидаю, что, – фыркнул сморщенный кожистый коблинау. – Почему именно тут? Гоблин скосил на меня пронзительно-желтые глаза с горизонтальными, как у козы, зрачками: – Мастера Дахху жду, – и он как-то опасливо прижал правую руку к карману залатанных шерстяных штанов. – Я тоже к нему пришла, – улыбнулась я. – Что у тебя за дело? Гоблин замешкался. Коблинау относятся к чужим людям с разумной опаской («Никогда не знаешь, чего ждать от этих высоченных придурков!»), хотя со «своими» достаточно дружелюбны. Большинство шолоховских коблинау живут у дельты реки Нейрис, где пчелиными сотами раскинулись золотые рудники. Гоблины сотрудничают с горняками: указывают им путь к плодоносным жилам и предупреждают о скорых обвалах. Изредка коблинау выдают людям местоположение новых рудников, магических, какие самостоятельно даже чародеи обнаружить не могут. Если гоблины рассказывают об этих рудниках Казначейству – Казначейство счастливо. Если вдруг – по одной им известной причине – коблинау дарят рудник простому смертному, то Казначейство начинает выплясывать вокруг везунчика такие шаманские танцы, что одно удовольствие наблюдать! – Ну… – Коблинау закряхтел, переминаясь с одной маленькой ножки на другую. – У нас с мастером Дахху деловой договор. По поводу золотой руды. Я удивленно вытаращилась на него. Дахху и золото в одной фразе? Да ладно?! – Не уверен, что могу распространяться, – вдруг засомневался гоблин, тревожно зыркая глазами-блюдцами и еще сильнее сжимая карман. – Не можешь – не распространяйся, – милостиво разрешила я. И про себя добавила: «Все равно все у Дахху выпытаю». * * * Наше подъелочное сидение продолжалось так долго, что мы успели сдружиться. У коблинау была смешная манера говорить: он то и дело разбавлял человеческую речь гоблинскими словечками. Правда, когда я пыталась переползти на вопрос золотой руды, Чичко (так звали гоблина) сразу замыкался. Зато мы от души почесали языками на такие жизнеутверждающие темы, как любовь и предательство, вера и принятие, борьба и самопожертвование. Не знаю, как так вышло (видимо, по недосмотру фатума), но коблинау – жуткие романтики. Эти кожистые сморчки обожают перетирать все розовое и высокопарное. – Безусловная любовь точно существует, я тебе спэййю! – Чичко авторитетно кинул в меня шишкой. Я с грустной улыбкой пожала плечами. Точно существует. Главное – до нее дорасти. Мне еще явно надо работать. – А вот я дорос! – Похвалился Чичко. – Зачем бы я иначе помогал эйду, даже зная обо всех его ошибках, всех его грехах, если бы не… – он умолк и испуганно зажал рот руками. – Так, вот с этого места поподробнее, – заинтересовалась я. – Кто такой эйд? Что за грехи? – М-м… О! Мастер Дахху идет! – И коблинау ураганом вылетел из-под елки, нарушая хрупкое равновесие дождевых капель над нашими головами. Я зашипела, как рассерженная кошка, когда целое ведро воды – совокупно – ухнуло мне на голову бриллиантовой крошкой. – Дахху, Дахху! – кричал Чичко, несясь к ковыряющемуся в дверном замке Смеющемуся. Гоблин высоко задирал суставчатые колени и издали был похож на захмелевшую цапельку. Дахху обернулся. – Ну я же просил дать мне время! – Он с досадой всплеснул руками и потянул за концы своего полосатого шарфа так эмоционально, будто придушить сам себя хотел. Но потом его взору явилась я, с треском выползшая из-под елки. Смеющийся ахнул, схватился за сердце. Я шлепала к нему через лужи, и дождь, вновь разошедшийся, глумливо хлюпал в моих сапогах. – Чичко, шли бы вы… Куда-нибудь, – от души посоветовал Дахху гоблину. – Мне запретили уходить от вас, пока вы не возьмете это, – коблинау достал из кармана пухлый конверт. – Не буду я его брать! Я еще думаю! – Ну господи-и-и-и-ин Дахху, я та-а-а-ак околел вас дожидаться!.. Хо-о-о-олодно! Она подтвердит, вот! – Паучья лапка ткнула на меня. Смеющийся протяжно вздохнул. Гоблин воспользовался моментом и почти насильно всучил конверт энциклопедисту. – Это не значит, что я согласен! – крикнул Дахху вслед гоблину, который уже перебежками дернул в сторону набережной. – Мне просто надоело спорить! Я никуда не пойду, пока не сочту это правильным, так и передайте! Или пока не будет доказательств! Но Чичко уже и след простыл. Дахху повернулся ко мне. Мы топтались на крылечке, безнадежно мокрые, а по ту сторону двери неистовствовал, радовался, дубасил хвостом об пол вечнослюнявый Снежок. – Ты тоже будешь меня мучить? – тоскливо протянул Смеющийся. – Да, – призналась я. Он сокрушенно покачал головой и пропустил меня в пещеру. * * * Дахху заклинанием сушил свою замшевую куртку. Я вручную выжимала летягу – прямо на коврик у входа в пещеру. Коврик – рамбловская штучка, из каких-то хитрых кораллов – довольно урчал и причмокивал после каждой новой порции воды. – Короче, у меня два вопроса, не считая любопытства про коблинау, – вздохнула я. – Первый вопрос. Что такое санация? Дахху повесил куртку на крючок, оперся на косяк двери и задумчиво потеребил растрепанный кончик вязаного шарфа. Тоже уже сухого. – Санация – это комплекс мер по оздоровлению организма. В магии – очистка человека от постоянно действующих колдовских чар. – Например? – Скажем, пожизненный улавливатель удачи, стабильное увеличение обаяния и так далее. Светящиеся ведомственные татуировки тоже из этой категории… Тинави? Ты чего? Я схватилась за голову и потрясенно открыла рот: – Они хотят лишить его запредельных Умений! – охнула я, складывая два плюс два. – Кого? Полынь? Вот за что люблю Дахху, так за то, что он быстро соображает. Ну это помимо других неоспоримых преимуществ, вроде доброты душевной и переходящего все границы альтруизма. Я кивнула. – Видимо, без чая нам тут не обойтись. – Дахху костяшками пальцев почесал нос и пошлепал в кухню. На спине его вязаного свитерка была вышита надпись, достойная стать девизом всей моей жизни: «Всякое случается!» Приют экстравертов Людям доверяй, но колоду приноси свою. Приписывается хранителю Рэндому Я наматывала по кухне волнительные круги. Они были сильно ограничены размером помещения. И мебелью. И вообще, взгляни кто на мою траекторию сверху – сказал бы, что это кляксы, а не круги. Жутко кривые, контуженные кляксы-дистрофики… – Отправь Полыни записку, будь добр, – взмолилась я. – Я ж теперь не успокоюсь. Дахху перестал резать лимоны к чаю и написал: «Полынь, пожалуйста, загляните сейчас ко мне в гости, если свободны. Тинави хотела бы обсудить с вами санацию». С ответом не замедлила прилететь черная глянцевая пташка Ловчего. Белые буквы на ней гласили: «Увы, я занят, господин Дахху. Передайте Тинави, что нехорошо читать чужую переписку». «Тинави говорит, что нехорошо безропотно идти на заклание. Санация лишит вас теневых способностей». «Уточните у Тинави: она решила сменить профиль и стать Мастером Очевидности? Если так, пусть предупредит: я не буду зря назначать ей новую встречу с Улиусом. Он, кстати, крайне расстроен сегодняшним инцидентом». Следующая наша ташени была написана уже другим почерком. Быстрым, острым и хронически заваливающимся налево. Моим. «Так, Полынь, а ну не переводи тему! Дуй сюда, дурачина, будем думать, как тебя спасать!» Ответа не последовало. Хотя ждали мы долго. Наверное, я переборщила с «дурачиной». Вечно со мной так – схожусь с кем-то близко и сразу теряю чувство такта. Будто меня в любом случае примут и поймут, такую распрекрасную. Что, увы, является скорее исключением, чем правилом – даже в самых теплых отношениях. – Ты бы с ним повежливее. – Дахху как мои мысли прочитал. – Все-таки твой куратор, и вообще… Мужское достоинство, понимаешь? – Но ведь надо что-то делать. – А кто тебе сказал, что это твоя забота? – Дахху сел за стол, хитро сплел пальцы в заклятье, и лимонная долька с плеском шлепнулась в мою чашку. – Или что без тебя не разберутся? Я замешкалась. – Более того, – продолжал энциклопедист, подперев щеку рукой, – почему ты считаешь, что потеря запредельных умений – это трагедия? – Потому что Полынь без татуировки – это не Полынь. – А кто? Я обрисовала рукой какую-то смутную, невнятную фигуру в воздухе. Пожала плечами. Как бы объяснить… – Не факт, что твои суждения о том, что хорошо для господина Внемлющего, совпадают с его собственными суждениями, – укорил меня Дахху. – Возможно, ты зря рвешься в бой. К тому же далеко не все любят, когда о них пекутся. Многим от этого становится душно, как считаешь? – Дахху, ты что, в лазаретный отдел Легких Мыслей устроился? Что за сеанс психотерапии? Ты еще свечу зажги и благовониями попшикай, – смутилась я и, скрестив руки, откинулась на спинку стула. Друг сконфуженно улыбнулся, поправил выбившиеся из-под шапки волосы. Они от влажности завивались вопросительными знаками. – Ладно, прах с ним, с Полынью! У меня еще одна тема для обсуждения есть, – решительно заявила я. И протянула Смеющемуся руку. Он удивился. – Будешь ее жать? – спросила я. – Или боишься вируса? Дахху вздрогнул. Я рассказала ему об утренней встрече с мастером Улиусом. Друг слушал меня очень внимательно. В отличие от Полыни, он не попрекнул меня ни единым словом, не закатил глаза, не стал выспрашивать на тему потенциальных галлюцинаций. Потом Дахху задал несколько уточняющих вопросов, поднялся и со вздохом направился прочь из пещеры, на ходу слегка качая головой, будто самому себе не веря. – Эй! – возмутилась я. – Ты куда? А прокомментировать? – Ты все узнаешь, когда я вернусь. – Дахху благоразумно прихватил зонтик. – Обязательно дождись меня, ладно? Я приведу еще одного свидетеля заражения. – О. Ну ладно. А твой уход не затянется? – Я напряглась. Пепел его знает: Дахху все-таки жил с Карлом какое-то время, не дай небо поднабрался от того временной гигантомании! – Мне нужно несколько часов, – прикинул Смеющийся и схватился за карман, совсем как гоблин Чичко. – Пещера в твоем распоряжении, не скучай, пожалуйста. Я послушалась и не скучала, ох как не скучала, выпотрошив за это время все медицинские справочники, которые нашла у Дахху. Благо их оказалось много. То, что мне удалось выяснить о «санации», отнюдь не вдохновляло. Полынь и впрямь собирались лишить Умений. Навсегда. Я голову сломала, пытаясь понять, как такое технически возможно. Ведь магия Ходящих по сути похожа на Карлову, дружественную магию… Но разве можно вытравить благорасположение энергии унни? И вообще, если задуматься о Теневом департаменте – как у них работает колдовство? Я не помню, чтобы Полынь пытался найти у себя в душе пресловутую гармонию перед тем, как Прыгнуть или Поблекнуть . Яростью он тоже не пылал – это чисто мой грешок. Так каким образом татуировка Глазницы запускает «божественное» волшебство? И почему дает такой ограниченный список возможностей? Я никогда не была сильна в теории магии, да и не планировала развиваться в этой сфере, но нескольких часов наедине с собой, под аккомпанемент грозы и волчьего храпа, хватило на широкий мысленный ассортимент. …И почему же я раньше не сообразила, что Сайнор так просто не позволит бывшему Ходящему жить и процветать в его столице? Полынь – проблемный парень, такого в свиту не возьмешь. А Ходящий-без-поводка – опасно! Не успела я окончательно добить себя страданиями на тему грядущего потрошения Внемлющего – в дверь постучались. * * * На пороге пещеры стояла Кадия во всей своей мокрой красе. Грохнув перевязь с мечом на пол, стражница со скрежетом потянулась в форменных доспехах и радостно возопила: – О, и ты тут?! – Только я тут, – педантично уточнила я. – Дахху ушел. – Ну дает! А сам меня в гости позвал. Говорит: общую вечеринку опять переносим, но ты приходи ко мне, пожалуйста, да волшебную рубаху из Рамблы возьми. Что, нас ждут пижамные посиделки? И Кадия, не переставая беззаботно болтать, почапала на кухню. Прямо в сапогах. С одной стороны, ее можно понять – их пока расшнуруешь, состаришься. С другой – все равно свинство. Заколдованный веник непременно охнул бы, если б Дахху наделил его голосом. А так – просто кинулся размазывать грязь по полу, усугубляя и без того нечистую ситуацию. – Кстати, душа моя! У тебя что, нервишки шалят? – весело спросила Кад. – С чего ты взяла? – Дахху на свою ташени прицепил вот это, – и подруга метнула мне через кухню несколько спресованных таблеток пустырника. – Я подумала, это тебе. Пока я разглядывала успокоительное, Кадия по-свойски распахнула шкаф со сладостями, вытянула оттуда пакет печенья и с размаху плюхнулась на стул. Подруга доверительно сообщила: – А ко мне сейчас Полынь заходил. Я не поверила своим ушам: – Это по какому поводу? – В смысле?! Я красивая, он разборчивый – этого мало? Кадия насладилась произведенным эффектом и заржала, как конь. – Шучу, конечно. Ловчий просил, чтобы я напомнила ему кое-что из придворного этикета. – Кадия аппетитно захрустела ржаными крекерами. Вообще-то Дахху покупает их для Снежка, но я не стала говорить об этом стражнице. Ничего-ничего. Считай, она получила по заслугам. И за шуточки, и за то, что мокрые следы на полу выглядели ужасно. Я обмотала ретивый веник тряпкой, выуженной из-под раковины (дабы его усилия не были столь бесплодны), и села напротив Кад, положив подбородок на кулаки: – Но зачем? Кадия развела руками: – Он идет на прием. После «урока» мы отправились покупать ему вечерний костюм. – И куда же? – В Сапфировый переулок. Там, конечно, в основном ателье, но Полынь напрочь отказался ждать, пока сошьют, – ему уже к вечеру надо приодеться. Так что пришлось довольствоваться магазинами готового платья. – Да нет, куда он идет? На какой прием? Кадия вдруг почувствовала неладное. Распрямила смятую упаковку крекеров, прочитала название и, скривившись, кинула их обратно в шкаф. Потом подруга повернулась ко мне: – Не знаю. А что? – Да просто… – протянула я озадаченно. Как-то странно, что в последний вечер перед санацией куратор не колдует до одурения и не ищет возможный выход. А вместо этого идет за покупками под ручку с моей блондинистой бестией. Нет, он всегда был шмоточником – чего только стоят эти вечные реверансы по поводу собственной хламиды: как бы не запачкать, как бы не помять, и неважно, что ты в эпицентре магической битвы! Но… Вечерний костюм? Этикет? Прием? В дверь снова постучали. Мои брови взметнулись вверх. Да елы-палы, с каких пор пещера Дахху столь популярна? Придется переписать входную табличку: превратить «убежище поэта» в «притон экстравертов». Ворча, я прошаркала ко входу в слишком больших для меня тапках Смеющегося (они жуть какие уютные, овечьи, но только больше, чем надо, размеров эдак на пять). – Здравствуйте! – расплылся в улыбке курьер за дверью. Серая мантия, широкополая шляпа, унылый ослик с пухлыми седельными сумками. Грустные глаза животинки зажглись алчным огнем, когда ослик узрел нежно-сиреневый вьюн, оплетающий крылечко Дахху. – Добрый вечер! – улыбнулась я. У юноши на груди была фирменная нашивка: острые готические буквы, складывающиеся в название «Вострушка». – Примите-распишитесь! – Газетчик бодро подсунул мне какой-то сверток. – Я не хозяйка. Ничего страшного? – Страшнее вернуться к начальству, не отдав пакет! – поделился юнец. И доверительно добавил: – Убьют. Такой судьбы для него я совсем не хотела! Я забрала свёрток, и освобожденный от ноши газетчик тотчас начал беспорядочную борьбу с осликом, который уже вцепился во вьюн. Бедное растение неумолимо гибло во чреве зверюги. Я вернулась на кухню. Кадия с любопытством вытянула голову: – Это что? Она уже успела надыбать откуда-то пачку миниатюрных пирожных и теперь закидывала их поштучно в рот, как семечки. Во дает, а. – Что-то для Дахху. – Я шлепнула посылку на стол. – А что именно? Из «Вострушки»?! Давай посмотрим? – Кадия сощурилась. – Вдруг там что-то плохое! Я невольно рассмеялась знакомому энтузиазму. – Если честно, я сегодня уже залезала в корреспонденцию одного… важного мне человека. Следовала этой же логике. И да, там гипотеза подтвердилась. Но дальше – тупик! Резюмируя, опыт мне не понравился. Так что карьеру Мастера Подглядывающего я завершила, и тебе ее не советую! – Что, хозяин письма возмутился?.. – Не, собственная совесть. – А. Ну у меня ее нет! И Кадия принялась деловито разрывать оберточную бумагу. Несколько секунд спустя стражница издала почти предсмертный хрип: – Дахху – новый владелец «Вострушки»?! Я подавилась, что уже само по себе подвиг, учитывая, что во рту у меня было пусто. – Это дарственная! Здесь написано, что за оказанные услуги по освобождению… – подруга обалдело шарила глазами по бумагам, и челюсть ее опускалась все ниже и ниже. – ГРЕК ТВОЮ НАЛЕВО, ДРЫГНУТЫЙ ТЫ ХОВЕР, ЧТО?! Тогда я так и не узнала «что», к моему величайшему сожалению. Потому что входная дверь в пещеру вновь стала объектом навязчивого внимания посетителей. В этот раз они хотя бы не стучались, вынуждая меня почем зря подыматься со стула. Что, впрочем, сложно назвать плюсом, учитывая, что дверь открылась и… …И на пороге очутился собственной персоной Анте Давьер – шолоховский маньяк, темная ипостась хранителя Теннета и неудавшийся возлюбленный Кадии. * * * Убийца. Убийца в доме. Время застыло. Вошедший стоял на пороге недвижно: взгляд прямой, правая рука замерла на дверной ручке. Мне вспомнилось, как эта самая рука втыкала нож в горло Дахху. Замахивалась мечом надо мной. Резала иноземцев. Я смотрела на маньяка и чувствовала, как кровь все сильнее пульсирует в висках. – Не поздороваетесь, дамы? – Убийца разомкнул губы и покровительственно улыбнулся уголком рта. Одновременно он отпустил дверь – замок металлически лязгнул – и опустил руку к бедру – будто к ножнам. Ой, зря. Зря-зря-зря. Внутри у меня что-то хлопнуло, рассыпалось каскадом алых искр. Глаза заволокло бордовой пеленой, и, не успев понять, что происходит, я выбросила руку вперед, будто желая вытолкнуть Анте прочь из пещеры. Ненависть душной волной поднялась из подреберья, и, мне казалось, меня больше не существует – есть лишь обжигающая сила, оскорбленная тем, что падший на свободе. Эффект превзошел все мои ожидания. Искрящийся шар фиолетовой энергии слетел с моих пальцев и, раскрывшись сферой, полетел на врага. По-хорошему, тут бы Анте и откинуть ласты. Но навстречу сфере прыгнуло другое заклятье. Пронзительно-голубой, цвета высокого апрельского неба щит росчерком пера выстроился в прихожей. Благородная и неуместная синева полыхнула от обувной тумбочки и до вешалки. Шар столкнулся с щитом и расплескался скворчащим лиловым цветом. В пещере будто разорвался фейерверк. Но мое заклятие не погасло. Как и синий щит, ему противостоящий. Всполохи лиловой энергии, шипя, ползли вдоль синевы – надеялись на брешь. Щит держался, отплевываясь краской… Две магических волны разделили пещеру пополам. Намертво сцепившись, они переливались в центре прихожей, как северное сияние. Там в далеком дверном проеме стоял Дахху, автор щита. Он гнулся, будто ясеневый лист, не переставая бормотать на стародольном. Кровь капала из его левой ноздри. – Тинави, – прохрипел друг. – Остановись. – Я не могу. Это уже не я. Я и впрямь не могла. Энергия мироздания раскаленным потоком вырывалась из самого сердца, и, пусть я и опустила руки, лиловая сфера продолжала давить на щит Смеющегося и беспрестанно выкачивала из меня что-то глубокое, что-то равнодушное, такое сильное – и страшное одновременно. Я отступила назад, с ужасом глядя на дело рук своих. Пещера плавилась по углам. Кровь из носа Дахху уже лилась рекой, пачкая шарф и свитер. Анте Давьер, стоявший подле друга, не шевелился, напряженно глядя вперед. – Да вы совсем охренели!! – рявкнула у меня за спиной Кадия и вдруг как-то странно нажала мне на шею пальцами в амарантовой перчатке. Я рухнула как подкошенная. До того, как потерять сознание, я успела увидеть, что оба заклинания тухнут, пеплом оседая на пол. В воцарившейся тишине на мои ноги победно заполз магический веник и с энергичными «вшух-вшух» начал сдирать с меня Дахховы тапки. Ибо в доме должен быть порядок. * * * – Небеса-хранители, я не ожидал, что ты нападешь вот так сразу! И что потеряешь контроль над чарами! – Смеющийся нервно ходил из угла в угол, и его руки все туже сплетались на груди. Моряки, мастера хитрых узлов, позавидовали бы. – Просто Анте и есть мой свидетель по вирусу! Я покосилась на Анте Давьера, который в позе грифа-падальщика свернулся за дальним концом кухонного стола. Тюрьма маньяка ничуть не попортила, что отнюдь не добавляло мне сочувствия. Короткие волосы отливали грифельным цветом. Льдисто-серые глаза мигали редко, как у ящерицы, а волевой подбородок торчал непокоренным фронтиром. Даже в ночнушке из Рамблы Давьер выглядел на все сто. Хренов любимец публики. Прахов герой женских грез. Ночнушку, кстати, на него надели, пока я была в отключке. Волшебная подводная рубаха играла роль веревок, или кандалов, или какой еще угодно «сдерживающей силы». Что интересно, самого Дахху присутствие Анте не смущало: друг был готов пригласить его в гости просто так. Но, пораскинув мозгами, энциклопедист решил, что нам с Кадией будет спокойнее, если падший хранитель на время беседы окажется «в некоторой степени обездвижен». Жаль, что при таких светлых идеях Дахху не додумался войти в пещеру первым. Не пусти он маньяка вперед (сам лекарь затормозил на крыльце, ужасаясь состоянию вьюна после встречи с осликом), в пещере сейчас бы не пахло паленым, шарф Дахху не полоскался бы в раковине в попытках оттереться от крови, а на голове моей не набухала шишка от удара о тумбочку. – Ты прости, что я тебя так вырубила, – буркнула Кадия после того, как привела меня в чувство серией пощечин. – Первое правило чрезвычайника: отключи сознание колдуна, если он ведет себя непотребно. И магия тогда сама рассыплется. – К тебе у меня претензий нет, – мрачно кивнула я. После этого Кад, непривычно тихая, ушла в главный зал пещеры. Она свернулась калачиком на матрасе и молча смотрела на нас оттуда. Вынутый из ножен меч подруга положила перед собой. Несла дозор. С Дахху она не разговаривала. С маньяком – тем более. Сам Анте тоже не проронил ни слова. И правильно сделал – ведь его первая и единственная реплика чуть нас всех не убила… (Вы же помните, что я великий мастер перекидывать ответственность?) Итак, Кадия молчала. Я молчала. Анте молчал. Дахху, запинаясь, рассказывал. Как выяснилось, наш верный друг на постоянной основе общался с маньяком в тюрьме. С самого момента выхода из комы. Потому что Дахху, мол, очень хотелось обсудить с кем-то истории, которые ему рассказали бокки-с-фонарями. Это были важные, до пепла важные истории – по мнению Дахху. И хранитель Теннет, пусть даже падший, лучше всего подходил на роль собеседника… Стража безропотно пускала Смеющегося в Гластер-Кох – по лекарскому удостоверению. Дахху часами просиживал в карцере маньяка. – У нас были очень интересные беседы. – Друг опустил глаза и мыском ноги попробовал поковырять каменный пол. Интересные, блин! Постепенно философско-историческое общение этих двух вылилось в то, что Дахху втянули в масштабную операцию по освобождению маньяка из тюрьмы. Друг долго сомневался, но в итоге встал на сторону гоблинов коблинау – именно они придумывали, как законно вытащить своего «эйда», то есть, по-шолоховски, Хозяина. Ведь магические твари Лайонассы неровно дышат к определенным хранителям. Так, крусты обожали Карла; рыбы – Авену; гоблины – Теннета… – То есть коблинау ради маньяка решили выдать местоположение новых золотых приисков. Но это должен был быть не подарок, а сделка с Казначейством. И сделку они заключить не могли, не будучи гражданами королевства. А ты взял и помог им на финальном этапе. Прибыль идет государству при полном давьеровом покрытии всех расходов на добычу – и тюремный срок маньяка волшебным образом превращается в условный. Так? – Я попыталась подвести итоги. – Да, – кивнул Смеющийся. – Деньги правят миром, увы. – Кстати, о деньгах. Зачем тебе все это, а, Дахху? Неужели только ради того, чтобы получить в свое распоряжение «Вострушку»? – Я обвиняюще потрясла дарственной на газету. Смеющийся вспыхнул: – Конечно, нет! Как ты могла так подумать! – Передача «Вострушки» в руки господина Дахху не обговаривалась. Это исключительно мое решение, – вдруг встрял Анте. Я проигнорировала преступника и, поставив локти на стол, наклонилась вперед: – Тогда зачем? – Но я же сказал, Анте – свидетель по вирусу… – Мы могли бы сами к нему в Гластер-Кох наведаться, если дело только в этом. Дахху занервничал, опустил взгляд, вцепился руками в деревянную спинку стула. Пробормотал еле слышно, так, что мне пришлось повернуться в его сторону здоровым ухом: – Еще Анте нужен, чтобы восстановить одну старую несправедливость… Я не справлюсь без него… Это не срочно… Но это важно с точки зрения равновесия Вселенной. – С каких пор равновесие Вселенной находится в твоей юрисдикции?! – взвыла я. Кадия на матрасе громко, драматично захохотала. Потом застонала, закрыв лицо руками. Мы все обернулись к ней, но она больше не подавала признаков интереса к беседе. – Сейчас в приоритете то рукопожатие, – снова влез Анте Давьер. Я свирепо посмотрела на него. Рамбловская рубаха надежно приковала маньяка к стулу. – Касание мастера Улиуса. Вам не привиделось. – Что именно? – Ничего не привиделось, – отрезал Анте. – Пустота проникает в Шолох. Я позволила Дахху налить себе еще немного ромашкового чая. На улице громыхало – гроза никак не желала покидать королевство… В круглые окошки пещеры хлестал неуемный, любопытный дождь. Пахло сырой листвой, озоном, глиной, чуть-чуть – сладковатым парфюмом Кад. Светильники с осомой мерцали по углам пещеры. В любой другой ситуации это была бы уютнейшая из сцен, но сегодня… Сегодня слишком много проблем просыпалось на королевство. – Что такое Пустота? – спросила я. Пока маньяк собирался с мыслями, Кад поднялась с матраса. Мчащаяся рывком засунула меч в ножны, обернулась ко мне: – Пардон, но это выше моих сил. Напиши, когда ушлепок вернется в тюрьму, а этот, – кивок в сторону Дахху, – отрастит себе немного критичности. И Кадия вышла из пещеры. Бархатная ночь, укрывшая город, мгновенно поглотила поникшую фигуру подруги. Я подскочила, но Дахху удержал меня, цепко схватив за запястье: «Пустота сейчас важнее», – по губам прочитала я. Правда? Важнее дружбы? Да что с тобой стало, милый? Но Кадия уже ушла, Дахху – взглядом – умолял остаться, а слово «пустота» отдавалось во мне – или в унни? – такой странной слабостью, что у меня не было никаких сил противиться… Наверное, так и теряют человечность. Единожды коснувшись судеб мира, откидывают все – пустое, якобы не важное, то бишь бренное, короткое, поверхностное и стоящее разве что серебряной монеты поутру. – Что такое Пустота? – Я повторила свой вопрос. Лекарь и убийца переглянулись. Маньяк заговорил: – Иномирное существо, межзвездный охотник, который ползет по мирам, как вирус. Пустота захватывает тела людей так, что они постепенно теряют себя. Я тяжело сглотнула, представив добродушное рыжебородое лицо Мастера Улиуса: – Что именно происходит с зараженными? Анте задумался: – Точно не знаю. Я видел ее лишь однажды, в лабораторных условиях. Но ученый тогда прекратил эксперимент, решив не доводить его до конца. Результат не был получен. Возможно, мы скоро его увидим – на ваших согражданах… Зараза уже не первый день в Шолохе. Во вторник одна из Пустот попробовала захватить меня в тюрьме, когда охранник коснулся меня, передавая ту мешанину, которую они величают обедом. Я тут же потребовала подробного отчета об ощущениях. Увы и ах, он полностью соответствовал моему. – Почему люди не отдергивают руку, если понимают, что в них лезет Пустота? – спросила я. – А люди и не отдергивают. Только мы с вами отдергиваем, Тинави. Те, кто не колдует классическим образом. Унни защищает нас. Дахху сел напротив и под тяжелым взглядом маньяка буркнул: – Я Анте поэтому не верил. Он меня уже несколько дней уговаривал вытащить его, чтобы начать борьбу с вирусом. Но сложно поверить в то, чего сам не видишь. Поэтому я сомневался. Твой рассказ переменил мое решение. К тому же… Знаешь, Анте не так плох. У нас было время пообщаться. О многом. У него добрые намерения. Не говоря уже об упомянутом мною равновесии… Я покачала головой. – Дахху, вот скажи мне, пожалуйста, как ты – физически – можешь смириться с тем, что на твоей кухне сидит человек, пытавшийся тебя убить? – поинтересовалась я. Друг скромно кашлянул: – Ты тоже пыталась меня убить. Полчаса назад. – Да не тебя же! – Я ахнула, сраженная его ответом. Маньяк хмыкнул: – Он прав: глагол, в котором суть, один и тот же. Дурдом. Поразмыслив, Дахху протянул: – Тинави, я бы хотел показать тебе тот сон, из-за которого я решился на общение с Анте. Возможно, после него ты тоже смиришься с его присутствием на кухне… И поймешь, что я имею в виду, говоря о равновесии Вселенной. Мы восстановим его. И вместе одолеем Пустоту. – И станем лучшими друзьями, и съедемся, и будем жить долго и счастливо, – язвительно продолжила я. Дахху на мгновение задумался. Потом сразу же обиженно надулся. Отмахнулся, закрыл глаза и что-то заунывно запел, раскачиваясь на стуле, как маятник, взад и вперед. Я невольно напряглась. От сегодняшнего дня можно ждать что угодно. А Дахху все пел и пел… И вот в приоткрытое окошко, под очередной раскат грома, в пещеру вползли две тонкие струйки черного дыма. На кухне они на секунду растерялись, будто выбирая, как быть, но тут песнь Дахху достигла высокой диссонантной ноты – и струйки, решившись, поплыли одна ко мне, другая к Анте Давьеру. – Снова бокки? – Да. Я узнал все от них. Будем действовать по канону. – Дахху с энтузиазмом закивал. По его щелчку один бокки нагло, по-свойски залез мне в ноздрю. Я передернулась от омерзения: – Ты бы хоть разрешения спросил! Что за пытки по расписанию? – Прости, я забыл, что это может быть неприятно, – стушевался друг. – Свяжите их сознания друг с другом, – попросил он ту прохладную сущность, что, как на волнах, покачивалась внутри меня. Такая же мерцала далеким огоньком в серых глазах смирного маньяка. И без того изменившаяся колористика мира окончательно уползла во флюоресцентное сумасшествие. Бокки, казалось, дергает за невидимые рычажки мозга, настраивая мое восприятие, как ему удобно. – Покажите 1147 год, побережье Шепчущего моря, – уточнил Дахху. – Объедините свои воспоминания с памятью Анте, чтобы получилась полная картина. Пусть Тинави узнает две вещи: во-первых, историю хранителя, а во-вторых, конкретную причину, по которой драконы сожгли срединников. Услышав последнюю фразу, я опешила. Значит, прав был Мелисандр Кес? Имелась последняя капля?.. – Дахху, а может, по одной истории зараз все-таки? – взмолилась я. Друг с укором обернулся: – Ты мне доверяешь? – Да я уже что-то не увере… Я не договорила: внутри будто повеяло холодком. Вселенная закружилась у меня перед глазами. Я уперлась блуждающим взглядом в твердь мраморной столешницы: каменная мебель не подводит, запомните это. И столешница, повинуясь желанию бокки внутри, раскрылась театральным занавесом, окуная меня, как в патоку, в странную акварельку – то ли сон, то ли греза, то ли ожившее изображение имаграфа… История Теннета Бойтесь узнать о врагах слишком много: поняв их, вы не сможете воевать с ними. Флотц из Дома Молчащих, глава Военного ведомства Итак, по просьбе Дахху я отправилась в воспоминания о 1147 годе. В рассказ об уничтожении Срединного государства. Напомню, как это случилось: давным-давно, на заре времен, боги-хранители и срединники жили вместе. Потом боги осознали, что нельзя проводить так много времени с одним народом, если Вселенная заселена бессчетным множеством других жаждущих и страждущих. Тогда хранители ушли из Лайонассы. Это был нулевой год, от которого отсчитывают нашу эру. Следующую тысячу лет срединники провели сами по себе… И получилось у них так себе. Они кичились тем, что они избранные и самые крутые. Они действительно были изумительными магами – со всем тем багажом знаний, что достался им от хранителей. Но в итоге срединники довыпендривались до того, что соседние государства и драконы решили их уничтожить. Ящеры в одночасье выжгли Мудру, а иноземные войска истребили Прибрежный легион, находившийся на месте нынешнего Шолоха. Именно тут, на берегу, я и оказалась. Ну как – оказалась. Строго говоря, по-настоящему меня тут не было: воспоминания все-таки. Материя потоньше сновидений. Когда свистопляска перемещения закончилась и я почувствовала под ногами твердую почву, я первым делом покосилась на свои ладони – привычка со времен уроков по Управлению Снами. Ладони были леденцово-желтыми и какими-то стеклянными. Рядом в таком же карамелизированном состоянии пребывали остальные члены нашей экспедиции: Анте Давьер и два бокки. Я огляделась. Ох… Вокруг были трупы. Горы трупов до самого горизонта. Багряная кровь заливала землю, хриплое карканье воронов царапало тишину. Серое небо давило сверху, как могильная плита, и в тонком плаче ветра мне слышалась скорбь по сотням непрожитых жизней… Посреди этого пиршества смерти замер Карл. Впрочем, лучше сказать Карланон: горделивый рыцарь, каким обратился мой юный друг перед недавним прощанием в Мудре. Глаза хранителя были закрыты, на лице застыло непонимание, смешанное с болью. Он стоял, опершись на тяжелый двуручный меч. Невероятная усталость будто тянула его ближе к земле. Вдруг воздух рядом с Карланоном дернулся, пошел горячей рябью. Из ниоткуда к Карлу шагнула хранительница Авена. Ее сопровождал незнакомый мне мужчина. Высокий и стройный, он мог похвастаться ярко-зелеными волосами, круглыми очками с голубыми стеклами, белой рубашкой и узкими черными брюками, смешно задранными из-за полосатых подтяжек. – Это Рэндом? – спросила я у бокки-с-фонарями. Мы вчетвером вытянулись шеренгой: я, бокки, еще бокки, Анте Давьер. Видимо, лесные духи понимали, что нас с маньяком лучше не ставить рядом. Но на мой вопрос они отвечать не стали. Зато бесплотный, конфетно-прозрачный Анте усмехнулся, наклонившись вперед: – Вообще-то это я. Позвольте представить вам – Теннет тысячелетней давности. Рэндом, даром что шут, никогда так сочно не наряжался. О! Сейчас лучше просто наблюдать. Ловите диалоги, чтобы узнать, из-за чего драконы на самом деле сожгли Мудру. Я скорчилась, недовольная его присутствием, но умолкла, предчувствуя тайну. Авена – шелковое платье, высокая прическа – положила руку Карланону на плечо: – Мы сообщили остальным о случившемся. Они скорбят вместе с нами. Но сюда не придут. – Говоря, хранительница слегка прикрывала лицо зеленым рукавом платья. Не хотела чувствовать запах разложения. Карланон открыл глаза и повернулся к сестре: – Неужели они не попрощаются со срединниками? – Они не хотят. Они разочарованы. Говорят, те сами виноваты. – Каким образом, интересно? – глухо спросил Карл. Ему резко ответил Теннет: – Потому что нечего было похищать драконье яйцо. Для опытов, прости господи! И ладно бы обычное, а то – уникальное яйцо-девочку! Как твоим людям вообще это в голову пришло, а, Карланон?! – Это как твои ящеры додумались уничтожить целое государство, скажи мне, пожалуйста?! – Нэт, Карл, успокойтесь… Авена приставила руку ко лбу и посмотрела на запад, где за далекими лесами стеклом застыла свежесожженная Мудра. Богиня вздохнула: – Селеста, Дану и Рэндом действительно думают, что люди получили по заслугам. И боятся: старая королева умерла, наследницу убили еще до вылупления… Никто не знает, как это скажется на балансе. – Плохо скажется, что тут гадать, – проворчал Теннет. – Для такого предсказания даже не надо быть мной. Это мы равноправны, а у драконов за главную всегда была самка. Учитывая, что новой королеве взяться неоткуда, баланс уже нарушен. Просто еще незаметно. – Надо найти решение, – нахмурился Карланон. – Нельзя это так оставить. Теннет достал из кармана ажурный платок и стал протирать свои голубые очки: – Ну кого-то из нас шестерых можно просто убить, чтобы силы сравнялись! На месте мироздания я бы так и сделал… – договорил он совсем тихо, будто пожалел о сказанном. Все трое с опаской покосились на низкое серое небо. Авена обняла себя, зябко поежилась – на побережье было холодно – и протянула: – Давайте попробуем выравнять баланс своими силами. Драконы отвечают за стабильность, мы – за перемены. Принимая это во внимание, предлагаю ввести несколько правил. Во-первых, мы перестанем близко общаться со смертными – учась у нас, они слишком быстро развиваются. Во-вторых, сами будем меньше колдовать, меньше менять Вселенную. В-третьих, больше никогда не придем в Лайонассу: мы и так провели тут слишком много времени – тоже, по-своему, диспропорция. – Предлагаю добавить четвертое правило: не встречаться друг с другом, – кивнул Карланон. – Поодиночке мы гораздо слабее. Может, это удовлетворит мироздание. Авена и Теннет согласились с ним. Карланон продолжил: – Но сейчас мы должны похоронить срединников. Нельзя их так оставлять. – У меня есть идея. – Теннет закатал хрусткие рукава рубашки. – В мире, где я сейчас обитаю, на месте битв строят огромные курганы и проводят вокруг них рвы, а саму возвышенность плотно засаживают деревьями, приглашают туда птиц и зверей. Так, чтобы мертвые были спокойны под сенью вечного Леса. – Красивая традиция, – одобрила Авена. Карланон оглядел уродливое поле брани, черными вывихами смерти тянущееся вперед. – Как мы отделим срединников от их убийц? – Никак. – Что же, мы положим всех под один курган, без разбора? – Да, – жестко отрезал Теннет. – Им уже все равно, Карл. Карланон промолчал. На мертвом побережье под сиплый птичий смех боги принялись за работу. Вскоре Авена с беспокойством обратилась к Теннету: – Зачем ты призвал болотные огоньки? Тот в изумлении обернулся. Он стоял на дне котлована, созданного им в качестве нижних этажей будущего кургана, и старательно вычерчивал схему подземных коридоров, снабжая стены древними стихами одной позабытой вселенной. Тут и там он вставлял в стихотворные строки сказ о гибели срединников – и тогда Теннет размашисто подписывался острой, готической бук- вой «Т». – Почему ты решила, что это я? – Бог поправил очки. – Эй, Карланон! Зачем тебе огоньки? Карланон, до того бродивший между трупов в отчаянной попытке все-таки как-то отделить срединников от их врагов, вернулся к богам. Вокруг котлована действительно горело и переливалось около двух сотен светящихся пятнышек. Слегка покачиваясь на ветру, они горели теплым оранжевым светом. – Это не болотные огоньки, – протянул Карланон и подошел ближе. – И не светлячки. Небо над побережьем неумолимо темнело… Ночь – первая в Лайонассе ночь без срединников – мягкими укусами бархатных губ захватывала края декораций. Над морем зажглись льдистые звезды – но свет этих звезд не шел ни в какое сравнение с огнем неизведанных дрожащих точек, медленно плывущих навстречу Карла- нону. Теннет Прыжком выбрался из котлована. – Как будто искорки, – удивился он. В ответ на его предположение точки возбужденно заметались между хранителями и поломанными куклами мертвецов. Авена издала хриплый стон и отшатнулась: – Нет, такого не может быть! Это не могут быть искры срединников! Невозможно! Тут уж оранжевые точки начали рябить совсем ликующе, до рези в глазах. Они вились подле Карланона, как мотыльки вокруг свечи, и будто подталкивали бога к мертвым телам. Горечь на лице хранителя-паладина постепенно уступала место улыбке… Улыбка эта, как цветок, медленно разгоралась за пеленой торжествующих искр. – Я думаю, – выдохнул Карланон, – нам с вами удалось замечательно воспитать срединников. До сего момента я был уверен, что ни одно живое существо не в силах сохранить искру после потери тела. Но срединники перехитрили саму смерть. Огоньки, казалось, целуют его. – Я знаю, – продолжил Карланон, – что это будет безумной идеей, но как насчет того, чтобы… – НЕТ! – рявкнул Теннет. – Не произноси это вслух! Авена побледнела и тоже отрицательно покачала головой: – Карланон, даже не думай. – Почему? Мы имеем право распоряжаться унни так, как считаем нужным. Мы можем предлагать ей новые формы. И она обычно соглашается. Почему нет? – Ты ведь понимаешь, что дело не в унни? – Теннет снял очки и кивнул в сторону огоньков. – Мы не имеем права трогать их . Души. Искры. Они вне нашей компетенции. – А мы и не будем их трогать. Они сами прекрасно умеют двигаться и отправятся туда, куда считают нужным. Нам надо только подготовить им место. Так ведь? – Паладин-хранитель нежно улыбнулся огонькам. – Карланон. Не надо. У Отца всего лишь два запрета: людям – не убивать богов, богам – не оживлять людей. Не будем нарушать второй. – Слушай, Авена, не хочешь участвовать – я не заставляю. Но если у меня есть возможность дать срединникам второй шанс – я ее не упущу. Авена окинула безжизненное побережье долгим взглядом. Затем она пожала плечами и отошла: – Я надеюсь, у тебя ничего не получится. Вы уж простите, огоньки, – обратилась она к сияющим точкам, – но я бы на вашем месте не выпендривалась. Против хода жизни не пойдешь. Я не буду вмешиваться. Развлекайся. – Я тоже понаблюдаю. Это плохая идея, брат, – сказал Теннет и отодвинулся от Карланона. Мои призрачные спутники – сновиденческие бокки-с-фонарями и Анте Давьер, напротив, подтянулись ближе и призывно замахали мне. Мы вчетвером встали прямо перед Карланоном, руку протяни – и вот он, хранитель. Подбитый алым плащ, двуручный меч, густая клинопись морщин у глаз… Нет, быть мальчишкой ему лучше. Карланон воззвал к унни. Он, быстро перебирая пальцами, начал творить долгое, заунывное и какое-то умоляющее заклинание. Авена и Теннет замерли поодаль. Небо стало стремительно набухать, раздаваться вширь, будто хлеб в раскаленной печи. Море вздыбилось, волны стали выше, громче и злее. Земля ссохлась и мелко задрожала, яркие искры в смятении прижались к богу. Северный ветер начал гудеть низко и напряженно, он сдувал с пляжа тонны и тонны песка, обнажал скалистые кости планеты… Вдруг несколько мертвецов дернулись, как марионетки, и, издав странный сип, рывком поднялись. За ними – еще и еще. И вот целая армия мертвых тел медленно, неуверенно поднимается – и, шатаясь, тянется к Карланону. Голос хранителя звенящим набатом заполнил пространство вокруг. Мертвецы, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, шли к Карланону. Было видно – унни упирается, не хочет исполнить волю Карла, нарушившего завет. Чем сильнее Карланон сосредотачивался на телах погибших срединников, убирая следы разложения, залечивая их раны и заставляя их приближаться к зависшим подле него огонькам, тем сильнее бесилась энергия. Но не могла увернуться от бога. – Карланон, прекращай! – закричала Авена. Первым не выдержало море: оно стало уходить. Сильнейший отлив, рокоча, откатывал воду вдаль. Будто кто наклонил Лайонассу, как блюдце, – и вода утекает, стекает за край. Второй возмутилась земля: побережье с треском раскололось, и черные змеи расщелин поползли стремительно прочь. Песок, беснующийся под порывами ветра, под шепот времен ускользал в дымящуюся тьму расколов. Мертвецы, возражая стихиям, шли к Карланону. Огоньки дрожали на низком старте. Вдруг все стихло… Карл умолк и в воцарившейся тишине коснулся пальцами лба. Искры ринулись вперед. В то мгновение, когда они наполнили светом мертвые тела, небо разорвала молния. Она вилась и ветвилась, как тысячелетний дуб, и коршуном падала с небес – на Карланона. Ох… Я была бестелесным наблюдателем, а все же рефлекторно дернулась, желая укрыться. Такой же призрачный, Анте Давьер удержал меня: схватил за рукав летяги и ткнул пальцем вперед: смотри! Смотри, Тинави! Не отвлекайся! Электрический хлыст почти дотянулся до Карла… Но тут Теннет ругнулся. Скользнул к брату, крепко обхватил его руками и попробовал было Прыгнуть дальше – куда-нибудь прочь отсюда, желательно на другую планету – и не успел. – Эта молния была очень странной, – шепнул мне Анте Давьер, пока Теннета, странно милого в своих очках и подтяжках, било током прямо перед нами. Шолоховский маньяк продолжил, внимательно, не мигая, глядя на корчащегося перед нами бога: – Молния не обжигала. Зрение осталось при мне, а руки вместо того, чтобы сжаться вокруг Карланона и тем самым втянуть в наши с молнией разборки, безвольно опустились – видите, он упал? Я тогда почувствовал, как меня с ног до головы наполняет светом. Непонятное ощущение, отстраненное и какое-то стерильное. Будто помыли – изнутри. Молния втянулась в небеса… Вокруг бушевала стихия. Море, уже скрывшееся с авансцены, гремело вдали, внушая опасения за судьбу Шэрхенмисты. Землю все еще трясло, а лес на горизонте горел. Из глубины образовавшихся тут и там трещин начала сочиться какая-то жижа, гадко хлюпавшая и пахнувшая водорослями. – Карланон! Надо уходить! – проорала Авена, поднимая бесчувственного Теннета. Карланон же носился между своих мертвецов и пытался их растормошить: соединившись с искрами, они почему-то не ожили, как планировалось. – Карланон! Но Карл не слышал. Он сжал кулаки и воззрился на небо с таким негодованием, что будь небом я – непременно бы устыдилась и смоталась куда подальше вслед за морем… Ко мне снова полез с комментариями Анте Давьер: – Очевидно, что молния была приветом от Отца. Я тогда просто вырубился, и мы решили, что этот жест был сравним с тыканьем щенка в лужу. Не критично, но запоминается. А что касается срединников… Опять же мы подумали, что Отец уничтожил их искры. Оказывается, мы ошиблись. Искры срединников все-таки остались жить… В некотором роде, – и маньяк с интересом покосился на две флегматичных фигуры бокки-с-фонарями. Меж тем Авена в обнимку с Теннетом шагнула к Карланону так близко, что тот отшатнулся. – Мы уходим. Немедленно, – прошипела она. – Спасибо за то, что разрушил мое любимое побережье. Не говоря уж обо всем остальном. На пейзаж вокруг и впрямь было жалко смотреть. Озверевшая, сорвавшаяся с поводка унни буквально рвала бытие в куски. – Но курган?.. – пробормотал Карл. – Будь ты проклят! – застонала богиня. Она опустила Теннета и подняла одну руку к небу. Земля, песок и галька бывшего пляжа завихрились смерчем и полетели в сторону вырытого котлована. Другую руку Авена протянула к мертвецам – и сотни тел со всего побережья соломенными куклами двинулись в некрополь. Карланон заклинанием вырвал из земли огромный кусок скалы и перенес в самый центр лабиринта. – Вместо надгробия! – пояснил бог, перекрикивая все усиливающуюся бурю. От скалы отсеклось все лишнее, по камню побежали имена павших срединников, будто написанные невидимой рукой. Затем Авена и Карланон быстро, не церемонясь, возвели курган. Ров вокруг него получился кривой, вода растекалась во все стороны по образовавшимся в земле шести трещинам. Наколдованные деревья не успели вырасти – даже божественная магия имеет некие временные ограничения, – но Карланон с Авеной насытили курган таким количеством семян, что могли не беспокоиться о будущем Леса. Боги подхватили Теннета и исчезли. – Давайте за ними, – попросил Анте Давьер у лесных духов. Мы вчетвером также пропали. * * * И тотчас оказались в уютном домике среди заснеженных гор. – Не смей возвращаться туда без очень веской причины! – негодовала Авена. – Отцу явно не понравился твой бенефис. Хорошо хоть, Теннет жив! Бог в очочках и впрямь полубессознательно постанывал на диване у камина. – Что будешь с ним делать? – Карланон кивнул на брата. – Подлатаю и выгоню взашей. Думаю, ближайшие пару веков у него будет приподнятое настроение из-за собственного героизма. А так – мы же договорились? Четыре правила: колдуем мало. В дела смертных не вмешиваемся. В Лайонассу не возвращаемся. Друг с другом не общаемся. В общем, сохраняем шаткий баланс своими силами. Проклятье… – Она вдруг застонала. – Как же глупо, что срединники уничтожили яйцо! Столько проблем из-за этого! Да еще и додумались признаться в этом драконам… – Перестань. Уже неважно. – Карланон оборвал ее. – Я запомнил новые правила и передам их остальным. Но договоримся: если однажды случится что-то действительно плохое – найди меня. – Обязательно. А ты – меня. Они кивнули друг другу и, казалось, думали обняться, но в итоге не стали этого делать. Карланон лишь похлопал на прощанье вялого Теннета по плечу. И шагнул в никуда. Авена какое-то время возилась с раненым хранителем, поуютнее накрывая его одеялом. Потом накинула поверх своего платья дубленку и вышла из дома в белоснежное царство снега. В комнате остались только мы и уснувший Теннет. – Значит, драконы убили срединников из-за яйца? – уточнила я. Информации было много, и я хотела убедиться, что понимаю ее правильно. – Да. Столичные срединники признались ящерам, что их коллеги из легиона уничтожили яйцо ради науки. Драконы… рассвирепели. – А соседние страны почему пошли на срединников войной? Помогали драконам? – Нет, они действовали по собственному почину. Им не нравились кое-какие решения ваших предков. – А как все это соотносится с Пустотой в Шолохе? – Я запуталась. – Да никак. – Анте пожал плечами. – Но это объясняет, почему в дальнейшем я лишился магии – из-за этого пресловутого баланса, соблюдение которого мироздание все-таки взяло в свои руки. И еще увиденное объясняет, почему бокки-с-фонарями потратили кучу времени, пытаясь рассказать современным шолоховцам эту историю. И почему господин Дахху захотел выпустить меня из тюрьмы. И почему я буду помогать вам… Скажем так, искренне. – Ну и почему? – нахмурилась я. Давьер тонко улыбнулся: – Потому что бокки-с-фонарями рассказали вашему другу правду, которая заключается в том, что на самом деле драконье яйцо не уничтожили. Должны были, но не успели – на Прибрежный легион напали раньше, чем они начали опыты. А жители Мудры думали, что все идет по плану и, так сказать, дезинформировали драконов. А драконы потом дезинформировали нас. Срединников сожгли ни за что. Раз яйцо живо, оно сможет вылупиться. Драконьи яйца не тухнут со временем. Я осмыслила услышанное. Я обалдела. – Значит, вы все ошибались… Яйцо цело до сих пор? – Да. И бокки-с-фонарями сказали господину Дахху, где его найти. Он хочет вернуть яйцо драконам, но ему нужна моя помощь – простой смертный до ящеров не доберется. И, конечно, не договорится с ними. Поэтому господин Смеющийся начал заглядывать ко мне в Гластер-Кох, склонять на сторону добра и подманивать сладкими обещаниями. Потому что, если с яйцом все получится, – Анте Давьер покосился на свою копию тысячелетней давности, – у меня есть шанс вернуть свою магию. Самовосстанавливающийся баланс, все дела, – подмигнул он и вдруг стал чем-то неуловимо похож на зеленоволосого Теннета на топчане. Я призадумалась. М-да. Вроде логично. Дахху, который хочет помочь Вселенной. Маньяк, который хочет помочь себе. – Ладно. Что у нас по плану? Возвращаемся домой? – буркнула я. Бокки отрицательно покачали головами в капюшонах. Анте Давьер поморщился: – Они хотят показать мое падение. Садисты. Я ведь не сразу лишился магии. Бокки с энтузиазмом закивали. Сновиденческий, карамельно-прозрачный домик в горах пропал. * * * Дальше воспоминания ускорились. Мы сигали по пространству и времени, как полуночные болотные стрекозы. Истории и персонажи сменяли друг друга. Прошла, кажется, тысяча лет… Хотя почему «кажется»? Теннет, за которым мы наблюдали, сначала тоже менялся: переплывал из ипостаси в ипостась. Но постепенно его облик затвердевал, пока наконец он не стал выглядеть, как Анте Давьер. Я сокращу долгую историю хранителя Теннета, оставив в ней лишь важное – на мой взгляд. Вряд ли у вас есть та тысяча лет – сновиденческих, реальных, любых – которую бокки подарили мне, погрузив в царство памяти. * * * От удара молнией Теннет очухался уже на следующий день – и, не прощаясь, воспользовавшись отсутствием Авены, слинял в иную вселенную, оставив на камине записку: «Новые правила усек. Прощай, сестренка». Увы, постепенно выяснилось, что молния отнюдь не была безобидна. Теннет терял магию… Унни не хотела играть и договариваться. Как будто он перестал быть ей интересен. Поначалу Теннет бодрился и чувствовал себя героем. Происходившее с ним было похоже на вызов. Типа, эй, хранитель, а попробуй пожить по-людски, почуй, каково нам! Ему даже нравилось. Он любил сложные задачки. Но столетия тянутся долго. Особенно когда не можешь путешествовать по мирам. Теннет застрял. Начал скучать. Потом страдать. Он перестал верить, что ниспосланное Отцом испытание завершится. У любого испытания должен быть конец, а он конца не видел, несмотря на сохранившуюся за ним привилегию вечной молодости и особую Теннетову «чуйку». Попытки связаться с Отцом не дали ровным счетом ничего. Старикан, как всегда, игнорировал детишек. Видеть других хранителей Теннет не хотел: помочь они бы не смогли, а общаться с теми, кто лучше тебя, – пытка. Они тоже его не искали – придерживались новых правил. Бессмысленных, правда. Ведь мироздание пошло простым путем: фактически убило Теннета, сравняв драконов и хранителей. Даже смешно, что никто из сестер и братьев так и не понял, что его фраза на берегу все-таки стала пророчеством… Унылая каторга бытия без магии тянулась и тянулась. Характер Теннета портился. Вера – во что бы то ни было – таяла. Но однажды так случилось, что Теннет убил человека. Случайно – не будем вдаваться в детали. Что гораздо важнее, так это то, что, наклонившись над умирающим и бормоча слова утешения – хотя какое может быть утешение от убийцы! – Теннет вдруг почувствовал . Чистая унни расползалась от трупа, как облако, и готова была отдаться в полное распоряжение хранителя. Теннет так опешил, что ничего не сделал. Но этот случай заставил его задуматься. Убивать – запрещено. Смерть есть враг мысли, враг развития и искры, враг хранителей. Боги ничего не могут поделать со смертью. Когда приходит она, хранители уходят, потому что им больше нечего учить, нечего лелеять. Но эта свежая, льнувшая к нему унни убитого… Ведь Теннет мог создать что-то благодаря ей. Усложниться, пойти дальше и тем самым как бы следовать своему предназначению – заставлять все и вся во вселенной развиваться. Эта мысль ужаснула хранителя. Убить, чтобы сделать что-то хорошее! Нарушить закон, чтобы иметь возможность оставаться верным своей миссии… В этом было нечто неправильное и одновременно манящее. Какое-то время спустя Теннет все-таки рискнул. Он убил специально. И снова – высвободившаяся унни была к его услугам. Теннет жадно бросился ей навстречу, зажал в невидимом кулаке своей воли и сделал то, чего ему так давно не хватало – взлетел. Летать! Летать – это было высшее счастье для Теннета. Унни мертвеца хватило на то, чтобы бог поднялся на пару метров над землей и почти сразу же снова упал. С тех пор хранителю не было покоя. Он боролся с собой. Пытался найти другой способ – но неживая материя все еще не хотела иметь с ним ничего общего, живая выставляла в качестве стража свою искру, и лишь в момент чужой смерти Теннет мог похитить энергию. Он терпел изо всех сил. Потом плюнул – и убил несколько раз подряд, чтобы накопить чистую унни впрок. И с ее помощью перенесся домой – в Лайонассу. Дома терпеть было проще. Снова – никаких смертей. Теннет путешествовал, создавал предприятия и сохранял полное инкогнито – от всех, кроме гоблинов коблинау, слишком его любивших, – и, конечно, все было плохо, очень плохо, но сносно, с эдакой сладостной ноткой самоотречения, пока… …Пока он не почувствовал, что во Вселенной что-то непоправимо сдвинулось. Кто-то открыл Врата. И за Вратами жило такое, что даже без своей магии Теннет понимал – дело плохо. Тогда он придумал план с телепортом – чтобы разбудить драконов, и связаться с хранителями, и предупредить их, а заодно… Заодно – «только тише, Тинави, ведь это секрет, я бы не раскрывал, но бокки, бокки, ах, они не знают границ приватности» – показаться, каков он сам. Столетия спустя – а вот. Он тих и скромен, он живет со своею раной, полученной за Карла , и нет, не стоит благодарности… И, конечно, все пошло прахом. Благие намерения рассыпались трухой. Потому что Карл, снова виноватый , тоже оказался в Шолохе. И, маленький поганец, Теннета даже не узнал. Не попробовал узнать и не захотел помочь. Теннет остался на тропе убийств. * * * Наша последняя сновиденческая остановка была в тюрьме Гластер-Кох. Там я увидела, как Пустота попробовала захватить Анте Давьера. Анте объяснил, что уже видел однажды такую штуку. Он много чего видел – хранитель же, немудрено – и в том числе множество мерзких, противных бытию хищных тварей. Пустота была из их числа. Всех гадов во Вселенной не победишь – да он никогда и не был альтруистом, но… Но то, что «всякие уроды» пробуют проникнуть в Лайонассу – его вотчину – возмутило Давьера. Это ему, маньяку, бывшему хранителю, можно приносить сюда боль. Дозированно. Профилактически. На правах бога. Но больше никому нельзя. Тем более теперь, когда впереди замаячил свет надежды на новое начало. Так что план Дахху и Давьера был прост и двухступенчат: сначала убрать из Шолоха Пустоту. Потом – вернуть драконам яйцо. Та-да! * * * Бокки-с-фонарем тонкой струйкой покинул мое тело. Я не сразу вспомнила, как управлять своими конечностями, и стукнулась лбом о мраморный кухонный стол. Потом долго кашляла, потирала онемевшие руки и ноги. Во рту пересохло, мысли путались. После «леденцовой» тысячи лет мое тело казалось неудобно плотным и большим. Дахху и Анте Давьер, свежие, как огурчики, терпеливо ждали, пока я оклемаюсь. Я посмотрела на маньяка. Он, облаченный в рубаху из Рамблы, криво улыбнулся. Я попыталась почувствовать к нему былую ненависть, но… После тысячи лет под ручку было сложно сделать это. Я все еще ненавидела его – но только мозгом. Душа до странности присмирела. Анте нахмурился, глядя на меня, и сказал Дахху: – Мне кажется, ей лучше отдохнуть. Такие видения даже маленькими порциями отнимают много сил – вспомните, как вас корежило. А тысяча лет зараз… – Ох, точно! – встрепенулся Дахху. – Тинави, пойдем, я постелю тебе. Я и впрямь чувствовала себя крайне разбитой и дезориентированной, но все же запротестовала: – Ну нет! Я поеду к себе. Подальше от… этого. – Как я ни старалась, мне не удалось выплюнуть слово «этот» с должной яростью. – Я провожу, – покорно согласился друг. * * * Всю дорогу до Мшистого квартала Дахху витиевато и многословно извинялся за то, что устроил такой непростой вечерок. Еще он с воодушевлением рассказал, что это «хитрый Анте» по собственному почину прислал мне летягу – надеясь, что я, неугомонная девица, начну теребить Дахху на тему «какую королеву мы должны спасти?» и тем самым ускорю решение друга освободить маньяка из тюрьмы. Небо голубое! Мы доросли до «хитрого Анте»! Прах бы подрал этого всепрощающего энциклопедиста… Я почти засыпала – на сей раз нормально, по-настоящему. – Думаю, мы быстро разберемся с Пустотой, – под конец оптимистично заявил Дахху. – Анте говорит, она действует по своей воле, то есть не по указу Зверя. Уже хорошо. Видимо, пролезла через Междумирье, пока дверь была открыта – из-за легкомыслия Карла. – Карла… Не смей… Обвинять… – еле внятно пробормотала я. – Ой, ты что, спишь? Мы уже стояли на крыльце моего коттеджа. Я вяло ткнулась носом в дверь – страшно расплющила его о теплое дерево, совершенно не в силах лезть в не пойми какой карман летяги и искать там ключи. – Ладно, – забеспокоился Дахху. – Ладно. Все потом. Сейчас тебе надо выспаться. Он помог мне попасть домой. Когда я безвольно рухнула на топчан в библиотеке, Дахху заботливо накрыл меня одеялом (совсем как Авена в 1147 году – Теннета) и, потушив аквариумы с осомой, на цыпочках удалился. Моя голова кружилась от информации. Придется ее потом долго перебирать и утрамбовывать. Ох. Будто вернулась в школьные годы чудесные и готовлюсь к экзамену. Но сейчас ни одна загадка, ни одна опасность мира не интересовала меня больше, чем возможность ненадолго отключить утомленное сознание. Мне вспомнилась старинная дэльская песня: И там, где камень обратится в тень, Я буду спать, и сон мой Тверже неба, слаще поцелуя, Дольше, выше Всех ваших проклятых, надуманных проблем… Я уснула среди книг, под сенью Леса. Ручной Ходящий Мы все заслуживаем мира. Новых шансов. Права начинать все с чистого листа – пока не кончится упорство. Приписывается хранительнице Селесте В сладком сонном небытии было так хорошо, что, когда чья-то рука взъерошила мне волосы, я даже не шевельнулась. Наоборот, замерла, как испуганный зверек. Пусть думают, я не почувствовала. Пусть думают, сплю крепко, как моряк после полугода качки. Пусть думают, что умерла – лишь бы не трогали. Еще пять минут, пожалуйста! – Да-а-а… – Тихий мужской голос подпустил в это короткое словечко максимум ехидства. – Я решил, случилось что-то по-настоящему плохое. Но нет – ты просто дрыхнешь без задних ног. Обидно даже. Библиотечный топчан, на котором я спала, потревоженно скрипнул, когда сидевший на нем (оказывается!) человек поднялся. Голос стал удаляться по мере того, как его обладатель отходил к окну: – Я понимаю, девушки часто опаздывают. Но до сих пор мне казалось, что это касается только свиданий. А у нас был строго деловой завтрак: ты проиграла мне круассан, пообещала выплату долга. И подло не явилась. Как на это реагировать? Требовать проценты? Я наконец продрала глаза. Это далось с трудом: веки будто свинцом налились. У панорамного окна, в золотистой решетке из летнего света, спиной ко мне стоял Полынь. Куратор заложил руки за спину и вроде как любовался садом: следил за парочкой умилительно белых кроликов, которые сигали от одной клумбы к другой то ли в рамках игры в прятки, то ли запоздав с брачным сезоном. Сцену кроличьих утех обрамляли пышные кусты шиповника и жасмина, парочка синеватых пиний, облачком нависших над участком, и густые заросли сирени. Густые не по задумке, а скорее вопреки оной: просто садовник был слишком ленив, чтобы вовремя их подрезать, а я – слишком стеснительна, чтобы попрекать его этим. Поэтому мой участок не очень-то отличался от изумрудной чащобы леса за забором. – Ты что тут делаешь? – поразилась я, созерцая спину Ловчего. Даже сзади шелковая хламида куратора была увешана крысиными черепками и лазоревыми амулетами удачи. Маленькая соломенная кукла – оберег от сглаза – болталась на бедре Полыни, и ее крест-накрест вышитые глазки смотрели на меня с легким вызовом бесстрашия перед вечностью. – К тебе пришел! А у тебя открыто. – Полынь повернулся и швырнул в меня бумажным пакетом. Спросонок я не успела среагировать: руки запутались в одеяле, ибо Дахху очень качественно меня накрыл – упаковал даже. Чуть ли не мумией сделал. Лучше б он приложил такое усердие к запиранию двери. Подлый пакет прилетел мне прямо в лицо. Тяжелый, зараза! Я охнула, Полынь ахнул и начал бурно извиняться. Я с опаской покосилась на куратора: не дай небо, еще чего вслед швырнет. Но он, пристыженный, только сиротливо забился в угол между стеллажами тилирийской поэзии и новокнасской драматургии. – Ты ведь вроде в курсе, что покушение на убийство тоже карается законом? – подмигнула я, наклоняясь за упавшим на ковер пакетом. – Что это? Подарок безмятежно благоухал яичными белками, сахаром и печеными грушами. – Твой долг. Я ждал тебя в «Стрекозиной кузине» с десяти утра. – Полынь обвинительно сложил руки на груди. – Так и не понял вчера, во сколько именно мы договорились. Час сидел. Полтора сидел. Прислал несколько ташени… – Он рассеянно скользнул взглядом по блеклым отпечаткам краски, размазанным по оконному стеклу. Видать, сами птички, разбитые, валялись где-то на газоне. – Круассанов, кстати, феи не пекут: они меня чуть не побили за такое «оскорбительное» предположение. Вручили мне пирог. И я приехал сюда. Вместе с ним, чтобы не оказалось, что мои «стрекозиные» посиделки прошли зря. А ты тут сопишь в обе дырки как ни в чем не бывало. Что за дела? Я потупила взор, удивленная его жестом, потом виновато покосилась на настенные часы. Те мирно тикали: «да, да, да, да» – будто подтверждали рассказ Ловчего. Короткая стрелка застыла на цифре «двенадцать». Полдень… Осознав время, я подскочила как ужаленная. Сбросила голые ступни вниз, в два скрипнувших половицами прыжка настигла замершего Ловчего и безапелляционно схватила его за правую руку. – Санация! – хрипло взвыла я в стиле припадочной пифии с Рокочущих рядов. – Что? Как? ВСЕ?! – И я начала сдирать с предплечья куратора броню из кожаных и серебряных браслетов. Под ними все было как прежде, то есть имелось скопище дурацких татуировок – наколок обыкновенных: феи, кентавры, розы и шестеренки. А глубже – едва просвечивала багровая Глазница. Полынь с интересом наблюдал за моим на него нападением. – Почему она на месте? – Я взволнованно потрясла рукой Ловчего. Зазвенели колокольчики. Полынь издевательски поднял бровь: – А почему бы ей там не быть? Но если ты про мою руку в целом, то еще немного усилий – и оторвешь. Я отпустила его. Порозовела. Поплелась обратно к диванчику. Полынь открыл форточку – и в библиотеку, как перекати-поле, вкатился теплый шар июньского пряного ветра. Мелодичные переливы птиц, разбавленные нудным стуком дятла, треск деревянных крустовых ножниц в далекой роще ошши («время сделать дереву прическу!»), легкий, волнующий аромат вербены – все это догнало меня и, дурачась, ласково стукнуло по макушке. Привет. – Не понимаю, – пожаловалась я Полыни и с ногами забралась на топчан, где начала активно вить вокруг себя гнездо из одеяла. – Тебя же вызвали на санацию – очистку от магических татуировок – сегодня в полдень. Знаю, я не должна была читать ту записку, но прочитала. И что? Как получилось, что Глазница при тебе? Или они имели в виду не ее, а… Я судорожно вздохнула и снова спрыгнула на пол. Наученный горьким опытом, Полынь резво шмыгнул за книжный стеллаж. Да еще и левую руку за спину спрятал – на всякий случай. – Хей, полегче! – Он остудил мой пыл, задрав рукав хламиды и сквозь ряды полок показав татуировку Ловчего. Целехонькую. Все такую же волшебную, все так же мерцающую. – Тогда что они удалили? – Я не собиралась сдаваться, хищно обходя стеллаж по кругу. Полынь всерьез забеспокоился. Утренняя охота, в которой он был на роли жертвы, явно не входила в его планы. Куратор отступил еще на шажок и миролюбиво предложил: – Давай ты престанешь вынуждать меня к обнаженке, и тогда я все расскажу? – Ну хорошо, – после некоторого раздумья согласилась я. – Но ведь все в порядке, да?.. – Все в порядке, малек. Я перевела дух и впервые за полтора суток улыбнулась. Полынь улыбнулся в ответ. Потом Ловчий покосился на пакет с пирогом. Тот источал призывные ароматы с дивана. – И давай его съедим. Раз уж в «Кузине» не вышло, то хотя бы у тебя. Все-таки мой выигрыш. – Все бы так покорно себе выигрыши выплачивали! – похвалила я, подцепила пакет и пошлепала в сторону кухни. – …Полтора часа ждал, серьезно? – Полтора часа. – Ужас. Обалдеть. Да вы просто Король Терпения, господин Ловчий! – Сочту за комплимент. * * * Полыни пришлось еще немного подождать меня. Будем надеяться, на фоне одинокого дозора в кондитерской это десятиминутное томление оказалось вполне терпимым. Я же галопом скакала вверх и вниз по двухэтажному коттеджу. Говорят, женский пол многозадачен – и мне предстояло доказать это на собственном примере. Прямо сейчас. Ибо на повестке дня стояла куча срочных дел. Срочная кормежка оголодавшего, озлобленного Мараха. Срочный пинок все того же филина в сторону Кадии, где бы та ни была – с запиской и просьбой о встрече. Срочное изъятие у Полыни уже его совушки – маленького мохнатого Плюмика – и отправка наспех сочиненного письма Дахху (оно было пронизано восклицательными знаками, словами «Теннет», «дракон», «Пустота», «что за беспредел» и – тоже – просьбой о встрече). Наконец, срочное приведение себя в порядок. Что-то мне подсказывало, что день будет долгим, суматошным и непредсказуемым. Поэтому я распихала по карманам летяги едва ли не все содержимое дома: начиная с расчески и заканчивая миниатюрным словарем тролльего языка (в Шэрхенмисте я как бы тоже не планировала оказываться, если вы помните. Так что береженого мозг бережет). В общем, на кухню к Полыни я спустилась, как тяжело груженый караванный верблюд, чей хозяин слишком серьезно воспринимает короткие пустынные переходы. Роль двух горбов играли висящая на спине цветочная шляпа и ведомственный рюкзак. В рюкзаке весело позвякивали, ударяясь о биту для тринапа, лекарства от всех болезней. Развороченная, до безобразия пустая аптечка гневно кривилась мне вслед. – О? – удивился Полынь, когда я, погребенная под всем этим обмундированием, тяжело плюхнулась на кухонный стул. – Ты что, решила попутешествовать? На столешнице перед Ловчим царил грушевый пирог. Пирог этот, родом из «Стрекозиной кузины», никак не ожидал, что его мирное рождение в модном столичном кафе обернется поездкой через весь город в цепких пальцах Полыни. А потом – швырянием в нерасторопных девиц, проспавших все и вся. Пирог смялся, осел и заметно грустил. Изобретательный кондитер поместил на него два сиротливых грушевых черенка – эдакие запятушки, напоминающие глаза. Глаза взирали на меня с невиданной доселе скорбью. Я содрогнулась и решила ограничиться кофе на завтрак. Поедание пирога – с таким-то взглядом! – было слишком похоже на каннибализм. – Нет, никаких путешествий. Просто становлюсь умнее. – Умнее? Скорее становишься перестраховщицей. – Полынь подозрительно покосился на мой дребезжащий рюкзак. Согласившись, что в словах Ловчего есть смысл, я сбросила с плеч тяжкую ношу и приготовилась внимать. – Итак. Что у тебя происходит? Почему не было санации? И что это за прием, ради которого ты вчера пошел по магазинам под ручку с Кадией? Полынь сцепил руки замком, вытянул их наверх, с удовольствием хрустнув пальцами. Покрутил туда-сюда головой. Тщательно поправил красную ленточку в пряди темных волос… Я терпеливо ждала. Плавали, знаем. Оттягивание ответов – это у Внемлющего на уровне рефлекса. Может, на факультете Ходящих была такая дисциплина? «Игра на нервах собеседника для чайников»? Наконец куратор соизволил ответить: – Верно мыслишь, все связано. Собственно, вчерашний прием и отменил санацию. Вечером я… – он выдержал довольную паузу – эдакую десертную, – я был на аудиенции у Ее Величества Аутурни. И мы с ней чудесно поладили. Теперь я – ее личный Ходящий. На четверть ставки. Я подавилась кофе, который так некстати глотнула. Еще немного осевший пирог, казалось, подмигнул мне, потешаясь. – Это как? – поразилась я. Полынь сиял, как медный грош. – Ее Величество всегда присутствует на совещаниях короля и Совета. Была она в тронном зале и в тот день, когда мы вытащили принца Лиссая из некрополя. Ты этого не заметила, потому что загибалась от проклятия. Но я запомнил. Как и то, что Ее Величеству Аутурни очень не понравилась слишком вялая реакция Сайнора на то, что мы, бравые Ловчие, так героически вернули сыночка домой. Когда, казалось, уже нет надежды на спасенье. Ее Величество расстроило, что Сайнор выпихнул нас из зала, будто шавок, а Лиссая без лишних разговоров отправил в Лазарет, где принц сидит до сих пор, один-одинешенек, отрезанный от мира, семьи и друзей. «Восстанавливается». Ее Величество, – Полыни явно доставляло удовольствие снова и снова произносить это словосочетание на некий «придворный» манер – нараспев и жуть как подхалимски, – …Ее Величество сочла, что с нами обошлись несправедливо. Несоразмерно сотворенному добру. Поэтому, узнав о том, что меня вдобавок собираются лишить моих запредельных способностей, она потянула одеяло на себя. Решила, что, раз у муженька есть целых шесть Ходящих на побегушках, то и ей не помешает иметь одного. Эдакого тайного помощника для особых поручений. – И Полынь зажмурился, заулыбался, да так широко, что рот чуть не выполз за уши. А потом куратор безжалостно оттяпал одну восьмую нашего грешного пирога, проглотил ее одним махом и выплюнул пугавший меня черенок в ладонь. Ну все, пирог. Больше ты не будешь мне подмигивать. – Поздравляю! – Я подперла подбородок кулаками. – А Сайнор не против? – А Сайнор не в курсе… – Ловчий забрался на стул со скрещенными ногами. – Аутурни назначила мне аудиенцию в своей летней резиденции, на юге Шолоха. Короля и его свиты не было. Мы обсуждали условия контракта наедине. В конце, среди прочих, прозвучала просьба не светиться почем зря во дворце и передавать все послания, отчеты и так далее исключительно через Душицу. Так что, боюсь, Сайнор не при делах. Вероятно, Аутурни просто тихонько договорилась с мастером санатором и другими участниками несостоявшейся экзекуции, чтобы все было шито-крыто. – Погоди, ты сказал, через Душицу? Твою сестру? – Ну да. Кто, думаешь, навел Ее Величество на светлую мысль о ручном Ходящем? Душица уже несколько лет занимает позицию старшей фрейлины. С тех самых пор, как тетушка Монета устроила этот балаган… пардон, пансионат в нашем поместье. «Одаренным» сочли, среди прочих, внучатого племянника королевы (в девичестве она была из Дома Парящих). Редкий тугодум, он внезапно – благодаря тетушке – открыл в себе шикарного мага-технаря. Парень лепит такие имаграфы – залюбуешься! Королева была очень рада, что племянник нашел свое место в жизни, и в обмен взяла Душицу под крылышко. Ты видела мою сестрицу, – Полынь хмыкнул, – такая, получив теплое место, его уже не упустит. Я подула на горячий кофе, тихонько отхлебнула и подивилась: – Мне не показалось, что у вас с Душицей такие уж хорошие отношения… Чтобы она за тебя замолвила слово. Полынь пожал плечами: – Отношения и впрямь прохладные. Помогать мне при заключении в тюрьму она, как видишь, не стала. Но теперь, когда я «чистенький», она поведала королеве, какой у нее брат умница-разумница и как его особые навыки подходят для… М-м… Улаживания некоторых аспектов королевской жизни. Самой Душице это только на руку: чем больше у меня работы, тем меньше я околачиваюсь в поместье. Чем меньше я околачиваюсь в поместье, тем реже бешу ее напоминанием о том, что половина материальных благ в ее жизни появились оттого, что меня продали теневикам. Вот такие семейные истории! – И Полынь с энтузиазмом хлопнул ладонями по столу. Потом куратор подскочил, азартно потер руки и стремительно стал убирать со скатерти: вырвал у меня из-под носа так и не дождавшийся пробы пирог, выдернул чашку с недопитым кофе, метнулся с полотенцем к серванту и обратно. Было видно, что Ловчего разрывает от ликования. Скакать до потолка и орать «ура-ура-ура, как все здорово!» ему не позволял Суровый Мужской Характер, но лихорадочные кухонные телодвижения говорили сами за себя. Ведь есть такие люди, для которых нет ничего слаще, чем вывернуться из-под жернова судьбы в последний момент; найти решение, когда остальные уже завалились лапками кверху – и, победив, кайфовать, кайфовать по полной от того, что они все-таки обманули обстоятельства. Симпатичный народ: острый, лукавый, ртутно-текучий, холодновато-интеллектуальный. Притягательный, безумный, особенно сумасшедший народ… – А ты сможешь совмещать эту должность с работой в ведомстве? – насупилась я, уже готовая расстроиться в случае отрицательного ответа. И храбро, годами скрывать свою печаль. – Да. Смогу. Официально только в ведомстве я и буду работать. Учти это и пока держи рот на замке, ладно? – Может, тогда вообще не надо было мне рассказывать о королеве? – забеспокоилась я. Не то чтобы я трепло, скорее наоборот, но вдруг меня поймают феи-щекотуньи и выбьют всю правду о назначении Полыни? Очередного витка противодействия Сайнору мы явно не выдержим! Зверь, Пустота и прочие ужасы иномирного происхождения – это еще куда ни шло. Но последовательно наживать врага в собственном короле – воистину дурацкая стратегия. Полынь в ответ на мой вопрос заулыбался так благодушно, что стал выглядеть лет на десять старше. Такие улыбки – удел раздобревших начальников типа Улиуса, а не человека-иголки вроде куратора. – Ну как же я мог тебе не сказать… – проворковал Полынь и начал пальцем на столе рисовать какие-то загогулинки. Амулеты его позвякивали в такт словам. Солнечные лучи-нелегалы с опаской вползали на кухню сквозь щеточку жалюзи. – Ведь мое первое и неизменное поручение Ее Величества – это оберегать принца Лиссая, в том числе ни в коем случае не допускать вашего с ним « дальнейшего сближения, ни дружеского, ни романтического – во избежание». А потенциальных врагов государства лучше держать поближе, Тинави. Это я усвоил давно. И, довольный моим шоком и смущением, куратор горделиво задрал подбородок. * * * Увы и ах, этой мирной сценой завершилось все хорошее в сегодняшнем дне. Потому что, как ни крути, меня ждала Пустота. Вернее, необходимость что-то с нею сделать. Как там сказал Анте Давьер? Вирус, который захватывает тела людей, так, что они постепенно теряют себя. Штука мерзкая, самовольная, в Шолохе уже не первый день. И на этом информация – все. Я помнила, каким гадким и липким было присутствие Пустоты. Но пока что заново не поднимала эту тему в разговоре с куратором – не хотелось прерывать его краткий миг ликования. Поэтому я без комментариев согласилась на новую встречу с мастером Улиусом. (Полынь обрадовался моей безропотности – подозреваю, в глубине души он думал, что я просто сошла с ума с этими своими «чую зло!».) Правда, дату мы выбирали в спорах и муках: Внемлющий хотел уже послезавтра, я умоляла отложить хотя бы на несколько дней. Нас прервал Плюмик, вернувшийся с ответным письмом от Дахху. Письмо было весьма и весьма обстоятельным. А еще донельзя сухим. Дай Дахху писчье перо – и где-то внутри него машинально включается занудный ученый. «Дорогая Тинави, во-первых, я рад, что ты проснулась в добром здравии и готовности действовать. Еще раз приношу свои извинения за то, как неоправданно быстро пришлось погружать тебя в историю Срединного государства. Хорошо, что ты не изменила себе и сохранила крупицы разума – завидное самообладание. Я просмотрел все газеты последних дней, включая свою… – (т. е. «Вострушку», обалдеть, как он быстро освоился) , – …и нигде нет упоминаний о чем-либо вроде Пустоты. Я предостерегся: отправил всем нашим близким сообщения с просьбой воздержаться от прикосновения к кому-либо. Я обосновал подобные меры своим прежним положением в Лазарете: будто по городу ходит вирус, власти пока не распространяются, но я беспокоюсь. Приятно, что это даже правда. Дальше «сарафанные толки» должны сработать за меня. Между тем мы с Анте полагаем разумным провести совещание, обсудить план действий. Как именно работает вирус? Как остановить распространение? Как вылечить зараженных? Пожалуйста, давай встретимся сегодня в восемь на набережной Доро, дом один. Предлагаю собраться нашей «курганной» командой: мы успешно сработались и удачно дополняем друг друга. Я буду лично благодарен тебе, если ты сможешь привести Кадию. Боюсь, она слегка невменяема. С любовью, Дахху». Пока я читала эту простыню, Полынь профессионально, «по-теневому» (только железной маски не хватало) обшаривал мой дом. – Ищу, за что зацепиться в своей обвинительной миссии, – усмехнулся он, когда я возмутилась. – Изучаю подозреваемую. В этот момент прилетел запыхавшийся Марах с бумажкой от Кадии. Филин недовольно сплюнул записку мне под ноги, вызверился на подкатившего к нему крошку-Плюмика, негодующе проухал что-то в сторону Полыни и грузно плюхнулся на свою видавшую виды жердочку. – Хорошая птичка, хор-р-рошая. – Я потянулась к Мараху, ибо запоздало вспомнила, как важна при воспитании похвала. Марах совсем по-человечески закатил глаза и увернулся от ласки. «Карла на вас не хватает!» – говорил его взгляд. Записка от Кадии оказалась весьма лаконична: «Ушлепка вернули в тюрьму? Если нет, не хочу никого видеть». Я разочарованно крякнула. Малой кровью тут не обойдется. – Слушай, Полынь, а у тебя есть планы на вечер? – крикнула я, поднявшись до середины лестницы. Ловчий копался на втором этаже. Судя по металлическому звону, он изучал мои тринапские награды прошлых лет. Авось проникнется уважением – хотя бы задним числом. – Смотря что ты предлагаешь! – Подружиться с богом, побороть космического монстра, обсудить возможную командировку к драконам. – Пф. Ну тогда ладно, – беззаботно хмыкнул куратор. – Но учти, если программа не будет соответствовать заявленной хотя бы на десять процентов – я скажу королеве что-нибудь гадкое. Я закатила глаза. – Набережная Доро, дом один, восемь вечера, – снова крикнула я, рупором приложив руки ко рту. – Кстати, позови Андрис. – А ее зачем? – Полынь внезапно, как круст из коробочки, перегнулся через перила наверху. – Ее тоже приглашают. Ловчий помрачнел так резко, будто его, беззаботно-летнего, вдруг обмакнули в ноябрь. – Что-то не так? – уточнила я. Куратор поколебался: – У нас с ней недопонимание личного характера. – О. – Но я разберусь. Мы придем вместе с Йоукли, – кивнул он. – Тогда до встречи! И… Полынь, я очень рада, что ты остался Ходящим. Правда. Для меня до пепла важно, что ты – это все-таки ты. В полном комплекте своей восхитительной эксцентричности. И, смутившись собственных слов, я поскорее выпорхнула из дома. Хотя сказать «выпорхнула» – это, конечно, колоссальная натяжка. С таким рюкзаком да с такой летягой вернее будет «выползла». Вывалилась. Выгребла. Но выдавать желаемое за действительное всегда было моей сильной стороной. * * * По дороге в Чрезвычайный департамент я свернула с набережной на душистую темную прогалину Смахового леса. Одну из тех сотен прогалин, кишмя кишащих дремучей живностью, что напоминают незадачливым туристам – это лес, ребята. Сколь угодно столица, а все же в первую очередь – Лес. Не забывайте. А то встреча вон с тем кабаном окажется вашим последним свиданием. В поисках уединения я присела на гребень дубового корня, закрыла глаза, глубоко вздохнула и попробовала поколдовать. Правильно поколдовать. Унни-унни-унни… Гули-гули-гули… Ты здесь? Ни отклика внутри. Я тяжело сглотнула. Начала медленно дышать. Вдох на четыре, выдох на восемь. Пожалуйста. Дай мне знак, что я не отпугнула тебя своей яростью. Пожалуйста – еще одну попытку… Я знаю – сорвалась, но… Я звучала жалко. Но была готова к этим униженным просьбам. И к работе над своим идиотским характером – лишь бы унни не уходила, лишь бы и дальше текла во мне, струилась прохладной мощью бесконечности, раскрывалась пестрым клекотом довольного мироздания. После получаса попыток, и слез, и договоров с самой собой я смогла зажечь на ладони яркую звезду. – Спасибо, – выдохнула я. – Спасибо. – Все заслуживают второго шанса, – раздался в голове мягкий голосок. Потом, уловив мое удивление, он добавил: – И третьего… И пятого… И триста двадцать первого, Тинави. – Ты знаешь, что такое Пустота? – наобум спросила я энергию. Но унни промолчала. * * * – Совсем ты грекнулась, шо ли, коли думаешь, что госпожу Мчащуюся можно посреди рабочего дня отвлекать?! Во облахыдрились, негодники! – бушевал гном-администратор в главном холле Чрезвычайного Департамента. Я пригнулась еще чуть-чуть. Не от стыда, упаси небо. Просто потолки тут были еще ниже, чем в Ведомстве Военном, а тяжелые приземистые колонны, утыкавшие гранитный пол, превращали холл в подобие лабиринта для детишек возраста «ноль плюс». То есть это был очень слабенький и оттого раздражающий лабиринт. Шаг вправо – и ты врезался в колонну. Шаг влево – то же самое. Шаг вперед – и уже в тебя влетает случайный стражник, похожий на консервную банку, такой же, как и ты, ошарашенный гением местной архитектуры. Какого праха они вообще нанимают людей, эти чрезвычайники, если тут все построено под гномов? Что это – очередное раскланивание с толерантностью? Но не толерантнее было бы признать, что весь этот департамент – исключительно гномья привилегия? А не разбавлять хмурых коротышек шикарными дылдами типа Кад – и посетителями вроде меня, не знающими, о какой еще косяк им стукнуться? – Госпожа Мчащаяся у нас тут чаровная работница, между хрыном! Блажкуй себе отсюда, дива, вечером наговоришься с подругой! Было бы вам что обсуждать, юнкам, а то сплошь сплетни да мужики вралдовы, зла не набантуешься! – Гном завелся не на шутку. То ли по жизни такой вредный, то ли обиделся на то, что я Ловчая. Даже те гномы, кто родился в Шолохе и является полноценным гражданином Лесного королевства, относятся к нам с подозрением. Вечно чуют подвох, ожидают подставу. Подозреваю, были инциденты, но… Не зря говорят: предрассудки – предки скудоумия. И это касается всех сторон, воротящих нос. За подобными размышлениями о судьбах социума, призванными приглушить вопли недовольного администратора, я как-то упустила появление Кадии. Подруга подошла к приемной стойке с той стороны и благодушно похлопала гнома по плечу: – Перестань орать на нее, Жрыди. Потом Кад повернулась ко мне. Синяки под глазами были явственнее любых слов: опять не спала. – Я же сказала, что не хочу никого видеть, – устало буркнула подруга. – Во-о-от, лбыда дрыгнутая, во-о-от, а я шо говорил тебе – не беспокой госпожу Мчащуюся… – снова заладил Жрыди, грозно потрясая курчавой бородой. Кад успокоила его, приложив палец к губам: «Тсс!» Потом поморщилась: – Ладно, пойдем выйдем. * * * Надо ли говорить, что весь обеденный перерыв Мчащейся мы провели в жарких спорах и горячей, я бы сказала, раскаленной ругани. Кад была обижена. Снова. Справедливо. Я оправдывалась. Опять. Многословно. – Не понимаю, – наконец, сплюнула подруга. – Что мне надо сделать, чтобы прекратилась эта ерунда? Чтобы вы с Дахху перестали крутиться, как полоумные белки, в колесах своих секретов и считать меня за смирную деревенскую бабу, которая все стерпит и все поймет? – Мы тебя такой не считаем! – искренне заверила я. Шипастые доспехи Кад вкупе с двуручным мечом и кукольной внешностью не оставляли ни шанса на недооценку. – Тогда почему вы вдвоем отделились – и общаетесь с Анте? – угрюмо буркнула Мчащаяся. – Ну, справедливости ради, ты сама вчера ушла. Я уверена, иначе Дахху позвал бы и третьего бокки, и мы все вместе там дружненько поспали, насладились древностью… – То есть ты еще и меня обвиняешь? В том, что, в отличие от тебя, я следую своим убеждениям до конца? Я знаю, что Анте – убийца, и для меня он всегда будет убийцей. А не очистится – волшебным образом – из-за пары дурацких снов. Причем, судя по твоему рассказу, ему и не за что сочувствовать! С высоты хранителя, пусть бессильного, но благородного, он упал до уровня гнусного маньяка – и это его выбор! Ни смелости, ни совести! Подруга встала и зашагала туда-сюда по ведомственному дворику. Здесь вместо деревьев росли белесые кристаллы христопраза… Ностальгия по естественным условиям обитания горных гномов. – Кад! – я взвыла. – Убеждения тут ни при чем. Сама знаешь – у меня с принципами с детства было туго. Всегда сомневаюсь, всегда на грани. Так и сейчас. Прах с ней, с его совестью. Но история Анте – логична. Мотивация – ясна. Вопрос с драконами – потенциально важен, но, даже если откинуть его, с Пустотой надо разбираться! А если ее чуем только я и Анте, то объединиться с ним – логично! Ясен-красен, мы не дадим ему ни спуска, ни покоя. Но давай попробуем зайти к проблеме с этой стороны. А не понравится – придумаем, как справиться самостоятельно. – Ну да, ну да, придумаем, – фыркнула Кадия. – Ты опять все переиграешь сама и выкинешь меня за борт. – Не выкину. – Я выдержала ее яростный взгляд. – Выкинешь. У вас с Дахху я почему-то всегда все узнаю последней, – безжалостно подытожила Кад и тряхнула светлой челкой. Потом наклонила голову вбок: – Но знаешь что? Я все равно с вами пойду. И когда ваши расчеты пойдут полным жвылом и вся эта Пустота окажется махинацией ушлепка, я вытяну вас за шкирку из этого лыдрова дерьма. И, может, тогда вашей спеси придет каюк – и мы снова станем неразлучны, как прежде. А пока… Восемь вечера. Особняк придурка. До скорого. Она резко развернулась, махнув золотистым хвостом, как хлыстом, и, чеканя шаг, потопала к главному входу в Чрезвычайный Департамент. Герб в виде расколотого купола, серебрящийся над дверью, неприятно проассоциировался у меня с историей наших ссор… Люди взрослеют. Судьбы сходят с ума. Дружба становится пластичней, нерасторопней, требует уступок, поблажек, компромиссов. И, если хочешь ее сохранить, – крепкой веры. Веры и обоюдного желания – в первую очередь. Я верила в нас троих – всегда. Кадия верила в прежних нас. И, кажется, куда меньше – в нынешних, разнесенных по разные стороны опыта, симпатий, убеждений. К чему это все приведет? Я зябко поежилась, проводив взглядом мелькнувший в дверном проеме хвостик подруги. Что-то многовато в жизни становится вещей, за которые надо ежедневно бороться, если они для тебя ценны. Неужели однажды придется выбирать? Или мне хватит сил на все и сразу? Лишь бы хватило! Сезон охоты Начиная войну, не надейся, что жертв не будет. Надеешься – не начинай. Срединная поговорка Я жутко опаздывала. Часы по всему Шолоху уже переливчато отбивали не то что восемь, а девять вечера. Каждые – на свой лад: одни звонко, другие гулко, третьи низко, или нараспев, или поперхиваясь. Чинно, таинственно, с долгими паузами и до странности деревянно… Бой колоколов летел на упругих крыльях вечернего воздуха, осторожничал в тупиках и лишь перышком цеплял низины. Зато всеохватно и всевечерно раскрывался на десятках столичных площадей. В общем, девять часов уже точно наступили. Однозначно. Не поспоришь. А я так и не добралась до нашего клуба Борцов с Пустотой. Главной моей ошибкой было воспользоваться речным транспортом. Сначала-то все шло по плану. На уютном, поскрипывающем при швартовке магретто мы весело плыли по широкой Нейрис, окаймленной мозаичными берегами. Богатые речные воды блестели под нами зеркалом бесконечного леса; по набережным гуляли легкомысленные туристы; парочка художников, вываливших на бульвар, старалась поймать образ магретто в своих акварельках. Они вглядывались в нас быстро, жадно, технично, выискивали тот самый неуловимый характер, глубинное движение, которое, если ухватишь его в предмете, мгновенно превращает твои каля-маля в искусство. Лодочные станции тоже не пустовали. Там толкались горожане, поджидая кораблики. Все, даже те, кто плавал по этому маршруту ежедневно, спешили найти себе на палубе идеальное место: чтоб и ветер в лицо, и брызги по носу, а все ж не совсем жаться у перил – а то вывалишься ненароком, ундинам на смех. В общем, все было славно. Я стояла, опершись спиной на будочку капитана – специалиста по магическим кораллам, которые растут на поддоне магретто и дают ему необходимую для движения тягу. Но потом мы свернули с Нейрис на Доро. И встряли намертво. Ибо на реке бастовали. На Доро всегда бастуют. Ежедневно. Спросите меня, что есть постоянного в Лесном королевстве – и я отвечу: стачки на Доро. Сегодня выступали тилирийские рыбаки. Их узкие, длинные гондолы, загнутые кверху налаченными мысами, беспощадно зажали наш магретто на тесном перегоне между шолоховской оперой и департаментом Огней. Страстные тилирийцы – бороды черные, глаза горящие – снова добивались некой сомнительной справедливости. Они стояли в своих лодчонках, потрясали кулаками и орали что-то в сторону набережной. Два понурых Ловчих пытались разобраться с ситуацией. Мой магретто, взятый в плен, не сдавался. Капитан жестами показывал тилирийцам, чтобы двигали свои дурацкие лодочки, да поживее. Рыбаки бурчали, но потихоньку уступали путь. Магретто полз по темнеющим закатным водам медленно, как страдающая одышкой гусеница. Пассажиры тосковали. Я подумала: а не продолжить ли мне свою миссию, на которую я угрохала весь день? – Как думаете, надолго мы тут? – Я похлопала по голому плечу стоявшего передо мной булочника в жилетке. – Да кто ж их знает, демонов… – Он покачал головой. Я для верности подержала руку на плече мужчины еще пару секунд. Он уже начал коситься. «Чист», – мысленно отметила я и, беззаботно улыбнувшись, двинулась дальше. Вскоре выяснилось, что никто из пассажиров магретто – из тех, до кого дотянулись мои загребущие лапы – не пострадал от Пустоты. Впрочем, им, кажется, были нанесены нехилые психологические травмы. Мною. Народ уже начал перешептываться («Что за странная, тактильно-озабоченная пигалица делит с нами борт?»), когда я костяшками пальцев постучалась в окно капитана. – Возьмете оплату? – Я протянула лодочнику монетку и, как бы ненароком, пощупала его за запястье. – На выходе платят, госпожа! – А я сейчас выхожу! Почти насильно всучив ему медяк, я резво перепрыгнула через перила магретто. И мгновение спустя приземлилась на лавку тилирийской гондолы, опасно закачавшейся на волнах. Ух! – Да ты! Да я! – задохнулся возмущением ее хозяин – шкафоподобный рыбак в тельняшке с короткими рукавами. – Извините! – Я панибратски приобняла его – чист – и, не слушая проклятий, прыгнула уже в следующую гондолу, плотно прижавшуюся к «нашей» по левому боку. Там сценка с тилирийским негодованием и моей любвеобильностью повторилась. Чист. Следующая лодка – чист. Чист. Чист. Чист. Чист. Признаюсь, я привнесла немало хаоса в и без того красочную тилирийскую забастовку. Оказавшись на берегу, я не преминула пожать руки двум Ловчим. Это были братья-близнецы из моего потока – Гамор и Викибандер, великолепный дуэт ведомственных сплетников и фантазеров. – Удачи со стачкой, ребят! – Когда вернешься-то, Тинави? – хором поинтересовались близнецы, до странности похожие на муравьедов. – Да тут халява подвернулась – мир спасти. Как закончу – вернусь. – Я подмигнула им, раззадоренная своим наглым и безумным покорением реки. Оба глубокомысленно закивали. Я поскакала прочь. * * * Особняк Давьера слепо таращился на меня черными провалами окон. Только в одном из них, выходящем на балкон, горел зеленоватый свет осомы. Если память мне не изменяет, за этим окном – танцевальная зала. Именно оттуда я однажды позорно вывалилась на террасу в обнимку с Мелисандром Кесом и парочкой невинных жертв. Ха! Знал бы Мел, что я теперь стала невольным спецом по развалу Срединного государства! Если судьба сведет – расскажу ему про драконье яйцо. Уверена, он немедленно захочет его стащить вперед Дахху, где бы оно ни было. Меж тем я подошла к воротам особняка. Дом Давьера, некогда блестящий, набитый гостями и слугами, теперь был пугающе пуст. Кто-то – возможно, сам хозяин – уже сорвал с парадных дверей бархатную ленту «опломбировано», но это не отменяло пыльной тишины внутри. – Эй, вы тут? – почему-то шепотом спросила я, оказавшись в прихожей. Мрак, щупальцами тянувшийся со всех сторон, обжигал загривок. Почти на ощупь я двинулась к парадной лестнице. Вдруг нечто светящееся, зеленовато-сизое, желейной консистенции и низкой температуры врезалось в меня с правого бока. – Вы бы смотрели, куда прете, дамочка! – взвизгнул призрак. – Да это вы в меня врезались! – возмутилась я. У привидения был широкий лоб и маленькие глаза. Тонкие губы ни секунды не пребывали в покое – все шевелились, складывались трубочкой, уточкой и растягивались в безмолвном крике. На голове – ночной колпак, тело скрыто длинной рубахой. Искорка в том месте, где у живых расположено сердце, еле мерцала – как и у всех привидений. Не искра, а так… Тень. Воспоминание. – Вроде этот дом не настолько стар, чтобы тут водились призраки? – протянула я, разглядывая собеседника. – Что же вы тут делаете? – Что хочу, то и делаю! Не затем я на этом свете оставался, чтобы какие-то девицы мне допросы устраивали! – А зачем вы оставались? – А не твое Ловчее дело! Я шолоховец, между прочим! – Призрак завихрился спиралькой и взмыл под потолок. Тут с лестницы бусинкой скатилась Андрис Йоукли. В руке она несла деревянный фонарь. Ищейка засунула два пальца в рот и пронзительно свистнула – как собаке. Призрак, вздрогнув всей своей мерцающей сущностью, свернулся тугим винтом и послушно поплыл к девушке. – Йоу, он со мной, – пояснила Андрис. – Привет, Тинави. Все оки-доки? Ты опоздала. – Да тилирийцы бастуют… – Я удивленно наблюдала за тем, как привидение повисло за левым плечом Ищейки и тихо, навязчиво что-то бубнит ей в ухо, то и дело зыркая на меня. Андрис от него отмахнулась. Будь призрак телесным, получил бы от нее по лбу. Ищейка укорила туманного старика: – Господин Иладриль, я разрешила вам следовать за мной только при условии вашего примерного поведения! – Ну ведь вам интересно-о-о…. – заканючил Иладриль и еще жарче зашептал. Андрис сокрушенно покачала головой, достала из кармана кожаных штанов маленькую бронзовую табакерку и, буркнув заклинание, резко ее распахнула. А потом не менее звонко защелкнула крышечку – уже после того, как Иладриля вместе с его колпаком всосало внутрь. – С этими призраками проблем не оберешься! – посетовала Андрис и поманила меня наверх. – Пойдем. Все уже собрались. – И как там? – с опаской поинтересовалась я. Йоукли поймала мой взгляд и усмехнулась: – Ты специально так опоздала, да? Не хотела при этом дурдоме присутствовать? Лично я пока воздержусь от оценки. Сижу, слушаю. – Она пожала плечами. – А почему ты пришла с призраком? Ищейка сокрушенно покачала головой: – Не могу от него избавиться. Он в одном деле свидетелем проходит. Его соседа-тернассца загрызли муравьи… Черная магия, видимо. Жуткая история. Когда Иладриля попросили о содействии властям, он так обрадовался, что сам умер – от разрыва сердца. Но тяга к «консультированию органов» была в нем столь сильна, что он стал привидением. Теперь летает за мной везде – я ему как бы понравилась. Только и передыха, когда его в табакерку прячу. Но потом он начинает бушевать. Приходится выпускать. – Вот это да, – покачала головой я, пока мы брели по второму этажу. С обитых темным атласом стен на нас смотрели суровые портреты неких дворян. Приглядевшись, я вдруг поняла, что все они до пепла похожи на хранителей. – А что он тебе шептал? – О… – Андрис прикусила пухленькую нижнюю губу. – Иладриль при жизни был менталистом. Людей читал: по лицам, жестам, мимике, всему и сразу. А теперь никак не заткнется, так и норовит вывалить мне правду об окружающих. – И что он про меня сказал? – Мерзости преимущественно. – Андрис дружески шлепнула меня по плечу. Мое лицо вытянулось. – Он про всех пакости говорит, не волнуйся. Сегодня хотя бы шепотом это делать научился. Вчера-то вслух вещал, от всей широкой души. Чтоб «изучаемый» обязательно слышал. Я цокнула языком: – Неприятно. – Очень. Особенно когда Иладриль начинал анализировать отношения между людьми. Критиковал он очень жестко, правду-матку резал. Поди теперь поживи с такими откровениями… – И обычно светлая, медово-янтарная Андрис Йоукли помрачнела. Она была так очевидно расстроена, что я не смогла удержать поводья своего внутреннего утешителя. – Знаешь, Андрис, – осторожно сказала я, – думаю, любая критика – это в первую очередь боль самого критика. Люди часто делают другим плохо только оттого, что им самим плохо. И такие «обезболивающие» нападки обычно имеют мало общего с реальностью. Их полезно учитывать – но не обязательно верить в них. Андрис вдруг резко остановилась и направила свет фонаря мне в лицо: – Тебя Полынь подговорил к этим словам, да? – Что? О нет. Конечно, нет. – Я оторопела. Андрис сощурилась… Потом, махнув рукой, невнятно извинилась и резким движением распахнула дверь в большую залу, подсвеченную зеленым светом осомы. * * * Обстановка внутри, надо сказать, была интригующей. Кадия сидела верхом на стуле. Она не спускала застывшего взгляда с Анте Давьера. Длинные холеные пальцы Мчащейся назойливо барабанили по деревянной спинке. Анте устроился в другом конце зала, в низком кресле, смирный и смурной, как храмовый хорист слишком ранним воскресным утром. Думаю, большую роль в его плохом настроении сыграл тот факт, что маньяк снова был облачен в женскую рамбловскую ночнушку, а вокруг него на полу полыхал огненный контур. Такие используют, чтобы сдержать в кругу призванных духов, но и против человека помогает. Попробуешь пересечь границу изнутри – и все, привет, теперь ты головешка. За спиной у маньяка тенью стоял Полынь. Руки куратора застыли в поддерживающем магическом жесте: ладони собраны горстями и накрывают правая левую. Значит, контур – его авторства. При этом смотрел Полынь на Дахху. Тот, в съехавшей набекрень шапке, взволнованно писал что-то на огромной грифельной доске. Мелок в руках Смеющегося крошился и отвратительно скрипел, доска – на колесиках – то и дело уезжала вбок, и тогда Дахху крепко хватал ее за раму и рывком возвращал на место, что-то увлеченно тараторя. Строчки разбегались, оглушенные его энтузиазмом, и то взлетали высоко вверх, то обреченно заваливались вниз. Волны текста затопляли доску, неуправляемые, как Нейрис в сезон половодья. Дахху один создавал весь тот странный, академическо-научный шумовой фон, который наполнял пространство залы. Остальные помалкивали. – Хей-хей! – Я приветственно кашлянула. – Как ваши успехи? Все, кроме Дахху, дружно повернулись в мою сторону. Удивительно, но самым теплым оказался взгляд маньяка. Полынь нарочито медленно открыл висящие у него на груди часы и поднес к носу близко-близко, будто бы подслеповато щурясь. По губам Кадии я прочитала: «Какого грека?!» Зато Дахху был доволен. – Великолепно! – Друг костяшками пальцев рьяно почесал нос. – Процесс идет. Я решил провести квадрант-анализ Пустоты. Сведений у нас немного, конечно, но… Смеющийся начал хаотично и взбудораженно скользить мелком по доске, обводя одни слова и подчеркивая другие. Я тяжело сглотнула. Небо голубое! Только не квадрант-анализ – боль нашей юности! Кадия глянула на прыгающего с мелком друга и покачала головой – почти с нежностью, успех: – Буду милосердной и избавлю тебя от квадранта. Идея такова. О вашей загадочной Пустоте мы знаем шесть вещей – и все дарованы нам ушлепком, – зырк в сторону Анте. Дахху обнял доску двумя руками и подтащил ко мне поближе, чтобы было лучше видно. – Мы вот это знаем. – Он ткнул пальцем в скромный перечень. Я зачитала вслух: – «Первое. Пустота пришла извне, она агрессивна и зла. Второе. Пустота селится внутри людей, она похожа на болезнь, но при этом является живым существом. Третье. Пустота в человеке размножается, потом передается дальше. Четвертое. Заражение происходит через физическое касание. Пятое. Анте видел эксперимент по изучению Пустоты, но тот оборвался внезапно, когда исследователь потерял к нему интерес (не знаем почему – выяснить). Шестое. Согласно «чуйке» Анте, Пустота действует в Шолохе по своему почину, а не является оружием в руках другой сущности…» Ну… Негусто, но все же! Полынь из своего угла цокнул языком: – Зато другой столбик поражает размерами – перечень наших вопросов. Дахху указал мне на левую часть доски. И впрямь. Я уже не стала читать вслух, просто пробежала десятки строчек глазами. В чем цель Пустоты? Что происходит с зараженными? На сколько частей она делится внутри человека? Как ее остановить? И так далее. Нижнюю строку столбца я обиженно прочла вслух: – «Существует ли Пустота на самом деле или наши источники лгут о ней?» Серьезно? Полынь деликатно кашлянул и принялся объяснять. Видимо, это он был автором вопроса. Сначала Ловчий говорил, как бы извиняясь, но потом его голос окреп, а интонации снова начали напоминать о допросной комнате. – Дело в том, что нам, – он обвел рукой себя, Андрис и Кадию, – сложно принять ваши слова на веру. Лично я не вижу никакой Пустоты. Никогда о ней не слышал. Вы сами не можете объяснить, чем именно она плоха. При этом доверия к одному источнику… – Ловчий кивнул в сторону Давьера, – у меня нет. Другой источник – ты. А ты эмоционально нестабильна… Я предостерегающе сощурилась. Полынь непреклонно продолжил: – …И склонна к преувеличениям. Еще ты неопытна в новой для тебя магии и, возможно, трактуешь что-то неверно. Как мы уже обсуждали, субъективные ощущения – штука условная. Без доказательств вопрос Пустоты получается вопросом частной веры. И с этой точки зрения меня огорчает поднятая вами суматоха: например, вы начали с того, что вытащили Анте Давьера из тюрьмы. Это вообще нормально? (Ответ: нет, Тинави.) Прежде чем решаться на глобальные действия, нужно проанализировать проблему. Даже те ее аспекты, которые тебе не нравятся – например, допущение о том, что ты ошибаешься, а маньяк – врет. Я еще не придумала достойный ответ, а Кадия уже подскочила и обвинительно ткнула пальцем в Ловчего. – Ну нет, Полынь! Это ты профессионально говоришь, но как-то не душевно! – выпалила она. – Частная вера, ишь, его не устраивает! Если все и всегда будут молчать о своих тревогах, скрывать планы, пока не станет поздно, то мир очень быстро грекнется! Вернее, они сами грекнутся, а с ними – и чей-то мир. И вообще – ты кто такой, чтобы наезжать на Тинави? Полынь опешил. – Да я и не наезжаю. – Он удивленно поднял проколотую бровь. – Речь о рациональном подходе к проблемам. Тинави – мой партнер. Мне важно, чтобы ее решения имели под собой что-то реальное – чтобы она не рубила сплеча… – Но, господин Полынь, ведь это я зачинщик собрания! И свободы Анте! – в отчаянии вмешался Дахху. – Да просто, в отличие от тебя, железнолицый, она нормальный человек! – Кадия завелась не на шутку. – А люди заботятся о других людях, даже если это не рационально! Даже если те снова и снова ведут себя как поганцы, – нормальные люди все равно не оставят их одних! Все равно их не бросят, раз любят, – пусть самим от этого и тошно! – Что? – Полынь совсем обалдел. Я его еще таким растерянным не видела. – Кад, мне кажется, я не вполне понимаю… – Вот именно! Вы никогда не понимаете. Это очень удобно. Ведь как оно бывает: ты уже очень устал от грабель, но без этих граблей тебе и жизнь не мила. И хрен бы с ним, с разбитым лбом. Но тебе так худо оттого, что они даже не видят, как тебе больно… Думают, ничего не происходит. Снова и снова думают, это у тебя хобби такое – по граблям ходить; не врубаются, что все – ради них! Полынь схватился за голову: – При чем тут Пустота вообще?! – При всем! Та же история! Если не всматриваться – то как бы ничего и нету. Самое простое – пройти мимо, каждый день проходить мимо по своим делам, смотреть куда угодно, но не туда. Вместо того чтобы заинтересоваться и присмотреться – и найти, чего не ждал! Что-то важное найти наконец-то! А не отворачиваться всю жизнь – то ли по глупости, то ли по жестокости! Я зачарованно смотрела на Кадию. Полынь понятия не имел, о чем она говорила. Их диалог был обречен на провал. Но для меня истерика Кадии звучала ясно. В ней смешался тот старый ужас от того, что Дахху чуть не умер, тайно отправившись на «Ночную пляску»; и обида на его секреты; и, конечно, на то, что он не видит, не видит, уже столько лет не видит ее отношение… – Вот как-то так весь час и прошел, – шепнула мне Андрис. – Всяк поет о своем. Анте Давьер в огненном круге нарочито зевал. Дахху испуганно таращился на свою доску – вся его поза сквозила неловкостью. Кадия и Полынь спорили на повышенных тонах, и траектории их мыслей разошлись уже совсем в противоположные стороны. Это надо было прекращать. Я вспрыгнула на стул и громко крикнула: – Социализация! Все разом изумленно обернулись ко мне. Я повторила: – Социализация. Вот каков был мой девиз сегодняшнего дня. И этот девиз – твои просьбы услышаны, Полынь, – работает на появление доказательств. Недоумение в массах росло, и даже призрак Иладриль, тихо бившийся в табакерке Андрис, заинтригованно умолк. Я принялась объяснять: – Мне хотелось понять, сколько людей уже больны Пустотой. Поэтому сегодня я бесконечно со всеми знакомилась, всех трогала, жала всем руки, иногда даже – особо радушных – обнимала и целовала в обе щеки… – Я вздрогнула, вспомнив эту нескончаемую многочасовую пытку. – Итог эксперимента таков. Из трех сотен людей только четверо были отмечены Пустотой. Остальные – чисты. И, конечно, не могу не проверить вас еще разок… Я пошла по кругу, официально пожимая руки. – Ну поздравляю, все в норме. Итак. Четверо больных: маг, танцовщица, гувернантка и гвардеец. Ох, о последнем даже не спрашивайте, – поморщилась я. – Лучше мне к дворцовому острову не приближаться. Кажется, эти ребятки с плюмажем не любят, когда их всех по очереди хватают за руки. Я едва убежала потом. – То есть процент зараженных пока не велик, – задумчиво пробормотал Полынь. Я пожала плечами: – Либо так, либо я не там знакомилась с людьми. Хотя я старалась сделать выборку репрезентативной: и в Посольском квартале побывала, и в Метелочном, и в переулке Тридцати Грехов. – Я улыбнулась. – Погуляла от души. Вот отчет. Пригодится. – Я вытащила из кармана летяги свернутый трубочкой свиток – карту Шолоха, на которой отметила свой маршрут и места встречи «больных» Пустотой. Я подошла к доске и прикрепила туда ее, слегка прикрыв письмена Дахху. Тот не возражал. Я откашлялась и провозгласила: – Отныне тут – штаб нашего расследования. И первый шаг – изучение захваченного Пустотой человека. Надеюсь, это даст нам доказательства и укрепит вашу веру. Ребята выгнули брови. – Я пригласила сюда танцовщицу из кабака – на вечеринку. Остальные зараженные не согласились, но ей идея понравилась – девушка… М-м-м… Не из робких. – Я прикусила щеку, вспомнив напомаженные волосы, кроваво-красные губы и слишком тугой корсет дамочки, по ночам работавшей в переулке Тридцати Грехов. – Только давайте хотя бы изобразим веселье. – И во сколько она придет? – подобрался куратор. Внизу раздался дверной звонок. – Уже пришла! – засияла я. Кадия рывком поднялась со стула, широким махом перекинула ногу через спинку и направилась к выходу: – Пойду, встречу танцовщицу. – Лучше я, – чинно привстал Анте. – Уберите контур. И дайте мою одежду. – Ага, щас. Ты сиди, Анте, сиди. Не в тюрьме, так здесь хотя бы, – вызверилась Кадия и вышла в коридор. Я поспешила за ней. – Кад! – Я догнала ее на лестнице и, пристроившись сбоку, соразмеряя шаг, сказала: – Твоя речь… – Я просто психанула, не стоит обсуждений, – перебила она. – Упомянешь сейчас Дахху – убью. – Ну… Тогда просто спасибо, что заступилась за меня перед Полынью. Это было очень странно, но очень душевно. Она вдруг рассмеялась: – Да уж, обалдел твой куратор. Теперь решит, что у нас у всех троих мозги набекрень. А я-то думала, буду играть роль нормальной. – Я тебя умоляю! Ты? Нормальная? Девушка, которая знает сто способов убить расческой? Первая леди в гномьем департаменте? Моя лучшая подруга? Это уже само по себе диагноз. – Я легонько толкнула ее в бок. Кад почесала затылок. Потом фыркнула: – Ну, пожалуй, да. Мы молча спускались по лестнице. Я чувствовала, как невидимая ледяная стена между нами медленно тает. – Слушай, Тинави… – вдруг сказала Кадия другим тоном. – А скажи, как ты думаешь, вот после всего этого – бокки, хранители, Зверь, драконы, теперь какая-то еще Пустота – когда мы все уладим, будет у нас нормальная жизнь? Как раньше – веселая и беззаботная? Или если тебя утащило в глобальную канитель, то все, пиши пропало, уже не высвободишься? Я на секунду притормозила: – Хм. Ты еще и об этом волнуешься, Кад? О том, не затянет ли тебя эпичность? Она вздохнула и закивала. Я пожала плечами: – По мне, так только ты выбираешь, чем наполнить свою жизнь. Просто направляй внимание на то, что кажется тебе прекрасным. Хочешь беззаботности – ищи во всем легкость, смотри на нее, твори ее, призывай. Хочешь серьезности – гонись за ней. Тот же принцип работает со спокойствием. Магией. Любовью. Приключениями. И так далее. О чем бы ты ни грезила – ищи это во всем, и так притянешь к себе. Выбор всегда за тобой. Ты сама чего хочешь-то? – А прах его знает, – сказала Кад и, запрыгнув на перила, проехала по ним пару метров вниз. – Всего и сразу, кажется. Иногда хочу чего-то глобального, чтоб слезы на глазах выступали от величия происходящего. Иногда хочу мелочей, чтоб жизнь была как сборник смешных картинок. До сих пор не определюсь. Страшно чем-то одним ограничиваться. Я улыбнулась. – Вот и у меня то же самое. Получается, как в плохом анекдоте: как только все серьезно – хочется легкости. Как только все легко – не хватает серьезности. Не понимаю, в чем больше смысла… Хотя наверняка окажется, что смысла одинаково во всем. – Значит, – подруга философски пожала плечами, – нам надо набрать нужные пропорции смысла именно для наших идеальных коктейлей. И коктейли могут быть слоистыми, никто не запрещает. – Будем делиться друг с другом рецептами? – подмигнула я. – А то ж. И распивать будем вместе. – Ура! – Я рассмеялась. – Снова мир? – Только до твоей новой лажи. – Кад строго свела брови. – И я не шучу! Друзья-засранцы в мою картину счастья точно не вписываются. Так что в следующий раз натравлю на тебя весь Чрезвычайный департамент. – Да уж, эти бородачи тебя полюбили! И мы, обмениваясь впечатлениями о смешных гномах, коллегах Кад, открыли дверь шолоховской танцовщице из переулка Тридцати Грехов. * * * Когда мы – уже втроем – вернулись в танцевальную залу, обстановка разительно изменилась. Ребята не поскупились на создание «вечериночной» атмосферы, призвав на помощь магию иллюзий. Видимо, старались все сразу – и Дахху, и Андрис, и Полынь. В итоге зал выглядел так, будто в нем действительно что-то празднуют тесной компанией. Букеты на полу и столах, блуждающие огоньки на окнах, тонкий запах южных парфюмов, иллюзорный фуршет и иллюзорная горка игристых вин. – А если она захочет нормально поесть? – спросила я у Ловчего. – Не захочет, – сказал Полынь. Это было до странности похоже на угрозу. Анте, как я увидела, все-таки освободили от огненного контура. И приодели. Маньяк ласково направился к нашей гостье. Гостья, конечно, впечатляла – дамочка будто из другого мира, гендерная хищница, едкой расцветки тропическая бабочка, с губами круглыми и алыми, как черешни. Анте обольстительно пожал ей руку, и его лицо на мгновение исказилось гримасой отвращения при встрече с Пустотой. Усаживая гостью в глубокое кресло и заводя ничего не значащую светскую беседу, он кивнул мне – вы правы, Тинави . Остальные к гостье не прикасались. Дахху вообще обходил ее по широкой дуге. Ее это не смущало. Внимание Кары – так звали танцовщицу – полностью сосредоточилось на хозяине. Какое-то время мы изображали веселье, подспудно пытаясь задавать девушке наводящие вопросы. Как она себя чувствует в последние дни? Хорошо. Может, у Кары что-то болит? Нет. Как настроение? Нормальное. А память хорошая? Вполне. Сколько будет семью восемь? (Тут Кара замешкалась, но все же ответила.) Так не могло продолжаться. Наши вопросы не приносили толку и ничего не доказывали. Полынь то и дело подходил к Каре впритык, чуть ли не обнюхивая ее, силясь почуять какие-то признаки Пустоты – увы, без толку. Зато она дала ему свой адрес. Наконец Дахху не выдержал вопиющей бессмысленности происходящего. Он встал перед танцовщицей, сложил руки на груди и нахмурился: – Кара, у меня есть подозрение, что вас могли заразить одним вирусом. – С чего бы это? – испугалась она, хлопая ресницами. – Почему вы так решили? Анте недовольно отодвинул Смеющегося, перегородившего ему вид на танцовщицу, и дал задний ход: – Он так комплименты делает. Считает, что вы слишком прекрасны, – сквозь зубы прошипел маньяк и притворно приложил руку к сердцу. – Нет-нет, не комплименты. – Дахху снова выдвинулся вперед. – Сейчас по городу ходит вирус, в Лазарете все ужасно волнуются. Позвольте проверить вас на его наличие. Судя по месту вашей работы, вас вполне могли заразить чем-то неприятным. – ЧТО?! – взвизгнула Кара. – Это что за намек?! Оскорбительно! Я немедленно ухожу! – Нет, нет! Вы неправильно поняли! – Дахху схватился за голову. – Просто вы же часто входите в телесный контакт с самыми разными людьми? – Ну ты и &#! – Кара выругалась так грязно, что Анте Давьер поморщился, Андрис подавилась, а Кадия – записала в блокнотик. При этом никто и не подумал остановить танцовщицу, яростно зацокавшую каблучками к выходу. Я глубоко вздохнула, нащупала на дне сознания мирный лесной ручеек и бросила в спину Каре свое коронное заклятье – золотую сеть. Танцовщицу сковало на полушаге: одна нога на полу, другая уже поднята, так, что красное платье доверху обнажает подтянутое бедро. Из разомкнутых губ гостьи донеслось невнятное, недовольное мычание. – Давай, Дахху. – Я кивнула другу. – Просвети ее тем заклинанием, которое в Лазарете теперь на осмотрах используют. Ну на поиск болячек. – Но ведь нельзя применять магию к вольным гражданам! – охнул друг, весь такой в растрепанных чувствах. – Она на тебя пожалуется! – Да неважно! – рявкнула я. – В ней Пустота. Покажи ее нам. Кара и сама будет благодарна, если мы ее вылечим. – Ладно… Остальные молча ждали. Дахху вытянул вперед ладонь с широко расставленными пальцами, левой рукой начал поглаживать каждый из них, прищелкивая и что-то бубня. На полу вокруг застывшей танцовщицы появилось нежно-голубое кольцо, эдакий спортивный обруч. Обруч пополз наверх. Мы все внимательно следили за цветом – переменись он, это обнаружило бы болезнь. Обруч спокойно поднимался. Но на уровне груди гостьи он вдруг затормозил, тревожно замигал, потом окрасился в красный. – Это еще ничего не значит, – покачал головой Дахху. – Возможно, у госпожи Кары просто больное сердце… Сейчас заклинание определит причину и начнет лечение. Красный обруч и впрямь заволновался, пошел рябью. Вдруг тело Кары стало прозрачным: мы увидели ее белый скелет и слабые очертания здоровых внутренних органов. Ярким выделялось лишь два объекта справа от сердца: золотая искра, полыхающая, пламенеющая, и странная черная клякса сбоку. От этой кляксы куда-то вовне убегали две тонкие черные нитки. Совсем вовне, прочь от тела, как паутина от паука. Куда именно они убегали – мы не знали, потому что нитки переставали быть видимы, едва выходили за пределы лекарского обруча. Мы подались вперед, вглядываясь. – Вот и Пустота, – задумчиво пробормотала я. Лекарское заклинание подготовилось к нападению на чужой, больной объект. Оно тонкими кружевами потянулось к Пустоте, готовясь к лечению… Черная клякса вздрогнула, как разбуженная, и начала страшно вибрировать, сжимаясь и разжимаясь. Тело Кары задрожало. Мелкая дрожь почти мгновенно превратилась в страшную судорогу. – Что такое? – вскрикнул Дахху, срываясь с места и отпуская просвечивающее заклинание. Я от неожиданности потеряла связь с золотой сетью – та бесшумно осыпалась. Дахху не успел добежать до гостьи… Стоявшая спиной к нам танцовщица посерела и скукожилась, будто фрукт, забытый на солнце. Потом Кара рухнула на пол. – Кара? – Дахху упал рядом с девушкой на колени. – Не трогай! – хором взвыли мы с Анте Давьером, но друг уже перевернул тело девушки. Безжизненное тело. Высохшее, как у мумии. – Она что, умерла? – хрипло спросила Кадия и прижала ладонь ко рту. Я хотела ответить, но слова почему-то не находились. Странная слабость навалилась сверху и сзади, колени начали дрожать, а шум крови в сосудах оглушал. В полной тишине Дахху размотал свой длинный полосатый шарф и молча положил его на лицо усопшей. Все мы замерли, понурив головы. – Кажется, Пустоте не понравилось, что ее попробовали прогнать… – наконец промямлила я. На ватных ногах подошла к Дахху и на всякий случай схватила его за руку. Все еще чист. – Вот теперь это – враг. Открываем сезон охоты, – кивнул Полынь и, закатав рукава хламиды, двинулся к меловой доске. Мы остались у тела. Ошарашенные, обескураженные, захваченные стыдом. Каминный жанр Ничто так не лечит раненую душу, как теплый разговор. Айреф из Дома Смеющихся, отец Дахху Город готовился ко сну. Ворочался с боку на бок на огромной перине леса, посвистывал опускающимися жалюзи магазинов, пофыркивал уставшими лошадьми. Город прикрывал глаза-витрины, кутался в одеяло тумана, сладко посапывал на речных волнах. Я смотрела в высокое арочное окно танцевальной залы Анте и думала о том, как хорошо жить в нашей волшебной столице. И сколько людей каждый день борется за то, чтобы Шолох оставался Шолохом. И что раньше я принимала все это – всю эту благодать – как данность. Помню, как негодовал магистр Орлин оттого, что мы с Кадией и Дахху засыпали на семинарах по Лесному управлению. «Жаворонок» Орлин считал эту дисциплину первостепенной и потому упорно ставил ее первым уроком. А мы, чьи ночи полнились хулиганскими вылазками в чащобу, не менее упорно клевали носом… – Однажды придет ваш час! – Старый магистр супил кустистые брови и лихо перекидывал через плечо длинную седую бороду. – Вам придется сохранять наш город! Где бы ни работали, часть заботы ляжет на ваши плечи! А вы будете не подготовлены! Ты вообще слушаешь меня, Кадия из Дома Мчащихся?! – Хр-р-р-р… – сладко причмокивала Кад, умостившая щеку на стопке нудных учебников. Орлин только всплескивал руками и громко жаловался на нас своему коту по имени Банджо. Но и старого кошака не пробирало. Банджо, сидевший на подоконнике, низко мяукал и продолжал флегматично вылизывать свои причиндалы. И вот… Наша смена подоспела. Сегодня. Сейчас. И, я боюсь, мы начали погано – учитывая тело Кары у дверей. Но в битве против Пустоты мы были не одни. – Помните, от кляксы тянулись две нити? Думаю, это что-то вроде пуповины. – Полынь приколол на доску еще одну яркую бумажку. Не прошло и часа со смерти танцовщицы, а у Ловчего вместо доски уже получилась радужная тернасская пиньята: махровое безобразие из заметок, которых было так много, что они рядами наползали одна на другую. Куратор нарисовал огромный знак вопроса в середине доски и постучал себя пальцем по подбородку: – Возможно, эта пуповина связывает элементы Пустоты между собой. В конце концов, само собирательное название – «Пустота» – намекает на целостность твари. – Здравая мысль, – кивнул Анте Давьер. Маньяк сидел, забросив ногу на ногу, почему-то за роялем, и общался с Полынью активнее, чем все мы. – И да. Вы заметили, как именно Пустота пульсировала перед тем, как убить Кару? – продолжал Ловчий, цепляя на доску еще бумажку. – Она сжималась и разжималась, но ее левая часть оставалась неподвижной. Тот, что был ближе к искре. Что, если… – Полынь эффектно развернулся на пятках и предположил: – Что, если Пустота боится искру? Но торжественной паузы после его слов не случилось. Ее разбил душный шепот, ползущий по залу, как чахлый плющ: – Я ее убил. Я ее убил. Живого человека. Убил, – бормотал Дахху. Друг сидел на блестящим лакированном полу, обхватив руками колени, и мерно раскачивался вперед-назад. Голая шея Смеющегося темнела шрамами. Дахху, обычно щепетильный на эту тему, сейчас и не думал поднять широкий ворот бежевого свитерка. Последние полчаса я тщетно пыталась затормозить тот скорбный маятник, в который обратился мой друг. Приобнимала его так и эдак; говорила, что он не виноват; предлагала еду и воду. Выуживала, как фокусник, монетки из карманов. Притворно удивлялась и задавала отвлекающие вопросы («Надо же, какая старая чеканка, не посмотришь, может, редкость?»). В общем, я по списку вычеркивала всю ту тысячу глупостей, которые считаются правильным и уместным утешением. Но Дахху не удостаивал меня вниманием. Ни меня, ни Кадию, ни Андрис – хотя мы собрались вокруг него, как три добрые феечки-крестные. И копошились, копошились, взволнованно переглядывались: как же привести его в чувство? Исподволь я подумала, что «копошусь» не столько даже из-за Дахху, а чтобы самой отвлечься от мыслей о нашей ошибке… – Йоу, лекарь, ну не горюй же! – Андрис поправила шапку Смеющегося, сползшую ему на глаза. Стало видно, что безысходный взгляд Дахху направлен на мертвую танцовщицу. Йоукли вздохнула: – Слушайте, надо убрать тело, а то бедняга совсем свихнется. Полынь прицепил на доску последнюю догадку и направился в сторону трупа. Там он технично взял почившую Кару под мышки и поволок прочь из зала. – А куда ты ее денешь? – Кадия вытаращила глаза. Полынь на секунду замер. Потом поднял лицо, которое за шторками темных прядей казалось бледнее и острее обычного. – Ты не хочешь знать этого, Кадия, – подмигнул куратор. Толкнул дверь ногой и, вытаскивая труп, случайно приложил танцовщицу виском о косяк. Кад позеленела. Я сглотнула ком в горле и, поразмыслив, заняла вахту у «детективной» доски. Придумывать гипотезы. Больше гипотез. Работать. Загрузить свой мозг так, чтобы было не до скорби. Действенный план, если тебе плохо, – возьмите на заметку. – Насколько я понимаю, – я повертела новую бумажку, – Пустота ответила на прямое нападение. До тех пор, пока лечебное заклинание не двинулось к ней, она была спокойна. И моей золотой сети тоже не испугалась. Учтем это. – Тоже хорошая мысль, – зевнул Анте. Девушки оставались подле Дахху. Раздумывая над дальнейшими теориями, я прикусила кончик карандаша, валявшегося на приступочке под доской. Потом с негодованием его выплюнула. Карандаш был явно погрызен до меня, фу, гадость какая! Вернулся Полынь. Все взгляды обратились к нему. Куратор молча кивнул. Потом, как всегда бесшумно, пошел к доске – в глазах Полыни отчетливо горела ревность: как? Ты на мои заметки позарилась, малек? А ну уступи профессионалу! Но на середине залы куратор вдруг остановился. Взгляд у него затуманился… Полынь тряхнул головой – колокольчики звякнули – и выжидающе посмотрел на меня: – Тинави, когда придет твоя танцовщица? – Что? – переспросила я, решив, что не расслышала. – Ты сказала, что позвала к нам девушку из переулка Тридцати Грехов, – терпеливо пояснил Ловчий. – Чтобы мы убедились в существовании Пустоты. Когда она придет? Слюнявый карандаш со стуком выпал у меня из пальцев. Я моргнула. Полынь не казался сумасшедшим. Вернее, казался, но не более, чем обычно. – Присоединяюсь к вопросу, – кивнула Андрис. Потом Ищейка зевнула, потянулась, как после долгого сна, достала из сумки апельсин и начала его как ни в чем не бывало чистить. – А где мой шарф? – Дахху вздрогнул и схватился за горло в такой панике, будто отсутствие шарфа лишило его кислорода и смысла жизни одновременно. – Вы чего? – только и сказала я. Анте Давьер резко выпрямился, как палку проглотил. Маньяк сморщил нос, пригладил волосы и, поколебавшись, провозгласил: – Дамы, господа, боюсь, Тинави ошиблась. Сегодня танцовщица не придет. Она придет завтра. Все задумчиво, слегка механически закивали. – Думаю, наше собрание лучше перенести, – продолжил Анте Давьер, и его голос звучал, как у гипнотизера – уверенно и плавно. – Чтобы сразу работать с доказательствами. – Логично, – согласилась Андрис. Полынь рассеянно кивнул. В нем, кажется, шла какая-то борьба. Куратор все пытался посмотреть на нашу «детективную» доску, но взгляд Ловчего снова и снова соскальзывал с нее, как дождевые капли – со стеклянного шпиля Казначейства. – Ладно, на сегодня закончим, – наконец с сомнением выдавил Внемлющий. Глаза мои чуть не вывалились из орбит. Анте мило со всеми попрощался – настолько мило, насколько позволяла его репутация в нашем непростом кругу. Андрис ушла первой, радуясь, что удалось содрать шкурку апельсина одной длинной полосой и с опаской придерживая табакерку с беснующимся внутри призраком Иладриля. Полынь, подождав минуту после ее ухода, тоже двинулся к выходу. Еще пару раз он пытался обернуться на доску, но будто чья-то невидимая рука останавливала его. Кадия и Дахху мялись особенно долго. – Ерунда какая-то, да? – пробормотала Мчащаяся. – Да, – ошарашенно согласилась я и выдохнула. Ну хоть кто-то! – Непонятно – есть эта Пустота, нет ее… Ладно, хорошо, что зараженных пока мало. Надеюсь, завтра все прояснится, – разочаровала меня подруга. Дахху же уплыл, как сомнамбула, не прощаясь, двумя руками держась за горло. Я встревожилась: не придушит себя ненароком? С него станется! Остались только Анте и я. Танцевальный зал был слишком велик для двоих. Даже если один из них – падший хранитель, а черепушка второй раздулась от вопросов. Я сложила руки на груди и вновь подошла к арочному окну. Подалась вперед и уткнулась носом в стекло. Город снаружи дышал мерно, мирно, как великан – спокойный и неторопливый, твердо верящий в благорасположение судьбы, безмятежно спящий средь заливных лугов. Где-то там, в нутре великана, разрасталась опухоль, ловко укрывавшаяся от чужих взглядов. Но добряк не ждал подвоха и не помнил проблем. – Она так защищается, да? – Я повернулась к Анте Давьеру. – Она каким-то образом стирает человека целиком, вместе со всеми воспоминаниями о нем. Поэтому и Пустота? Маньяк уже откуда-то принес вино и теперь наполнял им высокие тонкие фужеры. Потом подошел, протянул мне бокал и тоже стал оглядывать набережную за окном. Но там, где я любовалась, его взгляд оставался жестким и цепким. Как у недовольного дворянина, пришедшего инспектировать вверенные арендаторам угодья. – Боюсь, вы правы. К тому же это объясняет, почему упомянутый мной эксперимент по изучению Пустоты свернули. Сложно не бросить то, о чем не помнишь. – Значит, все подопытные умерли, – резюмировала я. – Про живых зараженных ребята помнят. Анте кивнул и глотнул вина: – М-м, терпкое. Попробуете? Вечер был долгий. Я молча поставила бокал на пол. Еще чего. Анте открыл раздвижные двери и вышел на террасу. В залу незримой волной хлынул прохладный воздух, отдающий гнилыми водорослями, лилиями и далеким запахом дыма – студенты репетируют скорое солнцестояние, уже вовсю скачут через костры. – Как мы ее остановим? – Я с внезапным отчаянием выкрикнула это в спину Давьеру и сразу смутилась собственного громкого голоса. Вышла за ним и сказала уже гораздо тише – пусть думает, что кричала, чтобы он услышал: – И вообще… надо ли? – Вы о чем? – мрачно поинтересовался Анте. – Может, прах с ней, с этой Пустотой? Из-за нее пока никто не умер. Кроме Кары. Вдруг она на самом деле безобидна? Пока не начнешь ковыряться? – Я оперлась спиной на парапет. Поймав мой обнадеженный взгляд, Давьер расхохотался: – Меня умиляет, как вы боитесь брать на себя ответственность. Не разбив яиц, омлет не сделаешь. – Вы так всегда оправдываетесь? – с неприязнью бросила я. Давьер неторопливо глотнул еще вина, пожал плечами: – Это к делу не относится. Что касается других смертей… Возможно, в Шолохе умер еще кто-то. Но о нем никто не помнит, поэтому жалоб нет. А он ведь прав. Маньяк продолжил: – Мне понравилось наблюдение Ловчего касательно искры. Если Пустота действительно боится ее, я бы хотел в этом убедиться. – Каким образом? Если мы опять нападем на Пустоту, она просто убьет еще одного человека. – Но нам не надо нападать на Пустоту. Мы будем воздействовать на саму искру. Это не прямое влияние, оно не несет угрозы. Искра – объект в высшей степени нейтральный. С ее помощью нельзя бороться, причинять боль. Она не враг Пустоте. Формально. Я задумалась. – Вы уж поверьте моей теоретической базе, – присовокупил Анте, видя, что я сомневаюсь. – Даю слово. Опосредованное влияние безопасно. Я покосилась на него. Ну да, ну да, невысока цена его слову. Проверить без опыта не получится. А если он окажется неправ и еще кто-то умрет – что ж, у нас в «дано» сказано, что Давьеру плевать на чужие жизни. – Просветим еще одного больного и посмотрим, как Пустота будет действовать, если искра разгорится, – продолжал настаивать Давьер. – Вдруг увеличения искры хватит для того, чтобы Пустота сама решила уйти? – А искра что, может увеличиться? – Я удивилась. Давьер смерил меня уничижительным взглядом: – Конечно. Она увеличивается каждый раз, как вы чувствуете любовь, благодарность, надежду, вдохновение или любую другую сильную положительную эмоцию. И уменьшается, когда вас ничего не трогает. Поэтому страстные люди живут гораздо дольше равнодушных при прочих равных показателях. Искра накачивается, как мышца. – И как мы заставим чужих людей испытывать все это, интересно? Мы же их не знаем. – Так зачем вам чужие. – Анте поставил бокал на парапет. – Пустите Пустоту в себя. Я так резко повернулась к нему, что рукавом задела фужер. Он улетел в темноту набережной, со звоном разбился, и чей-то недовольный вопль возвестил нам с Анте, что мы «совсем обнаглели, богачи пепловы». – Да вы совсем обнаглели! – мгновенно «украла» реплику я, запустив ею в маньяка. Тот лишь пожал плечами: – Унни вас оберегает, Тинави. И будет оберегать. Но вы можете попросить ее отступить на какое-то время, чтобы Пустота зашла. – Зашла на огонек, ага… – под нос буркнула я. – Мы опробуем идею с искрой, а если не получится, вы попросите энергию бытия выдавить Пустоту обратно. – Почему вы так уверены, что это сработает? Он оскалился, в смысле, улыбнулся: – Но почему бы не попробовать? Какая разница – вы или кто-то другой? Вы хотя бы будете в курсе происходящего. В отличие от бедных, несчастных, ни в чем не повинных граждан, о которых так горюет господин Дахху, – язвительно закончил он. Обалдеть. Какая разница, говорит. И тут я замерла. А и впрямь. Какая разница? Если вдуматься, у меня действительно больше шансов выжить после столкновения с Пустотой, раз на моей стороне играет унни. Да и моя эмоциональная нестабильность в кои-то веки пригодится. Мне палец покажи – расхихикаюсь. Пустота с таким еще не встречалась. Рванет прочь из моего тела, только пятки засверкают. Или пуповины, что у нее там из органов? Да, идея имеет право на жизнь… – Вы что, серьезно над этим задумались? – Анте опешил. – А не надо было? – Я подняла брови. – Конечно, нет! Такие как вы ценны для Вселенной. – Он вдруг рассердился. – Люди, которые дружат с унни, – это кладезь. Это гарант развития, гарант движения миров вперед. Это то, что заставляет все меняться, литься, становиться лучше – или, как минимум, становиться другим. Вы думаете, Отец наклепал шестерых хранителей, и все, нас хватит до скончания веков? Да нет. Людям тоже надо стараться. Стараться каждый день. Только они об этом забывают. Давят на унни, как будто она им что-то должна; выжимают из мироздания все соки на потребу своим прихотям или, обленившись, сидят на месте, ждут, пока пройдет день, еще день, и вся жизнь. И такие, как вы, умеющие поймать ритм вселенной, – в итоге уникумы, хотя должны быть нормой! Что вы смеетесь? – рявкнул он, когда я звонко расхохоталась. – Вы сделали мне лучший комплимент в моей жизни. – Я утерла выступившие от смеха слезы и, подпрыгнув, села на парапет. Свесила ноги наружу и беззаботно ими заболтала. Я восхищенно покачала головой. – Кладезь, уникум, ритм вселенной – вот это я понимаю! Спасибо, Анте, но вы хвалите меня за то, в чем нет ни капли моей заслуги. Все вопросы к Карлу. Он не пожалел потратить время на мое, дурынды, обучение… – от души сказала я. – Вы бы тоже могли заняться чем-то подобным. Хотя о чем я говорю, небо голубое! Вы ведь совсем другой, да? – Я скривилась. – Ладно. Вашу речь я запомню. Будет греть мою искру назло Пустоте. – Зовите меня Анте. А еще лучше Теннет. Я скучаю по этому имени, – неожиданно и как-то наивно, некстати признался маньяк. В его лице мелькнула тень того зеленоволосого парнишки из 1147 года. То ли Давьер не услышал презрения в моем монологе, то ли проигнорировал его. Так или иначе, он подставил мне бок без брони. Рановато. – Боюсь, вы пока не заслужили это имя! – Я фыркнула. – Теннет, о котором я читала в сказках, потом в учебниках, потом – страшно подумать – в молитвенных сборниках (да, у наставника мы разное проходили), был не таким. Он бы никогда не убил. Никого. Один симпатичный комплимент – это доброе дело, конечно, но не маловато ли для прощения? Маньяк умолк. Лицо его окаменело. – Если вы думаете, что укор, полученный между делом от смертной девчонки, заставит меня раскаяться, – вы полная дура. – Он неприятно усмехнулся. – Я сам себе высший судия. И чужие слова могут меня разозлить, но повлиять на меня – никогда. Я вдруг вспомнила, что «маньяк» – это отнюдь не милое прозвище. Быстро спрыгнула с перил обратно на террасу – вдруг столкнет меня, непочтительную? – и приготовилась, если что, колдовать. – Однако… – Анте Давьер глубоко задумался. – Да. Я готов пустить Пустоту внутрь себя. Давайте поставим эксперимент на мне. – Что, правда? – Конечно. Такие предложения делают либо со всей серьезностью, либо не делают вообще. К тому же только так я смогу убедить вас, что мне можно верить в дальнейшем. Это вечное сомнение… Утомляет. – Ну, согласитесь, вы сами виноваты. Он пожал плечами. Я пораскинула мозгами. Вроде мы ничего не теряем. На уловку тоже не похоже. – Только я предлагаю расширить наш эксперимент, Давьер, – раз вы утверждаете, что игрища с искрами безопасны. – Ну-ка? – Давайте включим в уравнение бокки. У них же есть искры. И бокки умеют залезать внутрь людей. Если Пустота боится искры, то при пособничестве духов мы устроим настоящие скачки в вашем организме… И, может, как-нибудь вытурим эту дрянь без помощи унни. – Я восхищаюсь вашей фантазией, Тинави, – покачав головой, протянул Анте. – Не зря вы столько времени провели с Карланоном. Он тоже всегда был тот еще… затейник. – Только нам тогда придется сказать Дахху. Бокки слушают только его. – О нашем чудесном эксперименте? Да, без проблем. Неожиданно от платана, растущего впритык к дальнему концу террасы, донеслось птичье пение. Долгая трель завершилась росчерком – коротким резким звуком в конце, будто зяблик спохватился, что сказанул лишнего. – Анте, – в свою очередь, решила сказануть лишнего я, – а если вы ошибаетесь и Пустота вас убьет? Если о вас все забудут, как о Каре, кроме меня? Каково вам будет? – Такого не случится. – Он помотал головой и поджал губы. – А если бы и случилось… Раз на мою и вашу память Пустота не действует, то и на хранителей тоже. А мнение остальных, если честно, можно засунуть в задницу. – А как же Кадия? Вы ее не любили? – Зяблик продолжал вдохновлять меня на душевную археологию. – На вашем месте в первую очередь я бы задавал вопрос о том, любила ли Кадия меня, – усмехнулся Давьер. – Потому что, очевидно, нет. А что до моих эмоций… В какой-то момент им перестаешь придавать особый смысл. Лет так через пятьсот, – съязвил он. – Ой, ну да, конечно. Именно поэтому вас совсем не распирает гордыня. Круглосуточно. Да такая сильная, что пустить в себя Пустоту кажется идеей удачнее, чем позволить совершить это глупой девчонке. Вдруг все удастся и лавры спасительницы достанутся ей, ужас-то какой, да? Он рывком выпрямился и сложил руки на груди: – Мы с вами не друзья, Тинави, чтобы вы своими маленькими пальчиками пытались залезть мне в душу. Но да. Вы правы. Я не любил Кадию. Как минимум потому, что она не любила меня. Недостойно бога бегать за той, что сохнет по какому-то хилому лекарю, как считаете? – Вы поэтому выбрали Дахху своей жертвой? – Его выбрал не я, а помощники Митраса Голя, поставлявшие мне магов. Для меня Дахху из Дома Смеющихся – самый симпатичный человек из всей вашей компашки, – почти с ненавистью выплюнул Анте. Я пожевала губами: – Ну это не помешало вам напасть на него. – Вы меня провоцируете, Тинави? – Да нет. Просто вы сказали, что вам, дескать, недостойно было бегать за Кад. Но на самом деле все не так… Недостойно бога жить среди смертных и кичиться своим происхождением, если ничем не отличаешься от жалкого убийцы. Недостойно резать человека на алтаре, а потом изображать с ним дружбу, пользуясь тем, что он всех всегда прощает. Недостойно, в конце концов, самому не обеспечивать того движения вперед, развития и бла-бла-бла, про которое вы так похвально высказались раньше. – Я рассерженно потопала обратно к танцевальной зале. – Но хватит, пожалуй. Завтра я приведу вам нового донора Пустоты – если вы не передумаете, конечно. А вы пока найдите, чем вас можно пробрать, чтобы ваша прахова искра все-таки выросла в размерах. Хоть на капельку. Оконную раму я пересекла своим привычным макаром… То есть споткнулась и кубарем прокатилась следующие несколько метров. Встала, отряхнулась и, не оглядываясь, ушла. * * * Ночью набережная Доро напоминала слоеный пирог. Перечисляю снизу вверх: маслянистая гладь реки – плотная, сладкая; выше – хрусткие крекеры мозаики и шоколад кованых решеток; потом – щедрый бисквит из воздушных древесных крон, между которыми богатые особняки ласкают взор зефирными нотами. И, в довершение, – вензеля флюгеров карамельными завитушками. Я тихо шла вдоль воды. Магические сферы уличных фонарей, оранжево-желтые, бросали узкие длинные тени мне под ноги, будто умоляли остаться в круге света, не идти вперед. Но снова и снова я вступала в чернильную тьму меж фонарями – бархатную, волнительную, обещающую томную неизвестность. Нет, в такую ночь нельзя идти домой. Я там запутаюсь, я там совсем свихнусь. Поколебавшись с минуту, я отправилась к ближайшему двору перевозчиков. Кажется, не меня одну живопись мироздания не отпускала в кровать: на улицах бродили люди – кучками и поодиночке. Те, что в компаниях, были громкие, веселые, с хитрыми взглядами и той бесшабашностью в жестах, что неминуемо приводит к битой посуде, украденным лодкам и сорванным с чужих губ поцелуям. «Солисты», напротив, держались сдержанно, но глазами так и шарили туда-сюда в поисках приключений. – Пятиречье, – сказала я сонному кентавру. – Лазарет. – Подрались? – спросил он, даже не глядя на меня. – Шов наложить хотите? – Что? Небо голубое, нет, конечно! – А голос такой грустны-ы-ый… Ночью Лазарет закрыт, леди. – Знаю. Мы поехали. * * * Корпус принца Лиссая располагался сбоку от главного здания Лазарета. Все окна были темны – кроме одного, на высоком втором этаже. Я потопталась на месте, оглянулась, а потом решительно полезла на разлапистый дуб напротив корпуса, метрах в десяти от здания. Очень удобное это дерево – дуб. Ветви чередуются, как ступеньки, поднимайся себе в удовольствие, подглядывай за принцами крови сколько влезет! Помнится, в детстве у меня даже был целый древесный домик на дубе… Как и у ста процентов остальных шолоховских детишек: что не отменяло, а, напротив, прибавляло счастья. Только я устроилась подле вороньего гнезда, умиротворенная, и обратила светлы очи в сторону окошка Лиссая, как кто-то громко зашипел внизу: – А ну брысь оттуда! – И не подумаю! – горделиво ответствовала я. Меж тем Лиссай в своем окне – безо всяких штор – задумчиво стоял у мольберта. Травяной холст перед принцем светился зеленым цветом. Рука Его Высочества безвольно свисала, и с широкой художественной кисти капала, быстро капала на пол краска. Даже издали я чувствовала, как принц холодеет от пронзающей его неуверенности: а вдруг не смогу? Вдруг получится чушь, не дастся картина? Человек внизу с тяжким вздохом полез на дерево, шаг в шаг повторяя мой недавний маршрут. – Тинави! – сурово возвестил Полынь, плюхаясь на ветку рядом. – Я не шутил, сказав, что слежу за Его Высочеством и вашим с ним не-общением. – Если ты не заметил, я ни с кем не общаюсь. – Я развела руками. – Сижу себе на дубе. Загораю. Лето на дворе. – В полночь загораешь? – Он вскинул брови. – Это прямо-таки возмутительно неудачная отмазка, малек! Лиссай в окне вдруг повернулся в нашу сторону и чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Лис – он и есть лис. Хитрости, правда, недосыпали. Но рыжина, и шерстка, и взгляд – всегда начеку. Пахнуло жасмином, и сердце мое зыбко екнуло… Мне кажется, не из-за Лиссая даже. Из-за той магии, которая в нем живет. Полынь как-то так интересно и неуловимо сменил позу, что закрыл мне собой окно. – Я понимаю, что принц кажется тебе интересной пассией… – проворчал Ловчий. – Но я не собираюсь в первый же день предавать доверие Ее Величества Аутурни. Я закивала: – Догадываюсь. – Тогда зачем ты пришла? Проверяешь, хорош ли я в своей работе? – В этом у меня сомнений нет, как раз-таки. Именно поэтому я тут. Непонимающая пауза. – Полынь! – Я закатила глаза. – Да я с тобой поговорить хотела! И поняла, что прийти сюда – самый интересный способ устроить нашу встречу. Ну и Лиссая я давно не видела, куда без того. Хоть в окошко полюбуюсь, раз иначе никак. – Я миролюбиво пожала плечами. Куратор покосился на меня с какой-то новой, нечитаемой эмоцией… Хмыкнул. Пододвинулся чуть ближе. – Предположим. И о чем же ты хочешь поговорить? – Расскажи, что тебе ляпнул призрак Иладриль? – А что? – Просто интересно. Давай-давай! Скажи. А то возьму и… и Прыгну к Лиссаю в комнату. Я же умею! Объясняйся потом перед королевой. – Малек! Что за угрозы! – пораженно выдохнул куратор. Я показала язык. – Просто в такие ночи, как эта, очень хочется поговорить о чем-нибудь волнующем. Но такого, знаешь, каминного жанра. Чтобы горячо и одновременно уютно, а не настоящий пожар. У нас с тобой неплохо получилось это в келье у Дахху. Думаю, «Дело о призраке» может продолжить традицию. Полынь усмехнулся. Задумчиво повертел серебряные кольца на пальцах, оперся спиной о шершавую ветку дуба и вздохнул: – Призрак закричал на всю кофейню, что я не испытываю к Андрис никаких чувств. Единственно, по причине равнодушия я не жалею для нее «оскорбительных крох своего внимания» и позволяю «бедной девочке тонуть в ее сладких заблуждениях», «хладнокровно продлевая пытку». И все это якобы видно в моем лице столь же ясно, сколь то, что я «считаю себя самым умным в этом глупом городе». И что мне надо прекращать такую «благотворительность», если я не хочу нажить в лице Йоукли «смертельного врага». Снова пауза. На сей раз грустная. – Ах ты ж лыдровый монашек… – Я блеснула ругательством, подцепленным у гномов в Чрезвычайном департаменте. – Вот-вот. – Полынь, видимо, в красках вспомнил неприятную сцену и беспокойно завозился на ветке. Я облизнула губы и, решившись, спросила: – И что, это правда?.. Сказанное Иладрилем? – А это похоже на правду? – наклонил голову Ловчий, не говоря ни да, ни нет. – Я не знаю. Я никогда намеренно не думала о ваших отношениях с Андрис, – призналась я. – Вот и я не думал, – отрезал куратор. Пожалуй, чересчур резко. От окна Лиссая послышался радостный вскрик. Мы дружно вздрогнули и посмотрели туда. Оказалось, принц доволен тем, что подобрал под травяной холст идеально сливающийся с ним зеленый оттенок. Зеленое на зеленом… Да. Сразу видно – настоящий художник! Широкими мазками Лис хлестал по ткани – и под его рукой ничего не значащий цвет оживал, наполнялся энергией бытия… – А ты совсем не помнишь Кару? – спросила я у Полыни. – Какую такую кару? Ты про кару небесную? – отозвался куратор, блуждавший где-то в своих мыслях. – Да нет. Неважно. Что будешь делать с Андрис? – Сложно сказать. Я не рассчитывал, что к кругу моих забот добавится еще и такая. – Его голос прозвучал слегка растерянно. Я засмеялась: – О, вот это чувство я понимаю! Мой конек: жить так, что разница между моими предположениями и реальностью составляет около девяноста процентов! – Нет, у меня все далеко не так плохо, – категорично возразил Полынь. Мы долго еще болтали. Лиссай уже закончил свой травяной холст (интересно, это будет «Зеленая серия»?); солнце вызолотило верхушки сосен, а в гнезде запищали птенцы, когда я зевнула так отчаянно, что чуть не сверзилась с дуба. – Пора домой, – признала я. – Однозначно. – Полынь с хрустом потянулся. Я сползла с дерева и, пошатываясь, побрела сквозь Пятиречье, медленно наливающееся цветом и пением птиц. – Мне нравится наш «каминный жанр»! – крикнул мне вслед куратор, так и оставшийся сидеть на дубу, будто ворон-переросток. Я, не оборачиваясь, подняла вверх руки с оттопыренными большими пальцами. Мне тоже нравится, Полынь. Эксперимент В Чернильную галерею этой ночью проникли два вора: блондин и в капюшоне. Следствие пока не может установить, что они украли. Возможно, что и ничего: было бы что брать в этих развалинах! Газета старинного городка Равейло, что на берегу Шепчущего моря К тому моменту, как я миновала рощу деревьев ошши (строго на цыпочках, не дыша, чтобы избежать столкновения с крустами), желание поспать таинственным образом испарилось. Возможно, его забрала с собой вон та малиновка-щебетунья, что выпорхнула из-под куста. Шолоховские птицы – они такие! Все норовят умыкнуть у тебя что-нибудь нематериальное. В итоге я решила прогуляться до дома пешком. Дорога была долгая, где-то на середине пути мне вздумалось выпить чаю (дабы успокоиться и все же уснуть) – и вот я уже исподволь забираю правее, и еще правее; и по горбатому мостику перебегаю Арген; и ныряю в прохладную арку Кремовых Излишеств; и, наконец, соскальзываю по обтесанным временем ступеням на Морскую площадь… Я появилась там одновременно с госпожой Пионией. Ее чайная телега, украшенная живыми цветами, выкатилась вслед за осликом Изергаалем. Смурной Изергааль еле переставлял сонные ноги, и Пиония – миловидная старушка в кружевном чепце – все подбадривала его веселым шепотом. – Тинави, деточка! – улыбнулась старушка, заприметив мой сиротливый облик. – Ты чего тут делаешь в такую рань? – Жуть как захотелось липового сбора! Пиония, дивясь, налила мне стаканчик «с горочкой». Я поблагодарила. И, принимая напиток из ее рук, вдруг дернулась, как от пощечины… Чай вылился на землю. – С тобой все хорошо, милая? – Пиония заботливо положила ладонь мне на лоб. Я, едва сдержав визг, судорожно кивнула и сделала шаг назад. Обнаруженная в старушке Пустота сыто оскалилась: а вот с лавочницей – все нехорошо, совсем не хорошо, ибо в ней уже сижу я! – Госпожа Пиония, вы можете – пожалуйста – ни до кого не дотрагиваться сегодня? Понимаю, звучит глупо, но… – Я определенно не знала, как быть убедительной, не вселяя лишнюю панику. – А, ты тоже ее чувствуешь? – Старушка блеснула глазами из-за круглых очков. – Какая-то грязь у меня внутри, да? – Да, – обалдела я. – А вы откуда ее знаете? – «Ее» я не знаю. – Пиония рассмеялась не по годам звонко и налила мне новый липовый сбор взамен разлитого. – Но я знаю себя. И в последние дни мне ужас как тоскливо, хотя раньше подобного не случалось. Совсем не хочется улыбаться. И у сердца будто ворочается какая-то пакость. Что это еще за новости в вашем королевстве, а, милая? – Да вот… – протянула я, дуя на солнечно-янтарный чай. – Сами хотим разобраться. Поможете? Услышав, что вся предполагаемая помощь заключается в том, чтобы пожать руку незнакомому мужчине, Пиония снова развеселилась. Ее серебристый смех действовал утешающе. Разве может быть что-то плохое в мире, где звучит такой добрый смех? – Ах, Тинави! Ну как же ты выросла! Такая ты у меня умница, красавица! – вдруг заумилялась старушка вместо прощания. Я зарделась. – И ответственная!.. Раньше и о себе позаботится не могла, а теперь, смотри, – город лечишь, если не что побольше. Какой хороший выбор, милая! Я покачала берестяным стаканчиком. Оранжевая Тинави на его дне тихо булькнула, пожала плечами. Разве ж это мой выбор? И если да, то как же я так проморгала – вместо лета, и лености, и праздности выбрала себе Пустоту? – Думаете, хороший? – Я неуверенно подергала рваное ухо. Но Пиония уже отвернулась, чтобы обслужить нового клиента. Ибо было пять утра, и на улицы начали гроздьями высыпать трудоголики. А что может настроить на рабочий день лучше, чем вкусность-другая от самой чудной старушки в округе? * * * – Давьер, подъем, ну что вы разлеглись? Я пальцем потыкала в одеяльный курган, возвышающийся над диванчиком. Диванчик сиротливо ютился в прихожей и, кажется, не был рассчитан на то, что на нем захочет поспать заросший щетиной хранитель. Но хранитель был отступником, и отступником во всем. А потому захотел. – Тинави, отстаньте… – просипели мне в ответ. Из-под одеял выпросталась рука с аккуратно постриженными ногтями. – Вы же только что ушли… – Ага, конечно, берите больше! Куча времени прошло. Почему вы не в своей комнате? – Там все опечатано. – Анте со стоном перевернулся. На лице остались красные вмятины от жесткой бархатной думочки. – Вы что, не спали? – Нет. Мне невроз замещает сон. Я прошлепала вдоль высоких окон, отдергивая тяжелые бархатные шторы. Ласковый солнечный свет залил особняк, как акварелью. – Давьер, надевайте тапки, и погнали. Денек такой славный, что стоит как можно скорее покончить с экспериментом. У меня уже есть донор. Убедимся, что Пустота уязвима, – и айда восхвалять бытие. – Какая неожиданная и необоснованная жизнерадостность. – Меня тут одна чудесная дама комплиментами завалила, вот и радуюсь. И спешу передать эстафету: вам идет эдакая взъерошенная шевелюра. Почти как тот зеленый ежик. Может, подстрижетесь, очки вернете? Чай, и нормальный характер подтянется вслед за образом? Анте зевнул и наконец-то сел. Почесал нос, прокашлялся, пригладил волосы. Человек человеком. – Я готов, – кивнул он, нашарив под диваном лаковые туфли. * * * Он-то готов. А вот Пустота оказалась не готова, как мы вскоре выяснили. Под моим пристальным взглядом Анте долго тряс сухую ладошку Пионии. Старушка по-доброму улыбалась, ее тонкие пальчики цвета фарфора безропотно лежали в большой ладони маньяка. – Не идет, – наконец нахмурился Анте. – Что не идет? Пустота не идет? – Да. Я чувствую ее присутствие в милостивой госпоже, – галантный поклон, – но она не хочет захватывать меня. – Ну а вы защиту ослабили? – Я нетерпеливо глотнула еще сбора. Уже третий берестяной стаканчик за утро. Ах, хорошо быть любимицей хозяйки! Жаль, у нее не кофейная лавка, конечно. – Ослабил. Безрезультатно. Краем глаза я зацепила отражение маньяка в одном из круглых металлических амулетов, украшавших телегу лавочницы. Картинка искажала Анте: нос получился огромный, длинный, как у волшебного бузинного народца – того, носы чьих представителей растут от лжи. Хм. Неужели Анте струсил и просто не хочет пускать Пустоту, прикрываясь якобы ее «нежеланием»? Печально. Вчера мне показалось, что он предложил провести эксперимент на себе вполне искренне. Ну как – искренне. Он же понимает, что, пока не поможет нам, Дахху не приступит к возвращению драконьего яйца. А надежда на восстановление баланса со всеми сопутствующими ништяками – это, наверное, самое главное для Анте. – Я не лгу! – почти выплюнул Давьер, скользнув взглядом по разочарованной усмешке на моих губах. – Конечно. – Я пожала плечами. – Я сейчас проверю все сама, не волнуйтесь, пожалуйста, в вашем возрасте это вредно. Пиония лукаво блеснула глазами, поправила рюши на чепчике и протянула руку уже мне: – Ах, знал бы мой сыночек, что я тут всем руки пожимаю, свят-свят бы за мою распутную душу весь день молился! – посмеялась она. Сын Пионии был саусберийским архиепископом. А в Саусборне хранителей чтят, как непрегрешимых богов, очень канонично, очень строго, обрядово и, я бы сказала, беспощадно. Куча догм ограничивает паству верующих. И догмы эти по большей части сводятся к тому, что усложняют людям жизнь. Например, рукопожатие с незнакомцем считается неприличным. Впрочем, знай сын Пионии, что его матушка не какого-то чужого дядьку трогает, а самого Теннета – может, и смилостивился бы… Не знаю. Я протянула Пионии руку. На душе снова стало жутко из-за близости Пустоты. Я выдохнула и мысленно попросила: – Унни, дай мне провести этот эксперимент, пожалуйста. Энергия заурчала, как сытая кошка, и… осталась на страже. – Унни! – насупилась я. В ответ лишь легкий плеск ручьев вселенной. – Пожалуйста. Тебя ж спасаем, дурында. Разве хочешь быть съеденной какой-то там Пустотой, а? – Ох-ох! – сказал в голове голос Дахху. После этого что-то внутри меня зашипело: будто водой плеснули на жаркий камень. Энергия бытия отступила. Я смело зажмурилась, однако Пустота, завозившаяся было иголочками, так и не рискнула заползти в меня. – Вот прах. – Я выругалась. – Не идет. – А я вам что говорил! – Давьер почему-то обрадовался. – Наверное, все равно остерегается, – предположила я. – Или уже успела поделиться. Она же не амеба, чтобы делать это бесконечно. Должен быть предел. Я хотела скорчить умную, сосредоточенную физиономию, но вместо этого зевнула, чуть не вывихнув челюсть. – Деточка! – ахнула Пиония. – Да в твоих мешках под глазами можно детей прятать! Ну что ж ты так себя не жалеешь! – Спасибо, госпожа Пиония, все нормально. Я не только себя, я и остальных не жалею… – вздохнула я. Анте глубокомысленно поддакнул, видимо, все еще недовольный ранней побудкой. – Сколько дней, говорите, вы уже чувствуете беспричинную тоску? – Три дня, милая. – Вы кого-нибудь касались за это время? – Конечно, милая. Я, когда каждый стаканчик передаю, стараюсь чуть-чуть коснуться человека. Ободрить его, утешить, похвалить этим – кому что надо. Касания лечат, что бы ни говорил мой дурашка-сынок. – Можно мы к вам еще раз вернемся сегодня? Уже втроем. Не надоедим? – Что ты, душенька! Я вам всегда рада, жизнь мою скрашиваете, молодые да веселые! – и Пиония легонько шлепнула узорчатым полотенцем задремавшего ослика. Ибо тот уже начал слегка подрагивать на всхрапах, что нарушало равновесие шаткой башни берестяных стаканов – гордости чайной телеги. – Очень, очень молодые. Всего лишь несколько тыщ лет! – тихонько буркнул мне Анте, отходя от телеги. Я изобразила, что это не смешно, и смерила его самым суровым своим взглядом. * * * Вот кого я люблю будить – так это Дахху. Потому что, за редким исключением, его не надо будить. Когда к нему не приди – свеж и бодр, как огурчик. Стучишь в дверь – и пятнадцати секунд не пройдет, как он откроет. Глаза ясные, добрые, голова набок – само внимание. Возможно, за эти пятнадцать секунд он и успел вскочить, испугаться и привести себя в порядок. Возможно, сердце Смеющегося все еще колотится от немыслимой гонки за зубной щеткой, расческой и что там еще составляет утренний ритуал мужчин. Но перед тобой Дахху является безупречно работоспособным. И это достойно восхищения. Минут двадцать, правда, мы потратили на то, чтобы ввести его в курс дела: снова рассказать о Каре и поведать о нашем плане. Зато потом дружно двинулись на Морскую площадь, да еще с приятным дополнением в виде коричных крендельков, выуженных Дахху со дна бельевого ящика. – Я там кое-что из сладостей прячу, подальше от Кадии, – доверительно сообщил друг. – А то она выучила, что все вкусное хранится в угловом серванте. Но ведь иногда и гостей хочется чем-то угостить. А после ее налетов в пещере шаром покати. Мы с Анте закивали. Что есть, то есть. Некоторыми аспектами Кад жутко напоминает саранчу. * * * Дахху применил «просвечивающее» лекарское заклятье прямо у чайной телеги, благоухающей свежими пионами и терпкими травяными отварами. Пока он это делал, губы у меня тряслись. Мысль о том, что мы, возможно, заблуждаемся и Пиония сейчас погибнет, гластер-кохскими тисками сжимала сердце. Дахху тоже был бледен. Но старушка в голубом лекарском обруче терпеливо ждала конца процедуры и лишь беззаботно обмахивалась веером из пера феникса. Мне вспомнилось, как мы весной ходили на модную выставку в Академии Художеств: там давали пасторальные картинки, к которым смелые художники прицепили чудищ в самых неожиданных местах. Пикник двух влюбленных – а под кустом скалится ойка. Мама обнимает дочку на пороге – а из декоративного пруда щерится аванк, похожий на помесь бобра с крокодилом. Так и тут. Сказочная бабушка Пиония – и внезапно явленная внутри нее Пустота… – Вот! – воскликнул Смеющийся. Обруч затормозил на уровне груди, окрасился в багровый. Нашим взорам снова явились искра и черная клякса. От кляксы тянулись уже три нити. Дахху свернул заклинание. Пиония чуть слышно перевела дыхание, но тут же расплылась в еще более широкой улыбке. – Три пуповины – учтем. Но они все равно не объясняют, почему Пустота «не идет». – Давьер сложил руки на груди. – Это может быть как лимит распространения, так и нежелание твари общаться с нами. – Хм… – Я отзеркалила позу маньяка. – И что же делать? Это был безадресный вопрос. Клянусь. Но Дахху решил иначе. Друг метнул на меня быстрый взгляд искоса. Затем, кроликом скакнув вперед, перевесился над телегой и двумя руками схватил Пионию – почему-то за горло. Видимо, оттого, что руки лавочницы были заняты круглобоким заварочным чайником. – Ты что творишь! – Я подпрыгнула. – Все интереснее и интереснее, – рассмеялась старушка, отцепляя от себя побелевшие пальцы лекаря. – Ой, мальчик, что ж ты так разволновался! Но спасибо – подарил мне чудесное чувственное приключение. – Я же говорил, он самый нормальный из вас, – вполголоса брякнул Анте Давьер и коснулся запястья друга. – Чист. Я поспешила и сама в том убедиться. Действительно, чист. – Значит, все-таки лимит, – выдохнула я. – Хорошему дню – хорошие новости! – разулыбался Смеющийся. Пальцы его дрожали от пережитого стресса. Анте принялся рассуждать вслух: – Вероятно, каждая клякса Пустоты может «родить» только две новых. Одна пуповина тянется от «пустоты-матери». Две других – к «пустотам-детям». Тогда если в человеке мы видим три черных нити, то он уже не заразен. – Так и ползет их веселая семейка по Шолоху, обозревает достопримечательности из чужих тел… – пробурчала я и согласилась: – Да, теория неплоха. Идемте, нужно проверить ее на других зараженных. Пиония долго махала нашей троице на прощанье. * * * Наш поисковый маршрут – весьма бестолковый – пролегал через Нижний Закатный Квартал. Когда мы поравнялись с поместьем Мчащихся, я попросила своих спутников подождать и завернула к Кадии. – Идти на прогулку с ушлепком? – Услышав мое предложение, подруга изумленно вскинула точеные бровки. – Ты издеваешься? Я пожала плечами: – Я обещала, что не оставлю тебя на обочине своих планов. Вот и не оставляю. Она крякнула и с неохотой вылезла из-под пушистого одеяла. Оказалось, что подруга снова спала в ночнушке из Рамблы. Почему-то «рубашечная» связь с Анте Кадию не смущала. Удивительно, сколь по-разному мы выставляем себе границы допустимого. Чешуйчатая рубаха чуть подалась мне навстречу, узнавая, но потом лениво обмякла. – Она прям как кошка, – похвасталась Кад. Подруга села за туалетный столик, достала из ящика серебряный гребень и через зеркало покачала головой: – На прогулку с вами я не пойду. Груби Драби завалил работой: Башня магов прислала нам наводки, говорит, что черные колдуны раздухарились. Очень много странных смертей в лесу на этой неделе. Так что я на внеочередное дежурство… – Ого, – сказала я и быстро прикинула про себя: про смерти известно, значит, убивает не Пустота. Ну хоть что-то. Отражение Кадии погрозило мне расческой. Рамбловская рубаха заволновалась, будто хихикая. – Я рада, что ты посвятила меня в свои планы, – сурово возвестила стражница, – но не рада вашему общению с Анте. Смотри, чтобы он не запудрил тебе мозги. – Ничего он со мной не сделает. Я держу ухо востро. – Ну-ну… А то еще дождется, пока ты отвернешься, и воткнет тебе нож в спину – в поисках халявной унни, как у него водится. Я еще раз пообещала быть внимательной. Потом послала подруге воздушный поцелуй и покинула дом Мчащихся. * * * У нас ушло еще несколько часов на то, чтобы найти новую жертву. Вернее, не жертву, а донора. Донора Пустоты. Предприятие ознаменовалось успехом, когда мы свернули к пойме реки Вострой, и вокруг неожиданно разлилось веселье вываливших из Академии студентов. Мы с Анте бросались к ним с воплями «Опрос! Поучаствуйте в опросе!» и за руки хватали всех без разбора. Дахху терпеливо стоял в стороне и поддерживал иллюзию фирменных фартуков у нас на животах: «Опросы шолоховской гильдии библиотекарей. Большое книжное спасибо за ответ!» Ясен-красен, таинственное «спасибо» в качестве награды не слишком вдохновляло. Но библиотеки – это важно. А потому студенты сначала вежливо отвечали на рукопожатие, а потом уже убегали от нас, отнекиваясь работой, учебой, помощью фермерам и прочими – обязательно добродетельными – делами. У троих оказалась Пустота внутри. Этих мы сразу, не слушая возражений, под ручки утаскивали на скамейку. – Но я опаздываю! – ныли студенты. – Мы соврали. Мы не из библиотеки. Мы Ловчие. – Я с улыбкой поднимала рукав летяги, а Дахху незаметным заклинанием разжигал мою татуировку изумрудным светом. – На вашем курсе есть самозванец, заражающий всех и каждого жуткой иноземной болезнью. Вы в зоне риска. Надо проверить. Ведомственная татуировка с круглым глазом ястреба действовала на легковерных студентов как наркотик. Они тотчас сдавались, представляя, как приятно будет потом хвастаться «зоной риска» и доверием, оказанным им госслужащими. Они закрывали глаза и расслаблялись, как мы и просили. Всем мы в итоге соврали, что у них все хорошо. Но это было не так. Пустота жила в студентах. При этом у двоих ребят мы увидели по три нити, сбегающих от кляксы. И эти Пустоты уже не могли делиться. А вот у третьей девушки – аспирантки – лекарское заклинание выявило только две пуповины. И именно эта девушка стала нашим донором. Ее Пустота нырнула в руку маньяка как родная. Он лишь тихо скрипнул зубами. – Спасибо за уделенное время, до свидания, – прошипел Анте вслед убегающей с криками «Ну и задержали вы меня!» аспирантки. Я замысловато подвигала бровями: – Она в вас? – Во мне. – Хранитель поморщился. – Вот и чудненько! Дахху, – я повернулась к другу, – надо опять эту девушку просветить. Она разозлится, конечно, но важно понять, поменялось ли количество нитей после заражения. Друг с готовностью кивнул и снова кинулся догонять нашего «донора» – почему-то зигзагами. Издали я наблюдала, как Смеющийся остановил девушку, рассыпался в извинениях, раз пять поклонился по-старомодному и – вечное обаяние ботаников! – создал вокруг нее еще один лекарский обруч. Обруч полз-полз, дополз до груди. Дальше все по накатанной: багровый цвет, клякса. И… Уже три черные нити. – Та-да! – Я ликующе подбросила в небо свою широкополую шляпу. Анте с любопытством следил за тем, как негодующая аспирантка после процедуры замахивается на Дахху учебной сумкой… Но потом очень мило прощается. Что-то он там, небось, опять не то сказанул поначалу. Друг антилопой поскакал к нам. На ходу он колданул еще один лекарский круг – для маньяка. Нам явилась та же самая картинка: Пустота. А от нее – лишь одна нить. Черная нить, стремящаяся в сторону убежавшей девушки. – Всемирная сеть Пустоты… – пробормотал Давьер, задумчиво ощупывая свою прозрачную грудину. Я азартно потерла ладони: – Значит, если мы с вами просветим весь город сразу – то увидим одним махом всех зараженных! Всю паутину. Враг перестанет быть невидимым. Дахху погасил заклинание, отдышался и с грустью возразил: – Это технически невозможно. И еще нам сначала нужно научиться удалять Пустоту. – Вот-вот, давайте поторопимся с экспериментом, – поморщился маньяк и с силой помассировал грудь под хлопковой рубашкой. – Черт бы подрал эту гадость внутри. * * * Проводить ритуал решили за пещерой Дахху. Вернее, над пещерой. Жилище друга было выбито в скале, вырастающей на опушке леса за садами Аутурни. Обратный склон этой скалы представлял собой холм – покатый, травянистый, густо заросший фейкиным борщевиком. Двухметровые зонты борщевика надежно укрывали от посторонних глаз. Это было на руку: мало ли как пойдет эксперимент? Я сначала заартачилась, не хотела лезть на зеленую «крышу»: – Борщевик ведь ядовитый, вы чего?! – Только не фейкин, – возразил Дахху и приставил к стене дома хлипкую лесенку. – Этот как раз очень полезен. Используется для лечебных декоктов. И усмиряет душу. – Что ж ты раньше не сказал! Я бы только тут и спала, когда я у тебя ночую, – вздохнула я и покарабкалась наверх, в сюррелистичное зонтичное царство. Там, в бело-зеленых зарослях, мы сели кружочком, дружно приняв позы лотоса, привычные для чьяги. Расставили коленки по сторонам, собрали кисти рук щепотками и устаканили их поверху. Все это непредумышленно. То ли пары борщевика шалили, то ли мы подсознательно искали вселенской гармонии. – Позовешь бокки? – попросила я Смеющегося. – Я думал, мы сначала хотим посмотреть на то, как искра борется против Пустоты без внешнего вмешательства? – Что-то мне подсказывает, что его искра из трусливых, – фыркнула я, и не думая понизить голос. Средние пальцы Давьера медленно выпрямились в ответ на эту реплику. О, какой интересный модифицированный лотос! Мы уже собрались начать эксперимент, но нашему уединению помешали. Там, внизу, кто-то заколотил в дверь пещеры. Дахху недоуменно сморщил нос, потом подполз к краю скалы и свесился вниз. Я с беспокойством подумала, как бы его не перевесил его огромный, длинный, тяжелый шарф. – Андрис? – удивлению Дахху не было предела. – Здравствуй! – Йоу, лекарь, привет! – бодро ответствовала невидимая нам Ищейка. – Как дела? Ты сейчас, случайно, не свободен? А то я закрыла одно дело на Плавучем рынке, и как раз подоспел обеденный перерыв. Я прямо там взяла готовую форель – вкусную, приготовленную на углях. Но она оказалась такая крупная! Точно надо с кем-то поделиться. Вот я и решила к тебе завернуть – тут же буквально за углом. – Откуда ты знаешь мой адрес? – поразился Дахху. – Да я однажды тут Тинави выдергивала. Ты тогда дверь открыл. Мы еще не были знакомы, но я тебя запомнила. Вот и сложила один плюс один. Судя по голосу, Ищейка странно нервничала… – Привет, Андрис! – Я рывком свесилась рядом со Смеющимся. – А на четверых твоей форели хватит? Йоукли мгновенно залилась краской, от самой шеи и до челки – аккуратно подстриженной, блестящей челки, которую приминали ее железные очки. Но улыбка Ищейке не изменила. – Наверное, хватит, – приветливо сказала она и под хлопотливое бормотание Дахху полезла к нам по приставной лесенке. Делать нечего: пришлось напомнить Андрис про танцовщицу и Пустоту… Ибо Анте уже сходил с ума от «грязи внутри» и требовал немедленно начинать представление. Да и вообще. Мы болтаем – а заражение ширится… Так что эксперимент начался под рыбу. * * * – Карл, Авена, Рэндом, Селеста, Дану, – отчеканила я имена всех богов-хранителей, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в искре Анте. Бывший хранитель покачал головой, мол, нет, милая, братики и сестрички у меня эмоций не вызывают. Я с патетическими интонациями присовокупила: – Отец Небесный! Тишина. Искра прежнего размера, Пустота рядом с ней – в абсолютном, пугающем комфорте. Теперь уже дерзнул Дахху: – Милый Теннет, вспомни: ты спасаешь брата от молнии, это прекрасный поступок, а потом теряешь магию – и вот ты страдалец, но ты осознаешь, что это было не зря… Искра Давьера вдруг уменьшилась. – Это еще почему? – подскочила я. Маньяк прошипел сквозь зубы: – Потому что я злюсь, когда вспоминаю об этом. А вы должны вызвать положительные, черт вас дери, эмоции! – Да что поделать, если вы ничего хорошего в жизни не чувствовали! – Я расстроенно развела руками. – Теннет, а что насчет драконов? – вдруг улыбнулась Андрис. Две ямочки придавали ее круглым щечкам игривый акцент. Давьер задрал одну бровь вверх. – Вам же нравятся драконы? Всегда нравились? Как же вы не уследили, что они лишились королевы… – настойчиво продолжала Андрис, – и остались совсем одни… И сожгли Мудру! Ни за что, как оказалось! Стыдно вам за своих воспитанников? А? Вам стыдно, Давьер? А за то, что лекаря чуть не угробили? А теперь он сидит, вам верит! Стыдно, я же вижу! Искра маньяка дернулась, раздуваясь, как свеженькая магическая сфера в лампе при первом включении. А Пустота от нее отодвинулась. Почти незаметно. Как, бывает, мы отодвигаемся от нечистоплотного горожанина, вдруг плюхнувшегося рядом с нами на скамью. Вроде и невежливо уползать – а вроде и никаких сил нет на месте остаться… – А что, стыд – это хорошее чувство? – шепотом спросила я Дахху. Тот неопределенно пожал плечами, зачарованно наблюдая за тем, как искра хранителя реагирует на учиненный Ищейкой допрос. – Так, все! – Я энергично хлопнула ладонями по коленкам. – Мне кажется, конкурс тяни-толкай, явленный нам в господине Анте, убедительно доказывает, что искра таки имеет влияние на Пустоту. Ну и отлично. Запускаем бокки. Дахху сложил пальцы, прошептал заклинание. Анте меж тем усмехнулся: – А знаете, мне даже понравилось. Когда-то, помнится, еще до прихода в Шолох, я любил, бывало, тратить деньги на психоаналитиков… Жаль, что они тогда не видели воочию реакции моей искры на их слова. Так добираться до нутра куда увлекательнее и четче. Кхм-кхм. Итак, бокки?.. – Сейчас будут, им нужно время! – заволновался Дахху. И впрямь – несколько минут спустя почти прозрачные на дневном свете бокки-с-фонарями туманом проскользнули сквозь заросли фейкиного борщевика. Дахху что-то провыл на стародольном, и бокки, как всегда, без единого слова, скользнули Анте Давьеру в ноздрю, один за другим. – Йохан Штраус! – Маньяк охнул от неожиданности. И тотчас заинтересованно опустил подбородок к груди – хотел увидеть, что будет дальше. А дальше все было так. Бокки летучими мышами скользили по прозрачному – благодаря заклятью – телу Анте. Следуя указаниям Дахху, они осторожно подбирались к Пустоте. Мы смотрели за ними, как за рыбками в аквариуме. – Анте, а если она вас убьет? – вдруг жалобно спросил Дахху то же самое, что и я вчера на балконе. Я ожидала агрессивного повтора «ну и плевать», но маньяк вместо этого тихо, натужно объяснил: – Если так, есть шанс, что она умрет вместе со мной. «Нельзя убивать богов» – один из двух постулатов Отца. Расплата – твоя собственная смерть. Правда, не факт, что я все еще считаюсь богом… Ах, черт, больно как! – Он хрипло вскрикнул и умолк. Три неравномерных, разноразмерных искры подобрались к Пустоте. Но она ловко расплывалась, как масло на воде, не давала зажать себя в тиски. – Ну, ловите же ее! – Андрис азартно подалась вперед. – Пожалуйста, не подведите… – пробормотал Дахху. Зрачки Анте внезапно расширились. Кадык дернулся. Пустота, продолжая уворачиваться, начала потихоньку пульсировать. Очень плохой знак! Может, искра не была прямой угрозой для Пустоты – как и обещал хранитель. Но когда несколько искр начали давить на кляксу, клякса врубила режим тревоги. И имевшихся искр не хватало, чтоб ее прижать, – слишком скользкая, тварь, ужом выворачивается. – Анте! – ахнул Смеющийся, увидев вибрацию. Маньяк криво ухмыльнулся. Удар Пустоты. Так. Новый удар, жестче. У нас осталось несколько секунд. Что делать? Еще одного бокки позвать не успеем… И, значит, сейчас Давьера высосут, как высосали вчера вечером Кару. О нем все забудут, и, казалось бы – велика потеря, какой-то маньяк, но… «Ну уж нет!» – подумала я, срывая с ремня Андрис Йоукли бронзовую табакерку. Говорят, адреналин в крови несказанно увеличивает скорость нашей реакции – во много, много раз. Охотно верю. Иначе как объяснить, что я за считаные мгновения успела вытряхнуть из табакерки ошарашенный призрак Иладриля в ночном колпаке, рявкнуть ему: «Нападай на кляксу!» и вдобавок придать ускорения хорошо выверенным пинком от унни?.. Судя по всему, Иладриль при жизни был понятливым малым. Потому что он не стал, как это бывает у стариков, зависать передо мной, бесконечно трясти головой и переспрашивать: «Что? Нападать? Зачем? А это законно?» Вместо этого призрак со своей едва полыхающей – но все же наличествующей – тенью искры ввалился в прозрачное тело Давьера, как иной пьянчужка вваливается в пятый за вечер бар. И заткнул собой ту щель между трех других искр, сквозь которую пыталась вылиться пульсирующая Пустота… И тотчас «наши» преуспели: как четыре охотничьих собаки (Иладриль на роли щенка), они сжали Пустоту, не давая ей обратить Анте в подобие древнеиджикаянской мумии. Искры давили до тех пор, пока Пустота не лопнула. Вместе с ней лопнула, как перетянутая струна, и нить-пуповина. А «пришлые» искры, столкнувшиеся, будто мячики для тринапа, разлетелись по сторонам; невольными птичками упорхнули куда-то за пределы лекарского круга и, соответственно, нашей видимости. Привет тебе, не всегда понятная физика ворожбы! Анте Давьер, все это время сидевший с лицом соляной статуи, выдохнул и как-то обмяк. Чист! – Получилось! – первым очухался Дахху, вскакивая на ноги. – Ура-а-а! – поддержала его я. – Мы знаем, как лечить Пустоту! Мы с другом, как бешеные кочевники, пустились в пляс, обнимаясь и хохоча. Андрис Йоукли усмехнулась, глядя на это вдохновляющее зрелище: – Пойду искать наших героев антипустотной битвы. И куда их только унесло… Иладри-и-и-ль! Бо-о-ок-ки! – и девушка скрылась в зарослях борщевика. Анте Давьер лишь, как сидел, так и завалился на спину. – Что, нравится жить все-таки? Даже без магии? – подтрунила я. Он не ответил. Побелевшее лицо хранителя было устремлено по направлению к высокому, бесконечно высокому синему небу. Нулевой пациент Если факты противоречат моей теории, то я сочувствую фактам. Командор Груби Драби Финн После эксперимента мы разошлись. Дахху с маньяком отправились к нашему «донору», чтобы опять просветить аспирантку и посмотреть, что случилось с ее Пустотой и нитями после «выздоровления» Анте. Йоукли вернулась в Иноземное ведомство – ее обеденный перерыв подошел к концу. – Значит, Полынь не помнит про Кару, а я помню? – уточнила Ищейка на прощанье. – Ага, – кивнула я. – Класс! – Андрис тряхнула головой, и ее коротенький хвостик весело подпрыгнул на макушке. «Маленькие победы обиженной девушки, – прыснула про себя я. – Чем не утешение! Помимо форели для «лекаря», конечно…» У меня же была своя миссия. Я надиктовала Дахху кое-какую ташени, а потом пошла домой – взять Мараха. Во-первых, филин наверняка скучал в одиночестве (молчаливые кормежки от Анхелы, моей кухарки, не в счет). Во-вторых, мне нужно было быть на связи. А Карлова магия, несмотря на все свои плюсы, не избавила меня от необходимости упрашивать, уговаривать и поглаживать моего перистого почтальона, коли я хочу отправить кому-то письмецо. * * * Я открыла витую садовую калитку и пошла по гравийной дорожке к коттеджу. Там, вдали, за душистой стеной из сирени, за лужайкой, поросшей жасмином, за пиниями-двойняшками, на моем высоком крыльце перетаптывались двое. Две темные фигуры в балахонах, столь неестественные на дневном свету. Я замерла. Все предыдущие разы, когда на моем участке оказывались незваные гости в плащах с капюшонами – будь то бокки или Ходящие – заканчивались плохо. Я медленно, крадучись, полезла сквозь кусты к крыльцу. Чужаки не разговаривали, зато активно жестикулировали. Так, будто колдовали. Или общались на языке глухонемых. «Кто это и что они здесь делают, прах побери?» – пробормотала я. Будто в ответ на мои слова один из чужаков патетично воздел руки к небу. Широкие рукава скользнули вниз, обнажая локти, и я увидела, что кожа «балахона» покрыта зеленоватой рыбьей чешуей. – Ол`эн?! – ахнула я, с треском вываливаясь из кустов прямо на парочку белых кроликов. Пока кролики сматывались, на прощанье отдубасив меня задними лапами за то, что я испортила им романтический момент, «балахон» снял капюшон и помахал мне. Это действительно был Ол`эн Шлэйла, как всегда, безмолвный. Тотчас вторая фигура – рослая, почти двухметровая – чуть ли не кубарем скатилась с крыльца. – Тинави, так тебя растак! Ты же весь сюрприз испортила! – вознегодовал Мелисандр Кес. Он жестом фокусника сорвал с себя плащ и остался в куда более привычных ему кожаных штанах и льняной рубахе. – Откуда… Откуда вы взялись?! – ошарашенно спросила я, поднимаясь с газона. – Прямо сейчас – из карнавальной лавки. Я запланировал нам эффектную встречу с театральным настроением и неожиданным снятием масок. Очень жаль, что ты, моя маленькая Ловчая, где-то бродишь вместо того, чтобы сидеть дома, – и тем самым губишь любые сценарии на корню. Ну да ладно уж, непредсказуемые девушки по-своему очаровательны, – хмыкнул Мел и, обняв меня, костяшками пальцев с силой повозил по моей макушке. Это предполагалось милым взъерошиванием волос, но по факту напоминало снятие скальпа. Рыбьеголовый лишь моргнул пару раз огромными, слегка затуманенными глазами. Потом приветственно приложил руку ко лбу и поскорее накинул капюшон обратно. – Но что вы делаете в Шолохе? Ол`эн, особенно ты? – Я продолжала недоумевать, отпирая дверь и пропуская этих двоих в гостиную. Ол`эн Шлэйла начертал на маленькой табличке, которую вытащил из широкого рукава балахона: «Твой друг вернулся за мной. Я буду жить в Шолохе». Я показала ему большие пальцы, искренне обрадовавшись. И лукаво подмигнула: – Что, Ол`эн, мир уже не падет? Раз ты рискнул покинуть Рамблу? Уголки рта у рыбьеголового опустились… Он обреченно затряс головой и печально умостился в моем каминном кресле – таком же сером и грустном, как и сам тихий лодочник. – Рискнул! Покинуть! – прервал нас Мелисандр, и его зубы сверкнули жемчугом на фоне загорелого лица. – Да кто его спрашивал! Я вытащил беднягу из такой же, как была у меня, клетки со скатами. Поди не покинь селедочное царство после этого! – Когда ты же успел за ним вернуться? – поразилась я. – И как? Мел рухнул на диван и по-свойски улегся, закинув ноги на подколотник и сцепив руки замком на затылке. Глаза его неистово сверкали – господин Кес казался каким-то полубогом с этими белыми кубиками удачи, прыгающими в глубине зрачка. Если бы кто-то попросил меня назвать самого блистательного из моих знакомых, сейчас бы я назвала его… Он был как заряженный магический артефакт. Мне на секунду даже стало грустно от того, что я не пошла с Мелисандром на квест: вдруг бы сейчас тоже так пылала страстью и энергией? Патологоанатом меж тем радостно поведал, качая мыском ноги: – Я вернулся за Ол`эном в тот же день, как мы расстались. Очень меня расстроила наша с тобой ссора. И оказалось, что поговорки не врут: удача сопутствует смелым. Я дошел до небольшой деревушки, на краю Смахового леса, закупился там. Потом арендовал лодку, заплыл подальше и давай орать посреди моря, что морская владычица… Гм… Не очень хорошая дама. Блесны мигом повылезали, давай в меня своими трезубцами тыкать, а я и согласился на арест. Безропотно весьма с ними вниз проследовал. Но там… – он заговорщицки подмигнул, – но там я уже был наготове – у бедолаг не оставалось шанса. Я подорвал рыбацкую взрывчатку, за которой как раз и ходил в деревню, а потом быстро нашел Шлэйлу и взорвал вход в его клетку. Дальше по накатанной – хватаем эх-ушкье и айда на свежий воздух. В общем, я считаю, мы знатно повеселились. Да, Ол`эн? Рыбьеголовый поднял табличку: – «Да». Я, почесывая довольно клекочущего Мараха, только головой покачала: – С ума сойти… Да тебе и впрямь колоссально везет, Мел. – Ага. – Он широко улыбнулся. – Это у меня интуиция такая хорошая. В последние три месяца просто на ура работает! Сам поражаюсь. Ну и вообще… Я же всегда был красавчиком, как считаешь? Что в образе историка, что – афериста. Я подтвердила. Потом спохватилась: – А почему вы в Шолох-то вернулись? Что, за очередным амулетом? – Все гораздо лучше! Жизнь, как это и бывает, превосходит даже самые смелые ожидания. В моем случае – в позитивном ключе, за что ей низкий поклон… Мы уже собрали все амулеты. Я от удивления так сильно дернула Мараха за остренькое ушко, что он заухал, будто плотоядная выпь – злобно и басом, нехило так напугав Ол`эна в кресле. Мелисандр сиял, как свеженькая монетка прямиком из подвалов Казначейства: – Мы со Шлэйлой чудесно сработались. Он с наскоку переводит тексты, над которыми я целыми днями сидел. Так что да. Все шесть амулетов Хинхо у нас. – Поздравляю! – искренне восхитилась я. – Только комплект все равно неполный. – Мелисандр поморщился. – Седьмая вещица – не амулет, но очень нужна для полноты картины. – Для полноты какой картины? Мел пространно обвел руками невидимый плавный контур: – Общей картины. Потом объясню, детка. Скажи пока, как попасть в ваш дворцовый некрополь? – Это еще зачем?! – Недостающая деталь хранится как раз там. В самом центре. В кургане есть, как я понимаю, некое надгробие – мы это так расшифровали, да, Шлэйла? – Рыбьеголовый кивнул. – Вот к нему мне и надо. Я подсыпала филину еще корма, пожевала губами и призналась: – Боюсь, твоей стелы уже нет. Мы ее сожгли. – Что-о-о? – вскричал Мелисандр, вскакивая с дивана. – Сожгли?! – Да. Мы там все сожгли. И всех – жили там одни гады. Вот так развлекаются настоящие шолоховцы, – развеселилась я, радуясь, что тоже могу похвастаться кой-какими приключениями. Потому что от Мелисандра исходила такая бешеная, такая свободная, пропитанная морской солью, что ли, энергетика, что рядом так и хотелось превратиться в героиню приключенческих романов. – Прям-таки сожгли? Разве камень горит? – подозрительно нахмурился он. – О, если пламя магическое – все горит. Еще как горит. Почти как и от драконьего, – закивала я. – А кто это у вас магическим пламенем промышляет? – Мел скрестил руки на груди. Глаза его метали гром и молнии. Даже солнце, казалось, смутилось от обиды господина Кеса и поспешило убраться из моей гостиной – втянуло яркие лучики обратно на небо, и поминай, как звали! Комната поблекла и похолодела. – М-м-м. Проще всего сказать, что мой друг Дахху, – задумалась я. Взгляд Кеса резко потух… Саусбериец упал обратно на диван. Уже как-то отнюдь не весело. – Правда, что ли, седьмой элемент загадки был под курганом? – расстроилась я. Саусбериец кивнул. – Мне жаль, Мелисандр… А что это было? Он поколебался. Лицо его по очереди выразило печаль, потом недоумение, потом странное облегчение. Какая-то тень пробежала по его лицу – будто птица махнула крылом, улетая прочь… Мелисандр моргнул и вдруг удивленно пожал плечами: – Если честно, я вдруг понял, что слишком всем этим увлекся. – Он замер, прислушиваясь к себе. Потом, подумав, кивнул: – Да. Будем считать, это знак. Пора, прах побери, взять небольшой перерыв. Пока крыша совсем не уехала от одержимости! – Он снова вскочил, с размаху шлепнул меня по плечу. – Нет, погоди! – Я возмутилась. – Это же история моего деда Хинхо! Я хочу все знать! Но меня вдруг прервала бело-фиолетовая ташени со знаком семиконечной звезды на крыле. Птичка весело впорхнула в приоткрытое окошко и, чирикнув, плюхнулась мне в руки, после чего классически развалилась, даже без последнего «прощай». Марах ревниво скосил на нее глаза и недовольно надулся… «Вас готовы принять через час. Уровень двенадцатый, третий кабинет. Не опаздывайте». – Ой, прах, – сказала я, поднимаясь. – Мел, Ол`эн, мне надо идти. – Вот так всегда. – Кес пятерней взъерошил свои отросшие, морем пропахшие волосы. – Ох уж эти женщины! Стараешься, совершаешь в их честь подвиги… Ну не в их, хорошо. Ну не подвиги, я понял. И все равно – какое вероломство – уйти! С кем же нам общаться? Перед кем рассыпать жемчужины авантюрных историй? «Не знаю», – написал Ол`эн. И, честное слово, даже почерк у него был разочарованным. Я вздохнула и черкнула на бумажке адрес Чрезвычайного департамента. – Помните Кадию? Обычно она жаждет общения после работы. А работа у нее скоро закончится. Найдите ее, и, гарантирую, вы восхититесь тем, как она умеет слушать. – Совсем другой разговор. – Кес выхватил у меня адрес. – Вы не обиделись на меня? – уточнила я, вместе с ними выходя обратно в сад. Старые добрые кролики, издали меня завидев, огромными скачками умчались прочь, оставив после себя немилосердно раскопанные розы… Мстители фиговы. – Не обиделись, – подтвердил Мелисандр. Но ни глаза его, ни облик в целом уже не горели тем энтузиазмом, что прежде. Он казался усталым и грустным – на переносице залегла морщина, уголки рта опустились, и я вспомнила вдруг, какая, в сущности, невеселая у него судьба… «Прах, – в ужасе думала я, отлавливая случайного перевозчика, – прах, боюсь, я худшая хозяйка на свете – так расстроить гостя за неполные полчаса!» Но меня ждала Пустота – и, к сожалению, я не могла пренебречь ею. * * * Башня Магов – самое высокое в Шолохе здание, устрашающая витая ракушка, шпилем взрезающая небеса, – была, как всегда, строга и белоснежна. Я прошла три досмотра до того, как меня пропустили в главный коридор – тот, что шелковой лентой опоясывает Воздушную Шахту – центральный колодец, идущий сквозь все этажи. Страшный страх для тех, кто не любит высоту. Говорят, дважды в год отчаянные самоубийцы перепрыгивают через низкие перила коридора и летят, летят – вернее, падают вниз, надеясь на эффектный уход… Но на уровне второго этажа маги соорудили специальную «тормозную подушку» – поэтому неудачливые бедолаги зависают попой кверху над главным холлом вместо того, чтобы стать красочной лепешкой. Чародеи осторожно опускают их и отправляют прямиком в Лазарет, советуя в следующий раз выбирать «не такой выпендрежный способ свести счеты с жизнью». Тем не менее я отвлеклась! Главный коридор, нежно прозванный «кишкой», – это как бы лестница без ступеней. Он длинный, пологий и все время забирает вверх. Намотав по нему кругов пятьдесят, ты доберешься до верхушки Башни, где в кабинете из слоновой кости восседает Архимаг. К счастью, мне не нужно было идти так высоко. Меня ждал «всего-то» двенадцатый уровень – отдел по контролю за Темными Искусствами. Там работала госпожа Эрика из Дома Пляшущих. Эрика была старинной подружкой нашего наставника, магистра Орлина. Помню, она несколько раз приезжала к нам, чтобы прочитать курс лекций по практической магии и рассказать серию забавных баек о склочных чародеях, населявших Башню Магов. Иногда анекдоты госпожи Эрики органично перетекали в откровенное зубоскальство. Тогда магистр Орлин, смущенно хмыкая, прерывал подружку, оттаскивал ее в угол и что-то сурово ей внушал, посверкивая глазами из-за очков-полулун. Эрика жеманно пожимала плечом: «Мои коллеги и правда настоящие стрекозлы, Орли, ребяткам стоит знать о таком заранее», – но магистр был непреклонен. Эрика возвращалась к классной доске, извинялась за свое непочтение и резко сбавляла градус сплетен. Мы лишь разочарованно вздыхали… – Госпожа Эрика, здравствуйте! – Я зашла в кабинет ведьмы. Комната благоухала лавандой и лимоном. Сама Эрика сидела за массивным серым столом и перебирала бумаги. Голову дамы перетягивал шелковый платок лимонного цвета, бантом завязанный на лбу. Тугие сиреневые кудряшки Эрики (привет, чернила!) торчали поверх этого ободка, как нежные побеги кресс-салата в садовой кадке. Ведьма поднялась мне навстречу. Лицо ее выражало недоумение, и я, казалось, слышу, как винтики в мозгу Плящущей пытаются отыскать информацию о том, кто я, собственно такая. – Я Тинави, ученица Орлина, – напомнила я. – Вот, записалась к вам на прием. Лицо Эрики просветлело. Она пригласила меня сесть в замшевое сиреневое кресло. Надо сказать, сама Эрика тоже была сиреневой. В смысле, ее наряд. Вообще, кабинет дамы содержал в себе только три цвета: желтый, серый и лавандовый. Я даже как-то смутилась своей неподходящей по колориту одежды и тревожно оглянулась: может, на крючке у двери есть плащи и тапочки для гостей? Чтоб не выпадали из гаммы? – Чем я могу вам помочь? – Ведьма шевельнула пальцами так, будто вяжет невидимый носок – и передо мной появились блюдечко с джемом и чашечка крепкого кофе. – Боюсь, в Шолохе появилась одна неприятная зараза магического характера… – и я рассказала ей о Пустоте. Правда, мне пришлось изменить кое-какие факты. Так, я не упомянула о своем «шестом чувстве», вместо этого сообщив, что впервые кляксу мы обнаружили как раз при помощи лекарского круга. Места для смерти танцовщицы в моей истории тоже не нашлось. И про богов я смолчала. Но я все равно рассчитывала на какое-то понимание Эрики, легкую тревогу, что ли… Зря. – Спасибо, что сообщили. – Госпожа Пляшущая продолжала рассеянно штамповать документы на столе. Иногда она отвлекалась на то, чтобы вспороть ножом какую-нибудь ташени – бумажные птички то и дело влетали в звездчатое окно за спиной ведьмы. – И что теперь? – спросила я. – Надо вылечить людей? И остановить распространение, верно? Мы можем напечатать материал об этом в «Вострушке», но чтобы горожане восприняли все серьезно, нужен комментарий Башни Магов… А то скажут – очередной журналистский бред. Эрика пожевала тонкими губами, подкрашенными кнасской помадой. Взяла в руки писчее перо и начала крутить его так и эдак, как будто это перо и было моим вопросом и она старательно обозревала его со всех сторон, прежде чем вынести вердикт. Вдруг дверь кабинета открылась. В помещение впрыгнул молоденький эльф – ростом чуть выше меня. – Госпожа Эрика, еще две жертвы! – отрапортовал эльф. Мелодичный голосок чародея мог поспорить с ловцами ветра, а серое одеяние – эдакий саван – прекрасно вписывалось в обстановку кабинета. – В Пятиречье нашли трупы одиноких путников. Изъедены целиком, до костей. Снова будто муравьи погрызли. – Рузенблашхен! – Госпожа Эрика задохнулась от возмущения и усердно замигала глазами на меня. – У меня прием, ты что, не видишь? Эльф захлопнул зубастую пасть (тридцать два зуба – почти человечьи, но чуть заостренные) и перевел на меня испуганный взгляд. Я, сидевшая вполоборота, дружелюбно ему помахала. Обожаю эльфов. – Ой, – сказал Рузенблашхен. – Ой. Извините. Два трупа, госпожа, еще два трупа… И он попятился из кабинета, на пороге задев каскад колокольчиков высокой прической (сплошь шпильки и мука – для «благородного» белого цвета. Ох уж эта эльфийская мода). – Что за трупы? – заволновалась я. – Сколько же их всего, если на «еще два» вы даже не среагировали? И почему муравьи? Эрика вздохнула и наманикюренным коготком подцепила новую стопку бумаг в углу стола. – Спасибо за предупреждение о Пустоте, госпожа Тинави. – Мой вопрос про трупы она проигнорировала. – Мы учтем информацию. Но, как я поняла с ваших слов, это именно болезнь. Значит, обращайтесь в Лазарет. – Да нет, это не болезнь – это существо! Я неправильно выразилась. Это отдельное существо, опасное, злое, иномир… иноземное! – поспешила разъяснить я. – Тогда приведите мне это существо. Отдельно от жертвы. Мы изучим его и примем меры. – Эрика облокотилась о стол и снова склонилась над документами, ясно давая понять, что она погружена в чтение, а наша встреча окончена. – Спешки нет, я так понимаю. Я поколебалась еще с минуту, не зная, как лучше действовать. Устроить истерику, что ли? Нет, боюсь, тогда меня просто выведут отсюда под белы ручки… Ну ладно, Пустота. Мы сами с тобой разберемся. Какая-то мысль свербела в голове. Что-то мелькнуло в словах Эрики – что-то важное – что я никак не могла ухватить. Я вышла обратно в «кишку» Башни Магов. Сходство с вышеупомянутым органом коридору придавало то, что вся башня внутри была выкрашена в кирпично-красные цвета, а стены мягко закруглялись в пол и потолок, избегая каких-либо углов. Двери в кабинеты были овальные. Ну и Воздушная Шахта, конечно, – тоже круглая при взгляде сверху. По дороге вниз, в одной из зон отдыха для магов, возле узкого овального окошка «кишки» я заприметила эльфа-чародея. Из длинной узкой трубочки, воткнутой в резной мундштук, он выпускал нежно-перламутровые мыльные пузыри. – Курим на работе, а, Рузенблашхен? – подмигнула я. Эльф вздрогнул. Его черные глаза – один сплошной зрачок, ни радужной оболочки, ни белого яблока – округлились: – Но я же в окно! Я кивнула: – И вообще, это всего лишь вода с мылом, понимаю и одобряю. Скажи мне вот что, Рузенблашхен. С учетом этих двух новых трупов у нас всего сколько – пятнадцать? Шестнадцать? – Да нет, тринадцать пока… – вздохнул эльф и выпустил пузырь такого размера, что тот еле пролез в раму. – Тринадцать, – удовлетворенно отметила я. – И что, всех как будто муравьи загрызли? Рузенблашхен перестал курить и поспешно засунул мыльную трубку в накладной карман льняного балахона. Другой рукой прижал к себе папку с рабочими документами – с нее на меня пялилась, мерцая семью остроконечными лучами, символическая ведомственная звезда. Эльф свел брови к переносице: – Не имею права обсуждать с незнакомками! – и он пошуровал прочь по коридору. – Это реальные муравьи, Рузенблашхен? Или все-таки просто чары? – обреченно крикнула я вслед ему. Чародей не ответил. Я поежилась. Все чаще мелькавшие контекстом насекомые пугали. Ведь настолько же, насколько я не любила муравьев, их любил Зверь… Пока я наматывала круги вниз, силясь выбраться из магической «кишки», ко мне прилетела знакомая ярко-алая ташени. «ВОЕННОЕ ВЕДОМСТВО, АЛЛЕЯ. ПУСТОТЕ ПРИДЕТ КОНЕЦ! ЖДЕМ», – гласила записка. Вот почему, интересно, Дахху так многословен в абсолютно неинтересных случаях и так сдержан – в моменты истины?.. * * * Анте и Дахху сидели на каменной скамье в тенистой аллее Полуденного Ситца, которая по правому фронту огибала комплекс Военного ведомства. На аллее расслабленно фланировала публика всех сортов – вечер был погожий, и большая часть Шолоха уже вывалила на променад – любимый вид столичного отдыха. Солнце еще не скрылось, но на город уже выползал туман. В его золотой дымке фигуры горожан казались размытыми акварельками, не до конца овеществленной фантазией творца. Тополи и платаны над ними низко склонялись друг к другу, аркой венчая аллею. Над песчаной дорожкой крутилась пыль, поднятая шагами гуляющих. – Ну как? – нетерпеливо спросила я, подходя к Дахху и Анте. – Изумительно! – ответил Дахху. – Мы знаем, как уничтожить Пустоту одним махом! Друг отлепился от скамьи и взволнованно заходил туда-сюда: – Проведя несколько опытов, мы убедились, что черные кляксы не просто связаны друг с другом посредством нитей-пуповин. По сути, Пустота оказалась единым существом. Мы сказали, что она распространяется как пирамида, помнишь? Растет из единой точки вниз и вширь. И каждый зараженный связан с тем, кто его заразил, и с тем, кого заражает он сам. По сути своей, подобный механизм неуловимо напоминает финансовые пирамиды, которыми в прошлом веке баловались аферисты Кнассии… – Так. Хорошо! – я подбодрила Дахху. Друг набрал в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться очередным объяснением, но маньяк Анте прервал его: – In brevi, разрушаешь верхний уровень – и нижний распадается сам по себе. На практике это выглядит так: лечишь заразившего – выздоравливают зараженные. Осознав эту емкую сентенцию, я подпрыгнула: – Но ведь это все меняет! Значит, нам всего-то и надо, что найти нулевого пациента? – Да, – кивнул Анте. – Но это не так просто. – Вообще-то очень просто, – возразила я. Маленькие веселые феечки, заменяющие мне мозговые извилины, тихонько шебуршились в черепной коробке. Что-то они нашептывали. Что-то они там сообразили. Надо только прислушаться… «Иномирное существо». «Болезнь». «Видимо, пролезла через Междумирье, пока дверь была открыта». «Приведите мне это существо. Отдельно от жертвы» – но как, если ее не бывает вне жертвы? «Да это же ЭЛЕМЕНТАРНО!» – хотела заорать я, но вместо этого заорал Дахху. И совсем другую фразу. – Что с ним?! – крикнул друг, глядя куда-то вдаль. В тридцати метрах от нас некий прохожий – фетровая шляпа, бархатная мантия, тросточка в руке – вдруг затрясся и упал как подкошенный. Гулявшие тотчас плотно обступили его, будто сигнала ждали. Мы ящерками проскользнули между их охающими рядами и оказались на пустом пространстве в центре толкучки. Труп седовласого мужчины – сухое, скукожившееся тело без кровинки – не оставлял сомнений. Такой же труп, как у Кары. Привет, Пустота. – Как это случилось? – пробормотала я, а толпа так же внезапно, как появилась, начала рассасываться… Ибо стоило кому-то хоть на долю секунды отвести взгляд от мертвеца – и человек забывал о только что увиденной смерти. – Черт, – сказал Анте Давьер. – Черт! – повторил он с чувством. – Я бы счел это признаком того, что мы спугнули Пустоту экспериментами. – В смысле? – Возможно, она сворачивается. Бежит из Шолоха. – И что, по ходу дела убивает людей? – в ужасе просипел Дахху, который все это время стоял не моргая – боялся забыть о трупе. – Да. Вытягивает всех своих «деток» обратно к мамочке, чтобы сбежать единым фронтом. Начинает с нижних рядов, то есть последних заболевших. Не факт, конечно, – но похоже на практику пирамид. – ЧТО?! – взревела я. Сердце пугало своей колотьбой. Где-то вдалеке мне послышались еще крики взволнованной толпы, обнаружившей – ненадолго – новый труп… Нельзя ждать ни минуты. Я одной рукой схватила Дахху, другой – Анте Давьера. Не успели оба удивленно поинтересоваться, что происходит, как руки мои начали наливаться опасно-оранжевым светом – как разгорающийся в ночи вулкан… Анте изменился в лице: – Тинави, только не говорите, что вы собираетесь Прыгнуть! Вы же новичок! Нас может расщепить! – А может и не расщепить, – сказала я. – Унни! К Лиссаю! – Почему бы и нет? – сказала унни. – Это не подхо… – заорал Анте, но не успел завершить свою фразу. Мир – этот полный страха, и смерти, и ужаса, и одновременно – жизни, света, побед, любви, – в общем, весь этот грешный мир – исчез. * * * Мы втроем – к счастью, не расщепленные – с грохотом обвалились на холодный пол Лазарета. Больница уже перешла на режим ночного освещения. Потолочные магические сферы отключились. Горели лишь небольшие розовые шарики, каждый размером с кулак, щедро рассыпанные вдоль коридора, прямо по полу. Они всегда напоминали мне ядовитые болотные поганки: те так же тихо мерцают и переливаются в ночной мгле, даря сомнительное ощущение покоя. Я подскочила, как неваляшка, мимоходом убедившись, что старые ссадины на коленях снова со мной. Прямо передо мной во мраке тихо белела дверь в палату. Сзади Анте и Дахху валялись на полу – кажется, без сознания, но уж точно при всех конечностях. Да, надо будет потренироваться Прыгать так, чтобы не выводить спутников из строя. И еще кое-что пошло не по плану, я так погляжу… – Почему мы оказались снаружи палаты?! Я просила внутрь! – вслух возмутилась я. Ну не то чтобы по-настоящему возмутилась, но решила, что унни стоит знать о моем недовольстве. Вряд ли у энергии мироздания есть жалобная книга, но вдруг. Как ни странно, я сразу же получила ответ на свой вопрос. Весьма, хм, неожиданный. – Потому что, – чьи-то цепкие пальцы ухватили меня сзади за плечо и резко развернули, – потому что я зачаровал эту несчастную палату! И поставил сигнализацию, направленную против незваных гостей. Какого пепла ты здесь делаешь, Тинави? Твоя угроза на дубе оказалась реальной? Глаза Полыни полыхали. Звенящие колокольчики в прическе нагоняли драмы. – Так, Полынь, расслабься и пусти меня в палату, срочно! – Я сбросила с плеча руку куратора. – Видишь этих добрых молодцев на полу? У нас не увеселительная прогулка! – А что тогда? – мигом заинтересовался Ловчий. – Потом объясню, защиту убери! – взмолилась я. Он оценил мой взъерошенный вид, кивнул и сложил руки лодочкой, готовясь к заклинанию. Но уже мгновение спустя раздался жуткий треск – и Полынь, как срубленный ясень, рухнул на пол. – Дахху! Ты с ума сошел?! – Я задохнулась от неожиданности, увидев над бессознательным куратором своего друга, бледно-зеленого, отчаянно сжимающего в руках занесенную цветочную кадку. Кадка эта только что со всей мощью глиняных изделий заехала Ловчему по голове, что и стало причиной бесславного падения Полыни. – Охранные чары долго снимать, а у нас люди умирают… – извиняясь, пробормотал Смеющийся и, поправив шапку для смелости, решительно шагнул к белой двери в палату. На ней как раз проявилась тонкая багряная паутина – и тотчас бесшумно осыпалась. Дахху зашел внутрь. Сзади на полу что-то невнятно простонал Анте Давьер. Я не стала ждать, пока он оклемается. Я осторожненько обогнула распростертого Полынь и вбежала в белизну палаты, пахнущую лекарственными травами. У нас действительно умирают люди… Прости, куратор! Портал Больнее всего там, где никто не видит. Надпись, выцарапанная в дупле иссохшего дуба По сравнению с таинственными, зеленоватыми в ночи коридорами Лазарета палата принца казалась пыточной камерой – столь белой и бескомпромиссно-стерильной она была. Лиссай сидел на длинной узкой койке, заправленной так туго, что на простынях не виднелось ни единой морщинки. Будто взяли живое, веселое лицо кровати и растянули на пяльцах. Так иные фанатики растягивают свежепойманных бабочек в альбомах… Подобное старание всегда до странности угнетает. Дахху вошел в палату героически, широким шагом, с задранным подбородком. Полосатый кончик шарфа лихо подпрыгивал у него за спиной. Но стоило другу столкнуться с непонимающим взглядом принца, как он замер. Смущенно и растерянно, будто на невидимую стену наткнулся. Я же вбежала в комнату с привычно панической рожей. Украдкой обернулась: как там Полынь, не дрыгается? Не дрыгался. Мое появление остановило Лиса, который уже недвусмысленно тянулся к тревожному колокольчику на стене. – Тинави! – звонко воскликнул Лис, заприметив меня. – Вас все-таки пустили к-ко мне? Я уж думал, умру в изоляции!.. – Он разулыбался и теперь скользнул по Дахху куда более милостивым взглядом. – Так это ваш друг? Точно. Я помню. Господин Дахху, а вы могли бы умерить свои эмоции? У меня в глазах рябит. От этих слов Смеющийся очнулся и сразу же умоляюще на меня вытаращился. – Лиссай! – Я подошла к принцу. – Можно я сделаю кое-что, а вы не будете задавать вопросов? – К-кажется, это становится классикой наших отношений? – Не-не-не, в этот раз все во имя короны! И дело очень серьезное. Правда. – Я понизила голос. Принц перестал улыбаться и внимательно посмотрел на меня. И я снова будто почувствовала Карлову магию, которая бурлила в его крови – точно так же, как и в моей. Но пока неизученная. Нераскрытая. Хотя близкая, подступающая. Из-за этой магии присутствие Лиссая порождало во мне до странности волнующее настроение. Хотелось петь, плясать, устраивать беспутную духовную обнаженку и верить в лучшее. Честное слово, этот отстраненный, бледный, веснушчатый Лиссай действовал на меня, как переносное Святилище. Человек-междумирье… – Хорошо, – согласился Лис. – Я в вашем распоряжении. – Тогда закройте глаза и не шевелитесь, что бы вы ни услышали. Он так и сделал. В комнату вбежал Анте Давьер. – Да почему Лиссай-то?! – рявкнул он, и принц нахмурился от звука чужого голоса, но глаз не открыл. – Цыц! – сказала я маньяку и пальцем указала на лекарский круг, который уже голубым обручем поднимался вокруг Его Высочества. Анте, недоверчиво сопевший у меня над ухом, издал удивленный возглас, когда в хрупкой груди принца проявилась Пустота. – Хм! – сказал маньяк. – Хм, это очень странно. – Странно, что я могу быть права? – огрызнулась я. – Именно. – Маньяк кивнул, с недоумением вглядываясь в Пустоту. Я смотрела туда же. На сей раз клякса была жирная, чернее ночи, с маслянистым ободком по кругу. Ободок этой Пустоты слегка пульсировал и скворчал, как пережаренные боковины глазуньи на сковородке. Я привычно взяла Дахху под локоток, упакованный в теплый кашемировый свитер, и шепнула другу: – Зови побольше бокки. У нас всего одна попытка. И если Лиссай умрет… Вряд ли мы себе простим. – Вряд ли ты себе простишь, – машинально поправил Смеющийся. И после паузы пояснил: – Я себе и тех, прежних, не прощаю, Тинави. Его чудные руки с длинными холеными лекарскими пальцами уже вовсю творили заклинание призыва. В приоткрытое окошко палаты – скучное слюдяное стекло, никаких тебе дворцовых мозаик и сиреней – ввинчивались, один за другим, выброшенные бокки. – Минутку… – Анте Давьер сделал шаг вперед. Мы со Смеющимся обернулись к нему. Лиссай покорно, дисциплинированно остался без движения, неестественно прямой. – Минутку! – повторил Давьер, и его льдисто-серые глаза расширились. – Вы видите муравья? – Шолоховский маньяк обвинительно ткнул пальцем в самый грудак старательно обмершего Лиссая. Я сощурилась. И впрямь. Из маслянистой корочки Пустоты вылез муравей. Вульгарный. Рыжий. С налитым брюшком и двумя злыми усиками, шарящими туда и сюда. Я не знаю, где на самом деле был этой муравей. Под воздействием просвечивающего заклинания мы видели его очень ясно, но в реальности… В реальности он, видимо, двигался прямо по нутру принца, игнорируя анатомию. Прямо сквозь легкие, ребра, семь слоев эпидермиса – вот это все. Муравей полз, слегка хромая на левые ножки, кособоко наглея, пока не выполз на пижаму. Там муравей споро скатился вниз, как по детской горочке, и, оказавшись на полу, выбрался за пределы лекарского круга… Я наступила на него каблуком. – Еще один, – мрачно констатировал Анте Давьер. И да… Из каемочки Пустоты в самом сердце Лиссая уже лез – боком, неловко, как в слишком узкую дыру – другой муравей. – Что за ерунда? – ошарашенно пробормотала я. – Дорогие друзья, люди продолжают гибнуть. Я ведь впускаю бокки, все по плану? – Дахху, нервничая, стал потирать мигом вспотевшие ладони. Вокруг друга вились спиральки невоплотившихся бокки-с-фонарями. – Да, – сказала я. – Нет, – сказал Анте. – Да, – сказала я еще раз, пожестче. – Нет. – Маньяк метнул глазами две хорошеньких и сугубо фигуральных молнии. – Тинави, господа, у вас точно все в порядке? – забеспокоился Лиссай. Анте Давьер рывком шагнул к принцу и просунул руку прямо в лекарский контур. Оказавшись внутри тревожно багровевшего кольца, конечность бывшего хранителя стала почти прозрачной. Фаланговые кости маньяка безапелляционно ткнули в грудину принца. Туда, где сидела, будто на солнышке загорая, Пустота. Вернее, в ее маслянистую окаемку. – Вот это, – едва не прошипел Анте, – вот это – портал. Портал в другой мир, даже в другое измерение, мать его четырежды за ногу через все скандальные Босховые триптихи. А вы хотите убрать Пустоту, которая затыкает портал, как жирная пробка. Такая жирная, что мимо нее пролезают лишь муравьи, и те – хромые. Убери ее – и все, шлюз распахнется, к нам легко влезет что побольше. Закончив речь, маньяк вытащил руку из лекарского контура. Я проводила глазами очередного муравья, просочившегося в нарисованное серо-белыми красками тело Лиссая. – Почему вы думаете, что это портал? – Я нахмурилась. – А откуда, по-твоему, эти твари выползают? – резонно возразил маньяк. – Смотри! – и, снова потревожив контур (Дахху уже зубами скрипел, силясь стабилизировать снова и снова грубо прерываемое заклинание), он двумя руками разорвал на Лиссае пижамку. Принц дернулся: – Вы себе что позволяете?! – Лис, я вас умоляю, подождите минуту, тут небесные разборки! – взвыла я. – Шестьдесят, – сказал Лис. – Что? – Пятьдесят девять. М-да, вот и кончилось монаршье терпение… Ладно, учтем. – Дахху, прерви лекарский круг, – попросила я друга. – Но у нас люди умирают… – шепнул Смеющийся. И расцепил пальцы. Лиссай снова предстал пред нами во плоти, в красках, с порванной пижамой. На уровне груди у него был черный надрез в виде полумесяца. Не нормальная царапина, нет – будто узенькая щель в открытый космос. Я прикрыла рот ладонью и невольно отступила назад. Где-то там, за открытым лазаретным окном, вдруг запела птичка-зарянка. Ее веселый мотив никак не сочетался с похоронным биением моего сердца. Из надреза в Лиссае бочком, убого, выполз новый муравей. – Портал, – мрачно повторил Анте. – Это портал в царство Зверя. Говоришь, Авену и Лиссая закинуло в Хаос? Ну вот стоило поинтересоваться у сестренки, не приходилось ли им там с кем-то контактировать или драться, прежде чем выбраться. – А почему бы вам не спросить меня? – Принц прервал обратный отсчет и снова вступил в беседу. – Да, у нас с госпожой Авеной возникли неккоторые сложности. – Сложности? – нервно сглотнула я. – К-к-конечно. – Принц безмятежно кивнул. – Тинави, у нас не было времени поговорить об этом, но то, что я пережил… Вас бы удивило это. Никкогда прежде мне не приходилось спасаться от погонь, и драться со странными существами, и видеть так-к-кие необычные миры. Я вам обязательно расккажу… – Вас ранили, отвечайте?! – заорал Анте Давьер. Дахху подпрыгнул от этого вопля и чуть не отпустил лекарский обруч. Я тяжело сглотнула. Лиссай поджал губы и вздохнул: – Да. Много раз. К-к сожалению, я не так-к хорош в битвах, к-как хотелось бы… Один раз меня даже взяли в плен. Но госпожа Авена спасла меня, и достаточно быстро. – В плен? – Я ахнула. – К-как раз после этого Авена решила, что лучше, если я проведу остаток нашего путешествия без сознания. Так что очнулся я уже в Мудре. Но два месяца в плену были, к-конечно, весьма мучительны. – ДВА МЕСЯЦА?! – взвыла я. Анте дернул плечами: – Время везде идет по-разному, что вас удивляет? Я смотрела на принца во все глаза. Небо голубое, а я-то думала, что Лиссай спал во время всех своих запредельных приключений. И что они длились столько же, сколько мои. А так… Ох, пресветлый Карланон. Насколько же не везет бедному Лису. И… Может, я зря не воспринимаю его серьезно? Может, вообще большинство людей пережили намного больше, чем мне со стороны казалось? Анте что-то еще поспрашивал у Ищущего про его пленение в царстве Хаоса. И про надрез в груди, который Лис… Не видел. И не чувствовал. Потом маньяк хмыкнул, повернулся ко мне: – Тинави, ты, когда принца в некрополе целовала, Пустоту чуяла? – Откуда вы знаете про поцелуй? – вспыхнула я. Как береговой маяк-побратим, стыдливо вспыхнул и Дахху, единственное мое доверенное лицо в том рассказе. Смеющийся! Трепло! – Что? Вы к-кому-то расск-казали? – заволновался щепетильный Лис. Тут уж я не стала церемониться – пульнула в принца свеженькой унни, чтоб заткнуть ему уши и рот заодно. Переборщила… Принц уснул и вдобавок застыл как истукан. Ладно. Может, оно и к лучшему, потом разбужу. – Чувствовала или нет? – гаркнул Давьер, нависая надо мной, как злая кобра. – Не чувствовала… И мы с вами на «ты» не переходили… – отшатнулась я. Маньяк лишь в ладоши хлопнул: – Потому что Пустоты и не было тогда! Не было! Был только портал. Звериные приспешники сделали себе лазейку в заложнике. Этот дурак, – указательный палец на Лиссая, – не дал Авене осмотреть себя после пленения. Якобы негоже чужой даме его голым видеть. Отлично просто. Вот и сработал план с порталом. Вам троянского коня подогнали, поздравляю. Но эта межгалактическая опухоль, дурная, тупая, безголовая Пустота случайно вползла в заготовленный коридорчик и заняла тут почти все место. Никому, кроме муравьев, не протиснуться! Уберем Пустоту – запустим куда более крупных приспешников Зверя. Нам этого не надо. Считай, сама судьба сыграла на руку – подкинув Пустоту! Глаза маньяка блеснули одурелой радостью. Будто он реально думал, что судьба есть. И что она нам так помогла. – Пустота все равно уже сворачивается. – Я пожала плечами. – Сворачивается и убивает горожан. Так что, Дахху, пускай бокки! – к концу фразы мой голос набрал решительности. – Пока она не ушла, у нас есть время подумать. Лучше немного смертей сегодня, чем много – потом, – зашипел Анте. Я швырнула унни и в него тоже. Не знаю, дозволяет ли подобное всемирная субординация, но… Пусть помолчит, жалкий трус. Или прахов умник. Глупо – знаю. Но… Если кого-то можно спасти сейчас – надо спасать сейчас. Потом, как говорится, всякое бывает, и рыба-меч рожает. Потом всегда есть шанс все переиграть, наткнуться на волшебную помощь извне, нарастить – внезапно – мозгов, коих будет достаточно для решения новой проблемы. Но никогда не стоит верить в принцип «меньшего зла». Нет меньшего зла. Есть зло. И есть нежелание с ним бороться. – Запускай бокки, – повторила я Дахху из Дома Смеющихся. Друг поколебался, но кивнул. Он тоже знает – спасать надо сейчас. Действовать надо сейчас. Жить – сейчас. Удаление Пустоты-прародительницы началось. * * * Пустота долго боролась с искрами бокки. Я меряла палату шагами, то и дело давя все новых и новых хромых муравьев. За окном совсем стемнело. Черничная ночь с любопытством заглядывала в белоснежную палату принца, охала голосом совы-сипухи, всплескивала ручьями-руками и спешила убраться подальше от тех непотребств, что мы здесь творили. Я нервно потирала виски. Как быстро сворачивается Пустота в городе? Лишь бы Пиония выжила. Лишь бы выжил мастер Улиус. Других зараженных я не знала лично. Их было жаль – но не до такой межклеточной паники, как упомянутых двух. Бокки – добрый десяток – продолжали сражаться со злой, остервенелой, пришлой Пустотой. Ожидание убивало. Я прислонилась к дверному косяку и закрыла глаза. Кто-то ободряюще взял меня за руку, и я понадеялась, что это – очнувшийся Полынь. Мол, поднялся в коридоре, тряхнул своей удивительной головой – мигом все понял, подошел и выбрал себе роль в постановке «бокки против Пустоты-матери». Но нет. Это был Дахху, валящийся с ног, вцепившийся в меня ровно с теми же надеждами, с какими цепляются за забор, таблетки или письменный стол в зависимости от диагноза. – Ты почему такой дохлый? – шепотом испугалась я. – Направляю духов… А ты что, думала, они сами эту Пустоту выдавливают? – пробормотал Дахху, вперив напряженный взгляд в поле боя. Наконец, команда оранжевых искр под его командованием одержала победу над кляксой. Бокки разгромили Пустоту. Утробно взвыв – за «пустотами-дочками» такой акустической привычки не водилось! – жирная иноземная фиговина втянулась в никуда. Нити-пуповины лопнули. Чернота во все еще прозрачной груди Лиссая исчезла… Сбежала далеко-далеко. Заражать другие миры. А может – долгие столетия восстанавливаться. Кто ее знает, чужемирную хищницу. Под пристальным оком лекарского обруча осталась лишь маслянистая каемка звериного портала – и ее звездная середка. Стоило Пустоте сбежать, как портал-полумесяц в груди принца дорос до полноценной круглой «луны». Из глубин портала свободно посыпались насекомые. Прямо по списку иллюстрированной энциклопедии, будь она проклята за мою испорченную детскую психику! Анте, все еще немой из-за моего заклятья, нечленораздельно взвыл. Прикорнувший в строго вертикальном положении Лиссай толчками подрагивал из-за выползающих из него тварей. – Проверь зараженных, Дахху! Нам удалось победить Пустоту? – попросила я друга, подпрыгивая меж тем вплотную к принцу. Наверное, Дахху мне кивнул. У него иногда случается: вместо голоса использует мимику, даром что собеседник за спиной, отвлечен или вообще орет из другой комнаты… Так или иначе, я услышала лишь удаляющийся топот дружеских шагов. Сама я прижала руку к пульсирующему порталу в груди Лиссая. Не очень героически. Но… Как бы вы закрыли портал? Портал в иное измерение? Не знаете? Вот и я не знаю. Магистр Орлин не учил нас думать о других измерениях. О Зверях. О падших хранителях. О том, какой не на штуку глобальной проблемой могут обернуться банальные тараканы, сверчки, цикады, кузнечики и другие мерзкие членистоногие… Поэтому я подошла к проблеме строго по-бытовому – заткнула дыру кулаком. Со стороны, наверное, казалось, что я бью Лиса в некоем замедленном кадре имаграфа. Хрупкая девушка с неуправляемым шалашом волос вперила кулак в голый грудак худощавого Высочества и взирает на него снизу вверх с мрачным неудовольствием. Самая та картинка для агрессивных феминисток! Как и следовало ожидать, мой трюк не удался. Тараканы, сверчки и прочее с ТОЙ стороны так рьяно вгрызлись в мою слабую человечью плоть, что я мигом отдернула руку. Ну да. Они же целых людей обгладывают, как мы знаем. Что им какой-то кулачок с двумя серебристыми колечками «на удачу». Более того, я с ужасом поняла, что портал немного увеличился. Как будто после побега Пустоты у него появились удивительные способности к росту. Теперь из дыры в принце лезли твари покрупнее. Они все меньше походили на картинки из словаря. И все больше – на кошмарный сон. Кузнечик с длинными кусачими клешнями на голове, как у краба. Сверчок с башкой пустынного льва. Муха с глазами на нитках. В общем, цирк космических уродов… Выругавшись, я решила повторить свой трюк из-под некрополя – создать непробиваемую защитную сферу. Только модицифированную. Не вокруг себя, а вокруг портала. Чтобы сфера не выпускала тварюг наружу и тем самым замедлила проникновение звериных приспешников в Шолох. Я наспех сплела заклятье, и вокруг дырки в груди Лиссая появилась прозрачная плошка. Будто на принца нацепили горчичник. Я утерла пот со лба, тихонько выдохнув. Сфера стала быстро наполняться приспешниками Зверя. Когда внутри «горчичника» их стало слишком много, Анте вдруг взвыл: – М-м-м-м! – И хранитель правой рукой ткнул в Лиссая, а левой изобразил «волка» из театра теней: начал бить большим пальцем о четыре других, будто «кусал» что-то. Я ахнула, поняв, что он имеет в виду: насекомые начнут прогрызать тело принца, раз им мешает сфера. Я разбила собственное заклинание… – М-м! М-м-м! – снова замычал Анте Давьер и ошалело захлопал в ладоши, привлекая внимание. Н-да, кажется, кто-то любит играть в пантомимы. – Вы можете закрыть портал? – с надеждой спросила я. – М-М-М! – Голос Давьера окрасился новыми полутонами. Я отпустила «его» заклинание. – Так можете? Самое время! – повторила я. Анте так недвусмысленно отвел глаза, что я задохнулась обреченностью. Между тем комната планомерно наполнялась стрекотом, шуршаньем крылышек, ворсистым перетиранием лапок. По палате летали, ползали и прыгали несколько десятков мелких тварей. Еще столько же успели сбежать. Вылетающие из Лиссая насекомые сначала дезориентированно зависали в воздухе, потом стремительно бросались к окну. Мы их не интересовали – к счастью. Видимо, главной задачей было распространиться как можно шире… Анте подбежал к окну и захлопнул его. Потусторонние твари начали биться в стекло, как самые банальные летние мухи. Правда, уже секунд пять спустя разбили его и рванули, свободные, в пряную синеву засыпающей столицы… Маньяк выругался и повернулся ко мне. – Закрыть портал могут только настоящие хранители. – При слове «настоящие» голос Анте едва заметно дрогнул. – Но! Я знаю, как заморозить его. – Заморозить? – Во времени. Моя специальность. Это будет временная мера – каламбур случаен – но не такая временная, как стекло или ваши барьеры… Смотрите-ка, он опять на «вы». Вот и правильно. – Диктуйте. – Я кивнула. Заморозить время! Звучит непросто. Но мы справимся. Я справлюсь. – Вы не справитесь, – будто в ответ на мои мысли, категорично покачал головой Анте. – Вам не хватит опыта в плетении таких заклятий. Они не из вашего мира. – И что же вы предлагаете? – проворчала я, отчаянно выбивая чечетку ногами. Танец мой был не слишком изящен, но до некоторой степени убийственен. Хотя бы звериную «пехоту» прополю… Небо голубое, это, в конце-то концов, позорно даже – мировое зло обернулось тараканами! Прозаичность Зверя бесит меня куда больше, чем если бы он явился огненным ангелом с испепеляющим взглядом, вот честное слово! Между тем Анте задумчиво кивнул: – Но я могу забрать вашу унни – и сам заморожу портал. Это замедлит прибытие войск Зверя на несколько дней. – Что?! – Я, замерев на одной ноге, изумленно обернулась к нему. – Мне нужна ваша унни, – повторил он чуть громче. Скромненько так. Будто за кофейным столиком сахар попросил. – Ты совсем ошалел, маньяк?! – взвилась я. – Я не пойду на это! – Во-первых, мы на «ты» не переходили! – рявкнул Анте. – Во-вторых, что, не нравится идея самопожертвования? Я буквально потеряла дар речи. – Вы ведь хотите закрыть портал, Тинави? – Анте сначала отмахнулся от пролетавшего мимо него кузнечика с крыльями бабочки, а потом обвинительно ткнул в него пальцем: – Или вы хотите, чтобы в ближайшее время весь ваш обожаемый город наполнили вот эти твари? Обратите внимание – это самые мелкие. Стоит порталу немного еще вырасти, и… – Маньяк явно собирался развернуть передо мной жуткую картину будущего, но я не дала ему договорить: – Оказывается, Кадия была права на ваш счет. Но я не собираюсь умирать, Давьер, – холодно ответила я. Глаза маньяка округлились: – А кто говорит про умирать? – Ну а как же? Забрать чужую энергию в момент потухания искры – ваш любимый способ словить халявной силы! – Конечно, я не собираюсь вас убивать! – Маньяк чуть за голову не схватился. – Вы же Карланонова! Просто отдайте мне немного унни! – Как? – опешила я. – Он что, не объяснил вам? – Давьер злобно ругнулся и скороговоркой прочеканил: – Отлавливаете унни на сильную эмоцию – максимально сильную, какая в вас преобладает, соблазняете ее каким-то мощным колдовством, когда она придет, будет уже у вас в руках – просто швыряете ее в меня. Неоформленную. Я заберу. – Почему тогда вы сказали про самопожертвование? – уточнила я. – Для унни вы станете неблагонадежным другом. Вполне вероятно, она не захочет больше с вами общаться. Никогда. – «Друг-тусовщик». – Я кивнула. – Точно. Карл когда-то говорил… – Карл совсем свихнулся со своими техномирами, – проворчал Анте Давьер. – Вы что, уже начали? – удивился он. Я действительно начала. Рассудив, что моя преобладающая эмоция – это гнев, я стояла, сжимая и разжимая кулаки, и пыталась припомнить все то дерьмо в своей жизни, которое могло вывести меня из себя. Парад ненависти венчал, конечно, Зверь. Дальше я застопорилась, потому что, как выяснилось, не такой уж я злобный человек, как мне казалось… Я не боялась потерять связь с унни. «Каждый заслуживает и сто тридцать первой попытки», – сказала она мне на днях. А кому еще верить в этом мире, если не энергии бытия? Пока я пыжилась, Теннет подошел и щелчком сбил с меня гусеницу, уже распахнувшую зубастую пасть: – Поторопитесь, Тинави. Я начинаю думать, что быстрее было бы убить несколько пациентов в соседней палате. Заморозка времени займет минуты три. Представляете, сколько еще тварей просочится сквозь принца? И да. Соберите максимум унни. МАКСИМУМ. Если не хватит – вам конец. Я поджала губы. Прикрыла глаза и вновь начала вдохновенно соблазнять энергию бытия своей ненавистью к… Прах побери. Да было бы к кому!.. Вдруг мои потуги прервал скрип двери и недовольный голос Полыни: – А сколько именно энергии она должна собрать, чтобы фокус удался? «Не сбиваться, не сбиваться! Я всех ненавижу, У-У-У, как я всех ненавижу!» – думала я, судорожно сжимая веки. – А-ха-ха, продолжай, это даже забавно! – отвечала поганка-унни голосом Дахху. Меж тем Анте отмахнулся от Полыни: – Не мешайте, Ловчий. Лучше снова прилягте… Но раз встали – так займитесь тараканами. – Нет, сколько? Сравнимо с энергией двух человеческих жизней? – Куратор пристал, как банный лист. Я знала эту его интонацию. Начинает говорить так – не отвяжется, пока своего не получит. Анте тоже это почувствовал, видимо: – Двух не хватит. – Трех? Семи? Дюжины? – Может, семи… Вы что, решили мне кого-то на заклание привести? Прямо сейчас? – неприязненно предположил маньяк. – Почти, – сказал Полынь. И оба умолкли. Хм. Я, встряхнувшись, вернулась к самокопанию. Но тут в палате раздался страшный грохот. Не то чтобы у нас до этого было тихо: сами понимаете, комнату наполнило уже никак не меньше полусотни иномирных насекомых, жужжащих и звенящих. Но сейчас грохот был вполне повседневный. Шолоховский такой. Строительный. Так в Речном управлении бахают на мостовую туши выловленных из реки кракенов. А в Казначействе – обрушивают на весы стопудовые мешки со свежими монетками. – Вы его сохранили?! – Анте выкрикнул эту фразу с неподдельным изумлением. Я не удержалась и открыла глаза. Полынь, по чьему виску ползла засохшая струйка крови (привет, цветочный горшок от Дахху), эдак небрежно, выпендрежно, плечом опирался об огромный камень. Камень – настоящий кусок скалы высотой не меньше полутора метров – возвышался в центре комнаты. Темно-багровый, он пестрел желтыми пульсирующими прожилками и, казалось, был живым. Где-то там. Внутри. – Это же улика. – Полынь снисходительно посмотрел на маньяка и дернул в сторону камня острым подбородком. – Используйте! Давно ж собирались, да? – Тинави, отпускайте унни… – ошалело пробормотал Анте и подошел к кровавику. Мне не требовалось разрешение, потому что я уже это сделала. Кровавик я видела первый раз в жизни, но сразу догадалась, что это он. Наряду с черной краской из Мудры, этот редкий камень славился тем, что умел накапливать энергию. Именно в него шолоховский маньяк этой весной сгонял унни, украденную у своих жертв. В кровавике, или, по-научному, гематите, хранилась, поблескивая, жизненная энергия садовника Олафа Сигри, пособницы Давьера леди Айрин и других прошедших «Ночную пляску». Честно говоря, я никак не ожидала, что Иноземное ведомство сохранит камень с заключенной внутри него халявной энергией. А Ловчий не только ожидал, но и знал, где этот камень – в два Прыжка – раздобыть. Как же хорошо, что есть Полынь!.. Пока я размышляла над всем этим, Анте Давьер положил ладони на камень. Нежно, будто ящерку хотел приласкать. Гематит задымился, и зрачки Давьера расширились, поглотив радужную оболочку. Теннет начал плести заклинание. Перебирая пальцами, он медленно разводил руки, будто открывая кому-то объятия. В пространстве между его ладонями начали появляться некие астрологические символы: тонкие золотые рисунки, обозначающие планеты и созвездия, небесные карты и календари, а также изображения рук, глаз и зеркал, помещенных в причудливые схемы… Все эти эмблемы, поблескивая и мерцая, крутились вокруг своей оси и вокруг Теннета. Они приближались и отдалялись, и Теннет вглядывался в них, выбирая какую-то конкретную, нужную ему фигуру. Наконец, выбрал: циферблат, заточенный в многоугольники и полумесяцы. Хранитель щелкнул по схеме пальцем, и она вдруг обернулась песочными часами. Теннет схватил их двумя пальцами и повернул горизонтально. Они замерли – потом осыпались пеплом… Мне вдруг стало сложно дышать. Свободной рукой хранитель начал делать такой жест, будто водой брызгал, и вокруг принца Лиссая стала разрастаться и крепнуть стеклянная сфера. Лиссай оказался будто заключенным в прочное стекло имаграфа. Теннет что-то протянул нараспев и, неожиданно упав на колени, стукнул ладонями по мраморному полу Лазарета. Свет в магических сферах замигал. Полынь с любопытством уставился на свои болтавшиеся на цепочке часы. Стрелки у них бешено, с жужжанием, закрутились. Закрутилась и вся комната, закрутилась я, закрутились сбившиеся в стайку приспешники Зверя, пушечное мясо в армии Небытия… Я подумала, что меня сейчас стошнит от подобного насилия над вестибуляркой. Полынь жадно оглядывался, запоминая, что к чему, и смотрел на маньяка с тщательно скрываемым уважением. Теннет проорал какое-то многосложное слово с превалирующими в нем звуками «тс» и «ш», а потом снова ударил ладонями об пол. Кружение остановилось. Комната вернулась в свое нормальное состояние: белое и унылое. Лиссай, портал и кучка насекомых живописно замерли в центре палаты. Они были будто помещены в золотой янтарь. Уменьши эту композицию раз в тридцать – получится симпатичный такой кулончик на шею. Только и надо, что металлической проволокой оплести да на цепочку надеть. Анте поднялся с пола, кивнул нам с Полынью: – Советую вам поскорее разобраться с теми, кто уже проник в Шолох. Это неприятно. Хотя главное зло я притормозил, – и он надменно блеснул глазами. – Обязательно. Но у вас же осталась еще энергия после колдовства, я чувствую ее поле. – Полынь приподнял бровь. – Так что присоединяйтесь к уборке, будьте добры. Анте развел руками: – Простите, но это для меня. За хорошую работу. И маньяк, блаженно прикрыв глаза, чуть-чуть подлетел над полом. Буквально сантиметров на десять. Покрутился туда-сюда, подставил лицо воображаемому солнцу… А через несколько секунд уже опустился обратно. Энергия кончилась. Теперь Анте Давьер был мрачен, как грозовая туча. Ничего не говоря, он вышел из палаты. – Эй, Теннет! А сколько дней будет работать ваша заморозка? – Я обеспокоенно высунулась в коридор. – Пять суток, – не оборачиваясь, глухо ответил он. Но, мне показалось, горизонтальная линия его плеч чуть смягчилась при звуках родного имени. – А потом? – А потом портал откроется опять. – Надо что-то придумать! – Надо, – кивнул маньяк и свернул за угол. Я цокнула языком и вернулась в палату. Там Полынь уже активно швырял в мелких приспешников Зверя крохотные огненные пульсары – мельчайшую единичку магического боевого заклинания, как раз под размер таракану. – Бедный Лис… – пробормотала я, грустно обходя вокруг сферы с замороженным временем. Принц так и стоял с закрытыми глазами. Бледные губы чуть приоткрыты, тонкие полукружья рыжих бровей вздернуты вверх. – Опять ему досталось. – Ничего-ничего, – подмигнул мне развеселившийся Полынь и с любовью погладил холодный, застывший бок камня-кровавика. – Мне кажется, характер несчастий Лиссая – поспать тут, поспать там – вполне соответствует балованной принцевой жизни. Я только головой покачала. И присоединилась к очистке комнаты от тварей. Да здравствуют субботники! Раз уж в Иноземном ведомстве у меня с ними не сложилось. * * * Этой ночью мы с Полынью всласть наигрались в войнушку. Мы быстро очистили палату от насекомых. Оружием Ловчего были прицельные огненные пульсары, я же ограничилась колотьбой врагов при помощи любимых сандалий, украшенных пестрыми камешками. Распалившись в процессе боя, по итогам я всерьез хотела посчитать, кто из нас унес больше вражеских жизней. А еще приступила к сочинению романтической баллады о наших «санитарных победах»: «Как-то вечером в июне, В Лазарете, у Лиссая, Двое смельчаков безумных тараканов убивали…» Но Полынь инициативу не оценил. Превратив последнего диковинного сверчка (переросток с лошадиными ушами) в шашлык, куратор выставил меня из палаты. Он был непреклонен. Впрочем, уголки губ у Ловчего чуть-чуть дергались, старательно заминая улыбку. Полынь вновь окружил комнату магическими щитами, чтобы никакой любопытный знахарь не смог зайти внутрь, и прибавил табличку на казенной плашке: «Не беспокоить!» – Если знахарь действительно любопытный, то он просто треснет тебя по голове по примеру Дахху и войдет, – задумчиво протянула я. Полынь машинально приложил пальцы к запекшейся на виске крови. – Кстати, об этом! – Голос у него нехорошо понизился. Я тяжело сглотнула, коря себя за некстати поднятую тему. – Я хочу попросить Дахху заехать к мастеру Улиусу, проверить его здоровье. Мне стоит упоминать в ташени, чтобы он не волновался из-за инцидента с горшком? Или новая версия господина Дахху и так не будет испытывать угрызений совести? – Будет-будет. – Я старательно закивала. – Ну я надеюсь. Но их дружбе с маньяком поскорее надо положить конец. С кем поведешься, как говорится… Это Полынь никак не прокомментировал. Щиты были возведены. И впрямь долгий процесс оказался. После мы двумя тенями ускользнули прочь из слабо освещенных коридоров Лазарета, и миссия по уничтожению насекомых возобновилась в ночных чащобах Пятиречья. Судя по всему, у приспешников Зверя был четкий приказ: пройдя сквозь портал, двигаться вперед и только вперед. Срочно разведывать обстановку. Рассеяться – и собираться только для семейных обедов с одинокими путниками в роли главного блюда… Иномирные тварюги шугались нас, потенциальной закуски, как прокаженных. Одна только зубастая гусеница, которую спугнул Анте, посмела на меня позариться. Остальных интересовало лишь скоростное познание внешнего мира. Такой пофигизм со стороны противников превратил нашу потенциально героическую миссию в несмешные догонялки. Искать в Смаховом лесу отдельных насекомых оказалось ничуть не проще, чем пресловутую иголку в стоге сена. Мы пробовали разные тактики. Полынь запускал поисковые импульсы. Я просила помощи у унни, но унни то ли не врубалась, то ли брезговала участвовать. Куратор сплел какое-то дикое заклятье, выжигающее всех насекомых на пятьдесят квадратов вокруг. Попытка обернулась крахом: на нас со всех окружающих деревьев осыпалось такое количество вполне невинных, но оттого не более симпатичных муравьев, тлей, жуков-короедов, личинок и червяков, что я долго не решалась сдвинуться с места по новообразовавшемуся шуршащему ковру трупиков… Плюс так недалеко было и до дестабилизации экологической обстановки. А этого нам не простили бы ни Шептуны, ни сам лес – в силу внешних обстоятельств молчаливый, но очень суровый Смаховый лес, где мы все обитаем на роли гостей. – Давай на этом остановимся, – наконец сказал Полынь и присел на какое-то замшелое бревно на тихой лесной полянке. Бревно, увы, оказалось ненадежным седалищем. Прогнившее, оно обреченно ввалилось внутрь под весом куратора, зажав Внемлющего в тисках, как, бывает, детские качельки на площадке сжимают некстати польстившегося на них взрослого. Полынь, однако, не потерял чувство собственного достоинства. Изобразив, что все нормально и древесная труха, поглотившая его таз, – это в порядке вещей, он ровным голосом продолжил: – Я напишу пару записок кому надо, и, думаю, наших членистоногих друзей быстро добьют. «Это если они вообще на кого-то покусятся, – подумала я. – А не променяют по-дезертирски службу Зверю на мир и покой Лесного королевства. Свежий воздух, пикнички, все дела». Полынь продолжил: – Думаю, сейчас нам стоит поспать. А завтра со свежими силами займемся порталом. Оценивающе посмотрев на куратора, застрявшего в бревне, как пробка в бутылке, я лишь зевнула и опустилась прямо на зеленую поросль полянки. Подумала с мгновенье, оценивая температуру земли, и завалилась на бок, как на пляже. Было три часа ночи, июнь. Уже занимался рассвет. В извилистых морщинах дубов разгорались угли вновь потревоженного солнечного костра. На кронах деревьев, шумящих далеко вверху, появился розоватый отсвет неба. Потаенные уголки поляны нет-нет да поблескивали свежей росой, набухшей от собственной важности. – Согласна, – безропотно кивнула я, вновь чуть не вывихивая челюсть зевком. Двое суток без сна уже… Все серьезно. Полынь продолжал рассуждать вслух: – Утром я запрошу в Архиве информацию о порталах – там мне помогут. Архивариусы поголовно ставили на меня в споре о моем Генеральстве, так что я, считай, подарил им кучу денег… Да, точно помогут. – Полынь задумчиво покрутил браслеты на левой руке – была у него такая привычка. – Господина Дахху припряжем к более подробному допросу маньяка по теме. – А королю, – я зевнула, – не будем говорить о случившемся? Полынь брезгливо содрогнулся: – Ни за что! Иначе нас ждет новый цикл взаимного недопонимания. Справимся своими силами. В нашей команде есть бывший хранитель, друг бокки-с-фонарями, ученица Карланона и я – как минимум. Это хороший расклад в борьбе с преступностью, выходящей за рамки нормальной лайонассинской. После этих слов Полынь оценил собственное незавидное положение, вздохнул и, оттолкнувшись руками от бревна, попробовал подтянуться вверх, чтобы вынырнуть из коварной гнили. Вместо этого руки тоже утопли. – Да уж, куда там королю и всей госсистеме до нашей непобедимой компашки, – зевнула я. – Засмеют нас Зверевы приспешники… Полынь насупился, покрутился туда-сюда и, сдавшись, Прыгнул. Мгновение спустя он материализовался подле меня. – Пусть хохочут, лишь бы дохли, – отмахнулся он. – Ух-ху… – ответила я в стиле Мараха. Я честно силилась держать глаза открытыми. Получалось не очень. – Ты что, опять засыпаешь? – Куратор высоко вскинул темные брови. – Ух-ху… – Меня начинает пугать эта тенденция при наших беседах. Не дай небо, выработаешь у меня комплекс неполноценности, – цокнул языком Ловчий и, крепко схватив меня за плечи, Прыгнул вновь. Сквозь шелковую дымку неотвратимо подступающих снов я увидела, что мы оказались у меня в Мшистом квартале. В библиотеке второго этажа, на старом добром топчанчике. – Спи, чудовище. – Полынь снова взъерошил мои и без того лохматые волосы. – Наша служба доставки на дом желает тебе приятных слов. – Подожди, так ты и ко мне маршрутную метку поставил, что ли?.. – удивилась я, но, кажется, не договорила фразу – уснула. А может, даже и не начала. Гойи на вас не хватает У правды очень много граней. И правд самих – немало. Изучите хотя бы несколько, прежде чем формировать суждение, за которое готовы биться. Магистр Орлин – Так-так-так! – Бодрый голос Кадии не предвещал ничего хорошего. В нем звучала опасно-хищная нотка, знакомая мне со времен учебы. Поняв, что сейчас будет, я успела скатиться с дивана за мгновение до того, как Кад вылила туда стакан ледяной воды. – Ты ж моя хорошая! – умилилась стражница. – А теперь посмотрим, как обстоят дела с реакцией у него… – и Кадия азартно куда-то потопала. Я распахнула глаза. – У кого «у него»? На кресле-качалке, поскрипывающем у окна, возлежал Полынь. Он устроился на боку, спиной к нам, лицом к саду, и зачем-то накрылся моей летягой, как одеялом. Нет чтоб плед с соседнего стула взять! После слов Кадии Внемлющий пошевелился, зазвенела гора амулетов. – Я не сплю, просто жду ответы на письма. А если б и спал, то твои шаги все равно бы меня разбудили. Зачем стражникам такие громкие набойки? Даете фору преступникам, м? – Ловчий перевернулся на другой бок, и у него в руках мы углядели крохотную чашечку с кофе. Батальон таких чашек уже много лет пылится у меня на кухне, и я никогда не знала, что с ними делать. Пить из таких, на мой взгляд, бессмысленно – даже на один нормальный глоток не хватает. Ну если только ты не любитель черного горького варева объемом тридцать миллилитров, которое некоторые мазохисты почему-то считают единственной возможной ипостасью кофе. – С каких пор твой куратор ведет себя тут как дома? – поразилась Кадия, от чьего взора так же не укрылась симптоматичная чашка. – Понятия не имею! – Я сладко зевнула и с наслаждением потянулась. – Возможно, следует твоему примеру? – добавила я, увидев, что голова Кадии укутана тюрбаном из банного полотенца. Моего полотенца. – Ты что, у меня голову мыла? – Ага. – Кад наклонилась и стала сушить-выжимать волосы. – По твоей вине, кстати. Ты зачем мне вчера этих гавриков подбросила? – Каких гавриков? – Мела и рыбьеголового. Вот это был сюрприз, я тебе скажу! Выхожу из департамента, а тут такая делегация. Стоят у главного входа, вовсю права качают. Гномов вокруг уже собралось видимо-невидимо: опять мою честь принялись защищать, не разобравшись, что к чему. Какую-то не такую Мел себе позволил шутку… Что-то про то, что он заморский герцог, приехал меня спасать от злобных бородатых старикашек. Старикашки, как водится, принялись ему доказывать, что меня очень любят и что, прежде чем меня звать, хотят проверить, насколько качественно заморский герцог умеет сгибаться в загогулины: якобы для меня это важный показатель мужественности. Ну, думаю, сейчас Кеса-то и побьют: он стоит посреди толпы, сияет, и загар такой красивый, прямо завидно. И лодочник рядом – как вестник смерти в своем плаще. И обоих, кажется, уже исподтишка привязывают к переносной гномьей дыбе… А Мел так же исподтишка вытаскивает у них из голенищ припрятанные кинжалы. В общем, я еле разрулила ситуацию! Живо представив картину, я содрогнулась. Мел и гномы! Нашла коса на камень. – А при чем тут полотенце на голове? – Я так поняла, что парней надо было где-то поселить, среди прочего. А куда я их дену? Повела к себе. Тайком от родителей устроила в дальней комнате. Наслушалась баек от Мела, привыкла – хотя не сразу – к физиономии лодочника… Ну и пошла к себе в летний флигель. Через час вдруг все поместье на уши встает! «Что за ерунда?» – думаю. Иду в особняк. А там служанки бегают, вопят, за головы хватаются. Оказалось, Шлэйла решил принять ванную. И сквозь трубы к нам – та-да! – приплыла со всего Шолоха рыба, приветствовать своего хозяина. Забилась по всей длине канализации! Изо всех раковин полезла – я не шучу! Шлэйла в шоке и депрессии – рыбы-то сдохли; Мел в шоке и хохочет; весь особняк просто в шоке – домашним совсем плохо, они причины водопроводного краха не понимают. В общем, мы вызвали Мастеров Бегущей Воды, но они только сегодня придут. Папочка там какой-то суровый закон против них инициировал, вот и мстят помаленьку, как могут… А я хотела перед работой голову помыть, поэтому к тебе явилась, – и Кадия улыбнулась широко-широко, обнажая и верхние, и нижние зубы – ну актриса! Я покосилась в сторону окна: не мелькнет там газетный иллюстратор? По моему глубокому убеждению, если появляется такая улыбка, то сразу должны набегать журналисты – писать статьи о пролившейся на мир наш красоте и благости. Но за окном было зелено, свежо и пусто, не считая стайки шаловливых вайтов – духов воздуха, которые увивались возле стекла, изо всех сил пытаясь приблизиться к Полыни. Вернее, не к самому Полыни, а к его многочисленным колокольчикам. Все звенящее – главная вайтова слабость! Ловчий постучал ногтями по стеклу, отгоняя духов, потом смотал мою летягу валиком, встал, потянулся, разминая косточки. Раздался хруст. Хотя я не поняла – это у него в скелете или в амулетах. – А почему ты просто не нагрела колодезной воды? – Куратор прищурился на Кадию. – Заклинание очень простое. Подруга сощурилась в ответ: – А почему бы тебе не пойти и еще кофейку себе плеснуть, а, Ловчий? И прекрасным дамам заодно? Полынь вызывающе щелкнул пальцами. Крохотная чашечка наполнилась вновь, еще две такие же появились на ковре рядом со мной и прямо в руке Кадии. – Готово. – Ловчий по-воробьиному склонил голову набок. – А я не пью такой крепкий. Еще щелчок – и в другой руке стражницы возник стакан молока. – Всегда пожалуйста, – осклабился Полынь. Кад растерялась, силясь придумать другой предлог, чтобы избавиться от куратора. – Ха! – сказал он победно и ушел вниз, предварительно кинув мне ташени от Дахху. Записка гласила: «Пиония в порядке, ваш шеф тоже. Хотя он чуть не убил меня, когда я заявился к нему в ночи… Еду к Анте обсуждать варианты». – Так в чем настоящая причина твоего визита? – Я начала собираться – дел невпроворот, нужно срочно заняться порталом. – Ты что, не могла просто так прийти, Кад? Зачем изобретать? – Так я и пришла просто так, поболтать до работы! – Кадия заговорщически понизила голос. – А в прихожей вижу – ботинки Внемлющего. Ну я смутилась, мало ли. Но ведь любопытно! Вот я и обеспечила себе повод прошлепать туда-сюда через твою спальню – в ванную. Убедилась, что там все в норме, и уже с полотенцем в качестве прикрытия пошла рыскать по всему дому, – засияла она. Я погрозила ей пальцем и категорически покачала головой. Не-не-не. Отставить инсинуации! – Слушай, Кад… Меж тем у нас тут опять драма вселенского масштаба. – Да кто бы сомневался! – Хочешь знать подробности? – Честно? Нет. Хочу на море. Но раз в меню сегодня только драма, то подавай ее. – Кадия плюхнулась в кресло и залпом выпила кофе, а потом молоко. Иллюзорность напитков – бич всех наколдованных вещей – ее не смущала. Запах есть, вкус есть, а что калорий не хватает, так это даже здорово! Я рассказала про уничтоженную Пустоту и портал в Лиссае. – Вот ушлепок, – констатировала Кадия, услышав про просьбы Анте пожертвовать ему магию. – Я к этому и веду. Дахху сейчас будет расспрашивать Анте о порталах и способах их закрыть. Ты можешь их проконтролировать? Я боюсь, наш друг слишком верит маньяку, даже восхищается им… Тот скажет – «отстаньте, Дахху!», и Дахху отстанет. А нам нужен ответ. – А почему сама не займешься? Я вспомнила лицо Анте во время нашего эксперимента с Пустотой и с сожалением цокнула языком. – О нет! – ужаснулась подруга, все правильно поняв. – Ты тоже размякла, что ли? – Может быть. – Я прикусила губу. – Мозгом понимаю, что он редкостный ублюдок, но уже как-то привыкла считать за «своего». Глуп человек да разуменьем слаб… – Да уж, – поморщилась Кадия. – Ладно, я прослежу за ними. И с Дахху по душам поговорю. А то чего вздумал – на людей горшками замахиваться! Мелкое хулиганство – это мой профиль в нашей компании, не отдам. – Она чмокнула меня в щеку и ускакала прочь. Когда я спустилась, Полынь на пороге строчил кому-то все новые и новые ташени. – Никогда до сегодяшнего дня, – гордо провозгласил куратор, – в Шолохе так не интересовались порталами, как сегодня. К ночи мы будем знать о них все, что можно. Я одобрительно подняла скрещенные пальцы вверх. Моя летяга ответила на этот жест острым запахом эвкалипта и мяты. * * * – Это исключено! – Я в ярости пнула корзину с бельем. Она завалилась набок, и круглая крышка слетела с нее. Будто рот открылся в изумлении: ты глянь, что творит… У меня были причины для злости. – Это единственный выход, – пожал плечами Анте Давьер. Кадия и Полынь промолчали. Они понуро сидели в разных концах моей комнаты. Было странно видеть их такими – будто в воду опущенными. – Мы не станем убивать Лиссая, – прорычала я. – Никогда. Ни за что. Только через мой труп. Анте окинул меня долгим взглядом и, кажется, призадумался. – Госпожа Ловчая. Повторяю еще раз. У нас просто некому закрыть портал. – Значит, как телепорт делать, так вы в первых рядах, а портал – сразу пасуете? – Телепорт – это другое. Телепорты разделяют пространства в пределах одного мира. Порталы ведут из мира в мир. Это другой уровень. Нужен реальный хранитель, а их нет в зоне досягаемости – и не предвидится. Можно было бы отправить принца прочь из Лайонассы – но это нам тоже недоступно, ведь Карланон взорвал все двери. Соответственно, остается только уничтожить портал вместе с его носителем. Это не мои придумки. Вы сами, господин Полынь и я провели независимые исследования – и выводы у всех одинаковые. Так что постарайтесь поскорее смириться. – Нет. Я подошла к своему столу. Он, как корабельная ростра, выступал впереди всей комнаты – стоял впритык к полукруглому панорамному окну, мягко светился аквариумами с осомой. Там, за стеклом, по ту сторону света, переливалось вечернее море леса. Я посмотрела на балласт из сотен бумажек – записок и заметок сегодняшнего дня – и, зарычав, смела их со стола к праховой бабушке. Маньяк поджал губы: – Когда заморозка кончится, пришествие Зверя возобновится. Портал будет шириться, твари станут серьезнее… – Мы можем возобновлять заморозку снова и снова. – Нет, Тинави, не можем! – гаркнул он, теряя терпение. – Не можем! Где вы возьмете столько свободной унни? Разок отдадите свою, о’кей . А дальше? Будете убивать других, чтобы сохранить принцу жизнь? Да и жизнь ли это – чертов сон в янтарной ловушке?! – Можно организовать какое-то движение… – пробормотала я. – Я научу людей Карловой магии, они будут сцеживать в кровавик, вы – использовать… – Еще не доведя мысль до конца, я поняла, что это какой-то жалкий, убогий бред зареванной первокурсницы. Той, что вытащила неудачный билет и знает заранее, что проиграла. Кадия откашлялась. – Ребят, – наигранно бодро спросила она, забыв, что Анте у нее всегда проходит как «ушлепок», – а может, и прах с ним? Пусть себе открывается портал. Я гномов подгоню к премьере. Отпинаем мошек по самое не горюй, передумают соваться в Лайонассу. Анте зло хлопнул себя ладонями по бедрам. – Передумают? Передумают?! Если ты считаешь, что царство Зверя подобно царству нашей вселенной, – ты ошибаешься! У них не так устроено сознание! – А как? – мгновенно отозвался Полынь. – А я почем знаю? – взревел Анте. – Спрашивайте Карланона! До того как он вытащил Зверя из ниоткуда, никто из нас не сталкивался с другими формами бытия! Врата всегда были закрыты! Это ж надо, насколько Карлу стало скучно, насколько опостылела сама жизнь, что он попробовал призвать Отца! Тупица! Было очевидно, что Отец не придет. Он никогда не приходит, никогда . Только чтобы наказать. И в данном случае он поступил так же: наказал Карланона Зверем. За дерзость и за излишек свободного времени. Но этот мелкий ублюдок смылся, позорно бежал, испугавшись… И Зверь вместо того, чтобы загрызть его и успокоиться на этом, начал охоту. Он узрел волшебство междумирий, красоту миров, познал восхитительный вкус унни… И теперь он не остановится. Теперь везде идет война, по всей Вселенной. Кому говорить спасибо, а? Анте с чувством саданул кулаком по столу. – Вот вы все вините меня. – Голос Теннета сочился, как змеиный яд. – Ах, ох, я убивал людей. Ох, ох, такой гордец, знал об опасности, но молчал. Но я хотя бы в курсе, где мое место. Я знаю, что я песчинка в мироздании, что «я ничего не знаю», что мне надо будет в конечном счете смириться. А Карланон, которого ты, – снова палец в мою сторону, – так обожаешь? А Карланон, Тинави? Он зарвался. Он просто охренел. Он начал своей мнимой любовью оправдывать все, переходы всех границ. Посмел коснуться искр срединников – это раз! Посмел призвать Отца – это два! Банальным заклятьем, как Селеста – своего пегаса, Теотокопулоса тебе в зад! Ты хоть понимаешь, насколько он горд? Насколько устрашающая, угнетающая гордыня жрет его изнутри? И это только две истории – из доброго десятка. Карланон как-то угрожал Отцу, что убьет себя, если тот не явится. Карланон спал с женщинами всех миров, надеясь наплодить себе детей с безусловной к нему любовью. Карланон ставил эксперименты всепрощения, которые сводились к тому, что он намеренно заставлял людей его ненавидеть, идти на гнев, на ненависть, на преступления, а потом – величаво прощал их, топя в унижении… Ему вечно мало! Он уже по колено в своей чертовой любви и все никак не успокоится! И это притом, что он божество, Моцартом тебя кувырни! Однако ноет, бесконечно ноет. «Кто я?» «Откуда я?» «Где мой па-а-а-апочка? Кого мне любить? Зачем все это? Куда мы идем?» Философ хренов! Он творит беспредел, и на все у него одно оправдание – ищу любовь, любовь во всем – под таким девизом можно рушить Вселенные! Ай-на-нэ, смотрите, главное, какой я лапочка, любите меня, все любите меня обязательно! Анте стоял, крепко сжав кулаки. Он побледнел, ноздри его раздувались. Внезапно умолкнув, устыдившись своей вспышки, он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть его, и опустил голову. Я сглотнула. В нормальной обстановке бесшумное, сейчас это действо показалось мне очень громким. – И доверие, – поправила я. Бывший хранитель поднял глаза. – Что? – сипло выдохнул он. – И доверие. Любовь и доверие. Не просто любовь, – медленно повторила я. – Раз уж вас так беспокоят чужие лозунги, Анте. Вдруг дверь в спальню распахнулась. В комнату влетел свежий ветер – добрался какими-то странными зигзагами, то ли сквозь окно ванной, то ли сквозь кухонное… Он шаловливо взъерошил кудрявую челку застывшей Кадии, поиграл колокольчиками в волосах Полыни, дал профилактическую пощечину Анте и по носу щекотнул меня. А еще ветер принес с собой двух человек. И если одного из них – Дахху из Дома Смеющихся – мы давно уже ждали, то приход второго вызвал у меня легкое недоумение. Хотя нет, вру. Никаких удивлений. Я уже привыкла к тому, что эта авантюрная рожа оказывается затычкой в каждой бочке. Конечно, вторым человеком был Мелисандр Кес. Несколько мгновений мы все молчали – каждый на свой мотив, – а потом Дахху растерянно протянул: – Друзья, простите, что мы невовремя… – Наоборот, вы очень кстати, – утешил его Полынь, чьи руки последние пару минут незаметно лежали в подготовительной маг-позиции. – А, да? Ну прекрасно. – Дахху явно не поверил, но воспитание заставило его перешагнуть порог. – Дело в том, что мы с Мелисандром придумали, как нам встретиться с Карланоном, который, в свою очередь, сможет закрыть портал. У нашего плана есть пара минусов, но внутренний голос подсказывает мне, что это лучшее из возможных решений. – Лучшее, зуб даю! – поддержал Мелисандр. Характер тишины в комнате неуловимо изменился: с гнетущей на ловящую каждое слово. – Гойи на вас не хватает… – вдруг едва слышно пробормотал Анте. Он рывком открыл мое раздвижное окно и ушел в сад. Никто его не остановил. Только Дахху порывался – но я поймала его за локоть и отрицательно покачала головой. Друг тяжело вздохнул. Часть IV Открывая кромен Королева Бурундук Мир все еще больше, чем нужно, но меньше, чем хотелось бы. Пора двигаться дальше. Разве не этому нас учили боги? Хинхо из Дома Страждущих Итак, Анте Давьер вышел в окно и пошел лесом. Вскоре послышался страшный треск калитки… Кажется, кое-кто не сообразил, в какую сторону она открывается, и в сердцах выломал кособокую дверцу. Эх! А чинить мне. Мы с ребятами переглянулись и уселись кружочком, как заговорщики в летнем лагере – те, что в ночи, да с фонарем, да со страшными сказками. Устроились прямо на полу, ибо сидячих мест категорически не хватало. – С ним все в порядке? – тихонько спросил меня Дахху, пока все устраивались поудобнее, обкладываясь подушками и пуфами. Будто для безопасности – а то, поди, сейчас опять со всей скоростью вмажемся в какую-то чумовую новость… Надо поостеречься. – Да. – Я вздохнула. – Если, конечно, ты уже понял, что боги ничем от нас не отличаются. Те же люди – с истериками и комплексами – но с неограниченным сроком годности. Или истекшим?.. Как посмотреть. – Бедняги. – Друг покачал головой. – И как мне о таких энциклопедию писать? Я-то думал, их время в Срединном государстве было золотым веком. Утерянным, манящим, полным настоящих героев и настоящих побед. Но чем больше узнаю, тем лучше вижу – все одно… – Все те же невротические лица, что и у нас. Понимаю. Друг потуже укутался в теплый шарф. Я подула на замерзшие пальцы. В комнате было ужасно холодно – как, впрочем, и снаружи, спасибо непредсказуемому лесному лету. Вихри холода носились сегодня по всему Мшистому кварталу: колкий и цепкий, он единым массивом спустился с далеких Скалистых гор. По дороге его терзали ураганы и смерчи, и он дошел до нас рваными разрозненными клоками, оттого лишь более яростными. Злясь на свою сиротскую, заблудшую судьбу, холод нещадно жалил голые пятки шолоховцев, в последние дни опрометчиво торчащие из шлепанцев. Горожане ворчали и доставали из шкафов сапоги и непродуваемые плащи-летяги, нагревали дома. Я сделала для всех облепиховый чай, но он печально остыл еще до того, как кто-либо успел погреть о него руки. – Я разожгу, – решил Полынь и, деловито хрустнув пальцами, переместился к камину. Судя по его лицу, будь камин даже декоративным, он все равно бы его растопил. Я обняла подушку потуже и обратилась к ребятам: – Мел, Дахху, вы сказали, что знаете, как встретиться с Карланоном. Это правда? – Конечно. Как медик говорю: врать на такую тему в таких обстоятельствах было бы опасно для здоровья, – хмыкнул Кес. – Это правда, – подтвердил Дахху. – Но история долгая. – Будто у тебя бывают другие! Что ж, я готова внимать. – Кадия легла на живот, подперла подбородок кулаками и заболтала ногами. Помню-помню со времен учебы. В такой позе она почему-то лучше усваивает информацию. Магистр Орлин всегда относился к этому на удивление снисходительно. Сам он любил думать на ходу: читал лекции, рассекая кабинет по диагонали, и потому спокойно воспринимал причуды чужого восприятия. Мелисандр и Дахху переглянулись. – Я начну, – заявил Мелисандр. – Давайте вспомним: нулевой год нашей эры. Боги-хранители прощаются со срединниками и уходят из Лайонассы. Так? – Так! – отозвались мы. – Тысячу лет ничего интересного не происходит. А в двенадцатом веке срединникам приходит конец. Так? – Так! Дахху поморщился, явно не вдохновленный ораторским мастерством Мелисандра. Но промолчал: понимал, что, возьми слово он, исторический экскурс получится изящнее, но протянется до утра. Друг оглядел комнату, будто что-то выискивая, а потом, осуждающе вздохнув в мою сторону, наколдовал иллюзию глобуса. Классическую, учебную, каких полно в нашей Академии. Да и в Пике Волн мы такую видели – как раз в университете Рэндома. Хм. Зачем это? Мел продолжил рассказ. В его голосе появились самодовольные нотки: – Вы всегда считали, что Срединное государство погибло вследствие накопительного эффекта ненависти, скажем так. Но теперь вы знаете, что драконы сожгли Мудру из-за яйца. А вот что двигало соседними государствами? Зачем они устроили мясорубку на месте Прибрежного легиона? Ваши версии! Удивите меня. Мы упрямо молчали. Формулировка вопроса и лукавая рожа Кеса подразумевали, что ответ не будет очевидным. Мелисандр кивнул: – Подойдем к тому же вопросу с другого конца. Зачем срединники похитили яйцо драконов? – Для опытов! – откликнулась я. Это я помню. Это мы проходили. – А для каких именно? – Не знаю. Дахху в нашем импровизированном уроке не участвовал. Он стоял на коленях перед иллюзорным глобусом и старательно его правил, доводя до совершенства. Хотя что там оттачивать, казалось? Безбрежная морская синь, один сиротливый материк, напоминающий медузу, и несколько крупных островов вокруг. Мелисандр закивал: – Вот-вот! Никто не знает. Потому что эту информацию от нас тщательно скрывали. Целую тысячу лет. – Кто скрывал? – Полынь подозрительно обернулся от камина. Кочерга в его руке напоминала знак вопроса. Кажется, бывшему Ходящему претила мысль о том, что у других от него могут быть секреты. – Все! – Мелисандр широко обвел рукой мою комнату. – То есть обе стороны конфликта. Потомки срединников – потому что не хотели, чтобы история с кровавой бойней повторилась. Другие государства – потому что им очень, ОЧЕНЬ не нравился опыт, задуманный срединниками в 1147 году. – Так что за опыт-то? – не выдержала Кадия. Холод за окном стал еще гуще. В гостиной потемнело, дыхнуло промозглостью леса. Мелисандр вздохнул и вдруг как-то сочувственно улыбнулся, прежде чем объявить: – Срединники планировали уничтожить магический купол, под которым мы все живем, начиная с нулевого года нашей эры. Купол, который связывает нас с другим миром. Внешним. – Что-о-о?! – взвыла Кадия. Брови Полыни уползли куда-то под колокольчики на волосах. Я поперхнулась некстати проглоченным кофе, а Дахху встрепенулся и поспешил обратить наше внимание на свой глобус. «Так, стоп», – лихорадочно думала я, пытаясь саму себя побить по спине. Стоп-стоп-стоп. Верните меня обратно. Это что такое происходит? Я ослышалась? Скажите, что я просто глуховата! Но, судя по прибалдевшим лицам друзей – и по удивленной физиономии часов на стене – я совсем не ослышалась… Дахху лихо раскрутил глобус: – Сейчас вокруг Лайонассы – море, сплошное море, верно? – Смеющийся демонстрировал очевидное. – Но в прежние тысячелетия Лайонасса была лишь одним из нескольких материков. Однако хранители жили именно у нас – и очень сильно повлияли на наш путь развития. Мы колоссально отличались от остальных земель. Поэтому перед уходом боги решили отделить нас друг от друга, не желая, чтобы они нанесли вред нам, а мы – им. И тогда хранители накрыли Лайонассу огромным куполом и заодно как-то препарировали ее… Уменьшили. Вытащили. Заколдовали. Но разделить нас полностью невозможно, и магический купол стал пуповиной, которая связывает миры. С помощью телепатии Рэндома боги заставили нас забыть друг о друге. Какие-то намеки остались в легендах обоих миров, но не больше. Однако срединники потом смогли вернуть себе память при помощи колдовства. Я тяжело сглотнула. Если честно, меньше всего на свете я сейчас ожидала услышать конспирологическую теорию! Всемирные заговоры хороши, но только в сюжетах суровых книжек. В жизни-то с ними что делать? Остальные разделяли мой невосторг. У Кадии было такое уморительно-брезгливое лицо, будто ей на блюдечко паштет положили – вместо мороженого. Дахху, не увидев в нас должного вдохновения, поспешил дополнить иллюзию глобуса: повинуясь его воле, материк Лайонассы скукожился, став в несколько раз меньше, туманнее, и будто провалился на другой слой реальности. Над ним заблестел, переливаясь на несуществующем солнышке, почти прозрачный купол. Синее море за его пределами разрисовалось зелеными и желтыми неизвестными землями. – Вот как-то так это выглядит, по идее, – удовлетворенно кивнул Смеющийся. Снова гнетущая тишина. Подозрительно долгая. – Мелисандр, Дахху, друзья мои. – Полынь потыкал кочергой в трещащие поленья, и его интонация ясно дала понять, что никакие они не друзья. – Предположим, вы правы. Вокруг Лайонассы есть некий магический купол. – На самом деле куда правильнее называть его кроменом , я просто не успел это сказать, – торопливо вставил Дахху. – Кромен, – послушно поправился Полынь. Полынь знает, что сумасшедших лучше не перебивать. – Итак, за кроменом есть другой мир. Очень странный. – Да нет, сейчас мы уже во многом похожи: тезаурус, наука, традиции… – снова влез Дахху. Ловчий сощурился на него и эдак небрежно коснулся пальцами раны на голове. Мол, ты меня уже разозлил, парень, неужели продолжишь? Дахху умолк. – Вопрос следующий. Что дальше? Давайте ближе к делу, пока не выяснилось вдобавок, что мы все – чьи-то игрушки, и все это вообще не имеет смысла… – Голос куратора оказался мрачнее, чем можно было ожидать. Он угрюмо склонился над огнем. Нет, ему определенно не понравился рассказ про кромен. Мелисандр Кес пожал плечами: – А ближе уже некуда. Ваш Карл ведь что сделал? Уничтожил наш вход в Междумирье, так? Я судорожно кивнула. Дахху вмешался: – Если мы задумаемся о сущности Междумирья, то поймем, что оно представляет собой разновидность портала. То есть устойчивый волшебный путь. В случае Междумирья – путь откуда угодно и куда угодно, с тысячью условных дверей. Междумирную дверь в Лайонассу Карл взорвал. Но… Я вдруг поняла, к чему они ведут. Вскочила на ноги, подпрыгнула к макету глобуса и щелкнула пальцем по крохотульке-куполу. Иллюзия, не выдержав чужого прикосновения, чуть не рассыпалась. – Но купол! Купол ведь тоже связывает миры! – выдохнула я. – Получается, это еще одна дверь, сквозь которую можно выйти наружу. И там уже докричаться до Карла, верно? Дахху подправил мигающий глобус и кивнул: – Да, я думаю, вне купола ты сможешь призвать Карланона. Ведь тебе удалось сделать это в Святилище во время первой встречи со звериными приспешниками. – Ага, – припомнила я. – С помощью банального амулета из магической лавки. Все дружно уставились на макет, обдумывая свежеполученную информацию. – Слушайте, а мне нравится! – Кадия неожиданно приободрилась. – Связь миров, это ж с ума сойти! Я не против таких сюрпризов! И улыбка Кадии – красивая и, что важнее, искренняя, как-то сразу подсветила тусклую безнадегу нашей кукольной комнаты в нашем кукольном мире… У меня чуть-чуть отлегло от сердца. Полынь цокнул языком: – Так этот купол материальный или нет? Почему наши мореплаватели его не нашли? – В обычное время кромена как бы нет. Чтобы найти и ощутить его, нужны специальные артефакты. – А прорывать купол вообще безопасно? – спохватилась я. – Вдруг сквозь дыру набегут приспешники Зверя? – Сразу точно не набегут. Зверю неоткуда узнать об этом входе. Вспомни, как он впервые нашел Лайонассу? Только по запаху Карла. Вернее, по запаху Карловой магии. Если бы ты не применила ее в Святилище, Зверь бы так и не узнал о нашем существовании. Он не всеведущ. – Ну спасибо, утешил, – буркнула я. М-да. Неприятно осознавать, что ты – один из главных виновников звериного пришествия. – Зверь не всеведущ, – закивал Полынь, снизу доверху оглядывая Дахху и Мелисандра. – А уж вы вдвоем – тем более. Как же вы собираетесь открыть купол, который, если я правильно понял, специально создали для того, чтобы мы не вышли наружу? Мел улыбнулся и вытянулся во весь рост, неуловимо напомнив мне гордую Статую Духовной Свободы. Она, огромная, торчит посреди Метелочного квартала: широкоплечий каменный дворник задрал счастливое лицо к солнцу, наслаждаясь им и «каждой секундой бытия, несмотря и вопреки сложной ежедневной работе». Мелисандр убедился, что завладел всеобщим вниманием, и потребовал: – Дахху, убирай глобус и демонстрируй общественности следующий экспонат! Дахху послушно пошел за своей наплечной сумкой, брошенной у порога. Я не видела ее с момента нашей подкурганной экспедиции. Сумка была все так же грязна и объемна. Что-то распирало ее изнутри, мешало держать подтянутую форму приличного ученого аксессуара. Под нашими пристальными взорами Дахху достал из нее тряпичный сверток размером с хороший булыжник. Благоговейно подержал его пару секунд, потом начал разматывать. Раз слой, два слой, три… О да. Это действительно было долго. Наконец, нашим изумленным глазам явилось яйцо. – Это оно?! – Я не удержалась от вскрика. – Оно уже у тебя? То самое? Драконья самочка? – Да, – улыбнулся Дахху и, шикнув, приложил палец к губам, как будто боялся, что я разбужу таинственного обитателя яйца. Оно было раз в десять больше куриного. И в два раза больше яйца василиска. Лазурно-зеленое, будто в эмалированных чешуйках, с золотыми прожилками. Чешуйки-лепестки немного торчали по сторонам, яйцо густо покрывала копоть, и Дахху, начавший его поглаживать, мгновенно испачкался. – Так-так… – Полынь вытащил из складок хламиды лупу и начал пристально изучать реликт. Дахху поглядывал на Ловчего ревниво, яйцо из рук не выпускал. Мы с Кадией тоже подошли поближе. – Короче! – Мелисандр, кажется, обиделся, что все перестали на него смотреть. Этим зычным «Короче!» он заставил нас снова обернуться к нему. – Яйцо и амулеты Дома Страждущих – вот что нам нужно, чтобы распахнуть в куполе хорошенькую дверку! Полынь подозрительно отлепился от будущего дракончика: – Очень интересно, а откуда вы все это знаете, Мелисандр? Вы же даже не историк, как мне помнится. – А я много читал про ее прадеда, – саусбериец кивнул на меня. – Хинхо из Дома Страждущих. Он был главным заводилой на тему открытия купола, которую продвигали в Прибрежном легионе. И единственным, кто выжил там в 1147 году. Хинхо повезло во время сражения уйти под воду, в Рамблу, чтобы договориться с блеснами о том, что те не будут препятствовать кораблям срединников. Ведь до купола надо сначала доплыть, прежде чем его проявить и открыть. – Хинхо был главным заводилой? – ошарашенно переспросила я. – Ага, – кивнул Кес. – Поэтому он чуть не сошел с ума, когда вернулся и увидел, что все погибли. Бедолага жутко винил себя… Хинхо уехал в Шэрхенмисту, но не мог жить нормально. Просто не мог после увиденного. Вместо того чтобы двинуться дальше, он грыз себя снова и снова. Хинхо из Дома Рефлексирующих – так его надо было назвать, по-хорошему. Я только головой покачала. Тысяча лет минула, небо голубое… Но, кажется, тот старикан Хинхо был мне по-настоящему близок. Мелисандр продолжил: – В итоге господин Страждущий собрал котомку и отправился путешествовать. В процессе он раздаривал амулеты, которые ненавидел всей душой. Я за этими амулетами охотился. Заодно и некоторые записки Хинхо нашел – только никак не мог расшифровать их целиком, там были очень мудреные главы. Зато Ол`эн Шлэйла справился в два счета, головастый мужик он, если вы понимаете, о чем я! Так, уже собрав амулеты, я узнал про купол. И про назначение хинховых амулетов. Продолжая неравную борьбу с яйцом за всеобщее внимание, Мелисандр Кес вытащил из-за пазухи шесть амулетов на черных кожаных нитках. Четыре из них я уже видела, причем в добывании последнего принимала непосредственное участие. Остальные были новенькими, незнакомыми. Впрочем, все безмерно походили друг на друга. Сразу видно – комплект. Патологоанатом ловким жестом перебрал амулеты у себя на груди, как, бывает, лавочники демонстрируют товар неискушенному, падкому на соблазны покупателю. Мол, смотрите, как красиво! А как блестит! А какие камешки в центре, да металлические оборочки по краям! Если все сразу возьмете – скидку сделаю, большу-у-у-ую, себе в убыток даже, только никому не говорите, конкуренты засмеют! – Кстати, Тинави, детка. Помнишь, мы удивлялись, что в Срединном государстве не было никаких Страждущих? – Помню, – с опаской подтвердила я. – Это потому что все твои предки до Хинхо звались Умелыми. Изначально он был Хинхо из Дома Умелых. – Здорово… – озадаченно протянула я, уже не в первый раз за день не зная, как комментировать все новую и новую поступающую информацию. Хотя… Да не прозвучит это кощунственно, но нынешняя фамилия мне нравится больше. Так что спасибо, Хинхо. Не зря страдал. – Хорошо, Мелисандр, амулеты вы нашли, дневники расшифровали, – нетерпеливо кивнул Полынь. – Но яйцо принесли не вы, а Дахху. Поясните. Мелисандр почесал свой сломанный нос: – Да-а, с яйцом вышло забавно. Без него купол не открыть. Драконье яйцо – обязательный компонент заклинания. И его Хинхо в 1147 году безмятежно продолбал, что называется. Дахху успокаивающе погладил драконье яйцо. Мне показалось, он шепчет что-то вроде: «Ну, ну, теперь-то все хорошо…» Саусбериец перевел дух: – Дело было так. Хинхо писал, что, когда он вылез из Рамблы и увидел гору трупов, у него буквально опустились руки. А в одной из этих рук было яйцо. Не в таком полусозревшем состоянии, как сейчас, – Мелисандр махнул на причудливый лазурный шарик, – а в оригинальной защитной корке. То есть неотличимое от камня. И вот яйцо, значит, выпадает из ослабевшей ладони Хинхо ровнехонько на кучу камешков у стоявшей особняком скалы. Хинхо погоревал на побережье, а потом двинул прочь. Амулеты остались при нем, так как на груди висели. А яйцо мужик забыл забрать, так расстроился. Очухался только несколько лет спустя. «Ежики-матрежики! – думает. – А яйцо-то драконье надо вернуть! Хоть немного зло уменьшить!» Двинул Хинхо обратно на материк – так его путешествие и началось, – а там – оба-на! Никакой скалы нет. И вообще на поле боя курган откуда-то взялся. Хинхо почесал репу, пострадал, да и махнул рукой… И только потом, в мемуарах, один из его спутников высказал теорию, что скала со спрятанным под ней яйцом и мемориальная скала в некрополе – туда, конечно, совались черные археологи, – это одна и та же скала, кем-то перенесенная. Я припомнила вчерашнюю беседу с Мелом: – Ты поэтому меня спрашивал о стеле в некрополе, да? – Именно! Но ты сказала, что ваш Дахху там все выжег. Ну я и решил – не судьба. – Но ведь драконьи яйца не страдают от огня… – вскинул брови Полынь. – Даже наоборот. – А мне откуда было знать? Я же патологоанатом, а не мастер магических тварей, – пожал плечами Кес. Полынь покивал и повернулся к Дахху: – Но вы-то наверняка знали? Тот согласно закивал. С пиететом переложил яйцо на одну из моих диванных подушечек. Она мгновенно перепачкалась в саже. Смеющийся заговорил: – Знал. И про кромен я уже давно знал – мне рассказали о нем бокки, когда попросили найти яйцо. Помните нашу битву с упырями и скелетами? Мы с бокки не случайно выбрали огонь. От резкого залпа пламени яйцо по-своему ожило, внешняя каменная корка потрескалась, и, когда вы телепортировались к королю, чтобы спасти Тинави, я с легкостью отличил его от обычных камней. И забрал с собой. Из рассказов Тинави и Кадии я знал, что Мелисандр Кес охотился за амулетами Хинхо. И, услышав, что тот приехал в Шолох, – пришел сегодня к нему с предложением открыть купол. Я с тревогой смотрела на Дахху и яйцо. Друг, зараза такая, перекатывал будущего дракончика с подушки на подушку, и неопрятные пятна сажи непоправимо расползались по дивану. Полные любви глаза Дахху не замечали беспорядка. Но чистюля во мне страдала. Страдала тем больше, что просыпается она нечасто… – Может, сейчас тоже яйцо в огонь положишь? – Не выдержав, я приглашающе указала на камин. – Нет, не стоит, – возразил лекарь, не поняв намека. – Я и так его передержал – видишь, лепестки раскрываются? Если продолжить – дракончик вылупится. Но лучше сохранить таинство ее рождения до встречи со старшими ящерами… Точнее, лучше было бы. – Лицо Смеющегося вдруг потемнело. Это «было бы» прозвучало похоронным колоколом. Полынь открыл рот, чтобы задать напрашивающийся вопрос, но тотчас захлопнул его. А вот Кадия возмущенно спросила: – А почему в сослагательном наклонении? Вернем дракона. Сначала купол откроем – потом вернем! – Брови ее боевито свелись в центре переносицы. Мелисандр и Дахху дружно уставились в пол. – Откроем купол ИЛИ вернем дракона – судя по всему, придется выбрать что-то одно. – Полынь медленно кивнул. – Как я понимаю, яйцо не переживет ритуал. – Не переживет… – вздохнул Дахху. – Очень жаль… Внешние уголки его глаз, и так опущенные, совсем сникли. – Что за дела? – Я нахмурилась. – Дахху? Ты хочешь убить нерожденного дракона? Ладно Мелисандр, но ты! Тебе это как в голову пришло? – А по-другому купол не откроешь, – почти прошептал друг. Он был бледен, как карта Башни из старой гадальной колоды магистра Орлина. – А открыть его надо обязательно, – категорично заявил Мел. Я посмотрела на яйцо. Оно было очень красивым из-за этих своих лазурно-зеленых чешуек, но выглядело декоративным. От него не пахло жизнью. Вообще. Ни капельки. На замшевом диване оно выглядело… как сувенир, сбитый с каминной полки. Ребята всматривались в него не менее сосредоточенно. Я сложила руки на груди: – Ну слушайте. Нехорошо как-то получается. Если даже забыть о том, что это будущий дракон, то остается вопрос вселенского баланса. Как я понимаю, возвращение яйца-самочки может улучшить обстановку в мире. Ящеры с ним станут сильнее. А значит – и хранители. Это же полезно для бытия. И для войны со Зверем, как мне кажется. – По сути, вы предлагаете устроить потоп, чтобы потушить костер, – помог мне Полынь. – Вот-вот! – воодушевилась я. – Ну и дракончика жалко. К тому же. Куратор закивал мне в такт. Потом лицо его окаменело, и он, сжав кочергу, вдруг поставил вопрос ребром: – То есть между смертью яйца и смертью Лиссая ты выберешь все-таки смерть Лиссая? Я так и села, выдохнув от неожиданности: – Нет! Ты что, конечно, нет! – Но у нас только две опции. Я замешкалась. – Нет, не надо убивать принца! – вдруг горячо воспротивилась Кад. – Это же совсем не по-человечески! – По-любому не надо, – согласился Мел. – Да, лучше купол откроем… – тоскливо протянул Дахху и снова печально коснулся яйца. Руки у него тряслись. По виску из-под шапки текла струйка пота. Полынь подозрительно заглянул в фисташковые глаза лекаря: – А зачем, господин Смеющийся, вы вообще предложили эту аферу с куполом, если вам так не хочется убивать дракона? Лекарь отвел взгляд и пробормотал: – Я просто знаю, что надо открыть купол. Считайте это интуицией. Или пониманием, что человеческая стоит дороже, чем жизнь дракона, как бы больно мне ни было это признать… – Тут, вообще-то, можно поспорить. У жизни нет цены, и это, кхм, очевидно, – ни к кому конкретно не обращаясь, отметил Полынь и азартно начал грызть выуженный из-за уха карандаш. Все помолчали. – В конце концов, можем проголосовать! – прогромыхал Мелисандр. – Только это бессмысленно. Нас все равно уже как минимум трое за то, чтобы открыть купол, верно? Кадия и Дахху кивнули. – Так что у нас перевес! – подытожил Мел. «Какая скоростная у нас получилась демократия», – подумала я. Но возразить мне было нечего. Не убивать же Лиса, право слово. Полынь перестал изображать из себя карандашную точилку: – Ладно. Предположим, решение принято. И как же нам открыть этот купол? Мел с воодушевлением потер руки: – Нужно будет отправиться в маленькое путешествие! – заговорщицки улыбнулся он. – Придется проплыть до того места, где купол опускается в море. До острова Шэрхенмисты и еще километров пять за него. – А мы успеем до того, как Лиссай разморозится? – заволновалась Кадия. – Ушлепок говорил, осталось четыре дня. – Успеем. – Полынь что-то быстренько посчитал. – Если возьмем скоростную шукку. У меня есть одна на примете. Сейчас договорюсь. И он быстро вышел в коридор. – Главное, принца не забыть взять, – вслух отметила Кадия. Потом с треском почесала макушку, развалилась прямо на полу звездой и, кажется, начала сосредоточенно думать над тем, как ей отпроситься у Груби Драби Финна на несколько суток. Я встала и отошла к фортепиано в углу комнаты. Грустно потыкала ноту «ля» раз семь подряд. Мелисандр выяснил, где в моем доме «удобства», и тоже учапал. Дахху возложил яйцо на очередную – прах его побери! – подушечку, водрузил ее перед камином («Любуйся, малыш…») и подошел ко мне. Волосы, торчащие из-под шапки, как-то грустно облепляли лицо Смеющегося. Будто пес виновато поджимает хвост. Друг тихо сказал: – Тинави, я вижу, что тебе это кажется не самым оптимальным решением, но купол обязательно надо открыть. – Без проблем. Но почему ТЫ так за это ратуешь? – Я подняла взгляд. В глубине зрачков Дахху скакали какие-то странные белые отблески, будто скелетики пляшут. – Просто знаю, что надо. – Смеющийся отвел глаза. – Нет, не надо! – вдруг раздался яростный крик от окна. Не успел кто-либо из нас сообразить, что происходит, как в гостиную впрыгнул Анте Давьер – прямо с улицы, через им же самим открытое прежде окно. Маньяк метнулся к драконьему яйцу. Кадия зарычала и, мгновенно подобравшись, бросилась ему наперерез. Из лежачей позы далеко не ускачешь, но стражница была верткой, как кошка. И много лет играла в тринап. А потому успешно пролетела разделяющее их с Давьером расстояние. Кад схватила Давьера за колени, будто помолиться решила, и они оба, как подрезанные, рухнули на пол. Анте бесцеремонно пнул бывшую возлюбленную, пытаясь стряхнуть с себя. Руки его, с растопыренными пальцами, потянулись к яйцу, мирно покоящемуся на подушечке. – Не трожь! – взвыла я и бросилась туда же. Смеющийся, охнув, обеими руками оперся о фортепиано, породив жуткую какофонию разорванных септаккордов. Одновременно со всем этим дверь в гостиную распахнулась. На пороге появился удивленный Полынь с недописанной ташени («И на минуту без присмотра нельзя оставить!» – читалось в его глазах). Мы с Ловчим, скакнувшие к маньяку с разных сторон, неловко столкнулись в воздухе. Кадия где-то внизу ругалась так страшно, что Груби Драби непременно снял бы шляпу, буде у него такая имелась. Дахху напряженно застыл у продолжавшего стонать фортепиано. В общем, сценка была живенькая. И уже проигранная. Потому что Анте Давьер успел сорвать яйцо с подушки – и одним метким броском забросил его в камин… Яйцо со стеклянным звоном приземлилось в самом сердце веселого оранжевого пламени. И тотчас засияло, чешуйки начали шевелиться… Все вдруг замерли в своих дурацких позах, зачарованные зрелищем. Яйцо тряслось, вибрировало. Вскоре один лепесток оторвался, сквозь появившуюся дырку пролезла трехпалая лапка. – Какой кошмар! Без яйца мы не сможем открыть купол! – возопил у меня за спиной Дахху. И прах его знает по этому ненатуральному воплю, горевал он или ликовал. Остальные созерцали молча. В тишине, нарушаемой странным треском и клекотом распадающегося яйца, дверь в гостиную снова открылась. Посвистывающий Мелисандр вразвалочку переступил порог и тотчас, ошарашенный, поперхнулся и закашлялся. Из камина, смешно перешагивая витую решетку, выполз дракончик. Сморщенный, какой-то сопливый, с недоразвитыми кожистыми крылышками и круглыми черными глазами. Размером с цыпленка, если честно. Хороший перекус на одного. Под взглядом шести пар глаз ящеренок деловито потопал-попрыгал в сторону Дахху, обнимающего мое фортепиано со страстью сдвинутого музыканта. По дороге дракончику пришлось преодолеть холм в виде распростертой на полу Кадии. Он – вернее, она, будущая драконья королева, – справилась с блеском. Дракошка коготками цеплялась за льняную, расшитую цветами рубаху Кад. Где было посложнее и покруче, помогла себе резкими взмахами крыльев. Иногда пыталась плеваться огнем – не получалось, к счастью. Стражница наблюдала за восхождением, не дыша. Как и все мы. Когда дракончик миновал Кадию и все так же упорно, целеустремленно продолжил свой путь к испуганному Дахху, подруга села. Она недружелюбно отпихнула от себя Давьерову ногу в лаковой туфле и заявила: – Так! Я была первой жертвой этого страшного, ужасного дракона. Поэтому я возьму на себя честь дать ему имя. Я тяжело сглотнула, поняв, что сейчас будет – у Кад всегда были проблемы с именами собственными… – И да будут звать тебя, сегодня и во веки веков… – Кадия патетически простерла руку вслед ковыляющей прочь ящерке, – королева Бурундук. Драконья королева Бурундук. – Подружка гордо закивала. Королева Бурундук обернулась и бросила на Кадию странный, на удивление разумный взгляд безбровых черных глаз. – И что же нам теперь делать? – пробормотала я, когда королева Бурундук начала по-хозяйски жевать штанину Дахху, а Дахху, чуть не поскуливая от ужаса, вжимался все глубже и глубже в фортепиано. – Судя по всему, идея с открытием купола отменяется. – Полынь поднялся с пола и пощупал свеженькую шишку – вторая за сутки, ох. – Ну какого праха, а?! – раздосадованно взвыл Мелисандр и навис над Анте: – Господин Давьер! Ну вы же приличный человек! Что вы наделали?! Анте приподнялся с ковра и начал старательно отряхиваться, оскорбляя мои чувства хозяюшки, и без того сегодня попранные. – Я спас вас от чудовищной глупости, – высокомерно заявил маньяк. – Открыть кромен – это хорошая идея, – поспешил заверить он нас, устрашившись брошенных на него злобных взглядов. – Но для открытия подойдет любое драконье яйцо. Не обязательно самочка. – И где ж мы возьмем его, умник? – Мел продолжал негодовать. – У драконов, где еще, – пожал плечами Анте. – Они с удовольствием выменяют обычное яйцо на нее… – Он кивнул в сторону дракончика, интенсивно топчущегося по расслабившемуся наконец-то Дахху. – У «нее» есть имя, – напомнила Кадия и, не поднимаясь, еще раз профилактически пнула маньяка по ноге. – Ее зовут королева Бурундук. Прошу называть так, и никак иначе. – Как тебе будет угодно… – Анте прикрыл глаза. Я задумчиво уставилась на настенные часы. Старые добрые ходики неумолимо тикали, и секундная стрелка безжалостно, безапелляционно плыла вперед. Не перескакивала с деления на деления, а именно плыла, будто ускоряя этой плавностью и без того страшный ход времени… Ненавижу эти часы. Никак не соберусь их снять. Но, знаете, это моя маленькая смелость. Мой крохотный подвиг – смотреть на неумолимо бегущее время, а не прятаться от него. Я вздохнула: – То есть теперь мы не только должны доплыть до купола, торчащего где-то в море, но и предварительно смотаться к драконам на далекий-далекий север? Просто хочу уточнить. Или… Или к вам теперь вернется магия, Анте? – ахнула я. Хранитель покачал головой: вряд ли это сработает так быстро, Тинави. – Пусть вас утешит, что от драконов до купола очень близко, – сказал Анте Давьер и спиной оперся на каминную полку с моими тринапскими наградами. – Драконы. Кхм. Тут одной быстроходной шуккой не обойдешься, – цокнул языком Полынь. Мы все с ним согласились. Даже юный дракон, как раз сумевший выпустить свой первый огонь – ровно такой, что хватило прожечь дырку в шарфе Дахху. Клуб приключенцев Всегда готов! Девиз шолоховского Клуба Приключенцев И снова забрезжил рассвет… Я встретила его, сидя верхом на зубчатой стене Чрезвычайного департамента. Подо мной простирался Шолох. Пока еще темные улицы слепо вглядывались в меня – незнакомку. Их поглощал мрак, мерно бьющийся о синий свет магических сфер, и оранжевый – деревьев ошши. Черные зрачки широких луж, заливающих мостовые, косились на меня, то ли заигрывая, то ли устрашая. Я сидела на гребне стены, как летучая мышь. Как черная кошка. Как убийца из Ночного Клана. Выбирай любое звание: пока ты жив – ты свободен в титулах, друг! Звенящий купол мироздания гремел надо мной цирковым шатром. Меркнущие на западе звезды подмигивали, как подвыпившие танцовщицы кабаре, а солнце лениво, неохотно выкатывалось с востока. И, кажется, оно отчаянно торговалось с кем-то незримым: «Погоди, ну зачем сейчас? Ну дай отоспаться! Лето же – время отпусков, ну погоди!» Попросите меня: Тинави, а расскажи нам о своей жизни? И я скажу: рассветы и закаты, друзья мои, сплошные рассветы и закаты. Из тьмы во свет, из света в тьму, на огромных качелях вселенной. Долетаешь до наивысшей точки, и дух замирает в тиши: половина неба рассыпана, будто лукошко черники; по другой, виляя хвостами, плывут золотые рыбы Отца. И ты – в центре, в сиянии вечных бликов, искра твоя полыхает, душа обнимает мир. И, кажется, ты вечен, но… Качели срываются обратно. Из света в тьму, из тьмы во свет. И главное при развороте – не терять надежды. Рассветы и закаты – все самое важное умещается в них, из года в год, как ни пытаюсь я устаканить режим сна… И каждый из этих рассветов-закатов – уникален. Не только небесными красками, но и характером хардкора в моей жизни, как говорит Карл. – П-с-с, Стражди! Ты заснула, что ли? – Громкий шепот выдернул меня из мечтаний. Я встрепенулась. Внизу, с внутренней стороны двора, мне махал Мелисандр Кес. Подле него стояла Кадия с факелом в руках. Я кивнула и тихо спрыгнула со стены на растянутую ребятами страховочную сеть. – У вас все получилось? – встревоженно уточнила я. – Ага. – Кадия и Мелисандр кивнули. Мы находились в квадратном дворике Чрезвычайного департамента. Он был весь утыкан фиолетовыми кристаллами и мотивационными табличками на столбах. Среди последних я обратила внимание на загадочное: «Тому, что движется, отдай честь. Что не движется – покрась». После того как спутники помогли мне выбраться из сети, в которой я запуталась, как свежепойманная севрюжка, мы спрятались в клумбе кристаллов, чтобы обменяться новостями. Кадия взволнованно вещала: – Я сказала на воротах, что мне надо срочно проверить один документ в кабинете командора Груби Драби – и охранник не стал возражать. Я выманила его под свет уличного фонаря, якобы для того, чтобы он рассмотрел мой пропуск – и тогда Мел прошмыгнул мимо. От пережитого риска Кадия так очаровательно разрумянилась, что я невольно залюбовалась подругой. Мелисандру тоже захотелось вставить словечко: – Оба предохранителя мы выключили. И в кабинете, и в коридоре. А ты как? – Увы, не без неприятностей! – Я вздохнула. – Сначала-то все было хорошо. Я залезла на дуб, который указала Кадия. Зацепила стенной зубец при помощи лассо и, пусть со скрипом, но переползла наверх. А там… Оказалось, был дозорный гном. Который уснул под стеной вместо того, чтобы делать обход. Я в темноте наступила прямо на него. Он очнулся и, скажем так, очень удивился моему появлению, но я успела его… э-э, успокоить до того, как он поднял панику. Мелисандр сделал страшные глаза. Страшно-восхищенные: – Ты его укокошила? – Что?! Нет, конечно, помилуй, Мел! Просто вырубила… – Значит, скоро очнется, – резонно отметил этот кровожадный тип. – Да. – Я вздохнула. – Но южный предохранитель я выключила. Теперь ждем только Полынь. Ребята кивнули. Так деловито, будто мы вместе уже тыщу лет занимаемся грабежом госдепартаментов. На самом деле, план мы придумали весьма спонтанно. Вам интересно, как это было? Если помните, Анте Давьер огорошил нас новостью о том, что нам нужно новое драконье яйцо, раз мы хотим открыть кромен. Мы, ясное дело, на какое-то время приуныли. Расселись по разным углам моей гостиной и думали свои думы поодиночке. Но потом Кадия, вольготно раскинувшаяся на двух пуфах, встрепенулась. – Хей, народ! – Подруга округлила глаза. – А я правильно помню, что ушлепок хотел построить к драконам телепорт? – Правильно, – ответил смурной Анте Давьер и поджал губы. – А правильно помню ли я, – с инверсиями старичка-шамана загнула Кад, – что для телепорта предназначался гематит с накопленной энергией? Она так и продолжала игнорировать присутствие Анте, говоря о нем лишь в третьем лице, имени нарицательном. Маньяка это очевидно бесило, но он изображал, будто вовсе нет. – Все верно, – кивнул Полынь. – Но мы уже использовали тот кровавик. – Так у меня другой найдется! – обольстительно улыбнулась подружка. И, как оказалось, не слукавила. И даже не ошиблась, не перепутала – что было бы вероятно в случае простодушной, легкокрылой Кад. – У чрезвычайников есть Музей Непоправимого, – объяснила Кадия. – Местечко, где сотрудники могут всласть налюбоваться вещами, сопутствовавшими и предварявшими различные катастрофы. Ну у вашего ведомства наверняка есть что-то подобное? – Мчащаяся пристально посмотрела на меня. Я переадресовала взгляд Полыни. Тот покачал головой – нет, у нас такого нет. – А у нас е-е-есть… – гордо протянула Кад. И я прям увидела, как к ее горячей любви к гномам приписывается плюс одно очко. Подружка продолжила: – На прошлой неделе я ходила в этот музей. – Ты ходила в музей? – неверяще переспросил Дахху. Он к тому моменту уже уютно устроился на моем диване (все в саже, увы!) и поил королеву Бурундука молоком. В качестве соски приспособили садовую перчатку с проколотым пальцем (еще один повод гневаться для Анхелы). – Ну-у-у, не то чтобы ходила… – Кадия прикусила губу. – Драить его заставили, да? – догадалась я. – В качестве очередного наказания? – Ага, – кисло признала подруга. – Не та леди, кто не мыла полы, но та, кто мыла и не запачкалась, – патетически произнес Мелисандр. Не слишком глубоко, но очень галантно. Кад обрадовалась и бойко продолжила: – В общем, я видела в этом музее кровавик. Здоровенная глыба. Свежий экспонат, неделю назад привезли из гномьего поселения на западе Смахового леса. Бывшего поселения – все взорвалось из-за ошибки рудокопов… Но не будем о грустном. У камня прям табличка была: «КРОВАВИК» – большими буквами, как для слепых. Ведь у многих гномов плохое зрение – они же по полжизни в штольнях проводят. – Почему ты думаешь, что в нем есть энергия? – строго, не спеша радоваться, спросил Полынь. – Не думаю, а надеюсь! – Кадия развела руками и пояснила: – Потому что на табличке с информацией было еще кое-что написано: «ХРАНИТЕЛЬ ДУШ ТРЕХ ДЮЖИН ГРОМОБОЙЦЕВ». – Что за громобойцы такие? – Я напряглась. Дахху погладил драконью королеву возле кожистого носика – ящерка низко, по-кошачьи, замурчала, – и пробормотал: – Насколько я помню из курса этнографии, это одно из гномьих племен. Они известны своими архаичными ритуалами, не имеющими, впрочем, никакого отношения к настоящей магии, как это иногда случается с народными рецептами… В том числе у громобойцев есть обряд сохранения душ умерших. Что, конечно, очень сомнительно – мы не первый раз говорим о сложностях посмертного существования искры… Полынь задумчиво повертел в руках одну из своих украшенных нитками прядок: – Зато энергию умерших можно сохранить, и как раз в кровавике. Есть шанс, что в данном случае «народный рецепт» работает. Не так, как планировалось громобойцами, но как раз так, как требуется нам с вами. Скажи-ка мне, Кадия… – и Ловчий задал стражнице ряд технических вопросов на тему внешнего вида кровавика (Светятся ли прожилки? Смягчены ли углы камня? И т. д.). Судя по тому, что физиономия Полыни становилась довольнее с каждым новым ответом, нам действительно повезло наткнуться на заполненный энергией кровавик. Я повернулась к Анте, отстраненно сидевшему у окна. Хранитель устроился прямо на полу. Он прижался затылком к стеклу (горячую голову остужал?) и все это время не отрывал внимательного взгляда от королевы Бурундук. – Анте, хей! – Я с надеждой обратилась к нему. – Энергии трех дюжин гномов хватит на постройку телепорта? – Зависит от того, насколько сильными магами были эти гномы, – холодно ответил он. – Вообще-то, обычно гномы не колдуют, – заметил Полынь. – Да все равно хватит, в общем-то, – намеренно небрежно зевнул Анте. Мы с Полынью переглянулись. Думаю, нас обоих уколола одна и та же мысль: если бы Анте Давьер знал об обрядах громобойцев весной, ему не пришлось бы самому наполнять кровавик энергией. И, соответственно, убивать шолоховцев. А значит, не было бы всей этой истории с маньяком и его ловлей. Он бы тихо упер камешек у гномов – скакнул к драконам – рассказал им про Зверя и безмятежного детку Карла. И насколько же иначе все было бы сейчас в наших жизнях… В том числе Теннетовой. Возможно, поэтому он так небрежно зевает. От банальной растерянности и этого вечного, настырного вопроса «А если бы?», который регулярно забирается в головы даже самых уверенных из нас. Но что толку жалеть? Тем более мне! Ну где бы я была сейчас? Сидела бы все в этой же гостиной, рыдала из-за отсутствия магии и работы и знать не знала половину присутствующих? Не было бы счастья, да несчастье помогло. Лучше уж Зверя одолеем. Зато все вместе. Внезапно развеселившись, я даже кинула Анте Давьеру подушечку – под голову, а то затылок мерзнет. Он удивился, но «подарок» принял. Между тем Полынь хлопнул в ладоши: – Что ж, прекрасно! Итак, нам нужен кровавик из Музея Непоправимого. – А ты сможешь Прыгнуть туда и обратно? – понадеялась я. – Увы. – Куратор покачал головой. – Днем такой маневр не прокатит, а в ночное время чрезвычайники включают у себя весьма жесткую защиту против использования магии. А я все еще не собираюсь умирать, извините. – Вам повезло, друзья мои! – Мелисандр сочно прохрустел всеми десятью пальцами. – У меня большой стаж всевозможных краж. Тинави подтвердит. – О да, – без энтузиазма протянула я. – Целых пять, да, Мел? – Я прикинула по числу амулетов Хинхо, учитывая, что первый достался саусберийцу по наследству. – Целых пять! Ты отличный арифметик, Стражди! – Патологоанатом весело подмигнул. – Пять – счастливая цифра, – философски отметил Дахху, двумя пальцами почесывающий серенькое брюшко Бурундука. – Итак, разрабатываем план! У тебя есть пробковая доска? – кивнул мне Полынь и достал из складок хламиды толстую стопочку разноцветных «детективных» наклеек… * * * И вот возвращаемся в настоящий момент. – Ну и где носит твоего куратора? – Мелисандр все мрачнел, в противовес постепенно светлеющему небу. Даже уличные фонари уже отключили: дежурный Мастер Иллюминации в Ратуше счел, что день вступил в свои права. Прошло несколько минут. Мы втроем тихонько перекочевали в арку, разделявшую два корпуса департамента, и теперь переминались возле кряжистой двери с табличкой «Музей Непоправимого». В ответ на вопрос Мела я только рассеянно пожала плечами, натужно всматриваясь в профиль внутреннего двора. На зубчатую стену медленно выползла фигурка дозорного. Я тяжело сглотнула. В какой-то момент этот гном увидит своего бессознательного коллегу во-о-о-он там, где я того положила… Надо успеть украсть кровавик! Хорошо хоть, дозорный, как и большинство его сослуживцев, к утру уже совсем обалдел от патрулирования и плелся еле-еле. – Северный рубильник спрятан в дальней части департамента. – Кадия пробовала успокоить то ли нас, то ли себя. – Наверное, пешком далеко получается. Полынь же не может Прыгнуть – магия вернется только через двадцать минут после отключения защиты. – Все равно слишком долго. – Мел нервно грыз рукоятку вытащенного не пойми откуда скальпеля. – Если бы Полынь поймали, весь департамент бы уже на уши встал, – рассудила я. – Стражди, а твой куратор не мог струхнуть и свинтить? Я от неожиданности рассмеялась: – Полынь – струхнуть? Даже не знаю, что тебе на это ответить! – Тихо! Там кто-то есть! – Кадия вдруг раскинула руки и с силой вжала нас в стену, возле которой мы все отирались. Самое удивительное, что снаружи, во дворе, послышался точно такой же предостерегающий окрик. Только громкий – его обладатель и не думал скрываться. – Та-а кто там быть может, Би-и-инджи? – с характерным гномьим «аканьем» отмахнулись от паникера. – Вор-р-ры! – со страшным завыванием ответил неведомый Бинджи. Что-то удивило меня в его голосе… Мы хором сглотнули. – Ой ты, что ж ты несешь вечно, глупый гном! – Третий говоривший буквально плескался ядом. – Я не глупый гном! – обиженно завопил Бинджи. – Я лучший приключенец года! И по этой реплике я поняла, что меня смутило. Голоса чужаков были детскими. Откровенно детскими. Мы с Кадией переглянулись. Юные гномы продолжали ругаться где-то там, вне зоны нашей видимости. Но потом двинулись вперед – судя по треску гравия, – и вот пришел их черед пройти мимо арки. Я протерла глаза… Гномов оказалось не трое, а как минимум тридцать. И не только гномов – детишек всех рас. И была это, прах бы их побрал, ночная разведывательная экскурсия Клуба Приключенцев. Три десятка эдаких юных холмиков, плотно упакованных в желтые дождевики. Они прочапали мимо нас по лужам, стараясь быть бесшумными и незаметными. При этом они резко, припадочно даже, размахивали световыми аквариумами с осомой. Из серии: «Ха! Повернусь-ка я налево, кто там прячется во тьме куста? А теперь – их-ха! Направо! Берегитесь все!» Обычно никто не берегся. Но сегодня эту интересную роль играли мы с Кад и Мелисандром. Я вжалась в мшистую стену еще плотнее. Клуб Приключенцев – это популярное в Шолохе юношеское движение. Гордый девиз клуба звучит как «Всегда готов!». К чему готов? К приключениям, конечно! И к связанным с ними трудностями физического, интеллектуального и практического характера. В детстве я мечтала стать приключенкой. Но они, заразы, девочек не берут. Кадия тоже хотела попасть в их ряды. Очень-очень. Даже пару раз приходила в приемную комиссию клуба, упаковав свои кудри под охотничью шапку и говоря басом, достойным папочки Балатона. Но приключенцы всегда просекали обман и совершенно по-мальчишечьи пакостили дерзкой девчонке. Стреляли ей, уходящей, в спину из камышовых трубочек, выливали со второго этажа ведра с водой и так далее. Кад в таких случаях возвращалась, с боевым улюлюканьем сдирала с головы шапку и монотонно, последовательно уничтожала врагов, несмотря на свой «слабый пол». Могуче колотила их до тех пор, пока приключенцы, поскуливая, не звали на помощь старших. Как-то раз, воодушевленная подвигами подруги, я пробралась в святая святых приключенцев и дополнила их девиз: «ВСЕГДА ГОТОВ… получать по башке от Кадии». Это оказалось последней каплей в нашем противостоянии. Официальным декретом Кадии и мне бессрочно запретили приближаться к приключенцам ближе чем на пять метров, и как-либо «оскорблять их словом или делом». В противном случае нас ждала порка (я заметила, что это тоже «оскорбление делом», но взрослые в ответ на «такую дерзость» лишь поставили меня в угол). Короче, история наших отношений с клубом была непроста. И сейчас в опасно заблестевших глазах подружки я увидела ее шанс… Шанс на месть. Ночные разведывательные экскурсии – это ежемесячное мероприятие клуба. Приключенцев выпускают в какую-нибудь серьезную, обычно недоступную детям зону и выдают им карту с зашифрованной целью. Приключенцы должны эту цель – обычно актера – найти и захватить в плен. При поиске нужно пройти целый ряд препятствий и решить кучу задач. Иногда организаторы подсказывают приключенцам, если ребята совсем уж отчаянно тормозят. – Даже не вздумай, – прошипела я Кадии на ухо. – Я хочу запутать их! Хочу дать им неверную подсказку, чтоб эти мелкие не нашли свою дурацкую цель и вообще в идеале описались от ужаса! – с горящим взором призналась она. – Кад, не сейчас! – застонала я. Приключенцы меж тем прошли мимо, жестоко гнобя незнакомого Бинджи и попутно решая какую-то головоломку. Я провожала их встревоженным взглядом, прыгающим, как мячик, от желтых плащиков к воодушевленной Кадии и обратно. Стражница в достаточной степени безумна для того, чтобы поставить всю нашу миссию под вопрос с одной лишь целью напакостить! Вдруг мятный холодок чьего-то шепота скользнул мне по щеке: – Может, все-таки зайдем в музей? Я чуть ли не на метр подпрыгнула. Этот прыжок волной передался Кадии и Кесу. Полынь, зашедший с другого конца арки, сокрушенно покачал головой. – Ты где был, патлатый? – возмутился Мел. Куратор уже сосредоточенно ковырялся в замке костяной шпилькой с крысиным черепком, изъятой из прически: – Сюда пробирался. От северного предохранителя только один путь – по узкому, длинному, пеплом его задери, коридору. И дети шли ровно по тому же пути. Без магии их было не обогнуть. – Ну рубильник-то переключил? – допытывался Мел, уже перешагивая порог взломанного музея. – Да. – Полынь пропустил нас с Кадией, глянул на часы. – Через двенадцать минут можно колдовать. Музей оказался на удивление большим. Здесь не было нормальных окон: только несколько узких световых щелей под потолком. Между ними висели старые крючья для факелов. Экспонаты в стеклянных кубах были расставлены плотно, как в торговой лавке. Да. Много у нас, видать, Непоправимого случается. А Кадия не соврала: подписи на табличках – огромные! Огроменные! Будто великаний шрифт в развалинах города-призрака Асулена. Сублимируют так гномы, что ли… – Вот он. – Кад ткнула пальцем куда-то влево. Мы покорно пошли за ней. Дальше встал чисто технический вопрос: как четырем взрослым людям без магии быстро и тихо распилить стеклянный короб вокруг гематита? К счастью, сигнализации на экспонатах не было, и мы справились. Точней, Мелисандр справился. Он сдвинул нас вбок и снисходительно проворчал: – Уступите место профессионалу! – а потом отстегнул от портупеи кожаный наборчик с лезвиями всех мастей. – Это еще что такое? – заинтересовалась Кадия. – Рабочий реквизит Свидетелей смерти. Я решил не терять навыков и прикупил себе в Шолохе. – И что, тут есть лезвия, которые режут стекло? – А то! – усмехнулся Мел. – В порту Саусборна часто сворачивают шеи пустынным ангелам. А у них кости тверже алмаза, и то я режу их, как хлебушек. После этих слов я натурально позеленела. Иногда как-то забываю, с какими жуткими людьми меня упорно сводит судьба. Очень скоро кровавик с тремя дюжинами громобойцев был готов отправляться в Мшистый квартал. – Четыре минуты до возможности колдовать, – засек Полынь. – Ну я пошла, – кивнула Кадия. По плану, она не Прыгала прочь вместе с нами. Ведь она зашла в ведомство официально, чтобы иметь возможность вырубить предохранитель в кабинете командора Финна. Значит, и выйти надо через главный вход. Но не успела Кадия шагнуть к двери, как по всему Чрезвычайному департаменту зазвенела тревога. Видимо, стражник нашел бессознательного коллегу… – Скажу, что видела чужаков у кабинета Груби! Уведу всех! – крикнула Кад и галопом рванула к выходу, уже не боясь шуметь. Где-то на улице гномья ругань развернулась мощной звуковой волной. Ее прерывали тоненькие, очень радостные завывания желтых дождевиков, столпившихся прямо под стеной музея, – я прекрасно слышала их ликование через прорези под потолком. О да! Тревога! У приключенцев будет приключение! – Три с половиной минуты, – цокнул языком Полынь. Подбежал к двери, закрывшейся за Кадией, и на всякий случай опустил засов изнутри. Потом поманил Мелисандра – и они подтащили ко входу пару шкафов. Департамент меж тем окончательно пробудился. Снаружи вопили, ругались, топали тяжелыми сапогами и отдавали приказы. Ох… Лишь бы никто не обнаружил, что мы трогали магические рубильники! В дверь музея начали отчаянно ломиться. То ли гномы не поверили наводке Кадии, то ли там уже бегало несколько отрядов стражи, проверяющих различные точки. С замиранием сердца я различила среди голосов страшный, сотрясающий поджилки бас Груби Драби. Вот прах. И командор тоже здесь оказался?! Честное слово, Шолох – столица не Лесного королевства, а сверхурочной работы! Нигде народ не ночует в департаментах так много и безнадежно, как у нас! – ЛАДРЫТЬ ВАС ВСЕХ В ГРЕКОВУ ВПАДИНУ! – вопил Груби Драби Финн. – КТО ЗАБАРРИКАДИРОВАЛСЯ В МОЕМ МУЗЕЕ?! ОТПИНАЕМ ДЖБУНЬКА СЕГО, БРАТЦЫ!!! Кажется, гномы жутко толкались и потому банально мешали друг дружке качественно и последовательно выбивать дверь. Так бывает в моменты коллективной паники, увы. Даже если паника эта разворачивается в специализированных и обычно мудрых заведениях. – Две минуты, – мрачно отметил Полынь, взглядом обшаривая помещение на предмет новых идей. Одной рукой он уже крепко прижал к себе кровавик, другой – ухватил Мелисандра за ворот рубашки. – Стражди, присоединяйся! Встретим их, обнимаясь! – улыбнулся неунывающий саусбериец. – Шикарное предложение! Но сначала устроим гномам праздник! Под удивленными взглядами парней я подбежала к стене со слуховыми окошками. Там я привычным жестом сорвала с пояса лассо, раскрутила его и зацепила за факельный крюк. Упираясь в стену ногами, я взобралась по веревке. Высунула взлохмаченную голову в окошко – больше ничего туда просто не пролезало – и лихо заорала толпе приключенцев, топчущихся подо мной. – Хей, братишки! Готовы к приключению?! – ВСЕГДА ГОТОВЫ! – возликовали дети, задирая головы. – Тут тревога, так что переходим к финальному испытанию! – весело и нагло соврала я. – Ваша цель на сегодня – командор Груби. Приметы: черная борода с амулетами-топориками, повязка на правом глазу и знак треснувшего колокола на груди. Сейчас он бьется в дверь во-о-о-он в той арке. Доберитесь до него скорее и свяжите его всеми узлами, каким вы научились в этом семестре! Готовы?! – ВСЕГДА ГОТОВЫ! – Дождевики загомонили и рванули к арке, где исступленно постанывала всеми петлями наша злосчастная дверь. Мой план удался. Дверь сразу же оставили в покое. Потому что, зуб даю, гномы-чрезвычайники ожидали этой ночью чего угодно, но не бросающихся на них с диким улюлюканьем и воплями тридцати приключенцев в желтых дождевиках. – Десять секунд. Все-таки надо обняться! – хмыкнул Полынь, с интересом прислушиваясь к крикам из серии «ДЕТИ?! ГРЕК… ПРОСТИТЕ… ДЕТИ!! ЧТО, ЖВЫН ВАС, ВЫ ДЕЛАЕТЕ?!.. ЛЫДРЫТЬ, ПРОСТИТЕ, ПРЕКРАТИТЕ, ЕЖНЫК, ПРОСТИТЕ, ДЕТИ-И-И!!!». Я, оскальзываясь от хихиканья, побежала к ребятам. Я только-только успела широким хватом обнять куратора, как магия восстановилась – и мы сразу же Прыгнули прочь. В ту же секунду дверь в музей все-таки распахнулась, впуская внутрь черно-желтую массу гномов и детей… Но нас они уже не увидели. Эх, приключенцы! Честное слово – могла бы, от души поставила б вам зачет. * * * Мгновение спустя мы оказались в моей гостиной. Дахху сидел на диване с королевой Бурундуком. Друга окружали огромные рюкзаки, туго набитые припасами. – Какие вы молодцы! – восхитился Смеющийся, увидев свежедобытый кровавик, воцарившийся посреди комнаты вместе с нами тремя. Я отцепилась от куратора и бодренько спросила: – А где Анте? Ему пора готовить телепорт! – Он на кухне, сейчас позову. Чаю вам сделать? – предложил Дахху. Поднялся и пошел к выходу из гостиной, баюкая на руках сопящую дракошку. Я проводила их скептическим взглядом. Не уверена, что Бурундуку приятна такая качка – вдруг у нее морская болезнь, а возразить она пока не может? – Ну что, ждем Кадию и двигаем к ящерам? – зевнул Мелисандр. – Сна, я так понимаю, опять не предвидится? – Ты просто господин Прозорливость! Я стала инспектировать содержимое рюкзаков. Их собирали Дахху и Анте, пока мы втроем готовили план и бегали по Чрезвычайному департаменту. Главным пунктом в списке вещей были призывающие амулеты, чтобы я могла достучаться до Карла, когда выйду во Внешний Мир. Рюкзаков почему-то оказалось восемь, хотя нас было всего лишь семь. Неужели они настолько гуманитарии? Или это у меня уже от недосыпа в глазах рябит? Ответ последовал незамедлительно. Дверь в гостиную снова открылась, и явились трое: Анте с горой свечей и мелков, Дахху с подносом и Андрис Йоукли с заварочным чайником. – Аха-ха, лекарь! – заливалась смехом она. – Йоу, давай договоримся, с сегодняшнего дня все такие покупки на себя беру я. Поверь, цену можно сбить раз в десять. Если знаешь нужных людей. Я вытаращилась на Ищейку. Полынь подле меня замер. – Вы что, помирились? – шепнула ему я. – Это ты пригласил Андрис? – Нет, не я, – пробормотал куратор. И нехорошо сощурился: – Кажется, у меня стало еще больше претензий к твоему другу. Я с беспокойством посмотрела на Дахху. Он беспрестанно кивал в такт журчанию Андрис, ловко разливал чай, не выпуская дракошку из рук, и смущенно улыбался правым уголком рта. Глаза у него смеялись. – Дахху, можно тебя на минутку? – пропела я. Приветливо помахала Андрис, отобрала у друга дракониху, почти насильно вручила ее (маленькую и теплую, совсем не склизкую, как я боялась) Анте (тот аж вздрогнул) и, подхватив Дахху под локоток, вытащила его в коридор. Дверь за собой я плотно закрыла. – Что-то случилось? – удивился Смеющийся. – Ты мне скажи. Я села на тумбу для обуви. С десяток плащей, висевших за мной, были мне поддержкой, столь необходимой для разговора. Потому что, прах побери, я привыкла, что мы с Дахху перетираем мои псевдолюбовные заварушки, а вот поднять сию волнительную тему на его счет…Как-то странно. Все годы нашей дружбы этот вопрос в принципе не возникал. «Дахху равно чурбан и одиночка» – это был один из основных постулатов нашего уютного мирка на троих, наравне с «Тинави – истеричка» и «У Кадии после двух ночи возникают только плохие идеи. ТОЛЬКО ПЛОХИЕ. Даже если сначала кажутся гениальными». Я ссутулилась под вешалкой. Непонимающий Дахху замер подле меня на корточках. На противоположной стене коридора висело зеркало. Отражения в нем мне не нравились. Нет, не подумайте, никаких червяков проклятий, дырок-порталов или клякс пустоты – упаси небо. Но сосредоточенная, строгая, взрослая, любящая по привычке прикинуться дурашливой девчонкой – и стремительно вырастающая из этой роли – Тинави из зеркала пугала меня. Рядом сгорбилась такая же подросшая тень Смеющегося. Почему так? Зачем? Не хочу этот разумный взгляд, эй! Не хочу двигаться вперед, не хочу ни Большого Мира, ни драконов, ни кромена. Перемен не хочу, не хочу развития, не хочу карьеры, не хочу любви! Пусть звездный купол мироздания продолжает манить, но не разрождается чудесами. Пусть боги остаются непознанными, таинственными героями книжных страниц, пусть магия кажется неясной и загадочной, пусть госслужащие видятся всемогущими всезнайками, а короли и принцы – неуязвимыми победителями. И, главное, пусть я остаюсь «подающей надежды молодой девушкой». Предчувствие счастья лучше, чем само счастье. Я не хочу, чтобы мы менялись. Я не хочу быть сбывшейся. Я не хочу на гребень волны: не хочу пика, не хочу кульминации, не хочу окидывать снисходительным взором весь мир… Просто потому, что после этого будет закат, пусть красивый и золотистый, но все же недолгий, а затем – темнота. Оставьте меня такой, какая я есть. Все еще нераскрывшимся бутоном. Пока еще не достигшей зенита звездой. …Наверное, поэтому многие так и не воплощают в жизни то, что хотели бы. Наш страх конца саботирует перемены, даже перемены к лучшему. Мы слишком умны, и мы знаем, что у каждой вершины есть спуск. Да, я боюсь перемен. И их свидетельств в моих друзьях. Я боюсь. Теннет, вы не могли бы заморозить сегодня? – Может, ты все-таки что-то скажешь? – Дахху, чьи ноги наверняка затекли от сидения на корточках, аккуратно постучал меня по коленке. Я дернулась, осознав, что провалилась слишком глубоко в свои мысли. – Дахху, – вздохнула я. – Прости, если я лезу не в свое дело, но… Если так получается, что теперь тебе кто-то нравится – я имею в виду, не по-дружески, а… сам понимаешь, – я очень тебя прошу, подумай тысячу раз, прежде чем приводить этого человека в нашу компанию. Я не хочу как-то ограничивать тебя и твой выбор – не дай небо! – но… Некоторые вещи – они как бы не по канону, и лучше не демонстрировать их публике с нахрапа. Дай всем пообвыкнуться. Да и сам укрепись в своей вере. А то вдруг наваждение уйдет – и ты передумаешь. А будет поздно! Все уже все увидели! В общем, не торопись. – Тинави, ты вообще о чем? – Дахху заморгал. Я зажмурилась и ляпнула напрямик: – Учитывая, как к тебе относится Кадия, не спеши крутить шашни с Андрис Йоукли. Зря ты ее позвал с нами. – Но я ее не звал! Это Анте. Без госпожи Йоукли мы не смогли бы все купить – нужны были Рокочущие ряды. Ну а потом стало невежливо отправлять ее домой. Я непонимающе нахмурилась: – Анте? – Конечно. Зачем мне звать Андрис?.. Из гостиной послышался громкий клекот дракошки и, хором с ним, хищное уханье Мараха. Дахху сказал: «Ой!», поднялся и быстро пошел туда. От двери друг обернулся и, помявшись, попросил: – Ты мне потом расскажи, как ко мне относится Кадия, хорошо? Кажется, я что-то упустил… И про Андрис поясни, пожалуйста. Тут я тоже не вполне уверен, что понял тебя правильно. И, разведя руками, неловко улыбнувшись, Дахху перешагнул порог. Правда, он споткнулся о собственный шарф, сползший до пола – тотчас ахнул, схватился для равновесия почему-то за свою шапку, а не за дверной косяк, и в итоге ввалился в гостиную с интеллигентным «ай`вцс!», что значит «батюшки!» на шэрхенлинге. Я секунду остолбенело сидела под вешалкой. Потом рассмеялась, зарывшись в гору плащей. Мое отражение в зеркале уже не казалось таким уж пагубно-взрослым. Зря, наверное, я паникую. Кое-что не меняется! Морозная фаза Скалистые горы – огромный заснеженный массив на самом севере Лайонассы. Также известен под названиями Ротхорнский Рай и Горный Цирк Бесконечности. На территории Скалистых гор расположены два в высшей степени интересных объекта: заброшенный город-призрак Асулен и драконий лагерь, спрятанный под непроницаемым магическим куполом. Энциклопедия «Доронах» …И вот в центре моей кухни воссияла огромная пентаграмма. Расчерчена, зараза, прямо по полу. Прощай, паркет! Сердце мое нещадно обливалось кровью, пока Анте ползал туда и сюда со скальпелем наперевес. Скальпель он позаимствовал у Мелисандра, и тот пристально следил за «нецелевым использованием реквизита». Я сидела на стуле у окна, наблюдала за Давьером со всей доступной мне мрачностью, а у меня за спиной, за белым тюлем занавесок, уже рос и ширился новый день. По всему Мшистому кварталу хлопали ставни; господин Мэлви Гандериш, мой сосед, вывел погулять свою ручную саламандру; лисы в лесу тявкали и катались рыжими клубочками; мальчик-булочник издалека метал к порогам свежие багеты (и, знаете, у него неплохо получалось). Деревья шелестели, кусты шебуршали, кружевные смаховые тени заливали улицу безбрежной синью благополучия. Телега сегодняшнего дня выехала и скоро покатится по столице своим ходом – чинно, степенно, временами разухабисто – но уже без нас. Мы будем на далеком севере – если все удастся. – Займите свои места, – попросил Анте, поднимаясь с пола и тщательно отряхивая ладони. Пентаграмма была красивая. Восковые свечи по периметру, меловые рисунки внутри. Для каждого из нас – свое строго отведенное место, маленький кружочек, за который ни в коем случае нельзя выходить. – Если, конечно, не хотите стать горсткой пепла, – в сотый раз повторил Анте Давьер. – Какой-то он больно заботливый стал, или мне кажется? – Кадия обвела нас удивленным взглядом и с неохотой натянула шубу (мы интенсивно утеплялись перед путешествием). – Телепорт – шаткая конструкция, ее элементы строго выверены. Лишимся кого-то одного – погибнут все, – сквозь зубы процедил Анте. – А, ну раз он о себе волнуется, то все нормально! – Кад притворно замахала руками. Мы столпились вокруг бывшего хранителя кучкой. Очень тесной, потому что Анте расставил нас совершенно по-дурацки. Придерживаясь принципов магической устойчивости, он напрочь забыл об устойчивости физической. Так, мне в правую почку уткнулся острый локоть Мелисандра, который изо всех сил решал навязанную ему математическую задачу: безуспешно пытался разместить две ноги сорок пятого размера внутри кружочка в двадцать пять сантиметров. После пары минут дискуссий мне пришлось согласиться на роль подпорки для замершего на мысках саусберийца. Из-за этого я сама еле сохраняла равновесие, хотя как раз у меня был большой круг. А все же одно неловкое движение – и обрушу «янтарь» с Лиссаем и кровавик в центре пентаграммы. Передо мной торчала макушка Андрис с железными очками, и пушистые волосы Ищейки беспрестанно щекотали мне нос. Ей тоже выделили совсем мало места для жизни. Кадия, Полынь, Дахху и дракоша замерли где-то по другую от нас сторону кровавика и принца. Судя по сдавленным охам и ругани, им тоже было тесновато. Сам Анте балансировал на переднем краю пентаграммы в комфортабельной изоляции. – Начинаем, – кивнул Давьер, и помпон на его зимней шапке (добыча Андрис) беззаботно качнулся васильковым цветом. Послушавшись, мы прижались друг к дружке еще плотнее, прямо как стадо грызунов, готовых сорваться с Птичьих утесов в каком-то безумном, бессмысленном акте дружного самоубийства. – Телепорт по ощущениям отличается от Прыжка? – поинтересовался Полынь, утопающий в безразмерном балахонистом пальто. Поверх пальто, конечно, уже блестели и подрагивали амулеты. – Да, отличается. – Маньяк снизошел до ответа. – Мы сейчас покроем огромное расстояние – это займет какое-то время. Плюс драконы тоже укрыты защитным куполом, его надо преодолеть при помощи дополнительных магических настроек. Обычный Прыжок такого не позволит. – Что за настройки? – продолжал допытываться Полынь. – Я вам потом объясню, – пообещал Анте. И я с удивлением поняла, что он не врет. И действительно объяснит, когда найдет время. Хм, что это? Попытка возобновить отброшенную миссию по распространению знаний? Любопытно. – Поехали, – вздохнул Анте Давьер. Он повернулся лицом к центру пентаграммы. Одну руку положил на кровавик, другой рисовал диковинные пассы. В воздухе начали возникать ряды огненных букв – тот же шрифт, что был в некрополе. Буквы облачками расплывались по пентаграмме и зависали тут и там, подрагивая. Одно пылающее слово – voluntas – замерло прямо у меня перед носом. Подул ветер. Кухня начала расти, мы – стремительно уменьшаться. Ветер крепчал, и я поняла, что с трудом могу удержаться на месте – шатает! Мир вовне стал блекло-бежевым, как выцветшая газетная бумага, – а потом осыпался хлопьями пепла. Саму пентаграмму, казалось, вырвало вместе с толстым слоем дощатого пола – получилась эдакая монетка, вертящаяся вокруг своей оси, запущенная неизвестным богом скакать по воде. Мы, ускоряясь, взмыли куда-то ввысь и закружились в странном пространстве, темном, глубоком, наполненном, как я поняла секунду спустя, моими старыми друзьями – теневыми бликами. Внешние границы пентаграммы вспыхнули стеной огня. Нас раскрутило еще сильнее. Я пожалела, что не догадалась принять противотошнотную настойку. Кто же знал?! Голова потяжелела, колени стали неприятно желейными. Ох, прах… Я вдруг услышала серебристый смех. Это смеялись блики, скачущие за огненной каймой пентаграммы. Они очевидно тянулись к нам двоим – к нам с Анте. Блики требовали внимания… Не надо вам к драконам, – говорили блики. – Останьтесь с нами. Тут так хорошо и свободно, в нашей вечности. Выходи, Карл, – кричали они почему-то мне. – Поиграем! Послушай, что мы скажем. Послушай – подожди. Мы знаем мир, ведь были мы когда-то, как и ты, твореньями из плоти и крови. Мы были теми, кто смеется в темноте, со смелостью достойной новый день встречая. Камнями были мы в овраге и лежали в глубине, все подмечая в травянистой той прохладе. Мечами были мы в сраженье, были светом, лившимся с небес. Мы были тихим в луже отраженьем, мы были шепотами, полнившими лес. Страницами мы были книги, прочтенной во поле во ржи. Мы были первым словом правды и были точкой после лжи. Плющом мы были на воротах, хранящих тишину дворца. Замком в двери и чудным блеском на дне жемчужного ларца. Мы были всем – и нами будешь однажды ты, скорей же к нам! Пусть путешествие начнется – отбрось свой человечий хлам. Приди, взойди по небосводу, шагни к нам вечности в угоду, скорее, вот, повыше ногу – скорей, скорей, к нам, на свободу… – Стражди, ты чего творишь?! – рявкнули мне на ухо. Я отодвинула локоть Мелисандра, а потом самого Мелисандра, вцепившегося мне в плечо. Наша пентаграмма все так же неслась сквозь облачный водоворот небытия, посверкивающий молниями, но теперь я знала – все это пустое. Ведь меня ждут блики. Как глупа я была, что испугалась их при нашей первой встрече! Здесь, в их царстве, мне стало ясно, что лучшей судьбы и нельзя желать. Не могу ждать! Хочу к ним прямо сейчас! Я с трудом оторвала тяжелую ногу, будто приклеенную, от пентаграммы – и занесла ее над границей круга. – Остановите ее немедленно, нас заносит, – краем сознания я уловила сосредоточенный голос Анте. – Что? Кого остановить?! Что у вас там происходит? – донеслись взволнованные голоса по ту сторону замороженного Лиссая. – Карл, Карл, Карл! – шепоты теневых бликов отражались от пентаграммы. – Почему Карл? Где Карл? – встрепенулся невидимый мне Дахху. – Йоу, Тинави! Ау! – Кто-то вцепился в пояс моего пальто. Я уже ничего не видела, кроме алого огня и прыгающих за ним бликов. …Мы были ветрами, летящими с юга, и югом мы были – горячим, широким, мы были котами, цветами и вьюгой, мы были укусом ревнивых пощечин. Мы были, мы будем, сейчас и навечно, свободные, легкие, но не беспечные… Я попыталась шагнуть к полыхающему краю пентаграммы. Что-то мешало. Что-то удерживало меня. Не оборачиваясь, я оттолкнула того, кто учинил мне препятствие, и сзади зашатались, заахали. Но не отпустили. …И сны, и мечтанья – пустое, былое, отбросить метанья поможем, не стоит волнений и страхов твоя жизнь, на волю… – Йоу, милая, а ну прекращай! – бойко крикнули сзади. Я потянулась к бликам всем своим естеством, я почувствовала, как огонь, разделяющий нас, обжигает лицо. Две руки, державшие меня за талию, отпустили. Наконец-то! Я выдохнула и начала падать вперед, на огненную стену. Но не успели торжествующие блики поглотить меня, как другой огонь – холодный, электрический – вжарил мне между лопаток, и я мешком осела на месте. Внутри круга. * * * – Что ж, моя догадка подтвердилась, – холодно сказал Анте Давьер. Или… погодите. Это не он холодно сказал. Это мне было холодно. Всему моему грешному телу, от которого я так и не смогла избавиться посредством досрочного вхождения в царство теневых бликов. Блики! Прах! Я резво открыла глаза. Надо мной висело пронзительно-синее небо. Высокое, льдисто-хрупкое, упакованное в причудливую рамку из шести склонившихся лиц. Часть этих лиц были испуганными, но уже на той мягкой стадии, когда страх перерастает в облегчение. Одно лицо снисходительно усмехалось – давьерово. Другое глядело виновато – лицо Андрис, в чьей правой руке я увидела электрический жезл. Перехватив мой взгляд, Ищейка быстро убрала его за спину. – Йоу, прости! – повинилась она. – Но тебя по-другому было не остановить! Вырывалась, как волчица. – Спасибо большое. – Я выдохнула, припомнив, какая странная жажда тащила меня к дурацким бликам и как действительно я до последнего хотела сражаться за сомнительную возможность пойти к ним. Я села. И обнаружила себя в сугробе – никакой «летучей пентаграммы», нашего колдовского транспорта, не осталось. Мы были в горах, посреди безграничного снега. Ребята переминались на склоне. И, когда я сопоставила их шерстяные фигурки с панорамой вокруг, у меня захватило дух от того, какое тут все большое – и широкое – и пустое – и, конечно, белое… Обожаю горы! А Скалистые горы еще и гораздо дальше, интереснее и выше Лилаковых, куда мы, шолоховцы, любим ездить зимой. Глотнув немного искристого зелья, помогающего быстро адаптироваться к высоте, я покосилась на Анте Давьера: – А что за догадка? Остальные синхронно повернулись к хранителю. Глаза у всех были как щелочки: нестерпимо белый снег жалил сетчатку, навсегда отпечатывал в ней лики гор. Величавые, блестящие на взошедшем солнце барханы спускались под нами вниз, к далекой котловине межгорья – и, хочешь не хочешь, взгляд сам соскальзывал по ним дальше и дальше, радуясь простору, не в силах оторваться от такой свободы. Один только Анте, на своем веку повидавший многое, равнодушно смотрел на карусель Ротхорнского Рая. – Теория про «экологичность» запредельной магии притянута за уши, – наконец сказал маньяк. И, пока я не успела возразить, он продолжил: – То, что вы и Лиссай не колдуете классически, не подарило вам доступ к Карловой магии. Это важно, да. Но только этого недостаточно для успеха. – Не поняла, – нахмурилась я, осторожно ощупывая лицо. После встречи с пограничным огнем оно откровенно горело… Но, судя по отсутствию воплей и комментариев от друзей, выглядело более или менее нормально. – Отбор магов, подходящих для «запредельного», не такой, как вы думали. В нем два условия. Экологичность – «младшее» из них. Куда важнее – кровь хранителей в ваших венах. Или ее давний отголосок. – Анте пожал плечами. – Во время нашего перемещения унни решила, что вы – Карланон. Мы все слышали, как она звала вас, но отнюдь не вашим именем. – Вероятно, она обозналась? – предположила я, подрагивая от холода, и поспешила застегнуть на все пуговицы свое беззаботно распахнутое лоскутное пальто. Анте кивнул: – Именно так. Обозналась. Унни чувствует Карла внутри вас. И если в вашем нормальном, материальном состоянии она понимает, что вы другое существо, то в такие пограничные моменты напрочь не видит разницы. И во всеуслышание зовет вас Карлом. Я думаю, вы догадаетесь почему, если немного подумаете. – Потому что унни путает желаемое и действительное? – буркнула я. Анте сложил руки на груди и глянул на меня исподлобья: – Едва ли. Вот что я вам скажу, милая Тинави. До нашего ухода из Мудры Карланон завел себе возлюбленную, срединную девушку – помню ее, как сейчас. А потом ваш прекрасный Карл оказался столь рассеян, что даже не поинтересовался ее судьбой – настоящий герой, не правда ли? – Эй, у нас не время сплетен! – вспылила Кадия. – Нет, у нас как раз-таки оно! – огрызнулся Анте. – Потому что, раз уж мы так близки к кромену, вам надо кое-что учесть. В 1147 году Хинхо из Дома Страждущих не только был создателем амулетов. Он был одним из немногих, кто вообще мог открыть купол. Потому что в нем текла кровь Карланона. Крохотная капелька, крохотулечка. И вам, черт бы вас побрал сейчас за ваши выражения лиц, это стоит принять во внимание! Потому как из вашей компании купол сможет открыть только Тинави. Или я. – Анте Давьер медленно оглядел наши вытянувшиеся физиономии. – Считайте, я вас этим предостерег. – От чего? – удивилась я. – Кому надо – тот понял, – бросил маньяк, почему-то посмотрев на Мелисандра и Дахху. Полынь, который впервые не казался мне бледным – на фоне снега-то, – вскинул брови: – Анте, но если вы утверждаете, что запредельная магия доступна только потомкам хранителей, то как вы объясните феномен Ходящих? Анте в ответ захохотал, весело забросив голову назад. Все встретили этот бенефис напряженным молчанием. – Обожаю, когда смертные пытаются найти аргумент против теории – и только подтверждают ее, – отсмеявшись, покачал головой Давьер. Прищур Полыни из хитрого стал каким-то недобрым. Но и любознательным. Больше любознательным, да, – драка отменялась. – Я сказал, что запредельная магия доступна только тем, в ком течет кровь хранителей, – высокомерно заявил Анте. – В чем разница? – подал голос Дахху. Из-за ворота его меховой куртки торчала башка дракоши на длинной розовой шее. – Вот господин Полынь как раз и есть прекрасный образчик этой самой разницы, – фыркнул маньяк. Анте снова повернулся к куратору: – Откуда, по-вашему, у Ходящих запредельные способности? – Ключ к ним заключен в нашей татуировке. – Полынь оттарабанил привычную, с детских лет заученную формулу и, казалось, задумчиво прислушался к эху собственного голоса, ища в нем новый смысл. Анте потуже затянул петли рюкзака и кивнул: – Вот-вот. Только ключ этот – не рисунок, как вам, вероятно, говорили в Пике Волн. Ключ этот в материале. Покажите руку, господин Полынь. Полынь с трудом задрал толстый рукав пальто. Потом еще полминуты отстегивал браслеты. – Ну да, – оценивающе пожевал губами Анте, когда нашим взорам явилась Глазница. – Татуировку набивают кровью Рэндома, рисунок лишь усиливает ее чары. Также во время учебы эту кровь вам наверняка тут и там подмешивают по капельке. А она дает ряд удивительных способностей – но до определенной степени. Как только унни – каждый раз – понимает, что ее подло обманули и призвал ее не бог, а всего лишь человечишка с запахом божественной крови, – она уходит на какое-то время. Потом обманывается вновь. Поэтому вы можете применять Умения только в ограниченном количестве. И поэтому становитесь прозрачными, если переусердствуете, – унни по-своему мстит. Тут уж Полынь сам начал с интересом и, я бы сказала, энтузиазмом разглядывать свою татуировку. Будто в первый раз ее увидел. – А откуда у них кровь Рэндома? – спросила я. – Наверное, тоже сюда наведывался. Как и все мы, – Анте пожал плечами. – Оставлял смертным подарки. Не такие живенькие , конечно, как Карланон и Дану… Я нахмурилась. – А как жалко, не правда ли? – вдруг протяжно вздохнул Дахху. – Я так надеялся однажды взять у Тинави или у тебя, Анте, пару уроков Карловой магии! Когда все успокоится. – Если ко мне вернется волшебство благодаря этой малышке, – Анте кивнул на драконью королеву, уже выпущенную на волю и блаженно щурившуюся на снег, – я волью галлон своей крови тебе в вену и научу всему, что знаю. Обещаю. Дахху просиял. – Новости у вас горяченькие, конечно! – Мелисандр зябко поежился. – Но я предлагаю все-таки отправиться в путь. Прах знает, что тут с температурой. Где дрыхнут ящеры, кто в курсе? – Вон там. – Анте указал на сдвоенную вершину соседней горы. – Действительно, пойдемте. Из-за Тинави мне пришлось отпустить телепорт раньше намеченного. Придется прогуляться. И он потопал вниз по склону, шаг за шагом по колено увязая в снегу. – А Лиссая кто тащить будет, ушлепок?! – завопила Кадия вслед уходящему хранителю. – Вот зараза, – добавила она, когда тот не обернулся. – Какой-то он особо дерзкий сегодня, хотя с чего бы? Чуйка дурит? Ну ладно, сами справимся. – Оставь, – покачал головой Полынь. – Идите за ним. Я догоню вас в два Прыжка. Все легче, чем волочь эту глыбу по снегу. Все ушли. Мы с Полынью и замороженным Лисом остались. – Что грустишь-то? – поднял брови куратор, бесстрастно созерцая меня в сугробе. – Да я не грущу. – Я передернула плечами. – Н-да? – Левая, проколотая бровь уползла под огромную, не по размеру, фиолетовую шапку, найденную у меня в чулане. И откуда там что берется? Может, там тоже портал? В провинциальную барахолку? Я щелкнула языком: – Если честно, я так гордилась своими новоприобретенными умениями! А это, оказывается, всего лишь кровь. – Забей, Тинави, – отмахнулся Внемлющий и начал примериваться к янтарю с Лиссаем. – Никто из нас не выбирает, что нам дадут при рождении. Если тебе повезло – это точно не повод для грусти. – Ну… Просто я уже привыкла воспринимать Карлову магию как доказательство того, что нет худа без добра. Она оправдывала мою потерю магии. И подтверждала, что я стою чего-то сама по себе, понимаешь? Что меня есть за что полюбить. И это утешало. А так, получается, энергия просто ищет во мне отражение Карла. – Понимаю. Но ты и так чего-то стоишь. – Полынь пожал плечами. Я, прикусив губу, следила за друзьями, которые уже сосредоточенно пилили сосну. Мародеры, м-да. Цель была простой: создать из дерева так называемые «сколозки», то есть деревянные скользкие доски, которые удобно пристегиваются к ногам и служат для быстрого передвижения в горах. Наравне с лыжами они очень популярны в Лилаковых горах на зимних курортах Норшвайша, куда периодически любим ездить мы с Кадией и Дахху (и другие шолоховцы). Правда, Дахху там все больше отмокает в термальных бассейнах, ну да ничего… Создать сколозки из воздуха было невозможно – только магией обработать материал, так что сосна полегла смертью храбрых. Один только Теннет упрямо топал через снег пешкодралом. – Не уверена, что я чего-то стою, Полынь… Потеряла магию по глупости. Обрела новую из-за прихоти генов. Получила работу из-за случайного столкновения с принцем в библиотеке. Подружилась с богом из-за того, что Дахху кинулся его спасать… Я сама ничего не сделала. Я всегда лишь второстепенный участник. Кто-то другой, рассказывая всю эту историю, может вообще забыть упомянуть меня – и будет прав, понимаешь? – Я расстроенно ковыряла снег мыском ботинка. – Во-первых, хватит ныть! – осадил меня Полынь. – Я вон вообще кровавый реципиент какой-то, и ничего. А во-вторых – да, ты права. Мы все не так велики, как хотелось бы. И что? Разве это нас принижает? Просто делай, что можешь, и делай, во что веришь. И не забудь менять догматы в соответствии с полученным опытом. А главное – прихвати в свое путешествие по жизни пыл и упоение. Это позволит веселиться по максимуму с розданными тебе картами. – Ого, – опешила я. – Пыл и упоение? – Ага. – Полынь, ты меня удивляешь! – Я покачала головой. – Ты что, тоже склонен к философствованиям на досуге? – Ну нет! – резко воспротивился куратор и расфыркался, как охотничий пес, по ошибке засунувший нос в муку. – Просто пытаюсь говорить с тобой на понятном тебе языке. Сама знаешь: проще подстроиться под человека, чем упорно тащить его в царство собственной логики. – Вот теперь у тебя даже метафоры в моем стиле! – восхитилась я. – А у тебя снова до ужаса довольная рожа, малек. Метод подстройки действует, прекрасно. Сама почаще его используй, не забывай. Все, пора идти. Он одной рукой обхватил янтарь с Лиссаем, другой зацепил меня за воротник пальто и, высмотрев где-то внизу фигурки ребят (одна из них – Мелисандрова – уже кубарем катилась с горы, поднимая тучи снега), прыгнул. Путешествие к кромену продолжилось в морозной фазе… Драконий лагерь Оставь в горах и свет, и тьму, Оставь в горах кровь и судьбу, Оставь в горах свой страх и боль, – Возьми в горах покой. Песня церковных колоколов В городе-призраке Асулене Прежде чем взобраться на указанный Давьером пик, нам предстояло пересечь котловину межгорья. Эта часть пути прошла весело – благодаря сколозкам. Бодрое настроение задавали разудало гикающий и то и дело срывающийся вниз Мелисандр; деловитая Йоукли, которая на удивление профессионально держалась на доске; и Кадия, прыгавшая на каждой подворачивающейся кочке. А вот Дахху так и не приспособился к пухлому внетрассовому снегу. Друг дважды сверзился с доски, чуть не сломав шею и себе, и королеве Бурундук. После этого он потерял интерес к покорению новых гор и предпочел держаться возле Полыни, который одолел весь склон за три Прыжка. – А хорошо-то как в Скалистых горах! Я бы хотела остаться тут подольше, – замечталась я, пока мы втроем, умостившись на бревне, ждали остальных в извилине горной речушки. Ледяная вода, пенясь на поворотах, журчала по серым булыжникам долины, хрусталем разбивала пуховую тишину межгорья. Пестрый дятел долбил кору в сосняке, растущем вдоль реки рядами, как расческа. Стукача окружала ни дать ни взять королевская свита: стайка синиц, снегирей и гренадеров перещебетывалась на соседних ветках, воспевая процесс. – Бойся своих желаний, малек, – буркнуло справа от меня разноцветное пальто, в котором обретался уже невидимый Полынь. – Я больше не могу Прыгать. Силы кончились. – А почему так быстро? – разочарованно протянул Дахху. Обычно Полыни хватало на большее количество Умений. Куратор пожал плечами: – С тремя-то пассажирами и драконом? После недели бессониц, телепорта и кражи гематита? Я бы не назвал это «быстро». – Внемлющий вздохнул. – Мне нужно пару часов, чтобы прийти в себя. И, сложив заплаточные рукава на груди, шерстяное пальто уточнило: – Пару лежачих часов, – после чего решительным взмахом прогнал нас с Дахху с бревна. Меж тем со стороны склона раздался дикий вопль. Секунду спустя в серебристую сосну перед нами с громким хрупом вмазался Мелисандр Кес. Сколозка под ним не то что треснула – рассыпалась в щепу. – Ты жив? – сочувственно взвыл Дахху, глядя, как Мел выкапывается из сугроба. – А что, ты уже надеешься мой медицинский набор прибрать? Не бывать такому! – прокряхтел саусбериец, ковыляя по направлению к нам. – Зато я первый приехал. Так ведь? – Первый, первый, – подтвердила я. И на всякий случай попросила унни «ощупать» авантюриста: не сломал себе чего-нибудь? Энергия бытия откликнулась мгновенно. Сегодня она была какой-то подозрительно покладистой: так и рвалась помочь. То ли у нас наметился резкий прогресс в отношениях, то ли унни извиняется за «накладочку» с телепортом. Так или иначе, из-за симпатии энергии я чувствовала себя великолепно. Одновременно легко, и лукаво, и ликующе – казалось, весь мир для меня одной… Как же хорошо, когда «ловишь ритм Вселенной»! А может, во всем виноват горный воздух, прах его разберет. Через несколько минут к нам присоединились остальные. – Никаких двух часов отдыха! – зашипел Анте Давьер, пиная бревно с Полынью. – Еще чего вздумали! – Ну и волоките принца сами, – огрызнулось пальто, не шевелясь. От пальто жутко воняло мокрой землей и червяками. Я цокнула языком, покопалась в рюкзаке и протянула Полыни целую когорту пузатых пузырьков с его любимым средством от кашля. Пока Ловчий-невидимка булькал ими, мы все подавленно косились на замороженного Лиссая. Волочь его не хотелось… Еще разобьем, не дай небо! Маньяк повернулся ко мне. – Тинави, тогда ваш выход, – сказал Анте очень мрачно. И однозначно ткнул пальцем в сторону искомой горы. Я моргнула: поле зрения на мгновение перекрыли заиндевевшие ресницы. – Вы хотите, чтобы я Прыгнула? – Да. – Помнится, у вас были плохие мысли на этот счет?.. Расщепление и все такое? – протянула я. Лицо Анте Давьера оставалось непроницаемым. – Я сам хозяин моим мыслям. Сегодня новый день, и я решил сменить их. Я быстро адаптируюсь, – неприязненно заявил он. Я замешкалась, пытаясь взять в толк, с чего это мы опять на штыках. Вроде только-только нашли общий язык? – Ну… Прыгаем так Прыгаем. – Я пожала плечами. – Ребята, подъем! – Эй, дитя богов, может, тебе как-то размяться для начала? – обеспокоился Мелисандр, отнюдь не вдохновившись словом «расщепление». – Поскачи сама туда-сюда, взбодрись – а там уже и нас прихватишь? – Все будет хорошо, Мел, – твердо сказала я, потерла друг о друга ладони, согреваясь, и обняла замороженного принца. Ребята забурчали, решая, как бы им всем за меня уцепиться, чтоб каждому досталось по кусочку, да побольше, понадежнее. Чувствуя себя дегустационной стойкой в популярном шолоховском магазине «Чудо сыровара», я зевнула: – Ну а если что, помрем все вместе и за благое дело! И портал заодно уничтожим, мир от Зверя спасем. У всей моей бравой команды будто разом зубы свело – так их перекосило. – Да, это ты утешила, конечно! – вздохнула Кад, но пальцы не разжала. – Ну, дерзай! Я улыбнулась и Прыгнула. * * * Результат превзошел ожидания. – Йоу, ничего себе ты расстояние покрыла! – Андрис удивленно поправила свои очки на макушке. Остальные одобрительно загудели. Только Полынь промолчал. Кажется, слегка приревновал, ибо мы сразу оказались на вершине нужной горы. На эдаком утесе, выпирающем полукругом. Он напоминал скорее искусственную столичную смотровую площадку, нежели природное образование. С одной стороны утес был окружен острыми пиками скал, как забором, с другой обрывался сногсшибательными видами. Дахху подошел к краю и вытащил из-за пазухи Бурундука. Посадив дракошу на ладонь, он кивком привлек ее внимание к простирающейся внизу горной долине: – Смотри, Бурундук! Это все – твое. – Кря, – отнюдь не по-царски сказала Бурундук. Горы лежали под нами, угловатые, объемные, воздушные, будто бумажные фигурки, сложенные рукой мастера. Белые хлопья облаков, разметанные непокорным северным ветром, цеплялись за острые вершины и легонько подрагивали на них, как огромные сахарные бабочки. Солнце играло по всей долине, заставляя снег нестерпимо блестеть. Прищурившись, я увидела, что лучи преломляются в вышине: пробиваясь сквозь некую призрачную преграду, ломаются, меняя угол наклона. – Это вот это купол над драконами? – Я указала Анте на едва уловимый эффект. – Да, – кивнул тот. – Как видите, мы уже под ним. – А его-то мы как разбивать будем, чтобы до моря добраться? – полюбопытствовал Мелисандр. – Его разбивать не придется. Выйти через него может кто угодно. Он запрещает только вход. – А ты откуда-с-с знаешь-с-с-с? – спросил очень подозрительный, сильно шепелявый голос из-за наших спин. Мы все дружно подпрыгнули, вызвав тем самым небольшую лавину. Но нам было все равно, ибо мы обернулись и увидели говорившего. – Грек твою налево… – Кадия едва слышно рискнула выразить общую эмоцию. Я ограничилась тем, что тяжело сглотнула и вытаращила глаза. Дахху успел спрятать королеву Бурундук под куртку и теперь прижимал руки к сердцу так отчаянно, что я испугалась, что у него инфаркт. Полынь и Андрис синхронно – обвинительно, в стиле Иноземного ведомства, – сложили руки на груди, а Мелисандр со вкусом присвистнул. – Я много чего знаю, Петр, – высокомерно ответил Анте Давьер. В отличие от нас, он обернулся только сейчас. До этого маньяк с небывалым интересом следил за ходом лавины, которая быстро переросла в большую, очень даже большую, с грохотом заволакивающую межгорье слоями сходящего снега. Мне казалось, я со своего места чувствую, как быстро и взволнованно бьется Теннетово сердце. – Тебе извес-с-стно мое имя-я-я? – озадаченно протянул Петр. И высунулся чуть дальше из-за частокола скал, окружавших наше плато. – Равно как и тебе – мое, – развеселился Анте, и, кажется, я впервые засекла на его лице чистосердечную улыбку. – Как та-а-ак-с-с-с? – Петр наклонил удлиненную башку и чуть не сбил стоящую на краю обрыва фигуру Лиссая. Охнув, я метнулась туда и на всякий случай больше не отходила от своего несчастного принца. Дракон – а Петр был именно драконом – проводил меня задумчивым взглядом. Он моргнул, и я с легким оцепенением увидела, как прозрачная вуаль – третье веко – затягивает и снова обнажает сплошной зрачок ящера, слева направо, вслед за веками обычными. Глаз дракона был размером с мою голову. А голова дракона – с письменный стол. Сам дракон – неизвестно, ибо туловище его, чешуйчатое, переливающееся всеми цветами лилового, скрывалось за ближайшей скалой. К нам же – на разведку – была выпущена лишь голова на длинной гибкой шее, усыпанной костяными иголками. – Петр-Петр… – наигранно сокрушался Анте Давьер. Мы все удивленно косились на него. Даже с большой натяжкой его нельзя было назвать «легким» человеком (и это если забыть о его преступлениях): обычно рядом с Анте неприятно находиться, он будто высасывает из тебя силы и настроение. Но сейчас – сейчас он казался вполне очаровательным. – А говорят, у драконов хорошая память! – Не понимаю-с-с-с! – раздраженно прищурился Петр. Где-то там, за скалой, мы услышали удар. В воздух взметнулась белая крошка – кажется, ящер хвостом стукнул о снежный наст, как недовольный кот. В долину межгорья побежала еще лавина… Анте проследил за ней взглядом, вздохнул и перешел на какой-то незнакомый нам язык. Глаза дракона расширились. – О?! – сказал он, и теплое его дыхание на этом звуке разом согрело всю нашу маленькую экспедицию. – Да, – с жаром сказал Анте и снова пустился в объяснения. – О… – Дракон сокрушенно покачал головой из стороны в сторону, и я еще крепче обхватила Лиссая. – Ты дальше послушай! – пылко возразил Анте и начал, судя по интонациям, рассказывать анекдот. Это он, конечно, маханул. Смех дракона мы пережили еле-еле. Только сбившись крепкой кучкой и склонившись до самой земли, как прибитый ветром озерный камыш, мы удержались на ногах, а не бесславно улетели на дно ущелья… Тут Анте понял, что надо сворачиваться. – Петр, проводи нас в лагерь. У нас подарок, который придется драконам по вкусу, – сказал он. – Хорошо-с-с-с… – Дракон затрепетал смешными ушами и втянул голову куда-то за скалу. – Пойдемтес-с-с… Подталкиваемые взглядом Анте Давьера, мы дружно засеменили по огромной борозде, оставленной в снегу драконьей шеей. – Петр – мой старый друг, – объяснил Анте. – Но он еще не видел меня с этим лицом. Поэтому не узнал сразу. – А что вы ему сказали? – поинтересовалась я. – Ему как вообще – нормально, что тут чужаки расхаживают по долине? – Петр – весьма добрый дракон. А еще, будучи Привратником, он единственный, кто не спит. Бодрствует уже тысячу лет – с тех пор, как погибла прежняя самка. Оберегает остальных. Поэтому он рад компании, даже, скажем так, несанкционированной. – А остальные драконы столь же милы? – подозрительно уточнила я. Анте сделал вид, что не услышал вопроса. Какой-то плохой знак. * * * Когда мы пришли в драконий лагерь, оказалось, что Петр был очень маленьким драконом. Крохотулечкой прям, коротышкой. Остальные его сородичи выглядели настолько монументально, что даже обычно сдержанная Андрис Йоукли разинула рот. Петр, стуча о лед хвостом, поднимал тучи снежной пыли и выводил странные, рычаще-молящие рулады. От его зова ледяные холмы вокруг начали мелко подрагивать. Потом – с лязгом и скрежетом шевелиться. Морозные панцири на них стали трескаться, и вот уже пейзаж претерпел значительные изменения… Драконы, все как один спавшие в позах сдобных улиток с изюмом, неохотно разворачивались, ворча, зевая, хрипя, сталкиваясь чешуйчатыми боками и создавая такой шум и гам, что, проори я даже во весь голос что-нибудь жутко секретное, тайну мою никто не услышал бы. Ящеры очнулись и сразу же взмыли в воздух. Мы с удивлением поняли, что стоим на неожиданно плоской, раскатывающейся вдаль, будто блинчик, вершине горы. Снег уже не блестел, правда, драконы перекрыли нам солнце. Мы стояли в глубокой тени. Петр задрал шипастую башку к двум десяткам своих подопечных и неспешно заговорил: – Значит-с-с-с, так-с-с-с…. Это – люди-с-с-с… – Люди-с? Люди-с? Кто-с? Зачем-с? Как-с? Почему-с? Откуда-с? – заволновались драконы и еще энергичнее забили крыльями. Один из них – мелкий, желтенький, слабенько дыхнул огнем: – Убить-с! И, не успела я побледнеть от такого предложения, как привратник Петр снова негодующе забил хвостом о землю: – Никаких убить-с-с-с! Поганцы-с-с-с молодые-с-с-с! – Juventus est crudelissimum… – вздохнул Анте Давьер. – Sic et simpliciter! – согласился Петр, скосив глаза к стоявшему подле него дружку-хранителю. А потом пустился в объяснения для сородичей, ревя и хрипя так громко, что, боюсь, если бы не купол вокруг долины, нас бы услышали в каждом из северных государств: – Значит, так-с! Это друзья! С ними Теннет-с! Вот этот-с, – и Петр когтистой лапой указал на маньяка. Маньяк вежливо помахал. – Теннет-с? – заволновались драконы. – А почему так плохо выглядит-с? А где подтяжки-с? – А ну молчать-с-с! – возмутился Петр и снова перемолвился с Давьером парой слов на таинственном языке. Они тихонько посмеялись. Ну то есть Анте тихонько, а дракон – вполне так громогласно. – Что-с? Что-с? – захлопали крыльями другие ящеры. Теннет повторил им сказанное, после чего, казалось, расхохоталось само небо. Кадия, прижавшаяся ко мне по правому флангу, со стоном закатила глаза: – Ну что это за цирк, а! – А тебе не страшно? – шепотом спросил ее Дахху, стоявший слева. – Как можно бояться тех, кто бесконечно ржет и шепелявит? – здраво возразила подружка. – О, сразу видно, ты ни разу не имела дел с племенем Гогочущих Гиен! – встряла Андрис. – Я бы скорее призрака-хохотуна вспомнил, – фыркнул невидимый Полынь. – А я – мою бабку Габи. И ржала, и шепелявила, а как скалку из ящика вытаскивала – так весь клан Кесов под кроватями прятался. – Мелисандр тоже вставил свой медяк в беседу. – А что, семьи в Саусборне объединяются в кланы? – заинтересовался Дахху. – Планируешь новую главу «Доронаха»? – усмехнулась я. Как-то так вот незаметно мы с ребятами сгрудились еще ближе друг к дружке и начали, слово за слово, болтать о своем. А где-то в высоте парили, ржали, шипели драконы, бурно реагирующие на каждую реплику весельчака Теннета… * * * Наконец, в наш уютный междусобойчик змеей ввинтился Анте Давьер. – Дахху, идемте за мной! – не переставая улыбаться, обратился он к другу. – Зачем? – жалобно спросил Смеющийся, которого, судя по всему, ящеры не слишком-то прельщали. Но Анте уже безапелляционно выталкивал его по направлению к привратнику Петру. – Итак! – провозгласил хранитель. Драконы тяжело поплюхались на снег. Каждый раз гору потряхивало, и все мы явственно улучшили навык сохранять равновесие. – Всегда приятно встретить старых друзей, – слегка поклонился Анте. – Но мы к вам по делу. У нас есть подарок, бесценный подарок. – Ты других и не даришьс-с-с, – льстиво влез Петр. – Но за этот подарок нам придется попросить у вас услугу. Неприятную – буду честен. Но в сравнении – ерунда. – Что за подарок-с-с-с-? – Драконы заморгали часто-часто, и я с легкой долей удивления поняла, что они так жеманятся и вроде кокетничают. – Дахху, пожалуйста, – кивнул маньяк. Дахху явно не пребывал в восторге от того, что двадцать пар ящериных глаз пристально уставились на него. Но все же дрожащими руками расстегнул куртку и, поколебавшись, вытащил из-за пазухи розовенькую, все еще слеповатенькую, умилительную королеву Бурундук. – Подними ее, – громким шепотом попросил Теннет. – Что? – не понял Дахху. – Подними. На вытянутых руках. Дахху так и сделал. Что, впрочем, было необязательно: со всех сторон и так уже доносились сдавленные рыки восторга, замешанные на неверии. Драконы узнали свою повелительницу. Даже в том младенческо-цыпленковом состоянии, что, казалось, легче принять ее за ужин, нежели за могущественное древнее существо… * * * Я опущу детали того, как странно и дико плачут драконы. Как учится летать крошка Бурундук, как Дахху, сначала чуть было не лишившийся чувств, в итоге залезает на спину Петра и даже с честью (то есть без визга) выдерживает краткий круг почета над поляной. Как наша горстка случайных гостей ютится в центре плато, отчаянно пытаясь изобразить из себя сугробы. Что удается все успешнее – ибо с неба валит снег, и каждая снежинка крупнее и махровее предыдущей. Но, конечно, кто-то должен был испортить час всеобщего ликования. И, пораскинув мозгами, эту роль на себя взяла я. – Дорогие драконы! – закричала я, приставив руки рупором ко рту. Когда ящеры с неохотой, но обратили на меня внимание, я демонстративно постучала кулаком по замороженному принцу Лиссаю: – Как сказал маньяк… то есть ваш друг Теннет, нам придется попросить у вас кое-что взамен. – Дерзко-с-с! Нагло-с! Нехорошо-с! – Я предупреждал об этом, друзья. – Анте поднял вверх руки с раскрытыми ладонями. Драконы нахмурились еще сильнее. Дахху, так и сидевший между двумя шипами на шее привратника Петра, в волнении посмотрел на нас. – Кря! – сказала Бурундук у него на руках. Драконы массово умилились. – Что хотите-с-с? – смягчившись, пророкотали они. Мы с Анте переглянулись. Он вежливо наклонил голову, уступая мне честь объявления цены. Вот зараза. Не хочет быть буревестником. – Нам нужно драконье яйцо. Для того, чтобы мы открыли дверь в кромене, встретились с Карланоном и с его помощью спасли мир от Зверя! – на одном дыхании отбарабанила я, подспудно ожидая, что в любой момент меня могут превратить в раскаленную головешку. Как и следовало ожидать, драконы не слишком вдохновились идеей. Но, во всяком случае, мне не пришлось дальше с ними общаться. Возмущенные просьбой до глубины души, они с негодованием обратились к Анте. Бывший хранитель вступил с ящерами в долгие переговоры, то и дело накалявшиеся до безобразия. И лишь только «кря» Бурундука, раз от раза становившееся все увереннее, иногда сбавляло градус спора. * * * – Увы, они категорически против отдать яйцо, – вздохнул Анте полчаса спустя. – Но мы же вернули Бурундука! – возмутилась Кад. – Вы же сказали, что они согласятся на сделку! – подхватила я. – Йоу, девочки, ну дайте ему договорить-то. – Андрис первая заметила в глазах маньяка лукавый блеск. Мы послушно заткнулись. – Зато драконы могут сами закрыть портал внутри Лиссая, – закончил Анте. – Как ни странно, это входит в перечень их способностей. Открывать порталы они не могут – это только в нашем ведении. А вот закрывать – да. Фактически закрытие портала связано не столько с работой над унни, сколько с работой над материей бромой… А она, как известно, в компетенции драконов. – То есть, – я расширила глаза, – нам не придется открывать купол? Выходить во внешний мир? Встречаться с Карлом? – Не придется, – подтвердил маньяк. – Просто дождемся, пока принц оттает после моего заклинания – и все. Я облегченно выдохнула. – Не согласен! – вдруг воспротивился Мелисандр Кес. – Я считаю, надо действовать по плану! Надо открыть кромен, раз собрались! Мы все удивленно на него воззрились. – Зачем? – Полынь вздернул одну бровь. Он уже восстановился до той стадии, что снова был виден. Мелисандр замешкался на мгновение. – Потому что кромен надо открыть, – как-то глупо, но очень уверенно аргументировал он. – Да нет, уже не надо, – бесстрастно возразил куратор и ловко поймал взгляд Мелисандра. – А я считаю, и господин Дахху со мной согласится, что… – начал было Кес, но, убедившись, что идея не находит одобрения, а Дахху рядом нет, осекся. Нахмурился и упрямо замкнулся в себе. – Мел, ты чего? – спросила я. Он отмахнулся и не ответил. Со стороны драконов неожиданно послышался возмущенный крик Смеющегося: – Петр, небо голубое, да ведь вы ей так шею свернете! Ну как можно так грубо обращаться с новорожденными! Ах… Ой… Простите, простите, я не хотел вас обидеть… – Так, пора его оттуда вытаскивать! – Я решительно встала. Ребята согласились. * * * Когда на горный хребет опустилась ночь – чернично-бархатная, хрустальная, – драконы организовали для нас вполне уютную стоянку. Ящеры слетали куда-то и там, кажется, разворошили гнездо льдистого альбатроса… Во всяком случае, к наступлению темноты на поляне связками валялось огромное количество веток и, страшно сказать, целых стволов деревьев. Дахху и Полынь при помощи магии соорудили из этого несколько очень уютных шалашей, а потом накрыли их припасенными пледами с кисточками по каемке. Андрис расставила по периметру лагеря чашки с горючей жидкостью, а привратник Петр был столь мил, что запалил их негаснущим драконьим пламенем. Нам оставалось только ждать. Ждать, пока Лиссай «растает». Уставшие ребята довольно скоро разбрелись по шалашам, зевая и поражаясь тому, как удачно все сложилось. Только Кадия и я остались среди черных силуэтов гор. Мы сидели по двум сторонам от костра, и он, как горячее сердце, пылал между нами. Мы жались к огню, и наш тесный кружок на двоих дышал бесконечностью перемен. Мы не говорили ни о чем особенном, но на душе было легко и тепло. Я подняла глаза от костра и увидела, что огоньки стоянки дорожкой убегают вперед, огибают последний шалаш и неожиданно обрываются во Вселенную. Млечный Путь во всей своей бриллиантовой, вечной красоте вырастал прямо за спиной Кадии. Руку протяни – и поймаешь звезду за хвост. Здесь, на высоте трех с лишним миль над морем, мы стали выше мира… Мы переросли планету. Пахло морозом и жасмином. Жасмином – от меня. – Как тебе Анте и драконы? – спросила я Кадию, которая, позевывая, тыкала палочкой в огонь, перекидывая один уголек то туда, то сюда. – Мне кажется, здорово, что у него есть друзья. – Я рада за него, – вздохнула стражница. Потом, наклонившись еще чуть ниже – щеки ее запылали, – повторила: – Нет, я правда рада. Каждому из нас нужен кто-то, кого мы любим, о ком хоть немного заботимся. Именно так. Не в обратную сторону. Я уж решила, он полный олух… – Ушлепок. – В смысле, да, ушлепок. Но с драконами он кажется вполне нормальным. Это здорово. – Он тебе все еще нравится? – Я тоже не удержалась и начала тыкать злосчастный уголек палочкой. Бедняга косил на нас алым глазом, но терпеливо сносил щекотку. Да куда бы он делся. – Мне нравился Анте Давьер. Человек, которого на самом деле не существовало. – Кадия развела руками. – К падшему хранителю я не имею никакого отношения. Я даже досчитать, блин, не смогу до той цифры, сколько лет он на свете живет, – усну нафиг. – Да, именинный тортик может стать проблемой… – фыркнула я. – Вызов принят! Надо спросить у ушлеп… У Теннета, когда у него день рождения. И… Как они вообще появились на свет, эти хранители, а? – удивленно проговорила Кадия и, загасив уголек сапогом, побрела в свой шалаш, задумчиво глядя в небо. Я посидела еще немного, щурясь на Осевую Звезду – самую яркую в небосводе. Потом, сладко вздохнув, тоже ушла. Завернулась в тонну одеял, щедро выданных нам Андрис Йоукли (ее рюкзак был так заворожен, что места внутри было больше, чем снаружи), свернулась калачиком и уснула… * * * Я не знаю, что меня разбудило. Возможно, та самая пресловутая интуиция, существование которой я отрицала с самых малых лет. Возможно, какой-то звук. Так или иначе, я подпрыгнула аж на метр. Села, прислушиваясь. Тишина… Я быстро нацепила шапку, варежки и отбросила полог шалаша. Лагерь безмолвствовал. Драконы тоже. Они на ночь улеглись спать на дальний от нас конец плато, туда, где у них как раз находились яичные кладки (на закате нам провели экскурсию). Со стороны ящеров доносился низкий рокот, но я догадывалась, что это просто драконий храп. Поколебавшись, я решила, что сердце без причины истерить не будет. Никогда раньше у меня в груди так встревоженно не колотило… Будто кто-то выталкивает вперед. Нет. Что-то определенно не так. Я пошла по шалашам. Первым был шалаш Андрис. Ищейка спокойно спала внутри. Я цокнула языком, обнаружив, что она раздала всем по несколько одеял, а себе оставила лишь одно. Эх, Андрис! Как бы мне так суметь не портить свое к тебе отношение? Такая ты хорошая. А я то Полынь, то Дахху, то еще кого к тебе ревную. Глупо, даже самой себе признаться стыдно. Второй шалаш был отведен куратору. Он тоже оказался на месте. Спал как труп, сложив руки крестом на груди, высоко задрав подбородок. М-да, красавчик. Дальше Кадия – все чисто. Как всегда, в позе звезды. Вот кому никаких одеял не надо, зря только материал переводим. Но следующие три шалаша меня разочаровали и испугали. Потому что ни Мелисандра, ни Дахху, ни Анте Давьера внутри не обнаружилось. Я честно перекопала шалаши сверху донизу, но, даже если бы все трое любили спать в позе эмбриона, им бы не удалось скрыться от моего всевидящего ока. – Ну приплыли… – озадаченно протянула я. Ночь вокруг была безмятежно тиха и темна. С неба сыпался сонный снег. Чужак Кто гарантирует, что твои мысли – это лишь твои мысли, а не шепот забытого бога? Как понять, не нашлось ли тебе подсказчика? Где заканчиваюсь я – и начинается небо? И в чем его план? Дневник Йевелина Грэ, монаха-отшельника Я присела на корточки у шалаша Дахху, надеясь, что смогу разглядеть следы пропавшего друга. Увы! Снежный наст был таким прочным, что никаких отпечатков не оставалось. Я растерянно побродила по лагерю. Драконье плато хорошо просматривалось – вплоть до зубчатых скал, венчающих его по кругу, как кремниевая корона. Ни намека на движение. Темные силуэты спящих вдалеке драконов мирно раздувались и опадали в такт дыханию, совсем как меха в знаменитой кузнице Дома Таящихся. От глубокого рва с драконьими яйцами поднимался пар, клубившийся над снегом. «Круглый год поддерживаю парниковую температуру», – объяснил Петр. Возможно, ребята замерзли: спрятались в кладке или же прикорнули под горячим боком одного из ящеров. Впрочем, это было бы донельзя глупо, ибо вечером мы поняли, что драконы, за исключением Петра, – отнюдь не благодушные создания. («Запомните правила безопасности в драконьем лагере, – предупредил Привратник. – Не мешайте драконам-с. Не врите драконам-с. Не перечьте драконам-с. Сжечь нахалов нам проще, чем вести дис-с-с-спуты о поведении-с».) Скорее всего, наша троица свинтила уже далеко-далеко. Но куда? И зачем? Прикинув варианты, я со вздохом повернулась к шалашу, из верхушки которого задорно торчал пучок разноцветных перьев. Я откинула полог и заползла внутрь. В шалаше было тепло, даже душно, немного дымно. От миски с трещащим драконьим пламенем разбегался кругами оранжевый свет. Текучие тени плясали на скошенных стенах. Пахло травами. – Полынь, проснись! – Я наклонилась, чтобы потрясти куратора за плечо. Но он очнулся быстрее: не открывая глаз, перехватил мое запястье и вывернул вбок. – Ай! – шепотом возопила я. Полынь открыл глаза. – Прости, привычка, – дежурно извинился он. – Что случилось? – и тотчас сел, согнувшись четко на девяносто градусов. Так резко, как, согласно сборникам страшилок, мертвецы садятся в гробу, коли их воскресил некромант. – Дахху, Мел и Анте пропали. Ты можешь заглянуть в прошлое, чтобы понять, куда они делись? Такое Умение у Ходящих ведь тоже есть? – Да, – кивнул Полынь, выкарабкиваясь из-под вороха одеял и споро натягивая сапоги. – Но при условии, что прошло не больше часа. Мы вышли в ледяное царство ночи. Куратор задумчиво потоптался в центре нашей стоянки (это напомнило мне кошек в поисках «хорошего места») и со вздохом сел прямо на снег, скрестив ноги в полулотосе. Затем Полынь задрал толстый рукав пальто и по очереди снял с правой руки все свои браслеты. Я с привычным интересом уставилась на его черные татуировки: подмигивающие ундины, накачанные гномы, дурацкие цитаты и какие-то шестеренки, под которыми проглядывала, слегка мерцая, наколка-Глазница. Полынь надавил пальцем на изображение одного из пяти кинжалов, летящих в нее. – Редко пользуюсь этим Умением, – пояснил он. – Приходится соблюдать ритуал. Багровая татуировка потухла, и куратор с шумом вдохнул стылый воздух. Его зрачки, пульсируя, разрослись, черной пленкой затягивая глаза. Полынь вытащил из-за ворота старинные часы на цепочке и медленно стал уводить минутную стрелку назад, то и дело замирая. При этом куратор крутил головой, выворачивая ее, как сова, высматривая нечто, недоступное моему взору. – Ну что там видно? – Я заволновалась. – Вот сейчас ты роешься в шалашах и тем самым грубо нарушаешь личное пространство команды. – Куратор цокнул языком и подвинул стрелку еще дальше. – А теперь? – не сдавалась я. – Пусто. Никого. Хотя погоди… О! – В голосе Полыни проскользнуло удивление. – Что там? – Неважно, – быстро ответил куратор. Глаза его, обратившиеся двумя черными лужицами, смотрелись жутковато. – Это связано с нашими беглецами? – Нет. Я села на снег рядом с Ловчим. Он пялился на свой шалаш, придерживая стрелку возле отметки получасовой давности. Мне надоело ждать. Я по-свойски потянулась к его часам: – Давай поторопимся, ладно? – Какого пепла? – возмутился Полынь. – Ого! – Я ахнула, потому что, стоило мне коснуться Ловчего, как мир вокруг претерпел значительные метаморфозы. Во-первых, мне, кажется, что-то попало в глаза – что-то вроде линзы, какие студенты Академии любят надевать на Хэллоуин. Я догадалась, что так ощущается «черная пленка». Во-вторых, действительность потускнела, а на ее месте проявился наш лагерь, каким он был полчаса назад. Прошлое было «нарисовано» яркими и слегка искаженными красками, вокруг предметов пульсировали цветные ауры, похожие на дым. – Вот и я могу Посмотреть ! – восхищенно выдохнула я, глядя на то, как Андрис Йоукли нервно меряет шагами подступ к шалашу Полыни – и призрак ее двоится при каждом движении. Судя по всему, Ищейка к чему-то готовилась – она сжимала и разжимала кулаки, тихонько бубнила себе под нос, репетируя. Волнение, пронизывающее каждый ее жест, читалось на ура. Призрачная Андрис поправила волосы, пощипала щеки, чтоб разрумянились. Выдохнула, выпрямилась, откинула полог шалаша – и сразу же со стоном задернула его обратно. Йоукли надавала себе пощечин – эй, приди в себя! – и снова пошла по кругу, нервно прикусывая губы. Очевидно, вела в голове какой-то диалог, то и дело оглядываясь на перышки над шалашом. – Ой… – сказала я. – Получается, она к тебе заглядывала? – Она так и не заглянула. – Полынь покачал головой. Андрис достала из кармана куртки перо и бумагу, что-то быстро написала. Просунула в щель между прутиками шалаша. Ушла к себе. Потом явственно сказала: «Чтоб тебя!», вернулась, вырвала записку и снова ушла… Уже окончательно. – А мы не можем, э-э, повторить Видение рядом с Андрис, чтобы узнать, что она там написала? – спросила я. Куратор смерил меня суровым взглядом. – Частная жизнь, малек, – устало вздохнул он. – Частная жизнь, я понимаю. Даже когда сценка с Йоукли закончилась, я не спешила отпускать циферблат. Ведь дальнейшие события – вернее, предшествующие – были солью нашего спонтанного Запредельного Консилиума. – Дальше Смотреть не могу, лимит, – предупредил куратор. Шестьдесят минут назад все было по-прежнему: пологи шалашей Дахху, Мела и Анте пребывали точно в таком же состоянии, как сейчас. То есть, судя по всему, ребята ушли еще раньше. – Вот засада. – Я расстроилась. – Что, будем бегать кругами и звать их в голос? «Вы чего творите, придурки?!» – Нет. Только проблем с проснувшимися драконами нам не хватало, – пробормотал куратор. И тотчас замер, вглядываясь вдаль. Затормозил часовую стрелку так, чтобы она не двигалась: и я увидела, как застывает в небе хвост падающей звезды – невероятного амарантового цвета… Но куратора заинтересовало не это. Он указал в сторону драконьей кладки, исходившей синими парами. В ней уже больше тысячи лет хранились яйца, оберегаемые ящерами («Мы стареем-с-с очень медленно, – объяснил Петр, проводивший нам экскурсию, – но все же стареем-с. Когда умирает кто-то из старых драконов-с, то приходит время согреть-с новое яйцо, воспитать-с нового друга-с». И, с любовью опуская шипастый нос в овраг, Привратник возмущенно добавил: «Ваша идея разбить яйцо-с была отвратительна-с-с-с! Если б мы не могли закрыть портал-с, все равно не отдали бы вам никого из наших малышей-с-с-с! Никогда-с-с-с!»). Куратор вскинулся: – Вон они! Видишь? И впрямь. Две фигурки замерли у оврага. Одна – покрупнее, Мелисандрова, – протягивала руку Дахху, враскорячку выбирающемуся из кладки. – Неужели они все-таки украли яйцо? – ахнула я. – Однозначно, – кивнул Полынь и медленно повел стрелки вперед. Мы увидели, как Дахху выбрался наружу, после чего они с Мелисандром радостно утопали в сторону спящих драконов и пропали, скрывшись вдалеке. Полынь отпустил Видение . Стрелки часов с жужжанием прокрутились. Мир торопливо вернулся на круги своя. Перед нами снова возникла неуверенная в себе Андрис, потом моя подпрыгивающая, встрепанная фигурка – и, наконец, люминесценция погасла. Я почувствовала резкий запах мокрой земли. Полынь привычным жестом опрокинул в себя бутылочку мятного сиропа и поднялся. – Что расселась? – укорил меня Ловчий. – Идем туда. Будем Смотреть, что они делали после. – И куда дели Анте… Зачем им вообще потребовалось открывать кромен? – недоумевала я, вприпрыжку припускаясь за Полынью. Внемлющий лишь ускорил шаг. Потом вздохнул и вкрадчиво начал: – Я не хотел говорить, сочтя это паранойей, но я думаю, что сознание Дахху и Мелисандра подверглось влиянию извне. – В смысле? – я опешила. – В смысле, меня хватило больше, чем на четыре Умения за сутки, – фыркнул куратор. – Просто я еще несколько раз Читал твоих друзей. Во избежание… В случае господина Дахху мои тревоги начались, когда он, вопреки своему характеру, проголосовал за убийство нерожденной драконихи. Возникшая перед нами дилемма была непростой. Но Мелисандр и Дахху не колебались ни минуты в решении открыть кромен. – Да, помню! – Я закивала. – Мне тоже показалось это странным. Дахху над этим яйцом аж трясся, а тут вдруг… Полынь подтвердил: – Вот-вот. Я тогда Прочитал его мысли. И мне показалось, что кто-то сразу же поспешил спрятаться от меня. Кто-то чужой, кто сбежал, едва меня увидев. – А почему ты не сказал об этом? – Я не был уверен в своих ощущениях – это раз, – начал подсчет куратор. – Учитывая, как я ругал тебя за суматоху с Пустотой, было нелогично самому пороть горячку – это два. И в-третьих, на тот момент идея открытия кромена была одобрена всеми нами. Я еще не раз Считывал Дахху, но также ничего конкретного не чувствовал. – А вчера ты вдобавок Прочитал Мелисандра, да? – догадалась я. – Когда он вдруг начал талдычить про кромен? – Именно, – кивнул Полынь. – Хотя так же неполноценно: я только и успел, что почуять чужака, как господин Кес увернулся от моего взгляда. А Читать людей без зрительного контакта я не могу. – В отличие от студентов Ходящих. – Я вспомнила свое путешествие в Шэрхенмисту. – Я им тоже был, вообще-то, – сказал Полынь. – Сразу после нанесения татуировки у нас гораздо легче идет запредельная магия. Видимо, – он что-то прикинул, – это из-за регулярных подпиток хранительской кровью… Припоминаю, что на последнем курсе нам часто ставили капельницы, в рамках оздоровительных процедур. Но мешки и трубочки были черными, не прозрачными. – Ловчий передернулся. Между тем мы дошли до драконов. И снова Посмотрели в прошлое. В этот раз я уже с самого начала по-хозяйски вцепилась в часы Полыни. Судя по всему, любое из Умений теневиков легко делилось на окружающих при телесном контакте. Во всяком случае, четыре из пяти делились – я, магическая халявщица, уже успела проверить это на себе. Не уверена, можно ли Читать хором чужие мысли… Но тоже как-нибудь попробуем. Прошлое явило, что наши друзья отправились четко на север, ловко лавируя между спящих драконов. Мы потопали вслед. Драконов Полынь и я обходили ну очень старательно… Не хотелось бы разбудить эдаких махин. В один момент, однако, миссия была близка к провалу. Я огибала огроменную тушу красно-золотого дракона, спавшего, задрав лапки кверху. Но дракон, несмотря на расслабленную позу, оказался начеку. Когда я тенью кралась мимо, он отчаянно засопел, задергал веками и выпустил когти. Потом начал ворочаться, что-то глубинно ворчать, принюхиваясь все активнее и водя хвостом по снегу. Я замерла, ожидая неминуемого пробуждения зверюги. Но Полынь счел такое поведение глупой тактикой: схватил меня за рукав и целенаправленно потащил прочь. Желто-красный так и ерзал у нас за спинами, никак не желая успокаиваться. – Чуткий, зараза, – пожаловалась я куратору. За пределами лагеря мы вновь Посмотрели прошлое. Увиденное заставило нас занервничать. Потому что Дахху куда-то утаскивал свежеукраденное яйцо, а Мелисандр… волок по снегу бессознательного Теннета. – Получается, маньяк не участвует в заговоре? – вывела я. – Видимо, нет. Наверное, его взяли как донора: он же говорил, что для открытия купола нужна либо твоя, либо его кровь. – По логике, еще Лиссаева, – напомнила я. – И, может, даже твоя. – Лиссай вне доступа. А я все-таки самозванец. На самом краю плато ледяная корка развалилась классическими снежными сугробами. Мы с Полынью смогли идти по следам, как обыкновенные охотники. А потом и вовсе побежали, петляя между зубьев скал. Бежать по снегу было тяжело, но я утешала себя мыслью, что это не продлится долго: вчера мы узнали, что кромен куда ближе к драконьему лагерю, чем думалось. Это выяснилось, пока мы чудесно ужинали вокруг костра. Драконы к тому часу уже удалились, забрав с собой Бурундука (ее трогательное расставание с Дахху могло из кого угодно вышибить слезу, но мы держались молодцами). Один лишь Петр, не в силах разойтись со своим дружком Теннетом, свернулся масштабным кренделем вокруг костра и весь вечер травил драконьи байки. Среди прочего, привратник сказал, что здесь, в Скалистых горах, кромен не торчит в море, как везде, но начинается прямо на границе материка. То есть от драконьего лагеря до купола можно дойти пешком за час-полтора. Мы с ребятами тогда еще дружно обсудили, что если бы нам пришлось все-таки распахивать кромен, то это оказалось бы весьма удобно… Но для нас это были хохмы. А вот Дахху и Мелисандр, кажется, увидели свой шанс. Или его увидел чужак, который влиял на их сознания, если Полынь прав. – Прыгать не будем, чтобы сократить расстояние? – Я уже откровенно задыхалась от бесконечного бега по пересеченной местности. – Я не буду. – Полынь помотал головой. – Пепел знает, что ждет впереди. А я и так уже без ног после сегодняшних колдовских излишеств. Я догадалась, что в случае куратора «без ног» не метафора. И не стала настаивать. Заодно решила сама поберечь магию, хотя унни плескалась во мне на удивление бойко. Немного спорта никогда не повредит. * * * Мы с Полынью, ворча и обдирая руки, преодолевали естественный горный туннель: длинную такую дырень полметра высотой, удачно пробившую внешний слой «короны» из скал. Внутри, естественно, пришлось ползти. В нормальной ситуации я бы ни за что не полезла в такое ненадежное и темное место, но следы на снегу намекали: вам сюда, герои. Меньше всего мне нравилось то, что перед туннелем грустная борозда, оставленная Теннетом, расцветилась капельками крови. – Они что, стали расчленять его уже по пути? – испугалась я, упираясь локтями в стенки и потолок туннеля. – Это было бы слишком злодейски, – признал Полынь, сопя где-то передо мной. – А ни один из твоих друзей злодеем не является. И то сознание – если мне не примерещилось – тоже вполне нейтральное. – Значит, просто шандарахнули его обо что-то с непривычки… Таскать обморочных хранителей – не самое простое дело, – проворчала я. Полынь хмыкнул, вспомнив: – Ну да, ты-то эксперт! Мы вылезли из туннеля – и уже издали увидели беглецов. Перед нами лежал длинный, пологий склон, поросший редкими голубоватыми елками. Снежный наст меж ними мягко серебрился под светом щербатой луны. Внизу склона ледяная корка снега начинала рыхлиться, как соль, потом взбухала белой пеной и вдруг… перетекала в черную, злую толщу моря. Но у воды, остро пахнущей жутью и холодом, не было и трех метров, чтобы разгуляться волнами. Ее сразу же отсекала едва заметная, будто стеклянная стена, уходившая в небеса. Море за этой стеной казалось мутным, расфокусированным. На нем невозможно было сосредоточиться. Я проследовала взглядом в вышину… Там и без того прозрачная стена растворялась, уступая место сизым ночным облакам, подмигивающим звездам, глубокой спирали космоса. Ну здравствуй, край света. – Вот наши беглецы. – Полынь кивнул на силуэты у стены. Один из них, в шапочке, замер на берегу. Второй стоял у самого кромена, по колено в воде, отчаянно презирая понятие холода и, видимо, уповая на непромокаемые сапоги. Третий – горизонтальный – плавно покачивался на морской глади возле Мелисандра. Ох! Изверги! Даром что Теннет хранитель, но они ж по-любому его так заморозят! – Бежим! – решила я. – Нет, Тинави. Катимся, – уточнил куратор. И покатился. Прямо по склону, ловко уворачиваясь от торчащих тут и там елок. Я только и могла, что подобрать невольно упавшую челюсть. Внезапное решение куратора порвало шаблон не хуже «злодея Дахху». Впрочем… Когда еще выпадет шанс насладиться своим безумием? Легкость не всем по плечу, не всегда – так попробуй побыть сумасшедшим хотя бы тогда, когда этому благоволят обстоятельства. Я повторила подвиг Полыни. Группа внизу не обращала на нас никакого внимания, хотя я исторгала страшные хрипы, жалобы и раскаяния – кто бы мне раньше сказал, что скатываться с горы так болезненно! Дахху и Мелисандр были полностью погружены в ритуал. Господин Кес, по колено в воде, уже прицепил на купол шесть амулетов, из-за которых кромен и проявился. Теперь Мелисандр старательно рисовал вокруг артефактов дверь: толстая рама, витая ручка под старину, колотушка в виде орлиной головы… Закончив с крупными деталями, Мел стал добавлять нюансы: тут срезанный сучок на деревянном массиве, тут заноза. Саусбериец, ни разу не художник, то и дело сверялся с блокнотом и от старания высунул язык. Дахху на берегу разворачивал в воздухе масштабную гексаграмму будущего заклинания. Под ногами у него лежало драконье яйцо, уютно обернутое сугробом. Прямо к этому яйцу и подкатился изрядно помятый Полынь. – Что вы делаете? – не вставая, но очень гордо вопросил куратор, скорее напоминающий гусеницу-альбиноса, нежели человеческое существо. – Какого такого прахова колодца?! – Я добавила эмоций, подкатившись следом. Мелисандр даже не обернулся. Дахху направил на меня затуманенный взгляд, но колдовство не прервал. – Кромен. Должен. Быть. Открыт. – Губы друга двигались медленно, как на волшебных картинках в «Вестнике чародея» – ну тех, что неохотно шевелятся, дабы показать неприличный жест, если ты им не люб. Если люб – улыбаются застывшей улыбкой, и все, ничего интересного. Единственный плюс бытия букой в Шолохе. – Почему? – спросила я, подавляя желание залепить другу подзатыльник. – Мировой. Баланс, – так же сомнабулически ответил Смеющийся. – Мировой баланс – что? – Просит, – равнодушно завершил Дахху, не отрываясь от заклинания. Полынь как-то странно присел перед Смеющимся, будто древний кнасский старик, внезапно решивший выдать гопака. Видимо, в глаза заглядывал – мысли читал. – Открыть! Купол! – совсем уж лаконично рявкнул Мелисандр в трех метрах от нас. Он тоже не счел нужным отвлечься от своей дверной картинки. Усыпленный Теннет безмятежно покачивался на воде возле саусберийца. Периодически господин Кес ногой отпинывал хранителя, которого раз за разом прибивало и к куполу, и к нарисованной на нем двери. – Нет, вы извините, конечно, но меня такие ответы не устроят, – вспылила я, донельзя заинтригованная происходящим. – Либо вы объясняете все по порядку, либо я прерываю вашу пеплову ворожбу, как умею. То есть в некоторой степени насильственно! Дахху и Мелисандр переглянулись. Потом кивнули друг другу, и… Дахху, одной рукой поддерживая гексограмму, другой вдруг воткнул в лежащее перед ним яйцо нож, спрятанный в рукаве куртки. А Мелисандр полоснул предусмотрительно оголенное запястье прикорнувшего Теннета. Я подавилась своими угрозами. Нарисованная саусберийцем дверь вспыхнула киноварью, проявляя, материализуя каждый стык между деревяшками, каждый сучок. Треснувшее яйцо истекало странной коричневой жижей и слизью. Теннет слабо застонал, пошел ко дну, булькая, но не очнулся – вероятно, Дахху накормил его анестезирующим корешком Барагги. Полынь что-то с чувством произнес. Что-то ругательное. Я тоже хотела блеснуть познаниями в гномьем, но не успела. Ибо в этот момент страшный драконий рев разнесся далеко над Скалистыми горами. У меня обреченно замерло сердце. – Итак, красно-золотой проснулся, – пробормотал Полынь. – И узнал о краже яйца, – добавила я, боясь шевельнуться. Но Полынь так побледнел, глядя мне за спину, что я все-таки обернулась… Несколько драконов – огромных, тяжелых – поднялись над горным венцом. Вытянувшись клином, они полетели в нашу сторону. Крылья, изрезанные, будто кленовые листья, махали по щедрой амплитуде. Выпущенные когти иголками протыкали небосклон. – Людишки-с-с… Лжецы-с-с… Воры-с-с-с… – раздалось дружное шипение стремительно приближавшихся ящеров. Петра среди наступавших не было. Бурундука – тоже, иначе, возможно, ее весомое «кря» могло бы как-то изменить ситуацию. Я застыла, завороженная страшным зрелищем. А вот Дахху и Мелисандр не обратили ни малейшего внимания на опасность. Дахху продолжал колдовать. Капли крови, собираясь смерчем, тянулись к нему от Теннета. Капли жижи – от треснувшего яйца. Мелисандр держал руку наизготове у нарисованной двери – ждал чего-то волшебного, наверное. Другой рукой саусбериец поддерживал грустно булькающего Теннета, не давая тому приобрести статус утопленника. Между тем драконы дружно распахнули пасти. Внутри клокотало пламя. Полынь схватил меня за руку. – Надо Прыгать! – рявкнул он. Правой рукой куратор вцепился в Дахху, продолжавшего безмятежно колдовать, и, отвернувшись от хищников, целенаправленно потащил нас в море, за Мелисандром и Анте. Я не могла отвести взгляд от ящеров и лишь странно, колченого пятилась, разбрызгивая воду. Драконы поняли, что «воры» сейчас сбегут. И решили уничтожить нас издали, не подлетая. Сдавленный хрип вырвался из моей груди, когда вихрь огня, выжигающий сетчатку, страшной лавиной покатился на нас с небес. Время будто замедлилось в тысячу раз. Огромный гриб пламени медленно раскрывался в нашу сторону красной смертью. Кажется, в одно мгновение на всем склоне не осталось снега – теперь скалы сиротливо темнели уродливыми серыми валунами… Растаяло все. Полынь обернулся посмотреть, что меня так испугало. Глаза его расширились. – Простите, – беззвучно сказал он Мелисандру и Анте, до которых мы никак, никак не успевали добраться раньше, чем пламя добралось бы до нас. Но тем двоим было плевать. Мелисандр ждал от двери чуда. Анте спал. С отстраненным любопытством я смотрела на то, как руки Внемлющего разгораются алым – так всегда происходит, когда он применяет Умения, однако обычно я слишком медленная, слишком рассеянная, чтобы думать об этом световом эффекте. Но сейчас… Сейчас, пока два красных цвета медленно сжимали меня в тисках – убийственное драконье пламя слева и спасительная магия справа, – я успела сделать две вещи. Во-первых, я со всей ответственностью решила, что не дам Теннету и Мелисандру погибнуть. Ни за что. Во-вторых, я выдернула руку из своей шерстяной варежки, судорожно сжатой Внемлющим. Дахху и Полынь исчезли в Прыжке. Первый как раз завершил свою гексаграмму и с блаженной улыбкой осел. Второй, поняв, что я остаюсь , так изменился в лице, что, честное слово, это было страшнее драконов. Но телепортацию на полпути не отменишь. – Унни… – выдохнула я, выставляя ладони навстречу огню. Волшебный щит, мерцающий жемчугом и кораллами, встретился с драконьим пламенем. Оно, немилосердное, все сжигающее, обтекло сотворенную мною сферу пульсирующими взрывами багрянца – но не могло пробиться. Мелисандр, Теннет и я – были под защитой. Под моей защитой. Я вскинула голову, шагнула назад и шире развела руки, чувствуя, как растет внутри энергия. Здравствуй, сила! Настоящая. Единственно приходящая, когда ты борешься с тем, что тебе совсем не по плечу. Когда выходишь навстречу превосходящему противнику, когда обречен на проигрыш, но внутри… Внутри полыхает упрямство. И – яростное нежелание мириться со злом. С логикой: «Нельзя обойтись без потерь». Потому что, конечно же, можно. Просто не кланяйся слабости. Не лебези перед вечностью, не соглашайся на меньшее. Никогда. Я знала, что я на верном пути. Я держала щиты, а щиты держали пламя. Я знала, что дыхание драконов иссякнет куда быстрее, чем я. Они хотели убить. Я хотела спасти. При таком раскладе у них – ни единого шанса. Нас пытаются запугать. Нас пытаются заставить сдаться еще до боя. Нам говорят – беги и прячься. Заройся и молчи. Не дыши. Но это ложь. Если знаешь, что правда с тобой, – иди до конца. И Вселенная подыграет. Шипела сфера, сдерживая пламя. Шипело пламя, стынувшее в сфере. Казалось, это будет длиться вечно. Ничто не могло остановить меня. Кроме этого звонкого, незнакомого голоса, вдруг раздавшегося за спиной: – Господи, ну зачем же так драматизировать! Чертовы максималисты! Ладно, пошли со мной, Мисс Самоуверенность… Не успела я вынырнуть из своего колдовского транса, как чужак брезгливо сжал мое плечо. Краем глаза я увидела остро заточенные ногти, выкрашенные под масти игральных карт. И все пропало, как всегда пропадает во время Прыжка. История вертопраха Немного смуты в жизни – не помеха! Тем веселее, залатав прореху, Вернуть все на круги своя – И млеть под теплым брюхом бытия. Песня бармена в «Ласке вертопраха» И вот я лежу лицом вниз. Не худшая поза, в принципе: я частенько так сплю. Правда, уткнувшись в подушку, а не в мерзлую землю нагорья. Все тот же пронзительный голос вел надо мной подсчеты: – Этого спасли, эту спасли, этого спасли! Хотя, ей-богу, последнего – зря! Я со стоном перевернулась на спину и… Ох, небеса всемогущие. Это еще кто такой? Чужак с карточными ногтями был неприлично юн – смазливый красавчик лет эдак семнадцати. При этом волосы у него были настолько белые, что казались даже седыми. Косая челка закрывала правый глаз незнакомца, а левый лукаво прятался в тени широкополой дамской шляпы. Чужак стоял, задорно уперев руки в бока. Его нога в кожаной туфле давила на лопатки бессознательного Теннета – теперь почему-то связанного и с кляпом во рту. Рядом валялся Мелисандр Кес, тоже в обмороке. Над затылком юноши нимбом сияла луна. Я постаралась собрать мысли в кучу и огляделась. Мы Прыгнули не так уж далеко: просто вверх по склону. Теперь драконы бесновались под нами – они не заметили, что воры исчезли из-под прицела огней. Ящеры выпускали пламя один за другим, строго по очереди. Театральная слаженность их действий вызвала у меня странное чувство: будто я сижу на балконе шолоховской оперы в Ночь Огней, на сцене дают спектакль о падении Мудры, и… И все это, конечно, не взаправду. Не могла ведь я действительно противостоять драконьему пламени? – Какая же ты эгоцентричная! – Чужак визгливо расхохотался. Я снова посмотрела на него. Голова моя была будто ватой набита. Юноша игриво помахал мне. – Откуда ты взялся? – хрипло выдохнула я. – Твои идеи, лапушка? – Он поправил шляпу и подмигнул. Чужак был невысок – метр семьдесят, не больше. Шерстяные темные бриджи, крахмальная рубашка и жилет, перчатки без пальцев и высокие гетры в ромбик – в сочетании все с той же беззаботно-южной шляпой – порождали странный диссонанс. То ли ученик частной школы, то ли манерный хлыщ из Чрева Шолоха. Глаза у незнакомца были лиловые, густо подведенные черным. Да еще и вниз от них сбегали вертикальные линии, нарисованные тушью, – будто две дорожки от слез. Нос – шаловливо вздернутый. Кожа бледная, но не как от болезни, а «по-знатному». – Ты из Внешнего мира? – спросила я. – С таким-то маникюром?! – воскликнул чужак и демонстративно расставил пальцы. Да уж, длина ногтей и впрямь была устрашающей… Чужак хохотнул, сипло ахнул – я испугалась – и начал остервенело грызть ногти, совершенно позабыв обо всем остальном. – Откуда я знаю, какой у вас там маникюр принят? – бросила я растерянно. Он мгновенно оторвался от ногтей, обиженно топнул ногой: – Да я не из Внешнего мира! Я был в самом кромене, внутри кромена! Не тупи! – Как можно быть внутри кромена? Это ж стена? – Вот именно! Очень хреново мне там было! Я там застрял! А твои друзья меня спасли. Ну эти двое. Ме-э-э-эл, – незнакомец вдруг высоко заблеял на манер овечки. Я отшатнулась. – И Дахху – ху-ху! – Чужак жеманно прищурился. Потом он со вздохом поднял ногу с Теннета и просто-напросто сел на него. Юноша меланхолично подпер щеку рукой и, зевнув, залюбовался драконами внизу. Его эксцентричность воистину поражала. Но меня волновало другое. Где Полынь и Дахху? Что с Андрис и Кадией? Прикидывая план действий, я продолжила диалог. – Хорошо, значит, Чтение моих друзей – твоих рук дело. Вернее, хорошего мало, но… Предположим. Отложим твою историю на потом. Раз ты такой сильный – пожалуйста, помоги мне найти друзей. Хотя нет. Лучше подожди здесь – я скоро вернусь… Но чужак закатил глаза, подскочил и схватил меня за руку, мешая уйти или Прыгнуть. – Я разочарован! В Пике Волн ты вздыхала, что я твой любимый герой, участник подростковых фантазий. А теперь – такая унылая встреча! Ах, женщины! Коварство ваше неисповедимо! Или, погоди-погоди, как там Уилл говорил? О, женщины, вам имя – вероломство… Точно! Тебя зовут Мисс Вероломство, а не Мисс Самоуверенность, да? Я ошибся. Прошу прощения! – Меня зовут Тинави, – машинально поправила я. – А то я не знаю! – Незнакомец хихикнул, потом вдруг зарычал, наклонился и укусил меня за рваную мочку уха. Я отпрянула. Прах. Да он законченный… – Псих? Нет, я просто без комплексов! Скажи, скажи мое имя! Я так давно его не слышал! – законючил юноша. Из грудного кармана его жилета высунулся нож – сам по себе, как любопытная собачонка. Я отступила назад, осторожно подняла ладони: универсальный знак примирения. Чувствуя себя полной идиоткой, я неуверенно сказала: – Рэндом? – Да! О-БО-ЖА-Ю! – Чужак зааплодировал. Нож спрятался. После каждого хлопка из его ладоней вылетали иллюзорные кролики с крылышками. Они взмывали ввысь и тихонько таяли, удивленно таращась кругом. А посмотреть было на что. На западе всполохи пламени раскрасили кромен в цвета заката. Языки огня плясали у подножия купола, и этот алеющий танец отражался дважды: и в нашем море – и в дальнем море. Зеркало двух миров во тьме колдовской ночи. Но между тем на востоке уже занимался рассвет. Легче легкого, желтовато-пушистые перья выпростались из-за каменного хребта и неловко, пока сиротливо протягивали тонкие пальцы по направлению к нам. Через несколько минут они окрепнут, перевалят через хребет – и встреча двух пожаров воссияет над горами. Верно оценив свои шансы, луна за спиной у Рэндома медленно, уступчиво поблекла… Зато воздух рядом с юношей стремительно загустел. Из пустоты появился Полынь. За него держались Дахху, Кадия и Андрис. Обе девушки были с ног до головы покрыты тонким слоем пепла. Кад вдобавок сжимала в объятиях принца Лиссая, подтаявшего, будто мороженое. – Вы живы! – ахнул Дахху и в молитвенном жесте коснулся лба – очень редкий с ним случай. Кад выдохнула и улыбнулась. Андрис серьезно кивнула. А вот Полынь что-то не спешил радоваться. С непроницаемым лицом он швырнул в меня мою же варежку. Это напоминало скорее вызов на дуэль, нежели теплое ликование. – О, смотрите, кворум мы собрали! – Назвавшийся Рэндомом весело потер руки. – Вот только на демократию мне с высокой колокольни, хи-хи. Все посмотрели на него с глобальным непониманием. Вдруг очнулся Теннет. – Расфяфите меня! – невнятно попросил маньяк. Кляп во рту мешал его дикции. – Еще чего! – Рэндом вскочил, перевернул брата и наклонился над ним с широченной улыбкой. – Не-не, дамочка, ты не трогай! – зарычал он на Кадию, которая уверенно опустилась рядом с Анте и начала развязывать бечеву. Кадия фыркнула: – Приказов от малолеток не слушаю. – Жаль! – Рэндом прищелкнул пальцами, и… Без каких-либо предисловий подруга вдруг стала ледяной статуей. Я даже не успела это осознать в полной мере, а Полынь уже занес руку для пощечины чужаку – и сам мгновенно обернулся скульптурой. – Прах, – неверяще пробормотала Андрис Йоукли. – Н-н-но… – промямлил Дахху, но Ищейка схватила его за руку и сжала: «Молчи!» Рэндом в ярости поджал губы и обвел нас троих колючим лиловым взглядом. Мы замерли, не дыша, как перед бешеной гадюкой. Я мучительно соображала: мне хватит унни для того, чтобы вступить в бой с настоящим хранителем, хранителем в полной силе? Ой, вряд ли. Особенно после антидраконьего щита. – Не раздрафайте еффо! – Серия «просьбы от Теннета» получила свое логическое продолжение. – Это обратимое заклинание, – холодно сказал Рэндом. Мы не шевелились… Мелисандр так и лежал без сознания. Вдруг ненормальный хранитель снова расхохотался – тепло так, улыбчиво. Он дружески хлопнул Дахху по плечу, приобнял Андрис и весело защебетал: – Чтоб вы понимали – так, на всякий случай, – блондин вскинул брови, – я вижу мысли всех вас. Прямо сейчас. Не думайте меня обмануть. Вот ты, – он ткнул пальцем в грудь Дахху, – очень хочешь смыться куда подальше, преимущественно от стыда из-за участия в моих планах. Но для начала надеешься разморозить красоточку; если потребуется, поцелуем любви, а-ха-ха, ну и сказочки у вас тут детям рассказывают, логики ноль. Хотя… Может, я эту историю и придумал? Не помню. Ах, старость! Рэндом перевел указательный палец на Андрис: – А ты вот думаешь: по какому же принципу Отец создавал хранителей, ха, раз мы такие… плохие на деле – я позволил себе цензуру, сама понимаешь. Благодари меня, в ноги кланяйся, а то все узнают твой помоечный вокабуляр как он есть, фу-фу-фу, советую мыть рот с мылом! Рекомендую лимонное. Тем более тебе надо отмыться от сажи! Это очень забавно, милашка, что драконы сначала попытались сжечь вас с подружкой, обнаружив кражу яйца-то. И очень удачно, что вы сиганули в горную расщелину. Странно, что ноги не переломали. Может, это я вам удачи подкинул? А? А?! И вот этого не разбили даже! – Джокер щелкнул пальцами по застывшему Лису. – Ты, – Рэндом стремительно повернулся к лежащему Кесу, – давно уж в сознании. И думаешь меня пристукнуть за то, что я всю весну развлекался с твоим мозгом незаметно для тебя. Не советую, впрочем. Я все в-и-и-ижу. На этих словах Мелисандр открыл глаза. Блондин безмятежно продолжил свой бенефис, улыбаясь Теннету: – Ну а ты, братец, предстанешь перед судом. Ох, поверь, я найду способ сделать так, чтобы тебе досталось по заслугам. Рэндом мигнул, как мигает испорченная маг-сфера, и очутился на коленях подле связанного Анте. Он с точностью отразил позу Кадии, скульптурно замершей по другую сторону. Эдакий праздник симметричности. – Брати-и-и-ишка… – ласково прошептал Рэндом, перебирая темные волосы молчащего Теннета. Нож для резки бумаг снова выпрыгнул из кармашка в жилете юноши. Чужак схватил его. Облизал губы и занес лезвие над Анте. Дахху дернулся вперед, но Андрис удержала друга. Я стояла спокойно. «…Мы вшестером вообще не можем противодействовать друг другу с помощью магии. Или оружия», – вспомнились мне слова Карла. Так что уж кому-кому, а брату Рэндом не угроза. Меж тем джокер проговорил с улыбочкой: – Будь моя воля, Нэт, я бы тебя прирезал. – Юноша потряс ножом. – Убивать людей! Маленьких, бедных, беззащитных людишек! Ублюдок! Но все будет честно. И только после того, как мы разберемся со Зверем. Нож растворился в воздухе, обратившись лилией… Рэндом сунул ее меж зубами, наклонился над братом и звонко чмокнул его в лоб. В этот момент под горой стало тихо-тихо. Драконы наконец-то поняли, что давно уже выжигают пустоту. Я посмотрела вниз. Дверца в кромене, нарисованная господином Кесом, была приоткрыта. Ящеры озадаченно пялились на нее. – Они нас сейчас заметят, – предупредила я. – Да! – Рэндом кивнул. – Нужно другое место для беседы. Выбирайте, лапочки: пока эта дверца открыта – вся вселенная к нашим услугам. Прыжок на порог, а дальше – куда угодно. Где хотите услышать мою историю? Коннахт? Каледония? Хобарт? Хотя в это время года там жарковато, думаю… Меня осенила безумная надежда: – А можно дома? Хранитель аж задохнулся от возмущения. – Это же скучно! – взвыл он и поморщился. – Ну тогда выбор за мной. Он поднялся с колен и сделал шаг влево. И одновременно – вправо. И вперед. И назад. Уже четыре одинаковых Рэндома в шляпах стояли перед нами. Они еще раз отразились сами от себя… Итого восемь джокеров. Некоторые нежно прихватили нас с ребятами под руки. Другие, недовольно сопя и ругаясь на неизвестном языке, приподняли скульптуры Кадии, Полыни и Лиссая. – Полетели! – весело заявил тот Рэндом, что остался пустопорожним. Бытие послушалось без промедления. * * * Эта телепортация была не только чрезвычайно массовой, но и двухфазной. На мгновение все мы оказались возле двери в кромене. Но, едва я успела сфокусироваться на драконах (их глаза разгорелись яростью – воры вернулись! ), как мы Прыгнули дальше. И тотчас всей честной толпой рухнули на деревянный настил посреди пруда, заросшего тиной. Упали мы так, как если бы некий пьянчужка небрежно швырнул игральные кости на стол, то есть в полном беспорядке. Странно, что настил и вовсе не провалился. Не пошел на дно водоема, который, кстати, был пугающе симпатичным: розовые кувшинки перемежались сердитыми лягушками, плакучая ива рыдала над ярким зеленым мостом, а нежно-сиреневая глициния росла вдоль берегов. – Добро пожаловать к Клоду, друзья! – хором сказали все Рэндомы, синхронно поднимаясь и отряхивая бриджи. – Ой, многовато нас, – добавили джокеры и шустро слились в одно. Вернее, в одного. – Чаечку? Под хороший рассказ-то, а? – Пра-а-ах… – вместо ответа простонала я, соскребая себя с занозчатых деревяшек. – Чаечку можно, – неуверенно проговорил Дахху, распластавшийся где-то рядом. Рэндом радостно возопил: – Вот наш человек! Он прищелкнул пальцами и всех мигом рассадил по круглым мягким подушкам. В руках у нас появились тонкие чашечки. Скульптуры ребят остались стоять без движения. – Они нас слышат, так что не вздумайте сплетничать! – расхихикался Рэндом. – А что касается рыжего… – Бог покрутился вокруг Лиссая, пожевал губами. Потом вытащил из кармана писчее перо и, высунув от усердия язык, написал у принца на лбу: «Привет, красавчик!» – Ему вы потом все расскажете, а с меня – вот, автограф в подарок. Я так понимаю, парниша не из вашей компании. Андердог, да? Аутсайдер? Што, не шпрехаете? Ну ничего, бывает. Все бывает. Итак! – Хранитель поднял чашечку на манер бокала. – Будем! Андрис, Дахху, Теннет и я нехотя поддержали жест. Обрадованный джокер плюхнулся на бархатную подушку в центре плота. Его голые коленки вызывающе торчали из-под таких, казалось бы, респектабельных бриджей. Дахху осторожно отхлебнул чай и тотчас закашлялся, вытаращив глаза. – Это какая-то брага, – шепотом пожаловался мне друг. Рэндом перебил его: – Цыц! Понеслась! Обожаю сказки! Особенно свои! История, рассказанная Рэндомом – СА-МО-ЛИЧ-НО! Многовариантовая Вселенная, лапочки мои, имеет только одно по-настоящему плохое качество: окружающий мир ограничен твоей фантазией. Будет только то, что ты можешь вообразить. Остальное пройдет мимо. А ты, дурак, даже и не узнаешь, что потерял. Так что мечтайте, мечтайте чаще. Люди, которым щедро отсыпали воображения, живут вполне счастливо. У других случаются кризисы: однажды их мысли застревают, как белка в колесе, и они начинают бегать по кругу. Взгляд замыливается. Жизнь не может их удивить, потому что они не дают сырья. Что же до меня, то, как вы понимаете, проблем с фантазией у меня нет. Вернее, не было. Первые пять тысяч лет. Но однажды каждый генератор случайных чисел начинает повторяться. Все комбинации уже проиграны, и калейдоскоп судьбы становится до отвращения понятным. Это очень гадкая, непродуктивная ситуация, когда ты – хранитель. Продолжать бегать по мирам и помогать человекам – с кислой-то миной – мне не хотелось. А когда мне чего-то не хочется – ой, не заставляйте! Я вам так помогу, так помогу, что вы еще не раз пожалеете о том, что рискнули обратиться ко мне с молитвой. И да, памятка: с кем бы вы ни говорили, формулируйте желания правильно… Мне всегда нравилось наказывать дурачков за всяческую размытость. Логично, что потом я сам стал ее жертвой. Я перескакиваю, Теннет? По-твоему, я перескакиваю?! Да иди ты в пень! Как хочу, так и рассказываю – моя сказка. Замолк-ни! Ну вот. Когда со мной случился кризис недостатка воображения – лет пятьсот назад это было – я решил взять паузу. Намеренно затащить себя на дно. На самое днище. А потом всплыть, значит, и снова чем-нибудь наслаждаться. Где взять днище? Вот вы бы где взяли, господин Дахху? Не знаете? Очень жаль. Но я тоже не знал. Поэтому вспомнил свою любимую триаду и решил довести ее до апогея. Я имею в виду: карты, алкоголь, девицы. Да-а-а! С таким набором несложно забыться и потеряться. Но мне нужно было безопасное место. А что может быть безопаснее, чем старый добрый Пик Волн? Это ты, Теннет, вечно сох по своим драконам. И Карл по срединникам. Извращенцы. А мне нравились шэрхен. Крутые ребята! И умеют держать язык за зубами. Мы с ними договорились: я у них, значит, тусуюсь, как моей душеньке угодно. Играю в карты круглыми сутками в ущерб казино. Устраиваю штормы и другие катаклизмы, если настроение побушевать. Знакомлюсь с подающими надежды гражданами – улучшаю генофонд. Пару винокурен открыл также. Одно было правило – не палиться для широких масс. Но я и сам люблю, чтоб шито-крыто. Так интереснее. Да и невыгодно проявлять себя было: Авена с Карланоном настаивали, чтобы никто из нас в Лайонассу не совался, даже по большим праздникам. А злить Авену – себе дороже. Она мне как-то наподдала своим огненным хлыстом, так я потом в соседней галактике очнулся. И это, позвольте, было наказанием всего-то за глупый комплимент! Ах, женщины… Вероломство… Впрочем, я повторяюсь. Шэрхен от меня натерпелись, конечно. Но и взамен кой-чего получали: по паре литров крови раз в квартал. А, каково?! Налепили на продажу этих Ходящих, значит. Что-то сохранили впрок. Плюс я таскал им всякие диковинки из других миров. По настроению. Преимущественно лингвистического характера. Короче, был у нас симбиоз. Я бы еще долго мог так развлекаться. Но весной все сдуло в чертовы тартарары. Я сидел в своем любимом баре «Ласка вертопраха». Камин чадил, на стойке раздевались, в углах лилось вино, на потолочных балках вешался какой-то неудачник. Ну а в центре залы – игра, конечно же. Я – во главе стола. Под правой рукой у меня виски – пятый бокал. Под левой – упругое бедро портовой красавицы. Рукава набиты картами, и все – козырные. Жизнь удалась! И тут… «На помощь!» – раздалось у меня в голове. Знакомый голос, ну! Единожды «на помощь!» – и тишина. Я вздрогнул. Карты посыпались из рукава, прямо на пол, твари, всем на обозрение. Девушка уже визжит. Партнер по игре заносит кулачище – собрался мне нос разбить, жирный гад. А я сижу и никак сообразить не могу – это у меня глюки? Я упился, как черт? Или реально звали? Я же, если помните, главный по телепатии. Хочешь не хочешь, чужие мысли так и сыплются мне прямо в башку. Особенно панические. Но только вот на время жития-бытия в Пике Волн я себе барьер поставил – так что непонятно-о-о… Короче, сижу я дальше. Думаю. Меня там уже вовсю бьют. Кровища вокруг. В баре замес начался. Пара трупов образовалась; тот неудачник аж вешаться передумал – свинтил, только пятки сверкали. А я все гадаю: если звали – то кто? И почему так коротко? И голос – голос-то родненький… И тут я врубаюсь: Карланон! Это же Карланон! Ну я сразу телепортнулся на улицу, чтобы, значит, тот громила мне больше кулаком зубы-то не пересчитывал. Пьян я был до безобразия: вертикальное положение удавалось с трудом. Но чтобы Карланон звал на помощь? Ой, беда! Я начал шарить сознанием по Вселенной, искать брата. И почти сразу нашел. И перепугался не на шутку. Потому что за Карлом гналось НЕЧТО. Нечто огромное. Невыразимое. Настолько отрицающее саму реальность, что я просто не понял, как его вообще идентифицировать. Вот это была гонка, я вам скажу! Карланон – раненый, весь в крови – скакал из мира в мир, как обалделый кенгуру, слепо боксируя заклинаниями. НЕЧТО давило его сзади, как цунами, подминая волнами мрака и небытия. А у Карла – фиг с ним, с телом – в голове что-то было не так. Я это видел – я ж по мыслям-то и прыгал. НЕЧТО ранило его, и паладинчик наш потихоньку терял память. – Гробушки-воробушки! – пьяно и грустно подумал я. – И как с ЭТИМ бороться? Я решил мотнуться к Карланону. Я бы разделил себя на кучу Рэнди – обожаю это заклинание – и намертво запутал бы это НЕЧТО – вы, кстати, зовете его Зверем. Он бы у меня от бессилия и негодования на части разорвался, пытаясь угнаться за всеми моими версиями сразу. Да! Это был отличный план. И для начала надо было телепортнуться к Карлу. И тогда я допустил ужасную ошибку. Виски – зло, друзья мои. Не будь мой разум погребен под таким количеством спирта, я бы никогда не ошибся в расчетах при Прыжке… Теннет, заткнись, а лучше отвернись! Я ненавижу твой холодный взгляд! Я не-на-ви-жу! …Кхм. Итак, Любое перемещение из Лайонассы требует одной дополнительной нейронной связи, если это вам о чем-то говорит. Если ты хочешь Прыгнуть отсюда в другой мир – нужно отдельно «прописать» это в намерении преодоления кромена. А я забыл. Я просто забыл. И кромен с распростертыми объятьями, с веселым чмоканьем всосал меня в себя. Зараза! Конечно, никакому Карланону я не помог. Я застрял в этом вшивом куполе. И если раньше я смеялся над людьми с клаустрофобией, то тогда почувствовал на себе все ее прелести. Я вообще не мог шевелиться. Я не мог дышать. Я ничего не видел. Наверняка всех вас в школах пугали возможным расщеплением при телепортации, да? А, вы не проходите телепортацию? Бедняжки! Ну я своих учеников в других мирах пугал. Вот меня и расщепило. Точнее, расщепило бы. Не будь я как бы почти бессмертен. Чтобы я смог выбраться, надо было нарушить целостность кромена. Разорвать его замкнутую систему. Например, открыть в нем дверь, к чему мы в итоге и пришли. Колдовать в кромене я не мог. Кромен – это ведь огромный щит. И он отсек меня от энергии бытия – я не мог позвать малютку унни. Единственным источником колдовства мог быть я сам. А из себя многое не выжмешь, если хочешь жить – тем более в условиях отсутствия еды и воды. Так что мне пришлось ограничиться слабым колдовством по своей специализации. То есть залезать в чужие мысли. Мой разум начал путешествие по Лайонассе. Мне нужно было найти кого-то, кто сможет открыть купол. Братья и сестры-хранители не в счет: к ним в головы я насильно влезть не могу. Тем более сидение внутри кромена очень меня ослабило. Вскоре я нашел в Саусборне чудесного мальчика, Балтимора Кеса. Сей голубоглазый юноша прилежно изучал в университете историю Срединного государства. Я начал энергично подталкивать его к более тщательной учебе… Но мой план нарушился, когда Балтимор неожиданно погиб. Я тогда жутко струхнул. Решил, что это моя вина. И перестал «пасти» своих избранников так активно. Лишь направлял их в иные моменты. Так, эстафета перешла от Балтимора к Мелисандру Кесу. Вместе с Мелисандром мы отправились в Шолох. И знатно напутешествовались в следующие два месяца. Эй, Мел, не надо так грозно сверкать на меня очами! Я был паинькой. На самом деле я даже почти не подглядывал. Только изредка заходил к тебе во сне, напоминая о миссии. И помогал тебе, где надо, иногда подталкивал вперед, если ты вдруг думал дать заднего ходу. Один раз чуть-чуть соблазнил Тинави… Ну на квест! Конечно, на квест. Помню, когда ты пришел в Шолох, такой чистый, такой непорочный – о, видишь, какой я милый и ностальгический?! – я просто офигел, узрев там Карла. Карл выжил, сбежал от Зверя! Ах ты ж гробушки! Да еще и якшается с трио выпускничков. Дальше больше: так и Теннет тут под боком, злодейский ты мой брательник! Одно время я подумывал взять под постоянный контроль Тинави… Но она стала учиться Карловой магии. И преуспела в ней, чертовка! Доступ закрылся. Чихает себе, и никакого профита. Кровь тут, кстати, ни при чем. То есть как. Без хранительской крови у тебя ничего не получится, конечно. Но и кровь – не панацея. Вы ведь понимаете, ягодки, СКОЛЬКО в Лайонассе – и во всех мирах – жителей, чьи предки однажды спутались с хранителями, да? Это отнюдь не диковинка, если что. Но мало кто развивает свои способности. Любое волшебство – это девяносто девять процентов труда и один процент предрасположенности. Так что… А, я отвлекся? Еще чаечку, господин Смеющийся? Такая у вас улыбка – просто ах! Поехали со мной куда-нибудь, когда все закончится? В общем, мы с Мелисандром раздобыли амулеты и вернулись в Шолох за яйцом. Но Тинави сказала, что некрополь был выжжен лапушкой Дахху. Что ж! Делать нечего! Я попрощался с Кесом и переехал жить в черепушку Смеющегося, вложив и ему страстное намерение открыть кромен. Дальше проматываем – все было отлично, вас всех захватила эта идея… Я ловко дирижировал сразу обеими моими марионе… морячками то есть. Потом появился ублюдочный Теннет – яйцо вылупилось. «Ну ладно, – подумал я, – подождем. Пусть хоть к драконам прилетят». Вы прилетели. Ну и тут мне пришлось напрячь все силы, чтобы заставить Мелисандра и Дахху продолжать хотеть открыть купол. Вопреки их собственным желаниям. Простите, парни. Пришлось сделать вас немного зомби. Зато теперь как все здорово, да? Стоило вам открыть дверцу – и вуаля! Я снова с вами! И даже цел. И, как всегда, ошеломительно прекрасен. И одарил вас своей историей перед тем, как упорхнуть на фронт войны со Зверем… * * * Рэндом глотнул своего псевдочая и выжидательно умолк. Под плотом квакали лягушки, плескались краснобокие карпы. В высокой и острой осоке на берегу тихонько фырчали ежи. – Ну? – говорил взгляд хранителя. – Спасибо за историю, – осторожно сказала я, памятуя, каким психованным оказался этот божок. – А ты… можешь закрыть портал в Лиссае, пожалуйста? И разморозить остальных? А потом – да. Думаю, тебе нужно на фронт. Джокер вскочил на ноги. Плот зашатался. – И это все?! – взревел Рэндом. – Вся твоя реакция?! Все твое спасибо?! Я мечтал о комментариях, а ты?! Упс. Я успокаивающе подняла руки: – Спасибо тебе большое. Правда, спасибо. – Ага. Ты сейчас думаешь: «И за что я его благодарю?» Снова упс… Андрис, которая за время рассказа успела раскурить трубку, пыхнула вишневым дымом: – Господин Рэндом, ваша история великолепна. Мы поражены тем, как изящно вы обращаетесь со словами, и… – Лгунья! – взвизгнул Рэндом и трижды хлопнул в ладоши. Трубка упала, захлебнувшись виточком дыма. Андрис скатилась за борт: уже не девушка, а краснобокий карп. Теннет – все еще в кляпе – тихонечко застонал. – Да как вы смеете, в конце концов! – побелел Дахху, поднимаясь на ноги. Мгновение спустя белый испуганный зайчик скакал по плоту, шарахаясь от нас. Кое-как я поймала его и крепко сжала под мышкой. Из дееспособных остались только мы с Мелисандром Кесом. Рэндом присел передо мной на корточки. Он весело заглянул мне в глаза и, почесав свой хорошенький нос, захихикал: – Эй, хотите, расскажу вам ваши мысли? По ролям. Тинави такая: «О нет, как же с ним бороться?» Мелисандр: «Грек, грек, грек». Тинави: «Как бороться с тем, кто читает мысли?» Мелисандр: «Грекнутый греком грек». Тинави: «Он слишком хорош. Он слишком прекрасен. Я не знаю никого, кто был бы так хорош. Разве что тот охранник в Арсенале Пика Волн – тот тоже был очень красив и тоже очень умен…» Понятно. Романтика круглыми сутками. Снова Мелисандр: «Гре-е-ек». Тинави: «Да, тот охранник был хорош. И Рэндом хорош, как тот охранник». Джокер оборвал себя. Не поднимаясь, он склонил голову вбок. – Это какая-то игра? – спросил, азартно кусая губы. «Ты прекрасен, лапуля!» – я мысленно послала ему поцелуй. Отбросила кролика и тотчас ударила Рэндома по коленям, а потом дернула на себя, роняя. Умничка Мелисандр Кес напрыгнул с другой стороны. Точно так же мы в свое время разобрались с арсенальным охранником: просто и эффективно. – Руки, держи его руки! – вопила я. Плот ходил ходуном. Мел боролся с хранителем, а я лихорадочно вытаскивала из-за ворота кулон-жемчужинку. Один из тех, которых мы набрали с собой в безумных количествах. – Так еффо! – Анте подбадривал Мелисандра. И тому вроде как удалось обездвижить Рэндома. – Ты, джокер! – выдохнула я, сжимая жемчужинку и думая о другом. – Ты крут, и мы все это знаем. Ты молодец, что хотел помочь Карлу. И молодец, что нашел способ спастись. Но ты просто задрал уже своими шуточками! Сказал, что поможешь – так помоги! Убери этот прахов портал, верни нас домой – и двигай дальше по своим делам! Вся энергия бытия тебе в помощь. Потому что, если уж ты утверждаешь, что ты хороший – лучше Теннета как минимум – то будь добр вести себя соответствующе! Рэндом раздраженно закатил глаза, и это меня лишь подстегнуло. Зря он выбрал себе такой смазливый облик. Не внушает ни опаски (вариант импозантного Теннета), ни умиления (круглоглазый Карл), ни уважения (воительница Авена). Так… Популярный мальчик. Хочется поставить на место. – Так ты поможешь нам или нет? – мрачно закончила я. Рэндом, лежавший с заломленными руками, беззвучно расхохотался и плотоядненько облизнулся. Я понимала, что у нас нет никаких козырей. Еще несколько секунд – и у джокера лопнет терпение. Но… Жемчуг в моих руках сработал. На плоту появился еще один персонаж. – Рэндом, так ты здесь ?! – ахнул прибывший. – Нэт, и ты… А почему вы вообще… – он ошарашенно огляделся, – в Живерни? Конечно же, это был Карланон. На сердце неспокойно Вся наша жизнь – это всего лишь переход энергии от одного к другому. Это так всеохватывающе, что даже скучно. Гойло из Дома Спящих, основатель Башни Магов Первым делом Карланон сменил облик. Алый плащ уступил место выцветшему комбинезону. Доспехи сменились рубашкой, исчез драгоценный венец со лба. Двуручный меч, поколебавшись, с явным неудовольствием обернулся ученическим клинком. И, конечно, лицо: излишне-героическое поначалу, оно помелькало немного – и превратилось в знакомую физиономию мальчишки. Юный Карл опустил клинок в ножны (они материализовались с опозданием) и привычно насупился. Россыпь родинок на лице сбилась в созвездие. Карл вздохнул: – Отпустите моего брата, пожалуйста, господин… – Кес. Мелисандр Кес к вашим услугам! – Мел осклабился. Потом слез с Рэндома и весело продолжил: – Это вы, что ли, Карланон? А судьба щедрится на связи! Нет чтобы мне такие знакомства – да в годы работы в Саусборне. Я, знаете ли, патологоанатом. По первому образованию. И всегда мечтал устроиться куда-нибудь на работу по блату – чисто интереса ради. И прах меня побери, если личная дружба уже с тремя богами – это не лучший на свете блат… – Кес! Умолкни! – зашипела я на авантюриста. Он в ответ снисходительно улыбнулся: «Мол, я что, не вижу, что ли? Я все вижу, потому и болтаю, детка». Дело в том, что в божественной семейке явно назревал конфликт. Не вполне очевидный для нас, так как все трое – осторожный Карл, шебутной Рэнди и сумрачный Теннет – говорили на незнакомом языке. Но жесты зачастую обнажают больше, чем слова. К тому же язык хранителей то ли был чем-то похож на наш, то ли крайне примитивен – но с каждой новой репликой я все лучше понимала, что боги имеют в виду. Как будто училась по ходу дела. Итак. Сначала Карл развязывал Теннета, а Рэндом вещал о своих приключениях (обе руки джокер сложил за спиной, что выглядело «по-ученому» с ракурса Карланона, но предстало двумя кукишами для нас с Мелисандром). Но вот Карл вытащил кляп, и Теннет тотчас влез с царственной репликой: «Чем болтать, займитесь принцем – это твоя вина, Карл, это дважды твоя вина… А ты, ничтожество, бросай уже пить». Рэндом выхватил нож. Карл успокоил его и начал что-то вкрадчиво говорить в лицо сидящему Теннету. («Отложим… вопрос вины. Если поднимать эту тему, не разойдемся никогда… Нет времени… Война… Уж не тебе заикаться о вине, знаешь ли, брат мой – убийца людей…») Маньяк фыркал, намеренно придирчиво отряхивал рукава пальто и, в общем-то, взгляда не поднимал. Когда Карл закончил свой монолог (Рэнди все стоял, поигрывая лезвием), Теннет небрежно бросил, как бы в сторону: «Я убийца? Это тоже твоя вина, кстати. Или ты не в курсе своего долга? Ах, точно, тебе же всегда плевать». Затхлый, гнилостный ветер пронесся над прудом. Карл окаменел. « Мне не плевать , – резко бросил он. – Значит… Ты действительно потерял все тогда?» Теннет закинул голову назад и рассмеялся. «Что значит «все», Карланон? Я неизмеримо больше, чем мое чертово колдовство. Я был больше всегда, и я буду. Очень жаль, если с тобой не так». Карл помолчал. «Понимаю. Прости». «Что мне твое прощение? – Теннет фыркнул, любуясь своими руками. – Что мне твое прощение, брат… Если ты даже не вспомнил обо мне за все эти годы. Я же не Лилла из Дома Умелых, чтобы слушать твою лапшу. Впрочем, ее ты наверняка тоже не помнишь, о чем это я…» Карл вспыхнул: «Ты – бессердечный, самовлюбленный гордец. Даже если б та молния попала в меня – я бы никогда не скатился до того, кем стал ты». «Ну да, что-то мне подсказывает, ты бы просто пошел искать папочку на тысячу лет раньше. Все с той же целью, что и теперь, – поплакаться, что мир несправедлив… И дальше по накатанной: врата Хаоса, Зверь, война, смертные утирают тебе сопельки… Нет, знаешь, Карл, хорошо, что ты такой слабак: мы прожили немного дольше». Карл поджал губы. Мальчишка в комбинезоне склонился над миллионером, уперся руками ему в плечи и внятно, раздельно сказал: «Нэт, ты жесток. К тебе никогда не вернется магия. К такому, как ты, – никогда». «А то я не знаю, – горько бросил маньяк. – Мою чуйку Отец отбирать не стал…» Но потом Теннет вдруг схватил Карла за лямки и зашипел: «Но я хотя бы не паразитирую на любви смертных. Не морочу им головы, что мир хорош, а судьба добра. Не провожу с ними время в угоду своей извращенной психике, раз за разом становясь самым лучшим, что с ними случалось, а потом, наигравшись, бросая их в страшной юдоли смертности. Это ты вечен. Они – нет. Твой взмах руки для них – цунами, здесь и не пахнет милосердием. Ты все подходишь к ним, ближе и ближе, и сжигаешь к чертовой матери все их жизни, оставляя в них лишь серость – на твоем-то фоне, после тебя-то. И так спокойно ты шагаешь по мирам под лозунгом «я за любовь». А игрушки твои – дохнут год от года, вскормленные лживой надеждой. Это я жесток, Карланон? Это ты – лишь утраты и боль под личиной мальчишки…» Карл слушал этот монолог, постепенно белея. Когда маньяк умолк, победно улыбаясь, мальчик замер на мгновение, а потом, размахнувшись, залепил Теннету пощечину. Такую сильную, что до крови рассек маньяку губу. Рэнди взвизгнул и зааплодировал. «Не суди о том, чего не знаешь. Если для тебя вся жизнь человеческая – серость, нам с тобой и нечего делить. Если ты презираешь их, ненавидишь настолько, чтобы говорить так свысока – ты стал еще хуже, чем я думал. Живи же сам в замке своей одинокой гордыни», – глухо пророкотал Карл. Теннет утер кровь. Встал, возвысившись над Карлом на две головы, и, кажется, опять хотел что-то сказать, но… – Э-э-э, простите, может, вы все-таки вернете им нормальный вид? – жалобно попросила я. И рукой обвела нашу неказистую компанию из кролика Дахху, карпа Андрис, замороженной троицы ребят. Карл моргнул, как бы вспоминая, где он и что вообще происходит. Подсказывая ему, горячо зашептались плакучие ивы на берегу, зашелестел камыш. Желтая пичужка, пролетая у плеча Карланона, щебетнула что-то; потом она пролетала мимо Рэндома – Рэндом вдруг гавкнул на нее по-собачьи; птица испугалась, рванула по диагонали вверх мимо Теннета – раскрасила белым его плечо… Маньяк молча прикрыл глаза. Карл подошел ко мне, улыбнулся: – Нормальный вид. Конечно. Прости, мы тут кое-что важное обсуждали просто. – Да уж я слышала… – протянула я. – Слышала? – удивился Карл, но уточнять не стал. Мальчишка махнул рукой – и наши друзья вернулись к своим изначальным обликам. Дахху, правда, еще минут пять по инерции прыгал. Андрис с ностальгией смотрела на пруд. Полынь и Кадия двигались слегка одеревенело. Потом пришла очередь Лиса. Карл молча посмотрел на зыбкое шевеление, которое уже постепенно разрождалось в груди принца. – Так. – Он почесал нос костяшками пальцев. – Сейчас мы вернемся в Лайонассу. Сначала я, принц… И ты, Нэт. – Он холодно покосился на маньяка. – Тебе нужно успокоить драконов. Рэнди, потом ты с остальными. Там ждем, пока принц не оттает. Я закрою портал – уйду через кромен – закрою купол – и на войну. Рэндом, ты пойдешь со мной. Дел по горло… – Карл вздохнул. – План понятен? – Да, – внезапно Кадия безэмоционально, но громко ответила за нас всех. Подруга с опаской пощупала челюсть и, убедившись, что и на ощупь все в порядке, улыбнулась уже не в пример веселее: – Карл, привет! Я так рада тебя видеть! – И я рад тебе, Кадия, – улыбнулся мальчик, когда стражница бросилась обнимать его и целовать в щеки. От ледяного взгляда Теннета в их сторону на плоту отчетливо запахло декабрем. «Эм, – подумала я. – Кадия что, издевается? Или Рэндом солгал – и в форме скульптур ребята ничего не слышали?» Я бы после такой ссоры точно не стала бы приближаться к богу, обвиненному в «паразитической любви». Не то чтобы на всякий случай, нет, – но из неловкости перед самим скандалом. Вечно так: ругается кто-то, а стыдно мне. * * * День и вечер в горах оказались мирными. Теннет как-то смог успокоить драконов, и они уже не мечтали увидеть в нас барбекю. Рэндом перенес нас на стоянку, когда все уже было позади: ящеры молча уползли к своим кладкам, Анте сидел на камне, сплетя пальцы рук, и угрюмо пялился в снег, Карл занял пост у принца Лиссая – как можно дальше от брата. Так что мы просто ждали, неприкаянно болтаясь между этими тремя взрывоопасными координатами. Занимались кто чем хочет. Шатались по всему плато. Ждать – невелика наука. Что сложного? Ничего сложного. …Ну я пыталась себя в этом убедить. – Тинави, что происходит? – наконец не выдержал Полынь. Мы с куратором сидели на утесе, на котором нас нашел вчера Привратник Петр. Я свернулась калачиком, сиротливо поджав колени. Полынь свесил ноги в пугающую пустоту обрыва, что вызывало у меня нервный тик, в котором я боялась признаться. День клонился к закату. Всю огромную, острую, сияющую котловину межгорья затопило золотом. Оно пришло с запада, из-за наших спин, и теперь разливалось по Ротхорнскому Раю сладостной патокой безмятежности. – Мне страшно, Полынь. – Почему? – Я не верю, что все будет хорошо. – Почему? – Не знаю. На сердце неспокойно. Чувствую – беда. – Поче… – Еще раз спросишь «почему» – столкну тебя с обрыва к чертовой матери! – И тем самым сама осуществишь беду. Отличное решение, превентивное. Кто такая чертова мать, кстати? И зачем ты повторяешь за богами? – Куратор обернулся, приподнял бровь с серебряным колечком. – Не знаю, – ответила я одновременно растерянно и раздраженно. Потом вздохнула: – Насчет обрыва – прости. Глупость какая-то вырвалось. Я бы тебя никогда не столкнула. Ни за что. – Я бы никогда и не дал себя столкнуть, вот еще. – Куратор фыркнул и завалился на спину. – Спроси у Андрис: может, у нее не только мои настойки от кашля найдутся, но и пустырник какой-нибудь? – Вы помирились? – Я бы сказал, да. Хотя я не уверен, что Андрис полностью одобряет выбранную нами стратегию, – пробормотал Ловчий и сладко смежил веки. И, сколько я ни буравила его любопытным взглядом, он так и не открыл глаза. Значит, разговор окончен. Я вздохнула и пошла на стоянку. * * * Ребята сидели вокруг высокого лагерного костра, разведенного Рэндомом. Все они тихо млели: как от тепла оранжевого пламени, так и от безумных, вернее, безумно-обаятельных историй джокера. Рэнди на удивление быстро пробил дорожку в людские сердца. Еще утром он казался мне больным на всю катушку. Словно лесные кукушки выдолбили гнездо у него в черепе и играют там то в дятлов, то в прятки – по настроению. Приправьте все это колоссальной магической мощью хранителя, и… Да. Лучше держаться подальше! Тем более на пруду с кувшинками, когда Карл и Теннет исчезли, бог-шутник резко перестал быть веселым. Неприятно ухмыляясь и поминутно облизывая губы, он в красках расписал нам с Мелисандром, как именно накажет нас за нашу «свинскую дерзость» по отношению к нему. Но, пока мы поочередно белели и краснели, представляя весь спектр оглашенных пыток, сам Рэнди неожиданно успокоился… И под конец пространного монолога уже считал нас лучшими друзьями. И всех остальных – тоже. Так что костер был его подарком. По задумке джокера, из трещащего огня то и дело выкатывались монетки: бронзовые, бугристые, с достоверной патиной по каемке и непременным изображением самого Рэндома – в шляпе и в профиль. Когда ребята поднимали медяки, те истошно выкрикивали предсказания и советы голосом базарных пифий. Друзья трактовали прогнозы кто во что горазд, соревнуясь в остроумии перед прельстительным богом. – Ты догадываешься, почему это работает? – спросил меня Полынь еще до того, как мы с ним ушли к утесу. – Нет. – Я покачала головой. – Рэндом – телепат. Он признал, что беспрерывно читает чужие мысли. Поэтому, хоть предсказания монет и звучат дурашливо, на деле хранитель точно знает, кому и что должно достаться. – Амулеты и обереги куратора вдохновленно зазвенели. – Интересно, не правда ли? – Очень интересно, – покорно согласилась я, уже тогда во власти своей тихой паники. В тот же момент Рэндом обернулся от костра, приподнял поля шляпы и плутовски подмигнул Полыни. Затем джокер послал нам воздушный поцелуй: из пламени с треском выпрыгнула новая монетка. – Успей сказать, что хочешь, пока не поздно! – провизжала она, ни к кому конкретно не обращаясь. На этих словах характерно вздрогнули все игроки нашей бравой команды. Включая Теннета вдалеке. И даже не последовало ни одной ехидной реплики. О да. Великая тема недосказанного. Полынь фыркнул и утопал на утес. Я, собственно, за ним. И теперь, где-то час спустя, ребята все еще сидели; монетки все еще катались; Рэндом все еще делился страшными тайнами и фривольными анекдотами – вперемешку, неизменно сопровождая рассказ бурной жестикуляцией. Руки джокера плясали, как отдельные живые существа, в босяцких перчатках с обрезанными пальцами. По небу обрывками летели облака, похожие на привидения, и мерцали звезды, похожие на слабые искры привидений. Мне чудилось также стекло кромена – но лишь чудилось, я себя знаю. Однако при мысли о гигантской линзе Внешнего мира, под которой мы все как фигурки из снежного шара, свет костра и смех ребят стали для меня еще ценнее. Я издали посмотрела на этот тихий, тесный, теплый кружок. Лица были такими довольными, что казалось, все уже позади. И сидим мы не в сердце Скалистых гор, а в холмах к западу от Смахового леса – устроили выезд на пикничок. Ладно. Не хочется смущать их своей мрачной рожей. Черт с ним, с пустырником, переживу. …Прах! Откуда снова вылез этот «черт»? Нервно потоптавшись меж шалашей, я в итоге пошла к Карланону. Весь путь – это чувствовалось – мою спину буравил колючий взгляд Теннета. Маньяк так и не слез со своего валуна. Он сидел там, как стервятник, обхватив колени, ощерившись лопатками – и я подумала, что эта поза до пепла напоминает мне Карла. Они все-таки братья. Интересно, там, на самой глубине – что в них живет? Вернее, в нем, в Теннете? Неужели все-таки ненависть? Или просто отчаянье человека, запертого в веках? Над моей головой пролетела падающая звезда. Я ничего не успела загадать, но острый хвостик небесного тела синим росчерком скользнул по замороженной фигуре принца впереди. Я приближалась, а Лиссай медленно оттаивал. Он был как заколдованная скульптура во внутреннем дворике Башни Магов. Из тех, что оживают в темные ночи и сонно бродят по Шолоху, а затем так же неспешно застывают, где придется. Вернее, где их застанет рассвет. И потом юные послушники бегают по столице, волоком возвращают мраморный реквизит… Янтарный сироп времени медленно стекал с удивленной фигуры принца. Будто реставратор счищает лак с картины – слой за слоем, очень аккуратно, никуда не спеша. Мне казалось, что Лиссай уже тихонько дышит под карамельной корочкой заклятья. Уже неверяще приподнимается на мысках: «Тинави, где это мы? К-какие к-красивые горы!» – и крутится, как одуванчик, на ветру, раскидывая руки, и дивится, что мир хорош, широк и свеж здесь, за пределами дворца и лазарета. Я вспомнила, что для нас с принцем больше нет Междумирья. Вернее, его нет для всех, но для нас двоих – особенно. Зато есть и горы, и пятнадцать государств Лайонассы, десятки кочевых племен; есть Шолох – со всеми его укромными, волшебными, секретными уголками, есть царство снов и царство унни – все это есть. Когда мы вернемся, надо будет придумать объяснение отсутствию принца на протяжении нескольких суток (желательно не загремев опять в тюрьму). А потом – прах с ним, с приказом королевы Аутурни, – я найду способ общаться с Лиссаем и открыть ему магию нашего мира, раз уж Святилища – его лучшего друга и главной радости – больше нет. – У тебя точно получится закрыть портал? – спросила я, подходя к Карланону, который зачем-то наматывал дозорные круги вокруг младшего принца. Причем наматывал так давно, что уже вытоптал тропинку в рыхлом блестящем снегу. Мальчик остановился (с видимым трудом; инерция требовала продолжения) и пожал плечами: – В закрытии портала нет ничего сложного. – Даже если это портал, созданный Зверем? – Я нервно укусила себя за костяшки пальцев. Хранитель пожевал губами, потом улыбнулся: – Не вижу принципиальной разницы. – А то, что Теннет создал портал, а не ты? Это не важно? Карл нахмурился. Сложил руки на груди и глянул на меня исподлобья, обиженно так: – Почему ты больше не доверяешь мне? Я фыркнула: – Ну не потому, что Анте Давьер провел жесткую антиКарлову пропаганду, если ты об этом… Просто волнуюсь. Чую – что-то грядет. Карл почесал вихрастую макушку. Он так и стоял в комбинезоне – безо всяких там курток – холод ему был нипочем. – А ты правда сама поставила щит против драконов? – неуверенно и не совсем в тему спросил он. Облачко теплого пара, вырвавшееся вместе с дыханием Карла, обернулось туманным знаком вопроса. – Ага. – Я улыбнулась. – Неплохо твоя ученица справляется, да? – Неплохо – это слабо сказано. – Хранитель вернул мне улыбку, вот только какую-то скособоченную. – А еще ты поняла наш разговор с Рэнди и Нэтом, да? – Не сразу, но поняла. – Я кивнула и кокетливо подергала себя за мочку уха. О да! Быть лучшей ученицей в классе, опережать надежды мастера – это прямо моя стихия! – Черт, – сказал между тем Карл. Как-то совсем нерадостно. – Я на твоей стороне, – поспешила я успокоить подростка. – Я бы угостила тебя миндалем с сахаром, чтобы ты не расстраивался из-за дерзких выпадов твоего старшего братишки, но еще не умею наколдовывать орешки, увы. Даже иллюзорные. Кстати, может, научишь? Все равно ждем. Но Карл меня не слушал. Он стоял, внимательно всматриваясь в сгорбленную фигуру Теннета вдалеке. Маньяк, увидев это, развернулся на камне вокруг своей оси, недвусмысленно явив нам спину. Лицо у Карла совсем потемнело. Он прикусил губу и свел брови так отчаянно, что они слились в одну грустную галочку на переносице. – М-м-м, а расскажи про войну со Зверем? Как там дела идут? – спросила я, потому что во мне мгновенно сыграл инстинкт. Инстинкт гласил: Карл не должен печалиться, Карла нужно занимать чем-нибудь интересным. Мальчики любят войну – что ж, поговорим о войне. Невероятно глупая цепочка размышлений, учитывая, кто он и кто я, но… Подсознательно я все равно видела в Карле ребенка, который однажды заблудился в лесу и является лишь гостем в нашем мире. А гостей следует веселить. – Война?.. – рассеянно переспросил хранитель. – Да так, потихоньку. Наверное, теперь станет лучше. Раз Рэндом с нами. Проблема в том, что Зверь растет. С каждым днем. Он уже стал такой тварюгой, ты себе даже представить не можешь. – Мальчик покачал головой. – Его нужно брать измором, но я пока не знаю, как. – Ну… – Я пожевала губами. – Учитывая ваши вольные отношения с вечностью, вам, наверное, имеет смысл дождаться, когда магия вернется к Теннету? И потом всем вшестером его завалить? – Боюсь, к Теннету магия не вернется. – Карл покачал головой. – С чего бы это? Дракониха ведь дома! – Подозреваю, у Отца свой план на этот счет, – мягко проговорил мальчик. – Поживем – увидим. Думаю, в конце концов мы выстоим в этой войне. Хотя, учитывая утренние слова нашего чувствительного Нэта про то, что «мы бы прожили чуть дольше»… И твою панику… Блин, это все-таки напрягает. – Мальчик вновь нахмурился. Он решительно сделал шаг прочь от замороженного принца и, кажется, собрался отправиться на переговоры с маньяком. Но тут Лиссай дернул мизинцем правой руки… И все планы улетели за предел вселенной. Я вскрикнула, будто ярая болельщица на матче по тринапу, уловившая малейшее отклонение мяча. – Карл! Позовем ребят? – Я повернулась к своему учителю. – Магия не любит лишних глаз. – Он отрицательно покачал головой. Карл бросил еще один взгляд на сумрачный силуэт Теннета – на горы уже спустилась тягучая, театральная темнота северной ночи – и подошел обратно к принцу. Он встал лицом к лицу с Лиссаем. Сложил руки «арбалетом» (указательные пальцы и мизинцы согнуты и спрятаны между ладонями, остальные, прямые, смотрят вперед) и навел его на черную дырку в груди принца. Тонкая медовая корочка, покрывавшая Лиса, была похожа на леденец. Этот леденец тихо хрустнул… Будто ногой наступили на ноябрьскую лужу, затянутую кружевом льда. Принц внутри резко вздохнул, зашевелился. Крохотные янтарные кусочки времени осыпались беззвучным дождем. Лис открыл глаза – пронзительно-зеленые и безмятежные, как Лес. – Тинави! – улыбнулся он, признав во мне знакомого персонажа. Веснушки на щеках, носу и лбу принца набирали краску, будто деревья ошши разгорались после долгой зимы. Обветренные губы дрогнули в улыбке. Но лицо Его Высочества тотчас вытянулось: – А почему вок-к-круг зима? – Ой, Лис… – Я сокрушенно покачала головой, не спеша отвечать на поставленный вопрос. Сердце колотилось как бешеное. Только вот почему-то не от радости. Что-то тяжелое камнем тащило меня на дно отчаяния. Где-то позади нас с принцем и Карлом я услышала тихую невнятную ругань и быстрые скрипящие шаги по снегу. Но я не обернулась: все мое внимание было приковано к черной дырке в груди принца, видимой в разрезе пижамы (вернее, разрыве – это Анте Давьер, если помните, на днях спонтанно поиграл в королевского портного). Дырка была несколько сантиметров диаметром. Из нее уже вовсю ползли насекомые – реальные, гибридные и привиденческие. Карл, тихий и сосредоточенный, ткнул в дыру пальцами. Хранитель погрузил их внутрь портала на две фаланги, – и только тогда Лиссай опустил голову и с легким изумлением увидел перед собой лохматого мальчишку. До этого Карланон не попадал в поле зрения задиравшего подбородок, каланчеобразного Высочества. – О? Здравствуйте, а мы знаккомы? – вежливо спросил Лиссай, озадаченный такой непотребщиной. Я нервно хихикнула, задыхаясь от отчаяния, поглотившего меня уже целиком. Шаги сзади превратились в бег. – Стоп! СТОЙТЕ! КАРЛ! ТЫ ЗАБЫЛ ПРО ВРЕМЯ! НЕ НАДО! – Панический голос, принадлежавший Теннету, захлебывался истерикой не меньше, чем я. Плохо. Чертовски плохо. Во рту у меня мгновенно пересохло. – Карл? Про какое время ты забыл? – промямлила я, глядя на то, как хранитель удивленно созерцает собственные пальцы в груди принца, кишмя кишевшей насекомыми. Это было очень нехорошее удивление. – К-к-карл? – с некоей дворцовой интонацией повторил за мной Лис, явно пребывающий в замешательстве. Мальчик открыл рот, чтобы ответить нам – губы у него тряслись отнюдь не по-божественному, – но слов его мы так и не услышали. Потому что Теннет вновь заорал, а портал в груди принца – взорвался. Исполин Мы немногое знаем о нашем Отце. Само его существование – под сомнением, ведь его никто не видел. Но есть два высших правила, которые нельзя нарушать. Во-первых, людям нельзя убивать богов. Во-вторых, богам нельзя оживлять людей. Расплата приходит мгновенно. Из дневника хранительницы Авены Как будто в комиксе, нарисованном постранично, я наблюдала за взрывом портала. Вот черная дыра плеснула жидкой грязью в Карлово лицо – и Карл упал навзничь. Вот лопнули края портала, раскинулись вокруг рыбацкой сетью. Вот темнота, и мрак, и жуть сожрали пастью ребра принца, шею принца, улыбку принца… Всю тоненькую принцеву фигуру – из центра вовне, как раскрывается цветок. Врата в сосущую каверну Хаоса распахнулись перед нами – там, где еще мгновение назад стоял Лиссай. Из врат на снег посыпались Звериные приспешники – как черный и хитинный водопад. Вторжение началось. – Карл! – Подбежавший Теннет упал на колени перед братом. – Лечись! Ты слышишь меня?! Лечись, идиот! Руки и лицо мальчика заволокло ворочающейся мглой. Она тихо урчала, будто поедая бога. Карл не шевелился, и Теннет бил его кулаками в грудь, тряс за плечи, продолжал неистово орать. Я стояла, оцепенев. Не столько в ужасе перед явлением невыносимого провала в Небытие (он вихрился тьмой и сыпал приспешниками), не столько даже перед ранами Карла, полученными из-за взрыва, сколько перед тихим фактом: Лиса больше нет. Больше. Нет. Как быстро все случилось… Мысль об этом пронзила меня насквозь, от макушки до пяток. Ввернулась раскаленным кинжалом в самое нутро. Отменила прошлое, настоящее, будущее. Не может быть. Такого не может быть. Это нечестно. Этому не место в моей истории. Мимо меня нескончаемым полотном бежали жуки, вываливающиеся из портала. Из-за них уже не видно было снега под ногами. – Молодец, Карл, молодец! Продолжай! – подбадривал Теннет, ставший еще одним островком в черноте бегущей темноты. Тело Карла подернулось блистающим алым туманом энергии: это унни лечила хранителя. Теннет подхватил брата под мышки и поволок подальше от Врат Хаоса. Возле меня материализовался Рэндом. – А-а-а-ай-ай-ай! – заголосил джокер, увидев портал. Он сорвал шляпу, кинул ее во Врата. Шляпа, многократно выросшая в размерах, ненадолго закрыла собою дыру в царство Зверя: так штора вдруг затыкает окно, надуваясь в нем парусом в ветреный день. Рэндом начинал плести боевые заклятья. Я все еще была не в силах шевельнуться… Вдруг что-то обожгло мою ладонь. Я опустила взгляд. Сквозь пелену слез я увидела маленькую искорку, которая тыкалась в мои пальцы, как слепой щенок. – Лиссай?.. – выдавила я, поднимая руку к лицу. Искра запрыгала и замерцала, будто бы ластясь. Она отнюдь не спешила гаснуть, ошарашенная внезапным исчезновением своего тела. Искра не соглашалась с правилами игры. – Держись подле меня, – сбиваясь на рыдания, попросила я искорку, трепетавшую под пальцами, как бабочка. – Держись, Лис. Не уходи. Ты… Ты понимаешь? Огонек в ладони возбужденно зарябил. И вдруг, просочившись сквозь мой неплотно сжатый кулак, скользнул мне в ложбинку на шее, меж ключицами. Смерть смертью, а принцу хочется уюта. Вокруг меж тем уже развернулся полнейший и масштабнейший дурдом. Разрастающийся портал сожрал шляпу Рэндома – и путь для Хаоса снова оказался открыт. С той стороны полезли твари, бывшие куда больше тараканов… Рэндом отбивался от них в одиночку, одной рукой швыряя заточенные карты на манер ножей, другой – вычерчивая стрелы заклинаний. Этот бог не интересовал тварей – та же история, что и в Лазарете, – они стремились вперед, только вперед, к «похвальному» освоению нового мира… Небо над плато затянуло снежной крошкой – это повзлетали драконы, рычащие и воющие во тьме, плюющие пламенем в крупных Звериных приспешников. Вдалеке от нас, все еще у костра, группой сбились ребята – ощерившиеся магией и тем небольшим запасом оружия, что был у них с собой. Портал рос. Он сиял лоснящейся чернотой, как врата Ада (какого Ада?…). Почему?! Почему портал вышел из-под контроля? Карл же обещал, что справится? «Карланон не учел время, лапушка! – непрошено ответил на мои мысли Рэндом, протанцевавший мимо. – Нэт заморозил принца, но не смог заморозить портал – и тот рос себе потихоньку. А теперь бац! Распаковался, как архив. Карл никогда не думает о времени. А Нэт – не делится опасениями, пока не становится поздно. Козлищи!» «И что теперь?» – глухо подумала я, а руки мои уже плели что-то… Что-то неясное – но убийственное для приспешников Зверя, стрекочущих и шипящих. Надеюсь. «Теперь капец!» – бодро отозвался джокер, очередной картой разрубая пополам скорпиона, который был размером с лося. Я сжала зубы и скосила еще нескольких тварей при помощи унни. Искорка Лиса ободряюще покалывала мне шею. «Ты можешь закрыть портал?» – подумала я в сторону джокера. Он не ответил. Рэндома обвила здоровенная белесая змея, и хранитель, ругаясь на чем свет стоит, пытался вырваться из ее смертельных объятий. – Портал больше не проблема, – вдруг сказал мальчишечий голос рядом со мной. Это был Карл – живой. Его лицо и руки все еще светились – шла регенерация. Хранитель быстро перебирал пальцами, напевал что-то под нос – и портал зарастал концентрическими кругами перламутровых щитов. Пришествие замедлялось, захлебывалось жемчугом ограды. Рэндом уничтожил змею… Как петарда, хранитель с визгом пролетел в одну сторону плато, скашивая приспешников уже не картами, но серпом, вдруг возникшим в его руках, а потом, не менее громко и стремительно, – в обратную сторону. «Портал теперь не проблема, да! – прыснул джокер. – Проблема – сохранить кромен, который трещит по швам. Старшие приспешники уже сказали Зверю, где собака зарыта – и он вовсю рвется сюда… Ах ты ж, хрен кошачий!!!» – Рэнди Прыгнул, когда на него с разверзнутой пастью накинулось нечто бесформенное, напоминающее гигантского слизняка. Машинально забрасывая заклинаниями врагов (и откуда я так умею?), я перевела взгляд на небо. Челюсть у меня отвисла. Неба не было. Было огромное красное стекло, бугрящееся от жара. Простирающееся от горизонта до горизонта. Будто кто-то опрокинул над материком раскаленную посудину, и теперь она идет страшными трещинами, похожими на расколы земли в безводной пустыне. Трещины дымились, ширились, коричневыми шрамами разрывали кромен. Купол трясся и стонал, как живой. Карл отправлял к небу золотые сети, пытался залепить провалы, но… Не успевал. Сквозь щели лезли щупальца липких тварей. Очень много щупалец. «О, а вот и Звериные командоры подоспели, – мысленно крякнул Рэндом. – Экие бестии! Монстры! Жадины!» Я оторвалась от пугающего созерцания кромена, когда три дамы появились на поле боя. Это были три хранительницы. Златокудрая Авена, выше любой земной женщины, с мечом и огненным хлыстом наперевес, нежная красавица Селеста, чьи тонкие пальцы еще во время Прыжка начали ткать кружевное полотно заклинания, и рыжая хохотушка Дану в платье с зелеными рукавами – у ее ног тявкали семеро призрачных волков. По лицу Дану вилась цепочка шрамов. « Подарочек из плена Зверя! Еле вытащили сестричек! » – не преминул пояснить Рэндом, которому Карл успел подробно рассказать о каждом их шаге. Новоприбывшие богини начали бурно общаться с братьями. Мне казалось, что говорят они на чужом языке. Однако – снова – я понимала их речь. И прекрасно слышала, пусть нас и разделяла какофония битвы, а вся горная карусель ходила ходуном. – Кромен сейчас раскроется, но Селеста продолжит держать формулу уменьшения и отдаления! – громовым голосом, не теряя самообладания, объяснила Авена. – На Селесту в бою не рассчитывать! Если Земля взорвется из-за внезапного возвращения Лайонассы – всему конец! – Но если мы останемся уменьшенными, то приспешники, ныряя сюда, будут в десяток раз больше, чем должны быть! Ох! Уже!.. Да ты посмотри на них, Ави! Мы с ними и в нормальном размере не справляемся! – возразила Дану, звонко и взволнованно. Волки ее завыли, набрасываясь на стрекочущее племя саранчи. – Селесту. Не. Трогать, – отчеканила Авена. – Рэндом, попробуй увести Зверя как можно дальше. Попробуй обмануть. Пусть думает, драконов тут нет. – Дохлый номер! Вон же драконы, там же приспешники, все всех уже за-сек-ли! – Рэнди указал на очевидное. Потом джокер вогнал свой серп в призрачное сердце двухметровой сколопендры. – Но я попробую. Интересно, что станет с нами после исчезновения Вселенной… Чмоки! – И блондин исчез. Получившая приказ Дану тоже мигнула. Мгновение спустя я увидела ее сидящей на спине Петра. Волки богини остались на плато, острыми зубами разрывая всех нападавших, до каких дотягивались. Привратник Петр рассекал багровое небо, хлопая крыльями и воя. Одно крыло у него было подбито. Десяток бесформенных серых тварей облепили брюхо старого ящера, но Дану боролась не с ними, а с приспешниками, похожими на китов, которые парили под самым куполом. Это уже не командоры… Это покруче. Кромен теперь напоминал кракелюрную краску, нанесенную на мыльный пузырь. Трещины были больше, чем осыпающиеся щиты между ними. Карланон, цедя заклятья меж зубов, пытался восстановить купол. Мир визжал, хрипел, выл и пульсировал болью. Я не могла разобрать ни праха. Я ничего не видела. Почти ничего не слышала. Мозг отключился. Остались одни инстинкты: пали во все, что серое, черное и бестелесное. И как люди понимают, где враг, в обычных войнах? Все смешалось… – Слушай меня, Тинави. Ты слышишь меня? – Ко мне подбежал Теннет, которому Авена перекинула свой меч. Мы с ним встали спина к спине. – Слышу! – Ты должна помочь Карлу удержать кромен. Ускорь процесс восстановления. Все остальное – затормози. – Что? – Тебе надо сделать два вихревых потока. Один квантовый, другой корпускулярный (и не говори, что невозможно). Как было в тридцать третьем веке на Лайдо`ре. В пятом я провернул то же самое в мире Трех Солнц. Давай вспоминай, живо! – Как я могу вспомнить то, чего никогда не знала?! – Тебе передалась моя магия, идиотка! Все мои силы, знания, память – твои. Ты не врубилась, дура? Думаешь, сама драконам противостояла, пигалица недоделанная?! – орал маньяк. – Как это? – охнула я. – А вот так это! Непознанный юморок папочки! – Теннет зарычал. Я аж присела. И тотчас хищная стрекоза чуть не протаранила меня на манер старинных автоматонов Ключ-Королевства, что раскинулось на древесной планете в любимом Теннетовом мире… И точно. Я же помню. И знаю. До пепла много всего, чего не должна помнить и знать – и дело не ограничивается «чертом». И дневная паника моя – не паника, а пресловутая чувствительность хозяина времени… Теннет развернулся и мечом отрубил стрекозе башку. Голова насекомого грузом упала к моим ногам. – Приди в себя, Тинави! – заорал маньяк. – Шутки кончились! Ты замедлишь это чертово время? – Хорошо… А ты подскажешь, если что? – Нет! У меня другое дело! – гаркнул маньяк и рубанул очередного мясистого мотылька. – И еще: не лезь на рожон! Ты все еще смертна – просто с доступом к моим файлам, как сказал бы Карл! И Теннет убежал от меня, перебежками, к лагерному костру, к ребятам, на ходу убивая направо и налево. Там, среди шалашей, Кадия всеми силами пыталась не подпустить тварюг, расстреливая их из лука. Полынь бок о бок с ней плескался магией – Старинная Кара Табахати, его любимое заклятье, гремело и тряслось над лагерем. Мелисандр хлопал ртом под защитой маленькой и злой драконьей королевы; Андрис зашвыривала приспешников горючими смесями Иноземного ведомства; Дахху что-то усердно, но, кажется, не вполне по-военному колдовал… Я с трудом оторвала взгляд от ребят и отыскала Карла на поле брани. Он стоял неподалеку. Все новые и новые приспешники пытались напасть на него, но хранителя оберегал дозор из нескольких драконов, метко плюющихся пламенем. Карл не смотрел на врагов. Он смотрел на небо и бесконечно дорисовывал, как кистью, полотно кромена там, где оно лопнуло трещинами. Я Прыгнула к учителю, ласково прижав искорку-Лиса к себе. Она грела и щекотала, светлая и доверчивая, как и сам Лиссай. – Ты тут? Умница. Ускоряй меня, – кивнул Карл, когда я очутилась подле него. Я исполнила этот приказ. Руки сами знали, что и как плести. – Почему я – вместо Теннета? – спросила я, не прерывая колдовства. Из-под моих пальцев вырывались миражные галактики, мириады громко тикающих часов, смерчи из песка времени – все они вспыхивали и гасли, растворяясь в заклинаниях Карла. Нас с хранителем тишиной отрезало от остального мира. – Кто-то должен был – баланс восстановился. Нэт не мог – дискредитирован, – обрывочно объяснял Карл. – Странно, что так быстро. Но почему бы и нет, в конце концов. – Но отчего именно я? Из-за крови? – Кровь – глупость. Крохотная фора. Первый из шагов. Ты – из-за твоей практики. Из-за того, что ты в курсе. Из-за того, что ты сейчас здесь – где и нужна сила Теннета. Из-за того, что веришь во все это. Тысяча причин. Всегда есть тысяча причин. – И что теперь? – Боремся до конца. – А потом? Карл скосил на меня грустные глаза. Поджал губы: – И поэтому тоже ты. Из-за надежды… Потом будет потом. Ускоряй, Тинави. Я повиновалась. Прошла, наверное, тысяча лет. Или всего лишь несколько секунд. Черт его знает. В смысле, прах. Прах его знает – как бесят эти новые слова в моей голове! Чертов о… прахово наследие Теннета! Мы с Карлом были сосредоточены на западном секторе кромена, когда в восточном что-то пошло не так. – Вот и пробили нашу прошивку… – буркнул мальчик, всем корпусом развернувшись туда. Я невольно прижала руку ко рту. Одна из трещин кромена разорвалась, брызнув во все стороны осколками, будто ее снесло тараном. За образовавшимся окном на мгновение мелькнуло синее небо. Потом в окно полезла сама смерть. Огромная. Подрагивающая. Хлюпающая. Причмокивающая. Заполненная роем мух – миллиардами, триллиардами мух и мотыльков. Гадина. Мухи жужжали, скучивались, даря несчастному зрителю очертания узко посаженных глаз, толстого носа, кривого рта Зверя. Короткие, жирные руки, массивные ноги – каждая размером с башню. Отсутствующая шея. Да, он действительно подрос со времен Святилища… Плюс эффект уменьшенной Лайонассы. Красный огонь горел в груди Зверя, где-то там, за непробиваемым слоем мошек и мотыльков. Целая мушиная страна нависла над нами в облике Зверя. Целая прорва ненависти и безнадеги. В мозгу мелькнуло очередное приобретенное воспоминание – Гойя, «Великан» и «Сатурн ». – Дану, Селеста, уводим драконов в другой мир, – скомандовала Авена. Пусть богиня и сражалась далеко от меня, ее было превосходно слышно. Тонкие настройки божественного эквалайзера . – Карл, Тинави, дождитесь конца. – Есть, – хором ответили мы. Богини-хранительницы исчезли вместе с частью драконов. Оставшиеся ящеры трогательно столпились в западной части плато, прикрывая друг друга кожистыми крыльями. – Карл, давай накроем их щитом? – предложила я. Зверь сделал исполинский шаг, одним махом перешагнув далекий гребень Перепончатых гор. Я поперхнулась, осознав, как быстро он преодолеет расстояние в сотню километров… Голова монстра упиралась в купол. Ноги монстра врастали в бедные земли Лайонассы. Красный маяк в корпусной черноте змеился раскаленным оком. – А лучше переведем их в другой мир, вслед за драконами… – передумала я. – Мы можем эвакуировать всю Лайонассу? Есть такая опция? Карл? Карл? Карл застыл, глядя на Зверя, под чьими исполинскими ступнями крошились тысячелетние горы моего мира. Старшие приспешники рванули к своему хозяину лебезящей, шуршащей и стрекочащей свитой, оставив нас в покое. Временно. Я посмотрела на Карла. Глаза хранителя поблекли от тоски. Россыпь родинок-созвездий на носу горела, как августовский Млечный Путь. – Опять я виноват, Тинави, – грустно сказал он. – Уже отнюдь «не дважды моя вина»… – Вот уж точно не время для скорби! – Я задохнулась от возмущения. Зверь сделал еще один шаг. Надеюсь, это не старинный Асулен превратился в труху под его левой ступней… Я все пыталась как-то замедлить Зверя, что ли. Безуспешно. Он продолжал стирать из бытия дальние горы и приближался, неумолимо приближался. Его разраставшаяся тень черным покрывалом укрыла весь север Лайонассы. Карл повернул ко мне свое юное лицо: – Тинави. Убей меня. Я сбилась с заклинаний и моргнула: – Что?! – Убей меня. – Хранитель вложил мне в руку ученический меч, болтавшийся до того на поясе комбинезона. Я вяло попыталась вернуть оружие. – Убей – и сразу Прыгай в Зверя. Прямо в него. В ту красную точку. Это квинтэссенция его бытия. Небытия… Блин. Неважно. Туда прыгай. И держись за нее. Она материальна, в отличие от всего остального. – Но п-почему бы нам просто не зарядить т-туда заклятьем? – От волнения я стала заикаться. – Мы с Авеной уже пробовали, когда спасали сестер. Его не уложить заклятьем. Он сильнее каждого из нас. Он как Отец. Соответственно, нужен Отец, молния Отца. Она появится… Если кто-то убьет меня. Или другого из его детей, – торопливо объяснял Карл. – А почему, – возмутилась я, – а почему вы не провернули этот хитрый план в каком-то другом мире?! Почему у нас?! – Потому что это очень грустный план, разве нет? – тихо сказал Карл. – Конечно, мы не хотели осуществлять его. – Значит, я погибну? – Глаза у меня расширились. – Да, – подтвердил Карл. – Тинави, я бы не стал тебя просить, но я не вижу других вариантов. – Он обвел взглядом пустоту вокруг нас с ним. – Прощай, Карл. – Не дослушав, я кивнула. И широко, но криво замахнулась дурацким, глупым, ученическим клинком. К праху разговоры. У нас уже было одно красивое прощанье. Но в высшей точке размаха меч вдруг вырвали из моей руки. Я обернулась. Мой изумленный вскрик слился с Карловым судорожным выдохом. Это Полынь выхватил клинок. Полынь, который Прыгнул к нам от костра драконов вместе с Теннетом. Секунду спустя куратор твердой рукой воткнул меч в самое сердце маньяка. Тот мешком осел на землю. – Про…верим, – через захлеб сказал Анте Давьер, – считаюсь ли я достой…ным мести Отца. Глаза Теннета закатились. Убивший его Полынь исчез. Я оцепенело перевела взгляд на Зверя, уже почти нависшего над нами, скрывшего и землю, и небо. Что-то живое мелькнуло там, где у Зверя горел красный уголек, за толстой стеной из мух и мотыльков. Полынь из Дома Внемлющих нырнул во тьму повелителя Небытия и крепко сжал искру исполина. И тотчас небеса разверзлись… Сквозь жалкие ошметки кромена, сквозь ноющую вату облаков, мимо тварей и звезд, мимо гор и драконов, с самого неба в куратора полетела молния. Ветвясь, шипя и раздирая реальность, она синей смертью вонзилась в багряную цель. Вся злая, невозможная фигура Зверя задергалась, заколотилась в приступе агонии. Душа Лиссая затрепыхалась у меня на шее, как птенец. – Нет… – простонала я и закрыла глаза. – Все хорошо, – сказал Карл и положил мне руку на плечо. От этого касания земля стала уходить из-под ног еще стремительнее – хотя куда уж там?.. И, если честно, я была уже совсем не против потерять сознание. Чтобы не было этого дня, не было этих смертей, чтобы не было – ну ее к праху – вообще всей этой истории, потому что так нельзя. «Зап-ре-ще-но!» – как по слогам, повторяет Рэнди. – Смотри! – Карл толкнул меня в бок. – Открой глаза, Тинави! Я, стуча зубами, повиновалась. С неба летела еще одна ветвистая молния. Тысячи звериных приспешников, замершие на земле и в воздухе, следили за ней, подрагивая крылышками. Мы не отличались от них своим ожиданием… – Полынь успел отпрыгнуть! Обалдеть! Вот это скорость! А теперь – смотри – он опять вернулся к красной точке! – воодушевленно продолжил Карл. Его пальцы сжались, ощутимые даже сквозь пальто. И снова – Зверя затрясло, зашатало. Мухи начали разлетаться прочь, недовольные такими жилищными условиями. Зрелище с молниями повторилось несколько раз. Полынь снова и снова успевал увернуться от разящего небесного электричества. Мы этого не видели, но логика не оставляла других версий происходившего. Интересно… А ведь я никогда раньше не спрашивала: значит, теневики могут одновременно применять Прыжок и Скольжение ?.. – Это все меняет! Вот он – измор для Зверя! – удовлетворенно выкрикнул Карл. Слишком удовлетворенно, на мой взгляд, учитывая, что возле нас лежал мертвый Теннет, а силы куратора отнюдь не бесконечны… Но я решила, что сейчас не время для проповедей, и лишь продолжила следить за пляской в небе: Прыжок Полыни – молния Отца – хрип Зверя – Прыжок Полыни – молния Отца – хрип Зверя… – Э… А Отец когда-нибудь успокоится? – спросила я минуту спустя. – Не знаю… – признал Карл. – Виновники моих смертей еще ни разу не пытались избежать кары. Я замерла, осмысляя информацию. – В смысле – виновники твоих смертей ?! – Находились психи, которые убивали меня. – Мальчик пожал плечами. – Так мы и вывели правило Отца про убийство богов – по прецеденту. – То есть Теннет оживет? – Я скосила взгляд на пепельную кожу маньяка и меч, торчащий у него из груди. Карл замешкался. Потом кивнул: – Раз Отец мстит за него – то должен ожить, наверное. Если бы его совсем исключили из игры – вся их затея с твоим куратором оказалась бы просто театрализованным самоубийством моего брата… Я нервно хихикнула: – И нам пришлось бы вытаскивать грязный, кровавый меч и втыкать уже в тебя… – И там, – подхватил подросток, кивая на изрядно покореженного Зверя, – сейчас Прыгала бы ты… – Я бы так не Прыгала. Я бы легла и приняла эту чертову… прахову, пеплову смерть! – Лентяйка! Как два полных идиота на поле боя, мы начали истерически смеяться. Сумасшествие на двоих с богом. Пир во время чумы. Так бывает – мозг просто не выдерживает боли – и до свидания, крыша… Очаровательно. И как раз в этот момент огромная, страшная фигура Зверя вдруг начала медленно, очень медленно заваливаться вбок и вперед. Ко мне мигом вернулась серьезность. Исполин упал на колени. Потом со стоном, разрывающим барабанные перепонки, рухнул на промерзлую землю всем корпусом, растекаясь по горам горячей жижей смерти, армией из мотыльков. Багровая искра мигала все слабее и слабее… – Зверь… Умирает! – неверяще выдохнул Карл. И тотчас зажал себе рот, то ли пришедший в ужас от своей отнюдь не благостной радости, то ли боясь ликовать слишком рано. Но Зверь действительно умирал. Царь Хаоса издал еще один потусторонний стон. Последняя молния – двойная, широкая, особенно яростная – ядовитой змеей скользнула в нутро поверженного чудовища. У меня подкосились колени. Сердце выпрыгнуло куда-то в глотку и застряло там, на подступах к глазам: сердце хотело и не хотело видеть, что будет. Молния еще не достигла, не сотрясла собой псевдоискру монстра, когда возле меня материализовалось разноцветное ватное пальто, фиолетовая шапка и груда амулетов на невидимом теле. Буквально на одну двадцатую секунды, прежде чем Прыгнуть дальше – дабы не приводить новую молнию к нам. Прозрачная рука Полыни нежно щелкнула меня по носу. На прощанье. И куратор исчез вновь. И появился на пустыре в центре драконьего плато. Еще недавно там толпилась целая армия звериных приспешников, но… Стоило исполину пасть, как его войска начали трусливо, торопливо исчезать. Они бесславно растворялись – прямо в воздухе, как хлопья снега на воде. И сам Зверь тоже медленно испарялся, осыпался шуршащими мушиными крылышками, будто страшный сон… – Ну уж нетушки, раз победили, то победили – кодекс игрока! – раздался над всей Лайонассой пронзительный голос Рэндома. Хранитель-джокер проявился рядом с неестественно прямым, гордым Полынью, и… не успел Отец навсегда уничтожить искру и жизнь куратора новой молнией, как на поле стояло уже два десятка одинаковых Ловчих. Точнее, одинаковых пальто, шапок и прочих аксессуаров Внемлющего. Любимое заклинание джокера. Рэндому даже не пришлось особо стараться, создавая двойников невидимого Полыни: тоже мне сложность, наваять одежды! Копии побежали во все стороны, а Рэндом, визгливо хохоча, запрыгал на одном месте и стал посылать небу воздушные поцелуи. Молния, растерянная, замерла на полпути к земле, озадаченно ветвясь и освещая все странным синим светом… Тут Карл соизволил выпустить мое плечо и преобразиться. Мальчишка вернулся к своему каноническому образу рыцаря. И так, уверенно, шагом за шагом, Карланон пошел наверх – от земли на небо, ступая прямо по воздуху, как по ступеням. – Отец! – громко крикнул учитель, оказавшийся бессмертным, где-то на уровне соседней скалы. – Отец! Спасибо! Что ты с нами. Что явил себя. Что помог нам со Зверем. И спасибо за то, что ты пожалеешь этого юношу. И что вернешь нам Теннета. – И Лиссая… – пробормотала я, надеясь, что Карл слышит меня. Но Карл проигнорировал суфлерство. Молния гневно заветвилась, еще сильнее расползаясь по сторонам. Кажется, она прикидывала, сможет ли все-таки убить сразу всех Полыней, бегающих по плато кругами, как бешеные птички-трясогузки. Карл с напором продолжил: – Ты всегда был справедлив. Справедлив, но не милостив. Так научись же милости теперь! Пожалуйста! Отпусти его! Молния замерла. – Кем бы ты ни был на деле, Отец, – я всегда любил тебя. И гордился тобой. Я всегда буду. Но если ты дашь для этого еще одну причину… – Карл не договорил. Возможно, дальше он обращался к Отцу мысленно. Я не знаю. Еще немного напряженной тишины, и… молния, пятясь, втянулась в небо, исчезла в кромене, освободив от себя весь сущий мир. Карл выдохнул. Рэндом захлопал в ладоши. Ненастоящие кураторы полопались, настоящий – ничком упал на землю. Бездыханный Теннет подле моих ног дернулся и засопел носом, как человек, видящий добрые сны. Ученический меч Карланона поднимался и опускался в его груди в такт дыханию… Сраженная этой нелепицей, я рывком выдернула клинок из сердца Теннета. Рана быстро затянулась, будто ее вылечил невидимый лекарь. А вокруг уже медленно, но уверенно разворачивалось народное ликование. Дану, Селеста и Авена снова телепортировались на плато – и шустро начали возвращать драконов обратно: будто пастухи по весне перегоняют овечью отару на дальнее пастбище. Хранительницы о чем-то переговаривались, бурно дискутировали друг с другом, с Карлом и Рэнди, но я не слушала. Теннет очнулся и открыл глаза, но пока не спешил общаться с семейкой. Разобравшись с ящерами, боги начали срочно приводить в действие план «уборки». Как я поняла, надо не только восстановить кромен и иже с ним, но еще и хорошенько подтереть память миллионам и миллиардам жителей Лайонассы и Внешнего мира. Мои друзья, моя прекрасная команда, убедились, что в битве у них нет потерь. Сломанная нога Дахху не в счет (он пнул тварюгу, напавшую со спины на Кад, да так сильно, что переломил голень). Теперь ребята торжествующе выли и плясали где-то сбоку, качая на руках невидимого и, кажется, находящегося в глубоком обмороке Полынь. Хотя, может, куратор просто молчал, не желая усугублять свое и без того излишне активное участие в сегодняшнем досуге. Я не спешила приближаться к друзьям. Я отошла ото всех и сидела на снегу, баюкая в ладошке теплую, пушистую искорку Лиссая. Непрошеные слезы, заразы, все катились и катились. Все хорошо – да вот не все. – Как же так… – всхлипнула я. – Я могу его вернуть. Вернее, ты можешь, – вдруг сказал приковылявший ко мне Теннет. Новенький, как с иголочки, он тем не менее старательно изображал муки духовные и физические. Я шмыгнула носом еще разочек и рукавом утерла лицо: – Я тебя слушаю, маньяк. Работа ждет Все будет хорошо, милые! Госпожа Пиония де Винтервилль Мы с Теннетом топали прочь от драконьего плато. – Не упадите, Тинави. Голова вам сейчас потребуется, – буркнул маньяк, когда я споткнулась и действительно чуть не растянулась на снегу. – Мы опять на «вы»? – удивилась я, с осторожностью пролезая меж двух скал-близнецов. Мы старались уйти подальше, пока никто не заметил нашего исчезновения – и потому не пошли по плато, как приличные люди, а полезли сквозь кремниевые пальцы гор. Причем максимально неудобным маршрутом. – Да, на «вы». Потому что я предпочитаю соблюдать дистанцию со смертными, в отличие от… – …От Карланона. Небо голубое, ну это уже какая-то заезженная пластинка. – Я беззлобно хмыкнула. – Может, вам пора отцепиться от мальчишки? Мне кажется, вы сегодня похлеще меня струхнули, когда его ранил портал. Долой вражду, а? Добрым вы как-то поприятнее. Маньяк ничего не ответил. Он протиснулся сквозь последний ряд острых зубьев хребта – я вслед – и мы оказались на утесе. Утес выступал за пределы горы, как чугунный утюг, перевернутый и нечаянно забытый на самом краю стола. Под нами расстилалась горная долина. Столь безмолвная и недвижимая в ночи, будто и не было никакой битвы со Зверем. Шелковистая темнота мерно колыхалась между гор, набирая и отпуская холод. Ротхорнский Рай дышал, как больной в Лазарете, и столь драгоценным был этот немудреный ритм, что глаза наполнялись слезами. – Нам подойдет это место, – кивнул Теннет, оглядевшись. Он прикинул, где центр площадки. Потом воткнул в снег ученический меч Карланона, который принес с собой (лезвие никто не чистил, оно было коричневым от запекшейся Теннетовой крови). Маньяк пошел по кругу, вычерчивая клинком восходящую спираль. Он то и дело прерывался, чтобы пальцем нарисовать вдоль линии текст заклинания. Я могла бы прочитать, что он пишет – и даже понять это, ведь черепушка моя была забита памятью Теннета. Вернее… Знания маньяка лежали в углу моего ветреного чердака, неплотно упакованные в деревянные короба для переезда. Если что-то нужно – подойди и возьми. А не нужно – так не приближайся, а то весь этот старый хлам набросится на тебя голодным пыльным волком, и ты не выберешься с чердака до следующей весны. Просто не в силах будешь прерваться, пока все не разберешь. Так что я не провоцировала память… Лишь изредка щеголяла пришедшими на ум – чужими, однозначно – метафорами. Поэтому Теннет чертил, а я – любовалась небом над горами. Искорка-Лиссай подрагивал у меня на ладони. Он был свежий и пушистый, как цветок, и пах – легонько – апельсином, розой и ванилью. – Красиво, да? – спросила я искру. Искра согласно замигала. От неба было глаз не оторвать. Потому что Карл восстанавливал кромен. Не теми отчаянными мазками, что во время сражения, а со всем тщанием и любовью. Переливы северного сияния наполнили мир Лайонассы. Вертикальные потоки разноцветного света – лазурь, фиалковый, зеленый, трилистник, желтый и пурпур – щедро проливались с неба. Они мерцали, будто волны Шепчущего моря, полные планктона. Будто самый первый, тонкий и ажурный сон. Волшебное сияние – мирное, спокойное, – сказочной дремой укутывало Лайонассу. Звезды сверкали за этим блистающим занавесом как сумасшедшие. Рассыпались бриллиантами по всему небу, недовольные, что сегодня их задвинули на дальний план. Они горели сквозь дымку зарождающегося кромена, обещали и манили. Я их вижу, эти небесные, далекие огни. А они видят меня? Они в курсе, что где-то здесь, внизу, в спрятанном для всех мире Лайонассы, живет некая Тинави из Дома Страждущих, трусиха и мечтательница? Звездам можно передать привет? Можно попросить их об услуге? И, если звезды не знают меня, знают ли они Карла? Авену? Нэта? Наверняка хранители жутко намозолили им глаз за эти бесконечные тысячи, тысячи лет. Наверняка звезды любят их и ненавидят – одновременно, ведь только маятник способен сделать кач, рассчитанный на вечность… – Тинави, вы не передумали? – Голос маньяка вырвал меня из забытья. Я молча подошла к спирали на снегу. – Мне кажется, вы бы неплохо справились с выданной вам ролью, – неохотно выдавил Теннет и поджал губы. – Не факт, что стоит торопиться покидать подмостки. Это большой театр. Большая игра. Другого шанса не представится – поверьте… – Я люблю другие игры. – Я покачала головой. – В них, конечно, ставки поменьше, зато в них хочется жить, а не только бороться. И, в конце концов, сегодня дело не во мне. «Не в ней!» – мигнула искорка в моей руке. * * * Обряд был долгим и красивым. Суть его свелась к тому, что я, под руководством Теннета, шарила в прошлом, как в ночном июньском пруду, до тех пор, пока не нашла там образ Лиссая. Такой образ, который можно было бы вытащить из Потока Времени без большого влияния на оный. Что-то там про эффект бабочки . Нам подходили только те Лиссаи из прошлого, которые были в абсолютном одиночестве, не за работой (то есть не за холстом), не после и не перед волнующими событиями. И еще это должны были быть недавние версии. Желательно не старше года – чтобы образ мыслей соответствовал искре, снова прикорнувшей меж моими ключицами. – А жаль, неплохой был бы способ омоложения для дам… – буркнула я. После краткой дискуссии на троих – я вспоминала, Теннет критиковал, а искорка мигала – мы выловили свежую версию Лиссая из Лазарета. Я на ощупь вытащила ее из прорубленной во Времени воронки и поставила перед собой, как коллекционную фигурку из магазина комиксов . Теннет назвал этого Лиссая «големом», хотя я знала, что пражский голем был совсем не таким. – А эти чужие, непонятные слова и понятия исчезнут из моей головы после ? – поинтересовалась я. – Да. Они ведь тоже мои. – Слава богу! Следующий этап колдовства был завораживающе прекрасным. Под руководством Теннета я создала огромные туманные часы. Я поместила их безупречно круглый циферблат на спираль, вычерченную на снегу. Часы лежали плоско, как колесо фортуны, на заснеженном балконе безымянной горы. Непривычные в Лайонассе цифры – римские – дымными очертаниями стояли в назначенных местах. Они чуть кружились вокруг своей оси. Как информационные табло в одном из посещенных Теннетом высокотехнологичных миров. Стрелок не было. Я за руку повела неподатливого голема-Лиссая по созданной декорации – так называемому Полотну Времени. Мы шли от цифры к цифре. Мы проходили прямо сквозь фигуры, как сквозь табачные облачка Андрис Йоукли, и цифры беззвучно таяли от наших прикосновений. Серебристый туман увивался вокруг наших с големом ног; стелился, юркий, как кошка. Я завершила круг, и мы медленно двинулись к центру часов по спирали, нарисованной Теннетом. Туман становился все гуще, осязаемее и настырнее. Он поднимался выше – сначала до уровня колен, потом до бедер, до груди. Туман был прохладным и спокойным, как вода. И постепенно становился очень, очень плотным. Уперто-решительным – не пущу! – Идите, не останавливайтесь. Преодолевайте сопротивление, – поучал Теннет снаружи. Хранитель стоял за пределами круга, сложив руки на груди, и мне было не разобрать выражение его лица. – Легко сказать… – пробормотала я. Каждый новый шаг давался с трудом, а тут еще изволь тащить за собой одеревенелого голема! И беречь искорку Лиссая. Но дорогу осилит идущий. Наступил момент, когда мы добрались до центра Полотна. «Тир-тирли-тирли; тирли-тирли-там!» – над горами неожиданно разнеслась песнь невидимых колоколов. Будто призраки мертвого Асулена забили благовест . Мы с големом застыли. Тотчас на циферблате Полотна появились три стрелки, отходящие от нас. Они бешено завертелись, начав сумасшедшую мясорубку. Да… Теперь из этого циферблата фиг выберешься. Пришел третий этап обряда. Простой. И ключевой. Мне нужно было всего-навсего положить искру Лиссая «выловленному» голему под язык. А дальше она «сама найдет дорогу». – Мы точно сделали все правильно? Попытка ведь только одна? – забеспокоилась я. – Все правильно, – кивнул Теннет. – Карл тоже казался уверенным в себе, прежде чем начался этот апокалипсис с порталом. – В данном случае в уравнении нет Хаоса. И, кхм, Карла. Все получится. – Ладно… – проворчала я. – А Лиссай не станет призраком, как бокки-с-фонарем? – Нет. Там были неподходящие тела и куча народа. Мы же проводим филигранную работу, – гордо ответствовал Теннет. Я шепнула крошке-искре: – Ты справишься, Лис. И разжав голему рот жестом Сайнора – надавив на челюсть – засунула ее ему под язык. В голову сразу же пришла дурацкая мысль: я руки не помыла! Ох! Сплошная антисанитария! – Ну и где? – Я обеспокоенно повернулась к Теннету. В тот же миг глаза голема-Лиссая открылись. И это были настоящие, осознанные, нормальные человеческие глаза. Опять зеленющие. Цвет опасности, прах его побери, – мой новый рефлекс. – Ну к-как же нам с вами не везет, Тинави. – Принц покачал головой и прикусил губу. – Зато жизнь интересная! – бодро ответила я. И тотчас с неба прилетела уже знакомая – брендированная , ага, – молния. * * * Да… Теннет в своих воспоминаниях о 1147 году не лукавил. Действительно очищающий эффект. Такой… Вымывающий. Не хлорка, а скорее ультрафиолет. Эффект гарантирован и экологичен. Зубы только дробятся, судя по ощущениям. И зрение куда-то делось – но это мы тоже уже однажды проходили. Ничего. Прорвемся. Унни прощалась со мной. Теневые блики прыгали на изнанке век, как в последний раз. Вернее, действительно в последний раз. – Пока, милая, пока, – шепнула я (ну попыталась шепнуть). – Все хорошо. Я люблю тебя. Пока-пока. Обнимаю. – Тинави… – бормотали теневые блики голосом Дахху. Интонации у них были наигрустнейшие. – Ты была с нами, с нами всегда, ветром и вихрем, солнцем и морем, светом, надеждой, запахом нежным, что вечером заполняет сад, ты была радостью, дремой и горем… – Горем не была, не-не-не, – мысленно засмеялась я, растворяясь в пучине боли и абсолютной, тотальной санации. Молния-поставщик. – Мы тебя любим, мы не забудем, жить будем в людях, что близки тебе… – скомканно закончили блики, растерявшие сегодня всю свою поэзию. И исчезли. И наступила тишина. * * * – Жаль, что я тебя не убил, подонка! – Рэндом, первый материализовавшийся возле нашей троицы, зло сплюнул под ноги Теннету. – Неужели ты думал, что это вернет тебе магию? – взревела вслед ему Авена, смыкая руки на шее маньяка. – Ави, отпусти его, – попросил Карл. Дану и Селеста молчали. – Это я попросила его показать… – пробормотала я, приподнимаясь со снега на трясущемся локте. Пахло озоном и гарью. Во рту ощущался сильный привкус металла. Созданный мной циферблат исчез. Зато Лиссай – живой, абсолютно живой Лиссай – был тут как тут. (Бонус: обновленному принцу досталась неразорванная пижамка.) Его Высочество помог мне сесть. – Конфетка, все вы так думаете! – фыркнул Рэндом и поправил шляпу. – Но без подсказки наверняка не обошлось, да? – Я благодарна ему за то, что он знал, как все провернуть, – уперлась я. – Да и какой ему резон меня обманывать? Боги только отмахнулись, вперив подозрительные взгляды в своего брата-маньяка. Карл при этом не переставал лечить кромен. Мерцающее северное сияние стало как будто ниже и ближе, погружая нас всех в некое сновиденческое освещение – не живые существа, а будто герои, сошедшие со старинных портретов на набережной Доро, дом один. Вдруг Авена охнула. Дерганые из-за непростого денька, мы все подпрыгнули и заозирались, уже готовые к какой-нибудь новой войне. Но хранительница лишь достала из-за шиворота кольчужной рубашки флакончик на шнурке. Во флакончике перламутрово-изумрудным туманом вихрилась густая жидкость. – Хм. – Богиня нахмурилась и почесала щеку. – Это только что появилось. Интересно. – Неужели это сила Теннета? – ойкнула Дану, которая даже со своими шрамами была ничуть не менее симпатичной, чем в сборниках сказок. Все подтянулись поближе, включая нас с Лиссаем. – По-любому! – кивнул Рэнди и отпихнул Теннета куда подальше от бутылочки. – Папаня смирился, что мы полные идиоты, и отпустил нас восвояси двигать по тропе нашего безумия каким хотим макаром! – Это называется – доверие, – высказал свою версию Карл. – Он разрешает нам самим выбрать нового хранителя. Все замолчали. Теннет осторожно кашлянул и приподнял руку, как в школьном классе. – Может, не будем торопиться? – мягко сказала Селеста, игнорируя бывшего повелителя времени. Я впервые слышала ее голос. Он оказался – будто весенняя радуга над фейкиным холмом… Вот-вот утянет в страну танцев. – Согласна. – Поддерживаю. – Не будем. – Я что, недостаточно хорошо проявил себя сегодня?! – завопил Теннет. – Верните ему магию, вы! – Я тоже вступилась за маньяка. Пятеро других переглянулись. Принц Лиссай, понятия не имеющий, что происходит, следил за нами с любопытством зрителя в оперетте. – Нет, рано. – Авена категорически покачала головой. – Теннет еще не прощен. Иначе не было бы бутылочки как минимум. Магия бы сама вернулась – и все. А так зачем нам зря раздражать Отца? Рэндом погладил меня по щеке рукой в шерстяной перчатке: – Да и ты ж сама говорила, лапушка! «Это доброе дело, конечно, но не маловато ли для прощения?» Прости, что шарюсь по твоим мозгам. Они у тебя такие смешные просто, ше-бут-ны-е! – Джокер захихикал. Потом (его смена настроения была, как всегда, резка) Рэндом развернулся к маньяку и зашипел: – Протянешь к амулету руки – прибью тебя к доске для дартса! И черт с ними, с запретами. Убивать человеков, Нэт!!! Аа-ай-ай! Ты еще долго будешь отмываться! – Джокер цокнул языком и улыбнулся. – Ну все, вы мне надоели. Меня ждут дела: память людишек сама себя не сотрет. И он исчез. Три хранительницы попрощались вслед за ним. – Дел невпроворот, – подтвердил Карл, оставшийся последним. Лиссай вежливо улыбнулся в ответ. Мы с Теннетом молчали, глядя на бога исподлобья. Карл заткнул большие пальцы за лямки красного комбинезона и повозил мыском ботинка по снегу. – Мне надо заново отстроить вам вход в Междумирье, среди всего прочего, – неуверенно протянул мальчишка. Потом добавил, обращаясь ко мне: – Я пошлю тебе ястреба, когда будет готово, встретимся там. – Но… Я же теперь калека… – озадаченно протянула я. Лицо Карла исказилось: – А ведь точно. Боже, Тинави! Ну зачем же ты это сделала? Лиссай захлебнулся молчаливым возмущением. Я невольно рассмеялась. – Хочешь, тебе отдадим ту склянку? – предложил Карл, игнорируя призывные взгляды Теннета. – Не-не-не! – Я замахала руками. – К этому же еще всякие обязанности добавляются… И вокабуляр… Не стоит. – Передумаешь – скажи, – подмигнул мне мальчик. Кажется, нарочно для Теннета. Потом, правда, Карл вздохнул и все-таки обратился к брату. – Я бы не сказал, что тебе еще рано возвращать магию, – признался подросток, глядя на маньяка снизу вверх. – Наоборот, я бы вернул. Если хочешь, я обсужу это с другими. – Не надо. – Теннет покачал головой и туже сплел руки на груди. – Пусть они сами дойдут до этой светлой мысли. Карл кивнул. Потом перемялся с ноги на ногу, почесал макушку и вдруг обнял Теннета – так, как обычно обнимал меня: с подозрительно-искренней детской наивностью, которая, возможно, шла в комплекте с комбинезоном… – Спасибо тебе за ту, старую молнию, – буркнул Карл, отстраняясь. Потом мальчик сделал шаг назад и серьезно кивнул: – Пригляди за тем, чтобы здесь все было хорошо, пока я занят Междумирьем. – Хорошо, – хором ответили мы с Теннетом. И пока мы возмущенно оборачивались друг к другу: «Да это он мне сказал, ты что о себе воображаешь!» – Карл успел исчезнуть. Лишь в воздухе повеяло жасмином – таким улыбчивым среди зимы. – А вот если бы он подкинул нас до драконьего плато или, лучше, до Шолоха – я бы не отказалась… – проворчала я. – Ну что, пешком? – К-как будто у нас есть варианты. – Лиссай галантно предложил мне руку. Теннет молча потопал сзади, поминутно оглядываясь на последние всполохи северного сияния. * * * Наша веселая команда ждала нас на драконьем плато в связанном состоянии… Кружком. Вокруг костра. Ребята были спеленуты разноцветными лентами, как младенцы. На макушках кособочились праздничные колпачки. – Ой! – сказала я, увидев это безобразие. – Это что за дела? – Ву-ву-ву-у! Ву-у-у! – недовольно промычала Кадия сквозь пушистый кляп, похожий на кроличий хвостик. Остальные молча зыркали. Я выдернула шарик у подруги изо рта. Она тотчас завопила: – Этот долбанутый Рэнди нас связал, когда загрохотало! Что за грек?! Что за молния? – Ах, вот вы почему туда не пришли, – протянула я, освобождая остальных от кляпов. – А я-то думаю – во дела! Меня в очередной раз за неделю пытаются убить, а вы не хотите насладиться этим зрелищем! – Слушай, Стражди! Может, ты магией воспользуешься? Всяко быстрее, – здраво предложил Мел, заметив, какие глубочайшие проблемы вызывают божественные веревки у нас с Лиссаем. Мы никак не могли понять, где конец у этих пут, напоминающих рулоны декоративной новогодней ленты. (Теннет не помогал: учапал к драконам. Соскучился по ним уже, видать.) – Я бы с радостью, но у меня больше нет магии. – Я улыбнулась патологоанатому. Нестройный хор вскриков и возмущений был мне ответом. Когда мы с принцем все-таки справились с веревками, для меня пришло время снова вспомнить высокую роль рассказчицы… Ибо, как оказалось, друзья в пылу битвы просто не заметили смерть Лиссая. Звучит абсурдно? Да жизнь вообще абсурдна. Эта компашка не врубилась, что Его Высочество откинулся – и что это стало причиной взрыва портала, раскрытия кромена и так далее и тому подобное. Поэтому и сейчас они – поначалу – не вполне оценили явление рыжего Лиса. Чем неприятно оцарапали эго Его Высочества. Но он, конечно, не подал виду. Высокое дворцовое воспитание. – Стражди, а как ты теперь в Шолохе без магии? – озадаченно протянул Мел, с наслаждением поскребывая освободившимися руками – двумя сразу – отросшую трехдневную щетину. – Это же кошмар. Ты и с ней-то не блистала оптимизмом, а как вспомню наши первые встречи – так это же ужас. Не девушка, а ходячая депрессия – это я как медик говорю. – Сия информация устарела, Мел. – Я фыркнула в ответ. – Даже странно, что ты как медик не заметил полного выздоровления пациента. Саусбериец заржал: – Это нормально. Просто я не тот медик, чьи пациенты выздоравливают! (После этой ремарки Дахху посмотрел на Мелисандра с ужасом…) – Но как же работа в ведомстве? – осторожно спросила Андрис Йоукли. Я прикусила губу. Ну да. Ведомство могло стать проблемой. В разговор неожиданно вмешался Полынь. – Там, – веско сказал он, расправляя браслеты на запястьях, – моей магии хватит на двоих, как я и обещал когда-то. А новый контракт для Тинави мы уже оформили. Даже Селия расписалась. * * * В Шолох мы долетели на драконах. Точнее, на одном драконе. На Петре. Карланон успел залечить его драное крыло, прежде чем покинуть Лайонассу. И теперь привратник с большим удовольствием, впервые за тысячу лет, покинул Скалистые горы ради долгой экскурсии на юго-восток. Перелет занял шесть ночей с учетом привалов. Мы держались на спине Петра, как иджикаянские вельможи – на спинах слонов. То есть восседали на сложной конструкции из деревяшек и подушек, наспех сооруженной Дахху («Я в одной книжке видел подробные иллюстрации, не волнуйтесь», – торопливо объяснил Смеющийся, поймав наши опасливые взгляды.) …И вот дракон плавно зашел на посадку и острыми когтями затормозил о мостовую прямо напротив Ратуши. Сказать, что шолоховцы обалдели от такого зрелища – ничего не сказать. В их головах, совместными усилиями Рэндома и Авены, не осталось никаких воспоминаний о вторжении Зверя. Поэтому вид огромного дракона, на бреющем полете спустившегося в самый центр столицы, по-настоящему шокировал бедных горожан. Мы друг за дружкой скатились с покатого бока Петра. Коленки подгибались. В уши надуло. Романтика романтикой, а неудобно! Шустрые перья столичных журналистов встретили нас дружным скрипом. Не успела я выразить свое сомнение на тему того, что такое помпезное прибытие было хорошей идеей, как Дахху успокоительно шепнул: – Это все мои, вострушкины. Я что-нибудь придумаю. – «Его», видишь ли… – со вздохом прокомментировал Теннет, но спорить не стал: подарок есть подарок. Маньяк тоже решил вернуться в Лесное королевство, хотя Петр и остальные драконы искренне предлагали ему погостить у них. – Ну и что, что ты падший-с-с-с, друг-с, – шипели они, содрогая свежевосстановленные небеса. – Мы все равно тебя любим-с-с-с. – Кря! – веско подтверждала Бурундук. Точнее: – Кря-с! – (ах, как легко мы учимся плохому!) Теннет покачал головой: – Нет, спасибо. История Анте Давьера еще не закончилась. Я бы хотел слегка переиграть ту роль. Покорить Шолох с чистого листа. Все мы на него скептически уставились. Глаза Кадии особенно впечатляли неверием. – Или просто заберу остаток денег, – вздохнул Теннет, прикидывая варианты, – и поеду в Иджикаян. Что-что, а темное прошлое богачей там никого не интересует. – Оставайся с нами, Анте! – умоляюще попросил Дахху. На руках у него сидела Бурундук, нежно мурлыча на прощанье. – Мне о стольком надо вас расспросить для «Доронаха»! – продолжил убеждать Смеющийся. – Я тоже не откажусь пообщаться теснее, – кивнула Андрис Йоукли. – Раз уже вы столько повидали, буду рада кое-какой информации об иномирной технике. – Ушлепок, а когда у тебя день рождения?.. – вдруг задумчиво протянула Кадия. – Ты, м-м-м, любишь торты? – Очень, – удивленно сказал маньяк. И Кадия подмигнула мне у него за спиной: «Вызов принят!» * * * В итоге Смеющемуся не пришлось изгаляться в общении с журналистами, дабы смягчить шок от появления живого дракона посреди Ратушной площади. Основной удар на себя принял принц Лиссай. – Дамы! Господа! – Он, едва успев сползти с привратника, поднял руки в поистине королевском жесте. – Добрый день. Меня зовут Лиссай из Дома Ищущих. Да, я принц. Приятно познакомиться. Знаю, в нарушение традиции о конфиденциальности к-королевской семьи вы уже видели мое лицо и имя в газетах и объявлениях последнего месяца. Что ж, в так-ком случае, отккладываю свою анонимность ок-кончательно. И прошу вас поприветствовать моих друзей и верных соратников! В прошлом месяце я стал жертвой темных сил, поккоящихся под курганом. Эти силы нашли меня и в Лазарете, где я отдыхал после пережитых травм. Не приди эти бравые государственные служащие и… м-м-м… – его взгляд смятенно скользнул по Анте Давьеру, отбывающему условный срок, – …и другие достойные люди мне на помощь, я уже был бы мертв. А так-к – я не только жив, но у нас теперь заключен договор с драконами! Журналисты заохали, заахали. Еще более эмоциональная и живая публика зевак похваталась за сердца. – Договор-с? Правда-с? – Петр озадаченно почесал себя хвостом за ухом. – Врет как дышит! – восхитился Мел. – А так и не скажешь – паинька, заика… Королевская кровь! – Подробности! Расскажите подробности, Ваше Высочество! О вас! О драконах! Обо всем! – стонали журналисты. – А за этим обращайтесь к советнику Его Величества, – резко свернул активность принц Лиссай. Что означает, что о подробностях можно забыть. Советник отнюдь не потому занимает свою должность, что любит поболтать. И все с этим мгновенно смирились. Но рисовали иллюстрации к статьям как бешеные. И, вспоминая свою зверскую рожу на объявлении «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», я даже не стала заглядывать через плечо художникам – зачем лишний раз расстраиваться? А Лиссай пару мгновений спустя исчез в плотном каре из дворцовых гвардейцев. Эти шкафоподобные консервные банки с плюмажами выскочили на площадь, не успели мы как следует приземлиться. И теперь утаскивали принца прочь. – Первый-первый, я второй, – бурчал один из стражей в магический кристалл, будто мешки с камнями на языке ворочал. – Объект снова в нашем ведении; повторяю; объект изъят у агента королевы… – О нет, опять? – простонал принц где-то за кордоном. – Лучше верните меня господину Внемлющему! А потом, поняв, что его не выпустят – во всяком случае, сейчас, – Лис страдальчески охнул: – Тинави! Заходите на чай! Я рассккажу вам про плен! А вы – почему меня убивали! На этих словах стражники сбились в кучу еще плотнее. Елки-моталки. Надеюсь, меня теперь вообще пропустят во дворец. * * * Той же ночью я проснулась от странного звона. Будто в оконное стекло кто-то стукнул. Например, деревянным фонарем. Ясное дело, я сразу вспомнила о бокки. Тем более что обстановка была подходящая: на двух соседних матрасах у подножия моей кровати дрыхли Кадия и Дахху – мы просто не могли не отметить свое возвращение маленькой уютной вечеринкой на троих. Как в старые добрые. Кад спала в позе звезды. Дахху – в позе эмбриона. Правда, одна рука этого эмбриона непривычно покинула теплую гавань одеяла и нерешительно тянулась к Мчащейся. Дотягивалась аж до щеки. И там застывала, тыльной стороной касаясь острой скулы красотки. – О, это надо запечатлеть! – оценила я и в свете заходящей щербатой луны нашарила свой ведомственный рюкзак. А в нем – имаграф. Я подняла стеклянный шар над головой, другой рукой показала большой палец и натянула самую лукавую из своих ухмылок. Из шара донесся глухой хлопок. Фиолетовый туман затянул поверхность имаграфа. Я дождалась, пока появится картинка, и аккуратно убрала шар обратно в рюкзак. Будет у меня теперь компромат на Дахху – для веселых дней; и утешение Кадии – для грустных. Но шутки шутками, а звуки за окном манили… Я глянула сквозь стекло. Никаких бокки не было, что и логично. Однако, прищурившись, я разглядела посреди розовой клумбы банку с темной жидкостью. – Что за дела? – Я нахмурилась. И, позевывая, как городской сумасшедший, я почапала в сад. Босиком прошлепала по коридору, а потом по крыльцу скатилась в предрассветную шероховатость Леса. Банка в кустах выглядела не слишком привлекательно. В такой можно закатать на зиму варенье. Можно, кхм, сдать анализы знахарям. Но эта банка была весьма эксцентричной – до самого верха наполненной кровью. Не успела я присвистнуть от таких подарков, как обнаружила на крышке туго свернутую свитком записочку: «Да осветится твоя жизнь магией, лапушка! Мне не жалко! Твой друг Рэнди». – А что, так можно было? – Я только и смогла, что озадаченно почесать в затылке. Потом, успокоения ради, посмотрела на небо. Там уже занимался рассвет. Что ж! Раз проснулась – не пропадать же утру? Я прихватила из дома летягу, а потом поймала случайного перевозчика – по выходным они дежурят на улицах круглосуточно – и отправилась на самый север столицы, к камню Мановений. Мое любимое место, где быль и небыль, явь и навь сливаются воедино. Когда я добралась до заветной полянки с огромной неожиданной скалой по центру, солнце уже торжествующе прорывалось красными всполохами сквозь гущу деревьев. От каждой травинки исходило предвестие дня, пробуждающееся дыхание воздуха. Бескрайняя благодать жизни. Тихо-тихо, пока еще скромно, начинали перестукиваться дятлы в кронах дубов. Где-то среди деревьев дриада напевала гимн травам, слегка приотворив кору. Под ногами у меня прошуршала веселая пятнистая ящерка. Я подошла к камню, овальному, как драконье яйцо, и обошла его, надеясь устроиться на своем любимом месте, лицом к тенистому оврагу. И там уже дождаться открытия Иноземного ведомства – сегодня надо было, ха, вернуться на службу. Предвкушаю лицо Селии! Но место у камня было занято. Шорох черепков на нитках, перезвон амулетов, скольжение шелка не давали усомниться – Полынь. – А ты что тут делаешь? – Я, не спрашивая разрешения, села рядом с ним и профилактически ткнула Ловчего острым локтем в бок. – Это, вообще-то, мое место! Я его тебе показала! – А может, я поэтому и пришел? – Полынь изогнул проколотую бровь и протянул мне заготовленный заранее стаканчик кофе. Голос у куратора был ниже, чем обычно. Я почему-то смутилась. – Как мне стоит толковать эту реплику? – Я взяла напиток. – Никак. – Полынь глотнул кофе. – Просто прими ее к сведению, Тинави. Я открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но… Поняла, что не стоит. Мы молчали. Медленно разгоралось утро. Ночной туман уползал с поляны, раскрывая ее, как кулисы – сцену. Перед нами выпрыгнул из чащобы круст – но вместо того чтобы выругаться и бросить в нас палочкой, лешак усеменил прочь, беззаботно насвистывая. Вдруг бой часов поплыл над нежной зеленью Смахового леса… Тут и там, в центре и на периферии, шолоховские куранты спешили оповестить нас о новом положении дел на Полотне Времени. Каждая колокольня, каждый департамент, тяжелые ходики в особняке Давьера, блестящий гонг в Иноземном ведомстве, гулкие часики на груди Полыни, – все они не давали усомниться в том, что новый день вступил в права. От камня, к которому я прижималась спиной, веяло холодком. Сердце, напротив, грело теплом летнего зенита, а сидящий справа Полынь был и вовсе как печка в ледяную ночь. Прислушавшись к бронзовому гулу, вибрирующему в прозрачном воздухе, я насчитала шесть. Шесть ударов на пульсе времени – и, кажется, не меньше сотни на моем… Мы переступили порог ночи. Прощай, Зверь. И здравствуй, новая жизнь. Здравствуй, залитая солнечным светом лесная поляна. Все хорошо. Все удалось. Не нужно магии. Волшебство и так во всем. Медленно, очень медленно, Полынь поворачивал ко мне лицо, не моргая. Я и сама невольно поворачивалась, а небо набирало обороты синевы, раздавалось вверх и вширь. Мы смотрели друг на друга, и кофе стыл, покрываясь мурашками ветра. Моя рука со стаканчиком вдруг дрогнула, и Ловчий перехватил мое запястье – «прости, привычка». Мы замерли, не дыша. Привет. Наконец ситуация стала излишне томной. Я кашлянула, фыркнула и рассмеялась. Куратор ответил тем же. Ну, ну, не стоит поддаваться соблазнам рассвета! – Итак, – Полынь отцепился от моей грешной руки. Он тряхнул головой, и вплетенные в волосы колокольчики неровно звякнули, – нас ждет работа. – Работа ждет! – весело отозвалась я и первой вскочила с земли. Ибо что может быть более романтичным и более здравым, чем смена в сысковом госучреждении? Что может быть более многообещающим, прах побери, если ваш главный роман – как у меня – с самой жизнью? Мы с Полынью бок о бок топали сквозь лес и улыбались. Амулеты звенели, летяга шуршала. Пахло мятой, кофе и жасмином. И мир сиял, сиял золотыми красками летнего утра. И Шолох знал – все будет. …Тем временем в Чернолесье …Их было две дюжины – стражников, которые провожали ее до границы Леса. Она мысленно хохотала над тем, как смешно они дергались и отпрянывали, стоило ей сделать хоть какое-то резкое движение. Годы идут, авторитет остается. Еще бы. Когда один из них чихнул – простудился, малец? – остальные уставились на нее со священным ужасом. – Пха, – сказала она и задрала рукав мантии. Кожа на том месте, где раньше сияла татуировка, была совершенно чистой. – Вы суеверные идиоты, вы в курсе? Стражники отвели глаза и ничего не сказали. Они вывели ее в огромное пшеничное поле, начинавшееся за Чернолесьем, сняли с нее цепи и наручники, нацелили на нее арбалеты. – Уходи. И никогда не возвращайся, – сказал старший. Интонации у него были, как в старых книжках. Она снова развеселилась. – Долго репетировал эту фразу, парень? Еще и на «ты»! С ума сойти, какой дерзкий. Что ж… Не договорив, она развернулась и пошла прочь. Дел впереди невпроворот. Энциклопедия «ДОРОНАХ» Некоторые черновые заметки господина Дахху из Дома Смеющихся Госпожа Фэй Незабрин, садовница в поместье Дома Мчащихся, очень любит дни, когда молодая хозяйка приводит своих друзей. Их у хозяйки двое: рыженькая и смешная Тинави с задумчивым взглядом и внимательный, интеллигентный Дахху, который всегда обязательно спрашивает садовницу: «Как дела?» Три недели они не приходили в поместье: было что-то плохое, тяжелое, Фэй не вникала, только видела, что молодая хозяйка часто плачет и много грустит. Еще Фэй как-то встретила портрет Тинави на доске «Разыскивается», но не стала даже вчитываться в эдакую ересь – просто сорвала объявление, и дело с концом. А в конце июня все снова наладилось! Не сразу, но постепенно. Так, в первый раз после паузы гости пришли ощутимо потрепанными жизнью. Особенно господин Дахху, бедненький: на костылях, с целой сумкой лекарств и с бинтом на шее. Он как упал на гамак в яблоневом саду, так весь день на нем и лежал, погребенный под своими записками. Он ведь всегда что-то пишет, этот господин Дахху. Говорит-говорит, беседу ведет, а потом – раз! – и нырнул в работу. В тот день ветер был сильный: так и норовил сдуть бумаги. Хозяйка с подругой их отлавливали, хохоча, возвращали. Но несколько все же поймать не успели. Эти страницы в саду будто спрятались: одна влетела в кормушку для белок, вторая и третья нырнули в засохший колодец, а четвертая затаилась в пышных кустах шиповника. Фэй нашла страницы только через несколько дней. И перед тем как отдать хозяйке, не удержалась, оставила их ненадолго у себя и прочитала… Устройство мира и вселенной Отец Небесный – высшая непостижимая сущность, которая предположительно создала нашу вселенную. Или как минимум иногда приглядывает за происходящим в ней. Два главных правила Отца: людям – не убивать богов, богам – не оживлять людей. Приписки: печально, что это единственное, что его доказательно волнует. Боги-хранители – шестеро бессмертных чародеев, предположительно детей Отца Небесного, которые исполняют во вселенной функцию «двигателя перемен». Задача богов – следить за тем, чтобы все на свете менялось и развивалось, чтобы энергия унни текла свободно и вольно, обеспечивая круговорот жизни, смерти и всего сущего. Боги-хранители – учителя и наставники для смертных, путешественники по мирам. Много веков они жили на материке Лайонассы бок о бок со срединным народом, лишь изредка отправляясь в другие миры, а затем все-таки покинули свою любимую землю окончательно, ибо поняли, что сами нарушают свой завет – меняться, открывать новое. Драконы – еще одни наместники Отца Небесного. Живут на севере Лайонассы. В отличие от хранителей, драконам, наоборот, нужно заговаривать и успокаивать унни, не позволяя энергии слишком быстро менять формы и тем самым повергать мир в хаос. Для удобства принято говорить, что драконы ведают бромой – то есть материей. Тогда как боги по большей части бодрствуют и делают свою работу наяву, подбадривая и подстегивая унни, драконы преимущественно спят и во сне поглаживают, почесывают, баюкают вечно встревоженную энергию бытия. Боги и драконы не соперники друг другу. Скорее товарищи, связанные единой целью – найти и сохранить тот идеальный баланс, при котором вселенная будет непреклонно идти вперед, но идти умеренным, безопасным шагом. Драконье общество – создано так, что у них есть множество особей-самцов и всего одна особь-самка – драконья королева. Драконы стареют очень медленно, но все же стареют. Яйца драконов хранятся в специальных кладках, они могут лежать там тысячелетиями. И точно так же на много яиц-мальчиков есть лишь одно яйцо-девочка. Новое яйцо бросают в огонь – чтобы оно вылупилось – только после смерти кого-то из ныне живущих драконов. Это касается и королевы: только после того, как умрет старая королева, драконы идут за яйцом, в котором ждет новая королева. Если с яйцом что-то случится, а королева не сможет отложить новое, это приведет к дисбалансу во вселенной: драконье общество и материя ослабеют. Богам-хранителям также придется умерить свои силы, не то мироздание пошатнется. Энергия унни – всепронизывающая энергия бытия, из которой создано все сущее. По сути, жизнь вселенной – это движение унни. Материя брома – те условнопостоянные формы, которые может принимать унни. Все физическое и телесное, что мы можем потрогать и пощупать. По сути, брома – это стабильное состояние энергии унни. Если вся энергия унни вдруг «встревожится», материальный мир исчезнет. А встревожится она, если ее не будут баюкать драконы. Значит, гибель драконов повлечет гибель материального мира. Искры – это души живых существ. Никто не знает, откуда приходят искры, что или кто создало их, что происходит с ними, когда они угасают. Переходят ли они в иную реальность? Находят ли себе новое тело? Исчезают навсегда? Мы не знаем. Каждое живое существо – это уникальный симбиоз энергии унни (которая после смерти обретет иную форму) и загадочной искры, чей путь нам неясен. Существует два подтипа искры: – Призрачная искра , которая живет внутри некоторых духов. Она слабая, наполовину погасшая, с трудом удерживает вокруг себя унни. – Мертвая искра , которая живет внутри нежити. Мертвые искры отличаются неприятным гнилушечным цветом. С ними что-то не так. Но что? Неизвестно. Магия – один из способов влиять на энергию унни. Сейчас мы выделяем два подхода к магии: классический (где колдун вступает с энергией в схватку и порабощает ее) и дружеский, или Карлов (где колдун договаривается с унни, и она идет ему навстречу). Приписка: надо будет расспросить обо всем этом Теннета. Очень много вопросов. Что не так с мертвой искрой? Или откуда именно взялись боги? И когда? Наши священные книги оперируют общими словами, но он-то должен знать, при каких условиях появился на свет? P. S. Перед разговором вручить ему какой-то подарок, мне кажется, ему одиноко, и будет приятно внимание. Можно что-то связанное с живописью или музыкой. География и история Лайонассы Лайонасса – мир-материк. Изначально был одним из нескольких материков планеты. Лайонасса считается первым бытием, созданным Отцом Небесным. Такой вывод делают из-за того, что именно здесь появились и жили боги-хранители и драконы. Боги сильно повлияли на развитие Лайонассы вообще и срединного народа в частности. Поэтому, когда боги-хранители ушли, они решили отделить Лайонассу от остальной планеты, сделать ее самостоятельным миром. Исход богов – случился в нулевом году нашей эры. Мнения расходятся. Некоторые хроники повествуют, что боги сами осознали: пора уйти. Другие легенды гласят, что это драконы намекнули богам, что им пора бы двигаться дальше: веками сидя в Лайонассе, они не слишком преуспевают в своей миссии вечного развития и изменения всех миров. Хранителям с горечью пришлось признать, что это правда – и они пообещали покинуть свой дом. Пообещали они также не возвращаться сюда без крайней нужды: вселенная росла беспрестанно, и богам нужно было уделять внимание другим, дальним и пока еще не развитым мирам. Внешний мир – вся остальная планета, на которой некогда располагался материк Лайонассы. Название «Внешний мир» придумали срединники. Его жители называют себя иначе. Они не помнят о существовании Лайонассы, так как боги-хранители старательно стерли память и им, и лайонассинцам. Однако у жителей Внешнего мира все же остались кое-какие легенды о Лайонассе – зачастую противоречащие друг другу и хронологии. А лайонассинцы смогли вернуть себе память с помощью колдовства. Время в обоих мирах течет одинаково. Многие культурные и научные понятия, слова и привычки проникают из мира в мир и приживаются там, хотя, если задуматься, местные жители не вспомнят, откуда взялись эти вещи. Так, в мир Лайонассы попали понятия Хэллоуин, оригами, хардкор, гусар, виски и прочее. Кромен – огромный магический купол, который одновременно разделяет и связывает Лайонассу и Внешний мир. Боги провели множество работ по перестройке двух миров: они создали для них дополнительные слои реальности так, что и Лайонасса, и Внешний мир кажутся полноценными планетами – никакая стена не остановит тебя, если ты вздумаешь оплыть вокруг света или подняться к звездам. Иногда лишь может сбоить техника или колдовство при пересечении кромена. Но все-таки купол есть. Можно разработать чары, которые позволят ему проявиться, и другие чары, которые могут его разрушить. Именно этим занялся в X–XII веках срединный народ. Драконий купол – лагерь драконов в Скалистых горах также накрыт магическим куполом. В отличие от кромена, этот купол вполне ощутим и даже виден невооруженным взглядом. Драконы создали его после 1147 года, чтобы смертные больше не смели проникать на их территорию. Драконы не доверяют смертным с тех пор, как те выкрали яйцо-самку для своих опытов и тем самым лишили драконов будущей королевы и заодно нарушили мировой баланс. География Срединного государства Срединное государство – древняя магическая страна, величайшая земля Лайонассы, где люди когда-то жили бок о бок с шестью богами-хранителями. Именно боги помогли срединникам достигнуть того уровня развития, который сделал их самыми знаменитыми и, возможно, самыми ненавистными и чванливыми обитателями нашего мира. Мудра – блестящая столица Срединного государства. Располагалась на западе Лайонассы. Была построена во втором тысячелетии до нашей эры. Красивейший город во всей вселенной. Здесь в Запретном квартале находились поместья шести хранителей. В 1147 году нашей эры Мудра сожжена драконами. Не выжил никто. Драконье пламя своеобразно действует на материю: Мудра превратилась в мертвый стеклянный город. Постепенно ее захватили пески. Сейчас Мудра считается проклятым местом, вокруг нее выросла Пустыня Тысячи Бед. Прибрежный легион – исследовательский полевой лагерь срединников, организованный на востоке материка. Там в XI–XII веках нашей эры срединники разрабатывали способ обнаружить и открыть кромен. Почему именно на востоке? Исследования показали, что с этой стороны материка кромен тоньше и уже, его будет легче «вскрыть». Срединное государство и открытие кромена Через несколько столетий после ухода богов срединники смогли вернуть себе стертую память о Внешнем мире и кромене. После этого они решили, что готовы последовать за своими учителями – открыть Лайонассу, выйти за пределы своих уютных, но уже слишком маленьких, не по размеру, земель. Решение было принято окончательно. Долгие годы ушли на исследования этого вопроса. Стало ясно, что для обнаружения и открытия кромена нужны три компонента: – специальная магическая формула, которую удобнее всего поместить в несколько артефактов-амулетов; – кровь богов; – кровь драконов. Когда успех уже был близок, срединники решили предупредить остальные государства Лайонассы о грядущей новой эре. Впрочем, эти «остальные» были настолько более простыми, безынициативными или же замкнутыми на себе (у каждого народа свой грешок), что срединники не рассчитывали на какие-то сильные эмоции или конструктивные предложения с их стороны. Началась подготовка к открытию кромена. Божественную кровь нашли легко: хранитель Карланон умудрился, уйдя, оставить тут свою возлюбленную из срединников. Эта дама – к вящему своему неудовольствию на тот момент – оказалась беременной, и в жилах ее потомков и тысячу лет спустя текла кровь богов. С драконами было сложнее. Они не слишком жаловали людей и едва ли вдохновились бы идеей открытия мира. Много раз срединники отправляли экспедиции в Скалистые горы, изучали драконов издалека и пришли к выводу: легче яйцо украсть! Воры старательно выбрали самое маленькое яйцо из кладки. Кто же знал, что именно оно окажется единственным и драгоценным яйцом женского пола… Самка дракона в племени – как пчелиная матка. Она всего одна, и без нее все обречено на медленное угасание. Без действующей королевы драконье племя становится очень слабым и не является для унни таким авторитетом, каким должно быть для сохранения баланса. Поэтому с яйцом срединники, конечно, оплошали по-страшному, но они об этом еще не знали. Как не знали и о том, что другие государства Лайонассы оказались не такими уж и «безынициативными». Тогда как лучшие маги и ученые Срединного королевства уже заканчивали разрабатывать формулу необходимого для разрушения купола заклинания (создали шесть амулетов, высвобождающих нужные силы при использовании; озаботились согласием потомков одного из хранителей на масштабную сдачу крови; выкрали яйцо), остальные страны твердо решили не допустить подобного беспредела. Вот еще – купол они открывать собрались! Нам и тут неплохо живется. Мало ли что там, во Внешнем мире. Рисковать ради собственного неуемного любопытства жителями всего материка – безответственно и глупо. На тайной ассамблее пяти материковых государств было решено остановить срединников во что бы то ни стало. Сначала подождать – может, у них еще и не получится ничего с заклинанием. Потом попробовать уговорить по-хорошему. Ну и на крайний случай – применить силу. Весной 1147 года маги Срединного королевства с гордостью объявили о том, что у них готово все необходимое для уничтожения купола. Полные искренней гордости за свое достижение, они по всему материку разослали приглашения на «день Х». Открытие кромена запланировали на берегу Шепчущего моря. Там издавна располагался срединный лагерь под названием Прибрежный легион, где и велись основные работы по изучению кромена. Представители пяти других материковых государств были очень недовольны успехом своих выскочек-соседей. У них издавна были плохие отношения со срединниками, но кромен стал последней каплей. Три армии двинулись на выбранное побережье в мрачной решимости. Еще две армии отправились на основную территорию Срединного государства, чтобы встать там и, если понадобится, применить силу. Начали с дебатов, но в какой-то момент все вышло из-под контроля, полилась кровь. И тут уже роль сыграли все прежние недовольства других государств срединниками. Резня в Прибрежном легионе оказалась невероятно жестокой. Срединники были сильнее, но значительно уступали количеством. Небо разрезали магические молнии, леса тряслись, пески взмывали смерчами, и все это было видно на расстоянии сотен километров. Вскоре мирное побережье обернулось долиной смерти. Самое интересное, что господина Хинхо из Дома Умелых – главного «донора» грядущей акции, который также носил при себе шесть амулетов и драконье яйцо, в день битвы вообще не было в лагере. Он отправился в подводное царство Рамблу, чтобы договориться о разрешении на проход кораблей. Когда Хинхо выберется, на побережье уже все будет кончено. Одновременно с резней в Прибрежном легионе творилось страшное зло на западе, на основных территориях Срединного государства. Самка драконов проснулась у себя в Скалистых горах, почувствовав, что ее век на исходе и пришло время для новой королевы. Вообще-то старая самка планировала пожить еще, но ее измотали внезапно возникшие ярчайшие вспышки магии на восточном берегу материка. Магия, если ее применять без меры, очень расхолаживает энергию унни, развращает ее. Чем больше люди творят волшебства, тем сильнее драконам приходится успокаивать унни, так как слишком разгоряченная, возбужденная энергия может начать беситься, терять формы, порождать хаос. Самка дракона с неудовольствием подумала о том, что из-за обнаглевших, одуревших от собственного могущества магов-срединников (никто другой в Лайонассе не мог породить вспышки такой силы) ей приходится начать подготовку для вылупления маленькой королевы… Кое-как доковыляв до кладки, старая дракониха не нашла нужного яйца. Маленькое и кривенькое, оно совершенно точно отсутствовало. Большая часть драконов немедленно проснулась по призыву своей королевы. Спать и успокаивать нервную унни оставили только самый минимум ящеров. С помощью дракона-привратника выяснили, что яйцо, вероятно, украли все те же срединники – их интерес к драконам последние годы был пугающим, вокруг часто околачивались их экспедиции. Во главе с дряхлой драконихой хранители полетели в сторону Срединного королевства. Нужно было во что бы то ни стало успеть вернуть яйцо до смерти самки. В Мудре, когда драконы потребовали свое, им ответили весьма непочтительно. Срединники пожимали плечами и говорили, что им очень стыдно, но уже поздно. Несколько часов назад состоялось великое открытие Лайонассы, избавление материка от купола-кромена. Возможно, драконы и сами видели величественные вспышки, весь день разрывавшие небо? Слышали вихри, завывающие далеко на восточном побережье? Чувствовали восторженную дрожь земли? Яйцо сыграло в этом свою роль. Увы, теперь оно мертво. Зато Лайонассу ждет новая эра! Простите, драконы, но мы действительно взяли его без спросу. Зато выбрали самое косое. Совет: не берите в голову, у вас их там полно. Пока ошеломленные драконы переваривали информацию о том, что их будущую королеву использовали в качестве жертвы, а раздразнившую унни магию вызвало возмутительное и опасное уничтожение кромена, старой самке становилось все хуже и хуже. Было ясно, что новое яйцо она уже точно не высидит. Неминуемо случится то, что случаться не должно: драконы останутся без королевы. И вот тут-то и оказалось, что драконы все-таки ближе к зверям, чем к людям, будь они хоть тысячу раз детьми Отца Небесного. Потому что обезумевшие от утраты и натурально не представляющие, чем обернется отсутствие драконьей самки для вселенной и их племени, осиротелые ящеры отдались инстинкту. Инстинкт гласил: уничтожь врагов. Не прошло и получаса, как сиятельная Мудра, столица Срединного королевства, была уничтожена драконьим пламенем. Причудливые башни, великолепные дворцы, гордые жители – все превратилось в сизое тусклое стекло… Драконы в скорби полетели обратно в горы. Они вызвали хранителей – посмотрите, что сделали ваши срединники! – накрыли себя куполом, чтобы больше ни одна смертная тварь не смела приблизиться к ним. Когда королева все-таки умерла – она держалась изо всех сил, но не могла продлевать свой век бесконечно – драконы и залегли в долгую, беспробудную спячку, ведь теперь, когда их стало меньше, им нужно еще активнее успокаивать унни и петь ей сновиденческие колыбельные… В 1147 году драконам, хранителям и всем остальным еще только предстояло узнать, какой будет вселенная с нарушенным балансом унни. И что сделает Отец, чтобы этот баланс восстановить. Кое-что из жизни Шолоха и Лайонассы На четвертом листе бумаги, пойманном садовницей Фэй Незабрин, и вовсе творилось прах знает что: какие-то каракули, расположенные едва ли не по кругу. Судя по всему, господин Дахху просто вел разрозненные заметки, а уж куда их потом поместить, он решит когда-нибудь в будущем. Блесны – жители Рамблы. Носят специальные магические маски – прозрачные, со множеством трубок, – которые позволяют им дышать под водой, нормализуют давление и гравитацию, помогают с распространением звука и так далее. Воздушная Шахта – центральный колодец, идущий сквозь все этажи шолоховской Башни Магов. Головокружительное местечко! Если упадешь или прыгнешь, на уровне второго этажа тебя поймает «тормозная подушка», но эмоций хватит надолго. И позора тоже: щиты заставят тебя висеть так не меньше получаса. Также Башня выпишет нарушителю огромный штраф. Газета «Вестник чародея» – ежевечернее издание, позиционируется как газета для колдовского населения города. Редакция «Вестника» частично зачаровывает статьи: тексты могут звучать или пахнуть сообразно материалу, картинки – шевелиться. Газета «Вострушка» – одна из самых популярных столичных газет, печатается под редакцией Анте Давьера. Выходит дважды в день, на заре и на закате. Отличается приятной кремовой бумагой, рассматривает все сферы городской жизни. Гластер-Кох – королевская тюрьма для особо опасных преступников. Находится на северо-востоке Шолоха. Ее часто посещают чародеи и знахари: изучают заключенных. День цветов – один из пяти летних праздников Лесного королевства. По статистике, у четверти туристов, приехавших на фестиваль, начинается аллергия – в Шолохе развешано слишком много цветочных гирлянд. Поэтому рекомендуем вам положить в саквояж толченый корень ларош-травы или эссенцию квадральисты. Инграсиль – дерево, знаменитое своими крупными белоснежными цветами. Происходит из пустынь Иджикаяна, где имеет очень дурную репутацию (и не на пустом месте, но об этом как-нибудь в другой раз). Одновременно с этим инграсиль является королевским деревом Шолоха. И символом Лесного королевства. Кафе «Стрекозиная кузина» – кофейня на углу возле Ратуши. Принадлежит нескольким феям, бывшим некогда стрекозиными наездницами. Размер кофейни сделан под людей, но весь настенный декор – преимущественно жокейский – родом из Зубастых равнин. Посетителям выдают лупы, если они хотят рассмотреть его получше. Клуб Приключенцев – популярное в Шолохе юношеское движение. Гордый девиз Клуба звучит как «Всегда готов!». Приключенцы носят желтые майки, свитера или дождевики – в зависимости от погоды. Манускрипт Вонойчи – иллюстрированный кодекс, написанный неизвестным автором на неизвестном языке с использованием неизвестного алфавита. Был найден в Шэрхенмисте в XV веке, а уже в XVI веке таинственно исчез – слухи гласят, он каким-то образом попал в другой мир. Шэрхен не успели расшифровать манускрипт, но не теряют надежды: они сделали много копий и теперь продают их в том числе как сувениры. Мастера Легких Мыслей – психотерапевты, работающие в Лазарете. Часто проходят практику в тюрьмах: облегчают гипотетические страдания заключенных. Озеро Истинных Намерений – магическое озеро в центре города Пик Волн в Шэрхенмисте. Отражает не только самих людей, но и навязчивые образы, которые живут в их мыслях. Эти образы не всегда получается истолковать – подсознание таинственно и непостижимо – но, так или иначе, в озеро заглядывают лишь смельчаки. Пик Волн – приморская столица Шэрхенмисты, находится на юго-западе острова Рэй-Шнарр. Пик Грез – скалистая столица Шэрхенмисты, находится в центре острова Рэй-Шнарр. Потаенный рынок – сумрачное, но колоритное место на западе Шолоха: пестрые шатры на дне туманного оврага, который скрыт от любопытных глаз за долиной папоротников. Там принимают валюты всех стран, торгуют диковинками и говорят исключительно шепотом. Основная часть посетителей – туристы. Рокочущие ряды – ночной черный рынок, расположен на набережной Топлого канала. Опасное место, элемент контролируемой шолоховской преступности. Не рекомендуем идти туда в одиночестве. Санация – это комплекс мер по оздоровлению организма. В магии – очистка человека от постоянно действующих чар. Стародольний язык – язык, на котором говорили в Срединном государстве в прошлой эре. Сейчас повсеместно используется для заклинаний. В современном Лесном королевстве, Рамбле, Асерине, Лютгардии и некоторых других государствах говорят на дольнем языке – несмотря на сходство названий, дольний язык значительно отличается от тезки. Туманное Нагорье – регион Асерина, знаменитый тем, что дождь идет там триста пятьдесят два дня в году. Чрево Шолоха – злачный район увеселений, расположен на востоке Шолоха. Шукка – быстроходный небольшой корабль, подходящий для морских путешествий. Есть паруса, но также может работать на магической тяге. * * * На этом заканчиваются записи, которые попали в руки садовницы Фэй Незабрин. – Что ж, господин Дахху неплохо пишет, – одобрительно и слегка растерянно пробормотала госпожа Фэй, читавшая их за завтраком. – Местами ересь, местами очень даже! Она осторожно сложила листки и отправилась из своего уютного домика в летний флигель поместья, в хозяйскую спальню. Госпожи Кадии, как обычно, не было, а из шкафа почему-то пропала зимняя одежда – ух ты! Куда это хозяйка намылилась в шубе в разгар лета?.. Фэй положила записки на стол, надела соломенную шляпу и пошла подрезать свои любимые розы. Такой чудесный июль на дворе, такая чудесная жизнь.

Антонина Крейн Шолох. Академия Буря © Крейн А., 2021 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021 * * * Предисловие. Добро пожаловать в Бурю! Пока жизнь Ловчих в Шолохе идет своим чередом и неизбежно разворачивается в сторону новых приключений, весь остальной материк Лайонассы тоже не скучает. Судьбы его жителей полны своих драм и загадок, которые иногда вплетаются в знакомое полотно. И, возможно, однажды самостоятельная история, случившаяся за сотни километров от Шолоха, в далекой островной академии, сыграет свою роль в судьбе Ловчих и хранителей. Так что добро пожаловать в Бурю! Пожалуйста, не забудьте назвать свое имя и род деятельности, когда будете пересекать границу королевства Асерин, что раскинулось на самом юге материка. 1. Новенькая на острове В Асерине вы можете получить высшее магическое образование в трех местах: в Королевском университете Минакора, в Пурпурном университете Саусборна и в Академии Буре, расположенной на удаленном острове Этерны. Энциклопедия «Доронах» под авторством Дахху из Дома Смеющихся Ладислава Найт облокотилась о шершавый борт корабля и с любопытством посмотрела на землю, выплывшую из-за горизонта. Остров Этерны! Настоящий край света – ниже на карте ничего и нет. Дикий берег, облюбованный рыбаками и магами. Три деревни, одна академия, две тысячи жителей и море надежд. Финальный пункт ее путешествия, яркий аккорд – по крайней мере, так задумано. Лишь бы все получилось… Девушка стояла одна на палубе крохотной шукки: остальные пассажиры сидели в кают-компании. Сплошь крестьяне, жители острова, они возвращались домой после ярмарки на материке. Ладислава смахнула с глаз светлую челку. В шерстяной пастушьей накидке было изумительно тепло, яркая бахрома по краю подпрыгивала на ветру в нетерпении: скоро уже приплывем? Маленький саквояж в руке был наполнен деньгами. Ладислава пока не знала, как распорядится свалившимся на голову богатством, но мысль о нем уже доставляла девушке удовольствие. Впрочем, не меньше радости дарил и пейзаж: море вокруг горело иссиня-золотым… За золото отвечал закат: солнце барахталось в мягких волнах, поблескивая от щекотки. Ему навстречу из-под воды выползала свинцово-мрачная тень, напоминая о неумолимо подступающей осени. Сам остров Этерны приближался, величаво набухая, будто сливки в руках умелой взбивальщицы. Странное это место, говорят. Древнее. Неприкаянное. Ладислава хотела достать блокнот и зарисовать остров на память, как вдруг… ВШШШШШУХ. Найт охнула и схватилась за борт, когда вода под кораблем стремительно стала убывать, бурля и заворачиваясь в темные спирали. За считаные мгновения по бокам от шукки появились острые скалы, похожие на каменные пальцы. Из кабины выскочил капитан. – Д’гарровы чародеи!!! ОПЯТЬ?! – взревел он, всплеснув руками. – Майверус! Быстро сюда! Спасай нас от рифов, живо! Со всех сторон повыбегали моряки, а из откинутой крышки трюма вылез пожилой колдун. Ругнувшись, он закатал рукава лоскутного свитера: на запястьях сверкнули два красных браслета-накопителя. Одной рукой маг ухватился за штурвал, другой начал выплетать узорчатый танец магической формулы. Вибрация! Удар! Судно скрипнуло и, закатив паруса, как глаза, стало медленно заваливаться набок. «Не спас!» – хладнокровно отметила Ладислава. – А-а-а-а-а-а! – дружно завопили пассажиры где-то в утробе шукки. Борт неумолимо взмывал вверх – соразмерно тому, как опускался другой. – Havern`oi, siib a`grah! – надрывался чародей у штурвала. – Kraa-kren, kraa-kren, kraa-kren! – Козлы! Все маги – козлы! Опять из-за них все пошло по жвылковой хряське! – стонал капитан, обеими руками вцепившись в борт рядом с Лади. Ладиславе тоже хотелось ругаться. Может, она даже научила бы моряка паре емких фраз – прямиком из жандармского корпуса, – но рот был занят: в зубах Ладислава сжимала перемычку драгоценного саквояжа. Так что Найт висела молча и недоумевала, ибо судно, встав почти вертикально, замерло. И больше не тряслось. О борта не бились волны, пробоин не наблюдалось. Как-то по-другому утлые шукки должны налетать на рифы… Ладислава скосила глаза на капитана. Он продолжал масштабно сквернословить, но в целом не казался героем чрезвычайной ситуации. Да и хоровое «а-а-а-а» из каюты теперь звучало бодро, как застольная песнь. Что за ерунда? И тотчас откуда-то снизу, из-под корабельного дна, донесся дикий, до нутра пробирающий рев. Очень обиженный, будто у самой земли-матушки отняли конфетку. – Тантаклина! – позвал маг. – Тантаклина, это я, Майверус Гринт! Пожалуйста, наклони голову чуть влево! Я сам недоволен – веришь? – РУ-У-У-А-Р! – утробно пожаловались волшебнику. После чего корабль еще раз дернулся и медленно выровнялся. – Жмыхову мать твою, Академия Буря! – смачно сплюнул капитан, поднялся и тотчас убежал куда-то на мостик. Ладислава с трудом разжала пальцы. Потом зубы. Взъерошила и без того дыбом вставшие волосы. Оглянулась. Все сохраняли завидное спокойствие. Несмотря на то, что… Девушка поперхнулась и протерла глаза. …Да, несмотря на то, что корабль теперь не плыл по Гремящему морю, а приклеился, как диковинная шляпка, к голове огромного кракена. Кракен сидел на дне морском – сильно обмелевшем – и, кажется, был крайне недоволен тем, что ему не хватает глубины, чтобы спрятаться с макушкой. Он раздраженно бил щупальцами по скалам, обнажившимся тут и там, и тихо гудел. Эдакий раздраженный младенец. К Ладиславе, изумленно перегнувшейся через борт, подошел корабельный волшебник. Его загорелая кожа была исчерчена морщинами, чей рисунок указывал: Майверус Гринт предпочитает не хмуриться, а улыбаться. Таким и старость не страшна. – Повезло, что кракен был рядом, – выдохнул маг, утирая пот со лба. – Кракенша, точнее. Ее зовут Тантаклина, и она весьма милосердное существо. Пересидим пару часов у нее на затылке, а как вода вернется – поплывем на берег. Где-то внизу, под кораблем, умостившимся на склизком затылке подводного чудища-амфибии (хвала небесам, что он умеет дышать и воздухом тоже), продолжался невиданный отлив. Убедившись, что ситуация штатная, Найт тотчас деловито поинтересовалась: – А почему капитан кричал, что виноваты маги? – Потому что мы действительно виноваты в таких отливах, – чародей пожал плечами. – Впрочем… Ты же в Академию Бурю едешь, да? Послезавтра начинается учебный год и все такое? Найт кивнула. – Там тебе все объяснят, – пообещал Майверус. А потом зевнул и при этом чуть не вывихнул челюсть. Ладислава увидела, что браслеты-накопители на его руке потухли. Энергия кончилась. Маг поморщился: – Пойду посплю, надо силы восстановить. А то большое заклинание призыва – вещь эффектная, но сложная. – Эффектная – это точно! – одобрила девушка. И спросила с надеждой: – А такому заклинанию можно научиться… за полгода? – За полгода? – маг аж рассмеялся. – Точно нет. Магия – это игра вдолгую. Кстати, приедешь в академию – передай от меня привет господину Берти Голден-Ха́лле. – Это кто? – Не скажу: не хочу портить тебе первое впечатление. Как показывает опыт, люди делятся на две категории: на тех, кто любит Берти, и тех, кто еще не успел его полюбить. Ладислава хмыкнула и подмигнула: – Вы же не хотели давать мне первое впечатление? – Ах, ну не старый ли я дурень… Все! Спать! Точно спать! – посетовал маг. Он попросил недовольного кракена «ссадить корабль помягче, когда вода вернется» и, зевая, ушел в каюту. Солнце уже закатилось. Последние отблески рыжины тянулись по осевшему морю, как тонкие волосы фатума. Остров Этерны стал в два раза выше, чем прежде. Береговая линия, раньше пологая, теперь возвышалась обрывистыми скалами известняка, выступившими из-за отлива. Скалы были усыпаны черными дырами… Хм. Пещеры? Ладислава Найт уселась на борт, перекинув через него ногу, как через седло. Всмотрелась в бугристую голову кракена, с усмешкой отметила сходство между чудищем и своим бывшим начальником, а потом, закрыв глаза, с наслаждением подставила лицо морскому ветру. Тик. Так. Тик. Так. * * * Вода не возвращалась очень долго. Уже совсем стемнело. Утомившийся кракен ворчал подводную песнь, которая проходила на самой границе слуха и вызывала странное чувство: интерес, смешанный с горечью. Пассажиры высыпали на палубу и курили трубки, посмеиваясь и глядя на жизнь весьма благосклонно. Оранжевые огоньки и резкий запах дешевого табака висели над ночным морем, затянутым немилосердным туманом – и черный бархат подступался к ним со всех сторон, мягко душил молчанием, заставляя думать, что мир здесь заканчивается. Жизнь заканчивается. Одно лишь маленькое судно – и чернота вселенной вокруг. «Как вообще в таких условиях можно смеяться» , – отстраненно подумала Ладислава, давно уже молча сидевшая у перил. Когда шукка все-таки пришвартовалась, Найт ждала неприятная новость. В рыбацкой деревне был всего один двор перевозчиков – и тот закрылся на закате. Как и вообще все вокруг. Порт встретил гостей безжалостной тишиной. – Мы тут рано ложимся. Главный секрет хорошего сна: засыпать и просыпаться в разные дни, – шепотом пояснил один из матросов. – Боюсь, вам придется идти в академию пешком. Вас магическая дорожка выведет, не заблудитесь. – И долго идти? – Часа два. – Через лес? – Нет, лес быстро кончится… Потом холмы, кипящие скалы, болото, низина вереска и снова небольшой лесок – сосновый. Но вы не волнуйтесь: в отношении преступников у нас на Этерне безопасно. Даже для такой благородной госпожи! Мы просто слишком ленивы, чтобы разбойничать, – самокритично отметил рыбак и, зевая, ушел во тьму. С «благородной госпожой» он погорячился, конечно. Перепутать Найт с аристократкой было сложно. Во-первых, военная выправка. Во-вторых, растрепанные платиновые волосы, небрежно отрезанные по плечо. В-третьих, шэппар – свеженькая (и единственная) одежная любовь госпожи Найт. Куплен позавчера. В количестве семи разноцветных штук – на все дни недели. «Шэппарами» назывались толстые шерстяные накидки в форме огромных прямоугольников, с глубоким капюшоном и обильной бахромой по краю. Вообще этой пастушьей одеждой славились горы Асерина: толстые, непродуваемые и очень яркие, шэппары помогали козочкам видеть «начальство» издалека. И прятаться от него ловчее… Для города шэппар был эксцентричным выбором. Люди морщились, но Ладислава чихать на это хотела. Ей нравилось. Остальное не важно. Все эти яркие этнические узоры выгодно отличались от той строгой жандармской формы, которую Лади носила раньше. Радовали глаз и душу. В некотором смысле шэппар напоминал: бери от жизни все – и спирали, и круги, и крестики, и даже нашивку звезды, если очень хочется. А еще под объемной накидкой удачно прятался кинжал, с которым Ладислава не расставалась и который придавал ей уверенности в такие моменты, как сейчас: когда надо ночью пересекать дымные болота на острове, имеющем крайне неровную репутацию. Найт подхватила саквояжи – два больших и маленький – и двинулась по сияющей дорожке, услужливо скакнувшей ей под ноги. Ладислава пока что не умела колдовать. В государстве Асерин вообще немногие учатся магическому ремеслу – в отличие от восточных стран материка, таких как Лесное королевство и Шэрхенмиста. Впрочем, теперь, в академии, Найт попадет в стопроцентно колдовскую среду. Впору было бы занервничать, но девушка чувствовала лишь приятное возбуждение. Идти по острову в одиночку она тоже не боялась. Верила, что может за себя постоять: за спиной три курса в военном университете, отец был шерифом, мать – стражем границ. В лесу тропинку подсвечивали маг-колокольчики, растущие по обочинам. Цветы загорались, когда Найт подходила, и тихо гасли у нее за спиной. Казалось, лес идет вместе с Ладиславой. Это было красиво, но небезопасно: путника видно издалека, засаду можно на раз-два сделать. Найт рефлекторно сошла с тропинки и пошла параллельно ей, в уютной темноте. Накрапывал мелкий, деликатный дождик. Такой стеснительный, мол, я вам не помешаю, нет? Точно нет? Хотите, не буду капать, просто зависну моросью? У вас такие необычные глаза, девушка; а кожа светлая, как драконья кость; и волосы – ах какие у вас густые, пушистые волосы, позвольте я усыплю их жемчужным бисером небес?.. В общем, когда сквозь темные ряды сосен проступили очертания замка, Ладислава уже была истинной дочерью дождя. Восемьдесят процентов воды – удел человека – превратились в ней в добрые девяносто. Вдруг впереди зажглась другая маг-дорожка, освещенная цветами. Кто-то еще гулял по лесу в этот неурочный час. Ладислава замерла в кустах бересклета. По дороге шел высокий светловолосый мужчина. Он был одет в шелестящий зеленый плащ-летягу с треугольным капюшоном, штаны с завязками на щиколотках и шерстяную майку с высоким горлом. Мягкие полусапоги покрывал узор в виде листьев. Судя по стилю костюма, мужчина то ли приехал из Шолоха, то ли просто любил те далекие земли. Его породистое, гордое лицо отличалось идеальной симметрией, а на плече незнакомца сидел черный ворон с красными глазами. Кроме того, от мужчины веяло неясной опасностью: после практики в злачных районах Ладислава ощущала такие вещи на ура. Девушка прищурилась, всматриваясь внимательнее. Тропинка вела чужака не из деревни, а откуда-то сбоку, со стороны скалистого центра острова. Но, как и Ладислава, он определенно держал путь в академию. Более того, на его плаще вдруг блеснул кафедральный значок. Значит, это преподаватель? Между тем мужчина явно был чем-то взволнован. Он покусывал тонкие губы и хмурился. Обращаясь к птице, незнакомец задумчиво протянул: – Что ты думаешь об увиденном, Кори? Рискнем ли мы дерзнуть и провести такое исследование?.. – Кар-р-р-р! – хрипло одобрил ворон. Вдруг веточка хрустнула под туфлей Ладиславы. – Кто здесь? – незнакомец мгновенно вскинулся, зажег меж ладоней пульсар. Ворон слетел с его плеча и, сверкая глазами, как угольками, с яростным карканьем рванул аккурат к Ладиславе. Девушка быстро шагнула назад, в глубь куста. Но, к ее вящему удивлению, нога не нащупала землю. Пеплов бересклет рос на обрыве. С трудом удержавшись от вскрика, Ладислава кубарем покатилась вниз по покатой, мягкой и – к счастью! – почти голой почве. По дороге Найт старалась: – молчать; – все так же крепко держать чемоданы; – сгруппироваться, чтоб сохранить шею в целости. Последние два пункта слегка противоречили друг другу, но Ладислава любила невыполнимые задачи. Наконец дно оврага было с успехом достигнуто. Замерев в какой-то жутко неудобной позе, девушка перевела дух. Хлопанье зловещих крыльев отсутствовало. Крики «Убей ее, ворон, убей!» – тоже. Видимо, преподавателя и птицу вполне устроил самоустранившийся свидетель Хрен-Пойми-Чего… Тучи уже ушли. Звездное небо над головой было демонически привлекательным. Россыпь южных созвездий мерцала и переливалась всеми оттенками серебра – предпоследний день августа, хочется поблистать напоследок, до того как дымчатая пелена холода потушит этот свет. В лесу и сейчас темно, хоть глаз выколи, а скоро… – Какие у тебя острые лопатки! – весело сказал чей-то лирический тенор из-под Ладиславы. – А попа мягкая. Привет! А над ухом раздалось собачье: – Гав! Вот тут-то самообладание Найт и дало деру. Девушка взвизгнула, когда человек под ней зашевелился вдобавок к своим словам. Кажется, этот – уже второй за ночь – чужак хотел еще что-то сказать, но не успел. Ладислава резко привстала на локте («Ауч!» – воскликнул тенор, которому локоть уперся в солнечное сплетение) и с разворота залепила мужчине хорошенький жандармский «хук». Дружелюбный незнакомец охнул от неожиданности и хотел схватить Ладиславу за запястье, но она уже вскочила и бросилась прочь. Большие чемоданы остались в плену оврага, зато маленький саквояж болтался в руке улепетывающей девицы. Ну и ладно, он ценнее. Пес чужака – кажется, он принадлежал к какой-то маленькой породе – залаял, но в погоню не бросился. – Хей! – кричал незнакомец вслед Ладиславе. – Подожди! – Маньяк! – отозвалась Лади, ускорившись. – Я не маньяк! Я готовлюсь к семинару по техникам наблюдения!.. А ты не туда бежишь, ау! Академия слева! Девушка на ходу скорректировала направление. Сзади раздался ехидный собачий лай, которому вторил громкий хохот мужчины. Отвечать им Найт не стала. Только минут через двадцать Ладислава – грязная, измотанная и с антуражной прической (веточки в роли шпилек) – подгребла к высоким кованым воротам. За ними виднелась – ура! – Академия Буря. 2. Спальня номер тринадцать Легенды гласят, что давным-давно, еще до богов и драконов, наш остров был полон жизни. Но когда пришел черед новой эпохи, жившие здесь существа пропали, а сама Этерна уснула. Заблудившиеся в скалах путники иногда видят призрачный образ дремлющей девы – воплощение острова. Если подойти к ней, она исчезнет. Из учебника «Наследие Этерны» Ладислава все топталась у ворот. Она уже раз двадцать нажала на кожистую кнопку маг-звонка, но никто не спешил ей навстречу. Девушка прижалась лбом к вензелям, имитирующим морские волны, и сосредоточенно вглядывалась в темноту, где притаилась академия. Впереди была широкая подъездная аллея. По бокам от нее росли корабельные сосны, островерхие кипарисы и дубы, опаленные алым. Из земли вверх тянулись синеватые кристаллы, похожие на расколотые леденцы. За деревьями маячили постройки – коттеджи, теплицы, амбары… А прямо по курсу высился замок. Академия, украшенная витиеватыми башнями, балкончиками, зубцами и подвесными мостиками, делилась на два крыла – Рассветное и Полуночное. Где по дороге потеряли «закат» и «полдень», Ладислава не знала: рекламные проспекты – единственное, что она успела изучить до приезда сюда – молчали об этом. В Рассветном крыле проходили занятия. Сейчас оно молчало, уставившись в ночь пустыми глазницами окон, и герб, вывешенный на самой высокой из башен, тихо посапывал, оплетая флагшток, как одеяло – ноги беспокойного сновидца. Полуночное крыло отводилось для комнат студентов, поэтому сегодня, в последний день заезда, его изнутри подсвечивали лампы и народное воодушевление. По закрытым шторам бегали, танцевали и суетились тени прибывших адептов. Странные, изломанные силуэты. Но вряд ли настолько изломанные, как ты, да? Боги-хранители, лишь бы никого из знакомых не встретить. Наконец Ладиславе надоело ждать, топчась у ворот. Девушка прижала ладони рупором ко рту. – Ау! – заорала она. – К вам новая студентка! Я хотела грызть гранит науки, но могу начать с ворот, если не откроете! Уже ем! Ом-ном-ном! – А ты что, тролль, что ли – чугуном питаешься? – сбоку из темноты вдруг бесшумно вынырнул невысокий, плотно сбитый парень. В руках у него загремела, будто спохватившись, огромная связка ключей. Ладислава вздрогнула от неожиданности: – Нет. Я человек. Но очень целеустремленный. – Ишь! – фыркнул парень, подыскивая нужный ключ. – Ну проходи, человек… Ворота с пронзительным скрипом открылись. Сторож снял с ремня маг-светильник и, постучав по стеклу, пробудил свет. Шар тотчас разгорелся синевато-зеленым. Пейзаж и парень, до того весьма смутные, проступили во всей красе. У сторожа оказались желтые глаза, серо-коричневые волосы, похожие на перья, и большие уши. Лицо было открытое, дружелюбно-симпатичное. Одежда мешковатая. Найт дала ему лет двадцать пять навскидку. – Идем! – сказал парень. Глянул на девушку и тотчас ойкнул: – А что у тебя с глазами? – Это врожденное, называется гетерохромия, – привычно буркнула Лади. И действительно, одна радужка у нее была темно-синяя, вторая – зеленая. Ладислава не знала, скольких людей в своей жизни она научила слову «гетерохромия» благодаря данной особенности. Притом это был чуть ли не единственный научный термин в ее простом жандармском лексиконе. Найт и сторож пошли к академии. Хм, раз «маньяк» тоже отсюда, надо будет его найти. По фингалу. Узнать о судьбе чемоданов. И, наверное, извиниться. Меж тем вихрастый ключник как-то по-птичьи раздулся: – Меня зовут Стэн Хлестовски, ко мне на «ты», – гордо заявил он. – Я сторож, библиотекарь, ночной человек, колдун и заместитель леди-ректора Элайяны. Я мастер количеств! Ты не найдешь никого, кто делал бы больше, чем я, вот. «А про качество он помалкивает», – усмехнулась Ладислава. Когда она представилась в ответ, Стэн с хрустом почесал вихрастый затылок: – Кажется, я помню твое имя, – протянул он. – Это ты бросила четвертый курс в военном университете и перевелась к нам на первый год? С потерей трех лет, да? Лади видимо напряглась. – Да. Я, – поколебавшись, ответила она. – Мощно! А ведь ты даже уже на профильную стажировку в Саусборне успела устроиться… Что-то там в порту. Таможня? – Отлов пиратов и контрабандистов, – медленно протянула девушка. – Обалденно! – Не сказала бы. А откуда ты про меня знаешь? Вдруг у них на острове в ходу саусберийские газеты? Заметка про ситуацию госпожи Найт была совсем крохотной, втиснута как дополнение к эпитафии шефа, но… Если кто-то на Этерне видел статью… Сердце Лади болезненно сжалось. Стэн пожал плечами. Дважды. – Я ставлю печати на документы о приеме новых студентов. Ну и читаю помаленьку. Люблю читать. – Любишь читать документы? – Да что угодно. Я в плену у буковок! Когда они сложены в слова, то иногда такие вкусные – как лягушки. «Странное сравнение», – передернулась Найт, у которой лягушки занимали нижнюю строку в списке гастрономических радостей. А то и вовсе обретались на другой, нежелательной стороне листа. Стэн и новенькая подошли к замку. В призрачном лунном свете он выглядел древним великаном, уснувшим на лугу и обратившимся в камень – слишком цепкими оказались сны, не удалось проснуться. – Так почему ты перевелась? – спросил липучка-Стэн. Ладислава раздосадованно крякнула. С другой стороны, они все захотят знать. Нужно смириться с этим, научиться говорить правду так, чтоб не вызывать дальнейших расспросов. Чтобы самой не думать об этом лишний раз. – Скажем так: мне всегда нравилось волшебство. И море. Хочу учиться магии и гулять на пустынном берегу, – твердо заявила Найт, глядя на академию, которая теперь нависала над ними, как скала. – Мой отец говорил: однажды ты понимаешь – надо перестать ждать и начать делать то, что хочется. Судя по всему, у меня наступил этот момент. – Волшебство и море у нас имеются, да, – чинно кивнул Стэн. Слова Найт не показались ему странными, и девушка заметно повеселела. – Кстати! – вспомнила Ладислава. – Я приехала так поздно, потому что наш корабль попал в грандиозный отлив. Вода опустилась… не знаю… на много метров. Это вообще нормально? – Вполне, – кивнул Хлестовски. – Остров Этерны всегда резко реагирует на излишки магии. А сегодня академию пробудили после летнего – дохлого – сезона. Маг-уборка, зачаровывание аудиторий против списывания, изгнание пришедших за лето сущностей… Куча заклинаний сразу. Вот Этерна и расстроилась, поджала море вместо губ. – И часто она расстраивается? – Несколько раз в год. Когда мы активно колдуем. Праздники, сессия. Лекции после вечеринок. – Э? – Тогда нужны массовые чары бодрости под кодовым названием «спички в глаза», – пояснил Стэн. Они поднялись к высоченным резным дверям академии. Хлестовски, хвастаясь перед новенькой, осветил фонарем круглый герб, выбитый на створках: десятиконечная звезда, а в ней – штормовое море и маяк, от которого вместо света разлетаются спирали заклятий, похожие на ракушки. – Добро пожаловать в магическую Академию Бурю! – торжественно объявил Стэн. * * * Внутри все оказалось именно так, как и представляла Ладислава. Редкий случай, когда предсказуемость – это хорошо, потому что Найт была мастером спорта по завышенным ожиданиям. – Ого, – оценила Лади, бахая саквояж на паркет. – Так и живем, адептка, так и живем, – одобрительно пробухтел Хлестовски. Главный холл замка был весь увешан роскошными сине-зелеными гобеленами. – Это для тепла, – пояснил Стэн. – Зимой тут холодно, жуть. Высокий потолок обшили деревянными панелями: каждый лакированный квадрат изображал какое-нибудь магическое существо, нарисованное в средневековом стиле. Здесь имелись келпи, единороги, волшебные птицы иррин, какие-то смешные мохнатые существа… Некоторые панели были наглухо закрашены. Интересно почему? Потрескивающие маг-светильники спускались на длинных медных крючьях, похожих на якоря. Всю дальнюю стену затянуло огромное зеркало, покрытое черными пятнами древности, перед которым вырастали три винтовые лестницы – они вились и изгибались, как навеселе, и штопорами вкручивались в потолок. А направо и налево из зала убегали лестницы совсем другого жанра: широкие, пологие, прямые. Стэн поманил Ладиславу к западным ступенькам, укрытым ковром. – Мы идем в Полуночное крыло. Найдем тебе спальню, – пояснил сторож. Он шел, медленно перебирая ключи. Судя по наморщенному носу, Хлестовски сосредоточенно о чем-то думал. – Если честно, я не помню, какая комната полагается тебе по документам, – наконец, вздохнул Стэн. – А идти в кабинет леди-ректора неохота ночью. Давай поселим тебя во-о-от сюда… Он наугад выхватил старый ключик, изъеденный ржавчиной. Протер его рукавом. Рыжие чешуйки остались на ткани, и Ладиславу озарило, откуда взялся такой непонятно-бурый цвет у одежды Стэна. – Спальня номер тринадцать, – возвестил парень. – Это в Хромой башне. Так себе покои, конечно, невзрачные; и ванная не ахти, но… – Но мы же можем выбрать другой ключ? – встрепенулась Найт. – О нет. Нет-нет. Я всегда доверяюсь богу-хранителю Рэндому в важных вопросах. – А здравому смыслу? – заволновалась Лади, которой сильно не улыбалась перспектива убогой ванной. – Твоя комната – номер тринадцать! Я решил! – категорично отрезал Стэн. От укола его добродушие лопнуло, обнажив скрытое упрямство. – Так, Хромая башня у нас там… Они резко свернули куда-то вбок и вновь пошли по коридорам, застеленным темными коврами. Чем дальше уходили от главного входа, тем ниже становился потолок. Факелы горели уже не так ярко, в стенной обшивке выл сквозняк и скреблись мыши. Вдруг одна такая серая мышка выбежала из-за декоративных рыцарских доспехов, с писком проскользнула между ног у Хлестовски и скрылась за поворотом. Найт проигнорировала животное, но сторож-библиотекарь-мастер-количеств нахмурился. – Пойду разберусь. Ишь! – заявил он на полном серьезе. – Э. С мышью?.. – А то. Держи ключ. Тебе прямо, налево, вверх, снова налево, направо, налево, вверх до конца. Завтра в девять – общее собрание студентов в Великой Трапезной, не опаздывай. И Стэн погнался за грызуном. Ладислава проводила сторожа удивленным взглядом. Впрочем, он эволюционировал в понимающий, когда Стэн миновал особо яркий фонарь. Потому что тень ключника, упавшая на ковер, оказалась тенью птицы. Совы, если быть точным. Желтые глаза, значит… Серо-коричные вихры и лягушки в роли десерта. – Ночной человек, вот оно что! Так бы и сказал: оборотень летучий, перистый, – пренебрежительно фыркнула Найт. Потом она зевнула и попробовала вспомнить, какие именно налево-направо-в-задницу ей готовила ночь грядущая. Конечно, она заблудилась. * * * Ладислава совсем умаялась. В Хромой башне не нашлось никого, кто мог бы подсказать дорогу. Коллеги-адепты сидели по комнатам – и комнаты их располагались в других корпусах. Наконец Лади без сил притормозила у скульптуры дракона и огляделась, прикидывая, на каком ковре мягче спать… И тотчас с изумлением повернулась к окну, привлеченная странным звуком. Окно было задернуто портьерами, но даже сквозь плотную ткань было слышно, что по ту сторону шумит море. Этот звук ни с чем не спутаешь. Странно: Найт читала, что от академии к пляжу идти минут пятнадцать, а грохот волн такой, будто… Ладислава решительно обогнула дракона, отдернула шторы и распахнула створки. – Ох! Соленые брызги прилетели ей прямо в разгоряченное долгим подъемом лицо. Дождь давно кончился, и небо расчистилось, выставив на прилавок все-все самоцветы-звезды, что горели на острове. Полная луна – неожиданно крупная, с красноватым боком – низко зависла над морем. Оно, в свою очередь, с тихим рокотом перебирало волны, как камни, и слабо светилось – из-за стай шебутного планктона. Море было прямо под Хромой башней. Точнее, не так: там, за окном, не было ничего, кроме моря. И замка тоже не было. Только вода и ветер. Ладислава перегнулась через подоконник, изумляясь тому, как он висит прямо во влажном воздухе… – Не вывались-с-с, – вдруг сказали за спиной у Ладиславы, тем самым чуть не добившись обратного эффекта. Девушка качнулась назад и рефлекторно прыгнула в боевую стойку, раскорячившись, как морская звезда в таверне. Скульптурный дракон закатил глаза: – Ты меня побить решила? Руки отшибешь, я мраморный. И оживленный. И чтоб никаких: «Ути-пути, говорящая зверушка!» Это оскорбительно. Я хоть и камень, а мыслю не хуже прочих. Даже лучше. Рынок думающих существ в наше время почти пуст, так что я с удовольствием занимаю в нем нишу. Уяснила, блондиночка-с? Когда дракон говорил, его морда двигалась очень медленно. Будто муха возилась в блюдечке из-под варенья: с трудом, но с удовольствием. – Так что закрой свой рот-с-с. И окно закрой, у меня артрит-с. – Это в каком месте? – Ладислава скептически оглядела единое мраморное полотно, составляющее ящера. – Вот молодежь-с… – вздохнул дракон. – Никакого уважения к старости. Ладислава закрыла окно. – Почему там вода? – деловито спросила девушка. – Потому что даже у изгоев есть свои достоинства. Это я о Хромой башне-с: окна здесь затейливые – они подменяют сад на море, когда им хочется. – То есть это иллюзия? – Пффф! Это – группа блуждающих порталов. Вывалишься – придется грести назад вручную-с. А судя по тому, какие у тебя хилые ручки-с – ты быстро утонешь. Или тебя нагонит жраль-акула. Или запутаешься в яд-водорослях, и они утащат тебя к ундинам на поздний ужин-с. Хотя погоди… – дракон передумал. – Ты же высоту видела? Даже грести не придется. Сразу разобьешься. Так что мой совет-с: любишь море – смирись со скорой смертью. Лицо Ладиславы – обычно либо сосредоточенно-упрямое, либо улыбчиво-беззаботное, – болезненно дернулось. Ох дракон… – И да. Оплату за свои мудрые мысли я беру камнями – я их ем. Найт тряхнула волосами, отгоняя дурные мысли – жмых вам, а не моя головушка! – и щелкнула ящера по носу: – Платить за непрошенные советы?.. Щас! Хочешь камень, тогда скажи: где мне найти спальню номер тринадцать? И она на раскрытой ладони показала ящеру ключ. Дракон сначала обиженно надул щеки, а потом сфокусировался на этом ржавом безобразии и вдруг пакостно захихикал. Смех у него был – будто щебень о черепицу кидают. – Стэн-с-с поселил тебя в тринадцатую? Ай, безмозглая птица! Зайди за тот гобелен и попадешь аккурат к своим высочайшим, хех, покоям-с-с. Интонация не предвещала ничего хорошего. – Что не так с комнатой? – Лади нахмурилась. – Принеси камень – обсудим-с. Дракон закрыл глаза и замер. Девушка настойчиво постучала костяшками пальцев по его чешуйчатому лбу, но даже это не пробудило вредный реликт. Делать нечего: госпожа Найт пошла к указанному гобелену и с подозрением нырнула за ткань, рассыпающуюся от древности. * * * Вопреки опасениям, коридор, в котором располагалась тринадцатая спальня, выглядел очень прилично. Двери в комнаты, мимо которых проходила Найт, были закрыты, из-под них тянуло острым запахом зелий для уборки и свежей краской. Ладислава подошла к номеру тринадцать и постучалась: она читала, что в Буре студенты живут по двое. Изнутри никто не ответил, и тогда Найт отперла дверь ключом. – Вот это для Стэна «невзрачно»?! – охнула девушка, заходя. Комната была шикарная. Новые светильники, пушистый ковер, две кровати с тяжелыми алыми балдахинами. Огромный книжный шкаф. Во всю стену – изящная фреска с изображением шести богов-хранителей, гуляющих по лесу. При виде такого искусства Ладислава иронично вскинула брови: ничего себе у нее компания. И зачем, интересно, это сделано? Кто-то всерьез верит, что суровый лик паладина Карланона или пророка Теннета, бредущих под руку под чащобным сводом, помешает ей взять от студенческой жизни максимум наслаждений? Ну-ну. Найт фыркнула и отвернулась к окну. За ним – снова море… Причем здесь окно было распахнуто во всю ширь, и свежий ветер ловко перебирал белые занавески, которые мялись, шептались и жеманничали в его невидимых руках. А еще, судя по вещам, разбросанным тут и там, у Ладиславы определенно имелась соседка. Правда, сейчас ее в комнате не было. И где же она бродит в ночи? Найт на всякий случай подошла, выглянула наружу: вдруг там соседушка тонет вовсю? Но за окном было мирно и пусто. Только звездная россыпь привычно схватила Ладиславу за горло – невыносимой своей красотой, выворачивающей душу. Раньше Лади и не думала, что красота и боль так часто идут рука об руку. Но в последнее время ей казалось, что они практически неразрывны. Зато при виде ванной комнаты настроение у госпожи Найт взлетело беспечной праздничной шутихой. На такие интерьеры она и не надеялась! Лади не меньше получаса плескалась и фыркала в горячей воде, напевая портовые песенки. Потом она натянула шелковую пижаму – по счастью, та лежала в маленьком, «спасенном» саквояже, – и долго еще сидела на бортике перламутровой ванны: расчесывала волосы, мурлыкала себе под нос. Наконец, розовощекая и разомлевшая, она была готова ко сну. Лади приоткрыла дверь в спальню очень медленно, бесшумно, наслаждаясь тем, как тонко смешивается внешний холод с клубящимся паром, затянувшим ее морское царство. Стайка приятных мурашек пробежалась по спине, и Найт шагнула в комнату. И, увидев, что впереди, застыла на пороге с отвисшей челюстью. 4. Близнецы с секретом Чем хорошо зеркало, так это тем, что, если ты расплачешься – оно поддержит. Чувствуешь себя не таким идиотом, да? Чеврин Гофшиц, драматург Шолоховской оперы Посреди ее спальни стоял абсолютно голый юноша. Он замер перед зеркалом-трюмо, закрыв глаза рукой – как будто сам с собой в прятки играл. Странные обнаженные прятки. Три, два, один… Я иду искать. Пальцы раздвинулись, явив зеркалу внимательный, сосредоточенный глаз. – Какого д`гарра? – рявкнул юноша, потому что глаз тот, не будь дурак, мгновенно засек в отражении Ладиславу. – Вот-вот! – не растерялась Найт и уперла руки в боки. Парень был красивый. Темноволосый, высокий и статный, сильно взлохмаченный. Длинноно-о-огий. Судя по возрасту – адепт. Поняв, что Ладислава со своей стороны не спешит менять ситуацию, молодой человек в два прыжка оказался у кровати и прикрылся балдахином. Золотые кисти закачались у его колен, как юбка степной танцовщицы. – Что ты здесь делаешь? Гостей не планировалось! – возмутился брюнет. У него были большие, оленьи глаза холодного серого цвета – как то самое море за окном. Лади двинула бровью: – Только не говори мне, что это и твоя спальня тоже. Потому что вон те платья на кровати – явно женские. Жаль, если их носишь ты. – Это не моя спальня, – прорычал адепт. – Тогда… – Лади набрала в грудь воздуха и сымитировала его тон: – «Что ты здесь делаешь? Гостей не планировалось!» Они молча уставились друг на друга. Взгляд у юноши был странный: ярость, смешанная с неловкостью и… будто страхом разоблачения. Такие взгляды встречались у пиратов-контрабандистов, которых Лади отлавливала в порту Саусборна. У тех, у кого не то что двойное, а даже тройное дно в кораблях. Иногда четверное. Сами удивляются. Юноша шумно выдохнул через ноздри, переступил с одной босой ноги на другую, огляделся как бы в поисках решения, но, увы, ничего не нашел. – Это комната моей сестры, – медленно сказал он. – Я просто использую ее… в своих целях. – Предполо-о-ожим, – протянула Ладислава, застегивая пижаму еще на одну пуговицу. На всякий случай. Может, все-таки одного маньяка ей эта ночь подсунула? Они продолжили молча смотреть друг на друга. Эдакое обнюхивание на расстоянии. Не совсем честное, потому что приличия – их остатки – не позволяли Ладиславе опускать взгляд ниже шеи юноши. А любопытство, наоборот, так и требовало немедленно расширить перспективы. – Жмых! – наконец выругалась Лади. – Может, ты оденешься? А то я рискую приобрести косоглазие при нынешней диспозиции. Незнакомец усмехнулся и будто оттаял. – Меня зовут Фрэнсис, – представился он. – Я Ладислава. – Возвращаясь к вопросу: оденусь-то я с удовольствием. Только ты отвернись. – Зачем? Я вроде и так уже все видела. Незнакомец вскинул бровь высоко-высоко… Лади фыркнула и крутанулась на босых пятках. Сзади послышался шорох тканей. – Спасибо, Ладислава. И да, через несколько минут придет моя сестра. Не говори ей обо мне, пожалуйста. – Хм. А можно я буду тебя этим шантажировать? – воодушевилась Найт. – Я еще никого никогда не шантажировала. – Нельзя. – Точно? – Однозначно. Найт разочарованно вздохнула. * * * Когда Фрэнсис оделся, Ладислава уже решила: она будет с ним флиртовать. Без вариантов, будет. Слишком мало времени, чтобы нет. Правда, флирт у прямолинейной госпожи Найт был специфическим. Люди думали, что она их отчитывает. – Итак? – Лади сложила руки на груди, в упор разглядывая студента. – Почему же твоя сестра не должна узнать о том, что ты обожаешь любоваться собой в чем мать родила? Ты используешь ее комнату без разрешения? Фрэнсис закатил глаза. В черном гибриде сюртука и мантии он выглядел восхитительно. Настоящий высокородный аристократ, хоть сейчас во дворец посылай. Или где там еще знать обитает? Казначейство? Церковное управление?.. Фрэнсис кашлянул: – Сестра не против. Но проблема в том, что никто не должен увидеть меня. Так что мы скажем, что ты пришла уже после. Найт сощурилась, но решила пока не уточнять детали. Просто с размаху запрыгнула на свою кровать. Та встретила ее теплейшими объятиями. – А мне говорили, этот корпус очень плох, – отметила Найт, щупая дорогой матрас. Фрэнсис пожал плечами: – Ремонт закончился на днях. Не все в курсе. – Ну уж Стэн – заместитель леди-ректора – должен знать? – Главное, что леди-ректор знает, – не согласился юноша и отвернулся к окну. А потом захлопнул его. Урчавшее море заглохло. И вдруг… Растаяло, как свежая акварель под дождем. За стеклом медленно, триумфально проступил сад академии. Темная гуща деревьев, сверху похожих на брокколи; озерцо, поблескивающее под луной; смутные очертания коттеджей. Ладислава, не веря, подошла. – Значит, это действительно блуждающий портал? – протянула девушка. – Да. – Я думала, такого в принципе не бывает. – Этерна – особое место, – пожал плечами Фрэнсис. – Насколько я знаю, таких порталов тут несколько. Прыгают по этажу, когда окна закрыты. Хотя, конечно, слово «портал» тут зря применяют: окна ведут в море, а не в другой мир. Но так уж сложилось. Он, даже не взглянув на сад, развернулся спиной и оперся о подоконник руками. Ладислава глянула на слабое, призрачное отражение его лохматого затылка в стекле. У Фрэнсиса была такая идеальная форма головы, что Найт невольно захотелось его побрить – под священника. – Эй, – сказала она, постучав юношу по плечу. – Если что – я все-таки не буду тебя шантажировать. И никому не скажу. Все имеют право на маленькую тайну. Мне ли не знать. Брюнет посмотрел на нее искоса. Взгляд у него был тяжелый. Найт подумала, что поторопилась с физическим контактом, но юноша вдруг улыбнулся и кивнул: – Я тоже так считаю. Тотчас в дверь постучались. – Фрэ-э-энс! Ты там как? Уже можно? – раздался взволнованный женский голос. – Тисса, у нас гость, – предупредил парень и мгновенно подобрался. В спальню влетела девушка: хищная и потерянная, как черная птица, рыскающая в ночи. Короткое трикотажное платье, поверх – вязаный кардиган до пола, все в темно-синей гамме. Высокая, гибкая, с темными вьющимися волосами. Часть из них девушка скрутила на макушке в клубок, остальные свободно спадали до талии. Круглые очки-всезнайки в толстой оправе подчеркивали форму носа – с благородной горбинкой. Девушка уставилась на Лади, как на привидение. Шокированно. Не зная: бежать или нападать. – Ладислава, позволь познакомить тебя с Тиссой. Мы близнецы. Тисса – это Ладислава, – высокопарно представил Фрэнсис. Тисса сделала реверанс в столичном стиле и бросила быстрый взгляд на брата. Фрэнсис кивнул: все под контролем. – Только я не гость, – сказала Лади, широко улыбнувшись. – Я тут живу теперь, – и она демонстративно помахала ключом, взятым с тумбочки, как иной тернасец машет упряжкой от своего боевого скакуна. – Со мной? – Тисса напряглась. – Я думала, я буду жить одна! – Ну… Меня сюда поселил Стэн Хлестовски. Впрочем, он достал ключ наугад – то есть, простите, «по воле бога-хранителя Рэндома»… – дурачась, Лади легкомысленно коснулась лба сведенными кончиками пальцев, – видать, бог ошибся. Но Тисса вдруг тоже коснулась лба в молитвенном жесте. Куда серьезней. – Боги не ошибаются, – отрезала она. Так жестко, что в комнате на мгновение пахнуло инквизицией. – Никогда не ошибаются. – Э-э-э, – Ладислава сначала опешила, потом иронично улыбнулась уголком рта. – Ну, в таком случае мне и впрямь суждено жить тут, верно? – Верно, – поколебавшись, согласилась близняшка. – Тис! – Фрэнсис сделал страшные глаза. – А что? Раз на то воля хранителей, это может быть промысел на удачу, – девушка пожала плечами и с любовью оглянулась на стенную фреску. Фрэнсис на секунду сокрушенно накрыл лицо ладонью. Потом вымученно улыбнулся Ладиславе, которая с жадностью следила за странной перебранкой. – Будете липовый сбор? – спросила Тисса, подходя к столу. Там среди множества инструментов для зельеварения притаился хорошенький серебряный чайник. – Соглашайся, Лади. У Тиссы много минусов, но в зельях и липовом сборе она разбирается, – вздохнул Фрэнсис, падая на кровать. Тисса швырнула в него полотенцем. Потом по щелчку зажгла под посудиной маг-огонек, придирчиво понюхала разные колбочки и миски, отыскала три пиалы, более или менее похожие на чашки (из одной пришлось высыпать сухие василисковы лапки), и вскоре разлила всем янтарно-желтый напиток. – А вы давно в академии? – спросила Найт, дуя на обжигающий липовый сбор. – Несколько дней назад приехали, – сказал Фрэнсис. – Мы новенькие. Перевелись сюда из Минакора. – Тисса с прямой спиной села на стул, такой неудобный, что он был похож на пыточный агрегат. – Будем учиться на пятом курсе. Найт удивленно отхлебнула из химической чашки. Так-так! Во всем королевстве Асерин было только три учебных заведения, где готовили магов. Два из них – университеты в столичном Минакоре и портовом Саусборне, – считались очень престижными. На любой их факультет (хоть магический, хоть какой) было сложно поступить: там учились отличники пополам со знатью. А вот третья школа – Академия Буря – была куда проще. Здесь обучали только колдунов: узкий профиль, специализация, – звучало серьезно, но по факту диплом академии оценивался как «посредственный». В основном сюда приезжали бедняки, «средние умы», студенты, изгнанные за те или иные проступки, и безнадежные романтики (море, море кругом!) – которые, как Ладислава, надеялись хорошо провести время на острове. Что-то подсказывало Найт, что ее новые знакомые – из третьей категории. Вон как переглядываются поверх чашек двумя парами одинаковых льдистых глаз… По-любому накосячили. Вслух Ладислава сказала: – И я новенькая на острове! Ушла с четвертого курса. Правда, здесь буду заниматься с первогодками: я раньше не изучала магию, придется начинать с азов. – Ого! – хором воскликнули близнецы. Тисса подозрительно поправила очки: – И тебе не жалко потерянного времени? – С одной стороны – жалко. Именно поэтому я тут: надо было прекратить учиться там, где не хочется. С другой стороны, не факт, что то время – потерянное, – Найт пожала плечами. В последний месяц она много думала о таких вещах. Больше, чем за все предыдущие годы сознательного бытия. – Я нынешняя – его прямой результат. А себя я люблю. Как ни странно. – Я тоже себя люблю, – согласилась Тисса и тотчас будто прислушалась: правду ли сказала? Поморщилась: нет, неправду… Найт закивала: – Себя любить надо! Очень нерационально ненавидеть того единственного человека, с кем гарантированно проведешь всю жизнь. – Значит, ты первогодка, – заинтересовался Фрэнсис. – Ты уже выбрала предметы на этот семестр? – Не-а. Решу завтра. А вы? – Моя специализация – зелья, – ответила Тисса. – Так что, помимо обязательного комплекта, я возьму продвинутую алхимию, фармацевтику, чары и все, что скажет леди-ректор – она моя наставница на Этерне. Фрэнсис повернулся на бок и подпер щеку ладонью: – А я раньше обучался на кафедре боевой магии. Но теперь меняю профиль на ТММ. – Что такое ТММ? – Тайны Магического Мира. – О. Звучит интересно! – Ну, как сказать… – вздохнул Фрэнсис. – Угощайтесь кексами. – Тисса вклинилась с тарелкой, полной рассыпчатых мадленов. – Я бы на твоем месте радовалась, а не вздыхала, Фрэнсис. Ведь ТММ в Буре преподает лучший специалист во всем королевстве. Это здорово, верно? – оглянулась близняшка на Ладиславу, очевидно требуя поддержки. – Здорово, – согласилась Найт. – А что за специалист? Тисса выдержала паузу, тонко улыбнулась, а потом торжественно объявила: – Доктор Морган Га́рвус! Судя по задранному подбородку, близняшка ждала мгновенной восхищенной реакции. Так мамаши хвастаются успехами детей: мой, дескать, сказал «агу», падите ниц немедленно! Но Найт не могла падать ниц, не зная предмета. Она лишь развела руками: – Без понятия, кто это. – Логично, – кивнул Фрэнсис. – Несмотря на то, что доктор Морган – колдун, широко известный в научных кругах, у него нет заслуг, которые принесли бы ему популярность вне академической тусовки. – Ты правда никогда о нем не слышала? – огорченно протянула Тисса, глядя на Ладиславу. – Не-а. Но я же новичок! – пожала плечами та, не поняв, в ком именно разочаровалась соседка: в ней или Моргане. Фрэнсис хмыкнул: – А Гарвус, кстати, тоже новичок: свежее приобретение леди-ректора, недавно приехал. Бедный остров. Столько чужаков на него явились: я бы на месте Этерны стрессовал… – Да ждет Моргана – и нас – успех на острове! Аминь! – покровительственно сказала Тисса. И с подачи близнецов все трое чокнулись пиалами с липовым сбором. Он у Тиссы получился действительно потрясающим. Лади не особо любила этот напиток, но ее соседка смогла сварить что-то, от пития чего никак нельзя было отказаться. – Семейный рецепт, – зарделась близняшка в ответ на комплимент. Ладислава забавлялась, глядя на парочку. У близнецов определенно были разные темпераменты. Спокойный, себе на уме, чуть саркастичный Фрэнсис – и Тисса, в которой странным образом уживалась роковая красота, тяга к контролю и заметная неуверенность в себе. Где-то далеко на улице раздался переливчатый звон. Три часа ночи. – Так. Пора спать, – Тисса залпом осушила чашку. – Завтра важный день. Фрэнсис поднялся и на прощание по-дружески протянул Ладиславе руку: – Встречаемся в восемь тридцать между дверьми. – Какими дверьми? – не поняла Найт. – Нашими. Фрэнс живет в комнате напротив, – объяснила Тисса и удалилась в ванную. – А что, тут перемешаны мужские и женские спальни? – спросила Ладислава. – В Хромой башне – да, можно и так сказать. Просто здесь только мы вдвоем… втроем живем, – Фрэнсис задумался, глядя на Ладиславу. – Только ты об этом тоже молчи, ладно? Как и обо мне. Кхм. И еще о ремонте, да. И они оба усмехнулись, оценив список, возникший меньше чем за час. – Твой долг молчания растет, парень, – «шерифским» тоном сказала Найт. – Морских снов, Ладислава, – подмигнул Фрэнсис. – Бывай! И близнец ушел. В ванной Тисса гремела какими-то склянками. Когда она вышла оттуда, ее лицо было покрыто толстым слоем сизо-коричневой рыхлой маски – «для свежего цвета». Но Ладислава этого уже не видела. Ладислава свернулась калачиком под одеялом и сладко спала. 3. Великая Трапезная Энергия унни в южных пределах Лайонассы неподатлива и с трудом позволяет себя контролировать. Маги Асерина носят специальные браслеты-накопители: в них фокусируется их личная сила, которую с помощью браслета легче вытянуть в момент колдовства. По сути, чужеземцы колдуют за счет своего здоровья. Энциклопедия «Доронах» – Фрэнс, за одну минуту! Я тебе клянусь: она собралась за одну д`гаррову минуту! Лежала в постели – труп трупом – а через шестьдесят секунд: хоба! Стоит полностью одетая, улыбается! Да я за это время успеваю только будильник услышать! И то не всегда… Тисса, Фрэнсис и Ладислава втроем бежали по узкой винтовой лестнице к Хромой башне. Косые солнечные лучи пробивались сквозь витражные окна, раздавая им оплеухи – разноцветные шлепки света: быстрей, быстрей! Тисса бурно делилась впечатлениями. – А зубы она что, не чистит? – хмыкнул Фрэнсис. – Это отдельным счетом! Плюсуй две минуты, – поспешила встрять Ладислава. – Да хоть десять! – Тисса возмущенно округлила глаза. – Ты говоришь, Найт, что магии не училась. Откуда тогда сверхспособности? – Это армия, детка, – зажав нос, прогнусавила Лади на мотив командора Кайперуса, ее бывшего декана. Фрэнсис запрыгнул на перила и ловко съехал вдоль последнего лестничного пролета. – Короче, – вывел он, подавая руку Ладиславе, которая повторила его трюк, – опоздали мы из-за тебя, Тис. Близняшка только дернула плечом и поправила тщательно завитую кудряшку. Тисса собиралась больше часа. Завивка волос, как рамочка, обрамляла этот процесс. С прической девушке помогли цыпкины гусеницы – ядовито-зеленые шипастые твари, вокруг которых Тисса обматывала локоны. Укутанные черными волосами, гусеницы считали, что пришел сезон спячки – и мгновенно сворачивались в загогулину, да еще и грелись, как маленькие печки, топя воображаемую зиму. Когда поджаренные волосы смирились со своей новой формой, Тисса стала энергично тыркать в гусениц иголкой. Они, очнувшись и испугавшись, мгновенно вытянулись палочками – мертвы мы, неведомый хищник! – и тогда Тисса выдернула их и побросала в банку с надписью «Ингредиенты для смертельных ядов». Пока близняшка прихорашивалась, Ладислава успела пробежаться по коридору, посмотреть в замочные скважины всех спален и убедиться: Фрэнсис прав. В башне они действительно живут втроем. Другие комнаты пусты. Хм. Ну и почему об этом надо молчать? * * * Чтобы попасть в Великую Трапезную, требовалось нажать на черное зеркало в главном холле: тогда открывался проход. О, вот и секретики подоспели. – Можно я попробую? – восхитилась Лади. Стоило ей прижать ладонь к прохладной плоскости, как вся поверхность амальгамы ожила и потекла вниз прохладным водопадом. Черно-холодная вода исказила и унесла с собой отражения трех студентов: взъерошенную Ладиславу, зевающую Тиссу и Фрэнсиса, который стоял, приклеив напряженный взгляд к своим ботинкам. «А все-таки у него какие-то непростые отношения с зеркалами», – подумала Найт. Волшебная вода меж тем наткнулась на невидимое препятствие: она стала огибать контуры скрытой арки в центре стены. За ней располагалась Великая Трапезная. Ребята по очереди зашли внутрь. Остальные студенты – чуть более пунктуальные и чуть менее озабоченные своим внешним видом – уже сидели по местам. Несколько десятков столиков, похожих на опрокинутые штурвалы, были хаотично разбросаны по залу. Деревянный потолок напоминал перевернутый корабль, а подиум, на котором возвышался единый преподавательский стол – пока пустой, – зарос сухопутными кораллами и пульсирующими псевдоактиниями. По стенам спускались плющи, похожие на водоросли. Сквозь высокие стрельчатые окна лилось солнце, просеянное соснами, и его бликующий невод прокатывался по залу туда и сюда, как прибой. Шумела волна голосов. – Здесь точно магии учат, а не моряцкому делу? – шепотом уточнила Найт, пока все трое метались, как кильки на нересте, выискивая свободный стол. Наконец, они приткнулись на единственное свободное место – в первый ряд, под самым подиумом – и заодно под впечатляющей петлей каната, свисающей с потолочной балки. – Эти грешники приглашают нас повеситься? – Тисса не одобрила декор. – Да уж, с намеком, – фыркнул Фрэнсис. – Хотя в нашей старой академии тоже было не без приколов. Помнишь, например… Минут через двадцать раздались звуки гимна. Из боковой двери в зал вышла леди-ректор, за ней цепочкой потянулись коллеги. Тисса тотчас поелозила на стуле, устраиваясь поудобнее, закрыла глаза, открыла рот и… кажется, впала в анабиоз. Хорошо хоть, не захрапела. А вот взгляд Ладиславы был прикован к одной только хозяйке академии. Леди Элайяна оказалась эльфийкой: диковинкой на юге Лайонассы. Это в восточных пределах мира расы смешиваются, как хотят, и мигрируют туда-сюда, как радужные креветки. А в королевстве Асерин все чинно, благородно, по-людски… – Приветствую вас в Академии Буре, – сказала Элайяна. Голос у нее был неземной, будто ветер, пойманный камышами. На самом деле, согласно портрету в главном холле, ее звали Элайянштрофлаз, но ректор не желала своим ученикам поломанных языков (разве что при зубрежке заклинаний), так что, получив высокую должность, использовала псевдоним. – Завтра мы начинаем учебный год. Вот две вещи, которые я рекомендую вам зарубить на носу. Первая: магия не является уделом избранных. Помните об этом, когда у вас что-то не будет получаться – и вам захочется опустить руки – «это не мое». Все может стать вашим. Все! Надо только постараться. Один процент везения – считай, таланта; девяносто девять процентов труда – такова формула успеха. Вторая вещь: всегда есть бо́льшая цель. Не останавливайтесь на достигнутом, ведь этот мир любит победителей. Она продолжала говорить, а Лади – пялиться. Леди-ректор была ростом метр пятьдесят, но длинное шелковое платье визуально делало ее выше. Также роста эльфийке добавляла сложная прическа: мягкие кудри убраны наверх, цвет волос переливается от темно-пепельного к серебристому. Острые уши Элайяны были в полтора раза длиннее человеческих, а взгляд завораживал: два черных озера, затянувших глаза практически целиком. Это было красиво, но… Ладислава поежилась и рефлекторно отодвинулась назад вместе со стулом. Ксенофобия – это плохо. Но дурные привычки тем и дурны, что их с ходу не вытравишь. – Брезгуешь, что ли? – вдруг вполголоса, как-то неожиданно презрительно бросил ей Фрэнс, по-свойски раскачивающийся на стуле. – Я просто не ожидала! – возмутилась Лади, оборачиваясь к соседу. «По дороге» Найт невольно скользнула взглядом по ряду преподавателей, уже сидевших по своим местам. И замерла на полуфразе с открытым ртом. Прямо напротив них с ребятами, вольготно развалившись за общим учительским столом и чуть ли не ноги на столешницу закинув, сиял улыбкой молодой мужчина с красно-рыжими волосами, стянутыми в низкий хвост, острыми локтями, закинутыми на спинку кресла, и огромным симптоматичным фингалом под глазом – который, впрочем, каким-то непостижимым образом только красил своего обладателя. Рубашка с закатанными рукавами, клетчатая жилетка, узкие брюки, белая обувь со шнурками и несколько фенечек на запястьях – мужчина умудрялся выглядеть одновременно элегантно и беззаботно-рассеянно. Глаза у незнакомца были настолько насыщенно-синими, что море по сравнению с ними показалось бы разведенной акварельной краской. Мужчина весь искрился шальной веселостью, эдаким лукавым «Ну, что скажешь?», а позади него стояли, как охрана, два грязных, хорошо знакомых Ладиславе саквояжа. Рыжий давно уже в упор смотрел на Найт. Когда и она посмотрела на него, он расплылся в еще более широкой улыбке, кинул взгляд на чемоданы, а потом дотронулся рукой до синяка на острой скуле, подмигнул и вдруг отчетливо, хоть и беззвучно, шепнул: – Привет, попа! * * * Найт вспыхнула от этих слов. В мозгу у нее тотчас щелкнуло – и побежали, побежали мысли… Так в Одноруком Гриме (автоматоне, любви портовых кабаков) прокручиваются значки лепреконов и – редко – заветного горшочка с золотом, едва ты бросишь монетку. «Итак, я поколотила препода, но не убила – это плюс. Мои чемоданы целы, но они у него – это минус. На шантажиста он не похож, но улыбка опасная: жди проблем. А еще он запомнил мою анатомию. С-с-с-сажа!» Красно-рыжий меж тем уже отвернулся к вещающей леди-ректору и слушал ее внимательно, бла-а-агостно, как кот, объевшийся селедки. Хотя на некоторых фразах и пассажах он болезненно морщился: был не согласен с речью? Фрэнсис продолжал качаться на стуле. Тисса, очевидно, спала. Студенты вокруг тоже впали в некое забытье. Островки слушающих «ботаников» в этой сонной массе горели и светились вниманием, как маяки. – После завтрака первокурсникам надлежит отправиться в библиотеку, где вы запишетесь на выбранные предметы. Там же мастер Стэн Хлестовски выдаст вам магические браслеты. Они аккумулируют энергию и помогают нащупать границы дозволенного. Если ваш браслет начинает терять цвет – вы перестарались, замахнулись на слишком сильное волшебство, немедленно перестаньте колдовать. Энергетический объем браслета будет увеличиваться сообразно вашей практике. Будьте терпеливы. Даже если вы заучили формулу – не пытайтесь на первом курсе поднять мертвеца. Не получится. Только сами рядом приляжете. Вдруг за зеркальной стеной зала послышались невнятные крики. Кто-то басовитый толкал яростный монолог на непонятном языке… Другой мужской голос перебил его: «Туда нельзя». Кое-кто из студентов заинтересованно обернулся. Рыжий препод не поменял позы, но заметно навострил уши. «Он похож на пса-ищейку», – подумала Лади. Эльфийка тоже бросила взгляд на зеркало, но не сбилась с речи. – Также я прошу вас учесть, что остров Этерны – живой организм со своим мнением и историей, тянущейся в те времена, когда Отец Небесный еще даже не создал хранителей. Мы для Этерны – лишь гости, или, вернее, оккупанты. Вы все взрослые люди, поэтому скажу лишь единожды: ведите себя прилично, оценивайте риски, потому что… Ругань стала заметно громче. – …Потому что похороны за ваш счет, – скомканно и жестко закончила Элайяна и, подхватив подол, пошла-поскользила между столиков к выходу, но не успела. Зеркало взорвалось. Миллионы черных осколков разлетелись по сторонам смоляными брызгами. Они раскрылись дегтярным веером, заполнив зал бурлящим морем вскриков. У Ладиславы рефлекс сработал быстрее зрения. Найт рухнула на пол, одновременно толкая от себя стол-штурвал – он упал набок, удачно превратившись в щит. Ладислава дернулась к Тиссе – и туда же рванулся Фрэнсис. С двух сторон в четыре руки они стащили близняшку вниз и замерли над ней нос к носу. Приятно удивленные своей будто сработанной синхронностью. Такое случается. Здравствуй. – Очень красивые глаза, – вдруг улыбнулся Фрэнсис, не спеша отодвинуться. – И у тебя, – выдохнула Лади. – Охренеть! – высказалась Тисса. Тогда очнувшиеся Найт и Фрэнс одновременно вынырнули из-за столешницы, как из-за ширмы в кукольном театре. Чтобы выяснить, что никакая опасность им не грозила. Можно было не торопиться. Ну разве что ради «глаз». Взорванное зеркало не спешило осыпаться смертельным градом. Нет: его чернильные капли зависли в воздухе, похожие на музейный экспонат галактики. Будто каждую из них на ниточку зацепили; на тонкий прозрачный поводок – никуда ты не полетишь, стерва, стой и не рыпайся, – и все эти пуповины собирались в руках светловолосого мужчины с вороном на плече. Того самого незнакомца номер один из вчерашней насыщенной ночи. Этот мужчина со значком преподавателя замер на месте бывшей арки, и четыре браслета-накопителя на его воздетых к небу запястьях горели ярко-белым. В первую секунду Лади решила, что это он виноват во взрыве, и даже успела почувствовать укол гордости: «Не зря он мне в лесу не понравился!» – но потом поняла, что нет. Преподаватель с вороном, наоборот, ликвидировал последствия: очень медленно и осторожно пытался собрать «капельки» обратно, стянуть их к первоначальному состоянию. Взрыв произошел по вине другого персонажа, тоже только что ворвавшегося в зал: огромного, истекающего водой мужика в костюме, имитирующем чешую, с ракушками в бороде, кудрявыми влажными волосами и короной поверху. Унд! Точнее, король ундов, малочисленного подводного народа, живущего в деревнях по всему Гремящему морю. Ладислава часто встречала их женщин в Саусборне: они торговали жемчугом, облокотившись о пирс и заманивая путников сладкими, как грезы ночи, голосами. От обычных ундин унды отличаются маленькой, но важной деталью: у них есть ноги. Ладиславу с ундами связывали тесные отношения. Во-первых, она писала о них – точнее, о войнах с ними – аж две курсовые и подумывала написать диплом. Во-вторых, на практике в порту ей приходилось облагать их налогом. Чаще, правда, именно унды облагали Найт – грязной руганью. Итак, король ундов навис как скала над крохотной леди-ректором и орал на нее, периодически в ярости потряхивая трезубцем. Из трезубца вырывались молнии. Парочка из них, вспылив, долетела до окон – и окна осыпались переливчатым звоном, так кстати заглушившим новый непечатный комментарий Тиссы, обнаружившей, что ее очки сломаны. – Что он говорит? – спросил Фрэнсис. – Я не знаю моренлинга. – Тисса не по ситуации панически прикусила губу. – Его никто не знает, кому он нужен?! Их там триста особей! – Я знаю, – сказала Лади. – Момент. Она мельком оглянулась: как там рыжий и другие преподаватели? Выяснилось, что они повскакивали из-за стола и теперь бегали между учеников, проверяя, все ли целы. В разговор не вмешивались. Ученики сидели – кто в ужасе, кто в восторге, но все – не шевелясь, впитывая каждую нотку скандала животворящего, прародителя сплетен. Ладислава начала переводить: – Унд орет потому, что мы «совсем озверели». Которую ночь подряд… незнакомое слово… охотится в водах над его деревней и вчера съел несколько любимых рыб принцессы-унды… Незнакомое слово… Озверели, озверели… Незнакомое слово… Тварь богопротивная, «убивец» зубастый, а ведь леди-ректор, кхм-кхм эдакая, обещала, что ее гость-убивец будет, кхм, держать себя в крыльях? Не пора ли поднять плату за удой? Эй, вы чего? Найт замолкла, увидев, как побледнели Фрэнсис и Тисса. Близнецы замерли, как соляные скульптуры, и прикушенная губа Тиссы, кажется, готова была вот-вот закровоточить. – Фрэнс?.. – ахнула Тис, и брат ее предупреждающе цыкнул, глазами стрельнув на Ладиславу. Опаньки. А вот интересно. – Так, знаете что, господинчик! – между тем рявкнула леди-ректор. Она давно уже пыталась выпихнуть короля ундов из зала, тихо увещевая, но… Кажется, подводным жителям в гены вмешались глухари: крича, унд не реагировал ни на какие внешние раздражители. Может, не умел контролировать эмоции. Может, любил звук собственного голоса. Может, хотел напугать леди-ректора. Но вместо этого – разозлил. Эльфийка сплела пальцами хитрую маг-формулу: браслет на ее руке вспыхнул, и рот унду залепила паучья сеть. Еще одна формула – и король выехал из зала задом наперед, как на коньках. – Стэн, закончи собрание и представь всем Моргана Гарвуса! – гаркнула эльфийка, устремляясь за своим внезапно притихшим и заметно погрустневшим собеседником. Стэн Хлестовски, к которому она обратилась, взъерошенный, взмокший, побежал обратно на подиум от столика с какими-то испуганными, уже рыдающими первокурсницами. – Моргана, Моргана… – бормотал он. – Морган Гарвус – это я, – бросил ему блондин с вороном на плече. – Ишь, а что я, не знаю, что ли? Просто говорю… – обиделся Стэн и взбежал на подиум, рефлекторно махнув руками, как крыльями. Там он деловито откашлялся и стал ждать, пока все в зале вернется на круги своя. Возвращалось оно в несколько этапов. Для начала Морган восстановил зеркальную стену. Он отстроил все зеркало одним хлопком, едва только маленькая злая леди Элайяна пересекла границу бывшей арки. Ни один браслет на руке колдуна так и не погас: силы в этом человеке было немерено. Потом студенты, бурно перешептываясь, стали подниматься с пола, приводить себя в порядок, хихикать и утирать слезы – в общем, жили кто во что горазд. Остальные преподаватели (Ладислава наконец-то сосчитала их – дюжина без Элайяны) вернулись за стол и сели. – Э-э-э, – сказал Стэн Хлестовски во вновь воцарившемся молчании. Нервничая, сторож-библиотекарь-помощник-сова носом почесался о свое плечо. – Ну, давайте похлопаем нашему первому собранию в этом сезоне и прекрасной речи леди Элайяны! Все неуверенно, с сомнением похлопали. Стэн ткнул указательным пальцем в Моргана, который сел по правую сторону от пустого места эльфийки. – А вот это, если что, Морган Гарвус, наш новый преподаватель, благодаря которому у нас заново открывается кафедра Тайн Магического Мира. Такие дела. На сей раз аплодисменты громыхнули сами, без просьбы, и очень мощные. Морган встал и поклонился. Он снова был в своем иноземном плаще-летяге, переливающемся темно-зеленым шелком. Потом преподаватель тряхнул рукой: одинокая, позабытая черная капелька упала с аккуратного ногтя и красиво полетела к зеркалу, в которое беззвучно влилась. Аплодисменты грянули повторно. Откуда-то сзади раздался слабый крик: «Я люблю вас!..» «И я!..» – поддержали сбоку. – А этот Морган действительно хорош! – сказала Ладислава близнецам, вспомнив вчерашнее обсуждение. Но Фрэнсис и Тисса продолжали изображать «У» = «Угрюмость». – Ну, с остальными моими коллегами вы как-нибудь сами познакомитесь… – вздохнул Стэн и на всякий случай оглянулся на коллег – без обид? Без обид – закивали, замахали они. Понимали, что на фоне Гарвуса сейчас не надо высовываться. Бесполезно. Он сегодня – королева бала. Рыжий вообще, как вдруг заметила Ладислава, куда-то успел уйти. Только чемоданы остались. – А сейчас вы покушайте и все такое, а потом приходите ко мне в библиотеку, выдам вам инвентарь, – отбарабанил Стэн Хлестовски. После этого он облегченно выдохнул – как после тяжкой работы, и быстро-быстро выпорхнул в боковую дверь. Между столами забегали уютницы (так в академии называли всех кухарок, горничных, разносчиц и так далее) в белых – смотри соусом не капни – платьях. Студенты начали есть. – Может, все-таки поговорим? – после двух минут тяжелого молчания предложила Ладислава своим мрачно жующим спутникам. Но не успели они ответить, как к их столику подошел сам сиятельный Морган Гарвус. – Фрэнсис, приветствую. Мы начнем наш спецкурс уже завтра, – сухо и высокомерно сказал он. Ни он, ни его красноглазый ворон не удостоили Ладиславу взглядом. Вот и отлично – видимо, ночью не рассмотрели. Фрэнсис кивнул, и Морган ускользил прочь. – Какой он… величественный! – хмыкнула Лади, вновь пробуя наладить контакт с приунывшими после «убивца» соседями. – Я пойду, – буркнул Фрэнсис, вытирая салфеткой рот и с грохотом отодвигая стул. – Увидимся позже. – Фрэнс! Погоди! Я с тобой! – заторопилась Тисса. Ладислава проводила близнецов долгим взглядом. М-да. Пожала плечами. Еще какое-то время она жевала блинчики с кленовым сиропом, поданные с кофе, потом с полным правом подхватила свои чемоданы. «Закину в башню, а потом – искать пресловутую библиотеку. Запишусь везде первой, и – на пляж!» – решила она, видя в окне, как солнечно сегодня на улице. 5. Исход лета Мы знаем, что Лайонасса – это самое первое бытие, созданное Отцом Небесным, квинтэссенция всепронизывающей энергии унни. Однако богов-хранителей и драконов Отец сотворил не сразу… Наша земля существовала и до них, и сами хранители также подтверждают это в своих записках. Ирвич из Дома Дерзающих, теолог Ладислава оттащила чемоданы в Хромую башню. Там она долго глядела в окно: ждала море, но моря не было. Интересно, а деревню ундов видно с поверхности в ясный день? Прилетит ли «убивец зубастый» к рыбам сегодня? Найт – эксперимента ради – разделась догола и посмотрелась в зеркало-трюмо. Одним глазком, через раскрытые пальцы ладони. Подражательная охота на отражение охотника. А то вдруг загадка связана с зеркалом, а не с Фрэнсисом? Но все было как всегда. Включая три черные цифры под грудью, смертельный «подарок» со стажировки в порту. Цифры, о которых позже… А лучше б – никогда. Сердце девушки болезненно сжалось. Ладислава ругнулась, потом отрешенно заметила, что при взгляде на клеймо у нее стало точно такое же холодное выражение лица, как было у Фрэнсиса вчера ночью. Хм. Так о чем не хочет вспоминать близнец? Результат эксперимента: отрицательный. Дело не в трюмо, а в самом Фрэнсисе, что и требовалось доказать. Одевшись, Лади глубоко выдохнула, отгоняя плохие мысли, покинула спальню, проскакала по коридору, отогнула секретный гобелен и нашла нужный поворот. – Привет, дракон! Энергичный стук по носу скульптуры. – Я принесу тебе много камней сегодня, но скажи: что не так с моей спальней? – Камешки вперед-с-с. – Может, дело не в комнате, а в близнецах? – Камешки! – Они так побледнели из-за речи унда… И Морган сразу же к ним подошел… Ребята связаны с «убивцем»? Они, что называется, «плохие парни»? Мне доставать наручники? – Во-первых, я понятия не имею, что за унд и Морган. Я ж тебе не бабка-провидица. Во-вторых: наручники с мехом? Тогда можно. А в-третьих: Ка. Меш. Ки!!! – Ах ты ж мраморный чурбан! Принесу тебе справочник по экономике. Почитаешь про кредиты, ящер. * * * Библиотека пряталась в самом сердце замка: к ней вела одна из трех узких винтовых лестниц главного холла. Лесенка – томный скрип, «прозрачные» чугунные ступени – выныривала рядом с кафедрой выдачи книг. Кафедра эта, как юбка гриба-поганки, обводила шестиугольную колонну, изрезанную морщинами письмен. Колонна была цвета старой кости. Кажется, по возрасту превосходила сам замок – и без того древний. Молодой Стэн Хлестовски на ее фоне казался зародышем ненаступившего будущего. Сейчас библиотекарь помогал первокурснику выбрать предметы на осенний семестр: – Не знаете, что еще взять? Очень рекомендую вам «Наследие Этерны»… Остальные новички выстроились длинной очередью. Она раскручивалась, как спираль, как галактика – попеременно вспыхивала блеском смеха, туманными зевками, осыпалась шепотами, пела музыкой кокетства и швырялась кометами недовольства: «Что там выбирать-то? Быстрее!» Ладислава решила пока побродить вдоль книжных полок. Библиотека была такой же гексагональной, как и костяная колонна в ее центре. Шесть отделов разбегались пульсом в разные стороны, увенчанные арками с подписями: «Предельные науки», «Поэтика мирозданий», «О жизни и дальше», «Магистрам легкого смеха», «Не читай, любуйся» и «Адептова подмога» (здесь темный паркет был вытоптан: отделом пользовались часто). Ладислава сняла с пыльной полки – апчхи! – толстый фолиант с картами острова. Нужно узнать Этерну получше. Сейчас Найт не знала ни праха: она собиралась сюда впопыхах. В принципе, в том, чтобы приехать глобально неподготовленной, была некая ставка на приключение. Но теперь пришло время собирать информацию. Итак, карта! Вот академия: на юго-востоке острова. Вот три рыбацкие деревни раскинулись, как пятнышки тюленя, по западному и северному побережьям. Вот черный череп: земля пиратов, чтоб их. Вот скалисто-лесистый центр: два круглых озера и неподалеку от них строение, похожее то ли на серп луны, то ли на тонкую улыбку… Ладислава прищурилась, вчитываясь в каракули текста. «Корпус загадок» – было написано у строения, – «Местоположение не определено». Надписи вокруг тоже были какие-то странные, но Найт не успела вчитаться в них, потому что у нее за спиной вдруг раздался мрачный голос: – Эти карты нужны мне. Девушка вздрогнула. Да что ж они тут все так подкрадываются! Д’гаррова колдунская обувь – мягкая и бесшумная! То ли дело жандармские сапоги, что всегда слышны за два квартала… Ладислава развернулась и столкнулась взглядом с Морганом Гарвусом. В руках мастера тайн лежала целая стопка фолиантов, на корешках которых в разном контексте упоминался остров Этерны. – Держите! – сказала Лади, бахая свою книгу поверх стопки лектора. Взметнулось облачко пыли. – Вы ведь тоже первый год здесь, мастер? Вам интересно, что тут и как устроено? – Да, – ответил Гарвус так холодно, что продолжать диалог было невозможно: голосовые связки Найт замерзли. И мастер ушел. * * * Когда очередь рассосалась и библиотека снова вздохнула полной грудью, не обремененной хрипами адептов («ско-олько уче-е-бы!»), Ладислава последняя подошла к кафедре. Стэн увидел ее издали. Рассудив, что с госпожой Найт они уже знакомы, а значит – почти друзья, Хлестовски забрался на столешницу с ногами, сел по-птичьи, будто на жердочку, и спрятал ладони в подмышки. Желтым немигающим взглядом он следил за тем, как Лади выбирает предметы. Для каждой дисциплины имелась брошюра с описанием и листок для записи. Лади сразу потянулась к листам. В «шапке» указывалось название и время занятий. Ниже – записавшиеся студенты. Сразу было видно, что пользуется популярностью, а что нет. Так, под Тайнами Магического Мира собрались все двадцать подписей курса. Не меньший энтузиазм вызывали Боевая Магия, Артефакторство, Иллюзии, Целительство и… – Ого, и такое бывает? – ахнула Найт, когда наткнулась на дисциплину: «Сыскное Дело Для Магов». – Отчего б не бывать, – вздохнул Стэн. – Особенно с таким лектором, как Берти Голден-Халла… Услышав фамилию, Найт подпрыгнула: – Голден-Халла! Корабельный маг просил передать ему привет. Рассыпался в дифирамбах. Получается, это преподаватель? Стэн, почему-то раздраженный, закатил глаза: – Ты что, вообще ничего про Академию не знаешь? – Скоро узнаю, – Найт пожала плечами и, чтобы подтвердить намерение, активно закопошилась в листках. – На сколько предметов я могу записаться? – Да на сколько хочешь. – Класс! И адептка, высунув от усердия язык, начала, не глядя, вписывать свою фамилию во все бланки. – Эм, ну-у-у… – Стэн по-птичьи ненатурально вывернул голову. – У тебя как бы лекции по времени пересекаются. Как ты собираешься их посещать? – А я буду злостно прогуливать все, что мне не понравится. – Плохая идея. Тебя запомнят и в следующем году станут смотреть на тебя недобро. А когда колдун смотрит на человека недобро, человек ломается. – Следующий год меня не волнует! – максимально легкомысленно сказала Найт. Но по сердцу от этих слов – чистейшей правды – все-таки прошла болезненная, злая дрожь… Д’гарр. Она никогда не привыкнет. Да и можно ли привыкнуть к такому?.. Ладислава добралась до последнего предмета в списке. «Наследие Этерны». И ни одной фамилии внизу. – А что это такое? – спросила Лади, помахав листком. Стэн как-то очевидно скуксился. Сероватые волосы его встопорщились, взгляд остекленел – меня тут нет, меня не обидят. – Это, ну, про наш остров. Местные обычаи, легенды, верования. Как бы этнография. – Любопытно! А почему никто не записался? – Видимо, им нелюбопытно, – обиженно буркнул Стэн. – И не полезно. Кому вообще нужен наш дурацкий и своенравный шмат земли, брошенный на краю мира? На материке знания о нем все равно не пригодятся… Лади изумленно подняла глаза на Хлестовски. Кажется, Стэн произносил не свои слова, а чьи-то. Такое случается. Если человеку сто раз сказать: «Дубина ты стоеросовая!», то он, наверное, сразу не согласится – хотя бы из гордости. Но однажды, в совершенно другом разговоре и с другим собеседником, у него вдруг вылезет самоуничижительное: «Дубина я стоеросовая!» Неуверенность подтачивает тихо. Но упрямо. – Стэн, скажи: это ты преподаешь «Наследие Этерны»? – Найт строго свела пшеничные брови. – Ну я, – расстроенно буркнул оборотень-помощник-библиотекарь. – Нет! Не записывайся из жалости, чтоб потом прогуливать! Найт!!! – Я не из жалости. Просто это действительно интересно. А как иначе? Если тут и невиданные отливы, и корпус загадок, и блуждающее море в окне? – Прогуливать не буду, обещаю! – Ишь какая!.. Кхм. Ну… Лады. И давай иди уже отсюда. Спасибо. И маг-браслет не забудь. * * * Ладислава неспешно брела по мозаике главного холла в сторону Боковых Морских Дверей, когда до нее «дошло». Сработала ассоциация. Вид напольного рисунка, мелко набранного стеклом (светящийся маяк в штормовом море), помог сложить другую мозаику в ее мозгу. Кусочек номер раз – это дисциплина «Сыскное дело для магов» под авторством Берти Голден-Халлы. Кусочек номер два – вчерашнее возмущение рыжего: «Я к семинару по техникам наблюдения готовлюсь!» Так где еще могут быть «техники наблюдения», как не в «сыскном деле»? Значит, это он – тот самый, кого «либо любят, либо не успели полюбить»? – Неужели в этом правиле нет исключений?.. – вслух пробормотала Найт, остановившись у гребня стеклянной волны, за которой был нарисован девятый вал, пугающий даже в двухмерности. Вдруг кто-то весело похлопал ее по плечу: – Хей-хей! Задаешь вопрос – получи ответ. В любом правиле есть исключения. Вот аксиомы – совсем другое дело. Но когда Лади изумленно обернулась, рыжий хвост вместе со своим обладателем уже бодро взбегал – почти взлетал – по второй винтовой лестнице, той, что вела в кабинет леди-ректора. Зеленые брюки-дудочки, белая рубашка с закатанными рукавами. Теплый загар и подгоревший на солнце приятно-длинный нос. Ни вещей в руках, ничего – держит при себе лишь свою энергию, похожую на золотой шар, прыгает с ней в обнимку аж через две ступени, не касаясь перил. Кажется, точно так же, налегке, он бы рванул в другую страну или Вселенную, или даже за ее пределы, и не чувствовал бы неудобств. А что, людям в пути нужно что-то, кроме них самих? О нет. Нет-нет. Они просто не пробовали по-другому. Я в них верю: справятся. Хей. …Берти Голден-Халла скрылся из виду, не оглянувшись. «Привет» корабельного мага пришлось отложить. * * * Ладислава стояла на вершине узкого и длинного холма, который отделял академию от берега. Изумрудные облачка пиний парили над головой девушки, страстоцвет цвел под ногами, вокруг торчали каменные останки древней обсерватории. Но Лади смотрела только на море, чья бухта раскинулась впереди. Сейчас, в последний день августа, оно блестело под солнцем мягкой, угасающей красотой. Тихое и мирное, море раскатывалось от светло-голубого к насыщенно-бирюзовому цвету. Линия горизонта была дымчатой: будто пальцем смазали карандаш. Найт начала спускаться. Уже издали она увидела, как много на берегу студентов. Одни играли в мяч, другие валялись по-тюленьи. Над водой взволнованно орали чайки: что это за дикари на нашей территории? Три летних месяца мы жили, как хотели, а теперь… Что за бескрылые злодеи?! Темно-серые скалы обрамляли бухту по сторонам. Первогодки толпились на одной из них, с гиканьем и хохотом убеждая друг друга прыгнуть. Кто-то неуклюже нырнул – под свист и вопли одобрения. Потом еще один, сразу. Еще. Долго уговаривали четвертого добровольца. И снова бурно радовались прыжку. Найт, которая обожала нырять, фыркнула и азартно потерла ладони: – Пф! Слабаки! Встречайте мастера! …И не последнюю роль в этом ее решении сыграло то, что на другом конце пляжа девушка разглядела Фрэнсиса. Близнец сидел на валуне у воды и тоскливо запускал по воде камешки, изредка поглядывая на ныряльщиков. Грустит? Это плохо. Хотя грустить на берегу не страшно. Большая вода успокаивает. Мгновенно. Слизывает горечь и уносит за предел, низвергает водопадом в космос, распушает в атомы, а тебе приносит улыбку – с новой волной. Всепрощающее море. Безустанное. Наверное, сложно им быть. – Ща мы тебя взбодрим, Фрэнсис! – пообещала Найт. Изящным жестом она стянула через голову льняное платье. Убедилась, что широкий топ ее купальника надежно скрывает черные цифры под грудью. Потом сняла с запястья болтавшийся алый маг-браслет (а то слетит!) – и побежала. Побежала вниз по вертлявой дорожке, наслаждаясь тем, как камни колют голые пальцы, как ветер умывает глаза холодом, как путаются за спиной волосы – золотые флюгера свободы. Лади взлетела на скалу, прорвалась сквозь ряды мнущихся однокурсников, заглянула в воду – ни намека на камни и другие опасности, быстро сунула кому-то свои вещи и с боевым воплем рыбкой нырнула в море. Сзади дружно ахнули: – Где ее браслет?! Но Ладислава не слышала. У нее – свист в ушах! Удар! И успокоительная тишина подводного мира. Девушка руками раздвинула мерцающую, переливчатую синеву и, развернувшись, поплыла наверх. Но не успела она вынырнуть, как что-то зацепилось ей за щиколотку. Водоросль? Лади дернула ногой. Хватка усилилась. Девушка, булькнув от неожиданности, опустила глаза… И тотчас в ужасе расширила их. * * * За ногу ее держало непонятное светящееся существо, похожее на смесь медузы с зубастым гномом. И что хуже: из бархатной глубины выплывали его друзья. Очень много друзей с не самыми приятными улыбками. – Бульк! – сказала Лади и забила ногами, как ластами. Но существо вцепилось намертво. Его товарищи также похватали девушку за ступни и, низко урча, потащили ее вниз, в царство редких солнечных пятен морской глубины. Ладислава изогнулась, руками пытаясь отодрать мерзких «гномов», но они лишь обрадовались: вцепились в запястья, в шею… «Жмых! – подумала Найт, теряя воздух. – Это вообще ЧТО?! И где у них болевые точки?! Мне же еще РАНО!!!» Неожиданно вода вокруг вспыхнула красным цветом. Лади, отнюдь не будучи паникершей, на секунду испугалась: не ее ли это кровь? Уже грызут, гады нетерпеливые?! Но нет. Вспышка повторилась: теперь с фиолетовым блеском. В воду кто-то нырнул: глубина взвилась столбом белых пузырьков. Часть «гномов» рванула туда. Но их на полпути обезвредила целая стая пульсаров, похожих на морские звезды. Оставшиеся твари завизжали и в панике сиганули вниз, странно дергая желейными лапками. Найт, чьи легкие уже горели, как печи северного Норшвайна, рванула в обратном направлении. Поверхность! Ладислава жадно вдохнула воздух, пытаясь успокоить сердце и ожидая, пока прояснится зрение. – Ур-р-р-а-а! – грохнули ликующие вопли адептов со скалы. Внезапно рядом с девушкой вынырнул Фрэнсис. Прям как был: в брюках и рубашке, облепивших тело. Взгляд у близнеца был недоуменно-рассерженный. – Ты с ума сошла – плавать без маг-браслета?! – рявкнул Фрэнсис. – Только он отпугивает тварей от чужаков! Заставляет их держаться на отдалении, хоть и облизываться! Ладислава перевела дыхание. Жива. Хвала небу, все еще жива. – Спасибо, что разогнал их, – выдавила Найт. – Какое «спасибо»! Ты могла умереть! Они, – палец на первокурсников, – еще не учились подводной боевке. Их максимум: нырнуть самим и быстренько выплыть, светя браслетом, и то после долгих сомнений, адреналина ради. Они бы не спасли тебя! – Видишь, как мне повезло, что ты был рядом. Ладислава прикрыла глаза. Ее слегка потряхивало от пережитого, но она изо всех сил скрывала это. Страх был главным ее врагом, не хотелось давать слабину. Близнец нахмурился. В его столичном мире, когда девушки были испуганы – девушки рыдали. Найт не рыдает? Значит, не понимает серьезность положения. Надо объяснить. Он схватил Ладиславу за плечи. – Грызгены бы съели тебя по кускам, – с расстановкой сказал Фрэнс. – Они называются грызгены? Учту. Я таких не встречала. – Потому что это местные твари. На материке их нет. Ладислава округлила губы трубочкой: вежливое: «О?» Она изо всех сил продолжала грести ногами: увлекшийся близнец, хватка у него была железная, казалось, вот-вот ее потопит. Сам. Безо всяких грызгенов. – Найт! Объясни: почему ты выбрала Бурю для учебы, если не знаешь о ней базовых вещей? – в глазах Фрэнсиса вдруг мелькнуло что-то еще, кроме беспокойства. Какое-то неприятное подозрение. – М-м. По зову сердца?.. – протянула Лади. Подозрение усилилось. Ладислава облизнула губы, стерла с лица лучисто-картонное выражение и честно сказала: – Здесь есть море и магия. Есть незнакомцы, а знакомых нет, что для меня плюс, потому что я хочу получить максимум нового опыта. Хочу с головой погрузиться в жизнь. Без оглядки на себя прошлую. Хочу, чтоб этот семестр… В смысле, каждый семестр вмещал в себя целую судьбу. Я жадна до впечатлений, Фрэнсис. И мне показалось чудесной идеей приехать в необычное место, о котором я ни жмыха не знаю. Кто-то скажет – идиотизм. Я скажу – рождаемся мы тоже с пустой башкой в незнакомом опасном мире. И ничего ведь, верно? Это не повод саботировать жизнь. Это повод ее узнать. – Когда ты рождаешься, о тебе обычно есть кому позаботиться, – возразил Фрэнсис, удивленный ее ответом. – Ой не всегда. Как же сироты?! – Найт! Ознакомься с правилами выживания на острове, – строго попросил близнец. – Философия философией… Но устав монастыря выучи, ладно? Адепты на скале давно заткнулись, с любопытством вслушиваясь в диалог. К счастью, игривый бриз уносил слова в обратную сторону, куда-то в бесконечное, предвечное море. – Выучу, – кивнула Лади. – Слушай, а почему ты все-таки сменил боевую кафедру на ТММ? Судя по твоим заклинаниям сейчас, это точно не связано с плохими оценками! Фрэнсис замялся и отвел взгляд. – Это очередная деталь твоего огромного секрета, да? – вдохновилась Найт. – Поделишься? Я умею хранить тайны! Вот уже полсуток молчу про ремонт и другие ее составные части! – лихо подмигнула она. Вода тихо плескалась под ладонями, продолжали верещать чайки. Одна птица нырнула за рыбкой в каком-то метре от ребят, и выхваченная скользкая серебряная тушка хлопнула ртом, а потом навсегда исчезла в белой глотке птицы. – Йя! – подмигнула довольная чайка. – Йя-йя! – на норшвайнский манер. Не хватало только, чтоб она крылом живот потерла, дескать, вкуснятина. Близнец шуганул птицу и категорично покачал головой: – Секрет не только мой. Проболтаешься – навредишь другим людям, так что нет. И вообще, поплыли. Ты все еще без браслета, а грызгены быстро приходят в себя. Или тебе понравились их объятия? Лади вздрогнула и вперед юноши рванула на берег. * * * Фрэнсис почему-то не захотел оставаться на пляже в мокрой одежде. – Это я виновата, – вздохнула Лади, прыгая и колотя себя по плечам, чтоб согнать мурашки. – Давай я принесу тебе из замка сменные вещи. Тот отмахнулся: – Не надо, мне все равно пора возвращаться. – Тогда, может, я угощу тебя ужином в благодарность? Здесь, на острове, есть какие-нибудь приятные ресторанчики? Фрэнсис, который остервенело выжимал рубашку, чтобы совсем уж не истекать морем по дороге, изумленно воззрился на нее снизу вверх. Потом вдруг вскочил на ноги и с неожиданным интересом обошел девушку по кругу: – Погоди! Найт, ты что, на свидание меня приглашаешь? Ладислава вспыхнула. Вот с-с-сажа! Понял. Пробубнила: – Свидание? Какое свидание? Разве ж девушки приглашают парней? Вроде это не принято. Фрэнсис навернул еще один хищный круг – уже в обратную сторону, молодец такой. – А разве девушки прыгают в воду со скал? – возразил он. – Превращают столики в щиты? Одеваются за минуту и уезжают д’гарр-знает-куда?.. Ответ: нет! А вот от тебя всего можно ждать. Очень смелая госпожа Ладислава! «Приплыли, – кисло подумала Лади. – Я его уже запугала». И она начала ковырять песок мыском ноги: авось провалится сквозь землю. Фрэнсис встал перед ней, уперев руки в боки: – Так все же свидание? – Расценивай как угодно! – саусберийка окончательно смешалась. И хочется и колется. В отношениях ей куда хуже давалась смелость. Двадцать грызгенов или один красавчик? Двадцать грызгенов, пожалуйста! И пару водяных на сдачу. Меж тем Фрэнсис натурально просиял. Солнце, смущенное конкуренцией, поспешило спрятаться за облаком, раскрывшимся вдруг, как кувшинка на пруду или дамский веер. Брюнет засунул руки в карманы и удивленно качнулся с мыска на пятку. – Надо же! – сказал он. – Ты зовешь меня куда-то, не зная, кто я такой. Д’гарр! Это… Восхитительно! – А кто ты? – Ладислава встрепенулась. – Я Фрэнсис! – улыбнулся Фрэнсис. Диалог явно зашел в тупик. Вдалеке раздался долгий перезвон башенных часов: три пополудни. Улыбка съехала с лица брюнета, как снежная лавина с пика Ротхорн: не оставляя ничего живого, лишь белизну. – Мне пора, – вздохнул парень. – По ужину… Я очень хочу пойти на него с тобой. Но давай сделаем это через какое-то время, м? Успеем тут освоиться. Мне обязательно надо разобраться в некоторых… учебных обязательствах, прежде чем я смогу покидать территорию академии. Но ты от него теперь не увернешься, Найт. Даже не надейся. А пока я буду очень рад просто пить с тобой кофе тут и там. Как тебе такой план? Девушка рассмеялась и согласилась. Фрэнсис подмигнул, потом быстро, в столичном стиле поцеловал Ладиславе руку и трусцой побежал к замку. Найт села на песок, лицом к морю. – Эй, вещи-то возьмешь? – крикнули ей однокурсники, все еще толпившиеся на скале слева. После боя с грызгенами никто так и не решился прыгнуть еще раз: хоть с браслетом, хоть с молитвой, хоть как. Ладислава рассеянно подняла руку с выставленным указательным пальцем – минуту! – и призадумалась. Прозрачно-бирюзовая вода с белой каймой мягкими губами обхватывала ее ступни и снова утекала вдаль. Одна деталь смущала Ладиславу. Что значит: «Не зная, кто я такой»? Почему это повод для такой бурной радости? Из-за утренних событий и общего антуража девушка решила, что секрет у Фрэнсиса довольно темный. И знание о нем должно отвращать, а не привлекать женщин. Но тогда реплика Фрэнсиса не имеет смысла! Может, у близнеца не один секрет, а два? Первый из них Фрэнсис отказывается обсуждать: вероятно, эта тайна связана с зеркалами, ундами, неприятным словом «убивец»; окном на море. Болтовня об этом секрете может повредить другим. А второй секрет… Получается, он условно «хороший»? То есть Фрэнсис скрывает что-то, что обычно притягивает к нему людей? Что-то, без чего он и не думал, что может быть привлекательным для девушек? Что же это? Слава? Власть? Богатство? Учитывая шикарный ремонт в Хромой башне, сделанный для близнецов, – последнее вполне вероятно. Ладислава поболтала ногами в воде, взбивая ее в густой морской коктейль из пены и песочка. «Ну, – подумала она, – я же записалась на Сыскное Дело. Вот тебе и тема курсовой, если потребуется». * * * Через пять минут после этого Найт завоевала сердца всех студентов-со-скалы. Это оказалось весьма просто. Потребовалось всего-то надеть маг-браслет и… заново прыгнуть в море. Там показать язык грызгенам – они скалились и шипели, но теперь боялись приближаться – и под бурное одобрение однокурсников выплыть обратно, триумфально потрясая кукишем в сторону желейных тварей. Потом адепты и Ладислава загорали. Руками ловили чаек – эти глупыхи отчего-то долго бегали, прежде чем улететь. Вязали плот. Найт посетовала, что она полная дура – ничего не знает об Этерне. Учитывая, что плот не утонул сразу же только благодаря ей, студенты искренне стали убеждать ее в высоком уровне интеллектуального развития. А потом с энтузиазмом провели краткий ликбез на тему Минимальных Правил Выживания На Острове. В благодарность Найт сгоняла в ближайшую деревню и вернулась с огромной корзиной сосисок, зефира, выпечки и напитков. Спустила на это столько денег, сколько раньше и за неделю не тратила. Шикуем. На запах еды к их компании притянуло и нескольких старшекурсников. Они принесли с собой идею костра. Его развели на закате, на берегу, в яме, взорванной мощным и точным пульсаром одной из студенток. Ладислава жарила на палочке зефир и наслаждалась видом. Солнце уже таяло в море, как масло, растекалось по небу тонкой оранжево-розовой пленкой. Светящийся багрянец отражался от песка, бликуя рыжим на волосах адептов: все они вдруг напомнили ей почти незнакомого, но такого яркого Берти Голден-Халлу – увидишь всего один раз, а в сетчатку впитается намертво, вот злодей. Между тем ребята вокруг как раз оказались специалистами по жизни и быту преподавателей. Едва на пляже начали битву холодный ночной ветер и горячее дыхание костра, адепты включили музыку сплетен. Досталось всем обитателям академии. Ладислава узнала, что Стэн Хлестовски – единственный среди лекторов местный житель. Все остальные приехали на этот богами забытый остров, прячась от каких-то своих бед или потерь. Или надеясь встретить что-то, чему сложно найти определение, но что иногда находит тебя на пустом берегу у далекого моря. Подходит, незримое, опускается рядом на мокрый песок и улыбается: «Здравствуй, хороший мой. Я так долго тебя искал, ты даже не представляешь. И вот наконец-то ты здесь, и я тебя никуда, никуда не пущу, разрешаешь?» Возвращаясь к Стэну, выяснилось, что он всегда очень грустит из-за того, что официально числится заместителем ректора, но по факту Элайяна шугает его, как первокурсника, ни в грош не ставя. Также ребята рассказали, что мастер Шильд’эс – преподаватель боевой магии – из народа шэрхен, и волосы у него синие, как кровь василиска. Что мастер Хьюго-артефактор и лекторша по астрологии («Ну, вот такая», – чернявый Рейло обрисовал руками восьмерку, показывая Ладиславе, какая именно) гуляют под луной за ручку и не только. Что госпожа Мириам Клыккер – преподавательница по Уходу За Маг-Существами – в том году выходила и подарила леди-ректору волшебную птицу иррин, которая теперь помогает эльфийке вести зельеварение. Про леди-ректора было особенно много слухов. Она приехала из Лютгардии – восточной страны эльфов и дриад, – где пять лет назад умудрилась выиграть принудительный королевский отбор невест. – Конкурс на женитьбу? Что за бред? – обалдела Ладислава и мгновенно наткнулась на разноголосый хор Ты-Ничего-Не-Понимаешь от своих новых подружек. Однако нежданная победа в отборе расходилась с амбициозными взглядами леди-ректора на достойную жизнь. Элайяна сбежала и скрывалась в Асерине, а сограждане-эльфы искали ее, крайне озабоченные матримониальным аспектом, и даже наняли сыщика Голден-Халлу для ловли беглянки. Господин Берти нашел Элайяну в два счета, но, вместо того чтоб выдать эльфам, помог ей скрыться, а потом под шумок сунул визитку бывшего ректора Бури и билет на корабль. Элайяна нашла тут убежище и работу, а год назад, когда старик Фоскаш ушел на пенсию, заняла его должность. – А как здесь оказался сам Берти? – полюбопытствовала Найт. Этого никто не знал, но студенты выдвинули много гипотез, одну безумнее другой. И про то, что Голден-Халла влюблен в Элайяну («А она в него, это же сразу видно!» – заговорщицки поделилась кудрявая девочка Ильга). И про таинственные преступления, которые Берти разгадывает на Этерне (такие таинственные, что никто другой о них не подозревает). И даже про то, что Архиепископу Саусберийскому Ноа де Винтервиллю (одному из важнейших лиц государства) не нравятся рыжие – Бертрама Голден-Халлу он просто сослал. Архиепископ любил всех ссылать, это правда. Вся церковь в Асерине была той еще штучкой, но архиепископ – особенно эксклюзивным гадом. – Да какая разница, почему он здесь оказался? – возмутился пухленький очкастый пятикурсник Твигго под треск костра. – Главное, чтобы теперь никуда не делся. – Да уж, с Берти не соскучишься! – Мировой чувак. – Мой любимый семинарист. – И пес у него хороший, видели? Такой маленький тявкающий качок. – А мне вот что-то доктор Морган ближе… – Твой Морган – звезда звезданутая, сразу видно, а Берти – свой в доску! – Ага, но предмет у Моргана – позорище. Да и у Берти фигня какая-то, если честно. Леди-ректор их и характером, и маг-пользой в два счета уделает! И дальше – жаркие, жаркие споры у ало-оранжевого костра. Когда на небе стали разгораться звезды – одна за другой, теплые приветы от ледяной Вселенной, – студенты зажгли огни и цепочкой вернулись в замок. Со стороны казалось: искорки блуждают по ночным холмам. Ладислава была очень счастлива. Пока все шло именно так, как она и хотела. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. 6. Ей придется ускориться Я не знаю, что я могу противопоставить смерти, кроме смеха и любви, понимаешь? Созидание-то мое, все мной созданное – тоже обречено, не так ли? Из переписки хранителей Теннета и Селесты, III век до нашей эры Когда Ладислава вернулась в Хромую башню, коридорный дракон спал. Даже похрапывал: жилки мрамора вибрировали у него на вдохе-выдохе. Девушка положила на постамент несколько камешков, подобранных на пляже – налог-с-с, – и на цыпочках пошла к своей комнате. У двери она не удержалась от соблазна. Вместо того чтоб постучаться или открыть ключом, Лади воровато оглянулась и примкнула глазом к замочной скважине. Ну вдруг там что-нибудь интересное? Зеркально-триумфальное, длинноногое, плечистое? Но в спальне была только Тисса. В неожиданной позе. Близняшка стояла на коленях перед фреской с богами. В одной руке адептка держала чашу, полную золотой краски. Она зачерпывала пигмент пальцами и, шепча молитву, покрывала золотыми буквами свое лицо, шею и плечи. Так делают высокие священные чины в Саусборне. Ладислава отпрянула, смущенная. Хм. И как же теперь быть? Зайти и помешать – неловко. Найт развернулась ко второй двери, за которой жил Фрэнсис. Очень тихо поскреблась: – Фрэнс?.. Нет ответа. – Что ж. Сон откладывается, ночь продолжается! – Лади цокнула языком и, поколебавшись, достала свой блокнот с заметками. Она открыла страницу, заложенную красной атласной лентой. Здесь начинался длинный список, который Ладислава сочинила месяц назад, сразу после ситуации с ее портовой стажировкой. Сочинила первым делом, даже до того как начала бесконечную беготню по страховым компаниям, знахарям и судейским собраниям; до того как развернула процесс по продаже дома и придумала себе перевод в Академию Бурю… Раньше список назывался: «Что я обязана успеть». Но это было мрачно, а Найт всячески избегала мрачности и вообще любых напоминаний о происходящем. Как будто, не думая об этом, могла убежать от грядущего. Хотя оно упорно нагоняло. Как и мысли о нем. Тем не менее прежняя фраза была заклеена, поверх значилось: «Клевые дела!» Найт пальцем повела по знакомым строкам и вскоре остановилась на пункте: «Посидеть на крыше ночью». – Это я могу, – девушка удовлетворенно кивнула и пошла прочь. * * * Выбирать – так лучшее. Поэтому Ладислава отправилась на башню Алого Ордена – самую высокую в академии, часовую. Две сотни узких, стертых временем ступеней – и деревянный люк к свободе как награда. Ладислава вцепилась в железную скобу и со скрежетом сдвинула крышку. – ГАВ! Найт вздрогнула и чуть не улетела вниз, когда на фоне звездного неба возникла голова собаки. Маленькой, золотистой, с умными глазами и большими ушами, торчащими, как у пустынной лисы. – Гав! – повторил пес и сразу перешел к следующему этапу переговоров: – Р-р-р-р-р-р! – оскалился. И не успела Лади малодушно задвинуть люк обратно – ну на фиг, что за зубы! – как услышала уже знакомый тенор: – Арчи, цыц! Что там такое? И вот в проеме появилась другая голова. Человечья. Лохматая. И куда более рыжая, чем у пса. Берти-Здравствуй-Голден-Халла. – А! Госпожа чемоданное настроение! Привет! – сыщик улыбнулся, помахал рукой и тотчас снова скрылся из виду. Только мелькнул хвостик, подвязанный белым обувным шнурком. Пес зыркнул на Лади – я тебя запомнил – и попятился вслед за хозяином. Ладислава застыла на лестнице. …Что значит «привет»? Это приглашение подняться? Или просьба уйти? Или она может действовать, как ей хочется? Так как с башни не последовало объяснений, Ладислава двинулась по инерции. То есть наверх. Крыша встретила ее влажно-соленым ветром, огромным созвездием Иерофанта над головой, шепотом моря, шорохом леса, а также – громким звоном металлических деталей. Это Берти, устроившись под зубцами башни, развинчивал огромный телескоп. Голден-Халла что-то затейливо, мелодично насвистывал за работой. Соловьи на деревьях в саду пытались составить ему конкуренцию, но сыщик побеждал по всем параметрам: громкости, самозабвенности, разнообразию репертуара. Пес лежал рядом, с упоением и рыком разгрызая чью-то кость. «Надеюсь, не предыдущего им помешавшего», – подумала Ладислава. Ее присутствия будто не замечали. – Простите меня за фингал, мастер, – наконец смиренно и по-ученически обратилась она к спине в зеленой кофте. Спина была поджарая, очень прямая, а вот согнутые ноги свои Голден-Халла раскинул по сторонам под дикими паучьими углами: наверное, с такой длиной конечностей их просто страшно выпрямить – дотянутся до самого моря. В этот момент Берти дернул какой-то болтик, и весь телескоп тотчас рассыпался на детали со страшным звоном. Ладислава ойкнула: сломал?.. – Прощаю! – благосклонно кивнул Голден-Халла, повелитель металлолома, и с удовлетворением оглядел свое блестящее бронзой царство. – Ты не стесняйся, располагайся, я уже ухожу. Потом он встал, жестом фокусника вытащил из кармана тканый мешочек и, склонившись в три погибели, призывно потряс им: – Гули-гули-гули… «Псих!» – мгновенно напряглась Ладислава. Но… Останки телескопа вдруг встрепенулись и попрыгали к мужчине, как живые, уменьшаясь сообразно таре. Пес Голден-Халлы лениво тявкнул на зарвавшуюся шестеренку, которая прокатилась, как монетка, по жилистой гладкошерстной спине собаки. Берти поймал это колесико, продел сквозь него еще один белый шнурок (видимо, от второго ботинка) и небрежно повязал железку на шею как амулет. Потом сыщик стянул резинкой мешочек: тот урчал, как живой, и Ладислава не бралась обозначать судьбу телескопа – механизм укладывается спать или… переваривается? – Изумительная ночь! – оценил Берти, задрав лицо к небу. И показал луне большой палец: «Одобряю!» Так серьезно, будто его несчастное мнение действительно что-то значило в этом мире. А потом Голден-Халла пружинистой походкой отправился к люку – мимо Найт. – Хорошего вечера! – пожелал детектив. И скрылся в дыре в полу. Пес его уже цокал когтями по ступенькам где-то под башней, рыча и возмущаясь их невиданной крутизне: двигаться собаке приходилось почти вертикально, попой кверху. Не успела Найт, оставшись в одиночестве, от души проклясть себя за молчание – ну и почему ты не ответила? что за внезапный столбняк? ты дура, что ли, я не понимаю? – как раздался шустрый топот, и рыжая башка с хвостиком вынырнула обратно. Опаньки. Голден-Халла деловито наставил на девушку указательный палец. – Обычно я не нарушаю таинство частной жизни, – предупредил он, вскинув брови. – Но иногда что-то замечу и… развидеть не получается. А потому вопрос, госпожа адептка: ты ведь не собираешься прыгать с крыши? Ладислава подавилась и закашлялась. – Самоубийство в мою смену – не очень-то для репутации, – пояснил Берти и подмигнул. Хей, я не серьезно. Если что. Ладислава с трудом «отморозилась»: – Прыгать не собираюсь… С чего вы взяли? Рыжий все тем же пальцем обвел свой рот. – Микровыражения, – сказал он. – Ты, конечно, чудесно улыбаешься, широко, открыто, но между улыбками делаешь вот так… – он поджал губы в траурную скобку. – Очень часто. Почти каждый раз. Считается, что это не очень здо́рово и здоро́во, скажем так. – Я не замечала этого, – осторожно протянула девушка. – А вот я заметил, – Берти виновато развел руками. – Микровыражения – такая вещь… Мы не можем их контролировать. Все равно вылезают, пакостники. Однако их очень сложно засечь – полагаю, для тебя это плюс. В том плане, что ты можешь быть спокойна: для всех твой образ легкомысленной девчонки очень, очень убедителен. – Х-х-хорошо, – сказала Лади, хотя ей, напротив, стало совсем НЕ хорошо. Для всех – но не для него? Берти подпрыгнул, отжавшись от люка, и уселся на краю дыры. Его брови свелись в одну прямую линию, вокруг глаз побежали морщинки, и Найт вдруг поняла – он не так уж и юн, как кажется издалека. Лет тридцать ему, наверное, есть, хотя по манерам не скажешь. – Я могу тебе чем-то помочь? – спросил детектив, болтая ногами, пока Лади напряженно трогала собственную челюсть, пытаясь понять, как так вышло, что та ее подводит. Тоже мне, забастовку устроила. – Нет, вы не можете мне помочь, – наконец выдавила Найт, отведя глаза. – Ладно. В душу не полезу, обычно там не прибрано, люди злятся и стесняются, хотя, по опыту, некрасивых душ я еще не встречал, – пожал плечами Берти, глядя вдаль. – Но ты знай, госпожа адептка: надежда есть всегда. Не бывает безвыходных ситуаций. Ладислава чуть не ляпнула: бывает! – но вовремя прикусила язык. Потом сыщик перевел взгляд на девушку: – На занятия ко мне записалась? – Да. – Тогда увидимся на следующей неделе. Ну и на всякий случай: пообещай, что не прыгнешь, адептка! – Обещаю, – ответила Ладислава. Берти расплылся в довольной улыбке. На подбородке у него была ямочка: – Ну а я прыгну! Мне-то можно. И ловко соскользнул в люк. Тотчас – грохот ступней, лязганье бронзы разобранного телескопа и – не успела Лади испугаться – лиричный, очень лиричный свист из старой лесной баллады. Мастер Голден-Халла исчез по своим делам. * * * Ладислава решила дождаться на крыше полуночи. Она еще раз обдумала беседу с Берти и поняла: да, наблюдательный сыщик разглядел в ней грусть, даже отчаяние, но он явно не догадывается об их причине. Потому что иначе ему бы и в голову не пришло, что она может прыгнуть с крыши. О нет! Ладислава не из таких грустящих. Напротив, она из тех, кто зубами вцепится в жизнь, кто вырвет ее у любого шакала, сохранит, преумножит любимую. Если дать ей хотя бы шанс… Один-единственный. На миллион или миллиард – не важно, она выцепит, выскребет, сердцем его выгрызет, но… Но как раз отсутствие шанса – документально зафиксированное специалистами – и заставляло Лади глухо выть, когда никто не видит. Например, сейчас. Госпожа Найт засунула руку под свитер и прижала пальцы к трем выпуклым цифрам на ребре. Сердце саусберийки колотилось как проклятое. Хотя почему «как»? Проклятое оно и есть. И виновата в этом жмыхова летняя стажировка в порту. Жмыховы пиратские корабли, жмыхов шеф, заставивший ее открыть тот огромный старинный сундук с особо богатого судна… «Мы просто посмотрим, Ладислава, возможно, это сокровище достойно большего, чем камера конфиската, возможно, это наш с тобой шанс на достойную жизнь, девочка, если ты понимаешь, о чем я». Такие сундуки – хитрые, магические – можно открыть только вдвоем, одновременно облив маг-кислотой два замка: один спереди, другой сбоку снизу. Кислоту выдавали работникам таможни. Обычно после этого крышка отскакивала, содержимое изымалось, регистрировалось и отправлялось на специальный склад. Но сундук, на который положил глаз начальник Ладиславы, действительно оказался особенным. Помимо замков, в нем жило проклятие. Когда крышка распахнулась, жадный ублюдок, сунувший туда нос, умер на месте. А Ладислава, которая стояла сбоку и ненавидела себя за трусость, за то, что согласилась на аферу, побоялась возмутиться, возразить начальству – кто он, кто она, – «получила срок». Только срок этот был не в тюрьме. А в собственном теле. «Мне очень жаль, девушка, но это неснимаемое проклятие, мы ничем не можем помочь. Постарайтесь как следует насладиться оставшейся жизнью». Найт тихо взвыла и тряхнула головой, отгоняя плохие воспоминания. Зазвонили часы – прямо под ней, все на той же башне Алого Ордена. Камни мелко завибрировали, зубец, на который верхом – бесстрашно, да – сидела Лади, низко загудел, пропитанный старым звуком. Когда звон утих и наступил новый день, Найт почувствовала, как под пальцами выпуклое число «сто семьдесят три» сменилось на «сто семьдесят два». Девушка до крови прикусила губу. Не плакать. Она сильная. Все нормально. Мимо меня, мимо меня, мимо меня. Надо просто не думать об этом. Вообще. А если от мыслей никак не избавиться, то можно рассуждать рационально: вообще все в этом мире в одинаково проклятой ситуации – просто ей придется… ускориться. Найт глянула на бархатную темноту вокруг: академия уже уснула. Нет, прыгать отсюда, конечно, не надо. Напротив, надо жить на полную катушку. Наслаждаться. Вариантов нет. Рыжий неправ: никакой надежды. Зимой Ладислава «растворится, обратившись морской пеной», – именно так гласила бирка в сундуке с описанием проклятья. Да, прах побери, там была пеплова бирка внутри! Жмыхова бюрократия смерти!.. Так что сейчас надо взять от жизни максимум. Все успеть. Как она и сказала Фрэнсису: приехать на далекий, загадочный остров, где никто и не подозревает, что она живой труп; дружить, влюбляться, учиться, прыгать со скал и долго нежиться в ванне, смеяться и плакать, делать открытия, нарушать правила, бегать, радоваться, создавать что-то новое… И главное – не думать о конце. Ладислава аккуратно вычеркнула в блокноте пункт про «ночь на крыше». Несколько раз подряд улыбнулась, старательно контролируя выражение лица между улыбками (никаких больше грустных скобок!), и направилась обратно в Хромую башню. Время жить – сейчас. * * * Она шла в спальню, мысленно перебирая приятные события дня, выводя себя в Веселую Ладиславу, и вдруг встала как вкопанная. Погодите! А когда, собственно, Берти Голден-Халла успел изучить ее мимику и улыбки, узнать об образе бравой девчушки? В Великой Трапезной Найт совсем не улыбалась: не до того было при взрыве зеркала. И почему телескоп детектива – Лади поняла это только сейчас – был направлен не в небо, а в сторону пляжа? Рыжий мастер следил за студентами на берегу? Зачем? – Да в этой д’гарровой академии загадки растут как на дрожжах! – пробормотала Найт, укладываясь спать. И только Тисса солидарно, как-то аристократично всхрапнула с соседней кровати. 7. Круг замкнулся Целеустремленный, талантливый, блестящий ученый. Есть некоторые признаки социопатии. Из личной характеристики доктора Моргана Гарвуса, данной в Башне Магов, Шолохе, Лесном королевстве Первой лекцией в понедельник значились Тайны Магического Мира. ТММ. Морган Гарвус нещадно опаздывал. А студенты – нещадно зевали, растекаясь амебами по длинным столам амфитеатра. В окна проливался золотой свет. – Уже совсем осенний… – вздыхали девочки, но Ладислава, хоть убей, не видела разницы с прежним освещением. Зато в который раз осознала всю мощь календарей – вот уж настоящие тираны мысли! Лекция была вводная, общая для всех курсов, потому что такой предмет, как ТММ, на Этерне давно отсутствовал. Предыдущий ректор академии – магистр Фоскаш – возглавлял когда-то эту кафедру. Но потом он с головой ушел в администрирование, и ТММ закрыли. – За ненадобностью. Ибо дисциплина – шлак, – доверительно шепнул Ладиславе ее однокурсник Хлодерик Роу, больше похожий на медведя, чем на человека. За десять дней с начала учебного года Найт успела познакомиться со всеми своими однокурсниками и пришла к выводу, что они очень даже ничего и им комфортно общаться друг с другом, хотя она и старше их на три года. Хлодерик был сыном рыбаков: мощным, загорелым, носатым, и от него все время пахло морем. Как говорил сам Роу, побережье воспитывало его наравне с родителями, и на груди адепт всегда носил маленький оберег в виде штурвала. – Если дисциплина плохая, то зачем возвращать ее в программу? – засомневалась Найт. – Так ради Моргана! – крупногабаритный первокурсник пожал плечами. – Это… Как объяснить-то… Вот есть страна – Кнассия, и все знают, что она бедная, и валюта там слабая. Но если предложить тебе миллион кнасских тарбриков, ты все равно возьмешь их с огромным удовольствием. Морган Гарвус – как этот миллион. Дисциплина отстойная, цифра достойная. Раз уж он готов преподавать в Буре, глупо не воспользоваться. Круглолицая Хейли Хани – два карих глаза, две косички, платье, сразу видно, что будет отличницей – оторвалась от письма домой и чинно присоединилась к беседе: – Доктор Морган так хорош, что мог стать звездой в любой сфере! Но он выбрал наименее перспективную и застрял в ней намертво. Достиг потолка и все, дальше некуда. Пойди он по иллюзиям или боевке – давно бы работал при дворе. А так… Лучший среди худших, – она тяжело вздохнула. Морган ей нравился, пусть и неперспективный. Сердцу не прикажешь. С заднего ряда к ним неожиданно перевесилась Красотка Дита: – Нет, ну согласитесь, Морган – молодец. – Она надула алые губки, не переставая жевать смоляную жвачку. – Он учился и преподавал в самом Шолохе… Это ли не уровень? Хлодерик с видимым трудом отвел глаза от декольте Красотки. – Однако! – возразил он. – Сейчас Морган тут, в нашей Буре-дыре. Значит, не так хорошо у него шли дела в магическом королевстве? Значит, по-любому вытурили? А? – Или леди-ректор нашла, чем заинтересовать его здесь, – уверенно возразила Дита. Ибо Красотка была из тех экзотических бабочек, чей котелок варит. А что пестро раскрашен – так почему бы и нет? Встречают-то по обложке. Ладислава не выдержала, обернулась: как там Фрэнсис? Студентов попросили рассесться по старшинству курсов, поэтому Лади оказалась оторвана от близнецов, устроившихся, как два черных грача, на самой галерке. Тисса читала что-то вроде молельного сборника богу Рэндому – покровителю телепатии и удачи. Странно, зачем так рано, до экзаменов еще вроде долго? Хотя она вообще странная, эта Тисса… Фрэнсис спал, положив голову на скрещенные руки. В эти первые недели сентября учеба, едва начавшаяся (и то некоторые предметы вступали в оркестр позже – то же Наследие Этерны или Сыскное Дело), уже оказалась очень напряженной. Новичкам в академии действительно предстояло постараться, чтобы освоиться тут. Как минимум запомнить все тайные ходы и лесенки учебных корпусов. Ладислава и Фрэнсис успевали нормально общаться только за завтраком, в компании Тиссы, после чего жестокое расписание разносило их по разным сторонам исследовательской деятельности. А по вечерам у Фрэнсиса были настолько поздние спецкурсы с Морганом, что он возвращался в Хромую башню уже после того, как непривычная к колдовству Найт засыпала. Из-за этого запланированное на пляже совместное распитие кофе проходило в режиме скоростного опрокидывания стаканчиков. Хлоп-хлоп-до-свидания! Мы с тобой кофеголики, да? Кофепсихи. Впрочем, они все равно потихоньку узнавали друг друга – и узнавание это было до пепла приятным. – В пятницу, – успел вчера шепнуть близнец Ладиславе, столкнувшись с ней в одном из коридоров. – Давай поужинаем в пятницу? Но здесь, прямо в академии. Я все организую и зайду за тобой на закате. – Я буду рада, – улыбнулась Найт, а единорог на стенном гобелене явственно закатил глаза. Он ненавидел студенческую романтику. Вдруг – хлопок – и кромешная темнота поглотила аудиторию, выделенную под ТММ. Окна просто потухли. Как будто ластиком за ними стерли мир: и изнанка его, странное дело, оказалась не белой, а черной как смола, лишающая предметы очертаний. Студенты умолкли разом, как отрезало. Мимо ряда первокурсников прошелестели шаги. Хрипло каркнул ворон. По аудитории разнесся голос Моргана Гарвуса. Медленный, низкий и холодно-равнодушный. – Когда-то, – сказал невидимый Гарвус. – Мир для нас был именно таков: темен, безразличен, безотзывчив. Наши предки встали перед выбором: смириться со своей пустотой, нырнуть из тьмы во тьму – беспроблемно и бессмысленно, – или рискнуть и стать исследователями. Сделать шаг вправо, влево, миллион раз ошибиться и на миллион первый – преуспеть в познании. Зажечь огонь и всмотреться в свет. Доктор Морган щелкнул пальцами, и у него перед лицом мгновенно зажглась маг-сфера. Найт улыбнулась: вспомнились детские лагеря в Саусборне, где дети с фонариками рассказывали друг другу страшилки. Лицо у Моргана было правильное, мужественное. Высокий лоб, гордый нос, густые темные брови и светлые волосы, дотошно зачесанные назад, – аристократичный контраст. Горло серого свитера без рукавов доходило до самого подбородка, а алые браслеты были как раны на запястьях. Морган оперся спиной на кафедру, поигрывая светом в руках. Ворон его, мелко стуча когтями, стал ходить по столу – туда и сюда, заунывно. – Существует много теорий о смысле жизни, – продолжал профессор. – Ни одна из них, увы, не истинна. Можно только сделать свой личный выбор. Я голосую за познание: процесс, который имеет очевидную цель – развеять мрак невежества. Поэтому я занимаюсь ТММ. Хотя многим моя дисциплина ненавистна. И вот почему: в нашем обществе тайны принято романтизировать. Секреты, загадки, флер недосказанности… Большинство людей лелеет подспудное желание, чтобы миф оставался мифом: ведь так интереснее. Для них сладкое пространство фантазии, прикрытое вуалью намеков, куда притягательнее голых фактов. Этим пользуются в борделях, книжных лавках и при дворе. Но презирают в науке. Поэтому если вы пришли сюда за подкреплением своих заблуждений – до свидания. Встаньте и уйдите прямо сейчас. Мы не поладим. Я жду. В аудитории заволновались, зашептались, задвигались и затопали. Морган усмехнулся уголком рта. Потом вскинул брови: – Это было первое предупреждение. Второе – наш с вами курс строго теоретический. Никакой полевой работы, одни лишь книги, книги, книги. Не нравится? Вы все еще вольны уйти, поздравляю. Шебуршание стало заметно громче, как и шаги, скрипнула дверь. Гарвус выждал около минуты, а когда все опять стихло, кивнул и заговорил уже не так высокопарно: – Итак, давайте обсудим этапы работы мастера тайн… Оставшиеся – записывайте. Он щелкнул пальцами; включился свет. Тотчас выяснилось, что, несмотря на шорохи, не ушел никто: все, напротив, заинтригованно переползли на ряды поближе, а из коридора в зал нырнула любопытная служаночка-уютница. Поняв это, Морган Гарвус озадаченно моргнул. А потом очень, очень разочарованно поджал губы. Найт хихикнула. * * * К концу лекции Ладислава наконец-то поняла, чем именно занимаются пресловутые мастера тайн. По сути, они ищут повторяющиеся упоминания явлений, тварей и вещей, о которых нет достоверной информации. Сравнивают свидетельства, анализируют, потом пытаются отыскать сами объекты. Если вдруг находят, то начинают рьяно их исследовать: так подробно, чтоб впоследствии больше никто не назвал эту штуку «тайной». Чтобы узнать о ней Все И Даже Больше. Вписать в систему, вставить, как элемент пазла, в подходящее место в мире: «Все, что мы называем хаосом – на самом деле тоже порядок, но нам пока не хватает сил его осознать». – И учтите! – говорил Морган Гарвус. – Мы работаем с объектом так, чтобы после нашего исследования он остался ровно в том виде, в каком был изначально. Мы стремимся изучать его в естественной среде, и только если это невозможно – изолируем объект. Или его элемент, если сам объект слишком велик. Системность! Нам обязательно нужен системный подход! Также в ходе занятия доктор Морган еще дважды настойчиво предложил не стесняться и при малейшем сомнении отказаться от изучения его предмета. Очень мило. Сначала Ладислава думала, что это – некий преподавательский флирт, рассчитанный на обратный эффект, на чудо реверсивной психологии. Но потом убедилась, что Гарвусу действительно не очень-то и хочется возиться с адептами. Кажется, леди-ректор приманила знаменитого ученого в Бурю чем-то другим, а отнюдь не возможностью прыгать за кафедрой, просвещая юные умы. Большую часть занятия Найт наблюдала за вороном Гарвуса. Тот времени не терял: с помощью лапок и клюва хватал бумажки из высокой стопки и все складывал их в какие-то… птички, что ли. Очень быстро, по две штуки в минуту. Ворон-творец, создающий себе подобных. Демиург – весь в перышках. Конвейер животворящий… – К следующему занятию попрошу вас ознакомиться с литературой по списку, – наконец кивнул Морган. Он резко вывернул кисти в заклинании призыва. Тотчас несколько десятков кривокрылых птах ожили, сменив форму на куда более плавную, и, вразнобой щебеча, сначала армией взмыли ввысь, а потом спикировали на студентов верещаще-волшебным дождем. Кое-кто суетливо метнулся под парты. – Кар-р-р! – величественно сказал ворон с кафедры и махнул крылом: летите, дети мои, и будьте счастливы. – Это ж волшебные письма-ташени прямиком из Лесного королевства! Ва-а-а! – бурно радовалась Хейли Хани справа от Ладиславы. – Позер… – сквозь зубы процедил Хлодерик. У него, простого рыбака, желающего стать целителем, щеголь-космополит Морган явно не вызывал теплых чувств. А Найт смеялась, глядя на то, как синяя птичка – размером в полкулака, не больше, – прыгает у нее на коленях, чирикая и настойчиво требуя ласки. Лади кончиком ногтя почесала ей клюв – и та, благодарно щебетнув напоследок, вдруг снова застыла и с хрустом раскрылась в список литературы. «Не все загадки хороши: правила выживания». «Этика тайны: когда нужно остановиться». «Ошибаться – это нормально». «Мигрень или маг-истощение? Учимся рассчитывать свои силы». Ладислава запихнула список в сумку. Она терпеливо подождала, пока большинство студентов уйдет, и пошла напрямую к Моргану. Недавний ночной разговор с рыжим мастером Берти Голден-Халлой никак не шел у нее из головы. «Надежда есть всегда». Ох уж эта фраза… Найт размышляла о ней несколько дней, перекатывала на языке, волновалась всякий раз, как видела сыщика в коридорах Бури, и вдруг поняла, что не может ее отпустить. Что хочет еще раз попробовать… Разочек. Быстро. Убедиться – сыщик неправ, и потом снова жить спокойно. Спокойно… Ага. – Профессор, можно вопрос? Морган Гарвус сидел с книгой прямо на кафедральном столе. Отросшие волосы падали ему на лоб, и все тот же якобы осенний луч солнца шарил по лицу преподавателя, высвечивая то один глаз, то другой, – кажется, шумящая от ветра листва за окном была причиной такой подвижности света. Доктор Морган поморщился, услышав, что к нему обращаются. А потом все же кивнул, пусть и не отрываясь от чтения: – Ну? – Вы можете прокомментировать такую вещь, как неснимаемые проклятия? Существуют ли исследования этой тайны? – Это не тайна. – М-м. Значит, современная магия уже умеет их отменять? Морган с видимой неохотой поднял голову от книги. «Демонологикон. Мифы» – гласила потрепанная обложка. – Неснимаемые проклятия не являются тайной не потому, что никто не знает, как их снять, а потому что все знают, что снять их нельзя, – равнодушно проговорил он. Ладислава физически почувствовала, как в груди надорвалась ниточка надежды – незваная ниточка, а потому особенно больно лопнувшая. Морган Гарвус холодно посмотрел на адептку: – Я рекомендую вам направиться с вашим вопросом на зельеварение. Проклятия – это туда. – Спасибо, – как можно безразличней, в тон ему бросила Ладислава и, отвернувшись, пошла прочь. У края длинной кафедры стоял Фрэнсис. – Привет. Еще один скоростной кофе, м? – улыбнулась ему Найт, подходя. Фрэнсис улыбнулся в ответ, но тотчас покачал головой: – Не могу, у меня спецкурс с Морганом. – Удачи, – пожелала Лади и еще раз обернулась на мрачного доктора. Тот внимательно смотрел на них, качая ногой, переброшенной через вторую. Книга захлопнута. В бледно-зеленых глазах Гарвуса, направленных на близнеца, плескался неожиданно-хищный интерес… А Фрэнсис, напротив, с тоской поглядывал в сторону высоких арочных окон, за которыми шумел дубами, звенел смехом адептов и покрикивал чайками-путешественницами сад академии. – Фрэнсис, давайте уже начнем, – Морган побарабанил по часам. – Леность… Это грешно, не правда ли? – Истинно так, мастер Морган, – процедил близнец сквозь зубы и, быстро чмокнув Ладиславу в щеку (« О! Прогресс! »), пошел к наставнику. На пороге амфитеатра-аудитории Лади снова оглянулась. Фрэнсис сидел на стуле перед кафедрой, и вся его спина была видимо напряжена. Морган, что-то тихо рассказывая, достал из сумки зеркало на ручке… И Лади уже хотела остаться, подглядеть, но – ворон пронзительно каркнул. Гарвус тотчас увидел девушку и щелкнул пальцами. Двери перед Ладиславой с грохотом, по заклинанию, захлопнулись. «Уж не на тебя ли, Фрэнсис, приманила доктора леди-ректор?..» – содрогнулась Ладислава, ощупывая нос, едва оставшийся при ней. – «Пустошные демоны, да кто ж ты такой?» * * * Леди-ректор вела зельеварение наверху Пугливой башенки, в бывшей голубятне. Придя туда первый раз, Ладислава с удивлением узрела в центре чердака колонну – такую же шестиугольную и древнюю, как была в библиотеке. – Не такую же, а ту же самую. Это единая колонна, она проходит сквозь Бурю, как хребет, – объяснил ей Стэн Хлестовски. А сегодня до начала пары со всем первым курсом случился казус. Казус назывался «птица иррин». Сие волшебное создание – коренной обитатель острова, наравне с грызгенами, – принадлежал Элайяне. Хотя, спроси кто саму птицу иррин, она бы сказала «Ри-гра-квахтэш!» – что значит: «Да не будет власти одной души над другой». Именно птица иррин встретила адептов в голубятне. Она стояла среди ученических котлов, как среди хороводящих танцоров, и была диковинно хороша: нечто среднее между пустынным страусом и совой. Меховая груша размером с овцу, на длинных и тонких ножках, с черно-белым пухом, обворожительными ресницами и… – Что она делает?! – хором ахнули первокурсники, когда иррин при их виде начала стремительно раздуваться в шар. …И с великолепным голосом, завораживающим и гипнотизирующим всех, кто взглянул в глаза иррин в момент ее пения. – Приплыли, – вздохнула леди-ректор, которая пришла на урок дотошно-пунктуально, со звуком гонга, и встретила два десятка пускающих слюни адептов. Эльфийка отвесила птице непочтительный подзатыльник, та поперхнулась и умолкла. Студенты очухались и расселись по местам. Птица, расстроенная тем, что ее не оценили, ушла в угол класса и долго стояла там, клювом в стену, периодически обиженно раздуваясь и сдуваясь… Лади подумала, что, если бы она увидела такую штуку в темноте, то умерла бы на месте от разрыва сердца. Впрочем, у иррин оказался дивный нюх на зелья. И незлобливая память. Именно поэтому Элайяна приглашала птицу на практические занятия. Когда студенты ошибались – а ошибались они куда чаще, чем преуспевали, – она совсем по-человечески вздыхала, подходила и продолжала томно вздыхать у студента над ухом, страшно нервируя его и намекая леди-ректору, что тут, дескать, проблемка. Так и помогала хозяйке. Когда чей-то котел взорвался кислотно-желтым дымом, а вслед за ним – сразу второй, Элайяна цокнула языком: – Если вы хотите быть богатыми – учитесь у богачей. Хотите быть здоровыми – учитесь у здоровых. Хотите получать пятерки – учитесь у отличников. – Э-э-э, – непонимающе протянули адепты, чуя подвох. Эльфийка усмехнулась: – Я к тому, что я не против того, чтобы вы подглядывали в котлы друг другу. Но смотрите, как работают те, кого я хвалю – а не абы куда! И повторяйте за отличниками точь-в-точь. Ну или отрежьте от них кусочек и съешьте – в надежде приобрести знания автоматически. Адепты расхихикались. Элайяна удивленно вздернула бровь: – А чего это вы веселитесь? Я как зельевар во многом согласна с таким подходом. Конечно, он простоват, но… Зачастую отражает реальность. Для многих зелий мы преобразуем ногти, когти, волосы волшебных тварей, надеясь получить часть их способностей. Для самых сильных – сердца. Это правда. И это работает. Так что, отличники, берегитесь, – подмигнула она. После пары Ладислава подошла к эльфийке. – Госпожа леди-ректор магистр Элайяна… – на выдохе сказала Найт (та благосклонно выслушала все причитающиеся обращения, а иррин, собственной мочалистой башкой моющая котлы, ехидно кудахтнула). – Вы можете рассказать мне о снятии неснимаемых проклятий? Элайяна не могла. – Неснимаемые они и есть неснимаемые, – она пожала острыми плечами. – Варятся такими. На сегодняшний день – это гарантированное убийство, как на гномью мину наступить. Если хочешь, уточни на боевой кафедре. Может, они и придумали оборону. Но вряд ли – я бы об этом знала. К чему вообще такие вопросы? – Просто так… – У всех тут все «просто так», и именно поэтому мы никак не войдем в список лучших мировых академий, и поэтому экспертов я зазываю годами, и поэтому, когда я приезжаю в столицу, никто не видит во мне магистра – помнят только про д’гарровый эльфийский отбор… – проворчала Элайяна. Ладислава ушла. – Хм. Неснимаемые проклятия!.. А ведь они тоже наверняка попадают в список, – оставшись одна, задумчиво пробормотала ректор и что-то быстро черкнула в блокнот. * * * После зелий Лади потопала в противоположный угол академии: в древнюю полуразрушенную и полуподвальную пристройку, где тренировали боевую магию. Проходя меж распахнутых дверей Мечтательной Аудитории, девушка углядела за ними Берти Голден-Халлу. Рыжий сыщик устроился на подоконнике. За спиной у него был восхитительный бирюзовый витраж – море, сплошное море, – подсвечивающий его и без того яркие волосы. Сыскное Дело у новичков должно было начаться только в пятницу, а вот старшие адепты уже вовсю размахивали лупами и сборниками задач на логику. Найт им завидовала. Сейчас Берти сидел в позе шамана-рассказчика, а перед ним прямо на полу лежала толпа второкурсников (кулаки под щеками, пятки болтаются безрассудно). Стулья были сдвинуты к стенам, неприглашенные. Берти что-то упоенно вещал, энергично размахивая лупой, и адепты покатывались со смеху. Непонятно было, урок это или перемена. Ладислава очень медленно прошла мимо дверного проема. Эдак задумчиво, статно, держа уголки губ вверх, думая, что сейчас Берти наверняка увидит ее и отмочит что-нибудь, уже готовая ответить крайне остроумно, тон в тон… Но Берти ничего не сказал. Он вообще ее не заметил. Нет, он и не должен был, конечно. Человек занят. А все же… Ладислава нахмурилась: может, так же пройти обратно, еще помедленнее?.. Кашлянуть, м?.. И тотчас ужаснулась – это вообще откуда такое лезет, Найт?! – и уже бегом рванула на боевку. Д’гарр, придумается еще. Магистр Шильд’эс на своих занятиях не терял времени даром: он с первого дня обучал студентов простым, но эффективным заклятиям. Сегодня в программе были воспламеняющиеся пульсары. Ладислава радовалась: после полутора часов в позе старухи за котлом было приятно побегать и поубивать специальные самовосстанавливающиеся чучела. К концу занятия маг-браслет девушки совсем истощился. – На, съешь. А то потухший браслет оставит раны на запястьях и вызовет у тебя ужасную мигрень, – поджарый магистр Шильд’эc, урожденный шэрхен (синие волосы, серая кожа, острый нос и угловатое обаяние), сунул ей зеленую таблетку. Ладислава замялась, ибо Шильд’эс пах мхом и грибами и не внушал доверия. Но потом все же сжевала тонизирующую дрянь. – Магистр, а боевые маги умеют снимать неснимаемые проклятия? Конечно, нет. Конечно, это к знахарям. И у знахарей, конечно, успеха не случилось. Общаться с мастером-целителем вообще было сложно: он обустроил свой класс в Колокольной башне, прямо под звонницей, четырежды в день слушал колокола и мальца оглох. Хотя, может, виной тому была старость: профессору Ранкинсу стукнула сотня в прошлом году. Праздновали всей Этерной. – Нет, госпожа Найт, это не ко мне, – старик покачал белоснежной головою. – Вы знаете, вы сходите к этому мальчику… Ох… Как же его… Ну, есть у нас такой один хоро-о-о-ошенький преподаватель… – Голден-Халла? – мгновенно сообразила Лади. – Нет-нет, там фамилия такая… Г… Г… Ладислава очень боялась, что профессор не доживет до конца разговора. – Г… – Хорошенький и на «Г» – да точно ведь Голден-Халла? – нахмурилась она. Другие ей в голову не шли. Найт повторила погромче: – ГОЛ-ДЕН-ХАЛ-ЛА! – Нет-нет… – скрипел профессор, поводями бровями. – А! Гарвус, вот! Морган Гарвус – сходите к нему. Ладислава вздохнула. Круг замкнулся. Что и требовалось доказать… 8. Ночной разговор «Ноа, если хочешь, отправь детишек ко мне. Я не разбираюсь в магии, но помогу им пережить эту боль. И у меня тут много замечательных колдунов вокруг». «Я не отправлю детей к вам и вашим чащобным грешникам. Ваш образ жизни порочит нашу фамилию». Из частной переписки К вечеру очередного дня Ладислава была выжата как лимон. Зевая, она добрела до спальни, с трудом стащила с ног тяжелые ботинки, заползла на высокую кровать и мгновенно вырубилась. Близнецы пришли вскоре после этого, вдвоем, причем Фрэнсис, спотыкавшийся на каждом шагу, практически висел на плече сестры. Он сразу же упал на стул, согнулся пополам и со стоном обхватил голову руками. – Сегодня тоже болит? – спросила Тисса. – Раскалывается. В прямом смысле. Как только Морган потянулся к нему , он… – Фрэнс! – зашипела Тис, вдруг увидевшая Ладиславу, лежащую как бревно лицом вниз и не шевелящуюся вовсе. Близнец – всклокоченный, бледный, ошалевший от боли – поднял голову и быстро сплел простенький блок от подслушивания. Вокруг Ладиславы возник переливающийся пузырь, будто мыльный. Отрезанная от звуков внешнего мира, Найт засопела еще безмятежнее. – Так вот, – с трудом продолжил парень. Язык все еще плохо слушался. – Едва Морган потянулся к нему, как он начал беситься. Причем куда сильнее, чем раньше, когда был просто голоден. Доктор Гарвус говорит, что потратил на пристрелочное изгнание всего пятнадцать минут, но мне они показались вечностью. Так что, считай, я раскрыл секрет бесконечной жизни, вернее, ее иллюзии: это пытки, – близнец горько усмехнулся. Все кости до сих пор, казалось, вывернуты наизнанку. Сегодня был первый день, когда их спецкурс с Морганом перешел из теоретической фазы в практическую. Фрэнсис с самого начала знал, что будет непросто, но что настолько … Близнец сглотнул. Во рту все еще была кровь. – Если само изгнание было таким коротким, то… Что же вы делаете в остальное время? Ты там весь день провел, – нахмурившись, протянула Тисса. Фрэнсис взял из ее рук обезболивающий эликсир, жадно выпил. – После пыток Гарвус сказал: «Разреши ему». И я сменил ипостась. Там была пентаграмма, и демон бился в ней, как прахов псих. Морган подготовил ему мяса, но тот проигнорировал, только все пытался дотянуться до доктора, шпаря себя и меня о защиту. А Гарвус сидел в углу и делал свои долбаные заметки. Потом он ушел, и демон буянил еще несколько часов, прежде чем устать, поесть и дать мне вернуться. Собственно, вот и все. Фрэнсис вздохнул и закрыл глаза. Они странно горели, как при высокой температуре. На изнанке век все до сих пор светилось золотым. Руки тряслись. Демон внутри – уставший, но не смирившийся, – глухо ревел, колотясь о грудную клетку. – Короче, Морган посмотрел на это дело и вывел: мы правы, это демон. То, что я разрешал ему охоту в море, кажется доктору Гарвусу ошибкой. Теперь никаких договоров. Только борьба. Подавление. И голые ужины кровавым мясом в пентаграмме, – Фрэнсиса невольно передернуло. – Дипломатия кончилась, толком не начавшись; сразу война. Тисса пожала плечами: – Ну я бы не сказала, что это сюрприз… Ведь все считают, что так правильно, разве нет? – «Все» – это ты и отец? – вскинулся юноша, и Тисса отшатнулась, когда в глазах брата полыхнул золотой огонь. Близняшка гордо выпрямила спину: – Фрэнсис! Дипломатия была бы слабостью. Ведь демон – темная сущность, и от него надо избавиться как можно скорее. Вдруг он окрепнет? Вдруг однажды не только ты увидишь его в зеркале, но и все мы? Ты представь, какой будет скандал! Сын Его Высокопреосвященства Архиепископа Саусберийского – демон!.. Папочка никогда не отмоется! – Тисса, ты себя слышишь?! – прошипел Фрэнсис. – У меня внутри живет монстр, чье существование даже доказано прежде не было, а тебя волнует авторитет отца? Серьезно? Его долбаный статус? Вот это здесь самое главное? – Твои речи, Фрэнсис, как всегда, возмутительно… – Скажешь «грешны» – я тебя убью, – прорычал брюнет. Тисса побледнела. – Видишь?.. – ахнула она. – Он захватывает твои мысли! – Тисса, это оборот речи. – Нет! Это знак! Фрэнсис, я тебя очень прошу – слушай доктора Моргана! – Он сам признает, что наш спецкурс – это чистый эксперимент, что раньше он встречал демонов только в ругательствах. Более того, он мастер тайн, а не мастер изгнаний! Он понятия не имеет, что со мной делать, я для него – лишь досадная помеха, оболочка, мешающая изучить интересный образец. Все эти дни он на меня чуть ли не облизывался, так хотел практику! А перед парами читал «Демонологикон», чтоб подготовить формулу изгнания. Популярную энциклопедию, Тисса!.. – Ну и что? Подготовил же! Если не верить ему, то кому? – Себе, Тис. Себе надо верить. Они помолчали. Фрэнсис застонал, сжимая виски. Демон внутри опять ревел, раскручиваясь, как спираль. – Мне кажется, прежде чем ехать сюда и соглашаться на пытки, нужно было попробовать найти с ним компромисс, – пробормотал Фрэнсис. – С кем? С демоном?! – ужаснулась Тисса. – Все эти дни, когда я отпускал его на море, он был достаточно спокоен. – О боги! Фрэнсис! Это же лукавая, злая тварь! Скольких он убил – ты вдумайся! Ни за что! Он просто пудрит тебе мозги! Наверное, ты забыл, сколько там было крови ! Тот день… – она запнулась. – Тот клуб… Он до сих пор снится мне в кошмарах, и, даже проснувшись, я не могу забыть их крики. Ты правда хочешь устроить подобное в академии?! – голос девушки замер меж гневом и страхом. Фрэнсис вздрогнул. – Ты права, – тихо пробормотал и провел руками по лицу, будто умылся. – Кажется, я действительно забыл. Тисса какое-то время буравила его мрачным взглядом. Потом вздохнула. Лицо ее резко осунулось и смягчилось. Она опустилась на корточки рядом с братом: – Прости меня… – Не надо. – Фрэнсис, миленький, солнышко мое, душа моя, ну, пожалуйста, прости… – она кусала губы, гладя его коленку. – Ну как я могу получить твое прощение? Ну что мне сделать? – Тис, все нормально. Хватит плакать. Ты не виновата. – Виновата, виновата… – Небо голубое, да успокойся уже. Ты, главное, сама себя прости. Боюсь, твоя проблема именно в этом. Близняшка вспыхнула, услышав эти слова. – Гули-гули… – вдруг невнятно пробормотала Ладислава на кровати. – Гули-гули-голден-гули… – и, перевернувшись на спину (пузырь поплыл за ней), блаженно улыбнулась. Тисса взволнованно оглянулась на соседку: – Как думаешь, то, что ее подселили к нам – это и впрямь удачная случайность, знак богов? Или она все-таки шпионка? Газетчица? И ее послали затем, чтобы раскрыть твое состояние и тем самым надавить на отца и церковь? «Раньше думать надо было», – мысленно вздохнул Фрэнсис. Но вслух сказал: – Я сразу же предупредил леди-ректора, что мы тут теперь не одни. Она вызвала к себе мастера Голден-Халлу и попросила его присмотреть за девушкой. Если с Лади что-то не так и это касается нас, мы узнаем. – А Голден-Халла что, тоже в курсе нашей ситуации? Он же еретик… – протянула близняшка. Ибо она, в отличие от студентов с пляжа, слышала, почему рыжий Берти в том году внезапно приехал преподавать в Академию Бурю. И не одобряла. – Нет, не в курсе. Элайяна и сыщик слишком близкие друзья, чтобы он оспаривал ее право молчать о деталях. Обезболивающий эликсир наконец подействовал. Фрэнсис поднялся, подошел к окну и, не глядя на скалящегося демона в стекле, распахнул створки. В комнату ворвалась ночная прохлада, смешанная с запахом соли, еловой хвои и далекого костра. Потом близнец подошел к постели Найт. И, прежде чем деактивировать сферу, он наклонил голову, любуясь спящей девушкой. – Она тебе нравится? – Тисса уже не в первый раз замечала во взгляде брата какую-то странную мягкость. – А что? – он поджал губы. Тисса знала: это «да». – Это наверняка плохо скажется на твоем здоровье! – нахмурилась близняшка. – Ты нестабилен из-за демона. Обязательно предупреди Моргана Гарвуса, если у тебя наметятся какие-либо, кхм, романтические, а точнее, сексу… – Тисса! Ты издеваешься, что ли?! – Мало ли как демон среагирует на новые для него аспекты твоей физиологии? Не время влюбляться. И не время стесняться: если что, ты скажи Гарвусу, а я напишу отцу, – якобы «по-врачебному» увещевала Тисса. – Тис, – прорычал Фрэнсис. – Давай просто сделаем вид, что ты этого не предлагала? – Давай ты не будешь гулять с Ладиславой? Так надежнее. – А давай ты не будешь лезть с такими советами? Спокойной ночи. – Так ты пообещаешь не встречаться с ней? – Да прекрати уже! Когда Фрэнсис ушел, Тисса мрачно достала из стола предметы для письма, забралась на подоконник и стала сочинять весточку отцу. Фрэнсис против этого? Ну и ладно. Даже лучше, если Тис возьмет все под свой контроль. Может, хоть так отец увидит, что она тоже чего-то стоит. Способна на правильные решения. Старается все исправить. Берет ответственность на себя. Борется. Эх, отец, отец… Она встречалась с Ноа де Винтервиллем так редко! Близнецы росли в столице, отданные на воспитание во дворец, ведь священным чинам в Асерине разрешались дети, но не разрешалась трата времени на оных. Тисса знала, что их с Фрэнсисом мать умерла, когда им не исполнилось и года. Она не помнила о ней ничего, хотя иногда в мыслях старательно пыталась вызвать облик теплых материнских рук, которые наверняка обнимали ее, и гладили по голове, и обещали защитить от всего на свете… Но мамы не стало, ее за считаные месяцы сожгла болезнь. Еще у них с Фрэнсисом была бабушка – госпожа Пиония де Винтервилль, – но отец запрещал общаться с ней, считая ее и ее образ жизни грешным. «Это грешно» – вообще было фирменной фразочкой Ноа, визитной карточкой архиепископа и определенно предметом культа – ее даже писали на сувенирных кружках, продающихся возле дворца в Саусборне… Впрочем, несмотря на запрет отца, в детстве близнецы все равно проводили много времени с Пионией – она встречалась с ними тайком, называя это игрой и веля никому не рассказывать. Это она научила Тиссу варить липовый сбор и другие пленительные напитки, что позже выросло в интерес к зельеварению. Но однажды отец узнал об общении близнецов и бабушки, и больше они не видели госпожу Пионию. А около трех лет назад Пиония и вовсе уехала из страны, сказав, что хочет попутешествовать. Она так и не вернулась, оставшись жить в Лесном королевстве. И сколько бы она ни приглашала близнецов приехать, они не делали этого. Фрэнсис хотел, но не успевал из-за активной учебы на Боевой кафедре, а Тисса… Пожалуй, в какой-то момент Тисса тоже согласилась с тем, что Пиония – грешница. Слишком все у нее легко, слишком беззаботно. А еще у Пионии никогда не было мужа. И Тиссу волновало, что бабушка любит других людей как будто так же сильно, как и их с Фрэнсисом… Это немного расстраивало. Это было нечестно, так ведь? Зато Тисса обожала папочку. Увы, односторонне. На сто процентов односторонне. Тисса растопила сургуч в медной ложечке и запечатала только что написанное письмо. Утром она отдаст его разносчику, который отнесет послание в голубятню какой-нибудь из деревень. Девушка убрала конверт в карман и вздохнула, глядя на красноватую, как воспаленную, горе-луну. И вдруг… Над ночным садом поплыли звуки музыки. Кто-то играл на виолончели. Вдалеке. Играл великолепно. Сначала робко, а потом все шире и громче, раскрываясь, разрастаясь и сливаясь с хрустальной бесконечностью небес. Тисса замерла и не шевелилась до тех пор, пока невидимый музыкант не умолк. Она долго еще сидела в ночи. – Вот это точно знак на удачу… – пробормотала завороженная близняшка. Потом соскользнула с подоконника, подошла к кровати Ладиславы и туго переплела руки на груди. – А ты, похоже, наоборот. 9. Корпус загадок Оборотничество – генетическая особенность, которая чаще всего проявляется у жителей Иджикаяна и Асерина. Оно нередко передается по наследству, но «заразиться» оборотничеством нельзя. Вопреки расхожему мнению, способность оборотня менять облик никак не связана с лунными циклами. Энциклопедия «Доронах» Тисса черным лебедем влетела в Великую Трапезную и с размаху плюхнулась на стул напротив брата. В карманах ее вязаного кардигана гремели витые ложечки и алхимические щипцы. В котелке, брошенном на пол, зарождалась жизнь. Три других котла – с ингредиентами – тряслись и рычали под крышками. – Как ты себя чувствуешь? – близняшка деловито потянулась ко лбу юноши – измерить температуру. Фрэнсис, который встал ни свет ни заря (демон внутри выл лучше будильника) и теперь завтракал, обложенный учебниками по боевке (как талисманами: вдруг знания как-нибудь сами в голову просочатся?), привычно увернулся, оторвался от омлета и удивленно уставился на сестру: – А где Ладислава? Тисса закатила глаза. Лади меж тем как раз зашла в Великую Трапезную. Она и не подозревала, что ночью ее разжаловали из статуса «амулет на удачу» в статус «непредвиденная неприятность». А потому пребывала в недоумении: почему Тисса с утра не перемолвилась с ней ни единым словом? Только убежала вперед, громыхая склянками, отворачивая нос. Что за жмыхня такая? Ну ладно, спишем это на то, что завивка волос гусеницами слишком сильно перетянула ее башку. Кислород не поступает, функции мозга отключаются, и первым делом пострадало дружелюбие. Найт подобрала по дороге уползшего от Тиссы жука-аморфина, закинула его в котел близняшки. – Не за что! – нарочито подмигнула Лади в ответ на молчание той. Потом села за стол, плюхнув локти поверх скатерти, и они с Фрэнсисом оживленно зещебетали. Тисса глядела на девушку волчицей – как на лису, приставшую к ее волчонку, – но потом все же нехотя и с опаской включилась в беседу. А там и разговорилась кое-как. Настроение у Лади пело и плясало, радужное. Она выспалась, пары на неделе предстояли сплошь интересные, соседи-близнецы и новоявленные друзья-однокурсники позволяли ей ни на минуту не оставаться одной – а значит, и не думать о плохом… В трапезной царил мир и покой. Уютницы в белых фартуках сновали меж столов со свежим кофе. Утро покачивалось на волнах солнца, и зал потихоньку заполнялся зевающими студентами всех мастей. Преподаватели, как обычно, завтракали у себя. Если адепты жили в Полуночном крыле, то мастера селились в коттеджах, разбросанных по территории замка. Так, домик Стэна Хлестовски был построен на дереве в Риторической Роще, старенький магистр Ранкин жил у пруда с ундинами («Так приятно смотреть на них по утрам, так бодряще»), госпожа Клыккер обитала над конюшней, а мастер Шильд’эс – на грибной поляне, в дружественном окружении мухоморов. Моргана Гарвуса поселили поближе к Буре как важную особу: его белокаменный дом с пышными цветами на карнизах выходил прямо на Большой Фонтанный Двор. Хотя если бы кто спросил самого Гарвуса, то мастер тайн предпочел бы жить на отшибе, а не вот так – когда мимо спальни круглыми сутками шляются студенты и часть из них (преимущественно женского пола) иногда стучит в окно, хихикает и убегает. А на запотевшем стекле остаются сердечки, подозрительно напоминающие ягодицы – рисовали быстро, волнительно… В общем, ни войти, ни выйти незамеченным. Ну если только через черный ход для прислуги. Тисса, Фрэнс и Лади болтали о том и о сем, когда зеркало-водопад раскрылось аркой и под своды трапезной взмыл громкий и знакомый собачий лай. Сердце Ладиславы дернулось. Она обернулась. В зал стремительно вошел Берти. Золотистый пес вился вокруг длиннющих ног Голден-Халлы, и сыщик перешагивал через свою юлу-собаку, как цапля, высоко вскидывая острые колени. – Хей, народ, всем доброе утро! – рыжий несколько раз громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и без того мгновенно слетевшее к нему на плечо, как голубка. – Объявление первому курсу! Пятничный семинар по Сыскному Делу переносится! Нет, не спешите рыдать: не отменяется, а переносится, – уточнил он, завидев вытянувшиеся лица новичков. – Никаких пыльных аудиторий! Я буду ждать вас в пять пополудни у водопада Проклятых Душ. Возьмите купальные принадлежности, – подмигнул он. Тут пес Голден-Халлы кинулся к ближайшему столику, выхватил там у Красотки Диты бумажную салфетку из рук и стрелой метнулся прочь из Трапезной, довольно урча. – Ох! – вздохнул Берти. – Вам вернуть салфетку? – Не надо, – удивилась Красотка. – Хорошо. А то у пса нюх на необычности. Он предпочитает вырывать что-нибудь личное. Шпионский шифр, любовное письмо, дурные стихи. Итак: пятница, пять часов, водопады. Всем приятного аппетита и до встречи. И такой же танцующей походкой, что-то насвистывая, утопив веснушчатые руки глубоко в карманах, Берти удалился. – Я слышала, он творит прах-знает-что на своих парах, – Тисса неодобрительно нахмурилась. Ей не очень-то нравился детектив. – Ты идешь на сыск? – обратилась близняшка к Лади. – Да! – горячо закивала та и машинально поправила волосы. * * * После завтрака ребята разбежались в разные стороны. Морган Гарвус уже ждал Фрэнсиса, замерев темной фигурой в боковой арке. – Морган, мы можем в пятницу закончить пораньше? – попросил Фрэнс, памятуя об ужине с Найт. – У меня там планы на вечер. Доктор Гарвус вздернул бровь, презрительно скривил губы, но… Согласился. – У меня тоже планы, – холодно сказал он, быстро идя по внешней замковой аркаде в сторону Старой Пыточной. Ворон парил у него над плечом. – Постарайтесь сейчас не умереть от разочарования, но: мой мир не вертится вокруг вас, Фрэнсис. Однако не будем забегать вперед. Сегодня нас ждут два способа изгнания: они описаны в кнасской сказке VI века, и, хотя толкование текста неоднозначно, а протагонист погибает в муках, думаю, попробовать стоит. Фрэнсис вздохнул. * * * Тисса, обвешанная котелками и ретортами, как тяжелогруженый ослик старьевщика, отправилась на алхимию. А Ладислава, одна-одинешенька, пошла на Наследие Этерны к Стэну Хлестовски. Ночного человека Ладислава нашла в библиотеке. Стэн лихорадочно бегал между книжных стеллажей, выхватывал какие-то романы, листал их, плюхал на стойку и выбегал за следующим. «Что делать, что делать, что делать!» – бормотал Стэн, иногда срываясь на уханье. Ладиславу он не увидел. Девушка понаблюдала за ним несколько минут, после чего осторожно окликнула: – Мастер Стэн? – Батюшки! – охнул сторож-помощник-сова, обернувшись. – Уже пришла? Ишь какая… пунктуальная! По виску у него сбежала капелька пота. Он, раскрасневшийся и несчастный, с откровенным ужасом смотрел на студентку, которая уже с готовностью сжимала в руках тетрадь для записей и перо. – Э-э, – сказала Ладислава, осматриваясь. – А что мне делать? Сесть за кафедру? Или ты проводишь занятия где-то в другом месте? У нас же как бы лекция? Или что? Стэн облизнул губы и яростно почесал затылок. Лади склонила голову набок, не понимая. Стэн медленно выдохнул и пошевелил ушами. – Я не знаю, – наконец буркнул он. – Я первый год преподаю. Я еще ни разу не вел ни одной пары. Я понятия не имею, что с тобой делать. У меня есть книги, – он обвел широким жестом полнейший бардак из самых разных учебников. – И у меня есть голова, – Стэн красноречиво постучал пальцем по виску. – На этом все. – Ну, это неплохой комплект, – оптимистично оценила Лади. – С этим можно работать. – Думаешь? – Стэн стеснительно улыбнулся, нахохлился и замер. Его желтые глаза не мигая смотрели на Ладиславу. Ну и как же с этим работать? Расскажи. Найт вздохнула. Кажется, беднягу надо подтолкнуть. – Стэн, а ты можешь рассказать мне про остров? В любой форме? Ты же местный. Не надо научно, просто… Что-нибудь интересное. Что угодно. – Это я могу! – обрадовался Стэн. – И даже показать могу! И, неожиданно воспрянув духом, он схватил девушку за руку и потянул за собой. * * * Стэн и Лади покинули библиотеку через тайный ход внутри огромного глобуса – настроения ради. Они наискось пересекли Фонтанный Двор, по которому обескураженно бродили пятна солнечного света – то ли отраженные от островерхой теплицы, то ли сбежавшие с практикума по стихиям. Потом Хлестовски обогнул дом Моргана Гарвуса (он называл его «пряничным») и ввинтился в неприметную арку замковой стены. Снаружи текла река. Они перебежали ее по горбатому мосту, похожему на спину саламандры. – Так-так, с чего бы начать… – Стэн по дороге оглядывался в поисках вдохновения. На берегу загорала ундина. Рыбеха разлеглась на мелководье, шлепала хвостом по опорам и самозабвенно горланила брутальную моряцкую песню. На прикрытых глазах – ракушки, чтоб не светило солнце. Магов ундина не заметила, иначе б точно устыдилась всех потерянных нот. И сохраненной лексики. – Я придумал! Сейчас мы будем щупать, радоваться и познавать! – пообещал Хлестовски, потирая ладони. – Что именно? – не поняла Найт. – Анатомию! – Эм. Стэ-э-э-н? Скатившись вслед за бусинкой-Стэном с моста, Ладислава оказалась на опушке Риторической Рощи. Библиотекарь-птица молча поманил девушку под покровы леса. Зеленая тишина встретила их, слегка оглушив свежестью после нагретой равнины сада. Серебристые тополя с махровыми листьями будто пели, перебрасываясь репликами-шорохами: тише и громче, звонче, почти беззвучно и вдруг – возмущенно-пронзительно, когда непрошеным гостем ветер влетал под пушистую юбку крон. Хлестовски вывел Лади на поляну, усеянную сине-фиолетовыми кристаллами: они росли из земли, похожие на клыки волшебного волка. Там ночной человек замер. Как в пасти. – Ты помнишь, ты спрашивала про морские отливы? Почему они случаются? – Помню. Из-за излишков магии. – Ага… Точнее, из-за того, что Этерна подбирает море, как подол, когда мы колдовством затапливаем землю. И леди-ректор вас увещевала: не злите остров. А все почему? Потому что остров живой. Ну-ка подойди-ка! По просьбе Стэна Ладислава приблизилась к одному из кристаллов и протянула руку. Еще не коснувшись друзы, она почувствовала легкое напряжение, силовую ауру. Маг-браслет на ее запястье тихо загудел, по нему пробежала искра. – Что это? – удивилась Найт. – Это зубы Этерны, – Стэн кивнул и мягко, как зверька, погладил синий кристалл. – Их много на острове. В академии тоже есть. – Да, я видела! Стэн свернул с поляны и, с треском продравшись сквозь кусты рябины, вывел адептку на желтый холм, усыпанный радоцветами. – А вот это… – сторож-библиотекарь указал на вытянутое каменное плато, которое заросло багряным мхом и горкой скатывалось в пух леса под ними. – …Это язык Этерны. – И впрямь анатомия! – улыбнулась Найт. И коснулась шершавого камня: здравствуй. Медицинско-геологическая экскурсия продолжилась, набирая масштаб. Так, почками Этерны оказались два болота, формой напоминающие орешки кешью. Ребрами Этерны – частокол наклонных камней, выраставших из песчаного восточного берега и утыкавшихся в скалистую гряду Кастийяс. Ладислава поверить не могла, что это творение природы, а не золотых рук скульптора – слишком уж эти наклонные иглы напоминали храмовые подпорки в соборе Святого Пантеона. Шестиугольную колонну в центре Академии Бури Стэн назвал позвоночником острова. А гландами Этерны были два крупных кварцевых нароста у входа в пещеру, где жил медведь-людоед. – Если он людоед, может, не будем приближаться? – прикинула Найт, а Стэн-сова отмахнулся: – Улетим, если что! – и тотчас ойкнул, поняв, что нет, не все улетят как бы. От пещеры они удалялись очень быстро и на цыпочках. Роль легких Этерны играли лиственный и сосновый леса. Желудок Этерны был горячим розовым озером с алой дымкой, клубящейся круглосуточно, с глазастыми толстыми рыбами, изгнанниками доисторической эры, которые молча всплывали на поверхность и разевали рты в глубокой тишине пара. – Впечатляющая расчлененка! – признала Найт, когда Стэн поочередно показал ей уши Этерны, колени Этерны, седло Этерны и даже пяточку… Все раскиданы по разным краям острова в полном беспорядке. Естественно, прогулка длилась куда дольше положенных полутора часов. Но когда Лади намекнула Стэну, что, дескать, у нее сейчас герменевтика по расписанию, ночной человек отмахнулся: – Дык ж сама говорила – прогуливать будешь! К тому же мы еще не видели Корпус загадок. – Ага! – Найт шла, собирая бруснику по сторонам тропинки. – А он у нас что за конечность? – Догадайся. Но ни одна из версий Ладиславы не вызвала у Стэна ничего, кроме булькающего совиного смеха. – Ишь! Нет, нет и нет, – прокудахтал он очень довольно. – Корпус загадок – это душа Этерны. – О, остров настолько живой? – удивилась Найт. – Типа по-настоящему живой ? Как человек? Хлестовски заметно заволновался, нахохлился: – Так-так! Погоди, философский диспут я не потяну – «по-настоящему живой», ишь! Иди с такими мыслями на чей-то другой урок, у меня – сказочки. Ладислава покорно изобразила, как зашивает рот на нитку: молчу. – Но вообще, если ты не начнешь сыпать на меня цитатами из ученых монографий, то я бы сказал, что да – остров по-настоящему живой, – после паузы сказал Стэн. – Наши легенды гласят, что он существовал еще в предпредыдущей эпохе – до богов-хранителей и драконов. И здесь жили сущности, неведомые нам теперь. И сама Этерна была среди них – как живая девушка, вполне полноценная личность. Но потом ее время ушло, и тогда Этерна уснула и слилась со своим любимым островом. Однако это не отменяет того, что и сейчас она живая. Просто… отличается от нас. – Как именно? – Ну, мы у нее на хребте пикники устраиваем, тебе мало? – прыснул Стэн. – Нет, я имела в виду: вдруг ваш остров считает добро злом и наоборот. Что-то такое. Принципиально важное, понимаешь. – Ох, Найт, насчет добра и зла даже у людей нет единого мнения!.. Но я прожил на острове всю жизнь и могу сказать, что Этерна вполне нормальная. Путники иногда видят призрачный образ спящей девушки в наших лесах и скалах – мы думаем, это и есть воплощение нашего острова. Она выглядит милой. Да, Этерне не нравится, когда слишком много колдуют – она тотчас отталкивает от себя море. Но в остальном она добропорядочна и предсказуема. – Ну так с отливами она тоже предсказуема, получается. – Найт! – обиделся Стэн. – Молчу. – Короче. Что же касается Корпуса загадок, то сама понимаешь, чужая душа – … – Потемки. – Да Найт, жмыхова ты жимница!!! Кто тут лектор? – Пардон. – …Чужая душа – дело деликатное. Как и своя, впрочем. Этерна не спешит показывать корпус загадок первому встречному. Когда-то он был частью древнего замка, в котором сейчас расположена Академия Буря. Но когда маги освоили остров, заняли и восстановили развалины, корпус ушел. – Как это? Встал и ушел? – Да. Точнее… Не знаю, как это было сделано технически, но факт остается фактом: Этерна укрыла свою душу от чужих глаз. Сейчас Корпус загадок находится где-то в центре острова, но его местоположение… «Не определено!» – мысленно крикнула Лади, вспомнив, что она читала это на карте в библиотеке. Но третий раз перебивать не рискнула. – …Не определено, – величаво закончил Стэн и задрал небритый подбородок. – Однако я знаю уловку. И, если хочешь, я покажу тебе корпус. – Хочу, конечно! И да, Стэн. Пока ты – самый лучший препод. Вот честно! И как минимум до пятницы останешься таким. * * * Стэн и Ладислава целеустремленно двигались в скалистый центр острова. – Итак, расклад такой, – протянул Хлестовски. – Корпус загадок все время перемещается, бережет свою частную жизнь. Но! Есть хитрость. Вот она: развалины могут двигаться только тогда, когда ты их не видишь. Взгляд же пришпиливает корпус к месту, как булавка – бабочку. Задачка тебе, адептка: как найти корпус? – Эм, – Ладислава от неожиданности смешалась. – Не знаю. Стэн сокрушенно покачал головой (необходимый лекторский гонор он набрал очень быстро) и вдруг по-утиному задвигал локтями, одновременно активно подмигивая. – С воздуха? – дошло до Лади. – Именно! Те, кто умеет летать, легко находят Корпус загадок. И могут показать его таким, как ты, – двуногим. Главное – не терять визуальный контакт. Так что… Попробуем? И, заручившись энтузиазмом Найт, Хлестовски радостно ушел в кусты. Через минуту оттуда вылетела ушастая сова. То, что это Стэн, было ясно сразу – удивленный взгляд, подвижные крупные уши и легкая шарообразность. Ладислава хихикнула. – Ишь, насмехается! – заявила сова, обиженно насупившись. – Иди лу-ху-чше вещи мои возьми, а то у-ху-крадут. И оберег мой не забу-ху-дь, он как ветка рябины выглядит. Потом Хлестовски обозначил план действий: он взлетает над лесом, находит Корпус загадок и очень медленно летит в его сторону. А Ладислава идет по земле, следя, в свою очередь, за Стэном. Так они и сделали. Гулять по лесу, задрав голову, было неудобно. Вскоре рощи сменились болотистой местностью – стало совсем худо. Лади свистнула сове, чтоб та притормозила. Стэн послушно завис, раскинув крылья на восходящем потоке и приветливо покрикивая пролетающим мимо уткам. Те как раз прилетели на Этерну на зимовку, и Стэн от имени острова чинно приветствовал их, как полагается радушному хозяину. Найт отыскала в сумке зеркальце и, глядя уже в него, попрыгала по кочкам. Квадрат синего неба в ее руках удивленно плыл в тишине болот, озираясь облаками. Небо в командировке. Расскажет потом своим – обзавидуются. Вскоре топь сменилась жесткой песчаной почвой, поросшими жухлой травой, и редкими скалами. Вокруг выросли темные сосны. Они скрипели в высоте, как мачты, и с превосходством осыпали девушку иголками. Несчастное создание, неприкаянное, незеленое, прими дары и убегай из нашего блаженства… Хлестовски летел так, что дорога Ладиславы все время забирала вверх, на холм. Девушка уже устала и с нетерпением ждала спуска: до него было метров двести. – Уху! Мы пришли! Готовься! Сейчас начнется! – крикнул Стэн с высоты. – Что начнется? – не поняла Ладислава. – Защита от везу-ху-нчиков, все же нашедших корпус. Не бойся, Найт! – Я ничего не боюсь! – мгновенно отозвалась адептка. И тотчас поняла, что погорячилась. Увядшая земля под ногами стала мелко трястись, как от приближения табуна. Раздался низкий, тяжелый гул, и челюсть девушки упала на грудь, когда из-за ровных рядов сосен и скал, из низины, ожидавшей впереди, вдруг поднялась… …Свирепая штормовая волна. Настоящая волна – морская, без шуток, – ревущая, вихрящаяся пеной. Опасного цвета свинца, ледяного металла, она – зимняя, хладная – заворачивалась спиралями и накатывалась, как колесо. Волна хлестала песком, корчевала пни и неумолимо приближалась, ломая сосны, как тонкие щепки. – Я его вижу-ху! – орал Стэн сверху, перекрикивая стихию. – Не дергайся! Ты что, совсем больной?! Если не держат сосны – как выдержу я?! – С-с-с-сажа… – ахнула Лади. Зеркало выпало из руки и разбилось. Найт нырнула к корням ближайшего дерева, зажмурилась, набрала полную грудь воздуха и сжалась в комок, прикрыв локтями голову, как при взрыве. Лади думала – ее поднимет и швырнет, как куклу, а потом расплющит приливной волной, не пойми откуда взявшейся в центре острова. Лади думала – задохнется и обернется морем раньше срока. Лади думала – ну вот, ни на свидание не сходила, ни на сыск… Рр-р-р-р-р-ш-ш-ш-у-у-у-ух… Уши девушки заложило, когда их последовательно ударило сначала немыслимым грохотом, а потом – давящей тишиной. Прошло несколько безмолвных секунд, и Найт поняла, что может дышать. Что воды вокруг нет. Она тотчас вскочила на ноги и открыла глаза. Дерево, под которым девушка свернулась клубком, все так же величаво тянулось в небо. Небо было все то же, только как будто потеряло свою прежнюю синеву: замылилось, застиралось. Сосны, «поломанные» волной, были живы-целехоньки. Серо-коричневая сова приветственно ухнула и пошла на снижение, крича: – Ну-ху что, нормально? Не испу-хугалась? Ишь, ничего она не боится! Могла б тогда прямо стоять, а не дергаться! Уху-хатушки! Это просто иллюзия, Найт! Ладислава швырнула в Стэна шишку. – Эй, ты чего! – возмутился он, уклоняясь. – А если б я сейчас зрительный контакт потерял? Или ты не наку-ху-палась? И птица сосредоточенно задвигала бровями, таращась за спину студентки. Найт, все еще угрюмая из-за пережитого стресса, обернулась. Там, где еще недавно торчали сосны и скалы, теперь красовался мрачный замок. Вернее, не весь замок, а будто одно крыло, вырванное с корнем. Собственно говоря, корпус. Корпус загадок. Он тянулся полукругом – как изящная рука балерины. Корпус стоял на подушке из тумана. Сводчатые окна были затянуты багровыми стеклами, острые шпили соседствовали с темно-зеленой черепицей крыши. Несколько флюгеров со скрипом крутились сами по себе – безо всякого ветра… – От такая красота есть на Этерне! – похвалился Стэн. – Пойду переоденусь. Только, чу-ху-р, ты взгляда от него не отводи! Сгинет! – Ни за что не отведу! – пообещала Лади, с жадным любопытством рассматривая здание. Девушка оставила Стэну вещи и медленно пошла к замку, а потом – вдоль него, рукой касаясь замшелых стен. С пиететом. Щупальца тумана оглаживали ноги девушки. Найт пошла вдоль окон. Она пробовала заглянуть в них, но толстое бордовое стекло надежно скрывало утробу. Вскоре Ладислава увидела вход в здание. Зубцы над крыльцом щербились, как зубы бродяги. Тяжелая бронзовая дверь была украшена гравировкой: та же звезда, маяк и штормовое море, что и на входе в Академию Бурю. Кое-что, впрочем, казалось неправильным. – Стэн! – крикнула Ладислава, не оборачиваясь. – Стэ-э-эн! Нет ответа. Хлестовски пока не пришел: очень тщательно переодевался «в человека». Тогда девушка, поколебавшись, взялась за ручку в форме ракушки-сердцевидки. – Э! Стой! Ау! Найт!!! – тотчас завопили ей сзади. Лади послушно отпрянула. Из-за сосны на одной ноге к ней попрыгал Хлестовски, на ходу натягивая ботинок. – Ты куда рвешься, ишь?! – Я не рвусь! – А ну отошла от двери! Кыш, кыш! Шаг назад, студенка! – Да почему? – обиделась Найт, когда Хлестовски схватил ее за плечи и упрямо, с силой потащил прочь. – Потому что там опасно! Кто зайдет в Корпус загадок – тот больше не выйдет, а если и выйдет – то не в полной комплектации, как говорит мой дядюшка-кэбмен. Поверь, я не шучу! – Это что же, у вашего острова черная душа получается? – сощурилась Найт. – Злая? – Не злая. Просто… интровертная, – подумав, сказал Стэн. – Как я сказал, остров Этерны – мучительно древний. И, конечно, Этерна знает, что ее время ушло, а поэтому не лезет в наш мир – мир новой эпохи. А мы не лезем к ней. Легенды гласят, что внутри корпуса живут сущности, которые ушли из мира, чтобы не мешать нам, детям новой эпохи. А потому… Могут же они себе позволить немного приватности за такую деликатность, а? Ладислава позволила себе усомниться: – Но это довольно маленькое здание! Какого ж размера ваши сущности? – Дык откуда ж я знаю… Но, возможно, внутри корпус больше, чем кажется. Или в нем есть ходы в другие места – раз сам он ходит, будто ферзь какой. Короче. Сущности заперлись там крепко, забаррикадировались, считай, – эти красные окна ты при всем желании не разобьешь, например, они из огненной слюды. И дверь – смотри какая крепкая! Ой… Стэн вдруг увидел то же, что и Ладислава. – Вот-вот, – закивала девушка. – Хреново ваши сущности заперлись. Такую щель оставили! – Ладислава обвинительно ткнула пальцем на узенькую щелку, видневшуюся между дверью и рамой. Именно она привлекла внимание адептки пару минут назад. В щели было темным-темно, и даже туман, ползущий вокруг здания, не спешил проникать в нее. – Душно им там, что ли? Проветривают? – От ты ж жмыховая булка! – опешил Стэн. Потом воровато оглянулся, как-то по-птичьи подпрыгнул к двери, дернул ее на себя – она, скрипнув, захлопнулась, – и стукнул Лади по плечу: – Валим! – Но почему? – Дык мало ли! Стремно что-то! И Стэн припустил обратно к соснам, бегом. – Урок окончен, Найт! Вали-и-и-им! – повторно завопил он. Ладислава нахмурилась. Было обидно вот так расставаться с тайной. Но потом она решила, что не стоит возмущаться там, где она ни д’гарра не смыслит, и с сожалением отвернулась от корпуса, думая, что тот мгновенно исчезнет. Ладислава пошла вслед за Стэном, решая, имеет ли смысл задать ему свой извечный вопрос про «снятие неснимаемого», как вдруг по спине у нее побежали мурашки. От загривка вниз, целой стайкой. Никогда прежде Найт не верила, что можно «спиной почувствовать взгляд», а тут – нате-здравствуйте, новый опыт… Девушка резко крутанулась на пятках и ответно уставилась на одно из багровых окон корпуса. Никуда, зараза, не девшегося. Ни движения. Ни вдоха. Ни ветра. Липкая вязкость веков. Красноглазая темнота то ли всматривалась, то ли вслушивалась, то ли внюхивалась в Ладиславу. …Чужаки… Наш сон потревожен… Подойди, мы хотим запомнить твой запах… Хотим быть готовы… Догнать… Отомстить… Будто темную леску протянули от Найт к окну – и по ней туда, в загадочный корпус, вытекала Найт: сладкий бергамот, лимонный леденец, пудровый аромат шампуня и хлопковый – рубашки. По элементу, по молекуле, по частице утекала Найт во тьму, пока не спохватилась. – Стэн! – заорала она, разрывая невидимую нить. – Подожди, Хлестовски! И рванула прочь, сквозь скрипящие сосны, охваченная внезапным страхом. 10. Ладислава бегает и раздевается Госпожа Элайяна, мы не совсем понимаем, зачем вашей академии такая дисциплина, как Сыскное Дело Для Магов, но раз вы убеждены в пользе подобного предмета, то мы не имеем возражений. Пусть будет факультативом. Письмо двухлетней давности от асеринской комиссии по высшему маг-образованию Когда Ладислава нагнала Стэна, им под ноги тотчас прыгнула волшебная дорожка: одна из тех, что заросли лиловыми маг-колокольчиками по бокам. Тропа, успокоительно мерцая, повела незадачливых охотников за тайнами в замок. Она точно знала, кому и где надлежит находиться. Наводить порядок тропа считала своим долгом. – Бр-р-р, это что-то странное, конечно! – Стэна слегка передернуло. Он шел, сняв панаму и обмахиваясь ею, как веером. – Я раньше не видел, чтобы дверь в корпус была открыта. – Да уж… – согласилась Лади, с беспокойством ощупывая шею сзади: ей казалось, там остался отпечаток бестелесного взгляда. Или скорее даже нюха. Найт была не из тех, кто остерегается потустороннего: по опыту, в этом мире надо бояться людей, а не призраков, но все же в ее коленях сейчас поселилась странная желейная слабость. – А мы должны об этом кому-то сказать? – нахмурилась девушка. – Например, леди-ректору Элайяне? – Ни в коем случае! – всполошился Хлестовски. Он вытаращил глаза и затараторил: – Подумай сама: какое отношение имеет леди-ректор к острову? В академии она царь и бог, но жизнь острова Этерны ее не касается. Госпожа Элайяна – очень практичная женщина. Загадки ради загадок – не к ней. Она не хочет этого слышать, Найт! Ладислава с удивлением посмотрела на сторожа-библиотекаря. Очень уж бурная реакция. Подозрительно. – М-м… – протянула девушка, изогнув бровь. – А в военной академии учили, что при любой внештатной ситуации надо обязательно оповестить старших. – Дык я тоже старший! – взбрыкнул Стэн. Получилось так неубедительно, что он сам же и смутился. Тогда ночной человек вздохнул: – Найт. Нельзя, чтобы дирекция знала, что мы были в Корпусе загадок. – Почему? – Меня уволят. Запрещено выводить студентов на практикум без одобрения. Так-то у леди-ректора своих дел хватает, чтоб еще и за мной следить. Но если я приду и признаюсь – она меня по голове не погладит. Элайяне очень важен статус академии, она целыми днями пашет, чтоб себя и нас вытянуть на мировой уровень. И не боится сбрасывать балласт, чтоб подняться повыше. В том числе – преподавателей, к которым ходит всего один студент, которые нарушают правила и находят «внештатности». А я не хочу стать официальным балластом! Я и так на него слишком похож. Что ни день, подозреваю: я хуже, глупее и бесполезней, чем все думают. Вот-вот люди поймут это и… Не хочу, чтоб поняли. Поэтому… Промолчим, ладно? А позже я сам приду в Корпус загадок и проверю, что да как. – Ну, как знаешь, – протянула Найт, огорошенная низкой самооценкой Стэна. И добавила строго: – Только меня возьми с собой на проверку. – Да уж возьму, не сомневайся, – снова содрогнулся лектор. А Ладислава поморщилась, поняв, что последняя фраза потребовала от нее неожиданно много смелости. Почему-то ей очень не хотелось возвращаться. Просто очень. * * * В пятницу первокурсники шли на Сыск. Смеющимся отрядом они шуровали по лесу вдоль реки: в академии сказали, что она рано или поздно грохнется водопадом. Ладислава выбрала идти прямо по воде, не вдоль. Она ловко прыгала с одного камня на другой – благо валунов в течении было множество. Вокруг не менее рьяно скакала форель. Урчали пороги. С кленов, растущих по берегам, изредка сыпались листья, по краям отороченные алым. Грело солнце. – Водопад Проклятых Душ! Ну и название! – возмущался Хлодерик Роу, поудобнее поправляя рюкзак на плечах. Он очень не любил все мало-мальски драматичное, ибо равнял эффектность с пошлостью. Красотка Дита, его идейный враг, блаженно вздохнула: – А мне нравится… Наверняка там будет обворожительно мрачно! Пока что, впрочем, вокруг царила пастораль. Бери и малюй картинку: только вместо дюжины магов, имеющихся в действительности, вставь более подходящих пастуха и пастушку. И сотри вон того страшного огра, сделай милость. – Огр?! – обалдели адепты, завидев оного на опушке. Ушастый и надутый, желто-коричневый тип ростом три метра стоял впереди: там, где лес всползал на косогор и обрывался вместе с ним в долину. Река, как и обещано, обращалась в веру водопада. Огр выглядел… плохо. Они все так выглядят. По всему миру. Страшные глаза с дефисами-зрачками. Кожа, собранная складками. Драный в подмышках пиджак. В руке – шипастая бита. В другой – булава. – Хей, шпана, пс! А ну сюда двинули! – свистнул огр, помахав оружием, и первокурсники вдруг стали сильно ближе друг к другу, чем раньше. – Че, сыкуете? Согласную пропустили? – В смысле? – выдавила заметно побледневшая Хейли Хани. – Согласную пропустили. Букву «С». Не надо вам ссыковать. Сысковать лучше, га-га-га! Студентишки! И огр заржал, вспугнув куропаток подлеска. Его каламбур встретила гробовая тишина. Найт перестала скакать по камням и вернулась на берег. Решив, что она тут самая старшая, Лади смело встала во главе рода Адептов Трепещущих. Тилирийским военным клином маги приблизились к огру. – Ну че? – когда огр говорил, у него из уголка рта падали зеленые слюни. – Готовы к семинару-то? Ладиславе пришлось задрать голову, чтоб отвечать собеседнику в лицо, а не в пуп: – Готовы. Мы ищем мастера Голден-Халлу. – Хы! Вот и правильно делаете. Найти Берти – это и есть ваша цель на сегодня. * * * Опершись на палицу, как на трость, огр многообещающе оскалился. – Кароч, такое дело… Сегодня мы имитируем ситуацию из жизни частного сыщика. Голден-Халла пропал, типа жертва. Вам дается три четверти часа, чтобы его найти. Иначе в четыре сорок пять кое-кто придет открутить его рыжую башку. Зона поиска – весь остров. Я думаю, что вы, стадо болванов, в курсе, что в играх такого типа – обычно – запрещены две вещи. Во-первых, нельзя разговаривать друг с другом и как-либо сотрудничать: игроки не друзья, игроки – соперники. Во-вторых, нельзя обращаться с вопросами к ведущему. Огр вытащил из-за валуна корзину с кучей мешочков внутри и стал кидать их в студентов – резко, как гномьи бомбы. – Это подсказки. И да. Вы взяли с собой купальные принадлежности, как было велено? Все закивали. – Отлично. Можете бросить их сюда, – огр толстым пальцем ткнул в опустевшую корзину. Адепты вытащили из своих сумок купальники, плавки и полотенца и, неуверенно переглядываясь, сложили кучей. Огр кивнул. – Короче. Надо найти Берти к назначенному сроку – пожать руку. Иначе хана. Кто найдет заранее – ваще короли, получат «пятерку». Собссна, вот и все, – он сузил глаза и выдержал паузу, глядя на растерянных адептов. – Че такие кислые? Вроде я понятно объяснил. Вопросы есть? Он устрашающе поиграл мышцами. Рожа у него была совершенно жуткая, особенно когда она неизбежно наплывала на каждого по очереди. Адепты медленно покачали головами: вопросов нет. – Ну и не стойте тогда, начинайте! – гаркнул огр и сел на землю, лицом к обрыву, свесив ноги. После чего достал из кармана семечки и стал медитативно их грызть, сплевывая шкурки в пропасть. Корзину с одеждой он положил рядом. Возле нее поставил песочные часы. Студенты переглянулись. Потом неуверенно развязали мешочки и стали изучать улики. Кто-то сразу отошел подальше, соблюдая секретность. Ладислава села на камень. У нее в мешке лежали карточки с какими-то непонятными символами. Похоже на слова… Но что это за язык, Лади не знала. Может, огрский? Это ведь огр дал подсказку? «Л» – «логика»! Краем глаза Найт увидела, как один из ее однокурсников вдруг подпрыгивает, осененный идеей, и стремглав бросается вдоль реки прочь – обратно к академии. Почти сразу же еще несколько ребят побежали туда же. Найт занервничала. Так-так. Наверное, они побежали в библиотеку – за огрским словарем. Ладислава уже вскочила на ноги, готовая рвануть туда же, но… Это был опасный выбор. Дорога до академии, даже бегом, займет полчаса. А куда бежать потом? Вдруг еще дальше, чем к водопаду? И нет никакой гарантии, что это действительно огрский язык! Очень уж цейтнотистое задание получается, неправдоподобно. С другой стороны, вдруг Берти и хочет проверить, насколько быстро студенты соображают, бегают и находят информацию? Это ведь полезные умения для сыщика! Кажется, ее однокурсники рассуждали точно так же. Еще двое ругнулись и побежали к академии, спотыкаясь на ходу. А Красотка Дита встала, громко фыркнула и гордо ушла… в лес. А это еще зачем?! Ладислава снова волнительно уставилась в текст. От напряжения незнакомые буквы скакали у нее перед глазами. Огр перевернул песочные часы. Это прошла минута? Или две? Или целых пять? С-с-сажа! Хлодерик поднялся и неуклюже, по-медвежьи, побежал за Красоткой в чащобу. Ох! Они точно что-то поняли!.. Или Хлодерик просто наконец-то нашел повод уединиться? Ладислава кусала губы, никак не могла выбрать тактику. Драгоценные секунды утекали. В принципе, она еще может нагнать тех, кто побежал в библиотеку… Но ведь она уже столько простояла зря… Это как с двором перевозчиков: когда опаздываешь, и долго ждешь дилижанс, и он все не приходит, и ты уже не знаешь – идти пешком или все-таки подождать еще чуть-чуть, потому что если пешком – то надо было раньше… Девушка выругалась и зло запустила камешек в реку, не понимая, как себя вести. Огр от обрыва оглянулся на шумный «бульк». М-да, выглядит он по-злодейски. Где Голден-Халла его нарыл? И зачем вообще брать такого страшного помощника на семинар? Стоп! В мозгу у Ладиславы будто маг-фонарь зажегся. А что, если огр и есть «кое-кто», кто придет «открутить рыжую башку» в «пять сорок пять»? Как бы преступник в этой выдуманной истории? Ведь зачем-то про это сказали! Поэтому он и следит за временем, а не уходит, выполнив роль «ведущего». Если огр – «злодей», то он знает, где находится Берти. А значит, можно просто дождаться, пока он пойдет к Голден-Халле, и последовать за ним. Это тоже вполне по-детективному: выследить преступника и спасти жертву в самый последний момент, обогнав убийцу на финишной прямой! Ладислава поглядела на двух других студентов, оставшихся у реки. Кудрявый пухляш Илай паниковал, кусая ногти и раскачиваясь над карточками, как умалишенный. Кареглазая Хейли сидела спокойно, преисполненная достоинства, и лишь изредка поглядывала на огра. Карточки она отложила в сторону. Да! По-любому, Хейли пришла к той же мысли про злодея! Вон как глазищами победно сверкает! Ладислава облегченно перевела дыхание. Наверняка они правы. Не зря же здесь огр. Хотя те, кто побежал в академию, еще могут обогнать их по скорости – если Берти окажется прямо в Буре… Хотя могут и вовсе никуда не успеть… Хотя, хотя, хотя… Одни сомнения! Жуткое дело – сыск. Столько вариантов, и обязательно надо выбирать. Почти как жизнь. * * * Минут через двадцать огр поднялся, сграбастал песочные часы и корзину с вещами и пошел вдоль обрыва. Ладислава и Хейли вскочили и покрались вслед за ним. Найт по дороге кинула камешком в Илая: эй, вставай! – ибо пухляш умудрился уснуть, разметав вокруг карточки-подсказки, как крылья. Илай открыл осоловелые глаза, зевнул: «Ой, да ну к жмыху…» и перевернулся на другой бочок на своей подушке из клевера. Вскоре огр нашел лестницу, вырезанную в скале, ведущую в нижнюю долину. Лестница прижималась к откосу: никаких тебе перил, только сланец по правому боку и манящая, опасная пропасть слева. Девушки продолжали идти за огром, изредка возбужденно оглядываясь друг на дружку, но сохраняя молчание – как было завещано. Сердце Ладиславы билось так сильно, будто от этой дурацкой игры действительно зависела чья-то жизнь. В долине внизу свиристел ветер. Было очень солнечно, золотые лучи затапливали луга, река триумфально шумела, разливаясь поймой, а лагуна под водопадом казалась идеальным местом для отдыха: сплошь ивы да цветы по кругу… Когда они достигли низины, огр туда и пошел. То есть обратно к водопаду. Очень целеустремленно. Время неспешно подкрадывалось к назначенному сроку. Ладислава плюнула на конспирацию и в открытую нагнала желто-коричневого гиганта. Пошла рядом, периодически подпрыгивая и вытягивая шею: что там, вдали? Не появится ли рыжая голова, требующая открутки? Хейли тотчас догнала ее и тоже пошла нога в ногу. Огр гоготнул при виде двух взволнованных соперниц. Найт вспомнила слова Берти в Трапезной: «Я буду ждать вас у водопада Проклятых душ». А что, если он действительно и ждал нас там все это время? Просто не наверху, а внизу? Ладислава решилась: вдруг рванула вперед, к воде, оставляя позади и огра, и Хейли, надеясь заработать «пятерку» за занятие. Она бежала, и дорожка взрывалась у нее под ногами пылью. Бегом, бегом! Хейли сзади недовольно что-то крикнула и, судя по топоту, помчалась вслед, но куда ей угнаться за быстроногой, легкой, само время обгоняющей Ладиславой! Найт летела, напряженно оглядываясь. Где ты, Берти? Водопад шумел, низвергая с высоты белые пенящиеся потоки. Ладислава, сощурившись, посмотрела туда. Темнота за струями. Пещеры! И, кажется, золотится что-то рыжее… Да! Не только золотится: рукою машет! Хей-хей! Но почему огр отобрал у них купальники, если Берти – там? В чем идея? Ай, да сейчас не важно! Быстрее, быстрее! И Ладислава, на ходу содрав с себя накидку-шэппар и сбросив обувь, проверив маг-браслет, в штанах и майке на полной скорости впилилась в воду, подняв тучу брызг. И под обалделые вопли цапель, до того мирно спящих средь кувшинок, она мощными гребками рванула к пещере, изо всех сил стараясь блюсти дыхание, а не смеяться; смеяться тому, какая ледяная, светло-звонкая вода в лагуне; какое высокое небо, сплетенное кружевом перистых облаков, наверху; какая хитрая рожа мелькает там, за бирюзовыми потоками водопада; как забавно Хейли ругается на берегу, не решаясь намокнуть в своем шелковом платье; как громко и странно-жутко гогочет огр-злодей; как тихо вокруг – ведь никто другой еще не вернулся; как весело и азартно – грести средь цветов, ни в чем не уверенной, но счастливой от самой своей дерзости; и как же прекрасно – жить… * * * Ладислава поднырнула под тугую кулису водопада и выплыла уже на мизансцене: там, где скала выдавалась вперед уступом. Рыжий Берти сидел на краю и болтал ногами. За спиной у него черным нимбом темнела пещера, а рядом лежала удочка и плясало ведро, полное рыбы. Золотистый пес тоже был здесь: спал, подрыгивая лапами. – Хей! Мои поздравления, госпожа адептка: ты первая! – подмигнул Берти. Эхо разнесло его голос по всей пещере и повторно плеснуло в Найт. Детектив свесился вперед и протянул руку девушке. Ладонь у него была большая, теплая, пальцы длинные, а хватка – неожиданно крепкая для такого легкомысленного существа. Пока Ладислава пыталась понять, как ей взобраться наверх (уступ был высоко, кажется, сюда надо было не приплывать, а приходить вдоль скалы во-о-он по той узкой тропинке, убегающей вбок), Берти легко, как пушинку, втянул ее на скалу. Найт только ойкнула. – В одежде приплыла – вот это тяга к победе, уважаю! – усмехнулся Голден-Халла, оценив ее вымокший вид. – Может, вернешься наружу, согреешься на солнце, пока я жду остальных? Тут не жарко. – Нет, я хочу остаться, спасибо. – Лади так резко потрясла головой, что вода с ее волос забрызгала и сыщика, и пса (он недовольно хрюкнул, не просыпаясь). – Без проблем. Тогда мы сделаем свое солнце, – серьезно кивнул Берти. Он подхватил ведро с рыбой и пошел в сумрачное нутро пещеры. В центре грота был сложен очаг. Берти достал из кармана что-то вроде табакерки, выхватил оттуда щепотку черной пудры и бросил вниз. Тотчас бахнуло, вспыхнуло лиловое пламя. Берти пропел заклятие, сложив руки диковинной фигурой, и пламя оторвалось от дров и послушно взлетело вверх. Приняв форму шара, украшенного языками, оно зависло над очагом. И впрямь солнце… Лади, которая мгновенно замерзла среди камней, благодарно застучала зубами и плюхнулась наземь поближе к огню. Голден-Халла посмотрел на нее, человека-мурашку. Потом стянул с себя фиолетовую рубаху, оставшись в майке, и протянул ее Найт. Девушка заметила, что у него на внутренней стороне плеча есть татуировка: выбитое мелким, убористым шрифтом слово «в.е.ч.н.о.с.т.ь.». Берти поймал ее взгляд, подмигнул – я вижу, что ты видишь, но это мое, не трожь, – и призывно потряс рубашкой: – Вытирайся. Подозреваю, свое полотенце ты оставила Рычгинсу? – Кому? – Огру. – А. Ну да, он попросил сложить наши вещи в корзину. – Кхм. Вообще-то нет. Он не просил, – Берти, скрестив ноги, сел напротив, по ту сторону «солнца». Тень пламени танцевала на его хитрющем лице: пронзительно-синие глаза, прямые рыжие брови, идеальный длинный нос с вытянутыми ноздрями, тонкие темные губы и неожиданно мужественный подбородок с ямочкой. Ладислава озадаченно промолчала в ответ на возражение. – Рычгинс сказал вам, дословно: «Можете оставить вещи в корзине». «Можете» не значит «должны», или «я прошу вас» или «так требуют правила». Это всего лишь возможность. Одна из. Ваше право выбрать ее или нет. Всегда ваше право, – пожал плечами Голден-Халла. Ладислава смешалась: – Но… Огр так смотрел на нас, говоря это! – Что значит «так»? – Пристально. Свирепо. Жутко. – У него плохое зрение, он на всех так смотрит. Щурится, – сощурился, в свою очередь, Берти. Но получилось не страшно, а ехидно. Ладислава скептически вздернула бровь. Детектив осознал провал и со вздохом развел руками: – Ну или я попросил его так мрачно глядеть. Специально. Чтобы вы оробели. – Так это была… уловка? – О! – Берти рассмеялся. – Поверь, не только это! Вдруг в пещеру – сбоку, по замеченной Лади тропинке, вбежала Хейли, так и не рискнувшая плыть, зато сделавшая марш-бросок в обход лагуны. – Я успела?! – завопила раскрасневшаяся первокурсница, подбегая к преподу и чуть ли не за грудки его хватая. – Успела ведь?! – Успела, молодчага! – одобрил Берти, осторожно отодвигаясь от азартной Хейли-бомбочки. – «Пятерку» поставите? – в глазах шатенки горел опасный огонь отличницы. – Ну да, почему нет, – удивился сыщик. Хейли шумно выдохнула, утирая пот со лба: – Хвала небу! Значит, задание выполнено? Я могу вернуться в академию? У меня еще вечером некромантия, подготовиться бы. – Хм. М-м-м. Ну возвращайся, если хочешь. Я дождусь твоих однокурсников и расскажу, как еще можно было действовать, но оценку ты и так заслужила. – Ура! Спасибо! – и Хейли так же стремительно свалила прочь, на прощание шлепнув ладонь о ладонь с Ладиславой. – Тоже побежишь? – спросил Берти у саусберийки, которая продолжала сидеть под «солнцем», а рубашку обмотала вокруг шеи, как шарф. Рукава, пахнущие мускусом и древесиной, как будто обнимали ее. Найт категорично покачала головой. Никуда я не пойду, мне и тут чудесно. – Я хочу услышать, что вы скажете ребятам, когда они придут. Если вообще придут. Пусть не торопятся! Когда еще у нее будет шанс побыть наедине с Голден-Халлой? Берти кивнул, а потом, болезненно морщась, стал глушить пойманную рыбу о камни пещеры. Лади с минуту смотрела на его мучения и наконец, откашлявшись, спросила, можно ли помочь. Сыщик с готовностью отдал ей ведро, газету, нож и бумажный пакет для требухи. – Ты ведь и выпотрошить можешь, да? – широко улыбнулся он. – Ненавижу это делать! А жрать охота. К тому же, если я накормлю твоих однокурсников, они легко простят мне мою придурь. И сочтут меня веселым преподавателем, а не вредным или глупым. – Вас что, кто-то считает глупым? – Пока нет: ведь я всех честно кормлю, – хмыкнул Берти и сладко, как кот, потянулся. Стало видно его маг-браслеты: голубой и зеленый, а не алые, как у большинства саусберийских чародеев. – Моя браслетная гетерохромия. В чем-то мы с тобой похожи, – подмигнул Берти, снова поймав и отбросив разноцветный взгляд Ладиславы. Найт обрадовалась, что он знает это слово. И что заметил ее глаза. Она передавала сыщику нарезанные куски рыбы. Он выкладывал их на решетку в рядок. Потом вытаскивал поочередно из разных карманов соль, перец, тимьян и розмарин и с тщанием творца обсыпал ими рыбу, делал рыбе массаж, пел рыбе, похлопывал рыбу – по-братски. Пещера была полна мягкого света, шума водопада и тепла, исходившего от левитирующего костра-солнца. Ладиславу то и дело задевали за плечи мелкие капли воды, а Голден-Халла, готовя еду, что-то негромко напевал. По сердцу девушки разливалась тихая прохлада благополучия. «Я хочу запомнить это», – приказала себе она. Эта простая фраза, сказанная осознанно, всегда и впрямь помогала записывать что угодно на подкорку сознания. В картотеке воспоминаний Найт было много таких моментов – будто бы бытовых, ничего не значащих, но в чем-то очень счастливых, которые она специально для себя отметила. Некоторые даже важные вещи легко стирались из памяти Ладиславы, но если она говорила себе: «Я хочу запомнить это», внимательно глядя на дождь во время солнца, или тополиный пух, вьющийся у земли, или улыбку случайного прохожего, то действительно всегда их запоминала. Коллекция добрых воспоминаний – такая штука была в голове у Найт, но, увидь ее кто-то другой, обидно бы рассмеялся и выбросил: что за глупость, тут ничего значительного. Время шло, однокурсники не появлялись. Берти достал из кармана часы на цепочке. Щелчок, и крышка откинулась. На ней была надпись: «Любимому Берти от Линды». Оп. – По опыту, до прихода «библиотечных» стратегов у нас еще минут двадцать, – прикинул сыщик. – Скорее всего, они уже поняли, что надо сложить все подсказки вместе, и тогда получится связный текст с адресом. В двух экземплярах, на всякий случай. Им остается только прибежать обратно. – Как это – сложить? – не поняла Ладислава. – Нам же по правилам нельзя было сотрудничать! – М-да? Были и такие правила? – притворно удивился Берти. Ладислава уставилась на сыщика исподлобья. Рыжий старательно прятал улыбку. Получалось плохо. – Да, были! – упрямо сказала Найт. – Огр назвал два: не общаться друг с другом и ни о чем не спрашивать его. – Ну вот! Корзинная Невнимательность, часть вторая! – Берти прискорбно вздохнул и всплеснул руками. От этого жеста огненный шар вновь обратился костром; детектив закрепил над ним решетку с форелью. – Речь для Рычгинса писал я, и вот что там было, дословно: «Я думаю, что вы в курсе, что в играх такого типа обычно запрещены… бла-бла-бла». Где здесь прямой приказ? Это просто общее наблюдение! – Опять словесная уловка! – возмутилась Найт. – Да. Снова она. Сечешь! – обрадовался Берти. – Повторение – мать учения, и все такое. Он длинной палочкой поворошил угли в костре, щипящие и искрящие, как аплодисменты. Потом навел прутик на Лади, будто указку: – Первое правило сыщика: работай с фактами, а не с привычной интерпретацией фактов. Второе правило: не сотвори себе преграду. Если тебе клянутся: «Я вчера весь вечер был с женой!», то уточни – не вместе ли с женой он утопил вашу жертву? Если ругаются: «Вам нельзя вызывать на допрос N., это большая шишка!» – то напиши этой шишке письмо. Неудобное. На ватмане. И встань с ним под дворцом. Поверь: N. сам тебя вызовет… Как говорится: «Все, что можно понять неправильно, люди поймут неправильно». А сыщик – это тот вредный парень, который если чего-то и «не понимает», то только себе на пользу. Берти оторвал кусок зарумянившейся рыбы, подул на него и, довольный, броском закинул себе в рот. Ладислава нахмурилась: – Мне кажется, так можно влипнуть в серьезные неприятности… Особенно, кхм, с дворцом, как в вашем примере. – Вот тут не могу не согласиться, – поморщился Берти и рефлекторно потер шею. Ладислава вдруг увидела, что у него там длинный, тончайший белый шрам, как от очень острого кинжала. Например, ритуального. Ого! Голден-Халлу что, резали?.. Хей. Я бы сказал: пытались казнить. Но в последний момент сменили смерть на изгнание. Благо некоторые мужи теряют весь свой убийственный пыл, когда к ним в инквизиторскую влетает рыдающая дочь. Любимейший цветочек!.. И не важно, что цветочек успел их разочаровать, втрескавшись в рыжего сыщика, который упрямо вставал поперек горла, как рыбья кость. Берти вздохнул: – Да, играть словами и самого себя наделять властью бывает опасно. Так что этот вариант мы оставляем на крайний случай, только если не сработает Золотое Правило Каждого Детектива… И преподаватель умолк, с аппетитом вонзив зубы в форель. Шумел водопад. В воздухе висела взвесь легких прозрачных капелек, в каждой из них как будто жило маленькое солнышко. Судя по всему, все эти солнышки брали за образец Голден-Халлу. Проснулся пес, зевая, процокал поближе и начал старательно обнюхивать Найт: пора познакомиться поближе. Берти кинул ему кусочек рыбы. Пес обрадованно зачавкал. Разговор как будто прекратился. – Кхм! Какое правило-то? – напомнила Лади. – Вот это самое! – сыщик расплылся в улыбке. – Задавай вопросы! Берти встал и пошел по кругу, размахивая руками, как мельница: – Спрашивай всегда! И особенно когда тебе предложили спросить (а огр так и сделал в моем задании; тон неважен). Один правильно поставленный вопрос может стоит тысячи ответов. Господа Как, Почему и Аесли – три лучших друга каждого детектива. Они не только помогают в работе, но и вообще – держат твой мозг в тонусе. А еще позволяют тебе оставаться человечным, способным к состраданию. Потому что, как ни странно, равнодушие очень часто рождается из банального непонимания, а непонимание – из того, что мы вовремя не задали тот или иной вопрос… Голден-Халла снова умолк, гад такой, и остановился четко за спиной у Лади. Девушке вспомнился неприятный взгляд из Корпуса загадок. Да и вообще – Найт не любила не видеть собеседника. Это было как-то против инстинктов. Это пахло опасностью. Лади буркнула: – А сострадание-то здесь при чем? Берти резко опустился на корточки у нее за спиной и, качнувшись вперед, зашептал в самое ухо: – При том, что мне как-то грустно, когда новенькая студентка спрашивает всех лекторов подряд об одной и той же весьма странной вещи, а у них это не вызывает абсолютно никаких эмоций. Никаких сомнений. Никакого желания уточнить: почему? Это был как нож в спину. Прекрасный день померк. Ладислава подавилась кусочком рыбы, закашлялась и вскочила на ноги, застигнутая врасплох. – Вы что, следите за мной? Откуда вы знаете, с кем и о чем я говорю? – резко спросила она, оборачиваясь. – Может, я просто внимательный. – А может, и нет?! – О! Браво, госпожа адептка! – Хватит шуточек! Вас там не было, шиш с два, в тех аудиториях! И на крыше… На крыше вы в телескоп за пляжем наблюдали! За мной! Поэтому мои микровыражения углядели, верно?! – в ярости рявкнула Найт. Голден-Халла, не меняя позы, сощурился. – Ладислава, кажется, я тебя разозлил… – протянул он. – Ладислава?! – ахнула она. – Значит, имя мое вам тоже известно? А ведь я не представлялась! Может, тогда и в овраге в первую ночь вы меня специально караулили? Может, в чемоданах моих рылись? Что вам от меня надо, а?! – рассвирепела Найт. Рассвирепела по полной программе. Потому что больше всего на свете она ненавидела ловушки. Подвохи. Капканы. Западню. Двойное дно и двойные замки – и не важно, с какой целью сделанные. Ненавидела, когда все нормально – и вдруг рвется по шву, с треском, неожиданно. Будь то целая жизнь, перечеркнутая в одночасье, как тогда, в порту; или мирный разговор, растоптанный жутким напоминанием. Весь водопад, их идиллия, легкие брызги и свежий ветер в одно мгновение разлетелись болью. Берти этого не видел, а у нее цифры на ребре будто зашевелились, смеясь. Тебе ведь не нужны эти правила детективов, детка. Ты все равно не будешь работать в сыске. Никогда. Не успеешь. Ты все равно больше не увидишь материк, и не попробуешь постоять с транспарантом перед дворцом, и не узнаешь, что это за Линда и что за шрам; все это глупость, дурость, время истекает, и как смеешь ты наслаждаться жизнью, когда впереди – чернота?.. Найт зарычала от бессилья. Голден-Халла, обескураженный, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот самый момент раздался топот, и ватага первокурсников влетела в пещеру с воплями: «Мы не успели!», «Вы соврали!», «О, еда!» и так далее. Они мгновенно набросились на рыбу, Берти и пса, окружили костер, хохотали и вопили, обжигались и ругались… Найт развернулась и молча пошла прочь, пользуясь сумятицей. Огр Рычгинс так и сидел на берегу. – Что, «пятерка» – можно и сваливать? – ухмыльнулся он. Ладислава, не ответив, выхватила свои вещи из корзины и побежала к академии так быстро, как могла, стараясь не думать, не слышать, не вспоминать. Сердце ее отсчитывало удары: на один меньше, еще на один меньше, еще на один… Тик-так. 11. Морган пьет Нинделовская премия – самая престижная международная премия по магическим дисциплинам, вручается ежегодно в конце зимы. Энциклопедия «Доронах» Морган Гарвус приоткрыл дверь в пыточную и, не переступая пока порога, всмотрелся в фигуру, съежившуюся в пентаграмме: – Он успокоился? Отлично. Это все на сегодня. Вставайте, Фрэнсис. Остаточная магия защитной формулы под потолком медленно осыпалась прахом. Очередные два изгнания не удались, колдовство восточных племен не сработало. Фрэнсис не шевелился. Тогда Морган подошел, мыском лаковой туфли ткнул в плечо юношу, лежащего лицом в стену, в окружении потухших свечей. – Вы там живы вообще? – Д… да. Фрэнсис пытался восстановить дыхание. Внутри все горело, легкие как будто качали ртуть, а не воздух; по венам бежал раскаленный металл. Сцепив зубы до скрежета, чтоб не застонать, Фрэнсис перевернулся на живот, отжался от пола и медленно поднялся. В глазах было темно. В пыточной тоже, но в глазах темнее. Едва заглохший демон теперь, при возвращении Моргана, снова начал рычать – обессиленно и зло. – И сколько их еще? – хрипло спросил де Винтервилль, колченого подгребая к столику в углу камеры и с трудом смыкая пальцы вокруг стакана с водой. Кости ломило, будто его раз за разом били током. Вокруг рта юноши запеклась кровь – не его, а кролика, подброшенного в роли кормежки. Живого кролика. Пушистого. Не мяса, как раньше. Это было куда хуже… Если Гарвус хотел, чтобы Винтервилль возненавидел своего демона – то с помощью кролика он сделал верный шаг. – Кого «их»? – холодно осведомился Гарвус. Один из его маг-браслетов слегка потускнел: долгое колдовство утомило чародея. – Сколько осталось способов изгнания? Морган бросил взгляд на множество цветных закладок, торчащих из книги «Демонологикон» и других, не менее ценных пособий по Пустошной Сущности, растущей в молодом Винтервилле. – Около шестидесяти. Стакан жалко треснул в сжавшейся руке близнеца. На виске у юноши набухла и пульсировала вена. Белки глаз покраснели. Взмокшие волосы прилипли к воротнику сорочки. Морган оглянулся на подопечного и поджал губы: – Я вижу, что вам тяжело дался сегодняшний день. Теперь мы снова будем пробовать по одной формуле за раз. – Наоборот: по три, – тихо, но жестко возразил Фрэнсис. – Закончим быстрее. Морган сузил глаза: – Похвальная готовность. Мне и самому хочется достать образец поскорее, но… Это чревато. Нам нельзя слишком давить на демона, потому что нет существа сильнее, чем существо, загнанное в угол. В таком безвыходном положении демон может «взорваться», сменить ипостась насильственно и… – Гарвус пожал плечами. – Одни боги знают, что случится дальше. Да и ваше тело может не выдержать столько пыток. – Я обязательно сообщу, если буду на грани смерти, – съязвил близнец, глядя, с каким тщанием Морган убирает в чемоданчик свои инструменты: шаманские и колдовские пополам с инквизиторскими. Раскрытый блокнот доктора уже пестрел зарисовками демона, сделанными едва ли не с восхищением… – Надеюсь, мастер, вы не настолько увлечетесь процессом, чтобы этого не услышать. А то я вижу, что вам нравится наш спецкурс, – почти выплюнул Фрэнс. – Пока демон внутри вас – нет, не нравится. Он неудобен. Морган захлопнул чемоданчик и бесшумно покинул подвал. Стоило ему закрыть за собой дверь, как демон внутри умолк. Фрэнсис облегченно выдохнул и пошел к умывальнику: надо смыть кровь. И не смотреться, нет, не смотреться в зеркало… * * * Вскоре по всей академии пробило половину седьмого вечера. Закончились основные пары, и только строка «Некромантия» (проводится в подвальном склепе) горела в расписании мягким золотым цветом: символом актуальности. Большинство студентов, утомленные, сидели в Трапезной или разбрелись по Полуночному крылу. Преподаватели – по коттеджам. А Морган Гарвус играл в бильярд на втором этаже замка, в комнате отдыха. Его плащ-летяга, книги и чемоданчик в беспорядке валялись на старом топчане, затянутом клетчатым пледом. Рукава серой водолазки были закатаны до локтя. Светлые волосы небрежно зачесаны набок. Морган был того типажа, о котором принято говорить «очень привлекательный мужчина», после чего томно хихикать и обмахиваться веером. Моргана дико бесило такое определение. Жаль, что он не родился уродом – вот о чем нередко сожалел профессор, когда очередная адептка, в какой бы стране это ни было, пыталась повеситься на его белую шею. В комнату отдыха прошмыгнула служанка-уютница. Она брякнула о журнальный стол поднос (кувшин с кнасским самогоном и целый ряд рюмок) и тихо, побыстрее, подальше от неприятностей выскользнула обратно. Морган проигнорировал ее появление. Мысли его были об одной только работе. Работа как высшая цель. Как счастье. И одновременно – как предмет ужасной боли, неуверенности в себе, широкого эмоционального кача, который швыряет тебя от ощущения «я почти что бог» к ощущению «я хочу умереть прямо сейчас, потому что я ничтожество, недостойное воздуха, которым я дышу». С другой стороны, лучше так, чем жить в тишине и глухоте стабильности, верно? Нервы даны нам на то, чтобы их сжигать, ибо смысл добраться до глубокой старости, не использовав свой механизм человека на максимум?.. Есть игрушка – играй. Но это себя Морган был готов доводить до последнего порога, безжалостно уничтожать по кусочкам. А вот других… Даже если все во имя науки, тут остаются кое-какие вопросы. Прахов прах. Что за бесхарактерность. Доктор Гарвус выругался под нос, натер мелом кий, пропустил его за спиной под локтями и с треском запустил сложный шар в лузу. – Кар-р! – оценил ворон, сидевший на подоконнике. Морган повторил удар, снова успешно. На третий раз он ошибся. Тогда доктор Гарвус налил себе самогона и, сделав такой жест, будто чокается с птицей, залпом выпил. Еще удар. Попал. Не попал. Выпил. Не попал. Выпил. Попал. Все в мрачнейшей, тяжелой сосредоточенности, в топком молчании. Вдруг дверь в комнату отдыха открылась. В проеме появилась любопытная рыжая голова. При виде Моргана, на сей раз браво пьющего с локтя, брови Голден-Халлы упозли под самую челку. – О! Надираетесь, коллега? – Берти с размаху плюхнулся на диван, закинул одну вытянутую ногу на другую и скользнул быстрым взглядом по чемоданчику. Морган не удостоил его ответом. Золотистый пес сыщика протрусил к подоконнику с птицей и, тявкнув, припал там на передние лапы, будто охотясь или вызывая к игре. Ворон встопорщил крылья и, переступая коготками, демонстративно отвернулся к окну. – Тяжелый день? – предположил Берти, когда доктор Гарвус приблизился к столику за очередной порцией спирта. – Тяжелый вечер. Вам от меня что надо, Голден-Халла? – мрачно поинтересовалась звезда науки. Берти пожал плечами. Потянулся к столу, взял кувшин, понюхал. Задумался: кедр, дуб, кожа, табак и – неожиданно – ромашка. Прям много ромашки. Кнасское пойло. Значит, несмотря на звание «самогон», градусов в этой штуке не так уж много. Что ж. Как раз можно вписаться в вечеринку. Берти налил уже две рюмки и улыбнулся: – От вас мне ничего не надо, Морган. Но я люблю приходить сюда иногда и, собственно, играть в бильярд. До сего вечера эта была моя вотчина, мои владения. Я так привык к этому, что теперь пребываю в растерянности: конкурент объявился! Однако! И что же мне с вами делать? – Можете со мной сыграть, – великодушно предложил Морган, обводя зеленое сукно так широко, будто это были заливные поля и волшебные рощи его личного королевства. – Только не плачьте, когда я разобью вас в пух и прах. Я не собираюсь вытирать ваши нежные слезки, сразу предупреждаю. Берти пружинисто вскочил, легко сдернул со стены кий и сделал выпад фехтовальщика: – Сразимся! – и попрыгал на Моргана, размахивая деревяшкой, как очень длинной шпагой. Гарвус саркастически поднял бровь, а рыжий, не доскакав до него полметра, резко крутанулся и, почти не целясь, забил дальний угловой. – Пейте! – воссиял Голден-Халла. Морган выпил. Но следующий шар – предполагаемый дуплет – остался на поле. Рюмку себе наполнял уже Берти. Потом снова Берти и трижды – Морган. Только некоторое время спустя они поняли, что правила у них какие-то порочные: что бы ни происходило на столе, кто-то все равно хлестал самогон. Мир будто замедлился, воздух стал гуще, а все вокруг – значительнее и симпатичнее. Морган краем глаза посмотрел на свое отражение в темном зеркале на стене. Теперь он, пожалуй, был рад своей внешности. Мастер тайн заправил прядь волос за ухо, и отражение – верный друг – сделало то же самое, чуть плывя. Морган слегка улыбнулся. В голове шумело. Ему все еще было хреново, и впереди будет только хуже, но прямо сейчас жизнь казалась не такой уж поганой. Иллюзия, конечно. Но все-таки. Есть шанс, что весь мир – иллюзия, верно? В этом случае главное – заткнуть своего внутреннего параноика и дать голос оголтелому мечтателю в самой своей глубине… – Эх, коллега! – беззлобно расхохотался Голден-Халла, глядя на то, как Морган флиртует с зеркалом. Сыщик расслабленно упал обратно на диван, чуть не придавив собственного пса, который свернулся там улиткой меж подушек и дрых, посвистывая на вдохе. – Ладно я – шалопай, и все это знают; но вы-то! Айсберг! Колосс! Холодильный погреб! Должно быть, вечер и впрямь не ахти, раз вы тут так развлекаетесь? – подмигнул сыщик. Морган хмыкнул и грациозно опустился в кресло напротив. Рюмку он болтал в руках на манер бокала с виски. – Господин Голден-Халла. Я вас вижу насквозь: давайте без этих ваших детективных штучек. – «Штютчек», хех! – сыщик передразнил восточно-лесной выговор профессора, приобретенный тем за годы учебы и работы в Лесном королевстве. – Это не допрос. Я спрашиваю просто так. – Но что такое «просто так» в безграничном пространстве причин и следствий? – Морган пожал плечами. – Добавьте к уравнению подсознание, и вы поймете – никакого «просто так» не существует… – Ой, здравствуйте, господин теоретик! – заржал Берти. Морган тоже заржал, хрипловато. Ворон на подоконнике сокрушенно бухнул крыло на глаза. Позор-р-рище. Отсмеявшись, Берти налил им еще и, чокнувшись, объяснил: – Мне просто интересны люди. Их ощущения, истории, мотивы. Интересна жизнь. И не-жизнь. И нежить. И смерть. Все интересно, прах побери! Я тот странный чокнутый парниша, кто, кажется, забыл выйти из возраста любознательного чада – куда ни гляну, все-то хочется понять, изучить, опробовать. Боги-хранители зажмотили мне ответственности, зато сыпанули восторгов с лихвой… Пою осанну миру круглосуточно, аж стыдно, несерьезно, ну. Сыщик глянул в окно, за которым уже угасли последние всполохи заката. Потом перевел взгляд на умиротворенного Гарвуса: – Хотя я могу не объяснять вам свой страстный роман со Вселенной. Наверняка вы сами крутите те же шашни: иначе б вам сложно было стать мастером тайн. – Кручу, – благосклонно согласился Морган. – Хотя я не вполне верю в чистую душу этой девицы. Она весьма соблазнительна, но я знаю – у нее острые зубы. Всех партнеров она рано или поздно сожрет. Как самка богомола. – Однако вы в игре. – В игре. Еще бы! Но я всегда начеку. Не знаю, как строится ваша любовь со вселенной, но моя подружка явно любит пожестче. – О, Морган, ничего себе вы подняли градус! – Моя цель – познать ее потенциал как можно глубже. Для этого надо быть объективным. Отставить жалость. Иногда исследования включают такие неприятные вещи, как вскрытие – не только тайн, но и живых существ. Это бывает мерзко. Хочется отступить. – Поэтому напиваетесь? – Что? – Новая тайна не понравилась? – Пеплов сыщик! Идите к демонам в печенку. – Ай, как грубо. После такого мне остается либо начистить вам морду, либо подружиться с вами, и в обоих случаях вам хана: дружу я, как и дерусь, очень рьяно. – Идите к демонам в печенку, – с чувством повторил Морган. Это звучало так… освобождающе. Они снова чокнулись. Вселенная, как огромный черный фонарь, еще какое-то время затемняла их разговоры кружевом непостижимости, но после уступила место другим темам. Постепенно диалог перекочевал в область психологии, поэзии, рассказов о себе и своем прошлом… Сильно отфильтрованных, правда, что с одной стороны, что с другой. С некоторым удивлением Морган заметил, что «этот сыщик», в первые дни не вызывавший у него ничего, кроме глухого раздражения, не так уж плох. Точнее даже хорош. Очень хорош. Что, впрочем, тоже раздражало – в каком-то новом смысле. Потом беседа неизбежно сместилась на работу и преподавание. Берти советовал Моргану продемонстрировать на лекциях, что он – «свой парень», потому что в долгосрочной перспективе студенты усваивают материал лучше, когда он исходит «от дружественного объекта». Морган советовал Берти заткнуться. И переехать в Шолох – дескать, там таких восторженных придурков море, Голден-Халла будет как рыба в воде. Берти спрашивал, почему Морган сам там не живет, и Морган долго ржал оттого, что его завуалированно сочли «восторженным». – Нет, никаких больше столиц. Моя мечта – хижина. – Хижина, Морган? – Хижина. В изумительно пустынном поле. Или в горах. – Горы тебе больше пойдут, ледышка. – Спасибо за мнение. – Только обязательно снежные горы, слышишь? – Договорились. Однажды – обязательно. – А почему не сейчас? Мечты достойны того, чтоб сбываться. – Мечты – да. А вот я еще не заслужил. Пес и ворон уже давно ушли из бильярдной. Какое-то время они вместе патрулировали коридоры Бури, а потом, вполне по-человечески кивнув друг другу («наши хозяева непостижимы»), разошлись по разным сторонам. Берти растекся на диване, как амеба-тусовщица, и ладонью подпер щеку: – А что значит «не заслужил»? – То и значит. – Морган залпом осушил рюмку. – Мне почти сорок лет, а я еще ничего не достиг. Вообще ничего. Вывод: я пока недостоин счастья. Берти аж закашлялся самогоном. – Это называется «ничего»?! – опешил он, изумленно уставившись на коллегу. – Ты колдуешь великолепно; ради тебя открыли новый курс в Буре; твое имя у всех на слуху. А еще у тебя пожизненный контракт профессора в Шолохе – даже при том, что ты там не живешь. Не наглей, Гарвус! Морган поморщился: – Ты сыщик, Берти, поэтому знай: реальным «чем-то» в научно-магическом мире называют только Нинделовскую премию. Нет ее – нет ничего. Соответственно, по мнению общества, я не состоялся как профессионал. – В задницу общество! – Нет, ты послушай. Каждое мое исследование, каким бы филигранным оно ни было, сталкивается с одной и той же реакцией: «да, это изумительно, ох, невероятно; вы доказали существование морской девы Мули Атерх, но, позвольте, что нам с этим делать? Ну дева и дева. Пусть плавает. Доктор Морган, все важное уже давно открыто, вам некуда больше сунуть свой тощий нос. Смиритесь с тем, что ваши работы никому не нужны, и катитесь в бездну!» – спаясничал Морган и застонал, прижав прохладное стекло рюмки ко лбу, как снежок. – Но ведь это не так? – Берти пожал плечами. – Судя по всему, твои работы очень нужны. – Кому, интересно? – Тебе, Морган. Пауза. Гарвус поднял глаза на собеседника. Взгляд у рыжего был пугающе серьезный. Но мгновение спустя Голден-Халла добавил уже со смешком: – …Ну, я надеюсь, раз жрешь этот терновник с таким остервенением! – Что нужно мне, – прорычал лектор в ответ, – так это доказать всем, что ТММ чего-то стоит. Сделать потрясающее открытие – им назло, – а потом уже уехать с чистой совестью – и зажить… Берти поцокал языком. – Если твоя мечта – хижина, я бы уехал уже сейчас. А доказывать что-то кому-то – фи! Морган, жизнь у нас одна. И прожить ее надо в свое удовольствие, а не отплясывая джигу перед теми, кому ты не нравишься – в отчаянной попытке изменить их вердикт. – Почти тост получился, – скептически хмыкнул Гарвус. – Так выпьем же! – осклабился рыжий. …Когда часы на Башне Алого Ордена пробили одиннадцать, Морган с трудом сфокусировался и осторожно поднялся из кресла. Берти не среагировал: он сладко спал, закинув голову на спинку дивана. Морган надолго задумался, глядя на него. Потом навис над коллегой и сделал быстрый пасс руками: вспыхнула тонкая серебристая формула. Берти засопел еще слаще. Морган осторожно, по стеночке, пошел прочь из бильярдной. * * * Путь сиятельного доктора Гарвуса вел в кабинет зельеварения, то есть на самую верхушку Пугливой башенки. Час был неурочный, но даже в учебном Рассветном крыле еще тлели угольки студенческой жизни. Так, в красно-синем провале витражного окна, чуть мерцающего на лунном фоне, Морган засек целующуюся парочку. Он с трудом вспомнил, что это первокурсники: огромный медведоподобный парень и очень красивая темнокожая брюнетка. Эта встреча не вызвала у Гарвуса проблем. Следующая – да. По лестнице ему наперерез сбегала Тисса, согбенная под грузом котелков. Когда близняшка увидела профессора, у нее отвисла челюсть. – Доктор Морган! – ахнула она, поправляя съехавшие от удивления очки. – Почему вы в таком непотребном виде? Что с моим братом? Морган независимо оперся плечом о каменную стену. – Все нормально с вашим братом. – Но вы так безобразно пьяны! С ним точно все хорошо? – Так идите и сами проверьте! – поморщился Морган. – Что вы по ночам шляетесь? Вам заняться нечем? А ну мигом в спальню! – У меня был спецкурс по зельям, – Тисса поджала губы. На нее, дочь архиепископа, выросшую в соседних покоях от королевских отпрысков (ну и пусть они редкостные гады, все равно – уровень), еще никто никогда не орал. Морган молча прошел дальше. А Тисса поспешила в Хромую башню. Ее непоколебимая вера в Моргана только что резко пошатнулась. А что, если доктор Гарвус и впрямь не так хорош, как принято думать; как пообещали отцу, когда они искали лучшего асеринского специалиста по тайнам? Мало ли что там Морган нахимичит с братом? …Архиепископу Ноа де Винтервиллю полетело второе докладное письмо от любящей, взволнованной дочери. С подробным отчетом. – Ну, я надеюсь, папа оценит мою инициативу… – пробормотала Тис. А на сердце у нее уже потеплело, авансом. Да наверняка оценит. Должен оценить! * * * – Морган! – прошипела леди-ректор Элайяна, открыв дверь на стук. – Вы почему в таком виде?! Боги-хранители, и она туда же. – Есть что-нибудь отрезвляющее? Эльфийка выругалась, ушла в глубину кабинета и через минуту вернулась с пахучей дымящейся настойкой. Морган побултыхал эликсир меж пальцев. Пить он не спешил. Не хотел расставаться с безопасным отупением, вызванным алкоголем. С приятным послевкусием беззаботного трепа. – Я готов. Но есть шанс, что я его убью, – наконец сказал Гарвус. – А еще есть шанс, что он убьет вас, – эльфийка нахмурилась. – Покажите класс, будьте добры. Вы ведь хотите признания, в кои-то веки? – Если что: я предупредил вас, Элайяна. Морган залпом осушил эликсир. Глаза его мгновенно потеряли туман и здраво, холодно заблестели. – Отлично. И будьте добры больше не раскисать, – строго сказала ректор и захлопнула перед профессором дверь. Морган постоял какое-то время, пожевал губами. Потом спустился вниз, вышел в Фонтанный Двор и пронзительно свистнул ворона. – Карр! – осудил тот, слетая на плечо хозяина. – Когда ты уже выучишь человечий, а?.. – досадливо цокнул языком Морган. 12. Авансцена Бури Интуиция – это способность анализировать данные быстрее, чем осознавать их. Если ваше сердце чему-то упрямо противится, не будьте идиотом – прислушайтесь. Хранитель Теннет Ранее в тот же день, за несколько часов до вечеринки двух лекторов, когда солнце стояло еще высоко, а четырехлапый бильярд спал, непотревоженный, не знающий, что его вскоре ждет, Ладислава Найт прибежала в академию после Сыска. Она стрелой пролетела сквозь Бурю. Рыцарские доспехи удивленно поднимали забрала ей вслед, и флажки в их руках колыхались, как на арене легкоатлетов. Найт выбилась из сил перед самым финишем. Уже на родном, припыленном старостью этаже Хромой башни она внезапно устала: поплелась понуро, мысками цепляя друг дружку. Второе дыхание осторожно постучало девушку по плечу – пс, надо? – но она лишь отмахнулась. Тогда подал голос каменный дракон: – Эй, студентка-с! Спасибо за камешки-с-с. – Пожалуйста, – буркнула Найт, не поворачивая головы. – Они были не лучшего сорта-с, но… Я готов ответить на твой вопрос-с-с. Правда, я сам мало знаю-с. Найт сделала еще пару шагов по инерции, потом остановилась и звонко хлопнула себя по лбу. Точно! Со своими бедами и этим дурацким Голден-Халлой она совсем забыла про тайну Фрэнсиса… Во дает. Девушка подошла к ящеру. Он, поймав ее на крючок интереса, теперь со спокойной душой завел унылую волынку: – Ты в следующий раз, будь добра-с, не приноси булыжники с пляжа! Они чокнутые мальца. Рассказывают отвратительные истории. А мне бы молчунов – ну или чего-нибудь новенького, а… Найт наклонила голову набок: – Рассказывают истории? Ты о чем, ящер? Дракон протяжно вздохнул и неспешно уложил шипастую морду на лапы. Он бы обругал девушку – чисто так, по привычке, но вовремя заметил, что глаза у студентки опухли от слез. Дракон был вредный, конечно, но лишний раз расстраивать людишек не любил. Когда грустили в его присутствии, опустошение почему-то чувствовал он. Хотя, казалось, чему там пустеть – в монолитной каменной туше? – Некоторые камни Этерны живые-с. Когда я их ем, они рассказывают или показывают мне истории-с. Пляжные булыжники говорливы, но глупы – это худший вариант. Ибо я не хочу напитываться глупостями. Так что будь добра-с, находи либо молчаливые экземпляры, либо поинтересней-с. Первая партия меня разочаровала. – Пословицу про дареного коня и его зубы тебе никто не рассказывал, я правильно понимаю? – фыркнула Найт и тихонько утерла последнюю слезу – контрабандную. Дракон нахмурился. Его огромные кустистые брови, когда-то с любовью вырезанные скульптором (у нормальных драконов бровей нет, но скульптор вдохновлялся образом своего дедушки), свелись в один мраморный козырек, полный непонимания. Найт с удовольствием восполнила образовательный пробел ящера. – Итак, что там с Фрэнсисом и Тиссой? – полюбопытствовала она после. Дракон лукаво подмигнул и растянул пасть в щеристой улыбке: «Ну, значит, так-с-с», когда Лади вдруг подпрыгнула: – Нет! Стой! Не говори! – Почему-с? – растерялся ящер. – Я передумала… – протянула девушка удивленно. Она действительно передумала. Ей настолько не понравилось то, что Голден-Халла узнал о ней больше, чем ей бы хотелось раскрыть, что теперь Лади не готова была повторить ту же штуку с Фрэнсом. Она представила, как они с Фрэнсисом сидят на свидании, и вдруг она выдает ему, что знает его тайну, – и у Фрэнсиса меняется лицо, Фрэнсис встает, уходит, злится – совсем как она сегодня… Нет, не надо такого. А узнать и скрывать – еще хуже. – Ну вот, – обиделся ящер. – А я думал-с, в кои-то веки смог стать информатором-с. А тут сижу здесь, скучаю-с… Никакого смысла-с… – Позже станешь, – пообещала Лади. – А пока я тебе еще камней приволоку. В утешение. – Только не пляжные, повторяю-с! – вновь попросил ящер. – А то эти только про ноги рассказывают. Как они им нравятся. Или нет. – Э, ноги?.. – Ну да-с. Изредка кто-то падает-с: тогда руки. Один камень помнил лицо-с. Несколько: апокалипсис, читай, бедра-с. – Ну и как я теперь буду гулять по берегу с этой информацией? – посетовала Найт, уходя. * * * Тринадцатая спальня оказалась полностью в ее распоряжении. Ладислава поднимала себе настроение, как могла. Она прыгала на кровати: подбрасывала подушку, падала на спину и ловила ее уже поднятыми ступнями (самый веселый способ качать пресс). Она с закрытыми глазами вытаскивала из саквояжа дамские романы, купленные в Саусборне на вес, и вслух, хихикая, читала напыщенные диалоги. Она выбралась на карниз и тренировалась запускать пульсары, метя в лепнину розово-золотых облаков, снисходящих с дальних гор, как овцы. Она, поминутно оглядываясь на дверь, стыдливо перенюхала все-все духи Тиссы, каковых было множество. Она открывала и закрывала окно до тех пор, пока за ним не появилось море – тогда Найт, перевесившись через подоконник, начала горланить грустные песни о разбитых сердцах. И горланила до тех пор, пока из лимонада синих вод не вынырнул король ундов на огромном коне-келпи, с трезубцем в руке, и не запулил гарпун прямо в окно-портал. Ладислава, охнув, захлопнула стекла – сделай она это секундой позже, трезубец бы остался в спальне и, возможно, в ее черепушке. А так – пролетел по дуге там, где исчез портал, и с электрическим шипением бахнулся обратно в барашки волн. – Ищи, Бычьеголовый… – приказал недовольный король, и они с келпи бесшумно скрылись на глубине. А Ладислава у себя в комнате испуганно выдохнула и тотчас начала смеяться. Ну вот и полегчало. Как всегда. Рано или поздно грусть уходит. Страх уходит. Горечь уходит. В тяжелые моменты сложно поверить, что будет лучше, но… «Лучше» всегда наступает. Почти независимо от тебя. Вдруг в дверь постучались. Найт ойкнула, решив, что это Фрэнсис, – но ведь еще не закат, только семь пятнадцать?.. Подбежала к двери, распахнула. Опять. * * * За дверью стоял Голден-Халла. – А как же спросить: «Кто там?!» – рыжий всплеснул руками. – Так можно открыть дверь вервольфу! Найт захлопнула дверь. Рефлекторно. Какого жмыха?! Он что, каждый раз будет являться, как я забуду о своей беде? Мой личный Мастер Тяжелых Мыслей? Господин Прощай-Покой? – Хе-е-ей! – тотчас поскреблись снаружи. – Ну я-то как раз не волк! Найт прикрыла глаза. – Я пришел извиниться, – бодро вещала дверь. – Ненавижу делать людям больно. Вот прям ненавижу, честное слово. Это всегда – ошибка. Особенно если предполагается, что я старше и умнее (и то и другое до сих пор меня удивляет). Я остаток семинара вел как на иголках – стыдно, жуть. Может, поговорим? Кошачья интонация в конце. Мур-мяу, пусти? Найт тихо выругалась. Потом сказала в район замочной скважины: – Мастер Берти, вы опять ворвались в мое пространство, и мне это неприятно. – Ну у тебя точно проблемы! – возмутился Берти. – В смысле, – он уточнил, – не потому, что ты ставишь границы, а вообще. Я прорабатываю версию того, что с тобой происходит, госпожа Найт, и она отнюдь не внушает оптимизма… – Прорабатываете? – опешила Лади, сползая на пол и обреченно запуская пальцы в волосы. – Да вы каждой фразой делаете только хуже! Я расстроена тем, что попала под лупу, а вы еще и приближаете! – Но ты же явно нуждаешься в помощи. – Нет! Не нуждаюсь! Мне никто не может помочь, ясно?! – Господин Никто вообще мало кому помогает… – проворчал сыщик, который, судя по пляске звука, тоже опустился на пол. – Господин Голден-Халла, говорят, душевнее. Ловит надежду на дли-и-и-инную удочку. – Пожалуйста, перестаньте! Ваше слова сейчас только делают хуже! – Д’гарр. Правда? – Да! – зло отрезала Найт, чуть не плача. Как всегда, боль оказалось легче утопить в горячем гневе. …Они оба замолчали, огорченные тем, что не вяжется разговор. Мимо окна пролетели стайкой ласточки. Вслед за ними комнату пересек первый закатный луч солнца – как охотник, как свет маяка. Слева направо и сверху вниз он проплыл по спальне, повинуясь руке шаловливых туч. Ладислава смахнула со щеки слезу и сощурилась в его золотом потоке. А Берти во тьме коридора вздохнул. Судя по громкости, в самую дверь. Их разделяло сантиметра три – ширина полотна, – и Ладислава вздрогнула, когда Голден-Халла вдруг начал мелко постукивать по дереву. Костяшками пальцев. Туук-тук-тук. Тук-туук. Тук-туук-туук. Прямо в темечко студентке. – Стоп. Еще раз! – заинтересовалась Найт. Морскую азбуку она знала и любила. За дверью усмехнулись. Туук-тук-тук, тук… – Давай обманем логику повествований? Сотрем наш неудачный разговор и начнем его сначала, если однажды ты этого захочешь. И да: прости меня, госпожа адептка. Я от природы такой любопытный дурак. – Разве… – начала Найт, но из коридора цыкнули и сердито застучали в жанре суровых соседей. – Разве так можно – нач. сначала? – Если двое в сговоре – можно все. – А мы в сговоре? – Против бед, преступников и холодного кофе на завтрак? ДА! – А почему морск. азбука? – А так веселее. – Согл. – Смотри, напарница, наш план: я изображу, что совсем не интересуюсь твоей проблемой. Но. Если ты поймешь, что все-таки хочешь помощи, – свободно приходи ко мне. Хорошо? – Хорошо. – Отлично. Так, моя новая задача на вечер: найти приключение, чтоб отвлечься. Потому что я ненавижу, когда есть проблема – а мне нельзя тотчас укусить ее за бочок! Проблемы – они как конфеты, так я для себя однажды решил (еще в те годы, когда я был очень толстым ребенком, да). Теперь я не могу успокоиться, пока парочку в день не прикончу. Я страшный проблемъешка, госпожа Найт. Хотя и создаю их много, не без этого. В основном – подсознательно: тем, с кем у нас недопонимание. Я называю этот феномен «Суперсила Мелкого Пакостника». Голден-Халла стучал со скоростью дятла-фанатика, только успевай разбирать его фразы. Впрочем, и говорил он всегда очень быстро. Вдруг Ладислава вспомнила, что задолжала сыщику послание. – Вам привет от М. Гринта , – весомо пробарабанила Найт, патриарх неспешных кодов и сокращений. – Ах, Майверус! Прекрасный человек, который верит, что я душка! – Он сказал – все верят. – Не все. Вот доктор Морган, например, смотрит на меня свирепо. Чует конкурента в сердцах студентов. Хм. Кстати, вот и идея! За дверью воцарилась тишина. – Мастер Г. - Халла? Девушка откашлялась и постучалась уже всерьез: – Мастер Голден-Халла, вы там? Луч солнца погладил ее по голове: эх, милая… Ладислава встала и приоткрыла дверь. Коридор уже был пуст. – Он что, побежал чинить проблемы Белому Доктору? – ужаснулась Найт. Но нет: честолюбивый Берти побежал вписывать мастера тайн в ряды Дружелюбно Настроенных Персонажей. Потому что он в конкурентов не верил. Вообще. Только в партнеров. В бесконечные игры и сговоры людей перед лицом той силы, которую Голден-Халла никак не мог познать, но в которой ощущал врага – настоящего своего врага, единственного, каковым ни один человек никогда не мог оказаться. Разве что убийцы – пепловы убийцы всех мастей были агентами злодея, его мелкими сошками – и поэтому Берти стал сыщиком, поэтому он вылавливал их в пруду жизни и брезгливо сдавал в ведра тюрем… Врагом Голден-Халлы была сама смерть. И только она. А вот с Морганом можно попробовать подружиться! Часы на Башне Алого Ордена пробили половину восьмого. Сыщик бежал к бильярду. * * * – Фрэнсис, а здесь есть перила? Вдруг я упаду? – Не упадешь: я держу. Перила тоже есть, но я надежней. – Близнец с сомнением посмотрел на ржавые, трухой осыпающиеся поручни и покрепче сжал руки Ладиславы. На глазах у девушки была маска для сна, привезенная из Саусборна: «Военный Университет Саусборна: спи спокойно, кадет!» (С «душевной» надписью, конечно, погорячились, но, когда пошли первые шуточки на эту тему, университетские портнихи уже сшили двести штук и успели раздать всем студентам в честь поступления. Маска была удобная, впрочем. Ладислава носила ее до сих пор, который год.) – А долго осталось идти? – Меньше минуты. Фрэнсис заранее приметил воздушный мостик – горбатый, легкий и длинный, как паучья лапка, – и теперь аккуратно вел по нему подругу. Перекинутый на высоте седьмого этажа, мост соединял Хромую башню и Башню Сонного Соловья, расположенную далеко в Рассветном крыле. Это был воистину гуттаперчивый мост, и Фрэнсис подозревал, что построен он скорее благодаря магии, чем физике, – иначе б точно проломился в середине. Признаться, после пыточного спецкурса Винтервиллю очень хотелось отменить свидание и просто лежать, глядя в потолок, радуясь, что тысячи магических игл больше не прошивают тело, а сущность внутри не просит разрушений, но… «Что бы ни говорила Тисса, влюбленность полезна, – рассудил Фрэнс. – Плюс, дав слабину единожды, я не удержусь от нее завтра. И послезавтра. И вообще. Так я чурбаном каким-то стану». Поэтому, шустро замазав огромные синяки под глазами кремом, утащенным у сестры, Фрэнсис явился по душу Найт. Уже давно стемнело. В Рассветном крыле один за другим гасли огни. Оставался свет только в трех местах: классе зельеварения, библиотеке и преподавательской комнате отдыха. – Сейчас будет красиво, – пообещал Фрэнсис, останавливая Найт и протягивая руки к ее лицу, чтобы снять маску. * * * – Ух ты! Глаза и рот госпожа Найт открыла одновременно. Серединка горбатого моста – он, кстати, назывался Мостом Весеннего Шепота – висела над угодьями Бури, как королевская ложа – над амфитеатром. Идеальный обзор. Авансценой служил внутренний двор, разделенный на квадраты, цветные, как поля Калландии, долины мельниц. По бокам каменными кулисами стояли башни Рассветного и Полуночного крыла. Дальше, уже за воротами академии, брала разбег поляна, усыпанная светящимися цветами. Передней декорацией был холм с мерцающими зубьями Этерны и мрачной громадой древней обсерватории. Задником – море, нашептывающее, как дурман, издалека. Облака над ним болтались и качались, будто подвешенные на театральные колосники. Луна была софитом. Или нет: скорее – примой, чей серебряный подол тянулся от горизонта и бросал россыпь искр к подошве холма. – Это очень красиво, – оценила Найт. – Ага. Только ты не туда смотришь, – усмехнулся Фрэнсис и, ловко приобняв ее за плечи, аккуратно повернул лицом к Пугливой башне справа по курсу. От Фрэнсиса пахло миррой, миндалем и слегка ванилью. Морской ветер подбросил парфюм Ладиславе под нос: ознакомься. Девушка посмотрела, куда указывает близнец. Пугливая башня – дом библиотеки, зелий и колонны-хребта – вырастала из главного корпуса, как стебель, и днем ничем не отличалась от сестер. – Но сегодня полная луна, – пояснил Фрэнсис. – И в ее свете все преображается. И действительно… Вся башенка, как заплатками, была покрыта гербами, невидимыми на солнце. Большие и маленькие, разных форм, воткнутые меж окон и распластавшиеся на пол окружности, они ярко горели. И – более того – двигались, шевелясь в легком колдовском тумане. Ожившая пляска картин. – Вау! На гербах были изображены дивные создания. Те же самые, что и на красочном потолке главного холла. Вот единорог бьет копытом. Вот грызген хихикает, тянет в рот рыбеху. Вот шарик-птица-иррин перепрыгивает с ноги на ногу и раздувается, готовясь петь. Вот… Ладислава вздрогнула. По спине пробежал холодок, будто острым когтем провели. Герб, вызвавший это чувство, был спрятан далеко внизу, в темном углу башни, где она смыкалась с соседней. На эмблеме было страшное существо… Монстра изобразили мелкими, злыми штришками: чернильно-черными. У существа были оленьи рога, плоская морда с двумя провалами глаз, острые ветви вместо рук и будто ящериные ноги, выглядывающие из-под драного плаща. Вокруг него плясала в лунном свете какая-то шелуха… Хлопья пепла, что ли… – Удивительный эффект, да? Гербы видно только с этого мостика, – улыбнулся Фрэнсис, в это время мирно любовавшийся королем келпи, бьющим копытами по воздуху. Найт с трудом отвела взгляд от монстра. Рядом с ним, в том же темном углу, были нарисованы еще несколько: безглазое чудище с ртом во всю голову; девушка со вторым лицом на животе; нечто, похожее на гротескный скелет осла. Все они как будто принадлежали иному миру. Как-то незаметно случилось так, что рука впечатленной Ладиславы оказалась в руке Фрэнсиса. Винтервилль удивился, не заметив причины, но тотчас в ответ ободряюще пожал ладонь девушки. И не стал ее отпускать. – А откуда ты знаешь об этой «картинной галерее»? – спросила Найт, стремясь развеять гнетущее впечатление. – Ты же тоже новичок! – Кхм, напомню: в отличие от тебя я готовился к поездке, – подмигнул Фрэнсис. Они сели на мосту, и близнец начал распаковывать корзину с припасами, добытую им на кухне. Юноша налил в два берестяных стаканчика (патент его бабушки, чаевницы госпожи Пионии) шипучий осоко-лимонад. Зеленый, пузырящийся, густой и кисловато-сладкий. – Эта информация есть в книгах об академии. Раздел: «Факты о Буре и Ее Жителях». – Ага. А про жутких демонов там тоже говорится? – сощурилась Найт. Лицо Фрэнсиса осталось непроницаемым, но лимонад качнулся, а сердце бахнулось куда-то вниз, в район идущего в подвалах семинара по некромантии. Сожитель внутри встрепенулся, разворачивая крылья: опасность! Откуда она… Но Найт уже деловито тыкала пальцем себе за спину, в сторону испугавших ее эмблем. Фрэнсису аж похорошело. Впрочем, приглядевшись к монстрам, он присвистнул: – Нет, про них не знаю. Надеюсь, они уже вымерли. – И я надеюсь! – поддержала Найт. – Слушай, Фрэнсис. А ведь ты боевой маг. Расскажи мне что-нибудь интересное о своем прежнем студенчестве, а? Разговор пошел как по маслу. Ладислава была прекрасным слушателем, а Фрэнсис обожал свой старый профиль. Он всегда считал себя боевым магом, и у него не было ни единого сомнения, что это – его путь. В этом смысле странно было смотреть на людей, не знающих, в чем их призвание. Фрэнс как будто родился с огненным шаром в руке и уже в пять лет плел воображаемые связки защит-нападений. Тут даже отцу пришлось смириться. Естественно, Ноа де Винтервилль грел надежду, что сын возьмет в свои руки бразды семейного бизнеса , но Фрэнсис, в отличие от сестры, относился к религии и церкви с Почтительной Индифферентностью. Много лет семейных скандалов, и Ноа махнул рукой: магичь, благословляю. Вообще, конечно, это было нечестно. То, что из них двоих именно Тисса обладала даром проповедника. Скакала перед зеркалом, читая сочиненные тексты. Рисовала ритуальные татуировки на щеках. Мечтала «заботиться о пастве и наставлять ее». Но не могла. Ведь Церковь оставалась чуть ли не единственной сферой в королевстве, где женщины не одобрялись. Сильно. Очень. В теории, конечно, именно отец близнецов был Тем Самым Человеком, кто мог бы, шаг за шагом, провести соответствующую реформу, но… – Тисса? Не смешите меня. Пусть слушается брата, прилежно учится и не создает проблем, – всегда пожимал плечами Ноа. – Я позволил ей стать магом вслед за Фрэнсисом. Хотеть большего, доканывать меня теперь – это грешно. Логично, что близняшка Винтервилль, жившая из-за этого в постоянном конфликте между желанием и возможностью (да еще и под гнетом страшного «меня не существует для отца»), не только отличалась весьма взбалмошным характером, но и однажды влипла в плохую историю… Это случилось два месяца назад, летом. Ужасный был день. Демон внутри Фрэнсиса вдруг заворочался, поднял голову, застучал своим сердцем – вторым, бьющимся возле юношеского. Прислушайся: ту-ту-дух-дух… ту-ту-дух-дух… – Эй, ты чего? – Ладислава потормошила Фрэнса. – Рассказывал про вашу учебную арену и имитацию апокалипсиса, а потом вдруг умолк. Близнец, провалившийся в воспоминания, извинился за рассеянность и возобновил рассказ о магических тренировках. Попутно он потчевал госпожу Найт сахарным виноградом, пирожками с олениной, сушеными кружочками апельсинов, хрустящими на зубах, устрицами (за них с уютницами пришлось побиться) и паффами с дымчатым паштетом. Фрэнсис подспудно страдал от скудости устроенного им пикника: в столице он ухаживал за девушками куда изысканнее. Ладислава – напротив, обалдевала от того, как сильно заморочился сосед. Она сидела напротив близнеца, по-пустынному скрестив ноги, и слушала его почти с восторгом. Шерстяная накидка шэппар в оранжево-красных ромбах была уютной и в то же время маняще-яркой. Лади чудесно смеялась: у нее была широкая, ровная улыбка, маленькая родинка на крыле чуть вздернутого носа и эти фантастические разноцветные глаза. Фрэнсис любовался и от минуты к минуте заливался соловьем все качественней. За спиной у Найт был лес: Винтервилль решил, пусть она наслаждается башней и морем, а он – группировкой сосен и короной скал в центре острова. Время шло, они болтали и с радостью находили все больше общих черт, общих взглядов на мир и вещи, на юмор и драму, на людей, на историю и политику. Луна стояла уже высоко. – Так высоко! Это сколько времени? – задумалась Найт. – Сейчас пробьет полночь, – близнец проверил часы. Ладислава как-то резко взгрустнула… – Эй? Ты чего? – Фрэнсис потянулся вперед и прохладными пальцами коснулся уголка рта девушки, как бы намереваясь вручную вернуть ее улыбку. И в этот дивный миг… на острове что-то случилось. Багровое зарево – северное сияние в красных тонах – нестерпимо-ярко полыхнуло бесшумным небесным костром над лесом, за спиной Ладиславы. Алая завеса, вспышка, низводящая сетчатку в ноль. Фрэнсис зажмурился и отшатнулся от резчайшей боли в глазах, спиной упершись в перила моста. В очень ржавые, трухлявые перила, которые с жалобным скрипом подались назад и, сипло кашлянув, отвалились и полетели вниз… А Фрэнсис – вслед за ними. 13. Плач в темноте Птица иррин знаменита своей песней: если услышишь ее в тот момент, когда будешь смотреть на иррин, то застынешь, не в силах пошевелиться. Не менее знаковыми у иррин представляются ее выдающийся интеллект и способность к эмпатии. Книга животных и тварей острова Этерны От внезапности случившегося уши Найт будто заложило ватой. Она не видела красного зарева – только то, как вспыхнули глаза Фрэнсиса перед падением. Близнец исчез под мостом бесшумно. Ладислава даже не вскрикнула – сипло ахнула. Распутав ноги, она на коленках бросилась вперед, сшибая посуду. Раздался лязг и грохот разбившейся внизу ограды. Но не крик. – Фрэнс?! – девушка склонилась над обрывом. Там было темным-темно: освещенная территория начиналась дальше, а тут – лишь чернота меж башенок и корпусов. – ФРЭНСИС! Ливанул дождь. Так резко, будто натянутый барабан неба вспороли острым скальпелем, а там – все то же безграничное море, теперь падающее вниз… Гигантские капли, гулкие, ледяные, скатывались, как стеклянные шарики, взрываясь брызгами на плечах, руках, спине и затылке девушки. Рваные зазубрины туч взялись из ниоткуда, забив пейзаж до горизонта темным пазлом. Буря пришла на остров. Лади вспомнила заклятие, разученное вчера: световой пульсар. Сжав зубы, она сложила формулу: указательные и средние пальцы обеих рук прямо, остальные в кулаках. Поставить руки углом перед лицом; поднять правый локоть; поднять левый; крутануть правой рукой вокруг левой, будто наматываешь нить на катушку; направить кисти вверх… Одновременно – заговор. С первого раза не вышло. Лади упрямо, без паники повторила. Браслет на руке вспыхнул, меж кистей зажглась горошина света и скатилась вниз – всем каплям капля. Ничего. Брусчатка пуста, лишь остовы перил. Фрэнсиса нет. Дождь хлещет. Одинокая девушка на мосту. Лади вскочила. Что делать? Она бросилась в Башню Сонного Соловья, оскальзываясь на мокром камне. В одно мгновение горбатый мост превратился в текущую реку. Адептка влетела в темную арку и, перепрыгивая через две ступени, ломанулась вниз по неосвещенной винтовой лестнице, хватаясь за стены и перила. Но не успела Найт миновать и трех пролетов, как с очередного балкона ей навстречу шагнула темная фигура. Лади на скорости врезалась в нее. Человек устоял, крепко обхватив девушку объятием. – Найт! Стой! Это я. Мирра, миндаль, ваниль. И как будто немного гари… – Фрэнсис?! – она отстранилась. – Хвала небу! Но… Как ты здесь оказался? И что с твоей одеждой? Костюм Фрэнсиса висел на нем лохмотьями столь жалкими, что угадать, чем прежде был этот наряд, не смог бы даже портной с богатой фантазией. Близнеца колотило. Мокрый и взъерошенный, он трясся, как от лихорадки. Разжав объятия, он сразу увел руки за спину и почему-то упорно не поднимал взгляд. Найт посмотрела на него и молча шагнула на балкон, с которого явился Фрэнсис. Полукруглая площадка – ох и далеко же от центра моста… Гравитация – дама жестокая, бессердечная, свои интересы ставит выше чужих. Она бы точно не отправила сюда юношу. Ни за что. Фрэнсис за спиной у девушки меж тем украдкой смотрел на свои руки. Вены и капилляры явственно просвечивали сквозь кожу тусклым золотым цветом. Они сейчас погаснут. А вот глаза – не сразу. И еще остаются эти острые, будто заточенные перья, прилипшие к голым ступням: ботинки разорвало на куски… – Фрэнсис… И все-таки: как ты сюда попал? – повторила девушка, оборачиваясь. – Я не могу тебе сказать. Прости. – Ты в кого-то превращаешься, да? В кого-то летучего. Кто любит рыбку, – медленно вывела Найт. – Причем оборачиваешься мгновенно. Но почему это секрет? Ведь оборотни нормально живут среди людей: тот же Стэн… Близнец поднял взгляд, и Найт поперхнулась: глаза юноши затапливало два нестерпимо-золотых костра. – Лади. Пожалуйста, не трогай мою тайну, хорошо? Однажды я расскажу тебе. Но потом. Не сейчас, – глухо пообещал он. «Интересно, – отстраненно подумала Найт, – доживу ли я до этого «потом». Но вслух лишь сказала, взяв за образец недавнюю беседу с мастером Берти: – Хорошо. Когда поймешь, что готов поделиться – приходи. А пока – мой рот на замке! – она изобразила, будто зашивает губы ниткой. Потому что, конечно, нельзя выбивать из человека секрет, если он не хочет им делиться. А то выбьешь заодно и всяческое хорошее к тебе отношение. Фрэнсис с благодарностью, улыбчиво кивнул. Но улыбка быстро пропала с его лица: как будто шаловливый бог украл ее, сжав в кулаке, и бросил прочь, наружу, в шквальный дождь и ветер, которые определенно поставили целью стереть академию с лица земли. – М-да, боюсь, наше первое свидание провалилось с треском, – вздохнул близнец. – Дурной из меня кавалер. Но если ты согласишься еще раз куда-то сходить со мной, я буду очень рад. – Провалился тут только ты – сквозь перила, – хмыкнула Лади. – И то, как видим, без последствий. Так что я соглашусь, и не надейся на обратное! А пока… Попробуем добраться до нашей башни? – протянула она, выглядывая в окно, скорее похожее на глухую стену из-за сплошной пелены дождя. Возвращаться по Мосту Весеннего Шепота определенно было плохой идеей: в такую погоду соскользнуть с него было проще простого. – Пойдем через Башню Истовых Происков, потом сквозь Сердоликовую, свернем в Пугливую, спустимся в главный холл – и оттуда в наше крыло, – прикинул Фрэнсис, когда они, спустившись, очень удачно наткнулись на карту академии, выполненную в виде гобелена. По средневековому полотну скакал, размахивая рогом, как поварешкой, белый единорог, нарисованный так странно, что скорее напоминал собаку на полставки. Единорога приходилось отгонять взмахами руки, чтоб он не прыгал именно в тех местах, которые хотелось рассмотреть. Ребята стали на цыпочках осуществлять оглашенный план. Как и во всем Рассветном крыле, в Пугливой башне было темно, хоть глаз выколи. Фрэнсис наколдовал небольшой огонек на ладони и шел с ним, как с фонарем, ведя Ладиславу за собой. Вдруг на улице вспыхнула молния: яростная, ветвистая, она расколола небосвод, как старое блюдце, и высветила коридор далеко впереди… В том числе гротескную фигуру у окна: нечто огромное, на тонких длинных ножках. Лади подобралась, Фрэнсис приготовился превратить огонь в боевой пульсар, но… Оказалось, что это всего лишь птица иррин. – Курлык… – тихо и грустно сказала иррин, глядя в окно. Адепты с удивлением поняли, что по перьям и клюву создания льются самые настоящие слезы. – Эй, птица, ты чего? – Лади решительно шагнула вперед и погладила теплые, пушистые крылья. – Курлык… – обреченно повторила иррин и стала раздуваться. – Закрой глаза! – крикнул Фрэнсис, знавший, какое сокрушительное действие оказывает песня иррин на всех, взглянувших на нее в начале звука. И на всякий случай погасил свет. Молча стояли они в темном коридоре, а птица пела в открытое окно. И песнь эта была такой тоскливой, безнадежной и щемящей, что Ладислава не выдержала, дернула юношу за рукав: – Пойдем. Пожалуйста. Когда они немного отошли, Найт спросила: – Фрэнсис, а что ты увидел? Перед тем как упасть? – Мне показалось, что-то вспыхнуло над лесом. Как будто пожар. Но есть шанс… – он замялся, – что это мои галлюцинации из-за, кхм, тайны. Между комнатами они попрощались. Когда Лади зашла в тринадцатую, Тисса спала. Причем в одежде, поверх одеяла: после встречи с Морганом девушка надеялась дождаться брата, чтобы убедиться, что с ним все нормально. Но отрубилась. Оно и хорошо: иначе бы внешний вид Фрэнсиса ее не обрадовал. А Фрэнсис у себя долго, очень долго не мог уснуть. Одна вещь смущала его до невозможности… Смена ипостаси на мосту была ненамеренной. Весь полет занял две секунды – Фрэнсис даже и не вспомнил о демоне с непривычки, не подумал, что можно ослабить внутренние щиты, выпустить крылатого монстра, припахав его в подмогу. Демон по собственному разумению взял ситуацию под контроль. А значит… Во-первых, он может вырываться без разрешения Винтервилля. Во-вторых, он спас юношу. Спас. Хотя мог убить. Фрэнсис вновь колебался. На одной чаше весов: та жуткая бойня в столице, учиненная демоном; его бесконечная ярость во время спецкурсов; отвратительное поедание живых животных; вспышки боли и гнева, то и дело взрывающиеся среди дня. На другой чаше: те несколько дней, когда Фрэнсис и демон, выбираясь сквозь окно Хромой башни, летали над морем. И тогда казалось – с ним можно договориться. И теперь вот – спас… Нет, бред. Это несравнимо. Надо продолжать изгнания с доктором Морганом. Демон тотчас яростно взвыл и отвесил Винтервиллю пощечину. Только не по лицу, а прямо по сердцу. С оттяжкой. И продолжал выть, выть как сирена, раскручиваясь по спиралям боли. Фрэнсис накрыл лицо подушкой и начал петь, заглушая яростный вой внутри. * * * И никто во всей академии – кроме птицы иррин – не видел, что Хребет Этерны, белоснежная шестиугольная колонна, беспокойно светится красным; море потемнело и вздулось, как кровяной мешок; а эмблемы на стене, так смутившие Ладиславу, исказили рты и беззвучно кричат в темноте… 14. Признаки снега В Лесном королевстве, Асерине, Рамбле, Лютгардии, княжестве Вухх и Стране Смерти за Холмами говорят на одном и том же языке, хотя диалекты и акценты, конечно, различаются. Энциклопедия «Доронах» К утру дождь не только не прекратился, но еще и оброс первыми признаками снега. Температурный столбик обвалился сразу на двадцать пунктов: такие падения были характерны для саусберийской биржи, а вот для осени – нет. Вся территория академии превратилась в ледяной каток. Местами в него были вморожены бабочки, не успевшие сладить с ситуацией. Снежок стыдливо припорошил их – с глаз долой. Адепты опоздали на лекции, все как один: каждому пришлось незапланированно рыться в шкафах в поисках теплой одежды. У половины студентов ее вообще не было: они надеялись съездить на материк в какие-нибудь выходные, до наступления холодов. – Ну вот! – Тисса цокнула языком, разглядывая серо-белый тлен за окном. – Мы прогневали богов, поздравляю. – Кто – мы? – поинтересовалась Лади. Она стояла над саквояжем. Одной ногой девушка уперлась в огромный ком свитеров, смешавшихся в нем клубком, а двумя руками пыталась вытянуть очередной шэппар, на сей раз очень толстый, сине-белый, надеясь, что не разорвет его на две части. Трещало по-страшному. – Все мы, – Тисса пожала плечами. – Потому что, если надо наказать одиночек, небо шлет молнию в лоб или проклятие. – Проклятия, по-твоему – это тоже наказание? Найт выдрала-таки накидку. Так. Ну, будем считать, рваные подмышки – это модно. – Конечно, – удивилась близняшка. – Как иначе? Хороших людей боги не трогают. Ладислава натянула два шэппара сразу, нахлобучила шапку с помпоном – ее первая лекция была на улице – и сощурилась, глядя на соседку и уперев руки в бока. – Знаешь, Тис, – нахмурилась она, – мне кажется, ты неправа. При чем вообще тут боги? Это все игра случайностей. Иногда и хорошим людям достается. Вообще ни за что. Уж поверь: знаю кое-кого лично. Тисса села на кровать, изящно закинула ногу на ногу. Ее руки были заняты. Близняшка удерживала прозрачных трын-слизняков, которых она приклеила под глаза на роли пластырей против темных кругов. Слизняки, ни разу не счастливы, все пытались уползти, но Тисса плющила их пальцами диктата, пресекая всякий побег. Близняшка фыркнула: – Вот именно! «Ни за что»! Иногда в этом-то и проблема! Некоторые люди не делают ничего плохого, но и хорошего ничего не делают. А другие – творят жуткие вещи, но компенсируют это прорвой добрых поступков. Ирония в том, что вселенная считает их всех похожими друг на друга. Деятельный злодей-филантроп и добряк-слуга-дивана оказываются в одной лодке: привет, соседушка! Так что, возможно, твои знакомые как раз из второй категории. Ладислава задумчиво взвесила в руках варежки. Швырнуть, что ли, в Тиссу и сказать – случайно?.. Найт! Перестань воспринимать все так близко к сердцу. Она просто трещит как сорока. То, что человек верит в свои слова, еще не значит, что они истинны. – Еще возможно, – нравоучительно продолжила близняшка, – что человек в принципе-то хороший, всегда себя таким считал, но однажды со вкусом поддался грязному желанию. Или гордыне. Или пошел на обман. Или попался в сети обманщика. Все одно; наш мир не любит глупцов ровно в той же степени, что и гордецов… Ай! Ты чего варежками швыряешься?! – Прости! Мне показалось, рядом с тобой муха пролетала, – Лади широко улыбнулась и подняла снаряд, отлетевший от виска соседки. – Тис, пойдем поедим. Я на голодный желудок плохо соображаю. – Что ж ты при мне – всегда недоедаешь? – укорила де Винтервилль. На лбу у нее поселилась вертикальная обиженная морщинка. Найт не знала, что Тисса сейчас рассуждала о себе и Фрэнсисе. * * * Меж тем в бильярдной очнулся мастер Берти – от того, что золотистый пес залез ему на колени и стал тщательно вылизывать лицо. – Ай! Арчи! У тебя ж язык – помойка! – рыжий, отплевываясь, отцепил от себя собаку. Поднял на вытянутых руках и строго оглядел. На псе почему-то обнаружился кружевной чепчик. Еще от него дивно пахло свежей выпечкой. – Ты что, на кухне развлекался? – Голден-Халла попробовал сурово сдвинуть брови, но в итоге только сладко зевнул. Опустил пса на пол, и тот сразу же с чувством выполненного долга поцокал прочь: бегать по снежку, оглядываться на свои следы, радоваться. Первооткрыватель . Берти встал, распустил волосы и, наклонившись, потряс головой, будто тролль-вокалист из популярной саусберийской группы. Потом кое-как стянул в хвостик. Подошел к окну и присвистнул, оценив дурдом снаружи. Вытащил часы – подарок Линды – и болезненно охнул. Как так-то?.. Как я умудрился столько проспать? К счастью, у него сегодня пар не было, но в целом – не круто. Если много спать, можно заблудиться в снах и больше никогда не вернуться в реальность. Конечно, для некоторых это не угроза, а сладкое обещание. Но не для Берти, нет. В преподавательской, примыкающей к бильярдной, сыщик увидел леди Элайяну. Эльфийка просматривала рефераты за огромным массивным столом. – Проснулся-таки, звезда моя, – улыбнулась ректор, выставляя «двойку» за «двойкой». – М-м, кофеек! – мурлыкнул рыжий, запрыгивая на стол и протягивая загребущую лапу к ароматной чашке. Элайяна шлепнула его по руке и покачала головой: – Себе на кухне возьмешь. Что там с новенькой, этой Найт? – Все хорошо. Хорошая девушка. Не без чудинки, не без раны в сердце – ну и хвала небу, да здравствуют живые люди. Не вижу, чтоб сейчас от нее исходила угроза для двух высокородных жителей Хромой башни… – Берти! Ни слова про них , пожалуйста, – эльфийка понизила голос. – Про кого? – Голден-Халла вскинул брови, мол, ничего не знаю. И все-таки выхватил чашку из-под носа ректора. Пояснил: – Взятка за «непонятливость»! Леди Элайяна покачала головой в стиле Какой Же Ты Дурында. – Девочка на тебе, – еще раз повторила она. – А других двух не трогай: я ведь просила тебя не искать причину моего интереса к студентке Найт. Иногда клиент хочет, чтобы сыщик умел кое-что не видеть. Пора тебе приобрести этот навык. – Он у меня уже есть. Я же в твою жизнь не лезу. Это была правда. За четыре года их крепкой дружбы Голден-Халла ни разу не преступил личных границ эльфийки, не проанализировал ни единого пятнышка на одежде или выбитого локона. Не считая, конечно, их первой встречи – когда он отыскал ее, беглянку-невесту-короля, в каком-то мутном одноэтажном отельчике в Саусборне. Отельчик, кстати, встречи не пережил. Элайяна его развалила, решив, что на нее нападают, и с перепуга вбухав в заклятие все силы. Подружились, пока выползали из-под обломков. Берти фыркнул и залпом осушил чашку: – Я хочу оплату, кстати. – М-да? – Дай мне птицу иррин. В рабство. На недельку, а? – подмигнул сыщик. – Я научусь воспроизводить ее колдовскую песню. – А что, сейчас люди тобой недостаточно очарованы? Аппетиты растут, хочешь, чтоб они и вовсе слюни пускали? – хмыкнула ректор. – Сомневаюсь, что виолончель передаст птичий голос. – Дело не в голосе, а в интонации. Дело всегда в интонации. Я хотел быть актером, я точно знаю. Элайяна с сомнением прищурилась. – Ну Эл. Ну пожа-а-а-а-а-алуйста! – Да бери, конечно, – отмахнулась эльфийка. – Но учти: она себе на уме, эта птица. Ходит где хочет, делает что хочет, меня не слушается. Сам за ней бегай, раз приспичило. – Ты ж моя мисс душевность! Спасибо. – Берти легкомысленно взъерошил утонченную прическу леди-ректора и, спрыгнув со стола, пошел прочь. От порога он оглянулся: – Кстати, а что у нас с погодой? Это новые шутки острова? Теперь не отливы в ответ на всплески магии, а заморозки – в ответ на унылый учебный процесс? Элайяна пожала плечами и отмахнулась: я занята! Закуталась в шаль и продолжила работать, когда сыщик ушел. Впрочем, сидела она так недолго. Очень скоро у нее на столе зазвенел антикварный будильник в виде серебряного маяка: его верхний ярус закрутился, бросая отблески света вокруг. Элайяна благосклонно улыбнулась, развинтила маяк пополам и достала из него волшебный конверт, появившийся там мгновение назад. Как удачно! Леди-ректор поднялась и пошла в Великую Трапезную: у студентов как раз был обед. Ей нужно было сделать объявление. * * * У Ладиславы сегодня в расписании значилась только одна пара – Уход За Магическими Существами. Сначала семинар был не слишком информативным, зато помог согреться. Ибо госпожа Клыккер ничтоже сумняшеся отправила студентов утеплять конюшни, в которые загнала, на манер барака для беженцев, весь свой островной зоопарк. Запах внутри был одуряюще-невыносимый: скунсы соседствовали с единорогами, бронтоящерки с саламандрами, под крышей орали на все лады с десяток разномастных птиц, а крошка-ливьятан плескался в ведре, хищно клацая змеиными зубами. Полы конюшни подметал гоблин-коблинау, который оскорбился до глубины души, когда одна адептка назвала его «маг-существом». – Ты меня животным считаешь?! – коблинау захлебнулся возмущением, отшвырнул веник и утопал в снег. – Ждите повестку в суд, госпожа Клыккер! Ваши олухи – расисты! Лекторша – миниатюрная дамочка средних лет, чья одежда была расшита зеркальцами (глядя в них, она ухаживала за василисками и горгунками, живущими в подземелье), только фыркнула. Повестками в суд она топила камин. Зато в конце семинара было кое-что интересное. Убедившись, что в конюшне тепло, госпожа Клыккер велела студентам сгрудиться кучнее. А потом открыла крышку старинного сундука. Внутри оказалось гнездо – нормальное, с сеном, – в котором сидел очаровательный зверек. И дюжина его детенышей. Все они, помаргивая, с любопытством смотрели на адептов, умиленных их видом. – Это цыря! – сказала Клыккер, тыча пальцем в зверька. Он был беленький, мягкий, носатый, с короткими рожками и шерстяными ушами, по форме напоминающими лист подорожника. – Цыря – местный житель. И как у многих тварей с острова Этерны, у него очень странная логика. Сложносочиненная. Госпожа Клыккер наклонилась и ловко выхватила из-под цыри одного детеныша-щенка. Потом отошла с ним на несколько шагов, положила малютку на пол и сама села рядом. Цыря мгновенно взбесился. Со страшным ревом, напоминающим грохот волн, чуть ли не пеной исходя, он неуклюже выбрался из гнезда и, переваливаясь на перепончатых лапах, рванул к госпоже Клыккер. И стал мутузить ее когтистыми лапками по коленям. Очень гневно, очень. Но безобидно. – Предположим, он меня убил, – сказала лекторша и, закатив глаза, весьма натурально бахнулась на пол. Цыря тотчас довольно взвыл, ударил себя в грудь кулаком и… пошел обратно к сундуку. Собственного украденного щенка он проигнорировал, сколько тот ни пищал. – Как и цыря, – сказала, поднявшись, Клыккер, – многие островные твари стремятся наказать, а не вернуть. Детеныш жив, хотя и потерян – в принципе, цыре это подходит. Но вот если я убью щенка… – НЕ НАДО! – ахнули студенты. Клыккер покрутила пальцем у виска: – …Я зоолог, ау! Вы правда думаете, я способна убить животное? Нет. Но в теории: если украденный мною щенок умрет, цыря очухается. И, по старой памяти, придет требовать долг с меня. Искать приемыша-замену: причем из клана потомков убийцы. То есть из людей, в широком смысле слова. Так что ваше задание на сегодня: ходим по лесу, заглядываем в гнезда местных тварей. Изучаем, в чьих гнездах нашлись чужие птенцы, животные или гоблинские младенцы. Анализируем, исходя из свежих данных. Урок закончен, спасибо за внимание. * * * После семинара по фармакологии, общего для всего последнего курса (тоска, возведенная в пятую степень, хотя Тиссе нравилось), Фрэнсис пошел на очередные пытки с Морганом. Однако, как ни странно, профессор не ждал его в привычной арке… Близнец потоптался там минут десять, потом пожал плечами и отправился в Фонтанный Двор. Возле пряничного домика крутилась Хейли Хани. Судя по тому, как девушка озиралась и поджимала губы, натыкаясь взглядом на редких прохожих, она ждала, пока останется во дворе одна. Фрэнсис приблизился. – Ты тоже к Моргану? – спросил он. Холодный пар вырвался с дыханием близнеца, и Винтервилль с ужасом понял, что пар этот принимает форму заостренных крыльев и как бы двух рожек над ними. Фрэнсис затаил дыхание… Демон, блин! Хейли же отрицательно покачала головой и ушла. Ей нравился Гарвус, и, будучи девушкой решительной, первокурсница хотела продвинуться дальше рисунков на окнах. Например, задать вопрос по учебе. Фрэнсис постучал. Потом громче. Изнутри не отвечали. Близнец пожал плечами и осторожно приоткрыл дверь. – Доктор Морган?.. Пряничный домик внутри оказался похож на Камеру Кошмаров. Фрэнсис как зашел, так и обомлел: в прихожей, объединенной с гостиной, все горизонтальные поверхности были заняты какой-то… Гадостью. В закупоренных банках, заспиртованные, плавали сердца. Еще несколько лежали, препарированные, на рабочем столе. Везде валялись скальпели, ножницы, пинцеты, вата, бинты. С потолков свисали щедрыми гроздями обереги. Вдоль подоконников с задернутыми шторами стояли пузырьки с кривыми этикетками. По полу убегала мокрая дорожка следов от ботинок. Остро пахло лекарствами. – Доктор Морган? Фрэнсис, скупо хмурясь, сложил руки в подготовительную маг-позицию – на всякий случай. И последовал за влажными отпечатками. Они привели его к двум дверям в конце коридора – жизнерадостно фигурным и белым на фоне колдовского беспредела. Одна дверь вела в подвал. Другая – в спальню. – Морган, вы здесь? – крикнул студент. Из спальни донеслось какое-то сумбурное шевеление. Фрэнсис рывком открыл дверь, не ожидая ровным счетом ничего хорошего. В помещении было темно: окна завешены, ставни заперты. Воняло боярышником. На кровати лежал едва различимый доктор Морган, натянувший одеяло до самого подбородка. Глаза и лоб его были накрыты какой-то тряпкой. – Фрэнсис? – невнятно спросил Гарвус. – Урока сегодня не будет. Извините. – Что случилось? – Здоровье подводит. Оставьте меня, будьте добры. – У вас что, мигрень? – удивился Фрэнсис. – Из-за перемены погоды? – Что? Из-за чего?.. А. Да! Из-за перемены погоды, мигрень, верно, – сквозь зубы процедил лектор. – Ладно. Может, к вам позвать целителей? – Не надо, – отрезал Морган. – Все, уходите. А, да. Демона сегодня покормите так, как делали это раньше. Полетом. Сердце Фрэнсиса радостно ухнуло. Он кивнул и вышел. Красноглазый ворон, сидевший в изголовье кровати, как нянечка, взлетел на подоконник, нырнул под занавеску и внимательно проследил сквозь щель в досках за тем, чтобы близнец действительно ушел. Морган продолжал лежать на кровати пластом. Его студент этого не видел, но оба маг-браслета блондина потухли до ненормальной серости, а кожа под ними покрылась опасными волдырями. Прах . Морган не знал, когда очухается и очухается ли вообще. Это пугало. * * * Во время обеда в Великую Трапезную неожиданно пришла леди Элайяна. В руках она сжимала крупный конверт с гербом в виде маяка. Старшекурсники, углядев его, стали чему-то бурно радоваться, подпихивая друг друга локтями. Первокурсники замерли. Незваный ректор на их территории воспринимался как смутная угроза. Ладислава, Тис и Фрэнсис (который мучительно размышлял, как же ему распорядиться внезапно обретенным счастьем – свободным вечером; да так, чтоб ни минуты зря) удивленно воззрились на хозяйку академии. – Краткое объявление, – сухо откашлялась ректор и вроде как благосклонно улыбнулась, обнажив свои остренькие клыки и заставив Лади дернуться. – Мне сообщили дату традиционной Долгой Ночи. В этом году она пройдет рано. А именно – уже через дюжину дней. – Ура-а-а! – грохнули старшекурсники. Элайяна выдержала паузу и помахала принесенным конвертом. Даже с места Ладиславы чувствовалось, как резко конверт пахнет селедкой. – Рыбацкий совет трех деревень утвердил порядок празднества. На сей раз Маяк-Над-Бездной примет у себя студентов; Западный Мыс – преподавательский состав; а Донная Синева – прочих жителей академии. Так что заштрихуйте календари. И удачи. Эльфийка ушла. Адепты загудели и засвистели ей вслед. Ладислава повернулась к близнецам: – Ну? – она с энтузиазмом плюхнула локти на стол. – Что же это за Долгая Ночь такая? – А чтоб я знала! – Тисса недоуменно нахмурилась. Она не любила не знать. – Понятия не имею, – признал Фрэнсис. Он и Ладислава переглянулись и, синхронно подхватив стулья, вместе с ними по-крабьи стремительно перебежали за соседний стол, где сидели Адепты Со Стажем. Впрочем, мгновение спустя Лади метнулась обратно – за забытой тарелкой с салатом из осьминогов. И Тиссу с собой заодно прихватила. Надо ж и эту дурынду просвещать о делах житейских, а не только божественно-наказуемых. 15. Великая подготовка Сегодня это случилось! В лесу я наконец-то увидела знаменитое воплощение нашего острова – призрачную девушку. Вот только в моем случае она не спала, как принято, а плакала, укрывшись волосами. Я хотела подойти и рассмотреть поближе, но она исчезла, и только опавшая листва взметнулась вихрем вокруг того места, где она сидела. Из дневника жительницы деревни Донная Синева Оказалось, что Долгая Ночь – это праздник, на котором маги соревнуются в красочности колдовства. Конкурируют три команды: в одной деревне свое мастерство показывают студенты, в другой – преподаватели, в третьей – «прочие». Эта обтекаемая формулировка означала всех уютниц и десяток представителей других рас, живших при академии, – огров, гоблинов, русалок и фею (ассистентку Мастера Травника). – А разве они хорошо колдуют? – удивилась Найт. – Не! – старшекурсники заулыбались. – Но тут такое дело: судьи – это местные жители. Они не разбираются в теории магии, им главное, чтобы было весело и зрелищно. А нам главное, чтобы они радовались: потому что вообще-то цель праздника – наладить контакт с рыбаками, которые в обычной жизни нас не жалуют. И зачастую два огра, которые жонглируют визжащими гоблинами, или русалка, танцующая в бокале, нравятся им куда больше, чем изысканные, но суховатые иллюзии Мастера Эренгольта. Ведь сложнее не значит лучше. – А уж пироги наших кухарок и вовсе топят столько судейских сердец, что впору их запрещать! – шепотом поведал пятикурсник Твигго. – Слишком магичная магия! И он закатил глаза так мечтательно, что у всех заурчало в животах: немедленно захотелось чаю. – А по какой программе мы выступаем? – полюбопытствовал Фрэнсис. Близнец уже деловито похрустывал пальцами, готовый восторгать колдовством столько рыбаков, сколько потребуется. – А вот это самое чудесное! – восторженно взвыли старшекурсники. – По какой хотим. Более того, с момента объявления даты Долгой Ночи и до самого праздника мы не учимся. Вообще! Вся дюжина дней отводится на то, чтоб мы придумали свое шоу! – Да ладно? – опешила Найт. – Ага! И преподы тоже стараются. Изображают, что им все равно, «внеплановый отпуск», а сами друг к другу в коттеджи тайком бегают, как заговорщики. Только и слышишь в ночи клюку Мастера Знахаря: цок-цок – и замирает, вслушивается – не засекли ли?.. – И все Рассветное крыло они под себя закрывают, гады такие, нам туда хода нет! Долгая Ночь – это ведь серьезно. Ты только представь, как круто – своих же учителей уесть! И как позорно – уступить адептам… – Но почему о празднике сказали так внезапно? – нахмурилась Тисса. – Нас никто не предупреждал. – А дату очень сложно выбрать, никогда не ясно, на какой день и месяц она придется. – Почему? – Потому что нужна такая редкая ночь, когда в Гремящем море не планируется кораблей: ни местных, ни плывущих с материка. Ведь из-за наших шоу весь остров от магии ходуном ходит. Начинается отлив, сильнейший: вода так сильно откатывается, что остров Этерны становится вдвое больше. Можно не просто сесть на мель, а в Беззвездную впадину всей командой ухнуть. Когда рыбаки понимают, что морские пути точно свободны, они отправляют в академию волшебное письмо. В преподавательской комнате оживает специальный будильник, ректор получает конверт и идет с объявлением к нам. А потом к персоналу и преподавателям. И понеслась… Между тем в дальней части Великой Трапезной началась не менее Великая Подготовка. Студенты стали активно сдвигать столы, делиться на группы. Несколько человек, пыхтя, уже тащили из какой-то аудитории огромную меловую доску: рисовать план-схемы наступления. То есть выступления. – Эй вы! – свистнул столику с Найт и близнецами крупный, мускулистый Вагнор – староста пятого курса. – Дуйте сюда, здесь наш штаб! И выкидывайте часы к праховой бабушке – никто не покинет Трапезную, пока мы не придумаем план! Только через мой труп! – Ай, нарывается… – проворчала Тисса. – Так, ну и где наши подавальщицы? Раз такое дело, мне нужно много кофе! Старшекурсники заржали, наперебой сочувственно хлопая ее по плечам. Под мощными хлопками Тис шаталась вместе со стулом. – Кажется, сестричка, ты не поняла, – хмыкнул Фрэнсис, поправив брюнетке съехавшие очки. – Подавальщицы тоже сейчас где-то что-то планируют. Нечто величественное, не иначе. – Пирог харизматичный, сногсшибательно-оценко-выставлятельный, – подмигнула Лади. А румяный Твигго подтвердил: – Кофе, ужин, обед и завтрак – все делаем сами, как умеем! Челюсть Тиссы упала на грудь. – Не верю… – трагически прошептала Винтервилль. Вскоре вдохновение, споры, энтузиазм, восторги и надежды затопили Трапезную горячим светом. «Вовремя Морган заболел», – подумал Фрэнсис, в два счета примкнувший к инициативной группе лидеров Долгой Ночи. «Ну вот. Еще один обратный отсчет на мою долю», – усмехнулась Найт, машинально потирая ребро. «Ну и как я без кофе?» – всем сердцем страдала Тисса. * * * Десять дней промчались незаметно. Вернее, слились в один: очень длинный, гармонично-монотонный, с редкими синкопами дремы и душа. Бывало, Найт и другие студенты засыпали там же, в Великой Трапезной, уютно прикорнув на книгах. Грохот заклятий звучал для них колыбельной. То и дело кто-нибудь тестировал новые формулы, не всегда успешно, вследствие чего Трапезная успела пережить потоп, пожар, нашествие иллюзорных монахов и два часа пушистого снегопада… Иногда Ладислава щурилась на стрельчатые окна в поисках подсказки: который час? Но зря: темно-серая хмарь снаружи могла относиться не только к любому времени суток, но и к любому времени года, если предположить, что адепты совсем потерялись в Теннетовом Царстве – символической обители времени. Остров, казалось, замер не дыша: полное безветрие царило на Этерне. Температура не менялась, застыв на нуле. Птицы молчали. Небо закрыли клубистые, черно-раздутые облака, похожие на генералов в отставке. Лес, заискивая перед ними, старательно подгонял сосну к сосне, навытяжку. Когда до праздника осталось всего два дня, волна паники прокатилась по Трапезной: а-а-а! Ничего не готово! Чем мы занимались все это время?! Срочно репетируем! Нет, лучше отоспаться впрок! Нет, нам нужна еда! Или вода?! Кто за дежурного по кухне?! Найт, которая с другими девочками мастерила костюмы для участников спектакля, так удивилась новости про цейтнот, что отвлеклась и пребольно укололась терновой веткой. – Уколоться терновником – к беде, – сказала Тисса. – Лучше смой с себя кровь поскорее. Лади потрясла рукой и, шипя, пошла искать уборную. Краем глаза Найт засекла Фрэнсиса. Близнец втолковывал двум третьекурсникам, как именно нужно зафиксировать плетение чар, чтоб огненный шар никуда не летел, а висел над плечом, как светлячок-переросток. За эти дни Фрэнсис крепко сдружился с другими адептами и был единодушно выбран на главную роль в Долгой Ночи. Он теперь расхаживал в костюме лесного ученого, и шлейф, украшенный мхом и перьями, волочился за ним, как кошмарный сон. Лади помахала юноше, и Фрэнсис подмигнул в ответ. Кажется, временно отложенный спецкурс с Морганом пошел брюнету на пользу: он выглядел куда веселее, чем на той неделе. Она не знала, что разгадка проста: по ночам Фрэнсис снова летал. * * * В главном холле было тихо. Темно и тихо. Пологую лестницу в учебный корпус перекрывала атласная лента с надписью «Территория преподавателей». Зато на винтовых лестницах никаких запретов не висело. А наверху той, что вела в библиотеку, горел свет. Ладислава вдруг поняла, что очень соскучилась по Стэну. Зайти, что ли, узнать, как у него дела? К ее удивлению, в библиотеке царил жуткий разгром. Сторож-помощник-птица сидел меж стеллажей в разделе «Поэтика мирозданий» и, что-то бубня, сметал с полок книгу за книгой. Сметал в заботливом стиле: стремительно, но аккуратно выхватывал тома за корешки и резко, тормозя в последний миг, опускал на пол. Со стороны это казалось форменной истерикой. – Стэн? – удивилась Найт, подхватывая тубус, самовольно укатившийся от оборотня. Подальше от психа, ага. Хлестовски подлетел аж до потолка. – Лади! Ты тут что делаешь? Мы конкуренты, эй!! – филин, застигнутый врасплох, как-то странно растопырил руки-ноги. Кажется, он всерьез попробовал закрыть собственным телом устроенный им бардак. – А ты шоу-программу к празднику готовишь? – заинтересовалась Найт. – Я?! Да кто б мне это доверил! – опешил Стэн. – А что ты тогда делаешь такого тайного? – Ишь, любопытная… – нахохлился библиотекарь. Потом вздохнул: – Противлюсь приказу леди-ректора. – Да ладно? – удивилась девушка. – Погода мне не нравится, – признал Хлестовски, опускаясь обратно и продолжая ревизию полок. – Обычно времена года на Этерне ведут себя достойно, как и полагается дамам, умудренным вечностью. А тут – ливень, снег, теперь эта стылость, будто в гробу у вампира. Я поделился своей тревогой с леди Элайяной, а она меня обсмеяла. Говорит, не попрошусь ли я теперь еще и лектором на курс «Метеорология для параноиков». Я спросил: а что, простаивает дисциплина? А она расфыркалась и ушла! Да как так можно-то! Еще и упрекнула меня, что я думаю о какой-то ерунде вместо того, чтоб улучшить свою технику колдовства к празднику! Приказала забыть. – Терпеть не могу Элайяну! – боевито заявила Найт в утешение. – Поднимем революцию! – Не, ну так не надо, ну ты чего… – Стэн тотчас пошел на попятную. – Вообще, она права, наверное. На тему холодов лично я не то что фактов, а даже никаких островных легенд не знаю. Поэтому я решил найти бумаги нашего бывшего ректора – старика Фоскаша. Он был… Как бы это сказать… Смесью меня и Моргана Гарвуса. И Стэн горделиво вскинул небритый подбородок, будто радуясь, что вот так незатейливо, одной фразой, поставил себя в ряд со светилом мировой науки. К тому, что светило уже почти две недели валялось с головными болями, не выходя из коттеджа и никого к себе не пуская, Стэн отнесся с понимаем. В отличие от остальных преподавателей, кстати. Коллеги либо фыркали: «Слабак!», либо считали Моргана Великим Снобом («Да он просто не хочет участвовать в Долгой Ночи, выскочка, считает это ниже своего достоинства…»). Любопытно, что другого самоустранившегося преподавателя – а именно рыжего Голден-Халлу – никто не осуждал. «Пардон, не моя тема!» – сказал он. И все это приняли. Ладислава удивленно вскинула брови: – Нечто среднее? Это как? – Когда-то старик Фоскаш вел и Наследие Этерны, и ТММ. Соответственно, он много занимался всякими тайнами острова. Я когда-то начинал читать его дневники, но бросил: они написаны ужасно тяжелым слогом и местами на других языках. Но мне стало интересно: а вдруг Фоскаш что-то писал про холода вне срока? Вот я и полез за его записками. – И? – И не нашел. Нет их! – Стэн озадаченно поскреб затылок. – Может, в другом разделе искать надо? – Ты меня за кого принимаешь, Найт?! Я ж библиотекарь, это мои владения, ау! – Значит, бумаги украли? – Лади хищно покрутила головой. – Да вот непонятно… – тоскливо протянул Стэн. – Только ты это! – встрепенулся он, увидев, какой огонек разжегся в глазах девушки. – Никому не говори! Не вздумай искать виновного! – Почему? – удивилась Найт. – Если пойдут слухи – а они пойдут, в этой дурацкой академии шепоты, как пыль: везде и всюду, – то мне Элайяна голову отвинтит за халатность… Тут в дверь библиотеки постучались. На пороге объявился мастер Шильд’эс с волосами синими, как ядовитый раствор сапфириума, и кожей серой, как саван паучка. – Стэн, ну вы где, у нас же репетиция… ХЛЕСТОВСКИ! – возмущенно вытаращился боевой маг. – Вы почему разговариваете с конкурентом?! ШПИОНАЖ?! Лади ойкнула и понятливо, по стеночке, покинула библиотеку под прицелом строгого магистерского пальца. Да. Кажется, преподаватели тоже воспринимали праздник серьезно. * * * Когда Найт спустилась, в академии часы пробили полночь… Это была первая полночь за все эти дни, которую девушка встретила не во сне или, напротив, не во время репетиции. Мгновенно стало грустно. Ладиславе иногда казалось, что внутри у нее – странный маятник, который чихать хотел на силы тяжести, упругости и трения, а потому мотается из эмоции в эмоцию как хочет, всегда сюрпризом для нее и окружающих. И только полночь – всегда болезненное «ух»-в-боль. Найт направилась обратно к Великой Трапезной, но уже через черную арку увидела, что Фрэнсис с жаром что-то вещает на столе среди толпы студентов. Отвлекать его не хотелось. Говорить с другими – тем более. – Наш спектакль должен давать людям надежду, понимаете? Надежду! – увещевал близнец. – Должен показывать: даже малейший шанс может обернуться победой – главное, не упусти его! Ищи шанс! Всегда! Ладислава сглотнула. Надежда. Опасное слово. Все бегает за тобой, дразнит, манит, но никогда не протягивает руку. А может… Все-таки попробовать еще раз поймать ее? «На дли-и-и-инную удочку»… Девушка накинула капюшон и решительно пошла к выходу из замка. 16. Ловкокрабсы и музыка Город Саусборн – морская столица Асерина – знаменит огромным количеством разнообразных ругательств, привезенных со всей Лайонассы. «Жмых», «д’гарр», «сажа», «ладыггр» и другие словечки наравне с нашим «прахом» и «пеплом» предоставляют жителям Саусборна широкий ассортимент для выражения бурных чувств. Энциклопедия «Доронах» Угодья академии в ночи таяли чернильными громадами. Согласно карте, коттедж мастера Голден-Халлы располагался на островке посреди озера. Моста не было, зато у берега стояла лодка, которую Найт не преминула использовать. Ватерлиния располагалась так высоко, что девушке казалось: ее вот-вот затопит. Темная вода по бокам булькала холодом. Остров оказался крохотным. У пирса стояла, стуча об него бортом, вторая такая же лодка. «М-м, – подумала Найт. – Надеюсь, я не нарушила тонкий баланс задачи в стиле “ждали на берегу волк, коза и капуста…”». Домик Голден-Халлы празднично мерцал. Причем светились не столько окна – зашторенные полноценно, – сколько лесные огоньки, без устали кружащие вокруг. Покатая крыша полностью заросла мхом, по стенам вниз сбегал густой изумрудный плющ. Сказка, да и только! Ладислава подошла к крыльцу и занесла кулак, чтобы постучаться, как вдруг… Изнутри донеслась музыка. Найт замерла. Играла виолончель. Это был колоссальный поток совершенно упоительных звуков, в которых можно было утонуть похлеще, чем в озере. Казалось, музыка подвижна и текуча, как ртуть. Она меняла ритмы, гаммы, стили; она была широкой и просторной, курсивно-прихотливой, величаво-низкой и ласкающе-воздушной. В ней были изумление и страх перед необъятностью бытия – и тихая радость от того, как чудесен этот конкретный вечер на этом конкретном островке. Звенело легкое лукавство, грело теплое обещание, а еще было что-то такое, что бьется внутри, как птица, и никак не может найти окно… Ладислава не могла дышать. Точнее – не хотела. Казалось, вдох разобьет магию, непременно оказавшись слишком шумным. Боги, как это красиво. Ты правильно сюда пришла, Ладислава. Кто еще может тебе помочь, кто еще может сотворить настоящее чудо – если не Этот? Невозможный, невероятный, упоительно-рыжий сыщик… Но вот – финальная нота. И тишина. Полоска света, выбивающаяся из-под двери, затемнилась, когда к ней процокал кто-то маленький. Послышалось собачье фырканье. Потом мужские шаги. Дверь открылась, и на пороге очутился Берти, странно-темный на фоне света. На его лице не было привычного воодушевленно-лукавого выражения – только спокойная задумчивость и приятная усталость. – Найт? Добрый вечер, – удивился Берти. Голос у сыщика был чуть хриплый после долгого молчания. А еще в нем проскользнули нотки смущения: ведь Берти никогда не играл для других. Только псу. По ночам. Ладислава не ответила. Она завороженно глядела на смычок в руке детектива. Голден-Халла тоже на него глянул, а потом спрятал за спину, как орудие убийства. – У тебя все нормально, госпожа адептка? – аккуратно поинтересовался рыжий. Лицо у девушки было странное. Мечтательно-задумчивое, очень серьезное, а взгляд бархатный и какой-то плывущий. – Это вы играли? – выдохнула Ладислава. – Да. Найт судорожно сглотнула. – Н-недурно! – выдавила она с идиотской улыбкой. Жмых! Кощунство так принижать то, что ты слышала! Но не говорить же ему, что после его песни и жить не хочется? Или, напротив, хочется как никогда… – Спасибо, – рыжий сощурился. – У тебя был какой-то вопрос? – Да, – девушка сглотнула, тряхнула волосами, приходя в себя. – Я хотела спросить… Вы можете как-то прокомментировать снятие неснимаемых проклятий? Берти показал большой палец: ты решилась, умничка! А потом признался: – Пока не знаю. Мне нужно больше информации. Ты тепло одета? Сможешь прогуляться? – Сейчас? – удивилась Найт. – Да. Сегодня та особенная ночь, когда я собираю ловкокрабсов. Перенести нельзя: они выползают из моря, чтоб принять лунную ванну, лишь трижды в году. – Даже в такую погоду? Луны же не видно. – Этим занудам дата важнее. Если согласна – по пути мне все расскажешь. – Да. Конечно. Пойдемте. Сыщик еще раз критически оглядел адептку. Шэппар ему понравился, но – мало! Берти снял с вешалки огромную пеструю шаль – внучатую племянницу одеяла – и ловко обмотал Ладиславу на манер кулька с орешками. Заколол спереди булавкой и негромко хмыкнул, оценив получившегося шамана: – Тебе б еще перо в прическу… Сам он надел темно-синий непромокаемый плащ, лихой длинный шарф и перчатки без пальцев. Приказал псу сторожить, прихватил ведро, железные щипцы и попросил Ладиславу сесть в другую лодочку. – Надо вернуть ее на большую землю! – пояснил он. «Козочка и волк. Волк и козочка », – подумала Найт. Вот только волком, кажется, была она. * * * Они шли к морю. По дороге Ладислава все никак не решалась начать свой рассказ о проклятии, а сыщик не торопил. Вместо этого он, вновь оживший до дневного уровня говорливости, беззаботно комментировал все вокруг. Получалось в стиле чокнутого экскурсовода: «А вот это – сосна. Сосна-У-Башни, так ее зовут. В день, когда я приехал на Этерну, на ней поселился дятел, и Элайяна сказала коллегам, чтоб делали ставки – дятел или я задолбим их быстрее. Дятел сдался сразу: улетел». Стоило им выйти на пляж – точнее, выкарабкаться, сбоку, со стороны прибрежных скал, – как Берти воскликнул: – Ага! Вот и они, красавчики. Видишь? Найт видела, еще бы! Начиная от свинцово-серой кромки воды и по всему песчаному пляжу рассыпались, как жемчужины, мерцающие существа, и впрямь отдаленно напоминающие крабов. Они лежали в шахматном порядке, и, казалось, расстояние между ними выверялось по линейке. – Загорают, бестолочи! – хмыкнул Берти. – А кто такие эти ловкокрабсы? – шепотом спросила девушка. – Очередные жители Этерны, – с готовностью пояснил сыщик. – Очень организованные ребята, помешаны на порядке и соблюдении личного пространства. Да. Личное пространство – это для них крайне важно, нельзя переоценить. У них много… м-м-м… волшебных свойств. Но меня интересует одно: если их недельку подержать в плену, они начинают исходить желчью. А Элайяна делает из нее превосходный ловкучий эликсир. С его помощью замки открываются в два счета. Его продают на материке, но так куда выгоднее. – А зачем сыщику вскрывать замки? – засомневалась Найт, верная слуга закона. – Ты даже не представляешь, сколько раз всякие нехорошие люди пытались меня усекновить, – хмыкнул Берти. – У большинства из них принято предварительно держать жертву в запертом подвале в наручниках. В таких случаях пузырек с ловкучим эликсиром очень кстати! Так, Ладислава. Посиди на камне, пожалуйста, я соберу несколько штук и вернусь. Но Ладислава не хотела сидеть на камне. Вместо этого она постояла, глядя на то, как мастер Голден-Халла аккуратно подкрадывается к веренице крабсов со стороны воды. Большинство он обходил по дуге, без интереса, к иным наклонялся и всматривался, некоторых после инспекции подхватывал щипцами и опускал в ведро. Это длилось очень долго. Ладислава соскучилась. И тихонько потопала вслед: «Посмотрю поближе». Не желая мешать, она остановилась у начала «цепочки». Стало видно: все крабсы разные. Некоторые раздутые, как шарики, другие почти плоские. Ладислава с любопытством наклонилась к крайнему крабсу. Он был круглым, как рыба-еж. Очень хотелось толкнуть и посмотреть, как он покатится… И, кажется, крабс почувствовал это крамольное желание. Он вдруг шевельнулся и медленно поднялся на щетинистые ножки. Девушка смотрела на него со смесью любопытства и отвращения: выглядела тварь жутковато, но вряд ли могла причинить вред. Ловкокрабс наставил глаза-усики на Ладиславу и задумчиво переступил с ноги на ногу, и на ногу, и на ногу, и на ногу. Адептка на всякий случай отшагнула назад, и полный сомнений крабс сделал то же самое. Расстояние между ним и двумя его крабсоседями уменьшилось. Рисунок сбился. Личное пространство, о котором предупреждал Голден-Халла, нарушилось. И тотчас все три зверюги как бы ахнули от возмущения и стали раскаляться… Из серебряного окрасились в желтый, потом оранжевый, красный… Найт сделала еще два шага назад. – Что за… Мастер Берти?! – окликнула она сыщика, ушедшего крабсов на пятьдесят вперед. Тот мгновенно обернулся. Найт еще успела увидеть, как у Берти вытягивается лицо, а потом ближайший к ней крабс взорвался огромным снопом белых искр, и тотчас ему ответил следующий, а там еще несколько лопнули, и так, по цепной реакции, вереница взрывов пошла расцвечивать пляж. Но Лади этого не застала. Ее отшвырнуло и вырубило. «Я видел затылок…» – скажет валун под ней. 17. Кризис Голден-Халлы Я люблю любовь, я просто люблю любовь. Шинна из Дома Снящихся, поэтесса Ладислава очнулась от того, что кто-то осторожно щупал ее голову. Как будто леший вычесывал подруге вшей. Не шелохнувшись – надо разведать обстановку, – Лади проанализировала диспозицию. Она полулежит, ноги вперед, и голова ее покоится на чем-то средней жесткости. Хм. Колени? – Рана маленькая, не волнуйся, – сказали рядом. Найт открыла глаза. И тотчас чуть не заорала: над ней в ночи склонилось существо с абсолютно черным лицом, белой пастью и вздыбленными волосами. – Плохо выгляжу? Подгорел? – хмыкнул сыщик и кокетливо поправил свою чуть ли не дымящуюся красно-рыжую прядь. Рукав его плаща и вовсе тихо тлел, осыпаясь искрами. – Что это было? – просипела Найт. – Это был полный провал, – вздохнул Берти. – Мы с тобой пока очень плохие напарники. Тебя не тошнит, кстати? Голова не кружится? Может, звезды блещут перед глазами – не считая меня? – Вы не блещете. Они тоже… Но к лекарю завтра схожу, – простонала девушка. И хотела сесть, а потом передумала: что торопиться-то? Пока не гонят, можно и полежать! – Ловкокрабс взрывается от гнева, если другой крабс нарушил его личное пространство во время лунной ванны, – пояснил Берти. – Мы с тобой стали свидетелями чудесной последовательной детонации. Почти фишечки домино. Найт скосила глаза вбок. Там, на пляже, догорали случайные веточки. Песок был исчерчен следами лопнувших тварей. – Жалко, конечно, но это их выбор, – сказал Берти, – зато мои мигранты выжили! И сыщик триумфально потряс своим уловом в ведерке. Найт побледнела, поняв, что там крабсы тоже Очень Близки Друг К Другу. – Эти не взорвутся, – успокоил рыжий. – У меня щипцы седативные. Могу и тебя ими прихватить, хочешь? Плюс я беру молодых особей – в них пока мало гнева, их не тянет взрываться: ну разве что за компанию. Ох уж этот эффект толпы! И авторитет старших… Короче, Найт, прости, что втянул тебя в авантюру. Треть ловкучего зелья подарю тебе – за ранение. – Это вы меня простите, – вздохнула адептка и поерзала, устраиваясь поудобнее. – Я не хотела… – она неопределенно обвела рукой подкопченного Голден-Халлу. – Ты же из любознательности! А как по мне, это главная добродетель. Не извиняйся. Лучше расскажи про свою беду. Ладислава моргнула. Она не ожидала, что Берти так резко сменит тему. С другой стороны, она ведь ради этого и пришла. Девушка села. Стоило ей подняться, как сыщик деловито вытащил из кармана блокнот и перо и приготовился записывать показания. * * * Когда адептка закончила свой рассказ, Берти понял, что он полный, невозможный, безнадежный идиот. Больше всего на свете ему хотелось провалиться сквозь землю и, распахнув объятия пустошным демонам, крикнуть: «Жгите, братцы!» Но вместо этого сыщик кивал, как степной болванчик, и сердце его снова и снова обливалось жалящим холодом при виде дрожащей госпожи Найт. Я не понял твою беду. Я вообще ни шиша не понял. Я думал, что тебе уг-ро-жа-ют неснимаемым проклятием. Что ты связалась не с теми людьми, и портовая мафия прижала тебя и отправила следить за Непростыми Близнецами в академии. Что ты здесь по приказу, и тебе тяжело, и ты боишься получить проклятие в лоб, если не выполнишь некое задание… Я думал, Найт, моя задача – безопасно вытащить тебя из-под влияния злодеев. Я понятия не имел, что… – Вот что значит увлекательная биография! – вслух воскликнул Берти и ободряюще улыбнулся девушке. Глаза у нее были такие несчастные, что мысленно сыщик залепил себе сотню затрещин подряд: Как. Ты. Мог. Не. Понять. Слепец! – Вы сможете мне п… помочь? – с запинкой выдавила Найт. Еще тысяча затрещин. Десять тысяч. Сто. И все же мало. Ты ее обнадежил самим фактом своего бахвальства. Игры, блин, играть вздумал. Надежду подарил, не имея для нее оплаты. Козел недорезанный. Ты теперь несешь за нее ответственность, скотина, и только попробуй не… – Я постараюсь! Я давно хотел сразиться именно с Этим Врагом, – Берти подмигнул. Но разве в этой битве можно победить? Ведь нельзя снять неснимаемое проклятие. – Найт, а почему ты скрываешь свое несчастье? Мне кажется, в таком деле чем больше людей тебе помогают, тем больше шансов на успех. – Люди не столько помогают, сколько шарахаются, – горько усмехнулась девушка. – Как будто проклятие перекинется на них оттого, что я стою рядом. Проверено в Саусборне. Там я не скрывала. Даже знахари иногда сторонились меня, как чумной. А учитывая, что, вероятно, все конч… – голос у нее дернулся, – кончится зимой, я не хочу доживать изгоем. Она внимательно посмотрела на сыщика. Он ободряюще подмигнул: «Не кончится». Найт широко, счастливо улыбнулась. Берти решил повеситься. – Я тоже из Саусборна, – поделился он. – Рос на углу Можжевеловой улицы и бульвара Трескучих Дров. А год назад переехал в Минакор. – И как вам столица?.. – Очень, очень впечатляюще. Я не продержался и двух месяцев. – Почему? – Так случилось, что по рекомендации меня направили к епископу Гриди Ликеришу. Тебе это имя ни о чем не говорит; мне тоже не говорило. Но оказалось, что этот дядечка отвечает за вопросы веры в королевском дворце и «пасет» все сливки столичного общества. Очень влиятельный тип, претендент на место архиепископа. Так вот, у Ликериша была одна беда: кто-то воровал из его церковной казны. Звучит несерьезно? Ох, Найт, поверь: страна средних размеров могла бы прожить на эту казну год-другой. Растрату заметили священники, начались толки, и мои клиенты буквально сосватали меня Ликеришу как человека, который Обязательно Найдет Виноватого. Я и нашел. Ладислава склонила голову набок, слушая, и Берти поморщился: – Это оказался сам епископ… Я рассказал об этом его дочери, Линде. Мы с ней, ну… – Любили друг друга? – Найт внимательно посмотрела на тот карман, где Берти хранил часы. Сыщик усмехнулся. Не представляю, какой чокнутой и неземной, родной и ускользающей, легкой, серьезной, взъерошенной и смешной должна быть девушка, что захватит мое дурацкое сердце. И захочет меня терпеть. Вряд ли она вообще существует. Но зато у меня есть Вселенная. Вот уж точно – роман на всю жизнь. В принципе, мне хватает. – Мы были достаточно близки, – дипломатично объяснил Голден-Халла. – В общем, я сказал Линде, Линда сказала отцу, отец попробовал избавиться от меня в подвалах инквизиции, – рука сыщика невольно потянулась к шраму на шее. – А потом сменил гнев на условную милость. – Значит, Линда вас любила. А вы ее нет, – непостижимо вывела Найт. Берти удивился ее прозорливости, но комментировать не стал. Он продолжил: – Мою репутацию растоптали, а Третья Канцелярия (Ликериш исповедовал ее ой-сколь-греховное начальство) выпустила приказ о том, что я – опасный еретик, экстремист, призывающий к перемене духовной власти, и мне отныне запрещено находиться на территории материкового Асерина. Все мои друзья мгновенно забыли мое имя. Удобнейшая амнезия! Зато мне написала леди Элайяна – она услышала о моей ситуации (наш ректор держит ухо востро, если ты понимаешь, о чем я) – и предложила поработать тут. Авось что-нибудь изменится. – Например? – Например, Ликериш вконец обнаглеет, впадет в немилость, и все его действия будут с позором аннулированы. – Берти пожал плечами. – Либо я дистанционно смогу обаять кого-то более могущественного, чем он… – А вы хотите вернуться на материк? – Очень, – признался сыщик. – Мне душно на Этерне. – А мне тут нравится. – Ладислава оглянулась на седое, тяжелое море, спящее будто под черным пуховым одеялом. – Я поэтому выбрала остров на оставшиеся полгода… Жмых, вы простите, что я опять о своем, – спохватилась она. – Просто здесь только вы знаете мою тайну, вот и хочется говорить. – Говори, Лади. Конечно, говори, – серьезно кивнул Голден-Халла и как можно тише сглотнул ком, вставший поперек горла. – Может, я какие-то зацепки нащупаю. И она говорила. И он слушал. Шли часы. Рассвет на Этерне практически ничем не отличался от ночи – из-за толщи глухих, слеповатых туч. Пробило уже пять утра, когда Голден-Халла проводил девушку до дверей академии. – Спасибо вам. – Я еще ничего не сделал. – Вы выслушали. Это спасает. Правда. Сыщик подмигнул: – Я занесу тебе ловкучее зелье после Долгой Ночи. И да – порвите там нас с коллегами! Я в вас верю. – Я в вас тоже, – улыбнулась Найт. А вот это зря. Замотанная в шаль фигурка скрылась за дверьми, и Берти, мигом помрачнев, опустив голову и ссутулившись, двинулся дальше. Тяжелая мрачная сущность смерти давила на него, обнимая сзади, вылизывала ухо острым языком. Я рядом. Я заберу у вас эту девочку. Скоро. Удивительно, насколько часто может думать о смерти человек, который со стороны кажется воплощением оптимизма. Проходя Фонтанный Двор, сыщик увидел, что у Моргана горит свет. До Берти в его далеком озерном коттедже не дошли слухи о болезни доктора Гарвуса. Последние дни сыщик сидел у себя, читая, рисуя, музицируя один и с птицей иррин, придумывая программы семинаров. Преимущественно музицируя, да. Он действительно хотел разучить колдовскую песню птицы: это была интересная задача. И, кажется, ему уже почти удалось. Сейчас же Берти в задумчивой нерешительности остановился возле Пряничного домика. Доктор Морган… Интересно, как у него дела? В тот раз в бильярдной Голден-Халле до праха понравился этот местами поехавший, но в целом удивительно понятный и близкий Гарвус с его мечтами то о всемирном признании, то о глубочайшем уединении в горах. Неизвестно, кем себя считал сам Морган, но Берти показалось, что он разглядел в мастере тайн мечтательного и яростного мальчишку, который хочет всего и сразу, но очень боится, что его за это осудят и что вообще так нельзя – хотеть и того, и другого. Куда лучше ничего не хотеть. Якобы достойнее, ага. Берти подумал, что было бы неплохо сейчас поболтать с Гарвусом душевного равновесия ради. Голден-Халла поднялся на крыльцо и постучал в дверь Пряничного домика. Долгую минуту спустя ему открыл Морган в бордовом халате, с руками, спрятанными глубоко в карманы. – Коллега? – блондин холодно поджал губы. – Как дела? – улыбнулся Берти. – Работаю, – отрезал Морган и закрыл дверь. Брови Берти поползли вверх. Ну здрасте приехали, я считал – мы друзья? Обойдя коттедж, сыщик остановился напротив зашторенного окна кабинета. Доктор сидел за столом, делая какие-то заметки. Его силуэт было видно благодаря крупному предмету, стоявшему с краю столешницы, пульсирующему алым цветом так, что даже занавески не глушили. У предмета была необычная форма. Что это? Новомодный маг-светильник, сделанный в виде нойшвайнской волынки? Берти знал: на севере такие светильники популярны. На Этерне – диковинка, но и Морган – странный парень. Вполне мог привезти с собой. Сыщик понаблюдал немного, потом ушел. Придя домой, Голден-Халла не лег спать до тех пор, пока не придумал сто идей того, как можно решить Дело Госпожи Найт. … 95. Заморозить Ладиславу на двести лет. 96. Найти живую воду. 97. Перекинуть проклятие на другого человека. 98. Вырезать ей ребро. 99. Уничтожить морскую пену, в которой она должна раствориться. 100. Осушить моря. Все идеи были столь невыполнимы, что после Берти в кровь стесал кулаки, избивая боксерскую грушу безо всяких там перчаток. А потом уснул на полу, среди бумаг, прямо в сожженном ловкокрабсами плаще. Золотистый пес свернулся кренделем у живота хозяина и самозабвенно грел его до утра. * * * Зато Ладислава той ночью засыпала куда счастливей, чем можно было подумать. Если Берти счел их разговор катастрофой, то для девушки он стал шагом вперед. Ведь у нее появился взрослый, умный, оптимистичный друг, которому можно довериться. Который попробует ее спасти, который не сказал: «Без вариантов!» А еще у нее будет ловкучий эликсир. Определенно – успех! Тик. Так. Тик. Так. 18. Долгая ночь Новая эра отсчитывается от нулевого года, когда боги покинули Лайонассу. Время между шестым тысячелетием до нашей эры и нулевым годом принято называть Эпохой хранителей и драконов. А время до этого – Позабытой эпохой. На материке считают, что тогда «не происходило ничего интересного»… Мы считаем наоборот. Из неодобренных черновиков учебника «Наследие Этерны» И вот пришла Долгая Ночь. Когда часы в академии пробили девять, Фрэнсис вышел из спальни, чтобы вместе со всеми двинуться к Маяку-Над-Бездной. В коридоре под дверью близнец увидел пузырек с зельем. И записку: «Фрэнсис, выпейте это перед праздником. Эликсир временно заблокирует тварь, чтобы ваш вечер точно прошел без эксцессов. М.Г.» Юноша сощурился на ядовито-лиловую жидкость: – Здравые мысли посещают больного доктора… Зелье было очень кстати. Сегодня Фрэнсис не успел «выгулять» демона. Вчера он накормил его порцией вдвое большей, но все равно переживал, что во время праздника придется жестко следить за внутренними щитами. За всю дюжину дней демон бесился буквально несколько раз, обычно сидел смирно, молча, что не могло не радовать. Однако Тисса то и дело напоминала: – Это враг, Фрэнс. Враги имеют свойство таиться. Возможно, Тис оказалась права. Ибо сейчас ничто не предвещало очередного всплеска, но, стоило юноше поднести склянку ко рту, демон буквально взорвался яростью. Фрэнсиса согнуло пополам, швырнуло об стену; пузырек, сжатый в пальцах, чудом не расплескался. – Ах ты тварь! – Винтервилль задохнулся болью, когда мощные крылья попробовали разорвать его изнутри. Демон визжал, лез в глазницы, громыхал легкими и бил по суставам. Магические щиты – перламутровое пространство пчелиных сот, созданных Фрэнсисом внутри себя, – рушились один за другим. – Демон! – то ли выругался, то ли воззвал обалдевший Винтервилль. И тотчас, вслепую из-за красной пелены перед глазами, махом осушил склянку. Вой внутри мгновенно прекратился. Такой тишины не было уже давно. Фрэнсис даже приложил руку к сердцу: там их все еще два? Или демон… умер? Ту-ту-дух-дух. Ту-ту-дух-дух. Но – молчание. – Аллилуйя… – вырвалось у ошеломленного близнеца. * * * Адепты Бури вереницей шли сквозь лес, холмы, болота и кипящие скалы – обходным путем, чтобы как следует насладиться прогулкой. Они пересмеивались, держа фонари высоко в руках. Звучали флейты, кто-то наигрывал на мандолине. Иные вслух повторяли стихи из пьесы. Ночь была чудесной: сегодня по просьбе ректора маги-стихийники принудительно раздвинули тучи, обнажив красотку луну. Она так засмущалась с непривычки, что залилась красным цветом. – И это тоже плохой знак… – проворчала Тисса. Тис вообще везде видела плохие знаки в последние пару дней. Ладислава не знала, что тому виной: паранойя, чутье или недостаток кофе в крови. Маяк-Над-Бездной, куда шли студенты, горел на востоке Этерны. Это было двухуровневое поселение на скале. Сбоку скала напоминала рисунок лежащей собаки. Наверху, там, где выдавался вперед острый «нос» утеса, рос маяк и дома торговцев. Внизу, в районе «лап», обитали рыбаки и лодки. Нижнюю и Верхнюю Бездны соединяла монументальная лестница, вырубленная прямо внутри скалы. Именно к ней направилась Ладислава и еще семь студентов, почти все – стихийники. Найт поразилась, увидев этот гигантский каменный колодец. Шахта была диаметром метров двадцать и высотой сто. Опасно пустая в сердцевине, по бокам она обросла зазубриной лестницы, что вилась вдоль стен и вела вниз, в бархатную темноту, подсвеченную редкими факелами. – Как местные жители умудрились создать такое?.. – ахнула Найт. Ей ответил пятикурсник Твигго, который, несмотря на грузную фигуру, шустро перепрыгивал через ступеньку, тогда как остальная группа увязла где-то наверху, опасливо прижимаясь к стеночкам. Твигго сказал: – Эта лестница была тут задолго до деревни. Наследие древних времен, о которых мы можем только догадываться. Ее так и называют – Лестница Позабытых. Ее строили те, кто жил на острове еще до появления драконов и богов. Мы не знаем, кем были те люди, но верим, что их культура была глубже и серьезнее золотой эпохи Срединного государства и богов-хранителей. – Оу? Даже так? – Лади на бегу скользила пальцами по шершавому, чуть влажному камню. – Даже так, – Твигго кивнул. – Я местный, из Донной Синевы, я рос здесь и говорю тебе с уверенностью: наш остров совсем непрост. Помню, в детстве я мечтал раскрыть его тайны. А потом у меня сменились приоритеты. Я вырос практичным парнем: мне нужен такой магический профиль, чтобы я всегда мог обеспечить хлебом себя и своих близких. Вкусным хлебом, столичным. А изучать такие штуки, как Этерна, – гиблое дело… Оно подходит либо для тех, кто влюблен в знания как таковые и не ищет другой награды, либо для очень азартных людей. – Почему азартных? – Всегда есть шанс, что где-то здесь зарыта жемчужина, которая сделает тебя знаменитым, или могущественным, или бессмертным. Но куда вероятнее, что ты потратишь всю жизнь на ее поиски и в итоге останешься ни с чем. Они как раз спустились. Ладислава задрала голову вверх, снова поражаясь монументальности древнего строения. Интересно, как бы Стэн назвал эту лестницу? «Горло Этерны»? – Народ, работаем! – крикнул Твигго, и адепты под его руководством стали возводить воздушные щиты, один над другим, как стопку блинчиков. * * * На время Долгой Ночи студенты превратили Маяк-Над-Бездной в одну огромную театральную сцену. Адепты поставили пьесу про Оставленный Овердил – мифический летающий город, иногда проступающий в ночном небе и загадочно мерцающий. Об этом городе то и дело рассказывают легенды Норшвайна и Республики Острого Пика: Овердил якобы появляется прямо посреди северного сияния, весь такой зыбкий, неуловимый, и что происходит в нем – не знает никто, даже боги-хранители… По сюжету пьесы, которую придумали студенты, группа ученых нашла Овердил и забралась в него по волшебной лестнице, чтобы подружиться с местными. Но местные оказались не так добры. Бравые ученые еле спаслись. Нижнюю Бездну превратили в зачарованный северный лес, где жили ученые, – здесь начиналась пьеса (на протяжении спектакля зрители ходили вслед за адептами-актерами по деревне). Верхняя Бездна стала мистическим, зыбким, дрожаще-мерцающим и невыносимо прекрасным Овердилом, тающим в волшебных огнях и цветных туманах. Маяк был башней зла, там разыграли великолепную битву, осушившую маг-браслеты доброй трети адептов. В битве ученые выиграли, хотя и с трудом – их явно предал кто-то из своих. А Лестница Позабытых обратилась Лестницей В Небо. Здесь развернулась одна из самых напряженных сцен спектакля: уже после битвы предатель-ученый вдруг столкнул начальника экспедиции со ступеней, и тот полетел вниз из небесного города, и почти уже разбился, но успел глотнуть волшебного летающего тумана и завис в метре над землей. Начальника экспедиции играл Фрэнсис. Воздушные щиты строили для него. Так низко, чтобы зрители поседели и попадали в обмороки, прежде чем близнец затормозит. Чтобы хлопали потом так громко, что услышат аж преподаватели в соседней деревне. Ладислава беспокоилась за друга. – Фрэнс, – спросила она перед началом, – я обещала не поднимать эту тему, но… Если со щитами что-то пойдет не так, ты успеешь снова превратиться в то, во что превращаешься? Он покачал головой: – Сегодня – нет. Так что если даже все вокруг отпустят щиты от внезапности, ты свой удержи, Найт. Пожалуйста. – Удержу, – пообещала Лади. Он подмигнул ей и, быстро наклонившись, чмокнул возле губ. * * * Момент с прыжком получился прекрасный. Староста Вагнор, игравший предателя, толкнул Фрэнсиса действительно внезапно. Крики и визги заполнили шахту, когда студент полетел вниз, кувыркаясь. Демон внутри даже не дернулся. «Очень хорошее зелье. Хорошее зелье. Хор-р-р-рошее», – сцепив зубы, думал Фрэнс в полете. Д’гарр. Нет. Зря мы его сразу начали изгонять. Надо было попробовать договориться. Понять его. Вдруг он все-таки не так уж плох? Да, опасен. Да, взбеленился сегодня – может, не любит зелья? Но зато всегда есть план Б при падении… Когда щиты успешно поймали Фрэнсиса, ликование рыбаков было слышно на доброй половине острова. Адепты доиграли спектакль и, нежась на волнах признания, пошли кутить: остаток ночи справедливо принадлежал им, теперь местные жители радовали их – открыв внеурочно таверны, выкатив из подвалов лучшую еду и напитки. Фрэнсис мигом забыл свои оппортунистические мысли насчет демона. Он чувствовал себя великолепно. Он получил сладкую дозу восхищения; у него в кои-то веки никто не визжал в башке; его уже дюжину дней не пытали. Ночь определенно удалась! Надо только добавить романтики. Особенно пока эликсир не выветрился, и никто точно не помешает. Пользуясь тем, что Тисса застряла где-то на окраине Нижней Бездны, в районе голубятни (там была ее роль по спектаклю), Фрэнсис подошел к Ладиславе. Галантно поклонившись, как на столичных балах, он протянул девушке руку: – Ты не против, если я тебя украду? – загадочно улыбнулся Винтервилль. – Или хочешь побыть с однокурсниками? – К пеплу однокурсников. Кради скорее! – весело разрешила Найт. * * * Фрэнсис и Ладислава вышли на узкие улочки Маяка-Над-Бездной. Там царило легкое, звенящее веселье. Ликующие рыбаки и адепты заполонили верхнюю деревню, и в сине-оранжевом свете фонарей, подвешенных на углы черепичных крыш, их лица озаряла счастливая беззаботность. На ратушной площади выступали музыканты. Менестрель пел нечто бодряще-бойкое про то, как хорошо жить на свете, и как чудесно свистят соловьи, и как сверчки звенят под камнями, и сколь прелестно лицо его возлюбленной под луной… Все песни были легкими, веселыми, жизнеутверждающими, и на площади вовсю отплясывали и стар и млад. – Потанцуем? – предложил Фрэнсис, и они с Найт навернули три круга взбалмошного, беспечного танца-от-души. В каждом переулке, дворике и закутке готовили еду: на открытых мангалах жарили креветок и лангустов, облитых чесночных соусом; в котлах побулькивали мидии в белом вине; в бумажных кульках подавали салат из водорослей с ореховой подливкой и хрустящие чипсы из ламинарии. Дым от костров стоял ароматной стеной. На огромном вертеле коптили невероятных размеров рыбу, которая пахла просто упоительно. – Я никогда в жизни не ела ничего вкуснее! – промычала Найт, облизывая пальцы после лобстера в сливочном соусе. Пробегающие мимо дети с гиканьем обсыпали их с Фрэнсисом яркими блестящими конфетти, похожими на рыбью чешую. Близнец со смехом стряхнул бумажки с лица подруги и потащил ее в другой угол площади: туда, где гремели развлечения. Адепты зубами ловили яблоки, плавающие в дубовой бочке; стреляли из лука, соревнуясь в меткости; камешками на скорость сбивали банки. Потом вся деревня вдруг выстроилась в единую цепочку танца-гусеницы: каждый держал впереди идущего за талию, и, хором распевая моряцкие песни, гости и местные прошлись витиеватым маршрутом по самым живописным уголкам Верхней Бездны. Кажется, у кого-то из студентов осталось еще много сил после пьесы: знаменитый Маяк, отдыхавший сегодня, вдруг разгорелся магическим светом. Его широкий луч, обычно кружащий параллельно земле, распался на десяток тонких. Они опустились вопреки законам физики и стали сияющими руками обшаривать деревню, то и дело выхватывая улыбки и смех, сорванные тайком поцелуи, обрывки песен. Ладислава вспомнила стеклянно-зеркальные шары, которые иногда вешают в саусберийских трактирах под потолком: усовершенствованные лучи маяка создавали похожий празднично-дурманящий эффект. – Кстати, маяк – это восхитительная идея, – встрепенулся Фрэнсис. – Пойдем к нему? Посмотрим, как уходит море после нашего колдовства. – Пойдем! По дороге к утесу они купили Игривое Печенье в форме ракушек из песочного теста. Разломи соленую печенюшку пополам – и внутри найдешь бумажку с шутливым заданием. – Сыграем на месте, – решили Найт и Винтервилль. Маяк был невероятен. Точнее даже не сам маяк – мощная красно-белая башня, опасно замершая на самом краю скалы, – а зрелище, открывшееся оттуда. Потому что море уходило на глазах… Ледяная толща воды сначала покрылась мурашками подозрений, а потом внезапно покатилась прочь, в сторону далекого материка. В порту Нижней Бездны засуетились фигурки рыбаков, закрепляя и смягчая участь пришвартованных лодок. Море на горизонте рычало и нестерпимо блестело под луной. А еще бурлило и взбухало там, где вместе с водой улепетывали киты и кракены. Через несколько минут остров Этерны и впрямь будто вырос в два раза… Белое бугристое дно убегало далеко вперед, украшенное ракушками и кораллами, и в глубоких впадинах, сохранивших соленые слезы, покачивались водоросли и цветы. – Очень красиво… – вздохнула Найт. Фрэнсис кивнул, соглашаясь: – Говорят, настолько мощные отливы быстро заканчиваются. Уже через час-полтора вода вернется. Досидим, чтобы посмотреть? – Конечно, – широко улыбнулась Лади. Один из вольготно гулявших лучей маяка изогнулся совсем уж неправдоподобно и светом погладил девушку по щеке: от острой скулы к белоснежной шее. Ладислава сладко зажмурилась: – Меня как будто летом щекотнули. Фрэнсис не удержался от соблазна и уже своей рукой, вполне материальной, повторил маршрут луча. Найт тотчас распахнула глаза и настороженно замерла, всматриваясь в юношу. Пару секунд они не шевелились, пристально глядя друг на друга. Потом Фрэнсис медленно, очень медленно убрал свою руку… Но зрительный контакт не разорвал. В сердце Найт от его потемневшего взгляда что-то сладко ухнуло, как будто изнутри плеснули горячей водой. – Давай посмотрим, какие нам достались задания? – негромко предложил Фрэнсис. Найт все еще чувствовала призрак его пальцев у себя на ключице. – Давай, – также тихо отозвалась она. Они отвернулись от моря, сев вместо этого лицами друг к другу. Потом одновременно взяли из коробки по печенью. Надломив тонкие хрустящие корочки, они вытащили бумажки, свернутые трубочками. Затем тщательно развернули их и стали вчитываться в потекшие чернила и затейливый почерк булочницы… Увы. Не было решительно никакой возможности разобрать текст. «Ну и замечательно», – наконец решил Фрэнсис. И, за спиной прищелкнув пальцами, он потратил остатки маг-силы на то, чтобы буквы вдруг вздрогнули, вытянулись, выпрямились и поменялись местами, выстроившись в новую фразу – по воле колдуна. – «Поцелуй того, кто рядом», – уверенно зачитал Винтервилль. Ладислава, которая уже все глаза сломала в попытках понять, что же ей там такое досталось, с готовностью смяла свою бумажку и легкомысленно вышвырнула через плечо. – Ну надо же, – притворно удивилась она. – И у меня то же самое, представляешь? – и она с улыбкой вздернула свой хорошенький нос. Фрэнсис не стал сомневаться. Пусть Найт и была готова к этому – хотела этого, – она все равно вздрогнула и на мгновение запаниковала, когда юноша наклонился и поцеловал ее. Наконец-то мы делаем это, Найт. Поцелуй оказался нежным. Неспешным. Его, долгий и теплый, оттеняло прикосновение холодных пальцев Фрэнсиса, мягко легших возле губ Ладиславы. Найт чувствовала, как упоительно бьется жилка у нее на шее – там, где Фрэнсис медленно провел второй рукой. Поцелуй был на вкус как море – солоноватый и свежий; как вода из глубокого темного колодца, в который заглядываешь ночью на исходе августа и завороженно ловишь там отражение звезд, остерегаясь неведомых тайн и одновременно ища встречи с ними. Фрэнсис еще чуть приблизился, заставив девушку опереться ладонями о землю позади, чтоб не упасть. Почувствовав, что Найт теряет равновесие, он ловко подхватил ее за талию и притянул к себе, наклоняя голову, углубляя поцелуй. Щеки Ладиславы горели на искрящемся прибрежном ветру. Воздух дрожал от эха далекого праздника. Теперь Фрэнсис касался Найт не так, как прежде, когда спасал от грызгенов или вел в танце на ратушной площади. Теперь он обнимал ее уверенно и твердо, но одновременно – восхищенно, как драгоценную статуэтку, авантюрно украденную в музее. – Дыши, Ладислава, – вдруг шепнул он прямо в губы подруги, и она беззвучно засмеялась, поняв, что да – дышать-то и впрямь забыла. Ее ресницы подрагивали на веках, смеженных крепко-крепко – она не хотела подглядывать. Медленно Найт подняла руки и запустила пальцы во взъерошенные волосы друга, щекоча ему уши и затылок, заставив покрыться тысячей тысяч мурашек. Порывисто вздохнув, Фрэнсис на мгновение отстранился и вдруг начал быстро и бесшумно целовать ей шею. Ниже. Быстрее. Ладислава все же открыла глаза. Ее взгляд ошалело пронесся по скале и морю: ничего себе ночка! Очень даже ничего… 19. На всю Этерну Друд – лиственное дерево, широко распространенное в Асерине и на островах южных морей. Энциклопедия «Доронах» И вдруг Ладислава увидела то, что никак не вписывалось в картину ее идеального пейзажа. А именно – Тиссу, вывернувшую из-за маяка. Лицо соседки, заплаканное, полыхало праведным гневом. Она шла очень быстро, угрюмо набычившись, и определенно знала свою цель. Целью этой были Фрэнсис и Ладислава. Найт охнула и не слишком-то романтично оттолкнула парня, издав нечленораздельное мычание из серии Мать-Твою-Фрэнс-Обернись! – Я так и знала, – глухим замогильным голосом начала подошедшая Тисса. – Ты вообще думаешь, что делаешь, бестолочь? – Тисса, какого д’гарра! – возмущенно зашипел Фрэнсис, вскакивая на ноги и одергивая сползшую мантию. – Это я тебя спрашиваю – какого д’гарра! – рявкнула близняшка, наступая на него, как рассерженная волчица. – Мы же обсуждали, что тебе нельзя испытывать сильные эмоции, а? Даже в приятном смысле! Только полный идиот пойдет на свидание с бомбой внутри! Ладислава тихонечко, по-крабьи отползла назад. С бомбой? – Ты поэтому на меня сейчас орешь? – прорычал юноша. – Чтобы успокоить, не иначе? – Я ору на тебя, потому что мы приехали в эту жмыхову дыру, чтобы вылечить тебя! А ты целыми днями развлекаешься: то в пьесках играешь, то по углам обжимаешься! Меня просто бесит то, что тебя полностью устраивает сложившаяся ситуация! Я старше тебя на одну минуту, но даже этого хватило, – тон Тиссы взметнулся угрожающей птицей, – чтобы вся ответственность и мозги достались мне! Почему я постоянно должна следить за тобой, Фрэнсис?! А ты даже не ценишь моей заботы! – Ты издеваешься, что ли? – опешил Фрэнс еще на прежней фразе. – Ответственность и мозги? Серьезно? Куда же ты их спрятала летом?! – Не меняй тему! – взвизгнула Тисса, и Найт увидела, как в ее глазах собираются мелкие, злые слезы. – Никто не просил тебя вмешиваться тогда! И вообще, лучше б все случилось со мной – в отличие от тебя я бы не потакала своим прихотям, игнорируя несчастье! – Ага. Потому что ты бы сдохла прям там, Тисса! – А тебя бы это устроило, да?! Никто бы тогда не мешал тебе жить в свое удовольствие? Я бы померла, а вы бы даже не заметили: от меня ведь все равно никакого прока! Я просто долбаный довесок в нашей семье, несчастное приложение к брату, не правда ли?! Вы даже не видите, как я стараюсь! Каждый день – стараюсь! Ладислава во все глаза смотрела на близняшку, которую страшно колотило. И которая фраза за фразой делала именно то, против чего вроде как выступала: а именно, вызывала в брате очень сильные эмоции… И нет – совсем не приятные. Но Тиссе было плевать. Она прибежала уже во взвинченном состоянии, и зрелище поцелуя стало лишь спусковым крючком для истерической катапульты. Лади сощурилась, глядя на пурпурный измятый конверт, который Тисса яростно комкала в руках. На нем мелькнули золотые вензеля букв… Хм… С материка прилетело? Тис получила его на голубятне? Меж тем брат и сестра продолжали орать друг на друга, наматывая круги, как звери, и медленно смещаясь в сторону леса. Ладислава молча шла за ними. Скандал стремительно набирал обороты. – Знаешь, Тисса, – наконец прорычал Фрэнсис. – В конце концов, я не виноват, что тебя в детстве недолюбили. И что теперь ты считаешь, что тебе все за это должны. – Я не счита… – Ты даже не представляешь, как меня бесит это насильное выколачивание любви, это вечное Посмотри-Какая-Я-Умница, Ну-Я-Же-Хорошая-Да-Хорошая, эти скорбно поджатые губы и взгляд несчастной принцессы. Меня изводит то, что я должен круглыми сутками выплясывать, убеждая тебя, что ты самая лучшая и самая умная, иначе ты, видишь ли, впадаешь в депрессию. Или, хуже того, начинаешь плеваться ядом, вымещая на мне свою обиду за то, что наш отец долбаный сексист! Никакой ответственности в тебе и в помине нет! Ты глупая заносчивая пигалица, не желающая вырасти, потому что мир, гад такой, не соответствует твоим ожиданиям! И да – мне не нужна твоя якобы помощь и забота, ясно? Отвали от меня и живи своей жизнью! Губы у Тиссы затряслись. Она побледнела, запихнула мятое письмо в карман плаща и, сбиваясь на рыдание, выдохнула: – С… сволочь ты, Фрэнсис. Сволочь бездушная. – А я уж думал, ты наконец-то скажешь спасибо, – почти выплюнул брат, и Тисса, сделав два шага вперед, с размаху залепила ему пощечину. «Это жесть», – успела подумать Ладислава до того, как облик парня начал странно мутнеть, набирая черных красок. Будто вечерняя тень человека встала и обняла его сзади за плечи: я тут. Я всегда где-то рядом, малыш. Выражение лица Тиссы изменилось мгновенно: из горькой обиды в панический, откровенный ужас. Не отводя взгляда от брата, она отступила на шаг. И еще на шаг, вытянув руку вперед таким жестом, будто защищалась от крупного хищника. Фрэнсис же стоял, не шевелясь, напряженно вслушиваясь во что-то внутри себя. Его глаза изредка поблескивали золотым, а по коже пробегали странные тени – не считая той, что окутала его вуалью с головы до ног. – Не могу, – хрипло выдохнул он, прикусив губу. – Не могу удержать. Совсем. С ним что-то не так, – судорога пробежала по лицу юноши. – Тис… Беги. * * * Тисса всхлипнула и сделала испуганный шаг вбок, попеременно неверяще глядя на свою роковую ладонь и брата. Ладислава мяться не стала. Она молча рванула мимо замершего юноши к Тиссе, схватила ее за руку и силком потащила прочь, к лесу, все быстрее и быстрее. Сзади стояла глухая тишина – и было неясно, хорошо это или плохо. Девушки скрылись среди деревьев. Тисса пыталась бежать по светящейся маг-тропинке, тотчас услужливо засиявшей, но Ладислава с раздраженным рычанием утянула ее на обочину. Все еще тихо. До академии – если строго по прямой да бегом – было минут тридцать. Когда девушки выбежали на Топкую Луговину – вечно мокрое, грязью затопленное поле на полпути, заросшее огромными, величественными деревьями-друдами, – Тисса, непривычная к физическим нагрузкам, уже была на последнем издыхании. Она стала тормозить, а потом и вовсе остановилась, с трудом вырвав руку из цепкого хвата Ладиславы. – Обошлось, наверное, – просипела близняшка, сгибаясь пополам и тяжело дыша. У Тиссы в боку кололо так, будто туда вставили костяную иглу – возьмете, ребра, меня в компанию? – Фрэнсис справился, умничка. О боги… Какая же я дура… И как мне плохо… Хранители небесные… Ну почему… Почему я всегда лажаю… И она обессиленно опустилась на корень столетнего друда. Корень этот вздыбился в странном бунте и выгибался, как спина вьючного животного, над глубокой ямой, оставшейся после него и теперь заполненной пахучей жидкой грязью. Яма чавкала, как живая: ну вернись-чавк, вернись… Ну или хоть-нибудь… И вдруг из леса, откуда выбежали адептки, раздался такой бешеный рев, что Тисса, ойкнув, завалилась назад и опрокинулась в дыру. – Не обошлось! – по-военному резко кивнула Найт и бодрой козочкой прыгнула вслед за соседкой. О-чавк! Ура! Рев повторился. Плотоядно-хищный и низкий, он пробирал до самых костей. И, конечно же, приближался. Сердце Ладиславы, всем весом вжавшей Тиссу в месиво из воды и глины под корнем, колотилось как бешеное. Но внешне Найт казалась такой спокойной, что Тисса решила: соседка воспользовалась оказией и решила ее утопить. Наверное, она все-таки шпионка… Однако мысли Лади были заняты другим. Судя по «нежному» голоску, Фрэнсис превращается в такую хреновину, что ни камешком, ни кастетом, ни веткой не отмахаться. А маг-браслеты почти пусты. Жмыхов праздник! Что ж, надо хотя бы убавить наш запах. И, вызывая в полуобморочной Тиссе все больше страшных подозрений, Лади молча, технично и без объяснений умыла подружку грязью. И сама нырнула-вынырнула, привнеся в жизнь лужи немного счастья. Меж тем на поляне и в лесу, на болотах и средь скал началась паника среди всего живого. С громкими криками взлетали птицы; выли волки, сбиваясь в стаи; топтали и утробно жаловались лоси. Ладислава подняла голову и напряженно всматривалась в щель между корней – что видно? Серебрящаяся в свете луны, Топкая Луговина не шевелила не единой травинкой. Даже низинами не пузырилась. Лади сжала зубы, когда на поле вылетела и стала кружить по нему крылатая черная тень… Сначала широкий круг, потом уже, еще уже… И каждый раз – жмыхова табакерка! – центром круга было дерево, где затаились девушки. И вдруг тень замерла. Ладислава решила было, что это – оттяжка перед пикированием на жертв, но оказалось, что Фрэнсис, а вернее То, Чем Он Стал, вслушивается. Далеко впереди, со стороны академии, раздавался неясный шум, сложенный из шипения, свиста, тихого грома и, может быть, вскриков… Ладислава застыла. Так же оцепенели Тисса внизу и Фрэнсис в небе. И в тот момент, когда госпоже Найт почудилось, что к шуму добавилось пение птицы иррин – с какой это радости?.. – раздался грохот совсем иного толка. Причем по всему острову. Это сразу в трех деревнях загромыхали фейерверки, знаменующие конец праздника и возвращение моря после магического отлива. Крылатая тень над головой снова взревела – совсем уж яростно – и стремглав полетела в сторону Бури. * * * Тисса и Ладислава не шевелились до тех пор, пока разошедшиеся салюты не умолкли. Вместе с ними, казалось, исчезли и все другие звуки: тишина на контрасте поражала. Девушки молча выбрались из ямы (« Про-чавк-щайте, друзья !») и опасливо посмотрели в сторону Бури. – Что теперь? – спросила Тисса, похожая на быстро подсыхающую глиняную статуэтку. – Ты меня спрашиваешь? – обалдела Найт, выглядевшая не лучше. – Это ты мне скажи, что сейчас твой брат делает! От этого и будем плясать! – Я не знаю, – пробормотала близняшка. – Он еще ни разу не превращался бесконтрольно. – А под контролем он чем занимался после своих превращений? – Ел… Соседки переглянулись. – Ладно, – обдумав ситуацию, кивнула Лади. – Праздник кончился. Сейчас все станут возвращаться в академию. Пойдем к главной дороге, поймаем их там и объясним ситуацию. – Ни за что! – возмутилась Тисса. – Состояние брата – секрет! Не будем мы никому говорить! – И что же ты предлагаешь? – Просто пойдем в Бурю. Я уверена – раз там такая тишина, Фрэнсис уже снова человек. Или улетел куда-то далеко-далеко. В море. По привычке. Ладислава с сомнением посмотрела на приятельницу, но потом согласилась с ее предложением. В конце концов, раз они спрятались от убивца единожды, то и еще раз, наверное, смогут. Да и воняет стараниями лужи от них не так чтоб аппетитно, а Фрэнсис – человек со вкусом. Монстр, наверное, тоже. Они, осыпаясь корками, пересекли поле, потом болото и подлесок. Вышли к высоким кованым вратам академии и нырнули в крохотную калитку, открытую по случаю праздника. Настороженно оглядываясь, миновали подъездную аллею, сквозь арку проникли в Большой Фонтанный Двор, и… Тисса с ходу завизжала. Истошно, на всю Этерну. А потом там же, на месте, грохнулась в обморок. Найт зажала ладонью рот, сдерживая подступившую тошноту. Весь центр двора был залит кровью. И запачкан черно-белыми перьями. Облицовка с угла главного здания частично обвалилась. Дом Моргана Гарвуса скорбно молчал глухими ставнями. Ладиславе послышался скрип закрываемого окна наверху, в одной из ближних башен Бури, и она резко подняла голову – кто здесь? – но не увидела ничего подозрительного. Пришлось опустить взгляд обратно… Туда, где посреди мозаичного двора лежало растерзанное в клочья, безжалостно разорванное в куски, практически неузнаваемое – разве что по уникальным частям – тело птицы иррин. * * * Ладислава стояла посреди двора, глядя на мертвую иррин, и понятия не имела, что ей делать в сложившейся – определенно внештатной – ситуации. Весь опыт ее прежней жизни – Найт отметила это с легким раздражением – велел не делать как раз-таки ничего. Не выдумывать, не импровизировать, лишь найти поскорее старшего по званию, дабы получить конкретные инструкции от знающих людей. Но кто такие «знающие люди» в этой ситуации?.. Вдруг дверь Пряничного домика открылась. Ладислава, присевшая на корточки возле Тиссы, в изумлении обернулась. На порог вышел Морган Гарвус: в халате, очень бледный, с неизменным вороном на плече. Доктор быстро и молча сбежал с крыльца, ледяным взглядом обвел останки птицы иррин. Медленно кивнул и подошел к Ладиславе, после чего схватил ее за локоть и рывком поднял. – Как давно вы здесь находитесь и что вы видели? – прошипел Белый Доктор в ее запачканное глиной ухо. От Моргана настолько резко пахло тонизирующей травяной настойкой, что у Найт заслезились глаза. Да и пальцы сжимали локоть так больно… – Я в курсе, что это был Фрэнсис, если вы об этом! – она пристально сощурилась. – Вы его наставник: вы знаете о его превращениях, верно? Что случилось? – Интересно, почему знаете вы , – прорычал Гарвус. – Я догадливая, – огрызнулась Лади. – Нет, просто близнецы – идиоты. Морган сделал такой жест, будто брызгает водой на Тиссу. С его пальцев слетели мелкие голубые шарики, мгновенно забившиеся адептке в нос. Она с резким сипом вдохнула воздух, потом рывком села, надсадно кашляя и морщась. Морган мрачно заявил: – Надо прибраться, пока не пришли остальные. Замести следы. Найт разинула рот: – Вы что, предлагаете скрыть случившееся?! – она вывернулась из-под цепких пальцев доктора и непонимающе на него уставилась. – До вас быстро доходит, поздравляю. – Но как же иррин?! Это нечестно по отношению к ней! На это Морган отвечать не стал: только отвернулся к мертвой птице и начал технично плести заклинания. Ладислава спохватилась: – Стоп! Если вы были здесь, почему не вмешались? Морган замялся буквально на долю секунды – Найт этого не заметила. – Некоторые твари убивают очень быстро. Пока я очнулся и выбежал, помогать птице было уже поздно. – Ну вы бы хотя бы остановили его! – Вы про Фрэнсиса? Это как, интересно? – прошипел Морган. – Напав? Убив или покалечив своего студента? Или дав ему убить себя? – Ох, доктор Гарвус… – пробормотала Тисса, уже полностью пришедшая в себя. – Какая удача, что вы здесь! – В гробу я видел такую удачу, – буркнул лектор и начал уборку. Он приказал ворону лететь на ворота («Предупреди, если они придут») и читал заклятие за заклятием, собирая кровь, перья и части птицы иррин в кучу в центре двора. Лади молча смотрела на это, чувствуя, как трясутся губы. Бедная иррин… Бедный пушистый комок весом в центнер… – Тисса, идите в Хромую башню и распахивайте окна до тех пор, пока не найдете портал, – сухо оттарабанил Морган. – Фрэнсис полетел в сторону моря, и я хочу, чтобы у него была возможность вернуться привычным путем, когда он придет в себя. – А если он вернется… злым? – замешкалась Винтервилль. – Я же не сказал вам оставаться в башне! Откройте окна и уходите куда угодно и там ложитесь спать – вам надо восстановить силы. Когда Фрэнсис вернется, размах крыльев не даст ему летать по коридорам. Значит, либо он сразу станет человеком, либо слегка потрепыхается – и станет им все равно. Тисса неуверенно кивнула и убежала. – Что касается вас, госпожа… – Найт. – …Госпожа Найт, то на вас у меня нет рычагов давления, – Морган отвернулся от птицы. – Разве что припугнуть могу. – Он щелкнул пальцами, над его рукой взметнулось облачко красного дыма в виде оскалившегося драконьего черепа. Найт отшатнулась – не от страха, а просто от неожиданности. – Зато рычаги точно имеются у леди-ректора. И – что гораздо хуже для вас – у отца близнецов. Так что не рекомендую распространяться и вообще как-либо участвовать в ситуации. – Сомневаюсь, что кто-то из них реально может мне что-то сделать, – угрюмо насупилась Лади. – Разве что убьет поскорее. Морган удивленно двинул бровью – это еще что за позерство? – но потом пожал плечами: – Без проблем, зайдем с другой стороны. Как и вы, я считаю крайне несправедливым то, что случилось с иррин. Я вообще люблю птиц, особенно смелых. Но она уже мертва. А если правда о «сожителе» Фрэнсиса станет народным достоянием, то его жизнь и жизнь его семьи изменится отвратительнейшим образом. С вашим другом, считайте, будет покончено. Хотите для него такой судьбы? Морган хлопнул в ладоши, заставив останки птицы иррин проплыть к его дому – и внутрь. Прилетел его ворон, сипло каркнув. – Коллеги возвращаются, – перевел Морган. – Вам лучше уйти, чтобы избежать вопросов. Ладислава заколебалась. Морган раздраженно вздохнул, подошел, цапнул ее за рукав плаща и непререкаемо увел за собой – в тень от арки за Пряничным домом. Там они прижались спинами к каменной кладке, и Лади, все еще жутко неуверенная во всем происходящем, хотела еще что-то спросить, но Морган поднял руку и раздраженно прижал палец к губам. Лади мельком заметила, что его маг-браслет почти пуст, а под ним – красный отпечаток зажившей раны. Несколько преподавателей – магистр Шильд’эс, артефактор, астрологиня и мастер Эренгольт, хохоча, прошли сквозь двор и дальше, на поляну, где шумно попрощались и разошлись по разным сторонам в свои коттеджи. – Почему вы не были на празднике? – спросила Найт. – Я болею. – Чем? – Переутомление, – ответил Гарвус с такой интонацией, что показалось – он иронизирует сам над собой. Затем Морган вытолкал девушку обратно в Фонтанный Двор и приказал ей то же, что и Тиссе: идти в Трапезную, или библиотеку, или куда угодно еще – но не в Хромую башню. А Найт вдруг поняла, что она так устала, что ей легче послушаться, чем спорить. И поплелась ко входу в академию. Оставшись один, профессор как-то резко приуныл и осунулся… На ватных ногах Морган подошел к углу корпуса, где частично обвалилась кладка, и долго, задумчиво ее созерцал. Потом оглянулся и внимательно осмотрел все окна второго этажа, вытянув руку с оттопыренными большим и указательным пальцами и как бы целясь от дыры в каждое из них. Целиться получалось плохо – рука дрожала. – Показалось, что ли… – пробормотал он, еще раз подозрительным взглядом скользнув по стене. Еще Морган смотрел на лес. И в сторону моря. И вообще много пялился кругом, отнюдь не весело. Потом выругался и прикусил губу. – Кар-р, – мрачно сказал ворон, топчась у него на плече. – Ну уж нет. Все плохо, но пока выходить из игры рано, – пробормотал лектор. – Карр-кар! – разозлилась птица и клювом цапнула Морган за мочку уха. – Кори, – поморщился Морган. – Я не буду сворачивать с намеченного пути после одной только пьяной беседы. Хижина в горах, бескрайние просторы – да, это звучит замечательно. Но сначала я утру нос козлам в Нинделовском комитете, как и планировал. – Кар-р-р-р!!! – взревел ворон совсем отчаянно. – О, поверь, это стало неприятным сюрпризом и для меня. Иммунные системы, прах бы их побрал. Как они сумели выбраться?.. А иррин… Бедная иррин… Удивила. Похороним ее как следует. «Главное, чтобы тебя хоронить не пришлось», – подумал ворон, но вслух говорить не стал. Хозяин и так все понимал, наверное. – C Фрэнсисом тоже беда. И как же все странно совпало… – задумался лектор. – Ладно. Разберемся. Морган самому себе залепил пару бодрящих пощечин, нехорошо сузил глаза и отправился в Хромую башню: ждать своего адепта. 20. Мы выпишем чек Каждый ребенок, родившийся на острове Этерны, получает от шамана оберег, который рекомендуется никогда не снимать. Этот оберег выполнен из особого сплава. Он выглядит как рябиновая ветка с девятью алыми ягодами и одной черной. Ветку обвивает магическая нить, а в месте крепления к цепочке находится бронзовый символ десятиконечной звезды. Из учебника «Наследие Этерны» Горничная-уютница разбудила Найт следующим утром. Судя по губам, сжатым в курагу-малышку, дама в чепчике была возмущена. Ладислава уснула прямо в Великой Трапезной, и подсохшая глина отваливалась от нее кусками, перепачкав все серой крошкой. – Я смотрю, у вас была интересная ночь, – проворчала уютница, миссионерка Белого Цвета, и метелкой прошлась по Лади, по полу и вновь по Лади. – Даже слишком! – охнула Найт, когда воспоминания обрушились на нее каскадом. «БОМ-М!» – поддержал их колокольный звон. Найт бешено заозиралась. Что теперь будет? Ответ пришел незамедлительно: будет завтрак. Зеркало-водопад раскрылось, и в Трапезную начали проникать сонные, но невероятно довольные студенты. Беззаботные и зевающие, как курортники, они перекидывались благостными репликами-мячами. – Таки мы получили первое место! – Эй, подавальщица! Пироженку победителям! Ай! Пироженку в рот, а не поварешку в лоб! – Ой, как неохота сегодня учиться. Когда там следующий праздник? Хочу еще на морской прилив полюбоваться! И ни слова про птицу иррин. Или Фрэнсиса. Кажется, доктор Морган и впрямь неплохо прячет трупы. Ладислава выскользнула из Трапезной и бегом помчалась в Хромую башню. * * * Тисса спала на краю кровати, свесив ногу и руку, в съехавших с носа очках, с открытым ртом. – Как он? – крикнула Найт, влетая в комнату и осматриваясь: вроде никаких разрушений. Близняшка шарахнулась и свалилась. На полу, собравшись в кучку, она негодующе поджала губы. И пальцы ног. – Все хорошо, Ладислава, – сказала Тис очень строго, что не вязалось с всклокоченными волосами и заплаканными дорожками от слез на щеках. – Ты можешь забыть о случившемся. – Ага, щаз! – возмутилась Найт, выбегая опять в коридор и стуча в противоположную дверь. Та, после невыносимо долгих раздумий, приоткрылась на пол-ладони. – Фрэнсис, ты как? Винтервилль отчужденно смотрел из-за двери. Глаза запавшие. – Все нормально, Лади, – наконец отвратительно-официально сказал он. – Я буду очень благодарен, если ты забудешь о случившемся. – Мы можем выписать тебе чек, – предложила Тисса, выйдя следом за Найт и плечом опершись о косяк. – Тис! – ахнул Фрэнсис, на мгновение потеряв строгий облик, но тотчас вернувшись к нему. Тисса покраснела, но слов назад не взяла: у их отца денежный подход всегда срабатывал. Но Ладислава только тихо зарычала и, повернувшись так, чтобы оба близнеца были в поле зрения, обвинительно ткнула в них пальцами. – Я уже поняла, сладкие, что вы просто Ожмуреть Какие Важные Персоны, – начала Лади тоном, который обычно использовала в портовых доках со шпаной. – И что в академии вам дозволено очень многое. Без проблем: во всякой избушке свои погремушки – развлекайтесь. Но вчера ты, – оба пальца переползли на Фрэнсиса, – чуть не убил нас. И убил птицу иррин. Фрэнсис дернулся, как от пощечины. – Я вижу, что все это – какая-то мистическая жандырня, и вы дружно с ней боретесь, как умеете, и еще у вас есть Определенно Проблемный Папа. Однако я не хочу, чтобы вы считали меня идиоткой, которая ничего не видит и забывает такое по щелчку, ясно? И тем более по хрусту чека – это, Тисса, вообще ни в какие ворота! – взъярилась Лади, сжимая кулаки, и близняшка, ойкнув, отступила и захлопнула дверь. – Сам с ней объясняйся! – крикнула Тис из спальни. Но Фрэнсис объясняться не стал. Он покачал головой: – А все-таки лучше забудь. Пожалуйста. – То есть мы не обсудим случившееся? – Нет. Девушка посмотрела на него в упор. Взгляд у Фрэнсиса был совсем потухший, но госпожу Найт не проняло. – Ну и как мне доверять тебе после этого? – тихо и неожиданно зло спросила она. Близнец замялся. Потом отвел глаза. – Никак. Но ты будешь не одинока: теперь даже я себе не доверяю, – он горько усмехнулся. – А про обсуждения: если тебя это утешит, с Морганом и Тиссой я тоже отказался говорить о сегодняшней ночи, хотя они и в курсе ситуации в целом. Просто сначала мне нужно вывести на диалог кое-кого другого. – Кого? – Мое отражение в зеркале. Найт посмотрела на Фрэнсиса, посмотрела… Потом хмыкнула, молча развернулась, ушла в спальню и гневно застучала в ванную, где предусмотрительно спряталась Тис. – Мне в душ надо! С той стороны не ответили, только сильнее включили воду. Ладислава выругалась. Как могла, она почистилась одежной щеткой, убрала волосы под вязаную ленту (впрочем, они и так стояли столбом, как миленькие, спасибо глине) и натянула самую мрачную из своих пастушьих накидок – черно-красную, безнадежно агрессивную, которую продавец подсунул в подарок. Все равно никто не покупал. Оценив в зеркало свой удручающий вид, Ладислава вдруг заметила на кровати Тиссы смятое письмо – того же пурпурного цвета, что и конверт из Маяка-Над-Бездной. Хм. Возможно, в нем причина вчерашнего Ой Как Некстати появления близняшки… Воровато оглянувшись на дверь ванной, Найт расправила бумагу и прочитала: «Я сорок минут разбирал твои каракули. Насколько же ты эгоистична, насколько не уважаешь мое время, что смеешь занимать его такими глупостями? Только женщина способна в нормальном мужском досуге усмотреть грехи! Тисса, возьми себя в руки и перестань путаться под ногами у брата. Ты уже натворила таких дел, что мне в жизни не отмолить твою душу. Будь добра, займись наконец чем-нибудь полезным. Пока от тебя одни проблемы. P. S. Спроси, захочет ли Фрэнсис сопровождать меня в весеннем турне? В марте я поеду читать проповеди в Лесное королевство и Шэрхенмисту. Я не против, если сын решит присоединиться ко мне. Только пусть он сам пришлет ответ, через тебя не надо». М-да. Найт осторожно положила письмо обратно, прихватила сумку с книгами и отправилась на учебу. * * * На лекциях она убедилась: случившееся не получило огласки. Найт была так расстроена, что даже не стала ничего прогуливать. Просто механически ходила из аудитории в аудиторию. – Лучше всего лекарское дело развито в Шолохе, как вы догадываетесь, – бормотал трясущийся профессор Ранкинс, и мелок в его руке отплясывал по доске, как маг-кардиограмма. – Там умеют и по кускам человека собрать, и отдельные органы изъять так, чтобы тело ничего не заметило. Хоть желудок, хоть легкие, хоть само сердце. – И что, пациент выживет? – адепты были настроены скептически. – Да, если определенным образом заколдовать орган и оставшееся без него тело: в первую очередь как следует опустить температуру пациента и закупорить рану специальным щитом… И, конечно, все зависит от времени, потраченного на операцию. Оно должно составлять не больше одной миллионной от средней продолжительности жизни. То есть для нас это пятьдесят минут, для шолоховцев – уже около трех часов, а оперировать дракона или иную по-настоящему древнюю сущность можно месяцами. – А у нас умеют делать такие операции? – спросила Найт, глядя в окно. Погода все еще была тоскливо-стылая. Даже теплая накидка-шэппар не спасала от холода, разлившегося по каждой ложбинке мрачного острова. Приунывшие галки сидели на ветках сосен и крикливо жаловались на ужасную в этом году осень. – Увы! – вздохнул Ранкинс. – Ни знаний, ни мощи браслетов не хватит. Только себя истощите вместе с жертвой. * * * На «Истории Королевства» было интересней, чем ожидала Найт. Сегодня разбирали структуру асеринской церкви. И борьбу за власть в оной. Игривая госпожа Джоки экспрессивно рассказывала о том, что, как правило, новым архиепископом избирают прежнего столичного епископа. Из-за этого «архи» почти всегда на штыках с минакорскими чинами: они чувствуют, что их пытаются «подсидеть», и при малейшей возможности смещают «наглый молодняк». Но это тяжело, ведь минакорские святоши приближены к королю – не политически, а душевно, посредством исповеди. Не так-то просто очернить дворцовую «жилетку»! И, наоборот, архиепископ живет далеко от средоточия власти – на юге, в Саусборне. И не меньше трети каждого года он проводит в «проповедническом турне» и «святых гастролях», неся знамя единой веры по всей Лайонассе. Найт слушала лекцию очень внимательно. Ведь минакорским епископом был тот самый Гриди Ликериш – головная боль и неудавшийся палач рыжего сыщика. Враг ее друга – ее враг. А потом госпожа Джоки и вовсе пустила по рядам портреты известных чинов королевства. Карандашные рисунки – по два на каждого, анфас и в профиль – напоминали объявления о розыске, и среди адептов быстро пошли смешки. Только Найт не смеялась. Сжимая в руках портрет Его Высокопреосвященства Ноа де Винтервилля, в кои-то веки изображенного без ритуальной золотой краски, искажающей черты лица, она вдруг отчетливо поняла, у кого любовалась точно таким же идеальным затылком. И холодными оленьими глазами. Так вот кто ты такой, злокозненный папочка близнецов. – Интересно, Тиссу хватит удар, если я обращусь к ней по фамилии?.. – проворчала Найт, передавая бумажки дальше. * * * Затем было «Наследие Этерны». Стэн Хлестовски встретил ученицу у библиотеки и тотчас уверенно потащил ее прочь. – Мы хотели проверить Корпус загадок, помнишь? – спросил он. И добавил, фыркнув: – Ишь, умаялась! Тихоня! – потому что Ладислава шла, низко опустив голову. Ибо они пересекали Фонтанный Двор. И если дух птицы иррин где-то здесь, то Лади было стыдно перед ним. – Привет, Берти! – крикнул меж тем Хлестовски, и Найт тотчас подняла глаза. – Хей-хей! А что у нас со стеной? – откликнулся тот. Рыжий сыщик на корточках сидел возле покалеченного угла здания. И задумчиво водил пальцем по разбитой кладке. Золотистый песик с урчанием чесал спину об ограду клумбы. Сердце девушки постучалось к легким: «Тревога!» Они тотчас перекрыли кислород. Найт выпучила глаза. – Обвалилась, видать! – вывел Стэн. – Как вчера отпраздновали Долгую Ночь? – Я – замечательно! – Берти улыбнулся и подмигнул Ладиславе. – Я не пошел на Западный Мыс. Занимался своими делами. А ты? – Я тоже не пошел, – Стэн поскреб в затылке. – Мастер Шильд’эс сказал всем, что я шпионю для адептов, и потребовал моего неучастия. – Вот гад. Хочешь, я его побью? – проникновенно предложил Берти. Стэн смешливо закудахтал: – Не надо. Я провел ночь среди своих лучших друзей – книг. Не жалуюсь. – Ты что, был здесь, в библиотеке?! – Ладислава ошарашенно уставилась на Стэна. И как тогда ты мог не услышать рев Фрэнсиса во дворе? Визг Тиссы? Смерть иррин? Вон же окна Пугливой башенки! Стэн покраснел от корней волос и аж до круглого воротника куртки. И ничего не ответил. – Вообще-то у нас урок! – извинился он перед Голден-Халлой. – Идем, Ладислава! Нечего трепаться в учебный час! – Хорошего урока! – пропел Берти. Беззвучно сказал «Удивимся!» Ладиславе и снова сел у стены. А потом и вовсе пополз на карачках по кругу, внимательно вглядываясь в каждую плитку. Пес трусил рядом, по-собачьи дотошно отмечая все пройденное. – А это еще что? – пробормотал рыжий, поднимая кусочек черной ткани, придавленный упавшим камнем. Ткань была такая древняя, что чуть не осыпалась в труху. А еще грязная, будто присыпанная пеплом. Берти понюхал ее: пахло сыростью, плесенью, тухлой водой и… ненавистью. Сыщик нахмурился. Интересно. Потом он завернул улику в салфетку, засунул в карман и пошел к Элайяне. Он хотел узнать, куда делась птица иррин: уточнить у нее пару нот из песни. * * * – Стэн, а что ты знаешь про медальонных монстров с Пугливой башни? Тех, что видны в полнолуние? – спросила Найт, пока они по сияющей дорожке шли к центру острова. – Я знаю их имена, – важно сказал Хлестовски. – Как и любой островной ребенок. Это все персонажи сказок: няньки и бабки живописуют чудовищ, чтоб дитя не вздумало сбежать из дома в неурочный час. – А реально они существуют? – Ишь… Я никогда не встречал их и не знаю никого, кто встречал бы. Но всякое бывает: не зря же ректор Фоскаш попросил закрасить их изображения на потолке академии? «Чтобы не подсматривали», помню, как сейчас. Найт поняла, о чем говорит Хлестовски. На живописный потолок Бури она обратила внимание еще в ночь своего прибытия на Этерну. И да, действительно, некоторые деревянные панели там были зачернены. – А в своих дневниках Фоскаш о них не писал? Давай проверим? Стэн тяжело вздохнул и грустно шевельнул ушами: – Я так и не нашел его бумаги, представляешь? Хотя даже предпринял некоторые меры… Библиотекарь заговорщицки понизил голос. Он осмотрелся и, взволнованно теребя оберег-рябину на шее – нервничал! – склонился к уху Найт, явно намереваясь поделиться каким-то секретом, как вдруг впереди из-за сосен на тропинку шагнул человек. Найт и Хлестовски замерли, удивленные. Морган Гарвус – а это был он – заметил их не сразу. Очень задумчивый, он шел, рассеянно пиная камешки и нахмурившись до состояния вулкана. – Доктор Морган! – окликнул Стэн. Мастер тайн остановился, недовольно посмотрел на коллегу и нечленораздельно пробормотал что-то приветственное. А может, ругательное. – Кар-р! – куда вежливее сказал ворон и приподнял лапку, будто джентльмен – шляпу. – А что вы здесь делаете? – спросил Хлестовски, недоуменно озираясь. Они уже ушли далеко от Бури, почти в центр острова. Кипящие скалы булькали по правую сторону, вонючее озеро посапывало слева – очень сомнительное место для прогулок среди учебного дня. – Работаю, – привычно-холодно сказал Морган. – А вы? – Учимся, – в тон ему ответила Ладислава. – Над чем же вы работаете, если ваш подопечный находится в Буре, м? – У меня тут не один подопечный, – огрызнулся доктор. Найт нахмурилась. Что это значит? Может, он имеет в виду птицу иррин, вернее, ее останки? Он пришел сюда хоронить ее? И поэтому такой смурной? Меж тем Морган, всматриваясь в Стэна, как раз таки неожиданно просветлел лицом. Просветлел буквально на тон-другой, но по сравнению с убийственной мрачностью прежнего варианта это казалось почти что радостью. – Мастер Хлестовски, – елейным голоском начал Гарвус, – а вы не желаете выпить со мной чаю сегодня? Я хочу узнать мнение профессионала о некоторых островных вопросах. Стэн вытаращился на холеного лектора, как на привидение. – Мнение профессионала? – тупо переспросил он. – Да. – Это… Мое, что ль? – почему-то шепотом продолжил Хлестовски. Морган ободряюще улыбнулся и кивнул, на полную мощность врубая свое скудное обаяние. – Э-э-э. Ну можно, да! В смысле, желаю! Очень желаю чаю! – встрепенулся Стэн. – Тогда я зайду к вам в библиотеку вечером, – почти промурлыкал Гарвус. И повернулся к Ладиславе: – До свидания, госпожа Найт. Берегите себя! – Это угроза? – мигом вскинулась та. – Ах, какие смешные у нас адепты!.. – притворно засмеялся Морган и, проходя мимо, псевдоотечески потрепал девушку по голове. Стэн, подпевала, тотчас тоже заржал – мальца истерично – и тоже потянулся к прическе Найт, но она с возмущением оттолкнула его руку и покрутила пальцем у виска. – Он назвал меня «мастер Хлестовски», ты слышала?! – возбужденно заухал Стэн, едва Гарвус Стремный исчез за соснами. – Мое мнение важно, ух-ха! Интересно, а какой он любит чай? Лимон? Бергамот? Чабрец? Травяные настойки? – С ядом ему намешай. – Мята? Малина? Шиповник? – Стэн, иди уже, превращайся! – буркнула Лади, выпихивая ключника в сторону кустов. * * * Сегодня Найт уже не шарахалась от охранной штормовой волны-иллюзии, валящей лес, как спичечный коробок. Наоборот, адептка встала навстречу стихии, раскинув руки и гордо задрав подбородок. Проворчав что-то явно нелестное, волна в одно мгновение свернулась, как подожженный лист, и оставила после себя острый запах соли… – Уже ку-ху-да лучше! – похвалил Хлестовски, на бреющем полете спускаясь к Корпусу загадок. Найт деловито потопала за ним. А за спиной – почти рефлекторно – скрутила пальцы в охранный знак, отгоняющий темные силы. И изо всех сил пыталась не трусить. По загривку все еще бегали мерзкие мурашки с прошлого раза, когда она почувствовала чье-то присутствие за приоткрытой дверью замка… * * * До Корпуса загадок оставалось метров пять, когда над головой у Ладиславы раздался громкий ДЗЫНЬ! Найт задрала голову – что там с Хлестовски? – и тотчас сама врезалась в невидимое препятствие. ДЗЫНЬ! Отброшенная назад, девушка грохнулась на землю. Сверху на нее свалился Стэн-сова. Получив от дезориентированной птицы несколько испуганных пощечин – тяжелый, гад, еще и крыльями машет, – Найт борцовским захватом сжала лектора под мышкой: – Цыц, Хлестовски! – А, это у-ху-же ты… – мигом обмякла сова. И, вывернув башку на сто восемьдесят градусов, с сомнением уставилась на Корпус загадок. Обломок замка выглядел как обычно: то есть до крайности депрессивно. Туман ходил багровой волной, как инфекция. В безветрии кружились хлопья пепла. – Во что мы врезались? – спросила Ладислава и свободной рукой потерла лоб – ну, здравствуй, шишка! Помятый библиотекарь неловко спрыгнул и пешочком потопал вперед. ДЗЫНЬ! Сова ядром прилетела обратно к Найт. – В о-ху-громный щит, – вывел Стэн, когда звездочки в его круглых глазах угасли. На сей раз он не спешил покидать объятия студентки. – Просто о-ху-громнейший. Они оба с почтением подняли головы, оценивая высоту стены. Точнее даже – купола. Если приглядеться, на незримой преграде становились видны прилипшие перья и грязные кляксы… Пернатые всея Этерны успели неплохо побиться о свежее архитектурное решение. Найт встала и, умостив Хлестовски на бедре, как цыганка – ребенка, осторожно потянулась вперед. Едва ее пальцы коснулись щита, как маг-браслет на запястье взвизгнул, а руку отшвырнуло назад так, что девушка сама себе дала в глаз. Рукоприкладство портит настроение, но не сегодня и не Найт. Ладислава была вполне довольна тем, что преграда мешала подойти к пугающему корпусу. Дверь в него, кстати, на сей раз оказалась плотно закрыта. Найт не ощущала никаких мифических угроз. Хорошая преграда, очень. Вдруг девушка подпрыгнула: – Стэн, а глянь-ка на траву! Этот щит тут давно, получается? – Еще до похолодания появился, – согласился сторож-библиотекарь, смотревший туда же. Если снаружи трава была жухлой, как жизнь богомола, а местами даже покрылась инеем, то внутри она блестела и зеленела, как в первые дни сентября. – И что все это значит, мастер? – спросила Найт. Стэн пушистым патрульным пошел вдоль стены. Лапки он переставлял строго по одной линии – сова-манекенщица, не иначе. – Ну-ху, это точно как-то связано с погодой. – А кто щит-то сделал? Сам корпус или другой маг? – допытывалась Найт. Стэн задумчиво подвигал бровями. Конструкция выглядела столь масштабной, что вряд ли была творением рук чародея – иначе этот чародей уже лежал бы мертвый, ссохшись от маг-истощения. С другой стороны, Корпус загадок никогда раньше не баловался подобными штуками. А колдуны все-таки бывают разного уровня, в том числе очень высокого. Вот леди-ректор Элайяна в теории могла бы сделать подобный щит. Или Морган Гарвус. Но зачем кому-либо из магов отгораживать корпус? Непоня-я-ятно… Ладислава буравила библиотекаря взглядом в ожидании ответа. Хлестовски стало неуютно. Он был умным парнем, преподавателем, жмыхов жмых! Просто ему надо чуть больше времени, чтобы обдумать ситуацию и прийти к хорошему выводу. У всех ведь разные темпераменты. Но позориться, говоря студентке «не знаю», нельзя. Уже сейчас нельзя. Эта Ладислава слишком шустрая. Еще решит, что он туповат, и перестанет к нему ходить… – Этот щит сделан Корпусом загадок. К зиме. Все нормально, наша проверка прошла у-ху-спешно. – М-м… Точно? – Ишь! Не веришь?! Пойдем. Лади засомневалась, но в итоге возражать не стала. Ее ощущения также говорили, что все нормально. Никаких «обнюхиваний» от жителей замка – вот и хвала небу! И без Корпуса загадок проблем хватает… – Что тебе рассказать по дороге, Найт? – Расскажи про это, – Ладислава вытащила из стопки Стэновой одежды металлический оберег в виде крохотной ветки рябины. – А то ты его все вертишь, вертишь… Сломаешь еще – а я даже не узнаю, что это было! Эту безделушку Стэн-человек носил на шее, всегда гордо, поверх одежды. И трепетно отдавал Ладиславе при смене облика. Первый раз Лади не обратила на него внимания, но на празднике Долгой Ночи она заметила такие же талисманы у всех без исключения рыбаков. И у адепта Твигго. И заинтересовалась. Ну и сегодня оберег намозолил ей глаза – Стэн вечно дергал и теребил его, когда нервничал. Например, в такие моменты, как встреча лицом к лицу с крутым коллегой – Гарвусом. – А, ну-ху это защитный талисман. Каждому ребенку-островитянину надевают такой на шею в день, когда он получает имя, – начал Стэн, уводя адептку. – Я не помню ни одной ситуации, где он помог бы мне, но островные шаманы относятся к таким вещам очень серьезно… ДЗЫНЬ! – в щит позади них врезалась очередная птица и, потрепыхавшись на земле, вскоре очнулась и продолжила путь. 21. Улитки-улиточки Если ты в тупике и не знаешь, как быть, иногда лучший вариант – помочь кому-то другому. Странным образом после этого все может встать на свои места. Тиго Вашнаши, Мастер Легких Мыслей Не успел Стэн после урока уютно устроиться в кресле-качалке в родной библиотеке, как дверь с грохотом открылась. На пороге стояла очень злая леди Элайяна. – Стэн! – рявкнула эльфийка. – Знаешь, о чем судачат в учительской? О том, что кто-то рыскал в коттеджах преподавателей сегодня ночью! Точнее, в их библиотеках. Но замки на дверях в порядке, и ничего не пропало. Кроме одной аквариумной лягушки госпожи Клыккер. – Так у нее их там пятьдесят штук прыгает! Неужели она заметила пропажу одной?! – ахнул Хлестовски и тут же густо покраснел. – До неудобства наблюдательная дама эта Клыккер, не правда ли? – съязвила эльфийка. Сложила руки на груди и строго побарабанила пальцами по локтю. – Н-н-ну почему же до неудобства?.. – сглотнул Стэн. – Хватит юлить! Ты что там делал, Хлестовски?! Зачем чужих лягушек жрал?! – гаркнула Элайяна, нависая над проштрафившимся помощником. Кресло-качалка под Стэном опасливо скрипнуло и медленно стало клониться назад («Сбегу через кувырок, как супергерой!»), но леди-ректор недвусмысленно схватилась за спинку. Перед лицом грозной начальницы – яростным и неожиданно близким – Стэн совсем скуксился, втянул голову в плечи. – Ишь… Просто кто-то украл записи магистра Фоскаша… Кто-то из преподавателей: у адептов нет допуска в тот раздел. Я хотел сам решить этот вопрос, вот во время праздника и начал потихоньку, э-э-э, осматриваться… Элайяна медленно, нехорошо поджала губы. – И что, всех осмотрел? – Нет. Только Клыккер, Шильд’эса, Ранкинса, Джоки и Эренгольта… Зазвенел гонг, знаменуя начало новой лекции. Стэн облегченно выдохнул: он знал, что у эльфийки сейчас спецкурс, ей придется уйти. – Зайдешь ко мне после ужина. Обсудим, – с угрозой сказала ректор. – Я после ужина не могу! – Стэн ухватился за соломинку. – У меня деловая встреча с Морганом Гарвусом. – Это по какому поводу, интересно? – У него есть вопросы ко мне. Как к профессионалу по истории и легендам острова! Наверное, тайнами Этерны заинтересовался. Точеные брови леди-ректора взметнулись вверх. – Прекрасно. Значит, ко мне ты придешь вместо ужина, – жестко сказала она. * * * В классе зелий химичила мрачная Тисса. За круглым деревянным столом в центре мансарды близняшка разливала по формочкам ядовито-зеленую смесь. Леди-ректор сидела за рабочим столом, склонившись над бумагами. Бумаги и бумаги – каждый день! Росчерки, ленты, сургуч и печати, заверения в дружбе и мольбы о грантах, чеки и отчеты, сводки, стопки непроверенных работ. М-да, не так Элайяна представляла жизнь свободной женщины, когда сбегала из-под венца. Ей почему-то казалось, путь к славе гениального ученого будет куда приятнее и быстрее… На деле – тоска тоскливая. Но она еще своего добьется. И Берти поможет вернуться на материк. А то он такой слабохарактерный – просто кошмар. Ну ничего. Ее силы воли вполне достаточно на двоих. Эльфийка потянулась к бланку заявки на Нинделовскую премию. Великолепные плотно-кремовые листы с золотыми тиснеными буквами – праздник тактильности, радость для гордости. Жаль, что в такой отвратительный день. – Готово, – подала голос Тисса. На деревянной сервировочной доске в ряд сидели тридцать хорошеньких желейных улиток. Маленькая армия красоты. Невероятно дорогое, сложное и официально запрещенное зелье, чьи ингредиенты практически невозможно найти на материке – зато они есть на острове, что позволило близняшке поупражняться в создании улиток. Тисса отрапортовала: – Омоложение на два года сроком на одну неделю. Вкус клубничный. Форма – последний писк столичной моды. – М-да. Без иррин и не поймешь, как там у тебя с пропорциями, – покритиковала подошедшая леди-ректор, через лупу вглядываясь в улиток. Те медленно шевелили усиками, как живые. – Пусть постоят денек. Завтра опробуешь на себе, тогда и получишь оценку, – решила Элайяна. И вернулась за стол. Тисса не стала рассиживаться: быстро и молча ушла из класса. Сегодня они с наставницей почти не общались во время занятия: обе были слишком погружены в свои невеселые мысли. Так, Элайяна была страшно разгневана с самого утра – едва узнала о гибели птицы иррин. Хотя, кажется, визит к Моргану Гарвусу немного помог эльфийке спустить пар. Тисса видела, какой злой и мрачной Элайяна зашла в Пряничный домик сегодня днем, какой чуть успокоенной вышла. И как озабоченно-хмуро смотрел доктор ей вслед. Сама Тисса и вовсе окончательно наполнилась мраком и жутью – вместо радости бытия, пропагандируемой священными книгами. Девушке казалось, что после вчерашнего письма от папы, ссоры с Фрэнсом и ночных событий ее жизнь бессмысленна и убога. Пора признать: она и впрямь ничтожество, все как считает Ноа. Архиепископ никогда не видел в дочери смысла, считая ее приложением к брату. «Ты мешаешь, Тисса». «Тисса, не лезь». «Тисса, не попадайся мне на глаза». Раньше девушку это возмущало, она боролась, пыталась доказать, что тоже достойна, но каждый раз ее попытки что-то сделать приводили к провалу. И чем отчаяннее Тисса пыталась заслужить прощение брата и одобрение отца, тем резче они ее отталкивали. Но почему?.. И если все так плохо, когда уже кто-нибудь из них скажет: «Тисса, умри»? Спрашивается, зачем вообще она поехала сюда с Фрэнсисом! Осталась бы дома или ушла в монастырь – папа предлагал, давно еще. Тогда это звучало плохо; но тогда Тисса еще и не знала, что ее второе имя – провал… Может, ей сбежать куда-нибудь из Бури? Ведь здесь она все равно никому не нужна. «Живи своей жизнью», – сказал Фрэнсис. Легко ему говорить. Вся ее жизнь состояла из несбыточной мечты о церковной карьере и попытках найти свое место в семье. «Живи своей жизнью» для Тиссы сегодня равнялось бы «не живи». * * * Стэн поднялся в Пугливую башенку. Элайяны не было, зато на столе, на досочке, рядком лежали желейные улитки. – Ишь… – оборотень с удивлением посмотрел на свою любимую закуску. Может, Элайяна не так уж сильно злится, а потому постыдилась лишать меня ужина? Стэн сел в кресло и, сложив руки на коленях, принялся ждать. Улитки призывно попискивали на столе. Прошло минут пять. Хлестовски скосил глаза на угощение и не выдержал – прихватил штучку. И еще одну. Ну ладно, третью. А вкусные! Элайяна все равно всегда на диетах. И да, лучше поесть сейчас, потому что с набитым ртом ему будет неудобно просить прощения. На двенадцатой улитке Стэн все-таки остановился. Тем более на лестнице послышались шаги. Хлестовски галантно встал – не пристало встречать даму сидя, и… Тяжело охнул, когда понял, что он стремительно уменьшается. – Жмыхов жмых! – крикнул Стэн мальчишеским голоском, утопая в безразмерных теперь свитере и штанах. Процесс продолжался. Поняв, что мысли начинают путаться, а под стол уже можно зайти пешком, Хлестовски попробовал избавиться от неясного заклятия единственным доступным ему способом – ну а вдруг?.. * * * Тисса ужинала одна. Вокруг гомонили адепты, но ее стол-штурвал был прискорбно пуст. Фрэнсис так и не вышел из комнаты. Найт демонстративно пересела к Хейли Хани, Хлодерику Роу и Красотке Дите. Из-за стола первокурсников доносились смех и легкие, быстрые шепотки: они обсуждали неразделенную любовь Хейли к доктору Моргану. Хлодерик и Красотка подкалывали отличницу, сама Хейли огрызалась, Ладислава криво улыбалась и от души советовала приятельнице «сменить объект». – Разок с ним по-человечески пообщаюсь, тогда и сменю, – буркнула Хейли. – Я понимаю, что мне ничего не светит, но хоть один внеучебный диалог спровоцирую! Чтоб прокручивать в голове снова и снова, и анализировать, и радоваться, и вздыхать. – Да слабо тебе! – фыркнул Роу. – Я видел, как ты мнешься у коттеджа, но даже не стучишь. – В следующий раз постучу, – пообещала Хани. Тисса продолжала безрадостно ковыряться в салате. Вдруг одна из уютниц подбежала к близняшке: – Леди-ректор зовет вас в Пугливую башню. Немедленно. * * * Юная Винтервилль с открытым ртом смотрела на птенца. Крохотное существо размером с полладони сидело на полу кабинета. У него был серо-бурый пушок и розовая кожица под крыльями; замшевый клюв, похожий на запятую; тяжелая голова и взгляд, огромными буквами верещащий: «ЧТО ВЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ, ЖМЫХОВЫ КОЛОТУШКИ?!» Рядом горой валялась одежда Стэна Хлестовски, связка ключей и амулет в виде веточки рябины. Тисса потрясенно опустилась на корточки и виновато оглянулась на леди-ректора. Та стояла у подоконника, сложив руки на груди, и осуждающе смотрела на адептку. Элайяна уже высказала все, что думала по поводу оставленных на столе улиток. Ну сама бы убрала, наставница, раз ты такая умная… Тисса была раздавлена. Птенец – глубоко несчастен. – Как ты догадываешься, ответственность за Стэна нести тебе, – подытожила леди-ректор. – Это будет лучшим наказанием за твою неосмотрительность. Тисса осторожно протянула руку к птенчику и, замешкавшись, все же рискнула погладить его по мягкому клюву. Стэн сначала страдальчески прикрыл глаза, но потом рефлекторно подался навстречу ласке, распушив невесомые перья. – Боги-хранители, свет спаси наши души… – тихо пробормотала Винтервилль и снова обратилась к наставнице: – Не понимаю! Почему он не говорит? Он же говорил в облике птицы! – Подозреваю, он не знает, как делать это, будучи настолько маленьким. Оборотни получают возможность менять ипостась лет с двенадцати, перекидываясь уже во взрослых особей-животных. А этот птенец выглядит так, будто едва родился… Думаю, господину Хлестовски очень неуютно в этом юном теле. С другой стороны, хорошо, что он не стал яйцом. – И что же теперь делать? – Ждать неделю, – эльфийка пожала плечами. – Ты ведь на столько рассчитала эффект? Элайяна ушла. Густая темнота постепенно заполнила мансарду. Тисса сидела на полу, совершенно потерянная, и все пыталась понять, куда ей теперь деваться. В Трапезной казалось – хуже некуда, так вот, примите-распишитесь. Ладиславе с совенком в руках точно показываться не стоит: саусберийка ее просто убьет, совершенно точно разберет на запчасти за то, что Винтервилль сделала с библиотекарем… Тисса осторожно подхватила Стэна и на ладошке поднесла к лицу. – Мне очень жаль, – она прикусила губу. – Очень, очень жаль! Я клянусь, ближайшую неделю ты будешь жить как король. Я ни д’гарра не смыслю в птенцах, но я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы уменьшить твой дискомфорт. Может, заботой о тебе я даже искуплю свои грехи… Стэн содрогнулся, панически пискнул и мелко стал клевать ее в ладонь: «Не надо! Стоп! Никаких искуплений за мой счет, адептка!» Тисса собрала его вещи. Связку ключей она повесила на ремень, оберег надела на шею. – Считай это отпуском, ладно? – вздохнула она. – И еще: мы с тобой пока поживем у тебя, мастер Хлестовски. Где это, кстати? Птенец вполне по-человечески застонал. 22. Высокий сезон Хромой башни По сути, каждый из нас говорит на своем языке, чьи смыслы опираются на годы индивидуального опыта. Удивительно, как мы вообще умудряемся понимать друг друга. Хотя кто сказал, что мы действительно понимаем… Ерок, Каратель из Башни магов Целый день Берти не мог поймать Элайяну. Было ясно: эльфийка намеренно ускользает. Только поздно вечером сыщику удалось застигнуть ее врасплох на узкой винтовой лестнице, ведущей в кабинет ректора. Рыжий встал на первой ступеньке и руками уперся в перила: – Не пущу, – сказал он. – Придется меня пригласить, подруга. Вскоре они сидели в ее кабинете. Там, в тяжелом кресле буйволиной кожи, Голден-Халла узнал три вещи. Что птица иррин мертва. Что Стэн Хлестовски временно стал совенком. Что Элайяна скрывает и то, и другое – от всех адептов и почти от всех коллег. И от Берти бы скрыла, будь ее воля. Но от него, лисицы, не увернешься. Поэтому ладно, лови факты. Но без деталей. Голден-Халла откинулся в кресле и скрестил руки на груди. – Эл, и ты правда считаешь, что это нормальная ситуация? – спросил он. Эльфийка прикусила нижнюю губу и отвела свой антрацитово-черничный взгляд. – Твои подопечные из Хромой башни… – продолжил Голден-Халла негромко, – все птичьи беды на их совести, я правильно понимаю? Элайяна вздохнула. Она обошла кресло и крепко обняла сыщика за плечи сзади. От нее легонько пахло амброй. – Ты нарушаешь наши правила! – шепнула она, щекотнув ему ухо. – Твои правила. – Мои – значит наши. Я же главная здесь. В Буре. – М-да? А мне уже кажется – близнецы. – Берти! Ну я же просила тебя столько раз – не трогай моих адептов… Пожалуйста. Не «читаешь» меня, не «читай» и их. Все в этом мире заслужили немного приватности, м? – Эл. У всего должны быть пределы. Тебе правда плевать на то, что случилось с иррин? Со Стэном? – Конечно, нет. Но это уже случилось, и теперь нам всем нужно чуточку помолчать… Ради будущего академии. – У нас что, время пафосных лозунгов? – буркнул сыщик. Он попробовал выпутаться из объятий эльфийки, однако Эл вцепилась в него, как ожившая ива, и Берти быстро прекратил борьбу, чтоб не причинить боль своей хрупкой подруге. – Ну если тебе плевать на Бурю… – вздохнула ректор, укладывая свой остренький подбородок на макушку сыщика. – То молчи ради меня, ладушки? – Это вообще запрещенный прием. – Но действенный. Разве нет? Берти промолчал, стараясь не дышать, чтобы не заблудиться в чарующей амбре ее парфюма. Ох уж эта Элайяна. Пять лет назад, когда он нашел сбежавшую эльфийку в Саусборне, Голден-Халла сразу понял, что не выдаст ее заказчикам, и разорвал контракт. Но идея о том, чтобы устроить Элайяну в Академию Бурю, пришла только какое-то время спустя. До этого им предстояло хорошо узнать друг друга. Сыщик вспоминал, как Эл жила у него в мансарде: каждое утро она просыпалась в половине шестого и делала какую-то безумную эльфийскую зарядку, а потом и его втянула в это форменное издевательство над режимом и собственным телом. Они много спорили и много смеялись обо всем на свете. Сначала она, как хвостик, ходила с ним по его сыскным делам, а потом стала все чаще оставаться дома и больше времени уделять зельеварению, которое было ее профессией и главной страстью в Лютгардии. И оказалось, что она в нем восхитительно хороша. Вот тогда-то Берти и направил ее в Академию Бурю как в место, где ее не будут искать и где при этом можно развить свой талант. Старик Фоскаш – бывший ректор – с удовольствием взял умную, амбициозную, деловую эльфийку на работу. Берти очень ясно – вплоть до запахов из открытых булочных – помнил тот промозглый весенний день, когда он провожал ее на остров. – Надо же, – сказала тогда Элайяна, поднимаясь на мысочки, чтобы крепко обнять его на прощание. – А я и не верила, что во взрослом возрасте можно заводить по-настоящему близких друзей. – Если честно, я тоже не верил, Эл. – То ли мы с тобой дураки, то ли – редкое исключение. – Одно другому не мешает, – рассмеялся он. Меньше всего тогда Голден-Халла ожидал, что сам несколько лет спустя приедет на Этерну в качестве преподавателя. Буря-Буря. Каково быть местом, куда все сбегают от мира и где главная вера – молчание?.. Вряд ли так уж весело. Впрочем, здесь весь остров такой – будто бы от чего-то сбежавший, что-то похоронивший. Давным-давно. Сейчас Элайяна поцеловала Берти в висок, нежно взъерошила ему волосы и отошла к бару, где достала из-за дубовой дверцы эльфийский нектар и два фужера. Голден-Халла, следя за ней взглядом, перезавязал волосы в хвостик. На душе у него было погано. – Не надо. Мне пора идти, – отказался он, вставая. – Тогда возьми ловкучее зелье, – обернулась Элайяна. – Уже готово. И да. Насчет «ради меня» я говорила серьезно. Молчать сейчас действительно важно… Очень, очень важно, Бертрам. Веришь? Сыщик молча прихватил несколько пузырьков на этажерке. Она знала – он не проболтается. Он знал, что она знала. * * * Чем холоднее и темнее было на улице, тем уютней казалась комната Ладиславы. Найт в шелковой пижаме – задорная бело-голубая полоска, широкие лацканы, пуговицы-красотенюшки, – забралась в кровать, предварительно взбив подушки до состояния сливочных паффов. Девушка калачиком свернулась под двумя одеялами и читала – упоенно читала, главу за главой, магический детектив. В окно остервенело билась осень. Стонали клены под гнетом непогоды, бурлило море, дребезжали стекла на ветру. Но Ладислава растворилась меж страниц, и улыбалась, и смеялась, и пугалась, забыв о том, кто она, погрузившись в чудной и чудный мир по самую макушку. Так, она далеко не сразу услышала стук в дверь. « Хей! – морской азбукой. – Хей-хей!» – Я тебя не разбудил? – улыбнулся Берти. – Вы что-то узнали про проклятие? – встрепенулась Найт. Уголок рта у сыщика мелко дернулся. Берти достал из кармана своего длинного пальто витой изящный пузырек: – Пока нет, я работаю над этим. Зато я уже принес тебе ловкучее зелье! – Ого! Найт с интересом побултыхала в руках эликсир, на свет разглядывая розоватые пылинки. – И что мне с ним делать? – сощурилась она. – Пока ничего. Но если однажды тебя запрут – например, в одной клетке с зомби на практикуме по некромантии, – то выливаешь зелье на замок и – та-дам! Ты свободна. – Класс! – оценила Найт. – Только учти: мастер Левенлос наверняка сочтет это жульничеством. Еще ты можешь сохранить эликсир до лучших времен: через пару недель я пойду ловить фог-арахнов, они, сбегая, плетут замки-паутины. На них ловкучее зелье тоже действует. – Вы предлагаете мне снова пойти с вами? – Ладислава аж засияла, как снежный дух снуи. – Если хочешь, – подмигнул сыщик. – КОНЕЧНО, ХОЧУ! А сегодня? Сегодня вы куда-нибудь идете? – притоптывала на пороге Найт. – Нет, госпожа адептка. Сегодня у меня другие планы, – Берти покачал головой. – Но как только будет что-то интересное, я сразу тебя позову. Обещаю. Прах… Я пытаюсь задурить ей голову, отвлечь, чтобы она забыла о проклятии. И вроде в чем-то это правильно, наверное, но в целом… Я почему-то чувствую, что я негодяй. Да, сегодня никаких ловкокрабсов. Сегодня я лучше напишу еще пару десятков писем на материк – в дополнение к уже улетевшим. Небо голубое, я не так уж часто тебя о чем-то прошу – скорее веселю, не находишь? – но сейчас, пожалуйста, подсоби. Пусть хоть кто-нибудь знает хоть что-нибудь об этих проклятиях! Я буду перед тобой в долгу, небо. Только встань на ее сторону. Хорошо? Когда Берти ушел, Ладислава рыбкой нырнула обратно в кровать. М-м-м, какое удовольствие: на прохладные простыни теплым телом, и свернуться, педантично везде подоткнуть, сжать пальцы и греться – горячая печка в большом одеяльном царстве, огонек уюта в шелковых горах постели… Где там книжка? Обожаю! …И да! Он снова позвал с собой! Боги-хранители! СПАСИБО! * * * Когда Берти шел прочь по коридору, он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как странно топорщится одна из оконных портьер. Топорщится по форме человека. И, если приглядеться, то внизу под тканью даже виден кусок черного модного ботинка. Сыщик скрылся в лестничной шахте. Портьера отдернулась. – Кар-р! – ворон засмеялся над ребяческой выходкой хозяина. Морган Гарвус брезгливо смахнул с плеча паутину: за шторой давненько не мыли. Потом пожал плечами: – Ну а что, надо было расшаркиваться и объясняться с ним, что ли? Как видишь, первая попытка найти союзника обернулась для этого союзника, кхм, внеплановым отпуском. – Кар-р-р, – с сомнением протянул ворон. – Совпадение или нет – а рыжий пусть гуляет, – отрезал Морган. – Кар-р-ааа-аха-ха! – глумливо зашелся карканьем Кори, и Морган раздосадованно щелкнул его по клюву. Потом доктор пошел вперед по коридору и наугад толкнул одну из дверей. Он знал, что в Хромой башне свободны все спальни, кроме двух, поэтому решил сегодня заночевать здесь – всяко удобнее, чем в коридоре на лавке. Поближе к Фрэнсису. И подальше от Пряничного домика. Чутье подсказывало, что так будет лучше. * * * Примерно через полчаса в Хромой башне появился еще один посетитель. О да! Сегодня этот замковый корпус был куда популярнее, чем прежде. Переживал высокий сезон. Теперь по густому ворсистому ковру бесшумно шла сама леди-ректор. Палитра спален ждала ее впереди. В спальне номер один царило спокойствие. Незваный Морган Гарвус внутри нее спал, плотно завесив кровать балдахином и уткнувшись небритой щекой в подушку. В следующей комнате жила интрига. Ладислава Найт, животом подмяв одеяло, беззаботно махала ногами, нимало не смущаясь кровавых деяний убийцы, вошедшего в самый раж, – герои книжки как раз лишались еще одного коллеги, ух! В руке адептка машинально крутила длинный пузырек с ловкучим зельем. Тисса, кстати, не пришла ночевать – и Найт малодушно радовалась. Последняя спальня – Фрэнсиса – представляла собой поле для эксперимента. Здесь происходило нечто среднее между спиритическим сеансом и медитацией. Фрэнсис сидел перед трюмо. И бесстрастно смотрел на золотую тварь, отражавшуюся По Ту Сторону. Демон ревел и золотыми когтями в гневе полосовал грудину Винтервилля изнутри, заставляя щиты мерцать… Он задирал свою неясную морду – лишь выделялись два огненных глаза, – он выл, бесновался и изо всех сил пытался расцарапать зеркало с изнанки. У него не получалось, хотя изредка золотой коготь оставлял настоящий, действительный штришок на амальгаме… Видя это, демон торжествовал и начинал царапать с удвоенной силой. А Винтервилль пытался вести допрос – но совершенно безрезультатно. Вчера Фрэнсис впервые не помнил ничего с момента смены ипостаси. Раньше он всегда как будто «смотрел» глазами демона на происходящее. Но вчера лишь полная темнота: он очнулся уже в комнате, полуобратившийся обратно, запутавшийся в крыльях, ничего не понимающий. Про птицу иррин близнец узнал утром от Тиссы. Еще был неясен сам момент срыва. Пощечина от сестры – это неприятно, но вполне терпимо, учитывая, что Морган на спецкурсе позволял себе куда худшее рукоприкладство. Виноват ли поцелуй с Ладиславой? Да нет, непохоже… Может, это связано с зельем от доктора Гарвуса, которое тот оставил ему с запиской? Есть шанс, что Фрэнсис так расслабился из-за тишины, вызванной эликсиром, что сам непроизвольно опустил щиты. А коварный демон на самом деле все это время был дееспособен, но ждал максимально напряженного момента… Чтобы что? Заглушив мысли хозяина, испугать двух девчонок и убить бедную птицу? Это его великий план? Что вообще ему надо, этому золотому?! Фрэнсис хотел выяснить это до того, как обсуждать случившееся с Морганом, Тиссой и, может быть, Ладиславой. Но демон в зеркале упорно не шел на диалог, лишь оставлял эти д’гарровы царапины. В дверь постучались. Близнец быстро накинул на трюмо покрывало. Затем открыл дверь и удивленно посмотрел на леди-ректора. – Позволите? – спросила эльфийка. Фрэнсис, конечно, позволил. Следующие пятнадцать минут Элайяна распиналась о том, что Винтервилль не виноват, что такое могло случиться с каждым, и подробно расспрашивала: что чувствовал Фрэнсис до того, как демон вырвался на свободу? Как он считает, что спровоцировало вспышку? Винтервилль отделывался общими фразами, и леди-ректор быстро поняла: ей тут не рады. – Ну ладно, – вздохнула она. – Я оставлю вас. Пожалуйста, не мучайте себя. Все бывает. Постарайтесь расслабиться и отвлечься. Эльфийка подошла к окну и распахнула его – с первого же раза попав на море. Потом положила на журнальный столик мешочек с чаем: – Это очень хорошие успокаивающие травки. Выпейте их, Фрэнсис, и ложитесь спать, – посоветовала она перед уходом. Винтервиль так и сделал. Ночью ему снились кошмары, в которых Фрэнсис по очереди убивал всех важных ему людей… В середине ночи он не выдержал и проснулся: неясно, то ли от сюжета очередного ужаса, то ли от того, что тело его вдруг начало трансформироваться, заливаясь золотом, обрастая крыльями. – Д’гарр! – тихо ахнул Фрэнсис. – Опять?! И тотчас его человеческое сознание померкло. Да. Опять. * * * В три часа после полуночи замотанная в плащ фигура поднялась на Башню Алого Ордена. Фигура подошла к парапету, оглядела владения Бури – предсказуемо темные, ни огонька, ведь все отсыпаются после позавчерашнего праздника, – потом встала в центре площадки, положила под ногами раскрытую тетрадь – старческие записки, очень полезные, – и вскинула руки к небу. На запястьях сверкнули два маг-браслета, готовые к чарам. Нараспев, гортанным и тихим голосом, фигура начала читать заклинания из тетради. Это был весьма специфический набор ворожбы: заклятия максимально энергоемкие, не дающие видимого эффекта и направленные строго на остров. Дразнящие остров. Смена направления ветра. Раскрас озер под зеркала – и тотчас разбивание зеркал. Загустение дыма в кипящих скалах. Немота деревьев. Маг на крыше как будто дергал остров-рысь за кисточки на ушах, щелкал его по носу, теребил, щекотал, всячески обращал на себя внимание: смотри, я колдую! Колдую, смотри! На тебе еще формулой! На плетением по зубам! Нравится тебе, Этерна?.. Этерне не нравилось. Браслеты фигуры уже опустели, когда по острову пробежал тихий вздох – пригнулась трава, загудели деревья, – и тотчас море, тяжелое и угрюмое, поплыло прочь от берега. Снова начался отлив. Фигура увидела это со смотровой площадки. Удовлетворенно кивнула, потерла ладони, подняла дневник и быстро пошла по лестнице вниз. Сегодня должно получиться. * * * Первокурсница Хейли Хани никак не могла уснуть. Ну и что, что три часа ночи. Красотка Дита, ее соседка, уже храпела, как маленький горный тролль, но Хани сидела у окна и мечтательно вздыхала. Ах Морган Гарвус!.. Первокурсницы жили высоко в Башне Зеленых Лужаек, из окна было видно море. Вдруг Хани поняла: отлив. Как странно! Что это с островом? Девушку тотчас осенило: а ведь это отличный повод для разговора с доктором Морганом! Прийти к нему, постучаться, доложить о морском беспорядке. Может, он потребует доказательств. Может, они вместе пойдут на пляж. Тогда вредный Хлодерик Роу завтра убедится, что Хейли – не трусиха! Хани надела платье, набросила плащ, сапоги, старательно прихорошилась и выскользнула за дверь. Через десять минут она вышла в Большой Фонтанный Двор. Окна в доме Моргана были темные. Хани облизнула губы, выпрямила спину, подошла к крыльцу и уже хотела постучаться, как вдруг… Странная тишина залила мироздание. Странная, дурманом морочащая тишина. Мир поплыл темными красками, рыдающими потоками на стекле вечности, нисходящей музыкой сфер. В этот долгий и звонкий гул лейтмотивом вмешался рык. Тихий, пробирающий до самого сердца. Полный ненависти. Исходящий, кажется, откуда-то из другой вселенной. Хейли Хани как-то сразу поняла – это конец. Действительно конец. Но она все же обернулась. Последнее, что Хейли увидела в своей жизни, – это два ввалившихся потусторонних глаза. Последнее, что сделала, – постаралась оттолкнуть убийцу. 23. Не. Случилось. Ничего. Страшного Ментальная магия позволяет внушить другим людям некие образы. В зависимости от личной силы колдуна эти образы могут продержаться в голове клиента от пары минут до года, после чего незаметно растворятся. Маги-менталисты не умеют читать чужие мысли. Из учебника «Типы колдовства» – А у тебя здесь уютно! Тисса, облокотившись о высокий подоконник, попивала кофе из дымящейся глиняной чашки. За темным окном было царство листвы под кодовым именем «друд». Хлестовски жил в доме на дереве – в крохотной Риторической Роще. – Очень даже уютно, – вскинула брови Винтервилль, оглядываясь на птенца. Стэн ничего не ответил. Он сидел на кухонном столе в жестяной коробке из-под печенья, укутанный ворохом рваных салфеток: будто король в белоснежной мантии из меха. Суровый, непреклонный, уже утомленный престолом. Янтарные глаза Хлестовски то и дело заболачивались дремой. Он клевал носом – в прямом смысле слова, – роняя розовый клювик вперед и тотчас суматошно выпрямляясь с писком. Всю ночь Тисса с ним говорила. Всю ночь. Стэн не выспался. Стэн страдал. И сострадал тоже – а потому терпел. Винтервилльский театр одного актера начался еще по дороге в избушку как очередная просьба о прощении. Затем эта просьба как-то органично вылилась в рассказ Тиссы о своей жизни. Не столь фактологический, сколь эмоциональный. И хотя Стэн не считал себя знатоком человеческой психологии, он понял – этой пигалице надо высказаться. Очень надо. Поэтому он честно слушал ее, подбадривая бодрым писком, а в какой-то момент запищал пронзительно, от ужаса, когда понял, чья Тисса дочь. Неясно было: то ли Тис не знала, что Стэн-птенец сохранил свой разум, то ли вельможно проигнорировала этот факт, но инкогнито свое она раскрыла. Услышав о Его Высокопреосвященстве – это откровение венчало ночь, как корона, – Стэн затрепыхался в коробочке с натуральным желанием – разбить башку о жестяную стенку. Ты зачем, неразумная, поселилась со мной? Меня ж за такое – на дыбу! Но Тисса не поняла всей глубины душевных страданий совенка. Решив, что он голоден, она с готовностью пошла на поиски пропитания. Недалеко: всего-то вышла на крылечко, ловко вскарабкалась по шишкастой ветке друда и затаилась в ожидании гусеницы, сверчка или Какие-Там-Деликатесы-Дарит-Древо. Мир был безмятежен и тих. Роща – таинственна и лохмата. Близился рассвет: тугая тьма острова набиралась света – солнца не было, с такими-то тучами, – но горькие краски стали медленно выцветать. Тиссе показалось, что роща будто плесневеет – сообразно тому, как темные стволы друдов насыщались серебристо-белыми оттенками. Тиссе нравился этот эффект. Пару минут она наслаждалась покоем и непривычно сладким одиночеством. Потом, решив сменить тактику, азартно заковырялась в коре наманикюренными пальчиками. Со своей трепещущей добычей близняшка вернулась в дом. Ошпарила заговоренным кипятком бордовых гусениц и осторожно выложила их на блюдце перед Стэном. – Угощайся! – сказала Тисса. Окно за ее спиной окончательно просветлело. Утро пришло. – Пип, – воспротивился Хлестовски, глядя на неаппетитных обваренных гусениц. – В свежих мог быть яд, а так – нейтрализован. – Пи-и-и-ип. – Ешь, кому сказала! Крохотное сердечко совенка екнуло, и, в ужасе косясь на адептку, он все-таки проглотил первую гусеницу. Ишь… Тисса тотчас умилилась с характерным «о-о-о-о!». – А знаешь, мастер Хлестовски, – улыбнулась Винтервилль, макая печенюшку в кофе. – Должна признать, что даже по столичным меркам ты весьма очарователен. Во всяком случае, в виде совы. Хотя, судя по интерьеру… – она огляделась, – …набору книг и настольным играм – как человек ты тоже очень даже. Жаль, что я не ходила к тебе на предмет. Возьмешь меня в ученицы, когда… м-м-м… выздоровеешь? Стэн польщенно кудахтнул и важно кивнул. Они позавтракали, чинно сидя друг напротив друга: Тис на лавке, Стэн на столе. В принципе, бордовые трупики оказались не так уж дурны. Близняшка собралась уходить. – Хочу погулять. Потом в Бурю. Взять тебя с собой? – спросила она. Стэн выразил некоторое сомнение на этот счет. После небольшой серии игры в «угадайку» Тисса поняла: Хлестовски хочет остаться дома. – Тогда я приду покормить тебя днем, – решила она. – Ты ведь сам не можешь? Стэн согласился: он не мог. Он скатился до стадии очень молодого птенца, даже ходить пока особо не получалось. И долго держать голову. В основном ему хотелось спать. И чтобы чесали. Тисса выскользнула за дверь, ловко спустилась по веревочной лесенке. Ее ботинки тотчас намокли в высокой росистой траве. После бессонной ночи Тисса, любительница неги и долгого отдыха, чувствовала какое-то лихорадочное возбуждение. Так странно. Кажется, забота о цыпленке… в смысле совенке, – это как раз то, что ей сейчас нужно. Винтервилль вспомнила, как в детстве, в школе, им с одноклассниками выдавали яйцо на неделю с требованием за ним ухаживать, как за живым. Яйцо Тиссы тогда разбилось в первый же день, но Фрэнсис великодушно предложил поменяться. Так она дошла до конца испытания, получив пятерку. Фрэнс. Надо с ним помириться. Может, она не совсем права, когда пытается его контролировать. Неужели он не понимает, что она просто хочет как лучше? Видимо, разумнее сделать шаг в сторону – и не давить догматикой. И, наверное, нужно научиться разделять свою недостижимую «проповедную мечту», обиду на отца – и брата… Постараться не винить Фрэнсиса за то, что ему дано то, что не дано ей. Решено: Тисса сходит сейчас в деревню, купит свежей выпечки Фрэнсису и Ладиславе и попросит у обоих прощения. Точно. Да здравствуют совята-антидепрессанты! Но план провалился. Тисса была уже почти в Топкой Луговине, когда со стороны академии донесся звон колоколов. Не такой, каким приветствуют новый день. А такой, каким бьют тревогу. Там, в Большом Фонтанном Дворе, нашли Хейли Хани. * * * Тело обнаружила астрологиня – молодая госпожа Фрея Галли. Та, с которой гулял Хьюго-артефактор, и чьи умопомрачительные внешние данные шли в комплекте с поистине девичьим нравом. И некоей – легчайшей, а все ж – недальновидностью. Фрея вышла на пробежку – надо же как-то поддерживать форму – и наткнулась на труп в половине шестого утра. Сначала она завизжала, пронзительно. Но это не возымело желаемого эффекта: мало ли какая банши беснуется в лесу? Академия продолжала спать. Тогда Фрея сменила направление бега: с горизонтали – в вертикаль, очень хорошеньким ураганом пронесшись по сто одной винтовой лестнице (ух, квадрицепсы; ягодицы – ух!). Ворвавшись в звонницу, госпожа Галли провыла Заклятие Буревестника – и колокола, беснуясь, обрывая цепи, обдали остров таким смятенным боем, какого на Этерне не слышали много лет. Так почему же «недальновидность»?.. Потому что адепты и преподаватели, подорванные тревогой, подлетели в кроватях одновременно. Но к студентам Фонтанный Двор был ближе. Шума не миновать. * * * Под оглушающий звон, от которого академия тряслась, грозясь развалиться, Ладислава выбежала из спальни. На щеке у нее красовался отпечаток книжного корешка. Найт заколотила в дверь напротив: – Тревога, Фрэнсис! Подъем! – Не жди меня. Беги. Найт заколебалась. Потом рванула прочь. В конце коридора ее чуть не сшибло резко открывшейся дверью. – Доктор Морган?.. Что вы тут делаете?! – обалдела Лади, глядя на всклокоченного профессора. Тот не удостоил ее ответом, молча рванув по лестнице вперед, да так лихо – перепрыгивая три ступени. Во двор они вылетели одновременно. Там горела рассветно-пижамная, контрастная паника. Первые ряды адептов пятились, невнятно мыча от ужаса, галерка давила на них: «Что там, что?!» Тяжелый туман, вьющийся кольцами, будто предвечный змей, знак бесконечности, изо всех сил скрывал детали. Но даже его сострадательной белизны, мягких рук последнего наблюдателя не хватало, чтоб спрятать все. Вслед за Морганом, рассекшим толпу, как ростра – море, Ладислава выбилась вперед. И остолбенела, за неимением шапки стянув с головы ночной колпак… Морган раскинул руки по сторонам. Из его пальцев вырвались туманные ленты – будто жандармские – и кругом обвели площадку. «НЕ ПЕРЕСЕКАЙ ЧЕРТУ» – зависли в воздухе черно-желтые буквы. – А Фрэнсис так и не вышел из спальни. Не удивился тревоге, – тихо сказала Найт куда-то в лопатки Гарвуса. Ей очень надо было этим поделиться. Не то чтобы новость, вообще не радость, но… Некоторые вещи надо говорить вслух – иначе они просто выжгут душу. Гарвус обернулся. Во взгляде его было многое, но сплошь непечатное. С противоположной стороны двора примчались – почти наперегонки – Берти с веслом от лодки и госпожа Клыккер верхом на лошади. Из-под арки вывернула Элайяна в мантии, наброшенной, видимо, прямо на пеньюар. Увидев, что творится, леди-ректор судорожно вздохнула. Потом прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Волны страха, шквалы вопросов, гребни плача и косохлест возмущений – адептово море бурлило в Буре. Голден-Халла присел на корточки у границы, созданной Морганом. Сыщик открытыми ладонями ударил в брусчатку и пропел короткую Формулу Потаенности. Тотчас туман разросся, разбух, как будто наполненный большей влагой – возможно, чужими слезами? – и полностью спрятал то, что было некогда студенткой. Госпожа Клыккер звучно сплюнула: – Надо звать жандармов с материка. Адепты заголосили с новыми силами. Подбежали другие преподаватели. Леди-ректор открыла глаза. – Нет, – жестко сказала она. – Никаких жандармов. Все умолкли без всякой магии – от удивления. – Власти перевернут академию вверх дном. Не смысля ничего ни в магии, ни в учебном процессе, они перечеркнут эту осень крестом, и Бурю можно будет смело закрывать. У каждого адепта останется травма, недополученные знания, возможно – проблемы с законом, мало ли что у вас раскопают? К тому же до приезда жандармов – а это вряд ли займет меньше двух суток – пришлось бы оставить сцену преступления нетронутой… – ЭЛАЙЯНА! – неверяще гаркнула госпожа Клыккер. – Произошло убийство! Его надо расследовать! – Скорее всего, это не убийство, а несчастный случай. Даже на первый взгляд видно: на студентку напал зверь, не человек. Я, кстати, отмечала в своем ежегодном докладе возросшую активность вервольфов в лесах Этерны… Ладислава вдруг почуяла неладное. Леди-ректор говорила так плавно, нежно, нараспев… И руки ее, сложенные на груди, слегка шевелились: она нажимала пальцами на локти, будто играла на фортепиано. Все как-то быстро успокаивались, соглашаясь, и Ладислава тоже чувствовала подспудное умиротворение. Найт быстро глянула на Берти. Пальцы сыщика были скрещены: мизинцы и безымянные, ладонь на ладони. Лади сделала так же и с облегчением поняла: ее отпускает морок… Между тем леди-ректор закончила свой увещевательный монолог: – Но расследование, конечно же, будет. И хвала небесам, что у нас преподает один из лучших детективов королевства. Сотня чуть плывущих взглядов обратились к Голден-Халле. Берти молча кивнул. – А теперь возвращайтесь в академию и занимайтесь своими делами. Не случилось. Ничего. Страшного, – снова странным тоном сказала Элайяна. Но Найт продолжала держать пальцы скрещенными, и она знала: случилось. Еще как случилось. Ошалелые студенты, развернувшись, вереницей потянулись к Буре. Найт рванула впереди всех, обратно в Хромую башню: Фрэнсис так и не вышел. * * * Во дворе остались только леди-ректор и Берти. Элайяна задрала рукава и болезненно зашипела, увидев, как истощились ее браслеты. – Теряешь хватку? – Берти вскинул брови. – Раньше и пятьсот человек отменталить умела, сегодня устала от сотни. – Ты представляешь, какую дозу мне пришлось им вкачать? – вздохнула Элайяна. Берти подлез под защитной лентой и, взбивая туман ладонью, двинулся к телу. – Стоп, – велела эльфийка. – Что ты делаешь? – Хм. Приступаю к работе? – обернулся сыщик. – Не надо. Я сказала о расследовании только для них: это была удачная ниточка для Полотна Заблуждений. Ты свободен. – Да, конечно, пусть все умирают один за другим, у нас их много, вообще не жалко, – скороговоркой пробормотал Голден-Халла, на колени опускаясь среди тумана. Тот поглотил его по самую макушку. – Берти! Ты не будешь это расследовать, ясно? Туман безмолвствовал. – Я же сказала: несчастный случай. Вервольфы… Берти вдруг вынырнул, выпрямившись во весь рост. – Ты меня совсем за дурака держишь? – сощурился он. – Очевидно, что ты не хочешь, чтобы я раскрывал дело, потому что у тебя есть твердая уверенность в том, кто это сделал. – Предположим, ты прав. Я знаю, кто убил… – Не знаешь, а думаешь, что знаешь. Поэтому уйди и не мешай мне делать мою работу, Эл! Элайяна вдруг заметила, что Берти держит что-то в руках – что-то, что поднял в тумане и завернул в платок. – Что это? – Тайна следствия. – Берти. Я все еще не хочу, чтобы ты вмеши… Сыщик вдруг сплел быструю вязь, и рот эльфийки заткнул розовый бутон на манер кляпа. – Не хочешь, чтобы вмешивался я? Вызывай жандармов. Человек погиб, уже даже не иррин. Я понимаю, что ты готова на многое ради академии и своих подопечных, но какие-то границы быть должны. Хейли Хани заслуживает правды. Элайяна вытащила цветок и отбросила в сторону. Несколько мгновений они с сыщиком молча смотрели друг на друга. – Кажется, все вышло из-под контроля, – наконец вздохнула эльфийка. – Ага. Вижу. 24. Помощница детектива В Академии Буре нет факультетов. Только двенадцать кафедр, к которым приписаны преподаватели. Студенты составляют себе учебную программу, ориентируясь на свои интересы и очки, которые могут заработать на тех или иных занятиях. На третьем курсе они выбирают основную специализацию и наставника. Из устава Академии Бури Ладислава решительно постучалась в спальню номер двенадцать. Ответа не последовало. – Фрэнсис, открой, пожалуйста. С той стороны раздался странный рык и тотчас – звон разбитого стекла. Ладислава ругнулась. Встала в подготовительную маг-стойку, оплела правый локоть левым, дважды веером закрыла пальцы, собрала их в кулак и ударом выбросила руку вперед – эдакий колдунско-боксерский приемчик. «Если в запертом помещении происходит что-то, что предположительно несет угрозу жизни и здоровью человека, вы имеете право сломать дверь», – учили в жандармском корпусе. – Baersta, poor, ta seden! Раздался громкий хлопок, браслеты Лади завибрировали и полностью потухли – ай, жмых, перестаралась! – а латунные петли, поколебавшись и будто переглянувшись, осыпались трухой. Дверь заволокло черным дымом, после чего деревянное полотно, оставшееся без опоры, обреченно упало внутрь – со скрипом в начале и грохотом в конце. Найт закашлялась от едкого смрада – побочного эффекта заклятия от первогодки – и, одной рукой схватившись за косяк, шагнула в мглистое царство спальни. – Фрэнсис! – Лади, не подходи, – голос у Винтервилля был странный, будто двоился. Найт, пригнувшись – внизу дыма меньше, упрямо шагнула вперед. Сфокусировала слезящиеся глаза на кровати. Фрэнсис сидел по центру, обхватив поджатые колени и уткнувшись в них лбом. Руки его были залиты засохшей кровью. Судя по бурым отпечаткам на балдахине, он пытался вытереться о него. Почувствовав взгляд подруги, Винтервилль резко поднял голову, и Ладислава отшатнулась. Глаза у юноши были будто из расплавленного металла. И вокруг рта – багровые пятна. – Твою ж едрыть свеколкой… – пробормотала Ладислава, в бессилии опираясь на отвернутое трюмо. – Я же сказал: держись от меня подальше, – вновь двоезвучно прохрипел юноша. – Тебе позвать Моргана? – Найт осеклась, когда осознала, что две странные золотые штуки, торчащие за спиной у Фрэнсиса – это не узор, украшающий стену… А костяное основание сложенных крыльев. – Не надо. Я опасен, Лади! Никто – даже не вздумайте приближаться! Оставьте меня в покое! Крылья за спиной юноши начали медленно разворачиваться. Найт успокаивающе подняла вверх раскрытые ладони. Тише-тише… Тише, хороший мой, не волнуйся. – Я просто хотела сказать, что леди-ректор за тебя вступилась. Она одурманила студентов насчет убийства, и на тебя никто не будет нападать, и на данный момент ты в полной безопасности… – Я – да. НО НЕ ВЫ! Крылья раскрылись до конца – мощные, покрытые перьями, сделанными будто из блестящей фольги, острые на концах, как стрелы. Одно из них продырявило пейзаж Минакора, висевший на стене, другое пришпилило штору к карнизу. – Фрэнсис… – ахнула Ладислава, и тот, оглянувшись через плечо, вдруг зарычал не своим голосом и сложил руки в какую-ту формулу. Найт попятилась – вот теперь испугавшись, – но выкрикнутое Фрэнсисом заклинание лишь заставило ее ускользнуть прочь в коридор. Точно так же, как заклинание ректора в свое время выставило короля ундов из Трапезной. Найт спиной врезалась уже в свою дверь. Фрэнсис встал, прикрываясь подушкой, и медленно пошел вперед. В золотых глазах не читалось никаких эмоций. Вообще. Мертвые очи. Крылья, тянущиеся за юношей, будто сеть рыболова, сносили с поверхностей тетради, парфюмы, кубки, награды… Лади сглотнула и, не отводя от Винтервилля взгляда, постаралась нашарить дверную ручку у себя за спиной. Доберусь до окна – на карниз – на дерево – вниз. Он застрянет в проеме – с таким-то размахом… Д’гарр, как же это красиво… Но Фрэнсис не стал нападать. Он молча поднял свою дверь, поставил ее обратно, буркнул заговор – и в щелях сбоку засияли новенькие, алые и чуть мерцающие петли. А потом вся дверь покрылась переливающейся карминной сетью – охранное заклинание. Лади потрясла головой, приходя в себя, и пощупала затылок – ага, уже две шишки, рядочком. Везет мне на близнецов тут и там. – Ты не ударилась? – тихо спросили из-за намагниченной двери, когда Найт уже и не надеялась на общение. – Ударилась. – Прости. Пауза. – Кого я убил? – Хейли Хани. – Боги-хранители… Невнятный шепот – и сеть на двери стала гораздо толще. – Лади, уходи из башни. Не ночуй здесь. Не надо. Я себя не контролирую. Вообще. – Ну… ты же меня не убил. – Да уж, вот это достижение, – горький смешок. Удаляющиеся шаги и снова грохот падающих – ох крылья – предметов. Ладислава еще немного посидела, пялясь на закрытую дверь. Потом пошла в свою комнату. Когда Найт была маленькой, ее мама, уроженка далекого Острова Злого Горизонта, рассказывала ей древние сказки Западных Пределов о златокрылых обитателях неба из других миров, которые иногда проваливаются в Лайонассу. Тогда Ладислава не задавала вопросов. Но теперь… С каких пор ангелы жрут людей, интересно? * * * Ментальная магия леди-ректора была сильна. За завтраком никто не обсуждал случившееся, а если Найт сама поднимала тему, то адепты с готовностью ужасались, начинали жалеть Хейли, но в итоге неизменно приходили к одной и той же мысли: «Не произошло. Ничего. Страшного». Говоря таким тоном, будто они и не люди вовсе… Лади не стала есть. С грохотом отодвинула стул и ушла. * * * Во второй половине дня был семинар по Маг-Ботанике. Хрустальные оранжереи, уютно прикорнувшие меж холмов, исходили паром: сто одна лягушка-грельщица внутри раздувала щеки и квакала, нагоняя тепло и влагу. Гигантские папоротники закрывали стеклянные домики, будто пряча их от любопытных глаз. Серый свет боязливого солнца множился на кристальных гранях и распадался на море отблесков, танцующих, как чешуя. Найт повесила накидку-шэппар на крючок в форме клевера, взяла из корзины фартук и пошла к своему месту. Старенький профессор Ранкинс, сидя на перевернутом ведре, вел практическое занятие по мшистым летунцам. – Измельчите хризолит и найдите цветок буресоки с нераскрытым бутоном. Склонитесь к нему осторожно, чтоб не спугнуть, заворожить дыханием, и втирайте каменную пыльцу в почву. Вы увидите, как по стеблю поднимается сияние. Как только оно дойдет доверху, хлопните по горшку… Вдруг заявилась Тисса. Вообще-то пятикурснице нечего было делать на семинаре для первогодок. Любой другой преподаватель сразу же выгнал бы Тиссу де Винтервилль. Но старенький профессор Ранкинс был знаменит тем, что порвал учебный журнал на компост и редко запоминал студентов. Поэтому Тисса уверенно зашла в теплицу и с милой, но не терпящей возражений улыбкой приказала Хлодерику Роу, стоявшему рядом с Лади, уступить ей место. – А ну сгинул! – шепотом бросила она, и Хлодерик, сглотнув, так и сделал. Тисса встала за рабочий стол и наспех завязала фартук. Не глядя, что делает, близняшка щедро сыпанула пыльцу на опытный образец и деловито зашептала на ухо соседке: – Слушай, Ладислава. А что случилось на рассвете? Меня не было здесь, и кого ни спрошу – ответ один… – Ничего. Страшного. Не произошло, – невыразительным тоном зомби закончила Найт. Тисса вытаращилась на нее, как козодой. – Да чтоб вас!.. – она экспрессивно хлопнула по горшку. Бутон тотчас раскрылся, из него вылетел недозревший протолетунец – микроогурчик с двумя стрекозиными крыльями. Он шарахнулся от Тиссы, врезался в лоб Ладиславе и с громким безмозглым жужжанием пошел на таран теплицы. Шмяк. Тисса побыстрей придвинула к себе кадку с новым цветком, пока лектор не заметил утраты. И подозрительно уставилась на Ладиславу, хмыкнувшую слишком живо для «зомбаря». – Шучу, – вздохнула Найт. – Неужели леди-ректор, Морган и Фрэнсис не сказали тебе, что тут было? – Сказали б – я б не пошла к тебе, дорогуша. – М-м. И я тебя люблю, Тисса. Хорошо. Я расскажу, почему все странные и как крылато золотится наследник Винтервиллей… Близняшка побледнела. – …Но в ответ хочу знать, где Фрэнсис набрал столько гнева и перьев. – По рукам, – согласилась Тисса. Если она в курсе, кто мы, все равно особо нечего терять. Может, так она легче простит меня за Стэна. Ладислава коротко рассказала о случившемся утром. Тисса выслушала молча, только руки у нее тряслись все сильней и сильней. – Теперь ты, – сказала Лади. – У меня долгая история. Давай после лекции. – Хотя бы аванс, Тисса. Чтобы я знала – ты и дальше расскажешь. – Мы с тобой прям подружки года, я смотрю? – хмыкнула Винтервилль, поправляя очки. – Ладно. Так. Ну, Фрэнсис в некотором роде проклят. Сердце Ладиславы забилось сильнее. – Фактически он спрятал внутри себя сущность, которая пыталась убить меня и еще несколько десятков человек. Хотел «потушить» ее своим телом, но эта штука не сожгла его, а, хм, адаптировалась. – То есть он пожертвовал собой? – Ага. Хотя я его об этом не просила, если что! – О да, это я уже слышала. На скале, в ходе твоей прелестной истерики. Тисса поморщилась. Потом выпустила на волю нового летунца, на сей раз нормального, дозревшего, и шепнула ему команду: «Свети». Летунцы умели выполнять простейшие задания: давать немного света, следить за объектом, не отводя фасетчатых глаз, жужжать и, потирая кремниевыми крылышками, создавать искру. – Давай я начну с другого, – прикинула Тисса. – Этим летом в столице я дважды в неделю переодевалась в мужской костюм, клеила усы и шла в Сад Жаворонка – у меня там были в некотором роде свидания… – Что?! – воскликнула Найт, ожидавшая чего угодно, но не этого. – Тихо ты! – Тисса пнула ее в бок, но поздно: профессор Ранкинс заметил «болтушек». – АГ-ГА! – триумфально возопил он, ковыляя к девушкам. Вообще Ранкинс был добродушен и глуховат, и оттого лишь особо злорадствовал, если все же ловил кого-то на разговорах. – Вы, – крючковатый палец на Лади, – удаляетесь с урока немедленно! – Лучше меня удалите, – крикнула ему в волосатое ухо Тисса, которой маг-ботаника была не пришей кобыле хвост. – Плохо вы понимаете суть наказаний! – заскрипел профессор. – Вы, напротив, создадите двойной объем летунцов, раз так хотите на волю… Попытка «сторговаться» с мастером не привела к успеху, и Ладислава с сожалением покинула теплицу. Впрочем, накидывая шэппар, она вспомнила: большинство вещей в жизни, даже неприятностей, происходят вовремя – надо только глянуть под нужным углом. На эту чудесную мысль Ладиславу навела стеклянная стена, сквозь которую было видно знакомый рыжий профиль вдалеке. Это мастер Берти куда-то пружинисто шел по холмам. Лади распахнула дверь, звякнувшую осколочным ловцом ветра, и рванула догонять сыщика, резво перепрыгивая лужи, затянутые корочкой льда. – Ых. Надо было ее оставить, прыткую такую… – озадаченно нахмурился мастер Ранкинс. И придвинул Тиссе, вокруг которой и так жужжали три летунца, еще пять горшков для работы. – Ну класс, – уныло буркнула Винтервилль. * * * Увидев бегущую к нему адептку, сыщик остановился. Он замер на маковке холма, поросшего высокой травой – некогда зеленой, а теперь темно-желтой, будто пшеница Тернасса. Солнечные пятна – блеклые, как водой разведенные, – хаотично шарили по полю, повинуясь движению неба: маг-светильники ищеек, устроивших портовую облаву, не иначе. Пес детектива сидел в траве, медитативно зажмурившись против хлесткого ветра. – Вы будете расследовать дело Хейли? – с ходу спросила Найт, поднимаясь на холм, руками раздвигая высокие шуршащие стебли. – Конечно, – Берти улыбнулся и склонил голову набок, будто в музее перед любопытным экземпляром. Спрятал руки в карманы клетчатых брюк. Ладислава потемнела лицом. Переступила с ноги на ногу. Шумно выдохнула и неуверенно начала: – А может, не над… – Стоп! – перебил Голден-Халла, мгновенно посуровев. – Не вздумай заканчивать фразу, госпожа адептка! Будь добра, не вступай в клуб защитников убийц. Выплюнь мысль, немедленно, ну! – Просто… – Ладислава мучительно покраснела. – Никаких просто! – отрезал Берти. – Нельзя забить на правосудие только потому, что всем это будет удобно. Не то чтобы я большой фанат истины как таковой – к праху истину, но есть такая штука – человечность, и мне жаль, что в школах преподают религию, а не ее. Она была твоей однокурсницей, Найт. И ее убил НЕ вервольф! Историю Хейли кто-то должен рассказать – рассказать до конца, честно, а не заглушая мысли студентов перезвоном лесных колокольчиков. Просто потому, что это правильно . Это гуманно, сострадательно и честно. Ты понимаешь? Ладислава осторожно кивнула. Кажется, ей высказали то, что хотели сказать кому-то другому. Как будто она подошла к игровому автоматону-«толкачу», и первым же медяком выбила всю сумму, накопленную предыдущим игроком. Гремят, шумят монеты гнева, оглушают. – Просто я знаю, кто убийца, – все-таки твердо закончила Найт. – И дело даже не том, что вы обвините важного для меня человека. А в том, кто за ним стоит. И как только вы докажете его вину, вас просто уберут с дороги! Правосудие, на которое вы надеетесь, все равно не свершится. Я хоть сейчас могу сказать вам, кто виноват, но… Я боюсь, это тупик, мастер Берти. Голден-Халла удивленно вскинул брови. – Ух ты! – воскликнул он с искренним интересом. – Значит, ты посвящена в тайну близнецов? И фамилию их знаешь? И суть проблемы Фрэнсиса? Хм. Неплохо! Я раскопал все это только сегодня: до этого не лез по просьбе Элайяны (не то чтобы она отменила свое требование, но я решил быть плохим мальчиком). Может, ты и про гибель птицы иррин в курсе, а, госпожа Найт? – В курсе. – Прах, да у тебя открыто больше карт, чем у меня. Что, думаешь, не надо лезть? – прищурившись, спросил Берти и склонил голову уже на другую сторону – разминочка-с. Конец его длинного узкого шарфа реял на ветру, как гордый флаг академии. Ладислава пожала плечами, хмурясь: – Я не вижу, чтобы в нашей ситуации был возможен хороший исход следствия, понимаете? Мне всегда говорили: ищи победу без проигравших; избегай проигрыша без победителей. У нас, к сожалению, будет второе. Берти задумчиво покивал головой. – Да ты сама рациональность, – вздохнул он. – Но давай помечтаем. Что, если в убийстве виноват не Фрэнсис? – А кто? – тотчас встрепенулась Ладислава. – Пока не знаю, вот и хочу выяснить. Но все вокруг либо ставят мне палки в колеса, либо пускают слюни беспамятного оптимизма. Однако представь, как было бы здорово доказать, что твой друг – ни при чем… Правосудие для Хейли и чистая совесть Винтервиллей разом – мастерство комбинаторики, м-м-м. – А вы стопроцентно уверены, что это не Фрэнсис? – опешила Ладислава. – Стопроцентно я уверен лишь в том, что жизнь – это счастье и грандиозная удача кучки атомов, сорвавших великий куш и сложившихся в таких чудесных нас, – пробормотал Берти. – Не уверен, нет. Но! Даже если Фрэнсис и участвовал в убийствах (что очень вряд ли), то он был там не единственным чудовищем – прости мне это слово. – Не единственным?! – Ага. И я сомневаюсь, что второе действовало так же бессознательно, как твой дружок. Так что смысл у следствия есть. Причем куда больший, чем обнажить всеобщие страхи, потешить мое эго или еще разок плюнуть на репутацию асеринской церкви. Такие дела. Голден-Халла бодро подмигнул Ладиславе, развернулся и пошел прочь. – Эй! Стойте! – возмутилась девушка, бросаясь следом и хватая его за рукав зеленого замшевого плаща с ярко-желтыми карманами. – Откуда вы знаете, что Фрэнсис был не один? – С такими вопросами, Ладислава, ты рискуешь стать помощницей детектива. Чужаков в секреты не посвящаю. – А ею можно стать? – глаза Найт восторженно загорелись. – Пожалуйста! Я хочу! – Можно, – кивнул сыщик, ждавший этой просьбы. Ибо, во-первых, Найт была отличным источником информации. А во-вторых, он обещал звать ее на «интересности». Ничего интересней расследований Голден-Халла и помыслить не мог. Искренне – не мог. – Только никто не должен знать, что ты мне помогаешь. – Почему? Потому что я бы тоже сам себя убрал с дороги, Найт. Я, конечно, ловко верчусь в жерновах судьбы, но осечки случаются. Лучше б тебе не светиться. – Но ведь секреты – это так здорово, – вслух сказал рыжий и подмигнул. – Итак. Ты серьезно со мной, Ладислава? Жалованье мне платить тебе нечем, предупреждаю. – С вами. С чего начнем? – С говорильни, ясен-красен. С обмена, то бишь, информацией. Уединимся? * * * Первое собрание по Делу Звенящих Колоколов – как косвенно-поэтично назвал его Берти, любитель всему давать имена, – провели в лодочке. В одной из тех двух, что «волк-коза-капуста», на озере у дома Голден-Халлы. Сыщик и адептка отплыли от берега и отпустили весла, позволив лоханке безалаберно качаться на студеной воде среди густого багряного ивняка. Удобная позиция: никто не подслушает, никто не увидит. Берти достал из сумки улики, подобранные в Фонтанном Дворе, и альбом для рисования. Он открыл первую страницу, где была срисована разбитая кладка академии. – Итак, – обстоятельно начал сыщик. – Почему я уверен, что Фрэнсис либо был не один, либо вообще отсутствовал при убийствах. Первое: в Долгую Ночь кто-то разрушил угол здания. Давай представим, что во дворе в тот момент были только иррин, вышедшая погулять, и… Голден-Халла запнулся. Ладислава успела посвятить его в новые для него факты жизни и невезения Фрэнсиса, но сыщик пока не знал, как трактовать всю эту мистерию из области ТММ. – …И демонангел, – выкрутился рыжий. – Скажи, Найт, как эти двое разрушили стену? Иррин бы точно не смогла: она слишком мягкая на ощупь. – Наверное, Фрэнсис не вписался в поворот на лету? – протянула Лади. – У него б тогда переломы были – крыльев, ребер, всего такого. Нет, госпожа адептка. Стену разнесла либо магия, либо кто-то непрошибаемый в стиле горного тролля. Двигаемся дальше. Берти перевернул страницу альбома. Найт вгляделась в рисунок странного следа, отдаленно напоминавшего то ли индюшачий, то ли саламандров… Сбоку сыщик указал масштаб, свидетельствующий о том, что существо, его оставившее, слишком активно кушало манную кашу – выросло просто гигантом. – Я нашел этот отпечаток сегодня на границе двора, под друдом, чьи корни распугали траву, растущую в округе и скрывшую все остальное на пару с брусчаткой. Ладислава, ты видела ноги второй ипостаси Фрэнсиса? – Нет. Сегодня он был только наполовину обратившимся, как я понимаю. – Хм. Ладно, предположим, сын Ноа ходит на куроящериных лапках. Но! Мы знаем, что он летает. Так зачем тогда летучему Фрэнсису идти к жертве пешком? – Наверное, не за чем… – Вот-вот. Теперь улики. Рыжий развернул первый из шелковых платков. Внутри лежал лоскут черной материи. – Обрывок попал под один из камней кладки, выпавших в Долгую Ночь. Это очень похоже на оторванный подол плаща, но плаща паршивого: даже двухтысячелетняя накидка хранителя Карланона, которую демонстрируют паломникам в Храме Откровений, выглядит новее. – Да уж… – Ладислава нахмурилась, осторожно прикасаясь к ткани, буквально рассыпающейся между пальцев. А еще очень грязной, будто над ней поточили угольный карандаш. Однажды в порту они с коллегами нашли мертвеца, замурованного в стены таможни. Его одежда за десятки лет стала как будто прелой, но эта ткань… Сожми сильнее – сотрется в порошок. Между тем Голден-Халла снова перевернул альбом – любит же рисовать, а! – и тотчас развернул второй платочек. На листе были изображены человеческие ладони с частично заштрихованными зонами. В платке ничего не лежало, кроме едва заметной мелкой графитовой пыли – большая часть ее впиталась в шелк, покрыв его мраморными разводами. – Я соскреб это с ладоней нашей жертвы, – пояснил сыщик. – Как ты думаешь, что это? Ладислава всмотрелась и внюхалась. – Вообще это похоже на пепел, – протянула она. – Такой же, как тот, которым испачкали ткань… – Вот и мне так кажется. Откуда он мог появиться на руках Хейли? Ожога у девушки нет. – Она во что-то вляпалась? – Типа того. Ну-ка, следственный эксперимент! Голден-Халла достал из сумки какую-то белую присыпку и вдруг щедро, как из солонки, обсыпал себе всю грудь. Лади ахнула: бедный плащ! – Оттолкни меня! – приказал сыщик, бросаясь на нее с такой лучистой улыбкой, что хотелось, напротив, обнять. Но Ладислава послушно толкнула, чуть не перевернув лодку. Они оба с интересом уставились на руки адептки. Присыпка на них осталась примерно в тех же местах, что пепел – на руках Хейли. Найт еще раз посмотрела на улики: плащ, пепел, таинственный отпечаток. Это вызывало странные ассоциации и, что самое интересное, неожиданный холодок мурашек на затылке… И хотя мурашки свитой ходили у многих, общавшихся с Голден-Халлой, нынешняя дрожь Ладиславы не имела ничего общего с приятным волнением от близости детектива. Нет-нет. Это были отвратительные, липкие, ледяные мурашки. Девушка с сомнением протянула: – Знаете, я тут видела кое-кого, у кого был черный плащ, и пепел вокруг, и куриные ноги. Только есть проблема: этот кто-то предположительно нереален. – Шикарно! – восхитился Берти. – Мой любимый тип твари божьей. И кто же это? – Один из монстров с Хромой башни. И Ладислава быстро рассказала сыщику об островных фольклорных чудовищах. Потом, в связи с этим, о Корпусе загадок. О щите. О потерянных дневниках бывшего ректора Фоскаша и волнении Стэна насчет погоды. Чем дольше она говорила, тем сильнее вытягивалось и без того длинное лицо Голден-Халлы. – Очуметь! – наконец выдохнул он. – Да ты просто сокровище, Найт! Девушка зарделась. – Что, пойдем к Стэну? – спросила она. Голден-Халла озабоченно крякнул. Тут уж пришлось ему делиться информацией: в частности, о новом состоянии мастера Хлестовски. А потом отчаянно уговаривать свою новоявленную помощницу не убивать Тиссу де Винтервилль. – Тебе еще надо выяснить у нее подробности превращения Фрэнсиса, – напомнил рыжий. – Это, кстати, и есть твоя задача на завтра. – И все? – возмутилась Лади. – Пока да. На этом наше первое собрание закончено. Берти подобрал весла и интенсивно погреб к берегу. Ладислава нахмурилась: – А что, если и сегодня ночью кого-то убьют? – Лично я буду только рад – если попробуют убить, – непонятно подмигнул сыщик, первым выпрыгнул из лодки и подал девушке руку. – Только еще раз, Ладислава… Никому не говори о нашем совместном следствии и промежуточных выводах, хорошо? Даже Фрэнсису. – Ладно, – кивнула Найт. 25. Драки и вероятности Делать то, что тебе нравится, с теми, кто тебе нравится, и так, как тебе нравится – вот и весь секрет счастья, пожалуй. Магистр Орлин Млечный Путь встал костью в горле неба. Звезды, невидимые с Этерны, острием прокалывали тучи – и сквозь мрачную толщу последних просачивалась багровая пыль. Тяжелый, угасающе-красный свет. Кровавая мука, оседающая на земле и море. Так на замерзшем острове сегодня выглядел закат. И Морган Гарвус был ему под стать: зол, напряжен и сумрачен, как никогда. Он только что вернулся в Пряничный домик из замка, где его дурацкий адепт, этот Винтервилль, опять отказался с ним разговарить. Упрямый мальчишка. Обвел комнату контуром защитной сетки и огрызался изнутри, как щенок. Морган, конечно, мог разнести защиту в клочья – но зачем? Сетка на двери была меньшей из проблем доктора. – Ну что, Кори? – спросил Гарвус, отпирая дверь в конце своего коридора, спускаясь в подвал, залитый мягким пульсирующим светом. – Все-таки придется отступить? Ворон ахнул-каркнул и вдруг вцепился в ворот преподавательского джемпера, оттаскивая Моргана назад, вверх по лестнице. Тот удивился, но послушался: Кори был старой, мудрой птицей, умнее многих людей. – Кар! – заявил ворон с интонацией «ну и дурак ты!». – Кар-кар-кар! – Я просто хотел все подготовить к возвращению, – кивнул Морган. – А так – согласен: без оберега-защиты идти туда слишком опасно. Жаль, что мы не успели поговорить с Хлестовски. Что ж. Сходим завтра вечером в деревню, отловим себе какого-нибудь рыбака в помощь. А сегодня… – Морган поморщился. – Сегодня нужно постараться выжить. * * * В тот же день, когда совсем стемнело и академия стала медленно погружаться в сон, в Большом Фонтанном Дворе началось шевеление. Это Берти Голден-Халла ставил палатку. Сыщик, насвистывая, вбивал колышки между камней площадки, изредка подталкивая их заклятиями. Штормовые оттяжки хомутом висели у него на шее, как диковинное ожерелье, а верхний брезентовый слой лежал рядом унылой медузой – Берти еще не решил, нужен ли он ему. Открылась дверь Пряничного домика: горе-турист расположился почти что под ней. На порог вышел Морган Гарвус. – Кхм, – сказал Морган, изящно скрещивая руки на груди. – Кхм-кхм, – выразительно. Берти лучезарно улыбнулся: – Простудились, коллега? – и вновь по колышку тук-тук. Белый Доктор скривился в ответ. Он думал, они на «ты» после того вечера в бильярдной, разве нет? А даже если нет, пошел в задницу, придурок, я буду с тобой на «ты». – Ты что делаешь, Берти? – в итоге совсем мрачно заявил Гарвус. – Да вот: люблю смотреть на звезды. Не знаю, есть ли шанс на них с такими тучами, но я всегда был оптимистом. Если нет, хоть свежим воздухом подышу. Морган кивнул, как бы принимая ответ. Запер за собой дверь, сбежал со ступеней и, опершись плечом об окно, стал молча и напряженно смотреть на работу безмятежного сыщика. Его ворон слетел на плац и уверенно проковылял к песику Голден-Халлы (тот лежал и преданно смотрел на хозяина, умостив морду на лапах, только глазками – зырк-зырк). Нависнув над собакой, Кори стал хрипло и убедительно каркать с некоторыми отеческими интонациями. Пес только похрюкивал и зевал, подергивая треугольными ушами, стоявшими торчком, как у степной лисицы. – Берти… – Морган снова подал голос, когда сыщик с одобрительным похмыкиванием оценил поставленную палатку изнутри и принялся разворачивать надувной матрас. – Да? – На что ты, собственно, надеешься? Сыщик, который с любовью феечки-декоратора украшал палатку болотными огоньками в банках, невозмутимо пожал плечами: – На то, что сегодня убийца запланировал очередное нападение. И как всегда, на своей любимой сцене – то есть прямо тут, – присев на корточки, рыжий благодушно похлопал по брусчатке. А потом резко сменил тему: – Как твои занятия с учеником, Морган? Юный Фрэнсис уже познал пытки магией, инструментами и совестью, а что у вас дальше по плану? Ты думал, раскаяние сделает из демона человека? Какие еще есть методы у экспериментальных наук? Белый Доктор уязвленно вскинул пшеничные брови. – Мне кажется, или ты плавно движешься куда-то в сторону обвинений? – холодно сказал он. – Хм. Я думал, я лечу к ним на полной скорости и с развернутым транспарантом. – Берти прискорбно цокнул языком и бросил на Моргана быстрый косой взгляд. Лицо доктора застыло, как погребальная маска. Он резко побелел и порывисто сделал несколько шагов вперед. – Ты ни пепла не понимаешь! – зашипел он, борясь с желанием схватить этого идиота за грудки и хорошенько встряхнуть. – Тычешь пальцем в небо, собирая прахово созвездие инсинуаций! Уходи отсюда немедленно! Я не смогу тебя защитить! – А я что, дама в беде, что ли, чтоб меня защищать? – фыркнул рыжий. – Берти, я серьезно! – Серьезно – это если ты мне все по порядку расскажешь. А остальное – хрень собачья! – взбрыкнул сыщик и тут же виновато покосился на пса: – Прости за такие слова, Арчи. Пес только закатил глаза: да привык я, привык… – Иди домой, Голден-Халла! – рявкнул Морган. – Не пойду! – заупрямился рыжий, вновь заползая под тент и поправляя там свой несчастный матрас. Сволочь самовлюбленная. – Пойдешь! Не то конец твоей палатке! – и Доктор, подойдя вплотную, начал яростно выдергивать колышки. Ткань предсказуемо осела – прямо на голову Берти. Тот, давясь ругательствами и брезентом, вылез наружу. Чтобы увидеть: Морган сложил руки в подготовительную маг-позицию и уже что-то шепчет на стародольнем. Зарычав, сыщик бросился на оппонента – это было быстрее, чем колдовать, – но Гарвус успел первым: синий клуб пламени влетел в палатку, и она весело, по-зимнему затрещала, горя ядреным аквамарином. – Ты охренел, Морган?! – не на шутку рассвирепел Берти и хорошенько, по-портовому врезал Доктору под дых. Тот охнул, делая шаг назад и сгибаясь, и тотчас снова упрямо сплел пальцы. ВШУХ! Над двором повисла Сфера Молчания, надежно отсекая звуки внешнего мира. – Отличная идея: никто не услышит, как ты поплатишься за то, что сжег мою малышку! Она со мной семь лет была, скотина ты бесчувственная! – вспылил Голден-Халла, заново бросаясь на оппонента. Тот не отвечал – хоть и сильный маг, но неженка-человек, Морган пока не успел восстановить дыхание до уровня, благоприятствующего разговорам. Он только уклонялся и отбегал, решая, чем бы таким колдовским огреть сыщика, чтобы все-таки получилось несмертельно. Пес и ворон, по стечению обстоятельств оказавшиеся снаружи Сферы, траурно переглянулись и неодобрительно покачали головами. Голден-Халле надоело бегать за ускользающим мешком для битья. Остановившись, он угрюмо сплел Пощечину Недовольных и запустил веселые красные звезды заклятия в коллегу. Тот легко отразил их; они улетели в упругую Сферу; отразились уже от нее; снова от нее; опять от нее… И теперь сигали туда-сюда, как бешеные мухи, по прихоти геометрии никак не попадая в человека или землю и потому не угасая. – Я ненавижу твое упрямство! – вдруг заорал Гарвус. – Не упрямство, а упорство! – рявкнул Берти в ответ. – Все равно ненавижу! Вскоре к красным звездам добавилось еще несколько таких же мелких, но неприятных маг-оплеух – частично под авторством Моргана, частично – сыщика. Наконец внутри Сферы стало просто невозможно находиться. Бешеные бесконтрольные снаряды создавали эффект настоящей войны, и соперники, переглянувшись, поняли, что слегка перестарались с бытовой заварушкой. – Ложись! – охнул Берти, когда заклятия, склеившиеся друг с другом в один огромный искрящийся ком, полетели на них стремительным и травмоопасным клубком. Свой совет – это лучший совет. Поэтому Берти уже в процессе собственного крика шлепнулся плашмя, прикрыв голову руками. Но Морган, поморщившись, выбросил раскрытые ладони навстречу клубу. Сначала заклятия замедлились, будто увязли в загустевшем воздухе, потом медленно, с пиететом даже, подплыли-таки к Гарвусу и нитка за ниткой всосались в холодные руки мастера. Браслеты мага, и без того заполненные наполовину, практически потускнели: Большая Канва Поглощения всегда жрет много сил из чародея, хотя как было бы здорово, если б, наоборот, она его напитывала!.. – Неплохо! – оценил Берти, уже перевернувшийся и теперь лежащий в позе Курортницы-На-Пляже. За спиной у него, весело треща, догорала палатка. Морган свирепо глянул на сыщика, потом на свои маг-браслеты, на двор кругом… Выругался, щелчком лопнул Сферу Молчания и пошел в свой Пряничный домик. От порога он обернулся: – Ты меня в могилу сведешь, Голден-Халла. – Хм. Моя мама тоже всегда так говорит, – хмыкнул сыщик. – Судя по всему, я хреновый провожатый: она до сих пор здравствует. И ты будешь. Меж тем: какова вероятность нового убийства сегодня? – сощурился он, не спешивший вставать. – Пятьдесят на пятьдесят. Либо будет, либо нет, – отрезал Доктор. И, свистнув ворону, он захлопнул за собой дверь. Свет в домике погас почти сразу. По окнам побежала тонкая сеть охранных заклятий, а по двору – сигнальные лучи, расходящиеся по кругу, будто двор был пирогом, а сигнализация – маршрутом ножа по нему. Берти подполз к пепелищу палатки, уселся на собственную сумку, засунул руки под мышки, чтоб не мерзнуть, и, нахохлившись, сначала впал в медитативное безмыслие, а потом – уснул. * * * Нового убийства не произошло. Голден-Халла очнулся еще до рассвета, от пения птиц-фальстартов, все там же, во дворе. Но уже не сидя, а лежа на боку, с вышитой подушкой «ТММ – Требовательные, Манящие, Мятежные », откуда-то взявшейся под щекой. Сыщик зевнул, метко запулил думочку в открытое окно докторского коттеджа (там что-то зазвенело) и, еле переставляя одеревенелые ноги, стал патрулировать двор, наматывая круги по периметру и сжимая храпящего пса в руках. Когда главный корпус академии ожил – забегали уютницы, запахло горячим хлебом, – Голден-Халла с чувством выполненного долга пошел домой. 26. История Винтервиллей Было бы до пепла наивно думать, что во вселенной, изобилующей заселенными мирами, некие сущности не могут проваливаться туда и сюда. И речь не только о богах-хранителях. Трагуд Борсацо, теолог За завтраком Ладислава плюхнулась напротив Тиссы. Да так рьяно, что столик дернулся. Кофе, налитый до краев фарфоровой чашки, плеснул, испачкав белые страницы книги, которую читала близняшка. – Д’гарр, а нельзя ли поаккуратнее?! – ахнула Тис, спешно промокая отпечатки. Лади заглянула в текст. Читать вверх ногами было неудобно, но она успела увидеть: «…птенцы очень остро чувствуют людские эмоции, поэтому вы должны окружить вашего питомца любовью и…» – Как там Стэн? – невинно поинтересовалась Найт, верно интерпретировав прочитанное. Лицо Тиссы вытянулось. – Да-да, я слежу за тобой, – веско сказала Лади, двумя пальцами указав на свои глаза, а потом на близняшкины. – Но вернемся к нашему неоконченному разговору о златокрылом Фрэнсисе. Он, кстати, продолжает сидеть, запершись в комнате – я еще пару раз стучалась, но бесполезно. – Естественно, бесполезно, – фыркнула Тисса. – Он бывает очень упрямым засранцем, неужели не видно? Лади не дала сбить себя с темы: – Ты начала с того, что одевалась мужчиной и ходила на свидания. Продолжай, я само нетерпение. – Свидания не в том смысле, в каком ты думаешь, – поморщилась Тис. Она взглядом обвела заполненную Трапезную. Не лучшее место, чтобы болтать о секретах. – Пойдем в библиотеку, там тише. И я заодно уберусь там – в рамках расширенной программы ухода за Хлестовски. Чтоб ему было приятней вернуться, когда придет срок. – Хм. Можешь ведь, когда хочешь! – одобрительно хмыкнула Найт. * * * В итоге в библиотеке они обе стали старательно вытирать пыль. Кажется, инициатива была избыточной: судя по толстому белому слою везде и всюду, сам Стэн такими вещами испокон веку не заморачивался. Ну да ладно, доброе дело лишним не бывает. Тисса, елозя тряпочкой по пыльным изгибам и странным иероглифам шестиугольной древней колонны, начала рассказ. Рассказ Тиссы де Винтервилль Тисса обожала читать проповеди. С детства. Ей нравилось в этом процессе все: и долгая подготовка (подбор священных текстов, их анализ, интерпретация); и само выступление (стоишь на кафедре в великолепном храме, играешь, как актриса); и результат – чья-то чуть изменившаяся душа, чья-то новая мысль… Вдохновляющее сочетание работы ума и благого эффекта. К тому же у Тиссы неплохо получалось. Нет, без шуток – получалось отлично. От пресловутого папочки-архиепископа Тис унаследовала не только взбалмошный характер, но и умение мгновенно преображаться, оказавшись на кафедре. В час проповеди Тисса Обыкновенная исчезала, уступая место Тиссе-Гласу-Хранителей. Это было сродни магии: швеи зависали над веретенами и кололи пальцы, если Тисса на них упражнялась. Кухарки лили мимо супниц. Горничные мочалили ванну вместо спинки де Винтервилль. По сути, все талантливые проповедники и были колдунами, врожденными специалистами по ментальной магии. Но они не грубо влезали в нейронные связи паствы (как принято у эльфов, например), а заставляли тех захотеть измениться… Когда Тисса читала , это чувствовалось настоящим предназначением. Приносило радость ей и окружающим. Ее голос обретал будто новое измерение – как и душа. Одна проблема – женщина не может быть проповедником. Это бесило. Летом Тиссе надоело мириться с клеткой, в которой она оказалась. Она перешла к решительным действиям. Девушка стала надевать одежду Фрэнсиса, тихонько воруя ее из гардеробной, клеить усы, прятать волосы под шляпу. Прыскалась парфюмом брата. Предусмотрительно насылала на себя Иллюзию Чуллочека – заклятие, слегка искажающее черты лица. И в таком виде дважды в неделю выбиралась в Сад Жаворонков в Минакоре. Там было такое место – Уголок Ораторов, где каждый желающий мог вскарабкаться на каменную глыбу и толкнуть речь о чем-нибудь пристойном. О непристойном тоже можно, но недолго: неподалеку всегда дежурили жандармы, готовые упечь за решетку неподходящих болтунов. Но к Тиссе у них претензий не возникало. Юная Винтервилль говорила на удивление безопасные и в то же время красивые, трогающие душу вещи. С каждым разом к ней приходило все больше людей. Они даже стали приносить раскладные стулья и рассаживались заранее, выучив привычный час ее концертов. Тисса была совершенно счастлива: после проповедей молча удалялась, не вступая ни с кем в диалог, и лишь мысленно ликовала: «Ура!» В коробку Уголка Ораторов ей кидали очень много денег – Тисса в них не нуждалась, но традиция есть традиция: она забирала монеты и потом оставляла в королевской капелле – подаяния, ну. Как-то раз среди ее слушателей затесался настоящий священник. После проповеди он, как клещ, вцепился Тиссе в рукав: – А у вас есть медальон Церковного Братства? У Тиссы, конечно же, его не было. Тогда святой отец начал обвинять ее в присвоении денег, в мошенничестве. Тисса предложила ему самому забрать коробку с подаяниями и отнести в ту церковь, которую он считает верной. Это вызвало у священника еще больше подозрений, он начал допытываться, приставать с расспросами… Ох, ненужное это было внимание! Вдруг пришел другой человек и вступился за Тиссу. Сказал, что все у Тиссы есть, экзамены она сдала и уже сегодня получит Медальон Проповедника. Он показал приставучему старику церковный значок – мужчина оказался из столичного епископата. Возмущавшийся ушел, а спаситель Тиссы – его лицо скрывал глубокий капюшон – сказал, что она читает просто великолепно. И, конечно, ей нельзя хоронить свой талант, свой голос. Сад Жаворонка – это хорошо, но лучше попробовать себя у более взыскательной публики. Не хочет ли Тисса выступить сегодня вечером в одном закрытом клубе истинных ценителей? Ее спаситель будет очень благодарен – как раз подарит в ответ Значок Проповедника. Чтобы ей потом не мешали в саду. Хотя, может, ей понравится просвещать и сливки столичного общества, м?.. Тисса помялась, но согласилась. – На какую тему должна быть проповедь? – только и спросила она. – Сегодня я дам вам текст. Посмотрим, как вы прочитаете уже готовую. Ведь главное – подача, голос, – сказал спаситель. Он накорябал ей бумажку с адресом и распрощался. Тисса весь день провела как на иголках. Ей было страшно, но в то же время… Ведь, судя по значку, этот человек из лона церкви. Едва ли он обманщик? Но в то же время – странно. Перед выходом девушка повесила на себя маг-маячок – метку Чондра, закрепив ее начало у кровати Фрэнсиса. Накорябала записку с адресом и кратким описанием ситуации и оставила ее в комнате близнеца. Фрэнсиса не было в Минакоре, он уехал за город на весь день с однокурсниками. Тисса верила, что при удачном стечении обстоятельств она вернется до его приезда: заберет листок, деактивирует метку. Ну а если ее похитят или что-то такое – прекрасно, у Фрэнсиса есть адрес и начало магической нити, ведущей к сестре, которую близняшка попросила вручить гвардейцам: «Если не вернусь до полуночи – пусть отправляются на поиски!» Тисса еще пару раз пшикнулась парфюмом брата, покрутилась перед зеркалом, одобрительно протянула: – Мужи-и-ик! – и пошла. Когда она прибыла в указанный клуб, спаситель из парка поднес ей старинную книгу. – Будешь читать отсюда, – сказал он. – Что это? – не поняла Винтервилль. Потрепанный кожаный корешок, древние бурые страницы, буквы, написанные от руки… И текст – обращение «на Ты», как в индивидуальных молитвах, посвященных хранителям. Но Тисса не знала такой молитвы. – Мы хотим укрепить веру нашей паствы, – сказал спаситель и, приоткрыв кулису, показал ей зал, заполненный хорошо одетыми людьми за столиками. Они ужинали. На высокой сцене клуба суетилось несколько человек в рясах, рисующих прямо на полу. Тисса попыталась приглядеться – что именно? – но спаситель задернул штору, не дав ей это сделать. – Я не понимаю, как это может их укрепить, – воспротивилась Винтервилль. – К кому это обращение? Человек пожевал губами. – К ангелу, – сказал он. * * * …Тисса аж подавилась. Тотчас захлопнула книгу, всучила ее мужчине, буквально впечатав в грудь, развернулась и пошла к выходу. Конечно, на материке Лайонассы были ангелы. Степные ангелы – нормальная раса, наравне с другими, разве что крылатая непомерно. Но в сказках иногда упоминали иных пернатых: эфемерных существ, эдаких элементалей света, которые так последовательно возникали в фольклоре разных стран и эпох, что невольно задумаешься – может, кто-то видел их на самом деле? Многие толкователи полагали, что ангелы должны быть добры, что они – помощники богов и поэтому изредка приходят, приносят простым людям вести от хранителей. И помощь. А если тебе очень плохо, ты можешь призвать ангела сам, с помощью книг призыва, вполне реальных, но запрещенных церковью. Но когда об ангелах спрашивали жителей Шэрхенмисты (народ, сохранившийся со времен Срединного государства, где люди жили вместе с богами, а потому лучше осведомленный), те отрицали существование ангелов. «Как и пустошные демоны – это всего лишь герои сказок. У наших богов точно нет никаких крылатых помощников, и не было никогда, уж поверьте. Если они где-то и существуют, то они однозначно не связаны с хранителями – просто жители иных миров. Не валите все в одну кучу». «Не впадайте в ересь», – слегка иначе комментировали ситуацию служители церкви. Тисса и не впадала, и не хотела впадать. Поэтому решила поскорее уйти из клуба. Но не смогла: спаситель неожиданно грубо схватил ее за руку и притянул обратно. – Ты призовешь нам ангела, малыш. Точно призовешь, – угрожающе пророкотал он. И Тисса, оценив его хватку, а также расстояние до выхода, после паузы покорно сказала: – Хорошо. Решив для себя, что напутает в книге пару строк. Никого она не призовет, только время потянет, начиная текст снова и снова. А там, может, и гвардия подоспеет, посланная братом. В назначенный час Тисса вышла на сцену и начала читать. Вокруг нее продолжали суетиться люди в рясах, рисующие пентаграмму. Она про себя назвала их «монахами». Спаситель присоединился к ним. Текст из книги оказался великолепен… Так хорош, что Винтервилль чуть не забылась и не прочитала его своим особым голосом. Спохватилась, только когда почувствовала, как странно звенит и насыщается энергией воздух вокруг. Тис закашлялась. Мужчина, стороживший угол пентаграммы, свирепо уставился на нее. – Извините… – пробормотала Тис под легкие покровительственные смешки из зала. И начала сначала. Так повторилось два раза. На третий спаситель объявил перерыв, увел ее за кулисы и недвусмысленно приставил нож к горлу. – Еще раз ошибешься – сдохнешь прямо тут, ясно? – сказал он. – Я просто плохо читаю… – заблеяла она. – В Саду Жаворонка мне повезло, а сейчас я волнуюсь, вот и не получается… – Все у тебя получается! Хватит врать мне, девчонка! – рявкнул мужчина. И, увидев, как обомлела Тисса – ее гендер раскрыли?.. – неприятно расхохотался: – Ты – Тисса де Винтервилль, дочь Ноа де Винтервилля, думаешь, я не знаю? Одежда твоего брата, мужской парфюм и слабая иллюзия – это хорошо, но мозги – еще лучше. Воспользуйся ими сейчас и поверь: ты не хочешь проблем для себя и своей семьи. Так что ты выйдешь на сцену и прочитаешь эту главу идеально , ясно тебе? Асеринской церкви давно нужна встряска, обновление: живой ангел, новый архиепископ, женщина-проповедник. Либо ты поможешь устроить все это, внеся свою лепту в общий успех и – внимание! – заодно осуществив свое желание, либо… Он не договорил, прижав нож чуть сильнее и замолчав так угрожающе, что Тис поняла – там подразумевается нечто действительно плохое. Она вновь начала читать текст… Внутри клокотала ярость. И ненависть. Преимущественно к себе. На сей раз спаситель не отходил – пентаграмма была готова, и он стоял за спиной у Тиссы, как бы ободряя ее, а на деле – утыкаясь кинжалом в бок. «Ладно, – сглотнула Тисса. – Ладно. А знаете что? Я попробую. Попробую его призвать. Из другого мира, или пространства, или откуда он там приходит. В конце концов, мне тоже интересно, способна ли я на такое». И, позволив голосу набрать необходимую мощь, а сердцу – чувствовать, она вложила в слова всю свою веру. – Так приди и покажи нам мощь твою, Ты, к кому тянутся наши души и на кого мы так похожи в иные моменты, Ты, глядя в кого, как в зеркало, мы ощутим нашу силу, – властно договорила Тисса. И тотчас книга рассыпалась в ее руках белым пеплом. Воздух в пентаграмме зарябил, как над горячим костром. Люди в зале затаили дыхание над бокалами с цветными коктейлями и соломинками, кто-то захлопал. Тисса сощурилась на клубок золотого свечения, проступающий в центре рисунка. Неужели у нее… получилось? В центре звезды появились очертания огромного, великолепного существа: ростом выше человека, укутанный золотыми крыльями, с длинными пальцами рук и ног, с острыми когтями, с кожей, будто вылитой из металла, с лицом древнетилирийской статуи, похожим на маску, с пылающими глазами без ресниц и бровей… Как будто набирая плоти, существо шумно задышало, зашевелилось, оглядывая зал. Узкие линии пентаграммы не позволяли ему расправить крылья. Люди зааплодировали, засвистели, повскакивали из-за столов, скандируя что-то ликующее… Рисовальщики пентаграммы бахнулись на колени, а спаситель сделал жадный шаг вбок, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Существо увидело Тиссу. Оно устремило к ней полыхающий взгляд – и, хотя мимика как таковая у него отсутствовала, Тиссе показалось, что оно… хочет обратно. Откуда бы ни взялось. Ком встал в горле Винтервилль. Она сделала шаг вперед и мыском туфли стерла защитную линию пентаграммы. Ты свободен. Прости. Это увидел спаситель. – Ты что делаешь, гадина! – заорал он, бросаясь на Тиссу с ножом. Но не успел – золотая сущность, вырвавшись из пентаграммы, в свою очередь кинулась на него, длинным и острым когтем вспоров человеку грудину от пупка до подбородка. Тисса завизжала, когда ее залило багряной чужой кровью. Вызванный монстр уже бился с остальными людьми в балахонах – они бросились на него до того, как поняли – это плохая идея. Их было семеро, монстр – один, но даже всей толпой они не могли сдержать его… Зрители начали орать и разбегаться, пока на сцене золотое чудовище разрушало преграды монахов и уничтожало их самих. И вдруг Тис заметила, как на полу рядом с ней вспыхнул серебряный свет – метка Чондра. Кто-то пришел по оставленной ею нити. Тотчас из боковой двери сцены выскочил Фрэнсис – взмыленный, с бешеными глазами. Никаких гвардейцев с ним не было: вернувшийся из загорода раньше, нашедший письмо парень бросился за сестрой один, подразумевая не то, что она попала в беду, а то, что он всыплет ей по первое число за инициативу как таковую… Но беда тоже была тут как тут. Фрэнс увидел окровавленную близняшку, чудовище, гору трупов… – Беги за стражей! Уходи! – заорала Тис, толкая его обратно, пока монстр не заметил. Но Фрэнсис лишь толкнул ее в ответ, куда сильнее: спихнул Тиссу со сцены – в толпу паникующих людей, которые никак не могли понять, где выход – стандартное горе в давке, – и тотчас накрыл непробиваемым защитным куполом монстра, оставшихся монахов и себя. Упрямец… Так учили на боевой кафедре: первым делом отсеки от сражения всех, у кого есть хоть малейший шанс не принять в нем участие. Пока Тисса задыхалась от внезапно накатившего приступа паники и ненависти – к себе и монстру, ЕЕ монстру, д’гарр его раздери! – Фрэнсис присоединился к монахам в сражении. Но это было бессмысленно. У золотой твари реакция была куда лучше, чем у человека, – любое заклинание она легко блокировала на подлете, едва его замечала. А замечала она все, перемещаясь с дикой, невозможной скоростью. Очень быстро монстр убил всех людей в рясах… Остались лишь он и Фрэнсис. Тварь замерла, резко втянула воздух ноздрями, в упор глядя на Винтервилля, и медленно, хрипя, пошла к нему. Винтервилль швырнул в нее Плеяду Лезвий, тварь отмахнулась, неумолимо приближаясь. Фрэнсис подряд попробовал Шок Сонмы, Ваардонскую Мясорубку, Ядовитое Облако Ишры… Без вариантов. Маг-браслеты почти истощились, оставался где-то один хороший удар – и шаг до монстра. Тогда Фрэнсис решился на штуку, которой их научили не так давно. «Защитник Уходит В Туман». Если ты в бою под собственной сферой и ты знаешь, что выхода нет, – ты можешь последним ударом сжать ее. Применить компрессионное плетение, эдакий взрыв наоборот, который мгновенно уплотнит твою сферу до состояния шарика… И всех, кто в ней, тоже. Врагов. И тебя. Фрэнсис глянул на окровавленные ошметки людей, скосил глаза на обомлевшую Тиссу, праховых зрителей, монстра и, сглотнув, сщелкнул формулу. Надо же. Это случится так буднично?.. Прощай, Тис. В тот же момент, когда защитная сфера с хлопком потянулась вовнутрь, тварь бросилась на близнеца с диким визгом… Впрочем, Тисса завизжала еще громче. Но уже мгновение спустя стало ясно – что-то пошло не так. Опять. На сей раз – хвала небу. После оглушительного взрыва оказалось, что Фрэнсис жив. И лежит на сцене как ни в чем не бывало, даже без ран. Тварь исчезла. Тисса подбежала к брату. Помогла ему подняться. Воспользовавшись сумятицей и всеобщей паникой, они сбежали – успели еще до того, как в клуб примчались жандармы, лекари и прочие. Близнецы хотели оставить произошедшее в тайне, но на следующий день Фрэнсису поплохело. Несколько дней у него был жар, его знобило, он кричал во сне, а потом… * * * – А потом, – вздохнула Тисса, – его глаза по ночам стало заливать до пепла знакомое золото. Брата трясло, било на кровати, гнуло дугой. Дворцовый лекарь сказал: одержимость. Мы написали отцу – пришлось сообщить подробности. Папа мгновенно направил письмо в столичный епископат: что это за клуб у вас такой?! Те рассказали ему про страшных еретиков, с которыми сейчас все активно борются, вон весной одного рыжего ублюдка поймали и сослали, этих тоже поймаем. Ноа поручил им расследовать дело, не уточняя, что замешаны именно мы. Касательно нас: отец пришел к выводу, что виновата я… Тисса тяжело вздохнула, тряпкой вместо платка машинально вытерев лоб. Найт не выдержала, сузила глаза, вынырнула из-за пыльной полки: – А ты иначе считаешь? Серьезно? – ядовито поинтересовалась Ладислава. Тисса смешалась: – Нет, в смысле, глобально я не отрицаю своей вины, Лади! Но отец ее конкретизировал. Он считает, я виновата именно в том, что ритуал вызова привлек демона, а не ангела. Это моя ярость, моя ненависть притянула чудовище вместо дивного существа… Греховную, страшную Пустошную сущность, как мы ее назвали, убившую стольких людей в том клубе и начавшую теперь убивать здесь. Ладислава промолчала на этот счет. Она молча села обратно под книжные полки, не желая компрометировать их с Голден-Халлой промежуточные гипотезы об убийцах и не-убийцах. Тисса продолжила: – После этого Ноа стал искать место, где можно вылечить Фрэнсиса. Так, чтобы все при этом сохранить в тайне. Мы выбрали Бурю – самую удаленную из магических школ. Да еще и с окном-порталом: чтобы демон мог охотиться на море, пока мы от него не избавимся. Потому что заморить его голодом не получалось: он начинал поедать Фрэнсиса изнутри. А леди-ректор помогла нам привлечь Моргана – лучшего из асеринских специалистов по ТММ. Который, как мы видим, все равно не справляется с братом… Тисса сглотнула, замерла, машинально теребя на груди оберег Стэна. – Знаешь, за что я не могу себя простить? – сказала она в шурх-шурх-пустоту – где-то там Ладислава надраивала стеллаж по пятому разу. – За то, что сначала я решила – он хороший. Демон. Я действительно поверила в это, понимаешь? Не почуяла в нем зла, стерла ту пеплову линию. От этого я ненавижу сейчас его еще сильнее. Тварь не только опасна, но и лжива. Фрэнсис ведь тоже какое-то время думал, что он нормальный, а теперь… А теперь… Винтервилль шмыгнула носом. Но стеллаж продолжал давить молчанием – только шурх-шурх, шурх-шурх. Не будет тебе, Тисса, утешения, отпущения грехов, или чем вы там, церковники, под кофеек балуетесь. Не от меня. Прости. – А теперь я, пожалуй, пойду покормлю Хлестовски, – неожиданно закончила близняшка, утерла нос, отшвырнула тряпку и пошла к выходу из библиотеки. 27. Атолл Невервайл Два вида жемчуга особенно ценятся ювелирами в Шолохе – белый, собранный у побережья Восточного Хейлонда, и розовый, который добывает вдоль атолла Невервайл. Энциклопедия «Доронах» Ладислава уже в одиночестве домыла стеллаж. Учитывая, что Тисса-уборко-зачинщица ушла, она бы тоже могла, но Найт захотелось остаться. Механический труд – прекрасная декорация к мыслям. На его фоне они расцветают, как глицинии, и вьются спокойно и густо, не считая себя бездельем. Демон. Ангел. Проповедница. Грызня за власть. Так странно осознавать, что за каждым встреченным тобой человеком стоит целый мир. Только вглядись: любую историю можно продлить до романа, было б умение облекать события и совпадения в сюжет. Едва подумаешь, сколь многое таит в себе случайный прохожий, мгновенно подурнеет, как при всякой порядочной мысли о бесконечности. Найт скомкала свою тряпку, метко запустила ее в ведро и направилась на семинары. Погряз в философии и смятении? Иди на учебу, студент! * * * Во дворе академии Тисса встретила доктора Моргана. Гарвус только что проснулся: он не ложился спать до тех пор, пока прахов сыщик не покинул утром опасный двор. Всклокоченный и зевающий, Морган сидел на крыльце своего коттеджа. Он пытался зарядиться энергией от очень жиденького – крайне невнятного – солнышка. Не получалось. В усталых руках Гарвус сжимал бумаги – их надо отнести леди-ректору сегодня. Винтервилль деловито приблизилась к профессору. Она была раздражена оттого, что Ладислава никак не прокомментировала ее историю. Совсем никак. Ладислава не знала, что Тисса рассказывала это впервые. Даже Фрэнсису сестра лишь писала, от руки, письмом, скупо факты: вслух было бы слишком тяжело. Стыдно. Больно. Настоящая исповедь. А тут – рискнула. И в ответ – лишь равнодушие и осуждение во взгляде этой дурацкой Найт! Доверилась ей не пойми зачем… Щеки Тис полыхали от стыда и гнева. – Что теперь? – без предисловий спросила она Моргана. – И вам доброе утро, Тисса, – буркнул тот. – В каком смысле «что теперь»? – Фрэнсис убил двоих, а сейчас заперся в комнате и ни с кем не разговаривает. Вы, как я вижу, не сумели выколупать его из скорлупки. Мне кажется, или вы не справляетесь с тем, для чего вас нанимали? – Скажем так: это не приоритетная задача, – процедил Гарвус, опустив взгляд к листам. – А что – приоритетная? Ваши бумажки? Близняшка сощурилась, глядя на плотные кремовые листы в руках Моргана, чуть блестящие золотым тисненым шрифтом… Доктор, почувствовав ее взгляд, мгновенно прикрыл документы широким рукавом мантии. Но Тисса уже поняла, что увидела. Д’гарр! Ах он ублюдок! Это же заявка на Нинделовскую премию: значит, Морган уже рассчитывает получить ее за демона? Несмотря на все проблемы?! Вместо того чтоб работать с братом, этот самодовольный хлыщ готовится снимать сливки – за их, Винтервиллей, счет? Тисса почувствовала, как внутри закипает ярость. – Знаете, Морган, по-моему, на вас очень плохо влияет аванс. Боюсь, мне придется написать отцу о прискорбном отсутствии положительных изменений. – Зачем? – поднял брови Гарвус. – Чтобы он меня уволил? Если что, на мою программу ваши угрозы не повлияют. Я всегда работаю так, как считаю верным. Либо вообще отказываюсь от исследований. – Ах, вы еще и условия выдвигаете? Ну тогда точно пусть увольняет! – вскинулась Тисса. – Вы дерзите не по результату! – А вы не по возрасту. – Я ваша клиентка! – Вы невоспитанная девчонка с гонором, раздутым, как брюхо муравья. Перестаньте приставать ко мне со своими нравоучениями, а то я действительно уволюсь. Сам. – Вот и прекрасно! – обиделась Тисса. – До вашей псевдопомощи все у нас было хорошо, между прочим! Может, вы во всем и виноваты: пытали брата для удовольствия, грубите мне каждый раз, как видите. Ни этики, ни этикета! Не будет вам никакой Нинделовской премии, ясно? Не за Фрэнсиса! Морган зарычал, поднялся во весь рост и, презрительно глядя на Тис сверху вниз, медленно порвал все кремовые листы. – Кстати, про этику, – протянул он, глядя почему-то на грудь студентки. – С какой это радости у вас на шее висит оберег Стэна Хлестовски? Надеюсь, у вас нет никакой предосудительной связи с преподавателем, м, госпожа де Винтервилль? – Да вы совсем обалдели! – оскорбленно рявкнула Тисса, сорвала с шеи веревку, швырнула ее в Моргана и ушла, громко цокая каблучками. – Я иду к леди-ректору! – Да хоть к богам-хранителям! – гаркнул Морган ей вслед. Затем лектор дождался, пока девушка скроется в академии, поднял веточку рябины с земли, завязал у себя на шее и, подмигнув ворону, созерцавшему всю сцену с выражением глубочайшей печали, вернулся в коттедж. Ну хоть какая-то хитрость мне удалась. Холодный ветер Этерны разметал кремовые листы по двору, потом по поляне, по холму, закинул их в море и там уже с кровожадной радостью потопил… * * * Сегодня Ладислава еле пережила пару по «Истории Королевства». По сравнению с прошлым занятием это была тоска тоскливая. Госпожа Джоки рассказывала про пенитенциарную систему для магических слоев населения. Если нормальным языком, то про то, как вас, практикующих колдунов, накажут за те или иные правонарушения. Найт эта тема была до фонарика. Чародеем, даже на четверть ставки, ей все равно не грозило стать. Пол-лекции она проспала, еще половину – проглядела в окно. – Ну и самая жесткая степень наказания, прописанная в маг-кодексе Королевства… – продолжала вещать мастер Джоки, сама уже исподтишка зевающая, – это четвертование. Все аж проснулись и вздрогнули. В аудитории резко пахнуло средневековьем. – Эту варварскую меру, согласно закону, у нас дают за три вещи. Убийство бога, убийство дракона, убийство иной сущности старше трех тысяч лет. Список поражал нереальностью. – То есть ни за что не дают? – уточнила Лади, огласив всеобщие сомнения. – Ну да, – беспечно согласилась Джоки. – На практике – ни за что. Боги ушли, драконы спят, других древностей я что-то не припомню… Ой, здравствуйте, мастер Голден-Халла! Лекторша расплылась в нежнейшей улыбке и заправила кудрявую прядку за ухо – аж два раза подряд. Все бы фыркнули, если б сами не улыбались. Берти, заглянувший в аудиторию, вежливо извинился за свое внеурочное появление («Что вы, что вы, вам мы всегда рады, правда, адепты?» «Пра-а-а-авда!»), обвел ряды студентов намеренно строгим взглядом и ткнул пальцем в Найт. – Я заберу у вас госпожу Ладиславу на пять минут? – спросил он. – Да хоть до конца лекции! – щедро отмахнулась Джоки. Лади, откровенно скучавшая, не вызывала у нее никаких эмоций, кроме легкого сочувствия, – Джоки была молода и помнила, каково это: страдать на занятиях. А удружить симпатичному коллеге всегда приятно. Найт подавилась зевком, шустро сгребла свои вещи и кузнечиком выбежала в коридор. – Я еду к магистру Фоскашу, бывшему ректору Бури, – сказал Голден-Халла. – Он что, жив?! – с ходу опешила Лади. – Э. Ну конечно. Почему нет? – не понял сыщик. Потом фыркнул: – Эх вы, военные! Не верите в жизнь после пенсии? А знающие люди говорят: там все только начинается… Кхм, так вот. Если хочешь – погнали со мной. Ладислава посмотрела на него с укором. «Эх вы, сыщик! – читалось уже в ее глазах. – В какой, интересно, реальности я могла бы ответить «нет»? Берти и не сомневался в решении помощницы. – Отлично! – он азартно потер ладони. – Тогда бегом, раз Джоки отпустила. Нельзя опоздать на корабль! * * * Путь Берти и Ладиславы лежал в деревню Донная Синева, откуда ходил кораблик к атоллу Невервайл, где, в свою очередь, жил бывший ректор Бури. Деревня располагалась на дальнем конце Этерны по отношению к академии: дорога туда заняла несколько часов пешком. Берти планировал одолжить лошадку у госпожи Клыккер, но лекторша по маг-существам неожиданно уперлась. Зато она согласилась позаботиться об Арчи: тоже неплохо, тащить пса в далекий путь Голден-Халла не захотел. – Если очень поторопимся, то вернемся к середине ночи, – прикинул сыщик, пока они вдвоем легко шли сквозь лесистую часть острова. Найт небрежно пожала плечами: – Можно заночевать в деревне. Я могу прогулять завтрашние лекции. – Ну здрасте! – возмутился рыжий. – А если без нас тут кого-то убьют? Адептка задумалась. – Вы действительно полагаете, что ваше присутствие что-то меняет? В смысле, – спохватилась она, поняв, что звучит дерзковато. – А как вообще убийца выбирает ночи? Монстр или нет – у него же есть какая-то логика? Или он охотился на конкретных жертв? Сыщик цокнул языком: – Вот это все мы и попробуем узнать у Фоскаша. * * * Атолл Невервайл представлял собой классическое коралловое полукольцо: большого диаметра, тонкое, покрытое мшисто-ласковым лесом, с неожиданно яркой лазурной лагуной внутри. Эдакий портал в безмятежность при взгляде сверху. Там жили ныряльщики за жемчугом: своеобразная элита Гремящего моря, независимый, отстраненный народец, частично любители суши, частично – морские цыгане, селившиеся в плавучих домах-бараках, болтавшихся вокруг атолла, как буйки-гиганты. Ладислава удивилась, узнав, что большинство жемчужных ловцов были женщинами: они легче переносили глубину и низкие температуры придонья. Впрочем, такой холод, как сейчас на Этерне, заморозил любую нырковую деятельность. Ныряльщики до срока ушли на зимний сезон: утеплили хижины, сменили легкие белые платья на шерстяные комбинезоны и принялись… Вязать. Вязать одежду на продажу, из шерсти морских овец, теплую и тонкую, непромокаемую. Вернее даже влагоотталкивающую: капли стекали по ней, соскальзывая с прочного и гладкого волокна. Готовые товары забирали корабликом – сначала в Донную Синеву, а потом, уже на большой торговой шукке, на материк. – Но большую половину они отдают контрабандистам, – вздыхал рыбак, везущий Берти и Ладиславу к атоллу. – Зачем? – мгновенно вскинулась Найт. – Пираты лучше платят за товар, им ведь не приходится тратиться на налоги. На Этерне контрабандистов много. Их территории находятся вплотную к Донной Синеве, и корабли частенько стоят в нашем порту… Вон, смотрите, один как раз пришвартовался. Ладислава с яростью уставилась на черный маневренный парусник, качавшийся на волнах у пристани. Жмыхов жмых. Как она их ненавидит. Всей душой. – Хей, госпожа адептка! Отпусти, – сказал мастер Берти. – Что? – не поняла девушка. – Ярость свою отпусти. Вот прямо туда, в воду, сбрось ее, не стесняйся, – детектив пальцем ткнул в вихрящиеся серовато-синие потоки за бортом корабля. – От ненависти очень мало толка. – В бою много, – не согласилась Найт. – Ненависть придает силы. – Ну да. Временно. А потом берет тройную плату. – Но она позволяет выжить. – Но ты не в бою. Лади запнулась. Голден-Халла подмигнул ей и пошел на нос корабля, любоваться морем. Найт осталась на корме. Д’гарровы пираты… Черный корабль был как соринка в глазу. Очень хотелось выковырять. И выбросить именно его, а не злость. * * * Оказалось, что ректор живет не на самом атолле. Ладислава и Берти сначала купили себе по шэппару из морской шерсти (невозможно было удержаться), а потом нашли дом старца – у лагуны, с внутренней стороны кольца. Но дом был пуст. Абсолютно пуст: ни мебели, ничего. Зато на побережье стояла дырявая лодка, укомплектованная двумя веслами. Ладислава разочарованно вздохнула: – Кажется, у вас был неправильный адрес. Но Голден-Халла не ответил. Он пошел вокруг лодки, принюхиваясь к ней, будто к свежей выпечке. Потом достал лупу, обежал вокруг плавсредства повторно и, что-то пробормотав, начал выпихивать ее с песка на воду. – Утонет же? – не поняла Найт. – Если только вместе с нами, – утешил сыщик. – Запрыгивай. Лодка зачарована. Не пойму, на что, но заколдована масштабно. А Фоскаш, говорят, очень своеобразный старикашка. То есть слегка того, – сыщик покрутил пальцем у виска. – Наверняка это трюк. Они сели. Лодку начало затапливать водой. – М-м-м… – протянула Ладислава. Вроде как Берти главный, но вроде как уже мокровато. Иногда начальство ошибается, но стоит ли указывать ему на это? – М-м-м-да, – озадаченно согласился сыщик, подтягивая колени к груди, чтоб не намочить ботинки. Лодка все стремительнее шла ко дну. – Нам нужно к магистру Фоскашу! – вдруг крикнул Берти в воду, приставив руки рупором ко рту. – Хотим поговорить о Буре, Корпусе загадок и убийствах. Ему понравится. Найт стала подозревать, что сыщик тоже «слегка того», но вдруг лодка дернулась. Из воды перед ней выскочило какое-то странное создание – нечто кудряво-пушистое, меховое, ушастое, с бараньей мордой. Яркого аквамаринового цвета и с ластами вместо ног. Найт опешила в первый момент, но тотчас понимающе усмехнулась: так вот они какие, морские овцы, поставщики вязальщиков! – Мэ-э-э? – строго проблеяла овечка. – Да-да, к Фоскашу, – на полном серьезе отозвался Берти. Овца дернула ушами, кивнула. Потом неожиданно острыми зубами схватила борт лодки и, странно извернувшись, потащила ее прочь от берега. – Мы же тонем, эй! – возмутилась Ладислава. Но оказалось, это они еще не тонули. Каких-то два метра спустя овца нырнула, и лодка вместе с ней. Найт только и успела, что набрать воздуха да схватиться за борт, дабы не всплыть в одиночестве – не по-компанейски это будет, – а лодка уже вновь оказалась на воздухе. Только на сей раз этот воздух был не на поверхности, а в туннеле… Подводном туннеле, пролегающем несколькими метрами ниже уровня моря. Стены и дно его были созданы самой водой – будто ты попал под завихрившуюся волну. По-хорошему Ладиславе надо было осмотреть свой рюкзак на предмет потерь: не промокло ли там что-нибудь катастрофично-смертельно? Но девушка лишь очарованно оглядывалась. Сквозь стенки туннеля была видна жизнь лагуны: плавали пестрые рыбы, расцветали актинии, зависали в задумчивости морские коньки… Мимо проплыла огромная акула: скользнула ленивым взглядом по лодочке, но не среагировала на нее. – Ну, уже не зря приплыли! – улыбнулся такой же завороженный Голден-Халла. Вода стекала с его рыжего хвоста. Морская овца продолжила целеустремленно тащить их прочь, пофыркивая, как аквамариновый тяжеловоз. * * * Наконец они вынырнули на поверхность. На сей раз Ладислава заблаговременно прижала к себе и рюкзак, и кармашек накидки-шэппара, в котором лежал пузырек ловкучего зелья, – чтоб их уж точно никуда не смыло. Морская овечка выволокла трухлявую лодку на песчаный берег и, угрожающе проблеяв («Фо-о-о-скаша не му-у-учайте!»), нырнула обратно. Лади огляделась. Они стояли на крохотном островке в центре лагуны. До условно большой земли было не больше трех сотен метров. – Неужели эта овца не могла доставить нас без ныряний? – спросила Найт, не имея в виду ничего плохого, но слово «овца» вкупе с промокшей взъерошенностью адептки создало ту еще стервочку. Голден-Халла заржал. – Давай считать, что так куда интереснее, – рассудил он. – Часто ты видишь акульи брюшки? – Нечасто, – согласилась Найт. Берти встряхнулся, поежился от холода и создал костер-солнце, поплывший за ними в качестве обогревателя. Адептка и сыщик почесали к хижине, стоявшей на холме, как на пьедестале. Шаги гостей приятно шуршали: островок зарос алыми кустиками волшегори и темно-желтым сушняком салдая. В траве туда и сюда юркали блестящие ящерки, а сами кусты – нежданчик! – таращились круглыми глазками птиц, высиживающих внутри яйца. Не успели Найт и Берти подойти, как дверь открылась сама. На порог из темноты помещения выпрыгнул лохматый старик в разноцветном платье, с высоким посохом, увитым атласными лентами, и с бородой, заплетенной в десяток косичек. Глаза у него были совсем бешеные, зрачки чуть ли не спиральками завивались. – Ага! – рявкнул старик, выставляя посох вперед, как меч. – Вам что надо, мелочь? – Мелочь не надо, – запротестовал Голден-Халла, увидев, как Фоскаш лезет в карман. – Я и не предлагаю! Мелочь – это вы! Мелочь пузатая! Ха! – хрипло рассмеялся колдун, достал очки с ядрено-лиловыми стеклами, надел их, всмотрелся в гостей и почти сразу, пятясь, загадочно поманил их внутрь лачуги. Ладислава удивленно насупилась: – То есть вас уже не интересует, зачем мы пришли? – с подозрением спросила она, и Берти ткнул адептку локтем в бок: ты чего! Он на контакт пошел? Вот и славненько! – Я и так все понял! – меж тем самодовольно отозвался Фоскаш. В хижине было темновато – бычьи пузыри вместо окон плохо пускали свет, – но в некотором роде уютно. Куча вязаных подушек, чехлов на мебель, одеял. Книги и горы пергамента. Целое собрание разномастных хромоногих стульев. Потолка не видно под лесом ловцов сновидений. В общем, веселая свалка. Фоскаш плюхнулся в кресло-качалку, достал из кармана трубку, вытряхнул оттуда крошку-ящерку и щелчком заставил чашу задымиться. – А как же табак? – не удержалась Найт. – А кому нужен табак? Табак для слабаков! Вот дымные трюки – другое дело! – отмахнулся бывший ректор и устроил им целое шоу колец. Голден-Халла поаплодировал, повосхищался, попросил попробовать. Короче, всячески поддержал нелегкое дело маразма, а потом уточнил: – И зачем мы пришли, как вы считаете? – Да с погодой Этерна шалит, конечно. – Ого! В точку! – такому трюку сыщик обрадовался по-настоящему. – Расскажете подробнее? И Фоскаш рассказал: хрипя, сипя, похихикивая, иногда срываясь на песни и восхваляя жизнь. Ладислава в какой-то момент совсем потеряла нить бредового диалога, в котором ни шиша полезного не находила, но Берти, судя по сосредоточенной роже, был вполне доволен. Ответами или тем, что нашел себе брата по оголтелому оптимизму, – это уже другой вопрос. – Итак, – подытожил сыщик, вполоборота повернувшись к загрустившей Найт, чтобы включить ее в беседу. – Как я понял, магистр Фоскаш связывает плохую погоду с тем, что остров болен. – Истинно так, – закивал Фоскаш. – А чем он болен? – насупилась Ладислава. У нее все еще было плохое настроение из-за встречи с пиратским судном. – Зубы режутся? В озеро-желудок что-то не то упало? Старик глянул на девушку исподлобья. – Мелко мыслите, адептка! – укорил он. – Здесь нечто посерьезнее. Не знаю, может, и подошло время Этерны… Сколько ж ей тысяч лет – неведомо. А у всех нас есть срок, как ни крути, и спорить с этим не имеет смысла. Смерть лучше знает, когда подождать, а когда прийти и выключить бедное сердце. Найт вздрогнула и отшатнулась, побелев. Берти беззвучно ругнулся и поспешно перевел тему на монстра, оставившего улики на месте убийств. Бывший ректор на время утратил ясность мышления, углубившись в восторги на тему морских овец, его лучших друзей, но потом вновь смог отвечать на вопросы. – Это пепельный элементаль, – припомнил старик. – Один из имманентных древних жителей Этерны. Когда-то, давным-давно, таких здесь было много… Много-много… Наравне с другими существами… Они… Как бы это сказать… У них есть функция… Эх… Не помню… А вообще я не понимаю! – вдруг взвился старик. Он подскочил и головой ударился о ловцов снов, создав тем самым перьевую волну, прошедшую под потолком комнаты, как волна гнева. – Я же специально оставил свои дневники в Буре! Передал знания вам! Почему вы не прочитали их, олухи? Сейчас моя память слаба, мысли путаются – это издевательство и унижение – приходить ко мне! – Ваши записи укра… – начала Ладислава, но сыщик перебил: – Ваши записи отдали в музей, потому что они слишком ценные и негоже мусолить такой шикарный экспонат. А с вами всегда честь пообщаться. Госпожа Найт покосилась на пальцы рыжего, безалаберно скрещенные за спиной. – А-а-а… – мгновенно успокоился Фоскаш, садясь обратно. – Ну ладно. Но я и впрямь не помню почти ничего, хотя раньше знал много. Может, даже слишком много: ведь не зря моя кукушка покинула меня… – Скажите, элементали живут в Корпусе загадок? – с мурашками на шее спросила Лади. Старик вдруг зашелся визгливом смехом. – Что ж, по-твоему, у них там общежитие? – обидно хихикнул он. – Не-е-ет… Элементали живут в Нижней Этерне. – Нижняя Этерна! – поразился Берти. – А это еще что такое? – Как что? Матчасть не учили?! – опешил ректор. – Хотя да: как вы могли учить, если это только мои исследования, а я предпочитал ни с кем ими не делиться – как это принято в научном обществе до самого момента открытия… Только до открытия я так и не дошел, утомился, да и что открывать – не решил… Нижняя Этерна – это подземное отражение нашего острова. Все то же самое, но под землей – вверх дном. Внутренний мир Этерны. Прямое наследие дохранительских времен. Ты спрашивала про больной желудок, девочка, – старик ткнул подбородком-гвоздодером в Найт. – Так вот, дымчатое озеро на поверхности – это лишь жалкая пародия. Настоящий желудок – внутри. И да. Он может быть болен. В теории. Как и что угодно еще из организма… Бедная Этернушка, бедная наша девочка… Боюсь, вам нужен доктор для диагноза, а не я. Хотя доктора в наше время куда чаще калечат, чем лечат, хи-хи! Разбирают пациентов на кусочки! Лицо Голден-Халлы вдруг приобрело странное выражение. Лади в первое мгновение даже решила, что сыщику поплохело – мало ли, дым не выносит, вон, эти дурацкие кольца из трубки так и шатаются по хижине. Но нет, Берти тотчас встряхнулся, как пес после сна, и с любопытством склонил голову набок: – Я правильно понимаю, что в Нижнюю Этерну можно пройти через Корпус загадок? – Тс-с-с-с! – Фоскаш прижал палец к сухим губам, похожим на сброшенную змеиную кожу. – Корпус не любит, когда его беспокоят. – Поэтому и закрылся магической сферой? – снова наугад предположила Лади, вспоминая их прогулку со Стэном. – Сферой? Никогда! Это колдунские вещи, Этерна так не играет! – неожиданно рьяно запротестовал магистр. Берти откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по локтю. – Хм, – сказал он. – Предположим, щит поставил маг, чтобы, напротив, никакая монструозная сущность не вышла из Нижней Этерны. Тогда каким другим путем элементали могли бы выбраться? Где еще есть входы? В реках? В колодцах? Озерах? – Насколько я помню – нигде из таких прискорбно обыкновенных мест. Иначе б потребности в корпусе как дороге внутрь и вовсе не было. Нижняя Этерна очень глубоко. Если и есть какой другой вход, то такой же непростой, некаждодневный! – ректор развел руками, а потом, прижав их к груди, от души посоветовал: – Вы все-таки попросите в музее мои записки: скажите, что я разрешил. Я никогда не был в Нижней Этерне – это царство чудовищ и чудес, негоже туда ходить простым смертным, нужно быть слишком гордым для такой дерзости. Но заочно я долго и трепетно изучал этот дивный подземный мир. И в моих записках было все о нем… все-е-е… – старик неопределенно покрутил рукой. – А то я б и рад вам помочь, но память-то!.. Да и спать хочу. – Последний вопрос! – взмолился сыщик. – Как думаете, зачем пепловым элементалям кого-то убивать? – Как и любое существо с протосознанием, не вышедшим на социальный и рефлексивный уровень разумных рас… – проворчал Фоскаш, уже сворачиваясь в кресле в эдакий крендель, накрываясь пледом. – Элементаль либо голоден, либо защищает хозяина, либо мстит. Это три базовые потребности чудовищ, – сладко зевнул ректор и щелкнул пальцами. Хижина погрузилась во тьму. – Все, у меня вечерний сон. Удачи, мелочь! – пожелал старик и тотчас захрапел. На цыпочках Найт и Берти вышли из дома магистра. 28. Подлючий, несанкционированный Что бы ни говорили сказки, я считаю, что так называемые медальонные монстры – это имманентная часть островного организма, а вовсе не самостоятельные древние существа. Я не берусь сказать, чем они являются: неким болезненным наростом или же аналогом иммунной системы? Так или иначе, людям они не друзья. Из дневников старого ректора Сыщик был так погружен в свои мысли, что не разговаривал с помощницей до самого возвращения в Донную Синеву. Пару раз Найт подступалась к нему с вопросами, но, кажется, Берти умел запираться не хуже моллюска: закрылся в раковине размышлений и, сколько ни ковыряй, лишь ногти обломаешь. Ладислава тоже оценила все то пестрое сборище фактов и догадок, составлявших дурдом их следствия. М-да. Путано как-то. – Наверное, щит над корпусом сделал Морган Гарвус? – вывела Ладислава. – Он сильный маг, у него есть ворон (чтобы найти корпус с неба), он работает с тайнами, он был в лесу и хотел поговорить со Стэном… – Можешь не продолжать, – цокнул языком Берти. – Не наверное, а наверняка. И, хотя Ладислава приготовилась слушать гипотезу, рыжий снова умолк. В Донной Синеве, уже на пристани, он встрепенулся: – Лади, подожди здесь, пожалуйста! Мне надо сбегать на голубятню. – Мне сбегать с вами? – спросила Найт. – Не. Лучше купи пару пирожных в дорогу, – сыщик указал на вывеску булочной. – Если успеешь. Было поздно, закат уже потух. Все в деревне постепенно закрывалось, и Найт, кивнув, двинула к бакалее. А Берти направился к голубям: он не взял девушку с собой, потому что рассчитывал получить там ответы на свои письма касательно ее вопроса. Голден-Халла хотел для начала просмотреть их в одиночку, а потом уже, выбрав соответствующее выражение лица, вернуться к адептке. * * * Ладислава вышла из лавки с приятно хрустящим пакетом пирожных и с двумя берестяными стаканчиками русалочьего кофе. Девушка устроилась под маг-фонарем в условленном месте и стала ждать. Буквально за пять минут пристань опустела. Торговцы закрыли лавки и разошлись по домам, расположенным в другом конце Синевы. Рыбаки накрыли лодки брезентом и тоже ушли. Даже скромные деревенские парочки – те, у которых свидания, – куда-то исчезли. На сеновал? Лади прихлебывала кофе и взглядом обшаривала нарастающую темноту. Вода тихо плескалась. Скрипела верфь. Холодало еще сильнее. После двух подряд купаний в морской воде накидка шэппар встала колом, и Найт почему-то чувствовала себя манекеном, куклой на витрине мирозданий, марионеткой в руках… Чьих? – Ты че, ключи забыл? Совсем жвыдень, шо ли?! – вдруг раздался грубый и яростный оклик. Найт мгновенно повернулась в ту сторону. На пирсе перед черным пиратским судном – она и не увидела его сначала на фоне темного неба, прах бы его побрал! – стояли и ругались два пирата. Но Ладиславу волновали не разборки этих недоношенных. О нет. Между пиратами она увидела сундук. В груди аж заболело. Это был точно такой же сундук, как тот, ее. Та же партия. Стопроцентно. Два замка, непонятные руны на крышке – издалека плохо видно, конечно, но Ладиславе они так часто снились… Девушка спешно отошла от фонаря, погрязнув в сумраке возле амбаров. Пираты поорали, потолкались, а потом пришли к какой-то договоренности. Один из них отправился обратно на сушу и скрылся между домов. Второй остался с сундуком на пирсе, но встал, отвернувшись к морю, глядя на луну, всплывающую в небе поплавком. И вдруг Ладиславе пришла в голову странная мысль… Да. Ей этот сундук не поможет. Увы. Но она в силах сделать так, чтобы он не повредил никому другому – такому же глупому и безвольному, как она, пошедшая на поводу у начальника. Да и отомстить будет приятно… Вон, даже чудовища этим не брезгуют. Чем она хуже? «Не хуже, а лучше. Должна быть ,» – мелькнула в голове мысль, но Лади ее яростно отпихнула. А потом осторожно закатала рукава. Маг-браслеты полны. Отлично! * * * Ладислава огляделась. Убедилась, что на тихой улице нет никого, кроме них со скучающим пиратом, и старательно стала плести Толкач Амины – целенаправленное силовое заклятие. – Shi-i, buhte! – шепотом приказала Найт, ловя злокозненный сундук в прицел из пальцев. Контрабандный груз дернулся, повинуясь плетению, отъехал вбок по пирсу. Но недостаточно: он не свалился в воду, как рассчитывала Ладислава. – Что за?!.. – пират с удивленным возгласом обернулся, подозрительно уставился на тару. Подошел, наклонился, с сомнением постучал по крышке. Лади ругнулась сквозь зубы и, вдавившись спиной в тень амбара, упрямо начала заклятие снова. Попытка номер два. То, что люди делают из неудачи трагедию, всегда вызывало у нее недоумение. Ну не получилось и не получилось. Ну и что? Если б ты ничего не делал – тоже не получилось бы. А так – в чашу опыта упала лишняя песчинка, шанс на успех подрос. Самое время похвалить себя и попробовать снова. – Shi-i, buhte!.. Бульк! Тяжеленный сундук почти без всплеска ушел под воду. Пронзительно взвизгнула разбуженная чайка на столбе. Лунная дорожка дернулась, как от укуса, и воцарилась вновь. – АААААА! – пират отпрянул от сундука, ожившего и тотчас устроившего суицид, и зашелся в форменной истерике, чуть ли не волосы на себе рвал. – Какого!.. Кто!.. За каким!.. Ладислава удовлетворенно хмыкнула. По-хорошему, стоило по стеночке двинуться прочь, навстречу голубям и Голден-Халле. Но Найт не удержалась от соблазна: сплела Толкач опять, уже для пирата – пусть искупается, говорят, холодная вода полезна. Третий раз подряд колдовать было сложно – все же первый курс, она пока новичок, – и Найт, погрузившись в плетение, забыла о безопасности. Ее тотчас грубо прервали: из-за угла выскочил второй пират. Это был умный контрабандист – такие тоже встречаются. Увидев сосредоточенную колдунью, он не стал орать, привлекая ее внимание. Наоборот, сделал два тихих шага к ней и, не мудрствуя лукаво, стукнул девушку по голове тяжелым эфесом сабли. Лади тихо осела проштрафившимся мешком. Пират свистнул коллеге, все продолжавшему причитать на пирсе. – Эта дрянь у меня! – гаркнул он. Тот подбежал, носком сапога изумленно ткнул Найт: – А че ей надо-то было? Кто ее подослал? Не может же быть, что она просто так нам подгадить решила! – Скоро узнаем, – зловеще пообещал пират. – А пока свистай парней, надо товар вылавливать. * * * Берти Голден-Халла брел с голубятни, задумчиво комкая только что полученное письмо в кармане плаща. В центральной части Донной Синевы еще теплилась жизнь, но на торговой пристани вымерло все: окна закрыты, створки опущены, бараки топорщатся черными громадами, неприятно напоминая вставшие дыбом гробы. Тут Берти остановился на полушаге – он увидел, что впереди, под условленным фонарем, Ладиславы нет. Вернее, есть, но прискорбно горизонтальная. То есть лежит. А рядом с ней, на корточках, сидит какой-то мужик и роется в рюкзаке адептки. – Твою ж налево, – с чувством сказал Голден-Халла, ускоряя шаг и на ходу сплетая Облако Дурмана. Пират и понять ничего не успел, а на него уже налетела лиловая хмарь. Контрабандист, всхрапнув, эмбрионом прилег рядом с жертвой. – Какого д’гарра, Лади? – безнадежно возмутился Берти, поднимая бессознательную девушку, переваливая через шею (так носят горных овец, две руки и две ноги впереди, остальное болтается за спиной) и готовясь драпать. Но не успел. Из-за бараков вдруг выскочила целая ватага пиратов, штук семь, не меньше. Они захлебнулись вскриками и возмущением, узрев Голден-Халлу. И побежали на него с редкой яростью. Берти, чей мозг в последние пару часов был практически полностью отдан на откуп загадкам – Нижняя Этерна, елы-палы!.. – на мгновение остолбенел от нежданного осложнения. Логичней всего было шлепнуть Лади обратно на землю и начать колдовать, но сыщик при всей своей независимости оставался джентльменом – и бахнуть юную даму башкой о брусчатку не мог. Так что Берти все-таки побежал, уповая на длину своих ног и то, что вряд ли пиратам так уж интересно гоняться за случайной жертвой собрата, покусившегося на одинокую девушку в темноте. Увы, Голден-Халла не знал про сундук. И про то, что пираты, услышав о диверсии, однозначно решили: девку-колдунью к ним подослали материковые конкуренты, а значит, упускать ее никак нельзя. Так что Берти бежал и бежал – зигзагами, кругами, лесенкой; изредка отплевывался пульсарами; а пираты бежали за ним, распаляясь с каждым переулком («Очень Плохие Конкуренты!»), вопя то ли угрозы, то ли песни – для поднятия духа. По всей деревне спешно хлопали ставни: жители отгораживались, как могли, от проблем. А может, аплодировали подручными средствами… Преимущество семерых против одного в том, что они могут разделиться. И иногда – в играх в охоту – это хорошая тактика. Бесславный марафон иссяк, когда двое пиратов хитро обогнули Донную Синеву – контрабандисты знали деревню как свои пять пальцев – и, вылетев фронтально к Голден-Халле, недвусмысленно обрадовали его остриями сабель. – Небо голубое! – присвистнул сыщик и цепким взглядом обвел пиратов, столпившихся вокруг него хороводом. – Это же насколько плохо у вас идут дела, что вы цыпленка рыбачите [10] ? – Хлебало упокой, огонек! – осклабился один из пиратов. – Вас кто подослал? Живо вякай, не хочу щекотать ваши тощие пуза. – Так не щекочи! – смачно сплюнул Берти, предпочтя мимикрировать под культурный уровень собеседника. – Какое «подослал», тебе морская качка мозг своротила? – А центровой вы жвули щупали? – Центровой? – нахмурился Голден-Халла. Он знал – это значит «товар», но какой товар?.. – Жмыховы колдуны! – взревел другой пират и потешно затопал ногами. – Позавчера пытались нас на утес брюхом шлепнуть, несанкционированный отлив, ублюдки, жахнули, да в три ночи, поганые твари! Шо, думаешь, наша кукушка не вжарила, что это было прицельно по нам?! Но не вышло, мы увернулись. Так вы напрямую приперлись, во наглость! Война бизнесов должна идти по понятиям, а не так, э! В общем, слушай сюда. Цветочек поцыплется с нами, а ты, огонек, пойдешь и скажешь заказчикам: они нас с товарки не сгонят, ясно? Чтоб больше на нашу лоханку не зарились! Берти слушал пирата с неожиданным и удивительным смирением. Контрабандисты решили: проникся! Но нет. Рыжий просто заметил кое-что любопытное. – Погодите, – нормальным тоном попросил он и поудобнее перекинул Ладиславу. – Отлив позавчера? Может, вы имели в виду Долгую Ночь? Позапозавчера, м? – Мы те шо, козодои безмозглые, в днях не разбираться?! – взревел оскорбленный контрабандист, и остальные поддержали его разномастно: «Не козодои мы!..» – В Долгую Ночь был нормальный отлив, запланированный! А ваш подлючий – на следующий день! Тайком! Ух, твари, зла не хватает!!! – То есть был еще один настоящий маг-отлив? – продолжал расспрашивать Голден-Халла. – Прям вот с ушедшим морем? – А то ты не знаешь!!! – И во сколько он был? – Часов с трех до четырех ночи. – Хм. Соответствует времени смерти Хейли. – И далеко море ушло? – Далеко! Все пещерки-то пообнажались, и на семи метрах под уровнем, и на десяти! – Ваще беспредел, мы там еле выкарабкались!! – Без пяти минут без кораблика чуть не остались!!! Вопли пиратов как-то органично сменились с возмущенных на жалобные. Берти сочувственно цокал языком, понимающе кивал, утешал их, вертясь в хороводе, как елочка… И расспрашивал, расспрашивал. Уже не про ушедшую воду, а про обнажившиеся пещеры, о которых он понятия не имел, ибо ни разу не видел маг-отлив со стороны моря. А вот Ладислава видела, кстати, в день своего прибытия на Этерну. Но сейчас Найт мирно болталась в бархатной темноте обморока, играя роль рюкзака на плечах детектива. Сыщик узнал все, что хотел, предельно вежливо поблагодарил пиратов за помощь (пока они не опомнились, что психолога не заказывали) и все-таки решительно шмякнул адептку вниз: чай, земля не брусчатка! Потом, крутанувшись на пятках, он успокоил всех семерых очередным Облаком Дурмана… – Душевные вы парни все же. В чем-то. При определенном, кхм, настроении, – вздохнул Голден-Халла, вновь подбирая Найт. Сначала он вышел с ней в лес, стеной стоявший на страже деревни, потом нашел мелкий ручей, распадающийся на несколько рукавов, и пошел прямо по нему. Если вдруг пираты, очнувшись, возжаждут продолжить погоню, так им будет неясно, куда идти. Продвинувшись в чащобу на достаточное для безопасности расстояние, сыщик сгрузил Ладиславу и осмотрел ее новенькую рану на голове. – М-да, – присвистнул он. – Второй раз гуляем – второй раз ты без сознания и в крови. Кажется, мне надо пройти какие-нибудь курсы повышения квалификации. Или ответственности. Берти зевнул, посмотрел на часы. До полуночи еще есть время. Сыщик разжег маг-огонь – горячий, но безопасный для леса; прижался спиной к замшелому стволу дуба, уложил голову Найт себе на колени. Пусть придет в себя. А он пока обдумает новую информацию. И по пещерам-отливам-элементалям-демонам-докторам-подземельям – избыточному антуражу двух убийств. И по трем черным цифрам на ребре у помощницы… Берти швырнул полученное на голубятне письмо в маг-огонь. Оно ярко вспыхнуло, отразив тоску на лице детектива. Ответ с материка – единственный – не давал особых надежд. 29. Голубя обаял Хороший ход не грех и повторить с другим соперником! Гли из Дома Пляшущих, шахматист-любитель Пока Ладислава и Берти ездили к старому ректору, жизнь в академии шла своим чередом. Гнев Тиссы, направленный на Моргана Гарвуса, покинул близняшку аккурат на середине винтовой лестницы в ректорский кабинет. Винтервилль решила – ай, д’гарр с ним, кажется, я опять лезу в чужую жизнь вместо того, чтоб заняться своей , – и уже хотела также быстро сбежать обратно, но… На подозрительно неуверенный скрип ступеней вышла Элайяна. Тогда Тисса все же буркнула ей: – Вероятно, доктор Морган захочет уволиться. Не переубеждайте его, пожалуйста. Боюсь, его услуги пока приносят больше проблем, а потому мы будем рады разорвать контракт. – Хорошо, – удивленно согласилась Элайяна. И Тисса поскорее побежала к Стэну Хлестовски, который безмятежно чирикал-пищал в своем домике в коробке из-под печенья. Меж тем госпожа Клыккер таскала пса Берти с собой по всем лекциям: присматривала, как и обещала. Пес флегматично следовал за временной хозяйкой и только вздыхал, когда та по тридцатому разу объясняла всем удивленным, что рыжий сыщик вернется в Бурю утром, сегодня у него дела вне острова. Какие именно дела, она не в курсе, о, боги-хранители, перестаньте все ко мне приставать с вопросами на эту тему! Вернется – сами спросите! – Просто мне кажется странным, что мастер Голден-Халла не оповестил меня о своем отъезде, – вскинула бровь леди-ректор ( «Раз уж вышла из кабинета – сделаю обход владений» ), одна из поинтересовавшихся. – Я как бы его начальница. Как и ваша. Госпожа Клыккер закатила глаза, поудобнее перехватывая пса под мышкой. Тот был в шоке: раньше его так не носили. – Берти сказал, что вернется за псом завтра утром. Значит, отъезд не мешает его преподавательской деятельности, укладываясь между занятиями по расписанию. Значит, отпрашиваться ему не обязательно, разве нет? Элайяна поджала губы. Недоверие со стороны рыжего – не предупредил, куда едет! – было закономерно, ведь она запретила ему вести следствие, но все-таки больно мазнуло по гордости. Ну да ничего. Нет худа без добра. * * * Доктор Морган провел дневную пару по ТММ, а затем опять пошел к Фрэнсису. Юный Винтервилль все еще был у себя. И мальца не в себе. Золотые крылья давно втянулись, глаза потухли, но близнец вел себя агрессивно и недоверчиво, как с врагом. Гарвус хмурился. Ладно, с одной стороны, парня можно понять: едва ли он мог проникнуться теплыми чувствами к человеку, который его пытал. С другой: разве не ясно, что Морган хочет помочь? – Нет, вовсе не ясно, – процедил Фрэнсис де Винтервилль, не предлагая гостю присесть и также не садясь. Юноша замер у дверей, скрестив руки на груди и задрав подбородок. Морган демонстративно прошел мимо ученика, сел в кресло у окна и забросил ногу на ногу. – Дорогой Фрэнсис, – сухо сказал он. – Вероятно, моя тактика по отношению к вам оказалась неверной, раз она привела сразу к двум срывам подряд. И мы можем ее скорректировать. В этом и заключается прелесть быть людьми сознательными: если способ достижения цели не работает, мы меняем способ. Иначе мы, увы, немного идиоты. Но чтобы я понял, как именно исправить ситуацию, мне нужно, чтобы вы раскрыли обстоятельства, предшествовавшие насильной смене ипостаси. Вы отказались обсуждать это после случая с птицей иррин, и я с уважением отнесся к вашей потребности пережить случившееся. Но прошло уже три дня. Мне надоело ваше молчание. Пора возвращаться в строй. Фрэнсис нехорошо сощурился, волком глядя на преподавателя. – Что было в зелье? – спросил он, проигнорировав высокопарную речь мастера тайн. Морган непонимающе вскинул бровь, мол, поясните? Близнец пожал плечами: – В эти дни я долго думал: как же так вышло, что я сорвался? Я все пытался допросить своего демона: с учетом того что я ничего не помню, он был единственным свидетелем произошедшего. Но демон не умеет говорить. Увы. Я искал его в зазеркалье – я надеялся, что он даст мне подсказку – зачем? Зачем ему убивать иррин и Хейли? Убил бы тогда уж сразу меня – освободился бы! И вообще – почему сейчас? До Долгой Ночи у меня был нормальный, предсказуемый, понятный демон внутри, – Фрэнсис хохотнул, поняв, как это звучит. – Почти что домашний питомец. Как-то ночью он спас меня. Иногда мы понимали друг друга в своих антипатиях. А тут… Что именно с ним случилось? И неожиданно демон действительно подсказал! Ответ занял у него много времени. Собственно, трое суток. Оказывается, у меня очень кропотливый монстр, я могу гордиться степенью его трудолюбия. Близнец расплел руки, пересек комнату и выдвинул из угла трюмо, стоявшее «лицом» в стену. Винтервилль подкатил высокое узкое зеркало к Моргану и, помедлив, жестко усмехнувшись, развернул его к мастеру. На зеркале мелкими, неаккуратными штрихами – следами золотых когтей – было написано «ВИНОВАТО ЗЕЛЬЕ, ХОЗЯИН». Морган аж привстал, ошеломленно глядя на свидетельства первого иномирного контакта. – Это вам демон сказал? – мастер тайн провел по зеркалу пальцами, пытаясь прочувствовать царапины, но все они были с Той Стороны . – Ага, – Фрэнсис вызывающе вскинул брови. – Конечно, можно сразу предположить, что он лжет. Но! Во-первых, зачем? Во-вторых, я и сам в своих рассуждениях думал о зелье. Оно было слишком странным. И демон с самого начала среагировал на него ужасно. Как будто вы собирались его пытать. Морган побарабанил пальцами по ручке кресла: – Так… – с ленцой протянул доктор. – А какое именно зелье вы имеете в виду, Фрэнсис? На занятиях я давал вам разные настойки. – Естественно, то, которое вы отправили мне перед Долгой Ночью. Блокатор на время праздника! – вспылил Винтервилль и пальцем гневно указал на пустой хрустальный пузырек, притаившийся в углу подоконника. Пузырек был темно-лиловый, с симпатичными стеклянными пупырышками и пробкой из серебра. Морган протянул руку к флакону. Повертел его в руках, с легким хлопком открыл, понюхал. Движения Гарвуса со стороны казались нарочито медленными. Фрэнсис внимательно смотрел на наставника… Юлит. Он сделал это специально. Это совершенно точно было никакое не успокоительное. – М-да, неловко вышло, – вдруг по-змеиному улыбнулся Гарвус, не поднимая глаз. Светлые пряди волос закрывали верхнюю часть лица доктора. Усмешка на его губах была столь злорадной, что Фрэнсис, увидев ее, окончательно взбеленился. Но не до срыва, нет. Ведь сегодня эффект эликсира уже точно выветрился. – Судя по вашему лицу, – презрительно бросил Винтервилль, – вы очень гордитесь собой, доктор Морган. Я тут прокручивал в голове ваши фразочки с наших спецкурсов: «мне хочется достать образец поскорее»; «я предпочитаю работать с объектами в их естественной среде»; «как жаль, что между мной и демоном стоите вы, Винтервилль. Попробуем исправить это с помощью щипцов?» – и прочие. И вот я подумал: д’гарр побери! А что, если именно это вы и сделали? Вы решили выпустить моего демона, заглушив при этом мое сознание – ради интересного опыта, ради фантастического описания… Ведь все знают, как вы нацелены на Нинделовскую премию! Я – неплохой способ ее получить, не правда ли? Если, конечно, выйти из пентаграммы. Если узнать демона таким, каков он без человеческой оболочки: в полете, во время охоты, на свободе… Морган, сидевший с закрытыми глазами, продолжал неприятно, издевательски улыбаться. – А то, что демон мог кого-то убить – и убил – так на это вам было плевать, – прорычал Фрэнсис. – Вы просто закрыли на это глаза. Я помню, как высоко вы ставите свое «научное рацио», оно же – жестокосердность. Наука ведь прежде всего, как иначе! «Пусть, пусть умирают людишки и пташки! Зато я, великий Морган Гарвус, нарисую долбаного демона со всех сторон, а не только поджавшим крылья в защитном поле!» Морган расхохотался в голос. – Браво, – сказал он, редко, саркастически хлопая в ладоши. – Браво, Винтервилль. Очень похоже на меня. Фрэнсис заглянул в глаза наставника. Они буквально сочились яростью. Ледяной. – А вы даже и не думаете опровергнуть мои слова, – с горьким разочарованием сказал близнец. Морган пожал плечами, поднимаясь из кресла. С интересом наклонил голову вбок: – Значит, Фрэнсис, вы действительно обвиняете меня в своих срывах? Вы уверены, что я устроил их намеренно с помощью этой склянки? – Да, – твердо сказал близнец. – Я обвиняю вас. – М-м-м. Красота, – показал зубы профессор. И, ни говоря больше ни слова, быстро вышел из комнаты, хлопнув дверью. * * * Покинув Хромую башню, доктор Морган мгновенно стер с лица самодовольную усмешку. Теперь он хмурился – причем так сильно, что осеннему небу стоило у него поучиться. Перекатывая на ладони пузатый флакон из-под зелья, Гарвус спустился во двор. Нужно разбудить ворона, дрыхнущего в клетке, и пойти потолковать кое с кем. По душам. По-душевному. Душу вытрясти. Сволочь. Морган шел быстро. В спину дуло: и какой идиот сочинил, что попутный ветер – это хорошо? Пожелание не другу, а врагу. Полы зеленого плаща цепляются за ноги, обвиваясь, как праховы кошки; волосы хлещут в глаза – хоть под корень их отрезай… Гарвус поднялся на крыльцо своего дома и замер, сощурившись. В щель между дверью и косяком была всунута дважды сложенная записка. Доктор вытащил ее. Развернул и пробежал взглядом по диагонали. Глаза его расширились. Он перечитал коротенькое письмо еще раз… «Морган, хей-хей! Мне надоела твоя молчанка: она мешает следствию. Я иду в Корпус загадок. Буду брать твой купол штурмом – и, как понимаешь, возьму. Я же упертый. Хочешь меня остановить? Поторопись. И подготовься поделиться правдой насчет убийств. Иначе я сам ее раскопаю. Внутри корпуса. Время пошло. Б. Г-Х.» – Да что за пеплов придурок! – рявкнул Морган, комкая записку и плечом вышибая дверь. Студенты на скамейке, учившие конспекты, обронили челюсти. А потом зазубрили с удвоенной силой: у них ТММ было завтра, стоило подготовиться, раз мастер уже не в настроении. Морган жестом фокусника сдернул с вороновой клетки плед. Пока красноглазый Кори просыпался и чистил перышки – наспех, как опаздывающие люди зубной щеткой пробегают туда и сюда, Морган проверил запас маг-браслетов, пощупал рябинную веточку Стэна Хлестовски у себя на груди и подбежал к двери в подвал. – Кар-р? – тотчас испугался ворон. – Нет. Не сейчас. Сейчас у нас операция по насильственному пришиванию мозга некоторым рыжим идиотам… Гарвус дернул дверь, проверяя, что она заперта. Ключи – основной и, что важнее, от своего подвала – он положил в карман плаща. Отлично. * * * На границе академических владений Гарвус углядел госпожу Клыккер: она гуляла с псом сыщика. Сегодня доктор уже видел ее в академии в этой золотисто-зубастой компании, но не придал этому значения. Зато сейчас деловито попер через поле. – Почему Арчи у вас? Где Голден-Халла? – без приветствия начал Гарвус. – …И вам добрый день, – тоскливо вздохнула Клыккер. И уже привычно отбарабанила: – Мастер Берти ушел по делам. Попросил присмотреть за собакой, обещал забрать пса завтра утром, если все пойдет по плану. – По какому плану? – гаркнул доктор. Госпожа Клыккер надула губы. – Вам бы вежливости поучиться, Морган. Я не знаю, по какому. По очумелому, наверное, как у него водится. Сказал: «Секреты ждут и трепещут; если тайна не идет к сыщику, сыщик идет к тайне». Морган чуть ли не вслух застонал. Хотя, может, все-таки и застонал – судя по удивленному лицу коллеги-преподавательницы. – Спасибо! – процедил доктор свирепо и, подхватив полы плаща, будто девица – платье, гигантскими шагами потопал прочь, к лесу. Желтая трава, что из-за ветра стелилась, как шерстка ожившей планеты, бросалась в него кузнечиками-мутантами, пережившими холод, привыкшими… Госпожа Клыккер осталась в одиночестве и строго предупредила пса: – Больше я с тобой сидеть не буду. Животных люблю, а людей – не очень. Задолбали вопросами! Арчи лишь виновато прижал уши. А потом с тоской посмотрел Кори вслед. И негромко гавкнул. Лучше б он с ними пошел, а… * * * – Кори, ищи корпус, – приказал мастер тайн ворону, когда они добрались до центра острова. Сизые скалы дымились, исходя ядовитыми испарениями; зловонные болота чавкали пузырями. Под быстро темнеющим небом качались сосны, похожие на кресты. Ворон уставился на хозяина красным глазом. – Кар-р? – сказал он с сомнением. – Откуда я знаю, как именно он его нашел? – взбрыкнул Морган. – Обаял какого-нибудь голубя перелетного. – Кар-р-р. – Кори! Вот сейчас вообще не важно – летают голуби на юг или нет! Мы должны остановить его – если уже не поздно! Ворон щелкнул клювом и послушно взлетел над лесом. Начал мелко накрапывать дождь. Морган шел по болотам и, как Ладислава когда-то, следил за птицей сквозь зеркальце, найденное в кармане. А за Морганом шла фигура в темном плаще. На безопасном расстоянии, бесшумно, неразличимая на фоне леса. Доктор Гарвус перетерпел штормовую волну, болезненно прикрыв глаза, – он не любил стихию. Из-за влажности, разлитой по Этерне, вокруг Корпуса загадок встал густой, тягучий и зябкий туман, в котором ничего не было видно с десяти шагов. То, что ворону удалось высмотреть обломок замка в такую погоду, – успех. Кори вообще молодец. Он столько лет уже с Гарвусом, умнейшее создание. Большинство людей ему в подметки не годится. Одно его «кар-р» бывает осмысленней, чем монолог иного оратора. – Берти, ты здесь? – окликнул Морган, выходя на поляну у корпуса. Тишина. Но молчание еще ничего не значит, ведь рыжий вполне может просто не отвечать. Потому что, например, так интереснее. Морган шагнул вперед, щурясь на темные очертания корпуса. Доктор сложил из пальцев Проверку Джиджи – плетение, обнажающее невидимые заклятия. Непотревоженная защитная сфера вокруг Корпуса загадок была на прежнем месте. – Голден-Халла! – повторно позвал мастер тайн. Снова тишина. Доктор сдвинул брови: – Неужели он еще не пришел?.. Кори опустился на землю рядом с хозяином. Морган внимательно осмотрел территорию корпуса, спрятанную под куполом. Никаких признаков того, что сегодня здесь кто-то был. – Странно, – бросил профессор. – Кар, – сказал ворон. Морган кивнул: – Да. Ты прав. Не странно, а подозритель… Договорить он не успел. Из тумана у него за спиной вылетела ловчая сеть заклятья. Мгновенно она сковала профессора, не ожидавшего нападения сзади: связала руки и ноги, залепила рот. Гарвус рухнул как подкошенный. Ворон, хрипло каркнув, шарахнулся в сторону и взлетел. Но невысоко: в него из тумана бросили боевой пульсар. Кори вскрикнул, как человек. Резко запахло палеными перьями. Одно крыло повисло плетью, птицу повело, но она удержалась в воздухе. Второй пульсар все-таки сбил фамильяра… Черное тельце прошибло синими красками тока. Ворон камнем рухнул на границе поляны, невыносимо далеко от скованного хозяина, трепыхнулся, еще раз… Затих. – М-М-М!!!! – глаза Моргана покраснели от ненависти. Он извивался, надеясь увидеть врага, испепелить его взглядом, но тот, не покидая тумана, швырнул уже третью формулу: Упокой Бангласа. Заклятье влетело Гарвусу в лоб, спалив светлую прядку челки. Морган отключился. С полминуты ничего не происходило. Убедившись, что ученый и ворон не шевелятся вовсе, их преследователь тихо вышел из тумана. Взгляд фигуры в плаще был обращен к Корпусу загадок, щерившему окна впереди, раздвинувшему развалину улыбки. Полумесяц кошмаров. Вход в безвременье. Древняя граница мира, которую совсем не хотелось нарушать, но… Фигура в плаще подошла, толкнула ногой сначала Гарвуса, потом ворона, убедившись в отсутствии реакции. Вытащила из кармана доктора ключи от его коттеджа и лабораторного подвала. Закатала рукава плаща и принялась разрушать защитную сферу. Это оказалось невероятно сложно… Пеплов Морган и впрямь был толковым магом. Ну что ж. Молодец. Где-нибудь там – если « Там » это существует – ему, быть может, и воздастся за трудолюбие. Наконец, сфера поддалась. По ней алыми молниями пробежали трещины силы. С тихим хлопком купол рассыпался – путь к замшелому корпусу освободился. Трава у замка, в эти недели безмятежно зеленевшая под щитом, мгновенно свернулась темными корочками. Иней мазнул сединой по окнам и стенам, а флюгер на крыше, лязгнув, завертелся быстрее. Развалины вздохнули: туман откатился, как волна от взрыва, и нахлынул в них вновь. В давящей, насыщенной парами тишине скрип стрелки звучал пугающей колыбельной. Плащ знал, что будет теперь. Он попятился обратно, к туманной опушке. И да: бронзовая дверь Корпуса загадок медленно, со скрипом приоткрылась, после чего из нее вырвались хлопья пепла – грязные, неопрятные. Взвились столбом вверх и опали. Воздух отяжелел, наполняясь древним мраком. В ушах у фигуры в плаще зазвенело, но она не двинулась с места. Из-за двери сначала раздался тихий стрекот, а потом вышел первый силуэт. Это было существо в полтора человеческих роста. Две кожистые трехпалые ноги, лохмотья черного одеяния – они шевелились сами по себе, приподнимаясь, будто тварь шла под водой. Неясная морда, удлиненные оленьи рога и пальцы, напоминающие ветки… Вокруг твари жил нимб черноты. Она делала шаг – и тьма перемещалась вместе с ней. За первым пепельным элементалем появился второй. Потом третий. Наконец-то… Он здесь… Чужак… Виноват… Смерть – наказание… Смерть… Элементали обступили распростертое тело Моргана Гарвуса. Тьма каждого из них слилась в единый ком – пульсирующий сгусток черноты заполнил поляну, заставляя колени подгибаться, мысли – падать в беззвездную тьму прародителей. Плащ дернулся, не выдержал и моргнул, пытаясь привести себя в чувство. Корпус загадок, мастер лазеек, мгновенно увидел в этом возможность слететь с крючка. Освобожденный от визуального контакта, он сбежал от Плаща. Элементали и Морган – вместе с ним. Вокруг перебирал ветвями обыкновенный черный лес… Плащ вздохнул. Что ж, так гораздо лучше. И ушел. 30. Кадет Найт Кто сказал, что невзаимной любовью нельзя наслаждаться? В страдании есть своя красота. Войво Рукк, не очень успешный лекарь Когда обморок Ладиславы сменился мирным сном и сладким посапыванием, а ноги Голден-Халлы окончательно затекли, он потрепал адептку по плечу: – Я бы сказал тебе «доброе утро», но врать не люблю. Так что – добрая ночь, госпожа Ладислава, гроза пиратов! Найт среагировала бурно. – Пир-р-р-раты! – завопила она на манер ругательства. И, по-кошачьи подлетев на метр над землей, заставила целое семейство клювотрясок внештатно сняться с насиженного места, а Голден-Халлу – прикусить язык. Буквально. – Где пираты?! – грозно повторила адептка, вертясь волчком, не выходя из бойцовской стойки. – Они повучили свою живетку двя свез в моем лице и теперь отдыхают, – поспешил пояснить Берти, с беспокойством ощупывая язык. – В гробах отдыхают, надеюсь? – буркнула Найт, садясь обратно. Голова и впрямь болела жутко. – Я пацифист, ты же знаешь, – укорил детектив. – Ну что, пойдем? – А вы не спросите, почему я утопила их груз? – удивилась Найт. Берти крякнул. Нет, он не собирался этого спрашивать. Он догадывался о причине. – Твоя диверсия, как ни странно, – подмигнул детектив, меняя тему, – принесла нам немного пользы. Ты знала, что на этой неделе на острове было целых два отлива?.. Они потушили костер и выдвинулись к академии. Ночной лес вздыхал мшистыми впадинами, сиял огоньками морозостойких цветов. Над ним, как молочная пенка над кофе, подрагивали облака, сшибаемые ветрами. В какой-то момент волшебная маг-дорожка, которая вела Ладиславу и Берти к Буре, вдруг исчезла. Просто растворилась, как мираж, а сияющие колокольчики свернулись в такие тугие и мелкие бутоны, что даже с фонариком не разглядишь. – Вот зараза! – возмутился рыжий. – Кажется, вспугнутые тобой клювотряски ей нажаловались, и она теперь не хочет нас обслуживать: у этой дорожки свободолюбивый нрав. Ну или она решила помочь кому-то другому, гуляющему в сей неурочный час. – Да кто будет сейчас гулять по лесу?.. – Знаешь, на этом д’гарровом острове кто только не будет. – А вы помните, как дойти без дорожки? – забеспокоилась Найт. – В этой части острова я бывал всего пару раз, но направление представляю. По идее, этого будет достаточно, – рассудил мастер Берти и смело полез в кусты. Какое-то время они прорывались сквозь бурелом, а потом внезапно оказались в лощине, затянутой красивыми синеватыми лужами-озерцами, из которых росли кристаллы – зубы Этерны. И от воды, и от кристаллов поднимался легкий радужный пар, приятно теплый в ночи и чуть подсвечивающий путь. Берти сверился с луной и мхом на деревьях. – Туда! – указал он на противоположную сторону низины. Они попрыгали по плоским камням, тут и там торчащим из воды: сыщик впереди, Найт за ним. Девушка глубоко, с удовольствием дышала: здесь очень вкусно пахло свежескошенной травой. Даже странно: этот травянистый запах совсем не соответствовал мрачно-загадочной атмосфере вокруг. Но он был невыносимо прекрасен. Вдох… Выдох… – Слушай, Ладислава, тут такое дело… – протянул Берти Голден-Халла неожиданно для себя – он вроде не хотел затевать этот разговор сейчас. Девушка тотчас навострила уши, будто сторожевая собака. Ох уж эти интонации. Не оставляют права на сюрприз: предваряют по-настоящему важные вещи, как фанфары – визит королей. Слышно издалека и заранее, не отмахнешься. Вот только жаль, что короли не всегда приезжают к добру… Берти медленно продолжил: – Я расспросил всех своих знакомых о неснимаемых проклятиях. И у меня, увы, плохая новость. Какого д’гарра?! – одновременно c этими своими словами взвыл детектив уже мысленно. – Это же прямо Очень Плохая Формулировка! Голден-Халла! Ты где голову забыл?! – В смысле… – быстро попробовал исправиться он, но Ладислава вдруг перебила его: – Я хочу, чтобы вы знали: я в вас влюблена, мастер Берти. Голден-Халла моргнул, подавился и споткнулся, чуть не загремев в озерцо. – Что?! ЗАЧЕМ?! – охнул он, оборачиваясь. О нет! Мне точно надо на какие-то курсы для преподавателей! Найт стояла на соседней скале с таким испуганным лицом, что на мгновение сыщику показалось: он ослышался. Скорее всего, она сказала: «В кустах аллигатор, мастер Берти», а он придумал жмых знает что. Но нет. Напротив, Лади вдруг уперла руки в боки и пожала плечами. – Ну а как иначе? – сказала она боевито. Страх на ее лице неспешно сменился упрямством: – Мне кажется, это нормально: неровно дышать к одному из преподавателей. Даже полезно. Волей-неволей заставляет тянуться вверх, соответствовать вдохновляющему кумиру. – Кумиры – это плохо, – резко воспротивился рыжий. – Твоя подруга Тисса может прочитать тебе целую проповедь на сей счет. – Тисса меня бесит, – категорично заявила Найт. – И, учитывая, как нежно она возится со Стэном, у нее самой рыльце в пушку. – Она с ним возится, потому что он сова! – напомнил Берти. – Это временно! А вот нежность – надолго, – фыркнула Найт. И мечтательно вздохнула: – Как и моя к вам. Я вас как в Трапезной увидела в первый день, так сразу что-то внутри звякнуло. Как будто дверца в душе открылась: а я и не знала раньше, что она у меня там есть. – Может, эта дверь не для меня, а для твоего друга Фрэнсиса? – сглотнул сыщик. – Вы не подумайте: оно само. Неприглашенно впорхнуло, непредсказуемо. Я даже сопротивлялась, между прочим! Глаза Ладиславы подернулись дымкой, она улыбнулась. – Кхм. Госпожа адептка, мне вот прям сильно не нравится наш разговор, – признался Берти, балансируя на одной ноге на слишком маленьком камне и пристально озираясь. – Пф-ф! – непочтительно рассмеялась Найт. – Вам же вроде не привыкать, что вас «все любят или еще не успели полюбить»? Берти понял – повторно за последние пять минут – что его рот зажил какой-то отдельной, неуправляемой жизнью. – Во-первых, эта фраза меня жутко достала, потому что навешивает на меня ярлык самовлюбленного идиота, а на окружающих – предсказуемых слюнявчиков! – возмутился Голден-Халла. – Во-вторых, между «все любят» и «я влюблена» разница примерно такая же, как между зажженными свечами канделябра и пожаром в Лесном королевстве. Второе, блин, ни разу не круто! – А по-моему, круто! – возмутилась Найт. – Мне нравится это ощущение! Рядом с вами мне и легко, и весело, и куражисто, и одновременно страшно неловко и заливисто звонко! Я радуюсь, когда смотрю на вас, и слушаю вас, а уж когда вы обращаетесь ко мне или подаете руку – вообще шикарно! Мне нравится, что я все время веду игру – как бы обратить на себя ваше внимание, но чтоб вы при этом не заметили, что я за ним гонюсь, и если я отыгрываю хоть взгляд, хоть улыбку – это уже повод для радости! – Е-мое! – Берти схватился за голову и присел на корточки, вглядываясь в синее озерцо, от которого поднимались дымчатые рисунки испарений. Тут что, синтезируется какая-то шальная сыворотка правды? Я вываливаю плохие новости, а Лади – э-э-э… тоже плохие новости? Ладислава истолковала позу сыщика по-своему: – Если вы волнуетесь, как быть дальше, то правильный ответ: никак! Эта влюбленность сродни влюбленности в произведение искусства. Живите как жили, я не собираюсь бросаться на вас с поцелуями или искать глобальной взаимности, если что. Даже если попросите – не буду! – Почему это? – неожиданно заинтересовался рыжий. – Потому что вы слишком чокнутый для любви, – авторитетно сказала Найт. – В смысле не от мира сего. Шебутной. Сдвинутый. Эфемерный. Неугомонный. – А для влюбленности сойду, значит? – Ага. – Хм. – Берти озадаченно почесал нос и пробормотал: – звучит неприятно. Но в то же время: твои бы слова да всем моим бывшим пассиям в уши… А то грустно, когда тебе – «я люблю вас», а ты в ответ – «может, кофейку бахнем?» – «Я люблю вас» – это и не мой вариант тоже, – «утешила» Ладислава, – Не надейтесь. А еще… – она вдруг шмыгнула носом. А потом резко, абсолютно нечестно, укатилась в горе: – Я вижу, что вы не можете мне помочь с проклятьем. Я догадалась – по тому, как старательно вы меня развлекали, будто ребенка: вот ловкучее зелье, вот план по арахнам, ой, хочешь быть помощницей детектива, ой, поехали на атолл, а проклятье – какое проклятье? Лучше посмотри вот сюда… Я… Я зла на вас, мастер Берти! Помимо влюбленности. Очень зла. Потому что я ЗНАЛА, что у меня нет надежды, когда ехала на Этерну. ЗНАЛА. А потом поверила в нее. Снова. Из-за вас: глядя на вас, слушая вас, получая ваши настойчивые предложения помощи. Но вы все-таки оказались всего лишь человеком… И эти ваши предложения – не всемогущество, а просто вежливость… И теперь надежды опять нет. Уже окончательно. Я понимаю – вы не виноваты, но… Мне очень больно. И страшно. Я не знаю, как быть. И, сев на камень, Найт горько разрыдалась. – Е-мое! – повторно возопил сыщик, уже поистине отчаянно. В два прыжка он настиг Ладиславу, схватил под мышки и затряс, как тряпичную куклу: – Найт! Ау! День добрый, добрый день, прием-прием! Бегом отсюда, это все испарения! – Нет, это правда! – Одно другому не мешает! Бежим, пока совсем не надышались! Лади продолжала тихонечко подвывать. – Кадет Найт! – грозно рявкнул Берти. – Приказ: немедленно покинуть долину! Ладислава дернулась. Взгляд ее слегка прояснился, вновь наполнившись тем же ужасом, что и при начальных признаниях: – Есть покинуть долину… – пробормотала она и под одобрительный кивок сыщика бросилась прочь. * * * – Наверное, дальше мне лучше идти одной… – подавленно буркнула Ладислава, когда подлая лощина осталась сзади, а токсичные пары выдохлись. – Одной? Еще чего, – устало хмыкнул Берти. – Чтоб тебя еще и сожрали в довершение вечера? Нет уж, продолжаем держаться вместе. – Но мне стыдно! Я призналась вам в… в… влюбленности! – страшным шепотом закончила она, озираясь. Лицо у девушки было такое красное, будто она только что вернулась из отпуска по пустыне. Найт старательно не смотрела на Голден-Халлу. – Ой, да не парься, – замахал руками сыщик. – Вот уж точно не повод переживать. Хотя он как раз переживал со страшной силой. Правда, преимущественно по финальной части признаний: тех, что о надежде. И ее отсутствии. Хотя и влюбленность адептки оказалась для Берти плохим сюрпризом. Потому что он взрослый, мудрый и главный и, по идее, вообще не должен был допустить таких чувств у своей подопечной. С другой стороны, как бы он спротиводействовал?.. Девичьи сердца – редкие и радостные обалдуи, законы им не писаны. Встает вопрос: несем ли мы ответственность за то, что кто-то в нас влюбился? Когда Берти учился на актера – был у него такой этап, – мастера говорили: умей не реагировать на непрошеную нелюбовь, презрение и критику; ты не золотая монета, чтоб всем нравиться; ты не обязан откликаться на их мнение о тебе. Но что насчет чужого интереса? Тут тоже можно закрыть глаза и пройти мимо? Типа: «ваши эмоции – это только ваши эмоции, вы могли использовать мой образ для их формирования, но реальный я не несу ответственности за химические процессы в вашем мозгу». Или на условно позитивной стороне графика работают другие правила? А как расценить вот этот жесткий поворот: из-за него Ладислава поверила в свое возможное спасение… Здесь-то уж точно он виноват. По полной программе, никакими, блин, «образами для формирования» не прикроешься. Прах. Прах-прах-прах. Короче, Голден-Халле и самому сейчас хотелось уйти куда-нибудь подальше. Сбежать и забыть. Но это была тупиковая стратегия, поэтому сыщик вздохнул, призывая логику: – Касательно влюбленности: ничего страшного не произошло, – сказал он максимально твердо. – Раз уж ты даже под парами пообещала, что не нападешь на меня с требованиями любви, то от тебя в здравом уме я никакой романтической подлянки и вовсе не жду. Значит, живем как жили. И тренируем избирательную амнезию – на счет прозвучавших признаний. У тебя ж это скоро кончится, да? – все-таки с тоской и надеждой добавил он в конце. – Кончится, – согласилась Найт. И прикусила язык, чтоб не ляпнуть: «вместе со мной». Она подумала: может, стоит сказать Голден-Халле, что Фрэнсис ей все-таки тоже нравится, очень? Просто по-другому. Будь на болоте близнец, она бы толкнула два монолога! По очереди! Точно-точно! Но в итоге Найт не стала развивать эту тему. Судя по тому, как у сыщика подергивается правый глаз, он и так мальца в шоке, а потому не стоит его добивать, беднягу. Берти между тем хладнокровно закрыл мысленную папочку «влюбленность» и, набрав полную грудь воздуха, перешел к куда более важным вопросам. – Теперь что касается проклятия… – начал он. – Да нет, не надо это обсуждать… Это все пары виноваты, давайте просто забудем?.. – Ладислава мгновенно скисла. Сыщик покачал головой: – Нет. Как раз вот это мы не забудем, Найт. Ты права: я допустил страшную ошибку, когда начал бередить твои раны. Я не представляю, как ты вообще со мной, «лженадеждой», сейчас разговариваешь: я бы себе лицо расквасил, зубы повыбивал на твоем месте, вот честное слово. Потому что я действительно не могу тебе помочь – это и есть та «плохая новость», которую я упомянул в лощине. Но я не успел договорить: есть и новость чуть-чуть получше. На самую капельку. Она в том, что я не единственный человек на земле. Берти пожалел, что сжег письмо. С другой стороны, в ночном лесу, даже при свете маг-сферы, его было бы неудобно читать, так что сыщик пояснил вслух. – У меня есть приятель-ученый, которого в этом году избрали одним из тайных членов Нинделовского комитета. – В смысле? – Основная часть жюри, присуждающих премию, не меняется из года в год. А других приглашают на анонимные позиции сроком на сезон. Имена таких жюри не разглашаются – равно как и имена ученых, подавших заявки. Это сделано, чтобы избежать кумовства. Так вот, мой приятель написал, что среди исследований, которые будут бороться за премию по целительству, есть одно чудо-средство: якобы панацея от магических недугов. Вообще от любых, вызванных колдовством. Под графу коих попадают в том числе неснимаемые проклятья. Мой приятель не имеет права разглашать детали – точнее, и разглашать пока нечего, но по косвенным признакам может сказать, что это не газетная «утка». – По каким признакам? – Во-первых, исследователь не просит финансирования – а это важный показатель в королевстве Асерин, где ученые обожают гранты чуть ли не больше, чем свою науку… Во-вторых, он прислал комитету микроскопический образец изначального вещества – из которого будет синтезироваться панацея – и оно столь удивительно само по себе, что легко поверить, что из него можно создать нечто чудесное. Ну и в-третьих, исследователь заранее предупреждает, что он не раскроет комитету секрет производства панацеи. Либо они примут результат без комментариев касательно процесса, либо ученый в принципе снимет заявку и пойдет с лекарством в другую страну. – Э-э-э, – замешкалась Лади. – А так можно? Угрожать комитету? Скрывать рецепт? Берти со значением поднял указательный палец: – В том-то и дело, что нельзя. Я раньше не шибко в этом шарил, но мы не так давно болтали о Нинделовской премии с Морганом Гарвусом – ох, я тебе скажу, жюри у них – чистые звери. Однако, когда в игру вступает сладкое слово «панацея», правила отступают… Судя по всему, ученый, подавший заявку, на сто процентов уверен в успехе. И заразил своей верой комитет, в том числе моего приятеля. – А ваш приятель заразил вас. А вы пытаетесь заразить меня, – прикинула Лади. – Это не панацея, а, напротив, чума какая-то получается… Да и вручение Нинделовской премии будет только через полгода, если я правильно понимаю. – Да, но тестирование лекарства начнется уже через два месяца. Мой друг вписал тебя в список… – …Лабораторных крыс? – Подопытных индивидов, – с укором поправил Берти. – Спасибо. Тяжелая тишина повисла в лесу. – Ты не рада? – после паузы спросил Голден-Халла. – Я не верю в чудо-средства от всех болезней. Извините. Берти кивнул. Он и сам не очень-то верил. – Прости меня, Ладислава. Девушка не ответила. * * * Когда они пришли к академии, ночь достигла пика. Оба слегка волновались, вступая в Фонтанный Двор: не найдут ли новый труп?.. К счастью, не нашли. – Какой следующий шаг расследования? – спросила Ладислава на прощанье. Чуть хрипло спросила, упрямо: по дороге они так и не разговаривали, каждый думая о своем. Голден-Халла посмотрел на темный Пряничный домик: окна зашторены, света нет. – Утром я еще раз попробую поговорить с Морганом, и тогда решим по результату, – вздохнул сыщик. – Вы снова будете дежурить во дворе? Не замерзнете? – Найт вскинула брови, глядя, как Берти сворачивается на скамейке, будто бродяга со стажем. Тот отмахнулся: – Ой, да что там осталось – три часа до рассвета. Тогда Ладислава молча стянула шэппар и протянула сыщику: подушка, одеяло, манто – пусть соорудит, что душе захочется. – Ты говоришь, что злишься на меня, а сама даешь свой шэппар, хотя у меня в сумке лежит новенькая накидка с атолла… – вздохнул Берти, криво улыбнувшись. – Ну я ведь не только злюсь, помните? – брякнула Лади, обхватила себя за плечи и бегом, вприпрыжку, понеслась к академии. Берти долго смотрел ей вслед. Если бы кто-то увидел его в этот момент – в одиночестве, ночью, под высоким и темным небом, он бы, наверное, удивился. Сыщик совсем не выглядел тем живчиком, к образу которого все так привыкли, который врос в него, как вторая кожа. Нет, безусловно, это был искренний образ. Голден-Халла и впрямь именно так ощущал мир: как место, по которому лучше идти легкой поступью, пританцовывая, шутя, шаловливой горстью выхватывая хорошее, которого полно в любой секунде и в любом предмете. Может, хорошее происходит и не с тобой конкретно, а с кем-то другим, но если все мы в итоге – единая пляска всепронизывающей энергии унни, то почему обязательно надо радоваться за себя? Радоваться можно за кого угодно. Но и грустить тоже. Берти иногда казалось, что у него сломана какая-то перегородка, отделяющая нормальных людей от мира вокруг них. Будто у всех есть витрина, через которую они смотрят, а у него – только рама от нее. И широкий соленый ветер ходит туда и сюда по миру, по Берти и снова по миру, смешивая все в одно. Только и остается, что шутками защищаться. Сыщик, сидя на скамье, поджал колени и поднял воротник зеленого плаща. До рассвета еще далеко. * * * Найт поднялась в Хромую башню. Каменный дракон спал, храпя и слегка осыпаясь мраморной крошкой. Ладислава на цыпочках прошла мимо него. Зато рыцарские доспехи по всему коридору обратили внимание на возмутительницу порядка: захлопали забралами, застучали алебардами: что за безрежимье, а?! – Да тихо вы! Разбудите ящера! – укорила Найт, но рыцари не угомонились, свято веря, что адептка шумнее их. Или бесправнее. У входа в свою комнату Найт притормозила, не спеша доставать ключи: она услышала какие-то звуки в спальне напротив. Кажется, Фрэнсис не спал. Судя по активному шебуршанью страниц, близнец читал. Лади задумалась. Потом сквозь гобеленный ход вернулась в коридор с доспехами и, на всякий случай извинившись, разобрала один из них – самый простенький, тот, что можно надеть самой – на составные части. – Я верну вашего друга на место! – пообещала Найт остальным рыцарям, повернувшимся к ней синхронно и в заметной панике. Так вот она какая, кара от людей… Ладислава, сопя, натянула железки. Закрыла лицо и, скрежеща, на негнущихся ногах пошла обратно. А потом поскреблась в комнату Фрэнсиса: «Фрэнс? Поговорим?» Спустя долгую минуту по ту сторону вздохнули: – Лади! Ночь на дворе. И я же сказал – я опасен. – Ночь – это хорошо, – воспряла духом девушка. – Способствует откровенности, но, кхм, не избыточной. А что до опасности – так я подготовилась. Специально для твоего спокойствия. – Как подготовилась? – Открой – увидишь. Заинтригованный Фрэнсис после недолгих раздумий и впрямь приотворил дверь. Не удержался и фыркнул при виде Ржавой Рыцарши: – Боюсь, для демона это жестянка на полногтя! – Твой демон на меня не нападет. Я точно знаю. – Самоуверенность – это красиво, но иногда несовместимо с жизнью, – цокнул языком Фрэнсис и зябко переступил с одной босой ноги на другую. В комнате дуло. Окно было открыто во всю ширь, вело на море. В кровати и под одеялом было хорошо, а вот так мяться на пороге – уже не очень. – Иди спать, Лади, – попросил Винтервилль, пытаясь закрыть дверь. Но госпожа Найт лишь упрямо вставила железное колено в щель. Покачала головой и со второй попытки подняла заклинившее забрало: – Твой демон не убивал птицу иррин и Хейли. На твоем месте, Фрэнсис де Винтервилль, я бы не отказывалась от нашей беседы – хотя бы из соображений пользы и чистой совести! И это помимо того, что не пускать девушку в принципе невежливо. Фрэнсис удивленно расширил глаза. И пригласил ее внутрь. 31. Ту-ту-дух-дух Очень неловко бывает узнать, что тот, кого ты искренне считал последней сволочью, изо всех сил пытался тебе помочь… Просто так, как умел. Шолоховский игрок в тринап о мастере Пнивколено – Итак, слушай сюда! – деловито начала Ладислава, колченого прошествовав в спальню. Доспехи клацали и лязгали («Боги, за что ж вы так с нами, раритетными!»), пока девушка прикрывала окно (но не до конца – не хотелось прощаться с морем), выдвигала из угла зеркало-трюмо (новое, явно притащенное кем-то из академических садистов, будь то Морган или Тисса) и с грохотом плюхалась на пол (оставив в нем пару дырок – у кольчуги на заднице почему-то нашлись шипы). Близнец покорно опустился на паркет напротив захватчицы и, поджав ноги, кивнул: – Слушаю. – Во-первых, я знаю, что в тебе живет демонангел. Мне Тисса рассказала. Все. Сама. – Дивны дела небесные!.. – непроизвольно вырвалось у Фрэнсиса. – Та-а-а-ак, – добавил он уже с куда большим интересом. – Во-вторых, я как бы подрабатываю. Как бы помощницей детектива! Найт подмигнула близнецу. Ее маятник – тот самый маятник настроений, вечный враг, – в лесу дошедший до тьмы чернущей, радостно летел обратно, подпинываемый самой Ладиславой. Нет надежды? Нет. Что ж! Будем развлекаться до последнего. Ладислава посвятила близнеца в отдельные этапы расследования, которое вели они с Голден-Халлой. – Итак, мастер Берти считает, что убийцы – пепельные элементали, а не ты. Он не делился со мной всеми своими гипотезами, – вздохнула она, преуменьшив, ибо сыщик не делился вообще никакими, – но я думаю, тебя и вовсе не было в Фонтанном Дворе в ночи убийств. Да, ты становился демоном – я сама это видела, но мне кажется… Ты просто летел на море. Привычным маршрутом. Есть рыбку и бесить короля ундов. Вот, посмотри на этот балдахин, например! Ладислава в скрежещущем прыжке достигла кровати и ухватилась за все еще грязную ткань с запекшейся кровью. – Фрэнс, давай отдадим его госпоже Клыккер на экспертизу? Она на одном уроке хвасталась, что с определенным заклятьем под лупой сможет отличить кровь млекопитающего от рыбьей крови… Я готова поспорить, что это – рыбья. А ты? – Найт, как ловец быков, потрясла красной тряпкой. Но близнец на нее не смотрел. Он сидел, вперив взгляд в ковер, о чем-то глубоко задумавшись. – Лади, – вдруг сказал Фрэнсис, подняв ошалелый взгляд на девушку. – Если ты права – и мой демон не убивал иррин и Хейли, то это все меняет. – Конечно, меняет! Тебе не в чем себя винить! Ну, не считая рыбок. – Нет. Нет-нет-нет! Винтервилль вскочил, и, ероша волосы, заходил по комнате кругами, как бешеный. – Что ты сказала про базовые потребности чудовищ? Как сформулировал это магистр Фоскаш? – «Они либо едят, либо защищают хозяина, либо мстят», – озадаченно повторила Ладислава. – Именно! – Фрэнсис аж подпрыгнул. – Демон – это ведь тоже чудовище! Боги-хранители, пресвятые отцы добродетелей! – ахнул он. – Я прав, Лади! Я был прав! Я не зря себе верил! И, подбежав к девушке, задрав ей забрало, он быстро поцеловал Ладиславу. Забрало упало обратно со звонким лязгом. Найт внутри пунцовела и недоумевала. – Э-э-э-э, в чем прав? – глухо спросила она из-за жестянки. И наконец сняла с головы шлем – жаркий, волосы под ним взмокли и теперь вились кудряшками возле лба, – и, помедлив, начала раздеваться и дальше. Фрэнсис скользнул по ней заинтересованным взглядом, но продолжал наматывать круги. – Понимаешь, Лади, мне все время казалось, что мой демон не так уж и плох, – сказал он. – Но мне даже говорить об этом было стыдно: после сцены в том клубе. Однако и там… Он был как-то подозрительно избирателен в жертвах: если задуматься отстраненно. И еще я не мог избавиться от мысли, что в легендах демоны и ангелы описаны одинаково: золотые, летающие, очень сильные. Мне казалось, что люди шэрхен, которые категорически отрицают «благость» ангелов и «злостность» демонов – совершенно правы. Нет добрых по определению. Нет злых. Есть только некие сущности, которые иногда попадают в наш мир – и ведут себя по-разному в зависимости от обстоятельств. – Так! – согласилась Найт, расстегивая кожаные ремешки под коленями. Фрэнсис вдруг резко затормозил: – Мы с Тиссой похожи, верно? – Хм. В этом вопросе кроется подвох? – В этом вопросе кроется факт! – близнец усмехнулся. – Прости, просто, кажется, я тоже решил сыграть в детектива. Ревную тебя, что ли?.. Лади отвела глаза, польщенная. – Итак, у нас с Тиссой одинаковые волосы, кожа, глаза, носы. Жестикуляция, походка, поворот головы – все идентично! Даже манера держаться. Тисса одевалась мужчиной, брызгалась моим парфюмом и в итоге была слишком похожа на меня. Поэтому клеила усы. Усики. Гребенку такую, будто губную гармошку приклеили к верхней губе. Это было мерзко, если честно. – Представляю, – посочувствовала Лади. – Но в клубе эти дрянные усики отвалились, – с непонятным торжеством сказал Фрэнсис. – Ура? – предположила Найт. Фрэнсис искренне развеселился. Он сел на кровать и скрестил ноги. Отсмеявшись, Винтервилль выдержал долгую торжественную паузу, набивая загадке новые бонусы. – Демон нас перепутал, – наконец изрек он. – Когда он появился в пентаграмме, он сначала ничего не делал. Просто стоял. А вот когда Тисса выпустила его, он начал убивать, но не потому, что зол сам по себе, а потому что базовая потребность номер два велела. Демон защищал Тиссу от ублюдка с ножом. Тиссу. Свою хозяйку. Ту, которая привлекла его в наш мир. Единственное существо здесь, по отношению к которому у него был ясный алгоритм действий: сберечь!.. Ну а потом он слегка увлекся с остальными, – близнец болезненно поморщился. – Жмых! – ахнула Ладислава, возбужденно вскакивая на ноги. Доспехи остались валяться блестящей горкой – будто сокровище у дракона, – и Найт в одной рубашке и подштанниках забегала по комнате не менее ретиво, чем Винтервилль за пару минут до этого. – Точно, Фрэнсис! Ты прав! И дальше сходится! Ведь, по рассказу Тиссы, он убил только монахов, не нападая на тебя. Если бы ты не схлопнул свою же защитную сферу, демон бы так и остался стоять и ждать… Чего-нибудь. Или пожрать попросил бы, не знаю. А так – он вселился в тебя единственно затем, чтобы… – …Чтобы спасти меня, – подытожил близнец. – Своего нового хозяина. Здесь, в Буре, – продолжил Фрэнсис, с ногами забираясь на кровать, – он меня тоже спас – тогда, на мостике. А когда мы летали над морем, он всегда был абсолютно нормальный: ту рыбу ундовой принцессы он съел по недосмотру, я уверен. Я тоже не знал, что это какая-то особенная рыба! Но Морган Гарвус, приехав, сразу решил, что демон зол. Его на это сподвигло не только конкретное техническое задание от отца, но и ярость, с которой Пустошная Сущность среагировала на первое же знакомство с доктором. Но ведь и он начал с опытов, то есть пыток чистейшей воды! Естественно, для демона Морган моментально стал врагом. И потом – если начать вспоминать – практически все взрывы ярости демона приходились на спецкурсы и мои… м-м… дурные мысли. На те моменты, когда я вспоминал кого-то, на кого злюсь, преимущественно все того же Моргана. – И Тиссу? – вопросительно добавила Лади, садясь рядышком на кровать. Винтервилль категорически покачал головой: – Нет. Мы с Тиссой часто ругаемся, но я никогда не злюсь на нее по-настоящему. – В Долгую Ночь злился, – напомнила Ладислава. – Если бы не злился – не сорвался бы, разве нет? – О нет… – задумчиво протянул Фрэнсис. Лоб его мгновенно пересекла скупая и строгая морщина. – Тут было другое. Близнец явственно заскрежетал зубами. Подошел к окну, сел на подоконник и неожиданно мрачно, исподлобья уставился на подругу. – Судя по всему, вина Моргана Гарвуса заключается чуть в большем, чем в исследовательской халатности… Найт горячо закивала: – Согласна! После разговора со старым ректором у меня возникло ощущение, будто твой учитель сделал с островом что-то такое, из-за чего теперь приходят элементали – и убивают… Но Гарвус не хочет останавливать монстров, хотя знает о них. Вместо этого он позволяет тебе считать, что ты – убийца! Хотя на самом деле вина лежит на нем – как на подстрекателе подземных духов, выбравшем пагубное бездействие. – Даже хуже, – Фрэнсис мрачно покачал головой. – Не в бездействии виноват Морган. Перед Долгой Ночью он дал мне зелье… – и Винтервилль быстро пересказал подруге свою ссору с профессором. Ладислава протяжно присвистнула. – Так ты думаешь, он намеренно тебя подставил?.. – Ага, – сказал Фрэнсис. – И теперь я его убью, – развернувшись на пятках, Винтервилль двинулся к двери. – А ну стоять! – Найт, перепрыгнув гору лат, кинулась ему наперерез. – Погоди! Дай мастеру Берти сделать свой ход! Пусть побеседует с доктором поутру. У нас с тобой, согласись, все еще не хватает деталей мозаики. – Для вендетты вполне хватает, – прорычал Фрэнсис запальчиво. – Мертвый Морган нам не расскажет, что именно сделал с Этерной! А это, пардон, интересно не только для мастера тайн! И вообще, твоя фамилия вроде Винтервилль, а не Линч [11] ! – О, поверь, мы, Винтервилли, немногим лучше. Почитай биографию отца, она выходит в ежегодном сборнике «Успехи Асерина», – ядовито фыркнул Фрэнс, непреклонно отодвигая девушку. – Фрэнсис! – рявкнула Найт. – Стать убийцей, чтобы избавиться от клейма убийцы? Серьезно? Винтервилль вздохнул, опустил плечи. – Да нет, – сказал он. – Просто хочется набить ему морду. – А вот это слишком маленькое наказание. Даже для затравки, – Найт цокнула языком. – Давай дождемся утра, пожалуйста. А пока… У меня есть идея. – Какая именно? – Раздевайся! – приказала Найт. * * * – Эм, раздеваться, Ладислава? – Фрэнсис с интересом поднял брови. – Ага. Ну, не обязательно до конца, – благородно разрешила Найт. – Давай настолько, чтобы ты обратился без порчи текстильной продукции. – Но я не собираюсь обращаться, эй! Девушка пожала плечами: – А как иначе мы проверим теорию Добронравного Демона? – Когда цена проверки – чужая голова, к д’гарру такую проверку! – близнец заартачился, хотя и ему хотелось убедиться, что они оба правы: Пустошная Сущность – не зло во плоти, а лишь телохранитель-энтузиаст, заплутавший в чужом измерении. Лади встала с кровати, легко подцепила с пола все тот же рыцарский шлем и, беззаботно размахивая им, направилась к выходу из комнаты. Открыла дверь, вышла в коридор, затем открыла дверь в тринадцатую, зашла туда, снова открыла дверь – теперь в ванную – и застыла уже там, возле матового окошка, ведущего в сад. Теперь их с Винтервиллем разделяли анфилада комнат и три деревянные рамы, все слишком узкие для мощного демонангела. – Так я успею сбежать, если что-то пойдет не по плану, – сказала Найт. – Принудительная перепланировка посредством клыков и крыльев – дело долгое. Фрэнсис еще с минуту колебался, потом кивнул: – Хорошо. Давай попробуем. – Хотя нет, подожди! Раздевайся медленно! – вдруг спохватилась Лади. И она вприпрыжку вернулась из ванной в тринадцатую, схватила со стола лист бумаги, перо и написала короткое письмецо Голден-Халле: рассказала про зелье, которое Морган дал Фрэнсису, которое вызвало срывы. Пусть сыщик узнает об этом прежде, чем пойдет беседовать с потенциальным главзлодеем. Ибо Найт подозревала, что кто-кто, а уж она рассвет сегодня проспит. Ладислава старательно свернула письмо в остроклювую птичку, под удивленный «эй!» Винтервилля вылезла на башенный карниз сквозь окно санузла и чуть-чуть по нему прокралась – до поворота. Там Найт обслюнявила палец, замеряя ветер, а затем, прищурив один глаз и высунув от усердия язык, запустила свое письмо в Большой Фонтанный Двор – вон он, прямо по курсу… Послание, конечно, попробовало уклониться; смыться в лес; избежать судьбы, обернувшись якобы настоящей птицей, но Лади упрямо скорректировала его маршрут одним из выученных заклятий. Когда бумажная птичка клюнула спящего на скамье детектива в щеку, а затем провалилась за ворот его плаща, Найт радостно кивнула и бесстрашно пробалансировала обратно. – Что ж, теперь начинай! – подмигнула она Фрэнсису. Тот лишь мрачно переминался в одних кальсонах. * * * Превращение не было ужасным, как ожидала Лади. И спецэффекты, явленные в Долгую Ночь – следствие борьбы с демоном, – сегодня тоже отсутствовали. Сейчас Фрэнсис лишь закрыл глаза, расслабил плечи и… Его быстро поглотило облако темноты. Черные клубы почти мгновенно сменились золотыми, и вот посреди спальни уже стоит демонангел. Монстр тяжело дышал, низко опустив голову. Его руки – длиннее человеческих, покорными плетьми висели вдоль тела. У демона были узкие, изящные ступни; хорошо обрисованные мышцы; лицо, похожее на золотую погребальную маску; венок из золотых веток на лбу и крылья – слегка приподнятые, настороже. – Привет, сожитель Фрэнсиса. Я слышала про тебя немало! А ты про меня? – храбро крикнула Ладислава из своей ванной и на всякий случай поудобнее перехватила душевую лейку: если что, она без зазрения совести окатит этого золотого кипяточком. Демонангел поднял глаза и тихо, ровно, как маг-моторчик, зарычал. – Эй, эй! – нахмурилась Лади. – Я друг твоего хозяина, я не собираюсь причинять вред ни ему, ни тебе! Ты понимаешь меня? Золотая тварюга то ли не понимала, то ли не интересовалась «нейтральными людишками» (ибо что, собственно, с ними делать?). Демон отвернулся к окну, издал новый рык – уже куда более воодушевленный – и, схватившись двумя когтистыми лапами за раму, распахнул окно во всю ширь. Море! Ветер влился в комнату, как волна; демон блаженно прикрыл глаза, вытянув крылья назад, будто бабочка, сидящая на розовом бутоне. Потом он поднял и поставил на подоконник правую ногу, левую ногу – длиннющие штуки, да и на растяжку монстр не жаловался, – привычно поджал пальцы, цепляясь за край уже с той стороны… – Эй! Погоди! – Лади, бросив бесполезную лейку, кинулась к демону по коридору. Тот присел на корточки, полуразвернулся и замер, уже готовый ухнуть в ночную пустоту. – Скажи, а Фрэнсис сейчас видит, что ты делаешь? Или он опять, э-э-э, отключен? Как в ночи убийств? Эй, Фрэнс, ты там? – Лади изогнулась, изловчилась заглянуть в золотые глаза демона и помахала им, будто волшебному зеркальцу-передатчику. Демон, кажется, удивился. Моргнул: веки у него были прозрачные и закрывались снизу вверх. Потом задумался, и вдруг… Не меняя позы, схватил Ладиславу двумя руками и, перекинув через себя, мешком с картошкой выбросил в окно. – Жмыхову бездонку!!! – захлебнулась Найт где-то в процессе вынужденного кувырка. Да, окно было высоко, очень высоко над морем… Цвета синего камня, оно мерцало планктоном и мягко раскачивалось в свете огромной – ненормально огромной сегодня – белоснежной луны. Лади постаралась вытянуться, как солдатик, чтоб уменьшить площадь удара о воду, но не успела она набрать воздуха перед нырком, как золотые руки схватили ее и крепко прижали к себе. И тотчас направление полета сменилось: с вертикального в горизонталь, причем так мягко и грациозно, что Ладиславе оставалось только восхититься. Аэродинамика демона была чудовищно хороша! Демон летел низко над водой, ложась то на одно крыло, то на другое, стягивая Ладиславу, как ремнями безопасности в тернасских дилижинсах; захочешь – не вывернешься, даже ценою ребер. Из воды по бокам с пронзительным писком выпрыгивали какие-то подводные существа с плавниками на спине: причем, кажется, пищали они сами по себе, восторженно воспевая ночь, а не от паники при виде демона. – Значит, ты любишь летать? – крикнула Лади, госпожа очевидность, задрав голову. Демон кивнул. – Мне тоже нравится! – призналась она и развела руки по сторонам – будто тоже крылья. Демон воспринял это как разрешение и тотчас стал выписывать кульбиты: бочки, мертвые петли, штопоры и кружения. Найт честно поддерживала его криками одобрения. Потом демон снова вышел в прямой полет и понесся куда-то очень быстро и целенаправленно. Глаза на такой скорости слезились; Найт вынужденно прикрыла их. А когда открыла вновь, оказалось, что они подлетели к крохотному островку среди моря – песочно-травянистому холму с остовом разрушенного маяка. Демон мягко опустился на ноги и выпустил Ладиславу. Девушка огляделась и непонимающе повернулась к твари: – Так, ага-а-а? – вопросительно протянула она, надеясь на подсказку. Вокруг не было ничего, только море. И окно в комнату Фрэнсиса, портал, застрявший от них в двух милях, что висел и горел мягким светом, как авангардная квадрат-звезда, сошедшая с небес. Демон негромко, с какими-то извинительными нотками зарычал, развернулся и, оттолкнувшись прыжком… улетел. – Эй! – тотчас заорала Найт. – Ау! Демон! Ангел! Твою мать, ФРЭНСИС! Золотой силуэт скрылся вдали, притушенный легким туманом, ходящим над водой на роли смотрителя… – Охренеть! – с чувством сказала Ладислава, оставшись одна. Она огляделась. Развалины маяка были в столь плачевном состоянии, что очевидно не представляли интереса. Плыть куда-либо в ночи, зная, что в Гремящем море водятся кракены, акулы, змеи-ливьятаны и прочие жуй-жуй-водные, казалось ужасной идеей. Да и куда плыть? Перепутаешь направление – и здравствуй, конец света, бескрайний океан… Пока Лади сосредоточенно размышляла над своей островной судьбой, в глубине воды вдруг зажглись два белых огонька и начали быстро, синхронно приближаться. * * * Найт мгновенно схватила чугунный прут – осколок маяковой конструкции – и встала в боевую стойку. Если это очередной монстр со светящимися глазами – он получит по лбу, а не ужин. Вода пошла кругами и забулькала, когда огни приблизились. Три секунды до поверхности… две… Всплеск! На фоне луны, утопшей в море наполовину, неожиданно и синхронно вынырнули две бледнокожие девушки-унды. У каждой в руке было по круглой жемчужине-фонарю. – О-ой, Ми-итра, а это еще что тако-ое? – расстроенно протянула одна из них на тягучем моренлинге, хлопая глазами на Ладиславу. – Хоро-о-оший вопрос, – задумчиво ответила вторая. – Может, убивец в к-о-ои-то веки решил заплатить за еду-у? – Другой едой, что-о ли? Но мы не едим человечину, тем паче такую замерзшую! – Он, видимо, то-оже! И морские девицы с сомнением уставились на Лади. – Я знаю ваш язык, – сказала Найт. – И я не еда, не оплата, и слово «человечина» мне тоже не очень нравится. Я адептка из Бури. Унды ойкнули, переглянулись и выбежали на берег: гибкие силуэты, прозрачные тоги из текуче-блистающей ткани. Их бледно-зеленые волосы были украшены ракушками, обрывками рыбацких сетей и… золотыми перьями. Очень знакомыми золотыми перьями, каждое из которых – как маленький кинжал. – Вы что, ощипываете Фрэнсиса?! – ахнула Лади, покрепче сжимая прут. Унды пискнули, но не сбежали. И нет, как выяснилось из дальнейшей беседы, не ощипывают, а убирают за ним. – Бережем экол-о-огию, – важно сказала одна. – И кошельки! – хихикнула вторая. На этот крохотный островок убивец всегда прилетал после ужина. Лежал здесь, сушил крылья («А то за рыбой он ныря-яет, как птица-олуша», – пояснили унды), чистился песком, а потом уж сбегал в портал. А девушки-унды, выучив его примерное расписание, приплывали сюда после – потому что такие перышки, ах, такие перышки нигде не купишь и не выменяешь! Не может ли Ладислава, раз она убивцева подружка, надергать у него побольше и сбросить ундам из окна? – Это вряд ли, – Найт покачала головой. Еще не хватало его оскорбить, потянувшись за перышком цепкими пальцами… – Слушайте. А в Долгую Ночь убивец прилетал? – Да, – кивнули унды. – Точно? – Отсюда мн-о-ого воды ушло, даже крыши нашей деревни обнажились: то-очно! И крови птицы иррин на демоне той ночью тоже не было, и вел он себя обычно – как выяснилось дальше. – А на следующий день прилетал? – Да! А вот вчера пропустил – а я так надеялась на пе-о-рышко! Мне одного на браслет не хватает! – Ура! – сказала Найт, игнорируя чужую ювелирную проблему. – Ура, ура, ура! Значит, Фрэнсиса стопроцентно не было в Большом Фонтанном Дворе в ночи убийств. Теперь это не домысел, а факт, подтвержденный свидетельскими показаниями. Вдруг над морем раздался довольный, сытый рев. Унды, пискнув, мгновенно сбежали обратно в воду. А Лади села на песок, склонила голову и залюбовалась тем, как к островку на бреющем полете приближается крылатый силуэт. Приземлившись, демон и впрямь долго умывался: оттирал рыбью кровь со рта и когтей, чистил перышки, урчал, катаясь в песочной крошке, и даже как-то странно зарывался в песок головой. – В твоем мире… месте, откуда тебя вызвали – там много песка и воды? – спросила Найт, все это время сидевшая рядом. Демон замер и глянул на нее искоса, не поднимая макушки от земли, а потом утвердительно моргнул. – А ты можешь туда вернуться? Если, скажем, опять провести ритуал? Или каким-то другим способом? Демон будто… потух. Слегка сменил колорит: из яркого золота в тусклую бронзу. Потом встал, подошел к обломанной стене маяка и острым когтем – звук был воистину ужасен – яростно процарапал: «НЕТ». На луну набежали тучи; море мгновенно исчезло во тьме. – И как же тогда быть? – спросила Ладислава. «ПРИНЯТЬ ЭТО». У Найт что-то тихо обрушилось в груди от этого простого совета. Она подняла взгляд на демона. Он стоял, опустив когтистые руки вдоль тела. Крылья лежали полуразвернутые, напоминая длинный темно-золотой плащ. Его глаза – непостижимые, спокойные глаза существа, пришедшего настолько издалека, что никакими милями не измеришь – понимающе смотрели на Ладиславу. «ПРИНЯТЬ», – еще раз когтем подчеркнул он. Она кивнула и вдруг поняла, что плачет: слезы просто текли, неприглашенные, а Найт продолжала стоять очень прямо, с воинской выправкой, и изо всех сил старалась не моргать, не отворачиваться, не пугаться. Демон шагнул к ней и укутал шатром из крыльев. Ты можешь плакать. Никто не увидит, обещаю. Ни звезды. Ни небо. Ни Фрэнсис. Никто. Позже он сграбастал ее в объятья – уже привычно – и полетел к далекому окну академии. Две унды, потирая ладоши, радостно вынырнули из прибрежных водорослей. Перышки-перышки, серьги-браслетики, юх!.. * * * Уже в комнате Винтервилль вернулся в свой истинный облик. – Я подружилась с твоим демоном, – похвасталась Найт, уже вернувшая себе былое самообладание. – Я видел, – юноша сощурился. – Я все помню. Только минут пятнадцать на острове почему-то выпали из памяти. «Спасибо, демон» , – подумала Найт. – Он умеет летать, у него перья из золота. Он немногословен, надежен и сам себе ищет еду. Что, если он твоя лучшая половина, Фрэнсис? – усмехнулась Лади. – Подойди сюда, – близнец поманил ее пальцем. Найт заинтригованно приблизилась. – Слушай, – Фрэнсис прижал руку девушке к своей груди. Ту-ту-дух-дух. Ту-ту-дух-дух. Какой… непривычный ритм. – У тебя два сердца? – опешила Ладислава. – Второе принадлежит ему. Ладислава приткнулась ухом. – Я не знаю, как все это работает, – признался Фрэнсис. Его голос, отдающийся в грудной клетке, забавно вибрировал. – Откуда берется Пустошная Сущность в моменты превращения, куда исчезает мое тело. Но сердце демона, кажется, действительно где-то там. Оно постоянно пребывает в нашем мире, во мне. Оно прошито насквозь, будто гвоздь, пробивающий и объединяющий два слоя реальности. А весь остальной демон как бы… расщепился. Частично там, частично тут. Как-то раз Морган Гарвус предположил на спецкурсе, что в этом и может быть проблема наших изгнаний: демона нельзя «вынуть целиком», потому что он уже разорван. Пока его сердце в ловушке, он жив и мертв одновременно. Полное изгнание оставит нас либо с осиротелым сердцем в руках, либо с демоном – без сердца… – Но мы же вывели, что Морган как бы плохой, – напомнила Ладислава. – Мало ли что он говорил, может, запугивал тебя просто. – Он не мне это говорил, а своему ворону. Рассуждал вслух, пока думал, что я в отключке из-за пыток. Так что я не думаю, что это была ложь. Винтервилль улегся прямо на пол и, задумчиво вертя в руках выпавшее перышко, смотрел на потолок, расписанный под звездную карту. Найт, ничтоже сумняшеся, плюхнулась рядом. – Я все это к тому, что я тоже чувствую – мой демон не сможет вернуться к себе домой. Его дом теперь я. Найт пожала плечами: – Значит, нам очень повезло, что он душка при правильном обращении! – Боюсь, моего отца-архиепископа один романтичный полет над морем в этом не убедит, – хмыкнул Фрэнсис. – И два полета. И двадцать. – А если при этом унды будут махать ему из воды и восхвалять его, а все выпавшие перья мы отдадим в церковную казну на благо паствы? Фрэнс рассмеялся. – Ноа заедет сюда в марте, чтобы проведать нас с Тиссой и взять меня с собой в проповедническое турне по Лесному королевству. Я откажусь, правда: я хочу побывать в Шолохе, но без него, потому что там живет наша бабушка, и я бы лучше увиделся с ней. Ну и вообще: отец, если честно, умеет очень хорошо убеждать других, ты не успеваешь ничего понять, а уже разделяешь его точку зрения… А я хочу составить о бабушкином городе свое мнение. В общем, отец – непростая личность. Когда он приедет сюда в марте – сама его увидишь и все поймешь. – В марте? Не, не увижу, – Найт покачала головой. – Что, думаешь, тебя уже отчислят к этому моменту? – близнец вскинул брови и перевернулся на бок, подложив руку, согнутую в локте, под голову. Ладислава легла точно так же. – Ага, – сказала она. – Отчислят очень глобально. И очень безжалостно. Следуя совету демона, мне надо просто принять этот факт, да поскорее. А то я все бегаю от него, скрываюсь. Трачу столько сил на мысли о неизбежном! А могла бы в это время воспевать саму жизнь… И, прежде чем Фрэнсис нахмурился, не понимая ее странной перемены настроения, Найт снова весело подмигнула, глядя ему в глаза: – Будешь по мне скучать, златокрылый? – Ты это мне или демону? – притворно возмутился Винтервилль. – О, жмых, ты раскусил наши с ним чувства! Надо бежать! – расхохоталась девушка и действительно приподнялась, будто стремясь спастись от ревнивого аристократа. Но Фрэнсис не дал ей этого сделать. Удержал на месте и, напротив, подтянул к себе. …Рассвет они действительно проспали. 32. Берти, позволь, я продолжу А одна из наших уютниц умеет готовить как минимум двадцать разновидностей кофе! Или даже больше. Я каждый день для интереса прошу что-то новое, и она до сих пор не повторилась! Из восторженного письма адептки домой – Мы принесли вам кофе, мастер Голден-Халла! – пропел нестройный, но вдохновенный хор голосов. Берти открыл глаза. Закрыл, зажмурился – мерещится! – и открыл опять. Над ним, как над больным в лазарете, умильным полукругом толпились адепты. Сам детектив так и лежал на скамейке в Фонтанном Дворе. Лица студентов, преисполненные благости, мягко светились розовым на фоне негаданно-белого неба, чуть рыхлого, будто венчиком взбили. Далеко-далеко в небесах проглядывал скудный намек на солнце, и тот, едва заметил прищур Голден-Халлы, поспешно спрятался в суфле из туч. Но детектив уже успел отметить, что светило всползло высоко. Слишком высоко для рассвета. Ой-ой! Между тем у каждого из адептов в руках было по берестяному стаканчику: один с плотной шапкой из взбитых сливок; другой – дурманящий кардамоном; третий – с палочкой корицы, лихо выглядывающей из черного кофейного нутра. С апельсиновой корочкой, зажаренной в карамели; с крупной крошкой из тростникового сахара; рядом – почти пустой стакан с дегтярной жижей на дне… – Мы не знали, какой вы любите, поэтому принесли все виды! – закудахтали студенты, наперебой протягивая свои дары. – Все люблю – в зависимости от настроения! – поблагодарил рыжий, садясь. – Который час? – Пол-одиннадцатого. – А почему вы тогда не на лекциях? – Берти повел носом, наслаждаясь бодрящим запахом, и наугад взял один напиток. Кофе и впрямь был кстати. – А у нас ТММ по расписанию. Но доктор Морган не пришел. – Почему не пришел? Студенты беспечно развели руками: мол, нам-то откуда знать? Мы как бы и не очень выяснить хотим, нас как бы сложившаяся ситуация вполне устраивает! Смотрите, какая погода чудная: вдоль земли туман, похожий на змейку, да такой густой, что сапог не видно; а сверху – это белое, дивное небо. Кинь в него мяч, или голубя, или пульсар – пропадет, будто белая кошка слизнула! Ну зачем тут грустить о лекции? Тут надо гулять! Берти сгреб все стаканчики. Кое-как умудрился их не расплескать (да, опыт работы официантом у него тоже имелся), потом распрощался с адептами и побежал к Пряничному домику. – Мастер Берти! Вы письмо потеряли! – окликнули студенты. Берти удивленно развернулся, также стремительно сбегал обратно к скамье, взял письмо в зубы. И вновь – к дому. Окна были закрыты ставнями. Ловец ветра исчез с крыльца. – Морган! – рыжий ногой заколотил по двери (руки-то заняты). В ответ была предсказуемая тишина. Берти поусердствовал еще пару минут, потом развернулся и пошел в академию. Один стаканчик кофе опустел еще по дороге через двор; второй стал подарком сонному мастеру Хьюго-артефактору, который, матерясь сквозь зубы, по стенному плющу спускался из Астрономической башни (очень тайно, ага; никто, конечно, не видит. Вообще никто не в курсе их отношений с астрологиней, и, конечно, выйди артефактор нормально, все бы наклеили ему табличку «разврат» на лоб, ибо чем еще заниматься студентам, кроме как осуждать или… завидовать). Третий стакан кофе Берти выхлебал в главном холле. Дегтярную жижу осторожно опустил в мусорное ведро (предварительно оглянувшись – не заметят ли? А то обидеть не хочется), а еще две порции взял с собой в кабинет леди-ректора: Элайяна любит апельсины, а значит, ей понравится эта цитрусовая вариация. На середине винтовой лестницы сыщик прочитал ночной доклад Ладиславы о том, что Морган Гарвус пытался подставить Фрэнсиса с помощью зелий, и Фрэнсис его раскусил. – М-да… – протянул Берти. * * * – Где Морган? – спросил рыжий, заходя к подруге. – Даже не упоминай при мне его имя! – рявкнула Элайяна, мерившая кабинет нервными шагами. – Берти, ты знаешь, что он сделал?! – Хм, у меня есть парочка предположений… – Он УВОЛИЛСЯ! – ректор яростно бахнула об стол тяжелую книгу учета. – Гад! Хлыщ лесной, франт бледнокожий! Это ругательство звучало забавно из уст эльфийки. – В смысле – уволился? – Голден-Халла высоко вскинул брови. – Вот и я не понимаю, как так можно: взять и уехать с острова Этерны! – продолжала негодовать Элайяна, экспрессивно размахивая руками. С ее пальцев срывались маленькие искорки и, гневно воя, шутихами разбегались по кабинету – даже занавеску подпалили. – Какой вурдалак его укусил?! Да, вчера он поссорился с Тиссой; да, их спецкурс с ее братом шел не так, как хотелось бы, – Эл раздраженно закатила глаза. – Да, Фрэнсис обвинил его из-за какого-то пузырька, плюс у него были мигрени и проблемы с магическими браслетами – все время потухшие… Но это же не повод увольняться! Так подставить всю Бурю! Вот и доверяй после этого людям! А ты? – она вдруг метнула на сыщика сумрачный взор. – Где тебя вчера носило, Берти? Голден-Халла, нахмурившись, прикрыл за собой дверь и сел в посетительское кресло. – Я вел расследование по поводу Хейли и твоих ребят. – Великолепно! – взвыла ректор, патетически воздев руки к потолку. В черном платье с широкими рукавами, цеплявшимися за пальцы на колечки, она была похожа на экзальтированную летучую мышь. – Мало того что у меня теперь будут проблемы с Его Высокопреосвященством – ибо где мне взять другого мастера, самой, что ли, с Фрэнсисом заниматься?.. Так еще и ты собираешься доказать, что сын Ноа – убийца! Изумительно! Спасибо, дорогой! Давай закроем академию прямо сейчас, чего мелочиться! И Элайяна, издав протяжный стон, рухнула в свое кресло, шлепнула лоб на руки, сложенные на столе крестом, и начала тихонько долбиться головой, что-то нерадостно пришептывая. Берти сочувственно поморощился. – Хей, – сказал он. – Во-первых, я принес тебе кофе. Держи. Смотри, тебе апельсин улыбается. Ну что ты кривишься, Элайяна! Ты же такая сильная, такая волевая – давай поплачь уже, как настоящая женщина, пусть станет легче! Иди сюда. Моя грудь создана для рыданий, ну. Молодец. Хорошая девочка. Ну а во-вторых: для архиепископа, напротив, у меня хорошие новости. И Голден-Халла рассказал подруге о своем расследовании: об уликах, пепельных элементалях, мнении старика Фоскаша про болезнь острова и о двух отливах. Элайяна, свернувшись в кресле набычившимся клубком, хмурилась на него из-за стаканчика с кофе. Ее напудренные серебряные волосы завивались в мелкие локоны, повинуясь горячему – зачарованному – пару. Большие глаза – изумительно черные, совсем без белков – смотрели на сыщика очень пристально. А Берти, сидя напротив, не отрывал взгляда от столешницы и задумчиво водил по ней пальцами, вырисовывая странные символы. – Я не знаю, убить тебя или расцеловать, – наконец вздохнула Элайяна, вновь обретая привычное хладнокровие. – Однако ты всего лишь вывалил на меня гору фактов. Надеюсь, у тебя уже есть идеи, как все это связано. Вот лично мне из твоих слов показалось, что Гарвус был не вполне честен с нами. Ты думаешь так же? – Эл, подожди. А как сам Морган объяснил свое увольнение и когда и как именно он уехал? Эльфийка не сразу ответила на вопрос. Она помолчала. Потом вздохнула. Затем отставила пустой кофе, прикусила губу и скрестила руки на груди: – Если честно, я не знаю: я пришла в такую ярость из-за самого факта увольнения Гарвуса, что даже не стала его расспрашивать. – Ничего, я его расспрошу, – мрачно пообещал рыжий. – Догоню и расспрошу, только подскажи, во сколько Морган покинул Бурю? – Не помню. Часов в восемь? – Д’гарр. Самое ходовое время в порту! Ладно, я пошел, попробую поймать его до того, как он сядет на корабль. – Стой! Эльфийка метнулась вперед, как дикая кошка, и резко накрыла пальцы сыщика, плясавшие по столу, своими руками. – Берти, – леди-ректор проникновенно заглянула в глаза мужчины, – ты считаешь, что это Морган виноват в убийствах? – Я не говорил этого. – Но думаешь ты именно так: я же тебя знаю, – Элайяна сощурилась. Где-то там, в облачном царстве за окном, вдруг случился маленький бунт: луч солнца вырвался из цепкого хвата серости и триумфально пробежал по кабинету. А потом осел на длинном носу Голден-Халлы, сотней пылинок вместе с сыщиком вглядываясь в странно застывшее лицо эльфийки напротив. – Берти, – тихо, будто бы чуть угрожающе повторила она. – Ты начал следствие, хотя я просила тебя этого не делать. Впрочем, да, это было предсказуемо. В той же мере очевидно для меня сейчас, что ты знаешь: это Морган во всем виноват. Просто ты молчишь из неких… дружеских чувств к нему. Он к тебе привязался, верно? – она не отрывала от сыщика внимательных глаз. – Нет, я молчу не из-за этого, – тот замотал головой. – Просто у меня нет доказательств вины Моргана. И… кое-что не сходится. – А что сходится? Давай начнем с этого. – Начнем с другого: ты так и будешь держать меня за руки, Эл? – рыжий вскинул бровь, недвусмысленно покосившись на свои веснушчатые ладони в чужом плену. – Ты теплый: я греюсь, – отрезала эльфийка. – Не уходи от темы, пожалуйста. Сыщик нахмурился, глядя на эту странную борьбу рук на столешнице. Потом все-таки поднял глаза и заговорил: – Морган – специалист по ТММ. Логично, если в Буре у него был не один интерес – юный Винтервилль, – но и другой. А именно: сама Этерна и ее жители. Моргану было легко найти Корпус загадок – ворон достаточно умен для того, чтобы помочь хозяину отыскать бродячую достопримечательность. Вся информация есть в свободном доступе – Гарвус брал нужные ему книги в библиотеке, просто с полок, даже Стэна не спрашивал. Великая сила преподавательского значка… Берти не стал говорить Элайяне, что оба эти факта он узнал от госпожи Найт. Он вообще не упоминал о Ладиславе в своем рассказе. Не стоит. – Значит, – эльфийка сощурилась, – Морган вскрыл Корпус загадок?.. Сыщик кивнул: – Вероятно, он спустился в Нижнюю Этерну, чтобы изучить ее. Но, подозреваю, обстановка под землей не слишком дружелюбная: поэтому Морган взял образец Чего-то Там на дом. Этот акт «отщипывания» кусочка сравним с болезнью: ведь остров живой. Этерна мгновенно замерзла… И натравила на вандала своих чудовищ: пепельных элементалей. – Пока все логично. И что потом? – Уйдя из корпуса, Морган закрыл его сферой – чтобы элементали не последовали за ним. Это сожрало много энергии Гарвуса, он слег с мигренью и истощившимися браслетами. Но! У элементалей есть и другой выход из Нижней Этерны: глубинные пещеры, обнажающиеся, когда вода откатывается во время отливов. Вероятно, Морган знал, что в Долгую Ночь за ним придут… Берти задумался, досадливо тряхнул волосами: – И вот тут начинаются нестыковки. – А по-моему, все замечательно, – не согласилась эльфийка. Она подмигнула сыщику: – Позволь, я продолжу? Морган дал Винтервиллю зелье, которое вызвало намеренные срывы, чтобы, если элементали убьют кого-то, можно было выставить Фрэнсиса виноватым. Ведь Морган знал, как важны для меня близнецы; что я защищу их любой ценой и замну дело. А про элементалей-то никто не догадывается: их не будут подозревать! Так и случилось: птица иррин и Хейли стали случайными жертвами монстров. Сам Морган только и хотел, что пережить эти два отлива – и тем самым вновь оказаться в безопасности. Но! Хотя с этой задачей он справился, у него возникли новые проблемы. Во-первых, Фрэнсис понял, что зелье было с душком. Во-вторых, ты начал расследование и подбирался все ближе. Морган осознал, что его скоро раскроют. Самое простое в его случае: покинуть остров. Так он и сделал. А объект исследования – то, что он «отщипнул» в Нижней Этерне, – он просто забрал с собой. Вот и все. Элайяна торжествующе улыбнулась и чуть-чуть задрала подбородок: я молодец, не так ли? Берти категорически покачал головой: – Нет, Эл. Не спеши. Твоя теория проваливается, и вот почему: Морган не знал про связь отливов и пепловых элементалей. Он не был уверен в том, когда придут монстры и придут ли вообще. Иначе вчера ночью он не позволил бы мне набить себе морду, выгоняя меня с улицы, и сам не караулил бы двор до утра. Да и откат моря за день до этого: кто, как и зачем его устроил? – Не усложняй, Берти. Морган все знал, проехали. – Нет, не знал. – Нет, знал! Морган – убийца. Слышишь? Морган – убийца. Мы с тобой все сейчас разобрали. По полочкам. Элайяна чуть наклонилась вперед, со значением заглядывая в глаза Голден-Халлы. Ее сплошные зрачки цвета темного винограда будто слегка пульсировали. У Берти по виску вдруг сбежала капелька пота. В комнате было так душно и жарко: странно, всего один луч солнца – на нем, как допросный фонарь – и такое внезапное, медовое, дурманное, отяжеляющее голову лето. То ли в кофе было что-то не то, то ли сыщик переохладился на скамейке – заболел сразу до фазы горячки. Или все же… Д’гарр. – Эл, – прохрипел он внезапно севшим голосом. Нет, Элайяна. Нет. – Ты себя плохо чувствуешь, Берти? Иди отдохни. – Эл! Язык Берти ворочался с трудом. В ушах засел странный гул; комната, казалось, наполнена фиолетовым дымом; мысли не удавалось собрать, набатом стучала лишь одна: «Морган – убийца». – Неужели ты… – прохрипел рыжий с горечью, – действительно… Отмент… – Я отменю твои семинары, конечно, – кивнула эльфийка, не дав ему договорить. Взгляд сыщика наполнился темным туманом. Элайяна почувствовала, как вздрогнули и потяжелели его пальцы под ее ладонью. На мгновение ей стало так горько от происходящего, что она чуть было не отказалась от своей задумки, но… Нет. Так нельзя. Вместо этого леди-ректор перегнулась через стол и поцеловала Берти. Губы у него были холодные, обессиленные, но ей показалось, что даже под действием тяжелого дурмана он подался ей навстречу. Элайяна предпочла бы думать, что поцелуй нужен для закрепления заклинания, но прах там был. Мы просто оба всегда этого хотели, хватит врать. – Прости, – сказала она. Голова Берти безвольно повисла. Так, нет, это уже чересчур. Эльфийка залепила ему бодрящую пощечину, потом почти насильно вытащила полубессознательного сыщика из кресла. Подлезла к нему под руку и деловито потащила к дверям кабинета: – Иди, дорогой. Едва ты выйдешь, тебе станет гораздо лучше. Ты просто заболел: не надо было ночевать на улице. Зато мы с тобой Закрыли. Дело. О. Моргане. Гарвусе. Иди домой, отдохни. Поспи часов двенадцать. Когда ты проснешься, все уже кончится: я напишу Ноа де Винтервиллю. Он и близнецы будут знать, что именно ты вывел на чистую воду доктора Гарвуса, афериста, попытавшегося использовать архиепископского сына как щит для своих целей. А ведь Ноа – главный человек в церкви. Думаю, тебя амнистируют и вернут на материк. Какая удача!.. Кто бы мог подумать, что все так внезапно, чудесно сложится! Ты скоро будешь дома. Ты ведь так хотел этого. Засыпай счастливым. Она открыла дверь кабинета, мягко подтолкнула дезориентированного сыщика на лестницу (положив его руку на поручень – лишь бы не грохнулся!) и тотчас, кашляя, побежала назад, распахивать окна. Потом посмотрела на свои браслеты. Совсем пусты. Совсем. Ах Берти… Упертая, важная сердцу сволочь: пришлось действовать жестко, но с хирургической точностью. А вообще во всем виновата птица иррин. Если бы не она, все закончилось бы куда быстрее и изящнее. Без подобных… инцидентов. И без необходимости ломать план, который был столь красивым поначалу. Элайяна застонала, опустилась на софу в углу кабинета и сразу же сама уснула. * * * Тисса врезалась в сыщика у подножия лестницы. Оба они шли, игнорируя внешний мир: адептка читала книгу на ходу, а Берти, хоть и смотрел прямо, но ничего не видел. Потому что его глаза были затянуты странной пленкой беспамятства – как у подопытных зомби мастера Левенлоса, тех, что день-деньской подвывают и перекидываются картишками в подвалах академии. БАМС! Рыжий и адептка разлетелись по сторонам. – Ауч!! – возмутилась Винтервилль, вместе с раскрытой книгой ухнув на мозаичный пол. – Ох, – Берти, отлетевший обратно к перилам, моргнул и ошарашенно огляделся. – Прости, госпожа зельеварка. Я как-то… – он непонимающе нахмурился. – Я как-то потерялся. Хм. Интересно. Тис гневно поднялась и шагнула вперед, намереваясь ткнуть детектива наманикюренным пальчиком в грудь и высказать все, что думает на его счет, но вдруг подозрительно принюхалась. – А вы себя хорошо чувствуете, господин Голден-Халла? – спросила она, сузив глаза и склонив голову набок. – Вот и я задаюсь тем же вопросом. А что? Тисса замялась. Дело в том, что от сыщика эпичнейше пахло свежей, едва примененной и не успевшей выветриться ментальной магией. В отличие от абсолютного большинства людей и нелюдей, Тисса чуяла это колдовство, так как у нее был Дар Проповедника – та же штука, но с другим названием. И, может, штука даже чуточку посильнее. В стиле пения птицы иррин… Юная Винтервилль скользнула недоуменным взглядом по лестнице вверх, к кабинету ректора. Упомянутая ментальная магия сочилась из-под закрытой двери, как дым из горящего дома, чуть ли не спиральками завивалась. Причем в таких количествах, что у Тиссы закружилась голова. Что уж говорить о мастере сыска! Интересно… Зачем леди-ректор очаровала своего прихвостня-еретика? Фрэнсис говорил, что Берти и эльфийка столь близки, что рыжий никогда не лезет в ее дела, не задает вопросов – в общем, хранит ее границы, насколько это возможно, когда ты – любопытный длинноносый сыщик. Вероятно, еретик все-таки не удержался и вызнал что-то про них, Винтервиллей… А наставница его притормозила. Но какая ужасная доза!.. Тисса как бы невзначай приподняла руку и, прищурив один глаз, посмотрела на Голден-Халлу сквозь огромный циркониевый камень в перстне. Заколдованный определенным образом, циркон делал наложенные чары видимыми: проступила розовая аура волшебства, тоненькая сеть заклятья, обвившая детектива от макушки до пяток. Ну да. Сыщика отменталили по полной, странно, что он вообще на ногах еще держится. Может ли быть такое, что наставница вкачала рыжему Немного Слишком? Еще сегодня утром Тисса сказала бы: «Нет! Ректор не ошибается», но… Близняшка покосилась на книгу, которую держала в руках. Это был старый, простенький справочник зельевара. Тисса взяла его с полки в доме Хлестовски – хотела выпендриться и приготовить совенку какой-нибудь бодрящий изыск из червяков, а вместо этого обнаружила – к своему удивлению – рецепт омолаживающего антидота. То есть зелья, которое могло вернуть Стэну его оригинальный облик уже сегодня безо всякого двухнедельного ожидания. Тисса удивилась, ведь Элайяна говорила – это невозможно! И близняшка, вооружившись справочником, пошла к леди-ректору просить ингредиенты. А тут, получается, две эльфийские ошибки подряд… Незнание об антидоте для Стэна и передоз Голден-Халлы. М-да. Не зря Тисса так скептически относится к Буре: провинциальная академия она провинциальная и есть! Ну или это суперспособность плохих ожиданий – оправдываться: ведь подсознание подтасовывает им карты… Винтервилль еще раз оценивающе посмотрела на сыщика. Он ей, конечно, не нравится, но… Но что? Ай, д’гарр с ним, Тисса не собирается извиняться еще и за благие намерения! Близняшка достала из кармана пачку тонизирующих леденцов – она выпытала рецепт у мастера Шильд`эса и наварила себе таких сама – и щедро протянула Голден-Халле. – Ешьте их потихоньку, ладно? – попросила Тис без объяснений (жертвам менталки они не нужны, мозг все равно плохо варит первое время после вмешательства). – Хорошо, – с чуть растерянной улыбкой согласился сыщик. Закинул леденец в рот и потопал к открытым дверям академии, в которые потоком вливались прохлада и гогочущие прогульщики. А Тисса все-таки поднялась к Элайяне. И тотчас раздосадованно крякнула, ибо эльфийка спала в своем кабинете, вольготно раскинувшись на диване. – Да что за день! – вознегодовала Тисса и, подумав, решила взять травки для антидота сама. * * * Кладовка Элайяны в Пугливой башенке была забита огромным количеством ящиков и сундуков с ингредиентами. Все цветы и стебли, нужные для антидота, принадлежали к единой зель-категории, а потому хранились в одной коробке, которая лежала в дальнем углу помещения, среди запыленных, уставших от безделья собратьев. Но, странное дело, на пыльной крышке были следы пальцев. Ее, в отличие от остальных, недавно открывали. Однако Тисса, не посещавшая Сыск, не обратила на это внимания. Не желая возиться в грязной и темной кладовке, она подхватила и унесла с собой весь коробок: дома у Хлестовски рассортирует. * * * – Пи-и-ип! – Стэн, сидевший на плече у Тиссы, шокированно заверещал, когда час спустя девушка распаковала свою добычу. – Апчхи! – солидарно отозвалась Винтервилль и с неудовольствием вытерла нос. – Нет, не волнуйся, они и должны быть сушеные. А это еще что? Брюнетка брезгливо, двумя пальцами, вытащила из коробки потрепанный и засаленный дневник. Грязная, жизнью побитая обложка, жирные страницы, совершенно невнятный язык и почерк. – ПИИИИИИИИИИИИИИИП! – Стэн пищал, захлебываясь слюнями, и прыгал на плече девушки так отчаянно, что грозил свалиться. Или голову себе оторвать – все еще слишком большую для тоненькой шеи. – Да уж не переживай, я выкину эту гадость, – мрачно пообещала Винтервилль. И тотчас получила возмущенный хват клювом за мочку. – Мастер Хлестовски! Какого д’гарра, позвольте осведомиться? – болезненно скривилась адептка, пересаживая совенка на стол и потирая укушенное ухо. Птенчик сплясал что-то вроде гопака, отчаянно косясь на дневник. – Хорошо, хорошо!.. – проворчала Тисса. – Оставлю эту дрянь на столе. Твой стол – и бактерии тоже твои будут. А теперь приготовься к ожиданию… Близняшка закатала рукава, подвязала волосы пестрым платком, поправила очки и начала химичить над котлом. – Интересно, запомнишь ли ты хоть что-то из нашего недолгого сожительства… – пробормотала она, косясь на совенка. – Мне нравилось болтать с тобой, мастер Хлестовски. Ты был на удивление хорошим слушателем. Внимательным. Понимающим. Жаль, что это только потому, что ты зависел от меня и не мог сбежать на своих худосочных лапках. Стэн закатил глаза. Глупая Винтервилль! Так и не врубилась, что вся его память и мозг – при нем. Превращения на них не влияют. Да и лапки! Отличные у него лапки, что она прикапывается? Интересно, а как ему-то себя вести, когда он вернется в свой облик? Он может изобразить, что ничего не соображал, сова совой, эдакий Летучис Безмозглус, но… За эти пару ночей Тисса вывалила Стэну всю свою подноготную без купюр, и, честно говоря, Хлестовски было что сказать на сей счет. Конечно, он не претендовал на высокое звание психолога – впрочем, по мозгоправам Тисса тоже неплохо проехалась в своих рассказах, – но… Ай, ладно. Ишь, как он разошелся. Еще неясно, что там Тисса ему намешает. Может, он совсем яйцом станет на сей раз! И вообще – когда он превратится, лучше бы сначала разузнать: как дневник старого ректора Фоскаша оказался в ящике Элайяны?.. 33. Рушился город Некоторые вещи настолько не хочется принимать, что, кажется, легче умереть. Зирвин из Дома Спящих – Берти, я ума не приложу, как это могло случиться. Ни разу за мою карьеру такого не происходило! – госпожа Клыккер раскаивалась, заламывая руки. Ее расстроенное лицо отражалось в каждом из зеркал, висящих на груди зоолога. Получалось много лиц. Очень много. Голден-Халле казалось, он попал в портовую камеру иллюзий. – Мы с Арчи прекрасно провели вчерашний день и вечер, – кусая губы, продолжала оправдываться Клыккер. – Не знаю, почему он вдруг решил сбежать! Берти тряхнул рыжим хвостом, отгоняя коллеговы отражения и странный перезвон колокольчиков, сопровождающий его последний час: неуловимый, не дающий себя осмыслить. Потом отмахнулся: – У Арчи повышенное чувство ответственности, из-за чего иногда он отправляется в одиночный патруль по территории Бури. Но потом всегда сам возвращается. Так что не вини себя, Клык. Ты просто выпустила пса за забор по делам, не ожидая подлянки, а он умотал за линию горизонта, я правильно понимаю? Детектив потер лоб – голова почему-то страшно болела – и закинул в рот еще один леденец, выданный Тиссой. Отличные конфетки! Лавандовые с перцем. Они взбодрили сыщика и прогнали сонливость, напавшую на него так отчаянно, что Голден-Халла всерьез направлялся из Бури спать. Аж до дома дошел, пока хруст очередного леденца на зубах не напомнил: слышь ты, гений! А пес-то твой где? И тогда сыщик, удивленный ( Как я мог об этом забыть? ), развернулся и направился к конюшням Клыккер. Преподавательница между тем возмущенно уперла руки в бока: – Берти, за кого ты меня принимаешь? Я бы ни за что не выпустила чужую собаку за забор ночью! И если б я стала свидетелем того, как он убегает – я бы его догнала. Уж поверь. Сама или с помощью огненных гончих… – Клык спохватилась. – Кстати, могу их за ним и сейчас отправить, хочешь? Найдут беглеца в два счета. Берти содрогнулся, вспомнив алые пасти и полыхающие глаза клыккеровых маг-питомцев: – Я ценю твое предложение, но не стоит. А как он тогда сбежал, если ты его не выпускала? Лектор поманила коллегу за собой к воротам конюшни, в пристройке над которой она жила. Там в двери зияла огромная, кривая, явно кем-то прогрызенная дыра. Еще две такие же были дальше – при входе в пристройку и в спальню. Голден-Халла присвистнул: – Что-то я не помню, чтобы мой пес располагал запасным комплектом зубов в вурдалачьем стиле. – У твоего Арчи был настоящий план побега, – Клыккер вздохнула. – Он сбил щеколду на террариуме тысячезубой гигантской сороконожки, а та уже прогрызла ему путь на волю. – Так от тебя еще и сороконожка сбежала, в смысле сползла? И где она теперь? Клыккер открыла было рот, чтобы расстроенно буркнуть: «Не знаю!», как вдруг откуда-то издалека, со стороны теплиц, раздался захлебывающийся девичий визг. А потом еще один. И еще. И боевой адептов вопль вслед: «ЧЛЕНИСТОНОГИЕ НАСТУПАЮТ! В АТАКУ, СЛАВНЫЕ ЧАРОДЕИ!» – В оранжерее моя малышка, – мрачно кивнула Клыккер и, натянув мистральные перчатки, быстро двинулась в том направлении. – Еще раз прости за пса! – крикнула она, оглянувшись. – Я у тебя в долгу! Берти присел на корточки у дыры. – М-да, – протянул он с сомнением, щупая слюнявые зубцы, трафареты сороконожкиной гастрономии. – Ради простого патрулирования Арчи б так не развернулся… Куда ж ты направился, пес? * * * – Фрэнсис, мы все проспали! – Мы все проспали, Ладислава! – Жмыхов жмых! – И я доволен. Они вскочили и забегали по комнате, как два опасных психа, оба какие-то золотые – безо всяких там демонов, сами по себе. Слабое солнце глумливо подглядывало из-за шторки. – Час дня?! Ой-ой-ой-ой-ой! – Найт попрыгала к двери, одной ногой никак не попадая в штанину, и с грохотом вывалилась в коридор. – Продолжаешь переживать из-за возможного отчисления? – взъерошенный, зевающий, завернувшийся в простыню Фрэнсис высунулся из ванной. – Нет! Из-за расследования! Мастер Берти должен был пообщаться с Гарвусом на рассвете! Близнец пожал плечами и хитро прищурился: – Судя по тому, что Белый Доктор не зовет меня на спецкурс – его дрянные мотивы раскрыты. Еще один повод для праздника, м? – Хочу знать все детали дела немедленно! Пойдешь со мной? Фрэнсис вынул изо рта зубную щетку и со вздохом оперся на дверной косяк: – Может, сначала позавтракаем? Вслушайся в волшебные слова: кофе со сливками, свежие круассаны, блестящие ягодки ежевики… Зачем спешить? – Значит, не пойдешь! – вывела Найт и вихрем помчалась прочь по коридору. – Ну все, пока, будем на связи! Оставшийся в одиночестве Фрэнсис глянул в зеркало над раковиной. Демон по ту сторону издевательски заржал, тыкая в хозяина когтем. – Мне кажется, гендерные стереотипы сейчас в гробах вертятся… – вздохнул покинутый близнец. Потом он неспешно, с достоинством привел себя в порядок и уже перед выходом из комнаты не удержался и таки подмигнул своему демону в отражении. Тот оттопырил большой палец. На первый этаж Фрэнсис отправился под триумфальный звон башенных часов: у всех вокруг началась очередная лекция. Но не у него, м-м-м. Когда близнец величаво спустился, холл безмолвствовал – лишь блеклые солнечные пятна ходуном ходили по штормовой мозаике зала. Умиротворенный Фрэнсис почувствовал странное волнение, глядя на них, столь похожих на подступающую бурю: ведь еще ничего не кончилось, что он, собственно, так расслабился? Улыбка очевидности сама разъехалась по лицу. Пинками отогнав тревожные мысли, Фрэнсис отправился завтракать в одиночестве. Горничная-уютница – молчаливая, как и большинство из них – негодующе шлепнула его полотенцем по лбу: балда-адепт, адепт-прогульщик! Но все же принесла красиво сервированный деревянный поднос. И даже салфетку лебедем свернула. – Первое приятное утро в Буре, ну надо же, – подивился Винтервилль, подцепляя на вилку воздушный омлет. * * * Ладислава шагала к коттеджу сыщика сквозь холмы, раскинув руки и мысли – широкой сетью, вольным узором, причудливым пазлом бесстрашия. В академии ее по касательной резанули сплетни большой перемены: Морган уволился! Морган сбежал! ХА! Госпожа Найт кружилась и приплясывала, подмигивая тучам. Потом, продравшись сквозь орешник, веселым скачком запрыгнула в лодку – ага, вторая пришвартована к островку, значит, мастер Берти дома, – и с силою погребла вперед. Берти и впрямь был у себя. Он сидел на полу у кровати и пинцетом что-то подхватывал на покрывале, сбрасывая в маг-блюдце. Свободной рукой сыщик прижимал ко лбу мокрую тряпку: головная боль усиливалась, да так безнадежно, что от Клыккер Берти возвращался медленно, будто унд по морскому дну. На зубах Голден-Халлы хрустели леденцы. Чем сильнее трещало в висках, тем упорнее сыщик их грыз, хотя и сам не знал зачем. Конфетки не спасали от боли, но почему-то их уничтожение казалось верной тактикой. – Ну? Не томите! – Лади заплясала в дверном проеме. – Что с Морганом? – Морган – убийца, – ровно сказал Голден-Халла, не отвлекаясь от покрывала. – Э-э-э, – Найт опешила от безжизненности его голоса. Знакомой безжизненности: она уже слышала такую на днях от товарищей-адептов. – А поподробнее… пожалуйста? И что вы делаете? На сей раз голос Берти был расцвечен привычной гаммой эмоций: – Собираю шерсть своего пса! – фыркнул сыщик. – Не то чтобы я заделался парикмахером, но Арчи куда-то смылся в ночи при подозрительных обстоятельствах, и я впервые за долгие годы хочу нарушить таинство его личной собачьей жизни… – рыжий подмигнул. – То есть применить поисковое заклятие. – А-а-а, – вежливо протянула Найт. – А с Морганом-то что все-таки? – Морган – убийца. Та же интонация. – Вот блин… Ладислава растерянно зашла в комнату и подозрительно опустилась на корточки рядом с рыжим. – Не то чтобы я против, но: как именно вы пришли к мысли, что Морган – убийца?.. – нежно и обеспокоенно, как у сумасшедшего, спросила она. * * * Берти честно пересказал Ладиславе свой утренний диалог с леди-ректором. Говорил он бодро и даже весело (мы раскрыли дело, йоу-йоу!), но иногда как будто «застревал»: глаза его заволакивало пленкой беспамятства, и сыщик угасал, как неисправный маг-фонарь. Так и хотелось постучать его по макушке, чтобы, значит, не барахлил. На любые уточняющие вопросы ответ был один: Морган – убийца. В общем, у Найт не осталось сомнений, что детектив под чарами. И пока Берти собирал собачью шерсть, переправлял их с Ладиславой на большую землю на лодке и готовил поисковую формулу, девушка безуспешно пыталась придумать план по возвращению памяти рыжему. – Эй, госпожа адептка, а ты чего такая угрюмая? – как ни в чем не бывало спросил Берти. – Да так… – мрачно отозвалась Найт, которая стояла, туго сплетя руки на груди, и глядела на него исподлобья. Она вздохнула: – У моего друга появились проблемы, э-э с головой. Но он этого не понимает. А я не знаю, как снова сделать его нормальным. Берти хмыкнул: – Ну, условно «нормальными» себя можем сделать только мы сами. Потому что первый шаг к решению проблемы – ее осознание. Иногда он же – и единственный, ибо в мире очень много таких трусоватых бед, что лопаются от одного лишь прямого взгляда. Так что позволь своему другу самому нащупать правильную дорогу: попытки «подлечить» чью-то голову обычно заканчиваются плохо для обеих сторон. Голден-Халла сплел руки в хитрую вязь, растер между пальцев собачьи шерстинки и шепнул заклинание. Тотчас из-под его пальцев вылетел целый сонм маленьких голубоватых шариков, похожих на капли воды в невесомости. Они запульсировали, словно принюхиваясь, потом закружились вокруг сыщика на мотив спутников у планеты. Затем радостно звякнули и слились в один шар, побольше, который тотчас приветливо качнулся-поклонился. – Это поисковый серчдух , – пояснил Берти, кланяясь ему в ответ. – Он приведет нас к Арчи. Серчдух медленно и величаво поплыл к лесу. Голден-Халла потопал вслед за ним, беззаботно насвистывая какую-то песенку. Птички в соснах мгновенно ревниво заткнулись. «Осознание так осознание», – меж тем подумала Лади. Она хрустнула пальцами, в два прыжка догнала детектива и дернула его за рукав: – Касательно нашего дела. Откуда все-таки взялся второй морской отлив? – Это не важно. Морган – убийца, – тотчас беззаботно отозвался Берти. – Что именно доктор Гарвус сделал с Корпусом загадок? – Это неважно, Морган – убийца. – Почему птица иррин пела в ночь первого отлива? – Это не важно, Морган… Лади продолжала сыпать вопросами, самыми разными, сочиняя их на ходу. Все новые и новые, ускоряясь. Через минуту она уже тараторила без остановки, так что Голден-Халла с глазами-пленками едва успевал в паузах откликаться механическими «это неважно». Поисковый шар, летящий впереди, изумленно оглядывался лепестками синего пламени: елы-палы, что у вас за речитатив?.. Вскоре они дошли до симпатичной поляны лиловых кристаллов – очередных клыков Этерны. На сей раз зубы выросли по кругу, как челюсть грызгена, и чуть ли не смыкались наверху. Проплывая сквозь них, серчдух замигал, а кристаллы слабо зазвенели – они всегда остро реагировали на колдовство. Место было красиво-вдохновляющим, и Найт решила, что пора перейти ко второй фазе. Поэтому в центре поляны она резко остановилась, заступив сыщику дорогу, и схватила его за грудки в лучших традициях портовой службы. – Мастер Берти! Вы осознаете, что повторяете одну и ту же фразу?! – неожиданно жестко рявкнула она прямо в лицо Голден-Халлы. – Это не важ… – привычно начал он. И осекся. Его глаза под строгим взглядом Найт блеснули, стряхивая странную и зыбкую ряску беспамятства. – Осознаю, – тихо сказал он. Впрочем, не успела Найт обрадоваться, как «ряска» начала зарастать обратно – будто весенний пруд затягивало тиной, снаружи в центр. Лади ругнулась – успех был недолог – и, ничтоже сумняшеся, с размаху залепила детективу пощечину. – Оставайтесь со мной! – приказала она. – После какого момента вам втемяшилась в голову эта мысль про Моргана? – После разговора с Эл, – с видимым усилием произнес Берти. – Сегодня утром. Серчдух, недоумевая – вы чего отстали? – поплыл обратно. Кристаллы-клыки вновь звеняще запели. – Леди-ректор владеет ментальной магией? – Найт продолжала допрос. – Да. – Она могла вас заколдовать? Тут уж «ряска» сработала моментально: ярко-синие радужки сыщика будто матовой краской прикрыли. – Элайяна – мой самый близкий друг, я доверяю ей безгранично… Еще пощечина. – Могла или нет? Теоретически?! Найт приблизила свой нос вплотную к носу сыщика – тактика устрашения, и не важно, что девушка стоит на мысочках, – и хорошенько тряхнула Берти. К д’гарру субординацию! – Могла, – после долгой паузы все-таки сказал Голден-Халла. Неожиданно жестко и твердо. Они простояли так еще секунду или две: Найт вглядывалась в глаза-индикаторы напротив, сыщик прислушивался к себе. – Более того, – грустно добавил он, – именно это она и сделала. И, стоило Берти произнести это, как перед его внутренним взором начался форменный дурдом: там стали выпрыгивать, наезжая друг на друга и разрастаясь, как под лупой, четкие, будто газетным шрифтом напечатанные буквы: «Это неважно! Морган – убийца!» – Вы чего? – ахнула Лади, когда детектив мешком осел на землю. – Мастер Берти? – Оно… Борется, Найт… – почти неслышно просипел Голден-Халла. В высоких корабельных соснах какой-то дятел-трудяга долбил кору в отчаянном поиске жучков, и полубессознательный Берти цеплялся за этот ритм внешнего мира, чтобы не потерять остатки себя под водопадом алых букв – под этой жестокой открыткой от Элайяны, пытающейся стереть неугодные ей мысли. А потом – все мысли вообще, раз этот пеплов рыжик так упирается. Чем сильнее Берти боролся, тем быстрее распространялись буквы, тем активнее заклинание наступало на все новые и новые области мозга, разрастаясь, как опухоль-спринтер. Наконец все заволокло багровым туманом. Сыщик закрыл бессмысленные глаза и опустил руки, до того сжимающие виски. – Ох, твою ж каракатицу! – взвыла Найт. Судя по звуку, она с силой и разочарованием врезала кулаком по одному из зубов Этерны, отозвавшемуся легким звоном. Потом упала рядом с Берти на колени, стала тормошить его, дергать, поглаживать и, кажется, даже целовать. Затем раздался топот: Ладислава убежала куда-то. Стало тихо-тихо. Внешний мир совсем исчез. Шар серчдух озадаченно вплыл между кристаллов и завис над распростертым телом Голден-Халлы. Клыки Этерны засветились ультрамариново-синим цветом, между ними побежали легкие молнии, пытавшиеся сбить растерянный поисковый шарик. У них получилось сразу же, ведь серчдух не ждал подвоха. Шар пропал. Его энергия втянулась в кристаллы, и клыки засветились сильнее, бросая лазурные тени на неподвижного сыщика. …А Берти между тем обнаружил себя в удивительном месте. Он стоял, убрав руки в карманы длиннополого пальто, в лодке, болтавшейся посреди бушующего кроваво-красного океана. И отстраненно наблюдал за тем, как злые штормовые волны рушат башни великолепного города, растущего впереди на скале. Город рассыпался беззвучно. Даже обидно, как податливо и тихо он умирал под гнетом ревущей стихии, которая – башня за башней – уничтожала память Голден-Халлы и мысли Голден-Халлы. А вместе с ними и самого Голден-Халлу – ведь кто мы такие, если не наше сознание? – Она и тебя хочет убить, да? – вдруг спросил тихий женский голос. Берти обернулся и увидел, что на лодочной банке сидит невероятная девушка. Ее лицо было будто вырезано из слоновой кости, волосы шумели, как листва, а глаза сияли и переливались всеми цветами моря. По коже девушки бегали и плясали легкие рисунки, похожие на ожившие татуировки. А в груди у нее была дыра. – Она забрала мое сердце, – вздохнула девушка, прикусив губу. – Точнее, он забрал: она подговорила его, потому что знала из дневников старого ректора: пепельные элементали начнут охоту за тем, кто дерзнет украсть что-либо у меня. Они убьют наглеца, они заберут его сердце взамен. Это моя иммунная система, понимаешь? Вроде бы. Мне кажется. Я уже не помню, я так давно родилась… В любом случае эльфийка понимала, что своими руками осуществлять такую кражу слишком опасно. И тогда она пригласила Моргана: он, конечно, не устоял от соблазна изучить меня… Вот только вся информация, которую получал доктор, была строго дозирована. По ее плану, он должен был украсть сердце, а потом погибнуть при первом же морском отливе, когда элементали выберутся наружу, чтобы отомстить ему. И тогда эльфийка осталась бы с сердцем наедине. Ни у одного зельевара в мире еще не было такого прекрасного ингредиента… Берти понимающе усмехнулся: – Как она сама всегда говорила: зельевары – те же дикари, что сжирают сердце врага, надеясь заполучить его сильные качества. Только парят и варят нещадно. Ты же древнее самих богов. Что получится: эликсир бессмертия? Или что-то такое? Девушка равнодушно пожала плечами. Вместе с сыщиком они смотрели, как под накатом волны оседает, рассыпаясь в прах, великолепная часовая башня на берегу. – Тяжело жить без сердца? – спросил Голден-Халла. – Пока она не покрошила его в свой котел – нормально. Оно же все еще бьется. Где-то в замке. Берти, повинуясь неясному чувству, протянул вперед руку и коснулся дыры в груди девушки. Она была странной. Будто макаешь пальцы в другую вселенную. – Мне так жаль, что я не понял, что это очень в духе Элайяны: убить двух… нет, даже трех зайцев разом. Если бы птица иррин не оказалась в Фонтанном Дворе и не запела, зачаровав элементалей, они бы спокойно убили Моргана, а сердце осталось бы беспризорным – ведь у вас, островных существ, не принято искать украденное? В смерти Гарвуса обвинили бы демона – его срыв Элайяна подстроила заранее – но об этом узнали бы лишь Винтервилли и эльфийка (архиепископ Ноа распахнул бы кошелек пошире в благодарность за ее готовность все замять). Правда, еще был я – неугомонный придурок, – который бы точно вмешался и стал вести свое следствие, вопреки запрету. И… Конечно, выяснил бы, что убийцы – элементали, которые отомстили Моргану за вскрытый Корпус загадок, а с демоном это просто совпало. Элайяна бы вновь написала Ноа: «Чудесная новость! Ваш сын и вовсе невиновен, это доказал господин Голден-Халла; кстати, вы не хотите вернуть сыщика на материк в благодарность? Ваш политический соперник его обидел, а он вон какой хороший!» Фрэнсису бы нашли нового преподавателя (архиепископские деньги в Бурю продолжили бы поступать). Элайяна осталась бы с сердцем, а я, уехавший с острова, был бы счастлив и благодарен ей. Что, предположим, тоже приятно для леди-ректора. Девушка с дырой в груди усмехнулась: – Точнее, ты не стал бы задавать ей неудобные вопросы в тот момент, когда остров начал бы умирать. – Или так, – Берти усмехнулся в ответ. Еще несколько ажурных белокаменных зданий рухнуло. В чернильно-багряном небе красными полосами опадал закат. Сыщик сел на дно лодки и положил голову на колени собеседницы. – Получается, второй отлив тоже устроила Элайяна, – вздохнул он. – Когда Морган не умер с первой попытки, она мгновенно организовала вторую. Но элементалям опять попалась другая жертва… А почему, собственно, происходит только одно убийство за раз? – Иначе бы элементали не успевали вернуться в подводные пещеры за время отлива, – пояснила девушка. – Далеко идти. Долго. – Боги-хранители, как прозаично! – засмеялся Берти. – Убийства по будильнику. Ну да. После второго отлива Эл поняла: тактика не работает. Интересно, как бы она поступила дальше, как бы все-таки избавилась от Гарвуса? Ей повезло, что Морган испугался и сам сбежал, бросив сердце, учеников и все такое прочее… Девушка иронично подняла правую бровь. Берти увидел это и застонал: – Прах! Она все-таки убила его? Как говорится, без затей? – Он пока еще жив. – Тогда где он? Девушка пальцами пробежалась по своим рукам, горлу, груди: – Где-то здесь? Не знаю точно, – она пожала плечами. – Надо искать. Берти выругался: – Посмертно заявляю: я самый тупой спасатель всех миров. Лади не спас, Моргана не спас, Хейли не спас, иррин не спас… Кхм. Продолжать? – Ты не обязан никого спасать, вообще-то. – Но я хочу. Хотел. И тебя хотел бы спасти. Не думаю, что это честно: будить кого-то от многотысячелетнего сна затем, чтобы забрать его сердце! Нет чтоб завтраком накормить, приласкать, спросить «как дела» и выдать свежую газету… Добро пожаловать в современность и все такое, понимаешь? Девушка засмеялась, потом пальцем кокетливо обвела дыру в груди. – Завтрак не завтрак, – сказала она. – А угостить меня конфеткой ты можешь. Сыщик послушно нашарил в кармане коробочку леденцов от Тиссы. Открыл ее и присвистнул: – А это еще что? С каких пор они светятся? Девушка подмигнула, взяла леденец и захрустела им. Берти под ее озорным взглядом сделал то же самое. – Думаю, тебе еще рано умирать, Бертрам Голден-Халла, – сказала собеседница, поднимаясь со скамьи. – Спаси хотя бы парочку человек, чтобы было не так обидно, ладно? Берти хотел ответить, но в этот момент девушка раскинула руки по сторонам – и огромная апокалиптическая волна, метров тридцать высотой, рубиново-темная, захлестнула и ее, и лодочку, и сыщика, и весь мир. 34. Леший-энтузиаст Зачастую «нет» – это просто плохо приготовленное «да». Подождите, потыкайте вилкой или добавьте жару. Сборник «Кулинарная философия» Ладислава еще никогда не бегала так быстро. Она мчалась, перепрыгивая через трухлявые лесные бревна; оскальзывалась на подернутых инеем холмах; один раз чуть не наступила на семейство пушистых цырь, выползших на условное солнышко. Она летела, задыхаясь от страха за Голден-Халлу, и самое жуткое, Найт не была уверена – правильно ли бежит. Она знала из расписания, что в это время целитель Ранкинс ведет углубленный полевой практикум по летунцам в Роще Небесного Крика, но не знала, сможет ли старый магистр помочь детективу. Повторялась ситуация с первого урока по Сыскному Делу: на сей раз все было по-настоящему, но знаний от этого почему-то не прибавилось… Когда раскрасневшаяся Ладислава ввалилась в крохотную кружевную беседку, где ее друзья-первокурсники учились управлять созревшими летунцами, магистр Ранкинс даже не сразу понял, что от него хочет «эт-т-та не в меру бодрая деф-фочка». Лади откровенно похитила белобородого старичка с урока: под громкие аплодисменты удивившихся, но очень довольных адептов. – Что, ты говоришь, мы будем делать? – силился расслышать Ранкинс, прижимая ладонь к волосатому уху. – Жизнь человеческую спасать! Вы же целитель?! – Ц-ц-целитель, да-да. – Ну же, магистр Ранкинс, хороший мой, умоляю, двигайтесь уже! Правой-левой, правой-левой, вот! Жмыхова грибница! Вы зачем горшок с собой тащите?! Давайте его сюда! Лади забрала у профессора горшочек с летунцовой рассадой и, чуть ли не взвалив магистра себе на плечи, усиленно-ускоренно потащила его обратно. Найт до одури боялась, что они не успеют. До одури. Бледное, бескровное и какое-то потерянное лицо Голден-Халлы стояло у нее перед глазами, как кошмарный сон. И страшней всего было то, что это она привела его к этому состоянию. Может, Элайяна и сплела ментальные чары, но спусковой крючок по их самоуничтожению – вместе с сыщиком – нажала Найт. – Давайте поторопимся, магистр, – процедила сквозь зубы девушка, поудобнее перехватывая и горшок, и целителя. – К-к-какие пошли энергичные студенты! – продолжал удивляться тот. * * * Когда Берти открыл глаза после своего Штормового Путешествия За Грань, в реальном мире не прошло и пары минут. Классический ход сновидений… И предсмертных мечтаний, ага. И чудес. Первым делом детектив схватился за голову: почему-то казалось, там должна обнаружиться дырка, совсем как у Этерны в груди. Потом Берти затряс ногой: на нее, пока он валялся, наползло такое количество муравьев, что Голден-Халла почувствовал себя сладкой конфеткой. А потом сыщик услышал знакомый лай вдалеке. – Арчи! – рыжий подскочил, с радостью обнаружив, что координация и речевые функции при нем. Минимальная когнитивная деятельность вроде тоже была в порядке («Лицо своего первого дома помню; двадцать пять на тридцать умножить могу; vihrivildogo, vihrivildieash, vihrivildae… [12] »). – ГАВ! – раздалось взволнованное из-за кустов. – Гав-гав! Берти подбежал туда, раздвинул облетевшие ветки орешника и тихо охнул, увидев, как пес тащит из оврага большую черную птицу. Бездыханную. Тащит бережно, пусть и зубами схватив за потрепанное крыло. – Это же Кори! Небо голубое, Арчи! А Моргана ты видел? Пес совсем по-человечески отрицательно мотнул головой. Берти опустился рядом с вороном. Краткий медицинский осмотр показал: Кори все-таки жив. Но плох. Слабое птичье сердце прощупывалось еле-еле, перья пахли паленым, лапки изредка вздрагивали. Ворон не двигался и не открывал глаза. Пока Голден-Халла сдирал с себя плащ и заворачивал в него птицу, пес открыл пасть и начал издавать странные кашляющие звуки. Не успел Берти напрячься – что это с собакой? – как Арчи сплюнул мятый, скомканный и обслюнявленный кусок бумаги. Сыщик тотчас схватил его, развернул, вчитался в чуть потекшие буквы. – Я знал, что ты воруешь только очень интересные бумажки… – вздохнул Берти и грустно-одобрительно потрепал пса по холке. Ибо это было вчерашнее письмо, написанное якобы самим Голден-Халлой, призывающее Моргана найти Корпус загадок – и побыстрее, – а то сыщик сам отправится внутрь. – Что ж, Элайяна не гнушается повторять удачные ходы… Бежим, – сказал Берти псу. – У нас обалдеть сколько дел, дружище. Голден-Халла щелкнул пальцами и на земле между зубов Этерны, еще хранившей теплый отпечаток его собственного тела, проступила надпись: «НАЙТ, Я ЖИВ, ИДИ ДОМОЙ!» – Гав? – встопорщив уши, саркастично уточнил Арчи. – Да, объяснительная хреновая, но на другую времени нет. А студентку в Нижнюю Этерну я точно не потащу: я все-таки не настолько бестолочь. И вообще: для начала нам нужно добыть сердце одной прелестной и очень щедрой леди… Берти и пес побежали к академии. На холмах они сделали небольшой крюк: нырнули к конюшням. Во дворике госпожа Мириам Клыккер, сидя на корточках, что-то выговаривала огромной антрацитово-черной сороконожке, а та понуро прижимала метровые усики к хитиновой спине. – Клык! – крикнул сыщик издали. – О, пес нашелся? – живо отозвалась зоолог. – Ну, слава богам! – Вылечи птичку, пожалуйста! – Берти на мгновение притормозил в клубах поднятой им пыли, сгрудил коллеге на руки плащ с вороном и, не размениваясь на объяснения, выпрыгнул обратно за калитку. Дверцу калитки он захлопнул аккурат перед черным и мокрым носом золотистого пса. – И с Арчи посиди! Еще раз. Только на сей раз никуда его не пускай! – Гав! Гав-гав, гав! – обиженно высказался неожиданно брошенный четвероногий напарник. И, поняв, что хозяин добровольно не возьмет его в приключение, мигом обернулся к сороконожке: «Пс, подруга! Повторим ночной побег?» Но та лишь насупленно глянула на Клыккер, охающую над птицей, и, помотав головой, красноречиво провела одной из лапок поперек горловой пластины: «Не, не повторим. Иначе меня точно на согревающую мазь пустят». Оба вздохнули, со смесью зависти и волнения проводив взглядом Берти, бегущего вдалеке… Тот несся быстро-быстро, легкими прыжками – прямо в Бурю. * * * – Пить или плавать? – Пип! – То есть пить? Тисса еще раз сверилась с рецептом, подозрительно принюхалась к получившемуся зелью в котле и пожала плечами: – Надеюсь, небо сегодня на нашей стороне. Да хранят нас обоих боги-хранители, свет их в глазницы неверующих… «Ишь!» – передернулся птенчик. Потом отряхнулся от опилок, выбрался из гнезда-коробки и умильно проковылял по столешнице. Тисса зачерпнула антидот большим половником и позволила совенку, старательно вытянувшему шею, заглянуть внутрь: оценить. Стэн пискнул, полный сомнений. От зелья пахло дорогим женским парфюмом. Или это от Тиссы, непривычно взволнованной? Девушка набрала в пипетку зелья и кивнула птенчику: распахивай клюв. Прошло минут пять. Согласно рекомендациям, во взрослого мужчину требовалось влить сто миллилитров жидкости, прежде чем пойдут какие-то изменения. Весь совенок объемом был меньше, чем эти сто. – Знаешь, мастер Хлестовски, все-таки – плавать! – наконец вздохнула Тис и безапелляционным щелчком по загривку отправила птенчика аккурат в котел. В полете он сделал неумелое сальто и скользнул по Тиссе бешеным взглядом, в котором читалось: «Два балла, госпожа Винтервилль! Придешь ко мне учиться – сразу ДВА БАЛЛА!» Зелье запузырилось, словно болото, когда тельце совенка ушло на дно. Тис отсчитала три секунды и забеспокоилась. Нет-нет, не подумайте, это не было ее экспромтом: зельевары нередко швыряли в котлы братьев наших меньших (и волшебство случалось аккурат в момент захлебываний), но все ж как-то боязно. Тисса сделала шаг вперед и задрала рукав блузки, чтоб пошарить в котле в поисках мягкой и мятой птички, но… Котел вдруг завибрировал, грохнулся с треноги, покатился по дощатому полу, гремя и плюясь антидотом, твердо намереваясь смыться из этого сумасшедшего дома. Где-то на полпути к двери из котла также вывалился ребенок, надсадно кашляющий, который рос, рос и рос, параллельно процессу забиваясь в угол хижины (когда-то пыльный, а теперь, Тиссиными усилиями, блестящий, как в саусберийских салонах готового платья). Через минуту все было кончено. – Как вы себя чувствуете, мастер Хлестовски? – непривычно резко и холодно, как у чужого, спросила Винтервилль, заранее отвернувшаяся. – Меня зовут Тисса, я адептка в Буре – ученица вашей начальницы, леди-ректора, мы с вами пересекались… Стэн только головой потряс: бр-р-р! Он сидел под книжным шкафом, весь перемазанный зеленой грязью и обалдевший от случившихся с ним метаморфоз. Тисса продолжала что-то ронять у окна – какие-то слова, убийственно-вежливые, – и Стэну вдруг очень хотелось прервать ее долгим писком, но из уст изумрудно-всклокоченного мужика это вряд ли было бы мило. Поэтому Стэн лишь тихонько вздохнул и воровато нашарил на стуле заготовленную одежду. Начал старательно одеваться. Простите, господа штаны, госпожа рубашка, следовало бы, конечно, помыться, ну да ладно уж, сыграю сегодня лешего-энтузиаста. – …Соответственно, мастер Хлестовски, я постаралась максимально следовать протоколу, минимизируя ущерб, но: если у вас возникнет какое-либо недомогание или появится дополнительная жалоба на мои изначальные действия, повлекшие трансформационный эффект, вы можете смело обратиться к леди-ректору с вопросами на мой счет. Повторюсь: меня зовут… Условно-этикетный щебет Тиссы, видимо, подходил к концу. Девушка так и стояла у окна, упрямо пялясь в занавеску, по которой медленно и гордо ползла божья коровка, не пойми откуда взявшаяся в холода. Стэн же тоскливо мялся у стола, не возражая. Сейчас все будет кончено: Тисса уйдет, и жизнь его ввалится в прежнюю колею – взбесившаяся и усмиренная телега – вновь восторжествуют библиотека, преподавание, легкий ужас перед начальницей и тоска вечерами в уютном домике на дубу. И никаких тебе больше душевных монологов от этой гордой, умной, талантливой, какой-то до странности сломанной невольной соседки… – Да знаю я, кто ты такая, Тисса де Винтервилль! – наконец с досадой не выдержал Стэн. Слишком уж остро она выставляла локти – от самых к ребрам прижатых кистей. На такую человечью готику без возражений смотреть нельзя. Тис поперхнулась собственным именем. Потом изумленно обернулась, и Хлестовски виновато развел руками, мол, что уж поделать. Воцарилась немая сцена длиной в долгое переглядывание. – И вообще все знаете… знаешь? – подозрительно уточнила Тисса, поправив очки. – Все! Ишь!.. – сторож-мастер-количеств всплеснул руками. – «Вообще все» не знаю. А вот все, что ты мне рассказывала, – да. И оно отныне будет под надежной охраной вот тут, – Хлестовски демонстративно постучал по грудине. – И никуда оттуда не денется. Тис якобы вежливо дернула уголком рта. Глаза у нее потемнели. На мгновение Стэна охватила паника: «А она меня обратно щас не трансформирует, часом, – из соображений безопасности? Никак я зря признался?» Но Хлестовски заставил себя вспомнить, что он – мужественный потомок островных рыбаков, бесшумный ночной оборотень, жмых побери, и негоже ему бояться какой-то распоясавшейся аристократки. Поэтому Стэн, гордо задрав подбородок, сказал: – И, если что, я мог от тебя убежать на своих «худосочных лапках». В любой момент! Тисса приподняла одну бровь. – Если бы совсем туго было – выпрыгнул бы в окно, – упрямо не сдавался Стэн. – Но ты не выпрыгнул? – на полном серьезе уточнила адептка. – Даже из коробки не вылез! – похвастался (не пойми перед кем) Хлестовски. И тотчас озабоченно уставился на грязный дневник профессора Фоскаша, лежавший рядом с вышеупомянутой жестянкой из-под печенья. Как же так вышло, что он нашелся у леди-ректора?.. – Госпожа Тисса, мне нужно сейчас отправиться к госпоже Элайяне и прояснить с ней один вопрос, – насупился оборотень. – Но сначала скажи мне: чем ты собираешься заниматься после окончания Бури? Винтервилль удивленно моргнула. – Не знаю, – сказала она. – Я не думала об этом. – Так оставайся у нас! – щедро предложил Стэн. – Зачем? – опешила Тисса. Хлестовски крякнул: каждую-то мелочь надо объяснять этим фифочкам… Потом он демонстративно поднял руку и стал загибать пальцы. – Во-первых, твоя мечта насчет чтения проповедей. Здесь ты можешь упражняться на рыбаках абсолютно свободно, тебя даже некому будет отругать. Сама знаешь: народ у нас нерелигиозный, непатриархальный, церкви так вообще ни одной на острове нет – твоему отцу никто не донесет на женское своенравие. Рассказывай островитянам что угодно в рамках морали, упражняйся, развивайся, накапливай опыт. Предупреди только, где и когда – а я тебе подгоню публику, я тут всех знаю, я же местный. Во-вторых, письменная проповедническая деятельность… Я выделю тебе место в библиотеке, закажу нужные книги: ты сможешь отточить навыки богословских эссе – писать их здесь, а потом рассылать в материковые газеты под каким-нибудь приятным псевдонимом. Все – в копилку, все – в опыт. В-третьих, ты же можешь преподавать, Тисса! Твой голос – волшебный голос – как нельзя лучше подходит для чтения лекций. Адептов ведь тоже важно и увлечь, и подсказать, и направить на путь истинный. Да и леди-ректор наверняка не откажется от такой стажерки: ты можешь ей помогать вместо птицы иррин, а потом, авось она вообще тебе частично пары отдаст, сама сможет административными задачами заняться. И да, птицы иррин, точно! Я отведу тебя в их рощу – это на самом севере острова, они там живут в таких огромных гнездах, под водопадами, и упражняются в пении по утрам. Завораживающее зрелище – в прямом смысле слова. – А туда-то мне зачем? – совсем обалдела Тисса. Кажется, Стэн Хлестовски толкал сейчас самый длинный монолог за всю свою жизнь. Отрывался за птичьи будни. И самый воодушевленный монолог тоже… Убедительный. До пепла убедительный, д’гарр побери. – Так ты сама что та волшебная птица! – Стэн с жаром подался вперед, потом смутился и потупил взгляд. – Научишься петь у них. Вон, мастер Берти на виолончели их песнь разучил, а ты голосом вообще потрясающе сможешь. Будешь потом музыкальные концерты в церквах устраивать. – Зомбировать паству? – с сомнением протянула Тисса. – Ишь, зомбировать!.. Вдохновлять. В общем, это, того, ты как… Останешься, а? – желтые глаза Стэна под зеленой корочкой грязи вели на мотив маяка. Винтервилль моргнула. Еще ни разу за всю ее жизнь никто не предлагал ей где-то остаться. Чтоб вот так – с размахом. С грандиозными планами, до одури наивными – по столичным меркам. До одури ободряющими. У нее ведь и впрямь нет плана, а до выпуска – меньше года. – Мне надо подумать, – замешкалась Тисса. И Стэн просиял: в его оптимистичном мире отсутствие «нет» означало «да». Иногда так удобно быть Стэном Хлестовски! – Тогда об этом я тоже с ректором сейчас поговорю. Закину сети, – решительно кивнул Стэн и взял со стола дневник Фоскаша. Уже на пороге хижины он обернулся: – Тисса, а где мой оберег? В виде рябины? – Ну… – девушка покраснела, вспомнив, как бурно среагировала на инсинуации от Моргана Гарвуса. – Я… Потеряла его. Д’гарр, он сейчас возьмет все свои слова и идеи обратно. Д’гарр. Д’гарр. Д`гарр!!! – Хм. Ну ладно, – Стэн пожал плечами и широко улыбнулся. – Сделаем другой! А когда я пойду за ним к шаману, то заодно и тебя представлю. И библиотекарь, довольный до жути, ушел по-оборотничьи бесшумно. За ним тянулись зеленые отпечатки и легкий запах зелья. Оставшись одна, Тисса сглотнула, упала на стул и рукою прижала сердце. Боги-хранители… Что это оно так бьется? Это вообще нормально? * * * Берти Голден-Халла зашел в главный холл академии. Там было тихо и пусто – все снова на парах. Скользнул взглядом по расписанию: ага, у Эл сейчас третий курс на зельях. Сыщик прямиком отправился к ректорскому кабинету. Он все-таки на всякий случай постучался, потом посмотрел в замочную скважину, предварительно «сщелкнув» с нее антивзгляд-проклятие, и уже по-хозяйски заковырял в замке пружинкой, выдернутой из рыжего хвоста. Хорошо быть патлатым – есть куда распихать отмычки без лишних подозрений. Шпилька и шпилька, а что? У него с языка не меньше таких срывается. Вскоре Голден-Халла был внутри. Он не стал закрывать за собой дверь: с лестницы ее не видно, зато из кабинета лестницу – вернее, скрип ступеней – слышно. Берти хрустнул пальцами и направился прямиком к самому большому сейфу, спрятанному – ох банальщина! – за картиной. Вообще у Элайяны в комнате было семь тайников, и все очень секретные – по идее. Голден-Халла никогда раньше о них намеренно не думал, потому что это было сутью их отношений: он не применяет на эльфийке свои «штучки». Доверяет. Однако теперь, когда невидимая преграда обвалилась, утянув за собой достаточно многое (« Хей, ну, нет, это мы проанализируем потом, а то я застряну в рефлексии вместо того, чтоб действовать »), сыщик обнаружил, что какая-то часть его мозга все равно по привычке все подмечала… Просто прятала куда-то вглубь, под толстый иджикаянский ковер сознания. Найти сейфы теперь отнюдь не казалось сложным. Точнее, найти наиболее подходящий из них: самый большой. Голден-Халла знал, какого размера должно быть похищенное сердце острова. Он видел его вообще-то – просто на тот момент не думал, что это именно оно. «Взгляд» случился сквозь штору, в ночь ловли ловкокрабсов, когда, распрощавшись с Ладиславой, Берти подошел к Пряничному дому. У Моргана на столе сердце светилось красным, будто волынка – а ведь все целители соглашаются, оно очень похоже на волынку по форме. Небо голубое, Морган… Насколько же ты не парился, наивная душа! Берти открыл картину, всмотрелся в кодовый замок сейчас. Пять символов. Хм. Ловкучее зелье лить некуда – увы! Голден-Халла стал осторожно крутить колесики, прижавшись к панели ухом, вслушиваясь в щелчки. Через несколько минут шея затекла, детектив отстранился и хотел покрутить головой, разминаясь. Но, не выпрямляясь от тайника, замер. Металлический ободок сейфа отражал нечто… ужасное. Сыщику показалось – это пепельный элементаль пришел за ним и теперь стоит на пороге кабинета, готовый броситься. Точнее, какой-то болотный элементаль, не иначе. Зеленый, взлохмаченный, пахнущий мокрыми перьями. Но уже полмгновения спустя Голден-Халла расслабил плечи и, несмотря на мрачную обстановку дня, засмеялся: – Стэн! Прах вас побери, оборотней, – бесшумные, как не знаю кто. Я рад, что ты снова в норме. В какой-то, хм, новой норме, – он оглянулся и критически осмотрел зеленую грязь, ровным слоем покрывающую Хлестовски. Будто тот на лечебные тилирийские источники приехал, саргассово обертывание взял. – Привет, Берти! – Стэн растерянно вытаращил глаза. – А ты по просьбе леди-ректора Элайяны вскрываешь ее сейф? Прости, что спрашиваю, но я как бы ее заместитель, если ты оттуда возьмешь что-то без разрешения – прилетит-то мне, как обычно. – Не, не про просьбе, – просто сказал Голден-Халла. – Слушай, ты либо зайди, либо выйди, хорошо? У меня тут тайное дело. Стэн моргнул. Потом перешагнул порог и осторожно приблизился к Берти. – Если так, зря ты меня пригласил зайти, – неловким шепотом спросил Хлестовски. – Мне придется рассказать Элайяне, сам понимаешь. – Как именно ты стал совенком, Стэн? И после чего? – вместо ответа спросил Берти. Библиотекарь рассказал. Голден-Халла внимательно выслушал и подвел итог: – То есть форму улиток (твоего любимого лакомства) Тисса придала зелью по заданию Элайяны. И сделала это аккурат к вашему ужину с леди-ректором, запланированному сразу после того, как ты рассказал, что Морган назначил тебе встречу. А в руках у тебя, как я понимаю, дневник старого ректора, который – дай догадаюсь – нашелся где-то у Элайяны? – Ага, – у Стэна аж хохолок на лбу приподнялся от удивления. – Берти, тут что, происходит что-то плохое? – Зришь в корень… – проворчал сыщик, вновь прикладываясь к сейфовым шестеренкам. – Стэн, когда я закончу, ты сможешь проводить меня в Корпус загадок? – Да что творится-то?! – охнул Хлестовски. По академии разнесся перезвон часов с Башни Алого Ордена… Очередная пара закончилась, и Берти знал, что у эльфийки сейчас будет «окно». Велик шанс того, что Эл захочет зайти в кабинет. Берти ругнулся и взмолился: – Стэн, сейчас нет времени на объяснения. Надо смыться отсюда до прихода ректора. – Ну так пойдем! – Ну так сейф! Щелк-щелк-щелк… М-да, хорошая машинка, надежная. Под громкие вздохи Хлестовски так вообще ничего не разберешь. – Э-э-э, Берти, – сторож-библиотекарь поскреб по вихру на затылке. – Вообще я знаю код от кабинетных сейфов: я обязан знать такие вещи, как проректор, на случай экстренных ситуаций. Не то чтобы я хочу получить нагоняй от начальства, но у тебя такое лицо, что «экстренная ситуация» написано на нем огро-о-о-омными буквами… – Вводи! – …Я как бы не до конца понимаю, что тут происходит, но если вы с Элайяной поссорились, я, наверное, буду на твоей стороне… – Стэн. Быстрее. Детектив расслышал мелодичный голос эльфийки где-то там, в холле, где она на повышенных тонах отчитывала адептов за очередное возмутительное нарушение. Хлестовски, ароматно пахнув травянистой жижей, отодвинул сыщика и засопел над замком. И быстро прокрутил колечки – на них была смесь из букв, цифр и рун. Шестеренки встали, сложившись в слово «Б.Е.Р.Т.И.». Стэн триумфально покосился на детектива. Тот постарался не измениться в лице, хотя свеженькая игла, вогнанная куда-то прямо в сердце, даже вдохнуть не давала. Щелк! Сейф открылся. Внутри лежали документы, деньги и нечто, слабо пульсирующее, завернутое в окровавленную простыню. – Ну привет… – пробормотал Голден-Халла, вытаскивая сердце осторожно, как младенца. Оно благодарно ухнуло, прижатое к груди. – Эт-т-т-то что? – аж осип библиотекарь. А внизу, из-за приоткрытой двери, донесся скрип лесенки под изящной эльфийской ножкой… Приплыли. Впрочем, Элайяна вновь остановилась: к ней обратилась астрологиня Фрея Галли с каким-то рабочим вопросом, и они заговорили у подножия лестницы. Боги, храните симпатичных астрологинь! – Стэн! В окно! Сам в сову – и в окно – быстро! Забей на одежду, превращайся так! – шепотом приказал сыщик. Берти, одной рукой бережно обнимая сердце, бесшумно пробежал к двери в кабинет и закрыл ее, потом защелкнул сейф и картину, нырнул за штору, тихо и быстро распахнул окно и, подхватив трансформировавшегося Хлестовски из кучи с шорохом упавших вещей (сова тоже отливала изумрудным цветом), швырнул его далеко-далеко вбок, будто мяч для уличного тринапа: подальше с глаз Элайяны. – Встретимся под Звонкой Аркой! – Ух-ху-рошо! Потом сыщик сбросил в клумбу подобранные с пола вещи, а затем сам тоже перемахнул через подоконник, прикрыл за собой окно и огляделся в поисках возможностей: куда ползти? О как! Еще одна часть мозаики встала на свое место, когда Берти увидел, какая идеальная траектория пролегает между ректорским кабинетом, площадкой перед Пряничным домиком, где нашли птицу иррин, и выбитой дырой в стенной кладке. Значит, иррин тогда прилетела защитить Моргана от элементалей… Эл говорила, что она себе на уме, эта птица. И стала петь монстрам, заворожив. Элайяна увидела это из своего кабинета, поняла, что план может рухнуть, и швырнула пульсар, чтобы отвлечь иррин. Птица запнулась, магическая песня прервалась, и очухавшиеся элементали тотчас бросились на нее. А Морган, видимо, так и просидел все нападение дома. Забаррикадировался, понимая, что с пустыми браслетами ему не выжить. Поэтому и не понял, что именно здесь случилось. Ох, Морган! Ну какими же слабыми и глупыми мы становимся, когда пытаемся идти за чужой, навязанной кем-то мечтой. Ты же взрослый и умный мужик, так какого ж рожна ты наворотил столько бреда ради признания и ради премии, от которой ты хочешь лишь одного – «галочки» в личном деле, похвалы равнодушного общества, самоуспокоительного оправдания – «я чего-то стою»? Почему ты сразу не уехал в свои любимые горы? Почему столь многим из нас все время нужно одобрение извне, бесконечное поглаживание по голове, почему мы зависимы от чужого мнения настолько, что откладываем мечты до тех пор, пока не выполним Привычную План-Программу? Елы-палы, Морган, если ты выживешь, я тебя сам пинком на север отправлю. К демону «галочки» и «нормальность»! Рассуждая так, Берти дополз до ближайшего водосточного желоба и стал по нему тихонько спускаться вниз. Сердце острова билось у него под мышкой, легко щекоча. Адепты, сидевшие во дворе с конспектами, скользнули по сыщику заинтересованными взглядами и немножко похихикали, но не более: решили, что Берти просто действует по образу и подобию мастера Хьюго-артефактора, как и добрая треть преподавательского состава. 35. по бильярду И вот они катятся, катятся… И наконец-то – удар! Как сладко поет мое сердце, если он случается именно там, где и было задумано! Ширви Боложин, восторженный любитель бильярда – Ну и где труп? – прошамкал магистр Ранкинс. – Он не труп! – возмутилась Ладислава. Они только что вышли на поляну с зубами Этерны. Состав дела – то есть тело – отсутствовал, и Найт пока не знала, хорошо это или плохо. Прислонив старика-целителя к сосне, что твою лесенку, Лади вбежала в круг кристаллов и, насупившись, склонилась над записью, оставленной Голден-Халлой. Тихонько выдохнула: облегчение смешалось с разочарованием… Живой сыщик – это уже успех. Но «домой», конечно, Найт идти не собиралась, ведь ее дом – там, где кипят события. Найт сама так решила, а Найт себе не изменяет. – Кажется, ложная тревога, магистр! – девушка выпрямилась и цокнула языком. – Простите, что я сорвала вас с занятия. Ранкинс, наматывая бороду на кулак, захихикал: – Та ничего! Нам, преподавателям, иногда хочется прогуливать не меньше, чем вам, олухам. Тем более мы так далеко заб-прались! Я даже не помню, где находится эта роща! Найт досадливо крякнула. – Вас надо проводить обратно, да? – сказала она таким поникшим тоном, что у приличного человека шанса на согласие просто не оставалось. Магистр Ранкинс был приличным человеком. Уже столетие. И гордился этим. – Не надо провожать, – отмахнулся он. – Доведите меня до ближайшего пруда с ундинами, и хватит. Практикум все равно сорван. Только летунцов заберите, адептка, неохота мне их таскать. Лади кивнула и вновь так споро подхватила его под локоток, утаскивая к водоему, что Ранкинс засомневался: не безопаснее ли было для его старых косточек остаться в роще? Когда Найт вручила целителя рыбкам и наконец побежала к Буре (она почему-то была уверена – то ли сердцем, то ли печенкой, то ли задницей чуяла, – что сыщик пойдет разбираться с эльфийкой), времени было четыре часа пополудни. Найт ошибалась, впрочем: Берти как раз отнюдь не жаждал общаться с Эл, вскрывая в это время сейф на пару с Хлестовски… Но Ладислава об этом не знала, а потому гнала в академию что есть силы, сжимая горшок с летунцами. * * * Четыре ноль-пять. Звон башенных часов загнал адептов на новую пару, а леди-ректор по скрипучей лесенке поднялась в свой кабинет. Ну и овца же эта Фрея Галли. Требует впаять штраф госпоже Клыккер за то, что та лечит какую-то грязную птицу вместо того, чтобы подменить Фрею на контрольной у первого курса. Клык тоже хороша, конечно, но Фрее пора умерить градус эгоцентризма. Элайяна прошла к рабочему столу, закопошилась в документах. Они легонько шевелились, как живые, перебираемые сквозняком. Эльфийка плеснула себе нектара в высокий бокал, придавила бумаги прессом в виде желудя и пошла закрывать окно. Отдернула штору, скучающим взглядом скользнула по улице. Пресловутая Фрея Галли стояла посреди двора, кокетливо отставив ногу вбок и что-то щебетала в сторону замковой стены. Пресвятой трилистник… Она что, с плющом разговаривает? С водосточной трубой? Идиотка. Хотя нет, слишком кокетливо. Элайяна вытянула голову, чтобы разглядеть, что там, внизу, и сразу же поперхнулась. От стены, невидимый прежде, отсоединился Берти Голден-Халла, верткий, как угорь, и, что-то бросив Фрее, вдоль живой изгороди побежал прочь. Если б не астрологиня, леди-ректор не заметила бы его: очень уж вписывался рыжий сыщик в багряный рисунок осенних кустов… Он же должен спать. Какого д`гарра! Эл, напряженно вцепившись пальцами в подоконник, проследила за тем, как Берти нырнул в ближайшую арку. Под мышкой у него мелькнул какой-то белый сверток, опасно знакомый. Бокал выпал из рук Элайяны, когда она рванула к сейфу в стене. Дрожащими пальцами выставила код, открыла. Пусто. Леди-ректору на мгновение поплохело. Прижав руки ко рту, она опустилась на корточки – что же делать – и увидела прилипшее к ковру совиное перышко, не сразу видное на золотистом узоре. Элайяна подняла его, тупо всмотрелась в зеленую грязь, покрывавшую перышко. Принюхалась. Yuvantli revenno. Зелье-антидот для омолаживающих эликсиров типа Effec Temporla. А значит… Какого! Д’ГАРРА!!! Элайяна вскочила, с яростным рыком смела со стола все вещи и быстро застучала каблуками к выходу. Неужели все вышло из-под контроля? Ведь все должно было получиться!.. А теперь! Элайяна с ужасом представила, как все сложится, если правда о ее островных махинациях выйдет наружу. Фактически, она виновата в смерти двоих человек и в покушении на убийство одного древнего существа. И еще она играла здоровьем и психикой Винтервилля. Д’гарр. Да ее повесят, четвертуют или упекут в подвалы инквизиции за это!.. Вместо Нинделовской премии – смерть! Нет, надо идти до конца. Пути назад просто нет. Страх придает сил. И гнева. Да, с этими двумя червяками она справится. Хлестовски – глупец. Берти – предатель. Игры кончились. Черта пройдена. Только как ей найти Корпус загадок? Она не умеет летать. * * * Через некоторое время после ухода Хлестовски Тисса сообразила: а почему она, собственно, все еще у него дома? Ее дела здесь закончены, во всяком случае пока… Винтервилль оглядела хижину на дереве, которая так быстро стала ее новым местом. Точнее, так: вообще по жизни у Тиссы никогда не было своего места. Разве что в детстве, но этого она не помнила. В Минакоре они с Фрэнсисом жили в Гобеленовом крыле дворца как бедные родственники, или заложники, или гарант верности архиепископа, или толкуй как хочешь… Мебель была чужая. Служанки были чужие. Апартаменты в Хромой башне Бури были Тиссиными всего несколько дней: до приезда Ладиславы. А хижина Стэна… Хижина ей понравилась. Тисса собрала вещи. – Я еще вернусь! – с обнадеживающей угрозой сказала она от порога. Кукушка из настенных часов выпрыгнула, как бы прощаясь: «Три пятьдесят пять!» Тисса решила, это в кои-то веки хороший знак. Обычно кукушка не называет такие цифры. Надо поймать Хлестовски после разговора с Элайяной. И, может, тоже поговорить с эльфийкой о стажировке?.. * * * Фрэнсис поел. Это было здорово! Нет, без шуток: ученые говорили, что треть удовольствий в жизни связаны с едой. Винтервилль не считал себя гурманом (зато остальные его считали) и обычно думал о еде либо с практической точки зрения (как бы не сдохнуть), либо с эстетической (в рамках подготовки тех или иных брачных танцев с симпатичными девушками). Но сегодняшний долгий завтрак в Великой Трапезной принес ему колоссальное удовольствие. Он чувствовал себя расслабленным курортником, не иначе. Лениво листал книги, потягивал кофеек, оттопырив мизинец и наслаждаясь бездельем. Потом пошел на берег: смотрел на море, зачерпывал воду ладонью и всматривался в горизонт. Потом ему надоело сладкое ничегонеделание: деятельная натура Фрэнсиса требовала каких-то событий даже в официальный самообъявленный выходной. Фрэнсис посмотрел на часы: уже четыре, а Ладислава так и не вернулась. Новостей от остальных тоже не было. Винтервилль бросил в море последний камешек и пошел обратно в академию. Отдыхать оказалось не так интересно, как он надеялся. Вообще, надо узнать у леди-ректора, что там с Морганом? * * * Ладислава влетела в Фонтанный Двор через неприметную арку, которую ей показал Стэн Хлестовски на их первом занятии. Эта арка располагала двумя особенностями. Во-первых, она дырявила замковую стену в самом широком месте, а потому была длинной, как вдохновленное письмо юнца объекту страсти. И темной – как лицо романтика после полученного отказа. Во-вторых, все грани арки скашивались так резко и чудаковато, что, пока ты в нее не сворачивал, ты не видел, что ждет тебя с той стороны. Арка Неприятных Сюрпризов – так адепты называли проход за глаза. Шанс напороться на лектора, чью пару ты прогулял, тут был куда выше, чем в других уголках академии – об этом свидетельствовали и теория вероятности, и коллективный опыт. Вот и вышло, что Найт на полном ходу чуть не врезалась в леди-ректора Элайяну. Девушка затормозила так резко, что земляная грязь из громоздкого горшка с летунцами выплеснулась прямо на грудь эльфийки. – Аккуратнее надо, адептка! – рявкнула Элайяна и начала было отряхивать платье, но вдруг взглядом зацепилась за содержимое горшка. Летунцы! Простейшие создания для слежки – идеальный вариант, чтобы найти Корпус загадок, если рядом нет летучих тварей поумнее. А эти бутоны еще и созревшие – только и надо, что хлопнуть по стенке горшка – и цветы мигом выплюнут свою волшебную начинку. – Между прочим, перемена только что закончилась, а значит, тебе полагается быть на учебе. Отдай растения мне и иди на лекции, – уже куда миролюбивее сказала леди-ректор, поднимая глаза на студентку. И узнала в ней Ладиславу. Причем ответный взгляд госпожи Найт удивлял… В нем смешались гнев, ненависть и страх. Задолбанная беготней, взволнованная, ни в чем не уверенная Лади, обладательница подвижной физиономии, просто не успела стереть эмоции при внезапной встрече с врагом. Ментальный маг Элайяна тотчас почувствовала неладное. И заодно вспомнила: Ладислава дружит со Стэном Хлестовски; Берти следил за Лади и хвастался тем, что «переманил ее на свою сторону». Что, если девчонка замешана в происходящем? И даже если не замешана… Терять Элайяне уже нечего: одним больше, одним меньше. А заложники никогда не бывают лишними. Элайяна быстро глянула на маг-браслеты: они вновь полны. Она представила заголовки: «Трое жителей Академии Бури – двое преподавателей и студентка – погибли при трагических обстоятельствах, самовольно нарушив границы так называемого Корпуса загадок, островной достопримечательности, затапливаемой морем…» Или что-то такое. Несчастный случай. Что ж… Решено. Леди-ректор с улыбкой протянула руку вперед и для усиления эффекта положила ладонь на щеку девушки, волком глядящей на нее исподлобья. – Милая Ладислава Найт, – медленно и нараспев, своим особым голосом начала леди-ректор. – Я полагаю… Что сейчас… Ты. Забудешь. Обо. Всех. Своих. Делах… – НУ УЖ НЕТ! – вскрикнула Лади, шарахаясь. Массивный горшок с летунцами с грохотом бахнулся о каменную брусчатку двора, разбившись на десяток осколков. Из бутонов, раскрывшихся от удара, с жужжанием вылетели летунцы. Они, дезориентированные, растерянно зависли, трепеща стрекозиными крылышками и опасливо переглядываясь: « Мы вылупились. И что теперь, братцы? У какого какой план действий? Или ну ее, свободу воли? Подождем приказа от этих милых леди? Да, так проще, я тоже согласен… » Меж тем одна из «милых леди» – та, что Лади, – гневно задрала подбородок. – В мою голову вы не залезете! Ни за что! – предупредила девушка, не отрывая напряженного взгляда от эльфийки. Руки Ладиславы были сложены в знак ментальной отмены, подсмотренный у Берти наутро после гибели Хейли. Собственно, именно для того, чтобы сложить формулу, Найт и пришлось бросить горшок наземь. С одной стороны, конечно, глупо, что Ладислава вот так обнаружила свое тайное знание перед врагом. С другой стороны – а как иначе? Найт видела, как корежило мастера Берти после менталки, и знала, что не готова на такое. Обмануть же эльфийку, изобразить послушание не получилось бы. Даже если изловчиться и свернуть кукиш… то есть «отмену», с летунцами в руках, ту ряску беспамятства, матовую шкурку на зрачке, Найт в жизни бы не сымитировала. Лицо леди-ректора вытянулось, когда она поняла, что адептка не заглотнула наживку. И, похоже, действительно до д’гарра много знает. Это кошмар. Элайяна быстро оглянулась, убедившись, что двор за ее спиной пуст. – Значит, будем действовать совсем по-плохому, – сглотнула она, ловко сплетая пальцы в боевую маг-формулу. * * * За пять минут до вышеозначенных событий Тисса и Фрэнсис де Винтервилль встретились в главном холле академии, у подножия лестницы в ректорский кабинет. Фрэнсис зашел через Морской портал, ведущий в сторону пляжа, Тисса – через тайный ход за рыцарскими доспехами, о котором прочитала в книжке дома у Хлестовски. Воспользуйся близнецы главным входом – они пересеклись бы с Элайяной. А так – разминулись с эльфийкой на считаные мгновения: макушка ее изящной тени еще скользила сквозь медленно закрывающуюся парадную дверь, а близнецы уже выныривали каждый со своей стороны. – И ты к Элайяне? – хором удивились Винтервилли. – Я первая: девушки вперед, – задрала нос Тисса. – Нет, первый я, потому что мой повод наверняка важнее, – хмыкнул Фрэнсис. Они одновременно схватились за перила лесенки – будто за мечи. Воцарилась секундная пауза – скоростная дуэль одинаково льдистых взглядов – и… – Я хочу с тобой помириться, – неожиданно мягко сказала Тис, опуская плечи. – А мы что, ссорились? – насмешливо сощурился брат, также ослабляя хват. Тисса закатила глаза, потом высунула язык и вдруг рванула по лестнице вверх. – Ну, раз не хочешь, значит, я точно первая на аудиенцию! – крикнула она, не оглядываясь. – Это по какой такой логике? – возмутился Фрэнсис, азартно кидаясь ей вслед. – Так мы не помиримся, эй! – Ну так мы же выяснили, что и не ссорились! – парировала близняшка, бойко скача по скрипящим ступеням. Когда-то давно, в детстве, Фрэнс и Тисса обожали играть в догонялки. Могли целыми днями носиться по всем коридорам минакорского дворца и «салить» друг друга безжалостными тычками в плечо («Зачем с этим/этой церемониться?») – и успокаивались, только получив жесткий выговор от какого-нибудь старичка-дипломата. С тех пор утекло много воды, не обремененной дурашливыми играми. В последние пару месяцев отношения близнецов и вовсе трещали по швам, но сегодня настроение у обоих было столь радужно-приподнятым, что «салочки» на ректорской лестнице показались идеальным решением всех семейных проблем. Уж точно куда лучше «серьезных разговоров». Неидеальным было только одно: длиннющие полы вязаного кардигана Тиссы, о которых оба напрочь забыли. Поэтому когда нагоняющий сестру Фрэнсис случайно наступил на подол ее наряда, Тисса со взвизгом споткнулась о последнюю ступеньку – ах, как близка была победа! – и повисла на дверной ручке ректорского кабинета, надеясь выровнять равновесие. Но в этот момент ее «догнал» прилетевший следом Фрэнсис. Ручка с лязгом нажалась, близнецы с грохотом ввалились в кабинет Элайяны. Он, к их удивлению, оказался не только пуст, но и слегка разгромлен… Сейф в стене был распахнут, под открытым окном блестели осколки бокала и лужа перламутрово-синего эльфийского нектара, рабочий стол пустовал, зато под ним грустила гора из сброшенных в ярости вещей. – Боги-хранители, светом преставлены! – охнула Тисса, мигом посерьезневшая. – Лучше уйти, Фрэнс. Наставница явно не в настроении. В этот момент за окном послышался яростный девичий вскрик и тотчас – грохот чего-то разбившегося. – Это голос Ладиславы! – воскликнул Фрэнсис, подбегая к подоконнику. – Что за… – Что там? – Тисса рванула туда же, но брат остановил ее, не давая высунуться из-за полуотдернутой шторы: чтобы с улицы не было видно. А там, в противоположном конце двора, в лиловой тени арки, боролись Найт и ректор. В руках эльфийки вспыхнула какая-то формула – издалека и со спины Фрэнс не понял, какая именно, – но заклятие прошло поверх Ладиславы, которая, пригнувшись, в этот момент по-борцовски бросилась на ректора и ударила Элайяну головой в живот. Женщина, не ожидавшая от Найт такой дворовой прыти, неловко взмахнула руками и упала на спину. Ладислава тотчас с боевым кличем прыгнула на нее, намереваясь, видимо, непочтительно отправить ректора в нокаут, но Элайяна встретила ее раскрытыми в символе шой’три ладонями. Ладиславу силовой волной унесло обратно в арку – за пределы видимости близнецов. Элайяна – казалось, и в кабинете слышно, как яростно она рычит, – поднялась с земли, отряхнула колени и рукой поймала нечто, видимо, висевшее в воздухе. А потом, гордо выпрямив спину, исчезла там же, где Найт, – в причудливом силуэте прохода. – Что… что мы с-с-сейчас видели? – заикаясь от волнения, спросила Тисса и обернулась к брату. Но тот, сжимая кулаки, уж мчался прочь из кабинета. Тисса бросилась за ним. Покидая кабинет, она на возникшей вдруг «адреналиновой внимательности» заметила совиное перышко, которое покачивалось на ветру среди сброшенных со стола документов. Судя по симптоматичному зеленоватому оттенку, перо совершенно точно принадлежало свежеобращенному Стэну Хлестовски. С учетом сценки в окне, Тиссе этот факт не понравился. Очень-очень. * * * Винтервиллям категорически не повезло. Когда близнецы сбежали в главный холл с винтовой лестницы, туда же – а именно, к парадным дверям академии – уже выгребла группа пятикурсников во главе с мастером Артефактором. Они столпились у резных створок Бури, и молодой, чуть самовлюбленный мастер Хьюго водил указкой вдоль узоров двери, что-то снисходительно втолковывая студентам. – Ну надо же, какие люди! – издевательски вскричал лектор, увидев Тиссу и Фрэнсиса. – А мы-то уже не надеялись на ваше присутствие… Но, к его вящему удивлению, ни один из близнецов не только не залился краской стыда, но и не затормозил при виде преподавательского авторитета. Тис и Фрэнсис обежали мастера Хьюго с двух сторон и, не успел Артефактор предупредительно вскрикнуть, толкнули дверь. Ну да, так они и открывались, эти створки. Тяжелые, величественные и неспешные, двери были нещадно избиваемы и пихаемы жителями академии по двести раз на дню. Но сегодня – а точнее, прямо сейчас, минуту назад, – мастер Хьюго наложил на врата так называемое ЗГНГЗ – Запирающе-Гневное Незаметное Глазу Заклятие. Собственно, в умении его обнаруживать и нейтрализовывать и заключался практикум… Тиссу и Фрэнса одинаково красивыми ласточками отшвырнуло обратно и даже чуть-чуть протащило по стеклянной мозаике пола. – О? – сказал мастер Артефактор. – ОООО!!! – на разные лады заохали пятикурсники. Непонятно: от сочувствия или восторга. После чего волна студентов с преподавателем в роли гребешка качнулась и нахлынула на близнецов: начала бурлить, исходить пеной паники, швыряться камешками волнений. А Винтервилли скорбно молчали, отчаянно пытаясь понять, на каком они свете, и размышляли, какие нужны документы, если хочется вернуться на этот . Очки Тиссы треснули, волосы встали дыбом, в мозгу покачивались строчки из священных книг – то гимны за здравие, то за упокой. Такой же шарахнутый Фрэнсис лежал рядом, закрыв глаза и напрягши спину – ибо демон, в последний момент почувствовав подлянку, попробовал предупредить хозяина о дурном нраве двери, но не успел… Только и оставил, что виноватые золотые всполохи в зрачках и экстренную попытку нарастить крылья, чему Фрэнсис интенсивно сопротивлялся. Мастер Артефактор выдержал драматическую паузу, после чего развел руками, обращаясь к остальным адептам: – Ну, вы только что увидели, почему ЗГНГЗ все-таки лучше снимать магическим образом, а не стилем «авось переживу». Кто-нибудь, оттащите этих двоих к магистру Ранкинсу. Ой, нет, смотрите-ка, они шевелятся. Какие молодцы, а! Какая сила воли! Эй! Стоп! Куда поковыляли! Раз вы в состоянии ходить, то обязаны учиться! Ранение – не оправдание прогулу!!! * * * В общем, когда Винтервилли, пошатываясь, добрели до потаенной арки, Элайяны и Ладиславы там уже не было. Леди-ректор все-таки взяла девушку в заложники, вдобавок к первой жертве: летунцу, пойманному и спрятанному в карман. Десяток его собратьев с жужжанием вились вокруг, взволнованно ожидая приказа. Эльфийка и не подозревала о том, что близнецы организовали погоню, но торопилась в любом случае. Поэтому после драки с Ладиславой она с сожалением потратила еще немного энергии на заклинание Облегчения Веса. Потом подняла Найт с земли, по-матерински обхватила ее за плечи и уверенно потащила бессознательную адептку за собой – в лес, а потом в центр острова. Выползшие за замковую стену Винтервилли не увидели, куда она ушла, зато рассмотрели осколки горшка из-под летунцов. Состоялся вдумчивый семейный совет, на котором Тисса и Фрэнсис скороговорками вывалили друг другу все странные новости последних дней, пытаясь понять, что из этого можно «примотать» к странному поведению леди-ректора. То ли стукнутые головы оказались сладкими приманками для госпожи Интуиции, то ли мозаика островного дурдома и впрямь давно была готова сложиться – так или иначе, адепты пришли к выводу: – Может, они ищут Корпус загадок?.. – Что ж, давай и мы найдем. Найт рассказывала, как это делается. Сначала мы идем к скалам. А потом… А потом ты вновь увидишь демона, Тисса. И даже с ним полетаешь. – Ох д’гарр!.. – не обрадовалась такой перспективе близняшка. Но отступать они, конечно же, не стали. 36. Ниже, еще ниже Сколько я ни видел в своей жизни магических некрополей – везде есть этот тревожный багряный свет. Что это? Закон природы? Традиция? Интуитивное чувство – должно быть так – от их создателей? Баджирен Хоффе, черный археолог Стэн Хлестовки мрачно смотрел на Корпус загадок. Корпус загадок платил ему той же монетой: вперился в сторожа подслеповато-багровыми окнами. Витки седого тумана, окружавшего развалины, неприветливо обвивались вокруг щиколоток Стэна, исподтишка пытаясь стреножить, завалить и съесть. Берти стоял несколькими шагами далее, возле тяжелой бронзовой двери. Детектив уже провернул круглую ручку – она глухо лязгнула – и теперь оглянулся от порога. – Стэн, ты уверен? – в последний раз спросил Берти. Бледный, взъерошенный и слегка дрожащий Хлестовски кивнул. В руках библиотекарь крепко сжимал простыню с бьющимся в ней сердцем. Колотилось оно не менее бойко, чем Стэново. Хохолок оборотня торчал под экзотически-паническим углом, зрачки расширились от волнения. Но, услышав о делах, творящихся на острове, ночной человек твердо решил: он пойдет в корпус вместе с Берти. Во-первых, кто, как не Стэн – специалист по Наследию Этерны, – по долгу службы должен первым лезть в подобную экспедицию? Во-вторых, если Берти останется один, то в обнимку с сердцем он не сможет колдовать на должном уровне, а попытки детектива примотать артефакт к поясу, как ременную торгашескую сумку, вызвали у Стэна нервный тик – бедное сердечко!.. Вдруг оно лопнет от такого святотатства? Ну и в-третьих – есть такой закон: из самых страшных вызовов твоей храбрости получаются самые интересные истории. А мирной биографии Хлестовски явно нужна хотя бы парочка подвигов в анамнезе, если он хочет привлечь такую девушку, как Тисса де Винтервилль. Можно, конечно, снова стать беспомощным чудо-совенком, но это как-то не по-мужски. Так что Хлестовски лишь фыркнул: – Ишь, переспрашивает!.. Если я что-то сказал, значит, я уже обдумал это всесторонне. Иначе нет смысла и рот открывать. Берти одобрительно кивнул и рывком распахнул дверь. За ней был заброшенный замковый холл. Тяжелые, полуистлевшие портьеры висели вдоль багровых окон; по стенам спускались темные зеркала до пола, все в подтеках древности и мушиных точках, делавших отражения почти неразличимыми. Деревянные панели, полусгнившие от старости, зашили рот потолка. По двум сторонам убегали лестницы, впереди было пять изящных арочных проемов. – Странно… – протянул сыщик. – Да уж, интерьер какой-то немонстряцкий, – шепотом поддержал Хлестовски. – Нет: странно, что нет следов пепельных элементалей и Моргана. На улице есть – а здесь нет. И действительно – потрескавшиеся каменные плиты пола были покрыты ровным и толстым слоем пыли без каких-либо отпечатков. Те обрывались сразу же после входа. – Может, они все-таки летают?.. – пробормотал Стэн, покосившись на потолок. Берти же, сложив руки в подготовительную маг-позицию, шагнул вперед. Потом обернулся, чтобы увидеть: подошвы его мягких ботинок с удовольствием отмечались в пыли. Как и полагается. – Или, может, мы как-то неправильно дверь открыли? – Стэн продолжал сыпать догадками. – Нет, – возразил Берти, вдруг воспрянувший духом. – У нас просто неверная точка зрения. Смотри! – сыщик пальцем указал на одно из зеркал. В нем, очень грязном, не отражался ни он, ни Хлестовски. Зато бежали несколько цепочек «ящериных» следов и борозда от бессознательного Морганового тела. – И как мы туда попадем? – удивился Стэн. – На ту сторону? – Давай попробуем самый напрашивающийся способ, – предложил рыжий. Он подошел к раме и дотронулся до зеркала пальцами. Древняя амальгама от прикосновения сыщика мгновенно пошла трещинами, похожими на паутину трудолюбивого паука. Захрустела, надсадно ломаясь. Но зеркало не осыпалось, а покорно вобрало в себя пальцы сыщика, руку сыщика, а потом всего сыщика, который с оценивающим хмыканьем исчез где-то там. – В-о-о-о-от так жмых… – сипло охнул Стэн, оставшийся в одиночестве. Впрочем, зеркало сразу же вновь стало озерно-гладким, и с той стороны библиотекарю заулыбался, замахал проявившийся Голден-Халла. Сыщик открывал рот, что-то говоря, но Хлестовски не слышал голоса. Тогда Берти молча ткнул пальцем на пол позади Стэна. Стэн оглянулся и присвистнул, поняв, что следы сыщика на полу исчезли, вновь затянутые пылью. – Надо было взять блокнот, – вздохнул Хлестовски. – Конспектировать… Чтоб точно потом ничего не забыть для лекций. Самым лучшим преподом по Наследию стану. Опытнейшим. Ох. После чего, обняв сердце острова еще крепче, библиотекарь тоже шагнул в зазеркалье. Эта Сторона Корпуса загадок вновь оказалась пустой, безмолвной и заброшенной. На Той Стороне сыщик и оборотень пошли по следам элементалей. Те вели все ниже и ниже: короткая лестница в одной комнате, потом еще одна… Скоро «ящериные» отпечатки вывели Стэна и Берти в полузатопленное, совсем уж подвальное помещение, чей порог обрывался маслянистой пленкой воды. Ни у Берти, ни у Стэна с собой не было маг-сфер (вылазка в корпус оказалась до наивности спонтанной), но сердце острова в темноте внезапно решило помочь: засветилось алым. Сквозь простыню эффект был невелик, поэтому Стэн, содрогаясь от жалости пополам с омерзением, развернул сверток. – Фью, и впрямь сердце, – обескураженно протянул он. – А как же мы его назад вставим? У него все вены обрезаны! И куда вообще надо вставлять? Там впереди, что, лежит раскроенная скальпелем девушка? – Честно? Понятия не имею! – Берти пожал плечами. – Придет время – разберемся. А сейчас нам надо попасть в Нижнюю Этерну. Стэн и Берти уже при свете сердца оглядели подвал. Взгляду было не за что зацепиться. Если что-то в нем и было интересного, то оно пряталось под ровным черным слоем воды, по которому пробегали отнюдь не дружелюбные темные тени. – Что ж! – наконец вздохнул Берти. – Я так понимаю, в этой комнате у нас лишь один путь. И он, зажав нос пальцами и набрав воздуха, сделал шаг в воду. И мгновенно исчез под ней с головой. – Ишь… – пробормотал Хлестовски и, зажмурившись, тоже шагнул вслед. * * * Как и следовало ожидать, затопленный подвал оказался с секретом. Когда Берти погрузился в воду, невидимая сила сразу же ухватила его за ноги и потянула вниз – точно так же грызгены утаскивают магов-безбраслетников на дно морское. Но не успел детектив начать брыкаться по-настоящему, как неведомые твари уже сменили вектор: стали пихать его вверх, не менее ретиво. Мгновение спустя Голден-Халлу принудительно вытолкнули обратно на поверхность воды. «Что, мне не дали допуск в Нижнюю Этерну? Лицом не вышел?» – удивленно подумал он, озираясь. Но нет: все в порядке, дали. Потому что теперь Берти бултыхался не в затопленном подвале, а в подземном озере. Пещера вокруг водоема оказалась настолько величественной, а черные каменные столбы, подпирающие ее, были так похожи на корабельные сосны, что все вместе напоминало ночной лес. Только освещение не давало ошибиться. Здесь не было луны, зато по каменным стенам бежали трещины (волнующее, кстати, зрелище – под толщей земли-то), и каждая из них светилась тусклым оранжевым цветом. Как будто Берти находился внутри затухающего древесного уголька. Фыркая, рядом с сыщиком вынырнул Хлестовски. Стэн нащупал ногами дно – озеро оказалось на удивление мелким – и быстро поднял вверх руки с сердцем, чтобы не намочить его еще сильнее (мало ли какие там условия хранения у чужих сердец). Стоило артефакту оказаться на поверхности, как обстановка в пещере разительно изменилась. Свет, льющийся из трещин в граните, стал гораздо ярче, а над водой вдруг поплыла багрово-блестящая дымка. В центре озера дымка сгустилась и сложилась в очертания чего-то неуловимо прекрасного. В какую-то причудливую геометрическую форму, напоминающую усложненный символ бесконечности, который начал медленно кружиться вокруг своей оси. От символа во все стороны протянулись алые нити – будто маг-сигнализация в королевском дворце. Правда, в отличие от нее, нити плавно огибали препятствия: колонну, скалу, макушку саусберийца… Все эти «жилы», как их мысленно окрестил Берти, уходили в многочисленные туннели, дырявящие стены пещеры. В одни коридоры вело несколько нитей, в другие – ноль. – Обалдеть! – шепотом восхитился Стэн. – Ты знаешь, что это такое, Берти? – библиотекарь восторженно указал пальцем на символ бесконечности. И, не дожидаясь ответа, горячо зашептал: – Это же душа Этерны! Реальная, настоящая душа! В сказках про нее рассказывают! И ниточки эти – они же наверняка ведут к другим органам! – В таком случае к месту отсутствующего сердца ведет вон та, – Берти, тоже очарованный причудами древнего организма, кивнул в сторону одной из «жил». В отличие от сестричек, эта нить была слегка рваная, как будто пунктирная, и слабо трепыхалась в унисон с сердцем. Она уходила в дальний туннель в компании десятка других, и кто-нибудь менее глазастый, чем Голден-Халла, наверняка бы вообще ее не разглядел. – А где мы будем искать Моргана, если Нижняя Этерна такого же размера, как и Верхняя? – спросил Хлестовски, когда они выбрались на берег. – Ты сам говорил: по свидетельству бывшего ректора, эти туннели пронизывают весь остров самым причудливым образом… – Хороший вопрос, – вздохнул сыщик. – Давай сначала вернем сердце острову. Может, тогда Этерна сама нам подскажет? В знак признательности. Перед тем как идти за рваной нитью, Берти сделал что-то непонятное. Сначала он снял с шеи украшение-амулет и вытащил шпильки-отмычки из хвостика. Потом полазил по карманам плаща и отыскал какие-то деревянные штучки. А после этого сотворил сложное многоуровневое колдовство, наполовину опустошившее его браслеты. Стэн вежливо ждал, решив, что сыщик сейчас намагичит им щит или что-то такое. Но Голден-Халла создал… Иллюзорную виолончель с настоящими струнами. И смычок к ней. Шпильки и деревяшки как раз и стали материалом для переплавки. Сыщик попробовал взять пару нот и болезненно поморщился – звучит эта штука так себе, но ладно, я скорректирую. Под удивленным взглядом компаньона Берти пояснил: – Птица иррин сумела заворожить пепельных элементалей своей песней. А я научился воспроизводить ее на виолончели. Если на нас нападут – устрою подземный концерт. Это лучше, чем биться насмерть с иммунной системой древнего существа. – Отличный план! – не мог не одобрить Хлестовски. Он любил музыку и не любил драки. * * * Ладислава пришла в себя в то мгновение, когда леди-ректор запихивала ее в «потустороннее» зеркало Корпуса загадок. Более жуткого пробуждения еще не случалось в жизни Найт. Легко представить себе ужас адептки: открываешь глаза и видишь, как тебя с аппетитным хрустом поглощает серебристая субстанция неизвестного происхождения. А перед тобой – сосредоточенное лицо абсолютного зла, явленного в образе эльфийки. – М-м-м! – Лади яростно замычала сквозь кляп, предусмотрительно всунутый Элайяной, и попробовала снова ударить женщину головой, но та уже знала, чего ждать от шустрой адептки. И увернулась, оттолкнув Лади, ускорив ее перемещение сквозь портал. В итоге Найт упала на Ту Сторон у. Руки оказались скованы за спиной: неприятный сюрприз. Лежа на мраморном полу Истинного Корпуса, Найт бешено озиралась, пытаясь сообразить, что именно происходит и где она. Данных не хватало, но понимание того, что леди-ректор стоит с противоположной стороны зеркала, а Найт – валяется с этой, придало Ладиславе решимости и скорости. Извернувшись на полу, как ящерка, Лади со всей дури шарахнула каблуком ботинка по древнему стеклу… Оно и так уже трескалось – наверху, где Элайяна успела просунуть сквозь него пальцы. Но Найт добавила раскол снизу: и, в отличие от верхнего, он был не магическим, а вполне бытовым. Хряськ. Прощай, зеркало. Элайяна с диким вскриком – неслышным, но читаемым в гримасе – успела выдернуть руку обратно до того, как зеркало рассыпалось на куски. Портал закрылся… Ладислава осталась одна. Она выдохнула, прикрыв глаза. Так. Так. От врага избавились. Задача первая: выплюнуть кляп, благо некачественный. Уже готово. Задача вторая: освободить руки. Ну а в-третьих, будем думать, как выбираться из этого странного места. Жмыхов жмых, лишь бы не оказалось, что я уничтожила единственный выход… Мастер Берти – он ведь тоже где-то здесь? – меня тогда убьет. Не говоря уж о Стэне. Хотя нет: если что, выплывем сквозь пещеры. Только дыхалку натренируем. Это если элементали нас не разорвут. Но сначала – освободиться! Найти села и заглянула себе за спину. На запястьях красовались настоящие маг-наручники – Элайяна предостереглась. И где только взяла такие?! Наколдовала, что ли? Или на всякий случай всегда с собой носит – ох уж это таинство женских сумочек… И карманов. Однако леди-ректор могла не напрягаться с реквизитом. Бессмысленно. Потому что у Ладиславы было ловкучее зелье, оп! Прямо тут, в кармане шэппара. Наконец-то пригодится. Девушка поизвивалась по-змеиному и, изловчившись, заставила пузырек выпасть на пол. Дальше – сложнее. Открыть его зубами, поднять, прицельно вылить на замочек за спиной… Звучит нереально. Но Лади была бойцом, причем бойцом в безвыходной ситуации. А потому справилась с блеском. Язычки на наручниках щелкнули. Найт выплюнула опустевший бутылек и уже собиралась с чувством выполненного долга выдернуть запястья из податливых обручей, как вдруг… Осколки зеркала взмыли в воздух и триумфально потекли обратно к рамке, на ходу меняясь местами и соединяясь, как кусочки пазла. – Да чтоб тебя! – в сердцах воскликнула Лади и ногой отбросила пузырек как можно дальше, чтоб его не было видно. И, конечно, не стала вытаскивать руки из наручников. Когда зеркало восстановилось, сквозь него высокомерно протиснулась Элайяна. – Если уж даже Морган Гарвус умеет восстанавливать зеркала, то я – тем более, – с невероятным апломбом заявила довольная собой леди-ректор (хотя на той стороне с ней чуть не случилась истерика), имея в виду скандал с королем ундов. – А вот если ты будешь упираться и мне придется сломать тебя, то отремонтировать будет некому. «Ага, – скептически подумала Найт, мимо ушей пропустив угрозу. – Вот только Белый Доктор склеил зеркало за пять секунд, а ты десять минут валандалась». Но вслух Ладислава не сказала ничего, ведь победители могут позволить себе быть великодушными. А она победителем скоро станет: у нее свободны руки. Теперь осталось дождаться правильного момента и все-таки одолеть эту жмыхову эльфийку. А пока Ладислава, намеренно гневно сверкая глазами, уступила леди-ректору и потащилась за ней, «жалкая пленница», чувствуя, как остро отпечатывается хват эльфийских ноготков на плече. В затопленный подвал они с Элайяной ныряли в обнимку, как сестры: после зеркальной диверсии леди-ректор остерегалась давать фору заложнице. Первая пещера, похожая на лес, встретила их такой же тишиной, как Стэна и Берти за десять минут до этого. Символ души острова так и парил в воздухе над поверхностью озера. Алые нити тоже никуда не делись – разбегались сетью, ныряли в тоннели. Однако леди-ректор – вся на нервах, адреналине, в панике – была не так наблюдательна, как Голден-Халла. А потому не заметила, что одна из нитей светится хуже, чем другие. Эльфийка понятия не имела, куда идти. Пришлось полагаться на удачу. А она у злодеев, как водится, не ахти. Ладислава и Эл пошли по другому туннелю. * * * …Когда над лесами, скалами и дымными источниками острова пронесся златокрылый демон, в руках сжимающий визжащую брюнетку, грибники – случайные свидетели сего действа – твердо решили бросить пить. И пираты, устроившие вечерний костерок на скалах, решили то же самое. Они даже сразу разбили бутылку рома о ближайший камень, чтоб уж точно ни-ни. Магистр Ранкинс – гость озерных ундин – пришел к другому умозаключению: пить ему нельзя русалочий чай. А несколько адептов, игравших в чаще в жмурки, начали грешить на тонизирующие настойки, популярные в Буре у тех, кто не любит кофе. В общем, самые разные жидкости Этерны попали в опалу в тот час, когда Фрэнсис де Винтервилль на пару с сестрицей искали Корпус загадок. Нашли. Перед входом в таинственный осколок замка растерянно парили летунцы: они честно выполнили возложенную на них Элайяной задачу по «удержанию» корпуса и теперь тосковали без дела. При виде сияющего демона пара насекомых хлопнулись в обморок (если не хуже), а другие, напротив, заинтересованно полезли к Фрэнсису. Как мотыльки на огонь. Демон царственно не обратил на них никакого внимания. Тисса, охрипшая и перепуганная, в отличие от летунцов остерегалась второй ипостаси брата. Когда демон выпустил ее из объятий, она отпрыгнула от него аж на два метра. – Видимо, нам туда, – просипела Тисса, указывая на приоткрытую дверь и близоруко щурясь (разбитые очки свалились в полете, и теперь мир виделся Тиссе сильно размытым, но дверной проем она все-таки различала – успех). Демон, влача золотые крылья, молча пошел к порогу. Туман, который гулял вокруг Корпуса загадок и обычно пытался напугать незваных гостей своими ледяными потусторонними ласками, на сей раз отпрянул, как испуганная собачка. Такие гости наведались к нему впервые, и туман срочно перебирал в своей седой голове правила этикета. Тисса двинулась за братом. И пробухтела: – А ты не хочешь стать снова собой, а? Грешно злоупотреблять подачками иных миров… В смысле, – спохватилась близняшка, когда демон ой-как-нехорошо обернулся, – в смысле детьми других миров, боги, храните их светлые души. Демон укутался в крылья, как в плащ. И снова стал Фрэнсисом в уже привычном драном наряде – неизбежном минусе обращений. Как и двум предыдущим отрядам, близнецам нужно было решить загадку с зеркалом и отсутствующими следами. Они справились достаточно быстро. Сначала сквозь портал на Ту Сторону прошла Тисса – ибо дамы вперед, тем более подслеповатые дамы (а то мало ли, заблудится). Фрэнсис подождал, пока гладь изображения восстановится, и, прежде чем коснуться зеркала, посмотрел на него с большим любопытством. Как и во всех других зеркалах в последние пару месяцев, в отражении не было самого Фрэнсиса. Но, в противовес другим зеркалам, тут и демон отсутствовал. Только Тисса оглядывалась и топталась вдалеке. Это было странно. Как будто сожитель внезапно исчез: сбылась мечта Ноа де Винтервилля. Фрэнсис даже приложил руку к груди, чтобы убедиться, что у него все еще два сердца. Ту-ту-дух-дух. Ту-ту-дух-дух. Фрэнс вдруг понял, что он действительно искренне, всей душой не хочет лишаться Крылатого – даже если бы все-таки и нашелся какой-то способ изгнать демона, притом что сердце сущности полностью перешло в наш мир, в отличие от остального демона. В ответ на эти мысли Винтервилля демон внутри заворочался, как-то даже заурчал – как урчит снежный барс, обрадованный чему-то. – А знаешь что? – сказал Фрэнсис вслух, обращаясь к демону. – Учитывая, что происходит на этом острове и что все это надо будет сообщить отцу, мы просто добавим в список странных событий еще одно… «Мой демон сам куда-то исчез, наверное, внял Тиссиным молитвам». А Тис подтвердит, что это так, раз хочет, чтобы я поддержал перед Ноа ее идею остаться в Буре. Так что все у нас будет хорошо, демон. Только Лади надо спасти. Но мы же спасем, да? Демон опять заурчал, и Фрэнсис шагнул сквозь зеркало. * * * Берти Голден-Халла и Стэн Хлестовски долго блуждали по подземельям Нижней Этерны. Коридоры превращались в просторные залы, залы вновь сужались в коридоры. Многие пещеры были затоплены, а их стены до самого потолка заросли черными прогнившими водорослями. На губчатом полу скрипел бесцветный песок. В темных лужах ползали, шевелясь, красные морские звезды и прозрачные крабики, напоминая о том, что незваные гости давно спустились ниже уровня моря. Из расколов в потолке лился тревожный багровый свет, который раз за разом вызывал у Берти подозрение, будто все это – иной мир. Забытый мир, где небо алое, как зарево пожара, а солнца вовсе нет – оно еще не родилось. Сердце острова билось в руках Хлестовски все яростнее с каждым поворотом. Пучок из алых нитей (Берти называл их «жилами», Стэн – «нервами») так и летел вперед. Немного погодя сыщик и сторож узнали, как заканчиваются связующие лучи – другие, а не тот рваный, за которым следовали они. В первый раз Берти не удержался от тихого присвиста: зрелище было причудливым и пугающим одновременно. Нить привела их в грандиозную конусовидную пещеру, в центре которой стоял резной постамент – почти музейный. К нему вели три ступени. За постаментом возвышалась каменная фигура женщины: неизвестный скульптор детально вырезал ее тело, но лишил лица – там был лишь гладкий камень в обрамлении волос, похожих на змей. Женщина стояла, раскрыв руки вокруг постамента так, будто у нее между ладоней растягивалось заклятие. Но на платформе было нечто поинтереснее пульсара или маг-сферы. – Ух-х! – только и сказал Хлестовски. – Когда я показывал студентам «расчлененку» Верхней Этерны, я никак не ожидал, что все это так… Буквально! – Да уж. Дивны эти древние организмы, – пробормотал Берти. Ибо над платформой левитировал желудок. Натуральный желудок, парящий в столбе красного света, который идеально падал с потолка. В три раза больше человеческого по размеру, желудок медленно кружился вокруг своей оси. Будто выставочный образец. Трубки пищевода и кишки тонули в искристом багряном тумане, продолжаясь, видимо, в других пещерах Этерны посредством очередного чудного портала. – М-да, – шепотом протянул Берти, – такое ощущение, что мы в Камере Редкостей славного города Саусборна. Есть у нас там одно такое анатомическое собрание при жандармском морге. Стэн лишь нервно, громко хихикнул. – Ох д’гарр! – встрепенулся Голден-Халла. – Тише, Стэн! Сыщик указал библиотекарю, дисциплинированно заткнувшемуся на середине смешка, на дальний угол пещеры. Там, не замеченные путниками вначале, в тени застыли две дюжины фигур. На сей раз – не скульптуры, а вполне себе живые… дамы. Эти величественные женщины, выстроившись в «каре», спали стоя, прислонившись лбами к древкам алебард. Они были одеты в стиле комиксов, столь популярных у асеринской молодежи: то есть в тяжелые доспехи, которые открывали куда больше, чем прятали. Назвать этих леди красотками мешало только то, что на их открытых животах присутствовали вторые лица… – Ого! Ого-го! Это ж чревницы! – шепотом заверещал Стэн. – Героини наших сказок наравне с пепельными элементалями! – Тоже антагонисты? – уточнил рыжий. – Конечно! Монстры же! – Знаешь, а пойдем-ка отсюда, друг мой Хлестовски. – Берти на всякий случай положил смычок на струны виолончели и подтолкнул оборотня обратно. – И пока мы идем дальше, напомни: какие еще чудовища есть в островном фольклоре? * * * Вскоре маги обнаружили еще одну причуду Нижней Этерны. А именно: голоса в пещерах вели себя странно. Звук распространялся плохо, практически не проникая сквозь входные арки залов с органами. Даже если Берти и Стэн стояли в метре друг от друга, но один из них был внутри, а другой – в коридоре, они не слышали друга друга. – Подозреваю, что виноваты эти знаки, – прикинул сыщик, указывая на резные охранные вязи, оплетавшие перекрытия. – Пещеры, хоть и являются единой сетью, но все же магически разделены. Суверенны. Видимо, поэтому за Морганом охотились только стражи сердца – пепельные элементали, а не все монстры разом. – Да уж, тут нам повезло, – Стэна передернуло. – Навались они мстить всем скопом – сложилась бы Буря, что твой карточный домик, ишь… И, кстати, приятно, что эти охранные символы не против незваных гостей, да? Библиотекарь шагнул через порог и обратно, убеждаясь, что так называемые костяные жвалы (хранители очередного постамента – на сей раз с реберной клеткой Этерны) не шевельнулись, продолжая спать. – Я не уверен, что это благодушие распространяется на всех. Может, они просто поняли, что мы с тобой – лапочки, – пошутил Голден-Халла, рукой ведя вдоль охранных символов. – …Или слабаки, не грозящие неприятностями, – неожиданно рационально буркнул Стэн. – Человечишки! – Оборотнишки? – Колдунишки! * * * Следующим органом, встреченным ими по пути, оказались глаза. На сей раз Стэн чуть не хлопнулся в обморок: два шарика с красными радужными оболочками зыркали туда-сюда, витая над платформой. Берти не стал в них всматриваться – куда больше его заинтересовали стражи глаз. Ими оказались слепухи: что-то вроде огромных блестящих пауков, висевших на потолке зала вверх ногами. Они тоже дремали. И были почти неразличимы на фоне черного камня. Берти вряд ли бы разглядел их без подсказки: только совиное зрение Стэна оказалось в состоянии вычленить тьму в темноте. – Как ты думаешь, глаза нас видят? – спросил завороженный Стэн (и жутко, и сладко), столкнувшись с равнодушным взглядом острова. Детектив только пожал плечами. – Я слышал о заклинании, – продолжил Хлестовски, – которое снимает отпечатки прошлого с сетчатки. Говорят, оно очень слабое. Но если найти способ усилить его… И применить его к этому… объекту, то можно было бы узнать, что было на Этерне давным-давно. Столетия, тысячелетия назад! Всегда ли остров жил так – под землей и кусками? Или он разложился, будто столик, когда устал от мира? Или его вообще принудительно разобрали? Я думаю, третье, потому что наши легенды говорят, что когда-то Этерна была настоящей девушкой… – …Стэн, потише! – отрезал Голден-Халла, с опаской вслушиваясь в то, как один из слепухов во сне трет лапкой о лапку. Библиотекарь послушно умолк. А потом почти беззвучно, но вдохновенно продолжил: – Я просто никогда не думал, Берти, что на нашем острове действительно есть какие-то научные перспективы… А теперь… Все всегда считали Этерну жалким осколком материка, выброшенным в море, а здесь вон сколько тайн! Позабытая эпоха, о которой поют в наших песнях, – чем она была? Что здесь происходило? Знают ли о ней боги-хранители? Если мы пригласим сюда много-много ученых, то вместе сможем перевернуть всю картину мироздания! – Стэн, а Стэн! – прищурился сыщик. – Может, тебе на эту тему с Морганом поговорить? Или Элайяной? Вступить в их клуб отчаянных исследователей, легко расплачивающихся чужими жизнями за знания, м? Не подумай, Хлестовски, я всецело за науку, но: ты сам говорил, что твари Старой Этерны заперлись в Корпусе загадок, и поэтому их не надо трогать – из уважения. Я бы добавил: не надо еще и из чувства самосохранения. И из нежелания войны. Представь, что вы нагоните сюда ученых. И военных. Всех монстров вырежут, чтоб не чинили препятствий, все органы повынимают. Может, соберут из них Этерну – по кускам, эдакий одушевленный пазл. Начнут изучать. Вероятно, остров погибнет. Как это скажется на его материальной оболочке? Что станет с лесами, деревнями, Бурей? Хорошо, предположим, все как-то образуется. Из органов нашлепают эликсиры бессмертия: и что потом? Как жить в мире, где никто не стареет? Асерин лопнет от перенаселения. Но ладно, вообразим, что и здесь все как-то уляжется. Однако представь: вы выясните, что, например, Этерна как-то связана с богами-хранителями. Или хуже – с самим Отцом Небесным. Тотчас по всему государству прокатится весть о том, что наша церковь всегда была не права, что наши боги-хранители лгали нам. Или им лгали. Или они просто фигня какая-то по сравнению с этой Этерной. Сразу появятся новые культы. Сомнения в одной сфере зародят сомнения в остальных. Вместе с верой в шестерых хранителей полетит к д’гарру и вся система религиозных ценностей, которые во многом копируют и поддерживают нравственные. Меня не очень волнует церковь, но я не хочу, чтобы люди начали убивать друг друга, потому что засомневаются в правиле «Не убий», понимаешь? Мятежи. Бунты. Революции. Может, я сгущаю краски. А может, недобираю их. Может, я просто фантазер – в отличие от наших с тобой коллег, заваривших эту кашу. Сочти это чем угодно, Стэн, но мне кажется, тайну Нижней Этерны лучше так и оставить тайной. И вообще не лезть к бедному острову. Нужно иметь хоть немного почтения, знаешь ли. Стэн промолчал в ответ, только кивнул. Вообще он разделял позицию Берти. Но, конечно, непаханое поле тайн, окружавшее подземелья, будоражило даже его. Легко представить, как оно захватило доктора Гарвуса и леди-ректора, куда менее щепетильных в отношении «серых зон»! И да, Хлестовски начал думать, что сумасшествие Фоскаша было неизбежно. Если старый ректор всю жизнь изучал Этерну, но при этом – как и Берти – верил, что лучше оставить тайну тайной, то ему было сложно не съехать с катушек, поняв, что его главное детище не ведет никуда… Никуда-никуда не ведет. Причем по его собственному выбору. Что все было зря и умрет вместе с ним. «К жмыху науку, безопасней детей делать», – решил Стэн Хлестовски. Они покинули зал и вновь продолжили путь по рваной нити. * * * Элайяна и Ладислава, кажется, заблудились. В отличие от первой партии экспедиционщиков, их путь был хаотичным и бессистемным, а потому быстро внушил отчаяние. Элайяна устала: не столько даже физически, сколько эмоционально. Она держала руки в подготовительной маг-позиции и вздрагивала от каждой капли, со звоном срывавшейся с потолка. Когда лукавый рачок-отшельник по туфле заполз ей на голую щиколотку, ректор и вовсе чуть не заорала. Плюс в туннелях сильно пахло гнилью, солью и пеплом, а Элайяна не любила такие запахи. Элайяна страдала. Ладислава якобы смиренно шла рядом с ректором. В теории, Найт могла в любой момент выдернуть руки и хорошенько огреть эльфийку по голове, но куда она пойдет дальше? Нет уж, пусть лучше они сначала найдут беглецов. А там уж грянет сюрприз-разоружение! В отличие от Берти, эльфийка и девушка по дороге наткнулись только на два зала с органами острова. Первым была пещера с реберной клеткой. Элайяна и Найт заглянули в нее, и, хотя на противоположной стороне имелся второй выход, они не воспользовались им. Вернулись обратно в коридор. Вскоре вслед за этим, после поворота, обнаружился второй зал – с глазами. Здесь леди-ректор остановилась. – Ага! – сказала Элайяна, закатывая рукава и подходя к платформе. – Вы же не собираетесь их украсть?! – опешила Ладислава. – Естественно, нет, – буркнула леди-ректор. – Иначе островные монстры откроют охоту уже на меня вплоть до моей гибели, чего бы мне отнюдь не хотелось. Разве что тебя попрошу… – задумалась она, и Ладислава мысленно приготовилась бить и драпать. Однако Элайяна лишь мотнула головой, отгоняя соблазнительную, но неуместную мысль. Потенциал острова она будет изучать поэтапно. Другие органы также обладали полезными, очень полезными свойствами, но в отличие от сердца, дарующего тотальное исцеление и продление жизни, они имели лишь точечный эффект. Так что Элайяна займется ими потом. Люди, которые привыкли откладывать лучшее «на потом», всегда удивляли эльфийку. Сама она была из тех, кто съедает в десерте сначала вкуснейшие ягодки, а потом уже – скучную плоть пирожного. Ибо вдруг никакого «потом» и вовсе не случится? Изменятся обстоятельства или твой вкус? Закончится срок годности (частая судьба дорогих кремов и парфюмов в Лютгардии)? Зачем отказывать себе в радости сегодня, если ничего, кроме «сегодня», у нас в принципе нет? Ну если по-честному? Так что сначала – сердце. Потом разберем остатки. Интересно, у них такое же простое использование? Потому что рецепт применения сердца так элементарен, что ученому внутри Элайяны было даже как-то неловко… Всего-то и нужно, что натереть больное место экстрактом. Или съесть кусочек – для общего оздоровления. Шуточки про пожирание врага для овладения его способностями в этом случае не были шуточками. Эл уже попробовала: отскоблила от сердца стружку и съела, предварительно полоснув себя ножом по бедру. Рана зажила как миленькая. Более того, Элайяна с удивлением почувствовала, как у нее улучшается зрение, севшее в последние годы из-за привычки читать в полумраке. Недурно, совсем недурно! Меж тем Ладислава продолжала допытываться: – Но вы хотите как-то заколдовать глаза? Вдруг и за это будут санкции? Там ведь кто-то есть, да? – девушка кивнула в сторону темного потолка пещеры. Как и леди-ректор, она не могла разглядеть слепухов, но слышала их: тихие шорохи, потирание колючих лап, едва заметное шевеление темноты. – Там кто-то есть, – подтвердила эльфийка. – Но мое заклинание нематериально. Оно «не считается» и потому не разбудит чудовищ. Неужели ты думаешь, что я враг себе, чтоб попусту подвергаться опасности? – Вы себе точно враг, – уверенно возразила Лади. – Творить такие вещи и думать, что это вам не аукнется, – полный бред. – Я не верю в судьбу, девочка. В порицание свыше. Если б в небе кто-то сидел, раздавая пощечины негодяям, девяносто процентов мира уже бы отдыхало в урнах. – Я не про судьбу. Я про ваше собственное мироощущение. Вас сожрет совесть, спорим? Вы сами себе начнете причинять боль, мстить, наказывать. Неосознанно. – Я? Себе? Боль? Скорее уж и впрямь судьба подсуетится! – фыркнула Элайяна. И стала выплетать заклятие. Найт, нахмурившись, смотрела за ней. Собственно, леди-ректор решила сделать именно то, о чем упоминал Хлестовски: снять маг-отпечаток с сетчатки волшебных глаз. Она знала эту формулу: она действительно была слабенькой, да еще и запрещенной законом вне лазаретов, но Элайяна уже переступила слишком много черт, чтобы думать еще и об этой. С помощью колдовства Элайяна хотела проверить, не заглядывали ли в этот зал Стэн и Берти. Формула эльфийки легла на глазные яблоки и мягко обернулась вокруг них. – Какая гадость! – с чувством прокомментировала Найт. Элайяна не ответила. Подошла к постаменту вплотную – впрочем, разумно не вступая в столб алого света – и нетерпеливо раскрыла ладонь, поджидая, пока формула вернется к ней в виде альбомного листа, на котором появится запись происходившего в зале в последние полчаса. Будто в книге рисунков, которую пролистываешь быстро-быстро. Лист приплыл… – Отлично, – сказала ректор, рассмотрев фигуры Берти и Стэна, а также то, в какой коридор они вышли и куда по нему пошли. В Нижней Этерне, запутанной, как клубок, это не было гарантией успеха, но все-таки значительно облегчало путь. Элайяна все еще рассматривала лист, стоя вплотную к постаменту, а Ладислава за ее спиной уже раздумывала снять наручники и обезвредить противницу, когда вдруг где-то рядом раздался такой многоголосый рев, что слышно было даже сквозь охранные вязи. Эта какофония случилась столь внезапно, что Элайяна, привыкшая к тишине, вздрогнула и рукой нечаянно заехала на луч света. Тревога. – Все будет нормально, ага… – пробормотала Лади, поднимая взгляд и видя, как каменная скульптура женщины за постаментом шевельнулась. А десятки слепухов под потолком открыли глаза, засветившиеся пронзительно белым. Элайяна выругалась, толкнула пленницу в плечо: «Бежим!» – и обе рванули прочь из зала, обратно в коридор. Там, пока пауки разминали ножки (каждая оканчивалась лезвием) и спрыгивали с потолка (очевидно, они и впрямь давно не просыпались, а потому двигались слегка заспанно), Элайяна жахнула по арке силовым заклятием. Камни вздрогнули и, расщепившись, посыпались вниз, заваливая вход в пещеру. – Вы нас убьете! Обвал под землей – вы с ума сошли?! – ахнула Ладислава. – Не учи ученого! – прорычала Эл. – Раз это место десятки тысячелетий прожило, то простоит еще немного. И действительно: обвал получился достаточно мелким и удачно заблокировал слепухов в своей пещере. Элайяна удовлетворенно кивнула, глядя на результат, развернулась на каблуках к Ладиславе и… Получила кулаком промеж глаз. Ибо Найт тоже поняла, куда бежать к Стэну и Берти, и теперь не видела смысла в своей навязчивой горе-попутчице. Рядом, буквально за поворотом, но в противоположной стороне от нужной Найт, продолжали разноситься невнятные звуки борьбы. Лади решила, что это точно не ее забота. И бросилась налево по коридору. * * * Третья группа незваных гостей – Винтервилли, – вынырнули из озера-портала минут за пятнадцать до этого. Крутящийся символ души острова встретил их легкой рябью: вероятно, он был удивлен невиданной популярностью Нижней Этерны в эти сутки. Или почуял во Фрэнсисе иномирное существо, и совсем ему не обрадовался. Одно дело людишки, другое дело – этот… М-да… Здесь надо поостеречься… Пусть даже не думает приближаться к важным местам! Брат с сестрой осмотрелись. Было неясно, куда идти, потому что эльфийка и Лади, увы, не оставили за собой ни хлебных крошек, ни следов, ни засечек на скалах. И капель крови не оставили, что уже куда лучше. – Я снова сменю ипостась, Тис. У демона хороший нюх, он найдет Ладиславу по запаху. – Скорее Элайяну: леди-ректор душится, как псих. – Ммм. Нет, Ладиславу. Тис вскинула брови, но не стала возражать. Если это такая демонова романтика – феромоны, химия, гормоны, что угодно, – она предпочитает о ней не знать. Пустошная Сущность и впрямь сработала отлично, уверенно выбрав один тоннель из пяти, а затем ловко петляя на перекрестках. Все было тихо, пока след не вывел Винтервиллей в первую из двух пещер, встретившихся ректору и адептке. Едва Фрэнсис переступил порог зала, как защитная вязь на входной арке ярко вспыхнула. О да, демон все-таки напрягал иммунные системы острова… – Что за д’гарр! – Тисса подслеповато отшатнулась от загоревшихся символов. А потом мгновенно передумала: – Нет, ЭТО что за д’гарр?! Потому что охранные руны, среагировав на потенциально опасного гостя, разбудили стражей зала. Спящие дотоле костяные жвалы – странные твари, похожие на внебрачных детей огромных крабов и кузнечиков – очнулись и заревели так громко и свирепо, что Тис только вскрикнула и зажала уши руками. А демон мгновенно взвыл им в ответ – еще яростней. Поприветствовав таким образом друга друга (и заодно спугнув Элайяну и разбудив слепухов в соседнем зале…), противники бросились в бой. – О боги! Фрэнсис!.. – ахнула Тисса, понимая, что численный перевес определенно на стороне врага. Златокрылый демон развернул крылья и, дико шипя, оттеснил Тиссу обратно к арке. Близняшка мысленно застонала – вот это я называю «плохой день»! – и, закатав рукава, начала выдавать формула за формулой весь свой ассортимент боевых заклятий – выныривая из-под крыла, швыряя, ныряя обратно, чтоб подготовить следующее. Как ни странно, костяные жвалы оказались трусоваты. Уже в первые минуты боя некоторые чудища заметили, что ребра на постаменте в безопасности («А фиг ли нас тогда разбудили, перестраховщики?!» ), и стали дезертировать. К их услугам был второй выход из зала, к противоположной стене. Тис увидела, как три мутанта убежали туда, взволнованно поскрипывая сочленениями и оглядываясь через хитиновые плечи. А когда – по ощущениям, очень нескоро – костяных жвал в пещере осталась только половина, выжившие монстры переглянулись, посмотрели на демона, на ребра Этерны – да-да, все еще нетронутые на своем постаменте, вообще-то ! – и, плюнув на панику охранной вязи, полезли на потолок. Прятаться. – Не смей!!! – крикнула Тисса, заметив азартный блеск в золотых глазах демона, который уже явно примеривался: не взлететь ли им вслед? Снова здравствуйте! – Уснули – и отлично. Жаль, что так поздно! – продолжила близняшка, с омерзением разглядывая собственные руки, заляпанные зеленоватой кровью жвал. Демон медленно опустил подбородок, как наказанный, потом вздохнул и… Перевоплотился во Фрэнсиса. – Тисса, у меня есть предложение: ты не воюй в следующий раз, ладно? Ты все-таки не боевик, – попросил он. – А что ж мне делать – стоять? Смотреть, как тебя пытаются разобрать на сувениры? – возмутилась Винтервилль, рукой обводя золотые перья, щедро усыпавшие дно пещеры. Ундам бы понравилось. Брат склонился к ее уху и шепотом объяснил, что он имел в виду. Близняшка задумалась над идеей. Потом неуверенно пообещала, что попробует. – Если что, я прикрою, – подмигнул брат. – Но я верю, что у тебя получится, Тис. Это и впрямь твое. – Думаешь? – Да. Тисса неуверенно и благодарно улыбнулась. Отряхнувшись, показав на прощание кукиш зашуганным жвалам, Винтервилли вышли из пещеры обратно в коридор. Фрэнсис вновь перекинулся, втянул ноздрями воздух и прыжками – ходить демон не мог, а на полет не хватало размаха – направился по следу Ладиславы. * * * …Увы, бросив эльфийку, Лади недолго наслаждалась свободой и относительным (все познается в сравнении) покоем. Девушка добежала до конца туннеля, вместе с ним круто повернула, и, не успела обрадоваться – фух, хорошо, что тут нет развилки! – как вынужденно резко затормозила. Потому что из бокового рукава подземелья, перегородив Лади путь, выползли три жуткие скрипящие тварюги. Костяные жвалы. Те самые, что только что позорно (или разумно?) сбежали с демоновой драки через вторую арку. Если б у кого-нибудь была карта Нижней Этерны, этот кто-нибудь знал бы, что коридоры тут пересекаются регулярно и под самыми диковинными углами. Но карты не было. Зато монстры имелись. – Жмых! – Ладислава обиделась на нечуткое мироздание. Нет чтоб помочь! Опять безысходность! Сзади – эльфийка, спереди – жвалы: что выберешь ты? Найт выбрала чудовищ. Они, предположительно, глупее. С боевым воплем портовой жандармерии славного города Саусборна адептка бросилась на монстров. Жвалы, чьи нервы уже были потрепаны Фрэнсисом, с писком бросились по разным сторонам – но в коридоре ведь не развернешься, – а потому отлетели от стен, столкнулись, вновь увидели Найт, все бегущую на них и орущую еще бодрее ( враг деморализован, ха! ), попробовали смыться в боковой коридор, снова столкнулись и все-таки кое-как протиснулись прочь… Один из монстров в процессе откинул ногу. И впрямь как кузнечник. Найт задумчиво крякнула, потом подняла трофей – мерзко, но ведь почти меч, – и бегом отправилась дальше. Импровизированное оружие пригодилось ей почти сразу… Еще два поворота спустя – на сей раз сделанных наугад – на Ладиславу напал слепух, тоже выползший откуда-то из непросматриваемой дыры. «Ох, разворошили мы муравейник…» – подумала Найт, вставая в фехтовальную стойку и нагревая в левой руке пульсар. Слепух был куда смелее жвал. И опаснее: все лапы паука заканчивались лезвиями. Меж тем, судя по грохоту заклятий, раздавшемуся где-то сзади, его выбравшиеся из завала братья разбудили Элайяну. «Надо торопиться! Проиграть сегодня – не вариант», – сказала себе Найт. Аутотренинг подействовал. Несколько минут спустя после начала дуэли Ладислава победила слепуха, хоть и ценой множественных (лишь бы не ядовитых…) порезов. В коридоре за ее спиной воцарилась тишина. Это могло означать любой вариант развития событий. Лади прикусила язык и бросилась вперед: ну где там уже этот д`гарров сыщик?! * * * То, что они близки к цели, Берти понял по тишине. Внезапной. Оглушающей. Беспредельной и бездыханной. Она накатилась на подземелье, как темнота – на тебя, когда ты устал и закрыл глаза. Тишина сбила с ног и заставила отшатнуться, а сердце острова от неожиданности захлебнулось стуком и на пару секунд замерло. Стэн даже потряс его и уже прикидывал, как там делать сердечный массаж, когда орган – ура! – вновь забился. – Пришли, – констатировал Голден-Халла. Пунктирная алая нить, вдоль которой они следовали всю дорогу, кокетливо отделилась от общей массы и нырнула в искомый зал. Он был еще больше, еще грандиознее, чем все предыдущие. Пять каменных арок вели в него, идеально круглый. По гладкому полу бежали искусно вырезанные каналы, похожие на декоративные речушки с зеркально-черной водой. Они складывались в безупречный этнический узор. Каменные тропы между канавками были шершавыми и предсказуемыми, как подстриженные верхушки садового лабиринта. В центре зала, на возвышении, стоял традиционный постамент. Но на сей раз – пустой, на нем лишь слабо поблескивало призрачное облачко – тень сердца, воспоминание о нем. Каменная скульптура женщины за постаментом скорбела, закрыв лицо руками. По периметру зала спали пепельные элементали, чьи драные плащи чуть шевелились на сквозняке, проникающем из боковых коридоров. Вокруг страшных фигур парили, покачиваясь, хлопья пепла. Еще четыре монстра дремали неподалеку от постамента, выстроившись в шеренгу, как телохранители, позади… лежащего доктора Гарвуса. Бессознательный Морган был брошен на пол, как сломанная кукла: одной ногой в речке, плотно связанный магической сетью. – О! Нашелся! – ахнул Стэн. – Я уж думал: как я без него буду? И под шокированным взглядом Берти он пояснил: – Я про свой амулет, а не про доктора! Тиссу ругать не стал, но жалко ведь. И впрямь: под коконом заклятий было видно, что на груди профессора Гарвуса болтается, мерцая, рябиновая ветка. Берти посмотрел на нее, потом на пепельных элементалей, замерших вокруг доктора так угрюмо, будто он – витрина с лакомством, а им не хватает денег. – Я так понимаю, – сказал сыщик, – только благодаря оберегу Моргана и не убили. Видимо, эти защитные веточки не так бессмысленны, как принято считать. – В мире вообще не так много традиций, родившихся без серьезного повода, – согласился Хлестовски. Стэн и Берти, то и дело косясь на элементалей, склонились над Морганом. Он выглядел нежно-зеленым даже в красном свете пещеры, зато явственно дышал. Более того: маг-браслеты на руках профессора оказались полны. Выспался, ага. С комфортом. А что: тишина, темнота, морской свежий воздух… Берти выпрямился: – Стэн, давай сюда сердце. Вернем его, задобрив этих припыленных, а там уже и Гарвуса заберем с чистой совестью. Однако стоило сыщику шагнуть к платформе, как перед ним вспыхнула тысяча искр. Вокруг постамента неожиданно проступили щиты, щиты, щиты! Один наслаивался на другой, как подарочная упаковка под авторством шизофреника. Это было торжество сложных геометрических форм: невероятные золотые спирали, небесно-голубые вязи треугольников и кругов, трехмерные додекаэдры – все спаяны в такую дикую, посверкивающую инсталляцию, что впору выставлять в музее современного искусства. – Ишь, светомузыка! – восхитился Стэн. – Получается, это Морган постарался? Закупорил постамент, будто тело, на «бессердечные» времена, чтобы остров раньше срока не откинулся? Или как там это в лекциях по целительству объясняют?.. Ну силен! – Силен, ага. Вот только у нас проблема. Большая, – помрачнел Голден-Халла. – Я понятия не имею, как убирать такие щиты. Это высшая магия Лесного королевства. – И что нам делать? Берти посмотрел на Моргана. На чудовищ. На сердце. – Боюсь, придется все-таки сначала привести в чувство Гарвуса. – Элементалям это не понравится. – Наверняка. Так что, Хлестовски, ты его будишь. А я – музицирую. – Хах… Но это было сказано совершенно серьезно. Берти отошел и, бродя туда и сюда, стал выбирать такую позицию, чтобы оказаться в потенциальном поле зрения всех элементалей пещеры. Стэн же, оставшийся возле Моргана, перевел дыхание, отложил сердце на пол (для магии ему нужны обе руки) и присел на корточки возле доктора. Так, что же это за маг-путы такие… Выглядят странно. Стэн непонимающе нахмурился, глянул на Гарвуса сквозь знак диеза, сложенный из мизинцев и безымянных пальцев (вкупе с нужным заговором это обнажало плетение чужих заклятий) и трагически ухнул. – Что такое? – мгновенно откликнулся Берти. Сыщик уже подготовился: выдвинул шпиль призрачной виолончели на максимальную длину, положил смычок на струны и теперь терпеливо ждал. Ему придется начать играть только в тот момент, когда пепельные парни откроют глаза. И увидят его. Не раньше, иначе магия песни иррин не сработает. – Да на Моргане – «перерожденный»… – тоскливо протянул Стэн. – М-да. Удача за удачей. Справишься? – Ну а какие варианты? – Никаких, Хлестовски. – Значит, справлюсь. «Перерожденными» называли заклинания, которые пробыли на жертве слишком долго и потому успели мутировать. Так, изначально Элайяна наложила на Моргана Сетку Хлэнда и Упокой Бангласа: обе формулы Хлестовски знал и умел деактивировать. Но теперь они слились в одну диковинную дрянь и заодно глубоко вгрызлись в нервную систему Гарвуса. Если рвануть резко, не глядя, Морган останется инвалидом. Так что действовать придется поэтапно и ни на секунду не прерываясь. Стэн еще разок вздохнул, мысленно прописал трехступенчатый план деактивации и осторожно, со всем тщанием и молитвами, приступил к его исполнению. Почти сразу же по пещере разнесся веселый тенор Голден-Халлы: – Хей! Не смотрите туда – смотрите на меня! Спорим, вам впервые дают бесплатный концерт? А акустика – м-м-м, какая в пещерах акустика!.. Все ко мне, пепелюшки! И не успел Стэн испугаться черных теней, метнувшихся к нему, как тени замерли… А зал наполнился музыкой. «На фига он сыщик, если так играет?» – опешил Хлестовски, застывший сначала наравне с элементалями. Музыка была бескомпромиссна. Она мигом выхватывала, как ювелир, все самое лучшее в слушателе и щедрой горстью подбрасывала в небеса – свети и светись, жемчужина, созвездием будь над землей. Стэн тряхнул головой, не позволяя себе слишком увлечься нотами. Он успешно закончил первую ступень деактивации и приступил ко второй, когда… – Ого, а что у вас тут происходит? – ахнул кто-то голосом Ладиславы Найт. Хотя, впрочем, не кто-то, а сама адептка: Стэн убедился в этом, когда, не переставая бубнить заклятье, приподнял голову. Запыхавшаяся Найт с встопорщенными волосами стояла в одной из арок пещеры. На левой руке у нее болтался недорасстегнутый наручник, а в правой девица сжимала… э-э-э… чью-то ногу. Берти, хвала небесам, не прервал мелодии, хотя нежданная синкопа в песне иррин все же проскользнула – и парочка пепельных тварей свирепо дернулись. – Госпожа адептка! Что ты здесь делаешь?! – ошарашенно пропел Голден-Халла на манер знаменитой арии «Король сердец». Ладислава еще никогда не видела у сыщика таких квадратных глаз. Кажется, ей удалось по-настоящему его удивить. Неплохо, что же. В других обстоятельствах она бы поставила себе «пятерку», но не сейчас. – Элайяна! Элайяна! – оперной скороговоркой ответила девушка, так же в такт. – Там Элайяна! Заложницей она меня взяла, но я спаслась! – Вот прах, плохие новости опять!.. И где она сейчас? – Э-э… gdirni, eviler, barkas… Ребята!!! Huas… bovam… Там!!! – ахнул Стэн, в это время приступивший к третьей ступени. Ибо он увидел, что сердце острова, оставленное без присмотра, уже не лежит на месте, как полагается, а быстро летит над землей прочь, прочь… И нет, не к постаменту. А к потрепанной, окровавленной фигуре Элайяны, спрятавшейся в тени второй из пяти входных арок. * * * – Найт, останови ее! – одновременно крикнули Берти и Стэн. Класс. Ладиславу порядком шокировало, что роль спасительницы мира внезапно перекочевала к ней, но внешне адептка не обозначила своего удивления: все равно никто не увидит, да? Все при деле. Она лишь с грохотом отбросила бесполезную клешню и ловко, быстро, без возражений – привет, военная муштра, – накинула на сердце маг-уздечку. Оно дернулось и замерло на полпути к злокозненной эльфийке. – Отпусти, – прорычала Элайяна. – Ни за что! – гордо ответила Найт. С учетом того, как леди-ректора измотала предыдущая ворожба, Ладиславе удавалось держаться с эльфийкой на равных. Хотя браслеты на запястьях девушки звенели как проклятые. Вся сцена вновь пришла в определенную натянутую неподвижность… Голден-Халла строго сказал: – Эл. Прекрати. – С чего бы это? Раз я уже здесь, то я точно дойду до конца. – Зачем? – Потому что сдаваться – слабость. Тем более в таких делах, что меняют мир. Элайяна поднажала в телекинетическом заклятье, и Ладислава, скрипя зубами, тоже усилила свой крючок. Долбаное перетягивание каната… – Я сделаю прорыв, Берти, – уверенно продолжила эльфийка. – А потом – еще миллион прорывов. Сначала я подарю людям лишь частичку силы, найденной в сердце острова. Но и этого хватит, чтоб они были счастливы, а меня превознесли до небес. В дальнейшем я буду действовать постепенно и осторожно, умно. Никаких резких смен парадигмы! Я обеспечу плавное, безопасное развитие. Я смогу, потому что себе я выиграю бесконечность. Я буду подбрасывать поленья в пламя прогресса разумно и планомерно, вовремя скрываясь в тени, меняя внешность, переезжая, чтоб никого не смущать своим долголетием. В нашем скучном мире, полном бесхребетных существ, увязших в комфорте и бессмысленной перемене слагаемых, я стану той, кто идет вперед и тащит вперед – за собой. – С чего ты взяла, что убийство целого острова – это движение вперед? – со вздохом спросил Голден-Халла, который даже не удивился грандиозности плана своей подруги. Он знал, что Эл до некоторой степени амбициозна. И не лишена фантазии. Зато Стэн и Ладислава ошарашенно переглянулись, а Найт даже недвусмысленно свела губы в трубочку и присвистнула. Кто-то ку-ку. – Об этом острове никаких вестей уже тысячи лет, – брезгливо ответила Элайяна. – Он не живет, он всего лишь спит. Было бы что убивать! А нам – людям, эльфам, всем – нужны свершения. Развитие. Нужен пример для подражания. Я готова им стать. Я чувствую, Берти: во мне достаточно сил. Я всегда знала, что я создана для большего, понимаешь? Для глобального блага, вселенского. Не для частного счастья: с ним пусть возятся неудачники. – Эл… Учитывая, что из-за тебя погибла студентка, ты пыталась убить Моргана и теперь, как я понимаю, хочешь пожертвовать нами, не надо говорить мне про глобальное благо. Вот прямо не надо, ладно? Ты стараешься лишь для себя. – Да уж! – поддакнула Найт, но Голден-Халла только мрачно стрельнул в нее глазами: цыц, госпожа адептка. – Но я ведь тоже житель мира! – возмутилась меж тем Элайяна. – Как же великое правило божественного эгоизма? Сначала спаси себя, чтобы иметь силы спасти другого! – Я не богослов и не психолог, Эл. Но есть разница между «спасением» и потаканием темным желаниям наших душ. Тяга к бессмертию – это явно второе. – Ты же сам ненавидишь смерть! – Но я не швыряю ей в пасть других, чтоб выиграть время себе. – Швырнуть приходится только на первом этапе. Дальше это будет безубыточное предприятие. – Жизнь – не предприятие, Элайяна! – отчаянно крикнул сыщик, рванув смычком по струнам. Молчащий Стэн испуганно зажмурился: не порвет? Не порвал. Эл криво усмехнулась: – Не предприятие, значит… Именно поэтому ты разорился, а я поднимусь, как никто и никогда прежде. Мне жаль, Берти. Ты всегда был мне дорог. Всегда. И с этими словами Элайяна вдруг перебросила формулу притяжения в одну руку, а второй, освободившейся, кинула в сыщика пульсар. Конечно, это ослабило формулу «перетягивания». Но по задумке эльфийки, Ладислава должна была отвлечься на неминуемую смерть Голден-Халлы: он ведь точно не ждет от Элайяны подвоха, как и обычно. И тогда ректор получила бы сердце, шагнула назад, в коридор, и снова жахнула бы по арке, обвалив ее, тем самым скрывшись от очнувшихся элементалей и оставив им на ужин трех человек внутри. А потом Элайяна бежала, бежала бы быстрее мысли, летела б до озера, и из корпуса, и замкнула бы вход грубоватым щитом, и сразу на корабль, прочь с острова, куда-нибудь далеко-далеко, и плакала бы всю дорогу, и ветер бы выл ночами – голден-халла, – выскребая ей душу по кускам, и ей было бы плохо, но что поделать, раз такие ставки?.. Однако плану Элайяны не суждено было сбыться. Во-первых, Ладислава. Адептка даже не шелохнулась, когда с пальцев эльфийки сорвалось проклятие. Наоборот, госпожа Найт, увидев это, парадоксальным образом успокоилась: ага! Уж кто-кто, а Берти точно извернется и выживет. Смерть Голден-Халлы – это что-то из области сказок; мы убедились, что в реальной жизни такого не может быть просто потому, что не может быть, ведь солнце не гаснет, правда? Разве что в горе-прогнозах от чокнутых пифий. Поэтому Найт, спокойная как кремень, лишь поднажала в своем маг-крючке – и сердце острова стремительно рвануло по воздуху к ней. Во-вторых, Берти. Сыщик понимал, что остановка музыки приведет к «разморозке» пепельных элементалей. Но еще он понимал, что его гибель даст тот же эффект – на четверть мгновения позже. Тогда зачем умирать? Поэтому Берти отбросил смычок и виолончель и кинул в электрический пульсар Элайяны ответный шар – Особый Разрывной – рассчитывая, что их яркий совместный БУМ! на полпути дезориентирует оживившихся элементалей. И вся компания тем самым получит немного времени на перегруппировку. Но и Берти в своем недоплане – эскизе плана – кое-что не учел. А именно то, что Стэн Хлестовски наконец завершил деактивирующее заклинание. Ловчая сеть вокруг доктора Гарвуса вдруг опала и растворилась. Морган, как принцесса из сказки о спящей красавице, сел рывком, распахнул глаза и, не раздумывая, тоже швырнул формулу по направлению к снаряду Элайяны. И поскольку он был магом значительно более сильным, чем Берти, и лежал на пару метров ближе к эльфийке, то пульсар Моргана прилетел быстрее. Он первый попал в электрический шар и подорвался вместе с ним, фейерверком осветив пещеру. А пульсар Голден-Халлы, отставший на полсекунды, пронесся сквозь фестивальные всполохи двух других и попал в саму Элайяну. В самую грудь. Разорвался. Убил. 37. Истинная Этерна Возможно, то, что сейчас кажется тебе провалом, проблемой и неуспехом, однажды спасет чью-то жизнь. Селия из Дома Сгинувших, бывшая Ловчая Потерянное эльфийкой сердце острова прилетело к Найт как снаряд, пущенный из очень большой рогатки. Сила удара была такова, что Ладиславу вынесло обратно в арку. Прижимая драгоценное сокровище к груди, девушка грохнулась на спину. Но не успела Найт проморгаться, сгоняя с глаз посыпавшиеся звезды, как пришлось срочно подскакивать, нашаривать отброшенную клешню костяной жвалы и вновь выставлять ее на манер меча. Потому что из коридора пришли обозленные пауки-слепухи. Найт, фехтуя, попятилась обратно в пещеру. Там уже развернулся бой. Пепельные элементали освободились от магической песни, и им не понравилось, что Морган чудесным образом восстал из Господ Окоченелых. Они вновь пытались его убить. А заодно и его «прихвостней», запятнавших себя помощью злодею. Доктор Гарвус, и без того белый как мел, теперь отчаянно колдовал – почти пустые браслеты стянулись вокруг его запястий, и кожа вокруг них трескалась и кровоточила. Одной рукой Морган рушил собственные щиты вокруг постамента, другой – создавал энергетические волны, похожие на штормовые. Они отбрасывали элементалей прочь. Заклятье прицельно расправлялось со стражами, обходя Ладиславу и слепухов, которые шуровали вслед за девушкой, как очень злая свита. Стэн, чьи магические силы иссякли, уже не мог колдовать. Он лишь размахивал своим оберегом, энергично прыгая вокруг Голден-Халлы. Вроде отгонял тварей, но по факту – просто бодрился. Что же касается сыщика, то он определенно был не в себе. Безвольно повесив руки, Берти стоял на коленях перед мертвой эльфийкой, и лицо его было еще бледнее, чем ее лицо. Ни кровинки. Глаза потухли. То, что вокруг идет битва, совсем не беспокоило Голден-Халлу. Казалось, время для Берти остановилось, замерло, как муха, утопленная в янтаре. В светлом свитере и с рыжей всклокоченной шевелюрой он был похож на одинокую свечу на исходе ночи. – Берегитесь!! – пронзительно закричала Найт, увидев, что к детективу из-под арки бросается слепух. Сыщик вздрогнул и успел огрызнуться заклятьем, а потом, вынырнув из беспамятства, защитил Стэна от соседнего «паучка». Затем, таща за собой Хлестовски, рванул к Моргану и поддержал его формулу, ускорив процесс «разморозки» щитов. После сиганул к Найт, чтобы помочь ей. В общем, снова стал собой: деятельным и шустрым. А вот Ладислава, засмотревшись на него, пропустила удар слепуха. Ой. Монстр резко выбросил ногу вперед и проткнул… Нет, не Найт, а сокровище, которое она прижимала к груди. Стальная конечность монстра раскрылась внутри сердца Этерны острыми лепестками и провернулась, как бур. Сердце взорвалось, обдав открывшую рот Ладиславу тысячью жемчужных туманных брызг. Они мгновенно впитались в кожу девушки и растаяли на языке. – Есть! Кидайте его сюда, Найт! – одновременно с этим приказал доктор Морган Гарвус. Щиты были сняты. Постамент готов к возвращению блудного экспоната. Но Ладислава, осознав, что сейчас случилось, просто потеряла дар речи. Не отвечая, она механически проткнула слепуха и затем медленно, заторможенно, как в страшном сне развернулась к Моргану. Доктор посерел, когда увидел, в какое месиво превратилось сердце. Берти – уже подбежавший к девушке – споткнулся на полушаге. А Стэн Хлестовски тихо сказал: – Уху… А говорили – хуже некуда… И эта реплика прозвучала ясно в молчании, вдруг поглотившем зал. Потому что пепельные элементали тоже поняли. Более того, поняла, кажется, вся Этерна. Сердца. Больше. Нет. Все кончено. Своды пещеры затряслись. Алые трещины – источники потустороннего света – застонали и завибрировали, раскрываясь шире; от воды поднялся багровый туман. В арках показались чудовища – дотоле спавшие жители соседних залов. Без обид, но отныне вы враги для всех нас, ребята. Теперь им точно не выжить. Столько ярости не остановить никому: ни Моргану, вообще непонятно как держащемуся на ногах после долгого плена, ни Стэну, мирскому совушке-человеку, ни даже вечному оптимисту Берти. Тик-так. У вас осталась пара вдохов, не правда ли, великое богатство? Голден-Халла вздохнул и приобнял Ладиславу Найт. – Ну… – пробормотал он. – Бывает. И, положив ладонь девушке на затылок («Ого, уже обе шишки зажили?»), притянул ее к себе, чтобы Найт не увидела, что случится вокруг. Как именно все закончится. И Лади, закрыв глаза и вдохнув жмыховы апельсины – эту вечную ауру Голден-Халлы, – вдруг поняла, как сильно она устала. Найт разжала ладонь, позволив «мечу» упасть, и мимоходом удивилась, что во второй руке пусто – остатки сердца куда-то делись. Как растворились. Сердце… У нее была одна обязанность: сохранить хотя бы его, раз уж свое, проклятое, она проиграла. Но Найт свою обязанность исполнить не сумела. – Все будет хорошо, – спокойно сказал Берти, взъерошив ей волосы, и Лади хотела закричать, завозмущаться, что нет, не будет, теперь-то уж точно не будет, или сколько – целых две секунды будет? Три? Как быстро до них добегут чудовища? Почему они вообще до сих пор живы?! Как вдруг… – ПРИСЛУШАЙТЕСЬ, – сказал величественный женский голос: бархатный, глубокий, колдовской. Ладислава сначала даже не поняла, что это звук вовне, а не где-то внутри. А поняв, отстранилась и открыла глаза. Элементали, слепухи, чревницы – все чудовища замерли, недвижимы, устремив потусторонние взгляды на Тиссу де Винтервилль, которая в рваном платье, без очков, исцарапанная – очень хрупкая и грязная – стояла в арке. А за спиной у нее возвышался демон, раскрыв золотые крылья. – Прислушайтесь, и вы услышите его – биение жизни, ритм вселенной. Пульс, что разбегается по небу и земле, течет в листах и травах, красит красным кровь и зажигает взгляд… – проговорила Тисса певуче и размеренно, как с кафедры в соборе. И обвела свою дикую «паству» неземным взглядом. Сейчас образ близняшки был полон той магии, что отличает настоящих Проповедников – тех, кто может вести за собой целые армии лишь силой голоса и слова. « Так у нее действительно есть дар? » – поразилась Ладислава, чувствуя, как безнадежно увязает в гипнотической проповеди наравне со всеми. – …Прислушайтесь, и вы услышите мелодию надежды, которая живет в сердцах, пренебрегая хладом бесконечности, что окружает искру человека. Ведь то, что мы обречены, не значит то, что мы бессильны. Тисса шагнула вперед, став еще выше и прямее. От ее фигуры по залу потянулись витки фиолетового свечения. – Мы способны уйти от пустоты и безголосья, бесплодия и безразличия. Изменить мир, зажечь другие искры, оставить наследие – и сами навеки остаться в том, что оставляем. Для этого не нужно быть колоссом. То, что вы делаете и думаете, и так не потеряется, не пропадет: от каждой мысли бежит другая, от поступка рождается действие. А потому не пренебрегайте собой. Не умаляйте таинство своей жизни, даже если в иные моменты она кажется вам несуразной. Ведь вы никогда не знаете, что из вашего опыта сыграет самую важную роль, а потому: радуйтесь вне зависимости от побед. Живите с увлечением. Живите ясно и правдиво, старайтесь как можно больше осознать и почувствовать в каждом дне. И однажды вы поймете, что вы – маяк, который светит поздней ночью на утесе, и тот, кто должен вас найти – узрит ваш луч. Вы – рыбацкая песня, перекрывающая шторм, который утихает и в смущении подбирает волны, отступая. Вы – золотая рыбка, которая спасает, лишь махнув хвостом. Вы – создатель замка, пусть и песчаного, на берегу; но буря, что сметет его, навек запомнит красоту постройки – и память с ветром разнесет по всем мирам… – Кхм-кхм. Здравствуйте. Вы говорите замечательные вещи. Это называется проповедью, да? – вдруг смущенно сказал другой голос, тоже женский, перебив тем самым Тиссу, уже гордо наматывающую круги по застывшей пещере. Все люди отмерли и вздрогнули, поворачиваясь к центру зала. А чудовища Нижней Этерны, освободившиеся от колдовства, упали на пол в молитвенных позах. * * * Ладислава, которая еще при появлении Фрэнсиса отскочила от Берти на добрых два метра, изумленно глядела на постамент. Там, вместо каменной скульптуры без лица, теперь стояла девушка с волосами, похожими на листву. У девушки в груди была дыра. – Вы красиво читаете, но мне придется прервать вас, – сочувственно продолжила девушка, – потому что если мы сейчас же не разрешим кризис с моим мертвым сердцем, то остров расколется, морское дно треснет, а поднявшееся цунами уничтожит весь юг материка. Одна любовь к жизни тут не поможет. – Так. А что поможет? – Берти уже деловито подошел к незнакомке, тогда как остальные все еще пытались нашарить свои челюсти где-то под уровнем моря. Этерна посмотрела на него с тихой улыбкой, а потом виновато развела руками: – Другое сердце, конечно. Взамен. – В смысле?! – рявкнул Морган Гарвус. – Тебе что, ЛЮБОЕ сердце сгодится? Какого праха, долбаный остров, ты не сказал об этом раньше? Мы б тебе ящерицу принесли! ИЗНАЧАЛЬНО! – …Или улитку, – тихо добавил Стэн. Девушка нахмурилась такой предприимчивости. И поспешила успокоить: – Конечно, не любое. По законам острова, место убитого должен занять кто-то из рода убийц. То есть сердце должно быть человеческое. Даже ваши студенты знают это правило – благодаря знакомству с цырей… Оно распространяется и на меня, и на мои элементы. Ох. Давайте поторопимся. Пожалуйста. Я умираю. А наверху сейчас начнется землетрясение. И шторм. Академию расколет пополам. – Как это сделать технически – отдать сердце? – быстро спросил Берти. Этерна с интересом наклонила голову: – Тот, кто останется со мной, должен подняться на платформу. Босиком. Дальше я разберусь. – То есть на самом деле ты бы не умерла, даже если бы Эл провернула твое сердце на эликсир? Ты бы просто нашла другого человека? – глухо уточнил сыщик, снимая ботинки. Девушка расширила глаза. – Нет, Берти! Точнее… Я бы попробовала, но не успела бы. Ведь, во-первых, ваша леди-ректор уничтожила бы сердце явно где-то вдали. А во-вторых, тогда по правилам мне нужно было бы сердце эльфа, а где бы я нашла его за десять минут, выданных после смерти? Они, кстати, истекают. Мне не хочется торопить вас, но… – Сволочь ты, Этерна, – сказал Морган Гарвус, потирая глаза. – Как, похоже, и все женщины на «Э» в этой части мира. Берти снял носки и шагнул на первую ступеньку. Только тогда все поняли, что ему как бы не просто жарко или неудобно стало. – ЧТО?! Никуда вы не пойдете! – ахнула-крикнула Ладислава, бросаясь вперед и стаскивая детектива обратно. – Вам еще жить и жить, вы что! – Четыре минуты осталось, – грустно улыбнулась Этерна. – Это я… – сбивчиво продолжила Лади. – Это мне, точнее… Какая мне разница? Стать пеной морской через пару месяцев или целым островом – сегодня? Да подержите его кто-нибудь, дайте разуться!! Мастер Берти, хватит вырываться! – Да что ж ты такая сильная! – злился-дивился детектив. – …Пеной морской? – тупо переспросил Стэн. – Три минуты сорок пять секунд. А морская пена отменяется, если что, – рассеянно сказала Этерна. – Не спеши себя хоронить. У тебя еще полно времени. – Отменяется? – Найт замерла. У Голден-Халлы появился шанс вырваться из ее хвата, не сломав адептке пальцы, но он тоже застыл как соляная статуя и медленно перевел взгляд с девушки-Этерны на Ладиславу. И вспомнил, как буквально только что поразился, что у Найт с затылка куда-то пропали обе шишки. – Да, – кивнула Этерна. И пока Ладислава стояла с открытым ртом, осмысляя, что это может значить, боясь поверить… Берти резко развернулся и задрал ей свитер. Да-а-а… Такой бы жест недельку назад да наедине – вот это был бы эротический моментик! Но сейчас, увидев под майкой пластырь, которым Найт заклеивала цифры, и отодрав его ледяными пальцами, Берти лишь охнул: – Цифры, Лади! Цифр нет! ПАНАЦЕЯ?! – изумленно обернулся он к Этерне. Найт и сама забегала пальцами по голому, непривычно чистому ребру… Другие маги сохраняли шокированное молчание. – Панацея. Несколько капель в рот, много капель на кожу, все остальное втянулось в ладонь, и готово… Очень простое применение, – девушка-Этерна меланхолично прикусила губу. Потом нахмурилась: – Берти… Две минуты. Берти усмехнулся и улыбнулся Ладиславе: – Ну вот, – сказал он. – Значит, хоть что-то хорошее в сегодняшнем дне случилось. Не зря мы сюда пришли. И задом наперед опять шагнул было на платформу, однако… Ему помешали. С противоположного конца зала, взмыв вверх одним мощным текучим движением, беззвучно и стремительно пролетев под алыми сводами подземелья, на постамент приземлился демон. – Фрэнс! – вскрикнула Тисса. – Демон! – расстроился Морган. – Ишь… – опешил Стэн. Но Этерна уже с готовностью щелкнула пальцами, и их с Фрэнсисом накрыл непробиваемый купол. Девушка обвила шею демона руками и что-то вопросительно шепнула. Златокрылый зарычал и утвердительно кивнул. Тисса повернулась ко всем: – Да сделайте вы что-нибудь!.. Еще не хватало моему брату здесь остаться на роли чьей-то запчасти! – Он и не останется, – твердо сказала Ладислава, глядя на то, как жемчужно-золотой свет наполняет купол изнутри и скрывает Фрэнсиса с Этерной. – У него же там два сердца. Второе – демоново. Видимо, Фрэнс решил, что им можно… пожертвовать. – Заодно и демон изгонится. Самоликвидируется, хм… – жадно вглядываясь в купол, протянул Морган Гарвус. – Передайте своему отцу, госпожа Тисса, что я все-таки выполнил работу. Просто нетрадиционным путем. Тисса на это ответила ему так смачно, что Морган саркастически изогнул бровь, а Стэн покраснел до самых ушей. – Так сердце же демоново?.. – меж тем едва слышно, ни к кому не обращаясь, пробормотал Берти. А потом вдруг нестерпимый свет и густой низкий гул затопили пещеру. Они накатили, как штормовая волна, подминая под себя прошлое и будущее, реальность и мысли, бытие и саму идею о нем. Пропало все. Исчезло, растворилось. В золотом потоке бесконечного, непостижимого свечения не стало ни подземелья, ни демона, ни людей – лишь шесть искр равномерно мерцали и пульсировали, не спеша ни гаснуть, ни уходить. Не было Ладиславы. Берти. Стэна, Моргана, Тиссы, Фрэнсиса – не было никого, только свет, с которого могло начаться что угодно и закончиться что угодно. Мир, распавшийся на незримые элементы, какое-то время колебался, расслабленно дыша без корсета материи, чувствуя свою открытость безграничным возможностям внебытийного спектра, но потом все же вернулся в привычную форму… Свет тихо вздохнул и угас. Долгое время никто не решался пошевелиться. Или, вернее, не помнил, как это делать – в равной степени как и жить, мыслить, чувствовать… Наконец Бертрам Голден-Халла сумел вдохнуть – получилось резко и сипло. Он тотчас открыл глаза – ух ты, у меня есть глаза, – и после него, как первопроходца, вдруг ожили все. Над каменным постаментом медленно кружилось, левитируя, алое сердце. По полу вокруг рассыпаны золотые перья. Девушки-Этерны нигде не было, как и монстров из других пещер. Только спящие элементали замерли вдоль стен зала: тихие, недвижимые. – Я так понимаю, на этом сеанс приобщения к загадкам острова закончен, – вдруг скупо, с заметной жалостью бросил Морган Гарвус. – Аудиенцию завершили. Интервью не планируется. – Да замолчите вы! Где Фрэнсис?! – Тисса вновь с готовностью впала в истерику. И Ладислава заволновалась: жмых! Я что, ошиблась в своем оптимизме? Но она не ошиблась. – Я тут, – сказал Фрэнсис де Винтервилль откуда-то сверху. Все задрали головы. Каким-то образом близнец нашелся сидящим на небольшом каменном уступе под самым потолком. – Ты как там оказался? – ойкнул Стэн Хлестовски. – Да вот забросило как-то… – хрипло протянул Фрэнсис, потом прижал руку к груди и стал сосредоточенно что-то нащупывать. Ладислава знала, что именно. – Просто ту-дух, да? – спросила она. – Просто ту-дух, – после паузы кивнул близнец. И начал искать путь вниз. Кажется, это надолго. – Так это… получается… все опять нормально? – на всякий случай уточнил Стэн, подозрительно осматриваясь. Безмятежная тишина пещеры была ему ответом. Слышался лишь плеск воды в канавках и стук зубов Тиссы, страшно разнервничавшейся задним числом. – Да! Все нормально! – твердо, звонко и неподдельно счастливо ответила Ладислава. За всех. За весь остров, мир и вселенную. И от этого заверения у всех на душе отлегло… Мы справились. Раздались облегченные смешки и возгласы удивления. Только Берти молчал. Найт оглянулась. Сыщик сидел возле того места, где погибла Элайяна. Тело эльфийки тоже загадочным образом исчезло. На полу был обрисован лишь серебристый силуэт – так жандармы Саусборна обводят места преступления. Правда, мелом, а не такими странными бликами. Ладислава подошла и встала рядом с сыщиком. Оказалось, это так сложно – стоять! Не прыгать до потолка от счастья, а просто стоять… И очень сложно – не улыбаться. Каждую секунду Лади невольно тянулась пальцами к злосчастному ребру и, чувствуя гладкую, мягкую кожу, мысленно взвизгивала: «ДА! Да, да и да! Хвала всему сущему – я живая!» По сердцу и крови, по органам, по душе – по всей Ладиславе проходило искристым током невероятное, неописуемое счастье. Которое она изо всех пыталась скрыть от скорбящего Голден-Халлы. – Лади, если ты улыбнешься, мне станет легче, а не наоборот, – вздохнул сыщик, будто прочитавший ее мысли. – Но… – Я серьезно. Когда происходит что-то очень плохое – здорово знать, что где-то произошло хорошее. Естественно, боль не уйдет, но счастье – даже чужое – дает надежду. Ведь все мы в одной связке. Если чудо возможно в принципе, значит, оно возможно и для тебя. Завистливые люди в этом смысле – самые большие дураки из всех. Так что свети, Ладислава. Светись. Этой пещере – и этому миру – очень идет свет. – Тогда вы тоже светитесь, пожалуйста. Ладно? – Чуть позже – обязательно. Сзади раздался мягкий удар – это Фрэнсис спрыгнул со стены. Близнец подбежал к Ладиславе, схватил ее за руку, потом, бросив на Берти весьма неоднозначный взгляд, поцеловал подругу. Найт сразу вспыхнула, разрумянилась, перестала прятать свою радость и, ахнув, деловито потащила Фрэнсиса к воде: – Отражение! У тебя же теперь опять есть отражение! Посмотришь? Винтервилль, уходя, еще раз строго оглянулся на Голден-Халлу. Берти хмыкнул. Затем внимательно, с прищуром посмотрел на юношу. Хм… Ну ладно, если это никого не удивило – пусть будет так. И уже рассеянным взглядом окинул всю пещеру. Тисса выслушивала от Стэна тучу комплиментов о своем Чтении , удивленная, польщенная, но все-таки обеспокоенно пытающаяся вырваться к брату. Морган Гарвус устало сидел у стены, опершись затылком о камень. Фрэнсис с очень странным выражением лица смотрел в воду. Лади прыгала вокруг, как счастливый щенок, – казалось, она резко потеряла лет пять в возрасте. Мгновенно расслабилась, и разгладилась, и зазвенела, и вдруг… Вдруг показалась Берти такой маленькой. И чужой. Не только она. Все. Голден-Халла еще раз провел пальцами по серебристому следу, оставшемуся от Эл. Где ты теперь, Элайяна? Нет ответа. И только вся пещера, как будто умытая кратким небытием, тихонько звенела на грани слуха. Плескалась вода в канавках. Туман, еще недавно испуганно жавшийся к стенам, теперь вновь качался над каменным полом, постепенно затапливая все вокруг. Багровые трещины в камне переливались, бросая пляшущие алые отблески тут и там. Берти смотрел за их танцем. Где же ты, Элайяна?.. Зал. Подземелье. Остров. Планета. Система. Галактика. Вселенная. Туда и обратно ищущим взглядом – где?.. Ничего не найдя, Голден-Халла прикрыл глаза. Ту-дух – раздавалось в его груди. Ту-дух – в унисон с сердцем острова. Здесь. * * * Пора было уходить. Перед тем как покинуть пещеру, Найт набрала в ручье камней. – Для дракона в Хромой башне, – объяснила она, все еще пытаясь как-то собрать свою неприлично широкую улыбку. – Буду выдавать ему за хорошее поведение. Может, камни ему расскажут о нашем великом бое? Затем незваные гости Нижней Этерны вернулись к озеру-порталу, наверху по очереди прошли сквозь зеркало в Корпусе загадок. Берти, который шел последним, оглянулся и… Споткнулся. В отражении, на Той Стороне , он увидел Элайяну. Вся сотканная из серебристого света, она призраком стояла на мозаичном полу. – Эл! – ахнул сыщик. Эльфийка прижала палец к губам: тс-с, не выдавай меня. – Эл… Пожалуйста, прости меня, я… – «Не надо. Это ты прости», – беззвучно сказала леди-ректор. – У тебя Там … все хорошо? Эльфийка придирчиво осмотрелась вокруг, потом кивнула: – «Да. Но мне пора. Прощай, Берти». Она улыбнулась ему так тепло, как улыбалась только на заре их знакомства в Саусборне… И не успел Голден-Халла захлебнуться чувством, ударившим в грудь, будто военный таран, как Элайяна вдруг нахмурилась, поджала губы и показала кому-то за Голден-Халлой средний палец. А потом презрительно фыркнула и ушла за пределы рамы. Берти изумленно обернулся. – …М-м-м, – протянул Гарвус, стоявший в дверях, тогда как остальные уже покинули корпус. – Еще одна тайна, которую мы не будем раскрывать, как я понимаю. – Тебе пора в горы, Морган, – сглотнул Берти. – Вот правда. – Я испортил тебе прощание? – А сам-то как думаешь?! – Пора в горы, – покорно согласился доктор. И, помолчав: – Может, поедешь со мной, Голден-Халла? – Морган, но я же… – Я знаю. Я просто должен был спросить. Когда они вышли из корпуса, на Этерне светило яркое, теплое, надежное солнце. Впервые за долгое время. Эпилог. Гексагональная библиотека Берти Голден-Халла сладко потянулся, зевнул и подбросил в камин еще несколько поленьев. Они весело затрещали. Был вечер субботы. Сыщик, Тисса и Стэн валялись на диване в преподавательской комнате отдыха, тут же у бильярда наворачивал круги Морган Гарвус с кием наперевес. Ворон Кори сидел на полу – поближе к Арчи – и что-то тихо рассказывал псу, который упоенно рвал салфетку, стащенную со стола. С момента несостоявшегося конца света прошло два месяца. Ласково подступала сессия. Зачеты по Сыску и ТММ поставили досрочно, по решению администрации: преподаватели должны были успеть покинуть Бурю до зимнего сезона штормов, когда остров оказывался отрезан от материка до самой весны. – Как же я устал от этих жмыховых бумаг! За что мне это?! – вдруг в голос взвыл Хлестовски и лбом тоскливо бахнулся о стопку документов, что лежала у него на коленях. После гибели Элайяны должность ректора автоматически перекочевала к Стэну: раньше он был «замом», а стал «и. о». Так гласил устав, беспощадный к оборотням и сокращениям. – Ты все еще можешь отречься в пользу Клыккер, – напомнил Берти. – Она будет только «за». – И превратит академию в один большой хлев! – привычно возмутился Хлестовски. Берти через согбенную спину Стэна подмигнул Тиссе. Это была их любимая игра: «Предложи опцию». – Ну тогда отдай Шильд’эсу? – Чтобы он мухоморами тут все зарастил? – Госпоже Джоки? – Устроит революцию! Ее нельзя пускать к власти: страшно энергичная женщина! – А если магистру Ранкинсу? – невинно предложила Тисса, которая теперь вместе со старым целителем вела у младших курсов зельеварение. Якобы на роли стажерки, но на деле – полностью подменяя старичка. – То есть отдать академию тебе фактически? – Стэн раскусил ее план. – Она и так моя, – прыснула Тис, по-хозяйски потрепав оборотня по макушке. – Фрее Галли отдай! – хмыкнул Морган Гарвус от бильярда. Это Хлестовски даже комментировать не стал. – Ишь, советнички! Ничего. Потерплю, – пробурчал Стэн, шлепнув еще пару печатей. – Вроде никто не жалуется. Кроме меня. Это правда. Добродушный молодой ректор нравился и адептам, и преподавателям. А рыбацкие деревни, узнав, что новый хозяин Бури – это «наш малыш Стэнли», воспылали таким патриотизмом, что теперь поставляли провизию в школу с огромной скидкой. Ну и сам Стэн был доволен. Втайне. – Фух, на сегодня все, – обрадовался Хлестовски, когда пачка документов иссякла. – Нет, не все! – воспротивилась Тисса. – Отец все еще ждет от Бури доклад о случившемся. – Да вы с Фрэнсисом уже тысячу раз ему все рассказали! Что еще я могу добавить? – Печати, Стэн! И вензеля серьезного государственного учреждения. Отец любит официальность. Ну и познакомитесь заодно, – неумолимо продолжила близняшка. – Сейчас эпистолярно, позже – лично. Стэн только горестно заухал, накрыв голову подушкой. Берти встрепенулся: – Мне есть что добавить в письмо архиепископу! Это не выманило Хлестовски, но сыщик продолжил: – Я все-таки добыл косвенную улику по твоему делу, Тисса. Близняшка обрадованно вскрикнула. После Корпуса загадок, истории с леденцами и миротворческих усилий библиотекаря-ректора-совушки Винтервилль и Берти нашли общий язык. Особенно увлеченно они обсуждали летний эпизод с вызовом ангела: время шло, а минакорский епископат во главе с Гриди Ликеришем упорно не мог найти виноватых в той ситуации. Почему? Тисса и Берти решили, что в данном случае «не может» равно «не хочет». Более того, Ноа де Винтервилль тоже подозревал это, но Его Высокопреосвященство просто не мог обвинить столичного епископа в подобном «нежелании» (ох, политика!) без хотя бы косвенного доказательства. Берти, на сто процентов уверенный в вине Ликериша, пообещал Тиссе, что добудет для Ноа повод «официально не верить». И вот – добыл. Сыщик достал использованный шар-имаграф – дикая редкость, волшебная иноземная штучка – и, прежде чем протянуть его близняшке, пояснил: – Когда ты описала мне ту книгу и внешность своего «спасителя», я понял, что видел обоих – дома у Ликериша. И вспомнил, в какой именно день. Дальше было дело техники – откопать свидетельство. К счастью, Линда Ликериш сохранила и свои теплые чувства ко мне, и некоторую… мм… незамутненность разума. – Она прислала вам улику против собственного отца?! – ахнула Тисса. – Очень косвенную. Однако архиепископу для открытия дела этого хватит. Тисса жадно выхватила имаграф. Там в объемном изображении стоял сам Голден-Халла в обнимку с загорелой красавицей. Фоном служила прихожая великолепного особняка. На заднем плане была распахнута дверь. Лакей передавал гостю, стоявшему на пороге, старинную книгу. – Узнаешь? – спросил Берти, когда Тисса по очереди приблизила обложку и лицо посетителя. – Да! – возликовала Тисса. – Идеально! Ох, мастер Голден-Халла! Вот не зря мы все-таки вас амнистировали! – А по-моему – зря, – вдруг вздохнул Стэн. – Иначе бы Берти не смог уехать и остался с нами еще на годик… Или два… Теперь, когда Сыскное Дело ведет огр Рычгинс, туда вообще никто не записывается. – Зато к тебе на «Наследие Этерны» толпами ходят, – утешил сыщик. У него тоже чуть-чуть щемило сердце при мысли о таком скором – уже завтра! – отъезде… Вдруг со стороны окна раздалась серия последовательных хлопков-взрывов и девичий взвизг. – Ишь, адептово отродье! – охнул Стэн, подскакивая. Но Берти, сидевший ближе, уже смотрел в окно. – Это Лади. Я разберусь, – рассмеялся он. И пошел вниз. * * * – Так-так, – протянул сыщик, с веселым ужасом оглядывая Фонтанный Двор. – И что же тут случилось, госпожа адептка? – Как насчет дедукции? – простонала Ладислава Найт, соскребаясь с каменной кладки двора. Лицо у нее было чумазое, все в саже. Рядом валялись раскуроченное металлическое ведро и крышка. На серых камнях, блестевших под осенним закатным солнцем, темнели многочисленные следы-отпечатки от взрывов. – Ты собирала ловкокрабсов без меня, – вывел Голден-Халла. – Да. Хотела принести вам в подарок: показать, что научилась с ними работать. А они взорвались! Да мне шагов сто до Бури осталось! – искренне возмутилась Найт. – Почему они не дотерпели? – Наверное, ты недостаточно заколдовала щипцы. Седативный эффект выветрился. – Вот жмых, – вздохнула Лади. – Жмыхов жмых, – согласился Берти. Потом еще раз оценил ее покрытую копотью физиономию и вдруг с силой провел большими пальцами по щекам Ладиславы, обнажая белые полосы кожи на грязи. Эдакий шутливый камуфляж наоборот. Найт в ответ что-то вякнула и негодующе вывернулась. Берти усмехнулся. Что ж, последняя проверка пройдена! Если бы сейчас Ладислава застыла с тем своим задумчивым (слишком задумчивым!) взглядом, какой он замечал на себе раньше, это значило бы, что ее интерес к нему не иссяк. А так – полностью сошел на нет, доказано. Испарился вместе с грустью и страхом, раньше жившими в глубине разноцветных глаз. Исчез как очередной из оголтелых пунктов плана «все успеть». Окончательно сменился влюбленными взорами в сторону Винтервилля. А значит, все ровно так, как и должно быть. Берти вздохнул, убрал руки в карманы клетчатых брюк и медитативно качнулся с пятки на мысок, рассеянно глядя сквозь Ладиславу, которая пыталась хоть как-то восстановить чистоту двора. Душа чего-то страстно хотела… – Что вы теперь будете делать, мастер Берти? – спросила Найт. – Вернусь в Саусборн, снова заселюсь в свою мансарду над булочной и возобновлю детективную практику. Весной съезжу к Моргану в Норшвайн – он собирается купить там хижину в горах и уже активно зазывает меня в гости в начале мая. Думаю, ему хочется таким образом поставить себе срок, к которому он обязан обустроиться. На обратном пути, возможно, слегка попутешествую… А дальше – по вдохновению! Жизнь тем и хороша, что всю не распланируешь. Так интересней. – Я навещу вас на зимних каникулах. – Корабли не ходят, эй. – Пф. Меня такие мелочи не останавливают. – Это угроза? – Обещание. – Ну-ну. Только ловкокрабсов не привози. Террористкой сочтут. – Еще раз: меня такие мелочи… – Найт, ты просто невыносимо самоуверенная девица, ты в курсе? – засмеялся сыщик. Лади подмигнула ему и пожала плечами. Вдруг откуда-то со стороны Хромой башни раздались дикие вопли… Какие-то каменные. – О, дракону опять интересный камешек достался! – обрадовалась Найт и потащила Берти проверять догадку. При поедании предыдущих сувениров из Нижней Этерны ящер успешно «посмотрел» историю кражи сердца под авторством Моргана и великую битву с Всеобщим Участием (дважды, с разных ракурсов). Однако новый камень оказался из какой-то другой партии. – Говорю вам: булыжник показал мне тайник-с-с! Тайник-с в Буре, восходящий к тем временам! – таращил мраморные глаза дракон. – Каким – «тем»? – Позабытым-с-с-с-с! И вдохновленный ящер нарисовал Ладиславе и Берти эдакую карту сокровищ, которая привела их в библиотеку. В вечерний час там никого не было. Лади уверенно отправилась к белой шестиугольной колонне – Хребту Этерны – и хотела уже нажать несколько символов, вырезанных на ней, как Берти вдруг остановил адептку. – Погоди, Найт, – серьезно сказал он. – Мы точно хотим это открыть? Вдруг это очередной «корпус загадок»? Я люблю секреты, но на этом острове словосочетание «позабытые времена» явственно отдает неприятностями. Девушка поколебалась мгновение или два, а потом радостно предложила: – Я могу подождать до завтра и открыть уже без вас! Берти шлепнул ладонью о лицо и рассмеялся. Шикарная альтернатива. А потом сам нажал на скрытые панели. Что-то внутри колонны заскрипело и застонало, а потом часть столба провернулась, будто кольцо, и в нем открылся проем, внутри которого лежала очень старая книга. Она, как и все вокруг, была покрыта таким толстым слоем пыли, что даже не удавалось разобрать, какого цвета обложка. – Ого! – хором ахнули Берти и Ладислава. Голден-Халла тотчас забыл о своих предыдущих опасениях. Он достал из кармана жилетки тканый платок и стал осторожно смахивать пыль с фолианта. Постепенно стало видно темно-фиолетовую, потрескавшуюся от старости кожу. От нее исходила странная сила – как от некоторых амулетов или колдунов родом из Лесного королевства. На обложке медленно проступили золотые знаки. Они вились и гнулись, переливчато мерцая, и когда Берти случайно коснулся одного из них пальцем, сыщика пронзило странное чувство – будто кто-то пролистнул его самого. – А что это за язык? Я никогда не видела такие буквы… – завороженно прошептала Найт. – Я тоже, – Берти, поколебавшись, взял книгу двумя руками и открыл. Между потемневших от времени страниц тотчас стал набухать чернильно-лиловый туман. Его рваные клочья упруго толкались вперед, как будто бы кто-то выпихивал их прямо из корешка. От книги пахло чем-то неуловимым. То ли перцем, то ли жасмином, то ли древесиной… А еще тихим, забытым горем. …Все так давно случилось, что мир успел родиться и погибнуть, родиться и погибнуть вновь. Я помню только – шепот моря, клетки, небо, кровь… Берти поморщился от неясного тихого звона, вдруг заполнившего его голову. Потом помахал ладонью, разгоняя туман, который уже полностью затопил секретную нишу в колонне и теперь расползался по всей библиотеке. Не слушая какие-то слабые, неуверенные опасения Найт, сыщик напряженно и жадно всматривался в то, как по страницам начинает бежать вязь незнакомых сияющих символов, написанных будто бы от руки. Сердце Берти заходилось неясным ужасом и одновременно любовью. И вдруг сыщик почувствовал, как на плечо ему легла чья-то призрачная рука. – Элайяна!.. – рефлекторно вскрикнул он, оборачиваясь. Но это была не эльфийка, а незнакомый юноша лет восемнадцати. Странный образ: капризный красавчик в широкополой шляпе, с ярко подведенными сурьмой глазами, маникюром в виде игральных карт и вельветовыми бриджами. Судя по тому, что сквозь чужака слегка просвечивал интерьер библиотеки, он был не вполне настоящим. За спиной у него была рыбацкая сеть, наполненная невиданным количеством фолиантов – таких же немного призрачных. – Привет, леденечики! Так, рыжий, а ну-ка захлопни и пасть, и книгу. Сначала книгу, будь добр! – хищно осклабился незнакомец. – БЫСТРЕЕ. Нет, не вздумай швыряться в меня заклятием, это у-жас-но пло-ха-я идея! Захлопнул? Умничка. Всем бы такую понятливость, а то так и норовят познать размах моей ярости. Давай сюда, – и чужак очень быстро, но осторожно забрал книгу из рук опешившего Голден-Халлы. Она будто бы скукожилась и мгновенно потемнела. – Сами же говорили: некоторые тайны должны остаться тайнами! – Кто ты?.. – нахмурился обескураженный Берти. – Да, кто ты?! – подхватила Лади и отшатнулась, когда пришелец громко и слегка визгливо расхихикался. – Кто я?! Я кто?! Серьезно?! Тиссу де Винтервилль спросите, еретики! Хотя нет, лучше не спрашивайте. Она вас убьет за то, что челом она бьет, а свиданки со мной вам падают. Нехорошо, нет, совсем нес-пра-вед-ли-во! Хотя вы имеете честь лицезреть всего лишь одну мою двухсотую часть – даже на приличную плотность материала не хватило, ну что ж такое-то, – так что, возможно, вы будете прощены. Извините, что я к вам кусочком явился: я занят слегка, понимаете? Но, кстати, Голден-Халла! Читаю твои мысли и ужасаюсь. Ты нос-то не вешай: все только начинается! Ну и душа пусть не грустит: еще влюбишься в кого-нибудь тебе подходящего. Гарантирую, обещаю, угрожаю и устрашаю! И вообще: я это мало кому говорю, но ты все делаешь правильно. Вот прям смотрю и любуюсь. Так держать! Не сдавайся! Вперед и вперед! Только радоваться не забывай, а то без радости жизнь в принципе не имеет смысла. А про тебя, малыш мой белокурый, и говорить нечего: ну сорвала джекпот! Ну вообще! Всем бы такой удачи и жизнелюбия! Не растеряй! Чмоки! Чужак стремительно бросился вперед и неожиданно тяжелой ладонью надавил на лоб Берти, а потом – Ладиславе. Не успели они что-то сказать на сей счет, как чужак… исчез. Вместе с книгой, зажатой под мышкой. В библиотеке воцарилось долгое, густое молчание. За окном пела птичка. Под окном чертыхался Хьюго-артефактор, вновь спускающийся по плющу и застрявший ногой в лозе. Ладислава Найт перевела изумленный взгляд на Берти. Потом откашлялась и медленно протянула: – А вы не сочтете меня больной на всю голову, мастер Берти, если я предположу, что это был… э-э-э… дух одного из наших богов-хранителей?.. – Не сочту, – задумчиво отозвался Голден-Халла. – Учитывая его комментарии про еретиков, чтение мыслей и общий, хм, карточный колорит произошедшего, у меня ровно такой же вывод. – Немного безумный, да?.. – Немного?! Это ты деликатно выразилась, – сыщик, поколебавшись, захлопнул тайник в колонне. Они переглянулись. И вдруг поняли, что не помнят, как тут оказались. И зачем. И что, собственно, сейчас происходило. Но самое интересное, что эта мысль не вызывала ни малейшего беспокойства – ум просто соскальзывал с нее, переключаясь на иные объекты. – Мне пора собирать саквояж, – наконец улыбнулся Берти. У него было парадоксальное ощущение, будто он узнал что-то важное и хорошее от того, чьему мнению он доверяет. Будто сама вселенная его поддержала: ты молодец. Мы все молодцы. Мир вообще добр. Все будет. Приятно, что ни говори! * * * Когда Ладислава зашла в комнату Фрэнсиса, близнец поднялся ей навстречу: – Судя по твоему лицу, ловкокрабсы не сдались живыми. Лади только развела руками. – Я хочу проводить завтра мастера Берти и доктора Моргана на корабль. Ты не против? – Правильно, надо убедиться, что они точно уплыли, – фыркнул близнец. Найт закатила глаза. – Давай убедимся в полете? Хотя бы до Невервайла сопроводим… – невинно предложила она, косясь в зеркало. – Утром? Все увидят. – На рассвете обещают жуткий туман. И я могу побрызгать тебя какой-нибудь штукой, чтоб не отблескивал. Фрэнсис возмущенно отказался от последней идеи. Потом покачал головой: – А знаешь, я все-таки рад, что теперь демон – это не отдельное существо, а часть меня. Иначе я бы точно ревновал. – Учитывая, какие вещи он иногда пишет мне на песке, он все еще отдельный. Ты таких стихов не сочиняешь. – Может, это мое подсознание? – Демон, слышишь? – Найт шутливо постучала Фрэнсиса по груди. – Тут твое очевидное существование отрицают. Опять! Фрэнс, ты точно острову сердце отдал, а не мозг? – Мозг? Какой мозг? – намеренно удивленно заморгал близнец. Найт поцеловала его в макушку, чтобы показать, где у людей обычно находится этот полезный объект. Демон в зеркале сокрушенно покачал головой. Дорогие дураки. А потом вздохнул и поуютнее свернулся в своем золотом сердце, ровно бьющемся в груди близнеца. Это хорошее сердце. Хор-р-р-рошее. Точно не хуже прежнего. И как здорово, что хозяин никому, кроме Лади, не рассказал, что они с демоном все еще вместе. Зачем беспокоить Тиссу, господина Ноа и других? Для них нет демона – нет проблемы. * * * …Берти Голден-Халла облокотился о шершавый борт корабля и помахал рукой в сторону земли, давно растаявшей не то чтобы на горизонте, но в белом тумане, заволокшем рассветное море. Остров Этерны. Настоящий край света. Прощай. Золотистый пес Арчи, сидевший у сыщика на руках, подставил мокрый нос ветру и весело трепыхал ушами. Рядом по бортику важно вышагивал ворон. Морган Гарвус спал на деревянном шезлонге, укутанный теплым одеялом до самого носа. – Гав! – вдруг звонко сказал Арчи. – Гав-гав-гав! – Пес! Ты меня оглушаешь! – Берти, повинуясь собачьему энтузиазму вкупе с неожиданным карканьем Кори, задрал голову. На мгновение ему послышался девичий вскрик: «Ой! Набирай высоту, живо!» Сыщик пристально сощурился, но не смог ничего разглядеть в молочной белизне тумана. Зато потом увидел нечто, блеснувшее на палубе. Молча поднял и, покатав острое золотое перо на ладони, подмигнул все светлеющим небесам. – А я знал, Арчи! – улыбнулся Голден-Халла. – «У кого-то теперь золотое сердце, ишь!» – как сказал бы Хлестовски. Потому что сердце демона туда бы не встало. Нам же объяснили: запчасть должна быть из рода людей. – Гав? – пес в волнении поднял уши. – Да нет, он точно ее не съест. Два месяца ведь продержался, – успокоил Берти. – Да и вообще, это всего лишь мышца. В остальном парень все еще человек… Я надеюсь. – Гав! – понадеялся также пес. Они еще немного постояли на палубе, а потом пошли в каюту. Вскоре над морем разнеслась изумительная музыка – играли на виолончели. День обещал быть чудесным. Жизнь – тем более. Энциклопедия «Доронах» Некоторые черновые заметки Дахху из Дома Смеющихся Жадность настоящих ученых – донельзя страшная штука, опасный преступник, нападающий на ученого исподтишка и обязательно ночью, пока за окном улыбчиво светит луна. Недавно такому безжалостному нападению подвергся некто Дахху из Дома Смеющихся – шолоховец, лекарь, энциклопедист. В ходе одной из уютных домашних вечеринок, проводимых некой Тинави, вышеозначенный господин вдруг почувствовал прилив вдохновения. «А почему, собственно, я пишу только о Шолохе в своем «Доронахе»? – подумал он, не донеся до рта чашку с благоухающим облепиховым чаем. – В смысле да, конечно, я лучше сделаю одну глубокую энциклопедию, чем сто поверхностных, но… Я же могу немного – для удовольствия, несерьезно – писать и о других государствах? Я буду постепенно копить эти заметки, и однажды, когда мой «Доронах» станет энциклопедией, чья обязательная программа подразумевает беспощадное запыление на самых высоких полках в каждом лесном доме, я приступлю к другим книгам… И буду до праха рад увидеть, что накопил уже немало материалов». – М-м-м, Дахху, с тобой все в порядке? – с сомнением протянула Тинави, глядя на то, как друг сидит, не шевелясь, и страстно смотрит в стену. – С ним хоть когда-нибудь что-нибудь было в порядке? – проворчала Кад, азартно отковыривающая пломбу с глиняной бутылки вина. – Да, – встряхнулся Смеющийся. – Да, все отлично. Но вы не против, если я ненадолго уйду в библиотеку? Хочу кое-что написать… И он сомнамбулически потопал в коридор, а потом – по винтовой леснице на второй этаж коттеджа, мучительно размышляя, с какой страны начать свой расширенный «Доронах». Длинный полосатый шарф обреченно полз за Дахху, всеми своими кистями и полосками сигналя: я не хочу с ним, эй! Я б остался на вечеринке!.. – Что ж, мы его потеряли, – резюмировали подруги. Ночь продолжалась своим чередом. Краткая справка о королевстве Асерин Асерин – одно из государств материка Лайонасса. Форма правления – монархия. Занимает второе место в Лайонассе по размеру территории и численности населения. Официальный язык Асерина – дольний, тот же, что и у Лесного королевства, Рамблы, Кнассии и Лютгардии. Помимо обширных материковых земель, Асерину принадлежат атолл Невервайл и остров Этерны, расположенные в Гремящем море. Атолл Невервайл знаменит своими ныряльщиками за жемчугом, а на острове Этерны расположена Академия Буря, где можно получить высшее магическое образование. В Асерине две столицы: 1. Минакор – блестящий город, занимающий самый центр государства. Именно здесь располагаются королевский дворец, королевский университет, все основные министерства и ведомства. 2. Саусборн – торговая и приморская столица. Тут находится резиденция Архиепископа Саусберийского Ноа де Винтервилля – одного из важнейших лиц государства и признанного главы всей лайонассинской Церкви. Тогда как Минакор считается образцом благополучного аристократического города, построенного знатью и для знати, Саусборн отличается живым и суматошным, поистине морским колоритом. Здесь достаточно высокий уровень преступности, и поэтому наравне с официальными службами в Саусборне имеется большое количество частных детективных агентств. Королевство Асерин на карте Лайонассы На материке Лайонасса располагается пятнадцать суверенных государств, а также бесчисленное множество племен и так называемых свободных земель. Отдельным счетом идут островные государства-отшельники, предпочитающие держаться подальше от большой земли и никоим образом не участвовать в материковой жизни: Западный Хейлонд, Остров Злого Горизонта, Скайсгард и Хоннезгрим. Ниже предоставляем вам список лайонассинских государств и их столиц. Восточные пределы : Лесное королевство – Шолох Шэрхенмиста – Пик Волн и Пик Грез Рамбла – Рамбла Страна Смерти за Холмами – Стылый город Северные пределы : Княжество Вухх – Бромдель Графство Норшвайн – Врата Метели Республика Острого Пика – Скалистая Бухта Западные пределы : Тилирия – Коххо-Пьоджере Тернасс – Дастингс Восточной Хейлонд – Хейлонд Лаэнца – Лисья Гавань Южные пределы : Иджикаян – Хардурман Асерин – Минакор и Саусборн Лютгардия – Тами-Аваль Кнассия – Иград Остров Этерны Удаленный маленький остров, находится далеко на юге в Гремящем море, хотя на туристических картах обозначается крупно и достаточно близко к материку – это противоречит фактам, зато выглядит эстетически приемлемо. Остров Этерны входит в состав государства Асерин. Самое примечательное на Этерне – Академия Буря , единственное в королевстве специализированное учреждение для получения высшего магического образования. Помимо Академии, на острове находятся три деревни: 1. Западный Мыс Отсюда ходят корабли до материка, а именно – до города Саусборн. Самый популярный корабль здесь – быстроходная шукка, то есть легкое однопалубное парусное судно. 2. Донная Синева Здесь можно сесть на кораблик, плывущий до атолла Невервайл. 3. Маяк-над-Бездной Известно, что на острове Этерны достаточно много пиратов: они даже образовали четвертую, неофициальную деревню, расположенную рядом с Донной Синевой. Также на острове Этерны расположено большое количество руин и развалин, относящихся к настолько стародавним временам, что они не упоминаются ни в одном из дошедших до нас исторических источников. Магические существа, легенды, растения и люди …Информация, которую вы найдете ниже, никак не могла появиться в черновиках господина Дахху – каким бы любознательным ни был Смеющийся, но узнать такие подробности об острове столь далеком, сидя в Шолохе, он не мог. Так что мы приводим выжимки из дневников магистра Фоскаша – бывшего ректора Бури. Грызгены – агрессивные подводные жители острова. Светящиеся существа, похожие на смесь медузы с зубастыми гномами. Друды – лиственные деревья с очень мощной корневой системой. Степные ангелы – одна из рас Лайонассы, преимущественно живут на территориях вольных городов Ви-Ну-Дигга, в Узких Щелях и Иджикаяне. Истинные ангелы – легендарные добрые сущности, предположительно жители иных миров. Упоминаются в легендах, сказках и мифах разных стран, однако их существование не доказано на практике. Есть расхожая шутка о том, что истинные ангелы – это всего лишь степные ангелы на антидепрессантах. Костяные жвалы – одни из чудовищ Нижней Этерны, вероятно – часть иммунной системы острова (возможны различные интерпретации). Защищают ребра Этерны. Ловкокрабсы – магические родственники крабов, жители острова Этерны. Помешаны на порядке и соблюдении личного пространства. Изредка массово принимают лунные ванны. Из них получают ловкучий эликсир, помогающий вскрывать замки. Мули Атерх – морская дева, одна из легендарных сущностей Жемчужного моря. Была найдена и описана доктором Морганом Гарвусом. Мшистые летунцы – крохотные летающие сущности со стрекозиными крыльями, рождаются из цветов буресоки. Умеют давать свет, следить за объектом, жужжать и, потирая кремниевыми крылышками, создавать искру. Оставленный Овердил – мифический летающий город, часто упоминающийся в сказках Северных пределов Лайонассы. Пепельные элементали – одни из чудовищ Нижней Этерны, вероятно – часть иммунной системы острова. Защищают сердце Этерны. Пустошные демоны – опасные и злые сущности, предположительно жители иных миров. Упоминаются в легендах, сказках и мифах разных стран, однако их существование не доказано на практике. Название «пустошные демоны» часто используют как ругательство. Серчдухи – магические поисковые шары, помогающие колдунам с поиском нужного направления. Слепухи – одни из чудовищ Нижней Этерны, вероятно – часть иммунной системы острова. Защищают глаза Этерны. ТММ – Тайны Магического Мира – научная дисциплина, которая занимается поиском, описанием, изучением и классификацией дотоле неопределенных явлений и сущностей. Ундины – подводные жительницы рек, озер и морей Лайонассы. Имеют хвосты! Есть только женщины-ундины. Вопрос размножения ундин крайне интересен и требует отдельной статьи. Унды – одна из рас Лайонассы, подводные жители Гремящего моря. Амфибии. Имеют ноги, бывают как мужчинами, так и женщинами. Чревницы – одни из чудовищ Нижней Этерны, вероятно – часть иммунной системы острова. Защищают желудок Этерны. Уютницы – обслуживающий персонал Академии Бури. Цыри – мелкие млекопитающие острова. Беленькие, мягкие, носатые, с короткими рожками и шерстяными ушами. Живут в гнездах, ловко карабкаются по деревьям.

Антонина Крейн Шолох. Призрачные рощи 1. Дело о танцующем лепреконе Я слышу голос, что зовет неведомо куда, Прозрачной поступью уводит сквозь листву, И расступается трава, поет вода, И шепот сердца оттеняет тишину. Я слышу голос. Вновь. И начинаю путь… Старинная дэльская песня – То есть вы утверждаете, что лепрекон по имени Эндерлан Очоа мертв? – Не утверждаю, а надеюсь! Я подняла глаза от изумрудной ведомственной папки и удивленно посмотрела на свидетеля. Он был травником. Вынырнул откуда-то из чащобы и теперь отвечал на вопросы, сжимая в руках пучок зверобоя. Рядом с ним позевывал Полынь из Дома Внемлющих – мой куратор в Иноземном ведомстве, одетый, как всегда, эксцентрично, но позой своей воплощающий истинную невозмутимость. В ответ на реплику травника Полынь эдак с сомнением приподнял проколотую левую бровь. Вокруг нас троих шумела кленовая роща, напоенная мягким утренним светом. Поскрипывала кора, будто предвкушая интересный день; за холмом журчала река. Птицы с шорохом пролетали над лесной тропинкой, по краям обозначенной светлыми камешками. Шепталась листва… Весь мир был зеленым и золотым. И только лицо нашего свидетеля по имени Ми́ртилл Добрый – красным от гнева. – Мертв лепрекон, надеюсь! – повторил он, несколько противореча своей фамилии, и грозно потряс кулаком. За спиной у Миртилла будто в знак согласия пыхнула дымом печная труба лесной хижины. Возле нее на аккуратных грядках шуршали целебные травы, а на деревьях покачивались стеклянные домики, подвешенные на нитках и заполненные колокольчиками. Они предназначались для вайтов. Сами вайты – прозрачно-голубые духи воздуха – были тут как тут, играли в своих владениях. Травник держал для них приют. – Господин Добрый, но ведь надеяться на чью-то смерть – это не очень-то хорошо? – осторожно намекнула я. – Ну или как минимум не стоит с ходу говорить об этом двум Ловчим, пришедшим к вам для допроса. – Милая! – травник патетически прижал руки к груди. – Если бы вы знали этого лепрекона, вы бы не только надеялись на его кончину, но и сразу перешли бы к активным действиям по его умерщвлению! – Миртилл кивнул на Полынь: – Вы – так точно! – Хм. Предположим, это комплимент, – хмыкнул куратор и потер подбородок. От этого жеста многочисленные браслеты на запястьях Полыни зазвенели, а в прическе дружно звякнули бубенчики и крысиные косточки на цветных нитках. Манящее бряцание породило неожиданный эффект… А именно: вайты – любители всего необычного – неверяще замерли в стеклянных домиках, а потом все, как один, повернулись к нам и, бросив игры, по зеленому саду рванули к Ловчему со счастливым писком. – Ох, – только и сказал Полынь, оценив летящую к нему армию, любвеобильную и трепещущую. Не прошло и мгновения, как Ловчий исчез за пеленой волшебных существ. – Полынь? Ты как там? – опешила я. И, расслышав за гулом вайтов что-то вроде «Все под контролем! Продолжайте!», вновь обратилась к флегматично-мрачному травнику: – Хорошо, господин Добрый, могли бы вы тогда рассказать, пожалуйста, чем же так плох ваш сосед? Вот тут-то его и прорвало. – Начнем с того, что он чучельник-браконьер и совершенно бессовестный! – прогремел Миртилл Добрый. – Потрошит даже туманных ланей – а ведь это такие редкие существа!.. И никак его не прижучишь: у него влиятельные заказчики. А еще Эндерлан Очоа – культист! Вместе с другими такими же умалишенными он ночами пляшет вокруг костров. Голый! И ведь плохо пляшет, бесстыдник! – А откуда вы знаете? Наблюдаете на досуге? – Да, было дело! Я поперхнулась, и Миртилл обиженно объяснил: – Мне пришлось… Прошлой осенью эти культисты не уследили за костром. Если бы я не вмешался, сгорело бы наше Лесное королевство к праховой бабушке! Я тогда хорошенько их шуганул, и теперь они танцуют где-то ближе к городу, что тоже опасно. Но при этом животных лепрекон продолжает убивать здесь. И он рукой широко обвел поляну. Как раз в этот момент волшебные цветы кармайны , чем-то похожие на маки, очень кстати раскрыли алые лепестки навстречу взошедшему над лесом солнцу и теперь, при должном воображении, могли показаться лужами крови. – Кстати, о животных. – Я побарабанила пальцами по документам. – У нас сказано, что последний раз вы видели лепрекона три дня назад. Если он браконьер, то, возможно, просто сидит в засаде? – Нет. Точно нет! Во-первых, он не явился на пляшущий обряд своего культа – его так называемые коллеги пришли ко мне узнавать, где их друг… Дело в том, что для них танцы – чуть ли не смысл жизни, так что по своей воле лепрекон не пропустил бы собрание. – О каком культе вы все время говорите? – Культ Жаркого Пламени. Слышали о таком? Я кивнула. О нем изредка писали в газетах, а недавно у нас в департаменте Ловчих сотрудники посмеивались над рекламным объявлением, чей бодрый заголовок гласил: «Культ Жаркого Пламени – горячее хобби для отчаявшихся!» Все сходились на том, что участники культа были достаточно безобидными ребятами. Они полагали, что время шести богов-хранителей ушло, сами хранители мирно рассыпались в прах и во вселенной уже давно царят новые божества. Если начать поклоняться им прямо сейчас – танцуя вокруг костров без одежды, ага, – то можно войти в ряды избранных. Застолбить себе местечко в грядущем золотом веке, так сказать. И, конечно, завести интересные знакомства, подтянуть физическую форму и закалиться: ведь ночи в лесу бывают ужасно холодными… Будучи человеком, знающим наших богов-хранителей лично, скажу прямо: Культ Жаркого Пламени катастрофически ошибается в своих постулатах. Но если люди хотят танцевать – пусть танцуют! Голой попой в чаще сложно кого-нибудь оскорбить. – Вы сказали «во-первых», – напомнила я свидетелю. – А что во-вторых? – А во-вторых, две ночи назад над рекой пронесся страшный вопль. Я сначала не среагировал: мало ли, может, он так поет, идиотина? Но сегодня утром я отправился на рыбалку и увидел, что лодка лепрекона стоит у его островка, привязанная. А ведь он бы без нее никуда не делся! Вот тогда я в Шолох птичку и послал. Пока я пыталась понять, что же такое «утро» для фермера, если к нам в департамент его жалоба поступила уже в пять тридцать, Полынь успел полюбовно договориться с вайтами и освободиться от их навязчивого внимания. Куратор прочел им краткую, но емкую лекцию о соблюдении личного пространства. И, судя по тому, как осторожно духи зависли в полуметре от Ловчего, они впечатлились. Теперь даже крылышками, кажется, не шевелили. Просто смущенно висели, и все: прерогатива потусторонних. – Что ж, – сказал Полынь. – Покажите, где живет ваш сосед. И одолжите лодку, пожалуйста. * * * Золотая паутина солнечных зайчиков дрожала на реке. Нежно-зеленые ветви плакучих ив стелились вдоль берегов, как русалочьи волосы. Тихое жужжание вайтов навевало сон: духи воздуха все-таки увязались за нами и теперь, полные обожания, вились вокруг нас, вырисовывая сердца. Мы вдвоем сидели в очаровательной лодке-плоскодонке. Лучи солнца приплясывали на плотной шелковой ткани наших плащей-летяг: моем бирюзовом и темно-фиолетовом – Полыни. Было достаточно жарко для первого весеннего месяца, даже с учетом того, что климат в Лесном королевстве куда приятнее, чем в соседних странах. Уже в феврале у нас начинается цветение, а к концу марта, как сейчас, Шолох и вовсе полон красок. И не только в природе. Так, на моих скулах уже переливался персиковый румянец – предвестник загара, в волосах появлялись более светлые рыжие пряди, да и Полынь казался особенно ярким – отдохнувшим и благополучным, что было удивительно с учетом нашего сегодняшнего слишком раннего подъема. Догребя до середины реки, Полынь бросил весла и позволил течению мягко потащить нас вниз, к югу – туда, где минут через пятнадцать должен был появиться островок с хижиной лепрекона. А пока Ловчий деловито достал из сумки стопку бумаг с ведомственными гербами в углах. Тина́ви из Дома Страждущих. Характеристика сотрудника, рекомендованного к повышению, — гласила шапка документа. Первые страниц двадцать уже были густо исписаны летящим, с резким наклоном почерком Внемлющего. Сейчас Полынь открыл двадцать первую и стал что-то строчить, прикрывая текст шелками хламиды. Легкая полуулыбка, притаившаяся в уголках губ куратора, и долгие взгляды в мою сторону – ну о-о-очень задумчивые – вызвали у меня нервный тик. – Небо голубое, Полынь! – наконец не выдержала я, своим криком спугнув лягушку на ближайшей кувшинке. – Ну зачем ты всегда пишешь мою характеристику при мне? Это же пытка какая-то, честное слово! – А может, я боюсь без тебя потерять вдохновение? – прищурился он. Черкнул еще одно слово и вдруг вслух хохотнул – всего один раз, но очень уж злодейски. – Да что там такое?! – Я сиганула вперед по лодке. Нас качнуло, вайты прыснули прочь, жужжа и посвистывая. Полынь отдернул руку с бумагами назад, угрожающе опустив их к речной воде. Другую руку он эдак утешающе положил мне на плечо – заодно не позволив грохнуться – и покачал головой: – Нет. Я не могу тебе этого показать, сама знаешь: правило департамента. – Почему ты следуешь правилам только тогда, когда тебе это выгодно? – насупилась я. Коллега с сожалением развел руками: ну вот так получилось. Грешен, Тина́ви, грешен. Увы. Я вернулась на место и оставшееся время речной поездки завороженно следила за тем, как Ловчий заполняет характеристику – загадочный рассказ о моей работе, сильных и слабых сторонах, а также профессиональных перспективах на его, куратора, взгляд. Я сопела. Он ржал. Так мы развлекались уже несколько месяцев, с тех самых пор, как закончились стандартные полгода моей стажировки в департаменте Ловчих. Если что, Ловчими в Шолохе называют детективов по делам чужестранцев и представителей иных рас. Убийства и кражи, авантюры и таинственные исчезновения – вот классика нашей жизни. Кроме того, мы в отделе занимаемся всякими чуть более скучными делами вроде миграционных документов. И тайно следим за некоторыми гостями королевства. А других гостей – высокопоставленных – сопровождаем открыто, как телохранители. Первые полгода в карьере каждого Ловчего – это тестовый период. Стажировка, во время которой тебя приписывают к кому-то из старших сотрудников ведомства. Ты помогаешь им во всем, даже можешь решать дела самостоятельно, – но ты все равно «малек», и твой куратор отвечает за тебя головой. Если ты с успехом прошел стажировку, то тебя автоматически повышают до Младшего Ловчего. При взаимном желании ты можешь продолжить работать вместе с бывшим куратором. Если стажировка не удалась, с тобой попрощаются. Но есть и третий вариант. Мой. Когда все полгода прошли хорошо, даже отлично, но… При этом имеются две проблемы, препятствующие повышению. Во-первых, полное отсутствие магии – обязательной штуки в Шолохе, колдовской столице леса. Во-вторых, тот факт, что изначально на работу я поступила обманом. Поэтому, когда срок моей стажировки закончился, начальство надолго задумалось, что со мной делать. – Тише едешь – дальше будешь, – наконец решил шеф департамента мастер Улиус. – Давай пока продлим твой статус «малька», Тинавушка. Этого нам никто не запрещает. – А потом? – спросила я. – Еще раз продлим. – Улиус задумчиво поскреб соломенную бороду. – И еще. Потому что иначе нам придется созывать комиссию, чтобы она решала, оставить тебя или нет. А мой опыт показывает, что комиссия куда беспощаднее отдельно взятых людей и больше всего на свете боится возникновения неоднозначных прецедентов… Предлагаю всеми силами оттягивать этот неприятный момент. Однако ты, Полынь, – наш полный шеф в цыплячье-желтом плаще-летяге повернулся к Внемлющему, – все равно начни потихоньку писать для Тинави полноценную характеристику. Да побольше, побольше деталей! Не убедим их, так усыпим, если час расплаты все-таки стукнет. – А что, он может вообще не стукнуть? – засомневалась я. – Я постараюсь придержать его молоток. У главы ведомства много дел, и не факт, что он вскоре заметит ма-а-а-аленькую карточку с информацией о твоем случае. Очень маленькую. Я сам ее напишу. Думаю, год-другой у нас есть. Шли месяцы, и шеф снова и снова, беззаботно посвистывая, продлевал мою стажировку. Его помощница и заместительница госпожа Селия из Дома Сгинувших, не слишком любившая нас с Полынью, недобро поджимала губы, но молчала. Я вне рабочего времени усиленно развивала навыки, которые могли бы заткнуть мою профессиональную брешь в виде отсутствия магии, а Полынь вдохновенно писал характеристику. Увлекся, кажется. Вон как иссиня-черными глазами сверкает. Я хотела ехидно посоветовать ему пару подходящих для меня эпитетов – что-нибудь вроде «сногсшибательная» и «несравненная», но вместо этого сдавленно ахнула: мы обогнули излучину реки, и из-за деревьев наконец появился искомый остров. – Кошмар, – емко прокомментировал куратор. Дом лепрекона выглядел ужасно. Он был большой, сделанный под человеческий рост, занимал островок почти целиком и мог похвастаться одним, но весьма настойчивым мотивом: над каждым окном висели прибитые головы животных. Да уж, кажется, господин Эндерлан Очоа и впрямь неприятный сосед. Мы пришвартовали лодку и пошли изучать все это поближе. Дверь в дом была заперта, и на стук никто не ответил. Тогда я достала из волос заколку и под мутным взглядом мертвого оленя начала ковыряться в замке. Когда дверь распахнулась, выяснилось, что внутри дом выглядел еще хуже. Везде были чучела. Рассевшиеся на подоконнике индюки; неудавшийся лис в углу; ядовитый угорь, мертвым канатом брошенный в прихожей… Особенно жутким казался огромный аванк, будто спящий прямо посреди кабинета, – трехметровая зубастая тварь, житель речных омутов, похожий на помесь бобра с крокодилом. На стенах вместо картин висели газетные вырезки. Хозяин дома оформил их в рамочки и старательно подчеркнул названия статей: «Культ Жаркого Пламени – разочаровывает церковь». «Культ Жаркого Пламени – главные враги Чрезвычайного департамента». «Культ Жаркого Пламени – очередная дурацкая мода нового поколения». Возле каждой такой статьи лепрекон рисовал грустные чернильные рожицы… Кажется, заголовки ему не нравились. Я обернулась к Полыни: – Как думаешь, культ не может быть замешан в исчезновении лепрекона? – И сама же себе ответила: – Хотя вряд ли, раз они пытались его найти. Куратор, неизменно рьяный в поисках загадок, уже с азартом перебирал письма и дневники исчезнувшего, сваленные на столе. – Да, едва ли, – согласился он. – Эти сектанты – как нежные уточки, ей-небо. Разве что придуманные ими боги заставили Очоа провалиться сквозь землю – в наказание за плохое чувство ритма. – Пф! Нужно будет рассказать нашим хранителям о конкурентах, когда они вернутся, – повеселим их. – Если они вернутся, – машинально поправил Ловчий. – Когда, – упрямо повторила я. Он глянул на меня искоса, но ничего не сказал. Дело в том, что трое из шести настоящих богов-хранителей еще в начале осени отправились в экспедицию по Пустошам Хаоса. Карлано́н, Авена и Рэндом ушли в эти стылые земли иного измерения, чтобы понять, что там происходит теперь, после гибели Зверя. И вот минуло уже много месяцев, а от богов – ни единой весточки! Тенне́т (еще один из их компании, живущий в Шолохе как человек, потому что лишился силы) говорит, что это нормально, ведь время везде идет с разной скоростью. Поэтому нет смысла переживать: возможно, в Хаосе пока что прошла всего лишь неделя или даже всего лишь один день. Но это ему «нет смысла», бессмертному. А мы можем состариться и умереть к тому моменту, как вернутся хранители. Даже если у них там все хорошо… Мне взгрустнулось, как делалось грустно всегда, когда я думала о богах и несоразмерности их жизней с нашими. Но потом мне на глаза попалась еще одна бумажка, на сей раз листовка: «Клуб Жаркого Пламени – найди себе друзей!» И адрес. М-да. И впрямь как нежные уточки! Мы с Полынью прошлись по хижине туда и сюда, высматривая улики. Заодно порядок навели, бонусом, так сказать: сам лепрекон не отличался чистоплотностью и жил в жутком бардаке. Аккомпанементом уборке было легкое жужжание за окнами: вайты не стали влетать в недружелюбный дом и остались на улице поджидать своего кумира. Я нырнула в арку в дальней стене и в конце коридора неожиданно обнаружила еще одну дверь, на сей раз открытую. – Полынь! Иди сюда! Дверь вела на обратную сторону островка. Все вокруг захватил густой орешник, но к воде шла прорубленная дорожка, заканчивающая длинной песчаной отмелью. На берегу был установлен навес, под которым висели багры, сети и удочки, разнообразные приманки. Видимо, здесь лепрекон пополнял коллекцию «речных» экспонатов. Сейчас у порога валялось несколько порванных сетей и сломанных копий, а к реке вел широкий и мрачный след, будто проползло что-то огромное… Полынь звонко щелкнул языком: – Ага. Кажется, какая-то из пойманных тварей не согласилась стать чучелом. «РЕКА», – подтвердили вайты. Духи воздуха времени даром не теряли – они совместными силами выдули для нас сообщение на прибрежном песке. Мы с Полынью оценили помощь и горячо похвалили вайтов за инициативу. – Давай поищем записи о том, кого в последнее время ловил Эндерлан Очоа, – предложил куратор, глядя на след, уходящий в воду. Мы не могли с ходу определить, кто оставил его, ведь подводная жизнь Лесного королевства такая же разнообразная и насыщенная, как наземная. В наших реках и озерах водится бесконечное количество тварей и духов всех мастей – пожалуй, только служащие Лесного ведомства знают весь список. Надо признать, что обычно мы сосуществуем достаточно мирно: речные обитатели не трогают лодочников и рыбаков (за исключением самых злостных). Но купаться, например, рекомендуется только в специальных зонах, помеченных отпугивающими маг-кристаллами. А вот если ты вздумал поохотиться… Тут уж, извини, каждый за себя. Я еще раз посмотрела на размер следа на песке. Судя по всему, тварь, не поддавшаяся лепрекону, может легко закусить и Полынью, и мной. Ладно, сейчас разберемся! * * * – Знаешь, что кажется мне даже более странным, чем предполагаемое поедание лепрекона? – пробормотал Полынь несколько минут спустя. Куратор пытливо смотрел на меня из-за этажерки. Впрочем, его взгляд не шел ни в какое сравнение со взглядом десятка глазных яблок, распиханных по стеклянным банкам там же… Завороженная этим жутким зрелищем, я лишь молча покачала головой. Полынь помахал лепреконьим журналом доходов и расходов: – Кто-то в департаменте Шептунов, защитников природы, на постоянной основе покупает у браконьеров чучело туманной лани. – Насколько часто? – Несколько раз в год. Это весьма лицемерно, не находишь? Я хотела ответить что-нибудь философское, но тут вайты, оставшиеся на улице, вдруг по-мушиному забились в окно. Весьма, я бы сказала, самоотверженно. До голубоватых пятнышек на стекле. – Зачем же так убиваться! – ахнула я. Потом подпрыгнула к столу, перегнулась через него и распахнула окно, пуская в душную хижину свежий весенний воздух. Вайты, жужжа, рванули не в комнату к Полыни, чего я ожидала, а развернулись и по улице полетели за угол дома, явно желая что-то нам показать. Я выбежала в коридор, распахнула ведущую на задний двор дверь и увидела, что надпись, сделанная духами, стала немного длиннее. «РЕКА => ДОМ!» – теперь она выглядела так. Секунда на осмысление, и… – Полынь!!! Чучело – не чучело!!! – Я ворвалась обратно. В тот же миг огромный аванк – зубастый житель речного омута – вдруг открыл глаза и, распахнув пасть, испокон веков не встречавшуюся с дантистом, неожиданно пружинисто прыгнул мне навстречу. Все завертелось, как в воскресных комиксах «Вострушки». Я с визгом упала, подныривая под тварюгу. Аванк перелетел через меня. По ходу дела он снес письменный стол, этажерку, Полынь и – стеклянный шкаф с инструментами. Веселый звон разбитой витрины донельзя обрадовал вайтов, которые смутились было из-за своего запоздалого предупреждения. Я перекатилась вправо и сорвала с бедра любимую спортивную биту. Аванк – бугристое чудовище – уже несся по направлению ко мне, широко раскрыв пасть. Я, будучи весьма субтильным созданием, при желании могла впрыгнуть туда целиком, вот только желания что-то не возникало. – Мне нужно буквально полминуты, Тинави! – крикнул из угла комнаты Полынь, которого слегка так придавило шкафом. – Хорошо-о-о-о! – проорала я в ответ, вновь откатываясь вбок. Аванк не отставал, лишь сипло хрипел и стучал по полу жестким хвостом-лопатой. Колотить по нему битой было решительно бессмысленно. Тогда я начала беспорядочно метать в чудовище попадавшимся под руку скарбом. Аванк, кажется, счел это приятной закуской. Глаза его были блаженно зажмурены, пасть так и оставалась открытой. Полминуты прошло. Подручные метательные объекты кончились. – Ар-ар-ар! – заревел аванк, сам себе желая приятного аппетита перед главным блюдом. То есть мною. Я приготовилась прыгать через морду монстра, как через спортивного козла. – Сайген, р`га, булээй ! – Полынь громко выкрикнул последние слова боевого заклятья Робогайя. Шоу завершилось мгновенно. Электрический хлыст гадюкой взметнулся под потолок, срезал потолочные маг-светильники, «добил» этажерку, перерубил парочку несущих столбов хижины и располовинил аванка. Столь смущавшая меня пасть с хрустом захлопнулась. Мерзкая тварь упала, дымясь. Дом дымился не меньше – на этажерке, видимо, хранились кое-какие горючие склянки. Мы с куратором переглянулись, сраженные учиненным нами разгромом. – Ну, – обескураженно протянул Полынь, – дело закрыто. И принялся старательно тушить огонь. – Закрыто?! Нет – ЗАКРЫТО?! – вдруг раздался визгливый, надрывный голос откуда-то… изнутри чудовища. После чего передняя половина аванка странно задергалась, а тот, кто находился внутри, начал агрессивно и витиевато сквернословить, все громче и громче, сообразно тому, как, кажется, продвигался наружу. – Наверное, нам надо ему помочь… – слабым голосом проблеяла я. – Помогай, душа моя, возражать не буду, – проворчал Полынь. Но все-таки сам шагнул вперед и, как мог, поспособствовал процессу освобождения. И вот под нашими неверящими взглядами на пол хижины вывалился лепрекон. Целехонький. Рыжий и миниатюрный, господин Эндерлан Очоа был одет в защитный костюм для работы с токсичными материалами: глухая форма и шлем с воздушным пузырем и брызгалкой. Видимо, именно это и позволило лепрекону прожить столь долго в животе у чудовища. – Вы! Убили! Моего! Аванка! – возопил господин Очоа, не размениваясь на приветствия или похвалу. – И спасли вас, – кое-как вернув самообладание, скромно напомнила я. – Шкуру попортили! А кости-то, кости! А-а-а! – продолжал бесноваться лепрекон, бегая кругами. Радовало хотя бы то, что за своей профессиональной скорбью он не замечал общих разрушений. Полынь изловчился, поймал его за шкирку и подсунул ведомственный бланк для подписи. Лепрекон, кажется, хотел цапнуть Внемлющего за запястье, но потом что-то очень красноречивое во взгляде куратора заставило его передумать. Эндерлан Очоа поставил подпись. Полынь опустил его и молча вышел из дома. – Вам как-то помочь с уборкой? – вздохнула я, оставшись с пострадавшим наедине. Чучельник чучельником, а хижина его теперь долго не простоит. Без вот этих двух чудных балок-то. Лепрекон вновь заголосил… – Все, поняла. До свидания! – Никаких пепловых свиданий! Валите отсюда, Ловчие! Заткнув уши, я смылась вслед за Полынью. * * * Время близилось к полудню: мы уже вернулись в столицу и теперь шагом вели лошадей вдоль цветущей набережной реки Арген. Вокруг нас сиял утренний Шолох. «Город магии, загадок и уюта», как гласят рекламные афиши Лесного ведомства, которое несет ответственность за непрекращающийся поток туристов и такую приятную вещь, как связанное с ними золото. Буйство набережных и аллей, бульваров и знатных поместий, шелестящих рощ и причудливых министерских зданий. Плеск воды, птичье пение, смех, запахи свежего кофе и сдобной выпечки; мальчишки-газетчики, лодки, кентавры и уютные магазинчики – все это обступило нас прельстительным шуршаще-звенящим водопадом. – Сдадим лошадей и пойдем завтракать в «Сонный грош»! – решил Внемлющий. – Никаких новых дел нам до сих пор не прислали, а значит, мы свободны и вольны греться на солнышке, сколько влезет. – В последние дни вообще что-то тихо, – прикинула я. – Да, это классика марта-апреля. Преступность слегка подморожена после зимы и берет передышку перед летним сезоном. Так что весна скорее по профилю Лазарета: несчастные влюбленные, насморки да нервы. Ближайшие два месяца мы с тобой, скорее всего, будем заниматься какой-нибудь мелочовкой. – Куратор расслабленно пнул камешек, тотчас запрыгавший по мостовой. Как выяснится в дальнейшем, Полынь, при всех своих достоинствах, – никудышная гадалка. Но пока Ловчий продолжал уверенно вещать: – Поэтому завтра вместо кабинета мы пойдем в тренировочное крыло: я хочу проверить, чему ты научилась по боевым искусствам. Я азартно пнула все тот же камень, едва остановившийся, и с интересом вскинула брови: – Звучит как вызов! – Это он и есть, – доверительно объяснил куратор. – Проиграешь – дальше буду сам тебя тренировать. Интереса в моем взгляде только добавилось. – Ох, зря ты это сказал, Полынь! Ведь теперь у меня есть стимул проиграть. – Только не говори мне, что весна и на тебя влияет, малек, – намеренно строго прищурился Внемлющий. – Ты что, кокетничаешь со мной? – Пф, еще чего! Я действую из холодного расчета. – Ну-ка? – Ты ведь сам рассказывал мне древнее поверье о том, что учиться надо обязательно у лучших. Причем неважно, умеют они преподавать или нет: куда ценнее сам факт того, что тебе перейдет частичка их энергии, опыта и удачи… Так что я очень хочу тренироваться именно с тобой – с тех самых пор, как узнала, что у тебя были лучшие показатели по бою среди студентов Теневого факультета всех времен. Полынь усмехнулся, а потом педантично уточнил: – Высший балл был у моей тетушки Тишь [13] . Но из мужчин – у меня, да. В любом случае следует признать, что все это было очень много лет назад. – Вот и проверим: вдруг теперь я разобью тебя в пух и прах? – Да я съем свою хламиду, если ты меня победишь! Не то чтобы Полынь не считал меня способной на битву на мечах или посохах – именно этому я училась весь год, – но в нашей паре бой действительно считался его стихией. Будучи напарниками, мы обладали разными сильными сторонами – и неплохо дополняли друг друга. Внемлющий – мощный колдун с набором запредельных Умений, превосходный боец, бывший контрразведчик, гений сыска (ну, не считая сегодняшнего провала с аванком!) и манипулятор экстра-класса. Расчетливый, упрямый, эксцентричный, себе на уме, принципиальный и легко нарушающий правила, которые пришлись ему не по нраву. Я – эмпатичная симпатяга без капли классической магии, зато умеющая подружиться с кем угодно (опять же, сегодняшнее дело не в счет!), катастрофически везучая на приключения, смешная, наблюдательная, с богатой фантазией и знаниями из самых неожиданных сфер, что бывает очень кстати в работе Ловчих. В общем, если однажды я побью Полынь в бою – это будет внезапно. И сногсшибательно! А пока, не успели мы сдать лошадей в ведомственную конюшню, как нам навстречу выскочил один из младших сотрудников департамента. – Тинави! Это тебе! – он всучил мне какое-то письмо. Ой. Темно-изумрудная бумага и жемчужный оттиск с профилем ястреба не давали усомниться: это послание из кабинета А́вена Карли́ннана – главы всего Иноземного ведомства. Я еще не открыла конверт, но уже почувствовала, как ледяные ножницы волнения и страха щелкают по всему телу, обрезая нервы, обдавая холодом. Такие письма не получают просто так. – Вот пепел. Кажется, мастер Улиус ошибся в своих оптимистичных расчетах, – пришел к тому же выводу Полынь. И действительно. На гербовой бумаге было написано: «Госпожа Тинави из Дома Страждущих, Мы рады уведомить вас, что комиссия по делу о вашем предполагаемом повышении или увольнении состоится завтра в десять утра». Я скомкала послание, а потом улыбнулась широко, лучисто и немного чокнуто: – Мне конец! Полынь только хрустнул пальцами, как перед дракой. 2. Комиссия Иногда, когда мы считаем, что идем по кругу, мы на самом деле идем по спирали. Мир цикличен. Но каждый виток – сложнее прежнего. Не надо недооценивать себя. Магистр О́рлин На следующий день я проснулась гораздо раньше, чем планировала. Кровать была темной, приятно-прохладной и прямо-таки умоляла провалиться обратно в сон. Одеяло хватало меня за ноги, а будильник возле макушки молчал, будто прижав несуществующий палец к несуществующему рту: тс, тс-с-с, спи, хорошая! Тебе ведь что-то приятное снилось? Это точно. Но вернуть ушедшую дрему я не смогу, а в щель между тяжелыми тканями балдахина уже проникали настолько яркие лучи солнца, что я решительно села и распахнула шторки. – Доброе утро! – окликнула я филина Мараха, моего домашнего питомца, вовсю чистящего перышки в клетке. Он ответил галантным «уху» и подставил бок для традиционного почесывания. Листва на деревьях была нежного, какого-то хрупкого цвета; на клумбах упоенно благоухали сиреневые гиацинты, а мимо лесной калитки катил телегу мальчишка-молочник – толстые стеклянные горлышки бутылок были обвиты побегами горошка, как принято в Шолохе в соответствии с сезоном. Весь Мшистый квартал звенел и пел в преддверии нового дня, и тени от вездесущих пиний кружевом разбегались по аккуратным газонам соседей. За выпуклым панорамным окном царила ранняя весна. Приняв душ, я занялась утренней чьягой. Самое то: и размяться, и успокоить нервы перед грядущей комиссией. – Я проявлю себя лучшим образом и получу заслуженное повышение. Я проявлю себя лучшим образом и получу заслуженное повышение… – старательно бубнила я, вкладывая эту немудреную мысль в свои «настройки». Мысль вкладывалась очень условно: скрипела и взбрыкивала всполохами волнения. К сожалению, в ней не хватало главного – веры. В глубине души я была согласна с шефом: такая монструозная вещь, как «комиссия» (только вслушайтесь в эти серые слоги!), наверняка не захочет менять вековые устои ради одной жизнерадостной и шустрой, но, пожалуй, отнюдь не незаменимой Ловчей. – Я могу быть несправедлива к комиссии, зато комиссия – справедлива и даст мне заслуженное повышение… – поразмыслив, сменила вектор «настройки» я. Балансируя на одной ноге и подтягивая вторую к затылку – поза танцора, – я фиксировала взгляд на каминной полке. Среди прочего на ней в ряд стояла дюжина крохотных пузырьков из багрового стекла. Моя прекрасная коллекция. Волшебная подборка, которая наверняка пришлась бы по вкусу любому вампиру, потому что в пузырьках – кровь, причем кровь бога-хранителя Рэндома. «Да осветится твоя жизнь магией, лапушка!» – написал Рэнди прошлым летом, когда неожиданно подбросил мне банку с алой жидкостью под окно. Это был щедрый подарок. Прелесть божественной крови не только в том, что вне тела она не сворачивается и не киснет. Влей такую кровь в человека – и он получит магический бонус, возможность творить колдовство, недоступное смертным. Так, на капельницах с божественной кровью зиждятся запредельные Умения Ходящих, в том числе Полыни. Однако, получив кровь, я не стала сразу кидаться в Лазарет и требовать самую огромную иголку. Ведь помимо обычных чернил на записке Рэндома были еще какие-то буквы, совсем нечитаемые при свете дня… Зато проступившие под луной, когда я нагрела письмо над лавандовой свечой, разгоняющей чары. «Поздравляю, ты добралась до инструкции! У тебя два варианта. Первый: действуй как Ходящая – влей эту кровь себе в вены, попроси патлатого сделать тебе татуировку и навсегда получишь набор теневых Умений. Но с остальной магией это тебе не поможет, увы. Второй: поднимай за меня тосты по настроению! Рюмка крови – и ненадолго энергия унни снова захочет с тобой общаться. Как классически, так и дружески, выбирай сама» [14] . Вторая опция звучала гораздо привлекательнее! Поэтому я купила на Потаенном рынке набор пузатых пузырьков и с пиететом разлила по ним мерцающую жидкость. Теперь я всегда ношу с собой штучку на случай непредвиденной ситуации. За год мне ни разу не довелось принять «допинг» – всегда удавалось выкарабкаться из неприятностей без него, но иметь такую страховку полезно. Жаль только, я не могу рассказать о ней комиссии в ведомстве! Ведь, во-первых, боги-хранители просили держать их дела в секрете. А во-вторых, однажды кровь кончится, а с ней и моя страховочная магия. А будет ли у меня новая партия – неизвестно. Потому что, как бы я ни хорохорилась перед Полынью на тему «своевременного» возвращения хранителей, я не могла не признать: они все-таки очень, ну просто очень, далеко. Нечеловечески. * * * Закончив с чьягой, я вышла в коридор. В нос мне тотчас прилетел аппетитный запах омлета с помидорами, луком и беконом. Даже если бы у меня отшибло память и я бы забыла, как ориентироваться в собственном коттедже, чудный аромат неминуемо привел бы меня на кухню. Там, стоя у плиты в светлом фартуке, пританцовывая и чуть ли не мурлыча, готовил завтрак господин Мелисандр Кес собственной персоной. Саусберийский Свидетель Смерти [15] , историк и авантюрист. Дуралей, сердцеед, ходячая неприятность с привкусом моря и – вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения – один из моих ближайших друзей наравне с Кадией, Дахху и уже знакомым вам Полынью. – Хей, красавица! – воскликнул Мел и пустил ко мне по столу чашку с кофе, как будто пивную кружку в баре. Его пшеничного цвета волосы, как обычно, были убраны под спортивную ленту, перетягивающую лоб. Соблазнительный южный загар оставался с саусберийцем даже в начале весны. – Как поживает твой боевой настрой? – Прихрамывает, но я немилосердно подтыкаю его костылями. С ума сойти, Мел. Ты сделал завтрак на двоих? Сегодня же была моя очередь! Ты лучший. – Я лучший – это факт. Что касается очереди, то она идет к д`гарру, когда в нашу жизнь вступают страшные испытания. Борьба с бесчеловечной системой входит в их список, – подмигнул Кес, перекидывая кухонное полотенце через плечо. Мы с Мелисандром живем вместе. В распоряжении саусберийца весь второй этаж дома: он впихнул кровать в библиотеку и теперь спит, убаюканный шепотами древних книг. Иногда я даже чуть-чуть завидую. Глотнув кофе – небо голубое, храни этот чудо-напиток , – я присоединилась к созданию завтрака. – Ну, если тебя все-таки уволят сегодня, – оптимистично заявил Мел, продолжая разговор о комиссии, – то у нас в «Чалом единороге» как раз освободилась позиция бармена. – А что случилось с предыдущим? – Он применил запрещенное заклинание народа нюктов, когда один из клиентов отказался расплачиваться. Теперь сидит в подвалах вашего ведомства, как я понимаю. Я сочувственно поморщилась. Причем посочувствовать в данной истории можно было и жертве, и преступнику: магия красноглазых нюктов – страшная штука, но наши камеры еще хуже. Мелисандр сейчас работает в трактире «Чалый единорог», который находится в тревожном, но притягательном квартале Чрево Шолоха. По будням Кес разливает напитки за барной стойкой, а по выходным организовывает карточные турниры в огромном подземелье «Единорога». Это занимает у него поздний вечер и часть ночи, а вот днем… Честно говоря, никто точно не знает, что Мелисандр делает днем: он виртуозно молчит на эту тему. Не просто молчит, а молчит со значением , понимаете? Что в случае этого хитрого типа может означать как тайную работу на мировое правительство, так и просто продолжительный сон в обнимку с мягкими игрушками. Хотя каждый раз, когда я оказываюсь дома в середине дня, Мелисандра тут нет. Иногда я думаю, что, возможно, он ищет другую работу, более подходящую ему – талантливому свиду, два года назад влипнувшему в международные неприятности. Последовавший за этим этап историка-авантюриста в жизни Кеса закончился, а что будет дальше – пока неясно. Когда об этом заходит речь, Мел обаятельно разводит руками: – Я знаю одно: я влюбился, Стражди. Ваша лесная столица все-таки умудрилась взять в плен мое сердце, и я рад склонить свою голову перед ней. Так что я остаюсь здесь, а с будущим как-нибудь разберемся. Мелисандр как следует тряхнул сковородкой, заставив омлет подпрыгнуть и перевернуться. Я принесла из сада пучок травы – рукколу, базилик, петрушку – и все тщательно промыла, очищая ажурные листики от темной земли. Потом поставила готовиться еще одну порцию кофе. Кухонный стол, накрытый кружевной скатертью, постепенно наполнялся разноцветными тарелками. Красота! Привлеченный запахом филин прилетел из спальни и теперь важно переступал с лапки на лапку на спинке моего стула. Когда мы сели, Мел окинул меня оценивающим взглядом и поинтересовался: – Как ты по ощущениям вообще? Готова? – По идее, да, хотя от тревоги это не избавляет, – вздохнула я. – С иностранными языками, дипломатией и культурой у меня все отлично. Рекомендательные письма есть. По боевым искусствам я не только ходила к мастеру трижды в неделю, но и регулярно устраивала спарринги с Кадией – учитывая, что она научилась фехтовать еще в дошкольном возрасте, у нее есть чему поучиться. Я как-то даже пожалела, что не брала дополнительные классы по бою в годы учебы у наставника… – Кстати, про это! Я давно хотел спросить: а как у вас вообще так странно устроено высшее образование, что вы втроем учились вместе, а выпустились с совершенно разными компетенциями? – полюбопытствовал Мел, накалывая кусочек соленого сыра на вилку. – А в этом и есть суть наставничества – образования для аристократии. Сам магистр преподает студентам основные дисциплины, заточенные под будущее управление государством, а вдобавок к этому, в соответствии с интересами и талантами учеников, отбирает для них лучших в королевстве учителей – они приезжают и учат нас индивидуально. К нам иногда также приглашали аспирантов и студентов из Башни Магов – на выходные, для обмена «живым научным опытом в расслабленной обстановке», – я изобразила пальцами кавычки. – Саусберийские студенты вместо этого устраивали бы вечеринки, – прикинул Мелисандр. – Ну да. Мы тоже обменивались скорее игривыми взглядами, поцелуями и адресами ташени [16] , но в общем и целом система была неплохая! Мел понимающе усмехнулся. – Ну-ка! – Он поднял указательный палец. – Вопрос тебе на засыпку, о Тинави, великий знаток чужестранцев! Ответишь на него – предчувствую, все будет хорошо с комиссией… Что значит, если саусбериец говорит тебе «Вот так Ноа!»? – Все очень плохо – вот что это значит, – я развела руками. – Ноа де Винтервилля, архиепископа всея Лайонассы [17] , ваши не любят. – Бинго! Только при госпоже Пионии так не говори. Самая лучшая в Шолохе чаевница была мамой пресловутого зла на ножках, широкой общественности известного в качестве главы единой церкви. Когда стрелки на настенных часах показали восемь тридцать, я залпом допила кофе и объявила: – Пора! – Отсюда до ведомства полчаса, а у тебя еще полтора часа до срока, – с сомнением протянул Мелисандр. – Ничего, наверчу пару кругов по центральным кварталам. Может, случайно сплету из шагов какой-нибудь узор на удачу! Или встречу магистра Авена Карлиннана и так его обаяю, что он сразу решит сохранить мой значок, – я мечтательно вздохнула. – Или на меня наедет кэб, и комиссию придется перенести. Светло-голубые глаза Мелисандра наполнились смесью из веселья и сочувствия. – Хей, Тинави, – неожиданно серьезно и чуть обеспокоенно сказал он, провожая меня до крыльца. – Если тебя все же выгонят, это не так уж страшно, верно? Ты уже проходила этот этап. Ты знаешь, что, когда одна дверь закрывается, где-то обязательно открывается новая. Правило всемирного сквозняка. Я приподнялась на мысочки и взъерошила Кесу волосы. – Знаю, господин свид. Я не боюсь будущего, но я люблю свою работу. Так что буду держать эту прахову дверь обеими руками, чтобы она не захлопнулась. – Лучше ногу в щель у косяка просунь, – со знанием дела посоветовал Мелисандр. Я подмигнула ему, поправила желтый рюкзак и ушла по зеленой тропинке между цветущих пионов. «Удачи!» – простучал Кес морской азбукой по окну. * * * Малый Зал Совещаний, в котором проходила комиссия, располагался на верхнем этаже Иноземного ведомства. Просторный и светлый, со множеством растений на стенах, темно-синим ковром и окнами-витражами, он был прекрасен. Идеальное место для драмы: утешит одним своим видом! С потолочной балки, пересекающей зал по оси, свисали длинные вышитые полотна с гербами пяти департаментов: ястреб Ловчих, волк Ищеек, лиса Говорунов, олень Указующих и сова Архива. Возле окон были прибиты красочные гербы сопутствующих, непрофильных отделов – тех, что в той или иной форме есть во многих ведомствах: змея Свидетелей Смерти, медведь Тюрьмы и так далее. Гонг в главном холле пробил десять утра. Я сидела в резном деревянном кресле, одиноко стоящем в центре зала, и ждала, пока за кафедрой соберется вся комиссия. Из пепловой дюжины недоставало троих. Впрочем, и насупленных бровей присутствующих с лихвой хватало на то, чтобы прочувствовать всю серьезность происходящего. В дверь, шелестя шелками, проскользнул Полынь. Он легко подхватил в углу какую-то тумбочку и, протащив ее по полу со страшным скрежетом, плюхнулся рядом со мной. Комиссия глянула на него пристально, но промолчала. – Прости, что опоздал, – шепнул Внемлющий, остро пахнув перцем и эвкалиптом. – На улице Дальней Поступи два тролля решили ограбить ювелирную лавку, рассудив, что при свете дня это будет незаметно и неподозрительно. Пришлось их разочаровать. Дверь кабинета распахнулась – на сей раз гордо, уверенно, так и хотелось добавить фанфары, – и в нее по очереди зашли трое. Мастер Улиус Чобчек, наш шеф, в просторном одеянии, с соломенно-рыжей бородой и глиняной кружкой чая, будто приклеенной к его правой руке. В тяжелые дни он колотит ею по столу: стол трещит, а кружке нормально. Госпожа Селия из Дома Сгинувших – заместительница шефа – с серой тростью, тугим пучком и таким выразительным взглядом, что хочется взять лопату и самого себя поскорее закопать. И мастер Авен Карлиннан (да, его зовут в честь двух богов) – высокий сухопарый шатен с лицом той степени очарования, без которой очень сложно сделать потрясающую карьеру, будь ты хоть трижды гений в своей области. Мы встали. Они сели. В повисшей тишине стало слышно, как Полынь ногтями скребет по своему запястью, на котором явственно отпечаталась хватка горного тролля. Господин Карлиннан положил подбородок на сцепленные замком пальцы и долгую минуту просто смотрел на меня, не мигая. Я смотрела в ответ. Решила, что тоже моргать не стану. Бывают случаи, когда лучше показаться упрямой, чем вежливой, – и что-то подсказывает, что мой случай как раз такой. Ведь хороших Ловчих в ведомстве много, и моя задача сегодня – не только доказать, что я в их числе, но еще и донести, что это место мне очень, очень важно. Я готова за него бороться. Мастер Карлиннан улыбнулся, вокруг глаз у него побежали лучистые морщинки. – Что ж, начнем! – проговорил он и открыл изумрудную папку с моим личным делом. * * * Разбирательство было долгим. Дамы и господа дотошно изучили всю мою биографию, выслушали заготовленную речь с «аргументами». Они допросили Полынь, проэкзаменовали меня по тем и другим вопросам. Похмыкали над отметками «совершенно секретно», украшавшими мое дело. Отметки проставили по приказу короля Сайно́ра: они касались истории с принцем, богами и Зверем. Во всем Шолохе лишь небольшая кучка людей знала о том, что случилось прошлым летом. Этими людьми были мы с ребятами – непосредственные участники спасательной миссии – и его величество Сайно́р, которому хранитель Карланон прислал ястреба с длиннющим письмом. Письмо содержало несколько важных пунктов: 1. Мир чуть не навернулся, но мы его спасли, не благодарите. 2. Ваш сын Лиссай – не псих. Дайте ему свободу делать то, что он считает нужным, потом поймете. Охрану убрать. 3. Тинави и Полынь не трогать, как бы ни хотелось. Я отчетливо представляла, как скрипели Сайно́ровы зубы при прочтении такого свитка. Но, с другой стороны, общение с богом – это все-таки привилегия, и лесной король не мог ее не оценить. Наклон солнечных лучей в Малом Зале Совещаний стал типично послеполуденным, когда мастер Авен Карлиннан подытожил: – Хорошо. У нас есть все факты по делу Тинави из Дома Страждущих. Думаю, пора принимать решение. И комиссия стала голосовать. Один за другим колдуны, сидящие за длинной кафедрой, выкладывали перед собой свои значки. Если значок ложился аверсом – это было «оставим Ловчую». Реверсом – «вот вам ящик для ваших вещей, жалованье заберете в Архиве». Мне нужно было набрать одиннадцать голосов из тринадцати. Когда сидевшая всего лишь второй по счету глава департамента Ищеек плюхнула свое «нет», я панически сглотнула. Впрочем, этого следовало ожидать. У Полыни в прическе траурно звякнул бубенчик. А вот дальше: да, да, да, да, да… Мастер Авен Карлинанн – «да», ура! Я глазам своим не верила. Неужели все будет не так уж позорно? Десятый член комиссии – эксперт из Правого ведомства, Хленно Гаверэй, – грустно покачал головой и положил значок реверсом вверх. – Я считаю неразумным создавать такой прецедент, – объяснил он. Пришла очередь Улиуса. Шеф грохнул значок и кружку на стол одновременно. Конечно же, это было «да». И вот осталась только госпожа Селия – главный тиран нашего департамента, бывшая блестящая Ловчая, потерявшая магию, после чего ее сразу уволили, согласившись взять только на административную должность… Оценив ситуацию, Селия наклонила голову набок и пару раз эдак небрежно крутанула свой значок на ребре. Все затаили дыхание: помимо упомянутого мной выше факта, каждый знал, какой долгий конфликт разворачивается у Селии и Полыни. Как они ненавидят друг друга. – Что ж, думаю, у меня не остается иного выбора… – наконец бесцветно протянула госпожа Сгинувшая, блеснув серыми глазами за толстыми стеклами очков. – Учтите: это авансом , Тинави. И положила значок аверсом вверх. * * * Я скакала по всему этажу как полоумная: – Я Ловчая! Я Ловчая! Я все еще Ловчая-я-я-я-я! Опять! Уха-ха-ха, ты не избавишься от меня, Иноземное ведомство, я – истинное проклятье твое! Покуда стены твои стоят, я буду в них танцевать; покуда окна смотрят твои – я буду в них отражаться… Полынь тихонько смеялся рядом. – Ты вообще в курсе, что дверь в кабинет приоткрыта и они тебя слышат, да? – Он указал большим пальцем через плечо. Я послушно заткнулась и чуть не рухнула на пол, в последнем триумфальном прыжке зацепившись ногой за полу собственной летяги. – Полагаешь, передумают? – страшным шепотом спросила я. – Скорее, напрягутся. Мало ли что у тебя там в секретных графах написано. Вдруг ты и впрямь какая-то нечисть? Мы оба, затаив дыхание, уставились на узкую щель в дверном проеме, как будто ожидая немедленной реакции. Но оттуда слышался лишь равномерный тихий бубнеж. Когда мой вопрос был решен, основная часть комиссии разошлась по своим делам, однако главы пяти департаментов оставались на месте – теперь у них проходило стандартное еженедельное совещание. – Кстати, твоя характеристика моей работы оказалась удивительно фактологичной, – вскинула брови я. – Не похоже, чтобы все эти месяцы ты хмыкал над ней. – Это была новая версия, – с достоинством сообщил Полынь. – Теперь-то мне можно увидеть старую? – М-м-м. Нет. Вдруг из-за двери выглянул мастер Улиус. – Полынь! – грянул он добродушным басом. – Зайди-ка к нам ненадолго. А ты, Тинавушка, подожди его на первом этаже. И да – осторожно все делать можно, но ты лучше полегче с угрозами ведомству. Здание у нас живое, мало ли, воспримет тебя всерьез. – Сэр, есть, сэр! – смутилась я. – А зачем я вам нужен? – нахмурился Ловчий. Шеф упер руки в бока: – Хоть и добр молодец, да норов есть!.. Пойдем-пойдем. Всему свое время: час стукнет – узнаешь, – под конец таинственно и как-то торжественно изрек Улиус. Мы с Полынью переглянулись. Свежий опыт гласил, что Малый Зал Совещаний – не то чтобы камера пыток, но все-таки просто так туда ходить не принято. («Чай, не отхожее место», – добавил бы сам Улиус, чья любовь к поговоркам оказалась прилипчива.) Полынь пожал плечами и заскользил-зазвенел амулетами вслед за главой департамента. 3. Последняя песнь толстяка Золотые мантии Теневого департамента зачарованы так, что скрывают и рост, и телосложение агента. Вы никогда не догадаетесь, как человек перед вами выглядит в обычной жизни. Энциклопедия «Доронах» Внизу мои бешеные танцы ликующей любимицы фортуны продолжились. Не прошло и часа, как вообще все сотрудники Иноземного ведомства знали, что я остаюсь в должности, – включая тех, с кем мы до этого за весь год ни разу не пересеклись. Внушительные двери министерства распахнулись, и в главный холл въехала багажная тележка, в которой развозят улики и документы. Тележку толкала Андрис Йоукли. – Йоу, Тинави, поздравляю! – воскликнула Ищейка. – Там на улице кентавры уже предлагают туристам праздничные скидки в твою честь. Учитывая, что вчера скидки были в честь грядущего солнцестояния, а позавчера – в честь ареста известного шулера, я не сильно обольщалась. Кентавры в ста процентах случаев говорят, что цена на их услуги снижена только сегодня и такого точно не повторится, госпожа, не упустите случай полюбоваться Шолохом со спины такого красавца, как я, а то будете кусать локти, глядя на мой удаляющийся шикарный круп! – У меня, кстати, есть почта и для тебя. – Андрис поправила русое каре и улыбнулась до ямочек на щеках. Если не смотреть на отвертки и взрывательные смеси, прицепленные к ее ремню, то можно подумать, что Андрис – душечка бакалейщица. Но на деле она опасная, как скорпион. И сильная: багажную тележку наполняли тяжелые деревянные ящики, а в центре и вовсе находилось нечто, формой подозрительно напоминающее саркофаг. – Как раз твое! – объявила Андрис. – А что это? – Понятия не имею. Но доставили из Тилирии, а значит… – От Дахху! – ахнула-восторженно-взвизгнула я. – Точно, – улыбнулась Андрис. – Предупреждаю: я не сдвинусь с места, пока ты это не распакуешь. Мне слишком интересно, как там дела у лекаря! Дело в том, что Дахху уже два месяца путешествует по миру в компании злокозненного Анте Давьера. За это время мы с Кадией дико соскучились по Смеющемуся. И Андрис соскучилась тоже. Признаться, я испытываю смешанные чувства на этот счет. Я имею в виду, у себя в голове для Дахху я предполагаю другую даму. Ну такую. Блондинистую. Боевую. Вы понимаете. Впрочем, предыдущий романтический интерес Андрис мне тоже не нравился, а значит, есть шанс, что я просто вредничаю. И все. Не слишком-то по-героически! – Йоу, вот лекарь чокнутый! – меж тем обескураженно протянула Йоукли. К этому моменту мы уже успешно вытащили ящик. Мне не зря показалось, что он похож на саркофаг: внутри лежала мумия. Очень древняя, с истлевшими и слегка размотавшимися бинтами. Ее дополняли письмо и перо. На пере была гравировка: «Пиши мной только правду». В письме – долгий рассказ о том, как Смеющегося поразила тысячелетняя мумия, обнаруженная им на одном из тилирийских блошиных рынков. А особенно тот факт, что ее можно было просто купить. Что он и сделал. А потом послал мне, потому что она прекрасна и загадочна. (Со вторым было сложно поспорить: непроницаемое лицо мертвяка дышало то ли вечностью, то ли тленом – поди разбери.) Письмо было замечательным, но в нем не хватало самого главного: информации о том, когда Дахху собирается возвращаться. – Надеюсь, это не значит, что никогда, – цокнула языком Андрис. – Надеюсь, вы уберете свой бардак! Не заставляйте меня пожалеть о своем голосе, Страждущая! – рявкнула проходящая мимо нас Селия, которая, освободившись после комиссии, уже проводила экскурсию по ведомству для новеньких Ловчих-мальков. Едва мы сложили посылки обратно и Андрис повезла их дальше – мумию она закинет в наш кабинет, – как из шахты восточной лестницы в холл ступил Полынь. Он выглядел точно так же, как полчаса назад – руки в карманах хламиды, волосы веселым дыбом, цепкий прищур и ни к чему не обязывающая улыбка. Он кивал коллегам, коллеги приветствовали его, и все это казалось совершенно привычным, но… При всем внешнем благополучии от Ловчего сейчас исходила такая усталая обреченность, что я просто обомлела. Будто посреди весеннего ведомства, облаченного в белое, зеленое и золотое, вдруг заклубилась ночная ливневая туча. Кажется, никто этого не замечал, но никто здесь и не знал Полынь так, как я. – Что случилось? На тебе лица нет! – шепнула я, когда Внемлющий приблизился. Он посмотрел на меня этим непривычным, до странности тоскливым взглядом, явно не предназначенным «на выход», потом наклонил голову, моргнул, и… Аура тоски ушла, как по волшебству. – Все хорошо, малек, – как ни в чем не бывало соврал Ловчий, беря меня под локоть. – Время праздновать. Сегодня мы все-таки доберемся до «Сонного гроша»! Выходя вслед за Внемлющим из ведомства, я не стала напоминать ему, что я уже не малек. * * * Вскоре мы сидели в очаровательном кафе на Ратушной площади. На нашем трехногом чугунном столике царил поздний завтрак. Уж не знаю, как так получается, но для настоящего шолоховца именно завтрак всегда – самая привлекательная страница в меню. Рестораторы давно просекли это, сделали завтраки круглосуточными, и из лесного словаря, как мне кажется, скоро просто исчезнет унылое слово «обед». Завтрак раз. Завтрак два. Завтра три. А потом – изысканный ужин. Никаких скучных ланчей, нет. Веранда кафе располагалась в тени старого платана. Над нами шумела листва, под ногами курлыкали голуби. Площадь вся переливалась в лучах высокого солнца: мозаичное панно, фонтан, несколько клумб. Справа по курсу светлела набережная реки Арген, а напротив нас колокольня Ратуши готовилась чествовать новый час. Огромный колокол по имени Толстяк Бенджи где-то там, наверху, с нетерпением ждал появления звонаря… Колокола любят звонить. Я, завернувшись в плед, похлопывала чайной ложкой по густой молочной пене: пена пружинила и иногда хихикала отдельными вылетающими пузырьками. Кофе под ней терпеливо ждал. Полынь поглядывал на свою крохотную чашечку с неопределенно-смолянистой дрянью, которую госпожа кофейница загадочно назвала «выбором настоящего джентельмена». По-моему, Полынь боялся это пить. Вместо того Внемлющий, барабаня пальцами по столу, бодро разглагольствовал: – Что ж, у нас, считай, начинается новая эпоха. Теперь ты, как младшая Ловчая, сможешь сама выбрать себе информаторов из числа горожан – только не вздумай вербовать моих. А еще тебе разрешено присутствовать при вскрытии «своих» мертвецов и вообще – контролировать работу свидов. Плюс самостоятельно гонять Ищеек по зацепкам, а потом слушать их многоэтажные комментарии на этот счет. Хм, у тебя даже есть право действовать под прикрытием… И знаешь, я думаю, это можно опробовать в ближайшее время. Как тебе идея изобразить торговку грындой? – Так. Погоди. А мне точно нельзя вернуться в мальки? – театрально сглотнула я. Зрелище горько-безнадежного Полыни, явленное в ведомстве, все еще стояло у меня перед глазами, но напарник так упрямо изображал, что все замечательно, что я приняла игру. В случае с Внемлющим вытягивать информацию насильно – только заставлять его захлопываться еще больше, по ходу дела кромсая тебе душу своей ледяной обороной. Не человек, а саблезубая устрица, честное слово. Вдруг к нам прибежал эльф Йегерлиблатцен – ведомственный конюх и по совместительству мелкий посыльный. – Госпожа Тинави, приветствую! Ключ от вашего нового кабинета, держите! Поздравляю с назначением! – Что? – опешила я, когда мне в ладонь буквально впихнули тонкий ажурный ключ на цепочке из розового золота. – Йегер, подожди! – Я цапнула уже намылившегося прочь эльфа за серебристый рукав. – Здесь какая-то ошибка. Личные кабинеты дают только Старшим Ловчим, а я из малька становлюсь Младшей! Да и вообще мне замечательно и в нашем тридцать втором. – Мастер Улиус настаивает, – пожал плечами эльф и ускакал обратно. Я перевела взгляд на Внемлющего. Тот смотрел на ключ, нехорошо сузив глаза. У меня возникло стойкое ощущение, что внезапное решение шефа выдать мне кабинет напрямую связано с тем, о чем они говорили с Полынью и что так опечалило Ловчего. Но что это может быть?.. – Надеюсь, тебе не дают нового малька вместо меня, – расстроенно предположила я вслух. Полынь аж зашипел от негодования: – Никаких новых мальков! Просто мы слегка повздорили и мастер Улиус изволит мстить. По мелочи. – О чем вы повздорили? Полынь сделал вид, что не слышит, и просто продолжил: – … Но шеф не может заставить тебя переехать. Так что просто выкинь этот ключ к праху и оставайся у нас, а при встрече скажи Улиусу, чтобы шел в задницу и не втягивал тебя в наши с ним разборки, – жестко закончил Ловчий. От неожиданности я подавилась кофе. – Отличный совет, Полынь! Едва меня повысили, как у меня сорвало резьбу приличий. Заставим их пожалеть, да? Нет, знаешь, давай я все-таки останусь в своем неконфликтном репертуаре и придумаю с ключом что-нибудь другое. – Например? – Увидишь! – Что ж, удиви меня! – Полынь откинулся на спинку стула. – Удивлю! – бойко пообещала я. И, будто в тон уговору, зазвенели колокола по всей столице. Пробило три пополудни. Толстяк Бенджи и его младшие братья над нами особо неиствовали: минор сменялся мажором, синкопы скакали как бешеные, складываясь в ликующую, сложную, ажурную песнь столицы. Волей-неволей она поднимала настроение, смывала сложности и печали. Мы смотрели наверх, щурясь на солнце. Горожане и туристы за соседними столиками также наслаждались музыкой. Последняя торжествующая нота: долгая, очень долгая, и вот… Должна наступить умиротворенная, свежая тишина, но… Но вдруг вместо этого раздался взрыв. Настоящий. Огненный. Верхушка Ратуши превратилась в багряный шар. Мир пошатнулся, в ушах зазвенело. Закричали люди, загрохотали падающие камни, прорывающие тент веранды. Полынь напрыгнул на меня, и мы вместе повалились на тротуар. * * * – Ты как? – шепот Ловчего в самое ухо. – Нормально. А ты? – Жив. Полынь приподнялся на локтях, и мы осмотрелись. Наш столик валялся рядом, раскуроченный. Надсадно выла магическая сирена, по центру площади высилась темная груда – искореженные обломки Толстяка Бенджи. – Бедный звонарь… – охнула я, и Полынь, оглянувшись – никто не смотрит? – исчез, прыгнув прочь. Я же вскочила на ноги. Жар от колокола, языки пламени, дым и поднявшаяся пыль мешали сразу понять, что и как происходит на площади. Я помогла семье туристов – они были ошарашены, но не ранены. Проверила хозяйку кафе, застывшую у витрины. В целом все было не так уж плохо, обошлось без жертв. Вдали уже слышались сигнальные рожки Чрезвычайного департамента, целителей и стражей. Из Ратуши выходили сотрудники: никакой давки, цивилизованное следование протоколу. Полынь стоял перед их шеренгой, как конвоир, сложив руки на груди, нетерпеливо стуча ногой о землю и пристально вглядываясь в каждого выходившего. Я направилась к нему, как вдруг на полпути заметила кое-что странное. На клочке земли, видимом между кусками разбившегося колокола, что-то мелькало и бликовало… Монетка. Обычная монета, поставленная на ребро, крутилась так шустро, что явно была запущена заклинанием. Она со свистом рассекала воздух и выглядела совершенно сюрреалистично в окружающем апокалипсисе. А возле монетки лежал пергаментный свиток, аккуратно обвязанный лентой. Я изумленно вскрикнула. Полынь обернулся. Когда он увидел эту странную, диковинную пару в развалинах – монета и свиток, – его глаза вспыхнули радостью лисы, добравшейся до курятника. Вот-вот полетят перья загадок. В этот момент на площадь с двух сторон ворвались два отряда: гномы-чрезвычайники и лекари. Они слаженной группой бросились к Ратуше, крича, чтобы все остальные держались подальше и «не смели мешать нам, джбуньки безбородые!!!» (реплика гномов, а не целителей, конечно). Полынь тотчас рванул к рухнувшему колоколу. Я за ним. Ловчий мыском сапога наступил на крутящуюся монету, пока я поднимала и раскрывала свиток. Он весь был заполнен какими-то убористыми странными буквами, написанными по спирали, жемчужно переливающимися на свету. – Кажется, кто-то оставил нам шифр?.. – Обожаю, – рассеянно пробормотал Полынь, забирая у меня свиток в обмен на подобранную им монету. Но… – Кто позволил вам трогать улики? Голос, произнесший реплику, раздался у меня за спиной. Он был презрительным и странно-шелестящим, неуловимо искаженный специальным устройством. Ходящий. Я обернулась. Еще мгновение назад здесь никого не было, а теперь в полный рост стояла фигура в золотом балахоне и гладкой маске, скрывающей лицо. На месте глаз у нее были лишь темные колдовские провалы. – Немедленно отдайте это мне, – прошипел Ходящий, глядя на монету в моих руках и письмо в Полыньих. Магический посох агента-теневика тускло засветился. Воздух стал холоднее на пару градусов, по земле побежали колдовские тени острых терновых веток. Я почувствовала, как волоски невольно приподнимаются у меня на загривке. Даже несмотря на то, что я стреляный воробей, Ходящие нагоняют на меня ни с чем не сравнимую жуть. Мозгом-то я понимаю, что за маской стоит всего лишь человек, а не колосс из тьмы и пепла, но сама атмосфера возле Ходящих давит. Впрочем, бывшим контрразведчикам все нипочем. – Через минуту отдам, подождите, тут очередь, – отмахнулся Полынь, вновь жадно вчитываясь в письмо. Ходящему это, мягко говоря, не понравилось. – Я хочу получить этот свиток сию секунду , – он нетерпеливо раскрыл ладонь. – Или ты уже соскучился по тюремной камере, а, Внемлющий? – Это был не худший отпуск, но пока что я не хочу повторять его. Спасибо за предложение. Однако проблема заключалась в том, что требование Ходящего было абсолютно справедливым. В случае терактов именно Теневой департамент первым забирает дело – и уже потом решает, кого из госслужащих подключить к работе и надо ли подключать. Так что интерес Полыни к свитку был понятен, но не правомочен. И вот Ходящий зарычал и вырвал у Внемлющего улики. – Ты поздно спохватился, Ловчий , – почти выплюнул он, приблизив свою золотую маску к лицу Полыни. – Это мы занимаемся настоящим делом. Это мы стоим на страже столицы. А ты играй в свои маленькие детективные дела с такими же маленькими и глупыми сыщиками, раз выбрал такую судьбу. Я давно слежу за тобой, и знаешь что, Полынь? Я тебя жалею . Ты презренный предатель – и ничего больше. Напарник изогнул проколотую бровь: – Предатель, серьезно? Да будет тебе известно, что выйти из игры, когда она становится грязной, – это не предательство. Побег – может быть. Здравый смысл, протест, что угодно… А вот вы все, помнится, как раз и предали: свое ведомство и своего Архимастера. Сколько времени вам понадобилось, чтобы переметнуться на сторону короля во время бунта? Полчаса? Десять минут? Разумный выбор, безусловно. Но именно такие вещи называют предательством – загляни в словарь. А что касается «жалкого сыщика»… – Полынь задумчиво пожевал губами. – Ну, зато у меня есть свобода! Приятная, в сущности, штука. – Правда? Свобода? Ты уверен? – с непонятной интонацией протянул Ходящий, а потом отошел и отвернулся, чтобы изучить улики в одиночестве. Жадина какой, с ума сойти. Полынь закатил глаза: – В этом весь Теневой департамент. Я солидарно хмыкнула, и мы тотчас дружно отпрыгнули назад… Это Ходящий ударил своим посохом – и тени терновника, плясавшие вокруг него, поднялись от земли и превратились в настоящие ветви, которые, разрастаясь и сплетаясь между собой, стали накрывать колокол, как огромный купол, отгораживая его от зевак и служащих других ведомств. Мы остались стоять аккурат перед колючей стеной. Вокруг уже собралась толпа народа. Возле нас затормозила карета Лесного ведомства, покрытая мхом от колес и до крыши. Четверо травников с зелеными кончиками пальцев, как у всех Шептунов, выпрыгнули из нее и поскакали к платанам на площади. Деревья пережили настоящий шок: падавшие камни и осколки мелких колоколов сломали ветви, часть их застряла в густых кронах. Шептуны поглаживали шершавые стволы, исцеляя платаны. Один из магов наколдовал мерцающий поток энергии, который укутал деревья так же, как укутывают пледом пострадавших людей. А роль психологов сыграла парочка крустов. То есть лешаков. За добрых крустов, как и за красивые кареты, стоило благодарить главу департамента Шептунов и по совместительству всего Лесного ведомства – госпожу Марцелу из Дома Парящих. Марцела – это женщина, достойная отдельного абзаца. Она, одна из десяти королевских Советников, уже шестьдесят лет находится у власти, и никто даже не пытается ее сместить. Наоборот, холят и лелеют. Потому что ценность Марцелы очень велика: у госпожи Парящей дар договариваться с капризным Смаховым лесом и его не менее специфичными обитателями. Так, обычно крусты «работают» только с волшебными деревьями ошши, но Марцела убедила лешаков, что в экстренных ситуациях надо найти у себя точку сострадания – не то она найдет болевую у них. Крусты, пораскинув трухлявыми мозгами, согласились. Правда, после каждой помощи ведомству они выкатывают нехилый счет. Берут жуками-короедами. То ли из соображений мести, то ли из гурманских – не знаю! Шептуны, Знахари, Чрезвычайники, Стражи, Смотрящие… Вся Ратушная площадь кипела от бурной деятельности разных госслужащих. Только Терновый купол Ходящих в центре был темен и недвижим. * * * Помогая коллегам, мы провозились до позднего вечера. Ходящие так и не дали никаких комментариев о случившемся. По поводу монеты и свитка никто даже не перешептывался – кажется, мы с Полынью были единственными, кто видел их, кроме теневиков. – А что со звонарем? – вспомнила я, пока мы с Внемлющим тихонько шли прочь из центра. – Ты ведь Прыгнул в колокольню сразу после взрыва? – Да. Но там никого не было. Ни кусочка. Из-за пожара я не смог изучить все детально, но, кажется, сегодня Толстяк Бенджи пел, повинуясь заклинанию. А взрывчатка сработала по отложенной маг-формуле. – Неплохо. – А то. Вот тебе и тихая некриминальная весна… – самокритично отметил Полынь. – Жаль, конечно, что это не наше дело. Звучит оно до пепла многообещающе! Мы стояли на горбатом мостике через реку Арген. На воде уже зажигались фонари гондол; ундины, плескаясь, хихикали друг с другом. Проходивший мимо бродяга в болотном плаще на мгновение прижал два пальца к глубокому капюшону – это был один из любимых информаторов Внемлющего, пилигрим Велот из Дома Дерзающих. Мимо прокатила самоходная теплица департамента Шептунов – спешила вернуться на станцию с магическим кристаллом-подзарядкой. В ней не было колдунов, только растения – те, что требуют определенного угла наклона солнечных или лунных лучей для роста и именно поэтому катаются по всему городу по заранее заданным маршрутам. Еще одна разработка госпожи Марцелы. – До завтра, Полынь, – улыбнулась я, но напарник помотал головой, заставив колокольчики дружно звякнуть. – Я завтра не приду в ведомство, – сказал он. – Меня ждут во дворце. Королева давно настаивала, чтобы я проверил безопасность корпуса, выделенного под празднование дня рождения Лиссая, и после сегодняшнего взрыва я решил удовлетворить ее просьбу. Полынь с прошлого лета работал на ее величество Аутурни как личный Ходящий. Отдать немного свободы в обмен на сохранение теневых Умений – Внемлющий сам инициировал сделку. Поначалу это было скорее синекурой, чем реальной должностью: Аутурни вызывала Полынь всего пару раз в месяц, но в последнее время ее птички прилетают к Ловчему все чаще и чаще. То нужно отведать новое блюдо дворцового повара, то сопроводить ее величество на благотворительный вечер, то оценить мощность свежеприобретенного талисмана. Хотя иногда случаются и серьезные просьбы. – А ты ведь придешь на праздник принца в субботу? – поинтересовался Внемлющий. Я прижала руку к сердцу: – Ко-неч-но! Бал без меня был бы пустой тратой государственного выходного: должен же кто-то развлекать людей несуразицами и эпичнейшими неловкостями? Причем в этот раз я начала заранее: Лиссай прислал мне приглашение вне официального списка, представляешь? Оно триста первое по счету, а пригласить собирались ровно три сотни гостей. Так вообрази: на днях ко мне приходит господин Дайен, дворцовый церемониймейстер, и лично интересуется, собираюсь ли я явиться. Я говорю «да», и он в этот момент кашляет, а потом переспрашивает, что, дескать, вы сказали? «Нет»? Я снова говорю «да» – кашель в ответ. Так продолжалось некоторое время, после чего из коттеджа выглянул Мелисандр, как всегда грандиозный, и нежно предложил Дайену свой волшебный подзатыльник – самое магическое средство от кашля, как говорят в Саусборне… Полынь хмыкнул, представив себе это зрелище. На улице быстро, по-ночному холодало, и я спрятала ладони в широкие рукава плаща-летяги. Полынь зажег теплый шар заклинания и коснулся им моего плеча, согревая. – Тогда береги себя на празднике, Тинави, – кивнул напарник. – У Дайена в роду оборотни, мало ли, решит загрызть тебя в каком-нибудь темном углу дворцового острова. А потом скажет: вот наше эксклюзивное жаркое вне официального списка, очень вкусное, я снял пробу. Мы посмеялись, дали друг другу «пять» на прощание и разошлись в разные стороны. Шепоты серебристых трав, далекие переливы ручьев, соловьиное пение и сонм загадочно-хрустальных созвездий провожали меня до дома. 4. Подарок для Полыни Ведомственных камераров надлежит выбирать из числа преподавателей кафедры Тайн Магического Мира, шолоховцев по крови. Устав Башни Магов – И что же мне с тобой делать, господин новый кабинет? Такой красивый и такой нежеланный? – задумчиво бормотала я следующим утром, стоя на пороге своих владений. Владения молчали. Надеюсь, не от обиды. Нужно отметить, что полчаса назад, когда я пришла в ведомство и свернула в нужный коридор, никакого тридцать третьего кабинета там и в помине не было. На мгновение я даже обрадовалась: значит, ключ – всего лишь ошибка и мы продолжаем соседствовать с Полынью, ура! Но потом вспомнила: некоторые двери открываются только тогда, когда ты готов. А до этого – хоть тысячу раз мимо пройди, не заметишь. Тогда, стоя посреди коридора, я сняла с шеи золотую цепочку и положила ключ в кулак, а потом громко произнесла: – Я Тинави из Дома Страждущих, готова вступить в должность Младшей Ловчей. Ключ-артефакт засветился мягким розовым светом и потащил меня вперед, как магнит. Тотчас в стене рядом с дверью Полыни появилась еще одна, точно такая же – деревянная, сводчатая, с латунной табличкой с моим именем. И вот я внутри. Первым делом я подошла к окну. Оно было витражным, с узором в виде птиц, пирующих на цветущих ветках вишни. Я сдвинула щеколду и распахнула створки. Вернее, попыталась: абсолютно такая же вишня, реальная, тоже цветущая, не давала окну открыться, упруго толкая рамы обратно. – Понятно. Вид на город меня отвлекать не будет, – прокряхтела я, теперь уже пытаясь закрыть окно. Этот маневр упрямая вишня тоже не одобрила. Теперь она шарила ветвями между створок, и мне никак не хватало конечностей, чтобы вытолкнуть все любопытные цветы зараз. Наконец я справилась. Противник сдался. Подоконник остался засыпан бледно-розовым ковром соцветий. Я утерла пот со лба и, обернувшись, снова оглядела кабинет. Тишина. Только пыль танцует в преломленном луче зеленого света. Там, за стенами, бурлит ведомственная жизнь: шуршат ташени, шелестят бумаги, ноют иноземцы, шипит фонтан… А здесь лишь я и пробковая доска на стене, возмутительно пустая. Непор-р-рядок! Я решительно взяла ярко-желтую бумажку и наклеила в самый центр. Перехватила поудобнее Перо Правды, пришедшее вчера вместе с саркофагом от Дахху. Так. И что же написать? Каким будет краеугольный камень моего нового приключения? Ведь это очень важно – первый шаг. Да, с любой дороги можно свернуть (пусть даже в канаву). Но именно первый шаг задает настроение, которое может стать твоим верным другом или, наоборот, чинить тебе препятствия. Первый шаг – это линза, сквозь которую на тебя будут смотреть окружающие. Поди уговори их потом сменить окуляр… И пусть у меня из зрителей только муха, старательно взламывающая коробку печенья, для меня всегда важно было внутреннее состояние. Знание глубоко внутри: ты все делаешь правильно. Мне хотелось начать заполнение доски с какой-то особенной бумажки. «Мы все…» – написала я. И задумалась. Перо «Пиши мной только правду» сильно обязывало. Вот умеет же Дахху выбирать подарки! И вдруг, избавив меня от философских дилемм, где-то снаружи, в коридоре, раздался дикий грохот, короткий мужской вскрик и тяжелые удары, будто что-то били об стену, снова и снова. Или кого-то… Что тоже нередко случается в департаменте. Отбросив бумажку, я выскочила наружу, и моим глазам тотчас открылось дикое зрелище: каменная скульптура бокки [18] , раньше стоявшая в стенной нише, сошла с пьедестала и теперь пыталась фонарем укокошить господина Ва́ррока Хаси́лиуса – ведомственного камера́ра. Варрок возвел перед собой магический щит, а сбрендивший бокки долбился в него, осыпаясь мраморными крошками. Так их воюющая пара двигалась по коридору. – Вам помочь?! – Да. Пожалуйста, – ровно отозвался господин Хасилиус из-за щита. Если что, камерар – это специальная должность, которая есть при каждом ведомстве. Колдун, занимающий ее, является чем-то средним между завхозом, ремонтником и… душой министерства. У ведомства может быть только один камерар за раз: вступая в должность, такой чародей приносит клятву – «я буду сердцем твоим, мой Дом, я буду твоими стопами». И тогда камерар начинает слышать здание. Только когда он умрет, Башня Магов начнет подготовку нового. Я подбежала к беснующемуся каменному бокки сзади и, привстав на мысочки, панибратски похлопала его по плечу. – Хей, дружище! – окликнула я статую и со свистом уклонилась от фонаря, рассекшего воздух, будто булава, когда скульптура яростно развернулась. Бокки замахнулся повторно, но я уже рванула к лестнице. Тяжелой поступью величественная статуя двинулась за мной. – Спрячьтесь, – приказал Варрок Хасилиус. Я нырнула за колонну в начале лестничной шахты, и тотчас мимо меня пронеслось облако зеленого пламени – это камерар швырнул силовой заряд. Бокки, получив его в спину, грузно упал вперед – через порожек и вниз по ступенькам. К первому этажу докатились только осколки статуи. – Спасибо за помощь, Тинави из Дома Страждущих, – бесстрастно поблагодарил Хасилиус, спускаясь за обломками. Он у нас, в принципе, очень спокойный малый. Настолько неправдоподобно уравновешенный, что иногда невольно засомневаешься: а человек ли он вообще? Или там, под буграми мышц, спрятаны хитрые гномьи механизмы – вместо сердца? Так и тянет тыкнуть палочкой и проверить! Может, бокки тоже взбесился чисто из любознательности? – А что, собственно, случилось со скульптурой? – Я вприпрыжку поскакала по лестнице за камераром. Услышав вопрос, Варрок величественно остановился. Он выглядел точь-в-точь как наше ведомство, будь оно мужчиной: кожа цвета парного молока, густые каштановые волосы и борода, глаза, меняющие оттенки, как витражи, бежевая и зеленая одежда. Очень мощный, громадный даже со всеми своими мышцами, но в то же время устремленный ввысь. – Дело в том, – медленно произнес Хасилиус, – что некоторые статуи в Шолохе умеют оживать. – Да, я это знаю. – Откуда?.. Судя по расширившимся глазам Хасилиуса, я только что с успехом приблизила его к такой чудной эмоции, как удивление. – Мой друг в том году случайно пробудил ферзя в дворцовом лабиринте, – объяснила я. – Причем как-то совершенно по наитию, просто попросив у него помощи. А учитывая, что в Шолохе загадки ходят парами, я догадывалась, что это не единственный случай. Но почему они оживают – понятия не имею. – Они пробуждаются из-за этого символа. – Варрок наклонился и поднял с пола осколок статуи с вырезанной на нем спиралью. – В нашем ведомстве есть пара статуй с таким знаком, еще одну скульптуру-монаха я видел на дороге у Призрачной Рощи, несколько находил на острове-кургане. Раньше подобные статуи оживали только по Просьбе , сказанной с определенной интонацией, – Варрок показал мне, с какой, – но начиная с прошлой осени скульптуры иногда просыпаются сами по себе. Тогда их крайне сложно успокоить. Я с интересом покрутила в руках осколок бокки. Спираль была кривоватой, явно нанесенной очень давно, хотя в паре мест ее как будто бы обновляли кинжалом… Взгляд невольно приковывался к ее бороздке, которая сворачивалась все уже и уже, пока не смыкалась в жирную точку в центре. – А откуда взялся этот символ? – Кто-то из колдунов нарисовал эту спираль уже давно, не меньше трех столетий назад, – поведал Варрок. – Сильные маги иногда оставляют такие «секреты» в городе, полагая, что однажды они могут им пригодиться. Что касается нынешнего бунтарства скульптур, то, полагаю, источник силы, к которому они привязаны, стал мощнее. Это может быть что угодно: река, ветер, кровь определенного человека… – размеренно объяснил Хасилиус. – Едва ли мы узнаем. В Шолохе много секретов, оставшихся со времен его основания, и не все удается раскрыть. Говорю вам это как бывший Мастер Тайн. Что правда, то правда. Я вернула Варроку камень. – Я полагаю, Просьбу может использовать кто угодно? – Да, – сказал камерар. – Вы тоже можете применять ее, раз она вам известна. Магия Просьбы заключена в самих статуях, ваше колдовство здесь не потребуется. Просто знайте меру и не разбрасывайтесь этим умением направо и налево, чтобы оно не попало в дурные руки. Я горячо поблагодарила Варрока за легенду и собиралась откланяться – пора пойти и сделать что-нибудь, достойное Младшей Ловчей! – но камерар неожиданно призадумался. – Я не знал, что вас повысили, Тинави. Это хорошо. Поздравляю. Говорят, на новоселье надо что-то дарить, причем сразу, как встретишь счастливого переселенца. Ведь отложенный подарок теряет всякую силу – как и отложенное намерение, как и отложенное желание. Осуществи сразу – или они утонут в реке отвергнутых мыслей, чей песок – сожаление, а течение – время. Легенды мало для подарка. Однако я не был готов увидеть вас сейчас. Так что… – Он похлопал по карманам карамельных шароваров, заглянул в нагрудный кармашек тонкой льняной майки – таким, как Варрок, никогда не бывает жарко – и, ничего не найдя, свел на переносице густые брови. Потом наклонил голову и замер, будто прислушиваясь к далекому шепоту… Хотя почему будто? Я затаила дыхание, чтобы не мешать сеансу связи ведомства и его сердца, явленного в Варроке Хасилиусе. – Возможно, у вас есть некое желание, с которым могу помочь я, камерар? – наконец проговорил Хасилиус. Учитывая, что именно камерары заведуют кабинетами – новыми и старыми, – я не могла удивиться и обрадоваться сильнее. – Да, Варрок! Есть! * * * Сотворив вместе с Варроком Хасилиусом нечто и уже заранее предвкушая понедельник, когда можно будет показать это Полыни, я отправилась к шефу, надеясь получить какое-нибудь расследование в свой первый день на посту. Хотя, учитывая, как вольготно бродили по ведомству Ловчие и Ищейки, явно не знающие, чем себя занять, весна действительно была беззаботным временем… Не считая, конечно, вчерашнего взрыва. Который, конечно, не наш. Кабинет главы департамента оказался открыт и при этом пуст. В нем не нашлось ни мастера Улиуса, ни Селии. Я прошла мимо амфитеатра, по которому рассаживаются мальки, когда им читают лекции, и устроилась в кресле возле стола шефа, стоящего под огромным круглым окном, что открывается на манер чердачного. На столе лежали бумаги – много бумаг, придавленных знаменитой кружкой Улиуса. Тяжелая, глиняная, объемом в четыре нормальных!.. Эту кружку мастер так редко выпускает из рук, что по ведомству ходят самые разные слухи: начиная тем, что шеф грешит элем в рабочее время, и закачивая тем, что он на самом деле упырь, попивающей зелье против гниения. Помнится, я сама поставила пару монет в споре на то, что там все-таки просто чай, как и говорит мастер Чобчек. Потому что если ты не доверяешь своему начальству, то за каким прахом ты вообще на него работаешь? Уволься. Будь счастлив. Чем дольше я ждала, тем нестерпимее становилось мое любопытство на тему кружки. В итоге, воровато оглянувшись, я привстала, потянулась к ней и приподняла, чтобы понюхать… – Чай! – удовлетворенно отметила я. А потом: – Ой! Потому что верхний листок, освобожденный от гнета, внезапно взмыл в воздух, подхваченный ветерком из окна. Как в дурацких комедиях, я бросилась вперед, чтобы поймать его, но листок увернулся у меня из-под самых пальцев и, шаловливо трепеща уголками, проскользнул под открытую раму. Наружу. В Шолох. А там, повинуясь прихотям весеннего ветра, он крутанулся, развернулся и во всю ширь налепился обратно на стекло, будто дразня меня. Или привлекая внимание. Потому что на листке было написано: «Полынь из Дома Внемлющих. Приказ об увольнении». – ЧТО?! – Мой вопль спугнул двух птиц, летящих мимо окна с какой-то огромной веткой – видимо, для будущего гнезда. Одна из них тотчас уронила свой краешек, вторая распахнула клюв, чтобы обругать незадачливую подругу, и потеряла второй. Недобро зыркнув в мою сторону, птицы угрюмо полетели вниз. Я же в диком прыжке перемахнула через стол и поднырнула под раму, повторяя путь листка. Тот, издеваясь, пополз от меня вбок, вбок… – Хочешь, чтобы я убилась? – проворчала я, уже по карнизу шагая за беглецом. Лишь бы сейчас какой-нибудь безумный шквал ветра не провернул все это окно по оси! А то в переулке Мотылька и Лампы, что прямо подо мной, появится удивительная лепешка. Наконец я схватила листок. Но не успела перевести дух и двинуться обратно – в азарте погони я уползла от окна на добрых два метра, застряв возле водосточной трубы, – как из кабинета Улиуса послышались голоса… Два человека вошли туда – нормальным путем, из коридора, а не как ты собираешься, Тинави , – и теперь продолжали спор, начатый, очевидно, уже давно. – Улиус, вы говорили, что именно Внемлющий – ваш лучший Ловчий. Не надо теперь предлагать мне замены, я уже обо всем договорился с королем. Экспериментальное подразделение должен возглавить он. Что вы за начальник такой, если не в состоянии уговорить своего сотрудника? Я с ужасом узнала мягкий баритон мастера Авена Карлиннана. – Вот сами и попробуйте уговорить его, Авен! – пробасил Улиус. – Как говорится, первый в совете – первый в ответе! Потому что этот самодовольный дурак скорее в крендель свернется, чем даст себя переубедить, если ему что-то втемяшилось в голову! – А красотка? – Какая красотка? – Вчерашняя. Страждущая. Я уверен, что она его уболтает. Госпожа Селия сказала ей, что ее повышение идет «авансом» – так вот пусть как раз отработает. Так, понятно, теперь путь в кабинет мне точно закрыт. Распластавшись вдоль стены ведомства, я пыталась одновременно подслушать разговор, не грохнуться и знаками объяснить двум перевозчикам-кентаврам внизу, вдумчиво жующим маки, что не надо окликать меня. И вообще меня нет. Не существует. «Гал-лю-ци-на-ци-я!» – как сказал бы хранитель Рэндом. – Ну уж нет, Авен! – взревел меж тем Улиус. – Я не буду просить Ловчую выступать против ее же напарника. – Почему против-то? – еще понизил голос мастер Авен. Во время ссоры Улиус распалялся, а он – затихал. Противоположные тактики. Интересно. – Мы вашему Внемлющему делаем подарок, – вкрадчиво продолжил Авен Карлиннан. – Еще вчера вы сами были в этом уверены. Возможность набрать собственную команду, возможность работать как в столице, так и вне ее, подчиняться напрямую мне без всех этих ваших Селий… Быть острием Иноземного ведомства. Сплошные плюсы и никаких подводных камней, кроме повышенной сложности расследований. – Последнее для Полыни не минус. – Вот именно. Как вообще в здравом уме он может отказаться от такого повышения? – Не знаю, – буркнул Улиус. – Отказался же. Значит, есть причины. Мастер Авен, судя по звуку, недовольно побарабанил ногтями по столешнице. – То есть мы с вами и его величеством подписали уже десятки бумаг о том, что, дескать, в Иноземном ведомстве появляется Ловчее спецподразделение под командованием Полыни из Дома Внемлющих, уже собрались уволить его с нынешней должности, чтобы дать такую же, но с припиской «С.П.», выделили бюджет под формирование команды, и… Откладываем это, потому что ваш эксцентричный гений взбрыкнул вместо того, чтобы упасть в счастливый обморок от такого подарка? Получается, так? – Получается, так, – важно подтвердил мастер Улиус. – А вообще, Авен… Он на то и эксцентричный, что может взять и передумать. Вот увидите: если его не трогать, он сам чудненько разберется с вожжой, которая попала ему под хвост и вынуждает отказываться от шикарного и желанного повышения. Если вмешаемся – будет хуже, он из упрямства нас всех лесом пошлет. Обратно в теневики уйдет. Вы его лицо вчера видели? Там явно что-то психологическое. – Вы полагаете, что на самом деле он хочет этого повышения, но не признается себе? – Конечно. Половина из них, зеленых юнцов, понятия не имеет, какие желания бродят у них в сердцах. Они любовь принимают за аритмию. Но он докопается до истины рано или поздно. – Рано или поздно… Вы балуете своих сотрудников, Чобчек. – Я им доверяю. Лучше делать потихоньку, но на века, чем рубить сплеча и выкидывать потом сломанные отношения. Мы же с вами никуда не торопимся, верно? Придя к взаимопониманию, Улиус и Авен заговорили о других, не менее насущных делах. Продолжая балансировать на карнизе, я наконец прочитала документ, который стал причиной моего внезапного приключения и теперь одобрительно шелестел у меня в кулаке. Возможно, у листка изначально была добрая цель. Возможно, он хотел, чтобы я услышала эту беседу… В документе говорилось ровно то же, о чем размышляли глава департамента и глава ведомства. Об эксперименте, одобренном королем: что, если сформировать специальное Ловчее подразделение с большей автономией, чем принято в нынешней системе? Каких результатов оно может достичь? Ведь сейчас все мы, получая дело, вынуждены искать для помощи свободных Ищеек, Свидов и Архивариусов, ожидать одобрений Улиуса, бесконечно запрашивать поддержку стражей и Смотрящих, Шептунов и знахарей – в зависимости от расследования… В ходе эксперимента же предполагалось создать команду, у которой сразу будут все инструменты на руках. Точнее, позволить Полыни создать такую команду. Под себя. Как он хочет. Свой маленький и чудесный мир. От чего он внезапно и яростно отказался… Но действительно, почему нет? Пусть мастер Улиус – спасибо ему – не стал вмешивать меня в это дело, теперь у меня самой не было ни шанса забыть о нем. Кое-как по трубе я сползла с третьего этажа в переулок (кентавры галантно помогли на финальной стадии) и вскоре снова пришла в кабинет мастер Чобчека – за расследованием. В остальном пятничный день прошел вполне себе в рамках приличий. А завтра был принцев праздник… 5. Принцев праздник Две категории людей не любят праздники: те, чья жизнь и так праздник, и те, кто поставил крест на возможности чуда. Эрвин Боу, священнослужитель Согласно газетному интервью с господином Дайеном, дворцовым церемониймейстером, на прием в честь дня рождения принца было выписано три сотни приглашений. Для праздника подготовили Полуночный Сад и пару примыкающих дворцовых залов. Прорва слуг денно и нощно готовилась к торжеству, развешивая волшебные фонари, натирая бокалы, реставрируя портреты Дома Ищущих. Впрочем, заботу о картинах перехватил сам венценосный именинник: «– Нет! – сказал его высочество Лиссай, негодующе сверкнув изумрудными очами. – Лучше я! Да не прикоснутся руки смердов к наследию предков моих!» Эх! Эта «цитата» мгновенно разрушила статью. Теперь под сомнение попадали и безобидные данные, приведенные выше. Правило жизни: всего одна ошибка уничтожает достоверность. А без достоверности рассыпается все. Ведь на ложь никто не хочет тратить время. Ну, из тех, кто еще способен ее замечать. Мало того, что Лиссай не из тех парней, кто «негодующе сверкает очами» и считает жителей Метелочного квартала «смердами». Так еще и реставрация картин банально не входит в список его интересов, а Лис привык делать только то, что хочет – и никогда ничего другого. Я свернула газету, только сейчас прочитав название: «Помыслы и домыслы». Что ж, все честно. Газетенка полетела в камин: пригодится, пусть и в нежданной роли. – У-ух? – напомнил Марах из угла. Филин со значением подвигал бровями, плавно перетекающими в уши, и перевел пронзительно-оранжевые глаза на часы. – У-ух-одим уже, пора! – согласилась я, выкарабкиваясь из кровати. – Ху? – Марах «сдулся», став вдвое меньше обычного. – Худший вечер в году? Это вряд ли. Хотя… Аристократки, которые три дня не ели перед банкетом, могут с голодухи принять тебя за деликатес: женщины на диете страшно кровожадны. А таких во дворце много. Чем богаче публика, тем чаще дамы голодны – парадокс… – Я задумалась. – Пожалуй, оставлю тебя дома. Сиди, наслаждайся видом на… э-э-э… штору. Я сочувственно посмотрела на филина. Подошла к окну и, дернув за веревку, раздвинула портьеры. За панорамными окнами тотчас расцвел, как маленькая надежда, уютный Мшистый квартал. – Так лучше? – спросила я Мараха. – Уху, – филин вывернул башку на сто восемьдесят градусов – любоваться. Одеваясь, я подумала, что ни в одной из просмотренных мною газет опять не было ни слова про недавний взрыв на Ратушной площади. В предыдущие два дня об этом тоже не говорили. Только тут и там появились сухие заметки о том, что колокол Толстяк Беджи отдан на реставрацию. Это информационная тишина сработала: многие горожане не узнали про взрыв. Так, вчера мы ужинали с Кадией и Мелисандром Кесом, и для Мела случившееся стало сюрпризом. – И о многих терактах у вас тут умалчивают? – поинтересовался саусбериец, с аппетитом уминая спагетти с морепродуктами. – Только о ненаказанных, – хором ответили мы с Кад. Как только злодея поймают, о произошедшем обязательно сообщат. А до тех пор будут молчать, чтобы не пугать людей и не поощрять террориста упоминанием его действий. Ведь игнорирование так унижает. * * * Пару часов спустя я сидела на резной скамье в центре садового лабиринта на острове-кургане. Его можжевеловые стены закруглялись мягко и незаметно, создавая головокружительный эффект. Все вокруг заливал янтарный свет заката. Со стороны дворца доносился смех гостей. Будто пузырьки в игристом вине, взмывали к розовато-медовому небу переливы фольклорных лесных мелодий. Из-за другой зеленой стены слышалось чертыхание королевских колдунов. Как я поняла по их эмоциональным комментариям, они устанавливали все для полуночного запуска фейерверка. Надо будет обязательно посмотреть его: салют обещает быть просто грандиозным! Сужу и по строчке в приглашении на праздник, и по трудностям, возникающим сейчас у Мастеров Иллюзий. Ради Лиссая сегодня стараются максимально, ведь он – первый из шолоховских принцев, которому не повезло стать публичной личностью. По древней традиции дети его величества живут уединенно, народу их не представляют, на встречи с главами других государств не берут. А жизнь старшего принца – наследника – и вовсе окутана непроглядным мраком даже для приближенных. Говорят, безопасности ради. Но анонимность Лиссая рассыпалась прахом, когда его сначала искали всей страной под некрополем, потом он исчез повторно и наконец вернулся, заявив, что заключил политический союз с драконами. На самом деле ну какой союз с теми, кто беспробудно спит и чхать хотел на жалкие подрагивания смертных? Но звучит эпохально! И подтверждено фактами: десятки людей увидели Лиссая верхом на драконе. Принц громко объявил, что теперь у нас с ящерами альянс, и дракон его… не сжег. А значит, все пучком, достоверность соблюдена. Кстати, задним числом выяснилось, что идею про «альянс» придумал Полынь. И даже подготовил заранее. Накануне нашего летнего путешествия куратор шепнул королеве, что у Лиссая, дескать, созрел смелый план насчет драконов. «План принца» был сумбурен: он включал в себя похищение, путешествие на далекий север и другие дикие повороты сюжета. Навешай Полынь эту лапшу на уши королю – летела бы голова куратора с плеч. Но ее величество Аутурни поверила. Сложно не поверить, когда Полынь строго нашептывает тебе в ухо убийственно серьезные вещи. Аутурни ахала, испуганно надувала губки, но… поддалась обаянию моего напарника. Королева благословила сына на подвиг. Благо детей у ее величества достаточно – если вдруг что. И Лис среди них самый «неудачный». Младший, рыжий и с головой проблемы: как стукнулся в детстве затылком о камень, так и видит мир «не по-человечески» – не предметами, а потоками энергии унни. Среди прочего Лиссай с ходу распознает чужие чувства, что бывает неприятно – особенно для легкомысленной, самовлюбленной королевы Аутурни. Но в итоге «план удался» и Лиссай «одержал победу», какую вовсе не ждал. Он был психом, которого держали под домашним арестом. А стал самым популярным человеком королевства. Что, впрочем, не отменяет того, что он предпочитает коротать свои дни в уединении дворцового острова. Король Сайнор наверняка бы припахал его к политике – недальновидно игнорировать такую репутацию! – но, если помните, письмо бога-хранителя запрещало командовать принцем. Так что Лис делает, что хочет. А его авторитет растет, как сорняк – хаотично, неудержимо и местами пугающе… – Хей-хей! – звонкий девичий голос вырвал меня из размышлений. Из сгустившихся лиловых сумерек выскочила Кадия, которую я и ждала. Как и я, она была одета в тогу из струящейся ткани и широкий плащ-летягу. На ногах – мягкие туфли с чуть загнутыми острыми носами. В украшениях – травяные и цветочные мотивы, на голове – венок. Согласно приглашениям, всех гостей просили явиться в традиционных нарядах королевства, поэтому любые сложносочиненные платья пришлось оставить дома. Но нам-то не страшно! А вот мужскому населению по той же причине пришлось оставить дома штаны … И, пожалуй, я знаю только одного человека, у которого подобное требование не вызовет никаких эмоций. Привычная маечная хламида Полыни, кажется, далеко не всегда требует брюк. Не то чтобы я специально проверяла, но иногда во время погонь он так и светит голыми коленками. – Надеюсь, ты готова блистать, охмурять, танцевать, а также безрассудно разбивать сердца и бокалы? – Кадия подхватила меня под локоток и бодро потащила во дворец. Она была полна энтузиазма: подруга просто обожает праздники, воистину умеет наслаждаться ими, превращая кутеж в искусство. – Лично я намерена оторваться на полную катушку! – Если я оторвусь на полную катушку, моей репутации точно конец, – со смешком прикинула я. – Она и так подмочена в Доме Ищущих с тех пор, как я разрушила их любимый храм. – И подцепила младшего сына. – Мы с Лиссаем не… – Знаю-знаю! Но надо же мне чем-то тебя дразнить? Мы под руку побрели ко дворцу, болтая о том о сем. Когда нам встретилась пара гвардейцев, стоящих навытяжку, Кадия встрепенулась: – Кстати, Тинави! Забыла сказать. Мы с тобой уже настолько близки, что у нас начало кое-что синхронизироваться: я имею в виду успехи в работе. Не поверишь, но у меня впереди замаячила ну очень привлекательная перспектива повышения! Кажется, этой весной все мы быстро растем. – А что за перспектива? Тебе предлагают стать правой рукой Груби Даби Финна? Начальницей каких-нибудь особенно крутых бородачей? – Нет. Идея в том, чтобы я ушла из Чрезвычайного департамента и вернулась в стражу. Но уже на позицию заместителя главы департамента. – Да ладно?! – Я остановилась, удивленно глядя на Мчащуюся. Она кивнула, подтверждая сказанное. – Но, Кадия, подожди. А как же гномы-чрезвычайники? Тебе же так нравилось с ними работать… И впрямь: за прошедшие месяцы Кадия много раз восхищалась тем, насколько значимее, интереснее и душевнее трудиться под началом командора Груби Даби Финна, чем в «унылых отстойниках шолоховской стражи». Каждый день там приносил удовольствие, а не макал в болото тоски и унижения. Я думала, что подруга счастлива там. Видимо, я ошибалась. Кадия не сразу ответила на мой вопрос. По лицу Мчащейся скользнула тень сожаления, она тяжело вздохнула. Но потом упрямо мотнула головой: – Увы, гномов придется забыть! В их департаменте у меня нет настоящих перспектив, а значит – спасибо за уделенное время и до свидания. – Звучит как-то жестко. – А какие могут быть сантименты, когда речь идет о мечте? Это назначение – прямой путь к великому политическому будущему. – А оно тебе нужно? – Я запланировала его еще в детстве. И я люблю придерживаться разработанной стратегии. Выбрал – иди до конца! Только тогда успех неизбежен. Поэтому не вздумай сейчас склонять меня к тому, чтобы оставить все как есть, – подруга со значением приподняла брови. – Так ты только внесешь смуту в мой внутренний мир и, не дай небо, заставишь меня передумать подавать на должность. А я хочу идти вперед. И вдохновляться! И радоваться! Со своей лучшей подругой! – она сурово ткнула указательным пальцем в мое плечо. Чтобы, дескать, ни у кого не оставалось сомнений в том, кто я такая. Приятно, когда в мире у тебя есть как минимум одно четко определенное местечко! Между тем что-то подсказывало мне, что своими лозунгами Кадия не столько стращала меня, сколько убеждала себя. Ведь если ты на сто процентов уверен в выбранном решении, никакие чужие доводы не заставят тебя передумать. Ты просто не будешь брать их в расчет, потому что у тебя появится то внутреннее спокойствие, которое может заставить саму вселенную провернуться. И, уж конечно, оно легко отфильтрует страхи других людей – те, что они так рьяно переносят на тебя… Но если друг просит порадоваться вместе с ним, а ты вместо этого начинаешь промывать ему мозги – ты не друг, а какая-то поганка. Поганок в Смаховом лесу и так до задницы, так что не стоит пополнять их ряды. Успеем еще обсудить все! В конце концов, от того, что Кадия подаст заявку на повышение, хуже не будет. Мы нырнули в последнюю арку зеленого лабиринта и буквально вывалились на праздничную площадку. Вот это да! Хоть я и ожидала сказочного праздника, но та красота, в которую превратили дворцовый сад, все равно заставила мое сердце завертеться на месте – как будто это оно пыталось получше все разглядеть. Площадку заливал мерцающий свет сотен аквариумов с травой осомой. Стеклянные шары были вразнобой подвешены на деревьях, переливались на высоких витых стойках из белой кости, плавали на листьях кувшинок в центральном фонтане. Казалось, мириады планет слетелись на праздник. В этом изумрудном свете гости выглядели таинственно и зловеще. Сильно пахло розами. Выращенные в оранжереях Лесного ведомства, цветы благоухали ароматом скорого лета. Гости сбивались в шепчущиеся кучки, отражающиеся тут и там в расставленных по саду зеркалах, множащих грани смыслов. Вот ее величество Аутурни благосклонно улыбается в окружении фрейлин и фаворитов – все, как один, темноволосы, синеглазы и бледны, до пепла похожи кое на кого, если его постричь и повыдергивать серьги. Вот господа Советники – главы ведомств – снисходительными кивками отвечают на поползновения желающих подольститься. Вот сам лесной король, Сайнор, напряженно переговаривается с чужеземными послами. Лиссай пока не пришел. После нескольких кругов по саду Кадия кивнула мне на каких-то двух дядек: – Они-то мне и нужны! Моя цель на вечер: охмурить этих шишек из департамента, чтобы, выбирая между несколькими кандидатами на должность, они без сомнений отдали предпочтение мне. Так что с этого момента я по своей программе, ладно? – Хорошо. Но ты осторожнее, пожалуйста. Без фанатизма, – обеспокоенно попросила я, глядя на то, как Кадия одергивает платье, все увеличивая декольте. Подруга успокаивающе подняла ладонь – все в меру! – и, уходя, шепнула мне: – Между тем у тебя за спиной уже очередь на танец. Увы, нет. На самом деле за спиной у меня нетерпеливо притоптывал ногой церемониймейстер Дайен из Дома Пляшущих, опять желающий проверить мое триста первое приглашение – ну а вдруг забыла?! Когда выяснилось, что ничего подобного, упрямо ношу с собой, зараза эдакая, церемониймейстер раздосадованно вздохнул и поспешил спустить гнев на одного из официантов, наряженного в стиле лесного духа. (Во всяком случае, именно так я интерпретировала его ободок с рогами. Хотя за ним, в теории, может скрываться личная драма.) – Я надеюсь, вы, олухи, не забыли специальное меню иллюзий для госпожи Марцелы?! Она не ест простую еду! Нет, совсем не ест! Нет, ни единой долбаной крошки! Брысь на дворцовую кухню! Живо! Я же пошла в сторону фуршетного столика, где завела приятный разговор с молодыми аристократами, когда вдруг кто-то мягкой, но цепкой хваткой вытянул меня прочь из кружка. Это оказался Полынь. – Как же они меня бесят, – уводя меня в сторону, пропел он. – Кто? – изогнула бровь я. – Мои собеседники? Или лесные комары, решившие, что званый ужин сегодня у них, а главное блюдо – щиколотки колдунов? …Или шефы, которые подсунули тебе вчера какую-то странную думу, а, Полынь? – Да, твои собеседники, – неожиданно кивнул Внемлющий, заставив меня удивиться. – Кстати, ты замечательно выглядишь. Впрочем, как всегда. – Спасибо за комплимент! А ты, как всегда, невероятно галантен. – Я-то? Врешь и не краснеешь, малек. – У тебя научилась. Я хотела спросить Полынь, чем именно ему все-таки досадила парочка аристократов, но тут началась танцевальная музыка. Мы с напарником стояли прямо в центре площадки. Переглянулись. Не увидев в моем взгляде возражений, Внемлющий взял меня за руки, и мы начали исполнять старинный лесной роонгош . Это красивый парный танец, но с такой, знаете, непередаваемой ноткой фольклорной придури, заключающейся в том, что вы то и дело вдруг подскакиваете, вскрикиваете или хлопаете в ладоши. А потом снова чарующе и близко сходитесь. И опять – скачок! Хлопок! Поворот! У нас шутят, что эти обескураживающие моменты нужны, чтобы партнеры случайно не соблазнились друг другом. Ведь, когда у тебя над ухом раздается громкий вопль, томный взгляд, вызванный предыдущими шагами, пропадает сам собой. Не танец, а эмоциональные качели какие-то! – Так что не так с моими собеседниками? – полюбопытствовала я. – Оглянись, когда будет следующее кружение, и посмотри на их рукава. Попробуй разглядеть, есть ли там крохотные нашивки в виде чайников, – проинструктировал Полынь. Сказано – сделано! Нашивки действительно были. Очень милые, надо сказать. – Они означают, что твои собеседники – члены тайного клуба Коростови, – объяснил напарник. – А это, в свою очередь, элитный клуб сплетников. Они берут за основу реальных людей, с которыми знакомятся на светских мероприятиях, а потом сочиняют вокруг них немыслимые сплетни и небылицы, которые публикуют в частной газете своего клуба. Грубо говоря, превращают шолоховцев в персонажей скандальных историй. Придумывают им тайны, любовные связи, темные дела, находят «доказательства», обмусоливают детали их жизней и переиначивают так, как им интереснее… Королева – вернейшая подписчица. Эти двое не преминули бы вписать тебя в свой список, узнай они о твоих делах чуть больше. – Кошмар, – содрогнулась я. – А так играть с чужими репутациями – это вообще законно?.. – В общем и целом, да, – Полынь цокнул языком. – Это обратная сторона такой замечательной и важной медали, как свобода слова. Глобально они ничего не нарушают. Если человек обнаружит себя в рядах «героев», то он может попробовать подать в суд на клевету в частном порядке. Впрочем, некоторым, говорят, скорее приятно оттого, что они становятся объектом подобных сплетен. – Бр-р-р, – повторно ужаснулась я, и Полынь усмехнулся: – Значит, не зря я тебя вытянул оттуда? А то в первый момент ты была как будто расстроена. – Учитывая, что это дало мне повод увидеть, как ты пляшешь, – точно не зря!.. Когда танцы кончились, мастер Дайен залез на приступочку и настойчиво зазвенел в серебряный колокольчик. – Ужин накрыт. Просим вас занять ваши места! – медоточиво пропел он, такой прилизанный и с такими голыми щиколотками, что мне стало его жаль. Гости послушно двинулись к столам, которые непрерывной лентой тянулись по саду. Усадить всех гостей за один стол-переросток – значит отдать дань некоей семейственности. Все-таки это позиционировалось как «домашний» праздник, для «своих»… – Ты где сидишь? – поинтересовался Ловчий. – Не знаю, так и не успела посмотреть. А ты? – Среди Ходящих – три теневика у меня с одного бока, три – с другого, так что вечер обещает быть богатым на жаркие споры, – вздохнул Внемлющий. Я пошла вдоль стола, пытаясь найти карточку со своим именем. Кадия, вижу, уверенно смяла и швырнула через плечо чужую бумажку, чтобы сесть между нужными ей военными. В теории, я тоже могла сделать так, но… Не выбрасывать же мне карточку кого-нибудь из теневиков? Или – еще веселее – короля или королевы, между которыми должен сидеть Лис? Уверена: меня не поймут. Большинство гостей уже расселись, а я все еще искала свое дурацкое место. Это напоминало игру со стульями, которых всегда на один меньше, чем нужно. Мастер Дайен, так и стоя на приступке, по-цыплячьи тянул шею вверх: оценивал, когда уже можно дать приветственное слово его величеству. В блеске его глаз мне привиделась задорная мстительность. Я снова скользнула взглядом по длинному праздничному столу, украшенному папоротниками и бархатными розами. В декоративных банках присмирели светлячки, им вторили равно-выжидательные лица гостей… Среди которых, кстати, все еще не было Лиссая. Принц так и не явился. – Ну, тогда да здравствуют прогульщики! – решила я и деловито выскользнула из сада. * * * Ради Лиссая восстановили старую аркаду в восточном секторе дворца. Уходящая под курган, как бы взрезающая его костяным ножом перекрестий, аркада одним концом упиралась в некрополь, другим – выходила на мирный круглый пруд, затянутый ряской. Тоже старательно воссозданный. Вот только вместо Храма Белого огня так и темнели руины. Впрочем, весьма живописные. Возвышенные такие. Я прошагала до середины аркады. Там, неразличимая в тени, пряталась дверь в покои принца. В нее тихонько билась молоденькая горничная, похожая на голубку: – Ваше высочество! Вас же ждут! – Что, не хочет идти на ужин? Горничная подняла на меня заплаканное лицо и хлюпнула носом: – Не знаю! Он даже не открывает! – А хотите, я с ним разберусь? – кровожадно предложила я, и горничная, сделав книксен, с радостной готовностью рванула прочь. Я постучалась: – Лис, вы тут? Прием-прием! Ответа с той стороны не последовало. Я еще немного поскреблась так и эдак, а потом повернула против часовой стрелки каменный цветок на своем браслете. С тихим щелчком цветок раскрылся, обнажая скрытую печатку в виде коронованного древа инграсиля . Я приложила запястье к замку на двери, и он, поколебавшись, щелкнул. О да, вы все правильно поняли: у меня есть ключи от принцевой спальни. Люди очень по-разному оценивают этот факт, но мой комментарий остается неизменным и немного напыщенным: «Каждому из нас нужен кто-то, кому можно доверить ключ от своей берлоги. Это душевная потребность, не физиологическая». Когда я зашла, полупустая спальня была погружена в сумрак. Принц Лиссай выделялся в ней, как привидение. Высокий, хрупкий и зеленоглазый, тревожно-красивый, будто герой старинного гобелена, со встрепанными волосами золотисто-медного цвета и россыпью веснушек на тонком носу. Любитель просторных одежд и предрассветной тишины над островом-курганом, мечтатель, остерегающийся людей, но всегда держащий сердце распахнутым для чудес. Сейчас Лиссай сидел на полу, лицом к декоративному фонтану в виде коттеджа с водяной мельницей, который тихонько шумел у дальней стены. Я замерла на пороге. Этот фонтан принцу подарила хранительница Авена прошлым летом. Лис – единственный из нас, кому довелось не только побывать в царстве Хаоса, причем в плену, но и умереть, а потом возродиться – не без моей, кхм, несанкционированной помощи. «Это тебе, принц, – сказала Авена, вручая подарок. – Поставь его в своей комнате и постарайся больше не бродить на кромке жизни и смерти, договорились? Во всяком случае, пока я не вернусь узнать, как твои дела. Или пока тайна сама не захочет открыться тебе». Мы с Лиссаем, предчувствуя чудо, тогда расковыряли этот фонтан чуть ли не до щепок, но не нашли никаких секретов. Сошлись на том, что истинные тайны раскрываются точно в срок – торопить нет смысла. И вот сегодня, в юбилей Ищущего, фонтан выглядел не так, как прежде… Что-то происходило. Над водой, ниспадающей с мельничного колеса, клубился туман. Он перекатывался через бортик, лился на пол кудрявыми потоками и, подползая к принцу, осторожно ощупывал то узкие ступни Лиссая, то острые плечи. Принц сидел не шевелясь, будто палку проглотив. Самое лучшее, что ты можешь сделать при встрече с незнакомой неагрессивной сущностью, – замереть, дав ей себя обнюхать. – Тинави? – Лис, не оборачиваясь, пробормотал мое имя. – Добрый вечер. Скажите, вы тоже видите это? Или мне к-кажется?.. – Не кажется. С днем рождения, Лис! – невпопад поздравила я. – Точно. Я и забыл. Спасибо. А у вас есть что-нибудь на случай, если эта вещь окажется неблагожелательной? Туман уже задумчиво огибал шею принца. – Есть! – солгала я и деловито сняла туфлю. Не ахти, но хоть что-то: с оружием сегодня во дворец не пускали. Туман потек и ко мне тоже. Придирчиво принюхался, будто вздохнул и вдруг… исчез. Зато от каменной чаши фонтана послышался такой звук, будто что-то тяжелое ударилось о дно. Мы с Лисом переглянулись и наперегонки рванули вперед. Миниатюрное мельничное колесо продолжало крутиться, поскрипывая, а под ним, в тумане, пришедшем вместо воды, лежала причудливая дверная ручка. Стеклянная, многогранная, как будто бы очень старинная. «Ты знаешь, что делать, принц», – было написано на ней сзади, на металлическом ободке. Я смотрела на артефакт во все глаза. Мне вспомнилось, как прошлой осенью, в сентябре, одно Ловчее дело привело меня в шолоховский квартал Новых Богачей, и я, отловив преступника, решила навестить живущего там Анте Давьера. На тот момент идея казалась довольно дурацкой – у нас с Анте не было принято общаться тет-а-тет, за исключением случаев, когда мир соизволит рушиться, – но я все-таки притащила свою тушку по адресу Набережная Доро, дом 1… Падший хранитель открыл. И пустил. И даже налил мне кофе, после чего мы каким-то непостижимым образом умудрились прочесать языками до глубокой ночи. Среди прочего Анте рассказал, что у каждого из шести хранителей был свой способ открывать дверь в Святилище – оно же Междумирье: таинственное пространство в виде безмятежной рощи с древней белокаменной беседкой, со всех сторон ограниченное стеной тумана. Рэндом нырял в свою шляпу. Карл светил волшебным фонарем. Авена разрубала пространство мечом, а сам Анте – когда-то давным-давно – подбрасывал и ловил карманные часы. – А у кого-нибудь еще, кроме хранителей, есть свои двери в Святилище? – полюбопытствовала я. – Раньше были у наших учеников. Однако мы уже пару тысяч лет как не брали послушников. Во всяком случае, намеренно, – зевнул Анте. И вот теперь, чем дольше я смотрела на дверную ручку, тем четче понимала, что кое-кто из богов все же решил завести себе адепта… Принц явно подумал о том же. Кинув на меня ошалелый взгляд, он вынул артефакт из фонтана. Затем покрутил его в руках, бормоча: «Знаю ли?..» Потом вдруг решительно шагнул к ближайшей стене, потянулся к ней дверной ручкой, и… В стене появилась идеально подходящее отверстие. Лис прикусил губу и воткнул ручку в стену. И тотчас от артефакта во все стороны побежал рисунок – будто умелый художник краской набрасывал сначала общие цветовые пятна, а потом добавлял все больше и больше деталей. Не прошло и минуты, как перед нами в стене высилась круглая деревянная дверь – золотистая, очень приятная на вид, с маленьким окошком на уровне человеческих глаз и с дверной ручкой ровно в полагающемся ей месте. Казалось, дверь ведет в дом сказочного гнома, живущего под холмом. – Значит, Авена действительно подарила вам вход в Святилище?.. – неверяще прошептала я. Некоторые вещи обязательно надо произнести вслух, чтобы они зафиксировались в бытии, заняли полагающееся им место. – К-кажется, да! Лиссай повернул ручку, потянул на себя – и… Все получилось. Мы с принцем невольно подались друг к другу, когда перед нами открылась Та Сторона, знакомая нам по прошлому году. За дверью царила молочно-белая пелена, пахнущая свежескошенной травой, перцем и древесиной. Из глубины доносилось причудливое пение нездешних птиц и шорох листвы огромных, величественных деревьев – тех, чьи кроны теряются в небесах, а кору украшают руны старинных легенд… Мир. Тишина. Безмятежность. Святилище. Всего несколько шагов сквозь туман – и я увижу ее. Одинокую белую беседку, затерянную в таинственной роще между мирами. И травы склонятся, приветствуя нас с Лиссаем, и невидимый ветер пропоет забытую песню на языке великанов. Мое сердце будто споткнулось и тотчас забилось вновь – куда быстрее, чем прежде. Опьяняющее чувство свободы и силы потянуло меня вперед. Мне казалось, я слышу шепот, зовущий меня в неизвестность: там – твое истинное место, Тинави. Там, там. Все внешнее – пыль… Я затаила дыхание в предчувствии Святилища – его неизвестных дорог, открытий и опасностей, но вдруг… Кто-то как будто шепнул мне на ухо: «нет ». И предвкушение сменилось страхом и отторжением. – Что так-кое? – удивился Лиссай, когда я быстро шагнула назад от двери в Святилище. В зеленых глазах принца отражались далекие созвездия, заглянувшие в спальню вместе с неземным колдовством. – Я не уверена, что мне туда можно. Это все же подарок для вас. – К-к-конечно, вам можно!.. – Лис посмотрел на меня так шокированно, будто я сказала ему, что не буду дышать, раз день рождения сегодня у него. Из-за волнения он стал заикаться сильнее обычного. – Меня как будто… отталкивает. Лиссай задумчиво перевел взгляд с меня на белый туман Междумирья. Я видела, что принца тянет туда так же сильно, как и меня. Но в Ищущем не возникло этого странного сопротивления, его лицо светилось только спокойной радостью – наконец-то мое снова со мной, я пришел, я на месте . Я не сомневалась, что он может просто войти туда – без особых проблем. Да и я могла, наверное, но… Какой-то червячок неправильности будто крутился внутри. Нет. Нет. Тебе – нет. – Возможно, Авена все-таки создала этот подарок исключительно для вас, – предположила я, делая еще шаг назад, на всякий случай. Лиссай нахмурился: – Не очень мило с ее стороны, если так… Ладно. Тогда чуть позже я схожу туда сам и спрошу, что Святилище думает на этот счет, – наконец решил принц и закрыл дверь. Она тотчас исчезла, и только дверная ручка со звоном упала на пол. * * * Мы с Лиссаем мчались по темным коридорам дворца. Принц нес в руке лампу, взятую из спальни, и отблески пламени взволнованно танцевали на стенах. Тогда как центральная часть дворца утопала в праздничных огнях и музыке, здесь, в восточном крыле, царил покой. Мне очень нравилась эта сумеречная прохлада. Фонарь высвечивал то призрачные серебристые гобелены на стенах, то плющи, затянувшие окна. Вокруг не было ни души. Лишь изредка мы встречали гвардейцев, которые стояли так неподвижно в тени, что я каждый раз вздрагивала, путая их со скульптурами. – Я могу предупреждать вас о страже заранее, – увидев это, улыбнулся Лиссай. – К-конечно, я не помню, где именно находятся посты, но… – Он заговорщически склонился ко мне: – Как бы дисциплинированны ни были наши гвардейцы, у них есть чувства. А значит, я предвижу их появление. – Вы очень опасный человек, Лиссай. – Нет, пока что не очень, – покачал головой он. Однако я осталась при своем мнении. Лис всегда знает, какие эмоции испытывает его собеседник. И вообще любой человек в радиусе нескольких метров. Единственное исключение – боги-хранители. И я. То есть те, кого энергия унни [19] оберегает от любопытных взглядов и чтения мыслей, потому что считает, страшное дело, своими друзьями. На ходу принц достал из кармана плаща очки с багровыми стеклами и надел их на нос, сразу скрыв половину лица. Он всегда носит очки, когда выходит к скоплению людей: иначе, говорит, слишком много потоков магической энергии и остатков заклинаний… Темные стекла резко притупляют пестроту мира. Впереди замаячили двери, ведущие в сад. Двое гвардейцев по бокам синхронно топнули ногами и пиками ударили об пол: – С днем рождения, ваше высочество! Я тотчас вспомнила, что не вручила принцу подарок – как нельзя более уместный с учетом вновь открывшегося Святилища. Остановив Лиссая на пороге, я протянула его высочеству коробку с хрустким бантом. – Что там? – он зашуршал оберткой. Я хотела ответить, но тут на меня напали. Совершили, я бы сказала, покушение на убийство. Возмутительное, учитывая, что мы стояли посреди дворца. А именно: ярко-алая ташени с предсмертным чириканьем на дикой скорости врезалась острым клювом мне в висок. Эдакая злобная птичка-суицидник. Я охнула и покачнулась. Ташени уже валялась на холодном мраморном полу – некоторые магические предметы не выдерживают контакта со мной. – Вы в порядке? – подхватил меня Лис. – Более чем! – Я с улыбкой потянулась за запиской. Потому что я знала этот алый цвет. И еще я знала, что ташени нельзя посылать с другого конца света. Они работают только в Шолохе и уже километрах в ста от него барахлят. Я по диагонали прочитала письмо. Привет. – Лиссай, а вы не расстроитесь, если я уже сейчас покину праздник? – ахнула я. – Все равно мы сидим в разных концах стола. (…Это если мне вообще выделили место, в чем я так и не убедилась.) Его высочество пообещал сделать все возможное, чтобы одолеть свою потенциальную печаль. – Я бы и сам сбежал отсюда, если бы только мог, – признался он. А потом кивнул гвардейцам, и те с напыщенными лицами распахнули створчатые двери. Лиссай согнул правую руку в локте и вышел в сад, наполненный светом свечей и осомы, легко и покровительственно помахивая гостям. Те возликовали, сорвавшись на аплодисменты, и мастер Дайен уже взволнованно звенел в свой колокольчик, призывая всех к порядку: именинник явился. Я же, подхватив подол платья, мчалась прочь по пустым коридорам дворца. Срочно, срочно! Новый прогноз погоды от Тинави из Дома Страждущих: ночь будет теплее, чем планировалось. 6. Останови часы Ничто не утешает меня так, как возможность опустить десертную ложку в чужую душу. Хранитель Рэндом Алая записка, полученная мной во дворце, гласила: из путешествия по Лайонассе только что вернулся Дахху. Путешествовал Дахху за компанию с Анте Давьером, который пытался таким нехитрым образом поправить свое пошатнувшееся материальное положение. А именно: Анте решил продать свою долю в ряде иноземных предприятий. Сделать это из Шолоха не представлялось возможным, поэтому он вооружился оптимистично большим саквояжем для денег и поехал собирать золото по западным странам. По возвращении господин Давьер планировал открыть новый сезон спектакля под названием «хранитель-отступник анонимно живет в Шолохе жизнью мирного обывателя». Может, в этот раз у него даже что-то получится… Я в него верю. Пусть и он в себя – не очень. («Когда вижу свое лицо на иконах, так прям хочется себе в глаз дать – до чего поганая рожа», – однажды вырвалось у Анте в пылу несвойственных ему откровений. Но мы оба тотчас изобразили, что это слуховая галлюцинация.) В общем, зимой он уехал. И Дахху – вместе с ним, потому что друг хотел набрать информации для своей энциклопедии «Доронах». А что может быть лучше для сбора данных, чем путешествие с хранителем? Одну половину фактов берешь из ежедневных приключений, другую клещами тянешь из самого Анте. Что ни говори, а несколькотысячелетний мужик – это прекрасный исторический источник. Главное, его не злить. А то убить может – не впервой, как говорится. Я мчалась на встречу с Дахху, размахивая письмом, как флагом, и радостно подпрыгивала на ходу. Иногда не поймешь, как по кому-то скучал, пока человек не вернется. Согласно записке, Смеющийся ждал меня в квартале Старых королей. Или, как говорят шолоховцы, «на Стариках». В конце дворцового острова я притормозила, чтобы перевести дыхание, и с сожалением скользнула взглядом по магботу, пришвартованному у моста. Магботы появились в столице не так давно. Они представляют собой небольшие деревянные лодки, на носу которых растет цветок люминария. Цветок отличается тремя характеристиками. Во-первых, он светится. Во-вторых, он разумен. И в-третьих – плотояден (о чем мало кто знает, судя по очередям в Лазарете). Магботы созданы для госслужащих. Их легко арендовать: прыгаешь в лодку, прижимаешь ведомственную татуировку к специальной дощечке и закидываешь в пасть люминарии монетку – золотую «пятнашку», самый ходовой у нас номинал. Люминария с удовлетворенным чавканьем проглатывает золото и внимательно слушает, растопырив усики-тычинки: мол, куда тебе, путник? Ты называешь адрес – и лодочка плывет. Целый час будет тебе повиноваться. Потом замрет как вкопанная, фиг сдвинешь. Оказался посреди реки – твои проблемы. Дальше вплавь! Или клади новую монету в пасть цветка. В общем, сплошные удобства для верных слуг государства. Завидую! Хотя я и сама «из этих», моя татуировка не работает – магии нет. Так что не светит мне лодочка – во всех смыслах этого слова. А жаль: ведь район Стариков, усеянный каналами, будто создан для перемещения на водном транспорте. Пешком я буду долго по нему бегать, путаясь в мостах и тупиках, которые неожиданно обрываются, заканчиваясь водой. И кентавры там отказываются от заказов: слишком уж муторно, нужный поворот можно сто раз миновать, прежде чем заметишь. И не развернешься – чересчур узкие проулки. Как-то Патрициус со мной на спине пятился целый квартал, после чего долго ныл: «Радикулит, радикулит…» Итак, к Дахху я двинула пешком. Начался дождик. От редких порывов ветра деревья встряхивались, как псы, и осыпали меня крошкой слезинок. На улице было тихо, стыло и холодно. Только под гребнями каменных мостов покачивались гондолы, гулко стукаясь друг о друга. Мой энтузиазм в таких условиях быстро сдулся. Я пыталась поднять себе настроение: представляла, что я – не я, а персонаж из доброй книжки и страдаю не просто так, а по сюжету. Иллюзия, конечно, но – редкий случай – никому не приносящая зла. Терпеть ради великой цели всегда проще, чем из-за невозможности что-то поменять. Но тут мне повезло. – Тинави из Дома Страждущих? – окликнул меня низкий голос. Знакомый, но так – смутно. Я завертелась на месте, не понимая, откуда идет звук. – Я под мостом, в магботе, – смиренно объяснил человек. Я повернулась к реке и увидела Эрвина Боу в жемчужном балахоне – священнослужителя и по совместительству информатора Иноземного ведомства. Раньше он работал в Храме Белого огня, но теперь был вынужден перейти в часовню при Академии. – Здравствуйте, Эрвин! – удивленно отозвалась я. – А куда вы плывете в такой поздний час? – В Академию. – Седовласый священник вздохнул: – Скоро к нам приезжает архиепископ Саусберийский, из самого Асерина. Надо, чтобы все было идеально. А у меня служки то алтарь чем-то не тем протрут, то орган так тщательно начистят, что дырки в трубах появляются. Мне тяжело их ругать – они обижаются, хотели же, как лучше. Вот, приплываю по ночам, ликвидирую последствия рьяной службы. – Вы святой человек, Эрвин! – Скажите это моему исповеднику, – хмыкнул священник. – Вас подвезти? – Будет замечательно. Мы плыли мимо квартала Новых Богачей. Окна местных особняков светились тепло-оранжевым: большинство шолоховцев сегодня будут бодрствовать до полуночи, чтобы посмотреть праздничный фейерверк. – Кстати, об архиепископе… – Эрвин погладил короткую бороду, – Тинави, могу ли я обсудить с вами одну проблему? Чисто гипотетическую, конечно. – Легко! Гипотетические проблемы и гипотетические решения – мой конек. Называется невроз. Что такое? Эрвин пожевал губами, прежде чем скромно проговорить: – У его высокопреосвященства Ноа де Винтервилля, скажем так, далеко не самый лучший на свете характер. Возможно, самый худший характер, да простят мне боги такие слова. В общем, есть шанс, что кто-нибудь из наших служащих в какой-то момент потеряет накопленную годами мудрость и поддастся греху сквернословия или даже рукоприкладства. Скажите, в этом случае для закона имеет значение, остановим ли мы такое нарушение сразу или позволим греху сначала осуществиться? – Вы что, подпольно планируете избиение архиепископа?! – подавилась словами я. – Конечно, нет! – ахнул оскорбленный Эрвин. – Просто поверьте: всякий раз, когда приезжает Ноа, кто-то пытается сломать ему нос. Я начинаю думать, что провидение хочет, чтобы однажды это случилось. Потому и спрашиваю. Гипотетически… После того как мы обсудили все гипотетические последствия гипотетической драки и я отнюдь не гипотетически посоветовала Эрвину держать своих служек в гипотетической узде – еще не хватало нам международного скандала! – священник парадоксально повеселел. – Спасибо за консультацию, – поблагодарил Эрвин. – Буду ссылаться на вас в попытках сдержать их ярость. Кстати, вам удобно, если я высажу вас здесь? Мы уже были на Стариках. Черепичные крыши, узкие фасады, платаны и липы – узнаваемый пейзаж этой части города. Я попрощалась с Эрвином и по крутым скользким ступеням поднялась на набережную канала. * * * Дахху я увидела издалека. Он стоял на мосту Неразгаданной Потери и, перегнувшись через перила, смотрел вниз. То ли на свое отражение, что было бы странно, ибо Дахху – не нарцисс; то ли на редкую кувшинку, о которой можно упомянуть в энциклопедии. Темно-русые волосы друга вились мягкими кольцами. Полосатый шарф бахромой цеплялся за завитушку кованого моста – но Дахху узнает об этом, только когда попробует уйти, а шарф остановит его жестким удушением. Теплые брюки, кремовая куртка, сумка через плечо, набитая тетрадями и перьями, – все привычное. Вокруг друга рябила голубоватая сфера атмосферного купола – вместо зонта. Я подбежала к Дахху со спины. – Хей-хей! – прокричала я ликующе. Купол мгновенно лопнул. Дахху подпрыгнул, чуть не перевалившись через перила. – Гурх! – выругался он на шэрхенлинге (ему кажется, что ругаться на чужих языках – это не так грубо, как на своем. Даже не представляю, как он выкручивался в путешествии). После этого Дахху – лекарь, энциклопедист и добрейший человек всех миров – все-таки обернулся. Темноту канала озарила его робкая улыбка, будто неуверенная в своей правомочности. Я с места в карьер бросилась в бой: – Что мне сделать, чтобы ты больше никуда не уезжал? Обновить ассортимент библиотек? Сымитировать чуму в столице? Изобразить убийство Кадии? Небо голубое, Дахху, ты хоть понимаешь, как холодно в Шолохе без тебя? Он развел руками: – В зимнем Норшвайне холоднее. Да и Тилирия в феврале не фонтан… Знаешь, это только звучит несерьезно – плюс пять градусов. А на деле у них море и такая влажность, что дубеешь мгновенно. Анте был очень недоволен. Нам пришлось провести там две недели, пока он разбирался с деньгами, и под конец я уже жалел, что составил ему компанию – так замерз… – То есть ты скучал не по нам, а по погоде. Классно, – цокнула языком я. Дахху покачал головой: – Про вас я вообще молчу… По-настоящему важные вещи не говорят вслух. Я удовлетворенно кивнула. Так-то лучше! А то – мерз он, видишь ли. Друг окинул взглядом высокое черное небо, подтекающее дождем, мое шелковое платье, подумал и вытащил из сумки обычный зонтик. Мгновение спустя мы уже вместе стояли, опершись о перила моста. Усилившийся дождь тихо барабанил по прозрачному зонту, рассчитанному на троих. Вид на канал открывался короткий, но восхитительный. Золотые слитки света – дар фонарей – тяжело качались в темной воде. По обеим сторонам мозаичной набережной густо росли сливы – такие же безалаберно ранние, как вишня под моим ведомственным окном. Розовое облако лепестков укутало все сказочной дымкой, будто слегка светящейся в ночи. На душе было тепло и грустно одновременно – вечная магия весеннего дождя. Дахху протянул: – На самом деле мы можем куда-нибудь перейти. – А Кадию мы не ждем? – я удивилась. Друг опустил глаза. На мост порывом ветра швырнуло горсть сливового цвета. Дахху подобрал один цветок с витых перил моста и, понюхав его, рассеянно покрутил между пальцами. – Знаешь, в чем главная прелесть путешествий? – спросил он, бросая цветок в воду. Любого другого я бы мигом оборвала: «Слышь ты, от темы не увиливай!», но Дахху всегда заходит издалека. Не потому, что хитрый, а потому, что по-другому не умеет. У этого парня в голове такая каша из чувств, надежд, сожалений, планов и воспоминаний, что даже мне не снилось. Ухватить нужную ниточку – уже подвиг. И неважно, что придется размотать весь клубок. Тише едешь – дальше будешь, как говорит мастер Улиус. Дахху улыбнулся. Вокруг его фисташковых глаз с опущенными внешними уголками побежала рунопись морщинок, неожиданно густая для молодого человека. – В путешествиях ты получаешь новую жизнь взамен старой, – сказал друг. – Я думаю, мы принадлежим нашим городам не меньше, чем они – нам. А то и больше. Уезжая надолго, ты оставляешь после себя брешь. Какое-то время город держит за тобою место, но потом… потом заполняет его чем-то еще, и ты становишься чужаком. Вернувшись, ты все видишь по-другому – не только из-за приобретенного опыта, но из-за того, что ты – больше не часть этой мозаики. Ты обладаешь уникальной возможностью быть внутри и вовне одновременно – прерогатива призрака, туриста… Но это состояние очень недолгое. Ты понимаешь, о чем я? – вдруг забеспокоился Дахху. Я кивнула: – Еще бы! Когда ты возвращаешься, те, кто тебя помнит, будь то люди или улицы, сразу бегут к мирозданию ябедничать: «Он снова тут! Эй, освобождай местечко!» И оно, поворчав, соглашается. И лепит тебя на прежнее место, протирает тряпочкой, приговаривает: «Ишь, каких себе оттенков приобрел, а ну, верни нормальный цвет, гаденыш!» И все. Ты опять свой. Дело пары дней, а то и меньше. Но при чем здесь Кадия? Дахху пожал плечами: – Кадия – первая бегущая из твоего примера. Из лучших чувств она так тряхнет мироздание, что оно впишет меня в Шолох без очереди. Рядом с ней я сразу стану Дахху из Дома Смеющихся – со всем причитающимся мне грузом прошлого, настоящего и будущего. Кадия быстро укажет мое потерянное место. А мне хотелось бы еще немного побыть загадочным незнакомцем, прости столь пошлое определение. – И как столица незнакомцу? По вкусу? – с улыбкой откликнулась я. – Самый красивый город на свете – теперь я знаю наверняка. Оказывается, куда приятнее жить здесь, когда у тебя были варианты, – и ты все равно выбрал Шолох. Раньше мне недоставало этого чувства, хотя я даже не догадывался о потребности в нем. – Здорово. А что насчет Анте? Ты пишешь, он еще не вернулся – почему? – Сложно сказать. Он вдруг решил, что ему надо срочно разобраться с одним делом, и уехал из Тилирии в Восточный Хейлонд. – К вампирам? Это с какой радости? – Да вот не знаю… Анте не стал вдаваться в подробности. Темнит, как обычно, – Дахху развел руками. Потом улыбнулся: – Ну или я задал ему слишком много вопросов по «Доронаху» и Анте сбежал, чтоб в кои-то веки помолчать! Часы во всем городе начали отбивать полночь. Как всегда – вступали поочередно, неспешно, то тут, то там присоединяясь к золотому говору времен. Общему хору существенно не хватало весомого «бом-м-м» от Толстяка Бенджи… Я подпрыгнула: – Стоп! Дворец! Дахху, где дворец?! – Что? – обалдел друг. – С какой стороны от нас дворец?! – Я завертелась на мосту юлой. – Я совсем запуталась в этих праховых каналах! – Там, – Дахху пальцем указал куда-то вбок. Друг на Стариках ориентировался превосходно. И тотчас, как по приказу, над зеленой даже ночью шапкой леса взорвались фейерверки. Один, другой и третий, пятый и двадцатый – расцветили Лес до самого моря. В окошках домиков вокруг замаячили силуэты горожан. – Государственный бюджет горит… – вздохнул Дахху. – С днем рождения, Лиссай! – заорала я прямо в небо, прижав ладони рупором ко рту. Фейерверки взрывались, и никакая морось была им нипочем. Последняя батарея заполнила небо всполохами огненных цифр… Вернее, всего одной цифры: огромная «пятерка» зашипела, засвистела над столицей, сложившись из тысяч маленьких огней. Ярко-красная, будто кровь. Что-то было в этой «пятерке» такое, что мурашки стайкой пробежали по моей спине. Повисев над городом несколько долгих секунд, цифра осыпалась градом искорок, и все стихло. Я тряхнула головой, избавляясь от неуместного ощущения ужаса. Странно… – Откуда вообще тут пятерка? – А сколько лет принцу? Может, была еще одна цифра, но не взорвалась? – Дахху тоже было как-то неуютно. – Лис наш ровесник, так что все равно не подходит по возрасту. Мы переглянулись. – Ну, никто не застрахован от ошибок, да? – сказал Дахху, когда мы пришли к молчаливому соглашению: не строить теории заговора на пустом месте. – Никто, – поддержала я. – Ох, чувствую, открутят завтра мастеру Дайену голову за недосмотр! Поведя носом, я вдохнула горьковатый запах взрывательных порошков, разлившийся над столицей. – Итак, салют мы посмотрели, философские дебаты открыли, – сказала я. – Что теперь, господин чужак? Чем хочешь заняться в свой первый неавторизированный вечер в столице? Дахху робко улыбнулся: – Пойдем и сделаем то, что можем сделать только без Кадии? – А я боялась – ты не предложишь! * * * Три часа ночи мы встретили на могиле родителей Дахху. Да, Кадия никогда сюда не приходила – слишком грустно. И, будем честны, немного странно. Ведь Дахху не знал ни отца, ни мать. Они погибли слишком рано. Конечно, бабушка, госпожа Эльша, много рассказывала о них внуку, но… Это были будто истории о чужих людях. Дахху не мог скорбеть о них по-настоящему – и страшно винил себя в этой «черствости». – Я должен их любить. Почему я не могу? Что со мной не так? – спрашивал он когда-то. Я неизменно качала головой: я не знала. Потом Дахху перестал спрашивать об этом меня. Себя – вряд ли. Мы несколько раз в год приходили в Призрачную Рощу. Это было скорее похоже на чьяговскую медитацию, нежели на правильный визит на кладбище. Но мне хотелось думать, что родителям Дахху все равно приятны гости. Ведь энергия унни, из которой мы все состоим, никуда не девается после смерти. Она перетекает, меняет форму, живет иначе. И наверняка ей радостно от того, что кто-то помнит и это ее воплощение – двух путешественников-Смеющихся, убитых бешеным волкодлаком. Пусть даже помнит так смутно и стыдливо, как Дахху. Призрачная Роща располагалась на макушке невысокого лесного холма. В низине под ним плескалось море тумана, перемежаемого болотными огоньками. Наверху туман редел, и при свете щербатой луны можно было охватить взглядом все кладбище. Тут были заброшенная часовня с запертой железной дверью, увитая виноградом; надгробные камни и склепы, покрытые мхом; серебристые деревья; домик смотрителя и, конечно, привидения. За годы наших посещений мы уже узнали, кого из них как зовут, – подсказал кладбищенский смотритель. С нами призраки не контактировали, предпочитая держаться поодаль: прятались за соснами и осторожно выглядывали из-за надгробий. Ближе всех к нам решался подплывать призрак по имени Стерва Бетти: на вид – десятилетняя девочка. Ее окружала гнетущая аура боли и горькой обиды… Бетти появилась на кладбище прошлой осенью. – Что с ней такого случилось при жизни, что в столь юном возрасте ее называли Стервой? – поинтересовалась я как-то у смотрителя. – Она сирота была, приютская. Мало ли, – тот с чувством поскреб в затылке. – Хочешь – спроси. Но каждый раз, стоило мне посмотреть на девочку, ее зеленоватый силуэт мгновенно растворялся в ночи. Бетти отказывалась общаться. – Я хотел бы посоветоваться с тобой, – вдруг сказал Дахху, выдергивая меня из сонного ничегонеделанья. Друг сидел перед сдвоенным надгробным камнем: Лира из Дома Смеющихся Айреф из Дома Смеющихся И стихотворение: Останови часы и погаси огонь, Переверни портрет и двери в дом закрой. Нас нет нигде. На севере, на юге, западе, востоке — Нас нет. Но ты живешь. И эти строки Пусть силу придадут пройти путь до конца. Живи сейчас. Люби. Не прячь лица. Я устроилась напротив: на ступеньке, ведущей к старинному склепу. Я никогда не подхожу к могиле Лиры и Айрефа вплотную. Не думаю, что это вежливо: влезать на фон их общения с сыном. Это как портить изображение имаграфа, неожиданно вбегая в комнату в момент хлопка. – О чем посоветоваться? – спросила я. – В поездке мы познакомились с одними мигрантами, которые занимаются караванной торговлей. Анте рассказал им о том, что я пишу энциклопедию, показал «Доронах», и им так понравилось, что они предложили мне написать биографию Марцелы из Дома Парящих – их родственницы. На заказ, как подарок. Я был так польщен, что сразу согласился. – Ух ты! Здорово! Это наверняка поможет тебе в дальнейшем добиться популярности для «Доронаха». Ты уже будешь не абы кем, а, прах побери, крутым биографом знаменитой главы Лесного ведомства! Но Дахху, вместо того чтобы радоваться вместе со мой, внезапно скис. – То есть ты полагаешь, надо действительно взяться? – Он рассеянно комкал в руках бахрому шарфа. – Я думаю: может, лучше отказаться, пока у них есть время найти другого писателя? Я нахмурилась, пряча ладони в рукава тонкой бежевой летяги: моя любимая, бирюзовая, была слишком неформальной для праздника во дворце. – А в чем проблема, Дахху? – Если я скажу тебе, ты не будешь смеяться надо мной? – Конечно, нет. Смех должен быть лекарством, а не оружием. Нельзя смеяться над чужой болью. Только над своей – и лишь после того, как оплачешь ее как следует. Дахху повернулся ко мне лицом, не поднимаясь. Туман петлял вокруг него, как белесые змеи вечности. Между мной и Смеющимся переливался красно-золотыми всполохами горячий шар: друг наколдовал его, чтобы мы не мерзли. Дахху зажал руки между коленями. – Тогда следует начать вот с чего. Я решил: я не буду рассказывать в «Доронахе» настоящую историю богов и срединников. Если ты помнишь, когда-то я планировал, что «Доронах» станет невероятным открытием, культовым исследованием… Но в процессе работы я стал сомневаться: хочу ли я так все баламутить? Более того, в поездке Анте пару раз спрашивал меня об этом. Без какого-либо давления! – поспешил уточнить Смеющийся, увидев, как я подозрительно сощурилась. – Он просто мимоходом интересовался, что я вставлю в такой-то раздел… И в такой-то. И когда я спросил его в лоб: «Анте, скажи честно: именно ты готов к тому, чтобы мир узнал твою историю?», он помолчал, а потом качнул головой: «Нет. Именно я, если хочешь знать, ни черта не готов». «Тогда я не буду писать о ней». И он выдохнул. Едва слышно, но выдохнул, Тинави. Я почему-то очень хорошо представляла себе этот выдох. Незаметный, пытающийся спрятаться, как легкое дрожание секундный стрелки перед тем, как шагнуть на следующее деление. Колебание. Неуверенность. Злость на себя. Ведь таким, как я, нельзя быть слабыми. Нельзя чувствовать. – И знаешь, я как-то вдруг понял, что спокойствие моих близких для меня важнее славы и желания раскрыть всем какую-то условную истину, – продолжил Дахху. – Я принял это решение легко и спокойно. Но вот заказ на биографию Марцелы – это как будто вторая уступка правде подряд… И это меня смущает. Я пододвинулась поближе к костру: – Подожди, а почему биография – это «уступка правде»? Или от тебя хотят исключительно оду, полную щенячьего визга? – Нет, все нормально: они попросили сделать академическое исследование, без каких-либо оценок. Но я не понимаю, зачем мне заниматься этим. В чем смысл? Я непонимающе нахмурилась: – Хм. Для Марцелы это – подарок. А для тебя… Если честно, мне всегда казалось, что ты просто любишь научную работу. Сам процесс. Разве нет? – Да вот, кажется, не совсем, – друг прикусил губу. – Я недавно осознал, что занимаюсь исследованиями не потому, что мне интересны загадки и их решения, а потому, что я хочу сделать мир более комфортным для других людей. Я думаю, это мой смысл, направление, в котором мне надо двигаться. Я поэтому в Лазарет пошел, понимаешь? Я же мог тогда выбрать любое второе высшее – после нашего магистра О́рлина меня бы куда угодно взяли, – но целительство тоже отвечало этому внутреннему желанию… Хотя тогда я не мог сформулировать, на фига меня потянуло накладывать швы и менять повязки на чужих пролежнях. Вы с Кадией всегда считали, что я – ученый, мне бы только раскапывать информацию. Но в том-то и дело, что нет!.. Мне не нужны исследования для исследований, для – как бы это сказать – систематизации мира. Я хочу помогать людям через свою работу. Я хочу служить им, чтобы им было комфортнее и безопаснее. Суть в этом. И именно поэтому биография Марцелы как бы… мимо. Дахху внезапно смутился и отвел глаза. – Глупо звучит, да? – поморщился он. – Теперь ты понимаешь, почему я боялся, что ты засмеешься. Кажется, слова «служить», «миссия» и «смысл» вообще не предназначены для серьезных разговоров. Только как штамп. – Они затерты, это правда, – задумчиво пробормотала я. – Но их популярность не отменяет того, что за ними стоит нечто действительно важное. Надо же. С одной стороны, для меня стало новостью то, что «Доронах» важен для Дахху не в качестве объекта приложения его исследовательского интереса. С другой стороны, подсознательно я как будто всегда знала то, о чем сейчас сказал друг, – ту историю с помощью людям. Это всегда такое странное ощущение: когда что-то очевидное и элементарное, прежде ускользавшее от сознания, вдруг пробирает тебя до костей, и ты уже просто не можешь не видеть этого, хотя еще пять минут назад был поразительно слеп и уверен в своей слепоте. Озарение. Вспышка. Ясность. Я сложила руки на груди и откинулась назад, спиной упершись в шершавые камни склепа. Сзади что-то заскрежетало. Изумленно обернувшись, я поняла, что случайно привела в действие потайной механизм – дверь в усыпальницу открылась. М-да… Сейчас бы сюда Мелисандра Кеса – авантюриста нашего дорогого, – и уже через полчасика на траве под луной блестели бы награбленные ценности, изъятые, ибо: «А что им там пылиться-то, Ти? Мертвым не пригодятся». Но на кладбище Призрачной Рощи сидели носатик Дахху и дайте-мне-поспать-Тинави. И, следовательно, ни в какой склеп мы не полезли, бурным подземным приключениям предпочтя философское «Доколе?!». Подождав немного нерасторопных приключенцев, склеп с удивленным скрипом закрылся. К таким героям его не готовили. – Так что скажешь? – спросил друг. Я развела руками: – Если ты хочешь знать мое мнение, я действительно считаю, что тебе стоит написать биографию Марцелы. Во-первых, ты уже согласился, и не очень-то симпатично идти на попятный без веской причины. Во-вторых, откуда ты знаешь, кому сможет помочь это исследование?.. А в общем и целом оно сочетается с твоими интересами, как мне кажется. – Хорошо, – друг серьезно кивнул. – Согласен. Я напишу ее. Потом поднялся, раскрыл сумку и, порывшись в ней, протянул мне стопку бумаг: – Тогда ты могла бы найти эту информацию в вашем Архиве? Я лишь удивленно подняла брови. Дахху объяснил: – Госпожа Марцела провела юность в Иджикаяне. Документы хранятся в Иноземном ведомстве, и у меня нет допуска. Поможешь? – То есть на самом деле ты, гад такой, уже понял, что берешься за биографию, когда обратился ко мне за советом. – Конечно, нет! Но предварительное исследование обязательно еще до принятия решения. Потому что как иначе это решение принимать? – Наобум, дорогой, наобум. С помощью интуиции, печенки, селезенки, сердца, попы, шестого чувства и что еще там у кого гипертрофировано. Именно так и живут нормальные люди, – буркнула я, забирая документы. Пора было уходить с кладбища. Дахху на прощанье коснулся рукой надгробного камня, что-то тихо шепнул ему. Мы медленно пошли вниз по склону, погружаясь в туман. Крохотные точки болотных огоньков метались перед нами, разбуженные и перепуганные. В руке у Дахху болталась керосинка – живой оранжевый огонь в глубоком море мартовского мрака. Когда мы спустились в овраг под холмом и уже собирались свернуть к дороге до центра – деревянный указатель едва просматривался сквозь туман, – я дернула друга за рукав: – Что это? Вон там, видишь? Вдалеке, между черными силуэтами сосен, багровело большое пятно. – Не знаю. – Подойдем поближе? Я все чувствую неловкость перед тем склепом. Хоть тут поведем себя порядочно по отношению к тайне. – Ну… давай, – неохотно протянул Дахху и, покрепче взяв меня под локоть (конечно же, чтобы я не боялась), пошлепал по влажной траве к пятну. Крадучись мы пробрались меж сосен. Вблизи стало видно – костер. Вокруг него плясали люди, человек пятнадцать. Вернее, не только люди, но и гномы, эльфы, даже один тролль… Плясали они так, что были похожи скорее на животных – кривые, поломанные фигуры, рваными тенями отражающиеся на земле. Да еще и голые. Ритуал проходил в полной тишине. – Гадость какая, – скорчился Дахху. – И не холодно им! – подивилась я. – Кто это такие? – Культисты Жаркого Пламени. Странные, но, говорят, безобидные ребятки. Новое модное веяние на ниве религии. – Ужас, – Дахху покачал головой. – А насколько модное? В «Доронах» включать? – Обязательно. Можешь даже поучаствовать – тебе не впервой всякие сомнительные пляски. Только изображаешь недотрогу, а сам-то… Дахху ткнул меня локтем в бок. Я засмеялась, сразу оборвав себя – не стоит шугать культистов! Они ж, того, друзей так ищут. Благая цель. А я напложу им комплексов, всю малину попорчу… Мы тихонько отвернулись и побрели прочь сквозь ночной Смаховый лес. Беззвучная пляска продолжалась у нас за спинами, дикая в своей серьезности. Над головами крутились огоньки, напоминая шутихи полуночного фейерверка. И все же… Ну неоткуда там было взяться цифре «пять»! Странно это. 7. «Жухлые яблочки» Хороший день убийством не испортишь! Мастер Улиус Чобчек В понедельник я отправилась в Иноземное ведомство затемно, еще до зари. То, что я планировала, было достаточно громкой штукой, и чем меньше людей вздрогнет и поперхнется, став свидетелями сего действа, тем лучше. В главном холле, уютно свернувшись на беломраморной скамье, вьющейся вокруг фонтана, дремал Гамор – один из двух близнецов-Ловчих с моего потока. Невысокий, кудлатый и чернявый, Гами накрылся собственным плащом и издали напоминал могильный холмик. Он был дежурным сегодня, и лучше бы к рассвету ему пробудиться, чтобы не получить по голове за сон на рабочем месте. Так что я с чистой совестью разбудила его и попросила о помощи. – Неплохо, ох непло-о-охо! – сонно, но воодушевленно бубнил Гами, ползущий за мной на второй этаж чуть ли не в обнимку с лестничными перилами. – Всегда мечтал тут что-нибудь расколошматить. А камерар действительно дал тебе разрешение? А шеф нас не грохнет за такое? А можешь не рассказывать Полыни, что я помогал? Вдруг ему все-таки не понравится твоя идея! А меня он терпеть не может с тех пор, как я случайно запер его в подвальной камере, обитой антимагическими металлами… Ну подумаешь, забыл! Всего-то на два дня! А он до сих пор помнит. Я не стала говорить, что это помнит не только Полынь, но и вообще все ведомство. Особенно свежи воспоминания у тюремного ключника – его чуть не пришибло железной звуконепроницаемой дверью, которую Полынь все-таки выломал после двух суток заключения. Мы зашли в мой новенький кабинет. Он был столь же пустым, как в пятницу. Детективная доска с желтой бумажкой «Мы все…», деревце в кадке, стол, замшевое кресло и задвинутый под них саркофаг – вот и вся уютная обстановка. Саркофаг весьма впечатлил Гамора. Узнав, что тот настоящий, коллега проснулся окончательно и с интересом полез под крышку – мумия встретила гостя безмятежным молчанием древних глазниц. Потом мы все втроем задумчиво уставились на западную стену кабинета. – Ну, поехали! – Гамор начал выплетать заклятье Периголлы. Он поочередно сгибал и разгибал фаланги пальцев, разворачивал ладони, интенсивно крутил головой – со стороны казалось, будто в него вселился демон. Между руками Гами нарисовалось темно-серое облачко. Оно пухло и набирало плотность, а потом, по резкому выкрику «Дра!» – метнулось в схему, нарисованную на стене. БА-БАХ! Поток энергии спиралью пронесся по кабинету, растрепав мне волосы, обернув широкие штанины вокруг лодыжек, раздув бинты мумии в саркофаге. Кабинет вздрогнул, а вишня за окном недовольно застучала по стеклу. Когда пыль немного осела, оказалось, что в стене у нас появилась не предполагавшаяся шикарная арка, а… дыра. Кривенькая такая, душевная и весьма узкая. Я пролезу, а вот мастер Улиус – вряд ли. – Ой! – смущенно квакнул Гамор, покраснев до самых ушей. – А почему у меня так плохо получилось-то? Искренность, с которой был задан этот вопрос, вызывала сочувствие. Я поспешила заверить Гами, что он молодчина, а потом предположила: – Наверное, ты набрал недостаточно энергии? Хотя нет: взрыв был мощным. Может, часть унни вылилась куда-то еще? – Ищем вторую дыру, да? – кисло предположил Гами. Мы заозирались, пытаясь сквозь пыльную взвесь разглядеть, что происходит вокруг, как вдруг… – Тинави! – очень знакомо и патетически воззвали с той стороны. Гамор позеленел: – Ты не предупредила, что он будет здесь! Я хотела ответить, что и сама не знала, но приятеля уже и след простыл: только в щель между хлопнувшей дверью и косяком попал атласный краешек плаща, мгновение спустя с треском вырванный на коридорную волю. – Малек!!! – воззвали вновь, построже. Упс. – Привет, Полынь! Ты во сколько вообще на работу пришел?! – сглотнула я, пробираясь сквозь дыру в родной тридцать второй кабинет. И обескураженно продолжила: – А, так ты и не уходил… Многоуважаемый господин Полынь из Дома Внемлющих, лучший детектив королевства и опаснейший агент контрразведки, сидел, нахохлившись, поджав острые коленки и натянув одеяло аж до подбородка, на шаткой раскладушке в углу. Судя по всклокоченным волосам, ошалевшим глазам и отпечатку подушки на щеке, спал он тут. Сладко и крепко. Но недолго. Наши взгляды скрестились, и Полынь негодующе подтянул одеяло еще чуть выше. – Ну и зачем ты учинила бардак в моем кабинете? – напарник скорбной дланью указал на пыльную крошку под моими ногами. В ответ на это моя длань, не менее скорбная, поочередно обвела высокие стопки старых газет на полу; горы неразобранных улик; остатки сэндвича на столе; два стеллажа, стоящих странным полубоком, и другие свидетельства того, что беспорядок тут был и раньше. Впрочем, родной такой беспорядок. Уютно-домашняя детективная помойка, которая однажды непременно доберется до потолка, – и все в ведомстве уже делают ставки, когда же это случится. Полынь высоко задрал подбородок: – Это, вообще-то, не бардак. Это порядок, просто высокоорганизованный. – Прости, – вздохнула я. Ловчий зевнул. Сонное аристократичное негодование на его лице сменилось привычным раздолбайским прищуром – обманчивой штукой, заставляющей тебя думать, что Полынь – безобидный богатый эксцентрик из кварталов, где любят курить бамбук. – Я так понимаю, это и есть твой способ «интересно» разобраться с раздельными кабинетами? – Внемлющий приподнял бровь на идеально выверенный сантиметр. – Ну ведь ты сам сказал «удиви меня»! – М-да. Мне надо выбирать выражения. – А мне надо заклеить дыру?.. – Боги-хранители, нет, конечно. Она великолепна. Тем более сквозь нее уже что-то ползет. – Что?.. – Я изумленно обернулась: – Мумия!!! Небо голубое… как?!. «Впрочем, – сообразила я мгновение спустя, – теперь понятно, куда ушла недостающая часть унни». Такое бывает: внутри древних мумий теплится остаточная энергия погребальных ритуалов, которую можно целенаправленно пробудить, и тогда мумия оживет. Она будет глуповата и безобидна: начнет топтаться на месте, постанывать и делать еще что-нибудь эдакое безмятежное. Однако глаза нашей мумии разгорелись ярко-красным. Она целенаправленно и быстро направилась к Полыни. – Напомни, откуда это? – подобрался Ловчий. – С блошиного рынка. Происхождение неизвестно. – Я вооружилась увесистой книгой, с опаской следя за гостьей. – Но, судя по живости, она была чуть ли не архимагом. – Оч-ч-чень интересно, – опешил Полынь, когда мумия, ничтоже сумняшеся, легла к нему под бочок. Продолжения не последовало. Тогда Внемлющий перепрыгнул через нежданную соседку и босиком пошлепал к подоконнику, позвякивая десятками амулетов, которые не потрудился снять на ночь. Под моим завистливым взглядом куратор распахнул окно – здесь-то не было праховой вишни! В кабинете тотчас повеяло чуть загадочным предрассветным ветерком. Донесся запах речных водорослей, сахара и масла из пекарен, свежескошенных дворцовых газонов. – Давай я принесу тебе завтрак в извинение за прерванный сон? – покаянно предложила я. – Или просто исчезну, спи дальше. – С мумией в обнимку, ага, – проворчал Полынь, покосившись на незваную гостью. – Все хорошо, Тинави. Я рад проснуться пораньше: я пришел сюда вчера, чтобы в тишине поработать над шифром, – а то в поместье Внемлющих, как всегда, полный дурдом, – и в итоге уснул, ничего не добившись. – Ты имеешь в виду шифр из свитка на Ратушной площади? – Именно. – Полынь взял с подоконника и бросил мне свой блокнот, исписанный от корки до корки. Я плюхнулась в кресло и задумчиво полистала страницы дневника. Дотошный Внемлющий попробовал расшифровать загадочную надпись с помощью множества кодов по очереди. Штук сто перебрал за ночь. Но ни один не подошел, получалась какая-то белиберда. Странно. Раз уж неведомый колдун оставляет на месте преступления записку и монету, то логично, что он хочет , чтобы его послание разгадали. Иначе эта эскапада теряет смысл. Впрочем, можно предположить, что послание направлено кому-то конкретно, и тогда для расшифровки нужно кодовое слово, которое знает только адресат… – Да, я тоже пришел к этой мысли, – согласился Полынь, услышав мои рассуждения, и наколдовал себе иллюзорную чашечку кофе. Аромат у нее, впрочем, был как у настоящей и поэтому хорошо бодрил. – Сразу возникает вопрос: кому направлено сообщение? Вероятно, Ходящим: они первые прибывают на места подобных преступлений. Но я и сам бывший теневик. Я могу расшифровать то же, что и коллеги. И еще: почему взрыв на Ратуше, в чем смысл? И к чему там монета? – А на ней ничего не было? – попыталась вспомнить я, закидывая ноги на ящик с уликами, играющий у нас роль любимой тумбочки. – Нет. Самая ходовая монета номиналом в одну шестую золотого. Я вздрогнула. Одну шестую. На таких монетах не пишут дробь: вместо этого указывают просто цифру «шесть». – Полынь, а ты видел полуночный фейерверк на дне рождения Лиссая? – Не видел. А что? – Там в конце была пятерка во все небо. Ловчий выпрямился на подоконнике так резко, будто жердь проглотил. – Это может быть ошибкой или совпадением, потому что во дворце, в отличие от Ратушной площади, не случилось той ночью ничего криминального… – пробормотал он, как бы пытаясь пресечь свой неуместный энтузиазм. Чужое дело – это чужое дело, не распускай руки, Ловчий. Но самовнушение не сработало: Полынь спрыгнул на пол и начал подбирать по всему кабинету свои одежды, сапоги, недостающие амулеты. – …Однако, думаю, не будет лишним поговорить с колдунами, запускавшими фейерверки. Я тоже поднялась. Правда, когда мы вспомнили, который час, наши сборы слегка поутихли. Едва ли дворцовые чародеи захотят общаться в это несусветное время суток. Зато захотел кое-кто другой… На улице раздался классический шорох несущейся на всех парах ташени. Мгновение спустя бумажная птичка влетела в кабинет, изящно обогнув апельсиновое деревце на подоконнике. Ташени была крупная, из плотной кремовой бумаги, с гербами дворца на крыльях (коронованное древо инграсиль ). Да еще и говорящая – по всем параметрам первый класс на рынке летучих писем. – «Господину Полыни из Дома Внемлющих – от Ее Величества Аутурни из Дома Ищущих. Дорогой господин Полынь, сегодня у меня снова была бессонница, и я…» Полынь сцапал птичку, подпрыгнул к столу, распахнул ящик, швырнул ташени туда и с силой захлопнул его. Ташени продолжала что-то вещать, но тяжелая дубовая мебель не давала звукам сложиться во фразу. Я ехидно вздернула бровь: – Полынь! Как грубо! Куратор яростно замотал головой: – Наоборот. Если я выслушаю птицу, воспитанность не позволит мне оставить сообщение без ответа. Королева решит, что у меня полно свободного времени, и завяжет беседу. Мне придется либо прервать ее, проявив тем самым непочтение, либо выдавливать из себя за письмом письмо, пока терпение не лопнет. Лучше сразу сказать «нет». – Вернее, не сказать. – Я снова покосилась на бубнящий ящик. Бубнил он с какими-то игривыми нотками. Полынь болезненно поморщился – тоже уловил эти интонации, вымораживающие его до глубины души. – Итак, ты теперь строжишь королеву, – лукаво наклонила голову я. – Воспитываешь. – Не дай небо, – куратор отшатнулся. – Но это единственная безопасная тактика. Ответить на расположение ее величества я не могу. Сказать «У меня дела» – чревато. Приходится изображать, что я не получил ташени. Что с учетом пяти утра вполне вероятно. По идее, я должен спать, а птица – грустно биться в окно. Не правда ли, так это происходит у нормальных людей спозаранку? – Полынь обвинительно сощурился. Я беззаботно засвистела, глядя вбок. Вдруг в дверь кабинета постучались. Мгновение спустя в проеме появилась мышастая невзрачная фигура Селии. – Вы уже здесь. Прекрасно, – сухо бросила она. Ассистентка шефа скользнула ящериным взглядом по свеженькой дыре в стене, по дрыхнущей мумии, но комментировать ничего не стала – и хвала небу. Селия процокала тростью к столу и протянула Полыни рабочую папку: – Массовое убийство на ферме «Жухлые яблочки». Свидетель – соседка. Час назад из дома вынесли пять женских трупов. Выдвигайтесь немедленно. Оба. Полынь, и так заряженного на подвиги, тотчас как ветром сдуло. Я же, всполошенная словами «массовое убийство», решила задержаться: закинула в рюкзак целый ряд зелий с полки, преимущественно лечебных. Ведь надежда умирает последней. А с хорошей медициной – и выживает иногда. Я нагнала Ловчего только у ведомственной конюшни, где напарник ждал, пока заспанный эльф приведет нам лошадь. – Точно одну на двоих? – уточнил эльф, повторно выглянув из-за ворот. – Да, точно, – подтвердил Полынь, не вдаваясь в детали. Из этого диалога я сделала вывод: мы будем добираться на ферму, используя одно из секретных запредельных Умений Внемлющего. С учетом серьезного дела это был разумный выбор. Мы запрыгнули на кобылку Полыни по имени Димпл – флегматичную серую животинку в яблоках – и свернули на тихую боковую улицу. Там Полынь размял пальцы перед колдовством и дежурно попросил меня «не шевелиться и не думать, а то разорвет». Я замерла, а вот татуировки на руках Ловчего будто ожили, расплываясь соразмерно тому, как мы втроем с покорной Димпл начали таять и ускоряться. Скользить сквозь блеклый город, заштрихованный графитом подуставшей ночи. * * * Наша гонка завершилась на тихой лесной улочке к востоку от города. Из густой дубовой рощи выныривала каменная дорожка, вдоль которой расположились частные владения: ферма «Жухлые яблочки» и два соседских участка – аккуратные домики с садами. Было очень тихо. Слегка покачивались от ветра плодовые деревья. В зарослях черемухи пел соловей. Я удивилась столь мирной картине. Когда слышишь про пять мертвецов, ожидаешь хоть какой-то суеты в окрестностях. А тут – редкая безмятежность. Окошки «Жухлых яблочек» мягко светились, внутри играла музыка – что-то нежное, вроде арфы. Если там произошло кровавое убийство, то я не знаю, из чего сделаны нервы местных жителей. Полынь был озадачен не меньше моего. – Давай сначала заглянем к жалобщику, – развернулся напарник. * * * Несколько минут спустя мы стояли на резном крыльце соседнего дома. Нашим свидетелем оказалась крупная и очень бойкая дама. Отгоняя лесных светлячков, она взволнованно тараторила: – Пять трупов! Я вам клянусь. Вы поймите: Дорхес, мой сосед, – он тернассец. И студент. Едва родители-фермеры уедут, как он устраивает вечеринки, и пару раз их компания в угаре залезала на мой участок. Я поэтому держу ухо востро – поглядываю в окна, чтобы вовремя шугануть. – И что вы увидели на этот раз? – спросил Полынь. – Дорхес стаскивал с крыльца женские трупы. Сначала одно тело, замотано в плащ. Потом второе. Третье… Следом вышли друзья студента. Они столпились над бедными девушками и спорили до хрипа. Я побежала вызывать вас. Пока нашла свои заготовки для ташени, пока вспомнила, как их складывать, – столько времени прошло… Потом подбегаю к окну, смотрю – а трупов уже нет. Успели расчленить! Изверги иноземные! Мы с Полынью переглянулись. Женщина уловила наше сомнение и отчаянно зашептала: – Да клянусь вам, были трупы! Вы что думаете – я глупая? Я не глупая! У меня лупа есть! – У меня тоже, – сказал Полынь. – Разберемся. * * * Калитка фермы была открыта… Мы прошли внутрь и перед тем, как постучаться, огляделись снаружи. Ни крови, ни следов того, что кого-то тащили волоком, – ничего подозрительного. Полынь потрогал землю возле крыльца: – Отпечатки ботинок тоже стандартные, – пробормотал он. – А если бы мертвых несли на руках, следы стали бы глубже из-за дополнительного веса. Мы зашли на конюшню – там были лишь спящие лошади и теплый терпкий запах. Среди деревьев я увидела яблоневого человека, но он спал, свернувшись в корнях калачиком, и я не стала его попусту будить. Сарай, свинарник… Все мирно. Только в маленький птичник на дальнем конце фермы нас не пустил петух. Встал в дверях и раскричался: – Ре-е-е! Ре-е-е! Впрочем, пять тел бы туда все равно не влезли. В главном доме нам долго не открывали, хотя стук услышали сразу: арфа захлебнулась песней и повисла тишина. Взволнованные шепотки, топот, и вот – в щелочке появился смазливый юноша с типично тернасской белозубой улыбкой. – Здравствуйте… – испуганно протянул он. От него слегка пахло запрещенной ягодой грындой, и мы с Полынью переглянулись. Возможно, соседке не понравилось именно это, но на вызов об убийстве мы среагируем быстрее, вот она и приврала. Полынь представился, предъявил татуировку Ловчего и объяснил, зачем мы здесь. Губы студента изогнулись грустной скобкой: – Дело в том, что госпожа Цайра очень не любит, когда я собираю друзей. Постоянно что-то выдумывает. Конечно же, мы не убивали никаких девушек! Даже не знаю, как можно такое сочинить. Надо перед следующей вечеринкой занести ей пирог. Чтобы она не ругалась, – и молодой господин Дорхес развел руками. За спиной у него маячили силуэты четырех товарищей. Такие же юноши-студенты, очаровательно-беззаботные, со следами бессонной ночи на лицах. – Можно, мы все-таки зайдем, проверим? Дорхес сглотнул. Потом отступил, пропуская нас внутрь. Да, вечеринка тут определенно была. На столе стояли блюда с фруктами и орешками, между ними – очень много бокалов. Подушки сброшены на пол, на диванах вместо них валяются раскрытые конспекты. Вдоль каминной полки расставлены крохотные пузырьки с различными зельями. Полынь подошел, стал внимательно читать этикетки. – Только не трогайте! – взмолился Дорхес. – Это очень редкие зелья! А некоторые – опасные! Нам каждый миллилитр под расписку дают, чисто перед экзаменами! Полынь кивнул и в ответ лишь сощурился на одну бутылочку из темного стекла. «Спиртовая Эссенция Туманной Лани» – было написано на ней. – Чьи пузырьки, ваши? Дорхес побледнел: – Нет. Ребята принесли. – Мне что-то нехорошо, – пискнул другой студентик и умчал в ванную. Все тактично промолчали. – Зачем вам вообще зелья на вечеринке? – спросила я. – А у нас пересдачи в Башне Магов сейчас идут, – Дорхес снова улыбался, теперь кривовато. – Вот, готовимся. Совмещаем приятное с полезным. – В Башне Магов, значит… – рассеянно повторил Полынь. Затем шепнул мне: – Отвлеки их, пожалуйста, а то они так и норовят тут все передвинуть. Это правда: один из студентов бочком-бочком двигался к конспектам, явно надеясь их спрятать, второй испуганно топтался возле зелий, третий бросал печальные взгляды на вешалку с верхней одеждой и, кажется, готовился к марш-броску в ту сторону. Мы с Полынью не могли просто потребовать, чтобы они остановились: у нас не было ни ордера, ни состава преступления. Так, ну и как же мне их отвлечь? У них сейчас все инстинкты на самосохранение направлены! – Апчхи, – неожиданно чихнул один из студентов, и от него, как и от хозяина дома, повеяло грындой. Точно! Ягодка грында – это такая нездоровая дрянь, которую некоторые студенты заваривают в чай перед экзаменами, чтобы улучшить память. И почувствовать «условно приятное» головокружение. Она запрещена, за ее употребление можно на пару недель оказаться в тюрьме. И в отличие от трупов грында тут точно есть. Я развернулась и быстрым шагом пошла на кухню. Чай ведь заваривают там, не так ли? Студенты, чуть ли не взвыв, все четверо сиганули за мной и эдак невзначай перегородили мне дорогу. – Можно попить? – невинно спросила я, пытаясь продвинуться дальше. – Я вам сейчас принесу! – заявил один парень, кидаясь вперед. Остальные окружили меня, не давая прохода. Что ж, у Полыни теперь полная свобода действий. Надо только дать ему побольше времени. – А чьи вы студенты? – полюбопытствовала я, начиная светскую беседу. – Мастера Триждыправого. На кухне что-то уронили, и на весь коридор тотчас завоняло грындой. Дорхес испуганно моргнул и… вдруг начал трещать без умолку, пытаясь отвлечь уже меня . Идеально! – Мастер Триждыправый – худший преподаватель в Башне, так что нам не повезло, – лихорадочно докладывался студент. – Уже на первом занятии он навешал на всех ярлыки: тебя только в лекари возьмут, тебя только в некроманты, а ты готовься лизать пятки начальству в убогом хуторе… Но это ладно, у нас еще три года до диплома, и есть надежда, что этот старый хрыч успеет откинуться. Какие добрые. Звон на кухне повторился… Дорхес добавил скорости и экспрессивности в свой рассказ: – А вот студенты прошлых выпусков от нашего мастера уже пострадали! И это никак не исправить! Например, был у нас один колдун-альбинос, Гординиус Сай, – и его очень, ну просто очень жестко срезали! Я вздрогнула. Гординиус Сай. Знакомое имя. – Гординиус хотел стать Шептуном. Мечтал! Постоянно везде цветы выращивал, у него уже к концу обучения кончики пальцев стали зелеными, как у настоящего травника, – продолжил Дорхес. – А Триждыправый в выпускной год обозвал его «беспринципной, но живучей сволочью» и сунул работать в посольство в Иджикаяне! На десять лет! У наших стран еще не было союза, а значит, получалась работа в стане врага! Да и сейчас мало радости, особенно когда ты совершенно белокожий под пустынным солнцем! Он до сих пор там! Это же ужасно! Если бы вы знали Гординиуса, вы бы поняли, что Триждыправый ему жизнь сломал! – Я знаю Гординиуса Сая, – сказала я, вызвав замешательство в рядах собеседников. – Точнее, знала. Мы дружили, пока он не выпустился. – Подожди, а ты что, тоже из Башни? – опешили студенты, резко перейдя на ты. – Да быть не может, мы бы тебя запомнили! А как тебя зовут? А ты завтра вечером свободна? Их товарищ, громивший кухню, появился оттуда со стаканом воды в руках и лицом Истинного Героя, Заныкавшего Все, Что Нужно. Остальные чуть не умерли от облегчения. Программа «паника» тотчас сменилась у них на программу «ухаживание», и когда Полынь, успевший, кажется, обшарить весь дом, пришел за мной, ребята уже и вовсе забыли о его существовании. – Спасибо за сотрудничество, – кивнул Внемлющий, утаскивая меня от новых приятелей. Едва за нами закрылась дверь, Полынь забрал у меня веер полученных визиток и сжег их простеньким заклинанием. – Мы не вступаем в связи с подозреваемыми, – наставительно произнес он. – Ни в коем случае, – на полном серьезе поддержала я. – Как твои успехи? – Дело раскрыто. Кто бы сомневался. * * * Вслед за Ловчим я углубилась в яблоневый сад. Среди деревьев уже наметилась алая нитка зари, птицы стали петь увереннее, на траве блестела роса. В тусклом утреннем свете мы с Полынью казались двумя призраками в шелках: алых и бирюзовых. Призрак побольше – сухопарый и лохматый, и призрак поменьше – лишь чуточку более мягкий в некоторых местах. Но такой же лохматый, да. Если не сильнее. Полынь прокашлялся. Я думала, сейчас он расскажет мне о своих выводах касательно предполагаемых убийств, но вместо этого Ловчий спросил: – А в годы наставничества с вами действительно жил четвертый студент, этот Гординиус Сай? – Скорее, гостил. Он часто приезжал на выходные, пока мы были на младших курсах, – уточнила я. – Гординиус был лучшим студентом в своем потоке, и наш магистр О́рлин приглашал его к нам для обмена академическим опытом. Мы дружили. Точнее, сначала Кадия в него влюбилась (ну, это классика), потом я (но тоже так, ненадолго), потом Дахху… – Тут я прервалась на секунду, потому что мне в рот влетел комар, и Полынь успел повернуться ко мне с некоторым изумлением. Было бы забавно ошарашить его какой-нибудь такой новостью, которую сам Ловчий бы проморгал, но нет. Выплюнув мерзкое насекомое, я продолжила: – …потом Дахху понял, что Гординиус – его единственный шанс на мужскую дружбу в обозримом будущем. Так что со второго по четвертый курс мы дружили все вместе. А потом Гординиус выпустился – он старше, – и его отправили по контракту в Иджикаян, как верно отметили наши подозреваемые. – Он действительно был «беспринципной живучей сволочью»? – полюбопытствовал Полынь. – Ну… – Я замялась. – Пожалуй, в чем-то да. В некоторых обстоятельствах. – В некоторых обстоятельствах это плюс, – кивнул Ловчий. – Ведь самый полезный из принципов – гибкость. Я вздохнула, пронзенная иглой ностальгии. Беспринципный или нет, а Гординиус Сай был чудным парнем (ставьте ударение куда хотите, не ошибетесь). Заносчивый и бледный, всегда в черном, будто пытающийся притушить свой свет, он выделялся в любой толпе. Он всегда тянулся наверх, очень яростно, и нередко связывался с плохими людьми, но каждый раз кое-как выкручивался из неприятностей. Самое интересное, что при этом он был классическим «ведомым», хотя сам думал, что лидер… Из-за этого, думаю, наши с ним экспресс-романы и не зашли дальше нескольких свиданий. Ему рядом нужна была девушка-хлыст, но при этом мастер создавать иллюзию, что «ты придумал все это сам, милый». А вовсе не такая рассеянная мечтательница, как я, или честная, как молоток, Кадия. Правда, к сегодняшнему дню мы с Гординиусом не виделись дольше, чем общались до этого. А поэтому все могло измениться. Его действительно отправили в Иджикаян сразу на десять лет. На самом деле посольский маг – это прекрасная должность. Очень престижная. Полезная для дальнейшей карьеры. Готова поспорить, мастер Триждыправый верил, что несет своему ученику добро, но… Какой смысл делать что-то, каким бы престижным оно ни было, если твое сердце не поет от этого дела? Свое поющее сердце – это, возможно, единственный честный ориентир в нашем шатком мире. … И как же это странно, да? Вот есть в твоей жизни человек, и он тебе важен, четвертое звено великолепной компании, а потом бац – и все кончилось. И ты сначала такой: о, я никогда его не забуду! А потом проходит время. И старый образ стирается не только в твоей голове, но и вообще – из мира, ведь все мы меняемся, и до ужаса быстро. Анте Давьер говорит, что время – это специальная формула для стирания идиотов. Минимум ингредиентов, максимум эффекта. Только жаль, что и хорошие люди под раздачу попадают. Мы с Полынью дошли до конца фермы и остановились у птичника. Петух все еще стоял на пороге домика, продолжая тоскливо тянуть одну ноту: – Реее… – Я сейчас перечислю тебе кое-какие факты, и ты тоже разгадаешь наше дело, – сказал Полынь и стал один за другим загибать пальцы. – Во-первых, на столе стояло десять бокалов, тогда как студентов – пятеро. Во-вторых, плащи мальчиков пахли курятником. В-третьих, «реее» у петухов – это знак тревоги. В-четвертых – на диване лежали конспекты по трансфигурации. И в-пятых, пузырек с эссенцией туманной лани был пуст. А приносить с собой пустую склянку нет смысла, значит, зелье использовали сегодня. Последний пункт не говорил мне ни о чем – я не знала, какой эффект дает эссенция… Но и первых четырех хватило с лихвой. – Ты думаешь?.. – я покосилась на птичник. – Я уверен. Полынь взмахом руки шуганул несчастного петуха и распахнул дверцу в деревянный домик. Там было темно. Ловчий сплел пальцы, зажигая маленький пульсар-огонек. В его голубоватом свете мы увидели на сене пять мертвых куриц в ряд. – Вот и наши трупы. – М-да. Так и хочется переиначить старое выражение: что же было в начале – курица или девушка?… – Курица, к счастью. После смерти объекта заклинание теряет силу – неспешно. Часа-двух как раз хватит, чтобы выветрилось. Соседка верно увидела: с крыльца стаскивали девушек. Вернее, куриц в облике девушек. Уже здесь они приобрели изначальную форму. – Значит, мальчики совместили приятное с полез- ным – по своему собственному признанию. Подготовка к экзамену – и разнообразие на вечеринке. Но зачем они убили птиц? – Я посмотрела на грустного петуха, теперь безмолвно ковыляющего прочь по саду. Вот уж не думала, что стану свидетелем драмы в птичьем царстве… – Не намеренно, – цокнул языком Полынь. – Они просто двоечники. Ты знаешь, зачем применяют эссенцию туманной лани, горе мое? – Если честно, нет. – А твой Гординиус тебе не рассказывал? – Почему сразу мой?! – Эссенция продлевает жизнь трансфигурационному алгоритму, Тинави. Очень редкое зелье, подконтрольное, но студентам на некоторых кафедрах дают – надо же им учиться. Вот только наши мальчики не учли, что после эссенции запрещено давать подопытному настоящую еду и напитки, только чистую воду, – иначе сдохнет. А курочкам, судя по кайме бокалов, щедро наливали. – Прах, – окончательно расстроилась я, глядя на пестрые рыжие и белые перышки, вьющиеся в темноте курятника. – Все. Закрываем дело у соседки и зовем Ищеек. Я не хочу сам арестовывать этих придурков. 8. Роща любовников Знать, на сколь многое ты способен, – и не знать зачем. Экзистенциальный кризис – наиковарнейшее дерьмище. Он тем сильнее, чем более думающим человеком ты был. Доктор Морган Гарвус Сидя на замшелом бревне в лесу возле фермы, мы дождались прибытия Андрис Йоукли и Инвернесса Дуба. Коллеги помахали нам и, не теряя времени, пошли за студентами. Полынь как раз отвязывал свою кобылку от дерева, когда ферма за нашими спинами расцветилась веселым грохотом боевых заклятий. Тренькнула арфа, брызнуло оконное стекло… – Небо голубое, зачем они сопротивляются? – застонала я, разворачиваясь. – Они же значительно ухудшают свое положение! – Пепел! – Полынь бросил веревку и, гремя браслетами, кинулся к «Жухлым яблочкам». – Прах с ним, с положением, но у них есть зелья, которые… Низкий гул поднялся со стороны дома. Коттедж подпрыгнул, с деревьев у входа слетела свеженькая листва, а на соседском участке пронзительно взвыла собака. – …которые лучше не ронять, – со вздохом закончил Полынь. Из печной трубы дома посыпались кусочки мха. Комковатый зеленый водопад скатывался по крыше, достигал земли, а там из него поднималась, стремительно вырастая, устрашающая фигура… Фигура отчасти была похожа на человека, только ростом в несколько метров. Две ноги. Две руки. Вместо кожи – мох. Лицо скрыто деревянной маской с красными полосами, на голове – острые уши и ветвистые рога, на которых висят мертвые мыши. Это был буххшо . Злой дух, Зеленый Охотник, которого колдуны-Каратели используют для облав на нечисть. Если буххшо встанет на чей-то след, то не сойдет с него, пока не догонит жертву и не сожрет ее. Если не дать буххшо следа, то он начнет громить все вокруг. Убить его невозможно. Единственный вариант – как следует спрятаться и подождать, пока он выдохнется. Через несколько часов силы выпущенного буххшо иссякают, и он превращается в камень, покрытый мхом. Вот только не все выдерживают несколько часов. На крыльцо «Жухлых яблочек» выскочила целехонькая Андрис Йоукли. Инвернесс, судя по всему, уже скрутил студентов в доме – заклинания сменились руганью. – Что это вырвалось?! – непонимающе крикнула Андрис, поправляя очки на лбу. Буххшо был с другой стороны дома от нее. – Продолжайте арест! И не ждите нас! – приказал Полынь, и мы с ним наперегонки сиганули к Зеленому Охотнику, как раз расправляющему плечи, хищно поводящему головой в поисках жертвы. Его рога возвышались над крышей фермы. – Не вздумай дать ему свой след, малек! – рявкнул на меня Ловчий и на полпути отнюдь не по-джентельменски спихнул меня в придорожный овраг. – Все равно же вместе разбираться будем! – взвыла я оттуда. Но было поздно. Полынь уже выскочил перед буххшо, и два желтых глаза сфокусировались на Ловчем. От Зеленого Охотника к нему протянулся будто бы луч из частичек мха, и Полынь охнул, сгибаясь пополам. А потом развернулся и бросился прочь. Я выбралась из оврага аккурат в нужный момент, чтобы присоединиться к нему в новом забеге – на сей раз от чудовища. Деревья ломались у нас за спинами, птицы вспархивали из кустов, испуганные приближением буххшо. Рассветное солнце – нежно-розовое – в такой атмосфере казалось скорее зловещим. – Нам надо где-то спрятаться! – крикнула я. – Эта штука бегает явно быстрее нас! И впрямь: каждый тяжелый шаг буххшо, от которого подрагивала земля, соответствовал пяти нашим. – Идеи? – скрипнул зубами Полынь и, обернувшись, кинул в охотника сильнейшее боевое заклинание Бо́остова. Ноль эффекта, хотя он попал прямо в грудь монстра. По лицу, шее и рукам Внемлющего бежали всполохи травянистого цвета, а одежда медленно зарастала островками мха: это была сеть, брошенная буххшо, которая сейчас, насколько я знала, доставляла Полыни необъяснимую ноющую боль в груди. И вызывала тоску и тревогу, подбивающую жертву Зеленого Охотника на то, чтобы самостоятельно сдаться буххшо. Ешь меня, ешь скорее. – Либо Фиалковое ущелье, – на ходу мучительно прикидывала я, – либо Роща Любовников! – Роща! – решил Полынь. Мы перепрыгнули через узкую речку, пронеслись галопом мимо одинокого лесного трактира – выглянувшая в окно хозяйка завизжала, – вскарабкались на косогор и чуть ли не кубарем скатились оттуда в величественную рощу деревьев лоори . Она и называлась Рощей Любовников. Лоори – лиственные деревья, которые почти дотягивают до размера секвой. А еще у них есть удивительный эффект: если в кроне лоори оказываются два живых существа, которые касаются друг друга, то дерево прячет их, делая невидимыми и неслышимыми. Именно поэтому Роще дали такое романтическое название. И она так хороша для пряток. Мы двумя бешеными белками взлетели на ближайшее лоори – узловатое, с крупными листьями и нежно-голубыми цветами – и, пока буххшо топтал подходы к роще, судорожно вцепились друг в друга. Буххшо подошел к дереву и разочарованно взревел, не почувствовав свою жертву. Потом встал навытяжку и замер, как на посту. Не то чтобы мы надеялись, что он уйдет, но поза Зеленого Охотника и тот факт, что его лицо находилось четко на уровне ветки, на которой мы спрятались, отнюдь не вселяли оптимизм. – Что ж, подождем, – пробормотал Полынь. И поправил листву так, чтобы она скрыла пугающую морду. – Я могу тебе как-то помочь с сетью ? – спросила я, глядя на то, как браслеты Ловчего медленно покрываются слоем мха. – Больно же, наверное. – Все хорошо, – успокоил меня Полынь. – Просто слегка тоскливо. Поверь, по сравнению с тем, что мне доводилось чувствовать в своей жизни, это ерунда. И выходить к нему, – кивок на Охотника, – предлагая себя в качестве завтрака, я точно не собираюсь. Да и не понравился бы ему такой завтрак! Одни железки, – и Полынь, фыркнув, подергал серьгу в левом ухе. – Как знать, может, ему как раз железа и не хватает, – прикинула я. – Как думаешь, а я бы справилась с чарами этой сети ? – Да, – твердо кивнул Ловчий. – Но, с учетом твоей эмоциональности, ты бы переживала такой опыт куда более бурно. И вряд ли бы он тебе понравился. Светало. Чаща наполнялась утренними шорохами, далеким скрипом колес с лесного тракта, безмятежным пением птиц. Лишь у нас в древесной кроне было сумрачно и прохладно. Многочисленные перстни Полыни холодили мне пальцы. Мерное дыхание Зеленого Охотника парадоксальным образом добавляло уюта. Я прикрыла глаза и прижалась затылком к шершавому стволу, ощущая тепло и запах мяты справа – от Полыни. По векам у меня ходили зеленые блики – не теневые, конечно, но тоже очень приятные. Сердце гулко билось после гонки, кровь шумела в ушах. – Я так люблю все это, – неожиданно даже для себя сказала я. – Тайны. Погони. Всю эту безумную кутерьму. И моменты тишины между – когда все затихает и слышно, как бабочка шевелит крыльями на цветке. В общем-то, все люблю. Аж неловко. Очень жизнерадостная Ловчая. Полынь хмыкнул и шевельнулся. – Я тоже люблю такие паузы, – задумчиво проговорил он. – И тайны, да. – Ну, про тайны я не сомневалась! – А зря. Иногда мне кажется, что уж кому-кому, а не мне их любить. – Это еще почему?.. – Потому что это был не мой выбор – стать тем, кем я стал. Я открыла глаза. Полынь так и сидел, расслабленно откинув голову, и прядка с вплетенной цветной нитью падала ему на лицо. По сапогу полз коварный мох. – Я вчера решил переночевать в ведомстве не только из-за того, что хотел поработать над шифром, – признался Ловчий. – Просто в поместье Внемлющих мои братья и сестра устроили коктейльную вечеринку – будучи верными подданными его величества, они считают, что день рождения принца надо отмечать минимум двое суток. Цветы гибискуса в запотевших бокалах, трюфели, артишоки и все такое. Отговориться не удалось, пришлось присоединиться к домашней вечеринке. Из-за Душицы львиная доля бесед лежала в пространстве сплетен. Когда я предложил не пачкать вечер чужим грязным бельем, разговор перешел на меня и мою работу с королевой. Через несколько минут у родственников получилась прекрасная ретроспектива моей жизни. Я не мог конкурировать с созданным ими образом. Их Полынь больше подходил к атмосфере светского коктейля. Свет обожает плоскость. И тогда мы скатились в перечисление личных счетов и… Я не хотел там больше находиться. Мои дражайшие братья и сестра уверены, что продажа меня Ходящим еще в детстве равносильна выигрышу в лотерею. Якобы умные люди приняли вместо меня все основополагающие решения на старте, благодаря чему я смог резко двинуться вперед, а они остались – сами по себе. «Свобода выбора» – ругательство в нашем доме. А я иногда думаю: интересно, кем бы я был, если бы из меня не сделали Ходящего? Теперь Полынь тоже открыл глаза. В зеленом освещении было видно, что их радужные оболочки все-таки не такие чернильно-черные, как кажется обычно, – голубые оттенки то и дело закрадывались в их усталый рисунок. – И кем же? – спросила я. – А вот не знаю, – Полынь пожал плечами. – Потому что в итоге я именно такой, какой я есть. И любовь к загадкам и желание защищать наше королевство от всякой дряни – пусть даже привитые мне специально – стали неотъемлемой и главной частью моей личности. Я кивнула. И вдруг вспомнила недавний диалог на Ратушной площади. – После взрыва Ходящий подколол тебя на тему твоей иллюзорной свободы… Он говорил об этом, как я понимаю. – Ага. Это проблема всех теневиков. Никто из нас до конца не уверен, кто мы на самом деле. Кем могли бы стать. Впрочем, – Полынь усмехнулся, – я сейчас страшно драматизирую: это побочный эффект сети буххшо. Ведь все люди в той или иной степени оказываются в схожей ситуации. Вы тоже не растете в пустоте. Кто-то все равно воспитывает вас, внушает вам свои идеи, говорит, что правильно и нет… До определенной степени мы все лишь продукт обстоятельств. – Ну, – прикинула я, – думаю, при сильном желании мы можем построить что-то свое вместо того, что досталось с детства. Главное, понять, что так вообще можно. И строить не из протеста, а потому, что тебе это действительно важно. Полынь покивал собственным мыслям, а потом задумчиво протянул: – Согласен. Так, я могу злиться на свою покладистость, но любить загадки от этого все же не перестаю. Разговор тотчас сменил тональность, ибо: – Покладистость?! – опешила я. – Ну да. До некоторой степени, – вскинул брови Ловчий. – Полынь, ты меня прости, конечно, но я бы поставила тебя на последнее место по покладистости из всех, кого я знаю! – искренне возмутилась я. – Уверена, весь департамент горячо бы меня поддержал в этом утверждении. Да и среди Ходящих ты явно не самый милый кадр: то бунтовать откажешься, то в Ловчие уйдешь, то госпожу Тишь из тюрьмы выдернешь генеральским желанием [20] . Как твои бывшие коллеги тебя еще не угрохали за все эти звездные инициативы? Хотя, погоди, они же пытались… Причем вместе со мной, – припомнила я, укоряюще поглядев на напарника. Он рассмеялся. – Ладно, убедила. – Полыни надоело держаться за руки, и вместо этого он просто привалился ко мне плечом: дерево лоори такое вполне устраивало. – Будем считать, моя репутация в порядке, и никто не заподозрит меня в прогибании под систему. – Будто тебя когда-то волновала твоя репутация! – Скажем так: я предпочитаю, чтобы она была умеренно ужасной. Это выгодно для работы, малек. Я смирилась с тем, что буду мальком еще очень долго. Шли минуты, сложившиеся в полчаса. В три четверти часа. В час. Мы продолжали сидеть в густой листве. Я читала крохотную книжечку стихов, вытащенную из кармана. Полынь кое-как вытянулся вдоль мощной ветки лоори и уснул, положив голову мне на колени. На спящей жертве мох Зеленого Охотника стал расти быстрее, безжалостно расцвечивая и острые скулы, и высокий лоб. Заметив это, я растормошила напарника, пощекотав его сорванным листочком по шее. – Что тебе, чудовище? – почти не размыкая губ, пробормотал Полынь. – Тут такое дело… Так получилось, что я подслушала в ведомстве один разговор. Между Улиусом и Авеном. О тебе. Поскольку я сделала паузу, Ловчий перевернулся на спину и чуть двинул бровью, требуя продолжения. – Они обсуждали то, что хотели дать тебе право набрать свою команду, чтобы заниматься делами эффективнее, а ты отказался, и… – Это они попросили тебя поговорить со мной? Полынь так резко перебил меня и одновременно сел и по-допросному схватил меня за подбородок – то ли чтобы не нарушить завет Рощи Любовников, то ли чтобы пристально заглянуть в лицо, а скорее всего, и то и другое сразу, что я сначала запнулась, а потом обиделась. – Ты вот так, с ходу готов меня во враги записать? – горько бросила я. Он поморщился. Рука стыдливо уползла с подбородка. – Конечно, нет. Но все же: это они попросили? – Нет. Я же говорю: я подслушала. – Каков шанс инсценировки? – цепко прищурился Полынь. Я вспомнила сцену с летающим листочком и отрицательно покачала головой: – Крайне маленький! Не помню, чтобы Улиус прежде стремился в комедианты… Полынь. Ты расскажешь мне обо всем этом? Они действительно предлагают тебе просто набрать свою команду? Если да, почему ты отказываешься? Полынь метким щелчком сбил незваного мотылька с капюшона моей летяги. Подумал немного. – Моя причина для отказа от должности настолько идиотская, что я просто не хочу ее обсуждать, – наконец покачал головой он. – Боишься, что я не пойму? – Нет. Не люблю тратить время на чушь. – Ты самокритичен. – Скорее, честен. Вдруг боххшо, стоявший впритык к нашему дереву, резко дернулся. Потом недовольно загудел, от этого низкого звука задрожала листва. Мы с Полынью застыли: я на всякий случай потянулась за пузырьком с хранительской кровью, Ловчий сложил пальцы в подготовительную маг-позицию. Гул усилился, вызывая ветер, листва полетела прочь… – Прах, нас сейчас нечему будет прятать! – сглотнула я. Но, к счастью, время Зеленого Охотника вышло. Он стал уменьшаться, втягивались рога и руки, и не прошло и минуты, как под деревом лежал безмятежный мшистый валун. Весьма, скажу вам, симпатичный! Отличное место для пикника, еще один плюс к туристическим достоинствам Рощи Любовников. Полынь, несмотря на все свое спокойствие, выдохнул с заметным облегчением, когда травянистые всполохи сети слетели с его лица, а мох с одежды и кожи рассеялся. Разминая затекшие конечности, мы по очереди слезли с дерева и по своим же следам отправились обратно. * * * Когда мы вернулись в ведомство, оно уже полнилось жизнью. По главному холлу хаотично метались Ловчие, Ищейки, Говоруны и Указующие. Над головой носились ташени. Бумажные птички, даром что неживые, а тоже попались на удочку весеннего обострения: они выписывали мертвые петли вокруг ведомственных мостиков, нежно курлыкали и пытались заигрывать с совами, которых некоторые сотрудники используют «шика ради». Совы косились на волшебных птах с неудовольствием, а если ташени перебарщивали с непрошеным вниманием – то наподдавали им когтистой лапкой. Хлопали полотнища гербов в высоте; светлой палитрой горел витраж во всю стену; мерно качался золотой маятник с гравировкой в виде символа Иноземного ведомства – полуразвернутого свитка и розы ветров. Мы с Полынью дошли до тридцать второго кабинета. Ловчий повернул ключ в замке и замер, подозрительно прислушиваясь. – Что такое? – Я подалась вперед. По ту сторону двери слышался нестройный бубнеж десятков говорящих писем… Глаза у Полыни полезли на лоб. Он рывком отворил дверь. По всему кабинету порхали дорогие королевские ташени. Все они вещали одновременно, создавая жуткую какофонию. – Уже скучаю по тишине рощи… – пробормотала я. Полынь шикнул на меня, пытаясь разобрать отдельные фразы: – «Господину Полыни из Дома Внемлющих…» – «От Ее Величества Аутурни из Дома Ищущих…» – «Полынь! Почему вы не отвечаете?» – «Это безобразие, ведь я вас наняла…» – «Полынь! Вам меня совсем не жалко?» – «Я боюсь! Преступник расхаживает по дворцу!» – «Зал Совета осквернили! А мои покои так близко! В нашем королевстве кто-то ведет обратный отсчет, вы знали?!» Услышав последнюю реплику, Полынь мгновенно сбросил с себя оцепенение, шагнул в кабинет, поймал кремовую ташени и технично вскрыл ее, подцепив ногтем. – Впервые за полгода я не рад, что запретил королеве посылать мне письма куда-либо, кроме как в этот кабинет, – пробормотал куратор, читая текст записки. Свободной рукой он сплел фигуру отменяющего заклятия – и все остальные птички, мгновенно умолкнув, шуршащим дождем осыпались на пол, и без того усеянный бумагами вместо ковра. – Так! Кажется, мы опоздали с визитом к дворцовым колдунам. Так что теперь едем прямиком к ее величеству, – Полынь развернул меня и чуть ли не пинками выставил обратно в коридор. – Но я не хочу к королеве… – заныла я. – Королева меня не любит… – Ничего, зато я тебя… – Полынь задумался, чем бы меня соблазнить: – Кофе напою по дороге! Двигай-двигай, не стой. 9. И эти гобелены, и глаза зеленые… Меняйся раньше, чем жизнь заставит тебя это сделать. Опережай судьбу – и преуспеешь. Из речи Марцелы из Дома Парящих «О новой политике департамента Шептунов» Мы с Полынью мчались сквозь стройные холлы дворца. Лес беломраморных колонн стремился вверх, притягивая взоры. Ему вторили пики гвардейцев, узкие кипарисы в кадках и столбы с королевским штандартом. Не архитектура, а полный триумф вертикальности, который мы низвергали своей возмутительно-горизонтальной беготней. Нас притормаживал только этикет: со всеми встречными приходилось раскланиваться. Полынь отвешивал поклоны так резко, что казалось – бьется в приступе трясухи. Я, как могла, задерживалась: щедро сыпала велеречивыми приветствиями, комплиментами и прочими глупостями, столь важными во дворце. Хотя почему глупостями? Взрослея, понимаешь: даже формальная улыбка куда лучше искренней морды кирпичом. Согласно многочисленным ташени от королевы нам надлежало прибыть в Зал Совета. Именно его «осквернил» преступник – что бы это ни значило в нежных устах ее величества. – Знаешь, о чем я думаю?.. – Полынь скакал по пологим дворцовым лестницам, задрав подол хламиды аж до коленок. – О том, что здесь не хватает лифтов? – простонала я. Дворец у нас высокий, и бегать по нему – не самое изысканное удовольствие. Впрочем, даже советники как-то справляются – значит, и мы сможем! – О том, что во время праздника основная часть охраны была оттянута в Западный корпус, чтобы обеспечить безопасность гостей. А в выходные Зал Совета пустует. Вероятно, преступник побывал здесь именно в ту ночь. Просто обнаружили это только сегодня. Наконец мы оказались на верхнем этаже дворцового комплекса. Здесь были лишь холл, уставленный величественными скульптурами королей древности, выход на балкон, густо усаженный папоротниками и плющами, лестница и, собственно, Зал Совета – законодательная святая святых Шолоха. Именно в нем дважды в месяц собираются для обсуждения важнейших вопросов король, королева и главы десяти ведомств… В смысле, уже девяти ведомств (никак не привыкну к тому, что Ходящих понизили до «обычного» департамента) [21] . Внешне Зал Совета резко отличается от сливочно-зефирной пастилы остального дворца: он очень темный и красный – будто глухо бьющееся сердце внутри воздушного белого человечка. По форме зал шестиугольный, его купольный потолок похож на ночное небо с золотыми звездами, а стены разрисованы и украшены гобеленами со сценами охоты: грациозные дамы и господа на единорогах несутся опасной вереницей сквозь чащу – за таинственным белым зверем, чей оскал до странности напоминает улыбку Анте Давьера. В Зале Совета множество тайников: говорят, в них спрятаны изумруды, драгоценности, свитки с позабытыми заклинаниями и даже один легендарный меч времен Срединного государства. Впрочем, как выяснилось на практике, последний слух – правда! Лиссай привел меня в Зал Совета как-то осенью и показал колонну, в которой таится этот клинок. – Второй из к-королей Дома Ищущих, король Нооро, спрятал его здесь, – сказал принц, тонкими веснушчатыми пальцами проведя по старому камню. – Но зачем? – Говорят, он боялся, что его советники решат убить его во время к-какого-нибудь собрания. По традиции сюда заходят без оружия, поэтому Нооро решил так предостеречься. – Какой осторожный! – Все короли так-кие. Сайнор, например, всегда носит в кармане мантии антимагический браслет, к-куда бы он ни шел. Впрочем, никто так ни разу и не решился свергнуть наш род… Не считая недавней попытки Ходящих, к-конечно. Поэтому легендарный меч до сих пор там. – А его может вытащить только тот, в чьих жилах течет кровь Дома Ищущих? – заинтересовалась я. – Да нет, к-кто угодно, если знает ключ. Покосившись на распахнутые двери зала, за которыми стояли суровые гвардейцы, принц заговорщически прижал палец к губам и быстро нажал на несколько элементов орнамента в виде птиц. – Ashhen, – шепнул он. Часть колонны тотчас растаяла, явив за собой секретную нишу с изящным, чуть светящимся клинком… Я беззвучно рассмеялась, прикрыв рот рукой, и вскоре тайник закрылся. Но еще большее впечатление на меня произвело королевское дерево инграсиль . Инграсиль рос в самом центре зала – на специальном подиуме, накрытом стеклянным куполом. Его упругий стан вился и гнулся, ветви были похожи на руки красавицы, а вместо листьев мягко светились белые цветы. Крупные, плотные, как у орхидеи. Вообще, инграсили – это деревья-чужестранцы. Они растут в Пустыне Тысячи Бед и в окрестностях Иджикаяна, а вот в Смаховом лесу – нет. Что не помешало шолоховцам выбрать инграсиль государственным символом. Легенды гласят, что эти деревья живые. Странники, заблудившись в пустыне, теряют голову от жажды. Они подходят к инграсилю в надежде пожевать его листья, пососать кору в поисках влаги. Но дерево не дает себя в обиду: оно съедает наглецов – и, получив их мысли, память и внешность, обретает нежданную свободу передвижения. Когда эффект выветривается, дерево вновь принимает начальную форму. Так инграсили бродят по пустыням… Впрочем, я отвлеклась. Мы с Полынью приблизились к дверям Зала Совета. Перед ними в ряд выстроились гвардейцы, недобро скрестившие пики. – Что с вашими коллегами, дежурившими тут в субботу ночью? – без приветствий начал Полынь. – Они живы? Нет ответа. – Мы здесь по приказу королевы. – Внемлющий показал одну из кремовых ташени, прихваченных из ведомства. Гвардейцы покосились на печать, друг на друга, на меня – и нехотя открыли двери. – Коллеги живы, – доложил один из них. – Они охраняли зал снаружи и не видели ничего подозрительного. – Может, слышали что-нибудь? – Нет. Во время праздника здесь было достаточно шумно, снизу доносились музыка и голоса. К тому же дворцовые привидения в поисках уединения то и дело приплывают на этот этаж. Они бывают довольно громкими. Плачут. Полынь сказал «ага», и я вскинула бровь: – Потенциальные свидетели, думаешь? Ловчий кивнул. – Я могу с ними поговорить? – Если найдете, – равнодушно откликнулся гвардеец. Я еще раз оглядела крохотный этаж. Тут все было настолько на виду, что мимо стражи незамеченной не проскользнула бы даже мышь. – А как же террорист проник в Зал Совета? – протянула я. – Или там есть второй вход? Гвардеец, уже понявший, что мы с Полынью не очень формальные ребята, попробовал по-свойски пожать плечами, но в доспехах у него это не получилось. Только скрипнуло что-то. – Возможно, тайный ход? – чуть ли не облизнулся Полынь. И, открыв створчатую дверь, пропустил меня вперед. Я шагнула через порог – и обомлела. Помните, я говорила про гобелены? Все. Забудьте. Уже не актуально. Кто-то вихрем прошелся по Залу Совета. Содрал со стен шитье. Рваные куски материи обвисли грустными лоскутами. Под ними виднелись багряные камни стен, свидетели истории. Безмолвные прежде. Но не сейчас. Потому что преступник оставил на них послания. Выведенные яркими красками, оскорбляющими дух старины, на стенах пестрели надписи, выполненные тем же странным шифром, что и свиток на площади. И везде – цифра «пять». Пять, пять, пять. Скачущая, дрожащая, нарисованная с завалом влево, наклоном вправо, прямая, изогнутая пятерка… Пока Полынь водил по надписям носом, будто близорукая библиотекарша, я посмотрела на высокий купольный потолок, потом выглянула в единственное окно Зала Совета. Земля была головокружительно далеко. Вряд ли сюда забрались снаружи. Возможно, местные стены и колонны хранят не только мечи, но и, действительно, секретные дверцы… Я пошла тихонько простукивать помещение по периметру. – Ага! – воскликнул между тем Полынь, уже перерисовавший себе таинственные знаки и теперь ползающий по залу с лупой наперевес. – Тут есть что-то вроде следа, смотри-ка! И действительно, на полу у стены, под значком, нарисованным гораздо выше и кривее других, – будто террорист подпрыгнул, чтобы дотянуться туда, – было просыпано немного голубовато-белых песчинок. – Наш террорист настолько стар, что из него уже песок сыпется? – пошутила я. – Они могли высыпаться из подошвы при подпрыгивании, – удовлетворенно заметил Полынь, осторожно собирая улики в специальный флакон. – Необычный песок. Надо будет узнать, где найти такой в Шолохе. Ходящие заметили след? – оглянулся Ловчий на гвардейца. – Понятия не имею. Мне эти упыри-теневики не доклады… – вдруг гвардеец резко, испуганно закашлялся. Мы с Полынью обернулись. В дверях, привалившись плечом к косяку, стояла фигура в золотом плаще и глухой маске. Гвардеец побледнел – под цвет серебра доспехов. – Господин Внемлющий! – угрожающе пророкотал Ходящий. – Я здесь официально. – Полынь не глядя метнул в теневика письмо. – Королева позвала. Тот скомкал ташени и бросил на пол: – Нам не нужны конкуренты. – Так давайте станем партнерами, – мгновенно отозвался Ловчий. – Вы уже разгадали шифр? Вместо ответа теневик подошел к Полыни и, ухватив напарника за плечо, рывком оттащил от стены. – Последнее предупреждение: отвали от нашего дела, – зашипел он. – Значит, не разгадали, – сделал вывод Полынь. – А что, собственно, за жадность такая? Уж не замешаны ли вы сами в этих миленьких преступлениях? Как вообще можно проворонить нападение на Зал Совета? Каковы шансы, дружище, что это вы с коллегами сами решили пошалить подобным образом? Теневик неприязненно отшатнулся: – Ты такой же псих, как твоя изгнанная тетка, раз говоришь подобное, Внемлющий. Королевство – наша жизнь, мы не принесем ему вреда. Это вы – предатели – рассыпаете клятвы свои, будто песок из безымянных могил, переступаете через слова свои, будто… – Да заткнись ты уже, а, – вдруг с таким презрением бросил Полынь, что даже я испугалась. Казалось, в Зале Совета, и без того темном, потемнело… Один лепесток инграсиля бесшумно сорвался с ветки и, кружась, полетел на пол под стеклянным куполом. Полынь хотел добавить еще что-то, но ему помешали. Потому что в дверях зала показалась она – ее величество Аутурни. Королева прошуршала, как кисть черемухи, и в каждом отблеске солнца на ее платье играла улыбка. Светлые волосы Аутурни волнами скатывались вдоль четко очерченных скул, обнимали покатые плечи, широко разливались у талии – на контрасте, там, где тоненькую королеву стягивал корсет. Завитки волос обрывались у скрытых подолом – но наверняка острых – колен. И если чем-то и была Аутурни похожа на Лиссая – своего младшего сына, – то этим: колкой удлиненной грацией пальцев, запястий, локтей. И конечно, глаза – все те же глаза, зеленые озера со всполохами янтаря, будто Лес, отраженный в воде; Лес, в котором все не как у людей, вверх ногами, вверх тормашками; все обыденное нас смутит, все нереальное – предвосхищаем… – Ваше величество, – Полынь скупо поклонился. – Господин Полынь, наконец-то, – раздраженно бросила Аутурни. – Сколько можно? И, как по волшебству, от этих искривленных губ вся красота ее ушла. – Вы полдня меня игнорировали, – почти выплюнула королева. Полынь промолчал. Гвардеец поспешил смыться – у стражей чуйка на плохое настроение монархов. Вдруг Ходящий сделал шаг вперед: – Ваше величество… – Гладкая маска скрывала лицо этого самоубийцы. – Господин Внемлющий сообщил, что вы пригласили его участвовать в расследовании. Вы не изволите передумать? Теневой департамент уже взялся за дело, и привлечение сотрудников из других ведомств не имеет смысла, поэтому… – Господин Полынь врет, – отрезала королева и заправила прядку волос за ухо – белое, как ракушка Шепчущего моря. Ходящий запнулся. Полынь удивленно вскинул бровь. Аутурни прищурила великолепные глаза на моего напарника: – Я не прошу вас расследовать это возмутительное дело. Я прошу вас уделить необходимое внимание моей безопасности. Полынь моргнул: – Уточните, пожалуйста. – Я хочу, чтобы вплоть до поимки преступника вы находились подле меня. Как телохранитель. Когда я одна, разумеется. При людях не стоит. – М-м-м… – протянул Полынь. – Я полагаю, королевская гвардия, специально обученная для охраны Дома Ищущих, справится с задачей лучше. – А я хочу, чтобы этим занялись вы. – Аутурни сложила руки на груди. – Если вам перестали нравиться условия нашего контракта – можем расторгнуть его, – продолжила она, пожимая плечиком. И повела взглядом по Залу Совета. Наткнулась на меня. На мгновение задохнулась от негодования: в ее глазах явственно читалось слово «вертихвостка». Полынь нахмурился. Расторгать контракт – отнюдь не в его интересах, ведь как только Ловчий перестанет работать на королеву, она прикажет лишить его запредельных Умений. – Ваше величество, при всем уважении, как мне совмещать ваше задание с моей постоянной работой в ведомстве? – Не знаю. Даю вам сутки: придумайте что-нибудь! В конце концов, какое-то время можно обойтись и без ночных смен: я же не прошу вас днем со мной находиться. Полынь по-птичьи наклонил голову… Королева ослепительно улыбнулась: – Одна я бываю только ночью. Соответственно, и ваши удивительные услуги потребуются после отбоя. Напишите, откуда забрать ваши вещи. Для вас подготовят комнату, смежную с моей. Дверь в нее, к счастью, не запирается. Буду ждать вас завтра вечером, господин Полынь. И она, кокетливо затрепетав ресницами, ушуршала обратно как ни в чем не бывало. С минуту мы все молчали, обдумывая сие впечатляющее заявление. После этого Ходящий издал неясный звук, полный злобного торжества, шагнул к Внемлющему и почти что с нежностью проговорил: – Что ж, вот и чудненько, Ловчий. Не суй свой длинный нос в наше дело. Не то будут последствия. Но не для тебя – твоя обманная карьера и гроша не стоит, ты сам это знаешь. Последствия будут для твоего начальства, не сумевшего вовремя осадить зарвавшегося щенка. Властью, данной мне Лесным королем, я официально запрещаю департаменту Ловчих вмешиваться в наше расследование. А теперь… У вас есть пять секунд, чтобы покинуть мое место преступления, – удовлетворенно заявил Ходящий. Я поплелась к выходу, по дороге подцепив под локоть оцепеневшего напарника. Стоило нам переступить порог, как теневик прошипел заклинание: двери в Зал с грохотом захлопнулись, прищемив полу моей летяги. – Железнолицый козлина, – проворчала я, с осторожностью выдергивая лазурный шелк. Полынь наконец отмер и взъерошил себе волосы с таким громким стоном, что мы с гвардейцами дружно вздрогнули. – Малек, это моя склонность всюду искать подтекст сыграла со мной плохую шутку, или… – его голос понизился до шепота, – предложение королевы действительно звучало слегка двусмысленно? – Ну… Я тоже люблю искать подтексты, Полынь, понимаешь. Напарник вновь застонал, погромче. Уже с новой тональностью, явно выражающей эмоцию «едрыть-колотить я попал». – И как, спрашивается, я докатился до такой жизни? – риторически спросил Ловчий у потолка. – Вот просто: как? Вместо потолка ответила я: – Как шарик – по наклонной. Учитывая, что этот прахов дворец построен по диагонали, любой бы докатился! Но, как говорится, для любого падения нужно сначала набрать высоту. И тут ты преуспел. Неудачи лишь оттеняют величие. К тому же… Это было ожидаемо. Ловчий перевел на меня укоряющий взгляд. – Ты вообще видел ее фаворитов? – резонно продолжила я. – Они все как твоя топорная копия. Не дотягивают, конечно. Ой, не дотягивают. Мизинца не стоят! Но тенденция очевидна. – У меня на зубах что-то скрипит, – процедил напарник. – Кажется, это сахар, который сыплется из твоей дешевой лести. Я нежно пропела: – Зато, смотри, вот и вопрос с ночлегом решен… Полынь звонко шлепнул ладонь о лицо. * * * Мы шли по первому этажу, когда за поворотом послышался знакомый музыкальный свист. Только один человек позволяет себе свистеть во дворце. Остальные считают: пусть приметы и глупость, но казной не стоит рисковать. Мелодия была старинной, фольклорной, – и я воочию представила, как принц Лиссай идет по камню пола босиком, будто по лесной поляне. Расслабленный, унесенный в дальние дали своих непонятных мыслей, в темных очках, исполосованных рыжими прядками спадающих на лицо волос. Я сказала Полыни, что догоню его на улице, и свернула в арочный проем. – Тинави! – увидев меня, Лиссай вскинул голову. На мгновение мне показалось, будто по его лицу скользнула кружевная тень листвы, хотя никаких деревьев вокруг, конечно же, не было. Принц выглядел торжественно: традиционный костюм, кремовый плащ-летяга с вышивкой в виде гербов-инграсилей, мягкие сапоги – совершенно бесшумные, в стиле чащобных магов. Голову украшал венец с дымчатым камнем. Ищущий явно направлялся на какую-то высокопоставленную встречу, и я не могла не думать о том, как же, наверное, это странно ощущается: Лиссай среди чиновников, говорящих об очень насущных, материальных делах государства. Наверняка они обмениваются косыми взглядами и тихонечко, с облегчением выдыхают, когда Лис уходит с собрания, заскучав, – так же безмолвно, как приходит в начале. В чем-то я понимаю этих чиновников. Мне бы тоже было не по себе от необходимости обсуждать налоги в компании подобного человека – того, кто как будто стоит одной ногой за мерцающей пеленой Неизведанного, рядом с которым чувствуешь себя таким плотным и овеществленным, что даже неловко. Лис начал посещать государственные собрания не так давно. Он говорил, что с их помощью убивает время в ожидании того, что вернется Авена и откроет ему Святилище, как обещала. Впрочем, Святилище уже открыто, а принц – смотрите-ка – снова чешет к политикам. – Привыкли к ощущению власти? – пожурила я. – Нет, – легко улыбнулся Лиссай. Давно я не видела у него такой улыбки. – Просто мне нужно, к-кажется, немного вернуться на землю. Я провел в Святилище пять дней, и они были восхитительны, но, думаю, теперь мне не помешает порция чего-нибудь повседневного. – Пять дней?! – неверяще воскликнула я. А потом вспомнила: точно. Ведь в туманном Междумирье с белокаменной беседкой время идет чуть ли не в десять раз быстрее, чем у нас. Пять дней там – это всего лишь несколько часов в Шолохе. – Значит, это тени Святилища на вашем лице… – протянула я, когда мне вновь почудилось кружево листьев на высоких скулах принца. – Лис… Не хочу показаться паникершей, но вы уверены, что туда можно уходить так надолго? – Да, – сказал он настолько твердо, что ему нельзя было не поверить. Лис не так уж часто настаивает на своем, но, когда это случается, опции «возразить» просто не существует. – Кстати, вы открыли в субботу мой подарок? – вспомнила я. – К-конечно! – закивал Лиссай. – Зеленый кристалл восхитителен. Это и впрямь осколок так называемых зубов Этерны с одноименного острова?.. – Да. И если вы спрячете его под подушку, то действительно сможете управлять своими снами. Я проверила. – И что же вам снилось? – Принц приспустил на носу очки и внимательно посмотрел на меня. – Забавно, если окажется, что мы приглашаем одни и те же сны. Это вряд ли, конечно. Экспериментальной ночью я дала своей фантазии волю, устроив такой дурдом, что пространство сновидений хрипело, сипело и просило передышки, но я не успокоилась, пока не убедилась, что кристалл помогает увидеть даже самые бешеные сценарии. Вспомнив о своих дремах, я слегка смутилась и поскорее сменила тему: спросила заинтригованного Лиссая, как ему мой второй подарок. Принц в ответ демонстративно вытащил из кармана жестяную коробочку, полную конфет в шуршащих обертках, достал одну, развернул, закинул в рот и мастерски изобразил колоссальное блаженство. – Великолепные конфеты. И, к-кажется, их количество не уменьшается, сколько ни ешь. Они зачарованные? – Зачарованные, – подтвердила я. – А еще среди них кое-что спрятано. – Хм… – Лиссай длинными пальцами залез в коробочку. На дне нашелся прозрачный мешочек, в котором лежала стеклянная желтая пуговица. Я мигом посерьезнела. Его высочество настороженно смотрел на подарок, хмурясь оттого, что не может вспомнить, почему он ему знаком. – Это пуговица от вашей старой пижамы, – объяснила я. – Вы были в ней летом, до того как мы отправились к драконам и случилось все последующее. Анте Давьер тогда порвал ваш наряд, и пуговица отлетела в сторону. Я подобрала ее – машинально. Недавно я наткнулась на эту пуговицу у себя дома, и, когда поняла, что это… – Я не договорила, смешавшись. Младший принц поднял глаза от подарка. Вот теперь он понял . – Это пуговица того Лиссая, – ошарашенно сказал он. – Да, – я кивнула. – Того. Умершего. Зеленющие глаза Лиса подернулись дымкой. Он крутанул стекляшкой, разглядывая ее на свету. – Я знаю, что это довольно странный подарок, – вздохнула я, – но мне кажется, что он важен. Я планировала вручить вам его и сказать: помните, в жизни может случиться любое чудо. Нет ничего невозможного. Вы – тот самый человек, который умудрился показать смерти фигу – и остаться победителем. Так держать! Вы не ведаете, насколько сильны. Но теперь, с учетом того, что Святилище снова открыто, а вы принялись так рьяно «наверстывать» прогулки по нему… Я думаю, этой пуговице подойдет и другой смысл. Будьте осторожнее, пожалуйста. Междумирье – это прекрасно. Но быть живым – еще прекраснее. – Разве быть живым не означает делать то, что хочешь? – возразил принц. А потом с усмешкой добавил: – Иногда мне к-кажется, что вы скучаете по старому Лиссаю, но не видите, что я и есть он. Я остался прежним. За исключением тела, конечно же. – Столько времени прошло. Никто из нас не остался прежним. – Ну так это эволюция, а не революция… Как сын короля говорю: эволюция – это нормально. С этим сложно было поспорить. – Тинави, приходите ко мне, как сможете, – сказал мне Лис на прощание. – Ваши чувства явно обманули вас в субботу. Святилище совершенно точно и определенно скучает по вам. Принц надел очки и пошел прочь по коридору, вновь насвистывая. Сначала печальная, мелодия перешла в мажор, не успел он скрыться за поворотом. Легкие, легкие люди… * * * Я нашла Полынь на Мосту Ста Зверей, что ведет от дворцового острова в Верхний Закатный квартал. Ловчий крошил в воду крендель, саркастично комментируя то, какие битвы разворачиваются за крошки между карпами и утками, плавающими под мостом. Бенефис Полыни явно был адресован двум гвардейцам – безмолвным, не имеющим право даже пошевелиться на посту. И чьи уши, кажется, уже свернулись в унылые трубочки. Внемлющий бывает ужасно и неприцельно мстителен, когда кто-нибудь портит ему настроение. Ну, зато от дворцового шока он явно отошел! – Ну что, накокетничалась? – прищурился Ловчий, увидев меня. Я показала ему язык. – Кто бы говорил, «господи-ин Полынь». Я тут видела, выходя из дворца, служанку с корзиной чернильно-черного белья, идущую в сторону покоев королевы. Мне кажется, это для тебя, милый. Они явно подбирали под цвет твоих глаз. – Вот засранка, – фыркнул Полынь. – Аутурни-то? – невинно поинтересовалась я. Он молча сцапал меня за локоть и деловито потащил к Министерской площади. С устрашающей, я бы сказала, энергией, от переулка к переулку все набирая скорость. – Мы что, таранить ведомство будем?! – Не совсем. Но то, что мы сделаем, тоже будет эффектным! Все в моем эксцентричном напарнике дышало азартом, когда он, наклонившись к моему уху, бормотал на ходу: – Больше всего на свете я люблю, когда люди выдают неточные формулировки. Крути их, верти как хочешь! Иногда твоя совесть, конечно, не будет такому рада, но иногда та же совесть может прикрыть глаза. Например, когда люди, ошибившиеся в формулировке, – те еще гады. Скажем, Ходящие. – Та-а-а-ак? – Так вот сейчас моя совесть зажмурилась к праховой бабушке. И ты свою… зажмурь, – от души посоветовал Полынь. – И да: эссенция сулко-лаватора, запомни. – Что, прости? – Я подумала, что не расслышала. Но мы уже были на верхнем этаже Иноземного ведомства. Прямо перед знакомым Малым Залом Собраний. Изнутри слышались приглушенные голоса начальства. Полынь с ноги с грохотом распахнул деревянную дверь. Я побледнела от подобного непотребства. Мастер Улиус, Селия, мастер Авен Карлиннан и еще парочка человек, находившихся внутри и явно обсуждавших что-то важное, поперхнулись и замерли. – Добрый день, шеф! Мастер Авен, приветствую! Селия – и тебе здравствуй! – каким-то пугающе лихим голосом воскликнул Полынь. Он рванул к столу и потянулся вперед для того, чтобы то ли пожать руку Улиусу, то ли обнять его, – но вместо этого опрокинул на шефа его знаменитую кружку с чаем. – Ох, пардон, я что-то не в форме, – извинился Полынь, наколдовывая в руке сгусток пламени. – Вас высушить? – и он опасно потянулся огоньком к животу мастера. Я все никак не могла закрыть рот. Впрочем, как и все остальные. – КАКОГО ПРАХА! – наконец рявкнул Улиус. – Полынь! Ты что, пьян?! – Да ну вас, мастер. Я что хотел сказать… – Полынь запрыгнул на стол, задницей прямо к главе ведомства. Поелозил. – М-м-м. Так. Кажется, я не помню, что я хотел сказать. Бледные губы Селии тронула слабая змеиная улыбка. Я рванула вперед и стащила разглагольствующего Внемлющего со стола. – Тинави, объяснись! – слегка отойдя от шока, потребовал Улиус. – У нас утром было сложное дело, шеф. Пять трупов – Селия подтвердит. У преступников обнаружилось много странных зелий. Боюсь, Полынь стал жертвой одного из них, а эффект наступил только сейчас. Так как раз и бывает с зельями типа эссенции сулко-лаватора. – Сулко-лаватора?! – застонал Улиус. – Да эта дрянь тысячу лет выветривается! Ловчий, едрыть-колотить! Как тебя угораздило?! Так, ну все, значит, ты отстранен на неделю! Какого праха! – На неделю?! – возмутился Полынь. – Да у вас здесь все рухнет без меня! Вы и трех дней не продержитесь! – На ДВЕ НЕДЕЛИ! Пусть выветрится как следует! – взревел Улиус. – И быстро сдай мне значок, патлатая бестолочь! Заберешь в следующую пятницу! Позорище! Вон отсюда! Оба! Полынь выложил на стол значок. Все, кое-кто не при исполнении следующие четырнадцать дней. – Шеф, уже уходим, шеф, – успокоила я, чуть ли не на себе утаскивая Полынь из Зала Совещаний. – Извините за причиненные неудобства. Хорошего дня. Гробовая тишина сопровождала наше отступление. * * * – Умничка, – бесстрастно резюмировал Полынь в коридоре, поправляя съехавшую хламиду и возвращая мышцам тонус, – а то на мне он и впрямь висел, как какая-то каракатица. Я захлебывалась возмущением: – А если бы они тебя уволили?! – Да нет. Уволить того, чье имя вписали в кучу документов о планируемом повышении? Это было бы слишком позорно. Отстранение – единственная опция. Как раз то, что нужно. Потому что теперь я смогу заниматься делом террориста, а у Ходящих, запретивших делать это Ловчим , не будет причин устраивать очную ставку нашему драгоценному шефу. – Еще скажи, что ты о нем заботишься. Мне кажется, мастер Улиус никогда не был так близок к инфаркту, как в тот момент, когда ты всерьез вознамерился поджечь ему штаны. – Ну не поджег же. Сплошные плюсы. – Ага. А заодно ты очень удачно освободил себе кучу времени для трудовых ночей во дворце. Полынь остановился, глядя на меня, как на предателя. – Ты не имела это в виду, малек! – строго воскликнул он. – Не имела в виду что? – осклабилась я. Ловчий вздохнул, собирая волосы в хвост. – По-моему, наш с тобой неурочный подъем сегодня развинтил у нас какие-то шестеринки ехидства, – подытожил он. – Так жить нельзя. – Но очень хочется! * * * Вечер я провела в подвалах ведомства, лениво переписываясь с друзьями с помощью Мараха – в кои-то веки отбила его у Мелисандра, привыкшего «выгуливать» мою пташку, – и ища для Дахху обещанную информацию о госпоже Марцеле из Лесного ведомства. Нижний Юго-Западный Архив тонул в зеленоватом полумраке. Каменные своды (совсем как в винных погребах) пахли сыростью. Тут и там громоздились шкафы со стеклянными колбами, наполненными туманом. В тумане – волшебном, консервирующем – хранились старинные манускрипты. На хлипких этажерках лежали другие свитки, попроще. Среди них я откопала документы о хозяйке Лесного ведомства. Да-а-а… Информации о Марцеле у нас действительно очень много. Другу будет из чего составить биографию. Когда я уже собралась уходить, мне почудилось какое-то движение между книжными шкафами, хотя я точно знала, что сейчас находилась в зале одна, не считая мастера-архивариуса, храпящего за своей конторкой на все подземелье. – Здесь кто-нибудь есть? – спросила я, заглядывая между стеллажами. Тишина. Пустота. И вдруг мне почудилось, что за креслами я вижу хранителя Рэндома, сидящего с какой-то древней книгой, читающего ее с очень странным выражением лица. Хранителя постепенно окутывал черно-лиловый дым… – Рэнди! – воскликнула я, делая несколько шагов вперед. Но оказалось, что это иллюзия: то, что я приняла за знаменитую шляпу и острый профиль хитроумного бога-джокера, было всего лишь плоским грибоподобным светильником возле шкафа. Причем светильником барахлящим: клочья дыма исходили как раз от него, из маленький трещины – лопнул, бедняга. Надо будет сейчас позвать сюда камерара Варрока. М-да, судя по этому видению, я уже просто очень хочу, чтобы хранители вернулись… Хотя бы кто-нибудь из них. Не знаю, позволено ли это смертным – скучать по богам. Анте сказал бы: нет, отстаньте. Но Анте ведь тоже сейчас нет в Шолохе. А жаль: я бы хотела спросить его о Святилище принца Лиссая. И о том, почему я тогда почувствовала такую тревогу и отторжение перед круглой дверью. Прах. Стоп. С каких это пор я жажду советов Анте?! Мотнув головой, отгоняя дурацкие мысли, я погасила свет в западной секции архива. Шипение остывающих сфер казалось наполненным призраками – и загадками… 10. Госпожа Ринда Шаграух исчезает Согласно определению Башни Магов, духи отличаются от существ тем, что они либо по большей части нематериальны (однако могут иметь «плотные» аксессуары типа цепей или лампад, как бокки-с-фонарями), либо умеют наращивать и убирать свою материю в разные моменты времени (как туманные лани и призраки-ревенанты). Энциклопедия «Доронах» Следующим утром на втором этаже ведомства я встретила дивную процессию. Несколько дворцовых слуг плелись по коридору. Они были как муравьи: каждый нес по тяжелому и объемному ящику, во много раз превосходившему человеческий размер. Я хмыкнула, узнав вещи из нашего тридцать второго кабинета. Сам Полынь стоял тут же, в дверях, созерцая переезд. Когда один из пажей чуть не выронил ношу, Внемлющий пропел заклинание Глайло и пошевелил двумя пальцами, изображая «походку». Из-за плеча Полыни вынырнула оживленная иджикаянская мумия и колченого пристроилась вслед за последним пажом. Слуга сглотнул так громко, что эхо разнеслось по коридору. Он тотчас стал гораздо более внимательным, этот слуга. – Полынь, тебе правда нужно все это во дворце? – Я поправила отлетевший бинт у мумии, проковылявшей мимо. Марах с моего плеча угукнул ей вслед. – Ты навсегда к королеве уходишь, что ли? Полынь пожал плечами: – Просто устроил уборку. Я сентиментален, Тинави. Никогда не решаюсь выкинуть старые вещи. А дворец станет отличным перевалочным пунктом по пути на помойку. – Ага! Все-таки уборка! – подловила я. – Значит, было что убирать в твоем «сложносочиненном порядке»! – Или я сейчас оговорился, – как всегда, извернулся куратор. Вместе с Полынью и мумией я вышла обратно на улицу. Дорогие коллеги, встречавшиеся нам в коридорах, так проникновенно прощались с Ловчим, что, казалось, мы провожали его в последний путь, а не в двухнедельный неоплачиваемый отпуск. На Министерской площади Полынь подозвал пилигрима Велота – своего любимого информатора, который в этот утренний час сидел, посасывая трубку и низко опустив капюшон рясы, в тени кряжистого дуба. Вообще, Велот был главой знатного Дома Дерзающих, а значит, весьма и весьма состоятельным человеком, которому уж точно не приходилось думать о деньгах для выживания. Но пилигрим исповедовал идею того, что «большее – в малом». Он довел ее до радикальной степени, отрекся от всех богатств и теперь возглавлял братию нищих в центральных кварталах столицы. Вдобавок каждый год он покидал Шолох на месяц, чтобы в безмолвии обойти лесные святилища всех шестерых богов – именно поэтому его прозвали пилигримом. На мгновение я подумала, что Полынь сейчас скажет: «Милый Велот, я ухожу на покой и завещаю твою работу своей коллеге Тинави, благо она теперь тоже может иметь информаторов, и, конечно, я хочу, чтобы ей достался лучший», – но прах там был. – Готовься, пилигрим. В ближайшие дни у меня будет для тебя много поручений. – Полынь незаметно опустил в карман Велота золотую монету. – Я рад, мастер Ловчий, – пилигрим сощурил глубоко посаженные глаза. – Я уже думал, что вы окончательно отдали предпочтение тому, другому информатору. Голубоглазому. – О, что ты, Велот. Твоя служба бесценна. Я просто проверял того человека, так как подозреваю, что его скоро наймет Тинави. Я вскинула брови и с интересом воззрилась на напарника. О ком это он говорит? Насколько я помнила, среди агентов, работавших у Полыни в последние полгода, не было голубоглазых. Парочка ундин не в счет, они все же женщины, и Велот бы явно это заметил. – Это кого же ты мне пророчишь в помощники? – полюбопытствовала я. – Не скажу. Хочу проверить, додумаешься ли ты сама его нанять, – показал язык Ловчий. Вдруг за спиной у меня раздалось агрессивное цоканье трости о мостовую. Велот мгновенно испарился – так, как это умеют только нищие. Полынь не менее шустро запрыгнул в дворцовую карету, потрепав меня по плечу на прощание. Я, оставшись в одиночестве, обернулась и увидела Селию. – Скатертью дорожка, – мило пожелала она, глядя на захлопнувшуюся дверцу кареты. – Тинави, хватит прохлаждаться. Для вас есть дело. Лишь вернувшись в министерство, я поняла, что моя мумия укатила вместе с Полынью. Ничего себе, какая коварная! Ну и ладно. Ее можно понять. * * * Для начала Селия поручила мне рассмотреть жалобу хобгоблина, недовольного тем, что гости его хозяйки сожрали оставленные ему сладости. Потом – разобраться с беседочным увальнем, разгромившим теплицы тернасской колдуньи. Затем – отыскать рамбловца, из-за которого на Потаенном рынке появилась партия ядовитых эликсиров подводного дыхания. Я отметила, что Селия выдает мне дела по нарастающей: от элементарного к более сложным. Мы с госпожой Сгинувшей как будто играли в игру с растущими ставками – и сообразно тому, как выигрышные фишки копились на моей половине поля, меня охватывал все больший азарт. Я носилась по всему городу как угорелая – точно так же, как это было в самые первые дни службы. Меня подталкивали одновременно интерес и желание узнать: после какого по счету дела Селия скажет «хватит, вы молодец»? Или у нее в принципе нет таких слов в лексиконе? Или гнаться за чьим-то одобрением, пусть даже из любопытства, это самое глупое на свете дело, и лучше бы я притормозила и насладилась погожим деньком? Наконец гонг пробил семь часов. Уличный свет с голубого дневного сменился на золотой вечерний. Ресторанчики стали выставлять меловые доски с меню сегодняшних ужинов. Я, уже конкретно так измочаленная, думала, что работа закончена, но неожиданно Селия, сузив глаза, выдала мне еще одну папку. «Дело пятого уровня» – то есть простое. Синяя наклейка – то есть не срочное. Девочка Ринда Шаграух… Пятнадцать лет… Дочь нюктов из Подгорного королевства. Пропала предположительно на болотах. «Мы не знаем, как быть», – цитата матери на присланной ташени. Текст дрожит от волнения… – Селия! Почему это оказалось в несрочных делах?! – Потому что не прошло три дня с момента пропажи. – Но… это же ребенок и болота! Селия оперлась о трость. – Я с вами согласна, Тинави, – бесцветно сказала она. – Но вот такая у нас система. Формально вы можете заняться этим делом завтра, считайте, я просто выдала вам его с вечера. Оно ведь не срочное, верно? Я ничего не ответила. Просто развернулась и метнулась к выходу. * * * Согласно документам, дом Шаграухов располагался в квартале Предболотья. Как и следует из названия, это был район, примыкающий к длинной полосе Рычащих болот, что на западе Шолоха. Чтобы попасть туда, нужна была лошадь. А лучше – легконогий кентавр. К счастью, мой любимый перевозчик Патрициус Цокет очень удачно нашелся на Министерской площади. Он стоял посреди клумбы и советовал каким-то туристам самые романтичные места в Шолохе. Судя по их удивленным лицам, рекомендации Патрициуса – конюшни, луга, водопои – казались им немного странными. На лице кентавра, как обычно, сияла крупногабаритная улыбка, а золотисто-русые волосы были заплетены в короткие косички и украшены веточками. Я увела его у собеседников так резко, что они решили – перевозчика арестовали. – Мадам! – Патрициус нетерпеливо крутил головой, пока я забиралась в седло, разгребая себе местечко между объемными курьерскими мешками. – Как ваши дела сегодня? – Как всегда, Патрициус. Недосып пополам с эйфорией. А твои? – Жизнь кентавра переменчива, мадам. В какие-то моменты ты чувствуешь себя на коне, в какие-то – конем. Сегодня первый вариант, что не может не радовать. Куда нам? – В район Предболотья. Там девушка пропала, поднажмем. Минут через сорок мы с Патрициусом остановились перед кирпичным особняком, у которого башенок было больше, чем зубов у волкодлака. Особняк стоял последним на улице. И то, улица – одно название. Всего несколько незаселенных домов в густом сосновом подлеске. Слуга-нюкт с пепельной кожей, острыми ушами и темно-красными глазами попросил меня оставить Мараха на жердочке в прихожей и пригласил в гостиную, которую тревожными шагами мерили родители пропавшей. Они тоже были типичными нюктами: угловатыми, высокопарными, периодически срывающимися на гортанный горный язык. – Ринда любит болота, – объясняла госпожа Шаграух. – Она нередко гуляет там и заходит в Терновый замок – детский дом, что скрывается в топях. Говорит, у нее там друзья. Бывает, Ринда возвращается после заката, когда мы уже спим, и нам это уже привычно. Но сегодня утром выяснилось, что она не ночевала дома. – Мы отправили слуг на болота, но они не могут уйти далеко – слишком боятся смрада и сумрака ваших падей, – вступил в разговор господин Шаграух, серыми пальцами в волнении стискивая рубашку. – Мне тоже сложно там находиться. Для нас, большую часть жизни проживших в твердых подгорных чертогах, невыносима мысль о зыбкой трясине и стылой воде бочагов. – Мы почти уверены, что наша дочь в Терновом замке. Пожалуйста, найдите ее. – Найду, – пообещала я. * * * Кентавру на болотах делать нечего, так что я отпустила Патрициуса. Уезжая, перевозчик то и дело оглядывался, бросая на меня такие жалобно-бархатные взгляды, будто вовсе не верил, что я вернусь. Песчаная дорога пылила, затягивая дымкой его мохнатые ноги. Цокот Патрициуса не затихал, но удалялся – и вскоре уже казалось, что это просто биение моего сердца отдается в ушах. Я развернулась лицом к топям – серые, искривленные деревья стояли стеной. В Предболотье вокруг – ни души. Я достала из рюкзака фонарь и, раздвинув сухие, трещащие ветви ольховника, шагнула в вечный сумрак Рычащих болот. – Ринда! – окликала я. – Ринда Шаграух! Ау! Солнце опускалось все ниже, багровея, и вот уже лишь тусклый медяк едва виднелся между сосен. Тропинка с каждым шагом становилась у́же. Дорожная пыль уступила место теплым и обильным болотным испарениям. Птицы нестерпимо кричали в опадающей темноте. Марах отвечал им с моего плеча, слегка оглушая. – Прутик, возьми рябиновый прутик! – вдруг пробормотал чей-то голос мне в самое ухо. – Он лучше. С ольховым опасно. Я вздрогнула: – Привет, бэльбог! Тишина в ответ… В Шолохе живет больше сотни разновидностей магических тварей. Бэльбоги – болотники – из их числа. И, что забавно, их никто никогда не видел. Только слышал – и лишь те, кто, говорят, отличается потерянностью по жизни, а не только на болотах. Вот и пойди пойми: хорошо, что мне помогли, или не очень. Следуя совету бэльбога, я с хрустом обломила мертвую ветвь рябины. Хм. Рябиновый прутик вместо ольхового… Вероятно, здесь водится нежить: красная ягода отпугивает зло. – Ринда Шаграух! – позвала я чуть тревожнее. Ни звука. Решив добавить защиты, я быстро собрала волосы в длинную косу, вплетя в нее осиновые листья, и перевесила один амулет (подарок Полыни) с лямки рюкзака на шею. Пока я брела по болотам в темноте, меня не покидало ощущение, что за мной кто-то следит. Но, вероятно, это был бэльбог. Вскоре я увидела покосившийся деревянный указатель, упоминавший приют, и свернула с топкой тропинки. Вокруг повисла гробовая тишина. Я шла, прощупывая почву, и выпь утробно выла вдалеке, а желтые кустарники багульника пахли сладостью – такой успокаивающей, будто надеялись очаровать меня и оставить на болотах навсегда. Туман, собиравшийся в клубы на дне блестящих лужиц, начал подниматься вверх. Один раз я все-таки споткнулась и чуть не съехала с кочки, лишь в последний момент поймав ускользнувшее равновесие. – Осторожнее, – прокряхтел бэльбог. – Я не люблю мертвецов и не хочу, чтобы твоя утонувшая душа утяжелила мое болото. – Тут наши желания совпадают, не поверишь. – Не туда! – взвыл бэльбог, когда я свернула к чему-то мерцающему вдалеке. – А что это светится? – я пальцем указала на уютные, манящие огоньки, которые приняла за окна сиротского приюта. – Это фейкин холм, а ты вряд ли хочешь попасть в плен к крылатым. Поэтому сворачивай направо: Терновый замок там. Еще и феи у них под боком… Точно недетское место. – Видишь розовые бочаги впереди? – Бэльбог, кажется, плотно обосновался у меня на свободном от филина плече. – Не наступи! Они превратят твои страхи в миражи и покажут наяву. Люди обычно не хотят себе такого. – Слушай, друг, – озадаченно протянула я, – ты столько знаешь! Может, ты подскажешь мне, где сейчас находится Ринда Шаграух, которую я ищу? Я правильно делаю, что иду за ней в Терновый замок? – Ринда Шаграух там. Но я не знаю, правильно ли это, – после паузы сказал бэльбог, и я почувствовала, как плечо мое опустело. Болотник исчез. Зато впереди неожиданно проступили очертания ворот, а за ними – темное здание с четырьмя башнями. Вот он, Терновый замок. * * * Кованый забор, слегка покривившийся на болоте, сверху был утыкан пиками, будто прятал за собой не приют, а тайную организацию. Я посветила фонарем на декоративную бронзовую ленту, вьющуюся на воротах: на ней причудливыми старинными буквами был написан девиз приюта. «Верность и разум». Калитка оказалась не заперта и, когда я толкнула ее, открылась со страшным скрипом. Марах, обычно бурным клекотом реагирующий на все на свете, на сей раз молчал и, кажется, даже умудрился стать в два раза меньше, сжавшись в неожиданно мягкий комочек. Я потрепала его по кисточкам на ушах: – Хороший, хороший филин… – и в непроглядной темноте пошла к замку. Окна его не светились. Прах знает что. Он не заброшен, ведь верно? Не должен быть! Помнится, именно сюда перевели бы Карла из Лазарета, не забери его тогда Дахху… Я поднялась на крыльцо мимо разбитых скульптур спящих драконов и заколотила в дверь: – Добрый вечер! Откройте, пожалуйста! Ни движения внутри. Лишь позади меня скрипят и раскачиваются деревья. Абсолютное ощущение мертвого места, хотя вон под окнами лежит мяч для тринапа, на подоконнике стоит цветок. Здесь есть люди, но они почему-то не хотят мне показываться… – Откройте, именем закона! – крикнула я погромче. Пепел, я правда начинаю волноваться. – Они не откроют, – вдруг раздался позади меня призрачный голосок. – На этих болотах много духов, и они не открывают после заката, чтобы зло не проникло внутрь. У меня внутри все обмерло. Я резко повернулась, поводя фонарем туда и сюда. Пусто, пусто, пусто, и вот – на клумбе, скрючившись над каким-то волшебным, окутанным серебристой взвесью цветком, сидит девушка. Уставшая и осунувшаяся. Серокожая, красноглазая, с короткими алыми волосами. Очевидно, это и была Ринда Шаграух – слава богам-хранителям. * * * Я представилась и объяснила девушке, что меня послали на ее поиски. Ринда выслушала меня, не шевелясь. Под ее темными узкими ладонями, собранными куполом, неизвестный цветок продолжал источать странные пепельные искры, пульсирующие вокруг него, будто сердцебиение. – Что это, Ринда? Почему ты не вернулась домой? – Я опустилась на корточки напротив беглянки, с любопытством всматриваясь в диковинное растение. – Я решаю задачу с цветком. Не хочу уходить, пока не закончу. – Но зачем ты делаешь это в кромешной темноте? – Этот цветок не любит свет. Уберите фонарь, пожалуйста. Если он завянет, мне придется начинать все сначала. Поколебавшись, я потушила огонь в керосинке. Несколько мгновений я не видела ни праха вокруг, но потом глаза привыкли. На небе проступили звезды. Сбоку – громада Тернового замка. Напротив – красные глаза Ринды, чуть светящиеся, как у всех нюктов. – Кто дал тебе эту задачу и в чем ее смысл? – Какая разница? – буркнула девочка. Кажется, она уже жалела, что окликнула меня. Возможно, сидеть в одиночку перед спящим приютом ей все-таки было страшновато, поэтому она обрадовалась моему внезапному появлению. Но теперь, когда выяснилось, что рыжая госпожа в бирюзовом плаще будет профессионально до нее докапываться, Ринда начала раздражаться. На меня. На себя. На весь свет. Как и принято у подростков. – Решаю и решаю себе, мое дело. Решу – тогда пойду домой. Какие вообще претензии? – продолжила ворчать Ринда. – Когда дети учатся – разве это не прекрасно? – Я бы сказала – это подозрительно… – цокнула языком я. – Слушай, я ведь не могу тебя здесь оставить. Воспитатели приюта знают, что ты тут сидишь? – Да. – И их это не беспокоит? – После заката их вообще ничего не беспокоит. Как только рабочий день заканчивается, они запираются в своих комнатах и стараются не вспоминать о том, где работают. Они ненавидят это место. – Почему? – Некоторым ненависть дается лучше, чем любовь. Ведь ненавистью можно прикрыть многое. Собственную трусость. Глупость. Лень. И другие вещи, которые люди отказываются видеть в себе, когда выбирают играть в жертву обстоятельств вместо того, чтобы пойти и изменить свою дурацкую жизнь. Кто сказал, что быть жертвой – это благородно? Я ни в ком не видела столько ненависти и гордыни, сколько в людях, которые считают, что ими управляют обстоятельства, а не они сами… Признаться, я удивилась внезапной мудрости этой странной девочки. Потом вздохнула: – Ладно, Ринда. Давай подумаем, как нам быть. Что именно ты должна сделать с этим цветком, чтобы пойти домой? Или, может, мы можем как-нибудь подкопать его и сразу забрать с собой? – Подкопать ? – Презрение в голосе девочки могло заморозить Шепчущее море. – Ни в коем случае . В предыдущем задании было сказано, что я должна избавить его от одиночества… Но я сижу тут безвылазно уже сутки, укрываю его, говорю с ним, а ему все по барабану. – Хм. Боюсь, это цветок слишком мал для того, чтобы воспринимать тебя как нечто, что может избавить его от одиночества… Я не уверена, что он вообще понимает, что ты тоже живая и он может тебя познать. – Как мы не можем познать богов? – прикинула Ринда. – Скорее, Отца Небесного, – уточнила я. Простых богов еще как можем, как выяснилось на практике. Не зря Карл ругается всякий раз, когда его называют богом. Мы хранители. Мы просто хранители. У нас заключен бессрочный и бессовестный контракт с вечностью, и мы очень сильны – что в этом, скажи пожалуйста, такого уж божественного? – А ты не пробовала посадить рядом другое растение? – Пробовала. Но цветок всех сжирает. Мгновенно. Слишком хищный. Как вообще можно избавить от одиночества того, кто так любит пожрать?! Все – еда, е-мое! И я искренне не понимаю, каким образом в череду нормальных задач пробралась такая… – бухтела Ринда. «А я все еще не понимаю, о каких задачах речь», – кисло подумала я, но решила, что сначала надо завоевать доверие девочки. Разговорю ее по пути в Предболотье. Я похлопала по карманам летяги и нашла маленькое зеркальце в инкрустированной раме. Не слушая слабого возмущения Ринды, я вновь зажгла фонарь и поднесла зеркало прямо к темному цветку. Прошла секунда. Другая. А на третью цветок вдруг вздрогнул. Мерцающая взвесь вокруг него опала, и он всеми лепестками потянулся к зеркалу, дрожа и вибрируя от радости. Когда его листья коснулись прохладной поверхности амальгамы, цветок будто выдохнул, резко засветился и… исчез. Вместо него на клумбе появилась карточка с математической формулой, но я не успела разглядеть ее – Ринда сграбастала бумажку и спрятала в карман ученической сумки. После этого девочка насупилась: – Почему зеркало сработало?! Я пожала плечами: – Думаю, в некотором смысле все мы – лишь отражения друг друга. Мы можем видеть в других только то, что есть в нас самих, и ничего больше. С этой точки зрения все – одиночество, все – одиноки (а не еда). А с другой стороны, одиночества и вовсе не существует, потому что в конечном счете мы все являемся одной и той же энергией унни. Но цветок никак не мог распознать в нас эту энергию и утешиться. Зато он узнал себя. Это отличный первый шаг и отправная точка. Правда, я не ожидала, что он самоуничтожится. Как-то нехорошо вышло… Ринда отмахнулась: – А зачем ему оставаться? Его функция выполнена. Спасибо за помощь. Теперь можете отвести меня домой, так и быть! Ты ж моя хорошая. Ринда деловито вскочила на ноги и нетерпеливо посмотрела в сторону болот. Ее наполняло заметное воодушевление, а рука то и дело ложилась на боковой карман сумки, куда девочка спрятала карточку с формулой. Мы вышли в топи. На сей раз бэльбог не прыгал мне на плечо, но треск кустов брусники под маленькими ножками невидимого существа сопровождал нас всю дорогу. Один раз бэльбог молча схватил меня за полу летяги и оттащил подальше от розового бочага – того, что вызывает миражи. Я незаметно от юной госпожи Шаграух показала болотнику большой палец. – Ринда, может, ты все-таки расскажешь мне, что это за задачи у тебя такие? Раз я даже помогла с одной, – попросила я, стараясь звучать, как настоящая взрослая – спокойная и знающая. Мне казалось, за версту видно, что это амплуа мне определенно не по размеру, но Ринда купилась. – Я играю в игру для тех, кто хочет получить грант в Луговую школу, – призналась девочка. – Что за Луговая школа? – Закрытый пансион для умников, будущих рыцарей света. Его основал выпускник Тернового замка. Чтобы туда попасть, надо пройти вступительный экзамен: решить ряд задачек, спрятанных на территории приюта. Ты решаешь загадку – и она ведет тебя к следующей. А потом к следующей. И так далее. Некоторые надо решать прямо в замке. Другие, – Ринда похлопала по сумке, – можно взять домой. Вы не подумайте, все официально, это не какая-то секта! – поспешила заверить она, увидев, как я хмурюсь. – Глава приюта, воспитатели, даже Башня Магов – все в курсе. Просто такой вот строгий отбор в хорошее учебное заведение. – Вот как? Что ж, рыцари света – неплохое позиционирование, – удивленно протянула я. – Но получается, гранты рассчитаны на местных сирот? Это нормально, что ты отбираешь у них квоту? – Всех, у кого был шанс, уже забрали, – зевнула Ринда. – Надо все-таки очень постараться, чтобы выиграть грант. Да и мало кто готов на такие вещи. Короче, местные ребята не против моих попыток. – Предположим. Но почему ты просто не попросишь родителей отправить тебя в эту Луговую школу? У тебя же состоятельная семья. – Они не согласятся: их надо ставить уже перед фактом. Они ужасные трусы. Если я скажу, что хочу уехать от них в пансион, они меня привяжут к шкафу. По их мнению, дом – это безопасность, а безопасность – это главное в жизни. Им не понять, что безопасности не существует как таковой. – Ринда скривилась: – И это при том, что сами они однажды все-таки решились покинуть Подгорное королевство! Двойные стандарты, не так ли? Когда я вернула Ринду домой, дело уже близилось к полуночи. Воздух был густым и влажным. Тяжелые грозовые тучи заполнили небосвод, и я быстро шла по единственной улице Предболотья, надеясь, что успею выбраться из этого гиблого места до того, как небо обрушит свой гнев на землю. То и дело ко мне прилетали записки-ташени от Дахху и Кадии: сегодня мы устраивали домашнюю вечеринку у Смеющегося, и ребята крайне настойчиво интересовались, собираюсь ли я почтить их своим присутствием или меня уже загрыз болотный гуль или кто похуже? С учетом того, что Марах, предчувствуя ливень, наотрез отказалась лететь куда-либо с ответной запиской, сообщения друзей становились все менее ехидными и более взволнованными. В какой-то момент я даже решила: а, прах с ним, возможно, сегодня тот самый день, когда мне стоит глотнуть крови Рэндома, чтобы без лишней суеты просто Прыгнуть отсюда? Но вот вдалеке появился кеб – очевидно, растерянный и незнамо как завернувший в этот печальный район. Я кинулась к нему, растопырив руки, и одновременно с тем сверху полился дождь и посыпался град. Совокупный эффект нехило перепугал возницу. Он замер с поводьями в руках, явно полагая, что к нему несется какое-то древнее существо, повелевающее стихией. Лишь разглядев, что я далеко не так уж сурова, а дождь проклинаю не меньше его, возница повеселел и пустил меня внутрь кеба. – На Морскую площадь, а потом в район Плавучего рынка, – попросила я. – Да вы прямо любите воду, госпожа! – вздрогнул перевозчик, услышав адреса. Я откинулась на красную бархатную подушку и задремала. 11. Пижамная вечеринка Жизнь любит, чтобы мы изумлялись. Если твоей фантазии не хватает на то, чтобы множить удивительное, добрая судьба будет макать тебя в сюрпризы снова и снова. Только вот беда: она не видит разницы между хорошим и плохим. Главное – чтобы внезапно. Из трактата «Характер и наклонности вселенной» За что я особенно люблю Морской квартал, так это за то, что жизнь тут кипит круглосуточно. Все вокруг давно спит, убаюканное дождливой весенней ночью, лучи щербатой луны скользят по закрытым ставням, но здесь – среди магазинчиков и ресторанов, гостиниц и алхимических лавок, на границе с респектабельным Посольским кварталом – всегда горят уличные фонари и слышатся смех и шепот. А в центре Морской площади стоит чайная телега госпожи Пионии де Винтервилль. Иногда я думаю, что Пиония – ведьма. Причем могущественная, даже всесильная, скрывающаяся за обликом улыбчивой старушки исключительно смеха ради. Как иначе объяснить то, что лучшая чаевница в городе закрывает торговлю в час ночи, а в семь утра уже вновь оказывается на площади? Либо у Пионии есть свой таинственный кармашек, личная временная петля, чтобы высыпаться, либо… – Либо ты ничегошеньки не знаешь о старческой бессоннице, милая! – рассмеялась Пиония, когда я поделилась с ней своими сомнениями. Возница ждал меня в кебе. Дождь так и лил, но чайную телегу окружал атмосферный купол. Пиония стояла в нем, как статуэтка. Ослик Изергааль, тягловая сила телеги, как обычно, клевал носом. Разнотравье глиняных чайников дымилось всеми сортами ароматных настоек, а благоухающие охапки живых цветов привлекали стайки лесных светлячков, трепетно облепивших купол. Я заказала несколько кремовых паффов и фирменный облепиховый сбор с собой, на троих. Пока Пиония нагревала пузатый чайник и укутывала его прихватками, чтобы не остыл по пути, я просто стояла рядом с ней и улыбалась, как очень счастливая дурочка. Госпожа де Винтервилль на всех так действует. Есть ведь люди – рядом с ними чувствуешь себя хорошо. Просто так. Без особых причин. От них будто исходят волны света – теплого, золотого, пахнущего любовью. Пиония из таких. Мне только интересно: она стала булочницей из-за этого света или свет пришел к ней вместе с выпечкой? – Тинави, а можно, я задам тебе один вопрос, с моей стороны до крайности неприличный? – неожиданно смущенно спросила Пиония. Я удивилась: – Конечно! Вам все можно. – Ты ведь слышала, что в Шолох скоро приедет мой сын Ноа, архиепископ Саусберийский? Я кивнула. Ноа действительно ожидался уже на следующей неделе, и каждое утро в ведомстве какой-то шутник зачеркивал датированные черточки, нарисованные на стене, показывающие, сколько времени осталось до приезда архиепископа. Напротив последней черточки было написано лаконичное: «Тут нам конец». Пиония, поправив голубоватые очки в тонкой оправе, продолжила: – Так вот, мне говорили, что людям его статуса выделяют Ловчих для слежки и сопровождения… Тинави, деточка, скажи: знаешь ли ты, кто будет сопровождать моего сына? – Да, знаю! – с улыбкой подтвердила я. И со страдальческой физиономией продолжила: – Но, несмотря на то что я вас всей душой обожаю – честное слово, Пиония, вы просто квинтэссенция заботы и уюта, а это дорогого стоит, – я не могу назвать вам его имя. Протокол безопасности запрещает. – Я не буду подбивать тебя нарушать закон! – рассмеялась чаевница. – Хотя это звучит едва ли не как приключение… Мне не нужно имя, достаточно твоего мнения: это хороший Ловчий? Он неконфликтный человек? У моего Ноа, знаешь ли, очень тяжелый характер… – Пиония виновато развела руками. – Он может раскритиковать кого угодно в пух и прах. Втоптать в землю настолько глубоко, что тот жить передумает. Причем сын будет действовать исключительно из спортивного интереса. Он называет это «закалкой». – Оу… – протянула я. – Честное слово, сколько лет живу, не могу понять, откуда в нем это взялось! – вздохнула лавочница. – Все остальные в нашем роду – вполне приятные люди. Тут бы к месту была любимая поговорка нашего шефа: «В семье не без урода», – но я решила, что Пиония, при всей своей благости, вряд ли оценит сию вековую мудрость. Вообще, в сопровождающие к Ноа выделили Ловчего по имени Соувленмох, который был весьма опытным сотрудником, повидавшим на своем веку немало капризных чужеземцев. В том числе Соувленмох уже дважды сопровождал самого Ноа в его предыдущие визиты, так что я совершенно искренне заверила Пионию, что все под контролем. «Подумаешь, неделя унижений!» – пошутил сам Соувленмох, когда услышал о назначении. – Хорошо, что он опытный! – с облегчением разулыбалась чаевница. Даже чепчик ее посветлел. – В этот раз мой сын будет, скорее всего, еще раздражительнее, чем обычно. Ноа хотел, чтобы мой внук Фрэнсис поехал с ним в проповедническое турне, но тот отказался, сказав, что не хочет пропускать занятия. Он учится на боевого мага, – с гордостью добавила Пиония. – А внучка – на зельеварку. У нее уже получается такой же хороший липовый сбор, как у меня, представляешь, Тинави? Мы с Пионией еще немножечко поболтали, после чего я вернулась в кеб, нагруженная чаем, паффами и легким предвкушением… Потому что, во-первых, прямо сейчас меня ждали друзья. А во-вторых, мне, если честно, уже не терпелось увидеть сына Пионии воочию, пусть даже издалека. Просто оценить – так ли он плох, как о нем судачат. И если да… Как так вышло, прах побери, что он возглавляет церковь?! * * * Пока я добралась до ребят, дождь кончился. Ясная половинка луны всплыла на очистившемся небе, как драгоценная чешуйка дракона. Запели, осмелев и выбравшись из укрытий, соловьи. Эта ночь была слишком хороша для того, чтобы проводить ее в любимой, но все же закрытой пещере Смеющегося [22] . Поэтому мы с Кадией и Дахху выволокли огромный морской матрас наружу и устроились на нем: три горячих искры, чай, сэндвичи и пледы с длинными кистями, чтобы не мерзнуть. Было иссиня-холодно и темно. Только пели сверчки за пушистыми ивами, заслонившими небосвод. И лягушки – тихонько, в обнимку – шептались в канавах. Из Леса тянуло загадками. От города долетали смешки и стук магботовых весел. Туман плескался вокруг матраса, как будто мы – на плоту, да в неведомом море, да в дороге к бессмертию… Сколько нас помню, каждую весну мы с ребятами устраивали Уличную Ночь. На матрасе в саду нам казалось, что в мире нет ничего невозможного. Что мы – бесконечны. Было странно испытывать такой оптимизм ни с того ни с сего. Странно, но приятно. Вот она – сила традиций. Мы лежали в рядок. Справа Дахху – с моноклем в глазу, который он изредка и не пойми зачем вставляет, с волком Снежком в ногах и с ворохом статей о Марцеле из Дома Парящих, которые я принесла ему из ведомства, вызвав у друга спонтанный выброс дофамина. Слева – Кадия. Глядя в небо, она подбрасывала и снова ловила мячик для тринапа. То одной рукой, то другой. Правой получалось хорошо. Левой – еле-еле. Но Кадию это лишь подстегивало. «Развивать свои сильные стороны – значит идти быстрее. Улучшать слабые – становиться неуязвимым. Так на фига мне торопиться куда-то, если там меня укокошит первый встречный?» – любила повторять подруга. И – левой кистью – шарик вверх да вверх. В центре устроилась я. Сложила ладони на груди, как добропорядочный покойник, и вглядывалась в звезды. Хорошо, когда есть с кем помолчать. Где-то там, в вышине, в опасном и черном огне Небытия, бродят боги. Вернутся ли они? Будет ли к кому обратиться с молитвой? Или только – внутрь? В надежде найти еще немного сил, чтобы сделать рывок, очередной рывок – и неважно какой, ведь все мы стремимся вперед, даже если не можем сформулировать, куда именно… Мне казалось, что я рассмотрела в туманности звезд завихренье – абсолютного монстра, за пятьсот квинтиллионов километров от нас – может, вход в царство Зверя? Страшные, распахнутые врата? Каково там – в Пустошах Хаоса? Так ли тихо, как мы надеемся? Вдруг Кадия, в сотый раз получившая мячом по лбу, повернулась на бок и уперлась локтем в желе матраса: – Вы знаете, а ведь на новую должность в страже выбрали именно меня! – как всегда громко сказала она. Виденье осыпалось хлопьями пепла. Мы с Дахху изумленно сели. Маленькие оранжевые рыбки, жители морского матраса, тотчас испуганно сиганули во все стороны; изумрудные водоросли заколыхались; вода булькнула и завихрилась тайфуном. – Уже?! Серьезно? – ахнула я. – Это один разговор на балу так мощно сработал?! – Ага! – Кадия улыбнулась, хотя в ее пухлых губах мне почудилась тень печали. – Они сразу признали, что я создана для этой работы. Ликуем! – И когда ты планируешь вернуться в стражу? – должным образом поликовав, спросил Дахху. – Посмотрим. Но вступительные тесты у меня в конце недели. Это чистая формальность, конечно, я уверена, что сдам их, – Кадия странно хохотнула, – однако дополнительная тренировка никогда не помешает. Так что… Тинави, пофехтуем? – Давай. Но чем? Я меч с собой не ношу, а у Дахху вряд ли найдется, да?.. – Не «вряд ли», а «точно не», – прыснул друг. – А давай швабрами, – сузила глаза Кадия. – Считай, почти боевые посохи. Так мы и сделали. * * * Некоторое время спустя, успешно сломав две швабры и перепугав всю округу своими воинственными воплями, мы с Кадией, уставшие и ржущие, как лошади, плюхнулись обратно на матрас. Дахху так и валялся там все это время, буквально утонув в бумагах и возведя из одеял чуть ли не шатер: то ли чтобы не дуло, то ли чтобы изобразить, что он не с нами, бешеными. Кадия, как всегда, когда пребывала в хорошем настроении, бодро разглагольствовала: – Мы – просто красотки! Я не понимаю, почему этот мир еще не принадлежит нам? – Учитывая, что мир – это на девяносто процентов наши мысли, может, и принадлежит. – Я блаженно жмурилась, чувствуя в мышцах приятную усталость. – Глупость какая, – заявил Дахху. И не успела я растеряться – с чего это он такой категоричный? – как оказалось, Дахху говорит не о нас. Друг напряженно смотрел то в документы, принесенные мною, то в свои заметки для будущей биографии Марцелы. Его лицо отражало всю гамму сомнений, описанных в Большом Справочнике Человечьей Натуры, что хранится в Башне Магов, что на проспекте Старых королей. – До Иджикаяна госпожа Марцела была одного роста, а после – другого, – решительно начал Дахху, хотя его никто и не спрашивал. – До Иджикаяна она была Мастером Превращений, а после стала Шептуном. До Иджикаяна Марцела была экстравертом, а теперь – редкий интроверт… Как бы вы это объяснили? – Никак, – обиделась Кадия. – Рядом с тобой два великолепных человека, которым срочно нужна порция острых ощущений, а ты унылые загадки множишь. – В загадках – жизнь, – не согласился Дахху. – Тинави, подтверди. – Э-э-э, нет, – я не поддалась. – Я не для того на этом матрасе по центру лежу, чтобы служить для вас медиатором. – А для чего? – полюбопытствовала Кадия. – Чтобы возвращать вас туда, – я ткнула пальцем в небо. – Чтобы вы не забывали о масштабе. Кто первый найдет созвездие Отшельника? Говорят, вход в Хаос где-то за ним… Кадия с готовностью завалилась на спину, устроив рыбам очередной катаклизм. Дахху, аккуратно убрав листки по Марцеле в сумку, вздохнул: – Кажется, эта биография будет сложнее, чем мне думалось. А Отшельник – вон. Прямо над моей пещерой. Я что-нибудь выиграл? * * * Вскоре мы разбрелись по комнатам: крохотным гостевым «кельям», где у нас с Кадией были спальные мешки. Выспаться не удалось: едва пробило семь утра, как меня разбудила почта. Приятно, когда о тебе помнят. Но еще приятнее – когда помнят о твоем режиме!.. С диким писком в потолочное окошко лезли, ругаясь по-птичьи, две ташени. Одна подмяла вторую, цапнув за крыло, и та заверещала высоко и тоненько. Я лихо прыгнула им навстречу, а то сейчас разбудят Снежка, питомца Дахху, и утро наступит по всей пещере – принудительно… Обе записки, клацнув друг на дружку на прощание, обмякли в моих немагических руках. Птичка покрупнее была глубокого антрацитового цвета – с белыми чернилами. Так-так! Полынь шлет новости из дворца! Я сама постеснялась писать ему вчера – Марах показался бы максимально неуместным объектом в белоснежных чертогах, – и поэтому сообщение от Ловчего крайне меня порадовало. Впрочем, записка оказалась весьма лаконичной. «Это кошмар», – гласила она. Особенно драматично получилась точка: такая жирная и обреченная, будто перо куратора долго над ней висело, истекая чернилами подобно крови… А королева стучалась, стучалась в это время в дверь… Ну и пошли у меня фантазии. Я тихонько посмеялась. Вторая птичка была от Андрис Йоукли: «Тинави, йоу! У нас тут убийство. Селия сказала, чтобы им занялась ты. Я уже на месте. Мы с Эшем пока все огородим, приезжай к восьми тридцати. Ждем!» И адрес. Так, понятно. Судя по всему, Селия согласилась оставить меня в ведомстве не авансом, а чисто затем, чтобы теперь садистски убить, похоронив под огромным количеством расследований. С другой стороны, я свободный человек и в любой момент могу отказаться от части нагрузки или даже сменить работу, если меня что-то не устраивает. Так что не лги себе, Тинави из Дома Страждущих! Нравится тебе впахивать, вот ты и поддаешься, кормишь свою любознательность и гордость. Хотя и поспать тоже хочется… Я с тоской потерянной возлюбленной посмотрела на свой раскуроченный спальный мешок. Он притягательно пах теплом и уютом. Милый, я буду скучать по твоим пушинкам! Но долг зовет. Прощай. Я натянула свитер с огромным воротом, высокие гольфы и, не переодевая пока спальных шорт, выползла в основное помещение пещеры. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что Дахху тоже не спит. Друг сидел на высоком барном стуле за кухонной стойкой. Его оранжевый халат, отброшенный назад, спускался до пола, как мантия. Руками Дахху обреченно обхватил лицо. Волосы всклокочены. По столу живописно разбросан ворох бумаг о Марцеле. – От трудоголизма умирают, между прочим! – предупредила я, подходя. Смеющийся перевел на меня осоловелый взгляд. – Или просто становятся другим человеком, как это сделала Марцела… – Он зевнул. – Может, в документах ошиблись? – Я вскарабкалась на соседний стул и подтащила к себе чашку для кофе, банку с зернами и чайник. Дахху скрутил из пальцев что-то, похожее на фигу: кофейные зерна послушно перемололись и вошли в соитие с кипятком. Друг покачал головой: – Нет, так масштабно не ошибается даже правительство. Там не сходится три десятка пунктов, представляешь? Завтра поеду в другие Архивы, поищу объяснение. Я бы спросил у самой Марцелы, но биография – это же подарок… Нельзя испортить сюрприз. – Или выдать себя врагу. Вдруг Марцела – иджикаянская шпионка? – И поэтому столько лет пашет на благо Смахового леса, не щадя живота своего, конечно… Я капнула в кофе сливки и полюбовалась тем, как причудливо разливаются их облака по смолянистой пленке. Плоская темнота вдруг наполнялась объемом, когда сливочный взрыв разбавлял кофейную черноту. Дахху, подперев щеку, смотрел туда же. Из дальней «кельи» доносилось сладкое посапывание Кадии. И, в унисон, храп Снежка. – Хорошо-то как, – вздохнула я. – Так бы и сидела, знаешь. – Так сиди. – Друг улыбнулся. – Я тебя что, гоню? Куда несешься? – Убивать… Ой, то есть наоборот, спасать. Вернее, расследовать – спасать уже некого. Короче, как ни крути, ничего благообразного. – Я понял. – Дахху рассмеялся. – Великую Тинави ждут великие дела. Путаные, но оттого не менее интересные. Из гостевой кельи вдруг донеслось довольное причмокивание и сонное бормотание: «брум-брум… повышение… да… я готова». Мы с Дахху чуть со стульев от хохота не попадали. В высокие окошки пещеры заглядывало утреннее солнце, игриво скакало по белоснежной шкуре спящего волка, грело горбинку на носу Дахху, считало родинки на моих руках. У солнца явно было немного времени – согласно прогнозу Башни, день обещал быть дождливым, – и светило крутилось, как пчелка, делая максимум возможного. Я попросила друга: – Кстати, ты мог бы отправить письмо Полыни, пожалуйста? Во дворец. Вот такое: «Ты справишься! Я в тебя верю!» – Что у него там происходит? – заинтересовался Дахху. – Хм. Если кратко: Ловчий столкнулся с тем, что другие люди находят его до пепла привлекательным, и это не всегда так приятно, как кажется. – Звучит многообещающе, – фыркнул друг. Он достал из ящика блокнотик с алыми заготовками для будущих ташени, вырвал один лист, задумчиво покрутил в руках. И вдруг усмехнулся: – Ох, представляю, как Анте вызверился бы на меня за то, что я отправляю для тебя ташени. – Он-то здесь при чем? – Ну, он считает, что ты совершила ошибку, отказавшись от магии. И если бы окружающие не поддерживали тебя в твоем уровне комфорта, ты бы, дескать, все-таки как-то умудрилась вновь приблизиться к божественному… Знаешь, это как вышвырнуть птенчика из гнезда. Пнуть, чтобы летел. – А если это птенчик птицы киви?! – Э… Кхм. В общем и целом Анте очень жалеет о твоем потерянном потенциале, суть в этом. Он зол, что ты отказалась от колдовства. И хотел бы показать тебе, что ты потеряла. Потому что… ну… мало ли. Вдруг однажды ситуация изменится. Или тебе как минимум можно развиваться в теоретическом колдовстве. Мы много говорили об этом в поездке. Я изумленно смотрела на Дахху: – Отложим нравственный вопрос того выбора – хотя это сложно, привет принцу Лиссаю. В любом случае, я думала, Анте рад моему отказу! Это ведь была его магия. Он бы завидовал, наверное. – Да, но останься она у тебя – он бы мог… Как бы это сказать… Приблизиться к ней. Давать тебе советы, руководить тобою. А так его сила зря болтается в амулете на шее Авены, которая непонятно где бродит, и толку от этой силы – никакого… Я с грохотом поставила чашку на стол. Смеющийся ойкнул и позеленел, что было подвигом, учитывая, что он и так всегда какой-то оливковый. – Ну-ка, повтори! Анте надеялся примазаться и руководить мною? С какой это радости? – Он все же бог со стажем… А ты могла бы ерунды наворотить с непривычки… – «Бог со стажем»! Научил бы меня убивать, наверное? – Э-э… Вряд ли… Я сузила глаза. Дахху кашлянул и, поколебавшись, швырнул в меня круассаном из хлебницы. Так умасливают зверей – едой. От неожиданности я растеряла весь свой гнев. Друг выдохнул: – Ну да что мы о несбывшемся! Диктуй ташени, пожалуйста. Я предупреждающе подняла палец: – Анте – пусть только вернется, поганец! Я выскажу! – …Письмо во дворец, верно? – Хр-р-хр… Повышение… – доносилось из кельи. 12. Горгулья Приказ: приостановить отправку выпускников Теневого факультета в Шолох. Причина: засекречено. Канцелярия Университета имени Рэндома, Пик Волн, прошлый год Каждый квартал Шолоха имеет свою особенную, ни с чем не сравнимую физиономию. Так, Роща Грез, расположенная к востоку от реки Бонго, знаменита тем, что местные дома построены на деревьях. Они все, как один, витиеватые, воздушно-ажурные, и легкие подвесные мостики – тонкие, как карамельная корочка, – соединяют их друг с другом. Уже обаятельно, не правда ли? Добавьте к этому то, что волшебная трава осома, которую в Шолохе используют для осветительных аквариумов, растет здесь свободно, будто обычная осока… Благодаря ей Роща Грез особенно привлекательна по вечерам. Впрочем, харизма райончика не отменяет того, что именно здесь сегодня ночью произошло кровавое убийство. Жертвой был эльф по имени Льюи – повар в таверне «Вересковый мед». Он лежал в своей постели, безнадежно мертвый, с дырой в груди, и серебристые волосы разметались по подушке. Бледное лицо эльфа не выражало ничего, кроме спокойствия. И если чем-то может утешиться человек, чья работа не дает никого спасти – только приехать, когда все уже кончено, и постараться раскрыть правду о случившемся, – то только этим. Вместе с Андрис Йоукли и Свидетелем Смерти по имени Эш мы провели в доме жертвы все утро и половину дня. За окном хлестал поразительный ливень… Дождь был таким сильным, что казался белым, как молоко. Вода не то чтобы стекала вниз – лила стеной. Даже оптимистичный Патрициус, подвозивший меня в Рощу Грез, негодовал по поводу происходящего – кентавр банально не видел дорогу. Когда я спешилась, погодная обстановка была столь запутанной, что я умудрилась обратиться к скульптуре горгульи вместо прохожего – уточняла адрес… Горгулья, что характерно, не отзывалась, и только подойдя вплотную, я осознала, какая она страшная. Крылья поджаты, пасть оскалена, а когти растопырены, будто она готова в любой момент нашинковать тебя в салат. Кому вообще взбрело в голову поставить такую жуткую скульптуру на главной площади Рощи Грез? Любят же в нашем городе контрасты!.. – Эш, у тебя есть какие-нибудь новости? – спросила я свида, продолжая разбираться с личной перепиской жертвы. За прошедшие часы мы с Андрис пришли к выводу, что это точно не было убийством с целью грабежа (все ценности на месте). Улики отсутствовали. Ни следов, ни свидетелей. Только разбитое окно – преступник явно проник через него, и как раз из-за подозрительного вида пляшущих на ветру занавесок нас вызвал сосед эльфа. Эш – молодой, худой и лысый, чем-то неуловимо похожий на ящерицу, – оторвался от сеточки заклинаний, которую плел вокруг тела эльфа. – Наш Льюи умер во сне, даже не понял, что случилось. Первым же ударом ему попали в сердце. А вот про орудие убийства ничего не могу сказать… Точнее, могу нарисовать его форму, но не понимаю, что это такое. – Рисуй! Меня тоже смущала дыра в груди эльфа. У нее были странные контуры. Не похоже ни на что из холодного оружия, ни на заклинание. – Хм, интересно, а важно ли то, что его ударили именно в сердце? – вслух задумалась я. – Возможно, это было символическое действие. Убийство на почве страсти? Месть? Ревность?.. Вижу по переписке, что у Льюи была девушка. Андрис, у тебя есть какая-нибудь информация о ней? Меж тем к дождю добавилась гроза – для полного счастья, что называется. Гром и молнии так дружно сотрясли город, что мы с ребятами аж пискнули: казалось, что крыша домика на дереве сейчас обвалится. Убедившись, что мы в безопасности, взъерошенная и продрогшая Андрис (все мы так выглядели в этой комнате с трупом и разбитым окном) открыла свои записи. До моего приезда она успела поговорить с соседями. – Да, есть! Девушку зовут Хэффа Топирбар, флористка из квартала Старых Королей. Соседка Льюи – жутко любопытная леди, подглядывала за ними в окна, в чем с удовольствием и безо всякого стеснения призналась… Говорит, отношения в паре были… э-э-э… образцовые! – Андрис скорчила рожицу в стиле «неловко как-то». Я нахмурилась: – Хэффа Топирбар? Точно такое имя? – Да! Я еще раз пролистала личные письма, которые нашла в примитивном сейфе в стене, открывшемся после двух поворотов отмычки. Там не было ни одной записки, адресованной Хэффе, зато имелись пространные признания в любви некоей Кавеншроузбук – судя по имени, тоже эльфийке [23] . – «Цветок огненного желания» и «лодочка моего удовольствия» – эльф с ней точно не чаевничал, – прокомментировала я парочку пассажей. – А соседка ее при этом ни разу не видела? Хм-м. Хотя логично: вот, Льюи пишет, что «навестит свою жемчужину завтра вечером». Кажется, он удачно распределил места для встреч. – Йоу, возможно, одна из девушек выяснила, что она не единственная, и разозлилась до такой степени, что решилась на убийство? – прикинула Андрис. – Давай я отправлю парочку ташени и попробую разузнать что-то об этой Кавеншроузбук. – Давай! – поддержала я. – Эш, как там орудие убийства? Свид протянул мне пергамент со схематичным рисунком. – Я нашел в ране крошки мрамора, так что оно еще и каменное, – сказал Эш и привычно подергал серьгу в правом ухе: он постоянно ее теребит, и половина ведомства за ним уже непроизвольно повторяет. Скоро у нас всех будут мочки до пола такими темпами. Я же во все глаза смотрела на рисунок. Загнутый, достаточно крупный конусовидный предмет, заостряющийся на конце. С крошками мрамора, ага. Я уже видела такой сегодня. – Горгулья! – воскликнула я, бросаясь к разбитому окну – оно как раз выходило на площадь, где стояла испугавшая меня скульптура. Но сейчас ее не было. Прах! Я перегнулась через подоконник, крутя головой, щурясь и моргая из-за нескончаемых потоков воды. И вдруг прямо с крыши над нами взмыла и понеслась прочь между деревьев грузная черная тень, заложившая настолько неаккуратный вираж, что чуть не снесла башенку одному из очаровательных домов квартала… Летающая тяжеленная скульптура-убийца, серьезно? «Чудны дела ваши, чародеи!» – как говорит мастер Улиус. – Так! Андрис! Напиши мне, как только узнаешь что-то про Кавеншроз-как-там-ее! Эш! Помоги Андрис! Чем быстрее и чем больше будет информации – тем лучше! По мокрой внешней лесенке, вьющейся вокруг древесного ствола, я сбежала обратно на площадь. Горгулья не оставляла следов на земле, но мне повезло – ее неаккуратный путь получалось проследить по сломанным ветвям дубов. Да уж, с маневрированием у нее совсем беда! Надо будет вызвать сюда парочку Шептунов, пусть залечат деревья… Я скакала между луж, вымокшая насквозь, и в итоге путь привел меня в квартал Старых Королей. Здесь следить «по веткам» не представлялось возможным: деревья росли куда реже, да и горгулья, кажется, под конец научилась управлять своим мощным телом – летела весьма аккуратно, изящно даже, по свидетельствам парочки ошеломленных прохожих. – Где же ты, где же ты, где… – бормотала я, вертясь волчком на мосту через один из многочисленных каналов квартала. И вдруг меня осенило: я выхватила из сумки размокшие, но все еще читаемые заметки Андрис, которые успела забрать у Ищейки перед побегом. «Хэффа Топирбар, флористка из квартала Старых Королей. Адрес: улица Говорящего Свитка, дом три». Я помчалась туда по узким улочкам Стариков. Каждый дом здесь мог похвастаться балкончиками с цветами, но дом Хэффы все-таки отличался: девушка явно решила, что свое ремесло надо показывать издалека, поэтому фасад ее жилища увивали густейшие, шикарнейшие плющи – от подвала до черепичной крыши. До цели оставался всего один горбатый мостик, когда меня в плечо ткнула долгожданная ташени от Андрис. «Кавеншроузбук – колдунья, специализирующаяся на городских легендах. Имеет степень в Тайнах Магического Мира, профессионально развенчивает мифы столицы. Темпераментна. Ревнива». Дальше я читать не стала, так как впереди раздался истошный женский вопль. Оказывается, до сего момента Хэффы не было дома – а вот теперь цветочница стояла на пороге. Она явно только что запихнула ключи в замочную скважину и обернулась, услышав странный скрежет – чтобы увидеть, что на нее из-за угла вышагивает коварное каменное нечто, медленно заносящее острый коготь… Ругнувшись, я сорвала с пояса биту и красивым тринапским ударом запустила в горгулью снаряд, всегда лежащий у меня в кармане летяги. А потом еще. И еще. Они не нанесли монстру видимого вреда – только слегка покрошили одно крыло (мне не хотелось, чтобы горгулья улетела), а еще заставили «преступницу» отвлечься и обиженно развернуться. Этого времени хватило, чтобы Хэффа, не перестающая верещать, запрыгнула в дом и захлопнула за собой дверь. Я же побежала к горгулье, теперь растопырившей крылья и рычащей, явно не понимая, что ей делать. Вряд ли оживленные скульптуры так уж хороши в принятии решений. Мне оставались считаные метры. Горгулья все еще тупила, я открыла рот, чтобы высказать Просьбу , но… Вдруг в небе громыхнуло, и одновременно с последующей молнией возле меня появился… Полынь. Это еще что за дела?! Куратор Прыгнул откуда ни возьмись – неожиданный, неприглашенный, поразительно сухой по меркам дождя, – точно между нами. Ко мне лицом, спиной к горгулье. – Хм. Получилось, – удовлетворенно отметил Полынь, узрев мою обалдевшую физиономию. Я едва успела затормозить, чтобы не влететь ему в грудь на полном ходу, и теперь знаменитые часы Ловчего приветственно тикали у меня перед самым носом. – Оцени, малек: я только что впервые попробовал Прыгнуть к человеку, а не по адресу. И меня даже не разорвало! Шикарный день, я считаю. – Так! Я тебя поздравляю, конечно, но у меня тут убийца! – скороговоркой отбарабанила я, взглядом указывая на горгулью. Куратор тотчас перестал самодовольно щуриться и резко крутанулся на пятках. В ладонях у него еще в повороте засиял магический пульсар. – Ххххххх! – истерично зашипела преступница, а потом, мощно оттолкнувшись от брусчатки, взлетела на крышу дома. Я ругнулась: – Опять за ней гнаться?! Полынь, подсади меня, срочно! – Да ты наглая стала, – поразился Внемлющий, подставляя руки замком. Хватаясь сначала за Ловчего, что-то удивленно бормочущего и звенящего побрякушками, а потом за плющ, увивающий стену дома, я всползла наверх. Горгулья уже большими прыжками сигала прочь по крышам квартала, липнущим друг к дружке, как опята на пне. Дождь шипел и плескал, разбиваясь о черепицу; тысячи водяных кратеров плясали на кровле. Лес вокруг бушевал зелеными волнами едва народившейся листвы… Бедная листва! Не успела войти в цвет – а тут такие испытания! Полынь вскарабкался по плющу и очутился рядом со мной. – Это твой убийца? – он пальцем, украшенным пятью перстнями, ткнул на силуэт горгульи, зыбкий под дождем. Небо – росчерком плети! Снова молния. – Да! – Ну, бежим! И мы побежали. Оскальзываясь и спотыкаясь. Горгулья сипела, грузно приземлялась после каждого прыжка – и тотчас отталкивалась для нового, некрасивого, но эффективного полета. Где ей не хватало грации, помогали крылья-балансиры. Мы же оказались сами по себе: вся ответственность – на природной ловкости. Первая крыша была почти плоской, но вторая – с острым коньком. Полынь за спиной у меня что-то крикнул, но раскат грома полностью заглушил его слова. – Что, не слышу?! Третья крыша кончилась как-то внезапно, незаметно из-за дождя. Я резко затормозила. Инерцией меня бросило вперед, и я согнулась пополам, качаясь на носочках, но сразу же – фух! – восстановила равновесие и выпрямилась. …Чтобы почувствовать, как Сетка Хлэнда – связывающее заклятье – обхватывает мою правую ладонь. Оно всегда начинает с малого. – Полынь! – только и ахнула я. В глазах подбежавшего напарника отразилось мое недоумение. Он ругнулся и схватил меня за руку. Заклинание мгновенно переползло на него. Белые жгуты, похожие на толстую паутину, обхватили наши запястья. Как варежки, но на двоих. – Я думал, ты пригнулась, чтобы я мог кинуть заклятье! – рявкнул Полынь в ответ. – «Сетку» так быстро не отменить. Я рассчитал объем на два крыла. Так пусть лучше у каждого сейчас будет по одной руке, чем ты, связанная, грохнешься с крыши! – По одной руке!.. По полтела, бери больше!! – сглотнула я, понимая, что мы с Полынью теперь стоим плечом к плечу уже отнюдь не фигурально. Кое-как синхронизировав оставшиеся на свободе конечности, мы прыгнули на следующую крышу. Приземлились с грохотом, но без потерь. Силуэт горгульи почти исчез за пеленой дождя из-за нашего промедления. Надо было торопиться. Вскоре оказалось, что горгулья водит нас кругами. Либо скульптура не знала других районов, кроме Стариков, и потому боялась покидать знакомую территорию без приказа, либо страдала топографическим кретинизмом. В конце концов мы вновь оказались над домиком цветочницы. Горгулья спрыгнула обратно на улицу. Возможно, она устала. Мы с Полынью побежали к краю крыши и замерли… Да, наш доморощенный монстр не был склонен к драке – горгулья хотела лишь покоя, лишь свободы от странного приказа, терзающего ее каменную грудь. Зато на сцене появилось новое лицо. А именно – госпожа Кавеншроузбук – ревнивая возлюбленная, отлично разбирающаяся в городских легендах. Как жаль, что не все злодеи любят поболтать… – Ройонбаалэ! – гневно воскликнула эльфийка, сплетая руки в заклинании. Признаюсь честно: ничто меня так не пугает, не демотивирует и не печалит, как огненная стрела, летящая мне в лицо. И тем более прилетающая: падая назад в отчаянной попытке увернуться, я тем не менее уже чувствовала, как острие протыкает кожу на моей щеке… Но тут Полынь Прыгнул . И я с ним – спасибо «варежке» из Сетки Хлэнда. Мы вынырнули за спиной эльфийки. Упали прямо на брусчатку. Полынь тотчас приподнялся и швырнул в злодейку вязь Добрых Сновидений. Я одновременно с тем подсекла ее ногой: просто зацепила мыском сапога за щиколотку – ничего сверхъестественного, но как же действенно! Леди Кавен послушно приняла горизонтальное положение, лицом уткнувшись в мостовую. – Х-ххххххы! – расстроенно сказала горгулья, все еще сидевшая перед дверью в дом. Полынь собрал в ладони неоформленную энергию унни, но… Но я успела рявкнуть – странным гортанным голосом, быстрее него: – Горгулья! Госпожа! Прошу вас спать, прошу великодушно! И скульптура замерла на полушаге. Заклинание Ловчего прошло сквозь нее, не почувствовав никакой жизни. На несколько мгновений над кварталом Старых Королей повисла тишина… Дождь резко перестал идти, как это и водится у весенних ливней. Небо замерло. Серое, низкое, оно будто собирало брови-облака и спрашивало: ну? Ну, что дальше, люди? «Дальше – обморок», – подумала я, чувствуя кровь на своем лице и падая затылком на мостовую. * * * – Хей, пора вставать. Голос Полыни вынырнул откуда-то из бессознательного небытия. – О нет! – Я резко села. – Что за позорное отключение!.. И долго я была без сознания? – Секунд сорок. Успокойся, малек. Даже с твоей неуемной жаждой жизни это не слишком большая потеря. Внемлющий вдумчиво продолжил расплетать Сетку Хлэнда. Я посмотрела на него, на окаменевшую горгулью, на леди Кавен, лежащую на мостовой… Признаться, многое можно было обсудить в подобных обстоятельствах, но первым делом я протянула: – Я и не знала, что Прыгать можно к человеку, а не в конкретное место. – Можно, но это требует определенных условий. Весьма абстрактных и, значит, ненадежных. Однако сегодня у меня было такое оголтелое настроение после всех дворцовых страстей, что я рискнул. – Каких именно условий? – Я стала разминать освобожденную, но пугающе затекшую руку. Полынь хмыкнул. Потом покосился на меня. В витрине симпатичного магазинчика, напротив которого мы оказались волей случая, я увидела свое отражение и поняла, как бешено выгляжу: мокрая насквозь, с припухшими от перечного кофе (пили у Дахху) губами, с ошалелыми глазами, никак не решившими, какой выбрать оттенок – от траурно-синего (смерть эльфа) до бешено-лазурного (я знаю Просьбу ). – Весьма специфических условий, – наконец обтекаемо заявил Полынь. – У тебя кровь на лице. Много крови. Сходи в Лазарет, не то останется шрам. Либо я могу тебя вылечить. – Давай ты. Только… Может, сначала свяжем преступницу? По-моему, она уже куда-то намылилась. – Хм, точно. Хей, леди! Не стоит торопиться, тюремные камеры принимают круглосуточно! – И прежде, чем спокойным шагом пойти за улепетывающей эльфийкой, Полынь погрозил мне пальцем: – Сейчас вернусь и буду рад узнать, какого, собственно, пепла у тебя тут творится? * * * Сдав преступницу Ищейкам, а горгулью – камерару Варгасу Хасилиусу (в ответ на мою просьбу он согласился ненадолго покинуть стены ведомства, что было ужасно приятно), мы с Полынью отправились в нашу любимую кофейню «Дом Искристой Пляски». У меня был законный обед. У Ловчего вообще так весь день свободен. Сидя в огромных вельветовых креслах, по уши замотавшись в пледы, мы тщетно пытались согреться после своих дождливых приключений. Несмотря на то что Полынь высушил заклинанием и свою, и мою одежду, а на жаровне посреди стола побулькивал чайник горячего минчая, меня все равно нехило так колотило. Что ж! Время согреваться альтернативным способом. Я потянулась через стол, подмигнула Ловчему и заговорщически шепнула ему в самое ухо: – Ну и как там дела у королевы?.. Обожаю горяченькие беседы! Полынь ощутимо вздрогнул и с грохотом отставил чашку. – Пепел, малек, я думал, ты что-нибудь другое спросишь! – возмутился он. – Ты меня так и будешь теперь на эту тему изводить? – Слушай, ну согласись, тема-то интересная, – прищурилась я. – Да ты и сам на рассвете ее поднял в своей ташени. Или записка «Это кошмар» относилась к чему-то другому? – Да к этому, к чему же еще, – скривился Ловчий, потирая проколотую бровь. – Но я вообще-то хотел от тебя простого человеческого сочувствия, а не допроса. – Так в ответном письме я тебя и поддержала, хей!.. Или еще надо? Без проблем! – Я набрала в грудь воздуха и умилительным шепотом взвыла: – Бедненький, бедненький маленький Полынь! Злая тетя-королева делает ему неприличные намеки! А ее даже убить за такое нельзя! Войдя в раж, я потрепала напарника по щечке, за что получила просто невероятно выразительный взгляд исподлобья. – Если однажды ты попадешь в подобную ситуацию, малек, – с чувством сказал Полынь, – я буду смеяться над тобой в голос, прилюдно, на главной площади города. Тыкать в тебя пальцем и еще приплясывать от удовольствия. – Да ладно тебе, – тотчас страшно смутилась я. – Я же шучу!.. Я имею в виду – боги-хранители, – неужели там действительно все так плохо? Я думала, это скорее забавно, чем трагично. Или она по-настоящему… э-э-э… клеится к тебе? Полынь раздул ноздри. М-да. Вот уж не думала, что с таким человеком, как Ловчий, мы однажды будем обсуждать проблему домогательств. Все-таки есть ощущение, что с этим чаще сталкиваются женщины, чем мужчины. Тем более чем такие мужчины, как Внемлющий… Прах. Вот так живешь-живешь, а потом вдруг ни с того ни с сего обнаруживаешь у себя в голове махровый стереотип прошлого века. Причем так глубоко въевшийся, что ты о нем даже не задумывался – принимал за чистую монету без каких-либо рассуждений. Мне стало стыдно. Теперь я смотрела на Ловчего с настоящей тревогой. – Да не переживай, на самом деле все нормально и действительно скорее похоже на анекдот, – отмахнулся Полынь. Он был вполне искреннен, так что я снова успокоилась и спросила: – А по террористу есть какие-нибудь новости? – О да! – горячо закивал напарник. Опершись локтями о стол – браслеты загромыхали, – теперь уже он подался мне навстречу. Со стороны, наверное, наш столик выглядел довольно живенько: будто волны ходят на море или толпа зрителей волнуется на тринапе – качаемся то туда, то сюда, два безумных Ловчих с горящими глазами. Городские сумасшедшие, не иначе. Пора в цирке показывать. За большие, очень большие деньги. – Я выяснил, что во дворце нет ни одного тайного хода, ведущего в Зал Совета, Тинави. При этом беседа с гвардейцами, дежурившими на этаже, и привидениями, рыдавшими там же из-за слишком шумных гостей (кстати, ты не представляешь, как я задолбался их допрашивать, рыдают и рыдают), показывает, что через основные двери в Зал тоже никто не входил. Остается окно или купол. Я проверил их, и оказалось, что в куполе смещали одну из стеклянных сот… Так что террорист пришел оттуда. – Но ведь там так высоко! – Вот-вот. Я пообщался со специалистами: идея купола в том, что туда невозможно забраться. Никак. На стенах дворца стоит специальная защита. И это оставляет нам всего два варианта: либо наш террорист умеет летать, либо обладает запредельной магией. В частности, он, как минимум, умеет Прыгать . Сразу в Зал Совета телепортироваться нельзя – сработают датчики невозможного, – но вот если переместиться на купольную крышу, а оттуда уже спуститься по веревке, то все пройдет тихо… Я присвистнула, представив себе такую миссию. В моих мыслях это выглядело до пепла красиво; мне самой даже захотелось провернуть нечто подобное. Судя по блеску глаз Полыни, ему тоже. – Ты думаешь, это кто-то из бывших Ходящих? – понизив голос, спросила я. – Сложно сказать. Пока совсем не понятен мотив, а Ходящие… Скажем так, от нечего делать фигней заниматься не будут. Да и вообще не будут. Особенно те, кто сбежал во время бунта, сохранив тем самым свою свободу, жизнь и магию. Зачем им нарываться? Если их поймают – это прямой путь на виселицу. Ставки высоки, а теракты, ты уж прости, какие-то дурацкие… Незрелые. – Лично я рада, что в них нет жертв! – Да я тоже, – кивнул Полынь. – Но смысла им это пока не прибавляет. Впрочем, обратный отсчет только начался, а значит, я продолжаю свое расследование. Мне пока не удалось ни расшифровать эти несчастные записи, ни понять, где в Шолохе есть такой песок… Он как будто из Мудры, что явно нереалистично даже с учетом Умений . Так что работаем дальше. Лейла, можно нам еще минчая? Пролетающая мимо феечка-хозяйка затрепетала крылышками и нежно погладила по голове сначала Ловчего, потом меня. Лейле нравилось, когда мы приходили к ней на обед. – Вы создаете моему заведению репутацию, – говорила она. – Такие уважаемые Ловчие – и именно в моем Доме! Кто, когда и с какой радости сказал ей, что мы «уважаемые», оставалось загадкой. Но загадкой из тех, которые не хочется раскрывать, а то вся иллюзия пропадет и заодно приятные комплименты к чаю… После кофейни мы вместе догуляли до Верхнего Закатного Квартала и там распрощались. Полынь пошел к пилигриму Велоту – обсуждать с ним все возможные залежи голубого песка в столице, а я поскакала по ста мраморным ступеням в ведомство: искать Селию и, соответственно, новые приключения на свою Ловчую задницу. Однако тут меня ждал облом. 13. Терновый замок Иногда полезнее выдохнуть и отрешиться, чем беспрестанно биться мухой о стекло. Ведь нередко выясняется, что разбивать банку и вовсе не нужно… Вот там, наверху, крышку привинтить забыли. Хочешь – лети. Статья «О пользе медитации» – Селия, погодите! Но ведь я вчера уже разобралась с исчезновением Ринды Шаграух! Я попробовала вернуть помощнице шефа только что выданную мне папку. Прах там был: Селия непререкаемо отодвинула ее от себя. – Некоторые события в наших жизнях склонны повторяться, Тинави. И, как показывает опыт, обычно это не самые приятные события. Их еще называют не пройденными уроками, – сурово заявила госпожа Сгинувшая. – Юная Ринда Шаграух вновь сбежала из дома уже через час после того, как вы ее вернули. Кажется, воспитательные беседы – не ваш конек, а, Тинави? – Ага, – буркнула я. – А еще не моя работа. Но это так. К слову. Селия поправила на носу очки и нехорошо сузила глаза. Мы с ней находились в моем кабинете. Недописанную «философскую» бумажку на детективной доске «Мы все…» мне тотчас захотелось продолжить как «… ожидаем проблем от Селии». И действительно: – У вас какие-то претензии, госпожа Ловчая? – ледяным тоном поинтересовалась Сел. – Может, вам не нравятся расследования, которые я вам выдаю? – Да нет, просто… – Я вздохнула: – Просто мне кажется, что есть более важные дела, чем раз за разом возвращать домой строптивого подростка. Но, наверное, во мне говорит гордыня. – Очень здорово, что вы это осознаете, – процедила Селия. – Отправляйтесь в Предболотье. А потом домой. И… – ее лицо скривилось, будто от неприятной судороги, – так и быть, завтра вы можете взять выходной, потому что два дня подряд вы начинали службу куда раньше положенного. А заканчивали – позже. – Ух ты! – восхитилась-улыбнулась я. – Спасибо. На душе сразу стало светлее! – Вы работаете с бывшим Ходящим. Сомневаюсь, что душа у вас вообще осталась. И, отвернувшись, Селия похромала прочь по коридору. Цок. Цок. Цок – по полу тростью. * * * Несмотря на то что на сей раз я оказалась в Терновом замке еще до заката, атмосфера в приюте оставалась мистической и пустынной. Седой туман слоями поднимался над болотами. Вечернее солнце проникало сюда еле-еле, окрашивало все в болезненный желтый цвет, и мир выглядел чахоточно, как безнадежный больной в Лазарете. Бэльбога не было: наверное, отсыпался в какой-то норе. По мутной поверхности топи то и дело ходили подозрительные бугры – неизвестное существо жило там, в трясине, и замирало всякий раз, когда я смотрела в его сторону. Вдалеке слышались тихие, гипнотизирующие шепотки фейкиного холма… «Верность и разум» — снова напомнил мне девиз на воротах Тернового замка. Во дворе не было ни души, зато, когда я ступила в мрачный старинный холл, во все стороны так и брызнули тени – драно-коленные, остро-ключичные, чужаков-отвергательные. Дети приюта не любили гостей: симфония захлопывающихся дверей приветствовала меня в замке. Лишь на резной скамье, в чью высокую спинку были инкрустированы гербы главных срединных Домов – тех, что теперь развеяны пеплом на стекольном кладбище Мудры [24] , – сидела знакомая мне Ринда Шаграух. – Опять не ночевала дома? – риторически спросила я, опускаясь на скамейку рядом с девочкой. Ринда вскинула острый нос. Она выглядела одновременно уставшей и взбудораженной. – Меня ждет собеседование в Луговую школу! – похвасталась нюкта. – Та математическая формула оказалась последней загадкой. Ребята говорили, что представитель школы может явиться в любой момент после Последнего Ответа… Поэтому, решив ее, я прибежала сюда и больше не могла уйти – боялась пропустить встречу. Говорят, Луговые не дают вторых шансов. Я оценила помятый и голодный вид девочки и, покопавшись в рюкзаке, протянула ей сэндвич. Ринда воззрилась на меня подозрительно, явно прикидывая, чем ей это грозит и к чему обяжет. – Просто съешь его, – посоветовала я. – У меня сердце разрывается, когда я вижу таких голодных людей. А я свое сердце, знаешь ли, берегу. Так что это чисто эгоистичный подход к делу, не беспокойся. Ринда фыркнула и, уже впившись зубами в сэндвич, что-то вежливо проворчала. Веселый хруст сельдерея и запах свежего огурца наполнили чопорные стены замка. Пока нюкта с аппетитом уминала мой ужин, я расспрашивала ее про грядущее интервью. Выяснилось, что если юная госпожа Шаграух пройдет собеседование удачно, то через пару недель ее заберут в Луговую школу. Девушка собиралась рассказать все родителям уже после того, как получит грант, – чтобы у них не было шанса ее переубедить. – Какая отличная тактика – припирать близких людей к стенке, – укорила я, но сарказм в моем голосе оказался слишком тонким, и Ринда с энтузиазмом закивала в ответ: – Ну хотя бы вы это понимаете! Вдруг тяжеленная замковая дверь клацнула и приоткрылась. Сначала в холл проник солнечный луч горчичного цвета – бросился на пол, будто ковровая дорожка под ноги высокому гостю. Потом – тень человека, вытянутая, длинноногая. Потом – сам человек… – Добрый вечер, мастер! Вы, наверное, ко мне! – голосом выше обычного воскликнула Ринда. Она отряхнула руки от крошек, широко улыбнулась и вскочила навстречу мужчине, тогда как я продолжила сидеть, глядя на него с недоверием и опаской – уж не шутит ли со мной зрение в этом странном месте? – Если вы Ринда Шаграух, то да, я к вам, – знакомым низким голосом сказал вошедший. Он щурился, шагнув в неожиданно темный холл, и пока не мог рассмотреть нас как следует. Так, подумаешь, два силуэта: подвижная, взвинченная Ринда и я, и без того сидевшая прямо, а теперь вытянувшаяся до идеальной линии и заодно внезапно задумавшаяся о том, насколько хорошо я сегодня выгляжу. Ибо в замок вошел не кто иной, как Гординиус Сай, колдун. Наш с Дахху и Кадией друг времен наставничества. Тот самый, кого я вспоминала на днях в «Жухлых яблочках» в связи с тем, что его жестоко сослали в пустыню. Надо сказать, Гординиус совсем не изменился за эти годы. Черные узкие брюки, черные мягкие ботинки, черный свитер с высоким воротом, чародейская мантия. Белые волосы – ноль пигмента – стянуты в гладкий хвост. Я знаю, что в одном из карманов точно лежат ножницы: Горди однажды пролил на себя ящериную кислоту в алхимическом подвале Башни Магов, и с тех пор его волосы растут, как гоблинские долги в пору урожая, регулярно приходится подрезать… Треугольное лицо, чуть вздернутый нос, маленький рот, до странности острые уши – похож на фею. Но он, конечно, не фея. Хотя абсолютно белая кожа и странно-прозрачная радужка явно не из этого мира. А ведь всего лишь альбинос – подумаешь, какой-то там меланин потерялся по дороге… Ринда что-то ему сказала, Гординиус начал отвечать. И вдруг расслабленный взгляд мужчины под белым инеем ресниц соскользнул с девочки на меня. Сай оборвал себя на полуслове и застыл с открытым ртом. Хм! Ну, будем честны, вряд ли я сейчас выгляжу настолько хорошо. – Гординиус! – намеренно беспечно воскликнула я. – Вот так встреча! Я и не знала, что ты вернулся в Шолох! Горди еще пару мгновений постоял неподвижно, как котировки норшвайнской биржи, а потом… Молча развернулся и выбежал из замка. Дверь за ним хлопнула так, что любопытные сироты, начавшие было выползать из-за углов, вновь брызнули прочь. По двери побежали сияющие руны запирающего заклинания. – Что за хрень?! – отнюдь не по-нюктовски грубо ахнула Ринда. – А как же мое собеседование?! – М-м… – в замешательстве протянула я, подбегая к заблокированному выходу. Переливающиеся руны предупреждающе вспыхнули: еще шаг, Ловчая, и тебе будет больно. «Что за хрень?» – это, в общем-то, очень хороший вопрос. Меж тем запирающая формула была так называемого замкнутого типа. Не буду вдаваться в детали, просто знайте: это как раз та категория заклинаний, которая не выдерживает встречи с не-магами типа меня. Поэтому, вопреки шипению, я все-таки схватилась за дверную ручку. Тело пронзило разрядом, как от удара молнией, перед глазами рассыпался каскад издевательских искр, но, когда заклинание потухло, оставив по себе лишь запах гари, вход в замок был свободен. А моя прическа – потрясающе объемна. Экстремально, но эффективно. Не рекомендуется повторять. – П… пойду за твоим интервьюером, – кое-как разжала сведенные челюсти я. – П… побегу, точнее. Ринда только смотрела мне вслед с открытым ртом. * * * Сырость после ливня парила в воздухе, пропитанная запахом мха и далеких костров. Гординиус бежал по болотам быстро, уверенно. Только белый хвостик скакал по его спине, мелькавшей меж лоскутов тумана. Я скакала следом, изо всех сил стараясь не только не рухнуть в топь, но еще и по возможности не обнаружить своего присутствия. У меня не получилось бы, если бы не бэльбог. – Что так быстро-то!.. – охал мне на ухо невидимый болотник. – Сейчас шаг вправо, слева бы хрустнула ветка! Еще вправо… Влево… Левее! – Есть, сэр! – шепотом отзывалась я. – А ему, – кивок вперед, – почему не помогаешь? – Потому что заботиться нужно только о тех, кто хочет, чтобы о них заботились. А он слишком горд, чтобы принимать помощь. Пригнись! – ворчал бэльбог. Мягкое шерстяное тельце весомо оттягивало мое плечо. Мы нырнули в болотистый овраг с бочагами, исходившими розовым паром. Гординиус впереди неожиданно поскользнулся, не удержал равновесие и съехал в один из таких. Ох! Я думала, эти бочаги мелкие, но чародей исчез с головой. И не спешил выныривать. На мгновение я даже решила, что у него там какой-то тайный ход, но тут бэльбог разочарованно протянул: – Тьфу ты… С таким мертвецом проблем не оберешься… – И я, осознав смысл сей реплики, со вскриком бросилась вперед. Моя рука вслепую шарила в воде, пока за нее не ухватилась другая рука. С трудом, сами чуть не провалившись туда же, мы с бэльбогом кое-как вытянули Гординиуса Сая. Колдун был похож на мокрого соболя. Оказавшись на суше, он свернулся кренделем и надсадно раскашлялся, выплевывая воду, а потом, вспомнив, где он и что происходит, замер. Затем очень медленно встал на ноги и – еще медленнее – поднял глаза на меня. Какое-то время мы пялились друг на друга весьма растерянно. – Ну, в первый раз диалог у нас не сложился! – наконец признала я. – Но мы можем попробовать еще раз. Кто, если не мы? – И я улыбнулась, хотя рукой сжимала биту, на всякий случай сдернутую с ремня. Гординиус кивнул. А потом резко заломил запястья и выкрикнул какое-то заклинание – что-то пустынное, незнакомое. Меня тотчас окутало плотным оранжевым светом, пробирающим до самых костей. Будто барханная буря внезапно обрушилась на болота. …Бита не помогла. В ушах зазвенело, язык онемел, а голос исчез напрочь. Буря схлынула, а я, охнув, упала на спину. Мне кажется, на этом можно было остановиться, но нет: Гординиус пропел еще одну гортанную формулу, и упругие ветви кустов горейольви вдруг потянулись вперед, обхватывая мои щиколотки и запястья, не давая пошевелиться. Гординиус Сай, скорчив виноватую рожу, шагнул прочь из поля моего зрения, быстро наполняющегося темнотой. – Вот так и спасай их… Полежи, полежи, я с тобой… Не бойся… – вздохнул над ухом бэльбог. Последним, что я увидела перед тем, как мир окончательно потух, оказался зверек, похожий то ли на крохотную овечку, то ли на лисичку, но с человеческим лицом – маленький, беленький, пушистый и очень симпатичный. С двумя витыми рожками и широким носом. Кожаными лапками, похожими на кошачьи, дух, сопя от старания, пытался свернуть капюшон моего плаща на мотив подушки. Ой. Кажется, теперь я знаю, как выглядит бэльбог. Надеюсь, хотя бы это не из тех тайн, за которые убивают. * * * Когда я очнулась, язык снова шевелился, а веток на моих запястьях уже не было. Бэльбога тоже – видимо, он смутился лопнувшей конспирации и ушел. Зато на деревьях были выцарапаны стрелки, отмечающие путь обратно в замок. Я села, покрутила головой и сразу же чуть не упала обратно, увидев призрака… Привидение стояло над бочагом, в который провалился Гординиус Сай. Мне вспомнилось предупреждение лешего с прошлой прогулки: «Видишь розовые бочаги впереди? Не наступи! Они превратят твои страхи в миражи и покажут наяву. Люди обычно не хотят себе такого». Так. Ну, мираж, значит, не опасен – уже неплохо. Потому что призрак выглядел хищно. Это была женщина среднего возраста, судя по одежде – иджикаянка. Незнакомка была одета в пустынный наряд из многих слоев тончайших светлых тканей – они обхватывали тело перекрестными жгутами, превращались в накидку и расходились подолом. Огромный капюшон надувался, будто у кобры, узкие ленты стягивали наряд возле щиколоток… У женщины был только один глаз с темно-синей радужной оболочкой. Второй закрывала фигурная металлическая пластина с нарисованным на ней знаком водоворота. Под зрячим глазом чернел жирный X – непонятная татуировка. Очень короткие темные волосы, присыпанные песком, были зачесаны вперед. В руке призрак сжимал изогнутую саблю. Вокруг клубилась пустынная пыль. Мираж ничего не делал. Это логично, ведь женщина в пустынном наряде была не моим кошмаром, а Гординиуса Сая. Зато напротив нее вдруг возник другой призрачный образ… О да. Явно мой. Это и была я. Бледная, тоскливая, бездеятельная Тинави, без огонька в глазах и с такими задранными плечами, будто пыталась с их помощью выстроить оборонительную стену против всего внешнего мира. Не Ловчая. Не любознательный чудик. Не подруга, не коллега, не человек с тысячей увлечений и планов. Просто потерявшаяся мечтательница, так и не понявшая однажды, что свой мир формируем мы сами. Выбравшая клетку беспомощности и сожалений о прошлом. Та, кем я могла стать и даже почти стала. И за что я ее не виню. Из некоторых дыр, тоски, уныния мы просто не можем выбраться самостоятельно. Нам нужна помощь, толчок. Нам всем нужна помощь иногда, и отказываться признать это – значит быть жестоким и глупым. Осуждать того, кому плохо, кто опустил руки, – значит быть животным, не способным на сочувствие. Не быть человеком. Тот, кто смог достичь чего-то, двинулся дальше, никогда не осудит того, кто пока позади. Лают, высмеивают, презирают, обсасывают упоенно косточки, хвалясь своим положением, только те, кто ни праха не делает. Я не знала, почему бочаг показал мне эту Тинави. Я искренне не понимала этого до тех пор, пока в руке призрака-Страждущей тоже не появилась сабля, как и у пустынной женщины. Незнакомка встретила это какой-то призрачной репликой, неслышимой в реальности. Еще реплика. И еще. Смех. Какая-то провокация. Тинави неожиданно вскинула голову, ощерилась. А потом резко шагнула вперед и перерезала женщине глотку. Когда та упала, Тинави сказала ей что-то резкое и удовлетворенно улыбнулась, пнув труп. – Нет! – ахнула я. Оба видения растворились. Прах. Да. Вот это уже страшнее. Не устать. Не сдаться. Не почувствовать себя проигравшим – я уже знаю, что не проиграю никогда, всегда можно подняться, всегда. Страшнее всего – перепутать жестокость с силой. Банально и глупо стать злым. * * * Ринда Шаграух так и ждала моего возвращения, сиротливо перетаптываясь в пустом саду. – Они заперли двери! – пожаловалась девочка. – Воспитатели выгнали меня и заперлись. Говорят, мы с тобой мешаем учебному процессу. – Наоборот, – проворчала я. – Мы вносим в него незабываемую нотку безумия, присущего настоящей жизни. И я колотила в дверь до тех пор, пока замок не щелкнул и на пороге не появился мрачный директор приюта. – Что вам надо? – В его голосе напрочь отсутствовало дружелюбие. Оказалось, его зовут господин Зирт. Прямо там, на пороге, он выслушал рассказ Ринды, а потом, пожав массивными плечами – он весь был какой-то массивный, будто единым жестом богов созданный, – ответил на мой вопрос: – Да, господин Гординиус Сай регулярно приезжает в Терновый замок, чтобы собеседовать детей для пансионата. Он же забирает их туда. – Можно мне адрес Луговой школы, пожалуйста? Директор закатил глаза, порылся в карманах и наконец протянул мне визитную карточку: «Морская площадь, дом 19». Хм. Вообще-то я знаю Морскую площадь как свои пять пальцев благодаря тому, что регулярно пью там липовый сбор от госпожи Пионии. Такое дело: пока вкуснейший, но горяченный напиток остывает, я бесконечно разглядываю дома вокруг. – …И там нет дома номер девятнадцать. Вообще нет. Их всего дюжина. На всю площадь, – высоко вскинув брови, объяснила я господину Зирту. Он в ответ пожал плечами, широко зевнул и демонстративно посмотрел на карманные часы, которые тикали так громко, будто каждую секунду выносили кому-то беспощадный судейский приговор. Но я постепенно учусь у Полыни быть тем человеком, кто понимает только выгодные ему намеки. А потому я упрямо продолжила: – Как часто забирают детей в Луговую школу? – По-разному. Зависит от детей. – И скольким ученикам уже подарили грант в пансионат? – Шестерым. – Назовите имена уехавших. Директор посмотрел на меня искоса. В его тусклых рыбьих глазах светилось недовольство. Ну да мне не привыкать: нас, Ловчих, мало кто встречает с распростертыми объятьями. А те, кто встречает, нередко оказываются самыми злостными преступниками. Но тут лицо Зирта вспыхнуло озарением. – Прошу прощения, госпожа Ловчая… – Он почти пел, что само по себе уже плохой знак. – А по какому праву вы меня допрашиваете? У вас заведено дело на приют? – Пока нет. Но я уверена, как и любому добропорядочному гражданину, вам приятно помочь властям в… – Мне приятно закончить работу вовремя! – вдруг рявкнул Зирт, да еще и кулаком по дверному косяку вдарил. – Законных оснований для вашего пребывания здесь я не вижу! Ловчие вообще не имеют никакого отношения к приюту, так что выметайтесь из моего замка, пока я не подал на вас жалобу за преследование! Второй вечер подряд тут шляетесь, расшатываете моральные устои! Директор долго еще орал. Как будто в нем что-то лопнуло, и все обиды на мир, вся злость, раздражение, недовольство от мелких ежедневных неприятностей и, может, каких-то больших неудавшихся планов – все огромным водопадом хлынуло на нас с Риндой. Не самый приятный поток, я вам честно скажу. Вздохнув, я забрала нюкту, и под аккомпанемент нескончаемых воплей мы ушли из Тернового замка. Птицы на болоте молчали, сраженные криками Зирта. Все. Будет теперь у них, у птиц, легенда о Короле-Крикуне, не иначе. – Вы мне все испортили, – мрачно бубнила нюкта. – Не зря в Подгорном королевстве говорят: у людей с синими глазами нет души, они всего лишь – отражения неба и так же легко нагоняют беды в чужие жизни, как ночь – темноту на весь белый свет. Вздохнув, я поинтересовалась: – Ринда, неужели тебе самой не кажется, что с этой школой все крайне подозрительно? – Да все прекрасное в мире сначала выглядит подозрительным! Потому что оно новое. Непривычное. Интересное! – злилась девочка. – Пожалуйста, больше не ходи сюда. Хотя бы в мою смену, – только и попросила я, прикидывая, что же мне делать дальше. * * * – Вот так и бегай за бывшими! – расхохотался Мелисандр Кес, услышав мой рассказ о Терновом замке. – Он хоть красивый, этот Гординиус? – Конечно. Но ты красивее, не беспокойся. Мелисандр улыбнулся во весь рот и продолжил протирать бокалы за барной стойкой. Я, поставив локти на нее же, угрюмо попивала свой кофе – потрясающе неуместный в «Чалом единороге». Именно сюда, в вотчину господина Кеса, я отправилась после болот. Причина была простая: к тому моменту, как я выбралась из Тернового замка и вернула Ринду Шаграух родителям, наступила ночь. А значит, не было никакого смысла долбиться в Башню Магов с попытками узнать, какую темную воду баламутит Гординиус Сай. Надо было ехать домой, но… Знаете, иногда домой ужасно не хочется. В иные моменты кажется, что просто пойти к себе – это какой-то проигрыш. «Я же еще не пожил как следует!» – кричит неопознанный голос внутри и требует приключений. Это тот же голос, который заставляет тебя читать книги до утра вместо того, чтобы как следует выспаться, и спонтанно срываться в путешествие, когда ты обвешан обязательствами, как новогодняя елка. И вот сколько лет я живу на свете, а так и не разобралась, чему принадлежит этот голос: любви к жизни или страху перед смертью. Что, поверьте, совсем не одно и то же. Надеюсь, что первому! И, может, немного оголтелой беспечности. Так или иначе, вместо того чтобы отправиться в Мшистый квартал, я прискакала в «Чалого единорога». Этот трактир, несмотря на дурную репутацию, несомненно был самым харизматичным заведением в Чреве Шолоха. Он насчитывал два этажа, обшитые красным деревом, причем верхний этаж шел по периметру зала как балкон: на нем располагались частные кабинки, в каждую из которых вела своя лесенка. Что происходит внутри кабинок, не было тайной: окошки с обаятельными деревянными жалюзи всегда были распахнуты – требование заведения. Еду туда поднимали с помощью веревочных лифтов. В центре зала рос раскидистый бук, на чьих ветвях висели разноцветные фонарики, а в ствол был вделан часовой циферблат. Вместо чисел на нем красовались фразочки из серии «Отличное время, чтобы станцевать!» или «Пора к десерту!». Барная стойка выползала в центр трактира и огибала бук – как раз здесь располагались лучшие места. В корнях прятался люк, ведущий в подземелье «Единорога», – вот туда уже приглашали немногих гостей, ведь там ночами шли карточные и определенно запрещенные игры. Но до полуночи в «Единороге» было вполне уютно. Мы с Кадией и Дахху после некоторых сомнений променяли «Воздушную гавань» – наш прежний штаб – на эту обитель греха и Мелисандра Кеса. Однако сейчас ребята не смогли присоединиться: Дахху работал над биографией госпожи Марцелы, Кадия готовилась к своим тестам. Полынь уже попал в королевско-шелковое рабство и явно не объявится до утра, зато Мелисандр, на работе он или нет, всегда был готов к историям, квестам и обсуждению всего на свете. – Проблема в том, – я побарабанила пальцами по барной стойке, – что наш департамент действительно не имеет никакого права заниматься Терновым замком. Конечно, завтра я доложу о случившемся, но мою жалобу просто переведут в Лесное ведомство, и все. А мне – особенно после того, как я скажу, что знаю Гординиуса (а я скажу, это правило), – запретят приближаться к болотам. – А у тебя, кстати, не будет проблем из-за того, что колдун тебя вырубил? – полюбопытствовал Кес. – В том плане, что ты так активно доказывала им, что и без колдовства умничка, а тут всего один щелчок пальцами – и до свидания. Я раздосадованно крякнула. – А то есть у меня одна идейка… – невинно посвистывая, продолжил Мелисандр. – О нет! – подобралась я. – Только не твои идейки! Потому что это самая настоящая классика жанра: все хорошо, все тихо, мирно и благостно, и тут господин Кес ни с того ни сего вдруг понимает, что ему охота навести какую-нибудь суету. И мир, сраженный энтузиазмом этой загорелой бестолочи, катится к праховой бабушке. Быстро. Треща на пути, ломаясь и похихикивая. – Не дрейфь! – узрев мою мрачную рожу, саусбериец примирительно поднял руки. – Ничего такого. Просто я знаю, что Ловчие типа тебя имеют право набирать информаторов и иногда-а-а… – он понизил голос, – дают им задания отнюдь не по ведомственным вопросам. То есть, если тебе и запретят заниматься замком, ты можешь провернуть расследование чужими руками. Крепкими. Прекрасными. Умелыми руками. И Мелисандр эдак соблазнительно хрустнул пальцами у меня перед носом, а потом подмигнул. Взгляд его лазоревых глаз был беспринципно-открытым. Лазоревых!.. – Стоп! Так это ты – голубоглазый информатор Полыни? – Я аж подпрыгнула на табуретке. – К тебе ревновал Велот? Тебя Ловчий проверял и прочил в мои помощники? – Тс-с-с, Стражди, тише, тише! Но да, я! – Лицо Мела буквально светилось от гордости. – Ты даже не представляешь, как меня гонял твой Внемлющий! Специально, изверг патлатый, устраивал какие-то бешеные проверки. Хотел, видишь ли, убедиться, что я надежный парень, – на тот случай, если до тебя однажды все-таки дойдет, что нанять меня – это лучшее решение в мире Ловчих и информаторов. Доубеждался до того, что сам, по-моему, не хотел лишаться моих услуг, аж зубами скрипел от жалости. Но что не сделаешь ради прекрасной леди!.. Я не уверена, что Мелисандр правильно интерпретировал скрип Полыньих зубов – наверняка там имелась некая другая причина, далеко не такая Мело-восхвалительная, но… В общем и целом все это было до пепла похоже на правду! Я тотчас вспомнила, как меня удивляло отсутствие саусберийца дома днем. Теперь все понятно: Кес бродил по заданиям Внемлющего. И да, если уж Мелисандр с успехом прошел проверки Полыни, то я действительно могу рассчитывать на качество его услуг… – Ну что, будешь моей госпожой? – осклабился Кес. Звучало двусмысленно. – Да! – решилась я. – Значит, так, вот какие непонятности у нас есть на данный момент… И готова поспорить, никто из посетителей «Чалого единорога» и подумать не мог, что хохочущий чужеземец и вдохновленная Ловчая, склонившиеся над барной стойкой, приступают к разгадке весьма и весьма нестандартного – о чем мы тогда не догадывались – преступления… 14. Ты что, не рада? Обожаю правила! Их так весело нарушать. Хранитель Рэндом Нет ничего приятнее, чем исполнять волю начальства, если эта воля гласит: не вздумай являться на работу. Именно так, если помните, мне сказала Селия. Ну или я так интерпретировала ее слова! Поэтому, проснувшись около полудня после целой ночи планирования диверсий против Тернового замка, я собралась и с чистой совестью направилась мимо Верхнего Закатного Квартала – на остров-курган, к Лиссаю. В понедельник принц сказал, что Святилище скучает по мне. И я тоже по нему скучала, да. Но тревожный червячок снова засуетился где-то внутри, и мне никак не удавалось вытянуть его, выбросить прочь. Мне было страшно думать о Святилище для себя, хотя я чувствовала, что для Лиса оно не опасно. «Это явно что-то психологическое», – как на днях диагностировал мастер Улиус. Но что?.. Что со мной опять не так? Я же очень хочу туда!.. Была у меня и условно-объективная причина для беспокойства. А именно: Лиссай провел в Междумирье столько времени в выходные, что местные тени на нем перекочевали в Шолох. Пусть принц и уверен в том, что все нормально, но так ли это на самом деле? Не сломаем ли мы сейчас по незнанию что-нибудь важное?.. Прах, будь я хранительницей Авеной, я бы не разбрасывалась ключами от других миров! Сочтите меня перестраховщицей, но мне кажется, если даришь кому-то вселенную, то совсем не лишним будет приложить инструкцию по технике безопасности. А что, если хранительница и не хотела, чтобы Лис пользовался ключом самостоятельно? Что, если она рассчитывала вернуться к его дню рождения из Хаоса? И у них с Карланоном и Рэндомом все-таки что-то пошло не по плану… Но пока у меня нет доступа к информации о богах, мои волнения совершенно бессмысленны. Особенно с учетом того, что Лиссай передумал идти в Святилище. Принц полулежал в шезлонге у входа в восточную аркаду дворца. Откинувшись на приподнятую деревянную спинку, он рисовал в блокноте. День был – прелесть! Звонкий и свежий, пропитанный запахами липового цвета. Шумели на ветру молодые кусты сирени. Мелкой рябью покрылось озеро, лебеди в нем то и дело ныряли, надолго зависая попами кверху и смешно перебирая перепончатыми лапами. – Просто я подумал, что в Святилище всегда одна и та же погода, один и тот же пейзаж. А такие погожие весенние дни, к-как сегодня, – наперечет. Поэтому я предлагаю вам, раз у вас выходной, вместо Междумирья отправиться на мельницу Ка-ди-Глосси, – отозвался Лис, пружинисто поднимаясь мне навстречу. – Вы слышали о ней? Там можно почувствовать себя настоящим фермером: примерить наряды травников, подоить га́лосса, поухаживать за духами-вайтами и помочь яблоневому человеку. Говорят, незабываемые впечатления. Мои брови выгнулись двумя изумленными дугами. – Вы хотите на ферму? – недоверчиво повторила я. – Подоить га́глосса? – Да, надо брать от жизни все! – заявил Лиссай. – Не волнуйтесь, к-конечно, мы сделаем это анонимно. И поедем не в дворцовой карете, а на Сипта́хе. Его легко принять за обычную лошадь, так что проблем не будет. Сиптах – это безрогий единорог принца Лиссая. Надо сказать, что каждому члену королевской семьи полагается свой единорог. Впрочем, их чаще называют лошадьми – якобы чтобы не выпендриваться (хотя сложно сказать, в чем больше пижонства: в обладании высокой привилегией или в нарочитых попытках ее обесценить). При этом Ищущие не очень активно общаются с единорогами. Лиссай и вовсе с детства игнорировал своего питомца. Поэтому, когда Сиптах, изначально принадлежавший принцу-наследнику, сломал рог, споткнувшись в овраге, король и королева решили провести небольшую рокировку. Брату Лиссая отдали «нового», «хорошего» единорога, а Лису достался покалеченный Сиптах. До прошлого года Лиссай вообще ни разу не навещал животное. Потом постепенно проникся к нему симпатией, и сейчас иногда берет Сиптаха из конюшен для тайных вылазок куда-нибудь прочь из Шолоха. – Хорошо, – сказала я. – Мельница Ка-ди-Глосси – это звучит отлично. * * * В итоге мы с Лиссаем провели совершенно замечательный день на ферме. Очень туристический досуг – в хорошем смысле слова. Мы приобрели две широкополых шляпы и ходили, низко опустив их на лица: Лис – чтобы не светить своей слишком приметной физиономией, а я – за компанию. Приятно иногда почувствовать себя знаменитостью! Сиптах – поразительно умное животное – весь день успешно делал вид, что он обычная лошадь, и даже смиренно позволил принцу измазать грязью перламутровую пластину от сломанного рога на лбу. – И все-таки мне не верится, что вы, даже при всей прелести мельницы, предпочли ее визиту в Святилище, – призналась я Лису по дороге обратно. Седельная сумка принца отяжелела от большого количества набросков, сделанных нами в этом коротком путешествии. – Да у вас вообще есть дурная привычка – мне не верить, – иронично отозвался Лиссай, поправляя шляпу. Он точно лгал. Точнее, недоговаривал. Но в чем именно – я не могла выяснить, во всяком случае, мирным путем. А подвешивать его высочество над костром вверх ногами и прижигать пятки кочергой, чтобы узнать правду, явно было не самой здравой идеей на свете. Уже когда мы прощались, сдав Сиптаха в конюшню, принц сказал: – Ладно. Признаюсь. Это была не просто поездка, а определенного рода разведывательная экспедиция. Междумирье создано для того, чтобы ходить между мирами, верно? Вот я и хочу попробовать сделать это. Точно так же, как мы всего лишь на один день съездили в Ка-ди-Глосси, я хочу туристом отправиться в другой мир. Я знаю, что где-то во вселенной есть дружелюбная планета, в которой есть точно такая же ферма. Идентичная с точки зрения внешнего вида. Хранительница Авена рассказывала мне это как забавный к-курьез. И теперь я хочу попробовать попасть туда. Поэтому я делал так много рисунков сегодня – надо все хорошенько представить. У меня отвисла челюсть. – Вы серьезно? – спросила я. – Ну да. Он выглядел как воплощенное слово «безмятежность». – Лиссай, а вы хотя бы примерно представляете, как надо открывать дверь из Святилища в другие миры? – Пок-ка нет. Но догадываюсь. Я моргнула. Так-так-так. Тинави, держи себя в руках. Наорать на его высочество – это тоже не вариант. – Лис, людей расщепляет даже во время обычных Прыжков. Хотя нет, давайте возьмем более бытовые вещи: даже чтобы научиться подогревать себе чашку кофе, нужно выучить формулу. Пытаясь сделать это наобум, вы можете просто оторвать себе пальцы. Что уж говорить об открытии дверей не пойми куда! – Не «не пойми куда», а в симпатичный мир со знакомой мне фермой, – вскинул подбородок Лиссай. – И все же я вас прошу: не делайте этого в одиночестве. – Можем вместе. – Я имею в виду: подобные вещи лучше изучать под присмотром богов. – Но ведь их так давно нет. – Вот именно! Не хватало только, чтобы и вы пропали, провалившись в какую-нибудь там складочку в коварной ткани бытия! Разные временные потоки, загадочная навигация – да мы с вами понятия не имеем, как вообще все это устроено. Что вы скажете, случайно оказавшись на краю вселенной? – Я скажу: «Ух ты», – парировал Лиссай. Мы с ним стояли в самом начале восточной аркады дворца, ровно на границе уличного света и мягкого полумрака уходящего под курган коридора. Поняв, что проигрываю, я прикусила губу. – Давайте дождемся хотя бы Анте Давьера? Но Лис только усмехнулся и грустно покачал головой: – Вы мне совсем, совсем не верите, Тинави. Это чем-то похоже на государственную измену. – Поклянитесь, что не уйдете никуда в одиночку! – взмолилась я. Лиссай вместо этого улыбнулся. Потом поцеловал мне руку своими как всегда прохладными губами и, отвесив церемонный поклон, скрылся в сумраке аркады. Вот зараза. С одной стороны, я полностью разделяю его любопытство. Но с другой… Просто взять и уйти в другой мир! Пеплов Лиссай!.. Могу ли я как-то повлиять на него? Что вообще за фантазии такие? Ему мало было умереть один раз? Я не понимала его легкомыслия. Бухтя, я пошла к Мосту Ста Зверей по зеленым дворцовым угодьям. Но уже пять минут спустя путь мне перегородило нечто шуршащее и лохматое, спрыгнувшее на меня с ветки дуба, растущего у тропинки. Я вскрикнула и приготовилась драться, но это оказался Полынь. – Боги всемогущие, а на дереве-то ты что делаешь?! – И тебе привет, малек, – зевнул, потягиваясь, Ловчий. – Я там отсыпаюсь, не поверишь. Потому что сегодня ночью эта роскошь мне не обломилась. – О?.. – Я наконец разгадал шифр, – пояснил Внемлющий. – Хочешь узнать, что было в посланиях террориста? – Интересно, в какой вселенной я бы ответила «нет»?! – так и подпрыгнула я. Полынь цепко схватил меня за локоть и, гремя браслетами, потащил прочь по гравийной дорожке. По пути напарник нарочито втянул воздух ноздрями и пробормотал что-то вроде «М-м-м, принцевым духом пахнет!». Я ничего не сказала. Не имею привычки отвечать, когда не спрашивают. Если это, конечно, выгодно в данных условиях. Ловчий привел нас в один из укромных уголков дворцового острова: декоративный грот, ручей, крохотная оранжерея и садовые качели. Плюхнувшись на них, Полынь приглашающе похлопал по подушке рядом с собой. Я села. – Читай и наслаждайся, душа моя. И Полынь протянул мне бумажку, исписанную его летящим почерком. Записка гласила: «ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, ХОДЯТ СЛУХИ, ЧТО В ШОЛОХЕ ВСЕ ХОРОШО С БЕЗОПАСНОСТЬЮ И У ГЛУПОГО ТЕНЕВОГО ВЕДОМСТВА ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ. НО СЛУХИ ОБЫЧНО ЛГУТ. ПРОВЕРИМ ИХ? РАЗВЕЕМ ИХ? ВИР». – Это то, что было в свитке на Ратушной площади, – пояснил Полынь. – А вот информация из Зала Совета. «ВТОРАЯ ПРОВЕРКА ТАКЖЕ ПРОВАЛЕНА. СОБЕРИТЕСЬ! ВИР». Очень интересно… – Крайне самоуверенный тон, не находишь? – Полынь потряс бумажками: – Теперь мы знаем, что он называет себя Вир! Что это? Имя, фамилия? Прозвище? Код внутри кода? Мои нищие теперь ищут в Шолохе все, что связано с этим. – Наверное, они в восторге от количества задач, которые перепадают им, пока ты отстранен и не можешь работать с Ищейками, – заметила я. – А то. Моя зарплата стремительно перекочевывает в их худые карманы, – фыркнул Полынь так беззаботно, как могут позволить себе только выходцы из знатных Домов вроде нас. Я посмотрела на бумажку еще раз и полюбопытствовала: – А что было ключом к шифру? – Ты не поверишь! – Вот тут Полынь уязвленно поморщился. – Код был не самым сложным, один из старых шифров Теневого департамента, но… Короче, в оригинале все это написано со страшными ошибками, поэтому, изначально получая буквенные сочетания вроде «ходют» или «втарая», я сразу переходил к следующему подбору. Мне и в голову не пришло, что террорист безграмотный! Или чужеземец. – С ума сойти! – только и воскликнула я, не зная, плакать или смеяться от таких новостей. – Но, скорее всего, Вир просто насмехается, – критично щелкнул языком Полынь. – Теперь мы видим, что наш террорист в своих посланиях однозначно задевает короля и Ходящих. Он как бы высмеивает их за то, что они не в состоянии обеспечить столице необходимый уровень безопасности, называет их «глупыми» – такое издевательское, детское поведение. Вот, видимо, и «спустился» в тексте до их предполагаемого уровня… В общем, знаешь, видимо, это все-таки кто-то из бывших Ходящих. Откровенно взбешенный тем, как с нами поступили три года назад во время реформы. У Полыни вырвался такой тяжкий вздох и одновременно такое естественное «с нами», что я в который раз вспомнила: он ведь Ловчий всего ничего по сравнению с тем, что всю жизнь до этого был Ходящим… Не сложно ли ему теперь быть на ножах со своими? Не сложно ли приноравливаться к беззаботному миру-без-масок? – Бывший Ходящий… – протянула я, задумчиво откидываясь на подушки садовых качелей. – Такой, как ты, отказавшийся от бунта? Или удачно сбежавший мятежник? Или кто-то, кто был в тюрьме, а потом его выпустили? Лицо Полыни резко потемнело. – Тинави… Ни один из бунтовщиков, попавших в тюрьму, из нее уже не вышел. Это путь в один конец для Ходящих, – после паузы сказал напарник. От его тона у меня похолодело внутри. Мне срочно захотелось как-то его утешить, и я ляпнула первое, что пришло в голову: – Неправда, твоя тетушка Тишь вышла! Может, Вир – это она? Полынь от неожиданности фыркнул, а потом отрицательно и яростно замотал головой: – Точно нет! Во-первых, город напичкан сигнализациями против нее. Да, любую систему можно взломать, но не столько систем разом. Во-вторых, я тоже сплел несколько охранных заклятий, основанных на крови. – Он задрал подол хламиды и штанину (значит, сегодня он в брюках, ага!), обнажая череду коротких шрамов на сгибе колена. Ого. Я не знала об этом. – И в-третьих… Мягко говоря, это не в ее характере. Представь: столько лет Тишь рулила Теневым департаментом, на бунте пролила кровь трех сотен горожан, два года просидела в карцере, а теперь вдруг решила так странно поиграть. Нет. Если бы Тишь решила отомстить, столица мгновенно бы пропиталась кровью и смертями, поверь. – Полынь ненадолго закрыл глаза и устало помассировал веки пальцами. – Я бы показал тебе портрет Тишь – для наглядности. У нее взгляд, что называется, говорящий. Но в мире нет ее изображений. Все уничтожили из-за статуса главы контрразведки. Никто не должен был знать, что за человек прячется под этой золотой маской. – Но ты знал. – Я же ее любимый племянник. Пока у нас не случилось размолвки из-за необходимости бунта, мы были действительно близки. Нередко мы, нарушая контракт, даже выбирались в город, как простые шолоховцы, – всегда под покровом ночи, но зато без масок, что казалось невероятной степенью наготы… И скажу тебе со всей ответственностью: окажись тут Тишь, она бы так не играла. Тишь бы рубила головы. Не могу придумать фактор, который бы ее от этого удержал. – Но ведь люди меняются… – Нет, люди не меняются, – резко оборвал меня Полынь. Возможно, слишком резко и громко: пара дворцовых белок, уже давно мучительно раздумывавших на краю полянки, погладим мы их или нет, если они приблизятся, теперь с писком скрылись в кустах, а сам Ловчий неодобрительно – по отношению к себе – поджал губы. – К сожалению. Или к счастью. Но не меняются – факт, – закончил он. Какое-то время мы сидели молча. Полынь с ногами забрался на мягкое сиденье и, откинув затылок на подушки, закрыл глаза. Один из его колокольчиков, тот, что крепится к прядке волос у левого виска и соседствует с двумя крохотными родинками возле глаза, тихонько позвякивал с каждым движением качелей. Это было до пепла уютное звяканье. Я невольно подумала: как же здорово, что Полынь однажды пришел ко мне в Мшистый квартал. Иногда и не знаешь, как какой-нибудь чужой и поначалу кажущийся странным человек вдруг прорастет в тебе и во всей твоей жизни – как удивительное дерево, как одна из опорных конструкций неба. – Ты скучаешь по своему прошлому? – спросила я. Полынь лениво приоткрыл один иссиня-черный глаз. – Иногда, – сказал он. – Но настоящее гораздо лучше. * * * В пятницу утром я пришла в Иноземное ведомство. До этого я успела позавтракать с Дахху и Кадией. Завтрак получился весьма рассеянным, каждый из нас был отвлечен на свои проблемы. У Мчащейся уже в воскресенье были тесты в департамент Стражи, она думала о грядущем переводе. Дахху по уши погрузился в биографию госпожи Марцелы, что теперь не столько раздражало его, сколько интриговало. Я переписывала информацию о Луговой школе в формате доклада – вчера Мелисандр Кес убедился, что по адресу такой школы и впрямь нет («Я там все обнюхал!») и в реестре лесных учебных заведений она тоже отсутствует. Что касается Гординиуса, то тут оказалось сложнее: в Башне Магов сказали, что документы о том, где сейчас работает господин Сай, хранятся в гильдии магов Воронова бастиона на северной границе королевства. Поэтому если я хочу узнать достоверную информацию о Гординиусе, то надо ехать туда – а это четыре дня пути… Мел выразил готовность сгонять туда в понедельник, потому что всю следующую неделю «Чалый единорог» все равно будет закрыт на некую таинственную профилактику. – Может, и мне тоже попросить Мелисандра о помощи? – задумался Дахху. – Вдруг он согласится пообщаться с кем-то из горничных госпожи Марцелы для меня. Кадия хмыкнула: – Только объясни ему конкретно, что ты имеешь в виду под «пообщаться». А то знаешь ли… Сейчас же, сжимая под мышкой дописанный доклад, я постучалась в кабинет мастера Улиуса. С той стороны рявкнули «Заходите!» так злобно, что я чуть было не развернулась, однако… Разъяренный Улиус ведь точно выйдет проверить, кто постучал и не зашел, а коридор длинный, я далеко не убегу, он поймает – хуже будет. Сглотнув, я вошла. Шеф в оранжевом облачении, которое сейчас было похоже на живой огонь, рассекал кабинет и технично рвал за бумагой бумагу. Атмосфера была взрывоопасной. – Простите, я не хотела вас отвлекать. У меня ничего срочного, зайду попозже, – я хотела ретироваться, но тут Улиус драматично захохотал, закинув голову назад. Это было настолько внезапно с его стороны, что я ошеломленно застыла. – У меня тоже ничего срочного, Тинавушка, не волнуйся. Ни у кого из нас тут больше ничего срочного не случится! Прытко бегают, так часто падают! В понедельник нас всех похоронят в рядок, и на этом все кончится. – Э-э-э… – протянула я. Улиус притормозил и, наставив на меня указательный палец, отчеканил: – Объясняю. Твой коллега Соувленмох, приписанный к Ноа де Винтервиллю, попал сегодня в Лазарет вследствие неудачного расследования по делу об украденном келпи. Зачем этот идиот сунулся в подводные пещеры накануне такой важной миссии – мне неизвестно. А еще я ума не приложу, кто из наших Старших Ловчих обладает достаточно кротким характером и при том хорошо подвешенным языком для того, чтобы выдержать неделю в компании Ноа! А Младших назначить нельзя – оскорбительно!.. Так! Тинави, если ты вот таким кривым бочком подходишь ко мне, чтобы предложить кандидатуру Полыни, – не вздумай! – Нет, я подхожу, чтобы дать вам ромашковый чай. Он свежий. Только что купила, не пила. Вкусный, попробуйте, – осторожно пробормотала я, ставя на угол стола берестяной стаканчик. Улиус уставился на него как на врага, и идея с чаем мгновенно перестала казаться мне хорошей. Но вдруг шеф прищурился. – Это от госпожи Пионии? – протянул он. – Да, – кивнула я. – Ты с ней дружишь, верно, Тинавушка? – Можно и так сказать, – тут мой кивок был осторожнее. – И ты у нас вроде весьма неплохо ладишь с людьми… Ой. Прах. ОЙ. Я замерла, вытаращившись на дурацкий стаканчик. Улиус задумчиво подергал себя за бороду. – Отлично! – наконец с былым энтузиазмом пробасил он. – Решено: мы отдаем Ноа де Винтервилля тебе! Скажем, что ты близкая подруга его матери, это уберет негатив от того, что ты Младшая Ловчая. Плюс, возможно, он отнесется к тебе чуть мягче. Ну? – шеф улыбался. – Ну, Тинави? Ты рада? Я только невнятно что-то просипела, понимая, что мне конец. – Не рада? – глядя на меня в упор, протянул шеф с той поистине устрашающей интонацией, которая заставляет твое сердце сделать четыре кульбита подряд, а потом изобразить чокнутого тролльего барабанщика, постучавшись в ребра, желудок и горло попеременно. Я открыла рот, чтобы объясниться, и… закрыла. Так. Ладно. Я хотела увидеть Ноа? Прекрасно, я увижу Ноа. Это важное дело? Да, объективно важное. Я люблю показывать город чужакам? Более того: я это обожаю! Мешает ли мне это проявить себя в будущем? Да нет, не мешает. Сплошные плюсы. – Я с радостью возьмусь за сопровождение Ноа де Винтервилля, – наконец выдавила я. – Отлично! Иди в Архив, Тинавушка, тебе дадут план действий! – окончательно просветлел лицом шеф, залпом выхлебывая ромашковый чай. – Да, конечно. Но можно перед этим я расскажу вам об одной очень подозрительной вещи? Пожалуйста?.. Я положила на стол стопку своих заметок о Терновом замке и Луговой школе. Рассказала все как есть, включая встречу с Гординиусом Саем. Набрала в грудь воздуха, чтобы попросить разрешения заниматься этим, однако… Улиус поступил именно так, как я подозревала. – Это же вообще не наше дело, Ловчая. – Глава департамента смотрел на меня с укором. – Но там детей увозят неизвестно куда! – Это. Не. Наше. Дело, – с расстановкой повторил мастер Чобчек. – Как и ты, я осознаю весь идиотизм чрезмерной бюрократии, но правила, какими бы они ни были несовершенными, должны хоть как-нибудь соблюдаться, пока мы не создали лучших правил. Иначе все пойдет коту под хвост, а коты, поверь, такого не терпят. Ты молодец, что написала доклад. Я передам его нашим коллегам из Лесного ведомства. – Но ведь дело все равно зависнет там. – Возможно, – признал Улиус. – Но если ты думаешь заняться замком в свободное время – то НЕТ, я официально запрещаю тебе это. Твой приоритет – Ноа де Винтервилль. Я надеюсь, у тебя не было никаких планов на выходные? Потому что тебе явно стоит провести их за изучением информации об архиепископе. Как говорится, не тогда надо искать стрелы, когда неприятель придет. А заранее, Ловчая. Заранее. Так что отодвинь все свои дела и покажи этому саусберийцу, где раки зимуют! – закончил шеф, боевито потрясая кулаком. Ох, чую, где-то вдали сейчас икает один архиепископ… 15. По неправильной дороге с ветерком Все мы имеем право на маленькую истерику. Берти Голден-Халла, детектив из Саусборна Итак, меня ждало добровольное домашнее заключение в компании досье на господина Ноа де Винтервилля. Секреты последних дней повисли в воздухе, будто болотные огоньки, трепеща и нерешительно перемигиваясь. Изредка я выныривала из бумаг и хваталась за какой-нибудь из них, но они, явленные в таком количестве, просто проскальзывали между пальцами, слегка обжигая и не принося света, – только вспышки, режущие глаза. Не зря говорят, что главное в жизни – умение расставлять приоритеты и действовать последовательно. Одна задача за другой, не одновременно. А то получается впечатляющий, но бесполезный узор. Так что, с трудом потушив свое любопытство, я погрузилась в работу. В воскресенье у Кадии были тесты на новую должность. «Хей, как ты там?» – написала я ей на закате и отправила записку с филином. «Все. Повысили!» «Ура! Нет: УР-А-А-А-А! Кто бы сомневался, но скажу еще раз: ты молодчина, Кад! Я горжусь тобой! Расскажешь, как все прошло?» «Если честно, я сейчас без сил. Давай завтра?» «Конечно!» * * * Посреди ночи меня разбудил стук в дверь. Стучали ногой. Дверь сотрясалась, ходила ходуном, ей вторили стекла по всему дому. Я подлетела над кроватью на метр, не меньше, и еще в полете впервые в жизни задумалась: хм, а насколько прочен мой коттедж?.. – Ху-ху! – недовольно возопил с жердочки Марах, тоже порядком опешивший от вторжения. За спиной филина сквозь незашторенное окно было видно, как зажигаются аквариумы с осомой у соседей: незваный гость решил разбудить весь квартал. – Это кто такой умный? – поразилась я, бросаясь в коридор. Ответ последовал незамедлительно: – Стражди, это я! – крикнули с улицы. Низкий зычный голос принадлежал Мелисандру Кесу. – Что случилось? Где твои ключи?! – Я распахнула дверь. – Ух ты ж лыдровые пташки! – Мел отшатнулся. На его лице промелькнула смесь ужаса с восхищением. – Это у тебя ночнушка или саван? Ты что, таким образом морально готовишься к завтрашнему подопечному? Даже мои покойники так не наряжались, хотя морги Саусборна – это высший класс и широкий ассортимент постояльцев… Как ни странно, про подготовку он угадал. Я действительно решила набраться нравственности перед встречей со зловещим архиепископом и поэтому легла спать чуть ли не в чепчике. Но сейчас это было совершенно неважно, потому что на руках у Мелисандра обнаружилась Кадия. Подруга вольготно развалилась в объятиях саусберийца и, закинув голову назад, то ли хихикала, то ли храпела, а скорее – все вместе. От нее крепко пахло табаком и вином, кожа была серого цвета, а зрачки под прикрытыми веками ошалело бегали туда-сюда. – Ты что с ней сделал? – побледнела я. – Ну класс. Почему сразу я? – вздохнул Мелисандр. Мимо меня он прошел в мою спальню, придирчиво заглянул в щель задернутого балдахина над кроватью, а потом сбросил туда Кадию, будто в магический портал. Подруга, что-то бормоча, обхватила подушку, одеяло и вместе с ними забилась в дальний угол постели. Серебряный значок стражницы, выпавший из ее кармана, обычно начищенный до блеска, сейчас лишь тускло серебрился на простынях, скорее поглощая, нежели отражая мерцающий свет аквариума с осомой. Я перевела взгляд на Мела. Друг мрачно стоял в центре комнаты, зацепив большие пальцы за лямки кожаной портупеи. Его белая рубашка была местами порвана, губа кровоточила, на подбородке наливался синяк. Принеся воду и лед с кухни, я растерянно протянула: – Так что случилось?.. Мелисандр прижал компресс к губам и поморщился: – Все началось с того, что Кадия написала мне на закате. Мол, не хочешь сегодня потусоваться со мной, Мелисандр? Я сказал, что, конечно, хочу, но работаю до трех ночи. Она пошутила, что постарается не превратиться в тыкву к этому часу. Точнее, как выяснилось, не пошутила, а прямым текстом предупредила. По окончании смены в «Чалом единороге» я отправил ей письмо, будучи абсолютно уверенным, что госпожа Мчащаяся уже дрыхнет в своей розовой кроватке в родном поместье. Но почтовый голубь, как ни странно, вернулся – взъерошенный, весь в губной помаде и с адресом одного злачного заведения, написанным так криво, что я понял – надо бежать. Прибежал, а там она, перед всем залом… Мелисандр не договорил, позволив фразе раствориться в дремотном сумраке спальне. Мне стало не по себе. – А там она что ? – Не знаю. – Мел задумался. – Наверное, исповедуется. Я бы назвал это так. И саусбериец смущенно потер лицо ладонями. – Мел, – напряженно попросила я, – расскажи, пожалуйста, поподробнее. * * * Рассказ Мелисандра о случившемся с Кадией «Что же я за идиот такой, что не предложил ей прийти в “Чалого единорога!”» – злился на себя Мел, трусцой пробегая по ночному Чреву Шолоха. Впрочем, он никак не ожидал, что Кадия вообще пойдет веселиться в одиночку. Тем более в такое место, как «Полет бражника». Эта грязная таверна с плохой репутацией была зажата между речными доками на темной извилистой улочке Сломанного Топора. Полуночные гуляки, люди и нелюди, изо всех сил пародировали улицу: петляли еще хитроумнее, чем она. Мелисандр взлетел по крутой лесенке «Бражника» (умышленная преграда, отсекающая чересчур «уставших» клиентов) и замер на верхней площадке, услышав, что внутри не звучит музыка, как следовало бы, а разносится голос Кадии. – Мне что, мерещится?.. – пробормотал саусбериец, открывая дверь. Ловец ветра из бутылочных стекляшек звякнул, но никто из посетителей – а их было очень много, настоящее столпотворение, – не повернулся в сторону вошедшего Мелисандра. Все они не отводили взгляд от сцены, где, оседлав стул, как коня, расположилась Кадия. «Полет бражника» скупился на иллюминацию: в зале стояло лишь несколько блеклых маг-сфер с красноватым туманом. Поэтому стражница на подсвеченной сцене, сама по себе светловолосая и белокожая, казалась единственным ярким пятном обстановки. В руках она сжимала меч и почти пустую бутылку. Из гримерки растерянно выглядывали музыканты, чье выступление Кадия, по-видимому, прервала… Расслабленно и самоуверенно стражница толкала некий монолог. Мелисандр вслушался и поперхнулся. – Итак, как вы уже поняли, я всегда была образцовой умницей. – Кадия отпила из бутылки. – Я знала, куда иду, и шла туда, каким бы дерьмом ни поливала меня жизнь по дороге. Я одерживала победу за победой, вызывая у кого-то восхищение, но у большинства – раздражение. «Да что она о себе возомнила! Да ей просто повезло!» Да-да, я вижу это презрение в ваших глазах и сейчас. – Девушка рукой провела по залу, будто гипнотизируя публику. «Дойдя» до последнего столика с окосевшими, но оттого не менее саблезубыми кошкоглавыми асассинами, она горько хохотнула: – А еще я знаю, как это презрение стереть. Сейчас будет моя сверхспособность, внимание… Эй, хозяин! – Кадия назидательно подняла палец и, выждав паузу, весело рявкнула: – Всем вина за мой счет! Публика тотчас взорвалась одобрительными криками и улюлюканьем. По залу забегали расторопные официантки с подносами. Мелисандр отмер, выругался и стал проталкиваться к сцене, но не тут-то было: местные громилы не собирались его пускать. – Так вот в чем проблема, – продолжила Кадия, бросив бармену мешочек с монетами – в местах типа «Бражника» всегда платили сразу. – Я действительно знаю, как добиться того, чего я хочу. Будь то временное внимание публики, – шутовской поклон, – или что-нибудь посложнее. Есть ряд уловок, которыми я умею пользоваться и которые открывают передо мной множество дверей. Во-первых, я не прочь показать общественности, что у меня есть деньги, потому что они мгновенно меняют отношение ко мне, – это мы только что проверили на вас. Может, вам сразу еще вина? – ДА! – взревела публика. Кадия щелкнула пальцами и засмеялась, закинув голову. Мелисандр покосился на вампира из Восточного Хейлонда, который преграждал ему путь и чьи клыки вдруг откровенно блеснули в темноте. – Во-вторых, – продолжала Кадия, – я могу заправить прядку волос за ухо и кокетливо повести плечом – вот так, – потому что я красивая, и я это знаю. Могу еще надуть губы. Изобразить дуру и восхищенно смотреть вам в рот. Даже если вы будете нести полную чушь, я постараюсь выглядеть глупее, и это, поверьте, подействует. Ну и, в-третьих, у меня есть связи. Кадия меланхолично побарабанила пальцами по спинке стула. – Удивительно, как хорошо работает вся эта гниль… Но почему же «гниль», да? К праху сантименты, когда мы говорим о стратегии! Это же просто путь наверх. Просто рабочие техники!.. Так я утешаюсь, когда мне тошно. Так, я пару дней назад заигрывала на балу с толстыми, отвратительными, обрюзгшими мужиками, чтобы получить высокую должность в департаменте Стражи. Вы прикиньте: я им расписываю план охраны столицы, а они хором косятся мне в декольте. – У-у-у-у! – одобрительно заржала публика. И, кажется, одобряла она не Кадию, но стражников. – Я им объясняю, как сократить расходы, а они в ответ спрашивают, как дела у моего отца – я дочь Гласа Короля, если кто не знает… – Прах! – на этих словах зачарованный Мелисандр очнулся и начал проталкиваться вперед. Пепел-с-два: его не пускали. – …И мой папочка славится своими благотворительными жестами тем и другим ведомствам. Вы даже не представляете, как благотворительность помогает скостить налоги, – ой, ребята-а-а… Целая наука для «своих». Но не будем отвлекаться. Я сказала: дела у папы идут отлично тогда, когда дела отлично идут у меня. И подмигнула со значением. И опустила бретельку платья – вот так. Ага. Ага. И знаете что? Кадия вскочила. Глаза ее ненормально блестели. – Мне в тот же момент предложили работу! В обход честного конкурса меня мгновенно взяли на важнейшую, чтоб тебя, должность по охране этого лыдрова города! Одно упоминание отца, одно голое плечо – схема элементарная, – и вот уже я тот самый человек, который будет отвечать за вашу безопасность! Эти мерзкие, жирные толстосумы выбрали для охраны города меня! Меня ! Нравлюсь я вам, народ? Хорошая у вас будет стража?! – ДА-А-А-А! – взревела публика. – Еще вина всем, хозяин! От имени Дома Мчащихся, блин! – О боги, Кад, заткнись, заткнись, пожалуйста! – посерел Мелисандр и все-таки ударил кого-то, чтобы с боем проложить себе путь к сцене. Но нет тут-то было: препятствия только множились. Разгоряченная публика повскакивала со своих мест и прыгала в проходах, поддерживая стражницу криками и поднятыми кружками, требуя горяченького продолжения. Кадия махала кулаком, надрывая голос: – Вы всегда подозревали, как гадко все устроено наверху, и вот – я подтверждаю это собственным примером! Я расскажу вам больше – слушайте! Сегодня у меня был тест на эту должность! «Я горжусь тобой!» – написала мне моя лучшая подруга, узнав, что я все сдала. Но она не знает, как я сдала. Кадия сделала паузу и снова глотнула вина. Лицо ее погрустнело. – Я ей этого не расскажу. Ни за что, – жестко продолжила Мчащаяся. – Зато готова рассказать вам! Публика заулюлюкала. – Я в вас не сомневалась!.. Итак, когда я зашла в кабинет для экзамена, там сидело несколько человек, уже не тех, что на балу. И знаете, что они меня спросили? Как вы думаете, они интересовались моим опытом? Наградами? Рекомендациями? – Не-е-е-ет! – Правильно! – Кадия поднялась и пнула стул в сторону. – Один из них попросил передать Балатону привет с надеждой, что тот «помнит своих друзей», а второй ущипнул меня за задницу! Прах побери – при всем кабинете! – Да-а-а-а! – А вот и НЕТ! – вдруг зло рявкнула Кадия и с грохотом топнула ногой, чуть не проломив сцену. – В том-то и проблема, что нет ! Что вы ржете, идиоты? Вы думаете, это смешно?! – Да-а-а-а! – Это не смешно ! От этого хочется помыться! Вы скажете: это нормально, девочка, относись к этому снисходительно. Но я не хочу быть снисходительной! Горите в лавовых щелях, вы, смиренные! Я не буду улыбаться вам в ответ на ваши сальные улыбки! Я ни монеты не положу в кошелек продажных стражей, вы, жирные ублюдки! Я ненавижу вас всех! И их! И больше всего я ненавижу себя за все те выборы, которые я делаю! – Да-а-а! – уже непонятно что, но крайне радостно поддерживала публика. – Еще вина всем этим мерзким людям! – исступленно крикнула Кадия с высоты сцены, со странным, брезгливым, но внимательным выражением лица наблюдая за радостной и гнусной жизнью Чрева, вскипающей под ней и по ее вине. Кад залпом допила свое вино и с ненавистью швырнула пустую бутылку куда-то в центр зала, положив начало общей свалке… Мелисандр наконец пробился к сцене. Вокруг уже били стаканы, ругались; ботинки прилипали к полу, грязному от выпивки; привычный бармен, подхватив сундук с выручкой, скрылся в подсобке. Кадии в голову прилетел гобой, брошенный кем-то из музыкантов (они выглядывали из-за кулис, пытаясь хоть как-то найти путь к былой славе), и Мелисандр удачно подхватил отключившуюся стражницу. Рывком стащив ее со сцены, раздав пару тумаков на обратном пути, несколько минут спустя патологоанатом вывалился из душной, прокуренной, пропахшей отчаяньем таверны в ледяную ночь. * * * – …Кхм, и вот мы здесь, – закончил Мел, покосившись в сторону безмолвной кровати. Мы с ним сидели на полу. Как-то так получается из года в год, что, сколько гостям кресел ни ставь, все равно все заканчивается на ковре… Ох, гравитация. Ох, нравы. Моя комната утопала в сумраке, который не мог развеять всего один аквариум с осомой. Из-за приоткрытого окна доносился стрекот цикад, уснувший Марах посапывал на жердочке. – Значит, пьяная вдрызг Кадия объявила со сцены трактира, что она дочь самого Балатона, и обвинила верхушку Стражи в продажности и домогательствах?.. – протянула я. – Ага, – подтвердил Мел. Я еле справилась с соблазном расшибить голову об стену. Не зря говорят, что вино – это энергия взаймы и смелость взаймы. Зато глупость – вся своя, родная, умноженная на тысячу… – Прах. Так. Нам надо что-то с этим делать. – И что, позволь узнать? – Например, у меня есть кровь Рэндома. Я поднялась и решительно двинулась к каминной полке, на которой поблескивали ряды багровых пузырьков. По дороге подцепила одежду со стула. – Можно попробовать стереть всем свидетелям память. – Я уже прыгала на одной ноге, на другую натягивая штанину. – Ты же покажешь мне эту таверну? – Стражди, не хочу тебя расстраивать, но прошло уже часа полтора, пока я сюда добрался. Они все разошлись. Некому память стирать. Точнее, некому поджаривать мозги – прости уж за сомнение в твоем профессиональном опыте. Я выругалась. Тоже верно. Да и вообще, так себе идея. – А что, если взять несколько актрис, похожих на Кадию, и отправить их сейчас в разные бары с заданием дебоширить? А завтра трактовать это как инсценировку, подстроенную политическими врагами Балатона?.. Глаза Мелисандра полезли на лоб от такого предложения. Кес поднялся из кресла и безапелляционно отобрал у меня штаны. – Знаешь, как проще всего привлечь внимание человека к чему-либо? – спросил он. – Ткнуть в это пальцем и сказать: «Не смотрите туда!» Мне кажется, посетители таверны больше пялились на Кадию, чем слушали ее. А еще они были, как бы помягче выразиться, в измененном состоянии сознания. Если мы с тобой развернем бурную деятельность, то можем только ухудшить ситуацию… Так что предлагаю отложить вопрос до тех пор, пока наша звезда не проснется. К тому же у тебя утром встреча с Ноа де Винтервиллем, разве нет? Или ты хочешь прийти к нему, пропахшая злачным районом? – У меня есть душ вообще-то, – буркнула я. – Помоюсь. – О, поверь, длинный нос нашего архиепископа учует не аромат, а атмосферу, – хмыкнул Мел. – Стражди, серьезно. Сейчас разумнее всего лечь спать. Не зря у всех народов мира есть поговорка о том, что утро вечера мудренее. Я прикусила губу. В чем-то Мелисандр был прав, но как тут уснешь? И дело даже не в том, что моя кровать занята и до сигнала будильника осталась пара жалких часов. Дело в том, что я ведь чувствовала: возвращение Кадии в стражу – тонкий лед над темной водой. Но я недооценила происходящее и думала, что проблемы будут в другом… Хотя все это, наверное, одна-единственная проблема. Клубок внутренних противоречий из старых и новых желаний, помноженных на такие внешние штуки, как взяточничество, кумовство, сексизм. В нормальном состоянии человек, встречаясь с жесткими проявлениями нашего мира, спокойно противостоит им. Но когда в душе раздрай, то вся грязь и убожество лепятся на тебя, и вот ты сам уже подыгрываешь, прыгаешь на негативную чашу весов, хохочешь, рвешь себя и других в клочья. В конце концов, никто ведь не хочет быть злодеем и дураком. Мы все хотим только счастья, любви и отсутствия боли. Но в процессе тычемся наугад и ошибаемся – вновь и вновь, вновь и вновь… * * * Лечь спать, конечно же, не удалось. Разойдясь по комнатам и помаявшись там с полчаса, мы с Мелисандром смущенно столкнулись на кухне – о холодильный шкаф, о великий центр домашнего притяжения! – и после кратких переговоров решили пойти проветриться. Бесцельная прогулка и тихие разговоры вывели нас к святилищу богини Авены, расположенному в чащобе неподалеку от моего дома. Огромная статуя богини-воительницы пряталась у водопада в глубокой лесной расщелине. Два дерева ошши подсвечивали Авену по сторонам, и казалось, она пламенеет в оранжевом свете древесных плодов. Насекомые, вьющиеся вокруг ягод, отбрасывали на скульптуру плящущие тени, при виде которых я вспомнила о Культе Жаркого Пламени. Интересно, а новые боги, придуманные культистами, похожи на наших богов? Или секта голых танцоров не стала заморачиваться с пантеоном и поклоняется неоформленному нечто, чья главная функция – просто служить оправданием для вечеринок? Мы с Мелисандром, шуганув светлячков-ушастиков, сели у подножия статуи. – Кстати, Стражди, поздравь меня. – Кес с хрустом потянулся. – Я сегодня днем играл в шпиона. Моя карьера стремительно развивается, прах побери! – А подробнее? – заинтересовалась я. – Дахху попросил меня о помощи, не поверишь. Сказал, ему надо узнать кое-что об одной властной дамочке… – Марцеле? – Точно! Ты в курсе? – Я знаю, что он пишет о ней биографию и многие факты противоречат друг другу. – Вот-вот. Господин Носатый предложил мне сыграть роль газетчика и взять интервью у Марцелы – якобы для «Вострушки». Я с удовольствием согласился: пришел к ней домой, весь такой деловой, развернул список вопросов… Действовал масштабно! Но недолго. Меня выгнали. – За что? – Понимаешь, Марцела, хоть и согласилась пообщаться, но по факту оказалась отвратительно неконтактной леди. Я к ней уже и так, и эдак, а она будто издевается. Отвечает вопросом на вопрос, уклоняется, просто молчит – втупую. А я сижу и бешусь. В какой-то момент она отошла, и тогда я подумал: эх, была не была, детектив я или кто? Медик или что? – Или что, – отозвалась я. – Ответ неправильный! – возмутился Мел. – И на правах медика я решил капнуть Марцеле в кофе – мы вкуснейший кофе пили – сыворотку правды. Я чуть в водопад не рухнула. – Главе Лесного ведомства?! Сыворотку правды? О боги-хранители, Мел!.. Кажется, я должна тебя арестовать, – простонала я. – Опять. Но саусбериец лишь отмахнулся: – Да ничего не получилось, не бойся. Марцела оказалась на диете: сыворотка разлилась по столу, пролившись мимо иллюзорной чашки… Госпожа Парящая вернулась, у нее глаза сразу как два блюдца, и она давай на меня орать. Вернее, не на меня, а – «охрана, охрана!» Ну, что делать, пришлось мне экстренно смываться. – Хм… Очень интересно. – Я задумалась. – Получается, на твои вопросы она так и не ответила? – На восемь штук успела. – Ого! – …Из девяноста. – Небо голубое. Дахху – псих! Мы помолчали. Шипел водопад, и отзвук льющейся воды поднимался наверх, как по лестнице, отражаясь от камня то справа, то слева, слабея, но не сдаваясь, пока, из последних сил, не вырывался где-то наверху в густой осинник Леса – а там уже можно раствориться в предрассветной тиши, убедившись: жизнь есть. Вон летит филин с глазами желтыми, как сентябрьская луна. Вон сама луна, щербатая, ухмыляется на пятнистом от звезд небосклоне. Вон заблудившаяся ташени плутает меж черных столбов деревьев и поет беззаботно – что ей, бессмертной, никогда не жившей, от того, что трель ее будит хищников по всему Лесу?.. И полночные розы раскрываются в перелесках раскладами карт, и феи выходят из-под холма, и над Шолохом царит сон – уснуло все, уснули все, – и снова над болотом поднимается туман… – Мелисандр? – негромко окликнула я. – Да, малышка. – Спасибо, что вытащил сегодня Кадию. И помогаешь мне с Луговой школой и Гординиусом Саем. И Дахху… ну… попробовал помочь. – Пожалуйста. Я рад всему этому. Жаль только, за информацией о твоем колдуне надо ехать всего лишь в Воронов бастион, а не, скажем, в Мудру! Это было бы куда эпичнее. Но даже немного приключений – это здорово, прах побери! Я по ним скучаю. Работа барменом оказалась поразительно неприятной штукой. – Да уж, не то что трупы резать. – Именно! – закивал Мелисандр. – Ты даже не представляешь, как бы я хотел снова быть Свидетелем Смерти. Но я пока не знаю, как мне стать им в Шолохе. Кому я здесь нужен – мигрант с темным прошлым? А про свой страстный роман с вашим городом я тебе уже говорил… Так что давайте мне больше, больше странных задач! А то снова пойду по авантюрной наклонной. – Вот только не надо угрожать! – Разве же это угроза? Я бы сказал – мечта… Если бы я сдуру не отрастил себе что-то вроде совести, поселившись с тобой под одной крышей, этот город уже был бы моим. Во всяком случае, его сумеречная сторона. И вы бы всем департаментом за мной охотились – но, конечно, совершенно безуспешно, потому что где я – а где, скажем, такая безысходная тягомотина, как правила и протоколы… В итоге единственные, кто реально мог бы мне противостоять, были бы вы с Полынью – но я силой своего обаяния обязательно перетянул бы вас на свою сторону, и тогда… Мелисандр, пахнущий морем, свободой, мускатом, продолжал беспечно мечтать, размахивая руками. Пели цикады, мягко пульсировали янтарным светом плоды дерева ошши. Я сидела, посмеиваясь, опершись затылком на прохладную скульптуру. Медленно подступало утро. 16. Ваше высокопреосвященство Небесная радость идет От дома к дому, по крышам. В каждой капле и в каждом взгляде. Проповедь «Осознание» архиепископа Саусберийского Королевская капелла шолоховской Академии готовилась встречать вельможного гостя. Так исторически сложилось, что именно здесь принимали чужеземных клириков – в маленькой церквушке, спрятавшейся между Садом Наук и Учеными Домиками университетского городка. Капелла была похожа на бутон тюльпана. Выполненная из нежнейшего розового кварца, она накапливала свет и тепло, каждой жилкой, каждым всполохом дымчатой крошки приветствуя день. К вечеру камень теплел, и, когда ты касался его рукой, он шелково нагревал ладонь. В капелле не было дверей в классическом смысле этого слова. Ты подходил к зданию вплотную и замечал проход между двумя слоями «лепестков». Ты заходил в него, шел по кругу, ошалелый от мгновенно наполняющей тебя каменной тишины, потом сворачивал в новый проход уже между другими «лепестками», и так, круг за кругом по нисходящей спирали – всего девять поворотов, – ты готовил свою душу к встрече с прекрасным, слой за слоем снимая с себя мирскую суету… Мое утро началось с проверки храма. Здесь, в укромной комнате за алтарем, поселится на ближайшую неделю Ноа де Винтервилль. Его помощники и охрана будут жить в одноэтажных домиках снаружи. Наши стражи обеспечат безопасность всего Академического городка, однако в саму церковь зайти не смогут – грубо говоря, на время визита Ноа это будет считаться территорией Асерина. Впрочем, пока тут царил привычный шолоховский дурдом. Испуганные служки под присмотром Эрвина Боу бегали с выпученными глазами, раскладывая веточки мирта по белоснежным костяным креслам. Хористы в длинных тогах проверяли, достаточно ли в апартаментах Ноа питьевой воды с огурцом и горячих полотенец, нужных, чтобы гость мог протереть руки с дороги. Сам Эрвин зажигал традиционные лавандовые свечи и расставлял их у алтаря. Живой огонь мягко подсвечивал мраморный столик-аналой, бассейн в виде жемчужной раковины, большой кристальный барельеф с лицами богов. Кто-то спешно поправлял покосившиеся полотна с гербами Шолоха и Асерина, висящие под тюльпановидным сводом, а молоденькая госпожа Метелочница в срочном порядке домывала музыкальный балкон. Очень изящный балкон висел напротив алтаря, и великолепный орган из белых морских ракушек уютно гудел под тряпкой девушки. Ведущая туда винтовая лесенка – тоже из розового кварца (начинаю думать, что искусственного – едва ли мы выделяем столько денег на церковь) была перекрыта деликатной бархатной лентой: «Не пущу!» Бедный Ноа! Не дадут сыграть, даже если захочется. А вдруг архиепископ любит музицировать перед сном? Я уже проверила готовность храма по списку, выданному мне Селией, и теперь просто ждала. Я обмакнула пальцы в чашу с водой и мазнула по ликам шести хранителей, которые с каким-то ехидным любопытством смотрели на прихожан, вырубленные искусным скульптором в розовой хрустальной ширме. Ко мне приблизился взвинченный Эрвин Боу: – Тинави, говорят, процессия уже перешла реку Плюму… Вам пора к ним. Мы сейчас покинем церковь и придем уже только завтра, перед торжественной мессой для короля. Она состоится ровно в полдень, впрочем, наверное, вы и так это знаете… Я кивнула и успокаивающе помахала длиннющим свитком с расписанием архиепископа, которое уже выучила наизусть. А еще сняла копию на всякий случай – и положила в рюкзак. И вторую копию – под ремень. В общем, скорее звезды потухнут, чем я перепутаю что-то в планах Ноа де Винтервилля. И не дай небо этому гаду захотеть что-либо поменять – я буду биться за вызубренное время обеда!.. Эрвин Боу рассмеялся, услышав мои угрозы, и вроде слегка успокоился. Это хорошо. Если тебе удалось вызвать хоть чью-нибудь улыбку, значит, день уже прошел не зря. – Идите же, Тинави. – Священник коснулся моего лба в благословляющем жесте. – Да хранит вас Тенне́т. Я содрогнулась. Ой. Нет, пожалуйста. Только не Анте!.. * * * Вскоре я стояла в воротах Академии, опершись плечом о каменную кладку, и щурилась от лучей солнца, поднимающегося над лесом. Процессия архиепископа медленно шла по аллее Страстоцветов, сопровождаемая музыкой лютни – неожиданно легкомысленной. Уж не знаю, чья сторона наняла лютниста, мы или саусберийцы, но под веселый мотив гномьей «Гуляки-песни» группка из шести священников в черном воспринималась достаточно странно. Седьмым клириком, идущим впереди, был сам Ноа де Винтервилль. На это намекал его костюм – куда более плотная атласная сутана, чем у других, да еще и пурпурно-синяя, с длинным рядом пуговиц из лунного камня. В правой руке архиепископ нес посох с зеленым кристаллом наверху. В левой – книжечку с притчами о хранителях. Позади Ноа и священников двумя рядами шла охрана: саусберийские жандармы и боевые колдуны с алыми маг-браслетами на запястьях. В арьергарде тянулись наши, шолоховские, стражи – в изящных серебряных кирасах и с лесными мотивами в нарядах. Процессия выглядела так масштабно, что я волей-неволей занервничала. Ведь от Иноземного ведомства я была единственным представителем… «Такова традиция», – объяснил мастер Улиус. «Минимизация ущерба, – чуть иначе высказался Полынь, узнав о моем назначении. – Но ты справишься, малек». – «Дашь мне какой-нибудь совет?» Полынь призадумался: «Не бойся задавать ему вопросы. Ноа настолько презирает наше королевство, что ты физически не сможешь опозориться незнанием чего-либо. Скорее, он приятно поразится тому, как искренне ты интересуешься его мнением. Да и вообще, думаю, открытость и доброжелательность – сильные качества даже в случае официальных встреч. Не забивай их протоколом, ладно? Его писали трусы». Что ж! Я выдохнула и, шагнув вперед, ступила на кружевную тень аллеи. – Ваше высокопреосвященство, добро пожаловать в Шолох! Позвольте от лица Иноземного ведомства поприветствовать вас в Лесном королевстве. Мы почитаем за великую честь… – Я барабанила заученную речь, с любопытством разглядывая архиепископа. Миндалевидные глаза. Нос с горбинкой. Голова гладко выбрита – ни волос, ни бороды, ни бровей. Кожу покрывают золотые письмена – тексты молитв, которые священники в Асерине каждое утро наносят на кожу, а каждый вечер – смывают, напевая благодарности ушедшему дню. Даже несмотря на всю эту краску, было видно, что Ноа очень похож на Пионию. Вот только, в отличие от своей матушки, никогда не улыбается… И, может быть, не моргает. Архиепископ смотрел на меня таким странно-тяжелым взглядом, что я почувствовала себя безнадежным живым мертвецом. Сразу вспомнилось, как иные духи отзываются о людях: «Мешки с костями, начинающие гнить в тот же момент, как рождаются». Иллюзия была так сильна, что я задохнулась от ужаса, ледяным металлом пролившегося в мое сердце. Да что там я! Воробушек, скакавший на мостовой, попав в поле зрения Ноа, вдруг замер и – клянусь вам – обреченно сел на брусчатку. А потом завалился на бок, чего обычно за птицами и вовсе не водится. «Все тлен. Настоящий тлен», – говорил его черный взгляд. – Не смотрите на птицу, – Ноа вдруг прервал мое приветствие. – Вы говорите со мной, а смотрите на воробья. Это грешно. – Простите, – извинилась я. – Просто ему, кажется… – …открылась бренность бытия, да. Обязательный этап в жизни каждого смертного. Архиепископ величаво махнул рукой, и вспугнутый воробей, все еще слегка пришибленный озарением, поспешил уковылять в кусты. Впрочем, по дороге он с интересом подобрал крошечку, а значит, не все потеряно. – Я не планирую сейчас идти в капеллу, – равнодушно сказал Ноа де Винтервилль, дослушав мою речь. Судя по полнейшему отсутствию реакции, я вообще зря ее разучивала. – Пусть слуги отнесут туда мои вещи, но я предпочитаю сразу двинуться дальше. Какова программа? – По плану у нас легкий завтрак, а в полдень – аудиенция у его величества. – Еда перед важной беседой – это грешно. – Тогда мы можем начать с небольшой экскурсии по центральным кварталам столицы. – Отвлекаться на занимательные факты и веселить свою душу перед тем, как взяться за перевоспитание грешника короля перед лицом богов-хранителей – это тоже грешно. Тьфу ты. Кажется, это будет сложнее, чем мне думалось. Вызов принят! Я позволила себе улыбнуться – по-настоящему, глазами тоже, а не только губами – и спросила: – Возможно, у вас есть какие-то пожелания, ваше высокопреосвященство? – Да, – клирик скупо кивнул. – Я хочу провести ближайшие часы, гуляя по городу в одиночестве. – Боюсь, как раз это мы не можем вам организовать… – Почему вы говорите «мы»? Я вижу перед собой только одну грешницу. Скрываться за множественным числом, пытаясь уменьшить степень личной ответственности в каждом слове и поступке, – это трусость. Трусость – это грешно. Я решила, что он издевается, но нет: прозрачно-синие глаза Ноа оставались безмятежными. Хорошо хоть «тлетворный» эффект от его взгляда рассеялся… Хотя, возможно, я просто привыкла. Мы в большинстве своем вообще не осознаем, насколько быстро привыкаем к чему угодно. Иначе бы и не боялись перемен. Я призадумалась над тем, как мне взломать порочный – точнее грешный – круг общения с архиепископом, когда Ноа вдруг заявил: – А вот молчание – добродетель. Изобразите, что вас не существует, и ближайшие часы будут приемлемы. О! Идеально! Так, оставив большую часть свиты у Академии, мы с Ноа и тремя охранниками отправились на тишайшую экскурсию по городу. Я гуляла в темпе клириков по самым красивым местам столицы, иногда ненадолго останавливаясь то перед одной, то перед другой шолоховской достопримечательностью. Руки чесались дать хоть какой-нибудь комментарий, но… Ладно уж. Как это всегда и бывает, стоило мне войти во вкус молчаливой прогулки, как архиепископ передумал. – Молчание – добродетель, но знание – свет, а свет – наивысшая добродетель, – бесстрастно изрек Ноа, столбом встав посреди Лоскутной площади. – Расскажите, как поживает моя матушка. – У нее все хорошо. – Она скучает по мне? От того, с каким хищным предвкушением был задан этот вопрос, за милю тянуло опасностью. По-хорошему, на такие вопросы вообще не стоит отвечать! Их задают не для того, чтобы узнать ответ, а чтобы с удовольствием бросить потом свою ядовитую реплику. Но, увы, в силу субординации я не могла изобразить фонарь или красиво утанцевать на дно реки – ундины, принимайте! – а потому нейтрально сказала: – Полагаю, что да, скучает. – Плохо, – мстительно бросил Ноа. – Скука – это грешно. …Никогда еще я не была так близка к тому, чтобы все-таки кому-нибудь помолиться. Об избавлении. * * * Аудиенция у короля прошла замечательно. Во всяком случае, для меня: ведь я провела ее в коридоре, недопущенная за «взрослый стол». Ожидая возвращения своего подопечного, я надеялась встретить Полынь или Лиссая, но дворцовый остров оказался все-таки не настолько тесен. Днем мы с архиепископом посетили Посольский квартал и Лесное ведомство, по самую маковку заросшее мхом. Ноа отправился обменяться подарками с госпожой Марцелой из Дома Парящих, а я в главном зале департамента Шептунов неожиданно наткнулась на Дахху. Дворцовый остров не так уж мал, ага. Зато остальной Шолох – крохотный!.. – Кес завалил интервью, поэтому я решил сегодня сам поговорить с коллегами Марцелы, – объяснил друг, показывая стопку бумаги, приготовленную для записей. – Надеюсь, ты им никаких запрещенных средств подсыпать не станешь? – напряглась я. – Будет полный финиш, если Марцела подаст на тебя в суд за преследование. – Да не подаст! Я объяснил им, что пишу биографию. Да и в целом я же ничего плохого не делаю, и я уверен, что Марцела тоже глубоко положительная личность. Но какой-то огромный секрет у нее есть. Будучи приличным человеком, я, конечно, совсем не хочу в нем копаться, просто планирую… – друг неопределенно повел рукой, – очертить его контур, понимаешь? Чтобы не лезть куда не следует. Не хочет он, ага. Я ехидно вскинула бровь. Дахху врал – и Дахху очаровательно краснел. Я не удержалась от смешка и похлопала друга по плечу: – Что ж, добро пожаловать в клуб любопытных! – Я думал, я его возглавляю! – Ага. И ни разу не полюбопытствовал, кто еще состоит в участниках и где проходят наши тайные собрания. – Я и так знаю, что исключительно в твоей голове, – показал язык Дахху. – Один-один. Из двери, открывшейся в ножке огромного гриба, растущего посреди департамента, вышла Шептунья с зелеными кончиками пальцев и позвала Дахху – с ним был готов пообщаться кто-то из сотрудников. Я осталась ждать архиепископа у декоративной колонии светящихся поганок. – Я хочу поужинать на Плавучем рынке, – сообщил Ноа, когда мы покинули владения травников. – Мне говорили, в одной из местных лавок на витрине лежит морская раковина, вытащенная из Шепчущего моря, а в ней – жемчужина, которую хранительница Авена опускала в напитки перед тем, как выпить их, когда жила в Рамбле, – проверяла, нет ли в них яда. Я хочу посмотреть на этот артефакт. Неофициально, приехав без предупреждения. Мне интересно, правда ли это святая жемчужина или шолоховцы опять лгут. Я покачала головой: – Ваше высокопреосвященство, мы не советуем… То есть я не советую вам ехать сейчас на Плавучий рынок. – Почему? – Скажем так: местные жители не ждут вашего визита. И я не могу гарантировать, что они среагируют на вас желаемым образом. Думаю даже, они среагируют строго наоборот. – Знаете… – Ноа приложил сложенные ладони к губам, будто набираясь терпения перед следующей репликой. Если он сейчас скажет, что думать – это грешно, я взвою. – Откровенно говоря, мне глубочайше плевать на то, как они среагируют. Если бы я волновался о чужом мнении, я бы никогда не стал тем, кто я сейчас. * * * Поздно вечером я полумертвая ввалилась домой. На рынке все прошло на удивление мирно: завидев нас, люди просто предпочитали переходить дорогу (на всякий случай), но это не отменяло того, что Ноа де Винтервилль – очень, ну просто очень тяжелый тип в общении! Мелисандр отсутствовал: он, воспользовавшись своими выходными, уже уехал в Воронов бастион, чтобы узнать нынешнее местоположение Гординиуса Сая. Кадия так и лежала в кровати в уличной одежде, отвернувшись к стене. На затылке у нее сбился колтун. – Хей, ты спишь? – шепотом окликнула я. – Нет. Но лучше бы спала, – последовал ответ. – У тебя есть что-то от головы? – Могу смешать два желтка, тернасский соус и сливки. – Очень мило, что ты не предложила секиру. Хороший знак! – хрипло простонала подруга. – Спасибо. И, это… Тинави. Я не хочу сейчас обсуждать случившееся, ладно? Можно, я пока останусь тут? – Конечно. Если только тебе не надо предпринять какие-то действия по поводу произошедшего. – В таком состоянии я могу предпринять разве что что-нибудь саморазрушительное. Так что – нет. Говоря, Кадия отказывалась даже повернуться ко мне лицом. Тяжелый дух того, что Все Очень Хреново, затягивал спальню, будто болото. Проветривай не проветривай – тут нужно что-нибудь посильнее! – Может, порцию обнимашек перед сном? – Ненавижу обнимашки в таких ситуациях. Это слишком мило. – А если с Марахом? – предложила я. Кадия, подумав, согласилась. Марах возмущенно подавился какой-то гусеницей, посмотрел на меня в стиле: «Ну что за подстава?!», но потом, распушив перышки, полетел к Мчащейся. Вскоре в комнате стало немного уютнее. Никогда не устану поражаться тому, что даже кажущийся самым вредным на свете домашний питомец – на деле не что иное, как теплый генератор любви. 17. Ну же, Ноа! Для изготовления чучел используют мертвых представителей фауны с минимальным количеством повреждений на шкуре. Для сохранения внешнего вида шкуры ее спиртуют. Спирта не жалеть! Из заметок Эндерлана Очоа, чучельника Приближался полдень. Королевскую капеллу заполняли высокопоставленные гости, приглашенные на закрытую мессу его высокопреосвященства. Сам Ноа, судя по звукам, чистил зубы в своих апартаментах. Я стояла между резной дверью, ведущей в его комнату, и дымчато-розовой кварцевой стенкой – обратной стороной алтарной зоны. То и дело я выглядывала из-за нее, чтобы посмотреть, кто где сидит, и какие наряды выбрали придворные дамы для сегодняшнего мероприятия, и как саусберийские боевые колдуны стоят по периметру капеллы, намеренно оголив запястья, демонстрируя заполненные маг-браслеты. Мы, конечно, союзные государства и все такое, но если кто-нибудь освистит Ноа, то немедленно получит по кумполу. Не говоря уж о более серьезных опасностях. В капеллу, шурша светло-коралловым платьем, зашла ее величество Аутурни. С ней – Полынь в белом традиционном одеянии, будто голый без всех своих амулетов. Судя по всему, придворный маг попытался еще и припудрить татуировки Ловчего, но это был дохлый номер… Надеюсь, маг выжил! Надо сказать, что Полыни очень шел новый костюм. Настолько, что я никак не могла перестать смотреть на напарника – и в конце концов чуть ли не ладонями закрыла глаза сама себе, чтобы все-таки суметь отвернуться. Ох уж этот Полынь! Я вспомнила тот день, когда мы познакомились: тогда я тоже стояла столбом и разглядывала его в течение неприлично долгого времени. Но в тот раз причиной было мое любопытство: столько побрякушек, с ума сойти! И такая прическа! И странное сочетание аристократичного лица с безумной одеждой… Теперь же я иногда не могу оторвать взгляд от Полыни просто потому, что с ним все становится в разы симпатичнее. Есть в моей жизни такие особенные люди: кажется, их можно втыкать, как фонари, тут и там. Благодаря им мир мгновенно светлеет. В свою очередь, я тоже была одета по-дворцовому изысканно. Уровень мероприятия требовал определенной торжественности наряда, даже несмотря на то, что сейчас я работала, а не пришла в качестве гостя. Впрочем, это было очень приятно – нарядиться на светское событие. Я искренне верю, что любой девушке хотя бы раз в неделю нужно красиво одеваться, укладывать волосы – и потом с лебединой осанкой выходить в свет. Удивительным образом это поднимает настроение и самооценку. Так и сейчас: я радовалась выбранному для меня в ведомстве небесно-голубому платью без бретелей, которое плотно облегало талию, а ниже расходилось струящимся потоком. Полупрозрачная накидка с широким капюшоном – того же небесного цвета – целомудренно прикрывала плечи. На груди у меня висело то, что можно было принять за эксцентричный талисман – а именно пузырек с багровой жидкостью. Да, обычно я ношу кровь Рэндома на ремне или в кармане, но сегодня ни того ни другого не предполагалось. Мои бита, лассо и кинжал лежали буквально в нескольких метрах от меня, а за охрану отвечали саусберийцы, но я все-таки решила, что не стоит оставаться без такой полезной страховки, как кровь хранителя. В очередной раз выглянув из-за ширмы, я помахала Полыни, уже севшему на свое место позади королевы. Ловчий не сразу сфокусировал на мне взгляд – зато, когда это случилось, он не моргал десять секунд. (Да, я посчитала!) Лицо у него было таким приятно-ошарашенным, что я даже смутилась. Потом Внемлющий отмер, подмигнул мне и показал большой палец. Я улыбнулась в ответ. Весь зал уже был заполнен – и кресла, и стоячая галерка. Кто-то попытался подняться по винтовой лесенке на пустой музыкальный балкон, но его остановила стража: там сегодня закрыто. Наконец в капеллу вошел его величество Сайнор. Все поднялись и поклонились, я тихонько поскреблась к архиепископу. – Все уже на месте, ваше высокопреосвященство. – Отлично. А теперь пусть подождут. Суета – грешно. Тишина – благодетель, – неприятным скрипучим тоном отозвался Ноа. …Интересно, проповеди он тоже читает, как недовольный сморчок? * * * Полчаса спустя оказалось, что нет. Вообще нет. Едва Ноа де Винтервилль ступил в пространство алтарной зоны, залитое пастельными красками солнца, с мерцающими огоньками свечей, с нежнейшим барельефом, изображающим шестерых хранителей, как все в храме замолкли. А сам Ноа – совершенно неожиданно – слегка улыбнулся. И раскрыл ладони. И началось волшебство. Голос архиепископа, выпущенный на волю, будто зажил отдельно… Он был сильнее Ноа. Весь Ноа был этим голосом – и только им. Сильнейший Дар Проповедника. Звук, меняющий миры. Голос заполнял вверенное ему пространство, затапливал капеллу, мягко, но непреклонно пробираясь в сердца, омывая лики хранителей; он гипнотизировал гостей, он заставлял воздух дрожать миражом и, казалось, мог легко поднять тысячную армию на самоубийственный поход – если бы захотел. Во время проповеди я стояла в трех шагах от алтаря и Ноа, в тени удачно расположенной колонны, и никак не могла понять: как случилось это преображение? Из неприятного, жестокосердного чужака – в существо, которому веришь до слез, за которого в этот момент отдашь жизнь, не думая, – потому что если в мире есть такой голос, то это уже искупает все горести вселенной. Архиепископ говорил… Представители знатных Домов слушали, не шевелясь, как и хористы в дальних рядах. Завороженно слушала королева, прижав бутон розы ко рту. Замер Полынь, в начале мессы все пытавшийся поймать мой взгляд, но теперь тоже застывший, обративший мысленный взор внутрь себя, будто ищущий что-то и, судя по прикушенной губе, находящий не то, что ждал… Сладкая патока – магия проповеди – обволакивала капеллу снизу доверху. – Тишина после песни жаворонка Не та, Что после слов о разбитой любви, — говорил Ноа. – Присмотритесь, – просил он. – Мы все одно – энергия унни. Энергия, которая разливается рекой по мирозданию, и в ее танце нет никаких движений, кроме бесконечных волн. Казалось, мы обречены на то, чтобы повторяться, чтобы стать космическим потоком однотонных, одинаковых частот. Но нет… Мы, сложенные из таких простых частиц, уникальны – каждый из нас. И это необщее выражение наших душ – одновременно кара и благословение. Благословение, ибо если ты заведомо один такой, то тебе не нужно сравнивать себя с другими. Тебе не нужно испытывать боль и стыд оттого, что ты «хуже» или «лучше» – ведь нельзя сравнить горное озеро и крыло пересмешника. А значит, исчезает мерило, скосившее столько душ; исчезает опасная, болезненная гонка твоей гордыни за успехом – который не что иное, как социальный конструкт, призванный упрощать манипуляцию толпой… Когда ты решаешься признать свою уникальность, остается только спокойная уверенность: все идет как надо. Это я. Это моя история. И в ней будет смысл, даже если я стану спотыкаться на каждом шагу. Потому что я в любом случае один такой. Другого не будет – не только у меня, но и у всей вселенной. Никогда. А значит – я важен. Я ценен. Я имею право на жизнь – и я имею право сделать ее такой, какой хочу именно я… Сейчас я там, где я выбрал быть сегодня, и я волен пойти отсюда в любую сторону или остаться на месте: мир примет любое решение, потому что он создал меня таким, он любит меня таким, и он верит в меня такого – иначе бы клетки сложились иначе… Я уже – подарок. Эта уверенность в праве быть, меняться и менять – благословение индивидуализма. Но в чем же его кара? В том, что нам кажется – мы одиноки. Обратная сторона уникальности: изоляция от бытия. И вот здесь я говорю: присмотритесь. Внимание к миру приносит радость и успокоение, потому что, если вглядываться достаточно долго, вы нащупаете то общее, что позволяет не бояться. Любой из нас способен в иные моменты остро ощутить красоту и обреченность жизни, способен приблизиться к другому человеку и вдруг понять всем сердцем, что тот говорит… Изумление и восторг охватывают душу, когда в чужих словах мы слышим то же чувство, что питает нас. Когда, заглянув в глаза другого, на дне зрачка мы встречаем ту извечную смесь боли и радости, что определяет каждого из нас. Так рождается любовь – из принятия. Из радушия. Из готовности услышать и понять. Из умения открыться. Выйти за пределы своего «я» и, оглянувшись, узреть величие и гармонию бытия во всем – в каждой травинке, в каждом доме, в лесу, и в море, и в каждом, кто встречается вам на пути… Ноа говорил, и речь лилась так плавно, так полнозвучно, что никто из нас не заметил, когда вспыхнул первый боевой пульсар. Просто архиепископ запнулся на полуслове. У него за спиной, над плечом, на кварцевом барельефе разлетелась хрустальная крошка – магический снаряд пробил аккуратную дырку во лбу нарисованного Карланона. Не сразу все поняли страшное: в Ноа стреляют. А между тем летел уже второй пульсар… Я бросилась к архиепископу. Еще одна вспышка со свистом промелькнула у меня перед глазами. Ноа уже не стоял на месте. Он дернулся куда-то вбок, инстинктивно пытаясь избежать опасности, и, судя по тому, как дрогнуло и сотряслось его тело, именно тогда в него попали. Я прыгнула вперед, обхватывая архиепископа за плечи и наваливаясь на него всем весом, сбивая с ног. Первая задача: убрать подопечного с линии нападения. В полете я почувствовала, как грудь мне обжигает раскаленным и шипящим колдовством. Мы с Ноа рухнули посреди алтарной зоны. Колдуны-саусберийцы, наконец осознавшие, что про- исходит, ревели, выкрикивая маг-формулы, ища нападающих. Тут и там по всей церкви полыхали сгустки энергии унни. Между гостями мгновенно раскрутилась паника. – Нам надо отползти за фонтан! – крикнула я. Ноа слабо кивнул. По его плечу расплывалось пятно, коричнево-грязное на фоне синей сутаны. Визжание и свист магии не прекращались. Краем глаза я увидела, что наколдованные, трепещущие ленты тьмы, будто живые, затянули все центральное пространство церкви… Из-за дурмана и сумрака стража просто не могла понять, что и где происходит. На свету оставались только мы с Ноа – две яркие мишени – и парящий под потолком музыкальный балкон. Такой тихий. Такой безмятежный. Я выругалась, поняв, что нападают как раз оттуда, хотя балкон, конечно, тщательно проверяли перед началом проповеди… Причем сейчас на архиепископа покушалось сразу несколько человек. Об этом свидетельствовало две вещи. Во-первых, пульсары летели слишком быстро для одного, а во-вторых, у них были разные траектории… – Ну же, Ноа! Давайте! Держитесь! – рявкнула я, подталкивая архиепископа, испуганно схватившегося за раненое плечо, к безопасности, пытаясь одновременно и прикрывать его своим телом, и тащить вперед. Сам Ноа, несмотря на весь свой политический опыт, кажется, никогда еще не был в такой перестрелке. Да и я не была. Но ведь это не повод сложить ручки и позволить себя убить! Мол, простите, но мне не нравится! Выхожу из игры! Пульсары с дикой скоростью продолжали лететь над нашими головами. Странно. Попасть в нас двоих – да еще и нескольким людям – явно не представляло сложности, тут бы и слепой не промахнулся, а значит… Цель нападения – не Ноа? Между тем мне почему-то было очень больно ползти. Шипя, я последним рывком затащила архиепископа за фонтан и рукой схватилась за грудь, надеясь сорвать колбочку с кровью Рэндома, – самое время для нее, вот и крайний случай, как говорится, здравствуйте, давно вас ждали, – но… Склянка оказалась разбита вдребезги. А все мое голубое платье – в алых подтеках. Прах! Рыча, я села и выглянула из-за фонтана. Зрение странно плыло. Я сорвала с пальца тяжелый перстень со встроенной Ловчей сетью, нажала на камень и изо всех сил швырнула его в сторону нападающих. В полете камень взорвался, разворачиваясь серебристой сеткой. Она покрыла балкон, кажущийся пустым, и в ней сразу кто-то запутался – выстрелы запнулись… Я открыла рот, намереваясь крикнуть дезориентированным саусберийцам – туда, туда!!! – но не смогла сделать этого. Вместо крика из моих губ полилась кровь. Что за ерунда? Я опустила глаза вниз. Ох. Кажется, красные подтеки на платье – это не только кровь Рэндома. Дырка в груди была такой кривой и крупной, что выглядела нарисованной. Мои глаза закатились, и я потеряла сознание. – Тинави, ну же. Теперь держитесь вы… – померещился мне недовольный голос Ноа. * * * Я очнулась в лазарете Академического городка. Это было круглое и умиротворяющее помещение: стены из светлого дерева, крыша, разрисованная животными и цветами. В узких шкафчиках звенели аптекарские склянки, волнующе пахло травами и цедрой. В специальных аквариумах росли целебные травы и порхали крохотные зеленые дэйнгли – духи безмятежности. Окно было одно, зато огромное и с розовато-оранжевым витражом, из-за которого, казалось, здесь всегда идут самые теплые, самые золотые закатные часы… Лазарет Академического городка создали «на всякий случай». Тут не лечили тяжелые или долгие заболевания – только так, по мелочи зашивали студентов или преподавателей, умудрившихся оступиться на нелегком учебном пути, поэтому и коек в лазарете было всего две. На одной лежала я. А на соседней обнаружился Полынь. Ловчий сидел поверх покрывала, скрестив ноги и читая газету. Он все еще был в придворном одеянии, что означало нечто совершенно замечательное, а именно – сейчас как минимум идет все тот же день, что и до того, как я потеряла сознание. Уж кто-кто, а господин Внемлющий в такие светские тряпки дважды не нарядится. Изящные часы на стене мелодично пробили два пополудни. Ого! Так с нападения на архиепископа прошло всего ничего, получается? Полынь вскинул глаза на циферблат и заметил, что я очнулась. Лицо его в первый момент просветлело, а потом стало мрачным, как Кипящие скалы зимой. – Прости меня, – резко сказал Ловчий, сминая и отбрасывая газету. – За что? – опешила я. – Я сначала увел королеву и только после этого Прыгнул к тебе. Давно я не видела у Полыни таких жестко поджатых губ. И стесанные костяшки пальцев на левой руке – он левша, как и я, – кажется, оказались в таком состоянии после встречи со стеной в бессильном приступе ярости, а не после чего-то другого. В случае обычно сдержанного Полыни это говорило о многом. Я покачала головой: – Все хорошо. Это нормально. Это называется протокол. – Нет, в первую очередь это называется подлость… – Напарник заметил мое внимание к своей руке. Поморщился и, очевидно решив сбавить градус драмы, этими самыми костяшками старательно почесал нос. – И идиотская сила привычки, впитавшейся с годами. А протокол мы с тобой уже обсуждали: для кого он нужен и кем написан. В общем, малек… – Полынь задумался. – Можешь дать мне пощечину, если хочешь, – уже вполне себе бодро закончил он. Подмигнул и, похожий на рассерженного воробья, демонстративно повернулся в полупрофиль. Я только брови вскинула, а потом, не удержавшись, улыбнулась. – Мне для этого придется подняться с кровати, а мне неохота, – намеренно ворчливо посетовала я. – Лучше скажи, Полынь: я с ума сошла, что ли, раз мне показалось, что меня чуть ли не смертельно ранили?.. Я уже успела приподняться на подушках и убедилась, что чувствую себя абсолютно здоровой. И отдохнувшей, будто после десяти часов нежнейшего сна и чашечки кофе солнечным летним утром. А быстрое ощупывание тела не выявило никаких тебе лишних дыр или даже шрамов. За оттянутым воротом больничной рубахи тоже все было замечательно. Не то чтобы я против, но… – Тебя действительно навылет пробил пульсар. – Полынь пересел на край моей койки, но пощечинами разбрасываться больше не предлагал. – Когда я нашел вас с Ноа, ты выглядела скорее трупом, чем человеком, и архиепископ – его ранили в плечо, но несильно, – весьма конкретно и цветисто высказал мне свое недовольство на этот счет… – О нет, он злился, что я провалила миссию по его сопровождению?! – Он злился, что в кои-то веки ему дали отличного Ловчего и того сразу пристрелили, – усмехнулся Полынь. – Ты ему понравилась, малек, – невероятно, но факт, поздравляю! В общем, я попробовал вылечить тебя, не дожидаясь знахарей. Дело в том, что гости, пытавшиеся выбраться из капеллы, и целители, пытавшиеся в нее вбежать, создали дикую пробку среди этих идиотских лепестков… Так и получилось, что какое-то время в храме был только Ноа со своей оплошавшей охраной, мы с тобой и Ходящие, Прыгнувшие , как и я. Так вот, я пытался сделать что-то с твоей раной, но… – Полынь цокнул языком. – Ее вылечило что-то другое. Не ты, не я, а нечто третье, серебристыми всполохами пробежавшее по твоей груди. И учитывая, что рядом валялись осколки багрового пузырька, я догадываюсь, что это… – …кровь Рэндома! – воскликнула я. Полынь кивнул: – Да, вполне вероятно, что хранительская кровь, попадая в рану, сама лечит ее. Уточнить не у кого, но это звучит достаточно логично – в рамках той безумной логики, что окружает все, связанное с Рэндомом. Можем в принципе повторить эксперимент. – Э-э нет, спасибо. – На мне. – НЕТ! Давай просто сойдемся на том, что мне очень повезло, что пузырек был там же… – протянула я. – Это да, – вновь серьезно сказал Полынь, глядя на свои ногти, на ободках которых виднелись неотмытые каемочки запекшейся крови. – Очень, – повторил он. – Как твой старший коллега, Генерал Улова и прочее, я не имею права просить тебя не защищать клиентов ценой своей жизни. Но, Тинави… К пеплу архиепископа в следующий раз, ладно? Просто к пеплу. Говоря это, Полынь глядел на меня так пристально, а звучал так зло, что мурашки невольно пробежали у меня по спине. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Мое сердце ни с того ни с сего устроило разгон: билось все быстрее, и наконец я, не выдержав этого ритма, потупилась. Полынь неожиданно положил руку мне на колено. Помедлил. Похлопал по нему. Убрал руку. Думаю, будь он моим начальником, он бы меня сейчас уволил. Вот честно. Просто с ходу – хоба-на, и до свидания. Во избежание. Хотя Полынь не хуже меня знает, что абсолютной безопасности не существует. И далеко не только Ловчие могут погибнуть во время исполнения служебных обязанностей. И уж точно нет смысла становиться трусом, чтобы избежать гипотетической опасности. – Мне приятно, – не поднимая глаз, сказала я, – что ты заботишься обо мне. И что сидел здесь, ожидая, пока я проснусь. Думаю, мы все этого заслуживаем – очнувшись на больничной койке, увидеть, что ты не один. – Думаю, да, – уже мягче согласился Ловчий. Он заметил, что я не дала невыполнимого обещания. Принял это – и промолчал. Потом Внемлющий слегка потянулся и хрустнул пальцами, я, в свою очередь, покрутила головой, разминая затекшую шею. Напряжение предыдущего диалога постепенно ушло, сменившись более привычной атмосферой. – Слушай, Полынь! – Я взбила свою подушку. – А в чем была цель нападения? И что происходит сейчас? Полынь протянул мне небольшой шар-имаграф. В нем таилось изображение Королевской капеллы, явно сделанное почти сразу после атаки. По церкви бегали служащие и охрана, на музыкальном балконе стояли Ходящие, от фонтана тянулась широкая полоса крови, заставившая меня вздрогнуть, а на кварцевом барельефе, изображающем шестерых богов-хранителей… Ого! …виднелась огромная, выдолбленная магическими пульсарами «четверка». Почти идеальная цифра, с двумя лишь «неаккуратными» промежутками: видимо, там, где удары попали в нас с Ноа, а не в рисунок. – Наш террорист продолжает обратной отсчет, – пожевал губами Полынь. – Точнее, террористы. Теперь мы знаем, что преступников было несколько. Судя по всему, Вир – слово, которым они подписывались, – это название их организации. Они напали, будучи в Блеклом состоянии, и потом Прыгнули прочь. Однако один из них запутался в брошенной тобой сетке, и стража успела ранить его. Там осталось столько крови и… м-м-м… тканей, что, возможно, он не выживет. Мне подурнело. – Я подозреваю, что они не планировали ранить кого бы то ни было, – продолжил Полынь, поднимаясь и меряя круглое помещение лазарета шагами. Любопытствующие духи дэйнгли в своих аквариумах смешно прижались к стеклам зелеными личиками, вглядываясь в интересного и такого активного чужака. – Мне кажется, террористы просто хотели выступить масштабнее, показать еще одно слабое место в безопасности Шолоха – в частности, тот факт, что храм во время мессы охраняли только саусберийцы, для которых это все-таки была чужая, непривычная территория и которые не знакомы с запредельными Умениями наших теневиков… Но вообще это странно. Глупый план, самонадеянный и с огромным количеством пунктов «на авось». И… Если честно, я не понимаю, что это за бывшие Ходящие такие! Психологический портрет вообще мимо! В поведении этих Виров умные шаги сочетаются с очень глупыми, и это крайне подозрительно. – Может, раз мы знаем, что Виров несколько, то кто-то из них умник, а кто-то – дурачок? Во время бунта в голову ранили? – предположила я, заходя за ширму возле двери и переодеваясь в свежую одежду, оставленную мне местными знахарями. Полежали – и хватит! Пора обратно в большой мир. – Ага, и при этом у них демократия, – буркнул напарник. Едва я вышла из-за ширмы, как дверь рядом со мной распахнулась. На пороге стояли двое Ходящих. Высокие золотые фигуры в струящихся мантиях и таких же золотых масках. – Приветствую, Ловчая, – шелестящим голосом произнес первый из них. – Приятно видеть, что вы живы. Кажется, пришло время нам с вами посотрудничать по делу о террористах. И Ходящий протянул мне ладонь в кожаной перчатке для рукопожатия. Не успела я и рта раскрыть, как Полынь хищной птицей сорвался с места и, чуть ли не перепрыгнув одну из коек, подлетел к нам. – А ну отошел! – злобно рявкнул он на железнолицего. – Я специально ждал, пока она проснется, чтобы забрать ее на допрос. – Внемлющий подтянул меня к себе. – Так что вышли отсюда. Немедленно. Оба. – Ждали вы или нет, но как свидетельница она нужна нам, – сухо оповестил Ходящий и энергичнее потянул ко мне ладонь для рукопожатия. Я сделала вид, что в упор ее не вижу. Мало ли, какие у меня там нарушения зрения после ранения. Просто, как и взбесившийся Полынь, я понимала: сотрудничать с Ходящими сейчас – это точно не вариант. По одной простой причине: с сегодняшнего дня Вир – звезда королевства. Теперь о нем знают все, и те, что расследуют его дело, отныне будут находиться под пристальным контролем, и любой их огрех станет огромным скандалом. Сотрудничество с нами нужно Ходящим не для того, чтобы получить помощь, а для того, чтобы завести козла отпущения в своей команде. Еще полгода назад, думаю, я бы, не чуя подвоха, радостно потянулась жать руку теневику… Но сейчас знаю – это классический прием Теневого департамента. Полынь тем временем залез в карман своего одеяния и вытащил оттуда кремовую карточку с печаткой дворца. Бумага пахла сладкими духами с нотками смолы и нероли. – Сначала допрашиваю я, – повторил Ловчий, протягивая карточку бывшему коллеге, – ее величество Аутурни ну очень волнуется о своей безопасности и хочет первой узнать максимум подробностей о сегодняшнем инциденте. Так что нас с напарницей уже ждут во дворце. Маска Ходящего логично оставалась непроницаемой, но я догадалась, как скривилось лицо под ней. – Думаю, – прошелестел теневик с явной угрозой, – его величество Сайнор тоже интересуется нападением. И именно он – глава государства. – Померяемся хозяевами? – Полынь фыркнул. Не отпуская мой несчастный локоть, он чуть-чуть завел меня себе за спину. – Вот только беда… – улыбнулся напарник, – у меня есть бумага с просьбой королевы, подписанная через две минуты после официального времени нападения на архиепископа. И саму королеву, если надо, я сейчас же вам приведу. А вы желание Сайнора никак не подтвердите: насколько я знаю, он уже у послов, приносит свои глубочайшие извинения королю Асерина за произошедшее. И очень важно, чтобы его извинение дошло до монарха быстрее, чем сплетни. А то, понимаете, разрыв союза, война, все дела… Нет, Сайнора сейчас нельзя отвлекать, – покачал головой Полынь. – Думаю, он и так вами очень недоволен. Как вы вообще могли допустить такую атаку в церкви? Ходящий сжал кулаки. Напоминание о профессиональных провалах – это всегда неприятно. – Тогда ждем госпожу Страждущую у нас через полтора часа… – Полтора часа для таких вещей – это неудовлетворительно, омерзительно, оскорбительно мало, – с непередаваемым снобизмом возвестил Полынь. – Нам только к королеве отсюда сорок минут добираться – человек же болен! – патетический жест на меня. Я тоскливо и тяжело задышала. – Через два часа, – процедил Ходящий. – Но я должен провести нормальный допрос. – Три часа – мое последнее слово. – Хей, по-моему, меня слегка контузило, – встряла я несчастным голоском. – Язык не шевелится, говорю очень ме… длен… но… Давайте завтра утром? Вы же все равно все Посмотрели , отмотав время в капелле назад. Или террористы теперь единственные в королевстве, кто пользуется вашими знаменитыми Умениями? Теневик зарычал – тихонько, как неисправный маг-кристалл в лодках. Затарахтел даже, вот. Возмущенно. Его коллега, дотоле молчавший, понял, что проще будет пойти на уступку. – Ждем вас в семь вечера в Теневом департаменте, – сказал он мне. И наставил палец на Полынь: – Попортите нам свидетеля – мы вас уничтожим. Полынь весело помахал бывшим коллегам и, когда они шагнули за порог, щелкнул пальцами: дверь за ними с грохотом захлопнулась. – Так! Отлично! А теперь двигаем отсюда, – скомандовал Ловчий. – Будем готовить тебя к допросу. Нет-нет, не переживай, не при Аутурни. Но во дворце, да. И поскольку эти сморчки ходят слишком медленно – якобы величаво, – а обгонять их сейчас в коридоре я не хочу, весь эффект победы испортим, то пойдем мы быстрым путем… И Полынь, распахнув створку полукруглого окна, стремительно сиганул в него. Хорошо хоть академический лазарет находится на первом этаже. А то от Ловчего в боевом настроении можно ждать чего угодно! * * * Мы быстро шли сначала по Саду Наук, заполненному причудливыми травяными фигурами и садовыми троллями, сейчас спящими, зато ночью наверняка обалдеющими от новостей, а потом – мимо злосчастной Королевской капеллы. Здесь, под ярким дневным солнцем, сейчас морскими волнами шептала толпа горожан, газетчиков, стражей, лекарей, студентов… Всем было любопытно, что случилось в храме. Очень любопытно! А раз официальную версию не сообщали, но шолоховцы придумывали свои, и чем диковиннее, тем лучше. Так, по дороге я услышала один рассказ о том, что архиепископа сразил небесный гром за плохую проповедь. И другой – о том, что это вообще был не архиепископ, а хранитель Рэндом, прикинувшийся человеком, совершивший псевдосамоубийство и тотчас оживший на глазах прихожан, чтобы снова взрастить в столице интерес к религии. И третий – о том, что сама Истина ожила, приняв облик удивительной девушки в голубом платье, и, негодуя оттого, что Ноа посмел изречь ее своим злодейским ртом, кинулась на него, чтобы убить… Услышав эту сплетню, я немножечко зарумянилась. «Удивительная» – это приятно! Я навострила уши, чтобы собрать еще историй, – они ведь просто обречены вскоре превратиться в городские легенды, их полезно знать, – но тут нам с Полынью навстречу выступил Эрвин Боу. Мужественное лицо священника было преисполнено печали. Он молитвенно сложил руки лодочкой и коснулся лба. – Госпожа Тинави!.. – воскликнул Эрвин. – Как вы? Я вижу, Тенне́т вас все-таки не сохранил… – Есть такое, – подтвердила я. – Зато Рэндом подсуетился. Это, как вы понимаете, была абсолютная правда, но Эрвин счел мою реплику шуткой и сочувственно улыбнулся. – Я рад, что и вы, и архиепископ живы. Однако у меня есть к вам просьба – не сочтите ее дерзкой. Я с интересом наклонила голову набок. – Пока королевскую капеллу будут ремонтировать, меня переведут в храм Светлейшей Селесты, – продолжил Эрвин. – И я вас по-человечески прошу, Тинави, – священник прижал руку к сердцу, – вы можете, пожалуйста, туда не заходить? Вообще? Ведь один раз случайность, но два – тенденция … Боюсь, вы приносите разрушения в дома богов-хранителей. Возможно, вам не стоит к ним приближаться. Полынь прыснул. Я уткнулась взглядом в землю. – Конечно, Эрвин, – промямлила я. Священник привычно благословил меня на прощанье. – Тинави Стражди Разрушительница… – хмыкнул Полынь, уводя меня дальше. – Обязательно скажи Патрициусу. Ему же нравятся прозвища. И к Давьеру – к Давьеру в гости лучше не ходи, когда он вернется. Красивый дом у него. Жалко будет. * * * Вскоре мы пришли в дворцовые покои, выделенные для Полыни. Комната была просторная и светлая. Ящики, принесенные из ведомства, так и пылились неразобранными – кажется, Полынь и впрямь собирается просто потом отправить их на помойку. Ну, либо у него крайне своеобразное представление об уюте. На подоконнике стояла огромная бутыль мятного сиропа, в открытом платяном шкафу висело множество шелковых одежд – вот это да, вот это у Ловчего предметы первой необходимости! – а стол у кровати был завален бумагами. На самой кровати дрыхла моя мумия, присланная Дахху. – Привет, изменница! – укорила я. Мертвяк мигнул красными глазами и отвернулся к стене. – По ночам я прошу ее проследовать в шкаф, – поспешил сообщить Полынь, услышав мой смешок на эту тему. Второй смешок, посвященный тому, что в глубине покоев имелась дверь в спальню королевы и дверь эту подпирала табуретка, обвешанная несколькими защитными амулетами, Полынь комментировать не стал. Между тем Ловчий достал из-под кровати маленькую потрепанную книжечку, сосредоточенно ее полистал и, найдя нужную страницу, протянул мне. – Грубо говоря, твоя подготовка к допросу заключается лишь в одном, Тинави. Догадываешься, в чем именно? – Конечно, – я кивнула. – Теневики любят подглядывать в мысли своих свидетелей и подозреваемых. А у меня, пусть магии и нет, до сих пор стоит защита от Чтения, о чем им знать крайне не рекомендуется. – В яблочко. Соответственно, тебе надо выучить эти две формулы… Я с любопытством всматривалась в рукописный текст книжечки Полыни. Надо же. Это ведь, наверное, его старый ученический сборник заклинаний. Еще со времен Пика Волн – города, где в университете имени Рэндома получают образование Ходящие. На страницах царили соль, пепел и неровный почерк подростка, понятия не имеющего, с какой стати он должен свою жизнь положить на защиту страны, в которой даже не рос… – Первая формула – это теневое заклинание подмены, – выбил меня из фантазий Внемлющий. – Я помогу тебе настроить его так, что оно создаст фальшивые мысли на фоне той пустоты, что царит в твоей черепушке… – Полынь запнулся. – Тьфу. В смысле, для Ходящих – пустоты. Так-то у тебя, наверное, там много всего происходит. – Да уж не наверное, а наверняка! – возмутилась я. – Так, а вторая формула – о! Я ее знаю. Это же для сдерживания чиха? – Да, она. Потому что, помнится, при мне в свое время ты прокололась именно на этой мелочи: все в Теневом департаменте в курсе, что чих – неизбежный побочный эффект от ментальной защиты, если кто-то пытается ее взломать, – он вскинул проколотую левую бровь. – Поправочка! – я наставительно подняла указательный палец. – Как я могла проколоться на чем-либо, если ничего не скрывала? Я просто была собой, а вот ты уже наплел вокруг меня интригу! Сам придумал, сам напрягся и сам же потом прокололся, – я шутливо ткнула его в бок. Полынь закатил глаза. – Тем не менее, – смилостивилась я, – про чих я согласна! Как говорит мастер Улиус, маленькие камешки переворачивают повозку. – Будешь колдовать – пальцы с непривычки не сломай, – мило посоветовал Полынь, направляясь к себе в поместье Внемлющих – за новым пузырьком с кровью Рэндома, вместо разбитого [25] . И действительно, после долгого перерыва в колдовской практике плетение магических формул казалось мне поразительно хитрой штукой. Карлова магия, которую я так успешно применяла прошлым летом, зиждилась скорее на мыслеформах и эмоциях, тогда как классика требовала быстрой пляски пальцев, кистей, самих рук. С кровью Рэндома можно было применить оба подхода – и дружеский, и классический, – но раз мне нужен конкретный результат, то лучше использовать и конкретную тактику, выраженную в заклинании. А то энергия унни… Как бы сказать. Достаточное своевольная штука. Поэтому я, отодвинув мумию в угол кровати, упрямо тренировала новое для себя плетение подмены: согнуть безымянные пальцы, сцепить большие, резкий проворот (главное – не вывихнуть запястья), закидываем конструкцию за голову, возвращаем, пляска всех пальцев правой руки, а левая открытой ладонью очерчивает спирали, потом хлопок, проворот, выдох в «лодочку» из ладоней и одновременная имитация эдакого «взрыва». Добавьте к этому шепчущий напев на стародольнем – и вы получите весьма и весьма приятную формулу! В общем и целом процесс шел отлично. Мне было до пепла волнительно и интересно: что я почувствую, когда магия вновь потечет в моей крови? В прошлом году я совершенно осознанно и уверенно отказалась от хранительской силы. Даже если исключить из того уравнения Лиссая, которого мой отказ оживил, я бы все равно со спокойной душой отдала могущество Тенне́та обратно богам. Это была чужая магия. Плюс я знаю на практике – счастье не зависит от колдовства. Счастье вообще не зависит от внешних факторов. Ни от каких. Счастье – это твое внутреннее состояние, которое ты можешь включать и выключать в себе по собственному желанию, если научился ладить со своими мыслями и эмоциями. Я поняла это в свое время, и, хотя я иногда забываю об этом – в дни неудач и печалей, ошибок и горестей, – глобально я продолжаю придерживаться той теории. Однако это не отменяет того, что колдовство – это огромная радость и еще одна грань свободы. С ним в душе зажигается яркий и такой манящий огонь… Когда сила хлещет из-под пальцев, я чувствую себя сильнее и воплощеннее, чем без нее. И в этом плане, конечно, я до сих пор не понимаю, почему мысли об открывшемся Святилище вызвали у меня такую тревогу. Мне так хочется пойти вперед! Откуда же внутри поселился какой-то странный, необъяснимый страх? Как будто я чего-то не вижу. Как будто иду не по дороге, а сквозь высокую и острую траву. – Шэээпа хофо баавце, баавце лафэхун… – я снова нараспев стала повторять формулу подмены. Получалось прямо-таки отлично. * * * Вернувшись, Полынь оценил мои старания и, будто своеобразную конфетку в награду, протянул мне пузырек с хранительской кровью. – Бр-р. Надеюсь, это не очень мерзко, – цокнула языком я. И мысленно добавила: «И не слишком прекрасно – чтобы потом суметь остановиться». – Будешь плеваться – в окно, пожалуйста, – попросил Ловчий, с огромным интересом глядя на то, как я подцепляю стеклянную пробку. По комнате тотчас поплыл какой-то странный запах – то ли мускат, то ли ветивер. Да, хранительская кровь – это вам не унылая красная жидкость смертных! Вон как поблескивает и мерцает под стеклом – будто ртуть со сверкающими частицами, похожими на всполохи падающих звезд… Я подняла пузырек на уровень глаз, последний раз оценила карминные переливы жидкости и, зажав нос, одним глотком осушила склянку. Ох… – Ну, добро пожаловать в ряды вампиров! – подмигнул Полынь. 18. Энергичный денек для Тинави Восточный Хейлонд – вампирский город-государство, расположенный на самом западе материка Лайонассы. Почему же Восточный? Все просто: еще левее на карте вы увидите Западный Хейлонд – остров. Энциклопедия «Доронах» Теневой департамент выглядит так, будто в Шолохе он оказался случайно. Будто некая божественная рука несла его над картой мира в сторону островного Пика Грез – где сплошь тьма, и острые скалы, и ледяные камни, – но не донесла… Небесный архитектор то ли обессилел, то ли решил: ничто так не оттеняет радость, как точечный кошмар. Правда, «точка» получилась жирновата. Здание Ходящих – катастрофически лютое. И дело даже не в его пугающих обитателях. Оно само такое… Блестяще-черное, все в игольчатых шпилях и узких длинных окнах, причудливые хвойные растения в которых кажутся призраками, наблюдающими за тобой из темноты. Только представьте: идешь ночью по городу, бросаешь взгляд на этот страшный, будто заброшенный особняк, – и в нескольких десятках окон видишь неподвижные силуэты, обращенные к тебе… Над тяжелыми черными дверьми, украшенными золотой резьбой древних рун, стоят фигуры горгулий в два ряда. Говорят, знахари очень любят гулять тут перед экзаменами: нет-нет да выбьют пульсаром зубик «на счастье». Говорят также, этих умников потом объявляют пропавшими без вести. Центральная часть здания выше, чем боковые: утыканная шпилями крыша поднимается горбом, будто хребет спящего дракона. Здесь департамент насчитывает пять этажей. На пятом всего лишь одно окно – большое и круглое, с толстым стеклом красного цвета. Черный, золотой и багряный – вот он, стиль Ходящих. …И хотя в обычное время мне кажется, что от Теневого департамента лучше держаться подальше, сейчас я шла в него с ощущением праздника, перепрыгивая корни растущих вокруг буков с веселым «их-ха!». Кровь Рэндома была об-во-ро-жи-тель-ной! С непривычки мне казалась, что я выпила фейерверк. Тягучая жидкость, будто блестками напоенная, до сих пор шипела во рту, перекатываясь и искрясь. Маленькие шарики лопались прямо у меня в мозгу – странное ощущение, опасное и одновременно игривое. – Малек, ты нормально себя чувствуешь? – ошарашенно спросил меня Полынь, когда я, звонко чмокнув его на прощанье, задом наперед покинула спальню. – Лучше, чем когда-либо! – признала я и танцующей походкой утекла прочь по дворцу. – Я уже жалею, что дал тебе еще один пузырек с собой… – пробормотал куратор где-то сзади. Вот и сейчас я приближалась к ведомству с хищным азартом, как к подарку под хрустящей оберткой. Мне очень хотелось посмотреть, что у него внутри. Ведь в этом огромном министерстве, рассчитанном на сто двадцать сотрудников, сейчас обитает всего лишь шестеро теневиков. Каково им там? Конечно, мир Ходящих всегда манил меня, казался опасной и притягательной тайной. Весь предыдущий год и я то и дело спрашивала Полынь о его прежней теневой жизни. Чаще всего Внемлющий отшучивался или менял тему – в этом случае я не настаивала, – но иногда он с охотой рассказывал мне что-нибудь… Так, я знала, что Теневой департамент был для железнолицых не только местом работы, но и домом. В подвалах министерства располагались допросные, пыточные и кабинеты, первый этаж занимали нейтральные зоны, куда допускались посетители из других ведомств. На втором, третьем и четвертом жили рядовые Ходящие. А на пятом этаже – в том самом «горбу» здания, похожем на ящериный позвонок, – располагались апартаменты главы ведомства. То есть тетушки Тишь. Полынь говорил, не было знака хуже, чем услышать: «Вас ждут в покоях Архимастера». Именно этот титул носила Внемлющая в годы своей работы. Кстати, никто не знал, что она женщина: у Ходящих «нет пола» перед лицом мира. Об этом я и думала во время допроса, пытаясь угадать в золотой маске и балахоне теневика мужчину или женщину. Увы. Без вариантов. Вдобавок костюм скрадывал габариты: я никак не могла уловить ни рост, ни телосложение агента… Что касается непосредственно допроса, то все прошло на удивление беспроблемно. Я знала, что Ходящие знали, что я знаю, что они владеют Чтением – а в таких абсурдных условиях достаточно сложно задурить друг другу головы. Процедура просмотра моих мыслей не заняла много времени, особенно с учетом того, что мой рассказ о произошедшем в часовне совпал с тем, что теневики Увидели там же, заглянув в прошлое. Разученные во дворце заклинания я применила с блеском. Энергия унни, давняя подруга, «отсеченная» от меня во время прошлогодних событий, плескалась и бултыхалась в ложбинке у сердца, чуть ли не хвостом виляла: «Тинави, Тинави!» Приходилось сосредотачиваться не на том, чтобы колдовать, а на том, чтобы НЕ колдовать… …Я была на допросе, серьезно? Каком допросе? А, вот этот милый человек, любитель золотых аксессуаров – как бы злой? Я таких, как он, побаиваюсь? Нет, правда, что ли?! – А в момент, когда вы ранили одного из террористов, он, случайно, не стал видимым? Вы не разглядели его? – поинтересовалась я в конце, изо всех сил пытаясь не взлететь над табуреткой. Ходящий, который сидел, подперев подбородок маски кулаком, распрямил один палец. На мгновение мне показалось, что средний, но нет – все-таки указательный. Впрочем, это явно было своего рода эвфемизмом. – Вы отказались с нами сотрудничать, Ловчая. Значит, вам никакой информации не положено. – Печально! – Вы зря радуетесь тому, что остаетесь от дела в стороне… – угрожающе предостерег Ходящий. – Я радуюсь тому, что жизнь прекрасна! – оптимистично заявила я. Внутренний «Рэндом», зараза, и не думал утихомириваться. Наоборот. Теневик недвусмысленно указал мне на выход и сел разбирать бумаги. Я не удержалась от того, чтобы звонко не хлопнуть дверью, а потом… воровато пошла в другую сторону. «Если что, скажу, что заблудилась», – решила я. Озорство внутри умоляло, нет, требовало сделать что-нибудь из ряда вон. Я подумала, что ворваться в бывшую спальню бывшей главы ведомства – это лучшая идея года. И пусть тихий голос нормальной, разумной Тинави что-то обескураженно бормотал на задворках разума, другой голос – с узнаваемыми интонациями бога-шута – жаждал развлечений. Я тихонько вступила в шахту винтовой лестницы – небо, какой же пыльный на ней ковер! И узко так – не разойдешься. Пролезет только худой. Это чтобы Ходящие форму держали, что ли, вопреки объемным плащам? Я поднялась до уровня первого этажа, но проигнорировала обсидиановую арку, ведущую туда; я брала выше… Выход на второй этаж был еще чернее: оникс, ты ли это? А третий этаж… Но до третьего этажа я не добралась. На стену плюхнулась тень, отброшенная человеком, и сразу за ней – вторая. Два Ходящих шли мне навстречу. Меня бы обнаружили в тот же момент, если бы не счастливая случайность – один из агентов остановил второго вопросом: – Может, все-таки повременить с докладом? Пик Волн… Это тоже наш дом. Что, если мы не правы? – Издеваешься? – прошипел второй. – Как еще можно трактовать пятое подряд письмо о том, что выпускники «не готовы»? В культуре шэ́рхен не принято говорить «нет», сам знаешь. Этот отказ сотрудничать, отказ прислать нам теневиков – как перчатка, брошенная в лицо. И Виры тоже их, зуб даю. Островные ублюдки решили наконец-то выйти в большую игру и потягаться с Шолохом, натравили на нас наших же. – Это звучит странно. Зачем им это? – Тем не менее я не вижу ни одной другой причины, почему бы не отправить нам выпускников, и не представляю, откуда еще взяться сплоченной команде теневиков… …Что там еще продолжал говорить Ходящий, я не узнала. Потому что парочка железнолицых все-таки вступила на лестницу – и из ловушки, в которой я оказалась, я нашла только один надежный выход: в никуда. Я Прыгнула , не задумываясь, совсем рефлекторно, едва мысок золотой туфли Ходящего показался в арочном проеме. Заряда от крови Рэндома хватило на то, чтобы я перенеслась прочь из Теневого департамента – живая, здоровая и, главное, невредимая, как обнаружилось два удара сердца спустя. По традиции перемещение стукнуло меня об пол. – Ай! – охнула я, за год отвыкнув от ссадин на ладонях и коленях. Потом поднялась с колен, отряхнула ладони и огляделась. Что?! Серьезно?.. * * * Я оказалась в какой-то спальне. В центре ее стояла круглая кровать – очень красивая, резная, с полупрозрачным балдахином и огромным подносом южных фруктов, ожидающим среди взбитых подушек. А за кроватью комната… обрывалась. Нормальные стены здесь отсутствовали. Напрочь. Имелось только стекло – огромный прозрачный колпак накрывал спальню, будто это была магическая обсерватория. Красивейшее небо обхватывало комнату со всех сторон: розоватые перья облаков тихо плыли на фоне глубокой синевы, уже по-вечернему вспыхивающей оранжевыми и лиловыми оттенками. Летели вдали стаи птиц. Осторожно осматриваясь и поражаясь тому, насколько здесь толстый и мягкий ковер, я подошла к стеклу и посмотрела вниз… А потом чуть не села обратно на пол, не веря своим глазам. Ибо за окном был Восточный Хейлонд. Нет: ВОСТОЧНЫЙ ХЕЙЛОНД. Какого, рябине твоей високосный год, я здесь оказалась?! На другом конце материка?! Я прилипла к стеклу, вглядываясь в диковинные контуры пейзажа. Восточный Хейлонд – это вампирский город-государство, что лежит на краю Лайонассы, зажатый между пустыней Тысячи Бед и морем. С севера Хейлонд подпирают гористые холмы, в дальнейшем перерастающие в Тилирию, с юга – Иджикаян. Я зажмурилась, ущипнула себя за руку и снова открыла глаза. Пейзаж не поменялся. Справа от меня торчали, как грибочки, очаровательные каменные домики с островерхими крышами, похожими на шляпы волшебников. Узкие уютные улочки, бархатные плющи, нежно обвивающие здания, деревянные бочки с дождевой водой, изредка – такие же высоченные узкие башни, как та, в которой находилась я… На всех площадях, видимых сверху, обязательно присутствовали фонтаны и фонарные столбы, украшенные фигурами летучих мышей. Хотя, может, это были и вовсе не скульптуры – может, это сами вампиры, «обернувшись» по-быстрому, отдыхали после долгого рабочего дня… Вдалеке, за холмами, виднелась монументальная Дамба Полумесяца. Жадно всматриваясь в пейзаж, я прижалась ладонями и носом к стеклу. Прежде я не бывала в Восточном Хейлонде. И не видела эту грандиозную, тревожную постройку – одно из величайших чудес Лайонассы… Огромная дуга Дамбы, пятьдесят миль длиной и двести ярдов высотой, уже сотню лет не дает песку засыпать Хейлонд. Ведь проклятая пустыня Тысячи Бед растет год от года – и вширь, и вверх. Убери Дамбу – и стеклянная пыль погибшей Мудры похоронит под собой вампирский город. И – что важнее с точки зрения мировой экономики – драгоценный берег лунных камней… Я с сожалением оторвала взгляд от Дамбы и посмотрела влево. Там вдаль убегала роскошная улица, вымощенная адуляром. Она оканчивалась знаменитой аркой с дюжиной костлявых, зубастых лошадей по фронтону. За аркой, недвижимо-величественное, тихо вздыхало Западное Море. Его серебристая гладь шелком опоясывала холмы, томно посверкивала подводными сокровищами, щурилась на меня: «Ну, привет, чужестранка!» Или, как говорят на хейлонлинге: «Доброй крови!» – Доброй крови, воистину! – хмыкнула я. Кажется, это становится моей дурной привычкой: несанкционированно сбегать на побережье. И подумаешь, что нужна телепортация в тысячу миль – смешная же преграда на пути к отпуску!.. – Прах побери, – с чувством добавила я, осознав произошедшее. Шаря по карманам плаща в поисках дополнительной «дозы», выданной Полынью, я лихорадочно соображала, что же привело меня именно сюда? Логично, если бы унни, раз она становится настолько сильна от крови, бросила меня в Пик Волн – об этом я думала перед Прыжком . Но Хейлонд?! Я о нем вообще не вспоминаю по жизни! Максимальная привязка – вампирья шуточка Внемлющего… Я опрокинула в себя содержимое пузырька. – Унни? Расскажешь, в чем дело? – попросила я. – Хи-хи! – ответили теневые блики голосом Дахху (он у них на роли «интерфейса») и выжидательно умолкли. Мол, догадайся сама. Молчание было невероятно лукавым… – Рэндом? – я сделала еще попытку. – Это твои шутки? Ты что, вернулся из Пустошей Хаоса? У вас там все нормально? Тишина. Из-за бархатной шторы не выпрыгнул прельстительный джокер. Из-под кровати не выползли люди с воплями «Сюрприз!» и последующими объяснениями. Что ж! Вызов принят. Я решила оглядеться, держа Прыжок наготове, как натянутую тетиву лука в руках, где вместо стрелы – магия. Лоб мгновенно покрылся испариной: молчаливая, но упрямая унни в этот раз не дала мне «радостного безумия», но стала насильно тянуть меня прочь… Будто за руку тащила. – Цыц! Никуда я не пойду, пока не разберусь, раз ты молчунья! – осадила я энергию бытия. Она не возражала, но и тянуть меня не перестала. Вот упрямая. Прям как щенок перед прогулкой. Так. Что же у нас тут… Некая стеклянная комната на вершине здания. Дом вельможи? Лаборатория для опытов над сновидцами? Гостиница? Судя по лаконичности и, одновременно, дороговизне обстановки – похоже на последнее. Кровать, туалетный столик и шкаф возле круглого люка в полу – вот и весь интерьер. Зеркал нет: в вампирском обществе это оскорбительная вещь. Единственная зацепка на виду – на тумбочке возле кровати лежит блокнот. Я подошла и полистала его. Судя по формату записей, это был дневник. Почерк необычный: витиеватый, с наклоном влево. Я прищурилась. Прах! Я ведь знаю этот почерк! И язык текста – странный, неземной – тоже мне знаком. Я видела его в том году в шолоховском некрополе, на стенах, где каждый абзац сопровождался размашистой подписью «Т». На последней заполненной странице дневника в глаза неожиданно бросилась отчаянная запись на стародольнем: «КТО?!» – прямо посреди листа. Вдруг люк в комнату распахнулся. В проеме, беззаботно посвистывая, появилась голова. Вскоре за ней подтянулся весь слуга-вампир в черном балахоне. Обе руки у него были заняты подносом со всякой снедью. – Ох, а мне показалось, вы только что вышли, мастер… – извинился слуга, но тут же запнулся. Лицо у него вытянулось, когда он разглядел меня. – Я гостья, – поспешила уверить его я на хейлонлинге. Если я правильно угадала, что автор записей – Теннет, он же Анте Давьер, – это даже не было ложью. Но я все равно резко захлопнула тетрадь – ведь так неловко, когда тебя застают за чтением чужого дневника… От получившегося звука, похожего на хлопок пульсара, вампир вздрогнул. А вздрагивать – это очень плохая идея, когда ты стоишь на приставной лесенке с огромным подносом в руках. Служка покачнулся, не удержал равновесие и с грохотом и паническим воплем снова исчез в люке. – Вы живы?! – испугалась я, кидаясь к месту крушения. Где-то там, под полом, продолжала греметь рассыпающаяся посуда… Ох… Далеко же лететь… Я встревоженно склонилась над дырой. И тотчас произошло три вещи одновременно. Во-первых, на моей голове появилась пара седых волос. Ибо – во-вторых – на меня из люка вылетела, ощерившись, черная летучая мышь и на мгновение налепилась мне на лицо, перепуганная, кажется, не меньше моего. Ну и, в-третьих – упрямица унни, воспользовавшись суматохой, самовольно отпустила воображаемую «тетиву» и все-таки выдернула меня прочь из Хейлонда… * * * Здравствуй, новая локация. На сей раз я снова оказалась в Шолохе. Этот запах – цветы и кофе, древесина и водоросли, свежескошенная трава и перец – я не перепутаю ни с одним запахом мира. Да и этот вид!.. Своевольный Прыжок швырнул меня на берег реки Плюмы, что протекает между кварталами Чрева и Холма Форрен-Мур. Пока я находилась в вампирском городе, в лесной столице успело стемнеть, и теперь река серебрилась, как узкая шелковая лента. Клены густо росли вдоль берегов, шелестя листвой. Пели ночные птицы – настолько беспечные, что даже не запнулись, когда под ними из ниоткуда вывалилась взъерошенная девушка, чей нос был исполосован когтями летучей мыши. – Да что ж такое-то… – пробормотала я, поднимаясь с примятой травы. По какому принципу, интересно, меня кидает туда-сюда? Я огляделась в поисках хоть каких-то подсказок. Впереди на реке был подсвечен горбатый мост, на котором хохотали кентавры-перевозчики, чьи голоса далеко разносились по темно-зеленой воде. Совсем рядом со мной безмолвствовал причал магретто, обозначенный двумя красно-белыми столбиками, между которыми болталась табличка с названием остановки: «Несбыточная Мечта». А на скамье возле причала сидела одна-единственная женщина – к счастью, ко мне спиной, благодаря чему она не увидела моего подозрительного появления. Но вот, будто почувствовав мой взгляд, она обернулась, и я внезапно узнала нашу Селию. Мне тотчас захотелось прикинуться столбом, чтобы не общаться с начальством, но было поздно. – Тинави? – Помощница шефа удивленно вынула изо рта длинный мундштук с сигаретой. – Что вы здесь делаете? – Я иду с допроса в Теневом департаменте, – бодро солгала я. Хотя в принципе это тоже нельзя было назвать ложью. Я просто умолчала об одной петельке в длинном полотне правды, и, учитывая, что эта петелька – страшная тайна божественного характера, едва ли кто-то меня осудит. – Я думала, вы живете в другой стороне города, – голос Селии полнился подозрением. – Так и есть. Но я решила прогуляться, чтобы проветриться после встречи, а потом доплыть домой на магретто по большому речному кольцу. Люблю лодки. – Предположим, – протянула Сгинувшая, пыхнула едким дымом и приглашающе похлопала по скамье рядом с собой. Надеясь, что от меня не слишком несет аурой запредельного колдовства, я осторожно подошла и села. – Я как раз сейчас думала о вас и вашей сегодняшней миссии в церкви, – неожиданно заявила Селия. Она думала обо мне? Звучит устрашающе. Хотя… Может, это зацепка в моем спонтанном Деле о Прыжках? – Как все прошло с железнолицыми, Тинави? – Лучше, чем могло бы. – Я знаю, что в капелле в вас стреляли. Однако господин Внемлющий, – в голосе Селии появились особенно неприязненные нотки, – передал, что вас так хорошо исцелили, что вы отказались и от выходных, положенных после ранения, и даже от наблюдения в лазарете. – Так и есть. Я люблю свою работу и одновременно терпеть не могу больницы. Считайте это моей маленькой придурью. – Как раз это на придурь не похоже в отличие от абсолютного большинства ваших действий. Я только вздохнула и начала прикидывать, как бы мне сейчас свалить от Селии. Какую легенду придумать, чтобы не плыть с ней еще и на магретто? Тем временем начальница затушила сигарету о набалдашник своей трости, выполненный в виде мышиной головы. – Скажите, Страждущая, – безымоционально начала она, – вы довольны своим сегодняшним делом? – Нет, – с ходу печально отозвалась я. – Ну и зря, – едко сказала Сел. А вот это уже что-то новенькое! – Потому что и Улиус, и я довольны. Даже Ноа, пеплом задери его асеринскую задницу, доволен: в вашем кабинете вас уже ждут цветы от него, деньте их завтра куда-нибудь, они воняют на весь коридор. Не считая нападения, что определенно является не нашей заботой, все было замечательно. И только вы, как обычно, цепляетесь к себе. – Селия, если честно, мне кажется, что обычно ко мне цепляетесь вы , – вдруг не выдержала я. – Такова удручающая классика наших отношений. Прах с ним, иногда можно и правду в лицо сказать. Сел поперхнулась дымом. Я вздохнула: – И в этом плане… Спасибо за похвалу моим действиям сегодня. Приятно знать, что вы все-таки думаете, что я небезнадежна. И, возможно, однажды смогу стать хорошей Ловчей. Пусть даже повысили меня авансом. – Тинави! – неожиданно рявкнула Селия. Ей явно не понравилась моя прямота. – Давайте выясним это раз и навсегда. Что, по-вашему, такое «хорошая Ловчая»? – Азарт, четкость, хладнокровие, умение преследовать преступника, как охотничий пес, технично выводить его на чистую воду и отдавать правосудию. – Вы только что описали Полынь, поздравляю. И вот я что скажу. Такой Ловчей вы никогда не станете, не надейтесь. Однако у вас есть не менее важные качества: эмпатия, доброжелательность, умение быстро реагировать, наблюдательность и находчивость. Я скажу вам это только один раз, и вы больше не посмеете набиваться на комплименты. Ваша должность Ловчей – заслужена. Уже . Да, лично меня бесит, что вы без магии работаете детективом, и, объективно, у вас явно есть проблемы с королем – во дворце вас, по секрету скажу, ни в грош не ставят. Но мы в департаменте давно приняли вас в семью и знаем: вы важная часть команды. И ваш чокнутый куратор тоже, хотя, будь моя воля, я бы столкнула его со скалы. Все. Я все сказала. Завтра в полдень жду в департаменте обоих! Его отстранение заканчивается досрочно, все с ним хорошо, я сама видела. Не явится – оштрафую на хрен. И Селия резко поднялась со скамьи, увидев подплывающий к пристани магретто. – Не вздумайте садиться рядом со мной на корабле, Тинави. – Хорошо, – пискнула я. – Спаси… – Заткнитесь. * * * Госпожа Сгинувшая сошла через несколько остановок, в районе Квартала Постскриптумов, пропитанного запахами ландышей и засахаренных фруктов. Мне было еще плыть и плыть до своего дома. Круглобокий лакированный магретто тихо рокотал, рассекая зеркальные воды столичных рек. На небе сияли звезды – много весенних бледных созвездий, посылающих планете не столько надежду, сколько холод. На палубе я стояла одна, остальные пассажиры предпочитали сидеть во внутреннем помещении магретто, мягко освещенном оранжевыми фонарями. Я подумала, что хочу посидеть и с ними тоже – раз уж Селия вышла и не пристрелит меня злобным взглядом. Но не успела я толкнуть распашные дверцы, как мои ладони вдруг резко погорячели и потяжелели. Ох! Получается, магия крови до сих пор не иссякла?.. Эту мысль я додумывала уже в Прыжке. Третьем за вечер. А побеспокоенные мной распашные дверцы магретто наверняка еще некоторое время мотались туда и обратно, как у них это водится. «Призрак», – решили, должно быть, горожане. И удивились. Или испугались. Или, может, обрадовались… * * * Новый выбор энергии унни отправил меня не куда-то, а домой. На сей раз я вывалилась из небытия прямо на лестнице в собственном коридоре – темном, неосвещенном, ночном. Я ругнулась, на ощупь схватилась за перила, чтобы не скатиться кубарем и, сломав шею, не потерять тем самым голову окончательно. Потом взвыла, когда ногой неожиданно наступила в огромное ведро с водой, не пойми почему тут стоящее, получила падающей шваброй – о, и она здесь! – по виску, взвыла еще раз, вцепилась в перила энергичнее, осознала, что они отчего-то густо перемазаны мыльной пеной, а значит, очень скользкие, и… Дверь внизу лестницы, ведущая в мою спальню-дефис-гостиную, резко распахнулась, швыряя на пол зеленый прямоугольник света. В проем выпрыгнула Кадия в боксерской стойке. – У тебя три секунды, вор, чтобы убраться из моего дома! – басом рявкнула подруга. – Твоего ?! Вот так и пускай вас! – возмутилась я, все еще пытаясь справиться с неадекватным количеством мыла, воды и тряпок, обнаруженными на моей дотоле цивилизованной лестнице. Проще всего оказалось позволить скользким перилам утянуть меня вниз, будто ленивца из тропических лесов Лютгардии. Ведро и швабра, ехидно громыхая, прыгали вслед. – Как ты там оказалась?! – опешила Кадия, поняв, что к чему. – Лучше скажи, что за пенную вечеринку ты тут устроила?! – Я пыталась убраться. – Да у меня же и так чисто! И, боги… Перила – пеной?! – У тебя, может, и чисто. Зато у меня в голове – не очень, – проворчала подружка. – А один из базовых принципов вселенной гласит, что уборка помогает разложить мысли по полочкам. – И Кадия деловито отобрала у меня тряпки. Я наконец вытащила ногу из плена ведра. Потом щелкнула выключателем на стене, и под потолком, потрескивая, разожглась маг-сфера. В золотистом свете стало видно, что глаза у Мчащейся все еще красные, а под ними – печальные фиолетовые круги. Но при этом стражница была одета по-уличному, а из кармана ее брюк торчал такой же билетик на магретто, какой совсем недавно приобретала я. Значит, сегодня она выходила из дома. Успех! – Так, а ты, случайно, обо мне сейчас не думала? – прикинула я, пока мы ползали по лестнице, дружно пытаясь ликвидировать последствия «уборки». – Думала, – отозвалась Кадия. – А что? Я в стиле тарабанящего музыкального речитатива пересказала ей события сегодняшнего дня, закончив ситуацией с неконтролируемыми Прыжками. Кад так и села на мокрые ступеньки, сраженная количеством событий, впихнувшихся в одни сутки. – Ты полагаешь, кровь Рэндома отправляет выпившего ее не туда, куда он планирует попасть, а туда, где о нем думают? – Стражница тыльной стороной ладони потерла лоб. – Ага, – закивала я. – Такой божественный аналог икоты. Слегка радикальный, правда… А заодно – довод в пользу того, что молитвы все-таки работают, – во всяком случае, по отношению к телепату Рэндому. – Молитвы – это ты загнула, конечно. Потом Кадия отжала в ведро последнюю тряпку – интересно, зачем она вообще их столько притащила? Думала, в таких количествах они сами с лестницей справятся? – и протянула: – Как ты считаешь, а работники хейлондской гостиницы расскажут Анте Давьеру о твоем визите? Или решат, что слуга-мышь головой поехал? И… чего это Анте вообще о тебе думал, а? – Мчащаяся ревниво сощурилась. Я развела руками. Мы переместились на кухню. Я вытащила из шкафа ароматную смесь из луговых трав и васильков, налила воды в толстобокий глиняный чайничек, разожгла миниатюрную жаровню. Кадия разрезала лимонный пирог, а потом оседлала стул и подперла щеку кулаком: – Жаль, что мне Рэндом сегодня удачи не отсыпал. – В смысле? Кадия не ответила. Когда я удивленно обернулась – где твоя реплика, эй? – чайник чуть не выпал из моих рук… Подруга молча и очень демонстративно обнажила левое предплечье. Привычной татуировки Стража на коже не было. Только розоватое воспаленное пятно. Я поперхнулась. Потом открыла и закрыла рот. Снова открыла. Немая сцена. С ума сойти. Еще полчаса назад я думала, что если Кадия выходила из дома, то это хороший знак. Но если она выходила, чтобы сделать санацию… – Я теперь безработна, Тинави, – выдержав необходимую паузу, сказала Кадия. – И знаменита. И даже бездомна. Леди-из-Чрева – так меня зовут. Я наконец заставила свои несчастные голосовые связки включиться: – Итак, тебя все-таки узнали в ту ночь… Мысль о том, что мы с Мелисандром идиоты и нам надо было все-таки что-то сделать тогда, пусть даже глупое – или хотя бы заставить Кадию поутру встать и решать проблемы, а не валяться страдальческой кучкой, – развернулась в моем мозгу сигнальной сиреной паники. – Да, узнали, но это не принесло бы вреда, если бы я сама туда не явилась. – Лицо у Кадии стало жестким, как гипсовая маска. – Я проснулась сегодня утром и пошла в «Полет бражника». Хотела потолковать с барменом, извиниться, узнать, что и как. Прихожу – а там стражники, представляешь? Спрашивают, почему трактир разгромлен, что было причиной драки… И бармен им рассказывает обо мне: мол, госпожа Кадия из Дома Мчащихся устроила грязное шоу… Я так опешила, что стояла в дверях и пошевелиться не могла. Стражники говорят: да как ты смеешь, олух, клеветать на дочь Балатона! А «олух» им в ответ: да вот же она, смотрите! Все как по учебнику: преступник всегда возвращается на место преступления! И они, как в страшном сне, поворачиваются ко мне, и… Знаешь, я вроде никогда не была дурой, но мне так тошно стало, что, когда они спросили – это правда? – я сказала: да… Кад в ярости стукнула кулаком по столу. Стол, справедливо считавший, что он ни при чем, обиженно всхлипнул. – А потом все завертелось… Разговор со стражниками… Разговор с отцом… Оказалось, что решения об увольнении принимаются наверху еще быстрее, чем решения о найме. К закату я была уже без татуировки. Родители выгнали меня из дома – и поэтому, будь добра, не открывай дверь в свою кладовку, а то тебя придавит саквояжами. Плюс какая-то вшивая газетенка умудрилась пронюхать о скандале, так что, возвращаясь сюда, я наткнулась на это. И Кадия, уже поднявшаяся и теперь мрачно ходившая вокруг стола (стол скрипел и боялся), выхватила откуда-то с подоконника дурацкую дешевую газетку и бросила в меня. Кад была очень, очень зла. Две статьи я увидела на передовице: про Культ Жаркого Пламени, ставший проводить свои ритуалы чаще по случаю теплых ночей, и про Мчащуюся – названную, как она и сказала, «Леди-из-Чрева»… – Вот прах. Но все наладится. Мы что-нибудь обязательно придумаем, – протянула я, прикидывая, безопасно ли дать ей чашку чая или она метнет ее мне в голову, успокоившись этим, а вовсе не цветочным сбором. – Что, например?! – рявкнула Кад. На кухне началась экстренная миграция перепуганных ею существ. Слетели птицы с деревянного карниза. Паучок под потолком срочно сворачивал паутину. Даже мотылек, бившийся в мерцающий аквариум с осомой, замер и пешком, чтобы не спалили, ушел куда-то к полкам с целебными травами. – Тинави, один такой провал перекрывает все предыдущие достижения. Это правило карьерной лестницы, – прорычала Кадия. – Так и одно достижение перекрывает провалы – правило общественной памяти! – возразила я. – Давай придумаем тебе какой-нибудь подвиг? В следующий раз появишься в газетах уже в ипостаси героини, они себе все локти искусают и мгновенно – слышишь, мгновенно! – начнут тебя восхвалять. Так и отмывают репутации, разве нет? – Чтобы отмыть такое, мне надо спасти самого короля как минимум! – И спасешь! – уверенно заявила я. – Хочешь, я на него нападу, а ты спасешь? Мне не впервой, а моя репутация во дворце все равно давно уже разорвана в клочья: терять-то нечего! Кадия зашипела, как форменная гадюка. Ярость, боль, стыд, разочарование, горечь – все это смешалось в ней и теперь, как лавина, ширилось и катилось, вскрывая все больше и больше душевных ран. Но Кадия сегодня выбирала не плакать, а злиться из-за своего проигрыша. Я уж решила, она меня сейчас грохнет. Сыграю в громоотвод, что называется. Полягу на поле битвы, зато спасу остальной город, ага. Но нет. Подруга, подумав, не стала выплескивать все это наружу и просто вновь тяжело опустилась на стул. – Мне конец, – глухо сказала она. Меня так и подмывало снова начать возражать, успокаивать, предлагать варианты – развести, в общем, бурную деятельность, направленную на то, чтобы как можно скорее нивелировать последствия катастрофы. Но я вдруг вспомнила – слегка запоздало, признаем, – одно правило, которое мне не очень-то дается по жизни. Оно гласит: когда тебе плохо, важно, чтобы сначала кто-то просто разделил с тобой твои эмоции. Не пытался сразу же вытащить тебя на солнечный свет, отряхнуть и пнуть в сторону новых успехов, а спустился к тебе и вместе с тобой погрустил во тьме. Позлился. Поплакал. Повспоминал. Именно это называется поддержкой. Так что, заткнув свою жажду Немедленного Урегулирования обратно, я просто села рядом с Кадией и обняла ее. Мне кажется, что я все продолбала. Мне плохо. Я понимаю. Не бойся. Я с тобой. Уже когда Кадия успокоилась, я покачала головой: – Это точно не конец. Скорее – поворотный момент. Конфликт. Кризис. Что угодно – но только не конец, поверь уж моим познаниям в драматургии. – Тогда, по законам жанра, дальше должно стать лучше. Ну, при условии, что я главная героиня. И все это – не трагическая пьеса, – усмехнулась подруга. – Еще чего! Никаких трагедий. А главные герои мы все – в своих жизнях – как же иначе? В общем, держи чай. Заткни одну ноздрю, а через вторую сделай сто вдохов-выдохов. Когда закончишь – будем обсуждать твой сюжет. – Зачем затыкать ноздрю? – Помогает снять стресс. Серьезно. Пока Кадия послушно дышала, я отправила филина к Полыни: рассказала ему, что и как, и передала «приглашение» на работу от Селии. «Отлично, тогда встретимся уже в полдень, – прилетел от него ответ. – Но если я узнаю, что этой ночью мой город разгромило нечто синеглазое и обладающее удивительной силой, хохочущее и однозначно чокнутое, хлещущее пузырек за пузырьком и щерящееся окровавленными зубами, я сразу пойму, кого утром тащить в тюрьму. Хороших снов, малек». Улыбка расползлась у меня до ушей. « Хороших снов, Полынь ». Булькал чайник с отваром из васильков, наполнялись и пустели чашки. Тихо тикали часы в коридоре; будто песня, лилась по небу весенняя луна. Мы с Кадией говорили, и разговор постепенно смягчался. Боль, замаскированная под гнев, уходила на кошачьих лапках, высоко и гордо задрав хвост, иногда разворачиваясь с неприятным пронзительным мявом, но в целом уже согласившись погулять где-то в других местах… Надеюсь, не где-то там, где вдохновленный Мелисандр Кес ищет информацию о колдуне-альбиносе. И не там, где Лиссай, сидя в белых покоях, обдумывает план захвата иных миров. И не там, где Дахху, склонившись над пергаментами, пытается состыковать нестыкуемое в биографии госпожи Марцелы. И точно не там, где Полынь напряженно смотрит на дверь, ведущую в покои лесной королевы. Вдруг, как в книге ужасов, повернется золоченая ручка?.. А после кухонных посиделок Кадия с такой беспечной уверенностью пошла в мою комнату, что я решила: ну ладно! И сама опять безропотно отправилась спать в библиотеку на второй этаж. Вернется Мелисандр – нам явно надо будет что-то придумывать! Жребий? Розыгрыш постелей в карты? Занимание кроватей наперегонки?.. Разберемся! Спокойной ночи. 19. Дахху-Из-«Вострушки» Многие жители Лесного королевства, в силу большой продолжительности жизни, воспринимают романтические отношения, брак и семьи не совсем так, как некоторые другие народы Лайонассы. Энциклопедия «Доронах» Утро мое началось с Полыни. А точнее – с еще одной ташени от Ловчего, стремительно влетевшей в окно ванной комнаты, где я распевала песни, отплясывая под душем. Птица так самоотверженно бросилась под шальные струи воды, что я еле успела поймать ее, пока записку не прибило к полу. До полудня еще было время, поэтому я испугалась: неужели кто-то и впрямь учинил в Шолохе беспредел, заставив Внемлющего подумать на меня?.. Но записка лишь гласила: «Тинави, приезжай во дворец так быстро, как сможешь. А лучше даже Прыгни. Кое-что произошло» От текста так и шпарило обжигающим напряжением. * * * Полынь ждал меня у дворцового пруда. Ловчий стоял на мостках и кормил желтобрюхих карпов. Рыбы неловко сталкивались боками, как будто все еще подмороженные после зимы. Представляю их чувства! Полтора месяца – зима у нас короткая – они торчали подо льдом, не видя ни света, ни звезд через толщу белесых кристаллов; никакой тебе нормальной еды, скучно, тоскливо; все сбились в пугливую группу на дне и напряженно ждут… Потом, ура, потолок начал таять, скалываться толстыми пластами (весна в Шолох приходит гамбитом: за неделю совершает победный рывок в двадцать градусов, расплачиваясь кем? Правильно, горожанами с мигренью). И вот уже карпы высылают разведчика – что там, на планете постапокалипсиса ? – потом подтягиваются сами, заслышав восхищенное «буль-буль». И оказывается, что мир вовне – странное дело! – такой же, как был до Ледовой Вечности. Те же ивы зеленятся, пританцовывая на берегу; те же белые башни посверкивают в лучах солнца, тянутся к облакам; тот же лохматый, увешанный браслетами и бусами мужчина смотрит на рыб с усмешкой и, приложив палец к губам – это будет наш секрет, – скармливает им превосходнейший лавандовый эклер. Главарь карпов крутит блескучим хвостом и оборачивается к стае: – Кажется, в их мире не случилось ничего серьезного. Кажется, они не пережили того, что пережили мы. Мы должны поведать им о Ледовой Вечности. Отец моего отца говорил, что это не впервые. Давайте предупредим их. Но сначала покушаем. И карпы, чавкая, едят эклер… И когда по воде бежит круг от последней сахарной фиалки и Полынь отворачивается, отряхивая руки от крошек, жители пруда беззвучно распахивают рты ему вслед: – Эй! Погоди! Мы хотим предупредить тебя, человече! Холод придет в твой дом! Но Полынь уже не видит… Он смотрит на меня, на свои часы и снова на меня, а потом одобрительно кивает, звеня колокольчиками. – Привет, малек! Отлично, я успею Показать тебе все воочию. Дуй за мной. – А что случилось-то? Это связано с Вирами? – Нет. Просто очередная – и на удивление неожиданная – неприятность в нашу весеннюю коллекцию. Судьба не сбавляет оборотов, да? Интересничает, кокетка! В общем, нам надо срочно помочь одному человеку. И мы – заинтригованная я и деловой он – несемся ко дворцу. * * * Вскоре мы вновь оказались в его комнате. Полынь уверенно направился к дальней двери, возле которой сейчас не обнаружилось ни табуретки, ни охранных амулетов. Так-так! Подозрительно. Смутило меня и кое-что другое… – Хей, Полынь! Но ведь в королевские покои нельзя заходить без прямого приглашения! – Что за щепетильность? – усмехнулся напарник. – Не щепетильность, а плачевный опыт. И вообще, вероломство этикета в том, что изначально его якобы деликатные заветы решали, будешь ты жить или умрешь. Например, гость, пришедший на бал, чокался с хозяином затем, чтобы плеснуть ему в бокал своего вина и тем самым убедиться, что оно не отравлено, – проворчала я. – А вторжение в монаршьи спальни – и сегодня плохая идея, уж я-то знаю… – Местную защиту сделал я, сейчас сниму. Что же касается бала, Тинави, то если хозяин достаточно хладнокровен, он прилюдно выпьет яд, а потом сходит за противоядием. Полынь сплел пальцы магической вязью, пропел заговор и распахнул дверь в спальню королевы. На нас тотчас плеснуло ароматом апельсина и розовых бутонов. Свет наискось пролился в комнату Ловчего в помпезном жесте благословения. Он затопил бюро с бумагами, заставил мумию вспыхнуть белым цветом на давно пожелтевших бинтах и отразился от шелковых переливов шали, которой я замотала свои мокрые волосы на манер тюрбана. Спальня ее величества Аутурни была очень красивой. Кровать пряталась в декоративном гроте со сверкающими камнями так, что, засыпая, королева смотрела на мириады бриллиантовых звезд. Вдоль стен росли причудливые растения: нежные лианы, цветы с перистыми листьями, похожие на птиц; папоротники, прячущие драгоценности соцветий. Водопадом скатываясь с камней, по всей спальне – от кровати и до окна – бежал ручеек. – Королева любит природу, – пояснил Полынь. – Она из Дома Парящих, это у нее в крови. Госпожа Марцела из Лесного ведомства регулярно занимается с ней, хм, садоводством. – Так, – напряглась я. – Марцела, значит. Человек, которому надо помочь, – это не Дахху, случайно? – Дахху! – подтвердил напарник. – Ведь именно его убийство мне заказали сегодня утром. Я так и села там же, где стояла. Хорошо, что подвернулся диван, обитый лимонным атласом. От ткани сильно пахло апельсином и мятой, и томная смесь этих двух запахов – типично Полыньего и типично королевского – вызвала у меня некоторые подозрения о том, что еще могло тут происходить, кроме заказа на убийство… – Поясни-ка? – сглотнула я. Напарник плюхнулся посреди спальни на пол и приглашающим жестом похлопал по ковру. Он поелозил, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза. Потом снова открыл – но это уже не были глаза Полыни. Это были две черные лужи, два портала, ведущих в прошлое. Куратор поднял магические часы, болтавшиеся на цепочке, и провернул минутную стрелку назад. Когда Полынь со свистом втянул теплый воздух, а прозрачные волоски на его запястьях встали дыбом, я села рядом и взяла Ловчего за руку. Мир тотчас захлебнулся светом. * * * Показания прошлого Ее величество Аутурни – свежа и хороша, как лимонад под ярким зонтиком в июньской тени, – стояла над цветущим папоротником у окна. Возле нее, опустившись на колени у цветка, изучая стебли, сидела статная дама в зеленых брюках и замшевой рубашке, перехваченной широким ремнем. Перед ней полукругом были разложены магические садовые инструменты. – Это Марцела, – на всякий случай пояснил мне Полынь. Мы с ним были единственными тусклыми пятнами в ожившей картине прошлого; все остальное сияло и переливалось сочными красками, будто в первый день существования вселенной… Дама на коленях цокнула языком: – В общем, Турни, если вы хотите, чтобы этот папоротник цвел до лета, нужно купить подкормку блайза на Сумеречном рынке. – Хорошо, – рассеянно согласилась королева. Она смотрела не на Марцелу, а на трюмо рядом, в котором отражался Полынь. Куратор, позевывающий поутру, тщательно выплетал колдовские узоры вдоль противоположной стены покоев. Если бы он обернулся, то обязательно оценил бы, какие красивые у королевы пальцы, когда она поправляет локоны высокой прически, выгодно обнажающей изящную шею. Но он не оборачивался. Пока Марцела собирала инструменты, королева сморщила носик и пропела: – Как там охранные сети, господин Полынь? Внемлющий сделал финальный пасс руками. По всей комнате вспыхнули медовые соты щита – и медленно погасли, теперь невидимые. Ловчий удовлетворенно кивнул: – Готовы. Но учтите: я сделал именно так, как вы просили. Если террористы сюда заявятся – у вас будут трупы на ковре. Без возможности оправдания. – Вот и прекрасно, – королева фыркнула. – Я обороне предпочитаю нападение; долой условности! Только отринув их, можно получить то, что хочешь. Когда Полынь вышел из комнаты [26] , королева похвасталась перед Марцелой: – Так хорошо, когда есть кто-то, кто готов за тебя убить! Приятно для самооценки и полезно в быту. – Пожалуй… – согласилась госпожа Парящая. Она уже собрала свой чемоданчик и захлопнула его, потом окинула взором остаточные всполохи щитов. Во взгляде Марцелы мягкость, присущая Шептунам, смешивалась с жесткостью – отличительной чертой управленцев. – Это был мальчик Сайнора? – невзначай спросила дама. – Это был мой мальчик, – с нажимом поправила Аутурни. – Мой личный Ходящий. – Что ж, полезно иметь такого человека. Мне тоже стоило побеспокоиться о своей безопасности. Но теперь уже поздно. Что горевать… – Марцела тяжело вздохнула и потерла нос костяшками пальцев. Костяшки эти у нее были как у дриады – шишковатые, торчащие, чуть темнее кожи. – Марцела? У вас что-то случилось? – удивилась королева. – Да, – признала та. – Но этот вопрос слишком грязен, я не хочу пачкать им вас. Вы все равно не сможете мне помочь… Ведь здесь бы потребовалось настоящее нападение. Прямое. Такое, каким не можем обременить себя ни вы, ни я, ни его величество или кто-либо еще нашего уровня. – Вы можете открыться мне, Марцела. – Зачем, ваше величество? Я только расстрою вас. Моя беда – это мрак, нашедший на все королевство, но никто не хочет развеять его. – Я не боюсь печалей. Присядем. Призрачные видения двух дам величаво перетекли на желтый диванчик, пройдя насквозь нас с куратором. Марцела отказалась от эклеров, предложенных королевой, и протянула: – Турни, как вы думаете, людей надо судить по сумме их добрых поступков или по сумме плохих? – О, тут все просто! Когда оцениваешь чужаков – суди по плохим, чтобы не расслаблялись. Себя оценивай по добрым: ведь каждому с собою долго жить; не стоит портить отношения. – Вероятно, для того негодяя, что угрожает мне, весь мир – чужбина. Он газетчик. И он готовится линчевать меня, милая Турни. – Марцела! Неужели вы, с вашей властью, испугались прессы? – Королева от неожиданности рассмеялась. – Не всей прессы, лишь одного бандита. Того, кто только прикрывается своей газетой, а на деле – опаснейший человек в королевстве. – Марцела закинула ногу на ногу и угрюмо побарабанила пальцами по колену. – Дахху-Из-«Вострушки» – настоящий демон во плоти. Он родом из пропасти преисподней и с удовольствием утягивает туда других. Нет другого человека, принесшего столице столько бед. Я поперхнулась. Кажется, даже крохотный муравьишка, проползавший мимо – незваный гость мшистого ковра, – навострил усики. Про нашего ли Дахху говорят? – Слушай-слушай, – усмехнулся Полынь. Королева надула губки и сощурилась: – Что-то я не припомню никаких Дахху-Из-«Вострушки», хотя, видит небо, при дворе мы с большим удовольствием говорим о злодеях. Марцела закатила глаза: – Турни, милая!.. О марионеточных злодеях!.. Настоящее зло прячется в тени. Это и есть главная беда. Таких людей не остановит ни общественное порицание, ни закон. Чтобы уничтожить их, придется опуститься до их уровня – а этого никто не хочет. Вот мы и игнорируем их до последнего. А когда они приходят за тобой… – Марцела, выдержав драматичную паузу, устало закрыла лицо ладонями, – ты понимаешь, что уже опоздал. Это как ядовитые плющи Лютгардии, о которых я вам рассказывала: когда появляются первые пятна, человека уже не спасти. Он убит заранее. – Марцела! – Королева моргнула. – Вы драматизируете! – В моем возрасте это было бы неприлично. Я просто напугана этим человеком. Любой на моем месте испугался бы. Я не понимала, врет Марцела или реально – дикое дело – боится Дахху. Взгляд королевы также был подозрительно-недоумевающим. Марцела вздохнула в ответ на недоверчивое молчание собеседницы: – Вам нужны доказательства. Я понимаю. О миллионере-убийце вы слышали? – Ну конечно. – Так вот он не виноват. Это Дахху-Из-«Вострушки» подставил его, когда тот не согласился отдать шантажисту свою газету. А в начале зимы тот же Дахху заставил миллионера просто исчезнуть. – Что?.. – королева растерялась. – Вот именно. Это самое громкое из просочившегося. А еще был некий мальчик, которого этот Дахху взял себе из приюта, понимайте как хотите , и потом – снова тишина. Или вот, свежая новость: на днях дочь Балатона устроила сцену в Чреве, обвиняла высший эшелон стражи в домогательствах. Все газеты бурлят, кроме «Вострушки». Как вы думаете, почему? – Почему? – Господин Дахху и устроил эту акцию. Происходит смена власти, Аутурни. Эти молодые щенки… Они не знают берегов. Они наступают нам на пятки. Сначала они нападают на бизнес. Потом на средние чины. Потом на Советников – и я первая становлюсь их целью, как самая мирная из всех. Расчет великолепен: меня некому защитить, а сама я не умею. – Но Сайнор! Давайте я поговорю с Сайнором – прямо сейчас! Марцела протяжно вздохнула и глянула на королеву с сожалением: – Вашему мужу всегда было проще закрыть глаза на гниль, чем пачкать руки. С тех пор как при нем нет госпожи Тишь – вы уж простите, что говорю я о ней в ваших покоях, – в королевстве творится сажа-знает-что. Его величество сосредоточен на внешней политике, а внутри государства решает лишь те проблемы, которые можно красиво вписать в летопись. Он лечит симптомы, а не заболевания. Он не хочет вырывать сорняки. А ведь вы помните: прополка сада – это самое первое, чему учатся даже такие мирные люди, как Шептуны. Королевство нужно избавить от дурной травы… Пока она не съела розы. – Марцела, милая, я могу вам помочь? – Да как вы мне поможете?.. Моя доля – смириться. Я прожила хорошую жизнь. Я сделала все ради Леса. Жаль, что не удалось избежать ошибок, которые теперь станут оружием против меня же. Если я вдруг исчезну, милая Аутурни, и никто даже слова не скажет, просто помолитесь обо мне и запомните: никогда не приближайтесь к господину Дахху-Из-«Вострушки». И держите своего Ходящего поближе… Только такие цепные псы и решают реальные проблемы. Марцела надела свою островерхую зеленую шляпу, поклонилась ее величеству и ушла. Королева сложила руки на груди. Свела на лбу точеные брови. Поболтала ногой в туфле с открытой пяткой, а потом с тяжким вздохом встала, подобрала длинную юбку шелкового платья и прошла к боковой двери. – Господин Полынь, вы еще здесь? – поскреблась она. – Почти ушел, – мрачно ответили оттуда. – Пожалуйста, уделите мне еще одну минуту… И тогда я не буду просить вас ночевать во дворце до самых выходных. Дверь недоверчиво приоткрылась. * * * – Так, это неинтересно, проматываем, – зевнул реальный Полынь и начал подгонять стрелку на циферблате. Повинуясь жесту, привиденческие напарник и королева ускоренно забегали по спальне. Туда-сюда, туда-сюда, как встревоженные кобольды на празднике урожая. С каждым кругом королева дальше закатывала глаза и громче топала туфелькой, Ловчий все мрачнел и теснее сплетал руки на груди. Призраки не поспевали за Видением; размечая их маршрут, в воздухе оставались фосфоресцирующие пятна, похожие на дым от сигнальной ракеты или след улитки на виноградном листе. Наконец, когда Аутурни замерла у окна и раздраженно уткнулась взглядом в горизонт, ища опору в его надежной монотонности (елки, елки, елки, елки), а упрямый Ловчий привалился к дверному косяку, настоящий напарник отпустил стрелку. Время вновь потекло размеренно. – Здесь мы уже ссоримся после просьбы «убрать злодея навсегда», – шепотом пояснил Полынь. И действительно, королева негодовала на авансцене прошлого: – Мне казалось, вы – именно тот, кто мне нужен, господин Полынь. Умный, знающий, спокойный. Но вы совсем не способны на решительные действия. Вечно убеждаете меня одуматься, не торопиться судить… – Ваше величество, вы просите убить человека, основываясь на светской беседе, – воззвал к разуму королевы Полынь. – Вы очень смело заступаетесь за госпожу Марцелу, но это опрометчивый поступок; будучи умной женщиной, вы уже это понимаете. «Комплимент-программа-комплимент», – мысленно хмыкнула я. Привет, курс дипломатии от магистра Орлина! Однако выпад не сработал. Аутурни вспыхнула гневом: – Что я понимаю, господин Полынь, так это одно: наш союз пора прекратить! Смысла в нем нет. Ничего не делать я и сама могу! – Хорошо, – сказал Полынь. – Если я вас уволю, вы лишитесь ваших Умений , так-то. Полынь развел руками: ну, что поделаешь! Королева снова повернулась лицом в комнату и, поразмыслив, воинственно продолжила: – И чтоб вы знали, я… я возьму себе другого помощника. – Она пощипала себя за губу. – Да, он будет не так приятен мне лично, но он без сомнений избавится от Дахху-Из-«Вострушки». И кстати, да, выполет остальные сорняки в моем дворце – как минимум всех этих вертихвосток , что дурят голову моему младшему сыну и в которых вы упорно отказываетесь видеть угрозу. Полынь нахмурился: – Ваше величество, едва ли вам пойдут закулисные интриги. Госпожа Парящая верно сказала: вы слишком хороши, чтоб опускаться до уровня злодеев. Просто отпустите ситуацию. – Перестаньте мне указывать! Знаете, что я поняла? – Губа Аутурни обиженно затряслась. – Мне не нужен слуга, который думает своей головой. Иногда ум в работниках – это лишнее. Мне нужно просто оружие с человеческим лицом. Хороший меч полезен всем; это не принижает. Но раз мой нынешний меч затупился и дерзит, я возьму другой. Я скажу: убей девицу Ловчую, например, и он убьет ее. – Чегоо-о-о?! – опешила я. – …Сразу, без разговоров, – продолжала королева. – И мне не придется тратить силы на споры с вами. Так ведь будет гораздо эффективнее, господин Полынь? Внемлющий моргнул. Потом медленно расплел руки. Глаза его блуждали по комнате, как будто в поисках решения, пока не остановились на собственно королеве. Она стояла в центре спальни, нарочито задрав подбородок и чуть повернув голову, так, чтобы над треугольным вырезом платья особенно выделялись ключицы, похожие на кинжалы. Достоинство, несгибаемость, оскорбленность – все было в этой позе. Полынь обреченно прикрыл глаза. – Ваше величество, – наконец медленно сказал он, – а ведь вы впервые заговорили прямо… Она приосанилась. – Я не думал, что… – с оттенком самобичевания начал Полынь и тотчас перебил сам себя: – Конечно , я могу стать для вас просто оружием. Я ни слова вам больше не скажу – если вы действительно хотите этого . По комнате будто пробежал электрический разряд. Королева оттаяла. – Чего я действительно хочу, – с досадой проговорила она, – так это хоть капельку доброжелательности. Лояльности. Верности. – Разве я не был вам верен?.. – Вы были холодны – а это хуже. Когда я предложила вам работу, то думала, что спасаю вас. Я ждала в ответ какой-то благодарности, немного тепла… Но вместо этого – я же вижу, как вы смотрите и как кривитесь и вздыхаете! Я знаю – в мыслях вы просто ненавидите меня! Аутурни картинно упала на желтый диван и, двумя руками опершись о подлокотник, отвернулась от Полыни. Она прижала к груди лилию, выхваченную из вазы, и живописно замерла. – Разве вы умеете читать мысли? – еще медленнее, с внезапной хрипотцой, спросил Полынь. – Я умею читать лица. И поступки! – Мои поступки говорят, что я ненавижу вас?.. – почти пробормотал куратор. И уткнулся обреченным взглядом в никуда. Королева мгновенно засекла эту непривычно-грустную мордашку в трюмо. Раздражение на ее лице уступило место настороженному любопытству: – А как еще объяснить ваше поведение?.. – А вы не знаете?.. – Я знаю, что эта ваша пеплова табуретка под дверью, с чьей помощью вы пытаетесь «обезопаситься», – это просто смешно! Мне дурно оттого, что вы думаете, что я способна на такие вещи! Что боитесь, – вздох, вздох, – моей тяги к вам! – Может, – через силу сказал Полынь, и мелкая судорога пробежала по его лицу, – я боюсь не этого. Может, я боюсь своей тяги к вам? В комнате мгновенно воцарилась тишина. Замерли все трое: королева, Полынь и я. Настоящий, нынешний куратор неуютно поерзал на ковре. – Мне плохо дается это амплуа, – буркнул он. – Да нет, – ошарашенно сказала я, глядя на то, как привиденческий Ловчий, сжав кулаки до белизны, подходит к дивану и плавно садится возле королевы, очень прямой и возвышенный. – Я считаю, отлично дается. – Ваше величество, – тихо, упрямо сказал тот Полынь. – «Делай то, что должно, а не то, что хочешь. И любой ценой оберегай то, что тебе дорого» – вот мой главный принцип. Я придерживался его всегда и всегда буду. Я не впускаю опасность в жизнь тех, кто мне важен. Даже если эта опасность исходит от… – Он снова запнулся. – Даже если она кажется такой привлекательной сейчас, я выбираю играть наперед. Не тактика, а стратегия. Ради сохранности тех, кого я люблю, я сделаю что угодно. Я убью, если не будет иного выхода. И поставлю табуретку – пусть это смешно, неважно, – если есть угроза нарушить определенную границу, что принесет боль потом. – Боль кому?.. – Вы знаете. Молчание. Королева обернулась. Глаза ее вдруг наполнились слезами. Это произошло в полмгновения – вроде вот, зелень и зелень, и тут хоба-на! – уже два плещущих болью океана. Полынь сглотнул, взял ее величество за обе руки (лилия бесшумно выпала) и продолжил, понизив голос: – Наши роли в королевстве накладывают… обязательства. Особенно ваша. Мне, может быть, тяжело делать то, что я делаю. И не делаю. Вести себя так, а не иначе. Иногда я переступаю через себя и совершаю поступки, которые идут в противовес моим желаниям. Но я иду этой дорогой, потому что оберегаю… кое-кого. Всегда. Даже когда идея забыть о долге очень, очень соблазнительна, – глухо сказал он. – Вы понимаете, на чьей я стороне, ваше величество? Вы видите это теперь? – Да… – тихо проронила Аутурни. Тогда Полынь поднял ее ладони в своих и, не отводя взгляда от королевы, осторожно, нежно поцеловал кончики ее пальцев. Слеза Аутурни скатилась вдоль острой скулы. – Я так ошибалась… – сказала она и вдруг каким-то неуловимым, текучим и очень естественным движением переменила позу: теперь она не сидела ровно, проглотив признание, как кол, а бабочкой распласталась на груди у Полыни, сжимая в белых пальцах его мгновенно пропитавшуюся слезами хламиду и ткнувшись лбом в ожерелье из косточек на шее куратора. Я никогда еще не видела у Полыни таких выпученных глаз, как в тот момент. Кадык привиденческого напарника дернулся вверх-вниз. – Ну что вы, – пробормотал он, панически глядя на запертую дверь. – Нет повода для грусти. Королева приподняла заплаканное лицо и двумя озерами чистой изумрудной боли уставилась на куратора. Их носы разделяло полдюйма, не больше. – Хей! – сказала я. – Я совсем не уверена, что хочу это видеть! – Нет, давай ты будешь знать все детали дела. – Напарник не дал мне вырвать руку и тем самым обрубить Видение . А мне очень хотелось это сделать, ибо ее величество Аутурни, бледная и взбудораженная, как русалка, не обращая внимания на негативную реакцию зрителя в моем лице, тихонько выдохнула, облизнула губы и крепко поцеловала Полынь. Он и не пробовал увернуться. Только, скромняга прахов, будто прикрылся от нас с Полынью-Нынешним: поднял руку, мягко оглаживая королевский висок, шелковый от пушка золотистых волос… Королева еще подалась к нему и легонечко застонала. Помогите. Пока я лихорадочно думала, куда же отвести взгляд, все уже кончилось, хвала небу. – Кхм, – сказал Полынь-Из-Прошлого, осторожно отодвигая королеву на дальний от себя угол дивана. – Кхм-кхм. Я уволен? – Конечно, нет… – выдохнула она, расширив глаза, и без того круглые – как у лунатика. – Тогда мне нужно идти. – Я бы ответил так в любом случае, – поспешил уверить меня Полынь-Нынешний. Я все пыталась подобрать свою упавшую челюсть. – А что… что будет теперь? – спросила королева, поправляя выбившиеся – теперь по-настоящему – пряди из прически. – Я разберусь в деле госпожи Марцелы и газетчика. Но, ваше величество, я должен предупредить вас. – О чем? – Я буду действовать, исходя из того, что сказал про безопасность. И про стратегию, – подчеркнул Полынь, который уже снова оказался у двери в свою каморку и теперь стоял, вцепившись в дверную ручку, как в спасательный круг. – Если окажется, что мы обладаем не всей информацией или что убить негодяя будет не оптимальным решением, я выберу другой путь. Вы разрешаете мне поступить как должно? – Ради тех, кого вы любите? – вспыхнула королева. Полынь дернулся, как от пощечины. – Да, – выдавил он. – Разрешаю. Сделайте все оптимально . – Ее величество кокетливо повела плечом и вдруг, схватив со столика у дивана поднос с эклерами, преподнесла куратору. – В честь нашего полного взаимопонимания. «Делай, что должен, а не то, что хочешь». Как бы грустно это ни было, это – правильно. Глядя на табуретку, мы с вами знаем, на какую идем жертву. Эта жертва даже возвеличивает нас… По-своему, не правда ли? – Правда, – согласился Полынь, подцепил двумя пальцами лавандовый эклер и наконец-то вышел. * * * Реальный Полынь отпустил мое запястье. Мы вынырнули в настоящем, и Ловчий посмотрел на меня, ожидая реакции. – Знаешь, – моргнула я, – в дальнейшем, думаю, мне совсем не обязательно знать все детали каждого дела. Тратить время на объяснения, силы на Просмотр … Кратких сведений вполне хватит, не переживай. Как в ведомственных папках. Полынь широко улыбнулся. Потом посерьезнел и наклонил голову: – Ответ неправильный, малек. – Он наставительно поднял унизанный перстнями палец. – Думаешь, я показал тебе это, чтобы похвастаться или вызвать у тебя приступ смущения? – Определенно, да!! – А вот прах там был! – заявил Внемлющий. – Я хотел обратить твое внимание на то, что нам, Ловчим, иногда приходится играть неожиданные партии. И самое главное здесь – быть готовым. Я сначала скривилась, а затем вспомнила его выпученные страдальческие глаза и хрюкнула от смеха. Полынь пихнул меня в бок. – А что касается произошедшего в целом… Однажды уже была ситуация, где Дахху грозила опасность, а я тебя не предупредил. Ты меня тогда чуть не придушила на глазах всего департамента. Недопонимание, вредное для репутации, знаешь ли. Вот я и решил поостеречься. На всякий случай. Ну и, конечно, я полагаю, что будет разумнее, если мы вместе с тобой пойдем обсуждать это со Смеющимся. Если ты не против. – Мысль о том, чтобы ввести меня в курс дела, просто отличная, но вот исполнение мне не понравилось, – повторила я. – Как минимум у меня аллергия на дамские романы, Полынь! А мы посмотрели сценку как раз из чего-то такого. – М-да? А по-моему, это была черная комедия. – Ага, и тогда еще социальная драма в придачу. Тебе ведь заказ на убийство оплатили лавандовым эклером, я правильно поняла? – Я скормил его карпам, минуточку. И, думаю, это была оплата не заказа, а поцелуя. – Еще лучше! Я снова вспомнила увиденную сценку, и меня аж передернуло. Полынь расхохотался. – Мне кажется, я теперь возненавижу лавандовые эклеры, – страдальчески призналась я. – Пф. Сочту это за комплимент. – Какой комплимент?! Это трагедия! – Ничего, мы потом придумаем, как реабилитировать еду. А вообще, я все ждал, что ты скажешь: «Какая удача, что убить Дахху попросили именно тебя, Полынь!» – в шутку укорил меня напарник. – Какая удача… – со вздохом послушно начала бубнить я. Дискредитация эклеров все еще печалила мою душу. Хотя к концу фразы природный оптимизм все-таки взял верх. – Согласен! Удача! – как ни в чем не бывало радостно подтвердил Полынь. Его мои страдания явно бодрили: ну да, ну да, конечно, ему приятно показаться мне в новом амплуа. Герой-любовник, видишь ли! Господин кокетливый. – Можно без зазрения совести назначить встречу с Дахху на удобное время. А потом еще одну. И еще. Вдруг Смеющийся, раз он такой злодей, будет виртуозно от меня отбиваться. А сейчас нам пора в ведомство. Инвернесс писал мне, что там есть интересное дело о каком-то колдуне, убивающем жертв при помощи зеркал… Так что Селия очень вовремя меня возвращает. Месть не удалась, я только рад. – Удивительно, что ты так легко решил оставить террористов с их обратным отсчетом. – Да, придется им как-нибудь без меня справиться, – развел руками Полынь. Я посмотрела на него так странно, что он фыркнул: – Да я шучу. Мне кажется, с учетом последнего нападения, у Ходящих уже нет времени и желания тратить ресурсы на то, чтобы выяснить, не путаюсь ли я у них под ногами, и тем более пытаться мне препятствовать. Так что теперь буду совмещать это расследование с работой. Мне нравится рассказанная тобой в письме теория моих не слишком-то уважаемых бывших коллег о том, что Виры – это студенты из Пика Волн. Я категорически не согласен с тем, что Шэрхенмиста пытается натравить на нас кого-то, но вот мысль о том, что кучка студентов сбежала и теперь сама развлекается, выглядит достаточно… Интересно. Хотя мы сразу теряем мотив обиды и мести. – Полынь побарабанил пальцами по подбородку. – В общем, продолжаем расследовать. Надеюсь, цифра «три» грянет еще не скоро. – И не будет кровавой, – подхватила я. 20. Пропавшая диссертация В чем-то одном сказки всегда лгут. Зачастую в том, что называются сказками. Мастер Триждыправый, Курс «Мифы и легенды Лайонассы: система выживания» Дни до выходных прошли в размеренном темпе. По работе мы с Полынью поймали пару неприятных преступников, слегка улучшив ситуацию в столице. Мелисандр Кес прислал мне голубя из Воронова бастиона: «Привет, малышка! Я узнал о твоем Гординиусе Сае нечто действительно любопытное. По всем документам он до сих пор служит в Иджикаяне, и один из местных колдунов, ездивший туда совсем недавно, клянется, что видел альбиноса в их столице, Хардурмане. Колдуны дали мне прядь волос альбиноса. Ну… Или я сам ее взял. Вернусь – сможем провести обряд, чтобы выяснить его нынешнее местоположение». Хм. Задумчиво побарабанив пальцами по мятому конверту от Кеса, я, в свою очередь, на всякий случай отправила другое письмо – в Предболотье. Родители Ринды Шаграух, которым я писала, были польщены и рады тому, что «госпожа Ловчая волнуется о судьбе их дочери, у которой, к счастью, все так хорошо, как только может быть у сложного подростка. В Терновый замок она больше не сбегала». Это, несомненно, радовало! Полынь услышал, что я отправила Мелисандра в какую-то глушь, и похвалил меня за хороший выбор. Дескать, Кесу давно не хватало дополнительной активности, а его шустрым мозгам – пусть и отличающимся криминальным уклоном – самое место в нашей деятельности по раскрытию опасных секретов. – Да, он вроде молодец, – подтвердила я. – Вовсю занимается для меня одним странным делом. – Каким? – поинтересовался Полынь, а потом вдруг перебил сам себя: – Хотя нет. Не рассказывай: сначала раскроешь его, потом дашь вводные, и мы проверим, за сколько эту загадку взломаю я. А пока… – Ловчий вздохнул, – у меня не решена своя тайна. Никак не могу найти в Шолохе этот идиотский бело-голубой песок из Зала Совета. Вообще ничего похожего нет. Как и других зацепок по Вирам. Что касается Дахху, то мы огорошили друга новостью о том, что его просят освежевать. Мягко говоря, Смеющийся не обрадовался. – И что теперь делать? – растерянно протянул он. – Соберите все , что у вас есть на Марцелу к сегодняшнему моменту, – приказал Полынь. – В субботу сядем с этим разбираться. Я уверен, что, если мы поймем ее тайну, мы также поймем, что еще, кроме вашей головы, ее может устроить. * * * – Нет. Без живительной дозы чая это невыносимо! – Дахху потер нос пальцем, испачканным в чернилах, и, вздыхая, поднялся с пола. Он пошел к кухонному углу, а длинный полосатый шарф волочился следом, по-осеннему шурша бумагами, которые устилали пол пещеры – вместо ковра. Мы ползали по ним, как груднички, с самого утра. Это были документы по делу о Марцеле. «Шептунья-шалунья», как нежно прозвала ее Кадия, преуменьшив тем самым уровень опасности, исходившей от дамы. – Давайте обсудим, кто что нашел. – Полынь сладко потянулся, хрустя костями. Своими или на бусах – неясно. Куратор сидел, заваленный свитками, как цыпленок – мягкими опилками, и выглядел таким довольным, что я только диву давалась. То ли три ночи вне дворца, то ли двое суток на работе – что-то явно пошло ему на пользу! Кадия критически осмотрела свои заметки – все в кляксах: – Ну, у меня не густо. Еще пара фактов в пользу того, что Марцела до и после Иджикаяна выглядит по-разному. То родинка не там замечена, то прикус смещен в другую сторону. А, да, и я нашла интервью с ней в газете «Колдовской хроматоскоп»… – Нет такой газеты, – забухтел Дахху от стола. – Есть! Это студенческий самопал в Башне Магов. Короче, там Марцелу спрашивают, как ей удалось поменять профиль: из мастера трансформаций стать Шептуньей. – И как же? – Полынь с интересом сощурился. Кадия развела руками: – Марцела выбрала неудачную тему магистерской диссертации – и облажалась с исследованием. Провал ее взбесил; она захотела перевестись на Кафедру Лесных Наук. Башня послала Марцелу в пень – не положено, – но та уперлась рогом. На экзамене она выдала такой блестящий результат, что все покорно заткнулись и в виде исключения разрешили ей переучиться. Я подпрыгнула: – А ведь ради написания магистерской Марцела и уехала в Иджикаян! Так-так-так! Мы четырьмя бешеными кротами зарылись в шуршащие пергаменты. Волк Снежок в углу озабоченно переглянулся с магическим веником Дахху: что это сегодня с гостями? Данных о диссертации нигде не было. Никаких. – Ладно, – я вздохнула. – Тогда моя очередь. Главная диковинка: Марцела не ест. Вообще. В ведомстве она не ходит обедать. От угощений королевы отказывается. Дома пьет ненастоящий кофе. И даже на принцевом празднике мастер Дайен заказывал ей особое меню иллюзий – я слышала это сама. Торжествующий барабанный марш, исполняемый двумя пальцами, заставил меня обернуться к Полыни. Куратор, лучисто щурясь – ярче очага, горящего по случаю непогоды, – постукивал по книгам доходов и расходов Лесного ведомства. – Здесь есть очень интересная графа, – лукаво протянул Полынь. – «Разные траты». Согласно оной, госпожа Марцела несколько раз в год направляет кругленькую сумму некоему господину Эндерлану Очоа… – Кому? – нахмурилась Кадия и подкинула в огонь еще полено, чуть не сбив им Ловчего по дороге. – Лепрекону! – воскликнула я. И пояснила подруге: – Это браконьер-чучельник, которого мы поймали около трех недель назад. – Так вот, – продолжил Полынь, – у господина Очоа в журнале я видел ту же графу. Но, в отличие от Марцелы, чучельник дотошно прописывает, за что именно ему платят… Как у него это принято, Полынь, подбираясь к интересному, стал замедляться, будто пытаясь ввести нас в транс. Меня это не устраивало. Я, напротив, вскочила и забегала по комнате, возбужденно спотыкаясь об углы мебели. – Я помню: Очоа продавал чучела туманной лани! А ведь… О-О-О! – завопила я радостно, испугав Дахху – у него из рук выпала разделочная доска. – Да что происходит?! – взревела недовольная, ничего не понимающая Кад. – Спиртовая эссенция туманной лани закрепляет трансформационные формулы! Но эссенцию фиг добудешь – она подконтрольная, каждый миллилитр на счету, как мило напомнил студент Дорхес с фермы «Жухлые яблочки»! Но ведь чучела спиртуют! А значит, натри чучело на терке – вот тебе и зелье! А браконьеры на то и браконьеры, что ни перед кем не отчитываются! Я перевела дыхание перед новым залпом гипотез: – И еда – ЕДА! Если используешь эссенцию – нельзя есть и пить ничего, кроме обычной воды, а то помрешь! ТА-ДА! Шептунья под долбаной формулой все это время! Крайне усидчивая иджикаянская шпионка! – Я схватила с пола бумаги и торжествующе подбросила их. Когда пергаментный дождь кончился, а Полынь с риском для жизни выловил пару статей из огня камина, моему взору предстало огорошенное лицо Дахху над кухонным столом и удивленное – Кадии. – Э, кхем, а Тинави всегда такая энергичная на работе? – шепотом поинтересовалась подруга у Ловчего. – Марцела убивает туманных ланей уже сто лет?.. – обескураженно пробормотал Дахху, вцепившись в поднос. – Но это же ужасно… – Тебе ланей жальче, чем себя? – Кадия волчком развернулась к нему. Полынь вдруг резко нахмурился. – Что? – я заволновалась, обеспокоенная судьбой своего открытия. – Сто лет. – Куратор постучал по стеклу часов: – Долго. Кадия фыркнула: – Без еды-то? Ну Марцела же настоящая леди, они и не так над собой изгаляются! Подруга была большой мастерицей жертв во имя красоты. – Но вообще, – продолжила Кад, – видать, тетка иногда возвращает себе истинный облик. Обжирается впрок – и снова в Марцелу. Так и живет. Диета для шпионов: «угробь свое здоровье» называется. А я, наконец, поняла, что конкретно смутило Полынь. – В том-то и проблема, что она не может быть шпионкой, как минимум иджикаянской, – разочарованно протянула я. – Марцеле уже сто сорок. Это для нас нормальная цифра, даже о пенсии думать рано, а иджикаянцы… Да любой иджикаянец уже давно умер бы [27] . Полынь задумчиво крутил перстни на пальцах: – Вот-вот. И всех остальных людей отметаем по этой же причине. Хм, неужели Марцела все-таки из Шолоха? – Мне кажется, так и есть, – закивал Дахху. – Для чужака она слишком бережно относится к Смаховому лесу – не стал бы шпион так стараться ради наших деревьев. Несмотря на все загадки, одно бесспорно: она действительно лучший управленец из всех, что были у Шептунов. – Да она же тебя убить хочет, ау! – снова вспыхнула гневом Кадия. – А ты ее хвалишь! – Ну у всех бывают не самые здравые идеи… – возразил друг. – Эльф. Гном. Дриада, – меж тем прикидывала я. – Помимо шолоховцев, есть и другие долгожители. Много других… Мы помолчали. – Надо выяснить, о чем Марцела писала ту магистерскую. Все сводится к ней, – подытожила я. Вот только сказать легко, а сделать… Нас ждал подвох. В архивах не нашлось этой информации. В библиотеках тоже. Ловчий попросил Андрис Йоукли направить запрос в Башню Магов, но ответ разочаровал: «Йоу, говорят, эта информация находится в Лунном хранилище. Туда допускают только доцентов Башни. У меня таких нет». Кадия нахмурилась: – Что такое Лунное хранилище? После некоторой заминки в наших рядах я вспомнила: – Это закрытая секция башенных архивов, ее еще называют Хранилищем Отвергнутых Знаний. Документы, проклятия, эликсиры – там складируют все, что по тем или иным причинам не прошло аттестацию. Например, зелья, у которых вполне удался основной эффект, но вот побочка настолько серьезная, что их нельзя применять просто так – разве что на крайний случай, если другого средства не придумали… – Хм, – Полынь пожевал губами. – Придется вламываться, видимо. – Не обязательно. Мне кажется, я знаю, как попасть туда тайным ходом. – Откуда? – удивился Дахху. Остальные двое тоже поразились. – Гординиус Сай как-то раз рассказал мне, – пояснила я. – Он знал Башню как свои пять пальцев, и однажды я попросила поделиться парой секретных маршрутов. Там был и этот. Опорные пункты я, кажется, помню до сих пор. – Старый добрый Горди! – расплылась-умилилась Кадия, неожиданно пришибленная ностальгией. Я не рассказывала друзьям про недавнюю встречу с альбиносом, так что его светлый облик в их памяти не был ничем омрачен. – Полынь, ты этого не знаешь, но у нас в свое время был удивительный друг… – продолжила стражница. Ловчий хмыкнул: – Знаю-знаю. Тинави просветила меня не так давно. Хорошо. Кто пойдет за диссертацией? – Чтобы попасть в тайный ход, сначала надо пройти через студенческий корпус Башни, – вспомнила я. – Наверное, нам с ребятами будет проще выдать себя за адептов. – Я что, так стар, по-твоему? – на мгновение искренне возмутился напарник. – Нет, так прекрасен! – поспешила успокоить его я. – Прическа, татуировки, взгляд – прости, но я что-то таких студентов еще не видела. – Предположим. – Ловчий вольготно развалился на морском матрасе. – Тогда в путь, мальки. Жду. * * * Вскоре Дахху, Кадия и я зашли в Великую Трапезную в учебном корпусе Башни Магов. Она вся была выполнена в темно-синих, золотых и белых тонах, причем в декоре преобладали мотивы звезд и планет. Сводчатый потолок представлял собой восхитительную карту ночного неба, под которой на длинных тонких цепях висели латунные макеты небесных тел и астрономических символов. Колонны в зале выглядели как золотые деревья, подпирающие свод раскидистыми ветвями, и в общем и целом создавалось впечатление, что ты пришел в некий таинственный космический лес, где вместо воздуха – чудеса. Именно Великая Трапезная разделяла публичную и учебную территории корпуса. Сюда пускали, если на входе тебе налепили временно неснимаемый маг-значок «посетитель». Дальше вход был только для колдунов. Мы гуськом прошли вдоль западной стены. Там, под сводом арки с надписью «Каждый день может стать последним; посуду из трапезной не выносить» , сидел понурый смотритель, призванный отделять зерна служащих от плевел туристов. Мы приосанились. – Нет, Кадия, ноготки тролля теперь тебе не помогут. Третий глаз передается воздушно-капельным путем, поэтому, пожалуйста, не дыши на меня! – раздраженно вопил Дахху, специально для смотрителя. Кадия послушно отвернулась от друга – как раз в сторону охранника – и устрашающе, ртом, выпучив глаза, часто-часто задышала. Все втроем мы как бы случайно прикрывали значки посетителей: Кадия – волосами, Дахху – шарфом, ну а я просто почесывалась над сердцем, заодно громко сокрушаясь: – Ой, чесотка… Ой, чесотка-а-а… Кто ж знал, что такая побочка от зелья против эльфийской оспы… Смотритель только сглотнул при нашем приближении и посильнее вжался в стену. Ни чесотки, ни оспы, ни третьего глаза ему не хотелось. Так мы беспрепятственно проникли в учебную часть. * * * – Дайте сосредоточиться! Не торопите! – негодовала я, по пятому разу проходя вдоль стен в башенном зале почета, который носил нестандартное название «Так Идущие». Здесь все было посвящено знаменитым магам Башни – как древним, так и ныне здравствующим. В зале находилась пара десятков скульптур и очень много специально заколдованных живых портретов, за одним из которых скрывался нужный нам тайный ход. Но я никак не могла вспомнить, кого именно из нарисованных колдунов надо ткнуть в глаз для открытия коридора. Все картины казались пугающе похожими: фон – лес (кто бы сомневался), одежда – плащи-летяги, в руках – книга, животное или кубок (внезапно), а сами лица – выжидательный прищур, благородно-горбатый нос и сухая линия губ… – Как под копирку, а! – поразилась Кадия. – Это и есть «узнаваемый стиль художника»? Делать всех однотипными куклами? Жутковато! – Да уж, – согласилась я, обнаружив среди прочих портрет магистра О́рлина. Наш старый наставник тоже претерпел некое хирургически-художественное вмешательство. Портретист занизил магистру лоб, убрал залысины и расширил худощавое лицо – чтобы О́рлин не выделялся из тошнотворно-симметричной массы. – Люди любят шаблоны. – Дахху вздохнул: – Ведь клише не требуют осмысления и тем самым экономят энергию мозга: встречая их, мы действуем рефлекторно. В случае с базовыми потребностями – дышать, питаться, чистить зубы – это полезно, иначе бы мы спятили все время что-то постигать. Но опасная бездумность, даруемая шаблонами, так сладка и так ловко играет на нашей лени, что штампы проникают и туда, где становятся врагами – например, в искусство… – Спасибо за лекцию, но Тинави она не помогает! – Кадия хмыкнула, глядя, как я почти уже носом вожу по портретам. Подруга предложила: – Может, просто всем глаза выколешь? – Они поднимут крик и дадут сдачи. Волшебные портреты же. – Я поморщилась и переползла к следующей картине. И там вдруг – дежавю! К ак говорит Тенне́т со своим непередаваемым гнусавым акцентом. Мне показалось, что от портрета тянет мускусом и амброй… Так всегда пах Гординиус – даже в самые бедные студенческие годы он спускал тучу денег на парфюм. Наш бледнокожий друг никак не мог простить мирозданию свой альбинизм и маскировал бесцветность другими способами: черной одеждой, терпкими духами, вызывающим поведением и, конечно, необходимостью везде быть первым, только первым, будь проклят каждый, вставший на пути… Я еще раз понюхала портрет. Изображенный на нем старик нервно сглотнул. Вдруг незваная гостья захочет его сожрать? М-да. Странная штука – память. Оживляет то, что давно ушло. Эдакий некромант на службе у вечности. Сочтя запах добрым знаком, я примерилась и нажала на зрачок колдуна. «Гадство!» – выплюнул портрет, после чего картина дернулась, пошла рябью и неохотно растворилась, уступив место голубоватой влажной пленке – то ли подтекающему зеркалу, то ли вертикальному колодцу. – Класс! – восхитилась Кадия и первой бросилась в проход. Зеркало всосало ее, бесшабашную, с громким свистом. И довольно заурчало, причмокивая. – Так надо, – успокоила я Дахху, чье лицо вдруг стало цвета мха. Нам пришлось поблуждать в толще башенных стен. В узких и темных проходах то и дело встречались меловые стрелки-указатели, отметки бывших студентов. Мы шли по ним в Хранилище. – Ребят, – начала я, ибо мне все еще чудился запах амбры. – Я хотела с вами обсудить, но все времени не хватало… Я тут на днях видела Гординиуса. – Как это? – Дахху удивился. – У него же контракт в посольстве на десять лет. Неужели уволили? – Ну вот по документам он все еще на юге. В том-то и проблема. – Глюки у тебя, – предположила Кадия. И тотчас обо что-то с грохотом споткнулась. Под ногами у нее оказалась вентиляционная решетка, ведущая в одну из учебных аудиторий. На невнятную ругань Кадии оттуда ответили хоровым «ахом». – А это, – послышался торжествующий голос лектора оттуда же, – одно из знаменитых башенных привидений. Будете шастать по корпусу по ночам – оно вас сожрет! – радостно заявил он. – Первогодки, что ли? – проворчала Кадия, потом старательно завыла в решетку (тут уж и лектор вскрикнул), и мы, давясь смешками, пошли дальше. Я решила отложить разговор о Гординиусе до более подходящей обстановки. Населять башню привидениями в наши планы не входило. * * * В хранилище мы вылезли из огромной статуи кат-ши: кругленького, толстенького котика с зажмуренными глазами. Кат-ши – это дух весеннего ветра, который кочует по всей Лайонассе. Встреча с кат-ши может обернуться как удачей, так и смертью – все зависит от тебя. Так, бесстрашные кочевники из Узких Щелей в непогоду выставляют на улицах высокие столбы-удочки с рыбками на роли приманки. Ведь кат-ши, если его поймать и понравиться ему, покажет дорогу к чему угодно – к свежим пастбищам, драгоценным камням или не найденной пока любви… – Символично, – оценила Кадия, мимоходом потирая котику нос – в благодарность. И впрямь: нам ведь кат-ши тоже открыл путь, по-своему. Мы прислушались. Кажется, в хранилище никого не было, хотя сказать точно сложно – помещение огромное. Пользуясь удобным каталогом (Дахху долго им восхищался), мы быстро нашли ящик с забракованными диссертациями сотрудников. Мы с Кадией сосредоточенно перебирали работы, а Дахху, проверив главный вход (он был заперт снаружи – значит, мы и впрямь одни), теперь караулил, чтобы никто не пришел. Лунное хранилище было очень красивым. Высокие шкафы подпирали потолок, испещренный девизами на стародольном языке; вокруг некоторых ящиков парили облачка проклятий ( «не вскрывать!» ); в сундуках с «органическими материалами» кто-то рычал. Маг-сферы не висели на крючьях, как по всей столице, а катались по полу, по какому-то, видимо, заранее заданному маршруту – только и успевай отпрыгивать! Когда я отрыла-таки нужный пакет – наработки Марцелы были упакованы в бумагу, перевязанную бечевой, – Кадия резко зажала мне рот ладонью. На складе раздались шаги… Дахху развел руками со своей наблюдательной позиции. По губам я прочитала: – Дверь не открывалась. – Может, и впрямь привидение? – так же беззвучно, яростно артикулируя, удивилась Кадия. Я же, вывернувшись из-под дружеской ладони, припала глазами к щели между полками. И тотчас задергала подругу за рукав. В двух рядах от нас мимо стеллажей брел Гординиус Сай. Черная колдунская мантия, белый хвостик. Ребята тоже его увидели. И – главное – узнали. Все втроем мы растерянно переглянулись. Значит, мне не почудился запах парфюма! Сейчас маг-альбинос копался в ящике с лекарскими зельями. Бутылочки деликатно звенели, приветствуя Горди. – Покажемся ему? – предложил Дахху. – Нет, – без объяснений возразила я, вспомнив нападение на болоте. – Лучше проследим. Гординиус выбрал какой-то пузатый пузырек и, таясь, двинулся все к тому же кат-ши. Мы, выдерживая дистанцию, крались за ним – сначала по складу, а потом по тайному коридору. И все было бы хорошо, если бы Кадия опять не споткнулась о ту прахову решетку. – ПРИЗРА-А-АК! – со счастливой готовностью возопили снизу студенты. – ЧТОБ ВА-А-АС! – взвыла Кадия в ответ, прыгая на одной ноге и баюкая мизинчик. Гординиус впереди изумленно обернулся. Его до жути прозрачные глаза стали квадратными, когда он увидел всю нашу троицу. – М-м-м, здравствуй, Горди! Я так рад тебя видеть! – тепло улыбнулся Дахху, раскрывая объятья. – ЩИ-И-ИТ! – завопила я, ибо господин Сай, ничтоже сумняшеся, кинул в нас серо-черное облако заклинания. – ЕЩЕ ОДНО ПРИВИДЕНИЕ! – торжествовали колдуны внизу. Дахху, очевидно не ожидавший подлянки от старого друга, все-таки успел выбросить в ответ размазанный сгусток унни. Не сфера, а черновик: нас вместе с ней откинуло назад, когда серая стрела, похожая на кобру, ужалила препятствие. Гординиус уже мчался прочь, лихо заворачивая по тайным коридорам. Мы, с трудом распутав пазл собственных ног, рванули следом, сталкиваясь в особо узких местах. Выпрыгнув сквозь водопад портрета, мы пролетели на нижний этаж, мимо удивленного смотрителя, сквозь Трапезную и общие залы. Мы по диагонали пересекли двор Башни Магов – как всегда, тут творилось что-то невообразимое с погодой; кажется, кто-то опять завалил экзамен по Атмосферике. Мы проскакали по проспекту Старых королей; по широченному мосту Незабудок – обители ювелиров; вдоль цветных и бедных домиков Метелочного квартала. – Гординиус… меня… расстроил… – на бегу поделился Дахху. – Так швырни в него заклятьем тогда! – Кадия взбодрилась. – Ты… меня… с кем-то… путаешь… Я не бью в спину, никогда, – воспротивился друг, задыхаясь. Я, уже нащупывавшая в кармане летяги какой-нибудь снаряд поувесистей, смущенно достала пустую руку. И впрямь. Гонка продолжалась до самой Морской площади. Там мы потеряли Гординиуса. Он на ходу накинул капюшон черной мантии, скрывая от прохожих свою необычную внешность, и очень ловко растворился среди так некстати митингующих кентавров. Те столпились перед приземистым зданием Гильдии Перевозчиков и шумно требовали бесплатной весенней переподковки. В руках кентавры сжимали, собственно, подковы. Это явно было не только символом, но и оружием. Мы с друзьями переглянулись. – А где ты видела Гординиуса? – Кадия с размаху плюхнулась на бортик фонтана и умылась ледяной водой из него. Волосы подруги стояли дыбом после пробежки. – В Терновом замке. Это приют на болотах. – Странно, – нахмурилась Кад. – Ничего странного, – вдруг возразил Дахху, севший прямо так на мостовую. Осевший, точнее. – Гординиус там вырос, это его дом. – Что?! – мы изумленно к нему повернулись. – Откуда ты знаешь?! – Он говорил мне. – А нам почему не говорил? – Как и Гординиус, я сирота. – Дахху пожал плечами: – Мне он мог довериться. А вам… Не знаю. Зачем говорить двум красивым девушкам, что ты вырос в неблагополучном детском доме? Если есть шанс показаться лучше, чем ты есть, такие, как Горди, его не упускают. – Ой, деточки! Вы чего такие запыхавшиеся? – вдруг окликнула нас госпожа Пиония из-за своей чайной телеги аккурат по другую сторону фонтана. – Идите-ка сюда! – Прах, – выругалась я. Из-за Ноа мне не хотелось встречаться с Пионией. Однако старушка отнюдь не считала меня виноватой в том, что ее сыну прилетело пульсаром в плечо. – Тинави, спасибо, что спасла моего мальчика! Поймаешь преступника – цены тебе не будет! Ты ведь поймаешь? Я только крякнула, получив эту благодарность-обязательство. – Чувствуешь, как на шее затягивается петля? – сочувственно усмехнулась Кадия. – Знаете, – я вздохнула, – давайте разбираться со всем этим бедламом по очереди. Сегодняшний день посвящен Марцеле. – Я помахала выкраденной диссертацией. – Пойдем к Полыни, прочитаем при нем. А то он убьет меня, если мы сами раскроем тайну. * * * Солнце уже миновало верхушку неба – всю в серых хохолках облаков, бывших резервуарах дождя, – и медленно, обреченно стало заваливаться к западу, когда мы с ребятами, голова к голове, раскрыли магистерскую диссертацию Марцелы. Мы увидели ее заглавие – красивую южную вязь на плотном картоне, и в пещере воцарилась долгая тишина. «ДЕРЕВЬЯ ИНГРАСИЛЬ – ПУСТЫННЫЕ МАСТЕРА ТРАНСФОРМАЦИИ. ПРАВДА ИЛИ ЛОЖЬ?» Под титулом – небрежно шлепнутая башенная печать в виде семиконечной звезды: «Отозвано». И к корешку пришито объяснение: «Во время командировки Марцела из Дома Парящих не смогла собрать необходимые для исследования экземпляры. По ее просьбе диссертация отозвана от защиты». – Вы думаете о том же, о чем и я? – тихо спросил Дахху, листая подшитые в папку страницы исследования. Там были карты Пустыни Тысячи Бед с отмеченными на них крестиками – местами предположительного произрастания инграсилей. Были изображения дерева – один в один как рисунок на нашем гербе; точь-в-точь как живое древо в Зале Совета – то, что под стеклянным куполом. Были строчки из старых сказок: «Дерево инграсиль ест путников, подобравшихся слишком близко, и забирает их память, чувства и лицо. Время спустя дерево обретает прежнюю форму. Так, на человечьих ногах, инграсили бродят по пустыням». – Сколько лет живут эти деревья? – задумался Полынь, вертя между пальцами свой значок Ловчего. По его ребру тянулась гирлянда из белоснежных цветов инграсиля – тот элемент шолоховского герба, что присутствует на всех ведомственных удостоверениях. Я окончательно растерзала папку с документами и огласила ответ: – Несколько веков наберется. – Это жесть, – сказала Кадия. – Это просто жесть. Еще одна сказка на мою голову. Я бы не поверила, но не нам с вами брезговать невозможным. Что, все эти годы в Шолохе живет долбаное дерево на ролях советника? Как, блин, это вообще произошло? Я развела руками: – Видимо, Марцела все-таки нашла экспериментальный образец, но он… съел ее. Ученые – они такие. Забив на безопасность, суются в самое пекло ради открытий. Полынь поддержал мою теорию: – Дереву повезло, что Марцела – мастер трансформаций. Видимо, инграсиль нашел в ее памяти сведения об экстракте туманной лани – и стал активно пользоваться этой уловкой. – А как же еда?.. – протянула Кадия и тотчас сама себе ответила: – А, стоп, это же дерево. Им только чистая вода и нужна, получается. – И с мотивом все понятно, – пробормотал Полынь. Мы солидарно кивнули. С мотивом действительно было понятно. Ведь все мы хотим жить… Жить вечно. И – расти в своем бытие. Созидать. Оставлять следы. Менять этот мир и знать: мы не растратили силы впустую. Дерево ты или человек – никто не хочет просто коптить небо. Какая там цель у Отца, существует ли некий божественный план – этого мы не знаем, но сделать максимум возможного надеется каждый. Даже те, кто стесняется в этом признаться. Я представила себе дерево инграсиль, вдруг получившее живое тело. И узнавшее, что теперь оно может покинуть пустыню. Голую, безжизненную, всю в сухих сколах прошлого. И более того – оно может добраться до леса… Настоящего, лучшего в мире Леса – где листья сыплются раскладами гадальных карт; где весна длится так чарующе долго; где можно подружиться с крустами и уговорить хищные цветы перевозить госслужащих по рекам – за небольшую плату… Да. Инграсиль, я думаю, от души служил королевству. В благодарность за жизнь. И потому что мог. И… это ведь так интересно. Всем нам важно обрести смысл. Убедиться: проблеск нашей искры, мелькнувший из темноты в темноту, стал толчком для чего-то иного. Все мы хотим победить смерть. А ради этого – парадокс – можно и убить… – Что ж, прекрасно. – Полынь встал, еще раз скользнул взглядом по черновикам магистерской и кивнул: – Знание чужой тайны подобно антикварному кинжалу. Его можно обменять на что-то, как драгоценность. Или же им можно угрожать как оружием. Завтра утром я поговорю с госпожой Марцелой, и, уверен, мы найдем решение. – А если ты не прав и Марцеле ничего не надо? И шантажа она не испугается? – Кадия нахмурилась. – В худшем случае я приглашу госпожу Парящую отобедать с королевой, – твердо сказал куратор. – И накормлю ее насильно. Никогда еще обещание еды не было столь опасным. 21. Никому не говори Люди вокруг – как книги, открытые в середине. Ничего не понятно, толкуй как хочешь, но готовься к несостыковкам. Сойна Гландри, Дворцовый библиотекарь – Она хочет стать человеком. – Что? – Марцела назвала цену: она хочет стать человеком. Навсегда. Резкий хлопок подытожил слова Полыни. Это с грохотом, едва не оттяпав Ловчему пальцы, закрылась за ним дверь в пещеру – по воле безумного ветра, неожиданно разыгравшегося в столице еще вчера вечером и до сих пор не утихшего. Ветер был столь яростным, что по всему Шолоху ломались и гнулись деревья, а иногда раздавались страшные железные удары – сносило то ли решетки набережных, то ли флюгера домов. Из-за ветра мы все так и остались ночевать в пещере, а утром Полынь и Дахху вдвоем отправились к колдунье, готовые получить по голове не только от нее, но и, скажем, от падающих фонарей. – Стать человеком!.. – проворчала Кадия. – Что, есть и такая опция? Дахху, где у тебя календарь? Я напишу там «День Сказок» напротив сегодняшней даты! Дахху надуло в глаза, и они, пугающе красные, делали его похожим на опасного психа. – Как сказала Марцела, – друг вздохнул, – вселенная самим фактом своей безграничности аннулирует понятие невозможного. Любое «не могу» – это только вопрос желания. Полынь плюхнулся на пол рядом со мной. Волосы куратора, собранные в огромный пучок, растрепались и торчали по сторонам цветными веревочками, конвульсивно позвякивая при каждом его движении. Хламида и мантия пахли холодом. Только берестяной стаканчик с кофе в руках Ловчего был горяч и недвижим. Кажется, для этого Полынь его и взял. Для стабильности. Ловчий пальцем провел по ободку стаканчика: – Да уж, у госпожи Парящей губа не дура. А еще – Марцела не боялась, что Дахху узнает ее тайну. Она рассчитывала на это. – С чего бы это? – хором протянули мы с Кадией. – Марцелу впечатлило наше прошлогоднее возвращение от драконов. Всех в столице тогда интересовал исключительно Лиссай и сам дракон, но госпожа Парящая разглядела массовку – то есть нас. И пометила – «могут пригодиться». А потом терпеливо ждала удобного случая. Каковым и стал момент, когда Дахху начал под нее «копать». А еще большей удачей оказалось то, что я – «пес» королевы. Благодаря этому Марцела смогла разыграть сценку про Дахху-Из-«Вострушки», предугадав, что мы со «злодеем» объединимся в поисках альтернативы его убийству. Короче, она нас перехитрила. – Полынь высоко поднял стаканчик, признавая победу соперницы, и одним глотком его осушил. – Так, поясните! – прервала Кадия. – При чем здесь драконы? Дахху развел руками: – В мироздании драконы отвечают за стабильность, как хранители – за энергию перемен. Все эти годы в Шолохе Марцела искала способ стать человеком и пришла к выводу, что именно драконья магия сможет навсегда закрепить за ней человеческую форму. Снова Полынь перехватил нить объяснений: – Если мы поможем Марцеле, то в обмен она объяснит королеве, что все перепутала: Дахху не самовольный изувер, а помощник Лиссая. Помощник верный, важный и потому, конечно, такой опасный, что тянет на злодея. А зачем Лиссаю помощник? Ну конечно же, за тем, что младший принц продолжает проворачивать свои непонятные, но очень впечатляющие дела по укреплению королевства. Так скажет Марцела. А я подтвержу информацию якобы вследствие своего независимого расследования. Получится обмен, выгодный для всех. В Шолохе будет нормальный советник; у королевы появится еще один повод для гордости сыном, Дахху обелят и даже сочтут «своим» среди придворных. И все было бы ничего, но… Для обряда, задуманного Марцелой, нужно что-то от настоящего дракона – глаз, сердце, селезенка, в конце концов. А мы с вами тогда ничего не попросили у ящеров. – О да, представляю, как бы мы просили селезенку! – Я вскинула брови: – Не изволите ли, господин, лечь кверху брюхом, я нож уже наточила?.. Тихие смешки пронеслись по пещере, слегка приглушенные очередным грохотом с улицы. Боги, надеюсь, это там не Башня Магов развалилась! Было бы крайне неловко, если бы оказалось, что мои «разрушительные» тенденции распространяются и на нее, а не только на церкви… Дахху укутал еще одним пледом Снежка. Потом залез в свою сумку и вытащил оттуда кусочек кожи, явно вырванный из какой-то старинной книги заклинаний. Госпожа Марцела дала его парням с элегантной и властной ремаркой: «Просто напишите мне, во сколько и куда прийти, когда все подготовите». – На самом деле для обряда подойдет и нечто не столь значительное, – вчитавшись, уточнил друг. – Зубы или чешуйки, например, если они имеются в достаточном количестве. Никто из вас не подбирал их в Скалистых горах? Кадия хищно повернулась ко мне: – Тинави, как насчет вытрясти твою летягу? – Нет, там такого не будет. Однако… – я призадумалась. – А что насчет скорлупок от яйца, из которого вылупилась драконья королева? Они лежали у меня дома, а потом я их раздарила. Вам. Моя бравая команда тотчас начала интенсивно вспоминать, куда они дели такие симпатичные, но во многом бессмысленные сувениры. – Моя скорлупка тут, – Дахху достал лиловую пластинку из ящика в рабочем столе. Даже в приглушенном свете хмурого дня она, казалось, горела изнутри каким-то волшебным огнем. – Моя, видимо, у тебя в кладовке, где-то среди саквояжей, – цокнула языком Мчащаяся. Полынь молча залез себе за шиворот и вытащил скорлупку, подвешенную на кожаный шнурок. В отличие от остальных амулетов, он носил ее под майками, а не поверх. Еще одна скорлупка была у Андрис – к ней можно будет сходить. Анте тогда отказался от сувенира. А остальные… – Я отдала Лиссаю, – призналась я. – Чтобы он однажды сделал из них краску. Видимо, теперь придется отобрать. Согласно информации от Марцелы, ритуал нужно было проводить строго на закате после полной или новой луны. Получалось, завтра вечером – очень удачно! Как раз успеем собрать все ингредиенты, но не успеем отвлечься на какую-нибудь другую задачу. Наверное. Надеюсь. Может быть. Хотя, учитывая насыщенность последних дней… – Сегодня вы снова будете ночевать у меня? – с затаенной надеждой уточнил Дахху. Он, конечно, отшельник, но вчерашний вечер ему явно понравился: с Полынью можно поиграть в шахматы, мы с Кадией просто классные, а Снежок как будто бы улыбается всей своей волчьей пастью, когда в пещере несколько человек… А уж когда на улице такая страшная непогода – одно удовольствие спрятаться среди пледов и подушек, зажечь камин и свечи с ароматом корицы, приготовить для гостей яблочный пирог и тихо радоваться тому, как темно и холодно там и как уютно – тут. А сегодня еще и ночь бокки-с-фонарями! По старой традиции королевства жители Шолоха не мешают лесным духам бокки свободно бродить по пустой столице и наслаждаться тишиной полуночных призрачных рощ… Хотя, если ветер не утихнет, бокки будут, скорее, летать. И не факт, что добровольно. – Я сегодня не смогу, – покачал головой Полынь. – Меня ждут во дворце. – Жаль! – вздохнул Дахху. * * * Ближе к вечеру я отправилась на остров-курган – забирать скорлупки у Лиссая. На набережной возле Моста Ста Зверей была воскресная ярмарка. Пыталась быть. По факту, из-за урагана все немного вышло из-под контроля. Легкие торговые палатки летали туда и сюда, сладко путаясь с воздушными змеями. Целой толпой за ними носились торговцы, стражи и туристы. Два Ходящих стояли в центре этого хаоса, трагично прижав ладони к золотым маскам. Бдят, умники. Ветер сдирал с яблонь цветы и, смеясь, швырял их белоснежными горстями в лица горожан. Я шла, наклонившись вперед аж под сорок пять градусов, и тихонько молилась, чтобы меня что-нибудь не убило. Будет крайне неприятно умереть перед такой интересной миссией. Да и вообще: у меня столько незаконченных дел, я же точно стану привидением… А я не хочу. Рядом обрушился торговый прилавок. На встрепанную траву выкатилась целая семья волшебных стеклянных фигурок: разнообразные животные, почеши за ушком – оживут ненадолго и будут ластиться к твоему указательному пальцу, низко урча. Простейшее лекарство от депрессии. Седобородый маг в сапогах с загнутыми носками бросился их собирать, хватаясь за поясницу. Я – помогать. – Как вы думаете, это настоящий ветер? – спросила я, заметив у лавочника татуировку департамента Стихий. – Или это пересдачи в Башне идут не по плану? – Ветер магический, клык даю! – подтвердил старичок. – Но это не экзамен. Это побочный эффект от какого-то заклинания или зелья. Бывает. – Если это побочка, то каков же основной эффект? – Не знаю, милая. Но эта формула точно не пройдет аттестацию, лежать ей в Лунном хранилище до скончания века. В благодарность за помощь маг подарил мне хрустальную рыбку в пол-ладони, завернув ее в сегодняшнюю газету. Я продолжила свой путь ко дворцу, думая о словах торговца. Не пройдет, значит, аттестацию. Лежать ей, значит, в Лунном хранилище. Совпадение? Или Гординиус Сай, чем бы он ни занимался, уже применил выкраденную в Башне бутылочку? Небо голубое, Горди, во что ты там вляпался?! Уже жду не дождусь завтрашнего возвращения Мелисандра Кеса с прядкой волос альбиноса. Скажу ребятам, что мне так понравилось проводить ритуалы, что я придумала нам еще один. Надо же все-таки разобраться с этой несчастной Луговой школой! Как раз в этот момент ветер вдруг стих. Резко-резко. Как отрезало. Мимо меня еще по инерции пролетел какой-то ребенок, вцепившийся в своего слишком большого змея, а потом мир и тишина воцарились на набережной. * * * Лиссая не было во дворце. Сначала я бродила по аркаде. Потом плюнула, воспользовалась браслетом и зашла в душные покои – тут давно не проветривали. Странно. Рыбка-подарок не реагировала на мои прикосновения, хотя я старательно чесала ей плавники и жабры. Было любопытно, ведь если мурлыканье стеклянных кошечек и урчание лисичек я представляю, то как именно должна утешать безмолвная селедка – науке в моем лице неизвестно. Увы, без магии ничего не вышло. Я спрятала рыбку в карман, решив передарить при случае, и, плюхнувшись на кровать, стала читать газету. Я искала новости про недавнюю кровавую мессу, но их не было. Ни единой заметки. Кажется, Ходящие и его величество делают все возможное, чтобы даже теперь сохранить Виров с их обратным отсчетом в тайне. Я закинула руки за голову и, вольготно развалившись поперек кровати, снова вспомнила разговор, подслушанный в Теневом департаменте. А что, если в Пике Волн просто кончилась кровь Рэндома? Некого присылать, потому что у Ходящих нет Умений ? Хотя странно, если Рэнди не оставил им необходимое количество перед своим путешествием в Хаос. С другой стороны, он же не благотворительная организация! Это я привыкла, что джокер со мной нянчится, а вот Полынь в первую очередь наверняка вспоминает, как хранитель превратил его в ледяную глыбу. Так что, в теории, Рэндому вполне могла наскучить эта шэрхенмистская история с капельницами. Вот и забил… Но если даже так, почему шэ́рхен не доложат об этом Шолоху? Не хотят пороть горячку и признаваться «клиенту» в проблемах, надеясь, что Рэндом вернется и все образуется? Или ценную кровь кто-то украл? …За размышлениями я незаметно для себя уснула. * * * Когда я очнулась, уже наступила ночь. Сквозь подпотолочные окошки, огибая ветви сирени, лилась бархатная синева. Она наполняла комнату, как смола – густая и вязкая; пошевели рукой – пойдет рябь. Я зевнула, протерла кулаками глаза и, до хруста потянувшись, села на мягкой, пахнущей жимолостью кровати. «Грешно», конечно, но сладостно-о-о… И тотчас вздрогнула от неожиданности: в спальне я оказалась не одна. На полу спиной ко мне сидел Лиссай. Неподвижный, он никак не среагировал на мое триумфальное пробуждение. – Лиссай! – я обомлела. – Ох, простите, что я так раскинулась… Принц не ответил. Еще мгновение он не шевелился, а потом неуверенно обернулся через плечо. Так медленно, что я испугалась: что меня там ждет? Страшная воронка пустоты, или насекомое, или просто мертвец? Последнее предположение оказалось самым близким. На меня смотрел Лис, но… Какой-то не такой. Он был будто застегнут на тишину. В руках у принца была принесенная мной газета. Веснушчатые пальцы, как рамка, сминали ее вокруг сегодняшней даты. Типографское пятно чернело и дрожало в давящем мраке, накатывающем, как прилив. – Что случилась? – хрипло выдавила я. Прахово сердце спотыкалось на каждом стуке. Потому что так себя не ведут, если кто-то уснул в твоей постели. Я слезла с кровати и подошла, вглядываясь в принца. Черты лица острее, чем прежде. Щеки впали. Обветренные губы похожи на двух саламандр. Волосы острижены криво, совсем криво – и потускнели. И одежда. Любитель шелковых пижам, Лиссай был одет… странно. Грубые штаны синего цвета. Белая кофта с капюшоном и поблескивающими металлическими полосками там, где должны быть пуговицы. Холщовый рюкзак на полу – брошен, развязан, топорщится внутренними противоречиями. А у стены валялась дверная ручка… Она выглядела настолько старой – потемневшей от времени, обколотой по краям, – что в ней с трудом узнавался недавний подарок хранительницы Авены. « Ты знаешь, что делать, принц». «Знаю ли?..» Я опустилась на пол. Лис смотрел на меня, как на привидение. Глаза казались наглухо зашитыми скорбью. Ни следа былой легкости и отстраненности… Только боль и магия, сцепленные воедино, ставшие хребтом. За окном вдруг хлынул дождь, гребенчатой трещоткой прогладил ребра старой аркады. Под прикрытием шума я спросила – так тихо, чтобы он мог, при желании, не услышать: – Где вы были? И… Как долго? «Ш-ш-ш-ш… – говорил дождь. – Ш-ш-ш-ш…» Принц вдруг закрыл лицо руками и, резко согнувшись, ткнулся лбом мне в колени. Так мы и сидели. Потом, набравшись смелости, я стала осторожно гладить рыжий затылок. – Все хорошо, Лиссай… Вы дома… Все хорошо… – бормотала я. И неясно было – то ли ветер закрался в дождь, то ли плач – в тишину. * * * Пробило одиннадцать вечера. Темнота сдавила столице горло. Дождь не прекращался, и где-то под ним бродили бокки-с-фонарями, загнав всех живых под крыши. Из окон по ветвям сирени стекала вода. Тонкими ручьями она скатывалась на пол, раскрывалась там блестящими лужами. Лиссай смотрел на отражения призрачных лун в воде. Они, испещренные шрамами веток, вздрагивали от каждой капли и неравномерно, неритмично, меланхолично распадались и собирались вновь – в чем-то те же, в чем-то другие. Я молчала. Я боялась заговорить с человеком напротив, о котором знала лишь то, что нас разделяет теперь на несколько вечностей больше, чем раньше. В комнату проскользнул болотный огонек – сердитый и потерянный. Он прожужжал, как память, наматывая восьмерки, и вдруг завис между нами, отразившись в зеленых глазах принца. И, наверное, в моих. Допросная лампа ночи. Об этом, видимо, подумал и Лиссай. – Вы знаете, я все-таки ушел в другой мир, – сказал он после долгого молчания. Голос его стал ниже, чем раньше. – И первые несколько месяцев ненавидел себя за то, что сделал это. Мне подурнело. – Потом стало легче – когда я понял правила игры. Главное из них: никому не говори, что ты принц из волшебного королевства. А то вернешься в одиночную палату. Болотный огонек погас, решив, что роль его сыграна. А может, не хотел знать продолжение. – Я потерял ключ сразу. Выйдя в новый мир, я упал в море, дверная ручка ушла на глубину, и как я ни пытался ее достать – не мог. Я плохо плаваю. Раньше плохо плавал. Тогда меня выловили, а теперь я умею. После психушки я потратил два с половиной года на то, чтобы все-таки, при помощи определенных людей, отыскать ключ от Святилища на дне моря, – кивок мне за спину. – Потом я пытался найти Лайонассу: мне было недостаточно просто подумать о Шолохе, чтобы вернуться. Новые возможности путешествий означали также новые возможности ошибок… Там по времени уже не ясно – где-то я проводил день, где-то минуту, где-то неделю. Когда я все же оказался здесь и прочитал в газете, что в королевстве прошла всего неделя, а не четыре года, как у меня, я… – Лиссай запнулся. Судорожно вздохнул. Прикусил губу, смахнул челку: – Я подумал, что мне очень повезло. – Я так рада, что пропорция времени не оказалась обратной, Лиссай, – сказала я, коря себя за эти рассудочные кривые слова. – И я, – сказал принц. – Я бы тогда повесился, – просто добавил он. И уставился на свои руки – все в мелких белых шрамах поверх веснушек. Я шмыгнула носом и жалко улыбнулась. В ответ на эту пародию он тоже улыбнулся, но по-настоящему. Сразу потеплел, зажегся как факел – рыжина вернулась, золотом будто осветила воздух за креслом и под кроватью, и каждая веснушка вспыхнула звездой, отмечая маршрут: я шел здесь и здесь, а там я летел. Я не могла оторвать от него взгляд. Мне казалось, я сижу перед распахнутой вселенной. Лис достал из кармана жестяную коробку – в ней оказались подаренные мной карамельки в шуршащих обертках. – Они так и не кончились за эти годы, сколько бы я их ни ел. – Принц покачал головой: – Я поверить не мог. Лиссай закинул ириску в рот, задумчиво пожевал. – Знаете, однажды попробовав, не остановишься, – сказал он слишком серьезно для разговора о карамели. – Я помню, как испугался, когда впервые увидел Святилище. Тот страх прошел быстро, и я с удовольствием стал познавать Междумирье. Следующий ужас – когда я оказался в плену у Зверя. Тоже отлегло. А потом я умер. – Лиссай протянул мне коробочку: угощайтесь. – И, казалось, тут осторожность точно должна перекрыть воздух вдохновению, но… Когда я вернулся, я просто не смог. – Не смог что? – Не смог жить, как прежде. Делать вид, что ничего не случилось. Мне всего было мало. Если однажды ты попробовал на вкус правду о себе, то уже никогда не смиришься с подделкой, ведь компромисс с собой – это просто проигрыш. Поэтому я все равно ушел. Там , когда все было плохо, я молился, как ребенок – только дайте мне вернуться, и, клянусь, я больше не заикнусь о Междумирье… И поэтому, кажется, унни не хотела мне помогать. Только смеялась, глядя на то, как я скупаю и краду дверные ручки по всей планете, надеясь с их помощью открыть Святилище. Она знала, что это лживое обещание. Что я не потяну такую цену слова. Принц замолчал. Я всмотрелась в его лицо еще внимательнее. Кажется, там, в глубине глаз, поблескивали теневые блики – мои бывшие друзья. – Унни… – Я сглотнула. – Значит, в путешествии вы научились колдовать? – Пришлось. Кстати, со мной унни говорит вашим голосом. Я скрыла смущение за новым вопросом: – И в итоге унни помогла вам. Это случилось, когда вы перестали бояться? – Нет. Это случилось, когда я набрался смелости признать правду о себе. – Правду о том, что в Междумирье вы живее, чем вне его? Он помолчал, потом улыбнулся: – Я бы не смог сформулировать это лучше, Тинави. В зрачках принца бешено плясали искорки энергии унни, и во мне навстречу им поднималась темная, безнадежная волна. И вдруг я отчетливо поняла, что знаю, о чем говорит Лиссай – об этом счастье, об этой непреодолимой тяге, что бесконечно зовет тебя куда-то за горизонт. О всполохе в искре, из-за которого тебе так часто снятся янтарные рощи на закате и качели в забытом саду, а сердце вновь и вновь обливается горяченным оранжевым светом. И душа сжимается от неясной, безысходной тоски по чему-то, чего даже, кажется, не существует: по какому-то миру, которого нет, или по какому-то состоянию – давно забытому или, напротив, еще не случившемуся с тобой. Во мне тоже всегда жила эта зыбкая безбрежная тоска, из-за которой все одновременно теряет и обретает смысл. Слишком похожая на любовь, чтобы хранить ее в тишине, слишком неуловимая, чтобы говорить о ней вслух. Тоска, по сравнению с которой вся жизнь, все ее достижения, провалы, мечты кажутся незначительными, слишком плотными и материальными, чтобы воспринимать их серьезно. Тоска, за секрет которой ты заплатишь любую цену, не торгуясь… Я ругалась на беспечность, с которой принц огласил свое желание пройти в другой мир, не понимая, что вся его легкомысленность была только ширмой. Только попыткой уговорить себя, что это так… Игра, глупость, экскурсия, понарошку, не страшно . А вовсе не шаг навстречу своему истинному «я»: такому желанному и такому пугающему – потому что однозначно не вписывается в привычный мир. Я смотрела на Лиса, и Лис смотрел на меня. И было что-то настолько горькое и свободное в его лице, что у меня перехватило дыхание. Четыре года. Целых четыре года, Лис. Ведь ты совсем другой человек теперь. Но я знала, что принц не жалеет ни об одном дне. Что вернись он назад во времени – ушел бы снова. И снова. И снова. И снова. – Я знал, что вы поймете, – тихо сказал Лиссай. Мне почему-то стало больно от этих слов. Больно – и одновременно свободно, будто в душе открыли дверцу – запертую, заклинившую годы назад. И от этого – яростно. Ведь я сама ее заперла. Мне так жаль. Я понимаю тебя. Я бы тоже ушла, сто из ста раз – я бы тоже ушла. Возможно, часть меня и сейчас хочет этого. Но мне все же так жаль… Я всхлипнула и смахнула слезу. Лиссай посмотрел на то, какими мурашками покрылись мои локти, и протянул мне свою иномирную кофту. Потом крепко сжал мои руки – то ли утешая, то ли пытаясь убедиться, что мы – настоящие. Не привидения. Не мечты. Не миражи. Кожа у Лиса была тонкой и теплой и будто бы слегка светилась в темноте. Я смотрела на узор из веснушек, казавшийся то ли созвездием, то ли пергаментом с предсказанием. Лиссай вдруг грустно рассмеялся, и я удивленно подняла голову. – Простите. Просто, кажется, наша история повторяется: я возвращаюсь издалека, вы плачете, а потом… – Лис, припоминая, посмотрел мне за спину, на дверную ручку, символ опасности, и утрированно округлил глаза. Я всхлипнула, а потом подыграла и прижала палец к губам. Лиссай наклонился и невесомо, нежно поцеловал меня в висок. Своебразная дань традиции. Мы улыбнулись друг другу. На одну сотую, нет – на одну тысячную отлегло… – Хорошо, что вы снова дома, – упрямо шепнула я. – Дома, – эхом отозвался Лиссай, крутя в пальцах пижамную пуговицу, которая висела у него на груди вместо оберега. Другая рука принца так и сжимала мою, не отпуская. Наши взгляды вновь встретились. И долго дождь шумел за окном. 22. Безлунный театр Весь мир – театр, но сценария не дали; ни режиссерам, ни актерам. Зато зрителям – гнилых томатов – от души. Приписывается хранителю Теннету в его любимой роли Анте Давьера, предпринимателя В ночь бокки-с-фонарями не стоит тревожить холмы, каким бы чудаком не от мира сего ты ни был. Я осталась у Лиссая до утра. Когда солнце дотронулось до неба, окрасив его нежно-розовыми тонами и подсветив снизу полупрозрачные перышки-облака, а за приоткрытым окном послышались шорохи островных зверьков и рассветные напевы птиц, я бесшумно надела свою мягкую замшевую обувь, стянула растрепавшиеся волосы в низкий хвост и проверила драконьи скорлупки в боковом кармане сумки. Принц молча стоял у окна, со странным выражением лица глядя на то, как постепенно светает. На его щеке отпечатались циферблаты сразу нескольких часов – на запястье Ищущего они были надеты друг за другом, подряд, и каждая пара показывала время одного из иных миров. Часы тикали вразнобой, и всю ночь это тиканье, похожее на шепот песка из забытых легенд, отдавалось по всей комнате и будто где-то внутри меня. Я так и не узнала, что именно случилось с ним за эти годы. – Я расскажу однажды. Но вряд ли скоро, – шепнул Лиссай под покровом ночи. А сейчас он обернулся ко мне. И снова, уже в утреннем свете, я отметила, что взгляд у него стал совсем новый: да, все тот же изумрудный перелив, но настолько цепкий даже в мгновения спокойствия, что что-то внутри сжималось и одновременно вытягивалось по струнке. «Теперь он похож на будущего короля», – невольно подумалось мне, хотя я знала, что Лиссай далеко не первый в очереди на престол. – Интересно, мои багровые очки еще где-то здесь? – вслух прикинул принц. – Всего неделя прошла, Лис. Должны быть тут. – Неделя… Я все еще не верю. – Он нашел их в прикроватной тумбочке. – Удачно, что Двор давно не ждет от вас логики и привык к тому, что вы можете сутками не показываться в основном здании, – протянула я, мысленно добавив: «Ибо придумываете великолепные планы»… Лиссай поежился, одернул тогу и с сожалением покосился на худи и джинсы, небрежно сброшенные на пол. – Кажется, это будет чертовски длинный день, полный попыток выдать себя за себя прежнего. Нужно не забыть вернуть постоянное заикание… Теперь я спотыкаюсь в словах гораздо реже. – Лис задумался. – Странно снова быть принцем. Я вот так ходил, да? – Он скривил губы, задрал подбородок и ссутулился. Это должно было быть смешно, но было печально. – Я все еще не верю, – тихо повторил Лиссай и прочесал пятерней отросшие рыжие волосы ото лба к затылку. – Думал: проснусь, и я снова там. – Но вы здесь. Утром это продолжает быть хорошей новостью? – Лучшей. – Он улыбнулся: – Лучшей новостью на свете. Уже когда мы оба стояли у порога, принц, взявшись за дверную ручку, помедлил: – Я надеюсь, что смогу быстро адаптироваться к происходящему здесь. И потом нам надо будет поговорить. Нечто странное чувствовалось в его интонации, и я замерла, как зверек, одной ногой ступивший в капкан. Он положил свою тонкую, но тяжелую руку мне на плечо и, заглянув в глаза, неожиданно перешел на «ты»: – Я хочу, чтобы ты не боялась, хорошо? – Не боялась чего? – Ничего не боялась, Тинави. И этот чужой и одновременно ставший таким созвучным мне принц, дождавшись, пока я кивну, все-таки открыл дверь в старую аркаду. Ворох зеленых листьев, детей урагана, метнулся к нам под ноги и зашуршал. * * * Было так рано, что даже дворцовые садовники еще не спешили выйти в зеленые лабиринты острова-кургана. Я одна тихонько брела вдоль пруда у восточной аркады. Легкий туман, не успевший развеяться с ночи, медленно плыл над кромкой воды. По ту сторону развалины храма Белого Огня будто горели в лучах рассветного солнца. Я свернула на зеленую дорожку между деревьями, чьи ветви переплетались над головами, образуя тенистый тоннель, и вдруг… …столкнулась с Внемлющим – чистеньким, умытым, одетым в удобные шаровары и кофту, идеально подходящие для утренней пробежки. – Полынь! – я отшатнулась. Ловчий, тоже определенно не ожидавший меня здесь увидеть, чуть не споткнулся и на мгновение изменился в лице. – Ты от принца? – спросил он. – Да, но это не совсем то, о чем ты подумал! Сердце билось как бешеное. Полынь окинул меня внимательным взглядом от пяточек до макушки и медленно покачал головой: – Учитывая, что у тебя все лицо в следах слез, я подумал не совсем то, что ты подумала, что я подумал. Я выдохнула с явным облегчением. Ловчий хмыкнул и, сплетя руки на груди, задумчиво побарабанил пальцами левой по локтю правой. – Малек, скажи мне одну вещь… – попросил он. – Принц вообще жив? – Да, конечно! – Хорошо. Теперь выясним, надолго ли: ты плакала из-за него? – Н… нет, – от неожиданной угрозы, прозвучавшей в словах Ловчего, я запнулась. Потом пристально прищурилась: – Подожди, серьезно?! Ты бы грохнул Лиссая, скажи я «да»? – Ты сказала «нет», – развел руками Полынь. – Так что теперь неважно. – Важно! Полынь тяжело вздохнул, эдак пораженчески, наклонился к моему уху и – не успела я настроиться на ответ – просто с ехидцей повторил: – Ты сказала «нет». И, конечно, был в этом абсолютно прав. Сослагательное наклонение – игрушка для жертв, слабаков и мечтателей, давно потерявшихся в слишком розовых облаках. – Я не могу рассказать тебе о том, почему плакала, – покачала головой я. Чу-у-уточку мстительно. – Думаю, это не только моя тайна. – Что ж, – Внемлющий пожал плечами, – как показывает опыт, все тайны этого грешного города рано или поздно все равно стекаются в мои руки. – Он театрально пошевелил пальцами, унизанными перстнями. – Жаль только, не всегда в самом удачном порядке. А пока… Что насчет скорлупок, стесняюсь спросить? – Конечно, они у меня! Драмы драмами, но о делах я не забываю. – Идеально. Я тоже разобрался с ингредиентами для ритуала. У нас до работы еще есть пара часов. Я планировал побегать и пересмотреть дело Виров в поисках новых возможных зацепок – старые, вроде голубого песка, до сих пор ни к чему ни привели, Мудра и Мудра, вот и все варианты, теперь приходися копать в эту сомнительную сторону, – но, если хочешь, пойдем куда-нибудь вместе. – С удовольствием. Однако если у меня по лицу видно, что я плакала, то для начала мне явно надо привести себя в порядок еще раз, а то я, кажется, схалявила, – вздохнула я. – Ты, когда изучал тайные ходы во дворце, случайно, не встретил какого-нибудь секретного коридора в королевские термы? Чтобы домой не ехать. Полынь усмехнулся: – Ты не поверишь… * * * На закате мы с Кадией, Дахху, Полынью и госпожой Марцелой встретились в одном из шолоховских «мест силы»: оранжерее, затерянной в Долине Папоротников и доверху заросшей дикими плющами. Давным-давно, в XVI веке, когда наши предки приплыли в Лес с берегов Шэрхенмисты, господин Гойло из Дома Спящих выбрал именно эту локацию для строительства Башни Магов. Но возводить Башню – сложное и долгое дело, поэтому колдуны начали с небольших зданий – теплиц, водокачек, залов для магических тренировок… Однако сразу же кто-то из них допустил ошибку: посадил в оранжерее семена цветка суувлах , который распространяет морочащие пары, искажающие сознание людей и животных. И всем участникам стройки вдруг втемяшилась в голову одна и та же мысль: это плохое место, очень плохое, нужно немедленно бросить все и уйти подальше. И колдуны, не осознавая даже того, что они находятся под влиянием чар, дружненько перебрались на территорию будущего квартала Старых Королей и Башни. И каждый придумывал свои объяснения этому дикому желанию – и поскольку все остальные также были заняты великой и быстрой стройкой лесной столицы, никто их особенно не допрашивал. Только годы спустя, когда эффект суувлаха выветрился, а Башня давно уже стояла – белоснежная и прекрасная, какой мы видим ее сейчас, – Гойло задумался о нелогичности того решения. И, пообщавшись с коллегами, отвесил немало подзатыльников «дуралеям». Но оранжерея в Долине Папоротников к тому моменту уже полностью заросла дикими и целебными растениями. Что хорошо, они нивелировали эффект суувлаха. А также выползли на крышу, привлекли множество диковинной живности и лесных духов, теней и привидений. Плющи лозами вились вокруг изящных фонарей у входа в теплицу, а ее пол покрывал плотный, мягкий слой мха. Оранжерея так и осталась заброшенной, но Шептуны говорят, что здесь царит какая-то особенная аура – благодаря вдохновению, некогда (недолго) наполнявшему это место, и благодаря свободной воле ценных растений. Так, изредка кто-нибудь приходит сюда для того или иного ритуала и тем самым вносит свою лепту в магию Долины Папоротников. Ведь места накапливают память и силу. Мы с ребятами нарисовали на земле перед оранжереей многоуровневую маг-схему и разожгли чаши с лиловыми огнями на ее углах и перекрестьях. В закатном солнце, пронизывающем чащу, вспыхнули магические искры, наколдованные Полынью вдоль линий. Любопытные духи леса застенчиво выглядывали из-за деревьев, привлеченные набухающей магией, госпожа Марцела сидела на бревне, покачивая левой ногой, перекинутой через правую, и явно нервничала, пряча это за холодностью, Дахху разучивал с Кадией последние строки наговора, а я раскладывала драконьи скорлупки в пиалах с водой из подземного колодца. И вдруг за спиной у меня послышался характерный щебет птички-ташени. Я поймала ее в развороте. Бумага была незнакомая, рыхлая, темно-синяя. Возможно, это письмо от Мелисандра? Саусбериец как раз сегодня утром должен был вернуться из бастиона и рассказать все, что нарыл там на Гординиуса Сая, и я весь день ждала новостей от него. Неужели Мел наконец-то попросил кого-то послать мне птичку? Но… Ташени была не от Кеса. Я не смогла сдержать удивленного вздоха, прочитав: «Привет, Тинави. Сколько лет, сколько зим – действительно. Если ты хочешь знать, почему я убегал от тебя, приходи сегодня в девять вечера в Безлунный театр. Одна. Строго одна. Никому не говори обо мне. Дело жизни и смерти». И убористая подпись: «Гординиус Сай». Таинственное настроение причудливого ритуала и лесных загадок тотчас слетело с меня, сменившись деловитой собранностью и азартом. Так-так! ТАК-ТАК-ТАК! – Все нормально? – вскинул брови Полынь, продолжавший оттачивать схему. – Да! – закивала я. – Ребята, только… Вы не против, если я сейчас уйду? Я все равно не слишком пригожусь в ритуале без магии, а у меня тут по делу, которым мы занимаемся с Мелисандром, появилась кое-какая зацепка! Никто не был против. – Мне кажется, если бы мы сказали «да», это выглядело бы фирменным издевательством, – покачала головой Кадия. – У тебя уже нога по земле стучит – нетерпеливо, как у бурундука, готового к старту. Беги уж, горе! * * * Место встречи с Гординиусом находилось неподалеку от Мшистого квартала. Прикинув оставшееся до нее время, я отправилась домой: нужно пополнить запасы магии! В коридоре меня встретил Марах: филин ужинал… возле мышиной норы. Оттуда доносился траурный писк. А вот из клюва уже ничего не доносилось, кроме хруста тоненьких костей. – Марах! – ахнула я. – Наш дом – свободная от убийств территория! – Ху-ху-ху? – ехидно уточнила птица, глядя на то, как я хватаю с каминной полки пару багряных пузырьков. – От убийств, а не от крови! – строго подчеркнула я. – Пх, – сказал Марах и стал лапкой скрести по стене – требовал добавки. Она, визжа, удалялась… Открывая склянку, я убеждала себя, что делаю это только из соображений безопасности – мало ли, на что способен Гординиус? Однако, конечно, беседа с принцем и тоска по магии – неожиданная, незваная, эдакий комплимент от повара человечьих чувств – сыграли свою роль. Когда по венам, будто ртуть, разлилась энергия бытия, я провела краткий инструктаж: – Унни! Сегодня, кто бы обо мне ни думал, ты меня никуда не выдергиваешь. Никаких Прыжков . – А если опасность? – Визжим, кусаемся, боремся – но не Прыгаем . В следующий раз на море я хочу оказаться в купальном костюме – и только так. Договорились? – Хор-р-р-рошо. – Отлично. А теперь бежим – нельзя опоздать! И я почти кубарем скатилась с крыльца – под гулкое, веселое, сладостное свое сердцебиение, любимую песнь каждого живого существа. * * * «Безлунный» был старинным амфитеатром, который прятался в кленовой роще, заселенной нимфами, и славился двумя диковинками, что придавали ему статус «очаровательного». Во-первых, зрителей просили облачаться в маскарадные костюмы. Во-вторых, им раздавали так называемые амплуарии, которые заставляли гостей участвовать в пьесах наравне с актерами. К театру – для нагнетания обстановки – вели узкие, намеренно петлявшие тропинки, подсвеченные факелами, воткнутыми в землю. Спектакль начинался как раз в девять, и я вовсю разглядывала разряженных гостей, которых встречала по пути. Тут были изысканные наяды, мрачные некроманты, рыцари, упыри и феи-фальшивки (размером с человека, ага). Вон кто-то даже оделся под короля Сайнора… Когда я вышла на площадку перед амфитеатром, ко мне порхнула нимфа-служительница – невесомая и томная в прозрачных летящих шелках. Говорят, некоторые приходят в театр ради них, а не ради искусства. – Амплуарий для госпожи! – пропела нимфа и вложила мне в ладонь стеклянный желудь. – Я не гость, – воспротивилась я, но поздно. Желудь уже раскрылся, как шкатулка, и волшебная пыльца, взмыв спиралью, влетела мне в ухо. «Твое амплуа сегодня – Певица; желание внутри подскажет, когда начать», – прошептала она. М-да. Неловко вышло! На спектакль я не пойду, а значит, Певица не вступит в пьесу в назначенный момент. Ладно, надеюсь, они сымпровизируют без меня. Я встала возле самого яркого факела – так, чтобы Гординиус увидел меня и понял, что я соблюла условие – пришла одна. Я старательно тянула шею, пытаясь найти в толпе волшебника, когда сзади раздался знакомый бесцветный голос: – Я и не знала, что вы любите театр, Тинави. Хоть у кого-то в департаменте есть вкус. Резко обернувшись, я решила, что сошла с ума: Селии там не обнаружилось, зато в кругу света подле меня стоял… Ходящий. Золотой балахон, маска, посох. Я обомлела. Теневик засмеялся – все тем же тембром, никакого искажающего аппарата: – Не пугайтесь. Нарядиться Ходящей – моя шалость. Своеобразный способ борьбы с прошлым. Селия подмигнула мне сквозь прорези в маске. И да, если присмотреться, видно: костюм театральный. Подделка. Но вот на расстоянии… Я оглянулась: Гординиус? – Кого-то ждете? – спросила Селия и вдруг, войдя в роль, стала хищно, как стервятник, оглядываться. – Ее? Или его? – Палец в перчатке ткнул в парочку случайных гостей, имитируя «обвинительные» повадки теневиков. Кажется, помощница шефа была слегка навеселе после ярких пузырьков с игристым, что подают на входе. И в тот же момент я увидела Горди. У меня аж пальцы на ногах зашевелились. Катастрофа! Колдун стоял у входа в амфитеатр, и вся его поза сквозила злостью: «Предательница!» Я тяжело сглотнула: оказаться зажатой между Селией, с которой у нас, кажется, только стали налаживаться отношения, и Гординиусом, за которым я бегаю уже прах знает сколько, – это какое-то тотальное невезение. Меж тем Горди развернулся и стремительно пошел прочь своей знаменитой походкой – так ходила бы фея, разучись она летать. В тот же момент громко зазвенел колокольчик, приглашая гостей к арене. Заждавшаяся публика с готовностью кинулась занимать лучшие места – и поглотила волшебника. – Подождем, пока пройдут нетерпеливые? – предложила ассистентка шефа. – Нет, мне надо СЕЙЧАС! – взвыла я, кидаясь в гущу людей. – Ах, вы настолько любите театр?.. – удивилась коллега. Минут десять я бегала по окрестностям кленовой рощи, вопя: «Горди-и-и! Это случайность, я пришла одна-а-а-а! Клянусь!», но никто, конечно, не откликнулся. Не считая парочки дриад, которые вылезли из деревьев в ночных сорочках и витиевато пожелали мне долгих лет счастья и здоровья (нет). – Продолбали мы наш шанс на тайну, милая унни, – наконец, вздохнула я и грустно опустилась на пенек. Умолкнув, я впервые за это время прислушалась к тому, что происходит у меня внутри. А там… А там звучала музыка. – Ля-ля-ля, ля-ля-ля… – беззаботно напевали теневые блики на мотив популярной песни «Танец в лунную ночь». Я озадаченно моргнула: что за ерунда? – и тотчас поняла, что уже мои губы противоестественно открываются, вознамерившись – страшное дело – петь. «О, прах!» – хотела сказать я, доставая из кармана желудь-амплуарий. Но получилось: – Оп-пра-ра-ра-ра-ля! Оказывается, ты становишься зомби, даже если не дошел до спектакля. В голове исчезли все привычные мысли и воцарилась песня. Не прошло и минуты, а мы с энергией унни уже хором пели и плясали, слегка марионеточно, попеременно то врезаясь в кусты, то сваливаясь в овраги. Когда луна поднимается над лесом — Свежа, весела и почти кругла, Все выходят на улицы И танцуют на улицах — Не стесняясь и полною грудью дыша, Все танцуют в лесу, пляшут все под дождем, И тепло, беззаботно, светло, будто днем, Лужи, деревья, сны, облака, Птицы, олени, белки да я. Магия амплуария профессионально овладевала сердцем. Не в силах сопротивляться, я щелкнула пальцами, потратив немного кровавой унни, и музыка тотчас заиграла наяву: прямо из воздуха сплетались звуки трех клавесинов, барабана и, конечно, звезды вечера – треугольника. Все выходят на улицы И танцуют на улицах… Тряся головой, как сумасшедшая со стажем, я радостно двинулась в колючий ельник. Дай пять, старая сосна! Привет, белка, садись мне на плечо! Медведи, у вас перекус? Перекусывайте, не мешаю! И, помахав им на прощанье, – дальше, по сломанному стволу, как по мосту. Хей, шишка, а ну-ка, полетай-ка, как смычок композитора! Цветы – щелчок пальцами – раскрывайтесь! Привет, олень, пошли со мной, пусть на твоих рогах появятся бубенцы! Пружинистым шагом, то одним боком, то другим поворачиваясь к тропинке, собирая себе потихоньку свиту из лесных жителей и нещадно закидываясь кровью – лужи, деревья, сны, облака; птицы, олени, белки да я, – я дошла-дотанцевала до Мшистого квартала. Соседи, делавшие полночное барбекю и ставшие свидетелями моего танца, пороняли вилки и челюсти. – Все выходят на улицы и танцуют на улицах! – прогремела я им в ответ, поддерживаемая клекотом малиновки и тявканьем волчат; а стайка магических огоньков вокруг меня закрутилась вихрем. Из открытого окна спальни на меня таращился Марах, встревоженно ухая. Я послала филину воздушный поцелуй, старательно вывела последнюю ноту и хлопнула в ладоши. Музыка оборвалась. Конечности вернулись в мою юрисдикцию. Птички и зверьки, фырча, стали разбредаться, и я, глядя им вслед, задумалась: а они шли за мной по своей воле или желудь жестоко надругался и над сознанием лесной фауны тоже? – Всем спасибо, мы отличная группа! – на всякий случай поблагодарила я, рупором приставив руки ко рту. – Раааа! Аааа! – завопил олень, тряся колокольчиками на рогах и перемахивая через забор. И опять же: радость то, возмущение?.. – Жуть, – подытожила я. – Жуть как здорово! – проурчала довольная унни. Я поднялась на крыльцо. Открыла дверь – ой, прах, запереть ее второпях забыла! – и зашла. Свет зажигать не хотелось, и вместо этого я прошептала заклинание и наколдовала на ладони белую мерцающую звезду. Но не успела она разгореться, как из темноты коридора донесся разочарованный, яростный рык: – Так это все-таки ТЫ?! 23. Мне немного виски, пожалуйста Ничто так не проветривает мозги, как хороший удар битой с разворота. Мастер Пнивколено, тренер по тринапу Я вздрогнула, роняя звезду, а кое-кто, определенно не- званый, бросился мне навстречу. Он схватил меня за воротник летяги, грубо толкнул и рывком вдавил в дверь, на несколько сантиметров приподняв над полом. – ТЫ?! – повторно взвыл он, встряхивая меня, как куклу. Я до смерти перепугалась. Руки чужака, упершись в горло, не давали дышать. И пусть я поняла, кто это, а все же… Унни считала мою панику. Следуя недавнему приказу, энергия не выбросила меня прочь, но самовольно отпихнула противника силовой волной. БАМС! Человек отлетел на дальнюю сторону коридора и врезался в вешалку с одеждой, слишком старую для такого стресса. На гостя последовательно рухнули моя цветочная шляпа, бита, корзина с мячами для тринапа и подвесной шкафчик. – Ой, – сказала я в наступившей тишине. – Ой, – согласилась унни, поняв, что переборщила. – Ащпркхвц… – просипел противник, и нога в аккуратной туфле, торчащая из-под завала, слабо дрыгнула. Я сглотнула и снова вжалась в дверь – уже вполне самостоятельно. – Анте? – проблеяла я. – Теннет? Может, родное имя его задобрит? Хотя, произносимое таким писклявым голоском, скорее взбесит. Из-под вещей раздалось грозное, несгибаемое: – Ты или не ты? Вы или не вы? …Мне всегда нравилось, как он скачет по местоимениям в моменты накала страстей. Сам Анте говорил, во всем виноват его любимый мир, где он частенько жил до наступления 1147 года: там якобы не было сложностей с «выканьем/тыканьем», вот он и путается в нервных ситуациях. До сих пор. Путаться девять веков – тот еще симптомчик. – Что «я» или «не я»? Изъясняйтесь точнее! Или вас еще чем-то стукнуть, чтобы в голове прояснилось? – поняв, что не убила Теннета, я разъярилась, как боевой петушок. В ответ бог-хранитель – ныне гордо именуемый падшим – на карачках выполз из-под развалин шкафа и попробовал убить меня взглядом. Тоже старомодный способ. Не сработало. Тогда Давьер обреченно встал, отряхнул дорожный костюм – как всегда, с иголочки – и на полном серьезе спросил: – Ты богиня? Вот тогда я испугалась, что вешалка все-таки нанесла ему ущерб. Карл не простит мне брата-кретина. – Если это комплимент, то уберите знак вопроса, – от души посоветовала я. Анте аж зашипел и, растопырив пальцы, снова шагнул на меня. Я хлопнула в ладони, и мячик для тринапа стукнул гостя по затылку, напоминая, что нехорошо нападать на девушек у них же дома. – Когда это произошло? – пророкотал Анте. – Почему вы не сказали мне? – Что «это»? О чем?! – О том, что они все-таки отдали тебе мою силу! – взбесился Давьер. Я совсем растерялась: – Подождите, Анте, вы про мой танец?.. Песня, звезда, все такое?.. Это кровь Рэндома, а не ваша сила. У меня нет вашей силы. Она же в том амулете, что на груди Авены, что в Пустошах Хаоса, что прах-знает-где… Или… – Я нахмурилась: – Стоп. К чему такие вопросы? Что опять не так в этой нашей горе-Лайонассе? Хранитель подошел, брезгливо, двумя пальцами, ухватил меня за подбородок и покрутил туда-сюда, всматриваясь. Так оценивают прикус лошадей. Я высунула язык и скорчила рожу. Лицо у Анте было таким интригующе-обиженным, что я даже не позволила унни наподдать злодею еще одним выверенным пинком. Хотя она просила, да. – Не врете, – вывел Анте. – Да что случилось-то?! Но Давьер уже мерил коридор нервными шагами, нимало не смущаясь разрушений и флегматично перешагивая вещи. Из норки в стене за ним наблюдали мышки. А за ними – с жердочки в гостиной – следил Марах. Я смотрела на Анте, бормочущего себе под нос что-то на чужом языке. Анте смотрел в пол. И зачем нам, спрашивается, театры – при таких-то сценах… Как всегда, хранитель ушел в интровертный отрыв за полсекунды. Рядом с такими, как он, нет ничего проще, чем почувствовать себя пустым местом. Он божественно легко умеет удалять всех из жизни – как из своей, так и вообще. – Анте, если вы обуздали свои маньячные рефлексы, проходите в гостиную. Я сейчас подойду, – вздохнула я, в сотый раз вспомнив: переделывать людей бессмысленно. Принимай такими, как есть, или уж не выдавай им запасные ключи от дома. – D’accord. Мне виски со льдом, – сказал Давьер, развернулся и, не сбиваясь с шага, двинул в комнату. Будто я предлагала. Повернувшись к мышкам, я развела руками: – И как я могла по нему скучать?.. * * * Когда я зашла в гостиную, Анте Давьер уже сидел, откинувшись на стуле так, что тот жалобно всхлипывал, качаясь на двух ножках, – не стул, а убитый горем пленник, боящийся закричать. Ступни хранителя лежали, перекрещенные, на журнальном столике. Одна рука поправляла шейный платок. Вторая держала тлеющую – и когда он успел? – сигарету. – Анте, признайтесь: наглость у вас – признак расшатанных нервов? – вздохнула я. – Или вам просто нравится меня бесить? Проигнорировав мой ни разу не риторический вопрос, Анте задумчиво протянул: – Есть многое в природе, друг Горацио, что вызывает у меня недовольство. И чуть меньше вещей – непонимание. А непонимание вкупе с недовольством… Что ж, чтобы разобраться в таком вопросе, не грех и заколоть три отары овец, чтобы, Прыгая при помощи их слабых искр, хотя бы слегка сократить себе далекий путь из Хейлонда в Шолох… Я выехал сразу после того, как дерганый слуга-вампир описал мне «дивное создание», напавшее на него в моих покоях. Создание, до странности похожее на вас. Семь суток дороги без отдыха и реки овечьей крови. И все ради ваших дурацких тайн, Тинави. – Это явно не начало истории! – отметила я, опускаясь на диван. Давьер раздраженно вздохнул и рассказал все по порядку. * * * Рассказ Анте Давьера Был прекрасный февральский вечер в Тилирии. Ледяной ветер дул с залива; запах гниющих водорослей висел над городом; камни набережной, потемневшие от воды, срывались вниз – очень небезопасно – вкупе с криками портовых грузчиков, похожих на раскормленных чаек. Небу надоели границы, и оно рухнуло всей своей черной тяжестью на море, придавив его силой, бесконечностью, временем: до рассвета ты не шевельнешься. И море даже не дышало. Замерло, как лед. Тех, кому холодно, такая красота не греет. Но тех, кто ценит надрыв, сжигает почти заживо, что только в удовольствие таким. В особняке на пирсе гремел прием в мою честь – я люблю, когда меня восхваляют, а потому смотрел на жизнь весьма оптимистично. Наше путешествие с господином Дахху подходило к концу. Мой чемодан был полон денег, блокнот энциклопедиста – данных, и все намекало на то, что пора возвращаться домой. В какой-то момент к нашему столу подошли познакомиться два шолоховских мигранта, ныне – караванщики, совершающие рейды между Тилирией и Иджикаяном. Мы поговорили о жизни в столице, я отрекомендовал им Дахху как восходящую литературную звезду, и, пусть он нещадно бил меня ботинком под столом, они поверили. И впечатлились. Ведь главное – обложка, и было бы странно, если бы за свою долгую жизнь я не научился подбирать товарам упаковку. Это, черт возьми, первое, чему учатся в моем любимом мире. Мечтателей там жрут целиком, как птиц-овсянок, покрыв голову салфеткой, и печально, Тинави, что вы такое не попробуете – везде запрет, жалеют птичек. Уши друга нашего Дахху пунцовели так, что светились красным сквозь шапку, но ему, очевидно, было приятно. И гостям – не меньше. Они даже заказали ему биографию одной шолоховской шишки в подарок. Когда господин Смеющийся удалился, заранее издерганный возложенной на него миссией, мы с купцами продолжили беседу. Мне было интересно: не заходят ли их караваны в Пустыню Тысячи Бед? Случайно, не делают ли крюк в проклятые земли? Конечно, делают, признались мне, старательно подмигивая. Остовы Мудры, уничтоженной драконами, – это ведь счастливый билет в богатство. Не всякому хватит смелости и наглости его купить, но коль купил – ты обеспечен. И дети твои. И внуки. И правнуки. – В Запретном квартале Мудры и сегодня находят артефакты со времен хранителей. Боги жили там, как простые люди, вы можете себе такое представить? – таинственно шептали купцы. – Не могу, – сокрушался я, веселясь. – Боги? Не представляю. Вообще не представляю. – Однажды наш коллега из Иджикаяна даже раскопал апартаменты Теннета! – сообщал мне торгаш потолще, набивая цену. – Хотелось бы вам сувенирчик от хранителя времени, а? – Да, – честно признался я. Если эти товарищи сейчас вынут из-под полы что-нибудь из моей старой виллы – я буду очень доволен. Бритва, пресс-папье, портсигар – всему порадуюсь. Как говорил классик, мое «сердце из отвердевшего пепла не поддавалось самым сильным натискам повседневности, но уступило первому натиску ностальгии». – Вот и нам бы хотелось… – вздохнул купец, жирно перечеркнув мои надежды. – Но все старые запасы продали, а новых теперь не видать. – Отчего это? – Боги снова живут в Запретном квартале Мудры. А они не любят воров. Выпьем же за принципиальность хранителей наших! – и караванщик поднял вино для тоста. Я в ответ расплескал из бокала свое. И не потому, что я нервный, Тинави, не надо на меня так ехидно смотреть. Просто сердце мое забилось, забилось страшно, как у последнего смертного, ступившего вдруг на развилку судьбы. Верный признак того, что включилась «чуйка». К словам торговца надо было прислушаться. – Боги вернулись? – спросил я, ослабляя шейный платок. Ибо: кто вернулся-то? Кто? Дану и зайка моя Селеста всегда были в некоей изоляции, одна слишком бойкая, другая слишком чистая. Лайонасса стала им инкубатором, а дальше – пф… Живите, как живете, лайонассинцы, а чтобы кто-то из моих сестер пошел в пустыню – странная идея, Босху и не снилась. Остальные трое? Что ж, я верю, что из Пустошей Хаоса можно вылезти – я чую, они живы. Но Мудра? Очень странный выбор! Рэндом бы хотел развлечься; Карл, думаю, не обделил бы нас визитом; Авена тоже – ищет пограничный контроль даже там, где понятия такого не существует, она бы точно сначала Прыгнула ко мне, поставить воображаемый штамп в воображаемый паспорт; тяжела она, их доля – любителей все делать правильно. – Ну… Как сказать. Не знаю, наши это боги или нет… – крякнул купец после долгого раздумья. – Может, пришло время новых богов?.. Но это правда, мамой клянусь: в Мудре поселилась сила, что за пояс заткнет любого смертного. – Плакали наши денежки!.. – согласился второй купец. – А расскажите подробнее, – попросил я. Одновременно я заказал у официанта блюдо крабов и самые дорогие вина в меню, поэтому языки моих знакомцев, и без того длинные, вывалились теперь на добрую морскую милю. Один из них выдал чудесный монолог: – Начиная с осени в Мудре кто-то живет. Наши караваны обычно ходят без нас: мы любим все контролировать с места. Караван прибывает в Хейлонд, там по бумагам ему прописано две недели отдыха, но по факту несколько ребят половчее минуют Дамбу Полумесяца и бегут в Мудру. То прихватили, это в подземельях нашли – вот фирме и половина выручки за месяц. Но теперь их не пускают в Запретный квартал… Мужчина сделал страшные глаза и продолжил: – Стоит приблизиться – поднимается ветер; камни летают, как перышки; эхо разносит обрывки твоих мыслей по древним зданиям – стыдно, что уж… А если проигнорировать – беда! Сила невидимая поднимает, швыряет, бьет о скалы, а потом позорно выкидывает на границу и метку ставит – крест огромный… – Это больше похоже на шального духа, чем на богов, – возразил я, тогда как сердце мое билось, билось, упорно билось вопреки всякой логике. Второй торгаш, оторвавшись от крабовой клешни, согласился: – Да! Дух – и мы так подумали. Но однажды, когда мы сами поехали с проверкой, боги явились лично, чтобы нас прогнать. Одна богиня. Она, как стрела, взлетела в небо над развалинами! Левитация! Такого же никто не умеет. «Вы, – сказала она, – больше не пересечете границы Запретного квартала. Мы, боги, повелеваем вам забыть о нем. Это наша территория, всегда была; хотите жить – не приближайтесь». И воздела руки к небу, жутко так… – Ну, мы и сбежали. Осенью то было. С тех пор в Мудру – ни-ни, – завершил второй торговец. – А как выглядела богиня? – спросил я, изо всех сил убеждая себя, что хвататься за болящее сердце не обязательно – это все равно не поможет, только подорвет мой статус серьезного человека. – А жмых ее знает… – вздохнул торгаш. – В плаще она была и капюшоне. Ничего не видно. Я до самого рассвета пытался вытянуть из них подробности. Но торговцы то ли устали, то ли разомлели от вина – ничего путного они мне больше не поведали. На следующий день я распрощался с Дахху: сказал, что ему пора возвращаться домой, а мне надо разобраться с одним вопросом. Господин Смеющийся отчалил на восток, а я – на юг, в Хейлонд, чтобы лично пройти означенный путь до развалин Мудры и узнать, что там происходит. И чем ближе я подходил к Дамбе, тем сильнее билось мое сердце. А еще я начал чувствовать странный запах – тень запаха, отголосок. Вы ведь знаете, Тинави, что каждое существо имеет свою вибрацию – это вибрирует энергия унни. На эту вибрацию реагируют магические существа, природа и, зачастую, я… Так вот: частота Мудры, к которой я приближался, была очень высокой. Божественно высокой, я бы так это назвал. Мало кто из смертных вибрирует на такой частоте – ну разве что самые счастливые. И уж точно это не вариант для заброшенного города. Я все думал: кто из нас? Кто же там поселился с божественной магией наперевес? Еще я понял – кстати, это секрет, скажете кому-то – уничтожу, – что в этом очередном вселенском эксцессе мне не хватает вашей с друзьями чудной компании. Глупо привыкать к смертным – это вам подтвердит любой бог… Но не глупее, чем любить домашних питомцев, обреченных на смерть раньше, чем мы, – это скажу я. Я любил своих собак, когда они у меня были. Больше, чем многих людей. Ай. Тинави, еще раз ударите меня этим чертовым мячиком – я встану и уйду. А для вас лишиться тайны – наказание страшнее смерти, и не думайте возражать, у меня шесть тысяч лет опыта, читай, насмотренность. …In brevi. Прошлая неделя, Восточный Хейлонд. Я в номере размышлял о «новых богах». Летающая женщина в плаще, которая пока никого не убила, Мудра как место жительства, острый запах божественной магии – вот и все, на что я мог опереться. Я подумал о вас: с «летягой» вы почти не расстаетесь; убивать не любите; прелесть левитации я сам однажды вам расписал; а при упоминании Мудры вы всегда отводите взгляд. Но откуда появилась магия? У вас есть кровь Рэндома, однако татуировка Глазницы, которую можно сделать с ее помощью, не дает левитации, а если бы вы пили кровь – ее бы не хватило на целых полгода… Сколько там ее, этой крови! Мелочь! И тогда я вспомнил: перед тем как Авена отправилась в Пустоши Хаоса, она сказала, что хочет сделать кое-кому подарок. «Возможно, однажды я пожалею об этом, но сейчас мне кажется, что эта овчинка стоит выделки», – и сестра попросила Карла помочь ей в приготовлениях. Мне было интересно, куда они намылились, но унижаться и спрашивать я не стал. …Я от ярости чуть не разбил стеклянные стены гостиницы. Конечно! Карл и Авена тогда ходили к вам, Тинави, – и все-таки подарили вам мою силу! Втайне от меня! В голове моей алой розой расцвела теория заговора. Что, если весь этот год вы могли колдовать, но, зная, что я почувствую, не делали этого в Шолохе – Прыгали в Мудру? Поэтому вы так со мной сдружились: вашу гордыню грела мысль, что вы заняли мое место, а я даже не заметил. И все эти ваши «жизнь хороша и без магии» звучали фальшиво потому, что и были фальшью. Я вышел погулять, чтобы ветер снял с меня, как шкурку, подозрительность. Но в номере я забыл дневник – а мысль не записанная есть мысль отсутствующая. Я вернулся, и… Слуга рассказал мне, что некая женщина в плаще только что была в моей комнате. И да, там воняло самой что ни на есть божественной магией. Вибрация была высочайшей, у меня буквально затрепетали чертовы ноздри. «Новая богиня, – встрепенулся я. – Она, в свою очередь, почувствовала мое приближение и решила разведать обстановку». Когда слуга описал вас, моему распаленному ревностью мозгу почудилось, что это – неопровержимое доказательство. Так какой толк мне мчаться искать вас в Мудре, если вы первым делом наверняка сбежали домой? Я велел подготовить карету и привести овец. По дороге в Шолох я слегка остыл и даже посмеялся над собственной поспешностью. Стоило все-таки остаться в пустыне. Приехав, я сразу пришел к вам – уже с твердой мыслью обелить вас в моих же глазах. Но… Вы бы видели сейчас себя с этим танцем! С этими зверьми! Хранительской магией шибало за версту, вы пропитались ею насквозь! Собственно, я сорвался. Простите за шею – синяков не останется? Нет? Вот и славно. Тогда забудем этот маленький инцидент. * * * Дослушав рассказ Анте, я вскочила с кресла и нетерпеливо кивнула: – Одевайтесь! Мы идем гулять в холмы. Хранитель молча поднял соболиные брови. – «Новые боги», «новые боги»… – проворчала я. – В Шолохе о них тоже говорят. Правда, крайне пренебрежительно – как у нас это принято. Точнее даже, не говорят, а танцуют в их честь или, скорее даже, пользуются ими как предлогом для новых знакомств… Анте, вы слышали про Культ Жаркого Пламени? – Нет. – В пути расскажу. А, да. Развею ваши сомнения: Авена перед уходом действительно сделала один неоднозначный подарок. Но не мне. И не магию. Будьте спокойны. На этом я умолкла, решив, что лучше не говорить Анте Давьеру про дверную ручку принца Лиссая. А то опять вспыхнет завистью – и что?.. Анте скрипнул зубами, но промолчал. Не стал «унижаться вопросами», ага. Я же сграбастала биту, плащ, сыпанула Мараху корма и побежала на выход. Хранитель, пофыркивая, следовал за мной. 24. Культ жаркого пламени В Шолохе есть три неофициальных магических кольца. Первое проходит по границе острова-кургана: внутри его особенно легко колдуется. Второе кольцо находится на уровне Сумеречного квартала, Призрачной Рощи, Долины папоротников: за его переделами нет сигнальных сирен-жемчужин и датчиков запредельного. И третье – «цивилизованное» – это условная граница, после которой перестают работать ташени. Энциклопедия «Доронах» Чтобы вспомнить, где мы с Дахху видели костер культистов в ночь принцева праздника, мне требовалось повторить наш путь. Там, где не помогает мозг, спасает мышечная память. Поэтому мы с Анте взяли кеб до кладбища Призрачная Роща. После затяжных дождей здесь накопилось столько тумана, что можно было плескаться в нем, как в воде. Моя одежда мгновенно промокла. Даже аквариумы со светящейся травой осомой, прихваченные из дома, все время обрастали бусинами росы, и нам приходилось то и дело протирать их рукавами плащей. Двумя зелеными огоньками мы с Анте вскарабкались на кладбищенский холм. Со скрипом отворили витую калитку, прошли к надгробию Дома Смеющихся. – Так, здесь мы с Дахху сворачивали направо… – вспоминала я. Анте молча следовал за мной. И горстка могильных призраков – тоже. Неразличимые в тумане, они с любопытством плыли за нами на безопасном расстоянии. Социофобка Стерва Бетти тоже была среди привидений. Кажется, что-то в нас ее заинтересовало. – Вот! – торжествующе шепнула я, когда мы покинули Призрачную Рощу и в глубине соснового бора справа замаячило багряное пятно, похожее на глаз. Мы пошли на свет костра, спотыкаясь о кротовьи норы. – Дождемся конца ритуала, а потом отловим кого-нибудь из культистов и допросим, – предложила я. Анте кивнул. Сосны раздвинулись, как кулисы, – перед нами возникла поляна. Большая и круглая, она напоминала море: вместо волн – холмы и пригорки, вместо пенных гребней – белый клевер; вместо дельфинов – культисты, чьи покатые спины гнулись, выполняя разминку. Ибо ритуал еще не начался, а плясать «холодными» – вредно для здоровья! Мы с Анте спрятались возле крепкой сосны, которая, будто гвардеец, стояла навытяжку, вскинув корни. Мы залегли между ними и сквозь грубую вязку дерева наблюдали за культистами. На поляне полыхал высоченный костер. Вернее, два костра: полулунья пламени, похожие на хлебные корки, и узкий проход между ними. В центре лежал огромный валун с плоской, как серпом срезанной, макушкой: в голове тотчас возникли ассоциации с алтарем. Сегодня культистов на поляне было не в пример больше, чем в тот раз, – около трех дюжин, мужчины и женщины вперемешку. Особый повод? Один из сектантов глянул на часы. – Пятиминутная готовность! – крикнул он. Анте сразу же посмотрел на свое запястье: – Без пяти полночь. Культисты засуетились, стали раздеваться (мой спутник сдержанно и удивленно хмыкнул), складывать вещи по периметру поляны. – По позициям! – скомандовал все тот же человек. – А почему Жрец до сих пор не пришел? – спросил другой. – Это нас не касается, – раздраженно ответил первый. – А что, если после того раза Жрец больше не хочет проводить Ритуал Вознесения? Девочка погибла, и… Девочка погибла? Мы с Анте встревоженно переглянулись. – Ты кто такой, чтобы о мыслях Жреца рассуждать?! – рявкнул главный, перебивая взволнованного коллегу. – Делай свое дело, и все! Он говорил, чтобы сегодня мы были готовы! Просто опаздывает! Культисты выстроились тремя концентрическими кольцами вокруг костра и по хлопку начали танцевать. Внешний круг двигался направо, средний – налево, внутренний – снова направо… Плясали завораживающе синхронно, и от этого танца – странного, ломаного, беззвучного, будто хвост кометы в августовском звездопаде, – у меня закружилась голова. Вдруг на дальней границе поляны сквозь туман проступили два силуэта. – Знакомые персонажи? – спросил Анте, увидев мое изменившееся лицо. Я кивнула. К культистам приближались Гординиус, облаченный в белоснежный балахон (в нем альбинос напоминал заиндевевшую бабочку), и… Ринда Шаграух. Глаза девчонки были завязаны платком. Нюкта спотыкалась через шаг, но шла упрямо, с той остервенелой самоуверенностью, что поразила меня еще в Терновом замке. Ее серая кожа сейчас казалась бумажной. В полном молчании Гординиус и Ринда миновали три кольца и замерли у коридора. Танец набирал темп, мощь и силу. Тени культистов – длинные, острые, хищные – колючей короной раскрывались от костра, двигались гипнотически. Вместо музыки – дыхание: ритмичные вдохи, выдохи, иногда – шипение и хрипы, соответствующие странным, тревожным позициям танца. Мурашки пробежали у меня по загривку, Анте облизал губы и тронул меня за локоть. Если закрыть глаза, казалось, что на поляне сплетался клубок змей. Гординиус пропел заклинание – вокруг Ринды мелькнул антиожоговый барьер, похожий на прозрачную жижу. Альбинос развернул девушку и подтолкнул к алтарю. Ринда пошла, вытянув руки вперед. Если ее заносило к огню, она судорожно вдыхала и выравнивала путь. Сам колдун остался на месте. Он соединил ладони над головой и поднял лицо к набухшему нефритом небу. Гординиус певуче проговорил еще одну формулу, и над костром засияли иллюзорные песочные часы. – Одна минута, – сказал Анте, сверяясь с хронометром. Я же во все глаза следила за тем, как Ринда Шаграух на ощупь взбирается на валун. Девушка встала на алтаре и скрестила руки на груди, как покойница. Культисты резко перестали танцевать и попадали на траву в молитвенных позах. Резкий порыв ледяного ветра пронесся по Призрачной Роще… Когда последняя песчинка скатилась по стенке иллюзорных часов, костры вдруг полыхнули высоко-высоко, окрасившись в синий цвет. Я сжала кулаки: там, на камне, за спиной у Ринды, из ниоткуда появилась женщина. Женщина в плаще, под которым виднелся пустынный наряд из легчайших тканей. Я уже видела ее. Это она была героиней из кошмаров Гординиуса. И, вероятно, из рассказов купцов – потому что незнакомка взлетела в воздух. Зависнув возле Ринды, она положила обе руки девочке на затылок – будто опираясь на нее. Или – благословляя. Ринду Шаграух колотило так сильно, что туман бы взбился в призрачные сливки… А так – лишь доносился стук ее зубов. Культисты, не вставая с колен, задрали головы в сторону женщины, подняли руки, стали петь и плакать. Гординиус крикнул: – Хвала новым богам, защитникам нашим! – Хвала! – поддержали танцоры первого круга. – Хвала! – второго. – Хвала! – третьего. У меня перехватило дыхание. Гординиус пошел к алтарю. – Готова ли ты, Ринда Шаграух, вступить в новую жизнь? – спросил альбинос. Девушка судорожно кивнула. Тотчас женщина над ней начала нараспев произносить некое пустынное заклинание. Одной рукой она вытащила из складок плаща изогнутый кинжал. – Анте, пора! – Я попробовала подняться, но хранитель дернул меня обратно: – Нет! Терпите! – Как?! – Как угодно! Терпение – это не про способ. Это про намерение. Надо понять, что происходит! Вдруг громкий крик прервал нашу ссору. В первое мгновение я испугалась, что кричит Ринда, но голос был мужским… Мы с Давьером резко прильнули к дыре между кривыми корнями сосны. – Что он-то здесь делает?! – взвыл Анте. Потому что с западной стороны на поляну вдруг выбежал… Мелисандр Кес. Негодующий, встрепанный и поразительно дерзкий. Полурасстегнутая льняная рубашка, лента на лбу, в одной руке керосинка, в другой – кочерга. – А ну отпустили девушку, ублюдки! – рявкнул мой, казалось, совсем потерявшийся в Вороновом бастионе информатор, кидаясь наперерез молящимся. Во внешнем кольце культистов Мелисандр пнул какого-то юношу по голой заднице. Следующего танцора – гнома – он перемахнул в стиле чехарды. В третьем кругу народный шок поутих; Мелисандру уже пытались сопротивляться: двое поднялись навстречу, растопырив руки и вытаращив глаза. – Срам прикройте! – крикнул Кес, раскручивая фонарь в руке, как пращу. Культисты вняли предостережению и в последний момент разбежались по сторонам, изобразив ладонями фиговые листочки… На поляне в мгновение ока воцарился полный бедлам. Культисты и культистки орали, и отнюдь не молитву. Кто-то хватал вещи и пытался одеться. Другие голышом сматывались во тьму чащобы. Третьи оставались на местах, сжавшись крендельками, и по таким Мелисандр пробегал сверху, как по кочкам болота. Некоторые пытались броситься на Кеса, но всякий раз передумывали. Гординиус замер у алтаря… Ринда Шаграух пыталась сорвать с глаз повязку, но летающая женщина властно перехватила ее руки, запрещая это. А еще незнакомка сказала: – Сай, разберись. Альбинос кивнул. Мелисандр как раз преодолел последнее препятствие – толкнул двух сектантов навстречу друг другу с пожеланием вечной любви и верности, – когда Гординиус швырнул ему навстречу какое-то заклинание. Попробовал швырнуть – ведь в этот момент я наконец-то стряхнула с себя Анте Давьера, председателя клуба «Подождем-ка», и, сиганув через корни, сбив по пути улепетывающую фею, уже в полете бросила в альбиноса энергетический щит. Этот щит, как пружина, отбросил назад заклинание Гординиуса. Колдун едва успел пригнуться: синие всполохи пролетели мимо, скосив дугу одного костра. – Тинави?! – обрадовался Мелисандр. – Привет, детка! – ИЗБАВЬСЯ ОТ ВРАГОВ! – приказала женщина, одной рукой держа Ринду Шаграух за шкирку, как котенка. Выпрямившийся Гординиус посмотрел на меня. Потом на Мелисандра – мы приближались с разных сторон. Выругавшись и прикусив губу, Горди двумя руками стал плести заклинания. – Мел, прячься! – заорала я. Ибо внезапно случилось самое неуместное: у меня кончилась магия. Вышла с нервами и по́том. Испарилась за сроком давности. Растаяла, как мечта. Я упала; надо мной пролетели стаей остроклювые птицы проклятья. Уткнувшись лицом во влажную траву, я краем глаза засекла мелькнувшую сбоку тень: Анте Давьер, незамеченный противниками, куда-то намылился под прикрытием сосен и тумана. Когда проклятье просвистело мимо, я подскочила, оскальзываясь на осоке, и, срывая с бедра биту, бросилась на Гординиуса. Прах, надо было брать меч. Но кто же знал, что ночь окажется настолько активной!.. Мелисандр тоже сумел увернуться и сразу же кинулся вперед – не к магу, а к Ринде Шаграух. Гординиус снова метнул в меня заклинание – зеленый сгусток с чернотой в сердцевине. Уклониться я не успевала. Поэтому вместо маг-формулы я кинула в ответ биту, будто снаряд. Не собью, так отвлеку! Лакированное дерево, мой верный друг, столкнулось с пульсаром, загорелось и взорвалось в воздухе на полпути между нами. – Ну ты даешь… – протянула я, и все разочарования моей жизни прозвучали в этой фразе. Кажется, маг страшно смутился оттого, что я поняла: он действительно пытался меня убить или как минимум ранить. Горди оцепенел – на полмгновения, – и мне этого хватило, чтобы напрыгнуть на него, сбивая с ног. С размаху я ударила Гординиуса локтем по виску – и альбинос обмяк, уронив голову набок. – Отпусти! ОТПУСТИ! – раздались истошные крики Ринды Шаграух. Я скатилась с Гординиуса и подняла глаза. Это Мелисандр Кес тянул Ринду за ноги вниз. А «богиня» – за ворот – вверх. И странное дело: Ринда и сама уже держалась за женщину – на ощупь, слепо, – а вот от Мела отбрыкивалась изо всех сил. – Тебя похищают, ау! – убеждал девчонку саусбериец. Учитывая, с какой скоростью леди-в-плаще набирала высоту, он тоже вот-вот должен был взлететь. – Это мой выбор! ОТСТАНЬ! – шипела Ринда. – Готова ли ты, Ринда Шаграух, вступить в новую жизнь? – женщина повторила ту же фразу, что и Гординиус пять минут назад. – ДА! Женщина в балахоне взрезала кинжалом повязку на затылке Ринды, отпустила клинок падать и сложила пальцы в щепоть для заклинания. В душе у меня будто что-то обрушилось: то, что Мелисандру сейчас не поздоровится, казалось непреложной истиной. Но вдруг время замерло. Вообще замерло. На всей поляне. Удивленный комар – один из первых в этом году, – уже пару секунд как топчущийся на моем носу, застыл, балансируя на одной ножке. Незадачливая культистка, пытающаяся надеть штанину и в итоге обреченно падающая на границу костра, зависла под лихим углом, гравитации не по нраву. Дама в воздухе замерла. Ринда, искривив рот, гордо повторяла свое опрометчивое «да». Мелисандр вцепился в нее и морщился оттого, что ноги девочки бьют его по груди. Я поняла, что и сама не могу шевельнуться. Совсем. Даже моргнуть. Краем глаза, однако, я увидела Анте Давьера: он бежал к костру с противоположной от нас стороны – и теперь так же замер, одна нога в воздухе, одна рука… опрокидывает в горло пузырек с кровью Рэндома. Отлично. Хранитель стащил мою заначку. – Тинави, Мелисандр, я знаю, что вы слышите меня, но не можете ответить, – раздался в мозгу холодный голос Теннета. Сам он оставался недвижим. – Я заморозил время. Увы, запаса крови не хватило на то, чтобы дать нам двигаться в заморозке. Только нашим мыслям. Поэтому, Мелисандр, слушайте. От этого зависит ваша жизнь. Судя по положению пальцев этой стервы, она сейчас телепортируется. Вероятно, в Мудру. Вы держитесь за девочку – значит, вас дернет следом. Мы с Тинави уже не успеем вмешаться. Ваша задача: хотеть последовать за этой тварью. Всем сердцем. Это важно, Мелисандр. Уже сейчас начинайте думать: Я ХОЧУ ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА НИМИ. Иначе вас разорвет, ясно? Там, на месте, будьте послушным пленником. Забудьте о том, что вы герой. Ваша задача – выжить . Ждите нас. Собирайте информацию. Так, заморозка иссякает. Еще раз, господин Кес: ВЫ ХОТИТЕ ПРЫГНУТЬ С НИМИ. Удачи. В голове у меня будто хлопнули двумя металлическими тарелками. Натянутая тетива времени оборвалась. Комар на носу упал замертво, не выдержав напряжения. Полуголая культистка шлепнулась на угли и заверещала. Анте, ругнувшись, неловко восстановил равновесие. «Богини», Ринды и Мелисандра не было. Нигде не было. Прыгнули. Я со стоном закрыла лицо руками. 25. Случай с ревенантом Прорастает сквозь камни трава — Так же, Как прорастает сквозь время память о тебе, Каждую весну – новая, но не вполне. Ты сеял не зря, и если Дрогнула где-то рука — Ничего, Трава, что осталась, Никому не приносит зла. Заговор, читаемый над убитой нежитью – Уносим ноги! – емко скомандовал Анте, подбегая к бессознательному Гординиусу Саю. Я согласно кивнула и примерилась к острым коленкам колдуна, торчащим даже сквозь плотный атласный балахон. Анте сграбастал жреца за подмышки. Мы, семеня, потащили добычу прочь с поляны. Нас провожали горестные крики немногочисленных культистов: те торчали из тумана, как сурикаты, и громко изъявляли свое недовольство произошедшим. Вмешиваться и спасать «жреца», впрочем, не спешили. – Костер потушите, удивленные! – посоветовала я, потому что бесхозное пламя уже исподтишка тянулось рыжими языками дальше – к старому пню и аппетитной траве вокруг. И тотчас спохватилась: – Анте, может, похитим еще и кого-нибудь из культистов? Допросим, все дела. – Я смотрю, вы вошли во вкус, – процедил Давьер, перехватывая Гординиуса поудобнее. – Нет, сейчас важнее уйти подальше. Не знаю, как этой гадине, но мне при наличии магии нужна всего четверть часа, чтобы настроить формулу для перемещения в тысячу миль с отложенным возвратом по щелчку. А она вряд ли оставит нам свидетеля. – Четверть часа? – я удивилась. – Я думала, хранители могут Прыгать сколько угодно. – Мы же не блохи… Плюс не путайте короткий Прыжок с длинным перемещением. Для второго по-хорошему нужен полноценный телепорт. В принципе, если магических препятствий на пути не ожидается, можно обойтись без пентаграммы, но формулу нужно подготовить в любом случае. Либо идти через Междумирье, но это сравнимо с забиванием гвоздей имаграфом. – Хм. А я тогда Прыгнула к вам в Хейлонд безо всяких формул. И обратно тоже. – Вам повезло с донором. Рэндом использует людей как одноразовых фамильяров – часть нагрузки при перемещении ложится на них. Поэтому, думая о вас в гостинице, я как бы проложил вам маршрут, сделал за вас бо́льшую часть работы, не благодарите. Надеюсь, профиль летучей «богини» – не телепатия. Иначе неважно, как далеко от костра мы уйдем: она все равно переместится прямо к нам, и вечер перестанет быть приятным… – По-моему, он уже !.. – вздохнула я. – Но разве для Прыжка к человеку надо быть телепатом? – Если вас разделяет меньше ста метров – можно просто Прыгнуть , при условии, что вы знакомы. На дальнее расстояние телепатия не нужна, а вот эмоциональная связь должна быть обоюдно сильной, своеобразное торжество взаимности (не советую пробовать без необходимости: можно не только разочароваться, но и бесславно расщепиться). Прыгнуть к чужаку, не будучи телепатом, невозможно… А вообще, что-то я не помню, чтобы я нанимался к вам в наставники, Тинави, – вдруг сам себя перебил Анте. Я вздохнула, но не стала огрызаться в ответ. Как ни крути, Давьер разбирается в магии и Расширенных Правилах Вселенной куда лучше, чем все мы, вместе взятые. И, судя по тому, что хранитель еще не смеется, как гиена, издевательски вскрикивая: «Это, что ли, та самая ”богиня”? Хрень это, а не богиня! Дайте колбу, надаю ей по щам», – то леди из костра представляет проблему. А когда у проблемы в плену твой друг, ерничество неуместно. …Обоюдно сильная эмоциональная связь, значит. Вот что ты проверял, Полынь, в день, когда я ловила горгулью. Что ж… Учтем. В груди у меня как-то странно потеплело от этих мыслей. Мы с Анте, пыхтя и сопя, преодолели очередной овраг. Впереди показался тракт, ведущий в Шолох. У дороги стояла каменная скульптура монаха, который одной рукой поддерживал столб-указатель, ощерившийся табличками, как палица гвоздями, а в другой держал маг-фонарь. – Я, конечно, понимаю, что фонарь помогает читать надписи в темноте, но гуляй я тут одна и увидь монаха с лампадой – умерла бы от разрыва сердца, – поделилась я. – И что потом? – Кладбище близко, не страшно, – «успокоил» Анте. Вскоре дорога превратилась в мост, пересекая лесную реку, и мы остановились, чтобы всласть напиться и поругаться. Потребность в скандале мы ощутили одновременно – а это первый признак удачного партнерства. Ссорились самозабвенно, так, что искры летели: мы, ухватившись за крохотный повод, будто пытались взбодриться перед полутора часами пешего хода. Ибо кебы по ночам не ездят в Призрачной Роще. Анте взбесил меня своей очень странной логикой: той самой, что посоветовала ему стащить пузырек с кровью, но почему-то не с каминной полки – заранее, – а у меня из кармана, уже на поляне. Хранитель злился на меня по схожей причине: мол, за каким прахом я взяла с собой на ночную вылазку только одну склянку? Надо было больше! Больше, прах побери! – Анте, да над этими культистами хохочет вся столица! Я не думала, что произойдет что-то опасное! – оправдывалась я. – Хорошеньким девушкам можно вообще не думать, но вы вроде хотели от жизни большего, чем роль свиноматки! – шипел Давьер, укладывая Гординиуса на обочину, густо поросшую крапивой. Красный молодец поутру будет. То ли Анте не разбирается в травах, то ли знает толк в мелком гадстве. Вдруг над дорогой вместо ветра повеяло холодом и болью. Сзади донесся шелестящий, обиженный голос: – Оставьте… Жрец… Смерть… Месть… Я резко обернулась, спугнув мотыльков, облепивших мой аквариум с осомой. На дороге, слабо поблескивая в лучах луны, появился призрак десятилетней девочки. Стерва Бетти! Мне казалось, кладбищенские жители отстали от нас еще до кострового побоища, но… Видимо, не все. – Это еще кто? – поинтересовался Анте, окидывая зеленоватую девчонку недобрым взглядом. – Виновен… Убийца… Ненавижу… – продолжал бормотать призрак, плавая вокруг нас кругами, как акула. Слова текли из Стервы Бетти волнами – то громче, то тише, а сама она медленно разгоралась, как вечерняя заря, вернее – как отражение зари в пруду. В отличие от нормальных привидений, в груди у Бетти не было искры – точнее, ее слабого, посмертного огрызка. Еще у нормальных привидений обычно видно причину смерти – ну, знаете, отрезанная голова, меч в животе, искаженное лицо, если в деле участвовал яд. У девочки же – ничего… О, прах! Беру последние слова обратно. Проморгавшись, я увидела (а может, новая, «набранная» плотность призрака позволила это), что девочку пополам, от макушки вниз, пересекает тонкая черная леска. Это не девочка, а две половинки девочки, состыкованные очень близко. Как будто ее… расщепило. Разорвало. Ровно так, как бывает при неудавшемся Прыжке. «А что, если после того раза Жрец больше не хочет проводить Ритуал Вознесения? Девочка погибла, и…» – вспомнились мне недавние слова одного из культистов. – Бетти! – меня осенило догадкой. – Это ты участвовала в предыдущем ритуале? – Да… – ответил призрак. – Жрец обещал… Будет нормально… Солгал… – Значит, ты из Тернового замка? Ты хотела попасть в Луговую школу? – Да… Но я… Испугалась… – Почему ты поселилась на кладбище, а не на болотах? – Бэльбог… Не пустил… Не любит мертвых… По щекам девочки – тоже теперь уже почти материальным – потекли такие же до странности реальные слезы. Она больше не летала, замерла посреди дороги. Я встала перед ней, как бы нечаянно закрыв собой бессознательного Гординиуса, к которому были устремлены глаза призрака, светящиеся зеленым огнем. – Тинави, а вы еще долго с ревенантом общаться собираетесь? – ядовито пропел Анте. Судя по звукам за спиной, хранитель поднял с земли Гординиуса и как-то неловко перекинул через плечо, на манер подстреленной лани. – Последний вопрос. – Я облизнула губы, понимая, что и впрямь с такими темпами у меня остается всего одна реплика. Потому что да, Бетти определенно являлась ревенантом . …Привидения бывают разные – минутка «Доронаха» к вашим услугам. Даже полминутки, учитывая обстоятельства. Есть призраки, которые сохраняют полное сознание и память. Для них смерть не сильно отличается от жизни: обычно они с комфортом устраиваются на чьем-нибудь чердаке или в спальне (зависит от наглости). Когда такой призрак устает от посмертного бытия или же выполняет миссию, ради которой остался, – он может уйти навсегда, дождавшись последней октябрьской ночи. Но есть и другие – ревенанты. Их в нашем мире держит лишь одно: месть. После гибели ревенанты почти лишаются памяти. К ним сложно подойти: отталкивают болью. Они бродят в полубреду, обычно возвращаются к своему дому и стонут там, и злятся, потерянные и не понимающие, что делать, лишь твердящие свое имя, как молитву. Энергия ревенанта спрятана в нем до поры до времени: до того момента, пока он случайно не столкнется с виновником своей смерти. Кстати, да… – Почему ты хочешь убить именно жреца, а не богиню? Может, лучше на нее откроешь охоту – и заодно скажешь нам, кто она? – спросила я девочку. – Не знаю ни о какой богине… Жрец выбрал меня, привел… Сказал: верь, и все получится… Завязал глаза… Я испугалась… Кто-то тронул… Не получилось… – пробормотала Бетти. И полностью, эх, воплотилась . Потому что – последняя деталь в портрете ревенанта, – когда он окажется рядом с целью, он соберет воедино всю до того копившуюся энергию и станет чудовищем. Чудовищем на вечерок, для одного человека. Равнодушным к остальным. Монстром, который исчезнет, убив злодея. Или умрет в схватке – если кто-то вызовет его на бой вместо намеченной жертвы. Прикусив губу – воздух наполнился чужой болью, пробирающей, как морозные иглы, – я смотрела на то, как обрастает плотью и странно выворачивается тело Бетти. Суставы гнулись и ломались с хрустом, на удлинившихся руках пальцы отрастали, как у ящериц, сквозь голову пробились ветками два крученых, уходящих назад рога, а рот превратился в жвалы. Прах. Меня трясло оттого, что я ничего не могла сделать для Бетти. Для той, настоящей Бетти, умершей при Прыжке . – Мне жаль… – тихо сказала я. В ответ нежить, чернее черного, вскинула к небу морду и засипела, обозначив начало охоты. – Я побежал, – кратко сообщил Анте и действительно побежал, судя по скрипящим доскам моста. Ранее это не имело смысла: призрак бы нагнал мгновенно – легче ветра, он даже не нуждается в телепортации. А вот нежити придется попотеть, пошевелить ручками-ножками. – Догоняйте, что встали? – рявкнул у меня за спиной Давьер, но я не обернулась. – Не убежать нам от тебя, да? – спросила я ревенанта дрожащим голосом. – Ты быстро бегаешь… Очень быстро бегаешь, хорошая девочка… – Аргх! – жвалы клацнули у меня перед носом – «отойди!». Усики нежити, капая какой-то слизью, приблизились ко мне, изучая. – Хоро-о-о-ошая девочка… – продолжала я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, мешая дышать. Шипя, ревенант на выгнутых в обратную сторону ногах попробовал меня обойти. Я упрямо двигалась параллельно ему. Мысли тоже двигались. Параллельно решениям. Я не могу вступить с ревенантом в схватку – не голыми руками, это идиотизм. Я не могу сделать шаг вбок с театральным «оп-ля!» и предоставить Гординиуса на растерзание твари. Даже Анте, король всех циников, понимает, что так нельзя. Я не могу больше задерживать нежить разговорами – собеседники ее не интересуют. Впрочем, стоп. Как всегда говорил магистр Орлин: «Перестаньте думать о препятствиях и начните – о возможностях». Так-с… Все еще не давая нежити пройти, отвечая шагом на каждый ее шаг – какая настырная человечишка, не разойдешься, – я сменила фокус мыслей на оптимистично-самоубийственный. Я бегаю быстрее, чем Анте с Гординиусом на руках, – можно ударить тварь, вызвав на бой, и рвануть в обратную сторону. Плюс: перекину ответственность на Теннета, ведь тогда ему придется меня спасать. Минус: как он сказал, «кладбище близко, не страшно». С Анте станется изобразить, что он не заметил смены кадра. Но, добежав куда-то, я могу найти там союзников. Попросить, что ли, культистов о помощи, а то мало им приключений на вечер? Хотя нет, культисты опять штаны потеряют, зато… Точно! Идеально! – Бетти, не смею задерживать, – я отвесила нежити полупоклон и отошла, пуская ее вперед. Там, вдалеке, странно горбатилась улепетывающая фигура Давьера, утяжеленная длинными конечностями волшебника, свисающими по сторонам. Ревенант, уже уставший от моего общества, с предвкушающим сипом шагнул в ту сторону, но я, сорвав лассо с бедра, зацепила им витой рог твари. Бетти дернуло назад. Я затянула петлю туже, так, чтобы ревенант взвизгнул и, после секунды осмысления – было видно, как перекатываются желваки, – бросился уже на меня. Я метнулась прочь от моста, обратно. Это всего лишь тренировка. Беги-беги, Тинави. Все нормально. Цель недалеко! Пятьсот метров. Четыреста. Триста. Где-то вдалеке мне почудился удивленный вскрик Анте («Вы окончательно чокнулись, Страждущая?!»). Ревенант бежал тяжело, грузно наваливаясь на размякшую ночную дорогу, застревая в ней длинными пальцами ног. Я же волновалась не столько за скорость, сколько за идею в целом… Потому что вся она основывалась на единственной фразе, брошенной камераром Варроком Хасилиусом в день, когда я получила свой тридцать третий кабинет: «Еще одну скульптуру со знаком спирали – монаха – я видел на дороге у Призрачной Рощи». Лишь бы это была та самая!.. – Сэр! – я исказила голос в Просьбе заранее, едва приметив тусклый свет лампады в тумане. – Сэр! Пожалуйста! Помогите! Мысль о том, что будет, если скульптура монаха не оживет, разжигала панику. Пятьдесят метров… Двадцать… – Сэр монах! Защитите … э-э-э… дитя церкви от страшного монстра, прошу вас, пожалуйста ! Только сверчки поют на обочинах да сипит сзади нежить. – Бездействовать – ГРЕШНО ! – наконец рявкнула я, надеясь не только на Просьбу , но и на авторитет Ноа де Винтервилля. И – да. Свет дрогнул в белом тумане. Я вихрем промчалась мимо монаха, который, со скрежетом отбросив фонарь в сторону, выпрямился посреди дороги, встречая нежить со столбом-указателем, вытянутым на манер копья. – Спасибо! – выдохнула я. Надо запатентовать игру «Передай защиту». Монах сражался быстро, ловко для камня: все время перемещался, не разгибая ног, делал широкие взмахи шипастым столбом, сначала обороняясь, а потом – уже нападая на ревенанта. Нежить клацала жвалами, прыгала, шипела, пыталась достать его то тут, то там, но каждый раз железный указатель преграждал ей путь. Наконец ревенант, пронзенный насквозь, сначала с сипом завалился на дорогу, содрогаясь, а потом тихо растаял, как пепел на реке. Монах невозмутимо поднял свой фонарь и принял прежнюю позу. Кончик носа отколот, щерится совсем не благостно. Указатель залит багряной кровью чудовища, не спешащей исчезать. Да… Теперь в ночи это выглядит еще хуже . * * * Когда к нам добрался Анте, я читала старинный заговор над светящимся пятном, оставшимся на дороге после ревенанта. Этот заговор не таил в себе колдовства, он скорее был древней традицией, данью уважения к тем, кто ушел и уже не вернется. Напевом, брошенным на жернова бесконечности. – Тинави, перестаньте оживлять скульптуры! – зашипел, перебивая меня, Давьер. – Вселенная построена на балансе, здесь нельзя бесконечно брать! – Я знаю это, Анте, – я нахмурилась. – И тем не менее прибегаете к поддержке статуй, не пойми чьих! Какого черта! Запомните: зачастую, чем легче вам оказывают помощь, тем большее потребуют в ответ. Оказать человеку услугу – сделать первый шаг к приобретению раба в его лице! – Мне кажется, баланс вселенной не столь прямолинеен, – возразила я. – Помогая другому, ты можешь заработать этим некие бонусы в иных областях. И наоборот: не обязательно расплачиваться по долгам в том же окне, где брал заем. Мир интереснее банка. Анте гневно выдохнул и наставил на меня указательный палец: – Глобально – да, вы правы! – сказал он с такой интонацией, будто подразумевал обратное. – Но в повседневности никто не хочет рассуждать на этих уровнях. Поэтому для малых связей применяют классическую, упрощенную механику: берешь у кого-то – расплачивайся с ним же. Грубо, но эффективно. Плодить должников «на будущее» любят и люди, и боги, и скульптуры. Далеко ходить не надо: ваш Полынь на этом строит половину коммуникаций. Я. Рэндом. Карл. Так что завязывайте со скульптурами, черт бы вас побрал! Просто спрашивайте себя иногда: а не фигню ли я собираюсь сделать? И если фигню – не делайте! Элементарно! Я поморщилась, но кивнула. И заново, покосившись на Анте, стала читать заговор, плавно двигаясь вокруг серебристой отметки, прикасаясь пальцами то к своему лбу, то к ключицам, то к основанию ладоней – к точкам смирения , помогающим не забыть . В неверном свете лампады монаха моя тень то удлинялась, то укорачивалась, танцуя на пустынной лесной дороге. Я думала, Анте снова наорет на меня, потребует немедленно продолжать путь и не заниматься глупостями, все равно не имеющими реальной силы, но хранитель, как ни странно, не возмущался. Он только молча ждал, уложив нашего пленника на траву. – Тинави! – наконец перебил он меня. С какой-то непривычной интонацией. Я обернулась. Половина лица Давьера была в тени, глаз черным колодцем темнел под упавшими волосами. Другая половина – на свету. Сосредоточенная. Бесстрастная. – Считайте, я вам этого не говорил, но главную строку этого заговора – « ты сеял не зря » – вы должны повторить рефреном, – хранитель туго сплел руки на груди. – На стародольнем, нитальском и шэрхенлинге. Так правильнее. Да, в этом заговоре нет магии, но есть милосердие . Отчего мертвым больнее всего? Оттого, что они ушли , а мы остались . Мы должны показать им, что они тоже здесь. Они живы, живы в чем-то!.. Не забыты . И эта строка на трех древнейших языках Лайонассы достучится до их искр, где бы они ни расцвели вновь, угаснув здесь. И утешит их. А просто стародольний – пшик… В нем не хватит глубины, Страждущая. В нем не хватит веры. – Но… – Я запнулась. – Анте, я не знаю, как сказать это по-нитальски. В Шолохе его не учат, это прерогатива островных народов. – О господи!.. Повторяйте за мной. Анте медленно произнес певучую, звучную строку. Я – за ним. С первой попытки получилось не идеально. Анте повторил. Я тоже… – И ваши шаги, Тинави. Вы должны идти так же, как звучите . Плавно. С определенным ритмом. – Вот так? – Нет, вот так . – Правильно? – Уже лучше. Ты сеял не зря. Ты сеял не зря. Ты сеял не зря. И в какой-то момент звучание заговора в моих устах неожиданно стало чем-то большим , чем прежде. Над полночной дорогой Призрачной Рощи пролетел тихий вздох, и где-то там, в ночном океане давно позабытой планеты, где снова зажжется угасшая ныне искра, волна серебристой вуалью нашла на пустынный берег… И зашептали деревья. И поклонилась луне трава. Лампада монаха ярко вспыхнула на мгновение – и угасла. Только два аквариума с осомой, стоящие на земле, остались мерцать. Я медленно перевела взгляд на Анте. И вот это – не магия? Серьезно? Давьер стоял, вновь скрестив руки, и смотрел на меня исподлобья с очень странным выражением лица. То ли ненависть, то ли горечь были в его глазах – хотя, честное слово, ни то ни другое не казалось мне уместным здесь и сейчас. – Спасибо, что научили этому, Анте, – искренне протянула я. Хранитель неожиданно выругался сквозь зубы: – Ничему я вас не учил. – Но… – Ничему. Я вас. Не учил. И не вздумайте рассказать об этом хоть кому-либо, Тинави. Пока я растерянно смотрела на него – но ведь только что все было замечательно? – Анте взвалил нашего пленника на себя и побрел прочь. Я перевесила один из своих амулетов на скульптуру монаха – камень к камню, в благодарность – и побежала за падшим хранителем. Мы молчали всю дорогу до пещеры Смеющегося, и, хотя Анте был похож на колючего и не пойми почему невероятно злого ежа, мы все-таки оба чувствовали, что это была какая-то новая, какая-то странно важная тишина… 26. Дело пошло по шувгею Импровизация – это сумма накопленного опыта, вырывающегося хаотически. Полынь, Старший Ловчий Дома у Дахху никого не было. Пещера, уютно пахнущая кардамоном и яблоками, встретила нас лишь приветливыми огоньками гирлянды над крыльцом. Видимо, ребята все еще проводили ритуал. Или праздновали его удачное завершение. Или – плохой вариант! – скорбели о провале, что, вероятно, выражалось бы в срочном закапывании трупа Марцелы и хладнокровных попытках замести следы… Я вздрогнула и одернула саму себя: не дай небо накаркаю! Анте, войдя в пещеру, гневно перебросил Гординиуса через порог. Когда хранитель понял две вещи – то, что колдун не спешит очнуться, и то, что я не спешу помогать, – он стал обращаться с пленником не слишком аккуратно. Я мысленно дивилась ударной мощи своего локтя, столь качественно «выключившей» мага, но потом сообразила: Гординиус испокон веку еще крепче, чем я, пренебрегал режимом. Видимо, пользуется случаем: спит. Я стала копаться в кухонных ящиках. Душка Дахху снабжал все наклейками в жанре заботливой бабушки: «тумба для сладостей», «инструменты», «полезные мелочи». Мило-то оно мило, но вот почему веревка нашлась рядом с мылом в разделе «если день не задался» – это вопрос, требующий разбирательства. Я кинула моток Давьеру, и тот стал тщательно привязывать Гординиуса к стулу возле камина, пока я разжигала огонь. Едва хранитель закончил, как Сай слабо дернулся. Мы с Анте рывком подтащили к нему две табуретки и с размаху плюхнулись на них. Когда альбинос открыл глаза, ему предстала ожившая классика жанра: плохой и хороший детективы. Хотя нет. Учитывая, что я все еще злилась из-за биты, а Анте – из-за вынужденной переноски тяжестей, мы оба были плохими. – Привет, Гординиус! – Я забросила ногу на ногу. – Ну что, сам расскажешь, как ты дошел до жизни такой – продавать сирот богине, или тебе помочь? Я зимой прослушала спецкурс «Пытки и Как Собрать То, Что Осталось от Клиента», а потому умею выбивать правду. Гординиус посмотрел на меня так недоверчиво, что я поспешно ткнула пальцем в Анте: – А если меня пробьет ностальгия, то есть он. Поверь, ему все фиолетово. Порежет тебя на куски и даже не моргнет. – По опыту, если кровь в глаз брызнет – моргну, – педантично уточнил Давьер. Поправочка: плохой и очень плохой детективы. Гординиус криво усмехнулся: – Вы даже не представляете, что натворили, – сказал он, упершись в меня своим белесым странным взглядом, карманной зимой, спрятанной в радужной оболочке. – Явившись на костер, вы многим подписали смертный приговор. – Такой же, как ты – Стерве Бетти? – Нет. Такой же, как ваши Ходящие – Эрику. Я непонимающе нахмурилась. Гординиус хохотнул: – Вот-вот. Я хотя бы знаю имена тех, кого убил, – прорычал он, резко качнувшись вместе со стулом вперед. Будто хотел ударить меня головой. Я рефлекторно отшатнулась, и эта слабина стала сигналом для Анте: можно перехватывать инициативу. Хранитель сграбастал альбиноса за грудки и хорошенько тряхнул – лишь ножки стула дробно ударились об пол: – Хватит ныть! Что за богиня?! Выкладывай! – И не подумаю! Если сопротивляться ей – будут еще жертвы. Хватит смертей! – Да мы еще не начали! – Анте залепил пленнику хлесткую пощечину. – Кто эта стерва?! – Не скажу! – Скажешь! Вопрос – после потери какого органа? Удар. Сай сплюнул кровь из разбитой губы. Я, мигом забыв свои «пыточные обещания», оттащила от него Давьера, взбесившегося, как разъяренный песец. – Горди! – увещевала я. – Ты же сам хотел поговорить в Безлунном театре! Колдун, тяжело дыша, покосился на Анте и наконец кивнул: – Да, хотел. Потому что мне перестало нравиться то, куда все это идет. Я решился на тайное предательство – собрался объяснить тебе, что происходит, чтобы вы могли реагировать на последующие события, минимизируя урон. Ведь изначально никто не должен был умереть. Но когда ты взяла в театр Ходящего, я понял, что допустил страшную ошибку, и… – Да не Ходящий это был! – взвыла я. – Просто маскарадный костюм случайной дамы! Зачем мне приводить к тебе теневика, сам подумай?! Голос Гординиуса сочился ядом: – Но ведь именно они ищут ее Виров, не так ли? – процедил он. Ее Виров. Эта фраза грянула как гром среди ясного неба. Ее Виров. – В ее руках даже дети страшны, – сказал Гординиус Сай. Я побледнела. Анте озадаченно двинул бровью – ох, да вы же ни праха не знаете, господин Давьер, о новостях нашей столицы, что уж поделать… Глядя на пляшущее пламя в камине – костры, везде костры, – я растерянно опустилась на табуретку. В моей голове бешеным калейдоскопом крутились обрывки разговоров и размышлений последних дней, касавшихся обратного отсчета в столице. Столько деталей. Такая большая мозаика – хоть весь холл Иноземного ведомства ею укрась – поди разберись сейчас… «Ставки высоки, а теракты, ты уж прости, какие-то дурацкие… Незрелые». «В поведении этих Виров умные шаги сочетаются с очень глупыми». «Послания Вира были написаны со страшными ошибками». «Где в Шолохе есть такой песок?.. Он как будто из Мудры, что, мягко говоря, нереалистично». «Это не похоже на бывших Ходящих, хотя у террористов точно есть запредельные Умения». Все это действительно подходило под историю с богиней и детьми. – Почему они подписываются как «Вир»? – отчего-то первым делом вырвалось у меня. Гординиус, чья губа продолжала кровоточить, криво улыбнулся. – «Верность и разум», – объяснил он. – Девиз на воротах Тернового замка… А еще вир – это речной водоворот, затягивающий трусов и лжецов, что наводнили королевство. Удивлена, Тинави? Ты спрашиваешь, кто она? К чему ведет все это? О нет, этого я теперь не расскажу. Из-за вашего явления на костре все пошло по шувгею! Когда Эрика ранили, я попытался излечить его с помощью зелья из Лунного хранилища, но ничего не вышло. Я разозлился, я захотел предостеречь вас, рассказать тебе обо всем. Но ты пришла на встречу с Ходящим – и я передумал. Я решил все-таки довести свою роль до конца, но тут вы вмешались в открытую, и теперь она знает, что вы подобрались близко, и она может объявить вам войну, а в войне против нее у вас нет шансов. Дети злы. Горюют – из-за Эрика, называют вас врагами уже не в шутку, а искренне, от всей своей боли. Все складывается не так… Я больше не хочу иметь со всем этим ничего общего; но еще сильнее я не хочу умирать. Так что сейчас я предпочту защитить себя. И вас. По старой дружбе, Тинави, – неожиданно закончил он свой монолог. Не успела я открыть рот для новых вопросов – о, у меня их было много! – как с улицы донеслись возбужденные голоса и громкий, заливистый смех. Две пары ног топали по гравийной дорожке, и два знакомых интонационных рисунка – «бу-бу-бу» Дахху и «уахаха- уахаха» Кадии – сплетались в весьма оптимистичную беседу. Дверь в пещеру распахнулась. Первой шла Мчащаяся – задом наперед. Она бурно жестикулировала и трясла указательным пальцем перед лицом улыбающегося Дахху, следующего за ней. – Я хочу повторить это, прах побери! – смеялась Кадия. – Ты прав: мы не зря стояли в очереди, катание на полуночных гондолах – это лучшее развлечение, и неважно, турист ты или шолоховец! Как я могла игнорировать такие простые радости все эти годы?! А тебе самому-то понравилось? – Конечно, Кад, – Дахху улыбался ей теплее и мягче, чем обычно. – Я бы не звал тебя, если бы не считал это прекрасным делом. – Тогда точно повторим! Можно будет взять ночной маршрут, заканчивающийся у дома Анте, – решительно продолжала подруга. – Ввалимся по окончании к нему – я с удовольствием погляжу, как в нем будет бороться расположение к тебе и холодность ко мне при попытке решить, пускать ли нас на порог, пока он сам в халате!.. Я уверена: выбор будет мучительным! – И я тебя люблю, Кэйди, – сумрачно отозвался вышеупомянутый, поправляя манжеты заляпанной кровью рубашки. Ребята подскочили аж до потолка, причем Мчащаяся в полете по-кошачьи развернулась на сто восемьдесят градусов. – Тинави? Анте? Гординиус? – обомлел Дахху, узрев у себя дома незваных гостей. Я уже шла к нему, желая шепнуть пару слов о сложившейся ситуации; выдать некое либретто к странной пыточной опере, развернувшейся в свете зажженного очага, однако… Однако, господин Гординиус Сай не позволил прервать свое шоу. Наоборот, устроил кульминацию. Зараза. То, что «дело пошло по шувгею» – хороша пустынная цитата! – я поняла по вытянувшимся лицам друзей и странным звукам сзади. Когда я оглянулась, колдун-альбинос закинул голову назад и что-то судорожно, с усилием глотал. Анте, увидев неладное, схватил пленника за подбородок и пробовал разжать ему зубы с криком: – Плюй! Плюй, ублюдок! Но из ноздрей и изо рта мага уже пошла черная пена – обильная, грязная, как прибой на вулканических островах Б’хала. Глаза волшебника закатились; ботинки выбивали чечетку; кожа быстро стала синеть; воздух вокруг наполнился странным дурманом. – Горди! – ахнула я, намереваясь броситься к Саю – помочь. Но мне не дали. Дахху вдруг схватил меня за локоть – с невиданной для него жесткостью: – Не подходи! – Меланхоличное лицо друга, бывшего лекаря, оказалось неожиданно сосредоточенным. – Чт-т-т-то за наххххрен?! – запаниковала Кадия, потому что к этому моменту уже и Анте Давьер, внезапно поднабравший оттенков тьмы и изошедший пеной, с грохотом упал на пол и стал судорожно, эпилептически дергаться в опасной близости от острых камней и жаркого пламени очага. Мгновение спустя упал Горди, вместе со стулом. От двух трясущихся тел в нашу сторону быстро ползла по воздуху черно-синяя вуаль. Как облако кристалльной пыли, как смутная моровая угроза Средних веков… – Обе! Быстро! Вон из пещеры! Найдите Полынь! – приказал побледневший Дахху. Тон и лицо у него были такими, что не возразишь. Пока мы с Кадией по очереди вываливались в ночь, Дахху вдохнул чистого воздуха у порога, и, задержав дыхание, сначала оттащил на матрас две жертвы неведомого яда, сам постепенно синея, а потом обернулся, чтобы заклинанием закрыть и запереть за нами дверь в пещеру. Мы стояли снаружи, на крыльце, во все глаза глядя на пепельно-свинцовое облако, поглощающее «Уголок Поэта». Последнее, что я увидела перед тем, как хлопок двери отсек от нас сцену, была черная пена, водопадом льющаяся из носа Дахху, который заклинаниями спешно тушил огонь в очаге, закрывал окна, колдовал что-то еще в разрастающейся темноте. Кадия вцепилась мне в руку так, что только эта боль в ладони и убеждала: все происходящее – реально, а не учебная тревога в Лазарете. Стекла в узких высоких окошках постепенно синели, потом чернели, сообразно тому, как изнутри их подпирал антрацитовый дым – или пар? Или что? В пещере нам слышался дробный стук зубов, колотьба конечностей об пол и какие-то заклинания, произносимые надсадно кашляющим Дахху; потом – только лишь колотьба… Прежде чем все затихло, на стекле, ближайшем к нам, проступила надпись, сделанная на стародольном языке: «КАРАНТИН: Ф.Д». * * * – Они не мертвы; скажи, что они не мертвы; Тинави, скажи, что они не мертвы, – немедленно! – бормотала Кадия, глядя на то, как постепенно растекаются буквы на запотевшем стекле. – Не мертвы, – твердо сказала я. И это было не просто утешением, а фактом. Ведь Гординиус в своем монологе заявил прямым текстом: он не намерен умирать, он хочет обеспечить себе безопасность. Да и поступки Дахху, который явно знал, что делает, говорили о спасении людей, а не о суициде за компанию. Если бы он считал, что Анте и Горди обречены из-за черной штуки, он бы не берег их головы от ударов об пол. И, прах побери, если ты писатель и поэт, то вряд ли упустишь шанс сказать какие-то последние слова. Чуть более возвышенные, чем «карантин: Ф. Д.». Хотя, если ты еще и лекарь… – Кадия! Отправь птичку Полыни, – я дернула подругу за рукав. – Дахху просил позвать его. – Боги-хранители… Почему Полынь-то, а не знахарей?! – Мчащаяся стала лихорадочно рыться по карманам в поисках ташени. Отправив письмо, мы молча сидели на крыльце. Начался дождь. Внеурочно запели соловьи. Несколько птиц переговаривались с разных сторон. Удивительно, как они прямо во время дождя чирикали свежо и беззаботно. Куда они спрятались, что им так привольно? Или соловьи не боятся воды? Или поют в ночи, купаясь в лужах, острые клювики раскрывая навстречу дождю, и этот горловой клекот – песнь соловья, полощущего рот? Кадия положила голову мне на плечо. Зеленая куртка подруги переливалась, будто змеиная шкурка, когда на нее попадали капли. Вдруг из леса выбежала шерстяная белая тень: волк Снежок вернулся домой, почуяв неладное. Еще с середины лужайки он начал скулить, а подойдя, не стал ломиться в дверь, как обычно, но огромным шершавым языком вылизал наши с Кадией руки. Я откашлялась и спросила: – Кадия. Пока ждем. Что с Марцелой-то? Вам удалось ей помочь? – Да, – подруга растерянно кивнула. – Все получилось. Это было красиво. Долину Папоротников на секунду залило магией, знаешь, будто шкатулку с драгоценностями распахнули… Госпожа Марцела внешне осталась совершенно такой же, как была, но говорит, что внутри все преобразилось. А ведь внутри и есть самое главное. Так что завтра она пойдет к королеве – восстанавливать репутацию Дахху… – Ну хоть что-то пошло по плану, – выдохнула я. – А где ты встретила Анте? И Гординиуса? И почему он был привязан к стулу? Что вообще происходит?! Я пообещала рассказать это, когда придет Полынь, чтобы не повторяться дважды. Тем более что рассказ включал в себе пленение Мелисандра, а у нас и так сейчас многовато плохого за спиной. Думаю, лучше снять с сердца камень, прежде чем навешивать новый. В очередь, господа, в очередь. Отломив от куста сухую веточку, я стала чертить на разбухшей земле закорючки. Они напоминали вопросительные знаки, перемежаемые схематичными рисунками пламени, спиралей и глаз, что в некотором роде отражало события последних дней. Терновый замок. Вир. Культ Жаркого Пламени. Все связано. Кто бы мог подумать, прах побери… Стерев рисунки подошвой сапога, я перевела взгляд на дождь. Крупные капли разбивались о гравий дорожки, о черепицу крыльца, о наши с Кадией макушки, о жестяную бочку и металл качелей. В каждом всплеске мне слышался звон догадок, теснящихся в моей голове. Теперь они увязывались в единое полотно теории так же, как разнозвучные капли составляли дождь. Где же ты, Полынь. Нам столь многое нужно обсудить этой ночью… Я перевела взгляд на Кадию. Подруга задумчиво скребла ногтями руку, на которой больше не было татуировки стражницы. С тех пор как ее санировали, Кадия делала это постоянно. На розовой коже оставались длинные кровавые ссадины. – Кад… – окликнула я. – Не делай так. Пожалуйста. Мчащаяся вынырнула из тяжелых мыслей. Посмотрела на руку, на меня, снова на руку и прикусила губу. – Я дура, Тинави, – тихо сказала она. – Вовсе нет. Уж поверь. – Дура-дура. И не только потому, что в любой непонятной ситуации продолжаю думать об Анте… Опаньки. – …но и в первую очередь потому, что захотела вернуться в Стражу. Очевидно же было, что это дурной шаг. Но почему-то мне показалось, что если я хотела чего-то столь давно, то будет глупо передумать. – Не глупо, – я помотала головой. – Помнишь, однажды магистр Орлин рассказывал нам о ритуале «ноги в реку»? – Хм. Нет… «Ноги в реку» было ритуалом, не содержащим никакой магии. Только болезненное и опасное, но чаще – вдохновляющее вглядывание в себя. Ритуал заключался в том, что магистр О́рлин отправлял тебя, босого, к реке и наказывал не возвращаться до вечера. Ты садился на берегу, опускал ноги в воду и, глядя на то, как течение огибает и обхватывает твои ступни, размышлял о том, кто ты и где сейчас находишься в своей жизни. Не отклонился ли ты от выбранного курса? А если отклонился, то почему. Ошибся? Или тебе уже не нравится то, куда ты раньше шел, и пора осознанно сменить направление? – Непоследовательность! – помню, возмущались все мы. – Выбрал – иди до конца! В этом суть успеха! – Нет, – терпеливо отвечал наставник. – Вы путаете темы. Конечно, препятствия не должны заставлять нас отказываться от мечты. Но. Мечты иногда уходят. Нет ничего хуже, чем насильно держать себя в старых рамках, если душа требует обновления. Это приводит ко всякого рода деформациям, болезням. Слушайте себя. Слушайте свое сердце. Если оно начинает биться иначе, не сдерживайте его из упрямства. Не становитесь себе врагом. Перемены – суть жизни. Если вода в реке остановится, она загниет. Сейчас, годы спустя, я вполне понимаю смысл этого ритуала. Хотя и сама продолжаю стопориться иногда… Кадия растерянно хмыкнула. Потом запустила руки в волосы и задумчиво взъерошила их: – Знаешь, а ведь это действительно про меня. На сто процентов. Мне очень тяжело признавать это, но… Да. Я изменилась. Я больше не хочу агрессивно делать карьеру. Не хочу идти по головам, гордясь этим. Не хочу путем интриг добиваться кресла Военного Советника. Вообще не хочу это кресло. Она вздохнула, положив голову мне на колени: – Ты была права во дворце: мне действительно нравилось работать с гномами. Наша команда: то, что они полностью принимали меня, пусть я человек и женщина, что для некоторых до сих пор проблема. Еще мне нравилось то, что мы всегда были «в поле», на передовой, и я видела результат своих действий. И то, что командор Груби даби Финн напоминал нам, как важно иметь жизнь и за стенами департамента. «Вы больше, чем ваша работа!» – говорил он. И поначалу это звучало дико, а потом я… поверила. Да, перспективные «кабинетные» должности в человеческих департаментах куда престижнее, но… Зачем мне этот престиж, если вдуматься? Когда мне предложили повышение, я почувствовала замешательство. Пришлось напоминать себе: Кадия, это же мечта детства, ау! Соберись, тряпка! Ну я и собралась… в «Полет бражника». Якобы отпраздновать. Хотя, идя туда, я в глубине души уже подозревала, что сделаю что-то такое, что меня погонят прочь. И даже хотела этого. Потому что сама я не смогла бы отказаться – это казалось слабостью, предательством себя. Хотя в итоге я предала себя как раз обратным… Никогда не повторяй мою ошибку, хорошо? Кадия замолчала, глядя на меня. Ее прекрасные глаза были яростными и одновременно очень грустными. – Ты выберешься, – осторожно кивнув, пообещала я. – Поверь: совсем скоро все вернется на круги своя. Точнее, перейдет на новый круг. Который будет даже лучше, чем прежний. Кадия поморщилась, будто от боли. Ведь новое никогда не вдохновляет так сильно, как утерянный золотой век, – просто потому, что первое осенено страхами, тогда как второй уже облагорожен ностальгией. Наша память невероятна искусна в том, чтобы оставлять только хорошие воспоминания. Это неплохо, но… Иногда сбивает с толку. – А у тебя, Тинави? – после паузы спросила Мчащаяся. – У тебя есть что-то такое? Что ты упрямо отказываешься признать? – Конечно. – Я вздохнула: – Я о стольком молчу внутри себя, что иногда мне кажется, будто эта тишина съест меня под конец. И я буду спать в вихрящейся темноте галактики, и кометы вокруг будут падать беззвучным горящим дождем. Даже смерть иногда кажется проще честности. В совсем уж плохие дни. К счастью, они случаются не так часто. – Боги-хранители… – протянула Кадия. – Да на фоне тебя я все еще оптимистка. Я улыбнулась: – Тебе правда все еще нравится Анте, подруга? – А что? – напряглась она. – Просто любопытно. Я думала, все-таки Дахху. – Не тебе, хорошая моя, удивляться тому, что два человека могут привлекать одновременно. – Ах ты, зараза. – Слишком проницательная, да? – скорчила рожу Кад. – Да ладно, мы же шолоховцы: изобретальные, бессовестные и никуда не спешащие. И они такие же. Как-нибудь разберемся! – Ну-ка, ну-ка, хочу услышать твои идеи на этот счет!.. Кадия засмеялась, а вскоре и я к ней присоединилась. Такой разговор слегка отвлекал, утешал на фоне огромного колеса неприятностей, изволившего переехать наш милый лесной мирок. И вот наконец по саду пролетел легкий свист. На влажной земле появилась цепочка следов лошадиных копыт – сразу вся, от набережной и до крыльца, будто шлепнули единой печатью. Воздух задрожал, и возле нас вдруг затормозила серая в яблоках лошадь – невидимая до того. Кобылка Димпл – а это была она – уныло заржала, как всегда, неправдоподобно спокойная после Скольжения , и тотчас потянулась бархатными губами к вьюну, народившемуся у крыльца. С лошади спрыгнул взъерошенный, пахнущим миндальным мылом Полынь в свеженькой атласно-черной хламиде и фиолетовом плаще. Судя по всему, ташени нашла моего напарника в королевских термах. Его влажные волосы были свернуты в огромный звенящий клубок, а обереги висели на шее одним пудовым, спутанным хомутом. – Вы в порядке? – полуутвердительно спросил Полынь и, не дожидаясь ответа, запрыгнул на дождевую бочку, стоявшую под высоким окном пещеры. Он послюнявил палец и нарисовал на стекле какие-то закорючки. Чернота недобро скалилась на Ловчего изнутри. Полынь пробормотал заклятье и сплел кисти хитрой фигурой: клочок света сорвался с его пальцев и с тихим звоном всосался в окно – отправился на разведку. Полынь следил за его траекторией, приложив руки к стеклу. Потом Ловчий соскочил на землю и шуганул унылую лошадку от вьюна. Мы с Кадией смотрели на него выжидающе, боясь помешать. Полынь скрестил руки на груди и кивнул: – Дахху все правильно сделал. Уложил их и лег сам; повысил влажность; запечатал окна, чтобы зараза не вышла, но создал воронку Жинда, чтоб воздух в помещении очистился быстрее. Мне нечего добавить. Завтра можно будет войти в пещеру. Жертвы «Ф.Д.» очнутся примерно через месяц. Или два – зависит от организма. – Через… месяц? – не смогла поверить Кадия, а я просто замерла с отвисшей челюстью. Напарник невесело кивнул и сел на крыльцо, деловито втиснувшись между нами. Огромная капля тотчас шлепнулась на его аристократический нос. Полынь рассеянно посмотрел на подтекающее небо, на мокрых нас – и оградил всех троих антидождевым куполом. Димпл ревниво заржала снаружи. Тогда Ловчий и кобылку укрыл заклинанием. Из-за клумбы душистого табака тотчас с надеждой выглянул садовый тролль, по чьей зеленой коже капли стекали, будто роса. Но ему не хватило наглости намекнуть об услуге, а Полыни хватило прагматичности не разбазаривать силу на тех, кто лишь молча надеется на чудеса. Тролль лупоглазо таращился на нас секунд пять, а потом бесшумно исчез в темноте. Кадия все никак не могла поверить в огромную цифру: – Месяц!.. – А если мы позовем лекарей? – я нахмурилась: – Они могут помочь с этой… напастью? – Нет, – Полынь покачал головой. – «Ф.Д.» – то есть «Фейкин Дурман» – не яд и не болезнь. В Лазарете даже не знают о его существовании. Это проклятье, синтезированное на растительной основе. Если нарушить кокон, которым сейчас обросли наши жертвы (плотная синяя паутина, завтра увидите), то оно обернется смертельным токсином для Дахху, Анте и… Кто, собственно, третий? Под внимательным взглядом Ловчего я замялась, решая, с какого момента лучше начать объяснения. – Переформулирую, – не дождался Полынь. – За каким прахом вы притащили в пещеру Ходящего? Интересненький вывод. И – что ж, эта ниточка не хуже прочих подходит для разматывания нашего клубка. – Это не Ходящий, а Гординиус Сай, – пояснила я. – А почему ты решил, что он теневик? Полынь с легким удивлением вскинул брови. Не отвечая, Ловчий взял мою руку и положил ее себе на щеку. Это было так внезапно, что от неожиданности я брякнула: – У тебя кожа мягкая. Как у фрейлины. – Правда? – усмехнулся Полынь, прижимая ладонь сильнее. – Нравится? – Приятно. – Эй, я тут еще! – напомнила Кадия. Я попробовала отдернуть руку, но Ловчий не дал. – Щупай! – потребовал он и по-рыбьи втянул губы. Я пощупала. При нажатии на внутренней стороне щеки чувствовалось какое-то уплотнение. Капсула. – Хочешь сказать, и у тебя есть возможность устроить нам пенную вечеринку с судорогами?.. – протянула я. – Что, капсула с «Ф.Д.» – это очередная хитрость господ Ходящих? – Да. Эксклюзивная. – Дайте мне тоже потрогать, – воодушевилась Кадия, охочая до любого нового опыта. Внемлющий послушно повернулся к ней. – «Ф.Д.» – это относительно новая разработка Теневого департамента, – сказал Полынь после того, как Кадия старательно изучила капсулу, так же похвалила его кожу и даже попросила подсказать лавку, где Внемлющий покупает мыло. Выяснив, что это традиционное миндальное мыло из терм Дома Ищущих, Кадия с любопытством хмыкнула и окинула Полынь оценивающим, каким-то очень светским взглядом. – Раньше все было по старинке: цианид в зубе. Но моя тетушка Тишь в годы учебы на Теневом факультете разработала «Ф.Д.». Она была лучшей студенткой курса и все внеучебное время торчала в лабораториях. Многое изобрела. Некоторые антимагические кандалы – тоже ее патент, например. Современные глушилки телепортации. Кое-какие типы сигнализаций. – Серьезная леди, мы поняли, – вздохнула Кадия, тогда как я напряженно вслушивалась. – А «Ф.Д.»? Ловчий кивнул: – Что касается «Ф.Д.»… Идея того, что агенту не обязательно умирать, попав в плен, – можно просто надолго уснуть, заодно обезвредив врагов, – крайне понравилась департаменту. «Ф.Д.» взяли на вооружение. А зашивать в щеку стали потому, что на зубах студенты иногда случайно раскалывали капсулы – когда грызли орехи преимущественно. Но идея в чем: никто, кроме Ходящих, не знает про «Фейкин Дурман». Иначе смысла в этом секретном оружии было бы немного. – Ну, здравствуйте! – возразила Кадия. – Вот Дахху знает как минимум. – Моя вина, – Полынь кивнул. – Я в свое время проиграл Дахху партию в шахматы, а ценой игры была, конечно, информация. Но да, ты права: знания утекают легко. Однако где ваш Гординиус Сай раздобыл саму капсулу? (И вообще, он разве живет не в Иджикаяне?..) Тишь оставила рецепт «Ф.Д.» лаборатории в Пике Волн, а сама дала смертельную клятву неразглашения. Ее невозможно преступить: секрет умрет вместе с теткой. Я со стоном закрыла лицо руками. Приплыли! Что и требовалось доказать. Моя интуиция пару недель назад все же не подвела меня. К сожалению. – Тинави? – Внемлющий ощутимо напрягся. Не убирая ладоней от лица, я раздвинула пальцы, явив на суд Ловчего свои несчастные глаза. – Полынь… Мне очень жаль, но, кажется, обстоятельства решили раскрыть тайну террористов-Виров вперед тебя. И подкинули разгадку не кому-то, а мне. И я понятия не имею, что делать. Там слишком много всякой фигни разом. И еще… Один аспект тебе точно не понравится. По-моему, Полынь уже догадался, что я собираюсь сказать. Чье имя назвать. Но он не спешил перебивать меня, лишь медленно кивнул: продолжай, пожалуйста . Я вздохнула, припоминая, как выглядела туманная женщина из болотного очага – оживший кошмар Гординиуса. Она же – богиня. Она же… – А у твоей тетушки Тишь, случайно, не один глаз? И нет ли татуировки-креста на скуле? Полынь выругался и тотчас вскочил на ноги. – Где ты ее видела и когда? – резко спросил он. …О да. Это будет долгая, долгая ночь. 27. Глава «Дом у Моря» Море смеется, раззявивши пену. Ракушки, чайки, песок – вот вся сцена, Мальчики ходят вдоль моря – колени, Локти, глаза… И внутри – море тени. Обсуждать под дождем всю нелегкую композицию наших загадок казалось дурацкой идеей – и мы решили уйти от пещеры Дахху. На прощанье Полынь опутал ее отпугивающими чарами, чтобы никто не вздумал случайно побеспокоить трех спящих внутри. Когда Ловчий завершил охранное заклинание, над скалой эффектно грянул гром, и весь участок Дахху подсветился магией – разноцветные всполохи осели на клумбах, как роса. Свою лошадь напарник отправил в ведомственные конюшни. Потом Полынь все-таки накрыл антидождевым куполом и садового тролля тоже: тот опять вылез из-за клумбы и долго безмолвно пялился на нас круглыми глазами на лишенном бровей лице. Я не могла избавиться от ощущения, что часть этих действий Полынь совершает просто для того, чтобы выиграть себе немного времени на размышления. На то, чтобы сразу смириться: мы все-таки играем против Тишь. И только потом обсуждать детали. Мокрые и продрогшие, мы втроем вышли на набережную реки Вострой, которая начиналась прямо за участком. Полынь поманил нас к лестнице, спускавшейся в воду. Внизу на слабых волнах покачивался магбот. Мы по очереди запрыгнули в лодку, Ловчий кинул в пасть светящегося хищного цветка монетку и, приложив татуировку к доске-навигатору, сказал: – Плавучий рынок. – Но это же близко! – удивилась я. – Пешком мы дойдем туда быстрее, – поддержала Кадия. – Да и что там делать сейчас? Не лучшее место для обсуждения! Полынь только приложил палец к губам: тс-с-с, не торопитесь. Лодка поплыла по вьющейся лентой реке. Продолжал падать с неба мелкий холодный дождь. Проведи рукой по макушкам деревьев – наберешь целое озеро. Вся столица как будто тонула, и уличные фонари слегка потрескивали от влаги. Посередине реки Полынь неожиданно попросил магбот остановиться. Потом Ловчий перевесился через борт и пронзительно свистнул: резкий звук спугнул семейство уток, дремавших на воде. Два удара сердца – и возле нас вынырнуло несколько ундин. – Господин Пол-ы-ы-ынь! – восторженно заверещали они, фамильярно облокачиваясь о лакированные края магбота и весело шлепая хвостами по воде. – Привет, – кивнул напарник, а русалки уже, хихикая, дергали его за одежду, волосы и амулеты. Мы с Кадией переглянулись. У нас с ундинами были натянутые отношения – как и у большинства представительниц женского пола. Таких, как мы, чешуйчатые леди в украшениях из ракушек предпочитали царапать и топить, когда никто не видит. Полынь отцепил от себя остренькие пальцы особенно тактильной русалки и попросил: – Нам нужно уединенное место – ненадолго. Можно к вам? – Ну как тебе отказать, сладенький! – зажеманились ундины, а мы с Кадией переглянулись куда тревожнее. Полынь создал вокруг магбота непробиваемый воздушный пузырь, и тотчас пятеро русалок резко дернули лодку за борта. Магбот рыбкой нырнул под воду, а Кадия, цветок люминарии и я от неожиданности взвизгнули. – Время ценно! – как ни в чем не бывало объяснил Полынь. – Поэтому мы отправимся в самое близкое из мест, где нас никто не потревожит: закрытое, тихое, под землей. – Так, может, сразу в гроб надо было? – возмутилась Кадия, но так, скорее от удивления. Я только головой крутила. Мы стремительно плыли вертикально вниз – мимо келпи и ойек, ундин и рыбок, утонувших телег, зацепившихся за подводные ивы, и бесчисленного множества золотых монет – подношений туристов, – висящих в волшебных ундиньих капельках, будто золотые фонари. Подводный Шолох лишь немногим меньше Шолоха-на-земле. Вскоре вектор движения сменился: ундины потащили нас вбок. Мы достигли стены речного русла и подплыли к пещере, скрытой бирюзовыми водорослями. Ундины, ласковые грузчики, протолкнули нас сквозь этот магический занавес, а сами остались снаружи, посылая воздушные поцелуи. По ту сторону водорослей воды уже не было… Кроме той, что стекала с дна магбота. Воздушный пузырь лопнул, и мы по очереди выпрыгнули из лодки. Я оглянулась: судя по ошалелому оскалу люминарии, плотоядный цветок впервые подвергся столь наглому похищению. Мы оказались в вычурно оформленной комнате, похожей на гостиничный номер. Вся она была какая-то розово-фиолетовая с редкими вкраплениями синего и золотого. В металлическом ведерке у огромной кровати лежала бутылка вина и кусочки льда с замороженными бутонами роз. В углу помещения стояла фигурная ванна, засыпанная лепестками. Шоколадный фонтан с ягодами клубники и голубики бил на серебряном столике в углу. Пока мы с Кадией ошеломленно осматривались, Полынь деловито прошел к помпезному столу на львиных ножках, достал из его ящика пачку бумаги и писчие перья. – Ундины в Шолохе держат несколько таких зачарованных комнат, – объяснил напарник. – Их снимают те, кто не хочет, чтобы их нашли. Приватность гарантирована. Как вы догадываетесь, чаще всего сюда приходят для свиданий определенного характера, но и проводить деловые встречи здесь очень удобно. Особенно незаконные. Власти не знают про русалочий бизнес: иначе начались бы налоги, проверки… Я однажды помог неофициально отловить убийцу, который резал высокопоставленных клиентов и, кхм, их спутниц, – и с тех пор ундины пускают меня сюда в любое время. – Очень… интересное место, – протянула я, не решаясь прикасаться хоть к чему-либо из обстановки. – Ага. Не переживай, тут все тщательнейшим образом дезинфецируют, – хмыкнул Полынь, правильно истолковав мои сомнения. – Это лучшее из подобных заведений в Шолохе. – Что ж, тогда не будем терять времени даром! – подытожила Кадия и, набрав горсть благоухающих ягод, упала с ними в бархатное голубое кресло. * * * – Нашей теорией можно торговать на воскресном рынке в Играде, – вздохнула я час спустя, ставя на пергаменте очередной знак вопроса. – Очень уж она похожа на кнасский кружевной платок: дыр в ней явно больше, чем шитья. Плохая, в общем, теория. Полынь зевнул, отложил блокнот, засунул перо за ухо и подлил нам знаменитого русалочьего кофе: жемчужно-синего, с чешуйками сахара на дне и тонким ароматом соли. Смотреть на русалочий кофе было приятнее, чем пить его, но в три часа ночи не стоило привередничать. – Ничего страшного, – утешил Ловчий, искоса поглядывая на темно-синие круги под нашими с Кадией глазами. – Разница между плохо и хорошо сделанным куда меньше, чем разница между плохо сделанным и никаким. Отредактировать всегда успеем. Давайте подведем промежуточные итоги. Все втроем мы сидели в местных пушистых халатах – наша собственная одежда была омерзительно мокрой. Со стороны, наверное, казалось, что у нас некий томный отдых: Кадия, привыкшая брать от жизни все, предпочитала вести следствие из ванны с розовыми лепестками, я развалилась на пушистом ковре в обнимку с подушками, а Полынь перемещался по номеру сообразно уровню напряженности размышлений. – Мы считаем, – я посмотрела в свои записи, – что твоя тетушка Тишь неким неизвестным для нас образом обрела божественную силу и теперь обитает в Запретном квартале Мудры. Вероятно, где-то там она познакомилась с Гординиусом Саем. Изредка Тишь отправляется из пустыни к нам, но только в предместья Шолоха, а именно – в Призрачную Рощу, где на нее не среагирует маг-сигнализация и твой кровный запрет… Кроме того, судя по всему, еще в прошлом году она украла из Пика Волн кровь Рэндома и теперь с ее помощью наделяет запретными Умениями сирот из Тернового замка. Дети думают, что поступают в Луговую школу. Для этого они выполняют какие-то безумные задания на болотах, и тех, кто справляется с ними, колдун Гординиус Сай потом отправляет к Тишь – почему-то обставляя это при помощи ритуала Жаркого Пламени… Часть сирот при этом возвращаются в Шолох, называют себя Вирами и ведут странную, неторопливую, но успешную террористическую игру с обратным отсчетом, водя нас всех за нос. Зачем все это нужно, мы понятия не имеем , – со вздохом закончила я. Полынь опустился на ковер рядом со мной и, проглядывая записи, побарабанил пальцами по подбородку. – Насколько я знаю Тишь, ее всегда интересовало только одно: безопасность королевства. Перед этой высшей целью все другое меркло – что, признаем, делало тетку безжалостным чудовищем. Логично, если бы после неудачного бунта Ходящих у нее появилась вторая страсть: сильнейшее желание отомстить. Но я уже говорил, что игры Виров не похожи на месть. Слишком слабо, сами понимаете. – Может, все еще впереди? – прикинула Кадия. – Обратный отсчет ведь не закончился… – Да, с «тройкой» они не торопятся, – цокнул языком Полынь. – Гординиус сказал, что из-за архиепископа «все вышло из-под контроля», – вспомнила я. – В капелле не предполагалось битвы, но она случилась, и один из детей погиб… Возможно, поэтому следующая цифра задерживается?.. Или Тишь бы не дала своим воспитанникам такой поблажки? Ловчий задумчиво и отрицательно покачал головой: – Не знаю. Я повторюсь, Тинави: это вообще не похоже на план Тишь. Мне легче поверить, что она дала этим детям какое-то задание в общих чертах – мол, наведите шухер тут и тут, это слабости нашей системы, – а потом отправила их в Шолох вместе с Гординиусом Саем, чтобы с деталями они разбирались сами, как считают нужным. Тишь всегда сосредотачивается на большей картине. Весь этот обратный отсчет – точно ширма, но для чего… Кадия, перебирая розовые лепестки между пальцами, нахмурилась. – А как вообще твоей тетушке пришло в голову наделить запредельными Умениями сирот? – вдруг спросила она. – Да еще и устраивать им некий отбор. И проводить обряды посвящения: готов ли ты к новой жизни и все такое. Что это за чушь? Ей заняться нечем? Я имею в виду – как в принципе такое может прийти в голову серьезному человеку? Полынь вдруг усмехнулся. Как-то по-доброму даже. В смысле – он и по жизни не злой, но в последние часы глубокая морщина, залегшая между бровями Ловчего, будто утягивала в себя весь его свет. А сейчас – на мгновение тень улыбки проскользнула по лицу напарника, будто он вспомнил что-то приятное. – Ты не поверишь, Кадия, – сказал Внемлющий, задумчиво крутя кольца на своих худых пальцах. – Но это не Тишь придумала. Подобной традиции уже лет триста, не меньше… Иронично, конечно, что дело Ринды Шаграух досталось Тинави уже после ее повышения, и именно тогда, когда я отвлекся на дворцовые загадки. Иначе мы бы разбирали его вместе, как всегда до этого, и я сразу бы увидел: из сирот Тернового замка выращивают Ходящих. Посвященному человеку сразу ясно: процесс отбора студентов в Луговую школу – это калька с конкурса на Теневой факультет… – Погоди-ка! – цепко прищурилась я. – Я думала, юных Ходящих просто берут из числа знатных, магически одаренных детей. Покупают, увозят, учат? – Покупают и увозят – это да, – согласился Полынь, устраиваясь на ковре поудобнее. – Но на факультет мы поступаем не сразу – и далеко не все… Сейчас расскажу. * * * История Полыни про Дом у Моря …Меня продали в тот год, когда Страна-Смерти-За-Холмами – наша северная соседка – получила свое название: спасибо армии некромантов, усеявшей мирную республику трупами за каких-то несколько дней. Шолох тогда напрягся, очень. Ходящие видели врагов во всех – превентивно; казни устраивали ежедневно, прилюдно, назидательно, иногда вешали таких безобидных с виду горожан, что люди начинали подозревать самих себя – чисто от усталости и страха. Мне тогда не исполнилось и шести лет. Я ни праха не знал из вышесказанного. Но как меня продавали – помню. Сцена стоит перед глазами четко: июнь, в открытые окна поместья летит тополиный пух, похожий на снежные хлопья, и я сижу на паркете у парадной лестницы рядом с Душицей, совсем как бывает и сегодня в дни семейных праздников, но вместо бокалов у нас в руках игрушечные мечи, которыми мы отчаянно пытаемся выколоть глаза друг дружке. Мы – двойняшки. И в детстве нам это казалось ругательством: до самого моего отъезда каждый из нас пытался устранить конкурента – без шуток, на полном серьезе. Мы почему-то думали, что, если второй пропадет, первому будет дышаться вольнее. Или в какие там мысли это облекают пятилетки? «Все игрушки будут мои»? Что-то вроде того. И вот – стучат. Со второго этажа спускается отец, его за рукав дергает Вереск – ему уже лет двенадцать, он редкий ублюдок, экспериментатор, отрезающий комарам ноги (сейчас возглавляет кафедру Магических Тварей). Дверь открывается. За ней – вытянутый, как стрела, силуэт в золотом балахоне и маске, с огромным посохом, ростом с отца. Силуэт подсвечен летним солнцем, как нимбом с икон. – Здравствуй, Цвет, – говорит гость. – Время и нашему Дому расплачиваться с королевством. Я за ним, – и посохом указывает на меня. Отец побледнел, отшатнулся. – Он же ребенок! – шепчет. И вижу – в руке уже собирает заклятье. Златолицый гость смеется: – Цвет, да ты что! Не на эшафот, конечно. Если бы туда – мы бы не разговаривали, – и голос под маской ласковый, многообещающий. – Твой сын – не проблема, а возможность. Как и все, к чему я прикасаюсь. Возможность для королевства. Возможность для тебя и для других твоих детей. – Золотой гость протянул отцу тяжелый звенящий мешочек. – И конечно, возможность для твоей супруги. А то в этом году очень опасно жить в Шолохе, будучи из рода некромантов… – Это угроза? – спрашивает отец. – Это факт, – отрезает маска. – У тебя есть двадцать минут, пока я везу молодого Полынь нужным людям. Потом я вернусь. Надеюсь, единственное, что мне придется тут сделать, – это распорядиться о том, в какие частные школы отправить твоих малюток, раз уж родители исчезли. И сказать Монете, что теперь она – глава Дома Внемлющих. – Спасибо, Тишь, – шепчет отец, бросаясь обратно на второй этаж, выкрикивая имя моей матери. А золотая маска потрепала по щеке Вереска, дала щелбан Душице, взяла меня за руку и увела из дома. Деревянный меч волочился за мной, острием чертя след в песке. Родителей я больше никогда не видел. …Через несколько недель сурового вида лодочник – его звали Харрон – высадил меня и еще около двадцати ребят на скалистом острове посреди океана – далеко за восточными пределами Шэрхемисты. На острове стоял дом – мы звали его Дом у Моря. Вокруг росли колючки – кстати, терн, – торчали скалы, ползали гадюки меж камней. В расщелинах утесов плескалась вода, соленая настолько, что глаза от нее щипало месяц. Весь остров был каким-то крапчатым, шахматным – белые отметины птиц на черных камнях. В доме жили только мы. За нами ухаживали несколько глухонемых наяд-служанок: они выходили из моря на закате, убирались, готовили еду, стирали, а потом так же безмолвно растворялись в рассветной розовой пене морской. Нам никто ничего не объяснял. Ничему не учил. Не делал замечаний. Это была жизнь, полная странной, ненужной свободы на черном острове среди бушующей воды. Море было везде. Наяву и во сне. Во сне – особенно. Оно плескало полуночными сновидениями в лицо, и я просыпался от холодных брызг и криков чаек – а может, от криков тех, кого мне только доведется казнить в грядущие годы, а может, от собственных криков, мгновенно тонущих в океане одиночества среди двух десятков ни пепла не понимающих детей. В Доме у Моря казалось, что мы не нужны никому на целом свете, выброшенные за борт королевства. Некоторые тонули, случайно или нет. Некоторых съедали местные жители – странные тени, выходящие на охоту по ночам. Я не расставался со своим игрушечным мечом. Потом сменил его на железный, найденный в сундуке на дне моря. Однажды в Доме стали появляться загадки. Странные знаки. Записки. Блестящие в свете луны дорожки, уводящие в расколотую башню маяка. Некому было объяснять, что это и зачем. Но чудеса – такая штука… Если ты внимательный и любопытный, ты сам в них вцепишься, не спрашивая разрешения. А других чудеса и не ждут. Если умный – ты разгадаешь тайну и двинешься дальше. Если упорный – не бросишь это дело, хотя никто не будет хвалить тебя за его выполнение. Некоторые задания требовали опыта, другие – смекалки, кое-какие – жестокости, которая детям давалась легко. По ходу дела в тайнах появлялись обещания: о том, что на Большой Земле есть Архимастер, который возглавляет стражей света на службе у короля. Что жизнь этих стражей благородна и достойна восхищения, в их руках – невероятная магия, и у каждого из них есть свое место в королевстве, и роль их важна, так важна, что простые люди не в силах ее осознать; Архимастер нуждается в своих рыцарях света, Архимастер любит их – ведь без них он не может поддерживать безопасность в нашем мире, полном теней. Если ты разгадывал все загадки – их было много, очень много, – то тебя из Дома у Моря снова забирал лодочник Харрон. Он похищал тебя ночью, сажал в свою лодку и долго с тобой разговаривал – собеседование для дикого подростка, разучившегося держать столовые приборы… Если результат разговора ему нравился, Харрон забирал тебя в Шэрхенмисту. Несколько месяцев он проводил с тобой, возвращая тебе цивилизованный вид, заново приучая к людям, и попутно устраивал шикарное полоскание мозгов на тему того, как хорошо посвятить свою жизнь служению. А потом был ритуал посвящения. Помню, лодочник завязал мне глаза и руки за спиной и отвел на утес у Шепчущего моря. Там звучала какая-то музыка, пахло костром. Харрон предупредил: «Тебя ждет новая жизнь, Полынь. И она требует веры – в свет, в твою миссию и, конечно, в Архимастера. Если ты желаешь этой жизни всем сердцем, Архимастер придет и заберет тебя. Если сомневаешься, тебя заберет госпожа Смерть. Спрашиваю последний раз: готов?» – «Да!» – крикнул я, и старик толкнул меня с утеса в море. Помню полет. Стоило испугаться, наверное, – но я был слишком восторжен и юн. Помню, как я ударился о воду – будто о дорогу. «Мастер, Мастер, Мастер, Мастер!» – думал я, пытаясь всплыть, что со связанными запястьями было непросто. Но я верил, что все будет хорошо. И да – две руки подхватили меня, выдернули на поверхность, и холодное лезвие ножа взрезало намокшую повязку на глазах. Едва я увидел прекрасное лицо – благородную золотую маску своего Архимастера, как мир вокруг пропал. Через мгновение я очутился в главном холле Теневого факультета Пика Волн. Архимастер держал меня за шкирку, как щенка. С меня текла вода, от меня пахло солью, одиночеством, нелюбовью, колючими ветрами, срывавшими черепицу Дома у Моря в шторм; а вторая рука в золотой перчатке сжимала мне локоть, и чудесный голос – не мужской, не женский, потусторонний – говорил: «Ты молодец, Полынь. Ты такой молодец. Я так горжусь тобой». И несколько десятков людей – детей, подростков, взрослых – аплодировали мне, стоя в умопомрачительно величественной трапезной факультета. С потолка на меня взирало изображение багрового глаза, окруженного пятью кинжалами. «Теперь ты один из нас, Полынь из Дома Внемлющих, – сказал мне Архимастер. – Добро пожаловать в теневую семью». * * * Голос куратора рассеялся под перламутровым сводом комнаты. Я пошевелилась, выпутываясь из чужой памяти, как из сна, и осторожно глотнула русалочьего кофе. Теперь он казался мне куда ценнее, чем прежде: в его соли мне чудились синие слезы и влажные губы Шепчущего моря, крики чаек в развалинах маяка; веера теней на лице мальчишки, брошенного среди скал… Кадия, истерзанная волнениями последних дней, незаметно уснула во время рассказа Полыни. Безмятежно подложив руки под голову, подруга лежала в ванне, полной лепестков. Мы же с Полынью сидели на ковре друг напротив друга. За магической завесой водорослей что-то шептала ночная река, аквариумы с осомой мягко мерцали по углам комнаты. – Это очень грустно, – сказала я. – И очень красиво. Я много думала о твоем прошлом, Полынь, но не могла представить себе такого. Это был какой-то совсем другой мир, да? – Да, – улыбнулся напарник. Судя по его смягчившемуся выражению лица, он и сам не ожидал, как глубоко нырнет в воспоминания со своим рассказом. – Следующие годы в Шэрхенмисте тоже были… – он помедлил, – своеобразными. Сначала мы учились в Пике Волн, как более или менее обычные дети. Потом путешествовали по миру со своими наставниками – и только в Лесное королевство запрещено было приезжать. Потом возвращались в Пик Волн и снова учились, пятнадцать лет, – уже непосредственно на Ходящих. И с самого детства мы знали, что мы – избранные. Что есть просто мир, а есть Шолох – огромная игровая доска, где мы – игроки, которые должны во что бы то ни стало защитить свое поле от врагов. Ходящие – те, кто ходит по кромке тьмы, не пускает ее в королевство. Безопасность Шолоха была нашей целью, смыслом, ключом к существованию. Это очень странная, дурманящая идея – посвятить себя стране, в которой ты, по сути, не жил, чьих жителей не знаешь и не любишь. Но она так проросла в каждом из нас, так сцепилась с хребтом, что даже мятежные Ходящие до сих пор видят Шолох высшей ценностью, а себя – ее стражами… Ходящие, вернувшись в Шолох после учебы, почти никогда не снимают золотых масок. Мы не открывали друг другу лица, не называли свои имена. Мы не считали себя людьми: чувства казались нам костюмами, которые надевают исключительно по делу, а если чувство приходит само по себе – это повод его задавить. Мы были умны и разрозненны, холодны и самодостаточны, полностью посвящены Делу – нашей единственной страсти. Нас все ненавидели, боялись, город казался причудливым и миражным сквозь прорези в маске, но все же… – Полынь не договорил, позволив неоконченной фразе повиснуть в тишине. Я точно знала, что он не досказал. Отставив чашку кофе, обняв себя руками, я почти беззвучно закончила вместо него: – …но все же это был прекрасный мир, и ты любил его всей душой. Внемлющий даже не шевельнулся. – Ты любил его, – продолжила я, – а три года назад он рухнул. Рухнуло все. Ничего не осталось. Полынь просто кивнул. И мне вдруг стало так грустно за него. И за всех Ходящих. Я помнила ту отупляющую боль и бессилие оттого, что все было нормально – и вдруг оно рассыпается, песком убегает сквозь пальцы, уходит в воду, в землю, в вечность, – и ты остаешься потерянный и пустой, один с самим собой, которого еще и ненавидишь за то, что он все потерял, урод такой. Проиграл. Сдался. Сломался. Даже если обстоятельства не давали другого шанса и ты вообще был ни при чем… Я помнила это и по своей истории с инцидентом, и по тому странному опыту, когда я ради прошлогодней миссии пережила тысячу сновиденческих лет вместе с Анте Давьером – и, хотя факты постепенно подзабываются, ощущение беспредельной пустоты от потери как будто до сих пор звучит в глубине меня. Как найти в себе силы возвести что-то на месте той красоты? Как захотеть идти дальше, если с тобой уже было такое ? И вдруг я поняла. – Полынь, так ты поэтому отказываешься от повышения в Иноземном ведомстве? – подавшись вперед, будто пытаясь разглядеть спрятанный ответ в зрачках его глаз, выдохнула я. – Ты все еще чувствуешь себя обломком той истории. Тебе говорят: создай команду, сделай все под себя, будь счастлив, – но ты до сих пор помнишь, как легко король меняет решения и как горько, когда все рушится, и просто не можешь… Не хочешь начинать. Амулеты Полыни поблескивали в распахнутом вороте его халата. Напарник покрутил один из них, поморщился. Потом подпер щеку рукой, поставленной на колено, подмигнул мне и с усмешкой пожал плечами: – Я же предупреждал, что причина глупая? Вот-вот. Да, Тинави. Звучит не слишком привлекательно, но – да. Я люблю то, что делаю, но сейчас не могу представить, чтобы мне удалось что-то построить заново. Некоторые раны затягиваются медленнее, чем нам бы хотелось. И, как назло, эти раны не имеют ничего общего с телом. Поздравляю: теперь ты знаешь обо мне на один идиотский позорный факт больше. Внемлющий потянулся вперед, забрал мою отставленную чашку кофе – его напиток давно кончился – и, приподняв, как для тоста, немного отпил. Выражение лица у него было саркастическим: славлю тебя, моя прахова слабость. – Но ведь ты уже… – протянула я. Полынь поднял на меня глаза: – Что «уже»? – Ты уже построил новый мир. В комнате стало тихо-тихо. Ловчий замер над чашкой. – Возможно, ты не заметил этого, но за эти три года после бунта ты уже создал куда больше, чем, кажется, сам понимаешь, – говорила я, и мой голос креп от фразы к фразе. – Ты часть департамента Ловчих – одна из важнейших, причем независимо от того, работаешь ли ты в одиночку, со мной или как угодно еще. Ты часть Дома Внемлющих, даже если приходишь туда раз в неделю. Ты, страшно сказать, часть насыщенной дворцовой жизни. И конечно, еще есть мы… Оглянись, Полынь. Кадия, Дахху, Мелисандр, я, Андрис, даже Анте – у тебя уже есть твоя стая. Твоя новая семья. В Теневом братстве вас объединяла общая цель, но ведь, по сути, вы все были одиноки. А сейчас – да, мы такие дурацкие, и желания у нас максимально разные, и шутница судьба сводит нас иногда из-под палки, но… Мы все-таки вместе. Я не знаю, в курсе ли ты вообще, но для меня ты, господин Полынь из Дома Внемлющих, – один из самых важных людей во всем мире, нет, больше, во всей вселенной, и, если ты вдруг не знал этого, я говорю это теперь. Чего бы ты ни хотел, куда бы ты ни стремился – я всегда поддержу тебя; каждый раз, когда я вижу, что ты улыбаешься чему-то, мне кажется, что это и моя радость тоже; и я не устаю благодарить судьбу за то, что ты есть в моей жизни… – Я запнулась и покраснела. – В общем… Я хотела сказать, что ты уже смог построить все, что хотел и чего боялся. У тебя уже есть этот мир. Ты все сделал правильно. Я замолчала, смотря на Ловчего. Мои слова показались мне до пепла, до ужаса наивными – но странным образом я почувствовала колоссальное спокойствие оттого, что произнесла их. Пушистый гостиничный халат щекотал мне шею, из ванны свисала рука безмятежно спящей Кадии. Какая-то рыбка попробовала пробиться в комнату сквозь магический занавес – и ей это удалось. Она удивленно выпала на пол, опешила от нехватки воды и тотчас в два прыжка вернулась обратно в реку. Надо же, молодец какая: не утратила самообладания. Полынь, слушавший меня без движения, безмолвный и серьезный, как ожившее слово «внимательность», ближе к концу монолога улыбнулся самым уголком рта и коротко кивнул мне. Почти незаметно, будто мы заговорщики. В его глазах вспыхнуло что-то очень непривычное, не то, что обычно там можно было увидеть. А вот когда я закончила, Ловчий среагировал на всю мою речь в целом, причем очень бодро и артистично, как будто для некоего наблюдающего за нами зрителя, не любящего лирику. – Пепел… – с чувством протянул он, шлепнув себя ладонью по лбу. – Пепел, я идиот! И это было сказано так искренне и с таким облегчением, что я шепотом рассмеялась. – Пепел! – снова повторил Полынь, вскочил на ноги, пробежал по комнате профилактический кружок и снова плюхнулся на пол рядом со мной. Сказать, что он выглядел удивленным, шокированным даже, – что же я за умник такой, что не заметил, когда перерос свою же драму ? – ничего не сказать. Полынь застыл, сидя со скрещенными ногами, глядя в блаженное никуда, и в его глазах чуть ли не гипнотические спиральки завивались – в стиле воскресных комиксов. Довольно долго у моего огорошенного напарника не возникало никаких новых комментариев, но я и не возражала. Кто я такая, чтобы помешать бравому Ловчему наслаждаться неожиданным озарением? – Тинави! – напарник наконец встряхнулся, как охотничий пес, и обе руки положил мне на плечи, будто собираясь доверить секрет какого-то древнего зловещего ордена. – Полынь? – в тон ему ответила я. Он вздохнул и тут же без пауз отбарабанил: – В последнее время я нередко думаю, что взять тебя на работу было одним из лучших решений в моей жизни. – Ого-о-о!.. – восхищению моему не было предела. – Но если ты начнешь применять это как рычаг давления в наших спорах, я бессовестно возьму свои слова обратно. – Ага, конечно! – Я сделала эдакий хватательный жест перед его лицом и спрятала кулак за спину. – Все. Никуда ты их больше не заберешь, господин Внемлющий. – Я показала язык. Он сначала опешил, потом прищурился. – Отдай по-хорошему, малек! – зарокотал Ловчий. Я вскинула брови и фыркнула: – Что, уже? Да я же еще не применила их как рычаг, эй! Он вдруг резким движением бросился вперед, пытаясь выхватить из моего спрятанного кулака такое несуществующее и принципиальное Нечто. Я с хохотом увернулась и стукнула его подушкой, выхваченной из-под попы. Полынь задохнулся от возмущения, повалил меня на ковер. Я, повизгивая, начала отбрыкиваться… Подозреваю, это могло продолжаться довольно долго, ко всеобщему удовольствию, но тут из ванной раздался скрип, сонное бормотание – и вот оттуда, раскидывая лепестки роз, вынырнула Кадия. – Пепел! – ахнула подруга. – Я что, проспала рассказ о детстве Полыни? Нас мгновенно сдуло на противоположные края ковра. – Кхм-кхм, да, точно, – спохватился Внемлющий, приглаживая волосы. Тут как бы из внешних проблем завал, а мы с удовольствием полезли в душевные, а потом вообще… Что ж такое с умными людьми творит весна! Стоило мне вспомнить о происходящем, как игривое настроение мигом угасло. Но какой-то огонек все равно остался – осел в душе, тихонечко светясь и радуя, между сотнями, нет, тысячами, нет – миллионами других теплых моментов, всех вместе составляющих жизнь. – Не переживай, что пропустила сам рассказ, Кадия, – уже серьезно, по-деловому кивнул Полынь. – Грубо говоря, главная идея моего рассказа сводилась к тому, что нормальных Ходящих изначально пытаются довести до душевного состояния сирот, чтобы они легко «зацепились» потом на культ Архимастера, с годами перерастающего в культ Шолоха… А вся цепочка секретов и задачек «отбора» помогала вычленить детей определенного склада ума и характера. Поэтому то, что Тишь и Гординиус выбрали поставщиком Виров детский дом и устроили там какую-то игру, – максимально логичная идея. Я нахмурилась: – Мне еще интересно, вследствие чего познакомились Гординиус и Тишь. Я так понимаю, это произошло где-то в пустыне: Гординиус работает в Иджикаяне, Тишь поселилась в Мудре… Что возвращает нас к самому неприятному вопросу дня! Каким образом госпожа Внемлющая получила возможность летать и телепортироваться через всю Лайонассу? Чем именно является ее «божественная магия» и откуда она взялась? Тут мы все угрюмо замолчали. – Ладно, – наконец сказал Полынь. – В любом случае все эти данные мы должны передать в Теневой департамент. Только не напрямую – а то нас с Тинави просто опять посадят до выяснения обстоятельств, – а через Иноземное и Лесное ведомства. – Подожди! – Кадия опешила. – Ты предлагаешь, чтобы Виров ловили железнолицые? Я думала, мы это сделаем! Бравая команда снова в деле, и все такое. – Ничего подобного, – Полынь покачал головой. – Нас ждет другое дело. А именно – спасение Мелисандра Кеса. Потому что саусберийца некому больше вытащить. Мудра, куда его предположительно увела Тишь, не входит в юрисдикцию нашего королевства. Мудра – сама по себе. Как и Мелисандр – человек без лесного гражданства. Как и вопросы божественной сущности моей тетки. Так что оставим безопасность Шолоха соответствующим структурам, а сами займемся тем, что никто не сделает вместо нас. После этих слов в комнате повисла тяжелая тишина. – Полынь, – спросила я глухо, – а каковы шансы, что Мелисандр вообще еще жив? – Я не знаю, Тинави, – он покачал головой. – Но действовать надо с уверенностью, что нам есть кого спасать. 28. Я согласен Раз это всего лишь жизнь, то я вполне могу быть смелым! Мелисандр Кес Рассвет принес с собой восточный ветер, выныривающий, казалось, из самого сердца холода. Город, завешенный розово-голубыми шелками утра, никак не мог расстаться с туманом, клубящимся у земли: он собирался в седые облачка у фонарей и одеялом кутал кроны лип. Прохожие выныривали из него и скрывались вновь, как привидения, потерявшиеся между мирами. К утру мы с Кадией и Полынью успешно составили план дальнейших действий. Ловчий и я первым делом направились в Иноземное ведомство: передать коллегам всю информацию о Вирах и заодно попросить несколько дней выходных. О том, что отпуск нужен нам для путешествия в мертвый город Мудру, мы собирались тактично умолчать, иначе бы нас без лишних разговоров закинули в Лазарет к умалишенным. Времени было восемь утра, в ведомстве уже вовсю кипела жизнь, но кабинет мастера Улиуса оказался заперт. Сам глава департамента редко приходит на работу рано – как он говорит, «часом опоздано – больше дел без тебя роздано», – но вот отсутствие Селии оказалось неожиданным. – Она вчера была в Безлунном театре, – вспомнила я. – Может, проспала? – Такие не просыпают, – шевельнул бровью Полынь. – Пойдем тогда напрямую к мастеру Авену Карлинану. Мы пересекали один из арочных мостиков, перекинутых над главным холлом, когда на параллельный мостик вылетела Андрис Йоукли. Всегда улыбчивая, сейчас Ищейка казалась непривычно смурной. Светлые глаза Андрис – смесь меда и лимона – были будто приглушены беспокойством. Девушка быстро шла, хмурясь, крутя в руках папку с делом, и стекла в очках на ее лбу бронзовели очень тускло. – Йоу, ребят, вы слышали? – окликнула нас она. Ведомственная акустика тотчас эхом разнесла это тревожное «слышали? слышали? слышали?» по всем этажам и департаментам. – Что случилось? – мигом подобрался Полынь. – Селия попала в лазарет. И еще несколько наших ребят тоже. Эш, например. – Ищейка закусила губу. – Эти террористы, Виры, снова объявились сегодня ночью. С цифрой «три». – Где?! – В Безлунном театре. Мы сбежали с мостиков, чтобы было удобнее общаться, и под величественной статуей одного из политиков прошлого Андрис рассказала нам, что случилось. Вчерашний спектакль в Безлунном театре уже подходил к концу, когда у нескольких зрителей сработали амплуарии. Следуя их приказу, они поднялись на сцену, нашли среди декораций четыре старинные шкатулки и одновременно открыли. Из шкатулок вырвалось нечто вроде разноцветной пыльцы. Оно прокатилось по рядам, не встретив никакого сопротивления: люди считали, что это часть шоу. А потом стали один за другим терять сознание. Кто-то пытался уползти, позвать на помощь, кто-то с дракой кинулся на сцену – прах там был, всех вырубило. Те, кто открыл шкатулки, успели еще отправить ташени в Теневой департамент: «Вы проворонили еще одно нападение. Мы в Безлунном театре. Ждем» . Затем тоже потеряли сознание. Что было после – неизвестно. Но на заре зрители стали просыпаться и увидели нечто жуткое… А именно: посреди сцены кровью была нарисована тройка. И огромная надпись: «Око за око, ублюдки». А рядом лежало четверо связанных, бессознательных Ходящих. Вместо пятого и шестого – только лужи крови и плавающие в них золотые маски. – О боги… – вырвалось у меня. – Пепел! – выругался Полынь. – Да не может быть, чтобы Виры завалили теневиков в прямом столкновении! Андрис покачала головой: – Мы не знаем, было ли оно прямым. Сейчас в Безлунном собрались все департаменты, всех допрашивают, пытаются восстановить ситуацию до конца. Но сами Ходящие молчат. Накрыли все своим терновым куполом и отказываются сотрудничать. Вероятно, Виры напали на них исподтишка, пока они, явившись в театр, отвлеклись на зрителей на сцене… Или что-то такое. Но я не представляю, кем надо быть, чтобы вот так одолеть Ходящих. Мы с Полынью мрачно переглянулись. – А что с Селией? – спохватилась я. – И с остальными? – Сгинувшая была из тех, кто попытался сопротивляться сонной пыльце. Очень долго боролась: успела выйти из театра и направилась в чащу, чтобы позвать на помощь, – у нее ведь нет магии, чтобы отправить ташени. Но ее все-таки выключило в какой-то момент: она упала в овраг и у нее несколько серьезных переломов. – Твою мать, – с чувством сказал Полынь. – Плюс у всех разные побочки от этой пыльцы. Кто-то галлюцинирует. Кто-то мечется в лихорадке. У кого-то не останавливается кровь изо рта. В Лазарете полный кошмар. Да и в городе в целом. Андрис тяжело вздохнула, поправила очки и покосилась на запертую дверь в кабинет шефа. – Ненавижу быть буревестником, но, когда Улиус явится, придется мне огорошить его всем этим. Хотела бы я знать, кто эти ублюдки, и самой их поймать. – Сейчас узнаешь, – пообещал Полынь. – И, может, даже поймаешь – вместе с теневиками и вместо меня. Ищейка только удивленно «йоукнула». * * * Андрис Йоукли получила в свое распоряжение полную историю всего, что мы сами знали о Терновом замке, Тишь и Культе Жаркого Пламени. Я немного волновалась насчет того, как Андрис воспримет тот факт, что мы опять расследовали нечто странное, а она оказалась за бортом происходящего. Ведь она тоже была частью нашей компании, а тут как-то так получилось, что мы все возились поодиночке в своих песочницах, и только сегодня ночью случилось озарение, позволившее состыковать нестыкуемое. Но Андрис, к ее чести, среагировала нормально. – Йоу, возможно, в следующий раз признаки мировой катастрофы обнаружу именно я, – отмахнулась девушка. – Не переживайте. Что касается мастера Улиуса, то шеф получил сокращенную версию событий. Что, впрочем, не уменьшило его шок. – Едрыть-колотить, Внемлющий! – пробасил он, кружкой ударяя об стол так, что из той выплеснулся чай. – Это хорошая информация. Андрис! Собирайся! Мы с тобой вместе отправимся в Лесное ведомство и Теневой департамент с этим. Полынь прав: если он сам что-то вякнет, господа Ходящие просто его закопают, особенно теперь, когда все настолько плохо. Вообще, удивительно, Ловчий, что ты не захотел довести это до конца, как обычно… – шеф испытующе сузил глаза. – Я бы хотел, – согласился Полынь. – Но мне надо срочно уехать из города. Вы можете дать нам с Тинави неделю отпуска? Улиус аж поперхнулся. Он откашлялся не без нашей помощи, сурово привстал и ткнул указательным пальцем прямо в грудь Полыни. – Ты с ума сошел? – очень тихо и проникновенно спросил шеф. – Кукушка вылетела, гонор влетел? В Шолохе такое творится, а тебе – отпуск?! Естественно, никаких выходных, Ловчий! Ты отказался от моего предложения, опозорил меня, потом дюжину дней неизвестно чем занимался и теперь хочешь в отпуск ? Полынь, вот скажи прямо – а ты не охренел ли, часом, как сам думаешь? Мы с Андрис переглянулись за спиной Внемлющего и сочувственно поморщились. Мастер Улиус – он, конечно, добрый, но в иные моменты вся его мягкость и добродушность слетают, сменяясь такой змеиной желчностью, что рядом даже стоять страшновато. Но Полынь только опустил голову, флегматично отметил то, что палец шефа указывает аккурат на медальон с изображением флюгера – ветер перемен, добро пожаловать , – и сказал: – А что, если я согласен? – На что ты согласен, чучело эдакое?! – Возглавить спецкоманду. Пауза. Улиус прищурился. Убрал палец. Сел. Посмотрел на меня: – Он сейчас бредит, Тинавушка? Или издевается? – Полагаю, он вполне серьезно, сэр. – Андрис, а ты что думаешь на его счет? – Я о нем уже полгода не думаю, – подбоченилась Ищейка. Полынь хмыкнул, мы с Улисом смущенно закудахтали. – Я серьезно, Улиус, – кивнул напарник. – Мастер Улиус. – Мастер Улиус Эвергранг Чобчек… Эвергранг? Вау. – …я абсолютно добровольно согласен на повышение и готов прямо сейчас подписать все необходимые бумаги. Теперь Улиус смотрел на Полынь с гораздо большим интересом. Круглое витражное окно, за которым я не так давно ползала, играя в придурошную муху, тихонько поскрипывало и слабенько покачивалось – туда-сюда, – явно пародируя взвешенные размышления шефа. – М-да… – протянул наконец мастер Чобчек, доставая перо и тяжелую ведомственную печать с изображением ястреба и свитка. – Чувствую, я еще многажды пожалею о своем решении, если у тебя вся команда будет такой же чокнутой… Я согласен. Подписывай. Сколько дней отпуска, говоришь? …Когда все бумаги были заполнены и мы с Полынью собрались отчаливать, мастер Улиус неожиданно обратился ко мне – громко и торжественно: – А все-таки ты настоящая Ловчая, Тинавушка, какие бы сомнения я ни испытывал раньше на этот счет! Вот не зря ты так вцепилась в дело этой Луговой школы, да?! А я в тебя не верил. Так что, молодец, девочка! Так держать! А потом тихо-тихо, так, чтобы Полынь не слышал, добавил: – Я знаю, что ты подслушивала тогда. Кровь отхлынула от моего лица. – Но не знаю, сыграло ли это какую-то роль, – добродушно подмигнул шеф. Уходила я в смешанных чувствах. * * * После ведомства мы разделились. Полынь отправился собирать все необходимое для отъезда – этим же с самого утра занималась Кадия, – а я пошла пытаться сделать так, чтобы наша миссия заняла куда меньше времени, чем должна была, с учетом того, что до Мудры от Шолоха без малого тысяча миль… С этим мог бы помочь принц Лиссай. «Большое расстояние можно покрыть, пройдя через Междумирье», – сказал вчера Анте Давьер, и эта мысль так и крутилась у меня в голове. Я не знала, способен ли принц на такое, и, что важнее, не знала, согласится ли он. Ведь не прошло и двух суток с тех пор, как он вернулся из своего путешествия, и, несмотря на то что мы провели целую ночь вместе, я понимала теперь, что ни праха не знаю нового Лиссая. Да и старого, кажется, знала далеко не так хорошо, как следовало… * * * Я нашла принца в западной части дворцового острова, возле королевской конюшни. Лиссай расчесывал гриву своего безрогого единорога. Было непривычно видеть Ищущего в темно-зеленой одежде лесного охотника – узкие брюки, крест-накрест запахивающаяся кофта с капюшоном, кушак, высокие сапоги. На поясе у Лиссая висели какие-то непонятные короткие ножны, не подходящие по форме ни для меча, ни для кинжала… Странно, что в таких может храниться? Дворцовый конюх и служанка, притаившиеся за амбаром, с любопытством подглядывали за принцем, о чем-то перешептываясь. С учетом того, что раньше Лиссай предпочитал рассекать по острову в пижаме или светлых дворцовых нарядах, я разделяла их любопытство. – Как ваши дела? – спросила я, подходя к Ищущему. Лис обернулся, и я вновь невольно пересчитала перемены в его внешности: шрамы на пальцах, обветренные губы, новый взгляд и общая… резкость, что ли. Раньше он был худым и нежным, как котенок, теперь – худым и натянутым, как стрела. И да, по его ноге ползли острые тени деревьев Святилища – к счастью, плохо различимые на фоне темной одежды… – Кажется, во дворце что-то чуют, – улыбнулся принц, стрельнув глазами в сторону конюха и служанки, которые тотчас с писком исчезли. – Но прямо никто ничего не спрашивает. В остальном – пока привыкаю. А ваши, Тинави? Я вздохнула. Погладила Сиптаха, приветливо фыркнувшего мне в ладонь и теперь нагло лезущего в карман плаща – у меня там завалялось ну очень аппетитное яблочко, – и, решившись, спросила: – А можно, я предложу вам еще одно путешествие, Лис?.. * * * Поздно вечером того же дня Кадия, Лиссай и я встретились у пещеры Дахху. Жертвы «Фейкиного Дурмана» внутри ее уже превратились в три странных синих кокона, пахнущих разнотравьем. Они выглядели жутко, и мы намеревались только усугубить пугающую ситуацию, а именно: погрузить всех троих в туман Святилища. Ведь там время идет в десять раз быстрее, а значит, два месяца ожидания сократятся до нескольких дней. Кадия таращилась на принца, как на шулера-наперсточника на воскресной базарной площади. Весь год до этого она воспринимала Ищущего как эдакий архетип «дамы в беде» – прошлым летом мы только и делали, что спасали его, – и новости о том, что теперь его высочество обладает некоей силой, более того, прожил на свете, причем на чужом свете, уже на несколько лет дольше, чем мы с ней, выбивала подругу из колеи. Я догадывалась, что у меня на самом деле ровно такое же подозрительное выражение лица, причем не только сейчас, а по определению, но махнула на это рукой. Круглая дверь в Святилище висела прямо посреди стены пещеры. За время скитаний Лиссая она некоторым образом усовершенствовалась… Теперь у двери была широкая и уютная деревянная рама, совсем как у настоящей, и к ней на уровне глаз крепился на чугунном крючке фонарь. В фонаре и вокруг него плясали искры янтарного цвета. – Как будто дверь в дом сказочного гнома, что живет под холмом… – очарованно пробормотала Кадия, и я порадовалась, потому что у меня возникла ровно такая же книжная ассоциация пару недель назад. Из двери, приоткрытой, толчками вырывался туман. Мы уже оттащили туда все три кокона и теперь ждали Полынь. Внемлющий опаздывал. Когда наконец знакомая фигура появилась в окне, Кадия охнула: – Это еще что за ерунда?! У меня был тот же вопрос. Потому что за Полынью ковыляла, хронически заваливаясь налево, мумия из моего саркофага. – Ты зачем ее взял? – опешила я, пока Ловчий сбрасывал на стол сумку с припасами и обмундированием. – Решил ее домой вернуть, что ли? Так она из Тилирии, а не из Пустыни Тысячи Бед! – Аутурни, – процедил всего одно слово Полынь. Лиссай высоко вскинул брови, расслышав имя своей незабвенной матушки. – Ее величество – со всем почтением, принц, – после долгой дискуссии все же смирилась с тем, что мне нужен отпуск, раз я так чудесно помог госпоже Марцеле, но запретила оставлять мумию во дворце. Говорит, она ее пугает. – И ее можно понять! – хмыкнула Кадия, с сомнением обходя восставшего мертвеца по кругу. – Ну вот мне и пришлось взять ее с собой. Она же уже домашняя. – Ловчий поправил один из слегка размотавшихся бинтов. Мумия благодарно хрюкнула. – Не бросать же в ведомстве одну. А Андрис и так хватит Мараха и Снежка для полного счастья. – И террористов… – задумчиво закончила я. – Слушай, а как мы с ней ходить вообще будем? Она не помешает? Мумия оскорбленно сверкнула глазами… – Я раздобыл артефакт временного уменьшения. – Полынь залез в принесенную сумку. – Он действует только на неживые объекты, но наша подруга формально тоже такая, так что… О да! К счастью, артефакт действительно сработал: десять минут спустя мумия, теперь не больше пяти дюймов размером, торчала из кармана Полыни. Только посверкивающие алые глаза и едва слышные сипы намекали, что это нечто большее, чем эксцентричная игрушка. Мы все были одеты по-пустынному. Множество легких текучих тканей, ремешки, перехватывающие запястья и щиколотки, чтобы не забивался песок, зачарованная мягкая обувь, позволяющая с большим комфортом держаться на песке – так же, как северные сапоги позволяют ходить поверх снега. Свободные накидки с огромными капюшонами, тонкие перчатки, позволяющие трогать раскаленные камни в жару, спускающиеся с плеч невесомые полотна, которыми можно будет закрыть лицо или намотать на голову, как тюрбан. С собой у нас также были карты, артефакты, вода и еда. Кадия взяла лук и меч. Я – меч и лассо. Полынь – боевой посох. Лиссай никак не прокомментировал свое оружие, но у него на бедре я заметила те же странные ножны, что и днем. – Ну что, – Полынь оглядел нашу неожиданную команду, – пора? Лис распахнул дверь, и мы все по очереди нырнули в туман Святилища. Я сделала это последней. Я невольно напряглась, ожидая, что сейчас снова почувствую отторжение и тревогу, которые сопровождали все мои мысли о Междумирье с тех пор, как Авена подарила принцу колдовскую ручку, но… В этот раз все было нормально. Надо же. Странно. И только радость из-за магии, разливающейся впереди, забилась у меня в груди, как очень счастливая, очень свободная птичка. * * * – Так вот оно какое, ваше Междумирье, – с неприкрытым интересом протянул Полынь, все поднимая и поднимая голову в отчаянной попытке увидеть, на какой же высоте заканчиваются местные деревья. Но их кроны надежно скрывала белая дымка… Безмятежная тишина затягивала таинственную лесную поляну. Сегодня здесь было особенно туманно. Каменная беседка молчала среди деревьев, серебристые травы тихо перешептывались, кажется, прислушиваясь к чужакам. Призрачные лисы шаловливо выглядывали из-за деревьев. – Какое-то миражное местечко, – метко подметила Кадия, настороженно озираясь и держась поближе к трем синим коконам с жертвами «Ф.Д.» – самому земному из всего, что здесь было. – А мне нравится. – Полынь заглядывал за деревья, дивясь тому, сколь плотный здесь туман: руку вытяни – не увидишь. Принц Лиссай сидел на ступенях беседки, разложив на коленях карту Пустыни Тысячи Бед и Мудры. Он что-то чертил на ней и переносил этот рисунок на собственную ладонь. – Вам нужна помощь? – я подошла поближе. – Все хорошо. – Лис завершил схему на руке. – Что ж, вроде готово. Цель: Мудра. Точнее не смогу. – Главное – не вывалиться Тишь на голову, – содрогнулась я. – Вот это был бы номер. И снова Лиссай исполнил классический ритуал: воткнуть дверную ручку, на сей раз в ствол дерева, – подождать появления двери – открыть дверь – не забыть вынуть ручку с обратной стороны – закрыть дверь. На всякий случай вооружившись, мы прошли несколько метров в тумане, и… Когда он отступил, мы оказались вообще не там, где должны были. Никакой Мудры. Никакой пустыни. Скорее – судя по архитектуре и снегу, падающему крупными хлопьями, – нас вынесло во Врата Метели в Норшвайне или что-то вроде этого. – М-м-м, – сказал Полынь. – Черт! – выругался принц и, развернувшись на пятках, безжалостно воткнул дверную ручку в высокий резной забор. Провалы случаются у всех, тем более в такой тонкой сфере, как невозможное, поэтому мы восприняли ситуацию совершенно спокойно. И на второй раз тоже – когда шагнули из тумана в уже знакомый мне Пик Волн. – Так… – сказал Лиссай чуть мрачнее и загнал нас обратно. Третий раз – скалы. Четвертый – подсобное помещение какого-то магазина. Пятый – длиннющий промозглый пирс в ночном море. Рядом не было ни одной вертикальной поверхности, подходящей для открытия Двери. Мы унылой цепочкой потянулись в сторону берега. Штормило. Лодки шатались, гулко стукаясь бортами. Мне казалось, я слышу чей-то плач вдалеке, но это лишь ветер гулял между хлипкими рыбацкими хижинами. Пахло то ли креветками, то ли лангустами, то ли еще кем-то очень вкусным. Впереди, сквозь марево, я увидела костер, разожженный под навесом, и фигурки людей вокруг. Когда, воткнув ручку в чей-то хлипкий сарай, мы снова вернулись в Святилище, пришло время обсудить наши неудачи. – Мне кажется, кто-то намеренно отводит меня от Мудры, – покачал головой Лиссай. – Госпожа Тишь способна на такое? – Видимо, да, – Полынь цокнул языком. Он развернул карту Лайонассы и побарабанил пальцами по изображению мертвого города – такого неожиданно неуловимого. – Вероятно, она поставила в Мудре глушилку телепортации. Они действуют именно так: хаотично сбивают с курса. Правда, обычно глушилки покрывают всего несколько квадратных метров… Но если Тишь приложила к делу свою новую магию, то эффект мог усилиться. Давайте попробуем очертить границы «глушилки». И Полынь стал рисовать на карте концентрические круги с центром в Запретном квартале Мудры, делая пометки: «пятнадцать миль», «тридцать», «сорок». На каждой окружности он ставил по одной точке. – Лиссай, вы сможете целиться не в город, а в эти места на карте? Будем стремиться во все более далекие от Мудры пункты, до тех пор пока не попадем по загаданному адресу. Ну а оттуда – по земле. Принц кивнул и веснушчатыми костяшками почесал переносицу. Пальцы у него заметно дрожали, под глазами залегли глубокие тени, а белки покрывала сеточка лопнувших сосудов. Ведь даже дружественная магия истощает. Я помнила это по себе. Гордый принц не хотел признавать то, что ему становится хуже, особенно после нескольких подряд провалов, но и Полынь, и Кадия, и я понимали, что у нас осталось не так уж много попыток, если мы не хотим закончить этот день невольными убийцами. * * * После еще двух безуспешных прогулок сквозь туман нас ждало нечто незваное и неожиданное, зато подходящее под определение «чудо», причем древнее такое, молельное «чудо» из тех, что в свое время собирали вокруг себя толпы верующих и фанатиков и легенды о которых потом трепетно передавались из уст в уста. Это случилось так: мы вернулись в Святилище и угрюмо сели поесть. Лиссай полбутылки воды выпил, а еще половину вылил себе на голову, явно пытаясь взбодриться. Полынь, меланхолично жуя сэндвич, прикидывал, какие еще сложности могут ждать нас с учетом новых способностей Тишь. Мы с Кадией грызли печенье. И вдруг… один из трех синих коконов треснул. В первую секунду мы решили, что это плохой знак. Что, дескать, нельзя было бедолаг приносить в Святилище – и теперь они по нашей вине умирают. Грохнуть своих друзей из лучших побуждений!.. Зашибись перспектива! Но тут из кокона вывалился бледный и обалдевший, но вполне живой Дахху с шарфом, перепачканным синей краской. – О, боги-хранители!.. – немного экзальтированно и явно пребывая в шоке воскликнул друг, похожий на древнего пророка. А потом согнулся пополам и стал долго, надсадно кашлять синим дымом. Мы созерцали это явление с открытыми ртами. – Ты же говорил месяц? – шепнула я Полыни. – Я был уверен в этом! – Отбросив сэндвич, напарник мимо Дахху, которого сейчас явно больше интересовало содержимое собственных легких, чем какое-то там Междумирье, кинулся к кокону с предполагаемым Гординиусом: если вылезет враг, врагу будет бо-бо. Но краткая беседа с очнувшимся и, прямо скажем, удивленным Смеющимся показала, что его пробуждение не было показательным. – Понятия не имею, почему я уже здесь, – просипел Дахху, жадно выпивая воду и так же жадно оглядываясь: возможно, в «Доронахе» теперь появится новый раздел. – Хотя нет! Есть идея! Когда мы были в Лютгардии, Анте заставил меня сделать миллион каких-то прививок, и, возможно, одна из них помогла с «Ф.Д.». – Значит, Анте тоже сейчас очнется?! – подпрыгнула Кадия. – Нет. – Дахху все еще натужно сипел и иногда кашлял синим дымом. – Себе он не делал. Либо у него, как у хранителя, иммунитет. Либо он расценивал меня как поле для эксперимента. А что, собственно, происходит?.. Мы рассказали. И даже достаточно обстоятельно, дав тем самым Лиссаю еще немного времени на то, чтобы прийти в себя. Под конец Дахху предстояло сделать выбор: отправиться с нами в пустыню на поиски Мелисандра Кеса или вернуться в Шолох и проследить за тем, чтобы город без нас все же не рухнул. Мы искренне предлагали ему второй вариант. Ведь это Дахху, прах побери. Основательный, уютный, кашемирово-каминный. И вроде тянет его на приключения, а вроде – с подспудным желанием эти приключения одомашнить, сиречь приручить. Чтобы и дикие, а все же голову не оттяпали. Безумие понарошку. Хорошо контролируемый беспредел. Но… – Я выбираю пустыню, – не задумываясь, прохрипел Смеющийся. – Только у вас не найдется подходящего наряда и для меня? * * * Возможно, сама судьба считала, что без Дахху нам просто нечего делать в Мудре. И ждала, поганка, пока он очнется, до этого специально подкидывая неудачные варианты. «Все происходит ровно тогда, когда и должно – для твоего блага», «Всему свое время», «Все складывается наилучшим образом» – эти фразы из добрых гадательных печений [28] , которые госпожа Пиония дает клиентам вместе с чаем, так и крутились тем вечером у меня в голове. Потому что следующая же попытка открыть Дверь оказалась успешной. Ну… Относительно. 29. Огни далекого Хейлонда Тю, зайчик… Никогда не пренебрегай тем, что радует твое сердце. Это не блажь. Это – инвестиция в себя. Ин-вес-ти-ци-я! Хранитель Рэндом На сей раз, когда серебристые полотна тумана раскрылись, будто кулисы, я поняла, что… Падаю. Вниз. Быстро. Прямо лечу! А вокруг – ночь и, судя по тому, что яркие созвездия – это единственное, что появляется то справа, то слева по курсу в зависимости от моего кувыркания, я падаю с большой высоты… – А-А-А-А-А-!!! Где-то неподалеку раздалось точно такое же хоровое «Ааа!!!» Кадии и Дахху. Ситуация стала еще хуже, когда на полной скорости я впилилась в плотное марево темных, шуршащих тварей, так же летящих по небу, но в отличие от меня – горизонтально. Кожистые, крылатые и ушастые, они пронзительно запищали, испуганные моим появлением едва ли не больше, чем я – их. Впрочем, наша встреча была недолгой: прорвавшись сквозь стаю летучих мышей с грацией брошенного булыжника, я продолжала стремительно приближаться к земле. Боги-хранители. Ну какая же глупая смерть! Однако столкновение оказалось совсем не таким, как я себе представляла. Не было ни боли, ни хруста ломающихся костей. Вместо этого какая-то прохладная ткань приняла меня в свои объятия, позволила продавить себя глубоко вниз, до треска, а потом… вытолкнула мое Страждущее тело обратно. По бокам донелось несколько удивленных знакомых вскриков. Снова падение! Снова бросок вверх! Когда амплитуда движения сократилась до той степени, что я смогла собрать глаза в кучу и более или менее осмотреться, выяснилось, что мы со спутниками лежим дохлыми бабочками на круглом поле темно-красной мистральной ткани. Упругой и практически не рвущейся, из которой в Шолохе обычно шьют костюмы для тринапа. А над нами не только роскошное южное небо, воспеваемое поэтами всех веков, но еще и грандиозная, величественная, половину этого неба похитившая стена… – Это же Дамба Полумесяца! – восторжествовала я, садясь. Плотная ткань поплыла под пальцами, как скользкая ящериная кожа. – Ребята! Ура! Песчаного цвета громада поражала воображение даже в ночи. Дамба мягко закруглялась, простираясь до самого горизонта. Высоко над нами, на ее вершине, дрожали огоньки дозорных, несущих свой пост. Лифты, закрепленные на специальных рельсах, были похожи на пустынных жуков, ползающих по стене, и светились оранжевым. Страховочная ткань, на которую мы так удачно грохнулись, продолжала легонько подрагивать под нами. – Ура… – слабо отозвался Дахху. Лицо друга, приземлившегося впритык ко мне, изображало дивную отрешенность, едва ли не просветление. Не одна я по пути с небес успела многократно попрощаться с жизнью. – Да уж, вот так повезло! – Кадия ликовала и одновременно ощупывала себя на предмет переломов. – Мы метили в сорок миль от Мудры – мы попали в сорок миль от Мудры. Правда… – подруга цокнула языком. – В высоту. По диагонали. – Полагаю, это был самый край «глушилки», поэтому произошел такой сбой, – Полынь удовлетворенно кивнул, увидев, что и мумия, и сумка до сих пор при нем. – Что ж, принц, поздравляю: вы все-таки справились с этой нетривиальной задачей! Принц?.. Лиссай, лежавший чуть поодаль лицом к небу и сжимавший в руке дверную ручку, не отвечал. О нет. – Лис! – ахнула я. Оскальзываясь и спотыкаясь, мы наперегонки бросились к нему. Вблизи стало видно, что кожа Ищущего неестественно белого цвета, зрачки беспокойно бегают под прикрытыми глазами, ногти почернели, а губы лихорадочно шепчут неразборчивые слова. – Сильнейшее магическое истощение, – диагностировал Дахху, первым добравшийся до его высочества. – Обычно колдуну надо пройти кучу стадий до этого – и просто упадок сил, и кровь из носа, и мигрень, и обморок, и… – Дахху, а давайте вы потом лекции почитаете! – рявкнул Полынь. Дахху сглотнул, закатал рукава пустынной одежды и, склонившись над Лисом, начал напевать целительское заклинание, быстро плетя пальцами формулу за формулой. Но… Ничего не происходило. – И не произойдет! – вдруг, выругавшись, охнула Кадия. – Мы с вами забыли кое о чем. Дамба Полумесяца – это же военно-стратегический объект! Тут везде стоят антимагические кристаллы, как в нашем Чрезвычайном департаменте. Колдовать просто нет смысла. – Пепел, точно, – спохватился Полынь. Судя по тому, как на мгновение его тело будто мигнуло, он попытался Прыгнуть – безуспешно. – Да, на Умения это тоже распространяется. Дахху покачал головой: – Тогда принцу срочно нужно найти тонизирующее зелье и какое-то горячее, влажное место, чтобы прийти в себя… Ванну, например. Во время всей беседы я цепко вглядывалась в огоньки на верхнем уровне Дамбы. После нашего падения они пришли в движение – весьма тревожное, – и теперь, кажется, несколько стражей с факелами бежали к одному из лифтов… – А еще нам следует поторопиться, – выдохнула я. – Гарнизон явно заинтересовался тем, кто тут ползает по их мистралину. Полынь подытожил: – Хватаем принца и валим в город. Быстрее! * * * Час спустя мы брели по таинственной полночной улочке Восточного Хейлонда. Она была очень узкой, мощенной мелкими камешками. Вся соткана из изумрудного и оранжевого цвета: темно-зеленый плющ густо увивает заборы, фонари похожи на хурму в тонкой сеточке, а рыжая кошка, сидящая у деревянной бочки, недовольно шипит при нашем появлении. Каменные дома с острыми крышами перемежались высоченными башнями, похожими на грибы. Улочка круто шла вниз, потом резко вверх – Хейлонд построен на холмах – и заканчивалась небольшой каменной площадью, в центре которой темнел фонтан с летучими мышами. Сбежать со страховочного этажа Дамбы оказалось не так сложно, как могло бы: местный гарнизон явно был заинтересован скорее в том, чтобы не пускать чужаков в Дамбу, чем не выпускать их. Уже в городе мы остановились у одной из старинных аптек, работавших круглосуточно, и купили для принца целую когорту тонизирующих зелий. Теперь мы искали гостиницу и заодно прикидывали план действий на завтра. – Если Дамба – военно-стратегический объект, то надо придумать, как нам пересечь ее, – прикинула я. – Время поджимает, и обходить ее по периметру – точно не вариант. – Ну, мы можем поступить в стиле пустынных караванщиков. – Дахху шагал, слегка сгорбившись под весом принца, которого они с Полынью тащили, будто бродягу, закинув руки Лиссая себе на плечи. – И контрабандистов. – Друг слегка покраснел. – Я знаю, как они это делают: спасибо недавнему путешествию. Как оказалось, традиционные опции незаконного пересечения Дамбы сводились к трем преступлениям – на выбор: подкуп, похищение или разбой. Сам гарнизон был не очень большим – грубо говоря, разойтись со стражниками в коридорах не представляло особой сложности. Однако все лифты и двери Дамбы были снабжены специальными датчиками, которые анализировали клыки входящего. Если система подтверждала, что это кто-то из вампиров, имеющих доступ, то путь открывался. Если чужак – его захлопывало в ловушку и повсеместно включалась тревога. Соответственно, первым вариантом было напасть на какого-нибудь вампира прямо в Хейлонде, вырвать ему зубы и потом приложить это богатство к специальным кристаллам, чтобы перейти на ту сторону и оказаться в пустыне. Еще можно было похитить вампира целиком: чего мелочиться? В этом случае ему не придется тратиться на дантиста, тоже плюс! Ну или подкупить стража, предварительно выяснив, кто из гарнизона готов на подобные сделки с совестью… Потому что, если предложить такое кому-то нормальному, вас на сутки оставят в колодках на главной площади города. В некоторых аспектах Восточный Хейлонд придерживается традиционных установок прошлых столетий: это атмосферная фишка вампиров. Но если менестрели со старинными лютнями, блуждающие по улицам, и кружевные чепчики знатных дам – это мило, то колодки… Лично у меня к ним много вопросов. И ноль желания познакомиться. – Рвануть на другой край света, чтобы заняться здесь именно тем, против чего я собираюсь бороться дома!.. – вздохнула Кадия, когда мы дружно избрали идею взятки как наиболее гуманную. – Это плевок от судьбы, проверка намерения или что? Может, все-таки прах с ним – лучше вырвем кому-нибудь пару клыков?.. О! Смотрите, а вот и гостиница. * * * Гостиница под названием «Луна и жемчужина» была крохотной и симпатичной: кирпичное здание, полностью увитое плющом снаружи и обшитое красным деревом изнутри. Для нас нашлось три свободных номера, и хозяйка была очень даже рада таким неожиданным постояльцам: приехали поздно, уедут рано – идеально! То, что один из них чуть ли не при смерти, ее не смутило. Впрочем, уже пару часов спустя Лиссаю стало лучше: к ногтям вернулся нормальный цвет, дыхание выровнялось, а обморок сменился глубоким сном. – К утру будет в порядке, – подытожил Дахху, и мы разошлись по комнатам. Кадия почти сразу вырубилась, раскинувшись на свеженьких хрустких простынях. Я же валялась на подушках, листая найденную в тумбочке возле кровати книгу о пустынных легендах. Ее автор явно был оптимистом: все приводимые им сказания звучали весьма жизнерадостно, да и описывались в такой ироничной манере, что я то и дело тихонько ржала в кулак, тем самым прогнав сон напрочь. Поняв это и решив не мучить себя почем зря, я встала, оделась и спустилась в бар на первом этаже. Он был почти пуст в этот поздний час: только хозяйка, какой-то унылый вампир и… Полынь, греющий руки о чашку кофе. Увидев меня, Ловчий приветственно раскрыл ладонь. Я подошла и забралась на высокий барный стул рядом с ним. Вскоре передо мной появилась чашечка облепихового чая. – Полынь, а скажи честно: ты согласился возглавить спецкоманду только затем, чтобы отправиться сейчас в пустыню? Зная, что это растопит каменное сердце мастера Улиуса? – Да нет, почему же. – По интонации Внемлющего было неясно, говорит он серьезно или иронизирует. – Это все целебный итог нашего разговора в борделе. Вампир, грустивший над высокой тонкой рюмкой слева от нас и явно знающий дольний язык, с интересом на меня покосился. – Мы вместе туда пошли, не подумайте, – буркнула я. Интереса во взгляде добавилось. Мы отодвинулись и стали говорить тише. – А ты правда сможешь сам набрать людей в эту спецкоманду? Кого хочешь? – Подозреваю, некие разумные ограничения все-таки появятся. Но тебя возьму. Так и быть. – Кто бы сомневался. Интересно, какие нас ждут расследования. Я надеюсь на что-нибудь рискованное и дерзкое. – У тебя включился мечтательный режим, да? – хмыкнул Полынь. – Он самый. Мне кажется, перед важным делом неплохо иметь впереди некую вдохновляющую картинку. А лучше несколько. Много-много картинок, целый счастливый альбом. Чтобы уж точно не захотелось сдаться, даже если будет совсем тяжело. – Ну, давай помечтаем… И мы начали мечтать. Вскоре к нам присоединился Дахху, нашедший у себя в тумбочке ту же книгу, что и я, и до сих пор тихонечко хихикающий. Друг сразу же углядел на стойке за баром шахматный набор, и они с Полынью начали, по своему обыкновению, играть. А я болтала ногами, смотрела в окно и пересчитывала оставшиеся у меня пузырьки с кровью, прикидывая, хватит ли их на нашу миссию. Хоть бы да. * * * Наутро мы двинулись обратно к Дамбе Полумесяца. Чтобы выяснить, кто из гарнизона Дамбы продажный, а кто – честный, мы отправились в торговый район Хейлонда, раскинувшийся под стеной, и там, разделившись, проведя серию интервью с самыми злачными и подозрительными купцами, в итоге разжились списком имен. Но никто из этих охочих до золотых монеток господ, к нашему удивлению, не согласился нам помочь. – Да почему? – в отчаянии спросила я последнего. – Что не так-то? – Неделя дурная, – бросил вампир сумрачно. – Приходите на следующей, и я с удовольствием вас проведу. – Но нам надо сейчас! Это дело жизни и смерти, я не шучу. – Нет. – Вампир потуже запахнулся в свой дозорный плащ. – Когда ты пускаешь путника в пустыню, пусть и по его желанию, пусть и за деньги, между вами создается связь. Если месяц спустя караванщики привезут ваши трупы, то я буду знать, что это я открыл вам дверь, и это останется со мной навсегда. Так что – нет. – Чем именно эта неделя дурна? Не отвечая, вампир пожал плечами и откланялся: – Доброй крови. М-да. Ребят ждала ровно такая же неудача с продажными дозорными. Ближе к полудню мы снова все вместе собрались под стеной Дамбы – в отдаленном, пустынном ее районе, чтобы не привлекать лишнего внимания к нашей слишком пестрой пятерке. – Слушайте, – Кадия сощурилась на ярко-синее небо над нами, – а мне кажется или эти летучие мыши летают тут снова и снова, по кругу? Причем по схеме: стая – три одиночки – опять стая? – Так и есть, – меланхолично отозвался Дахху, чьи кудряшки торчали из-под намотанного тюрбана. – Насколько я знаю, это тоже патрульные. – А, понятно, – равнодушно кивнула Мчащаяся. А потом, не успели мы сообразить, что происходит, как она сбросила с плеча лук, выдернула из колчана стрелу с магическим силком вместо наконечника и… …подстрелила одиночного патрульного вампира, пролетающего аккурат над нами. – Кад!.. – ахнула я, когда нам под ноги грохнулся маленький, сморщенный, откровенно обалдевший от произошедшего вампир в ипостаси летучей мыши. – Нет, ну а что? – Подруга уже выпутывала контуженного стража из сети. – Нам же надо как-то попасть туда, прах побери! Пока Дахху молча хлопал открытым ртом, не веря в произошедшее, а Лиссай как-то отнюдь не по-благо- родному – скорее, расчетливо по-воровски – огляделся, оценивая, не засек ли нас кто, Полынь тоже присел возле мышки и многообещающе показал ей по очереди свой кинжал, посох и боевой пульсар, специально для этого разожженный на ладони. – Кадия права, – сказал Внемлющий. – Время играет против нас. И продолжил на шэрхенлинге: – Доброй крови. Превращайтесь, пожалуйста. * * * Вместе с пленным вампиром – к счастью, он особенно не сопротивлялся – мы дошли до ближайшего подъемника. Там патрульный пожевал и подвигал губами, будто делая артикуляционную разминку, потом наклонился и опустил клыки в специальную выемку. Одновременно с этим он дернул рычаг, торчащий в камне, как меч из срединной легенды, и… успех. Механизм дрогнул и заскрежетал. Мы дружно задрали головы. С неимоверной высоты на нас медленно и неумолимо покатилась пассажирская клетка. Она была такой ржавой и громыхала так издыхающе, что я нервно сглотнула, соображая, где же мои колени успели променять костяные чашечки на желе. – А может, надо было пешком?.. – задумчиво протянул Дахху. Но все проигнорировали этот глас разума. – Проходите, – сплюнув слюну куда-то вбок, вампир открыл нам железную дверь. И вот мы загрузились в клетку. Наш провожатый снова ткнулся клыками в опознавательную коробку – уже новую, установленную посреди подъемника на столбе. Лифт крякнул, дернулся и… никуда не поехал. – Плохо работает. Можем попробовать другой, ближе к центру Дамбы, – с затаенной надеждой сказал вампир. – Ага, конечно, – отозвалась Кадия. – Чтобы ваши коллеги нас там поймали? Нет, спасибо, поедем на этом, – и она отвесила столбу хорошего пинка. Тогда подъемник все-таки повиновался. Крайне неохотно. Перед отправлением он протяжно, обреченно вздохнул, типа: «Эх… Ну, была не была. Я предупреждал». Я взволнованно смотрела на то, как удаляется земля… Дома Восточного Хейлонда становились все меньше и меньше. Цвета вампирьего города и днем оставались приятно теплыми – охра, бежевый, шоколадный. И только ярко-синее море, царствующее на горизонте, составляло им бодрящий контраст. Лазоревое и тихое вдали, оно оживало под боком побережья: двигалось безостановочно, будто тысячи блестящих ящерок бегали по его поверхности, цепляясь хвостами. Между ними распускались белые цветы парусников. Вдалеке я увидела залп высоких брызг: толстый кит пустил фонтан… – Как же красиво, – сказал Лиссай. Он стоял, облокотившись о перекрестье железных прутьев, просунув руки сквозь решетку и позволяя ветру играть с карманными часами на цепочке, которую расслабленно перебирал пальцами. Все свои иномирные часы Ищущий оставил во дворце и теперь носил только эти, показывающие лесное время. Морской ветер честно старался вырвать у принца манящую игрушку, но у него никак не получалось. – Вопреки случившемуся с вами вы все-таки любите море? – Я облокотилась о решетку рядом с Лисом. Он пожал плечами: – Все любят море. Все, кто однажды решился покинуть тихую гавань. – Однако некоторые в нее возвращаются. – Но море любить не перестают. Мы переглянулись. Разговор был не только о море, и мы оба это знали. Лис медленно улыбнулся, и мое сердце сжалось от этой улыбки. Она была красивой, да. Все такой же обаятельной, как прежде, но теперь еще и знающей себе цену, временами холодной, даже хищной. Мне определенно нравился новый Лиссай. В том, как он, будто на ощупь, собирал свою жизнь заново – новый принц в старых обстоятельствах, – было нечто притягательное. Но часть меня тосковала по прежнему Лису… По моему рассеянному, будто фарфоровому мечтателю, все-таки заблудившемуся среди чужих миров. Выросшему. Ушедшему навсегда. Принц, как будто догадавшись, о чем я думаю, перестал улыбаться и отвернулся. Вдруг вся наша клетка резко дернулась из стороны в сторону. Я охнула от неожиданности, сердце подпрыгнуло, решив зайти в гости к горлу. – Лифт просто сменил рельсы! – успокоил нас всех Полынь, который следил за вампиром-пленником. – Какой непостоянный, – выдавила я, силой воли пытаясь столкнуть сердечную мышцу обратно. Перестаралась. Теперь упрямый орган оказался в пятках. Подъемник дернулся повторно, да с такой силой, что все мы чуть не попадали; потом вошел в углубление в стене – мигом стемнело – и с душераздирающим сипом остановился. – Будем считать, к удаче, – поморщился Лис, у которого из-за последнего рывка все-таки выпали часы и, крутясь, вертясь, упали куда-то вниз, в Хейлонд, где и разбились. * * * Изнутри Дамба Полумесяца была древней, но технологичной – необычное сочетание! – длиннющие, обитые проржавевшим железом коридоры с мигающими маг-сферами под потолком, скрипучие двери, поднимающиеся при нажатии на специальные панели. В пустыню вели массивные люки с тяжелыми колесами на них – будто в банковских хранилищах. Наш провожатый довел нас до одного из таких и в последний раз сунул клыки в специальную выемку. – Я сейчас позову охрану, – сухо предупредил он. – Без проблем. Это будет честно, – кивнул Полынь, уже вместе с Лиссаем и Дахху развинчивая скрипящее колесо. – Вэллен, – обратилась я к нашему пленнику по имени, которое было вышито у него на плаще. – Несмотря на то что мы не очень хорошо с вами поступили, вы помогли нам (хоть и принудительно) – и за это большое спасибо. У меня два вопроса. Во-первых, мы можем как-то упростить вашу судьбу? Грубо говоря, что нам сделать, чтобы вас не наказали или что-то вроде этого? А во-вторых… Почему ваши коллеги настолько не хотят никого пускать в пустыню на этой неделе? Чем именно она «дурная»? Вэллен скорчил тоскливую рожу, а потом, решив, что терять ему нечего, махнул рукой: – Меня не накажут. Только гордость жалко. А в пустыне сейчас бродят смерчи шувгеи. Выходить в нее – будто звать смерть к себе на обед. Вот прах. – Обычно вокруг Дамбы ходит много караванов, – продолжил вампир, – а у оазисов можно найти воду, еду и ночлег. Но эта неделя вся отдана весенним смерчам, что воют и рвут от Хейлонда и до Мудры. Я бы на вашем месте не шел туда, – сказал Вэллен. – Спуститесь обратно со мной, примите наказание – и останетесь живы. – Мы не можем! – Кадия присоединилась к беседе. – У нас там друг. Его надо спасти. – Если ваш друг в пустыне – он обречен. – Он в Мудре. – Значит, обречены вы! Мне жаль, что именно я открыл вам путь: теперь это навсегда останется на моей совести. Вэллен отвернулся и молча пошел прочь по коридору Дамбы. – Тоже мне, король трагедии… – Кадия попыталась сказать это ехидно, но лоб подруги пересекали взволнованные морщинки. Смерчи шувгеи – хищные ветры Пустыни Тысячи Бед – действительно являются одной из самых неприятных вещей, которые вообще можно встретить в Лайонассе. Даже если специально устроить себе путешествие под названием «туризм на грани смерти». Я ругнулась. – Вэллен! Вампир оглянулся. – Дайте свой адрес. Мы пришлем вам письмо, когда выберемся из пустыни. Чтобы ваша совесть была чиста и все такое, – развела руками я. – Малек, ты серьезно? – хмыкнул Полынь, проворачивая последний круг колеса. Но вампир, как ни странно, обрадовался этой идее. Настолько, насколько вообще можно обрадоваться хоть чему-то, связанному с придурками, подстрелившими и похитившими тебя посреди рабочего дня… 30. Пустыня Тысячи Бед Опыт – отличное приобретение, но большинство за него переплачивает. Мастер Личико Цойрах, Казначей Шолоха Я мягко спрыгнула на песок. За мной – последней из нашей компании – с лязгом закрылась дверь в Дамбу Полумесяца. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к изменившейся обстановке: после темных коридоров яркий свет ослеплял, песчаная поземка колола кожу даже сквозь слои пустынных одежд, а неожиданно сухой, надсадный воздух не давал вдохнуть полной грудью. Сощурившись до состояния круста, я медленно поднимала взгляд. Он захватывал все больше желтого песка и редкие иссохшие коряги. Ни намека на жизнь, все местные действительно ушли. Да и следы наших с ребятами шагов мгновенно затягивало песком: пустыня, будучи профессионалом, не оставляла улик. Радовало только одно: нигде, даже на горизонте, не виднелось опасных воронок смерча. За весь день, что мы шли в сторону Мудры, они так и не появились. – Может, вампиры ошиблись? – предположила Кадия, уже не первую милю пинавшая один и тот же камешек, подобранный еще в самом начале пути. Если он улетал куда-то вбок, подруга не ленилась сделать крюк, забрать его и пинать дальше. «На удачу! – объяснила она. – В последние дни мне кажется, что это единственное, на что в этом мире в принципе можно рассчитывать». Дахху, который, как ни странно, весьма органично смотрелся в пустыне со своими темно-русыми волосами, фисташковыми глазами и эпичнейшим фиолетовым тюрбаном, сменившим привычную шапку, попробовал покачать головой, но вовремя понял, что тюрбан так развалится. Поэтому нашел компромисс – покачал пальцем! – Едва ли ошиблись: вампирские стихийники всегда внимательнейшим образом высчитывают неделю буйства смерчей, это чуть ли не единственная их профессиональная задача, так как в остальном климат Хейлонда прекрасен. Но скорость смерчей и пылевой бури, идущей с ними бок о бок, невероятно высока. За время своей недельной пляски они успевают пропахать пустыню несколько раз от края до края. Просто нам пока везет. – Везет, ага! Значит, не зря я камень пинаю! – восторжествовала Кадия и с удвоенным энтузиазмом продолжила свой нелегкий труд. К вечеру мы добрались до оазиса, который находился ровно на одной трети пути от Хейлонда к Мудре. Судя по всему, в обычное время здесь кипела жизнь. Между пальмами, растущими вокруг озерца с голубой водой, безмятежно покачивались пестрые гамаки, оставленные, видимо, на милость богов-хранителей. В тени большой скалы пряталось несколько пустынных гостиниц, похожих на половинки ульев. Пустовала отлично оборудованная стоянка для верблюдов, а уличный очаг для костра радовал глаз уставших путников. Сейчас все это было погружено в тишину. Ну, ровно до тех пор, пока не явились мы. – Идеально! Здесь и заночуем. – Полынь сбросил с плеча сумку и закопошился в ней в поисках отмычек. – Только надо будет оставить деньги за постой, – заволновался щепетильный Дахху. Я аж подпрыгнула: – А можно, я это сделаю? В гостиничной книге, посвященной пустынным легендам, была история о шерстяном зверьке, который распихивает золотые монеты по подушкам тех, кого до конца года ждет поворотный момент в судьбе – обязательно хороший. Думаю, хозяевам будет приятно получить оплату от гостей-невидимок не просто так, а с изюминкой! – Жги, – благосклонно разрешили ребята. Закат в пустыне оказался невероятно долгим. Он окрашивал барханы то в коралловые, то в розовые, то в опасно-багряные цвета. Быстро холодало – перепад температур здесь поистине впечатлял. Мы разожгли костер, весело затрещавший в подвесном очаге – огромной металлической миске на цепях, закрепленной прямо у озера, из которого то и дело выныривали – то ли воздуха глотнуть, то ли на нас полюбоваться – смешные лиловые рыбы. После легкого ужина – еды у нас было не так много, но на двое суток пути хватит, – Кадия пнула меня в бок: – Подъем, Тинави! Время тренировки. И она с эффектным свистом вытянула меч из ножен. – Думаешь, имеет смысл тратить силы перед сложным переходом?.. – воспротивилась я. – Тебе ли не знать, что от хорошей разминки энергия только прибавляется! Она была права. Мы с подругой отошли от лагеря и закружили по площадке у противоположной стороны озера. Лязг. Свист. Хохот и взаимные подколки… – Страждущая, я тебя умоляю, только не убейся об мой клинок! – подначивала меня Кадия, со смешком уклоняясь от очередного выпада и чуть ли не язык мне показывая. – Признайся, – сопела я, выкладываясь на максимум, – ты вызвала меня на спарринг только ради того, чтобы покрасоваться перед ребятами. – Как знать, как знать!.. – пропела эта поганка и тотчас ахнула, потому что я каким-то образом – сама не поняла как – вдруг подскочила к ней вплотную, поднырнув под лезвием, и замерла со своим клинком, блестящим у носа Кадии. Мгновение тишины, а потом… – Умница!!! – возопила на всю пустыню подруга, выбивая у меня меч, откидывая свой и обнимая меня так крепко, что я задохнулась. – Ааааа! Народ! Она меня победила! Это горе горькое способно за себя постоять, ура-а-а! Вдалеке завыл испуганный шакал. Потом еще парочка – очень жалобно. Ни одна мать этого мира, кажется, не радовалась так сильно за свое дитя на любом из его непростых жизненных этапов типа «поползти», «пойти» или «заговорить», как Кадия за меня в тот момент. – А если я бы я тебя ранила… – прохрипела я, пытаясь одновременно найти хоть немного воздуха и отплеваться от волос подружки, – ты бы меня вообще сожрала от счастья? – Да-а-а! А-а-а-а!!!!! Я гениальный препод! Она научилась! Боги, она научилась! Полынь, ты видел?! – Видел-видел, – кивнул подошедший Ловчий. – Но у меня есть замечание. Кадия наконец разжала руки и оттолкнула меня от себя в стиле: лети, малыш, во взрослую жизнь! Взрослая жизнь, явленная в обличье одного конкретного детектива, цепко прищурилась: – Почему ты воспринимаешь это как спорт, Тинави? Когда у тебя в руках меч – ты должна хотеть ранить. – Но я не хочу ранить, Полынь. Я хочу нести свет, – пафосно пропыхтела я. Нехватка кислорода всегда выбивает меня в философский жанр. – Но иногда, чтобы нести свет, надо ранить. Понятно – не меня одну! – Кад, позволишь?.. – Не успел Внемлющий договорить, а мимо меня уже пролетел брошенный ему подружкой меч. И, в свою очередь, не успела я сказать что-то на этот счет, как Ловчий замахнулся им и попер на меня, как чокнутый кошкоглавый ассасин – из тех, кого в комиксах рисуют с шестью руками, чтобы должным образом передать всю очумительную скорость их боя. Я ойкнула, отпрянула, кое-как подобрала свой отброшенный клинок и прыгнула с ним за ближайшую скалу. – Полынь, ты сдурел?! – крикнула я оттуда. – Ты же хотела со мной потренироваться? – Но не с бухты же барахты! – Ты думаешь, Тишь тебя предупредит?.. – Вопрос прозвучал достаточно холодно и резонно, но мгновение спустя Полынь смилостивился и, вытянув свободную руку так, что было видно из моего убежища, сделал ей подманивающий жест. Многочисленные перстни блеснули в свете заходящего солнца. – Ладно, вылезай, малек. Не нападу, – дружелюбно произнес напарник. Так дружелюбно, что стало ясно – лжет. И действительно – стоило мне вылезти из-за камня, как он снова бросился на меня, пытаясь загнать обратно. На сей раз я в долгу не осталась – швырнула в него горсть песка. – Воу-воу, полегче! – захлопала в ладоши Кадия, когда драка стала откровенно грязной – и невыносимо, до одури азартной. Во всяком случае, с моей стороны. От лагеря к нам потянулись любопытствующие Дахху и принц. Впрочем, пока они обогнули озеро, все уже было кончено: Полынь разоружил меня и, прижав к себе спиной, недвусмысленно держал меч у моей шеи. Ту-дух, – билась жилка у самой стали. – Ту-дух . – …Ну и как? – хрипло спросила я, осторожно – лезвие было очень близко – оборачиваясь. – Хочешь ранить? Глаза у Полыни были темными. Он помедлил мгновение, не отвечая. Посмотрел на Кадию, замершую поодаль с хитрой улыбкой, на меня, облизнувшую пересохшие губы. Потом усмехнулся и отпустил меня. – Никогда, никогда не сдавайся, – нравоучительно велел Ловчий, покачивая клинком, как учительской указкой. – А я и не собиралась, – фыркнула я, вновь подхватывая свой меч. * * * Дахху первый тем вечером стал демонстрировать талант художественного клевания носом. В его исполнении это было так заразительно, что один за другим все присутствующие подхватили эстафету и медленно, со сладострастными позевываниями, расползлись по гостевым домам. И только я, как обычно, открыла в себе бездонный колодец бессонницы. Лучше бы мудрости, а. Решив не гасить костер, я молча сидела у медленно раскачивающейся чугунной чаши очага. Рисовала палочкой на песке схему Запретного Квартала Мудры, которую за день успела выучить не хуже любимых шолоховских карт, иногда задумчиво пялилась на звезды, хрустально-острые в темноте пустыни, и, что называется, предавалась размышлениям. Увы, не таким веселым, как хотелось бы. Что сейчас происходит с Мелисандром Кесом, жив ли он? А Ринда Шаграух? Неужели девчонку где-то там посвящают в Виры? Зачем весь этот обратный отсчет, удалось ли коллегам уже поймать террористов? И все-таки – какой-такой божественной мощью теперь обладает Тишь?.. Мы всегда полагали, что только шестеро хранителей способны на чудеса, которыми в этом году промышляет бывшая Архимастер. Если эта гипотеза верна, значит, у Тишь теперь сила Теннета. Но откуда она взяла ее, если эта склянка должна быть у Авены, а Авена – в Хаосе? Хорошо, давайте вспомним, что в Хаосе, помимо Авены, еще есть Карл. И Рэндом – который, минуточку, трикстер и вор. Вдруг тогда в архиве Иноземного ведомства мне не почудился джокер с книгой? Может, Рэнди действительно был там, а значит – уже вернулся из Пустошей? Вернулся, причем еще осенью – ведь «богиня» объявилась тогда, – и с какой-то радости отдал хранительскую магию тетке Полыни. Никого не предупредив. Ни с кем не поговорив. И сейчас игнорирует ситуацию, хотя его бывшие дружочки в нашем лице упрямо идут войной на его новую подружку в лице Тишь… Нет, чего-то этой гипотезе определенно не хватает. Собственно, смысла. – Не спится, Тинави? – голос принца Лиссая вырвал меня из размышлений. – Или вы решили, что нельзя упускать такой пейзаж? – И то, и то, – отозвалась я, ладонью стирая свои рисунки. – А вот вы, ваше высочество, еще час назад изумительно зевали, насколько я помню. Что же пошло не так? Я думала, с вами делит подушку уже десятый, а то и одиннадцатый сон подряд. – Увы. Нагрянувшие многообещающей толпой, в итоге эти сны не смогли решить, в каком порядке мне сниться, передрались и сбежали всем скопом. Я решил, что догонять их и уговаривать на что-либо – гораздо более скучный вариант, чем самому тоже отправиться на прогулку. – В таком случае – добро пожаловать в мой клуб неспящих! – я приглашающим жестом обвела пустыню рукой. Ищущий сел напротив меня. Потрескивало пламя, редкие искорки взмывали в воздух и долго кружились перед тем, как упасть на песок. Луна – невероятно огромная, красная, очень плотная и как будто бы близкая – дотянись, тронь рукой – величаво лежала на безмолвных барханах. В противовес ей Лиссай казался каким-то нездешним, почти прозрачным. Серебристая бледность затягивала кожу принца, а руки, сложенные на коленях, покрывались мурашками от ледяного безветрия Тысячи Бед. Лис повернул голову, вероятно высматривая что-то на горизонте, – но мне чудилось, что он прислушивается к шелесту высокой травы Святилища. По песку между нами ползла тень веток потусторонних деревьев… Наверное, теперь, куда бы ни пошел Лиссай, Святилище отправится вместе с ним. Вырастет вокруг него шепчущим туманным лесом. Утянет в свою глубину, будто в темную озерную воду. Кое-что беспокоило меня. Я волновалась, но хотела задать принцу один вопрос. – Лис… – негромко окликнула я. Он тотчас будто уши навострил. – В ночь своего возвращения вы сказали, что, попробовав путешествия один раз, уже невозможно остановиться. Значит ли это, что вы собираетесь снова уйти? Под конец мой голос все-таки дрогнул. Лиссай кивнул, будто ждал этого вопроса. Принц положил подбородок на руки, сцепленные замком, и посмотрел на меня исподлобья. – Нет, – сказал он наконец. – Не собираюсь. Я выдохнула, и от того, с каким неподдельным облегчением у меня это получилось, Ищущий рассмеялся. Он поднялся, обошел костер и сел рядом со мной так, что наши колени соприкоснулись. – Я очень боялась услышать другой ответ, – призналась я. Лис призрачно улыбнулся, глядя на языки пламени, пляшущие в костре. – Знаете, Тинави, а ведь я всегда чувствовал себя лишним в Шолохе, – неожиданно сказал он. – С самого детства. Мне к-казалось, город принадлежит кому угодно – но не мне. Меня будто выталкивало. Чужак, изгой, сумасшедший – пусть и с королевским венцом на челе. Я не осознавал этого, но, думаю, в душе я был страшно обижен на всех вокруг и чертовски злился на то, что здесь меня не любили. Он набрал в кулак песка и стал медленно пропускать его между пальцами, наблюдая за тем, как легкая поземка уносит песчинки вдаль. – Но, пропав в другом мире, – продолжил принц, – я все равно хотел вернуться – как же иначе! Ведь здесь было так безопасно. – Он усмехнулся: – Здесь меня кормили, холили и лелеяли. Остаться одному было мучительно, настоящая пытка. Но постепенно я научился всему, чему должен был, и оказался по-настоящему свободен. В последние несколько месяцев я уже понимал, как в общих чертах устроены путешествия, и уже признал для себя, что они – моя истинная страсть. Когда дороги полны ветра, и вдали горит свет перемен, и всегда – вперед, вперед, не останавливаясь, с шепотом теней, поддерживающих шаг. Но при этом я понял еще кое-что… Вся эта свобода – весь этот масштаб, безграничность вселенной, магия, путешествия – не отменяет того, что я человек. И я хочу любить еще и что-то маленькое . Уютное, камерное, преходящее, что на контрасте становится даже ценнее. Такое хрупкое и мимолетное, что его никак нельзя упустить. И вот тогда я искренне захотел вернуться сюда, в Шолох, – сказал Лис. – И пока не хочу никуда уходить. Теперь уже не очень важно, любит ли этот город меня. Оказывается, его люблю я – и этого вполне достаточно. Тихонько трещал костер. Над озером клубилась таинственная дымка. Мне казалось, я чувствовала, как от принца пахнет чужими мирами: дымом, кожей, кровью, металлом… И одновременно очень по-шолоховски – цветами, свежескошенной травой и бергамотом. – Я думаю, Шолох вас тоже любит, Лиссай. Или хотя бы присматривается к новому вам – с большой симпатией. Он же у нас совсем не дурак, не слепой, да и со вкусом у него все всегда было здорово. – Хм. Почему-то сочетание слов «присматриваться» и «со вкусом» в одном предложении вызвало у меня ощущение, будто Шолох собирается меня съесть, – хмыкнул Лис. Мы рассмеялись. Глядя на пламя, я вспомнила, как недавно мы с Дахху стояли на мосту Неразгаданной Потери и друг говорил, что есть большая разница между тем, чтобы жить в Шолохе просто так – и жить в Шолохе потому, что сам выбрал сюда вернуться. Пожалуй, это был тот же самый мотив, что и в словах принца. Вечный мотив, напоминающий о том, что есть огромная разница между тем, чтобы быть с кем-то из страха одиночества, и тем, чтобы просто любить. Создавать что-то из страха остаться никем – или из желания отдавать. Убегать «от» – и приходить «ради». Страх и любовь. Слабость и сила. Детство и зрелость. Мы с принцем сидели бок о бок у полыхающего костра. Я покосилась на Лиса. В легком мареве горячего воздуха он был похож на ангела с выцветшей фрески. Слишком красивый. Слишком. Челка-катастрофа. Глаза-фонари. Теперь-то вы достаточно опасный человек, Лиссай? – Кстати, – сказал Лис, посмотрев на свои пальцы – все в маленьких белых шрамах. – Я должен признаться вам кое в чем, Тинави. – Конечно. Давайте. – Как я уже говорил, в путешествии я постоянно ел конфеты, которые вы подарили, – он улыбнулся. – И они никак не заканчивались. Стоило доесть – появлялись заново. Так и провели со мной со мной все эти годы. – Кошмар! – ахнула я. – Они ведь не были рассчитаны на столь серьезную роль. Хотя почему-то в жизни так всегда и бывает: что делается без ожиданий, оказывается ключевым… Лис, вам же, наверное, ужасно надоел вкус этих карамелек? Или… Если ваше признание заключается в том, что на самом деле вы вернулись в Шолох за добавкой , – я с ума сойду! – О нет! Я постепенно веду к другому. – Принц коротко рассмеялся, но потом посерьезнел. В его голосе появились новые интонации. – Дело в том, что каждый раз, открывая коробку, я мысленно беседовал с вами. Тинави, я не удивлюсь, если все эти дни вы икали как проклятая. Я говорил с вами, как помешанный; мне нужно было за что-то держаться в том странном мире, где я так долго прожил… Мне нужно было за что-то держаться, – повторил он задумчиво и подбросил еще веток в жарко вспыхнувший костер. – И я держался за вас. Пауза. Ох. – И на сегодняшний день получается, что я знаю вас много лет. Что вы, пожалуй, самый близкий мне человек из всех живущих, однако… – Лис помедлил. – По большей части это придуманная вы. А вы знаете меня всего год – но меня старого. В общем-то, я полагаю, что пройдет какое-то время, прежде чем мы поймем, как с этим быть. Он замолчал. Вокруг него росли тени далекого леса. Черный купол южного неба неспешно проворачивался по своей оси, приближая утро. Я смотрела на принца во все глаза. – Да, вот так мы попали, Лиссай… Я даже не знаю, что сказать на это, если честно. Наверное, то, что я уверена: мы справимся. И… Могу только надеяться, что мое придуманное вами «я» действительно вам помогало. Но не настолько, чтобы я настоящая теперь показалась на его фоне какой-то весьма сомнительной личностью, – спохватилась я. – Совсем нет, – улыбнулся Лис. – Во всяком случае, сидя здесь и сейчас, я пугающе счастлив: это явно свидетельствует об обратном. И, заканчивая разговор о признаниях… Я уже давно хотел сказать кое-что. Наяву. Не во сне и не в мыслях. Не энергии унни, говорящей со мной вашим голосом. А вам. Принц наклонился и что-то шепнул мне, щекотнув рыжими волосами по глазам. Это произошло так быстро, что я не успела остановить его. И только потом извинилась: – Я не слышу этим ухом. – Я помню, – сказал Лиссай. – На то и расчет: иначе бы я стал ждать ответ, что было бы неуместно. И тотчас тайна, которая хочет быть разгаданной, сгустила воздух до воды. Тронь – и пойдут круги. Лис снова улыбнулся. Я покраснела. Небо росчерком пересекла падающая звезда. Мы переглянулись и оба что-то на нее загадали. * * * Той ночью мы так и просидели у костра до самой зари. Что, наверное, очень здорово. Потому что, когда над пустыней натянулась красная нитка рассвета, на ее фоне стало видно смазанное пылевое облачко… Такое маленькое и незначительное издалека. Такое смертоносное, едва приблизится. Песчаная буря. Мы с принцем вскочили на ноги, бросились к гостевым домам: – Тревога! Подъем! 31. Сердце бури Госпожа Удача любит наряжаться в Невезение, чтобы сразу отказать в знакомстве тем, кто опускает руки слишком быстро. Написано на листовке, прибитой к забору на время весеннего карнавала – М-да, придется поторопиться! – крикнул Полынь. Ловчий залез на верхушку скалы, под которой жались гостиницы оазиса, и оттуда изучал горизонт, глядя в серебряный бинокль со значком департамента Ищеек на боку. Но даже без увеличения зрелище, явленное вдалеке, не предвещало ничего хорошего. Невероятных размеров бронзовая туча, ворча и перекатывая мышцами, гремела на востоке. Она навалилась на пустыню глухой, голодной злобой, и в ее сухом чреве то и дело мелькали багряные разряды молний. Песок, поднятый ураганом, стирал детали, но все мы знали: в глубине таких бурь живут шувгеи. Колдовские смерчи, демонические воронки, выходящие на охоту стаей. Внутри каждого сидит злой дух – собственно шувгей, – который больше всего на свете любит лакомиться человечиной. Воронка воздуха затягивает тебя в разреженное сердце смерча и уже там начинает шинковать, как салат к обеду, никуда не торопясь. Как именно это выглядит, неизвестно: до сих пор никто не выживал. Или выживал, но не спешил распространяться. О действительно страшных вещах не хочется вспоминать. Мусолят косточки катастроф только те, кто обошелся малой кровью – или вовсе проходил мимо. Говорят, в Лайонассе шувгеи появились после падения Срединного государства. Они стали одним из порождений остаточной магии, которая разлилась по Мудре в тот год, когда срединную столицу сожгли драконы. Ведь даже смерть одного человека вызывает сильный всплеск бесконтрольной энергии унни, а что уж говорить о единовременной гибели целого города… Полынь спрыгнул со скалы: – Я разглядел очертания семи крупных воронок. Они растянуты цепью, зазоры по несколько миль каждый. Но и в этих «окнах» с видимостью будет очень… – он вздохнул, – очень нехорошо. Все готовы? Тогда выдвигаемся. И мы пошли навстречу урагану. Выбора у нас не было: «глушилка» Тишь подавляла телепортацию, классическая магия практически отсутствовала в Пустыне Тысячи Бед – из-за случившейся здесь трагедии, а Скольжение Полыни не делилось сразу на пятерых. Признаться, это было очень странно: пешком идти на бурю. Противоречило инстинкту самосохранения. Если тебя уже закинули на дно ущелья, заполненного мраком и кошмарами, то ты понимаешь, зачем тебе лезть наверх, и все твои чувства сами выталкивают тебя к свету. Но хладнокровно, монотонно спускаться вниз куда сложнее – что-то внутри отчаянно сопротивляется подобной тактике. Мы шли, и буря все выше приподнимала свой карминно-пылевой подол. Гул ветра нарастал. Пески под нами шевелились, хватали за ноги. Иногда кто-нибудь из нас падал, и с каждым разом вставать оказывалось все труднее. Я обвязала голову платком, оставив только щелочку для глаз. Острые злые песчинки били в самый зрачок. Я поминутно терла глаза руками, но ощущение того, что теперь под веками у меня живет песок – вместо теневых бликов, – не уходило. Наконец Полынь, шедший первым, остановился. Он обернулся, окинул болезненно-сухим взглядом нашу компанию и вдруг рывком натянул мой платок вниз – так торговцы опускают гребенчатые ставни лавок перед уходом. – Замотайтесь все! Я доведу! – крикнул Ловчий. – Полынь, возьмите бинокль! – предложил Дахху. – Защитите глаза хоть как-нибудь! – С ним невозможно идти! – возразила Кадия. – Слишком большое приближение! – Ничего, у меня есть магия! – Полынь, пусть с видимым усилием и только с третьей попытки, но наколдовал себе защитный шлем-пузырь. Остальные наглухо скрыли лица и вцепились друг в друга, как в карнавальном танце. Мы вытянулись вереницей, и воющие барханы приветствовали наш путь, танцуя и поднимая пески. Рядом с Полынью осталась мумия: единственная, кому буря не причиняла неудобств. Еще ночью эффект уменьшающего артефакта развеялся, и теперь наша забинтованная подруга в полный рост ковыляла рядом с нами, крутя головой и что-то одобрительно сипя при виде барханов. Признаться, она была очень кстати: мертвец не только вносил в нашу команду бодрящее разнообразие, но еще и нежно поддерживал первопроходца-Ловчего, когда тот, бывало, спотыкался. Мне же в темноте платка вспомнилась иномирная картина, чью копию Анте однажды показывал нам с Кадией. Она называлась «Притча о слепых» и была нарисована до того жутко, что от нее сложно было оторвать взгляд. – «Если слепой ведет слепого, то оба они упадут в яму», – продекламировал тогда Давьер, склонив голову набок и любуясь полотном. – Что означает: тщательнее выбирайте учителей. – А если выбираешь не ты, а тебя? – пробормотала я, силясь найти в уродстве картины хоть какой-то просвет красоты. – Пф. Иллюзия, придуманная слабаками. Все, что с нами происходит, – следствие нашего, и только нашего выбора. – Если бы это было так, то все бы жили счастливыми, богатыми и знаменитыми, – возразила Кадия. – А кто говорит, что люди умеют делать правильный выбор? Большинство даже в теории не знает, в чем он для них заключается. Ну а на практике и вовсе выходит черт-те что. …Прошло еще много времени в пути, когда плечо Полыни, за которое я держалась, ощутимо напряглось. – Все нормально? – крикнула я, но буря сожрала мои слова. Я свободной рукой поправила платок, открывая глаза. Вокруг нас висела плотная клубящаяся масса пыли и песка, подсвеченная алой тьмой. Внутри этого мрака я разобрала очертания огромной воронки, устремленной в отсутствующее небо. Смерч-шувгей, сравнимый размерами с Башней Магов, вился и рылся в песке, как гончая, и странно изгибался, ломаясь то тут, то там. Страшная тень за барханом. Концентрат тьмы. Воронка двигалась – и очень быстро… Она шла параллельно нам, но в любой момент могла сменить маршрут. Это плохо! Я отпустила Полынь, чтобы протереть мгновенно забившиеся пылью глаза. Куратор обернулся, и, увидев его лицо, я невольно отшатнулась, сбивая шаг всей нашей пятерки. Под прозрачным шлемом, похожим на аквариум для осомы, рот, подбородок и шея Ловчего были залиты кровью, частично запекшейся. – Ты что?! – охнула я. – Это столько сил из тебя магия пьет?! Полынь лишь раздраженно дернул плечом в ответ. – Убирай шлем! Теперь я поведу! – Я потянулась за пузырьком с кровью Рэндома. Ребята, взволнованные заминкой, тоже сняли платки. – СТОП! Не вздумайте убирать шлем, Внемлющий! – вдруг рявкнули рядом со мной, и только спустя мгновение я поняла, что этот приказной тон, так похожий на королевский, принадлежит Лиссаю. – Смерч близко; если он унюхает кровь, то пойдет на нас! Полынь, уже сложивший пальцы для заклинания отмены, замер и призадумался, попеременно глядя на воронку смерча и собственные руки – они отчаянно тряслись из-за магических перегрузок. Мумия, от чьих бинтов остались лишь жалкие лоскуты, встревоженно обнимала Ловчего, и глаза ее, во мгле светящиеся красным, были полны сочувствия. – Давайте тогда я сделаю второй шлем поверх нынешнего? – предложила я, нащупав таки в кармане пузырек. – ЭТО ТОЖЕ КРОВЬ, НЕ ОТКРЫВАЙ! – неожиданно слаженным хором рявкнули принц и Ловчий. – Вот прах! – осознала я и оценивающе прищурилась на склянку. Может, прямо со стеклом ее употребить?.. Хотя нет, так и так без крови не получится. Потом я вспомнила: – Лиссай! Вы же сказали, что в путешествии научились колдовать «дружественно»! Самое время продемонстрировать это! – Да, я как раз и хочу, – отозвался Лис, складывая перед собой ладони чашкой, будто прося о чем-то. – Но я не умею делать шлемы, – продолжил он. – У меня достаточно узк-кая специализация. – Какая? – Дахху, поддерживая Кадию, с тревогой вглядывался в черный профиль беснующейся воронки. – Иллюзии и искажения. Некоторые обстоятельства вынудили меня практиковать именно такое колдовство, – пробормотал Лиссай, прикрывая глаза. Он замолчал и замер. Никаких плетений, никакой бешеной пляски пальцев, как в классической магии, – лишь попытка абстрагироваться от всего сущего и найти в себе прохладный, свежий ключ к единению с миром… Ручей, соединяющий тебя с источником, который нельзя покорить, но в который можно с благодарностью войти. Долгое время ничего не происходило, а потом ладони принца вдруг наполнились жемчужным светом, таким утешающим в окружающей нас мгле. Свет приподнялся, вытягиваясь в длинную мерцающую ленту. Сначала эта лента закружилась вокруг Лиссая, будто слушая безмолвные приказы, а потом потянулась к мумии. И вот наша мертвая подруга начала менять форму. Ее бинты потекли, обращаясь шелками; рубины глаз сгустились до черничной темноты; в пустом провале вырос изящный нос, а на впалой груди набухли, как бутоны цветов, десятки оберегов и амулетов. Перед нами во всей красе стоял Полынь из Дома Внемлющих. Номер два. От номера первого этот отличался чуть более здоровым цветом лица, отсутствием шлема и крайне злодейской, самодовольной физиономией, какой за настоящим Ловчим никогда не водилось. – Ого! – вырвалось у Кадии. – Объяснитесь, ваше высочество! – потребовал оригинальный Полынь отнюдь не дружелюбным тоном. – Вы снимаете шлем – шувгей засекает кровь – мы вытираем ее с вас и переносим ее на бывшую мумию – вы прик-казываете ей бежать прочь – шувгей гонится за приманкой. Кровь у вас больше не идет, так как вы больше не к-колдуете; все живы, успех, – скороговоркой объяснил принц. – Так давайте просто вытрем Полыни кровь? Зачем убивать мумию? – нахмурилась Кадия, пока вышеозначенная восторженно крутилась вокруг своей оси – любовалась новым телом… Ей ответила я: – Нет. Шувгей, единожды почуяв жертву, уже не отпустит ее. Более того, эти смерчи запоминают облик своей цели, поэтому действительно, если мы хотим обыграть его, нужна обманка. Принц оглядел нас всех: – План ясен? Никто до сих пор не привык к тому, что Лис умеет быстро придумывать планы действий. И играет в главного. Выросший в Ищущем колючий хребет смущал нас всех, но… Лиссай был прав. – Хороший план! – наконец согласился Дахху, с опаской косясь на бледного Полынь. – Давайте скорее воплощать! – присоединилась Кадия. – Пока наш реальный Внемлющий не умер! Ловчий же смотрел только на своего свеженького двойника. Тот с обожанием держал его под локоть – внешность сменилась, а привычки мумии, напоминающие о домашнем питомце, остались. И неважно, что мумия – технически – уже мертва не первый век. Это была наша мумия, прах побери. Загадочная, спящая на хозяйской кровати, тупая как пень и очень верная. – Я потерплю, – наконец сказал Полынь, игнорируя очередную струйку крови, текущую теперь уже не из ноздрей, но и с уголка рта. – Оставим план на крайний случай. Напарник развернулся, цапнул меня за руку и с упорством раненого носорога продолжил путь. Слева от нас бесновался шувгей. Не успели мы (его же не переспоришь, да? рухнет – поднимем) вновь выстроиться в слепую шеренгу, как мумия взяла инициативу в свои руки. Она, под личиной Полыни, подпрыгнула к реальному Ловчему и кулаком ударила по шлему-пузырю. Я думаю, дома это не привело бы ровным счетом ни к какому эффекту, но здесь, в проклятой пустыне, защита Внемлющего треснула, как яичная скорлупа. И тотчас смерч ликующе взвыл. Шувгей выгнулся предвосхищающей дугой – здравствуй, вкусненький мой! – и, с ревом развернувшись, вспахал пустыню, сдирая с нее песок, слой за слоем, разбрызгивая его фонтанами. Лиссай подпрыгнул к Полыни и стал рукавом вытирать тому лицо от крови, будто моську несмышленому малышу. – Прин-ц-ц-ц-ц! – зашипел Полынь. Никогда раньше я не слышала, чтобы люди умудрялись тянуть букву «ц». Мумия не осталась в стороне: она удерживала отбрыкивающегося Ловчего, не давая ему залепить пощечину распустившему руки его высочеству. Это была странная, фантасмагоричная борьба в песках… Дахху выхватил из сумки и протянул принцу бутылку воды, чтобы тот справился с корочкой крови. Когда лицо Полыни оказалось чистым, а глаза готовы были сжечь этого рыжего гада дотла, Лиссай оторвал рукав своего пустынного плаща – весь в кровавой каше – и швырнул мумии. Та наконец отпустила Внемлющего и схватила ткань с торжествующим сипом. – Молодчага! Тебе туда! – Кадия безжалостно указала в обратном направлении от нас. Иджикаянский мертвец, пахнущий железом, что-то нежно просипел на прощание Ловчему – уже не слышавшему, уже зло ударившему принца и хотевшему повторить удар, – но на Полынь напрыгнул Дахху: – Да тише вы, господин Полынь! – Отстаньте, Дахху! Мумия побежала прочь. – Хей! – только и успела я крикнуть ей вслед. Мумия типичным Полыньим жестом махнула в ответ, не оборачиваясь: «Бывайте». – Да хватит драться, идиоты! Нашли время! – рявкнула между тем Кадия, и мы с ней тоже бросились разнимать этот прахов клубок сорвавшихся нервов. А искрящаяся воронка шувгея сузилась и вытянулась вверх – будто воздух предвкушающе всосала, разжигая аппетит перед обедом, – и медленно, никуда не торопясь, поползла в сторону мумии… Та поднажала, куда более шустрая, чем живой человек. Шувгей, истекая слюной, полз за ней. Полынь грязно, непривычно для него выругался, слез с Лиссая и, на прощанье метнув в принца взгляд, мигом заволоченный песком (и слава небу – иначе сжег бы), развернулся на восток. Туда, куда мы и направлялись. За пределы бури, где нас ждала грандиозная мертвая Мудра. * * * Обманутый нами смерч сначала ревел, удаляясь, охотясь за нашей подругой, и был черен как смола. Потом он замер на месте, и в реве ветра мне послышались чавкающие ноты, а краски смерча насытились удовлетворенным оранжевым цветом. Когда я оглянулась в третий раз, воронка уже вновь почернела и продолжила свой путь по изначальной траектории, выбранной ей и ее сестрами, – в сторону Дамбы Полумесяца, все дальше от нас. Значит, с мумией было покончено. Ничто другое в мире не поменялось. Стихия продолжала бушевать. Ребята даже не видели. Да и я пропустила конкретный момент… В понуром молчании мы шли дальше. Песчаный фронт медленно отступал, от часа к часу становилось яснее. Казалось, скоро все закончится, успех близок, но в этот момент Дахху, замыкающий нашу цепочку, вскрикнул. Я шла перед ним, и рука друга дернулась, вырываясь из моей. – Ребята! Стоп! Песок под ногами Смеющегося уползал, стремительно засасывая Дахху будто в болото. Прошла всего пара мгновений – а энциклопедист утонул уже до пояса. Да что ж такое-то, боги-хранители! Только блуждающих зыбучих песков нам не хватало! Дружно вцепившись в Дахху, стараясь не провалиться самим, не шагнуть за грань, где нас всех утянет, мы поволокли Смеющегося обратно. К счастью, рядом с нами было мертвое дерево – иссохшееся, но держащееся крепко, не позволяющее каким-то несносным пескам помешать ему наслаждаться пустынным посмертьем. Схватившись за это дерево, мы преуспели: песок с сожалеющим чавканьем выпустил наконец Смеющегося – правда, теперь босого и очень несчастного. Плюсом этой внезапной спасательной операции было то, что Полынь и Лиссай помирились. Минусом – то, что я ранила ногу о сухую корягу. Но я заметила это не сразу. Только двадцать шагов спустя я, теперь замыкающая цепочку, поняла, что идти как-то слишком уж неудобно. Я открыла глаза и опустила взгляд, чтобы выяснить: сухая рогатина вспорола мне голень. Твою ж налево! Возможно, шувгеи уже далеко? Не заметят? Но прах там был: не успела я додумать эту мысль, как из-за ближайшего бархана свывернул новый смерч. Он отличался от своего старшего братца. Был в разы мельче и отнюдь не такой пугающе-черный. Вот только донельзя проворный: не прошло и трех ударов сердца, как воронка оказалась подле меня. Второй мумии у нас не нашлось бы, времени на сложный маневр – тоже. Ну… Кхм. Какие варианты? Я с лиричным вздохом отпустила Кадию, идущую передо мной, и, решив, что размер имеет значение и внутри этой крохи я точно не умру – скорее, пустынный стручок подавится, – нырнула в вертушку. * * * …«Самое главное – воспользоваться преимуществом неожиданного нападения», – думала я, пока ревущий и странно тяжелый воздух отрывал меня от земли. Удивлю демона фейерверком. Или спеленаю знаменитой золотой паутиной. Вышвырну вовне воронки и сама засяду там, в сердце бури, кучер пустынного смерча, и с ветерком домчу себя и ребят до Мудры. Хм, серьезно, а что, если мне перехватить у шувгея власть над ветром? Так можно? А если даже нельзя было до сегодняшнего дня, почему бы мне не стать первооткрывателем? Вряд ли самые крутые умы нашего мира поминутно спрашивают разрешение. «Тинави ”Стражди” Изобретатель – Дом Внемлющих в панике грызет локти перед конкурентом» – привиделись мне газетные заголовки… Пока я размышляла над неожиданно открывшейся карьерной перспективой, меня таки втянуло в центр смерча. Кверху ногами, что неприятно, но терпимо. Мгновенно оглушившая тишина… Перед глазами продолжали плыть цветные пятна – привет от свихнувшегося вестибулярного аппарата, – но рукой я нащупала и наугад вытянула из кармана стекляшку с кровью. – Му-р-р-р-р, а что это тако-о-о-о-е? – вдруг раздался донельзя уютный, обволакивающий, низкий голос. Судя по интонации, демон смерча не спешил меня «шинковать». Я извернулась, обнаружив, что парю прямо в воздухе. Передо мной, на фоне вьющихся стен, сидел толстый белый пушистый кот. Котяра. Такой жирненький, что, видимо, откормлен на сметанке. Стоп. Какая сметанка – это же демон! Я решительно потянула склянку ко рту и, уже собравшись отколупнуть крышку большим пальцем, поняла: это не кровь Рэндома! Это стеклянная рыбка, подарок торговца с дворцовой ярмарки. Я умудрилась переложить ее в пустынный костюм вместе с пузырьками. – Мур-р-р-р-р, ну скажи, по-мур-жалуйста! – заканючил кот, поднимаясь на мягкие лапки, труся ко мне и начиная ласкаться о ноги. То, что эти ноги все еще были выше головы, котика не смущало. – Ты ведь не шувгей? – чувствуя себя полной идиоткой, уточнила я. – Мур-р-р-нет, естественно! – обиделся кот. – Я разве похож на это невоспитанное мур-довище? – Ты, с какой-то радости, находишься внутри смерча и движешься вместе с бурей, так что снаружи – да, похож, – объяснила я настолько спокойно, насколько это было возможно в условиях сложившейся ситуации. – Сейчас вопросов стало больше, конечно. – Это смерчи движутся со мур-ной, – благодушие вернулось к котику, когда он, спустившись от ног к голове и походя залечив мою рану, стал лапкой бить по кулаку с зажатой в нем рыбкой. – Я – весенний ветер, а они – мур-приживалы, приставшие ко мне в этом году. – О боги. Ты что, кат-ши?! – дошло до меня. И, как это часто бывает, за одной хорошей идеей мгновенно последовала другая: я перевернулась в нормальное положение относительно невидимой земли и, скажем так, села в воздухе, скрестив ноги. – Кат-ши – это я, – добродушно протянул котейка и теперь уже персиковым, бархатистым носом стал тыкаться в мой кулак. – А это у тебя мур-рыбка? – Мур-рыбка, – согласилась я, разжимая руку. – Нравится? – Му-у-урр. – Дух ветра завалился мне на коленки, перевернулся на спинку и стал лениво-расслабленно потягиваться то туда, то сюда, изредка ударяя по ладони какой-нибудь из конечностей. Обескураженная, я предложила: – Давай я оставлю рыбку тебе, а ты выпустишь меня к друзьям? Целиком, а не только кишки, скажем? Не успел котик ответить, как вокруг послышались какие-то вопли, сдавленная ругань и тихие молитвы, а потом из бурляще-крутящихся «стен» смерча в нашу тихую гавань выплюнуло поочередно всех моих спутников. – Какой котик! – ахнула Кадия и, выйдя из боевой стойки, с воркующим сюсюканьем бросилась к кат-ши. Подруга всегда была крайне неравнодушна к кошачьим. – Кат-ши? – нахмурился Полынь. – Ну здравствуй, дух ветра. – Мур-р-р-р-много же вас! – недовольно поморщился кот, но я тотчас затрясла у него перед глазами вожделенной рыбкой, а Кадия почесала в каком-то таком особенном месте за ушком, что пушистик блаженно задрыгал ногой. – Так что? – снова спросила я, когда урчание кат-ши стало до неприличия довольным. – Выпустишь нас всех в обмен на стеклянную рыбку? Кот задумался. – Мур-р-р-нет, – сказал он, потягиваясь, как после долгого сна. – Это не в моих мур-правилах. – Такой масенький и такой суровый! – умилились Кадия, с удвоенной энергией щекоча пушистое пузо. Я же в который раз вспомнила, почему люблю кошек куда меньше, чем сов, собак и любых других домашних животных. Эти гады слишком самостоятельные. Слишком самодовольные. Слишком независимые. Иногда мне кажется, что кошки – талисман мазохистов. Высшее предназначение котов – показать нам, сколь мы ничтожны. А не все, знаете ли, это ценят. С другой стороны, если бы их мурлыканье отдельно от характера можно было спрятать в будильники, – думаю, это сильно помогло бы нации в борьбе с депрессией. – У меня мур-другие правила. Я не могу просто выпустить. Я должен показать вам правильную дорогу и проводить вас. Это даже лучше, если вы не мур-поняли, – покровительственно сузил глаза кошара. Мы с ребятами переглянулись. – Где подвох? – спросила Кадия, на всякий случай перемещая пальцы ближе к хрупкому котовью горлышку. – Правильную дорогу куда? – напрягся Полынь. – Куда мур-надо! – Кат-ши резким ударом выбил рыбку из моей руки и пропал. А белые стены смерча сомкнулись, как вода, отсекая нас друг от друга. 32. Пепел Загадки – это пружины, наполненные скрытой энергией, деликатес не хуже улиток. Главное – правильно подцепить. И, конечно, чтобы повар не подкачал. Мастер Эверлин Рядок, Глава департамента Смотрящих Вначале я осознала вокруг себя тишину. Тишина была мертвая и безграничная, полная холода, и ее наполняли только тени – тени шепотов, тени плача, тени разбитых колоколов. Я открыла глаза. Вокруг меня простиралась тягучая космическая бесконечность, в которой кружились хлопья пепла, сотканные из седого серебра. Они, шелестя, как крылья мотыльков, беззвучно двигались в грандиозной пустоте, складывались в огромные города – и без единого вздоха медленно разрушались. Горы, леса, океаны – все возникало и мгновенно таяло в шелестящей тьме. Еще здесь жили странные призрачные сущности – плоские силуэты, тени, – которые блуждали без цели и смысла и иногда начинали бешено, лихорадочно мигать, рывками передвигаясь по колоссальным пространствам. – Хей! – крикнула я, выхватывая меч, когда одна из них попробовала протянуть ко мне костлявые пальцы. Хей. Хей. Хей , – подхватили сущности. С каждым новым повтором они искажали мое слово – расширяли его, извращали, тянули. Шепоты нарастали, лезли в глаза и уши, сущности, завидев сталь, с шелестом откатывались назад. – Твою мать, – тихо, но внятно сказала я. – Где я? Мой пустынный наряд обвивал ноги и колыхался, как будто я находилась под водой. Волосы шевелились. И я, и моя одежда, и меч – все легонько светилось в этой беспредельной пустоши. Стоп. Пустоши!.. Неужели?.. Я попробовала сделать шаг вперед – и у меня получилось. Я пошла будто по натянутой струне, силой воли создавая для самой себя понятие горизонта. – Карл?.. Карл? Карл? Карл? – КАРЛ! – я прижала свободную руку рупором ко рту. Это имя не понравилось теням. Тотчас раздались насмешливые, издевательские шепоты сзади. Я резко обернулась – и огромная штормовая волна из пепла, больше любой земной, захлестнула меня, роняя, крутя, ломая, вырывая рваные сиплые вздохи. Пройдя, волна рассыпалась, став просто песком, шуршащим вокруг, а когда я сумела подняться, сцепив зубы, стряхивая с лица седые хлопья – меня со всех сторон обступал сумрачный лес. Он не спешил разрушаться. Темная долина, полная мертвых деревьев, и нет правого пути сквозь нее. – Не дождетесь… – пробормотала я, вытирая кровь, пошедшую у меня носом после волны. Рубя хищные корни и ветки, я вступила в лес. Деревья, одно за другим, цепляли меня, царапали, пытались остановить. Скрипели, призрачно насмехались, шептались, сводили с ума. Но я продолжала идти. * * * Наконец темная долина кончилась. Стоило мне пересечь ее, как деревья рассыпались за моей спиной, и впереди я увидела Нечто. Колоссальные Врата в предместьях пустоты. Они были распахнуты. За ними царил космос – истинный, потрясающий. Его подсвечивали синие, лиловые, зеленые тона, медленно кружились галактики, мерцали созвездия и загадочно светлели туманности. Это была невероятная утешающая красота, тихо поющая на грани слуха. А по эту сторону Врат – в беспросветном Хаосе – горел костер, и возле него сидели двое. – Карл! – снова крикнула я. Молодой мужчина с красно-каштановыми волосами, убранными под серебряный венец, неверяще поднялся от огня. Одного его шага хватило, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние. Коротко мигнув, он сменил внешность – и вот передо мной стоит изумленный подросток в белом комбинезоне, с россыпью родинок на щеках. – Как ты здесь оказалась?! – шокированно проговорил хранитель, обнимая меня, а потом обходя по кругу, осматривая с ног до головы. – Дух весеннего ветра – кат-ши – забросил. Карл… Я что, действительно в Хаосе? – Не знаю, – признал ошарашенный мальчишка и потянулся рукой к моему затылку. – Позволь, я Прочитаю тебя? Для экономии времени. – Да уж, пожалуйста! – сглотнула я. На протяжении всей дороги сквозь Хаос мысль о времени билась где-то внутри меня испуганной пташкой с подрезанными крыльями. Ведь я помнила, что в Пустошах оно идет в десятки раз быстрее, и выводы, следовавшие из этого знания, исподтишка наполняли меня жутким, липким ужасом. Но пока я была одна, я не позволяла себе впадать в панику. В одиночестве я вообще всегда гораздо спокойнее и хладнокровнее, чем с кем-то. Как будто с меня слетает привычная маска душечки и болтушки и что-то древнее и бесстрастное выходит на первый план. Не знаю, что это – простая система самосохранения или истинная я. Но раз я снова в компании, можно и понервничать. Пока Карл, сосредоточенно хмурясь, рылся в моей памяти – это ощущалось легкой щекоткой во всем теле, – я смотрела за тем, как Авена, отойдя от костра, наколдовывает себе клочок земли – с раскидистым деревом, высокой травой, на которой сидит много-много зеленых светлячков, и уютной палаткой. Закончив с чарами, хранительница заползла в свое убежище. Сквозь синюю ткань сначала было видно горящую внутри лампу и силуэт богини, готовящейся ко сну. Потом Авена задула керосинку, и в палатке стало темно. Но светлячки снаружи продолжали безмятежно сиять, а на дереве стрекотали цикады. С ума сойти! Вот так сказочный контраст для космических врат и пепельных теней, кружащих у палатки, как хищники, но не решающихся приближаться. Между тем Карл убрал свою руку с моего затылка и задумчиво протянул: – Ты и впрямь сейчас находишься здесь, Тинави, причем целиком. Но можешь не беспокоиться из-за времени: кат-ши замедлил его лично для тебя. Какой умный кот, надо же… Я и не знал, что он способен на такое. Он раньше был питомцем Селесты [29] , еще в те годы, когда мы все жили в Мудре, и, видимо, сестрица научила его большему, чем я мог предположить. Да и сама она не промах, хм. В общем, ты вернешься в Лайонассу немногим позже, чем ушла. – Это лучшая новость в мире! – облегченно выдохнула я. – Карл, а как ты думаешь, почему я здесь? И что у вас происходит? Как дела? Где Рэндом? Он вернулся к нам, да? Мальчишка задумчиво качнулся с носков на пятки и обратно. – Пойдем к костру, – решил он. – Чем сложнее разговор, тем в более комфортной обстановке нужно его вести. Не слишком обнадеживающее вступление. Впрочем, я все равно была настолько рада видеть, что мой любимый хранитель жив, здоров и даже так же молод, как прежде, что могла простить ему немного упаднических настроений. Карл взял меня за руку, и мгновение спустя мы оказались на Привале Хранителей – как я мысленно окрестила его. Как и вокруг палатки Авены, вокруг костра был наколдован пласт земли с густой изумрудной травой, небольшое дерево, в чьем дупле кто-то сонно копошился, и два бревна – вместо стульев. Над огнем висел котелок с каким-то аппетитным варевом, и Карл, пока мы говорили, неспешно помешивал его по часовой стрелке. – Как видишь, Пустоши Хаоса не настолько уж и пусты, – начал мальчишка. – После гибели Зверя они изменились, но не исчезли. Этот пепел, как мы его называем, – он кивнул в сторону призрачных городов, строящихся и распадающихся вдалеке, – сейчас занимается тем, что пытается переосмыслить свое прошлое и найти себе новое воплощение. А мы с Авеной изучаем его. За многие сотни лет у нас не было загадки интереснее. Это тайна из тех, о существовании которых ты даже не подозреваешь, но если столкнешься с какой-нибудь из них, то покоя тебе уже не будет… Самый прекрасный тип тайн, как по мне. Он определенно стоит привала на краю вселенной. Карл создал небольшую деревянную миску, налил в нее побулькивающего зеленого варева и протянул мне. Это оказалось что-то вроде кремового супа из трав – вкусно. – И что вы успели узнать об этом… пепле? – Города вдалеке стали мне казаться еще более впечатляющими. – Пока немногое. Но, судя по тому, какие формы принимает пепел, это измерение некогда было чем-то… – Карл задумался, – чем-то гораздо большим, чем при Звере. Собственно, Рэндома нет с нами, потому что он отправился домой, чтобы попробовать найти какую-то информацию на этот счет, порыскав по библиотекам всех миров. Шанс маленький, но есть. Рэндом – телепат и может раздробить себя на сто сознаний – это куда эффективнее, чем если бы домой отправилась Авена или я. – М-м-м. А как Рэндому помогает то, что он подарил силу Теннета госпоже Тишь из Дома Внемлющих? – непонимающе вскинула брови я. Карл, на свое несчастье отхлебнувший суп в этот момент, подавился. – Что?! – воскликнул он, роняя миску. Она скатилась с обжитого зелено-оранжевого клочка земли и упала в пустоту. Тени Хаоса тотчас подхватили ее, и мгновение спустя миска распалась на тысячи сияющих искорок, угаснувших в темноте. – Ты же только что читал мои мысли? – я удивленно смотрела на побледневшего Карла. – Да, но… Понятие личных границ у меня тоже есть! Я остановился на истории с кат-ши и бурей! И то там до этого была какая-то такая неоднозначная сцена, знаешь ли… – Ой, кхм, точно. Но зачем, по-твоему, я поперлась в Пустыню Тысячи Бед, Карл?! – Да фиг тебя знает! – Искренность хранителя сшибала наповал. – Захотела приключений, как обычно, почему бы и нет? Ну, в чем-то он был прав. – Читай снова! – Я вознамерилась собрать распущенные волосы в высокий хвост, чтобы ладонь хранителя и мой затылок оказались как можно ближе друг к другу – вдруг это ускорит процесс? – но тут увидела свои руки и взвизгнула от неожиданности. У меня больше не было пальцев – они рассыпались искорками так же, как упавшая миска минуту назад. – Не бойся, это просто означает, что твое время в Хаосе заканчивается. Предохранитель от кат-ши, – скороговоркой объяснил Карланон и на всякий случай больно ущипнул меня за локоть, потому что я всерьез вознамерилась грохнуться в обморок. Я давно привыкла к частичной невидимости, иногда возникающей у Полыни, но узреть ее на своем собственном теле, да еще и с дополнительными эффектами в виде постепенного рассеивания, да еще и в Хаосе, прах побери! – это немного слишком. – Я уже не смогу Прочитать что-либо, раз ты растворяешься, – посетовал Карл. – Но… Ты говоришь, сила Теннета сейчас в Лайонассе? – Я так думаю. Потому что у одной весьма воинственной дамы, с какой-то радости, объявилась хранительская мощь. – М-да… Авена! – крикнул подросток в сторону безмолвной палатки. Там тотчас зажглась лампа – такая уютная, будто сказочная. Мгновение спустя богиня выползла наружу, а потом одним шагом переместилась к нам. Я сидела на ее бревне, и Авене это явно не понравилось, но хмурая и молчаливая хранительница не стала комментировать этот факт. Ничего-ничего, захватчица в моем лице все равно уже безнадежно рассыпается, так мне и надо, нахалке, а вот физиономия Карла намекает, что срочно нужно кое-что перетереть. – Амулет с силой Теннета! Он у тебя? – Глаза у мальчишки стали совсем круглые. Хранительница смерила его убийственным взглядом – ты для этого меня разбудил, серьезно? – запустила руку за ворот своей рубашки и вытащила кожаный шнурок с подвешенным на нем флаконом. – Конечно, у… – начала она холодно и осеклась. Во флаконе не было той волшебно-туманной жидкости, которая находилась там в прошлом году и являлась воплощенной силой Теннета. Сейчас внутри плескалась обычная вода. «Пардон!» – было выбито на пузырьке. – УБЛЮДОК! – тотчас взревела Авена, и Хаос, разбрызгивая ее голос, как осколки зеркал, со всех сторон отозвался шелестящим: Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! …Что ж, гипотезу о Рэндоме-воре можно считать подтвержденной… – Что он сделал с силой, говори?! – рявкнула Авена, хватая меня за плечи. Я понимала, что богиня злится не на меня, а на джокера, но приятного все равно было мало. В тех местах, где она коснулась моей кожи, появились дыры, заполненные тающими искрами. Карл что-то возмущенно крикнул сестре на неизвестном мне языке, и та, устыдившись (надеюсь), отпустила меня и шагнула вбок. Впрочем, от меня уже мало что оставалось: время, выделенное кат-ши на экскурсию в Хаос, стремительно иссякало. – Забей на Рэндома, – утешительно затараторил Карл. – Понятия не имею, что он задумал, поэтому делай с этой ситуацией с Тишь, что считаешь нужным. Мы не можем уйти к вам отсюда, чтобы разобраться, – банально не успеем, пока дойдем, пара месяцев пройдет, у нас-то кат-ши нет. – Хорошо, – кивнула я, стараясь держать фокус на лице Карла, но при этом не на глазах – ведь в них отражалось мое постепенное расщепление. Красивое, но жуткое до невозможности. – Получается, кат-ши закинул меня сюда, чтобы я сказала вам про кражу? Или зачем? Он же должен указывать верную дорогу… – Нет-нет, – Карл замотал головой. – Ты здесь ради себя, а не ради нас. А именно… – Он вдруг запнулся и с очевидной досадой вздохнул. Потом тихонько выругался. Вот это , видимо, и было запланированной сложной темой для обсуждения. Думаю, Карл бы еще долго трагично топтался на месте и подготавливал меня к своему монологу, но отведенные сроки не позволяли таких экивоков – поэтому мальчишка просто выдохнул, будто в ледяную реку нырнул: – Тинави, я отрекаюсь от тебя. – Что?! Я совсем растерялась. – Я стал учить тебя в прошлом году, – продолжил хранитель, – и создал этим связь между нами. Связь между наставником и учеником – одна из священнейших на свете, она накладывает неизгладимый отпечаток на обоих… Даже когда она возникает между обычными людьми – происходит магия, и любой наставник скажет: ее нужно беречь. Но… Я не могу быть твоим учителем – не здесь и не сейчас. А ведь тебе надо расти: твоя дорога уже ждет тебя, уже стелется под ноги светом луны, серебристой травой в ночных перелесках, снится туманными рощами, озерами темной воды… Более того, она уже даже гневается, что ты не идешь по ней, и из-за этого вызывает дурманные страхи, слезы, душащие в ночи, нерешительность там, где, казалось, само твое сердце давно знает ответ. Тебе надо идти вперед, Тинави. Но я не могу совершить этот путь с тобой, хотя, начав учить тебя, взял на себя такое обязательство. И поэтому – прости. А теперь я отпускаю тебя. – Но… – протянула я. Хаос, Врата, Привал Хранителей – все уже меркло, я исчезала совсем. Последним, что я услышала перед тем, как погрузиться в благословенную тьму, был далекий шепот Карланона: – Скажи это Нэту. Он все поймет. И до встречи. * * * На сей раз я очнулась в пустыне. Мое тело, припорошенное песком, лежало под красной луной. Я открыла глаза и рывком села, ощупала себя целиком, ликуя оттого, что оно снова есть у меня – прекрасное, живое тело, милый дом для моей души. А вот сумка с припасами и меч таинственным образом исчезли. Наверное, болтаются теперь где-то в открытом космосе, вот так ужас. Хорошо хоть, что самое важное – последние несколько пузырьков с кровью Рэндома – так и лежало у меня в карманах. Между тем далеко впереди, под высоким барханом, похожим на спящего хамелеона, простиралась Мудра. Мертвый, оплавленный город из голубоватого стекла, уже до середины сожранный песками. Витые узкие башни. Просторные многоуровневые поместья. Широкие улицы. Сады. Амфитеатры. Акведуки. Термы. Все запущено, погружено в тишину. Надеюсь, кат-ши отправил моих друзей куда-то туда… Я поднялась и побежала вниз, к городу, в своих легких пустынных сапожках, и луна светила мне в спину, а пески с тихими шорохами скользили вокруг, будто змеи на службе у вечности. По дороге я прокручивала в голове диалог с Карлом. В нем было много важного, но прямо сейчас сильнее всего во мне отзывались последние слова хранителя. «Я отпускаю тебя», – сказал Карланон. И хотя до этого я не чувствовала между нами никакой особенной связи – да, он был моим другом, учителем, но, казалось, наравне с остальными, – сейчас в моей душе поселилось колоссальное облегчение. Свобода . Вот ты какая. Надо же. Так и не догадываешься, что за гиря висит у тебя на ноге, пока не сбросишь. И это при том, что Карл никогда не делал мне зла, даже наоборот – именно ему я была обязана очень многими прекрасными событиями в своей жизни. Неужели в нас остаются такие крепкие связи со всеми, с кем нас когда-то свела судьба?.. И если однажды вы с кем-то друг другу что-то пообещали – случайно или намеренно, – потом оно так и тянется за вами шлейфом, незаметно влияя на все, пока не оборвешь?.. Получается, именно из-за этого я чувствовала неясный страх перед Святилищем? – Спасибо, кат-ши, – шепнула я в никуда. Мне было грустно и легко той ночью, когда я вот так шла к мертвому городу Мудре – по шелковым пескам, в тишине, чувствуя печаль оттого, что закончилось что-то важное в моей жизни, и одновременно предвкушая нечто более правильное, более желанное впереди… 33. Идущие в вечность Еще год назад Мудра была прекраснейшим из городов Лайонассы. Теперь это кладбище. Ледяная могила синего стекла, в которой навеки замерли, недвижимые, те, кто верил в себя, в науку, в вечность. Я не смог пройти сквозь городские врата. Я оплакал мой дом, глядя на проклятую землю, и развернул коня. Однажды наш народ возродится. Все возрождается в этом мире. Из записок Эйндика из Дома Ищущих, Первого Короля-на-Чужбине, 1148 год Я стояла под останками древних въездных ворот. «Идущие в вечность приветствуют тебя, искатель», – гласила полустертая надпись на арке. Развалины убегали вперед на многие мили. Надеюсь, ребята где-то там. Но даже если да, мне придется помучиться, чтобы отыскать их. Кричать в Мудре нельзя – каждый шолоховец знает это с самого детства, – ведь в ее синих чертогах живет множество хищных духов, каннибалов и черных кладоискателей, гулей, шакалов и небо знает кого еще. Это город мертвых, и мертвыми он пытается сделать всех незваных гостей. Бредя по пустынным улицам, я вскоре наткнулась на лунные часы. За все века, что минули с падения Срединного государства, никто в Лайонассе не пытался изменить календарь – мы слишком ленивы для этого, кажется, – а потому часы показывали верную дату и время даже сейчас. Выяснилось, что мое путешествие в Хаос заняло всего пятнадцать часов. По сравнению с тем, что я нафантазировала, – идеально! Приободрившись, я стала… потихонечку раздеваться. У стриптиза было логическое объяснение: я решила привязывать лоскуты одежды вдоль дороги там, где прошла, – в качестве хлебных крошек из старой сказки. Конечно, был шанс, что, увидев обрывки ткани, друзья получат сердечный приступ: убили, разорвали, съели Страждущую! – но я надеялась, что их психика крепче, чем моя. А надежда – прекрасный попутчик. Дорогу она не подскажет, но всегда готова поднять настроение. После часовых блужданий я заметила вдалеке тонкую струйку дыма, поднимающуюся в небо. Я побежала туда, но это оказался всего лишь костер пустынных каннибалов. Несколько крупных чумазых существ, отдаленно напоминающих людей, устроились на некогда прекрасной площади Неистощимого Источника. Они переговаривались на своем рычаще-хохочущем языке, а над костром висела, жарясь, туша шакала. Я хотела обойти каннибалов за добрую милю, как вдруг увидела на бортике бывшего фонтана, у которого и сидели хищники… бумажку. Ярко-алую. Знакомая заготовка для ташени! И, кажется, на ней даже что-то написано. Значит, не я одна додумалась оставлять следы. Здесь точно был Дахху! С громко бьющимся сердцем я внимательнее оглядела костер: надеюсь, рядом с ним не лежат обглоданные человеческие кости?.. Но шакал явно был первым блюдом в меню каннибалов. Это радовало. – Хорошо… – задумчиво протянула я. Меча нет – боя не получится. Даже если бы был, я бы звоном перебудила всю Мудру, и меня бы тогда ели набежавшей с голодухи толпой. Я могла бы использовать хранительскую кровь, но в карманах оставалось всего несколько пузырьков, и с учетом грядущих событий тратить сейчас их было неразумно. Поэтому, вдохнув-выдохнув для спокойствия, я начала красться в сторону фонтана просто так. Сама по себе Тинави из Дома Страждущих, как есть, отчаянно пытающаяся сойти за тень на песке. Эти двадцать метров – или что-то вроде того – дались мне ой как нелегко. Я хорошо бегаю по жизни, хорошо играю в тринап, танцую, чьяговствую, даже дерусь – теперь! – но вот воровская походка до сих пор не является моей сильной стороной. Есть куда развиваться! Однако терпение, труд и правильная мотивация – не быть сожранным – все перетрут. Так что всего-то полчаса на пределе нервов, и вот я уже корячусь за бортиком фонтана, а каннибалы сидят настолько близко, что руку протяни – можно по-братски потрепать одного из них по грязному плечу. Но и записка – долгожданная красная записка тоже была тут. «Тинави, Полынь, Лиссай, Кадия, я буду ждать вас в поместье Дома, к которому принадлежит облагодетельствованное нами дерево». Как он про Марцелу-то, а!.. Но все правильно: чтобы чужаки не поняли. Ниже было указано число и время, до которых Дахху планирует там находиться. Увидев их, я чуть не взвыла. Срок прошел два часа назад! Пепел! Расстроенная – ну и где теперь искать Смеющегося? И ради чего, спрашивается, я совершала весь этот путь? – я подняла взгляд от записки и вздрогнула. На крыше ближайшего дома, почти невидимый в тени, размотавший по такому случаю тюрбан, сидел, собственно, Дахху. Увидев, что я заметила его, друг всплеснул руками в стиле: «Ну наконец-то посмотрела, небо голубое!» – и отчаянно зажестикулировал: «Вали оттуда! Ва-ли!» Я так и сделала. И хоть обратный условно-воровской путь мимо каннибалов дался мне ничуть не проще с технической точки зрения, психологически он был приятнее: теперь я точно знала, что в конце ждет награда. Если этот лохматый дурачина, конечно, сейчас еще куда-нибудь не свалит, пока я иду… * * * После того как мы полноценно, хоть и беззвучно, поликовали на тему нашей встречи, я шепотом поразилась: – Дахху, а зачем ты на крыше-то сидел? – Да я примеривался, как лучше спрыгнуть, чтобы заменить записку. – Друг засмеялся и смущенно показал уже новую красную бумажку: – У той ведь срок годности истек, нехорошо… Классический Дахху. Нет чтобы сразу бессрочную сделать! – И что ты написал в этой? – прыснула я. – Что я вас всех ненавижу, – тяжело вздохнул друг. – И очень надеюсь увидеть когда-нибудь еще. И на сей раз буду ждать возле главных ворот Запретного квартала, потому что, если что, Мелисандра явно придется спасать мне одному. Мы пошли дальше по мертвому городу. Колючие перекати-поле то и дело выкатывались нам под ноги – свободные, клочковатые короли пустыни; дважды мы встретили деревья инграсиль, растущие из полуразрушенных домов. Оказалось, что кат-ши выбросил Дахху прямо здесь – в развалинах библиотеки, некогда принадлежавшей Дому Лживых. Поклажа друга тоже пропала: мы начали подозревать, что хитрый котик просто решил поживиться за наш счет. Вдруг в сумках обнаружилась бы еще мур-рыбка? Зато в библиотеке Дахху наткнулся на настоящий срединный артефакт – зеркальце на изящной ручке. Очень древнее, серебряное – некогда его стопроцентно сделал или зачаровал один из богов-хранителей, потому что только осененные ими вещи смогли пережить страшное драконье пламя 1147 года. Все остальное ящериный огонь не пожалел – как лава, он легко огибал любые препятствия, втекал во дворцы, подвалы, запертые сейфы… Выбравшись из Дома Лживых, Дахху пытался найти нас, но ходить по Мудре днем оказалось невыносимой идеей – яркое пустынное солнце отражалось от голубого стекла зданий так, что буквально поджаривало тебя заживо. Поэтому друг оставил в городе несколько писем и укрылся в поместье Дома Парящих до темноты. – Кстати, о Парящих… – пропыхтел Дахху, пока мы с ним забирались на развалины покосившейся звонницы, поднимавшейся высоко над округой. – Помнишь, я не хотел приступать к биографии Марцелы, потому что считал, что это ерунда, а моя миссия – помогать людям? – Конечно, помню, – просипела я от натуги, изо всех сил пытаясь не сорваться – мы были уже весьма высоко, а песок внизу только кажется мягким. – В общем, я счастлив, что все-таки взялся за нее. – Дахху первым залез на обвалившуюся крышу и, упершись голыми пятками в каменный карниз, рывком втянул меня за собой. – Ведь в итоге я все равно помог, хотя и не ожидал этого! Причем не только Марцеле, но и многим другим: после ритуала превращения она прямым текстом сказала – теперь я смогу сделать для Шолоха еще больше . Это так здорово, знаешь, Тинави. И так… вдохновляюще. Мы встали спиной друг к другу, внимательно вглядываясь в городские улицы, разбегающиеся под нами. На удачу, южная ночь, поглотившая пустыню, была бархатисто-глазастая, бессчетно-звездная, а луна сияла над барханами так ярко, что нам не требовалось фонарей. – Оказывается, жизни можно доверять, да? – с улыбкой подхватила я размышления друга. – Она, хитрюга, где-то там у себя записывает наши искренние желания – и приводит нас к ним, пусть иногда и не прямой дорогой. – Вот-вот. Никогда не знаешь, какая магия может прятаться за случайными и не такими уж привлекательным поначалу делами… О! Посмотри сюда! Это не Кадия? Я проследила за вытянутым пальцем Смеющегося, опасно зависшего над пустотой. И действительно: подруга, готовая будто взлететь в любую секунду, – ох, эта прекрасная выправка департамента стражи! – шла по длиннющей улице Кривой Монеты, напряженно озираясь. – Кадия! – обрадовалась я. И тотчас испугалась: – По-моему, ей наперерез выдвигается какой-то зеленый и крайне зловещий призрак… – Успеем перехватить! – кивнул Дахху, и мы двумя сумасшедшими горностаями бросились спускаться с колокольни. * * * Нам удалось догнать и впихнуть Кадию в какой-то глухой переулок за считаные секунды до того, как на улицу Кривой Монеты вылетел действительно устрашающий и лютый дух. Мы так и не узнали, чем именно было это потустороннее нечто. И хвала небесам! Некоторые тайны лучше оставить тайнами. Выяснилось, что Мчащуюся котик кат-ши отправил в бывшую кузницу. Там не было ничего примечательного, кроме огромной надписи на стене: «До конца! До конца!» – Не могу сказать, что она мне понравилась, – Кадию передернуло. – Есть в таких призывах нечто глубоко трагическое. Поэтому я прихватила стеклянный меч, – она побарабанила ноготками по лезвию, отозвавшемуся легким звоном, – и пошла искать вас. Но днем это не увенчалось успехом. А что приключилось с вами? Мой рассказ про Хаос поразил Кадию до глубины души. – Едрыть-колотить, – с чувством сказала она, пока мы продолжали наматывать замысловатые круги по полуночной Мудре. – Если мы припремся к Тишь, а там нас встретит Рэндом, решивший так развлечься, я найду способ скрутить этого придурка, обещаю. И при помощи кат-ши лично отволоку его в Хаос к Авене. Надеюсь, хотя бы эта богиня поставит ему мозги на место. Ну или шляпу в задницу засунет – в воспитательных целях. – Мне кажется, Рэндом, несмотря на свой очевидно своеобразный характер, все-таки не придурок, – деликатно вклинился Дахху. – У него должен был быть мотив. – Карл и Авена попросили его найти информацию о прошлом Хаоса, – я развела руками. – Тишь тут явно ни при чем. Если, конечно, он не обнаружил что-то весьма и весьма специфическое… Хотя он стащил флакон еще до этого, хм. – Возможно, боги не все тебе рассказали? – предположил Дахху. – Да наверняка, – вздохнула я, и на этом разговор затих. Пока мы шли, Дахху то и дело подбегал к табличкам старых домов – читал, с трудом разбирая остатки оплавленных надписей, кто здесь жил когда-то. Чумазый, босой, в рваной одежде, сбившемся тюрбане и с надтреснутым от жажды голосом друг был совершенно неузнаваем: казалось, эта шпана какая-то, а не талантливый молодой ученый. Впрочем, мы с Кадией выглядели так же дико после долгих блужданий по Мудре. Ничто не выдавало в нас лесных аристократок, и я понадеялась, что мы каким-то чудом сумеем привести себя в порядок до того, как встретим Полынь и Лиссая. Так и получилось… К рассвету мы умудрились тихо и технично укатить бочку с водой из лагеря черных копателей, а вот ни принца, ни Ловчего не обнаружили. Наконец Дахху протер глаза: – Так дальше не пойдет. Нам надо поспать. Мы сейчас берем энергию взаймы у себя будущих, и, как лекарь говорю, это добром не кончится. Кадия солидарно зевнула. Я в последний раз с надеждой огляделась. Среди руин, вдалеке, слышался смех – но это был ограбленный нами лагерь. С другой стороны торчали, виясь и перекручиваясь, как мышцы, острые шпили Запретного квартала. А над ним занимался рассвет… Алая рана горизонта раскрывалась царапиной, медленно затапливала восток – безысходно, безжалостно заливала ночь жаром, распаляя ресницы и отбирая воздух. Таинственный синий город от минуты к минуте наполнялся оранжевыми красками – но оставался столь же мертвым, как и прежде. Камни мостовых теперь выглядели могильными надгробиями. Я подумала, что, окажись на моем месте кто-то из срединников, он ужаснулся бы, увидев, что стало с Мудрой. Ужаснулся бы, закрыл глаза упрямо и, раскинув руки, как канатоходец, по памяти пошел бы по старым тропам… «Мой мир жив, я говорю вам. Ничего не кончилось. Мой мир – жив». Мы с друзьями забрались в подвал неприметного дома и там, сбившись в кучку, будто потерянные котята, едва избежавшие утопления, голодные и холодные, легли спать. * * * Сны сменяли один другой, бешеные, пестрые, и в какой-то момент мне показалось, что я разгадала план Рэндома – я даже воскликнула: «Ну конечно!», а джокер шутовски поклонился мне, мазнув меня по лицу своей широкополой шляпой, но… Оказалось, что это не трикстер во сне, а Кадия наяву. Подруга резко села, махнула головой, и ее длиннющие распущенные волосы заставили нас с Дахху проснуться и расчихаться. – Вы слышите это?! – игнорируя наши недовольные стоны, замерла Мчащаяся. И действительно, снаружи раздавался такой звук, будто кто-то редко, выразительно хлопал в ладоши. А в паузах слышалось конское ржание – такое неуместное в Мудре. Мы наперегонки рванули к выходу. Стоило Дахху открыть дверь, как мне в лицо дохнуло раскаленным жаром пустыни. В первую секунду я решила, что мои легкие сгорят, обратившись двумя пламенеющими крыльями, – но прах там, это мой организм тоже выдержал. Не устаю поражаться, насколько мы все выносливее, чем думаем. Один за другим мы выпрыгнули в абсолютный зной. Над проклятой столицей рябило марево жара. Солнце было таким белым, что казалось черным. Снова хлопок, ржание, нечеловеческий крик. – Это на соседней улице! – сориентировалась Кадия и кинулась к некогда великолепному зданию суда. Подруга ловко запрыгнула в дыру в стене, и за ней взметнулось облачко сизой пыли. На той стороне дома мы тоже нашли дыру и затаились возле нее. Что там? С одним стеклянным мечом на троих не повоюешь. За разрушенной стеной обнаружилась небольшая площадь, в центре которой гарцевал белоснежный конь. Он гневно ржал, вставал на дыбы и яростно молотил копытами по воздуху, не подпуская обступивших его существ. – Опять каннибалы! – охнул Дахху. И впрямь: примерно две дюжины дикарей, рыкающих, сплевывающих, вели вокруг коня исполненный жадного нетерпения танец, не решаясь, но явно желая напасть на него. Вдруг один из них все-таки бросился вперед – конь ударил его копытом в грудь, остальные каннибалы отшатнулись, делая круг шире, открывая обзор, и… – Лиссай! – так и подпрыгнула я. Припорошенный пылью и бледный, принц стоял подле Сиптаха – только теперь я узнала в разъяренном звере нашего безрогого единорога, изысканного жителя дворцовых угодий. В руке Лиссай сжимал короткую металлическую трубу, согнутую углом, черного цвета. Какой-то артефакт? Принц наставил ее на дикарей и не шевелился. Взгляд у него был холодно-оценивающий. Ударенный копытом каннибал поднялся, взревел и бросился вперед – на Лиссая. Рыжий и не подумал уклониться. Даже не шевельнулся. Вместо того – хлопок! Черный артефакт в руках Ищущего задымился. Бугристая голова каннибала дернулась, в воздух взметнулась странная красновато-белая каша; дикарь упал как подкошенный. Лиссай перевел артефакт на другого каннибала, изготовившегося к прыжку, но теперь смущенного судьбой товарища. Дикарь растерялся, замер под принцевым взглядом; и тогда Лис, ничтоже сумняшеся, сам шагнул вперед и снова активировал свой артефакт. Хлопок! Крик! Нападающие взвыли и снова отшатнулись… – Так! Все! Пора спасать его высочество! – Кадия поднялась в проеме во весь рост. – Да тут впору дикарей спасать… – озадаченно пробормотал Дахху. Но подруга, пронзительно свистнув для привлечения внимания, уже бросилась вперед со стеклянным мечом наперевес. Мы за ней. Все завершилось быстро. Каннибалы, не ожидавшие, что на них нападут с тыла, начали разбегаться. Кажется, они давно уже поняли, что не слишком-то и голодны, но до нашего появления у них не было предлога отступать. А так – приличия соблюдены! Ох уж этот диктат повода над причиной… – Вы очень вовремя: у меня остался всего один патрон . Это то, чем стреляет мое оружие, – объяснил Лиссай, со всеми перездоровавшись, и убрал артефакт в те самые странные ножны, которые я видела у него еще в Шолохе. – И к-как же я рад, что вы живы!.. – А уж мы-то как рады, – доверительно поделилась Кадия. – Расскажете подробнее, как действует ваше оружие? – Дахху жадно глядел вслед исчезнувшему артефакту. Но его вопрос заглушил мой удивленный вскрик: – Гординиус?! Потому что с другой стороны от Сиптаха, уже успокоившегося и теперь лишь недовольно пофыркивающего в стиле «Ну и погодка тут, я вам скажу!», я вдруг увидела колдуна. Он лежал на песке – бессознательный, связанный и с кляпом во рту. Синего кокона «Ф.Д.» вокруг него уже не было. – А, – вспомнил Лиссай. – Точно. Я привез его: он очнулся. – Кат-ши вас что, в Святилище выбросил? – Я присела на корточки рядом с альбиносом. Дышит. Уже хорошо!.. Не колдует – вообще замечательно. – Хуже… – принц поморщился. – В тронный зал Шолоха. К счастью, там не было ник-кого, кроме госпожи Метелочницы, но и ее, боюсь, придется долго приводить в чувство. Ведь даже королевскую прислугу не готовят к тому, что младший принц может просто свалиться на трон из ниоткуда – и потом долго пылить пустынными песками, бегая по к-коридорам. Дело было так… * * * Вынужденные приключения принца Лиссая Лиссай, рухнув прямо на отцовский престол, сразу же поднялся и с максимально невозмутимым видом пошел прочь. «Сначала свалить из непонятной ситуации, потом пугаться», – гласила его новая философия. На ходу принц вежливо улыбнулся Метелочнице. Та выронила швабру и никак не могла закрыть рот. «Черт! – между тем думал Лис отнюдь не по-шолоховски. – И как теперь быть?» Впрочем, ответ лежал на поверхности: либо никак (пусть ребята справляются сами), либо искать коня – чтобы путь от края «глушилки» до Мудры сократился в несколько раз. Как протащить коня сквозь Междумирье – это уже другой вопрос… Лиссай, потирая копчик, направился в дворцовые конюшни. По дороге он наткнулся на госпожу Душицу из Дома Внемлющих, которая как раз возвращалась из покоев Аутурни. В последнее время фрейлина часто читала королеве дамские романы – вслух, с теми ускользающе-обещающими нотками, которые составляли определенное сходство между Душицей и ее братом и потому особенно нравились ее величеству… Завидев запыленного принца, темноволосая фрейлина присела в низком реверансе: – Ваше высочество! Куда вы спешите в столь интригующем виде? – По делам. – Это хорошо. А то я испугалась, что в городе появилась цифра «один» или нечто подобное… Лиссай резко затормозил: ему пришлось ухватиться за витую зальную колонну, чтобы не проскользнуть мимо. – Разве террористов не арестовали? – обернулся он. – Нет! – Брюнетка расширила прекрасные глаза, а потом мягко пожурила Ищущего: – Вечно вы витаете в облаках! Вчера ведь тоже было нападение, вы пропустили? – Да, – нахмурился Лиссай. – К-кажется, пропустил. Я был в отъезде. Душица кокетливо смахнула несколько песчинок с плеча принца. Честно говоря, положение это не улучшило: девушка лишь зря руки перепачкала. Ну да ничего страшного. Грязи бояться – во дворце не служить. – Террористы сделали пробоины в огромном количестве городских магретто, причем с отложенным эффектом, – объяснила фрейлина. – Речные кораблики утром отправились по своим маршрутам, а в два часа дня все, как один, пошли ко дну. Их до сих пор поднимают! И в каждом находят цифру «два» и надпись «готовьтесь», нацарапанную на магическом кристалле. Ваш отец крайне… опечален. – А Теневой департамент? – Безмолвствует, как обычно. – Душица закатила глаза: что взять с этих козлов, если все они – как ее братец? – Их же всего четверо. Я так понимаю, они перевесили ответственность на другие ведомства, а сами теперь ходят хвостом за его величеством. Мне кажется, они уже просто хотят дождаться этой «единицы», и… Не знаю. Уволиться? Как думаете, Ходящие могут покинуть должность не ногами вперед? Или у них нет такой опции? – Не знаю, – задумчиво протянул Лиссай. Очень странно, что Теневое, Иноземное и Лесное ведомства, имея на руках данные о Терновом замке, так и не смогли поймать Виров за эти дни. Что за бред? Они вообще не работают, что ли? В королевских конюшнях принц приказал срочно подготовить ему Сиптаха. Тот, мирно спавший в полуденном стойле, весьма недружелюбно высказался насчет внеплановой прогулки. А уж когда обезумевший хозяин завел его за угол конюшни и открыл – матерь всех единорогов! – какую-то дверь в пустой до сего момента стене, Сиптах вообще всерьез задумался над тем, не пора ли ему позвать на помощь, подать в суд или что-нибудь типа этого. Пока думал, принц уже коварно завел его в Междумирье. Ах, зараза!.. Там тоже все оказалось непросто. Потому как, стоило Лиссаю и единорогу выйти на привычную поляну, выяснилось, что вторая из трех жертва «Ф.Д.» успешно оклемалась. И вдобавок хочет воевать. Это был Гординиус Сай. Колдун, ошалевший от одиночества и тумана, понятия не имел ни о каком Междумирье и тем более о том, что в этой местности нельзя колдовать. Альбинос встретил Лиссая боевым заклинанием – и возмущенное Междумирье тотчас плюнуло Гординиусом, как косточкой, в Шолох. Лиссай застонал. Сиптах развеселился. Поколебавшись и решив, что отсутствие столь важного пленника – это большой риск для репутации, принц снова открыл свою разнесчастную дверь. Альбинос, дезориентированный, кашляющий синим и обезвоженный, уже плелся прочь по королевской конюшне, пошатываясь и придерживаясь рукой за стойла. Отбросив конспирацию, Лиссай догнал его, слегка придушил на глазах у изумленного конюха, прихватил со стены моток веревки и тряпку, а потом за шкирку отволок пленника в несуществующую доселе дверь. – Кажется, мне нужен выходной, – слабо пробормотал конюх. – Привидится же… Лиссай тем временем связал Гординиуса и наконец отправился в пустыню. А дальше – только гонка, долгая гонка сквозь пески… * * * – Но если Гординиус очнулся, то как там дела у Анте? – встрепенулся Дахху. Принц пожал плечами: – До сих пор в коконе. – Представляю, как он будет негодовать, когда узнает, что проснулся последним… – цокнула языком я. Кадия же, забравшаяся на старый городской колодец, а с него – на крышу бывшей лавки, крикнула оттуда: – У меня плохие новости! Каннибалы возвращаются, причем с подкреплением. Их много, и они приближаются с трех сторон. Ненавижу оборону, но нам определенно нужно укрытие. Мы с сомнением огляделись. Развалины вокруг выглядели крайне удручающе. Вдруг Гординиус, до этого момента так и лежавший на песке, забился в своих путах, будто рыбка. Я выдернула кляп. – Канализация! – просипел альбинос. – Видите колодец? Прыгайте внутрь! Там можно спрятаться и запереться. – Только если ты – первый, – я сощурилась. – Да с удовольствием! – рассерженно рявкнул Гординиус, мотнув белой челкой. – Я видел, как едят каннибалы, Тинави, и, знаешь, зрелище отвратительное. Вы полные идиоты, что притащились в Мудру, но раз уж вы здесь, более того, раз меня прихватили – давайте выживать! «Давайте выживать» – не худший лозунг в наших условиях. Кадия и Дахху заглянули в колодец и выяснили, что в его стенах вставлены скобы для спуска и подъема. Оставалась одна проблема – единорог. – Черт, – ругнулся Лиссай, потрепав Сиптаха по гриве. – Ты сможешь сам вернуться домой, дружище? – Вы предлагаете ему проскакать почти тысячу миль в одиночку? – побледнела я, подразумевая, что это очень плохая идея. – Бег и чудеса – его специальность. – Принц развел рукам:. – Это же королевский единорог, в конце концов. Сиптах издал разочарованное ржание, которое можно было истолковать как «м-да-а-а, а я ведь подозревал, что прогулка с подвохом!», потом как-то очень по-человечески и ободряюще ткнулся мне в шею: «не грусти, девица, он прав!» – и, обдав Лиссая профилактическим холодком напоследок, стрелой рванул по улице прочь. Все время, пока мы спускались в колодец, Дахху по собственному почину читал нам лекцию о живучести, мудрости и магических свойствах единорогов. И в кои-то веки никто и не думал его перебивать, наоборот, все откровенно радовались и чувствовали, как потихонечку растворяются тяжеленные булыжники на душе. На дне колодца оказался тоннель, такой же смальтово-стеклянный, как и все в Мудре. Мы стояли в кругу света, проникающего сверху, а все остальное тонуло в темноте. Снаружи нарастали крики и топот приближающихся каннибалов. Гординиус Сай шагнул к стене. Там, еле заметная из-за древности, была изображена белоснежная семиконечная звезда – символ Срединного государства. Альбинос с нажимом провел пальцами по ее контурам, и в стене, помедлив, что-то защелкало. Рисунок вдавился внутрь, и в тоннеле стало неспешно темнеть: высоко над нами стягивались стеклянные лепестки, закрывавшие колодец от внешнего мира. Вскоре нас поглотила абсолютная чернота… – А фонарей ни у кого нет, да? – тоскливо протянул Дахху. Гординиус Сай, услышав это, драматически расхохотался. – Я выпью крови и подсвечу, – решила я, но меня опередил Лиссай. Оказалось, что принц уже сел на пол, скрестив ноги. Он сложил руки перед грудью: одна сверху, ладонь смотрит вниз, другая снизу – ладонь вверх, – и по мере того как Ищущий разводил их, между ними появлялось все больше и больше света, в конце концов оформившегося в шар. – Откуда вы знаете про механизм в колодце? – спросил Лиссай Гординиуса. И как-то все мы поняли, что сейчас у нас по расписанию допрос. Сели послушным кружочком, даже господин Сай не отставал. Альбинос пожал плечами: – Я работаю в Мудре последние годы. – Да ты трудяга, Горди! – восхитилась Кадия. – И в Мудре работаешь. И в Иджикаяне. И на госпожу Тишь. Колдун поморщился: – Я на нее не работаю, Кад. – А как же тогда охарактеризовать ваши отношения? – Да чтоб я знал, – устало огрызнулся Гординиус. Вообще, было видно, что он очень, очень устал. Какая-то обреченная серость затягивала его худое лицо, светлый хвостик волос совсем спутался, напоминая мертвую ласку, а жреческий балахон, оставшийся еще с ритуала в Призрачной Роще, помялся и местами порвался. Горди прикрыл прозрачно-льдистые глаза, будто пытаясь заставить нас всех исчезнуть. И я вдруг с пронзительной ясностью вспомнила, как мы раньше дружили. Как смешной и нахальный альбинос приезжал в коттедж магистра Орлина на выходные. Как валялся с нами в библиотеке, располагавшейся на верхнем этаже, самоуверенно и томно зачитывал нам сумрачные стихи, и мы с Кадией тихонечко млели, а Дахху изо всех сил пытался тактично промолчать и не сказать Гординиусу, что тот ставит неправильное ударение в строчке «асимметрия наших душ»… Но потом все-таки сказал, и Горди нарочито-оскорбленно запустил в него простеньким заклинанием, и в итоге все это превратилось в магическую дуэль на заднем дворе, а потом мы гуляли всю ночь по Смаховому лесу, и смеялись, и смотрели за цветением флиборантов, и чувствовали себя четверкой супергероев, которые обязательно станут Шептуном, Военной, Лекарем и Магистром Тайн. Куда же оно все уходит. Как быстро. Как далеко. Будто подслушав мои мысли, Гординиус открыл глаза. Внимательно посмотрел на меня. На Кадию. На Дахху. На мгновение в тоннеле повеяло атмосферой той вольной и вдохновенной жизни у магистра Орлина… – Давайте я расскажу все по порядку, – вздохнул Гординиус Сай. 34. Карьерные мытарства господина Сая Общая боль легко связывает людей, даже легче, чем общая радость. Но что хорошего может принести союз, построенный на боли? И что будет, если боль одного вдруг утихнет? Философ Зандудий Гординиус считал, что уж кому-кому, а ему в жизни не повезло по полной программе. Началось все паршиво – детским домом, а закончилось вообще пустыней. В середину впихнулись годы, проведенные в Башне Магов – сияющие, полные надежд на будущее, а потому особенно горькие в ретроспективе. В детстве Гординиус был очень пробивным. Он знал: если такой, как он, хочет чего-то достигнуть, то придется впахивать втройне. И не гнушаться некоторых не вполне добродетельных методов. А еще – выправлять самооценку, чтобы любовью к себе от него шибало за версту. Потому что стойкое ощущение собственной ничтожности только в сказках вознаграждается сторицей. В жизни все по-другому. Если ты в себя не поверишь, то остальные тем более не станут. Делать им нечего, ага. Когда Гординиус поступил в Башню Магов, он расслабился: решил, что теперь все точно пойдет как надо. Парень планировал стать Шептуном – Лесной департамент привлекал его своей однозначной положительностью. Горди думал: будущая должность, преисполненная благости, как бы сразу смоет все его предыдущие невзгоды и грешки. А что может быть лучше, чем из плохого стать хорошим ? Все будут любить его. Здорово. Но чародейская комиссия не разглядела в нем «славного парня». Наоборот. Дескать, ты такой колючий, так легко ступаешь по головам, так изящно втаптываешь моральные принципы ради оценок – езжай-ка ты в Иджикаян, Гординиус, и будь там посольским магом: слушай, докладывай, веди себя мирно, а если мы скажем – наноси удар! Примерно такой же, как мы только что нанесли тебе. В Шептуны и не надейся попасть, ты редкий чванливый ублюдок, нам тут такие не нужны, у нас чинно-благородное королевство. Так что собирай вещички и топай, спасибо за уделенные нам восемь лет. …На юге было погано так погано, что Гординиус часто смотрел на пальмы: надеялся, что какой-нибудь паршивый кокос шлепнется ему на голову и убьет. Но кокосы висели как приклеенные. Нет им веры. Альбиносу приходилось заматываться целиком, включая кончик носа, прежде чем выходить на улицу. Да и выходить особой радости не было: Гординиуса раздражали крикливые иджикаянцы с красивыми, но подлыми глазами; вонючие верблюды, плюющие под ноги; песочные дома, похожие на пчелиные ульи; одурелая увлеченность знати бегами гигантских жуков… Общаться с коллегами не хотелось. Эти идиоты пребывали в полном восторге от посольской работы. Строили планы: десять лет тут посижу по контракту, потом три года в Узких щелях, там – Тилирия или Норшвайн; и так, капля за каплей, будет расти уважение, стаж, зарплата и – свобода перемещений… Дурачки думали, что вершат дипломатические судьбы мира. А по факту – жалко трепыхались, смешно и неуклюже подергивая конечностями в пыльной провинции Южной Четверти. Впрочем, они выбрали свою работу сами. Их не отвергли, как Гординиуса. Не указали на дверь: ты, мол, недостаточно хорош. Этот факт тоже не способствовал дружбе. Через несколько лет Гординиус все же привык. Взял незаконную, но хорошо оплачиваемую халтуру: стал сопровождать караваны в Мудру, помогал добывать артефакты. Потом и вовсе провернул многоходовочку и подгреб один небольшой контрабандный бизнес под себя. («Раз уж все считают меня сволочью, то ей я и буду, – рассудил он. – Кто я такой, чтобы разочаровывать людей?») А на пятый год появилась Она. Та, что сначала стала отдушиной, а потом – причиной непрекращающихся ночных кошмаров. Как-то раз старший посольский маг слег с тепловым ударом, и Гординиус вместо него понес квартальные документы иджикаянскому визирю. Дворцовый комплекс Аль-Паламас – величественный и прохладный – давно привлекал альбиноса, и, расправившись с делами, Гординиус решил погулять там. Он с любопытством бродил среди мозаичных галерей и сердоликовых патио, шлепал по лазурной воде искусственных бассейнов (глубина – три дюйма; наполняют ежечасно, ибо вода испаряется), любовался на фламинго, павлинов, слонов и соблазнительных наложниц, обвешанных килограммами украшений. Разморенный жарой, сладкой и вязкой, как мед, Гординиус опустился на бортик декоративного пруда и, раскрыв веер, стал обмахиваться, разгоняя скуку. Как оказалось, он сел неподалеку от покоев султана. Дюжина охранников с изогнутыми саблями стерегла высоченные резные двери, набранные из лиловой слюды. Вдруг послышались звуки безобразной ссоры. Кричали двое. Когда ссора стала столь громкой, что уже почти можно было разобрать слова, двери распахнулись. Из них появилась женщина. Она была невероятна! Благородный черный ворон среди этих разряженных попугаев. Острая, угловатая, целеустремленная, женщина пошла прочь, не оборачиваясь и не слушая визгливых воплей позади. Она пробормотала сквозь сжатые зубы: «Жирный придурок!» – и Гординиус обомлел, по языку угадав в ней соотечественницу. – Вы из Шолоха? – не удержавшись, окликнул он. Женщина остановилась и гневно обернулась. У нее был только один глаз; второй закрывала изящная серебряная пластина с рисунком речного водоворота. Под глазом чернело клеймо: крест. Между тем в распахнутом зеве дверей появился сам султан, и впрямь достаточно пухленький. – УВОЛЕНА! – завопил он, топая ногами в атласных туфлях. – УВОЛЕНА-А-А-А! Женщина смерила его презрительным взглядом, а потом вдруг обидно расхохоталась. Охранники тотчас ощерились саблями. Гординиус на всякий случай поправил маг-браслеты на своих запястьях, но продолжал с жадным любопытством смотреть на незнакомку. – И эта страна падет, – отсмеявшись, холодно сказала дама. Запахнулась в пустынный плащ и… исчезла. * * * Вскоре Гординиус снова встретил ее: на арене для бега жуков. Женщина стояла в первом ряду, небрежно облокотившись о дощатый парапет. Ее изумительно длинные пальцы скучающе барабанили по доске. Песчаная трасса внизу была такой узкой, что ездовые скарабеи задевали ее стены боками. Это было сделано специально: чтобы улучшить свою позицию на треке, жукам приходилось драться, а потом перелезать через трупы соперников. Всадники-иджикаянцы подхлестывали скарабеев кожаными хлыстами и науськивали друг на друга. Зрители свистели и кричали, но незнакомка из Аль-Паламаса стояла неподвижно. Колдун узнал ее еще со спины. «Истиная грация – это умение не делать лишних движений», – подумал он. Гординиус перезавязал свой белоснежный хвостик, поправил широкий капюшон плаща и протолкался вперед. Вместо приветствия он скучающе бросил: – Ненавижу такие развлечения. – Я тоже, – согласилась женщина. – А зачем же вы сюда пришли? – Возвращаю вопрос, малыш. «Малыш» – это звучало неприятно. Но Гординиус не собирался сдаваться. Он нарочито равнодушно пожал плечами: – Кровь и грязь вызывают не меньше эмоций, чем утонченные вещи. А мне любые эмоции дороги – я совсем уже скис в этой мерзотной стране. – То есть ты выяснил, куда я хожу вечерами, и проследил за мной ради остреньких ощущений? – равнодушно «перевела» женщина. – Я не следил за ва… Договорить он не успел. Дама резко повернулась, схватила его за широкий ворот одеяния и притянула к себе. Гординиус замер, когда незнакомка, оказавшаяся вплотную к нему, недобро уставилась ему прямо в глаза – они были с ней практически одного роста. Ее единственный зрачок расширился и начал пульсировать. Бледные губы были плотны сжаты, а пальцы свободной руки весьма угрожающе сжимали такое место Гординиуса, за которое он, скажем прямо, переживал. Прошли долгие две секунды, после чего дама отпустила колдуна. – Так тебе хватит эмоций? – хмыкнула она, уже почти дружелюбно. Между тем жук-фаворит, укушенный за членистую ногу, вдруг упал на треке прямо перед ними, подняв тучи пыли и подмяв под себя жокея. Следующий бегун напрыгнул на него и стал терзать огромными жвалами под ликующие крики толпы. Женщина тотчас с интересом перевесилась через парапет. – Третий, пятый и девятый номера тоже проиграют, – громко сказала она и пошла к выходу с трибун. Люди расступались перед ней, как перед прокаженной, а те, кто услышал «пророчество», вдруг стали отчаянно черкать что-то в своих игральных бланках… Гординиус молча смотрел вслед незнакомке. Потом ругнулся и, одернув плащ, пошел за ней. Он молча проводил ее до лестницы. Потом по лестнице. Потом, не говоря ни слова, вышел вслед за ней на темную улицу. – Малыш, а что тебе, собственно, надо? – не выдержала женщина кварталов эдак пять спустя. – Я знаю, в пустыне водятся змеи, которые кусают человека, а потом ползают за ним, пока он не сдохнет от порции впрыснутого яда. Но ты вроде даже не скалил зубки. Гординиус пообещал себе отомстить ей за этот пренебрежительный тон. Как-нибудь необычно. И чуть попозже. А пока спросил: – Каким образом вы тогда исчезли из дворца? Это была какая-то иллюзорная формула? Женщина не ответила. – Не буду лукавить: меня впечатлила ваша эскапада, – продолжил Горди. – Я о вас всюду спрашивал. Узнал, что вы приехали в Иджикаян меньше месяца назад. Как же вам удалось сразу попасть на работу в Аль-Паламос? И как… – Он запнулся. – И как я умудрилась сразу вылететь, ты это имел в виду? – ехидно «подбодрила» женщина. – Нет. И как вы, прах побери, осмелились поднять голос на султана?! – А ты на меня как осмелился? – Когда? – Только что, малыш. – Хм. А что? Убьете меня? – Пха. Я не пачкаю руки просто так. – Просто так… Значит, вы из Гильдии Убийц? – Какая глупость! Еще идеи? Так они проговорили до глубокой ночи, сначала наматывая круги по Хардурману, потом переместившись в затхлый бар, потом – к Гординиусу домой. Если вечером женщина откровенно насмехалась над альбиносом, то утром сама начала задавать ему вопросы, и он как-то незаметно вывалил ей всю свою жизнь – и все сопутствующие оной тряпки вроде тайных надежд, разочарований, обид. А потом они стали говорить про Шолох. Оказалось, новая знакомая Гординиуса перестала жить там почти три года назад. Больше она ничего про себя не сказала, не считая имени: Тишь. Тишь . Как шелест гремучей змеи в песках. Очень ей подходило. – А у тебя фамилия Сай? – спросила Тишь. – Ты из приюта, значит, выбрал ее сам в год получения гражданства. Почему же именно Сай? – В честь лесного короля Сайнора: он мне нравился в детстве. Был моим героем, – рассеянно отозвался Гординиус, брившийся перед зеркалом опасным лезвием, а потому весьма сосредоточенный. Сначала сказал, а потом спохватился: это был первый раз в его жизни, когда он поведал кому-то о смысле своей фамилии. В зеркале стало видно, как косая ухмылка перечеркнула неэмоциональное лицо госпожи Тишь. И снова женщина посмотрела на альбиноса так странно и внимательно, как тогда, на арене. – А сейчас нравится? – Сейчас мне все равно. – Мне тоже, малыш. Мне тоже, – сказала она, хотя он, ей-небо, и не спрашивал. * * * Они неплохо сошлись. Тишь даже переехала к нему. Толку в хозяйстве от нее не было никакого. Она могла целыми днями валяться на тахте, написывая что-то в дневник или просто пялясь в потолок. Поначалу Гординиуса это раздражало, но потом он привык. «Будем считать, я завел себе кошку», – думал он, косясь на гостью. Тишь только криво усмехалась в ответ, будто мысли читала. Хотя почему будто? Месяц спустя она раскрыла Гординиусу свою тайну. Вернее, целых ворох своих пепловых тайн. Вывалила развеселое прошлое на суд альбиноса так буднично, будто решила рассказать анекдот, а не поведать о кровавом закулисье шолоховской контрразведки. У Гординиуса случилась форменная истерика. Он бегал по дому и орал, изредка начинал задыхаться, краснел, белел, таращил глаза и чуть ли не бил посуду. Тишь лежала на спине, закинув ступню одной ноги на колено другой, и любовалась свежей татуировкой Глазницы: той, которую сделала себе при помощи крови, украденной в Пике Волн. – За что, за что мне это?! – в голос стонал Гординиус. – Ты же сам решил набиться ко мне в компанию. – Я не думал, что ты мятежная Ходящая! – Пх. Архимастер мятежных Ходящих. Не приуменьшай мой опыт, будь добр. – О боги!.. Ты… Сколько горожан ты убила во время бунта?! А до этого?! – В иные моменты Горди завывал, как прахова волынка. – Ты вообще человек?! Все эти твои запредельные Умения… Маски, плащи, посохи… Совершенная секретность… Небеса всемогущие, а если об этом узнают? О том, что ты живешь у меня?! Да меня казнят! Я стану предателем! Твою мать, Тишь, тебя не учили предупреждать о таких вещах?! Тишь лениво поднялась, налила из-под крана кувшин ледяной воды и плеснула в лицо колдуну. – Успокоился? – участливо спросила она, пока он отряхивался посреди комнаты, как ощипанный лебеденок. – Я тут законно. Я в своем полном праве. Так что зря ты так безобразно кривишься. И вообще – отрасти привычку дослушивать, прежде чем гнать коней нервного срыва. Гординиус действительно успокоился. Тогда Тишь рассказала ему и продолжение. То, как ее бунт был подавлен. То, как ее приговорили к смертной казни, но потом заменили виселицу на пожизненное заключение в одиночной камере. То, как ей повезло: в каменном мешке к ее услугам была бумага, маг-светильники и писчие перья. В карцере Тишь разработала много новых магических формул и инструментов; по памяти отрисовала карту столицы и прикинула те слабые места государственной безопасности, которые не успела подлатать во время службы; вспомнила программу обучения Ходящих в Пике Волн и снабдила ее своими комментариями; переосмыслила некоторые отношения; написала мемуары и, кажется, потихонечку, полегонечку, по капельке сошла с ума. Что проявилось не сразу. За семьсот семьдесят один день заключения у Тишь был только один посетитель: его величество Сайнор, явившийся как-то раз в ночи, инкогнито, наряженный в ключника. – Ну и сволочь ты, – с порога сказал король, убирая руки в карманы. – Сволочь редкостная. – Пришел поругаться, пха? – Проклятье, Тишь. Ты устроила бунт в моем государстве. – А ты реформировал мое ведомство. – Это было необходимо. Институт Ходящих безнадежно устарел – я говорил тебе это тысячу раз и скажу в тысяча первый. Лесное королевство становится безопаснее год от года; потребность в теневых услугах уходит, а независимость ваша – только растет. Вы были задуманы как псы короны, но на исторической шкале видно: вы уже куда ближе к кукловодам, нежели к марионеткам. Я должен был остановить этот процесс, пока не стало слишком поздно. Иначе однажды вы бы сочли себя высшей расой, а нас обратили в рабов. Я рассчитывал, что мы – ты и я – договоримся полюбовно, но… В тебе, как и в твоих агентах, оказался какой-то изъян. Чертовоточина, фанатизм, мешающий принимать верные решения. Тишь усмехнулась: – Марионетки, псы, кукловоды… Столько слов, и ни одного верного. Мы стражи, Сайнор. Это – единственная истина про Ходящих. Мы ходим по кромке света и тьмы. Добра и зла. Хаоса и порядка. Мы защищаем вас из нашей тени. То, что ты назвал изъяном, – это не изъян. Это, Сайнор, наша сила. Знаешь, в чем она заключается? Нам не нужно искать смысл жизни. Он у нас есть. В нас его заложили, вшили в самое сердце: мы – ваши защитники . – Да, но королевство уже не надо защищать. Не от кого, Тишь. Времена изменились. – Это не так! – Так. – Ты ошибаешься, король! Столица в безопасности не потому, что в защите нет изъянов, а потому, что сейчас на тебя никто не хочет нападать. Стоит недоброму взгляду всмотреться в Шолох – о, сколько он найдет возможностей для разрушения! Везде – везде уязвимости! Даже ребенок сможет разобрать столицу по кирпичику, если у тебя не будет меня, знающей, как поймать гадину еще до начала проблем! – Никаких гадин не предвидится, Тишь. Ты сама сказала: на меня никто не хочет нападать. Догадываешься почему? Потому что я хороший король. Тишь гневно выдохнула, раздувая ноздри. Сайнора не мог изменить дешевый наряд ключника. Несмотря на дерюжный балахон и грубую веревку вместо пояса, было видно: в карцере стоит сам король. Синеглазый король, лесной король, своим сердцем питающий лето. Тишь сжала кулаки. – Но если вдруг… – рокочуще начала она, поднимаясь и шагая во всю длину цепи, закрепленной на щиколотке. Однако Сайнор перебил ее: – Тишь! – рявкнул он куда громче, чем говорил до этого. Она замерла. После паузы – долгой, наполненной дуэлью двух взглядов, – он внятно, раздельно сказал: – Ты больше не нужна мне. Еще пауза. – Ты. Не нужна. Мне. Что бы ты ни делала, как бы ни сопротивлялась, на какие бы жертвы ни шла – реальность под тебя не прогнется, потому что в этом уравнении нас двое, и мое мнение ты не изменишь. Так что лучше прими факт своей ненужности поскорее – и перестань сопротивляться. В оглушающей тишине, воцарившейся после этих слов, стало слышно, как где-то далеко наверху, на другом этаже тюрьмы, напевает молитву тронувшийся умом пленник. Ходящая облизнула губы. Потом повертела между пальцами писчее перо. Хмыкнула: – Тогда почему ты отменил мою казнь, Сайнор? Не надо врать про «сильнейших адвокатов Дома Внемлющих». Нет у моей семьи таких юристов, я знаю. – Потому что ты дорога мне. – Ой, вот только не надо этой чуши. Не путай меня с Аутурни и остальными придворными курицами, будь добр. Что, читаете мои записки, пока я сплю? По крупицам собираете мои знания, вы, жалкие падальщики? – Я надеюсь, что однажды ты поймешь: твоя история как Ходящей завершена. И найдешь себе новый смысл жизни. Тогда я с большим удовольствием отправлю тебя в изгнание. – А если новым смыслом моей жизни станет твое убийство? – невзначай поинтересовалась пленница. – Ты сама говоришь: ты страж света, у тебя это вписано в самый хребет. Вряд ли мое убийство коррелирует с этой миссией. Я не боюсь тебя. Я знаю, как ты ко мне относишься. – Вот именно, твое величество. Вот именно. Если я найду себе новый смысл, я не стану оставлять слабости за спиной. Так что вздумаешь меня выпустить – спи с открытыми глазами, мой король. Всегда с открытыми глазами. Сайнор не стал отвечать. Бросил на Тишь последний взгляд и ушел, позвякивая ключами. Тишь вернулась к своим запискам. Больше они не виделись. В день, когда Ходящую выпустили согласно генеральскому желанию Полыни, ее под конвоем доставили сразу к границе Смахового леса, где популярно объяснили, с какого места сработает сигнализация и как быстро ей в грудь спрячут кинжал, если она рискнет вернуться. Потом прокляли сквозь сжатые зубы и пинком отправили за тридевять земель. Тишь бодро поехала в Шэрхенмисту. Выкрала там сосуды с кровью Рэндома – сразу все, чего мелочиться, – набила себе новую Глазницу (остальные запасы припрятала), а затем двинулась в Иджикаян – решила предложить теневые услуги султану. Но с толстеньким южным правителем у них не сложилось. Он был бы рад иметь служанку с запредельными Умениями, но принципиально новый мощный департамент контрразведки… О нет. Нет-нет-нет. Две недели они с Тишь спорили, потом она уволилась, но султан закричал вслед так, будто это было его решение. Он всегда так делал, этот милый пустынный султан. * * * – И зачем ты рассказала мне все это? – мрачно поинтересовался Гординиус Сай, успевший за время исповеди Архимастера несколько раз подрезать свои волосы, облитые некогда ящериной кислотой. Когда он злился, они росли еще быстрее. – Планирую сделать тебя теневиком, милый. Передать знания. Ты маг, ты шолоховец, ты сирота – идеально. – Что?! Но я не хочу быть теневиком! – Ты же не любишь свою жизнь? – Потому что я не достиг того, о чем мечтал. Но менять шило на мыло я не собираюсь! Если тебе нужны ученики – набирай детей. Вон их сколько вокруг бегает, босоногих, – они будут счастливы пойти к тебе на промывку мозгов! – Ученики должны быть шолоховцами. У остальных народов большие проблемы с магическим потенциалом, учить их просто невозможно. Да и дохнут, до ста лет не доживая. – Ну, тогда ничем не могу помочь, – отрезал Гординиус. Вопрос был временно закрыт. Тишь стала регулярно сопровождать колдуна и его караваны в Мудру. Ей нравилось бродить по стеклянному городу. Однажды она чуть не довела альбиноса до сердечного приступа, подняв двух мертвецов и заставив их копать пустыню наравне с черными археологами. – Пха, подбери челюсть, малыш! Одна моя родственница была некроманткой и научила меня этому трюку. Мертвые – идеальные слуги, – развеселилась Ходящая. Гординиуса передернуло, но возражать он не стал. Потом Тишь и вовсе «осела» в бывшей срединной столице. Просто перестала возвращаться в Хардурман. Она обустроила себе лабораторию в самом сердце Запретного квартала, в бывших хранительских покоях, и все придумывала какие-то новые формулы, заклинания, смеси. Все изменилось в один день… Тишь приветствовала Гординиуса, подлетев над землей. Ее новые способности были за гранью возможного. Теперь Внемлющая могла Прыгать на многие мили; левитировать; «поднимать» несколько десятков мертвых зараз; говорить так, что ее голос был слышен на сотни метров (но каждый думал, что она шепчет именно ему в ухо). Тишь так и не объяснила, откуда взялась эта сила. Только изредка загадочно раскладывала карты туарот перед сном, чего за ней не водилось никогда прежде. – Кажется, у меня появился новый смысл жизни, – задумчиво протянула она как-то раз, поглаживая Гординиуса павлиньим перышком. – И мне потребуется твоя помощь. Я хочу обучить детей из Тернового замка. И она рассказала план с «грантами в Луговую школу, пансион». Ходящая обнаружила, что может телепортироваться даже на границу Шолоха, если как следует подготовит заклинание. Когда она попробовала это в первый раз, то по ошибке «выпрыгнула» прямо на… костер Культа Жаркого Пламени. Культисты (на тот момент они были просто эксцентричным клубом по интересам) так опешили и перепугались, что чуть не устроили лесной пожар. Хорошо, что вмешался травник по имени Миртилл Добрый. Зато стоило культистам прийти в себя, как они сообразили: получилось! Они оказались правы, прах побери! В этой вселенной ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОЯВИЛИСЬ НОВЫЕ БОГИ! И теперь они будут их чтить. Тишь, в свою очередь, тоже переосмыслила тот неудачный Прыжок и пришла к выводу: культистов можно использовать в своих целях. Они сочли, что она богиня? Прекрасно. Она и станет для них богиней. Заодно будущим теневикам перепадет впечатляющий ритуал посвящения: с костром, танцами, телепортацией… Красота. Гординиус Сай оказался правой рукой Ходящей («и левым глазом», как шутила она сама). Тишь «выбрасывала» его в Шолохе на нужный срок, потом забирала. Они успешно рекрутировали первого ребенка; Тишь стала учить Эрика Шика [30] в развалинах Мудры. * * * Через месяц появились второй и третий ученики. Потом четвертый. Пятый. Гординиус разрывался между несколько делами сразу: продолжал работать в посольстве, регулярно ездил в Мудру, оттуда мотался в Шолох по поручениям Тишь. Он не вмешивался в процесс обучения, считая, что Тишь хочет создать «независимое теневое агентство» – частную организацию. Но однажды он понял, что все немного не так. Тишь и сироты планировали нападения на Шолох. Ходящая решила на практике доказать то, что сказала Сайнору: «Даже ребенок сможет разобрать твою столицу по кирпичику». Она позволила Вирам придумывать такие «шалости», какие им хотелось. Цель была – играючи обнажить уязвимость Шолоха, сделать ее очевидной. – Ты что, растишь из них убийц? – обмер Гординиус, а Тишь уже привычным жестом подбросила ему жестянку с успокоительным. – Нет. Мы не планируем жертв во время проверок. – Дай мне слово! – О боги, милый, ты до сих пор веришь в силу обещаний?.. Какая прелесть. Что ж, даю слово. Планировалось, что Тишь наберет себе шестерых учеников. Она, как и все одержимые психи, любила гармонию: хотела, чтобы ее «шестерка» разнесла в пух и прах «шестерку» нынешних столичных теневиков. План был такой: перед началом обратного отсчета Тишь выкидывает детей и Гординиуса в Шолохе и они живут там и делают все сами, проявляя достойную самостоятельность, – а в заранее условленный день госпожа Внемлющая появится и возьмет все в свои руки. Цифра «один» принадлежала только ей. – Что ты сделаешь в день «единицы»? – Увидишь, малыш. Как же она задолбала называть его малышом. Между тем красоты уравнения не вышло. И без жертв не обошлось, да. Сначала погибла Стерва Бетти – последняя из запланированных сирот. Она засомневалась на костре, и ее расщепило. Гординиус хотел пойти на попятный, но Тишь популярно объяснила ему, какая незавидная судьба ждет тех, «кто соскакивает, вредя общему делу и подавая Вирам плохой пример». – Приведешь мне другого ученика, как только он появится. К финалу я успею его обучить. А сейчас действуйте так, – приказала она. Обратный отсчет пошел, и вместе с ним внезапно развернулись проблемы с Риндой Шаграух и Тинави. Гординиус, наученный горьким опытом, не стал докладывать об этом госпоже Ходящей. Промолчал. Потом Эрика ранили во время нападения на архиепископа, и хотя колдун сделал все, что мог, мальчик умер на руках альбиноса… Это добило Горди. Сай решился на предательство, но и там все пошло не по плану, и потому, когда в пещере оказалось Слишком Много Левых Людей, а нервы альбиноса окончательно полопались, Гординиус решил выйти из игры весьма радикальным способом – приняв капсулу «Ф.Д.». Ну их всех к праху: этих женщин и детей, королей и агентов, богов и культистов! Ну их всех к пепловой бабушке! Он очнется, запрется в своем доме и будет растить себе маленький Смаховый лес во флорариуме и плевать на пустыню в окне. Ведь он никогда не хотел быть злодеем. Он всего-то надеялся стать Шептуном… 35. Запретный квартал Запомни: никто никого не касается просто так! Мудрость нимф из Лютгардии Каннибалы, сначала пытавшиеся пробиться в наш синевато-стеклянный тоннель, бросили эту затею вскоре после начала рассказа Гординиуса. Так что никто не мешал признаниям альбиноса: только в один момент на самой границе светового круга мелькнула какая-то потусторонняя тень – и сразу же скрылась, явно смущенная тем, что в ее тоннеле теперь водятся люди. Наконец Гординиус замолчал, бледными пальцами прочесал свои волосы – за эти дни без ножниц они отросли у него почти до талии. Я вздохнула и хлопнула себя по бедрам, как бы подытоживая очередную главу нашего приключения: – Что ж!.. Лично у меня создалось впечатление, что в конце обратного отсчета госпожа Тишь планирует убить короля. – Только ли к-короля?.. – Лиссай исподлобья посмотрел на альбиноса. Магический свет в руках принца давно уже стал какого-то опасного красноватого цвета, будто подстраивался под тон рассказываемого. Гординиус нехотя признал: – Возможно, еще королеву. И Ходящих, предавших ее во время бунта. Я знаю точно только одно: нападение запланировано на сегодняшнюю полночь – если часы, которые Дахху вертит в руках, показывают правильную дату. Смеющийся от неожиданности выронил цепочку, которую все это время нервно теребил на манер четок. Серебряный кругляшок со звоном упал на пол тоннеля, и мы все зачарованно уставились на него. Дата была правильной. До полуночи оставалось четыре часа. Пальцы Кадии, так и держащей стеклянный меч, побелели, настолько крепко она сжала рукоятку. Увидев этот немудреный признак собственного волнения, подруга ругнулась и успокаивающе заговорила: – Отставим панику! В конце концов, четверо Ходящих никуда не делись и следуют за королем шаг в шаг. Есть шанс, что они додумаются спрятать его величество в какое-нибудь место с глушилкой телепортации и тем самым усложнят Тишь задачу. Гординиус так болезненно поморщился после этих слов, что до меня вдруг дошло. – Вот только это вовсе не Ходящие! – Я вскочила на ноги. – Эти четверо – это и есть Виры. Их поэтому не могут поймать. В ночь в Безлунном театре они подменили теневиков, ведь золотые мантии и маски напрочь скрывают черты тех, кто под ними, а проверить никто не осмелится. Правильно Полынь засомневался: подростки не могли одолеть агентов лицом к лицу – теневики размазали бы их в сиротскую яичницу-болтанку. А так – когда Ходящие примчались в театр, все их внимание было сосредоточено на смутьянах, попавших под очарование амплуариев. Сами Виры, сидя в засаде, вполне могли распылить какую-то дрянь… Потом утащили бессознательные тела, сами облачились в золотые наряды – и все! Теперь сироты спокойно расхаживают по дворцу, и никто и не думает их останавливать! Они приведут короля прямо в ловушку! – Ах вот почему их четверо… – облегченно протянул Дахху. – А то я все не мог понять, почему «око за око» – это убийство двух Ходящих в обмен на одного Эрика… А теперь все логично: просто в Шолохе больше нет сирот для маскарада, ведь мальчик мертв, а Ринда Шаграух все еще здесь, в пустыне. А что с настоящими теневиками? Гординиус пожал плечами: – По плану их должны были заковать в антимагические кандалы в пыточном подвале Теневого ведомства. Тишь говорила, что захочет навестить их. Проведать… по старой дружбе. Это звучало жутко. – Значит, – подытожил принц, тоже поднимаясь, – теперь на кону не только жизнь Мелисандра Кеса, но и еще, вероятно, восемь судеб. Одна из которых принадлежит лесному королю. И какими бы прохладными ни были мои отношения с отцом, я очень надеюсь, что Сайнор еще долго будет на троне. Он действительно хороший правитель. – А еще вам этот трон совсем не понравился – жесткий, да? Не хочется занимать его раньше срока? – пошутила Кадия, пытаясь разрядить обстановку. – Я и не займу: я не наследник. – Скажите это кат-ши, ваше высочество… Ведомые Гординиусом Саем, мы прямо по заброшенным подземным тоннелям двинулись в сторону Запретного квартала. – А что мы будем делать с Полынью? – шепнул мне Дахху, как будто стесняясь спросить это при всех. Я и сама думала о Ловчем всю дорогу. У меня не было сомнений в том, что Полынь в состоянии выбраться из любой задницы, в которую его гипотетически мог закинуть дух весеннего ветра, причем выбраться весело, бодро и оставив по себе незабываемые впечатления. Конечно, идти в Запретный квартал без Внемлющего казалось дикой и нечестной идеей, но время поджимало, и мы просто не могли позволить себе забыть обо всем и дальше шастать по Мудре в поисках нашего удивительного друга. – Боюсь, – вздохнула я, беря Дахху под локоток, – в данной ситуации в Полынь мы можем только верить. * * * Тишь поселилась в поместье богини Дану. Некогда это был светлый и зеленый, полный величия комплекс: тенистые колоннады соединяли между собой воздушные здания с башенками, арочными окнами и опоясывающими балконами, вместо брусчатки всюду лежали изящные мозаики, а в потайных двориках прятались причудливые беседки для отдыха с длинными острыми шпилями. Сейчас поместье казалось таким же щербато-мертвым, как и все в Мудре. Сквозь провалы в каменной ограде виднелась лишь песчаная поземка, уныло шепчущая в темноте. – Это иллюзия, – уверил Гординиус. – Если шагнуть за стену – только шагать обязательно надо задом наперед, – то откроется истинное положение дел. Мы выбрались из канализации через колодец в Запретном квартале и теперь все в рядок лежали на крыше водокачки. Отсюда было неплохо видно поместье Дану. Альбинос сказал, что Тишь всегда перемещалась в Шолох из одного и того же места – огромного подземелья, которое раньше было то ли тренировочной ареной, то ли винным погребом. Там госпожа Внемлющая расчертила себе удобную пентаграмму, помогающую с Прыжками , и колдун разумно полагал, что сегодня она тоже воспользуется ею. Более того, в этом же подвале находилась огромная клетка – вольер для диких животных, оставшийся здесь с незапамятных времен. Тишь использовала его как тюремную камеру для всех несговорчивых, встречавшихся ей по пути. Если Мелисандр Кес жив, вполне вероятно, что он там. Чтобы подобраться к подземелью незамеченными, мы решили воспользоваться той же хитростью, что и Виры в Шолохе: переодеться. В частности, изобразить мумий – ведь именно их, мертвых контрабандистов, Тишь держала в качестве прислуги. – Только у всех мумий есть порядковые номера, – предупредил Гординиус Лиссая, который и должен был обеспечить нам маскарад на правах новоявленного мастера иллюзий. – К-как они выглядят и где находятся? Альбинос попробовал объяснить, но в процессе выяснилось, что он не помнит, на какую руку Тишь ставит отметку своим приспешникам. Да и Лиссай, пожевав губами, признался, что сделать достоверную мумию по памяти он вряд ли сумеет. – Значит, нам нужно украсть тестовый образец, – кивнула я. Для этой миссии мы разделились: решили обойти поместье по периметру с двух сторон. Гординиус сказал, что мумии иногда выходят за стену – то ли просто теряются, то ли искренне пытаются сбежать – прах их знает… Вот только некромантские чары Тишь перестают работать сразу же за воротами. Поэтому в окрестностях всегда есть шанс наткнуться на хорошенького мертвеца. * * * Мы с Дахху на цыпочках крались вдоль полуразрушенной стены поместья. Время до полуночи неумолимо сокращалось, мумий, как назло, не попадалось, мы совсем приуныли. И вдруг с той стороны послышался какой-то странный шорох. Мы замерли. Звук продолжался. Он был столь монотонным и непрерывным, что не казался опасным. Так прошла пара минут. Я вскинула брови: – Хм. Коровка говорит «му», собачка говорит «гав», а мумия говорит «шурх-шурх». Как тебе такая теория, Дахху? – На моей памяти мумии говорили лишь «сиииип» или уж с чувством проклинали на древнеиджикаянском, но… Надо проверить. – Друг осторожненько пролез сквозь дыру в стене – задом наперед, как и завещал Гординиус. Когда я вслед за ним проделала то же самое, вокруг меня на мгновение полыхнул ярко-зеленый огонь. Я тихонечко взвизгнула и негероически выпала внутрь поместья. – Что ж ты не предупредил о спецэффектах! – простонала я, поднимаясь. – Да я же дар речи потерял, – смущенно крякнул друг. – А когда обрел – ты уже лезла. Не сбивать же на полпути. Мы осмотрелись. В общем и целом поместье выглядело так же, как и снаружи. Но детали подсказывали: оно обитаемо. С некоторых дорожек расчистили песок, а в дальние здания вставили двери и окна, за которыми таинственными громадами проступали очертания мебели. Возле привратницкой бил питьевой фонтанчик. Что касается моей интуиции, то она не подвела! Странный шорох действительно издавала мумия. Черный мертвец с белым числом «сорок семь», написанным у него на спине и правой руке, попал в, скажем так, неловкую ситуацию. Судя по кувшину, он явно получил приказ дойти до упомянутого питьевого фонтана, но на маршруте мумии попалась покосившаяся колонна. Мертвец врезался в нее и теперь монотонно, упрямо перебирал ногами на месте, постепенно закапываясь в песок. Поучительное зрелище: некоторые люди ведут себя точно так же. – Что, просто унесем его? – задумчиво протянул Дахху. – Интересно, он так и продолжит шевелить ногами, если его поднять? А потом мы одновременно сдавленно охнули и нырнули за ближайший домик. Потому что на горизонте поместья появился еще кое-кто – на сей раз вполне живой. Дахху протянул мне зеркальце, подобранное им в Доме Лживых, и я, держа его за длинную узкую ручку, высунула краешек артефакта из-за стены. В отражении стало видно Ринду Шаграух… Юная нюкта понуро плелась по двору. Сейчас она была одета в узкие черные штаны и рубашку – нижний слой классической одежды Ходящих. Темно-серая кожа девушки казалась тонкой, как дорогой шэрхенмистский пергамент, красные глаза выглядели заплаканными. Ринда то и дело почесывала правую руку, на которой алела свежая татуировка Глазницы. Заметив мумию, Ринда остановилась. Понаблюдала за ней немного, потом меланхолично опустилась рядом с мертвецом на песок. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Девушка обняла себя за колени, а потом, подняв лицо к звездам, тяжело вздохнула: – Не знаешь, куда идешь, сорок седьмая? Вот и я не знаю… Но тебе можно не знать: ты безмозглая и умом не блещешь. Но я-то как так оплошала, а? Хотя все лучше, чем в Предболотье… Я опрокинула в себя пузырек с хранительской кровью и покосилась на Смеющегося. – Дахху, – шепнула я проникновенно, – ты не мог бы отвернуться? – Зачем? – тотчас напрягся друг. – Я сейчас сделаю кое-что, что твоя этика не одобрит. – Да моя этика уже не одобряет! Уже давно и многое, Тинави! Энциклопедист только болезненно зашипел, когда я выскочила из нашего укрытия и рванула через весь двор к Ринде Шаграух. – Ловчая?! – испугалась нюкта и набрала воздуха в легкие, очевидно, чтобы объявить тревогу. Но я уже кинула в нее усыпляющее заклинание. Девушка сладко зевнула и тотчас рухнула на песок. – Тащи ее, а я возьму мумию! – зашептала я подбежавшему Дахху. – Да почему ты с ней не поговорила?! – Дахху охал, заламывал руки и клял меня на чем свет стоит. – О, поверь, знай ты ее – тоже бы не стал с ней общаться! Отличная девушка, но больно зубастая. – Разве у нюктов что-то не так с зубами? – Я фигурально, Дахху! Шипя, мы потащили наших пленников обратно. * * * – Отлично, – Лиссай присел на корточки возле нашей добычи. – Тогда я сделаю четыре мумии и одну нюкту. Мы все снова собрались у водокачки. Я отрицательно покачала головой: – Хватит одной мумии. Не сочтите это заговором, но мы с ребятами уже решили: в подземелье пойдем толь- ко мы с Кадией. – С чего бы это? – обернулся Лиссай. – С того, что ваша главная задача – дождаться полуночи и, когда Тишь снимет «глушилку», Прыгнуть в Шолох – независимо от того, успеем мы с Мчащейся вернуться или нет. Спасение короля – наш общий приоритет сегодня. – Спасти короля, а потом узнать, что, скажем, вас ранили за пару минут до полуночи, и останься я здесь, я бы спас вас – это похоже на сюжет кошмара. – Лиссай закатал рукава пустынного одеяния. Кадия содрогнулась: – Это и есть сюжет кошмара! Ничего себе вы пессимист! – Именно поэтому мы пойдем вместе, – сверкнул глазами принц. – Нет, не пойдем! – отрезала я, поняв, что переговоры с Лисом неуместно затягиваются, а время иссякает. – Ваше высочество, при всем уважении к вашей порядочности и совести, скажу прямо: вы сейчас зря упираетесь. Ваш долг – спасти наше прахово королевство, раз уж вам так повезло – или не повезло – уродиться принцем. Никто другой в нашей команде просто не способен открыть эту несчастную междумирную дверь. Поэтому вы остаетесь здесь. Ясно? Гробовое молчание повисло у водокачки. Кадия, стоявшая за спиной Лиссая, характерно чиркнула большим пальцем у горла, мол, ты, Тинави, сейчас огребешь. Субординация – помнишь такое слово? В словаре идет перед «субпродуктом», в который тебя, возможно, вот-вот превратят. Я и сама подумала, что нехило перегнула палку в конце. Но прах! Полночь близится! Однако Лиссай только усмехнулся и стал наколдовывать мне образ Ринды Шаграух. – Что касается остальных, – кашлянув, скромно продолжила я, – то Гординиуса брать с собой точно не стоит: без обид, Горди, но ты все-таки враг… – Эй!!! – …а из Дахху получилась слишком робкая и любопытная мумия, ненатурально, – прыснула Кадия. – Нет, просто Дахху проследит за пленниками! – оскорбленно и потому в третьем лице сказал друг. Я поморщилась от неловкости. С ума сойти, как мы за одну минуту умудрились обидеть всех парней в компании. Зато, возможно, они теперь не так уж будут и горевать, если мы не вернемся. Вскоре вместо меня и Кадии посреди Запретного квартала стояла серокожая Ринда и мумия сорок семь. Я переложила поближе еще один пузырек с хранительской кровью. Не факт, что Лиссай сможет поддерживать иллюзию издалека, так что мне надо быть готовой к перехвату чар. На прощанье мы все все-таки помирились. – Пожалуйста, поклянитесь, что отправитесь в Шолох, как только «глушилка» отключится, – уже негромко попросила я принца. Лис издал неопределенное мычание и пожал плечами, изящно уходя от ответа, но я поймала его за ворот плаща: – Поклянитесь. В прошлый раз я сдуру не настояла на этом, и вы исчезли на четыре года. – На неделю же? – Лис. Ищущий вздохнул и, наклонившись, шепнул мне, щекотнув волосами по шее: – Клянусь. Если однажды жестокий фатум все-таки сделает меня королем, то я догадываюсь, кто будет моим Архимастером. – Не-не-не! – я испуганно отпрыгнула. – Ничего подобного. Даже не фантазируйте на эту тему! Мечты имеют дурацкое свойство сбываться. – …Беспощадным и суровым Архимастером, – дразнясь, протянул Лиссай. – За ним тоже последи, пожалуйста, ладно? – насупившись, попросила я Дахху. Друг шутливо фыркнул: – Оказывается, когда в компании нет Полыни, ты пытаешься играть его роль главного, да? Я только язык показала. Мы с Кадией отправились в поместье госпожи Внемлющей. Со стороны казалось – юная нюкта и мумия бредут куда-то в ночи. * * * Дом с подземельем мы узнали издалека: у него царило некоторое оживление. То и дело внутрь заходили слуги-мертвецы, и каждый был чем-то занят: кто нес чашу, полную соли, кто – факел, кто – коробку мелков. Несколько мумий протащили сквозь дверной проем корзину, полную змей. – Плохой знак, – не размыкая иссохшегося рта, просипела Кадия. – Либо это для врагов. Либо для ритуала. Либо на ужин, что тоже мерзко. Да уж… Стараясь вести себя естественно, мы с подругой проследовали в дом. В конце холла пряталась нужная нам лестничная шахта. Ее было видно издалека – на ступеньках стояли, чадя и мигая, зажженные восковые свечи, а на каждом пролете имелась композиция из горки пепла и отрубленной сухой головы… Когда мы спустились до конца, я обомлела: под лестницей сидели два мертвеца, один из которых тщательно отпиливал черепушку второму. Видимо, это будет декор для нижней площадки. Обезглавленные тела мумий были стопками сложены вдоль стены. Если честно, при виде этого зрелища мне больше всего на свете захотелось развернуться, сцапать Кадию за руку и драпануть отсюда на максимальной скорости. Причем тихонько поскуливая. Но кто-то же должен сделать дело, да? Впереди замаячил дверной проем, слабо горящий изумрудным цветом. Мы с Кадией приблизились и аккуратно заглянули внутрь. Это оказалось нужное нам подземелье: огромный сводчатый зал со множеством аквариумов с травой осомой. В самом центре стояло бархатное черное кресло, в котором сидела Тишь, одетая в золотую мантию. Ходящая забросила ногу на ногу и читала некий манускрипт. Слева от нее стоял дубовый письменный стол, заваленный вещами. На нем балансировала стопка книг, бумаги и перья, бутылка вина, два кубка, часы, золотая маска и много волшебных кристаллов. К столику был прислонен классический теневой посох. Вокруг госпожи Тишь кипела работа. Четыре дюжины мумий – привилегированных обладателей голов – ползали по полу. Скрипя и хрипло дыша, они рисовали огромную, во весь зал, пентаграмму, центром которой было кресло Тишь. На вершинах звезды мумии клали убитых змей; перекрестья обсыпа́ли солью и золой. Внутри основного рисунка было множество дополнительных линий, витков и узоров. Судя по всему, это телепорт не на одного. Скорее, на небольшую армию. Вероятно, мертвую… Кадия пихнула меня в бок и пальцем указала на дальний угол помещения. Там, в громадной клетке, плохо различимой в сумраке, сидел Мелисандр Кес – чуть выделяющийся в тени благодаря светлым волосам и рубашке. Саусбериец устроился у стены, привалившись к ней затылком, и был, очевидно, жив. Хотя и не слишком весел. Мы с Кадией обменялись торжествующими взглядами. Между тем Мелисандр поднялся на ноги и оперся на решетку локтями, обозревая зал. – Я правильно понимаю, что вы скоро отчаливаете, леди? – зычно крикнул он госпоже Тишь. – Умолкни, – бросила она, не оглядываясь. – Может, подарите мне ключ от клетки на прощание? – Мел демонстративно потряс амбарный замок, венчающий дверь в его камеру. – Вам несложно, а моя душа прямо-таки воспоет от радости. Тишь не ответила. – Он же у вас совсем рядом, в кармане мантии лежит, я видел, – продолжил Мелисандр со своей фирменной улыбкой, обращенной к спине Внемлющей. – Кстати, можете кинуть его прямо сейчас. Я сам себя молча отопру. И уйду сам. Из поместья, из Мудры, из пустыни. Я вообще самостоятельный парень, как вы уже заметили. Мешать вашей вечеринке не стану, не беспокойтесь. Не люблю пентаграммы, в них тесно. А во дворце будет еще теснее. И, подозреваю, жарковато. – Заткнись, я сказала! – прошипела Ходящая. – Да что же вы такая напряженная, Тишь! – Мелисандр искренне расстроился. – Такая грандиозная, такая печальная. Поговорим по душам? – Я тебя сейчас убью, саусбериец. – Сомневаюсь, что это исправит ваше настроение. Вокруг уже столько мертвых – а вам все равно невесело, разве нет? Хреновая у вас, получается, стратегия. Тишь не ответила. Мелисандр еще какое-то время смотрел на нее, подперев небритую щеку кулаком, потом разочарованно вздохнул и снова ушел в угол клетки. Ходящая покосилась на него из-за свитка, потом как-то по-волчьи повела носом и вдруг уставилась прямо на наш дверной проем. – Сорок седьмая! – рявкнула она. – Наконец-то! Быстро сюда! – Иди, иди! – я подпихнула замешкавшуюся подругу, и Кадия, на прощанье взволнованно охнув, колченого поперлась к Ходящей. Тишь мрачно глядела на то, как псевдомумия тащится к ней через зал. Я же замерла в коридоре, стараясь не обнаружить себя раньше времени. Кадия доковыляла до Тишь и встала, руки по швам. Ходящая вскинула бровь: – Рисуй, что стоишь? Время почти пришло. – Тишь щелкнула пальцами, и в воздухе замерцал узор, сотканный из крохотных искр. – Запомнила? Кадия согласно просипела что-то на условно-«мумьем» языке и так же неспешно, как раньше, похвально не теряя самообладания, потащилась в угол комнаты за мелками и солью. Времени действительно осталось мало… Что же делать? На чем сосредоточиться? Вдруг чьи-то горячие пальцы дотронулись до моего запястья. – Если уж подслушиваешь, то не забывай следить за тем, что у тебя за спиной, – раздался негромкий знакомый шепот. Резко пахнуло кофе, перцем и мятой. Полынь. Прах побери, Полынь! Улыбка, заплясавшая на моих губах, растаяла, едва я обернулась. Чистенький и свеженький, с волосами, тщательно убранными в клубковатый пучок, и с привычным прищуром, напарник был… совершенно неправильным. Он стоял в коридоре во весь рост, не таясь, в шелестящей золотой мантии, с теневым посохом в левой руке. Татуировка Глазницы, обычно скрытая под браслетами, гордо полыхала алым. Я никогда не видела Внемлющего настолько… цельным. – Боишься, госпожа Шаграух? – Полынь лукаво наклонил голову, всматриваясь в мое лицо. Я боялась. Боялась, что сошла с ума. Свихнулась окончательно – а если еще нет, то чокнусь прямо сейчас, сию секунду… Стиснув кулаки, я молча кивнула. Полынь посмотрел, как меня трясет, и едва заметно покачал головой – то ли неодобрительно, то ли сочувствующе. – Сходи к западной стене квартала, будь добра. Мне кажется, за ней кто-то есть. Возможно, это мои бывшие спутники, – вроде как попросил, а на самом деле приказал Ходящий. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заорать. Снова кивнула и повернулась, чтобы уйти. Полынь осторожно коснулся другой моей руки и как бы подтолкнул по коридору: – Иди-иди. Проверь тщательно, Ринда, не торопись возвращаться. Я пошла, а потом, конечно же, рванула обратно, едва напарник вышел в зал. Я села на корточки и стала наблюдать за происходящим снизу, убеждая себя, что в этой позе меня сложнее заметить, а не то чтобы я просто не могу стоять на ватных от шока ногах… 36. Подступает полночь Хорошему учителю есть чем удивить послушника даже годы спустя. Магистр Орлин Появление Ловчего было воспринято по-разному. Мелисандр в клетке встретил Внемлющего разочарованным плевком. Мумии – безразличием, хотя одна, сорок седьмая, на мгновение перестала рисовать и издала странный сип. Тишь в кресле только лениво подняла два пальца в приветствии. – Что изучаешь? – полюбопытствовал Полынь, подходя к ней. – Да так, – Ходящая побарабанила пальцами по свитку. – Вспоминаю план дворца. Убеждаюсь, что все верно настроила. Как ты? Выспался? – О да! Мне кажется, впервые лет за пять. – Пха. Правильный ответ был бы: за десять. А то, получается, ты халявил в моем Теневом департаменте. Ловчий хмыкнул. Он прислонил посох к столу, разгреб среди бумаг немного свободного места и легкомысленным прыжком сел на столешницу. Поелозил, устраиваясь поудобнее. Тишь виртуозно двинула левой бровью – очень знакомый жест. – Ты стал таким неформальным, племянничек, – укорила она. – Сочту за комплимент. Люблю выглядеть несерьезно: как доходит до дела, получается ошеломительный контраст, зачастую полезный. – М-да? А мне кажется, тебе просто нравятся все эти побрякушки. – Кто бы говорил!.. Я прогулялся по твоей лаборатории сейчас, и там все в побрякушках. Но полезных, не спорю. Особенно мне понравилось, как ты усовершенствовала антимагические браслеты: у тебя они получились совсем невесомые. И на руке стягиваются. И так ненавязчиво захлопываются, с ума сойти. Тишь коротко хохотнула: – Да, я люблю, когда люди не сразу понимают, что они в ловушке. Такая сладкая паника – м-м-м. – А у этих часов тоже есть какой-то эффект? – Полынь покосился на старинные ходики возле кресла. – Нет, я просто привязываю к ним телепортацию. Предпочитаю, чтобы все шло по плану. Отбываем в полночь. – Понятно. Кстати, об этом… Надо поговорить. Полынь нашел в свалке на столе бутылку вина, стал придирчиво изучать этикетку. – У меня появилось подозрение, – рассеянно протянул Внемлющий, – что ты решилась несколько… выйти за рамки. Это так? Тишь замерла на мгновение, потом осторожно отложила свиток. – С чего ты взял? – Ну а ты вспомни позавчерашний день… – Голос Полыни расцветился какими-то новыми, неуловимо-вкрадчивыми нотками. – Я Прыгнул сюда, в дом к любимой тетушке (с трудом прорвал «глушилку», кстати говоря), и первым же делом наткнулся на крайнюю степень негостеприимства. Видела бы ты свое лицо! – Видел бы ты свое лицо, – огрызнулась Тишь. – Пыльный, грязный, жалкий кузнечик с несчастными глазками… Ни за что бы не поверила, что у тебя тоже есть божественная сила, если бы не сам факт Прыжка ! Раз уж Рэндом и тебя одарил, почему нельзя хотя бы постараться и выглядеть соответствующе? Я поперхнулась. Божественная сила у Полыни? От Рэндома? Но еще два дня назад ее определенно не было. А вот кровь и пыль – это да, это имелось. Аккурат перед встречей с кат-ши, разделившей нас столь эпично. Так-так-так… Полынь с чпоканьем открыл вино. – Не меняй тему, Тишь. – Он вскинул брови: – Итак. Увидев мой Прыжок , ты осознала, что я тоже избранник джокера, и… все равно не стала радоваться моему прибытию. Не спросила, как дела. Не посвятила в детали расписания. Вместо этого ты поспешила от меня избавиться: признаем, очень мило – снабдила едой и одеждой, отправила спать, гулять и делать что угодно, лишь бы я не крутился у тебя под ногами. Сначала я пребывал в некотором замешательстве от такого приема. Потом догадался: вероятно, ты запланировала во дворце что-то, что не понравится Рэндому, и надеешься провернуть это втайне от него. А тут я – потенциальный доносчик. Как неудобно! Лучше бы держаться от меня подальше. Но раз я, гад такой, все равно уже тут и разгадал схему, будь добра, расскажи, в чем конкретно состоит твой грязный план, Тишь? Спрашиваю напрямую, а то я устал гадать. – Вот как? – Тишь скрестила руки и откинулась на спинку кресла. – Я думала, ты повзрослел, а ты просто устал. Интересно. – Твои тайны от Рэндома интереснее. Итак? – Пха. Напомни, по какому праву ты задаешь мне эти вопросы? – М-м-м. Не догадываешься? – Нет. Полынь посмотрел на собеседницу с откровенной ехидцей. – А ты сама-то пробовала Прыгать сквозь собственную «глушилку»? – невинно спросил он. Тишь ощутимо напряглась… Побарабанила пальцами по лаковой ручке кресла. К ней подлетел клочок изумрудного тумана, который постепенно начинал подниматься от светящихся линий пентаграммы и теперь расползался по подземелью. Архимастер резко развеяла его мыском туфли – этот жест выдал ее раздражение. – Ты хочешь сказать, что он дал тебе больший процент силы, чем мне? – Ах, какой замечательный вывод! – несносно осклабился Ловчий, а после замер с совершенно нечитаемой полуулыбкой, при виде которой меня внезапно шарахнуло воспоминанием. Я уже видела эту его улыбку не так давно. Во дворце. С королевой. Как и тогда, сейчас все слова Ловчего были лишь отражением вопросов, чередой зеркал, призванной запутать собеседника, увлечь в порочный коридор его же собственных реплик и знаний; коридор, в котором можно, при должном старании, разглядеть новую информацию для себя… Например, про Рэндома, раздающего силу «в процентах». Мое сердце, которое чувствовало себя крайне неважно в последние полчаса, вновь начало биться в нормальном темпе. Полынь!.. Так это все-таки игра, гаденыш ты эдакий?.. Ты только рисуешь предателя, изображая, что Прыгнул сюда сам, а не вывалился из-за кат-ши? Я с колоссальным облегчением всмотрелась в напарника. Ведя беседу, он продолжал свои махинации с вином… Потянулся к двум серебряным кубкам, стоящим на дальнем конце стола, и вдруг как-то очень спокойно и естественно бросил в открытую бутылку крохотный темный шарик. Яд. Тишь не заметила этого маневра. Когда Ловчий наполнил вином оба кубка и предложил ей один на выбор, она не сомневалась. Ее явно куда больше интересовал предмет разговора… Теперь собеседники лениво грызлись, как псы, у которых вместо костей в пасти прыгали вопросительные знаки. Полынь цепко щурился: – Неужели ты готова рискнуть доверием Рэндома ради своего плана? Не кажется ли тебе, что очень опасно расстраивать богов? Тишь качала мыском туфли: – Пха, милый племянник, но ведь речь идет только про элемент плана, крохотную частицу. В общем и целом Рэндом одобрил его, тебе ли не знать? – Едва ли он одобрил убийства, м? – Ты хочешь на меня донести, милый? – Ты думаешь, стоит, тетя? У меня голова взрывалась от их диалога. Под прикрытием вопросов о «подлом элементе плана» (убийство Сайнора просвечивало между строк) Полынь явно пытался понять, в чем состоит «общий план», одобренный Рэндомом. Потому что о нем, минуточку, никто из нас до сих пор не знал… А такие вещи лучше брать в расчет перед битвой. Но сегодня беседа у Ловчего получалась плохо. Коса нашла на камень. Полынь никак не мог продвинуться: Тишь жонглировала словами не хуже его. Еще пять минут в таком темпе, и Ходящая, не будь королева, поймет, что ей пудрят мозги. Я решила на всякий случай подготовиться к драке. У меня оставалось всего два закрытых пузырька хранительской крови, содержимое третьего плескалось внутри меня. Я встряхнула руками, как люблю делать перед колдовством, и мысленно потянулась к унни, проверяя, все ли в порядке. Но в кистях, странное дело, не нашлось привычной силы. Я опустила глаза. ПРАХ! Нет, праховым пеплом сажи твоей по крышке гроба пройдись, падальщик! На моих запястьях – вернее, запястьях Ринды Шаграух – холодом блестели легчайшие антимагические браслеты. О да… Теперь понятно, зачем Полынь касался «Ринды» перед выходом в подземелье. По ловкости – сто баллов, бесспорно. Вот только Ловчий не знал, что выводит из игры союзника, а не врага. Приплыли. Я попробовала содрать браслеты. Не тут-то было. Они стянулись, как две ледяные змейки, и мерцали на коже, вдавливаясь в нее тем сильнее, чем отчаяннее я дергала. Между тем Полынь и Тишь уже не сидели – последние минуты своего диалога они провели, кружа по подземелью, будто дуэлянты, взбивая туман в пену, перешагивая светящиеся контуры будущего телепорта. Мумии заканчивали рисовать линии пентаграммы, и Тишь небрежными заклинаниями подправляла кривые участки. Особенно долго ей пришлось работать с безумными контурами под авторством мумии сорок семь. Мелисандр Кес в своей клетке лежал на сене, что-то мрачно напевая под нос. От него так и исходила ярость в отношении Полыни. Наконец Ловчий резко остановился, скрестил руки на груди. Госпожа Внемлющая, помедлив, сделала то же самое. – Ладно, Тишь. Хватит этих игр, – тихо сказал Полынь, будто сбрасывая свою самоуверенную маску. – Я знаю, что ты хочешь отомстить королю. Убить его. А еще я знаю, что Рэндом не прощает убийств, совершенных богами. Никому. Ты не станешь исключением. Вы с джокером точно обговаривали это – и именно поэтому ты до сих пор воздерживалась от смертей, не тронула даже пленника, – кивок в сторону Мелисандра. – Тебе ведь не хочется, чтобы Рэндом явился и взял свое предложение обратно, да? Но как только ты обезглавишь короля – это произойдет. Я клянусь тебе. Рэндом тебя не простит. Они оба больше не улыбались. Золотые мантии тускло переливались в зеленом свете осомы. Тишь наклонила голову. Какое-то время они молчали. Наконец Ходящая криво улыбнулась и пожала плечами: – Но у меня нет выбора, малыш. – Выбор всегда есть. – Заблуждение счастливых. Она села обратно в свое кресло. – Как ты вообще умудрилась обмануть Рэндома? – Полынь с горечью покачал головой: – Он же телепат. Он должен был почувствовать, что ты замышляешь недоброе. – Я никого не обманывала. В момент, когда он явился мне, я была искренна на сто процентов. И, конечно, изумлена. Меньше всего на свете я ожидала, что боги так… близки нам. Этот его тюрбан… – задумчиво протянула она, позволив окончанию фразы повиснуть в воздухе. – Рэндом носит шляпу, – сухо перебил Полынь, и Тишь одобрительно хмыкнула. Проверка пройдена. Полынь снова взгромоздился на стол. – Ты можешь верить мне. – Он вздохнул: – Кому, если не мне, Тишь? – Прости, племянник. Это… – …привычка, знаю. Они посмотрели друг на друга. Черты лица Тишь немного смягчились. – Джокер пришел к тебе, когда ты украла его кровь из Пика Волн, да? – спросил Полынь. – Да. Но не сразу, спустя пару месяцев. Он явился ко мне, как к воришке, собираясь, по его собственному выражению, «провести разъяснительную беседу», но… неожиданно увидел, что я – нечто гораздо большее, чем просто наглая воровка. Он понял, что я – их шанс. Предложил мне силу и работу. Огромная помощь им – и новая история для меня. Это был идеальный контракт. Впрочем, это все ты и так знаешь. «Ничего он не знает, продолжай!» – хотелось взвыть мне, но Полынь, придерживаясь роли, только кивнул. – И почему же теперь ты хочешь нарушить этот идеальный контракт? Раз все так хорошо начиналось? – А ты не догадываешься? Полынь пожал плечами. Тишь меланхолично перекатывала между пальцами зеленый огонек. Магия почти ничего не стоила ей в этом проклятом месте, тогда как классическое колдовство Полыни было здесь практически на нуле. Главное, чтобы она об этом не узнала. – Все три года после падения моего департамента я жила не ради , а вопреки , Полынь. Для тебя не будет секретом, что вся моя жизнь погибла в том бунте. Однако я всегда была слишком упрямой тварью для того, чтобы просто уползти на кладбище, – даже после подобного проигрыша. Так что я жила, да. Пусть даже без цели. И вот – чудо. Рэндом нашел меня. Неожиданно во мне вспыхнула надежда, мысль о том, что это действительно может стать новым началом. – Она пожевала губами. – Когда мы обо всем договорились, джокер оставил меня здесь привыкать к силе и воплощать одобренную им стратегию прощания с Шолохом. Я закрывала незавершенные дела и отпускала старые связи, чтобы в дальнейшем ничто не отвлекало меня. Я двигалась по плану, и внешне все казалось успешным, но внутри… Пауза. – …внутри так и осталась пустота. Чтобы я ни делала, сколько бы времени ни проходило, я не могу перестать думать о нем. – О короле? – Да. Тишь подняла болезненно-сухой взгляд на племянника. А потом вдруг рявкнула, будто внутри у нее что-то лопнуло: – Я стараюсь! Я правда стараюсь! Ты даже не представляешь насколько! Но даже годы спустя я не могу простить короля! НЕ МОГУ! – Она неожиданно грохнула свой кубок об пол. Багряное вино брызгами оросило зал, веером разочарования пролилось по подземелью. – Тишь… – расстроенно протянул Полынь. Атмосфера вновь разительно переменилась. – Я убью его, Полынь. Ты даже не представляешь… – зашипела Ходящая, сжимая и разжимая кулаки, – как это унизительно. Как это омерзительно, слабо, недостойно. Я всю свою жизнь положила на службу ему, я ни о чем не думала так часто, как о том, как бы помочь ему усидеть на этом пепловом троне! Я жила королевством! Я жила Смаховым лесом! Это был мой смысл, мой свет, мой север, мой юг, – это была я сама! И зачем?! Чтобы он бросил меня, в конце концов?! Неконтролируемый всполох огня сорвался с кистей Тишь вместе с ненавидящим рыком. Архимастер подошла и ткнула Полынь пальцем в грудь. – Ты меня знаешь, – отчеканила она. За жесткостью ее голоса слышалась тщательно скрываемая дрожь. – Я сильный человек. Я могу не спать месяцами, сосредотачиваться на одном, бить в цель непрерывно, пока не пробью любую стену, не разрушу любое препятствие, – я выращена бойцом, я молча выдерживаю пытки, на которых другие молят о смерти! Я не сдаюсь; падая – поднимаюсь; от боли – рычу, а не плачу, и проигрыши меня лишь подхлестывают. Я верна до конца, я сильна до конца, я не боюсь сильных чувств и вообще не боюсь – если только себя. И ты знаешь это, Полынь из Дома Внемлющих, потому что ты не только плоть от плоти моей, ты мой ученик, мой ставленник, ты – почти я! Мне казалось, я способна на все. Искра моя безгранична. Тень – моя сила, солнце – мой свет. И царствие мое продлилось бы тысячелетье!.. Если бы не он. Она ссутулилась, отступая назад. – Если бы не он. Человек, который отказал мне в смысле. Сломал мою жизнь, не вдумавшись даже, что именно он ломает. Вообще не поняв – что сломал. Тишь молча вернулась к креслу и опустилась в черный бархат. Она выглядела смертельно уставшей. Уже не верящей в свою войну. – Я не могу отпустить это просто так, – глухо и упрямо сказала Ходящая. – Что бы ни говорил Рэндом о прощении, я не могу взять и… уйти. Я убью его, Полынь. Я клянусь тебе: я убью. И я готова к последствиям. – Не надо. – Ловчий спрыгнул со стола, покачал головой: – Это ничего не изменит. Не заполнит ту дыру, о которой ты говоришь. Месть бессмысленна. – Просто тебе никогда не говорили, что ты не нужен! – зарычала Тишь. – Ты не понимаешь, чего я хочу, Полынь. Чего я всегда хотела. – Понимаю, – тихо возразил напарник. – Ведь это, знаешь, в некотором роде всеохватывающее желание. Неважно, теневик ты, Архимастер, король, лавочник или странствующий философ, – мы все хотим, чтобы нас любили. Такова неприглядная истина, объединяющая всех живых. Тишь издала странный звук, нечто среднее между смешком и всхлипом. – Тебе не надо убивать Сайнора, – повторил Полынь. – Это ничему не поможет, поверь. Откажись от плана. – Откажись, пха? – горько бросила она, глядя на него почти с ненавистью. – С чего бы это? Что изменилось? – Я здесь – вот что изменилось. Ловчий присел на корточки возле ее кресла: – Ты один из самых близких мне людей, хотя я и не разделяю твои методы. Тебе не с кем было обсудить свой план – ты варилась в нем и в своем одиночестве, и ни сироты, ни Гординиус Сай ни в чем тебе не возражали. Но я – равный тебе. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Он взял ее за руку. – Как и ты, я знаю, каково это – когда рушится весь твой мир и ты чувствуешь себя жалким обломком прошлого. Я до сих пор иногда думаю так о себе, но это неправда . Мир идет вперед, что бы ни случилось; и ты, и я, каждый из нас может идти дальше вместе с ним. Каково бы ни было горе, однажды оно утихнет. То, что ты не смогла простить Сайнора за три года, не значит, что ты никогда не сможешь. Просто дай себе еще немного времени . У тебя есть жизнь впереди, тем более теперь, когда вы договорились с Рэндомом. И поэтому я прошу тебя, Тишь: не убивай короля, не хорони себя вместе с ним. Пожалуйста. Откажись от мести, пока не стало слишком поздно. Полынь говорил с жаром, убежденностью и страстью, каких раньше никогда не показывал. Тишь вся как-то сгорбилась во время его монолога, закрыла глаза, отгораживаясь от мира. Я подумала, что будь на ее месте любой другой человек, он бы уже плакал, – настолько болезненная, страшная аура горечи окружала Ходящую. Полынь крепко держал ее за руку, будто пытался вытащить из какого-то очень далекого, очень злого места, монотонно вкачивая в нее всю свою уверенность и спокойствие. Бери. Бери. Только вернись, я тебя очень прошу, Тишь. Все будет хорошо. Тикали часы. Приближалась полночь. – …Ты действительно полагаешь, что мне надо просто… передумать? – тихо, надтреснуто спросила Архимастер. – Да. – Меня перестанут уважать, если я так сделаю. – Кто перестанет? Я? – Например. – Тишь хмыкнула, как бы признавая глупость своих слов. – Ты, помнится, никогда не отказывался от плана. Даже такого долгого, как упомянутое Генеральство ради моей свободы. Спасибо, кстати. Не было случая сказать раньше. – Пожалуйста, Тишь. Полынь покосился на часы, чьи стрелки неумолимо ползли вперед. Тишь проследила за его взглядом. Потом они посмотрели друг на друга, внимательно, грустно: два человека, выброшенных, будто щепки, на далекий и пустынный берег. Тишь вдруг улыбнулась так горько, что мое сердце сжалось. – Я не могу, – сказала она. – Я просто не могу. Но это было одно из тех «не могу», что являются последней хрупкой преградой перед «могу» – всепоглощающим и правильным. Неужели… Затаив дыхание, я подалась вперед. Если он сейчас сможет подобрать правильные слова, она сдастся, и… Полынь прикусил губу. Вздохнул: – А если я откажусь от своего сегодняшнего плана, ты откажешься от своего? – Да, – после паузы сказала Ходящая. Боги, это происходит. Полынь поднял с пола опрокинутый кубок Тишь, достал из складок золотой мантии узкую колбу с прозрачной жидкостью, нацедил ее в серебро и сначала глотнул сам, а потом протянул Ходящей: – Выпей. Тишь молча выпила эликсир. Пожевала губами, кивнула: – Противоядие… Значит, ты отравил меня в начале беседы? – Да. На случай, если ты действительно стала таким безумным чудовищем, как говорят. – Полынь устало потер лицо руками. – Но я рад, что, кроме всей этой боли, ты осталась прежней. Тишь рассеянно кивнула в ответ на его слова. А затем нечто темное промелькнуло в лице Ходящей, какая-то кружевная тень, будто брошенная паутина ночи. Она сцепила пальцы рук в замок и, положив на них подбородок, исподлобья уставилась на Полынь. О нет. Мне показалось, воздух в подземелье стремительно загустел… Зеленые фонари с осомой затрещали, несколько – лопнули. – А вот ты, я смотрю, сильно изменился за эти годы, пха? – сказала Ходящая до странности мелодично, чуть издевательски, тонко и с проскальзывающей за словами улыбкой. Полынь мгновенно подобрался. Лицо его окаменело. «Твою мать. Я, кажется, оступился». – Совсем очеловечился, – продолжила Тишь громче. – О любви рассуждаешь. Врагов травишь. А потом не травишь. Болтаешь с ними. По-дружески. М-м? Полынь, не отводя от нее взгляда, отступил назад. Тишь хрипло рассмеялась, закинув голову. – Ну не прелесть ли, – ядовито сказала она. – Ты просишь меня простить предательство. И твой финальный, главный аргумент – это то, что ты сам передумал меня предавать. На полпути. Только вот беда: «полпути» не считается. Она поднялась. Теперь в ней не было ни единой черточки от несчастной, разбитой женщины, которая почти плакала в подземелье еще минуту назад. – Ты лжец. И слабак. Я разочарована в тебе, Полынь из Дома Внемлющих. Разочарована! Как?! Что это сейчас было, племянник? Вначале ты держался неплохо, но потом? Я воспитывала тебя, учила не для того, чтобы однажды перед лицом врага ты сдал свой план во имя светлых чувств! Полынь уже подхватил свой теневой посох, прислоненный к столу, и теперь сжимал его до побелевших костяшек, будто хотел сломать. Он был до пепла бледен. И зол. «Как я мог ей поверить». – Ты достоин самой жалкой смерти за свою глупость, – продолжала с гневом цедить Архимастер. – И… – Прости, Тишь, – перебил ее Полынь и, мягко шагнув вперед, крутанув посохом, сделал им резкий выпад, целясь Ходящей в горло. Но Тишь Прыгнула , мгновение спустя воплотившись за спиной Полыни. – ЩЕНОК! – взревела она с такой яростью, что с кончиков ее пальцев сорвались клубы пламени. Полынь развернулся. Тишь подхватила свой посох, и двое Ходящих одинаковым жестом расстегнули застежки своих тяжелых мантий. Золотая ткань с шелестом упала на пол, оставляя колдунов в черных костюмах, гораздо больше подходящих для боя. А затем оба резко метнулись вперед. Посохи с лязганьем скрестились, сцепившись сначала со стороны магических кристаллов, затем – острых лезвий. Взвизг стали! Удар древком! Противники, очевидно, примеривались, двигались по кругу, вспоминая повадки и слабые места друг друга. Тишь наступала, Полынь пока только парировал. Изумрудный туман плясал между ними, все поднимаясь, то и дело разрываемый взмахами лезвий… Мерцала почти законченная пентаграмма. В своей клетке замер, не дыша, Мелисандр Кес, знающий, что нельзя отвлекать бойца во время дуэли. Застыла с мелком наперевес мумия сорок семь. Я уже в полный рост стояла во входной арке подземелья и думала, думала, думала… Колесом проворачивались идеи, но все – недостаточно хороши. Тишь билась с презрительной ухмылкой, искривляющей ее губы. Будто небрежно, играючи, в потоке вдохновения. Иногда она, подначивая, выкрикивала что-то Полыни – сквозь звон битвы нельзя было разобрать слова, но никто не сомневался в характере реплик. Щенок. Глупец. Разочарование. Ловчий же был пугающе сосредоточен. Ученик перед лицом так и не побежденной наставницы. Всего одна ошибка – и ярость Внемлющей пробьет его оборону, но… Тишь вскрикнула и вновь Прыгнула в сторону, когда лезвие посоха чиркнуло по ее плечу. Багряная кровь закапала на контуры пентаграммы, зашипела, впитываясь в колдовские линии. – Не ожидал, что ты утратила навык, – бесстрастно сказал Полынь, шагая к наставнице. Она зарычала. Он ощерился. И только тогда бой начался по-настоящему. Я не успевала следить за ними. Длинные выпады, молниеносные удары, широкие дуги замахов и стремительные уколы. Изредка – вспышки магии в кристаллах, искры на лезвиях, Скольжения и Прыжки . Полынь будто бы отступил, но сразу же, резко крутанувшись, наискось рубанул посохом, заставив Тишь клубком откатиться в сторону. Когда она вскочила, он уже снова был рядом. – Давай! – не выдержав, крикнул ему Мелисандр Кес. Тишь прогнулась назад, пропуская над собой новый удар Ловчего, тотчас распрямилась, как пружина, шагнула вбок и замахнулась с такой силой, что Полынь должно было разрубить пополам – однако в последний момент он блокировал удар и вывернул посох так, что выбил оружие из рук противницы. Посох Тишь отлетел в сторону и со звоном покатился по полу подземелья, невидимый в густом зеленом тумане. – Ублюдок! – взревела Ходящая. Она воздела руки, издала короткий гортанный вскрик – и выплеснувшееся щупальце тумана хлестнуло Ловчего по бедру, как плеть, разрезая кожу и разбрызгивая кровь. Полынь споткнулся, чуть не упал, зашипел сквозь сжатые зубы, но все равно рванулся вперед – теперь с яростью, рыча, как зверь, до конца, до конца , – но Тишь уже подхватила свой посох – атака, контратака, поворот, атака и… Когда лезвие побледневшего Полыни взрезало ткань на груди Тишь и уже готово было пронзить сердце, женщина выкрикнула заклинание снова. По периметру всего подземелья вспыхнул огонь. Ураган пронесся по залу, разметав туман в клочья, контуры пентаграммы засветились куда ярче прежнего. Силовая волна отшвырнула Полынь к ближайшей стене и со страшным хрустом впечатала его в камень. – Нет! – ахнула я, выбегая из арки в зал. Полынь упал на пол. На стене за ним остался длинный кровавый след. Все подземелье тихо гудело от наполняющего его колдовства. – Ах ты, дрянь! – орал Мелисандр Кес, тряся решетку. Мумия сорок семь, бешено озираясь, скакнула вперед, схватила мантию Тишь, сброшенную на пол неподалеку от нее, и стала шарить в карманах. Тишь не видела этого. Она, с ненавистью глядя исподлобья, шагала к раненому Ловчему. Ходящая медленно разводила ладони, и между ними собиралось заклинание Кара Балакхати, похожее на грозовую тучу. Мощнейшее. Смертоносное. «Прощай, племянник». – Нет! – снова закричала я, голыми руками хватая Тишь, цепляясь за ее рубашку, локти, запястья. – Отстань, Ринда! – бросила она, даже не сбавляя шага. Ее голос странно двоился. – Вам нельзя! – Я сжимала ее что есть сил, упиралась ногами в пол, почти визжала. – Вам нельзя убивать его! НЕЛЬЗЯ! Рэндом тотчас явится! Он отберет вашу силу, а как же король?! Убьете его – и все закончится здесь! Тишь вдруг резко остановилась. Перевела на меня воспаленный взгляд. – Вы не можете позволить ему сорвать ваш план! – лихорадочно тараторила я. – Он же этого и добивался! Он же пес, просто пес короля – он хочет своей смертью спасти его, госпожа Тишь! Вам никак нельзя убивать его! Меня натурально колотило. Полынь лежал в неестественной позе. Он истекал кровью, розовая пена выступила у него на губах. Краем глаза я видела, как с другой стороны в руках мумии сорок семь блеснул ключ от клетки Мелисандра Кеса. – Пепел, – сплюнула Тишь. – Ты права. Сколько времени? Ходящая резко развернулась к пентаграмме – мумия сорок семь едва успела замереть на своем месте. – Пять минут до полуночи. – Я все еще сжимала пальцы на локтях Архимастера. Кара Балакхати постепенно таяла в ее руках. – Просто оставьте его! Он же и так умрет – да вы посмотрите! Не надо жертвовать планом ради этого предателя! Тишь глянула на Полынь. Его грудь тяжело вздымалась, слышались только рваные хрипы и свист. Полынь, пожалуйста, держись. Пожалуйста. – Хорошо, – кивнула Тишь и, сбросив мои руки, холодно пошла к пентаграмме – проверять ее линии и узлы вязей, точки силы и балансировку. – Занимай свое место, Ринда, – приказала она, указывая мне на нужный угол. – А у меня антимагические браслеты на руках. Полынь повесил, – сглотнула я. – Вы можете их снять? Тишь презрительно оглянулась. – А ты не давай другим людям себя трогать, – жестко сказала она, возвращаясь к проверке пентаграммы. – Еще не такое подцепишь. Она не стала снимать браслеты. Твою мать. А знаете что? Прах с ним. Нащупав в кармане два оставшихся пузырька с кровью Рэндома, я быстро и молча пошла к умирающему Полыни. По дороге я открыла их, оба. Возле Ловчего опустилась на колени так, чтобы Тишь, если она оглянется, была видна только моя спина. Полынь тихо застонал, с трудом приоткрыл глаза, почувствовав кого-то рядом с собой. Когда взгляд Ловчего сфокусировался на мне, в нем, несмотря на окружающую меня иллюзию, странным образом мелькнуло узнавание. – Тинави?.. – одними губами произнес он. – Привет… – Привет-привет, – всхлипнула я, трясущимися руками выливая оба пузырька на грудь Ловчего, всю расцвеченную алыми пятнами. Лечи, лечи! – Ты чего плачешь, дурында?.. – Голос Ловчего был тише самого слабого ветерка. Я никогда не слышала, чтобы он говорил с такой усталой нежностью. И от этого стала рыдать еще сильнее – хотя все так же беззвучно. – Потому что я боюсь за тебя, умник. Если ты умрешь, Полынь из Дома Внемлющих, я тебя возненавижу, слышишь? – бормотала я, смаргивая слезы. – Не смей умирать. Просто не смей. Полынь, белый, как мертвец, с глазами, кажущимися еще больше обычного, с трудом, но все-таки двинул бровью в своей привычной манере. Он коснулся моих пальцев, лежавших на его груди, и я тотчас сжала их в ответ, молясь всем богам, чтобы Тишь не обернулась. – Ну, раз такие угрозы… – улыбнулся он. – Придется постараться… Ты бываешь ужасно суровой, ты вообще в курсе, госпожа Страждущая?.. – РИНДА! Окрик сзади заставил меня сжаться в комок. Полынь потерял сознание. Меньше всего на свете мне хотелось убирать руку от его руки, но… Спрятать долбаные пузырьки. Срочно. – Вы не сняли браслеты, поэтому я ищу ключ от них у него в карманах! – оскорбленно и нагло крикнула я, хлопая по одежде Ловчего. Заодно от улик избавилась. Тишь Прыжком переместилась ко мне, схватила меня за шкирку, как котенка, и мы телепортировались в центр пентаграммы. Архимастер дала мне пощечину. – Если я отдаю приказ – ты выполняешь, Ринда Шаграух, – процедила она. – Мы отбываем. Быстро встала на свое место. На сей раз я послушалась… И тотчас зазвенели старинные часы, спусковой механизм телепорта. Наступила полночь. Подземелье, заполненное изумрудным дымом, мерцанием осомы, запахами крови и вина, стало медленно растворяться вокруг нас. Перед самым отбытием успело произойти две вещи. Во-первых, Тишь все-таки повернулась ко мне и, щелкнув пальцами, заставила мои браслеты раскрыться – «урок усвоен, а твоя магия нужна нам во дворце, девчонка ». И во-вторых, одновременно с этим мумия сорок семь, убедившись, что на нее никто не смотрит, красивой тринапской подачей бросила добытый ключ Мелисандру Кесу. Саусбериец его поймал, и нас поглотила темнота. До последнего я смотрела на растерзанную фигуру в дальнем конце зала. Полынь. Полынь. Полынь. 37. Здравствуй, мой синеглазый король Я вроде не враг себе. Но почему же тогда из всех женщин мира я полюбил ту, которая наверняка теперь попробует разрушить Шолох? Главное – не отступиться и не проявить чувств, до чего бы она ни дошла. Если ради королевства надо будет устранить ее – я клянусь, я и глазом не моргну, я не стану препятствовать. Из личного дневника Сайнора, записано накануне объявления о реформе Теневого ведомства Перемещение через телепорт госпожи Тишь было похоже на короткий обморок. Я очнулась, лежа на холодном полу, на боку. Мы находились на верхнем уровне шолоховского дворца – том самом, где только и есть, что холл с величественными статуями, длинный балкон, винтовая лесенка и Зал Совета. Сейчас пустынный этаж был погружен в сумрак, горело всего несколько фигурных фонарей в стенных нишах. Стандартное ночное освещение. Правда, обычно к нему в комплекте шли два дежурных гвардейца, но сейчас здесь не было никого, кроме нас. Тишь, четыре дюжины мертвецов и я приходили в себя после перемещения и медленно поднимались, опираясь на руки и колени. Я завертела головой, выискивая Кадию. Она оказалась совсем рядом со мной, что являлось определенно хорошей новостью. Но имелась и плохая, а именно: облик мумии потихоньку отслаивался от Мчащейся и с каждой секундой лицо подруги все явственнее проступало сквозь чары. – Тинави, ты проявляешься! – одновременно с моим открытием беззвучно ахнула Кад. Я спешно стала нашептывать заклинание, подсказанное Лиссаем, – то, что может закрепить растаявшую иллюзию. К счастью, во мне оставалось достаточно хранительской крови для того, чтобы оно сработало. Но вот хватит ли ее на что-нибудь еще? Кадия остервенело бормотала ту же формулу для себя, грубыми пальцами мумии выплетая прихотливый узор колдовства. Нам до пепла повезло, что на этаже было темно, иначе наше копошение не осталось бы незамеченным. А так Тишь, уже стоявшая на ногах, тоже слегка дезориентированная после перемещения, начала осмотр своих слуг с другого фланга, одновременно отдавая резкие приказы. – Номера с первого по тридцать шестой – выстроиться на лестнице, держать оборону, когда появится стража. С тридцать седьмого по сорок шестой – караулить здесь. Сорок семь, сорок восемь – за мной. Ринда – подъем. Подай, голос, девчонка! Ты жива? – Да! – сипло отозвалась я, поднимаясь и молясь всем богам, чтобы не оказалось, что я что-то сбила в своей почти растаявшей иллюзии. Судя по тому, каким спокойным взглядом Тишь скользнула по мне, все осталось по-прежнему. Либо ей уже было плевать. Чем ближе ты к цели, тем менее важным оказывается все вокруг. Казалось, Архимастер просто не видит внешний мир. В ее глазу отражался – заранее, будто пророчество, – лик мертвого лесного короля. Три дюжины мумий отправились к лестнице безмолвными марионетками. Их согбенные спины тянулись к земле. Тяжело, наверное, когда тебя без спроса вырывают из небытия. Тем более – на битву. После того как они заняли позицию – там, в узкой винтовой шахте, им будет удобно бороться с гвардейцами, – Тишь набросила на лестничный проем пульсирующий рубиновый щит. Даже когда стража перерубит по очереди всех слуг Внемлющей и переберется через гору трупов, гвардейцам будет отнюдь не просто попасть на вожделенный этаж. Затем Архимастер поправила свой костюм, привычным жестом зачесала короткие волосы вперед, слизнула кровь с рассеченной Полынью руки и, очень прямая, похожая на иголку, направилась к высоким дверям в Зал Совета. Едва она сделала первый шаг, как взвыли сирены сигнальных жемчужин. Крохотные колдовские индикаторы пусть не сразу, но засекли возвращение бунтовщицы. «Тревога во дворце! – надрывались они. – Проклятая вернулась! Начинается жатва!» Тишь молча швырнула в них гроздь заклинаний. Сирены осыпались градом и, шариками прыгая по каменному полу этажа, замолчали. С балкона неожиданно вышел Ходящий. Или, вернее, воспитанник Тишь, одетый в золотой плащ с капюшоном и маской. – Госпожа Архимастер, вы прибыли! – Вир низко поклонился. – Мы сплели щит вокруг этажа, как вы приказывали. – Хорошо. Король? – В Зале. Королева там же. – Прекрасно. Вслед за учеником Тишь вышла на балкон. Он был очень длинным, обхватывал дворец с трех сторон – четвертая сторона принадлежала Залу Совета. Где-то там, далеко внизу под нами, безмятежно дремал на подушке из леса Шолох. Горели разноцветные огоньки в центральных кварталах. Шептались деревья, шуршали реки, далеко разносились запахи цветущих садов и трели неугомонных ночных птиц. Город не знал о том, что происходит на острове-кургане. Парапеты балкона, густо усаженные виноградом и плющом, сейчас переливались мерцающей сеточкой заклинаний. Выше от них поднимался тонкий и прозрачный, будто лед на осенней луже, колдовской щит. Он, наклонный и непрерывный, доходил до краешка крыши и там соединялся с ней, предохраняя этаж от нападения с улицы – которое наверняка скоро начнется. Пусть сирены-жемчужины и умолкли почти сразу, дворцовая стража не могла не услышать их пронзительный вой. Все четверо Виров стояли на балконе через равные промежутки. От их пальцев разбегались молнии, всасывающиеся в щит, питающие его силой. Тишь приложила к куполу свою узкую ладонь, что-то прошептала. Тотчас от Архимастера во все стороны расползлось свечение – не прошло и нескольких секунд, как щит стал ощутимо толще и внушительнее. Теперь ночное небо за ним выглядело так, будто мы смотрели на него из-под воды. Звезды рябили, надкусанная сбоку луна расплывалась, как от слез. То и дело она скрывалась за вуалью туч, которые плыли по небу потоком, сыпали мелким дождем. Его крохотные капли, падая на купол, даже не скатывались с него, а просто застывали испуганными мурашками. – Так-то лучше, – сказала Тишь. – Продолжайте держать щит. И, развернувшись на пятках, она шагнула назад в холл и – к Залу Совета. Когда Внемлющая обеими руками ухватилась за ручки в виде веток, ее лицо исказила страшная предвкушающая ухмылка. Она распахнула двери. * * * Зал Совета был еще мрачнее, чем холл перед ним. Дыры в изорванных гобеленах временно закрыли зеркалами в тяжелых рамах – и они, отражаясь друг в друге, множили темную бесконечность. Днем это наверняка выглядело притягательно и таинственно, но сейчас – жутко. В каждом зеркале было видно их, короля и королеву, привязанных к креслам, со стандартными антимагическими браслетами на запястьях, с кляпами во рту. Ее величество Аутурни рыдала, всхлипы прорывались сквозь тряпку, прекрасные глаза совсем покраснели. У Сайнора на скуле расплылся синяк, венец был сорван, волосы растрепаны. За монаршьей четой, в центре зала, росло дерево инграсиль. Стоя на подиуме под стеклянным колпаком, оно печально сыпало белыми цветами – будто прощаясь, чувствуя, как неизбежна беда. Зал освещался только фигурными фонарями с живым пламенем, стоящими на полу вокруг инграсиля, и их отражениями в зеркалах. Из-за этого призрачного света, идущего снизу, мы все казались героями страшной сказки: подсвеченные зубы, сверкающие в темноте глаза. Узкие тени колыхались по всему залу, как водоросли. – Ну здравствуй, мой синеглазый король, – улыбнулась Тишь, подходя к Сайнору и беря его за подбородок. Он молчал. – Как твои дела? Соскучился по мне? Потерял дар речи от радости? Или от ужаса? М-м? Архимастер задумчиво наклонила голову набок. – Как-то печально разговаривать с собеседником, который не отвечает, – посетовала она и вытащила кляп. Но король продолжал молчать. Зато Аутурни рядом всхлипнула особенно громко. Тогда Тишь, не поворачиваясь к ней, подчеркнуто покачала указательным пальцем перед лицом королевы: – Заткнись, милая. Еще один звук – и я не поленюсь отрезать тебе язык. Ее величество с очевидным трудом подавила рыдание и зажмурилась что было сил. – Что тебе надо, Тишь? – наконец резко спросил Сайнор. – А ты как думаешь? – Тебе не понравится мой ответ. – Рискни, милый. – Веревка, – сказал Сайнор. – Тебе давно уже нужна веревка – вокруг шеи, если ты понимаешь, о чем я. Тишь рассмеялась. Так весело и звонко, что меня пробрало мурашками до самых кончиков пальцев. Где-то снаружи, с винтовой лестницы, стали доноситься звуки боя. Это гвардейцы пытались пробиться на этаж. Мы с Кадией переглянулись. С момента перемещения во дворец мы обе отчаянно искали возможность обезвредить Тишь – пока не оказалось слишком поздно. Логично, что прямое нападение на нее при Вирах и мумиях претендовало на звание худшей идеи на свете. Попытка пробить щиты Архимастера, чтобы позволить гвардии попасть сюда, тоже была очевидно дохлым номером: нам бы просто не хватило сил, ведь щиты рассчитаны на сопротивление Башенным магам, а не двум девицам, одна из которых колдует взаймы, а другая – только по бытовым вопросам. Нас бы сразу убили – и все. Теперь, в Зале Совета, у Тишь хотя бы не было такого численного перевеса. Все ее соратники, кроме еще одной мумии, остались за закрытыми дверьми: с этим можно работать! Новая сложность заключалась в том, что ни у Кадии, ни у меня не было никакого оружия. Однако… Это же Зал Совета, прах побери. Полный загадок. Я посмотрела на резную колонну в восточной части комнаты. Именно ее секрет принц Лиссай открыл мне прошлой осенью. Легендарный меч короля Нооро должен был до сих пор лежать в тайнике, спрятанном в этой колонне. Надо всего-то нажать на несколько узоров, шепнуть правильное слово, и я смогу его вытащить. Да. Хвала королям-параноикам! Это наш шанс. Знаком показав Кадии «подожди», я стала максимально бесшумно и незаметно двигаться к нужной колонне. Не зря в пустыне отрабатывала крадучесть. Главное, чтобы Тишь не посмотрела на меня и не спросила, какого, собственно, пепла. Ведь Ринда Шаграух может быть сколь угодно странной девицей, но два подозрительных действия за один вечер – тем более такой вечер – не оставят Архимастера равнодушной. Впрочем, Тишь была слишком увлечена королем. Я не особенно вслушивалась: их беседа во многом повторяла разговор Внемлющей и Полыни. Разве что вместо Ловчего теперь выступал сам король, говоривший: – Тишь, ты сошла с ума. Качавший головой: – Ты безумна. Наконец закрывающий глаза: – Хорошо. Убивай. – Пха. Обязательно. Но сначала – ее… – Ashhen , – в этот самый момент шепнула я, нажав на нужные орнаменты. Дальнейшее происходило будто в замедленном подводном царстве. Тишь пропела короткое заклинание, и у нее в руках возник туманный клинок – изящный, изогнутый, как сабля, светящийся мертвенно-синим. Король с исказившимся лицом закричал: – Прекрати! Не делай глупостей, Тишь! Она тут вообще ни при чем! Аутурни вжалась в кресло и отвернулась. Кадия, плюнув и на сохранение инкогнито, и на поддержание заклинания иллюзии, в открытую побежала к колонне, в которой уже обозначился и слабо засветился контур потайного отделения. Я же, напротив, рванула в центр зала, вписавшись между колпаком дерева инграсиль и королем с королевой. И в ту секунду, когда сабля Тишь просвистела в направлении тонкой шеи ее величества, я бросила навстречу магический щит. Успела!.. Сабля со звоном отскочила от неожиданного препятствия. Аутурни тоненько взвыла от страха. Тишь, в первое мгновение неверяще посмотревшая на свой клинок, подняла глаза на меня: – Ринда?.. Но нет. Я уже и чувствовала, и видела, как осыпается иллюзия: кожа становится привычного цвета, сокращаются заостренные ногти нюкты, волосы, напротив, становятся длиннее… Все мои силы ушли на этот несчастный щит для Аутурни, и магия, данная последней склянкой Рэндома, покинула меня. – Ах ты, дрянь, – увидев истинное положение дел, равнодушно и холодно, без капли эмоций сказала Тишь. И поверх кресла швырнула сгусток зеленого пламени. Я прыгнула на пол, пропуская заклинание над головой. Что-то зазвенело, просыпался град из острых стекол – формула Тишь разнесла в клочья и защитный колпак вокруг дерева инграсиль, и единственное окно зала. Помещение тотчас заполнилось влажным воздухом леса. – Кто ты такая, прах бы тебя подрал? – Тишь, пройдя между креслами, в два шага приблизилась ко мне. Но не успела она наклониться, чтобы Прочитать мои мысли, как у нее за спиной возникла Кадия, замахнувшаяся легендарным клинком короля Нооро. Магический меч, инкрустированный драгоценными камнями, с загадочной и чуть светящейся вязью, идущей по лезвию, уже обезглавил мумию и, казалось, вот-вот добьет наконец-то проклятого Архимастера… Но зеркала, развешанные по залу, сыграли против нас. В последний момент Тишь заметила в отражении Кадию и, резко крутанувшись, парировала удар своей туманной саблей. Одновременно с этим свободной рукой она сделала короткое сжимающее движение, будто ногтями вгрызлась в сочную кожуру яблока, – и невидимая сила подняла меня с пола и прибила к ближайшей колонне, как бабочку. Ни вдохнуть, ни двинуться. Кадия встала в боевую позицию. Правая нога впереди, колени чуть согнуты, левая ладонь замерла возле обнаженного светящегося лезвия, будто хочет погладить его: подожди, хорошее мое, ты зазвенишь уже через три… два… Мчащаяся сделала обманный замах и тотчас – прямой выпад, от которого Тишь еле успела отпрыгнуть. Чуть сильнее сжав кулак, Архимастер заставила мои ребра хрустнуть и, одновременно крутанувшись и опустившись вниз, рубанула саблей вдоль самого пола. Кадия легко подпрыгнула и тотчас, не теряя ритма, на что, очевидно, рассчитывала Ходящая, вынудила Тишь отбиваться от серии коротких, безжалостных, звенящих ударов. Несколько светлых прядей, выбившихся из косы, упали Кадии на глаза, она, не моргая, сдула их, продолжая наступать и теснить Тишь в угол зала. Ходящая так и держала вторую руку сзади, на отлете, не отпуская свое заклинание. – А ты хороший воин, – оценила Тишь. Совладав с ситуацией, теперь уже она заставляла Кадию отступать. – Опусти меч – и я сохраню тебе жизнь. – Нет. – Кадия сделала обманный выпад. Тишь отразила его. – Уверена? – прищурилась Ходящая. – Ты же понимаешь, кто я, милая? – Плевать. Мой долг – сражаться за королевство, которое ты пытаешься сейчас развалить. Останься ты настоящим стражем света, ты бы знала, что я не отступлюсь, – презрительно процедила подруга. – Ну как хочешь. Раз ты страж – смерть тебе не страшна. И Тишь внезапно отпустила заклинание, сдерживающее меня. Щелкнув пальцами, она Прыгнула за спину Кадии и, шагнув вперед и обхватив подругу за шею, мягко-мягко, почти щекотно, пронзила ее туманной саблей насквозь. – НЕТ! – одновременно закричали мы с королем. Тишь провернула меч. Кадия вздрогнула и выпрямилась, как на параде. По рукам и лицу подруги побежали морозные узоры. Она моргнула мгновенно заиндевевшими ресницами и, распахнув глаза, посмотрела на меня. – До конца, да? Все-таки до конца… – шепнула Кадия со странной, будто даже веселой улыбкой и упала на пол лицом вниз, соскальзывая с туманного лезвия. По светлой рубашке, между лопатками, стремительно расплывалось красное пятно. НЕТ. НЕТ. НЕТ. Сайнор стал как-то странно дергаться в своем кресле. Сначала я подумала, что Тишь что-то сделала и с ним, но потом поняла – король выбивает из суставов большие пальцы, чтобы вырваться из антимагических браслетов старого образца. Я отметила это и тотчас забыла: у меня было другое дело. Ведь, выпуская легендарный клинок, Кадия из последних сил подтолкнула его вперед. Меч, звеня, проскользил по полу, чтобы через секунду оказаться уже в моей руке. Зря ты отпустила заклинание, одноглазая стерва. Я поднялась во весь рост. – Что, еще одна самоубийца? – вскинула бровь Тишь. Я в бешенстве кинулась на нее. Мне казалось, от ненависти у меня трясется каждая жилка. Мне было совершенно плевать на то, кто такая Тишь и кто я такая. Меня не беспокоило, что она – сильнейший игрок в королевстве и что в любой момент, едва ей надоест, она вновь воспользуется Умениями и прирежет меня. Все, о чем я могла думать, – это о том, что она причинила боль моим близким. Моему городу. Моему лесу. Получив в свою руки великую силу, она обратила ее во зло. – Твой уровень не сравнится с уровнем твоей подруги, и все же ты бьешься, воробушек? – Тишь без напряжения отбивала каждый мой удар. – Ну-ну. Так и быть, позволим тебе слегка взрастить мастерство перед смертью… Слушай, а ведь я тебя знаю. Это же ты работала с моим племянником? Я изучала его досье, точно-точно, все сходится. Ах ты, маленькая дрянь. Это ты внушила ему эти сопливые идеи, да? Что ж, считай, он пострадал из-за тебя. Как и твоя приятельница, – она покосилась на Кадию, безмолвно лежащую лицом вниз. – Как думаешь, они оба уже сдохли? По мне, так однозначно «да». После этих слов я набросилась на Тишь с такой яростью, что она невольно отшатнулась. Между тем его величество Сайнор, сумевший освободиться от пут, встал с кресла. Шипя от боли, он сунул раненую руку в карман своего одеяния, выхватил оттуда открытый антимагический браслет и, воспользовавшись секундным замешательством Тишь из-за моей неожиданной атаки, схватил ее сзади за локоть. И захлопнул браслет на предплечье бывшего Архимастера. Туманная сабля из ее рук пропала. Колдовство покинуло Тишь. Но оттого она не стала менее опасным противником. Наоборот – взбешенная, как дикий зверь, загнанный в угол, Ходящая взвыла и резко бросилась вперед. Она схватила меня за запястье и вывернула его, ломая, заставляя меня с криком выронить меч. Второй рукой Внемлющая ударила короля – ребром ладони по шее, с невиданной силой: Сайнор захрипел и упал, хватаясь за горло. Потом снова ко мне – второе запястье… Ногой Тишь пнула меня в голень, кажется, ломая и ее, – искры посыпались у меня из глаз. – Вы не сравнитесь со мной, – ледяным тоном сказала Тишь. – Вы никогда. Не сравнитесь. Со мной. Глупцы. И вдруг двери Зала Совета у нее за спиной распахнулись. Порыв ветра ворвался в помещение, взметнув падающие лепестки инграсиля. На пороге стоял Лиссай, сжимая в руках свой чужеземный артефакт. Принц был очень бледен. Черты его лица заострились, рыжие волосы спутались, ленты пустынного одеяния развевались из-за сквозняка. Оглянувшись и оценив нового противника, Тишь мгновенно схватила меня и прижала к себе, как живой щит. Она издевательски приветствовала Лиссая: – А! Младший принц. Тебя-то и не хватало на нашей вечеринке. – Отпусти ее. Голос у Лиса был совсем чужим. Как в ту ночь, когда он вернулся из своих скитаний. – Надо же, как ты возмужал, – как ни в чем не бывало продолжила Тишь, пятясь назад, поднимаясь на подиум с инграсилем, очевидно ища возможности и варианты отступления. Я могла только болтаться в хватке Ходящей, как кукла. Меня тошнило от боли, левую ногу, казалось, разрывает на части. Не удавалось шевельнуть ни одной, ни второй рукой. – Отпусти ее, Тишь, – повторил Лиссай. – Я даю тебе три секунды. – Вот как? Ты решил меня по имени называть? Если мы ведем переговоры, малыш, то ты должен для начала опустить оружие. Я имею в виду… Тишь не успела договорить: три секунды прошли. Архимастер не знала – не могла знать, – что новый Лиссай до пепла серьезно воспринимает время. Принц сделал два быстрых шага вперед и выстрелил. Раздался громкий хлопок. Мне показалось, что что-то горячее просвистело возле моего уха. Тишь дернулась назад, я вместе с ней. Руки, сжимавшие меня, разжались. Все было кончено. Мы упали. 38. Страж Света Нельзя останавливаться в развитии, даже если тебя все устраивает. Это правило жизни: либо ты идешь вперед, либо откатываешься назад. Не существует застывшего счастья. Только прогресс. Или стагнация. Хранитель Теннет Высоко наверху простиралось ночное весеннее небо. Дождь закончился, тучи ушли, и звезды на небосклоне стали гораздо ярче. Купольный потолок Зала Совета парадоксальным образом приближал их, действуя, как огромная линза, и мне казалось – луна совсем близко, если подняться – уткнешься в нее головой, будто в светильник в доме какого-то гнома. Я лежала на подиуме под инграсилем, и белоснежные цветы королевского дерева – плотные, свежие, сладко пахнущие – продолжали тихо сыпаться вниз. «Спи, спи, – будто шептали они. – Спи». На части лепестков виднелись темные капли – кровь, брызнувшая во все стороны после выстрела в Тишь. Тишь. Точно. Тишь и… Кадия. Надо помочь. Я с трудом села. Сломанные руки висели плетьми, в ушах стоял гул, заглушающий все внешние звуки. Мне никак не удавалось сфокусировать взгляд – падая вместе с Ходящей, я, кажется, еще и разбила обо что-то голову. Я оглянулась. Мертвая Архимастер лежала в корнях инграсиля. Можно было бы подумать, что она просто легла отдохнуть, но… Темная круглая дырка во лбу сочилась темно-красным, стекающим по серебряной пластине со знаком водоворота, по острой скуле, по приоткрытым губам. Кровь из полученных за ночь ран впитывалась в белоснежное дерево. Изящные длинные пальцы Тишь уже не плели заклинаний – уже никогда не будут. – Тинави! – донеслось будто откуда-то издалека. Перед мной появился Лиссай. Он сел рядом на корточки, осторожно, но крепко взял меня за руку и стал что-то говорить. Несмотря на все случившееся, лицо у него было бесстрастное, и твердое прикосновение принца помогло мне перестать так сильно трястись. За спиной у него я видела его величество Сайнора и Дахху, сидящих по две стороны от Кадии, перевернутой на спину. Дахху колдовал, проворно перебирая пальцами. Его тюрбан был размотан, во все стороны от лекаря разлетались песчинки, выкатывающиеся из пустынной одежды. Король тоже творил плетение, вкачивал свою силу в формулу Смеющегося и, кажется, что-то говорил Кадии. Это хороший знак, очень хороший знак. Ведь с мертвыми не говорят или, во всяком случае, не в таких ситуациях. Над телом подруги собирались исцеляющие чары – они текли, принимая причудливые формы, и то ластились к Мчащейся, как кошки, то растворялись, будто втягиваясь в тело. Королева Аутурни все еще находилась в кресле – в глубоком обмороке. Пожалуй, для нее это был лучший вариант. А дальше я видела распахнутые двери в Зал Совета. За ними, в холле, суетилось много гвардейцев и колдунов и кого-то еще из охраны дворца. Они арестовывали четверых поддельных Ходящих. Те, к счастью, не сопротивлялись. В Зал гвардейцы не входили – наверное, Сайнор запретил. Лиссай снова что-то сказал мне. Ни праха не слышно. Блин. Оглохнуть еще и на второе ухо – это кошмар… Я сощурилась, пытаясь прочитать слова по губам. – Потерпите. Целители близко. Лис поднял меня на руки и отнес в центр зала, ближе к остальным. – М-мудра?.. – с трудом проговорила я, надеясь, что он понимает, что я имею в виду. – Все хорошо. Все живы. Мы с Дахху забрали их и доставили в Лазарет в Пятиречье. Эти слова сработали как хорошее успокоительное. Я потеряла сознание. …Надеюсь, в следующий раз я очнусь в кровати, и никуда, никуда не придется бежать… * * * Но нет. Я очнулась там же, в Зале Совета. Оттого, что меня кто-то целует. Это был крепкий, самозабвенный поцелуй, по вкусу – как вишневый пунш и клюква в сахаре. Он начался настолько неожиданно и продолжился настолько уверенно и воодушевленно, что я пришла в себя просто от шока – каким же нужно быть наглым! … И, наверное, немного от любопытства. При этом в поцелуе однозначно была какая-то магия. Как иначе объяснить тот факт, что мои раненые конечности покрылись ощутимыми искорками, перешедшими в щекотку, затем по ним разлилось приятное, успокаивающее тепло, а когда я все-таки сумела открыть глаза и сесть, выяснилось, что я вполне здорова. Руки и ноги повинуются, ребра снова целые, слух – аллилуйя – снова со мной. Целовал меня тот, кого я меньше всего на свете ожидала увидеть здесь и сейчас. Хотя, по-хорошему, ему давно уже следовало появиться, не правда ли? – Хей-хей, конфетка! – приветственно взвыл сидящий на полу смазливый юноша с фиолетовыми глазами. Эти глаза были густо подведены черным карандашом, им же парень нарисовал себе на скуле значки треф и пик. Ярко-белые волосы легкомысленно торчали во все стороны, лихая косая челка падала на лицо. Юноша был одет в бархатный пиджак с небрежно закатанными рукавами, на полу рядом с ним лежала широкополая дамская шляпа. За спиной – огромная рыболовная сеть с кучей книг. Перчатки без пальцев, крашеные ногти, бриджи, гольфы и ботинки на толстой подошве – надо очень постараться, чтобы не узнать этот облик хранителя Рэндома, если ты видел его хоть раз. – Отлично! Пока ты отходишь от шока – еще бы, такое счастье привалило, не всякое сердце выдержит, – поищем еще больных для лечения! – Джокер поднял указательный палец и, крутанувшись вокруг своей оси, непререкаемо ткнул им в лесного короля Сайнора: – Вот вы, вижу, еще не вполне в порядке. – Я подожду знахарей, – с негодованием отступил Сайнор. – Точно, ваше величество? Они долго еще будут идти, раз я запер двери. – Точно! Надо сказать, что действительно, Зал Совета снова был закрыт, причем двери покрывала хрустящая корочка заклинания, тоже какого-то будто вишневого. И уж не знаю, как Рэндом этого добился, но с той стороны к нам никто не рвался. Дворцовые служащие вообще изумительнейшим образом не проявляли интереса к происходящему в Зале, хотя, судя по шуму и гомону, их там было уже очень много. Наверное, телепат просто залез в головы всем окружающим и вложил им какую-нибудь дополнительную мысль вроде «Этим сейчас занимаются другие» или даже просто «Мне туда не надо». Так или иначе, рядом со мной были только Рэндом, Лис, Дахху, Сайнор, бессознательная королева и Кадия – я с огромным облегчением увидела, что подруга жива. Она все еще лежала на полу – точнее, головой на коленях у Дахху, но ее грудь вздымалась спокойно, а лицо больше не отливало серым, как у мертвеца. – Ее я поцеловал первой. Не сочти это изменой, солнышко, но там реально была тяжелая ситуация. – Рэндом скорчил виноватую рожу, потом подпер лицо рукой и расплылся в совсем уж сладкой улыбочке. Аж жмурился. Это было… неожиданно. – А по-другому ты лечить не умееешь? – спросил его Дахху, еще раз покосившись на короля. – Не то чтобы не умею… – хранитель пожевал губами. – Не хочу. Но ладно. В качестве исключения. Рэнди соединил ладони перед грудью, провернул кисти по кругу, по очереди согнул все пальцы и шепнул заклинание, одновременно сделав такой жест, будто кидает что-то в Сайнора. Короля на мгновение затянуло блестящей пудрой, похожей на пыльцу фей, а когда она исчезла, его величество выдохнул с явственным облегчением и поднял к лицу зажившие пальцы. Синяк на его щеке тоже пропал. – Благодарю, Рэндом, – чинно сказал лесной король. – Мое почтение. – Джокер не поленился надеть свою шляпу исключительно для того, чтобы тут же снять ее, эпатажно мазнув полями по каменному полу. А потом он хлопнул в ладоши – и его величество, закатив глаза, осел в то самое кресло, где еще недавно был пленником. – Ну и что вы на меня так смотрите?! – взбрыкнул Рэндом, узрев наши с Лисом и Дахху вытянувшиеся лица. – Не при нем же мне рассказывать, почему я здесь. – Вероятно, потому, что мы убили Тишь из Дома Внемлющих… – вздохнула я. Рэндом поверх моего плеча посмотрел на дерево инграсиль и мертвого Архимастера. Потом вновь перевел взгляд на меня. Теперь его фиалковые глаза смотрели мрачно, тяжело. Так смотрит древнее существо, настолько уставшее от своей личной вечности, что предпочитает обновлять ее снова и снова при помощи разных образов и характеров, забывательных смесей, проблем, шуток, трагедий, книг, авантюр и, конечно же, тайн. Авантюры, книги и тайны. Никогда не надоедает, не правда ли? …Я спохватилась, поняв, что это уже мысли Рэндома подмешиваются к моим. Не я думаю, а он, поганец такой, нашептывает мне, что думать. – Тю! – прыснул джокер, закидывая сцепленные замком руки за голову. – Какая щепетильность. Ладно. Так и быть. Быстро расскажу вслух, устраивайтесь поудобнее. * * * История Рэндома Как вы знаете, прошлым летом Карл, Авена и я отправились в Пустоши Хаоса. Друг для друга мы изображали, что это просто прогулка. Ну, подумаешь, открылось новое измерение, потенциалом то ли соответствующее нашей вселенной, то ли превосходящее ее, – ничего же необычного, да? Каждый день такое случается, ерунда какая-то. Просто прогуляемся, чайку бахнем и поедем обратно, говорили мы всем и себе, три высококлассных бессовестных врунишки. Но внутри, конечно же, нас аж колотило от предвкушения. Новое измерение! Вдумайтесь: Новое. Измерение. Совершенно неизученное и бесхозное: ведь Зверь имел неосторожность умереть, дурак такой, и теперь мы твердо намеревались колонизировать его территории. Не очень-то вежливо, зато прагматично. И вот мы прибываем. Всю дорогу Авена чванливо рассказывала нам, чего ждать – ведь в прошлом году сестрица была там в плену, целых два месяца, ух ты, ух ты, считай, теперь почти местная жительница, может водить экскурсии, да еще и за деньги, – но едва мы прошли сквозь Врата, как она потеряла дар речи. Обожаю обескураженную Авену! Она в такие моменты похожа на кентавра, которому принесли конину на ужин. Собственно, шок сестрицы был связан с тем, что Пустоши Хаоса изменились. Конфеточка, знаю, что тебе уже повезло узреть их новый облик, – ну ты и шустрая, надо сказать. Точнее, кат-ши шустрый. Надо будет надергать у него шерсти на какой-нибудь там амулет ускорения. Так вот, в новом Хаосе теперь нет никакой дряни из той, что прежде составляла царство Зверя. Никаких хитиновых пещер и жваловых гор, никаких озер слизи, никаких мотыльковых туч, в общем, никакой мерзости, которую я так надеялся узреть, дабы качественно, до визга, ужаснуться… Лишили, считай, последней радости. Изверги. Как не стыдно. Новый Хаос выглядит – уж простите мне это скучное слово – прилично . Как выпускник дорогой частной школы, у которого чувство прекрасного соседствует с истеричностью и тягой к самоанализу, – самый ходовый типаж. Это иногда утомляет, но в общем и целом посмотреть на него приятно. А таких садистов, как мы с хранителями, вдобавок нестерпимо тянет вскрыть ему башку и узнать, что и как там устроено. При этом у нашего Хаоса есть свои демоны – они шастают туда-сюда, бывают весьма агрессивны и, гады такие, норовят все же выбраться в нашу вселенную. Чего допускать крайне не рекомендуется, потому что Хаос, как голодный студент, норовит сожрать все, что видит. А поскольку со вкусом у него все окей, как мы уже выяснили, он жрет только лучшее. Но я увлекся метафорой. Короче. («Короче» – любимое слово эгоцентриков, знали?.. Короче!) В Хаосе пляшет какая-то дрянь, которую мы назвали Пеплом. Вообще, я предлагал Пылью, но Авена и Карл всегда голосуют против меня, совершенно открыто и внаглую. Они просто мне завидуют, вот и кучкуются. Их можно понять. Так вот, Пепел занимается тем, что пытается вспомнить себя . Крохотные элементы Хаоса перебирают миллиарды образов, стараясь составить из них те, которые он действительно носил когда-то. И вот это подводит нас к грандиозной тайне. Потому что, судя по этим образам, Хаос начинал вообще ни разу не как царство насекомых. Он был чем-то иным. Местами весьма похожим на нашу вселенную. Но чем? И когда? Что с ним случилось потом? О да! Это прекраснейшая загадка! Сплошное удовольствие ее решать, но есть одно «но». А именно: уже упомянутые мной демоны. Конечно, если закрыть Врата в Хаос, то эта проблема ликвидируется сама собой. Но мы не готовы к этому. И вот почему. Во-первых, у Врат же такая шикарная загадка внутри!.. Что, лишиться ее, сократить себя снова до единственного измерения? Невозможно! А во-вторых, мы понятия не имеем, как их закрыть, если честно. Карл тогда их чуть ли не с ноги выбил и, как у него заведено, не подумал о последствиях. У него это вообще хроническое. Парень по жизни берет масштабом. Делает очень много хорошего, прямо щедро рассыпает семена добра, но все время забывает справиться о погодных условиях на местности. Получается много чудес, много фигни и много раскаяния. Типичный Карл. Не то что я – межгалактическое светило здравомыслия, не правда ли? Вероятно, Карла в детстве просто ремнем не пороли, вот он и бьет все рекорды по легкомысленности. Впрочем, учитывая, что обычного детства ни у кого из нас не случилось, вероятно, это была моя обязанность. Но я как-то тогда не сообразил, а сейчас, схватись я за плетку, Карл вряд ли поймет меня правильно. И да, если что, я шучу. Я против воспитательного насилия. Ка-те-го-ри-чес-ки. В общем, возвращаясь к нашей теме, закрывать Врата пока не вариант. Что касается загадки Пепла, то мы решили, что ребята будут изучать его на месте, а вот мне надо вернуться в нашу вселенную и попробовать найти какую-то информацию о прошлом Хаоса. Во всех мирах есть легенды о неких Древних Эпохах, да даже у нас с вами их полно, и хотя раньше мы от них по большей части отмахивались, сейчас пришло время сдуть пыль со старинных трактатов. Но я не мог перестать думать о тварях. О том, что всякий раз, стоит кому-то из нас отвернуться, как они проникают сквозь Врата. Сочтите меня жадным котиком, но мне не нравится, когда кто-то жрет из миски моих миров. Да, Авена и Карл клятвенно пообещали сделать себе расписание и отгонять тварей, как зверские и неподкупные пограничники. Но я же вижу, как эти двое смотрят вдаль. Они отходят от Врат по очереди, и у них при этом такие щенячьи глазки, им так хочется рвануть глубже в Пустоши, а еще желательно вместе – так эффективнее, – что я откровенно бешусь. Я имею в виду: хочешь – делай. А еще: слово «делегирование» им о чем-нибудь говорит? Видимо, нет, потому что эти двое свято верят, что в таких важных вопросах, как безопасность вселенной, нельзя доверять другим. Тем более Карл склонен посыпать голову пеплом (не Пеплом , а пеплом, хотя было бы весело), поэтому считает, что охранять Врата теперь его миссия. Навсегда, ага. Похоронить себя решил, молодец такой. Я же говорю – мало лупили. Вообще не лупили. Моя, говорю же, ошибка. В общем, я предложил им позвать Теннета. Нет, не для того, чтобы мы окончательно свихнулись в такой тепленькой компании – четыре бога на привале у костра, детский лагерь «Твой Любимый Кошмар» отдыхает! А просто чтобы назначить Нэта Стражем Врат, а самим двинуть в желаемых направлениях. Ведь Нэт так сильно оплошал. Да он еще и хранитель времени. А что может быть поэтичнее, чем наказать Время временем, проведенным в чертогах Хаоса, пока мы будем веселиться, раскрывая тайны Пепла? Но Карланон и Авена не впечатлились моей идеей. – Защита Врат – слишком важная миссия для того, чтобы стать наказанием, – провозгласил Карл. – Это должно быть не обязанностью, а обязательством. Тут нужен тот, кто всегда будет на страже, по собственной воле, по зову души. Тот, кто чувствует, что это – его миссия: защищать свет. – Так что мы сидим дальше, – припечатала Авена. – Не беспокойся о нас, брат. А тебя ждут книги, – и она эдак ненавязчиво указала мне в сторону Врат. Ну как ненавязчиво. Взяла меня за воротник, Прыгнула со мной к ним и ткнула в них пальцем, чтобы, дескать, я точно не мог сказать, что не вижу таблички «выход». Я был совершенно не против устроить себе пару лет запойного чтения, но я люблю, знаете ли, причинять добро. Есть такая маленькая слабость. Поэтому на прощанье я до хруста костей обнял сестрицу и подменил флакон с силой Теннета на обычную склянку. Дальше я высадился в нашей Вселенной и разделил свое сознание на множество частей. Получилось девяносто призрачных Рэндомов и один Рэндом поплотнее. Всех призраков я отправил блуждать по книжным лавкам, старинным библиотекам, древним развалинам, забытым храмам и прочим местам, где потенциально можно встретить какую-нибудь информацию про Хаос. Надо сказать, процесс оказался более увлекательным, чем я боялся. И более сложным, чем надеялся. Бог ты или нет, а людям есть чем тебя удивить. Например, пунктуацией. Свою плотную часть я отправил в Лайонассу: окучивать Теннета. Решил самовольно предложить ему работу Стража. Ну а вдруг он все-таки согласится? Он у нас горюшко с принципами. Хотя любит придуриваться настолько, что, кажется, уже сам запутался – хороший он или плохой. И вот я прибываю в Лайонассу, и… Что я узнаю? Кто-то стащил всю мою кровь из Шэрхенмисты! Бедняжки шэ́рхен прозябают без Умений, а репутационные пятна на мне. Ну, я и рванул за вором – ругаться. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что судьба прислала мне идеального Стража Света в лице воришки! И-ДЕ-АЛЬ-НО-ГО! Какой там Нэт, я вас умоляю!.. Госпожа Тишь из Дома Внемлющих, как породистая сторожевая, была выращена и воспитана будто бы единственно для того, что защищать свет, порядок, вселенную – все одно. И главное, она хотела этого! Я нашел ее в Мудре. Решение пришло мгновенно, ведь мы, гении, не нуждаемся в долгих расшаркиваниях. – Пс, ягодка! – обратился я к ней. – Хочешь немного божественной силы? Тишь попробовала меня убить в ответ на такие заходы, но мы быстро поняли, кто здесь папочка. Мы договорились: я даю ей силу Теннета, а она – подписывает контракт на защиту Врат от прихвостней Хаоса. Будет отваживать их до тех пор, пока мы не решим все-таки прикрыть эту лавочку. Да-да, конечно, по контракту ее ждала не палатка в пустоте, как у аскетки Авены! Я обещал построить ей отличный городок на Пограничье. Или деревушку, или целый замок – мне не жалко. С прекрасным, минуточку, видом: на космос. Если Тишь захочет взять с собой еще пару Стражей, я не против. Пусть живут компанией, ради неба. Побесят Авену – уже хорошо! Впрочем, меня смущала некая турбулентность в мыслях моей избранницы, которая оказалась кладезем незакрытых гештальтов. Там и тоска по теневой семье, и надежда снова стать Архимастером, учить юных Ходящих, и страшная обида на короля – желание показать ему, что она была права касательно того, что даже дети могут разнести его любимое государство… «Ай, ладно! – решил я. – Пренебречь, рискуем!» И я дал ей силу (четверть склянки, авансом) и сказал: «Я вернусь за тобой, Тишь, а пока, будь добра, закрой все дела в этом мире, чтобы дальше не отвлекаться. Но – никаких убийств». Я рукоположил Архимастера в должность, сказал обвыкнуться, назначил дату, когда вернусь за ней, – это сегодня, – а сам с радостью углубился в книжки. Все мои «я» погрузились в них полностью, по самые тульи шляп. Выныривали лишь для того, чтобы подобрать какой-то новенький интересненький экземпляр. При этом на время чтения мне пришлось самому себе поставить блок от телепатии, а заодно временно заставить себя оглохнуть – потому что то и дело кто-то натыкался на мои призрачные копии и начиналось – визги, ахи, подкупы, – ну, тут в зависимости от мира и их традиций… Это все жутко отвлекало. Плюс когда ты хранитель такого организованного материка, как Лайонасса, то тут регулярно кто-то пытается тебе молиться. Обычно я низвожу это до уровня белого шума, реагирую только на определенные эмоции и интонации, но… Когда я разбит на сто частей и погружен в книги, даже тихий страдальческий бубнеж мешает. Да-да, что вы так шокированно на меня смотрите? Я всю свою жизнь слышу шепот чужих мыслей и молитв. Почему, по-вашему, я обычно сам такой громкий? Пытаюсь их переорать! А сегодня тихий как раз потому, что все до сих пор выключены. В общем, это была отличная идея – закрыться от мира, чтобы как следует почитать. Кое-что из найденных мною книг пахнет такими тайнами, что… Даже если окажется, что они не про Хаос, – о, поверьте, там будет что разгадать. А одну я вообще до сих не смог расшифровать, представляете. Я! И не смог. Дорогие мои зайчики, конфетки, вселенские ягодки! Будьте добры среагировать на эту новость чуть более эмоционально, потому что это сенсация похлеще других! Ну да ладно. В общем, у моего запойного чтения, отключения от телепатии и глухоты был только один минус. Я так увлекся, что забыл про Тишь. Я хотел проверить ее еще до окончания назначенного срока – все-таки было, было в ней что-то болезненное, – но… Меня утопило в великом очаровании книг, авантюр и тайн. Так что только сейчас я оставил сотни распахнутых манускриптов тут и там, а потом силой воли собрался в кучку, чтобы отправить своего Стража в Хаос, насладиться лицами Авены и Карла, свинтить, пока они меня не убили, и вернуться к чтению… Собственно, и вот я здесь. * * * Рэндом замолчал. Во время своего рассказа хранитель успел разлечься на каменном полу Зала Совета так безмятежно, что казалось, мы находимся у него в гостях, а не прозябаем в помещении с двумя бессознательными монархами и телом мертвой госпожи Тишь… Я вздрогнула, вспомнив о последней, и хотела обернуться на нее, но Рэндом вдруг сказал: – Э-э-э нет, подожди еще немного. Рано! – Рано для чего?.. – начала было я и запнулась. Потому что вдруг поняла, что он имеет в виду. И почему вообще Рэндом так колоссально спокоен – да, он объяснил, что его перестали отвлекать чужие мысли, обычно определенно имеющие влияние на его поведение, – но все же, исходя из предыдущего опыта общения с джокером, я подозревала, что, закончив рассказ, он нас просто перемелет в муку за то, что мы убили его Стража Света. Однако… Рэндом только хитро щурился из-под широких полей своей дамской шляпы и вертел между пальцами подснежник – много-много подснежников выросло в Зале Совета в тех местах, где еще полчаса назад темнела пролитая кровь. Что касается моей догадки – то да! Точно! Расширившиеся глаза Лиссая и Дахху, в течение всего рассказа сидевших лицами в сторону Тишь, подтвердили ее. Принц невольно подался вперед, а Смеющийся, кажется, вообще бы всполошенно вскочил на ноги, если бы не спящая Кадия, чья голова покоилась на его коленях. – Ну ладно, теперь можешь смотреть, Мисс Нетерпеливая! – фыркнул Рэндом и сам с интересом подпер щеки кулаками. Я тотчас развернулась, чувствуя, как взволнованно бьется сердце. Почти все фигурные фонари, стоявшие по периметру подиума с инграсилем, умудрились пережить нашу битву целыми и невредимыми. Лишь несколько из них упали и разбились, из-за чего освещение стало еще таинственнее. Надо сказать, что величественное дерево инграсиль, росшее в центре зала, всегда было таким белым, что, казалось, светилось в сумерках. Но сейчас оно светилось по-настоящему . Мертвая госпожа Тишь уже не лежала в его корнях. Лишь угадывался силуэт того, где упала Архимастер – в этом месте не было цветов инграсиля, усыпавших сейчас все вокруг благоухающим ковром. – Смотрите-смотрите! – возбужденно захлопал в ладоши Рэндом. Инграсиль стал меняться . Дерево запульсировало, как сердце, от него поплыл жемчужный туман, дурманящий мысли. Где-то там, под шелками все разгорающегося света, происходило преображение. Ветви мялись и крутились, как ткань в руках мастерицы; потом лепились, будто глина; после – пели, зажигаясь чудом изнутри. И вот… Минуту спустя инграсиль исчез. Зато посреди подиума стояла Тишь из Дома Внемлющих. И – в то же время – вовсе не Тишь. Золотая мантия, короткая стрижка, фигурная скоба на левом глазу – внешне все было как в Запретном квартале, еще до всех битв и ранений сегодняшней ночи. Но у этой Внемлющей внутри как будто жила тишина, а не боль. Ее взгляд, обращенный к нам, был пристальным и спокойным. – Привет, Страж! – Рэндом пружинисто вскочил с пола и пошел к ней, на ходу поправляя свою непослушную белоснежную челку. Тишь ничего не ответила. Вероятно, она пока просто не могла говорить. Только смотрела, смотрела вокруг – будто впервые видит мир… Хотя во многом, наверное, это так и было. – Наш контракт в силе, эй? – джокер пощелкал пальцами у нее перед лицом. Тишь кивнула. Потом по широкой дуге обошла джокера, присвистнувшего от такого пренебрежения, и приблизилась к креслу со спящим Сайнором. Мы втроем зачарованно наблюдали за ней. Госпожа Внемлющая похлопала короля по плечу. – Прощай, – беззвучно произнесли ее губы. Затем она повернулась к Рэндому и снова кивнула. – Да-а-а-а… – протянул хранитель, озадаченно почесывая подбородок. – Над коммуникациями надо будет еще поработать. Впрочем, возможно, это задачка как раз для Авены и Карла. Пойдем, Тишь. Посмотрим, что там с твоими детьми. Возьмем их с собой или нет? Я думаю, надо спросить напрямую у них. Да-да, я знаю, что ты уже спрашивала, но, видишь ли, учитывая твои обычные манеры – интересно, они скоро к тебе вернутся? – только самоубийца сказал бы «нет». Так что сейчас спросим заново. Ве-е-е-ежливенько. С пиететом. Впрочем, учитывая, что альтернатива для них – тюрьма… Я догадываюсь, какой будет ответ. И Рэндом как ни в чем не бывало потащил Ходящую за собой к выходу из Зала Совета. По дороге он ненадолго остановился возле кресла Сайнора, коснулся его виска двумя пальцами – от них разбежалась серебристая дымка. – Предлагаю королю удовлетворительную версию того, почему я почтил вас своим присутствием и куда дел тело Тишь, – пояснил Рэндом. – Не бойтесь, я меняю ему память лишь частично и только с момента моего появления. Эпические сцены пусть остаются при Сайноре. Чую, теперь он не один антимагический браслет будет носить с собой, а целый сундук. И наверное, сделает тут еще несколько тайников со всякими полезными штучками, – продолжал привычно тараторить хранитель, направляясь к дверям. Он болтал так повседневно, легко и бесперебойно, что я еле нашла паузу, чтобы вклиниться: – Рэндом!.. Хранитель обернулся от самого выхода. – Получается, все хорошо? Даже несмотря на то, что изначальная Тишь погибла, твой план удался – в Приюте Хранителей будет Страж? Широкая и немного зловещая ухмылка прорезала лицо джокера, алые губы растянулись аж до ушей, кончик острого носа вздернулся. Рэндом подмигнул и эдак манерно смахнул со своего плеча невидимые пылинки. – Конечно, конфетка. Я никогда не проигрываю. Я же шулер: буду тянуть столько крапленых карт, сколько потребуется. До скорого! – и он, послав нам звонкий воздушный поцелуй на прощание, исчез вместе с Тишь. На какое-то время в Зале Совета повисло молчание… Наконец мы с Дахху и Лиссаем переглянулись. – Интересно, «скоро» в его понимании – это когда? – задумчиво протянул Дахху. * * * После исчезновения Рэндома у дворцовых служащих снова появился интерес к Залу Совета. Не прошло и нескольких минут, как вокруг нас засуетилась впечатляющая толпа народа. К Дахху сразу же прицепился детектив-Смотрящий, справедливо желающий увести друга на допрос, но очнувшийся Сайнор, так и сидевший в кресле, пока его со всех сторон ощупывали и осматривали целители, покачал головой: – Не надо. Всех четверых можно не допрашивать. – Но как мы тогда раскроем это дело, ваше величество? – в почтительном поклоне склонился Смотрящий. – А нечего раскрывать. Этим займутся дворцовые службы. – Графа «совершенно секретно»? – на всякий случай еще раз уточнил детектив. Король кивнул. Смотрящий понятливо скользнул прочь из зала. Сайнор поднялся и шагнул к нам с Лиссаем. Дахху в этот момент объяснял лекарям, какие заклинания он успел наложить на Кадию до их появления, и безумно краснел, потому что наколдованное им, очевидно, не могло вызвать такой ошеломительный исцеляющий эффект. Лекари недоумевали. Дахху врал, путался и оттого врал еще больше. Лекари уже начали потихонечку пятиться, но Дахху, будучи перфекционистом, не хотел отпускать их, пока не выплывет из своего океана лжи. Подозреваю, это надолго. Сайнор же крепко пожал руку Лиссаю, посмотрев на него так странно, будто видит впервые. Хотя во многом так и было: не факт, что они встречались после возвращения Лиса. Потом король кивнул мне: – Спасибо, госпожа Страждущая. В этот раз моя благодарность вам будет неофициальной, зато искренней. – Так гораздо лучше, ваше величество, – улыбнулась я, чувствуя, как тяжеленный камень падает у меня с души. Неужели больше никаких стычек с церемониймейстером Дайеном? – И что касается вашей подруги… – Сайнор посмотрел на носилки с Кадией. Лекари дергали их в сторону выхода, Дахху – в свою, продолжая что-то бубнить. – Это же дочь Балатона? – Да! – Достойная наследница достойного отца. Подошедшая к нам королева Аутурни, очнувшаяся и теперь до крайности взбудораженная всем случившимся, округлила глаза и взволнованно прижала руку к губам: – Я слышала краем уха о каком-то скандале с ее участием… – Скандалы забываются. Честь остается, – покачал головой Сайнор. Вместе с Дахху и Лиссаем мы вышли из Зала Совета. Несмотря на то что все страшное осталось позади и мы могли поздравить себя с успешно завершенной миссией, нас с Дахху, конечно, до сих пор колотило. Лиссай же был тотально спокоен, заставив меня вновь задуматься о том, что конкретно он пережил в своих скитаниях. Все трое мы были такими грязными, просто с ума сойти. Пустынные бродяги, заблудшие дети песков. Лиссая даже не узнавали слуги, пока мы тихонько спускались по крученым лестницам дворца, сбегали все ниже и ниже – сначала за окнами было видно только высокое звездное небо, потом – изумрудное море леса, любимый мотив каждого жителя королевства, а под конец – таинственный садовый лабиринт с теплыми оранжевыми фонарями и белоснежными фигурами шахматных лордов, опершихся на мечи. Загадочный и пустой, где только соловьи и цикады поют по ночам. Выбежав на улицу, мы втроем долго стояли, задрав головы, глядя на то, как наверху светится разбитое окно Зала Совета и какая суета творится на балконах верхнего этажа. Но это уже было так далеко – и будто давно, и будто не с нами… Завтра все снова будет в порядке, Смаховый лес легко и быстро затягивает раны, и каждый раз оказывается, что у любого тяжелого события можно найти как минимум три хороших последствия – если задаться такой целью. А мы в Шолохе – оптимисты. Задаемся всегда-всегда. – Пойду в дворцовые конюшни, – сказал Лиссай. – Надо узнать у конюхов, с какой скоростью скачет к-королевский единорог без седока. Это позволит понять, где примерно сейчас находится Сиптах. Я хочу завтра выдвинуться ему навстречу. – Знаете, ваше высочество, – неожиданно протянул Дахху, – я вдруг понял, что лично я совсем не против, если по какому-то странному стечению обстоятельств следующим королем все же станете вы. – Типун вам на язык! – отшатнулся Лиссай. От него во все стороны тотчас брызнули тени Святилища, решившие исподволь заползти на принца, раз он так долго стоит на одном месте. Дахху сильно смутился из-за неудавшегося комплимента, пожал Ищущему руку и отошел к садовому фонтану – хотя бы немного умыться. – Спасибо вам, Лис. Без вас бы сегодня все могло закончиться иначе, – сказала я принцу. – Ваше иномирное оружие – действительно опасная вещь. Надеюсь, оно нам нескоро еще пригодится. – Это был последний патрон. А как я говорил в пустыне, я пока не планирую снова отправляться в путешествия. Хочется немного разобраться в теории. И вообще – побыть дома, – он улыбнулся. В иные моменты улыбка у этого нового Лиссая, конечно, была просто наиопаснейшей. Не смотри, если не хочешь сердечного приступа. – Так что будем справляться своими силами, – принц задумчиво посмотрел на звездное небо. – Наверное, и в Шолохе новые события не заставят себя ждать. – Вы сейчас умудрились произнести это с такой надеждой, Лис… Ищущий серебристо рассмеялся и поцеловал мне руку на прощанье. Мы пожелали друг другу добрых снов. Легкой поступью, один раз оглянувшись, он пошел в сторону восточной аркады, и тени деревьев, не колеблясь, поплыли за ним. Лис выглядел так чужеродно на фоне дворца, что никто бы и не подумал, что он принц. Бродяга, гость, путешественник… Им он, впрочем, и был. Я провожала Ищущего взглядом до тех пор, пока его силуэт окончательно не растворился в темном лабиринте сада, а потом присоединилась к Дахху у фонтана. – Кадия лежит в Лазарете при дворце, а Полынь – в Лесном, Пятиречном, – я цокнула языком. – И что нам с этим делать? Разорваться? – Давай я пойду к господину Внемлющему, а ты – к Кадии, – предложил Дахху. И, увидев, как удивленно вытянулось мое лицо, совсем не по-дахховски громко расхохотался. – Нервы, – пояснил друг, утирая выступившую от смеха слезу. – Давай, конечно, сделаем наоборот. Так логичнее. – А мне уже начинает нравиться твое предложение. Представь, как они поразятся?.. Но все-таки мы сошлись на второй идее. 39. Птицы носились стаями Бесконечный круг жизни – вперед, вперед, Если вода в реке остановится – она загниет. Старинная дэльская песня Целых четыре палаты в Лесном Лазарете были заняты нашими друзьями, которых Лиссай и Дахху выдернули из мертвого города перед тем, как отправиться во дворец. Одна палата – для нюкты Ринды Шаграух, которая все-таки не захотела быть Стражем Света, когда Рэндом задал ей этот вопрос. Вторая – для Гординиуса Сая. Третья – для Мелисандра, который, будучи в общем и целом здоровым, просто жутко соскучившимся за время плена, мигом из нее сбежал. И четвертая – для Полыни. Собственно, Мелисандр нашелся именно в ней: он сидел в одном из двух кресел, закинув ноги на прикроватную тумбочку и переставив ночник рядом с собой на подлокотник. Кес читал украденную со знахарского поста газету и сладко позевывал. Сам Полынь спал на кровати, повернувшись на бок, уткнувшись носом в стену и натянув одеяло так, что ни праха не было видно, кроме его макушки с неизменными колокольчиками. Приветственно хлопнув по ладони Мелисандра, я плюхнулась во второе, свободное кресло. Мы с Кесом долго болтали. Саусбериец оценил случившееся с ним приключение на десять баллов из десяти. – А если бы у меня была роль побольше, поставил бы «бесконечность», – подмигнул Мел. Постепенно он стал зевать все сочнее и протяжнее и наконец, не выдержав, отправился к себе. Я же накрылась пледом, взятым из пухленького комода, и продолжила свой караул. За приоткрытым окном было видно сад Лазарета и окружающую его рощу деревьев ошши, мягко мерцающих в темноте. Оттуда воровато выбежало несколько крустов, похожих на связки глазастых палочек. Они, пригибаясь к земле, прискакали к лазаретным грядкам с целебными травами и, подло хихихикая и переговариваясь на своем булькающем языке, стали пакостно их раскапывать. На порог Лазарета вышел целитель в шелковой белой тоге – погулять, посмотреть на луну, прийти в себя посреди ночного дежурства. Увидев это крустово безобразие, он подхватил длинную полу наряда и негодующе побежал спасать грядки. Лешие, вопя и отшвыриваясь шишками, умчались обратно в чащу, откуда еще долго обиженно что-то орали. Как всегда – у нас не город, а одно сплошное веселье! В какой-то момент я задремала. А проснулась оттого, что в меня прилетела подушка. – Привет, – сказал Полынь, чьи глаза посверкивали из-под одеяла в полумраке предрассветной палаты. – Привет, – улыбнулась я. – Давно так сидишь? – Не знаю. Судя по тому, как у меня затекла шея, – несколько часов. – Затекшая шея!.. – ужаснулся он. – Вот это жертвы, малек. – Сама в шоке. Как ты? Ловчий закопошился, прислушиваясь к ощущениям, потом пожал плечами и сладко зевнул. – Планирую поспать еще, если честно. – Спи, – миролюбиво разрешила я, выключая забытый светильник. Из темноты смущенно кашлянули. – А может, вернешь подушку? – Пф! И зачем же разбрасываться тем, что тебе еще нужно? – Для тебя ничего не жалко. – Тогда не верну! Но когда я все-таки отнесла ему требуемое, Полынь откатился в угол кровати и похлопал по освободившемуся месту – такому широкому, что там мог без особых сложностей уснуть даже мастер Улиус, не то что я. – Чтобы шея не затекала. Сбросив обувь и укутавшись в свой плед, я свернулась в комочек рядом с напарником. Какое-то время мы просто молчали, прислушиваясь к пению ночных птиц за окном. Потом тихо, на грани беззвучия, – как будто нас мог подслушать кто-то, кроме бубнящих крустов, возобновивших свои гнусные делишки, – стали обсуждать случившееся. Наша беседа покачивалась, будто на мягких волнах полночного Шепчущего моря: от невидимых в темноте улыбок ко взаимным подколкам и взрывам громкого хохота, от благодарностей к намекам, что «у меня получилось бы получше», от дружеской открытости к искрам игривого напряжения. От шуток к печалям. К прощанию. К горестям. – Мне так жаль, что она умерла, Полынь. – Мне тоже, Тинави. Мне тоже. Ловчий вздохнул и потянулся, звякнув браслетами, которые целители, повинуясь дружескому совету Мелисандра Кеса, не стали с него снимать, а то, дескать, господин Внемлющий изволит гневаться. За окном начался и закончился легкий весенний дождь. После него всю палату заполнил запах цветущего сада, к которому постепенно примешивались ароматы свежей выпечки и крепкого кофе – где-то там, вдалеке, оживали и распахивали двери первые кофейни. За деревьями ошши медленно выплывали атласно-малиновые шелка рассвета, звезды бледнели на высоком небе. – Знаешь, я до пепла рад, что мы существуем, – под конец совсем тихонечко шепнул мне Полынь. – Думаю, мы делаем этот мир более интригующим местом. – Ты – в первую очередь, – согласилась я, чувствуя, как остро и приятно от напарника пахнет мятой, древесиной и перцем. – Нет. – Полынь осторожно убрал прядку волос с моего лица и подмигнул: – Все-таки ты. Это была прекрасная ночь. …И только целитель, нашедший нас утром в обнимку, отчего-то крайне негодовал. * * * Утро пятницы оказалось просто восхитительным. Свежее, звонкое, солнечное – весна вошла в самый красочный свой период, для полного счастья осталось только зацвести кустам жасмина, которые благоухают целых четыре месяца каждый год. Дахху, Кадия и я сидели на ступеньках Иноземного ведомства, попивая липовый сбор от госпожи Пионии. Над головами у нас носились ласточки – достаточно высоко для того, чтобы мы могли не опасаться новых дождей. Кадия, возбужденно размахивая берестяным стаканчиком, рассказывала о том, что его величество Сайнор предложил ей любую должность на ее вкус. – И я решила: я хочу обратно к гномам! Я уже написала сегодня утром командору Груби даби Финну, и, хотя в ответном письме было некоторое количество непечатных комментариев на тему моих выкрутасов, глобально он рад. Так что – за триумфальное возвращение! – А я ведь сразу говорила, что тебе надо просто спасти короля, – шутливо укорила я. Кадия с готовностью отставила стаканчик на белые ступени и, экзальтированно воздев руки к небу, взвыла: – О, великая и сиятельная, опаснейшая и жутчайшая, Луноликая и Звездорожденная, мудрость твоя не знает границ, простирается от моря до моря, и да как я посмела, грешница, усомниться в словах твоих пресвященных!.. Дахху только за голову схватился, увидев, сколько народа изумленно обернулось в нашу сторону. Я с хохотом заткнула Кадии рот ладонью. – Перебарщиваешь, Солнцеподобная!.. – Я?! Никогда! Все, что в радость, – все в меру! – невнятно возмутилась подруга через мою ладонь. Мы еще немного похохотали, а потом Смеющийся, чей шарф был таким длинным, что спускался на три ступени вниз, похвастался: – Мне тоже предложили подарок. Госпожа Марцела хочет поблагодарить меня за помощь: сказала, чтобы я просил более или менее о чем угодно. – М-м-м, более или менее – обожаю наших политиков! – повеселевшая Кадия сегодня явно была в ударе. – И о чем же ты попросил? – полюбопытствовала я, приветственно кивнув еще парочке прошедших мимо коллег – сотрудники постепенно сползались в ведомство. – Если я скажу, вы решите, что я сентиментальный идиот. – Размечтался! – Я серьезно. – Не томи, Дахху! – Я попросил ее узнать о возможности переводного экзамена для Гординиуса Сая. Он так давно хотел стать Шептуном. Вдруг теперь получится? Все равно он сейчас здесь, а не в Иджикаяне! Мы торжественно сошлись на том, что Дахху не идиот, а лапочка, что весьма достойно. Хотя мы с Кадией, наверное, все-таки попросили бы что-то для себя. – Да у меня и так все есть, – отмахнулся Смеющийся. – Все подарки, которые мне нужны, я могу сделать себе только сам, так уж вышло. Ну еще вы можете, – спохватился он. – И Анте, ведь информация – лучший подарок. – Кстати! – Кадия уже вовсю жевала круассан, что не мешало ей делиться новостями: – Принц Лиссай сегодня ночью вытащил Давьера из Святилища. Тот изволил наконец-то прийти в себя! – А ты откуда знаешь? – опешили мы с Дахху. – Не поверите: Анте пришел ко мне с утра пораньше и попросил одолжить ему рамбловскую рубаху. Ту, волшебную, чешуйчатую, которую Тинави в том году притащила. – Зачем она ему?! – Ой, там есть одна забавная история… Но я когда-нибудь потом вам ее расскажу. Тут у нас за спинами, в главном холле Иноземного ведомства, двери в которое были открыты по случаю превосходной погоды, зазвенел гонг, объявляющий начало рабочего дня. Я попрощалась с друзьями и вприпрыжку поскакала наверх. На втором этаже я столкнулась с камераром Варроком Хасилиусом: он сосредоточенно устанавливал на месте бывшей статуи бокки-с-фонарем новую скульптуру в виде дриады. – Хей-хей, Варрок! – Я хотела пойти дальше, но камерар остановил меня величественным жестом: – Помните, мы с вами говорили о скульптурах, Тинави? – Еще бы! – Они больше не оживают. Ни сами, ни по Просьбе. – Ого… А почему? – расстроилась я. – Неужели тот источник, который усилился осенью, теперь иссяк? – Именно так, – как всегда флегматично, кивнул Хасилиус. И вдруг меня пронзило подозрение… Ведь оживали скульптуры с символом в виде спирали. А у госпожи Тишь такой же символ был на пластине, закрывающей левый глаз. Как раз осенью Ходящая получила силу от Рэндома, а два дня назад, по сути, погибла… Или сменила форму? Или покинула нашу вселенную? Прах его знает, как это надо назвать, но явно сходится одно к одному! Хотя… Варрок говорил, что символу на скульптурах как минимум триста лет… Я в замешательстве уставилась на камерара Хасилиуса. С одной стороны, мне зверски хотелось рассказать ему о своей гипотезе, а с другой – это все были не мои тайны. Да-да, как обычно. Шью себе платья из чужих загадок – вот такая у меня Страждущая мода! Но тут вдруг сам Варрок подошел поближе и, понизив голос, так же флегматично, как обычно, сказал: – Я не должен был делать этого, но я выяснил, кто вложил магию в скульптуры. Это был один из первых Архимастеров Теневого ведомства. Дальше секрет статуй, как и их энергетическая привязка, передавался от Архимастера к Архимастеру на случай, если одному из них однажды понадобится помощь. Но они всегда были слишком горды и не считали этот секрет достойным внимания. Поэтому он постепенно ушел от них. А теперь ушел окончательно. Статуи уснули навсегда, и больше ничто не потревожит их покой – ни просьба, ни ярость, ни случайность. – Это грустная история, Варрок… – Это красивая история, Тинави из Дома Страждущих, – возразил камерар и вернулся к работе. А в нашем совмещенном тридцать втором дефис тридцать третьем кабинете уже сидел Полынь – как обычно, на своем любимом подоконнике, возле апельсинового дерева. По шкафам разгуливал Плюмик – миниатюрная совушка Полыни, которого Ловчий на целый месяц одалживал своему брату Вереску для путешествия в Кнассию. Увидев меня, Плюмик издал то ли приветственный, то ли боевой клич и зачем-то зарылся в коробку с уликами. – Хей! – подняв голову, поздоровался его хозяин. На коленях Ловчий держал папку с документами, в которые что-то вписывал, от старательности высунув язык. Рядом с ним в утреннем свете переливалась великолепная жестяная коробка, разукрашенная птицами и цветами. Она была открыта – внутри, на вощеной бумаге, рядами лежали эклеры. Базиликовые, сырные, черничные, чайные, шоколадные… Хм. Где-то я такие уже видела. – Хей-хей! Доброе утро! – Я плюхнулась в свое любимое фиолетовое кресло. – Что делаешь? – Ты не поверишь! – Ловчий хмыкнул: – Оцениваю предложенный мне список сотрудников для спецкоманды. – Ого! И как там? – Неплохо! Но я хочу попросить нам другого Свидетеля Смерти. Полынь с удовольствием потянулся, звеня всеми своими амулетами, с хрустом покрутил головой и как-то весьма коварно мне подмигнул: – Не могу, понимаешь ли, не представить себе всю эпичность дел, которые с нами будет вести Мелисандр Кес. – Что?! – я аж подпрыгнула, причем вместе с креслом. – Мела – в Иноземное ведомство?! А разве так можно? Он же чужеземец! – Как раз Свидетели Смерти могут быть из любой страны. Если, конечно, сдадут лесной экзамен. Посмотрим, справится ли он. И согласится ли. Но мне кажется, если да, то это будет до пепла интересный опыт для нас всех. «Надеюсь, ведомство вообще устоит», – подумала я. И только головой покачала. – А еще, – Полынь наугад взял эклер из коробки и затем протянул ее мне, предлагая сделать то же самое, – вчера у меня был очень интересный вечер во дворце… Я тотчас сообразила, откуда я знаю эти эклеры. – О нет! – ахнула я. – Снова взятка от королевы?! – Конечно. Как думаешь, за что? – самодовольно осклабился Ловчий. Я вытаращилась на сладости в истинном ужасе. – Ну, кхм, Полынь… Если оплатой за поцелуй был всего один эклер, то это, прости меня… – Тинави! Что за мысли! Это плата за увольнение! – весело возмутился Ловчий. – Ее величество Аутурни сказала, что нам с ней «пора расстаться», потому что у нее неожиданно вспыхнули чувства к собственному мужу. Сайнор, подозреваю, будет в шоке: столько лет нормально жил, никому не мешал! Видимо, ее величество раззадорила ситуация с Тишь… В общем, теперь, когда Аутурни так семейственна и прочее, она боится, что я «не справлюсь с чувствами» в ее присутствии, – Полынь фыркнул. – Поэтому «лучше бы мне держаться подальше от ее покоев». Я, конечно, был «крайне опечален этой новостью». Королева, понимая, что разбивает мне сердце, решила оставить мне хотя бы Умения. Так что все идеально. Я все еще при запредельной магии, но теперь еще и свободен. – А, ну тогда шикарно! – Я выбрала ежевичный эклер. Он был просто превосходен, надо сказать. Молодец королева! Женщина со вкусом! Как минимум в некоторых вещах. Не успели мы с Полынью алчно сожрать половину коробки, как к нам заглянула Селия: – Тинави, к вам посетитель. Ждет на балконе при ведомственной библиотеке. Полынь, за мной. Мастер Улиус и мастер Авен готовы обсуждать вашу команду. – А если я не готов, Селия? – А такой опции не предусматривается. Какие бы нововведения ни принимались, по сути, вы все еще простой Ловчий, поэтому будьте добры приходить на собрания, когда вам скажут. – Ага. Только я Старший Ловчий. И с Генеральством. И со спецкомандой. Очень простой, – проворчал Полынь. Продолжая привычно переругиваться, они ушли. Я тоже хотела выйти – что за посетитель такой? интересненько! – но вдруг мой взгляд упал на желтую бумажку, прибитую в центре нашей детективной доски. Ой. Точно! Это была та самая карточка, которую я начала заполнять в первый день после своего повышения. «Мы все…» – написала я тогда, а потом в коридоре скульптура напала на Варрока, и все завертелось, и в итоге к этой записке я так и не вернулась. За прошедшие недели она успела, кажется, несколько раз перекочевать из моей половины кабинета в Полынью и обратно. На нее уже успешно проливали кофе, мяли, поджигали, Плюмик только что опробовал на ней свой клюв, и, признаться, я пребывала в некотором недоумении от того, что бумажка вообще до сих пор жива. Наверное, чувствует себя незаконченной, вот и цепляется за реальность из последних сил. Устыдившись, я подошла к ней и начала буравить карточку взглядом, перекатывая между пальцами Перо Правды. Вообще у меня был как минимум один подходящий ответ. «Мы все хотим, чтобы нас любили», – сказал Полынь в подземелье Мудры, и он точно был прав. Хотим, да. Не знаю никого, кто бы нет. Хотим быть нужными. Чтобы нас ценили. Чтобы нас ждали. Чтобы понимали. Но мне казалось, что это как-то… грустно, что ли. На столь многое мы зачастую готовы, чтобы выпросить, вытребовать и выбить эту любовь к себе, что упускаем настоящие чудеса. И, бывает, меняемся в худшую сторону. Может, «мы все хотим любить»? М-м-м, чересчур сладко. «Мы все хотим созидать»? «Делать мир лучше»? «Избежать страданий»? «Защитить то, что нам дорого»? «Чтобы с нами происходило волшебство»? Судя по этому списку, не имеющему конца, в первую очередь стоит сказать, что «мы все… куда более похожи, чем кажется». Я задумчиво пожевала кончик пера, примериваясь к бумажке так и эдак. А потом написала просто: «Мы все – мо-лод-цы!» И, подрисовав хитрую чернильную рожицу, отправилась посмотреть, кто там почтил меня визитом. * * * Балкон ведомственной библиотеки был небольшим, полукруглым, с широким каменным парапетом, на котором так удобно сидеть. Отсюда открывался вид на набережную реки Арген, как всегда – зеленую, веселую, заполненную кофейными телегами, туристами, рыбаками и лодочниками, колдунами, детьми и ундинами, выбравшимися на берега, чтобы позагорать. Шумели ивы, низко склонившиеся над водой, уличный музыкант играл на лютне и приятным баритоном пел старинную дэльскую песню. Моим посетителем оказался Анте Давьер. Он разжигал сигарету, облокотившись о перила, и с интересом вглядывался в фигурный силуэт Ратуши, видный вдалеке, – на нее как раз сейчас вешали восстановленный колокол Толстяк Бенджи. Судя по крикам, разносящимся над набережными, процесс шел не слишком просто. Еще бы! Бенджи весит семь тонн!.. Я подошла и, подпрыгнув, забралась на парапет рядом с хранителем. – Как дела? – спросила я, потому что Анте ничего не сказал: он продолжал бороться с огоньком – западный ветер, пахнущий липовым цветом и свежескошенной травой, явно был против курения и снова и снова сдувал пламя со спички хранителя. Наконец Давьеру удалось сделать свое дымное дело. Он с достоинством убрал коробок в карман темно-зеленого узкого жилета, расшитого серебристыми вензелями. Педантично закатал рукава рубашки и, подтянувшись, устроился на парапете рядом со мной. Правда, сразу развернулся лицом к городу, а не к ведомству. Решив, что так даже лучше, я тоже крутанулась на попе и беспечно заболтала свешенными вниз ногами. Зазвенели бубенчики, прицепленные на голенища моих мягких сапог. Анте посмотрел на меня, будто оценивая, достаточно ли крепко я держусь, и вдруг молча раскрыл ладонь, на которой лежал хрустальный витиеватый пузырек с туманной синей жидкостью. Я сдавленно ахнула: – Хранительская сила! Откуда она у вас? Давьер задумчиво побултыхал синей штучкой, переливающейся, как блестки, утопленные в слезах наяды. Жидкости там было примерно три четверти. – Рэндом оставил. Поганец расковырял кокон в Междумирье, запихнул флакон спящему мне в зубы, будто яблоко – утке в задницу, и снова меня запечатал. Знали бы вы, как у меня затекла челюсть. – Хранитель, морщась, пощупал небритые скулы. – Вы сейчас ее выпьете? – восхитилась я. Анте пренебрежительно фыркнул и спрятал пузырек обратно. – Нет. Я не планирую пить ее сразу. И уж точно не целиком. – Вот как. – Да. Меньше – значит больше. Лучше скажите, Тинави, вы знаете, как называется вот тот тенистый переулок? – Анте двумя пальцами – средним и указательным, между которыми сжимал вонючую самокрутку, – указал мне на холмистую улочку, упирающуюся в алхимическую лавку, где так любят пополнять запасы наши Ищейки. Признаться, такая резкая смена темы слегка сбила меня с толку. – Ну… Переулок Доброго Путнического Предзнаменования. – Правильно, – кивнул Анте. Потом помедлил. Снова посмотрел на меня. Взгляд у него стал, как тогда в Призрачной Роще – задумчивый и уже не такой горделиво-ернический, как обычно. Да, все еще холодный до безумия – зимние вечера отдыхают, но все же… Все же это был очень даже неплохой взгляд, я вам скажу. – Соответственно, на нитальском языке, – бесстрастно продолжил Давьер, – этот переулок назывался бы вот так… – он произнес несколько певучих слов. – Повторите. Ох!.. Нет! Черт бы вас подрал, Тинави, зачем вы квакаете?! Давайте еще раз, это же не первый чужеземный язык, который вы учите! Еще. Более певуче. И почему вы ржете, вы можете мне объяснить? Я не ржала, я просто улыбалась. Зато до самых ушей – и никак не могла стереть эту счастливую улыбку. – Анте, кстати, меня Карл в Хаосе просил передать вам, что… – спохватилась я. – Я знаю , – негодующе перебил он. – Иначе с чего бы, по-вашему, я показывал бы вам всякие манящие пузырьки и просил бы вас повторить эти три элементарных слова, над которыми вы сейчас так жестоко издеваетесь?.. – Значит, правда? – Мне срочно требовалось уточнение: – Вы действительно будете меня учить?! Давьер сухо кивнул. – Ура! – Я подскочила на парапете и сплясала что-то вроде короткого триумфального танца, своим торжествующим криком сумев переорать колдунов на Ратуше. – Ура-а-а-а! – … Надеюсь, я об этом не пожалею, – закатил глаза Анте Давьер. Шолох, раскинутый перед нами, смеялся, звенел и цвел. Разгоралась весна. Над городом птицы носились стаями. Энциклопедия «доронах» Аванки – огромные зубастые твари, жители речных омутов, похожие на помесь бобров с крокодилами. С удовольствием едят и подводных жителей, и людей. Если аванк выпрыгнул на вас, бегите прочь, отчаянно петляя. Беседочный увалень – с адовая нечисть. Каменные духи, похожие на маленьких троллей. Мозг увальней напоминает мозг животного, но иногда с беседочниками случаются «припадки самосознания»: они погружаются в пучину рефлексии, достойную пустынных поэтов прошлого века. Тогда беседочные увальни начинают крушить все, что видят, стараясь вернуться к привычному, безопасному «отупению». Бокки-с-фонарями – духи, которые появляются в Смаховом лесу дважды в месяц, на новую и на полную луну. В эти ночи все жители Шолоха сидят по домам: прогулкам бокки-с-фонарями строго запрещено мешать. Бокки носят темно-зеленые туманные плащи, в руках – оранжевые фонари, под капюшонами виднеется смутное золотое свечение. Буххшо – злой дух, Зеленый Охотник, которого колдуны-Каратели используют для облав на нечисть. Если буххшо встанет на чей-то след, то не сойдет с него, пока не догонит жертву и не уничтожит ее. Если не дать буххшо следа, то он начнет громить все вокруг. Бэльбоги – лешие, болотные жители. Их никто никогда не видел, только слышал: иногда бэльбоги подсказывают путь тем, кто заблудился на болотах. Или просто скачут по кочкам, невидимые, распевая Осеннюю Песнь. Вайты – шаловливые духи воздуха, похожие на прозрачно-леденцовых светлячков. Считается, что приносят удачу. Падки на все звенящее и стучащее. Повесьте ловец ветра на крыльце – и вайты с удовольствием будут с ним играть. Вампиры – жители Восточного Хейлонда. Неотличимы от людей, если не улыбаются. Если улыбаются – видны острые клыки. Умеют обращаться в летучих мышей. Несмотря на дурную репутацию, не злоупотребляют кровью теплокровных, пьют ее умеренно и цивилизованно. В Шолохе есть специальные вампирьи лавки, где представители этой расы могут сделать заказ на кровь с определенными параметрами и быть уверенными в качестве продукта. Газета «Вострушка» – одна из самых популярных столичных газет, печатается под редакцией Анте Давьера. Выходит дважды в день, на заре и на закате. Отличается приятной кремовой бумагой, рассматривает все сферы городской жизни. Грында – ягода, дающая наркотический эффект. Запрещена в Лесном королевстве. Дриады – лесные нимфы, обитательницы деревьев. При желании дриада может променять свое дерево на комфортную городскую жизнь – в этом случае ей нужно будет раз в месяц совершать специфический ритуал пополнения энергии. Духи – согласно определению Башни Магов, духи отличаются от существ тем, что они либо по большей части нематериальны (однако могут иметь «плотные» аксессуары типа цепей или лампад, как бокки-с-фонарями), либо умеют наращивать и убирать свою материю в разные моменты времени (как туманные лани и призраки-ревенанты). Инграсиль – королевское дерево, символ Шолоха. Вместо листьев у него белые цветы. Изначально инграсиль – пустынное дерево-людоед. Кармайн – цветок с алыми лепестками, напоминающий мак. Раскрывается каждое утро навстречу солнцу, каждую ночь закрывается так, что издали напоминает ягодку. Кат-ши – это дух весеннего ветра, который кочует по всей Лайонассе. Кентавры – полулюди-полукони, в основном предпочитают жить за городом, где больше места. Те, кто выбрал Шолох, селятся кучно, в районе Метелочного квартала. Статистика показывает, что значительная часть кентавров работает перевозчиками и гонцами, другие содержат торговые лавки и кафе с едой навынос. Крусты – лешие, древесные человечки, похожие на связку палочек для розжига. Живут на волшебных деревьях ошши, ухаживают за ними, оберегают их. Отличаются крайне пакостным характером. Лайонасса – материк, на котором расположено пятнадцать суверенных государств и бесчисленное множество племен и вольных земель. Лепреконы – миниатюрный рыжеволосый народец, ростом не более сорока сантиметров. Обладают ярко выраженной склонностью к экономическим наукам и торговому ремеслу, что породило слухи о том, что каждый лепрекон несметно богат и имеет свой горшок с золотом. Лоори – волшебные лиственные деревья из Рощи Любовников. У них есть удивительный эффект: если в кроне лоори оказываются два живых существа, которые касаются друг друга, то дерево прячет их, делая невидимыми и неслышимыми. Мудра – мертвый проклятый город, погибшая столица древнего Срединного государства. Вместе со всеми жителями была уничтожена магическим драконьим пламенем, превращающим все в голубоватое стекло. За столетия, прошедшие с войны, вокруг Мудры разрослась Пустыня Тысячи Бед. Потаенный рынок – сумрачное, но колоритное место на западе Шолоха: пестрые шатры на дне туманного оврага, который скрыт от любопытных глаз за долиной папоротников. Там принимают валюты всех стран, торгуют диковинками и говорят исключительно шепотом. Основная часть посетителей – туристы. Ревенанты – подвид привидений, которые остались в мире ради мести. Бродят в полубреду, обычно возвращаются к своему дому и стонут там, и злятся, потерянные и не понимающие, что делать, лишь твердящие свое имя, как молитву. Энергия ревенанта спрятана в нем до поры до времени: до того момента, пока он случайно не столкнется с виновником своей гибели. Тогда ревенант обрастет плотью и станет мстить. Садовые тролли – молчаливые толстенькие существа, которые селятся среди кустов. Днем спят, превращаясь в камень (не споткнитесь!), и бодрствуют ночью. Безобидны. Бродят по саду, все время о чем-то вздыхают и мечтательно смотрят на звезды. Предположительно романтики. Стародольний язык – язык, на котором говорили в Срединном государстве в прошлой эре. Сейчас повсеместно используется для заклинаний. В современном Лесном королевстве, Рамбле, Асерине, Лютгардии и некоторых других государствах говорят на дольнем языке – несмотря на сходство названий, дольний язык значительно отличается от тезки. Срединное государство – древнее государство, в котором люди жили вместе с шестью богами-хранителями до тех пор, пока боги не покинули Лайонассу. Было уничтожено соединенными войсками соседних стран в ходе войны 1147 года, столицу Мудру сожгли драконы. Коренные жители Шолоха – выходцы семнадцати знатных Домов – это выжившие потомки срединников. Суувлах – магический цветок, который распространяет пары, искажающие сознание людей и животных. Травяные феи – дикий подвид фей. В отличие от классических фей травяные не хотят вписываться в цивилизованное общество. Вместо этого они селятся под холмами, заманивают туда путников и увлекают в свой бесконечный танец – прах-с-два выберешься. Тролли – крупные и мускулистые обитатели Скалистых гор. Кожа троллей отличается непривычным фиолетовым оттенком, волосы бывают либо снежно-белого, либо угольно-черного цвета. Тролли – апологеты богемной жизни и бандитского шика. Большинство шолоховских троллей проживают в увеселительном районе Чрева и среди полулегальных Рокочущих рядов. Туманная лань – создание жемчужного цвета, которое, когда пугается, становится призрачным – плоть просто исчезает, лови, не лови. В «материальный» период из ее шкуры и костей можно сделать множество ценных и редких магических экстрактов, но охота на лань запрещена для всех, кроме нескольких охотников из Башни. Ундины – жительницы рек и озер Смахового леса. Крайне негативно относятся к человеческим женщинам: могут расцарапать или даже утопить. В Шолохе создали развитую подводную инфраструктуру: бары, торговые ряды и, конечно же, дома увеселений. Продолжают род, вступая в связь с человеческими мужчинами. Если рождается девочка, то ундина. Если мальчик (очень редкий случай) – то человек, однако между пальцами у него будут перепонки, и ему обязательно нужно жить у воды. Феи – маленькие крылатые создания. Весьма упрямы, взбалмошны и скандальны, гордятся своим «сильным характером». В Шолохе держат несколько рынков, много мелких бизнесов и полутеневых зельеварческих лабораторий. Часто работают на правительство в роли двойных агентов. «Фейкин Дурман» – проклятие, синтезированное на растительной основе, разработка Теневого департамента. Флиборанты – волшебные лесные цветы, раскрывающиеся и светящиеся по ночам. Шувгеи – колдовские смерчи, выходящие на охоту стаей. Обожают лакомиться человечиной. Воронка воздуха затягивает жертву в разреженное сердце смерча, и сидящий внутри дух – собственно шувгей – шинкует жертву. Эльфы – худощавые и невысокие (рост составляет от полутора метра до метра семидесяти). Глаза полностью затянуты черным цветом, клыки острые, как у вампиров. Носят пышные и сложные прически, пудрят волосы серебром. Магические способности сравнимы с человеческими. Чувствуют себя в Шолохе вполне комфортно, в последние годы часто вступают в браки с людьми. Десять ведомств Лесного королевства 1. Лесное ведомство Самое крупное министерство с очень широким профилем. В него входит больше тридцати департаментов. Наиболее значимые из них: – Департамент Шептунов (колдуны, ответственные за отношения со Смаховым лесом); – Департамент Смотрящих (детективы, которые расследуют преступления, связанные с коренными жителями Шолоха); – Водное управление, Дом Холмов и Чащобный корпус (дороги, застройка и транспорт в разных зонах королевства); – Департамент Улыбак (внутренний туризм). 2. Башня Магов Магическое министерство, которое включает в себя две дюжины отделов: Лазарет (национальное здравоохранение), департамент Карателей (специалисты по нежити и нечисти), департамент Лакмусов (мастера иллюзий), Стихийный отдел, Алхимический корпус, департамент Тайн и так далее. Также при Башне находится магический университет, где обучают колдунов всех профилей, в том числе Шептунов, которые в дальнейшем работают в Лесном ведомстве. 3. Военное ведомство Регулярной армии в Лесном королевстве нет, так что Военное ведомство обеспечивает охрану правопорядка. Самые значимые отделы: – Департамент Стражи (занимается вопросами безопасности в столице, работает в тесном сотрудничестве с детективами-Смотрящими); – Департамент Граньих (охрана границ Лесного королевства); – Чрезвычайный департамент (чрезвычайные происшествия, стихийные бедствия, а также дополнительная охрана столицы в дни важных мероприятий. Интересный факт: Чрезвычайный департамент практически полностью укомплектован гномами). 4. Иноземное ведомство Занимается как внешнеполитическими вопросами, так и положением чужестранцев внутри Лесного королевства. Состоит из пяти специализированных департаментов: Указующие, Говоруны, Ловчие, Ищейки, Архив, а также множества вспомогательных отделов: Свидетели Смерти, тюремные отсеки и так далее. 5. Торговая палата Несмотря на «невнушительное» и «узкое» название, фактически является министерством экономики. Легенды гласят, что господин Доллгар из Дома Дерзающих – первый руководитель Торговой палаты – сумел отстоять такое именование, исходя из неких магически-суеверных соображений, а потом оно стало традицией. В состав Торговой палаты также входят Казначейство и Налоговый корпус. 6. Королевский двор Занимается вопросами культуры, искусства и спорта. 7. Ратуша В ведении Ратуши – сам Шолох как столица и единственный крупный город Лесного королевства. 8. Академия Главное государственное высшее учебное заведение, а также совокупность исследовательских центров при нем и департамент, ответственный за народное просвещение. 9. Правое ведомство Функции и структура Правого ведомства сопоставимы с функциями министерств юстиции в большинстве стран Лайонассы. 10. Теневое ведомство Оно же – департамент Ходящих. Занимается борьбой с государственными преступлениями, в том числе с изменой родине, шпионажем, терроризмом, диверсиями и вредительством. Ведает конрразведкой, охраной гостайны, вычленяет неблагонадежных граждан. Три года назад был реформирован: часть функций распределена между другими министерствами, а количество агентов-Ходящих сокращено в десять раз и передано в личное подчинение королю. Боги-хранители Шестеро богов-хранителей считаются детьми непостижимого Отца Небесного, хотя в них очень сложно заподозрить родственников. Разные народы относятся к богам по-разному. Мы в Лесном королевстве считаем так: сильнейшие колдуны, дерзкие ученые и нестареющие путешественники между мирами, они играют роль старших сестер и братьев для разумных существ вселенной. Их задача – следить, чтобы миры не стояли на месте: развивались, усложнялись, двигались вперед, обеспечивая вечный поток энергии унни . Шестеро равны друг другу по мощи, однако у каждого бога есть любимая сфера колдовства, в которой он превосходит других – не из-за таланта, а из-за усердия и количества часов, посвященных магической практике. Тенне ́ т – повелитель времени. Выработал у себя легкий пророческий дар, так называемую теннетову чуйку. Рэндом – сильнейший телепат. Умеет раскалывать свое сознание между разными объектами. Карланон – когда-то воин-защитник и целитель, к концу прошлой эры он сменил сферу своих интересов и превратился в «архитектора бытия». Авена – весьма суровая и принципиальная дама, особенно хорошо разбирающаяся в военных искусствах. Дану – госпожа иллюзий, чар и зелий, известная своим легким нравом. Селеста – покровительница любви, флоры и фауны, одиночка и отшельница, всегда держится особняком от других хранителей. Некоторые районы Шолоха Верхний Закатный квартал – район, в котором расположено большинство ведомств Лесного королевства. Самый дорогой район Шолоха. Нижний Закатный квартал – район, где находится семнадцать знатных поместий Шолоха, то есть владения семей, ведущих свой род еще от Срединного королевства. Роща Грез – харизматичный район, дома в котором строятся на деревьях и вокруг деревьев. Призрачная Роща – удаленный от центра города квартал, где расположено кладбище Призрачной Рощи. Квартал Старых Королей – район, знаменитый своими многочисленными каналами, горбатыми мостиками и узенькими разноцветными домиками, липнущими друг к другу. В народе известен как «Старики». Холм Форрен-Мур – район, примыкающий к университетскому городку. Чрево Шолоха – район увеселений, расположен на востоке Шолоха.

Антонина Крейн Шолох Орден Сумрачной Вуали Иллюстрации на переплете, форзаце и нахзаце Invi © А. Крейн, текст, 2022 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022 * * * Всем бунтующим, всем смиренным, всем заблудшим, сошедшим с пути — посвящается 1 Медальон господина Талвани Ut salutas, ita salutaberis. «Как ты приветствуешь, так и тебя будут приветствовать». Ноль. Еще ноль. Еще и еще. Пятый по счету кружок выглядел в чеке внушительно: такими суммами не принято разбрасываться направо и налево. Глядя на пергамент, пододвинутый ко мне с противоположной стороны стола, я откинулась на спинку кресла и все же отрицательно покачала головой. – Щедрое предложение. Но это не мой профиль – я просто не беру такие заказы, – объяснила я и вежливо указала рукой на дверь. – Могу лишь пожелать вам удачи с поиском исполнителя. Однако заказчик, пожилой купец в богато расшитом костюме, не спешил подниматься со стула, равно как и заканчивать разговор. Мы сидели в моем кабинете. Стены, обшитые черным деревом, источали тепло и поглощали лишние звуки. Окутанная облаком белых лепестков, цвела карликовая вишня в углу комнаты. Рядом с ней стояла просторная птичья клетка с почтовыми воронами, а дальше устремлялись ввысь книжные шкафы, под завязку забитые старинными фолиантами. Большое круглое окно выходило на тихую холмистую улицу Непрощенных: по ночам ее подсвечивали магические огоньки и оранжевые бумажные фонари, свисающие с острых крыш. Мой кабинет выглядел респектабельно и находился в одном из самых дорогих кварталов столицы, но по сути это был кабинет воровки. Я – воровка. Джеремия Барк к вашим услугам. Я все еще держала руку приглашающе протянутой в сторону двери, когда заказчик сокрушенно вздохнул. – Я понимаю, что это не ваш профиль… – он с сожалением потер гладкий подбородок. – Но господин Мо́кки Бако́а лично направил меня к вам. Мне очень важно заполучить этот амулет именно сегодня. Это коллекционная вещь, другого шанса не будет. После этих слов купец достал что-то из кармана и подтолкнул по столу ко мне так же, как сделал с чеком минуту назад. На сей раз это был конверт. От его темной бумаги, очень плотной и матовой, едва ощутимо пахло мускусом. Восковая печать со знакомым оттиском в виде острой рыбьей косточки слегка раскрошилась с краю, но в остальном ее целостность не подвергалась сомнению. Хм. Бросив короткий взгляд на купца, я открыла конверт. Письмо внутри было написано явно второпях: почерк Мокки, и без того размашистый, будто пытался вырвать строчку за рамки листа. «Джерри, помоги ему». И никаких больше объяснений. Никаких «пожалуйста». Все очень лаконично. Истинный Мокки Бакоа, король Квартала Гильдий. «Verba regis pensanda auro sunt» – «Слова царя на вес золота», как говорится в поэме Ристохана, написанной на мертвом нитальском языке, предположительно иномирном. – Ладно, – вздохнула я, убирая письмо в ящик стола. – Тогда расскажите подробнее, что за амулет вам нужен и откуда его надо украсть. Купец улыбнулся. – Не откуда, а у кого, госпожа Барк. Хозяина амулета зовут Ти́лвас Талва́ни, он аристократ и сегодня на закате должен приехать в наш город… * * * Проводив заказчика, я принялась составлять запрос для информатора. До заката оставалось достаточно времени, чтобы раздобыть дополнительную информацию о господине Тилвасе Талвани. Несмотря на то что дело было пустяковым (вероятно, поэтому Мокки мне его и поручил – нежная поблажка для дорогой Джеремии ), полагаться только на слова клиента всегда казалось мне несусветной глупостью. Воры, которые так делали, в случае неуспеха расплачивались за небрежность собственной жизнью. Написав письмо, я попрыскала бумагу своими любимыми духами – сандал, кедр, пачули, – достала из клетки одного из почтовых воронов и прицепила свиток ему на лапу. Всего у меня живет шесть птиц, названных по именам богов-хранителей: Теннет, Авена, Селеста, Дану, Карланон и мелкий взлохмаченный Рэндом. Можно сказать, это моя маленькая месть: держу богов на побегушках… Но и кормлю. И ухаживаю. И глажу по антрацитовым лоснящимся перьям по вечерам. – Лети в цветочную лавку, Карланон, – велела я, распахивая окно и выпуская птицу на волю. – Принеси мне немного данных о господине Талвани. С хриплым карканьем птица развернула крылья и понеслась прочь между черных и красных крыш столицы. На самом деле обычно я не граблю живых людей. Моя специализация – розыск легендарных артефактов, и преимущественно я работаю на древних кладбищах, в затонувших святилищах и заброшенных храмах. Чуть реже – в фамильных склепах и монастырских библиотеках. Коллеги из Полуночного братства подшучивают надо мной, называют гильдийской принцессой и слабачкой (попробовали бы они всю ночь работать киркой, ну да). Я в ответ беззлобно огрызаюсь стихами из древних поэм, и они, бывает, долго еще гогочут, расслышав что-нибудь неприличное в сочетании звуков очередного мертвого языка. Я закатываю глаза. Они хлопают меня по спине и разливают на всех сливовое вино. Воцаряется мир. Прошло уже пять лет с момента моего появления в гильдийском квартале, но я до сих пор слегка выделяюсь среди большинства воров. И дело не только в том, что я по делу и без цитирую классические стихи на нитальском. Еще у меня чересчур гордая осанка и походка: я долгие годы училась гимнастике, танцам, чьяге и фехтованию, это не вытравишь. У меня есть ученая степень, полученная в лучшем университете страны по одной замечательной дисциплине, но… Так получилось, что сейчас я преступница. Да. Так получилось. Никто во всем городе, кроме черноглазого психа Мокки Бакоа, понятия не имеет, откуда я тут взялась. И в моих интересах, чтобы так оставалось как можно дольше. …Почтовый ворон, вернувшийся ко мне от информатора, принес сведения о том, что господин Тилвас Талвани сегодня в восемь вечера будет проезжать в своем экипаже сквозь Плачущую рощу. «Ты сразу узнаешь его карету, – писал мой любимый информатор Жан по прозвищу Герань, ибо для прикрытия держит цветочную лавку. – Экипаж очень вычурный, с золотыми узорами в виде цветов. Этот господин Талвани – настоящая светская бестолочь. Баловень судьбы, последний представитель угасшего рода Талвани, он славится бедовым характером. По окончании университета он уезжал куда-то на север на несколько месяцев, а вернувшись, продал свой фамильный замок. Это было ошибкой: некогда приличный человек, он начал жить на вырученные деньги и перестал работать, и теперь становится всё безалабернее год от года. Когда его укоряют в тунеядстве, он говорит, что занимается магией, просто тайно. Однако, если продолжить расспросы, он сразу рассмеется и попробует тебя соблазнить, заявив, что готов показать свое колдовство на практике. (Пишу это, и меня уже тошнит, Джерри!) Талвани вхож во все знатные дома Пика Волн, его часто видят на приемах у наместника Исцинари. Ему нравится эпатировать публику и делать всяческую чушь. Он удивительно хорош собой, но очень неприятен, как и всё бессмысленное в этом мире. Амулет, который тебе нужен, всегда болтается у него на груди, как очередной признак дурного вкуса. В общем, Джерри, просто сорви побрякушку и убегай – это изнеженное чучело тебя ни в жизни не догонит». «Изнеженное чучело»! Какая прелесть. Жан всегда был силен в метафорах. Что ж, подстеречь красавчика в Плачущей роще – отличный план. * * * Я надела узкие брюки, майку и таори травянисто-зеленого цвета – традиционную островную одежду с широкими рукавами, которую запахивают крест-накрест на талии и подвязывают длинным поясом лоби . На ремешок на бедре я прицепила дротик со снотворным и короткий кинжал. На указательный палец – кольцо иллюзий, благодаря чему мои синие волосы (я чистокровная шэ́рхен) стали казаться черными, не такими приметными. На другие пальцы – еще перстни с разными полезными функциями. Я вообще люблю артефакты: здесь подсветка, здесь чары, здесь электрический удар – и жизнь становится интереснее. – Аррьо, ребятки! – крикнула я воронам на прощание, и они ответили неравномерным птичьим гвалтом. Аррьо – это шэрхенмистское «пока-пока». Мой путь лежал через центральные кварталы Пика Грёз. Наш город – одна из двух столиц Шэрхенмисты. Он расположен в гористой местности, в центре сумрачного острова Рэй-Шнарр. Город очень красивый: весь в скалах, кедрах, причудливых озерах и загадочных подземных реках. Вокруг столицы кольцом вырастают неприступные горы – мы живем будто в пиале. Чтобы попасть в Пик Грёз, нужно воспользоваться либо Подгорным туннелем, либо широким Рассветным трактом, либо старой дорогой через Плачущую рощу – так называется лес, расположенный в ущелье. Деревья там вырабатывают какое-то невозможное количество смолы, причем черной, и издали кажется, что они обливаются горючими слезами. Все это выглядит довольно угрюмо, поэтому дорога пользуется меньшей популярностью, чем другие две. Но мне она нравится. Добравшись до леса, я устроила засаду в корнях величественного кедра. Смола стекала по стволу надо мной огромными каплями, подсохшие иголки падали сверху и устилали тонким ковром все вокруг. В роще все еще было светло, закат приближался неспешно, почти вразвалочку, и дорога, хорошо просматриваемая далеко вперед, пустовала. В ожидании я еще раз прочитала данные об амулете Тилваса Талвани, который мне надо украсть. Этот амулет аристократ носил на груди уже несколько лет. Украшение представляло собой медальон в виде двуглавого ворона: в центре – черный кристалл, а вокруг серебряная оправа. На все вопросы господин Талвани отвечал, что это некое сентиментальное напоминание, и сразу же активно напускал на себя томность и загадочность. Хм. Пижон. Наконец вдалеке послышался свист кучера, скрип экипажа и цокот копыт. Я подготовила дротик со снотворным. Когда темно-синяя карета моего клиента – и впрямь роскошная – оказалась ко мне максимально близко, я поднялась и запустила дротиком из специальной трубки. Идеальное попадание: кучер даже не понял, что случилось. Лишь хлопнул себя по плечу, будто пытаясь избавиться от мухи, а уже через пару секунд отпустил вожжи и грузно обвис. Ближайшие три часа его ничто не разбудит. Лошади, почувствовав перемену обстановки, сделали еще несколько шагов и остановились, тревожно пофыркивая и прядая ушами. В роще повисла выжидательная тишина, разбиваемая только далеким криком иволги. Что ж, начали. Я шагнула из-за дерева на дорогу. Оглянулась – не появилось ли незваных гостей? – в три прыжка подскочила к карете и распахнула дверцу. Моим глазам предстал молодой аристократ собственной персоной. Он полулежал на обшитом шелком диванчике, закинув одну руку за голову и держа какую-то книгу в другой. Между пальцами господин Талвани перекатывал карандаш, которым, видимо, делал страшно много пометок во время чтения – даже с моего ракурса было видно, что поля книги сплошь исчерканы комментариями. Губа азартно прикушена, взгляд больших серых глаз так и бежит по строчкам, не отвлекаясь на какую-то глупость вроде появившейся в двери воровки. Густые каштановые волосы растрепаны: Тилвас явно пытался заправлять их за уши, но они так же упрямо выскальзывали обратно. Длинные ноги аристократа занимали, кажется, почти все пространство кареты. Одежда была с иголочки: свободные брюки, нижняя туника, таори и объемный плащ роба с капюшоном и широкими рукавами, выполненный, кажется, из чистейшего кашемира. Все – в благородных бежевых и синих тонах. Расслабленная поза, шальная искорка во взгляде, элегантность и гармоничность облика… Тилвас, как мантией, был окутан аурой своего благополучия. На мгновение я пожалела, что не могу полюбоваться им чуть дольше – оценивающе и отстраненно, как гравюрой, вставленной в сборник трагических пьес. «Давайте проанализируем, что может крыться за этой внешностью? Какой характер вы бы играли, достанься вам роль такого героя?» – будто задребезжал у меня в голове голос одного из наших университетских преподавателей. Но сейчас было не до актерских упражнений. Важнее другое: на груди аристократа висел искомый амулет. – Привет! – осклабилась я и, потянувшись вперед, схватилась за медальон. С силой дернула на себя. Но… – Привет, – в тон мне ответил Тилвас Талвани, мгновенно перехватывая мое запястье. – А ты у нас кто такая? И его приветливое выражение лица внезапно сменилось хищным оскалом. Гурх. – Налоговая! – рявкнула я, ребром свободной ладони ударив его по шее. 2 Плачущая роща Actum est, ilicet. «Дело закончено, можем расходиться». Чего-чего, а удара Тилвас не ожидал. Как минимум настолько подлого. Я заранее активировала кольцо с эффектом оцепенения, надетое на мизинец, и теперь оно, коснувшись кожи аристократа, шарахнуло Талвани магическим разрядом. Тилвас вздрогнул и задохнулся, инстинктивно отпрянув, а потом застыл. Я прикрыла ему глаза – моргать оцепенение тоже не позволяет, а я не изверг, – и дернула за амулет еще раз. И еще. И еще. Да что ж такое-то! Из чего эта цепочка сделана, что не рвется?! Намертво вцепившись в подвеску, я практически вытянула онемевшего Тилваса из кареты. Я уже прикидывала, насколько уместным будет развернуть его спиной и, нежно убрав с шеи волосы, расстегнуть подвеску традиционным способом, когда цепь все-таки поддалась. – Ну наконец-то, – выдохнула я и погладила господина Талвани по щеке. – Прости меня, парень. Считай платой за въезд в наш город. Надеюсь, с тебя не убудет. И не надо меня догонять, только ноги в лесу переломаешь. Тилвас, что логично, не отвечал. Зажав трофей в кулаке, я спрыгнула на землю и рванула прочь в подступающих сумерках. Однако я убежала недалеко: позади вдруг раздался отчаянный хрип. Полный боли, будто последний крик раненого животного, он был настолько безысходным, что я застыла на месте, чувствуя, как ужас ввинчивается шурупом между лопатками. Черные птицы вспорхнули из придорожных кустов. Пыль поднялась от промчавшегося по роще ветра. Вздрогнув всем телом, я обернулась. Тилвас Талвани, отошедший от заклинания, буквально вывалился из кареты. Одной рукой он держался за горло. Кожа его посерела, глаза лихорадочно горели, из уголка рта и из ушей текла кровь, заляпывая шикарную тунику. Он пытался дышать – его грудь тяжело поднималась и опускалась рывками, с трудом, но что-то ему мешало. – Что случилось? – обомлела я. – Меда… льон… – одними только губами произнес Тилвас. Потом глаза его закатились, и он рухнул на пыльную дорогу. Я обмерла. Затем попыталась заставить себя отвернуться. Бежать дальше. Не мои проблемы . Именно так должен поступать нормальный вор – сваливать от неприятностей со всей доступной ему скоростью. Именно так меня учил Мокки Бакоа. Да что там Мокки – так учила сама, мать ее, жизнь… Глумливая. Беспощадная. Садистка. Выругавшись, я бросилась по дороге. Но не прочь – а обратно к карете. Я упала возле аристократа на колени и завязала порванную цепочку грубым узлом вокруг его шеи. Только сейчас я заметила, что в моих руках медальон потух, став скучно-черным, зато на груди Талвани снова замерцал, будто ночное летнее небо. Ничего не происходило. – Да чтоб тебя! – в сердцах рявкнула я, ударяя кулаком по карете. Этот мерзавец не дышал. – Подъем! Пощечина. Никакой реакции. – Медальон на тебе, пора просыпаться! Тишина в ответ. Мое сердце колотилось, как бешеное. Кровь, вытекающая изо рта Талвани, была такой красной… Растекаясь по ткани, она темнела, и эти грязные пятна, мои трясущиеся руки, умирающий человек на песке – все это вызывало у меня тошноту и слабость. Перед моим мысленным взором в отчаянной безжалостной яркости проступали картины прошлого, которые я и так вижу каждую ночь, до сих пор – каждую ночь, пожалуйста, не надо, не надо опять, я умоляю тебя, я прошу… – Помогите! Кто-нибудь, помогите! – закричала я, затравленно озираясь. Помочь было некому. Не сдавайся, Джерри. Тяжело сглотнув, я запрокинула голову Тилваса назад и, зажав ему нос, накрыла его губы своими губами. Раз выдох. Два выдох. Теперь тридцать надавливаний на грудную клетку. Не шевелится. Раз выдох. Два выдох… Это должно делаться как-то так. Я играла это на сцене. Наконец, на последнем заходе Тилвас вздрогнул и выгнулся дугой. Да так страстно, что это никак не коррелировало со сценой вокруг – кто будет целоваться с незнакомкой, которая откачивает тебя после приступа?.. Но оказалось, что аристократ просто попытался меня придушить – и подался навстречу, чтобы было сподручнее. Я отбила его ладони, отшатнулась и вскочила на ноги. Однако я была недостаточно шустрой – Талвани уже сел и намертво вцепился мне в щиколотку. Другой рукой он стискивал медальон у себя на груди. Здоровый вид стремительно возвращался к нему, глаза полыхали яростью. Я пнула его левой ногой. Он одновременно дернул меня за правую, и я грохнулась на дорогу, чудом не отбив копчик. – Кто? – с трудом захрипел Тилвас Талвани, подтягивая меня к себе. – Просто скажи: кто? Я отбрыкивалась изо всех сил, но хватка у него была железная. «Изнеженное чучело», Жан? Серьезно? – Что – кто? – сквозь зубы процедила я, поняв, что мне не вырваться. – Кто тебя нанял?! Не успела я ответить, как откуда-то из глубины леса вылетела стрела. Она просвистела возле затылка Талвани и застряла глубоко в обшивке кареты. Вслед за ней сразу же появилась вторая – и воткнулась в дерево уже за моей спиной. Цепко смотрящие сощуренные глаза Тилваса расширились от изумления. Я, не меньше его пораженная внезапным нападением, все-таки воспользовалась моментом, чтобы освободиться от его пальцев. Однако аристократ не дал мне убежать: схватив за шиворот, он буквально закинул меня в распахнутую карету. Затем прыгнул следом и захлопнул за собой дверцу, в которую тотчас вонзилось еще несколько стрел. Полетели щепки, и острые наконечники показались с внутренней стороны, но, к, счастью, не прошли насквозь. В течение двух вдохов мы с аристократом молча, с ненавистью смотрели друг на друга, после чего Тилвас распахнул вторую дверцу и выскочил уже туда – в противоположную сторону от стрелявших. Пригнувшись, Талвани бросился в сгущающуюся тьму между кедров. Я сделала то же самое. * * * В гонке по сумеречному лесу у меня было два преимущества: скорость и знание местности. Впрочем, вскоре выяснилось, что преследователи тоже прекрасно осведомлены обо всех коварных щелях, наполнявших Плачущую рощу, – незаметных узких дырах в земле, с хрустом ломающих ноги беспечным путникам. Я мчалась сквозь лес, взмывала по наклонным гребням скал, перепрыгивала вздыбленные корни деревьев, подныривала под водопады, но погоня не отставала. Судя по голосам, нападавших было человек семь. Теперь они растянулись цепочкой и единым фронтом прочесывали рощу – я слышала их крики позади. – Главное: грохнуть их! – приказывал кто-то, отнюдь не стесняясь орать на весь лес. – Не жалеть, не брать в плен, сразу грохнуть! – Джеремию Барк тоже? – Да! Великолепно. – Так, может, спустим на них браксов от господина, шеф? – А давай! Браксы?.. Это еще кто такие? Вой, раздавшийся в чаще минуту спустя, буквально вынул из меня всю душу. Он ввинчивался в уши, как шуруп, и я задохнулась от жгучей боли, пронзившей меня от головы до пяток. Сразу после послышался хруст ломающихся веток, топот и глухое рычание. Скорость браксов, чем бы они ни были, не шла ни в какое сравнение с человеческой. Чувствуя, как кровь шумит у меня в ушах и как зашкаливает уровень адреналина, я, подгоняемая ужасом, мчалась изо всех сил. Ветки деревьев цеплялись за мою одежду и хлестали по лицу, запах черной смолы казался кладбищенским. Ночная темнота уже полностью затопила Плачущую рощу. Наконец я больше не могла бежать. Легкие разрывались. Вой приближался. Решив залезть на дерево – ну хоть что-то, – я, тяжело дыша, остановилась у огромного кедра. Помимо ветвей впечатляющей толщины у него была еще одна отличительная черта – огромное дупло у земли, почти в человеческий рост. Я готовилась подпрыгнуть, как вдруг чья-то невидимая рука схватила меня за плечо и затащила в это дупло. – Чтоб тебя!.. – Тише! – велел жесткий шепот невидимого собеседника, и я узнала голос Тилваса Талвани. – Какого пепла ты остановилась именно у этого кедра?! – Может, это мой кедр-любимчик! – огрызнулась я. – Почему ты невидимый? – Артефакт, – кратко бросил Талвани и прижал палец к моим губам. Тотчас и я тоже стала невидимой, судя по пропавшим из виду рукам. – Не двигайся! – приказал аристократ. – Немедленно убери свою грязную руку с моего рта, иначе я откушу тебе палец, – предупредила я, клацнув зубами. – А ты немедленно умолкни, иначе браксы откусят все пальцы тебе , – не остался в долгу Тилвас, но все же послушно перевел руку мне на плечо. Вновь завыл один бракс – и еще несколько сразу же последовали его примеру, наполнив чащу ужасным, холодящим кровь звуком. Я и без подсказки не собиралась переговариваться со своим нежеланным спутником, но одна вещь требовала немедленного прояснения. Привстав на цыпочки, я почти беззвучно шепнула куда-то туда, где предполагалось ухо аристократа. – Следы и запах. Невидимость от них не спасает, гений. – Моя невидимость спасает и от них. Артефакт запутает следы и уведет преследователей дальше. У нас пятнадцать минут. И – для справки – я уже жалею, что втащил тебя в это дупло. – А я жалею, что не втащила тебе как следует первым ударом. Снаружи послышался еще один дикий вой, и мы с Тилвасом, сколько бы неприятных эмоций ни испытывали на сей счет, только сильнее прижались друг к другу. Где-то совсем близко от дерева раздался жадный хриплый лай и какое-то отвратительное чавканье. Браксы крутились рядом, и я ощущала их присутствие, как давящее на грудь отчаянье, липкий страх, ползущий вверх по ногам. Я задержала дыхание, чувствуя, как непослушное, взвинченное сердце пытается выломать мои ребра к праховой бабушке. Это чавканье… Я крайне болезненно отношусь к подобным звукам вследствие некоторых обстоятельств. Крайне болезненно. С учетом того, что и на песчаной дороге меня накрыло не лучшими воспоминаниями, сейчас их двойная доза вызвала у меня неконтролируемую дрожь по всему телу. Тилвас Талвани почувствовал это. На мгновение он замешкался, а потом… крепко и утешающе обнял меня двумя руками, как будто близкого человека после долгой разлуки. Это оказалось так неожиданно и неуместно с учетом обстоятельств нашего знакомства, что я от удивления перестала дрожать. И мгновенно разозлилась. – Отцепись от меня, извращенец! – Браксы уйдут – отцеплюсь. Ты так трясешься, что выдашь нас! Хватит пихаться! – Еще на сантиметр ближе – и по кодексу чести тебе придется на мне жениться! – Ой, да ему шестьсот лет, иди к гурху! Ай! Мне же больно! – Ура! За этой перепалкой мы как-то даже отвлеклись от тянущего ужаса, разлитого по роще. Наконец, ничего не найдя, хищники взвыли в третий раз и рванули дальше. Вслед за браксами пробежали наши преследователи, перекрикиваясь на ходу. – Цэп, Джуп, расставьте ловушки на дороге! Брого, на тебе выход в город, не пропусти этих ублюдков! Вайнс – на тебе южные ворота ущелья. Остальные – продолжаем прочесывать рощу, эти сволочи никуда не денутся. – Шеф, а может, отправить кого-то к Джеремии домой? – Да там давно все схвачено. Но я хочу, чтобы мы закопали их тут. Наш отряд, а не городской. Ясно тебе? – Ясно, шеф! Я беззвучно выругалась. Это не просто несколько человек, это целая облава. Небеса всемогущие, да во что я вляпалась? Вскоре голоса отдалились и наступила тишина. Снаружи были слышны лишь звуки ночного леса: шепот травы, шорох иголок, крики цапель где-то вдалеке… Остро пахло смолой и пряным парфюмом – от Тилваса. Только после того, как рассеялся эффект невидимости, Талвани отстранился. Он сделал полшага назад и, опершись на противоположную стенку дупла, вскинул подбородок. – Ну? – спросил он. В темноте я не могла разобрать выражение его лица. – Еще раз: кто тебя нанял? – Я не знаю, – холодно сказала я. – Ты согласилась убить человека и не спросила имя заказчика? – Я не соглашалась никого убивать. Я воровка, а не убийца. Моей задачей было украсть твой китчевый медальон – и все. Откуда я знала, что ты без него начнешь умирать? Тилвас ничего не ответил, только судорожно стиснул пальцами амулет, который слабо переливался в темноте. – Неужели ты сам не знаешь, кто хочет тебя убить? – я сложила руки на груди. – Представь себе, не знаю. – Что, слишком длинный список желающих? – Напротив. Ни одного имени в голову не приходит. – Пф. А по тебе и не скажешь. Ты что, святой? – Нет, я нормальный. Жаль, что в твоем мире, воровка, смерти не желают только святым. – Вообще-то им тоже желают, я перепутала. Именно так они и становятся святыми: после долгого мученичества. – Что ж, вдвойне жаль. И, развернувшись на пятках, Тилвас Талвани шагнул наружу, в лес. Я поджала губы. Потом тихо выругалась и выскочила из дупла следом за ним. В призрачном свете луны аристократ в заляпанном кровью плаще казался призраком, сошедшим с книжных страниц мрачных историй. – Эй, – окликнула я. – Куда ты? – А что? Предлагаешь с тобой остаться? – Ты меня бесишь, но вообще-то это не худший вариант. Талвани обернулся, вскинув бровь. Взгляд у него был такой, что мне мгновенно захотелось дать ему в глаз, а не предлагать сотрудничество, но логика пока была сильнее эмоций. – Как это ни прискорбно, мы оба влипли, – объяснила я. – Я тоже нужна им и, судя по их душевным беседам, у меня нет шансов мирно договориться. Если мы станем действовать заодно, нам будет легче выбраться из рощи: я хорошо знаю местность, а у тебя, полагаю, есть еще полезные артефакты. И мы оба умеем дать отпор. Бровь Талвани всползла еще немного выше. В голосе послышались насмешливые нотки, когда он сказал: – Ты пыталась меня убить , вообще-то. – Зато потом я тебя спасла. Фокусируйся на хорошем. – Мой психолог говорит так же. – Умный психолог. – Вовсе нет, я его уволил. И, внимательно глядя мне в глаза, Тилвас Талвани слегка наклонил голову набок. Что-то вроде: ну, что скажешь на это, воровка? Рассматривая выражение его лица, всю его вызывающую позу, я начинала стремительно понимать, за что в светском обществе его называют «бедовым». Да, в стрессовой ситуации господин Талвани проявил себя жестким, рациональным и, чего греха таить, достаточно опасным человеком. Но сейчас… С каждым мгновением, отделявшим нас от преследователей, он все больше напоминал хитрого беспечного хулигана. Не знаю, чего он ждал, с интересом глядя на меня из-под полуопущенных ресниц, но я пожала плечами и сказала: – Что ж, не хочешь – как хочешь. Тогда иди к пеплу. – А потом: – Счастливого отдыха в Пике Грёз. Незабываемых приключений и все такое. Не могу сказать, что меня порадовало наше знакомство, но теперь на практике подтверждено, что я умею делать искусственное дыхание. День прожит не зря. Аррьо! Я развернулась, чуть не врезалась в кедр и быстро пошла прочь по лесу. Сзади раздался смешок. Я в ответ подняла руку с поднятым средним пальцем. 3 Я артефактор Ut vivas, igitur vigila. «Чтобы жить, будь настороже». Памятуя о репликах преследователей, не спешащих покидать чащу, я кралась сквозь ночной лес как можно тише. Вскоре впереди послышался монотонный плеск и ровный шум воды. Прекрасно, именно эту реку я и искала, чтобы, зайдя в воду, наконец перестать оставлять за собой отпечатки сапог. На берегу я сорвала несколько цветов деричавки, знаменитой тем, как сильно и терпко она пахнет. Крестьяне каждое лето обмазывали ею чучела на полях, чтобы как следует отпугивать птиц. Я энергично растерла синие цветочки между пальцами и помазала получившейся кашицей уши и запястья. Что ж. Теперь даже самые добродушные поэты едва ли стали бы воспевать мой запах в песнях, но и браксы, чем бы они ни были, вряд ли смогли бы взять след. Я пошла по реке вверх, против течения, размышляя о том, что сейчас случилось и как мне с этим быть. Я слукавила, сказав Тилвасу Талвани, что не знаю, кто меня нанял. Да, имя заказчика действительно было мне неизвестно, но ведь он пришел от Полуночного братства. От самого Мокки, прах бы его побрал. Полуночное братство – это столичная гильдия воров. Раньше в городе процветало три воровских сообщества, но, когда одно из них возглавил Мокки Бакоа, два других были стерты с лица земли. Теперь у Полуночного братства монополия, и черноглазый Бакоа играючи катается на жерновах судьбы, без видимых усилий удерживая власть. Многие ненавидят его, но еще большее количество горожан полагает, что при Мокки в Квартале Гильдий наконец-то наступил порядок. Иногда Мокки отправляет клиентов ко мне: если считает дело подходящим для меня или если не хочет по тем или иным причинам поручить его своим ребятам. Официально я не принадлежу к гильдии, существуя сама по себе. Я могла бы вступить в братство в любой момент, но не спешу это делать. Как минимум меня отталкивает тот факт, что воры живут все вместе в огромных особняках и тайных убежищах, тем самым разделяя не только работу, но и повседневность. Они ведут себя как дружная семья, но при этом половина из них готова воткнуть нож в спину соседа. Впрочем, это касается не только воров, но и всех других гильдий в квартале. «Преуменьшаешь, – фыркает Бакоа, если он в добродушном настроении. – Это касается всех человеческих обществ вообще. Не говори мне, что вокруг тебя такого не было. Всегда есть те, кто больше увлечен своим мастерством. И те, кто вместо этого предпочитает плести интриги, – ненавижу этих маленьких грязных паучков с липкими лапками. Те, кто дает, и те, кто берет. Те, кто в центре – и те, кто на периферии. А самая задница в том, что даже если ты отвергаешь свою систему, Джеремия, ты все равно уже в ней – просто в роли отшельницы». Пожалуй, он прав. Но если Мокки нравится царствовать в Квартале Гильдий, наслаждаясь опасностями, стычками, властью, плетя чарующую преступную сеть, то я все-таки предпочитаю коротать свои дни в относительном спокойствии тихой улицы Непрощенных. В любом случае мой следующий шаг – это добраться до Мокки и выяснить, какого такого неприятного человечка он выдал мне в качестве заказчика. Река начала резко забирать вверх, в горы. Я последовала за ней. Вскоре подниматься стало невозможно, течение усилилось, речные пороги постепенно превратились в водопады. Я выбралась из воды и теперь, сжав зубы, занималась незапланированным скалолазанием. Это было тяжело – особенно при том, что никакой страховки у меня, естественно, не имелось, а стоящая над горами луна не могла похвастать ярким светом. Но я полагала, что выбранный путь, каким бы пагубно-вертикальным он ни казался, – это лучшее решение. Потому что даже если я в максимально удобной одежде и с большим опытом в подобных делах еле справляюсь, то моим преследователям в их тяжелых сапогах, если они даже нащупают мой след, придется совсем туго. Учитывая такие условия, пожалуй, хорошо, что Тилвас Талвани отказался объединять со мной усилия по побегу из ущелья. Вероятно, он бы не смог быстро двигаться под таким уклоном и тормозил бы меня. Мои мысли вернулись к аристократу. Интересно, что с ним не так. Пусть господин Талвани и заявил, что он «нормальный», это утверждение показалось мне глубоко сомнительным. Как минимум нормальные люди не носят на шее что-то, без чего они готовы мгновенно откинуться. И не пестуют годами образ беззаботного шалопая, при встрече с неприятностями схлопывающийся, как карточный домик, и обнажающий какую-то весьма опасную личность… Я пожевала губами, прикидывая, какого размера будет синяк на моей щиколотке, так долго пробывшей в хватке аристократа. А потом старательно выкинула Тилваса Талвани из головы – потому что мысли о нем неумолимо превращались в воспоминания о том, как он умирал на дороге, а они, в свою очередь, готовы были соскользнуть в омут моих кошмаров, которым нет и не будет конца. * * * Прошло несколько часов, прежде чем я оказалась в горах достаточно высоко и далеко для того, чтобы счесть себя в безопасности. Передо мной дремал уютный высокогорный луг – по утрам здесь наверняка пасут не одно стадо овец и коз. Но сейчас луг был пуст и тих, и только сверху на него с любопытством таращились сотни тысяч слабо мерцающих звезд. Небольшой дорожный указатель уведомил меня, что за соседней скалой располагается таверна «Приют пилигрима» для странников, которые совершают паломничество к горному монастырю богини Селесты. Я долго кружила вокруг таверны на манер беззастенчивой ищейки. Проверяла отходные пути и заглядывала в окна, чтобы убедиться, что внутри привечают только благостных путников в плохой одежде и без оружия. «Ora et labora [31] , и будет тебе счастье» – так и читалось на их добродушных лицах. Потом я старательно смыла с себя деричавку, воспользовавшись водой из бочки: она была не по сезону холодной и пахла клевером. Я вывернула свое двустороннее таори наизнанку (шерсть стала черной, а не зеленой) и сняла кольцо иллюзий, позволив волосам вернуться к синему цвету. Наконец я развязала широкий лоби на талии и свободно обмотала им шею, превратив пояс в длинный шелковый шарф. Нырнув в таверну, я устроилась в самом темном углу за барной стойкой – так, чтобы в висящем на стене зеркале видеть дверь. Каково же было мое удивление, когда полчаса спустя в нее зашел не кто иной, как Тилвас Талвани. Мое лицо окаменело. – Я передумал, – как ни в чем не бывало сообщил аристократ, залезая на соседний от меня табурет. – Работаем вместе. – Как ты здесь оказался?! – прошипела я, хватая его за грудки. Тилвас проигнорировал мои руки. Он лишь с достоинством приподнял указательный палец, подзывая бармена, и сказал: «Фирменное блюдо, пожалуйста!» Тот подозрительно воззрился на рваные полы темно-синей робы и на запекшуюся кровь в уголках рта Талвани, но мой несостоявшийся клиент улыбнулся так ослепительно, что бармен мгновенно оттаял. Потрясающе. Я изобретала способ сменить внешность в полевых условиях, а он даже умыться как следует поленился. Да еще и амулет с двуглавым вороном до сих пор висел поверх одежды. – Ты придурок, – обреченно резюмировала я. – Нет, я Тилвас, – вежливо возразил он. – Хорошо, Тилвас, а теперь отвечай быстро и честно. – Я демонстративно сдвинула руку поближе к его амулету и погладила двуглавого ворона большим пальцем – так, чтобы угроза была понятна. – Что ты делаешь в этой таверне? Аристократ преувеличенно нежно накрыл мою руку своей. Теперь со стороны казалось, что мы парочка возлюбленных, а не готовые убить друг друга незнакомцы. Пожалуй, это было хорошо – для остальных посетителей таверны. Пусть лучше умиляются при виде нас, а не пугаются. Так безопаснее. То ли для того, чтобы усилить эффект маскировки, то ли чтобы поглумиться, аристократ наклонился вперед и почти интимно зашептал мне дальнейшие фразы на ухо, слегка перебирая прядки волос и поставив несколько пальцев в опасной близости от сонной артерии. Я в ответ положила вторую руку ему в район подреберья – туда, где находится одна общеизвестная болевая точка. Так мы достигли баланса сил. – Как я оказался в таверне, спрашиваешь? Все очень просто: я прицепил на тебя маячок в дупле, – шепнул Тилвас. – Гхм. Интересно, зачем? Жить надоело? – Ну что ты, – расстроился он. – Просто мы достаточно долго и тесно обнимались для того, чтобы я захотел угостить тебя ужином. Видишь, как всё удачно сложилось. – Я сейчас в тебя нож воткну. И тогда удачно сложишься ты. Пополам. – А ведь еще недавно ты не желала мне смерти. – Так то недавно. Может, я тоже передумала? Тилвас фыркнул, рассеянно провел кончиком носа по моему уху и наконец отстранился, заканчивая нашу маленькую игру. Он скрестил руки на груди, вольготно откинулся, опираясь спиной на стену таверны. И заговорил уже более деловым тоном: – Я поставил на тебя маячок для того, чтобы убедиться, что ты не заодно с нашими преследователями. Вдруг это всё была история с двойным… то есть тройным, дном. Но судя по твоим метаниям, ты действительно просто воровка, попавшая в западню. Такой ответ звучал рационально. Я строго сдвинула брови. – Как ты залез в гору? Это, мягко говоря, непростая задача. Я бы даже сказала, невыполнимая – для нетренированного человека. – В любой невыполнимой задаче главное – правильная мотивация. У меня она была. Бармен поставил перед нами наши заказы. Передо мной – кувшин и два стакана с колодезной водой, перед Тилвасом – тарелку с рисом, козьим сыром, баклажанами и кусочками курицы в пряном соусе. Блюдо, пусть и простое, пахло на славу, и Талвани едва ли не прикрывал глаза от удовольствия, обеими руками пододвигая к себе глиняную миску. Впрочем, я планировала всячески мешать ему наслаждаться едой. – Откуда у тебя вообще маячок? – Я закинула ногу на ногу. – Это редкость, даже столичные детективы и заклинатели не носят при себе такие… Ох, только не говори, что ты из Тайной канцелярии. Это было бы просто дурным тоном. Тилвас оскорбленно поморщился. – Да брось, неужели я похож на кого-то такого? Они же там все серые, неприметные, одинаковые, чтобы в глаза не бросаться… – Не юли. Талвани старательно подцепил самый аппетитный кусочек курицы, прежде чем пожать плечами. – Я артефактор. Колдун-артефактор, кто бы что ни говорил на этот счет. Поэтому у меня и есть маячок – я сам его сделал. Я окинула его оценивающим взглядом. Артефактор, значит. Маячки – это достойный уровень колдовского мастерства. – А та игрушка, которая путает следы? – Да. Тоже мое производство. А это вообще высший класс. Тилвас вновь принялся за еду. Я еще раз внимательно оглядела всех посетителей таверны, затем подошла к окну. Горное плато казалось умиротворяюще пустым. Не хотелось бы на практике выяснить, что наши преследователи тоже разжились маячком. Впрочем, пока все было тихо. – Артефакторика – это достойная профессия, – сказала я, вернувшись за стойку к Тилвасу. – Почему же ты скрываешь ее ото всех, предпочитая казаться нелепым щеголем? И, хранителей ради, что за убийственная дрянь висит у тебя на груди? Тебе не приходит в голову хотя бы спрятать ее под одежду? Тилвас доел и, коснувшись сложенными ладонями лба и груди, поблагодарил бармена за еду. Тот ответил традиционным полупоклоном. – Я думаю, тебе достаточно информации обо мне, воровка. Ты и так, я вижу, неплохо осведомлена, даже лучше, чем мне бы хотелось. А вот я знаю про тебя только то, что тебя зовут Джеремия Барк, ты неплохо бьешь в горло, промышляешь воровством и приятно пахнешь. Кажется, сандал и кедр? – прищурился он. – Ах да. Еще в твоих жилах течет голубая кровь. И ты явно занималась акробатикой или танцами. Я непроизвольно поджала губы, услышав такое количество аналитики. – Ничего себе «только». – Я был бы не против узнать больше. – Мой собеседник подпер щеку рукой. – Однако в наших обстоятельствах считаю сближение неразумным. Поэтому я не буду ничего рассказывать о себе – только то, что потребуется для дела, – но и у тебя сказки на ночь не попрошу. Взаимное право на тайны и анонимность – как тебе такое, Джеремия? Я пожала плечами. – Привычно. Вот только никакого такого «дела» у нас с тобой нет. Я не собираюсь с тобой нянчиться: мое предложение касалось только Плачущей рощи. И ты, и я выбрались из нее живыми. Конец сотрудничеству. Пересаживайся от меня на другой конец зала, а лучше поищи себе другую таверну и другой город. – Вот как? – аристократ вскинул брови. – А не разумнее ли объединиться, чтобы выяснить, кто и зачем хочет нас убить, а потом вместе помешать им в этом крайне сомнительном начинании? Я скорчила сочувствующую мину. – Господин Талвани, ты, кажется, что-то не понял. У меня уже есть план, и ты в нем не участвуешь. Предполагаю, что именно ты был первичной целью заказчиков – а мне просто не повезло стать твоей «плюс один» на этой убийственной вечеринке. Если ты не знаешь, кому помешал, то от тебя, туриста, мне никакого проку – одна головная боль. – Хм, – сказал он, оценивающе меня оглядывая. Судя по тому, что сразу не стал возражать, Тилвас чувствовал – я не блефую. – А если я тебя найму? Я закатила глаза. – Я воровка. Для чего ты меня наймешь? – Своруй мне немного времени для жизни, – подмигнул он. – Раз уж кто-то поместил мое имя в графу смертников. – Метафора? Хорошая попытка. – Сколько? – Иди в задницу. – Да ладно, у нас с тобой ведь одна цель. И у меня есть кое-какие полезные навыки. Единственное, чего мне не хватает – это знания вашего города и порядков. Я готов за него заплатить. Щедро. – Если я погибну из-за того, что прицепила тебя на хвост, никакие деньги мне уже не помогут. – Но ведь наверняка есть что-то интереснее денег? Я вздохнула. Какой… упёртый аристократ. 4 Тилвас, горы, рёххи, я Cuilibet fatuo placet sua clava. «Каждому дураку своя палка нравится». Талвани терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Я, по привычке крутя кольца на пальцах, размышляла. Пожалуй, если не считать того факта, что ситуация в принципе удручающая, у меня нет особых причин отказываться от сотрудничества на данном этапе. Бросить Тилваса я всегда успею. И да. Он артефактор , из-за чего я не могу не почувствовать к нему некоторого расположения, пусть и непредумышленно, почти против собственной воли. Ведь поиск артефактов, которым я занимаюсь, – это не только моя работа, но еще и одна из немногих вещей, которая напоминает о моей прошлой жизни, оборвавшейся пять лет назад. Несмотря на то что моя нынешняя деятельность по большей части связана с расхищением гробниц и раскопками в древних святилищах – делами грязными, коленкообдирающими, лопатомашущими, – этот поиск странным образом протягивает призрачную ниточку к той эстетствующей студентке, которой я была когда-то. Как будто невидимая Джеремия Барк из прошлого всегда стоит у меня за плечом с фонарем в руке и подбадривает: – Давай-давай. Копай, моя хорошая. Справа упырь приближается, готовь кинжал. Это стоит того. Будет так интересно воочию увидеть браслет Анаита из героической поэмы VII века, верно? Помнишь те строфы, которые вы учили на четвертом курсе: И день падёт, восстанет черная луна, И небо, расколовшись, сгинет в море, Всшипит песок, взбурлит вода, И Анаит, крича, утонет в горе… – «Всшипит» песок, ну с ума сойти! Вы тогда всей группой возмущались, что это странный перевод. Помнишь: сидели на подоконниках на третьем этаже, там такие широкие, розоватые подоконники, а за ними – один из этих шпилей с эмалированным украшением в виде цветка анемона. Ты обычно забивалась к самому витражу и уже оттуда декламировала стихи, и Кашфиэль делал пометки по истории, а Финна лихорадочно искала все аллюзии к предыдущим поэмам автора – наставник говорил, их должно быть сорок две штуки. И вот это «всшипит» вас всех выводило из себя, всю группу! Вы потом специально пошли на берег проверять и… Неожиданно поняли, что вообще да, именно так это и звучит, древний поэт был прав, хоть и фриволен с языковыми средствами. Кажется, ты так хорошо помнишь эту поэму, потому что как раз после нее Финна перевелась на отделение теологии – и вы уже общались не так часто, к сожалению… А потом… – пауза, наполненная пылью и хриплым дыханием. – Эх… Копай, Джеремия. Ищи окаянный браслет! Пора увидеть его своими глазами! Эта призрачная Джеремия Барк, топчущаяся за моим плечом в иные моменты, – то еще трепло. Однако я отношусь к ней с определенной нежностью, как и к поиску артефактов, заполняющему мои ночи звездами, пещерами и тишиной. Ведь всем нам нужно какое-то утешение в этой изменчивой жизни, которую в любой момент может слизнуть тяжелая, необъяснимая тьма, даже годы спустя удушающая тебя во сне. Я со вздохом протерла лицо руками, отгоняя непрошеные мысли. Unum et idem. Опять и опять. Раз Тилвас Талвани настолько хорош в своих изобретениях, значит, у него, как у ценного колдуна, наверняка есть доступ в закрытые библиотеки Сената. В те, которые не рискнет взломать ни один вор, ведь собственную жизнь, какой бы поганой она ни была, не хочется обрывать посредством неснимаемого проклятия, запускающего у тебя в груди безнадежный обратный отсчет. А библиотека Сената усыпана такими проклятиями, и все они замаскированы так толково, что даже Мокки в свое время отказался идти туда. И именно в этой библиотеке хранятся книги по магическим языкам, информацию о которых нельзя найти больше нигде. В общем, есть шанс, что именно Тилвас косвенно поможет мне с разгадкой одного шифра, над которым я так отчаянно бьюсь последние годы. Артефактор смотрел на меня, наклонив голову набок, и смиренно ждал вердикта. – Я назову свою цену потом, – наконец прохладно объявила я. – Когда пойму, что полезного ты сможешь мне дать. А если окажется, что ничего, – прости, но я просто уйду. – Мм. В роще у тебя это не получилось, – сочувственно напомнил Тилвас. – Хорошо: уйду, предварительно задушив тебя. Так лучше? – Гораздо. Люблю честные предупреждения. – Тогда лучше не поворачивайся ко мне спиной. – Воткнешь нож? – Пинка дам. В честь обозначенного сотрудничества мы торжественно приподняли стаканы с водой. Бармен закатил глаза, не радуясь таким трезвенникам-клиентам, но возражать не стал. После этого Тилвас Талвани заказал еще две порции риса, одну из них – мне, что меня определенно обрадовало. Не размениваясь на пустую болтовню, мы начали прикидывать план ближайших действий. * * * Мы решили переночевать в горах и отправиться в Полуночное братство утром. Потому что, во-первых, перед долгим днем явно нужно набраться сил, а во-вторых – если Мокки Бакоа за что-то и убьет меня наверняка, так это за то, что я разбужу его за час до рассвета. – Куда ты? – нахмурился Тилвас, когда мы обо всем договорились и я целеустремленно направилась к выходу из таверны. – Зайду за тобой на заре, – объяснила я. – Я не собираюсь спать прямо здесь. Хотела изначально, но… Ты явился сюда ровно в таком же виде, как был в чаще, и если посреди ночи нагрянут наши преследователи, то бармен с ходу укажет на твою спальню, и тогда вся таверна – до свидания. Я не хочу подвергать себя такой опасности. – …Джерри, прости: а ты всегда ходишь с таким суровым выражением лица? – Да. Спокойной ночи. Я прихватила в конюшне при таверне попону – свежестираную, ждущую своего часа в соломенной корзине. Конь, которому она предназначалась, растерянно заржал мне вслед, но я проигнорировала его возмущение. Добрых полчаса я петляла между острыми скалами, венчающими луг и похожими на скрюченные пальцы поднятых мертвецов, пока наконец не нашла себе удобную площадку для сна. Относительно удобную, конечно. Но мой жизненный опыт уже включал в себя ночевки в грязных переулках, на крышах и в подвалах, в полях и на побережье, даже в тюрьме. Так что я не жаловалась. Небо над головой – потолок, который мне по-своему нравится, ведь под ним как минимум никогда не бывает душно. …Когда я уснула, ветер тоскливо пел в скалах и кедрах, а луна кокетничала, то и дело выглядывая из-за веера облаков. На лугу стрекотали цикады. А когда я проснулась, рядом со мной сидел в позе лотоса Тилвас Талвани, подставивший лицо нежным лучам рассветного солнца. – Мать твою! – рявкнула я от неожиданности. – Что ты здесь делаешь?! – Медитирую, – он приоткрыл один глаз. – Тебе бы тоже не помешало. Доброе утро. * * * После некоторого допроса – краткого, но выразительного, – выяснилось, что Тилвас Талвани нашел меня с помощью все того же маячка. Я чувствовала себя облапошенной, ведь перед сном я старательно осмотрела всю свою одежду и ничего не обнаружила. И поэтому решила, что маячок, как и многие одноразовые артефакты, саморазрушился через некоторое время после активации. Теперь же, прижав артефактора к скале, я требовала ответа: где на мне спрятана эта неэтичная дрянь. Тилвас в ответ шутил, говорил, что забыл, и советовал мне устроить стриптиз, чтобы уж точно избавиться от маячка. К его вящему удивлению, я и впрямь начала раздеваться. – О, – только и сказал он. – Что, засмущался? – вскинула бровь я, но в самый интересный момент ушла за скалу. Маячка так и не было. Странно. Тем не менее я сменила свою одежду на вещи, прихваченные в таверне. В ней имелся ящик для пожертвований – он пользовался популярностью, ведь «Приют пилигрима» находился на дороге к монастырю – и я без особых угрызений совести взяла оттуда штаны и тунику с длинными рукавами. Еще одни брюки, безрукавку и льняное таори я швырнула в Тилваса, выйдя обратно. – Переоденься, – велела я. – И пойдем в город. Когда он, в свою очередь, появился из-за скалы, я раздула ноздри. – Парень, тебе следует спрятать свой паскудный амулет под одежду. Иначе наш маскарад не имеет смысла. Еще на лбу напиши: я Тилвас Талвани. И то привлечешь к себе меньше внимания: идиотов в Пике Грёз много, а вот богатых идиотов с такими побрякушками – уже ограниченное количество. Аристократ ощерился. – Я не могу его убрать. – Почему это? Ностальгия заест? – ядовито поинтересовалась я. Тилвас не стал отвечать, просто взял амулет и закинул его за ворот. Я удовлетворенно кивнула, но… мгновение спустя неверяще сузила глаза. Амулет был снаружи. На ткани. – Стоп, – сказала я. – Пха, – сказал Тилвас. – Сделай это еще раз. Он убрал амулет. Я моргнула. Амулет вернулся. – Не утруждайся догадками, Джеремия, – пропел аристократ, заприметив тяжелую работу мысли на моем свеженьком поутру лице. – Это необъяснимо. Я потратил шесть лет, пытаясь спрятать эту штуку – раз уж снять пока не судьба, – но, увы, он неизбежно оказывается сверху. – Я снова начинаю думать, что зря с тобой связалась, – резюмировала я. А сама сделала мысленную пометку: шесть лет, значит . Надо будет как-нибудь невзначай выяснить, чем занимался мой спутник в то время, может, и о происхождении амулета догадаюсь. – Я могу прикрывать медальон рукой, – предложил артефактор и патетически возложил руку на грудь. – Буду изображать туриста, очень растроганного видами города. – Мы идем в злачное место. Скорее ты будешь испуганным туристом. * * * День был погожим и свежим, как лимонное мороженое на палочке. Кучевые облака беспечно шатались по небу, им вторили пухленькие овцы, выгнанные пастухами на прогулку. Светло-зеленая трава шепталась и волнами перекатывалась на теплом майском ветру. Мы пересекли несколько очаровательных полей. В центре последнего из них находилось небольшое святилище духа горных лугов – груовви . Я попросила Тилваса подождать и направилась туда. Я не религиозна. Мои отношения с шестью богами-хранителями ограничиваются тем, что я училась в университете, посвященном Селесте. И, как я уже говорила, моих почтовых воронов зовут в честь богов. Изредка перед походом в какую-нибудь особенно паскудную гробницу я могу зажечь свечу для богини Дану, знаменитой своей способностью выкручиваться из неприятностей. Однако мне не понять серьезного подхода к культу богов-хранителей. Как минимум достаточно унизительно поклоняться тем, кто так похож на тебя, разве нет? Боги – они ведь… плотные . У них есть тела, сексуальные предпочтения, не самые лучшие, согласно легендам, характеры, слабости и странности, откровенные дурости – как по мне. Они путаются с людьми и совершают ошибки, они самонадеянны и в то же время испуганны – как и все мы, перед лицом бесконечности. Они такие же, как и мы, по сути. И поэтому я им не доверяю. Как и людям. К тому же однажды, когда я попала в беду, никто из богов не пришел вовремя, хотя в тот раз я искренне воззвала к ним. И знаете что? Я прощаю их за это. Но поклоняться – увольте. В этом плане мне гораздо ближе культ рёххов – духов природы, населяющих архипелаг Шэрхенмисты. Рёххи – это бесплотные сущности, которые покровительствуют тем или иным природным зонам, явлениям и состояниям. Домашние духи. Глубоко нематериальные, невидимые. Воплощенные в образе животных – а вот животных я как раз люблю. Рёххи живут будто на другом слое реальности, практически не связанном с человеческим бытием: люди не могут касаться рёххов, а рёххи не могут касаться людей. Однако при этом духи природы имеют возможность взаимодействовать с другими сущностями и тварями, а также с предметами и вещами – при условии, что у рёхха для этого достаточно личных сил. Конечно, духам не молятся, как богам. Скорее – просто задабривают их, совершая либации [32] , а еще чаще – используют святилища как возможность посидеть в тишине и прислушаться к собственным мыслям, непостижимо возникающим и толкущимся на черном экране сознания. В общем, рёххи – это наш маленький островный культ, почти игрушечный, услада для тех, кто уже ни гурха не вывозит психологически, а идти к знахарю не хочет. Сейчас я подошла к святилищу груовви – духа, который имеет обличье сурка и покровительствует горным лужайкам Шэрхенмисты. Святилище груовви выглядело как небольшой источник, обложенный по кругу камнями, с деревянным навесом и медным черпаком, висящим на перекладине. На крыше сидела деревянная фигура самого духа – сурок был толстеньким, довольным жизнью и солнечным весенним деньком. Под навесом шуршали десятки записок, привязанных к балке красными нитками. На каждой была нарисована какая-нибудь руна – в зависимости от того, что хотел попросить у груовви оставивший ее человек. Я сняла черпак, набрала в него воды и обмыла сначала левую руку, потом правую, а после – прополоскала рот. По правилам воду из источников духов нельзя пить, но я считаю это глупостью – такая вода, напротив, гораздо вкуснее обычной. Я очень сомневаюсь, что даже если груовви прямо сейчас сидит у меня за спиной, пожевывая травинку, добродушный сурок обидится из-за пары глотков, утекших в меня, а не в землю. Я закончила ритуал низким поясным поклоном, после чего вернулась к Тилвасу Талвани. Он ждал меня, сидя на обочине горной тропинки и играя с ящерицей, которая с какой-то радости его не боялась, а, напротив, залезла на колено мужчины и сладко жмурилась сообразно тому, как Тилвас почесывал ей кожистую макушку. Артефактор никак не прокомментировал мою внезапную религиозность. Если что-то и роднит всех без исключения шэ́рхен – так это глубочайшее уважение к чужим ментальным проблемам. * * * Путь в город был долгим – мы игнорировали проторенные пастушьи тропки и спускались по самым непролазным местам. В огромной котловине внизу переливался под лучами солнца Пик Грёз – острые спиральные башни, причудливые дома из темных пород древесины, множество веревочных мостиков, поверху соединяющих целые кварталы, ярко-оранжевые храмы богов… Наконец мы спрыгнули со скалы сначала на крышу какой-то лавки, потом – непосредственно на землю, и, выбирая тихие улочки, отправились прямиком в Квартал Гильдий. Он представлял собой настоящий город в городе, скрывающийся за высокой красной стеной. На деревянных въездных воротах были вырезаны многочисленные предупреждения о том, что ждет вас внутри. Улицы стали не в пример у́же, прохожие – эксцентричнее, а по каналам, пронизывающим квартал, плавали черные плоты торговцев. Тут и там огромными черепахами выделялись здания гильдий: ассасинов, наслаждений, игроков, охотников, бойцов, виноделов и другие. Вскоре мы стояли у дверей Полуночного братства. – Жди здесь, – приказала я Тилвасу. – И постарайся не привлекать лишнего внимания, вокруг бродит много неприятных людей. – Да уж, я по тебе понял, – отозвался Талвани и еще драматичнее прижал руку к сердцу, пряча медальон. Я хмыкнула: – Любуешься городом, как и планировал? – Нет, сдерживаю тошноту. Любоваться тут правда нечем. Копия нашего Пика Волн, только без моря и с этими ужасными кедрами вместо елок. Почему у вас вообще есть статус столицы? Дыра какая-то. – Ты неблагодарная дрянь, – жестко осадила я Тилваса. – Именно Пик Грёз зарабатывает деньги для всего государства и зачем-то делится с вами, приморскими городишками. – Не веди мы морскую торговлю, вы бы стухли в своих горах. А еще мы – культурная столица. – А мы – настоящая, – с нажимом сказала я. – Сенат заседает у нас, у вас лишь наместник. Что касается культуры… …Как любые настоящие шэрхен, мы могли до посинения спорить о том, какая столица лучше – береговой Пик Волн или скалистый Пик Грёз. Это являлось настолько классической темой, что, с одной стороны, ее было неинтересно обсуждать, а с другой – начав, ты просто не мог остановиться. Есть мышечная память, а есть, кажется, дискуссионная – твой мозг уходит в отключку, а язык продолжает плеваться остротами в адрес второй столицы. Впрочем, хотя такие споры нередко доводили до взаимных проклятий с использованием тканых кукол и втыкаемых в них иголок, мы, жители Шэрхенмисты, никогда не злились на оппонента по-настоящему. В глубине каждого из нас живет древняя безмятежность, спокойствие океана, которое позволяет нам относиться к чужому мнению с пиететом и уважением, даже когда оно не совпадает с нашим. Сейчас Талвани и я с пиететом и уважением обозвали друг друга «портовым шлюхом» и «сенатской подстилкой», после чего с достоинством разошлись. Он нырнул в ближайший переулок, а я поднялась по ступенькам гильдии. Упоминать о том, что я сама – уроженка Пика Волн, из-за чего вся критика с моей стороны была откровенным притворством, я, конечно, не стала. 5 Полуночное братство Dicitur cornix cornici nunquam oculum effodere «А говорят, ворон ворону никогда глаз не выклюет». Здание Полуночного братства выглядело, как оплывший панцирь из темного камня. Круглые окна были затянуты красными слюдяными пластинами, над входом со скрипом раскачивалась латунная табличка с символом гильдии – белым рыбьим скелетом. Здание выглядело не таким уж большим: основная часть комнат располагалась под землей, наверху находились только просторный общий зал с кухонным уголком и кабинет Мокки Бакоа. Всего во владениях Полуночного братства сейчас находилось пять зданий. Два из них являлись бывшими штабами других воровских гильдий. Еще два – убежищами, то есть конспиративными домами, скрытыми в центральных кварталах Пика Грёз. В убежищах воровская элита могла прятаться от властей или отдыхать между серьезными делами. Найти убежища просто так считалось невозможным. В столице было еще одно, третье, убежище, которое когда-то принадлежало Братству Скользких и которое Скользкие отказались выдавать даже за очень высокую цену. Мокки до сих пор активно искал его для своей коллекции, но пока что поиски не увенчивались успехом. Я поднялась по трем полукруглым ступеням крыльца и постучалась. Не успел затихнуть звук последнего из моих ударов, как в двери приоткрылось окошко. В окошке появилось лицо. – Привет, Чо. – Привет, Коготочек. Что тебе надо? – миролюбиво отозвался Чо. Коготочек – это мое нелюбимое прозвище. – К Мокки на пару слов. – Мокки занят. – Мокки сейчас ест свой завтрак, насколько я знаю его любовь к четкому расписанию. Я не скажу ничего такого, что заставило бы его подавиться. – Ну смотри. Плохое настроение Мокки – много проблем для всех нас. Не подведи. И Чо открыл мне дверь. Внутри гильдии все потихонечку просыпались и выползали наверх, приманенные запахами с кухни. Острые локти, блестящие глаза и широкие ухмылки, нестерпимое самолюбование и жажда мериться всем подряд, – гильдийские воры были похожи на сборище недокормленных, худых по весне лебедей. Нескладные и громкие существа, они обменивались шуточками и перекидывались паровыми булочками, пока на жаровне грелся чугунок с русалочьим кофе. Чо – белобрысый выходец из болот южной части острова, бледный и всегда маниакально сбривающий брови – захлопнул за мной дверь и двинулся туда же. Но он ушел недалеко. Я схватила его за плечо и развернула: – Верни. – Ну ты и зануда, – надул губы Чо и вытащил из кармана только что снятое с меня магическое колечко. Мокки, в чей кабинет я по-свойски ввалилась, сидел прямо на столе, скрестив ноги, нахохлившись и поедая лапшу из картонной коробки. Шеф воров был в своем репертуаре: на коленях лежала свежая газета, шаровары не скрывали изящных щиколоток, а к красному поясу, затянутому поверх черной майки, была привязана связка отмычек. На шее Бакоа болталась опасная бритва, на которой была выгравирована строка из старинной песни: Сумрак наполнил холмы, и я закрываю глаза. Господин Бакоа был блёсном, то есть уроженцем подводной страны Рамблы, которого в один прекрасный момент достало существование на дне. Тогда Мокки сбежал из заколдованного морского царства: он, прорвав защиту Рамблы, выбрался на берег, сорвал с себя магические артефакты, позволяющие блёснам жить на глубине, отрёкся от родины и переехал в Пик Грёз – как можно дальше от моря. Бунтарь Мокки Бакоа. Мокки красивый и злой. У него шальные черные глаза и встрепанные русые волосы. Он великолепный организатор и сдвинут на порядке – ему нужны четкие расписания, правильно разложенные вещи, идеально выглаженная одежда. Если ты разозлишь Мокки, он может тебя убить. Но мне он нравится. Если не сказать сильнее. Однако за все годы нашего знакомства я убедилась в том, что самое лучшее, что я могу сделать с бабочками в своем животе – это приколоть их булавками на стену очень плохих идей. Говорят, Мокки просто не способен любить. Никого. Максимум доступной ему душевности – завести рыбок и угрожать немедленной расправой всем, кто посмотрит на аквариум неровным взглядом. И то не ради рыбок, возможно. А потому что Мокки – абсолютно поехавший тип. Я не полностью согласна с этим утверждением, но… Однажды я поцеловала Бакоа. Он не ответил, а потом разбил зеркало, возле которого мы сидели, и ушел. Вот и все, miserabile dictu [33] . Когда я вошла в кабинет, архимастер воровской гильдии скользнул по мне цепким взглядом и вновь вернулся к лапше. – Привет, Мокки. – Угум. Ты чего так рано явилась? – Проблемы. Заказчик, которого ты послал ко мне вчера, оказался с душком и открыл на меня охоту. Мокки не спеша отхлебнул чай из маленькой глиняной чашечки. Изящные пальцы знаменитого взломщика сжимали ее лениво-расслабленно. – Печально, – сказал Бакоа чуть погодя. – А за что он на тебя охотится? Ты не выполнила заказ? – Можно сказать и так. Я рассказала ему о случившемся во всех деталях. Мы с Мокки вместе пережили нечто очень неприятное. Такое, о чем не принято вспоминать, что заставляет меня цепенеть при звуках грозы и потом, при встрече с Бакоа, отводить глаза. Хотя он все равно всегда замечает это и молча протягивает мне фляжку с крепким пойлом: – Проветри мозги, Джеремия. Если я кому-то и доверяю в Пике Грёз, то этому парню, выползшему с самого дна – во всех смыслах этого слова. Мокки слушал меня внимательно. Он отложил лапшу и, не расплетая ноги, подпер щеку кулаком. – В общем, мне нужно узнать, кто сидит по ту сторону игральной доски, – подытожила я. – Понимаю твое желание. Но есть проблемка. Бакоа пожевал губами и хрустнул пальцами, прежде чем сказать: – Я вчера не посылал к тебе никаких заказчиков, Джерри. Кровь отхлынула у меня от лица. – Невозможно, – я стиснула кулаки. – Он сказал гильдийский пароль, знал мой адрес и правильный стук в дверь. Он дал мне письмо, запечатанное твоей личной эмблемой, в конце концов. – Так-так. Письмо у тебя? – Нет. Оставила в кабинете. – Вот крыса, – широко улыбнулся Мокки. – Да нет, не ты, Джерри. А тот из наших, кто всё это подделал и сдал. Он с кошачьей грацией спрыгнул со стола, отбросил газету и снял со стены кабинета длинный боевой посох в стиле южных пустынь. После этого с ноги распахнул дверь в основное помещение гильдии, которое уже полнилось гомоном братьев и сестер Полуночи, шумно завтракавших за общим столом. – СУКИ! – гаркнул Мокки, крутанув посох в руках и после долбанув им о каменный пол гильдии. Разговоры тотчас оборвались. Я, стоявшая в дверях, оперлась плечом о косяк. * * * – Кто. Сдал. Наши. Явки? – прошипел Мокки Бакоа, как форменная гадюка, и, недобро волоча за собой посох – тот неприятно скрипел по камню, – медленно пошел к столу. Очень медленно. Угрожающе. Лица воров вытянулись и побледнели. Лапочка Джайя подавилась булочкой и теперь выбирала, что лучше – сдохнуть от удушья или от того, что она перебьет Мокки своим кашлем. – В нашем братстве не так много правил, милые… – угрожающе рокотал Мокки, обходя стол и эдак по-отечески поглаживая по щеке каждого из подчиненных. Посох во второй его руке искрил и горел фиолетовым, набалдашник в виде черепа ожил и теперь скалился. – Важнейшее из них – быть верным… Бакоа внушал ужас, и вся гильдия наполнилась отчетливым запахом страха. Они и впрямь боятся его. До икоты. Особенно в те периоды, когда Мокки как будто бы сносит крышу – целыми днями он ходит взвинченный и энергичный, и ты не знаешь, чего ждать от него в следующую секунду. Сейчас Мокки впечатляюще разглагольствовал, и руки воров все сильнее дрожали. Я пыталась догадаться, чем закончится дело, кто из двух дюжин людей за столом продал своих – и за что? – как вдруг во входную дверь заколотили. Бакоа не обратил на это ни малейшего внимания, ключник Чо не посмел шелохнуться. Стук продолжался, становясь все интенсивнее, к нему добавились невнятные выкрики, толком не проникающие сквозь железную дверь. В итоге к ней двинулась я. Стоило мне отодвинуть заслонку окошка, как обнаружившийся по ту сторону Тилвас Талвани с искаженным лицом заорал: – Берегись! На вас нападают! И в то же мгновение позади меня раздался звон разбитого стекла. Что-то круглое и тяжелое пролетело сквозь общий зал гильдии – мимо замерших за столом воров, мимо разгневанного Бакоа, – влетело в шкаф с магическими свитками и взорвалось. Гномья граната. Помещение начал затягивать ядовитый антрацитовый дым. Мокки взревел кое-что совсем непечатное и, развернувшись на пятках, швырнул свой посох, будто копье, в разбитое окно – едва появившийся за ним человек без единого вскрика рухнул где-то за пределами сцены. Второе окно тоже разбилось – еще одна граната прилетела мне прямо под ноги, и я едва успела пнуть ее прочь – бронзовый шар взорвался в воздухе в центре зала. Как черный фейерверк, рванули во все стороны удушающие клубы колдовского дыма. Некоторые воры, не успев отойти от моральной порки под авторством своего архимастера, непроизвольно вдыхали яд – и тотчас падали на пол. Черный дым не был смертельным, но приносил ослепительную вспышку боли, похожую на пощечину твоему сердцу, и мгновенно усыплял человека на долгие часы. Стоны. Кашель. Удары об пол и грохот падающих от взрывов полок с тубусами городских карт. В гильдии воцарился полный хаос. Окна продолжали звенеть, осыпаясь, и теперь сквозь них, судя по крикам и звону металла, пробирались внутрь вооруженные нападающие. На стену рядом со мной из темноты плеснуло кровью. Гурх. Я резко отодвинула засов и во всю ширь распахнула дверь, надеясь пустить свежий воздух и выбраться наружу. Но теперь на пороге, помимо побледневшего Тилваса Талвани, стояло трое ассасинов из Алого братства. На их лицах были тканые маски, наверняка пропитанные календулой, которая могла нейтрализовать ядовитый дым. Один из ассасинов, увидев меня, чуть сильнее, до крови, прижал изогнутый клинок к горлу Талвани, еще один ужом проскользнул в дверь и исчез в дыму, откуда тотчас послышался громкий, исполненный гнева крик Бакоа. Третий же ассасин открытыми ладонями с силой толкнул меня в грудь, отбрасывая от двери обратно, во тьму нападения, выбивая из легких весь воздух, до боли, до жжения, до слез из глаз… Не вдохнуть теперь не получится, как бы я ни старалась – гурхов рефлекс, убивающий утопленников на глубине. Падая назад и чувствуя, как меня обволакивает темная бархатная пучина, я с ненавистью смотрела в равнодушные карие глаза над тканой повязкой. Алое братство. Ведь мы с вами знакомы, сволочи. Соседние гильдии. Так много совместных пирушек и дел. Шутки, песни, ночные бои на досках, перекинутых через каналы квартала – и проигравший, на радость зрителям, с плеском падает в воду, вечно пахнущую гнилью и водорослями. Как же так, Алые? Как же так? Вот поэтому я и не люблю гильдийский квартал… Дым проник в мои легкие. Всплеск боли – я потеряла сознание. 6 Сделка Cui bono? Cui prodest? «Кому это выгодно? Кто от этого выигрывает?» Я очнулась в сыром и сумрачном месте, на влажных теплых камнях. Шея болела. Голова раскалывалась, в легкие будто кошки нагадили. Я села и осторожно огляделась: почти ничего не было видно, но я точно находилась в некоем подземном тоннеле. Кое-как сфокусировав взгляд, далеко впереди я рассмотрела дрожащий огонек свечи и за ним – еще какое-то неоформленное свечение. С трудом поднявшись, я пошла туда. По мере приближения к огоньку стал слышен негромкий разговор, доносящийся с той стороны. Слова отражались от стен тоннеля, расплескивались, множились, спотыкаясь о собственное эхо, и поэтому разобрать их было не так-то просто. К ним добавилось журчание воды. Разговаривавшие находились за поворотом тоннеля, а свеча, привлекшая мое внимание, стояла как раз на углу. Подойдя почти вплотную, я наконец узнала голоса Мокки Бакоа и Тилваса Талвани. Третий принадлежал женщине. – Нет, я не смогу дать вам эту информацию, – говорила женщина. – У меня ее нет. – Так своруй. Точнее, пусти меня, я сворую, – с нажимом предлагал Мокки. – Я и так пошла против своих, не хочу нарываться и дальше… Но есть другой вариант. – Какой? – заинтересовался Тилвас. Я молча вывернула из-за угла, и трое собеседников одновременно, как совы, перевели на меня блестящие глаза. Они сидели вокруг костра, разведенного у подземной реки. Отблески пламени танцевали на стенах тоннеля, высвечивая руны, обозначавшие «кровь» и «месть». Вдоль потолка была выбита надпись: Бледная смерть с одинаковой улыбкой стучит в лачуги бедняков и дворцы царей Нарушая клятвы свои, знай, что тихая госпожа все видит Увидев ее, я поняла, где мы: в почти пересохшем русле реки под названием Кровь Сенаторов, некогда в полную силу текшей под городом. Говорят, именно в нее около тысячи лет назад сбросили десять убитых сенаторов Шэрхенмисты, не оправдавших ожидания своего народа. Сейчас река почти пересохла, и оставшиеся тоннели использовали как тайные ходы, соединяющие здания разных гильдий и кое-какие места столицы. Трое у костра поздравили меня с пробуждением после яда. Тилвас, несмотря на случившееся, выглядел достаточно бодро. А вот Мокки досталось: правая рука вора была перевязана и подвешена на бинте у груди, под глазом расплылся впечатляющий синяк. Майка порвана, лоби пропал, шаровары запачканы кровью. Судя по всему, чужой. Сидевшая рядом с ними женщина с короткой стрижкой была одета в темно-синий костюм ассасина. Это ее карие глаза я видела перед тем, как потерять сознание. Ее звали Раэль, и мы знали друг друга. – Какого гурха? – сипло спросила я ее. Раэль пожала плечами: – Я вас спасла, между прочим. Никто из ассасинов не любит убивать тех, с кем делил еду. Но наша гильдия не могла отказаться от заказа, пришлось действовать хитро. Прямо сейчас кое-кто изучает всех захваченных нами воров, надеясь увидеть среди них ваши с ним, – кивок на Тилваса, – мордашки. И найдись они, вас бы уже придушили. А так вы все еще на свободе. И, конечно, мы не стали бы убивать Бакоа. Она повернулась к вору и уважительно коснулась ладонями груди. Мокки ощерился. – А без яда нельзя было как-нибудь обойтись? – сказала я, потирая саднящее горло. – Конечно нет. Спрятать и переместить три бессознательных тела уже после бойни гораздо проще, чем пытаться договориться с вами в процессе. Так что лучше благодарно улыбнись мне, воровка, и присоединяйся к обсуждению дальнейших планов. В ответ я изобразила скорее оскал, нежели улыбку, и тоже села у костра. Раэль фыркнула и обвела нас троих взглядом. – Как я понимаю, вы хотите узнать имя заказчика. У меня его нет. Но его знает архимастер нашей гильдии. Если вы добудете ему кое-что, что он ищет, то он поделится информацией – и тогда вы поймете, кто открыл охоту на вас и заплатил нам достаточно для того, чтобы мы напали на Полуночное братство. Не успела ассасинка договорить, как Мокки Бакоа рассвирепел. – Ах ты гадина! – зарычал он, вскакивая, хватая Раэль за грудки и приподнимая ее над полом одной здоровой рукой. Его глаза с густыми, почти по-женски длинными ресницами загорелись безумным огоньком, а сбитые в драках костяшки пальцев побелели. – Не любите убийства тех, с кем делили еду, да?! Скажи как есть – всё это часть плана твоего архимастера! Вы спасли этих двоих не потому, что вам их жалко, а потому что заранее хотели продать нам информацию! Он явно был прав. Раэль скривилась, но отрицать ничего не стала. – Что хочет получить твой архимастер? – спросила я. – Сначала скажи ему отпустить меня, – процедила она, глазами указывая на Мокки. – Раэль, он король квартала. На мои слова ему на-плевать. – Молодец, Джерри, правильно отвечаешь, – отозвался папочка воров, но ассасинку все-таки выпустил. Тилвас Талвани наблюдал за сценой молча и только с очевидным интересом переводил взгляд с вора на убийцу и обратно. Раэль с достоинством отряхнула невидимые пылинки, потом задрала подбородок и отбарабанила: – Повторю еще раз, чтобы вы точно осознали: нам, ассасинам, действительно совсем не понравилось, что нас вынудили напасть на воров. В квартале и так пролилось слишком много воровской крови в последние несколько лет, да, Мокки ? – со значением протянула она. Бакоа не среагировал на провокацию. – Но нашему заказчику нельзя было отказать. Поэтому мы сделаем вид, что не можем вас поймать. У вас есть две недели, чтобы разобраться с ситуацией. До тех пор все воры будут у нас в плену, а мы якобы будем вас безуспешно искать. После этого по требованию заказчика мы начнем убивать воров. По одному. Вам в назидание. Хорошо бы вам до этого самим разобраться с тем, кому нужны ваши головы. – Так скажи нам его имя! – снова прошипел Мокки и потянулся здоровой рукой к своей бритве. Но Раэль поспешно подняла руки. – Шеф даст вам имя заказчика, если вы поможете ему кое с чем… Он просит, чтобы вы достали ему бриллиантовое колье герцогини Льовез. Оно хранится в замке в Лесу лжецов. Говорят, там такой сейф, что хоть на две секунды притормози после введения неправильной цифры – и взлетишь на воздух. Мокки, в прошлые годы мы несколько раз пытались дать тебе этот заказ, но ты отказывался. Может, согласишься теперь? Тилвас оценивающе хмыкнул, а Мокки вопреки моим опасениям теперь лишь саркастически расхохотался, а не придушил Раэль голыми руками. – Какая прелесть, – осклабился он. – В заднице Джеремия, а платить просят меня. – Ты тоже в заднице, – «утешила» Раэль. – Точнее, твои воры. – Я могу себе новых набрать. – То есть мы их режем? Так и передам. – Стоп! Нет! – я вмешалась до того, как этот псих скажет «да». – Я украду для вас бриллиантовое колье. – Ты не справишься, – бросил Мокки. – Точно не справишься, – поддакнула Раэль. – Я смотрю, тебя в этом городе ценят? – Талвани улыбнулся мне со своего места. Я стрельнула в него мрачным взглядом. Несмотря на улыбку, Тилвас сейчас казался очень задумчивым, как будто старательно прикидывал что-то. – Вообще, ваше предложение и впрямь несколько несправедливо по отношению к господину Бакоа, – протянул аристократ, глядя на ассасинку. – Тогда как мы с Джеремией хотим узнать, кто нас преследует, на господина Бакоа вы просто пытаетесь надавить, что, как я понимаю, чревато неприятными последствиями. Но у меня есть идея. Давайте я присоединюсь к просьбе ассассинов, чтобы сделать ее более привлекательной для вас? – он обернулся к Мокки. – То есть найму вас. Я изогнула бровь: – Вчера ты нанял меня, сегодня пытаешься нанять его? – Всех нанимаю!.. – беспечно отмахнулся Талвани. – Я же богатенький аристократ, как-никак. Могу расплатиться звонкой монетой и все такое. Украдите это несчастное колье из замка Льовезов – и помимо информации от убийц получите увесистый мешок с золотом от меня… Потому что меня тоже прямо очень интересует имя того, кто мог меня заказать. И да, я хочу поехать в замок с вами. С кражей украшения не помогу, но поеду обязательно, – не терпящим возражения тоном закончил он. Мои брови от такого финала уползли куда-то на затылок, Раэль сказала: «О?», а Мокки с интересом наклонил голову набок. Когда пауза стала слишком долгой, я покачала головой: – Тилвас, это отличная попытка, но ты все-таки не можешь нанять Бакоа. Тебе не хватит денег покрыть убытки, которые понесет Квартал Гильдий в его отсутствие. Здесь тотчас развернется война банд, и, думаю, наши друзья Алые тоже понимают, что это дохлый номер, – я обернулась к Раэль. – Не торопись, Джеремия, – вдруг прервал меня Мокки. – Я еще не сказал «нет». Какое-то время вор буравил Тилваса и Раэль взглядом, а потом прищурился: – Я за. Давайте сыграем в вашу игру. Нанимаешь так нанимаешь, аристократ. Скатаемся в замок, и там мы с Джерри стащим колье. – Пока вы будете ездить к Льовезам, наше братство позаботится о том, чтобы вас не искали в Лесу лжецов, – деловито кивнула Раэль. – И мы сделаем все возможное, чтобы не допустить войны банд. Нас вполне устраивает твое главенство в квартале, Бакоа. Мокки отмахнулся и закатил глаза. Я нахмурилась. – Мне нужно, чтобы кто-то из ваших людей позаботился о моих воронах, пока меня нет. Позаботиться не означает свернуть им головы, – подчеркнула я. – Это значит кормить, холить и лелеять. – Договорились, – согласилась Раэль. – Тогда с вас колье. И только попробуйте проигнорировать нашу просьбу: шеф лично удостоверится в том, чтобы вас нашли где угодно. С очень неприятными для вашего здоровья последствиями. Не говоря уж о плачевной судьбе воров. Но, Мокки, конечно же, мы приносим извинения за нападение на твой дом, – она склонила голову перед шефом воровской гильдии. Он в ответ плюнул ей на обувь. Раэль не среагировала. Коротко кивнув мне, она сделала два скользящих шага назад и будто исчезла. На самом деле – профессионально растворилась в тенях, сливаясь с ними в едином танце. Хождение в тенях – это не имеющее ничего общего с магией умение, которое тренируют и воры тоже, но в котором ассасины особенно преуспели. Мы остались в пещере втроем. Очень странная компания. Возле костра откуда ни возьмись появился мотылек. Он, серый и невзрачный, целеустремленно летел к огню – и Тилвас вдруг наклонился вперед и поймал его в ладони у самого пламени. «Ну ты и дурак!» – беззлобно пробормотал Талвани, явив тем самым странную сердобольность, и закрутил головой, прикидывая, куда ему деть насекомое так, чтобы пресечь его попытки романтичного самоубийства. Мы с Мокки переглянулись. Пока аристократ возился с мотыльком – он решил унести его за угол, подальше от соблазнов, – Бакоа успел одними губами шепнуть мне кое-что. Я кивнула. Да начнется представление. – А ты в курсе, что все случившееся – это твоя вина, Джеремия? – искривив губы, презрительно и громко заявил Бакоа. – Один вор погиб, многие ранены. Я вздохнула. – Мне жаль. – Тебе жаль ? – со смешком повторил Мокки. – Это всё, что ты скажешь? Подумай еще немного. Брови Тилваса, вывернувшего из-за угла, сошлись в одну прямую линию. – Чем я могу помочь братству? – выдавила я. – Серьезно? Ты за гибель помощью отвечать собралась? Охренеть просто. И чем же тут можно помочь, мне интересно? – развеселился Мокки. – Я… – Я встревоженно поднялась на ноги. – Да, ты. Что «я»? Расскажи, будь добра, как ты искупишь чужую смерть? Сто способов наберешь? На десяти сдуешься? А может, и один придумать не сумеешь, а, Джеремия? Ты принесла неприятности в мой дом и теперь должна расплатиться. – Мокки… – намеренно испуганно протянула я, глядя на то, как он медленно приближается ко мне, не разрывая зрительного контакта и поигрывая бритвой в руке. Тилвас Талвани быстро пошел к нам. – Кхм! Господин Бакоа! Какие у вас претензии к Джеремии, если это вы вовремя не распознали предателя в своей гильдии? Мокки резко обернулся к нему. – Лезешь в чужие дела, а, аристократишка? – процедил вор. – Заступаешься за хрупких леди? – Просто я видел уже достаточно крови на сегодня. Еще одна драка? Спасибо, но нет. – А если я безо всяких драк тихо и мирно ее прикончу? – Развлекайтесь. Только не на моих на глазах. Бакоа окатил Тилваса подозрительным взглядом с головы до пят, будто просвечивающая лекарская лампа. – Тогда отвернись, – равнодушно бросил он. И тотчас скользящим шагом подступил ко мне, повернув бритву так, что она опасно блеснула вблизи от моего горла. Вопреки своим словам Тилвас бросился вперед. Он успел схватить Мокки за запястье и занес кулак второй руки для удара, но вор вывернулся и буквально растворился в тени, чтобы мгновение спустя вынырнуть с другой стороны костра. Никакой бритвы у него в руке уже не было. – А говорил: «развлекайтесь»! – с маньячной улыбкой посетовал Мокки. Я во время всей сцены стояла не двигаясь. Вся ссора была задумана лишь как своеобразный тест для аристократа. На благородство и скорость реакции – или на глупость. Как посмотреть. Тилвас его прошел. – Он бы меня не тронул, – пояснила я, обращаясь к Тилвасу. Тот только неопределенно хмыкнул, глядя на нас с Бакоа уже с куда большим интересом, чем прежде. – Кто-то действительно погиб? – спросила я у Мокки. Вор вздохнул. На его лице вновь воцарилось привычное скучающее выражение. Он подошел и традиционно стукнулся со мной кулаками, отмечая разыгранную сценку. – Да, но это не так трагично, – сказал Бакоа. – Пока ты была в отключке, Раэль любезно пояснила нам, что они как раз таки убили крысу, – и он назвал имя одной из мелких сошек. – Очень жаль, что это случилось быстрее, чем я смог допросить ее. Иначе бы нам не пришлось идти на эту идиотскую сделку насчет колье, чтобы в итоге узнать имя ублюдка, которому я сначала отрежу все пальцы на ногах, потом на руках, потом… Впрочем, интереснее будет импровизировать на этот счет, – сам себя перебил Мокки. Я кивнула. Что ж. Земля пухом предателю. Потом воровской мастер ткнул пальцем в сторону Тилваса Талвани. – Что касается тебя, парень… Уж не знаю, кто ты такой на самом деле , – многообещающе протянул он, – но, судя по шумихе, ты разозлил кого-то серьезного. И если кто-нибудь предложит мне сделать ставку, я проголосую за твою скорую смерть. Потому что едешь ты с нами или нет, а нянькаться я с тобой не собираюсь. Ты сам по себе, красавчик. Тилвас в ответ улыбнулся. В свете костра черты его лица заострились, приобретя неожиданно хищный вид. Кажется, он понял, по каким правилам и в каких амплуа играют в квартале, и теперь готов был отрываться на полную катушку. – А я всегда был сам по себе, мне не привыкать, – мелодично пропел Талвани. – Так что мой тебе совет: не ставь против меня серьезные суммы, вор. Разоришься. Опозоришься. Расплачешься, в конце концов. И аристократ картинно смахнул пальцем воображаемую слезинку Мокки Бакоа. – Ну на-а-адо же, – протянул тот, сузив глаза. – Этот воробушек считает себя саблезубым, а, Джеремия? Он пружинисто шагнул к Талвани и уставился на него снизу вверх: Мокки не может похвастаться высоким ростом, тогда как аристократ явно не пренебрегал в детстве кашей. – Это хорошо, что ты дерзкий, – умилился Мокки Бакоа. – С такими обычно весело. Поначалу. Но постарайся вовремя прикусывать язычок. – А то что? – улыбнулся Талвани. – В следующий раз не станешь уворачиваться, дашь мне все-таки врезать тебе, как следует? – Да нет, просто я уже знаю твой секрет, понимаешь ли… – подмигнул Бакоа и нежно обхватил пальцами медальон в виде ворона. И вдруг случилось неожиданное. Рука воровского мастера вспыхнула оранжевым светом, и Мокки, невнятно взвыв, отскочил аж на два метра, тряся кистью. – Какого хрена? – зашипел он, глядя то на меня, то на Тилваса, невинно начавшего насвистывать. – Защита от дураков, а? – ухмыльнулся аристократ. Мокки повернулся ко мне на пятках: – Ты говорила, его можно просто сорвать? – Потому что я просто его сорвала, – удивленно отозвалась я. И, чтобы не быть голословной, тоже подошла к Тилвасу. Он настороженно замер и посмотрел на меня очень внимательно, но не стал возражать, когда я положила руку на медальон…. Моя рука осталась в полном порядке. – Защита от дураков. И что это значит? – спросила я Тилваса. – Что ты не дура? – предположил он. А потом искренне развел руками: – Я не знаю, почему он не действует на тебя. Всех остальных мой артефакт всегда бил. Так что твое нападение в карете стало поистине неприятным и необъяснимым сюрпризом. Мы с Мокки переглянулись, как бы решая: верить словам Тилваса или нет? Бакоа вдруг хрипло расхохотался. – Знаешь, Джерри, а кажется, не просто так именно тебя приставили к этому гиблому делу… – протянул вор. – Странные дела тут творятся. Напомни мне, пожалуйста, обговорить с заказчиком и этот момент тоже, когда мы привяжем его к стулу. Интересно же. А сейчас – пора готовиться. Мне надо собрать кое-какие сведения и выбрать отмычки для сейфа в замке Льовезов. Ваша задача – найти нам транспорт для дальней поездки. Встретимся в полночь в таверне Ричарда, что за Рассветным трактом. Вопросы есть? Я мотнула головой, Тилвас же подмигнул: – А ты, я смотрю, любишь командовать. Компенсируешь что-то, вор? Мокки посмотрел на него, как на вошь, недостойную даже грубостей. – Аррьо, придурки! Выход там, – кивнул он куда-то в глубину тоннеля и, чуть прихрамывая, пошел в обратную сторону. 7 Это будет двойная кража Claudi vicinus claudicat ipse brevi. «Сосед хромого сам в скором времени начинает хромать». Подземный тоннель вывел нас с артефактором в районе Падающих садов – богатом квартале Пика Грез, чьи жители подсобрали деньжат и насадили вдоль дорог растения, которые – ну надо же, – даже не являются кедрами. Яркий солнечный свет ослеплял после темных подземных ходов, и мы с Тилвасом шли, отчаянно щурясь. Хотя вскоре оказалось, что артефактор щурился скорее из соображений лукавства. – Этот Бакоа… – протянул он. – Ты давно в него влюблена? – С чего ты взял, что я в него влюблена? – мгновенно вскинулась я. – От тебя несёт влюбленными пара́ми за километр, когда ты рядом с ним. – Ты под чем-то, что ли? Какими пара́ми? – Точно влюблена, – подытожил Тилвас. И чуть погодя добавил: – Это не очень хорошая идея – влюбляться в такого, как он. – Так, знаешь, нам надо заехать к знахарю. Куплю порошок от склероза, а то я что-то не помню, чтобы я спрашивала твое мнение на этот счет, – процедила я. – Просто господин Бакоа – опасный человек. Мне кажется, он убивает чаще, чем целуется. – Ты общался с Мокки меньше суток. С чего ты взял, что у тебя о нем правильное мнение? Может, все, что ты видел, – всего лишь маска, а по жизни Бакоа – гребаный одуванчик? – Конечно, маска, – легко согласился Тилвас. – Но я клянусь тебе: под ней – совсем не цветочки. – Еще раз: с чего такая уверенность? – Может быть, потому, что я не менее опасен, чем он. Или даже опаснее. Я закатила глаза. – То есть в тебя тоже влюбляться не надо. – А что, ты уже готова?.. – К счастью, такая ошибка мне не грозит. У меня аллергия на смазливых бестолочей. Тилвас расхохотался. – Ты сейчас пытаешься меня задеть, что ли? Какая прелесть, Джерри. – Я пытаюсь донести до тебя, что по сравнению с Бакоа ты нежный котенок, воспитанный в теплом замке да на парном молочке, и да, у тебя в заплечном мешке ворох сомнительных тайн, но то, что ты вообще говоришь о любви и что-то там вслух анализируешь в чужих сердцах, уже разносит вас с Мокки по разным сторонам галактики. – А. Я понял. То есть ты способна влюбиться только в отбитого социопата. Ну да, тогда я и впрямь в безопасности: томный взгляд Джеремии Барк на мне не остановится. – Смотри-ка, кажется, я и впрямь тебя задела. – Нет. Зато ты великолепно обнажила свое больное место, дав мне восхитительный рычаг давления – и тему для шуточек на ближайшие две недели… напарница, – мурлыкнул Тилвас и расхохотался, отпрыгивая, когда у него под носом оказался мой кулак. – Ты бы лучше подумал еще раз, кому ты все-таки насолил, а, Талвани, – процедила я, и аристократ, помрачнев, умолк. Впереди замаячила конюшня. Тилвас хотел свернуть к ней, но я покачала головой и потащила его дальше. В ответ на ехидное предположение о том, что я собираюсь опуститься до кражи коней, я лишь пренебрежительно хмыкнула. Нет, воровать коней я не собиралась. Но для поездки в Лес лжецов, который расположен за цепью болот и гор, гораздо лучше подходили не лошади, а гаррары – островные ездовые ящеры, бегающие на двух задних ногах. Усердные и выносливые, гаррары прекрасно выполняли свою работу, однако отталкивали большинство горожан своей непривлекательной внешностью и высоким ценником за аренду. Помню, когда я впервые села на гаррара, у меня в уме еще долго крутилась строчка трагика Бул'гра Фолгоса: «Урод, всеми отвергаемый, ты свое дело делаешь честно, Но не надейся, что трудолюбие даст тебе место в чертоге небесном». Ремесленников в древней Шэрхенмисте всегда ценили меньше, чем поэтов. Увы. Мы с Талвани пришли на постоялый двор, на табличке которого был нарисован гаррар с уздой, зажатой в мощной челюсти, и вскоре присмотрели двух красных ящеров. Оседлав их, мы помчались напрямик к восточному выезду из города – Рассветному тракту. По дороге мы пересекали центральную часть Пика Грёз – мне не хотелось светиться, но, с другой стороны, так мы выигрывали время. Плюс у гарраров были так удобно расположены шипы на шее, что за ними пряталась грудь всадников – и, значит, медальон Талвани. Самым примечательным зданием в городе была витая башня Сената. Вокруг нее стояли мелкие дворцы старой и новой знати. Пока мы ехали, Тилвас с интересом крутил головой, всматриваясь в гербы, украшавшие их ворота. Я тоже засмотрелась на них. Гербов было великое множество. Они все изображали рёххов. Нужно сказать, что, согласно нашим традициям, рёххи делятся на три ранга: робкие, характерные и неподражаемые. Робких больше всего, много десятков, а вот неподражаемых только двое – альбатрос эндольф , повелевающий океаном, и волк горфус , хозяин мертвых земель, столетия назад заключенный в призрачную тюрьму. Но ярче всех в островном фольклоре сияют характерные рёххи: о них повествует множество сказаний и притч, а возведенные в их честь святилища можно найти по всей Шэрхенмисте. Как раз лаковые изображения характерных рёххов столичная знать наносила на деревянные створки ворот – это считалось признаком благополучия и хорошим тоном. Мы видели панели с рисунками в виде медведя урсу , кошки нихири , змеи сайнаджо… Чьи-то ворота были расписаны целиком: их населяло множество рыб и морских обитателей, чьи имена шли орнаментом вдоль створок. – Какой нескромный хозяин у этого дома! – хмыкнул Тилвас. – Забрал себе столько рёххов разом. – Ну так это же морские, – я пожала плечами. – Тоже верно. И действительно: тогда как рёххи, проживающие на земле, считались независимыми и самодостаточными, духи моря образовали единый союз. Некоторые исследователи даже выделяли их в самостоятельную категорию: морские рёххи. В сказаниях духи воды всегда выступали заодно. Тот, кто злил одного, огребал ото всех сразу. – А у нас в Пике Волн не принято так украшать ворота, – отметил Талвани, задумчиво глядя на особняк, над дверью которого был изображен белый лис пэ ́ йярту , хаотичный покровитель высокогорных кедровых рощ. В ответ я хотела буркнуть что-то из серии: «Еще одно доказательство, что мы лучше», но Талвани безмятежно продолжил, не дав мне вставить реплику: – Кстати, я был не до конца честен с тобой и Мокки. Так. Приехали: проблемы, акт второй. Или третий – я уже со счета сбилась. Я резко дернула за поводья своего гаррара, и ящер мгновенно остановился, застыв, будто камень. – Так? – повторила я, на сей раз вслух, для Талвани. Тилвас тоже остановился и, увидев выдающийся уровень моей угрюмости, поцокал языком. – Ничего криминального, – сказал он. – Просто по поводу замка Льовезов – я захотел присоединиться к вам не потому, что, скажем, боялся остаться здесь один до вашего возвращения, а потому что мне самому нужно туда же. Собственно, посещение замка было одной из целей моей поездки в Пик Грёз. Так что мне до пепла повезло с тем, что ассасины направили вас в ту сторону. – И зачем тебе в замок? – нахмурилась я. – Ты не поверишь… – Талвани искренне наслаждался ситуацией. – Но я тоже хочу его ограбить. * * * Я поняла, что такой разговор не стоит начинать в центре города. И вообще лучше вести его в присутствии Мокки – чтобы дважды не тратить свои душевные силы на удивление и ярость. А так: сейчас я спокойно подожду вечера, а там Бакоа живенько среагирует за меня. Так что я непререкаемо захлопнула распахнувшуюся варежку Талвани: – Надо уехать из столицы как можно скорее. Поговорим потом. Мне и впрямь хотелось быстрее покинуть город. Ведь Раэль сказала, что Алое братство проследит за тем, чтобы нас не искали именно в Лесу лжецов – а в столице опасность оставалась на прежнем уровне. То, что ассасины не отказались от нападения на Полуночное братство, означало, что заказчик, вероятно, занимает высокую должность. Возможно, в Ратуше. Либо в Скалистом или Военном ведомстве [34] . Ассасины, не будь дураки, не стали бы перечить тем, кто в состоянии развалить весь Квартал Гильдий. Или, возможно, это был какой-то личный заказ для архимастера Алого братства… Так или иначе, как бы я ни размышляла на тему того, кто мог подставить меня, а теперь жаждать моей смерти, ни одно конкретное имя и ни одна причина не приходили мне в голову. Говоривший со мной клиент в костюме купца явно был просто посредником. Талвани тоже ограничивался лишь задумчивым «гхм» всякий раз, когда мы с ним – неминуемо и неумолимо – поднимали эту тему по дороге к таверне Ричарда. По пути мы сделали два перерыва: сначала остановились у магазина одежды, а затем – у магической лавки, построенной неподалеку от Рассветного тракта, у водопада. Это лавка, пусть и небольшая, спрятанная в кедровой роще и почти незаметная на фоне темной скалы, имела хорошую репутацию: сюда заглядывали за зельями, артефактами и книгами многие столичные колдуны. Так и сейчас: пока я выбирала зелья и маг-свитки, не лишние для дела, рядом со мной придирчиво изучали сушеные травы два заклинателя в традиционных таори рубинового цвета, длиной до колена. Их черные лоби были вышиты защитными рунами, красные бусины, вплетенные в пряди волос у лица, напоминали о том, что заклинатели нередко проливают свою кровь, защищая Шэрхенмисту от темных духов, сущностей и тварей. – В Плачущей роще объявились браксы, представляешь, – сказал один заклинатель другому. – Мы с трудом их обуздали. Пока непонятно, появились ли они сами или кто-то призвал их и потом не прибрал за собой. – Кошмар. Так близко от города… Если это дело рук заклинателя, он должен понести наказание. – Будем разбираться. Итак, браксы оказались из числа темных сущностей, а не редким видом гончих… Значит, среди наших преследователей есть как минимум один колдун. Плохо. Я не стала обсуждать это с Тилвасом, ждавшим меня у гарраров. Через пару часов после заката мы с аристократом достигли таверны Ричарда и, в ожидании Бакоа, разошлись по своим комнатам. Как и все воры, я особенно ценила комфорт, потому что знала, что в любой момент пуховая перина может смениться жесткими нарами. Так что я предпочла потратить свободное время на себя. Я приняла душ, старательно отскоблила с себя дорожную пыль и грязь, а потом долго нежилась в деревянной ванне. Когда я вылезла, вся комната была затянута густым молочным паром. Я ладонью протерла зеркало и посмотрела в свои уставшие серо-зеленые глаза. Привет, Джеремия Барк. Еще один прожитый день на твоем счету. Sub specie aeternitatis [35] , не такая уж победа, но… Все равно поздравляю. Я уже потянулась к одежде, когда вдруг за распахнутым окном начался дождь. Такой шумный и сильный – настоящий весенний ливень, да еще и с грозой. Раскаты грома пришли внезапно, будто выплыли откуда-то из-за горизонта и разом обрушились на весь лес и таверну. Я застыла перед зеркалом. Мои зрачки непроизвольно расширились. Нет. Я не боюсь. Я не должна бояться. Следом за страхом – неизгоняемым и позорным – пришла ноющая боль в старых ранах, моя верная спутница во время грозы. Сжав зубы, я отвернулась от зеркала и через плечо долгим взглядом окинула свои лопатки и поясницу. Да… Спина у меня, конечно, отстой. Всю кожу от плеч вниз сплошняком покрывали золотые узоры татуировки: странная, оскорбительно кривая вязь, в один момент обрывающаяся, незаконченная. Уродливая, яркая, безвкусная. Я ненавижу татуировки. Всей душой. В Шэрхенмисте наколками клеймят людей двух типов: убийц и госслужащих. По мне и то, и то – отнюдь не завидная судьба. Но то, что прячется под моей татуировкой – еще хуже, чем золотая краска… Шрамы. Много выпуклых страшных шрамов в виде непонятных символов, которые не удалось свести ни одному из подпольных лекарей, – поэтому я «забила» их поверху татуировкой. Что не мешает шрамам болеть во время грозы, горячеть и саднить, как свежая рана. Закорючки, черточки и точки. Неизвестный код, неизвестный язык. Тот самый шифр, который я так хочу – и боюсь – разгадать. И, возможно, с допуском в библиотеку Сената разгадаю. Я открыла кран с ледяной водой и, сцепив зубы, начала прижимать мокрые холодные ладони к коже, стараясь остудить ее. Вскоре стало полегче. В комнату постучались. Я завернулась в полотенце и пошла открывать. – Твоя агрессивная любовь прискакала: ждет внизу и бьет копытом, – отрапортовал Талвани, оказавшийся на пороге. Аристократ тоже прихорошился и приоделся. Его мокрые после душа каштановые волосы слегка завивались. Он окинул меня в полотенце заинтригованным взглядом, а потом – то ли вспомнив о приличиях, то ли заскучав, – перевел глаза куда-то мне за спину. На мгновение на его лице скользнуло удивление, но он тотчас тщательно его потушил. – Сейчас спущусь, – кивнула я и захлопнула дверь. Обернувшись, я поняла, что Талвани смотрел на зеркало в дальнем конце комнаты. И в зеркале этом минуту назад отражалась моя татуированная спина. 8 В таверне у Ричарда Animi nostri sunt inimici nostri. «Наши чувства являются нашими врагами». Вскоре мы втроем сидели в самом темном углу таверны. На самом деле таверна Ричарда представляла собой целый комплекс из нескольких домиков-гостиниц. На первом этаже каждого был расположен зал для еды и увеселений, выше находились спальни. Здесь отдыхала публика всех сортов, потому что это было самое крупное заведение на Рассветном тракте – таверна виднелась издалека, а для уставших путников зачастую именно это являлось главным показателем успеха. Сам Ричард – кошкоглавый толстяк в расшитом алом халате, приехавший из пустынь Иджикаяна – славился тем, что каждый вечер величаво обходил свои владения, дом за домом, что-то гортанно урча и подергивая ушами с кисточками. Сегодня мы уже успели лицезреть это зрелище: томный кот, плавно рассекающий толпу постояльцев… И потом так же гордо исчезающий во тьме. Мне кажется, Ричард в такие моменты чувствует себя примой столичной оперы. Возможно, ради таких моментов он и живет. Сейчас зал был забит посетителями, официанты так и сновали туда-сюда, как серебристые рыбки. Остро пахло жареным луком и копчеными осьминогами, симпатичная барменша щедро наливала всем сливовое вино из прозрачного кувшина. Сквозь стекло было видно, как буро-лиловые плоды болтаются там, сталкиваясь и медленно расплываясь по сторонам. Мокки Бакоа, нимало не смущаясь людей вокруг, протирал и полировал многочисленные отмычки, разложенные на столе длинным рядом. Раненую руку вора уже подлатал знахарь-пилигрим, и теперь Бакоа ловко крутил острые щупы между пальцами. Я проводила ревизию магических свитков, купленных по дороге в таверну, а Талвани объяснял, что он хотел украсть в замке Льовезов. И зачем. – Как я уже рассказал Джеремии, я артефактор. И сейчас я работаю над одним проектом, для которого мне не хватает пары вещей. Ради этих вещей я и приехал в Пик Грёз. Одна из них – древняя статуэтка пэйярту, которая хранится в родовом склепе замка Льовезов. – Пэйярту? – проворчал Мокки Бакоа. – Это миленькая беленькая лисичка? – Этот безжалостный белый лис, – со смешком поправил Талвани, потом кивнул мне: – Мы с тобой сегодня видели его изображение на воротах. – Да, я помню. – Прекрасно. Собственно, я хочу украсть статуэтку из замка. – Почему не купить? – вскинула бровь я. – Так у меня же есть вы, замечательные воры. К чему тогда лишние траты? – Талвани широко улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, самодовольно отхлебнул вина. Мокки аж притормозил в полировке: так и замер с тряпочкой в руке, и лишь опасно прищурил глаза, глядя на Тилваса исподлобья. Я тоже была слегка удивлена такой бессовестностью благородного господина. – Сгорел сарай, гори и хата? – Я флегматично глотнула вина. – Да, гулять так гулять, – так же поговоркой беспечно ответил аристократ. – Гхм. С каждой твоей репликой я всё больше понимаю тех, кто заказал твое убийство. Может, мы им зря мешаем? – Джерри, учитывая, сколько денег пообещал мне аристократишка, мы можем просто сами потом заказать его тем же Алым, – подумав, хрипло хмыкнул Бакоа. – А пока… Признаться, мне нравится такой настрой, – и он, отложив отмычку, одобрительно поднял чашу с вином. – Единственное, меня напрягают подобные совпадения. Как бы нам убедиться в том, что ты не врешь, Тилвас? И что все это – не одна большая подстава? – Я клянусь , что это не подстава. – Очень смешно. С каких пор клятва незнакомца чего-то стоит? Только не вздумай оправдываться голубой кровью. Почему у тебя, кстати, не синие волосы, если ты знатный шэрхен? – Моя мать из Шолоха. Ее гены оказались сильнее. – А. А ведь ты из угасшего рода. Значит ли это, что вся твоя семья мертва? – Мокки! – воскликнула я, пораженная его бестактностью. Но Тилвас ответил. – Насколько я знаю, – он пожал плечами, – мои отец и матушка здравствуют где-то в Лесном королевстве. А вот все, кто жил здесь, в Шэрхенмисте – да, мертвы. Ты хочешь знать подробности, вор? В последние слова артефактора, произнесенные безупречно светским тоном, неожиданно прокралась настолько горькая нотка, что волосы встали дыбом у меня на загривке. По таверне будто пронесся холодок нехорошей смерти. Мокки, не моргая, медленно покачал головой и вернулся к полировке. Какое-то время мы молчали. Потом Бакоа хлопнул ладонью по столу: – Вернемся к насущным делам. В замке мы разделимся. Я достану колье, а вы вдвоем развлекайтесь в склепе. – Даже так? – Тилвас удивленно вскинул брови. – Я думал, я пойду за статуэткой один. Неужели ты не будешь ревновать ко мне свою Джеремию? Я пнула Тилваса ногой под столом. Лицо Мокки застыло. – С чего бы я должен ее ревновать? – Вас двоих явно связывает нечто большее, чем ваша, с позволения сказать, профессия. Я имею в виду: едва ли такой человек, как ты, вор, по первому щелчку рванул бы через полстраны на сложную кражу ради случайной коллеги, да еще и оставив своих ребят в непростой ситуации. И на «просто друзей» вы не похожи. Откуда такая близость? – Тилвас, – тихо, с угрозой сказала я. – Что? Я просто хочу знать, почему этот псих так с тобой носится. – Я с ней не ношусь, – процедил Бакоа. – Вас связывает общая тайна? Ты ее личный телохранитель? Или все куда банальнее: вы просто спите друг с другом – на постоянной основе или так, для развлечения, по выходным? Мокки вцепился в края стола так, что, казалось, был готов перевернуть его. Лицо вора побледнело. – Радуйся, аристократишка, что у меня сегодня мирное настроение, – сузив глаза, наконец отчеканил он. – Что касается Джеремии Барк: она для меня никто. Мне на нее плевать. Я всегда делаю только то, что мне выгодно, ясно? Мокки залпом допил вино, с грохотом поставил бокал на стол и, поднявшись, пошел через зал к скрипящей винтовой лестнице – и наверх, в свою комнату. Я вспыхнула, с неудовольствием понимая, что глаза у меня защипало от обиды. Тилвас Талвани сидел как ни в чем не бывало. – Что ты творишь вообще?! – рявкнула я. Он задумчиво пожал плечами: – Оцениваю вашу с вором эмоциональную беззащитность. Надо же знать, с кем иду на дело. Я замахнулась ножом и резко воткнула его в стол между раскрытых пальцев руки артефактора, лежащей возле тарелки. – Э-э, – сказал проходящий мимо официант, но подробнее комментировать не рискнул. Талвани только моргнул. – Беззащитность идет в задницу, – раздельно сказала я, поднимаясь и тоже направляясь к лестнице. * * * Я уже ложилась спать, когда в мой номер постучались. Тот же стук, что до ужина. Я проигнорировала его, лишь накрыла голову подушкой, чтобы не слышать. Стук затих. В свете луны, наискось падающем на пол, я увидела, как под дверь просовывается записка. « Прости », – было написано на ней незнакомым почерком. Я скомкала записку и вышвырнула в окно. * * * Наш путь лежал через южный регион острова, где гористая местность неожиданно сменялась топкими болотами и обратно. После сцены в таверне Талвани больше не докапывался до нас с Бакоа и в целом вел себя как душенька. Нередко случалось, что наши разговоры со стороны могли показаться и вовсе дружескими: Тилвас хорошо разбирался в истории, литературе и искусстве, и я с огромным удовольствием поддерживала такие беседы. Мокки вклинивался с теми или иными комментариями и вопросами, заданными нарочито презрительным тоном, но ответы слушал со всем вниманием. Мы неплохо проводили время. Мы даже шутили, небо прости. Но по большей части, конечно, разговоры крутились вокруг плана грядущей двойной кражи. К счастью, у нас и до заказа ассасинов хватало данных о том, куда мы едем, потому что замок был одним из богатейших угодий Шэрхенмисты, и каждый вор в свое время прикидывал, чем и как там можно поживиться. Самым интересным считался верхний этаж поместья, где находился пресловутый сейф с кучей фамильных драгоценностей и важными документами – герцог Льовез возглавлял Торговое ведомство. На этом этаже всегда было много охраны, замков и ловушек-заклинаний. Туда по нашему плану отправлялся Мокки – в гордом одиночестве, действуя классическим воровским путем – то есть пробираясь тайно и скрываясь в тенях. – А почему ты отказывался обнести этот сейф несколько лет подряд, если на самом деле столь многое знаешь о замке и можешь подготовить кражу за пару дней? – подозрительно нахмурился Тилвас Талвани. – А я что, ручная собачка, что ли, чтобы брать все заказы подряд? – фыркнул Бакоа. – К тому же ограбить сейф Льовезов можно лишь единожды. А вот отказываться от ограбления, тем самым повышая ставку и свою будущую оплату, можно сколько угодно раз. Это бизнес, аристократишка. Благодаря моим отказам у этого сейфа невероятная репутация Невзламываемой Жести – не сказать, чтобы совсем не заслуженная, но… – Так ты спекулянт? – хмыкнул Талвани. – Я гений, – отрезал Мокки. Тилвас посмотрел на меня и эдак недоверчиво вскинул бровь: правда гений, что ли? Я пожала плечами: считай как хочешь. Я действительно не знала, можно ли назвать Бакоа столь громким словом, но он определенно был лучшим вором в Пике Грёз и окрестностях. Сейчас большую часть его времени занимало управление Полуночным братством, но иногда Мокки выходил на полевую работу, для поддержания статуса и просто ради развлечения, – и обычно об этих кражах еще долго говорила вся столица. Собственно, именно так он и заработал свою репутацию, когда мы с ним появились в городе. Бакоа своровал ряд предметов, кража которых считалась невозможной, и каждый раз оставлял на месте преступления свой знак – высушенный рыбий скелет. Этим Мокки создал себе некий полусказочный образ – газеты называли его «Рыбья Косточка», намекая, что он встал поперек горла властям и гильдийским ворам. И только потом, уже прославившись таким образом, Мокки явился на порог Полуночного братства – самого хилого и вялого из трех воровских сообществ. Две другие гильдии – братство Скользких и братство Сломанной отмычки – были озадачены таким пренебрежением со стороны знаменитого вора. Казалось бы, он мог выбрать лучших, разве нет?.. Но аппетиты Бакоа шли дальше, чем просто членство в гильдии. Меньше года потребовалось Бакоа, чтобы сместить бывшего папочку Полуночи и самому стать шефом. А потом заменить и всю старую команду, ибо: «Если вы предали его, ребятки, то предадите и меня. У вас есть пять секунд, чтобы покинуть помещение. Аррьо!» Еще через год Бакоа стер с лица земли Скользких и Сломанную отмычку. Кто-то перешел в братство Полуночи, другие просто бросили «профессию», третьих – особо упирающихся – ждали неприятные последствия. Под единоличным началом в Квартале Гильдий, всегда бурлящем от интриг и борьбы за власть, воцарился непривычный порядок. Мокки приходилось крепко держать бразды правления. Я знала, как ему важен порядок (до маниакальной одержимости) и сколько сил отнимает у него управление кварталом, давая в ответ чувство удовлетворения, психическую стабильность и, конечно же, деньги. Возвращаясь к теме Рыбьей Косточки: из-за огромного количества «шефской» работы эта ипостась Мокки поблекла, однако не сгинула совсем. Так, в таверне у Ричарда я заметила, что главный вор куда-то дел скелет окуня со своей тарелки… В общем, с сейфом у нас в принципе все было схвачено. Помимо дорогущего колье в замке Льовезов был интересный склеп – огромное древнее захоронение. Именно в нем находилась фигурка белого лиса пэйярту, которую хотел добыть Тилвас Талвани. В этой части плана – немудреной, но симпатичной, – главной оказалась я. Наконец мы приехали к Лесу лжецов. На его границе располагался небольшой, однако весьма благополучный городок: наряду с обычными домами и зданиями вроде почты или аптеки здесь была хорошая гостиница, парфюмерный дом, театр… И симпатичное ателье готового платья. После заселения в номера и легкого ужина, во время которого я активно прислушивалась к разговорам за соседними столиками, Мокки ушел на разведку, а я потащила Тилваса Талвани именно в ателье. – Я думал, расхищение склепа предполагает лопаты и фонари, а не новые сапоги, – вскинул брови Тилвас, когда я указала ему сначала на вешалки, а потом на примерочную. – До гробницы надо еще добраться, – отозвалась я, прихватывая вечернее платье цвета ночного неба. – В склеп Льовезов нет входа с улицы. Только тайная лестница, начинающаяся в одной из комнат. – А ты-то откуда знаешь? – Давно присматривалась к этому захоронению. – Могилку забронировать надеешься? Я смерила его уничижительным взглядом. – Тебе повезло, Талвани. Обычно я не занимаюсь кражей артефактов из частных владений, потому что это приносит слишком много хлопот, но все-таки… Все-таки я записываю некоторые дома в список желаний, назовем это так. На будущее, если вдруг захочется заморочиться. – То есть мы с тобой идем в гости в замок, – подытожил Тилвас уже из соседней примерочной. Я в своей старательно обматывала талию поясом с вышивкой в виде звезд. Пояс был таким длинным, что, даже завязанный, спускался почти до пола. В остальном платье казалось прекрасным: подол и лиф из плотного шелка, широкие тюлевые рукава, закрытая спина, что для меня немаловажно. – Не просто в гости, а на свадьбу дочери хозяина. Она состоится через три дня, и туда приглашено множество людей. Как раз успеем как следует подготовиться. – Ненавижу свадьбы, – сказал Тилвас. – Я тоже. 9 Свадьба в тенистом замке В Шэрхенмисте есть шесть университетов, каждый посвящен одному из богов-хранителей. Самый крупный и престижный – университет имени Рэндома в Пике Волн. Самый дорогой и закрытый – университет имени Селесты, расположенный на уединенном западном побережье. Quo quisque est doctior, eo est modestior. «Насколько человек образован, настолько он скромен». – Нам нужно как-то тебя страховать? – полюбопытствовал Тилвас, когда в день кражи мы с Мокки прощались возле лесного тракта. Сосновый бор был полон багряных всполохов закатного солнца: овраги стремительно погружались в сумрак, но верхушки деревьев все еще затапливала янтарная патока, дарующая ощущение спокойствия и благополучия. Темно-зеленую траву и кустарники расцвечивали сизые горошины ягод под названием «Поцелуй зимы». Если наступить на такую ягоду, она лопнет с тихим хлопком, и вверх взмоет облачко, пахнущее снегом и корицей. Выглядели мы втроем, конечно, зажигательно. Я в шикарном платье – шелк и серебряная вышивка; Тилвас в изумительных брюках и плотном красном таори. И мелкий Мокки в черном комбинезоне – как приблудившаяся сирота. – Вам нужно разобраться со своей миссией так, чтобы не поднять весь замок на уши, придурки, – процедил Бакоа, накидывая глубокий капюшон своего воровского наряда и проверяя инструменты на поясе. – Если тут кому-то кого-то и стоит страховать, так это мне вас. Вот только я не из племени альтруистов – поэтому просто постарайтесь не сдохнуть. А если и сдохнуть, то хотя бы не выдав мое присутствие перед этим. – Хм, а ведь это идея, – прикинул Талвани, элегантно отбрасывая волосы со лба. – Если что не так, сразу орём: «В библиотеке вор! В библиотеке вор!» Они отвлекаются, мы выживаем. Что скажешь, Джеремия? Я двинула бровью: – Выжить, чтобы потом призрак Мокки ныл у меня над ухом до глубокой старости? Сомнительная перспектива. – Ныл? Что значит – «ныл»? – оскорбленно прошипел Бакоа. – Я буду душить тебя цепью, как минимум. – Что-то я не вижу цепи на твоем комбезе. – Ничего, сейчас в замке специально прихвачу. Первым делом, – пообещал он. Тилвас закатил глаза: – Многоуважаемые воры, я рад, что вы так активно готовитесь к своим посмертным ролевым играм, но я предпочитаю все-таки двинуться на праздник. Джерри? – Он подставил мне локоть. Мокки изобразил, что его тошнит при виде того, как мы чинно стоим под ручку, и, шагнув назад, бесшумно исчез в овраге. Лесные кусты шевелились по очереди сообразно тому, как вор удалялся. Мы с Тилвасом наняли кеб и в нем легко проникли на территорию замка, представившись родственниками со стороны жениха, после чего успешно затерялись в праздничной толпе, гуляющей по освещенному саду. На гравийных дорожках тут и там светлели высокие фуршетные столики, уставленные изысканными закусками. Прямо в землю были воткнуты факелы, дающие не только свет, но и тепло – лица гостей играли румянцем, многие кокетливо раскрывали веера. На празднике действительно было очень много людей – замок Льовезов, хоть и находился в глуши, считался одним из крупнейших поместий на юге острова. Играла музыка – в темном углу сада сидела арфистка, создавая нежную атмосферу для тех, кому мила романтика, а ближе к главному входу расположилась группа с флейтами. Мимо нас на руках проходили артисты, полностью покрытые золотой краской, официанты разносили на подносах деликатесы – кукушкины сердечки, щечки гаранов, малину, вымоченную в терпком вине. В центре сада была огорожена территория, полностью засыпанная тлеющими углями, и над ними на вертелах жарились бобер, павлин и лиса – прямо в шкурах. Мало кто из гостей радовался таким традиционным блюдам, и Тилвас тоже поспешил отвернуться. Настроение у него, кажется, испортилось. Я заметила, что он неравнодушен к животным, и в моих глазах это определенно прибавляло ему очков. – Возьми меня под руку, – процедил Талвани. – С чего бы это? Тебе подурнело от роскошеств, бедняга? – Нет, просто ты ведешь себя неприлично. Ты леди, а идешь, сложив руки на груди. На тебя все смотрят. – Они смотрят на меня потому, что я красотка, – строго сказала я и морально приготовилась к какой-нибудь словесной оплеухе из серии «Ага, надейся». Но Тилвас только улыбнулся этой своей странной, обворожительной улыбкой – когда верхняя губа поднимается так, что видно десну, большинству такое не идет, а ему почему-то даже очень, – и повторил: – Возьми меня под руку. А то кто-нибудь решит, что ты свободна, а вовсе не моя пара, и уведет тебя в танец. Тебе это надо, воровка? – Ты не поверишь… – усмехнулась я. Как будто в подтверждение слов Талвани к нам целенаправленно пошел молодой человек, отделившийся от группки разговаривавших у фуршетного столика гостей. Он нес два бокала с вином из лепестков лотоса и – да – явно двигался с ними ко мне, предварительно скользнув по Тилвасу неуверенным взглядом. – Учти, он нормальный и скучный. Вряд ли в твоем вкусе, – через плечо бросил мне артефактор перед тем, как отойти. Я с нежной улыбкой встретила незнакомого юношу. Мы очаровательно поболтали и потанцевали, в ходе чего я выяснила, что вон тот паренек в голубом таори – сын хозяина замка. Я возжаждала с ним познакомиться, чтобы поблагодарить за отменный вечер. Пока я благодарила, по ходу дела незаметно вытягивая информацию о том, где именно в замке открывается потайная дверь в склеп с сокровищами, вокруг нас образовался небольшой кружок. Хотя нет, даже большой. Я оглянулась через плечо, надеясь, что самовлюбленный Тилвас Талвани видит, какой бешеной популярностью я пользуюсь на вечере, и с удивлением обнаружила, что он тоже не скучает – флиртует, небо голубое, с самой невестой. А сзади сиротливо жмется жених. Класс. Мои кавалеры жаждали танцевать, и мы танцевали. Я всей душой любила танцы и обожала находиться в центре внимания. Воровская стезя не удовлетворяла мою тягу к тому, чтобы на меня смотрели десятки глаз одновременно, поэтому я искренне наслаждалась сегодняшним вечером. Я скучала по сцене. По гулкому стуку каблуков о паркет. По скрежету сменяемых декораций. По тому, как публика с подмостков воспринимается единым миражным существом – вскрикивающим, задерживающим дыхание, подающимся вперед в напряженных сценах… Я скучала по той диковинной струне в душе, протянутой будто бы из другого мира, возникающей, когда на сцене ты забываешь, что люди вокруг тебя – не герои трагедий, а твои друзья, с которыми вы еще десять минут назад хрипло смеялись, подначивая друг друга перед спектаклем, и с которыми потом будете кутить всю ночь, после чего наутро мастер Хлогекс просто уничтожит вас на поэтике, силясь внушить, что вы не только актеры – бестолочи, эгоцентрики, извращенцы , – но еще и словесники… По ходу танцев я цепляла на рукава своих кавалеров крошечные дымовые артефакты. Их целый день мастерил Тилвас Талвани. Мокки просто сгрузил колдуну на колени гору материалов, заявив: – А это будет твоя плата за нашу помощь тебе с кражей статуэтки. Тилвас возражать не стал – зачаровал все как миленький. Артефакты были нашей мерой предосторожности: если у Мокки вдруг что-то пойдет не так, я нажму специальную кнопку, и две дюжины блестящих гостей вдруг начнут дымиться по-страшному. Охрана, какой бы вышколенной она ни была, отвлечется – и нам будет легче сбежать. Впрочем, бакоаские «планы Б» я больше всего люблю за то, что до них обычно не доходит. Объявили танец фацхель – общий танец, в котором каждые тридцать два счета идет смена партнера. В один прекрасный момент напротив меня оказался Тилвас Талвани. – Ты, кажется, говорила, что не любишь свадьбы? – напомнил он. Его рубашка уже была расстегнута на одну пуговицу ниже положенного, а волосы как-то задорно взлохмачены – интересно, кто тому виной? – Я не люблю тот момент, где все клянутся друг другу в вечной верности и сморкаются в носовые платки, – уточнила я. – Пока до этого не дошло, мне тут замечательно. А ты что, заскучал, артефактор? – Да. Потому что у меня чуть более изысканный вкус, – усмехнулся он. – Но я понимаю, что тебе даже такие праздники в новинку. Не волнуйся, я не собираюсь отбирать у тебя конфетку. Наслаждайся: это действительно приятно – иметь допуск в высший свет. Хотя бы разок за всю жизнь. И он резко наклонил меня к земле – как, впрочем, и полагалось по рисунку танца. – Ты так старательно возводишь между нами стену социальной пропасти, – проворковала я, – что у меня возникают сомнения насчет того, насколько ты все-таки аристократ. Очень уж явные комплексы. Ты не бастард часом, милый? – Это не комплексы. Просто мне интересно, что еще тебя может задеть, кроме беседы о том дёрганом психе, который сейчас корячится по внешней стене замка на уровне третьего этажа. Я невольно вскинула глаза вверх после этих слов. Но никакого Мокки среди плющей, густо увивавших здание, не было. – Пф. Ну уж точно не общественное положение. – Я сдула с глаз упавшую прядку волос. – А почему? – Тилвас закрутил меня против часовой стрелки и после прижал к себе спиной, покачиваясь то вправо, то влево. – Ты же воровка. Зачем ты воруешь, если тебе плевать на материальные блага? – Мне не плевать. Но они не имеют никакого отношения к моей самооценке. Я хороша что с деньгами, что без них. Что в дорогущем платье, – я кокетливо повела плечом, – что в дерюжном мешке. – Я уж думал, ты скажешь: «…что без него», – вздохнул Тилвас Талвани. – Ай, думал, этот вечер становится интереснее. – И не надейся. Круговорот танца вновь сменил направление. Звуки лютни стали тише, на первый план выступил напряженный бой барабанов: привет, интерлюдия! Это был самый активный этап фацхеля, где партнерам приходилось хорошенько попотеть. Обычно эту часть танца опускали на праздниках: она считалась слишком древней и сложной. Ее не учили просто так, для развлечения, однако при этом фацхель считался традиционным танцем шести шэрхенмистских университетов – студенты гуманитарных направлений исполняли интермедию на зимних праздниках. Немного странно, что эту часть танца решили вставить в сценарий свадьбы… Хотя, наверное, хозяева хотели подчеркнуть классическое образование дочери и ее жениха. Многие покинули круг, и Тилвас вроде как тоже дернулся в сторону с площадки, но я никуда не торопилась. Аристократ удивленно приподнял бровь, увидев мою упрямую готовность плясать, и почти незаметно пожал плечами: ну как хочешь . Под бой барабанов мы с Тилвасом переплели пальцы и стали быстро сходиться-расходиться, разворачиваться, подпрыгивать и подныривать под руки, иногда резко отпуская друг друга и делая ритмичные хлопки то над головой, то у бедер. В нужные моменты мы и остальные пары поочередно выкрикивали слова старинного университетского гимна – призывы радоваться проявлению жизни в каждой капле дождя и каждом падающем лепестке цветущей вишни. Всякий раз тяжелые удары гонга подчеркивали эти слова. Со стороны все это было больше похоже на нарочитую театральную сценку, чем на танец, – так и задумывалось. – Где ты выучила шаги интерлюдии? – выдохнул Тилвас, когда эта часть танца закончилась, вновь сменившись стандартным ритмом. Мы оба были раскрасневшиеся, довольные, и я невольно рассмеялась: – Undae occultae arcanos tenebras celat! « Таят в себе секреты воды темных волн » – это была еще одна строка из студенческого гимна. Тилвас пытливо прищурился: – Да кто же ты такая, Джеремия Барк? – Кто ты такой, Тилвас Талвани? – подмигнула я. – Что, ты уже готов сменить нашу политику обмена секретами – начать раскрывать карты? – Мм, нет, ни в коем случае. Просто до опасного очарован. Ностальгия – мое слабое место, признаюсь. – Неужели факультет артефакторики в Пике Волн был настолько хорош? – Я учился не на артефакторике, а на тварях, сущностях и духах, – спокойно сказал Талвани, глядя мне в лицо. Мои глаза округлились от изумления. – Подожди, Талвани. Какого гурха ты не сказал, что ты заклинатель? Колдовство облегчило бы нам жизнь во много раз! В отличие от артефакторов, которые зачаровывали магические предметы в спокойной обстановке, размеренно, используя те и другие инструменты, колдуны-заклинатели умели обуздывать энергию «в моменте», творя полноценные магические формулы. Их профиль был гораздо шире: и боевые плетения, и призывы сущностей, и всевозможные ритуалы, связанные с сущностями и тварями, населяющими архипелаг… Кроме того, заклинатели владели холодным оружием, что тоже было не лишним. Я непонимающе смотрела на Талвани. – По определенным причинам я не могу применять заклинательские плетения, – он покачал головой. – Так ты поэтому стал артефактором? Или все-таки из-за своего медальона?.. Или эти две вещи связаны, а, Талвани? Тилвас загадочно-беспечно пожал плечами: мол, а фиг меня знает. Но мне не нужно было слышать ответ, чтобы понять: я на шажок приблизилась к разгадке его тайн. И, что любопытно, Тилвас явно упомянул про свой факультет, чтобы увидеть мою реакцию. Спрашивается: зачем? Вдруг нас прервали. – Вы уже три тура танцуете вместе, весь круг из-за вас стопорится! – прошипел один из организаторов праздника, подскочив к Талвани со стороны. – Либо меняйте партнершу, либо выходите из игры и не мешайте остальным получать удовольствие! – А потом удивляются, что в стране сплошные измены… – пробормотал аристократ, покидая круг танцующих. На его место тотчас подскочил кто-то из ожидавших. Пару туров спустя я до конца распределила все свои «дымовушки» и вышла. Я хотела найти Талвани и отправиться в склеп, но вдруг мне в глаза бросилось нечто очень странное. А именно: у одной из девушек, разносивших напитки, на груди болтался… медальон с двуглавым вороном. Точь-в-точь, как у Тилваса Талвани. 10 Остров Нчардирк – слышали о таком? «Hic sunt rehhes» – «Здесь обитают рёххи» – фраза, которую наносят на картах Шэрхенмисты со стороны безымянных северных островков. Я встала столбом, всматриваясь в амулет незнакомки и пытаясь понять, не кажется ли мне. Но нет, все было верно: такая же гордая черная птица, серебряная оправа, холодный блеск черного стекла. В остальном девушка-подавальщица ничем не отличалась от своих коллег, работавших на празднике. У нее были светло-льняные волосы, слегка отдающая синевой кожа, как у жителей северных островов, широкие штаны и туника до середины бедра – так выглядел весь персонал на свадьбе. Я, энергично пробираясь между танцующими, рванула к ней. Девушка с вежливой улыбкой замерла, предлагая мне взять напиток с серебряного подноса. Я так и сделала, а потом как бы невзначай бросила: – У вас красивый амулет. – Благодарю, госпожа, – пискнула подавальщица. По правилам ей нельзя было много болтать с гостями. – У него есть какие-то магические свойства? – не отставала я. – Нет, госпожа, – мило ответила девушка и хотела было уйти дальше со своим подносом, но я решительно преградила ей путь. – А можно я рассмотрю его поближе? Люблю необычные украшения. Если позволите, я здесь же, при вас, его изучу и верну вам, – широко улыбнулась я. Девушка заметно смешалась, глаза у нее забегали. Ага. Значит ли это, что передо мной стоит еще одна жертва медальонной магии? Неужели, если я сдерну с нее амулет, подавальщица тоже попробует откинуться? Пока девушка мялась, я завертела головой, пытаясь углядеть в толпе Тилваса. Вот только я не знала даже, что будет лучше: позвать его посмотреть или, наоборот, скрыть от него факт присутствия тут коллеги с загадочным амулетом?.. – Вы можете рассмотреть мой медальон, если хотите, – наконец сказала девушка, немало удивив меня согласием. – Только я не могу сейчас поставить поднос, и я боюсь, что будет выглядеть неприлично, если вы начнете сами расстегивать его на мне. Если вам он настолько интересен, я могу найти вас ближе к концу вечера и… подарить вам его. – Подарить?! – вот тут я ахнула. – Да, – девушка пожала плечами. – У меня дома есть еще парочка таких. – Я думала, это уникальное украшение. – О нет, госпожа! Совсем нет! – живо запротестовала подавальщица. – Это просто сувенир. Я родом с острова Нчардирк – слышали о таком? Нет? Понимаю… Нчардирк находится на самом севере архипелага, выше только безымянные необитаемые земли. Наш остров ничем особенно не славен, но у нас очень красивый герб – двуглавый ворон. И поэтому, когда к нам все-таки заезжают гости – это происходит редко, но все же – мы дарим им такие амулеты на память. Я переехала сюда пару лет назад и прихватила несколько медальонов, чтобы дарить новым друзьям и вот так, потихоньку, разносить славу своей родины… Правда, мне так и не удалось никому вручить ни одного украшения: говорят, ворон слишком большой, вульгарный даже… – она вздохнула. – Так что я рада, что вас он заинтересовал! Я кивала, все больше поражаясь ее радостному щебету. Остров Нчардирк? Дешевый сувенир?.. Как-то это не очень вяжется с той штукой, которая болтается на груди Талвани. Я вспомнила один кусочек информации об аристократе, которую Жан Герань дал мне перед кражей амулета: «После окончания университета он уезжал куда-то на север на несколько месяцев, а вернувшись, продал свой замок». И, кстати, это как раз сходится с комментарием Талвани о том, что «я потратил шесть лет, пытаясь снять эту дрянь». Вчера вечером за ужином один из официантов встал в позу и заявил, что не продаст нам вино, пока не увидит наши удостоверения личности. Мол, вдруг мы несовершеннолетние? Мокки в ответ чуть его не загрыз, я выругалась, а Тилвас как ни в чем не бывало полез в карман за значком. Естественно, после того, как официант изучил его, уже я выхватила удостоверение аристократа. Там было указано: – полное имя: Тилвас Хлогорун Талвани – название родового замка: Крыло заката – дата рождения: девятнадцатое апреля тысяча девятьсот девяностого года от ухода богов-хранителей Таким образом, по моим расчетам, Тилвас как раз примерно шесть лет назад и получил высшее образование. Значит, аристократ выпустился. Причем с факультета заклинателей. Потом уехал в путешествие на север. Там у него появился медальон – предположительно сувенирный – и сопутствующая ему проблема. Потом Тилвас вернулся, продал замок и долго и упорно изображал для всех знатного бездельника, а сам сменил профиль на куда менее престижный – стал изучать артефакторство. Так. Мне нравится мысль о том, что он начал практиковать науку артефакторства затем, чтобы разобраться в медальоне, висящем у него на груди. Но почему он делал это тайно? И, получается, проблема не в амулете как таковом, а в том, как он зачарован? Но кто его зачаровал? И зачем? Вполне вероятно, что изначальное образование Тилваса – твари и духи – связано с тем, что сейчас мы отправляемся за фигуркой пэйярту. Возможно, это же связано и с медальоном. Вот гурх, зацепок-то немало. Пока я раздумывала над всем этим, к нам с девушкой-подавальщицей подбежал уже знакомый мне свадебный организатор. На сей раз он накричал на нее – за то, что она стоит со мной, а не кружит по саду, как полагается. Девушка послушно ретировалась, а ко мне вскоре приблизился Тилвас. – У тебя такое лицо, будто ты решаешь задачки по высшей математике, – хмыкнул аристократ. – Нет, – лениво отозвалась я. – По географии. Ты когда-нибудь слышал об острове Нчардирк? – невинно закончила я, пристально глядя ему в лицо. Уголок рта Талвани непроизвольно дернулся. Неожиданно в его глазах полыхнула такая неприкрытая ярость, что я отшатнулась, – мне показалось, он сейчас вцепится мне в горло. Кроме того, мне почудилось, что черты его лица заострились, а в зрачках рассыпались красные всполохи – хотя, возможно, это было отражением факела в руках проскользнувшего мимо нас танцора. Что за гурх? Заметив мой неподдельный испуг, Тилвас выругался и прикрыл глаза рукой. Когда он убрал ладонь, его лицо снова было таким же, как всегда, – красивым, благородным, улыбчиво-спокойным. – Не припомню такого острова, – наконец спокойным тоном сказал артефактор и дружески приобнял меня за плечи. – Джерри, я думаю, нам пора в склеп. * * * Пока мы поднимались по каменным ступеням в замок и шли через главный холл – там все было красиво подготовлено к церемонии, которая, по нашим традициям, будет проходить ровно в полночь, – я вновь взяла себя в руки. У всех бывают галлюцинации, в конце концов. Решив, что не стоит сдаваться, я стала вслух пространно размышлять о разных островах архипелага Шэрхенмисты и их гербах. Но Тилвас не поддерживал разговор, предпочитая отшучиваться и переводить тему. Его пальцы у меня на плече каждый раз сжимались, когда я вновь и вновь, как попугай, упоминала остров Нчардирк. Я заткнулась, только когда ладонь аристократа вдруг мягко, но демонстративно легла мне на спину между лопаток, и слегка надавила. Сквозь ткань платья стали ощущаться бугры шрамов под татуировками, и я замерла, как пойманный кролик. – Если я сейчас начну повторять: «шрамы-шрамы-шрамы», как заведенный, тебе будет приятно, госпожа Барк? – серьезно спросил Тилвас, поймав мой затравленный взгляд. Глаза у него были грустные. Глубокие. Никаких привычных шуточек и издевок. Гнева тоже нет. Я медленно отрицательно качнула головой. – Вот и мне неприятно, – тихо сказал Тилвас, отпуская меня. Я тотчас напряженно повернулась к нему лицом, будто пыталась инстинктивно защитить спину. Какое-то время мы стояли, всматриваясь друг в друга. Этот взгляд Талвани… Парадоксально-знакомый. Будто он тоже пережил нечто ужасное. Нечто такое, что навсегда остается с тобой, в тебе, извращенной тенью следует по пятам. В глазах Тилваса я видела старую боль. Он был как фреска в разрушенном храме: старый, затертый временем лик, полный потерь и страданий. – Я… – начала я, чувствуя странное желание извиниться. Но аристократ вдруг будто очнулся, тряхнул головой и с улыбкой предложил мне руку: – Пора продолжать наш путь, верно? Морок рассеялся. Поколебавшись, я вложила свою руку в его – приятно-теплую. Какое-то время мы шли молча, но уже к третьему лестничному пролету господин Талвани вновь стал веселиться и хорохориться, будто крылышки после дождя расправил. Собственно, будем считать предположение верным: свой амулет и сопутствующие ему проблемы Тилвас получил именно на острове Нчардирк. * * * Как бы удивительно это ни звучало, но вход в семейный склеп находился в гардеробе в спальне хозяина замка. Видимо, это было переложением известной фразы про скелеты в шкафу. По коридорам мы крались, таясь в тенях, а со спальней вышла неприятная заминка, связанная с тем, что хозяин оказался на месте. Причем не то чтобы спящим или, не дай небо, в чьем-то обществе – он просто благообразно скучал в кресле и читал газеты, что-то недовольно брюзжа под нос и явно никуда не торопясь. Это было неприятным осложнением. Как-либо выдавать свое присутствие – ударом по голове или кляпом в рот – мне совершенно не хотелось, как минимум потому, что так мы могли навлечь беду заодно и на Мокки. Но, сколь бы искусной в хождении по теням я ни была, незаметно пройти мимо сидящего в кресле, бодрствующего человека я не сумею. – Что ж, твой выход, артефактор, – я развела руками. – Какие фокусы покажешь? – А какие нужны? – Разве у тебя широкий ассортимент? – Ты даже не представляешь насколько. Я с сомнением окинула взглядом его фигуру. У меня самой под подолом платья был прицеплен кинжал, набор отмычек, веревка и несколько маг-свитков для упокоения нежити. Но я не помнила, чтобы Тилвас как-то особенно готовился к нашей миссии. – Выбери что-нибудь подходящее случаю, – попросила я. – Хорошо, – сказал он и открыл дверь в спальню, не размениваясь на размышления. Хозяин замка, герцог Льовез, тотчас всполошенно вскочил со своего кресла. – Что такое? – возмутился он, глядя на нас. Я была солидарна с ним в этом вопросе. – Ох, гурх, – сказал Тилвас, мрачно хмурясь на герцога. – Мне сказали, это будет моя спальня. – Кто вам сказал? – опешил хозяин, на ощупь ища сброшенные тапки под креслом. – Ваш бой. Пирси или как его там. Хабловий малый. – Какой бой?! На каком языке вы разговариваете?! – взревел господин Льовез. – На языке любви, конечно же, – осклабился Талвани и, резко обернувшись ко мне, вдруг страстно меня поцеловал. Я так опешила от этого поворота, что даже не сразу среагировала. Одно мгновение я пыталась понять, что от меня требует дальнейший сценарий, а осознав, что никакого сценария нет и Талвани просто вовсю развлекается, я залепила ему такую пощечину, что артефактор аж зашипел. – Да вы с ума посходили! Развратники! – ахнул господин Льовез и, пробежав мимо нас в коридор, начал истошно вопить, призывая слуг и справедливость попеременно. – Ты сдурел? – чуть более емко высказалась я. – Тщ-щ! – шикнул Тилвас и вдруг бросил в коридор какой-то маленький стеклянный шарик, который до этого крутил между пальцами. Шарик, упав на каменный пол, вспыхнул туманным облачком и вдруг обратился двумя нашими фигурами – достаточно призрачными вблизи, но кажущимися вполне реальными издалека. Фигуры о чем-то говорили, размахивая руками. – Что стоишь? Взламывай шкаф! – со смехом подтолкнул меня артефактор. Я, ругнувшись, отправилась в гардероб. Замо́к на шкафу был элементарный – несмотря на то что в склепе хранится немало ценностей, предполагалось, что немногие воры захотят туда вот так пробираться. Те же ритуальные штуки можно найти в более приемлемой обстановке. Замок поддался, я распахнула резные дверцы. За ними обнаружилась винтовая лестница, убегавшая куда-то вниз. В коридоре послышались шаги и крики – это хозяин возвращался со встревоженной подмогой. Тилвас хлопнул в ладоши, и наши призрачные фигуры в коридоре перестали бесхозно топтаться на одном месте и побежали, посмеиваясь и обжимаясь, в противоположную сторону от явно ускорившихся – судя по воплям – свидетелей. Мы зашли в шкаф. Я закрыла за нами двери и на сей раз стала так же активно запираться. Тилвас терпеливо ждал, только стоя почему-то вплотную ко мне и похихикивая у меня над ухом. – Ты чокнутый, – наконец пробормотала я. – Абсолютно, мать твою, неадекватный. У тебя эмоциональные качели с размахом в тысячу метров, никакой страховки, а поручни намазаны маслом – соскользнешь в самую пропасть и не заметишь. – Мне кажется или ты завидуешь масштабу моей личности? – Я скорее сочувствую той лепешке, что останется, когда ты сорвешься. – То есть я психопат? – Полный. – Твой типаж, да?.. – мурлыкнул он, и я подумала, что еще немного – и я спрячу отмычку у него в солнечном сплетении. А что, надежный тайник. Не хуже прочих. Мы побежали вниз по лестнице в склеп. 11 Склеп Via spirituum non est deceptio. «Путь духов вовсе не обман». Чем ниже мы спускались, тем плотнее становилась тишина вокруг. Как темная вода, она со всех сторон обступала нас с Талвани, затапливала мысли холодом, заставляла сердце биться медленнее, будто нехотя. Светильники, освещавшие шахту винтовой лестницы, становились все более тусклыми, а потом и вовсе погасли. Я отцепила от платья крохотный магический фонарь, и наши с Тилвасом тени на влажных стенах теперь казались очень острыми, болезненно-тонкими, хрупкими, – возьми и переломи. Не стесняйся. Мы все – твои косточки, смерть. Мысли путались. Восприятие искажалось здесь, в царстве уснувших мертвых. Я чувствовала, как во мне расцветают скорбь и язвительность одновременно. Когда мы спустились на первый уровень захоронений, я глубже вдохнула местный воздух, чуть более пряный, чем был на лестнице. Мм, тлен и безнадега!.. Мой любимый запах, хоть меня от него и мутит. Наверное, я тоже психованная. Съехавшая на полную катушку, раз вместо собачки или кошечки завожу воронов, иногда скребущих стены в поисках мышей, пью копченый чай, залитый крутым кипятком, и получаю странное удовольствие, когда подправляю форму бровей, выщипывая лишние волоски – больно и сладко одновременно, жуткий, соблазнительный контраст. Хотя это многие любят. Но, с другой стороны, с какой радости мне сравнивать себя с другими, если я хочу убедиться в своей нормальности? В этом мире нет нормальных, это мир чокнутых, пропащих, заблудших и поехавших, мир, где, пытаясь выделиться, ты оказываешься в толпе таких же пестрых и поломанных, и единственный способ выжить – либо заранее смириться со своей благополучной серостью, либо с гиканьем ухнуть в водоворот омерзительнейших вещей, потому что с каждым новым днем тебе нужен все больший кач психики для прежнего удовольствия, потому что ты подсаживаешься на любую силу, будь то вдохновение или боль, и единственное, что бесит тебя по-настоящему – это та самая пресловутая безмятежность и спокойствие, она же – смерть. Чем хуже, тем лучше. Вот как я живу. Вот почему сейчас я воровка, хотя могу быть кем-то другим. Вот почему я сохну по Мокки Бакоа, хотя хорошие парни нередко зовут меня на свидания. Вот почему я согласилась отправиться сюда с Талвани, хотя могла послать его очень далеко и безапелляционно… Я просто больная, и я выбираю себе больной мир. Осознаю это? Да. Хочу променять его на нормальный? Нет, спасибо. Не в этой жизни. Не для того я росла на долбаных речах древних ораторов и учила мертвые языки, просаживала легкие на галлюциногенных благовониях, обещавших путешествия между мирами, изучала человеческие тела и души, чтобы теперь стать сытой, скучной, отвратительной серой посредственностью. Мы молча шли по склепу. Верхний этаж кладбища Льовезов отводился для будущих поколений и сейчас полнился лишь мрачными, пылью затянутыми скульптурами. Помещение было огромным, как ипподром. Сырость и темнота, мягкий глиняный пол. На втором уровне уже были захоронения. Маг-фонарь погас. Я провернула камень на одном из своих колец, и он загорелся тусклым зеленоватым светом, чей луч теперь высвечивал маленькие склепы-домики, похожие то ли на древние храмы, то ли на гигантские собачьи конуры. В их двери были вставлены цветные стекла, а у порогов рассыпана защитная соль – на случай, если упокоенный родственник вдруг решит прогуляться. В конце второго этажа находилась небольшая часовня, посвященная богу Теннету. Мы искали не ее, однако я не удержалась от соблазна зайти внутрь. Хранитель времени. Самая безжалостная из всех шестерых тварюга. Внутри было тихо. Крохотное помещение, зато с высокой треугольной крышей. Клан Льовезов вообще не скупился на разрытие холма под замком – думаю, склеп в глубину уходил на столько же метров, сколько само здание занимало в высоту, не меньше. Скульптура Теннета изображала молодого бога сидящим на большом камне. Он замер, понурив голову, и в его руках, сложенных лодочками, лежал сломанный циферблат с разбитыми стрелками и перепутанными цифрами. «Никто, ничто, никогда», – было выведено на подоле божественного одеяния. Вьющиеся волнами волосы падали вниз, скрывая лицо хранителя, но, если наклониться и все-таки заглянуть в него, было видно, что глаза Теннета закрыты, а из-под век льются каменные слезы. Я посветила кольцом вокруг. Справа от ноги хранителя лежал суконный мешочек, который я подняла и деловито развязала. Оттуда мне будто улыбалось несколько драгоценных камней. – Тебе это надо? – хрипло спросила я каменного хранителя, потрясая перед ним мешком. – Если надо – скажи. Дай знать. Не то я заберу себе – зачем им здесь пропадать. Скульптура не шевелилась. – Мать твою, как меня бесит, что вы, древние существа, никогда не размениваетесь на ответы, – помолчав, с чувством сказала я. – Как я могу в вас верить, если вам абсолютно по барабану? Что должно склонить меня перед вами, если вы никогда не отвечаете? Всю свою гребаную жизнь я вслушиваюсь в пустоту только затем, чтобы убедиться – по ту сторону нет никого и ничего, кроме вселенской тьмы. Ну и зачем вам поклоняться? Что это меняет? Скульптура не издавала ни звука. Я почувствовала, как в горле у меня встает комок. – А может, ты и сам не знаешь ответа, – с горечью сказала я. – Или знаешь. Но он такой безнадежный, что куда милосерднее – промолчать. Я подбросила мешочек в руке и вышла из склепа, не оглядываясь. Тилвас Талвани стоял снаружи, рассматривая кинжал, который я ему дала. – Я думал, ты им молишься, – сказал он, поднимая на меня свои непостижимые глаза, совсем дикие в зеленоватом свете перстня. – А ты с ними ругаешься, оказывается. С сурком на горе тоже поцапалась, да? Приходишь снять стресс, оборать того, кто не может ответить? С сурком я не ругалась, но мне не хотелось объяснять это Тилвасу. – Заткнись, – только и бросила я ему. – Я их тоже не люблю, если хочешь знать. Богов-хранителей. Им слишком легко все досталось – и вечная молодость, и могущество, и тела. – Мне плевать, Талвани. – Было бы плевать, ты бы эту тему не поднимала. – На твое мнение мне плевать. – Вот как. Тилвас наклонил голову набок, задумчиво всматриваясь в мои глаза. Многовато у нас гляделок для одного вечера. Так и привыкнуть можно. – Короче, знаешь, – проговорил Талвани наконец. – У всех нас есть свои болезненные наросты на этой странной мышце под названием сердце. И иногда они такие здоровенные, что мешают дышать. Это ужасно и нормально одновременно: дурацкий побочный эффект бытия человеком. Захочешь поговорить – я готов. Где еще делиться тайнами, как не глубоко под землей? – Нигде, Талвани. Тайны на то и тайны, что ими делиться не надо. Он закатил глаза. – Ты слишком сурова, Джерри. Ладно. Тогда вот что скажу: боги-хранители пусть катятся к праховой бабушке, тем более тут недалеко, – он многозначительно оглядел склепы вокруг нас. – Но что касается рёххов: давай ты хотя бы с пэйярту грызться не будешь, когда мы спустимся, мм? – Не буду. Просто сопру фигурку, и все, – пообещала я. * * * Святилище пэйярту располагалось на нижнем уровне склепа. Все захоронение Льовезов было наполнено тишиной, но тут, в царстве самых старых мертвых, эта тишина едва не вибрировала от толщи давящих на нее веков. Мы с Тилвасом осторожно шли по дому усопших. Артефактор с интересом оглядывался, хотя в темноте немногое можно было разобрать, а я старательно прощупывала путь перед нами железным прутом, выломанным из одного захоронения. Гробницы и ловушки часто ходили рука об руку, причем в случае частных захоронений это была скорее традиция, чем реальная необходимость. Однако традиция, исполняемая со всем тщанием… И мне совсем не хотелось, чтобы мне сейчас снесли голову какой-нибудь мимо пролетающей секирой. – Кстати, а почему тебе нужен именно этот пэйярту? Что в нем такого особенного? – спросила я, когда мой прутик все-таки наткнулся на едва заметную натянутую леску, и теперь я сидела у стены, деактивируя капкан. Крючок за крючком, осторо-о-о-ожненько. Тилвас терпеливо ждал рядом. – Говорят, в местную статуэтку вплавлен коготь самого Белого Лиса, – отозвался он. Я утерла пот со лба – ловушка выматывала – и строго наставила на аристократа отмычку: – В смысле – «вплавлен коготь»? – В прямом смысле, то есть в магическом. Один колдун взял и – р-р-р-раз! – оторвал у зверюшки коготь, изверг, а потом заключил его в статуэтку. – Но ведь так же, как рёххи не могут касаться людей, люди не могут касаться рёххов. – Некоторые – могут! Это тот редкий случай, когда «Записки о поисках духов» не врут. «Записки о поисках духов» были компиляцией рассказов, сказок, легенд, песен и слухов о рёххах, собранных исследователем Горо Хоо в XIV веке. Несмотря на почтенный возраст, эти истории были любимы и популярны по всей Шэрхенмисте и сегодня. Горо Хоо частенько вставлял в свои сказки героя-человека с суперспособностью осязать рёххов, и такой бедолага, буде он появлялся, тянул на себе весь драматический конфликт. Читать такие сюжеты было гораздо интереснее, чем истории об одних только духах: ведь когда в таинственном мире загадочных и непостижимых рёххов появлялся кто-то понятный, как минимум материальный, читателю было кому сопереживать… И эмоции тотчас нарастали. Хотя да, безусловно, рёххи тоже имеют свои истории и характеры, за ними любопытно наблюдать, как за персонажами. Чего стоит хотя бы история о том, как искомый нами пэйярту устроил турнир по изящной словесности среди духов и обыграл всех откликнувшихся, включая неподражаемого горфуса! Это так взбесило Черного Волка, что он обвинил пэйярту в жульничестве. Пэйярту сказал: ну да, я обманывал, я же лис. Горфус призвал остальных духов объединиться и развеять пэйярту так, чтобы он как можно дольше не мог вернуться на землю (рёххи не могут умереть совсем, лишь теряют свою сущность на некоторый срок). Духи возразили: ну он же действительно лис, чего ты ждал? Горфус оскорбился повторно. Конфликт начал нарастать и в итоге расколол общество рёххов, обратился войной духов с духами, из-за чего страдала вся Шэрхенмиста. В итоге вмешался единый союз морских рёххов во главе с альбатросом эндольфом и заключил горфуса в призрачную тюрьму на тысячу лет. Это было чем-то новеньким в сфере духовной пенитенциарной системы. И, пожалуй, карой не менее суровой, чем развеивание: тогда как оно напоминало просто глубокий обморок, то в тюрьме, расположенной далеко-далеко в океане, горфуса ждала омерзительная пытка скукой. А морские рёххи после заварушки поняли, что на волне энтузиазма ввязались в какую-то очень обязывающую историю – ведь это им же горфуса еще и сторожить. Осознав, что никто не хочет снять с них эту нудную задачу, морские прокляли собственную инициативность и с тех пор больше не пытались играть в борцов за справедливость. Неподражаемый эндольф и вовсе стал символом могущества и пофигизма. Появилось даже такое расхожее выражение: «играть эндольфа» – что означало сохранять упорный нейтралитет, даже если вокруг все полыхает войной и в кресло под твоей задницей уже заложена бомба. – Не все, что названо сказками, является выдумкой, – продолжил Тилвас Талвани. – Просто некоторые вещи всегда выгоднее скрывать от широких масс. – Это я-то широкая масса? – вздохнула я, уже даже не обижаясь. – Как минимум ты далекий от магии эгоцентрик, который все меряет по себе. А вот я – эксперт по духам, если ты вдруг запамятовала. – Ты мне еще экзамен по своей биографии устрой… Как тут не забудешь, если еще вчера ты был артефактором, а неделю назад – просто аристократом? Тилвас, скажи честно: завтра мы выясним, что ты еще и бог? – Ну это ты хватанула, конечно. Возвращаясь к статуэтке: именно коготь реального пэйярту внутри делает ее такой особенной. Этот коготь – один из компонентов, которые нужны мне для запланированного ритуала. Я обратила внимание, что на этих словах артефактор непроизвольно коснулся амулета на своей груди. – Дай догадаюсь: ритуал связан с тем, что ты хочешь наконец-то избавиться от медальона. Рука Тилваса тотчас метнулась в карман, будто его поймали на горячем. Аристократ опустился рядом со мной на корточки. – Джеремия, – проникновенно проговорил он, – а тебе никогда не говорили, что ты чересчур наблюдательная девица? Я вскинула брови, с ехидцей на него покосившись, и резко дернула за последний крючочек капкана. Тотчас из стены в каких-то десяти сантиметрах от нас выдвинулся и прошил весь коридор насквозь длинный игольчатый бур. Я надеялась, что Талвани завизжит, как девчонка. Но он лишь продолжал внимательно смотреть на меня, даже не шелохнувшись. Все его лицо выражало то ли лукавство, то ли расположение – так с ходу и не поймешь. – Нет, не говорили, – я выпрямилась. – Сочту за комплимент. Мы пошли дальше. Впереди нас ждало еще несколько ловушек. Одна из них оказалась до безобразия сложной: нужно было взломать ряд замков, и у меня никак не получалось справиться с одним из них. – На, скушай яичко, успокойся. – Аристократ, сидевший на полу склепа, вдруг протянул мне на ладони пару перепелиных яиц. – Откуда ты их взял? – опешила я. – Прихватил на фуршете. – Тилвас рукой похлопал по своему широкому рукаву. – Ты положил перепелиные яйца в шелковый карман таори? Серьезно? Да уж, это ни капельки не странно, – пробормотала я, садясь рядом с ним. Впрочем, я была рада угощению. Тилвас пожал плечами. – Я подозревал, что быстро мы тут не справимся. Икру или ягоды с собой не положишь, а перепелиные яйца я люблю, – он ногтем подковырнул пеструю скорлупку. – Я тоже их люблю, – сказала я. – Да и вообще еду. Признаться даже, я люблю ее больше, чем людей. Тилвас расхохотался. – Чокнемся за это. Мы стукнулись яйцами. – Ну что, попробуешь все-таки разобраться с этим замком? – Талвани кивнул на ловушку. – А то твой дружок Мокки Бакоа, наверное, уже справился со своим заданием в библиотеке и устал нас ждать. Это вряд ли: сейф, с которым где-то наверху должен был разбираться сейчас Бакоа, сложнее всей нашей миссии, да и дорога к нему для вора должна была быть долгой. Мокки предстояло не только вскарабкаться по гладкой стене замка, но еще и обойти все посты охраны внутри, нейтрализовать охранные заклинания и многое другое. Впрочем, Тилвас был прав: мне пора и поработать. После привала ловушка все-таки поддалась. Как говорится, своевременный отдых – топливо для успеха. Мы продолжили путь, и вот наконец впереди замаячил слабый огонек: лампада, стоявшая в святилище белого лиса. Мы приблизились к нему. Это был небольшой домик – аккурат в человеческий рост – выполненный из белого мрамора. Камень исчерчивала резьба, изображающая пейзаж кедровой рощи в горах. По ней бежал стремительный белый лис, чьи отпечатки были выдавлены в камне, как настоящие. Из-за стволов некоторых деревьев высовывались мордашки других, робких рёххов, с интересом подглядывавших за шебутным пэйярту. В пещере, темнеющей в углу пейзажа, угадывался силуэт разгневанного горфуса. Я наклонилась, чтобы не удариться макушкой о притолоку, и зашла внутрь святилища. На сей раз Талвани последовал за мной. На постаменте в центре домика сидел лис. У него между лапами были сложены сокровища-подношения: гранатовые браслеты, золотые монеты, мешочки со специями, привезенными из разных уголков мира. А также лежала небольшая серебряная фигурка в виде точно такого же лиса: уши торчком, распушенный хвост, умный и хитрый взгляд. – Хм, все оказалось так просто, – подивился Тилвас, глядя, как я тянусь к статуэтке. – Я представлял себе процесс расхищения более… увлекательным. – Слушай, Талвани, если бы это ты разоружал ловушки, а не яйца трескал, ты бы сейчас иначе пел, – проворчала я. – Но мы не встретили никого из нежити. Я ждал ее. – Мы в фамильном склепе, – я пожала плечами, уже убирая трофей в сумку. – Как я вижу, за ним все-таки немного ухаживают, поэтому у нежити не было достаточного количества времени и одиночества, чтобы переродиться и устроить тут веселую жизнь. – Однако я не чувствую здесь запаха людей. – Ну, наверное, они все-таки моются перед тем, как навещать родственничков. – А вот потусторонний запах тут достаточно мощный. И в этот самый момент откуда-то снаружи раздался сиплый и жадный рев. Так… Кажется, Талвани был прав в своей парфюмерной оценке. Мы не успели и шагу сделать из святилища наружу, как в его дверях показалась фигура цавраску . Эта нежить выглядела как земляной монстр в виде старухи, у которой отсутствовало лицо, а руки были обвиты многочисленными прыгучими змеями. В ладонях цавраску сжимали костяные ножи, выточенные ими из человеческих ребер. Цавраску рождались на забытых кладбищах, которые посещали слишком редко, и самоотверженно брали на себя заботу о покинутых мертвых. Они сохраняли территорию кладбищ в чистоте, но любых чужаков считали незваными гостями и видели в них единственную пользу – возможность упокоить их рядышком со «своими», тем самым расширив владения. Взвыв, старуха-цавраску вскинула руки, и змеи, разматываясь, бросились на нас шипящим клубком. Я наискось рубанула по ближайшей из них кинжалом. Потом отскочила вбок, уворачиваясь от брошенного старухой костяного ножа, и потратила несколько драгоценных секунд, чтобы отцепить от себя еще одну змею, пока она не успела меня укусить. Когда я выпрямилась, то увидела, что цавраску заносит нож над Тилвасом, стоящим в углу. Я хотела помочь ему, но в этот момент третий змей вдруг вцепился мне в щиколотку острыми клыками. Гурх. Это плохо. Клыки таких змей были ядовиты: они мгновенно вызывали страшные галлюцинации, однозначно мешавшие соображать. Так случилось и со мной: я не успела отодрать мерзкую тварь и швырнуть ее на камни святилища, а мир вокруг уже затопило искаженной иллюзией. Краски как будто потухли, сменились палитрой в серых тонах: серые камни, серые змеи, белое пятно старухи. Я увидела, как цавраску воткнула нож прямо в живот Талвани, а он только широко, как-то по-звериному улыбнулся ей в ответ. Его тень на стене превратилась в лисью. Тилвас протянул руки к цавраску, и все вокруг полыхнуло ярко-оранжевым светом, а монстр и его прихвостни страшно завыли, превращаясь, как мне показалось, в хлопья пепла… Я мешком осела на пол. Мир пропал. * * * Знаете, как отличить кошмарный сон от реальности? Да никак. Если это полноценный кошмар, не стесняющий себя в средствах, то как ни готовься, а все-таки застынешь кроликом перед распахнутой пастью ужаса. А у меня-то и времени на подготовку не было: я только и успела что отметить – сейчас будет плохо и беспамятно – и стало очень, очень плохо. Все как заказывали. Иллюзия под авторством цавраску отправила меня в городок Зайверино. Туда, где я познакомилась с Мокки Бакоа. Туда, где узнала, что такое настоящий ужас. Туда, где оказаться вновь было сродни мучительной смерти… 12 Воспоминание о Зайверино Maris fluctus memoriam nostram lavare non possunt. «И морским волнам не под силу смыть нашу память». Это была середина июля, пять лет назад. Отгремели университетские экзамены, давшие нам степени мастеров второго уровня, и теперь, если мы хотели учиться дальше, нам нужно было готовиться к новым вступительным испытаниям. Но сначала, конечно, хотелось как следует отдохнуть. Мы с однокурсниками собрали вещи и на два месяца покинули холодные, но такие родные дортуары университета – разъехались по домам. Вернее, большинство из нас – по замкам. Потому что обучение в университете имени Селесты – очень маленьком и закрытом учебном заведении, специализирующемся на архаичных гуманитарных науках, – стоило просто бешеных денег. Сюда в основном поступали младшие отпрыски древних родов, которые могли позволить себе заниматься такой приятной и бесперспективной вещью, как учеба на отделении драматургии, актерского мастерства или поэтики. У меня, единственной на курсе, имелась полная стипендия, выданная за выдающиеся академические способности. Раньше меня звали Хэвергри Лайсо. Я родилась в Пике Волн, в семье ученого и актрисы. В жилах родителей текла старая знатная кровь, но они происходили из обедневших родов и всего в жизни добились сами – добрались до того уровня, который у нас принято считать «крепким средним классом». Еще у меня было два младших брата. Я всей душой любила Пик Волн, наш дом находился неподалеку от озера Истинных Намерений, и я часто гуляла возле него, заглядывая в темную воду, которая никогда не отражала твое лицо – только твои потаенные мысли, как бесплатный и очень жестокий психолог… Я росла как нежная принцесса: родители не жалели денег на мое образование. Мне нравилась работа матери – актриса, – но меня также прельщали исследования отца. Мне точно стоило пойти куда-то в область гуманитарных наук. Я никогда не мечтала о том, что я хочу получить. Только о том, какой хочу быть. Умной. Красивой. Утонченной. Обходительной. Я хотела быть леди, которая живет в красоте, создает красоту, чье сердце отдано искусствам и познанию. Я хотела быть ласковой и игривой, вдумчивой и загадочной, целеустремленной, гибкой и смелой. Идеалом женщины из древних поэм. И, конечно, я хотела учиться в закрытом университете имени Селесты на западном побережье острова – и нигде больше. Когда я добилась этого, получила стипендию в самое чарующее из учебных заведений Шэрхенмисты, то была совершенно счастлива. Помню свой шок в первый год обучения. Мир богатых аристократов, помешанных на древности, оказался куда более наркотически-томным, чем я представляла себе из нашего сада с цветущими глициниями. Но он понравился мне, боги, да, он мне понравился!.. Пьесы, сцены, темнота, красота – это было квинтэссенцией нашего бытия в университете Селесты. Наверное, кто-нибудь мог бы сказать, что я пошла по наклонной дорожке, но эта дорожка вилась среди таких прельстительных книг, грохочущих океанских волн, мраморных скульптур и красивых – невероятно красивых – людей, что, ступив на нее, я решила, что уже не променяю ее ни на что и никогда. К тому же есть разница между тем, чтобы бесконтрольно и бездумно отдаваться пороку, и тем, чтобы вдумчиво выбирать для своей жизни разные цвета и оттенки – составляя свой, ни с чем не сравнимый, неповторимый витраж. И если мою эстетику составляют черный, темно-красный и холодный серебряный тона – то это мое решение и мое право, а другие пусть занимаются собой. Моей лучшей подругой в университете была Финна Торчергуд. Тем летом я ненадолго заехала домой, а потом отправилась гостить к ней – наряду с другими студентами. Финна была наследницей замка Зайверино, стоящего на морском побережье, неподалеку от одноименного городка. Незадолго до выпуска Финна перевелась с отделения филологии на теологию и поставила себе целью объединить две компании друзей – «литературную» и «божественную». Как я сказала, у нас небольшой университет. Нас, словесников (объединенное отделение актерского мастерства и литературы), насчитывалось всего лишь шесть человек на курсе. Теологов – и того меньше, пятеро. Получалось маленькое, но восхитительное соцветие томных интеллигентов, свихнутых на богах и поэзии, расслабленных, довольных жизнью и немного снобских. О да, мы были хороши. В Зайверино к нашим услугам был весь пустой замок – горничных отпустили, а семья подруги где-то путешествовала. Пара дней прошли как один дурманный мираж – я только и помню, как мы бесконечно зависали в старинной библиотеке, узкой и высокой, похожей на колодец. Шторы опущены. Зажжены разноцветные магические сферы. Их огни отражаются в черненых зеркалах, и все, о чем мы жалеем, – что слишком жарко для розжига уютного камина… Я возлежала на кушетке из темно-бордового бархата и наизусть читала поэму Шуки Макадуро «Ты и все твои звезды», старательно воя и закатывая глаза на особенно пронзительных пассажах. Кашфиэль ныл, что в коктейль принято класть только одну оливку: что за безобразие, скупость человеческая границ не знает! – и все пытался умыкнуть горьковатый плод из бокала Чокчи Фламберга – рослого парня, специализирующегося на средневековой комедии и всегда игравшего на сцене роль героя-любовника, хотя в жизни он был таким забитым зайчиком, что мы непрерывно его стебали. Патрик и Кларисса искали себе жертву, чтобы попрактиковаться в искусстве шибари, Финна играла на скрипке, а студенты-теологи жарко спорили о чем-то своем, внеземном. Один из них – Дерек – иногда так внимательно смотрел на меня из-под густых ресниц, что я уже предчувствовала отличное продолжение каникул… На субботу Финна решила запланировать какую-то эксцентричную вечеринку. – Пока ничего не скажу, но вам понравится, – пообещала она, загадочно понизив голос. – Это будет незабываемый опыт. Грандиозный. И, выгнав нас всех на море, подруга принялась готовить нечто секретное в Малой гостиной. Но я не смогла принять участие в развлечении. Перед приездом в Зайверино я взяла несколько частных уроков по акробатике – хотела освоить пару новых трюков, которые пригодились бы нам на сцене. Один раз переборщила с прыжками, сильно ударилась, упав, и меня еще какое-то время преследовали мигрени. В день вечеринки головная боль вспыхнула нестерпимо. Это было ужасно обидно. Вечерело. Финна вот-вот должна была пустить нас в Малую гостиную для своих таинственных развлечений, но мне пришлось оставить ребят у бассейна и пойти – а точнее, поползти – в спальню. Я была разочарована и зла. Я заткнула уши, чтобы не слышать их хохота и не завидовать, закинулась таблетками от головной боли – которые, конечно же, не помогали, – опустила шторы, нацепила маску для сна и, ругаясь под нос, обмотав голову мокрым холодным полотенцем, легла в кровать, в уютную пещерку балдахина. Я быстро уснула. Но позже… Меня что-то разбудило. Сердце билось, как ненормальное. Я резко села в кровати. Вытащила беруши. Мне послышались снизу какие-то звуки… Я не могла даже предположить, что это было – тихое, хлюпающее, странно чавкающее, – но мне стало так страшно, что я буквально оцепенела. Долгое время я сидела в кровати, не решаясь даже пошевелиться. Потом все затихло. Я понимала: нужно проверить, что там происходит. Дрожащими руками я зажгла свечу. Потом медленно, на цыпочках, вышла из комнаты и двинулась по толстым коврам второго этажа к лестнице… Замок Зайверино стоит практически на пляже. В окна светила полная луна, море вдалеке угрожающе перекатывало темные ночные волны. Снизу не доносилось ни звука. Мне казалось, я иду сквозь плотное марево страха и колдовства – каждый шаг давался с трудом. Чем ближе была лестница, тем отчаяннее что-то во мне кричало: «Плохое! Случилось что-то действительно плохое!» – хотя внешне ничего не менялось. Интуиция, обоняние, аналитика – не знаю, что было тому причиной, но перед тем как спуститься вниз, я завернула в кабинет герцога Торчергуда и, вытащив почтового ворона из клетки – он трясся, как на холоде, – послала с ним записку в отделение городской стражи. В ней было всего одно слово – «Помогите!». А потом я все-таки спустилась. И, пройдя темный коридор, приоткрыла дверь Малой гостиной. То, что я увидела, останется со мной до конца жизни. А может, и дальше – в беспросветном океане космоса, в каждой частичке всепронизывающей энергии бытия. Гостиная была залита кровью и колдовством. А все мои друзья – мертвы. Все. Спирали светящегося ядовито-зеленого тумана бродили по комнате, как приглашенные зрители, выхватывая то изломанную фигуру Кашфиэля со свернутой головой, то растерзанное тело Фламберга. Когда я увидела, что стало с Клариссой, меня затошнило. Везде были следы бурного праздника. Душно благоухали лилии в высоких вазах. На столе, уставленном яствами, дымились благовония и лежали книги: потрескавшиеся кожаные переплеты, шелковые ляссе. Гранатовые косточки были рассыпаны на каменных досках. Ладан, терпкий, немного хвойный, раскачивался в серебряном сосуде над столом. В разожженном камине тлел пучок дурмана. Через спинки стульев были перекинуты ткани с серебряными вышивками… На них было что-то написано… Слезы застилали глаза, я схватилась за угол стола, пытаясь не упасть, и с трудом сфокусировала взгляд на ближайшем полотне. Святая Селеста, снизойди! Святая?.. Селеста?… Финна, что ты наделала? Кого вы вызвали сюда? Из моей груди вырвалось короткое рыдание, и я рухнула на пол рядом с Клариссой. Как в бреду, не понимая, что делаю, я пыталась прикрыть ее страшные раны, собрать ее обратно. Меня мутило. Где-то там, глубоко внутри, я знала, что мне надо встать, что нельзя ничего касаться, надо уйти – здесь некому помочь, здесь может быть опасно. Но я просто не могла остановиться. Я видела, что случилось, – и не верила. Я безмолвно перемещалась от одного к другому: Шейла… Рори… Нахаби, боги, Нахаби… Я садилась возле их тел, перебирала их волосы и беззвучно шептала: вернитесь, вернитесь , – мне хотелось трясти их, умолять, кричать, но голос пропал так же, как и все мысли. В замке стояла гудящая тишина, но… Вдруг ее прервало странное, хлюпающее чавканье, как то, что разбудило меня. Я застыла, чувствуя, что меня буквально пригвоздило к месту. Я моргнуть не могла, не то что шевельнуться. Чавканье прекратилось. Зеленый туман снова качнулся, обнажив дверной проем в дальнем конце зала, а за ним – мертвое тело Финны. Подруга лежала в следующей комнате – на полу среди цветов и свечей. Ее платье тлело, кончики пальцев были покрыты копотью, остекленевшие глаза смотрели вверх, рот раскрылся в безмолвном крике. А над ней сидел студент-теолог Дерек, так понравившийся мне на днях. На мгновение я задохнулась, решив, что он тоже только что пришел, что пытается помочь. Но затем мое сердце как будто бы вышло, хлопнув ребрами: Дерек поднял лицо, и я увидела, что его губы и зубы испачканы кровью, а у Финны на шее – дыра. Вот тогда я завизжала. Я визжала так, что у меня немела гортань, а стекла в высоких арочных окнах замка мелко тряслись. Дерек зарычал, задрав верхнюю губу, и медленно поднялся во весь рост. Он выглядел… странно. Человеческое тело, человеческие глаза, но в то же время – что-то дикое проступало за ним, стояло как будто тень, обнимая за плечи. В руке Дерек сжимал столовый нож. Оцепенение, завладевшее мной до этого, спало. Я развернулась и бросилась прочь из гостиной. По счастью, некоторые комнаты в Зайверино имели внешние замки – я лихорадочно накинула цепочку на дверь и что есть силы припустила к главному холлу. Сзади раздался звериный рык, два удара, глухой треск – и вот уже Дерек уверенно шагал по лакированному паркету. – Не надо бежать, дорогая. Нас ждет прекрасный вечер, – со смешком сказал студент. Его сытый голос разносился по холлу, будто усиленный заклинанием. Я всхлипнула и всем весом навалилась на входные двери замка. Они распахнулась. Я выбежала на крыльцо и сломя голову понеслась прочь по песчаной дороге. Мне бы бежать в сторону города, но я знала, что те ворота заперты на ночь. А вот дорога на пляж – свободна. Я стрелой летела туда. Свеча у меня в руке давно потухла, и я бежала впотьмах, только редкие замковые фонари давали какие-то ориентиры. Все небо было затянуто низкими грозовыми тучами. Землю как будто расплющило под весом небес, море выглядело бурлящей смолой, береговые сосны казались щепками, которые сейчас раздавит и сломит. Ни звука. Птицы молчат. Цикады умолкли. Ветра нет. Вдруг раздался удар грома… Мгновение спустя – вспышка молнии, разорвавшая небо до самого горизонта. – Дорогая-я-я-я… – издевательски пропели сзади в воцарившейся тишине. Гораздо ближе, чем мне бы хотелось: Дерек стремительно сокращал расстояние. Снова гром. Снова молния. Черное море, как будто бы вставшее на дыбы. Хриплый хохот. Я вдруг с отчётливой ясностью поняла: я сейчас утоплюсь. Что угодно, лишь бы это не нападало на меня. Лишь бы не разорвало, не сожрало, не выпотрошило, как Клариссу… До воды оставалось пять шагов, когда мой преследователь ухватил меня за плечо. – Я же сказал: не надо бежать, – прорычал Дерек, дергая меня на себя. Сжав мне челюсть, будто животному, он провел носом по моему лицу, принюхиваясь, оценивая. Кровь моих друзей, стекавшая из его рта, оставалась на моих щеках и губах. – Пожалуйста…. Отпусти… Пожалуйста… – пыталась бормотать я. Дерек лишь рассмеялся, а потом толкнул меня на песок. Я хотела уползти, встать, вывернуться, лягнуть его – севшего на меня сверху, перевернувшего меня лицом вниз, – но он был гораздо сильнее и быстрее. Гораздо. Нечеловеческая сила. Дерек одной рукой надавил мне на голову, заставляя захлебываться песком и слезами. А второй… Стал резать мне спину столовым ножом, взятым из замка. Разорвав рубашку, он рисовал на мне что-то, одновременно тихонько мурлыча под нос. Я орала. Я плакала. Я молила богов прийти и спасти меня. Потом – убить. Но богам было плевать. Я все еще продолжала бороться, но уже как-то устало, заранее зная, что проиграла. Я не понимала, что происходит и зачем, просто хотела, чтобы это закончилось. Чтобы не было этого мурлычащего пения. Этой боли, омерзительного запаха крови. И вдруг в поле моего затуманенного зрения появился еще один человек. Он вывалился прямо из моря: черное на черном, такое странное в искаженном электрическом свете молнии. Человек был мокрым с головы до ног, вода стекала с него, и влажные волосы облепили лицо. Он сорвал с лица маску, похожую на медузу, и уперся руками в колени, приходя в себя. – Чтоб вас, – наверняка сказал он. Шторм бушевал у него за спиной. Грохот. Вспышка. Мурлыканье. Нож. – Ты такая красивая, – шепнул Дерек, ведя лезвием мне вдоль хребта. – Спасите! – заорала я. Незнакомец вздрогнул и обернулся. И вот – в момент кромешной темноты между молниями – он рванул к нам. Прыгнул на Дерека, сбивая его с меня. Я тотчас вывернулась, пнула наугад. Дерек взревел. Вспышка молнии. Нож, упавший на песок. Дерек толкнул незнакомца с такой силой, что тот отлетел на прибрежные камни, но тотчас вскочил и вновь бросился в драку, как мелкая злая ящерка. Я нащупала нож на песке – он был весь липкий. Моя спина – одна огромная рана, глаза застилала кровавая пелена. Пошатываясь, я поднялась и кинулась вперед: Дерек уже повалил моего неожиданного спасителя и теперь готовился сделать с ним что-то плохое. Но я была быстрее. Я напала со спины, вложив в удар всю силу и ярость. Дерек дернулся и взревел, разворачиваясь, отшвыривая меня в воду одним мощным ударом, – но нож оставался у него в боку. Шустрый незнакомец тотчас перехватил рукоятку и, выдернув оружие, нанес еще удар. И еще. И еще. Несмотря на раны, Дерек не становился слабее. Я, захлебываясь приливом, схватила какой-то камень и что есть силы ударила Дерека по виску. Мерзкий звук. Ему было плевать. Я продолжила бить. Он хохотал, хотя его голова стала кашей. – Идиоты, – смеялся он, душа незнакомца. – Идиоты. И вдруг на пляже зажглись маг-фонари городской стражи. Топот, крики, свист, грубая ругань – все это показалось оглушающим и неуместным. Дерек внезапно отпустил чужака. От него будто отошла какая-то тень – хотя, возможно, это свет фонаря, смешавшийся с морским туманом и ужасом, застилающим мои глаза, дал такой эффект. – Всем лечь! Руки за голову! – орали стражи, приближаясь. Я и собиралась так сделать, но вдруг Дерек, все еще перемазанный кровью – моей, своей, чужака – рухнул на песок и жалобно закричал: – Помогите!.. Они убивают меня!.. Мое лицо!.. Помогите!.. Я потеряла дар речи от такого поворота. А мой спаситель вдруг, ругнувшись, сипя и кашляя, выполз из-под Дерека и бросился прочь, и не думая останавливаться по приказу стражи. Ему в спину понеслись стрелы, но в темноте он ловко исчез между прибрежных сосен. Гром. Вспышка. Наконец хлынул дождь… Дальнейшее было скомканным и окрашенным сплошь в багровые тона. Кажется, я потеряла много крови – когда стражи приблизились, мои ноги подкосились, и я просто отключилась. А очнулась я в камере для преступников. Меня колотило, температура была высочайшей, я ничего не соображала. Вся спина пульсировала и горела. Я смутно помню, как меня допрашивали, как орали, что это я убила их – десять студентов, включая изуродованного Дерека, который на пляже умер от ран, повторяя, что я вытащила его из замка и напала на него с каким-то парнем, вылезшим из воды. Я пыталась объяснить стражам что-то, но у меня плохо получалось. Единственный мотив, который я запомнила, – это повторяющаяся мысль о том, что я сумасшедшая и завистливая «беднячка», «драматургическая душонка», которая «тусовалась среди знати», и поэтому, вероятно, «исходилась завистью» – и однажды слетела с катушек. – Вы не понимаете… Они провели ритуал, они вызвали кого-то, какую-то сущность… – Гребаные студенты! Накуритесь какой-то херни, а потом давай жрать друг друга! – Я никого… – У тебя на губах чужая кровь, идиотка! На пальцах – кишки! Везде – твои отпечатки! Колдуны изучили замок, там не было признаков никаких темных сущностей! Никого друзья твои не вызвали: это все ты сделала, завистливая маленькая сучка, это ты их убила со своим напарником! – Мне нужен адвокат, – бормотала я. – Я не буду говорить без адвоката… Но адвоката мне не спешили предоставить. Я догадывалась, что весь Зайверино и вся западная Шэрхенмиста тогда ходили ходуном, потеряв столько молодых аристократов. Дни шли за днями. Я металась в полубреду, мне отказывались вызывать лекаря, не разрешали никаких посещений. Позже я узнала, что тогда все ждали какую-то шишку из Правого ведомства, который бы занялся «Резней в Зайверино». Без него боялись начинать. До его приезда все встало на паузу, как в заклинании остановки дождя. В моей камере было два окна: одно в стене и крохотное на потолке. Как-то днем вдалеке послышались крики, скандирование толпы, и вдруг в большом окне появилось множество искаженных яростью лиц. «Убийца!!!» – орали они и трясли решетки, и кто-то плюнул сквозь прутья, а кто-то – кинул нож, но не попал. А ведь Дерека действительно убила я… Прибежала стража. Толпу линчевателей разогнали, окно заколотили. В окне на крыше целыми днями сидел черный ворон. Между своими галлюцинациями и снами я решила, что он – мой друг. Более того, что он – дух природы, ворон лорли , покровитель вересковых пустошей. Он был единственным маяком реальности в духоте кошмаров, наполнивших тогда Зайверино и мое сознание. Кажется, именно то присутствие ворона толкнуло меня к двум вещам в будущем: к тому, что в дальнейшем я прониклась симпатией к духам-рёххам и теперь не прохожу мимо их святилищ без короткой медитации; и к тому, что потом я завела воронов дома. Между тем ночью, примерно через неделю после Резни, когда я металась во сне на жестких нарах, замо́к в двери моей камеры неожиданно щелкнул. В узкой полоске дрожащего лунного света, проникающего в окно, я увидела того незнакомца с побережья. Несмотря на спутанность моего сознания и болезнь, я сразу его узнала – эти бешеные черные глаза на треугольном лице. Я почему-то испугалась, что он убьет меня, но он только резко шикнул: – Молчать! – пружинисто подпрыгивая ко мне и накрывая мне рот ладонью. – Я не причиню тебе вреда, пока ты не причинишь его мне – а у тебя на это сил не хватит. Надо двигать отсюда, потому что ты не хочешь на виселицу. А они повесят тебя рано или поздно. Уж я-то знаю таких ублюдков. Сейчас я уберу руку. Крикнешь – потеряешь свой последний шанс. Ясно? Я кивнула. Он убрал ладонь. – Кто ты? Почему ты помогаешь мне? – пробормотала я. – Да просто не люблю беспорядок, – процедил незнакомец. Но тут он слукавил. * * * Когда мы выбрались, оказалось, что у незнакомца был еще и более прагматичный мотив, чем просто ликвидация бардака. Он был чужеземцем – рамбловцем. А у нашей страны есть магическая защита: чтобы чужак получил возможность свободно перемещаться по острову, кто-нибудь из народа шэрхен должен авторизировать его, прочитав ритуальное приветствие [36] . В теории это может сделать кто угодно, но, учитывая обстоятельства, у чужака было не много вариантов – весь Зайверино искал его, моего «сообщника». Так что он выбрал меня. Незнакомца звали Мокки Бакоа. Он был вором в Рамбле и решил остаться им в Шэрхенмисте. А я с его легкой руки вором стала. Но сначала мы просто пытались выжить. Мои раны, жар, галлюцинации и кошмары. Его сломанные ребра, непривычность к суше, незнание острова. Как две разорванные тени, мы блуждали по лесам, скрываясь от стражи. Остерегались разжигать костры и в темноте сидели друг напротив друга, глядя исподлобья, хрипло дыша. Сигнальные огни облавы иногда подбирались так близко, что я молча плакала от бессилия и ужаса, а на изнанке век у меня облизывалась страшная фигура Дерека… Кого вызвали мои друзья? Просто – кого? …Израненные и заблудившиеся, мы с Мокки добрались до Пика Грёз и спрятались там от целого мира. Мы не доверяли друг другу, но остальные для нас и вовсе были врагами. Я иногда просыпалась от собственных рыданий, и Мокки молча протягивал мне воду. Он, бывало, во сне бормотал что-то очень зло, а потом начинал сам себя расцарапывать до крови – тогда я будила его. Я учила его тонкостям шэрхенлинга и культуре шэрхен. Он добывал нам еду, находил места для ночевок, присматривался к городу, в чьих темных кварталах уже тогда хотел навести порядок. Мне все время казалось, что за мной кто-то следит. Я боялась собственной тени, шарахалась от людей. Мокки был единственным, кому я позволяла прикасаться к себе – чтобы перевязать раны на спине. – Они выглядят странно, – однажды, помолчав, сказал он. – Будто какой-то язык или шифр. Я хотела сказать: «Да, я тоже так думаю», но вместо этого… разрыдалась. Бакоа обнял меня и не отпускал до утра. Его объятья были похожи на тиски охотничьего капкана, но я не хотела, чтобы он разжимал руки. – Чего ты хочешь? – иногда спрашивал меня Мокки, чья карьера Рыбной Косточки постепенно шла в гору. – Я хочу безопасности, – честно сказала я. – Ты в безопасности со мной. Но я упрямо качала головой и не верила. А однажды я сказала: – Я хочу узнать, что это за шрамы у меня на спине. И убедиться, что та тварь больше не появится. Никогда. Нигде. Не причинит никому вред. Мокки долго смотрел на меня, потом резко кивнул. – Тогда за дело, – сказал он. – Я не оставлю тебя с этим одну. И мы с ним стали исследовать разные магические традиции. Книги. Свитки. Артефакты. Что угодно, чтобы понять, что это за странные закорючки у меня на спине. Постепенно Мокки стал совмещать это с воровством в местах, куда мы ходили. Однажды я ахнула: «Это что, легендарный артефакт из сказаний Аврелианна?!» – «Да, – ответил Мокки. – Тебе он знаком?» Конечно, он был мне знаком по учебе в университете… Еще через несколько ночей Мокки обвешался кирками, лопатами и отправился на кладбище. «Ты куда?» – «Раздобыть золотую чашу Парама». Я заволновалась. «Я хочу с тобой». Мокки не стал возражать. – Мне кажется, или тебе нравится добывать артефакты? – еще пару недель спустя сказал он. – Это как будто приближает меня к прошлой жизни, – призналась я. Потом я сходила на подобное дело одна. Потом еще раз. И еще. Мокки занимался обычными кражами, а я – «историческими». Так я стала воровкой – авантюристкой, расхитительницей гробниц, как хотите, – которая специализируется на поиске древних артефактов. Постепенно я стала профессионалом своего дела. Меня увлекло это. Поиски ключа к шифру на спине оставались такими же важными, но они были сопряжены с болью, ужасом, страхом, полностью не покидавшими меня никогда , тогда как авантюрная работа вызывала азарт и отвлекала. Воровство стало для меня пластырем, которым я пыталась заклеить свою рваную душу. Иногда Мокки спрашивал меня: – Чего ты хочешь теперь? Я качала головой. Пусть жизнь и обрела новые краски, я все еще не чувствовала себя в безопасности, а пока ты не закрыл базовый уровень потребностей, невозможно тянуться к чему-то большему. Это так не работает. Сам Мокки всегда хотел одного: свободы и власти над гильдийским кварталом. И шаг за шагом он добивался этого, пока не встал во главе братства Полуночи, подмяв под него заодно братство Сломанной отмычки и братство Скользких. Два года назад произошло нечто странное. Власти Зайверино объявили, что нашли Хэвергри Лайсо – то есть меня – и приговорили ее к смертной казни. Девушку успели повесить к тому моменту, как я прочитала об этом. Я была в шоке. Я прибежала к Мокки. Он только недавно возглавил воров, его власть находилась под сомнением, но он все равно оставил братьев и сестер Полуночи на неделю – и мы направились в Зайверино, где взломали судебные архивы. Я раздобыла документы следствия, а Бакоа разговорил помощника судьи. Мы выяснили, что та девушка умирала от болезни и согласилась на такую сделку в обмен на щедрые выплаты ее семье. – Это дело надо было закрыть, понимаете? Надо было закрыть… – всхлипнул клерк, привязанный к стулу, стоящему на краю крыши, с ногой Бакоа, упершейся в перекладину: легкий толчок – и… – А родители Хэвергри Лайсо были на казни? – ласково уточнил Мокки, раскачивая стул на задних ножках. – Нет. Они не приехали. Сказали – это не их дочь. Мы попросили… Попросили газеты сказать так: «Чета Лайсо отреклась от дочери-убийцы». Я тихонько выдохнула. Все эти годы я слала родителям анонимные письма, суть которых сводилась к тому, что я жива и однажды обязательно вернусь. Но пока – нельзя. Как и отправить мне ответную весточку. – Что ж, теперь ты сможешь жить спокойно как Джеремия Барк, – сказал Мокки, когда мы возвращались в столицу. – Ничего подобного, – покачала головой я. – Теперь я еще сильнее хочу узнать правду. Однако некоторым мечтам не суждено сбыться. Несмотря на все старания, мое исследование не продвигалось ни на йоту. Я не смогла ничего узнать ни об ошибках в ритуалах вызова, ни о сущностях, подобных той, что вселилась в Дерека, ни о шрамах на своей спине – которым уделила особенно много времени. Иногда мне начинало казаться, что мой поиск бессмысленен, а это действительно просто раны. Просто темный образ, поглотивший Дерека, получал удовольствие , терзая свою последнюю жертву. Серверуя меня, разрезая нежную белую кожу перед тем, как испить кровь, выпотрошить мое тело и облизнуться. Ведь он слишком торопился с моими друзьями – был ненасытен и голоден. Он убил их, урча, жадно глотая горячую кровь в окружении лилий, в полчаса – одним махом, одной сумрачной тенью – перерезал десять звенящих жизней. Когтем подцепил и выбросил. Финна Кларисса Фламберг Кашфиэль Патрик Шейла Рори Нахаби Лофин Дерек Я вас помню. Я помню вас. Я не забуду… 13 Шмоточники Ulcera animi sananda magis, quam corporis. «Душевные раны лечатся труднее телесных». – Джерри. Джеремия. Барк. Госпожа Джеремия Барк. Мать твою четырежды за ногу левым способом, да хватит уже дрыхнуть, воровка! Кто-то мягко щекотнул меня пальцами по шее – очень неожиданно и гуманно после таких-то слов. Я думала, Тилвас меня тряхнет или пнет, ан нет. Я открыла глаза и тотчас сурово нахмурилась. Мы больше не были в склепе! Мы находились под стеной замка, на улице. Еще точнее – я живописно раскинулась под розовым кустом, а Тилвас Талвани – невероятно грязный, уже без таори, только в рваной черной тунике – сидел рядом со мной, вертя в руках статуэтку белого лиса. На запястье у него висело несколько мешочков – явно с ценными камешками, прихваченными из склепа. А судя по звукам музыки и хохоту издалека, на противоположной стороне замка все еще продолжался праздник. У меня же было такое ощущение, будто прошло лет сто, не меньше. – Как мы здесь оказались? – не поняла я, резко садясь и сбрасывая руку артефактора со своей шеи. – Я нас вывел. Ты, конечно, тяжелая, но не настолько, чтобы тебя не дотащить. – Сам ты тяжелый, – поморщилась я. – Я еще тяжелее, да. Особенно характером, – улыбнулся аристократ. – А что с цавраску? – Ничего. – В смысле – ничего? – Я ее убил. – Его серые глаза оставались абсолютно безмятежными. У меня челюсть отвисла. – Как? – только и спросила я. Он прищурился: – Тебя технические подробности интересуют? Или это просто способ показать, что ты шокирована? Если первое – что ж, и такой артефакт у меня тоже нашелся. Если второе – я польщен столь бурной реакцией. – Но ты… Подожди. Ты ранен? Я вдруг поняла, что все эти бурые пятна, покрывающие лицо и руки артефактора, – это вовсе не грязь. – Нет. Я не ранен. Тебе показалось. – А откуда дыры на тунике? – Сам на груди разорвал – победу праздновал, – на полном серьезе сказал Тилвас. Я хотела еще что-то спросить, но тут меня резко повело вбок из-за головокружения – сказывались последствия яда цавраску. Я невольно прилегла обратно под куст, изо всех сил делая вид, что так и было задумано, а Талвани нахмурился: – Как ты себя чувствуешь? – Хуже, чем хотелось бы. – То есть возвращаться на праздник и вновь танцевать мы не будем? – Грязные и обвешанные краденым добром-то?.. Да, это было бы триумфальное появление, что уж тут сказать. – Я люблю эпатаж. – Я заметила, – пробормотала я, вновь прикрывая глаза. Держать их открытыми было невозможно: посмотришь вправо – там неуместно красивая рожа Тилваса, посмотришь прямо – звезды, ходящие ходуном, а слева вообще какая-то обшарпанная стенка. Совсем не то, что требуется умирающему человеку. – Понятно, – вздохнул артефактор. Я не успела спросить, что именно ему там понятно, как он сгреб меня в охапку, поднял, установил условно вертикально и эдак по-братски закинул мою руку себе на плечо. – Идем-идем, – подбодрил Тилвас. – Надо добраться до места встречи с Мокки, а там уже туда-сюда, завалимся в какую-нибудь карету – и домой. Точнее, в гостиницу. Нескольких часов не пройдет, как окажешься в кровати. Закажем тебе чай – или что там приболевшая преступность хлещет – накроем этим мерзким одеялом с гусиными перьями… И жизнь наладится. Голос у него был на удивление дружелюбный. Даже странно. – Гхм, – пробормотала я, плетясь вслед за аристократом вдоль замковой стены. – Ты что, провинился в чем-то, Талвани? С чего такой милый тон? – Да я вообще ничего так, – мгновенно отозвался Тилвас. – А если серьезно? – А что, я должен был бросить тебя в склепе и свалить, предварительно пнув сапогом в живот? – Скорее доканывать подколками без передыха. Талвани открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом резко захлопнул его. Продолжая поддерживать меня и упрямо тащить по хрустящей гравийной дорожке, он элегантным движением убрал волнистые волосы набок, прикусил губу, явно над чем-то раздумывая, а потом, поколебавшись, все-таки протянул: – Если коснуться человека, который видит иллюзии, насланные цавраску, то ты тоже увидишь. Я аж подпрыгнула, что по меркам моего тогдашнего самочувствия было долбаным чудом. – Нет!.. – Да. – И ты… ты посмел, – мой голос дрогнул, – тронуть меня? Залезть в мою голову? В мой – лично мой, будь ты проклят, Талвани! – кошмар?! Кровь отлила от моего лица. Тилвас взглянул на меня исподлобья. – Я думал, что смогу помочь тебе. Мне очень жаль, что с тобой такое случилось… Хэвергри Лайсо. Я смотрела на него, чувствуя, как в груди набатом колотится ярость. Моя рука невольно скользнула к плечу и спине – старые шрамы разболелись после видения. Мне хотелось убить Тилваса Талвани, закопать его, придушить за то, что он стал свидетелем произошедшего… Я почувствовала, как у меня задрожали губы, будто перед плачем. Тилвас галантно отвел взгляд. – Я не хочу говорить об этом, – прошипела я. – Ты слышишь, Талвани? Не вздумай меня расспрашивать, или сочувствовать мне, или «припоминать»: а, дескать, резня в Зайверино, я слы-ы-ы-ышал, ух ты, ух ты, да ты оттуда, дорогая?.. Я не намерена обсуждать это, как-либо дискутировать об этом, ставить, мать твою, автографы или что-то вроде. Не вздумай даже заикаться на эту тему. А если ты попробуешь выдать меня властям – хоть мысль об этом допустишь, хоть замечтаешься на секунду, – я найду тебя где угодно, Тилвас Талвани, и поверь: тебе это совсем не понравится. Ты понял меня, аристократ? – зашипела я, крепко хватая его за тунику и приближая свое лицо к его лицу. Тилвас остался серьезен и спокоен. Меня колотило от стыда и ярости. Преимущественно от стыда. Я не слабая. Я не жертва. Меня не надо жалеть. Тилвас, не отрывая от меня бесстрастного взгляда и не пытаясь высвободиться, кивнул. Мы были так близко, что я почувствовала между нами напряжение, какое возникает между двумя магическими сферами – или ладонями, если перед этим их хорошенько, до жара, потереть друг о друга. Несмотря на мои угрозы, Талвани продолжал поддерживать меня. Глупый Тилвас. Зачем удерживать от падения того, кто готов перегрызть тебе глотку? Отпусти – будь нормальной среднестатистической сволочью, ну. Не ломай шаблоны. – И никаких больше грустных физиономий, пока мы не закончим с нашей миссией, – продолжала диктовать я условия, подтягивая его за ворот еще чуть ближе. – Все, давай расчехляй свое ехидство и легкомыслие! Быстро! Живей, Талвани! Ты ничего не слышал. Ты ничего не знаешь. Я – несносная воровка, которая тебя бесит аж до дрожи. Ясно? Он снова серьезно согласился. На дне его глаз мне виделись волны далекого моря: спокойные, вечные, безмятежные. А потом Тилвас моргнул и… сделал все ровно по заказу. А именно – криво, бестолково ухмыльнулся: – Предельно ясно, леди, – фыркнул он, панибратски меня обнимая. – Но поддерживать-то я тебя могу, воровка? Я имею в виду, физически. Ты, кажется, сейчас упадешь из-за количества яда в крови. Это правда: меня шатало, будто мачту на ветру. Вскоре мы углубились в лесную чащу – все еще территория замка, но уже тихая, благообразно-полуночная. Постепенно меня перестало колотить, вернулось спокойствие. Впереди показался небольшой лесной источник с установленным возле него причудливым фонарем в виде цветка и музыкальными чашами, подвешенными к деревьям на нитках. Именно тут мы должны были встретиться с Мокки Бакоа. – Мокки про цавраску говорить не будем, – решила я. – Не хочу, чтобы он знал, что ты в курсе нашей истории. Боюсь, он просто тебя прикопает прямо тут – и все. – Хм. Спасибо за заботу, но мне кажется, твой друг не настолько идиот, чтобы не заметить, что ты какая-то вялая, – вскинул брови Тилвас, поудобнее перехватывая меня, чтобы я не грохнулась. – Скажем, что просто головой стукнулась. – В детстве, ага. Я застонала от нового приступа слабости, и Тилвас, критически цокнув языком, позволил мне элегантно возлечь на землю у фонаря. Лежать рядом с бегущей водой было приятно. Я смотрела на темное отражение: в нем виднелась бледная горизонтальная я и задумчивый Тилвас, стоящий рядом и барабанящий пальцами одной руки по локтю другой. Судя по залегшей между бровей морщинке, он думал о чем-то настолько напряженном, что не шло ни в какое сравнение с думами предыдущих дней. Наконец он вздохнул: – Джерри, я полагаю, пришло время нам немного пересмотреть наши…. Но не успел он договорить, как ветки деревьев качнулись, и в речной рамке появилось еще одно действующее лицо. * * * А именно – тень Мокки Бакоа, бесшумно выступившего из-за деревьев. Мокки шагнул к Тилвасу сзади и двумя руками ухватился за горло артефактора. – Что. Ты. Сделал. С. Джерри? – очень тихо и ну о-о-о-очень нехорошо прошипел воровской мастер, сжимая пальцы сильнее. Тилвас булькнул. Секунда потребовалась мне, чтобы осознать, что это обо мне так несвоевременно заботятся. – Да я просто головой ударилась! – Она просто головой ударилась! – синонимично прохрипел Талвани. Мокки прищурился, становясь похожим на ящерицу, и отпустил пальцы, от которых на шее аристократа осталось аж десять мутных пятен. Только теперь я заметила, что Мокки выглядел слегка специфично. А именно: у него на шее, поверх черного гильдийского комбинезона, болталось шикарное колье, сверкавшее в свете взошедшей луны. Редчайшие эльфийские бриллианты, с ума сойти. – Я так понимаю, кража удалась? – резюмировала я. Мокки в ответ молча раскрыл передо мной пальцы веером. На каждом было по перстню с впечатляющим камнем. – Что у вас? – отрывисто спросил вор. – У нас – хорошие манеры, – процедил Тилвас, гневно проводя ладонью по свежим отметинам. – И яйца, – сказала я. – Что? – не понял Мокки. – Яйца. Перепелиные. Хочешь? – Она прямо сильно стукнулась, не обращай внимания, – вздохнул Тилвас. – Хотя, возможно, с тобой как раз на таком языке и надо? Минус десять пунктов интеллекта, и все сразу становится понятнее. – Грохнуть бы тебя, но я слишком жаден. Так что искренне предупреждаю: как заплатишь мне за работу – вали из города подальше, аристократишка, – прошипел Бакоа, подходя ко мне и помогая подняться. – Хм… Я одного не понимаю: как так вышло, что вашу якобы настоящую столицу держит шпана с расстроенной психикой? – цокнул языком Талвани. Мокки замер. Я услышала, как он отчетливо скрипнул зубами. Его руки на моей талии напряглись, и… В следующее мгновение все пошло прахом. …Наверное, мы все просто устали к этому моменту. Вчерашний день был долгим. Сегодняшний – тоже долгий. Про ночь я вообще молчу. Так или иначе Мокки неожиданно зарычал и бросился на Талвани, отпустив меня на безжалостную волю гравитации. Тилвас охнул, каким-то чудом уклонился и поставил вору подножку. Я едва успела подняться, как тут Мокки рухнул и ударил по колену уже меня – я упала на Тилваса, мимоходом рубанув его по кадыку, – Тилвас взвыл и негодующе вцепился мне в плечи в стиле «Как ты смеешь?!», и мы оба сверху грохнулись на Мокки Бакоа, издавшего сдавленный хрип. …Небо над лесом расцветилось фейерверками: это в замке до кульминации дошла свадебная церемония. Клянусь быть с тобой единым целым, пока смерть не разделит нас, и все такое. – Идите к гурху, – пробормотала я, закрывая глаза. По всем драматическим канонам мне нужно было упасть в обморок, но три обморока за неделю – это немного слишком. Так что я просто лежала пластом, не реагируя на внешние раздражители, и позволила этим двоим переругиваться, скидывать меня на землю, потом поднимать и ворчливо тащить куда-то, обсуждая мое «слабое здоровье». А что? Неплохая оказалась тактика. * * * Вскоре таким образом мы вырулили к тайнику, где лежала заранее припасенная сменная одежда и сумка для драгоценностей. Дурацкий яд цавраску продолжал волнами перекатываться у меня в крови: мне становилось то немного лучше, то гораздо, гораздо хуже. Общая слабость не покидала, и к ней добавилось мерзкое жужжание в ушах: комары в мозгу, бабочки в животе, ну что ж такое-то. Пока я мучительно долго ковырялась с переодеванием, а Мокки хмурился, уточняя, точно ли я сама ударилась, а не эта каланча меня головой обо что-нибудь приложила, упомянутая «каланча» удалилась в кустики, а вернулась с каким-то белым, светящимся в темноте цветочком. – Это тебе, – сказал Талвани. – Конечно, обычно я преподношу девушкам цветы в букетах, но сегодня получается вот так. Пожуй лепестки, они помогут с шумом в ушах. После этого нас ждала долгая и неприятная дорога через чащу – мы не собирались возвращаться в гостиницу, с которой начали, предпочтя вместо этого добраться до лесного городка Шга'Нчаух, располагавшегося с другой стороны от Леса лжецов. На рассвете мы сумели поймать случайный кеб: сегодня они катались тут и там, надеясь на праздничных пассажиров. Для кебмена Тилвас и Мокки разыграли великолепную сценку, которая была призвана как-то объяснить наше неурочное присутствие в этой части леса. Легенда заключалась в том, что мы были крестьянской компанией – парень с девушкой и их младший братишка (Мокки), которые надеялись пробраться на свадьбу в замке, но их турнули прочь, предварительно сыпанув немного золотых, – щедрость во время праздников считается хорошей приметой. Кебмен поверил и всю дорогу до города расспрашивал нас о свадьбе. Мокки угрюмо молчал, я жевала цветок, пребывая в полубессознательном состоянии («Мухоморов наелась», – объяснил Тилвас), зато сам Талвани разливался счастливым соловьем, живописуя свадьбу – «вид из-за забора». К вечеру кучер выкинул нас у какого-то амбара, игравшего роль нашего дома. Едва он скрылся за поворотом, как мы перестали махать ему. Мокки скинул с плеча мешок и вручил нам еще другую одежду. – Снова переодеваемся, – велел он. – М-да, – цокнул языком Тилвас. – Мое главное открытие за последние несколько суток: основная часть работы воров – наряжаться. Кто бы знал, что вы такие шмоточники. На сей раз Мокки вновь надел воровской комбинезон, я оказалась в наряде усталого торговца-мужчины с обвисшими усами, а Тилвас – в костюме шута-черной-птицы. Это аристократу не понравилось. – И к чему такой выбор? – хмуро вопросил он, поднимая руки, от которых вниз убегала имитация черных крыльев. – В таком антураже твой амулет незаметен, – пожал плечами вор. – Скажешь, что работал на празднике клоуном, а кеб взял пополам с господином торговцем, чтобы дешевле вышло, – и Мокки издевательски подмигнул аристократу. – Заходите в гостиницу с главного входа и снимайте комнаты. Я через окно приду, незваным гостем. – К кому из нас? – В пустой номер, естественно, – осклабился Мокки и растворился в темноте. В гостинице при помощи Тилваса я кое-как добралась до спальни. – Чай, кофе, еще могильный цветок или, может, душевные разговоры? – на прощание предложил артефактор, глядя на то, как я большим чугунным ключом едва нащупываю скважину. – Я сейчас сдохну, какие разговоры?.. Стоп. Ты сказал могильный цветок?! Я ела могильный цветок?! – Да, там кто-то был прикопан в лесу, кажется. Но ведь помогло? – Напомни мне такие на твоей могиле посадить, артефактор, когда я или Бакоа тебя все же пристукнем. – Какие же вы оптимисты, а, – фыркнул Тилвас. Я зашла в комнату и рухнула на кровать в изнеможении. * * * Однако мне не дали как следует выспаться. 14 Северный крест Capienda rebus in malis praeceps via est. «В беде следует принимать опасные решения». Окна гостиницы украшали раздвижные бумажные панели с рисунками журавлей, танцующих на болоте: они скрывали происходящее внутри от любопытных глаз, но, даже задвинутые, пропускали свет. Так вот за этими панелями все еще было темно, хоть глаз выколи, когда за дверью моего номера послышался разговор. – Торговец остановился здесь, а шут – вот там, – тихонько сказала хозяйка гостиницы. – Отлично. Ключ. И выматывайтесь отсюда, – потребовал неприятный мужской голос. Надо сказать, что каждый вор обладает тремя очень хорошими умениями: чутко спать, мгновенно просыпаться и приходить в полную боевую готовность при любом подозрительном звуке. Так и тут: к тому моменту, как дверь открылась, я успела бесшумно спрыгнуть с кровати и метнуться в угол комнаты на огромный сундук – примитивная засада. В мою спальню ввалилось сразу двое наемников. Они прямиком бросились к постели, одеяло на которой топорщилось, будто под ним кто-то есть, и, не мудрствуя лукаво, рубанули по нему топорами. Класс. Доброе, чтоб тебя, утро. – Здесь пусто, шеф! – взревели наемники, увидев вместо крови лишь кучу гусиных перьев. Их предводитель, оставшийся в коридоре, что-то ответил, но его слова заглушили вопли и грохот, раздавшиеся из соседней комнаты. Итак, несмотря на то что мы далеко забрались, нас с Тилвасом каким-то образом выследили и вновь пытаются усекновить. Радует одно – это не ассасины из Алого братства, а обычные громилы из злачных районов. У них больше мышц и меньше мозгов – довольно оптимистичный прогноз для жертвы. Наемники обернулись от кровати, и перед ними предстала я во всей красе – сидящая на сундуке. Я спрыгнула с него, одновременно прокручивая перстень на безымянном пальце – он выпускает несколько очень ярких, дезориентирующих лучей света. Выиграв этим еще пару секунд и получив много нелестных слов в свой адрес, я прошмыгнула в ванную комнату. Там было узкое прямоугольное окно – я ввинчусь в него, а вот наемники вряд ли. Крики в соседнем номере стали громче, все здание легонько тряхнуло. Я запрыгнула в ванну и целомудренно задвинула за собой ширму. Потом одной рукой схватила фарфоровую лейку для душа, второй – открыла окно. Первый наемник влетел в комнату и бросился ко мне, снося ширму, как ненужную декорацию. Я встретила его горяченьким шоу: резко провернула кран и обдала нахала бодрящей порцией кипятка в лицо. Он с вскриком отшатнулся, я перевела душ ему под ноги. Мужик поскользнулся на мокрых плитках и стал падать назад – на своего появившегося в дверях коллегу. Оставив их разбираться друг с другом в слишком маленькой ванной, я ухватилась за оконную раму, подтянулась и угрем выскользнула наружу. Помню, с вечера под гостиницей стояла телега с сеном, и… Она все еще здесь! Идеально! Приземлившись на кипу ароматных трав, которые мгновенно налепились мне на влажную кожу, я невольно вдохнула полной грудью – а приятно пахнет! Пряно, горьковато, бодрит не хуже нападения! Потом я спрыгнула на землю и огляделась, оценивая обстановку в гостиничном дворе Шга'Нчауха. В свете двух фонарей у ворот и маг-сферы, болтавшейся над крыльцом, было видно много интересного… Окно соседней с моей комнаты на втором этаже разбилось, и в него вылетело тело, грузно рухнувшее на землю и застонавшее. Внутри этой комнаты вспыхивали какие-то разноцветные огни и слышалось много брани, частично выкрикиваемой певучим голосом Тилваса Талвани. По острому коньку крыши легко и быстро бежал Мокки – будто на утреннюю прогулку вышел – и не успела я удивиться, какого гурха он там делает, как Бакоа помахал мне, ловко соскользнул к упомянутой комнате и впрыгнул внутрь. Брань тотчас сменилась криками ужаса. Так, я надеюсь, вор помогает Талвани, а не убивает исподтишка… На крыльцо гостиницы выскочила испуганная хозяйка, окна тут и там распахивались, в них появлялись растерянные лица других постояльцев. Из разбитого окна на мгновение появился Тилвас: – Джерри! – свистнул он и швырнул в меня статуэтку пэйярту. Не успела я ответить что-нибудь значительное или просто спросить, как дела, как Тилвас с коротким вскриком исчез снова. Ладно. Будем считать, он просто предпочитает спускаться по лестнице, а не кто-то принудительно втянул его внутрь. Рассудив, что нам точно пора валить, я рванула к лошадям, взволнованно перетаптывающимся у ворот. Судя по всему, это были кони наших незваных гостей. Едва я успела отвязать их, как ко мне от главного входа с мрачной решимостью бросились мои «покинутые» наемники – мокрые, слегка ошпаренные и очень злые. Я тоже была зла. Эти идиоты разбудили меня до рассвета, да еще и настолько невежливо! К тому же я не успела забрать ни свои маг-свитки, ни кинжалы, и это меня откровенно бесило. И вообще: я вынуждена защищать свою жизнь и честь в трусах и майке, в которых спала! Какого гурха! Наемники были уже близко, когда я, засунув статуэтку за пояс трусов, запрыгнула на лошадь и тотчас поднялась на ноги на ее спине. Привет, акробатика. Лошадь удивилась, но не успела сделать что-либо непростительное, как я прыгнула с седла еще выше – на один из двух гостиничных фонарных столбов. Он был выполнен в виде изогнутого цветочного стебля с маг-сферой в распускающемся бутоне и с приветственной табличкой «Добро пожаловать!», болтавшейся на цепях на изгибе. Теперь на табличке болталась еще и я, а подо мной скакали, ругаясь, преступники с топорами. Я подтянулась и села на столб верхом. Наемники слегка растерялись, потому что швырять в меня тяжелым оружием было явно не оптимальной идеей (гравитация вернет топор обратно и все такое), а повторить трюк с лошадью они не могли хотя бы потому, что все пять коней теперь как угорелые носились по двору, слишком расстроенные происходящим. Из окна гостиницы вылетело еще одно тело. Началась истерическая миграция ни в чем не повинных постояльцев к задней калитке. Я отмотала от щиколотки трубочку со снотворным дротиком – ношу ее, привязанную тканью, как раз для таких экстренных случаев, – и одним плевком уложила более крупного наемника баиньки. Наемнику помельче моя помощь не потребовалась, так как одна из теней двора вдруг будто ожила, превращаясь в Мокки Бакоа, и мгновение спустя мужик уже смирно лежал в придорожной пыли. – Где Тилвас? – спросила я, съезжая со столба. Мокки молча указал пальцем вбок. Там господин Талвани каким-то образом умудрился поймать двух лошадей и теперь бежал к нам, держа их под уздцы. – Валим, – коротко приказал Мокки, глядя на то, как из гостиницы выбегает последний наемник. Незнакомец сильно хромал и пошатывался, но все равно был полон решимости поймать нас. А еще он был заклинателем. Традиционное красное таори до колен выглядело потрепанным, но все же сидело на колдуне с иголочки. Бусины ярко выделялись в светлых волосах, бледные глаза навыкате смотрели на нас холодно и жестко. Бровь пересекал короткий шрам. Судя по всему, именно колдун был главным в шайке наших преследователей. Он выкрикнул магическую формулу, руны, вышитые на его поясе, вспыхнули, в руках начала собираться воронка заклинания. Однако, когда готовое плетение полетело нам в спины, мы уже на полном скаку вылетели за резные ворота гостиницы. Я оглянулась и увидела, как один из двух уличных столбов с флагом осыпался черным пеплом. Мы скакали прочь по предрассветным улочкам Шга'Нчауха: Тилвас на одном коне, мы с Мокки на втором. Наш невольный спектакль разбудил этот маленький каменно-деревянный город, и теперь, сообразно нашей скачке, тут и там зажигались огни в окнах, а придорожные фонари разбуженно вспыхивали оранжевым светом при нашем появлении. – Какой план? – поинтересовалась я у своих спутников. – У них еще остались лошади, но у нас хороший отрыв. Поскачем в сторону столицы? Ты ведь успел взять колье, Мокки? – Естественно, – рявкнул Бакоа и похлопал себя по груди: только сейчас я увидела, что под черной рубахой с капюшоном у него что-то топорщится. – Я спал в нем. Начинаю привыкать. Еще пару ночей вместе, и я вообще не захочу с ним расставаться. Тилвас – взъерошенный и невыспавшийся – усмехнулся: – Бакоа, мне кажется или ты за мной повторяешь в плане украшений? – и аристократ постучал пальцем по своему амулету-ворону. Мокки явно хотел ответить ему что-то резкое, но вдруг над всполошенным городом Шга'Нчаухом поплыл страшный звериный вой… Яростный и голодный. Глубокий и хриплый. Он проникал в самую душу и выжимал ее, будто мокрую простыню, выдавливая слезы и мольбы о пощаде. – Браксы!.. – выдохнула я, узнавая этот вой. Те же твари, которые гнались за нами с Тилвасом в Плачущей роще. Наши лошади встали как вкопанные посреди переулка. Ночная темнота будто бы стала гуще, стены домов начали искажаться в перспективе, накрывая нас куполом. Тилвас резко перестал улыбаться. Один вой, второй, третий… Десяток звериных потусторонних голосов, стягивающихся со всех сторон. Наемники были не одни. – Что за хрень это воет? – напряженно сказал Мокки. Не успела я ответить ему, как Тилвас, скрипнув зубами, протараторил: – Браксы – это темные призывные сущности, духи проклятых кладбищ, которых некоторые заклинатели умеют обращать в рабство, что браксам, естественно, не нравится. А они и без того не отличаются славным характером. Но сейчас не настолько важна их природа… – аристократ мрачно обернулся на нас. Лицо его в свете уличного фонаря опасно заострилось. – …Сколь то, что у меня больше нет артефакта, который помог бы нам скрыться. А в бою с ними мы не выстоим. Поверьте. – Тогда нечего трепаться! Гоним быстрее! – прошипел Мокки, подстегивая лошадь, но она не двинулась: стояла, крупно дрожа всем корпусом. Вой стал ближе. Неба над нами практически не было видно из-за исказившихся домов – уж не знаю, было то магией браксов или чародея, вызывавшего их, но с пространством творилась максимально сюрреалистичная муть. Гребаные колдунишки. – Куда гоним, интересно? – саркастически поинтересовался Талвани, окончательно растерявший все свое великосветское обаяние и шуточки. – Я могу заставить лошадей поскакать, но, как видишь, город браксам не помеха. На равнине они догонят нас еще быстрее. – Я видела указатель на оружейную лавку, – крикнула я. – Через два поворота налево. Тилвас, что нам пригодится в бою против этих тварей? Он нервно рассмеялся. – Увы, браксов может обуздать только магия, Джерри. Либо совместные силы нескольких заклинателей, либо магия еще более темная, чем та, которой наполнены сами браксы, такая, которой гончие банально испугаются… Вряд ли в Шга'Нчаухе кто-то владеет подобным колдовством… – к концу фразы Тилвас вдруг стал говорить тише и медленнее, будто напряженно вспоминал что-то – или лишился всяческих сил. – Не вздумай падать в обморок от страха, артефактор! – рявкнул на него Бакоа. Тилвас только отмахнулся и жадно уставился на меня: – Джерри, ты же у нас спец по легендарным местечкам. Монастырь Северного креста – слышала о нем? – Конечно, – я нахмурилась, не понимая, с чего вдруг такой вопрос. Новый вой браксов раздался так близко, что я невольно подпрыгнула в седле и тотчас почувствовала на своем плече тяжелую ладонь Бакоа: не дергайся, не вздумай выпасть, замри. – Он же где-то рядом, да? – возбужденно забормотал Талвани, поглаживая своего коня по гриве так, что тот вдруг отмер, перестал трястись и даже удивленно переступил ногами. – Не так далеко от Шга'Нчауха? – Да, но… – Ты знаешь, как туда добраться отсюда? Сможешь привести нас? – Серые глаза аристократа вдруг блеснули каким-то странным, нездешним пламенем, и я прикусила язык, на котором так и вертелась тысяча вопросов и возражений. – Смогу. – Тогда, пожалуйста, сделай это, – широко, я бы даже сказала торжествующе, улыбнулся Талвани. Потом погладил нашу с Мокки лошадь тоже, заставив и ее как будто очнуться от страха. Мы с Бакоа переглянулись, и вор сделал такую физиономию, типа: «Я удаляюсь из зала заседания, разбирайтесь сами». Что в принципе означало его пассивное согласие. – Н-н-но! – хлестнула я лошадь, направляя ее вперед по переулку. * * * Наша гонка длилась долго. Как это всегда и бывает, подскочивший уровень адреналина заставлял меня воспринимать время непривычным образом. Оно растягивалось, будто смоляная жвачка, и в каждую его секунду вмещалось куда больше событий, чем принято по стандарту. Мы летели прочь из Шга'Нчауха. Мир вокруг продолжал искажаться от колдовства, будто неведомый скульптор поливал песочный замок водой. Никто из нас не оборачивался, но, когда мы скакали по широкой каменистой долине к северу от города, в свете восходящего солнца стало видно, что нас догоняют узкие длинные тени… Браксы были нестерпимо близко. Мы пересекли долину, потом чудом перескочили на лошадях какую-то расщелину, исходящую сизым паром (судя по краткому вою боли позади, кто-то из браксов в нее упал). Затем, поднимая шумные брызги, преодолели Плещойверо – по сути, огромную зелено-синюю лужу глубиной сантиметров тридцать, на картах обозначенную как озеро и таящую в себе множество загадочных цветов. Я очень боялась, что лошади поскользнутся, но обошлось. Что касается браксов, то, судя по всему, они слегка растерялись при виде Плещойвера – гончие явно отстали, но недостаточно для того, чтобы прекратить преследование. Потом я увела коней на извилистую горную дорогу… Над Шэрхенмистой медленно поднималось солнце – бледно-желтое, слабое, будто ему было плохо. Мне казалось, что еще немного – и наши лошади падут, но Тилвас иногда кричал им что-то на незнакомом мне языке – и они лишь еще ускорялись. Интересно. Он же сказал, что не может колдовать «в моменте»? Тогда что это за язык? – Долго еще?! – поинтересовался Мокки. Всю поездку я чувствовала его присутствие – шутка ли, на одном коне едем – и это слегка успокаивало. – Почти приехали! – Хорошо, – резко кивнул вор. – А что это за монастырь? – Скажем так: в любой другой ситуации я бы туда не совалась! – крикнула я. И мы вывернули из-за острой графитовой скалы – последней в хаотичном лабиринте этой части гор. Я услышала, как Мокки удивленно буркнул что-то на дольнем языке – наречии подводной Рамблы, – а Тилвас сзади ликующе гикнул. Впереди, за огромным полем, поросшим пшеницей и васильками, клубились лиловые сумерки. Будто день вдруг начал угасать или неведомый художник случайно мазнул по пасторальному пейзажу темной кистью. Чем ближе к темноте, тем хуже обстояли дела у пшеницы: она жухла, колосья пригибались к земле, а дальше и вовсе валились мертвыми сухими трупами, в воздухе мерцали огоньки с темными аурами, становившиеся все гуще и гуще. Фиолетовый сумрак был прозрачным, как драгоценное стекло островов Нохлиси, но пугающе-ледяным. В нем виднелись развалины древнего монастыря: несколько полуразрушенных зданий, разбитые арки, изуродованный фонтан и щербатая колокольня… Это и был Северный крест. Когда-то – оплот духовности и науки, сейчас – зона отчуждения, на которую не указывает ни один дорожный знак. Давным-давно Северный крест сгорел в страшном пожаре, после чего его решили не восстанавливать, а забросить. Это было необычное решение для нашего педантичного народа: я подозреваю, что уже тогда жители монастыря почувствовали некую темную силу, захватившую Северный крест. И возможно – только возможно, уж простите мне мое драматическое мышление, – огнем они пытались очистить свой дом… Но не вышло. Шли годы, и лиловая темнота поднималась от земли, заволакивала развалины. Монахи, жившие здесь, пошли по всем городам и везде планомерно стирали, вычеркивали и вымарывали свой монастырь из карт и атласов Шэрхенмисты. На все вопросы они отвечали: «Забудьте об этом месте, отдайте его темноте, лучше пожертвовать камни, чем души». Но легенды и сказания о блестящем прошлом Северного креста – очень детальные, подробные, как и водится у архаичной лирики – остались. И благодаря им я знала, как его найти и как монастырь выглядит – выглядел раньше – внутри. Мы на полном ходу приближались к Северному кресту. Я нервничала. Было видно, что там, в лилово-прозрачной темноте, развалины поросли крапивой и влажно-бархатистыми звездочками цветов. На странном гортанном языке Тилвас снова крикнул что-то нашим лошадям, собравшимся было тормознуть перед первыми щупальцами сумрака. И кони, пусть и с явной неохотой, не стали замедлять свой бег. – Ну спасибо. Меньше всего на свете я хотел попасть в наземную пародию на Рамблу! – с омерзением скривился Мокки, когда мы преодолели бывшие стены монастыря, сейчас – лишь длинные ряды камней. И действительно, все вокруг напоминало морское царство. Воздух стал более тягучим и прохладным, как вода. От копыт лошадей во все стороны прыскали ящерицы и лягушки, в небе откуда-то взялась призрачная луна, в полном молчании восходившая над щербатыми стенами, под ступнями времени с тихим шорохом крошились камни. Вой браксов сзади продолжался какое-то время, а потом резко затих. Кажется, Тилвас был прав, и наши преследователи не рискнули сунуться в монастырь. Я натянула поводья, чтобы остановить лошадь, но аристократ гаркнул: – Рано! – и, вырвавшись вперед, повел коня в самый центр развалин. Только там Тилвас спрыгнул, затем дождался, пока спешимся мы с Мокки, и непререкаемо указал на железную крышку какого-то, кажется, подвала, едва видимую в густой траве у колокольни. – Мокки, помоги мне открыть! Нам надо спрятаться! Быстро! – потребовал аристократ, двумя руками хватаясь за ржавую скобу. – Псины отстали, в чем подвох? – проворчал вор, хватаясь за другую. – Нет, Мокки, псины не отстали, – вдруг слабо промямлила я, обернувшись. – Просто их едят. 15 Здравствуй, Ори! In aqua quieta aconitum trucius latet. «В тихой воде таится более грозная отрава». Как вы, возможно, догадываетесь, всё, что связано с пожиранием трепещущей плоти, вызывает у меня крайне негативные ассоциации и воспоминания. А у подобных эмоций есть одно плохое качество: они мешают здраво мыслить и сосредотачиваться. Мне очень хотелось завизжать при виде того, как тучные тени, поднимающиеся от земли, обгладывают браксов, но я не располагала правом на такую роскошь. Так что я просто хлестнула наших лошадей: – Бегите! Прочь отсюда, живо! – и Тилвас, как раз распахнувший свою створку люка, пронзительно добавил им что-то на своем колдовском языке. Кони рванули – я надеюсь, им удалось убраться, – а мы, подгоняемые жутчайшей тишиной, изредка прерываемой слабым скулежом, один за другим скатились вниз по скрипучей лесенке. Тилвас, спускавшийся последним, захлопнул железные дверцы, и нас поглотила кромешная темнота. Пару секунд мы молчали, и только хриплое дыхание разрывало воцарившееся безмолвие. Потом я сняла свой Блистательный перстень, провернула камень на нем и положила на пол: несколько лучей света выстрелили во все стороны и слегка подсветили окружающее пространство. Судя по сводчатым потолкам, истлевшим полкам и терпкому аромату, мы находились в бывшем винном погребе монастыря. Воздух здесь, как и снаружи, был наполнен неясной зловещей силой. – Лучше не повышайте голос, – шепнул Тилвас, напряженно всматривающийся в границу света и тени. – Я правильно понимаю, – едва слышно, но крайне ядовито процедил Мокки Бакоа, – что мы, образно выражаясь, отгрызли себе руку, потому что нам мешал заусенец? Свалили от браксов в объятия чего-то более страшного? Умирать – так с размахом, да, аристократишка? – Молодец, вор, твои когнитивные способности начинают меня радовать, хотя пессимизм удручает, – рассеянно отозвался Талвани и еще чуть подался вперед, будто вслушиваясь. – Я знаю, что делать. Все будет хорошо. Я сложила руки на груди и слегка приподняла одну бровь. – И что же нам делать? – бесстрастно уточнила я. Тилвас в ответ бесцеремонно сграбастал меня за руку: – Вам – немножечко подождать вот там… – пробормотал артефактор и уверенно потащил меня куда-то во тьму подземелья. Сохранять невозмутимое достоинство в таких условиях было сложно. Мокки, чертыхнувшись, двинулся следом за нами – причем задом наперед, не желая поворачиваться спиной к люку, ведущему на улицу. Тилвас указал на самый угол погреба: каменный пол, какие-то истлевшие тряпки, кованый сундук. Причем при виде последнего Талвани резко втянул воздух ноздрями, издал удивленное восклицание и открыл крышку. Потом достал изнутри припыленную бутылку вина, обнюхал ее по кругу – это выглядело очень странно в исполнении долговязого аристократа – и вручил Бакоа: – Мм, сливовое! А как хорошо сохранилось! Сидите. Пейте. Болтайте – только негромко. Ждите. Я скоро вернусь. – Ты совсем больной? – в ответ вкрадчиво и даже как-то сочувственно поинтересовался Мокки. – Талвани, сволочь ты сухопутная, ты правда думаешь, что меня устроит полное отсутствие объяснений? Либо ты сейчас же рассказываешь свой гребаный план – и молись, чтобы он у тебя был, – либо я… – Либо ты, – перебив, покорно согласился Тилвас. А потом неожиданно мягко шагнул вперед и обнял Бакоа. Крепко, будто родная мать. – Что… ЧТО?! – ахнула я, мигом растеряв всю свою строгость, когда вор обмяк и начал съезжать вниз. – Что ты с ним сделал?! – Да ничего, просто усыпил ненадолго. – Талвани, усадив гильдийца у стены, повернулся ко мне. – Джерри. Пожалуйста. Я тебя очень прошу, пойми ты: я знаю, что делать, – он на мгновение замер, тревожно прислушиваясь к чему-то. – И если мы хотим выбраться отсюда, то просто. Сядь. У. Долбаной. Стены. И подожди, ясно? И когда этот очнется, убедись, что он никуда не денется! Вот, – Тилвас вдруг схватил наручники, висящие на камнях (зачем монахам наручники в винном погребе – неизвестно и, пожалуй, не слишком и хочется знать). – Можешь приковать его, если тебе так хочется. Главное, не дергайтесь. Где-то там, в темноте у нас за спинами, вдруг заскрипел и застонал люк, ведущий наружу. Мой пульс участился. Значат ли эти звуки, что неизвестные тучевые твари насладились браксами и идут за нами?.. – Почему я должна тебе верить? – мрачно спросила я Тилваса. Аристократ двумя пальцами взял меня за подбородок и заглянул в глаза. В его зрачках плескалось сочувствие – что раздражало меня , ужасно; и понимание, что удивляло. А еще странная, зыбкая нежность и что-то вроде принятой ответственности. Это был плохой взгляд. До пепла плохой. Когда такие встречались на сцене, становилось ясно: до следующего акта кто-нибудь не доживет. Героический подвиг. Горькое самопожертвование. Роковая ошибка, имеющая последствия, которые протагонист после долгих терзаний согласен встретить лицом к лицу. Смерть – или как минимум разбитое сердце, раскрытый жестокий обман, – вот что по всем законам должно было следовать за таким взглядом. – Ты и не должна мне верить, – серьезно сказал Тилвас. – Уж кому-кому, а мне не должна, это правда. Но я, представляешь, хочу изменить такое положение дел. Считай это моей прихотью или долгом. Когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе свою историю: про остров Нчардирк, про амулет, про запланированный ритуал с фигуркой пэйярту. И может быть даже… – он вздохнул, – и может быть, даже свои идеи о том, кем была тварь, убившая твоих близких. Я вздрогнула и подалась назад, глядя на него с ужасом. Тилвас даже не шевельнулся. И правильно сделал: попробуй он удержать меня или схватить в такой момент, силой подтянуть обратно – он бы мгновенно стал для меня врагом – на инстинктивном уровне. «Не хватай убегающих, испуганных не хватай – их страх облачит твое прикосновение в дерюгу безжалостного палача». – Сядь у стены, хорошо? Пожалуйста, – терпеливо повторил свою просьбу Тилвас. – Те твари с улицы сюда не зайдут. Испугаются. – Замечательно. То есть здесь у нас третий уровень потустороннего трешака. Талвани подмигнул, не говоря ни да, ни нет. Я выругалась, напряженно глядя в сторону люка, о который что-то скреблось, и опустилась рядом с прикорнувшим Бакоа. Тилвас всунул мне в руку пыльную бутылку сливового вина, кивнул, сделал два шага назад и будто исчез, растворившись в сумраке подземелья. – Выключи свет, – напоследок шепнул он из ниоткуда. Я подняла и провернула камень на перстне. Мрак и тишина обступили меня со всех сторон. * * * Понятия не имею, сколько прошло времени, но, пусть условия и не менялись, в итоге мне просто надоело напряженно вслушиваться в каждый шорох. Всему приходит конец, знаете ли. В том числе нервам: вероятно, они у меня сгорели дотла, и я обратилась железной леди из старинных гномьих поверий. А потом и Мокки очнулся. Пробуждение Мокки было не слишком-то приятным. Потому что Бакоа действительно очень любит контролировать происходящее, а на свете нет ничего менее похожего на контроль, чем ситуация, когда тебя вырубает какой-то непредсказуемый хлыщ в проклятом монастыре, а очухиваешься ты в кромешной темноте в сыром подвале. В общем, первым делом Мокки резко втянул воздух ноздрями, выбросил руку ударом вбок и так засадил мне локтем в солнечное сплетение, что я даже пикнуть не сумела. Мгновение спустя вторая рука Бакоа сжалась у меня на горле, и вот тогда он каким-то образом все-таки понял, что это я, а не невидимый враг. Отсипевшись и тихонько откашлявшись, я обрисовала ему ситуацию. Не то чтобы там многое можно было рассказать: сидим и ждем, и вроде нас пока никто не жрет, что тоже плюс, а где носит Талвани – а гурх его знает. Радовало то, что я наконец полностью оклемалась от последствий яда цавраску. Я была бодра и даже парадоксально весела. Свежая как огурчик и, как он же, немного пупырчатая – от мурашек, ибо нижнее белье и ледяное подземелье в царстве вечной ночи были не самыми сочетаемыми вещами. Мокки молча снял свою рубаху с капюшоном и отдал мне. Я прикинула, как теперь он выглядит: мягкие шаровары, голый торс и шикарное ожерелье. Неплохо. Потом вор, шипя сквозь зубы какие-то ругательства на дольнем языке, отмычкой вскрыл бутылку вина. – Значит, отдыхаем, – мрачно подытожил он, и в темноте послышалось бульканье. Оно немного поплясало под сводами забытого погреба, затем прервалось. * * * …Интересно, где там шляется Талвани? Я помнила по двум поэмам VII и IX веков («Песнь о Грофшиси» и «Кольцо Рибаринда»), что вино из погребов Северного креста развозили по всем замкам Шэрхенмисты. На здешних бутылках всегда стоял монастырский знак качества, а к горлышкам привязывались пергаменты с благословением от того или иного хранителя, что очень нравилось клиентам и успокаивало их совесть, волнующуюся из-за вредных привычек. Местные виноградные и сливовые плантации были восхитительны, а система подземелий – вдохновляюще огромна… Что означало: Тилвас с равной вероятностью мог как ушагать прах знает куда, хоть обратно на половину пути к Шга'Нчауху, так и молча сидеть в нескольких метрах от нас – темнота, как и смерть, может скрывать многое. Мокки меланхолично постукивал ногтями по бутылке. Я прикрыла глаза и, поколебавшись, нашла в темноте его острое холодное плечо – и положила голову на него. Вдруг тихий потусторонний скрип о люк над нами – уже привычный – сменился куда более натуральным звуком: рокочущим раскатом грома, за которым мгновенно последовал тяжелый шум дождя. С ума сойти. Опять гроза. Даже в этой проклятой зоне!.. Не люблю весну именно за это – слишком часто, слишком беспощадно льет и терзает, раскалывает город, горы, горе пополам. Я невольно провела рукой по задней стороне шеи, над шрамами и рисунками, и Мокки почувствовал мое шевеление. – Так, по ходу, впереди нас может ждать что угодно, и поэтому я хочу напомнить тебе, что ты сильная натура, Джерри, – хрипло и непререкаемо заявил он. – Ты не станешь бояться какого-то долбаного дождя. Все. Прекращай. Иначе я вынужден буду применить воспитательные меры на эту тему. – «Воспитательные меры» на тему дождя? Мокки, ты шутишь. – Нет, Джерри, я однозначно, недвусмысленно серьезен. Шуточки – вообще не моя стихия, и я поражен до глубины души тем, что все еще веришь, что мы с юмором иногда заходим друг к другу в гости. Я прямо видела, как Бакоа в темноте закатил глаза. – Слушай, ну с поэтикой у тебя все отлично, – проворчала я. – А там и до юмора недалеко. Юмор, как ни крути, это просто гимн отчаянью, когда мозг не может совладать с контрастом между красотой и болью окружающего мира. – Прекращай свои текстовые штуки, Джеремия. – Прекращай говорить со мной приказным тоном. Ты мне не шеф. – Я и не говорил с тобой по-шефски. Разговоры по-шефски – это удел тех избранных, кого на следующий день хоронить будут. А тебя я меньше всего хочу увидеть в деревянном ящике со сложенными на груди руками. Ведь это мне придется платить за твои похороны, разве нет? – Ты просто козел, Бакоа. – Вот так новость, с ума сойти. Я пнула его. Мокки дернул меня за ухо, потом тяжело вздохнул и вновь забулькал вином. – Уху больно, между прочим, – сказала я. Мокки вдохнул поглубже, как для новой язвительной реплики невиданной колкости, но в итоге просто молча подул мне на ухо, как ребенку – на ранку. Даже заботливо. Даже нежно. У рыбки боли, у дельфина боли, а у Джеремии не боли, а то будешь иметь дело со мной, сволочь такая. Мы сидели. Время шло. – Ты все равно дрожишь, – недовольно резюмировал вор минуту спустя. – Это дождь, просто дождь, Джеремия. Вода, низвергающаяся вертикально. Нет смысла бояться. – Ты же знаешь, что дело не в дожде, а в Зайверино. Гроза напоминает мне о случившемся. – Ну и что?.. Однажды тебе все-таки придется оставить это в прошлом, – Бакоа философски пожал плечами. – Хотя соглашусь: ночь и впрямь была дерьмище. Я знал, что суша не встретит меня с распростертыми объятиями, но такое ?.. Недружелюбие Шэрхенмисты превзошло все мои ожидания. Хоть обратно ныряй, матерясь. Я усмехнулась. Мне вспомнилась третья ночь после нашего побега из Зайверино, когда мы с Мокки заговорили друг с другом. Лил дождь, никак не получалось разжечь костер. Мы пересекали лес секвой: огромные деревья стояли, как стражи, навытяжку, песчаную почву совсем развезло, и мы забились под вздыбленные корни одного дерева, тщетно пытаясь согреться. Где-то вдалеке выли волки. – Расскажи мне что-нибудь о себе, – попросила я Мокки сиплым после двух дней тишины голосом. – Что угодно: правду или ложь. Просто давай перестанем молчать, пожалуйста. Он кивнул и короткими рублеными фразами рассказал, что вырос в районе Бездны. Что у него было трое сестер и брат, что мать тяжело болела. Отец жил с ними, но лучше бы не жил – беды от него всегда было больше, чем проку, и если чему-то он и научил своего старшего сына, так это умению ненавидеть, ненавидеть от всей души. Рассказал о том, как у всех подводных жителей закладывало уши, когда они пересекали границы домов и улиц Рамблы: часть из них, большинство, располагалась под огромными куполами, полными воздуха, в других была зачарованная, облегченная вода, в третьих – просто вода, и, оказываясь там, ты чувствовал всю беспросветность, жестокость и тяжесть моря, сколько бы ни было на тебя надето магических масок и артефактов. Мокки рассказывал о знати, приходящей в притоны с жемчужной пыльцой, и о полуночных вылазках бедняков на поверхность, о смельчаках, спускавшихся в Бездну и больше не возвращавшихся из нее, о перламутровых трезубцах подводного дворца, о соленых губах и белых зубах морской пены на рассвете. Об одном лишь Бакоа всегда молчал – о том, почему он покинул Рамблу тем летом. И я подумала, что, возможно, сейчас – в нашей хриплой темноте, которой не видно ни конца, ни смысла, – у меня есть шанс наконец-то узнать об этом. – Однако в Зайверино ты все-таки не нырнул обратно, – сказала я. – Несмотря на все обстоятельства, ты решил остаться в Шэрхенмисте. Почему, Мокки? Вор тяжело вздохнул. Потом переместил мою уставшую голову себе на грудь, и, приобняв, проговорил: – В Рамбле за мою голову назначена такая цена, что даже распоследняя селедка с удовольствием ее отпилит. Найдет где-нибудь лобзик и давай потихонечку-полегонечку, до победного конца. Я мог бы жить и скрываться под чужими именами, но… Джерри, давай по правде: в Рамбле до ужаса скучно. У вас всё гораздо интереснее и быстрее. Но если однажды мне надоест – я вернусь. И с удовольствием побегаю от этих идиотов. – Да, я знаю про цену, и я помню, как ты всегда ругаешь Рамблу за ее медлительность. Но скажи честно, Бакоа, мне просто хочется все-таки узнать…. Что именно ты натворил? Этот вопрос я задавала уже тысячу раз. И Мокки – ну надо же – всегда пропускал его где-то мимо ушей, между пальцев, мимо мыслей – вышвыривал прямо в окно, под ноги полночным гулякам Квартала Гильдий. Однако… – Я связался не с тем человеком. Ну надо же!.. Он ответил!.. Наверное, на небесах что-то сдвинулось. – Я думала, для всего окружающего мира ты сам и есть «не тот человек». Или на всякую рыбу найдется рыба побольше? – Я не имею в виду с преступником, – проворчал Мокки. – Наоборот. Тот человек был приличным. Слишком приличным, чтоб его. Бульк-бульк – звук долгого глотка из бутылки. Я забрала у него вино. Бульк. – И что именно ты сделал с тем приличным человеком, раз теперь считаешься таким большим преступником в Рамбле? – Подойдя к запретной теме бакоаского прошлого, я не собиралась отставать. Мокки вздохнул, а потом – я знала его привычки – подпер острую скулу рукой и сузил глаза. – Твои идеи, – лениво протянул он. – Очевидная: обокрал. – Нет. – Убил. – Ты же у нас вроде начитанная. Давай варианты поинтереснее. – Обесчестил. Мокки усмехнулся, ткнувшись подбородком мне в макушку. Я уже открыла рот, чтобы выдать еще что-нибудь не менее драматургическое, но Бакоа вдруг процедил: – Вот и они так это назвали, прикинь. Я поперхнулась. – Да ладно. Я не верю. Быть не может. Судя по недовольному шевелению, Бакоа начал раздражаться. – Не мои проблемы, – почти прошипел Мокки, – что определенные слои населения исповедуют определенно устаревшие нормы. Моя совесть чиста, на хрен. Все было по взаимному согласию – и даже не вздумай сомневаться в этом, Джерри: я легко режу всяких ублюдков, но я никогда не причиню вред безоружному – тем более вред такого толка. – Это с кем же надо перепихнуться, чтобы за твою голову назначили цену? – Сама подумай! – рявкнул Мокки, свирепо сжимая пальцы на моем плече. О да. Судя по его реакции сейчас, он устроил в Рамбле знатный переполох. Возможно, теперь по подводному дворцу бегает какой-нибудь черноглазый малолетний уголовник. Хотя, может, все было не так плохо. Да и с дворцом я могла хватануть лишнего – это так, первая мысль. Понятия не имею, что там в Рамбле с верховной властью – знаю, что блёснами давно уже правит владычица с непроизносимым именем, но вот что насчет подводных принцесс, доступных для порчи… Вопрос открытый. Надо будет просветиться. Я задумалась над тем, имеет ли смысл сейчас продолжать разговор на волнующую тему (или Мокки удар хватит), как вдруг тишину подземелья наполнил странный шепот… Он звучал, как дуновение ветра по осени – шорох листьев, скребущих по старой брусчатке на улице Гнутой подковы, что к югу от столичного Квартала Гильдий. Шепот начался в отдалении, за поворотом, а потом пауками разбежался по всем углам, и мы с Мокки замерли, как пойманные на горячем. Могильным холодом потянуло по каменным плитам. Что-то приближалось. Мы с Бакоа поднялись и встали бок о бок, спинами прижавшись к шершавой каменной стене. Впереди – очень далеко, только сейчас я начала действительно осознавать размеры подземелья – зажегся крохотный зеленый шарик света. Судя по всему, он выплыл из какого-то бокового тоннеля. Свет странно манил – будто заколдованный болотный огонек, уволакивающий путников в самую топь. Потом рядом с ним появился еще один. Они оба слегка подрагивали и прыгали, как пламя свечи у окна. Ледяные струйки воздуха, ползущие вдоль пола, стали сильнее. Огни поплыли к нам. Они приближались – а вдалеке вспыхивали, появляясь из-за поворота, их братья… – Что это? – шепнула я. И, будто в ответ мне, первые два огонька начали менять форму. Они стали расти в размерах до тех пор, пока не обрели неясные контуры людей… А еще точнее: монахов в глубоких капюшонах и со скорбно опущенными лицами. Прозрачно-зеленые сияющие сущности наполняли подземелье: пара за парой. Очень медленно, в тревожной патоке-тишине. Под капюшонами я видела нижние части их лиц – рты шевелились. Монахи беззвучно пели. Мурашки побежали у меня по рукам при виде этой загробной мессы. – Призраки? – меж тем с откровенным презрением процедил Бакоа. Свет зеленых монахов наполнил пещеру, и я разглядела, как Мокки одной рукой сжал свою бритву, снятую с цепочки, а второй поудобнее перехватил бутылку – на манер биты. Я сама стояла, сжав кулаки, – никакого другого оружия у меня не было. – Я не понимаю, что происходит, – напряженно сказала я, когда зеленые монахи двумя колоннами замерли перед нами. Получился как будто очень широкий коридор, уводящий вперед. Призраки казались несчастными, полными боли, но… неопасными. При взгляде на них меня затапливало сочувствием, а не страхом. Поддавшись наитию, я вдруг шагнула вперед, решив, что фантомы показывают нам путь куда-то. Но стоило мне шевельнуться, как ближайшие два монаха вдруг мигнули, как неисправные фонари. Мне по ушам резанул яростный визг, подземелье пронзила нестерпимо яркая вспышка света, и на одно мгновение монахи превратились в искаженные образы скелетов, замахивающихся на меня мечами. Я вскрикнула и отшатнулась. Свет угас, и перед нами снова были молчащие призраки. Пальцы Мокки крепко обвили мое запястье, чтобы больше не дергалась. Призраки не шевелились. Подумав, Бакоа наклонился, положил бутылку вина на пол и подтолкнул ее вперед. Когда она докатилась до первой пары призраков, вспышка, крики и скелеты повторились. Вот только вино, в отличие от меня, не дернулось обратно. Вместо этого стекло вдруг хрустнуло и рассыпалось осколками, будто на него наступили. – Ага. Класс. Так, ну и где нашего придурка носит? – пропел Мокки, обводя изумрудные силуэты недовольным взглядом. – Мне кажется, самое время для каких-либо объяснений. – Пожалуй, – согласилась я. Меня не покидало ощущение, что на меня кто-то смотрит: внимательно, изучающе, решая, как быть. Нет, не монахи. И не Мокки, прикидывающий, что нам делать. И даже не Тилвас, который, мне казалось, вполне может прятаться за одним из углов, будто хитрая лисичка из детской книжки-игрушки, где нужно искать животных, незаметно помещенных в причудливые пейзажи и городские улочки. Кто-то другой… Кто-то, кого я не осязаю, но о чьем присутствии догадываюсь. – Джерри? Что с твоей одеждой? – вдруг спросил Мокки. Я сначала почувствовала, а потом опустила взгляд и увидела, как ткань майки на моем животе оттягивается, будто кто-то взялся за нее и тащит на себя. Я сглотнула и потянула ткань обратно. Она сопротивлялась. Мокки, нахмурившись, резко провел рукой передо мной – если б там был кто-то невидимый, тянущий за одежду, он бы почувствовал. Но ладонь Мокки не встретила сопротивления. Зато сразу после этого неведомая сила потянула и за штаны Бакоа, таща его вперед. – Какого гурха?! – возмутился вор. И одновременно с этим, не успела я решить, что пора раздеваться, раз странная сила влияет на вещи, но не на людей, под сводами погреба разнёсся голос Тилваса Талвани. – Здравствуй, Ори, – низко и певуче сказал откуда-то артефактор, будто пропел заклинание. А потом и появился во плоти: шагнул из полной темноты в коридор призраков, в дальний от нас конец. У меня перехватило дыхание. Тилвас Талвани выглядел не так, как раньше… Его лицо по-прежнему было удивительно красивым, но черты заострились, а улыбка из добродушно-игривой стала ледяной и опасной. Глаза Талвани горели ярко-красным светом, а опущенные ладони окутывало пронзительное сияние. Во всем его облике чувствовалась самоуверенность и власть, отталкивающая и одновременно чарующая. Амулет с вороном весь искрился и чуть ли не дымился на груди артефактора. – Будь добр, не трогай моих людей. Посмотрел – и хватит. Щупать запрещено, – усмехнулся Талвани и растянул губы в хищном оскале. Моя майка и штаны Бакоа тотчас вернулись в нормальное состояние. Призрачные монахи все как один развернулись в обратную сторону – лицом к Тилвасу. – Да, мне жаль, что мы нарушили твое уединение, – кивнул Талвани, хотя его интонация говорила вовсе не о раскаянии, а о насмешке. – Да-да, я помню: тебя все достали, и ты хотел покоя, и в итоге даже согласился на то, чтобы рядом с тобой жили те отвратительные тени-хищники, которые сейчас разгуливают наверху и облизываются после поедания полудюжины браксов… У вас получился не очень-то позитивный, но взаимовыгодный симбиоз, да? Ты не терпишь присутствия смертных и других духов, поэтому позволил хищникам жить при тебе, как рыбам-прилипалам. Хищники отпугивают все живое, а ты спишь – в кои-то веки спокойно. Они кормятся твоими снами, и если какая-то бестолочь придет на твою территорию – то кормятся и этой бестолочью заодно!.. Сами хищники к тебе не приближаются, но отпечатки всех, кого сожрали, отправляют к тебе сюда, вниз, как подаяния. Я смотрю, у тебя уже собралась прекрасная коллекция монахов. Да что ты говоришь, в дальних залах еще есть авантюристы?.. Историки? Влюбленные?.. Скоро и браксы появятся, да. Будут у тебя прекрасные изумрудно-призрачные псинки. Пауза. – Нет, Ори, нет, – после недолгого молчания Тилвас вдруг улыбнулся еще шире. Холодок пробежал у меня по спине от этой улыбки: тонкой, как лезвие дорогого клинка. – Моих людей вам с прихвостнями нельзя взять. Нет. Ни кусочка. Да, даже несмотря на то, что мы так охамели, что проникли в твои владения. Да, даже несмотря на то, что я сейчас так выгляжу. Мы с Мокки переглянулись. – Почему нельзя, спрашиваешь? – издевательски вскинул брови Тилвас. – О. О, тут все элементарно. Просто я сильнее. И в следующее мгновение Тилвас Талвани резко упал на колени, а потом ударил своими сияющими ладонями по камням. Грянул гром, подземелье содрогнулось, и жемчужно-белое с алыми всполохами сияние рвануло во все стороны, наполняя вековечную тьму нестерпимым светом. Призрачные монахи, дико воя, перекидываясь то в скелеты, то вновь в монахов, рванули в разные стороны, раздирая друг друга пальцами, а потом сжались до крохотных стеклянных шариков и градом осыпались на пол. Мы с Мокки сиганули было вбок, но свет достиг нас быстрее – и не причинил вреда. Так что мы замерли, зачарованно глядя в центр погреба. Там, весь опутанный красно-белыми сияющими сетями, исходящими от Тилваса, дергался, стонал и пытался вырваться, переступая с ноги на ногу, огромный мохнатый паук с молочно-белыми глазами… «Ори, – подумала я, не в силах оторвать от этого зрелища взгляд, – а точнее: оришейва – один из характерных духов природы, повелитель зимних садов. Слепой. Слышащий всё и вся. Легендарный…» 16 Паучьи тропы Calles antiquos serves veteres et amicos. «Береги старые тропы и старых друзей». Тилвас еще какое-то время удерживал свое заклинание, заставляя паука конвульсивно подергиваться и расплескивать волны чистой ярости. Потом оторвал ладони от пола… Сияющие путы, связывавшие Ори, исчезли. Свет потух. Тьма и молчание заполнили подземелье. – Верни свои огоньки, оришейва, – ледяным тоном приказал Талвани. – Так будет удобнее разговаривать. И проявись для моих спутников: уважай гостей. Постепенно вокруг нас вновь разгорелись изумрудные фантомы монахов. А между ними чуть погодя вновь появился паук: он тоже был полупрозрачным, призрачным – что совсем не мешало ему выглядеть устращающе. – Так-то лучше, – подмигнул ему Тилвас. Казалось, аристократ постепенно возвращается к своему привычному облику… Его глаза медленно становились нормального серого цвета, усмешка, заставлявшая сердце обмирать от ужаса, сменилась маской холодной бесстрастности. Тилвас стоял как ни в чем не бывало: изящно отставив вбок одну ногу, сложив руки на груди и задрав подбородок. Его ладони уже не светились белым, однако пальцы… Я сглотнула, увидев, что они покрыты копотью и дымятся. Я все смотрела на эту черную обугленную кожу, на оранжевые всполохи в зрачках колдуна, и волоски поднимались дыбом у меня на затылке. Что ты такое, Талвани?.. Между тем оришейва переступил с одной мохнатой ноги на другую и вдруг припал на передние, будто кланяясь Тилвасу. – Ну, ну, не стоит, – рассмеялся аристократ. – Мне не нужно твое унижение, Ори, мне нужна только информация. – Какая? Когда паук произнес эти слова, у меня внутри все завибрировало. Его голос был низким и далеким, как рокот волн в океане забытой планеты. Казалось, голосом Ори говорит сама ночь, и звезды, и вечность. – Кто из рёххов сейчас находится в людях? Пошли своих паучков разузнать, будь добр. Мне нужны все имена. – Зачем тебе это, ferkhen Тилвас Талвани? Когда я услышала, что оришейва назвал артефактора тем же именем, под которым его знала я, у меня странным образом отлегло от сердца. Не то чтобы это отменяло все странности колдуна, но хотя бы немножечко – отчасти – оставляло его на знакомом мне уровне понимания. А вот ferkhen?.. Я нахмурилась, припоминая это слово: оно точно встречалось мне в книгах. Но где именно… И что это… Озарение пришло быстрее, чем можно было ожидать. Ferkhen – «тюрьма» на протошэрхенлинге. Кажется, ори так долго спал, что говорит на архаичном наречии. Тюрьма Тилвас Талвани , серьезно? Вдруг Мокки Бакоа нарочито громко, нарочито небрежно зевнул, высказывая этим всю степень своего пренебрежения к С Ума Сойти Какой Безумной Ситуации. Тилвас покосился на нас с вором и следующую реплику сказал на том же странном языке, на котором общался с лошадьми. Вот это я уже не могла перевести. Ори, кажется, забеспокоился. Он толкнул достаточно длинный монолог, после которого Тилвас вскинул бровь и воскликнул на шэрхенлинге: – Иссохли?! – Да, ferkhen. – Sakken… Ладно. Повторяю: мне нужен весь список имен. – Хорошо, но это займет время. – Сколько? – Я не знаю. Ты приперся ко мне с этими двумя кусками мяса, потревожил мой сон, запретил завтракать и хочешь, чтобы я был продуктивен? – В голосе паука появились капризные интонации. – К тому же, что, если теперь и на меня захотят охотиться? – Ори расстроенно загудел. – Ой, да кому ты нужен, старый хрен, – отмахнулся Талвани. Не очень-то вежливо, но оришейва не обиделся. Хотя не берусь сказать, как бы я сумела идентифицировать обиду паука: не считая того крайнего случая, где он откусывает Тилвасу голову. Вместо этого паук вдруг призрачной ногой мягко, почти по-дружески ткнул в грудь артефактора – как раз в амулет двуглавого ворона. Мне показалось, что в глазах Тилваса на мгновение мелькнул страх, но… Возможно, это отсвет зеленых монахов и собственная фантазия сыграли шутку. – А кому нужен ты , Тилвас Талвани? – протянул оришейва. – Хороший вопрос. Еще недавно я был уверен, что никому, но я как-то забыл взять в расчет вашу духовно-природную компашку… – пробормотал артефактор. – «Вашу», – вот на сей раз паук обиделся. И даже еще разок повторил: – «Вашу»… Впрочем, ты прав, ferkhen. Я дам тебе список имен, когда он у меня будет. Шэрхенмиста должна быть спокойна, все должны находиться на своих местах, потому что, когда они шастают тут и там, мои сны пахнут тревогами. А сейчас забирай своё мясо и уходи. Тилвас вскинул бровь. – Уходи?.. – повторил он, как бы размышляя о чем-то. Оришейва вздрогнул и опять поклонился. – Пожалуйста, уходи, ferkhen… – исправился рёхх, и мы с Мокки снова переглянулись. – Я не к этому, – отмахнулся Талвани. – Я к тому, что мы хотим уйти по паучьей тропе. Втроем. Паук, поняв, что второй поклон был лишним и оттого совсем унизительным, тотчас разворчался. – «Засуньте свои желания себе в одно место» – кажется, так нынче говорят люди? – прогудел оришейва. – Мм, думаю, так люди говорят уже много-много веков. Можем у Джерри спросить, она словесница, – Тилвас вдруг подмигнул мне. Доброта его быстрого взгляда в мою сторону совсем не вязалась с предыдущим образом. – Но я не думаю, что это настолько важно, чтобы открывать ученый диспут. А про паучью тропу я не шучу. Ты вроде предпочитаешь жить без гостей, верно? Так вот, если мы выйдем из Северного креста, нас наверняка скоро снова найдут. И поймут, что ты и твои прихвостни отпустили нас, хотя сожрали браксов. А так они решат, что сожраны все и проникнутся к тебе таким уважением, что еще тысячу лет будут обходить монастырь по широкой дуге. А не, скажем, забредать прямо сюда в поисках драгоценностей. – Но я и впрямь могу сожрать вас всех. Точнее, скормить хищникам. Тилвас непреклонно покачал головой и раскрыл перед пауком ладонь, в центре которой вновь загорелся свет. Паук ощутимо сглотнул и даже попятился. – Хорошо, – пробурчал Ори пару секунд спустя. – Но я не в состоянии взаимодействовать с мясом, ты же знаешь. – Зато я еще как в состоянии. Открой тропу в Лайстовиц, а дальше я разберусь. Паук вздохнул. * * * А потом оришейва приподнял одну из своих лап и слегка покрутил ей в воздухе, что-то заунывно бормоча. Нога исполинского паука засветилась глубинным багровым сиянием, и он потянулся ею куда-то вбок, будто хотел достать до какой-нибудь чашечки или деликатеса на полке на собственной кухне. Его бормотание стало громче, потом дошло до торжественной высокой ноты, и вдруг в подземелье появилось бесчисленное множество слабо серебрящихся нитей-паутинок… Они шли отовсюду – и всюду: сквозь стены, потолок, пол, причудливо пересекаясь. Некоторые нити были тоньше, другие – плотнее. По одной штуке прошивали меня и Мокки Бакоа насквозь в области сердца, еще две дырявили Тилваса Талвани. Паучья сеть… Я не многое знала о магии оришейвы, но эти нити были похожи на энергетические каналы, связывающие все вокруг нас. Ори лапой подцепил одну из нитей и потянул на себя. – Лайстовиц… – бурчал паук. – Лайстовиц, Лайстовиц… Придется сделать пересадку. – Ничего страшного, – благосклонно кивнул артефактор. Оришейва проделал с выбранной нитью какие-то манипуляции, тогда как все остальные каналы угасли, вновь став прозрачными. Другой ногой паук очертил на полу окружность, которая засияла глубоким черничным светом. Ори натянул нить вниз так сильно, что она, казалось, готова была лопнуть – и коснулся ею пола. Нарисованный черный круг тотчас превратился в бурлящую воронку. – Готово, – объявил паук. – Замечательно. Джеремия, Мокки, подойдите ко мне, пожалуйста, – попросил Тилвас. Я молча шагнула вперед. Мокки, с которого в любой другой ситуации, где им бы вот так пренебрегли, долго не включая в беседу, сталось бы устроить препирательства с последующим факультативным избиением всех неугодных, сейчас тоже с абсолютным спокойствием выполнил просьбу Талвани. Бакоа был напряжен и тих… Здесь гурх знает что происходит. Я остановилась на границе черного варева булькающей червоточины и подняла глаза на артефактора. – И что теперь? На слепые молочные глаза оришейвы мне смотреть не хотелось. – Теперь будет немного странное ощущение, – объяснил Тилвас, смотревший на меня с открытой улыбкой. – Не отпускай меня в процессе, договорились? А то потеряешься в энергетических потоках Шэрхенмисты, и всё. Будешь максимум как невнятная тень в зеркалах заброшенных особняков появляться, уборщиков пугать, а реального твоего тела уже не останется… Мокки, и ты тоже держись. Я вижу по блеску твоих глаз, что тебе многое хочется сказать, а еще, кажется, нехило меня отдубасить, но, чтобы это желание осуществилось, надо добраться до Лайстовица, а для этого – взять меня за руку и умудриться пробыть в таком состоянии минут десять… – Хватит трепаться, Талвани, – процедил Бакоа и, скривившись, сам сомкнул руку на запястье артефактора в стиле живых кандалов. Я предпочла чуть более классический вариант: ладонь в ладонь, за что получила пугающе дружелюбное пожатие от аристократа. – Пересадка будет на Дварф-Гауче, – сказал оришейва. – Отлично, – согласился Тилвас. – Тогда до связи. Веди себя хорошо, паучок. А потом он шагнул в червоточину и потянул меня за собой. Мокки шагнул сам. Полмгновения ничего не происходило, затем амулет в виде двуглавого ворона на груди артефактора буквально надулся изнутри, взбухнув стеклом так сильно, что я испугалась – лопнет. Глаза Тилваса вновь засветились красным, зрачки стали вытянутыми, а ухмылка – странно-чужой. И тотчас я почувствовала, как невидимая сила хватает меня за майку – совсем как паук оришейва полчаса назад – и куда-то тащит, прямо-таки выдергивает. Хорошо хоть, целиком, а не только внутренности! – Держись, Джерри! – повторил Талвани. И я держалась. Мир превратился в безумные всполохи алого цвета – будто языки пламени с вожделением облизывали реальность, – а я вцепилась в ладонь артефактора – горячую, крепкую, всю в саже – и разрешила невидимой нити тащить меня чуть ли не за пупок в неизвестном направлении. Ни Тилваса, ни Мокки не было видно – только море алых огней вокруг и внутри. В какой-то момент случилась «пересадка». Это произошло так: мы вдруг снова оказались в нашем пласте реальности (не знаю, как назвать это иначе), причем в каком-то… этническом ресторане, что ли. С трудом я припомнила, что Дварф-Гауч – это городок с большим анклавом кошкоглавых, расположенный на западе нашего острова. И действительно: вокруг в огромном количестве сидели на низких скамеечках и за квадратными столиками кошкоглавые. Разносчица-рысь с кокетливыми кисточками на ушах, увидев нас, так и грохнула поднос с оранжевыми плошками креветочного супа, и со всех сторон донеслось злое рычание и урчание. – Продолжаем держаться! – приказал Тилвас и в ответ так ощерился на кошкоглавых, что бедняги обмерли на своих местах. А артефактор сделал шаг вперед – мы с Мокки за ним, – и под его ступней вдруг забурлила еще одна червоточина. Ощущение «дергания за ниточки» повторилось. А еще несколько минут спустя все закончилось. Первым делом я почувствовала под босыми ступнями мягкий и немного влажный мох. Потом появилось птичье пение – многоголосое, торжественное и совершенно незамутненное: так могут петь только птицы, которых не донимают круглыми сутками скачущие мимо кебы, всадники и гаррары, не перекрикивают торговцы и не отстреливают из арбалетов гильдийцы в плохом настроении… Затем возник шум падающей воды. Когда огненные всполохи окончательно угасли, появилась и картинка. Как красиво!.. Мы втроем стояли в центре потаенной изумрудной долины, спрятанной среди темно-синих и острых гребней гор. Причем с большинства склонов текла вода – узкие и широкие, но неизменно высокие водопады обрывались где-то далеко внизу, насыщая воздух миллионами крохотных капель. Солнце стояло высоко в синем небе, мимо него то и дело стаями проносились птицы. Под ногами был мох, нежная, мягкая трава и мириады нежно-розовых цветов. Рядом с нами раскинулись какие-то древние развалины – белоснежно-парадные колонны и портики забытого храма или, возможно, обсерватории. Вся долина состояла из таких пластов земли, для каких у геологов наверняка есть специальное и умное название, а вот мне они больше всего напоминали рассыпанные щедрой рукой зеленые чипсы. Вдалеке я увидела горный тоннель, явно ведущий прочь из долины, и рядом с ним – несколько очаровательных избушек с соломенными треугольными крышами. Вдоль всех окружающих нас скал земля обрывалась, заставляя центр долины будто парить в невесомости – по краям находились глубокие ущелья, и моя драматургическая душа решила, что надо обязательно заглянуть вниз, восхититься, но сначала необходимо поговорить о, кхм, насущных проблемах с Тилвасом Талвани. Или кто он там такой… – Итак? – Я еще несколько раз моргнула, чтобы зрение приноровилось к яркому дневному свету, и, вынув ладонь из руки артефактора, мрачно воззрилась на него снизу вверх. – Сам объяснишься, или нам с Мокки пора вспомнить искусство пыток? – Я думал, это агрессивное предложение будет исходить от Бакоа, – проговорил Талвани, с улыбкой покосившись на вора. Мокки меж тем был странного зеленого цвета: его явно укачало от нашего невозможного путешествия. В каждом из бриллиантов украденного колье, которое он приподнял, чтобы глянуть на себя со стороны – видимо, проверить свою целостность, – отражалось бледное острое лицо Бакоа, и я подумала, что впервые за все пять лет вижу его таким обалдевшим. Да уж, вестибулярный аппарат способен сбить спесь с кого угодно. Однако вор собрался с силами и даже вполне пугающе пообещал: – От меня, аристократишка, жди реализацию. – Заметано, – улыбнулся Тилвас. Как-то слабенько, бледно улыбнулся, не чета прежнему ассортименту улыбок. А потом вдруг его глаза закатились, артефактор резко втянул носом воздух и упал навзничь, где стоял, лицом к небу. – Ты что?! – ахнула я. Амулет с двуглавым вороном на его груди стал бешено пульсировать, потом слабо дзынькнул – и на шее птицы я увидела трещину. – Тилвас!.. Из угла рта и ушей Талвани потекла кровь, кожа стала бледной, как некрашеная ткань, дыхание замедлилось. Так. Стоп. Мы это уже проходили. В день знакомства. Когда я сорвала гурхов амулет, и все завертелось. Но сейчас-то!.. – Амулет на тебе, эй! Перестань умирать, придурошный! – возмущенно взревел Бакоа. Я упала рядом с артефактором на колени и начала трясти его за плечи. – Тилвас! Не отключайся! Как тебе помочь?! – Можешь снова поцеловать, – едва слышно пробормотал Тилвас. – …Это сработает? – Нет, но мне будет приятно. – Судя по всему, он не так уж и страдает, – тотчас едко заметил Бакоа, но был неправ. Артефактору явно было плохо. – Найдите… Галасу… Дарети… – прохрипел Тилвас на прощание и отключился под пение какой-то малиновой птички, опустившейся рядом с нами на камень. 17 У госпожи Галасы Дарети Tempus est nobis ad villam. «Пора в деревню». Мы с Мокки переглянулись и смотрели друг на друга достаточно долго – по меркам наших экстренных обстоятельств. Я не знаю, какие мысли крутились в голове Бакоа, но у меня большими буквами было написано прямо на лбу: ну и во что мы теперь ввязались? И кем, трижды гурх по семерчатой вафле, окажется эта Галаса Дарети, раз предыдущее знакомство Тилваса не влезало ни в какие рамки реалистичности? – Сделаем, как он просит? – наконец кисло спросил Мокки. Так кисло, что, ответь я: «Нет, давай сбежим отсюда, пусть умирает», вор явно бы согласился. Причем с облегчением. – Сделаем, – запоздало натянув свою любимую маску невозмутимости, кивнула я. – Тогда ищи эту тетку, а я потащу его. Бакоа решительно взвалил Тилваса на себя и, кляня рост артефактора на чем свет стоит, поплелся с ним к одноэтажным домикам на том конце долины. Я побежала вперед, обгоняя их. Сомнительно, что мне, в моем-то потрепанном виде, будут очень рады в этой деревне. Как там она называется? Лайстовиц?.. Впрочем, деревня безмолвствовала. Несмотря на разгар рабочего дня, на ее единственной улочке не было ни души, хотя в садовых загонах я увидела и кур, и лошадей. А также несколько коз, которые при моем приближении испугались и поэтому дружно и обреченно завалились набок, выставив одеревеневшие ноги. Причем одна коза так усердствовала в имитации своей смерти (читай: несъедобности), что умудрилась скатиться в канавку в таком «окоченелом» виде. Обожаю наших шэрхенмистских козочек: они прекрасные актеры, можно брать пример. А вот людей в Лайстовице не было. Причем вблизи стало видно: дома нежилые. В одном прямо на крыше устроил гнездо аист, в другом – порог был засыпан опавшими цветами яблони так, что даже дверь толком не откроешь. – Так, на всякий случай: еще одних призраков сегодня я не выдержу, – сквозь зубы процедила я, вихрем проносясь по деревне. – Слышишь, мироздание? Не нарывайся, не зли меня и вообще – знай меру. Да, обычно мой нравственный принцип заключается в том, чтобы не быть такой стервой, как диктуют обстоятельства. Но иногда, знаешь ли, принцип идет в задницу. Безмятежное мироздание ответило шаловливым цветочным ветром. И только с последним домом мне повезло. Он выглядел гораздо живее, а во дворе на веревке сушилась одежда. Я перемахнула через низенький заборчик и вскоре уже колотила в дверь. – Кто там? – донесся спокойный и очень тихий женский голос изнутри. Возможно даже, он уже несколько раз спрашивал: «Кто там?» – просто я из-за грохота ударов не слышала. – Я ищу Галасу Дарети! – Зачем? – так же тихо. – По просьбе Тилваса Талвани. Ему плохо. А если драматизировать, я бы сказала, что он умирает. Дверь распахнулась. Женщина, стоявшая на пороге, совсем не выглядела отшельницей, спрятавшейся в кольце гор в заброшенной деревеньке. Наоборот, у нее была настолько яркая внешность, какой могут похвастаться не все жители двух столиц. Кожа госпожи Дарети была темнее самого черного кофе, а вот длинные волосы, частично связанные в узлы по бокам от макушки, оказались платиново-белыми. Необычные, почти прозрачные светло-зеленые глаза смотрели устало, но ясно. Свободное серое платье с широкими рукавами, уходящими в пол, украшали вышитые надписи на стародольнем языке. Пробежавшись по ним взглядом, я выхватила несколько слов из тех и других известных целительских заговоров. В руках госпожа Дарети держала пучок каких-то пахучих растений. – Вы знахарка? – Да. Где господин Талвани? Что с ним? – Вон он, – я пальцем указала в начало деревни, где как раз появился пошатывающийся Мокки с Тилвасом. – Потерял сознание, побелел, течет кровь. До этого он… колдовал, – обтекаемо закончила я, глядя на то, как госпожа Дарети отбрасывает пучок трав, тщательно моет руки, потом хватает какой-то сундучок из-под шкафа и делает еще миллион предположительно целительских приготовлений. – Я так понимаю, дело в его амулете… – продолжила я. А потом с нажимом закончила, внимательно прищурившись на отшельницу: – Или в его особых способностях. Она в курсе тайны Тилваса или нет? Госпожа Дарети, наклонившаяся за еще какими-то штуками, осталась совершенно спокойна. Она никак не среагировала на мои интонационные выкрутасы: только побежала вглубь дома, молча поманив меня с собой. Избушка была уютная. Огромная деревенская печь с камином и лежанкой, переоборудованной в место для чтения; альков с кроватью, над которой висело много-много разноцветных ловцов снов и перышек; кресло-качалка и три шкафа: платяной, посудный и книжный. В центре комнаты находилось два стола – один явно «бытовой», для жизни – с чашкой чая, букетиком мать-и-мачехи, какой-то вышивкой в пяльцах; второй – ближе к окну – уставленный разнообразными ступками, ретортами, банками с ингредиентами и прочим целительским добром. Кухню отделяли от основного помещения шторы из деревянных бусин и музыкальные чаши, выстроенные по полу в ряд. Мы с Галасой освободили один из столов. – Разожгите камин, Джерри, – тихо попросила она, и я вздрогнула, услышав свое имя из чужих уст. – Мы знакомы?.. – Нет, – мягко улыбнулась Галаса, и, видя эту улыбку, я вдруг поняла, что она совсем не молода – как минимум в полтора раза старше меня, а то и в два. – Но я иногда вижу кое-что о людях. У меня такой дар. – Очень странно, что вы увидели именно имя Джерри, – резко сказала я, но невозмутимость Галасы не дрогнула. – Вы ведь так себя называете, – уточнила знахарка. – Думаю, мой дар обладает некоторым чувством такта. В этот момент на пороге избушки появился Мокки. Он скользнул по Галасе изучающе-цепким взглядом и водрузил артефактора на стол. Молчаливая госпожа Дарети быстро, но без спешки осмотрела Тилваса, проделала над ним какие-то магические манипуляции и кивнула. – Мне нужна ваша помощь, – сказала она и стала просить нас то растолочь какие-то травки, то принести свежей воды из колодца, то перемешивать зелье, поставленное на огонь. Сама Галаса замерла над Талвани с закрытыми глазами и медленно водила руками над его телом, иногда что-то тихо напевая, не размыкая губ. Я заметила, что ловцы снов под потолком начали раскачиваться, хотя окна в избушке были закрыты, а музыкальные чаши тихо и переливчато зазвенели. Руки женщины то и дело начинали слабо светиться, а кожа Тилваса поочередно покрывалась испариной и мурашками. – Зелье кипит, – сказала я от печи. Мокки, у которого уже не было задания, просто стоял рядом со столом, сложив руки на груди, и отнюдь не добро следил за действиями знахарки. Я бы наверняка была недовольна таким пристальным вниманием к своей работе, но Галаса и глазом не моргнула. То ли она перебарщивает с валерьянкой и всякими благовониями, то ли медитирует тут по семь часов в день и давно познала истинное спокойствие океана. – Хорошо, спасибо, – сказала знахарка, убирая ладони от Тилваса. – Лечение займет достаточно много времени. Сейчас я попрошу вас уйти. В соседнем доме есть вода и еда, можете переночевать там. Берите все, что нужно, чтобы удобно устроиться. – А если мы хотим остаться? – прищурился Бакоа. – Мало ли что вы тут делать собираетесь. – Я не причиню вашему другу вреда, – кротко сказала Галаса. – Он нам не друг. Должник, – осклабился Мокки. – Зато мне – друг, – наклонила голову целительница и вежливо, но непреклонно кивнула на дверь, которая приглашающе заскрипела, открываясь. Мы с Мокки вышли за порог, и дверь закрылась за нами. – Ну и денёк, – вздохнула я, с силой потирая виски. Золотисто-медовое солнце уже подкатывалось к кольцу острых скал, окружающих долину. Не пройдет и получаса, как нас затопит холодом, стремительным и беспощадным. Мы неприкаянно сходили на разведку в указанный травницей дом. Ожидание – это всегда самое невыносимое. Я рассеянно поела, Бакоа сомнамбулически и машинально взломал замки на всех ларях – совершенно зря, лари были пустыми. В конце концов, уже когда давным-давно миновала полночь и близился рассвет, стало понятно, что лучше бы нам и впрямь все-таки лечь спать. Быстрого лечения не будет. Но мы не остались в пустом доме: вернулись обратно на участок Галасы. Там Мокки самоуверенно подошел к бельевой веревке, снял с нее одеяла госпожи Дарети и одним обмотался сам, а второе протянул мне. В подсвеченном зашторенном окне было видно, как целительница делает какие-то пассы руками над аристократом. Переглянувшись, мы с Бакоа обогнули избушку травницы. С задней стороны к ней примыкал ночной сад, полный лекарственных растений – на каждой грядке имелась табличка, а впереди – импровизированное святилище змеи сайнаджо. Небольшой источник, каменная статуэтка змеи, молельная скамеечка и черпак на длинной медной ручке. Также тут стояла крохотная жаровня: если у тебя есть какое-то пожелание к змее – покровительнице водопадов, ты можешь написать его на специальной бумажке, поджечь в жаровне и повторить ритуал с омовением рук столько раз, сколько получится за то время, пока идет дым. Я вздрогнула, еще раз вспомнив о страшных молочных глазах оришейвы. – Я действительно собираюсь ночевать прямо здесь, – мрачно предупредил Бакоа. – Как и я. Хотя я не ожидала, что и тебя будет так беспокоить судьба нашего спутника, Мокки. Ты им все-таки проникся? Вор неожиданно взвился, подпрыгнув аж на метр. – Что-о-о?! – завопил он. – При чем тут аристократишка?! Я ночую на свежем воздухе, потому что это полезнее! Тилвас – да пусть хоть сейчас откинется, ради неба, мне вообще нормально! Какого гурха, Джерри! Меня поразила его невероятно бурная реакция. Сев на корточки, я стала раскатывать свое одеяло на траве, а Мокки так и стоял столбом, завернувшись в свое, ошеломленно глядя на меня сверху вниз. Он выглядел таким… взъерошенным, что ли, таким опешившим, – невероятное зрелище, очарование деревни, – что я не удержалась от нервного смешка. – Мокки, – я лукаво глянула на него исподлобья, – знаешь, я никогда не поднимала эту тему, но ты вообще в курсе, что переживать за других – не зазорно? Ладно, я уже привыкла, что ты объявляешь всем и каждому, что тебя наплевать на меня, хотя мне бывает больно от этого, Бакоа, – голос мой непроизвольно стал жестче, – но, в общем и целом, никто не умрет от того, что если ты хоть разок признаешь, что тебя заботят проблемы других! – Я… – Да, Тилвас – тот еще тип, но учитывая, что мы вместе пережили за последние дни, испытывать к нему сочувствие и волноваться о его здоровье – это нормально, Мокки! Это – нормально! – уже в полный голос рявкнула я. Я и сама не заметила, как запланированный мной шутливый упрек превратился в полноценный наезд. – Если ты, Бакоа, начнешь показывать людям – не всем, но хоть кому-нибудь, – что ты не такая отбитая сволочь, какой любишь себя выставлять, что у тебя в груди есть хоть какие-то добрые чувства, хоть какой-то намек на привязанности, – продолжала чеканить слова я, – то так будет гораздо лучше для всех, прикинь. Я не верю, что ты пришел сюда ради свежего воздуха, слышишь?! И я рада, что это не так! Очень здорово, что наш спутник для тебя не только мешок с деньгами! Ура! Ты в состоянии что-то чувствовать! Значит, ты все-таки не психопат! Аллилуйя, блин! – и я зааплодировала. Мокки побледнел. Я, устыдившись своей вспышки, уронила руки, выругалась и отвернулась. Вор сел на корточки напротив меня и отобрал мое одеяло. – Джерри, – Мокки взял меня за подбородок и заглянул в глаза. – Я так понимаю, это ты переживаешь из-за аристократишки. – Да, и в отличие от тебя я не стыжусь своих чувств, – прорычала я. Мокки дернулся, как от пощечины, и раздул ноздри, но не отодвинулся. – Ты не понимаешь. Мне на тебя не плевать, – сказал он. Я промолчала. – Джерри, мне на тебя не плевать! Ты слышишь?! – … В его голосе звучала ненависть пополам с горечью. Отличный рецепт интонации, Мокки, отличный рецепт. Я оттолкнула его руку. – Если бы ты только знала, как я себя иногда ненавижу, – неожиданно почти выплюнул Бакоа. Теперь уже я искала его взгляд. Он сидел напряженный, натянутый, как тетива, огромные черные глаза, казалось, не помещались на осунувшемся лице. Мокки практически колотило, зрачки у него были широченные, губы искусаны, кулаки сжаты, и я растерялась: прежде я не видела его таким. Отчаянным. Зовущим. Это было… внезапно. Поймав мой изумленный взгляд, Бакоа со странным гортанным рыком сорвал какой-то стебелек, а потом буквально рухнул на землю и потуже завернулся в свое одеяло, как в саван. Закрыл глаза: «Забирай меня, бледная леди». Вот и что это было, спрашивается. Я устроилась неподалеку, натянув одеяло до подбородка. Я долго еще смотрела на высокие острые звезды, кружащиеся над частоколом гор, и на постепенно розовеющую из-за наступающего рассвета воду горных водопадов вдалеке и прозрачное журчание источника рядом. – Мне на тебя – не плевать! – услышала я, уже засыпая. * * * Я уснула надолго. Проспала добрых двенадцать часов, совершенно пропустив дневной Лайстовиц как явление – сразу попала в вечер. В принципе немудрено после суток, полных хаотичного безумия и темных событий. Если бы я была чуть моложе или чуть наивно-оптимистичнее, то могла бы предположить: я и до этого спала, и все, начиная с замка Льовезов, мне приснилось. Но нет. Мир не добр, а я не принцесса из лесной сказки: я знаю – все было на самом деле. Я проснулась, почувствовав чей-то взгляд. Резко выпрямилась: на щеке будет отметина от ладони. Обернулась. Там Мокки, запахнувшись в простыню и свернувшись клубочком, спал среди серебристо-зеленых трав под светом закатного солнца. Удивительно мирное зрелище. Мне бы хотелось посмотреть на него еще, но я подняла глаза выше: госпожа Галаса Дарети стояла, прислонившись к стене своего дома, и вытирала руки о влажную тряпочку, пахнущую календулой. – Я закончила. С Тилвасом всё хорошо, но он пока спит, – сказала знахарка. Она молча посмотрела на свои одеяла, перепачканные травой, однако никак не прокомментировала их преображение. Мокки, услышав ее голос, резко сел и привычно схватился за бритву. Потом поморщился, поняв, что тревога ложная. Я начинала понимать, что вору для хорошего расположения духа прямо очень нужна веселая потасовка. Видимо, из-за нехватки подобных развлечений его вчера так и накрыло. Все эти мистические штуки не в счет: в них мы были скорее зрителями, а не участниками, а Мокки бесит быть зрителем. «Это моя жизнь, и я достаточно жаден для того, чтобы желать прожить ее на полную катушку. Везде – главная роль, на меньшее я не согласен», – говорит иногда он. – Вы хотите есть? – спросила Галаса Дарети. Ох. Очень. – Да, но первым делом мы хотим знать правду о Тилвасе, – я подошла к знахарке. Одновременно с этим алое солнце, наколовшееся на горный пик, будто лопнуло, скрывшись за ним целиком, и Лайстовиц поглотили фиолетовые сумерки. Так что свой следующий вопрос я задавала под жужжание и разгоравшееся сияние светло-зеленых светлячков, летавших по саду целительницы. – Он рёхх, да? – спросила я. – Тилвас Талвани – не человек, а долбаный дух природы? От человека в нем только тело – «кусок мяса», как выразился Ори. А внутри сидит дух. Я права? Галаса улыбнулась. В сумраке и на контрасте с кожей ее зубы казались белыми, как засахаренный миндаль. – Вы не правы, – мягко возразила она. – Тилвас Талвани – человек. У него человеческая душа, человеческий ум, человеческий опыт, надежды, память. Поверьте, я знаю. Мы с ним знакомы давно, я преподавала ему целительство, когда он учился в университете. И хотя для Тилваса это не было профильной дисциплиной, некоторые обстоятельства привели к тому, что я стала его неофициальной наставницей. Нет, – Галаса подняла руку с раскрытой ладонью, увидев, как цепко прищурился Мокки: он так щурится, когда уже придумал какой-то каверзный вопрос, после которого люди обычно белеют и начинают дрожать. – Я больше ничего не скажу. Тилвас очнется и сам все объяснит. – А что это за амулет двуглавого ворона у него на груди? – поинтересовалась я. Галаса покачала головой и повторила: – Я ничего не скажу. Это слишком похоже на сплетню. А три самые черные судьбы – это сплетни, ложь и воровство. Я моргнула. Мокки пренебрежительно фыркнул: – Три самые черные судьбы – это глупость, лень и гордыня. – Как скажешь, – наклонила голову набок госпожа Дарети. Мы втроем вернулись в избушку. Тилвас так и лежал на столе, но теперь вокруг него стояли низкие деревянные подставочки с благовониями, у головы – букет полевых цветов, а у кистей и ступней – низкие белые свечи. Мне вдруг подурнело. Я вспомнила Малую гостиную Зайверино и своих друзей. А также то, что обгоревшие пальцы Тилваса – сейчас их обматывала чистая ткань – напоминали руки Финны в ту страшную ночь. – Сюда зло не пройдет, – твердо сказала Галаса, протягивая мне чашку с густым горячим супом и кусок свежего дрожжевого хлеба. – Не сегодня. Мы молча ели, сидя на печи. Я все смотрела на то, как на углу стола замерла фигурка пэйярту, украденная из склепа – мы чудом не потеряли ее в монастыре и на паучьих тропах. Казалось, белый лис смертельно устал. Галаса собрала корзину, накинула на волосы платок и сказала, что идет в долину за лечебными цветами, которые появляются из-под земли только в это время суток. На обратном пути она поухаживает за всеми своими животными. – А почему ты здесь одна, знахарка? – мрачно спросил ее Мокки. – Где остальные жители Лайстовица? – Они давно покинули эти края. Еще до того, как я пришла сюда. Долина красива, но здесь сложно и одиноко жить. Я же искала уединения. – Почему? Я думала, Галаса проигнорирует вопрос и красиво растворится в ночи – это было бы очень в духе ее образа, как мне кажется, но целительница ответила Бакоа. – Тому две причины. Во-первых, здоровым людям я приношу скорее вред, чем пользу. Я часто вижу то, что нарушает выстроенные ими границы – это неприятно и им, и мне, потому что все мы – огромные духовные миры, вынужденные делить одно материальное пространство, и вторгаться в то, что человек не показывает, значит быть взломщиком его души. К тому же, увидев что-то, поняв, где сломано, я всегда очень хочу помочь… Но нельзя помогать тем, кто не просит помощи, ведь так мы вмешиваемся в их судьбу и в уроки, которые им нужно пройти. Однако и проигнорировать страждущего – жестоко. Так что моральную дилемму того, как быть с людьми, мне еще предстоит решить: в уединении. А во-вторых, я продолжаю учиться своему ремеслу. С определенного момента ступени любого учения переходят из внешнего мира во внутренний – и отшельничество неизбежно для всякого, ищущего мастерства. Она говорила так медленно, так убаюкивающе, что я снова чуть было не начала клевать носом. Но Мокки не терял делового настроя. – И что, Галаса, во мне ты тоже видишь что-то сломанное? – вызывающе спросил он. В ответ на вопрос Мокки целительница едва заметно приподняла свои контрастные светлые брови. – Вижу, вор, – сказала она без тени вызова или улыбки. – Ну и как же ты хочешь помочь мне? Галаса несколько мгновений молча смотрела на него. Мокки равнодушно грыз аппетитную хлебную корочку. Наконец женщина неспешно заговорила низким, грудным голосом: – То, что кажется тебе изъяном, на самом деле – красивый узор. Такой же прекрасный и необычный, как многие другие. И в глубине души ты это знаешь, Мокки Бакоа. Но столь многие говорили иначе, что ты сам стал наносить увечья своей жизни, пряча за ними этот узор. Перестань калечить себя. Ты прекрасен, Мокки. Ты прекрасен. Ты достоин. Тебе ничего не надо для этого менять, ты и так хорош, изначально. Ты имеешь право любить себя, более того – мир хочет, чтобы ты себя любил. После этих слов повисла пауза. Да такая, что стало слышно, как в окно бьется светло-зеленый мотылек. А затем Мокки, замерший было, скорчил такую кисло-«задолбанную» физиономию, что всякая магия растворилась. Увидев это, Галаса молча развернулась к двери избушки. Открыла ее, уже ступила на порог, но в последний момент все-таки оглянулась… Ее зеленые глаза чуть прищурились, и целительница вдруг небрежно, будто что-то очень неважное, бросила: – И еще. Честнее было бы рассказать. И знахарка вышла в ночь. – Во всех этих «духовных учителях» и «просвещенных», которых такое неадекватное количество на вашем острове, меня больше всего поражает то, что они настолько одинаковые , – едва за ней закрылась дверь, зашипел Мокки. – Говорят негромко, одеваются «природно», считают, что вселенная нас любит и все такое. Энергию туда же приплетают. Про религию особенно не упоминают, потому что это не модно, но мотивчики все те же. И главное: если ты не реагируешь, они говорят, что, дескать, не-не, он среагировал, но точно среагировал внутри, ребята, я вас уверяю, но его всякие там колючки и плохие черты характера не дают ему это показать, ведь ему БОЛЬНО!.. И в конце так драматично: «я вижу твою боль, я понимаю тебя», – у Мокки получилась настолько идеальная скорбно-сочувствующая интонация, что я хмыкнула. – А вот этот твой монолог не означает, что ты среагировал? – пожурила его я. – Нет! – возмутился Бакоа. – Этот монолог означает, что я в край задолбался. Тилвасу пора проснуться и объяснить, какого гурха тут происходит, иначе я встану прямо сейчас и пойду домой. Заберу своих воров у Алого братства, а потом разверну такую бойню в гильдийском квартале, что в итоге вообще никаких других гильдий не останется – лишь одна, имени Мокки Бакоа. Подомну весь город. Зря, что ли, эта Галаса сейчас сказала, что я достоин? Вот, считай, мотивировался. Не в том направлении, в котором она хотела, зато как успешно!.. – он ухмыльнулся во весь рот. Я фыркнула. Потом еще раз. Потом не выдержала и в голос расхохоталась. Мокки тоже стал смеяться, еще громче. Мы сидели на огромной белой печи, заваленные подушками, и смеялись так, что окна тряслись. Взлохмаченные и мокрые волосы Мокки – он успел сходить в душ – торчали во все стороны, как птичьи перья, и то и дело падали ему на глаза, я тоже отчаянно заправляла за уши свои выбившиеся из хвоста синие прядки. Мы оба были одеты в какие-то расшитые халаты, выуженные для нас госпожой Галасой из огромного узорного ларца, и сами себе напоминали торговцев из увеселительного квартала Пряной Ласточки. Пока мы хохотали, ловкие пальцы взломщика не переставали привычно крутить в руках какую-то прихваченную на столе финтифлюшку – Мокки часто что-то вертит в пальцах, чтобы не терять навык. Чаще всего – когда нервничает… Я же все время придерживала халат – он, безразмерный, украшенный тяжелым бисером, так и норовил съехать с плеча, оголить его, и я упорно этому препятствовала, хотя… Может, халат прав? Я вспомнила взгляд Бакоа вчера в саду. «Ты не понимаешь. Мне на тебя не плевать». Ту его напряженность. Ту тайну. Впервые за годы нашего знакомства я почувствовала, что внутри Бакоа ворочалось что-то, напоминавшее метания человека, который пытается потушить чувства к другому, но не может. Сейчас за окном была весенняя ночь и мириады пляшущих светлячков висели в воздухе. Камин потрескивал, печь тихо гудела, на столе дрожали свечи. Было сумеречно-интимно и как-то распахнуто-оголтело – особенно из-за всего этого хохота и предшествующих ему приключений, – и я подумала, что Мокки точно должен меня поцеловать. Ну прямо должен. Ну как иначе. В теории я и сама могу, но… Мокки вдруг очень резко перестал смеяться и, подавшись вперед, посмотрел на меня в упор. Мы оказались волнующе близко. Наши носы почти касались друг друга, и я видела крохотный белый шрам над правым глазом Бакоа. От Мокки пахло свежим бергамотовым мылом и немного морем – потому что от него всегда пахнет морем – бескрайним, черным, ночным. Закрыть глаза и утонуть, забывшись, – что может быть проще? В шальных зрачках Бакоа отражалось мое взбудораженное, настороженное лицо. Сам вор выглядел странно. Он был разгоряченным и гневным, будто сейчас кто-то его очень разозлил. Я нахмурилась. – Джерри, – тихо сказал Мокки, кладя обе ладони мне на плечи и вцепляясь в них до боли, так, что я чуть не зашипела. – Джерри, я должен… Но именно в этот момент на кухонном столе случилось экстренное восстание из мертвых. А именно: Тилвас Талвани резко сел, снял с глаз два фиалковых цветка, за каким-то гурхом положенные туда целительницей, и вздохнул, глядя на них: – Хорошо хоть, не свежие огурцы. Потом аристократ повернулся к нашей живописной композиции и слегка, на полсантиметра, вскинул бровь: – Я помешал? Не успела я удивиться тому, как, оказывается, рада увидеть его живым и снова приятно-румяным – несмотря на все отягчающие обстоятельства, связанные с его личностью и крайне неудачным моментом пробуждения, – как Мокки зарычал. – Я тебя сейчас уничтожу! – гаркнул Бакоа и одним каким-то диким кошачьим прыжком перелетел с печи на стол, где кульком сбросил Тилваса на пол и, запрыгнув на него сверху, начал трясти. 18 История артефактора Rerum natura nullam nobis dedit cognitionem finium. «Природа не дала нам знаний о пределах вещей». Впрочем, длилось это недолго. Что ни говори, а логика у Мокки тоже присутствует: убивать того, кого только что спасли и кто хранит нужную тебе информацию, – довольно глупая затея. Тилвас тоже это понимал, поэтому даже особенно не сопротивлялся нападению. Просто переждал внеплановый жесткий массаж, а потом с издевкой спросил: – Угомонился, Бакоа? Тогда слезь, будь добр. Или близость ко мне – необходимый элемент твоего душевного спокойствия? – Я просто мечтаю о том дне, когда все это закончится и я наконец тебя грохну, – с чувством сказал Мокки, напоследок пнув артефактора. – Сделаю чучело, поставлю при входе в гильдию. Будешь всем улыбаться и махать в стиле старой сенаторши Бесты [37] . – Гадость какая. У тебя совершенно нет вкуса, вор. Напомни, я порекомендую тебе учителей: такую фантазию нужно направить в мирное русло, – развеселился Тилвас, садясь и глядя на собственный амулет в виде ворона. При виде трещины, пошедшей по стеклу, аристократ побледнел и прикусил губу: – Sakken… – пробормотал он. Я спрыгнула с печи и опустилась на корточки напротив артефактора. – Тилвас, – голос у меня был даже строже, чем я планировала. – Мне кажется, самое время для правды. Всей правды. Ты обещал. Талвани поднял на меня свои удивительные глаза того странного серого цвета, по которому не поймешь – теплый он или холодный. Как и по самому Тилвасу, впрочем. – Ты права, – наконец сказал он. – Тем более времени у меня осталось совсем немного. – Это еще что значит? Вслед за аристократом я посмотрела на его амулет. Мокки тоже недоуменно сощурился на двуглавую птицу, сувенир с острова Нчардирк. Из крохотной трещины на ее шее будто сочились какие-то слабые мерцающие искры – и растворялись в теплом воздухе натопленной избы. Талвани не ответил на мой вопрос. Он встал, вытянувшись во весь рост, и уточнил: – Может, прогуляемся? На ходу думается лучше. Не говоря уж о том, что так легче рассказывать о своем прошлом: появляется приятное ощущение, будто ты оставляешь его за спиной шаг за шагом. – Это иллюзия, – жестко отрезала я. – Вся жизнь – одни сплошные иллюзии, что поделать. Остается только выкачивать из них максимум, «сшивая» под себя. Мы вышли в ночь. * * * Рассказ Тилваса Талвани На бытовом уровне колдовству может научиться практически каждый – было бы время, желание и упорство. Но некоторые изначально рождаются с теми или иными магическими способностями, выданными, что называется, «сверх нормы». Так, есть люди, одаренные (или, скорее, проклятые?) способностью видеть чужое прошлое – как Галаса Дарети, например. Есть те, кто понимает шепот деревьев, и те, чьему обаянию сложно противостоять, есть оборотни, в конце концов. Способности бывают очень разные, у кого-то они развиты сильнее, у кого-то слабее. Кто-то пользуется ими, другие – игнорируют. Я, Тилвас Хлогорун Талвани, наследник угасающего знатного рода, тоже родился с определенным даром. Очень редким. А именно: я вижу даже скрытые сущности из мира духов. Все невидимые и бесплотные существа, в изобилии населяющие Шэрхенмисту, не являются для меня секретом. Я чувствую их, находясь рядом, я вижу их, даже если они не хотят показываться. Более того, я могу взаимодействовать с теми из них, кто обычно никак не пересекается с людьми: собственно, это касается рёххов. Грубо говоря, по какому-то небесному недосмотру у меня есть доступ к пласту реальности, в котором они существуют. В детстве, помню, всё это дико напрягало моих родственников. Я мог часами пялиться в пустой угол комнаты и угукать, и смеяться, и рыдать, а чуть позже – возбужденно и деятельно рассказывать пустоте о своем дне и спрашивать ее мнения… – Кто там, Тилвас? – обеспокоенно спрашивала нянюшка. – Там никого нет! – Есть! Там черный человек с оленьими рогами! – восторженно объяснял я. – Вон, прямо у окна! – Нет, Тилвас, там никого нет, тебе кажется! – Есть! Вот! Он шагнул к тебе, он стоит у тебя за спиной – ну посмотри в зеркало, ты что, не видишь?! Нянюшки увольнялись одна за другой. Когда стало ясно, что я действительно вижу , а не обладаю излишне богатым воображением, старый колдун Хавэций Осгилиар, друг моего давно почившего деда, посоветовал мне не особенно распространяться на эту тему. «Оборотная сторона любого дара в том, что он несет за собой соблазны для других и искушения для тебя», – сказал он. Скажем так: я послушался его отчасти. Я специально не афишировал свой дар, но если кто-то о нем спрашивал – то не скрывал правды. Плюс на тот момент я еще не знал, что мой дар распространяется на рёххов – в городах духи природы практически не водятся, а в том, чтобы созерцать и шпынять мелких сущностей, живущих бок о бок с людьми, большой заслуги я не видел. Хотя, возможно, лучше сказать иначе: мне нравилось иметь тайну. Тайны – лучший на свете парфюм, привлекательнее феромонов. После школы я поступил в университет имени Рэндома, на факультет заклинателей. Я ошибочно думал, что среди моих однокурсников наверняка будет много людей с таким даром. Однако духов могла видеть только госпожа Галаса – наша преподавательница по целительству. Я выяснил это в один осенний день, когда мы с ней, не сговариваясь, объявили волонтерскую охоту на злокозненного духа гаэко. Это такое не очень приятное существо, которое высасывает энергию из тех, кто, по его мнению, пытается предстать храбрецами во мраке ночи, хвастаясь бесстрашием, несмотря на тьму, одиночество и тишину этого времени суток. Короче, дух – радикальный блюститель порядка. Гаэко было чем поживиться в университетских стенах, и многие студенты ходили выжатые, как тряпки, – они винили наши роскошные празднества, но на деле их тихо подъедал гаэко. И вот я решил его отловить, и госпожа Галаса Дарети решила сделать то же самое, и мы столкнулись как-то ночью в Гранатовой библиотеке с заклинаниями и дерюжными мешками наперевес и, успешно отловив гаэко, подружились. – Я предпочитаю не рассказывать о своем даре никому, – сказала Галаса. – И не хочу как-либо с его помощью влиять на мир. Этот инструмент кажется мне неправильным. – О моем даре здесь знает только декан, – пожал плечами я. – Я сказал при поступлении, надеясь, что мне подкинут пару лишних баллов. – Значит, однажды за тобой придут, Тилвас. И они пришли. Это случилось на последнем курсе, в самом конце обучения. * * * После слов целительницы я невольно ждал чего-то плохого. Однако человек, который однажды вечером постучался в мою спальню, выглядел безобидно: хрупкий седовласый старичок в мягком джемпере с замшевыми заплатками на локтях. В книгах ужасов таких «профессоров» обычно убивают первыми. Старик был энергичным и явно увлечен своим делом, его добродушные глаза прятались за огромными круглыми очками, а на пальце правой руки виднелась мозоль от частого письма. Посетитель смотрел на меня с невиданной надеждой. Он представился сэром Айтешем и пригласил меня прогуляться по Пику Волн. У него была смешная курительная трубка: мы то и дело останавливались, чтобы он неспешно, с удовольствием набил ее цветочным табаком. – Если мне не солгали, молодой человек, – дребезжаще, но дружелюбно говорил Айтеш, – то вы просто прекрасно подходите для одной замечательной работы! Милый Тилвас, вы когда-нибудь слышали об Ордене Сумрачной Вуали?.. Но не успел я ответить отрицательно, как старичок разулыбался и замахал руками: – Впрочем, конечно, не слышали! Ведь это одна из самых тайных организаций в стране. Если бы вы сейчас сказали: «Да, я читал о ней вчера в вечерней газете», то я сначала бы поперхнулся, потом бы пережил инфаркт, а под занавес был бы вынужден немедленно принять меры – и по отношению к вам, и по отношению к себе… Ведь это я – глава Ордена и обязан в том числе блюсти его секретность. Это мой высший долг. Тилвас, не буду томить вас и сразу скажу как есть. Орден Сумрачной Вуали занимается тем, что подселяет рёххов в людей. Это происходит исключительно по взаимному согласию и приносит обеим сторонам выгоду – хотя мне больше нравится говорить, что это помогает рёххам и людям. Специалисты с вашим даром нужны нам, потому что только вы можете взаимодействовать с духами природы и тем самым организовывать первый этап подселения. …Несмотря на то что сэр Айтеш выглядел немного сумасшедшим, дальнейшее общение показало: он говорит истинную правду. Это действительно был один из самых влиятельных людей Шэрхенмисты. У меня, конечно же, имелся миллион вопросов и подозрений, но старичок в зеленом джемпере успешно развеял все мои сомнения. Он делал это постепенно: мы встречались много раз, проводя за беседами долгие часы. Оказалось, что Орден Сумрачной Вуали существовал уже несколько столетий. Причем организовал его не кто иной, как один из моих предков по имени Тулли Талвани. Я, конечно, мгновенно заподозрил в происходящем некий мошеннический подтекст: что еще за совпадения? Но оказалось, что это, скорее, закономерность: редкий дар общения с духами часто возникает в одних и тех же семьях, передаваясь по наследству сквозь века. На личном опыте – его жена умирала от неизлечимой болезни – мой пра…прапрадед Тулли выяснил, что если подселить рёхха к человеку, то тот выздоравливает от всех болезней, а рёхх получает невероятный, бесценный опыт – возможность побыть материальным существом с плотным телом. – Вы даже не представляете, милый Тилвас, как интересно духам природы почувствовать себя по-настоящему живыми, – объяснял сэр Айтеш. – Для них это – самая волшебная магия. Чудесатое колдовство! – А что происходит с сознанием? Как они делят тело? – любопытничал я. – Человек остается главным. Рёхх сидит в теле, как будто в театре, но у носителя появляются некоторые его черты. Например, одна моя знакомая с мышкой флейкой внутри после подселения очень полюбила тыквенные семечки, зато кошек теперь терпеть не может. – А если рёхх захочет захватить власть над человеком? – Не сможет. Да и не захочет! Для рёхха такой концерт – жизнь – это само по себе настоящее чудо. К тому же мы подселяем только самых миролюбивых духов: мышек, птичек, ящерок… Да еще и берем с них миллион нерушимых клятв. К характерным рёххам нашим кодексом запрещено даже приближаться, потому что они, конечно, могли бы наворотить дел. Да и человек с сильным рёххом окажется… негармонично могущественным, – пожал плечами Айтеш. – Впрочем, те характерные рёххи, с которыми мы все же успели встретиться, и сами не хотят соединяться с людьми. Они презирают нас, считают неповоротливыми гниющими кусками мяса, обреченными на разложение с самого момента своего появления на свет. Зачем им такая обуза? Я непроизвольно вздрогнул, услышав такое неприятное и в то же время четкое определение. – А к кому вы подселяете рёххов? – уточнил я. – К тем, кто смертельно болен и кого мы не можем вылечить другими методами. Да, Тилвас, это действительно сложно, – старичок поднял ладонь, не давая мне задать новый вопрос, – понимать, что с помощью духов можно помочь далеко не всем, ведь больных больше, чем рёххов. Дух подселяется навсегда: он освободится только в момент смерти человека, потому что иначе все болезни, которые лечит магия рёхха, мгновенно вернутся. Но я верю, что лучше так, чем никак, – сэр Айтеш помолчал, прежде чем со вздохом добавить: – Пусть даже наш выбор построен на циничных рассуждениях о том, чья жизнь сейчас особенно нужна обществу… И все же. Если у тебя есть двадцать ампул с лекарством и сто умирающих, будет очень глупо выбросить эти ампулы вместо того, чтобы спасти хоть часть людей, так я считаю. Позже я узнал, что эта реплика была завуалированным упреком госпоже Галасе Дарети, которая в свое время категорически отвергла приглашение вступить в Орден. Галаса верила, что, если кому-то суждено умереть – он должен умереть, и приплетать сюда духов – дурная затея, противоречащая некоему всеобщему замыслу. – Тем более, – говорила целительница, объясняя свою позицию, – они ведь не смотрят в глаза тем, кого не вылечат. Организация тайная, о ней узнают лишь те, кому повезло. – А разве это так уж важно – смотреть в глаза? – возразил я. – Иногда лучше не знать. – Знать нужно всегда. – По-вашему, они злодеи? – я многозначительно подвигал бровями. – Нет, совсем нет, – со вздохом признала Галаса. – В Ордене состоят нормальные люди, которые верят, что делают доброе дело. И, наверное, действительно делают его до некоторой степени… А еще они безобидные. Они даже смирились с тем, что я знаю о них: по идее Орден стирает память всем провалившимся кандидатам, но со мной этот трюк не прошел, потому что мой дар быстро возвращает мне воспоминания. И за это никто меня не убил и даже не пригрозил расправой: меня просто по-человечески просят молчать, иногда напоминая об этом конфетами. Ты не в счет, – улыбнулась она, – ты же хочешь с ними работать, как я поняла? И да, она поняла правильно. В общем и целом мне понравился Орден Сумрачной Вуали. Я согласился стать переговорщиком – то есть специалистом, который находит рёхха, предлагает ему подселение, обсуждает с ним все нюансы, а потом помогает духу перейти в специальный артефакт Объединения, из которого рёхх уже попадет в «своего» человека. – Официально мы сможем принять тебя только после тестового задания, – объяснял сэр Айтеш. – Если ты не справишься с ним или просто поймешь, что не хочешь работать с нами, – это нормально. Идеальный шеф! В итоге я просто не мог дождаться окончания университета и выпускного: настолько мне хотелось отправиться на первую миссию. Меня попросили поехать на север архипелага Шэрхенмисты и попробовать найти там певчую птичку слявкойли . – Когда найдешь птицу, нужно будет договориться с ней. Объяснить все плюсы и минусы. Потом – с ее разрешения – втянуть ее в артефакт и вернуться с ним, чтобы здесь мы провели ритуал. Если слявкойли не захочет присоединяться – ничего страшного, есть еще много свободных рёххов, мы найдем кого-то другого. Сэр Айтеш вручил мне загадочный стеклянный диск с вырезанной серединой – так называемое внешнее кольцо артефакта Объединения. Дырка в центре артефакта была очень странной формы. Это сделано специально: только когда в нее вставят подходящую внутреннюю часть и проведут назначенный ритуал, дух перейдет в клиента. Артефакт Объединения был невероятно сложной штукой, чей механизм держался в тайне (естественно) и который лучшие артефакторы Шэрхенмисты разрабатывали веками. Без шуток. Веками . – Ну, с богами-хранителями! – сэр Айтеш попрощался со мной туманным летним утром, и я отправился на север. Поиски слявкойли шли очень долго и привели меня на скалистый остров Нчардирк. Действующий грязевой вулкан, высокогорные кедровые рощи, скалы и ущелья, море и всего одна деревушка – такой была эта неблагополучная земля, путь до которой занял почти месяц: лодки между северными землями, широко разбросанными по морю, ходили очень редко. Но именно на таких удаленных территориях нередко обитали рёххи, которых пугала активная жизнь главного острова Шэрхенмисты. В Нчардирке мне – молодому, веселому и очень редкому гостю – были рады. Жители деревни думали, что я картограф – я представился так, чтобы оправдать свой интерес к дальним и пустым территориям острова, куда собирался отправиться в одиночестве. Селяне подарили мне амулет со своим гербом – огромный и вычурный медальон в виде двуглавого ворона. Он выглядел до одури жутко, но я надел его, чтобы им было приятно… Путешествовать в одиночку по промозглым, туманным нагорьям Нчардирка оказалось невероятно тяжело. Мне кажется, до того в моей обласканной благами жизни не было ни намека на подобные испытания. У меня имелись: я сам, огромный рюкзак со сменной одеждой и припасами, остроконечная шляпа с сеткой, защищающей от комаров, внешнее кольцо артефакта Объединения, кое-какие магические свитки и копия кодекса Ордена, которую я взял в дорогу, чтобы как следует изучить. Кодекс писали кровью, он был затянут магической сеткой непреложных клятв и обетов. В нем сотрудники Ордена и пациенты расписывались в соблюдении самых главных правил, нарушение которых каралось многолетним заключением в тюрьме, а то и казнью. Да-да. Пусть даже краеугольным камнем Сумрачной Вуали была некая целительская история, правонарушителей ждала страшная расправа. Так, сотрудники ни при каких условиях не имели права подселять рёххов в себя – только если сами попадут в программу как пациенты и будут единогласно одобрены для подселения. Также запрещалось приближаться к характерным рёххам и как-либо вступать с ними в связь. Пациент вы или член Ордена, нельзя было обсуждать происходящее ни с кем, даже с самыми близкими родственниками. Возбранялось показывать кому-либо артефакт Объединения и тем более использовать его или копировать. Все эти нарушения карались безжалостно. Когда ты поступал в Орден, то подписывался под правилами, и, если нарушал их – белки твоих глаз чернели, и все видели твою ложь. А еще эти клятвы распространялись на то, что у нас принято называть «стукачеством»: если бы ты узнал о промахе кого-то из коллег и не донёс об этом, твои глаза тоже сменили бы цвет. В общем, это было не самое радужное чтение в не самых оптимистичных условиях! Прахов дождь на острове Нчардирк вообще не прекращался, и я забыл, что такое сухая одежда. Я забивался под каменные навесы скал и там пытался разводить костры, но получалось далеко не всегда. Как я ни прислушивался, как ни подманивал рёхха, на стылых землях Нчардирка не было ни намека на нужную мне птичку слявкойли. У меня саднило горло, я охрип и замерз и в какой-то момент решил, что, наверное, надо сворачиваться, но… Почуял далекий след рёхха. Ура! С новыми силами я рванул на охоту, подчиняясь чутью, отыскивая призрачные следы духа природы. Для меня они выглядели как мерцающие пятна, появляющиеся то на камнях, то на деревьях, то прямо в воздухе – их было видно, только если я определенным образом расфокусировывал взгляд, и они очень быстро таяли. След рёхха привел меня в самую дикую часть острова – в долину Уркус-Файя. Она была похожа на страшный сон: в Уркус-Файе сплошняком торчали острые каменные скалы с глубокими проломами между ними, и все они постепенно становились выше, выше, пока не заканчивались хищным грязевым вулканом. Вулкан бурлил, далеко плевался валунами, иногда сбивая те или иные части скал и растущие на них каменные кедры. Мне казалось, я попал в другой мир. А еще в бинокль я наконец-то увидел слявкойли! Крохотная лазоревая птичка летала над долиной. Я попробовал призвать ее, но было слишком далеко. Тогда я поудобнее подтянул лямки рюкзака, поправил шляпу и полез по скалам вперед. Вскоре я окликнул птицу, но она, судя по всему, никогда прежде не видела человека с даром – и так испугалась, что рванула прочь, вновь увеличивая расстояние. Ругаясь и пытаясь объяснить ситуацию, я скинул тяжелую ношу и налегке бросился следом за ней. Отшельница слявкойли улепетывала, несясь впереди светлым пятном, я гнался за ней, оскальзываясь на валунах, долина Уркус-Файя ревела и сипела странными испарениями, и вдруг… Вдруг вулкан заревел, зарычал, плюнул – и несколько мгновений спустя огромный камень сбил меня со скалы в черное ущелье, по ходу дела ломая и кроша мне кости. Удар об острые камни. Бесконечная боль. Темнота. * * * …Тилвас Талвани лежал на спине, захлебываясь кровью. Небо было грязно-серым, бессмысленно-плотным. Как будто старый матрас висел над островом, и ошметки облаков были похожи на торчащие нитки. С неба сыпался мелкий дождь, похожий на порошок. Тилвас не мог шевелиться. «Не закрывай глаза , – думал он. – Не закрывай глаза: на этот раз ты их не откроешь…» Не было ни единого шанса, что кто-то найдет его на этой далекой земле. Разве что жители деревни через пару недель отправят поисковый отряд… Но будет поздно. Судя по крови, клокочущей в горле, ему осталось недолго. Рука Тилваса непроизвольно дернулась, и он почувствовал под пальцами артефакт Объединения, лежащий в нагрудном кармане. Да уж… Штучка оказалась куда крепче его. Стоило соглашаться на такую работу – помочь кому-то выжить с помощью рёхха, – чтобы самому погибнуть. Боги-хранители, как же глупо… Он даже ничего не сделал в этой жизни. Едва успел начать жить… Ни любви, ни свершений, ни особых знаний – зачем ты вообще рождался, Тилвас? Можно плакать. Никто не увидит. Небо как будто стало еще ниже. Зрение подводило; все расплывалось. «Нет , – подумал Тилвас, – нет, я не сдамся. Я… – он смог чуть-чуть изменить положение тела, – не сдамся!..» Уже стемнело. Над островом восстала глухая и ледяная ночь, полная далекого волчьего воя, тихого гула моря, когда Тилвас смог отползти от места падения на… полтора метра. Полтора жалких метра. За ним тянулся широкий кровавый след. Талвани не хотел прекращать борьбу. Он мысленно подбадривал себя, ставил маленькие, но жесткие цели – « ты проползешь еще полтора метра до рассвета, парень, и это не обговаривается» , – но беда в том, что Тилвас умирал. Тихо и с сожалением отказывали его разбитые органы. Кровь, впитываясь в шершавые камни Нчардирка, темнела от горя – я покидаю тебя, любимый . Зрение почти угасло, а в груди пережало что-то – и каждый вдох оказывался страшной борьбой, полной хрипа и крови. И вдруг… Перед лицом колдуна появилась белая лисья морда. Почти прозрачная. Морда с любопытством склонилась над ним и тихо втянула воздух вытянутым носом. Глаза у лисы были ярко-багровые, взгляд удивительно осмысленный. «Предсмертные галлюцинации», – решил Тилвас. – Ты видишь меня, человек? – произнес лис, наклоняя морду набок. Лис ощерился и недобро сузил глаза. Передней лапой он наступил на грудь колдуна, и это призрачное касание породила волну боли. Тогда Тилвас понял, что это по-настоящему. Пэйярту. К нему пришел сам пэйярту – Белый Лис, хранитель кедровых лесов. Один из сильнейших характерных рёххов , герой многочисленных легенд – коварный, хитрый, опасный Белый Лис. Который сейчас с живейшим интересом смотрел на Талвани. – Да… Я… вижу… духов… – едва слышно прохрипел Тилвас. – Здравствуй… пэйярту… Лис хищно облизнулся. – Ты даже имя мое знаешь. – Да. – Откуда? Тилвас закашлялся кровью. Ему было слишком тяжело говорить. Он попробовал прикрыть глаза, чувствуя, как растворяется в волнах боли, как молочная белизна небытия постепенно окутывает его пуховым одеялом, но тут лис пэйярту вдруг изо всех сил ударил его лапой по груди. – Говори, человек! Говори! – приказал он, и глаза его еще сильнее разгорелись алым. – Это ты охотился сейчас за слявкойли? Зачем мы тебе? Что это за магическая вещь у тебя в кармане? Не смей умирать! Говори! «Боги-хранители, да зачем ему это… Он не знает про подселение?.. Идиотский пэйярту…» — мысленно простонал Тилвас, но все-таки начал рассказ. Едва слышно, запинаясь. Если он замолкал, призрачный Лис бил его когтями по груди – и судя по тому, что эти удары ощущались очень болезненно, Лис не жалел сил. Когда Тилвас рассказал ему всё об Ордене Сумрачной Вуали, пэйярту вдруг встал на него всеми четырьмя лапами и стал деловито ходить туда-сюда. – Что ты делаешь? – простонал Тилвас, ощущая тяжелое давление духа. – Думаю, что можно вставить в центр твоего артефакта взамен отсутствующего куска . – Зачем?.. – Я хочу объединиться с тобой, человек. Тилвас попробовал рассмеяться. С каждым смешком кровь струйкой вытекала у него изо рта. Лис раздраженно махнул хвостом. – Ничего смешного , – прорычал он, скалясь. – Еще как смешно. Меня хочет спасти пэйярту. – Мне нет дела до твоего спасения, человек! Я просто тоже хочу познать материальную жизнь. Я ушел сюда, в Нчардирк, несколько сотен лет назад. Я не знал о том, что мы можем объединяться с людьми. Теперь знаю. И не собираюсь упускать свой шанс. – Вы – характерные и не можете с нами объединяться. Это запрещено. – Ты правда думаешь, что мне не плевать? – блеснул глазами пэйярту. – Мне сейчас тоже плевать, – просипел, соглашаясь, Тилвас. – Но я не умею проводить ритуал. – Жить захочешь – проведешь. Так. Мне кажется, вот это подойдет для внутренней части артефакта , – лис зубами приподнял дурацкий амулет в виде ворона, который каким-то чудом не разбился, продолжая висеть на шее аристократа. – Давай. Запихивай меня туда, а потом в себя. Нет ничего невозможного. Есть только недостаточно нужное. – Учти: мы оба можем погибнуть, – едва слышно пробормотал Талвани. – Я не могу. Я же дух. А ты так и так сейчас сдохнешь – хотя бы попробуй, что ли. И лис, ощерившись, вложил амулет юноше в руку. 19 Сцена у водопада Infandum renovare dolorem. «Ужасно снова воскрешать боль». В этой части своего рассказа Тилвас Талвани надолго замолчал. Мы втроем дошли до края долины Лайстовица, и теперь земля перед нами обрывалась куда-то вниз. Там, невидимые в темноте, бурлили потоки водопада, ревевшего по другую сторону ущелья. Водопад был высоким, маслянисто-черным и опасным в ночи. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его верхушку и гребень горы. Наверное, он куда выше, чем та скала, с которой упал Тилвас шесть лет назад. Но даже если так, больно представить, что Талвани чувствовал во время падения. И, конечно же, после него. Взъерошенный Мокки вытащил из кармана флягу, которую прихватил в избушке целительницы, и без слов протянул ее артефактору. Тилвас улыбнулся, будто оттаивая от своих темных воспоминаний. Он приподнял фляжку, салютуя, но пить не стал. – В общем-то мы оба тогда ошиблись, – сказал аристократ уже бодрее. Он сел на краю ущелья и свесил ноги в пустоту. – Я, когда пытался провести ритуал. И пэйярту , когда сказал, что не может погибнуть, потому что он дух. Тилвас подобрал какую-то палочку и на рыхлом клочке земли нарисовал большой круг, а в нем кляксу. – Ритуал подселения происходит следующим образом, – объяснил он. – У артефакта Объединения есть внешняя часть и внутренняя, на них нарисована схема-маршрутизатор, зачарованная под конкретного рёхха. Колдун шепчет заговор, и рёхх добровольно входит во внешнюю часть. После этого вставляется внутренняя часть, и схема зажигается, отмечая маршрут. Колдун надевает амулет на клиента, и рёхх перетекает в него. Так должно быть согласно плану. У нас же получилось прах знает что. Амулет с вороном не был оригинальной запчастью, схема на нем отсутствовала, да и форма подкачала. Пэйярту равен кроткому рёхху, умноженному примерно на тридцать, и артефакт не предназначался для такой мощи. Я понятия не имел, какой заговор читать, а еще я как бы умирал, поэтому прошептал что-то почти наугад, вкачав в заклинание всю свою оставшуюся энергию и благополучно отключившись. Белого Лиса это не смутило: он «зашел» в артефакт и… – Тилвас вдруг коротко хохотнул, – застрял. Будто хвост прищемило. Дверью. Межпространственной. Мокки тоже было хмыкнул, но аристократ погрозил ему пальцем: – Не вздумай ржать, Бакоа. Над собственным горем могу смеяться лишь я сам. – Да не больно-то и хотелось. Я чихнуть собирался: у меня аллергия на лисий мех. – С каких это пор? – я посмотрела на него с укором. – Аккурат с того момента, как ты заявилась в мою гильдию с этим придурком. Тилвас стер с земли свой рисунок и бросил палочку вперед, где ее тотчас сломали и закрутили тугие струи водопада. – В общем, застрявший пэйярту не обрадовался и попробовал выйти обратно. Ритуал не предполагал такого трюка. Лис упирался, а ведь силища пэйярту – это не шутки. Он так упорствовал, что… Хм. Представьте себе эффект от разорвавшейся резинки в пакете с мукой. Взрыв. Сумятица. Полная неразбериха. Мы с пэйярту смешались, перепутались и слились в одну сущность, расколотую между моим телом и амулетом. – Он похлопал по украшению в виде двуглавого ворона. – Поэтому я и умираю, если снять медальон. Ко мне не только возвращаются старые раны, но еще нас с пэйярту как бы разрывает. Причем обоих. Однако в тот момент ритуал казался величайшей победой… Когда я очнулся, то понял, что мое тело излечилось. А еще я был очень, – он ухмыльнулся, – очень доволен собой. И могущественен. И вообще – неприлично хорош. – То есть ты утверждаешь, что завышенная самооценка досталась тебе от лиса? – я вскинула брови. Тилвас прищелкнул пальцами и указал на меня в стиле «бинго!». Я села на край ущелья рядом с ним. Прохладные брызги водопада долетали до наших лиц, остужая воспоминания. – Тилвас, так ты все-таки скорее рёхх или человек? Галаса сказала – второе, но… – я пожала плечами. Он отзеркалил мой жест. – Давай сойдемся на том, что я – экспериментальная модель? – подмигнул он. – Впрочем, если судить по памяти, опыту, желаниям и манере держаться в обществе (за редкими игривыми исключениями) – я человек. Лисья сущность будто разлилась по черно-белому рисунку моей жизни, окрасив его в новые цвета, но не изменив сюжет. Думаю, получилось весьма органично. Хотя со стороны я могу казаться персоной с раздвоением личности: так резко меня мотает от мягких контуров человеческой натуры к ярким краскам животной сущности. – Да уж, это мы заметили. – Молодцы, сто баллов в зачетку. А вот в Ордене, к счастью, никто не обратил внимания. Внешняя часть артефакта Объединения разрушилась после ритуала, и мне пришлось возвращаться с пустыми руками, надеясь, что я смогу обмануть сэра Айтеша. Иначе, согласно кодексу, меня бы просто отдали под суд и казнили. С ложью все прошло легко: тут лисья сущность показала себя во всей красе. Я подстраховался: перед тем как уезжать с острова, устроил небольшое крушение на рыбацком судне. Благодаря этому у меня было много свидетелей того, как я отчаянно тону и теряю все свои вещи, которые тотчас утягивают подводные зыбучие пески. Я и моряки чудом спаслись, но вот мой рюкзак – увы. В нем якобы был и артефакт – так я сообщил в Ордене. Про птичку слявкойли я сказал просто: не нашел. Я успешно выдержал все собеседования и проверку на маг-детекторе лжи, а потом со стыдом направился в комнату стирания памяти – такова финальная ступень для провалившихся кандидатов. По идее это было секретом – но мне-то о нем умудрилась сболтнуть Галаса Дарети… Так что я заблаговременно написал себе подробное письмо с рассказом о произошедшем. В итоге Орден остался разочарован моей неудачной поездкой, но не затаил зла. И тогда для всего мира я стал легкомысленным безработным аристократом, а сам тайно придумывал, как все-таки снять с себя медальон и объединиться с застрявшей в нем частью… Быстро выяснилось, что для этого нужно знать артефакторство, поэтому я углубился в эту науку. Я учился у лучших, но инкогнито. Бесконечно практиковался. Даже за́мок продал, чтобы расплачиваться за такое… хобби. Собственно, так и прошли для меня эти шесть лет. Мокки пожал плечами: – Шесть лет – немалый срок, аристократишка. Почему бы просто не смириться с украшением и не жить с ним в свое удовольствие? Я так понимаю, в целом у тебя все хорошо. – Я бы так не сказал, – покачал головой Тилвас. – Во-первых – и это самое очевидное – мне очень не нравится то, что у меня на груди находится вещь, потеря которой может меня убить. Даже если большинство людей не в состоянии коснуться медальона, я в теории могу зацепиться за что-то типа колеса кареты или потерять его в море. Неловко получится. Во-вторых, о нежных объятиях можно забыть, ведь всех, кроме Джерри, шарахает током, а Джерри появилась на сцене недавно и скорее обнимет фонарный столб, да?.. – Он быстро стрельнул в меня глазами, и я сделала вид, что оцениваю перспективы. – Столб не так уж и плох, – подытожила я. Ответом мне было довольное фырканье. Чего еще от тебя ждать, воровка? Я так и знал, я люблю пикировки, Джерри. – В общем, в отсутствие близости моя чуткая лисья душа страдает: я так хотел испытать человечность! И где? И что? Не так-то удобно спать с людьми, все время следя за тем, чтобы они случайно не коснулись моей груди. Но продолжим список моих недовольств. Его третий пункт гласит: амулет действует как ограничитель. Все воспоминания, а также большая часть рёххова могущества застряли в нем. – А вчерашнего могущества тебе мало, что ли? Не наглей, – возмутился Мокки, морщась при воспоминании о паучьем подземелье. Тилвас проигнорировал его реплику. Просто продолжил, вновь перейдя на серьезный чеканный тон: – Ну и в-четвертых, представьте, что амулет – это как отрезанный палец. Сразу пришить его можно. А вот какое-то время спустя – уже не получится. Но у нас в уравнении – не палец, а часть души. С каждым годом мне все больнее жить без нее. Это почти физическое ощущение потери. Как… вечный холод. Будто у тебя внутри – ледяная иголка, и она с шорохом проворачивается в тебе денно и нощно, и что бы ты ни делал, где бы ни был – ты слышишь этот шорох, похожий на тихий, с ума сводящий шепот мёртвых из-подо льда. Ты можешь заткнуть уши, закрыть глаза – но ты слышишь это бормотание смерти и беззвучные шаги, уходящие за горизонт. И когда часть, заключенная в амулете, окажется слишком далеко, перейдет невидимую грань – мы погибнем. Лис и я, – глухо закончил он. Тилвас откашлялся, ловко поймал пролетающего мимо светлячка и вновь отпустил его мгновение спустя. – А что касается могущества, Мокки… В том-то и беда. Вчера я насильно постарался вытянуть свои силы из амулета, фактически призвать самого себя будто отдельного духа. И, как помнишь, последствия неприятные, – Тилвас поморщился, поочередно глядя то на свои замотанные бинтами пальцы, то на треснувший медальон. – Видите эти искорки? – он указал на крохотные мерцающие точки, просачивающиеся сквозь раскол. – Грубо говоря, я теперь не только расщеплен, но еще и истекаю кровью. Точнее, энергией. И если это не прекратить, я просто умру. И у меня в запасе уже не несколько лет, как предполагалось раньше, а меньше месяца. Тилвас замолчал и, сцепив руки в замок на затылке, упал назад, на траву. * * * Густой изумрудный клевер примялся под аристократом волной. Луна выплыла из-за туч, и в ее серебристом свете мне почудилось, что по лицу Тилваса бродят призрачные тени. Я вдруг почувствовала, что он стал мне гораздо ближе после этого рассказа. Не просто понятнее – по всем формальным составляющим, – а именно ближе. Ледяная игла внутри, отмеряющая время. Шуруп вечного холода, который всегда с тобой – в любой, даже самый счастливый момент. Смерть – это зашитый в людей сюрприз, специальная начинка в фирменном блюде жизни, которую ты обязательно надкусишь, но никогда не знаешь, когда и как … Я устроилась рядом, обняв себя за колени, и свежий ночной ветер играл моими волосами. Мокки раскачивался взад-вперед, сидя на самом краю утеса. Тилвас, казалось, уснул, вымотанный своей исповедью. Так забавно. Помню, на свадьбе в замке Льовезов в какой-то момент я поймала себя на том, что была особенно зла на Тилваса Талвани – и заодно на себя. Я тогда заметила, насколько легко мне общаться с Тилвасом: перекидываться цитатами из древних книг, исполнять сложнейшие этикетные выкрутасы, залихватски ругаясь в паузах, с одинаковым интересом смотреть на какую-нибудь изысканную финтифлюшку на гербе – потому что мы оба знаем ее происхождение. Мы взрослели в похожих условиях богато-интеллектуальной жизни и, кажется, относились к ней с одинаковым расслабленным пренебрежением. И меня это одновременно привлекало и бесило в артефакторе. От него веяло той жизнью, которую я потеряла в Зайверино. В некоторых наших перебранках я ругалась не по сценарию, а от души – я действительно… завидовала ему. И злилась. А теперь… Я покосилась на аристократа и осторожно прислушалась к своим чувствам. Мне казалось, сейчас я пойму, что вместо раздражения во мне поселилось сочувствие, но… О. Нет, смотрите-ка. Он меня все еще бесил. Даже сильнее. Но теперь из-за того, что так сладко вырубился, оставив меня в растерзанных чувствах после своего рассказа. – Подъем, – приказала я, щелкнув Тилваса по лбу. Он мгновенно открыл глаза – внимательные и настороженные. – Твоя история не закончена. – М-да? А по-моему, вполне закончена. Это называется открытый финал. – Открытые финалы для слабаков. Рассказывай дальше. – Что именно? – удивился Талвани. – Как мы будем тебя спасать. – «Мы»? Мне нравится, – на губах артефактора зазмеилась тонкая усмешка. – О нет, поверь, тебе не понравится, – пообещал Мокки. Тилвас изумленно к нему обернулся: – У нас настолько широкое «мы»? – Пока я с тобой, у меня набегают проценты за переработку, – вор пожал плечами. – Ты ведь не потратил все деньги с продажи замка, не так ли? Иначе мне придется попросить что-то поинтереснее. Например, своего рёхха внутри. – Даже не думай! – вдруг рявкнул Талвани так жестко, что я вздрогнула, а Мокки, до того равнодушно сидевший спиной, заинтересованно обернулся. – Больше никаких рёххов внутри, – холодно сказал артефактор. Глаза его сверкнули алым. – Ни у кого. Ни ради спасения, ни как-либо иначе. – Почему? – я нахмурилась. Аристократ пружинисто поднялся, сложил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз. – Когда мы встретились, я действительно не знал, кто мог заказать мое убийство. Но постепенно появлялись детали, и теперь я практически уверен: за нами охотится кто-то из характерных рёххов в теле человека. Он силен и хитер. Мы – не первые его жертвы. Он уже заставил исчезнуть двух людей с подселенными младшими рёххами: так, что территории, которым они покровительствуют, внезапно иссохли… Раньше такого не случалось, – на всякий случай объяснил артефактор Мокки Бакоа. – Что-то могло исчезать из мира природы, но само, постепенно. Сами духи бессмертны. Даже если рёхха временно развеять или, как горфуса, заключить в тюрьме, вверенная ему территория или явление будут в полном порядке. Лишь страдания рёххов влияют на материальный мир… Вероятно, сейчас их, в их человеческих телах, пытают. И это отражается на земле. Тилвас вновь перевел взгляд на меня: – Мы с тобой – новый объект его охоты. Он знает, кто я, и знает мою историю. А еще он знает твою историю, Джеремия Барк. Помнишь, в тюрьме Зайверино тебе сказали, что в замке не было следов присутствия темных сущностей? Никаких следов одержимости, из-за чего твоя история казалась неправдоподобной? Там и не было сущностей, Джерри. Там был рёхх, каким-то образом сумевший проникнуть в Дерека из-за ритуала. Рёхх, которого заклинатели не смогли почувствовать, потому что дух природы не является темной сущностью. И сейчас этот рёхх выбрал тебя для моего убийства специально, потому что он понимал, что ты сможешь коснуться моего медальона… Тилвас прикусил губу и продолжил чуть более низким голосом: – Ведь он сам подарил тебе эту силу… Тогда. В Зайверино. Пять лет назад. Мне на щеки будто плеснуло горячей водой. Пальцы онемели. Я не могла ничего сказать, голос просто исчез, и только сердце сумасшедше колотилось, а шрамы на спине как будто извивались, смеясь. – Зачем? – невозмутимым тоном поинтересовался Мокки. Тилвас ответил ему так, будто это я задала вопрос: обращаясь ко мне, смотря на меня. – Дерек был лишь временной оболочкой. Тот рёхх хотел жить в тебе, Джеремия Барк. Он готовился овладеть тобой. И хотя у него не получилось, он все еще считает тебя своей добычей. И присматривает за тобой. Я резко вскочила на ноги. Голова кружилась. Будь я чуть менее ловкой, упала бы назад, в рычащую мглу водопада. Тилвас потянулся ко мне, чтобы поймать, но я рявкнула: – Не трогай меня! Отойди! – Джерри? – «Подарил», значит, да?! – Я металась на краю ущелья, словно кошка, попавшая в западню. – «Подарил мне силу» твой друг, я правильно расслышала? «Овладеть» хотел? Серьезно? «Присматривает»?! Это так теперь называется?! Тилвас сквозь зубы выругался. – Я просто так выразился, Джерри, – он вновь настойчиво протянул ко мне руку, с опаской глядя на землю, крошащуюся и летящую вниз под моими ногами. Я зарычала: – Не вздумай касаться меня, рёхх! – последнее слово я почти выплюнула, с ужасом чувствуя, что в глазах собираются слезы злости и страха. – Не подходи ко мне, не смотри на меня и только попробуй до меня дотронуться! Я убью тебя, слышишь?! Я действительно тебя убью . Как убила Дерека. Как убью всех, кто посмеет причинить мне боль. Мне плевать, сколько вас и какие у вас способности. Я вас всех уничтожу, я сотру вас с лица земли – я клянусь тебе, я смогу, только троньте. – Джерри… – выдохнул Тилвас. – Мать твою, Джерри, ты уже перебарщиваешь, – скороговоркой выпалил нахмурившийся Бакоа. Я судорожно втянула ноздрями воздух, сама оттолкнула Тилваса двумя руками и побежала прочь. Быстро. Еще быстрее. Сквозь полночную долину, под вой далеких волков, по прохладной траве босиком. Мысли путались. Спина горела. В голове я вновь и вновь слышала тихий смех и мурлыкающий голос Дерека: «Дорога-а-а-я…» Ровно с той же интонацией, с какой Тилвас поёт: «Джереми-и-и-и-я…» Их образы начали путаться, соединяться в моем мозгу, воспаленном паникой, болью, усталостью, возможно – банальным безумием человека, однажды попавшего в беду… В глубине души я всегда знала, что Дерек – на свободе. Что эта сущность никуда не делась, что она бродит по острову, скребет когтями кору старых буков и облизывается на луну. Что ее губы покрыты кровью, а пальцы помнят растерзанные тела моих друзей. Я знала: зло существует. Но я думала, что живу в воровской тени, спрятанная от него. Я думала: я в безопасности. Я бежала до тех пор, пока не споткнулась о какую-то корягу и не упала. Тогда вместо того, чтобы подняться, я свернулась калачиком на влажной земле, закрыла глаза, сжала виски руками и долго, долго беззвучно рыдала во тьме. « Дорога-а-а-а-я… » 20 Одеяльные дела In nocte consilium. «Решение приходит ночью». Когда слезы закончились, я продолжала лежать. Я не шевелилась и только медленно дышала. Вдох на восемь, задержка дыхания на десять, выдох на двенадцать. Спо-кой-не-е… Мысли неслись хаотичным потоком, но вот он становился слабее, уже не грозил утопить. Я старалась пропускать все мимо себя, ни на чем не сосредотачиваться, позволить моей внутренней тишине умыть меня и утешить. Восемь. Десять. Двенадцать. Не знаю, сколько времени прошло. Я почти задремала, что здорово, ведь сон исцеляет, как вдруг почувствовала чье-то присутствие. Резко открыв глаза, я увидела Тилваса, стоящего в паре метров от меня. У него в руках было свернутое пуховое одеяло, и артефактор тянулся им вперед, явно собираясь положить на землю – максимально близко ко мне, но не пересекая воображаемую черту. Будто принес корм дикому животному и пытается просунуть сквозь решетку. Брови Тилваса были сведены в одну линию, губа прикушена от усердия. Он пытался быть максимально незаметным и с этим справлялся на ура – я не слышала его приближения, сработала чистая интуиция. Талвани поднял взгляд и наткнулся на мои воспаленные заплаканные глаза. По его лицу скользнуло странное выражение. С минуту мы молчали, глядя друг на друга. – Я не собираюсь тебе мешать и, конечно, не стану приближаться, Джерри, – наконец тихо произнес артефактор. – Я просто хотел оставить одеяло. Земля холодная. – Кинь его мне. Мой голос звучал хрипло и холодно. Тилвас кинул. Я поймала. Затем села, тыльной стороной ладони вытерла щеки – наверняка все в красных пятнах – и, опустив голову, стала методично разворачивать теплое одеяло. Тилвас без слов наблюдал за тем, как я это делаю. Когда я легла, он бесшумно развернулся и двинулся прочь, его силуэт казался очень черным на фоне поляны, залитой лунным светом. – Я уйду утром, – резко сказала я ему в спину. – Не буду заходить в дом Галасы. Прощай, Тилвас Талвани. Аристократ остановился. – А как же Мокки? – оглянулся он. – Захочет – найдет меня сам. Тилвас поколебался, прежде чем сказать: – Ты поняла, что не только он сможет найти тебя, если захочет? – Угрожаешь? – я приподняла верхнюю губу, будто скалясь на артефактора. – Нет. Пожалуйста, вспомни еще раз те мои слова, которые тебе так… не понравились у водопада. Он мог не просить. Они и так проносились у меня в голове снова и снова, никакая медитация не заглушит их полностью. Он хотел жить в тебе, Джеремия Барк. Он готовился овладеть тобой. И хотя у него не получилось, он все еще считает тебя своей добычей. И присматривает за тобой. – «Присматривает» – не метафора, – сказал Тилвас. – Джерри, тот рёхх чувствует тебя. Ты – его маячок. – Я поняла это! – рявкнула я. – Не обязательно повторять по сто раз. – Не обязательно уходить. – Зато тебе – обязательно. С этой поляны. Сию же секунду. Все, что от тебя требовалось, аристократишка, это вежливо ответить мне «Прощай» и свалить на все четыре стороны, а не задерживаться для долгих разговоров. Все, мы уже не союзники. Я знаю, кто хочет меня убить, мне этого достаточно. Ты тоже знаешь – с моей помощью. Супер, сделке конец, я больше на тебя не работаю. – В таком случае я хочу с тобой расплатиться, – сказал он. Вот сволочь Тилвас Талвани: не уходит и не уходит, зараза такая. Плюс, как специально, выглядит очень усталым, абсолютно человеческим без всяких там примесей, смотрит проникновенно. И слабачка я: поддаюсь, отвечаю, забываю, что он – враг. – Кстати, ты так и не сказала, что хочешь в оплату. – Ничего мне от тебя не надо. Считай это благотворительностью по отношению к сирым и убогим. Поломанным и скоро сломающимся вновь. В двойном объеме. Ты должен был сдохнуть, а сам взял взаймы у жизни, Тилвас, и теперь расплатишься двумя душами вместо одной, поздравляю. В чем-то это даже справедливо. Неужели хитрый лис не знал, что за все прилетает ответочка? Вот тут я все-таки дотянулась до его больного места. Глаза Тилваса потемнели, губы сжались. Он резко опустился на корточки – то ли чтобы оказаться на одном уровне со мной, то ли повинуясь какому-то лисьему инстинкту – и подался мне навстречу таким плавным и стремительным движением, что два метра как-то внезапно превратились в один. – Да, прилетает, – гортанно пророкотал он, и черты его лица вновь стали неумолимо заостряться, как в подземелье оришейвы. – Спасибо, что напомнила, а то я-то ни секунды не потратил на подобные размышления. Знаешь, Джеремия, ты можешь злиться, и бояться, и ненавидеть меня, можешь насмехаться или пытаться самоутвердиться за мой счет – ты абсолютно в своем праве, – но я бы на твоем месте попробовал извлечь из собеседника пользу, раз ты считаешь себя такой умной. – С паршивой овцы хоть шерсти клок? – огрызнулась я. Мое недавно обретенное спокойствие унеслось к праховой матери, уступив место желанию сбить спесь (или то, что казалось мне спесью) с красивого лица Талвани. – Да, молодец, ты словесник и выучила много поговорок, мы все это поняли… – недобро начал Тилвас, но я перебила: – И это кто еще за чей счет самоутверждается? – Ты хочешь узнать, что я тебе предлагаю или нет?! – заорал он, обеими руками в ярости ударив по земле. Я мгновенно втянула голову в плечи, вспомнив, что так активировалась магия рёхха в подземелье у паука. Да и этот его звериный оскал – теперь расстояние между нами лишь полметра – не чета моей пародии… В этот раз ничего не случилось – ладони и земля, земля и ладони, внимательные серые глаза артефактора без единого всполоха алого цвета, – но паника, промелькнувшая у меня на лице, и весь мой защитный жест были, видимо, настолько очевидными, что Тилвас мгновенно отпрянул и выругался сквозь зубы. – Джерри… – Заткнись, – я почти плакала. – Я не хотел тебя испугать. – Умолкни и уйди уже, Тилвас, пожалуйста . Такая мудрая мысль была явиться сюда с одеялом, и так ты ее испоганил. Третий раз говорю: прощай. Он покачал головой: мол, нет, я тебе не отвечу тем же, иди к гурху со своими придуманными правилами. – Две вещи, – упрямо объявил Талвани, вновь поднимаясь и делая шаг назад. – Первое: я могу попробовать сделать так, что тот рёхх не сможет тебя найти, но это потребует твоего доверия. Второе: в Лайстовице мы в безопасности. Над этой долиной висит одно старое заклятие, которое не даст нас найти. Никому. Спокойной ночи. И он наконец-то ушел. * * * Я проснулась, вся замотанная в одеяло, только нос торчал. Под боком у меня сидели две белки и самозабвенно жрали орехи, запоздало раскопанные после зимы. Тот факт, что гора, о которую они опирались, оказалась живым человеком, поразила их столь глубоко, что я всерьез забеспокоилась: беличьи глаза не вывалятся от удивления?.. Зверьки сиганули прочь, отчаянно матерясь (Тилвас бы их наверняка понял), а я села, кое-как взбила волосы и двинулась в сторону дома Галасы Дарети. Одеяло лежало у меня на плечах как плащ и тянулось длинным шлейфом. Такими темпами мы перепортим целительнице все белье. Погода была чудесная: яркое солнце, пронзительно-синее небо, припекает. Шум воды, окружающей Лайстовиц, настраивал на благодушный лад. Проходит ночь – проходит паника. С большинством проблем нужно просто переспать. Я имею в виду метафорически. С людьми-проблемами спать не надо. (Рубрику «Мудрые советы от Джеремии Барк» объявляю открытой.) Когда я открыла дверь избушки, на меня разом обернулись все трое: Мокки, Тилвас и Галаса. Они завтракали, а вокруг них на дубовом столе были разложены карты острова и архипелага. Воцарилось молчание, полное напряженных взглядов. Наконец Галаса спросила: – Чай или кофе? – Чай, – ответила я, и эти простые слова как будто растопили ледяную корку ушедшей ночи. Я села за стол и молча пододвинула к себе миску с фруктами, свежим хлебом и орехами. – Выспалась? – спросил Мокки. – Вполне. – Я не стал искать тебя, потому что знаю, что в таких ситуациях требуется одиночество. – А что ж ты артефактора-то не просветил? – буркнула я. Стук ложек о тарелки. Опасливое молчание со стороны сероглазой каланчи: у него чуть ли нос не шевелится, сидит, принюхивается, как там у нас теперь с отношениями. – Ну так в няньки он меня еще не нанял, – ухмыльнулся Бакоа и похлопал Тилваса по плечу. – Пс-с, артефактор, как тебе идея? – Я, кажется, уже рассказывал, что с няньками у меня с детства не складывалось? – вскинул бровь тот, покачивая в руках крохотную чашечку кофе. – Таких, как я, у тебя еще не было. – Невероятный и ужасный господин Бакоа, гроза всех сейфов и стражей, грезит о карьере моей сиделки? Я в восторге. – А, ну раз в восторге, тогда не грежу, – лениво отмахнулся Мокки. Они с Тилвасом вели себя так, будто сцены у водопада не было: будто мы обсудили биографию артефактора, и, порадовавшись сдвигу в деле, спокойно и даже задорно пошли дальше. В принципе в таком отношении ко вчерашнему дню тоже был здравый смысл. – Мы тут сварганили план, – вор деловито побарабанил пальцами по картам. – В общем-то сначала мы хотим постараться объединить Тилваса с пэйярту, пока он не откинулся. А потом уже укокошим того, кто ведет за вами охоту. И – факультативно – прикроем Орден, если кому-то хватит золота на оплату такого широкого фронта работ. – Хорошо, – я кивнула. – А если мы провалимся уже на первом этапе? – Капец ты оптимистка, – процедил Талвани. – Ты шесть лет потратил на свой медальон. С чего ты взял, что снимешь его за месяц? – Потому что шесть лет я не потратил, а проинвестировал , Джеремия. Взгляд аристократа был полон возмущения и какого-то такого выражения типа: «Хей, так нечестно. Уже утро, мы должны отставить оружие, разве нет?» Я кивнула: «Согласна. Это я по инерции». И сказала вслух: – Что ж, хорошо, что шансы есть. И что нам нужно сделать? Талвани вытащил откуда-то из-под стола фигурку белого лиса, добытую в замке Льовезов, и объяснил. Чтобы объединиться с пэйярту, нужно было провести двухступенчатый ритуал. Первая ступень заключалась в том, чтобы вытянуть рёхха из Тилваса и медальона, то есть освободить его. Для этого и нужна была старинная статуэтка из склепа: ее следовало использовать как магнит-ловушку. Во время второго этапа ритуала надлежало запихнуть лиса в аристократа заново, на сей раз полноценно. Для этого нужен был артефакт Объединения, созданный «по меркам» пэйярту. За прошедшие годы Тилвас уже подготовил все магические и технические формулы, но у него до сих пор не было материала, из которого делается артефакт. А еще он не смог до конца просчитать схему вживления духа: ту самую, которая рисуется на внешнем и внутреннем кольцах артефакта и приводит весь механизм в движение. – …Итак, мы отправляемся за лунными кораллами? – подытожила я. Именно из них следовало делать артефакт. – Не просто лунными кораллами, а лунными кораллами, которые видели лик хранительницы Дану. – Что-то я сомневаюсь, что божественный взор влияет на свойства материи, – встрял Мокки. – Что-то я сомневаюсь, что ты когда-либо изучал этот вопрос, – парировал Тилвас. – А вот я изучал. Бакоа закатил глаза и так лихо откинулся на стуле, что буквально попрал все законы гравитации, не грохнувшись. – Ну и как мы отделим святые кораллы от обычных? – спросил вор. Уж не знаю, был ли у Тилваса заготовлен ответ, но тут я хмыкнула и отмахнулась, как от простейшей задачи на свете. – Например, с помощью поэмы «Поучения благого ассасина», – покровительственно сказала я. – Это такая дидактическая книжечка второго века до нашей эры. Ее написал убийца, который раскаялся, увидев красоту богини Дану, и с тех пор ходил за ней по следам и дотошно описывал все ее действия, щедро приправляя их моралью. Причем местами очень заметно, что мораль натянута – Дану в те два года, пока он за ней таскался, вела весьма… богемный образ жизни, назовем это так. Но ассасин был упорен и дотошен, в этом ему не откажешь. По его «Поучениям» можно написать целый путеводитель по Восточным пределам той эпохи, причем с точными координатами. И если большая часть мест, где бывала Дану, не сохранилась до сегодняшнего дня, то вот западное побережье нашего острова практически не изменилось. Я не помню все детали поэмы, конечно, но ее можно найти в любой крупной библиотеке… И так мы получим местоположение нужных кораллов. Мокки, выслушав мою тираду, с расстановкой поаплодировал. Тилвас вдруг улыбнулся и подмигнул. Мы вгрызлись в наш план, углубляя его, уточняя детали. Галаса Дарети не участвовала в обсуждении, занимаясь своими делами на кухне, но иногда приносила Тилвасу какие-то чашечки с зельями. – Раньше пятницы я не выпущу вас из Лайстовица, – сказала она. – Я знаю, что твое время на исходе, Тилвас, но тебе нужно еще хотя бы несколько суток, чтобы восстановиться. – Кстати, мы как-то забыли со всей этой кутерьмой про Алое братство, – нахмурилась я. – Они ведь должны отпустить воров и дать нам имя заказчика в обмен на колье, – я кивнула на ожерелье Льовезов, беззаботно сверкающее на подоконнике. Бакоа фыркнул-кивнул в стиле: «Кто забыл? Никто ничего не забыл, Джерри!» Потом он подкинул яблоко, поймал его, с хрустом надкусил и обратился к целительнице: – Пс, Галаса! Тут почта есть? – В восьми милях отсюда есть небольшой городок. – Супер. Отправлю Алым подарочек. И заодно, может, там продается лапша? – поморщился он, явно не вдохновившись фруктом. – По почте, серьезно?.. – не поверил Тилвас. – Я поставлю на коробке знак Рыбьей Косточки. Поверь, эту посылку они доставят с величайшими почестями, – осклабился вор. – И ответ нам тоже пришлют первым классом. Потом Мокки подхватил колье и, небрежно крутя на указательном пальце что-то вроде трех миллионов сребров, пошел на улицу. – Я пойду с ним, – вздохнула Галаса. – Хоть паучьи тропы и смогли вывести вас в Лайстовиц, остальные пути в мою долинау зачарованы и скрыты от чужих глаз. Если Бакоа выйдет – обратно не вернется. – Так, может, оно и к лучшему! – прыснул Тилвас. – А если серьезно: просто покажи ему входную руну – и все. – Нет уж, Талвани. Ключ к Лайстовицу я не доверю никому, пока это не станет вопросом жизни и смерти, – целительница покачала головой. – Это мой дом , Тилвас. Я слишком люблю его, чтобы показывать вход первому встречному. – И не только первому: мне тоже до сих пор не показала, – сокрушенно вздохнул аристократ. – Беспощадная Галаса Дарети: никакого душевного тепла… Галаса только хмыкнула. Да, строг мой нрав, легионеры, но тем я и жива — Прошу заметить: все мои «суровые», как вы кричите, меры — Не действия, а всё же лишь слова, — вспомнились мне слова одной старой пьесы при взгляде на целительницу. Оставшись вдвоем, мы с Тилвасом начали расписывать наши дальнейшие перемещения. Мы упорно обходили несколько тем стороной: тему Дерека; тему меня-маячка и тему того, что первый этап нашего плана – полноценное подселение пэйярту – все-таки выглядит очень сомнительным, каким бы оптимизмом мы ни пытались его раскрасить… Потому что кто гарантирует, что Белый Лис, покинув тело артефактора, согласится сразу в него вернуться? 21 Я посмотрю? Oportet esse fortis: vide in oculis hostium. «Будь смелым: загляни в глаза своему врагу». Прошло три дня. Мокки опять ушел охотиться на фазанов в ближайший лесок – это стало его хобби. Лайстовиц вообще вызывал у вора какие-то удивительно теплые чувства: Бакоа с удовольствием шлялся по окрестностям (принося беду местным птицам, конечно), а за ужинами смеялся и весело сверкал глазами. Галаса Дарети радовалась общительному гостю, а мне просто не верилось, что Мокки бывает таким нормальным . С другой стороны, у человека случился первый отпуск за пять лет. Его можно было понять. Алое братство сдержало обещание и назвало имя заказчика. Им оказался высокопоставленный чиновник из Ратуши. Но два дня назад он утонул. «Несчастный случай», – объявило Скальное ведомство. «Мы ни при чем!» – заверили ассасины. «Разбираемся, но идет тяжело!» – отрапортовали информаторы. Значит, наш рёхх сидел еще выше… Плохо. Впрочем, пока мы как-то сместили фокус с разоблачения преследователей на подселение пэйярту. Четверг клонился к вечеру. Я отправилась на пробежку. Проблемы проблемами, но для меня физическое благополучие всегда было базой, на которой выстраивалось все остальное. Так что я решила, что, какие бы подлянки мир ни совал мне под подушку, я буду упрямо и дисциплинированно придерживаться режима. Я сделала несколько хороших кругов по долине, потом потренировала баланс и гибкость и, наконец, вернулась в деревушку раскрасневшаяся и решительная. Приняла душ и, несколько раз глубоко вдохнув-выдохнув для спокойствия, поднялась на второй этаж домика. Там в светлой комнате, увешанной пучками разнотравья, у окна сидел Тилвас. На коленях у него лежала книга, но он не читал ее, вместо этого невидящим взором глядя в розовато-синее небо за распахнутыми ставнями. В глиняной чашке на подоконнике дымился горячий мятный чай. В четком профиле артефактора с растрепанными надо лбом волосами сквозила печаль, длинные пальцы машинально барабанили по кожаному книжному корешку. В мягком свете, заливающем комнату, было видно, как наравне с пылинками пляшут черные искорки, просачивающиеся из его медальона наружу. Утекающая грамм за граммом лисья душа. Как бы бесшумно я ни поднималась, аристократ все равно обернулся, стоило мне шагнуть на порог. – Я готова. Давай сделаем это, – сказала я и начала расстегивать рубашку. Тилвас ехидно-изумленно вскинул брови. – Какой внезапный способ поднять мне настроение! Не ожидал от тебя, Джеремия. – Иди к гурху. Ты знаешь, что я имею в виду. – Догадываюсь, – он сощурился, с интересом наблюдая за моим разоблачением. – Только вот кто тебе сказал, что для этого надо раздеваться? Я стала так же технично и спокойно застегивать пуговицы обратно. – Не-не, ты все правильно делала, – рассмеялся Талвани, вскакивая с кресла. – Я просто удивился. – А всё, а поздно уже, я тебе уже не верю, – процедила я. – Снимай с меня заклинание так. – Я бы не назвал это заклинанием, – задумчиво пожевал губами Тилвас. Он захлопнул книгу – это оказался справочник по рёххам, – и брякнул ее на подоконник, по ходу дела удачно убив одного из первых в сезоне комаров. – Скорее это некая связь, которая позволяет врагу чувствовать тебя и находить, когда он считает это нужным, – уточнил Талвани. – Называй как хочешь, только разберись. Пожалуйста. – С ума сойти, мы дошли до «пожалуйста»?! Воровка, да это прогресс. Я горжусь тобой! – Ты какой-то слишком веселый для умирающего, нет? – Ну когда-то же надо начинать веселиться? В процессе диалога артефактор смотрел на меня так и эдак, прищуривая то один глаз, то другой, вглядываясь сквозь веер разноцветных стеклышек, вытащенных из кармана. Затем он удовлетворенно кивнул, обошел меня и встал сзади. Я видела его через зеркало, висящее на стене, но все равно поморщилась: ненавижу , когда кто-то находится у меня за спиной. – Можно? – совсем другим, серьезным тоном спросил Тилвас, потянувшись к моим волосам. Я кивнула. Он осторожно собрал их и перекинул мне через плечо, чтобы обнажить шею и верхнюю часть спины. Там уже виднелись первые шрамы. Поймав через зеркало мой настороженный взгляд, Талвани стал разматывать повязки на своих обожженных пальцах. Один слой… Второй… Я двинула бровью, когда увидела совершенно чистую здоровую кожу. – Кажется, Галаса Дарети действительно хороший целитель, – оценила я. Тилвас подмигнул и элегантным жестом дорогой стриптизерши сбросил ненужные бинты на пол. Они легли, будто змеиные шкурки. После этого Талвани как-то нехорошо хрустнул пальцами… А затем внезапно наклонился вперед и легонько подул мне на голую шею – волоски на ней стали дыбом от мятной прохлады его дыхания. Сразу после этого Тилвас пробежался пальцами по верхнему шраму, видному над воротом рубашки, – тому, что шел почти вдоль всего позвоночника. Хоть я и стояла навытяжку, как солдат, а все равно дернулась от неожиданного прохладного прикосновения. – Тише. Всё хорошо, – почему-то шепотом сказал Тилвас. Он слегка надавил на позвонок в начале шрама и начал мягко его массировать, одновременно пристально рассматривая. У меня сразу же зачесалась шея, я потянулась к ней, но Талвани небрежным щелчком отбил мою ладонь и покачал головой. В зеркале я увидела его строгий взгляд исподлобья. Тише . – Сейчас будет немного странное ощущение, – наклонившись к моему уху и чуть ли не задевая его губами, негромко предупредил аристократ. Его глаза снова наполнились красными всполохами, а в голосе появились те дурманные, многообещающие интонации, которые явно принадлежали пэйярту. – Странное или болезненное? – постаравшись, чтобы голос звучал по-деловому, спросила я. – А тебя не проведешь, да, Джерри? – Тилвас улыбнулся, и теперь потянулся к моей шее почему-то носом. – Странное. Я предпочитаю называть вещи своими именами. – Не ври. Я встречала немногих, кто темнил бы так же часто, как ты. Даже рассказ о твоей биографии оказался каким-то чокнутым детективом. – Тем не менее я уже раскрыл тебе все свои тайны. В рамках необходимого. – Раз в рамках, то не считается, разве нет? – Я бы подумал, что ты со мной флиртуешь, если бы не видел, как панически бьется жилка у тебя на шее. – Я бы подумала, что ты меня соблазняешь, если бы не верила в совесть у людей – ты же знаешь, что мне нравится другой. – Совесть у людей, что?.. Так я же не совсем человек. Не отпуская меня, Тилвас потянулся к стене, на которой на длинных гвоздях висели разнообразные магические диковинки. Стена была достаточно далеко, и Талвани пришлось растянуть обе руки по сторонам, да еще и балансировать на одной ноге, чтобы достать до нее. Наконец он подцепил что-то вроде зеленой лупы с большим количеством рычажков на рукоятке. Все это время он не переставал массировать мою гурхову шею, и меня это, признаться, слегка сбивало с толку. Мне было очень приятно, а это не то ощущение, которое ждешь в подобных обстоятельствах. Тилвас поднес лупу к моему шраму, дернул один крючок на ручке артефакта, и из изумрудного стекла мне на кожу полился мерцающий свет. Талвани стал проделывать какие-то махинации с этим светом, одновременно сосредоточенно нюхая мою кожу за ушами и у основания плеч. Я не вполне понимала, в чем смысл этих действий, но спрашивать не стала. Внезапный сеанс массажа после появления лупы закончился, и я расслабилась и даже слегка заскучала, когда вдруг заметила, что от деревянного пола поднимается смутная темная аура. Я нахмурилась, решив, что это какой-то дым – готовка внизу пошла не по плану? – но дым явно был потустороннего происхождения. К нему добавился еще один эффект: деревянный пол комнаты стал медленно покрываться черными лужами. Из углов поползли клубы теней и порванного в лоскуты грифельно-серого тумана. Неуверенный треск донесся с потолка: я подняла взгляд и увидела, как встревоженно искрит маг-светильник, со всех сторон осаждаемый темнотой. – Это нормально? – напряженно спросила я. – Что? – Я вижу… тени. Тилвас не сразу ответил. Он отложил лупу и теперь снова касался меня пальцами, медленно вел ими по узору шрама, будто ища что-то на ощупь. Мне уже казалось, что в комнате наступила глубокая ночь, хотя времени было едва шесть вечера. Все звуки тоже стихли, будто бы уши мне обложило ватой. Я не видела свои ноги до колена, потому что они были полностью погружены в черноту. Теперь она сгустилась до состояния воды – гладкой и холодной зеркальной поверхности, быстро поднимающейся все выше и выше. На потолке комнаты тоже собирались черные капли, тягучие, как смола. Они просачивались сквозь доски и, медленно набухая будто черная кровь, срывались вниз. Кап. Кап. Кап. Во всех углах комнаты. Кап. Черные круги шли по вязкой черной крови, наполнившей дом. Стены уплывали в никуда, отдаляясь, уменьшаясь сообразно расстоянию. Все вокруг растворилось в незряче-зеркальном космосе пустоты, и остались лишь мы с Талвани – две фигуры, погруженные в воду. Кап. Кап. Безумие. – Джерри, – попросил Тилвас, и в его интонации чувствовалось сомнение, – позволь я все-таки осмотрю всю твою спину? Он не знал, что мы скоро утонем. Я опустила голову и посмотрела на наши отражения в зеркальной воде. Я вся была покрыта запекшейся кровью, а глаза и руки Тилваса светились багряно-красным цветом, тьма венчала его короной. Его отражение скалило зубы, примериваясь к моей шее сзади. – Это точно иллюзия? – с трудом выдавила я. – Да, – уверенно сказал артефактор, тогда как Тилвас-Во-Тьме впился в меня острыми звериными клыками, и мое отражение затряслось в безмолвном вопле. – Так можно? Я закрыла глаза, кивнула и резко рванула рубашку на груди, стремясь закончить все это как можно быстрее. По полу посыпались пуговицы, и это странным образом успокаивало – значит, в реальности пол действительно есть, пол – не вода… Тилвас осторожно оттянул ткань рубашки вниз, обнажая мне плечи и спину, и нежно повел пальцами по рисунку шрамов. Я на мгновение приоткрыла глаза, но зря. Зеркально-черная бесконечность никуда не делась, и альтер эго Тилваса в воде уже беззвучно топило меня, вгрызаясь в плоть острыми зубами. Но в этот раз в отражении был кто-то третий. Два немигающих глаза наблюдали за убийством из темноты. Они удовлетворенно, садистски щурились, перебегая взглядом с моей царапающейся, захлебывающейся фигуры на голодного Тилваса. Я шумно сглотнула. – Тилвас, тут есть кто-то, кроме нас. – Кого ты видишь? – резко спросил он, замерев. – Я… Не знаю. Только глаза. – Цвет? – Не разобрать. – Какое у него лицо? – Я не вижу. – Всмотрись. – Я… – Если ты будешь смотреть на него, не моргая, есть шанс, что увидишь больше. Я не хотела смотреть на него. Совсем. Тем более я не хотела видеть то, что делает со мной Темный Талвани, потому что сцена от минуты к минуте становилась все страшнее. – Ты же сказал, что это иллюзия. Тогда какая разница, что я там рассмотрю? – запротестовала я. Он догадался. – Там что-то еще происходит, да? Что-то плохое? – Я… Ох, небо. Нет! НЕТ! Происходившее там было уже слишком. – НЕТ! – заорала я, собираясь нырнуть в темноту, чтобы спасти отраженческую себя. – Секунду! Дай закрою каналы! И всё, прекращаем! – крикнул сзади реальный Талвани, не давая мне вырваться, и вдруг с силой провел ладонью по моей спине снизу вверх, а потом вновь странно ущипнул за позвонок на шее, прошептав какую-то формулу. Черное видение рассыпалось хлопьями пепла. Но я уже все-таки пнула артефактора – острым локтем в солнечное сплетение – заставив его отшатнуться, а сама по инерции сделала пару шагов вперед, врезавшись в угол журнального столика и уронив его. – Твою мать! – взвыла я, когда к очевидным душевным невзгодам добавилась еще и острая боль в колене. – Так тебе и надо… – проворчал сзади Талвани, потиравший грудь, и комком швырнул в меня мятую рубашку. – Я же сказал: секунду! – Знаешь, учитывая, что за жесть я видела, там и секунду прождать нельзя было! – Видела ты, а виноват я? – язвительно поинтересовался он. Я поморщилась и промолчала. Что есть, то есть. – Тебе удалось разорвать мою связь с тем рёххом? – буркнула я наконец. Аристократ вздохнул. – Нет, я не могу вот так с ходу разорвать ее. Но теперь я знаю, какие травы тебе надо пить, чтобы у врага сбилась к праховой бабушке вся наводка. Мы возьмем их с собой и дважды в день будем устраивать изысканное чаепитие по всем правилам, благодаря которому нашим преследователям придется искать нас безо всяких там магических поблажек. Я обещаю тебе: в этом смысле ты будешь в безопасности. – А в каком не буду? – Ну, слушай, мы вроде как в состоянии войны с кем-то из характерных – и я пока не знаю с кем, потому что за свое долгое существование пэйярту успел насолить практически всем … Я фыркнула. Это точно. Хорошо хоть, главный враг лиса – волк горфус – вне игры, потому что до сих пор сидит в тюрьме. – Плюс жизнь в принципе полна неприятных сюрпризов, плюс нам надо найти святые кораллы – и вся моя интуиция, что человеческая, что лисья, утверждает, что по пути мы нахлебаемся приключений, так что… Безопасности почти нет, – Тилвас развел руками. – Класс, – подытожила я, прикидывая, хватит ли мне терпения собрать с пола все пуговицы от рубашки и пришить их обратно. Солнечный свет, льющийся в окно, действовал умиротворяюще и помогал забыть неприятный опыт, но шитье… Это какой-то новый уровень садизма. – А зачем ты меня нюхал, Талвани? Артефактор небрежно пожал плечом. – Да просто. У нас с тобой это как-то с первого дня повелось: или как, по-твоему, я нашел тебя тогда в горах после нашей сделки в «Приюте пилигрима»? Я вытаращилась на него. – Так там не было маячка?! – Сначала был – после дерева и нашей встречи, – но он саморазрушился через пару часов. Дальше – чисто обоняние. Ты всегда пахнешь лавандой и перцем, что чистая, что грязная, что в гостинице, что в склепе – ты в курсе? Я специально замеряю и экспериментирую. – Ты сейчас раскаяньем запахнешь, экспериментатор гурхов! – зарычала я, кидаясь на него. Тилвас с хохотом увернулся, щелкнул меня по плечу – осалил! – подмигнул и проворно сбежал с лестницы. Мне так и виделся у него за спиной пушистый лисий хвост. А ведь он бы ему пошел. 22 Бал-Варал Mendacem memorem esse oportet. «Лжецу надо иметь хорошую память». Как и было намечено, мы ушли из долины в пятницу утром. На прощание Галаса Дарети снабдила нас каким-то невозможным количеством пузырьков и смесей – что-то для Тилваса, что-то для меня. Только Мокки не полагалось никаких лекарств. Вор умудрился оскорбиться на это и в ответ устроил небольшую диверсию: стащил несколько зелий на свой вкус, о чем, впрочем, никто из нас не догадывался до определенного момента, которому еще лишь предстояло наступить. – Пожалуйста, держи меня в курсе событий, – попросила целительница Тилваса на пороге. – И я бы хотела помочь тебе, насколько это в моих силах. – Галаса, я боюсь, помощь может потребоваться уже на этапе прямой конфронтации. Вряд ли это то, что ты любишь, – шевельнул бровью Талвани. – Если бы мы делали только то, что любим, мир был бы достаточно странным местом, – пожала плечами она. Мы попрощались и уехали на ее лошадях – отправим их обратно, когда доберемся до ближайшего города и разыщем себе какой-то другой транспорт. В городке – он назывался Бал-Варал и был населен сплошь горняками – мы собирались разделиться. Я направлялась в библиотеку за экземпляром «Поучений благого ассасина» – нашей маршрутной картой. Тилвас хотел пойти в банк – снять немного денег со счета, потому что наши финансы таяли – ко всеобщему огорчению. Но Мокки внезапно воспротивился этому: – Нет. Никаких денег. – Да ладно? – хмыкнул Тилвас, глядя на Бакоа сверху вниз. – В тебе что-то сломалось, что ли? Деньги, деньги – прием, прием. Просто хочу напомнить, что это – те самые круглые золотые штуки, которые ты так любишь. – Еще сильнее я люблю свободу, – ядовито отозвался Мокки. – Я смирился с тем, что ты накачиваешь Джерри непонятной травой, убирая Якобы Магическую Связь, но ты полный придурок, аристократишка, если… Хотя нет, погоди, – вдруг перебил сам себя вор. – Полный придурок ты в любом случае, это не обсуждается. Но деньги в банке ты снимать не будешь. Потому что для знающих людей это – куда более четкий след, чем какая-то потусторонняя гадость, давшая тебе, кобелю, повод раздеть Коготочка! Последние слова Мокки неожиданно для всех почти проорал, что было совсем не в его характере. Мы с Тилвасом аж с шага сбились. Бакоа и сам встал как вкопанный посреди улицы, кажется, слегка ошарашенный собственной вспышкой. Я почувствовала, как мое лицо непроизвольно каменеет, не понимая, как тут реагировать, а сердце замирает, будто прислушиваясь: что там происходит снаружи? Мне доложите, будьте добры. – Он тебя Коготочком зовет, серьезно? – после паузы Талвани повернулся ко мне с неподражаемым и неподдельным выражением ужаса на лице. Впрочем, за этим ужасом скрывалось что-то вроде восторга. – Обычно не зовет, – я странно посмотрела на Мокки. Он все еще стоял как оглушенный, и его уши медленно краснели. «Какого гурха с тобой творится, Мокки?» – подумала я. Тилвас никак не мог угомониться: – Значит, сегодня есть особенный повод, а, Джеремия? – Спроси у него сам. – Эй! Очень странно, что два таких образованных сноба, как вы, не в курсе, что в третьем лице говорить о присутствующем – дурной тон, – рявкнул наконец-то пришедший в себя Бакоа. – Встретимся в пять у фонтана на ратушной площади. Деньги я добуду. Дернешься к банку, артефактор, – я тебя зарежу. Не смей доставать нам денег! И Бакоа, утопив руки в глубоких карманах шаровар, бесшумно и мгновенно скрылся в узком, почти незаметном переулке. Мы с Тилвасом переглянулись. Конкретно так, надолго переглянулись. Уж не знаю, что там происходило за серыми зерцалами артефактора, за которыми предполагалось наличие то ли одного, то ли аж двух мозгов – человеческого и лисьего, – но у меня все пресловутое душевное «спокойствие океана» обрушилось в бездонную впадину, вызвав и цунами, и торнадо, и банальный шторм. – Он ревнует, – наконец вслух сделал вывод артефактор, растягивая губы в маниакально-торжествующей улыбке. – Джеремия, мать твою, Барк! Твой социопатичный приятель только что явил нам образец чистейшей, прекраснейшей, я бы сказал – хрестоматийной ревности! Боги-хранители, да это было великолепно ! – Это было странно, – нахмурилась я. – Пять лет до этого Мокки было по барабану, а в последние дни… Нет. Возможно, это все-таки не ревность. – Да точно ревность! Просто теперь у него есть достойный соперник – я, вот он и прозрел! Это ж надо! Прям как по нотам! И главное: он ведь сам понял, что мы поняли, что он сморозил что-то, что не планировал. Что его в секунду, мгновенно выдало! Ты вообще оценила, с какой скоростью его сдуло? Тилвас чуть ли не в ладоши хлопал. Он был взбудоражен, а взбудораженный Тилвас – это очень красиво. Блестящие глаза, раскрасневшиеся губы и щеки, энергетика, расходящаяся от артефактора волнами, хоть подключайся напрямую к его унни, если хочешь поколдовать. Он был похож на алый цветок, на ветер в листве, на звон колокольчиков посреди карнавала. Я поймала себя на том, что не могу оторвать от Талвани взгляд, что мне хочется дотронуться до него, почувствовать гладкость его кожи… Я тотчас мысленно залепила себе оплеуху. Что же касается Мокки Бакоа… – Я бы на твоем месте не веселилась, Тилвас. – Мои брови сошлись на переносице. – Ты знаешь, что Мокки делает, когда он недоволен? – Дай подумать. Вредительствует? Откуда-то с соседней улицы донесся дикий вопль. Тилвас поперхнулся своей улыбочкой. У меня тоже вытянулось лицо. – Не факт, что это Мокки, – спокойно, но отнюдь не уверенно прокомментировала я. – Тут много других бандитов. Но в общем и целом недовольный Бакоа – это либо очень эффективно, либо очень опрометчиво. – Если ты хотела меня напугать, то увы: мне нравится и тот и тот вариант, если честно, – признался артефактор. – Мне тоже, – после некоторых раздумий сказала я. – Судя по всему, я сейчас неправильно выразилась. – Пожалуй. Я все еще полагаю, как и в первый день знакомства, что твой угловатый друг экстремально опасен. И тем приятнее было сейчас увидеть, что он умеет… ну… смущаться? В своей неподражаемой манере, конечно, – Тилвас был таким довольным, что мне невыносимо захотелось залепить ему в лицо тортом или чем-нибудь еще, просто чтобы посмотреть, как наиболее эпично можно стереть такое выражение с его физиономии. – Повторять не будем, наверное. Ну, в плане, специально его провоцировать не будем. – Не будем, – решительно согласилась я. – Хотя я не до конца уверен, что это все-таки ревность. Может, просто он взбесился от того, что в доме случилось что-то интересное, пока он отсутствовал. – Ты же сам сказал: точно ревность, чистейший образец? – Джеремия, это может тебя шокировать, но иногда даже я ошибаюсь. – Да ревновал он, эй. – Не факт. – Тилвас. Он ревновал. – Блин, я слишком тебя обнадежил. Джерри. Ты же сама знаешь: у господина Бакоа – эмоциональное расстройство личности, да еще и россыпь нарциссических черт. Может, он какую-нибудь таблетку забыл с утра выпить, вот и дернулся не вовремя. Если бы он был в состоянии ревновать, вероятно, ты бы видела подобные вещи и раньше – вы же давно знакомы. Ну или еще увидишь в нашей поездке. Один раз – это просто случайное совпадение. Оно не говорит ни о чем: ни в ту, ни в другую сторону. Я имею в виду… Маловато для выводов. Я не хочу давать тебе ложные надежды за счет такой ерунды. – Тилвас, а Тилвас, – нехорошо прищурилась я, хватая его за воротник рубашки и подтягивая поближе, чтобы он не посмел отвернуться, спрятав лицо. – Ты меня совсем за идиотку держишь? – Что? Я? Почему?! Сама невинность. – Потому что сейчас ты провоцируешь меня . – Небо голубое, да на что, Джерри? – На то, чтобы повторить. Повторно сделать что-то, что вызовет ревность Мокки. Или не вызовет. Ты прямо сейчас разводишь меня на что-нибудь… Что-нибудь эдакое. – Как ты можешь говорить такое, Джеремия! – ахнул Талвани. Я видела уголок улыбки, старательно припрятанной у него на губах. Я цепко щурилась. Я ждала признания и одновременно наблюдала за собой: мои руки радовались, сжимая ворот Талвани, мое сердце обливалось терпкой горячей кровью, а моя внутренняя Суровая Джерри одновременно хлестала меня по щекам, приговаривая: «Что за беспредел! Фу, фу! А ну отошла!» Лицо мое было строгим и непроницаемым. Тилвас меж тем оскорбленно поцокал языком, легко оторвал мои руки от своей рубашки и, пылая праведным гневом, сокрушенно повторил: – Как ты можешь говорить такое! После чего подмигнул и ускользнул куда-то в рабочие переулочки Бал-Варала. Я долго еще смотрела на свои ладони. * * * Ночь давно опустилась на городок Бал-Варал. Тучи набили небо до самого горизонта, как перезревшие сливы – бутылку вина, и ледяной ветер, шастающий между домами, пьянил головы и склонял ко сну. Я сидела за угловым столиком в таверне «Веселый висельник» и с карандашом дочитывала украденную книгу. Вокруг меня на грубом деревянном столе полукругом стояли пустые кружки из-под самых разных напитков: в своем вынужденном читательском запое я перепробовала чуть ли не все меню. Подавальщик уже трижды менял свечи на столе – в такой глуши не было маг-светильников, и я иногда задумчиво скребла ногтем лужицы подтаявшего воска. Рядом дремали Тилвас и Мокки. Тилвас спал, безалаберно распластавшись по всей скамье, расслабленно откинув затылок на стену, и прядка растрепанных каштановых волос упала ему на глаза так, что мне очень хотелось ее поправить. Мокки, наоборот, бахнулся лбом на сложенные на столе руки. Иногда он вздрагивал во сне и один раз так дернул ногой, что коленкой врезался в мое колено. И замер. Теперь я угрюмо не шевелила этой ногой, хотя она уже прилично затекла. Бакоа, как и обещал, раздобыл нам денег – и похоже, сделал это достаточно незаметно, раз нам не пришлось незамедлительно бежать из города, хотя сумма оказалась внушительной. Тилвас весь день бился над формулой переселения, и судя по вороху разорванных бумаг, высящихся перед ним, ничего у него не получалось. Но артефактор не унывал. Я начинала думать, что он на это в принципе не способен. Хотя его рассказ в Лайстовице полнился глухой скорбью, и то, как Тилвас говорил о своей истории и своих ощущениях, звучало далеко не оптимистично. «Ты можешь заткнуть уши, закрыть глаза – но ты слышишь это бормотание смерти и беззвучные шаги, уходящие за горизонт. Этот шорох, похожий на тихий, с ума сводящий шепот мёртвых из-подо льда». Я вздохнула. Других посетителей в таверне в этот поздний час не было. Нам бы тоже уже стоило разойтись по комнатам, но я слишком увлеклась чтением и не заметила наступления темноты, Талвани, видимо, так же сильно погрузился в работу, пока не отрубился, а Мокки… Мокки вообще был как на иголках: лихорадочное остервенение сквозило в каждом его жесте, и мне все сильнее казалось, что добром это не кончится. Ревность виновата или нет, но у темпераментного папочки воров наступала беспокойная фаза его психического (не)благополучия. Насколько я его знаю, в ближайшие дни он станет совершенно бесчувственным и агрессивным, будет мыть руки по пятьдесят раз и педантично соблюдать симметрию в предметах, а если кто-то случайно толкнет его – вполне сможет сломать неосторожному человеку руку и расхохотаться. В гильдии в такие периоды все ходят по струнке и работают впятеро усерднее, за неделю-две делая чуть ли не годовую выручку. Но братьев и сестер Полуночи под рукой нет, так что отдуваться придется нам с Талвани. Подумав над этим еще немного, я все-таки убрала свое колено от колена Бакоа. Я дочитала последние абзацы книги: «И хранительница Дану, протянув мне руку на прощание, сказала, что никогда еще у нее не было такого настойчивого спутника, как я, и она счастлива, что теперь я решил написать книгу о наших путешествиях, пусть даже это значит, что я больше не буду сопровождать ее. Глубоко вздохнув и счастливо улыбнувшись – ибо ей нужно было преподать мне урок смелости перед лицом выбранного решения, – она ушла, не оборачиваясь и вскинув две руки в кулаках над головой. ”Свобода!” – крикнула Дану, и голос ее был полон ужаса перед грядущим одиночеством. Но я знал – я должен написать эту книгу и донести будущим поколениям всю мудрость моей богини. Так что я крикнул: ”Благость!” – заставив богиню вздрогнуть, зашел в дом, взял стопку превосходного пергамента и, обмакнув деревянную палочку в чернила, начал писать…» Я закрыла «Поучения благого ассасина» и задумчиво побарабанила пальцами по вощеному корешку. Пора было будить парней и рассказывать им о доступных вариантах. Я снова посмотрела на прядку волос, так маняще и бесстыже упавшую на глаза Талвани, и в итоге ощутимо ткнула артефактора в бок. – Подъем! – Боги, да почему ты меня так не любишь! – застонал Тилвас, отпихивая мою руку и, не открывая глаз, отполз дальше по лавке. Не просыпаясь, конечно. Я уже хотела ткнуть его повторно, возмущеннее – негодная прядка стала еще прельстительнее, – но тут проснулся Мокки. Бакоа с урчанием потянулся, одновременно выбрасывая по сторонам сразу все конечности, пальцы и даже отмычки в сладкой истоме, зевнул, пристально посмотрел все на ту же тилвасовскую прядь и, резко перегнувшись через стол, сдул ее. Вот и увели игрушку. – От тебя табаком воняет, – мгновенно отозвался артефактор. – Сейчас еще и вином будет, – снова зевнул Бакоа, деловито заглядывая во все подряд кружки в поисках хотя бы одной не пустой. Все в сборе и более или менее вменяемы; пора возвращаться к делам. – Я бы сказала, что у нас всего один приличный вариант для поиска святых кораллов. – Я протерла глаза и махнула рукой подавальщику, чтобы принес кофе. Ночь за окном медленно перевоплощалась в утро. Она снимала черные тени аллей и острые каблуки преступных кинжалов, смывала алые губы-фонари, пушистые ресницы полночных шепотов – заменяла все это на розовую комбинацию рассвета и душистую росу пробуждающихся клумб. Я завидовала ее обновлению и спешила закинуться хотя бы кофе, раз закинуть саму себя в постель пока что не вариант. – Согласно книге Дану и ассасин точно видели коралловые рифы в четырех местах: в Жемчужном море (это нам не подходит, другой конец света), у атолла Невервайл (тоже), в ста километрах к югу от Пика Волн (уже лучше, но все еще далеко) и неподалеку от Дабатора. Буквально в нескольких километрах от берега. Собственно, вот этот вариант кажется мне наиболее удачным. – Дабатор – это ведь плавучая рыбацкая деревушка на западном побережье острова, верно? – припомнил Талвани, отпивая глоток горяченного кофе по-русалочьи, который варят с солью. Я кивнула. – И впрямь неплохо. Отсюда всего три дня пути: тогда предлагаю поспать и двинуться туда. – Поддерживаю… Мокки, что с тобой? Вор так мрачно смотрел в кружку, будто увидел там в отражении врага. В принципе в какой-то степени так и было, наверное, ведь у всех нас есть претензии к собственному «я», но… – Ничего, – яростно прошипел вор и встал так резко, что весь стол подпрыгнул, зазвенев посудой. Бакоа сорвал с ремня шаровар мешок с золотом и чуть ли не с вызовом швырнул в меня: – Расплатитесь. Я спать. Выезжаем на закате. При этом скользнул по мне, а потом по Тилвасу настолько невидящим и одновременно ненавидящим взглядом, что я даже растерялась. Не успел кто-либо что-то сказать, как Бакоа быстро и бесшумно исчез из обеденного зала – причем провернул свой уход в воровском стиле, утонув в тенях. – Это что сейчас было? – нахмурился Тилвас, уже без дневных прибауточек. – Понятия не имею. – Но явно не ревность, да? – …Талвани, что у тебя вообще в голове творится? – Разнообразные восхитительные процессы, частично гениальные. – Это был риторический вопрос. – Ну-ну. Хм. Может, Мокки не любит русалочий кофе? Он же из Рамблы. Вдруг это для него оскорбление? – Тилвас задумчиво качнул в руках чашку. Это было бы очень странно, но в теории возможно. – Ладно, пойдем спать, – вздохнула я, оставляя свою порцию недопитой. – Это приглашение? – артефактор встрепенулся и подмигнул. Я скорчила рожу. – Нет, серьезно, учитывая, что у нашего лохматого друга психика разъезжается по швам, мне просто опасно ночевать с ним в одной комнате. А на третий номер у нас уже не хватает бюджета. – Иди к гурху, Талвани. – Да, по сути, к нему и иду, – аристократ закатил глаза. – Гурхи – это ведь те сумасшедшие и глазастые степные сущности, которые выворачивают кости путешественникам, забывшим поприветствовать их перед сном? Чем-то похоже на Мокки. На прощание он пробарабанил пальцами по столу какой-то незатейливый, но бодренький ритм, глядя на меня исподлобья так хитро, что я очень, ну просто очень хотела улыбнуться в ответ. Но все же собрала волю в кулак и привычно сухо пожелала Тилвасу доброго и, главное, безопасного утра. 23 Едем на дилижансе Lacrimae dicunt plus quam verba. «Слезы значат больше, чем слова». К Дабатору мы решили отправиться общественным транспортом. Западное побережье острова Рэй-Шнарр достаточно густо заселено, каждые десять-двадцать километров тут обязательно торчит какая-нибудь деревушка или крохотный городок, чьи черные витые башни – наша архитектура зиждется на черных витых башнях, как вы уже, вероятно, поняли, – видно издалека. Путников встречают ворота и болтающиеся на тонких столбах алые полотнища, хлопающие на ветру. На них вертикально написаны руны, обозначающие название местности. Это – чистый выпендреж и фирменная фишка западного побережья. Между всеми этими городками и деревушками проходят маршруты дилижансов. Стандартно общественные кареты рассчитаны на восемь-двенадцать человек, в них могут быть впряжены как лошади, так и ящеры-гаррары (в этом случае проезд стоит дешевле, так как путников неприятно трясет). У нас после Бал-Варала сбился режим: мы тогда проспали весь день, выехали в ночь и, собственно, следующий день провели так же – днем отсыпались, ночью ехали. В чем-то это было хорошим решением: на ночные маршруты претендовало не так много желающих, так что последний участок пути мы провели втроем, не считая возницы. – Вы торговцы изумрудами, а? – спросил нас кучер, когда мы забирались в карету. – Нет. С чего вы взяли? – ответила я, окидывая нас троих быстрым взглядом. В нас не было ничего, что говорило бы об этой профессии. Из кармана Мокки не свисали ничьи украденные украшения, Тилвас не щеголял никаким из-за пазухи вынутым колечком. И я сомневаюсь, что грубоватый кучер таким способом планировал сделать комплимент цвету моих глаз. – Торговцы очень часто пользуются этим маршрутом, – объяснил возница. – И всегда предпочитают ехать ночью, чтобы оказываться на бирже драгоценных камней Шавершохана к открытию. Завтра там вообще какие-то большие торги, очень много народа должно собраться! И еще торговцы изумрудами обычно тоже тройками ездят: красавица и двое охранников. – Понятно. Нет, мы не торговцы. – Я похож на охранника? Серьезно? – возмущался Тилвас, когда мы тронулись и словоохотливый кучер за стенкой перенес свою говорливость на лошадей, то бодро рассказывая им что-то, то напевая. – Удивительнее даже, что на охранника похож я… – проворчал Мокки, вытягиваясь на лаковой лавке во всю длину и прикрывая глаза. – У тебя на ремне четыре ножа висит, – напомнила я. Вор купил их вчера на рынке. Просто так. Чуть ли не с каждым часом Бакоа становился все взвинченнее и тревожнее, и это невозможно было исправить, только переждать, хотя Мокки, очевидно, старался сдерживаться. Однако его настроение все же ходило за нами, как новый спутник и темная туча, иногда отплевывалось молниями проклятий, иногда совершало глупости. – У тебя тоже ножи на ремне, – пожал плечами вор. Потом вдруг хохотнул: – Вообще, наверное, кучер нас с тобой, Джерри, принял за охранников. А Тилваса – за «красавицу». Его синяки под глазами похожи на размазавшиеся поутру тени у служительниц Томного переулка. Я прыснула, аристократ оскорбленно фыркнул. – Феминность в мужчинах – это тренд, – заявил он, но потом обеспокоенно покосился в стекло кареты. Я подозревала, что вчера Тилвас вообще не спал, предпочтя вместо этого снова заниматься разработкой схемы-формулы для переселения. Из-за этого его глаза и впрямь были будто обрисованы темной каймой усталости. Талвани не обсуждал с нами свою работу – ни я, ни Бакоа не разбирались в теоретическом колдовстве и не могли бы помочь, но я видела, что артефактор нервничает. Где-то там. Внутри. А еще иногда он невольно прикасался к своему амулету – мерцающие искорки продолжали виться вокруг него тонкой струйкой, и я заметила, что одна из двух голов ворона стала как будто уже не такой черной. Она выцветала. Как-то Тилвас перехватил мой любопытный взгляд, устремленный на медальон, и немигающе, прямо, спокойно держал его, пока я сама не отвернулась. Он будто хотел сказать: «Да, я умираю. И что в этом такого?» В том взгляде духа пэйярту было явно больше, чем человека. Дилижанс ехал сквозь темное предрассветное ущелье. В скалы по правому боку были вбиты гвозди с латунными колокольчиками и алыми шелковыми ленточками – местные жители таким хитрым образом загадывали здесь желания. Когда в ущелье дует ветер, оно все звенит и поет чужими мечтами. Слева от нас темнела расческа корабельных сосен. Скрипели, старые. Раскачивались во тьме. Я дремала, упершись затылком в стекло, Мокки дрых на лавке напротив, а Тилвас в полусумраке единственной маг-сферы шуршал по блокноту пером: за эти два дня он израсходовал бумаги больше, чем некоторые столичные компании – за год… Вдруг снаружи послышался хлопок, и дилижанс резко остановился. – Эй! – крикнул наш кучер. – Уйдите с дороги! Что вы вообще тут делае… Он не договорил: слова сменились хрипом и тишиной. Лошади заржали, тотчас снаружи послышались какие-то приказы, крики, топот. – Твою мать, – с чувством сказал Талвани, откладывая перо. – На нас что, опять напали? – Причем, кажется, по ошибке… – вздохнула я, расслышав слова «И чтоб ни один изумруд не забыли!». – Не опять, а снова, – ликующе осклабился Бакоа еще до того, как открыть глаза и сесть на лавке. – Ну наконец-то. А то я уже заскучал. Дверь дилижанса открылась, и внутрь швырнули ядо-дымовую гномью гранату – характерный серебристо-лиловый бок подкатился к моей ступне. – Наберите воздуха и закройте глаза! – крикнула я. До этого я потянулась было за маг-свитками, но теперь передумала: локтем выбила окно кареты и мгновение спустя выпрыгнула в него. Окошко было небольшое, мои спутники, не такие ловкие, в него бы не вылезли. Я, сгруппировавшись, приземлилась на размякшую после дождя дорогу, и откатилась вбок. Краем глаза заметила, как в то место, где я только что находилась, воткнулось несколько арбалетных болтов. Пока нападавшие перезаряжали оружие, я набрала в грудь воздуха и скрылась в темном дыму, который полностью скрыл дилижанс и распространялся вокруг него, энергично выступая сквозь разбитое мной окно. Через минуту-две он уже выветрится, но пока в нем было удобно прятаться. Я запрыгнула на крышу дилижанса и, нащупав пожарный люк, распахнула его. В лицо мне дыхнуло ядом. Я свесилась вниз – все еще с закрытыми глазами – и наугад схватила кого-то из ребят, потянула на себя. Ага, это Мокки. Он все понял: дважды шлепнул меня по запястью – универсальный гильдийский жест – и мгновение спустя подпрыгнул, подтянулся и, едва я успела отодвинуться, вылез на крышу. В полном молчании – в дыму таких бомб нельзя ни говорить, ни дышать – Мокки скатился с крыши дилижанса. Вскоре раздалось его хищное: – Приве-е-е-е-етики! – и, судя по крикам и звону оружия, завязался бой. Я же, набрав еще свежего воздуха, вновь нырнула в упругую ядовитость кареты. Где там Тилвас? Не сразу, но мы все-таки нашли друг друга во мгле, и вскоре аристократ вслед за мной вылез на крышу дилижанса. Я спрыгнула на землю. Черный дым уже расходился, и я наконец увидела наших врагов. Так. Понятно. Кажется, люди на западном побережье очень любят изумруды. Прямо очень . Вокруг обнаружилось никак не меньше дюжины разбойников, снабженных оружием всех мастей, в том числе магическими артефактами. Их было действительно много, я никак не ожидала такого количества покушающихся на нашу честь идиотов. Часть из них стояла с арбалетами: они тотчас направили их на нас, и мы с Тилвасом только каким-то чудом умудрились увернуться, брызнув в стороны, как сумасшедшие кошки. Другие разбойники окружили Мокки, который огрызался кинжалами и остротами, но, увидев нас, расформировались и кинулись в бой. Мне очень хотелось уведомить их, что никаких драгоценных камней у нас нет и лучше бы разбойникам не тратить ресурсы на настолько бессмысленные телодвижения, но времени на светские беседы не оставалось. К тому же вряд ли бандиты передумали бы вести бой и со всем почтением посадили нас обратно в карету: подозреваю, они убили бы нас просто так, из обиды на то, что обманулись сами. Так что оставалось драться. Хорошо хоть, арбалетчики не рисковали стрелять, когда мы в клубок сцеплялись с их товарищами. На меня насел один из грабителей, ловко орудующий средних размеров клинком, и я много раз прокляла его сквозь зубы. Несколько неумелых противников куда лучше одного мастера – они мешают друг другу и дают тебе больше пространства для маневра, а этот бандит был хладнокровен и четок в своих действиях и пристал ко мне как банный лист. Из стратегических соображений я не могла убежать от него – меня бы тотчас догнали арбалетные болты, жадно следящие за нами из кустов, будто зрители с непомерно дорогими билетами – на спектакль. Так что я вынуждена была исхитряться делать что-то на расстоянии вытянутого клинка. Позвать на помощь Тилваса и Мокки тоже не представлялось возможным, так как у ребят хватало своих врагов. Мокки медленно выжимал кровь из своих противников где-то поодаль – порез за порезом, тысяча штук, настоящая пытка в традиционном стиле, – а вот Талвани со своими «поклонниками», так и жаждущими отрезать кусочек аристократической плоти, крутился совсем рядом со мной. Несколько раз «мой» бандит чуть не продырявил меня насквозь, а в один момент рубанул мечом так резко, что срезал кулон у меня на шее – я еле уклонилась. Мгновение спустя выяснилось, что это был мой любимый кулон, теперь печально разбившийся о камень на дороге. Единственная из моих вещей, не считая нижнего белья, которая пробыла со мной все время с начала нашего приключения. Более того: единственная из вещей, сохранившаяся у меня с эпохи до Зайверино… Когда-то мне его подарила Финна, моя милая Финна. Это был стеклянный цветок дурмана с тычинкой-глазком. «Разобьется – влюбишься!» – пророчила подруга. Я посмотрела на осколки кулона, потом перевела взгляд на разбойника. Нет. На суженого он никак не тянул. – Вот это было зря, – мрачно сообщила я и, рисково поднырнув под блеснувший меч, сбила противника с ног подсечкой. Бандит потерял равновесие и упал. Я резко выбила меч у него из руки и планировала уже запрыгнуть сверху, чтобы негодующе придушить, но мне помешала сделать это серия последовательных щелчков. – Джерри! – услышала я окрик Тилваса Талвани. Арбалеты. Гурх, арбалеты. Я же сама про них говорила, а теперь… Я невольно вжала голову в плечи, ожидая своего неминуемого превращения в решето, но ничего не случилось. Лишь перед глазами промелькнула тень – кто-то красивой рыбкой пролетел мимо меня, падая на землю. Это был Тилвас. В полёте он странно дернулся… А теперь лежал, пробитый полудюжиной болтов, и нежно-зеленый мох под ним быстро окрашивался кровью. Один болт торчал прямо из горла. Глаза артефактора раскрылись еще шире, стекленея. Все замерли. Разом. …Странный эффект, снова и снова возникающий в бою: казалось бы, обе стороны готовы к смерти, даже жаждут ее, но когда кто-то погибает на твоих глазах – друг ли, враг ли, – ты на мгновение цепенеешь. Так и сейчас: на несколько долгих ударов сердца над темным ущельем повисла тишина. – Нет, – произнес чей-то надломленный голос, и я не сразу поняла, что он принадлежит мне. – Тилвас! Нет!.. – Да, – возразил один из разбойников, видимо решив, что это – лучшее время для переговоров. – Отдавайте изумруды, не то вас постигнет судьба вашего друга. – Вот теперь вам точно конец, – вместо этого так тихо и с такой нежной улыбкой сказал Мокки Бакоа, что бандиты вокруг него невольно подались назад, хоть и были на голову-две выше вора. Я же неверяще смотрела на Талвани. Чувство несправедливости и тупой, до кишок пробирающей горечи затопило меня целиком, и я вдруг поняла, что никак не была готова к такому. Пусть даже мы столько раз сталкивались с опасностью за эти дни. Мне казалось, если Тилвас или кто-то из нас и погибнет, то точно не в таких обстоятельствах. Это было несправедливо и так… буднично. Он столько лет боролся со своей старой смертью, чтобы вот так прыгнуть и вместо меня поймать шесть смертельных выстрелов – притом что мы даже не стали друзьями – колкостей в наших беседах было куда больше, чем близости… Хотя нам было о чем помолчать, и о чем пошутить, и каждый раз эти периоды молчания и шутки становились для меня как будто ценнее. – …Вам конец, – собравшись с силами, ледяным тоном повторила я вслед за Мокки и наклонилась за выбитым у бандита мечом. И, кажется, наших грабителей пробрало. Если на такую же реплику Бакоа они среагировали мелкими подрагиваниями и лишь лёгкой потерей самообладания, то мои слова неожиданно заставили их замереть с распахнутыми глазами и выронить оружие из рук. Впрочем, мгновение спустя, когда я сморгнула злые слезы, оказалось, что это не я причина такой моральной разрухи в рядах противников. Просто бледный как смерть Тилвас Талвани судорожно вздохнул, захрипел, сел и одереневевшими пальцами с мерзким хрустом вырвал из своего горла арбалетный болт. А потом вырвал другой – из груди. Еще из груди. Два из живота. Наконец – из ноги. Все стояли, не шевелясь, слишком пораженные происходящим. Каждый раз выламывание болтов сопровождали тихое злое постанывание Талвани и фонтаны, ручьи, брызги темной крови, остро пахнувшей железом. Но уже пару мгновений спустя раны на теле артефактора начинали светиться… Ночь вокруг нас засияла, как день. Тилвас поднялся во весь рост. Выпрямился. Потоки света лились от него во все стороны. Глаза горели убийственно-красным, а вокруг тела вились маленькими смерчами черные искры. Крошки земли, мох и трава как будто бы отползали от Талвани, оставляя артефактора одного в круге тьме и огня. Ни следа прежних улыбочек и ухмылочек, паясничества и смеха, легкомыслия и обаяния не было в господине Талвани. Только холод, смерть и темнота. – Вам… – странным двоящимся голосом начал аристократ. – Конец, – шёпотом согласились бандиты и сиганули кто куда. * * * Мы с Мокки, прикрыв глаза от яркого света, разглядывали Тилваса Талвани. Поначалу смотреть на него было захватывающе и жутко – словно наблюдать за цунами. Заострившиеся черты лица. Ледяная ярость, давящая энергия, эти полыхающие глаза… Но потом личина могущественного заклинателя стала таять, сменяясь знакомым нам образом взбалмошного аристократа. И вот уже Тилвас неловко морщился, рефлекторно крутя в пальцах вырванный арбалетный болт. Вокруг была тишина и смолянистая чернота лесной дороги, и только он торчал посреди тракта, как свечка, неловко переступая с ноги на ногу. Вдалеке затихали перепуганные вопли разбойников. – Ты что, раньше не мог сказать, что светишься? – вздохнула я. – Сэкономили бы на фонариках. – Чтобы ты каждый вечер пыталась меня убить? – Талвани усмехнулся. – У тебя слеза на щеке, кстати. Должен сказать, я польщен тем, с какой готовностью ты стала меня оплакивать. – И не мечтай. Просто от моего противника резко воняло луком. – Это так не работает, Джерри. Он же не луковица на ножках. – Может, и луковица. Ты ведь не дал мне его расчленить, чтобы проверить. – Ну, тем более: плакать не с чего. В случае луковицы ты начинаешь лить слезы, когда свежий сок вытекает из… – Да заткнитесь уже, а! – закатил глаза Бакоа, нервно вытирая кинжал о сорванный лист папоротника. Мокки нужна чистота, идеальная чистота, и немедленно. До ужаса щепетильный убийца. – Ладно раньше у меня Джеремия треплом под боком была, но когда вас двое никак не умолкнет – это похоже на персональную преисподнюю. – А ты чего такой злой? – фыркнул Тилвас. – Ты хотел драку – ты получил драку, вор. Что не так-то? – Мало, – односложно ответил Мокки и, подняв с земли ловко срезанный у кого-то кошель, стал педантично и сухо пересчитывать в нем монеты. – А еще, – он мрачно крутанул один золотой на ладони, – у нас теперь нет транспорта. И я буду лжецом номер один в этом мире, если не скажу, что меня просто задолбало шляться пешком. Дилижанса и впрямь у нас теперь не было. Лошади, перепуганные происходящим, умчались вместе с каретой. Судьба кучера осталась неизвестной: либо он был мертв, либо ранен, но той ночью на дороге тело мы так и не встретили. Мокки продолжал брезгливо вытирать испачканное оружие, лицо и руки. Чуть ли не вылизывался, как кот. Тилвас светился еще какое-то время, прежде чем регенерация перешла в более скромную, незаметную фазу. – До какой степени тебя можно разрезать, пока ты не умрешь? – спросила я, когда издали мы с Мокки перестали быть похожи на двух придурков, поджегших своего товарища. Артефактор содрогнулся. – Давай не будем экспериментировать? – Ну а всё же? – Я не ящерица: хвост или другую конечность не отращу. И, наверное, будь этих болтов в два раза больше, сил пэйярту тоже бы не хватило. А если ударить меня прямо в сердце хирургически верным ударом и провернуть – то это точно конец. – Но все-таки сорвать с тебя амулет – куда проще, чем убивать другим способом, да? – Да, – кивнул Тилвас. – Поэтому подослать тебя ко мне было действительно мудрым решением со стороны нашего врага… И очень неожиданным. В этом смысле я расслабился за предыдущие годы. Я вздохнула и покачала головой, вспоминая, как старуха цавраску пырнула Тилваса ножом в склепе. Теперь ясно: мне тогда не показалось. – Мелкие раны затягиваются за четверть часа, – объяснил аристократ. – Большие – дольше. И… Нет! Не надо трогать! – отшатнулся он, когда я по-свойски потянулась к его горлу, чтобы изучить дыру от болта. – Боль настоящая, не усугубляй, будь добра. – Тебе сейчас больно? – я искренне удивилась. – О да, – ядовито ответствовал он, рукой проводя вдоль разорванной одежды и ассортимента дырок. – По-твоему, я проветриваюсь? Легкий бриз и свежий ветерок? К сожалению, нет. Только теперь, снова привыкнув к слабому свету луны над нами, я разглядела, что у Тилваса запали глаза и над верхней губой выступили капельки пота. А пальцы легонько трясутся, и в принципе он все еще выглядит скорее мертвым, нежели живым. М-да. – Так и не скажешь, что ты страдаешь, – все же буркнула я. – Потому что ты не одна тут актриса, гурх тебя побери, Джерри!.. Я шесть лет всем постоянно вру. Ты в своем обожаемом университете училась меньше, чем у меня реальной практики лицедейства! Я поморщилась, но на сей раз не стала острить в ответ. Мокки, угрюмо сидевший на дороге, вдруг замер над чисткой кинжалов, а мгновение спустя прижался ухом к земле. Выпрямившись, он сладко облизнулся. – По дороге едет дилижанс, – прищурился Бакоа. – И что-то мне подсказывает, что это те самые ребята с изумрудами, за которых нас приняли по ошибке. – Что ж, их можно поздравить с безопасной дорогой, – проворчал Тилвас, с неприязнью глядя на свою порванную рубашку. – О нет… – Мокки улыбнулся еще шире, очевидно взбодрившись. – Нет-нет-нет. Потому что теперь их изумруды заберем мы. Нужна же мне хоть какая-то моральная компенсация? – Я умираю, вообще-то, – пропел Талвани. – Умирай в кустах. Мы с Джерри справимся. – Джерри вроде не любит разбойничать? – двинул бровью артефактор. Я развела руками. – Тилвас, я все-таки воровка. И да. Изумруды – это красиво. А дилижанс – удобно. Двигай в кусты, и впрямь. Мы с Мокки будем сбрасывать стресс. – Я бы мог подсказать вам способ поинтереснее, но никто же не спрашивает, – фыркнул артефактор, покорно спускаясь в овраг. Вскоре у нас снова был дилижанс и несколько приятных мешочков с драгоценными камнями. Торговцев и кучера мы оставили на обочине, мило предложив им продолжить традицию и захватить уже следующую карету. Я не уверена, что они вдохновились, но возражать Мокки Бакоа благоразумно не стали. * * * И вот мы в Дабаторе. Дабатор! Небольшая плавучая деревушка, круглогодично пахнущая солью и водорослями. Древесно-скрипящий, бутылочно-зеленый камешек в мозаике острова Рэй-Шнарр. Очень, очень снобское место. Бедное и снобское. Так бывает. В Дабаторе нет лошадей и кебов, потому что там и земли нет: дома плавают прямо в море, соединенные деревянными настилами, и все это добро держится на огромных цепях и якорях, уходящих к морскому дну. Чтобы попасть в деревню, ты должен пройти пешком почти милю по деревянному пирсу, тянущемуся от вулканического пляжа Забытой Слезы. И не дай небо тебе выйти в шторм: если тебя смоет волна, никто не нырнет на помощь. Никого рядом просто не будет: в Дабаторе в шторм крепко запирают ставни и жгут витые голубые свечи в честь даллофи – характерного рёхха – покровителя морских пучин. С берега тоже никто не поможет: он пустынен и дик. Только чайки визгливо кричат на море, а море, рыча, иногда накидывается на них острым гребнем – и белые перья взмывают ввысь. У входа на пирс стоит покосившаяся будка привратника – мрачного шэрхена с такими длинными волосами, что заплетенные косы доходят ему до пят. Сейчас этот шэрхен взял с нас плату за вход (отнюдь не гуманную, изумруды оказались очень кстати), перебросился с нами с Тилвасом несколькими вежливыми словами и совсем не восхитился, узнав, что Мокки – блёсен. – Блёсны… – сплюнул он. Бакоа в ответ настолько крепко, до хруста, пожал ему руку на прощание, что лицо привратника побледнело, а кадык испуганно дернулся туда-сюда. Мы пошли по пирсу. Небо было серым и низким. Накрапывал дождь, и выглядело все вокруг так, будто у нас октябрь, а не сезон цветения. – Предлагаю для начала найти ночлег, – сказал Тилвас, оценивая мутно-зеленую воду, булькающую под пирсом. Мы согласились с этим планом. 24 Ночные разговоры Invenias hominem cum quo potes intueri mare et es felicem. «Найди человека, с кем можешь смотреть на море, и будь счастлив». Всю ночь бушевал шторм. Нам пришлось разделиться, потому что ни один житель деревни не хотел принимать сразу трех чужаков, а такого понятия, как гостиница, в Дабаторе не существовало. С буквой «г» тут вообще было туго: «грохот», «гадалки» да «гонги», а «гостиницы» нет. Меня приютила женщина с кожей морщинистой и темной, как кора корабельной сосны. Она была заклинательницей жемчужин: каждое утро на рассвете садилась в лодку и пела, пела розовой кромке зари так, что ее голос отражался от воды и взмывал в небеса. А в море этот голос преображался, спускаясь в темные впадины, песчано-бархатные ущелья, и заставлял моллюсков приплясывать в своих раковинах, быстрее создавая жемчуг. Я помогла колдунье приготовить ужин, а потом долго слушала ее рассказы. Ее звали Интиш Фаушах, что в переводе с древнего островного наречия значит «ракушка» и «тростниковая дудочка». Это имя госпоже Фаушах дали по старой традиции, до сих пор распространенной на некоторых островах архипелага. Обычай заключается в том, что перед младенцем выкладывают ряд мелких предметов, и те два, которые он возьмет, станут его именем и, возможно, судьбой… – Нет, – сказала Интиш в какой-то момент. – Конечно, я не хотела провести в Дабаторе всю свою жизнь: я грезила о путешествиях, богатстве, приключениях… Но день шел за днем, я каждый раз выбирала остаться здесь, откладывая переезд на завтра, и теперь мне кажется, что быть тут – далеко не худшая судьба. Рассветное солнце целует мои плечи, море поет со мной в унисон, а жемчужины, созданные в ритме моих мелодий, поблескивают на прилавках многих стран. Мне казалось, она лжет: упущенные возможности тяжким грузом лежали на ее сердце, и, как бы она ни пыталась их игнорировать, они омрачали ее мысли и чувства. Но я лишь улыбнулась старухе в ответ. Потом она легла спать в просоленный гамак, зацепленный посреди комнаты за потолочную балку. Мне предназначался матрас, который хозяйка вытащила из шкафа. Я легла на него, укрылась льняным отрезом ткани, но долго не могла уснуть. Хижина раскачивалась из-за бури, весь Дабатор ходил ходуном под давлением моря. В окно было видно, как подвесной фонарь на столбе – пучеглазая железная рыба со светящимися глазами – летает туда-сюда булавой, и неуемные мотыльки жадной стайкой следуют за его движением. А дальше – волны. Свинцовые темные волны, пахнущие песком и холодом, сметают пристани, иногда врезаются в стены хижин, скатывают плохо прибитые бочки – утром рыбаки отправятся их искать… Под тихий храп хозяйки я ворочалась с боку на бок, но сон не шел, и я наконец сдалась: пошла на улицу. Дабатор спал, не горело ни одного окошка – только редкие уличные фонари. Лодки стучали бортами о деревянные настилы, у главной пристани этот перестук был совсем ритмичный – будто пляшущие мертвецы гремели костями. Я направилась туда: села на почтительном расстоянии от воды и залюбовалась луной и ее мерцающей сизой дорожкой, всё рвущейся под натиском черных волн. Из хижины я прихватила деревянный термос и теперь, сняв с него крышку, наслаждалась запахом крепкого чая с едва заметным молочным оттенком. – Не спится? – вдруг раздался голос у меня за спиной. Ну конечно, и ты здесь, пэйярту. – Талвани, будь добр – не подкрадывайся, а? – неспешно сделав глоток, попросила я. Аристократ бесшумно опустился на доски рядом со мной. – Я и не подкрадывался. Я всегда так хожу, а тут еще и волны глушат. Но ладно, если это принципиальный момент, в следующий раз я буду кричать тебе издалека. Что-нибудь вроде: «Госпожа Джеремия Барк, предупреждаю: я стою в двадцати метрах у тебя за спиной и готов пойти на сближение…» Пусть все в Дабаторе знают, да? – подмигнул он, сбросив с глаз каштановую челку. – Что ты чокнутый? Пусть, – хмыкнула я и примирительно протянула ему термос. Талвани подозрительно принюхался, потом с удовольствием попробовал темное варево. – Нет. Пусть знают, что я готов пойти на сближение. Последовала пауза, заполненная лишь моей вскинутой бровью. – Давай дружить, Джеремия, – пояснил аристократ. – Хм… Но мы же и так дружим. Теперь уже Талвани с интересом наклонил голову, ожидая объяснений. – Мы сотрудничаем, – я пожала плечами. – Вытаскиваем друг друга из передряг. Я знаю главную задницу, случившуюся в твоей жизни. Ты знаешь про Зайверино. У нас похожее университетское прошлое, и, если я заговорю цитатами из Овредия, ты меня поймешь. Наверняка у нас немало общих знакомых – но узнать это иначе, как перечислять имена всех-всех-всех, не представляется возможным, а мне лень. Мы вместе танцевали, путешествовали, делили ужин и даже пару раз целовались – хотя это вряд ли относится к дружбе. – Это было каким-то недоразумением, а не поцелуями, и я… – ввернул Талвани и явно не закончил на этом, но я перебила, «утешив»: – Ты слишком самокритичен. Продолжая тему: у нас общий враг, а это, без сомнения, сближающий фактор. А сейчас мы вдвоем сидим под луной в одной из самых обворожительных деревень западного побережья и, если не отползем на пару метров назад прямо сейчас, то нас смоет вон та волна… Мы отползли. Волна разочарованно разбилась о пристань: будто головой о стену покаянно – «Эх, не удался маневр!» – Хм. Должен сказать, в твоем пересказе наши отношения звучат внушительно, – усмехнулся Тилвас. – Мне кажется, я вообще впервые слышу от тебя столь долгую речь. – Настроение такое. Дурное. Не хочу оставаться со своими мыслями наедине, вот и сбегаю в монологи. – Что случилось? Я поморщилась и подлила нам еще чаю. Молочный аромат не мог перебить запахи морской соли и пепла, разлитые в воздухе, но придавал обстановке приятный колорит уютной беседки у подножия цветущих гор. – Все чаще жалею, что я не книжная героиня, – буркнула я. – Оу. Вот как. – Я имею в виду: у них в анамнезе обычно тоже есть беда. Что-нибудь поистине дерьмовое, что заставляет волосы вставать дыбом, а читателей – покрываться сладостными мурашками. Но в комплекте с бедой всегда идет цель: вернуть все на круги своя, например. Возродить утраченный золотой век, только сделать его еще лучше, потому что в прошлом скорее всего были свои червячки. А вот будущее однозначно окажется великолепным. Эта цель героини, она… Имманентна. Предопределена. Ее нельзя оторвать от персонажа, никак. Вектор выбран заранее: убить чудовище, выйти замуж за короля, вступить в свои права в том или ином смысле, но… В жизни-то все не так, Талвани. Среди нас очень мало людей с назначенными заранее судьбами, никакие деревенские ритуалы не могут этого изменить. Большинство из нас либо живет без цели, либо придумывает эту цель себе самостоятельно, как умеет, и божественного размаха в этом процессе хватает не многим. Я завидую им, гурх раздери. Этим несуществующим сироткам-избранным, лучшим ассасинкам придуманных миров, всего добившимся уже к семнадцати годам, невероятным главам магических орденов, подпавшим под проклятия принцессам… Им не надо ломать голову над сюжетом, он у них есть по праву рождения. Остается либо согласиться, либо резко воспротивиться – и то и другое дает красивую «арку», не так ли? – А тебе демиурги, значит, не подкинули готовый шаблон. – Именно. Зажмотили, твари. Все сама, все сама… Постигать созидание – шутка ли? И ведь постигать не на ерунде какой-то, а сразу на собственной жизни, такой единственной и неповторимой. Лениться нельзя, если хочешь красивую историю. Нельзя «забить». Пустить на самотек. Мне иногда кажется – очень самоуверенное утверждение, заранее прошу прощения, – что мне всё вокруг не по размеру. Что Зайверино – я сейчас страшную вещь скажу – настолько ярче остальных событий моей жизни, что я не представляю, какую цель поставить впереди и кем стать, чтобы оно оказалось лишь шагом к будущему величию. Зачем я здесь, в этом мире? В чем смысл моей жизни? Чего я должна достигнуть? Есть ли у меня путь вверх – или я просто серая филистерка, бездарная фигурка, даже не пешка, а так – пыль в углу доски мироздания? Извне ответов ждать не приходится, а придумывать сюжет самой… Знаешь, не настолько я доверяю себе и своему драматургическому таланту, чтобы создать гениальный сценарий, да такой, в котором не будет этого сраного сладкого-горького конца в стиле наших драматургов. Я хочу великолепный сюжет, в котором при этом все будет хорошо, Тилвас, все хорошо … Но не знаю, как его себе придумать, – я помолчала. – Как у тебя с философией, а, Талвани? – Да тоже не очень, три балла было, – он задумчиво отмахнулся. – Вообще, я так понимаю, Джерри, ты рассчитываешь на успех в нашей борьбе, раз уже страдаешь из-за недостаточности целей в будущем. – Что-то вроде того. – Ну, я тебя понимаю. Но мне всегда казалось, что путь открывается постепенно. И формируется тоже. Сейчас мы поставили целью вот тот горный пик – так давай доберемся до него по возможности живыми, а там наметим следующую амбициозную задачу. Довольно сложно придумать весь сюжет своей жизни разом: мы же растем и меняемся, прах побери. Все меняется. Логично, что ты не можешь сам себе сразу придумать великую кульминацию. – То есть ты тоже не знаешь, в чем главная цель твоей разнесчастной жизни. – Конечно, не знаю. И пэйярту не знает. Вообще никто не знает, зуб даю. И в этом есть не только ужас, но и… как думаешь, что? Я посмотрела на море, уходящее далеко вперед. – Свобода, – сказала я. – Да. Свобода, – подтвердил Талвани. И тотчас улыбнулся: – Пугающие банальщины мы изрекаем, воровка. – Обстановка способствует. Тилвас кивнул. Потом задумчиво добавил: – А еще… Как по мне, куда важнее жить, исходя из ценностей, а не из целей. Я хмыкнула. Интересная мысль. – А ценностей у тебя достаточно, – закончил аристократ. – Своеобразных, конечно… Не всегда, хм, общепринятых… Я пнула его под ребро. – Но тоже красивых, – смилостивился Талвани. Мы молчали, сидя бок о бок. Море ночью – странная штука, особенно штормовое. Царила та редкая погода, когда небо очень ясное – звезды можно считать, хватая руками, как ягоды ежевики, а ветер гневливо-шквальный, поэтому темные горы волн вырастают неравномерно и сразу пугающе близко. Вдали – одна лишь чернота, стирающая мысль о горизонте. Мы передавали друг другу крышку от термоса, наполненную чаем, и маленькими глотками по очереди потягивали темно-зеленую жидкость. Можно было отдать крышку Тилвасу, а самой пить из горла, но мне неожиданно понравился наш ритуал. В нем было что-то правильное: горячий напиток, горячие пальцы – контраст холодной ночи вокруг. Как будто не чай передаешь, а надежду, снова и снова. Все будет хорошо. Когда чаша опять опустела, артефактор наполнил ее и протянул мне. Но не успела я забрать ее, как Тилвас уверенно и мягко накрыл мои ладони своими. – Если что, я затронул вопрос о наших отношениях не просто так, – сказал Талвани, поднимая на меня глаза. Взгляд у него был серьезный, внимательный, будто ищущий что-то внутри меня. Я застыла. Потом, повинуясь давней привычке, надела строго-рассерженное лицо. Нежные руки Тилваса на моих собственных вызывали у меня странное чувство, и оно бесило меня, провоцируя дать кому-нибудь оплеуху. Желательно себе, но можно и артефактору. – Мы уже выяснили, что мы друзья, что еще тебе надо, Талвани? – буркнула я. – Если ты сейчас предложишь какие-нибудь отвратительно-милые ритуальчики типа скрестить мизинчики или сплести парные браслеты из красных ниточек – я возьму свои слова обратно, предупреждаю. – Нет. Дело в том, что мне придется доверить тебе свою жизнь, Джерри. Мои зрачки удивленно расширились. – Мой ритуал. – Пальцы Тилваса сжались чуть крепче. – Когда первый этап ритуала закончится и пэйярту освободится, я не смогу не то что колдовать и использовать артефакт Объединения, – а вообще дышать не смогу. Ты уже видела это в день нашей встречи. – Продолжай. – Кому-то другому придется запустить артефакт и подселить лиса ко мне, пока я буду умирать. Я постараюсь сделать механику артефакта максимально простой, но, боюсь, запуск все равно потребует определённых усилий: у меня просто нет времени и возможности сделать процесс автоматическим, как в Ордене Сумрачной Вуали. И Талвани объяснил, каких именно усилий потребует ритуал. Задача звучала сложно. Очень сложно. Я нахмурилась, прикидывая шансы на успех. – Так что скажешь, Джерри: я могу доверять тебе? Он не шутил. Его взгляд бродил по моему лицу, ища то ли насмешку, то ли опору. Я внимательно смотрела на него в ответ. Красивые глаза, брови, будто созданные для виртуозной мимической игры, приятно-твердый подбородок. Каштановые волнистые волосы так и пляшут по лбу, повинуясь прихотям ветра. Я вдруг подумала, что, знай я Тилваса в прошлой жизни, наверняка влюбилась бы. Мой типаж, надо же. Изящный и умный, в праздничной упаковке шуточек и лукавства. Правда, в этой жизни мои потрепанные «бабочки» уже давно сделали убийственно-агрессивную раскраску крылышек и строятся безнадежным маршем при виде Мокки Бакоа. Помнится, я уже говорила об их дурном поведении. Но прежде вредители-насекомые были бы до пепла довольны образом артефактора… Эта мысль вызывала смутное беспокойство. Будто предательство. Будто однажды ты выбрал биться головой о прекрасную кирпичную стену, а потом вдруг в крамольной этой башке родилась мысль остановиться. Ужас как непоследовательно. Подозрительно, странно, ошибочно. – Да. Я сделаю все, что смогу, Тилвас, – пообещала я без налета обычной агрессии. – Спасибо, – он кивнул, продолжая смотреть мне в глаза. Мы все еще сидели, сплетя руки вокруг крышки, но теперь ощущение скрытого пламени, исходящего от пальцев аристократа, казалось мне интимным, а не братским. Тилвас разжал пальцы, и я все-таки забрала чай. Я сплела ноги в позу лотоса и выпрямила спину. Талвани же расслабленно откинулся назад, обеими руками упершись в шершавые доски пристани. Он поднял лицо к небу, и в свете луны стало видно глубокую ямочку между его ключицами. Из-под ресниц он наблюдал за мной, якобы тайно, но в итоге до неприличия откровенно, как за спектаклем для одного. Это выглядело как типичный розыгрыш власти в отношениях двух людей. Кто свободнее? Кто сильнее? Кто доминирует? Напрашивался ответ: Талвани. Но я подумала: какого гурха? Я развернулась и села к нему лицом. Задрала подбородок и, поигрывая пальцами на чашке, начала разглядывать его как будто бы сверху вниз. Тилвас лениво-саркастически вскинул бровь: «А это еще что значит?» Я продолжала вальяжно рассматривать его, позволяя себе изучать, что хочется, не заботясь о приличиях или его комфорте. Тилвас растянул губы в хитрой улыбке и повернул голову чуть набок, обнажая еще больше шеи, в том числе сонную артерию – универсальный знак доверия у людей и животных… И приглашение к игре. Не моргая, я глотнула чай и медленно облизнула губы. Талвани лениво сдул с глаз прядку волос и чуть прищурился: мягко, как хищник, изображающий дрёму. Морские волны разошлись: остервенело бились вокруг, подбираясь все ближе. Я игнорировала их: не хотела разрывать зрительный контакт со своей игрушкой. Главное правило: боишься, что кто-то возьмет над тобой власть? Возьми ее первой и больше не бойся. Я твердо смотрела на Тилваса, чувствуя, что мое сердце бьется все медленнее. Тилвас смотрел на меня, его мышцы напряглись, а зрачки постепенно расширялись. Мы не шевелились и не разговаривали, а воздух неумолимо наполнялся электричеством, будто предшествующим грозе. Что-то неясное и темпераментное обволакивало пристань, отодвинув холод и шторм далеко-далеко за пределы мира, и в какой-то момент я поймала себя на том, что мне уже хочется не то чтобы выиграть в нашей спонтанной дуэли – мне просто хочется продлить это приятное ощущение еще немного… И еще… И… Тилвас вдруг стремительным и плавным движением подался вперед, в полмгновения уничтожив разделявшее нас пространство. Не успела я опомниться, как он впился в меня поцелуем: быстрым, очень быстрым и клеймящим. Одной рукой артефактор с силой сжал щиколотку моей согнутой ноги, другой – быстро повел вверх по бедру. Ты уверена, что готова шутить со мной, Джеремия? Я в ответ схватила его за плечо, цапнула за губу и царапнула обнаглевшую руку. Все это заняло какую-то пару мгновений и было похоже скорее на столкновение – страшный удар двух всадников, развивших слишком большую скорость. Когда я опомнилась, Талвани уже равнодушно стоял во весь рост в метре от меня. Только лёгкий запах амбры и горячая острота на губах убеждали: мне не почудилось. – Волна, – бесстрастно сказал артефактор, скрещивая руки на груди. – Что? – хрипло переспросила я. По телу бежали всполохи магических искр, будто кто-то раскинул ловчую сеть, и на контрасте с этим пламенем одна шальная волна – ах, вот ты о чем, Талвани , – неожиданно дотянулась до нашего места и рокотом, ледяным глубинным урчанием накрыла мои голые ноги, тело, мысли. Спасибо, волна. Охладила дурную голову. – И это тоже, конечно, не считается полноценным поцелуем, если вздумаешь продолжить подсчет, – едва слышным шепотом в самое ухо уведомил Тилвас, подняв меня после малого пристань-крушения. В глазах его плясал лукавый лисий огонь, но лицо оставалось невозмутимым. Уже в полный голос он добавил: – Доброй ночи, Джерри. – Доброй ночи, – чинно ответила я, мысленно прибавив «засранец». Как ни в чем не бывало мы разошлись в разные стороны. В зеркальце, висящем на чьей-то ставне для отпугивания злых духов, я увидела, что Тилвас будто нехотя обернулся, уходя. А потом еще раз. Я молодец: успешно удержалась от подобных соблазнительных идей. Вернувшись в хижину, я долго не могла уснуть. Да уж, прогулка не спасла от бессонницы, а усугубила её… Часть моих бабочек переобувалась в полете, и в конце концов я решила, что лучше всего будет завтра их всех перестрелять. Разом. Безжалостно. В монастырь уйти, мать его. Мать их. Обоих. 25 Морские охотники Quidquid latet, apparebit. «Тайное становится явным». Весь следующий день мы готовились к нырянию. Погода была серая, промозглая, море затянуто тонкой пеленой тумана. Мы ходили, раздвигая его руками, будто кулисы, и жители деревни появлялись из него внезапно – призраки, а не люди. Только путеводные маячки тусклых фонарей позволяли не промахиваться мимо деревянных настилов. В лавке зельевара – ее было легко найти по специфическому запаху трав – мы купили Эликсир Подводного Дыхания. – Он какой-то особенный, что ли, что вы все слова с большой буквы написали? – фыркнул Тилвас, вертя в руках тускло-зеленую бутылочку. После этого комментария мы лишились предложенной поначалу скидки. А затем из-за Мокки нам еще и накрутили цену. Потому что Бакоа вихрем промчался по лавке, пощупав все, что можно, и в итоге презрительно вывел: – Фуфло. – П-п-п-простите? – оскорбился интеллигентный зельевар. – Подводные таблетки для нормализации давления у вас наполовину смешаны с известкой, – любезно пояснил Бакоа, кроша между пальцев тестовый образец упомянутого товара. – В зелье скорости, судя по запаху, подмешан банальный спирт. Яд для гарпунов, на которых ловят леди-мурену, на самом деле… – Он что, рамбловец?! – возмутился зельевар, поворачиваясь ко мне. – Да, – сказала я. – Для чужестранцев стоимость другая – налоги, знаете ли, – мстительно подытожил зельевар. Он хлопнул в ладоши, буркнув маг-формулу, и цифры на ценниках пренеприятнейшим образом изменились. Впрочем, под полой неисправимый Мокки вынес чуть ли не полмагазина, так что внакладе мы не остались. Затем я отправилась на Тихую пристань, где около двух дюжин рыбаков в треугольных шляпах сидели в ряд с длинными бамбуковыми удочками. За звонкую монету один из них рассказал мне о лучших местах для спуска за кораллами. – Только… вы это… того… – шмыгнул носом рыбак. – Учитывайте: вообще-то охотиться под Дабатором нельзя, только рыбачить с поверхности. У нас издавна такое соглашение с Рамблой на этой территории: внизу их угодья, наверху – наши. – Но ведь до Рамблы отсюда очень далеко? Подводный город-государство, жители которого были знамениты специфическим нравом, и впрямь находился на полпути от Шэрхенмисты к материку. – Да, но кое-кто из рамбловской знати любит охотиться на донных хищников именно здесь, и, в общем-то, мы заключили с ними соглашение… Судя по тому, как начал мямлить рыбак, соглашение было отнюдь не государственного уровня. А рыбаки, как я вдруг заметила, не по статусу дорого одевались. – Нас не интересуют рыбы, – сказала я. – Только кораллы. – Ну вы всё равно блёснам на глаза не попадайтесь, – попросил рыбак. – У них… достаточно специфическое настроение во время охотничьих заездов. Им пыль азарта тревожит ноздри и застилает глаза, и они становятся жадными до смерти. – Дикая охота, – кивнула я. – Наслышана. – Да-да… Могут убить из праздного интереса, а потом сказать, что приняли вас за дельфина… Учитывая, что у нас был Мокки, разыскиваемый соотечественниками, мы бы и так не стали нарываться, но сообщение об охотниках было не лишним. Вообще, официально Дикая охота считается церемониальным праздником подводного мира. В дни Дикой охоты владычица и ее двор выезжают на своих черных конях эх-ушкье и галопом проносятся по Шепчущему морю, взбивая воду в пену и оставляя позади клубы песка, хохота и причудливой музыки. Но мы, ближайшие соседи блёснов, знаем, что на самом деле в течение года проходит много тайных, зато истинных охот. Средневековая дичь поехавшей знати, во время которой всадники действительно разят направо и налево, а жемчужная пудра, вдыхаемая ими из специальных амулетов, превращает цивилизованных людей в охочих до крови монстров. Правильно Мокки говорил: рамбловцы на всю голову отшибленные. Может, потому, что и впрямь обычно вынуждены двигаться медленно и чинно, из-за чего душа требует безумства в перерывах. Может, потому, что, почти не снимая, носят придонные маски – наверное, у всех испортился бы характер, если бы лицо все время было укрыто магической маской с длинными трубками, которую ты снимаешь, заменяя на эликсир дыхания, только изредка – для важных церемоний, похорон и любви. – Кстати, про возможность встретить блёснов. Может, мы просто нырнем без тебя, Бакоа? – предложил Тилвас вечером, когда мы ужинали в плавучей таверне «Луна и хлеб». – Нет. Без тебя, – отозвался вор. Мокки не ел, лишь остервенело крошил батон белого хлеба за борт. Рыбы были счастливы. – Обожаю твои контраргументы. Точнее, их отсутствие, – вздохнул артефактор, подливая мне еще знаменитого черного вина восточных регионов. Оно было очень терпким, элегантно-пьянящим и, по слухам, предсказывало судьбу. Я покачивала кубок из темно-гранатового стекла так и эдак, но антрацитовая мгла внутри только поблескивала и плескала, не показывая ровным счетом ничего. Может быть, это к лучшему. А может, это мне не стоит нырять. – Я серьезно. Ты остаешься на суше, аристократишка, – пожал острыми плечами вор. – С чего бы это? – А зачем ты нам там нужен? – лучисто улыбнулся Мокки. Тилвас изумленно фыркнул. – Мы с Джерри сработанная пара, а от тебя до сих пор проблем больше, чем пользы, – изволил развернуть свою мысль вор. – К тому же, если там все-таки будет Дикая охота и мы все-таки с ней столкнемся, Джерри я выторгую. А тебя уже ничто не спасет. – Офигеть, так это что, забота? – восхитился Тилвас. – Это логика, придурок. – Слушай, Мокки, мне надоело слышать, что я придурок. – Ну поплачь, я не знаю. Я вздохнула и отставил кубок. – Я ныряю одна, – безапелляционно объявила я, глядя на вора. Сегодня Мокки был еще более нервным. Казалось, грядет какой-то срыв, катастрофа… Но я надеялась, что это мое слишком живое воображение непроизвольно ждет бури, оказавшись у моря. – С какой это радости? – хором возмутились мои спутники. – С той, что со своей тенью я еще сработаннее, чем с Бакоа, – я потуже затянула убранные в хвост волосы, перевязанные веревкой из рыбацкой сети. – Как я понимаю, Мокки, выторговывать меня ты собрался своей головой, если что. И это категорически не принимается. Ну а Тилвас – ни в какие рамки не вписывающаяся беда, что есть, то есть, – я подмигнула в ответ на возмущение, проступившее на роже артефактора. – Я обсчитался. Вас тут двое – придурков, – после паузы резюмировал Бакоа и, не размениваясь по мелочам, вышвырнул за борт весь батон разом. Какая-то рыба получила по кумполу. – Никуда я тебя не отпущу, – раздельно и внятно сказал мне Мокки. А потом ушёл. * * * На рассвете я стояла на пристани для ныряния. Было зябко и пустынно, хотя ставни тех и других домиков уже потихоньку открывались, а какой-то петух – кто вздумал заводить петуха в морской деревне? – проорал уже несколько раз, да так громко, что, думаю, его кукареканье долетело по морю до самого материка. Я намеревалась провернуть операцию в одиночестве, еще до завтрака. У меня были с собой все необходимые для ныряния инструменты: ночью я стащила их из избушки, где ночевали парни… В конце концов, воровка я или кто? Кража прошла легко. После ужина в «Луне и хлебе» мы с Тилвасом еще довольно долго сидели вдвоем, почему-то не решаясь обсуждать Мокки. Потом пошли в сторону наших избушек, не удержавшись от того, чтобы не навернуть пару живописных кругов по деревне. По дороге Тилвас купил у ночных рыбаков кулек со светящимися хрустящими цнорками – нестандартную морскую закуску. – Попробуешь? – предложил артефактор. Я с опаской посмотрела на ультрамариновую засушенную водоросль. – Спасибо, но нет. Выглядит чересчур необычно. – Так в этом же самый смак, – артефактор улыбнулся и захрустел цнорками. – Подсознательно мы все без ума от новизны. От новых вкусов, знаний, поступков, от всего, что преображает картину нашего мира… Страх иногда мешает нам наслаждаться новизной, но, если отпустить его, мы получаем колоссальное удовольствие от всего интересного. Вокруг столько нового – можно загребать двумя руками. У рёххов нет такого многообразия. И нет других им подобных, каждый – бессмертен и одинок, представляешь? – вдруг неожиданно закончил он. Я подняла глаза на Тилваса. Талвани хрустел водорослью, глядя на море. Я вытащила одну цнорку из пакетика и, откусив, скривилась. Он по-доброму рассмеялся. – Ну все равно ведь было интересно попробовать, Джерри? – Было, – согласилась я. – Можно я зайду к вам воды попить? А к себе сама потом дойду. Мы как раз стояли у избушки, где ночевали они с Мокки. Тилвас, ничего не подозревая, согласился, пустил меня, и на кухне я незаметно сняла крючок, закрывающий окно. А чуть позже, когда увидела, что свет погашен, незваной гостьей пролезла в дом. Мокки и Тилвас спали в общей комнате в таких же гамаках, какие были у госпожи Интиш Фаушах. Мешок с нашими снастями для ныряния лежал под боком у Бакоа. Я на цыпочках подкралась и осторожно, не дыша, потянула его на себя. Вор завозился… Его зрачки беспокойно бегали под опущенными веками, русые волосы торчали во все стороны, а нос казался ужасно острым. Ловкие пальцы вора дрогнули, когда я дотронулась до мешка, но Мокки, к счастью, не проснулся. Забрав снасти, я позволила себе какое-то время молча полюбоваться на Рыбью Косточку. Да быть не может, чтобы ты, вор, все эти годы не видел, как я к тебе отношусь. Да, ты чокнутый, но не дурак ведь? И пусть я актриса, но некоторые вещи написаны на лбу. Если видел, почему ничего не скажешь? И эти твои вроде-как-намеки-на-ревность последних дней – как их объяснить? Если бы я тебе нравилась – разве не логичнее было бы поговорить об этом? А если нет – не честнее бы? «Честнее было бы сказать», – вспомнились мне слова Галасы Дарети, обращенные к Мокки, и я мысленно застонала, глядя на шальное лицо Бакоа. Надеюсь, однажды ты все-таки договоришь фразу, начатую тогда на печи. Мне показалось, что спину мне буравит чей-то внимательный взгляд. Но когда я оглянулась на гамак Тилваса, аристократ спал. * * * И вот я на пристани. Я сделала небольшую разминку, готовясь к нырянию в холодное море. Сумку для кораллов повесила на плечо. Затем поочередно опрокинула в себя несколько пузырьков зелий: для дыхания, для зрения, для скорости, тепла и от давления. Подумав, по логике «не пропадать же добру?», я глотнула еще и говорильного зелья – того, что позволяет звуку четко распространяться под водой. Теперь точно все готово. Я оглянулась через плечо на солнце, медленно восходящее над Шэрхенмистой, и, последний раз вдохнув воздуха, прыгнула в воду. Очень скоро утренний свет – и без того слабый – сменился темно-зелеными сумерками моря. Я плыла все ниже и ниже в безмолвном подводном мире и наконец оказалась на дне. Белый песок, редкие ракушки и множество подводных цветов. Стайки рыб сигали во все стороны, тут и там огромные валуны были облеплены морскими звездами и моллюсками. Эпическая темнота, и только благодаря эликсиру я видела все вокруг хоть немного. Согласно «Запискам благого ассасина», где-то тут находились руины времен Позабытой эпохи – темных веков еще до появления хранителей и драконов. Богиня Дану спускалась, чтобы изучить их, и как раз вокруг руин произрастало множество кораллов. Я отправилась на поиски, и вскоре вдалеке замаячило что-то вроде песчаной поляны, по бокам которой росли кораллы, а в центре высилось несколько каменных скал-пальцев. Я уже собрала все необходимые кораллы, когда разноцветные рыбы, привыкшие к моему обществу, вдруг испуганно метнулись в разные стороны, а вода зашевелилась чуть энергичнее, чем прежде. Не успела я оглядеться, ища причину, как ко мне беззвучно и стремительно подплыл Мокки Бакоа… Под водой его волосы шевелились, как медузы, худощавое тело казалось сделанным из мрамора, а глаза приобрели непривычный зеленоватый оттенок. Он даже ничего не сказал, просто одной рукой вцепился мне в плечо и, развернув к себе, мрачно посмотрел мне в лицо. – Я сказала, что нырну одна, – огрызнулась я. – А я сказал, что это очень плохая идея, – процедил Мокки. – Блёсны, помнишь? Маршрут Дикой охоты идет четко вдоль этих руин. Более того: именно здесь всадники любят останавливаться на отдых. – Откуда ты знаешь? – Принимал как-то раз участие. Я поджала губы. – Ладно, Мокки. Вот только сейчас рассвет ничем не примечательного вторника. Дикая охота проходит несколько раз в год и обычно по выходным. Ты правда думаешь, что нам настолько не повезет? – Да, Джерри, думаю. Потому что фортуна от меня без ума, – самоуверенно заявил Бакоа. И, кажется, он был прав в этом громком заявлении. Ведь вдалеке почти сразу же раздался звук волшебного охотничьего рога. Я посмотрела на Мокки. Он растянул губы в горькой усмешке, потом вдруг болезненно расхохотался, а два мгновения спустя его лицо уже сменилось холодной, отстраненной маской. Вода на западе стала темнеть от поднятого песка. Мы с Бакоа рванули в сторону группы острых скал, вокруг которых извивалось множество водорослей. Ободрав локти и колени, мы прорвались в самый центр каменного круга и замерли. Звук охотничьего рога повторился еще пару раз, приближаясь, а затем сменился звонкими и будто неземными голосами, диковинными мелодиями, хрипением подводных коней эх-ушкье. Сквозь щели между скалами мне стало видно вереницу всадников, появившихся вдалеке. Блёсны. * * * Кавалькада охотников выглядела так, будто сошла с полотна старинного гобелена. Прохладные синие и зеленые наряды, развевающиеся в воде. Бледная кожа сверкает серебром в свете жезлов-фонарей, которые держат слуги, спешащие перед знатью на толстых рыбах. Носы и скулы скрыты дыхательными масками со множеством тонких трубок: из-за них блёсны немного похожи на призрачных кошек. В глаза втерта жгучая мазь, защищающая их от воды – из-за нее радужки у блёснов совсем черные, а белки – слегка голубоватые. Тонкокостные и безжалостные, на огромных мускулистых конях эх-ушкье – воплощениях смерти, в руках – гарпуны и копья. Причудливое, странное зрелище, все в дурманной жемчужной пыльце, шлейфом тянущейся за Охотой. Медноволосую голову блёсна, скачущего впереди кавалькады, украшал ракушечный венец. Одетый в изящный темно-зеленый костюм с широкими длинными рукавами, он был самым красивым из рамбловцев. Я невольно залюбовалась его точеным профилем, высоким лбом и гордым орлиным носом, заметным под маской. Густые локоны цвета красного дерева доходили ему до плеч и слабо колыхались под водой, мягкие губы напоминали розовые лепестки. На мелодичном дольнем языке блёсен приказал своему двору остановиться. Охотники, спешиваясь с черногривых эх-ушкье, хохотали и пели, огрызались и целовались. Слуги, сопровождавшие вереницу, стали спешно распаковывать припасы, устилать морское дно тяжелыми тканями, уставлять напитками и яствами подводного мира. Донные яблоки – медовые и сладкие; устрицы и морские ежи; зажаренные птички-ныряльщики, нашпингованные пастернаком и черемшой. Кто-то из блёснов, почти не целясь, швырнул за скалы гарпун – и слуги вытащили из зарослей мертвое существо, похожее на дельфина. Алая кровь облачками взмывала вверх. – А вот и завтрак: зажарьте его для нас, – мелодично пропел блёсен в венце и лег на блестящую ткань. Слуги начали колдовством разводить подводный огонь – нестерпимо синий – а другие охотники и охотницы садились и ложились вокруг своего господина, велеречиво переговариваясь, скаля белые, будто жемчуг, зубы, передавая по кругу табакерки с пыльцой. Их смех был похож на звук бьющегося хрусталя, а бешеные, злые взгляды напоминали Мокки – только будто замедленного в своем бытии. Мы с Мокки не могли уплыть: нас тотчас стало бы видно на большой песчаной поляне. Бакоа зашипел от гнева и беззвучно саданул кулаком о камень, после чего закрыл глаза и погрузился в ожидание. Я наблюдала за блёснами, хвастающимися друг перед другом убитыми сегодня жителями глубин: слуги приносили их и уносили по легкому мановению руки. В какой-то момент чуть не вспыхнула драка: одна блёсна обвинила кудрявого юношу с татуировкой во все лицо в том, что он перехватил намеченную ею сегодня акулу. Тот зарычал и выхватил из-за пояса стеклянный светящийся меч. Но блёсен в венце поднял ладонь, запрещая дуэль, и тихо сказал что-то с улыбкой. Все рассмеялись, ссора была забыта. Я уже было расслабилась – ну, подождем, – но вдруг один из всадников – огромный, мрачный, с рисунком морской звезды в разрезе рубахи – поднялся и, подозрительно покрутив головой, пошел в нашу сторону с гарпуном наперевес. – Мокки! – Я ткнула вора в плечо – он так и сидел неподвижно, будто уснул. – Кажется, у нас проблемы. – Почему я не удивлен? – процедил вор, прижимаясь всем телом к камню и прижимая туда же меня откинутой в сторону рукой. Устрашающий блёсен приближался. – Что ты там ищешь, Вальорен? – я вновь услышала мелодичный голос блёсна с венцом. – Мне кажется, там кто-то есть, мой принц. Принц? – Не по статусу нам гоняться за каждой креветкой. Вернись и раздели со мной кубок, нам скоро снова пора отправляться в путь. – Я чувствую запах испуганной плоти. Человеческой плоти, мой господин. Кажется, рыбаки нарушили договор. Толпа охотников зашелестела удивленно-взбудораженными ахами и охами. – Гурх, – прошептала я. Пальцы Мокки, лежавшие у меня под ключицами, сжались. – Тогда я сам хочу посмотреть, Вальорен. Где мой гарпун? Вода молчала: ни шагов, ни дыхания – не поймешь, как близко от нас враг. Только волны шепотов растекались по песчаной поляне. Оказалось, блёсен обошел наш круг из скал. Неожиданно он выступил нам навстречу из зарослей подводных цветов. Я замерла на вдохе, увидев принца так близко. Уголки его губ приподнялись в улыбке, обнажая немного заостренные зубы, глаза сузились, оценивающе глядя на меня, гарпун в руке поблескивал в свете рыбы-удильщика, сопровождавшей мужчину. Блёсен издевательски наклонил голову набок и уже нараспев начал: – Вальорен, да ты… Как вдруг он перевел взгляд на Мокки и замер. И без того бледная, кожа рамбловца в венце совсем побелела. Он очень медленно моргнул, в плывущих из-за пыльцы зрачках на мгновение появился ужас. – Убирайся. Немедленно, – едва слышно, трясущимися губами сказал принц. Свободной от гарпуна рукой он резко рванул на себе ворот изумрудного одеяния, будто ему не хватало воздуха – такой странный жест на глубине. – Не-мед-лен-но, – повторил принц и отвернулся, всколыхнув зеленые водоросли, а потом продолжил в полный голос, смеясь: – …Да ты совсем потерял охотничий нюх, Вальорен! Никого здесь нет, какое разочарование! Знаете? Мне не нравятся настолько тусклые места, эти руины – пресвятая Авена, да эти руины мы видим трижды в год, я хочу устроить привал в другом месте. На вершине Муренового холма, под светом звездных потоков, ниспадающих сквозь морскую толщу… Охота! Продолжим гонку! И рамбловец шагнул прочь. И не прошло и нескольких минут, как вся мелодичная, эфемерная, странная кавалькада жестоких блёснов с музыкой и пением неслась по морю прочь: эх-ушкье мчались то по песчаному дну, то по воде, то снова по дну… Я обернулась к Мокки. Бакоа выглядел как только что выловленный мертвец, жертва сорокадневных пыток. Дико стрельнув в меня глазами, он равнодушно бросил: – Повезло. И, оттолкнувшись голыми ступнями от острого камня – слишком острого, капли крови мгновенно затуманили воду рядом – Мокки быстро и молча поплыл вверх, в Дабатор. 26 Посланцы оришейвы Amantes – amentes. «Влюбленные – безумцы». Догнать рамбловца в воде – дохлый номер. Когда я поднялась на поверхность, Мокки уже нигде не было. Зато с деревянного настила мне протянул руку Тилвас Талвани. На щеке у него стремительно разливался темно-лиловый кровоподтек, на плече был длинный порез от бритвы. – Что у вас случилось? – спросил артефактор, вытягивая меня наверх. – Бакоа вынырнул, врезал мне без предупреждения и с криком «Встретимся в Джинглберри!» свалил за горизонт, поднимая смерчи из щепок. Я еще не видел его таким. Джинглберри был следующей точкой нашего путешествия: именно там жил мастер, способный изготовить из кораллов артефакт Объединения. – Хм. Потом расскажу, – задумчиво протянула я. – Но хорошо, что ты не стал прыгать вслед за нами. Это было бы неуместно. – Я хотел , – с нажимом сказал Тилвас. Кровоподтек к этому моменту успел раствориться так же безмолвно, как появился до того. – Вот только Бакоа утром выплеснул остатки зелий, а я, при всей своей гениальности, не умею задерживать дыхание больше чем на три минуты. Пришлось ждать. Я наклонилась, выжимая мокрые волосы. В голове у меня шумело – то ли из-за воды, то ли из-за сцены с рамбловцами. Расширенные зрачки и голубые белки подводного принца при взгляде на Мокки так и стояли у меня перед глазами. – Джинглберри так Джинглберри, – наконец невпопад сказала я. * * * Мы добрались туда за два дня. Как сказочные герои оставляют за собой хлебные крошки, так Мокки Бакоа везде, где проезжал, сеял хаос и разрушения. Кто-то обокрал придорожный чайный домик. Кто-то увел лошадь из таверны, оставив в обмен клячу с дабаторскими стременами – всю в пене. Кто-то проник в винную бодегу, где стащил ящик лучших вин, а остальные – перебил, причем, судя по разбрызганной крови, голыми кулаками. – Это был сущий демон, – говорила испуганная служанка, встретившая вора на лестнице. – Сущий демон… – Он совсем головой поехал, – уныло констатировал Тилвас. – Угу. – А ты, значит, ушла в себя. – Угу. Талвани только вздохнул, пнул камешек на дороге и засунул руки в карманы новых модненьких брюк – девушка из ателье, в котором кто-то разбил витрину, подарила их Тилвасу в благодарность за психологическую поддержку. Этот подарок и их получасовой, небо прости, флирт вызвали у меня неприятное чувство: в конце концов, я молча взяла Тилваса за локоть и увела из лавки. – Какая ты строгая, Джерри, – восхитился аристократ и потрепал меня по волосам. Когда мы наконец прибыли в Джинглберри, нам сказали, что очень странный постоялец заселился вчера в трактир «Багровая корка». – Багровая корка, серьезно? – болтун-Талвани взял на себя все коммуникации с окружающим миром. – Это которая на ранах образуется? – Нет, – смутился сторож. – Там просто пекут хлеба с добавлением тмина и красного перца, и у них получается такая аппетитная красная корочка, поэтому и назвали… Боги пресвятые… Я ж теперь буду думать только о крови, слыша это название… – Хм. Тогда простите, что сломал вам его, – бессовестно развел руками Тилвас. Он тоже был слегка на взводе. Если спусковой крючок Мокки уже успешно сорвался, выбивая один за другим психозы и зубы не понравившихся ему горожан, то мы с артефактором были напряжены, как натянутые струны. Этому способствовали три вещи. Во-первых, у нас до сих пор не было подвижек в выяснении личности того, кто за нами охотится. Во-вторых, Тилвас все вечера просиживал за своими заметками и, судя по его лицу, дела шли плохо. Очень плохо. Время играло против нас, стремительно сокращаясь, а у Талвани никак не получалось доработать схему, требуемую для ритуала подселения… Ну и в-третьих – Мокки, да. За эти недели мы так сблизились, что настроение вора, где бы он ни был сейчас, передавалось нам, как через волшебное зеркало. Мы не говорили об этом с Тилвасом, но каждый из нас знал, что в нашем трио, которое становилось нам дороже день ото дня, что-то пошло не так. Кое-что очень важное. «Гроза. Скоро будет гроза», – подумала я, поднимая взгляд к небу, темно-серые тучи которого опускались, будто столбы на кладбищах. Трубчатые облака, как называют их стихийники. Редкое, мутное зрелище. К моему удивлению, оказалось, что упомянутой гостиницей владела супружеская пара Фехху и Зармирка Чачерри – наши с Мокки знакомые из гильдийского квартала Пика Грёз. Раньше они были мастерами Гильдии Бойцов, чей особняк находится через улицу от Полуночного братства, а два года назад решили уйти на покой и переехать из столицы в какое-то более тихое место. – Да, старина Рыбья Косточка снял у нас номер, – улыбнулась Зармирка, приятно округлая женщина средних лет с каштановыми кудрями, о чьем шедевральном владении полуторными мечами невозможно было догадаться по ее миролюбивой внешности. – Но он сделал вид, что не знает меня. – Пожалуй, в иные моменты это максимально доступная ему вежливость, – добродушно подхватил Фехху, который был на две головы выше жены. Лысый отельер протянул нам с Тилвасом по тяжелому бронзовому ключу: – Заселяйтесь на третий этаж, там лучшие комнаты. Нет, доплачивать за это не надо, мы же из одного квартала, – Фехху коротко побарабанил пальцами по своему плечу – старинный гильдийский символ взаимопонимания. – Только, чур, у своих не воровать. Я подмигнула и ответила тем же жестом. На стук Мокки не отвечал. Я аккуратно, чтобы не повредить замок, вскрыла его комнату (предварительно сняв ниточку-сигнализацию), но Бакоа не было в номере. Везде валялись упаковки из-под сушеных водорослей, коробки из-под лапши, пустые бутылки, догорали какие-то мерзкие благовония – впечатляющий бардак для того, кто прожил в гостинице меньше двух суток. Надо будет оставить хорошие чаевые горничной. Тилвас подозрительно принюхался, потом взял какой-то зеленый пузырек, опрокинутый на подоконнике, мазнул пальцем по горлышку изнутри, лизнул и скривился. – Джеремия, будь добра, напомни мне поговорить с Бакоа по душам, когда он вернется, – угрожающе пророкотал артефактор, и мне на секунду показалось, что его тень исказилась, став темнее и острее. – И еще обязательно напомни, что я не убиваю людей. Принцип такой, ага. – Что это за склянка? – Он украл ее у Галасы Дарети, – обтекаемо ответил Тилвас. – А уж какой эффект даст зелье с учетом всех остальных веществ и концентратов, поглощенных этим психопатом, я даже предположить не могу! – Талвани зло пнул банку с мелкими перечными леденцами. – Один и тот же эликсир будет действовать по-разному в зависимости от контекста! Банка опрокинулась, и крохотные черные драже весело покатились по паркету. Судя по всему, пол в гостинице был кривоват, потому что шарики прыгали достаточно долго. Когда они замерли живописным и совершенно случайным узором, Тилвас вдруг тоже застыл. – Ох, только не говори, что у тебя тоже какие-нибудь проблемы вроде столбняка! – застонала я, подпрыгивая и садясь на подоконник. – Нет, – каким-то странным тоном отозвался Тилвас, не спеша отмирать. – Никаких проблем, Джеремия. Я посмотрела, куда направлен его остекленевший взгляд. Тилвас пялился на конфетки. – Одно и то же будет действовать по-разному в зависимости от контекста… – зачарованно повторил артефактор. – Это применимо к чему угодно. И в том числе к схемам подселения духов. Джерри! – вдруг заорал он, заставив меня вздрогнуть. А потом начал наматывать такие бешеные круги по комнате, что мне пришлось крутить головой, чтобы аристократ не выпадал из моего поля зрения. Лицо Тилваса натурально сияло бешеным, все сметающим огнем Чистого Озарения. Он едва не приплясывал, было видно, что внутри он уже бежит, бежит куда-то, к победе, к триумфу, к восторгу истинного бытия… – Твои шрамы на спине, – сказал Тилвас, останавливаясь и тыча пальцем в сторону моих плеч. – Я же не сказал тебе, что именно они – не просто гарант вашей связи и не прихоть садиста-врага, а оригинальная схема, которая позволила бы Дереку овладеть твоим телом, полностью стерев твою сущность? И схема эта почти закончена, ему не хватило буквально пары штрихов до конца ритуала? Еще минута тогда, на пляже, – и все, прощай Джеремия Барк, здравствуй, неподражаемый рёхх в обличье девицы! – ЧТО?! – рявкнула я. – Нет, Тилвас, ты как-то упустил эту незначительную крохотную детальку. – Да, нехорошо получилось, – он скорчил рожицу. И не успела я придумать, как вообще мне реагировать на такую информацию, как Тилвас, нахмурившись, продолжил: – Тем не менее это так… Прости. Я планировал сказать тебе о шрамах после того, как соединюсь с пэйярту. Но сейчас я понял, что могу адаптировать для себя эту схему, уже готовую. Поменять некоторые условия, добавить пару блоков и… У меня не получается создать новую, Джерри. Совсем не получается, – сглотнул он. – А тут крохотный шанс есть. Контекст. Все будет зависеть от контекста. – А что в случае неуспеха? – Я умру, – улыбнулся он. И тотчас улыбка эта превратилась в звериный оскал, а невидимые уши будто встали торчком. – Зато пэйярту останется, и тело будет очень даже бодрячком – а не гнить в безымянной могиле… В общем, в случае неуспеха Белый Лис нечаянно осуществит план твоего Дерека: получит стопроцентную власть над телом, а не зрительское место или синтез двух душ. Я сглотнула. – И что ты хочешь от меня, Тилвас? – Еще раз посмотреть твою спину. Перерисовать. Провести пару процедур… Джерри, я знаю, что для тебя это тяжело, – его голос стал серьезней и тише, – но это действительно может помочь, и… Я помотала головой. – Ты сказал: ему не хватило пары штрихов, – перебила я. – А теперь? Теперь эта схема уже нерабочая? Годы ее размыли, размазали, вывели в неликвид? Враг не сможет ей воспользоваться, верно? Ни при каких условиях не сможет? В моем голосе прорывалась тщательно скрываемая паника. Лицо Тилваса оставалось непроницаемым. Стало слышно, как по комнате кружит муха, уже жадно прикидывающая план поглощения бакоаских брошенных яств. – Сможет, если закончит схему, – сказал Талвани. Я молча закрыла глаза. * * * Я спустилась на первый этаж, чтобы попросить Зармирку сказать, если Мокки появится. Добродушная экс-воительница охотно пообещала это, но потом долго расспрашивала меня о столичных новостях. – А этот сероглазый красавчик – твой кавалер? – подмигнула она, и Фехху, месивший тесто для «багряного» хлеба, тоже тотчас с интересом высунулся из кухни. У них с женой были одинаковые фартуки с надписью «Добро пожаловать в Джинглберри», и у меня невольно дергался глаз при виде такого благополучия, так как я четко помнила их обоих, измазанных кровью, на гладиаторской арене Пика Грёз. – Нет, просто заказчик. Аристократ. Поручил нам с Мокки одну непростую работу и решил поехать с нами на выполнение. Причуды богачей. – Хм, – заулыбался Фехху, опершись могучим плечом о косяк и подбрасывая тесто в руках. – Я бы на твоем месте присмотрелся к нему получше. Рано или поздно всем гильдийцам хочется нормальной жизни, и такие взбалмошные богачи – отличный вариант. – Не всем, – покачала головой я. – Не всем хочется «нормальной жизни», Фехху. – А я полагаю, тебе стоило бы… Зармирка рассмеялась и отмахнулась, перебивая мужа: – Не обращай на него внимания, Джерри. Мне иногда кажется, он у меня из прошлого века. Думает, что границы бывают только между государствами, а о границах личных разговоров и других людей и не догадывается. – Просто я люблю простую жизнь, простые радости и простой хлеб, – развел руками Фехху. – Вечную классику. А что у молодежи какие-то особые пожелания – чем страннее, тем лучше, ведь все так хотят выпятить свою индивидуальность – этого мне не понять! Увы, разговор со старыми знакомыми не смог отвлечь меня от новостей о спине, хотя у меня и была смутная надежда на это. Когда Фехху и Зармирка занялись приготовлением ужина для постояльцев, я с некоторым облегчением отправилась к Тилвасу в номер, чтобы артефактор смог перерисовать схему. * * * Я сидела на высоком табурете у окна, прикрыв грудь полотенцем, а Тилвас шелестел документами у меня за спиной, старательно перенося узоры шрамов на бумагу. Из-за золотой татуировки, нанесенной поверх, дело шло медленно. Я наблюдала за закатом, разливавшимся по Джинглберри. В городке были сплошь красные острые крыши с золотистыми флагами, свисающими по углам, – на них писали заклинания, притягивающие удачу. Солнце, опускающееся за горную гряду, будто граблями проходилось по улицам, расчесывая их на вечерние и дневные пряди. Из ремесленных лавок и частных компаний выходили служащие, спеша домой. Суетились карманники: наметанным глазом я выхватывала их еще до того, как они опускали руки в кошельки прохожих. Вдали звенел гонг, знаменующий закрытие биржи. Тилвас подошел и, не спрашивая разрешения, снова дотронулся до моей спины, пытаясь понять, как именно шел разрез там, под татуировкой. Во время всей «перерисовки» он был деловит, сосредоточен и явно воспринимал меня чисто как носитель нужной информации. Ни словечка, ни хохмочки. Когда-то я мечтала, чтобы эта самоуверенная каланча заткнулась, но сейчас мне не нравилось молчать. В голове было слишком много мыслей, и страхов, и волнений – враг, Мокки, вся наша миссия – и я бы хотела обсудить всё происходящее с Тилвасом, а не замыкаться, как делаю это обычно. Меня бесило, что именно он в кои-то веки молчит, но я бы скорее откусила себе язык, чем первая начала беседу. – Я видел спины многих женщин… – вдруг задумчиво пробормотал Талвани. – Но твоя отличается. Фух, ну наконец-то. От облегчения я сразу же ядовито прыснула: – Ай, молодец какой! И похвастался опытом, и проявил недюжинную наблюдательность, да, Талвани? – Да, я мастерски умею убивать двух зайцев, – отозвался он. – И убил бы трех, если бы у кого-то в этой комнате (подсказочка: не у меня ) было чувство ритма. Странно, что ты не в курсе такого понятия, как драматическая пауза, которая была до пепла нужна после моей предыдущей реплики! – В курсе, но не даю ей шанса. После паузы обычно идут донельзя предсказуемые пассажи, а я не люблю банальность. Прошло несколько секунд, заполненных молчаливым танцем длинных пальцев на моей спине. Я кашлянула. – Заболеваешь? – участливо поинтересовался Тилвас. – У нас вроде был диалог, нет? – напомнила я. – Нет. У нас не было диалога. Я хотел сделать тебе комплимент, ты перебила, и все, мы снова молчим, чтобы не дай небо не скатиться в банальность и не расстроить твою тонко чувствующую натуру. – Ты издеваешься. – Отнюдь нет. Я просто вежливо откликаюсь на твои желания, сформулированные вербально. Я затылком чувствовала его широчайшую бессовестную ухмылку. – Не мне тебя учить, что куда важнее слов интонации и жесты, – проворчала я. – Да. И запахи. Особенно запахи, – промурлыкал Тилвас. – Это еще к чему? – Ты хочешь знать, какой комплимент я собирался сказать, вот к чему, Джеремия. Но я уже не скажу. – Ой, ты себе льстишь, Талвани. – Это ты себе льстишь, если думаешь, что я не чувствую в твоем запахе еще кое-что. Я дернулась. – Пф. У меня нет секретов. Не осталось. Излишки совместного путешествия. А, подожди, или ты про то, что я вчера украла духи из парфюмерной лавки? Ну, можешь надеть на меня наручники. – Ну вот, теперь и косвенное вербальное подтверждение подтягивается… Ты говоришь о наручниках, а что дальше? Шелковые ленточки? Плетки? Воск? – хмыкнул он и, не успела я разразиться гневной тирадой в ответ, вдруг зажал мне рот рукой: – Тихо! Смотри! – Мм! – взбрыкнула я, но бесполезно. К тому же я увидела то же, что Тилвас. А именно: через окно к нам на подоконник влезло три крупных паука. Вытянувшись шеренгой, они поклонились Тилвасу, а потом так же безмолвно побежали обратно по внешней стене гостиницы. – Посланники оришейвы. Быстрее за ними! – приказал артефактор, всерьез сигая в окно. – А схема?! – Да я давно ее перерисовал! – отозвался он откуда-то издалека. Ах ты гад. * * * Вслед за черными пауками мы бежали по улицам Джинглберри. Гонка наша получалась слегка идиотской, потому что гонцы старого рёхха были маленькими и незаметными и пробегали между людьми совершенно бессовестно, тогда как Тилвас и я работали локтями, щурились, теряя паучьи силуэты в тенях, а иногда банально не были способны на тот или иной трюк вроде взлета по вертикальной стене. – А ты в лиса превращаться, случайно, не умеешь? – крикнула спутнику я. – Пока нет! – отозвался Талвани, сверкнув улыбкой через плечо. По дороге к нам присоединялось все больше и больше пауков… Они стекались со всех сторон, заставляя бродячих кошек шипеть, выгибая спины, а псов – отчаянно лаять. Пауки вели нас прочь из городка, и вот мы, следуя за целой паучьей армией, оказались в светлом кедровом лесу. Между стройными деревьями совершенно не было травы и кустарников – только темный шэрхенмистский песок, и, изредка, каменные домики-фонари, в которые принято ставить свечи во имя усопших. Мы трусцой бежали по гравийной дорожке, будто шевелящейся от пауков. – Я надеюсь, они не собираются в подобном духе вернуть нас в сам Северный крест, поболтать с начальником! – буркнула я, уже порядком запыхавшись. – Я бы на твоем месте надеялся, что они не ведут нас напрямую к врагу… – отозвался Тилвас, заставив меня споткнуться на полушаге. Но не успела я грохнуться – позор, но некоторые мысли слишком уж рушат баланс, – как аристократ метнулся ко мне и подхватил под локоть. А потом вдруг высоко вскинул брови и расфыркался, будто его лисий нос макнули в муку. Затем Тилвас изумленно воззрился на пауков. – А это еще тут зачем, извините, пожалуйста? – иронично поинтересовался он. Пауки не ответили, просто так же безмолвно стали разбегаться по сторонам. Их миссия явно была выполнена. – О чем ты? – О той бестолочи, что пялится на тебя, кудахтая от восторга. Я завертела головой, но никого не увидела. – Рёхх? – догадалась я. – Рёхх, – скривился Талвани, глядя на пустое место на гравийной дорожке перед нами. – О нет, мой хороший, – его голос приобрел покровительственные нотки. – На тебя я свою магию тратить не буду. Преклони колени так, а потом явись, чтобы моя спутница также могла тебя видеть, и объяснись – за каким гурхом паучки оришейвы устроили нашу встречу? – Артефактор на мгновение вскинул верхнюю губу, неприятно ощерившись и тем самым намекнув, что он и без магии сможет, если захочет, кое-кем закусить. «Преклони колени». Ничего себе у Тилваса требования к коллегам, я вам скажу. Несколько секунд ничего не происходило, а затем на дорожке неожиданно появился… павлин. Очень крупный павлин с огромным синим хвостом, который, раскрывшись, всматривался в меня бесконечным множеством «глазков». Несколько перьев, впрочем, были уродливо сломаны. Странно курлыкнув, павлин повернулся сначала одним боком, явно красуясь, потом другим, потом слегка потрепыхал перышками. Этого рёхха звали пурлушэм. Я знала, что он принадлежит к робким духам, хотя при этом символизирует величие, неподкупность и вечную славу. Пурлушэм между тем клекотнул очень недовольно. – Твоей смертной спутнице не нравится мой облик? – почти прошипел он, обиженно мотнув хохолком. – Просто таких, как ты, она ест по праздникам, зажаренными на вертеле и набитыми красными ягодами, поэтому радуйся, что она еще тебя не ощипывает, – посоветовал Тилвас. Я ни разу в жизни не ела павлинов, но возмущаться не стала – в отличие от пурлушэма. Ахнув, рёхх быстро закрыл-открыл свой хвост, и вдруг вокруг него образовалось блестящее облако дыма, из которого мгновенние спустя выступил… человек. Синеволосый, как самый настоящий шэрхен, с очень горбатым клювом-носом, в изысканном плаще сине-зеленых тонов и с лаковой тростью. – Так лучше? – улыбнулся пурлушэм мне. – Или так? Или так?.. Его облик менялся, приобретая то более атлетичную, то худощавую форму, становясь выше и ниже, меняя прическу и черты лица. Только плащ и трость оставались незыблемы. У меня закружилась голова от такого многообразия мужиков. – Хватит выпендриваться, пурши, – как бы мимоходом посоветовал Тилвас. Голос Талвани прозвучал холодно и раздвоенно, глаза полыхнули красным, черты лица заострились, и павлин, забывший, кажется, о Талвани, вдруг побледнел и остановился на каком-то случайном облике глазастого доходяги. – Зачем ты здесь, объяснись? 27 Великий модник Tu ne cede malis, sed contra audentior ito! «Не покоряйся беде, а смело иди ей навстречу!» Пурлушэм легонько склонил свою курчавую голову, украшенную сине-зеленым венцом. – Слушаюсь, мастер. Я здесь потому, что пауки искали информацию обо всех рёххах, которые находятся в людях. А я должен был оказаться в человеке. Два года назад меня нашел один из заклинателей Ордена Сумрачной Вуали и предложил поселиться в их новом клиенте. Конечно, я согласился! Смертная жизнь – сколько нарядов я мог бы надеть, в кои-то веки не лиц, а настоящих тканей !.. Мы обо всем договорились, и заклинатель уже собирался перенести меня в свой артефакт, как вдруг на меня напали со спины, да так, что я потерял сознание. Когда я очнулся, заклинатель из Ордена сидел на земле сам не свой, баюкая раненую руку. Его одежда была порвана, лицо полосовали длинные порезы, лесная поляна вокруг оказалась выжжена, и в воздухе разливался запах горелой хвои и подпаленной плоти. А артефакт – полный, судя по сытому мерцанию – лежал у заклинателя на коленях. Я поинтересовался, как всегда учтиво, что же случилось, пока я был без сознания, и заклинатель испуганно объяснил, что сделка отменяется, мое место займет другой рёхх. Я высказал деликатное неудовольствие этим фактом, и заклинатель дрожащим голосом посоветовал мне заткнуться и обернуться. Я так и сделал… Под лесными деревьями, сколько было видно, лежали убитые и растерзанные птицы и кролики. Десятки трупов наших материальных братьев, еще полчаса назад весело воспевавших жизнь… «Я думаю, не надо злить этого рёхха», – сказал заклинатель, глядя на меня с ужасом. «Вы до пепла правы, сэр», – мигом оценил обстановку я и поскорее скрылся с этой поляны смерти. Тилвас сжал кулаки. – Ну и кто это был? – резко спросил. – Что за рёхх? – Я не знаю. Я же потерял сознание. – И что, ты не поинтересовался позднее? – Нет, – пурлушэм выглядел удивленным. – А зачем? Это же был кто-то из характерных, раз он смог одолеть заклинателя в борьбе, да еще и нанести урон лесу. А я стараюсь не пересекаться с вами и равными вам по рангу… мастер, – осторожненько закончил павлин, глядя на то, как желваки ходят под скулами Тилваса. – А ты знаешь, в кого тебя должны были вселить? – спросила я. – Нет. Какая разница? Но заклинатель взял с меня клятву, что я не расскажу ни одному духу или заклинателю ни об Ордене, ни о том, что случилось на поляне. Как я понимаю, тот рёхх занял мое место тайно для остальной организации… Орден думает, что в каком-то человеке нахожусь я, а на самом деле там сидит характерный. Какой стыд! – горько вздохнул пурлушэм. – Его дурной вкус наверняка приписывают мне, это же так позорно! – Почему же ты говоришь с нами, если с тебя взяли клятву? – я прищурилась. – Вы же не рёххи, – пожал плечами пуршу. – Ты смертная, а Тилвас уже не рёхх и не заклинатель – он нечто иное, он ferkhen моего господина. Хорошо быть уникальным, не правда ли?.. Из-за этого формально я не нарушаю клятву, иначе бы из моего рта уже сыпались мотыльки, а ладони проросли кудрявым горошком. А вот оришейве я не мог ничего рассказать, поэтому его пауки и привели меня к вам. Мы еще немного порасспрашивали павлина о случившемся, надеясь поймать хоть какие-то зацепки, но у него больше не было полезной информации. Он не смог ничего добавить про рёхха, а лицо заклинателя не запомнил. Вообще. Дурацкая павлинья логика сосредотачивалась только на одежде, но стандартный алый халат и остромысые туфли заклинателя отнюдь не являлись особой приметой в такой стране, как Шэрхенмиста. Тем не менее даже нынешней информации с лихвой хватало для нового шага. Отпустив павлина восвояси, мы, приободренные, пошли обратно в городок. – Кажется, теперь наш путь снова лежит в Пик Грёз, к сэру Айтешу, – кивнул Тилвас. – Надо спросить у старика, в кого должны были подселить павлина, и так мы получим имя врага. – А письмом узнать не получится? – я нахмурилась. – Пф. Конечно нет. Более того, мне придется все-таки попросить о помощи Галасу Дарети. Я никогда не был в штабе Ордена в Пике Грёз и понятия не имею, как его найти. А она помнит со времен своего неудачного рекрутинга, ее как раз там принимали. – В столице за нами наверняка снова охотятся, раз Алое братство получило свою оплату в обмен на жизнь братьев и сестер Полуночи… – пробормотала я. – Тилвас, мне кажется, наши головы жаждет заполучить кто-то из политиков высшего эшелона. У врага столько каналов влияния, и этот павлин как символ власти, и выход на Орден… – Да, – кивнул Талвани. – Я тоже думаю, что враг сидит где-то на самом верху. Он пожал плечами. – Но мы же догадывались об этом с самого начала, разве нет? Да, у врага есть деньги и власть – но это не так уж и страшно. У нас тоже будет, как только Орден узнает о нарушении. Единственное, что я теперь очень хочу уточнить, – вздохнул аристократ, – это: а точно ли горфус все еще заключен в призрачной тюрьме? Потому что, прах побери, ну не похоже это ни на кого другого… Я расширила глаза. – И что будет, если это горфус?! Неподражаемый?! – ужас прорвался в моих словах. Тилвас пожал плечами: – Я обыгрывал его сотни раз, обыграю еще раз. Нет особых причин для беспокойства. С удовольствием встречусь с горфусом снова, если что. Надеру его серые уши. Но, говоря все это, Тилвас опустил глаза. Против света закатного солнца стало видно, что обе птичьи головы амулета на его груди уже пусты и прозрачны. Лисья душа, утекавшая по крупице, растворялась, исчезала, погибала в мире материальных вещей. Поколебавшись, я утешающе сжала руку Тилваса. А он воспользовался моментом и больше ее не отпускал – до самого Джинглберри. * * * В городе мы разошлись: я направилась в гостиницу, а Талвани пошел к мастеру-ювелиру, чтобы заказать ему форму для артефакта Объединения. – К ужину меня не ждите, – кивнул Тилвас на прощание, отцепившись-таки от моей ладони с таким невозмутимым видом, будто в том, чтобы держать ее все наши пешедральные километры, не было ничего странного. – Мы часов до трех ночи провозимся, как минимум. Ювелиры, работающие с магическими материалами, открывают свои лавки исключительно по ночам: говорят, лунный свет при всей своей эфемерности благотворно влияет на процесс работы. Вполне вероятно, что это верование не имеет под собой ничего иного, кроме какого-нибудь родоначальника-совы, но традиция есть традиция. Лавочки ювелиров легко узнать по светящимся табличкам в виде сапфиров, которые подсвечивают ночные улицы холодным синим светом, подманивая бабочек и отпугивая бродяг: аура денег скорее отталкивает, а не привлекает беднейшие слои населения, хотя сами они не в силах признаться в этом. Я шла по ночному Джинглберри, подняв воротник куртки, утопив руки глубоко в карманах. Город перемигивался со мной окнами открытых таверн и баров, взрывался хохотом разношерстной публики. Нет-нет да и заглядывала я в панорамные окна домов центральной улицы, ожидая узнать в одном из гуляк Мокки Бакоа. Но нигде не мелькала знакомая лохматая голова. В гостинице Фехху и Зармирка уже ушли спать, оставив на первом этаже сонного ночного портье. Он с трудом вспомнил наказ хозяев следить за возвращением некоего Бакоа и в итоге пришел к выводу, что Мокки не приходил. Я все равно проверила. Портье не обманул: когда я поскреблась в номер вора, с той стороны была лишь тишина, и отсутствие Мокки ощущалось очень ясно даже через запертую деревянную дверь. Гурх. Меня это волнует. Очень волнует. Но как найти того, кто явно не хочет находиться? И надо ли? Поколебавшись, я заказала ужин в номер («Будет через час, госпожа») и вернулась к себе. Я долго стояла под горячим, почти раскаленным душем, надеясь, что тугие струи воды помогут мне очистить мысли. Все внутри было похоже на путаный клубок, за какую ниточку ни потяни, она застревает, а начинаешь дергать – больно. Хочется взять ножницы и раскромсать все это к пепловой матери, но зачем? Устроить еще больший хаос? Тишина и смерть никогда не бывают ответом. Схема на спине. Рёххи. Тилвас. Мокки. Зайверино. Враг. Я узнаю, кто он, – что дальше? Чего я хочу? Его голову на золотом блюде? Его спину уже под моим ножом? Удалить, стереть из бытия, уничтожить? Что дальше? Кто я? Если страх уйдет – чего я захочу? Ничего. Мне кажется, я уже давно ничего не хочу. Только сделать что-то с дырой внутри, обогреться, зажечь свет, посмотреть на вселенную, щурясь: так вот ты какая, стерва, – а дальше – понятия не имею. Я уже не словесница, не актриса, я не вернусь в то амплуа, как бы ни сложились обстоятельства. Хэвергри Лайсо мертва уже пять лет, от нее остался лишь призрак, смутное отражение в старом зеркале. Давно пора попрощаться. Я даже близких видеть не хочу. Я могу дать им утешение – если оно им нужно – объясниться, появиться, но точно не возвращаться. А воровкой я себя так и не признала. Зависла не тут и не там. Незакрытое дело, нитка, тянущаяся из прошлого сквозь все слои настоящего. Враг как фокус, как черная свечка, вытягивающая в себя весь смысл. И если она потухнет – ищи, Джерри, смысл заново. Так мы привязываемся к своим мучителям, да? И это я еще Мокки считаю психом. Мокки. Тилвас. Тилвас. Мокки. Не бывает такого, чтобы кого-то, по кому сохнешь пять лет, ты за несколько недель променял на другого. Не бывает такого, что ты вообще нормально влюбляешься, если в груди – чернота. Ты не можешь дать то, чего у тебя нет. Во мне нет любви. Откуда ей взяться? И в Тилвасе нет. В Мокки нет. Во всей Шэрхенмисте, кажется, есть только тёмное шевеление, танцы уставших, спотыкающихся на каёмке вечности, захлебывающихся глубиной и спокойствием прахова океана, что смывает поколение за поколением и не приводит ни к чему, кроме повторяющегося ритма бесчеловечной вечности. Как и зачем создавать свет, если сам ты – слеп? Он получится извращенным. Только и остается, как рёххам, думать: чудесное тело, такое интересное, такое материальное, развлекусь-ка с ним, пока можно, раз уж дают. …Как бы ни были воспалены, судорожно заняты мои мысли, чуткие воровские уши услышали стук в дверь номера. Я выключила душ, в густом молочном пару с трудом нашла полотенце и, пытаясь отмахнуться от дурных мыслей и тихой истерики, пошла в комнату. Наверное, принесли ужин. Но когда я открыла дверь, за ней стоял Мокки Бакоа. Темнее смерти, с лихорадочным румянцем на острых скулах, с волосами, всклокоченными еще сильнее, чем обычно. Глаза Рыбьей Косточки горели, как черный некромантский огонь, были воспаленно-сухими, яростными. От Мокки пряно пахло кожей, солью и чем-то неуловимо-густым, вмиг разлившимся по комнате терпкой аурой. Его трясло. – Пей, – сквозь стиснутые зубы приказал Бакоа, хватая меня за шею и поднося к моим губам какую-то склянку. – Пей тоже, Джеремия. Его голос доносился будто из подземного мира. Глаза то ли проклинали, то ли молили о чем-то – я не могла оторвать от них взгляда, мне казалось, мир рухнет, если я сейчас моргну. Все будет потеряно. Я приоткрыла рот, и Мокки влил в него вязкое зелье. Когда пузырек опустел, вор отшвырнул его – тот разбился о стену с жалобным всхлипом. Мокки ногой толкнул дверь, захлопывая ее, двумя руками обхватил мое лицо и глядя с ненавистью, полным отчаяния поцелуем впился в мои губы. 28 Мокки, Тилвас, Тилвас, Мокки Invideo actibus vestris! Raendom. «Экая безнравственность, аж завидно!» Рэндом. Я замерла, не веря, что это действительно происходит. Точнее, попыталась замереть: то, с какой силой прижался ко мне вор, заставило меня отступить на несколько шагов назад. Подожди! Подожди. Дай осознать… Осознать не получалось: в голове будто взрывались огромные фейерверки, оставляя лишь бездумное чувствование, сырое проживание момента. Мы с Мокки с грохотом врезались в шкаф. Что-то треснуло у меня за спиной, под ногами хрустнули осколки. Я задохнулась от неожиданности и наконец подалась Бакоа навстречу. Клубок нервов. Комок оголенных эмоций. Здравствуй. Бакоа целовался неистово и жадно. Я ошалело погладила его шею там, где были такие глубокие впадины над острыми ключицами. Другую руку я попыталась запустить ему в волосы, но Мокки не дал – непререкаемо перехватил мои пальцы, сплел со своими и с силой прижал к дверце шкафа у меня над головой. – Джерри, – с непонятной интонацией сказал он и вновь стал меня целовать. От Мокки исходил жар, настоящее пламя – беспощадное, все сжирающее. Когда его рука спустилась от моей скулы вниз – очертила линию подбородка, дальше на шею, плечи, на твердый краешек махрового полотенца – я открыла глаза. Я хочу это видеть. Оказалось, Бакоа все это время смотрел на меня в упор, не моргая. Его глаза светились отчаянной решимостью и одновременно уязвимостью – он никогда ещё не выглядел таким открытым. Я впервые рассмотрела, какие у Мокки густые ресницы. Какие светло-зеленые прожилки пляшут на темной радужной оболочке. Настоящее море в глазах. Ночное и рассветное. Черно-зеленый океан. Мокки, кажется, тоже увидел меня как-то по-новому. Мы замерли, разглядывая друг друга в сгустившейся ночной темноте. Я чувствовала, как горят у меня губы, как стесаны костяшки пальцев, прижатые к шкафу твердой рукой Бакоа. Как внутри одна за одной падают, рассыпаются башни из надежды, сомнений, мыслей, остается только всепоглощающее желание. Тусклая, неважная комната. Мокки – единственный источник света. Маяк. – Почему сейчас? – с трудом выдохнула я, шаря по его лицу ищущим взглядом. – Что было в зелье? Мокки резко мотнул головой. – Неважно. – Важно. – Ты хочешь спорить со мной, Джеремия Барк? – брови вора взметнулись вверх. – Я хочу знать. – Так знай: я люблю тебя, ясно? Я подумала, что ослышалась. Мокки криво усмехнулся, задрав острый подбородок. У меня подогнулись колени. – Но не так, как хочу, – жестким, хриплым шепотом закончил Бакоа, до боли вцепившись мне в плечо. – И Дикая охота снова напомнила мне об этом. Зелье было не только для тебя, Джерри. Для меня. В первую очередь – для меня. – Я не понимаю… – начала было я, но потом просто выругалась и вновь закрыла глаза. Принятие – такое простое. Когда пазл все-таки складывается в единую картинку. Когда ты уже подозревал, но всеми силами избегал этой неудобной для себя правды и вот наконец-то соглашаешься признать ее. Соглашаюсь я. Соглашается Мокки. Мы снова посмотрели друг на друга. Оценивающе. Откровенно. Эликсир – странный эффект – добавлял не только безумие, но и спокойствие, предшествующее шторму. Грудь Бакоа тяжело вздымалась. Задравшаяся майка обнажала худой подтянутый пресс. Жилистые руки, казалось, могут перемолоть мои кости в муку. Меня колотило, я чувствовала, как внутри проходят то горячие, то ледяные волны – смесь ужаса и предвкушения. Напряжение в комнате ощущалось физически, и единственная маг-сфера на письменном столе не выдержала и лопнула. Грянул дождь: забарабанил по распахнутым окнам, по деревянному подоконнику, по крыше. Три… Два… Один… Когда небо расчертила тугая тетива молнии, мы с Мокки вновь набросились друг на друга. Я укусила его за губу, он в ответ укусил меня сильнее, почти до крови, тотчас облизнул и потом, как будто утешая, прошелся дорожкой быстрых обжигающих поцелуев ниже. Я тихо застонала, когда Мокки потянулся к моему полотенцу и одним движением заставил его упасть. Контраст холодных пальцев и жара, затапливающего номер, сводил меня с ума. В кромешной темноте мы опустились на пол. Вместе с майкой я сорвала прахову бритву с шеи вора и отбросила как можно дальше. Мокки порезался об осколки флакона. Его сухопарое, подтянутое тело было прекрасно. Еле ощутимые родинки, тонкие полосочки старых шрамов, острые ребра, двигающиеся под рукой сообразно нетерпеливым вдохам. Мокки с силой прогладил мою талию к бедрам, ущипнул и повернул к себе спиной, шепча на ухо нежности пополам с непристойностями, заставляя меня млеть и изгибаться в его руках. Мне казалось, мое сердце вот-вот лопнет. От минуты к минуте мир становился все иллюзорнее. Эффект возбуждающего зелья ходил по комнате густым туманом. Я хотела запомнить каждый момент, каждый кусочек кожи Бакоа, его касания, слова, тяжелые взгляды – это не повторится, это ведь точно не повторится, мы взломали систему, – но все стиралось в тяжелом пьянящем дурмане. Стирались любые сомнения. Стеснения. Мысли. Страхи. – Ты меня возненавидишь завтра, – прохрипела я в какой-то момент. – Ты себя сейчас предаешь, Бакоа. – Заткнись и иди сюда. И снова гром и молния. Дождь уже обосновался в комнате, превратил ее в филиал океана, шипел, попадая на голую кожу, дотягиваясь, присоединяясь, я тоже хочу . – Джеремия… – бормотал Мокки, намотав мои волосы на кулак, оттягивая голову назад, отчаянно целуя. – Мокки, – стонала я ему в губы. Комната тонула и искажалась, времени больше не существовало. Зрение полностью уступило осязанию. Тонкие пальцы. Острые плечи. Я все-таки взъерошу твои волосы, вор. Я все-таки сделаю это с тобой, Джерри. Колени. Локти. Подбородок. Губы. Странное ощущение: потерять себя. Странное и сладкое: в дурмане, в ком-то другом, в опыте, о котором вы оба знаете, – это настолько противоестественно, что, возможно, сожжет, растерзает обоих изнутри, – но все же это невозможно упустить, потому что некоторые истории, пусть и неугодные истине, так хочется написать… Гром и молния, молния и гром. Вдруг темноту полоснул нестерпимо-янтарный луч света – открылась дверь. Она что, не была заперта? – Джеремия, у тебя тут тележка с ужином под дверью стынет… – начал голос Тилваса Талвани и оборвался так резко, будто острым ножом отсекли. Комната ходила ходуном. Все поглощал прельстительный лиловый туман, танцевала шальная улыбка Бакоа, а в дверном проеме виднелись такие огромные глаза Талвани, что были похожи на два колодца. Сердце билось у меня в голове, в ушах, везде. Кажется, Тилвас что-то еще сказал. Мокки рассмеялся. Потом вор поднялся, сделал несколько быстрых шагов к двери и обеими руками схватил артефактора за ворот рубашки и подтянул его к нам. * * * Ливень грохотал, давя на барабанные перепонки. Вода заливала паркет у окна. Ночь продолжалась. Я лежала на спине, глядя на то, как по дощатому потолку бродят резкие тени – ветви деревьев под призрачным светом вновь включенного уличного фонаря. У меня на ребрах лежала рука Бакоа. – У тебя пальцы совсем не шевелятся. Слишком напряжены. Ты не спишь, – почти беззвучно вывела я. – Ты чересчур умная, – так же шепотом огрызнулся вор. Пауза. – Почему ты никогда не говорил мне о себе? И вообще никому? – Потому что я ненавижу это. – Что за бред. Ты же не ненавидишь Чо и нескольких наших знакомых из Алых. – Конечно нет. Я в себе это ненавижу. Я это не выбирал, и в обществе это сложнее, чем стандартная ситуация. А я ненавижу сложности, которые мне навязали. Будь то природа или что угодно еще. На других мне плевать, Джерри. – В Рамбле с этим плохо? – В Рамбле с этим лучше, чем где-либо. Но не для вора. И не с Лиорданом. – Лиордан… Красивое имя. – Нет, обычное. – Ты его любил? – Я никого никогда не любил. Мне так кажется. Я вспомнила, что несколько часов назад он был другого мнения. Мокки тоже вспомнил об этом. Его рука сжалась. – Так ты сейчас лжешь или тогда лгал, Бакоа? – спросила я. – Терпеть не могу такие прямые вопросы. Но… сейчас, – сказал он твердо и, повернувшись на бок, в упор посмотрел на меня своими черными глазами. Я серьезно. Потом, паясничая, подмигнул: – Ну, мне так кажется. Мы синхронно усмехнулись. Мокки потянулся вперед и снова поцеловал меня. Губы у него были истерзанные и искусанные, очень красные и опухшие – видно даже в тусклом свете луны. Еще бы… – Если хочешь знать, я тебя тоже люблю не так, как надо, – после паузы сказала я. – Ты меня пугаешь. И заводишь. И при этом я доверяю тебе. Ты мой самый близкий человек в последние годы, Мокки. Однако… Скажем так, где-то глубоко внутри я всегда знала, что обычных романтических отношений у нас не получится. Либо я подсознательно догадывалась о твоей тайне, либо меня слишком уж смущал твой очевидно отвратительный нрав. Он лениво царапнул меня по ребру: эй. – Ты тоже мой самый близкий человек. – проворчал Мокки. – Не в последние годы, а вообще. И меня всегда ярость брала, что при таком раскладе ничего не работало. Я бы сказал: «Пошло оно к пеплу, я тут все уничтожу, я себя перекрою, любой ценой, а я сделаю, как мне хочется», но в вашем светском, чтоб его, обществе говорят: «Очень жаль». А жизнь – светская стерва. Обобрать получится, переубедить – нет… Очень жаль. – Очень жаль, – эхом отозвалась я. – Однако твой сегодняшний план был скорее из серии «Пошло оно к пеплу». Мы рассмеялись. – Кстати, мне понравилось. – Из-за зелья, еще бы. – Да нет, я просто как-то не думал, что этим можно заниматься… ну… – он замялся и, небом клянусь, покраснел. – Так. Тот факт, что дерзкого и психованного преступного элемента Мокки смущали разговоры на подобные темы, привел меня в шоковое состояние. Я высоко и неверяще вскинула брови. Бакоа улыбался. Да уж. Вот это дурдом. – Расскажешь кому-то – и я тебя убью, – наконец стерев улыбку, максимально холодно сообщил он. – Вас обоих. – Ну да, естественно. Но эта угроза лучше подойдет для утра, – фыркнула я. – Сейчас я тебе не верю, извини. – Утром будет не до угроз. Чую, зелье старушки Галасы добьет нашу психику, как только выветрится. И твою, и, конечно, мою. Только аристократишка будет в относительном порядке, он, кажется, по жизни ко всему готов. Хотя взгляд у него вначале был ошарашенный… – Ты так и будешь дальше звать его аристократишкой? – Конечно. Это традиция. Могу «лисом», но это немного палевно, не находишь? – Имя предлагать бессмысленно, я поняла. А про зелье: я думала, оно уже выветрилось. – Смешно, – язвительно буркнул вор. – Джерри, тогда бы меня здесь не было . Ты почувствуешь, когда оно закончится, поверь. Я тотчас перестану быть душкой, у меня сейчас тот период, когда я и без зелья не очень… Знаешь, я всю жизнь как на долбаных качелях: то чувствую себя почти богом, удачливым и неостановимым, то утопаю в собственном ничтожестве и оттого постоянно зол. «А то я не замечала», – мысленно цокнула языком я. – В последние дни был второй вариант… – продолжал вор. – И то, что я с горя накидался психотропными зельями, буквально заставив себя воспарить, да еще и в итоге втянул вас с придурком, приведет к страшной расплате. Знаешь, это как похмелье, только в миллион раз хуже, потому что таблетки от головы не лечат душу. Чем выше я взлетаю в хорошие дни, тем ниже падаю в плохие. А конкретно сегодня, – он облизнул губы и прикрыл глаза. – Конкретно сейчас я был счастливее, чем когда-либо за последние годы. Так что не подходите ко мне еще пару суток. Оба. Себе дороже. Я буду зол на себя и неадекватен, способен на глупости. Лучше переждать. – Да уж действительно, – с чувством проговорила я. – Нам ведь совсем не надо срочно спасать чью-то жизнь, можно хоть полгода отдыхать. Или ты думаешь, что теперь ему и умереть не жалко? Острая боль промелькнула в лице вора. Он цыкнул на меня: тише. Я замерла, скосив глаза в другую сторону и прислушиваясь, но всё было так же сонно и тихо, не считая дождя. Талвани спал крепко и потрясающе безмятежно. На сердце у меня потяжелело, и тоскливое молчание затопило комнату. – По-твоему, я зря это устроил? – какое-то время спустя запальчиво спросил Бакоа. Хотя нет. Это не вызов в его голосе. Это отчаяние. Я старательно обдумала вопрос. Потом повернулась на бок, осторожно убрала прядку русых волос со лба Бакоа и заглянула ему в глаза. Привет, Мокки-без-маски. Вот ты какой. Интересно, смогу ли я смотреть на него завтра. Есть нехилый шанс, что я скорее предпочту облиться керосином и поджечь себя от столового канделябра, чем вообще оказаться в поле зрения Бакоа и Тилваса. И постояльцев соседних комнат. Мокки просит не трогать его два дня? Пф. Умоляй он меня об обратном, вот тогда бы у нас возникли проблемы. – Думаю, это было очень нужно, – сказала я. – Правда, я не уверена в некоторых нюансах, например… Он закатил глаза, и я снова поцеловала его. Осторожно. Нежно. Мокки обнял меня и ткнулся острым носом мне в шею. От него терпко пахло мускусом и перцем. Так мы наконец и уснули. 29 Все нормально? Нет Nunc ad bella trahor, et iam quis forsitan hostis Haesura in nostro tela gerit latere. «А нынче уж готовят нас к войне, И враг копье несет, каким пронзят мне сердце». Как и следовало ожидать, пробуждение было непростым. Мне снилось, что я лежу в лодке, а вокруг плещутся волны. Меня укачивало даже во сне – что уж говорить о бескомпромиссной реальности. Мои глаза открылись еще до того, как я вспомнила, чем закончился вчерашний вечер, и я моргнула, глядя на разрушения, постигшие гостиничную комнату. Мокки лежал, положив одну руку под щеку, другой вцепившись в ворсистый мягкий ковер. Костяшки его пальцев побелели, а между бровей залегла морщинка, как будто он напряженно что-то высчитывал. Идиллическая гора перьевых подушек и одеял, похоронившая под собой Талвани, высилась по другую сторону от меня. Меня затапливали противоречивые эмоции. Я мечтала задержаться в этом манящем сонном царстве, но в то же время мне хотелось убиться. А еще – немедленно вскрыть черепушку Бакоа самой острой из его отмычек и спросить, о чем, прах побери, он все-таки думал и как представляет нашу дальнейшую коммуникацию? Слышит ли Мокки тот же звон разбившегося золотого века, что и я? Или он всегда с ним жил? Или его золотой век кончился в Рамбле, как мой – в Зайверино, а Тилваса – в Нчардирке? Что тогда мы утратили сегодня? Или золотые века склонны к регенерации? Ну, в одном Бакоа был точно прав: эффект выветрившегося зелья чувствуется на всю катушку, ни с чем не спутаешь. В голове у меня гудело. Шипя, я поднялась и двинулась в сторону окна. Распахнутое ночью, сейчас оно было закрыто и плотно зашторено – кое-кто «вовремя» позаботился о приватности. Из-за уходящих в пол портьер я даже примерно не могла представить, какое сейчас время суток, и это меня откровенно фрустрировало. На полпути я натянула штаны и майку и оглянулась через плечо. Не мираж. М-да… Это полный кошмар, но я рада, что это случилось. И одновременно мне так обидно, что оно уже в прошлом. Рано или поздно это должно было произойти – или бездарно сойти на нет с учетом обстоятельств. Ведь нельзя вечно жить предчувствием и предвкушением. У возможностей тоже есть срок годности, и в этом плане… Да, мы выжали максимум из ситуации. При виде сумрачной комнаты, перьев, белеющих тут и там, и поблескивающего в темноте флакона духов, упавшего с полки, мое сердце болезненно сжималось. Всё это было до странности красиво, и мне вспомнились Патрик с Клариссой, двое из моих университетских друзей. Случившееся было бы очень в их духе. Они всегда были такими – увлекающимися : превращали свою жизнь в рассыпающееся искусство, пропитанное отвращением к повседневности, и обставляли свои миры с такой меланхоличной роскошью и восхитительным равнодушием к общепринятым нормам, что оставалось только удивляться. Драматургия в каждой реплике. Эксперименты и нетерпеливое эстетство. Подойдешь на шаг ближе, останешься в их дортуаре после заката – и всё, тебя унесет куда-то в тенистую область, имеющую мало общего с реальностью. – Главное, чтобы было интересно, – всегда говорил Патрик, любитель бархатных халатов и шолоховской поэзии. – А что большинство ругается – что ж, быть большинством как раз не интересно. – Живи и не мешай жить другим, – поддерживала Кларисса. Я скучала по ним. По их голосам. Манерам. Шуткам. Ужасно Серьезным Спорам. Не разорви их Дерек на десятки кровавых кусков, Патрик и Кларисса аплодировали бы мне сейчас. Меня замутило, и я рывком раздвинула шторы. Судя по ослепительно-лимонадному свету, льющемуся с западной части небес, времени было никак не меньше трех пополудни. Милый садовник вовсю махал тяпкой у гостиничной клумбы, пара девушек в расшитых цветами таори сплетничала в летнем кафе, на углу улицы стояла дорогая карета – кажется, кто-то приехал за покупками вон в тот салон «Изысканных шелков и затей»… Увидев в оконном стекле свое растрепанное отражение, резко контрастирующее с миленькой пасторалькой снаружи, я тихо выругалась и на цыпочках направилась к двери. Свежий, пахнущий лимонами и печеньем коридор простирался в обе стороны. На первом этаже был слышен смех и разговоры постояльцев: в это время Фехху и Зармирка подают им чай и бобовые пирожные на тонком фарфоре. Я застыла у лестницы, думая, как быть. Являться в таком виде в обеденный зал не хотелось, но и возвращаться не вариант. Я решила прокрасться в общую ванную, гадая, смогу ли раздобыть точную копию разбившейся ночью маг-сферы, и если да, то как быстро. Я не хотела, чтобы Фехху и Зармирка пожалели о том, что по-приятельски поселили меня в лучший номер. – А мы не зря по-приятельски поселили тебя в лучший номер, да? – вдруг рассмеялись у меня за плечом, и я чуть не кувыркнулась с лестницы: услышать свои мысли со стороны всегда бывает неожиданно, особенно в такой ситуации. Зармирка в светлом платье и фартуке успела схватить меня за плечо и вернуть обратно в вертикальное положение за какую-то долю секунды. Во второй руке она держала поднос, уставленный крохотными чайными чашечками, – он даже не дрогнул от этого маневра. Вот что значит старая бойцовская школа. Пухленькая хозяйка гостиницы окинула меня оценивающим взглядом. Ее каштановые кудри были подвязаны пестрым платком. – Сейчас отнесу этот поднос дорогим гостям из Пика Волн – ваши соседи, кстати, говорят, не выспались почему-то , – и налью тебе крепкого зеленого чая. Я хочу все знать. – Нет, – сказала я. – Не спорь со старшими, Джеремия Барк. – Все равно нет. – Как насчет бесплатной ночевки завтра? – Нэйхт. Натти. Норген. Ноупэ. НЕТ, – пролистнула я свой лингвистический словарь. Зармирка усмехнулась. – Тебе повезло, юная леди, что Фехху спит в берушах. Ты ему вчера сказала, конечно, что не заинтересована в спокойной жизни, как у нас, но… Думаю, он все равно бы удивился. Впрочем, в некотором смысле ты последовала его совету, так что… – Зармирка, а можно мы сразу перейдем к этапу чая? По всем правилам чайной церемонии? – То есть молча? Какая коварная Джеремия Барк!.. Эй, ты чего? – нахмурилась она, увидев, как я побледнела. Чай. Я забыла выпить чай Галасы Дарети вчера вечером. Тот, который заглушает мой след для врага. Сколько часов прошло с последней дозы?.. Извинившись перед Зармиркой, я побежала обратно в комнату. На полпути выругалась и развернулась: чай же хранился у Тилваса, я хотела выпить его, еще когда мы рисовали схему, но паучки оришейвы помешали. Дверь была заперта, отмычки у меня не было, а выбивать деревянное полотно при Зармирке, с любопытством поднявшейся вслед за мной, я постеснялась. – Дашь ключ? – попросила я. – Все интереснее и интереснее, – протянула хозяйка гостиницы. – Ключи на первом этаже, но там сейчас постояльцы, не стоит тебе к ним идти с такой-то прической, а то распугаешь моих дорогих гостей… Можешь взять запасной ключ у Фехху – он на заднем дворе, – она указала на боковую лестницу, ведущую сразу на улицу в обход основного зала. Выкатившись в сад, я в первый момент чуть не ослепла из-за слишком яркого солнечного света. Потом заметила бывшего воина, который чинил почтовый ящик и разговаривал с кем-то, кого я не видела за углом здания. – Фехху, ты мог бы, пожалуйста… – начала я уже издали. Гильдиец обернулся и, улыбнувшись, показал на меня рукой: – О, а вот и она, кстати. Джерри, тебя тут ищет друг вашего аристократа, он приехал с утра вон на той шикарной карете… Я остановилась как вкопанная. Мужчина, говоривший с Фехху, выступил из-за поворота и посмотрел на меня. Это был тот самый заклинатель, который возглавлял нападавших в Шга'Нчаухе и дважды призывал браксов по мою душу. Алое таори, золотая вышивка. Неприятно-скуластое лицо, глаза навыкат, длинные тонкие шрамы. – Джерри, все нормально? – спросил Фехху, почуяв неладное. «Нет», – хотела сказать я, но не успела. Кто-то схватил меня сзади, прижимая к носу тряпку с сонной жидкостью. Последнее, что я увидела перед тем, как отключиться, – это то, как чужак призывает серое колдовское облако, и старый добрый Фехху, вставший было в боевую стойку, засыпает и падает на газон. Взрывы хохота из обеденного зала сделали его падение совсем беззвучным… 30 Заклинатель в алом Pedibus timor addit alas. «Страх придает ногам скорость». Я открыла глаза и обнаружила себя в сырой старой камере. Влажные шершавые стены, каменный пол. Обитая железом дверь с квадратной решеткой в центре. Никаких вещей – только жестяная койка на колесиках, на которой я и очнулась. Кажется, это тюрьма. Мои руки были связаны за спиной, но я избавилась от веревок сразу же, как только к онемевшим пальцам вернулась чувствительность. Подойдя к двери, я выглянула наружу. Коридор пустовал, только на стенах чадили факелы и виднелись не читаемые из-за сажи рисунки. Я попыталась рассмотреть их – изображения явно были очень древними, – но без толку. – Хей! Выпустите меня! – Я несколько раз хорошенько ударила по двери. Конечно, просьба наивная – но что еще орать в таких обстоятельствах? «Прием-прием?» «Я вас уничтожу?» Просто визжать без словесного выражения? Впрочем, никто все равно не отвечал. Я пыталась расковырять дверное полотно, чтобы подцепить какую-то щепку и взломать замок, но это не привело к успеху: только пальцы стерла в кровь. Я простукивала стены, искала шатающиеся камни, долбила койкой о дверь. Тишина. С каждой минутой мне становилось все страшнее. Именно из-за этого – из-за пустоты, отсутствия действия… Наконец я забилась в самый дальний угол камеры и, обхватив колени руками, замолчала. Колдун, похитивший меня в Джинглберри, был мне незнаком. Но шрамы на лице и красный костюм напомнили мне рассказ пурлушэма: заклинатель, пришедший по душу рёхха-павлина, выглядел именно так после нападения Врага. Шли часы. С легкими хлопками факелы в коридоре один за другим потухли, погрузив меня в темноту. Мне казалось, что с каждой минутой шрамы на спине становятся горячее, будто плавятся. Но я не знала, в чем причина: в моем страхе или в том, что Враг действительно где-то рядом. Забавно: в какой момент в моей голове он стал Врагом с большой буквы? И что ему надо? Ведь прежде охота на нас сводилась к желанию немедленного убийства. И очень интересно, как там Тилвас и Мокки. Они знают, что меня похитили? По идее да: Фехху был свидетелем. Но также есть вариант, что Мокки успел проснуться и, ненавидя весь мир и себя в особенности, свалил в неизвестном направлении прямо через окно: тогда Бакоа может и не подозревать о случившемся. Я не уверена, что Тилвас станет искать его. А меня? Меня станет?.. Да. В этом я не сомневалась. Как минимум я нужна ему для ритуала подселения: я – лучший кандидат из имеющихся. Мокки не сможет помочь ему, как бы ни хотел, а поймать для роли какого-то левого танцора или гимнаста – не вариант. Ни за какие деньги чужой человек не сможет сделать все с нужной степенью хладнокровия и самоотдачи. Тилвас Талвани… Любопытно, а с каких пор я настолько не чужой человек артефактору, что всех прочих считаю неподходящими для ритуала? Как так случилось, что за время нашего путешествия самоуверенный аристократишка оказался тем, чью жизнь я собираюсь агрессивно спасать, если надо – ценой жизни собственной? Так. Стоп. Последняя мысль только что стала откровением и для меня тоже. Пока не проговорила мысленно – и не думала об этом. То ли моя драматургическая душонка просто жаждет уже сдохнуть наконец ради какой-нибудь великой цели. То ли я так мало общаюсь с людьми, что первый же незнакомец с похожим прошлым умудрился вызвать у меня стойкую привязанность. То ли мне действительно близок Талвани. И я не имею в виду в узком романтическом смысле. Я имею в виду: глобально. По-настоящему. Мне важен Тилвас. Кажется, это стоит признать, и чем быстрее, тем лучше. Не так много элементов нашего мира имеют свой уголок в моей циничной душе: архаичная литература, рассветные пляжи, университетская жизнь и цветочная лавка Жана Герани, возможность что-то играть и лгать (ограбления тут неплохо вписываются, а театральные постановки – еще лучше), память о моих друзьях и родителях, старые библиотеки, тайны, Мокки Бакоа. И вот теперь еще Тилвас. Ну офигеть. Тесновато становится! Моим размышлениям пришел конец, когда факелы вновь разгорелись, на сей раз пугающе-синим цветом, и я услышала шаги в коридоре. Я затаилась сбоку от двери, сжимая в руках веревку. Когда дверь открылась, я напрыгнула сзади на вошедшего человека и перекинула веревку ему через голову. – Одно движение – и я переломлю тебе шейные позвонки, – холодно сообщила я. Человек послушно замер. А вот сзади меня раздался неприятный сиплый смех… – Ты правда думаешь, воровка, что я бы пришел один? Слезь с него. Я у тебя за спиной. Я обернулась. В дверях стоял мужчина в красном наряде со шрамами на лице. Человек, на которого я набросилась, оказался всего лишь типичным тюремным надзирателем, который теперь дико косился на меня из мятой униформы. Гурхов колдун в бордовом наряде ходил бесшумно, поэтому я не ожидала его приближения. Близко посаженные глаза, костистый нос и безвольный подбородок. В ладонях пляшет сгусток магической энергии, так и готовый полететь мне в грудь. – У вас лицо труса, – сообщила я. – А у тебя лицо зарвавшейся бешеной стервы, – пожал плечами он. – Но это, к счастью, только на радость Хозяину. И он кинул в меня пульсар. Я застыла от заклинания и начала падать, но тюремщик в последний момент поймал меня, не дав размозжить голову о каменный пол. – Положи ее на кушетку и жди за дверью, – приказал колдун. Надзиратель вышел. Я не могла шевельнуть даже пальцем и только чувствовала, что внутри у меня все визжало, орало, рассыпалось от паники. – Я не причиню тебе вреда, Джеремия Барк, – лениво протянул колдун, вставая сбоку от меня. Краем глаза я увидела докторский чемоданчик, который он раскрыл с легким щелчком. – Будет не так уж больно, хотя нам и придется обновить всю схему. Хозяин приказал растянуть работу – «удовольствие» – как он выразился – на несколько дней. Когда он достал скальпель, я осознала, что сейчас будет. Отвратительно, когда ты понимаешь, что происходит что-то ужасное, и никак не можешь противостоять этому. Когда видишь пожар, пожирающий родной дом. Наводнение, уничтожающее мирный город. Взрыв, стирающий поселение. Смерть в глазах старика. Кто вообще придумал смирение? Кто сказал, что это – благо? Смирение – трусость. Смирение проистекает не из мудрости, а банально из нашей слабости. Слабый, очень слабый человек, чья пресловутая гордыня не столько порочна, сколько смешна. Потому что мы все равно проиграем. Смирение – бред. И меня никто не переубедит в этом. – Изначально мы планировали убить тебя, – доверительно сообщил колдун, переворачивая меня лицом вниз и делая тонкий надрез у меня на лопатке. – Для Хозяина ты была ненаписанным черновиком. Первым и неудачным шагом к его величию, который он оставил в живых исключительно из ностальгии, и иногда от скуки приглядывал за тобой. Так боги смотрят на своих смертных детей: и смехотворно, и мерзко, и в то же время есть что-то родное… Меня тошнило от его слов. – Но когда оказалось, что пэйярту застрял в Тилвасе Талвани, мы поняли, что ты можешь помочь избавиться от Белого Лиса навсегда. Однако ты не смогла сыграть по нотам даже эту простую партию – бесполезная воровка!.. Мы долго гонялись за вами. И когда ты сделала что-то такое, что Хозяин перестал чувствовать твой запах, нас озарило. «Нас». «Мы». «Нам». «Ты не только трус, ты еще и собственного я не имеешь. Рыба-прилипала», – хотелось сказать мне, но из-за заклинания я продолжала недвижимо ждать, пока старая схема на моей спине обновлялась, истекая свежей кровью. – «И как же вас озарило?» – наверное, думаешь ты, – продолжал жеманничать колдун. Жаль, что я не могла его разочаровать. – Просто Хозяин понял, что ему будет скучно , когда вы с Тилвасом исчезнете… Он успел привязаться к вам. Поэтому с пэйярту мы заведем новую игру, куда более интересную, чем просто смерть, а тебя доделаем и оставим себе. Будет здорово. Скальпель исчез. Чемоданчик захлопнулся. Несколько беззвучных шагов – скрип двери – и я осталась одна. Прошло еще много времени, прежде чем эффект оцепенения закончился. Схема пополнилась новым штрихом, а я ничего, ничего не могла поделать с этим. * * * На следующий вечер все повторилось. И еще раз. И еще. Теперь во время своих визитов заклинатель молчал. Меня кормили, не давая столовых приборов. Выводили в уборную под конвоем из четырех человек. На разговоры никто не реагировал, а каждая из попыток побега заканчивалась провалом. Однако мне не причиняли никакого физического вреда, не считая резьбы по спине. Чем чаще я думала, что это значит, тем хуже мне становилось. – У него уже есть тело, зачем рисовать схему на мне?! – успела крикнуть я перед тем, как заклинатель в очередной раз швырнул в меня пульсаром. На этот раз колдун ответил: – Разве наличие одной лошади мешает тебе купить вторую, другой породы и для других задач?.. К тому же тела так быстро изнашиваются во власти Хозяина. Гурх. А на пятый день мне удалось. Удалось сделать это – вытащить штырь из колеса койки. Я ковыряла его голыми руками пять суток и в итоге смогла. Ничто и никогда еще не казалось мне таким сокровищем, как этот металлический прутик длиной три сантиметра. Я была готова целовать его. Я изо всех сил молилась, чтобы никто из тех, кто приносит мне еду, не заметил, как теперь покосилась кушетка. С трудом дождавшись ночи, я стала ковыряться в дверном замке. Отмычка, мягко говоря, была не лучшей… Я копалась несколько часов, и наконец что-то щелкнуло. Не дыша, я открыла дверь. Темный коридор убегал по обеим сторонам: молчаливый, сонный. Я двинулась направо: знала, что слева была только лестница вниз, под которой тупик и туалет. Периодически я видела другие двери в камеры, но они были пусты. Перед поворотом я остановилась: за углом горела лампада и было слышно тихое посапывание. Это тюремный надзиратель увлеченно читал какую-то маленькую книжечку. Я подождала, надеясь, что он уснет, но история оказалась неплохой: страницы листались, тюремщик продолжал сопеть. Внутри у меня поднималось нетерпение. Это так сложно: стоять на пороге свободы, но не иметь возможности дотянуться до нее прямо сейчас. Ладно. Время рисковать. Я стремительно выскочила из-за угла и напала на тюремщика, ударив его головой о стол. Потом полминуты хладнокровно сжимала руки у него на сонной артерии – надеюсь, он не скоро очнется. Я сняла с его пояса связку ключей, фонарь и меч. Обобрала по полной. Вскоре коридор сменился лестницей. Я поднялась по ней, открыла замок одним из ключей: снова коридор, такой же, в каком была моя камера… Пустые карцеры. Поворот. Еще один уголок тюремщика с канделябром, но этот сам по себе спит, уронив голову на стол. Связки ключей нет. Я занервничала, на цыпочках проходя мимо. Почему эта тюрьма такая большая и такая пустая? Где я, прах побери? Это не похоже на действующее пенитенциарное учреждение. Еще один этаж. Пустые карцеры. Поворот. Тюремщик уронил голову на стол, у него ни меча, ни ключей… Стоп. Нет! Я дрожащими руками подвинула голову бессознательного надзирателя. Под щекой у него лежала маленькая книжечка. Тюрьма заколдована. Я хожу по кругу. Вспомнив, что смутило меня несколько дней назад, я подошла к стене и все-таки разглядела старый рисунок, выбитый на ней давно умершим мастером. «Гребень Проклятых», – было написано рунами стародольнего языка. Лампа выпала из моей руки. 31 Гребень проклятых Manet omnes una nox. «Всех нас ждет одна и та же ночь». Я знала об этой тюрьме из старых легенд. Гребень Проклятых – это темный осколок тяжелого форта, разрушенного в конце X века вследствие каких-то экспериментов срединного народа. А срединники, в свою очередь, – это самый знаменитый из древних народов Лайонассы. Такой же магический, как и мы, шэрхен, только при этом обласканный вниманием богов-хранителей… Что, впрочем, не привело срединников к счастливому концу: вся нация была жестоко вырезана и уничтожена в 1147 году нашей эры. В живых осталось только несколько десятков студентов, живших в то время у нас на островах, чьи потомки затем, века спустя, вернулись на материк, чтобы построить там Лесное королевство со столицей в Шолохе. Уже не срединники, еще не шэрхен – когда я вижу шолоховцев, мне кажется, что они обманули саму вселенную, уготовившую им теплую могилу. Именно поэтому они выглядят такими легкими и бессовестными оптимистами, вызывающими не что иное, как глухое раздражение у других стран… И зависть. Да, наверное, зависть. Так вот, в последние пару столетий перед своей гибелью народ срединников постоянно что-то мутил в океане к востоку от Шэрхенмисты. Они проводили какие-то исследования, щедро платя нам драгоценностями и знаниями в обмен на допуск. Никто не знает, привели ли те эксперименты хоть к чему-нибудь. Но физические следы разрушений, оставленных луноликими срединниками, раскинуты по восточным островам Шэрхенмисты до сих пор. Так и Гребень Проклятых. Некогда форт, теперь он оказался в руинах – сохранились только нижние тюремные этажи. Местное пространство склонно к искажениям: коридоры закольцовываются, пламя в факелах загорается и гаснет по своему желанию, комнаты меняются местами. Под светом полной луны Гребень Проклятых исчезает, а в новолуние возвращается вновь – и если кто-то был в нем в момент пропажи, он уже не вернется. Снаружи – кладбище, и скелеты усопших чародеев поднимаются каждый вечер, нападая друг на друга или на незваных гостей. А самое неприятное то, что Гребень Проклятых находится на отдельном острове к востоку от Рэй-Шнарра. Значит, мой путь к свободе гораздо дольше, чем я думала. Но сначала надо выбраться из заколдованных коридоров. Колдун в красном и остальные тюремщики как-то делают это – значит, и я смогу. На сей раз я решила пойти не направо, а налево. Дверь, лестница, а под ней – вторая дверь, в туалет, – все это я знаю по предыдущим дням. Загадка таилась именно здесь: по логике, как раз на этой лестнице между двумя дверями происходил «сбой», когда мой подъем на этаж выше «перекидывал» меня снова вниз, так что я поднималась в то же место. Значит, тут и надо ломать шаблон. Хм. Я вновь прошла мимо бессознательного охранника, поднялась по лестнице около него, открыла дверь, но не позволила ей закрыться у меня за спиной. Вместо этого я подпихнула под нее, возле петель, связку ключей так, что она оставалась распахнутой. Потом я задом наперед поднялась по лестнице, держа в поле зрения каморку тюремщика, на ощупь открыла верхнюю дверь у себя за спиной, и… ДА. Я почувствовала свежий морской воздух еще до того, как обернулась, чтобы понять: мой «родной», чтоб его, коридор наконец-то сменился другой локацией! – Красотка Джеремия Барк! – удовлетворенно цокнула языком я, трусцой отправляясь вперед. На сей раз я бежала по каменной галерее, в чьих нишах были бойницы, сквозь которые виднелись поля суховатого вереска и море. Оказывается, сейчас вечер, а не ночь: солнце уже почти утонуло в Западном океане, плавясь в нем, как поддельный рубин. Вдруг из-за угла мне навстречу выступил еще один тюремщик. Он ахнул, увидев меня, и, не успела я что-то сделать, зажег сигнальный фонарь, выхваченный из кармана. Гурх! – Тревога, господин! Тревога! – голосил тюремщик. Я метнулась обратно по коридору. Тюремщик бежал за мной, и, судя по крикам, к нему присоединился кто-то еще. Я поднажала: несколько поворотов спустя в стене появилось окно, закрытое трухлявыми ставнями. Выбив их ногой, с жутко колотящимся сердцем я высунулась наружу: высоко? Нет! Нормально! – Стой! – рявкнул тюремщик у меня за спиной. – Не надо!!! Но я все равно спрыгнула: прямо туда, где среди покосившихся надгробий из влажной земли вылезали руки мертвецов со скрюченными пальцами. Одна из мертвых кистей выпросталась прямо у меня под ногами – схватила за щиколотку. Ахнув, я рубанула по ней дешевым мечом тюремщика. Кости скелета треснули, но очередная рука, вынырнувшая рядом, так цепко схватилась за лезвие, что мне пришлось оставить ей последний из своих трофеев. Солнце совсем закатилось. Я бежала сквозь древнее кладбище, и мертвецы, упрямо выползавшие со всех сторон, пугали меня куда меньше, чем человеческие перекрикивания сзади, в форте. Тюремщики сами боялись спускаться, но уже ждали заклинателя, который сможет достать меня издалека магической формулой, будто стрелой. Сзади взорвалась сигнальная петарда: алый фейерверк взмыл над островом, показывая всем мое местоположение. Подвывая от ярости, я пнула черепушку какого-то из скелетов и опрометью взвилась на холм перед берегом. Темно-синее море сегодня было спокойно, вдалеке мерцали огни Рэй-Шнарра. И ни одной лодки. Ни одной. Неужели мне настолько не повезло, что плоскодонка этих ублюдков находится с другой стороны Гребня?! Ладно. Ладно. – Значит, вплавь, – самой себе пообещала я, еще немного поднажав. На макушке холма находилась каменная беседка – я не обращала на нее внимания ровно до того момента, пока не увидела впереди всполох белого цвета. Колдун. Я еле успела пригнуться, уклоняясь от оцепеняющего заклятия. – Следующий раз я не промахнусь! – крикнул заклинатель, выходя из-за колонны мне навстречу. – Лучше остановись сама. У тебя все равно нет вариантов, а я не хочу лишний раз калечить твое тело. Равно как и позволить им сделать это. Я оглянулась. Мертвецы, уже полностью вылезшие из-под земли, быстро и хромоного ковыляли ко мне в сумерках, безостановочно клацая зубами. Целая армия. Некогда живые срединники. – Иди ко мне, – приказал чародей. – В беседке – тайный проход обратно в форт. Я умею открывать его. Ты – нет. Подойди сюда, и мы вместе уйдем от этих костежевателей. – Пусть лучше они сожрут меня, чем ты дорисуешь схему, – ответила я, надеясь, что мой страх не так заметен. Колдун со шрамами неприятно улыбнулся. – Я уже дорисовал ее, милая. Когда пробьет час, она активируется. Мое лицо исказилось. Я судорожно вздохнула и снова оглянулась через плечо на подступающих мертвецов. Что делать? Думай, Джерри. Не о его словах, нет. Думай о том, как выжить сейчас. Потом разберешься. – Поверь, это куда лучше, чем быть съеденной ими , – ворковал колдун. – Они толком не ели тысячу лет… Не считая тех редких врагов, которых Хозяин ссылал сюда, когда остальные средства дипломатии оказывались недостаточными. Вот как. Я глубоко вздохнула, понурила плечи и пошла к заклинателю. – Умничка, – сказал он, и в который раз за эти дни я подумала, что он копирует своего «Хозяина». Я не знаю имени ни одного из них, но это не мешает мне видеть их гурховы архетипы: садист-извращенец Враг и лебезящее ничтожество в красном. – Давай сюда руки. И побыстрее, наши костистые друзья приближаются, – колдун пощелкал взятыми с собой наручниками. – Веревки тебя не сдержали, так что теперь – кандалы. Я протянула к нему открытые ладони. Колдун, поглядывая мне за спину, застегнул скобу на одном моем запястье и потянулся к другому, но… В этот момент амплуа послушной беглянки пришел конец. Практически без размаха и без инерции, но со всей возможной силой я врезала колдуну кулаком в лицо. Наручники довершили дело, проехавшись заклинателю по виску. – Тварь!! – ахнул он, отшатываясь, но потом сразу же зажигая в руках маг-формулу. Но я бросилась на него первой. Единственный вариант побороть колдуна – вступить в ближний бой, чтобы у него не было возможности делать магические пассы руками. Бороться, не отступая ни на шаг, приклеиться, будто банный лист. Ни в коем случае не бежать, как бы ни хотелось. Мы сцепились, рыча и катаясь по голым плитам беседки. – Идиотка! – шипел он. – Они убьют нас! – имея в виду скелеты, чье дробное клацанье действительно было слышно уже совсем рядом. Я не тратила силы на разговоры – я была гораздо мельче и слабее и не могла позволить себе трепаться. Мне помогало отчаянье, но… В какой-то момент моя физическая истощенность все же сыграла на руку противнику. Колдун оттолкнул меня, и я, врезавшись в одну из полуразрушенных колонн беседки, упала. Я не спешила подниматься, и заклинатель, на чьем лице определенно прибавилось порезов, злорадно осклабился. Он выругался, поняв, что скелеты уже окружили нас, и сплюнул кровь из разбитого рта: – Бешеная стерва. Надеюсь, Хозяин поймет мой выбор, – после чего все-таки зажег в руках смертельное заклинание. Только тогда я поднялась ему навстречу. Но теперь в руке я сжимала острый металлический прут, прежде укреплявший стену, а теперь валявшийся под ней. Не успел колдун осознать, что это за черная штука в моей ладони, как я с размаху и изо всех оставшихся сил загнала ее ему под ребра. Заклинатель захрипел и упал. Магический шар в его ослабевшей руке потух. Тяжело дыша, я обвела взглядом беседку. Во всех проемах между колоннами толпились скелеты. Они будто ждали конца нашего боя и теперь, щелкая челюстями, словно аплодируя, в едином порыве хлынули ко мне. Кто выжил, тот и ужин. Взвизгнув, я попыталась куда-то метнуться, что-то сделать – под потолок? Сквозь толпу? Прямиком в преисподнюю? Но прощание с жизнью оказалось преждевременным. Что-то бахнуло и взорвалось, оглушая, слепя; и скелеты, чьи пальцы уже хватали меня за одежду, рассыпались серым пеплом. * * * Я зажмурилась и застыла скрюченной статуей над мертвым колдуном. – Джерри! – раздался встревоженный оклик. Мгновение спустя меня обняли теплые руки. – Все хорошо. Все уже хорошо. Ты можешь говорить? Ты ранена? Я мотала головой, не поднимая лица, изо всех сил пытаясь не расплакаться. Моя рука, которой я заколола заклинателя, тряслась, ладонь вся была перепачкана кровью – металлический прут исцарапал меня, так сильно я вцепилась в него тогда. – Мне кажется, ты самая сильная личность из всех, кого я знаю, – вздохнул голос после еще полудюжины вопросов о моем самочувствии. Я все-таки открыла глаза. Передо мной стоял бледный Тилвас Талвани. Вокруг нас ветер разгонял над землей пепел, оставшийся от мертвецов. Всё было в пепле, всё. В сером моровом облаке, поднимающемся выше и выше, будто медленно таяло само время, пыль столетий. Кончики пальцев Талвани светились оранжевым цветом сочной хурмы, глаза казались совсем звериными, красными, а двуглавый ворон на груди был практически свободен от населявшей его некогда темноты. Глубокие вечерние тени, наполнявшие беседку, ластились к ногам артефактора. Особенно искореженная тень мертвого заклинателя в алом… Тилвас посмотрел на него и покачал головой. – Я убила его, – тупо и хрипло сказала я. И все-таки разрыдалась. Тилвас снова крепко обнял меня. Его пальцы вздрогнули, ощутив новые раны на моей спине, но артефактор не стал комментировать это – и я была благодарна ему. – Надо уходить, – вдруг со странным выражением лица сказал Талвани, глядя в сторону форта. – Развеяв мертвецов, я разбудил кое-что другое. Я проследила за его взглядом. Там, в каменных стенах Гребня Проклятых, что-то горело. Пожар! Тюремщики бегали и отдавали друг другу путаные приказы, а под внешней стеной из земли медленно, но уверенно выкарабкивалось еще какое-то костяное существо… Земля ходила ходуном, почва тряслась, надгробия кривились по сторонам. Я никак не могла понять, что это. Оно было гораздо крупнее людей, и рисунок костей выглядел странно… О нет. Это ведь не мог быть мертвый дракон?! Насколько же давно он погиб здесь?! Я ахнула, Тилвас критически цокнул языком и потащил меня прочь, в сторону моря. На темной воде до сих пор не было ни единой лодки. – Как ты вообще здесь очутился?! – не поняла я, пока мы на полной скорости бежали по пустому пляжу, а сзади били в гонг, орали, и над всем этим сипело мертвое чудовище со светящимися зеленым глазницами, которое теперь осаждало Гребень Проклятых всей своей тысячью древних костей. И пускало клубы зеленого потустороннего огня, под которым трава и камни выцветали и становились пылью. – Помнишь, у меня был артефакт невидимости? За время нашего путешествия я сделал еще один! – крикнул Тилвас, деловито входя в воду и шаря руками вокруг. – Нашел! Залезай! С его помощью я запрыгнула в невидимую лодку, и сама тотчас исчезла с глаз. Было очень странно не видеть ни себя, ни лодки под собой – только воду и Тилваса, который отступил на шаг назад, отпустив меня, и приказал: – Жди здесь. Я скоро вернусь. – Что? Куда ты?.. – ахнула я. – Надо забрать Бакоа! – Он тоже тут?! – Да. Мы разделились, и… – Тилвас оглянулся на полыхающий Гребень. – Прах. Все, Джерри, оставайся здесь и никуда не уходи! – Я хочу помочь, я… Глаза Тилваса вдруг полыхнули красным, лицо мгновенно заострилось. Тот самый облик. – Не заставляй меня потратить последние силы пэйярту на то, чтобы заколдовать тебя, – прорычал Талвани двоящимся голосом. – Если не вернемся до полного восхода луны – уплывай, – и, не дожидаясь ответа, он бегом рванул обратно к разрушенному форту, атакованному мертвым чудовищем. Плеск и шепот воды. Серебристые блики вечернего моря, по которым скользят огни: коралловые отблески восходящей луны – красной сегодня, будто рубин, – голубые пятна испуганных фосфоресцирующих рыб, поднимающихся со дна, чтобы узнать, что это за рёв столетий, что за страшная тень разламывает стены Гребня Проклятых. Я обняла себя за колени, и, сидя на прозрачной лодочной банке, рефлекторно раскачивалась туда-сюда. Голова опустела. Силы, собранные для борьбы и побега, вдруг покинули меня, и я бездумно смотрела на полыхающие развалины, чувствуя тупую тяжесть в груди. И вдруг на фоне оранжевого, черного и зеленого – пламя, пепел, мертвый дракон – появились два знакомых силуэта. Один из них сжимал в руке нож и хромал, но все равно каким-то образом умудрялся обгонять второго на прямой дистанции, после чего оборачивался и недовольно шипел что-то, пока наконец не ухватил Тилваса за рукав и не потащил на буксире, как маленький злой щенок – огромную палку. Я выпрыгнула из лодки им навстречу. Одновременно с тем мертвый дракон, которого явно пресытил форт, вдруг развернулся и полетел в нашу сторону. – Гурх! – ахнула я. – Быстро! Сюда! – Привет, Джерри! – с ненатуральной бодростью отозвался Мокки, чей подбородок был залит кровью, и зубы на этом фоне казались пугающе-белыми. – Я сейчас вернусь, – сказал Тилвас. – Еще одно дело осталось. – Да что с тобой не так?! – опешившим хором ахнули мы с Бакоа. – А ну стоять!! Но Тилвас вырвал у Мокки нож из руки и с такой силой толкнул нашу лодку, что она чуть не перевернулась, и пока мы восстанавливали равновесие, артефактор оказался уже на берегу. Прямо перед мертвым драконом. – Если он сейчас использует свои последние силы и умрет, я даже убить его за это не смогу – и это просто бесит! – застонал Мокки и собирался уже тоже рвануть из лодки, но на сей раз я его тормознула, схватив за плечо. Тилвас сложил руки на груди и согнулся в глубоком поклоне перед древним чудовищем. А потом – запел… Запел на языке, которого я не знала, но в котором смешались нотки и стародольнего магического наречия, и рунических вязей древних шэрхен, и какие-то странные фонетические переливы, больше похожие на звериные голоса. Талвани поднял одну руку и прорезал на ней волнистую линию. Кровь из раны крохотными темными каплями стала подниматься вверх, к небу. Вокруг Талвани заклубились черные тени, они отчаянно тянули костлявые руки к артефактору, и к морю, и к дракону, и к луне – песня длилась, тени плакали, по всему побережью разносился горький шепот, похожий на шорох времени в песочных часах…. Мертвый дракон слушал, наклонив голову. Зеленое сияние вокруг него уменьшалось, и сами кости, казалось, становились темнее, старее. Когда песня закончилась, тени исчезли. Тилвас виновато опустил голову и, коснувшись сложенными руками лба, проговорил что-то совсем тихо. Дракон вздохнул. Этот вздох шелестом пробежал по прибрежной траве, взметнул черный песок и заставил сияющих рыбок мгновенно скрыться на глубине. Из костяной глазницы ящера скатилась слеза. – Kooro. Ko-gra tehhe baleira. Ten-ne, – очень низким, неземным голосом пропел дракон. Тилвас снова кивнул. – Ten-ne… – повторил дракон и, с новым порывом ночного ветра, стал рассыпаться… Распадаться на мириады серых частиц, разлетающихся по побережью, беззвучно растворяющихся в темноте. Я не могла вдохнуть от печальной красоты этого зрелища. Невидимый Мокки рядом тоже замер, сжимая мое плечо. Тилвас какое-то время постоял на побережье совсем один, а потом, развернувшись, пошел к нам. Его лицо было усталым и грустным. Мы молча протянули ему руки, и вскоре наша маленькая лодка поплыла прочь от острова: в тишине, вдоль мерцающей лунной дорожки. Некоторое время спустя эффект артефакта невидимости закончился, и мы увидели друг друга в ночи, но продолжали молчать. Мокки был серьезен. Тилвас казался рассеянным. – Что ты сказал ему? – наконец рискнула нарушить молчание я. Правда, шепотом. Артефактор с трудом вынырнул из далеких мыслей. Посмотрел на меня. – Я сказал ему, что его время ушло. Давно, тысячи лет назад. И что мне жаль, что я возвратил его к бытию так жестоко. Что теперь ему пора уходить навсегда. И что я прошу прощения. – А он? – тихо спросил Мокки. – А он сказал, что мертвецам не стоит просить прощения у мертвецов. Что совсем скоро мы увидимся на Той Стороне. И Тилвас отвернулся к ночному морю. 32 Возвращение в столицу Dant gaudia vires. «Радость прибавляет силы». Всю ночь мне снились звериные глаза, которые шарили в темноте, пытаясь меня отыскать. Враг был взбешен: пожаром в своей тюрьме, смертью своего слуги, моим побегом… Я знала, что все это просто нервы, потому что, не успели мы проплыть и половины расстояния до Рэй-Шнарра, как Мокки достал со дна лодки термос и протянул мне: – Твой чай. Враг не мог меня видеть своим внутренним взором, зато видела я – образ заклинателя со скальпелем. И свою вновь изуродованную спину – точнее, ее отражение, которое я поймала в блестящих рыболовных снастях, обернувшись через плечо. Ужасное зрелище. – Прости, что мы не нашли тебя раньше, – сказал Тилвас, уже когда мы заселились в какой-то дрянной трактир в прибрежной деревушке, откуда до сих пор можно было разглядеть столб дыма на острове Гребня Проклятых. Мы с артефактором стояли в коридоре между нашими комнатами. Мокки в это время совершал обход территории. Он ни слова не сказал о похищении, но то, как вор теперь цепко оглядывал каждого встречного, входил во все помещения первым и под дурацкими предлогами – а то и без них – умудрялся попробовать всю мою еду до меня, было весьма показательно. И даже, пожалуй, мило. Хотя это слово – «мило» – рядом с Бакоа увядает, будто розочка, опущенная в ядовитую кислоту. Еще в лодке Бакоа сказал про Гребень Проклятых: – Я допросил пару тюремщиков, пока искал Джеремию. Они понятия не имеют, кто их шеф. Всегда видели только того ублюдка в красном. Сейчас я вздохнула, положила ладонь на дверную ручку, ведущую в мой номер, и пожала плечами: – Все хорошо, Тилвас. Я сожалею только о том, что убила того заклинателя раньше, чем мы успели его допросить. – Это точно не то, о чем следует волноваться, – протянул Талвани. – Мы и так получим информацию. До Пика Грёз отсюда всего два дня пути. Там мы все узнаем благодаря Ордену: Галаса уже едет и покажет нам путь в их тайную резиденцию. – А нам не надо сначала провести твой ритуал? – я покосилась на почти пустой амулет. Тилвас покачал головой: – Артефакт Подселения еще не готов. Ему необходимо… как бы это сказать… некоторое время настояться. Да и тебе нужно прийти в себя, разве нет? И выучить шаги ритуала. – Я уже выучила. Глаза аристократа удивленно расширились, уши словно встали торчком. Его тень на стене будто поплыла, на мгновение показавшись звериной. – Я тренировала их прямо там, в камере, – я бесстрастно пожала плечами. – Времени было полно, знаешь ли. – Но… У тебя же не было инструкции? – С тех пор как ты попросил моей помощи в рыбацкой деревне, я каждый вечер смотрела твои записи. И в ту ночь в Джинглберри, когда все… мм… случилось, – я отвела глаза, Тилвас хмыкнул, – я тоже их успела просмотреть до того, как ко мне пришел Мокки. Мне так удобнее запоминать информацию: повторять что-то много-много раз, пусть даже без особенных стараний – и все в итоге накрепко врезается в память. Одной недели для таких повторений, конечно, не хватило бы, но то зелье… Кажется, помимо основного эффекта оно умудрилось еще и повлиять на мою память. Я очень четко помню весь тот вечер. – О нет, – рассмеялся Тилвас. – Я-то думал, вам с Мокки всю память отшибло. А ты ходячий компромат теперь. То, как легко он смеялся, в первый момент поразило меня, чуть ли не оскорбило – неужели ему совсем плевать? А потом вдруг обдало волной облегчения. Смех – не признак глумления или равнодушия, смех в первую очередь – признак радости. – Компромат на саму себя, ага, – рассмеялась я в ответ. Мы переглянулись и снова заржали. И громче, и громче, складываясь пополам, хватаясь за животы и закрывая лица ладонями. – Если честно, я думала, это встанет между нами стеной, – призналась я, утирая слезы, выступившие от смеха. – Ну… – Тилвас побарабанил пальцами по губам. – Нет. Наверное, у девяноста пяти процентов людей это вызвало бы проблемы. У меня – нет. У вас с Мокки, видимо, тоже нет. И я рад этому. Мучительно страдать сейчас было бы крайне неуместно. А так… Отдых бывает разным, – под конец как-то все-таки смущенно закончил он, потирая нос кончиком пальца. – Лису понравилось? – кивнула я на амулет, имея в виду, что рёххи при подселении жаждали познать поближе весь суетный театр смертных жизней. – Очень понравилось. – Тилвас внимательно глянул на меня исподлобья. – Как и мне. Я вдруг почувствовала, что краснею, что бывает со мной достаточно редко. – Гхм. Да. Мне. Гхм. Тоже. Вот и все, что я смогла выдавить. Глаза Тилваса проказливо блеснули, но потом лицо его вновь стало серьезным: – Ты действительно выучила все шаги ритуала?.. – Да, – вот здесь мой голос был тверд. – С ума сойти, – он присвистнул, опираясь на дверной косяк. Синяки усталости под глазами Тилваса были устрашающе темными, зато улыбка светила на сто карат. – Ты великолепна, Джеремия Барк! Ты просто, пепел тебя задери, какой-то гурхов гений. Как тебя вообще земля носит?! Тогда, как только артефакт застынет, мы проведем ритуал. А пока… Скажи, как много они успели нарисовать на твоей спине? Сердце мое, воспарившее было, тотчас упало. – Заклинатель сказал, что рисунок закончен. Тилвас изо всех сил постарался не измениться в лице. Я видела его старания. Но губы артефактора все равно дернулись, и, кажется, в моем случае это было почти приговором. – Я что-нибудь придумаю, – сказал он. – Не сомневаюсь, – соврала я. Потом привстала на мысочки, поцеловала его в щеку и ушла в комнату. Ложась спать, я вдруг увидела какую-то тень у себя на карнизе – она мелькнула на мгновение в щели между плотно задернутыми шторами. Напрягшись и взяв с тумбочки столовый нож, украденный за ужином, я приготовилась в который раз защищать свою несчастную жизнь. Осторожно, на цыпочках, я подкралась к окну. Без резких движений с помощью зеркальца посмотрела, что там происходит. И тотчас с удивленным облегчением выдохнула. Это не были таинственные враги. Это Мокки Бакоа, обложившись лапшой и газетами, удобно устроился на карнизе спиной ко мне, нахохлившись и сложив ноги «бабочкой». Он бесшумно жевал, бесшумно читал, мягко опирался спиной об окно и иногда мрачно смотрел на ночную деревню. Он так и просидел там всю ночь. Сторожил. * * * И да, да, да!.. Я помню, что должна рассказать вам про ритуал, а то вам, чужестранцам, совершенно неясна вся эта муть про «шаги» и «рисунки». Что ж, сейчас, наверное, самое время. Я как раз ненадолго проснулась где-то между пятью и шестью утра (Мокки так и сидит, замерз, думаю, но вряд ли он хочет, чтобы я знала о его сердобольности , поэтому сделаю вид, что понятия о нем не имею, пусть закаляется), и у меня есть возможность дать некоторые объяснения. Идея в том, что Тилвас не смог создать автоматический артефакт Объединения – как те, что делают в Ордене Сумрачной Вуали. Поэтому весь ритуал нужно будет проводить вручную. По сути, моей задачей будет зачаровать Тилваса, пэйярту и фигурку Белого Лиса так, будто я сама – мастер-артефактор. Всю магическую нагрузку на себя возьмет артефакт, но вот механика – на мне. Соответственно, мы приходим к вопросу: а как именно артефакторы зачаровывают объекты? Как это выглядит? Всем известно, что маги колдуют с помощью заклинаний. Обычно они состоят из двух компонентов: последовательность жестов, которую выполняют пальцами и руками и которая называется плетением , и произносимые слова – магическая формула . В разных заклинаниях соотношение жестов и слов разное. Чтобы зажечь свет, достаточно щелкнуть пальцами и буркнуть формулу. Чтобы развернуть какое-нибудь страшное проклятие, придется выплести сложный узор и разразиться нехилым монологом. А бывают заклинания, где чародей долго размахивает руками, будто мельница, а в конце издает всего один какой-нибудь звук. Жестовая часть колдовства называется плетением потому, что колдун выплетает своими пальцами невидимые нити энергии унни. Если между фалангами колдуна натянуть резинки во время создания магии, они увлекательным образом завяжутся в узлы. Так вот, артефакторы создают эти плетения вокруг тех и других объектов. А еще это очень сложные, многоуровневые плетения – ведь надо не просто разово заколдовать предмет, а передать ему полноценные магические функции, сохранить их на долгое время, задать лимиты, создать систему восстановления ресурса и прочие настройки, на каждую из которых – свой узел плетения. Короче, артефакторы – долбаные паучки-вязальщики. Бабушки со спицами отдыхают: то, что может сплести из энергетических нитей магистр артефакторики, будет виртуозно и очень, очень сложносочиненно. Но как физически плести эти штуки вокруг объекта?.. Обычно артефакторы проводят зачарования в пустых аудиториях и пользуются большим количеством специальных маг-крючков. Артефактор заранее рисует план плетения, а потом день за днем, не спеша, натягивает одну нить… Потом вторую… Третью… Предмет все это время лежит в центре. Потом артефактор вбахивает в плетение свою энергию, все полыхает, он кричит формулу – и вуаля! У вас уже не булыжник, а артефакт. Но. Не всегда у артефактора есть возможность так долго и тщательно готовить узор. Плюс все-таки бывают не очень сложные зачарования – где нужно всего две-три нити, скажем. И тогда артефактор может станцевать свое плетение. Безо всяких материальных ниточек – сразу воспользоваться энергией, прочертить весь рисунок за один раз, прямо своим телом. Это сработает при условии, что у колдуна замечательная координация – ведь каждая нить должна тянуться по своему рисунку. А если ты ошибешься в шагах или взмахах руками – тебя так хлестнет незаконченным заклинанием, что мало не покажется. И ладно, если заклинание простое. Но если сложное – от тебя останется гурхова головешка. Энергия унни не терпит, когда ее тревожат зря, – это одно из главных правил магической науки. Короче, именно это я и должна сделать для Тилваса во время ритуала. Станцевать плетение, которое вложит в артефакт Объединения последний кусочек формулы и запустит ритуал. В Ордене Сумрачной Вуали артефакты были заколдованы так, что действовали автоматически. Но у Тилваса это не получилось, поэтому придется «подпнуть» снаружи. Об этих «шагах» мы и говорили: о странном шаманском танце, в котором у моих пальцев, макушки и ступней будут свои траектории… Потому что нитей в плетении Тилваса – аж тринадцать штук. И иногда они текут так, что без акробатических трюков не обойдешься. Да уж, аристократу и впрямь повезло со мной. * * * Следующие дни мы провели в дороге: ехали обратно в Пик Грёз, искать таинственную резиденцию Ордена. Погода была ужасная: лил даже не дождь, а какое-то смутное безобразие, настолько противно-коричневое, что у меня волей-неволей возникал вопрос к небесам: у вас что, прорвало канализацию?.. Что это за дичь? Чтобы как-то оклематься от подобных метеорологических ударов, по пути мы говорили о чем угодно, но только не о проблемах. Да, прямо так: взяли и захлопнули фолиант из планов, сомнений, ярости, догадок. Ни слова о Враге, моей спине, амулете Тилваса, Ордене. Единственная неприятность, которую пропустила наша цензура, – это шипение Мокки на тему Полуночного братства. – Капец, – говорил вор, скача на лошади бок о бок со мной. – У моих идиотов ни разу за все эти годы не было такого продолжительного отпуска. Да еще и у всех разом . – Они вроде как в заложниках у ассасинов были первые две недели? – усомнился Тилвас. – И что? Не работали – значит, отпуск. Плюс все последующие дни… – и Бакоа, не заканчивая мысль, тихонечко заскрежетал зубами. – Морально готовишься найти братство в руинах? – хмыкнула я. – Ага. И превратить их в склеп, уложив всех там в новый отпуск. На сей раз бессрочный. – Ты шутишь? – вскинул бровь Талвани. – Я? Никогда, – гордо ответствовал Мокки, но слишком резкий угол в линии его подбородка намекал, что все-таки да – шутит… – В принципе я давно не обновлял состав гильдии, горевать не буду, – какое-то время спустя деловито продолжил Мокки. – А меня возьмешь? – снова встрял Тилвас. – Тебе-то зачем? – Надо же кому-то держать вас в тонусе с Джеремией. Мне кажется, я на вас позитивно влияю, – осклабился артефактор. – К тому же я аристократ. Это придаст вашей шайке весу. Мы с Мокки дружно закатили глаза. – Я не в гильдии, если ты забыл, – объяснила Тилвасу я. – Делать мне нечего: делить кров с бакоаским сбродом. – Так он же говорит: всех порубим, наберем новеньких. Ты готова делить кров со мной, Джеремия Барк? Я удивленно вскинула бровь, но потом вспомнила: – Точно, ты же продал свой замок, Талвани!.. Да, я понимаю, почему теплая гильдия кажется тебе симпатичной. А где ты жил последние годы, кстати? – То тут, то там, – белозубо улыбнулся Тилвас. – Шикарные отели, отвратительные трактиры, приятели, любовницы, съемные квартиры, съемные дома, съемные виллы, съемные лодки, пустые дома с привидениями, ночные дилижансы, тюремные камеры… – Так, все, заткнись! – охнул Мокки, явно впечатленный этой прорванной плотиной. Я и вовсе никак не могла отыскать оброненную челюсть: список Тилваса был слишком уж внушительным. – Я-то думал, я тут сирота. Не знаю, шутишь ты или нет, аристократишка, и, возможно, на самом деле у тебя там еще пара родовых поместий в рукаве заткнуто, но ладно – я отдам тебе комнату в гильдии, ясно? Будешь ты в ней жить или нет – сам решай. Если нет – сделаю музеем имени Разжалобившего Лиса. Эдакой комнаткой для наказанных. – Ух ты, – восхитился Тилвас. А потом, какое-то время помолчав, на всякий случай уточнил: – Эй, если что, я богат, ребята. Очень богат. Просто с домом так по-дурацки вышло. – И с крышей, ага, – съязвил Бакоа. – Куда-то, мать ее, уехала без спроса. Дорога продолжалась. Я не могла перестать улыбаться. 33 Орден Сумрачной Вуали Hoc est tempus ingrediendi in via aenigmatum. «Время пойти по тропе загадок». Непогода продолжалась, и когда мы приблизились к столице. Но на сей раз я была этому рада. Тоскливый весенний косохлест заставлял прохожих кутаться в плащи и низко натягивать капюшоны, и нам было куда легче затеряться между ними под прикрытием серой стены дождя. Непосредственно перед Пиком Грёз мы разделились. Я поехала в город сквозь Подгорный тоннель, Тилвас – по Рассветному тракту, а Мокки – через Плачущую рощу. Затем мы провели несколько часов поодиночке, убеждаясь, что за нами нет слежки и проверяя условленное место встречи с Галасой на отсутствие преследователей. У меня аж кончики пальцев чесались от желания отправиться домой и посмотреть, как там мои вороны, но это было бы самоубийством. А вот другому соблазну я поддалась: разрешила себе издалека посмотреть на лавку Жана Герани. Я отправилась в район Гневливых Гроздьев – богатый, особенно мрачный даже по нашим меркам. Среди черных и оранжевых домов и храмов, лаковых деревянных мостиков, перекинутых через оживленную улицу, высилась витая башня магазина «Змей и свиток», созданная будто из застывшей вулканической лавы. В нем продавались всевозможные товары для письма, чтения и медицины, а на верхнем этаже располагалась чайная, где можно было прикрыться ширмой и, отдыхая после покупок, уйти в долгую медитацию. А еще на верхнем этаже был круговой балкон. На него-то я и вышла и, слегка перевесившись через опасно низкие перила (дураков и неуклюжих у нас не жалели), посмотрела на противоположную сторону оживленной улицы. Там, после черных настилов тротуара и ровных рядов кедров, стояли уже маленькие, отдельные домики-магазинчики с острыми крышами. Один из них и принадлежал Жану Герани. Изящная бумажная вывеска гласила: «Подари ей труп цветка, если не хочешь сам стать трупом». Мне всегда казалось, что у Жана есть некоторые проблемы с позиционированием, но богатеи Гневливых Гроздьев находили такой призыв очаровательным. Либо, что вероятнее, сам Жан покорял их своим обаянием. Он был добродушным, голубоглазым и всегда носил одежду белого цвета, а также – почти поварской колпак. На фоне темного Пика Грёз Жан походил на жемчужное пятно и волей-неволей притягивал взгляд. Жан любил говорить, что он родом с севера – то называл Норшвайн, то княжество Вухх, но не тут-то было. Шэрхен обыкновенный, островной, белобрысый. Я издалека полюбовалась на то, как информатор собирает какому-то покупателю корзину шикарных светло-голубых гортензий. У его ног вертелось два полосатых кота, в аквариуме ползала огромная черепаха. А что особенно мне понравилось, так это то, что в цветочной лавке появилась большая клетка, а в ней дрыхли в рядок мои птицы. Ура! Герань понятия не имел, что со мной случилось и куда я пропала, но я радовалась, что ему хватило сил и желания позаботиться о моих питомцах. Даже несмотря на то, что вот тот бродяга, сидящий на углу улицы и зыркающий туда и сюда – явно совсем не бродяга, а шпион. И Жан тоже наверняка это понял. Кажется, в моем мире это вообще маркер хорошего человека – доброе отношение к животным. Вот правда. Мне плевать, кто и как относится к людям – я сама не в восторге от нашего брата, – но для меня показательна чужая любовь к зверюшкам. Очень. Когда я спустилась на улицу и пошла прочь от цветочной лавки, из нее вдруг выбежала девушка в легком платье – дочь и помощница Жана. Она рванула ко мне, сжимая в руках букет пионов, и всунула мне его в руки с криком: – Ваш заказ! Мы помним, что вы опаздываете, поэтому вынесли навстречу! Чудесного праздника! – Спасибо, – невозмутимо ответила я и, придирчиво оглядев цветы, кивнула: мол, принимаю работу. Бродяга на углу не счел это подозрительным. Завернув за угол, я покопалась в цветах и нашла тяжелый латунный ключ с адресом в Верхнем городе. И записку: «Мы волнуемся за тебя, Джерри. Охота за тобой не утихает уже несколько недель. Два года я не хотел никого пускать в убежище Скользких, но… Знаешь, если нужно будет, пользуйся. Инструкция, как попасть туда, находится на обратной стороне этого листа. И, ради неба, выбирайся из передряги, в чем бы она ни заключалась». Люблю Жана! * * * В девять вечера, как и было условлено, я зашла в трактир «Голова грифона», где наша команда собиралась вновь, да еще и с прибавлением в виде Галасы Дарети. Трактир был большой, прямо в зале росло несколько мощных деревьев, в чьих кронах прятались столики для особенных гостей: эдакий аналог приватных кабинок, но похаризматичнее. Мы как раз арендовали одно из таких мест, и я по веревочной лестнице забралась в укрытие из ветвей и листьев. Там уже сидел Тилвас. Столик был очень низкий, традиционный. Он поднимался от деревянной платформы всего сантиметров на двадцать, так что сидеть приходилось на подушке, а не на стуле. Перед Талвани стоял кувшинчик и рюмки с горячим травяным ликером, а также глиняная мисочка с аппетитными креветками в кляре. – Как прошел твой день? – Я опустилась на вышитую подушку рядом с аристократом и по-свойски выхватила одну креветку из промасленной шуршащей бумаги, устилавшей мисочку изнутри. – Рука онемела, – усмехнулся Тилвас. – Так и приходилось ходить, прижимая ее к груди, чтобы прикрыть амулет – совсем как на следующее утро после нашего знакомства. Кстати, поздравляю тебя, Джеремия Барк: с момента твоего покушения на мое убийство прошел ровно месяц. – Ух ты. У меня немного теплеет на душе, когда я думаю, сколько денег Враг слил на то, чтобы оплачивать услуги наших преследователей все это время. – И у меня. Разорим его, а потом грохнем: идеально. – Мы очень плохие. – Невероятно плохие, да. – Думаю, я даже хуже тебя, Тилвас. – Да ладно? С чего бы это, миленькая маленькая Джеремия Барк? Он улыбнулся мне, мы чокнулись рюмками с ароматным ликером. Я лениво откинулась назад, опершись затылком о шершавый ствол дерева. – Я злая сама по себе. Как человек, безо всяких там внешних примесей вроде древнего скучающего рёхха в крови, на которого можно многое списать. И вообще: все мои нравственные принципы сводятся к одному: «Постарайся не быть стервой», но даже с ним я постоянно лажаю. Так что… – я пожала плечами. – Если тебе повыбивать зубы, возможно, ты даже будешь не такой интересной, так что не парься, – задумчиво сказал Тилвас, и я поперхнулась новой порцией, чуть не оплевав ликером весь стол: – Прости, что?! Он расхохотался. – Я имел в виду, что внешняя агрессия – часть твоего обаяния. Внутри ты хорошая. – Это комплимент? – Это факт. Веревочная лесенка, ведущая на платформу, зашаталась, и к нам присоединился Мокки Бакоа. Вслед за ним с помощью специального канатного лифта поднялся поднос еще с несколькими блюдами столичной кухни. – Где там Галаса? – с места в карьер поинтересовался вор. – Я сегодня издали последил за Полуночным братством и должен признать, что это самое омерзительное зрелище на свете. Никогда прежде я не встречал столь быстрой и безжалостной деградации двуногих существ. Мне придется купить хлыст в компанию к посоху, чтобы хоть как-то вернуть этих бестолочей обратно в рамки приличия. Я опасался, что кто-то захватит власть в мое отсутствие – но… Лучше бы захватили. Позорище. – Ты же собирался закопать их и найти новых? – напомнил Тилвас. – Это крайняя мера. А так: люблю давать людям последние шансы. Я, знаешь ли, добряк в душе. Мы с Тилвасом переглянулись и, памятуя о своих репликах минутной давности, расхохотались. Мокки изогнул бровь, но не стал нас расспрашивать. Его самооценка не допускала, что мы смеемся над ним, а в остальном Бакоа давно уже смирился с тем, что его спутники – двое припадочных дуралеев. И вот наконец явилась Галаса Дарети. В городском интерьере целительница выглядела хмурой и потерянной. Ей явно не нравилось находиться в Пике Грёз, но она все-таки приехала сюда, чтобы помочь, и это было здорово. Галаса села за стол вместе с нами. Тилвас кратко рассказал ей о некоторых событиях последних двух недель – тех, что счел важными, – и госпожа Дарети не смогла сдержать сочувственного взгляда в мою сторону. Зато при виде Мокки ее зеленые глаза наполнились легчайшей долей то ли ехидства, то ли превосходства… – Ты хотя бы разок попробовал улыбнуться своему узору, да, вор? Твое сердце сегодня бьется немного легче, чем прежде. Бакоа сделал вид, что не слышит, и уткнулся острым носом в тарелку с моллюсками. Когда трактирные часы пробили десять вечера, Галаса поднялась. – Нам нужно идти, – сказала она. – Насколько я помню, Незримую стену Ордена можно открыть снаружи только раз в сутки: ровно в полночь. Мы покинули трактир и под предводительством целительницы стали петлять по темным холмистым улочкам Верхнего города – центральной части столицы. Из-за непогоды и позднего часа вокруг было совсем мало прохожих. Иногда Галаса останавливалась у тех или иных уличных скульптур и старых домов и нажимала на ничем не примечательные камни в них. Камни послушно продавливались под ее рукой и слабо мерцали. Ничего себе. Наконец, за пять минут до полуночи, мы вчетвером оказались перед огромной стеной, плотно заросшей темно-зеленым плющом. Я вдруг поняла, что, хотя идеально знаю город и саму эту стену видела тысячи раз, никогда даже не задумывалась о том, что за ней. Мысли просто соскакивали. – Я не знаю, как нас там примут, – предупредила Галаса напоследок, уже занеся руку над финальным, видимо, волшебным камнем. – Сомневаюсь, что в Орден принято приходить вот так, без спроса. – А там вообще кто-то будет ночью? – уточнила я. Целительница развела руками. – Когда сэр Айтеш рекрутировал меня, он говорил, что они работают по ночам просто потому, что он – сова. – И мне то же самое говорил, – кивнул Тилвас. – Давайте уже зайдем, – процедил Мокки. – Только помните: совы – хищники. Галаса нажала на камень. Мох на стене как будто вздохнул и зашелестел под невидимым ветром, а затем вся тяжелая каменная кладка задрожала и исчезла. Друг за другом мы вошли в безлюдный внутренний дворик Ордена… 34 Сэр Айтеш Vacuum horrendum. «Наводящая ужас пустота». Даже воздух здесь был другим. Никакого пепла, песка и горьковатого аромата цитрусовых, как везде в Шэрхенмисте: только влажный запах земли, коры и мха, чьи зеленые озера густо затянули брусчатку двора. Когда ты наступал на них, твои ступни проваливались в теплую мягкость. Будто идешь по ковру. В центре двора – неожиданно большого – находилось святилище рёххов. Посвященное не кому-то конкретному из духов, а сразу всем. На каменном заборчике, окружавшем источник, были вырезаны изображения десятков духов: робкие, характерные, неподражаемые – все вместе… Они сплетались в невыносимом танце, и глаза всех рёххов были обращены прямо на зрителя. Мы вас видим. Мы знаем, что вы можете подарить нам, смертные. Мы хотим этого. – М-да… – сказал Мокки, а я со вздохом процитировала старую поэму Рашвидия: – Бед не исчислить людских, как звезд, сияющих в небе, Или в пустынном песке незримых оку частиц – Но перед смерти лицом, перед скукой, безвременьем бледным, Каждая горечь сладка, как роза меж черных страниц. На узкой длинной перекладине над источником висел медный черпак, а рядом – латунный колокольчик; в каменном углублении курились благовония – гости могли по желанию провести ритуал омовения и приветствия. Вокруг росли кедры. Очень старые, непривычно кряжистые, они будто смотрели на нас своими уставшими морщинами. Над их кронами почти не было видно ночного неба. На ветвях висели стеклянные светильники со свечами внутри. Никто не зажег их, и они раскачивались бесцельно. Не считая стены с плющом, вновь бесшумно появившейся за нашими спинами, внутренний дворик опоясывали корпуса одного и того же здания. С его внутренней, ближней к нам стороны шла аркада – и сквозь многочисленные кипарисы в высоких кадках, насаженные между арок, я видела прекрасные витражные окна Ордена Сумрачной Вуали. Темные. Пустые. И… разбитые. Прошлогодняя листва засыпала каменную дорожку, ведущую к главному входу. Покосившаяся дверь на сорванных наполовину петлях висела как плеть. Грязная худая кошка шипела на нас и гнула спину на одном из обвалившихся подоконников, пока Тилвас не зашипел на нее в ответ, после чего животное взвизгнуло и бесшумным призраком унеслось на крышу и прочь. Ни души. Ни духа. – Авена всеблагая… – растерянно шепнула Галаса Дарети, оглядывая двор. – Что случилось с Орденом?.. – Кажется, сэра Айтеша сейчас мы здесь не найдем, – резюмировал Тилвас. – Разве что еще пару загадок? Несмотря на то что мы находились на улице, от голоса Тилваса возникло эхо – оно разнеслось вокруг, потом будто заплясало между деревьев и наконец угасло. Это значило, что, какая бы судьба ни постигла Орден, его резиденция все еще была полна магии, ищущей себе воплощение. Смысл . – А ну не унывать! – пристально сощурился Мокки. – Насколько я вижу, там, за разбитыми окнами, вполне себе сохранилась обстановка. Идем и попробуем сами раздобыть информацию о том, в кого должны были подселить вашего павлина, а подселили – Врага. Не знаю, кому как, а мне с самообслуживанием даже удобнее. – Мы надеялись получить не только ответы, но еще и поддержку Ордена, вор, – строго начала Галаса, но Мокки отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и быстро пошел вперед. Перед входной дверью на земле лежала каменная плита, на которой было высечено угловатое изображение лица, чью верхнюю часть скрывала темная вуаль, а губы были прикрыты ладонями, сложенными в молитвенном жесте. Когда Мокки наступил на нее, мне показалось, что плита как будто вздохнула, но никто из моих спутников, также внимательно оглядывающихся, не обратил на это внимания, и я оставила свои сомнения при себе. Возможно, это всего лишь неверный лунный свет. Вслед за Бакоа мы зашли в главный холл Ордена. Все затягивала паутина и пыль, характерно пахло сыростью. Книжные шкафы и картины на темных стенах взбухли от влаги и потрескались. В дальнем углу возле конторки регистратора я заметила гору тряпья и какие-то коробки – такие укрытия обычно оборудуют себе бродяги, которым негде ночевать в холода. Но ни одной живой души сейчас тут не было, а золотые и явно дорогие канделябры на высоких стойках остались в целости и сохранности… За исключением грязи и неопрятности, холл находился в полном порядке. Следы разрушений отсутствовали. Здесь не разразилось битвы, почти не орудовали вандалы. – Такое ощущение, что Орден просто покинули, – пробормотала я. – Его могли… распустить? – В теории, конечно, могли. – Тилвас задумчиво провел пальцами по пыльной стойке. – Я не представляю, чтобы сэр Айтеш пошел на это, – вступила Галаса. – Вы знаете, я не любила Орден и то, что он делает. Но Айтеш верил в свое детище. Он бы не закрыл его вот так. Не бросил бы все эти богатства. – Кто финансировал Орден, кстати? – лениво поинтересовался Мокки, чуть ли не обнюхивая золотые канделябры, но благоразумно не дотрагиваясь до них. – Я бы на месте инвесторов обязательно спросил, за каким гурхом мои деньги теперь просто валяются вот так, без дела. – Насколько я понимаю, Сенат, – Галаса развела руками. – Если ты про шэрхенмистский Сенат, то сенаторы бы точно уже забрали тут все, переплавили, а территорию Ордена сдали в аренду, – вскинул брови Бакоа. – И заодно подтерли документацию, – согласился Тилвас, роясь в ящиках за конторкой. Они были полны бумаг, сургучных печатей, писчих перьев и прочих брошенных вещей. – Когда закрываются такие проекты, память о них принято закапывать как можно глубже. – И что это значит? – нахмурилась Галаса. – Сенат не знает, что резиденция Ордена находится в таком плачевном состоянии, – объяснила я. – И что, возможно, самого Ордена тоже нет… Кто бы ни был связующим звеном, он каким-то образом делает вид, что все в порядке. Уже достаточно долгое время. – Почти два года, возможно, – Мокки указал пальцем на бронзовый куб календаря, лежавший на стойке регистратора. И действительно: цифры на нем застыли на дате, соответствующей позапрошлогодней весне. Тилвас побарабанил пальцами одной руки по локтю другой. – Пойдемте и найдем уже местную картотеку с данными о рёххах, – предложил он. – Разделимся, чтобы сделать это быстрее? – предложила Галаса. Мы с Мокки невольно расфыркались, наши смешки звучали неуместно в этом пропахшем зимой здании. – Как в книгах ужасов? – почти сочувственно уточнил вор. – Наша жизнь – не ужасы, – возразила целительница. – Завидую тебе, если так. Впрочем… – Мокки зевнул. – Давайте разделимся, гурх с ним. Кто со мной? Я хотела шагнуть вперед, но Тилвас остановил меня, покачав головой. – Только мы с Галасой можем видеть духов, а если где-то особенно велик шанс напороться на темную сущность, то как раз в местах вроде этого. Ведь не зря бродяга, притащивший коробки, тут не остался? Хотя место по-своему уютное и явно симпатичнее вашего гильдийского квартала… – объяснил он, кивая на груду тканей в углу. – Поэтому с Мокки иду либо я, либо Галаса. – Я пойду, – решила целительница, мягко ступая к скривившемуся Бакоа. – Мне кажется, у вашего вора так и чешется поругаться со мной о том или другом, – с доброй и чуть хитрой улыбкой продолжила она. – Грех не дать человеку шанс выговориться. – Он со всеми хочет ругаться, не обращай внимания, – хмыкнул Тилвас. – Разве? По-моему, вас двоих он скорее хочет съесть, если не… – Так, мы в западный корпус, аррьо! – оборвал Бакоа и, схватив Галасу за рукав, утащил за собой в какую-то дыру в стене. Мы с Тилвасом переглянулись и одновременно шлепнули ладонями о лицо. – Ох, – сказал Талвани. – Разберемся, – сказала я. – Джерри, веришь, нет: я искренне не планировал вмешиваться в ваши с Бакоа романтические танцы с бубном. Ну да, шутил поначалу. Но не думал, что меня утянет в хоровод. Мы зашли в восточный корпус. Зажгли по лампаде и исследовали ближайшее помещение, оказавшееся библиотекой с бесконечными книжными рядами полок из черного лакового дерева и глобусами на тяжелых подставках. – Зато лис внутри в восторге небось? – вздохнула я. – Конечно. Но не из-за пикантности ситуации. – А почему? – Знаешь, конкретно сейчас, кажется, ему просто очень приятно находиться с тобой вдвоем. Ты ему нравишься. Точнее: ты мне нравишься. А он так. По-братски поддерживает. – Гхм, не подкатывай ко мне, Талвани. Не в такое время. – А в какое, Джерри? – артефактор вдруг резко остановился. – У меня его осталось не так-то много, знаешь ли. Поднятая лампа в руке Тилваса мигом стала похожа на допросный тюремный фонарь. В ее свете было видно практически пустой амулет двуглавого ворона на груди. Талвани слегка прищурился, пристально глядя на меня сверху вниз. Прядка густых каштановых волос привычно упала ему на лоб, и, хотя обычно Тилвас сразу поправлял её, сейчас он не шевельнулся. – Большинство людей так и проживает всю жизнь, говоря что угодно, кроме правды, и плачет на смертном одре от того, что им не хватило смелости быть честными хотя бы с собой, – отчеканил он. – А я не хочу этого. Так что лучше я покажусь неуместным легкомысленным идиотом, но все-таки скажу, что думаю, ясно? Ты мне нравишься. Все. Делай дальше, что хочешь. Его голос звучал гораздо резче, чем можно было ожидать. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга в заброшенной библиотеке Ордена. Глаза Тилваса были внимательными и сердитыми, ключицы торчали в вырезе рубашки, как восклицательные знаки. Я почувствовала, что краснею. Точнее, я бы хотела покраснеть. Я изо всех сил пыталась вызвать этот дурацкий румянец – это ведь должно быть плевое дело для актрисы! – чтобы Талвани увидел его и понял, как мне неловко, и боязно, и в то же время хорошо от его слов, потому что сказать все это вслух я просто не могу, а румянец – румянец бы был определенно читаемым знаком… Но моя гурхова кожа и образ жизни и впрямь, кажется, сделали из меня бешеную стерву, которой меня обозвал заклинатель, и поэтому кожа не краснела, и все тут, и я стояла молча со своим дурацким каменным лицом. – Проехали, – наконец раздосадованно сказал артефактор и, отвернувшись, нырнул в соседний проход с книгами. – Тилвас! – крикнула я, шагая за ним. Гурх, скажу вслух. Ты мне тоже нравишься, Тилвас Талвани. Да, ты поехавший на всю голову, меня бесит твоя нескромная красота и твой беззаботный нрав, и мы уже увели наши отношения очень далеко от общепризнанной романтики, и ты – не человек, что меня пугает (ты вообще видел себя в моменты проявления пэйярту?), но при этом, возможно, ты скоро откинешься, что пугает еще сильнее, гораздо сильнее. Однако в принципе плевать, потому что… Я подавилась репетицией своего монолога, потому что, вывернув из-за стеллажа, увидела то же, что увидел Тилвас, остановившийся передо мной. И из-за чего теперь он стоял, понурив голову, прижав пальцы к груди и, кажется, бормоча молитву. Здесь между книжными полками прятался проход в небольшую круглую комнату с резными панелями на стенах и высоким хрустальным куполом. Она вся была усыпана давно засохшими цветами. Всюду стояли огарки свечей. В глубоких медных чашах плавали жемчужины, призванные облегчить переход искры из царства живых на Ту Сторону, ее растворение в великой энергии унни. Лежали записки с разными почерками, местами чернила плыли от слез. На треноге в центре комнаты стоял портрет пожилого улыбающегося мужчины, смотрящего на нас через плечо, уходящего к пустому осеннему морю. И дата: около двух лет назад. «Я бреду по пустому берегу, где когда-то была моя жизнь. Всё песок и волна, но замки мои останутся в памяти моря. Разбивай или нет о скалы, а прошлого не сотрешь. Не забыт. Не забыт. Не забыт» В память о сэре Айтеше, главе Ордена Сумрачной Вуали, — гласила надпись под портретом. * * * – Мне так жаль, – пробормотала я, подходя к Тилвасу. – Мне так жаль… Артефактор с горечью провел пальцами по пыльной раме. – Мне тоже, – тихо сказал он. – Хотя я почти не знал его. И в этот момент откуда-то из другой части здания послышался крик Галасы Дарети. Мы бросились обратно сквозь библиотеку еще до того, как он оборвался. Мне почудилось, что мир двоится: у каждой книги и каждой полки дрожала ее призрачная копия. Со всех сторон начал слышаться тяжелый раскатистый звон колоколов. Они звучали как убийцы, как штормовая волна, поглощающая ветхую рыбацкую деревню. Пол вибрировал, дрожали стены. Витражи в стеклах дребезжали, пока мы мчались по главному холлу. Я взвизгнула, когда почувствовала, как что-то невидимое подхватывает меня и отрывает от пола. – Тилвас! Он, убежавший далеко вперед, обернулся. И мгновенно преобразился: глаза полыхнули красным, заострились клыки, на кончиках пальцев заплясала пламя. – Отпусти ее, gherkin! – прошипел Тилвас, медленно идя обратно, и на стене у него за спиной на мгновение возникла тень ощерившегося, выгнувшего спину лиса. Неведомая сила бахнула меня об пол. Мне почудился испуганный скулеж. – Что происходит? – охнула я, поднимаясь. Звон колоколов отдавался в самом сердце. – Духи! Вокруг нас – сотни духов! Что-то разбудило их! – Тилвас схватил меня за руку и потащил за собой, то и дело рыча и клацая зубами в разные стороны. – Рёххи?.. – Не только . Я не стала уточнять. Под несмолкающий гул, окруженная ледяными потоками воздуха, чувствуя, как со всех сторон ко мне тянется костлявыми пальцами неведомое , я вслед за Тилвасом влетела в западный корпус Ордена. Галаса снова закричала. Мы оказались в круглой комнате, в чьих стенах было огромное количество ящичков с пронумерованными табличками. Картотека . Один из ящиков был вынут и лежал на столе в центре помещения. Возле него стояла Галаса Дарети, сжимая в руках карточку. А Мокки застыл поодаль, возле картины, только что снятой со стены. За которой был классический сейф. Бакоа одной рукой держался за замок, а другую тянул к Галасе с выражением: «Ну эй, ну что там у тебя?» Оба не шевелились. Не могли пошевелиться – их окутывали странные серые петли, сжавшие Мокки и Галасу на манер призрачного питона, такого огромного, что заполнил собой всю комнату. Но рот Галасы был открыт – и она, явно из последних сил, – смогла закричать третий раз. Призрачный «питон» шевельнулся, еще сильнее сжимая жертв. Я ахнула: мне почудился треск ребер Бакоа. На самом деле я не могла бы его услышать: колокола грохотали так, что у меня из ушей шла кровь. – Твою мать ! – с чувством проорал Талвани, ударяя кулаком о косяк двери, в которой мы замерли. Стена треснула под его ударом. – Что все это значит? – с трудом держась на ногах, я сплюнула кровь, наполнившую рот. – Они разбудили какую-то охранную систему, – прорычал артефактор. – Я не знаю, что именно. Но сейчас весь Орден набит темными сущностями и неявленными призраками, а того, что держит их в неподвижности, я вообще никогда не встречал. Ни в одном трактате. Я не знаю , что это, Джерри. Я не знаю, как им помочь. Я скорее догадывалась, что говорит Тилвас, глядя на его артикуляцию, чем действительно слышала его. Острый кончик призрачного змеиного хвоста как будто погладил неподвижного Мокки по животу, и в этой потусторонней ласке было слишком много угрозы… Потом хвост подцепил цепочку со знаменитой бритвой Бакоа, и, сдернув ее с шеи вора, стал поигрывать ей тут и там перед лицом взломщика. Темная сущность словно издевалась над вором: я убью тебя твоей же игрушкой, чужак, ты, это ты разбудил нас, поначалу ступив на плиту в саду, теперь – потянувшись к сейфу, ты – вор, ты – злодей, ты заплатишь за все беды, что нагрянули на Орден жадной толпой… – У тебя есть какой-нибудь артефакт на этот случай, Тилвас?! – заорала я, еще раз оценивая обстановку в комнате. – Нет! Только остатки магии, прах бы ее побрал! Говоря это, Тилвас схватил нож для бумаг с ближайшего к нам ящика картотеки и полоснул себя по предплечью. После этого вытянул раненую руку вперед, поддерживая ее второй, и, закрыв глаза, запел – так же, как делал это в Гребне Проклятых… Алая кровь, вместо того чтобы вытекать, поднималась в воздух круглыми горошинами. Глаза Тилваса горели под опущенными веками. В коридоре за нами, в красной дымке, вдруг стали проступать призрачные контуры духов с жадно трепещущими языками – боги, так вот чем полна сейчас резиденция! – но… на огромную змею магия Талвани не действовала. Тилвас тоже почувствовал это и со стоном опустил руку. Капая на пол, его кровь дымилась. Аристократ бледнел от минуты к минуте. – Тилвас, а мы не можем просто унести их отсюда? – напряженно предложила я. – Я… не знаю, – он вдруг покачнулся, и я еле успела подхватить его. – Тилвас Хлогорун Талвани! Не вздумай терять сознание! – Да я сейчас оклемаюсь, дай минуту! – … Ты сказала «Талвани»? Голос, произнесший последнюю реплику, шел откуда-то сзади. Я вздрогнула и обернулась. Одновременно с этим призрачные колокола затихли, умолкли так резко, будто кто-то обрезал им языки. Вдруг стало гораздо легче дышать: если мгновение назад Орден был набит невидимыми тварями, то сейчас он вновь оказался пуст… Только серые контуры «питона» продолжали сжиматься вокруг наших безмолвных друзей. Тилвас, уже вернувший себе равновесие, предостерегающе схватил меня за запястье и завел себе за спину. Перед нами посреди коридора висел призрак. Нормальный призрак, из «проявившихся». Из тех, что иногда селятся на заброшенных мансардах или донимают своим назойливым присутствием паломников. Чьи искры слабо мерцают в груди, боясь перейти Черту, удерживаясь по Эту Сторону силой воли, незаконченным делом, банальным страхом… Явившееся нам привидение выглядело как пожилой мужчина, одетый в стиле позднего Средневековья. Он был тусклого серебристо-жемчужного оттенка, черты лица плохо читались, но при жизни он, безусловно, мог похвастаться холодной аристократической красотой. – Назовитесь, – велел призрак, завладев нашим вниманием. – Вы первый, – резко ответил Тилвас. Как ни странно, тот послушался. – Все зовут меня просто Страж. Я просыпаюсь, когда в Орден ступает нога чужака, и жду, пока чужак не уйдет. Обычно мое вмешательство не требуется. Но эти двое, – призрак кивнул на Мокки и Галасу. – Эти двое вслух назвали имя, чьего обладателя и чьих последователей я с трудом смог изгнать из своих владений в прошлом году. Я решил, что вы – его посланники. Я пробудил Прилив. – Вот как? – вежливо отозвался Талвани. Судя по смягчившейся линии плеч, артефактор пришел к тому же выводу, что и я: Страж не зол. Произошла некая ошибка. Возможно даже, Страж – на нашей стороне. – Назовитесь, – повторил призрак, подплывая чуть ближе. – Джеремия Барк, – сказала я. Удобно, когда тебе нечего скрывать, кроме настоящего имени, прошлого, предпочтений, мечтаний и вкусов. – Тилвас Хлогорун Талвани, что вы в принципе уже слышали, – протянул Тилвас, внимательно оглядывая призрака с ног до головы. – Да, – подтвердил тот. – Вы из настоящих Талвани? Из основателей Ордена? – Сэр Айтеш говорил, что да. – Похож… А преемника сэра Айтеша вы знаете? Нового главу Ордена? – призрак сощурился и подался вперед, и вновь мне почудилось в нем что-то знакомое. – Нет, – покачал головой Тилвас. – Но мы будем рады, если вы скажете нам его имя. Хотя я, увидев это запустение, решил, что Орден распущен. – Лучше бы он был распущен, – сказал призрак. – Новый глава уничтожил мое детище. Уничтожил все принципы. Забрал артефакты. Одним служащим стер память. Других убил. Он пытает рёххов. Он уничтожает нашу землю. Он – искаженный, больной, искореженный ребенок, выросший в злого взрослого, играющего властью, стремящегося к боли оттого, что ничего, кроме боли, сам никогда не знал… Он хотел рёхха. Очень хотел рёхха внутри. Капризный, злой ребенок, облеченный властью. Сэр Айтеш испугался его и согласился на сделку, выбрал ему пурлушэма, отправил заклинателя. Но вместо пурлушэма внутри оказался другой рёхх, такой же охочий до греха. Сэр Айтеш понял, что его обманывают, что это не пурлушэм. Тогда он убил сэра Айтеша… И встал во главе Ордена. Две ненасытные души в одном человеке: человеческая и рёххова. Он думал, что хочет пыток. Крови. Мести своим врагам. Он стал использовать свою силу во зло. Он думает так до сих пор. Он находит рёххов, которые когда-то преступили ему путь, и вселяет их в людей, и пытает, чего никогда не смог бы сделать с рёххами в их изначальном состоянии… Он думает, что наслаждается их болью. Иссыханием . Но на самом деле ему не становится лучше, ведь внутри он хочет другого… Откуда растет порок? Из боли. Всегда. Всегда из боли. Он слишком порочен. Он продолжает докладывать в Сенат, будто бы все идет по плану, но на самом деле мой Орден мертв. Мертв уже два года. Я закрыл местные стены от него, от малейшего упоминания его имени. Ваши друзья в ловушке, потому что произнесли его имя вслух. Грязное, смертное, мертвое имя… Найдите способ остановить его. Melle ef mortze qam verecundza. Прощайте. У вас есть десять минут . I fiera succenoff domas meas. Mortze friggides, callef tibo erioff. Тилвас никак не среагировал на эти старинные слова, сказанные на лакосском наречии. Возможно, он не знал перевода. Призрак исчез. А потом исчезли очертания огромной змеи, захватившей в ловушку Галасу и Мокки. Растворились беззвучно, растаяли в пыльном воздухе забытого помещения. Галаса ахнула, оседая на пол. Мокки, шипя, скрючился. На рубашке его проступила кровь. – Мы слышали ваш миленький диалог сейчас. И мы нашли, – прохрипел вор, съезжая вниз вдоль стены и сплевывая кровь пополам с розовой пеной, – мы нашли имя того, в ком должен был жить пурлушэм. Это он теперь глава Ордена. Наш Враг. – Кто он? – Тилвас поддерживал чуть не падающую Галасу, а сам глазами нет-нет да тянулся в сторону карточки в ее руке. – Это… – начала целительница. Но я прервала ее, рявкнув: – Быстро на выход! На улице разберемся! Все трое изумленно обернулись ко мне. – Призрак говорил на древнем лакосском языке, – скороговоркой пояснила я и повторила слова призрака, переведя их на шэрхенлинг. – « Смерть лучше стыда. Прощайте. У вас есть десять минут. Потом я сожгу свой дом. Смерть холодна, и я согрею ее ». Так что советую поторопиться! – Какой-то призрак способен сжечь Орден?! – не поверил Мокки, с трудом поднимаясь на ноги. – Не какой-то, – выдохнул Тилвас, – а мой прапрапрадед. Тулли Талвани. Создатель и вдохновитель всего местного дерьма. – Бежим! – крикнула я. И мы рванули прочь. 35 В убежище Inter bonos bene. «Между хорошими – все по-хорошему». Мы успели покинуть территорию Ордена аккурат к тому моменту, когда за высокой каменной стеной что-то грохнуло, взвизгнуло, и в небо над Пиком Грёз взмыл столб темно-фиолетового дыма, обратившийся градом стекла. Осколки витражей резиденции. В домах вокруг тотчас началось шевеление. Зажигались лампы, потушенные на ночь, распахивались ставни. Не пройдет и нескольких минут, как здесь объявятся пожарные – каково оно, тушить место, которого официально не существует? – Поджигатели! – крикнул кто-то, указывая пальцем на нас. Иногда я ненавижу людей за то, сколь скоро и с каким удовольствием они выносят приговор, даже не попробовав разобраться в случившемся. Мы четырьмя тенями мчались по холмистым полуночным улицам прочь, а криков «Поджигатели!» сзади становилось все больше. Едкий дым расползался от невидимой резиденции Ордена, треск деревянных сводов, погибающих в огне, был слышен даже отсюда. Мокки шипел, зажимая окровавленную рубашку, и отбрыкивался от помощи Талвани, в кулаке Галасы пряталась смятая карточка с именем Врага. – Сюда! – я поманила ребят в один из особенно узких переулков Верхнего города. В нем и так было сложно разойтись, а цветочные кадки и деревянные бочки, выстроившиеся в ряд, и вовсе делали переулок почти непролазным. Сюда выходили задние, глухие стены окружающих частных домов, а в самом конце переулка был просто тупик. Вспоминая текст записки, переданной мне днем, я развернула несколько стоящих в ряд горшков с цветами так, чтобы через них проходила единая волнистая линия орнамента. Потом подпрыгнула, дернула за колокольчик, висевший на краю одной из крыш, и наконец воткнула ключ из букета Жана Герани в щель в одной деревянной бочке. Раздался скрежет, и… Вся дальняя стена переулка отъехала в сторону, обнажая кованую решетку, а за ней – симпатичную дверь. – Где мы? – Тилвас с сомнением посмотрел на символ из двух скрещенных отмычек, выбитых в центре потайной двери. – В безопасном месте. Мой информатор передал мне ключ сегодня, – объяснила я, вставляя тот же ключ в заржавевший замок. – Какой такой информатор? – снова сплюнул кровь Бакоа. – Жан Герань. Ему можно доверять. – Жан? Из бывшего братства Скользких? – В голосе Мокки послышались стальные нотки. – Да, – подтвердила я. Дверь поддалась и открылась. Петли идеально смазаны, ни скрипа. Внутри наверх сразу вела крутая лестница. Я на ощупь поводила рукой по стене и обнаружила цепочку: дернула за нее, и под потолком с треском зажглись магические свечи в люстрах в виде круглых канделябров. Стало видно, что на лаковых лестничных перилах высечен орнамент из птиц, все стены обшиты теплым деревом. Пахло мылом и розами. Двери наверху вели в просторные комнаты: большую кухню с круглым окном и многочисленными ящиками, набитыми разными ингредиентами и припасами; в гостиную с камином и двумя низкими диванами возле тяжелого столика на львиных ножках; в спальню с кроватью под балдахином и своей ванной комнатой; и во что-то вроде музея, полного старинных предметов искусства и оружия. – Очень мило, Джерри, что ты знала об этом месте, но никогда прежде не заикалась о нем, – сказал Мокки, падая на кушетку и потирая ребра. – Я искал его два года. В том, как ровно звучал его голос, таилась обида. – Это бывшее убежище братства Скользких, – решила объяснить я Галасе Дарети, которая еще не была в курсе воровских драм прошлых лет. Заодно и Тилвас благодаря моему рассказу вспомнит эту не факт что такую уж полезную, но актуальную сейчас страницу столичной истории. – Раньше в Квартале Гильдий было три воровских общества: Полуночи, Сломанной отмычки и Скользких. После того как Мокки захватил власть в братстве Полуночи, он уничтожил две другие банды. Кого-то переманил. Других запугал и изгнал из города. Их штаб-квартиры и убежища стали новыми домами Полуночи. – В твоих устах все это звучит не слишком привлекательно, – ворчливо отозвался Бакоа. – А я просто хотел порядка для этого города. – Так ты еще и тиран, оказывается? – по-матерински улыбнулась Галаса, уже успевшая сходить на кухню и вернуться с какими-то лечебными травками. – Мой приятель Жан раньше был Скользким и работал как гильдийский хранитель – хранитель убежищ, в том числе этого дома. Следил за тем, чтобы здесь всегда была еда, вода, а трофеи воров блестели как новенькие. После войны группировок он решил, что самое лучшее для него – молча уйти в закат. Потом я стала с ним общаться, как с информатором, подружилась, и вот… Узнав, что я в беде, он передал мне ключ от своего безопасного места. – Спорим, знай он, что я с тобой, ключа бы не было? – Бакоа с омерзением глядел на то, как Галаса водит ладонями над его посиневшими ребрами и что-то шепчет. – Они ненавидят тебя не так сильно, как ты полагаешь, – покачала головой я. – Но даже не думай прибрать это убежище к рукам. Оно останется за Жаном. – Я могу прибрать его вместе с Жаном. – Не смей. Тилвас во время нашего разговора успел обойти дом, подозрительно принюхиваясь и приглядываясь. Теперь он также опустился в одно из кресел, наугад пошарил рукой в тумбочке возле него и с присвистом вынул закупоренную бутылку с крепленым вишневым вином. Дорогую. Я разожгла камин. Пламя озарило светом всю комнату и заставило танцевать рисунки журавлей, выполненные на эмалированной заслонке перед камином. – Ладно, – сказал артефактор. – Я рад, что нам есть где провести эту ночь и что Мокки уже планирует расширение владений, но… Кто наш Враг? Галаса и Мокки как будто смутились под взглядом аристократа. Потом целительница мягко подтолкнула по столу мятую карточку из библиотеки Ордена. Тилвас взял ее и развернул, глаза его на мгновение расширились. Я села рядом с ним и прочитала: Клиент: сенатор Цига Лорч. Избран в Сенат, через два дня посвящен в историю Ордена Сумрачной Вуали. Рёхх для подселения: пурлушэм. Должность до избрания в Сенат: главный следователь Правого ведомства в Пике Волн. Основание для подселения: показаний по состоянию здоровья нет. Но господин Лорч уже сталкивался с неизведанным в городе Зайверино, где вел дело «Резни в Зайверино» (предположительно: одержимость злобным духом; предположительно: класс опасности А; выживших после казни Хэвергри Лайсо – нет). С тех пор господин Лорч интересовался духами, в том числе рёххами, и всюду искал следы их присутствия, а потому с большим удовольствием узнал о существовании нашего Ордена после избрания сенатором. Так как господин Цига Лорч является одним из глав государства, а также крайне заинтересован в феномене рёххов и нашем Ордене, мы соглашаемся сделать исключение и подселить рёхха пурлушэма в здорового человека. Вероятно, это повысит лояльность Сената к нашим исследованиям и позволит расширить научную программу Ордена. Назначенный на дело заклинатель: Пэрри Шитбро Подпись: Сэр Айтеш. А ниже – кривой взволнованный текст: Это не пурлушэм. Пэрри не признается, но это не пурлушэм. Он подселил в Лорча кого-то другого. И еще ниже. Совсем быстрыми буквами, будто пытающимися убежать от кого-то: Горфус?… – И все-таки он… – сказал Тилвас. Зрачки артефактора как будто вытянулись, уши словно настороженно встали торчком. Я же чувствовала, как липкий страх сковал меня по рукам и ногам. Да, мы знали, что наш Враг – могущественен. Но все-таки сенатор, то есть одно из первых лиц государства… Как зачарованная, я смотрела на строчки: «вел дело ”Резни в Зайверино”». Та сама «шишка» из Пика Волн, которую все ждали, пока я была в тюрьме. Тот самый следователь, который отдал приказ казнить неизвестную девушку, назвавшуюся моим именем и признавшуюся в убийстве студентов, чтобы поскорее закрыть это неудобное дело. Или чтобы никто больше не искал правду? Чтобы не делиться с другими своими догадками о сущности, вселившейся в Дерека? – Это не все, – сказала Галаса. – Перед картотекой мы с Мокки успели побывать в кабинете сэра Айтеша. Там лежала его курительная трубка. Когда я коснулась ее, мне удалось вызвать кое-какие видения из его прошлого. – Рассказывай, – попросил Тилвас. * * * И Галаса рассказала. О том, как одним холодным весенним утром в Орден Сумрачной Вуали торжественно привели новоизбранного сенатора – Цигу Лорча. Как сэр Айтеш провел для него экскурсию, с воодушевлением и внутренним трепетом рассказал про их проекты, про спасение неизлечимо больных. Показал отдел заклинателей, показал артефакты, каталоги – все на свете. Лорч с искренним интересом слушал и признавался: он давно подозревал, что рёххи ближе, чем кажется. Что он счастлив узнать, что его подозрения оправдались, и приложит все силы, чтобы дело Ордена ширилось. Лорч был приятным и обходительным, и когда ушел после знакомства, пообещав скоро вернуться, сэр Айтеш был очень доволен. Каждый раз он боялся, что Орден прикроют, потому что остальные сенаторы относились к нему с брезгливой опаской, то и дело заводили речь о неких «этических аспектах», а в последние годы все сокращали и сокращали финансирование… Однако новоизбранный Лорч оказался полностью на их стороне и пообещал лоббировать дело Ордена среди коллег. Вскоре Лорч вернулся с очень хорошим чеком. Но ничего не делается просто так, и сенатор начал убеждать Айтеша, что ему тоже нужен рёхх. Свой рёхх. – Я же должен знать, за что плачу? – ласково улыбался он. – Все великие ученые проверяют свои гипотезы на себе, в конце концов. Он был так деликатен, так убедителен. Свежая кровь в Сенате. Деятельный, энергичный. Прекрасная улыбка. Сэр Айтеш сомневался, но… Деньги. Даже мечтателям, даже ученым, даже лекарям нужны деньги – вот она, неприглядная истина нашей жизни. После нескольких раундов переговоров сэр Айтеш отдал приказ подселить в Цигу Лорча рёхха пурлушэма. Павлин – замечательный выбор. Из мелких духов, но символизирует власть и почёт. Лорч был доволен. Обряд прошел как надо, хотя заклинатель Пэрри Шитбро нервничал куда сильнее обычного, а сам Лорч после подселения не только избавился от всех, даже мельчайших хворей, но и стал выглядеть гораздо моложе, чего обычно не случалось с пациентами Ордена. «Странно», – подумал тогда Айтеш, но не стал акцентировать на этом внимание. Сенатор был доволен, финансирование стало щедрее, свободы – больше. Единственное – сотрудница картотеки доложила о том, что один из помощников сенатора якобы рылся в Орденских записях о других пациентах в день подселения… Но это звучало нереалистично. Скорее всего мужчина просто заблудился. После подселения Лорч перестал приходить в Орден, а вот чеки все прибывали и прибывали. Айтеш иногда писал ему, спрашивал о самочувствии. Он посылал к Лорчу заклинателя Пэрри Шитбро для регулярных осмотров – раз они уже были знакомы, – и Пэрри каждый раз возвращался с отчетом: все хорошо, подселение прошло удачно, пурлушэм прижился. Но Айтеш знал Пэрри много лет, он сам выбрал его из студентов университета имени Рэндома. Он видел – Пэрри врет. С сенатором что-то было не так. К тому же по письмам стало понятно: у господина Лорча изменился почерк. Стиль речи. От его обходительности теперь веяло опасностью, как от животного, замершего перед прыжком. Газеты все чаще величали сенатора «властным» и «внушительным хищником политической арены». Иногда о его глазах почему-то говорили как о желтых, хотя Айтеш ясно помнил: они голубого цвета. Вскоре Айтешу сообщили, что несколько прежних пациентов Ордена пропали. Три человека за неполных два месяца. А области, за которые отвечали рёххи в этих пациентах, пришли в упадок. – Что за ерунда? – негодовал Айтеш. – Найдите их! Не могут же люди просто исчезать в цивилизованном мире! И рёххи… Что с рёххами?! Сотрудники искали, безуспешно. А вот детективы Пика Грёз – почему-то не искали вовсе. Смотрящие бездействовали, и Айтеш стал подозревать, что это как-то связано с сенатором. А еще, что в сенаторе – совсем не пурлушэм. Тогда сэр Айтеш начал свое расследование. Трех пропавших рёххов объединяло то, что, согласно легендам, из всех робких рёххов именно они чаще всего тем или другим образом чинили препятствия или просто попадались под горячую руку горфусу, неподражаемому. Тому, кто, по идее, уже много сотен лет находился в призрачной тюрьме далеко на севере, заточённый туда морскими духами. Сэр Айтеш отправился к морским рёххам. – Как там горфус? – спросил он морского конька льофафу. – Э-э, горфус? Нормально, сэр. – Он в тюрьме? – Думаю, да, сэр. – Думаете или да? – Мы проверяем его раз в двадцать лет, сэр. Последний раз это было шестнадцать лет назад, и он был на месте. Сэр Айтеш напрягся: – Раз в двадцать лет?! Почему так редко? – Это не редко, сэр. Для нас это часто. И, позвольте, но с учетом того, что наш эндольф в принципе оказал услугу людям и рёххам, создав ту тюрьму… И что мы одни отдувались за всех… И что прошло так много времени… Горфус же вроде нигде не объявлялся? Мы ничего не слышали о нем. А если он даже сбежал и теперь сидит ниже травы – ну так ничего страшного, сэр! Наверное, он уже раскаялся. – Льофафу, милый, – сэр Айтеш дрожащими пальцами поправил очки, – а как горфус вообще мог бы сбежать, скажи мне, пожалуйста? – Ну… – конек задумчиво скрутил-раскрутил хвост. Он начинал волноваться. Как и все морские, он не любил вмешиваться в дела земли. – В теории… Есть некоторые ритуалы… Мощные ритуалы призыва… И если, скажем, в таком ритуале по незнанию участвовал бы кто-то, имеющий дар общения с рёххами, он бы мог наладить связь с горфусом… – Из вашей тюрьмы можно выбраться ритуалом ?! – Не кипятитесь, сэр Айтеш! – конек взволнованно затрепетал. – В отличие от нас с вами горфус не считает мир людей достойным внимания. То, что робкие рёххи подселяются в человеческие тела, кажется ему глупостью, а не прекрасным опытом! Даже услышь он какой-то зов, он бы не пришел, зачем ему?! А рёххи провести ритуал не могут! А что, он правда выбрался? Хотя нет, не говорите, не хочу знать: а то придется что-то с этим делать… Сэр Айтеш тоже знал, что волк презирал людей. «Бездарные мешки мяса, начинают гнить в тот самый момент, как рождаются». И да, неподражаемому горфусу было плевать на робких рёххов. Из них он общался только с птичкой слявкойли – и больше ни с кем. Слявкойли… Сэр Айтеш вспомнил, как несколько лет назад отправлял новобранца Тилваса Талвани на остров Нчардирк за этой птичкой. Но юноша тогда провалил миссию, не сумев поймать птицу и разбив артефакт. Ему стерли память и, кажется, перестарались: после этого Тилвас Талвани легонько поехал кукухой – стал совершенно невыносимой бестолочью, эдаким хитрым лисом… Стоп. Сэр Айтеш замер. Что, если Тилвас не разбил амулет, а каким-то образом подселил в себя пэйярту? Белого Лиса как раз уже нигде не видели несколько лет. Птичка слявкойли тогда увидела это. Донесла горфусу, тоскующему в призрачной тюрьме, и… Тогда горфус взбесился. Если уж его главный враг, пэйярту, вселился в человека, то горфус тоже должен познать человеческую юдоль. Чтобы стать победителем, чтобы никакая пушистая дрянь не смогла его обойти. И чтобы воспользоваться всеми теми возможностями, которые дает плоть для раскрытия самых страшных пороков его бессмертной души… Надо просто дождаться, пока кто-нибудь, у кого есть дар, не проведет любой ритуал вызова. И тогда откликнуться. Айтеш содрогнулся, подумав об этом, и – чего не случалось с ним никогда прежде – коснулся лба в молитвенном жесте. Если горфус живет в сенаторе, нам всем конец. Сэр Айтеш написал сенатору Лорчу, что вновь пришлет к нему Пэрри, чтобы тот провел профилактические обследования. Но вместо этого Айтеш воспользовался обрядом Примерки Чужого Лица и сам под личиной заклинателя явился в зимнее поместье сенатора – замок на утесе одного из далеких восточных островов. У них вышел очень занимательный диалог… Душевная беседа нанимателя и подчиненного, которому в последнее время ставилась одна-единственная главная цель: – Найти. Гребаного. Пэйярту, – прошипел Лорч, сбрасывая со стола горы бумаг. – Это что, так сложно с учетом того, что у него на груди болтается сраный амулет? – Я все сделаю, господин Лорч, – ошарашенно отвечал Айтеш под видом заклинателя. А на обратном пути из замка он «заблудился». И попал в подвалы. И пропавшие рёххи как-то удивительно удачно нашлись… « Рёххов ведь нельзя полноценно убить, да? Развеивание не приносит им боли, – тоскливо думал сэр Айтеш, стоя перед пыточным подземельем, слыша плач своих пациентов. – Зато можно бесконечно пытать, пока они в человеческих телах. Наслаждаться той властью, какой никогда не было у одного рёхха над другим, неважно, неподражаемый он, характерный или робкий. Гурхов садист. Бешеное животное. Боги, как я мог допустить это? И как мне от него избавиться ?» И в этот момент кто-то шагнул к сэру Айтешу сзади и обхватил голову стальной хваткой. – Ты просчитался, старик. Пэрри не зовет меня «господином Лорчем». Я – Хозяин , – шепнул сенатор перед тем, как переломить ученому шею. * * * Долгое время после рассказа Галасы Дарети мы сидели в молчании. Думаю, каждого из нас устрашала мысль о том, что случилось. И что случается – прямо сейчас с теми рёххами. И случится – с нами, с городом, с миром. – Я не могла увидеть дальше, – тихо сказала целительница, – потому что жизнь сэра Айтеша оборвалась там. Но я полагаю, что сенатор Лорч выставил его смерть несчастным случаем. Вернул тело Айтеша и все его вещи в Орден. А потом сам забрал из Ордена все, что могло пригодиться для его… игр. И остальное бросил в запустении. Тилвас полулежал в кресле, вытянув к камину свои бесконечно длинные ноги в закатанных до колена брюках. Мы все были мокрые после дождя, сопровождавшего наш побег из резиденции Ордена, и сейчас, во время рассказа Галасы, потихоньку разоблачались под уютный треск огня в камине. И пили. Кто-то чай. Кто-то не чай. Талвани пошевелил пальцами на голых ступнях и рассеянно зачесал волосы назад ото лба. – Что ж… Давайте думать, как мы можем разобраться с сенатором Лорчем. – Его же методом, нет? Пыточная камера и вечное заключение? – мрачно предложил Мокки, перевязанный бинтом и раскинувшийся на кушетке так, что Галасе оставалось место на самом краешке. И мы стали думать. Еще. И еще. Иногда безуспешно пытаясь отвлечься на беседы или игру в карты – просто чтобы головы не взорвались. За витражными окнами зажегся рассвет, а потом потух, переродившись в серо-комковатый весенний день без особых примет. Галаса дважды ходила на кухню, возвращаясь оттуда сначала с вяленым оленьим мясом, кумкватом и орехами, а потом – с пирожными из рисового теста и бобов. В бывшем убежище Скользких было немало припасов, и все они строго продолжали тематику старых островных традиций, что выглядело органичным, но неожиданным в целом. Впрочем, учитывая, что хранителем убежища являлся Жан, а он всегда был затейником с острым чувством прекрасного, стилистика дома уже не казалась такой уж удивительной. Мокки так впечатлился добычей целительницы, что даже подвинулся на кушетке: теперь они с Галасой делили ее более или менее пополам. Тилвас так и лежал на второй, только теперь окружив себя безумным количеством бумаг, в которые записывал все наши идеи и расчеты. Я предпочитала оставаться на циновке поближе к камину. В конце концов у меня затекло все, что могло затечь. Мозг не варил. Когда Галаса пошла на кухню третий раз – на сей раз за бодрящим зеленым чаем, чтобы дать нам еще немного энергии, – я присоединилась к ней. Целительница была какая-то нервная. Точнее… Мы все нервничали, безусловно. Но за пять лет жизни во лжи я научилась видеть, когда кто-то другой что-то скрывает. И сейчас таким человеком была Дарети. – Галаса, вы о чем-то умалчиваете, – в лоб, хоть и тихо, сказала я, и она тяжело сглотнула. – Вы видели что-то еще, о чем не сказали нам? Рука целительницы дрогнула, пока она наливала чай в маленькие чашечки-наперстки. Поколебавшись, она посмотрела прямо на меня и сказала: – Нет. Я ничего не видела, Джеремия. Конечно, она врала. – Вы не имеете права скрывать от нас… – строго начала я, но целительница вдруг резко шикнула: – Хватит, Джеремия! Замолчите же! – что определенно было несвойственно ее мягкому характеру. Замерев от удивления, я смотрела, как Галаса подхватывает поднос с крохотными чайными чашечками и возвращается в гостиную. Впрочем, пробуждающий напиток определенно запоздал. Тилвас уже отключился, как был, в кресле, закинув голову назад. Мокки свернулся на кушетке в неожиданно уютный крендель. Мы не стали их будить: план действий на ближайшие дни был уже более или менее составлен, и сейчас скорее нужно было набираться сил, которые мы слишком долго брали взаймы у самих себя, чем проводить еще несколько часов за мозговым штурмом на грани шизофрении. Тем более нас с Талвани через пару дней ждет ритуал подселения. Мне определенно нужно было полноценно ожить к этому моменту. – Займешь спальню? – предложила мне Галаса. – Она ваша, – покачала головой я. 36 Ритуал Omnia vincit amor, et nos cedamus amori. «Все побеждает любовь, давайте и мы покоримся любви». Я с надеждой затаила дыхание и рывком распахнула последний из кухонных ящиков. На мгновение мне показалось, что мои поиски наконец-то увенчались успехом, но… Разочарованный стон вырвался из моей груди при виде скучного наполнения. Рис, маринованные овощи, водоросли, имбирь, черствые паровые булочки, снова рис. Да что ж такое-то. Впрочем, я не оставляла парадоксальной надежды. Закрыла ящик и открыла вновь. Ну вдруг что-то изменится. Содержимое, увы, осталось прежним и совершенно не прельщало. – Матерь всеблагая, Джерри, что ты здесь устроила?! – раздался сзади удивленный вздох Тилваса. Я цокнула языком, оборачиваясь. Кухню заливал закатный свет из круглого окна. В его оранжевом сиянии сонный и взъерошенный Тилвас был похож на апельсиновый леденец. Я неловко пригладила волосы, обозревая учиненный мной бардак, и голым большим пальцем одной ноги зацепила за палец другой. – Я хотела хлопья на завтрак. Удивительно, как угрюмо прозвучал мой голос. Тилвас едва ли не поперхнулся. – Хлопья, – сказал он. – Хлопья, – подтвердила я. – Мы больше месяца не были в столице. На днях мы, возможно, умрем. Хотя нет, погоди, есть шанс, что ты и я и вовсе откинемся прямо сегодня. Я хочу, гурх бы его побрал, нормально поесть напоследок!.. Я вновь рефлекторно открыла ящик – и с досадой его захлопнула. Тилвас широко зевнул и сел на пол, выложенный лимонно-серыми мраморными плитами. – Волнуешься перед ритуалом? – спросил он без тени насмешки. – Да. – Я схожу и куплю тебе хлопья. – Не надо. Я поморщилась, недовольная собственными капризами. Потом налила вчерашний чай в две кружки, подхватила другую еду – не такую приятную, но тоже подходящую для внеурочного завтрака, так и быть, – и пошла обратно в гостиную. Комната все еще хранила тепло наших снов. Догорел огонь в камине, опустели чашки. Сквозь приоткрытую раздвижную дверь спальни было видно, как Галаса Дарети тщательно заправила за собой кровать, прежде чем уйти в город – ей нужно было найти ингредиенты, которые потребуются нам в борьбе с Цигой Лорчем. На кушетке, на которой спал Мокки – он тоже ушел раздобыть сведения о расписании и местонахождении сенатора, – осталась уютная ямка по форме вора. Галаса и Мокки сказали, что вернутся к рассвету. Их миссии требовали не так много времени, но время нужно было нам с Тилвасом. Ритуал. Мы были настроены оптимистично, но на самом деле никто из нас не знал, каков будет исход. Ребята ушли еще до того, как Тилвас проснулся. И я видела, как Галаса нежно погладила спящего артефактора по голове на прощание. А Мокки долго стоял над ним, сложив руки на груди и глядя не мигая – жутковато! – а потом что-то прошипел и отвернулся так резко, будто Тилвас его оскорблял самим фактом своего существования. О том, что я тоже потенциально могу умереть, если не доведу ритуал до конца, наши спутники не знали. И хорошо. Мы с Тилвасом сидели за низким столиком, в середине которого стояла фигурка пэйярту и лежал артефакт Объединения. Я мрачно жевала подсохшую паровую булочку, глядя в стол, мысленно повторяя шаги. Тилвас, пивший чай, выглядел пугающе спокойным. Для ритуала мы решили спуститься в подвал убежища – там была большая пустая комната. Я так и не поняла, для чего она нужна была братству Скользких. Мокки предположил, что она сигнализировала об их полной воровской несостоятельности: наверняка они предполагали, что это тоже будет трофейный зал, но трофеев недоставало. Я поставила будильник на полночь. В полночь мы спустимся, и начнется. До полуночи можно жить спокойно. Очень спокойно. Да. Вдох на восемь, выдох на двенадцать. Рас-слаб-ля-ем-ся… В напряженной тишине было слышно, как под потолком летает комар. Я, как могла, игнорировала его писк. – Джерри, – сказал Тилвас. Я подняла взгляд на артефактора. В его темно-серах глазах было сочувствие. Много сочувствия. Мне это не понравилось, я физически ощутила, как внутри все протестует. Он думает, что я не справлюсь? Он боится за меня? Или за себя, а сочувствует за компанию? Или просто отобразил на лице какую-то эмоцию наугад? – Я планировал сказать это потом, но, с учетом всех рисков ритуала, лучше все-таки сейчас, – помедлив, протянул артефактор. Если он снова скажет, что я ему нравлюсь, я разобью голову о ближайшую стену. Его голову. А потом свою. Я и так не знаю, как пережить этот вечер. Я умею нести ответственность за себя, но мне страшно не суметь помочь другому человеку. Симпатия… Еще сильнее все усложняет. Я пытаюсь забыть о ней. Я пытаюсь быть отстраненной, отнестись к тебе, как к кому-то чужому, а к ритуалу – как к обычной игре на театральной сцене, ты что, не видишь, Талвани, что чувства здесь будут лишними? Или тебе просто нравятся игры с чужими эмоциями, гурхов лис? За считаные мгновения я довела себя до той стадии, что была готова жестоко рявкнуть на него, едва он произнесет хоть что-то галантное. Но Тилвас сказал совсем не то, что я ожидала. – Я придумал, что можно сделать со схемой на твоей спине. Но идея тебе не понравится. Гхм. В некотором роде – облегчение. – Содрать с нее вообще всю кожу? – предположила я, протягивая руку за следующей рисовой булочкой. – Я уже думала об этом, и я не против, если это поможет. Тилвас, кажется, был слегка ошарашен моей бесчувственностью. – Это не поможет, – мотнув головой, наконец признал он. Сердце у меня сжалось. Я пододвинула к себе все блюдо с этими бледными и страшными, но все же съедобными пирожками. Говорят, восемьдесят процентов людей заедает стресс. Оказалось, со мной происходит то же самое. – Схема уже внутри, энергетический путь создан. Но я могу, наоборот, дополнить его новыми надрезами. – Ах да, еще больше пыток, получается. Гениально, Тилвас, гениально!.. Никогда не знаешь, насколько ты на взводе, пока не заговоришь вслух. – Это не лишит формулу силы, – упрямо продолжил Тилвас. – Я не могу ее деактивировать – никто не может, Джерри. И да, я уверен, что мы ликвидируем горфуса до того, как случится что-то плохое. Я лично приложу к этому все силы. Но если все-таки так случится, что Враг… захватит твое тело, дополнительные надрезы сделают так, что твое сознание не умрет. Я поняла, что больше не могу есть эту пресную дрянь. Очень сочувствую древним шэрхен, для которых рис был основой рациона. – В смысле? – Как рёххи в случае Орденского подселения становятся зрителями в людях, так ты будешь зрителем внутри себя. Я сузила глаза. – Прекрасно. То есть в случае чего я буду видеть все, что этот урод делает со мной? Как живет во мне и так далее? Ты правда считаешь, что это хорошая мысль, Тилвас? – Да, – твердо сказал Талвани, не реагируя на стервозные нотки в моем голосе. – Потому что, пока ты жив, есть надежда и есть возможность все изменить. Тебе ли не знать, Джерри? Тюрьма в своей голове лучше смерти в мире. Это оставит тебе шанс на дальнейшую борьбу. Не так-то приятно слышать, что волшебной таблетки не существует. Не то чтобы я надеялась, но… – Ты можешь отказаться, конечно, – помолчав, сказал Тилвас. – Можем ничего не менять в этой схеме. – И тогда, если вдруг у нас ничего не получится и горфус с какой-то радости в меня вселится, я умру. – Да. – А мое тело станет его телом. – Да. – И он будет свободно делать с ним что угодно. Любые злодейства моими руками. – Да. – И тогда ты меня убьешь. Тилвас не ответил, лишь вздрогнул всем телом. – Это не вопрос, – сказала я, наклонив голову набок. – Это констатация факта. Талвани отвел глаза. – Да, – сказал он после паузы. – Тогда я тебя убью, Джеремия. С гулко бьющимся сердцем я взяла со стола нож и тщательно вытерла его о свою рубашку. – Что ж, не будем доводить до подобного. Режь сейчас. * * * Едва Тилвас нанес последний штрих на мою спину – боги, кажется, я уже научилась не чувствовать эту боль, – гонг над камином ожил: молоток рядом с ним выдвинулся из углубления в стене, тяжело пробил полночь, а потом вернулся на место. Не глядя друг на друга, мы собрали все нужные для ритуала инструменты и спустились в подвал. Я положила фигурку пэйярту в юго-восточном углу зала. Тилвас зажег благовония с лавандой и шалфеем, расставил их по семи лей-линиям, что бы это ни значило. Затем он, прикусив губу от усердия, нарисовал у меня на пальцах, лбу и груди точки соком из цветов лотоса – отсюда потянутся энергетические нити зачарования. Потом Тилвас лег в центре помещения, вытянул руки вдоль тела и закрыл глаза. Вокруг него уже были отмечены стрелочки – наброски моей схемы зачарования, подсказка на случай, если у Джеремии Барк отключится голова и память. – Джерри, спасибо тебе. Даже если ни праха не получится, я хочу, чтобы ты знала: я тебе очень бла… – начал Тилвас, но я перебила: – Нет. Поблагодаришь, когда очнешься, – и брызнула ему в лицо сонным лекарским эликсиром. Тилвас затих. Теперь его ничто не разбудит. Я осталась в подвале одна. Попрыгала, разминаясь, покрутила головой. Порадовалась, что очередная полезная мазь от Галасы Дарети полностью купировала боль от новых порезов на моей спине. – Ну что, – наконец я азартно хрустнула пальцами. – Время потанцевать. * * * Когда я нажала центральную часть артефакта Объединения, внутри него что-то стало тихо щелкать. Щелк. Щелк. Щелк. Щелканье нарастало и ускорялось, пока не превратилось в безостановочную череду тревожного звука, напоминающего бой барабанов. – Гурх, только не говори, что ты сломан… – прошептала я, чувствуя, как артефакт стремительно горячеет в моих руках. Его уже невозможно было держать, когда стук вдруг затих, зато вместо этого по подвалу пронесся шквал ледяного ветра. Он спутал мои волосы и задул все свечи. На несколько мгновений я осталась одна в кромешной темноте и тишине. «Щелк» , – нехотя раздалось последний раз, будто последний кусочек пазла встал в нужное место. Свечи нехотя, потрескивая и подергиваясь, разожглись вновь. Теперь их пламя было пронзительно-зеленым. А еще засветилась моя кожа – оранжевым цветом в тех местах, где Тилвас отметил энергетические линии. Я положила артефакт на грудь Талвани – он был в таком глубоком лечебном забытьи, что казался мертвецом в старом склепе – и осторожно, на пробу, повела рукой, в каждый палец которой будто вживили фонарик. В воздухе осталось пять мерцающих линий. Они повисели, переливаясь, похожие на струны из загадочной пыльцы – а потом беззвучно растворились… Работает. Боги-хранители, я колдую. Глубоко вздохнув, я встала на обозначенное место начала ритуала. Потом очень крепко обняла себя за плечи, будто пытаясь утешить, и пропела заученную маг-формулу. Артефакт на груди Тилваса снова стал тихо щелкать, а фигурка лиса пэйярту в углу зала будто слегка шевельнулась. Напевая колдовской мотив, я сделала первый скользящий шаг. Светящиеся энергетические нити потянулись за мной, дотошно показывая траекторию – любой недостаточно плавный жест тотчас был бы виден, как крохотное колебание, сбой в тончайшем узоре схемы. Сначала мне было тяжело. По виску у меня сползала капелька пота, я изо всех сил следила за маршрутом и концентрацией, тщательно выпевала каждую гласную заклинания. Постепенно подвал заполнялся светящимся кружевом нитей, магической формулой во плоти, в центре которой возлежал бледный Тилвас Талвани. Я не начертила еще и трети схемы, а мне уже казалось, что я не выдержу. Впереди было самое сложное – череда прыжков и кульбитов, ошибки в которых вызовут нежелательные пересечения нитей, которые, в свою очередь, станут причиной обрушения заклинания и «магической отдачи», которая чаще всего равна огромному взрыву. Я уже чувствовала, как у меня дрожат от напряжения поджилки, боялась, что не впишусь в сальто, как вдруг… Что-то случилось. Не во внешнем мире, нет. Во мне. Ритуал перестал быть работой, которую я должна сделать. Сложной миссией, в которой так много надежды и рисков. Теперь я сама была ритуалом . Я была танцем. Я была схемой, каждой ниточкой и каждым всполохом энергии, каждой нотой заклинания и каждым щелчком внутри артефакта, вдруг показавшимся столь похожим на пульсирующее сердце колдовства. Не Джеремия Барк исполняла ритуал. Ритуал сам исполнял ритуал. Я была инструментом, импульсом, проводником чего-то большего. Это не были шаги, заученные мною в камере Гребня Проклятых, подсмотренные в бумагах Талвани. Эти шаги пришли откуда-то извне, и они были прекрасны. Я стала рыбаком, тянущим сеть, сотканную из лунного сияния, полную пойманных звезд. Я слышала шепот полночной вселенной, подсказывающей, как быть. Мне чудилось, что я стою на предрассветном холме, и мимо меня летят белые лепестки цветов, подхваченные южным ветром. Ita magnum aliquid nascitur. И так рождается нечто великое. Вдохновение, которое всегда казалось мне эфемерным самообманом в поэмах классиков, унесло меня так далеко от реальности, что я с трудом вернулась в ощущение здесь-и-сейчас , когда рисунок схемы был успешно завершен. Дрожа и мерцая, в центре зала пульсировало великолепное кружево, окружившее Тилваса Талвани, будто охранная система – бесценное сокровище. Я пропела финальную строчку заклинания, и мои пальцы перестали светиться. Пригибаясь, чтобы не нарушить созданный узор, я проникла в центр кокона к спящему Талвани. Из-за мягкого переливчатого сияния вокруг по его лицу бродили тени, похожие на блики на поверхности подземных рек, по которым плывет одинокий лодочник с пустым фонарем. Я еще раз оглянулась на фигурку Белого Лиса, чуть светлеющую за кружевом схемы, и, выдохнув для смелости, резко сорвала с груди артефактора амулет двуглавого ворона. – Еt domum tuam te exspectat! – возвестила я, приложив все силы, чтобы мой голос звучал уверенно. «Твой дом ждет тебя». Тилвас продолжал спать. Но его лицо побледнело, словно обратившись серым пергаментом. Из уголка рта потекла струйка крови, темные пятна, похожие на багряные розы, стали медленно проступать на тонкой тунике. Руки артефактора, сложенные на груди, задрожали, из груди донесся болезненный хрип, его выгнуло как одержимого, потом резко ударило обратно о каменный пол. – Ну же! – крикнула я, в бессилии глядя на Тилваса. – Давай, пэйярту! Час пришел! Давай ! И вот это случилось. Вся построенная мною схема вспыхнула еще ярче, чем прежде, и от фигурки Белого Лиса к Тилвасу протянулся будто перевитый канат сияющих белых нитей. Как и задумывалось, фигурка из склепа Льовезов вытягивала рёхха из аристократа, действуя как магнит. С замиранием сердца я смотрела за тем, как прозрачно-голубое облачко поднимается над Тилвасом и наконец, будто сдавшись, позволяет «канату» резко утянуть себя прочь. Все подземелье вздрогнуло. Здание над нами ощутимо тряхнуло, на меня посыпалась каменная крошка, свечи потухли окончательно, и по подвалу разнесся едкий запах дыма от благовоний. Но кружево схемы продолжало гореть. И в его пульсирующем свете я увидела, как тень от статуэтки пэйярту начинает расти в размерах. Она увеличивалась, пока не заняла всю стену, не стала больше потолка. Тень дернула хвостом, клацнула зубами, и тогда сама статуэтка вдруг резко открыла глаза. 37 Прощание с ferkhen Vale et memor sis mei. «Прощай и помни обо мне». Они сияли темно-оранжевым огнем, напоминающим лаву, еще более устрашающим, чем у Тилваса в моменты колдовства. – Здравствуй, Джерри, – ощерился лис, поднимаясь на все четыре лапы и тоже, как и тень, увеличиваясь – до размеров крупного горного волка. Голос пэйярту звучал как будто из-под земли. Он был низкий и раскатистый, очень древний, будто со мной говорили сами скалы и кедры, побережья и горы, ущелья и долины, составляющие Шэрхенмисту. Я вспомнила, как поразил меня голос паука оришейвы в монастыре Северного креста – но даже он по сравнению с голосом Белого Лиса был лишь тенью от тени. – Здравствуй, пэйярту, – ответила я. – Ты смогла вытащить меня из моего ferkhen. Пэйярту медленно, хищно пошел по границе вокруг сияющей схемы. Мрамор, составлявший статуэтку, теперь казался текучей изменчивой субстанцией: то ли водой, то ли металлом, то ли самим временем, сгущенным до одного мгновения. Мне казалось, что если пэйярту дотронется до схемы, или меня, или Тилваса, то даже легчайшее прикосновение окажется сокрушительным, как падение многотонного храма. Воздух трещал от переизбытка силы. – Да, пэйярту. Я смогла, – твердо сказала я. – И я прошу тебя вернуться в Тилваса вновь. – Зачем мне это? – Лис с притворным любопытством наклонил голову. С такой же интонацией он мог бы сказать «мне это незачем». – Затем, что на этот раз все получится – ровно так, как должно было быть изначально. Ты видел: артефакт работает, ритуал проведен по всем правилам. Ты больше не будешь разорван, твоя душа перестанет утекать сквозь трещины в медальоне. Ты объединишься с Тилвасом по-настоящему. Клянусь. – Я не прошу гарантий, воровка. Я спрашиваю зачем . Я почувствовала, как капелька холодного пота стекает у меня по виску. Гурх. Я не так представляла наш разговор. Точнее, я знала, что лис спросит об этом. Но я думала, пэйярту будет больше похож на Тилваса, раз столько лет они были одним целым, пусть и сломанным… Я не ожидала увидеть настолько древнюю сущность. Глухую к жизни. К состраданию. Глухую ко мне. – Твой враг, горфус. Он тоже в человеке, о чем тебе должно быть известно. Ты ведь знаешь все, что знает Тилвас, верно? Пэйярту медленно утвердительно кивнул и белой лапой потянулся к одной из ниточек схемы. Она задрожала при его приближении, зазвенела. Она бы неминуемо порвалась, но в последний момент лис лениво убрал лапу прочь, стабилизировав плетение. – С помощью Тилваса ты сможешь избавиться от горфуса, остановить его, – продолжала с нажимом я. – Поквитаться с врагом, причинившим вред стольким людям и рёххам. – Мне это неинтересно. Мне показалось, что меня ударили под дых. – Меня не интересует месть и дела горфуса, – скучающе повторил пэйярту. – Это он, Черный Волк, всегда хотел чего-то от меня. Ему нравятся боль и страдания других. Мне – нет. Если я буду в Тилвасе, мне придется бороться с горфусом. А мне этого не хочется. Зато, если я вновь буду свободным рёххом, я просто покину остров, и что будет твориться здесь, меня не касается. – Хорошо. Предположим. Но Тилвас! Он умрет без тебя. Он погибает прямо сейчас. Ты шесть лет жил в нем. Неужели тебе не жаль его, Лис? Он был твоим домом. – Он был моим ferkhen! – зарычав, перебил меня пэйярту. Глаза рёхха полыхнули яростью. – Он… он не хотел, – мой голос впервые за разговор дрогнул. Я понимала, как жалко звучат эти слова, но тихое отчаяние постепенно затапливало меня – соразмерно тому, как я слышала сзади затихающие хрипы умирающего во сне Талвани. Лис зевнул, сел и почесался задней ногой. Он играет. Он во что-то играет, чего-то ждет от меня… Но чего? – В конце концов, ты ведь зачем-то вселился в Тилваса тогда, на острове Нчардирк? У тебя была веская причина, верно? – мой голос стал медленно обретать прежнюю уверенность. – Чего ты хотел, пэйярту? Скажи. Лис навострил уши. – Ты хотел познать жизнь человека, – прищурилась я, шагая к нему. – Ты хотел узнать, каково оно: жить в теле, как в тесном доме, из которого никак не выйдешь, и одновременно быть совершенно свободным – при условии, что тебе хватит смелости взять эту свободу. Быть таким маленьким по сравнению с миром – и одновременно почти всемогущим. Ошибаться и подниматься вновь. Поддаваться чувствам, мыслям, бросаться в жизнь, как в омут с головой, создавать себя и свой путь – самому… Видеть. Слышать. Обонять. Говорить. Трогать. Учиться сосуществовать с миллионами других таких, как ты. Ненавидеть. Любить. Бояться. Восторгаться. Смеяться и плакать. Ты хотел жить , Белый Лис. И ты все еще хочешь этого, раз сидишь здесь передо мной, а не сбежал в далекие кедровые рощи – ведь в нашем ритуале нет ничего, что держало бы тебя. Ты говоришь со мной, потому что это тебе интересно. Ты хочешь вернуться в Тилваса. Сам. Я зря тебя уговариваю, ведь ты и так вернешься в Талвани. К концу монолога мой голос окреп. Белый Лис ощерился. – Какая самоуверенность, – почти выплюнул он, поднимаясь и отворачиваясь к выходу. Мое сердце будто пробило стеклянной стрелой. Я ошиблась. Все кончено. Но, поднявшись на первую из ступеней подвала – тени следовали за ним, как свита, – пэйярту вдруг остановился и обернулся. – Впрочем, ты права. Я хочу вернуться в Тилваса Талвани. Но только при одном условии. – Говори, Лис. – Я хочу, чтобы ты дала ему то, что он ищет. От чего сама закрываешься. Не сразу. Не по принуждению. Но я хочу, чтобы ты зажгла свет. – Я не знаю, о чем ты. – Всё ты знаешь. В своих мыслях ты нередко называешь вас людьми, танцующими в темноте. Уставшими, спотыкающимися на каемке вечности. Людьми с дырами в груди, в которых нет ни любви, ни надежды, только долгая смерть, подкрадывающаяся из-за угла, людьми, обреченными на угасание, родившимися, чтобы исчезнуть, ничего не создав. Но я не для того становлюсь человеком, чтобы утонуть в темноте, Джеремия Барк. Либо однажды ты зажжешь для Тилваса свет, либо дай ему умереть прямо сейчас – потому что время неважно, если оно оканчивается темнотой. – Нельзя зажечь свет для кого-то другого, Лис. Мы делаем этот выбор только для себя. – Но можно показать, где находится свет. Зажечь свой фонарь и дождаться. – Не факт, что другой на него пойдет. – Тилвас уже шел. – Я не понимаю. Глаза пэйярту горели, как огромные костры на далеких холмах, что зажигают в но́чи приветствия мертвых. Лис сидел неподвижно, как статуя. Дым благовоний, заполнявший подвал, заставлял меня дышать медленно, осторожно. У меня слезились глаза, но я не знала от чего: от едкости горящего шалфея или оттого, что наш диалог, слишком смутный, слишком обскурный, заставлял мое сердце биться чаще. – Я хочу дополнить историю Тилваса Талвани, которую ты знаешь, несколькими деталями, которые он опустил или исказил, – сказал лис. – Наши отношения были не такими простыми, как он рассказал вам с Мокки Бакоа. Я кивнула. * * * Рассказ пэйярту Ты уже знаешь, что Тилвас, наследник одного из самых древних родов Шэрхенмисты, родился в замке Крыло Заката. Его отец был шэрхен, но мать – из Шолоха. Леди Талвани никогда не хотела быть чьей-либо матерью, и уж точно не в таком юном возрасте – по меркам Лесного королевства. Называя вещи своими именами, они с отцом Тилваса просто сбежали из замка, когда у них родился сын, оставив его на воспитание деда, бабушки и многочисленных слуг. «Послеродовая депрессия, надо развеяться». Они вернулись через несколько лет, чтобы выяснить, что их мальчик «какой-то не такой». Видит то, чего нет. Незримых сущностей, населяющих Шэрхенмисту. Они хотели забрать его на материк, но дед и бабушка не отдали. Тилвас остался с ними в Крыле Заката. Тилвас получил домашнее образование. Он рос настоящим джентльменом: изысканно одевался, говорил на семи языках, умел превосходно танцевать, цитировал древнюю поэзию и разбирался в искусствах. При этом он был угрюмым, замкнутым, молчаливым снобом. Впрочем, в своем амплуа Тилвас чувствовал себя как рыба в воде и проводил свою юность в тенистой прохладе замковых библиотек, за работой. – Ты состарился быстрее, чем вырос, – однажды в шутку сказал дед. Тилвас серьезно обдумал эти слова. Но нет. Нет. Ему еще предстоит вырасти. Тогда, в Крыле Заката, он закладывал фундамент своей личности – полезные привычки, изысканные манеры, но его реальная жизнь точно должна быть связана с его даром . Если для этого надо будет пожертвовать всем – Тилвас сделает это. Он готов к судьбе гения, хотя, судя по книгам, эта судьба всегда незавидна. – А как же любовь? – говорила бабушка. – Как же люди? – Я не уверен, что это моё, – рассудительно отвечал Талвани. – Мой дар – вот что важно. Ведь он дан мне не просто так? Должна быть цель, верно? Дальше, о чем тебе известно, Джеремия Барк, Тилвас поступил в университет имени Рэндома, на факультет заклинателей. Там он начал свою тайную охоту на незримых обитателей кампуса – в рассказе для вас с Мокки он значительно преуменьшил важность той деятельности для себя. Он буквально жил этим в свободное от учебы время. Также он не сказал вам, что у него не было друзей. Вообще. Тилвас был элегантным, умным, воспитанным одиночкой-аристократом, держащимся отдельно от всех остальных. Может, ему было скучно с ними. Может, он презирал их – слепцов. Они завидовали его запонкам. Только вследствие знакомства с Галасой Дарети у него появился человек, с которым он мог разговаривать больше получаса – и с удовольствием… Когда после выпуска к нему пришел сэр Айтеш, Тилвас был счастлив. Настоящая жизнь начинается . Сноб-отличник в университетском джемпере наконец-то станет тем, кто делает нечто важное. Годы одиночества и замкнутости будут оплачены. Aliquam ut faciam mirabilia. Пришло время творить чудеса. Дальше: пробное задание. Остров Нчардирк. Вежливая попытка сойтись с местными жителями: надеть их медальон на грудь, чтобы им было приятно. Охота за слявкойли. Неудачная. Падение со скалы. Подступающая смерть. И мое появление. Десятки и сотни лет я жил вдали от человеческих городов и не знал об Ордене Сумрачной Вуали. И да. Я захотел попробовать смертную юдоль. Несмотря на то что наш ритуал прошел совсем не по плану и меня расщепило между Тилвасом и амулетом, поначалу это не казалось проблемой. Я чувствовал лишь страшное, потрясающее возбуждение. Оказывается, у воздуха имелись запах и температура. У самого меня обнаружились прекрасные пальцы, уши, ноги, тридцать два крепких белых зуба. Когда я касался предметов, я ощущал их гладкость или шершавость, жесткость или мягкость. Мир материи был моим личным подарком, и мне не терпелось его развернуть. Все шуршащие слои, один за другим. Личность Тилваса Талвани – сосредоточенная, рафинированная – ушла на задний план при моем подселении. Я был куда сильнее испуганного умирающего мальчишки. Я затолкал его в самую глубину, в дальний угол сознания. Сдержанный джентльмен превратился в обожающего нарушать правила весельчака. Как по мне, я позволил этому зануде наконец раскрыться. Мы вернулись в Пик Волн. Мы обманули Орден Сумрачной Вуали. Мы зажили на полную катушку – я обнаружил в морской столице тысячи других людей. Это было потрясающе. Столько возможностей с каждым из них. Первое «Привет» – и ты никогда не знаешь, во что оно превратится дальше. Дружба. Флирт. Драки. Ненависть. Интриги. Игры. Партнерство. Обманы. Из родового замка Крыло Заката мне писали, что бабушке Тилваса плохо в последнее время, стоит приехать. Но у меня не было времени и желания навещать чью-то бабку. Я дышал в унисон со столицей, я не мог оторваться от пульсирующей жизни Пика Волн. «Ты была права, бабушка, – написал я в Крыло Заката почерком Тилваса Талвани. – Общество и люди – это прекрасно. Куда прекраснее дара». «Я не говорила ”общество”. Я сказала тогда другое слово, Тилвас», – пришло от нее. Мне было лень вспоминать. Именно в те первые месяцы после Нчардирка родилась моя репутация «шалопая». Заслуженная. А потом однажды после бала у наместника Исцинари я узнал, что бабушка и дедушка Тилваса умерли. Точнее, умерла бабушка, к чему все и шло. А дед выпил яд, потому что не хотел жить без нее. «Мы любим тебя, Тилвас», – было написано в его прощальном письме. «Жаль, что ты так и не приехал», – как будто бы читалось между строк. Я почувствовал… Я не знаю, как это описать. Ярость? Отчаяние? Стыд? Боль? Непонимание, за каким гурхом я это чувствую? Личность Тилваса слабо билась где-то в глубине меня. Я испытывал смутное волнение, подобного которому пока не возникало у меня в нашем симбиозе, чего бы мы ни делали в столице. Я собрал вещи и поехал в Крыло Заката. И там, едва моя нога переступила мшистый порог древнего замка, Тилвас взбунтовался . Он подавил мою личность. Захватил тот круг света в голове, из которого, как мне казалось, я живу и действую с момента подселения. Как безумный, совсем не похожий на того немногословного и бесстрастного студента, каким он был раньше, Талвани промчался по замку, срывая гобелены, рыча, распугивая слуг. Он нашел невидимых сущностей, живших здесь испокон веку, тех, с кем разговаривал еще в детстве, пугая нянек, он пленил их заклинаниями, он потребовал: – Верните их. Пусть они вернутся. Найдите их искры. Верните их. Я приказываю вам. Но духи не могли помочь молодому хозяину замка. И тогда Тилвас Талвани остановился перед старым зеркалом в замковом фойе. Он сжал медальон двуглавого ворона. Он посмотрел своему отражению – мне – в глаза. – Пришло время тебе поработать, пэйярту. То, как он сказал это, заставило меня зауважать своего ferkhen, которого прежде я считал лишь телом. Мы отправились в кедровую рощу возле бегущей воды, на скале неподалеку от замка – в таких местах, Тилвас знал это, мощь пэйярту возрастает. Там Тилвас Талвани попробовал использовать мою силу, чтобы вернуть семью с Той Стороны. Деревья ломались и гнулись. Тучи нахлынули с моря, топя Шэрхенмисту в густой черноте. Со скалы вниз срывались камни, фамильный замок стонал, одна из башен обрушилась. Ничего не вышло. Это вне человеческих сил, вне сил рёхха – вернуть погибших. Талвани упал на камень, он рыдал, сотрясаясь, и дождь тугой серой стеной скрывал колдуна от мира. Но пусть Тилвасу не удалось возродить мертвых, он сумел тогда сделать кое-что другое. Он достучался до меня . Ему было так плохо, что я, живущий в нем, будто перерождался внутри этой боли. Тогда, на скале, Тилвас вдруг с острой ясностью понял, что люди – это действительно самое важное. Важнее дара. А я понял, что важность людей – это не власть над ними. Не игры. Не обладание. Важно совсем другое. Это и те, кого ты любишь. И кого у Тилваса Талвани теперь не было. И тем более не было у меня, Белого Лиса, сколько бы веков я ни жил на земле. Вот в тот момент мы объединились по-настоящему. Наши личности и желания, хотя физически часть меня оставалась в медальоне, а моя память по большей части была скрыта от смертного юноши. Одиночество сдавило меня на той скале, как тиски. Прошли долгие часы перед тем, как я наконец поднялся с камня. И тогда я почувствовал что-то странное, какую-то слабость и ужас. Я взял свой амулет двуглавого ворона и увидел, что на его внутренней стороне появилось серое пятнышко… Бум. Бум. Бум. Что-то билось в моей голове, какое-то старое знание, будто магическая книга в волшебной клетке. Я подошел к бегущей воде и, глядя в свое отражение, вдруг осознал – я не должен был колдовать, пока мы с пэйярту не разберемся с амулетом. Я совершил огромную ошибку. Для той части меня, что спрятана в медальоне, будто перевернулись песочные часы. Посыпалось время. Стал слышен шорох, похожий на тихий, с ума сводящий шепот мёртвых из-подо льда. Я знал, что, когда время кончится, мы оба умрем. Надо было что-то делать. Только тогда у меня появилась цель избавиться от медальона. Я продал замок. Стал учиться артефакторству. Продолжил играть роль щеголя для всех вокруг, а сам погрузился в науку. И, конечно, это было хорошим вектором движения. Но беда в том, Джеремия Барк, что тот свет, то простое и ясное озарение, засиявшее во мне – в нас с Тилвасом – на скале у Крыла Заката, я потушил. Я хочу, чтобы ты зажгла его вновь. * * * – Это все, – сказал пэйярту. Тень рёхха была такой огромной, что на стене подвала умещался лишь контур оскаленной морды. Я стояла внутри схемы-плетения, обняв себя за плечи. Энергетические нити уже потрескивали и иногда мигали – мы держали их слишком долго, куда дольше, чем планировалось. Тилвас в центре рисунка не шевелился. Я боялась, что, независимо от моих слов, может оказаться слишком поздно. Талвани слишком долгое время пробыл без рёхха. Возможно, он уже мертв, и тогда все было зря, и тогда рассказ лиса о ценностях скорее походил на издевку, чем на откровение, пробившее белую шкуру древнего духа. Пэйярту наклонил голову набок и сказал еще раз: – Зажги свет, Джеремия. Хотя бы в себе. В этот раз интонации лиса были похожи на тон Тилваса. И не успела я ответить, как пэйярту вдруг прыгнул вперед, на меня. Огромная белая тень, в прыжке еще выросшая в размерах. Кружево энергетических нитей затрещало и стало рваться, шипеть, распадаясь тут и там, давно потухшие свечи вспыхнули ярким рыжим пламенем, взметнувшимся до потолка. Вновь раздалось настойчивое, громкое щелканье из артефакта Объединения, теперь оно становилось громче и громче до тех пор, пока весь мир не растворился в этом звуке, пугающе похожем на клацанье зубов. «Он хочет нас убить», – пронеслась у меня в голове дикая мысль при виде распахнутой пасти пэйярту, в которой были сплошь звезды и мерцающие галактики, и я, стиснув зубы, отпрыгнула спиной назад, пытаясь загородить собой Тилваса, но Белый Лис пролетел сквозь меня, бесплотный и неощутимый. Все погасло: схема, свечи, глаза рёхха. В полной темноте я грохнулась на пол и какое-то время сидела, тяжело дыша, не понимая, что теперь. С минуту ничего не происходило, а потом я вдруг осознала, что слышу не только свое дыхание. Я замерла, настороженно прислушиваясь. – Джерри? – после паузы раздался тихий, слегка ошарашенный голос Тилваса. – Это ты? – Это я. – Я мгновенно натянула свою маску серьезности. – Кажется, все получилось. Снова пауза. Сосредоточенная. Будто кто-то старательно проверяет целостность всех систем. Будто кто-то не уверен, на каком он свете, и в какой комплектации, и вообще – кто он. И что. И зачем. И когда. И как с этим жить. И стоит ли. А потом наконец на выдохе: – Получилось. Джерри… Спасибо. Тепло, с которым было сказано последнее слово, чуть ли не заставило меня расплакаться, почувствовать себя совершенно сентиментальной дурой. А затем в черноте подвала внезапно зажглись два оранжевых глаза, и вместо слез я выругалась от неожиданности. – О? – В голосе Талвани слышалось приятное удивление. – Кажется, теперь я идеально вижу в темноте. И обладатель оранжевых глаз устремился в мою сторону. 38 Затишье Aetate fruere, mobili cursu fugit. «Наслаждайся жизнью, она так быстротечна». По плану Галаса и Мокки должны были вернуться в Убежище ровно к пяти утра. Галаса пришла за час до этого, Мокки – за полчаса. Толстая входная дверь и глухая стена здания, выходящая в переулок, не давали им ни единой подсказки о том, что творится внутри. Идет ли еще ритуал? Закончился? Жив ли Талвани? Вор и целительница молча стояли у двери в тайный дом Скользких, не глядя друг на друга. Мокки туго сплел руки на груди и нервно притоптывал ногой по земле. Галаса присела на краешек огромной глиняной кадки с можжевельником, положила на колени свою соломенную корзину и перебирала зелья, купленные на ночном базаре. Бакоа мрачно следил за ней исподлобья. – У меня есть плотная хлебная лепешка с морской солью. Будешь? – предложила целительница, разворачивая вощеную бумагу, в которой лежало нечто круглое и ароматное. Мокки хотел отказаться-огрызнуться, но вместо этого вдруг повел носом, как собака. – В Рамбле делают такие же, – сказал он. И после паузы добавил: – В детстве я ел их каждый день. Месяцами мог питаться только ими. – Неужели они настолько вкусные? – Галаса протянула ему хлеб. Мокки надломил лепешку и сел рядом с ней на кадку. Он смотрел на хлеб скорее с исследовательским интересом, нежели с аппетитом. – Нет, – сказал Бакоа наконец. – Просто их бесплатно раздавали беднякам в трущобах. Я не сразу стал вором, знаешь ли. – Знаю, – сказала Галаса, и Мокки вдруг вспомнил, что Дарети видит чужое прошлое. И иногда – будущее. Поджав губы, он раскрошил лепешку и бросил на землю, тщательно и брезгливо отряхнув руки. Налетевшие чайки с удовольствием съели подачку. – Ты специально ее принесла? Тебе от меня что-то надо, Галаса? – в глазах Бакоа плескалось подозрение. – Я просто сама хотела попробовать такой хлеб, – сказала Дарети, откусывая свою половинку лепешки. И тотчас поморщилась: – Надеюсь, под водой это ощущается интереснее. – Надейся, – едко отметил вор. Галаса тоже покормила чаек. Синхронно они с Мокки подняли взгляд на старые часы, висевшие на столбе в конце переулка. Еще десять минут. «Я надеюсь, ты выживешь, придурок», – пронеслось в голове Бакоа, и он недовольно поморщился, чувствуя, как взволнованно ускоряется бег сердца. – Мокки, тебе понравилась моя деревня? Лайстовиц? – вдруг спросила целительница. Бакоа обернулся к ней, удивленно вскинув брови. – Нет, – прямо ответил он. – Скучно, как в гробу. А что? Галаса серебристо рассмеялась. – Значит, я ошиблась. Мне казалось, что понравилась. Но, если что, для тебя вход в долину всегда свободен. Вот так выглядит руна, которую нужно начертить на скале, чтобы открылся путь под водопадом, – она взяла руку Бакоа и пальцем нарисовала на его ладони несколько пересекающихся линий. Прикосновение Галасы было нежным и легким, как теплое подводное течение к югу от Рамблы. С ладони целительница перешла на покрытое старыми шрамами запястье вора, на предплечье и под локоть, продолжая выводить загадочные контуры. Легкие мурашки бежали по коже Мокки Бакоа. В первый момент он напрягся оттого, что она увидела отметины от бритвы на запястьях – свидетельства его отчаяния с тех времен, когда Мокки был слишком глуп и юн. Но везуч, ужасно везуч, раз выжил. Шрамы были настолько старыми, да еще и скрытыми под татуировкой в виде рыбы, что обычно на них никто не обращал внимания. Но когда трогаешь пальцем, да еще так трепетно, как целительница, то, конечно, чувствуешь характерные продольные линии. Однако, когда мягкие прикосновения Галасы забрались выше, а вторая рука женщины неожиданно легла ему на лицо, Мокки напрягся уже по другой причине. – Только не говори, что ты со мной заигрываешь! – вор гневно отпрянул. – Это было бы чересчур с учетом того, что ты первая меня раскусила. Или ты думаешь, что если я разок переспал с Джерри, то всё навсегда изменилось на хрен? Это так не работает! Это касается только Барк, и то в расширенной комплектации, – но никаких других женщин! Галаса вновь рассмеялась. Заливисто и по-доброму. – Я же тебе в матери гожусь, Бакоа, – с укором сказала она. – Тогда какого гурха? – вор обвинительно нахмурился и потрогал свое лицо. В предрассветном сумраке следы от пальцев Галасы слегка серебрились, образуя странный узор. Не слишком-то похоже на одну-единственную руну для входа в Лайстовиц. – Ты хороший человек, Мокки. Лучше, чем хочешь казаться. Иногда это небезопасно. – Галаса смотрела ему прямо в глаза. У нее был обреченно-открытый взгляд человека, который сделал все, что мог, но знает, что этого недостаточно. У мамы Мокки был такой же взгляд каждый раз, когда она возвращалась после рабочей смены и пересчитывала полученные деньги. С каждым днем их становилось меньше сообразно тому, как госпожа Бакоа слабела из-за долгой, мучительной болезни. В восемь лет Мокки ушел из дома, чтобы в большой семье стало меньше ртов. Вот тогда в Рамбле появился новый вор. Мокки чувствовал легкое жжение в руке и на лице. Какого гурха!.. Он сощурился, готовясь к проведению внепланового допроса – если понадобится, умеренно-неприятного, но в этот момент вдали прозвенел монастырский гонг, отмечающий пять утра. И одновременно с тем дверь Убежища распахнулась. Чайки, доедающие последние крохи морского хлеба, недовольно разорались и растопырили крылья, как щиты. На пороге стояла Джерри. Изможденная, с огромными темными кругами вокруг своих выразительных глаз, с синими волосами, свободно рассыпавшимися по спине. Несмотря на разбитые костяшки и колени, порез на лице и синяки на плечах, она, как всегда, выглядела слишком изысканной для этого города. Что-то сжалось у Мокки в горле. И от того, как она была красива, и от того, что Джерри вышла к ним одна, а значит… Мокки чувствовал, как дробно у него колотятся от напряжения зубы. Но вот Барк интенсивно потерла глаза, будто спохватившись, что появилась с неподходящей гримасой. Когда она убрала ладони, на ее обычно строгом лице была непривычно широкая улыбка, хоть и дрожащая от усталости. – Все получилось, – сказала она. * * * – Без своего амулета ты как будто голый, – сказал Мокки. – Выпьем за это! – хмыкнул Тилвас. Мы вчетвером сидели на покатой крыше убежища. Если бы кто-то из нас вдруг съехал вниз из-за недостаточного трения, он бы затормозил на краю, загибающемся, как вафля. Крыши соседних домов были такими же волнистыми по бокам. В промежутках между ними виднелись мокрые после дождя, умытые улочки столичных кварталов. Черное дерево, псевдобумажные фонари, святилища, кедры. Бочки, бродяги, бакланы, безнадежно клюющие брусчатку – вдруг найдут крошки чего-нибудь вкусного. Светало. Красное солнце медленно выползало из-за короны скал и постепенно заливало красками город – за улицей улицу. Еще вчера мне думалось, красный – это в первую очередь цвет крови. Сейчас, после ритуала, он казался скорее цветом победы и губ, перепачканных в вишневом вине. Слушая перебранку Тилваса и Мокки, деликатное и улыбчивое молчание Галасы, я опустилась на спину, умостив бокал на животе. Из-за наклона крыши получилось, что я лежу под углом градусов двадцать. Небо росчерками измеряли чайки. Из соседнего переулка повеяло запахом крепкого жасминового чая – работяги Пика Грёз один за другим просыпались для нового рабочего дня. – И что, ты теперь умеешь превращаться в лиса? – Я и есть лис, Бакоа. – Ничего подобного. Две руки, две ноги, никакого хвоста – я все еще вижу человека. Est impossibile celare hominem! Не скрыть мужчину! Я аж подавилась, услышав, как Мокки цитирует стихотворную строчку родом из прошлого тысячелетия. Приподнялась на локтях, приподняла бровь. Вор пожал плечами в ответ на мое удивление и подмигнул. – Джерри, наивно думать, что за годы нашего знакомства я не нахватался у тебя громких фраз. – Предлагаю тебе тогда вернуться в гильдийский квартал с проповедью на каком-нибудь мертвом языке, – хмыкнула я. – Это будет впечатляюще. Могу подогнать пару текстов. Все, кто сейчас покушается на власть в братстве Полуночи, мгновенно передумают скалиться на Рыбью Косточку. Мокки, казалось, призадумался, а Тилвас панибратски взъерошил вору волосы с азартным: – Мокки, кто из нас быстрее доберется до Колокольни Судного Знамени, ты или я? – и, не дожидаясь ответа, сиганул вверх и дальше по кромке здания. Легкий, быстрый, вполне себе человек – если не считать слишком хищной и самовольной тени, у которой то и дело мерещились лисьи уши. И чересчур плавных движений, гладкой кожи, блестящих глаз, в которые не получалось смотреть долго – зрачки затягивали, как колодцы, и голова начинала кружиться. Да и вообще: после ритуала Тивлас стал выглядеть еще лучше, чем раньше. С учетом его исходных внешних данных это был повод не для комплиментов, а для опасений: слишком красивые люди – это чаще проблема, чем радость. Как мы его маскировать теперь будем? Не очень-то удобно жить рядом с солнцем: потянутся фанатики, отбивайся от них… Полчаса назад я уже успела поворчать на эту тему, но Тилвас тогда решил, что я просто льщу и лащусь к нему, а Мокки меня обсмеял. – Не тебе, – фыркнул он, – Джеремия Барк, высказывать такие опасения. Ты даже вся в своих синяках, порезах и после ряда бессонных ночей выглядишь прельстительной наядой, беспутно завлекающей моряков в свои соблазнительные сети. Но я пять лет рядом с тобой как-то выдержал, пусть и чувствую себя иногда каким-то недоразвитым драконенком со слишком остро торчащими косточками. Злым мальчиком, играющим в ножи и рыбьи скелеты на пустынной отмели подводного моря. Подонком с полным ассортиментом грехов и психических отклонений, которые, как черное пятно от огня, расползаются по театральной афише твоей красоты. Судя по длине и общему колориту фразы, Мокки уже тогда нехило наклюкался. А сейчас, глядя в спину ускакавшему Талвани, он уверенно сказал: – Подержи-ка мое вино. Он всунул бокал Галасе Дарети и, хрустнув пальцами, во весь рост поднялся на шершавой черепице. Я не стала его останавливать. С крышами Пика Грёз Мокки не то что на «ты», они – его органическое продолжение, свита истинного короля, и Мокки может танцевать, кувыркаться и гулять по ним в любом состоянии. Все местные кошки – его враги, а он – захватчик. Я снова села, взяла с тарелки сыр с плесенью (какой-то редкий, незнакомый мне сорт, очень надеюсь, что плесень на нем тоже по замыслу ). Когда вор растворился в рассветных тенях, мы с Галасой Дарети остались вдвоем. – А он вам теперь доверяет, – отметила я, кивая на бокал. – Не столь важно, о чем именно попросил Мокки, важно, что в принципе попросил. – Нет, вряд ли доверяет, – она покачала головой. – Хотя час назад я умудрилась сравнить себя с его матерью, и он, возможно, подсознательно впечатлился и согласился. Сначала я удивилась, потом обдумала это и кивнула. – Вы отчитали его в нашу первую встречу, а потом то кормили, то лечили, то укладывали спать. Пожалуй, ваше предположение звучит не столь уж безумно. Галаса тихо грустно рассмеялась. – Сколько вам лет? – спросила я. – Достаточно, чтобы не пить это дешевое вино, – она с укором поболтала бутылкой. – И чтобы иметь смелость признать, что вообще-то я хочу спать в шесть утра, а не встречать рассвет на крыше. Я глотнула вина. Да ладно. Не такое уж и дурное. – А как насчет смелости сказать, о чем вы умолчали касательно своих видений? Мой голос был столь спокоен, что волна боли и холода, плеснувшая в меня от Галасы, оказалась действительно неожиданной. – Спокойной ночи, Джеремия, – просто сказала она, поднимаясь и направляясь к люку. Я осталась сидеть на крыше одна. Эти два олуха вернулись одновременно. Причем оба так хитро улыбались, что каждый, кажется, успел поддаться по дороге второму и теперь в душе чувствовал себя великодушным победителем гонки. Неплохая, очень вежливая тактика. Мокки лег, положив голову мне на колени. Мне нравилось, что он смотрит куда-то вдаль, на светлеющие крыши квартала. Я могла без стеснения перебирать его волосы между пальцами, чего наверняка не случилось бы, смотри он на меня в упор своим безумным взглядом. Мне было бы неловко. А так – мало ли, вдруг я задумалась. И он – вдруг тоже задумался. И эти мурашки на шее, и сбивчивое дыхание – не спугнуть ее – просто… просто так. И никто не осознает происходящее, вот и все. Фоновый процесс, а не обоюдная тихая радость. Тилвас сидел со мной спина к спине. Мне нравилось, что я могу закинуть голову назад и почувствовать под затылком его крепкое плечо, и как его каштановые волосы щекочут мне щеку, и как он, повернувшись, дурачится, дуя мне в ухо уголком рта. Мне нравилось, что моя правая рука и его левая рука переплелись, опущенные на черепицу. Мне вообще все нравилось, в кои-то веки. – Жить хорошо, – будто озвучил мои мысли Талвани, и Бакоа что-то невнятно, но одобрительно проворчал. Мы валялись на крыше до тех пор, пока окончательно взошедшее солнце не стало немилосердно поджаривать нас, троих гурховых грешников, а идея о том, что нас вообще-то могут найти, не пробралась в расслабленные мысли. Тогда Тилвас поднялся, размахнулся и изо всех сил швырнул амулет с двуглавым вороном. Тот пролетел через узкий проулок между двумя соседними зданиями и с громким плеском ухнул в фонтан на соседней улице. Чайки, сидевшие на парапете, страшно выругались. А потом взлетели и целой стаей направились к нам, чтобы, видимо, отчитать еще раз, поближе. Или оскорбить действием. Пришлось, хохоча и спотыкаясь, прятаться в доме. В убежище. – Нет, без вариантов, – сладко зевнул Мокки перед сном, ужом ввинчиваясь под одеяло. – Я хочу этот дом себе. Все закончится – пойдем на переговоры с Жаном. 39 Морские рёххи Bella gerunt mures, ubi cattum non habet aedes. «Мыши воюют, когда в доме нет кошки». Когда я проснулась и пришла на кухню убежища, готовая к новому этапу работы над нашим планом борьбы с сенатором, трое моих спутников встретили меня напряженным молчанием. – Что? – спросила я. Тилвас молча подтолкнул ко мне свежую газету. Две заметки в ней были обведены красным цветом. Первая гласила: «Преступный элемент, известный под именем Рыбья Косточка, погиб в пожаре, разразившемся в центре Верхнего города. Власти полагают, что вор покусился на редкие ценности, хранившиеся в древнем архитектурном комплексе. Остается загадкой, что вызвало пожар, но Р.К. сгорел там же, попав в огненную ловушку. Все, что осталось от вора, – его знаменитая цепочка с гравированной бритвой. Наш человек в департаменте стражи сообщил, что Р.К. все эти годы плотно сотрудничал с властями Пика Грёз. Р.К. выдавал страже секреты и тактики своих конкурентов из преступного мира в обмен на свою безопасность и некоторые поблажки, даруемые братству Полуночи, которое он возглавлял. Именно это во многом обеспечивало долгий «карьерный» успех Р.К. ”К счастью, у нас есть и другие информаторы в квартале Гильдий”, – сообщает источник». – Кхм… – только и выдавила я. Они назвали Мокки предателем. На всю страну объявили «крысой», которой он никогда не был. К статье было приложено изображение бритвы Бакоа с выгравированной на ней строчкой стихотворения на дольнем языке. Эту бритву знал каждый в Квартале Гильдий, равно как и то, что Мокки с ней не расстанется по доброй воле. Эту же бритву снял с вора призрачный змей в Ордене Сумрачной Вуали. Я перевела взгляд на Мокки. Он развалился на кухонном стуле так намеренно беспечно, что, казалось, у него сегодня выходной, и завтра выходной, и вообще – вся жизнь полна сплошных выходных, а любимый цвет – несомненно, розовый. – Плохая новость, – сказала я, еще раз оценив статью. – Я бы вообще не назвал это новостью, – бесстрастно прокомментировал Бакоа. – Считай, это разрешение на бойню в Квартале Гильдий. Все и всё, к чему я когда-либо прикасался, сейчас окажется под сомнением. А когда большое количество оставшихся без контроля преступников сомневаются, погодные маги предсказывают дождь из оружия, запрещенных веществ и трупов. Ровным счетом ничего хорошего. Мне надо скорее вернуться к работе, пока не стало слишком поздно. Зная, что Квартал Гильдий – шаткое место, будто выстроенное из фишек домино, а Мокки уже больше месяца не было на месте, что и так породило слухи и дестабилизировало обстановку, я не была уверена в том, что успех вообще возможен. Когда начнется резня среди воров за освободившееся место шефа, то она эхом прокатится и по остальным братствам: ассасинов, охотников, бойцов, черных торговцев, виноделов, наслаждений… Кроме того, обвинение в крысятничестве детективам – это очень, очень грязно. Квартал Гильдий всегда был сам по себе, город в городе, покупавший себе право на «сумеречную свободу» большим количеством анонимных взносов в казну. В нем действовал определенный кодекс чести: да, мы ублюдки, но все проблемы мы решаем между собой, спите спокойно, честные горожане. Газетное сообщение поколеблет эти принципы. Разочарованные гильдии сожрут сами себя. Я посмотрела на вторую обведенную заметку. Когда я прочитала ее, мне подурнело – ноги ослабели, и я непроизвольно вцепилась в угол столешницы, изо всех сил стискивая зубы, чтобы не взвыть. Очень сухо и коротко заметка сообщала, что сегодня на рассвете в саду «одной приличной семьи, проживающей в Пике Волн в частном доме неподалеку от озера Истинных Намерений» нашли десять белых мертвых лисиц с вырванными сердцами. Лисы были повешены на раскидистом буке, их сердца разбросаны по газону, а кровью кто-то написал на крыльце: «Иди ко мне». «Чета Л. клянется, что не имеет никакого отношения к убийству редких животных. Ведется следствие», – заканчивалась заметка. Чета Л. Лайсо . Старый раскидистый бук, на котором я так любила читать в детстве. Горфус угрожает моей семье. – Это… неприятно, – только и смогла, что хрипло выдохнуть я. * * * – Птички нашептали мне, что сенатор Цига Лорч сейчас находится в своей островной резиденции. И пробудет там до конца недели, – сообщил Бакоа. – В пятницу у него состоится закрытый прием-маскарад для небольшого количества шишек из правительства. Вот список гостей и наемных работников. Судя по разбитому носу Мокки Бакоа, «птички» активно сопротивлялись выдаче данных. А еще Мокки зачем-то проколол язык. Как прокомментировать это крайне спонтанное решение, я не знала. Металлический шарик теперь был виден всякий раз, когда вор открывал рот. Судя по всему, это была своеобразная замена утерянной бритве. Ведь значительная часть вещей, которыми мы себя окружаем, важны не сами по себе, а скорее как символы чего-то, как артефакты… У Мокки больше не было бритвы, не было смысла покупать такую же, гравировать на ней ту же фразу – это было бы оскорблением потерянной подруги. Но дыра в груди – эта вечная, незаполняемая дыра в Бакоа, видимая во всех его действиях, во всех его контактах с миром, – требовала восполнить дорогую потерю. И как можно скорее. Галаса и Тилвас тоже уставились на неожиданный аксессуар Бакоа, но не сказали ни слова. Мы вообще не особенно разговаривали в эти дни, только по поводу плана. Я чувствовала себя как в тумане, снова и снова перечитывая одну и ту же долбаную газетную заметку. Я знала, что лучшее и единственное, что я могу сделать – это как можно скорее избавиться от врага. Но мне все равно было страшно, и этот страх холодил кровь в жилах и мешал сосредоточиться. – Сколько по времени добираться до резиденции? – спросил Талвани. – Отсюда – трое суток, – отозвался Бакоа. – Хм. Как раз успеем к пятнице, если заложить еще один день на подготовку на местности. – Не лучше ли сделать все после приема? – подала голос целительница. – Будет гораздо меньше охраны и… – Нет, – хором перебили мы ее. Получилось жестко. Даже агрессивно. Воцарилось молчание. – Время имеет значение, – чуть мягче добавил Тилвас. – Я знаю, – отозвалась Дарети и больше не возражала. После полуночи мы покинули убежище. Маленький островок, на котором располагался замок сенатора, целиком принадлежал Циге Лорчу. Он находился в море к востоку от острова Рэй-Шнарр, неподалеку от дабаторского побережья. Портовая деревушка, из которой можно было добраться до острова, носила красивое название – Приливная Волна. В резиденцию сенатора, конечно же, не ходил общественный транспорт, однако перед приемом организовали пару специальных корабликов для гостей и работников праздника. После того как мы прибыли в Приливную Волну, у нас оставалось две ночи до приема у Циги Лорча. Мы не рискнули провести их в деревне. Скорее всего, сенатор сейчас усилил меры по нашим поискам, а попасться накануне главного действия было бы слишком глупо. Так что мы устроили стоянку на лоне природы, в прибрежном сосновом лесу, примыкающем к скалам. Это было очень красивое место. На вулканическом пляже росли вековые сосны-гиганты. Они стояли редко – им всем требовалось много места для жизни, для всего того опыта, корней и воспоминаний, что хранило каждое дерево. Между соснами торчали длинные, тонкие скалы, похожие на пальцы мертвецов. Они были такими же черными, как песок под ногами. В нем копошились морские черепахи, чахли редкие колючие кустарники с зелеными, пока неспелыми ягодами оранжевики. Черный и темно-зеленый – всего два цвета раскатывались на несколько миль прибрежной полосы, до самого порта. Здесь удивительно легко дышалось, в этом просторном и странном лесу. Смотря наверх, ты видел игольчатые ветви деревьев. Смотря вниз – свои поразительно белые ноги на фоне шишек, камней и пепельных песков. Смотря прямо – темное море на горизонте. Вчетвером мы долго сидели вокруг костра. Он потрескивал, да так успокивающе, что казалось, мы просто выбрались на природу. Меня радовало, что здесь нас ждет целых две ночи. Возможно, последние две в нашей жизни. Мне было страшно ехать к горфусу. Я хотела этого. Очень хотела покончить со всем этим. Но я боялась, и мой страх заставлял меня делать две вещи сразу: буквально деревенеть при любом взгляде в сторону порта и тревожно огрызаться на любые просьбы, и одновременно чувствовать величайшую ценность каждого спокойного момента. По моей душе разливалось тепло всякий раз, когда я обращала внимание на крохотные мирные детали – а я следила за ними, как коршун, в эти два дня. Ведь никто не любит жизнь так, как приговоренный, стоящий на эшафоте. Мне нравилось то, какими зелеными становились кончики пальцев у Галасы Дарети, когда она приходила в лагерь, собрав пучок целебных трав. Как Тилвас, жаря над костром мясо, рассказывал какую-нибудь историю, изящно балансирующую между жанрами ужасов и анекдотов, и, смеясь, расслабленно закидывал голову назад, а в его серых глазах так и плясали лукавые искорки. Как нахохлившийся Мокки возвращался с охоты, закинув за плечо тушки фазанов, и уже издалека начинал костерить нас по какому-нибудь совершенно дурацкому поводу, делая это так виртуозно, что мы заслушивались. Я смотрела на Мокки с Тилвасом и думала о наших странных отношениях. Я не знала, куда они нас заведут и сколько продлятся, но сейчас я была счастлива в них. И одновременно подозревала, что значительная часть общества, узнай она о нас, попробовала бы нас линчевать за такие эксперименты. Жаль, что и в наши дни столь немногие (каких бы они сами ни придерживались взглядов, строгих или свободных, ведь огребают и те, и эти) готовы позволить другим отличаться. Готовы признать чужую правду не угрожающей им самим. Позволить каждому приобрести свой опыт. Прожить свою жизнь. Как по мне: было бы лучше, если бы все мы чаще думали о том, за что мы выступаем, а не против чего. Мне вспомнился наш квест в замке Льовезов. Тилвас сказал тогда, что тоже не любит свадьбы, и утром, пока мы брели сквозь лес и мне было очень худо от яда цавраску, я спросила почему – пыталась отвлечься от собственного плачевного состояния. – Как и ты, Джерри, я не люблю момент принесения клятвы, – артефактор пожал плечами. – Я ненавижу ложь. – Почему обязательно ложь? – Потому что никто не может гарантировать, что будет любить другого человека всю жизнь. Обязательства – это одно. Чувство – другое. Бесчеловечно и глупо смешивать их в одном обряде. Мокки шуровал где-то далеко впереди, выискивая нам лучший путь, а мы с Тилвасом брели еле-еле из-за моего дурацкого самочувствия. Я усмехнулась. – А ты вообще знаешь, что такое любовь, Тилвас Талвани? – Я знаю, что самые сильные истории о любви, которые остаются в веках и заставляют наши сердца биться быстрее, – это трагедии, как бы прискорбно это ни звучало. И еще я знаю, что рамки, в которые общество пытается запихнуть любовь, чтобы ему, обществу, было удобнее, очень часто не соответствуют чувствам, которые в нас бурлят. – Так ты против традиционных ценностей? – Вовсе нет. Я во многом их разделяю. Но при этом я не люблю навязывание каких-либо ценностей вообще под знаком того, что они хороши, а остальные – ужасны. Ведь агрессивное навязывание чего-либо не происходит из добрых побуждений, знаешь ли. Скорее – из страха. И в этом плане мне не нравятся любые фанатичные взгляды, любые крайности, попытки принизить кого-либо за его интересы, обозвать «аморальным развратником» или «узколобым консерватором», выгнать из общества, оскорбить… Нет. Как по мне: живи, дай жить другим и имей смелость признать, что каждый имеет свободу выбора. Всё. Я помолчала. А потом кивнула: – Согласна. …И вот теперь все уже легли спать, а я не могла уснуть. Я лежала на спине, глядя в небо. По всей его бархатно-черной шири, обрамленной кружевом сосен, горели огромные, особенно яркие вдали от столицы созвездия Северного Креста. Иногда сверху сыпались древесные иголки. Потрескивали последние угольки в костре. Вдруг краем глаза я заметила шевеление. Покосившись в ту сторону, я увидела, что Тилвас бесшумно поднялся со своего места и молча уходит между сосен к морю. Хм, хорошо. Но когда аристократ не вернулся через полчаса, а потом через час – звезды и луна сместились достаточно сильно, – я нахмурилась и тоже встала. Направилась туда же, прихватив нож. В отличие от Талвани я не видела в темноте, но света с ясного ночного неба мне хватало, чтобы не врезаться в каждую скалу на пути. Поэтому я медленно, но уверенно брела к пляжу, а потом замерла и беззвучно ахнула. Впереди между деревьями мелькнул серебристо-белый силуэт. Слишком стремительный, слишком легкий для обычного животного. Изумительный прыжок – и он растворился где-то в темноте. И снова – р-р-раз, мелькнул слегка светящийся хвост вдали, а потом – пустота. Он действительно умеет превращаться? Теперь я стала не то чтобы идти, но красться . Мне хотелось посмотреть на пэйярту поближе, однако не выдавая своего присутствия. Еще дважды впереди, все ближе и ближе к морю, мелькал призрачный лисий силуэт, а потом не появлялся очень долго. Я дошла до последнего ряда скал и сосен перед пляжем и выглянула из-за одного из каменных пальцев. Наверное, лис носится по всей отмели, как угорелая дворняга, – это вполне в духе Талвани. Или умчался куда-нибудь далеко вперед, выть-рычать на луну, вот его и не видно. Но на первый взгляд пляж был пуст. Я села на песок спиной к камню и стала внимательнее осматривать пейзаж. Мирно дышало ночное море. Поблескивал в воде планктон, черепахи шебуршились в песке. Далеко справа горели редкие огоньки рыбацких лодок – говорят, по ночам лучше всего ловить мерцающих рыб, которые исполняют желания. Я повернула голову, вытянула шею и прищурилась, старательно вглядывалась в спокойную поверхность моря. Вдруг лис умеет бегать по воде? Но нет, тишина… Тогда я отвернулась обратно. И тотчас судорожно вдохнула, обнаружив, что прямо перед мной на песке сидит светящийся белый лис. Прямо впритык. Лапки почти касаются моих скрещенных ног. Белая голова с интересом склонилась набок, оранжевые глаза поблескивают из-под ресниц. – Тилвас, – с укором пророкотала я. – Какого гурха? – Это ведь ты за мной следила? – весело осклабился лис. – Потому что я боялась, что тебя поймали. – Но когда поняла, что нет, все равно ведь продолжила. Лис улыбнулся еще хитрее, еще шире. У лиса-Тилваса был куда менее устрашающий облик, чем у «чистого» пэйярту, с которым я общалась во время ритуала. Тилвас был скорее… приятным. Не очень крупный. С пушистым хвостом. Глаза горят, но это не оранжевый цвет мести, а скорее напоминание о горящем очаге в далеких северных государствах. У лиса были аккуратные коготки и такая мягкая шерстка, что я не удержалась и, протянув руку, погладила его по богатому меховому «воротнику». – Пф! – сказал Тилвас, уклоняясь. – Напугал меня – теперь терпи. В качестве компенсации. Люблю животных, – строго сказала я. – Я не хотел тебя напугать. Клянусь. – Ну да, конечно. – Конечно да! Честному слову пэйярту всегда можно верить, ты же это знаешь, Джерри. Сборники легенд не так бессмысленны, как можно подумать. На третьем поглаживании он уже не стал уклоняться. Наоборот, подвинулся поближе, а потом и вовсе лег у моих ног, свернувшись калачиком и ткнувшись острым носом в изгиб колена. Было здорово так сидеть. Как будто бы я – не я, а простая девчонка с ручным зверьком, которая ночью пошла полюбоваться на море. Как будто сейчас мы насладимся пейзажем, потом поспим, а утром примемся за суровый ежедневный труд, коим полнятся жизни жителей прибрежных деревень. Я бы чистила рыбу, зверек возился в ногах, мешая работать и надеясь, что ему что-нибудь перепадет. Потом рынок. Весь день в делах. Простой, но вкусный ужин, какие-нибудь там ухажеры. Лавка для сна, укрытая одеялом. И все по новой. Безыскусная жизнь, о которой приятно погрезить минуту-другую, но которую я ни при каких обстоятельствах не хотела бы проживать. И не буду. – А какие еще способности у тебя теперь есть, кроме превращения в лиса? – спросила я, потрепав Талвани за ухом. Он, кажется, успел задремать. Пэйярту сладко зевнул и выпустил-втянул когти. – По большей части я просто очень хорошо колдую, – сказал он. – Разные боевые и защитные вязи – это прямо мое. И, конечно, все, что связано с животными, духами и сущностями. Мой бывший профиль – заклинательство – снова со мной, помноженное на мощь пэйярту. Встретим нежить – нежити конец. А еще я могу наводить чары, хотя это будет сравнимо с человеческим колдовством высокого уровня. Например, Галаса Дарети очень хороша в иллюзиях: можно будет как-нибудь устроить с ней соревнование, проверить, кто из нас все-таки искуснее. А еще теперь я могу воровать, – лисья морда вдруг расплылась в ухмылке. Я вопросительно приподняла бровь. Я подумала, сейчас будет какая-нибудь шутка на тему того, что люди не обращают внимания на симпатичных белых лисов, поэтому Тилвас сможет срывать у них кошельки в больших городах, но пэйярту вместо этого вдруг положил когтистую лапу мне на колено и закрыл глаза. Тотчас струйка холода побежала у меня по ноге. Будто прицельный ледяной ветер вдруг подул прямо в коленную чашечку. Я распахнула глаза, увидев, что моя кожа покрывается инеем. Над второй лапой пэйярту между тем возникла из воздуха и расцвела призрачная кедровая шишка. – Одна из моих уникальных способностей, о которой редко пишут в легендах, заключается в том, что я могу подворовывать энергию у людей, – пояснил пэйярту, снимая с меня лапу. Иней на моей коже тотчас растаял, превратившись в капельки, которые лис непринужденно слизнул горячим шершавым языком. – Ну ты и жулик, – укорила я. – Так и есть, – улыбнулся он. – А вернуть энергию не собираешься? – Вот этого уже не могу, прости. – Точно жулик. – Я лис, чего ты хотела? – фыркнул он. – А что со способностями других рёххов?.. – спросила я. Тилвас какое-то время молчал. – Я не знаю, какая уникальная способность есть у горфуса, если ты об этом, – наконец признался он. – Ни разу не видел, чтобы он прибегал к каким-то нестандартным умениям. В легендах тоже об этом молчат. Тому есть две основные трактовки… – лис задумчиво положил морду на белые лапки. – Либо умение горфуса такое редкое и тайное, что он хочет оставить его в секрете. Либо… Пэйярту выдержал паузу. – …Либо у горфуса, единственного из всех рёххов, нет никаких особых умений. Это многое объяснило бы, Джерри. Например, почему он такой садист и так жаждет власти. Я устроилась на песке поудобнее. – А какие умения у остальных? – Оришейва умеет открывать паучий путь, что ты уже видела. Медведь уйру может говорить на языке деревьев и трав. Альбатрос эндольф – без всяких артефактов ненадолго вселяться в материальные объекты, а также выталкивать из них других рёххов. Люди тоже попадают под категорию «объектов», кстати. Разморенная предыдущими предложениями, я как-то даже сразу не осознала всю важность последней фразы. А осознав, вскочила на ноги. – Повтори! – потребовала я. Тилвас повторил. – Но ведь это значит, что нам нужен альбатрос! – ахнула я. – Но… как заставить его, могущественного и пофигистичного, помочь нам? Я так понимаю, морским рёххам абсолютно плевать на тот факт, что они упустили горфуса. И на всю наземную жизнь вообще. – Ага. Зато им не плевать друг на друга, – подмигнул Талвани. Я вскинула брови, ожидая продолжения. – Из документов Ордена я узнал, что один из тех младших рёххов, что пропал за прошедшие два года, был из морских духов, – объяснил Талвани. – И вот это их наверняка заденет. Я уверен, морские рёххи и эндольф будут крайне возмущены, если узнают, что горфус взял в плен их маленького друга, живущего в человеке. И вот тут уже и его побег тоже покажется им достаточно мерзким деянием – всё в копилочку претензий! Именно поэтому я сейчас пришел на побережье в облике лиса. Нас ждут переговоры, Джеремия. Морда пэйярту растянулась в довольной ухмылке. Я призадумалась. – Но почему ты не предложил этот вариант – переговоры – сразу? – Во-первых, тогда я был ferkhen, а с «тюрьмой» они бы не стали говорить. К тому же, прах его знает, этого эндольфа – вдруг бы он вырвал меня из меня, считая это справедливостью, и я-Тилвас бы умер? Альбатрос ведь неподражаемый. А во-вторых… Даже сейчас я не уверен, что морские согласятся помочь. Они все-таки жутко ленивые, у них все силы уходят на противостояние рамбловцам, загрязняющим океан. В общем, я до сих пор не уверен, что им захочется во что-то впрягаться. И поэтому не хотел тешить вас ложной надеждой. Пэйярту поднялся, с удовольствием потянулся и неспешной серебристой трусцой отправился к побережью. – Я бы хотела остаться и посмотреть, – призналась ему в спину я. – Без проблем. Но я позову не эндольфа, а деллифо , рёхха помладше. И я не могу гарантировать, что он покажется тебе. Он не очень-то любит смертных, в отличие от модника-павлина. – А приказать ему ты не сможешь, раз он помладше, как делал это с другими рёххами? Лис повернулся, забавно встопорщил усы. – Джеремия, – пропел он. – Тебе не кажется, что «приказы» и «дружеские переговоры» – это слова из разных опер? Через деллифо нам надо убедить всех морских рёххов, что мы – душечки, в отличие от горфуса. Это явно другая тактика, госпожа Барк! Я примирительно подняла ладони: он был прав. Затем вслед за лисом подошла к кромке воды. 40 Credo Summum nec metuas diem, nec optes. «Не страшись последнего дня, но и не призывай его». Блестящая лунная дорожка рябила под северным ветром, а запах соли оказался таким сильным, что я буквально чувствовала ее на языке. Пэйярту сел на песок, низко опустив морду к груди. Прошло некоторое время, и вдруг на его шерстке проступили узоры – круги и спирали, геометрические формы и волны – все светящихся красных цветов. От них во все стороны потянулись призрачные ленты, которые слабо колыхались, разворачиваясь все дальше и дальше, так, что теперь лис казался каким-то осьминогом, у которого вместо щупалец – магия. Одна из таких «лент» дотянулась до воды и хлестнула по ней на манер хлыста. Пэйярту проговорил что-то на рёххенлинге. Потом еще раз, соответственно новому удару ленты. В море зажегся далекий огонь. Пэйярту продолжал говорить, его голос понизился, став таким же далеким и рокочущим, как гроза, собирающаяся далеко за горизонтом. Свет в воде мерцал все ближе и выше, и наконец из моря вынырнуло сияющее голубовато-белым существо, похожее на дельфина. Оно зависло в метре над водой, левитируя так спокойно и уверенно, будто это вовсе не было невозможным. Деллифо . Очередной характерный рёхх в мою коллекцию. Хоть мемуары пиши теперь. Пэйярту коротко тявкнул, и все его магические ленты исчезли. В ночи остались только два удивительных существа: вполне материальный белый лис и призрачный синий дельфин, настороженно замершие друг напротив друга. Вокруг каждого из них пульсировала аура света. Издалека, наверное, казалось, будто на пляже зажглись два городских фонаря. – Пэйярту, – ровным тоном сказал дельфин. – Далеко ты забрался от своих кедровых рощ. Небезопасно. – Деллифо, – с той же интонацией отозвался лис. – Люблю путешествовать. Как сам? И они перешли на рёххенлинг, исключив меня из беседы. Переговоры шли долго. По интонациям было понятно, как старательно лис убеждает морского рёхха, как тот гневается – сначала на нас, потом на горфуса. Как они обговаривают детали. Как пэйярту снова убеждает, а деллифо – выдвигает какие-то условия. Как пэйярту ошеломленно и возмущенно шевелит ушами, но потом соглашается. Как деллифо кивает и наконец исчезает в морской глубине… – Ну что? – спросила я, когда мы снова остались одни. Белый Лис задумчиво и раздраженно подвигал носом. Потом он вдруг резко крутанулся вокруг своей оси, и еще раз, и еще – будто решил погоняться за собственным хвостом – и вдруг весь засиял крохотными искрами, растущими вверх, как столб. Мне даже послышалась музыка: далекий звон колокольчиков. Когда искры осыпались с приятным звоном, передо мной стоял Тилвас Талвани. Человек. – Недурно, – сказала я. – Красиво? – подмигнул он. – Я же сказала: недурно. Не набивайся на комплименты, Талвани. Так что насчет морских? Тилвас закатил глаза, демонстрируя свое отношение к моей осточертевшей ему суровости. Потом вздохнул и зачесал растрепавшиеся волосы назад ото лба. – Морские рёххи помогут, но у них есть кое-какие условия. Когда он рассказал мне конкретику, я помрачнела. Сердце обдало холодом, как будто пэйярту снова решил взять у меня немного сил – контрабандой. Мне захотелось залить море керосином и поджечь его к праховой бабушке. Но я была апологетом спокойствия, а потому вслух произнесла только: – У них достаточно много условий, надо признать. Аристократ стрельнул в меня быстрым внимательным взглядом. Бок о бок, молча, мы побрели обратно к нашей ночной стоянке. У последней скалы перед лагерем Тилвас остановил меня, взяв за руку. – Давай просто не скажем Мокки и Галасе об этом новом варианте, завязанном на морских рёххах? – предложил он. – Сделаем так, как планировали изначально, сами. Без участия моря. И все. Я была рада тому, что он сказал это. На самом деле просьбы морских рёххов были не такими уж ужасными… Но они слегка выбили меня из колеи. Вообще, наш с ребятами изначальный план заключался в том, чтобы парализовать сенатора Цигу Лорча. Это был единственный верный способ избавить мир от горфуса надежно и надолго. Ведь расклад в нашей борьбе был не слишком удачным: – убить сенатора очень сложно; – если все-таки получится, он может переселиться в меня; – если и меня убить (не хотелось бы), то сам по себе рёхх горфус просто окажется на свободе – бессмертный и бестелесный, всегда готовый найти себе новое тело. А развеять его сами мы все равно не сможем. Так что мы хотели тайно подсыпать парализатор сенатору. Галаса сварила такое зелье, от которого не было ни единого противоядия. Они с Тилвасом начали разработку рецепта еще во время нашего визита в Лайстовиц, и, что самое интересное, травница в крохотных дозах пробовала его на Талвани, прикидывая необходимый концентрат. После того как в один из тестов суперрегенерирующий Тилвас не мог оклематься от паралича в течение суток, травница умножила концентрацию на тысячу, бахнула туда дополнительных ядов и в принципе на том и закончила. Уже в убежище она ставила тесты на змеях. Все прошло хорошо. (Не для змей.) В общем, по задумке мы бы парализовали сенатора после его приема и выкрали тело. А потом, страшное дело, долгие годы холили бы и лелеяли его, поддерживая в монстре жизнь. Да, план казался не слишком радужным. Но, с другой стороны, Бакоа уже даже в чем-то грезил, какую чудесную камеру обустроит врагу в подвалах братства Полуночи… Однако теперь морские рёххи были готовы отомстить горфусу вместо нас. Вот только условия у них оказались нестандартными. Я зябко поежилась. Между скал и деревьев летал ледяной морской ветер. Он колол мои руки и щеки, выхватывал локоны из небрежного пучка и, казалось, остужал до самых костей. Я уже мечтала о том, как сейчас заберусь в шерстяной спальник. Не факт, правда, что усну. А пока здесь, на пляже, только и было теплого, что сжимающая мою руку ладонь Талвани. Я подняла взгляд на артефактора. – Я рада, что рёххи помогут, – сказала я. – А что касается их требований… Что ж, думаю, сенатор все равно догадывается о нашем появлении на празднике, – я заправила выбившуюся прядку волос за ухо Талвани. – Он же не зря оставлял эти провокационные сообщения, в конце концов. – Верно. Прием почти наверняка должен быть ловушкой, – кивнул аристократ и мягко коснулся моих пальцев, задержавшихся у его уха. Я хмыкнула: – Очень мило, что мы все вчетвером это понимали, но строили предыдущий план так, будто бы нет. – Люди часто лгут себе, Джеремия. Это в вашей природе. Думаю, завтра утром кто-нибудь все же высказал бы свои сомнения вслух, и мы бы наконец обсудили это. Или дождались бы маскарада и на полной скорости скатились в импровизацию. Нам, впрочем, не привыкать. – Тилвас, а Галаса может видеть будущее? – резко сменив тему, спросила я. – Мм. Обычно все-таки прошлое. Но пару раз с ней случалось, да. Он не спросил «А что?» или «Почему ты спрашиваешь?», из чего я сделала вывод, что Тилвас тоже обратил внимание на странное поведение целительницы в последние дни. И ничего не собирался с этим делать. Доверял ей. Или просто знал: некоторые вещи изменить невозможно, как бы ни хотелось. На чистое дотоле небо наползли темные тучи. Лишь в одном разрыве между ними было видно луну – самый краешек, но такой яркий, что выхватил нас с Тилвасом, будто фигурки в магазинной витрине, подсветил и приласкал. Поднявшийся из-за ветра песок крутился маленькими смерчами у ног Талвани. Аристократ покосился на них и по памяти процитировал: – Ventus autem immitis aiebant mutatio! Dominus tuus ego sum, quo veniat ad lucem! « Будь беспощаден, ветер, дуй, сзывая перемены! Твой повелитель, я зову рассвет !» Строчка была из старой пьесы Овирра, которую так любили разбирать преподаватели риторики и нитальского языка. Я улыбнулась, узнав ее. Там все заканчивалось более или менее хорошо – редкий случай для драматургии золотого века – хотя и не без потерь… – Aurora voco. Credo quia nullum vestigium vel umbra remanebit ac tenebras. Si sol facti sunt, amica mea. «Я зову рассвет и верю, что от мрака не останется ни следа, ни тени, если ты тоже станешь солнцем, любовь моя». – Вот как? «Любовь моя», говоришь? – с интересом отозвался Тилвас, и я тотчас фыркнула: – Из песни слов не выкинешь. Не путай цитаты и реальность, Талвани! Я просто вспомнила следующую строфу, и все. – Сredo, – примирительно кивнул аристократ. «Верю». И продолжил смотреть на меня с шаловливой улыбкой глазами, блестящими от разлитого в них лукавства. Что-то красивое танцевало у меня внутри, когда я смотрела на него. Сейчас Тилвас был одет в такую же по фасону таори, как в день нашего знакомства в карете. Я задумчиво провела рукой по шерстяной ткани. – А ты вообще знаешь, как я тебя ненавидела в первую неделю нашей встречи? – спросила я. – Могу только догадываться, – галантно отозвался артефактор. – До луны, Тилвас. До созвездий. До иных миров. Все в тебе бесило меня, все. То, как ты уверен в себе, как легко обращаешься с жизнью – будто с игрой, созданной эксклюзивно для тебя. То, что тебе, а не мне, досталась вся эта спокойная, размеренная жизнь в старинном замке, величавый аристократический уклад, манеры и достоинство, все это право и возможность быть человеком голубой крови, быть элитой… То, для чего я росла, понимаешь? То, к чему стремилась. У тебя это было. У меня – нет. – Я понимаю. Я нередко удивлялся, что ты не сломала мне нос. – Хм, но я, помнится, пыталась. Поначалу. – О нет, ты путаешь. Нос? Ни разу. Ты хотела проткнуть меня ножом – это было. Ты уничтожала меня при помощи острых слов – тоже да. Помнится, разок столкнула с гаррара. И даже успешно разбила мне сердце… Я вскинула брови. Тилвас наклонил голову, вглядываясь в меня, ожидая реакции. – …Если ты про Мокки… – начала я, понятия не имея, что скажу дальше. – Небеса, конечно же, я не про Мокки, – он сощурился с довольным видом, явно предугадав, что я скажу именно это, что я попадусь в ловушку. – Я говорю про то, что как-то раз ты обмолвилась о шубе из лисьего меха у тебя в шкафу… Вот это было больно. – А! – рассмеялась я. – Ага, – вскинул брови он. Мы помолчали. Я скорчила виноватую рожу. Тилвас пофыркал. Я пообещала похоронить шубу, как живую. Тилвас сначала опешил, потом оценил. Потом мы еще помолчали, пытаясь изгнать этот сюрреалистичный мрак из нашего диалога. Далеко-далеко над морем разнесся тихий ликующий возглас рыбаков. Они явно поймали что-то большое. Ох, надеюсь, не кого-нибудь из протеже эндольфа, а то еще настроят морских рёххов против всего человеческого рода… – Джерри, – серьезно сказал Тилвас, когда далекий смех затих, вновь сменившись спокойным гулом ночного моря. – Можно я тебя поцелую – так, как будто мы с тобой из какой-то другой, из какой-то очень нежной сказки? На удачу. Глаза у него были грустные – еще бы, futurum est formidulosus [38] , – и мое сердце сжалось. – На удачу, – сказала я. И тогда Талвани наклонился и легко поцеловал меня в уголок рта. В щеку. В острую скулу. Бесшумно – в ухо. Он совершил тот же ни к чему не обязывающий путь обратно, чтобы у меня было время понять, хочу ли я продолжения, и плевать, что за скалой спят наши спутники, один из которых окружен своими и чужими влюбленностями, как охранным заклинанием. На сей раз, когда наши губы соприкоснулись, я подалась Тилвасу навстречу. Этот поцелуй был… будто история, которую мы писали вместе. Паузы, рифмы, полутона ощущений, быстрые, лихорадочные строки – и долгие терпкие многоточия, когда два взгляда замирают в ночи под грохот сердец и шепот заснувшего моря. Бессловесный разговор и загадочная рапсодия, звучащая в пустом позаброшенном храме. Тихое, на цыпочках, путешествие вглубь себя и другого. Поцелуй был похож на игру, в которой мы то и дело менялись ролями, не стесняясь всех своих проявлений, желаний, остро-колкостей и уязвимостей. Мы будто оживляли друг друга, вытаскивая из глубины, трепетно преподнося второму все самое пронзительное и хрупкое, обычно дремлющее глубоко под щитами иголок. Тилвас придерживал меня за талию, другой рукой гладил по щеке, по острым ключицам, по груди. Я обнимала его за шею, чувствовала, как нагревается его кожа, как припухают губы. Внизу живота было жарко. Мне хотелось раствориться в этом поцелуе, я и не подозревала раньше, что нежность тоже бывает такой манящей. – Тилвас… – прошептала я и тихонечко застонала, когда он, подавшись вперед, прижал меня к скале, у которой мы стояли. Казалось, время замерло. Не существовало ничего, лишь мы с Талвани, будто плывущие в вечной пляске космоса. Да. Это был действительно сказочный поцелуй и сказочное продолжение. После мы долго лежали под звездами. Тилвас взял меня за руку. – Мы не умрем, слышишь? Мы не умрем, – шепнул он. 41 Маскарад сенатора Лорча Sed semel insanivimus omnes. «Однажды мы все бываем безумными». Темные грозовые тучи заволокли небо над Шэрхенмистой. Они были настолько плотные, что, казалось, дни просто не наступали. Одна ночь сразу сменилась новой, а потом еще одной, и не было никакой пощады, никакого проблеска света для грешников. Море низко гудело, разгневанное оттого, что ему приходится отражать эту свинцово-темную хмарь. Было очень душно и жарко, но при взгляде на серую воду и серую пену, заполнившую побережье, что-то холодело внутри. В Приливной Волне не стали выключать уличные фонари. Когда мы вчетвером шли мимо, они слегка потрескивали, по стеклянной поверхности пробегали крохотные молнии: у маг-светильников принято сбоить перед грозой. Мы едва не опоздали на корабль: столь многое нужно было сделать для подготовки. Пристань полнилась дорогими каретами. Парусная шукка, приготовленная для морского путешествия на острове сенатора, выглядела шикарной. И темной. Черное дерево, черные паруса с блестящей золотой вышивкой, и даже официанты на корабле, уже потчующие гостей напитками в высоких тонких бокалах – в черных ливреях. – Кажется, вечеринка и без нас планировалась мрачная, – прокомментировал Бакоа, когда мы поднялись на борт. – Ученые выяснили, что черный и золотой ассоциируются у большинства людей с роскошью и богатством, – вполголоса усмехнулся Талвани. – А наш сенатор явно любит производить впечатление. Дав охране проверить поддельные приглашения, мы разошлись в разные стороны, чтобы оценить обстановку. Оказалось, что корабль позиционировался как зона разогрева перед вечеринкой. Разумное решение притом, что путь от Большой земли до острова сенатора занимает больше двух часов. Гости уже надели свои маски. Музыканты расположились на палубе, в кают-компании шла игра в покер. Шукка рассекала бурлящие волны, повинуясь не столько даже силе шквального ветра, сколько мощи магического кристалла – своеобразного сердца корабля, которое помещают в трюме парусников. Убедившись, что вокруг нет никакой опасности, я опустилась на деревянный шезлонг в непопулярном конце палубы, и, рассеянно помешивая коктейль соломинкой, смотрела вдаль. Впереди, сколь хватало взгляда, было лишь море. Точнее даже – океан… Остров сенатора находился с восточной стороны Шэрхенмисты, там, где заканчивается мир и остается одна лишь вода. Бесконечная вода, плавно огибающая планету, чтобы потом превратиться уже в западные моря Лайонассы. Колоссальная пустота. Чуждая, живущая по совершенно иным законам, чем населенный мир. Но и здесь, неподалеку от берега, океан уже начинал показывать свой нрав. Далеко впереди из темной толщи били огромные фонтаны. Столбы воды возносились в воздух из подводных скал с невероятным, смертельным напором, на десятки метров. Это загадочное явление было, вероятно, еще одним последствием опытов срединного народа в прошлом тысячелетии. Самое удивительное, что в океанских фонтанах – как их называли – бурлила пресная вода. И даже целебная, как утверждали смельчаки, добывающие ее для продажи. На острове сенатора тоже имелись такие опасные источники, однако их давным-давно взяли в плен и обуздали магией, крепко заперев в подземельях замка. При этом, конечно, никому не хотелось, чтобы ценная лечебная вода пропадала просто так. Поэтому пара серебряных труб тянулась от зачарованных и запертых подземных резервуаров наверх, к жилым этажам. Они выходили на кухню так, чтобы повара могли в любое время подавать целебную воду к столу Циги Лорча. Сейчас океанские фонтаны шипели далеко от нас, но мне чудилось, что и на корабль долетают их свежие брызги. На шезлонг рядом со мной опустился Мокки. Острое и опасное лицо вора, укрытое белой полумаской, бледнело над грациозной чернотой костюма из широких брюк и таори до середины бедра. Сшитый дорого и со вкусом, этот костюм не вызывал у Бакоа ничего, кроме презрения, но при этом уже на корабле заработал вору несколько заинтересованных взглядов, пару кокетливых улыбок и даже одно многообещающее прикосновение. В своей шелковой броне Мокки казался обманчиво миролюбивым и нежным, но на деле, кажется, едва сдерживался, чтобы рефлекторно не скинуть за борт даму, посмевшую к нему прикоснуться. – Ты прекрасно выглядишь, – сказала я. – На себя посмотри, – буркнул Бакоа. Мы молча потягивали напитки, глядя на туманную полосу горизонта и упругие столбы океанских фонтанов. Рядом с нами у парапета стояли двое гостей, которые живо обсуждали что-то. Я заметила, как напрягся Мокки, смотревший в их сторону, и тогда тоже прислушалась. Мужчина и женщина разговаривали о Квартале Гильдий. – Снова война банд, – сетовала дама. – Это ужасно утомляет. Полагаю, если в течение недели-двух квартал не угомонится, мы отправим туда магов и чрезвычайников и просто зачистим территорию. – Да ну. Можно просто дождаться, пока они перебьют друг друга, – цинично отозвался мужчина. – Это чревато неприятными последствиями. Их разборки затрагивают и другие, мирные районы. К тому же создается впечатление, что гильдии – неуправляемая сила, а это невыгодно для репутации города. Будем надеяться, одна из группировок все же одержит верх как можно скорее. Лично я ставлю на возрождение Сломанной отмычки. – Лично мне плевать. Одни швали ничем не лучше других, но субординация важна. Так что поддержу тебя – за Сломанную отмычку! Гости чокнулись. Я вновь покосилась на Мокки. Я боялась, что он сожмет тоненькую ножку бокала в руке так сильно, что та просто лопнет. И что – да, парочка гостей все же нахлебается морской водицы, так и не доехав до праздника. Но, к моему удивлению, Бакоа держал себя в руках. Более того – выглядел уверенным и спокойным. Затем болтливые гости ушли искать стол с закусками: полосками сушеной водоросли конбу, поданными на узких черных тарелочках, сушеными каштанами и ломтиками морского ушка. Я пересела на шезлонг к Мокки. Он неохотно подтянул ноги, чтобы мне было где разместиться. – Мокки, что, если в квартале действительно захватят власть? Что, если ты не сможешь отвоевать ее? – Ничего. Длинная тень от паруса вкупе с сумерками надежно скрывала нас, и вор снял белую полумаску, чтобы я могла лучше видеть его лицо. И понимала по нему – он не врет. – Ты же всегда так хотел ее. Власти. Бакоа усмехнулся, пропустив соломинку от коктейля между зубов так, что она смялась до плоского состояния. – Я не власти хотел, Джерри. Я хотел доказать себе, что я могу. Он стал наматывать остатки соломинки на палец. Наматывать и разматывать снова, как дурное и непостоянное кольцо. Мокки не смотрел на меня и говорил так тихо, что мне приходилось задерживать дыхание, чтобы разобрать его ускользающие слова. – Я полжизни провел, пытаясь признать, что мои сексуальные предпочтения далеки от общепринятых. Потом я познакомился с Лиорданом на Дикой охоте (в которой участвовал, потому что нигде так легко и приятно не получается обворовывать знать, как во время их бешеных охотничьих развлечений). Мы встречались, а потом, когда во время одного городского праздника я захотел подойти и просто поздороваться , он… Он сказал гвардейцам, что понятия не имеет, кто я и что хочу от него, и меня утащили как городского сумасшедшего, свихнувшегося на принце, а в участке стало ясно, что я – тот самый вор, который так давно и неуловимо всех третирует. Я сбежал, пришел к Лиордану. Он, вместо того чтобы признать, что струсил, стал обвинять меня. Мы подрались. Очень плохая идея – драться с сыном морской владычицы: на сей раз меня швырнули в дворцовую тюрьму. Потом Лиордан пришел и выпустил меня, тем самым явно спалившись для всех и вся вокруг. Как я мог трактовать это? «Ты меня любишь?» – спросил я его на прощание. «Я принц», – сказал он. «Это значит ”да”?» – «Это значит, что ты гребаный извращенец. Тебя никто не любит, ясно?» И я сбежал из Рамблы и вынырнул на суше возле Зайверино. Те первые дни, когда мы с тобой прятались в лесах… Ты даже не представляешь, сколько во мне было злости. Меня обозвали, отвергли, а потом кинули подачку-свободу. Естественно, я до пепла хотел кому-то что-то доказать, и чем больше трудностей было в процессе – тем лучше. Квартал Гильдий оказался идеальным местом. Но теперь… Скажем так, я все еще люблю порядок. Но еще я знаю себе цену. У меня есть вы с Тилвасом, которых я люблю. И которые любят меня. Безоценочно, без условий. Да и я сам себя люблю. Мне теперь вообще не придется отвоевывать власть, Джерри. Я просто приду и возьму ее – без крови, по праву, потому что я – достоин, и я лучшее, что может случиться с Кварталом Гильдий. Я хочу, чтобы у тебя и у Тилваса было безопасное место. Я действую не из желания доказать , а из другого чувства. Вот и все. Мой успех неизбежен. К концу монолога он смял несчастную соломинку в какой-то невзрачный шарик, который теперь упрямо перекатывал между пальцами. Я молча отобрала у него это безобразие. – Спасибо, что открылся мне. – Ой, давай вот без мозгоправских формулировок, – закатил глаза Бакоа. – Мне важно было услышать это. – Да я уже жалею, что варежку распахнул. Я хмыкнула и положила руку ему на плечо. Мокки обхватил мои пальцы своими. Не успела я вернуться на свой шезлонг, как рядом с нами откуда ни возьмись появилась Галаса Дарети. Целительница бесшумно и неожиданно шагнула из глубокой темноты под парусом, будто бы из другого мира – это было так не похоже на нее, что я удивленно вскинула брови. – Мокки научил меня ходить и таиться в тенях, как это делают воры, – объяснила Галаса. – У тебя отлично получается, – одобрительно цокнул языком Бакоа. Травница сокрушенно покачала головой, снова посмотрев на металлический шарик его нового пирсинга. Поколебавшись, она попросила: – Может, ты снимешь его с языка, вор? Люди, приглашенные к сенатору, не ходят с пирсингом. – Ага. А еще не планируют его убийство, так что забей, – отмахнулся Мокки и, довольный и гибкий, одним текучим движением поднялся с шезлонга. – Вам принести что-нибудь? На острове, думаю, будет не до еды. Он ушел. Галаса облокотилась на борт корабля и позволила холодному ветру трепать ее белые волосы, уложенные в изысканную прическу. Светло-салатовое платье потрясающе смотрелось на кофейной коже целительницы, ее грудь вздымалась от того, как медленно и глубоко дышала Галаса. – Я так люблю море, – улыбнулась она. – Впрочем, свой Лайстовиц я люблю сильнее. Мокки вернулся не только с деликатесами, но и с Талвани. Все вчетвером мы стояли у борта корабля на палубе, негромко переговариваясь, угощая друг друга устрицами и морскими ежами. Постепенно все борта вокруг нас тоже оказались заняты: гости собрались здесь, когда до прибытия оставалось недолго. Под звуки арфы мы смотрели, как из густого вечернего тумана проступают очертания компактного острова, окруженного океанскими фонтанами, будто пиками садовой ограды. Длинная песчаная отмель, скалы, поднимающиеся ввысь, древний каменный замок на скале. Очень тяжелый, приземистый, с широкой центральной башней. Одна его сторона нависала над морем, и злые волны бились о валуны крепости. – Да будет этот вечер незабываемым! – провозгласил распорядитель праздника, когда корабль мягко причалил к пристани. – Это мы вам гарантируем… – пробормотал Талвани. * * * На берегу нас встречало около дюжины актеров. Одетые в черное с золотым люди стояли на пляже молча и торжественно, в руках у каждого горела свеча. Пламя отражалось в мелком бисере, которым были густо расшиты туники встречающих. За спинами у них начиналась дорожка из факелов, воткнутых в землю, которая тянулась до самого замка. Гости воодушевленной вереницей отправились вперед. С каждым новым поворотом дороги перед нами появлялись новые детали праздника. Столики с закусками, стоящие прямо на скалах. Официанты с дымящимися бокалами из разноцветного стекла. Все новые и новые музыканты – мелодия оставалась одна и та же, но на каждом отрезке пути ее играли на разных инструментах. Все вокруг пребывали в восторге. У меня же мурашки бегали по всему декольте. А декольте было серьезным: на такие мероприятия негласно было принято являться в нарядах с открытой спиной, что я не могла позволить себе по понятным причинам, поэтому выбрала альтернативу. Помимо декольте у моего темно-бордового платья на запа́х был длинный разрез на правом бедре. Там, на мелькающей при ходьбе полоске кожи, можно было при должном старании разглядеть подвязку с прицепленным крохотным флакончиком. А на груди у меня на тонкой длинной цепочке висел амулет, похожий на яйцо. Точно такой же украшал Галасу Дарети. Это были два парных артефакта для связи: качни один, и сразу качнется другой, где бы ни находился его обладатель. Чуть позже они нам потребуются. Мы прошли сквозь внешние ворота замка и оказались в главном дворе, заросшем корабельными соснами. Впереди было основное здание. На его пороге, перед распахнутыми арочными дверьми, стоял человек в черном костюме. Он любезно здоровался с гостями, тянущимися мимо него взбудораженным, непрекращающимся потоком. Я не видела его никогда прежде, но все равно узнала. Сенатор Цига Лорч. Горфус. Пепельные с проседью волосы, статная фигура. Слегка раскосые карие глаза. Узкие губы, гордый нос и настолько раздвоенный подбородок, что можно выдергивать гвозди – это считалось признаком мужественности, но мне показалось отвратительным. – Он не почувствует тебя, Джерри, – на ухо сказал мне Тилвас. – Просто веди себя, как все вокруг. У тебя точно получится, ты прекрасная актриса. – Получится, – твердо согласилась я, хотя мой голос был сиплым от волнения. – Мы с тобой… Уже сейчас расстаемся, верно? – Да, – кивнул Талвани, и его рука на моем локте сжалась чуть сильнее. – Все будет хорошо. Я чуть притормозила, чтобы посмотреть на артефактора. Под черной полумаской его глаза казались особенно выразительными. Поймав мой встревоженный, сосредоточенный взгляд, Тилвас подмигнул и, быстро наклонившись, легко поцеловал меня в кончик носа. – На удачу, – сказал он. – Я буду ждать тебя. – Я приду. И тогда как я продолжила идти вперед, прямо к сенатору Лорчу, Тилвас безмолвно и грациозно ступил прочь с подсвеченной факелами дорожки. Мокки и Галаса шли в паре перед нами. Они легко миновали хозяина вечеринки, мурлыкнув ему что-то необязательно-вежливое. Я за оставшиеся несколько шагов успела присоединиться к какому-то грузному гостю, кажется, из Казначейства, и он чудесным образом поблагодарил Лорча за гостеприимство вместо меня. Думаю, меня за ним вообще не было видно. Так, какая-то цаца. В зале я мгновенно сбежала, к вящей растерянности своего недолгого спутника. Спрятавшись за колонной, я выдохнула и огляделась. Когда я рассмотрела интерьер, у меня перехватило дыхание… Тебе кажется, Джерри. Тебе просто кажется из-за того, что ты сама об этом так часто думала. На самом деле никакого сходства нет. Но самоуспокоение не работало. Вездесущие душные белые лилии – кладбищенский запах, умеющий перекрыть вонь разлагающихся тел. Длинные витые свечи – в изысканных канделябрах, расставленных вдоль зеркал, из-за чего изображения двоились, уводя гостей в сумрачное царство иллюзий. Виноград, гранатовые косточки и соцветия алых роз в прохладных каменных чашах. Жареные сердца перепелок на шпажках. Меню – на листках бумаги, похожих на выдранные страницы древних книг. И под потолком – ткани с серебряной вышивкой. Точь-в-точь Зайверино. Мои зубы стали отстукивать страшную дробь. Я стояла в углу зала, а кругом шутили, смеялись, обменивались комплиментами богатые, довольные жизнью гости Лорча. Жемчужные улыбки. Блестящие ткани. Терпкие ароматы духов. – Как хорошо, что мы сменили план, – проворчал Мокки, найдя меня в толпе. – Да уж. – Мы с Галасой уже поняли, куда идти, чтобы попасть в подземелья из внутренних помещений. Начинаем? Ты готова остаться одна? – Конечно, – как можно беспечнее сказала я. Прядка волос падала на бешеные глаза Бакоа в обрамлении маски, а острый нос будто подрагивал в нетерпении, готовясь к неприятностям. Мокки похлопал меня по плечу – жест, максимально неуместный на званом вечере, – и, больше ничего не говоря, исчез среди гостей. Я покосилась на часы и, вздохнув, стала пробираться в нужном направлении. Вчера мы каким-то чудом (чудо звалось Талвани) раздобыли карты замка и заранее запланировали, что и где должно происходить. У ребят было две задачи. Обе располагались в подземельях замка. Одну из них, связанную с океанскими фонтанами, инициировал Тилвас, а потом подхватывала Галаса. Вторую, связанную с освобождением пленных рёххов, полностью брал на себя Мокки, так как мы подозревали: против Тилваса в тюремных и пыточных камерах будут стоять особые ловушки, потому что сенатор наверняка ждет появления пэйярту. Я же весь вечер проводила по своему сценарию. И теперь уверенно двигалась к незаметной дверке в дальнем конце зала, который ведет в другой, жилой корпус замка, где… Мои размышления прервала Галаса Дарети, остановившая меня на полпути. Когда ее нежные пальцы коснулись моего запястья, сердце мое оборвалось, потому что в первый момент я решила, что это Лорч – раньше срока. Но нет. Целительница. – Я сейчас догоню Мокки, – сказала она, предупреждая мой немой вопрос. – Просто я хотела сказать: я знаю, что ты точно справишься, Джеремия Барк. – Знаете в смысле дружеской поддержки или «знаете-знаете»? Галаса криво усмехнулась. – Но если вдруг нет… – протянула она, игнорируя мой вопрос. – Я все-таки взяла с собой еще одно парализующее зелье. Так что ты сможешь его использовать. И она, вложив мне в руку перстень с большим поддельным камнем, скрывающим потайной отсек, растворилась в толпе. Перебрасывая кольцо из руки в руку, я подумала: вероятно, Галаса предполагает, что это зелье придется выпить мне. * * * …Я продолжила свой путь в жилой корпус за́мка. Не прошло и получаса, как я оказалась перед нужным помещением. На вскрытие замка́ ушло две отмычки. Если здесь была магическая защита, то настолько хорошая, что я не то что не почувствовала ее – не могла даже предположить, куда она вшита. Деревянные раздвижные двери, разрисованные белыми аистами на черном фоне, с тихим шорохом разъехались по сторонам. Я зашла в спальню сенатора Циги Лорча. Все в сдержанных черно-молочных тонах. Много камней. Много бамбука. Старинные зеркала и на стенах, и на дверцах шкафа. Тонкая бумага обтягивает раздвижное окно в пол, ведущее в потаенный внутренний сад замка. Возле пышной кровати с необычным балдахином, который поднимался, сматываясь в рулоны, находился столик. На столике – графин с водой и стакан: слуги позаботились о том, чтобы сенатор, вернувшись с приема, мог освежить горло глотком чистейшей воды из океанских фонтанов, запертых в подземельях замка. Где их прямо сейчас потихонечку расковыривает Галаса Дарети. Я приоткрыла окно, затем подошла к прикроватному столику. Отцепила от бедра закрепленный там флакон с парализующим зельем, открутила крышку и стала методично, никуда не спеша, капать его в графин. Кап. Кап. Кап. Это был почти медитативный процесс, который прервался, когда входные двери вновь зашуршали, уходя в стенные пазы. – Какая приятная неожиданность. Наконец-то ты пришла ко мне, Джеремия Барк, – раздался у меня за спиной пренебрежительный смешок. Я сглотнула и, не оборачиваясь, молча бросилась к окну в сад. Началось. 42 Я не жертва Bene vincit, qui se vincit in victoria. «По-настоящему побеждает тот, кто, одержав победу, побеждает и себя». Сад, примыкающий к спальне сенатора, был пуст. Тихо стояли в вечерних сумерках кипарисы, одинокая цикада едва слышно звенела в траве. Сад был достаточно просторный: квадратная площадка, замкнутая между высокими замковыми стенами. В центре – фонтан, журчащий в тени раскидистого бука. Сюда можно было попасть только из хозяйских покоев. Музыка и смех гостей не долетали: корпуса находились слишком далеко друг от друга. Подхватив слишком длинный подол платья, я выбежала на площадку и остановилась у фонтана. В серебристой воде на мгновение промелькнула какая-то тень, поколебавшая мое отражение. Это хорошо. Отчаянно метнувшись туда-сюда, я замерла, когда хруст камешков у меня за спиной сменился самоуверенным голосом: – Ну и что ты сюда подмешала, воровка? – Выпей – узнаешь, – с неприязнью посоветовала я, оборачиваясь. Сенатор Лорч стоял передо мной, лениво покачивая в руках стакан с прикроватной тумбочки. Таори глубокого агатового цвета с зеленой вышивкой сидело как влитое. Пепельно-русые волосы лежали идеально. На мой взгляд, было совершенно очевидно, что Цига Лорч – не человек. Не совсем человек. Как и Тилваса после недавнего ритуала, сенатора окружала некая аура гладкости, неестественного совершенства. Знаете, как художники иногда придают портретам чуть больше лоска, чем имеется в оригинале? Так и здесь. Но если Тилвас с этой аурой выглядел просто душкой, нечаянным победителем в лотерее генов, то сенатор казался ожившей скульптурой, слишком далекой от реальности. Наверное, люди думали, что он вкладывает в свою внешность очень много денег. – Не хочешь отвечать мне, Джеремия? Очень жаль, – цокнул языком Лорч и коротко крикнул что-то на рёххенлинге. Из спальни – из-под кровати – к нам вдруг выбрался крупный черный пес. Такой уставший и старый, что до этого совершенно не обеспокоился моим вторжением. – Хороший мальчик. Сидеть. Хочешь пить? – поинтересовался сенатор, подходя к собаке со стаканом наперевес. Гурх. – Нет. Не надо. Это зелье паралича. – Я импульсивно шагнула вперед. – Умно, – осклабился Лорч. Он небрежно потрепал пса за ухом и вновь отдал ему гортанно-рычащий приказ. Собака, еле перебирая ногами, ушла обратно в комнату. – Пес достался мне от прежнего постояльца. Никак не найду повод одарить его смертью, – со змеиной улыбкой сообщил Лорч, смахивая с плеча невидимые пылинки. По его интонации было ясно, что под «постояльцем» он имеет в виду изначального сенатора Цигу. Равнодушно вылив содержимое стакана прямо на землю, Лорч прищелкнул пальцами. По всему периметру сада тотчас зажглись синие светящиеся руны: туманные, колеблющиеся на ветру, они крутились вокруг своей оси, как выставочные образцы в дорогих витринах. – Не вздумай бежать, попортишь себе лицо, – предупредил Лорч, после чего сел на высокий бортик фонтана и похлопал рукой рядом с собой. – Ну и почему же именно ты пришла подливать мне зелье? Где пэйярту? Я чувствую, что здесь его нет, – приподняв верхнюю губу в оскале, поинтересовался Лорч. Вблизи от него пахло гарью. Карие глаза, изучавшие меня, после колдовства приобрели желтый оттенок. – Потому что меня ты не убьешь, если вдруг обнаружишь, – после паузы ответила я. – С чего такая уверенность? – хохотнул Лорч. – У тебя уже было слишком много шансов свернуть мне шею. Если бы ты хотел моей смерти, не было бы никакого смысла похищать меня и держать в Гребне Проклятых в начале месяца. Можно было сразу убить. И, кстати, привет тебе от Пэрри Шитбро. Он умер быстро и молча, но, думаю, если бы я дала ему пару секунд на раздумья, он бы обязательно вспомнил о тебе. Лорч возбужденно шевельнулся. – Так это ты убила его, дорогая? – Да. – Прекрасно. Только зря ты поторопилась. Можно было сделать это медленно. Быстрые смерти – это так… скучно . Выбор обывателей, не понимающих истинную красоту и высшую ценность переходного состояния. Как ты могла лишить себя и Пэрри такого удовольствия? – посетовал Лорч. Холодок пробежал у меня по спине от вкрадчивого голоса сенатора. – Ты действительно думаешь, горфус, что смерть может принести удовольствие хоть кому-то, кроме таких психопатов, как ты? Он рассмеялся, рукой поглаживая воду в фонтане, как будто шелковую ткань. – Ах, Джеремия… Люди, как всегда, склонны огрызаться на все, что не понимают. Вы глупы; в выстраивании картины мира вы сравнимы с улитками, отупевшими в своих домиках, не ведающими, что творят. Впрочем, вас можно простить: вас пускают на эту землю слишком ненадолго для того, чтобы вы научились хотя бы немного думать. Девяносто пять процентов мыслей взрослого человека не меняется изо дня в день, ты знала? Вы не живете, вы спите, превращая свое прошлое в будущее, упуская самое главное – настоящее. А если кто-то вдруг и поймет истину – не иначе как случайно, – то у него ни за что не получится передать ее остолопам вокруг. Пробудившись, он сразу уснет, и все. Никакого толку. Глупые, глупые улитки. Лорч отечески положил ладонь мне на плечо. Я не шевелилась. Тень сенатора на земле исказилась, теряя человеческие очертания и приобретая волчьи. Легкий ветер гулял по саду, перебирая листья. Я отсчитывала удары сердца и старалась не отводить взгляд от тех желтых, хищных, беспощадных глаз, которые снились мне и следили за мной так долго. – Так вот, истина в том, что смерть – это высший дар , Джеремия, – шепнул горфус. Его дыхание пахло осенью. – Она будто приподнимает над собой всю историю человека. Но, чтобы увидеть это, нужно быть бессмертным и бестелесным. Когда ты человек, наделенный плотью и временем, у тебя есть очень много игрушек. Но смерть интереснее всех их, потому что она загадочна и необратима. Однако до нее нужно… как бы это сказать? Дорасти. И тому, кто умирает. И тому, кто отнимает жизнь. Смерть – интимный обряд для двоих, священнодейство, требующее особой подготовки. Признаюсь, я сам не сразу научился подавать это блюдо правильно. Мои первые убийства можно сравнить с тем, как изголодавшийся бродяга одну за другой пожирает паровые булочки – голод движет им, не давая даже как следует прожевать. Впрочем, и такие сцены надолго врезаются в память. Я помню их – свои первые убийства – до сих пор, а ты? Мм. Они были такие вкусные! Патрик… Финна… И этот – кудрявый – с тонкими косточками, аппетитно хрустящими на зубах… Ты не застала, как он плакал? Кажется, его звали Кашфиэль. Он был последним из тех десятерых, я затолкал ему несколько лилий в горло, и когда взрезал его ножом, лепестки выпадали наружу… Очень красиво. Я изо всех сил пыталась дышать ровно. Но мое сердце застряло в груди, слезы наворачивались на глаза, а в ноздрях появился тошнотворный запах цветов и благовоний. Мне чудилось, будто я вижу своих друзей. Они стояли за плечами горфуса – истерзанные, окровавленные, и их прозрачные лики были полны страдания. Я невольно дернулась, но Лорч сжал руку на моем плече, не давая шевельнуться. Его аккуратные овальные ногти заострились, впиваясь мне в кожу. – Тщщщ… – успокаивающе шепнул он, приближая ко мне хищное лицо. – Ты же сама завела эту тему, дорогая, отчего ты теперь дрожишь? Если же ты про моих пленных рёххов, то их я не убиваю: они недостойны этого дара. Зачем? Чтобы они просто вышли обратно в мир духов? О нет, так не пойдет. Тут надо знать золотую середину пыток: чтобы им было больно, по-настоящему, обновляюще, растягивающе момент до бесконечности, но чтобы сердце не останавливалось – ни за что!.. Они, знаешь ли, разозлили меня в свое время. Каждый из них. Я рад, что теперь у меня наконец-то есть инструмент – их новоприобретенные тела , – чтобы помочь им понять, как они заблуждались, и искренне попросить у меня прощения. Боги-хранители. Горфус – действительно настоящий психопат. У таких в голове – и неважно, голова это человека или рёхха, – что-то просто перекошено. Это непоправимо, их не переделаешь, если ты столкнулся с таким – надо бежать, сразу, без оглядки, если дорога жизнь. Не геройствовать. Но и остановить их кто-то должен… Сегодня «кого-то» играем мы вчетвером. Я собрала волю в кулак и постаралась не думать о когтистых пальцах на своем плече. – Ты ведь понимаешь, что пытаешь не столько рёххов, сколько ни в чем не повинных людей ? – жестко спросила я. – Тех, кто не имеет к тебе никакого отношения? – Что поделать! Когда ты солнце, ты не выбираешь, кому светить, – горфус пожал плечами. – Ты ведь тоже не имела ко мне никакого отношения, Джеремия Барк, но теперь я – твой бог. Все твои желания связаны только со мной. Вот и получается, что иногда мы благодетельствуем случайно. Я подумала, что ослышалась. – Прости, что? – мой голос понизился до рыка. – Мой бог? Да ты ублюдок, убивший моих друзей. Все, что я хочу, – это уничтожить тебя так надежно, чтобы тебя просто больше не существовало! – Хм. Как и многие люди, ты не хочешь видеть факты, – горфус улыбнулся. – Правда состоит в том, что тебя нет без меня, Джеремия Барк. Ведь это я создал тебя. Твои мысли, страхи, надежды, все, что определяет тебя как личность – даже имя твое! – родились в ту ночь в Зайверино, когда я по воле судьбы наградил тебя своим вниманием. Чего ты боишься? Меня. Чего страстно желаешь? Свободы от меня. О ком ты думаешь каждую ночь, кого видишь во сне? Меня. Благодаря кому ты встретила вора? А пэйярту? Более того, ведь Белый Лис, столь близкий тебе, – всего лишь слабая пародия на меня, жалкий рёхх с обломанными клыками… Я – центр твоей вселенной. Не станет меня – и тебе незачем будет жить. Именно я подарил тебе главную драму, твой характер, судьбу и урок. Это я сделал тебя тобой: трагической, потерянной и потому такой интересной фигурой… Ты – мое лучшее творение в этом смертном мире. Закончив, сенатор приподнял бровь и низко, тепло рассмеялся. От этого смеха что-то внутри меня сломалось. Ночное небо над нами безнадежно набухло тучами, они тихо рокотали, воздух наполнился духотой, предшествующей грозе. Голова у меня шла кругом. Я попробовала отодвинуться. Лорч не дал. Страшнее всего было то, что я понимала , о чем он говорит. В Джинглберри я сама думала об этом. Что горфус – как порог, за который я не могу заглянуть. Все эти годы я не мечтала ни о чем, кроме как об избавлении от врага. Я проживала сумрачный черновик своей жизни, отказываясь подумать о чистовике, потому что видела тень, стоящую у меня за плечами. Возможно, когда все будет кончено, со мной случится то же, что бывает с преступниками, вышедшими из тюрьмы после долгого заключения, – они изо всех сил стремятся обратно: для них нет жизни без беды. Нет жизни без состояния жертвы, без страданий, без страха. Они разучились быть свободными. Как и я. – Я вижу, что ты понимаешь, дорогая, – томно прошептал сенатор. Его желтые глаза светились от удовольствия. – Вся эта бархатная темнота, горькие ундиньи глаза с поволокой, невысказанная притягательность сломанного существа, страсть к древним книгам в попытках разгадать шифр, оставленный мной на твоей спине, – все, что составляет прелесть твоей личности, подарено мной . Благодаря мне твое второе имя – Трагедия , Джерри. Я нарекаю тебя так. И вдруг меня прошибло странным осознанием… Да, в словах горфуса о моей личности была правда, но это была не вся правда. Другая ее часть заключалась в том, что я и раньше была такой. Я распахнула сердце трагедиям давным-давно, еще до Зайверино. Меня изначально привлекал такой путь – терново-колючий, полный иллюзий, дурмана, отчаянной энтропии, пыльных книг и сладостного падения. Для нормальных людей страдание – это лишь указатель на ту сферу жизни, которую им надо изменить. Просто знак неполадки, помогающий не сбиться с пути к счастью. Но я видела в страданиях достоинство, и это было и до Зайверино. Именно из-за этой тяги к драме я поступила в университет Селесты. Ты говоришь: бархатная темнота, горфус? Да, безусловно. А чего еще ждать от человека, выросшего на древних поэмах и песнях, в которых герой всегда обречен, а катарсис достигается потерей, разрядкой через рыдание? Я изначально была такой – мрачной, влюбленной в запах пыли и дыма, слишком долгое время проводившей в компании мертвых языков и мертвых поэтов. Да, сейчас эта бархатная темнота составляет сто процентов моей личности. Но из них только часть родилась из-за горфуса, а остальные со мной давно. Это не ты меня создал, ублюдок. Это я создала себя в том жанре, который мне близок, а тебе просто разрешила сыграть роль в моей пьесе. Избавившись от врага, я потеряю лишь часть моей самости, а не всё. Я отстрою ее заново, еще лучше. И да. Возможно, на сей раз я выберу не темноту. Не полную темноту. Наш с тобой разрыв будет не таким болезненным, как ты надеешься, горфус. Ты веришь, что я боюсь освободиться от твоей власти? У меня плохие новости. Я предвкушаю это. Я – не мертвая земля, которой ты покровительствуешь. Я – земля, готовая зацвести. Мне хотелось рассмеяться в лицо врагу, но нельзя было – согласно сценарию. Я опустила голову, позволив сенатору упиваться ощущением полной психологической победы. Скосив глаза на воду в фонтане, я видела едва заметное движение в глубине. Гость слушает. Все это время у нас с сенатором Лорчем был невидимый зритель. Морской рёхх по имени ономоррэ – крохотный осьминог, чья особая способность заключалась в том, что его не могут почувствовать другие духи природы, если он этого не хочет. Идеальный шпион и… судья в нашем случае. Морские рёххи не могут находиться на суше. Они могут появляться только над водой или в воде. Ономоррэ заранее приплыл в этот фонтан – его питают воды океана – чтобы посмотреть на спектакль, обещанный нами с Тилвасом, и решить по итогам: будут вмешиваться духи природы или нет. Если будут, нам придется дать сюда много, много воды, чтобы армия морских смогла совладать с горфусом: расщепить его так, чтобы он, бессмертный, долгие десятилетия собирал обратно свою бесплотную форму. Но пока что судья ономоррэ продолжал наблюдать: не все условия были выполнены. – Теперь ты понимаешь, что я – твой создатель, Джеремия? – горфус положил руку мне на щеку. – Я далеко не сразу понял, как важна наша связь. Я злился, что не успел вселиться в тебя, и долго искал другие способы попасть в человека. Став Лорчем, я рассеянно приглядывал за тобой и рассчитывал, что займусь тобой позже. Потом, когда мои подручные выяснили, что в Тилвасе спрятан расщепленный пэйярту, я понял, что тебе будет проще, чем остальным, убить его – просто сорвать амулет, чья защита не действует на тебя, ведь ты благословлена моими касаниями. Но когда вы с пэйярту начали сбегать и скрываться… Когда я наблюдал за тобой все пристальнее и дольше… Я понял, как ты дорога мне. Как я горжусь тобой. Я покачала головой. – Ты болен, горфус. Ты не можешь адекватно оценивать реальность. – Адекватно – это как? – он сощурился. – Как все? Согласно общепринятой морали? А кто тебе сказал, что она правдива? Откуда мы вообще знаем то, что знаем, Джеремия Барк? Кто нам это сказал? А кто сказал это тем, кто сказал нам? Вдруг вся нравственность построена на клубке заблуждений? – У тебя просто нет сердца. Иначе бы ты знал правду. Ее не обязательно спрашивать у кого-то, достаточно заглянуть в себя. В глубине у нас всегда есть знание о том, что правильно или нет. – И у тебя тоже? – И у меня. Он облизнулся и, подавшись вперед, погладил меня по щеке. – Я с удовольствием однажды проверю это, Джеремия. Когда сменю свое тело на твое. Дыши, Джеремия. – Этого не будет, – твердо сообщила я. – Я не даю тебе разрешения, я категорически против того, чтобы ты вселялся в мое тело. Ego autem absit. Я запрещаю. Формулировка была предназначена специально для морских – для их сложной этической задачки «хороший горфус или все-таки сучка?» – и, признаться, я боялась, что Лорч раскусит неестественность, неуместность этой фразы. Но мне удалось произнести ее с нужной интонацией. Сенатор лишь глумливо расхохотался. – Да мне плевать на твои запреты, – выдохнул он мне в лицо. – Я давно уже твой Хозяин. Ты – не более чем глина в моих руках, и никакие больше разрешения от тебя не нужны. Ты слушаешь меня? Но я не слушала. Я смотрела мимо него – туда, где в полночный сад из спальни бесшумно ступил Тилвас Талвани. Артефактор на мгновение остановился у светящихся синих рун, наколдованных горфусом. Потом тихо шепнул что-то и потянулся пальцами к ближайшей из них. – Ты слушаешь меня? – угрожающе повторил Лорч, перемещая пальцы на мою шею. – Смотри на меня, когда я говорю с тобой, Джеремия! – Да ты задрал уже трепаться. Иди и сдохни, сделай всем одолжение, – выдавила я. Глаза сенатора расширились от удивления, а нос слегка дернулся, потому что он наконец-то почувствовал запах своего врага… В этот самый момент Тилвас коснулся руны, и весь магический барьер на границах сада вспыхнул пламенем, чтобы мгновение спустя перекраситься из синего в красный – цвет пэйярту. – Здравствуй, горфус, – ровным голосом сказал Талвани, переступая колдовскую линию и поправляя свое шикарное синее таори. – Я слышал, ты ищешь меня по всей Шэрхенмисте? Так вот – я здесь. 43 Полночный сад заполнен пустотой Contra vim mortis non est medicamen in hortis. «Против силы смерти в садах нет лекарств». Вы когда-нибудь видели, как животное реагирует на принесенный ему свежий кусок мяса? Точно так же повел себя сенатор Цига Лорч в ответ на появление Талвани. Он подобрался. Он втянул воздух ноздрями. Его глаза засветились горчично-лимонным светом, а руки дрогнули в кровавом предвкушении. – Пэйярту, какая встреча… – с выдохом пропел-промурчал Лорч, оборачиваясь к артефактору. – Я уже и не надеялся. Сенатор спрыгнул с высокого бортика фонтана и быстро сплел пальцами некую вязь. Камень запузырился, и от него тотчас отделились своеобразные мраморные хлысты, сковавшие мои руки и ноги. Гурх. А повелитель голых скал неплохо работает с магией камня. Тилвас стоял недвижимо в кругу из мерцающих рун. Увидев маневр врага, артефактор покачал головой: – Отпусти ее, горфус. И всех других своих пленников. Ты носишь лицо человека – так будь человеком, хотя бы с людьми. – Философия хороша только в книгах. Лучше скажи: в чем моя выгода отпускать Джеремию? – с интересом наклонил голову горфус. – Разорви вашу связь, и я добровольно отдамся в твои руки. Клянусь – а ты знаешь, что моему слову можно верить. Отпусти ее – и у тебя буду я. Делай со мной что угодно. Ты ведь так этого хотел. Сенатор, прищурившись, посмотрел на Талвани, стоящего, сложив руки на груди, и манерно обнял себя за плечи. Я крутила запястьями в тугих каменных путах. Не выбраться. – Изначально я хотел этого, ты прав, пэйярту, – лениво протянул Лорч. – Но в процессе оказалось, что с людьми вообще и с Джеремией в частности куда веселее. Зачем соглашаться на меньшее, если есть большее? Так что прости – если ты не готов пообещать мне вас обоих , то мирной сделки не получится. Впрочем, кому вообще нужен мир, если я могу взять свое силой и тем самым начать наш праздник прямо сейчас? – улыбнулся он. И тотчас развернулся бой. Мощным жестом обманчиво расслабленный горфус раскинул руки, и в Тилваса полетел ослепляющий синий свет. Артефактор выставил ладони навстречу: с его пальцев сорвались мириады оранжевых капель и сомкнулись овальным щитом. Две силы столкнулись в центре сада, заставив противников пригибаться под волей энергии унни, скрежетать зубами. – Ты что, забыл, насколько я сильнее тебя, пэйярту?! – злорадно крикнул Лорч, шагая вперед, будто против сильного ветра, и единым скользящим движением отбросил в сторону сцепившиеся щит и свет. Клубок колдовства врезался в замковую башню и взорвался. Тилвас резко взмахнул руками, алые руны по контуру сада полыхнули, и ветви бука, растущего над фонтаном, вдруг ожили, упруго отбивая по сторонам посыпавшиеся камни. Если бы не они – осколки стены попали бы в меня. Горфус, крутанувшись на месте, протянул руки к дереву, и бук заполыхал огнем. Пожар бушевал прямо надо мной, но всё, что я могла, – это лишь сильнее прижаться к бортику фонтана, стараясь не сгореть заживо. Сквозь опаленные ресницы я видела, как над водой слабо серебрится контур рёхха-наблюдателя… Осьминог ономоррэ хладнокровно смотрел на разрушения вокруг. Маленький упрямый судия. Ему все еще было недостаточно для того, чтобы пригласить остальных. «Вот зараза, – подумала я, чувствуя, как падающие сверху угольки прожигают мое платье. – Нейтральность нейтральностью, но что тебе стоит хотя бы потушить долбаный бук?!» Тилвас опустился на одно колено, касаясь земли: по камням от него пробежала серебристая тень, и вода взмыла вверх из фонтана, остужая полыхающее дерево. Горфус воспользовался тем, что пэйярту отвлекся: он выкрикнул гортанный приказ, текуче сменил боевую стойку, и там, где находился Талвани, брусчатка вдруг раскалилась, а мгновение спустя лопнула, уродуя двор глубоким провалом. Артефактор едва успел кувырком откатиться с места, где теперь из-под земли вырывались хищные тени, похожие на языки пламени. Когда Талвани поднялся, в его пальцах возникли изогнутые клинки из красного света. Он бросился вперед, но горфус не хотел допускать ближнего боя. Вместо этого Лорч низко зарычал, припав к земле обеими руками. Сад содрогнулся, из раскола вдруг хлынули призрачные волки – беспощадная стая, бросившаяся к Тилвасу. Им навстречу, сорвавшись с сапог Талвани, скакнула одна-единственная лисья тень. Боги-хранители, насколько же пэйярту мельче горфуса. Артефактор упал на колени, когтем прорубил по земле острую линию – по всему саду на мгновение вспыхнул золотой свет, стерший все тени, за исключением лисьей. Однако стоило свету потухнуть, как из дымящегося раскола стали выныривать новые, новые волки… Тени рёххов уже метались не только по двору, но и по окнам спальни, по замковым башням – это была охота, настоящая травля маленького белого лиса. Все раны теневого пэйярту отражались на Тилвасе-человеке: он страшно хромал, через всю грудь по белой рубашке бежала алая полоса крови. Эти раны, в отличие от обычных, не спешили затягиваться. Но Тилвас все равно шел вперед. Шаг за шагом, упрямо наклонив голову, отбивая кинжалами смертоносные заклинания горфуса. Древние стены вокруг нас стонали, дребезжали панорамные окна спальни, кипарисы сгибались в поклонах. Небо раскалывали сухие молнии подступившей грозы. Я не могла оторвать взгляд от битвы двух рёххов, когда вдруг краем глаза увидела какое-то движение… В узкой арке сбоку от фонтана появился изможденный парнишка в рваной одежде с огромным количеством шрамов и кровоподтеков. Тот самый младший рёхх из морских, один из пленников горфуса. Его буквально колотило. Бросив бешеный взгляд на развернувшуюся во дворе сцену, он прижался к стене, дрожа всем телом, закрыл глаза и заплакал. Несмотря на сочувствие к юноше, я не удержалась от выдоха облегчения. – Ономоррэ! – шепотом окликнула я рёхха в фонтане, столь же зачарованного боем горфуса и пэйярту. – Вот ваш пленник, смотри же! Vide! Смотри! Осьминог обернулся к арке. Демонстрация освобожденного рёхха была последним условием морских. Мы обязались вывести его сюда, чтобы ономоррэ увидел все три требуемых ими компонента: пленника горфуса, агрессию горфуса и его готовность захватить тело человека против его воли. Педантично вглядевшись в дрожащего юношу в арке, ономоррэ наконец чинно кивнул мне. Мы готовы вмешаться, впускайте нас. Тилвас и я видели его, сенатор, вновь стоявший спиной к фонтану, – нет. Мы с Тилвасом быстро переглянулись, и я резко изогнулась, заставив тем самым качнуться подвеску в виде яйца у меня на груди. Где-то там, в подземелье, точно такая же качнулась у Галасы Дарети. Суд прошел в нашу пользу. Пора пускать фонтаны наружу. Краем глаза я также увидела, как из тени арки бесшумно выступил Мокки Бакоа. Вор за руку потянул трясущегося морского рёхха обратно, в укрытие, и пленник с облегчением скрылся. Он и так настрадался, не надо ему участвовать в битве. Мокки снова высунулся из арки, явно намереваясь двинуться ко мне, помочь, но я отрицательно замотала головой – не вздумай, эй, мы же обсуждали это! По нашему плану Мокки и Галаса не должны были участвовать в происходящем. Одновременно с моим молчаливым протестом горфус повернул голову в сторону арки – видимо, почувствовал какое-то движение, – и вор мгновенно растворился в тени, чтобы остаться незамеченным. – Знаешь, что мне не нравится в нашей битве, пэйярту?.. – вдруг проговорил горфус, новым заклинанием возводя перед Тилвасом полыхающую стену синего огня, разделившую сад пополам. Тилвас в своей прекрасной манере – никакого бисера свиньям – не стал отвечать. Просто мастерски крутанул в руках магические алые кинжалы и попробовал прорубить ими ход в синем пламени. Получилось, но лишь на секунду – синие стены вновь сомкнулись. Талвани отбросил ножи и стал выколдовывать другое плетение, призванное остановить огонь. – …Мне не нравится то, как ты спокоен, – вкрадчиво продолжил горфус, монотонно шагая вдоль стены на нашей стороне. – Я начинаю думать, что ты не слишком переживаешь за Джеремию, зная мою слабость к ней. Однако не всё потеряно, ведь я… Не договорив, сенатор резко повернулся ко мне и метнул в меня светящееся лезвие, в мгновение ока выдернутое им из пустоты. Вот это уже не по плану. Лицо Тилваса исказилось. Глаза его полыхнули алым светом, сухожилия напряглись. Артефактор отпустил незаконченное заклинание и шагнул сквозь пламя прямо так, как был. Синий огонь охватил его со всех сторон. Тилвас прошел сквозь него, не думая о ранах, расцветших тотчас по всему телу. Тень лиса пэйярту также скользнула сквозь пламя, оставляя стаю воющих, рычащих волков позади. Полыхая, израненный, но ловкий лис бросился ко мне, а его хозяин Талвани что есть сил швырнул вперед формулу отмены. Но… Лезвие, брошенное сенатором, было первым. И это играло свою роль, ведь даже у магии есть скорость. Глядя на то, как туманный колдовской клинок приближается, крутясь вдоль своей оси, метя мне прямо в сердце, я судорожно вдохнула. Время будто замедлилось. Прикованные руки не давали мне возможности увернуться. Пожалуй, наш план оказался не так уж хорош. Лезвие было уже совсем близко, как вдруг из тени возле меня скользящим гильдийским шагом вынырнул Мокки. И замер лицом ко мне, передо мной. – Я… – начал он, и в этот самый момент кинжал пронзил его насквозь. Краешек лезвия показался в груди, взорвался, а потом мгновенно растворился, оставив по себе фонтан крови и клочья рубашки. Глаза Бакоа расширились и остекленели. Без единого звука мертвый вор упал на землю. Убит. Убит. Убит. Я заорала. Я орала так, что мне казалось, весь мир должен рухнуть – если еще нет. Я чуть не вырвала себе руки, пытаясь освободиться от пут горфуса, я не видела ничего, кроме безжизненного тела на земле, полночного сада и тишины – там, где должно быть биение сердца и вечная, самоуверенная, наглая насмешка Мокки над жизнью. Когда мой крик иссяк, оставив лишь слезы и оглушающую тишину, горфус закончил: – …Не все потеряно, ведь я в курсе, что ты дорожишь не одной только Джерри. – Я убью тебя, – холодно и чуждо сказал Тилвас двоящимся голосом, в котором было только одно – смерть. – Так-то лучше, – осклабился горфус. – Хотя погоди, пэйярту. Сделаем еще интереснее. Propter flammae caelestis papilionem non miserebor. Не жалко мотылька для пламени небес. – НЕТ! Что-то заставило меня поднять взгляд от мертвого Мокки, чтобы увидеть, как горфус вгоняет еще одно призрачное лезвие – на сей раз себе в грудь. С бешеной улыбкой, с сияющим взглядом Цига Лорч дважды провернул кинжал в своем сердце. Темная тень отошла от рухнувшего тела сенатора одновременно с тем, как весь остров тряхнуло. Башни древнего замка вздрогнули, со всех сторон оглушительно зазвенели сирены, а камни сада взрывались – из-под них хлестала вода, верхушки океанских фонтанов, наконец-то освобожденных, пришедших мстить за долгие столетия плена. Остров погружался в темноту сообразно тому, как в окнах лопались маг-сферы. Послышались далекие, будто сквозь вату, отчаянные крики гостей. Водяной пар затягивал сад и замок, а я поняла, что моя спина полыхает от боли, пронзившей все мое естество. Мертвый Мокки смотрел на полночное небо, из открытого рта у него вытекала кровь, грудь была как алая роза, раскрывшаяся на рассвете. Что-то затянуло мои глаза черной пленкой. Кто-то будто отодвинул меня в самый дальний угол черепа, и я почувствовала, как чужое сознание разворачивается и обживается в моем теле. Я зарычала, рванула руки – и заклинание, сдерживавшее их, рухнуло с треском. Я спрыгнула с бортика фонтана, легко переступила через мертвого Бакоа, шагнула вперед и улыбнулась бледному, яростному Тилвасу. – Вот теперь мы развлечемся, пэйярту, – сказала я. На Тилвасе не было лица. – Это не развлечение! – отчаянно прорычал он. Его тело пыталось заживить раны, нанесенные синим огнем, лисья тень бесновалась отдельно от артефактора, шарахалась от меня, выгибая спину. – Ты ничего не понял, горфус. Ничего! – Как это не развлечение? А зачем еще ты стал человеком, лис? – Я поправила волосы, игриво облизнула губы и соблазнительно провела рукой по своему лицу, шее, груди. – Чего еще ты хотел, когда вселялся в поломанного мальчишку на острове Нчардирк? – Я всегда хотел лишь любви! Эти слова были настолько искренними и болезненными во тьме вокруг, что мое сердце, даже под властью горфуса, сжалось. Но внешне я лишь глумливо рассмеялась и широко улыбнулась. – Так вот она я, твоя любовь. Нравится? Я сделала несколько быстрых шагов вперед. Лицо Тилваса было искажено болью и пустотой, сопровождающей настоящее горе. Облизнув губы, я приподнялась на мысочки, будто желая поцеловать его, но вместо этого с рычанием оскалилась и укусила в шею. Что-то внутри меня рушилось – небо, сколькому там еще можно рухнуть, сколько сил можно вычерпать, даже когда уже думаешь – всё ? – пока я вгрызалась в шею артефактора, сладко обхватывала его руками, подтягивала к себе, наслаждаясь запахом страдания. Он не мог оттолкнуть меня. Он знал, что во мне горфус. Он знал, что я съем его заживо, как Кашфиэля, Финну и остальных в Зайверино. Но он все равно не мог оттолкнуть меня. Милый Тилвас… Просто однажды тебя перестает хватать на всю эту тьму. Вместо ответного удара ты выбираешь молчание, чтобы не порождать новую войну, не подбрасывать еще поленьев в пламя ненависти. Да, ты сгоришь. Но когда-нибудь, если все перестанут отвечать на ненависть ненавистью, ненавидеть станет просто некому. Ненависть, война, тьма – умрут без подпитки. Милый Тилвас… Мои зубы покрылись его кровью. – Джерри… – убито шепнул он. «Я не она», – хотела сказать я, но в этот момент какая-то сила оторвала меня от Талвани и развернула. 44 Огни вдалеке Утро приходит даже за самой темной ночью, Забытые корабли возвращаются, в парусах качая ветра. Полночный сад был затоплен водой. Ее тонкая лаково-черная пленка покрывала и камни, и мхи, и осколки разбитых стекол. Покрывала мыски моих туфель, перебирала разметанные волосы мертвого Лорча, мертвого Мокки, играла струйками крови, как красками, тут и там. Вода, журча, затапливала сад все выше и выше. А над ней – в воздухе передо мной – висел легион морских рёххов. Безмолвные и траурные, светящиеся бледно-голубым, они парили над черным зеркалом, вперив в меня десятки обвиняющих взглядов. Мне казалось, я попала в пространство чужой дремы. Сад был похож на лунатика, заблудившегося в океанских кошмарах. Вскинув подбородок, я хрипло рассмеялась и утерла тыльной стороной ладони окровавленный рот. – Что вам, падальщики? – ощерилась я, властно оглядывая ряды духов. Каждый из них – укор. На переднем плане, во главе легиона, парил белый величественный альбатрос. Эндольф. – Горфус, – прогремел он, обращаясь ко мне. Так могло бы говорить само время. – Ты нарушил Негласный закон. И не успела я открыть рот, чтобы плюнуть в него, оскорбить, объяснить, что закон нынче – я, пошли прочь из моих владений, глупые твари, как альбатрос ударил меня своим крылом. Меня будто наполнил очищающий свет. Я задохнулась и вскрикнула, упала назад, на руки Тилваса Талвани, а на том месте, где я стояла, теперь находился призрачный волк – очень черный по сравнению с голубовато-белыми морскими духами. Горфус низко, рокочуще зарычал и, припав на передние лапы, злобно оглядывал ряды рёххов перед собой. – Ты жива? – едва слышно пробормотал Тилвас, удержавший меня от падения. Я ошеломленно обернулась к нему. Увидев, что мои глаза – снова мои, артефактор рвано выдохнул, а потом крепко обнял меня. Это было одно из тех объятий, в которых хочется остаться навсегда – но получается лишь на долю секунды. В ужасе я смотрела на то, как истерзана мной его шея. Меня трясло от осознания, что… – Я – да… Я жива… Но… – заторможенно, в ужасе, проговорила я таким слабым голосом, какого не позволяла себе много лет. Все еще бледный, Тилвас обхватил меня, пригнулся и вместе со мной поднырнул под парящий легион – мы бежали к фонтану, где лежало тело Мокки Бакоа. Вокруг нас нарастал гнев рёххов. Он ширился, подобно морскому ветру, проносился по саду, превращая листву в паруса, отскакивая от разбитых стен замка, затапливая все древней, как сам океан, яростью. Духи дрожали и выгибались, их рты искажались, призрачные контуры мигали во вспышках молний, пронзающих небо. Морские рёххи шептали имя горфуса, повторяя его, как заклинание, постепенно смыкая ряды вокруг волка. Их призрачные сущности уже заполонили весь сад, и сообразно тому, как поднималась вода, призванная нами, рёххи становились все крупнее. Альбатрос энгольф вырос столь огромным, что возвышался над фонтаном, и его призрачные крылья закрывали небо. Я слышала, как рёххи вразнобой стонут: – Ты предал нас, предал нашего друга, предал … – шепот волн, постепенно превращающийся в рев стихии. Грохнула молния. Пролился дождь, наделяя их новой силой. – Как ты мог?.. Как ты смел?.. – Это. Не ваше. Дело, – раздельно и четко произнес горфус, чья черная шерсть встала дыбом. – Вы уже принесли мне достаточно зла! Уходите прочь в свое море! Это касается только нас с пэйярту. Не вас! – Но ты же сбежал из нашей тюрьмы, ты мучил нашего корролэ … – Я не виноват, что он согласился на сделку с Орденом и объединился с человеком. – Это был его выбор, его… – шептали морские. – А вот ты принял решение за него. Нарушил его свободу. Принес ему муки. Свел с ума, и теперь красные подводные цветы вянут, погибая, и тьма наполняет наше царство. – У вас там и так тьма, – прорычал горфус, обнажая зубы. Он осознал, что договориться не получится. Все вокруг уже было заполнено духами. Замок плыл в ночи, как разбитый корабль, но горфус все же попробовал вырваться. Вскинув морду к небу, протяжно взвыв, он призвал армию теней, хлынувшую на рёххов в попытке загрызть их, воспользовавшись эффектом неожиданности. Но морские уже давно были будто натянутые струны, и теперь сорвались в атаку – кишмя кишащее светящееся марево силы и мести. Я не смотрела на бой. Я плакала над телом Мокки, брошенным, словно сломанная кукла, у фонтана. Убит. Убит. Убит, — набатом звучало в моей голове. Мои пальцы тряслись. Распахнутые глаза вора давно остекленели, рот был открыт в безмолвном крике. Растерзанная грудь похолодела. Вода, затоплявшая сад, обступала Мокки, от ран во все стороны тянулись красные ручейки. Я взвыла. Я вцепилась в застывшее тело Бакоа, я уткнулась лбом в его раненую грудь, я молилась всем и всему, что знаю, я хотела заключить сделку – любую сделку, с духами, с богами, с природой, с самыми темными силами, что ни есть – лишь бы они вернули его. Рыдая, я билась в истерике, а надо мной темными вихрями, яркими вспышками шла битва морских рёххов и горфуса. – Джерри. Джерри, хватит, – с болью попросил Талвани, касаясь моего плеча. Я с рычанием скинула его руку и развернулась. – Сделай что-нибудь, Тилвас! Сделай что-нибудь ! Что угодно! Ты должен вернуть его, слышишь?! – Я не могу. – Убеди кого-нибудь из них! – я вскинула руку вверх. Полчище рёххов над нами скрывало небо. – Пусть вселятся в него! Пусть оживят! Мне плевать какой ценой, верни его, Тилвас! Верни ! – Джерри, он уже мертв. Талвани тоже плакал. Он обессиленно сгорбился, положив руку на плечо Бакоа. Его лицо было серьезным и скорбным, возможно – жестоким, но крупные слезы скатывались одна за другой по его щекам, и увидев это – плач Тилваса, – я поняла, что все действительно кончено. Смерть нельзя отменить. – Я думала, – захлебываясь рыданиями, всхлипнула я. – Я думала, мы все наконец-то будем счастливы, понимаешь? Что страдания обязательно окупятся. Я… Боги-хранители, Тилвас, я была уверена , что, несмотря ни на что, мы все же достойны счастья. Все вместе и каждый сам по себе. Что Мокки теперь будет дышать полной грудью. Что я смогу снова думать о чем-либо, кроме выживания. Что ты наконец обретешь свободу и найдешь, что ищещь. Что мы втроем… Я не знаю. Я правда верила, что пеплова сказка должна быть со счастливым концом, но… Я не смогла договорить. Слова потерялись. – Я тоже так думал, – тихо, надтреснуто сказал Талвани. – Я не мог не верить. Убит. Убит. Убит. Сквозь белое марево слез я будто воочию видела, как проносятся и тают образы, в которые мы поверили в эти последние дни. Мокки приводит в порядок квартал и придумывает новые авантюры. Тилвас – свободный, как ветер, вновь становится заклинателем. Я погружаюсь в миры книг и сцены. Мы втроем в убежище – в золотом закатном свете, легкие руки, шальные улыбки, совместная тайна, большие мечты. Все кончено. Ничего не сбудется. Смерть опять выиграла. То ли вой, то ли плач вырывался из моей груди. Тилвас протянул руку, чтобы закрыть глаза и рот мертвецу. И вдруг ладонь артефактора замерла. Поколебавшись, Тилвас судорожно вдохнул и стал шире раскрывать челюсть погибшего Бакоа. – Что ты делаешь? – надреснуто спросила я. – Пирсинг, – очень медленно протянул Талвани. – У Мокки проколот язык. А у него – нет. – Но… Металлического шарика на языке действительно не было. Мы с Тилвасом замерли, напряженно глядя друг на друга. Мое сердце билось так рвано, так криво, что, казалось, сейчас разорвется на куски. Надежда замерла на пороге души, не уверенная, что ей можно входить. – Я не понимаю, – выдавила я. Тилвас долго молчал, не отвечая. Потом положил ладонь на лоб Бакоа и шелестяще шепнул: – Ostende te. «Проявись». Его пальцы замерцали мягким оранжевым светом, и чары стали развеиваться. По мертвому телу прошла слабая рябь, как вздох, как последнее дуновение летнего ветра перед началом осени. Золотистая дымка окутала Мокки, и под ней медленно перетекли черты лица. Неохотно сменился рост и одежда, волосы, кожа, обувь. Одно оставалось прежним – смерть, сковавшая тело. И решимость в мертвых глазах. Вместо Мокки перед нами лежала Галаса Дарети. Боги-хранители… При виде погибшей целительницы меня пронзила глубокая печаль, но по сравнению с прежним горем, выворачивающим суставы, она казалась почти облегчением. Вот почему она так смотрела на меня в последние дни. «Будущее в моих видениях необратимо». Она видела, что горфус метнет в меня колдовской кинжал и что Мокки шагнет под него, пожертвовав собой. И тогда она исправила… что могла. Наверное, она не сразу решилась. Наверное, ей было очень нелегко сделать этот выбор. Я вспомнила, как в убежище Галаса и Мокки играли в покер, и в какой-то момент, какую бы карту ни вытягивала себе целительница, они все были тузами. – Что за шутки, вор? – добродушно рассмеялась она тогда. – Поддаюсь тебе как могу, – проворчал Бакоа. – Иначе ты меня никогда не обыграешь. А так – подменил пару карт, и все вроде как счастливы. Кое-кто бездарный победил первый раз в жизни, а я хоть пальцы размял. – Но когда ты успел подменить их?.. – Я подготовил все, как только твердо решил, что в этой партии из нас двоих должна победить ты, – зевнул вор. – А подменил перед раздачей, конечно же. Тилвас, до белизны сжав пальцы, саданул кулаком по борту фонтана. – Галаса! – с непонятной интонацией воскликнул он. Для него эта потеря была не легче предыдущей. Наставница. Подруга. Лекарь. В отличие от меня он знал ее долгие годы, рос под ее крылом, вместе с ней охотился на темных сущностей в университете имени Рэндома, и сейчас лицо Тилваса полнилось скорбью. Пробормотав что-то на языке рёххов, Талвани опустился и с почтением коснулся губами лба мертвой целительницы. Высоко над нами рёххи и горфус как будто слились в единое грозовое торнадо. Вихрь непрощения, марево мести, ворочающееся над замком, как древний гигант. Башни замка вокруг дрожали и стонали. – …Так. И где же тогда Бакоа? – хрипло спросил Тилвас, поднимаясь и поднимая Галасу на руки. – Это очень хороший вопрос, – отозвалась я. И в этот самый момент битва морских рёххов и горфуса наконец закончилась. Небо будто взорвалась яркой вспышкой. Мощная энергетическая волна пронеслась во все стороны, срывая свежие листья с деревьев. Она обрушила постамент, выбила оставшиеся окна замка, осушила мои слезы и заставила воду в саду бурлить, превращаясь в пар. Все тряслось, по земле побежали трещины, в которых булькали огромные соленые пузыри. Только заклинание, выкрикнутое Талвани, укрыло нас с ним и Галасой от смерча осколков. Волна энергии оглушила и придавила, а потом растворилась в ночи. Теперь слышался только плач проливного дождя и журчание разбитого фонтана. Сад продолжал заполняться водой, еще стремительнее, чем прежде, ведь под напором стихии сдавались даже нижние этажи замка, возвращая все больше власти океанским фонтанам. – Джерри! Яйцо у тебя на груди! Артефакт-подвеска яростно бился, оголтело качался туда-сюда, чуть ли не обрывая цепочку. Так. По идее, второй такой артефакт должен был быть у Галасы Дарети, чтобы она знала, когда открывать вентили в подземелье, в то время как Мокки оттуда же выводил к нам пленного морского рёхха. Но Галаса сейчас была здесь, без амулета. Значит, именно там, в подземелье, травница подменила Мокки – сначала в том, чтобы привести рёхха, и потом и внешностью. Уж не знаю, как она объяснила потребность в обмене ролями («У меня клаустрофобия?», «Я не смогу развинтить вентиль?», «Просто помоги мне, Бакоа, ведь ты хороший человек и только мне позволяешь видеть это?»), но, вполне вероятно, что она тайно заперла вора внизу, чтобы он не вздумал побежать наверх после освобождения воды. Чтобы он не помешал ее жертве. И Мокки спокойно ждал знака от меня – «пускаем фонтаны», – а потом попробовал выбраться, но обнаружил, что дверь заперта, а его отмычки кто-то стащил. Он стал биться наружу, злиться, ладно, хорошо, я подожду, пока вы спуститесь, победители гурховы, и тогда мы разберемся, как, блин, так вышло, а, Дарети? Но теперь… Теперь он уже всерьез бил тревогу, потому что подземелье стремительно затапливало океанской водой. Переглянувшись, мы с Тилвасом рванули через затопленный сад в опустевший замок. * * * Немые каменные коридоры. Со всех сторон льется вода, черная в темноте. Мигающие разбитые маг-сферы под потолком, иногда взрывающиеся, плюющиеся искрами. Осколки бокалов, брошенных гостями. Лепестки белых лилий, устилающие толстые и промокшие ковры. Весь замок тихо гудел, как призрачный колокол далекого Асулена. Все сбежали еще при первых признаках боя с горфусом, сейчас здесь были лишь мы и льющаяся со всех сторон вода. – Жди здесь! – крикнул Тилвас, опуская тело Галасы на сундук на лестничном пролете. Мы уже пробежали большую часть пути, ведущего в подземелье с вентилями, и увидели, что ниже всё затопило. Амулет-яйцо, бесновавшийся раньше у меня на груди, теперь висел молча. Плохой знак. – Нет уж, – воспротивилась я, набирая воздух в легкие и первой ныряя вниз, в соленую воду. Темнота. Тишина. Прохлада. Мое шелковое платье обвивает ноги и похоже на чешую. Никаких ориентиров в мутной воде, лишь тут и там медленно покачиваются старинные инкрустированные кубки, да серебряные нити в гобеленах на стенах поблескивают, будто спины загадочных рыб. Рядом со мной взметнулись пузырьки – Тилвас тоже нырнул и, мощно загребая руками, устремился вперед и вниз вдоль затопленной шахты. Я плыла за ним, отталкиваясь от каменных поручней лестницы, чтобы было быстрее. «А ведь это почти Рамбла, – мелькнула мысль. – Вот только у Бакоа с собой нет придонной маски…» Мы проплыли мимо тюремного отсека с распахнутыми и пустыми клетками для бывших пленников горфуса. Краем глаза я видела, как деревянные табуреты всплывали в камерах, долбясь о решетчатые потолки. Пыточные орудия слабо колыхались, как злые кожаные водоросли. Наконец показалась нужная нам дверь, запертая снаружи – вход в вентильную. Мы с Талвани, подплыв, стали дергать разбухший засов. Он поддавался с трудом даже при всей мощи пэйярту. Мы были под водой уже долго, я заметила, что перед глазами у меня пляшут разноцветные точки, предвестники обморока. Мои легкие горели, барабанные перепонки почти разрывались, очень хотелось вдохнуть, позволить воде затопить себя… Но проиграть теперь ? Невозможно. Тилвас рванул засов еще раз – и тот покинул железную скобу. Мы потянули дверь на себя, и с той стороны ее тоже толкали. Было темно. Вода притупляла ощущения. Я уже ничего не могла разобрать, когда мне навстречу из черного зева подземелья рванул кто-то мелкий и верткий, цепко сграбастал за шиворот Тилваса и меня, и, работая ногами как ластами, все выше и выше, потащил нас наверх по шахте… Не успели мы вынырнуть, как Мокки с покрасневшими глазами и синими губами истинного утопленника взревел. – Какого пепла это было, Галаса?! – орал он, поднимаясь по последним ступенькам уже пешком. – С какой радости ты заперла меня во время главного веселья?! Спасибо, что зелье подводного дыхания подсунула, но вообще… Он споткнулся на полуслове, увидев, что целительница мертва. Вор резко обернулся к нам. Круглые глаза Бакоа стали совсем огромными, в них поочередно вспыхнули неверие, гнев, попытки придумать план, боль и наконец – понимание. Он увидел, как мы смотрим на него – как на восставшего из мертвых. Как стучат мои зубы, какие синяки на шее оставил горфус. В каком ужасном состоянии Тилвас, чьих сил после боя уже не хватало на регенерацию. Мокки прикрыл глаза, устало опустил плечи. Растерянно провел рукой по локтю и лицу, будто припоминая что-то. – Галаса, чтоб тебя, Дарети. Ты все-таки меня обыграла… – сипло выдохнул он. * * * Выбравшись из молчаливого замка, мы тайком крались по побережью. Гости, слуги, стражи – все уже были у главной пристани, растерянные и возбужденные, укутанные в пледы, не понимающие, что случилось, где сенатор, ждущие помощи с Большой земли. – Нам однозначно надо покинуть остров до того, как прибудет стража и следователи, – сказал Мокки. – Мы справимся с такой непогодой? – Мы справимся с чем угодно, – отозвался Тилвас. Море страшно бушевало. Шторм, разбуженный битвой рёххов, заставил волны яростно нападать на остров, высокими гребнями прокатываться по всему океану. Хлестал косой дождь. Мы украли лодку и, погрузившись, зажегши один фонарь, отправились в беспросветную тьму в сторону Рэй-Шнарра. Не прошло и нескольких минут, как в чернильном воздухе перед нами возникли призрачные очертания белого альбатроса. Ливень наискось бил прямо сквозь рёхха. – Пэйярту, – сказал эндольф. – Мы помогли тебе с горфусом. Какое-то время его не будет в мире. – Благодарю вас за это, – отозвался Тилвас. – Спасибо и тебе за то, что нашел нашего короллэ и остановил насилие. Однако я полагаю, что ты все же в долгу у меня, Белый Лис. – Я буду рад однажды вернуть свой долг. Они чинно поклонились друг другу: исполинская белая птица и аристократ, каким-то чудом сумевший держать равновесие в лодке, которую волны швыряли туда и сюда, пытаясь разбить в щепки. Эндольф исчез, а нас ждал долгий, бесконечно долгий путь сквозь штормовое море. Три живые души на лиги ночи вокруг, огоньки, льнущие друг к другу, чтобы умножить тепло. Мокки и Тилвас сидели на веслах, я вычерпывала воду, а мертвая Галаса будто спала, уложив голову на моток рыбацких сетей. То и дело каждый из нас надолго вперивал в нее невидящий взгляд. Казалось – коснись, потряси за плечо, и Галаса очнется. – Она бы хотела, чтобы мы похоронили ее в Лайстовице, – сказала я. – Согласен. Но нам туда нет входа: долина под защитой, и только Галаса знала, как снять ее, – покачал головой Талвани. Бакоа вдруг криво ухмыльнулся: – «Знала только Галаса» и «я не знал» – разные вещи, аристократиш… Тилвас. Талвани цепко прищурился. – Она показала руну-ключ мне, – пояснил Мокки, – утром после вашего ритуала. И тогда же, видимо, «сохранила» себе мою внешность при помощи заклинания – это был странный эпизод, но в тот момент я неверно трактовал его. Крайне… неверно, – судорожно выдохнул он. – Ты и не должен был понять, – утешающе сказал Тилвас. – Она бы не хотела этого. – А чего она хотела, а?! – на мгновение вскинулся Мокки, но вспышка тотчас утихла, сменившись болью. – Чтобы ты жил, – хором сказали мы. Бакоа опустил глаза. Потом потер запястья, вновь посмотрел на Галасу и одними губами шепнул: «Спасибо…» Потом перевёл серьезный взгляд на меня: – И тебе спасибо. На Тилваса: – И тебе. Зелье подводного дыхания уже заканчивалось, когда вы нашли меня. Ещё бы пара минут – и все. – Да куда же мы без тебя, бестолочь, – вздохнул Тилвас. – Как ты меня сейчас назвал?! Талвани улыбнулся. Мокки вздохнул, но потом тоже улыбнулся. То ли робко, то ли просто ужасно криво – с непривычки. Они посмотрели на меня, третьего участника нашего тайного клуба, возникшего так быстро, но будто бы бывшего всегда, и Тилвас коснулся рукой фонаря, который я придерживала на мысу лодки. Свет стал гореть ровнее. – А какая руна ведет в Лайстовиц? – спросила я. Мокки изобразил на своем колене нечто, похожее на угловатую букву «Р». Мы с Тилвасом переглянулись. «Вуньо». «Радость». И вдруг шторм утих. Волны опали, сменяясь полным штилем. Мягко растворилась небесная мгла, являя небо, полное звезд, своей щедростью похожее на прилавок ювелира. Луна выплыла из-за последней тучи и простерла по морю жемчужную ленту. Из темно-синих глубин поднялся планктон. Запели ночные птицы-ныряльщики. Мы втроем замерли, ошарашенные этой внезапной красотой. И вот очень медленно вдали сквозь морской туман проступил берег Шэрхенмисты – на нем зажигались все новые и новые огоньки. Огни домов, говорящие о надежде, о свете, что пробьется сквозь любую тьму. Огни вдалеке, дарящие надежду тем, кто, казалось, давно уже сдался, сошел с пути, бунтовал, смирялся, терял и терялся, всем, кто отчего-то снова и снова, падая, поднимался и выбирал идти вперед… Эпилог Кухню убежища заливали разноцветные лучи солнца, просеянные сквозь витражное окно. Я сидела за массивным дубовым столом. Передо мной стояла миска хлопьев с апельсиновым соком, аппетитно поднимался пар над чашечкой крепкого чая. По дальней стороне столешницы вышагивал почтовый ворон Карланон. Пять его пернатых товарищей предпочитали спать в клетке – она, трехъярусная, заняла тот угол кухни убежища, где раньше стояла огромная плита для варки веществ, которые лично я варить точно не собираюсь. И никому не советую. Откинувшись на спинку стула, я рассматривала очень тонкую, очень древнюю книжечку. Часть рукописного текста размылась от времени, края были порваны и истреплены. Я осторожно перелистывала пергаментные страницы и вглядывалась в те редкие слова, чье значение знала. Например, слово ferkhen – «тюрьма». Или gherkin – «подонок». Вдруг круглый витраж открылся: просто наклонился вдоль центральной оси, как это обычно принято у потолочных окон. В комнату тотчас брызнуло запахами утреннего Пика Грёз: смола, сосны, пепел, блинчики из рисовой муки с бобовым соусом, зеленый чай, специи, кедры. Сквозь нижнюю щель в окно нырнул маленький белый лис, сжимающий газету в зубах. Упруго прыгнув прямо в центр стола, лис заставил Карланона зашипеть и с негодованием смыться в клетку к собратьям. Потом пэйярту выплюнул свою ношу, вторым прыжком перелетел мне на колени, затем приземлился уже на пол. Крутанулся на месте, затопил все на мгновение янтарными искрами и превратился в Тилваса Талвани. Как всегда – возмутительно элегантного, будто не он сейчас сигал по острым крышам Верхнего города. Это утренний спорт Тилваса: он чередует нормальные человеческие пробежки с лисьими спринтами. Первые проходят по тротуарам, вторые – по острым гребням центральных крыш. После первых в убежище (которое на самом деле уже скорее просто Дом) оказывается свежая выпечка, после вторых – газеты. Хозяин киоска с прессой думает, что лис – это экзотическое домашнее животное Тилваса, а не сам аристократ. Никто не спешит его разочаровывать, конечно. – Ты одна тут? Доброе утро, – Талвани взъерошил мне волосы и стремительно выхватил из подвесного шкафа чашку. – И тебе keenash ! – отозвалась я, подглядев в книжку. – Ого. Ты что, раздобыла учебник по рёххенлингу?.. – Гхм. Назвать эту жалкую брошюрку учебником было бы сильным преувеличением. Но я вполне в состоянии вычленить в ней пару стихов и перевести их. Особенно если ты поможешь. – Дай посмотреть. Тилвас налил себе чаю, сел на стол рядом со мной и с любопытством пролистал книгу. – Где ты ее нашла? – В луговом святилище Дану неподалеку от Джинглберри. На прошлой неделе я искала там один магический свиток и заодно наткнулась на это. Слово ferkhen я узнаю с лету и в любом контексте, вот и прихватила. Тилвас фыркнул. Покачал головой. Его самоуверенная тень на мраморном полу повернулась в профиль и погрозила мне пальцем. – Джеремия, это сборник скабрезных анекдотов, составленный со слов сурка груовви в тот год, когда он умудрился подружиться с одним заклинателем и в стельку напился призрачного лютгардийского вина. Я сомневаюсь, что здесь есть хоть что-то таинственное – помимо того факта, что кто-то вообще додумался это записать. Гхм… – Тогда я куплю стеклянный колпак и оставлю ее в Музее, как очередной элемент коллекции, – пожала плечами я. Музеем мы называли подвал, в котором когда-то провели ритуал подселения. Ведь он еще у бывших хозяев дома был отведен для этой роли, но Скользкие не преуспели в его заполнении. Зато мы – да. – Ты сейчас в Сенат? – спросила я Тилваса, когда мы вышли из дома. Талвани занимался наследием Ордена Сумрачной Вуали. Вместе со специальным тайным комитетом, организованным при Сенате Шэрхенмисты, они разбирались с той выжженной пустотой, что осталась на месте Ордена после двух лет «правления» горфуса, искали засекреченных бывших сотрудников, вырабатывали стратегию того, как быть с рёххами, которые уже живут в людях, стоит ли продолжать эксперимент, как спустить все на тормозах, если нет, и так далее. В общем, приводили ситуацию в порядок и нащупывали дальнейшие пути. Никто не знал, что у Тилваса самого рыльце в пушку (в белом пушку, если конкретнее). Он действовал в роли независимого эксперта по рёххам и наследника создателя Ордена. С гибелью сенатора Циги Лорча никого из нас не связали – мы не оставили улик на острове. Однако самоубийство Лорча вызвало множество вопросов. Началось расследование, быстро выяснилось злоупотребление Лорча властью, его садизм, хищение средств в особо крупных масштабах, наем преступников всех мастей, урон имуществу государства и прочие преступления. Стали пересматривать его старые дела, еще когда он был следователем Правого ведомства в Пике Волн. Среди прочего задним числом оправдали некую Хэвергри Лайсо… Я не стала менять имя обратно. Я осталась Джеремией Барк, но теперь в любой момент могла съездить домой – как свободный человек, и если это не счастье – то не знаю, что еще. Более того, к моей авантюрной деятельности скоро добавится еще одно занятие: то, по которому я скучала столько лет. – Нет, в комитете мы решили сделать паузу, во время которой поработаем над своими задачами по Ордену самостоятельно. А потом уже встретимся обсудить. Просто, когда ты объединяешь много талантливых заклинателей-одиночек и сгоняешь их под одну крышу решать вопросы, которыми они раньше не занимались, получается бестолково. – Тоже верно, – отозвалась я. – Хочешь тогда пойти со мной посмотреть на вывеску для театра? – Конечно. В этом и был план, – подмигнул Талвани. Мы, поймав кеб, отправились в Квартал Гильдий. Там, на месте разрушенного старого склада, бездарно гнившего десятки лет, а потом сожженного во время бунта, мы строили театр. От братства Полуночи до него было всего три дома. Круглый, деревянный и с причудливой мшистой крышей, театр планировался довольно компактным, но уже стал главной из диковинок квартала. Гильдийцы всех мастей то и дело стекались к стройке, чтобы заранее порекомендовать свои идеи насчет постановок – в большинстве случаев довольно… неожиданные. Впрочем, то, что планировала ставить я, удивит их еще сильнее. Только древние пьесы. Очень много нитальского языка. Реквизит – сугубо оригинальный. Хозяином будущего театра было братство Полуночи, а если еще конкретнее – Мокки Бакоа. Он действительно очень быстро вернул себе власть в гильдийском квартале. С Ратушей тоже получилось договориться: Квартал Гильдий оставляет за собой свои старые льготы, если в этой богомерзкой зоне появится хоть что-то, полезное приличному обществу. Например, театр. Сейчас Мокки стоял у великолепной вывески, лежащей на земле возле стройки, и придирчиво оценивал ее внешний вид и габариты. На вывеске был превосходный рисунок в виде зеленых скал и текущих с них сверкающих водопадов. Точь-в-точь Лайстовиц. «Театр Дарети», – гласила надпись, составленная из рун. – Красиво, – оценила я, подходя. – Слишком красиво для гильдий. Сопрут, – придирчиво цокнул языком Бакоа. – У тебя-то? – хмыкнул Талвани. – Ага. Ищи потом, мсти, руки пачкай. Хотя ладно, поставим маг-сигнализацию. На стройке что-то рухнуло, взметнулась пыль, похожая на муку. Я вскинула бровь, Бакоа явственно скрипнул зубами. Из-за строительных конструкций выбрался ошарашенный, испуганный рабочий и начал было что-то извинительно блеять, но тут вдалеке грохнул гонг, обозначающий полдень. – А ну цыц! Умолкни, – гильдийский шеф непререкаемо поднял руку, этим жестом заткнув рабочего. – Я не хочу слышать, что вы опять сделали не так, потому что иначе я вспылю, а когда я пылю, люди гибнут. Объяснишь все Жану Герани. Давай двигай отсюда, он где-то в братстве. Ищи его. Все ищите его! – отрывисто приказал Мокки, покуда из-за лесов выбирались все новые и новые рабочие, чем-то похожие на сурикатов. – И чтоб больше никаких крушений, как минимум при мне, потому что иначе я засуну вам эти стропила туда, где вы точно не захотите их видеть! Работники понурой вереницей потянулись к Полуночному братству – искать вышеупомянутого Жана Герань, который теперь не только владел цветочной лавкой, но и был правой рукой Мокки. – Ты не боишься передавать столько власти Жану? – поинтересовалась я, когда мы втроем пошли от стройки по уютной оранжево-черной площади, засаженной соснами, с небольшим святилищем змее сайнаджо в центре. Мокки, пнув какой-то камешек, отрицательно покачал головой. – Нет. Во-первых, Жан меланхолик без амбиций. Во-вторых, он твой друг. В-третьих, у него жена и две дочки, и он пару раз видел, как я передаю им пирожки, а значит, живо представляет риски, вытекающие из моей раздутой репутации. В-четвертых, я сдержал обещание и не заселил его убежище братьями и сестрами Полуночи, чего он так категорически не хотел. – Ну да, зато заселил нами, – хмыкнула я. – Это уже детали, главное, что гордость Жана как Скользкого сохранена. И еще его высокая позиция в нашем братстве помогает вербовать некоторых новых ребят и в целом стабилизует ситуацию в квартале. Короче. Мне нравится, что мне есть на кого оставлять братство, когда надо надолго уезжать. – Ты мог бы оставить его на меня. В теории, – сказал Талвани. – Очень смешно. Тем более ты едешь со мной. И ты тоже, Джерри. Мы переглянулись. – А куда мы едем, позволь спросить? И зачем? – В Лесное королевство. Ходят шепоты, что в одном особняке в их столице есть сейф, который не смог взломать никто из лесных воров и никто из кнасских, хотя пытались многие, потому что у хозяина, какого-то там предпринимателя, успевшего еще и в тюрьме посидеть, немерено денег. Мне кажется, это до пепла похоже на вызов. К тому же я давно хотел обнести сокровищницу их Башни Магов. Гурх побери, они половину сокровищ притащили из Шэрхенмисты, когда покидали ее! Возвратим драгоценности домой, они будут великолепно чувствовать себя в подвалах братства. Да и вообще, пора Рыбьей Косточке расширять сферу влияния. – …Ты же помнишь, что мои силы пэйярту тают вне Шэрхенмисты? – тактично протянул Тилвас. – В Шолохе я окажусь обычным магом. – Тем интереснее нам будет, аристократишка. Люблю вызовы. Джерри? Как у тебя с дольним языком? – « И я коснулся дна, и оттолкнувшись вверх, поплыл на свет невидимых, неведомых планет », – процитировала я старинную дольскую песню. – Идеально. А ты тогда будешь немым братишкой Джеремии. – Я обычно ее жених, а ты – братишка. – Джерри, скажи ему, что очень опасно стать жертвой одного амплуа. – Вообще-то это чаще ведет к мастерству, Мокки. Особенно если мы говорим о преступных ролях. – Вы зануды. Все. В этот раз никто не будет братишкой. По дороге придумаем что-нибудь свеженькое. Новая страна, новая авантюра, новый сюжет. Так. Наши гаррары уже ждут в стойлах, погнали, пока у меня за спиной не рухнуло еще что-нибудь, и мне не пришлось устраивать показательную порку. Гильдийский квартал – аррьо ! Энциклопедия «доронах» Горфус – неподражаемый рёхх, волк. Гребень Проклятых – тюрьма, темный осколок форта, разрушенного в конце Х века вследствие экспериментов срединного народа. Груовви – характерный рёхх, сурок. Дабатор – плавучая рыбацкая деревушка на западном побережье острова Рэй-Шнарр. Заклинатель – шэрхенмистский колдун, специализирующийся на работе с духами, тварями и нежитью. Квартал Гильдий – один из районов Пика Грёз. Кошкоглавые – один из народов Лайонассы. По большей части живут на южных территориях Иджикаяна и в северных городах Шэрхенмисты. Худшее оскорбление: наступить кошкоглавому на хвост или неожиданно брызнуть в него водой. Кровь Сенаторов – подземная река, через пересохшее русло которой проходят тайные ходы гильдий. Лоба – широкий длинный пояс, которым в архипелаге Шэрхенмисты подвязывают практически любую одежду. Также широко применяется в быту и разнообразных игрищах. Льофафу – робкий рёхх, морской конек. Нитальский язык – мертвый язык, который был популярен среди поэтов Шэрхенмисты в прошлой эре. В остальной Лайонассе не изучается. Предположительно иномирный. На нитальском языке написано много классических пьес и поэм. Синие волосы – у представителей народа шэрхен, в чьих жилах течет знатная кровь, волосы темно-синего цвета. Ономоррэ – робкий рёхх, маленький осьминог. Оришейва – характерный рёхх, паук. Пик Волн – приморская столица Шэрхенмисты. Пик Грёз – скалистая столица Шэрхенмисты. Пурлушэм – робкий рёхх, павлин. Пэйярту – характерный рёхх, белый лис. Рамбла – подводное царство. Рёххи – зооморфные духи природы, которые населяют острова Шэрхенмисты. Делятся на три ранга: робкие, характерные и неподражаемые. Роба – объемный и бесформенный шерстяной плащ с глубоким капюшоном и широкими рукавами. Сайнаджо – характерный рёхх, змея. Таори – одежда на запа́х с широкими рукавами. Обычно подпоясывается лоби, изредка носится нараспашку. Может быть короткой или длинной. Университет имени Рэндома – открытый университет, самый крупный и престижный в стране. Университет имени Селесты – закрытый частный университет, специализируется на искусствах. Шолох – столица Лесного королевства. Шэрхенмиста – государство-архипелаг к востоку от материка. На туристических картах принято изображать Шэрхенмисту довольно компактной, хотя на самом деле она вовсе не такая уж маленькая. Эндольф – неподражаемый рёхх, альбатрос.

Антонина Крейн Шолох. Долина Колокольчиков Всем, кто когда-либо терял и боялся, что света больше не будет © А. Крейн, текст, 2023 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024 1. Через чертоги древних гор Через чертоги древних гор, Под светом ясных звёзд, Я отведу тебя в свой дом, Построенный из грёз… Старинная дэльская песня Берти Голден-Халла Взгляд Моргана Гарвуса полнился неодобрением. – Тебя наверняка пришибёт камнепадом, Берти. Ты правда этого хочешь? – поинтересовался он таким тоном, что всякому стало бы ясно: Гарвус всерьёз сомневается в интеллектуальных способностях своего друга. В ответ на это упомянутый Берти лишь лукаво прищурился. Физиономия у него была почти до неприличия довольная, а медно-красные волосы, собранные в низкий хвост, полыхали алым в лучах утреннего солнца. – Морган, скажи сразу: сколько ещё ты придумаешь причин для того, чтобы я не уезжал? Ты уверен, что твоя идея поселиться одному тут, в центре Глобального Ничего, была такой уж хорошей, а, братишка? Будучи красивейшим золотовласым блондином с крайне высокомерной внешностью, Морган меньше всего на свете ассоциировался с определением «братишка». Скорее, при взгляде на него вспоминались слова из серии «мой бог», «господин» и почему-то «спасите». Но Берти придерживался своего мнения на этот счёт. – Ну и проваливай, – помолчав, махнул рукой Гарвус. Жест получился настолько драматичным, что хоть сейчас повторяй его на большой сцене. Лицо у Моргана при этом было такое, будто Берти только что сожрал его родную матушку, а потом сказал: «Невкусно». При виде этой истинной трагедии, явленной в образе друга, Бертрам Голден-Халла не выдержал и рассмеялся. Морган закатил зелёные глаза. – Нет, серьёзно, будь осторожен, – с нажимом повторил он. – Я читал погодную сводку: с начала месяца в горах над Вратами Солнца бушуют грозы. А знаешь, к чему приводит регулярное попадание молний в скалы? – К камнепадам. Ты повторяешься. – Просто мне не хотелось бы через пару дней получить письмо с просьбой забрать твой расплющенный труп из морга. – Не переживай, не получишь. До твоей глуши письмо будет идти минимум две недели. – Очень смешно, – проворчал Гарвус, глядя на то, как Берти допивает чай и решительно встаёт из-за стола. – Как тебя земля вообще носит, шутника такого. Голден-Халла лишь простодушно развёл руками и подмигнул в ответ. Потом подхватил саквояж, ждущий своего часа у камина. Гостиная в шале Моргана Гарвуса была воплощением высокогорного шика: везде дерево, камень, сливочные и карамельные тона. Лестница, ведущая на второй этаж, так и манила подняться и изучить пару спален, кабинет хозяина и библиотеку. Под лестницей пряталась дверь в так называемую «горячую» часть дома: в ванную комнату, сауну и бассейн, построенный над термальным источником. Берти вздохнул, окидывая шале прощальным взглядом. Уезжать не хотелось. Морган был его лучшим другом, хоть и мизантропом. Да и дом был классный. А в заколдованных горах прекрасно отдыхалось: свежий воздух, древние тайны – что ещё нужно для счастья? – Я буду осторожен! – кивнул Берти. – А ты здесь не скучай. И обещай мне хотя бы попробовать поговорить с той симпатичной булочницей, Патти Вареши… Она всегда так на тебя смотрит! – Как? – с бесстрастным лицом уточнил Гарвус. – Эм. Ну. Позитивно. – Я не заинтересован в отношениях. – Да ладно тебе! Немного флирта ещё никого не убило. Иногда стоит пробовать что-то новое – это полезно для мозга и всё такое. – Так, Голден-Халла. – Морган сурово сдвинул брови. – С каждой секундой я всё больше поражаюсь тому, что вытерпел с тобой три недели под одной крышей. – Ага, то есть теперь тебе не жалко меня выпроваживать?.. Прекрасно! Тогда, считай, моя цель разговора о булочнице достигнута. Они оба уже стояли у порога, а всё никак не могли наконец заткнуться и попрощаться. Вечная проблема друзей, живущих на разных концах света: сколько ни общайся при встречах, всегда будет казаться, что мало. Наконец Берти понял, что ему действительно следует поторопиться, если он хочет затемно добраться до постоялого двора. – Возьми, – внезапно сказал Гарвус и протянул что-то Голден-Халле, когда тот уже открыл дверь. – Что это? На ладони Моргана лежал красный стеклянный шарик, в глубине которого двигалось золотое свечение. – Артефакт. Если поймёшь, что горная тропа начала водить тебя по кругу или воздух внезапно наполнился запахом мха и фиалок, активируй его, и он выведет тебя к ближайшему жилому дому. И если что – возвращайся сюда, Берти, пожалуйста. Ты можешь быть сколь угодным сильным магом и опытным детективом, но… Седые горы опасны для тех, кто путешествует в одиночестве. – Но когда я ехал сюда, всё было хорошо, Морган. – Вот именно – сюда . К ним, как новая игрушка для их недоброй магии. А сейчас ты хочешь уйти, и не факт, что горы так просто тебя отпустят. Берти задумчиво покачал головой, перекатывая загадочный шарик между пальцами. Коварные горы? Звучит как вызов, прах побери. – Если что – я вернусь, – пообещал он и крепко обнял друга на прощанье. Тот – руки по швам – процедил что-то про «мерзейшую слащавость», но вырываться не стал и вообще, кажется, был доволен таким проявлением чувств. Берти запрыгнул на арендованную лошадь и поехал прочь, вниз с холма, на котором стоял дом Гарвуса. Морган ещё пару минут наблюдал за ним с порога, скрестив руки на груди и опёршись плечом о дверной косяк, а когда кобылка с обернувшимся и машущим ему сыщиком скрылась в сосновом лесу, колдун элегантно поправил волосы и вернулся в дом. – Так, – вздохнул он, взглянув на своего ворона Кори, всё утро дремавшего на жёрдочке. – Ну что, теперь точно придётся писать диссертацию. * * * К ночи субботы Берти прибыл во Врата Солнца – крохотный городок, свернувшийся в ложбинке между горами, из-за чего над ним, вопреки названию, постоянно скапливались облака и тучи. (Возможно, название как раз таки было отчаянной попыткой приманить желаемое.) По плану Берти должен был переночевать здесь, а на следующее утро сесть в дилижанс, который повезёт его прочь из Норшвайна, домой. Врата Солнца встретили сыщика отнюдь не летним холодом и ливнем. Газеты, на которые ссылался Морган, не врали: в округе который день не прекращались грозы. Дороги развезло, возницы из-за сырости и холода заболевали один за другим, транспортный коллапс был очевиден безо всяких камнепадов. Из-за этого в единственном на весь городок трактире, на чьей вывеске из-за дождя едва читалось название – «Кардамон и перец», – Берти обнаружил прорву гостей, несоразмерную габаритам помещения. Все столы были заняты, подавальщицы сбивались с ног, от громких разговоров гудело в ушах. – Большинство дилижансов отменилось из-за плохой погоды, – объяснил хозяин, Шофри, не перестававший разливать напитки: заказы поступали безостановочно. – Тем, у кого были на них билеты, приходится теперь искать места в следующих. А ведь там всё давно уже расписано: середина лета, много путешественников. Вот люди и набиваются во Врата Солнца, как сельди в бочку, уехать не могут. Для кошелька хорошо, но для нервов – так себе… – Боюсь спросить, как у вас обстоят дела со свободными номерами, – цокнул языком Голден-Халла. – И правильно боитесь. Нет их. Хотя приди вы на пять минут раньше, я бы нашёл один… Тут у нас двое постояльцев, сблизившись на почве обстоятельств, неожиданно съехались. Кажется, теперь они уже никуда не торопятся. – Шофри хмыкнул. – Но освободившийся номер мгновенно сняла вот та госпожа, – и трактирщик кивнул за спину Берти. Голден-Халла обернулся, но успел увидеть только краешек лилового плаща и ногу в изящном мягком полусапожке: обскакавшая его девушка свернула за угол, к лестнице. На сапожке на тоненькой цепочке висел колокольчик, весело звякнувший в тот момент, когда незнакомка скрылась за поворотом – казалось, так он отметил победу над конкурентом в битве за комнату. – Спи спокойно, – вроде как мило, а всё же немного зловеще пожелал Берти ей вслед. – Давайте я провожу вас на сеновал, – Шофри сочувственно покачал головой. – Заодно хоть свежего воздуха глотну. Хей, Чифо! Смени меня на баре!.. * * * К утру Голден-Халла познал все муки сна на стогу сена. Солома немилосердно кололась, а также набивалась ему за пазуху, в рукава и в носки. Даже в рот, стоило сыщику зевнуть или вздохнуть. – Ничего-ничего, – мужественно скрежетал зубами Берти, пытаясь устроиться и так и эдак. – Зато атмосферно. И действительно: на сеновале очень приятно пахло, медово и пряно, по-настоящему волшебно. Нескончаемый дождь уютно барабанил по крыше, грохотала гроза. Солевой камень, принесённый хозяином трактира и источающий тепло, тихо светился убаюкивающим оранжевым цветом. Такие заколдованные глыбы соли называли хоттами – «горячими». Но всё равно, когда во Вратах Солнца рассвело и Берти проснулся, он испытал огромное облегчение: пытка сеновалом закончилась. «М-да, – подумал он философски, глядя на потолочные балки. – Теперь я буду искренне сочувствовать героям книг, которые по тем или иным причинам ночуют в таких местах». Кое-как отряхнувшись, Голден-Халла вернулся в трактир и заказал завтрак. Зал «Кардамона и перца» постепенно заполнялся гостями-жаворонками – пугающе энергичными поутру. Они возбуждённо переговаривались, щедро посыпали традиционные норшвайнские вафли сахарной пудрой. Берти присмотрелся к обуви всех присутствующих, но ни у кого не было сапог с колокольчиками. Наверное, вчерашняя путешественница всё ещё сладко спит в своей свежей, белой, мягкой, идеальной кровати с хрустящими простынями… Её можно понять. Не успел сыщик приступить к своему кофе, как на улице послышался цокот копыт, встревоженные голоса и крики. Дверь в трактир с грохотом отворилась. На пороге стоял молодой гонец в непромокаемом красном плаще, с которого на дощатый пол тотчас натекла лужа. Он сбросил капюшон, вытащил из-за пазухи свиток и рывком развернул его, чуть не порвав. – Новости! – гаркнул он так свирепо, что все аж подпрыгнули вместе со стульями, а трактирщик Шофри чуть не уронил поднос. – Сегодня ночью! – заорал юноша совсем уж неистово. – В горах! Где-то вдалеке раздались такие же вопли: другой гонец радовал вестями остальных жителей городка. – Случился! Камнепад! – Ох! – с готовностью отозвались гости. «Ну, Морган, зараза ты ясновидящая», – подумал Берти. – Оба тракта, ведущие из нашего города, завалены! – гонец, сверкая глазами, драматично пошёл по залу, то и дело останавливаясь возле завтракающих путешественников и буравя их тёмным взглядом. – Согласно прогнозам, на их восстановление уйдет дюжина дней. В связи с этим все рейсы вплоть до субботнего отменяются! На сей раз вместо дружного «ох» постояльцы выдали кое-что другое. Витиеватые словесные конструкции на самых разных наречиях взмыли под потолок и заставили гонца немножечко покраснеть, а молоко в чашках свернуться. – Это всё. Приятного отдыха во Вратах Солнца! – мрачно подытожил юноша и поскорее сбежал из трактира, настроение в котором теперь едва ли можно было назвать радужным. Пока гости крыли судьбу на чём свет стоит, Берти спокойно допил кофе и пошёл обратно на улицу. Может, тракты и завалены, но ведь наверняка существуют какие-нибудь извилистые горные тропки, облюбованные местными. Тайные ходы в скалах. На крайний случай – древние великаньи лестницы, о которых он прочитал в путеводителе… В общем, как и в девяноста девяти процентах жизненных перипетий, выход точно есть, и не один – надо просто как следует поискать. И Берти занялся поисками. Ибо перспектива провести дюжину ночей на сеновале воистину устрашала. 2. Вперёд, во тьму горных дорог Важно: заложить в бюджет премию для Старшего Ловчего Полыни из Дома Внемлющих. Причина: сотрудника ждёт работа под прикрытием в форте Чернолесья. Подробности у мастера Авена Карлинана. Из записок счетовода Иноземного ведомства Тина́ви из Дома Страждущих – Ох! – сказала я, неожиданно наткнувшись на забор. Дождь не то чтобы лил – прошивал шипящими струями всё вокруг, не позволяя толком ориентироваться. Я отошла от трактира «Кардамон и перец» всего на пятьдесят шагов, а его уже не было видно. Вытяни руку – и твои пальцы исчезнут, поглощённые низвергающейся водой. Ни неба, ни домов, ни собственных стоп, утонувших в реке, которой тут вообще-то не предполагалось. В таких условиях для меня, чужестранки, исследование Врат Солнца превратилось в квест, изобилующий унижениями. Я поскользнулась, провалилась в чавкающую грязью яму и наконец чуть не врезалась в ездового лося, чья морда, внезапно вынырнувшая из дождя, напоминала лик зверского водяного демона. Увидев меня, лось громко всхрапнул, а я чуть было не отдала концы. Когда моё сердце вновь забилось, я крикнула куда-то туда, где предполагался всадник: – Вы не подскажете, где находится двор перевозчиков? Я, кажется, заблудилась! – Немудрено, госпожа! – отозвался невидимый мне человек. – Ливень невероятный! Вам надо продолжать идти прямо, он будет по правой стороне. Но знайте: дороги завалены, дилижансы отменены! – Спасибо большое! Да, я слышала о последствиях камнепада! Новость об этом разнеслась сегодня на рассвете, пока я сладко дрыхла в чудом доставшемся мне номере. К тому моменту, как я спустилась завтракать – тогда ещё довольная, улыбчиво-разморённо-отдохнувшая, – всё население трактира уже успешно погрузилось в депрессию. Я не стала присоединяться к этой панихиде над кофейными чашками. Пострадать я всегда успею; я в этом плане мастер мирового уровня; а вот сейчас лучше взять ноги в руки и поискать решение проблемы! К тому моменту, как я добралась до конюшен, мой лиловый плащ подло отрёкся от звания непромокаемого, а колокольчики на сапогах уже не звенели, лишь жалостливо ныли, требуя немедленно вернуть их в нормальную обстановку. Зато в стойлах оказалось тепло и сухо, а лампы с живым огнём согрели меня одним своим видом. Вот только жаль, что никто из возниц, в это время ухаживающих за лошадьми, не пользовался никакими тайными тропами. Как быстро выяснилось, они все ездили только по трактам и теперь дружно готовились к продолжительному безделью. Целых двадцать два человека – и сорок четыре лошади – смотрели на меня невинными глазами, явно мечтая, чтобы я поскорее убралась и оставила их наедине с внезапным отпуском. – Ой, да они просто лентяи! – прыснула девушка, подметавшая пол в том же темпе и направлении, в котором я опрашивала перевозчиков, и поэтому прекрасно слышавшая, что мне нужно. – Вы лучше обратитесь к мастеру Си́лграсу Авала́ти, что живёт у старого дуба. У него свой кэб, и он всегда пользуется высокогорными дорогами. А ещё он спокойно ездит даже в самую страшную погоду, никакие грозы ему не страшны! – И девушка, обняв метлу, мечтательно закружилась с ней в танце. Кажется, лихой мастер Силграс был ей по сердцу. – Спасибо за совет! – Я вновь приободрилась. – А у какого именно дуба из всех старых дубов вашего города живёт мастер Авалати? – У того, что возле церкви! Ага. Вообще это был каштан, но я не стала поправлять свою спасительницу. Господина Силграса не оказалось дома. Приткнувшись под козырьком крыльца, я долго шарила по карманам в поисках сухой бумажки и карандаша. Церковный колокол у меня за спиной заунывно отбивал полдень, а дождь всё лил и лил, нескончаемый, разнося запахи мокрого камня и старых сосен. Наконец, накорябав записку, я воткнула её в щель между дверью и косяком. Всё! Будем считать, для человека, не успевшего выпить священный утренний кофе, я сделала достаточно. Теперь мяч моего будущего на стороне судьбы. Пойду поем. * * * Хозяин «Кардамона и перца» выжидательно смотрел на меня с другой стороны барной стойки. То же самое делала голова оленя, висящая на стене. Больше в обеденном зале никого не было: все разошлись унывать по своим комнатам, а кто-то гулял и плакался дождю. Прятал в нём слёзы отчаяния и незаметно пытался утопиться. – Ну как? – спросил Шофри, когда я, решившись, всё-таки попробовала пахнущую плесенью и пылью чёрную кашу, поданную мне в деревянной пиале. – Нравится? Я в ответ захрипела и заскребла ногтями по столешнице. – Это… – из моего горла донёсся странный свист, – впечатляет. – Вот именно, госпожа Страждущая! Такого блюда в вашем Лесном королевстве не найдёшь! Держите-ка водички, а то вы что-то побледнели. Я залпом выпила стакан и содрогнулась, поняв, что чёрной каши передо мной ещё целая тарелка, а вот мужество уже покинуло меня. Бешеные норшвайнцы делали это жуткое национальное блюдо из горных ящериц, и, небо голубое, я не хочу видеть его больше никогда в жизни, не то что пробовать! Всякой жажде новых впечатлений есть пределы. – Может, возьмёте с собой в Шолох костяной порошок? Если развести его, получится дешёвая версия такой каши. – Боюсь, он по пути испортится, я ещё не скоро поеду домой. – Но он долго хранится. – Но я ужасно безответственная. Наверняка потеряю; обидно будет. Шофри всё понял. Усмехнулся в русую бороду и утешительно похлопал меня по руке. – Ещё воды, милая? – Да, пожалуйста, – просипела я. Надеюсь, за оставшиеся четыре недели отпуска мой голос вернётся в норму. Будучи Ловчей – детективом по делам чужестранцев и магических рас, – я не хочу знаками показывать преступникам, что они арестованы. А то они в ответ покажут мне что похлеще. Четыре недели, небо голубое! А ведь две, помимо них, уже прошло! Мне до сих пор не верится, что меня сослали… в смысле, отпустили на такой долгий срок. Как это было: однажды утром шеф, мастер Улиус, внезапно вызвал нас с Полынью к себе в кабинет. – Тинави! – рявкнул он, едва мы с напарником переступили порог. – Нельзя так много работать и так мало отдыхать! Ты себя угробишь, Страждущая, а меня, в свою очередь, за это угробит трудовая комиссия! Она как раз сегодня на рассвете заглядывала, как всегда, без предупреждения, причём ко мне домой – чтобы я не сбежал! Я опешила от такой избирательной претензии. – Но ведь Полынь тоже давно не был в отпуске! – Ябеда, – проворчал тот и звякнул браслетами. – С ним я тоже разберусь, не переживай! – рокотал Улиус. – Но ты, как хорошая девочка, должна подать ему пример! Поэтому так: Тинавушка, чтобы ноги твоей не было в ведомстве с двадцатого июня по первое августа! Это приказ! Он пододвинул ко мне бумаги и всучил перо. – И будь добра, отдохни как следует, дабы это лохматое чудовище, наслушавшись потом твоих рассказов, взвыло от зависти и само куда-нибудь попросилось! Нагло, уверенно и с полноценной аргументацией попросилось, как у него и принято! Зевавший Полынь вздрогнул. – Мастер Улиус! – В его голосе звенел укор пополам с ужасом. – А можно говорить обо мне не в среднем роде?! А то я расстроюсь, оброню где-нибудь свою самооценку и буду долго восстанавливать её своим любимым способом, который вам так не нравится! – Это которым? – призадумался Улиус. – Совершая трудовые подвиги! – Внемлющий возмутился. – А что, вас что-то ещё не устраивает? – Конечно. Твои побрякушки, твои безумные методы ведения расследований, твои татуировки… Глаза напарника, и без того немаленькие, становились всё больше от слова к слову. – Так, всё! – воскликнула я, расписываясь в документах настолько быстро, насколько это было возможно – пока тут кто-нибудь кого-нибудь не убил. – Бумаги оформлены. Отпуск ждёт. – Молодец, Тинавушка! – одобрил шеф. А Полынь, когда мы вышли, запрыгнул на лестничные перила и по ним медленно, рядом со мной, поехал на первый этаж. – Про методы было обидно, конечно. Но шефу не нравятся мои татуировки! – Хитрая улыбка расцвела на его лице. – Ну наконец-то он признался. Я чуял, чуял, что они его бесят! И вот мы выбили из него правду!.. Хей, малёк, а ты чего такая задумчивая? – Да меня тут в изгнание отправили, если ты не заметил. – Я помахала свитком. – Месяц с лишним отпуска, Полынь! Это ужасно ответственная задача, так-то. Вот я и прикидываю, куда послать своё бренное тело в поисках приключений. – Езжай куда-нибудь, где происходит побольше всякой дичи. Тебе же потом нужно заставить меня завидовать, не так ли? Вот и постарайся, душа моя. – Он подмигнул, и я, не удержавшись, ткнула его под рёбра. Полынь взвыл и расхохотался. – Шучу, – сказал он чуть позже. – Лучше хорошенько отдохни. И, конечно, выбирай безопасное место. – А всё, а поздно, я запомнила первый совет. В общем-то, после некоторых размышлений я решила отправиться в графство Норшвайн, где уже три года живут мои родители. Всю неделю, что я провела у них, папа хвастался своей новой лабораторией, а мама неистово кормила меня вишнёвыми пирогами. Эти пироги – отдельная песня! Иногда мне кажется, что родители переехали на север не потому, что папе предложили почётную должность графского алхимика, а как раз из-за маминой выпечки. Слишком уж она всегда была хороша. Должно быть, булочники всея лесной столицы объединились, пожаловались королю на недосягаемый идеал вишнёвого пирога, и его величество нежно попросил госпожу Драссен придумать что-нибудь, не терзать чужую гордость. И когда встал выбор: печь или не печь? – мама решила печь. Просто где-нибудь в другом месте: надо же, в конце концов, осчастливить вкусовые рецепторы и остальных народов. Мама переезжала с огромным энтузиазмом. Папа – тем более. Мой непоседливый характер – от них. Ну а после отдыха в обществе своих ближайших и дражайших я отправилась дальше. По плану я собиралась ме-е-е-едленно двигаться обратно к Шолоху, по дороге заезжая во все симпатичные городки без исключения. В этом отпуске я буду слушать своё сердце и левую пятку, а не разум – так я решила. А вот Врата Солнца в свою очередь решили привязать меня к себе посредством камнепада… Но тут мы ещё посмотрим, кто кого. * * * Размышляя обо всём этом, я подъедала взбитые сливки с горячего шоколада, которым пыталась восстановить своё душевное равновесие после каши. Едва я сунула в рот последнюю ложечку, как кто-то похлопал меня по плечу. Поперхнувшись от неожиданности, я оглянулась. Передо мной стоял хрупкий и до крайности подозрительный юноша лет двадцати трёх на вид. Его волосы цвета лепестков белой лилии доходили почти до плеч и надо лбом были собраны резинкой (в Шолохе мы называем такую причёску «фонтанчик»). Глаза – огромные и ярко-голубые, черты лица – очень нежные, как у какой-нибудь принцессы: даже её величество Аутурни, не к ночи будет помянута, рядом с ним не показалась бы настолько эфемерной, как обычно. А вот взгляд у пришедшего по мою душу норшвайнца был дерзкий. Донельзя насупившись, он придирчиво оглядел меня с головы до ног. Я не отставала, внимательно изучая его обтягивающий чёрный костюм в стиле горного охотника и такого же цвета короткую накидку с широким капюшоном и серебристой вышивкой. – Мастер Силграс Авалати, я полагаю? – выплюнув ложку, спросила я с максимально возможным достоинством. – Да. А ты – Тинави из Дома Страждущих? Я нашёл твою записку. Признаться, я удивилась. С одной стороны, Силграс с ходу обратился ко мне с дружеским «ты». А с другой – гордо вскинул подбородок и почему-то продолжил смотреть на меня с откровенным вызовом. Исходя из моего опыта, после таких взглядов помещение наполняется брошенными перчатками, пощёчинами и криками: «Ах ты сволочь!» Прах, неужели я умудрилась написать что-то невежливое?.. Другая страна, другой язык и менталитет – будучи опытной Ловчей, я уверена в своих знаниях чужих культур, но оплошности всё же случаются. Особенно велик их процент, когда корябаешь записку, в три погибели скрючившись под дождём. Впрочем, в следующее мгновение у меня отлегло от сердца. – Мне понравилось твоё письмо. Оно было весьма убедительно, поэтому я готов сопроводить тебя, хотя обычно не беру клиентов в такую погоду, – слегка запальчиво сообщил Авалати. – О-о-о! Прекрасно! В глубине души я всегда подозревала, что эпистолярный жанр – это моё. Тогда какой план? – Мы отправляемся сегодня в полночь, после того, как взойдёт Игольчатая звезда. Я буду ждать у ворот трактира. Если тебя укачивает – возьми какие-нибудь леденцы. Мой кэб маленький и его будет трясти на перевалах. И да – с нами поедет ещё один путешественник. – Такой же убедительный, как я? – с улыбкой прищурилась я. – Нет, – Силграс с шумом выдохнул. – Ещё хуже. В смысле лучше. В смысле… Ты поняла. Мы ещё немного поболтали. В ходе разговора мастер Силграс оставался всё таким же насупленным: судя по всему, у него просто был такой характер – типаж «бука» во всём своём великолепии. Наконец, рассмеявшись – настроение у меня было превосходным, – я по столешнице придвинула ему монеты, запрошенные для предоплаты. – Не опаздывай и наберись сил, – сказал Силграс перед тем, как уйти. – Путь будет долгим. * * * Минутная стрелка старинных часов в моей комнате показывала без четверти полночь, когда я перекинула через плечо сумку (люблю путешествовать налегке; всё необходимое покупаю по ходу дела) и вышла из номера. Припозднившиеся гости ужинали, перекидываясь шутками и игральными картами, Шофри протирал глиняные бутылочки с травяными ликёрами. – Уже уезжаете? Жаль. Да поцелует вас владыка горных дорог, госпожа Страждущая! – пожелал он мне на прощанье. Именно так звучит общепринятое в Норшвайне напутствие. Помимо него, тут популярны такие фразы, как: «Да не приглянешься ты ледяной леди!», «Да услышишь ты шёпот ручьёв и трав!», «Да обнимет тебя господин ночных туманов!» и, конечно, ёмкое: «Упаси тебя от Лешего». Все эти и многие другие благословения связаны с так называемыми альвами . Альвы – это около дюжины могущественных сущностей, испокон веков живущих в землях Норшвайна. Кто-то считает их духами, кто-то чудовищами, кто-то колдунами – полагаю, что истина, как всегда, где-то посередине. Так или иначе альвы активно участвуют в жизни графства: один требует называть в честь него детей, родившихся на рассвете, другая регулярно превращает живых людей в своих призрачных слуг. И так далее. Что ни говори, а у каждой страны есть свои причудливые обитатели, наследившие в её истории так, что мама не горюй. Это радует: мир такой интересный! Но и пугает: ведь ты никогда не знаешь, от какой ещё загадочной сущности огребёшь. Дождь наконец-то кончился. Небо расчистилось, и даже туманная дымка застенчиво ускользнула в ущелья. Дотоле скрытый пейзаж явил себя во всей красе. Я застыла на крыльце трактира, любуясь. Осколок луны и созвездия на своей бархатно-чёрной подушке казались невыносимо близкими. Город спал, убаюканный их драгоценной песней, а горы вокруг высились острыми ножами, будто пытались сберечь какое-то сокровище. Среди них, бесконечно-тёмных в ночи, выделялся ярко-белый пик Осколрог – ледник-альбинос, наверное, чувствующий себя ужасно одиноким. От поэтического созерцания природы меня отвлекла внезапно распахнувшаяся дверь сеновала, пристроенного к гостинице. Дикий скрип, удар, чьё-то бормотание – и дохнувшее изнутри карамельное тепло. На улицу шагнул высокий стройный мужчина в голубом плаще. В руке он сжимал саквояж, щедро украшенный разноцветными лоскутками ткани. – Ох! Аллилуйя! – воскликнул чужак в никуда. – Сеновал, ничего личного, но я рад, что мы с тобой расстаёмся. Ага. Вот, кажется, и мой попутчик. Мужчина закрыл сарай, утешительно бормоча ему что-то вроде: «Ты, главное, помни, что в целом ты очень хороший, дело не в тебе, а во мне» – и наконец повернулся в мою сторону. Из-под опущенного капюшона было видно только нижнюю часть лица – весьма привлекательную. Обнаружив, что у его воркования с сеновалом были свидетели, путешественник на мгновение застыл. А потом отмер и застыл заново, на сей раз прицельно глядя куда-то в район моих сапог. Очень медленно его губы расплылись в некоей понимающей улыбке. Он сбросил капюшон и поднял голову. Я даже назад отступила. Никак не ожидала такого всплеска яркости в темноте! Огненно-красные волосы, рассыпавшиеся по плечам, горящие синие глаза, румянец энтузиазма на красивом лице. Неужели он тоже из Шолоха? Чем-то ужасно родным и лесным веет от этой жизнерадостной красочности! Между тем незнакомец сдул упавшую на лицо прядь волос и целеустремлённо направился ко мне. – Берти Голден-Халла! – непререкаемо представился он, протягивая руку. Нет, судя по акценту, всё же не шолоховец. – Тинави из Дома Страждущих! – бодро отозвалась я. – Я так понимаю, сейчас мы вместе будем совершать побег. – Улыбка господина Берти не умещалась на лице. – Мастер Силграс сказал вам про леденцы от укачивания? Я стащил горсть из гостиницы. Могу поделиться. – О, прах! Я тоже стащила. Причём последние. – Ну вот, Шофри нас возненавидит, – цокнул языком Берти. – Хорошо, что мы уезжаем, получается, – я развела руками, и мы рассмеялись. Этот смех был полон облегчения. Думаю, в каждом из нас живёт древний липкий страх – наткнуться на ужасного попутчика, от которого просто некуда будет деться. Мучительные часы пыток! Сейчас страх не оправдался, так что я мысленно возносила хвалу своей удаче. Господин Голден-Халла явно занимался тем же. Как раз в этот момент у трактира притормозил кэб, запряжённый одной лошадкой. Карета была необычайно маленькая: в Шолохе её бы сразу цинично обсмеяли перевозчики-кентавры, причём максимально обидными словами (чем-нибудь типа «свистулька»), но здесь, среди гор, такой размер казался вполне рабочим. Самое то лавировать на узких, почти отвесных дорогах. С ко́зел спрыгнул мастер Силграс Авалати, всё в той же чёрной мантии с серебряными узорами. Как и днём, он выглядел замкнутым и слегка насупленным. – Привет, – возница открыл дверцу кэба и указал на предназначенный для багажа люк. – Вещи можно убрать сюда. Но отсек оказался таким маленьким, что туда влезла только моя сумка. А вот саквояж Берти – нет. После этого мы потратили некоторое время на то, чтобы придумать, как нам сложиться в наиболее удачный пазл в этом крохотном кэбе, рассчитанном скорее на одного полного человека, чем на двух худых плюс багаж. Мастер Силграс стоял у открытой дверцы и жевал какую-то булочку, выжидательно наблюдая за нашей вознёй. В итоге мы с Берти кое-как устроились на противоположных сиденьях, сняли обувь и перекинули ноги через проход. Саквояж уместился на полу. Уже сев, мы поняли, что не сняли плащи, в которых по пути наверняка будет жарко. Разоблачаясь, мы то и дело стукались коленками и локтями, а один раз я так приложилась затылком, что искры заплясали у меня в глазах. Мастер Силграс продолжал сосредоточенно жевать. Когда кэб, обретя равновесие, наконец перестал шататься, он изрёк: – Я забыл сказать, что в ящиках под сиденьями есть подушки и пледы. С ними спать будет удобнее. Достанем? Да ты издеваешься!.. – Я думаю, обойдёмся, – увидев непростую гамму эмоций на моём лице, протянул Голден-Халла. Силграс без лишних комментариев захлопнул дверцу и вскарабкался на своё место. Послышался его резкий посвист, щелчок кнута – и вот карета уже покатила вниз по улице. Отодвинув шторку, я смотрела на то, как мелькают за окном ночные огоньки Врат Солнца. Голден-Халла делал то же самое, и в стекле я видела его отражение. – Тинави, – поймав мой взгляд, он улыбнулся, – обычно я не делаю таких предложений в первые полчаса знакомства, но… Давай перейдём на «ты»? Как по мне, это самоотверженное, плечом к плечу, сражение с кэбом сблизило нас быстрее, чем смогли бы светские разговоры. Как-то глупо «выкать» человеку, которого только что бил коленкой в живот. Я энергично закивала: – Я только за! И прости за тот удар. Не то чтобы у меня есть привычка дубасить симпатичных малознакомых людей. На самом деле я мирная. – Ну-ну. Тот единственный шолоховец, которого я хорошо знаю, тоже так говорит, однако по факту он столь суров и беспощаден, что меня аж дрожь пробирает. – Как ты догадался, что я из Шолоха?! Голден-Халла лукаво наклонил голову. – Акцент. – Ну вот! А я не могу распознать твой. – Это потому что я из города и района, где даже у каждой чайки своё произношение – спасибо самой активной в мире морской торговле. – Неужели Саусборн? – Бинго! – Обожаю его! Берти обрадовался: – Ты бывала там? – Ага, один раз, и мне очень понравилось. – Я схватилась за дверцу кэба, когда он подпрыгнул на какой-то кочке. – А ещё мой близкий друг оттуда родом. Признаться, сам он не в восторге от Саусборна, но мои тёплые чувства к городу лишь окрепли после нашего знакомства… Раз ваша южная столица породила такую замечательную бестолочь, дорогую моему сердцу, то я не могу не быть ей благодарной! – Мне нравится такой подход! А в каком районе жил твой друг? Я хотела ответить, но вместо этого широко, протяжно зевнула. Берти тотчас повторил за мной, ещё упоительнее. – Если не ошибаюсь, он жил… – начала я, мучительно борясь с внезапно нахлынувшей сонливостью, – …где-то возле резиденции архиепископа… – Язык еле ворочался. Так. Вообще, это ненормально. Меня не может вот так взять и выключить – я же выспалась, и… Я услышала слабый удар, когда лоб Берти стукнулся о стекло, а мгновение спустя сама сползла вниз по сиденью кэба. Подушки бы всё-таки пригодились. 3. Под алмазным прилавком неба Седые горы полны тайн. Искажения магии, погодные разломы, потерянные во времени деревни – если бы эта территория не таила столько опасностей, она была бы воплощённой мечтой для любознательных путешественников. Пошэто Санатри, картограф Берти Голден-Халла Берти проснулся из-за давящей тишины, вдруг навалившейся на уши, развернувшейся в нестерпимый отдалённый звон. Голден-Халла открыл глаза и насторожённо замер. Ноги, согнутые в коленях, затекли, в крохотном салоне было темно и ужасно холодно. Кэб стоял на месте. Снаружи не доносилось ни звука. Берти отодвинул шторку и ахнул, увидев, что случилось с окном… Затем перевёл взгляд на свою спутницу, сидящую напротив, так же крепко спящую, как он сам ещё минуту назад. Всё это очень подозрительно. В голове кружил хоровод вопросов, каждый из которых жаждал прозвучать первым, и Берти аккуратно отделял их один от другого, одновременно с тем глядя на то, как у Тинави во сне подрагивают пальцы и ресницы. Страждущая тихонько вздохнула. Её длинные ярко-каштановые волосы разметались по подголовнику сиденья, кожа, обласканная трепетным лесным солнцем, была холёной и свежей, на скулах и носу играл лёгкий румянец. Одежда не скрывала фигуру, и Берти подумалось, что он мог бы обхватить её талию двумя ладонями. Лицо той классической красоты, которую ценят в любых культурах, сейчас было спокойным и безмятежным, хотя по его чертам Голден-Халла видел: обычно Тинави много улыбалась и смеялась. Однако наравне с этой живостью и открытостью, свидетельствующей о компанейской дурашливости, во внешности Страждущей таилась неуловимая загадка – миражная, неземная. И, может, страдание? Странное сочетание. Странное, манящее и… ужасно знакомое. У Берти сжалось сердце от внезапно пришедшего ощущения близости. Какое-то время он любовался Тинави, потом встрепенулся, отвесил себе мысленную пощёчину («Это ещё что? Неуместнее не придумаешь!») и постучал в стенку у себя за спиной, надеясь, что Силграс отзовётся. Но в ответ была лишь тишина, становившаяся всё гуще от минуты к минуте. Она обволакивала кэб и двух сидящих в нём людей, заставляя двигаться медленнее, чувствовать, как тяжелеют веки, а предметы по краям будто текут, как вода. Берти шёпотом окликнул: – Госпожа Тинави! Страждущая сонно шевельнулась. Сыщик повторил: – Госпожа Тинави! – и легонько побарабанил пальцами по её коленке. * * * Тинави из Дома Страждущих Мне снилось, что я мёрзну в бесконечной темноте космоса. Я парила без возможности двинуться куда-то, а планеты и звёзды равнодушно наблюдали за мной со стороны. Казалось, впереди ждёт что-то нехорошее; страх иглами покалывал сердце. От пронизывающего холода сводило зубы, меня засасывала головокружительная глубина галактики, и мне чудилось, будто кто-то – нехороший, невозможный, непостижимый – ищет меня, чтобы убить. И вот-вот найдёт. – Тинави! Лёгкие пальцы коснулись моего колена, и я мгновенно проснулась. Сначала я почувствовала облегчение оттого, что невнятный кошмар закончился. А потом – замешательство, потому что холод никуда не делся. Стал только отчётливее наяву: меня колотило так, что зуб на зуб не попадал. Надо мной склонился Берти – его лицо было бледным и насторожённым в лучах лунного света. – Что случилось? – почему-то шёпотом спросила я. Впрочем, ясно почему: нас окружала мёртвая тишина. Она мгновенно съела мои слова, не успели они отзвучать. Нечто вязкое и неопределимое разливалось в ледяном воздухе. Кэб не двигался. А окна были полностью покрыты… морозными узорами. – Зима?! – тотчас воскликнула я с таким неподдельным возмущением, какого сама от себя не ожидала в данной ситуации. – Вот и я обомлел! – рассмеялся Берти, возвращаясь на своё место. От звука его тёплого голоса мрачная атмосфера хрустнула и рассыпалась, обернувшись просто привлекательно-колдовской. – Мы с тобой определённо столкнулись с некоей дорожной загадкой. – Голден-Халла открыл свой саквояж. – Я проснулся минуты две назад. Силграс не отзывается, за окном ничего не видно и не слышно, а выходить на улицу без тебя я не стал. На, держи, – он протянул мне комок воздушной синей ткани. Это была шуфа – популярный тип зимнего одеяния, по сути являющийся подвидом мантий. Сделанные из тончайшей волшебной шерсти, шуфы буквально источают тепло – и очень удобно складываются, занимая совсем мало места в сумке. – Укутывайся, госпожа Страждущая. У меня ещё есть, – и Берти потянул за торчащий зелёный лоскуток, виднеющийся на самом дне саквояжа. Раздался треск, но в итоге и второй наряд оказался на свету целый и невредимый. Два зимних одеяния у одного человека посередине лета – это нестандартная ситуация. Напрашивался вывод: – Ты путешествовал по Седым горам? – Ага, – кивнул Голден-Халла. – Поэтому у меня столько вещей: на каждую из погодных зон, которую в них можно встретить. И, знаешь, что-то мне подсказывает, что сейчас мы снова там. В смысле здесь. В Седых горах. Если, конечно, не выяснится, что мы проспали полгода и зима пришла естественным образом. – Бр-р-р, надеюсь на первое!.. Седые горы – это древняя и таинственная часть Норшвайна. Огромные полупустые территории, где пару тысяч лет назад случился катаклизм, из-за которого теперь в них прах знает что творится с магией и погодой. Седые горы гораздо более пологие, чем соседние с ними Лилаковые, местами они скорее напоминают холмы. Этот регион начинается сразу за цепью острых скал, с запада подпирающих Врата Солнца – и да, вполне возможно, что Силграс завернул туда, когда вёз нас прочь из города, но… Что произошло дальше? И почему мы так резко уснули? Обмотавшись шуфами, мы с Берти одновременно распахнули дверцы экипажа. Ночной холод ударил меня в грудь, выбивая воздух из лёгких. Но почти сразу же организм адаптировался: сердце забилось быстрее, разгоняя кровь, и по телу разлилась приятная бодрость пополам с азартом. Ибо ситуация была воистину странной. Наш возница, мастер Силграс Авалати, отсутствовал на козлах. И мохноногая лошадка тоже исчезла. Пустые оглобли лежали на заснеженной дороге. Ну как минимум не было видно никаких трупов – а это уже хорошо. Вслед за Берти я закрутила головой, изучая местность, в которой мы оказались. Это была узкая дорога, опоясывающая заснеженный горный пик. Слева поднималась отвесная скала, справа притаился обрыв, в котором лежала безмолвная долина, увенчанная острой короной гор. Небо, похожее на перевёрнутый прилавок с алмазами, темнело наверху; под луной сверкали искорки снежинок. – А вот и пик Осколрог, – Берти указал на ледник, чей знаменитый профиль в виде равностороннего треугольника украшал немало норшвайнских открыток. – Значит, это действительно Седые горы. Я присела на корточки, а потом и вовсе шлёпнулась на колени и шустро поползла вокруг кэба, надеясь найти какие-то следы, хотя надежды на отпечатки сапог и копыт было немного: безе хрусткой колдовской дороги едва угадывалось под стремительной позёмкой. К моему удивлению, Берти без промедления опустился рядом, да ещё и нахально пополз вперёд. Потолкавшись плечами в районе гипотетической лошади и не найдя ровным счётом ничего, мы с сомнением уставились друг на друга. – Я сыщик, – объяснил Голден-Халла. – Частный детектив и колдун. – Ух ты! А я – Ловчая на службе лесного короля. – Так мы коллеги! – Он неподдельно обрадовался. – Теперь всё ясно. А то я думаю: и почему это у меня с ходу появилось какое-то странное чувство, что тебе можно доверять… Даже несмотря на то, что это ты увела у меня последний свободный номер в трактире, из-за чего мне пришлось спать на пепловом сеновале! Моя улыбка, появившаяся в начале его монолога (да-да, доверять мне – замечательная идея!), в конце сменилась гримасой неловкости. – Ты серьёзно? Я?.. Берти яростно закивал. – Прах!.. А я всё стеснялась спросить, что это у тебя за привычки такие, что ты предпочёл ночевать в сарае, хотя явно не испытывал по этому поводу восторга… «Ммм, – подумала я, – так вот они какие – аскеты!» – Ну, это не худшая возможная мысль, – хмыкнул Берти. – Так, ладно! Возвращаясь к нашей очаровательной ситуации. Я правильно понимаю, госпожа Ловчая, что просить тебя вернуться в кэб до выяснения обстоятельств – бессмысленно? – Я бы сказала – абсурдно! Всё это время мы продолжали стоять на карачках, но ни у меня, ни у Голден-Халлы это не вызывало ни малейшего дискомфорта. Рабочий процесс, подумаешь. И вдруг саусбериец расширил глаза, бросаясь, как мне сначала почудилось, обниматься: – Ты посмотри-ка!.. Я оглянулась. В паре метров от нас над обрывом парила феечка. Треугольное лицо, острые уши, голубые крылья с синими прожилками и белоснежные волосы. Рост – не больше пяти дюймов. Мне немедленно захотелось издать эдакий сюсюкающий звук, который свидетельствовал бы о крайней степени моего умиления. Но я сдержалась, потому что мне не хотелось показаться чокнутой в глазах Голден-Халлы, а умиление, скажем прямо, считалось не самой адекватной реакцией на пакостника снуи. Снуи – это пусть и очаровательные, но всё же в первую очередь подлые феи, населяющие снежные горы (в путеводителях их также нередко называют ду́хами). Встретив путников, они старательно привлекают их внимание и затем манят, манят за собой… Частенько – в самое сердце неприятностей, из-за чего во всех путеводителях огромными буквами пишут: «Не идите за снуи! Не надо!» Однако большинству путешественников сложно послушаться этого совета по той простой причине, что духи снега испускают определённый феромон-приманку, вызывающий нестерпимое желание следовать за ними. И не важно, что брести приходится по жутким сугробам, блестя сердечками в глазах и мыча нечто невразумительно-восторженное. В то же время, если человек когда-либо серьёзно учился колдовству, то на занятиях его вполне могли подвергать действию такого феромона – в качестве прививки на будущее. И тогда встреченная в реальной жизни приманка не сработает. С такими умниками феям снуи приходится возиться дополнительно – петь им, плясать, упрашивать, – в общем, завораживать по полной программе в стиле ярмарочного гипнотизёра, дабы всё-таки сделать своё недоброе дело. Я в своё время подверглась влиянию феромона, спасибо обучению у магистра Орлина. (Мы с Дахху и Кадией тогда блаженно пускали слюни чуть ли не два дня подряд, одновременно с этим пытаясь протаранить лбами стену, на которую наставник повесил акварельку с изображением духа.) Голден-Халла, видимо, тоже когда-то испытал подобные фантастические ощущения, вследствие чего сейчас его взгляд оставался ясным, а губы сложились в коварную ухмылку. Но снуи, кажется, не понял, что нарвался на Людей С Грандиозным Опытом. Увидев, что привлёк наше внимание, дух сразу же с тонким писком взмыл выше, вылетел на дорогу и помчал по ней прочь. – Ну даёт, – сказала я. – Хоть бы обернулся, проверил, как там «жертвы». – Да уж, я ещё не встречал таких безалаберных злодеев… Наверное, это совсем юный дух. Представляю его разочарование, когда он поймёт, что ловушка не сработала, – посочувствовал Берти. Я задумалась: – Слушай, а может, пойдём за ним? – Тебе его настолько жалко? – изумился сыщик. – Да нет, просто… Что, если это он увлёк Силграса вместе с конём? – Хм, – Берти прищурился. – Только если наш возница имеет медаль по скоростному распряганию лошадей: малыш-снуи явно не обладает такой добродетелью, как терпение. Однако, – сыщик пружинисто вскочил на ноги и подал мне руку. – Это пока наша единственная и лучшая гипотеза. В любом случае сидеть здесь нет никакого смысла. Так что да! Сыграем в поддавки и порадуем крылатого пакостника! Берти вытащил из кэба мою сумку и свой саквояж, и мы решительно бросились вслед за феей. И никаких феромонов не надо! * * * Да, наш снуи действительно мог похвастаться крайней самоуверенностью. Он летел то выше, то ниже, делал кульбиты, очевидно красуясь, но и не думал подстроить свою скорость под возможности предполагаемых жертв. И не оглядывался. Вообще. Хвала небесам, снежный дух хотя бы летел над дорогой. Сигани он в обрыв, думаю, мы с Голден-Халлой умерили бы свой любознательный пыл. И, возможно, замялись бы перед тем, как посмотреть вниз, боясь увидеть там лепёшку, бывшую некогда Силграсом Авалати и его конём. А так: – Да погоди ты, дурында, эй! – отчаянно кричали мы. Однако ветер уносил наши голоса в другую сторону, снуи не слышал, и поэтому, ругаясь и хватаясь друг за друга, как две сиротки, мы продолжали гонку в далеко не оптимальном, зато согревающем темпе. Радовало только, что дорога до сих пор была довольно утоптанной, несмотря на сыплющийся с неба снег. Вдруг снуи замер. Он в кои-то веки оглянулся и очень критично посмотрел на то, как я на ходу, фырча и умирая от жары, расстёгиваю шуфу, а Берти вслух прикидывает, насколько ему ценен его саквояж – или прах с ним, пора бы его уже бросить, оставить трофеем для гор. – Боги, неужели он остановился… – застонала я, готовая упасть от облегчения. Дома я люблю бегать, но марафон по ночным горам в скользких сапогах и зимнем облачении с чужого плеча оказался чем-то, что определённо никогда не входило в мой план тренировок. «Думал, что вёрткий мастак, но на деле – козлина-простак!» – наверняка высказался бы мастер Улиус, будь он тут. – Снуи! – из последних сил заорал Берти. – Наконец-то! Погоди! Да-да, мы твои пленники – хей, Тинави, изобрази восторг и слабоумие, пожалуйста, – но всё же нам, твоим верным рабам, нужно двигаться чуть медленнее, понимаешь?! Подожди минуту! Дай отдышаться! В ответ снуи скривился, разочарованно пискнул и… с дикой скоростью штопором ввинтился в ночное небо, где исчез за считаные мгновения, смешавшись с искрящимся полем звёзд. – Не-е-е-ет! – взвыла я и всё-таки позволила себе горестно рухнуть на дорогу. – Ты же должен был привести нас к неприятностям! Какого пепла мы проделали этот путь! – Неужели я такой плохой переговорщик? – ужаснулся Голден-Халла. Я меж тем всерьёз размышляла о том, стоит ли мне поесть снега, чтобы утолить жажду, или мой нежный организм окончательно откинется от таких приколов. Берти сел рядом. Снег вокруг безнадёжно таял, настолько мы были разгорячёнными этой гонкой. И это пугало меня куда больше чудовищ, потенциально способных выползти из темноты, ведь я – лучшая подруга одного из величайших ипохондриков Лесного королевства. «Переохлаждение. Воспаление лёгких. Смерть», – услужливо бормотал у меня в голове гнусавый голос Дахху. – Что будем делать, господин Голден-Халла? – выдавила я, пытаясь его заглушить. Берти к этому моменту кое-как снова встал и, пошатываясь, отошёл к обрыву. Надеюсь, он не собирается сброситься. – Хм. Как насчёт того, чтобы пойти и рассказать всем о том, как мы недовольны некачественными услугами местных фей? – после паузы протянул он. – С удовольствием, но кому – всем? – Тем, кто зажёг огни! – в голосе сыщика вновь послышалось ликование. Он подскочил ко мне и поднял чуть ли не за шкирку, заставляя встать. Из этого, уже забытого было положения, я вдруг разглядела сияющие очертания деревни, проступившие сквозь дымку вьюги внизу, под склоном, оказавшимся здесь куда более пологим, чем прежде. – Хвала небесам и странному снуи-альтруисту! – возопила я, мгновенно приободрившись и уже предчувствуя живительную дозу тепла. – Забавно будет, если не альтруисту, а просто работающему на деревню, – подмигнул Берти. – Агрессивные стратегии внутреннего туризма? – фыркнула я. – Страшный заговор сувенирных лавок. – Значит, они тем более готовы принимать гостей хлебом-солью. Всё же – хвала! Голден-Халла кивнул, подхватил вещи, и мы с новыми силами воодушевлённой парочкой мотыльков полетели на свет, под гору. 4. Призрачная деревня Волкодлаков всё больше. Мы не справляемся. Колдун из соседней деревни говорит, что они созданы из тени, лезут из ущелья, в котором когда-то погибли горные ведьмы. Если это не прекратится, нам конец. Из чьего-то старого дневника Поселение было окружено внушительным деревянным забором: казалось, жители деревни в любой момент готовы сдерживать осаду. Голден-Халла постучался. Долго не было никакого ответа, а затем по ту сторону раздался монотонный голос: – Кто вы и зачем явились в Долину Колокольчиков? Берти многозначительно подвигал бровями, одними губами произнёс: «Женский голос лучше – вызывает доверие», и я, откашлявшись, дружелюбно заявила: – Доброй ночи! Мы мирные путники. Наш возница пропал, мы его ищем. К вам никто не приходил в последнюю пару часов? После продолжительной паузы, наполненной завыванием ветра в щелях забора, сторож так же безэмоционально поинтересовался: – Вы хотите пройти в деревню? – мой вопрос он проигнорировал с невозмутимостью сытого медведя. – Да, – сказала я. Послышался скрип отодвигаемого засова. Ворота распахнулись, и мы с Голден-Халлой с любопытством уставились на бородатого селянина. За спиной у него открывался вид на старинную деревушку. Узкие улочки, деревянные домики с острыми крышами. В паре окон, несмотря на экстремально поздний час, танцевало пламя свечей – за занавесками были видны тени местных жителей. Горбоносая старушка вязала, сидя в кресле-качалке. Мужчина и женщина целовались, не думая о случайных свидетелях. А между домами были протянуты тонкие гирлянды, увешанные стеклянными колокольчиками. Они мелодично позвякивали, медленно раскачиваясь на ветру. – Добро пожаловать в нашу деревню, путники, – размеренно сказал мужичок и указующе махнул рукой. – В конце улицы вас ждёт трактир. Берти вежливо поблагодарил, а затем сощурился: – Хей, так до нас сегодня кто-то приходил? – В конце улицы вас ждёт трактир, – весомо повторил местный житель. – Спасибо, что пустили! – улыбнулась я, но ответной улыбки не дождалась. Сторож молча закрыл ворота и замер, лицом к ним. Мы с Голден-Халлой переглянулись, а потом пошли по указанному адресу. Хорошо. Будем считать, сторож из той породы людей, что упорно не хотят выходить за границы обозначенных трудовых обязанностей. * * * В трактире было тепло и приятно пахло корицей, орехами и ванилью. Этого хватило для того, чтобы, несмотря на сомнительность всего происходящего, я прониклась к заведению самыми нежными чувствами. Прах с ними, с потенциальными опасностями! Ради неба, пусть приходят, если мы договоримся чинить друг другу препятствия возле жарко растопленного камина. Стоило нам с Берти переступить порог, как пухленькая барменша в кружевном чепце воскликнула из-за стойки: – Добрый вечер, путники! Присядьте на лавку да выпейте грогу! Голден-Халла помог мне снять промокшую шуфу, затем сбросил свою, оставшись в тонкой белой кофте с верёвочками на груди и в узких зеленых брюках. Магические браслеты – изумрудный и голубой – болтались на запястьях сыщика, длинные пальцы украшало несколько колечек. Глядя на них, я мгновенно вспомнила Полынь – главного любителя обвешать себя всевозможными побрякушками, а потом безмерно смущать шолоховскую преступность тем фактом, что охотящийся за ней господин Ловчий выглядит ещё более неформальным, чем эта самая преступность даже в свои лучшие дни. – Присядьте на лавку да выпейте грогу! – вновь крикнула трактирщица, уже погромче. Я изумлённо обернулась на неё. Надо же, какая настойчивость. Голден-Халла тоже вскинул брови, затем послушно опустился на скамью. Едва я села напротив, как трактирщица вышла из-за стойки и поднесла нам две дымящиеся кружки. – Я угощаю. Сколько за них? – спросил Берти, вытаскивая кошелёк, но трактирщица лишь молча развернулась и удалилась. – Это странно, да? – я задумчиво проводила её взглядом. – Очень, – согласился Голден-Халла. – Наша гипотеза о туризме разваливается на ходу: кошелёк был приманкой. Нужны новые теории. Но я не в состоянии нормально думать, когда так замёрз. Придётся сначала отогреться. – Что ж, «присел на лавку – выпей грогу», – со смешком посоветовала я, с наслаждением обхватывая горячую кружку руками. Берти склонился над напитком, понюхал и с опаской глотнул: – Грог как грог, – вынес вердикт он. – Пей-пей. А я подожду полчаса, вдруг отрава? – Неужели ты такая жестокая? – заинтересовался Берти. – Скорее, прагматичная. Чтобы спасти тебя, мне нужно быть в трезвом уме. Голден-Халла вытащил из саквояжа три крохотных пузырька и гордо водрузил их в центр стола. – Противоядия от самых популярных ядов, – пояснил он. – Разделим их пополам, если что. – Ух ты! – Я бессовестно сунула нос к склянкам. – С ума сойти, какой ты запасливый. И вторая шуфа, и зелья… – Стиль жизнь у меня такой, – рассмеялся сыщик. – Никогда не знаешь, куда занесёт. – Кстати, а зачем ты приезжал в Седые горы? Отпуск, работа или что-то ещё? – Всё вместе, – Берти вытянул ноги в сторону камина. – Я ездил в гости к другу. Для этого мне пришлось взять отпуск – с учётом того, что я работаю на себя, это, конечно, было очень ответственное мероприятие. Я торжественно написал самому себе разрешение и даже шлёпнул на него первую попавшуюся печать. И оставил всё это добро у себя на столе в кабинете, чтобы совесть моя была чиста, а по возвращении появился лишний повод пустить скупую слезу умиления оттого, какой же я всё-таки молодец… Но по дороге в Норшвайн мне попалась работа: я случайно наткнулся на жертв горных бандитов. Пришлось найти негодяев и отправить их к местным органам правосудия, а потом, в деревне неподалёку от хижины Моргана – это мой друг, – я успел поучаствовать в разгадке великой тайны … Пауза. Я заинтригованно застыла с кружкой, не донесённой до рта. – Она называлась «Кто стащил лопату из коровника», – драматично и совершенно серьёзно провозгласил Берти. – Ты не представляешь, какие страсти кипели, когда выяснилось, что никто! Она просто упала за шкаф. Мой хохот разнёсся по всем углам трактира. – А твой друг такой же весельчак, как ты, Голден-Халла? Он аж грогом поперхнулся. – О нет, госпожа попутчица, нет-нет-нет. Мой друг… как бы тебе сказать. – Берти возвёл глаза к потолку. – Он скорее из тех, кто верит, что негодующая физиономия украшает его в разы лучше улыбки. И что нет ничего привлекательнее гордо вздёрнутого подбородка. И что всё хорошее должно начинаться со всего плохого: к любви нужен аперитив в виде ненависти, к дружбе – в виде мордобоя (ага, да, это мы с ним проходили). Короче, в душе он романтик, а на вид – редкая сволочь. Но вообще он шикарный! Думаю, он бы тебе понравился. – Берти весело подмигнул. – Тинави, а ты зачем приезжала в Норшвайн? Я обрисовала ему причудливую конфигурацию своей жизни. – У меня тоже отпуск. Экстремально длинный. И по некотором размышлении я решила посвятить его самостоятельному путешествию! А то так получилось, что в этом июле мои близкие либо разъехались кто куда, либо до смерти заняты. В частности, моему напарнику выдали серьёзную работу под прикрытием – видимо, чтобы добить его, трудоголика. Моя лучшая подруга отправилась на учения чрезвычайников на юге королевства… – Чьи учения?.. – Чрезвычайников. То есть сотрудников Чрезвычайного департамента, который в Шолохе является чем-то вроде корпуса стражи, выходящего в авангарде в по-настоящему поганые дни для королевства. Мой второй лучший друг заперся дома, обложившись книгами – он пишет энциклопедию, и так уж вышло, что сейчас у него – самые продуктивные месяцы. А третий друг… – Тоже лучший? – подколол меня Голден-Халла. Я показала ему язык. – Просто третий. На постаменте лучших есть место только для двоих. – Боги-хранители, какая ты строгая! – Да нет, не во мне дело, просто эти двое всех других отпинывают. Они, знаешь ли, дико ревнивые, хотя так и не скажешь. И кровожадные. Короче, мой третий друг – тот самый, кстати, саусбериец – сейчас отчаянно вгрызается в гранит науки, ибо его ждёт аттестация после тестового периода работы. Учитывая его бедовый темперамент, чем меньше будет вокруг отвлекающих факторов – тем для него лучше. Ну а ещё один мой друг… – Я не понимаю, у тебя весь Шолох – друзья, что ли?! – возмутился Берти. – Ну… Нет? – Давай про врагов, Страждущая! Так интереснее! – Э, ну… У меня был всего один. Но он теперь тоже друг. Наставник, точнее. Голден-Халла закрыл лицо ладонью и издал череду каких-то странных звуков, которые по некотором размышлении я идентифицировала как смешки, граничащие с всхлипами. – А мне ещё говорили, что у меня лёгкий характер, – пожаловался сыщик. – Вот только я почему-то случайной попутчице рассказал лишь о Моргане, а у тебя личности, обязательные к упоминанию, уже выстроились в длиннющую очередь, и, прах, я же слышу – все важны!.. – Возможно, я просто доверчивое трепло, не умеющее вовремя затыкаться, – утешила я. – Ну или твой Морган стоит всех моих, вместе взятых. Хотя это вряд ли. Нет. Что я только что сморозила, боги. Забудь последнюю фразу! – Посмотрел бы я на их противостояние, – прыснул Берти. – Вытаскиваем, значит, всех на ринг в каком-нибудь полуподвальном баре, и вот ты кричишь своей толпе: «Давайте! Правый фланг, боевая готовность! Левый фланг – устрашаем песней!» И я с другой стороны размахиваю флажками: «Мор-ган! Мор-ган!» – а он смотрит на меня как на идиота и говорит, что ему пора писать диссертацию. – Ага, вот только ничего у него не выходит, потому что мои ребята мгновенно утягивают его с собой в какое-нибудь подозрительное местечко, мотивируя это тем, что пора спасать город, чью-нибудь репутацию или просто вечер. – И мы с тобой остаёмся на ринге вдвоём со всеми своими флажками и ставками. – Аминь! Тем самым придя к полному взаимопониманию, мы торжественно приподняли чашки. Разговаривая, мы то и дело косились на трактирщицу. Всё это время она стояла с широкой улыбкой – всё больше походившей на оскал – и смотрела мимо нас. То ли в стену, то ли в светлое будущее. Признаться, это выглядело жутковато. Зато, когда кружка Берти опустела, трактирщица мгновенно подошла и поменяла её на полную. – Добрый грог для плохой погоды! – отрапортовала она, сразу отворачиваясь, не оставляя ни шанса на беседу. А в разговоре с ней мы с Берти до пепла нуждались. Потому что, как бы приятно ни было вот так сидеть у камина и разглагольствовать о всякой восхитительной чуши, у нас вообще-то имелся список вопросов, требующих немедленных ответов. Как минимум пропавшие возница и конь камнем лежали на наших душах (и если учесть их суммарный вес, то получалась очень тяжёлая ноша). – Не убегайте от нас, пожалуйста, – решив, что хорошенького понемножку, взмолилась я и потянулась к локтю трактирщицы. Но ничего не вышло. Мои пальцы провалились сквозь руку почтенной леди, и, не успела я ойкнуть от неожиданности, как вся трактирщица пару раз мигнула, будто испорченная маг-сфера, а потом и вовсе исчезла… А что до кружки – что ж, вполне материальная кружка продолжила плыть к стойке как ни в чём не бывало. Будто её так и держали в руках. – Класс! – выдохнул Голден-Халла, выпрыгивая из-за стола. * * * Я тоже подскочила и вслед за Берти приблизила нос к керамическому боку посудины, которая возмутительно спокойно попирала законы вероятности и гравитации заодно. Так мы и добрались до барной стойки: двое согбенных придурков, идущих приставным шагом, и плывущая между ними кружка. – Ну и ну! – воскликнул Голден-Халла. – Теперь мне ужасно хочется пощупать того сторожа у ворот, не пойми меня превратно. Ещё когда он радостно встал лицом в калитку, мне подумалось, что с ним что-то глубоко не так, но я не стал зацикливаться ещё и на этой странности – был слишком замёрзшим и уставшим, если честно. Но сейчас… Что, если сторож – тоже иллюзия? – Вполне вероятно, – согласилась я. – А ещё может статься, что это не одноразовая иллюзия… Эта дамочка слишком упорно повторяла одни и те же слова и действия, не находишь? Я не успела договорить, а Берти уже вовсю закивал и, схватив меня за руку, потащил к выходу из трактира. Не тратя время на одевание, мы, как были, выскочили на улицу – бр-р-р, ну и холодрыга! – и старательно закрыли за собой дверь. Прижались к ней спинами бок о бок. – Три, – сказал Берти. – Два, – отозвалась я. – Один! Сыщик распахнул дверь. Приветливо звякнул колокольчик. Прямоугольник тёплого оранжевого света упал на снег… ТА-ДАМ! Исчезнувшая было леди, целая и невредимая, снова стояла за стойкой и светилась, как ягодка ошши [39] , воплощённое гостеприимство. – Сядьте на лавку да выпейте грогу! – звонко начала она свою привычную песню. Игнорируя её, мы захлопнули дверь и возбуждённо загалдели. – Зацикленная иллюзия! – Я победно вскинула руки. – Сценарий, который отыгрывается заново при нарушении алгоритма! – подхватил Голден-Халла. – Давай ещё раз попробуем? Теперь уже я открыла дверь. – Сядьте на лавку… – тотчас послушно донеслось оттуда. Голден-Халла влетел в таверну, подбежал к барменше, хлопнул её по плечу – она исчезла. Берти выбежал. Закрыл дверь. Снова открыл. – Сядьте на лавку… – Класс! – Голден-Халла утвердился в своей первоначальной оценке. Едва мы оделись и окончательно покинули трактир, чтобы отправиться на разведку, как где-то неподалёку раздался скрип калитки, а затем из тихого проулка сбоку вынырнули три паренька. Когда они поравнялись с нами, Берти внезапно и подло толкнул меня на одного из них. Взвизгнув от неожиданности, я провалилась в сугроб сквозь мгновенно рассыпавшийся морок. Другие двое не обратили никакого внимания на скорбную гибель товарища. Но при этом они остановились: флегматично посмотрели на лежащую меня, стоящего Берти и наконец певуче сказали: – Приветствуем вас, путники, в Долине Колокольчиков! А потом вразвалочку пошли дальше. Их равнодушие к почившему другу покоробило тонкие струны моей души. Решив отомстить за призрака, я привстала на локте, слепила два снежка и метко запустила их в юношей. Они лопнули. – Так вам и надо, предателям! – Я гордо задрала нос, поднимаясь. А Голден-Халла притворно вздохнул: – Эх ты! Со спины нападать – ну не подлость ли? – Будто ты меня не в спину толкнул! – Я думал, тебе понравится. И вообще: это было во имя науки! Тем временем уже знакомые нам селяне решили повторно попытать счастья с улицей: вдруг на этот раз у них получится перейти её невредимыми? Прах там был: теперь я пихнула в их сторону Берти. Сыщик, взмахнувший руками, как крыльями, с одного падения снёс всех троих. Наши эксперименты по проверке загадочной иллюзии уже готовы были превратиться в снежное побоище, сопровождаемое демоническим хохотом и взаимными подколками, но тут… Из безмолвия снегопада нам навстречу неожиданно выступила хрупкая фигура в чёрном. Улыбка растерянно съехала с моего лица. Это был мастер Силграс Авалати. И по тому, как он выглядел, стало ясно: всё серьёзно. Призрачная деревня, до сих пор демонстрировавшая лишь шутливое лёгкое волшебство, теперь собиралась показать свою тёмную сторону. 5. Первый, кто был ему рад Я никогда не был так счастлив, как в те годы, и, видит небо, уже никогда не буду. Из дневника очень грустного норшвайнца Непосредственно внешность Силграса не изменилась. Всё те же белые волосы, выразительные голубые глаза и короткая чёрная мантия с серебряными узорами. Но теперь от него исходило слабое дрожащее сияние, на фоне которого Долина Колокольчиков будто погрузилась во мрак. Вдруг стало заметно, какие всюду глубокие, длинные, будто кинжалы, тени, и как кружащийся в воздухе снег напоминает прах. А главная перемена заключалась в том, что в ночном небе над Силграсом висела огромная лазоревая звезда. Удлинённая, многоконечная и объёмная, она казалась выточенной из сапфира. Вот только в мире нет драгоценных камней такого размера – звезда была с самого Авалати. Её испещряли трещины – тонкие, как паутинки, но столь многочисленные, что на душе становилось муторно: вдруг разобьётся?.. С ума сойти. Я знала, что это такое. И Берти, судя по его удивлённому вздоху, тоже знал. Звезда альва. А значит… Я перевела взгляд на возницу. В ответ Силграс посмотрел на меня так же угрюмо, как и прежде во Вратах Солнца. – Да, я альв, – безрадостно буркнул он. – Рад, что вы знаете, что это такое. Звезда, беззвучно схлопнувшись, исчезла. Сияние угасло, но разоблачённый им мрак Долины Колокольчиков не пропал бесследно, а до времени лишь затаился в пустых переулках. Увидишь однажды – уже не сможешь забыть. – Какой именно из альвов? – дружелюбно спросил Берти, одновременно с тем упрямо пытаясь завести меня себе за спину. Я так же упрямо этому сопротивлялась. Авалати достал из кармана мантии бумажный кулёк и яростно откусил от завёрнутого в него сэндвича. – Я Силль. Владыка горных дорог. О, боги. Так вот чьих поцелуев тут всем желают!.. – Как вы уже поняли, – продолжал Авалати, – местные жители – не люди, а лишь отражения реальных людей. И это моя вина. Он замолчал, глядя в никуда и мрачно жуя сэндвич. – Вам надо объяснять особенности моего бытия или вы в курсе деталей?.. – скучающе поинтересовался он. У меня сложилось впечатление, будто Силграс старается вести себя намеренно заносчиво. Обычно люди делают так, когда им очень больно – но они стыдятся этой боли. – Смотря о каких деталях ты говоришь, – я насторожённо прищурилась. – Едва ли стоит ожидать от чужестранцев дотошного знания ваших сказок – прости, вашей реальности, – но что-то я знаю. – Я тоже, – кивнул Голден-Халла. Надо сказать, что Берти при виде до пепла опасного существа не растерял свою солнечную приветливость. Он продолжал излучать стопроцентное доверие к миру вообще и Силграсу в частности. Вот только наша безмолвная борьба на тему моего запихивания ему за спину продолжалась, заставляя меня тихо и негодующе сопеть, а жующего Авалати – всё выше вскидывать брови. Впрочем, оказалось, брови он вскидывал, чтобы намекнуть: – Расскажите о том, что знаете. – А, так это экзамен? – хмыкнула я и всё же вырвалась из хватки Берти. Не зря, получается, для прощального ужина с родителями я выбрала ресторан «В объятиях Силля», где официанты при каждом подходе к столику так и норовили рассказать нам диковинную смесь из исторических фактов и анекдотов об этом альве. Всё в моей жизни, как обычно, складывается в изящный узор из подсказок, намёков и знаков – но оценить его получается, лишь оглядываясь назад. – Ты – древняя сущность, Авалати. Как и у всех альвов, у тебя есть «своя» гора – в твоём случае это знаменитый пик Осколрог. Твоя особенность заключается в том, что раз в энное количество лет ты засыпаешь, а просыпаешься уже новой личностью – с другим характером и без памяти о своих прошлых воплощениях. Лишь две вещи остаются неизменными – твоя магия, сосредоточенная в лазоревой звезде, и твой артефакт – магические колокольчики… В них ты можешь прятать воспоминания и предметы, и как раз на основе этих сюжетов будет строиться твой следующий сон. – Судя по всему, в колокольчики можно спрятать кое-что ещё. – Берти задумчиво качнулся с носков на пятки и обратно. – Например, живых людей. Авалати насупился ещё сильнее. – Ага. – Он отряхнул руки от крошек и быстро развернулся к трактиру. – Пойдёмте в тепло, я расскажу всё там. Заодно поужинаем. Мы переглянулись. – А он на удивление любит поесть, да? – хмыкнул Берти. – Впрочем, меня это радует: благодаря этому у нас будет хотя бы одна приятная тема для разговоров. Потому что, чую, ничего хорошего он с таким горьким лицом не поведает. Но при этом… Тинави, ты сочтёшь меня психом, если я скажу, что я всё ещё крайне воодушевлён всем происходящим? – Не сочту! – Я облегчённо выдохнула. Ура, значит, с Берти можно не прятать свой аморально-азартный блеск глаз. – С самого момента исчезновения трактирщицы часть меня беззвучно орёт от восторга. – А, так вот что это за писк!.. Прекрасно. Мы признались друг другу, что мы маньяки загадок. Что ж, пойдём, преломим с одной из них хлеб. – Только ты на всякий случай держи свои противоядия поближе. – Договорились, госпожа Ловчая. * * * Для разговора Силграс выбрал не общий зал таверны, где нам снова громогласно предложили грог и лавку, а обшитую деревом гостиную на втором этаже. Здесь к тёплому запаху орехов добавились острые нотки перца и специй для мяса – незнакомая подавальщица накрыла для нас ужин. Мы молчали, альв сосредоточенно трапезничал. Я искренне недоумевала, как всё это влезает в его тщедушное тельце. – Я ем не просто так! – возмутился Силграс, когда количество брошенных мной в его сторону взглядов перешло границы всех приличий. – Еда нужна мне, чтобы сохранить оболочку. Я ношу это тело уже давно, если не буду питать его как следует, оно просто растворится, а мою душу тотчас вышвырнет обратно под гору. Если это случится, вы так и останетесь здесь, не узнав, зачем я привёл вас сюда и что произошло с Долиной Колокольчиков. Я мгновенно пододвинула ему ещё тарелку: – Очень вкусно, рекомендую. – И вот это попробуй, дружище, – улыбнулся Берти. Силграс посоветовал нам не тупить и тоже поесть – он что, зря нас угощает? – а потом, не поднимая глаз, всё-таки рассказал свою историю. ИСТОРИЯ СИЛГРАСА АВАЛАТИ Это случилось три столетия назад. Пик Осколрог, под которым спал Силграс, содрогнулся из-за прилива магии, и альв проснулся. Странное чувство. Его сны были слишком похожи на смерть, чтобы он быстро смог прийти в себя. Руки. Ноги. Глаза. Столько нового – ведь когда Силграс спал, у него отсутствовало тело, а прежде, в предыдущее пробуждение, оно было другим. Авалати не помнил, каким именно. Сны под горой надёжно стирали воспоминания о прошлом, и в этом плане, поймай Силграса какой-нибудь охочий до истории мира учёный, он разочаровался бы в разговоре с альвом. Всё, что он знал сейчас о себе, умещалось в одну строку: Силграс Силль Авалати, владыка горных дорог, носитель лазоревой звезды. Если звание не несло никакой практической пользы, то звезду он мог зажигать, определённым образом прикасаясь пальцами к левой половине лица. Она была источником его магии и появлялась сама, когда он творил по-настоящему сильные заклинания. Ещё у Силграса в ушах висели крохотные серёжки-колокольчики, и целая гора таких же была распихана по карманам чёрной мантии и даже по сапогам. – Камень окаянный! – по-норшвайнски сердился Силграс, вытряхивал эти стекляшки из обуви. Более или менее разобравшись со своим телом и вспомнив, что собой представляет подлунный мир, Силграс вышел из горы и побрёл прочь. Ему нравился снег, в любое время года укрывавший ледник Осколрог, поэтому Авалати решил остаться в ближайшей холодной зоне Седых гор. Он шёл по пустынным долинам. Белые волосы развевались на ветру, босые ступни оставляли вереницу изящных следов, колокольчики тихо звенели. Они были гарантом того, что, когда он снова уснёт, хотя бы часть ожидающей его темноты раскрасится яркими сновидениями. В эти колокольчики Авалати мог прятать отпечатки мира. Если ему что-то понравится, будь то событие, место, человек или книга, Силграс создаст призрак этой вещи и запечатает его в колокольчике. Когда гора призовёт его и потяжелевшие веки опустятся – на долгие столетия, опять, чтоб их , – тихий звон будет пронизывать его дрёму. Один за другим набранные им драгоценные мгновения жизни вплетутся в гобелен его сновидений, и Силграс сможет заново насладиться ими. Когда колокольчики опустеют, с ним останется только тьма. Так что в его интересах наполнить все – и выбирать как следует. Но это могло подождать. У него ещё полно времени. Удаляясь от Осколрога (местоположение пика он всегда ощущал, как невидимый духовный маяк, тянущую точку на карте мира, которую невозможно игнорировать, даже если захочешь), Силграс понял, что личность, которая досталась ему на этот раз, весьма импульсивна. И пока что – юна. Как обычно, ему предстоит какое-то время взрослеть, после чего он останется молодым на долгие годы, вплоть до своего нового сна. Сейчас Силграсу беспричинно, но остро захотелось сделать кое-что. Остановившись на вершине какой-то скалы, Авалати сказал вслух: – Я – человек. Горы промолчали. – Я – человек! – сказал он громче. Тишина. – Я! – закричал Силль во всю мощь, очень яростно. – Человек! Его голос пронёсся над ущельями, спугнул птиц из ельника, заставил тысячелетние снега обеспокоенно заворочаться. В душе Силграса после этих криков разлилось что-то вроде гордости. – А раз так, – то ли пообещал, то ли погрозил он небу, заносчиво вскинув подбородок, – то я отправляюсь жить . И, сердито топая, пошёл дальше. На закате следующего дня Силль наткнулся на деревню. Высокие деревянные ворота открылись далеко не сразу. – Проходи, мальчик, скорее проходи! – торопливо замахал ему сторож. – В это время года в горах неспокойно, зачем же ты путешествуешь в одиночку? Да ещё и… – Сторож опустил взгляд и неверяще воскликнул: – Босиком?! Силграс кое-как выкрутился, сочинил удовлетворительную легенду, мимоходом выяснив, что его новая личность не только эмоциональна, но и весьма прелестна. Девушки, встретившиеся ему по пути в трактир, рекомендованный сторожем, смотрели на него с большим интересом и, хихикая, перешёптывались. Когда он останавливал взгляд на ком-нибудь из них, вся стайка мгновенно смущалась. У Силграса не было денег, но был мешочек драгоценных камней – подарок его горы на прощанье. Перед тем как выйти, он раздробил часть из них на крохотные осколки. Камни было жалко, конечно, но шокировать жителей подлунного мира огромными изумрудами тоже не особенно хотелось. А так блестящее крошево, хоть и казалось немного эксцентричным, всё-таки заменяло крупные монеты. На вид Силграсу тогда было лет четырнадцать. В трактире он повторно рассказал сочинённую у ворот сказку о том, что он умный сын богатых родителей, который досрочно окончил школу и решил несколько лет поскитаться по миру перед тем, как идти учиться в университет. Однако вскоре его ограбили, и именно поэтому он босиком и без вещей. – Значит, не такой уж ты и умный! – прыснул из угла зала какой-то темноволосый парнишка, но сделал это весьма добродушно, поэтому Силграс не оскорбился, а лишь продолжил: – Но несколько камней я спрятал под майку, и их не нашли. Трактирщица посочувствовала ему, отказалась брать деньги и сказала, что всё могло сложиться гораздо хуже – ведь в этой местности в последние годы бесчинствуют волкодлаки. И тогда как людям нужны лишь деньги, волкодлаки – страшные монстры – предпочитают лакомиться человеческой плотью. Силграс не стал говорить, что вчера он встретил парочку, после чего они, скуля и поджав хвосты, сбежали. Для местных жителей волкодлаки являлись большой проблемой: высоченный забор вокруг деревни был построен как защита от них, а между домами протянули тонкие гирлянды с колокольчиками, похожими на Силграсовы. В случае нападения волкодлаков дозорные дёргали за сигнальный шнур, и всю деревню наполнял тревожный звон: «Беда, беда! Кто сильный – помогайте держать оборону, кто слабый – прячьтесь скорее в подвалы!» – Очень интересно, – сказал Силграс в ответ на рассказ трактирщицы. – Очень страшно! – не согласилась она, вновь наполняя его чашку горячим молоком. – Не дай тебе небо услышать этот звон. Но небо как раз таки дало. Оно всегда было щедрым. Увы. * * * Той же ночью, незадолго до рассвета, Силграса Авалати разбудил отчаянный перезвон. Сначала он вообще не понял, что это такое. Сквозь дрёму ему показалось, что это звенят его колокольчики – тут колокольчики, там колокольчики, да что за дурдом! .. Поняв, что в деревне бьют тревогу, Силль собрал волю в кулак и стал экстренно выныривать из густого варева сновидений. Получалось непозволительно медленно. Просыпаться ему было куда тяжелее, чем людям, Силграс буквально восставал из мёртвых каждое утро, и первые два часа был скорее похож на унылый труп, чем на того симпатягу, который ещё вчера вечером красовался перед зеркалом. В общем, к тому моменту, как Авалати сбежал по лестнице на первый этаж, колокольчики уже затихли, а с улицы доносились взволнованные крики и низкое рычание волкодлаков. Волкодлаки смогли пробить забор: для этого они долго неистово ударяли по нему мощными лапами, и вот одна из деревянных секций упала, не выдержав. Теперь три огромных чудовища, сотканных из всех оттенков тьмы и крови и по размеру имевших больше общего с медведями, нежели с волками, пытались прорваться внутрь. Однако им мешал магический щит, перекрывший дыру. Этот щит держали двое: рослый мужчина в распахнутом тулупе и тот самый мальчишка из трактира. Они были похожи. У парня из носа непрерывно текла кровь – признак магического истощения, но отец – наверняка это был отец – не говорил ему отойти. Щит искрил, рискуя вот-вот рассыпаться, пальцы колдующих дрожали от напряжения. Две дюжины селян с вилами наперевес стояли по бокам от них и тоже дрожали – от страха. Огромные волкодлаки с вздыбленной шерстью бешено кидались на пружинистую колдовскую стену. Кто-то из деревенских стариков тихонько завыл от ужаса. – Держимся! – рявкнул мужчина, не оборачиваясь. У него был зычный голос настоящего лидера. – Если мы упадём – вилы вперёд! ДЕРЖИМСЯ! – Есть держаться! – первым отозвался мальчишка, на удивление бойко, хотя кровь так и капала на снег. – Не сдаваться, не бояться, не сомневаться! – Давай, мастер Годри! Давай, Хе́гола, молодчинка!!! – в ответ подзадоривали их селяне. – Есть держаться! Вилы вперё-ё-ё-ёд! Пусть боевой дух жителей деревни и был силён, лично у Силграса, бегущего к ним от трактира, не было никаких сомнений в том, что мастер Годри и Хегола сейчас рухнут в обморок. Хм… Значит ли это, что его новая личность ещё и скептическая? Или просто не выдаёт желаемое за действительное? Пальцы старшего колдуна тряслись всё заметнее. Взмокшие тёмные волосы мальчишки облепили лицо, упрямо закушенная губа кровоточила, а кожа побледнела до цвета пшеничной муки. Но, как бы оба они ни упрямились, твари снаружи были сильнее. Мастер Годри зарычал, вкачивая в щит ещё больше энергии, Хегола мгновенно повторил за ним, как вдруг… Позади них прозвучало заклинание, произнесённое звонким голосом. Мимо колдунов пролетело белоснежное магическое плетение. Оно пробило барьер – селяне испуганно вскрикнули, – а потом, не замедляясь, набросилось на волкодлаков. Чудовища, ещё секунду назад истекающие слюной при мысли о человеческом мясе, вдруг заскулили, развернулись и бросились прочь. Над деревней повисла недоумённая тишина… Люди один за другим стали оборачиваться. Каково же было их удивление, когда их взорам предстал тоненький паренёк, такой лёгкий, что мог стоять на поверхности снежного наста. Силграс Авалати, поймав на себе столько взглядов, выпрямил спину и загадочно потупил глаза с длинными ресницами. Потом тщательно отряхнул ладони, раскалившиеся после колдовства, и, спохватившись, поправил свою непотребно сползшую с плеча ночную сорочку. Когда до крестьян дошло, что их спас этот хорошенький хлюпик с треугольным личиком, они сначала пороняли челюсти, а потом, побросав вилы, стали медленно и опасливо приближаться к нему – откуда такое диво?! Но их всех обогнал мастер Годри. Утерев пот со лба и одобрительно погладив по голове своего сына, он быстрым и решительным шагом пошёл к Силграсу. Его зелёные глаза горели огнём победы, ещё издали он протянул руку для рукопожатия. Не успел Авалати чинно сделать ответный жест, как из-за спины колдуна выскочил Хегола и тотчас с размаху бросился Силграсу на шею. – Добро пожаловать в Долину Колокольчиков! – заорал он прямо на ухо Авалати и, повторяя за отцом, радостно взхломатил ему волосы. Чувствуя, как шерсть с плеча чужого тулупа набивается ему в рот, Силграс только удивлённо распахнул глаза. 6. Счастливые годы в Избе-У-Колодца Я не могу понять, кто нравится мне больше: мастер Хегола или мастер Авалати! Первый такой добрый и статный, я думаю, он будет хорошим мужем. Но второй вызывает у меня бурю эмоций, не всегда приятных, но таких будоражащих! А кто нравится тебе, Лайша? Из разговора двух молоденьких селянок Традиционно в деревнях Седых гор было две главные избираемые должности: староста и колдун, которые вместе обеспечивали поселению безопасность. Но в Долине Колокольчиков и ту и другую роль играл мастер Годри Тофф. Кроме него, никто из взрослых жителей Долины не умел колдовать. И в то же время никто не был настолько обаятелен, упрям и энергичен, чтобы стать старостой. Его единственный сын, Хегола, унаследовал отцовский дар к магии. А также внешность, надёжный открытый характер и привычку никогда, никогда не сдаваться. Матери у Хеголы не было: она погибла при первом нападении волкодлаков, объявившихся в Седых горах около восьми лет назад. После триумфальной победы над тремя чудовищами никто не захотел отпускать Силграса Авалати. Он согласился погостить пару недель. – Где ты научился такой магии?! – восхищался Хегола, который уверенно взял шефство над Силграсом, знакомя его с деревней и её жителями. – Покажи, пожалуйста, что ещё ты умеешь, – оценивал его дар мастер Годри и одобрительно кивал, глядя на колдовство альва. Силграс понемногу подпускал ментальные чары в рассказы о своём фальшивом прошлом, заглушал ими любопытство селян так, чтобы никто не заподозрил в нём владыку горных дорог. Но вскоре чары перестали быть нужны: Силграса признали за своего, и расспросы прекратились. Да и сам он как-то незаметно забыл о том, что он чужак и собирался куда-то уйти. Магия была здесь ни при чём: просто Авалати понравилось жить в Долине Колокольчиков. Пара недель обратилась тремя, затем месяцем, ещё одним и ещё… Вместе с Хеголой он ходил на охоту и рыбалку, а в тёплых лесах, расположенных за погодным разломом, собирал целебные травы для зелий мастера Годри. Учился в крохотной деревенской школе, где пользовался дикой популярностью, несмотря на свой колючий характер (а может, и благодаря ему). Помогал приютившему его старцу Луке с плотницкой работой. Вместе со всеми ездил в соседние поселения – на ярмарки и фестивали. Мастер Годри учил его и Хеголу магии. Эти занятия были полезны: Авалати тренировался колдовать по-человечески, не зажигая звезду, чтобы не выдать свою настоящую сущность. – У тебя просто невероятный талант, – поражался мастер Годри, относившийся к альву как ко второму сыну. – Ты сможешь стать великим колдуном, Силграс. А ты, Хегола, замечательно контролируешь свою силу. Я горжусь твоим уровнем дисциплины. Хегола действительно много времени уделял занятиям. Помимо магии, он каждое утро занимался стрельбой из лука и разнообразными физическими тренировками. Не говоря уже о дополнительных уроках по истории Седых гор и счетоводству. Силграс же предпочитал не вылезать из кровати до тех пор, пока старец Лука насильно не вытолкает его из дома в сторону школы. – Зачем ты так напрягаешься?! – сонно негодовал Авалати, когда Хегола однажды в субботу попытался разбудить его на рассвете, чтобы вместе попрактиковаться в колдовстве. – Потому что мне нравится это. И потому что я хочу стать сильнее. – Да отцепись от меня, я не покину эту кровать раньше полудня, Тофф!.. Почему Лука вообще пустил тебя в избу?! Лично я не хочу становиться сильнее! Дай мне умереть счастливым ничтожеством! – С твоим талантом ничтожность тебе не светит, увы и ах. Но вот деградировать ты можешь. Посмотрю я на твоё лицо, когда с помощью труда обойду тебя в магии! – Оно будет таким же, как сейчас, Хегола: сонным и злым… Уйди уже… Только… Это… Вернись за мной, если поедешь к реке купаться. – Ну какой же ты лентяй!.. Хорошо. Вернусь. Это были замечательные годы. Вот только волкодлаков в окрестностях постепенно становилось всё больше. Они начали нападать гораздо чаще, чем прежде. Дошло до того, что троим колдунам пришлось дежурить по ночам. Мастер Годри – вместе с Хеголой, которому было уже почти семнадцать и который сравнялся с отцом в колдовстве, а Силграс – в одиночку. Талант всё ещё обыгрывал дисциплину. Теперь, заслышав волкодлаков, маги выходили за пределы деревни и встречали их там, пока остальная Долина пробуждалась. Так было безопаснее для селян. Авалати не боялся этих ночей. Ему всё удавалось с лёгкостью. Но однажды Хегола заявился к нему спозаранку, опёрся обеими руками о стол, за которым Силграс скучающе завтракал, и с горящими глазами сказал: – Я хочу сторожить деревню вместе с тобой. Да, ты справляешься и сам. Но знаешь, что лучше борьбы в одиночку? – Что? – Авалати задумчиво накручивал на ложечку цветочный мёд для оладий. – Командная работа, конечно! Настоящая радость – знать, что вы победили вместе . С этим ничто не сравнится. Скажешь – нет? – Не… не знаю. – Силграс слегка растерялся, с сомнением поднял взгляд на Тоффа: – А что в этом такого хорошего? Тофф фыркнул, покачал головой в стиле: «Ну ты даёшь! Молодо-зелено!» Потом заговорщицки положил руку на плечо друга. – Я покажу тебе, Силграс Авалати. И с этих пор Хегола дежурил каждую ночь – то с отцом, то с альвом, отсыпаясь по вечерам. И когда волкодлаки напали в следующий раз, Силграс и Хегола вместе дали им отпор. Это было так странно: колдовать вдвоём, перекидывая напарнику нити плетения, слышать за спиной звон тревожных колокольчиков, топот выбегающих из домов селян… – Понял? – улыбнулся после нападения Хегола и шлёпнул своей ладонью о подставленную ладонь Авалати. – Понял, – облизнул губы тот. Однако ситуация продолжала ухудшаться. С волкодлаками было что-то не то… Казалось, избавляешься от одного – и вместо него появляются двое. Заснеженный лес кишел монстрами. Уже и днём нельзя было без опаски покидать деревню. У других поселений, за погодными разломами, были свои беды, но все сходились на том, что Долине по-настоящему не повезло. Она стала невольным изгоем: не жила, а выживала, будто непрерывно держа осаду. – Так больше не может продолжаться, – сказал мастер Годри на общем собрании после того, как волкодлаки ясным утром загрызли кружевницу Люффи, отправившуюся к реке. – Надо разобраться с первопричиной – с костями тех ведьм в Гибловом ущелье, с которых всё началось. – Но мастер Годри! – заголосили селяне. – Ведь оттуда волкодлаки и лезут!.. Там их десятки, если не сотни!.. Это же порождения тьмы, мы никогда с ними не справимся!.. Видят боги, однажды кто-нибудь обязательно с ними покончит, а нам нужно просто потерпеть!.. Со своего места неожиданно поднялся Хегола. – Боги видят лишь то, что делают люди! – звонко воскликнул он, и кое-кто закивал, соглашаясь. – Этим «кем-нибудь» должны стать мы с вами. Да, страшно. Да, опасно. Но больше некому, очнитесь! Другие деревни отказались присылать колдунов, ждать нечего, петля лишь затягивается! И снова много-много споров. – Они правы. Неохота, конечно, но давайте я пойду в ущелье, – со своей привычной скукой в голосе неожиданно предложил Силграс, дотоле молчавший. Хегола, приятно удивлённый инициативой друга, вскинул брови и улыбнулся. Авалати незаметно показал ему кончик языка. – Нет, – подумав, возразил мастер Годри. – В ущелье пойдём мы с Хеголой. – Но ведь Силграс сильнее! – воскликнул Хегола. – Я гораздо сильнее! – негодующе подскочил Авалати. Все заохали – это прозвучало едва ли не оскорбительно, – но с усталого лица Годри не исчезло спокойное выражение. Мастер Тофф подошёл и положил тёплую руку на худенькое плечо колдуна. – Вот именно, Силграс, – тихо и серьёзно сказал он. – Как раз поэтому я и доверяю тебе самое ценное – нашу деревню. Мы с Хеголой справимся, не переживай. Мастер Годри взял с собой тех, кто вызвался добровольно. В следующую пятницу отряд из двух дюжин селян во главе с ним и Хеголой отправился в сторону Гиблова ущелья. Пока они отсутствовали, монстры три ночи подряд нападали на Долину, в большем количестве и яростнее, чем обычно, и измотанный Силграс понадеялся, что, возможно, на долю ушедших остаётся не так уж много врагов. Однако в среду на закате из всего отряда вернулись лишь пятеро. Хегола был среди них. А вот мастер Годри – нет. * * * Всю ночь плакали по всей Долине Колокольчиков. Младший – а точнее, теперь единственный – Тофф закрылся в своей комнате и не выходил. Не зная, что делать, Силграс молча бродил по дому друга и долго сидел, прижавшись спиной к закрытой двери спальни. За ней звенела надорванная тишина. – Хегола, ты там? – спросил он наконец. – Да. – Ты в порядке? Бесконечная пауза. А потом глухой, надломленный голос: – Если бы ты, а не я, пошёл с ними, отец был бы жив. Твой талант мог бы спасти его – и всех остальных. А я не справился. Никого не смог защитить. Они доверились мне, и теперь они мертвы. Так что нет, Силграс, я совсем не в порядке . Авалати не знал что ответить. Перед рассветом он беззвучно ушёл, не оставив в доме никаких следов своего пребывания. Через неделю Хеголу Тоффа выбрали новым старостой, несмотря на юный возраст. Он попросил Силграса стать деревенским колдуном. Сначала казалось, что горе навсегда поселилось в Долине Колокольчиков. Авалати почему-то было стыдно дышать в первые дни. Стыдно причёсываться, есть, чувствовать себя нормально. Но мало-помалу боль утихла, на улицах снова стал слышен смех, а Хегола упрямо вернулся к своим ежедневным тренировкам по колдовству, бегу и стрельбе из лука… «Я стану сильнее. Я больше никого не подведу». Согласно обычаю Седых гор, колдун и староста жили и работали в главном деревенском доме, разделённом на две половины – в Долине его называли Избой-У-Колодца. Когда Силграс варил магические зелья и создавал охранные амулеты на своей половине, он слышал, как за стеной Хегола принимает селян с их жалобами и помогает находить решения. По субботам к дому с утра пораньше выстраивалась целая очередь, и Силграс, рыча и сопя, накрывал голову подушкой, потому что они топтались прямо у него под окнами, мешая спать. Волкодлаков больше не было, но в Седых горах и без этого хватало чудовищ. Следующим летом странная нежить стала угрожать деревне, находившейся за ближайшим погодным разломом. Соседи попросили у Долины Колокольчиков помощи. Сами они в своё время наотрез отказались помогать с волкодлаками, но… – Мы поддержим их, – твёрдо сказал Хегола. – И этих поддержим, – когда из другого поселения поступила похожая просьба. Благодаря его решениям постепенно возобновилось давно потерянное сотрудничество между разными поселениями. Они стали сплочённее, чем когда-либо прежде. Расцвела торговля, вернулись праздники. И – нововведение – трижды в год между восемью деревнями решили проводить соревнования по разным ремёслам и играм. Это было так необычно – и так прекрасно!.. В остальные месяцы к турнирам активно готовились: всем всерьёз хотелось надрать задницы соседям. И вскоре в Долине Колокольчиков сам процесс подготовки решили тоже сделать в виде соревнований – уже между селянами. На центральной площади, неподалёку от того самого колодца, возле которого находилась главная изба, поставили огромный щит, на котором писали названия дисциплин, имена участников и их результаты. Получалась огромная таблица, возле которой целыми днями толпились зеваки. И всё было бы замечательно, но по этой таблице вдруг стало видно, что Хегола Тофф катастрофически уступает Силграсу Авалати. Во всём. Даже в беге, хотя, казалось бы… – Хм! – Хегола, стоя у щита, скрестил руки на груди под любопытными взглядами нескольких селян и самого Авалати. – Между деревнями в этом не соревнуются, но… Давай добавим шахматы, Силграс. – Давай. Проигрыш Хеголы. – Прыжки в высоту. – Хорошо. Я как раз хотел как-нибудь попробовать. Проигрыш Хеголы. – Бой на вилах. – …Э-э, мастер Тофф, но это звучит немного опасно… – Отлично. Проигрыш Хеголы. Напряжение незаметно разливалось по деревне, ещё неясное, непонятное большинству, но некоторые уже озабоченно переглядывались: неужели они зря затеяли эту штуку?.. Но как теперь остановить соревнования: это же будет выглядеть так, будто все они Хеголу жалеют, унизительно выйдет, кошмарно? Силграс Авалати не чувствовал подвоха. Ну, подумаешь, у Тоффа плохое настроение изо дня в день. Тоже мне, трагедия. Он всегда легко взрывается, но потом быстро отходит. Надо просто рассказать ему, как красотка Лойя Доренни беззастенчиво нахваливала его и всё пыталась выведать, есть ли у него подружка, пока Силграс смешивал ей микстуру от кашля. Лойя даже набралась храбрости, чтобы посоветоваться, как лучше предложить Тоффу пойти на свидание. Хегола от таких новостей живо придёт в себя. Он всегда стеснялся девушек – в отличие от Силграса, который заигрывал с ними почти профессионально (с каким-то своим, эгоистичным обаянием). Силграс знал, что Хегола в свои двадцать лет ещё ни с кем не встречался. До смерти мастера Годри он был погружён в их мальчишеский досуг и свои занятия. А теперь большую часть времени занимала работа старосты и опять же тренировки… Хотя, ей-небо, половина селянок мечтала, чтобы заботливый, ответственный, красивый Тофф сорвал с их уст поцелуй. – Пойдём в тёплый лес на охоту на куропаток? – предложил Силграс, привычно заходя на принадлежавшую Хеголе половину дома. «Светлую половину», как он шутил, свою называя «тёмной», хотя как раз Силграс был беленьким, как гусиное пёрышко, а волосы Хеголы цветом напоминали о чёрном соколином крыле. Но в комнатах Тоффа всегда был порядок, а у Силграса царил такой безнадёжный круглосуточный бардак, что и впрямь было темновато: загромождение предметов плодило тени. – Не хочу. У меня много дел. Тофф копался в свитках с отчётами селян о ярмарочных продажах. – Ну Хе-е-е-е-егола. – Силграс капризной звездой разлёгся на полу, чуть ли не стал барабанить по нему ногами, как ребёнок. – Отстань, Авалати. Иди работать. – А может, всё-таки постреляем куропаток… – Я сказал: отвали. Что тут неясного? В глазах обернувшегося от стола Тоффа полыхнул гнев. Силграс мигом перестал канючить, резко сел и прищурился. – Что-то не так? – Я занят. А ты этого явно не понимаешь. – Да ладно тебе, ведь всё это ждёт до завтра. Не слишком-то важные это бумаги – подумаешь, циферки… – Не слишком важные?! – рявкнул Тофф, вставая из-за стола. – Силграс, я понимаю, что ты весь такой из себя молодой колдун и с ума сойти какая творческая личность, но на мне держится эта окаянная деревня. Да, твоя магия – потрясающая, твои таланты – бесценны, и твои победы – что ж, блестящие, – Хегола сглотнул, – но… На мне – наши земли, наш скот, торговля, строительство и ещё пепел знает сколько всего. То, что ты ничего не смыслишь в моих «циферках», не делает их неважными! Скорее, это кое-что говорит о тебе . Кое-что, что тебе не понравится . Силграсу стало неуютно под взглядом старосты. Он молча поднялся с ковра и пошёл к выходу. Уже дотронувшись до дверной ручки, оглянулся. Тофф стоял, сложив руки на груди. – Я пойду на охоту один, – глядя исподлобья, предупредил Авалати, будто рассчитывая, что друг передумает. – Иди, – раздражённо бросил Тофф. * * * Последним в списке турниров было соревнование по стрельбе из лука. В первом туре было десять человек, во втором пять, ну и в третьем, конечно же, остались лишь Силграс и Хегола. Они шли вровень, но с последней стрелой Тофф промазал. А вот Авалати – попал. – Есть! – рассмеялся он и вскинул руку, чтобы привычно дать напарнику «пять». Но Тофф в гробовом молчании повесил лук на стену и быстро ушёл. Никто не попробовал его остановить. Все стояли, не зная куда девать глаза, и вот тут-то наконец проняло даже Силграса. Пришибло запоздалым осознанием: для Тоффа эта игра давно перестала быть приятной. – Ну… кхм… – сказал старец Лука, выходя перед зрителями и почёсывая бородавчатый нос. – Вот соревнования и закончены. Всем спасибо, до свидания… Увидимся… Э-э-э… В трактире за ужином… – Думаете, Тофф придёт?.. – Да кто ж теперь его, Тоффа, знает-то… Авалати моргнул. Внимательным взглядом обвёл расстроенных селян. Нет, они его не винили. И Хеголу не винили. Им всем просто было довольно паршиво, увы. Силграс чуть не взвыл от досады. Потом впихнул лук в руки молочнику, сбросил колчан и бегом, не реагируя на крики «Ты куда, милый?!», помчался вслед за ушедшим Тоффом. * * * Тот, видимо, тоже бежал. Отпечатки сапог сначала вились по деревне, потом ускользали за ворота, продолжались в поле, на опушке, в лесу… Силграс перевёл зрение в «режим альва», позволяющий видеть дальше и глубже, чем люди, иначе бы он давно уже потерял след Хеголы. Вечерело. Закатное солнце накололось на пик Осколрог и растеклось желтком неопределённого багряного цвета. Жгучий холод затопил овраги, птицы притихли в своих гнёздах, послышался жадный волчий вой и тихие скрипы старых деревьев, как будто мимо них проходило что-то большое, страшное… С-с-сажа. В соседних деревнях в последнее время только и говорили, что в лесу стало пахнуть прахом и кровью – а это вполне могло значить, что в окрестностях кое-кто появился… С-с-с-сажа!.. Силграс побежал ещё быстрее. – Хегола! – заорал он, прижав руки ко рту. – Не глупи! Возвращайся, Тофф! В ответ лишь веточки хрустели под его ногами. – Хегола! Козёл! Вот с искусством убеждения у Авалати было так себе. Силграс перепрыгнул было через поваленное бревно, но неожиданно зацепился за него штаниной и плашмя растянулся на земле. – Чтоб тебя обуглило, – процедил он, сплёвывая ошмётки коры. Заскрипел снег под чьими-то решительными шагами, и в поле зрения альва показались два знакомых сапога. К ним прилагался Хегола Тофф: совершенно разбитый и злой, с воспалённо-красными глазами (плакал, что ли?), с застёгнутой как попало курткой и с искажённым от ярости лицом. – Ну и что ты здесь бегаешь и орёшь? – рявкнул староста. – Неужели не ясно, что я хочу побыть один?! – Из-за чего это, интересно?! – вспылил, в свою очередь, Авалати, взбешённый своим идиотским распластанным положением. – Из-за того, что проиграл? Ты что, девчонка, что ли, устраивать истерики из-за таких… Он не договорил: Тофф поднял его за шкирку и, поставив на землю, тотчас грубо оттолкнул. Подвернувшееся под ноги бревно опять чуть не стало причиной падения, но на этот раз Силграс всё-таки устоял. – Ты серьёзно не понимаешь?! – Глядя исподлобья, староста наступал на друга. – Вспомни, сколько времени тренировкам уделяю я. Сколько – ты. И каков результат, что в магии, что в чём угодно ещё? К чему это привело три года назад?! А к чему ещё приведёт?!. Аррр! Убирайся, Авалати! – чуть ли не взвыл он. – Вали обратно в деревню и хоть ненадолго оставь меня в покое, самовлюблённый ты глухарь! – Что-о-о?! Как ты меня назвал?! Да иди ты в задницу, Тофф! Хегола хотел ответить, но ему не дали. Вдалеке раздался протяжный скрип старой ели, потом – шорох ветвей и тяжёлый звук удара о землю. Затем – ещё один. Деревья падали одно за другим. Что-то , идущее по лесу, скашивало их, как серпом. – Кто по лесу-леску идёт, ягоду волчью срывает; кто всю ночь от кошмаров кричит, хвою с ветвей обрывает… – раздался призрачный многоголосый шёпот. Тофф побледнел. Кровь отхлынула от его лица, кадык дёрнулся и, выругавшись, он схватил колдуна за локоть. – Это Леший!.. Силграс, бежим отсюда! – Поздно, – сказал тот, поднимая взгляд наверх. Из-за деревьев вышло оно . Седая, косматая тьма, в которой проглядывали раздробленные кости, сложенные в огромную сущность, череп вместо лица, оленьи рога, украшенные отрезанными человеческими пальцами и ягодами рябины… Горящие красным впадины глаз. А на шее – мёртвые крысы на нитках, что и пели эту дикую песнь. Леший утробно зарычал, глядя на две фигурки впереди, и тьма стала расползаться от него во все стороны. – Бежим! – ещё раз рявкнул Тофф и попробовал, обхватив друга за плечи, просто утянуть его за собой, но тут Силграс… …Преобразился. Он коснулся пальцами своего лица – и тотчас взметнулись белым пламенем волосы, вспыхнули голубым глаза, и мягкое сияние окутало Авалати. А главное – в небе над Силграсом загорелась огромная, созданная будто из драгоценного камня звезда. Такая же, как над Лешим. Но у Лешего она была яшмовая, цвета подгнившей брусники, а у Силграса – сапфировая, ясная и чистая. Хегола Тофф застыл на месте. Два альва. Боги-хранители, что происходит? Два альва… Староста, как в тумане, наблюдал за боем. Сознание отвергало происходящее. Прошло пятнадцать минут – а может, и два часа, – и страшно раненный Леший, разбрызгивая чёрную кровь, сипя и держась за сломанный рог, сбежал, сопровождаемый визгом своих крыс. А Силграс – тяжело и хрипло дышащий, с безумным взглядом и оскаленными клыками – повернулся к нему. Тофф с отвращением понял, что его буквально колотит от страха. Колени подгибались, хотелось лечь в сугроб и закрыть глаза. Но – не сдаваться, не бояться, не сомневаться! – Нам, – сурово проговорил Хегола, стараясь не выдать свою панику, – надо поговорить. – Да, – облизнулся Силграс и поправил волосы. 7. Недочеловек и заурядность Вы даже не представляете, как глубоко могут ранить слова, сказанные в пылу ссоры. Вы забудете о них, но другой будет помнить и чувствовать, как они подтачивают его сердце и вашу дружбу. Будьте осторожны с теми, кто вам дорог. Мариша Ленковала, Мастер Лёгких Мыслей Хегола сохранил тайну Силграса Авалати. Новость о том, кем на самом деле является его напарник, перекрыла для старосты горечь всех недавних поражений. Она была слишком будоражащей, волнующей, грандиозной. Этот секрет сильно сблизил их: в дружбу добавилось новое манящее измерение истинной магии , чего-то более глубокого и трепетного, стоящего над радостями и бедами повседневности. Вселенная. Ткань времени. Бытие. И – дорогой человек рядом, с которым можно всё это разделить, которому доверяешь, как себе. Возможно, даже больше, чем себе. – Расскажи о своих предыдущих жизнях, – просил Тофф, когда они сидели на крыше Избы-У-Колодца с добрыми пинтами браги в руках. – Да я ни пепла не помню, – отмахивался Авалати. – Когда я просыпаюсь, у меня в голове само по себе появляется знание о том, как устроен мир, магия, общество, я сам и другие альвы. Но о моих предыдущих воплощениях – ничего. – А то, кем ты родишься, зависит от того, как ты вёл себя в прошлый раз, да? – Конечно, – важно кивал Силграс. Тофф, как ребёнок, восторженно расширял глаза («Я знал, знал!»), но альв продолжал без паузы: – Я такой невероятный красавчик именно потому, что у меня ещё и сердце золотое. Кругом хорош. Ты что, не замечал? – Ой, да иди ты, – разочарованно отмахивался Хегола. – Нет, ты серьёзно веришь, – Авалати фыркал, – что поведение может влиять на твою следующую жизнь?! – Вот переродишься слизнем за свой отвратный характер, тогда и поговорим. Тоффу заметно полегчало. «Мы завидуем только тем, на чьи успехи сами можем претендовать, – думал он, с прежним энтузиазмом вернувшись к своему самосовершенствованию. – Ави же – принципиально иное существо… Логично, что я не мог догнать его все эти годы. Но ничего. Ещё обязательно догоню!» Силграс тоже выдохнул: он и не подозревал, что собственная тайна прежде тяготила его. Конфликты они теперь переводили в разряд шуток. Если Силграс вёл себя эгоистично или слишком заносчиво, Хегола разводил руками: «Ну чего ещё ждать от идиотского альва!» Если Тофф ошибался или переживал из-за чего-то непонятного, Авалати закатывал глаза: «Сразу видно – слабый человечишка». Вот только Хегола и Силграс не заметили, как эти ироничные упрёки стали такими привычными, что проросли в них уже безо всякого юмора, невольно вписались в их картину мира. Надо думать, что повторяешь. Даже в шутку. Потом было ещё многое. Ещё радости. Ещё беды – даже такие, что превосходили горе событий у Гиблова ущелья, однако не разбили дружбу старосты и колдуна… Но когда им исполнилось по двадцать четыре года (Хеголе – по-настоящему, Силграсу – самопровозглашённо), Тофф влюбился. Её звали Эльза, она не так давно переехала в Долину Колокольчиков и восхитительно играла на лютне. Хеголе никак не хватало духу что-то сделать со своими чувствами – признаться или что-то вроде того, но он постоянно трещал об Эльзе, и Силграс глубоко призадумался на этот счёт. Авалати всегда обожали девушки, он неизменно был в центре внимания, но ни с кем всерьёз не сближался. Теперь же ему захотелось выяснить, какая такая великая любовь мучает его напарника, заставляя его попеременно бледнеть и краснеть перед лицом новенькой селянки. Силграс с головой нырнул в романтическую жизнь, что при его своеобразном подходе стало катастрофой для Долины Колокольчиков. Количество по уши влюбившихся и брошенных селянок росло как снежный ком. – Твою ж мать, ты совсем сдурел, Авалати?! – не выдержав, влетел к нему с утра пораньше негодующий Хегола. – У тебя вообще сердце есть?! – А что такого? – Даже самый тупой человек понимает, что тут такого! – Ну, я-то альв. – Силграс продолжал беспечно полировать ногти, пока Хегола не взял его за шкирку и хорошенько не тряхнул. – Не вздумай. Больше. Так. Делать. Иначе я выгоню тебя к пепловой бабушке из своей деревни. У Силграса внутри всё окаменело. «Выгоню». Это был его самый сильный страх с того дня, когда они столкнулись с Лешим и Хегола увидел его истинную сущность. Но со стороны тайное смятение Авалати не получилось бы заметить: на его лице не дёрнулся ни один мускул. – Своей? Вот как мы заговорили? – Даже понимая, что староста чересчур зол, Силграс не мог перестать язвить. – А я думал, мы побратались на крови и всё такое. Что, мне теперь жить в ужасе перед твоими решениями?.. – Я не шучу. Посмотри на меня, Силграс. В глаза. И поклянись, что ты прекратишь немедленно . Раз так приспичило, выбери одну и женись, идиотина! Тофф был серьёзен. Очень серьёзен, и Авалати с тревогой понял, что он правда не совсем понимает, что так взбесило друга. Это же глупо , боги. Как можно из-за этого переживать?.. Неужели старосте приличия и девицы важнее их дружбы? Как Тофф может так огорчаться из-за мнения каких-то людишек? Стоп. Авалати моргнул, сам себя поймав на этом презрительном слове: «людишки». Пепел. Нет. Он так не считает. Жители Долины Колокольчиков важны для него. Они – его дом . Он их ценит, он уважает их всех, не только Тоффа, просто иногда они и впрямь ведут себя так наивно или переживают из-за таких малозначимых вещей… Такие глупые, ох… Сердце альва заколотилось. Может, с ним действительно что-то не так, раз он так думает? Но разве это плохо – быть другим? Разве это значит, что ему здесь не место или его надо изгонять? Что ему надо сделать, чтобы Тофф так больше не говорил, ни в шутку, ни в ссорах? – Поклянись, – повторно потребовал староста. – Клянусь, – задумчиво кивнул колдун. И сдержал слово. Но слегка своеобразно… Однажды вечером Хегола, по привычке с ноги распахнув дверь, ворвался на «тёмную половину» Избы-У-Колодца с какими-то срочными делами. Но Силграс внутри не бездельничал, как обычно, или не варил какие-то новые зелья, а… Целовался. С Эльзой Донохи. С той самой, в которую Хегола вообще-то был влюблён и кольцо для которой носил в кармане уже пару месяцев. И о чём Силграс знал, как никто другой. Помогал выбирать у городского ювелира… Сцена получилась до ужаса некрасивая. После этого, по давно заведённому им порядку, Тофф и Авалати умчались выяснять отношения в лес. Тофф убегал, Авалати догонял. Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным. Староста и колдун орали друг на друга посреди заснеженной поляны, и с каждой новой репликой их слова становились всё жёстче и злее. – Не вздумай ко мне приближаться, Силграс Авалати, иначе я за себя не отвечаю. – На Хеголу было страшно смотреть. – Ты клялся. Глядя мне в глаза, ты поклялся, что не разобьёшь сердце больше ни одной селянке. И я, идиот, тебе поверил, чтобы теперь ты крутил шашни с девушкой, которую я люблю?! – Да Хегола! Да я просто… – Просто?! – взревел староста. – Конечно, у тебя всё просто, бессмертный ты выродок! – Я планировал её так отвадить! – зашипел, брызжа слюной и чуть не плача, Авалати. – Быстренько дать ей то, что она хочет, чтобы она разочаровалась, больше никогда не думала обо мне и пошла к тебе! Понимаешь?! Хегола побледнел как полотно. – То есть ты считаешь себя лучше меня, – каким-то чужим, глухим голосом сказал он. – А Эльзу считаешь шлюхой. Силграс запнулся. Логика Тоффа от него ускользала. – Как я мог, – Хегола поднял лицо к небу. – Как я мог всю жизнь видеть в тебе своего друга, почти брата, если очевидно, что всё человеческое, нормальное, адекватное тебе чуждо? Голос старосты становился громче, он говорил быстрее, злее, напористее. – Ты только притворяешься одним из нас, а на деле был и остаёшься самодовольным равнодушным чудовищем, Силграс. С тех пор, как я узнал, что ты альв, я делал на это скидку всякий раз, когда ты проявлял свои эгоизм, лень, бесчувственность, откровенную глупость и легкомыслие… – Тофф нарочито-театрально загибал пальцы. Когда таким образом сжался кулак, он без промедления врезал Силграсу Авалати. – Но я не прощу то, что ты полез к моей девушке, долбаный недочеловек! У Авалати аж в глазах потемнело – то ли от ярости, то ли от боли, то ли от обиды на всё-всё-всё. Сплюнув кровь, Силграс вскинул подбородок и тонко, по-змеиному улыбнулся. – Недочеловек? – проворковал он. – Вот кем, значит, ты меня считаешь? Вечно укоряешь меня в высокомерии, а сам – посмотрите-ка! – всё не можешь принять того факта, что кто-то в этом мире в чём-то может быть лучше тебя! Всё сравниваешь, всё беспокоишься, обижаешься на любой, даже крохотный, проигрыш! Жаждешь свою Эльзу схватить за юбку и трясти, трясти, пока она тебе не скажет, что это ты, конечно же, тут герой, а если кто-то тебя и сильнее, то это просто потому, что ему повезло, да?! А на самом деле всего и всегда достоин был только ты, самый лучший мальчик?! – Авалати нарочито и зло засюсюкал. – Такие сказки тебе нужны, Хегола?! Вырасти уже наконец и признай, что вся твоя злость происходит из того, что ты гордец и завистник! Лицо Хеголы окаменело. Желваки заходили под скулами. – Я давно уже тебе не завидую, – прорычал он. Силграс, отвлёкшийся, чтобы проверить пальцем зуб – не шатается ли? – замер. В голосе Тоффа было что-то… железное. Не такое, как во время прежних скандалов. Дыхание у альва перехватило от смутного и страшного предчувствия. – Внутри у тебя лишь холод и пустота. – Тофф пожал плечами. – Ты думаешь о своих зубах больше, чем о нашей дружбе. Чему тут завидовать? Это серое безразличие причинило Силграсу гораздо больше боли, чем могла бы даже самая грязная ругань. – Ты пожалеешь о своих словах, Хегола, и… – начал он, глядя на напарника исподлобья, но тот, как не слыша, продолжал: – Ты не меняешься. Вообще. Не растёшь и не развиваешься. Ты – данность, у которой нет ни настоящих чувств, ни привязанностей. Да и впрямь: что тебе наша деревня перед лицом бессмертия? Ты даже ничего не запомнишь, уснув. Естественно, тебе плевать на всех, кто рядом. Так что единственное, о чём я пожалею, Силграс, так это о том, что считал тебя своей родной душой. Авалати зарычал. Бесстрастное лицо вечно эмоционального Хеголы сводило его с ума. – Ты врёшь! – заорал альв. – Я меняюсь! Ещё как расту и меняюсь! Вообще-то он хотел сказать: «У меня есть чувства и привязанности. Я был и буду твоим лучшим другом, идиот, даже если мир развалится на куски». Но Силграс не смог: ему было стыдно так говорить. А Тофф лишь прикрыл глаза, на основе прозвучавшего ответа сделав свои – неправильные – выводы из того, что альву было важнее всего из услышанного. «Почему, почему ты ответил именно так? Неужели я попадаю в точку, говоря все это?..» – с болью думал Хегола. Вслух он лишь разочарованно и устало бросил: – Неправда. Твои силы, характер и навыки ничуть не изменились за все эти годы. Силграсу из-за этой чуждой интонации казалось, что его вновь и вновь обливают кипящей водой, варя заживо. Ему хотелось схватить Тоффа и трясти до тех пор, пока тот снова не станет орать, как прежде, как он делал всегда, после чего они обязательно мирились. – А вот мои навыки, раз ты хочешь говорить именно об этом , – бесстрастно продолжал Хегола, – становятся глубже. Да, мне до сих пор далеко до тебя, но… Я нагоню тебя, Силграс. – Тофф вскинул подбородок. – Не пройдёт и нескольких лет, как я всё-таки превзойду тебя – и в боях, и в колдовстве. Потому что мне есть ради чего и ради кого становиться лучше. Моя деревня. Мой дом. Эльза. Ради них я горы сверну. «А ради меня? – тупо подумал Силграс. – Я что – не семья? Какая-то левая баба, приехавшая год назад, дороже меня? И разве Долина – не мой дом тоже? Разве я ради неё не готов на всё? Ну и что, что я не человек?! Ну и что, Хегола?!» Внутри у Силграса всё кричало и плакало, хотело объяснений, признаний (давай всем скажем, что я альв!), извинений (ну да, я зря её целовал, но я же хотел как лучше, прости, прости!)… Но вместо всего этого мастер Авалати натянул самое стервозное выражение на лицо и, улыбнувшись, сказал: – Говоришь, ты превзойдёшь меня за несколько лет? Ну давай проверим. И вдруг, выбросив руку в сторону Долины, он призвал оттуда свои магические колокольчики, что уже много лет пылились, спрятанные под половицей в спальне. И, зажгя в небе лазоревую звезду, Силграс наполнил их. Вот только не отпечатками – а настоящими селянами. И зачаровал Долину так, что ничто в деревне теперь не было подвластно неумолимому ходу времени, а оставшиеся от людей призрачные копии лишь слабо реагировали на реальность. – Расколдовывай, Хегола. Доказывай, что ты там хотел доказать, а я пока пойду по своим нечеловеческим, столь омерзительным тебе делам, – почти выплюнул Авалати, чувствуя, как его сердце отчаянно колотится, готовое разорваться то ли от боли, то ли от ужаса при мысли о только что содеянном. – Передумаешь или поймёшь, что я хотел как лучше – Эльза сама на мне повисла, идиот, я всегда держу свои обещания, – тогда разбей вот это. И я вернусь. И альв швырнул в лицо побелевшему старосте последний оставшийся колокольчик, который все эти годы носил как серьгу. Развернулся. Ушёл. * * * Тинави из Дома Страждущих На этом месте Силграс надолго замолчал. В натопленной комнате разлилась тишина, янтарная и густая, как медовуха. – Что случилось потом? – наконец прервала молчание я. Силграс не спешил отвечать, зато отозвался Берти: – Я так понимаю, – сыщик пристально посмотрел на альва, – что ничего хорошего. Раз уж по улицам до сих пор бродят призраки, а не люди. Авалати кивнул: – В первые несколько дней Тофф не стал звать меня. Я ошивался здесь неподалёку, всё ждал, пока он разобьёт тот колокольчик. Но он всегда был слишком упрямым. При этом я знал, что он никак не сможет расколдовать Долину: заклинание альва может снять только сам альв. Без вариантов. Меня мучила совесть. Иногда я хотел вернуться, но… – Авалати поморщился. – Но всё же мне казалось, что правильнее будет, если он позовёт, ведь это он тогда на меня накричал первым. Я аж поперхнулась. О да. А ты запихнул всех ваших близких в волшебные колокольчики, это ничего? – Сейчас-то я понимаю, что был не прав, – процедил Силграс, заметив мой красноречиво-убийственный взгляд. – Ну а потом… Авалати опустил голову и потёр нос костяшками пальцев. – Леший нашёл меня вместе со своими чудовищными прихвостнями. И отомстил за ту нашу старую драку в лесу. Я тогда сломал ему рог – а это страшное оскорбление… Он мстил и прежде, я сейчас не стал рассказывать об этом, чтобы не удлинять и без того долгую историю, но в этот раз… Впервые я не смог дать отпор. Он очень сильно ранил меня, а я всё ещё был слаб после зачарования деревни. Я нашёл в себе силы доползти до Долины Ручьёв и Трав, где властвует зелёная госпожа, и уснул там. Не своим настоящим сном, а просто – исцеляющим. Проснулся я, – Силграс облизнул губы, – прошлым летом. То есть двести девяносто лет спустя. От такой чудовищной цифры у меня закружилась голова. Двести. Девяносто. Лет. – Боги-хранители… – только и прошептал Голден-Халла, не менее ошеломлённый, чем я. – Да. – Авалати стал яростно расчёсывать своё запястье. – Было понятно, что Хегола уже мёртв. Он погиб, так и не сумев расколдовать Долину. Как я выяснил, он пробыл здесь достаточно долгое время после моего ухода, безуспешно пытаясь снять заклинание, а затем отправился вместе с колокольчиками в мёртвый город Асулен. Возможно, вы слышали об этом магическом месте? Мы с Берти кивнули. Покинутый Асулен – он же город ста безмолвных колоколен, утонувшая в веках родина давным-давно исчезнувших великанов. Там царит вечная осень, и сухая листва, кружась, шепчет голосами растворившихся в небытии жителей. В комнату вошла призрачная трактирщица и подлила нам ещё грога. – Спасибо, Гедвига, – сказал ей Силграс, и она нежно улыбнулась. Затем Авалати выдавил: – Вероятно, Тофф надеялся, что найдёт в Асулене способ расколдовать деревню. Но вместо этого он нашёл свою смерть… Снежные духи снуи передали, что там под Рассветной башней лежит его скелет. Если бы Хеголу убили одинокие тени, главный бич Асулена, то костей бы не осталось. Если бы убил человек – забрал бы драгоценный сундук, в который Тофф сложил колокольчики. Я заманил вас сюда, чтобы попросить привезти мне его. И чтобы вы узнали, – Силграс сглотнул, – как умер мой друг. Я молчала. Безжалостное, неостановимое время всегда казалось мне самой страшной вещью во вселенной – настоящим и единственным врагом всего живого, – и от истории Силграса и Хеголы у меня горько сжималось сердце. Берти между тем был воплощением рациональности: – А почему ты сам не заберёшь свой сундук, Силграс? Прости, но ты не похож на парня, которого испугала бы поездка в Покинутый Асулен. Во всяком случае, настолько, чтобы он попробовал подрядить на это каких-то случайных чужеземцев. – Я бы с удовольствием сделал всё сам, но не могу переступить границы Асулена, – Силграс поджал губы. – Так устроена моя жизнь: чем дольше я хожу с данным мне телом, тем неизбывнее меня притягивает моя гора. С каждым годом мне всё сложнее находиться вдалеке от пика Осколрог. Асулен уже недоступен мне, как и многие другие города севера. Именно поэтому мне пришлось придумать план с привлечением колдунов из Врат Солнца. Как оказалось, мы с Берти были не первыми путешественниками, на которых Силграс положил глаз как на потенциальных помощников. Сложность заключалась в том, что чужакам в заколдованную Долину Колокольчиков можно было попасть только добровольно и в полном сознании, но при этом, если искать её специально – не найдёшь. Поэтому возница разработал план с «исчезновением» и «коварным снуи». Раз за разом ничего не удавалось: путники, заманенные в кэб и брошенные посреди горы, дружно слали приключения к праховой бабушке и пешком возвращались в город. В этом случае Силграс догонял их, стирал им память и уже вёз по назначенному адресу нормально (репутацию надо беречь). Лишь изредка кто-то оставался на дороге достаточно долго для того, чтобы ему являлся снуи, но… Все путешественники из данной категории умудрялись попасть под чары снежного духа, что тоже не подходило. В общем, вознице нужны были два безбашенно-любопытных человека с иммунитетом к гипнозу, которые в ночи бы попёрлись навстречу проблемам, а не тёплому очагу. И в этом плане ему повезло – в кои-то веки! – с нами. – Помогите мне, – буркнул Силграс в конце концов. И с видимым трудом добавил: – Пожалуйста. Я хочу исправить то, что ещё можно исправить… Глядя на бледного Авалати, эту загадку природы, однажды споткнувшуюся о собственный страх показаться слабым, я тихо сказала: – Я готова. Берти, до того задумчиво водивший по столу пальцем, поднял голову: – Я тоже. Силграс рвано выдохнул, кивнул и отвернулся. 8. Тем временем Морган Скальники – народ, ныне живущий под стенами Покинутого Асулена. Во многих поселениях Cедых гор на роль деревенского колдуна стараются пригласить шамана из числа скальников: они мастерски изгоняют тёмные силы, что неудивительно, учитывая их место проживания. Справочник «О нравах и традициях Норшвайна» Морган Гарвус Морган проснулся, Морган поел, Морган пострадал. Долбаная диссертация, как же неохота её писать!.. В шале было тихо. Ворон Кори мирно чистил пёрышки в своём углу, в гостиной на первом этаже тикали часы, а на улице светило яркое полуденное солнце, во всей красе показывающее чистые голубые и белые цвета пейзажа. Тишь да гладь. Дом Гарвуса, как цукат, единственный торчал на сахарном кексе холма. Да-да, Морган купил шале в одной из непопулярных заснеженных зон Седых гор, ведь он обожал зиму. Жители ближайшей деревеньки считали его загадочным богачом-интеллектуалом с причудами. По сути, они были правы. Однако им казалось, что будни Моргана должны быть очень возвышенными и романтичными, но в реальности – вот он, сидит, натурально бьётся головой об стол, кляня себя за то, что с какой-то радости выбрал научную стезю. «Бум». – Удар. – «Бум». И ведь не то чтобы кто-то заставлял Гарвуса быть учёным. Миру на самом-то деле глубоко наплевать, кто чем занят. Ты смертный? Поздравляем, твоя план-программа минимальна: рождаешься, суетишься, умираешь. Стиль суеты можешь выбрать сам, на свой вкус, так и быть. Так. Ладно. Надо собраться. Потерев покрасневший лоб, Гарвус гневно фыркнул и поставил чашку поверх стопки черновиков, смутно надеясь, что она сейчас перевернётся и чай из неё зальёт к праховой бабушке все его бездарные писульки. Тогда можно будет с чистой совестью сообщить в Башню магов, что срок сдачи исследования необходимо увеличить ввиду непреодолимых внешних обстоятельств… – Кар-р-р! – ехидно прокомментировал Корвин. Кажется, мудрая птица догадывалась о том, какие мысли бродят в голове её хозяина. – Да, я прокрастинирую, – надменно признал Морган. А потом с тяжким вздохом откинулся на спинку стула и накрыл лицо случайной книгой со стола. Какое-то время он провёл в этой позе, неудобной, но эффектной. Потом сдался и снова сел нормально. – Может, мне сделать перерыв и поизучать Седые горы? – прищурился он, глядя в окно. Вид из кабинета был потрясающий, манил и обещал приключения. – Кар, кар, кар! – Кори завозмущался и захлопал крыльями. Гарвус обернулся на ворона. – Полагаешь, это не лучшая идея для одинокого учёного? – Он всегда очень быстро интерпретировал «высказывания» своего питомца. Не факт, правда, что правильно. – Ну да, так говорят. Но ведь Голден-Халле это не помешало свалить отсюда. А я уж точно дам сто очков вперёд этой рыжей бестолочи. Где он не пропадёт, там я тем более буду в безопасности… Кори как-то странно шевельнул крылом, будто пытаясь покрутить перьями у виска. – А, – нахмурился Морган. – Ты о том, что если он попадёт в беду, то наверняка попробует связаться со мной? Ну да, в этом случае действительно будет как-то нехорошо, если посланная им почтовая белка окажется перед запертыми дверьми. С другой стороны, я могу нанять кого-нибудь для ежедневных проверок… – продолжил рассуждать доктор, поглаживая подбородок. Впрочем, это было притворством. И сам Морган, и Кори знали: никуда они не уедут из коттеджа, пока кое-кто невыносимый не пришлёт весточку, мол, я выбрался из Норшвайна живой и невредимый, йоу. Но рассуждения о вещах, которые явно не будут сделаны, тоже были элементом знаменитой моргановской прокрастинации. Обычно она длилась дней десять. За это время Гарвус успевал тысячу раз в сердцах назвать себя «ничтожеством» и придумать с полсотни изощрённых способов самоубийства, ибо как этой несчастной земле в дальнейшем носить такого дурня, как он, не совсем понятно. Лучше помочь ей от себя избавиться. Милосерднее будет. А затем Моргана перещёлкивало. Он переставал мучиться и вдруг с холодной ясностью понимал, что, кроме него, никто его работу не сделает. И вспоминал, что вообще-то он обожает свою науку. И что надо просто начать, и продолжать, и не сдаваться, и желательно не грызть себя – по привычке – за любые оплошности, а вместо этого нахваливать своё отражение за малейшие успехи. Последнее было сложнее всего. Морган виртуозно обращался с кнутом, но до сих пор не научился угощать себя пряниками. Сейчас была примерно середина «упаднического» периода. Ещё несколько суток Гарвусу предстояло помариноваться в сомнениях. Так что пока, крутя в изящных пальцах писчее перо, доктор бессмысленно пялился на свои бумаги и скучал по Берти. Три недели в компании сыщика, приехавшего погостить, были на удивление бодрящими. Теперь дом опустел – не слышалось ни возмущённых воплей из подвала («Какого праха вода в душе опять ледяная, боги-хранители?!»), ни хохота сквозь набитую в рот еду из-за невозможности удержаться от шуток даже во время обеда (жуткое зрелище), ни пространных философских монологов на веранде (по вечерам Берти выползал туда вместе с Кори и упоённо разглагольствовал, пока Морган писал – и, кстати, тогда писалось неплохо). Иногда, глядя на Берти, Гарвус вспоминал своё детство и тот факт, что он был единственным ребёнком в семье. Наверняка, если бы у него был брат, он был бы похож на Голден-Халлу. И это определённо был бы младший брат. Непутёвый, беззаботно уверенный, что ему и море по колено, но давно отправившийся бы на тот свет, если бы не всегда вовремя спасающий его Морган. Эх. Вообще Гарвус искренне любил одиночество, но контраст между недавним дурдомом и нынешней тишиной был настолько резким, что становилось неуютно. Нужно было как-то плавнее всё это организовать. Начать выгонять Голден-Халлу из дома на два часа, потом на пять, девять, двенадцать, а затем уже спровадить окончательно. Впрочем… Можно попробовать избавиться от дискомфорта с помощью дозы других шумных людей. Берти рекомендовал ему пообщаться с булочницей Патти? Что ж, Берти бы удивился, узнай он, что Морган решил прислушаться к совету. Гарвус собрал бумаги в охапку и спрятал в нижний ящик стола. Потом покрутил головой, разминая шею, надел тонкий золотой ободок, который казался ему достойным серьезного, но стильного учёного аксессуаром. Прошёл из кабинета в свою комнату и под одобрительное карканье ворона вытянул из шкафа тонкую шуфу благородного винного оттенка. – Ну, – пожевал губами доктор, – пойдём кадрить булочницу. – Кар! – поддержал Кори. Правда, чу-у-у-точку неуверенно. «Кадрить» и «Морган»? Попахивает провалом. * * * Деревушка под названием Соловьиная Песня находилась в часе ходьбы от шале Гарвуса, за погодным разломом. В ней всегда царила весна – цвели персиковые деревья и сладкий миндаль, распускались между камнями алые маки. Единственная в деревне пекарня встретила Моргана запахами горячего шоколада и яблочного пирога. На витрине была разложена выпечка – румяные круассаны, крендели с солью, улитки с изюмом и корицей… Вдоль большого окна шла барная стойка, за которой сидели с миниатюрными глиняными чашечками двое пожилых селян. Они умудрялись растягивать содержимое этих чашечек на несколько часов. Суть была не в получении ударной дозы кофеина, а в неспешной и тягучей беседе, которая, как патокой, заливала круг привычных новостей. У господина Чуври ожеребилась лошадь, двойняшки из дома у озера вылили туда двадцать бутылок креплёного вина, которыми торгует их отец, и теперь все переживают из-за слегка опьяневших уток, а в колодце поселился боггарт крайне мерзкого вида и нрава. Морган, краем уха слушая эти беседы, сделал заказ. Булочница Патти Вареши – хорошенькая и румяная, в синем платье и с копной пшеничных кудрей, улыбалась ему уже с того момента, как звякнул входной колокольчик, и Гарвус переступил порог. – Господин доктор! – неловко, но воодушевлённо поприветствовала его она. – Вы спустились к нам с вашей снежной горы. – Мм, да. Мне облепиховый чай и гречишный блин, пожалуйста, – сказал Морган. – Как обычно, с собой? Губы у Моргана дёрнулись. – Здесь, – с некоторым усилием проронил он. Снял с плеча сумку и повесил её на крючок в виде ветви абрикосового дерева. Поправил ободок в волосах. Неприкаянно помялся у стойки. – Я принесу ваш заказ, садитесь, – душевно улыбнулась Патти. Она действительно была милой. Очень милой. Как штрудель с шариком ванильного мороженого. Но Морган не любил сахар, в этом-то вся проблема. – Вы сегодня прекрасно выглядите, – сказал он, когда булочница поставила посуду на его столик – единственный в пекарне, не считая стойки. – О, спасибо! А вы выглядите прекрасно всегда. Перещеголяла. Вот д'гарр. – Как продвигаются ваши исследования? – Госпожа Вареши села напротив. Прямо над головой у неё висела светленькая картина, изображающая семью на пикнике. Лица у них были не слишком-то интеллигентные. Альтернативно одарённая семейка, не иначе. Только сейчас Морган заметил, что Патти принесла две чашки. – Я уже определил некоторые опорные точки, – обтекаемо сказал он, но всё же почувствовал некий прилив вдохновения. Работа – это хорошо, это Моргану всегда интересно. – А в какой сфере вы учёный? – Патти попробовала налить ему чай, но Морган мягко отобрал у неё чайник. Ухаживать он всё-таки умеет, и виртуозно. Просто обычно не хочет. – Я занимаюсь наукой, которая называется Тайны Магического Мира и заключается в подтверждении или опровержении легенд, – объяснил Морган. – О, так вы поэтому у нас поселились? – Патти расширила глаза. – Кажется, нигде в мире нет стольких тайн, сколько в наших горах! «Патриотка, – подумал Морган. – Глубоко заблуждающаяся». А вслух сказал: – Я переехал сюда, потому что люблю зиму, горы и покой и решил на несколько лет взять паузу от преподавательской деятельности. Но да, многие местные загадки безусловно привлекательны. Они не связаны с темой моей диссертации, однако однажды я с удовольствием ими займусь. – Какими, например? – Магический дисбаланс. Альвы. Погодные разломы. Безусловно, Покинутый Асулен: и населяющие его одинокие тени, и площадки для телепортов, рассыпанные по округе… Самое перспективное – это как раз телепорты. Я бы хотел попробовать разбудить их. Мимо окна пекарни со злодейским хохотом промчалась стайка детей, играющих в мяч. – Думаете, и для нас с вами телепортация возможна? – Патти расширила глаза. – Мне казалось, это знание навсегда утеряно в веках. – Возможно всё – при определённых обстоятельствах. То, что мы с вами чего-то не умеем сегодня, означает лишь, что впереди у нас интересный путь. – Морган пожал плечами. – И вообще: если знание не удаётся найти, его просто нужно создать заново. Чем мы хуже древних народов? – Мне нравится ваш дерзкий подход, доктор Морган! Я слышала, что великанья площадка для телепортов есть неподалеку от вашего дома, часах в четырёх отсюда. – Да, я планирую посетить её в награду себе за то, что допишу раздел с библиографией и методику исследования. Не раньше. – Вы очень суровы. – Нет, я дисциплинирован, – возразил Гарвус и тотчас поморщился, вспомнив, как бездарно провёл сегодняшнее утро. Внимание: в булочной обнаружен лжец. Они болтали ещё какое-то время – довольно значительное с учётом того, что вопящие дети успели трижды пробежать мимо пекарни, расквасить друг другу носы, разбить чьё-то окно и даже огрести за это – их визги были слышны на всю округу. А вот у селян за стойкой напитки не иссякли даже наполовину. Нет, их Моргану и госпоже Вареши точно не переплюнуть. Потом Патти рассказала о своей жизни. О рецептах, унаследованных от бабушки, и о тех, которые она придумала сама. О том, как мечтает однажды попутешествовать по миру. О любимой кошке и козочке, живущей в сарае за домом. О братьях, идеально играющих на флейте. Наконец Морган сказал, что ему пора, а Патти в ответ ойкнула, убежала за стойку и вернулась с чуть замасленным бумажным пакетом. – Там трдельник для мастера Берти, – улыбнулась она. – Он каждый день покупал их, а тут что-то со среды не заглядывал. С ним всё хорошо? – Берти уехал, – сказал Морган. – Как жаль! – Патти искренне расстроилась. – Ну, ещё вернётся, наверное. Как говорит моя бабуля, Седые горы просто так никого не отпускают. «Кошмар, – Морган содрогнулся от её жизнерадостного тона. – Они ведь и впрямь не отпускают, но не в смысле того, что всем хочется сюда вернуться, а в самом плохом смысле. Какие же селяне оптимисты…» Гарвус расплатился и уже собирался уйти, когда заметил, что Патти явно очень. Хочет. Что-то. Сказать. Её буквально корёжило от каких-то слов, так и пляшущих на языке, но изо всех сил сдерживаемых. Морган мог бы проигнорировать это – хочешь, но робеешь? Что ж, это твои проблемы, – но ему стало любопытно. – Что-то не так? – спросил он. – Я волнуюсь! – выпалила она. – Пару дней назад у Горелой скалы появилось то злобное привидение, и вы пошли изгонять его, хотя все знают, что это работа шаманки Кайлы и она собиралась туда в тот же день. Почему вы так сделали? Морган собирался дать ей честный ответ. Потому что Горелая скала находится близко от его шале, и тёмная аура духа ощущалась от самого порога. Ему не хотелось ждать, а ещё Кайла – необразованная легкомысленная тётка, слишком любящая крепкие наливки, и вполне вероятно, что она не справилась бы с той сущностью. Проще сделать всё самому. Но Патти продолжила почти без паузы: – Мне кажется, неправильно, что вы не доверяете людям. Вам бы научиться этому, господин доктор… Морган мысленно закатил глаза. «А когда я, простите, спрашивал вашего мнения, Патти? – подумал он. – Что поистине неправильно, так это лезть с советами к тому, кто их не просил. Мы говорили немногим больше получаса, а вы уже пытаетесь меня переделать в угоду своим представлениям о жизни. Это что – бестактность или просто глупость?» Придя к здравой мысли о том, что в мире булочницы просто царят другие нормы, Морган не стал уделять слишком много внимания этому эпизоду. Однако теперь он почувствовал, что не просто насытился беседой, а уже конкретно так от неё устал. Вначале ему нравилось, но теперь всё бесит, хочется домой. А значит, его план удался. Удивительно, конечно, что столь многих общение заряжает энергией, а не опустошает. А одиночество – наоборот, будто подтачивает изнутри. В этом мире была всего лишь пара человек – Берти и бывший наставник Моргана в Шолохе (где он прожил много лет), – которых он мог выносить на постоянной основе, не чувствуя при этом, что из него по капле утекают силы. Пожалуй, было бы неплохо, если бы таких людей стало чуть больше. Скажем, трое. Но в целом – ему определённо нравился его темперамент. А что касается доверия… Оно переоценено. Морган со всем и всегда справится сам. – Спасибо за трдельник и приятную беседу, Патти, – сказал он госпоже Вареши и откланялся. 9. Лианы, что сковали мои запястья «Однажды я обязательно съезжу в Покинутый Асулен! А если вдруг забуду об этой мечте – пусть судьба меня туда приведёт!» «Чур, я с тобой! Если мне не будет лень. Если будет – ты как-нибудь сама, а я тебя тут подожду!» Из школьной переписки Тинави и Кадии Тинави из Дома Страждущих Мне снова приснился кошмар, но куда более подробный и чёткий, чем тогда в кэбе. На этот раз я оказалась в роскошных джунглях, пронизанных вечерним светом. Я стояла на извилистой тропинке между тропическими деревьями, и мох, покрывающий землю, мягко обхватывал мои ступни. Было жарко и влажно, сладко пахло орхидеями, и казалось – самое время наслаждаться сновиденческим путешествием, но вместо этого я обливалась холодным потом и цепенела от ужаса. « Он ищет меня, – набатом стучало в ушах. – Он уже близко». При этом я понятия не имела, кто такой « Он », и лишь знала, что когда он появится, то обязательно убьёт меня. По-настоящему, окончательно сотрёт из бытия, и тогда всё, что останется от Тинави из Дома Страждущих – это полузабытые воспоминания моих друзей, похожие на отражения в зелёном бутылочном стекле. Беспомощность, непонимание и ужас орали на три голоса, и я будто раздвоилась: одна часть меня сходила с ума от страха, а вторая – удивлённо смотрела на первую со стороны, мол, ты серьёзно? Да мы с тобой давно уже поумневшие, набравшиеся опыта и до праха опасные, госпожа Тинави из Дома Страждущих, не нам бояться какого-то сна! Но первая часть выступала громче. По её воле моё сердце отчаянно колотилось. Страх смерти был так силён, что кружилась голова, мне хотелось закрыть глаза и свернуться в скулящий комочек. – Ну уж нет, – сквозь зубы процедила я, делая по тропинке шаг вперёд. – Я не собираюсь терять лицо перед собственным подсознанием! Решено: надо просто сбежать отсюда к праховой бабушке. Никакие кошмары не в силах долго держать сновидца в одном и том же сюжете. Сейчас домчусь вот до того деревянного указателя, увитого лианами, поверну вместе с петляющей тропинкой и – прощай, неудачная дрёма, надеюсь, мы больше не встретимся, – однако… Не тут-то было. Едва я приблизилась, как лианы ожили и стремительно набросились на меня. – Прах!.. – ахнула я, безуспешно пытаясь увернуться. Не прошло и мгновения, как зелёные путы сковали мои щиколотки и запястья. Едва сумев удержать равновесие, я задёргалась, пытаясь освободиться и стараясь зубами дотянуться до ближайшей лозы. Подул горячий ветер, и вот из-за поворота, к которому я так стремилась, на тропинку упала огромная чёрная тень. А вслед за ней появилось… чудовище. Огромная, неописуемая тварь с головой быка. Мой страх, утихший было из-за бурной борьбы с лианами, вновь вернулся в полном объёме. Мне показалось, что моё сердце сейчас разорвётся, раскрывшись ещё одним красным цветком этих джунглей. Монстр выглядел жутко, но дело было не столько во внешности, нет, – просто от твари исходила такая тёмная, древняя и чуждая энергия, что я почувствовала, как задыхаюсь от одного его присутствия. В обращённых ко мне зрачках чудовища не отражалось ничего. Только пустота и гибель всему живому. – Что за… – успела пробормотать я, прежде чем случилось две вещи одновременно. Во-первых, монстр шагнул вперёд и, вскинув руку с острыми когтями, очевидно собрался перерезать мне горло. А во-вторых, где-то далеко-далеко раздался шорох и звук глухого падения, из-за которого я вздрогнула и проснулась. * * * – Боги-хранители! Ну и приснится же такое!.. – Я резко села в кровати. Выделенная мне уютная комнатка на втором этаже трактира встретила этот вопль вежливой тишиной. Оказалось, меня разбудил упавший с крыши снег. За окном давно рассвело, по карнизу прыгали синички, а с первого этажа доносился запах елового чая, заваренного то ли Силграсом, то ли призрачной Гедвигой. Какое-то время я просто пялилась в никуда, стараясь прийти в себя после кошмара. «Добро пожаловать в Долину Колокольчиков! Отдыха и покоя!» – гласила вышитая салфетка на прикроватной тумбочке. М-да. Главное, чтобы не вечного. Ещё раз сказав «бр-р-р» и выпрыгнув из постели, я пошла в ванную, где занялась агрессивной чисткой зубов и выбивающей всякую дурь из головы энергичной зарядкой. После таких суровых мер воспоминания о плохом сне были вынуждены позорно ретироваться. А когда настенные часы пробили девять утра, раздался стук в дверь, и вслед за ним – весёлый голос Голден-Халлы. – Хей, доброе утро! Тинави, ты спишь? – Доброе утро! Я уже встала, заходи! – отозвалась я, сосредоточенно намазывая нос прохладной зеленоватой мазью. Он успел сгореть за вчерашний день – поразительно солнечный, – большую часть которого я провела на улице, изучая призрачную деревню. Долина Колокольчиков мне понравилась. Очень. Теперь я всё равно порывалась бы её спасти, даже если бы сам Силграс вдруг передумал и загадочно исчез куда-нибудь ещё на триста лет. – Готова для самоубийственного путешествия в Асулен? – Жизнерадостная улыбка заглянувшего в комнату Берти, казалось, выходила за пределы его лица. Я тотчас разулыбалась в ответ: удержаться от этого было просто невозможно, сумасшедшая энергетика бодрого, выспавшегося Голден-Халлы окутывала меня, как искрящееся облачко магии, заражая желанием жить. Боги. А можно он будет заходить ко мне каждое утро? – Самоубийственного? Об этом речи не было, позволь. – Я строго покачала указательным пальцем. – А вот для полного погружения в тайны Седых гор – да, вполне готова! Трепещу, предвкушаю и подозреваю, что с тем разгоном на загадки, что мы взяли, стоит рассчитывать на весёленькие выходные. – Прекрасно! Мне определённо нравится твой настрой. Берти вытянутой рукой схватился за дверной косяк, шутливо отдал мне честь и, стоя на одной ноге, крутанулся, «улетев» из комнаты. Получилась эдакая пародия на танцовщиц из переулка Тридцати Грехов. – Мы с Силграсом ждём тебя внизу! – послышался его крик уже из коридора, а дальше – быстрый топот вниз по лестнице. «Чок-чок-чок» – стучали подошвы мягких полусапог Голден-Халлы. Вчера мы с ним, проснувшись и встретившись на первом этаже трактира, первым делом отправились искать в деревне подтверждения рассказу Авалати. Всё соответствовало его исповеди. Изба-У-Колодца – этот дом, разделённый на две половины, с кучей портретов внутри, в том числе Тоффа и Авалати. Площадка для стрельбы из лука – на стене сарая возле неё прибита дощечка с расписанием соревнований. Лесные ворота с отметинами от когтей волкодлаков. Я так увлеклась поисками примет прошлого, что не успокоилась, пока мы не нашли ту самую девушку – Эльзу… Её «зациклило» на том, что она вышивала, мечтательно смотрела в окно и, если спросить, как дела, говорила: «Ну да, он мне нравится, и что с того?» – Она ведь о Силграсе, да? – расстроенно пробормотала я. – Не о Тоффе. Берти только вздохнул. Сердце моё поминутно сжималось во время всей экскурсии и после, когда мы уже втроём с Авалати обсуждали наш план. Однако к вечеру тяжёлое настроение растаяло, будто сахар, опущенный в горячий чай, и осталось лишь сногсшибательное предчувствие: нас ждут приключения. Ура! * * * – Их называют метельные кони. – Мастер Авалати расчёсывал гриву высокого и тонкого, будто стеклянного скакуна. Второй такой же стоял рядом, флегматично пожирая снег из сугроба. Белые бока обоих покрывали витиеватые серебристые узоры. – При необходимости они могут выглядеть как обычные лошади. Но на это их нужно долго уговаривать: для метельных коней дело чести показывать себя миру такими, какие они есть. – То есть узорчатыми, – рассмеялась я, поглаживая лошадиный бок. Конь возмущённо игогокнул: узорчатыми! Ну ты и сказала! – Мы доскачем до предместий Асулена, а дальше вам придётся идти одним. – Силграс как ни в чём не бывало заодно причесал и себя той же гребёнкой. – Ведь метельные кони – такие же выходцы из пика Осколрог, как и я, по сути – данные мне горой помощники. Я могу вызывать их, когда мне предстоит долгая дорога. Но не бесконечно. – А ты как-то использовал их в годы жизни в Долине Колокольчиков? – вскинул бровь Голден-Халла, забираясь на коня и на пробу натягивая поводья. Теперь метельный скакун обдал презрением и его. – Нет. В год нашего пробуждения они были слишком рады для того, чтобы в принципе где-либо останавливаться. Когда я очнулся в пещере, они, проснувшиеся неподалёку, лишь коротко поржали в качестве приветствия и сбежали. В следующий раз я увидел их только прошлым летом. Даже не вспомнил сначала, что это мои. – Силграс покачал головой и, каким-то головокружительным образом подпрыгнув, оказался в седле. После этого они с Берти одновременно протянули мне руки. Кажется, каждый был уверен, что именно его коня надо наградить лишними пятьюдесятью килограммами веса. На мгновение я почувствовала себя главной героиней романа, в которую все, как по щелчку, влюбляются, но потом вернула мозг на место и прагматично подсела к Силграсу. – Предательница! – ахнул Берти, и я показала ему язык. Мы проскакали сквозь деревушку, по дороге приветствуя знакомых призраков: трёх парней из проулка и сторожа. Каждый раз Авалати называл их по именам. Боги, парень. И всё же: как тебе в голову пришло их зачаровать ? Впрочем, все мы способны на чудовищные ошибки. Каждую можно понять, но жаль, что не каждую можно исправить. На полной скорости мы неслись к выезду из деревни. Прямо в забор с запертыми воротами. Глядя на его стремительное приближение, я уже собиралась уточнить у Силграса, нормальная ли это ситуация, не забыл ли он притормозить и в курсе ли вообще, что материальные тела, сталкиваясь с другими материальными телами, издают неприятный «бум», но… В последний момент метельный конь коротко заржал, от его копыт к воротам прорисовалась синеватая линия, распустившаяся на них снежными узорами – и тогда резные створки с грохотом распахнулись, открыв нам вид на горное плато впереди. Оно выглядело потрясающе. Снежная гладь простиралась вплоть до гряды скал вдалеке, тут и там виднелись цепочки лисьих следов, ведущих в сосновый бор, всё сахарно блестело и переливалось под утренними лучами солнца. У меня захватило дух от красоты природы. – Силграс! – Я побарабанила его пальцами по плечу: – А можно я… Ну… Покричу? Альв обернулся на меня с некоторым непониманием. – Покричишь? – переспросил он. – Полагаю, Тинави имеет в виду – от восторга, – усмехнулся Берти. – И волнуется, как бы чего не вышло. И не скатилось бы что с дальних гор. Что-нибудь вроде лавины. – Именно так, – авторитетно подтвердила я, чувствуя, как меня распирает от переизбытка эмоций. Авалати вскинул брови. Как он умудрялся во время всего диалога скакать, не глядя на дорогу, казалось ещё одной тайной мироздания. – Можно, – по некотором размышлении сказал он. И я тотчас заорала: – Юху-у-у-у! – Юху-у-у-у!!! – с готовностью поддержал Голден-Халла. Силграс какое-то время подозрительно молчал, а потом вдруг тоже присоединился: – Йиии-ха-а-а-а! – О, у тебя свой репертуар! – похвалила я. – Йиха-а-а! – повторил Авалати. – Юху-у-у! – Яува-а-ва-авй! …Бедные, бедные горы. * * * Через несколько часов пришло время расставаться. На горизонте появились колокольни Покинутого Асулена: витые белоснежные башни, острыми пиками пронзающие небо. Над ними тёмными стаями носились птицы. Силграс развернул карту и вновь что-то сосредоточенно объяснял Голден-Халле. А я всё смотрела на колокольни вдали, чувствуя, как моё сердце в нетерпении ускоряет ход, а взгляд становится цепким и выжидающим. Предвкушение. Для меня нет ничего более привлекательного, чем загадки. Чем возможность открывать другие пласты мироздания, приходить куда-то, где я не была прежде, с головой погружаться в звенящее неведомое… Вглядываясь в профиль призрачного города, я чувствовала, как во мне, сменяя обаятельную и дурашливую Ловчую по имени Тинави, уже подбирается, будто перед прыжком, та бессмертная и наблюдательная сущность, которая всегда ищет что-то большее. Что-то, скрытое за горизонтом, чему имени нет, но что бесконечно тянет, тянет куда-то, даря ни с чем не сравнимое ощущение вечности… Изучать неведомое. Созидать невозможное. Разве может быть что-то прекраснее? – Главное, следите за временем, – закончив инструктаж, напомнил Силграс. – Если поймёте, что не успеваете найти сундук так, чтобы к закату закончить миссию и покинуть город – просто уходите оттуда. Повторим всё завтра. Он переживал не из-за гуманного рабочего графика, нет. Просто в проклятом Асулене нельзя оставаться после заката – если ты, конечно, не самоубийца. Когда-то, много тысяч лет назад, Покинутый Асулен назывался Царским Асуленом. Этот город был жемчужиной Седых гор – его населяли великаны, посвятившие себя изучению магии и вселенной. Говорят, даже драконы из Скалистых гор иногда прилетали в Асулен, восхищённые образованностью его жителей, а юные боги-хранители нет-нет да поглядывали в его сторону с завистью и восхищением. Асулен был старше богов. И погиб ещё до их ухода из Лайонассы. Это случилось в один день. Великаны просто исчезли. Незаправленные постели, недописанные письма, бокалы с налитым нектаром – всё выглядело оставленным лишь на минутку, но жители города пропали навсегда, будто стёртые кем-то из книги бытия. Любопытный и диковатый народ скальников, издавна живший неподалёку от Асулена, переместился со своими юртами под стены таинственного города и уже планировал захватнически поселиться внутри… Но кое-что отпугнуло их. А именно: иногда после заката в Асулене начинали звонить колокола. Громогласная песнь разносилась над окрестными горами и звала любопытных. А когда колокола умолкали, город за считаные мгновения наполняли хищные тени, пожирающие всех, кто попадался им на пути, и затем исчезающие так же бесследно. Это происходит до сих пор. Никто не знает, когда в следующий раз зазвонят колокола Ста Покинутых Башен – поэтому оставаться в городе после захода солнца определённо не стоит. Мы с Берти пообещали Силграсу, что покажем себя расторопными курьерами, и уже готовы были уйти, как вдруг у меня за спиной раздался какой-то писк. Обернувшись, я увидела того снежного духа снуи, что позавчера привёл нас в Долину Колокольчиков. Он взволнованно трепыхал крылышками, всплёскивал руками и аж приплясывал в воздухе от нетерпения. – Снуи отправится с вами, – пояснил Авалати. – Именно он нашёл сундук и скелет Хеголы и рассказал мне о них, так что легко покажет путь туда-обратно. – А на кой прах мы тогда карту сейчас полчаса изучали? – поразился Берти. – Для общего развития, – скривился Силграс. – Я буду ждать вас здесь. Удачи. Ведомые феей, мы отправились в путь. Я оглянулась и на прощанье помахала Силграсу, который так и смотрел нам вслед, уже что-то жуя. Затем обратилась к Берти: – В Шолохе говорят, что для любопытного человека есть три беды: слухи о нём самом, древние ритуалы призыва и мёртвые города вроде Мудры и Асулена. Это я к тому, что, как бы нам ни было интересно, сегодня стоит вести себя осторожно. Берти лукаво улыбнулся: – Мне кажется или ты убеждаешь скорее себя, чем меня?.. А вообще: ещё осторожнее, ты хотела сказать. – Ага, до уровня двух параноиков. Ты умеешь быть параноиком, Голден-Халла? – Я всё умею. В своих фантазиях. А это уже половина дела, согласись. Мы шли, Асулен приближался, снуи, раздувшись от гордости, летел впереди. * * * – Прахов прах! А вот это неожиданно! – ахнула я пару часов спустя. – Где карта?! Берти, дай мне карту! Там не было отмечено этой гадости, зуб даю! – Ещё недавно ты облизывалась на одно из самых опасных мест мира, а теперь переживаешь из-за какой-то пропасти? Что это – двойные стандарты? Или вскоре окажется, что на деле ты та ещё трусишка? – Голден-Халла насмешливо вскинул бровь. – Это – логика. С чудовищами и тайнами я умею разбираться, а вот свободному падению мне нечего противопоставить! Да, на карте действительно отсутствовало ущелье, внезапно возникшее перед нами. Мой зуб мог оставаться при мне, но легче от этого не становилось. Потому что, отмеченное или нет, а вот оно – прямо здесь, и его сейчас придётся пересекать. Невыносимо глубокое, ущелье казалось смертельной раной на белоснежных снегах вокруг. «Волчье ущелье», – гласил кривоватый деревянный указатель возле самого обрыва. Через пропасть был перекинут хлипкий висячий мостик. Он шёл под наклоном и выглядел настолько непрочно, насколько это вообще было возможно. Да ещё и порывистый ледяной ветер немилосердно раскачивал его, делая похожим на сбрендивший маятник. Вот пепел. Обычно я не боюсь высоты, мне только дай побегать по карнизам ведомства или залезть на секвойю в азарте погони за преступником, но вид на это широченное ущелье заставлял мою голову идти кругом, а колени – подгибаться. Тряхнув волосами и пошлёпав себя по щекам для бодрости, я попробовала шагнуть на первую из болтающихся деревянных дощечек, но… Ноги просто не двигались, и всё тут. Зато руки – ещё как. А именно: взяли и самовольно схватились за столб-указатель. Кляня себя на чём свет стоит, я напряжённо уставилась на свои непослушные ступни. Ну давайте же. Шагаем, шагаем! – Куда ты смотришь? – заинтересовался Голден-Халла. Судя по тому, как низко он наклонился над ущельем, его ничего не смущало в сложившейся ситуации. Не успела я ответить, как Берти обрадовался: – О! Здесь водятся сольвегги! – и указал на уступ в скале под нами. Там было свито гигантских размером птичье гнездо… Пустое. – Знаешь, кто это такие? – подмигнул Голден-Халла. – Нет, – соврала я, пытаясь выиграть время, чтобы сладить со своими взбунтовавшимися конечностями. – Расскажи мне, пожалуйста. Берти, кажется, из деликатности решил не замечать моих внезапных проблем. – Волшебные сольвегги, – сказал он, по-профессорки закладывая руки за спину и начиная расхаживать вдоль обрыва. Шаг за шагом, у самой кромки. «Вот видишь, у него всё нормально! И у тебя будет!» – пыталась я договориться с собственным организмом, но прах там был. – Птицы с сияющим оранжевым оперением. Огромные, будто бастарды драконов. Обладают добродушным нравом, и от них исходит яркий свет, как от огня. – Они певчие? – сквозь зубы процедила я. – О да! – с жаром закивал Берти. – Точнее, они не столько поют, сколько певуче разговаривают. У них есть свой язык, музыкальный. Очень красивый, кстати говоря. – Круто. Руки, мать вашу, не отцепитесь сейчас от столба – оторву! Ноги! Пошли, пошли! Ходу! …Меж тем я не только знала, кто такие сольвегги, но и однажды участвовала в провалившейся миссии по их поимке. Виновником того действа был Дахху. Ещё на первом году нашего обучения, когда мы были совсем уж жизнерадостными молодыми олухами, он раскопал у магистра Орлина самоучитель по языку этих славных пташек и немедленно возжелал призвать одну из них откуда-нибудь из глубин леса. Дахху залез на крышу коттеджа, сел на корточки, и, пародируя сольвеггу, стал старательно по книжечке выводить их брачные рулады. Сольвегги не прилетели. Зато прилетела бутылка от проезжавшего мимо мальчишки-молочника, который решил, что это какая-то чащобная тварюга забралась на респектабельный дом и орёт дурным голосом, собираясь сожрать его обитателей. Разбившаяся рядом бутылка не умерила пыл Дахху, лишь заставила его снять капюшон плаща-летяги, дабы издали было видно, какой он безобидный и симпатичный лапушка. А что в странной позе и чуть ли не на флюгере – ну, у всех свои увлечения… Но после второго подхода к песне случилось нечто более страшное. А именно – с соседнего дерева с сердечными приступами попадали дрозды. Весь оставшийся день мы откачивали их на пару с Кадией. И Дахху откачивали – заодно, ибо он пребывал в глубочайшем шоке по поводу «безвременно погубленных» им птиц. Но это уже другая история. – Расскажи ещё что-нибудь о сольвеггах, Берти, – похоронно попросила я, потому что сыщик замолчал, ностальгическая пауза закончилась, а я так и не сладила со своим организмом. Но Голден-Халла покачал головой: – Расскажу по пути, хватит терять время. А потом непререкаемо и всё с такой же лёгкой улыбкой он попробовал отцепить мои руки от столба. Я, улыбаясь не менее мило, сопротивлялась. – Хорошая погода, да? – осклабился Берти, разжимая мне мизинец. – Прекрасная! – воодушевлённо отозвалась я, сгибая его обратно, едва сыщик перешёл к безымянному пальцу. – Чудный снег в горах! – заливался рыжий. – Чудесный! – мурлыкала я. В общем, через пять минут напряжённой лицемерной борьбы мы сломали столб. – М-да, – Берти озадаченно цокнул языком. – Ну, будет тебе посох. Я же невероятно обрадовалась тому, что мои руки снова в моём распоряжении. И, боясь, как бы они ещё чего не учудили, побыстрее обняла себя за плечи. – Нет уж, давай прикопаем беднягу обратно! – решила я. – В смысле, ты прикопай. Пожалуйста. Если я опять до него дотронусь, мы меня точно не оторвём… Когда столб вернулся на место (став при этом ещё кривее), я снова бросилась штурмовать мост, на сей раз успешно. Так мы и пересекли ущелье: лихо раскачивающийся мостик, перекрывающий голоса гул ветра в ушах, и Берти, всю дорогу страхующий меня – одной рукой я держалась за верёвку, другой – за него, для надёжности обхватившего меня сзади. От Голден-Халлы едва заметно пахло приятным древесным парфюмом, и меня, уроженку Лесного королевства, это дополнительно успокаивало. – Так на меня девушки ещё не вешались, – рассмеялся Берти, когда мы снова ступили на твёрдую землю. Я лишь с благодарностью выдохнула: – Ты лучший! – Ты похвально быстро это поняла. 10. Сто колоколен Покинутого Асулена Великаны Покинутого Асулена – народность, исчезнувшая с лица земли ещё в прошлой эре из-за случившегося в Седых горах катаклизма. Судя по историческим источникам, рост великанов колебался в пределах 2.2–2.8 метра. Они были худые и с ярко выраженными когтями на руках и ногах. С детства ходили с посохами, которые помогали им поддерживать тонкокостные тела в вертикальном положении. Энциклопедия «Доронах» под авторством Дахху из Дома Смеющихся Вскоре после Волчьего ущелья нас ждал первый в моей жизни погодный разлом. Он выглядел как полоса тумана, в которой блуждали магические огоньки. Чарующий, поглощающий звуки и неколебимый, влево и вправо разлом тянулся до самого горизонта, а наверх поднимался примерно на высоту двухэтажного дома. Над ним, как над забором, возвышались древние башни Асулена. Казалось, они неодобрительно следят за нами, двумя чужаками, нагло топчущимися у них на пороге. «Ну и что за хмыри тут опять объявились?..», «Ходят и ходят…» Опытный Берти рассказывал мне, что ждёт нас внутри тумана, а я сосредоточенно внимала, одновременно с тем любуясь танцами огоньков и прислушиваясь к неясному, крайне мрачному и язвительному шёпоту, доносящемуся оттуда. – Кажется, будто осипший озлобленный призрак наводит порчу на весь мир, да? – Берти хмыкнул. – Для меня это похоже на комментарии, которыми замглавы департамента Ловчих сопровождает чтение моих отчётов… – сглотнула я, вспомнив Селию. – Ужас какой, – восхитился Берти. – Но на самом деле это просто иллюзия, там никого нет. Ты как, всё поняла? Готова? – Готова! И, набрав воздуха в лёгкие и задержав дыхание, я вслед за Берти нырнула в туман. Шаг вперёд – огоньки ускорились и засуетились, оставляя в воздухе длинные светящиеся следы, налепляясь на наши тела. Ещё шаг – снег под ногами исчез, сменившись жухлой травой. Третий шаг… Я зажмурилась, когда меня чуть не сбил с ног яростный порыв ветра. И, наконец, четвёртый шаг – прочь из разлома. Ш-ш-ш-ш-шух. По ушам будто ладонями хлопнули, а голова стала тяжёлой, как чугун. Ох! Если ты плохо реагируешь на смену погоды и давления – в таком разломе тебе крышка. Но я была относительно крепким орешком, поэтому через несколько секунд дискомфорт растворился, уступив место чистому восторгу. – Боги-хранители! – Я так и подпрыгнула. – Так вот ты какой – последний оплот Древней эпохи, темница хищных теней и погибель могущественных великанов!.. Подумать только, я могла уехать из Норшвайна, не увидев этой красоты!.. Прямо от туманной стены начиналась аллея изящных краснолистных клёнов. Она вела на высокий холм и там заканчивалась колоссальными распахнутыми вратами. Их охраняли статуи в виде волков, вырезанные древним скульптором столь искусно, что, казалось, они сейчас припадут к земле и оскалятся. Высоченные белые стены Асулена были полностью покрыты резными изображениями, рассказывающими историю строительства города, и по сравнению со всем этим масштабом я почувствовала себя незначительной пылинкой на игральной доске веков. Мы с Берти сменили зимние шуфы на непромокаемые плащи, и, подхватив сумки, пошли вверх. Вечная осень Асулена быстро окутала нас запахами каменной крошки, яблок и старой кожи, а прохладный ветер, перемешанный с сухими листьями, задумчиво изучал наши лица, брал за руки – «Кто вы? Куда вы?» Из ворот открывался вид на широченные улицы и громады покинутых зданий. Знаменитые колокольни тянулись в серое небо, многие из них были увиты багряными плющами. Припылённое облаками солнце окрашивало всё вокруг в тусклые серовато-золотистые тона, и такого же цвета были призраки животных и птиц, иногда безмолвно появляющиеся в разрушенных переулках и провожающие нас пустыми взглядами. Покой и смерть были царём и царицей Асулена. – Ты когда-нибудь бывала в подобных местах? – понизив голос – говорить громко здесь казалось кощунством, – спросил меня Берти. – Да. В Мудре. А ты? – На острове Этерны. Мы удивлённо переглянулись. Надо же. Немногие могут похвастаться такими путешествиями, а нас свёл слепой случай, да ещё и где!.. Впрочем, всё логично. Мы всегда притягиваем тех, кто находится с нами на одной волне. Это один из законов жизни: верь ты в него или нет. Наш проводник-снуи, очень беленький на фоне тусклого города, опустился отдохнуть на круглое каменное возвышение, которое густо испещряли тексты на позабытом языке. Интересно, что это? Что-то вроде сцены или же площадка для магических практик? Я хотела пригласить явно уставшего снуи сесть на моё плечо, но при нашем приближении дух вспорхнул и упрямо полетел вперёд, старательно изображая, что ему совсем несложно преодолевать такие огромные расстояния. Надо же, какой гордый! Весь в Силграса, что ли? Поскольку каждая минута была дорога, я не стала подходить к заинтересовавшей меня платформе. – А расскажи мне о своей поездке в Мудру, пожалуйста, – попросил между тем Берти. И эта, казалось бы, невинная просьба превратила следующие полчаса моей жизни в экзамен по недомолвкам. Мой мозг буквально кипел из-за непростой задачи: рассказать Берти побольше (потому что мне хотелось этого), но притом не выдать ему ни одной из ужасно опасных тайн, связанных с тем путешествием (потому что они даже не мои). Одновременно с этим я расспрашивала Голден-Халлу об острове Этерны, где он, оказывается, работал преподавателем, и что-то мне подсказывало, что сыщик выбирал слова для своего рассказа не менее осторожно, чем я… – А какими были три самые важные вещи, случившиеся с тобой на Этерне? – спросила я. Берти задумался, поудобнее устроил на плече ремень сумки, взятой им в Долине Колокольчиков вместо громоздкого саквояжа. – Хм. Я смог помочь своим студентам. Обрёл лучшего друга. И… – Голден-Халла помедлил. Потом всё же со вздохом закончил: – Потерял женщину, которая была мне очень дорога. Ох… – Она умерла, – пояснил Берти. И, поймав мой встревоженный взгляд, покачал головой: – Только не вздумай сейчас корить себя за заданный вопрос. Скорее уж я прошу прощения за откровенный ответ – он был неуместен. – Уместен, – возразила я. И, помолчав, добавила: – Мне так жаль, Берти. – Мне тоже. И с учётом того, что, поговори мы с ней вовремя, она осталась бы жива… – Пальцы Голден-Халлы сжались в кулак. – Я очень, очень хочу помочь Силграсу, Тинави. Какое-то время мы шли молча, и только ветер тоскливо нашёптывал нам свою историю. Я вытащила из волос сорванный ветром стебелёк плюща. – Ненавижу смерть, – сказала я, сдув его с ладони. – Просто ненавижу. И время – ту безжалостность, с которой оно уничтожает всё на свете и не прощает ошибок. Я тоже очень хочу помочь Силграсу, Берти. И из-за того, что как раз ненавистные мне время и смерть – его враги. И из-за того, что сам Силграс – воплощённое одиночество. Знаешь, у меня с детства были прекрасные друзья, но, несмотря на это, мне всегда казалось, что я как-то не вписываюсь, что со мной что-то не так , что я не способна достичь настоящей близости с людьми, как бы к этому ни стремилась. Будто между мной и остальными – невидимая стена, слишком большая для того, чтобы я могла разрушить её. Но мне иногда удаётся заглядывать за неё – и это всегда такое счастье… Так вот, мне кажется, у Силграса есть такая же стена. Только в сотни раз выше и толще, чем моя. И сейчас, после всего случившегося, если мы вернём ему дом, он наконец-то сможет увидеть её – и, может, даже разрушить… И я очень, очень хочу, чтобы это случилось. Я болею за него, Берти. И в то же время мне так горько оттого, что его друг Тофф уже мёртв – и вот этого мы изменить не сможем. Голден-Халла серьёзно кивнул в ответ на мои слова. – Я хорошо понимаю тебя, – произнёс он. – И про смерть. И про эту стену. Мы продолжали путь. В какой-то момент нам встретилась птица-сольвегга – судя по всему, как раз та, чьё гнездо мы видели в ущелье. Пламенеющая и огромная, она наискось пролетела над улицей, спугнув призраков Асулена, а потом скрылась где-то в соседнем квартале. При этом выглядела сольвегга очень важно, будто ворочала здесь какими-то серьёзными делами. Впрочем, возможно, так оно и было. Возможно даже, она считала себя хозяйкой города – и, при отсутствии других кандидатур, имела на это полное право. Наконец показалась Рассветная башня. Её покосившиеся стены были местами разрушены, а исполинский вход почти доверху засыпало камнями. – Пип! – торжественно провозгласил снуи, влетел в щель между верхним валуном и притолокой и помахал, подзывая нас. Мы с Берти забрались туда же, протиснулись сквозь дыру и вздохнули… Из-под груды камней торчала нижняя часть давно пожелтевшего скелета. Неподалёку стоял аккуратный сундук. – Что ж, время поработать, – Голден-Халла протянул мне руку, и по скатывающимся и гулко стучащим друг о друга камням мы спустились вниз. Там, закатав рукава и обнажив запястья с маг-браслетами [40] , Берти склонился над сундуком, а я опустилась на корточки возле скелета. Беззаботный снуи стал наворачивать круги по колокольне, разглядывая сквозь сломанные перекрытия огромный колокол высоко над нами. – На крышке сундука стоит защитное заклинание, которое поразит любого, кто попробует поднять его, – задумчиво произнёс Голден-Халла. – Придётся немного повозиться. – Мне тоже. Ведь мы пообещали Силграсу не только привезти кости Хеголы, но и выяснить, как именно он умер. Конечно, самое простое объяснение – попал под завал, но… Возможно, он погиб по другой причине, а потом уже над ним разрушилась часть башни, похоронив под собой. В общем, я поищу зацепки – и соберу кости. – Отлично. Зови, когда нужно будет откатывать валуны. И мы занялись каждый своим делом. Но не прошло и десяти минут, как я раскопала среди камней оторванную кисть скелета. И кое-что в её виде заставило меня сначала недоумённо нахмуриться, а потом… – Это не Хегола! – заорала я так радостно, что сама от себя не ожидала, и вскочила, торжественно вскинув руку со своей добычей. Берти обернулся на меня в некотором изумлении. – Видишь эти шипы на большом пальце? – Я сунула кости ему под нос. – Это вообще не человеческий скелет! Это был просто гуль! – Вижу. – Берти сглотнул и аккуратненько отодвинул от себя улику. – Но вряд ли ты ликуешь потому, что помнишь такие детали из курса о нежити. – Да просто я счастлива, что это не Тофф! В темноте, в одиночестве, под камнями, – это была бы ужасная смерть… И я рада, что, возможно, Хегола умер как-то более… – Мой энтузиазм пошёл на спад. Находка не отменяла самого факта гибели старосты. – Более… спокойно. Голден-Халла, всё это время продолжавший распутывать чары, вдруг остановился и цепко прищурился, глядя на нити заклинания, висевшие перед ним прихотливым жемчужным плетением. – Посмотри-ка сюда, Тинави. – Берти показал мне на участок, в котором прямые линии неожиданно складывались в рукописную вязь. В ней угадывались две буквы: «Х. Т.». Вчера мы с Берти уже видели этот почерк, когда от нечего делать изучали документы Тоффа в Избе-У-Колодца. – Триста лет назад у колдунов было принято подписывать свои чары. В этом плане совершенно неудивительно, что Хегола Тофф поставил тут автограф. – Берти ловко потянул несколько ниточек заклинания на себя, и подпись старосты увеличилась, приближаясь к нам. – Странно другое… Догадываешься, что именно? Я детальнее рассмотрела плетение. Скользящие узлы, одинарная сетка формулы… Минималистичное заклинание из тех, что подвязываются на личную энергию мага. Стоп. – Но ведь формулы из этой категории разрушаются сразу после смерти колдуна. – Я так низко склонилась над проклятием, что Берти обеспокоенно схватил меня за шкирку: не дай небо, грохнусь на сундук – и всё, прощай, любопытная Тинави из Дома Страждущих. – Вот именно, – закивал Голден-Халла. – А заклятие держится вполне себе крепко. И это возможно только в одном случае… Мы надолго переглянулись. – В случае, если Хегола Тофф… – ошарашенно начала я. – …Всё ещё жив, – закончил Берти. Он торжественно сделал пальцами такое движение, будто перерезает нитку, и плетение, опутывавшее сундук, тихо растаяло. Я уже думала, что сейчас мы с Голден-Халлой (определённо воодушевившиеся, мгновенно зацепившиеся даже за такую странную надежду – жив? как он вообще может быть жив?) начнём фонтанировать гипотезами и прямо тут соорудим классическую детективную доску, как вдруг… Всё пошло не по плану. Потому что освобождённый от проклятия сундук с какой-то радости решил сам по себе распахнуться. Крышка откинулась, открывая взору десятки стеклянных колокольчиков, лежащих на бордовых подушечках. И все эти колокольчики дружно зазвенели. Пронзительно. Оглушающе. Абсолютно бесстыже. Их звонкие голоса эхом попрыгали по Рассветной башне, отражаясь от её полуразрушенных стен. Берти, как лисица, напрыгнул на сундук и захлопнул его. – Прах! – выдохнул Голден-Халла. Его голос доносился до меня как сквозь слой ваты. – Я надеюсь, от этого звона на нас сейчас что-нибудь не обрушится… Как же это было громко, с ума сойти! Впрочем, мгновение спустя стало ясно, что это было ещё вполне «умеренно» или даже «тихо». Ведь всё познаётся в сравнении, увы. …Высоко над нами раздался протяжный скрип, будто зашевелилось нечто очень большое, а потом… А потом такой всепоглощающий «бом-м-м», что по стене побежала очередная трещина. Глаза у Берти стали воистину ошалевшие, и, думаю, мои – не лучше. Сглотнув, я с опаской подняла голову. Там, за рядами порушенных перекрытий, огромный колокол Рассветной башни медленно качнулся в обратную сторону… И снова: бом-м-м-м-м . * * * Каменный пол задрожал… Мы с Берти охнули. Обсуждать было нечего: следовало просто как можно шустрее валить отсюда. Голден-Халла хрустнул пальцами и развернул бурную магическую деятельность по уменьшению сундука, а я тем временем вскарабкалась на валуны, преграждающие вход, и оттуда протянула ему руку. – Хватайся!.. Сыщик сунул бывший сундук в карман и, разбежавшись, прыгнул ко мне. Когда он вцепился в моё запястье, мы оба чуть с позором не ухнули обратно. – Ой! Ты чего такой тяжёлый, Голден-Халла? – Это не я! – оскорбился Берти. – Это сундук! Какого бы он ни был размера, а весит по-прежнему много! Кто же знал, что души этих крестьян такие неподъёмные. Грешили они, что ли, всю жизнь?.. – Ты хоть бежать-то с ним можешь, чудовище?! – посочувствовала я, ящеркой пробираясь наружу. – Могу! – сосредоточенно пыхтели сзади. – И я не чудовище, эй. Я вполне себе чудо! – Чудовище – это комплимент. – С каких это пор?! – опешил Берти. – Издавна. Меня так мой напарник называет в мои лучшие дни. – Не хочу тебя расстраивать, Стражди, но твои лучшие дни, видимо, так себе!.. Я что-то тоже вдруг призадумалась. Так-так. Вернусь – обговорю эту животрепещущую тему с Полынью. Хотя нет. Не обговорю. Мне всё нравится, а с Внемлющего станется сменить обращение. Мы с Голден-Халлой мчались сквозь Асулен, сотрясающийся от звона. Уже на всех башнях подхватили эту тягучую, скорбную песнь – будто высасывающую из тебя душу. Звук был столь плотным, что на клёнах дрожали красные листья. Стены знаменитых колоколен стремительно зарастали плесенью, а недавние тихие призраки выходили перед нами на дорогу и беззвучно растворялись в воздухе, не сводя с нас укоряющих взглядов. – Стоп! – вдруг ахнула я. – Берти, а где снуи?! Нашего мелкого друга и впрямь не было рядом. Помнится, он кружил над нами, когда мы обсуждали сундук, а потом, когда колокол зазвенел, дух оглушительно взвизгнул и… Исчез? – Боги, я надеюсь, он не взорвался от мощности звука! – Эм. Я тоже. – Берти аж передёрнуло. – Зато, значит, мы не зря запоминали карту города. Это сейчас пригодится! – А ты оптимист, Голден-Халла. – Ничего подобного. Я рациональная сволочь, которая научилась управлять фокусом своего внимания. Траур по снуи нам сейчас не поможет. Давай, ещё немного!.. И тут колокола, все как один, затихли. Наступившая тишина оглушала. Мы продолжали бежать – два хриплых дыхания посреди мёртвых стен. И бешеная надежда – мы обязательно успеем, днём всё это вообще не считается – барабанами стучала у меня в ушах. Но вот на город накинулся яростный ветер, знаменитые колокольни оказались полностью укутаны чёрной плесенью, а листва на плющах и деревьях превратилась в прах. И тогда из пустых домов Асулена водопадом полились хищные тени… Это были уже не те безобидные привидения, которых мы видели прежде. Нет: теперь к нам жадным потоком стекались плотоядные твари, бич Покинутого Асулена. Узкие, колышущиеся и голодные. Казалось, кто-то широкой кистью прошёлся по всему миру – затянутый темнотой город невозможно было узнать. – Переходим к плану Б! – крикнул Берти и сложил пальцы в плетение Божественного Обручённого. Вспышка ярко-белого света и воцарившееся вокруг нас спокойное сияние заставили тени беззвучно завизжать и резко отпрянуть. Мы с Берти оказались спрятаны в ауре света. Голден-Халла стоял в центре, вытянувшись по струнке и разведёнными руками изо всех сил удерживая своё плетение. Я выхватила из сумки латунную баночку, взятую вчера в бывшем кабинете Силграса, и, развинтив крышку, обмакнула пальцы в её содержимое. Это была густая краска из особых горных кристаллов и растений, которые применяют в своих ритуалах шаманы скальников и которые хорошо и, главное, долго горят – даже в виде рисунка. Я начертила вокруг нас широкое кольцо. – Готово! Берти тотчас отпустил своё заклинание и щелчком поджёг смесь. Ещё одна вспышка! Ровный белый свет Божественного Обручённого сменился густо-фиолетовым пламенем, поднявшимся от земли до уровня моих бёдер. Сквозь него было видно, как одинокие тени облепляют нас всё более тугим и жадным кольцом: это были уже не отдельные твари, а единая чёрная масса без конца и края. – Так, ну пока что командная работа удаётся нам на славу, – облизнул губы Берти и встряхнул кистями рук. – Хорошо, что мы вчера всё-таки обсудили, что делать в подобном случае – вопреки скучающе-критикующим минам Авалати… – Ага. – Я не отрывала взгляда от пламени. – Но, кажется, Силграс всё же был в чём-то прав, когда заявлял, что в наших стараниях нет смысла… Берти, тени уже прорываются . И действительно: чем больше хищников становилось снаружи – а они собирались, как на зов маяка, со всего Асулена, – тем хуже было нашему защитному кольцу. Твари давили на него и по чуть-чуть сдвигали. Ещё немного – и либо нарушится целостность линии, либо нас просто сожмёт в тиски. – Вот пепел! – Голден-Халла поудобнее закатал рукава плаща. – Ладно, значит, я снова наколдую свет. Будем двигаться вместе с ним. Я покосилась на его маг-браслеты – уже наполовину пустые. Прах. Ни один маг не может колдовать бесконечно – силы каждого ограниченны. В таких мёртвых местах, как Асулен, заклинания даются гораздо тяжелее, и маги выдыхаются быстрее. Берти уже и снимал проклятие, и уменьшал сундук, и сплетал Божественного Обручённого… Вон какие у него синяки под глазами. Боюсь, его надолго не хватит. Пара заклинаний, а дальше – головокружения, кровотечения, ожоги и другие недвусмысленные сигналы от тела: теперь ты колдуешь ценой своего здоровья, пора остановиться, парень, не то умрёшь. Нужны ещё идеи. Думай, Тинави. Я огляделась. Нет, до выхода из города слишком далеко – мы сейчас добежали только до того места, где встретили сольвеггу, это всего лишь полпути, и… Хм. – Берти! У тебя есть монетка? – Да! Зачем тебе? – Помнишь, я сказала, что не умею колдовать?.. Голден-Халла кивнул. В ночь нашего знакомства, через некоторое время после того, как мы оставили пустой кэб на дороге, я вдруг сообразила, что мой спутник наверняка считает меня сильным магом – каковым и полагается быть любому Ловчему из Лесного королевства. Да и в принципе – любому шолоховцу. Ведь мы – самый волшебный из человеческих народов Лайонассы! У нас даже первоклашки в состоянии загипнотизировать и усыпить учительницу – причём случайно, просто от нежелания сидеть на скучном уроке. Но я – особый случай. Около трёх лет назад я напрочь потеряла способность к колдовству. И пусть сначала мне казалось, что жизнь моя на этом и закончилась (я тогда как раз получила высшее образование и готовилась к блестящей карьере в Башне магов, которую мне пророчили все вокруг), постепенно выяснилось, что колдовство не настолько уж важно. Магия – всего лишь один из способов управления реальностью, а не смысл всего и вся. А потом и вовсе оказалось, что я потеряла лишь способность к классическому колдовству … А бывают и другие его разновидности, очень специфические, которые я с тех пор потихонечку изучаю. В последний год – вместе со своим наставником Анте Давьером. Но объяснять всё это очень долго, поэтому чужакам я обычно просто представляюсь не-магом. Так что тогда, в горах, я сказала Берти: я не колдую, имей это в виду, прежде чем дальше идти со мной по какому-то крайне сомнительному маршруту. Голден-Халла ответил, что ему не важно, умею я колдовать или нет. Главное, что у нас похожие скорость бега и чувство юмора – а там разберёмся. – В общем, я не могу применять обычные заклинания, – объясняла я теперь скороговоркой, забирая у Берти монету. – Но мне удаются некоторые древние ритуалы и заговоры, направленные на работу с искрами живых существ. Голден-Халла удивлённо расширил глаза, в которых явно читалось: «С искрами ?.. То есть прямо с душами ? Такие действительно бывают?» – но не стал переспрашивать. Мягко говоря, в окружении теней было не до того. Под заинтересованным взглядом сыщика, стараясь не отвлекаться на тени, я стала перекладывать монетку между пальцами по определённой схеме, шепча заговор последовательно на трёх языках: стародольнем, нитальском и шэрхенлинге. Когда монета прошла полный путь от большого пальца одной моей руки до большого пальца другой, я глубоко вдохнула и плотно закрыла глаза. Звуки, тактильные ощущения, свет, вкус – спасибо, всем до свидания, увидимся позже, сейчас мне нужен покой. Бум. В темноте проступили два ярких светящихся сгустка – один прямо во мне, другой – там, где должен стоять Берти. Это были наши искры, их и позволял увидеть заговор. Но я искала третью искру… Внутренним взором я стала охватывать всё большее пространство вокруг. Пусто-пусто-пусто… Есть! Комок света в трёхстах шагах к западу! – Берти, через две улицы от нас сидит сольвегга! – Я распахнула глаза. – Давай добежим до неё? Говорят, если их как следует попросить, они разрешают летать на себе! Может, уговорим её унести нас из города? Их язык я знаю, если что! – Оу. Сколько от тебя информации зараз, в том числе противоречащей предыдущим данным! – хмыкнул-поразился Берти. – Давай. Если что, просто её слегка ощиплем, светящуюся, – и он снова пропел заклятие. Вокруг нас опять появилась аура. Прямо в ней мы перепрыгнули через фиолетовый огонь и бросились в указанную мной сторону, изо всех сил прорываясь сквозь плотную и жестокую массу теней. – Левее! – иногда поправляла я, закрывая глаза, чтобы свериться с местоположением птицы. К счастью, сольвегга никуда не спешила, а действие заговора всё ещё продолжалось. – Сократим путь через этот проулок! Берти кивал, постепенно становясь бледнее, но не подавая виду, как ему тяжело поддерживать мощное заклинание, со всех сторон атакуемое врагами. И вот наконец мы выскочили на нужную площадь. Там на развалинах дома сидела огромная птица, безмятежно любовавшаяся небом. Уровню её спокойствия можно было позавидовать с учётом того, что небо было вообще-то грозовым, а вокруг чёрной рекой лились тени. Впрочем, они держались на почтительном расстоянии от сольвегги: её светящееся оперение им явно не нравилось. Мы рванули к птице. Я уже повторяла себе под нос заготовленную просьбу о помощи, но… В итоге мне не довелось поупражняться в прикладном языкознании. Перед домом, на котором сидела сольвегга, располагалась приподнятая круглая площадка, густо испещрённая письменами – точно такая же, как та, на которой отдыхал наш снуи. Мы запрыгнули на платформу и помчались по ней, как вдруг она засветилась… Одна за другой вспыхнули витиеватые буквы. Потом в воздухе появились и закрутились по часовой стрелке их объёмные близнецы, сотканные из дыма. Воздух мгновенно стал вязким, будто на полной скорости мы ухнули в воду. Сопротивление оказалось настолько сильным, что я буквально зависла в очередном прыжке, и развевающиеся полы плаща у меня за спиной живописно застыли. «Так это те самые великаньи телепорты?!» – мысленно поразилась я, а в следующий момент весь мир завернулся спиралью и исчез. 11. Фиалки и лёд Нежить – то, что приходит на место умершего. В мертвеца спускается зелёная искра, которая модицифицирует его тело и начинает свою нежизнь, в девяноста процентах случаев связанную с утолением вечного голода (гули, упыри и так далее). Изредка встречается разумная нежить: её облик может быть не столь ужасен, а цели – разнообразны, хоть и темны. В Седых горах разумной нежити больше, чем где-либо ещё в мире. Энциклопедия «Доронах» Какое-то время я пребывала в абсолютном ничто. Затем вернулось ощущение тела – пугающе слабого и непослушного. Меня мутило; голова шла кругом. Очень хотелось сдохнуть, но репутация не позволяла. Боги-хранители, ну и телепорт. После долгих попыток я всё же сумела с трудом открыть глаза. Оказалось, что я лежу на боку на точно такой же белокаменной площадке, как в Асулене. Но вокруг – уже не призрачный город в аварийной ситуации, а летний лес: полуденный, безмятежный. Вид зелёной листвы меня немного взбодрил. Как говорится, хочешь утешить шолоховца – дай ему ветку. Хочешь наказать шолоховца – протяни ему ветку, а потом забери. Кроме платформы, вокруг не было ни единого признака цивилизации. Лишь бесконечные ряды раскидистых дубов и голубоватые силуэты гор вдалеке. Стайка упитанных воробьёв, сидевшая на ближайшем дереве, озадаченно заткнулась при моём пробуждении и в смятении вспорхнула с веток. – Берти, – кое-как совладав с голосовыми связками, прохрипела я. – Голден-Халла! Тишина в ответ. Сжав зубы, я сумела перевернуться. Сначала на спину – привет, небо, – потом на левый бок. Голден-Халла обнаружился метрах в пяти от меня, на другом конце площадки. Я видела лишь рыжий затылок и выпростанную из-под сбившегося плаща руку с полуразжатыми пальцами. Маг-браслет, болтавшийся на запястье Берти, был совершенно пуст, а кожа вокруг него покраснела, как от ожога. – Берти! – ахнула я и попыталась встать, но не тут-то было. Пришлось ползти. Кто бы знал, что пять метров в горизонтальном полуобморочном состоянии – это так много! Воробьи успели вернуться на дуб, из-за одной из колонн показалась любопытная морда лисы, а я всё ползла, и сердце моё захлёстывали волны холода. Ведь телепортация принудительно высасывает из человека энергию, а Берти и без того был измотан колдовством. Что, если мой новый друг… умер? Я уже была близка – и к Берти, и к истерике, – когда рука Голден-Халлы дрогнула. – Жив! – выдохнула я, сама чуть не умерев от облегчения. – Ты как там? Слышишь меня? Мизинец, безымянный, средний и указательный пальцы сыщика медленно согнулись, а большой, наоборот, распрямился. Затем рука, подрагивая, повернулась так, что этот большой оказался направлен вверх. Универсальный жест, никогда прежде не выполнявшийся с таким трудом. «Я в порядке». Оптимист Голден-Халла. – Держись! – прохрипела я уже куда бойчее, чем прежде. – Я скоро приползу и проконтролирую, чтобы ты не откинулся. – Вот так… обещание… – слабо рассмеялся он и, кажется, попробовал повернуть ко мне голову, но не смог. Я преодолела последний метр и сама её развернула, после чего замерла рядышком, истощённая. Физиономия Берти полнилась скорбью. – Что с нами стало? – трагически вопросил он. – Ты имеешь в виду глобально или прямо сейчас? Если первое, то не берусь отвечать на столь философский вопрос в столь неподходящих условиях. Если второе – то мы попали в телепорт. – Я уже достаточно очухалась для того, чтобы заняться своим любимым делом: беспечной утешающей болтовней в подозрительных обстоятельствах. – Не знаю, Берти, сталкивался ли ты когда-нибудь с подобным, но так уж вышло, что я более или менее опытный пользователь. И скажу с уверенностью – это перемещение бьёт все рекорды по уровню паршивости. Впрочем, учитывая, что телепортация здесь со времён великанов, большего ожидать и нельзя было… Удивительно, что он вообще работает. Я не думала, что такое возможно! – Да уж. Как мы умудрились его разбудить, интересно?.. – пробормотал Голден-Халла и тотчас слабо застонал от очередного приступа головокружения. Я сочувственно покосилась на него. – Может, у тебя с собой есть какие-нибудь тонизирующие средства? – Есть. Но достать из сумки не смогу, руки не слушаются, – поморщился сыщик. Я же уже вернула себе большую часть дееспособности, а поэтому вальяжно отмахнулась в стиле богатенькой мамочки: – Предоставь это мне. Вскоре я влила Берти в рот зелье, пахнущее анисом и зелёным яблоком. Оклемавшись окончательно, мы стали изучать местность. Со скалы, на которую я забралась для лучшего обзора, удалось разглядеть узнаваемый профиль пика Осколрог – на самом горизонте. Значит, мы всё ещё в Седых горах, что хорошо. Но очень далеко от Долины Колокольчиков, что плохо, потому что мы не бешеные собаки, чтобы хладнокровно воспринимать появившийся крюк. Что касается летнего леса вокруг нас – он был очарователен, но совершенно дик: непуганые животные, отсутствующие тропинки. Мы с Берти снова с сомнением уставились на телепорт. – Прошло уже больше часа с тех пор, как мы переместились сюда, – задумчиво протянул Берти, перезавязывая свой красный хвостик. – Одинокие тени должны были угомониться. Может, попробуем ещё разок активировать эту штуку, чтобы вернуться? Не то чтобы я мазохист и вдохновился тем, как нас размотало, но не вижу других хороших вариантов. Я решительно закатала рукава рубашки: – Погнали! Но не тут-то было. Мы опробовали где-то около ста разных способов, однако телепорт так и не ожил. Только на дубах вокруг собралась огромная птичья аудитория, заинтригованная тем, как странно ведут себя чужаки: то пробегают мимо с дикими воплями, то прыгают, пытаясь зависнуть в воздухе, то наколдовывают свет, то ползают по мрамору, шепча: «Включайся, включайся, хороший мой!» Постепенно начал подступать вечер… Его романтику – окрасившиеся в коралловый цвет гребни гор вдалеке, особую прозрачную тишину, подкрадывающуюся из-за деревьев, – разбавило громкое урчание наших голодных желудков. Тогда мы с Голден-Халлой поняли: надо что-то менять. – Давай пойдём в сторону Осколрога, – вздохнула я. – Может, успеем до ночи найти какое-нибудь поселение. Как у тебя с госпожой удачей, Берти? – Отношения «любовь-ненависть», – он хмыкнул. – Сейчас скорее будет второе. – Почему это? – Она очень ревнива. Ей не нравится, когда рядом со мной оказываются другие красивые девушки. – Какой ты галантный, с ума сойти! – я зарделась. Оглянувшись на прощанье на тихую белую площадку с её таинственным прошлым и непредсказуемым настоящим, мы двинулись прочь. * * * Мы шли по вечерней дубовой роще, раздвигая папоротники руками и обсуждая загадку сохранившегося заклинания Хеголы Тоффа. Сундук с колокольчиками так и лежал в кармане у Берти. Он решил оставить его уменьшенным: заклинание всё время тянуло из него немного энергии, но это было лучше, чем таскаться с громоздкой ношей наперевес. – Та подпись точно принадлежала Хеголе. – Берти побарабанил пальцами по подбородку. – И по ощущениям заклинанию точно не меньше трёхсот лет. Но при этом три века – это слишком долгий срок жизни даже для шолоховцев вроде тебя, что уж говорить о норшвайнцах… Сомневаюсь, что подобный результат Хеголе могли подарить зарядка по утрам и свежие овощи каждый день [41] . – А что, если он стал призраком? – Я, размышляя, грызла сорванную травинку. – Желание однажды всё-таки спасти свою деревню могло якорем привязать его к сундуку. – Вот именно: будь он призраком, он бы ошивался где-то рядом. И прилетел бы в башню в тот самый момент, когда я посмел коснуться его сокровища. Однако пусть у нас пока и нет гипотез о случившемся, я уже до пепла доволен, Тинави. Ведь теперь мы знаем, что личность Хеголы Тоффа, его искра – где-то здесь… Всё ещё в нашем мире, – широко улыбнулся Голден-Халла. – А значит, ещё ничего не кончено. Его история продолжается. Я кивнула и тоже хотела улыбнуться, а потом поняла, что и так улыбаюсь – уже несколько минут подряд, с самого начала диалога. Вот прах. Моя надежда на лучшее всегда бежит впереди меня… Не обжечься бы однажды. – Кстати, про искры! – переключился Берти. – Получается, в Асулене ты с помощью монетки почувствовала искру сольвегги? А на Хеголу это не сработает? – Не-а. Заговор, который я читала, не показывает конкретные искры или, скажем, где чья. Он просто обозначает местоположение всех обладателей искры на небольшом расстоянии вокруг тебя. Его придумали целители-шэрхен в позапрошлом тысячелетии, когда на острове Рэй-Шнарр бушевала чума, и они перед тем, как входить в деревни, должны были понять, сколько впереди живых, а сколько – нежити, у которой искра зелёного цвета… – Ого, – Голден-Халла присвистнул. – А почему ты не можешь использовать обычные заклинания? – Потому что заклинания работают с энергией бытия унни [42] , – объяснила я. – А у меня нет возможности взаимодействовать с ней – так уж вышло. Это долгая история, изобилующая словами «жертва», «дерзость» и «наказание»… Но в мире существует небольшое количество жутко древних заговоров, ритуалов и обрядов, чьё действие направлено не на энергию, а напрямую на искры . В прошлом году у меня появился наставник. И вот мы с ним выяснили, что при должной подготовке я могу применять эти ритуалы, представляешь? Ведь с искрами у меня всё хорошо! И в принципе кто угодно ещё тоже может их использовать – если как следует разовьёт свою чувствительность, дисциплину, концентрацию, подучит необходимое количество языков и… – Кто угодно не сможет, – перебил-резюмировал Берти. Я рассмеялась: – Пожалуй, самое сложное в этих ритуалах – найти их и восстановить изначальный смысл, который часто бывает утерян или искажён с течением времени. Из-за того, что в целом подобные обряды гораздо менее удобны, чем заклинания, они быстро предавались забвению. Вот я и ищу их: везде – в книгах, в легендах, в песнях… Дело идёт медленно, конечно. Но мне нравится! – закончила я. – Круто, – восхитился Берти. – Я знаю ещё одного человека, кому бы точно понравилось. – Дай догадаюсь: Морган? – О, прах, я что, становлюсь предсказуемым? Мы вброд перешли небольшую звенящую реку и жадно смели с прибрежных кустов чернику, заставив какого-то оленя грустно орать в отдалении: «Грабят!» Теперь в лесу уже по-настоящему стемнело. Я порадовалась, что бросила в сумку свой маленький аквариум с травой осомой [43] . Его зеленоватый свет, проснувшиеся в траве светлячки… Всё было очень даже неплохо до тех пор, пока в роще вдруг не поднялся сильный ветер, швырнувший мне в лицо горсть благоухающих фиалок. А затем пошёл снег. Посреди летней рощи. Снег – и всё те же фиалки, падающие откуда-то сверху. Ветер набирал силу, закручивался спиралями, раздувая наши с Берти рубахи; вихри из цветов и льдинок так и норовили оцарапать лица; вдалеке послышалась призрачная мелодия скрипки, а по стволам деревьев стремительно поползла кружевная изморозь… – Пепел! А я говорил! – Берти экспрессивно шлёпнул ладонью о лицо. – Удача, ну ты чего?! Тинави хорошая, Тинави тебе не соперница, а ну-ка быстренько передумай, прекрасная моя!.. – Поздно, – траурно сообщила я, хватая сыщика за рукав и кидаясь в гущу деревьев. – Нет, не поздно! – неожиданно воспротивился он. – Нам ещё может повезти с укрытием! – и сам поднажал, вырываясь вперёд, таща уже меня на прицепе и продолжая что-то там убедительно бормотать. Мы мчались, не разбирая дороги, а лес вокруг всё глубже затягивало в колдовскую фиалково-снежную бурю… Это был Искристый Перепляс. Магическое бесчинство, которое устраивает альва по имени Фиона, она же ледяная леди с лавандовыми глазами, бездушная хозяйка аметистовой звезды. Могущественная сущность в облике прекрасной дамы, которая, в отличие от владыки горных дорог Силля, не тратит своё бессмертие на миленькую человеческую жизнь в деревне, нет… Леди Фиона любит танцы. Любит надрывный плач скрипок, цветы и лёд. Она живёт на пике Совермор со своими слугами-мертвецами и спускается оттуда, чтобы убийственно-красивым вихрем пройтись по Седым горам. Каждый, кто попадает на её сказочный бал – погибает и присоединяется к аметистовому двору. Говорят, в ночи Искристого Перепляса в дома норшвайнцев нередко стучат их погибшие возлюбленные, просят выйти, попрощаться как следует, раз уж есть возможность. Или же открытым текстом предлагают провести вместе вечность в чертогах ледяной леди – всего один танец, один лёгкий укол холода, подаренная фиалка, и мы будем свободны, сегодня и всегда. Некоторые соглашаются, даже если заранее готовились к такому визиту, часами репетировали твёрдое «нет». Их можно понять. Мало кто, встретившись с настоящим искушением, ведёт себя так, как рассчитывал, размышляя о нём в безопасности. Наутро после бала места, где прошёл Перепляс, становятся такими же, как и прежде – Фиона милостива к природе. Но те, кто станцевал при дворе леди, уже никогда не возвращаются домой. Мы с Берти неслись изо всех сил, а побелевшие дубы тянули к нам свои ветви-когти, пытались остановить… Вскоре колдовская тьма стала настолько густой, а ветер – яростным, что нельзя было больше и шагу сделать – острые ветки будто намеренно пытались выколоть нам глаза и невидимые овраги бросались под ноги. Берти вдруг остановился и шлёпнул себя по лбу. – Я совсем забыл, что Морган дал мне артефакт на подобный случай! – шаря по карманам, пытался перекричать вой ветра Голден-Халла. – Вот! Он приведёт нас к ближайшему жилому дому. Будем использовать? На ладони Берти лежал стеклянный шарик, который деликатно светился рубиновым цветом и в чьей глубине шевелилось и будто вздыхало золотое сияние. Это был так называемый «паучок». Подобные артефакты всегда просят плату за своё использование. Она заключается в том, что человек, активирующий его, лишается одного воспоминания. Какого – заранее неизвестно, выбрать нельзя. Лишь в момент расплаты оно на прощанье возникнет у тебя перед мысленным взором, а потом исчезнет, и ты уже не сможешь его воспроизвести, будешь только чувствовать странное почёсывание и «застревание», если начнёшь ощупывать смежные картины памяти. Рулетка, как в казино. Можешь лишиться какой-то глупости, а можешь – самого дорогого дня в своей жизни. – Давай я сделаю это! – Я протянула руку. Ничего. Всё по-настоящему важное мне будет кому напомнить. – Ну уж нет, драгоценная, – помотал головой Берти, отдёргивая ладонь, и в следующее мгновение, отщёлкнув элемент золотой окаёмки артефакта, уколол палец об обнажившийся шип. Золотая патока внутри шара взбудораженно зашевелилась, а потом приняла очертания стрелки, как у компаса, и закрутилась на месте. Я внимательно следила за Голден-Халлой. Его лицо приобрело напряжённо-ожидающее, потом удивлённое и облегчённое выражение. Едва стрелка определилась, застыв в одном положении, как мы, держась друг за друга и пригибаясь от ветра, немедленно двинулись в указанном направлении, позволяя артефакту корректировать путь. Голден-Халла молчал. – Хей! Как ощущения, Берти? – Я взволнованно дёрнула его за рукав. – Странные. И впрямь уже не помню, чего лишился! – Ну, судя по твоему лицу, это было что-то не очень важное! – Надеюсь! И вот впереди, посреди снежно-цветочной хмари, неожиданно показалась хижина. Дом выглядел… коварно. В нём было что-то тревожащее, заставляющее невольно отступить назад. В голове тотчас промелькнули тексты страшных сказок, которые я с упоением читала в детстве и из которых вынесла три правила: никогда не разделяйтесь с друзьями; не проверяйте, что шуршит в подвале; держитесь подальше от неизведанных хижин в лесу. Мы с Берти переглянулись. – Да? – спросил он, явно полный тех же сомнений, и убрал использованный артефакт в карман. – Да, – сглотнула я. * * * Впрочем, вблизи хижина оказалась не такой уж подозрительной, хотя, возможно, это планка моих ожиданий совсем упала к тому моменту, когда мы всё-таки добрались до порога. Потому что Перепляс был прямо здесь, и от его близости кровь стыла в жилах. Стало ненормально холодно, куда холоднее, чем в Долине Колокольчиков. Естественно, мы с Берти не могли тратить время на то, чтобы остановиться и надеть шуфы – и я чувствовала, как острая боль пронзает мои оледеневшие пальцы. Боги, я ненавижу холод. Помнится, в дни до моего отъезда в Шолохе было нестерпимо жарко. Все страдали. Горожане бродили по чащобе, бормоча что-то о каре небесной, выбегали на набережные, раскидывая руки и крича ундинам: «Хлещи, хлещи!» (те били хвостами по воде, поднимая тучи брызг), просили в кафе воду только затем, чтобы красиво облиться ею при всём честном народе. И хотя я любила жару, даже для меня это было чересчур. Духота наполняла дом, мысли плавились, я лежала в самом прохладном углу библиотеки и утешала себя: «Зато не холодно!» «Зато не холодно!» – сто раз подряд. Это помогало. Ведь мозг, в сущности, очень просто устроен: если старательно прописывать в нём какую-то мысль, она приживётся. Сейчас, замерзая вместе с Берти в колдовской буре, я решила применить тот же метод. И когда Голден-Халла обернулся ко мне, чтобы проверить, не расцвели ли у меня на веках фиалки – признак скорой смерти от Перепляса, я героически простучала в его сторону зубами: – З-з-з-з… – Что? – Берти расширил глаза. Его ресницы и брови были покрыты инеем. – З-з-з-зато не холодно… Он аж подавился. Чокнулась. Небо голубое, она уже чокнулась, как же жаль. – Тьфу ты! Я имею в виду: зато не жарко! – Да уж, это определённо плюс, – хмыкнул Голден-Халла, и мы буквально взлетели на крыльцо хижины. Сколько мы ни барабанили в дверь, никто не открыл, и тогда Берти заклинанием отпер её. Вместе с нами внутрь влетел ворох снежинок и цветов: гиацинты, розы, ирисы, незабудки усыпали пол избушки, а потом растворились без следа. Перед тем как захлопнуть дверь, я заметила на ней табличку. «Травяного ликёра нет», – гласила она. Это ещё что значит? Голден-Халла не дал мне вчитаться: схватил за шкирку, буквально откинул в глубь дома и захлопнул-закрепил дверь заклинанием. – То ты бредишь, то зависаешь на пороге! – возмущённо всплеснул руками он, а потом начал прыгать и приседать, чтобы согреться. – Там просто было написано что-то странное! – Про ликёр-то?.. Я тебе потом расскажу, что это значит. Сейчас главное – двигаться! Холод Перепляса – это жесть, здесь можно и после десятиминутной прогулки умереть, а я меньше всего на свете хочу оказаться заперт с твоим трупом! Давай, Стражди! Упала-отжалась! Следующие минуты прошли в почти полной темноте. Мы сосредоточенно пыхтели, по-чьяговски «приветствуя солнце» и выполняя другие связки упражнений. Когда кровь снова зациркулировала в венах, я с облегчением растянулась на полу. – Надо бы свет включить, – философски отметил лежащий рядом Голден-Халла. – Забавно, если всё это время ошалевший хозяин хижины наблюдает за нами из дальнего угла. – И стыдится высказаться против столь наглого вторжения, ага, – подхватила я, а потом поднялась и на ощупь стала нашаривать на стене выключатель. Впрочем, быстро выяснилось, что магические сферы и характерный кристалл на стене, позволяющий их зажечь, тут отсутствуют. Мой фонарь с осомой снова пришёл на помощь. С ним нам удалось отыскать несколько ламп и деревенскую печь. При свете таинственная хижина оказалась весьма очаровательной. Это был настоящий домик отшельника: деревянный массивный стол, кресло-качалка, спальное место, обустроенное на печи. По другую сторону от трубы прятался кухонный уголок, где под потолком покачивались пучки засушенных трав: шалфей и зверобой, тимьян и вереск. На полу обнаружился люк, ведущий в погреб. В нём мы нашли ледник с вяленым мясом, орехи, мёд, а ещё… сливки, козий сыр и хлеб. Всё это, равно как и переброшенная через спинку стула чёрная туника, раскрытая книга и некоторые другие приметы, свидетельствовало о том, что хозяин избушки живёт тут на постоянной основе. – Прах, Берти, а если он попал в ловушку Искристого Перепляса? – Я с тревогой посмотрела на входную дверь. Голден-Халла открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого вдруг поперхнулся и указал пальцем на что-то у меня за спиной. Вы даже не представляете, с какой скоростью я обернулась. На настенном зеркале проступили буквы: «Не переживайте. Он сейчас далеко и вернётся только завтра». Текст выглядел так, будто его писали от руки, хотя в хижине не было никого, кроме нас. «Хотите пить?» – продолжился текст как ни в чём не бывало, и одновременно с этим дверцы подвесного кухонного ящика распахнулись, и оттуда вылетели два стакана и кувшин с морсом, судя по характерному цвету – из малины. Один стакан толкнул в грудь меня, другой – Голден-Халлу. Кувшин заметался, не зная, кого обслуживать первым. Я была слишком удивлена, чтобы что-то сказать. Даже «спасибо» застряло в горле, вырвавшись лишь невнятным мычанием – и невидимый кто-то истолковал это по-своему. «Хотите есть?» Прежде чем мне в затылок врезалось блюдо, вылетевшее из погреба, я успела пригнуться и взвыть: – Подожди! Ничего не нужно, спасибо! Просто скажи: кто ты? «Я живу здесь». Берти, тоже оклемавшийся, подошёл к зеркалу. – Ты, наверное, ниссё – дух, берегущий дом и привечающий гостей? – Сыщик с интересом посмотрел на то, как быстро стираются буквы. «Нет». Сложно ставить диагноз по почерку, но, кажется, нашему собеседнику не понравилось это предположение. «Я не такое ничтожество». О-о-о, точно не понравилось. – А кто же ты? «Призрак. Напарник хозяина дома. Я разрешаю вам переночевать здесь, чтобы вы не погибли в Искристом Переплясе. Ешьте, пейте. В общем… – Место на зеркале кончилось. Невидимая рука резким движением стёрла всё написанное и крупно, слегка угрожающе вывела: – Располагайтесь». Располагаться как-то совсем не тянуло. Пусть пишущий на зеркале и не хочет нашей смерти, а всё же достаточно сложно проводить уютный вечер, зная, что за тобой кто-то наблюдает. – Неуютно как-то, – озвучил мои мысли Голден-Халла. Мы стали готовить ужин. Вскоре на сковороде зашкварчала рыба, натёртая солью и розмарином. Огонь в печи потрескивал, а целебные травы в нагретом помещении начали источать тонкий и приятный аромат. В противовес этому уюту за окном слышался далёкий серебристый смех и холодная струнная музыка, от которой хотелось плакать. Чтобы заглушить звуки Перепляса, мы с Берти, не затыкаясь, весь вечер болтали о всякой чуши – говорить о важном при неведомом наблюдателе не хотелось. – Ты обещал рассказать мне про табличку на двери, – напомнила я, когда мы сели за стол. – Точно, – улыбнулся Берти. – «Травяного ликёра нет»… Ты когда-нибудь слышала о травкёрах? Я помотала головой. – Я тоже узнал о них только недавно, от Моргана, – кивнул Голден-Халла. – Травкёры – это один из типов местной нежити, разумный и не очень агрессивный. Внешне травкёры практически неотличимы от нас, но у них есть лисьи уши и хвосты. Встречая одиноких путников и отдельно стоящие дома, они часто спрашивают: «Травяного ликёра нет?» По какой-то причине каждый травкёр сходит с ума по вкусу традиционных северных настоек, но сам сварить их не может, потому что не в силах коснуться трав, из которых делается ликёр: они целебные, он нечистый, вот такая печальная логика. Так вот проблема в том, что независимо от ответа – предложишь ты травкёру ликёр или нет – он тебя проклянёт. Грубо говоря, сам факт разговора с ним – уже проклятие, которое сулит тебе беду в ближайшие недели. Поэтому единственная возможность избежать этой участи – заранее закрепить на доме такую табличку, как здесь, чтобы травкёр, несчастное, по сути, существо, всё сразу понял, оскорбился и ушёл. – Ого! – Я положила себе на тарелку ещё один картофельный оладушек, чей золотистый бок выглядел пугающе соблазнительно. – Но если в остальном травкёры неагрессивны, неужели никто не оставляет им подношения в виде ликёра? Может, они бы и спрашивать перестали. И, соответственно, проклинать. – Иногда оставляют. – Берти азартно наколол на вилку жареный грибочек. – Обычно так делают молодые девушки… И он выдержал хитрую паузу. Я вскинула брови: – Только не говори, что им просто нравятся смазливые мордочки с ушками! – Почти. Есть поверье, что в травкёров после смерти могут переродиться лишь очень красивые юноши, которые трагически погибли, будучи влюблёнными и с именем возлюбленной на устах… Вполне вероятно, это просто домысел, связанный с тем, что на норшвайнлинге травкёр звучит как hetveir. А hetfeir – всего одна буква разницы – это уже «вечная любовь». Поэтому считается, что травкёр, собственно, покровительствует такой любви. В истории не зафиксировано случаев, когда девушки реально получали что-то в обмен на добровольные подношения, но… Сама понимаешь: когда чего-то очень хочется, люди мигом начинают верить и в приметы, и в суеверия, и в светлую биографию тёмных тварей. – А ты много знаешь о местных традициях, Голден-Халла! – оценила я. Сыщик отмахнулся: – Не я, а Морган. Он просто помешан на своей работе. За то время, пока я у него гостил, он вывалил на меня столько информации, что это тянет на второе высшее образование. Причём, прикинь, он ходит за тобой и будто бы тебя отчитывает, а не просвещает, и всё это с таким зверским лицом, что, ей-небо, даже я при своей легкомысленной натуре иногда банально боюсь его перебить. Загрызёт ещё!.. Я рассмеялась. Потом бросила взгляд в сторону зеркала: – А о призраках, которые пишут на зеркалах вместо того, чтобы показываться, твой друг тебе не рассказывал? – Нет. – Берти покосился туда же и сказал чуть громче: – Может, ты всё-таки явишься нам, дружище? «Нет». Мгновенный ответ свидетельствовал лишь об одном: всё это время привидение нас старательно слушало. Как же странно, что оно не появляется… А ещё представилось напарником хозяина. Напарником в чём? Хижина выглядела так, будто здесь живёт обыкновенный охотник-отшельник средних лет. Ровным счётом ничего необычного. Но простой человек вряд ли имел бы общие дела с привидением… – Я ни разу в жизни не спала на печи, – призналась я, когда время перевалило за полночь и мы стали собираться ко сну. – Я вообще не уверена, что в Шолохе есть печи. Для меня это какое-то глубоко сказочное понятие. Камины – да. Трубы с горячей водой, конечно же. Хотты, старые добрые грелки… Но печи! Я с интересом осматривала лежанку, представляющую собой несколько положенных друг на друга матрасов. Шторка над ней превращала спальный закуток в отдельную комнатку. – Тогда уступлю козырное место тебе, так и быть, – делано вздохнул Голден-Халла. – Только обещай провести ночь с пользой: посмотреть самые интересные сны из всего ассортимента вселенной, договорились? – Договорились, – серьёзно пообещала я. Мы стащили один из матрасов на пол – для Берти, взяли с кресла-качалки несколько подушек и накрылись своими шуфами вместо одеял. За окнами так и пела скрипка, да и холод Перепляса не отступал. – Спокойной ночи. – Спокойной ночи. «Спокойной ночи», – появилась надпись на зеркале перед тем, как я задвинула шторку, а Берти задул последнюю свечу на столе. 12. Тем временем Силграс Нельзя изменить тёмный гобелен своего прошлого, но можно соткать будущее так, что история в целом окажется духоподъёмной. Мудрость норшвайнских ткачей Прошла пара часов после ухода его спутников, когда Силграс совсем приуныл. Ожидание. Вещь, которую он ненавидел всей душой. Раньше – потому что ожидание было мучительно скучным. Теперь – потому что оно до дрожи пугало. Сколько ещё жизней пройдёт мимо, пока я сплю? Авалати сглотнул и постарался заняться чем-то полезным. Посреди снежной пустоши это было не так-то просто, особенно если добавить в уравнение всё возрастающее волнение. Ну что там сейчас происходит, в Асулене?.. Силграс успел слепить снеговика, вытоптать слово «лето» размером с тринапское поле, съесть все свои припасы и по сотому разу расчесать гривы метельных коней. Те вырвались, убежали и теперь с подозрением косились на него издалека. «У нас скоро скальпы закровоточат, придурок», – говорили их взгляды. – Не переживайте, – буркнул Авалати. – В конце концов, мы видимся в последний раз. Кони как будто смутились и даже вновь подошли к нему, но хозяин лазоревой звезды, уже не глядя на них, сгорбился на какой-то небольшой, похожей на зуб скале, поджав колени, туго сплетя руки и вообще свернувшись в такую угловатую загогулину, что было больно смотреть. Про «последний раз» было правдой. В тот день, когда Силграс очнулся в горе Осколрог, у него на правой руке было кольцо с дюжиной крохотных сапфиров. Знание о том, для чего оно нужно, пришло так же из ниоткуда, как и вся остальная информация. Если нажать на один сапфир, вот те два придурошных коня, только что смывшихся из пещеры в неизвестном направлении, прискачут обратно и будут в течение суток везде следовать за ним. А потом снова умчатся, и использованный камень пропадёт: металл кольца вокруг него затянется, как новенький. Когда данные неведомым богом – богом ли?. . – призывы коней иссякнут, Силграс сможет звать их, только применяя свою магию. Если, конечно, эта магия у него ещё останется, а не выветрится из-за того, что кое-кто слишком давно не возвращался спать в свою гору. Силграс нервно облизнул губы и похлопал себя по внутренним карманам мантии. Еда действительно кончилась. Вот же камень окаянный. Он спрыгнул со скалы, упал в снег спиной и поводил руками вверх-вниз, делая «крылья». Потом тяжело вздохнул. Время шло. Тик-так. Тик-так. Авалати стал перебирать в памяти события последних дней – будто бусины, надетые на чётки. Правильно ли он сделал, что рассказал двум незнакомцам столь многое? Было стыдно. Он явно открылся сильнее, чем нужно. Следовало просто пообещать им хорошую награду и выдать задание без лишних подробностей, давя на то, какое это восхитительное приключение. А он расчувствовался, как девчонка. «Узнайте, что случилось с Хеголой. Как именно умер мой лучший друг» – если мысленно произносить это тоненьким голоском, получается совсем тошнотворно. – А-а-а-а-а-а-а, блин!.. – Силграс перевернулся лицом вниз и позволил снегу охладить запылавшие щёки. Сердце болезненно сжималось при воспоминании о том дне в Долине. Почему он не смог показать Хеголе свои истинные чувства, зачем продолжал язвить? Почему заколдовал деревню? Почему не вернулся сразу же, как понял, что был не прав? Напрашивался ответ: потому что был дураком, обласканным вечностью, и, что хуже – дураком гордым. Я друга променял на красное словцо. Авалати поморщился, перевернулся на бок и обхватил свои хрупкие плечи руками. Кто бы знал, как он себя ненавидит. Он думал, это жгучее чувство «я совершил ошибку» утихнет после того, как он найдёт способ расколдовать деревню, но в итоге ему стало только хуже. Потому что ушедших столетий – ни для Долины, ни для него – не вернуть. А Хеголу – не оживить. Всё не исправить. Скоро двое его помощников вернутся с сундуком колокольчиков, он проведёт обряд, и… «Бом-м-м!» – разнеслось далеко над горами. Мастер Авалати подлетел над снегом, как вспугнутая сорока. – Что? – ахнул он, глядя в сторону древнего города на горизонте, где звучало всё больше и больше колоколов. Силграс бегом бросился к Асулену, но всего шагов сто спустя влетел в невидимую преграду. Удар был такой силы, что, будь незримая стена стеклянной, она бы со звоном обрушилась. Вот он – предел, выделенный ему горой Осколрог. Дальше Силлю хода нет. В груди появилось тянущее тревожное чувство, будто неведомая сила наматывала на палец нитку, которая крепилась прямо к сердцу Авалати. Силграс схватился за разбитый нос и, шипя от гнева, отступил назад. Красные капли крови падали на снег и распускались на нём, как маленькие цветы. Колокола продолжали звонить. – Что же вы наделали… – застонал Авалати, когда на смену перезвону пришла пугающая тишина. – Долбаные смертные, да какого ж пепла вам не живётся! Он снова шагнул вперёд, раскрытыми ладонями упёрся в стену и стал свирепо вглядываться в горизонт. И вдруг над городом, от которого отсюда было видно лишь несколько самых высоких башен, взмыло ввысь какое-то оранжевое пятно. Что это? Сгусток пламени, последнее отчаянное колдовство его горе-спутников? Но пятно постепенно разрасталось, двигаясь в его сторону, такое яркое на фоне бесконечных снегов, и Силль вдруг понял, что это птица. Сольвегга! Более того, на спине у неё кто-то сидел. Неужели одному из двоих удалось спастись? Силграс всем телом прижался к невидимой стене, игнорируя боль в сердце и до рези в глазах всматриваясь в птицу и её всадника, однако… Сольвегга плавно повернула на запад, и скоро вновь стала казаться лишь яркой точкой в синем небе, крохотным конкурентом солнца. Как странно. Конечно, Авалати читал о том, что на сольвегге можно летать – помнится, в школе он даже сам в красках рассказывал об этом младшеклассникам, когда они в очередной раз просто достали его своими приставаниями… «Силграс, а спой! Силграс, а поиграй! Силграс, а потаскай меня на спине!» – ага, щас. В итоге эта мелочь облепила его, как пчёлы – первый цветок пиона: кто за волосы дёргал, кто за колокольчик в ухе – и милый рассказ про волшебную сольвеггу превратился в страшилку о птице-людоедке, утаскивающей слишком докучливых шестилеток прямо в Лавовые щели. Хегола Тофф вместе с учительницей долго утешал испуганных малышей, а на Силграса орал в стиле: «Тебе что, настолько сложно было спокойно посидеть с ними, пока мы доделываем новый шкаф в библиотеке?!» Но всё же, пусть легенды и гласили, что на сольвегге можно летать, а в реальности Силграс о таком ни разу не слышал. И не помнил этой информации среди данной ему при пробуждении. Кроме того, получается, что в призрачном городе сейчас был кто-то ещё – и он, в отличие от Ловчей и сыщика, смог сбежать от одиноких теней… Силграс вновь опустился на снег, невидящим взглядом уставился в никуда. Его растрёпанные волосы издевательски перебирал холодный ветер. «Молодец, Авалати, – опустошённо подумал он. – Ты не только не спас деревню, ты ещё и угробил двух человек. Молодец. Просто пять с плюсом. Талантище, ничего не скажешь». Он бы ещё долго так сидел, но над пустошью разнёсся пронзительный писк, и скоро ему на плечо опустился перепуганный, безостановочно верещащий снуи. Альв пересадил духа на палец и бесстрастно выслушал его истерику. Язык снежных фей был устроен так, что если долго вслушиваешься, то постепенно начинаешь разбирать отдельные слова, потом целые фразы… А затем осознаёшь, что в совершенстве понимаешь снуйский. Даже если не очень-то и хочешь этого. – Говоришь, они забрали сундук и побежали к воротам… – прищурился Авалати. – Но они успели покинуть город? И скажи – ты видел там третьего человека? Снуи отрицательно качнул головой. – Тогда тебе придётся вернуться в Асулен и найти их следы. Или выжженные силуэты на земле – там, где их поглотили тени. Снуи отпрянул, схватившись за сердце. – Давай-давай. – Силграс попробовал сбросить снежного духа с пальца, но тот уцепился за него обеими руками. – Не хочешь? – Авалати непререкаемо поднял палец и висящую на нём ношу до уровня своих глаз. Глаза строго сузились. – Что ж, твоё право. Но тогда я позову на помощь кого-нибудь другого из твоих соплеменников. Они догадаются, что ты струсил. Снуи взвыл, обиженно пнул ладонь Авалати и, негодующе бормоча, полетел обратно к Городу Ста Колоколен. Он то и дело оглядывался, грозно потрясая кулаком, а Силграс только невинно махал ему вслед. Ещё несколько часов спустя, когда на западе уже заклубилась тьма подступающей ночи, снуи вернулся, дрожа от собственной смелости. Он доложил, что ни посмертных отпечатков колдунов, ни сундука в Асулене нет. Да и в поселение скальников, притаившееся под городскими стенами, сегодня не приходили никакие чужаки. – Куда же они делись?.. – Силграс вновь задумчиво залез на скалу: сидеть на ней всё же было теплее, чем на снегу. Он вглядывался в небо, надеясь, что, возможно, снова увидит сольвеггу и её таинственного всадника. Интуиция нашёптывала Авалати, что это может оказаться зацепкой. Становилось всё темнее, в животе урчало, метельные кони, виновато поглядывая на него, отсчитывали часы до своего освобождения, и альв понял, что нет никакого смысла и дальше сидеть здесь. Вскочив на одного скакуна, он приказал второму ждать тут, пока срок договора не выйдет – ну мало ли. Потом с какой-то странной смесью пренебрежения и нежности потрепал его по ушам и, цыкнув его брату, отправился обратно в Долину Колокольчиков. По дороге Силграс беседовал со снуи, уставшим и гордым, устроившимся у него на плече и завернувшимся в собственные крылья. – Мне всё-таки придётся обратиться к твоим соплеменникам, – вслух размышлял Авалати. – Не вижу другого выхода, кроме как разослать вас по разным сторонам, чтобы вы попытались найти потерявшихся колдунов… – Пип? – сонно предложил снуи. – Просто ждать, пока сами вернутся? – Силграс упрямо поджал губы. Глаза его сверкнули. – Ещё чего! Я и так упустил слишком много времени. Пора покончить с этой историей. Мастер Авалати подстегнул коня, полы его накидки взметнулись, белые волосы стегнули альву по глазам. – Пип… – повторил снежный дух, на сей раз очень печально. В отличие от Тинави и Берти, он знал, что случится, когда деревню расколдуют. 13. Озарённый пламенем свечей Все знают, что под Академией Бурей расположена сеть тайных ходов: полных опасностей и полузатопленных… Но почему-то никому, кроме тебя, не пришло в голову тащить туда первокурсников на своём семинаре! Какого пепла, Берти?! Что значит: «Им так было интереснее», прах тебя побери? Из гневной записки леди-ректора Элайяны Я сладко потянулась, лениво разлепила веки и… поперхнулась от неожиданности. Вокруг были сочные джунгли. Те же самые, что и вчера. И та же тропинка, тот же раскидистый куст с ярко-малиновыми цветами, тот же увитый лианами указатель… – Прахов прах! – Я вскочила на ноги. За день я забыла о том кошмаре, но теперь моё сердце вновь начало отчаянно колотиться, а ум – нагонять волны мыслей о смерти, под которыми я едва не тонула, с трудом удерживаясь на поверхности. «Он ищет тебя. Он уже близко» – вопила каждая клеточка моего тела. Так. Я понятия не имею, что происходит, но я не собираюсь позволять пепел-пойми-чему превращать меня в скулящую паникёршу. Что притаилось в зарослях впереди, я уже знаю благодаря вчерашней ночи: ничего хорошего. Во мне жила абсолютная уверенность в том, что чудовище с головой быка не преминет вскоре явиться оттуда. Но что находится за мной?.. Обернувшись, я увидела среди деревьев небольшое булькальющее болотце, а в нём наполовину утонувший, сидящий у дерева скелет. Это зрелище неожиданно приободрило меня, ведь скелет держал лёгкий меч, как раз такого типа, с которым я умею обращаться. – Прости! – шепнула я, обежав болотце и выдернув меч из костяных пальцев. Затем кинулась вместе с ним прочь по тропинке, но не успела как следует разогнаться, как со всех сторон на меня набросились лианы. Снизу, сверху – я рубила зелёные путы изо всех сил, а они всё не заканчивались. И вдруг в пружинистом мху под моими стопами стали ощущаться удары: бум, бум, бум. Монстр приближался. Он появился раньше, чем я смогла освободиться от лиан. Огромная тварь, от которой во все стороны буквально расползалось необъяснимое ощущение неправильности . Мне ясно вспомнился Зверь из Хаоса. От этого монстра исходила такая же чуждая, искажённая энергия. Размышлять не было времени. При приближении чудовища мой мозг просто свихнулся: мне хотелось отбросить меч, упасть на землю, заткнуть уши и орать до тех пор, пока всё это не прекратится, позволяя тропическим бабочкам безмятежно и тупо трепетать крылышками вокруг, а Быкоголовому – вскрыть меня, как креветку. Я понимала, что не успеваю убежать. Монстр был уже здесь. Я ощущала его зловонное дыхание, видела глаза, не имеющие никакого отношения к нашему миру, слышала его безмолвную речь – низкий, давящий на уши изнутри, прибивающий к земле рык: «Hooro. Neverrara». Будто он произносил название салата, который собирается съесть. Я попробовала рубануть чудовище мечом. Он остановил его чёрным когтем. Я попробовала ещё раз. «Neverrara gushtro?» – Глумление монстра не было видно в животной морде, но слышалось в мысленной речи. Это низкое звериное рычание, раздающееся прямо внутри меня, вызывало тошноту и мельтешение чёрных мушек перед глазами. Я не понимала, куда его бить. Где у этой твари уязвимое место? Не обращая внимания на удары мечом, чудовище тянулось ко мне. Я отступала, изо всех сил стараясь не дать ему вспороть себе горло. Дохлый номер, Тинави. Это дохлый номер – он рукой останавливает меч. Он просто забавляется, у тебя ноль шансов, как только ему надоест, он сломает лезвие пополам, смирись… Нет. Я не хочу сдаваться! Я бросилась на монстра ещё раз, подныривая под его руки и целясь мечом под рёбра, но… Расчёт оказался неверным. Старое лезвие просто надломилось, встретившись с толстой шкурой. Чудовище ощерилось… С осколком меча я попробовала отступить – теперь остаётся только бежать! – но споткнулась об оживший корень, неожиданно вылезший посреди тропинки. Монстр наклонился и двумя когтями подцепил меня за рубаху, потянул наверх. Я ещё могу ткнуть его пальцами в глаза, когда он окажется близко. Боги, это звучит просто ужасно, но мне надо… как-то… выжить… Я услышала треск ткани и отчаянно дёрнулась, надеясь, что рубашка порвётся и я смогу вывернуться. Она не порвалась, однако я вдруг сильно ударилась обо что-то головой – пусть и висела в воздухе в хватке чудовища. Звёзды запрыгали у меня перед глазами. От острого, но совершенно понятного, в отличие от кошмара, укола боли я вздрогнула и проснулась. Последним, что я услышала внутри сновидения, был удар выпавшего из моей руки меча о землю – и яростный рык монстра… * * * Печная труба. Вот что это было. Макушку саднило: я приложилась к каменной кладке так сильно, что на пальцах после проверки осталась липкая кровь. Надеюсь, на самой печи нет следов: а то хозяина дома по возвращении ждёт неприятный сюрприз. Мм, кровавые гости в жуткой хижине с призраком в лесу!.. А ещё у меня была разодрана кожа под ключицами. Две длинные глубокие отметины – как раз там, где прошлись когти чудовища. Итак, это всё-таки не был обычный кошмар. – Ну приплыли! – беззвучно выдохнула я и, сев, обняла себя за колени. Кто этот монстр? Почему он хочет меня убить, как мне его одолеть? И – что происходило во время сна с моим телом, раз я умудрилась получить раны и тут, и там? (Бинго, Тинави, два зайца одним выстрелом! Вот только какие-то паршивые зайцы, нет?) Так, ладно. Не стоит психовать и привычно срываться в весёленький внутренний монолог. Вещей, которых я не знаю, полно, но есть и пара моментов, о которых я уже могу сделать выводы. Во-первых, этот сон точно не связан с теми загадками, с которыми сейчас приходится разбираться наяву. У него совсем другой запах. Когда ты постоянно сталкиваешься с тайнами, у тебя развивается определённого рода нюх – и эти джунгли пахли не так, как хоть что-либо в нашем мире. Быкоголовый пришёл откуда-то издалека (и лучше бы там и оставался). Во-вторых, кошмар с таким «запахом» впервые приснился мне в кэбе, в ту ночь, когда я оказалась в Седых горах. Там ещё не было джунглей, но уже было это явное ощущение неправильности. Возможно, в этом-то всё и дело. Местные искажения магического фона повлияли на меня таким странным образом, что… Мм… У меня в голове открылось окошко в вечность, я не знаю? (Оттого, как глупо звучала эта формулировка, я шлёпнула себя ладонью по лбу.) В-третьих, оба раза сон про джунгли начинался одинаково. Мне уже известно, откуда появляется монстр, как ведут себя лианы, где раздобыть меч… Грубо говоря, я учусь во сне, а значит, с каждым разом у меня всё больше шансов выжить. Ну и в-четвёртых, если меня что-то будит в реальности, кошмар прекращается. Значит, главное в случае очередного попадания в джунгли – вовремя проснуться. Вопрос в том, как это организовать… Я покрутила головой, разминая шею, и задумчиво коснулась старого шрама на мочке левого уха. Он был со мной с тех пор, как два с половиной года назад я умудрилась устроить взрыв в алхимической лаборатории, после которого и лишилась способности к классической магии, и стала Ловчей, и обрела потрясающее хобби: минимум раз в год спасать мир от какой-нибудь пакости. М-да. Вот только, кажется, я впервые оказалась в подобной ситуации – ни праха непонятно, чрезмерно опасно – вне Шолоха. Рядом никого из ребят, с которыми в таких случаях мы дружно бегаем и орём в стиле: опять невозможное на наши головы! Да как так-то, вселенная?! И никого из тех, кто в своё время становился моим проводником в мир неизведанного… Ни Карла, который подарил мне теневые блики. Ни Лиссая, за руку приведшего меня в Святилище. Ни Полыни с его Умениями. Ни Рэндома, поставщика магической контрабанды. Ни Анте, по крупице выстраивающего вместе со мной новую магию. Нет. Впервые я совсем одна. Получается, вот оно – какой-то новый этап, время для самостоятельного путешествия? Признаться, это было очень странное чувство. С одной стороны – ужас и растерянность. С другой – волнение, даже гордость, не сочтите меня сумасшедшей. Видимо, я готова, раз это пришло, чем бы оно ни было? Грудь саднило… Готова я или нет, но царапины лучше промыть: не хотелось бы подхватить иномирный столбняк. Я тихонько отодвинула шторку, отделяющую мой печной закуток. После его кромешной темноты остальная хижина казалась ярко освещённой, хотя на самом деле в помещение проникал лишь один блёкло-жемчужный лунный луч, кое-как пробившийся между задёрнутыми занавесками. Искристый Перепляс уже закончился. В доме стало по-летнему жарко. На улице – тихо. Голден-Халла спал на полу на матрасе, обложившись подушками, как иджикаянский султан. Часть из них он уже сбросил, равно как и собственную шуфу, взятую вместо одеяла. Красно-рыжие волосы, распущенные на ночь, казались языками пламени на фоне белой рубахи, а на скулах Берти горел яркий румянец. Я невольно залюбовалась им. Голден-Халла. Такой искренний и тёплый. Хорошо, что мы познакомились. Я верю, что каждый встреченный нами человек чему-то нас учит. Всякий несет с собою урок: кто-то больший, кто-то меньший, но для мозаики твоей жизни потребуются все они. Причём правила у игры жёсткие: незаконченным этот узор не останется, а вот какой ценой и с какой попытки ты соберёшь все стёклышки – уже только твоё решение. И какими цветами ты их окрасишь – тоже твоё. Так вот в случае Берти мне почему-то кажется, что наша встреча станет для меня до пепла важным опытом… А ещё у меня есть странное чувство – тянущее, отдающееся в животе и макушке, – что мы с ним действительно похожи. Не внешностью, шуточками и поведением (это очевидно), а чем-то, что спрятано глубоко внутри. Что иначе как музыкой и стихами, магией, танцами и прикосновениями – не выразишь. В голове мелькнула мысль: «Может, посоветоваться с Берти насчёт своих снов?» Но, подумав, я отмела её. Каким бы «своим» ни казался мне Голден-Халла, не стоит с ходу пугать хорошего человека своей запредельной чушью. Я и так уже потихоньку забиваю ему голову всевозможными странностями: нужно быть милосердной и дозировать информацию. Да и вообще: я же только что решила, что это моё, и только моё, дело! Инициация, которая давно уже назревала. Главное, конечно, случайно не умереть в процессе. Я бесшумно спрыгнула с лежанки и, захватив со стола лампу, прокралась с ней в ванную комнату. Там в зеркале над раковиной стало видно, что царапины выглядят не так паршиво, как могли бы. Я старательно промыла их, едва не чихая от ядрёного запаха можжевелового мыла – единственного, что имелось в избушке. Потом ещё какое-то время размышляя бродила по крохотной ванной: два шага туда, два сюда, тени буквально расплёскиваются во все стороны. Мой взгляд расфокусированно скользил по сумрачной комнатке и вдруг будто споткнулся. В дальнем углу лежал вязаный коврик. В нём не было ничего примечательного, за исключением того, что он слегка сбился под моими шагами – и под съехавшим краем стало видно широкую щель и начало каменного покрытия. Моргнув, я присела на корточки и убрала половик. Люк!.. Вот это да!.. Причём, в отличие от своего собрата в основном помещении, этот люк был внушительно каменным. Нестандартное зрелище в скромной лесной хижине. – Эй, призрак, ты тут? – шёпотом спросила я и оглянулась на зеркало над умывальником. Мутная глубина отражения – лампа давала не слишком много света – оставалась безмятежной. Привидение не ответило. Под сдвинутым вбок люком обнаружились древние каменные ступени. Они вели куда-то во тьму, и на каждой было написано по одной строчке из тех же витиеватых букв, которые мы уже видели на площадке для телепортации… Позабытое наречие Асулена. Удивлённый вздох вырвался из моей груди. Так. Нужно разбудить Голден-Халлу. * * * Я опустилась на колени рядом с сыщиком и шепнула: – Берти, просыпайся. – Не-а, – сквозь сон ответил он. И ведь громко ответил, зараза. Не чета моему шёпоту – почти в полный голос. – Берти, пожалуйста. – Нет. В этот раз в голосе спящего саусберийца появились упрямые и раздражённые нотки. Ну и что за дела, спрашивается? Такой милый человек днём и такой упёртый – ночью! Я рассердилась и легонько ущипнула его. Он ущипнул меня в ответ – всё так же не просыпаясь, зато по-настоящему, больно. – Слушай сюда, Голден-Халла! – быстро зашептала я ему в самое ухо. – Ты на днях хвастался, что от тебя никакие загадки не уходят. Так вот сейчас не только загадка, сейчас я уйду. Ночью. В полном облачении. И сундук с собой прихвачу, соня ты разнесчастный! – Зачем сразу угрожать-то?! – обиделся Берти и резко распахнул глаза. Сама невинность. Я прижала палец к губам и взглядом указала на зеркало у двери. – Пойдём со мной. Только тихо. Его взгляд тотчас потерял всякую сонливость. Берти смахнул с лица свои неожиданно длинные волосы и плавным кошачьим движением поднялся с матраса. Друг за другом, на цыпочках, мы прошли в ванную. Где-то на полпути под моей ногой скрипнула половица, и несколько секунд мы стояли не дыша. До середины лестницы мы спускались при свете всё той же лампы, лишь частично выхватывающем контуры того, что ждало нас впереди. А потом Берти щёлкнул пальцами и шепнул маг-формулу, зажигающую свечи. Я думала, внизу найдётся парочка канделябров. Три. Ну четыре штуки. Представьте мой шок, когда от простого щелчка вспыхнули десятки. Голден-Халла невольно подался назад. Освещённый пламенем свечей, таинственный подвал оказался куда больше, чем сама хижина, и находился гораздо глубже, чем погреб с едой. Весь каменный, со сводчатым потолком, с таинственными символами позабытого наречия на ступенях и поддерживающих свод колоннах. Настоящее древнее подземелье. Везде стояли шкафы, под завязку набитые старинными фолиантами и свитками, помещёнными в стеклянные колбы, сохраняющие их от влаги. На круглом столе в центре помещения была разложена карта Седых гор, а на стенах висели изображения различной нежити: анфас и в профиль, как делают с преступниками перед торжественной отправкой в камеру. Под рисунками на специальных полочках лежали кости и черепа, явно принадлежащие изображённым. Ещё одна огромная – неразобранная – гора костей высилась в дальнем углу помещения. – Итак, хозяин избушки – колдун, причём специализирующийся на нежити… – протянула я, ошеломлённая наполненностью подземелья. – С ума сойти, Берти! У нас в шолоховской Башне магов очень сильна кафедра Карателей – как раз таки охотников на нежить, – но даже у них я не видела такого разнообразия книг на эту тему… И такого количества, – я покосилась на ближайшую полочку, – демонстрационных материалов. Этот колдун смущает меня своим энтузиазмом. Ему это нравится? Он садист? – Да уж. – Голден-Халла задумчиво побарабанил пальцами по подбородку. – Зато стало понятнее, что имел в виду призрак, когда называл себя «напарником» хозяина. Я кивнула. Это так. Как наши Каратели, так и охотники других стран иногда заключают сделки с призраками. Привидения лучше чувствуют нежить, и поэтому колдунам выгодно брать их с собой на дело. В ответ призраки могут просить разное: кто-то хочет тихое место обитания, кто-то – помощь в завершении не закоченных при жизни дел. Мы с Берти склонились над каменным столом в центре помещения. Развёрнутая на нём карта Седых гор была по углам прижата книгами и свечами. На карте отсутствовали привычные обозначения поселений и погодных разломов, зато она была полна других отметок. Берти вдруг ниже навис над ней, быстро стал водить по бумаге пальцами: от красных и белых иголок, в изобилии воткнутых в карту, к чёрным круглым камешкам, которые лежали всего в нескольких местах; от кривых карандашных заметок, сделанных совершенно нечитаемым почерком, к обозначенным пунктиром маршрутам по горам. Потом Голден-Халла выдохнул, отбежал от стола к единственной свободной от шкафов стене подземелья, нажал на какой-то камень, и… Стена со скрипом уехала вниз, открыв перед нами длинный тёмный коридор. – О! Получилось! – расплылся в счастливой улыбке Берти. – Что это сейчас было вообще?! – ахнула я, потрясённая скоростью произошедшего. Голден-Халла трусцой вернулся обратно к столу. – Вот, – он начал тыкать пальцем в те и другие обозначения. – Я предположил, что карандашные пометки наш колдун делает там, где подозревает присутствие нежити. Вместо них он вставляет красные булавки, когда убеждается: нежить есть. Меняет красные на белые после того, как очищает эту зону. Вокруг чёрных камней всё белое – возле них он перебил чудовищ первым делом. Как так вышло, если эти камни раскиданы далеко друг от друга? Неудобно! Если только не предположить, что они обозначают площадки для телепортации, которыми наш колдун умеет пользоваться. Асуленская площадка. – Берти ткнул пальцем в камень, лежавший там, где на обычных картах обозначен мёртвый город. – Возможно, та, где мы находимся сейчас. – Пляски пальца в лесистой зоне на востоке. – Остальные. – Тычки тут, тут и там. Голден-Халла продолжал тараторить как сумасшедший: – Нам с тобой тогда и в голову не пришло, что кто-то использует этот телепорт, ведь лес вокруг был совершенно диким: ни одной тропинки, ни одного следа… Однако посмотри на это подземелье – оно стопроцентно асуленское: тексты на ступенях, символы на стенах, типичная форма свода с такими как будто бы рёберными костями… Теперь вспоминаем, что все древние народы были без ума от тайных ходов. Прикидываем, что мы с тобой находимся не так далеко от телепорта. (А если предположить, что, бегая от Искристого Перепляса, мы могли завернуть в обратную сторону, то, может, и вообще очень близко.) Подмечаем, что эта хижина стоит очень странно: тупо посреди леса. Не у реки, не у опушки – максимально нелогично. Зачем же ещё её здесь строить, если не ради шикарного подземелья и… личного коридора к телепорту? Подумав обо всём этом, я прикинул, где может находиться тайный ход, подбежал к единственной подходящей стене, увидел, что один камень аж лоснится от частых прикосновений – и та-да! Готово. Берти торжественно вытянул обе руки в сторону тёмного зева. Казалось, у коридора отвисла челюсть. Как и у меня. – Темп твоих мыслей меня даже немного пугает, – я моргнула. – Предупредил бы заранее, что ты гений, Голден-Халла, кто ж так делает-то?.. – Я тебя сейчас добью, хорошо? – подмигнул сыщик. – Последняя гипотеза. Что, если это не мы с тобой активировали телепорт в Асулене, а хозяин хижины перенёсся туда в тот момент, когда мы оказались на площадке – и нас с ним просто поменяло местами? И именно поэтому мы не смогли ничего сделать здесь, в лесу: мы не знаем, как активировать его заклинание. – Идеально, – только и смогла выдохнуть я. А потом помрачнела. – Правда, это значит, что наш увлечённый охотник на нежить, вероятно, уже мёртв. Он же тогда выпал прямо к одиноким теням в объятия. С сияющего, как монетка, лица Голден-Халлы мигом сошла вся лучезарность. – Прах. Вот до этого я додуматься не успел. Я подняла взгляд к выходу из подземелья. – Что будем делать теперь? – Хороший вопрос… Давай я принесу наши сумки, а то сама знаешь: в моей есть кое-что важное, – Берти понизил голос, намекая на сундук с колокольчиками, – и там решим. Пока его не было, я снова склонилась над картой. Помимо всего, уже проанализированного Голден-Халлой, на ней имелся ещё один камешек – на сей раз уютного зелёного цвета. – Берти, а что обозначает он, как ты думаешь? – спросила я, почувствовав на лестнице шевеление. Но… Вместо ответа раздался громкий скрежет: люк в подземелье резко задвинулся. – Я не Берти, – сказали позади меня. 14. Нив Его Высокопреосвященство Ноа де Винтервилль сегодня икал целый час между пятью и шестью вечера. Было очень сложно изображать, что я не замечаю этого, но я справился. Видимо, кто-то особенно усердно вспоминал нашего архиепископа. Интересно, кто? Из записки священника Рюви, помощника Ноа де Винтервилля Я резко обернулась. У подножия лестницы стояла девушка в длинном свободном платье. Тени вокруг неё сгущались, а свет мерк. Весь её облик был расплывчатым, серым и мутным, как грязная вода, и я с трудом разбирала, где заканчивается девушка и начинается её тень. Не удавалось рассмотреть и черты лица: стоило сфокусироваться на глазах, как они таяли, превращаясь в чёрные провалы, перевести взгляд на губы – и они растворялись, заставляя смаргивать морок. Её руки и ноги были видны не до конца: часть стопы, острый локоть, теряющиеся в сумраке пальцы, медленно тянущиеся к ближайшей свече и гасящие её лёгким прикосновением… Вот и наше привидение. – Что ты сделала с моим спутником? – Я сжала кулаки. Девушка наклонила голову и ответила вопросом на вопрос: – Зачем вы спустились сюда? Невежливо вламываться туда, куда вас не приглашали. Хотя её голос и был тихим, она не говорила шёпотом. Скорее, это напоминало звук, доносящийся издалека. Призрачная гостья сделала несколько шагов ко мне. Я почувствовала, как руки покрываются гусиной кожей, а дыхание перехватывает. У привидения не было собственного тепла, и оно высасывало его из всего живого, до чего могло дотянуться. Чем ближе подступала девушка, тем яснее становились её контуры и тем холоднее делалось у меня внутри. Пламя свечей заплясало, как если бы в подземелье подул ветер. Глаза призрака стали бесконечно чёрными, на его скулах и руках проступили тёмные пятна – кажется, при жизни там были страшные раны… – Я детектив, и любопытство – мой главный порок, – призналась я. – Хотя в некоторых ситуациях оно может сохранить жизнь. – Или оборвать её, – эхом возразило привидение. – Это угроза? – Я сделала шаг вбок, но мне не удалось отстраниться: девушка шагнула одновременно со мной, копируя мои движения и не сводя с меня глаз. Стеклянные колбы в книжном шкафу мелко задрожали, одна из них выпала и разбилась. – Нет. Но я не хочу, чтобы вы оклеветали моего напарника или причинили ему вред. – И в мыслях не было. – Я покачала головой. Потом нахмурилась: – Ты… Ты слышала конец нашего диалога? Про телепорт и то, что если твой друг поменялся с нами местами, то он попал в беду? Я, конечно, нехило рисковала, говоря это. Привидение и так было настроено недружелюбно – и опечалить его могло быть равно тому, что и взбесить. Но мне показалось честным сразу расставить все палочки над рунами. – С ним всё в порядке, – без сомнений отозвалась призрачная девушка. А потом сделала шаг вперёд, отчего моё сердце стало биться гораздо медленнее, а кончики пальцев онемели. В подземелье погасли все свечи, кроме той, что стояла у меня за спиной. Я потянулась рукой назад и, на ощупь выдернув из карты одну булавку, выставила её перед собой. – Мне доступно только одно средство против привидений, – предупредила я. – И этот заговор, увы, не сковывает вас, а уничтожает остатки вашей искры. Я не хочу тебя развеивать, но мне придётся сделать это, если ты попробуешь причинить мне вред – и не ответишь наконец, где мой спутник. Девушка наклонила голову набок, будто оценивая варианты. И в этот же момент раздался дикий грохот: каменный люк буквально отлетел в сторону, раздался быстрый топот, щелчок пальцев, свечи снова вспыхнули высоким шипящим пламенем – и вот внизу лестницы уже стоял Голден-Халла с неоформленным красным клубом магии в руках. – Привет! Я тут! – сказал он куда дружелюбнее, чем можно было ожидать при столь эффектном появлении. – Призрак, а давай попробуем познакомиться заново? Уверен, наши отношения могут сложиться гораздо лучше – стоит только дать им второй шанс. Исходные данные-то были шикарные: ты спасла нас от Перепляса, а мы перемыли всю посуду в доме. Похоже на начало хорошей дружбы, как по мне. – Так и зачем нужно было всё портить? – глухо отозвалось привидение. – Ну мы же люди. – Голден-Халла улыбнулся, гася боевое заклинание. – Ужасно несовершенные, если вдуматься, существа. Я демонстративно опустила булавку на стол и подняла открытые ладони. – Прости меня за то, что сунула нос не в своё дело. По несовершенности я, наверное, рекордсмен. – Как ловко ты находишь нестандартные поводы для хвастовства! – неожиданно рассмеялся Берти, и я с улыбкой ему подмигнула. Призрачная девушка перевела бездонный взгляд с Голден-Халлы на меня и обратно, явно удивлённая тем, как шустро мы расслабились. Ну, собственно, мои претензии к ней иссякли в тот же момент, как выяснилось, что она не навредила Берти. Наконец призрак отошёл от меня, и я с шумом вдохнула, почувствовав, как сердце вновь забилось в нормальном темпе. – И ты прости, что я стала забирать твоё тепло, – шелестяще сказала девушка. – Без источника мне бы не хватило сил проявиться. – Ничего. Я попробовала себя в новом амплуа – источник, говоришь?.. Значит, день уже прожит не зря, – отмахнулась я, потирая грудь. – А если ты расскажешь нам о своём напарнике – очень уж он интересная личность, судя по всему, – то будет совсем сказочно. Привидение кивнуло. * * * В общем-то, поднявшись из подземелья, мы действительно попробовали начать всё сначала: и для этого дружно сели завтракать. Ну и что, что на часах нет шести утра, за окном до сих пор темно, а мы с Голден-Халлой, судя по синякам под глазами, входим в большие долги перед собственными организмами? В любом случае под горячий хлеб с маслом и кофе, дополненный кружевами сливок, разговоры о магии идут куда лучше. Изредка призрачная девушка уже санкционированно тянулась то к моей руке, то к руке Голден-Халлы – и хотя мы вздрагивали, чуть не расплёскивая напитки, это позволяло нашей собеседнице оставаться видимой. И да: это было её едой, раз уж кофе призрачному рту не даётся. Как оказалось, привидение пользовалось зеркалом как средством связи именно потому, что его собственных сил не хватало на постоянное сохранение облика. Подпитанная нашей энергией, девушка проявилась яснее: теперь за пятнами глубоких ран можно было различить миловидные черты лица с грустными карими глазами, рассмотреть русые волосы, заплетённые в две длинные косы, и вышитый узор на платье. – Меня зовут Нив Кройшпаль, – рассказывала нам обитательница избушки. – Я из племени скальников. Мой отец был шаманом, и я тоже постигала науку общения с духами. Когда мне исполнилось двадцать шесть лет, я отправилась в столицу, чтобы дальше учиться колдовству там. Я ехала одна, мне хотелось добраться как можно скорее, и поэтому я пренебрегала отдыхом. Один раз я заснула на высокогорной дороге в зимней зоне. Был сильный снегопад, и моя лошадь оступилась. Мы упали со скалы и разбились. Мне было так горько из-за собственной несвоевременной смерти и из-за того, что моё тело не смогут найти, что мне удалось остаться в форме привидения. Но я была слаба и не могла далеко уйти от места собственной гибели. И вот однажды меня нашёл Голат. – Так зовут хозяина избушки? – уточнила я. – Да. Он уже был охотником на нежить к тому моменту, а ещё – помогал таким, как я. В Седых горах происходит много случайных смертей, больше, чем где бы то ни было в Лайонассе. Голат вернул моё тело домой. Я была благодарна ему – и за то, что мой народ узнал правду о моём исчезновении, и за то, что не переродилась в нежить, как здесь часто случается с ненайденными мертвецами… Я бы не хотела этого. Но и уходить мне не хотелось – ведь я прожила так мало. Поэтому я осталась с Голатом и помогаю ему всем, чем могу. – А почему Голат настолько серьёзно настроен в своей охоте на нежить? – Я подпёрла подбородок руками. – Он учёный, работает с Норшвайнской академией или что-то вроде этого? – Вовсе нет. – Нив мотнула головой. – Он настоящий отшельник, одиночка. Просто ему хочется, чтобы в Седых горах людям легче жилось. Вообще, чтобы они – жили… А не умирали. Берти вскинул брови: – Это прекрасная мотивация, но удивительно, что он, поселившись в глуши, лишает себя удовольствия видеть результаты своей деятельности. – Он видит их и отсюда, – возразила призрачная госпожа Кройшпаль. – Ведь с каждым годом приходится убивать всё меньше тварей. С этим сложно было поспорить. Судя по всему, Голат был неплохим человеком. А Нив – искренне разделяла его убеждение в ценности жизни, хотя свою уже потеряла. Поэтому и спасла нас от леди Фионы. – К тому же здесь мы с Голатом живём всего десять лет, с тех пор, как он наткнулся на это подземелье и понял, что поселиться над ним будет очень удобно, – продолжало привидение. – Раньше мы жили неподалёку от одной весенней деревни. Её жители уважали Голата, но его как раз утомляло общение с ними. Не всем нравится внимание, для многих оно обуза. Как камень, прибивающий тебя к земле. Или маска, которую невозможно снять, которой приходится соответствовать. Здесь же Голат свободен. А если хочется поговорить, то у него есть я. – Нив вскинула подбородок. – Получается, это Голату удалось разбудить спящие асуленские телепорты? – задумалась я. – Да. Он у меня молодец… То есть он молодец. Безо всяких «у меня». – Госпожа Кройшпаль заметно смутилась и поспешила продолжить: – С помощью телепортов удаётся гораздо быстрее перемещаться по горам. Если вы тоже хотите воспользоваться этим способом, то вам лучше будет прийти на площадку сегодня на закате. Голат всегда возвращается в этот час, и вас снова просто поменяет местами. Телепортация забирает у него много сил, и я не думаю, что он согласится просто так проводить её для вас. – А почему ты так уверена, что одинокие тени не причинили ему вреда? – осторожно спросила я, помешивая ложечкой кофе. Нив серебристо рассмеялась при виде моей напряжённой – вдруг в первый раз до призрака просто не дошло? – физиономии. От смеха силы госпожи Кройшпаль совсем иссякли, и следующая фраза появилась уже на зеркале. – «Голат знает, как с ними справиться. Я уверена, что с ним всё хорошо». – Боги-хранители! Да где учился магии твой друг?! – восхищённо присвистнул Берти. – «Он учился у шаманов моего племени. У книг: всех, какие мог раздобыть. У старых песен и свежих газет, у паломников и пилигримов, у сказок об альвах, у духов, пляшущих на короне гор на рассвете… Он много трудился затем, чтобы теперь защищать нашу землю и иметь возможность без страха заглядывать в Асулен. А сейчас мне нужно поспать, чтобы восстановить силы. Разбудите меня, прежде чем уходить». – Подожди! – взмолилась я. – Последний вопрос. Почему в подземелье ты решила, что мы собираемся принести Голату вред или оклеветать его? Нив не отвечала так долго, что я решила: она уже уснула. Совсем слабый призрак, надо же… Но вот на зеркале всё же проступил ответ. – «Голат силён и умён. Городские колдуны вроде вас могли бы захотеть увести его с собой. Тяга к знаниям и могуществу делает людей безжалостными, глухими к чужим желаниям… Я боялась этого. Поклянитесь, что вы не отберёте его у Седых гор». Мы поклялись. И я подумала: сколько же бесценных сокровищ и светлых умов таят в себе глухие уголки Лайонассы. И какими страшными извергами живущие там часто считают нас, горожан: готовыми всё отобрать и опошлить, оставить их земли пустыми, выкорчевав лучшее – для себя. Не то чтобы такого совсем не бывает… Но всё же: мы не так плохи. Просто удалённость делает нас непонятными друг для друга. Иногда – будто говорящими на разных языках. Мне снова вспомнилась ссора Хеголы и Силграса, приведшая к трагедии Долины Колокольчиков. «Эгоистичный альв». «Жалкий человечишка». Интересно, если мы поймём, как выжил Хегола и каким-то чудом найдём его… Они смогут договориться? * * * – Какая же шикарная погода! – Берти вышел на крыльцо хижины, возле которого я сидела на зелёной травке, размышляя о том, как мне теперь спать, если я всё время рискую провалиться в джунгли. Погода и впрямь была великолепная: я прямо чувствовала, как послеполуденное летнее солнышко напитывает меня силами. Может, просто попробовать не спать вообще? Накидываться всякими тонизирующими настойками, а там и до Шолоха доеду… А, нет, стоп, я же решила, что это инициация и я справлюсь сама, прах-прах. Берти плюхнулся рядом со мной на траву. Он выглядел свеженьким и умиротворённым, и на голове у него было намотано банное полотенце. – Можем и по лесу обратно до телепорта дойти, – благостно огляделся Голден-Халла. – Не-не-не! – Я сладко потянулась. – Если есть возможность воспользоваться тайным ходом, не стоит её упускать. А то судьба решит, что мы скучные, и перестанет выворачивать для нас карманы, полные загадок. – Ух, какая ты прагматичная. Я оставил тебе горячей воды, кстати. Сам грел. – Благослови тебя Теннет! – восхитилась я. – Почему именно он? – Берти упал на спину и задумчиво уставился на небо, по которому плыли диковинные корабли облаков. Я повторила за ним. – Просто у него самый злобный характер среди богов… Как мне кажется. Если уж Теннет кого-то благословит, то это высшая похвала. – Разбираешься в богословии, лесная госпожа? Я свела большой и указательный пальцы близко-близко. – Чуточку. А ты? – На минимально необходимом уровне. Если честно, мне это не слишком интересно. О, Голден-Халла, поверь, мне тоже раньше не было… – Но у меня была ученица, – продолжил Берти, – которая, как говорят в портовом квартале Саусборна, «сечёт тему по полной». Её отец – сам Ноа де Винтервилль, и Тисса… – Да ладно?! – Я так и подпрыгнула. Всё оставшееся время до выхода в сторону телепорта – с перерывом на моё скоростное мытьё головы – мы возбуждённо сплетничали о его высокопреосвященстве. А потом стали искать ещё каких-нибудь общих знакомых, и, к своему восторгу, я выяснила, что Мелисандр Кес некогда работал патологоанатомом в той же жандармерии, куда частный сыщик Берти забегал за информацией по убийствам. Они никогда не общались, но Голден-Халла слышал фамилию моего друга. – Подожди, – Берти свёл брови. – Мне казалось, что его в какой-то момент объявили в розыск за международное преступление. Я уже приготовилась соврать, чтобы случайно не ступить на тропу, где каждый шаг заставляет тебя увязать в чужих секретах, но вдруг поняла, что не хочу лгать Голден-Халле. Просто не хочу, и всё, категорически. – Долгая история, – вздохнула я. – Иногда правительство поступает крайне несправедливо. – Да уж, – Берти потрогал шею, где у него был длинный тонкий шрам. * * * Мы стояли на границе тайного хода. – Спасибо, что приютила нас, Нив, – сказала я на прощанье призрачной девушке, которая, отоспавшись и подержав меня за руку, нашла в себе силы проявиться. – Не теряйтесь больше в горах, – проговорила она на прощанье. – Голат далеко не всё смог очистить от нежити и тёмных духов. И я не хочу, чтобы однажды он сказал, что вернул домой тела двух путешественников в лесной одежде, оступившихся на неверной дорожке. Мы шли по тоннелю минут пятнадцать, прежде чем оказались на вчерашней площадке для телепорта: здесь люк скрывался под одним из выпуклых узоров на белом камне. Сев рядышком, одинаково обхватив колени, Берти и я любовались дубовой рощей. Её великолепие, сначала яркое и контрастное, постепенно погружалось в ровные золотистые лучи вечернего солнца. – Представляю себе эмоции Силграса, когда он увидит, что мы как ни в чём не бывало выходим из Асулена, – усмехнулась я. – Спустя сутки, ага. – Берти покачал головой. – Я не уверен, что он до сих пор нас ждёт. Разве что разбил палатку посреди долины и всё это время просидел в глубокой медитации. Но мне кажется, у нашего альва не такой характер, чтобы он спокойно воспринимал удары судьбы вроде двух внезапно исчезнувших волонтёров. – Как считаешь, нам стоит говорить ему о Хеголе? – Я задумалась. – Или, может, нужно сначала провести небольшое расследование: получше изучить Рассветную башню и всё такое? – Я смотрю, тебе одной встречи с плотоядными тенями не хватило? Закат, Тинави! Нам надо будет мчать из Асулена, сверкая пяточками, пока колокола не решили позвенеть на бис! – Ай, точно!.. Я совсем забыла. И тут, когда один совсем низкий янтарный луч солнца мазнул меня по щеке, символы древнего языка под нами замерцали. Воздух снова сгустился, совсем как вчера, а всё вокруг затопило плотным малиновым светом. Так-так. А вот этого цвета вчера не было… Лицо у меня вытянулось. Лишь бы не разорвало. Берти посмотрел на меня и до того, как мир исчез, успел ободряюще взять за руку. Я сжала его ладонь в ответ. 15. Когда зажжётся первая звезда Все шолоховские дети бесконечно упрашивают своих родителей строить им дома на деревьях. По статистике те, кому отказывают в этой просьбе, чаще всего впоследствии переезжают в квартал Роща Грёз, знаменитый именно такой архитектурой. Энциклопедия «Доронах» – Тинави, это не Асулен. – Вижу… Зато нас хотя бы не расщепило. – Боги-хранители! А что, могло?! – Мм. Да. Ты не знал? – Боги-хранители!.. – повторил сыщик. Ведя этот диалог, мы с Берти задумчиво пялились в никуда. Площадка для телепорта, на которую мы попали, была точь-в-точь как предыдущие две. Вот только находилась она на плоской, как блин, вершине горы. Перепад высот оказался настолько резким, что у меня перехватило дыхание. Под нами проплывали облака, окрашенные нежным розовато-персиковым цветом. Вдалеке мы снова увидели пик Осколрог – наш неизменный ориентир. Правда, теперь он оказался с другой стороны относительно солнца: кажется, на сей раз нас унесло куда-то на восток. – А здесь красиво, – сказал Берти, когда мимо промчалась стая диких птиц. – И холодно, – поёжилась я. Потому что мы снова оказались в одной из заснеженных зон – и теперь стремительно одевались, стуча зубами. – Получается, господин Голат решил переместиться из Асулена сюда, а уже отсюда отправился домой, – протянула я, когда мы с Берти начали спуск по узкой тропинке, опоясывающей гору. – Интересно, почему колдун так поступил?.. Охотился на кого-то? Спасал? И вообще. Шустро он! – Неугомонный мужик, – согласился Берти. – Я даже жалею, что мы с ним в итоге не познакомились. О, смотри, козы. И впрямь: под нами к отвесной скале жалось несколько горных коз. Их седым бородам могли позавидовать старцы из Башни магов, а в глазах с горизонтальными зрачками плескалось лишь спокойствие и презрение. Козы лихо распластались вдоль совершенно вертикальных камней, под ними были сотни метров пустоты, а они лишь флегматично, не моргая, жевали какие-то ветки. – Знаешь, я уже как-то стал привыкать к тому, что ни праха не контролирую в этой поездке. – Голден-Халла шёл, спрятав руки в карманы и пиная кусочек льда. – Интересно, что это – мудрость или смирение? – Усталость, – отозвалась я. – Если что, заночуем в лесу. Думаю, я смогу построить и́глу по примеру некоторых племён севера: я разобрался в принципах подобной архитектуры в детстве. Строил из книг, правда, но вряд ли со снегом будет сложнее, – прикинул Берти. Я с любопытством покосилась на него. – И́глу из книг? – Конечно! Неужели у маленькой тебя не было тайных убежищ? – Были. Но я просто вешала простыни на кусты в саду: так, чтобы они со всех сторон спускалась до земли. Дальше – работа воображения, которое было моим лучшим другом до того дня, пока я не повстречала Кадию. – Ты халявщица! – Голден-Халла рассмеялся. – А вот в иглу из книг и впрямь оживают миры. Главное: не поддаваться соблазну и не выдёргивать книги из стен. Так миры рушатся, – доверительно поделился он. Мы решили действовать по вчерашней логике: идти в сторону Осколрога, а там, может, что-то и изменится. Горы вокруг, освещённые вечерним солнцем, лежали, как сладости на витрине кондитерской. Снег сахарно искрился, укутанные им деревья были будто гигантские безе, а толстенькие снегири напоминали ягодки малины. Белые склоны, приятно пологие, разбегались по сторонам, упоительно петляя. Не успела я подумать, что это место стало бы идеальным зимним курортом, как вдруг… Из-за скалы вынырнул лыжник в короткой мантии с капюшоном и полетел на меня со свистом, зажав палки под мышками. Я сделала то, что делаю всегда при быстром приближении маневренных объектов: осталась стоять на месте. Не потому, что растерялась, наоборот! Опыт показывает, что будет безопаснее, если шустрый тип сам меня обогнёт, а не я буду полоумной белкой скакать у него на пути, напрашиваясь на травмы. Однако в этот раз что-то пошло не так. Лыжник, почему-то хрипящий, врезался в меня быстрее, чем я успела даже ахнуть. Я упала с грустными мыслями о том, что сейчас мы дружно полетим вниз по склону, вспахивая тот палками и собственными конечностями… Но, как выяснилось мгновение спустя, лыжник пролетел сквозь меня и как ни в чём не бывало помчался дальше. – Что это было?! – поразилась я, возясь в снегу. – Привидение вкупе с твоими плохими нервами. Почему ты упала? От неожиданности? – Голден-Халла протянул мне руку. – Да нет, он сбил меня. По-настоящему. Кажется, это не просто призрак, а зловредный хохотун: раз умеет воздействовать на материю. И пакостит. – Хм. Тогда представляю, как он обрадовался! Горы безлюдные, вряд ли ему часто удаётся кому-то подгадить. Поздравляю, ты наверняка подняла парню настроение. – Странно, что его Голат не грохнул, – проворчала я. – О боги, Тинави! Ты становишься злой. – Да, но это потому, что замерзаю… И начинаю чувствовать голод. – Почему же ты толком не поела в хижине? – Берти искренне возмутился. – Я же совал тебе сэндвичи перед выходом! Лучшие в мире сэндвичи с огурцом, Тинави!.. – Потому что мне совестно объедать незнакомца! Мы и так у него беззастенчиво порезвились. Представь, каково Голату будет вернуться домой? А уж и огурца его лишить в придачу… – Почему это звучит так странно, – прыснул Берти. Мы пошли дальше, но вскоре ситуация повторилась: теперь призрачный лыжник, чуть мерцающий в подступивших сумерках, сбил Голден-Халлу, нагнав нас со спины и издав странный хрип уже в самый последний момент. На сей раз хохотун услышал множество нелестных эпитетов в свой адрес. Да и третье нападение не замедлило совершиться. Умудрённая опытом, я встретила лыжника в чьяговской стойке «Лунный Воин», что в некотором роде напоминало стойку боевую – то есть должно было внушить почтение мелкой нечисти. Но по факту я просто упала поживописней. – Да-а-а, парню явно нечем заняться… – Берти цокнул языком. – Интересно, а вверх горы он тоже на лыжах едет или как? Я никогда ещё не встречал лыжников-привидений! – Не знаю, – задумалась я. – Если едет вверх – я начинаю ему завидовать. – А ещё он оставляет лыжню, смотри-ка… И Берти кивнул на параллельные следы на снегу, едва видимые в темноте. Странно… Если нападение на людей ради шалости – это нормальное поведение для хохотунов, то трата энергии на след – уже очень нестандартное решение. Потому что хохотуны, как и следует из названия, любят посмеяться – и делают пакости исключительно с целью повеселиться. Но кого может насмешить лыжня? Разве что мы ошиблись с диагнозом, и на самом деле… – Пепел, Берти! – ахнула я. – Это сигнальщик, а не хохотун! Кто-то попал в беду и создал свою проекцию, чтобы позвать на помощь. Он сбивает, чтобы привлечь внимание, и оставляет лыжню, чтобы мы пошли по ней! – Думаю, ты права… Ведь если сигнальщик бродит в горах давно, – подхватил Голден-Халла, – то у него уже закончилась энергия для нормальной речи. Остались лишь хрипы. Мы дружно уставились на лыжню. Темнота мягко обступала нас со всех сторон, небо затянули тучи, не пропускающие звёздный свет. Не лучшие условия для спасательной операции, но разве беды хоть когда-нибудь случаются кстати? Я достала из сумки свой маленький дорожный аквариум с осомой: овальный и удобный, с тонкой ручкой. Бедная волшебная трава не ожидала, что её снова будут использовать в такой холод. Несмотря на толстое стекло, на светящихся зелёных травинках уже появилась изморозь, и я шёпотом, смущаясь Берти, пообещала своей лампе полив всякими полезными эликсирчиками по возвращении домой. – Только не вянь, ладно? – погладила я гладкий бок аквариума. И мы пошли вдоль лыжни. Лжехохотун-сигнальщик ещё трижды сбивал нас, однако его хрипы всякий раз становились всё одобрительнее и одобрительнее. Мы точно были на верном пути. * * * Лыжник нашёлся в горной расщелине. Если бы не сигнальщик и след, мы бы ни за что не обнаружили пострадавшего – настолько она была глубокой. Крича – «Помощь здесь, потерпите!» – мы кое-как умудрились спуститься, чудом сами ничего не переломав. Лыжник в ответ только постанывал, заставляя ледяные мурашки бегать у меня вдоль позвоночника: насколько сильно он ранен? Сможем ли мы помочь ему? Наконец мы добрались до бедняги. Выглядел он далеко не так плохо, как можно было ожидать. Физиономия у него оказалась молодая, неожиданно лукавая, кожа покраснела, а на ресницах и бровях осели кристаллики снега. Пострадавший тяжело дышал, не спеша открывать глаза. Никаких видимых ранений я не заметила. Лежал он тоже довольно ровно, спокойно. Я перебирала немногочисленные лечебные зелья, которые нашлись в сумке, а Берти пытался разговорить незнакомца. – У вас что-то болит? Вы можете шевелить пальцами ног? Рук?.. Лыжник лишь кивал. – Здесь так пустынно, – продолжил Берти. Он наколдовал шар тёплого света, но не слишком горячий, и теперь водил им вдоль тела лыжника. – За несколько часов мы не увидели ни намёка на поселения. Что же вы здесь делали? – Наслаждался роскошным катанием, вашу ж мать! Что, неясно, что ли, слепцы?! Выбранный эликсир так и выпал у меня из рук. Какая… неожиданная реакция на спасение. – Но про «пустынно» – это вы бред несёте! – пронзительно продолжил незнакомец. – Я тоже так думал, но до вас явился ко мне тут ещё один тип, спаситель хренов! И не спас, урод, чтоб ему башку гули болотные отвинтили! Постоял и ушёл! Спрашивается, что у него с мозгами?! А вы что стоите? Лечите меня, хмыри! Мы с Берти растерянно заморгали. – А он как-то мотивировал отказ спасать вас? – Я честно попыталась сохранить нейтрально-дружелюбную интонацию. Человеку плохо, человек проголодался, испугался и замёрз. Дыши, Тинави, не ори на него в ответ, будь выше этого. – Сказал, что я недостоин спасения! Что он, дескать, специально искал меня тут: какая-то гребаная птица увидела днём моё падение и сообщила ему. Но он, псина недорезанная, увидел меня своими глазами и не вдохновился! Заявил ещё: мол, спасибо скажи, что я тебя убивать не буду! Так ещё и на лыжную палку мою наступил, ублюдок! – Так, знаете, для лечения вам в первую очередь надо заткнуться, – перебил его Голден-Халла и сложил пальцы в заклинание Тихой Дрёмы. Лыжник начал орать что-то ещё, начинающееся на букву «ё», но уснул, не договорив. Берти повернулся ко мне: – Если на предыдущего спасателя – и что-то мне подсказывает, что я знаю, кто это был, – вылился такой же ушат помоев, я не могу осуждать его за отступление… Ну. Почти не могу. Давай вытащим этого парня отсюда, поставим на лыжи и спустим под гору. Что называется, в добрый путь. – А ты ещё меня злой называл. – Я был молод и глуп, но эти полчаса всё изменили. Прости. Мы осторожно подняли бесчувственное тело и потащили наверх. Делать это пришлось при свете звёзд, которые, хвала богам, наконец-то показались на небе: тащить и пострадавшего, и фонари было бы просто невозможно. Уже когда мы оказались наверху, я вдруг заметила кое-что странное в нашем лыжнике. – Э-э-э. Берти. – Что? – пропыхтел детектив. – Мне кажется или у него из-под мантии торчит… хвост? Сыщик остановился как вкопанный. Посмотрел вниз. Тихонечко застонал. Ибо хвост действительно был. Лисий, шикарный, пушистый. – Тинави, – Голден-Халла понизил голос до шёпота. – Помнишь, я вчера рассказывал тебе о травкёрах? О той неприятной нежити с лисьими элементами? – О нет, – сказала я. – Клади его. Быстро. И сваливаем. Но мы не успели опустить нашу ношу и тихонечко ретироваться – ничего-ничего, раз он и так мёртвый, то и без нашей помощи оклемается, – как лыжник резко открыл глаза. Они у него оказались ярко-оранжевые, с вертикальными звериными зрачками. – Эй, хмыри, я забыл спросить: а травяного ликёра у вас нет? В общем-то, тут мы его и уронили. С лыжника слетела шапка, обнажив два лисьих уха на макушке. Мы отшатнулись в разные стороны. Травкёр визгливо расхохотался, поднялся на ноги и раскинул руки в стороны. – Ха! – сказал он. – Чтоб вы сдохли! А потом нацепил лыжи и как ни в чём не бывало покатил прочь. – Нас только что прокляли, как я понимаю? – Я напряжённо повернулась к Голден-Халле. – Да, – кисло подтвердил он. – Вот так и спасай людей… – А насколько сильны проклятия травкёров, напомни, пожалуйста? – Ну, – Берти сосредоточенно взъерошил себе волосы. – Обычно они не критичны! Но и характер у большинства травкёров получше. Этот какой-то совсем сбрендивший. – Да уж. – Но вряд ли мы действительно умрём, как он нам пожелал. – Ох. В этот самый момент травкёр неожиданно развернулся и поехал обратно. У меня в душе затеплилась слабая надежда, что он осознал несправедливость своего поведения и теперь мчит извиняться и отменять проклятие, но не тут-то было. – Эй, погодите, а где мои палки? – заорал травкёр ещё издалека. – Вы куда их дели, псы?! Мог бы ещё раз проклясть – проклял бы! Да я эти палки ещё при жизни зачаровывал! Специально потом возвращался в ту долбаную деревню, где куковал с этими придурками, чтобы их забрать из сарая! – Стоп, что? – Мигом забыв о проклятии, я подалась вперёд. – В смысле: «зачаровал при жизни»? Вы помните свою жизнь до перерождения? – Жизнь не помню, палки помню, классные были! – рубанул ладонью по воздуху травкёр. – Остальное восстановил дедукцией! – А как же тот факт, что после смерти у вас сменилась искра с золотой на зелёную?! – Чё? – скривился травкёр. – Девка, хватит нести какую-то фигню, отвечай на мои вопросы! – Берти, – игнорируя прибабахнутую нежить, я с вытаращенными глазами повернулась к сыщику, – если его заклинание, наложенное при жизни, работает до сих пор… А что, если Хегола… Если Хегола умер с именем Эльзы на устах и стал… Таким же… – О нет. – Берти сглотнул. – Пожалуйста, нет! Я даже представлять этого не хочу! – А, блин! Вот и палки! – меж тем обрадовался травкёр, наклоняясь над каким-то сугробом. – Ну всё, бывайте, псы! Ха, недолго вам осталось! И на сей раз он укатил окончательно. Вилял пушистый хвост, вызывающе торчали лисьи уши на макушке. Мы с Берти долго огорошенно смотрели ему вслед, и снежок подло присыпал нас, превращая в ещё два сугроба. Наконец Голден-Халла встряхнулся, как тот самый, небо прости, пёс, которым его (ну и меня заодно) столько раз обозвали. – Мы зря драматизируем! – решительно сказал Берти. – Давай думать логически. Почему мы сразу зациклились на травкёре? В смысле, я понимаю почему: внезапная душевная травма и всё такое, но… В Седых горах куча разной разумной нежити. Если Хегола и стал какой-то из них, то не обязательно этой. – Тоже верно, – кивнула я. Но, сбросив капюшон, расстроенно запустила руки в волосы: – Однако мы с тобой надеялись, что искра Хеголы ещё горит!.. Что он всё ещё личность: со своей памятью, характером и так далее! А если он просто нежить… – Так, не психуй раньше времени, Страждущая. Во-первых, это лишь одна из гипотез… – Но она соответствует тому факту, что Хегола почему-то оставил сундук в Асулене. Помнишь: травкёр не может делать себе ликёр, потому что целебные травы – чистые, а он – нечистый и не может касаться их? С сундуком, должно быть, произошло то же самое. То охранное заклинание было светлым. Хегола стал тёмным. Всё. Он не может забрать свои колокольчики, даже если помнит о них. – Прах. – Берти устало потёр глаза руками. – Действительно сходится. Но знаешь, это всё ещё просто идея! Давай не будем сами себя закапывать в яму, которая не очень-то нам и нравится! Плюс я не договорил: нежить тут бывает разная. Может, какая-то из них и нормальная, пусть даже тёмная, с зелёной искрой и далее по списку. Давай сейчас мы сосредоточимся на том, что нам надо всё-таки куда-то двигаться, пока мы не околели. А там разберёмся. – Ладно. – Я сглотнула, стараясь не впадать в преждевременное уныние – мой второй любимый порок после любопытства. – Ты прав. Если что, мы можем разыскать Голата и хорошенько расспросить его на тему нежити. Не зря же нам подвернулся этот охотник, да? Я верю, что никто никому не встречается просто так. – Умничка. Я тоже в это верю. – Берти кивнул и набросил мне капюшон обратно. – А теперь пойдём. * * * Мы долго шли молча. Говорить уже не было никаких сил. Кажется, мироздание решило устроить мне внеплановую проверку на выносливость, а не отпуск. Вернусь, попрошу Полынь вписать в мою характеристику два новых пункта: «морозоустойчива» и «несгибаема». Луна была уже высоко, когда мы поднялись на очередную возвышенность, и… Увидели внизу изгибающийся изящной волной погодный разлом. А за ним – деревушку, лежавшую в глубокой долине, будто на ладони у доброго великана. Она была ещё очень далеко от нас – пустые пространства обманчивы! – но всё же появился шанс добрести туда до наступления рассвета. – Ура-а-а-а! – заорала я, не сдерживая чувств. Я повернулась к Берти, требуя от него разделить со мной ликование, и с некоторым беспокойством обнаружила, что спутник смотрит на деревню с открытым ртом. Взгляд у него был стеклянный. – Всё нормально?.. – подобралась я. Только ещё одной беды нам не хватало! Берти вытянул шею, как будто это могло помочь ему рассмотреть поселение получше. – Тинави, а ты тоже видишь в центре озеро в форме кешью и ряды цветущих абрикосовых деревьев возле него? – Ну да. – И там ещё, кажется, угадывается часовая башня с острой крышей, да? – Голден-Халла, ты меня пугаешь. Только не говори мне, что это очередное проклятое местечко и мои только что появившиеся мечты о горячей ванне идут прахом. – Нет. Сыщик вдруг расплылся в улыбке. – Наоборот. Это, – он щёлкнул пальцами обеих рук, направив указательные на меня, большие – вверх, и ликующе перевёл всю эту конструкцию в сторону деревни, – Соловьиная Песня! То есть деревня, неподалёку от которой живёт Морган. Я распахнула рот. – Насколько неподалёку? – прошептала я. Берти, двигавший пальцами вдоль горизонта, будто искавший цель для выстрела из арбалета, замер, указывая ими на снежный холм к западу от нас. На нём, поначалу не замеченное в ночи, притаилось двухэтажное шале. – Прямо там, – широко ухмыльнулся Голден-Халла. Стоит ли говорить, что после этого у нас открылось второе дыхание. 16. Пощади! Самый главный закон человеческого бытия звучит просто: где внимание, там и результат! Хранитель Рэндом Дом Моргана Гарвуса был шикарным: просторный, сложенный из белого камня и дерева, с длинным балконом и террасой у входа, он мог похвастаться огромными окнами, занимавшими целую стену в гостиной. На террасе возле двери стоял горящий фонарь, но сам дом был тих и тёмен. – Дрыхнет, – флегматично решил Берти. – Спит без задних ног в сей неурочный час, молодец такой. Сейчас мы его порадуем! – Порадуем ли? – засомневалась я. Голден-Халла не стал стучаться. Вместо этого он деловито подошёл к декоративной чугунной решётке на стене, подпрыгнул и… Пополз по ней вверх. – Ты что, решил забраться прямо к нему в спальню?! – шёпотом ужаснулась я. – Вот ещё! Просто запасные ключи спрятаны на балконе. – Он перелез через резные перила второго этажа. – Лови, Тинави! Увы, он не додумался сначала сказать это, а потом кинуть связку. Три крупных ключа бесславно исчезли где-то в сугробе, и следующие пять минут мы со спустившимся обратно Берти сосредоточенно сопели, откапывая их. Наконец мы зашли в тёмный дом. Не успел Голден-Халла закрыть дверь, как раздалось хлопанье крыльев и громкое «кар-р». Настолько угрожающее, что не оставалось сомнений: сейчас кто-то вцепится мне в лицо. Я охнула и подалась назад, закрывая глаза локтем. Одновременно с этим Берти обхватил меня одной рукой, прижимая к себе, а другой с размаху шлёпнул по кристаллу-включателю на стене. Под потолком вспыхнул ряд модных магических сфер, подвешенных на разном уровне. – Кори! – воодушевился Голден-Халла. – Давно не виделись! Чёрный ворон заложил вираж – затормозить бы он не успел – и приземлился на спинку дивана. Оттуда он не то чтобы каркнул – скорее, зарычал. Подозреваю, это была очень грязная ругань. Берти, помедлив, отпустил меня, скинул сапоги и с растопыренными пальцами – точно будет тискать! – приблизился к нахохлившейся птице. Погладил её. – Ничего, что я так быстро вернулся? Да ещё и с компанией? – Кар-р-р. – Вот и я тоже рад! Глаза ворона горели красным светом, на мой взгляд, ни разу не радостным. – Корвин – Тинави, – чинно представил нас друг другу Голден-Халла. – Посидите здесь, а я схожу за хозяином. При свете включённых маг-сфер прихожая, совмещённая с гостиной и кухней, оказалась прекрасна. Честное слово, я уже устала восторгаться. Но что поделать, если я обожаю атмосферу уютных шале? Она обволакивает тебя, как добрая сказка, и ты невольно перестаёшь торопиться, сворачиваешься в кожаном кресле в клубок и умиротворённо смотришь на то, как в камине пляшет огонь, зажёгшийся при нажатии на декоративную бордовую книгу на этажерке… Секреты-секретики! Мы с хозяином точно поладим! Единственное, что меня смущало – это всё тот же Кори, расхаживающий по низкому столику с таким поистине человеческим достоинством, что я задумалась: а не оборотень ли это? При этом ворон не отводил от меня взгляда. Похоже, он меня оценивал. Совершенно в открытую, в стиле родителей, у которых беспутный сын привёл домой очередную девушку. Разве что галочки в воображаемом списке минусов не ставил. – Я люблю птиц, – по некотором размышлении сказала я. И чувствуя, что тут нужно доказательство, добавила: – У меня дома живёт филин Марах. Он мной доволен. – Пф, – чихнул-каркнул Кори. Я задумалась о том, что ещё хорошего могу о себе сообщить, но тут со второго этажа раздался дикий вопль, потом звук взрыва, грохот и череда отборной ругани, произнесённая голосом, который явно не принадлежал Голден-Халле. Я вскочила из кресла, Кори, кажется, попробовал лапкой накрыть клюв. Наверху послышались шаги, и вот на лестнице объявился мужчина с безупречно-аристократическим лицом, встрёпанными золотистыми волосами, частично убранными под тонкий ободок, прекрасными зелёными глазами и… в клетчатой красной пижаме. – Добро пожаловать в мой дом, Тинави из Дома Страждущих, – царственно произнёс он, посмотрев на меня сверху вниз настолько холодно, что все предыдущие взоры Кори показались мне милостивой репетицией, подготовкой к этому взгляду – от которого, ей-небо, хотелось провалиться под землю, предварительно извинившись раз эдак пятьсот. – Добрый вечер, доктор Морган Гарвус. Спасибо за гостеприимство. Я и не сразу поняла, что умудрилась, кхм, слегка поклониться. Совершенно рефлекторно, просто сражённая напрочь величественным (отбросим пижаму) образом хозяина дома. За спиной Моргана появился Берти, почему-то держащийся за правую половину лица. Панибратски хлопнув Гарвуса по плечу, он обогнул его, вихрем слетел вниз и рванул напрямик к холодильной камере. – Ягоды или сырое мясо? Что лучше? – деловито поинтересовался он, копаясь на полках. Когда Голден-Халла отнял руку от лица, стало видно, что под глазом у него разлился впечатляющий фингал. – Ягоды, – сказала я. – Сырое мясо, – сказал Морган. Мы вновь обратили взоры друг к другу, и на сей раз мой взгляд был не менее ледяным, чем у доктора. Из мысли «мы сейчас подружимся!» в мысль «мы ещё посмотрим, кто лучше строит из себя крутого» я переобулась прямо на лету. Берти прижал к лицу замороженный зелёный горошек. – Представляешь, он мне врезал! – пожаловался Голден-Халла, с размаху плюхаясь на софу. – А нечего ко мне спящему наклоняться, – процедил Гарвус, яростно доставая из серванта чашки. – Да ещё и с этим загробным шёпотом: «Мо-о-о-орган… Я вернулся…» Я прыснула. Морган резко оглянулся; я едва успела натянуть обратно серьёзную мину. – Скажи спасибо, что я тебя прахом не развеял, – подытожил он, всё так же гневно ставя на жаровню чайник и поджигая её, кажется, одной силой мысли. – А ты умеешь? – восхитился Берти. – Ради такого – научусь. – Ну вот, как обычно. Только угрожаешь, скучный ты человек… Тинави, располагайся! – Берти похлопал по дивану рядом с собой. Морган, не переставая взглядом буравить во мне две хорошенькие дырки, брякнул перед нами чай на низкий стеклянный столик. Я металась между желанием устрашать в ответ и быть благодарной и удобной гостьей. Берти жевал песочное печенье и болтал, живописуя наши приключения. – То есть ты дважды чуть не помер за неполную неделю, – покачал головой доктор Гарвус. – Я же тебе прямым текстом сказал ехать прочь из Седых гор, чтобы ничего такого не случалось. – Так я и ехал! – фыркнул Голден-Халла. – Просто приключения меня очень любят. Смирись и не завидуй. – Было бы чему. Покажешь мне эти колокольчики? Морган долил мне чая с таким лицом, будто надеялся, что там яд. Берти пошёл за уменьшенным сундуком, так и лежавшим в его сумке. – Берти многое мне о вас рассказывал, – всё-таки выбрав «благостную стратегию», я улыбнулась самой обаятельной из арсенала своих улыбок. – Вот как? – Морган нехорошо прищурился: – Что ж, тогда я тоже про него расскажу. Голден-Халла вздрогнул и обернулся, вытаращив глаза. – О нет! Пощади!.. Вернувшись, он обвёл пальцем нашу крохотную добычу и шепнул заклинание. Сундучок затрясся, а потом с хлопком принял изначальный размер. Морган долго и дотошно изучал его содержимое, периодически ворча и шлёпая нас с Берти по рукам – мы всё порывались мимо него дотянуться до сундука. Ибо – какого праха? Это же наш трофей! И тут, при взгляде на очередной колокольчик, Морган на мгновение потемнел лицом… – Вы, наверное, устали. – Он захлопнул сундук, чуть не прищемив Голден-Халле пальцы, и резко встал. – Предлагаю отложить разговоры на утро. Пожалуйста, чувствуйте себя… – тяжкий вздох, – как дома. За это я прониклась к однозначному интроверту Моргану глубочайшим уважением. * * * Я долго стояла под горячим душем, отогреваясь после всех часов, проведённых в пути. В подвале шале располагалась традиционная для Норшвайна «горячая часть дома», но я решила не злоупотреблять гостеприимством и ограничилась ванной на втором этаже. Потом натянула чистую пижаму, выданную мне Гарвусом, села на кровать и глубоко призадумалась. Рискнуть поспать или ну его? Памятуя о своих недавних умозаключениях насчёт кошмара, я начала из подручных средств строить непростую конструкцию, состоящую из подушки, стопки книг и нашедшегося в комнате будильника. Можно было бы ограничиться одним им, но с книгами и подушкой надёжнее: по плану, он зазвонит и затрясётся, стоя на не очень ровной стопке, и вскоре упадёт на меня. А если повезёт (или не повезёт), то собьёт и парочку верхних томиков по… что это у нас?.. лесной поэзии последнего столетия. О-о-о, а у меня в библиотеке такие же издания! Здорово! Другое дело, что в случае снов ты никогда не знаешь, в какой момент они начнутся и как долго будут длиться по сравнению с реальностью… На какое, прах побери, время мне заводить будильник? Я так и сидела с этим маленьким механическим извергом в руках, с которым нам в кои-то веки стоило подружиться, когда меня вдруг, будто тяжёлым одеялом, придавило нестерпимым желанием спать. Пепел! Нет! Кто меня усыпляет?! Я попробовала вскочить на ноги, но тут меня завалило на бок и отрубило. * * * – Ну надо же, какой сюрприз!.. Джунгли!.. Кто бы мог подумать!.. – бормотала я, вырвав у знакомого скелета меч и вовсю улепётывая поперёк тропинки, чтобы не попасться на ней в ловушку дурацких лиан. Ужаса, прежде затапливающего меня от одного присутствия в этом месте, почему-то не было. Неужели я привыкла? Люди же вообще ко всему привыкают. Это никогда не казалось мне хорошим качеством, но никогда прежде мне и не приходилось раз за разом терпеть одну и ту же пытку. Пошёл сильный тропический дождь. Я уже было решила, что он – тоже своего рода оружие Быкоголового и сейчас пришпилит меня к земле, как бабочку, но нет: тяжёлые капли просто расплескивались, ударяясь о мясистые пальмовые листья. Стало жарко. Запахло влажной корой и – сладко – лиловыми цветами, раскрывающимися вдоль тропинки. Вдруг в глубинах дождевого леса возникла зеленоватая туристическая палатка. Как… неожиданно. Остановившись перед ней, я оглянулась. Монстра не было видно. И слышно тоже. Так. Возможно, внутри палатки найдётся что-то, что мне пригодится. Я откинула полог и на коленях заползла внутрь. – Привет, конфетка! Скорее кидай кости. – Рэндом! – так и ахнула я, не зная, что делать – броситься к давно знакомому хранителю на шею или вцепиться в плечи: «Это ты всё устроил, гад?!» Сидевший в позе лотоса в центре палатки Рэнди визгливо расхохотался, как всегда, в мгновение ока подслушав мои мысли. Он – сильнейший телепат. Немного чокнутый, но в то же время на удивление надёжный бог, которого часто называют «джокером», «трикстером» и «занозой» [44] . Рэнди нетерпеливо протянул мне бронзовую чашу с двумя кубиками внутри. – Накрой её правой ладонью, потряси, а потом переворачивай. После этого я объясню тебе, что происходит. Ты, конечно, попала в дикую ситуацию, леденечик. Просто кошмар. Я в восторге! Надо сказать, что Рэндом выглядел не так, как во время наших предыдущих встреч. Сейчас он щеголял грубыми штанами и свободной майкой из ткани болотного цвета и круглыми очками с коричневыми стёклами, сквозь которые лиловые глаза Рэндома выглядели в лучшем случае серо-буро-малиновыми. Волосы хранителя, кажется, отросли ещё сильнее – зачёсанные вперёд, наполовину скрывающие лицо, они уже почти достигали подбородка. В серебристых прядях запутался лепесток тропического цветка. – Можешь сдуть его, – осклабился Рэндом. – А лучше зубами вытащить. Я только за. Мы, так и быть, никому не скажем об этом пикантном моменте, хотя не берусь обещать, что не спрятал в кустах пару газетчиков с имаграфами. Я воззрилась на него с некоторой надеждой. – Раз ты безостановочно шутишь, то, наверное, у меня всё не так плохо? – О, ровно наоборот! – Хранитель замахал руками. – Просто юмор – это всё, чем я теперь могу помочь тебе. Вот и стараюсь по максимуму. Милостивый бог я или кто? От таких слов у меня чуть чаша из рук не выпала, но Рэндом подхватил её и понадёжнее укрепил в моих пальцах. Пошатал туда-сюда, деловито велел не ронять, а потом откинулся назад и сплёл на груди руки. – Тряси, – приказал он. – Ой-ой-ой, – вздохнула я. Лёгкий стук костей внутри певучего металла – и вот по брезенту палатки уже катятся, сталкиваясь друг с другом, два кубика. Оба замерли «единицами» наверху. Хранитель крякнул. – Так я и думал! Что ж, конфеточка: с Минотавром тебе не справиться. Да-да, именно так зовут быкоголовую мечту пластического хирурга, объявившую на тебя охоту. Поздравляю, у тебя новое амплуа: ты – жертва. Лакомый кусочек, который поражает эту стрёмную скотину тем, что не хочет быть разделанным. Что ж, жить теперь тебе будет не так удобно, как прежде, но, как говорят мои друзья-монахи, любые перемены надо принимать с открытым сердцем, так что… – Рэндом, подожди! – аж взвыла я. – Объясни всё по порядку, умоляю! – Фу, как скучно. – Хранитель высунул кончик языка и, наклонив голову, пару секунд смотрел на меня с укором. Понятия не имею, что это должно было означать. – Это должно означать, что я невероятно красив в любых ракурсах, впрочем, забей. Короче! – Рэндом поднял одну руку и растопырил пальцы так, будто на них были закреплены ниточки от марионетки. Мгновение спустя на второй его ладони появилась куколка, сотканная из света. – Краткий обзор твоей биографии. Жила-была в Лесном королевстве девушка, умненькая-разумненькая, талантливая-красивенькая. Все пророчили ей прекрасную магическую карьеру. Но вот она, слишком бурно отпраздновав выпускной, взорвала себя. Ба-бах. Кукле оторвало голову, но она быстро прилетела обратно. – Теперь у нашей умницы не стало классической магии. Но она познакомилась с чудиком по имени Карл, – появилась вторая кукла, – и он научил её дружественному колдовству, на котором все остальные в Лайонассе давно поставили крест. Девушка стала колдовать, колдовать… – куколка светилась всё ярче, – и вот всепронизывающая энергия унни решила, что Тинави у нас на самом деле богиня, раз так лихо отжигает. И выдала ей силу и умения хранителя Теннета, который в своё время их потерял, совершив чуть ли не единственный за свою жизнь хороший поступок и так этого испугавшись, что никому не признался в его неблагоприятных для здоровья последствиях… Теперь Тинави переродилась – с точки зрения магии – уже в третий раз. А потом наша девочка попутала берега и дала по щам самому Отцу Небесному, нарушив главный его запрет: не воскрешать людей. Он такого стерпеть не мог и лишил её разом и божественной силы, и в целом права магически взаимодействововать с энергией унни. Световую куколку затрясло под ударом сошедшей с небес огромной молнии. Причёска у неё после этого стала – блеск. – Не забывай считать, – подмигнул Рэндом. – Это четвёртая глава твоей сказочки… Потом пришёл я и начал подкармливать тебя своей кровью, заставляя унни думать, что ты – это я. Казалось бы, мелочь, но у нашей леди вселенной фигурально начал подёргиваться глаз, потому что теперь она не была до конца уверена в том, что ты такое. И вот вы с Теннетом решили её добить. Кукла, ещё мгновение назад с упоением хлеставшая стопки с кровью, утёрла рот и схватилась за грудь. Там разгорелся золотой шар искры. – Взаимодействие с душами живых существ… Твой личный хитрый способ колдовства. Как ты думаешь, почему сам Нэт так не колдовал все эти годы? – У него не получалось, – осторожно ответила я. – Он сказал, что ему не даются эти ритуалы в силу того, что он хранитель. Признаться, я испугалась. Вдруг Рэндом сейчас объявит, что Анте специально загнал меня в какую-то ловушку. Что мой наставник, с которым мы прошли долгий путь от взаимной ненависти до уважения, всё-таки злодей. А я дура. И всему опять конец, юху! – Не переживай, Нэт сказал правду. – Джокер приспустил очки. – Мы с другими хранителями в принципе не можем влиять на искры – и изучать их. Нам это изначально запрещено. Подозреваю, Отец Небесный боится, что иначе мы обретём слишком большое могущество. Излишние знания о жизни, смерти, устройстве вселенной, которые смогут пошатнуть его власть… Он, в сущности, трус. И очень мутный дядька. С каждым годом я убеждаюсь в этом всё сильнее, но, впрочем, не забивай себе голову, конфеточка: у меня свои игры, а у тебя – свои. Рэндом ненадолго задумался. Вновь встрепенувшись, он рубанул ребром ладони по воздуху, и световая куколка развеялась. – Короче! С точки зрения вселенной ты – аномалия. Компоненты твоего магического прошлого и настоящего смешались в интригующий коктейль, названия которого нет в обычном меню. Понимаешь, что это значит? – Надеюсь, не то, что меня надо уничтожить, – побелела я. – Вылить в раковину и забыть. – А-ха-ха, нет! Ты что! Наоборот: такие штуки ужасно привлекательны. Считай, ты уникальное сезонное предложение… И поэтому сущности из иных измерений спешат в наше миленькое кафе, чтобы тебя сожрать. – Чего-о-о-о?! Зачем?! Прах, не зря я тогда во сне думала, что Быкоголовый смотрит на меня как на салат!.. – Я же сказал: это необычно. А для нас, бессмертных и просто слишком долго живущих сущностей, необычность – это величайший соблазн. Плюс не зря же считается, что самый простой способ забрать чью-то силу – сожрать её обладателя с потрохами, – осклабился Рэндом. – Не делай такие большие глаза: я знаю, что ты сейчас не опаснее обычного колдуна. Но всё же твой набор опыта уникален. Уникальность дороже силы, поэтому всякие неприглашённые гости надеются, что ты дашь им что-нибудь эдакое. Попытка не пытка и всё такое. – Они правда хотят меня съесть?! – Ага. Минотавр подсуетился первым, по дороге к тебе распихав остальную очередь. Не переживай, все вместе они не нагрянут: конкуренты всё же. Признаться, у меня голова шла кругом от такого поворота дел. Как ни странно, внутри родилось что-то вроде решимости, или даже скорее спортивной одержимости. Хотите коктейльчика, недруги мои? Я с удовольствием подам его, ведь он с ядом. А потом разобью бокалы вам об головы – вместо десерта. – Получается, я должна победить Минотавра, а потом – бороться с другими? – Я прищурилась. – И что, так теперь будет… всегда? – Не-не-не-не-не!.. – Рэндом засвистел и замахал руками. – Ты чего, конфетка. Ты не можешь победить Минотавра. Кубики показали две единицы. У тебя ноль шансов с ним справиться. – Кубики? – Я критически посмотрела на бога: – Может, ещё и карты раскинем? А потом на ромашках погадаем? – Убери этот мерзкий скептицизм, он тебе не идёт, – фыркнул Рэнди. – Я серьёзно, Тинави. А я редко бываю серьёзен, так что вслушайся: Минотавр тебе не по зубам. Тебе не стоит встречаться с ним. К сожалению, я не могу избавиться от него и стереть у тебя со лба эту огромную надпись: «Аномалия! Вкусно! Бесплатно!» Но я всё же могу помочь тебе остаться в живых. И даже при этом спать по ночам! Потому что приходить за тобой будут только во снах: на нашей вселенной стоит очень много защиты, мы с хранителями всё-таки не полные идиоты, и просто так явиться сюда из других измерений нельзя. А вот пространство снов… Увы и ах: оно текуче и свободно, что мне ужасно нравится, но не в таких, как у нас, ситуациях. Сейчас, пока мы болтаем, я сдерживаю Минотавра, однако не могу караулить тебя каждую ночь. Но я с удовольствием дам тебе волшебный гребень. Ты будешь класть его под подушку перед сном, и он не даст тебе попасть в джунгли. Я задумалась. – Рэндом, лучше научи меня бороться с Минотавром. – Настолько не хочешь спать на гребешке? – Нет, просто… Я верю, что проблемы всегда даются по силам человеку, в этом и состоит мудрость жизни! Если с тобой что-то случается – значит, ты уже готов к этому. Поэтому я хочу учиться и сражаться, а не прятаться, надеясь, что оно само как-нибудь рассосётся! – Сладость моя. – Рэнди наклонил голову. – Иногда мудрость жизни проявляется в том, чтобы вовремя напомнить человеку поработать над своим терпением и смирением для баланса, а то со многими умениями приходит и заносчивость, не так ли? Я покраснела. Да уж. Срезал так срезал. – Мне нравится, что ты стала решительнее и собраннее, чем раньше. – Ноготь хранителя ткнул меня в грудь. – Но поумерь свой пыл. Лучше быть живой, чем смелой. Кстати… Ты догадываешься, почему сны начались именно сейчас? – Думаю, из-за того, что я приехала в Седые горы. Здесь странная магическая аура, она могла позволить монстрам найти меня. – Именно так. А вот твой наставник не подумал о том, что тебя может сюда занести… Вернёшься домой – передашь ему пинок от меня, договорились? И ещё наградную табличку «Худшая мамка года». – Вряд ли Анте борется за звание мамки, – вскинула бровь я. Рэндом отмахнулся: – Короче, касательно гребня! Он спрятан в одной из моих нычек, которая находится не так далеко от твоего местоположения. На ближайшие три ночи я поставлю заслоны на твои сны, чтобы ты могла спать спокойно: это, кстати, сожрёт кучу моего внимания, так что не забудь в благодарность поставить мне побольше свечек в храмах. Трёх суток тебе должно хватить на то, чтобы отыскать гребень. Всегда спи с ним под подушкой, и будешь в порядке. Я не могу сам изъять гребень из нычки и вручить тебе, потому что физически нахожусь в Хаосе. Но я обеспечу тебя картой к его местоположению. Только её придётся поискать! Я за свою помощь хочу плату – и веселье в виде твоих мучительных поисков подходит! Дам подсказку: ищи карту в шале. Снаружи она тоже может оказаться, но утром будет внутри дома. Судя по тому, как начал тараторить Рэндом, ему пора было уходить. Сон заканчивался: углы палатки стала затягивать мерцающая темнота, кубики подлетели с пола и нырнули в нагрудный кармашек на майке хранителя, дождь барабанил по тенту всё тише. – Мне точно не стоит сражаться с Минотавром? – ещё раз спросила я. – Ты говоришь это искренне? Опыт подсказывает, что ты можешь специально меня провоцировать. Убеждать прятаться, чтобы я из духа противоречия выступила против Минотавра. Потому что меня не покидает ощущение, что я правда могу с ним справиться… Если очень постараюсь. Если подучусь. Неужели я ошибаюсь, веря в себя? Я не могла поверить, что Рэнди – сам Рэнди во всём его хаотичном вихре безумия – может советовать мне спрятаться, будто мышке-полёвке при виде кота. – Ответишь мне на этот вопрос через недельку, самоуверенная ты конфетка, – ровным тоном сказал хранитель. А потом резко наклонился вперёд, коснулся пахнущими вишней губами моего уха и быстро, как-то по-змеиному шепнул: – И последнее… Силграс Авалати утаил от вас кое-какую экстремально важную информацию. Я бы предложил тебе выяснить, какую именно, – пока не стало слишком поздно. Я удивлённо открыла глаза – и в тот же миг сон завершился. Лишь запах вишни преследовал меня ещё какое-то время. 17. Придётся исцелять – Анте, мне очень неловко говорить тебе это, но… Я бы хотел вернуть тебе «Вострушку». Мне нравится читать газеты, а не владеть ими. Я не предприниматель, понимаешь? Я хочу спокойно заниматься своей энциклопедией и, иногда, знахарским делом, а должность хозяина «Вострушки» тяготит меня, даже если по сути это всего лишь синекура. – М-да. Неисправимый ты мечтатель, Смеющийся. Договорились: я забираю свой подарок обратно. Но тогда я снова буду должен тебе. – Небо голубое, да ничего ты мне не… – Должен-должен, и не вздумай больше спорить. Из подслушанного разговора в пещере Дахху в Шолохе Было очень рано: тени деревьев выглядели изящно-длинными, а стрелки часов недотягивались и до восьми утра. К моему удивлению, несмотря на это, к нашему шале целеустремлённо топал какой-то русоволосый кругленький юноша в ярко-жёлтой шуфе. Да ещё и напевал под нос – ровно до тех пор, пока не поднял голову и не увидел меня, с любопытством перевесившуюся через подоконник (я так проветривала мысли после сновиденческой встречи с Рэндомом). Тогда его пение органично сменилось на болтовню. – Утречка! – разулыбался незнакомец и начал копошиться в своей огромной сумке. – А вы, должно быть, новая подруга мастера Гарвуса? – А что, у него старая была? – поразилась я. – Не-а! Но был друг, уехал неделю назад, к сожалению! Хороший такой! – Юноша напоминал золотистый, довольный жизнью оладушек. – Если вы про Берти, то он уже вернулся. И вот ему я как раз подруга. Ну или как минимум приятельница, – прикинула я. Является ли пара суток безостановочного трындеца основанием для дружбы?.. Думаю, всё-таки да! – Здо-орово! – обрадовался парень и вытащил из сумки свёрнутые трубочкой листы, перехваченные бечевой. – А я Хэвор. Пишу и печатаю местную газету! Купил два года назад магический станок в столице, и вот. – Он гордо потряс трубочкой. – Теперь в Соловьиной Песне все могут читать свежие новости. Мастеру Гарвусу тоже приношу, оставляю под дверью, пока он спит, чтобы зря его не беспокоить. – Ого, вы сами делаете газету! – Я поразилась. – Да вы молодец! А я Тинави. Детектив из Лесного королевства. – О-о-о! Я всегда мечтал стать детективом! Ещё пару минут мы с газетчиком Хэвором активно восхищались друг другом и, как воробушки, раздувались от удовольствия и гордости. Идеальное начало дня! На мой взгляд, Хэвор действительно был молодцом: станки для печати стоят немало. Они представляют собой эдакие здоровенные доски, к которым ты прикладываешь рукописные тексты и иллюстрации, а также описанные по специальному протоколу пожелания по расположению всего этого добра… Доска всё это радостно «впитывает», а потом «проявляет» на себе: ты видишь макет листа, составленный из светящихся линий, где все буквы из рукописных стали печатными. На этом макете при необходимости ты можешь что-то передвинуть или добавить в него ещё информации. Потом проворачиваешь специальный кристалл, который «фиксирует» данные, и приступаешь к самой печати, то есть быстро прижимаешь к станку пустые листы бумаги, на которые он магически переносит макет – так получаются газеты. И журналы. И комиксы. И книги. Затем ты протираешь доску – и начинаешь весь процесс заново со следующим дизайном. Хэвор попросил у меня, как детектива, совета о паре подозрительных событий, случившихся в Соловьиной Песне (ничего серьёзного, так, местные страшилки), потом заткнул газету за дверную ручку шале и, помахав на прощанье, ускакал обратно в деревню. Меня порадовал наш диалог, ставший идеальным переключателем из режима «вечность, непостижимое, изучать мироздание» в режим «уют, забавное, радоваться мелочам». Теперь, найдя баланс между этими двумя состояниями, определяющими меня как личность, я отправилась искать карту сокровищ… в смысле, карту нычек хранителя Рэндома. * * * В гостевой спальне и ванной карты не оказалось. Логично: Рэндом хотел повеселиться, наблюдая за моими поисками, а значит, это должна быть задачка со звёздочкой. В шале было тихо. Берти и Морган явно ещё спали, и я на цыпочках отправилась исследовать остальные помещения. Коридор второго этажа – пусто. Библиотека – пусто. Термальный комплекс – ничего себе, какой он крутой! – тоже пусто. Я лежала на полу в кухне-гостиной и шарила рукой под диваном, когда позади меня раздалось холодноватое: – Прошу прощения? От неожиданности я подпрыгнула и стукнулась головой о стол, стоящий тут же. – Доброе утро! – оборачиваясь к хозяину дома, я лихорадочно соображала, как оправдать свою странную позу. На зарядку это не тянуло. Разве что на припадок. Морган приподнял одну бровь. – Кажется, я вчера обронила здесь браслет. Вот – ищу! Гарвус молча кивнул и пошёл мимо меня к кухонной половине. Его одежда – мягкие брюки, свободная светлая майка с вышивкой в виде круста [45] и длинный кардиган чёрного цвета – выглядела стильно и расслабленно. Чего не скажешь о напряжённом и высокомерном выражении лица. – Морган, я планировала закончить здесь и приготовить нам всем кофе по лесному рецепту, – сопя, я кое-как дотянулась до самого дальнего угла под диваном, но не нашла там ничего, кроме одинокого клочка пыли. – Берти говорил, вы такой любите: с воздушной пенкой, корицей и мускатом. – Берти пора укоротить язык. Да, люблю. Но сегодня завтрак полностью приготовлю я, как и полагается хорошему хозяину. Такое ощущение, что Морган ночью прочитал свод правил по гостеприимству: радушия в его голосе не было, лишь чувство долга. – Вы можете сделать это завтра, Тинави. – Теперь Гарвуса слегка заглушал скрип и скрежет кофемолки. – А нет, увы, тогда мой завтрак вам не светит! – Я рассмеялась, на всякий случай ощупывая дно дивана. – Мы с Берти уедем сегодня. Если я, конечно, найду прахову карту. – Нужно поскорее вернуть Силграсу колокольчики. Он и так, должно быть, глубоко озадачен тем, куда пропали его курьеры. – Вы пока что не можете вернуть ему колокольчики. – Звуки кофемолки сменились бульканьем кипящей воды в джезве. – Сначала нужно излечить их. – Но… От чего? Я удивлённо вынырнула из-под стола. Морган, не торопясь отвечать, дотошно смешивал кофе со специями. По комнате пополз манящий запах гвоздики. – Хей-хей, доброе утро! Со стороны лестницы раздалось шлёпанье голых ступней, и мгновение спустя в гостиной появился Берти. Выспавшийся, всколоченный и довольный, с вороном Кори, цокающим коготками следом. К счастью, Голден-Халла, как и я, оставался в пижаме, а то мне стало бы до пепла неловко. – Как дела? Вы давно проснулись? – Мой спутник сладко зевнул и потянулся. – Кажется, с нашим сундуком возникла какая-то проблема… – начала было я, но Морган просто взял и внаглую заглушил меня: – Сметанные оладьи на завтрак подойдут? – Конечно, – облизнулся Берти. Морган попросил нас накрыть на стол, а сам достал муку, сахар, яйца, сметану – и стал всё это отмерять. Вскоре к запаху кофе добавился умопомрачительный аромат теста. – Что с колокольчиками? – почти коснувшись моего уха губами, шепнул Голден-Халла. – Так ты всё-таки услышал!.. Твой друг заявил, что они больны. А потом перевёл тему. – Бывает. – Берти философски пожал плечами. – Наверное, он ещё не придумал, как попафоснее обо всём рассказать. – Что вы там шепчетесь? – Гарвус обернулся от плиты, сжимая в руках лопаточку. – Тебя обсуждаем, – мгновенно отозвался Голден-Халла. – Очень смешно. – Я не шучу, Морган. – Ага, конечно. Четверть часа спустя мы с Берти за обе щёки уплетали оладьи с малиновым джемом, а Морган сидел напротив нас с чашечкой кофе. На жующего Берти он смотрел, я бы сказала, с молчаливым одобрением. На оладьи – с гордостью. А вот от меня отводил глаза так старательно, что это даже задевало. Я привыкла, что на меня смотрят, прах побери! Я нравлюсь людям – это же моя основная суперсила! – Очень вкусно! – громко сказала я, стараясь привлечь внимание. Морган рефлекторно бросил на меня взгляд, я разулыбалась, и он тотчас нахмурился и отвернулся. Я прищурилась. Морган попробовал вернуть голову в нормальное положение, понял, что я всё ещё на него пялюсь, и отвернулся ещё надёжнее, чуть не свернув себе шею. Берти, который внимательно наблюдал за нами, сказал: – Ох, – а потом: – Так, ладно. В чём проблема с колокольчиками? Гарвус приободрился. – За три столетия ваш сундук пережил множество нашествий одиноких теней. – Он встал и, по-профессорски заложив руки за спину, стал ходить по комнате. – Судя по всему, как-то раз одна любопытная тень смогла пробраться внутрь. И, раз живой плоти там не нашлось, она съела тени колокольчиков. – Что?! – Мы с Берти одинаково вздрогнули и рванули к сундуку, стоявшему на журнальном столике. – Как мы могли этого не заметить! – Я укусила себя за костяшки пальцев. – На месте нам было не до того, – утешил Голден-Халла. – Потом мы его не открывали, а вчера пришли сюда настолько вымотанными, что было не до тайн. – Да признай уже, что ты просто не так наблюдателен, как всем хвастаешься, – закатил глаза Морган и еле успел поймать брошенную в него подушку. Я провела пальцем по гладкому боку одного из колокольчиков. – Но ведь это не значит, что души селян в них мертвы, верно? Иначе вы бы не говорили про лечение, Морган. – Всё верно, тени можно восстановить. Души в порядке, но в нынешнем состоянии владыке горных дорог ни в коем случае нельзя освобождать их – это убьёт селян. Более того, нельзя бездействовать, везти их так, а затем предлагать Силлю самому разобраться – если вы, конечно, не изверги… Потому что как только сундук оказался разгерметизирован, болезнь стала распространяться дальше. По моей оценке, через неделю и сами колокольчики погибнут вслед за своими тенями. В общем, на вашем месте я бы задержался здесь и приготовил необходимый эликсир. К счастью, я знаю, какой нужен и где взять основные ингредиенты – тоже. Мы с Берти переглянулись. – Как хорошо, что мы оказались здесь, боги… – протянул Голден-Халла. – Зря я тогда в лесу ругался на свою удачу. Если вдуматься, всё, что с нами до сих пор происходило, в итоге приводило к лучшему, даже если в моменте казалось жестокой насмешкой небес. – Конечно, к лучшему! – авторитетно кивнула я. – Да и нынешнее промедление нам только на руку. Во-первых, мы ещё немного погостим в этом чудесном доме и вы будете благословлены блаженством моих превосходных завтраков. Во-вторых, мы же всё равно хотели выяснить, что случилось с Хеголой: теперь для этого есть время. Хотя первым делом нам всё равно стоит предупредить Силграса о том, что мы задерживаемся… – Я задумалась. – Только непонятно, как это сделать с учётом того, что он наверняка вернулся в заколдованную деревню. Вряд ли туда доберётся почтовая белка. – К праху белку! – Голден-Халла вдруг подскочил к панорамному окну, выходящему на веранду. – Смотрите! Ворон Кори метнулся туда же. Там, за стеклом, на фоне величественных гор, залитых солнцем, висел наш знакомый снуи. И судя по тому, как он эмоционально всплеснул руками, когда на него обратили внимание, висел он там давно… Не прошло и нескольких минут, как мы втроём плюс ворон вели на веранде переговоры со снежной феей. Мы с Морганом лежали на шезлонгах, укутавшись в пледы. Берти с таким же пледом на плечах сидел на резных перилах и беспечно болтал ногами. Снуи, как у него это водится, поднимался то выше, то ниже на одном месте, бурно жестикулировал и пищал. Чем больше мы вслушивались, тем лучше понимали феечку. Общий посыл его речи заключался в том, что нас искала целая стая духов по просьбе Авалати. Он преуспел: теперь время идти обратно. Берти в свою очередь объяснил снуи ситуацию с исчезнувшими тенями колокольчиков. Снуи ужаснулся и, подумав, согласился с тем, что сундук исцелить следует нам, и как можно скорее. Затем он выдал целую тираду. – Пип-пирип-пип-пип! «Тогда возвращайтесь, как всё будет готово. Но мне нужно создать для вас ключ, чтобы вы смогли попасть в Долину Колокольчиков без моей помощи». И, проигнориров возмущённый окрик Моргана, снуи стрелой влетел в шале где, судя по хлопанью, начал неистово лазить по всем доступным шкафам. Не успели мы поднять наши упавшие от такой наглости челюсти, как дух уже вылетел обратно, пыхтя под весом треснувших песочных часов и оторванной пуговицы. – Я думал, в твоём доме не найдётся такой фигни, – шутливо обратился Берти к Гарвусу. – Мусор, хранимый «на всякий случай» – это удел простых смертных, а ты у нас вроде как совершенство. Морган только скрипнул зубами и мрачно натянул себе на голову плед, под которым лежал на шезлонге. Я прыснула. Гарвус вынырнул обратно и попробовал припечатать меня Воистину Неодобрительным Взглядом, но тут уже я спряталась под своим одеялом. – Пии-и-ип! – разглагольствовал между тем снуи. «Из сломанных вещей получаются лучшие ключи». Дух с видимым трудом подбросил часы и пуговицу и резко хлопнул в ладоши. Его глаза засветились ярко-голубым, предметы зависли в воздухе, а потом вокруг них заплясали всполохи бело-синих искр. Выглядело это волшебно! Когда искры исчезли, сами часы и пуговица оказались будто покрыты голубой глазурью. Они начали падать… Задравший было нос снуи ахнул и схватился за голову, понимая, что затупил, и его артефакты сейчас разобьются. Но тут с шезлонга на пол ополоумевшей форелью метнулась я – и в последний момент успела подставить руки под часы и пуговицу. – Вот это рефлексы! – восхитился Берти. – Тринап, да? – Тринап [46] , – подтвердила я. – Пф, – сказал Морган. Снуи объяснил нам, как пользоваться ключами, запоздало порадовался тому, что мы живы, и, залихвацки отдав честь, отбыл с докладом к Силграсу Авалати. – Ну, будем считать, организационные моменты мы уладили. – Берти упёр руки в бока. – Жги, Морган! Как нам приготовить твой эликсир? * * * Оказалось, что у Моргана на прикроватной тумбочке хранилась старая монография, посвящённая одиноким теням, которую он однажды купил на блошином рынке. Доктор Гарвус нередко читал её на ночь, используя вместо снотворного. Среди прочего, в монографии имелся рецепт зелья, излечивающего тени. Вот только последний ингредиент в нём было невозможно прочитать – когда-то эту страницу (как и добрую половину книги) залили то ли вином, то ли кровью, судя по характерному цвету разводов. – И ты держишь это возле кровати. Потрясающе, – вздохнул Голден- Халла. – Дай посмотрю, может, догадаюсь, что там написано. – Нет! – Морган неожиданно рьяно отдёрнул руку с фолиантом. – Я сам это сделаю. Здесь невозможно «догадаться», Берти. Нужно проанализировать имеющийся состав зелья, рассчитать, какой эффект от него будет в нынешнем варианте, сравнить с тем, что нужен, категоризировать все потенциально подходящие травы и сделать расчёты с каждой из них… Это большая аналитическая работа, а не ребус. И риски слишком высоки. – Я могу помочь, – вызвалась я. – В нашем департаменте подобная аналитика считается худшим наказанием, но мне она по душе – под настроение. Да и растения я люблю. – Спасибо, но я справлюсь сам, – отрезал Морган. – Можете пока собрать остальные ингредиенты. Вот, – он выписал их на бумажку. – Я займусь недостающим. И Гарвус утопал на второй этаж. – Что это с ним? – Я удивлённо обернулась к Берти: – Неужели предложения помощи задевают его гордость? – Да нет, – Голден-Халла вздохнул. – Он умеет принимать помощь, если она ему нужна, но… Проблема в том, что Морган не доверяет другим. «Хочешь сделать хорошо – сделай сам» – его главный жизненный принцип. Если в мелочах он, скрепя сердце, готов делить ответственность, то когда что-то кажется ему важным… – Берти покачал головой. – Пиши пропало. Он сдохнет, но разберётся в одиночку. И знаешь, что самое тупое? Я покачала головой. – Его невозможно переубедить. Чтобы он признал, что кому-нибудь – мне, например, – можно доверять, он должен сначала довериться. Сам отпустить контроль. А он просто отказывается это делать. Насильно доверять не научишь. Увы! – Берти заправил растрепавшиеся прядки волос за уши. – Ну что… Пойдём за первыми ингредиентами? – Пойдём, – согласилась я. Мы выдвинулись в сторону Соловьиной Песни, и я всё думала об этой фразе: «Его невозможно переубедить»… Удивительно, в отношении сколь многих своих знакомых я могу её произнести. Да что там: при внимательном взгляде в зеркало я наверняка найду немало мыслей, которые крутятся у меня в голове только потому, что я упрямо отказываюсь увидеть их и заменить их на другие. И пусть со стороны наверняка очевидно, как они неполезны, даже нелогичны, я продолжаю жить с ними. Изо дня в день. Из года в год. Как с тем мусором, хранимым на всякий случай в нижнем ящике задвинутого в угол стола. 18. Слепок заклятия Ночь выпускного в Башне магов – одна из самых красивых ночей в году. Если вы планируете посещать Шолох весной, рекомендуем подгадать даты так, чтобы застать её. Энциклопедия «Доронах» При свете дня Соловьиная Песня выглядела совершенно иначе, чем ночью, но при этом – столь же удивительно. Обожаю такие места: те, у которых как будто есть две ипостаси. Шолох такой же. Каждый его квартал. Где-то, как в Верхнем Закатном, днём бурлит деловая лесная жизнь, а ночью – мерцают стеклянные фонари на загадочно-пустынных улочках. Где-то, как в Роще Грёз, по утрам прохладно и философски медлительно, а вечерами звучат фольклорные мелодии, утягивающие тебя в эльфийские танцы под луной. Вот и здесь: вчера при взгляде с горы деревушка показалась мне бесконечно тихой обителью разноцветных огней, а сейчас на первый план проступило волшебство с элементами местной норшвайнской жути. Хорошенькие дома с голубыми крышами – но на стенах налеплены чёрные флаги от нежити. Ароматные сыры и лавандовые вина на прилавке – а рядом с ними монастырская вода, якобы позволяющая упокоить восставшего мертвеца, и амулеты, облегчающие переход через погодные разломы. На берегу озера в центре деревни играют и хлопают крыльями весёлые курочки – вот только это не живые птицы, а их привидения. И над всем этим – запах цветущих миндальных деревьев и гиациантов. – Нам туда! – Голден-Халла утянул меня в неожиданно узкий переулок. – Смотри, Тинави, местная шаманка по имени Кайла – своеобразная дама. В качестве платы за свои услуги она просит не деньги. – А что? – Вслед за спутником я пригнулась, чтобы поднырнуть под цветущие ветви: куст сирени вырос прямо в проходе между двумя домами. – В тот раз она захотела прядь моих волос, заколку-отмычку и чтобы я рассказал ей о своих любимых книгах. – Какая любопытная цена! – Я поразилась. – Давай в этот раз я расплачусь. – Ой, зря ты разбрасываешься такими предложениями! Мы зашли в лавку, столь неприметную, что одна я бы точно прошла мимо. – Кого принесли ветер севера да свет Игольчатой звезды? – раздался из темноты тихий сиплый голос, по которому нельзя было понять возраст говорившей. – Чьи следы теперь будут сниться порогу моего дома? – Здравствуй, Кайла, – улыбнулся Голден-Халла. – Это снова я! Соскучилась? – По такому бы да не соскучиться! Здравствуй, Рыжик! Да ты не один, погляжу. Ну-ка, красавица… Я всё ещё тёрла глаза, пытаясь привыкнуть к сумраку после яркого дневного света, когда мне навстречу шагнула женщина средних лет в ярко-малиновом одеянии. Чётки на пышной груди шаманки колыхнулись, когда она схватила меня за плечи и развернула по кругу, пристально рассматривая. У неё был орлиный нос, фиолетовые волосы и длинные, как у русалки, ногти. Она выглядела чуть-чуть чокнутой. Мне это понравилось. – Добрый день, мадам. – Обращение в стиле кентавра Патрициуса показалось мне уместным. – Я из Шолоха. Здесь проездом. Я знала, что шаманам из племени скальников нельзя называть своё имя. С его помощью они могут наворотить дел в твоей судьбе. Причём не обязательно со зла, бывает, что просто по недосмотру. Поэтому шаманы придерживаются своеобразного этикета: даже если они знают чьё-то имя (например, соседа), они всё равно не будут произносить его вслух. Это считается хорошим тоном. – Будешь Синеглазкой, – прищурившись, решила Кайла. – Что вам надо? Берти протянул ей записку со списком трав, и Кайла, бормоча, повела вдоль него пальцем. Несмотря на то что я наконец-то привыкла к темноте, мне так и не удалось толком рассмотреть интерьер: всякий предмет, стоило только навести на него взгляд, начинал таять, как мороженое. Дом шаманки не открывал свои тайны неприглашённым гостям. – Хорошо. – Кайла бросила бумажку себе за плечо, и та сгорела в полёте. – Цена такова: у меня на чердаке спрятана шкатулка. Недавно при полной луне я танцевала для духов реки, чтобы отвадить от нашей деревни завистников и клеветников. Духи вняли моей просьбе и подарили мне волшебный цветок, который надо было растолочь для завершения ритуала. Но я вернулась домой слишком уставшая и поэтому просто положила его в первую попавшуюся шкатулку и заперла. А наутро я поняла, что это была шкатулка с заранее подготовленным в ней Слепком Заклятия… Мне не хочется разбираться с ним. Откройте шкатулку вы, и это будет достаточной платой за целебные травы. Берти глубоко призадумался. Я – ещё глубже. Что такое, прах бы его побрал, Слепок Заклятия?.. – По рукам, – наконец ответил Голден-Халла, и они с Кайлой неформально ударили кулаком о кулак. Друг за другом по скрипучей приставной лесенке мы поднялись на чердак дома. Там раскинулось царство соломы, крыс и мотыльков, при нашем появлении пришедшее в страшное беспокойство. Искомая шкатулка стояла прямо в центре помещения, на подставке из выкорчеванного пня. Берти и Кайла начали подготовку к чему-то, что пока оставалось для меня загадкой. Берти притащил с первого этажа несколько подушек и бросил их на пол. Кайла достала из широких рукавов своего одеяния свечи-костерки и расставила их на блюдцах вокруг. – Будут отпугивать крыс, – сипло хохотнула она. – А то ваша погрызенная плоть в цену не входит. – Фу, Кайла! – Голден-Халла поморщился. – Что, Рыжик? Я о вас забочусь, между прочим. Объясни пока Синеглазке, что к чему, а то она явно не в курсе. Небось ты хотела, деточка, узнать у него всё по-тихому, когда я уйду? Не стесняйся. Не стыдно не знать, что такое Слепок Заклятия, раз ты из Шолоха: это наше северное колдовство. А Рыжик свой нос всюду суёт, и месяца здесь не прожил, а все тайны выведал. Берегись, путница: ты тоже не уйдёшь от него такой, какой была до встречи. – Кайла, перестань меня демонизировать! – А кто сказал, что перемены – это плохо? Шаманка подмигнула мне. Глядя на то, как Берти снимает плащ и поудобнее устраивается на подушках, я удивилась: – Мы здесь надолго? – На пару часов, пожалуй, – прикинул Голден-Халла. – Слепки Заклятия – это иллюзорные пространства, которые шаманы-скальники создают, чтобы как следует запирать свои тайники. Туда может проникнуть либо сам шаман, либо тот, кого он пригласил. Внутри Слепка находятся замки́ – нормальные амбарные замки́, которые нужно открыть, чтобы выбраться наружу. К ним даже даются ключи! Но когда ты поворачиваешь ключ, Слепок Заклятия выдаёт тебе условие… Это может быть загадка, которую надо решить, или правда, которую нужно озвучить, испытание для прохождения, воспоминание для переживания или что угодно ещё… Зависит от фантазии шамана. Откроешь все замки – и тогда тайник распахнётся, а ты вернёшься в обычный мир. – Ого! – Теперь я с куда большим интересом смотрела на шкатулку. – Кайла, а почему вы сами не хотите открыть тайник? Неужели задания в Слепке Заклятия настолько сложные? – Нет, конечно! Так, глупости всякие. Но я задавала их, предварительно уговорив бутылочку вина, и теперь мне стыдно, – отмахнулась шаманка. – А вам, думаю, понравится. Всё. Приятного путешествия. И не успели мы с Берти хоть что-то ответить, как она положила горячие руки, увенчанные перстнями, нам на затылки. Комната поплыла у меня перед глазами, и в следующее мгновение чердак исчез. * * * Привет, Слепок Заклятия! Мы с Берти сидели на огромном камне. Под нами журчала синяя река, исполосованная зелёными водорослями, с редкими островками белых кувшинок. С цветка на цветок, жужжа, перелетали стрекозы, а к поверхности воды подплывали сонные рыбы и делали «буп» ртами, пополняя запас кислорода. Берега – зелёные холмы, пахнущие мёдом и вереском, – терялись вдалеке, чуть затянутые дымкой облачного дня. Но нам и не нужно было плыть к ним: наша цель располагалась гораздо ближе. На одном из таких же торчащих из-под воды валунов, на каком находились мы, лежали в ряд три замка с воткнутыми ключами. – Отлично! – обрадовался Берти. – Добираемся туда, выполняем условия – и миссия выполнена. Та-да! Меня разобрал азарт, когда я обнаружила, что валуны, по которым нам придётся прыгать, двигаются под водой, причём коварно – уезжая с места как раз в тот момент, когда ты порываешься на него скакнуть. Когда мы, напрыгавшись вволю, оказались на нужном камне, я первая повернула ключ в ближайшем замке. Внутри что-то щёлкнуло, и в воздухе передо мной проявились буквы, сложенные из текучего серебристого дыма: Идёт то в гору, то с горы, из дола в дол, с холма в низину, но всё же – на месте остаётся. Детская загадка?.. Кайла, конечно, предупредила, что задания будут глупыми, но я ожидала глупостей иного рода. – Дорога, – ответила я, и буквы вместе с замком и ключом бесшумно растворились в воздухе. Берти, заметив мою удивлённую физиономию, поспешил пояснить: – Обычно Слепки Заклятия гораздо серьёзнее! Но ведь Кайла тут не национальные сокровища прятать собиралась, а так, зачаровала шкатулку от скуки, чтобы кто попало не открывал. Но как минимум одно из заданий точно будет с подвохом… Он повернул следующий ключ. Лёгкий щелчок – и снова в воздух взвилась магическая надпись. Первый парень на деревне, а… Лицо Голден-Халлы неожиданно приобрело растерянное выражение: будто отличник внезапно обнаружил, что забыл сделать домашку. Слепок явно хотел получить от нас продолжение поговорки. И я, в отличие от сыщика, его знала: спасибо незабвенному мастеру Улиусу, амбассадору народной мудрости. Но увидев, что я собираюсь подсказать, Берти яростно замотал головой и приложил палец к губам: «Тише!» Поня-я-ятно. Значит, после того, как вопрос задан, следующей репликой должен прозвучать ответ – иначе мы провалим задание. Взгляд Голден-Халлы из растерянного стал страдальчески-умоляющим. Дай списать – читалось в его глазах. Тогда я взяла его за руку и одну за другой стала чертить на его ладони буквы правильного ответа. Берти в ответ как-то странно задёргался… Я уж испугалась, что Слепок убивает его за слишком долгий ответ или что-то вроде этого, но оказалось, что мой спутник просто до жути боится щекотки. Я попробовала нарисовать следующую букву на запястье, но стало ещё хуже: Берти сложился пополам, пытаясь сдержать то ли смех, то ли вой. Наконец экзекуция была закончена, и растрёпанный Голден-Халла прохрипел: …а в деревне два двора. Когда замок растворился, он выразительно повернулся ко мне: – Между прочим, это было за гранью добра и зла! – А под рёбрами тебе тоже щекотно? – Я делано потянулась туда, и Берти чуть не рухнул в воду, пытаясь увернуться. – Да ладно, я же шучу!.. – Всегда будь начеку и не верь шутникам – вот первое правило выживания в Портовом квартале Саусборна. – Голден-Халла сокрушённо покачал головой. – Ну что, возьмёшь на себя последний замок? – С однозначно коварным заданием? – Ты же хотела расплатиться, помнится. – Я и не возражаю. Просто акцентирую внимание на своей жертвенности, чтобы потом бессовестно хвастаться. И я повернула ключ. * * * В этот раз не было никаких туманных букв. Просто окружающая обстановка без предупреждения изменилась. Мы очутились в крохотном городском переулочке, точнее даже тупичке, явно где-то неподалёку от моря. Нос щекотал резкий запах соли, над головой кричали чайки, а между домами, заросшими плющами и сиреневыми глициниями, открывался вид на бесконечную синюю гладь в белых барашках. – Что за ерунда? – поразилась я. Ключ и замок из моих рук пропали. – Это не ерунда, а мой родной город! – вскинул брови Голден-Халла. – Добро пожаловать в иллюзорный Саусборн, госпожа Страждущая. Вот только хотел бы я знать, что мы здесь делаем… Вдруг где-то неподалёку раздался весёлый взвизг и тотчас – звонкий девичий хохот. В переулок влетела девушка в белом платье и соломенной шляпке. Раскрасневшаяся, прехорошенькая, она присела за большой дубовой бочкой, явно прячась от кого-то. – Так, она нас не видит, – прикинула я. – Возможно, суть этого задания состоит в том, чтобы подсмотреть тут некую информацию, а потом, уже вернувшись в пространство Слепка, ответить на вопрос… Эй, Голден-Халла, ты чего?! Берти побледнел как полотно. Я и не догадывалась, что его приятно загорелая физиономия может быть такого цвета. – Какого праха, Кайла! – яростно прошипел он, сжимая кулаки. На улице послышалось посвистывание, и в следующее мгновение в тупике появился ещё один персонаж. Худой парнишка с взъерошенными тёмно-рыжими волосами, синими глазами и располагающей улыбкой. Впрочем, сейчас она была скорее коварно-хищной, да и все его движения не давали усомниться – он вышел на охоту. Рыжик остановился прямо перед бочкой, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок и обратно. Он продолжал непринуждённо насвистывать, но цепкий взгляд так и прожигал бочку. Он ждал. И знал, что дождётся. Спрятавшаяся девушка испуганно прижала руки ко рту и вся подрагивала – то ли от страха, то ли от предвкушения. Я моргнула. – Берти, это же… – Да, это я, – перебил он и отчаянным движением запустил руки в волосы. – Тинави, я не хочу, чтобы ты это видела. Мы с тобой не настолько близкие друзья. Пепел, да и близким такое не показывают! Кайла!!! – вновь взревел он, как будто это могло что-то изменить. – Что это за задание, прах бы тебя побрал?! В этот момент девушка в шляпке всё-таки не выдержала и хихикнула. Юный Берти замер и с чувством прикусил нижнюю губу. – Попалась, – сказал он таким тоном, что даже у меня побежали мурашки по коже. – Твою ж налево. Отвернись, Тинави, – шлёпнул ладонью о лицо Берти-нынешний. – Я тебя очень прошу. Он был красный как рак. Я вежливый человек, который старается ценить чувства окружающих. Поэтому вслед за сыщиком я развернулась и глубокомысленно уставилась в глухую кирпичную стену. Перед этим я успела увидеть, как мелкая версия Голден-Халлы стремительно перепрыгивает бочку, опёршись о неё рукой, опускается на колени возле девушки и с жаром обхватывает её лицо двумя руками. – Это твой первый поцелуй? – Хуже. Первый раз. Теперь уже и я густо покраснела. Так мы и стояли плечом к плечу, стараясь не думать о происходящем за спиной и прикрыв уши. Иногда Берти изо всех сил жмурился, как будто надеясь, что от этого нас выкинет обратно в Слепок, а потом явственно вопрошал: «пошто» и «доколе». Ребятки у нас за спиной явно никуда не торопились. – Берти, можно вопрос? – не выдержала я наконец. – Нет! – Почему на улице-то?.. Он взвыл. – Так получилось… Игра в прятки – дело непредсказуемое. Хотя, начиная её, каждый из нас, конечно, подспудно рассчитывал на такой финал. Зачем ещё мы бы вдвоём начали детскую игру? – Ох, Голден-Халла! – только и могла, что покачать головой я. С ума сойти, какой у меня коварный спутник. – А как вы познакомились? Мне показалось, что она старше. – Так и есть. Мы вместе учились в музыкалке. Джеффи тоже играла на виолончели, но хуже, чем я, хотя и на три года дольше. Преподаватель попросил меня позаниматься с ней, и я сначала страшно негодовал – что за дела, тратить своё драгоценное время на какую-то девицу!.. Но потом меня разобрал азарт: сначала спортивный, потом другого толка. В итоге мы несколько вышли за рамки обучения. Я даже писал ей стихи, представляешь. Про любовь, розы, кровь и всё такое. – Ого! А выглядел как отпетый хулиган. – Им я и был. И, между прочим, очень дорожил своей репутацией плохого парня! Она требовалась мне затем, чтобы никто не смел приставать к моему младшему брату (он инвалид) и сёстрам. Поэтому, когда через пару месяцев Джеффи бросила меня и растрепала всему кварталу о тех стихах, мне пришлось ой как постараться, чтобы восстановить авторитет. Какое-то время все вокруг обзывали меня женским именем Холли вместо Халлы – намекая на девчачью романтичность. Именно тогда я и научился по-настоящему серьёзно драться, доказывая всем и каждому, что со мной шутки плохи. Даже участвовал в боях за деньги в подпольных боксёрских клубах. – Ты же был несовершеннолетним! – Да кого это волнует в Саусборне!.. Берти, кажется, приободрился. Говорил намеренно громко и легкомысленно, но продолжал напряжённо буравить глазами стену. Я тоже уже изучила её до последней трещинки. Хоть диссертацию об этой грешной стене пиши. – И как вас какой-нибудь прохожий не поймал… – подивилась я. Мученическая мина, мгновенно скорченная Берти, намекнула, что я попала в яблочко. – Вы что творите!! – раздался страшный низкий бас, сотрясший переулок до самого основания. – Совсем обалдели?! Всё тотчас смешалось в какофонию из визгов, шороха ткани и ругани. – Так! Отбегаем! – скомандовал Берти и дёрнул меня за руку. Юная версия Голден-Халлы, застёгивая на ходу штаны, рванула в сторону «нашей» стены, от которой мы едва успели отпрянуть, и по-беличьи ловко покарабкалась по ней вверх, цепляясь за плющи. За негодником к стене подскочил огромный толстый жандарм с пышными усами. Он орал, потрясал кулаком, топал ногами и всячески высказывал своё неудовольствие, но вверх предусмотрительно не пополз. Перепуганная Джеффи у него за спиной подхватила шляпку, поправила платье и шустро выскользнула из тупика, пока на неё не обратили внимание. Вот теперь Берти-нынешний оклемался. – Ты не поверишь, – разулыбался он, – но этот господин в будущем станет моим первым начальником в жандармерии! Моди Шибу, знаменитый тем, что всегда натыкается на подобные ситуации. В Портовом квартале шутят, что в детстве его уронили в котелок с отваром из четырёхлистного клевера, но уже прокисшим – вот и пошла такая дурацкая удача… – А он в дальнейшем понял, что это был ты? – Не-а. Говорю же, он на всякую дичь по пять раз на дню натыкался. Никакой памяти не хватит! Я с любопытством следила за тем, как юный Голден-Халла переполз со стены на черепичную крышу дома, и, кое-как балансируя, по коньку бросился прочь. На вопли господина Шибу из окон стали высовываться головы недовольных горожан. Попытки жандарма объяснить, что к чему, вызвали у жителей квартала бурное негодование. – Извращенец! – ахали они. – Что говорит такое! – Выдумщик! Совсем фантазия у человека больная! – Да головы поднимите, вон тот хулиган! – увещевал Шибу, тыча пальцем в сторону улепётывающего Берти, но всем было лень. В итоге жандарм плюнул, в сердцах пожелал Голден-Халле множество крайне затейливых неприятностей и пошёл прочь. Горожане на прощанье сменили гнев на милость. – Вы заходите завтра ко мне в лавку за рыбкой, господин Шибу! – крикнул один из, видимо, рыбаков. – В ней много полезных веществ, и она успокаивает. – Хорошо, – горько вздохнул жандарм. И на этой оптимистичной ноте нас выкинуло обратно в Слепок Заклятия. – Слушай, а мне под конец даже понравилось! – рассмеялась я. – Ты, конечно, был огонь, Голден-Халла. Пожар. Пожарище! Честно говорю, с женской точки зрения. – Я и сейчас огонь, – фыркнул он и сконфуженно потёр нос, хотя я, вообще-то, была с ним согласна. – Да, финал там весёлый, конечно… Однако Кайле я всё выскажу! Что за хрень? Зачем ей такое задание?! – Ну, она же призналась, что хотела повеселиться. Видимо, планировала освежить собственную молодость, а потом передумала, вот и отправила нас отдуваться, – я пожала плечами. – Хм. А как нам отсюда выбраться, кстати? Берти уставился на ключ и замок, вновь материализовавшиеся в моей руке. – Вообще это должно было произойти само собой. Поверни ключ ещё раз, возможно, тут заперто на два оборота. У меня вдруг закрались страшные подозрения. – А не значит ли это, что… – сглотнула я. Берти осклабился. – Поворачивай, Тинави, – как-то до опасного ласково сказал он. * * * Теперь мы оказались в Шолохе. В тихой дубовой роще, перед большим, но уютным коттеджем, в котором мы с Дахху и Кадией прожили добрых семь лет, получая достойное аристократов высшее образование. Это был дом магистра Орлина. – Нам туда, – я поманила Берти в сад. При каждом шаге из-под ног вспархивали бабочки. В воздухе разливался запах свежескошенной травы, солнце медленно заходило, и всё вокруг – клумбы с пионами, кусты сирени, окна коттеджа – было окрашено в тёплые янтарные цвета. – То есть, в отличие от меня, ты так и жаждешь показать шоу? – Берти изумлённо фыркнул за спиной. – Ещё чего! Но раз это воспоминание такое живое, я воспользуюсь шансом ещё раз увидеть то, что было до… сам-знаешь-какой сцены. Я оглянулась через плечо и добавила: – Я очень люблю этот день. Едва мы устроились на садовых качелях, как дверь дома распахнулась. Из неё, хохоча, выскочили трое: Дахху с губной гармошкой, Кадия с тарелкой сэндвичей и я – с бутылкой лимонада. Следом вальяжно выкатился рыжий кот по имени Банджо. Наши с друзьями юные версии сели в рядок на ступеньках и стали болтать о том, какое это счастье – впервые ночевать без магистра Орлина, уехавшего на чтение прощальной речи выпускникам Башни магов. По традиции, в выпускную ночь в Шолохе зажигают бумажные фонари и отпускают в небо – их так много, что видно даже из дальних уголков леса. Благодаря колдовству эти фонари, полетав несколько часов, все стягиваются к реке Нейрис, опускаются на её ночные воды и преображаются в крохотные лодочки, которые затем приплывают обратно к Башне – уже на рассвете, знаменуя финал праздника. Этот обычай очень нравится дриадам и нимфам, и поэтому после заката они выходят из своих деревьев, танцуют и поют под лунным светом, и их чарующие голоса звучат по всему Смаховому лесу. Совершенно волшебная ночь. Я шёпотом поведала всё это Берти. Между тем Дахху на крыльце играл на губной гармошке, а прежняя я и Кадия обсуждали невероятно важную тему… Придёт Аэвайр или нет? Аэвайр из Дома Сгинувших. Один из студентов Башни, будущий Каратель и по совместительству мой первый парень. – Придёт, конечно. – Кадия излучала уверенность. – Он от тебя без ума. И держит слово. А он прямым текстом сказал, что у вас сегодня свидание! – Да, но выпускной… – Я то и дело взволнованно поправляла волосы, убранные в низкий хвост. – Даже младшекурсники стараются не пропускать его: слишком уж великолепное зрелище! – Ты великолепней. Перестань вынуждать меня говорить это!.. Как только Аэвайр явится, мы с Дахху прыгнем туда, – Кадия ткнула пальцем на ближайший куст. Дахху тотчас оторвал гармошку от губ. – Это шиповник. Он колючий. Я не собираюсь туда прыгать. – Даже ради Тинави?! – Сомневаюсь, что Тинави жаждет нашей крови. – Вообще не жажду, я же не комар, – подтвердила я и прихлопнула гада, как раз севшего на лоб Кадии. – Вы лучше уходите по тропинке, как приличные люди. А то Аэвайр решит, что вы ку-ку. – Вообще-то я планировала, что мы успеем скрыться в кусте до того, как он нас увидит! – Кад не желала расставаться со своим планом. – Я прошлым летом училась стремительным прыжкам в окопы! – Ну а я-то – нет! – возмутился Дахху. В этот момент скрипнула калитка и в сад шагнул молодой человек в синем плаще-летяге и с букетом тюльпанов в руках. Юные мы всполошились, как пойманные на горячем. Приветствия смешались с попытками выяснить, как дела у Аэвайра (напористыми, чуть ли не агрессивными), Кадия всё порывалась нырнуть в шиповник, мы с Дахху её по очереди удерживали, а молодой господин Сгинувший, не в пример более серьёзный и загадочный, чем мы, только посмеивался, позволяя нам вволю попаниковать и посуетиться. А я-нынешняя вдруг поняла, что Аэвайр, с которым мы через семестр расстались и чей образ с годами смазался в моей памяти, в то лето был похож на… Полынь. Если Полынь, конечно, постричь и избавить от тонны его побрякушек. Ох! Вот и как мне теперь спокойно смотреть на напарника в свете этой новой ассоциации?! Подобные мысли о Полыни вызвали у меня экстренное желание вскочить, с воплями забегать по саду и, пожалуй, вылить себе на голову что-нибудь холодное. Но я была тут не одна, а с гостем – Голден-Халлой, которому я успела разрекламировать этот вечер как очень милый: нельзя теперь устраивать бедлам. Поэтому я лишь мужественно сглотнула и пообещала себе поразмышлять о Полыни, Аэвайре и вообще всём таком сомнительном попозже. В одиночестве и так осторожно, что никто не сможет подслушать или прочитать между строк. Я закрыла глаза и тряхнула головой. Полынь. Небо голубое, как же я соскучилась. Вот поэтому в путешествиях и не стоит лишний раз вспоминать о доме – ведь мне сразу остро хочется вернуться. Тогда как сейчас меня окружают свои потрясающие, бесценные чудеса. И люди. Тем временем Дахху и Кадия выдумали какой-то совершенно безумный предлог и чуть ли не бегом умчались в лес. Впрочем, Дахху перед этим умудрился незаметно впихнуть юной мне кое-что в ладонь. Я-студентка мигом запунцовела и хотела шикнуть на него, но он уже благополучно свалил. – Ничего себе какой у тебя друг предусмотрительный! – оценил Голден-Халла. – Да. Но в тот момент я расценила это как бестактность, – повинилась я-нынешняя. Между тем Аэвайр наклонился и поцеловал прошлую меня. Это был поцелуй такого рода, что тюльпаны чуть не выпали из моих вмиг ослабевших рук, и если бы Аэ не прижал меня к стене, замкнув цветы между нами, всё вокруг уже было бы в рассыпавшихся сиреневых лепестках. – Ты сегодня ещё красивее, чем всегда, – оторвавшись от моих губ, шепнул будущий Каратель с характерной хрипотцой и медленно провёл рукой по моей шее, пальцем огладил ключицы. – Кто бы говорил. – Я дерзко вскинула подбородок и легонько укусила его за губу. Мы поцеловались снова. И снова. И снова. И наконец, на ощупь найдя дверь, ввалились в дом. Цветы остались лежать на перилах. Я-нынешняя мечтательно вздохнула и поспешила утешить Берти: – Если что, здесь мы с тобой в безопасности. Просто не надо соваться в дом – и дальнейшее случится без нас. Больше никаких психологических травм! Можем спокойно наслаждаться красотой сада. – Хорошо, – улыбнулся Берти и, оттолкнувшись ногами от земли, заставил качели качнуться чуть сильнее. Молчал вечерний лес, молчал и дом: манящий, загадочный. Только тихо пел ловец ветра на крыльце, да вторила ему какая-то птаха в кустах. Между яблоневых деревьев в конце сада скользнула серебристая тень: древесный дух спешил куда-то. Я обняла себя за плечи и подняла голову к потемневшему небу, на котором уже вспыхнула первая звезда. – Мы называем её Печальной звездой, – сказала я, указав на неё подбородком. – Она загорается раньше всех, долго светит одна, а гаснет задолго до рассвета… Из-за этого проводит мало времени с другими звёздами. Оттого и печальна. – Знаешь, а ведь я никогда не был в Шолохе. Ответ Берти, прозвучавший, казалось бы, невпопад, идеально совпал с моей фразой по настроению. Я перевела взгляд на Голден-Халлу. Его глаза были подёрнуты лёгкой дымкой печали. – Так приезжай. Он промолчал. – Нет, я серьёзно, приезжай, – отчего-то с жаром повторила я. – Мне кажется, тебе у нас понравится. – Все так говорят. – Берти задумчиво сцепил пальцы под подбородком. – А мне страшно, представляешь. Боюсь слишком полюбить ваш город. И ваших людей. И знаешь, что произойдёт тогда? Его глаза совсем погрустнели. Меня захлестнула неясная чужая боль. – Я буду горевать, – сказал он, – потому что вы живёте гораздо дольше нас. Потому что это – ваше, и только ваше. И я никак не смогу это изменить. Мне показалось, меня ударили в самое сердце. – Но разве стоит отказываться от чего-то прекрасного только из-за того, что боишься боли потом? – протянула я. Слова, возможно, бестактные и нечестные, вырвались быстрее, чем я прикусила язык. И в этот момент над лесом взлетели мириады бумажных фонарей… Мы с Берти зачарованно подняли головы, любуясь ими, и оранжевые огни, казалось, заполонили весь небосвод своим волшебным сиянием. Голден-Халла повернулся ко мне и мягко улыбнулся: – Не стоит. Я приеду. От этих слов что-то тихо надорвалось у меня в груди. – Я очень рада слышать это, Берти. Вскоре в коттедже сбоку от нас открылось окно. – Смотри! – ахнул оттуда мой голос, чуть более высокий, чем сейчас, и в следующее мгновение изящная и совершенно голая Тинави из Дома Страждущих перевесилась через подоконник. – Ой-й-й-й! – взвыла я-нынешняя, через все качели кидаясь к Берти и невежливо закрывая ему глаза обеими руками. – Мм, вот это да, – как обычно легкомысленно, рассмеялся он, и одновременно с тем Слепок Заклятия решил, что с нас достаточно. Смаховый лес, коттедж и звуки музыки вдалеке выцвели, как краски на старом рисунке, и в следующее мгновение мы очнулись на чердаке в доме шаманки. Какое-то время мы не двигались, молча пялясь на открывшуюся шкатулку. В воздухе всё ещё витал слабый запах лесного лета и пионов, морской соли и выпечки, вереска и мёда… Удивительный и многогранный аромат, из которого почему-то не хотелось выныривать. – Знаешь, а это было здорово, – шепнула я и слегка покраснела. – Да. Я уже передумал убивать Кайлу, – подняв на меня глаза, подтвердил Голден-Халла. * * * Шаманка была довольна. Она выдала нам все необходимые травы, предупредила, что через пару часов у нас начнётся «отходняк» (Слепок Заклятия сжирает много сил, лучше сразу пойти спать) и попросила Берти: – Рыжик, скажи своему Бледному, чтобы он зашёл ко мне, как будет в деревне. – Зачем? – заинтересовался Голден-Халла. – Не думаю, что он послушается. – А ты сделай так, чтобы послушался. Он меня терпеть не может, называет пронырой и пьянчужкой, но всякий раз, как проходит мимо, я вижу, что у него болит рука от частого письма. Не даст мне вылечить запястье сейчас – пожалеет годы спустя. – Я не замечал, что у него что-то с рукой. – Ну ты ж не знахарка, – сипло расхохоталась Кайла. – А я и знахарка тоже, не только шаманка. Мне видны чужие боли. И дурные мысли, что, как застоявшаяся колодезная вода, гниют с годами. И нерешённые вопросы. Вот ты, – она неожиданно повернулась ко мне, – то, что искала сегодня утром, ты найдёшь на живом существе, а не на предмете. Ого! Она про карту от Рэндома?! – На каком именно существе? – Я жадно подалась вперёд, но Кайла только пожала плечами и начала безапелляционно выпихивать нас из дома: – Не знаю. Третий глаз не даёт конкретики. Всё, идите отсюда! Буду придумывать себе новый Слепок Заклятия. – Снова пикантный? – поинтересовался Берти. Шаманка лишь хмыкнула и захлопнула за нами дверь. 19. Время раскрывать карты Соляные глыбы хотты, которые используются как основные источники тепла в большинстве домов Норшвайна, добывают в Моровых горах к западу от столицы. Их же поставляют в другие государства. Экспорт хоттов – важная статья в экономике графства. Из путеводителя по Норшвайну Морган так и не выяснил недостающий ингредиент зелья. На следующий день он заперся у себя в кабинете и на все вопросы о том, как дела, только напряжённо сопел. – Оставь, его уже не спасти. – Берти ехидно осенил закрытую дверь священным знаком. – Лучше пойдём за волосом из гривы коня-альбиноса. Это был последний из известных нам на сегодня ингредиентов, и за ним мы отправились к господину Чупке Живари, популярному изготовителю лошадиной упряжи. Как и вчерашняя шаманка, господин Живари назначил весьма экстравагантную цену за свою помощь. Спрашивается, что с ними не так в этих Седых горах?.. Скучно живётся, что ли? – Почистите конюшню – и по рукам! – провозгласил этот не по годам бодрый старик. – А конюху я дам выходной: давно обещал. – Может, мы лучше деньгами расплатимся? – с надеждой спросила я. – Не, этого добра у меня много! И действительно: интерьер в доме Чупки, где мы вели переговоры, просто бил в глаза неприкрытой роскошью. Звучно скребя подбородок под бородой, господин Живари продолжил: – И не вздумайте заплатить кому-то другому, чтобы он вычистил конюшню вместо вас. Мы с Берти хором застонали. – Дело в том, – объяснил старик, – что сразу ясно: вы оба – очень состоятельные чужестранцы. Я непроизвольно окинула взглядом свой наряд. Мои сапоги с колокольчиками потрескались из-за непредвиденного путешествия по зимним зонам, плащ порвался в паре мест после бега в лесу, а выглядывающая из-под него одежда и вовсе была с чужого плеча. Свой единственный комплект (Из Долины Колокольчиков мы уезжали на день! Всего на день, понимаете!..) я отправила в стирку. Сегодня вечером я собиралась купить что-нибудь в деревне, но пока щеголяла в подвёрнутой во всех местах одежде Моргана. Берти выглядел примерно таким же потрёпанным жизнью. – По глазам видно, – отмахнулся-объяснил Чупка Живари. – Обычно люди, оказываясь у меня в гостях, смотрят на всё либо восторженно, либо напряжённо. Вам же всё равно: для вас это привычный уровень. Я лукаво прищурилась: – А что, если мы просто работаем с богачами? – О нет. Вы точно состоятельны сами по себе. У вас обоих есть уникальная расслабленность людей, которым не приходится думать о том, где поужинать подешевле… Хотя это не означает, что вы были богаты всегда, – старик в упор посмотрел на Берти. – Я рос в многодетной семье, конечно, не всегда! – отмахнулся тот. – А вы раньше были детективом, как я смею предположить. – Да-а-а, тридцать лет службы в столичном округе, – Чупка мечтательно прикрыл глаза, отдаваясь ностальгии. – Но потом я перебрался сюда. Свежий воздух, омолаживающая смена рабочей деятельности и всё такое. Так вот, касательно цены за волос альбиноса… Она должна быть для вас значимой. Иначе вы не почувствуете важность приобретения и воспримете его как данность, потеря которой вас даже не расстроит. А в случае магических ингредиентов очень важно, чтобы вы дорожили ими. Иначе их свойства ослабнут. Поэтому, – господин Живари улыбнулся так хитро, как умеют только очень старые люди, – вас ждёт конюшня. Лопаты и вилы в углу! * * * Через несколько часов я была близка к тому, чтобы начать молиться на ещё не полученный ингредиент. Устроить госпереворот в Шолохе и короновать его. Что угодно, лишь бы продемонстрировать мирозданию его важность. Только давайте прекратим эту пытку!.. – Фух! – Я отложила лопату, плюхнулась на свежий стог сена и интенсивно утёрла пот со лба. Берти глянул на меня, расхохотался, а потом сказал: – Я всё размышляю о том, с какого боку нам подобраться к загадке Хеголы Тоффа. – М-да? А я думала, ты решаешь, куда повесить седло. Голден-Халла действительно озадаченно смотрел на седло в своих в руках. В начале уборки он снял его с какого-то гвоздя на стене, но не помнил с какого. – Ну, это мне подскажешь ты, да, умничка моя? – нежно заворковал сыщик. Не со мной. С лошадью, обитающей в конюшне. Милая животинка работала моделью: именно на неё господин Чупка примерял свою превосходную упряжь перед продажей. Лошадь была красивой и, конкретно сейчас, очень несчастной: растерянно перетаптывалась, явно думая, что любимый конюх покинул её навсегда, сменившись двумя пугающими чужестранцами. Берти в итоге повесил седло совершенно наобум, а я скормила кобылке припасённое с завтрака яблоко. И задумчиво проговорила: – Пока что наша гипотеза заключается в том, что Хегола стал сознательной нежитью, ведь у них прижизненные заклинания сохраняются в силе после перерождения. Морган вчера подтвердил нам этот удивительный факт. – Хегола силён – столько лет прожил… в смысле, просуществовал. И погиб явно прямо там, в Рассветной башне – вряд ли он расстался бы с сундуком по другой причине. Может, нам поискать какие-нибудь легенды о местных личах? Личами по всей Лайонассе называют нежить, в которую перерождаются сильные колдуны. Правда, обычно она неразумна и агрессивна. По сути, личи являются просто очень опасными монстрами. Но внешне они похожи на людей с пепельно-серой кожей и белыми глазами. – Давай разделимся, – предложил Берти. – Кто-то поспрашивает людей, кто-то поищет в книгах. – Согласна. И… Есть ещё кое-что, что неплохо бы обсудить. Я задумалась о том, как лучше сообщить Берти о недомолвках Силграса Авалати. Рэндом сказал, что альв утаил от нас какую-то важную информацию. Но как мне объявить об этом? Просто сослаться на интуицию или задним числом придумать какой-нибудь подозрительный факт? …А может, начать потихоньку рассказывать Берти о шлейфе тайн, который тянется за мной невесомой паутиной? Нет. Пока всё-таки рано, это будет странно. Или уже нормально, даже честно?.. Или я таким образом просто разобью наше растущее взаимопонимание? А-а-а-а! Как же сложно! Признаться, меня часто терзают подобные сомнения. Рано говорить что-то человеку или уже пора? Нужно вообще или не стоит? Например, когда предупреждать нового знакомого о том, что ты не слышишь одним ухом? В какой момент объяснять, что у тебя, скажем, есть какая-то специфическая болезнь? А если ты сидел в тюрьме – стоит ли вообще когда-нибудь об этом заикаться? И сколько людей покинут тебя после тех и других признаний?.. Погрязнув под шквалом собственных размышлений, в итоге я облизнула губы и протараторила: – Силграс умолчал о чём-то важном, связанном с нашей миссией. Я не знаю, о чём конкретно, и не могу назвать своего информатора, но нам стоит разобраться с этим вопросом до того, как вернуться в Долину. Берти удивлённо вскинул брови и, подпрыгнув, сел на перегородку между стойлами. – Интере-е-сно… – протянул он, оглядев меня с головы до ног так внимательно, будто впервые увидел. – Хорошо. Давай тогда разделимся иначе: я займусь перерождением Хеголы, ты – ложью Силграса. Пойдёт… партнёр? «Партнёр». Люблю это слово. – Пойдёт, – улыбнулась я. Берти сдёрнул со стены рабочие перчатки и кинул их в меня. – Но сначала придётся закончить с уборкой! * * * Мы вернулись домой только вечером. Морган так и сидел у себя в кабинете. Я решила, что самое время возобновить поиски карты: из трёх дней, отведённых мне на добычу гребня, у меня осталось полтора. Кайла подсказала, что искать нужно на живом существе, поэтому первым делом я совершила жестокое нападение на Корвина. Прикрываясь тем, что ужасно скучаю по своему филину, я поймала ошалевшую птицу и стала всячески её почёсывать, гладить и ласкать. Судя по его взгляду, Кори никогда ещё не испытывал такого стыда и унижения. Впрочем, уже пару минут спустя ворон передумал и с наслаждением раскинулся у меня на коленях. Глаза его подёрнулись мечтательной дымкой. Сомневаюсь, что злючка Гарвус часто его чешет. Одно печально: карты на Корвине не нашлось. После этого я начала хищнически кружить вокруг Голден-Халлы. Незаметно подкрутив мощность кристаллов-обогревателей и подкинув лишних дровишек в камин, я добилась того, что в шале стало действительно жарко. Берти снял кардиган, позаимствованный у друга. Берти расстегнул верхние пуговицы рубашки. Берти стянул её, оставшись в майке. Пристально уставившись на оголённые участки его восхитительного тела, я чувствовала себя извращенкой – особенно после наших вчерашних приключений. Карты не было. Да что ж такое-то. – Боги, а я ведь Моргана ледышкой дразню… – растерянно пробормотал сыщик, опёршись спиной о кухонную стойку, где на жаровне ароматно булькал сливочно-лососёвый суп. – Неужели обиделся? Раньше он здесь такую парилку не устраивал. Лёгок на помине, со второго этажа спустился Гарвус – очень хмурый, с огромными синяками под глазами и с пустой чашкой из-под кофе в руках. – Морган, душа моя! – Берти вскинул половник в приветственном жесте. Я помахала от камина, где над углями жарила охотничьи колбаски. Готовить в камине было веселее, чем просто на жаровне – во всяком случае, так решил Голден-Халла. Я не была уверена, что это не противоречит эстетическим пожеланиям хозяина дома, но решила, что, если что, с чистой совестью скину вину на Берти. – Задолбали, – буркнул Морган, доставая из шкафа бутылку вина. – Кто, мы?! – Нет. Идиоты, читающие книги за едой. Или за убийством. Кто бы и чем бы ни облил наш рецепт – чтоб ему в гробу до скончания веков вертеться. Я присвистнула: – Жёстко. Если что, я всё ещё готова помочь с… – Нет. – Ну ладно, – я миролюбиво протянула в сторону доктора шампур. – Тогда как насчёт того, чтобы съесть сосиску? – Надеюсь, это не эвфемизм, – поджал губы Морган. Мы сели ужинать. Совместная трапеза сближает, но не всех. Гарвус так и продолжал игнорировать сам факт моего существования – если только я намеренно не обращала на себя внимание. Мне вспомнились все те шолоховские знакомые, которые никогда не пишут первыми. Никуда не зовут, не спрашивают, как дела. Когда-то я обижалась на них, думая, что неинтересна им. Потом стопроцентно убедилась в этом – и в итоге продолжила общаться лишь с теми из них, кто всё равно интересовал меня. Без ожиданий. Без потребности в их инициативе. Морган был мне интересен, так что – не отвертится. Как шутит Патрициус: если ты хочешь завести друзей во взрослом возрасте, просто поймай их за руку и не отпускай. Рано или поздно они смирятся. В какой-то момент Гарвус агрессивно отложил вилку. Потом резко стащил через голову свитер с высоким горлом, встал и напряжённо огляделся, будто искал в комнате притаившегося врага. Наконец он обвинительно уставился на Берти. – Почему здесь так жарко? – Потому что так настроены кристаллы-обогреватели, – спокойно отозвался тот. – И зачем ты это сделал? Спалить нас хочешь? Морган пошёл к хоттам и стал уменьшать их мощность. Берти бросил быстрый взгляд в мою сторону, но я не посмотрела на него в ответ. Вместе этого я сидела, вытаращившись на лопатки доктора Гарвуса – там, над каемкой майки, был виден угол нарисованной прямо на коже карты… Эдакая разноцветная татуировка, по качеству исполнения ничем не уступающая картам в туристических путеводителях. А ещё там имелась надпись. «Это тебе, конфетка!» Я подавилась кусочком хлеба и всерьёз вознамерилась умереть от удушья – Рэндом, чтоб тебя! – но мощный хлопок по спине от Голден-Халлы не дал этому плану осуществиться. Берти как ни в чём не бывало улыбнулся Моргану. – Прости. Скучаю по нормальному лету! Вот и переусердствовал. Тот только головой покачал. После ужина Гарвус снова отправился в свой кабинет, на неравный бой с книгой. – Ну и что это было? – Берти положил подбородок на сцепленные вместе пальцы и заинтригованно прищурился. Я не стала отпираться. – Ты видел рисунок карты у Моргана на спине? Мне надо её рассмотреть. И я просто не придумала другой нормальный способ заставить его снять свитер. Спасибо, что взял вину на себя. – Всегда пожалуйста. Только у него там нет никакой карты. – Есть! Прямо над майкой. Вот тут, – я показала на себе. – Тинави, – Берти покачал головой. – Я много раз видел Моргана в море, термальных источниках и саунах. И сейчас вместе с тобой загадочно пялился на его лопатки. Там пусто. И вообще – что за карта такая?! – Ой-ой-ой, – только и сказала я. Берти пожал плечами и подлил нам облепихового чая. В воздухе явственно разливалось его нетерпение, яркое и читаемое, похожее на шелест персиковых деревьев на заре, но сыщик неплохо играл в равнодушие. А я вспомнила свои дневные размышления на тему «пора – не пора» и осознала: все же пора. – Берти, – сурово сказала я, жестом приглашая его перейти на диван. – Разговор будет долгим. – Боги-хранители! – Он сглотнул. – Ни одна хорошая вещь в моей жизни не начиналась с этой фразы. – Что ж, будем надеяться, я её сейчас реабилитирую… Но не быстро. – Жги, госпожа Страждущая. * * * Мой рассказ о снах с джунглями, о богах, вообще о моём бытии в последние годы занял больше трёх часов и изобиловал оборотами вроде «к сожалению, я не преувеличиваю…» и «тебе придётся поверить мне на слово…» Услышь кто другой такую историю, обеспокоенно предложил бы собеседнику наведаться в лазарет. Но Голден-Халла не засомневался ни на мгновение, лишь воодушевился. – Это потрясающе! – воскликнул он. – У меня такое ощущение, что ты сейчас сделала мне невероятный подарок! Что касается карты, то она наверняка видна только тебе… Но давай убедимся в этом. Морган! – заорал он и бросился к лестнице. – Морган, выйди на минутку! – О боги, он же не будет его насильно раздевать?.. – зашипев от ужаса, вопросила я Кори. Ворон крайне внимательно слушал нашу с Берти беседу. – Кар, – хмыкнул он. «Надейся». Со второго этажа послышался скрип открываемой двери, недовольное «Что тебе?», какая-то возня и вопли: «Совсем сдурел?!» – «Извини, извини!», после чего Берти бодренько сбежал с лестницы и направился напрямик к морозилке – за горошком. Уже под вторым глазом у него разливался синяк. – Для меня у Моргана на спине нет карты, – подытожил сыщик. – Значит, завтра придумаем, как обнажить его перед тобой. – Так, может, стоило это нападение при мне провернуть? – Я всплеснула руками. – Он же теперь настороже будет! – Я быстро посмотрел, ты бы вряд ли успела изучить её и сопоставить с местностью. Ничего, разберёмся! На крайняк – усыпим и тайно посмотрим. – Ты меня пугаешь, Голден-Халла. – И это мне говорит девушка, объявившая о своём знакомстве с хранителями? Ну-ну! А затем очень довольный собой и жизнью Берти плюхнулся обратно на диван и спросил: – Ты ещё не хочешь спать? Нет? Отлично. Значит, пришло время и мне рассказать тебе свою историю: об Академии Буре на острове посреди штормового моря, демоне, зеркалах и тайнах древней эпохи. Не только же тебе поражать чужое воображение! Итак, слушай, Тинави… В итоге спать я уходила в некотором шоке. И Берти, и Морган – да они же на вес золота. Обалдеть! 20. Тем временем Силграс Если бы Хегола Тофф не был старостой нашей деревни, я бы сделала всё возможное для того, чтобы он работал в школе. Он надёжен, добр, умён и любит детей. Они тоже его любят, хотя меньше, чем Силграса Авалати: признаться, привязанность моих учеников к этому ленивому колдуну мне совершенно непонятна. Как и привязанность Хеголы к нему же. Из дневника учительницы Жайны Корохани – Одинокие тени проникли в сундук?! Голубые глаза Силграса Авалати пылали холодной яростью. Он мерил шагами свою старую комнату в главной избе деревни, и от его бушующих эмоций мебель, казалось, изо всех сил пыталась уменьшиться в размерах. Снуи сидел на подоконнике и чувствовал себя жутко виноватым, хотя на самом деле ему просто не повезло стать буревестником. Авалати раздражённо скинул свою чёрную мантию. Застонав от бессилия, он с размаху плюхнулся в кресло. Взвилось облачко пыли: пусть время в Долине Колокольчиков и не шло все эти годы, но ведь и до этого Силграс не особенно тут убирался. Его старая комната. На кровати не было пледа и постельного белья – Силграс ещё год назад увёз их отсюда в свои апартаменты во Вратах Солнца. Он вообще многое туда перетащил, действуя как очень трудолюбивая сорока. Снуи неуверенно пискнул, напоминая альву, что в сложившейся ситуации есть и светлые стороны. – То, что они знают, как вылечить колокольчики, – это хорошо, – вынужден был согласиться Силграс. – Однако сколько теперь их ждать… Впрочем… – Он поднялся и сделал несколько таких стремительных шагов к снуи, что тот испугался. Но Авалати лишь наклонился к духу и мрачно подытожил: – Я ждал триста лет, уж пару недель как-нибудь подожду. Снуи, набравшись смелости, возразил, что на самом деле Авалати ждал гораздо меньше – если взять за старт тот день, когда он проснулся в Долине ручьёв и трав… Авалати послал снуи в пень. Снуи попробовал вылететь в приоткрытое окно, но Силграс поймал его двумя пальцами, вернул и принудительно погладил по голове, извиняясь. Снуи вздохнул. Ну и характер у мастера Авалати… Посадив феечку на плечо и взяв с тарелки недоеденную половинку кренделя, Силграс отправился в сени. Помимо входной, здесь было две двери – та, из которой он вышел, ведущая на его половину (половину колдуна), и дверь во владения старосты. Хеголы Тоффа. На стене в сенях висело множество портретов – карандашных, сделанных на скорую руку, чтобы запечатлеть моменты, – и Силграс, мрачно жуя крендель, стал их рассматривать. Это было своего рода самоистязание. Вот трактирщица Гедвига, смеясь, приподнимает огромную кружку эля, а Пухлый Боршо рядом с ней хлопает по животу, намекая, что сейчас выпьет её в одиночку. Вот селяне танцуют в Ночь Огней. Рога ездового лося по имени Эдвин украсили колокольчиками, лось вздыхает, все счастливы. Все участники междеревенских спортивных игр оделись в одинаковые бирюзовые штаны и майки с вышитой надписью «Долина красавчиков» на спине: каждая деревня тогда выбрала себе цвет и девиз. А вот – на картине в центре – Хегола одной рукой обнимает Силграса за плечо, а другой – ерошит ему волосы. У Силграса такой взгляд, что, кажется, он несёт бремя всех бед этого мира. Хегола заливисто смеётся. На этом портрете они похожи на братьев: старший умница Тофф и младший вредина Авалати. Ничто не предвещает будущую ссору. – Блин, – невнятно сказал Силграс, разом запихнув в рот весь оставшийся кусок кренделя. – Ненавижу портреты. Ненавижу воспоминания. И, вопреки собственным словам, тотчас деловито открыл дверь в бывшие комнаты Хеголы – посмотреть, как там… Он не заходил туда после своего пробуждения в Долине ручьёв и трав. В спальне старосты до сих пор царила идеальная чистота. Пугающий порядок. Одежда сложена ровными стопочками, книги расставлены по алфавиту. Он вообще человеком был, этот зануда Тофф?.. На подоконнике в ряд стояли глиняные фигурки, изображающие птиц и животных: совсем маленькие, каждая с полпальца размером. Их делал Хегола: он лепил такие в школьные годы, чтобы развлекать младших, а потом изредка занимался этим просто так, для себя – пока размышлял о планах сезонных ярмарок, например. Так фигурки и копились на подоконнике: бессмысленные, кривоватые, но душевные. А на рабочем столе старосты Силграс увидел амулет с лунным камнем – и содрогнулся. Это украшение Хегола собирался подарить Эльзе, у которой был день рождения через два дня после той злосчастной ночи. Преподнести девушке амулет было не так сложно, как предложить помолвочное кольцо. Хегола тогда почти решился. Блин. Блин, блин, блин! Силграс, смахнув снуи с плеча, с размаху плюхнулся на бывшую кровать старосты, скрупулёзно заправленную, с подоткнутым одеялом, и, свернувшись калачиком, закрыл уши руками. Я не смогу ничего исправить. Я ошибся. Я ненавижу, я ненавижу, ненавижу, ненавижу себя. * * * Он уснул, и ему снился тот год, когда в Долине Колокольчиков случилась беда, позже прозванная Ночью Четырёх Улиц. Это произошло уже после того, как Тофф узнал правду о личности Силграса, но задолго до приезда Эльзы и их роковой ссоры. Всё началось с того, что что-то стряслось с колодцем на главной площади. Однажды утром оказалось, что в нём вместо воды плещется алая жидкость, похожая на кровь. Потом проблема распространилась на ещё один колодец. На третий, четвёртый… На все. А если селяне топили снег, то он почти сразу превращался в яд. – История повторяется, – вздохнул тогда Хегола, глядя на портрет своего отца на стене. – Ситуация становится день ото дня хуже, как это было с волкодлаками. Нужно не ждать и не снаряжать экспедиции к дальним рекам, как предлагает Лука, а сразу же разделаться с первопричиной. Силграс, у тебя есть идеи, из-за чего это могло случиться? Авалати, задумчиво перебиравший пальцами в красной воде, налитой в стакан, кивнул: – Я думаю, Леший навёл на нас порчу. – Что?! – Хегола так и подпрыгнул. – Почему? – Я сломал ему рог тогда в лесу. Это оскорбительно. – Но… – Тофф нахмурился. – С тех пор столько времени прошло!.. – Для альвов два года – ничто. Желваки у Тоффа слегка дернулись, когда он услышал последнюю фразу. Силграс сразу же пожалел о ней, но вылетевших слов было не вернуть. «Для обычных альвов, – мысленно поправился он. – Для меня – совсем не ничто». Но вслух ничего не сказал. Лишь с независимым видом набросил куртку и пошёл к выходу из избы. – Я найду корень проклятия. И на сей раз всыплю Лешему так, что он ещё сотню лет не вернётся. – Ну давай, – сказал Тофф с непонятной интонацией. Силграс оглянулся: – Если хочешь, Хегола, я могу его убить. Мурашки пробежали по рукам старосты Тоффа. – Просто сделай так, чтобы наша деревня была в безопасности, – сказал он. * * * К вечеру того дня Силграс нашёл источник порчи. Куколка из соломы с торчащими красными нитками вместо глаз лежала в кругу птичьего помёта в пещере среди гряды дальних скал, за лесом. Авалати уничтожил её и отправился обратно. Он был гораздо сильнее Лешего. Пока Силграс живёт в Долине, чащобная смерть не сможет нанести ей вред. Надо сказать об этом Хеголе: а то вдруг староста теперь думает, что деревня в опасности. Конечно, очень плохо, что в качестве мести Силграсу Леший решил навредить Долине… Но Авалати справится. На опушке леса Силграс придержал коня, чтобы полюбоваться тем, как алые отблески заходящего солнца пляшут на острых крышах Долины Колокольчиков. А потом у него будто сердце оборвалось. Это были не отблески. Деревня горела. * * * Оказалось, Леший специально заманил Силграса так далеко от дома, чтобы самому напасть на деревню. Чащобное зло вышло из леса, зажгло звезду, без объяснений затопило Долину багряным туманом и подожгло несколько домов, после чего удалилось, оставив возле ворот своих чудовищных приспешников, которые бросались на тех, кто пытался покинуть полыхающую деревню. К тому моменту, как Силграс, безостановочно подхлёстывающий коня, домчался до ворот, сгорело четыре улицы, пал скот нескольких дворов, было с дюжину раненых, но никто не погиб. – Могло быть гораздо хуже, – утешали друг друга селяне, когда всё закончилось. Во время обсуждения, как отстроить сгоревшее, они были очень сплочены. И только Силграс вообще не пришёл на собрание. Он долгое время держался поодаль, чувствуя, что всё это его, и только его, вина. Осознавая, как он отличается от них. «Хегола меня выгонит, – думал он. – Он велит мне уйти». На самого Тоффа в следующие недели и вовсе было страшно смотреть. Было видно: то, что он опять не смог защитить свой дом, придавливало его к земле страшнее любого груза. «Ну на нас же альв напал, с ним бы никто не справился! – говорили селяне, не догадывающиеся, почему староста так горюет. – Альвы же не люди, они нечто большее… Мастер Хегола, нет смысла осколку стекла жалеть, что он не звезда!» Хегола не отвечал. Селяне искренне не понимали, отчего его это так задевает. Как можно расстраиваться из-за того, что не смог противостоять чему-то настолько более грандиозному, чем ты?.. Еще они не понимали, отчего вообще Леший решил напасть на них. По деревне ходили самые разные толки, с каждым месяцем всё более удивительные, постепенно превратившиеся чуть ли не в предмет гордости, которым можно было хвастаться перед жителями других деревень. Тофф так никому и не сказал, что Авалати – альв, и месть Лешего была направлена на него. Силграс долгое время ходил замкнутым и взвинченным, пока однажды не сорвался и не утащил друга прямо с праздничной пирушки по поводу окончания очередных междеревенских соревнований. – Хегола, – резко, с вызовом сказал он. – Скажи прямо: мне уйти из Долины Колокольчиков? Тот тяжело вздохнул: – Не надо никуда уходить. – Это случилось из-за меня, – запальчиво объявил Силграс. Тофф скрестил руки на груди. – Да, – после паузы твёрдо произнёс он. – Из-за тебя. Ты дурацкий альв, от тебя одни проблемы – ты это хочешь услышать? Поздравляю, услышал. А если серьёзно, Силграс… – Тофф раздул ноздри и свёл брови в единую линию. – Я надеюсь, ты приложишь все усилия для того, чтобы больше никто из тех, кому ты перешёл дорогу – в этом или прошлых воплощениях, – не посмел даже бросить косой взгляд на Долину Колокольчиков. Раз только у тебя есть для этого необходимый талант и силы – защищай свой дом. Не жалея себя защищай, ясно? Иначе… Тофф резко втянул воздух ноздрями, а потом, выдохнув, в итоге просто повторил: – Защищай. Авалати насупился и сглотнул. – Наша деревня не пострадает ни от одного из моих врагов. Клянусь. – Вот и хорошо, – устало потёр лоб Хегола. – Тогда мы закрыли эту тему. А теперь пойдём на праздник: нас ждут. Силграс сдержал обещание. Ни Леший, ни другие альвы, конфликты с которыми явно тянулись из прошлых жизней (он их не помнил, поэтому не мог в полной мере оценить ярость соплеменников), в последующие годы не смогли навредить Долине. Селяне и Тофф даже не подозревали об ажурных вязях защитных, отпугивающих, запутывающих и предупредительных заклинаний, развешанных вокруг них и ежедневно обновляемых Авалати. Жаль только, что при всех своих талантах Силграс не сумел уберечь деревню от себя. * * * …Луна уже высоко поднялась над безмолвной, заколдованной Долиной Колокольчиков, когда Силграс резко открыл глаза. Комната Хеголы, в которой он так безнадёжно уснул, тонула в тенях. Казалось, они шевелятся, перетекают одна в другую, подбираясь всё ближе – Силграс вздрогнул и с отвращением почувствовал, как по его рукам побежали мурашки. Он собирался щёлкнуть пальцами, чтобы зажечь спасительный огонёк, но вовремя опомнился. Магию надо поберечь: она потребуется ему в полном объёме в день, когда его помощники вернутся. Мимоходом отметив, что снуи спит на книжной полке, укрывшись собственными крыльями и изредка подёргивая ножками в ходе неких волнительных сновидений, Авалати подошёл к окну. Рывком распахнул его, пуская в комнату потоки холодного воздуха и щурясь оттого, насколько яркой была луна. Деревня вся переливалась в её серебристом свете. Призрак мечтательницы Найры сидел на крыше соседнего дома, подняв к небу лицо и позволяя ветру играть волосами, выбившимися из-под капюшона. Раньше Силграс часто варил для неё зелья, облегчающие боль в глазах – совсем молодая, Найра видела хуже многих старух. «Надеюсь, в реальности звёзды такие же красивые, какими я их представляю», – говорила она. Силграсу захотелось развеять девушку: она выглядела слишком живой. Но вместо этого, перемахнув через подоконник и прикрыв за собой окно, он развернулся и пошёл в другую сторону. Кое-что беспокоило его… Авалати надеялся, что ошибается, но чем ближе он подходил к воротам, ведущим из деревни, тем яснее чувствовал в воздухе запах мокрой шерсти, кислой крови и подгнившей древесной коры. Это означало лишь одно – на него открыли охоту. Очень тихо Силграс приблизился к высокому забору и, задержав дыхание, заглянул в неприметную дырку, давным-давно проделанную кем-то из ребятишек. Далеко на холме сидела тварь, похожая на перекошенного волка с одним круглым выпученным глазом. Короткое и толстое шерстяное тело, когтистые лапы, навострённые уши. Тварь – одна из приспешниц Лешего – тупо смотрела в сторону деревенских ворот, будто надеялась, что они распахнутся и Силграс сам выбежит оттуда ей прямо в открытую пасть. Впрочем, это существо прислали не для убийства. Это была тварь-разведчик, прямо сейчас пытающаяся понять, стоит ли приближаться к заколдованной деревне, или Силграса здесь нет и можно идти дальше. Несмотря на звериную форму, у нее явно было паршивое обоняние. И не слишком-то развитая интуиция. А уж интеллект… – Слуги Лешего никогда не отличались талантами, – скривился Силграс, отступая от забора обратно в деревню. Со стороны его лицо выглядело таким же дерзко-самоуверенным, как обычно, но внутри у Авалати всё клокотало. Он никак не ожидал, что эта чащобная скотина вновь захочет прийти по его душу. Даже теперь?.. Ведь Леший и так почти убил его в тот раз! Неужели какой-то там потерянный рог стоит того, чтобы попытаться уничтожить Силграса окончательно? Убить альва очень непросто – но возможно. Когда-то их было больше, но некоторые всё же погибли. Кое-кто – без последствий. А кое-кто – так, что мир чувствует эффект до сих пор… Силграс нервничал. В любой другой ситуации он бы просто развесил вокруг Долины отпугивающие и запутывающие талисманы: этого хватило бы на то, чтобы некоторое время водить приспешников Лешего за нос. Но сейчас каждая капля магии была на счету. Придётся сделать хорошую мину при плохой игре и просто положиться на слабый нюх приспешников. А затем – на тот факт, что Леший считает его до пепла умным (и небезосновательно. По сравнению с Лешим все – интеллектуалы). Узнав, что Авалати в деревне, но при этом не колдует и не выходит на бой, чащобный урод может решить, что хитрый Силграс подстроил ему ловушку. И тогда будет идти сюда медленно, прощупывая каждый шаг. Так медленно, что Силграс всё-таки успеет совершить, что должен. * * * Авалати вернулся в комнату Тоффа. – Хей, мелкий, – он склонился над вздрогнувшим снуи. – Не вылетай пока за пределы Долины. – Пип? – удивился разбуженный дух. – Сожрут. Силграс снова лёг на кровать, отвернулся к стене и свернулся в калачик. Сон – лучшее успокоительное. Для всех вообще, а для него особенно. Но сон всё не шёл. Авалати поковырял пальцем картинку, прибитую над кроватью Хеголы: летний лесной пейзаж с убегающей прочь прекрасной девушкой, оглядывающейся на зрителя через плечо. Её лицо нельзя было разобрать из-за теней, падающих от широкополой соломенной шляпы. В отличие от него, Хегола всегда любил лето и каждый раз явственно наслаждался поездками в тёплые зоны. – Ну и переехал бы, – вяло предлагал Силграс. Тофф только фыркал и даже не разменивался на объяснения, почему нет. Пейзаж на картинке чем-то напоминал Долину Ручьёв и Трав. Такие же светлые краски, танцующие в чаще солнечные лучи, прозрачная вода в журчащем источнике… Силграс сглотнул, вспомнив своё пробуждение на берегу звенящей лесной речушки. Он спал так долго, что плющи оплели его, будто камень, а лисы вырыли нору возле его живота. Когда властвующая там зелёная госпожа Маоша – ещё одна альва, хозяйка изумрудной звезды – сказала ему, что прошло триста лет с момента его ранения, Силграс ответил лишь: – Вот оно как. Понятно. Пойду умоюсь. А оставшись в одиночестве в пронизанном светом лесу, он горько разрыдался. Он плакал впервые в жизни – не то что Хегола, который всегда был изрядным плаксой. То весь из себя такой крутой и надёжный, ведёт за собой сто пятьдесят человек, верящих ему всем сердцем, то утирает слёзы на чьей-нибудь свадьбе или при виде цыплят, ковыляющих к курице-маме… Силграс взвыл ещё громче. Ему хотелось набить рот землёй, расцарапать себе лицо, пустить кровь. Как угодно вынудить вселенную обернуть время вспять. Но вселенная равнодушно молчала, прячась за веером пронзительно-синего неба. – Ты можешь пробыть в моей долине столько, сколько понадобится, – сказала Маоша. – Я бы предпочла, чтобы ты исцелился полностью. – Я и так полностью исцелился. Я слабее, чем прежде, потому что моё время истекает. – Я имею в виду душевные раны. – Пф! Развернувшись на пятках, Силграс пошёл прочь, в сторону горы Осколрог – она уже звала его, ощущалась явственно и болезненно… У него осталось – сколько? Лет пять, десять, двенадцать? Надо во что бы то ни стало успеть исправить хоть что-нибудь. – Спасибо за помощь, – обернулся Авалати, прежде чем покинуть Долину. Он всё-таки знал, что такое вежливость. Зелёная госпожа, самая мудрая и спокойная из альвов, лишь кивнула в ответ: – Не за что. Но постарайся больше не умирать так мучительно, Силграс Авалати. 21. Что случилось с горой Цоревой «Хей, Бруно, а ты уже видел этого новенького аспиранта на кафедре ТММ? Который приехал из Саусборна?». «Да». «И как он тебе?». «Ну… Скажем так: выпить после работы я его не позову. Страшно». Из переписки двух преподавателей Башни магов Берти Голден-Халла Берти проснулся очень рано. Он выпрыгнул из кровати и стал, незатейливо насвистывая, делать зарядку. Ворон Кори, дрыхнувший в его комнате, в ответ на это недовольно клекотнул со шкафа. Но Берти никогда не был чувствителен к критике, а потому не особенно среагировал. Он оделся, скрутил волосы в пучок на затылке и на цыпочках вышел в коридор. Следующим после спальни Голден-Халлы располагался кабинет Моргана, на двери которого висела табличка «Не беспокоить». – Интересно, когда он один, он тоже её вешает?.. – пробормотал Берти. А потом беззвучно повернул ручку и заглянул внутрь. Гарвус крепко спал прямо за рабочим столом, среди бумаг. Ох, да у него на лице точно отпечатается след от лежащего под щекой писчего пера! Рот открыт, любимый ободок отброшен, волосы растрёпаны, пальцы в чернилах – ну, краса-а-авчик… Берти тихонько подошёл и, заложив руки за спину, наклоняя голову то вправо, то влево, как птичка, изучил содержимое записей, живописно раскиданных вокруг Моргана. Судя по ходу работы, доктору Гарвусу и его расчётам нужен ещё как минимум год на вычисление недостающего ингредиента. – Нет, так не пойдёт, – цокнул языком Берти и осторожно потянул из-под безвольно лежащей руки друга фолиант с рецептом. Один момент был опасным: Морган чихнул во сне и шевельнулся. Берти замер, не дыша. Гарвус что-то пробормотал и – аллилуйя! – сам скинул руку со стола, каким-то чудом не попав ею по стоящему рядом Берти. Со своим трофеем Голден-Халла шустро-шустро вышел из кабинета. Ещё по пути к лестнице была комната, в которой спала Тинави. Повинуясь странному порыву, сыщик ненадолго остановился перед ней – ему вдруг остро, до сладкой боли в сердце, захотелось увидеть Страждущую. Необъяснимое ощущение близости, возникшее у Берти еще при знакомстве с этой удивительной лесной госпожой, со временем находило подтверждения, становясь тем самым сильнее. Он потянулся к дверной ручке, но… – Кар? – вопросил подкравшийся сзади Кори с интонацией тилирийской бабки-дуэньи, следящей за тем, чтобы вверенных ей девиц никто не опорочил. Берти отдёрнул руку. – Иди и спи, – вскинув брови, строго сказал он ворону. И зачем-то стал оправдываться: – Я просто собирался убедиться, что у неё всё в порядке. И взять её с собой. – Кар-р-р? – «Куда?» – Я хотел, чтобы мы попробовали сами разгадать, какого ингредиента недостаёт в зелье. Хотя, знаешь, действительно займусь-ка я этим один. Я уже несколько дней безостановочно с ней общаюсь. Это чересчур, стоит отдохнуть друг от друга. Помедлив под внимательным взглядом Кори, Берти с некоторой досадой отвернулся от двери. * * * Тинави из Дома Страждущих Утром на террасе, любуясь зимними горами и попивая кофе, мы снова болтали с Хэвором, принёсшим свежую газету. Как выяснилось за прошедшие дни, в Соловьиной Песне все постоянно подшучивали над этим смешным круглолицым парнишкой, потому что он верил, что вокруг плетутся разнообразные интриги и готовятся преступления. Он действительно слегка перебарщивал. За десять минут нашей беседы успел сообщить мне о двух своих главных подозрениях: что флейтистка Лирия мелодиями вынуждает мужчин отдавать ей последние деньги и что фермер Бонк, перегоняя овец, в их желудках развозит по Седым горам запрещённые вещества. Чтобы вы понимали, вчера у Хэвора были другие подозрения. А в день нашего знакомства – третьи. – Но в газете ты публикуешь только подтверждённые факты, верно? – на всякий случай уточнила я. – Да, – скорчил кислую мину Хэвор. – К сожалению. Хорошего дня, Тинави! – Хорошего дня! Хотя нет, погоди, – я спохватилась. – Подскажи, а в Соловьиной Песне есть библиотека? Или кто-то, кто много знает об альвах – в частности, о Силле, владыке горных дорог? Хэвор подсказал. Мы попрощались, я вернулась в кухню-гостиную, где наткнулась на только что спустившегося Моргана. Он был очень зол и до крайности взъерошен, а на лице его красовалась длинная вмятина. Оказалось, что пока наш высокомерный бедняжка дрых, кое-кто рыжий спёр у него книгу с рецептом и свалил из дома. Куда, зачем, когда вернётся – всё было покрыто таким же мраком, как и дальнейшая судьба Голден-Халлы: потому что Морган, кажется, собирался его закопать по возвращении. – Он часто уходит без предупреждения? – спросила я, за обеденным столом тонкими ломтиками нарезая персик себе в кашу. Морган ел свою порцию, мрачно расхаживая вдоль окна. – Постоянно. Тот единственный раз, когда он оставил записку, оказался ловушкой, подстроенной нашим врагом. О, а эту историю я теперь знаю. – Значит, молчаливое исчезновение – это норма? – Да. Но всё равно бесит. – Понимаю. У меня тоже есть такой друг. Ну как друг – мой старший напарник, Полынь. Он не любит предупреждать о своих планах касательно чего-либо. Причём даже в тех случаях, когда планы касаются непосредственно меня. Иногда мне кажется, что в этих случаях он особенно любит молчать! – посетовала я и зубами сняла дольку персика с ножа. – Например? – Устав ходить туда-сюда, Гарвус опустился на стул. Синяки под глазами у него сегодня – просто жесть. Я даже у Дахху таких не видела. – Ну, например, как-то после работы мы пошли в бар. Я думала, мы идём просто поесть и поболтать, а оказалось, что там проходила масштабная сделка между чёрными торговцами и контрабандистами. Полынь они пригласили как подкупленного (якобы) детектива, который обещал обеспечить им безопасность, а я должна была сыграть роль эксперта по алмазам. Очень быстро всё переросло в эпичную заварушку с применением боевых заклинаний высшего уровня… Сказать, что я тогда опешила – ничего не сказать! Полынь потом объяснил, что это был самый простой способ засчитать мне ежегодную аттестацию: безо всяких тестов и так далее. – Я бы его убил на твоём месте, – резюмировал Морган. Гарвус мне сочувствует? С ума сойти! – Верю, – кивнула я. – А ты долго жил в Шолохе? – Семнадцать лет. – Ух ты! – Я обомлела. – Значит, ты переехал к нам ещё студентом? – Угум. Разговор увял, не начавшись. Гарвус глубокомысленно смотрел в свою чашку с чаем, кажется, засыпая. – А каково тебе было… – услышав тяжкий вздох Моргана, я чуть было не передумала задавать вопрос, но всё же закончила: – …после переезда? – А что? – нахмурился он. – Насколько я знаю, обычно люди сначала чувствуют эйфорию, свободу, погружение в приключение. Потом падают духом, им плохо, хочется вернуться. Где-то год спустя – снова эйфория, а дальше… У всех по-разному. Интересно, как это было у тебя. – Так и было. Лично я «дальше» работал. Не до сантиментов. Я мастер тайн, а эта профессия требует полной самоотдачи, если ты хочешь хоть когда-нибудь перейти от теоретических исследований к практике… Я рассмеялась: – О да, знаю! Я тоже хотела стать мастером тайн. Собиралась в Башню на стажировку после окончания ученичества. Моргана как подменили. Он поднял на меня изумлённый взгляд, и, ей-небо, его глаза впервые с момента нашего знакомства отображали заинтересованность. – Серьёзно? – Он поправил ободок в волосах и распрямил плечи. Я кивнула: – Да. Но потеря магии перечеркнула эту мечту. Так я стала Ловчей, и, знаешь, сейчас я дико счастлива: обожаю свою работу. Морган задумчиво покивал. – Работа детектива и работа мастера тайн чем-то похожи, – сказал он. – И вы, и мы пытаемся докопаться до истины. Вопрос только в мотивации. Вы действуете, чтобы наказать виновных. Мы – ради познания. – Я не хочу никого наказывать, – резко перебила я. – Это точно не моя мотивация! И, готова поспорить, если ты скажешь так Голден-Халле – он тоже возмутится. Раскрывать преступления, чтобы сделать мир безопаснее – да. Чтобы выяснить правду для тех, кому она важна – тоже да. Но точно не для наказаний. Возмездие, месть – это понятия из словарика, к которому я не хочу иметь никакого отношения. Морган нахмурился. – Справедливое замечание, – признал он. – А вот раскрытие тайн ради познания мне тоже откликается. Хотя… – я задумалась. – Если честно, в момент, когда я встречаю тайну, я испытываю даже большее удовольствие, чем в тот, когда её разгадываю. Мне нравится этот флёр загадок, романтика непостижимого, трепет при понимании того, насколько мир больше меня. Морган неожиданно легкомысленно прыснул. – Ты сейчас сказала ровно то, что я всегда привожу своим студентам как пример совершенно неподходящего для мастера тайн образа мысли, – фыркнул он. – Мы должны не любить тайны, а развеивать их. Иначе мы будем лишь восторженными зрителями, а не толковыми учёными. В общем… Сразу было ясно, что мы с тобой идейные враги. – Ой, да ладно! Ты же сам обожаешь тайны. – Нет, я люблю их раскрывать. – Ври больше. Гарвус аж задохнулся от негодования. Потом поднялся из-за стола – я уж думала, он сейчас молча уйдёт, окончательно поставив крест на моей личности, – но Морган лишь пошёл налить себе ещё чая. И спросил, захватить ли мне что-то из еды. Ух ты. Вот это я понимаю: внезапный прогресс в отношениях! Настенные часы пробили десять утра. Так. Вообще, у меня на сегодня есть два больших дела: разобраться с ложью Силграса и найти гребень от Рэндома. Второе даже важнее, ведь сон сегодня ночью будет уже без защиты хранителя… Возможно, мне всё-таки стоит ослушаться Рэнди и позволить джунглям ещё раз утащить себя. Рэндом говорит, я слишком слаба для того, чтобы противостоять Минотавру: но как я стану сильнее, если не буду тренироваться?.. Что, если во снах мне всё же надо не бежать, а наращаивать свою силу так же, как я делала это наяву, когда мы с Анте начали подбирать для меня заговоры и ритуалы на искру? По ощущениям эта магия очень сильно отличалась от той, которую я знала прежде, и, чтобы разобраться с ней, я повторяла одни и те же обряды до тех пор, пока не падала в обморок от усталости. Постепенно меня начинало хватать на всё большее количество повторений. В жизни всё всегда так и работает: ты тренируешься – ты становишься сильнее. Не важно: в спорте, в науке или даже в умении общаться. Рецепт максимально прост. Так, может… Нет, ладно. Сейчас столько всего разом навалилось: лучше я действительно пока буду пользоваться гребнем. Но для этого его надо найти, а значит, прочитать карту, нарисованную у Моргана на спине. Берти говорил, мы придумаем вместе, как это сделать, но Берти исчез. А Морган – вот он, рядышком. А время – тик-так, тик-так. После вчерашнего рассказа об Академии Буре я знаю, что Гарвус, несмотря на кислую физиономию, вообще-то свой, если под «своим» иметь в виду тех бешеных искателей неизведанного, оголтелых мечтателей с распахнутыми глазами, к которым я причисляю себя и своих близких. Так что… Набравшись духу, я окликнула Гарвуса, который, откланявшись, уже всё-таки пошёл к себе наверх. – Морган, подожди! У меня к тебе просьба. Немного странная. Ты можешь, пожалуйста, раздеться? До пояса, ниже не надо. Я едва ли смогу описать сложнейшее выражение, появившееся на лице блистательного доктора Гарвуса после этих слов. Наверное, даже если бы я сказала ему, что вся его жизнь – лишь устроенный богами психологический эксперимент по выращиванию страшного сноба, Морган не был бы настолько удивлён. – …Зачем тебе это? На секунду у меня мелькнула шальная мысль похлопать ресницами и заявить: «Потому что ты очень красивый, и я бы хотела увидеть больше». По статистике, которую мило предоставляют Ловчим в Иноземном ведомстве, такой грубый подход срабатывает практически на всех. Но я устану разгребать его последствия, поэтому… – Сейчас объясню, – вздохнула я. – Вообще, причина этому совершенно дикая, и ещё вчера я бы ни за что не осмелилась тебе о ней рассказать, но… Берти поведал мне о ваших приключениях на острове Этерны. Мне кажется, ты поймёшь. Признаться, я думала, что мне ещё долго придётся его уламывать. Но, как ни странно, Морган без возражений флегматично пожал плечами и разделся. Возможно, он хотел похвастаться фигурой: Гарвус оказался сложён, как молодой бог. Через полчаса у меня на руках была карта с отмеченным на ней местоположением гребня, а у Моргана в голове – сокращённая версия моей биографии. Чинно поблагодарив его за содействие, я с дикой скоростью улепетнула из шале на поиски гребня. Мне всё-таки было ужасно неловко. * * * Нычка Рэндома находилась в часе ходьбы от дома. Раскапывая в снегу шкатулку, в которой, помимо гребня, обнаружилась горка золотых монет, чьи аверсы и реверсы постоянно менялись местами, я не могла не задуматься: а как много у Рэнди таких тайничков по Лайонассе? Наверняка целая прорва! Гребень был красивый: золотой и инкрустрированный нежным лиловым камнем. На ощупь он казался очень тёплым, хотя и пролежал в снегу неизвестно сколько лет. Я положила его в сумку, получше обмоталась шуфой и пошла в сторону Соловьиной Песни. В местной библиотеке – или, вернее, читальне, как гласила её вывеска, – я была совсем одна. Заведующая ею старушка в круглых очках смотрела на меня из-за своей стойки, как на любимую внучку: сюда никогда прежде не заглядывали путешественники. Набрав книг об альвах, я устроилась за массивным библиотечным столом. На сегодняшний день в Седых горах проживало двенадцать альвов. Общего у них было лишь одно: огромные драгоценные звёзды, источники их силы. У каждого альва звезда была своего цвета и соотносилась с одним из камней. Так, нашему Силграсу соответствовал голубой сапфир; ледяной леди Фионе – сиреневый аметист, чащобной смерти Лешему – красная яшма, повелителю подводных течений Найоху – белый селенит и так далее. Считалось, что первые альвы появились из урагана, поднявшегося над Седыми горами, когда сюда на заре времён прилетели драконы. Хотя, согласно некоторым другим мифам, изначально они были людьми и просто попали в тот ураган. Вместо того чтобы погибнуть, эти люди преобразились. Они все являлись очень сильными колдунами. У большинства из них были свои особенности: так, Авалати вынужден был снова и снова засыпать в горе Осколрог, а просыпаться с новой личностью. Леди Фиона не могла применять никакие заклинания, кроме вызова своей цветочно-снежной бури. Леший – единственный, кто был похож на монстра, а не на человека. Испокон веков с именами альвов связывались и народные праздники, и огромное количество ритуалов и примет. Согласно мнению исследователей, популярность альвов превышала их могущество, однако… Однако, когда один из них использовал всю свою магию разом, произошёл колоссальный взрыв – гора Цорева лопнула и обрушилась, погребя под собой несколько деревень, а всего через несколько суток после этого произошло знаменитое исчезновение жителей Асулена. Что-о-о?! Я вгрызлась в сложный текст на норшвайнском, как бешеная землеройка. Пару раз прибегала к помощи библиотекарши, чтобы перевести совсем уж непонятные пассажи. Металась от книги к книге, и, будь рядышком моя детективная доска и красные ниточки, на ней бы уже царило такое кружево гипотез, что у свидетелей бы отвисли челюсти. Оказывается, сила каждого альва являлась ограниченным ресурсом. Он мог использовать её понемногу, но должен был обязательно восполнять. Наш Силграс для этого спал и менял воплощения. Ледяная леди набирала новых мертвецов в свою свиту. Рыбьехвостый Орэй усиливался, если ему поклонялись и приносили дары. Леший жил за счёт поедания почвы и мёртвых зверей. Мои глаза жадно бегали по строкам книги. Когда альв колдовал на полную мощность, в небе над ним зажигалась огромная магическая звезда, которую было видно издалека. Если альва убивали, его звезда просто рассеивалась. Но если он использовал слишком много своих сил зараз, переходил грань своих возможностей, то эта звезда взрывалась, сея повсюду магические разрушения. Так и произошло тогда с альвом по имени Криспас. Каждая легенда называла разные причины, которые толкнули его к единомоментному осушению собственных сил, но итог был очевиден: его звезда затряслась и стала крошиться, а затем – беззвучно лопнула в небе. И пусть её осколки никого не ранили, но одновременно с её взрывом раскололась гора Цорева, бывшая резиденцией Криспаса. Из-за этого погибли деревни, находящиеся на её склонах, и, что ещё страшнее, во все стороны от горы волной разошлись странные магические эманации… Именно из-за них исчезли жители Асулена – куда, мы не знаем до сих пор. (Умерли? Перенеслись в другой мир? Обратились тенями?) Эти же эманации на долгие годы исказили энергию унни в Седых горах. Населили их нежитью. Создали погодные разломы. Привели с собой страшные болезни, о которых не знают в других краях Лайонассы… В общем, взорвавшаяся звезда Криспаса стала настоящей катастрофой. Тем самым Катаклизмом, о котором в Норшвайне не знает только ленивый. А что касается самого Криспаса, то несколько дней после этого он прожил как обычный человек, а затем тихо угас. Умер. Навсегда. Я устало потёрла глаза и откинулась на стуле, заставив его раскачиваться на задних ножках. Так вот в чём проблема. Вот что скрыл от нас Авалати. Кач вперёд. Кач назад. Силграс же говорил, что с каждым годом его силы уменьшаются, его гора уже ждёт его, и сейчас он держится на еде и упрямстве. Тогда, триста лет назад, он был бодр и свеж после долгого сна, и зачарование Долины Колокольчиков не потребовало от него много энергии. Но сейчас… Он истощён. Его сила вытекает из него, как вода из-под треснувшего камня, и когда он соберёт её остатки для расколдования деревни – его звезда лопнет. И баланс нарушится. Стихийное бедствие. Смерти. Неизвестные магические последствия огромного масштаба. А ты, оказывается, готов на всё ради своей деревни, упрямый альв?.. – Поняла теперь, конфетка? На библиотечном столе передо мной, раскинув ноги в разные стороны, умостив костлявую задницу прямо на книгах, сидел Рэндом в своих новеньких темных очках. Я оглянулась на библиотекаршу: для неё тут явно не было никакого хранителя. – Поняла. – Я вытянула из-под колена Рэнди свой блокнот. – Мне нельзя допустить, чтобы Силграс расколдовал Долину ценой сапфировой звезды. – Именно. Потому что в этом случае пик Осколрог лопнет и обрушится на Врата Солнца. Про непредсказуемый магический кавардак я вообще молчу. – Но что, если Силграс просто уйдёт спать в свою гору? – нахмурилась я. – Чары не развеются сами по себе? – Любые другие развеялись бы, – хранитель развёл руками. – Но Силль запихнул селян в свои колокольчики. А колокольчики – это то, что переносится под гору вместе с ним и, так сказать, по умолчанию опустошается во время его нового сна… Высыпается ему прямо в черепушку. В общем, в этом случае селяне превратятся в сны и в мир живых никогда больше не возвратятся. Я поёжилась. Потом вздохнула: – Так, хорошо… А кто-нибудь ещё может снять заклинание с Долины? Например, другой альв? – Ноуп. Нихте. Не-не-не, – Рэндом наклонил голову, то ли сочувственно, то ли заинтригованно. – Такое заклятие может снять только тот, кто его наложил. Мне жаль говорить это, конфетка, но в этой истории не будет счастливого конца. А каким из несчастливых он окажется – выбирать тебе. Вся информация у тебя уже есть. Признаюсь: мне жутко интересно, что ты решишь. – Рэндом прищурился, лиловые глаза блеснули под длинными ресницами. – Главное, помни: отказ от выбора – это тоже выбор. О да, вижу-вижу, как ты злишься… Но если бы я не предупредил тебя, было бы ещё хуже, верно? Точнее, не так. Я не мог не предупредить. Я сейчас в Хаосе и не могу помешать Силграсу Авалати нарушить баланс, принести вред моей любимой Лайонассе. А вот ты – можешь. Разберись, пожалуйста, и сочти такое доверие за комплимент. И да. Я рад, что ты всё-таки добыла гребень. Весело было, не правда ли? Телепат осклабился и, щёлкнув меня по лбу, исчез. Видение это было или нет, а лоб заболел по-настоящему. * * * Я вышла из библиотеки и стала наворачивать бездумные круги по деревне. Всякий раз, стоит мне узнать плохие новости, мой первый рефлекс – это начать двигаться, идти куда-то, и не важно, куда именно. Кажется, в такие моменты я всерьёз пытаюсь сбежать от проблемы, хотя ни разу пока подобная тактика не приводила меня к успеху. Моё сознание при этом врубает пронзительную сигнализацию и одновременно отключает все органы чувств: я хожу, как лунатик, полностью погружённая в мир собственных переживаний, и если кто-то спросит меня о чём-то в такие моменты, то рискует получить поразительный набор совершенно неразъяснимых пророчеств. Слегка успокоившись, я с удивлением обнаружила себя с берестяным стаканчиком кофе в руках – когда я успела его взять и где, оставалось для меня загадкой. Я удручённо посмотрела на маслянистую поверхность остывшего напитка – ещё и без молока? Боги, Тинави, это просто стыдно! – сделала глоток, не ощущая вкуса, и, увидев на берегу озера несколько смеющихся селян, устроивших пикник, вдруг с облегчением вспомнила, что перед этим страшным выбором я стою не одна. Я залпом осушила стаканчик и быстро пошла домой. 22. Непростой выбор Шансы будут ровно до тех пор, пока ты не сдашься. Принц Лиссай из Дома Ищущих В шале меня ждала мирная картина. Закат проливался в панорамные окна нежнейшим потоком, в своих персиково-коралловых горстях баюкая каждый предмет в гостиной. Берти, напевая и расслабленно потирая одной босой ногой другую, готовил зелье: флаконы и мисочки, котелки и ступки были расставлены тут и там, и по комнате полз остро-прохладный травяной аромат, навевающий воспоминания о вечерних улочках в квартале Постскриптумов в Шолохе. Морган сидел у себя в кабинете, так как обиделся, что Берти разгадал последний ингредиент вместо него. – Плюс из-за тебя он пережил стресс, – проникновенно сообщил мне Голден-Халла. – Ты раздела его! Бесчестная! Это глубоко ранило его хрупкую душу. – О нет, он пожаловался? – Я рассмеялась. – Ну, это скорее было похоже на донос. По-моему, он рассчитывал, что я немедленно паду перед ним ниц, извинюсь за такую гостью, а потом выгоню тебя на мороз. Босиком и с головой, безжалостно посыпанной пеплом. – Страсти какие! А ты что? – А я не смог удержаться от совершенно непочтительного гогота. Вот такой я бессердечный, представляешь… А сейчас хочу знать подробности! Я, не стесняясь сгущать краски и преувеличивать, пересказала ему дневную сцену, которая в моём изложении превратилась в нечто невообразимое и эпичное. Голден-Халла ржал как ненормальный, да и у меня самой лицо едва не трещало от слишком широкой улыбки. Параллельно мы продолжали готовить эликсир для колокольчиков, и, ей-небо, если бы смех умел лечить опосредованно, то мы бы зарядили наши травки целительской силой на сто лет вперёд. А потом спустился Гарвус, и хотя в первый момент его высокомерная и чуть-чуть оскорблённая физиономия вызвала у нас ещё один взрыв хохота, потом меня как ледяной водой окатило. Точно. Я же пришла с плохими новостями, просто этот уют – и этот сыщик – с порога выбили всю ту боль из моей головы… – Ребят. Мне надо вам кое-что рассказать. И я поведала им всё, что узнала в библиотеке. * * * Стемнело. Да так быстро, что мы забыли зажечь свет – и теперь сидели во мраке, как нельзя более соответствующем настроению. Только танцующее в камине пламя отделяло нас от непроглядной черноты. Запах трав сменился на тревожный запах дыма, которым нужно было окуривать ингредиенты зелья и который сейчас тонкой струйкой поднимался над тлеющим на специальной подставке бруском дерева сато. – Итак, получается, у нас с вами два варианта. – В сумраке черты лица Берти казались острее, чем обычно. – Первый: мы просто не привозим Силграсу колокольчики. Или позволяем им умереть из-за одинокой тени – и отдаём уже мёртвые. Выдерживаем гнев Авалати и смиряемся с тем фактом, что это именно мы приняли решение о том, что Долина Колокольчиков никогда не вернётся. Я застонала и закрыла лицо руками. – Второй вариант, – безэмоционально, как на докладе в зале суда, продолжал Берти. – Мы можем объявить, что его ответственность – это его ответственность: пусть делает что хочет. И тем самым позволим новому Катаклизму случиться. – Не подходит, – резко сказал Морган. – Даже не обсуждается. – Значит, мы с тобой берём и убиваем целую деревню? – вскинул брови Берти. – А ты посчитай жертвы, Голден-Халла, – огрызнулся доктор, в вопросе друга явно услышав возражение, хотя, на мой взгляд, он был просто размышлением вслух. – Да, выбирая первый вариант, мы выбираем деятельное творение зла против попустительства и фатализма второго варианта, и на это тяжело решиться, но это куда более логичный вариант. По сути, мы с вами оказались просто в классическом этическом эксперименте. В реальности с ним стоит обходиться так же, как на семинарах по философии: вволю подискутировать, но потом чисто математически выбрать вариант, приносящий наименьший ущерб. Я вскочила и экспрессивно взъерошила себе волосы. – Нет, Морган, мы всё-таки не в эксперименте. Должен быть третий путь! Однозначно. Во-первых, потому что он есть всегда – это, считайте, одно из правил вселенной, просто большинство людей слишком ленивы для того, чтобы этот путь отыскать… Во-вторых, не будь такого пути, Рэндом бы не сказал, что мне придётся сделать выбор и взять за него ответственность. Он бы, как и Гарвус, просто просчитал всё, поделился этим со мной и подытожил: конфетка, грохни колокольчики, потому что Катаклизмы нам ни к чему. А ещё скорее нашептал бы кому-нибудь, что их надо уничтожить, и всё, безо всех этих милых бесед во снах. Он всё-таки телепат, может себе позволить грубые методы в экстренной ситуации. Морган нахмурился и перевернул травы в специальном гамаке для окуривания. Берти побарабанил пальцами по губам и задумчиво протянул: – Вообще, да. Если ты правильно пересказала свой диалог с хранителем Рэндомом, то он подчеркнул, что все данные для принятия решения у тебя уже есть. Возможно, в тех книгах имелась какая-то подсказка? Я вспомнила все прочитанные истории об альвах, жёсткие ответы Рэнди на вопросы о возможной передаче магии или заклятия и уже хотела сказать «не думаю», но тут меня осенило. Порядок произошедшего в той ситуации с Криспасом. Сначала он произнёс заклинание. Потом его звезда затряслась и пошла трещинами. И лишь затем лопнула, одновременно с чем раскололась гора альва, от которой и пошли все эти магические пертурбации… – Там ещё была информация о том, что если убить альва, то его звезда просто рассеется, – я сглотнула, собираясь с силами для следующей фразы. – Поэтому… Что, если Силграс умрёт в промежутке между произнесением заклинания и разрушением звезды? Долина уже будет расколдована, а взрыв так и не осуществится. Это и есть… третий вариант. Договорив, я почувствовала, как бешено у меня заколотилось сердце. Мой взгляд столкнулся со взглядом Моргана Гарвуса. – Он отличный, – наконец сказал доктор. – Всего одна жизнь в обмен на все остальные. Особенно с учётом того, что Силграс, как я понимаю, так и так погибнет вскоре после взрыва звезды. С рациональной точки зрения несколько лишних дней жизни не настолько важны. Вопрос лишь в том, кто из нас убьёт его. Потому что вряд ли фортуна будет так мила, что пошлёт ему инфаркт в нужный момент. Я коротко, нервно хохотнула. Потом потёрла точку межбровья: – Несколько дней жизни ещё как важны, – глухо перебила я. – Потому что если мы убьём его сразу после прочтения заклинания, он не успеет увидеть, что у него всё получилось: что он сумел исправить свою ошибку, что его близкие снова живы… Берти тяжело вздохнул. – Стражди, не сочти это оправданием третьего варианта, но, думаю, Авалати так и так не умрёт с чистой совестью. Он собирается взорвать пик Осколрог, уничтожить этим Врата Солнца, вдумайся!.. Едва ли после этого он отойдёт в мир иной с улыбкой на устах. Я сглотнула. «У этой истории не будет счастливого конца», – сказал Рэнди. Да какого праха! Я не хочу в это верить! Какое-то время мы молчали: я угрюмо попивала кофе, опёршись о кухонную стойку, Берти полулежал на диване, хмурясь и глядя в потолок, Морган водил пальцем по столешнице, рисуя невидимые вензеля. Потом мы вновь стали обсуждать ситуацию. Ещё и ещё. По кругу. Чем больше говорили, тем более поганой она казалась, хотя с точки зрения математики – о да! – это был «почти идеальный вариант». Всего одна жизнь за спасение всех остальных. Но как же не хотелось, мучительно не хотелось соглашаться!.. – В конце концов, это Силграс и заварил всю эту кашу, – сказал Морган, помрачневший так сильно, что на него было тяжело смотреть. – Естественно, надо выбирать третий вариант. Бесспорно и несомненно. Да, он жесток, но справедлив: ведь события жизни нельзя просто откатить назад, изобразив, что их не было, тем более столь масштабные. Вы же оба маги. – Гарвус кивнул сначала на меня, потом на Берти. – Да, грёбаные оптимисты, но в первую очередь – маги. И как никто другой, вы должны осознавать, что у всего есть цена, не расплатиться – не получится. Вопрос только: кем и чем. Какое-то время мы молчали. Затем Берти встал и хлопнул ладонями по столу. – Так, ладно! Это всё надо обдумать. Пойдёмте спать. Утро вечера мудренее. Тинави, гребень с тобой, всё в порядке? Я могу тебя покараулить, если нужно. – Всё хорошо, – отрицательно покачала головой я. – Спасибо. Но когда мы разошлись по комнатам, я не смогла заставить себя лечь – это казалось каким-то предательством. Какое-то время помаявшись, я спустилась обратно на первый этаж. А полчаса спустя туда также с тяжким вздохом вернулся Берти. Что касается Корвина – он как тихонько сидел на первом этаже весь вечер, так там и оставался. Более того, ворон предугадал, что мы вернёмся: и умудрился когтем нажать кристалл, зажигающий огонь в жаровне, на которой стоял чайник. Боги, ну какая же мудрая птица. Не сговариваясь, мы с Берти устроились на диване напротив окна. В доме лишь тлели угли в камине и слабо светились тёплые соляные камни, и эта мягкая темнота позволяла в полной мере оценить снежную сказку, царившую за окном. – Конечно, Морган прав, – вздохнула я. – У всякого действия есть последствия, и мы не можем не признавать этого и отказываться платить по счетам просто потому, что нам очень хочется поиграть ещё и бесплатно. Системы так не работают. Это знают все. С этим невозможно спорить. Но в то же время, – я покачала головой, – мне кажется, должна существовать какая-то другая, более гуманная цена… Берти только задумчиво слушал меня, не перебивая. – Да, Силграс всё это затеял, – продолжала я, споря с невидимым оппонентом. – В этом смысле третий вариант звучит справедливо. Но, Берти, я не могу перестать думать о том, что, будь это не Авалати, а кто-нибудь из моих близких, я бы в лепёшку разбилась, чтобы не допустить такого расклада. И плевать: виноват человек в чём-то или нет. Я бы нашла способ. Не сдалась! А у Силграса нет никого, – в моём голосе зазвучала ярость. – Одиночество стало его проклятием ещё тогда, триста лет назад, и сейчас лишь усугубилось. Никто в целом мире не собирается врываться к нам с криком: «Постойте! Что бы вы там ни считали, его нельзя убивать!» Такая цена никому, никому не кажется слишком высокой, и у меня просто разрывается сердце оттого, что никто не планирует защищать его, безрассудно выступая против беспощадной логики! Никто, Берти!.. Мой голос сорвался. Я не знала, как продолжить, потому что мои следующие слова должны были прозвучать ужасно наивно. Голден-Халла догадался: – Ты хочешь сама стать таким человеком, да? – Да. Именно так! Защитником последнего рубежа для Силграса. Считай, адвокатом из Правого ведомства, который берёт под опеку человека, совершившего преступление, и всё же борется за него до конца. Я уверена, что существуют ещё пути, не такие кровавые. И я буду искать их до последнего – и сделаю всё, чтобы ты или Морган не убили Силграса. Прости, если стану тебе врагом. Голден-Халла пристально всматривался в меня своими ярко-синими глазами. Потом улыбнулся уголками рта и кивнул: – Я за. Будь его защитником, Стражди. Но не надейся, что в этом деле я стану твоим противником-прокурором. Было бы интересно, конечно, однако я разделяю твою позицию – и потому буду играть на той же стороне. Я собираюсь сделать всё возможное для того, чтобы жизнь победила смерть, потому что знаю: вселенная, хоть и любит правила, не увлекается садизмом. Возможно, в нашей ситуации есть ещё выходы. И если есть – мы их найдём. От того, каким спокойным и уверенным тоном Берти сказал это, я почувствовала, что с моего сердца упал какой-то очень тяжёлый камень. Да, именно так. Не максималистичные лозунги в стиле «мы всех спасём», но и не смиренное «подписываемся под условиями». Мы прощупаем и изучим эту игру со всех сторон, заглянем под крышку, повертим, покрутим, мы будем дерзкими и упрямыми, хитрыми и лукавыми, непредсказуемыми, шустрыми, наглыми… Мы сделаем всё, что можем, держа перед внутренним взором высокую цель – и лишь затем, если вариантов всё-таки не окажется, признаем нынешний расклад. Ведь лучше верить – а потом проиграть, чем изначально готовиться скорбеть. Почувствовав облегчение от принятого решения, я вздохнула и, расслабленно откинувшись на спинку дивана, робко улыбнулась Голден-Халле, радуясь, что он понимает . Из-за леса на небо поднималась луна. В её молочном свете пейзаж за окном проступил во всей красе. Вспыхнули белым барханы искрящегося снега, стал очерченнее и строже лес, дремлющий под своим сахарным одеялом. Пляшущие магические огоньки с любопытством потянулись из чащи на опушку. А наверху озарилось небо: манящее, бездонное, полное обещаний. То же самое небо, на которое, возможно, сейчас смотрят мои друзья в Шолохе. Летнее небо – во что совершенно не верится здесь, в вечной зиме – со звёздами, крупными, как бриллианты в диадеме эльфийской владычицы. Перламутровая тропа Млечного Пути так и шепчет: вперёд, вперёд… Что бы ни случилось – вперёд. Вселенная открыта для тебя, искатель. Последние слова я едва слышно шепнула вслух. – Да, – так же тихо ответил Берти и улыбнулся. 23. Князь Нежити Я помню своего подчинённого Берти в те времена, когда он ещё был юным хулиганом и крайне жёстко давал отпор обидчикам. Он и сейчас умеет делать это, но… только после того, как даст противнику несколько шансов одуматься. Боюсь, такое милосердие не доведёт его до добра. Моди Шибу, сотрудник Жандармерии Саусборна Берти Голден-Халла Утренний свет в горах был похож на лисицу: тёплый и рыжий, он стремительно пробежал по лесу, по снежной пустоши, по холму, на котором стоял дом Моргана, затем с любопытством заглянул в окна и, рассудив, что это хорошее место, обосновался внутри. Млея под тающими, будто тёплое масло, лучами солнца, Берти заварил чай, пахнущий мёдом и ромашкой, погладил на прощанье Корвина и отправился в Соловьиную Песню. На этот раз он честно предупредил Тинави и Моргана о своём уходе. Они вроде как даже поняли, о чём он, хотя тот и докладывался им, пока они бессовестно дрыхли: Моргану – стоя прямо над ним, но на сей раз не шёпотом, а громко и чётко (чтобы тот опять не решил, что Берти – призрак), а Тинави – вежливо от порога, приоткрыв её дверь. На всякий случай на первом этаже Голден-Халла оставил ещё и записку: «Мой план на день: добиться значительного прорыва в деле о Хеголе Тоффе. Вернусь вечером». А потом, подумав, добавил ещё одну: «Вы классные. Пожалуйста, не поубивайте друг друга!» И – для красивого числа – третью: «Морган, ты не в курсе, но тебе Тинави расскажет: мы с ней поклялись на мизинчиках, что до самого конца будем искать ещё идеи касательно Силграса. Здорово, если ты, со всей мощью своего интеллекта, присоединишься к нам. Без обязательств: третий вариант никуда не девается». В деревне Берти первым делом направился в булочную «Гвоздика и кориандр» – эпицентр слухов по утрам, когда добрая половина жителей забегала туда за свежими булочками и багетами. – Господин Берти! – ахнула Патти. – Вы всё-таки вернулись! А я догадывалась, что так и случится. Доктор Морган передал вам трдельник от меня? – Ого, а должен был? Вот зараза. Не передал. Сам сожрал, наверное. Как твои дела, милая? Берти прихватил такую же, как принято у местных, крохотную чашечку кофе – он любил мимикрировать – и устроился на высоком табурете. В ходе лёгкой беседы с госпожой Вареши он с некоторым удивлением выяснил, что его друг-мизантроп недавно приходил поболтать с булочницей. «Обалдеть, – подумал Голден-Халла. – Он послушался моего совета! Боги-хранители. Я что, власть над ним имею?» – Слушай, Патти, – решив, что пора перейти к делу, сыщик слизнул сливочные усы, оставшиеся после поглощения ванильной трубочки, и понизил голос: – А ты что-нибудь знаешь об отшельнике-колдуне по имени Голат? Госпожа Вареши не успела и рта открыть, как сзади, от витрины, у которой сидело двое местных охотников, раздалось важное: – Мы знаем! Ещё как знаем! Как не знать Голата? «Так я и думал, – про себя хмыкнул Берти. – Подслушивают – и даже не стесняются этого. А ещё скучают. Идеально!». С благословения Патти он пересел к говорливым охотникам. Булочнице всё равно нужно было заняться клиентами, которые потянулись нескончаемой зевающей вереницей, едва колокол на часовой башне пробил девять утра. – Этот отшельник раньше жил здесь неподалёку, – неспешно докладывал пожилой охотник с окладистой курчавой бородой. Его звали Лоччо. – Лет десять назад, наверное, переехал. «Ура! – Берти мысленно улыбнулся. – Я так и знал, что деревня, о которой рассказывала Нив, окажется именно Соловьиной Песней. Весенних зон в Седых горах не так уж много, а эта – неподалёку от телепорта, что было удобно для Голата. И, в конце концов, всем известно, что мир тесен. А горы ещё теснее, как бы оскорбительно для них это ни звучало…» – Мутный он был, конечно, нелюдимый, – обстоятельно продолжал Лоччо. – Приходил в деревню дай небо раз в дюжину дней, чтобы еды купить. Всё молчал, всегда в низко опущенном капюшоне, дружбы ни с кем не водил. – Одно слово: затворник! – бойко встрял второй охотник по имени Крафи. – Только нежитью своей и интересовался. «Ну, я бы скорее удивился, скажи они, что он был местным заводилой… – подумал Берти. – Хм. Всегда в капюшоне. Может, он бывший преступник, убийца, поэтому скрывал лицо? Его погоня за нежитью слишком уж маниакальна. Он просто любит убивать? Или он раскаивается, пытается замолить страшный грех, потому и отдал всего себя этому грязному делу? Или и то и другое сразу, хм…» Вслух Голден-Халла спросил: – А где именно жил Голат? – Да в пещере у Медового луга: говорим же, отшельник истинный. И как он там не мёрз ночами! Крафи заговорщицки наклонился к сыщику: – Но ты туда не ходи, чужестранец! После того как Голат уехал, её как будто что-то охраняет. «Идеально. Ещё одна теория подтверждается». – Школьники как-то раз устроили себе проверку смелости в этой пещере, так потом их Кайла еле привела в порядок! – А что с ними случилось? – Нервное потрясение! – со значением сообщил Крафи и завращал глазами. – Что-то их там так перепугало и прокляло, что у них зубы стучали несколько дней подряд, а ещё они все сыпью покрылись. Некрасиво было. – Больше никто в ту пещеру ни ногой, – степенно подытожил Лоччо. – Не стоит наглеть, вот как мы рассудили. Не наше дело, с какими тёмными силами этот Голат договор заключил. Нам он пользу принёс, а потому не будем его попрекать и в его бывший дом соваться. Он всю опасную нежить в округе перебил, за что ему спасибо огромное. – А вот и не всю! – возразил Крафи. – Князя Нежити он так и не выследил. – Так его, может, и не существует вовсе, – Лоччо развёл руками. Берти подобрался. – Что за Князь Нежити? – Ой, чужестранец, это лучше старуху Майру спрашивай. Никто, кроме неё, о нём никогда не слышал, может, она и выдумала его. А ты, Крафи, головой подумай. – Лоччо повернулся к товарищу и недвусмысленно постучал пальцами по виску. – Да если б Голат Князя и отловил, мы б откуда о том узнали? Он нам что, докладывался, что ли, кого, где и как упокоил? – Да уж таким бы похвастался, думаю! Не нам, так Майре – с ней одной Голат изредка беседовал, она большая путешественница прежде была да собирательница сказок, много о нежити знала. А она уж весть бы по деревне разнесла! Хоть из дому давно не выходит, а болтливым языком своим всюду дотягивается! – А где я могу найти Майру? – спросил Берти и, получив адрес, отправился прямо туда. * * * Майра была слепой и согбенной, прожитые годы оставили рунопись морщин на её коже, но память старухи оставалась ясной. Прежде чем пустить Берти в избу, она потребовала, чтобы он наклонился к ней. «Хочу посмотреть на тебя», – проскрипела Майра и, как паук, пробежалась пальцами по его лицу: ведь слепые смотрят руками. – Князь Нежити, да… Был такой, – вздохнула она, усевшись в кресло-качалку и накрыв колени лоскутным пледом. – Когда я была ребёнком, о нём многие знали, и некоторые – встречали. Матушка моя его как-то раз видела: была полнолунная ночь на макушке лета, и она шла на Лютиковую гору, чтобы собрать там целебный мох. И вот идёт она меж сосен, луна выходит из-за туч – чу!.. А на поляне стоит юноша. Высокий, темноволосый, осанистый; в егерском костюме, в перчатках с обрезанными пальцами и с луком за спиной. Точь-в-точь человек, но глаза – что красные угли, кожа белее снега, и будто багряное сияние исходит от него при свете луны. И горечью от него так и веет, ей-ей, на луну сейчас завоет, будто волк какой. Заметил он её, отругал за то, что она одна в такой путь ночью отправилась, развернулся и быстро пошёл прочь. А матушка ещё долго ему вслед смотрела, шелохнуться боялась: как-никак, мертвец… У Берти быстрее забилось сердце. На парадном, маслом написанном портрете в Долине Колокольчиков Хегола был изображён именно так: в кожаном костюме, перчатках и с луком за спиной. Это вполне может быть Тофф! – А почему его назвали Князем Нежити, госпожа Майра? Он управлял другой нежитью? – Нет, милок, не было такого. Князем его из-за красоты да из-за щедрости княжеской прозвали: ни разу ни на одного человека не напал, пусть и мертвяк. А что касается другой нежити, так наоборот: говорили, он её ловит и ест, чтобы силой её напитаться. Голден-Халлу против воли слегка передёрнуло. – Ох. Получается, людям он никогда не приносил зла? – Да, никогда! И тихий был, что овечка: все, кто его видели, сами на него натыкались. И поэтому я Голату, отшельнику нашему, что лет двадцать назад у нас тут рядышком поселился, сразу сказала: не нужно Князя Нежити выслеживать. Нехорошее это дело – убивать того, кто человеку не вредит, пусть хоть трижды сердце его не бьётся. – А Голат что ответил? – Согласился со мной. – А как думаете, в теории он мог бы выследить Князя? – Думаю, да. Вот только Князь, говорю, уже давным-давно исчез, лет восемьдесят о нём ничего не слышно… То ли и на него управа нашлась, то ли покинул Седые горы, то ли сам решил прекратить свои муки. Берти задумался. Первое и последнее – точно нет, иначе бы заклинание на сундуке растаяло. Покинул горы… Всё может быть, конечно, но лучше надеяться, что он всё ещё где-то неподалёку. И что Голат согласится его найти. – Как вы считаете, Майра, – на прощанье спросил Берти, – каковы шансы того, что Князь Нежити помнит свою человеческую жизнь? Старуха пожевала губами. – Думаю, они велики. Иначе бы у него не было такой горечи во взгляде. «Только бы помнил, – думал Берти, на сей раз отправляясь в пещеру Голата. – И тогда я постараюсь привести Хеголу в Долину Колокольчиков до того, как заклинание будет произнесено». * * * Пещеру отшельника было видно издалека: тёмная дыра, разверзшаяся посреди горы, будто раззявленный рот гигантского беззубого существа. Долгие годы здесь никто не ходил, и теперь густая зелёная трава перед входом достигала колен. От пещеры действительно исходило смутное ощущение угрозы. Голден-Халла наклонил голову, подныривая под низкий вход, и, наколдовав огонёк на ладони, пошёл вглубь. Довольно скоро стало немного теплее… Запахло кожей, деревом и книгами, как в доме учёного. За очередным поворотом взору сыщика открылся уютный каменный зал с куполообразным потолком. Там стояло несколько сундуков и ящиков, основа кровати со снятым матрасом, зеркало, платяной шкаф и письменный стол. Свет проникал сквозь дыру-колодец в потолке, перекрытую стеклом. На вколоченных в камень полках лежали кое-какие магические кристаллы, алхимические приборы, свитки в колбах и прочий магический скарб. И, конечно, чьи-то кости: видимо, для отшельника это было обязательным элементом уюта. Чувствуя, как чей-то пристальный взгляд буравит ему спину между лопатками, Берти по кругу обошёл пещеру. Ему было очень интересно, какой окажется реакция на его внезапное появление. Сам он на месте обитателя пещеры наверняка был бы сбит с толку. Но тот лишь упорно молчал. Может, настолько в шоке? Устав играть в молчанку, Голден-Халла сел на пол в середине пещеры и подпёр подбородок кулаком. – Мне всегда было интересно, что происходит с теми случайными прохожими, которые спросили у меня дорогу куда-то! – лукаво начал он. – Добрались ли они до своей цели? Всё ли у них хорошо? Особенно волнующим этот вопрос становится, если я вдруг понимаю, что умудрился неверно указать им путь. В общем, спешу доложить: у нас с Тинави всё хорошо, и нас – позволю себе похвастаться – даже не расщепило! Позади Берти раздался призрачный смешок. А затем послышался тихий серебристый голос, доносящийся будто издалека. – Когда я поняла, что Голат вернулся домой не из Асулена, я действительно стала переживать за вас. Спасибо, что сообщил, как у вас дела. Сыщик расплылся в улыбке и развернулся лицом к зеркалу. – Снова привет, Нив! С того момента, как селяне подсказали мне бывший дом Голата, я был уверен, что встречу тебя здесь. Призрачная девушка, появившаяся внутри, улыбнулась в ответ, а затем непонимающе наклонила голову: – Но откуда?.. – Потому что ты была слишком слаба для привидения. Тебе приходилось брать энергию у нас с Тинави, да ещё и спать по много часов – твои силы явно уходили на что-то ещё… Сначала я предположил, что ты тратишь их на то, чтобы постоянно вынюхивать нежить вокруг избушки, но потом вспомнил, как ты сказала, что тебе нравится находиться в пещере, в которой раньше жил Голат. Не нравилось, а нравится: в настоящем времени. Это неплохо сочетается со словами селян о том, что пещеру кто-то сторожит! Я правильно понимаю, что Голату было просто лень перевозить с собой вещи? Он оставил здесь всё, кроме необходимого, а ты вот так, через зеркало, приглядываешь за хозяйством? Нив слабо кивнула. Потом легонько нахмурилась. – Но мне это по душе, знай! Голат меня ни к чему не принуждает. – Не переживай, я уже понял, что он мировой дядька. Местные до сих пор поминают его добрым словом, хотя и поражаются тому, сколь нелюдимым он был. Слушай. Тут такое дело. Не люблю наглеть, но мне очень нужна ваша помощь в одном деле. – В каком? – Пожалуйста, помогите мне найти Князя Нежити. И тут Нив, до того милая, улыбчивая и спокойная, с перекошенным лицом отшатнулась. Её пальцы судорожно смяли подол платья, а раны на теле как будто проступили ярче. В пещере резко стемнело, зубы холода заклацали вдоль шеи Голден-Халлы. – Что-то не так? – Берти удивлённо вскинул брови, но уже мгновение спустя с прищуром подался вперёд. – Отчего тебя так испугало это имя? – Почему ты спрашиваешь о нём? – Глаза Нив потемнели, став похожими на два провала. – Я обещал одному человеку узнать, как он умер и где он сейчас. Это очень важно, Нив. Поэтому если ты что-то знаешь… – Я ничего не знаю! – крикнула она. Голос привидения странно двоился. Едва слышимый, но неприятный высокий гул поднялся от пола и стал отражаться от стен пещеры, дробясь и отдаваясь в ушах. Берти мотнул головой, прогоняя этот звук, похожий на комариный писк, и внимательнее вгляделся в лицо Нив. – Хм. В первый момент я подумал, что ты боишься Князя Нежити, но теперь я понимаю, что ты боишься… меня? – задумчиво протянул он. – Уходи! – завизжала Нив и вдруг силовой волной отшвырнула Берти в дальнюю стену. Он не ожидал этого. Должен был – он же действительно вечно кичится своей наблюдательностью, дурачина, – а всё-таки не ожидал. Удар о камень оказался до пепла сильным. Голден-Халла не сразу смог подняться – и в эту секунду промедления, заполненную острой вспышкой боли и водопадом звёзд перед глазами, в него прилетело фиолетовое облачко проклятия. Прах! Нив!.. Игнорируя боль, Берти вскочил на ноги и, одной рукой придерживаясь за стену, другую вытянул вперёд, готовясь выставить против призрака щит. В глазах всё плыло, хотелось кашлять. Нив была в бешенстве. Поверхность зеркала пошла волнами, всё больше походя на ночной омут, в который бросили камень. Темнота окончательно заволокла пещеру, и раскидывающая её чёрные сети Нив внезапно шагнула наружу из отражения. Она схватила эту тьму за край и широким махом бросила её в Голден-Халлу. Но на сей раз он был наготове: перед Берти выстроилась прозрачная защитная стена, о которую тьма расплескалась жгучими кляксами. Затем Берти резким хлопком снёс собственную стену, и, прежде чем Нив успела напасть на него заново, швырнул в озверевшего призрака вспышку света. – Ты же… Сплюнув кровь, он шагнул вперёд. – Говорила… Ещё вспышка. Нив закрыла лицо рукавом и яростно взвыла. Новый шаг. – Что вы с Голатом защищаете… людей! – рявкнул Берти, отбрасывая ещё одну её чёрную сеть и швыряя в ответ белый шар. Всю пещеру трясло от попеременно раздирающих её тьмы и света. – И что теперь?! – зарычал Берти, вплотную приблизившись к привидению. – Ты хочешь убить меня? Легко же ты отказываешься от своих принципов! Или ты лгала нам – с самого начала, а, Нив?! Её лицо исказила мука. Из тёмных глаз полились слёзы, а плечи, ключицы, колени, кисти – всё это внезапно, обессиленно растаяло, оставив в воздухе мерцать лишь отдельные части тела. Нив попыталась шагнуть обратно, в зеркало, скрыться там, захлёбываясь в рыданиях, но так же, как она прежде касалась Тинави, чтобы набрать энергии, теперь Берти коснулся её. Рука сыщика легла туда, где должен был находиться невидимый и неощутимый локоть Нив, и она стала стремительно проявляться обратно. Другая рука Берти поверх плеча Нив дотянулась до поверхности бурлящего зеркала, фиксируя его и закрывая проход. – Ответь мне, госпожа Кройшпаль, – совсем иначе, тихо и грустно, попросил её Берти. – Что ты знаешь о Князе Нежити и почему так боишься, что я найду его? Правильно ли я полагаю, что… – Пожалуйста, замолчи, – перебив его, одними губами прошептала Нив. И снова напала, вложив в удар и свою, и его, только что им подаренную энергию. Как же так. Он не стал выставлять щит, вместо этого просто отразив удар, – и не ожидавшая этого Нив с криком упала в своё зеркало, исчезая в его глубине. Берти вновь коснулся его кипящей поверхности и заклинанием ненадолго запечатал её, чтобы успеть спокойно уйти. – Вот так милое привидение… – пробормотал он, когда, отойдя от пещеры на приличное расстояние, сел на обочину дороги и начал ощупывать свою спину и затылок, которыми так сильно приложился о стену. М-да, больно. А что это за проклятие было во втором ударе? Так-так, судя по остаточным следам, не смертельное, к счастью, и вполне излечивается одним лекарством… До тех пор, пока его магические браслеты почти полностью не опустели, Берти залечивал свои многочисленные ссадины и ушибы. «Что ж, теперь я обязательно найду тебя, Хегола Тофф», – мысленно пообещал он, устало бредя домой. 24. Фальшивый педант Сегодня пойду на матч по тринапу: надеюсь понять, за что в Шолохе так любят этот вид спорта. Раз я теперь живу здесь, стоит попробовать приобщиться к лесной культуре. Из дневника Моргана Гарвуса, который он вёл в первый месяц после переезда в Лесное королевство. А потом – выбросил. Тинави из Дома Страждущих Весь день я безрезультатно провела в библиотеке, а вечер – общаясь с Кайлой, которая больше всех в Соловьиной Песне знала об альвах. Шаманка как-то очень ловко умудрилась припахать меня к работе в своём саду, располагавшемся на отдельном клочке земли у озера. При неверном свете фонаря с осомой мы возились с волшебными цветами, которые можно было сажать только за четыре часа до полуночи и ни в какое другое время, а то они завянут, на прощанье испустив мерзкий газ. Увы, разговор с Кайлой не принёс пользы делу о спасении Силграса. Ну, хоть цветочкам помог, что в принципе тоже неплохо! – Синеглазка, а ты нашла, что искала? – утирая пот со лба, под конец спросила Кайла. – Ой, да! Спасибо за совет про живое существо. Оно даже почти не сопротивлялось осмотру, представляете? – Вот и славно! Передавай привет Рыжему и Бледному. С гребнем всё было хорошо. Вчера перед сном я послушно запихнула его под подушку, но всё равно засыпала с моральной готовностью вновь оказаться в джунглях. Признаться, из-за того, что во мне бурлила ярость по поводу ситуации с Силграсом (от самого факта существования таких выборов!..), малая часть меня – эдакая боевая, расправившая крылышки за последний успешный год – даже хотела столкнуться с Минотавром на узкой дорожке. Отметелить его как следует. Возможно, в одну из ночей я всё же ослушаюсь Рэндома и пойду спустить пар в пространство непостижимого… Едва я подумала эту ух какую бравую мысль, как один из двух идущих мимо прохожих рассмеялся: – Не зазнавайся! – и потрепал свою спутницу по плечу. Он был невысоким и щуплым, а в руке подбрасывал игральные кости. До ужаса очевидный намёк! – Поняла-приняла, – покорно вздохнула я. Рэнди становится изобретательнее. Дома я с удивлением обнаружила Берти спящим на диване, да ещё и в жутко неудобной позе. Я осторожно разбудила его. Садясь и собирая волосы в хвостик, Голден-Халла слабо улыбнулся: – Как твои дела? – Увы, ноль полезной информации! Морган тоже ничего не нашёл о том, как снять заклинание альва без его участия. Но, может, ещё отыщет: он до сих пор в библиотеке, представляешь? Уломал госпожу Виверайю отдать ему ключи на ночь! Оказывается, твой друг умеет быть обходительным, когда приспичит. А у тебя как успехи? Берти выглядел очень уставшим, но тем не менее его голос полнился привычным задором, когда он заявил: – А вот мне есть чем похвастаться! Я шагнул так далеко в поисках Хеголы Тоффа, что в некоторой степени даже растерян. – Да ладно? – Я округлила глаза. – О, великий Берти! Будь в этом доме корона лучшего детектива, я бы безропотно поднесла её тебе! Он одобрительно закивал. Потом поморщился: – Только я расскажу всё утром, сейчас слишком вялый. Процесс добычи информации оказался неожиданно напряжённым, и меня слегка потрепали. – Ого. Ты подрался с кем-то? – Да, в меня швырнули проклятием, представляешь? И самого меня тоже швырнули… Но всё хорошо. Осталось только дождаться восстановления магии, – Берти указал на свои почти пустые маг-браслеты. – Тебе точно не нужно к лекарю? – Точно. Ссадины и ушибы на мне заживают как на собаке, а что касается проклятия – я нашёл у Моргана нужный порошок и уже нейтрализовал его. Скоро подействует, не беспокойся. Надо просто отоспаться. Несмотря на это разумное намерение, в итоге Берти продолжал беззаботно болтать со мной до тех пор, пока я насильно не вытолкала его в сторону спальни. – Обожаю наши беседы, но: собирался спать – спи! – Какая же она грозная, ох!.. – пожаловался он Корвину, уходя. * * * Но на следующий день всё оказалось плохо. Утро я провела у себя в комнате, разучивая новый заговор, который позволял замедлить, а то и остановить противника. Как и у большинства древних, никому не известных ритуалов на искру, у него не было названия, поэтому я нарекла его в привычном стиле классических заклинаний. – Да будешь ты Промедлением Люффа, аминь! – торжественно объявила я, глядя на пёрышко, которое использовалось для заговора. Понятия не имею, кто такой Люфф, но мне понравилось это имя. В итоге я так увлеклась тренировкой, что совсем забыла про время и спохватилась, лишь когда часы пробили полдень. Тогда я чуть ли не кубарем скатилась на первый этаж в поисках воды и общения. На кухне нашёлся Морган. Со своим золотым ободком в таких же золотых волосах он выглядел как сказочный принц, но у этого принца явно был хронический недосып и диагностированная мизантропия. Судя по количеству разложенных вокруг него книг, ночью Гарвус успешно обворовал библиотеку. – Привет! А где Берти? – Спит. Шелест переворачиваемой страницы. – Странно… Он обычно рано просыпается. А ты к нему заглядывал? – С чего бы это? В отличие от него, я уважаю чужие границы. У меня внутри заворочалось смутное беспокойство. Вернувшись на второй этаж, я отправилась к спальне Голден-Халлы. Постучалась. Никто не откликнулся. – Берти! Ты там? У тебя всё нормально? Тишина. Я потянулась к дверной ручке, но меня опередили чужие пальцы: Морган Гарвус беззвучно подобрался сзади и теперь, буркнув в затылок «Я сам», отодвинул меня в сторону. В спальне было душно. Горячий воздух пах мёдом и молоком из стакана на прикроватной тумбочке. Берти лежал на краю постели, прижимая кончик одеяла к груди. Его колотило. Зрачки под опущенными веками беспокойно бегали, кожа была алебастрово-белой, и лишь на щеках плясал лихорадочный румянец. Волосы спутались и казались лужей крови на светлой подушке. Мы попробовали разбудить его, но он не просыпался. Пока Морган осматривал Берти, я пересказала наш вечерний разговор. – Понятно. Что ж, я вижу, каким проклятием его ударили: Сага-Раветри, – бесстрастно резюмировал Гарвус и показал на симптоматичные фиолетовые точки, появившиеся за ушами Голден-Халлы. – До крайности поганая штука. Болезненная и опасная. Он сгорит за три дня, если ничего не сделать. – Но… – Я растерялась. Не из-за информации о том, чем грозило проклятие: ведь оно, как бы сказать, популярное, его каждый шолоховец знает (к сожалению), а из-за следующей нестыковки: – Сага-Раветри же мгновенно нейтрализуется порошком Огилла! А Берти сказал, что выпил его. Морган нахмурился: – А где он нашёл порошок? – У тебя на кухне. Ледяное спокойствие Гарвуса разом слетело с него. – Пепел!! Да у меня там всё просроченное! – Он схватил бессознательного Берти за плечи и затряс. – Твою ж мать, Голден-Халла, ты правда думал, что у меня свежие лекарства?! Я охнула и стала оттаскивать Гарвуса. – Ты так добьёшь его, Морган! – Лучше я, чем это! – А ну отцепись от него! – Я поднажала. – Кто мне про личные границы заливал?! И вообще: вспомни, как Берти был поражён тому, что у тебя дома есть оторванные пуговицы, так что… Естественно, он и лекарствам твоим доверял, ты, мистер фальшивый педант! – Вот именно: фальшивый! Ему ли не знать, сколь мало меня интересует быт! Берти, как ни странно, после встряски парадоксально успокоился: сон стал глубоким, он даже, кажется, улыбнулся. Мы с Морганом переглянулись. В глазах Гарвуса мелькнуло самодовольство, я вздохнула и перестала тянуть его, как репку, прочь от кровати больного. – Так, ладно. – Я сложила руки на груди. – Чем ругаться, лучше скажи, где в округе можно купить порошок Огилла? Сгоняю за ним, и дело с концом. – Да нигде нельзя! – Морган поправил свой сбившийся ободок. – Придётся самим добывать цемину лофкачи. Цемина лофкачи – это название магической водоросли, из которой и делают порошок. – Я знаю, что она растёт в одной тёплой зоне недалеко отсюда, – продолжил Морган. Я возликовала: – Идеально! Я сейчас съезжу. – Не вариант, – Гарвус покачал головой. – Зона, о которой я говорю, представляет собой маленькое хорошенькое местечко, спрятанное между горами. И его, увы, давно облюбовали тролли, у них губа не дура. Они крайне агрессивны, и я категорически против того, чтобы моя гостья совалась туда в одиночку. О-о-о, у кого-то опять включился режим идеального хозяина. – Но и мне одному нельзя ехать, – помрачнел Морган. – Потому что я не смогу сорвать цемину лофкачи. Мне нужно объяснять почему? Ого! Надо же. Я покачала головой: объяснения не требовались, хотя я и удивилась. Дело в том, что эта водоросль давалась в руки лишь тем, кто когда-либо ломал какие-то кости. В смысле, свои – а не чудовищ или жареной курочки. Поразительно, что Гарвус, при его-то магической карьере и работе в шолоховской Башне магов, остался таким… неповреждённым. – Не переживай! – деловито сообщила я. – Моих травм – привет тринапу – хватит на то, чтобы нарвать нам цемины на год вперёд. – Это хорошо. Мне дорог Берти, но я не хочу ради него ломать себе пальцы. – Я обязательно передам ему это. Значит, едем вдвоём! Пришло время нам с тобой подраться плечом к плечу, а, доктор Морган? – Я подмигнула. Он только проворчал в ответ что-то невнятное. * * * А затем нам дико повезло! Едва мы договорили, как снизу раздался мелодичный звон дверного маг-звонка. Я удивлённо покосилась на Гарвуса. Он ответил мне точно таким же непонимающим взглядом. – Господин доктор! – Девичий голос, послышавшийся с улицы, был громким, но удивительно нежным. – Это Патти! Вы здесь? – А она что тут делает? – вскинул брови Гарвус, и Патти, будто услышав, поспешила объясниться: – Оказывается, вы съели тот трдельник в одиночестве! Поэтому я принесла ещё! И вам, и Берти, и Тинави! – Благослови её небеса! – так и подпрыгнула я. – Хм. Ты настолько любишь трдельники? – Да нет же, хотя за хороший трдельник и душу в иной день продать можно! Слышишь ржание? Патти приехала на лошади! А мы сделаем что? Правильно, отожмём её! И попросим госпожу Вареши посидеть с Берти! – Я уже с топотом бежала вниз по лестнице. – Давай, Гарвус, врубай своё обаяние, я слышала, что ты ей нравишься! – Ты… – поразился Морган, которого я за рукав тащила за собой, – …ведёшь себя неожиданно цинично. – Напарник научил. Ну, в смысле, нет: не надо никого охмурять ради выгоды, это жестоко и отвратительно, но просто побудь нормальным человеком, ты же умеешь! Умеешь, ведь да? Мне не показалось?.. – Боги, замолчи, пожалуйста. Я оставила Моргана перед уличной дверью и так же быстро умчалась обратно. Какое-то время снизу доносился милый диалог «добрососедского» типа, а потом Гарвус сухо объяснил нашу ситуацию и пригласил охающую Патти наверх. – Привет! – огорчённо глядя на Берти, сказала она. – Как его жаль… Надеюсь, вы быстро найдёте лекарство. А я вдруг, в свою очередь смотря на Патти, подумала: небо голубое. Да внешне она со всеми своими светлыми кудряшками и общей округлостью чем-то похожа на госпожу Пионию, лучшую в Шолохе чаёвницу, какой я себе представляю её в молодости! Правда, Пиония у нас явно была женщиной с огоньком и себе на уме, а Патти, скорее, робкая добрая душа. Так или иначе моя симпатия к ней выросла до уровня «Всё! Я дружу с тобой!». Морган между тем стал настойчиво толкать госпожу Вареши к креслу у окна. – Так, – сказал он. – Насколько я помню, у тебя есть пара младших братьев. Патти, ответь: что ты делаешь, когда у них жар и лихорадка? – Я сижу с ними, сбиваю температуру обтираниями, даю воду. Если просят – рассказываю сказки… – Прекрасно. Обтирать Берти ни в коем случае не надо, без сказок он тоже обойдётся. Если замечется, дай ему вот это. – Морган достал из ящика стола успокоительные травки. – А они-то не просроченные? – встряла я. – Нет, – гневно сверкнул очами он. И, направив палец на Вареши, сурово добавил: – Надеюсь, ты справишься. Мы вернёмся вечером. После чего утопал. – Позаботься о нём, пожалуйста! – одними губами шепнула я булочнице, убегая вслед за Морганом. – И… держись. – Буду, – наморщив лоб, растерянно пообещала она. 25. Так себе команда Череда неприятностей, которая закончилась хорошо, называется приключением. Лесная мудрость Потаённая и притягательная – вот какой оказалась тёплая зона, в которую мы с Морганом приехали за водорослями. Чтобы попасть в неё, нужно было пройти сквозь узкую расщелину в горе, незаметную с дороги и никак не обозначенную на картах. Внутри было холодно, сыро и темно; мы с Морганом шли, придерживаясь руками за влажные стены, пока впереди не показался молочно-серебристый погодный разлом с огоньками внутри. Вроде бы обычный, он в то же время выглядел странно-текучим из-за того, что его стискивали немилосердные рамки ущелья: словно дым заключили в маленький пузырёк, и он ускользает оттуда, стоит только приоткрыть крышку. Едва мы преодолели разлом, как скалы расступились, будто корабли, и перед нами вырос изумительный летний лес: настоящее царство изумрудных, бирюзовых и сиреневых цветов, воздух в котором был настолько пропитан ароматами зелени и воды, что его хотелось испить, словно драгоценный нектар. – Как красиво! – ахнула я. – Могу понять троллей: я бы тоже прибрала себе эту рощу, будь у меня такая возможность! Отовсюду слышались птичьи голоса и шелест листвы. С цветущих скал ниспадали звонкие водопады. Кроны деревьев переплетались, как пальцы, а в густой траве покачивали головами тюльпаны и гиацинты. – Нам нужно добраться до главного водопада, – Гарвус цепко оглядывался. Одновременно с этим он забавно скакал на одной ноге и снимал сапог с другой: нахлынувшая жара заставила нас обоих экстренно срывать с себя всё, кроме штанов и маек. – На озере возле него есть островок, у берегов которого и растут цемины. – Ты знаешь, куда идти? – Нет. – Ну, тогда следуй за мной! Я тоже не знаю, но, как и любой шолоховец, не способна заблудиться в лесу. Нужные места просто прыгают под ноги. Как всегда в магических лесах, моё сердце билось легко и влюблённо, будто птица, выпущенная на свободу, и потому я, чуть ли не насвистывая, пошла вперёд. – Но я ведь тоже почти шолоховец… – едва слышно проворчал Гарвус, заставив меня резко обернуться. – Что ты сказал? – широко улыбнулась я. Он сделал вид, что увлечённо рассматривает цветущую магнолию. – Значит, ты всё-таки любишь наше королевство – иначе не стал бы так говорить про себя! Молчание. – Доктор Морган Гарвус! – торжественно воззвала я. – Ты можешь признаться мне в этом. Не стесняйся. Я вся внимание. – Иди уже, а, – закатил глаза он. Мы шли, и птицы вспархивали перед нами из кустов, а с деревьев то и дело свешивались любопытные мордочки каких-то местных зверьков. Наконец я поднырнула под ветви плачущей ивы, спугнула двух кроликов, притаившихся под древесным сводом, а вынырнув с другой стороны, обрадовалась: – Мы на месте! И действительно: впереди показалось озеро с огромным водопадом. Под его тугими струями, переливающимися в свете солнца, я увидела нимфу, наслаждающуюся уединением, но и она заметила меня – тотчас безмолвно отступила назад, скрывшись за стеной воды. В центре озера виднелся искомый островок, возле которого в воде росли цемины. По плану Морган должен быть ждать меня на берегу и прислушиваться, не идут ли тролли по наши души. Если идут, то ему следует отвлечь их на что-нибудь в другой стороне рощи, жестами показать, какой я тормоз, дождаться моего возвращения и вместе вприпрыжку беззвучно умотать прочь, отплёвываясь маг-формулами. Таким был план. Да. Но, конечно, всё пошло наперекосяк. В заранее надетых шортах и майке я плыла к островку, наслаждаясь тем, какая тёплая, лазурная и прозрачная вода в озере. Сквозь неё ясно виднелось далёкое дно: белый песок перемежался огромными валунами, тут и там сновали разноцветные рыбы, раскрывались яркие подводные цветы. При моём приближении водоросли сначала заволновались, отпрянули, некоторые из них даже со свистом втянулись в песок. Но затем они, видимо, почувствовали мои старые переломы (понятия не имею, как они это делают) и покорно позволили себя сорвать. Есть! Я победно вскинула руку и помахала Гарвусу, сидящему на далёком берегу. Он расщедрился на то, чтобы показать мне большой палец, и вновь отвернулся, прислушиваясь к звукам в глубине рощи. Сжав пучок водорослей, я поплыла обратно. «Как же нам повезло с отсутствием троллей, – думала я. – Сейчас свалим так же тихо, как прибыли, и дело с концом». Но тут… Вода неподалёку от меня забурлила. Мимо огромной стаей скользнули рыбы с такими вытаращенными глазами, что было ясно: если бы они умели орать, они бы сейчас орали. Нимфа вновь выглянула из-за водопада и неожиданно пронзительно, по-птичьи крикнула мне: – Lere! Lere! – «Уплывай, уплывай!» на норшвайнском – после чего скрылась обратно. О прах. Прахов прах! То, что казалось мне лишь подводными скалами, начало стремительно оживать и разворачиваться. Открывались круглые глаза под водой. Разгибались и сгибались огромные пальцы. – Быстрее! – с берега заорал Морган, уже сложивший руки для первого заклинания. Краем глаза я увидела, как один из троллей, распрямившийся полностью, оказался такого роста, что его голова появилась над озером. Недоумённо наморщив каменный лоб – это ещё что за суетливая штука? – Он повернулся в мою сторону и потянул огромную руку, готовую сделать «хряськ» на моей шее. Мимо пролетела огненная вспышка – Гарвус швырнул заклинание, заставившее тролля оскорблённо взреветь. Поверхность озера пошла сильными волнами – над водой появились головы ещё нескольких его сородичей, спешащих выяснить, что здесь происходит и почему у них выдалось настолько недоброе утро. И снова – вспышка, резкий свист и сгусток жара, пролетевший мимо самого моего уха… По-моему, Морган рассчитывает исподтишка убить и меня, раз уж выпал удобный случай. К тому моменту, как я, наглотавшаяся воды и ошалевшая, выбралась на берег, из озера торчало уже около дюжины троллей, уверенно прущих в нашу сторону. – Водоросли у тебя? – на мгновение прервал чтение заклинаний Гарвус. – Ещё бы! Погнали отсюда! Морган швырнул в троллей Замешательство Варвуса, и мы дружно ломанулись в чащу. Вокруг творился бодренький кавардак: птицы встревоженно метались туда-сюда, лесные духи хватались за головы и, драматично стеная, укрывались в своих деревьях, всюду скакали ополоумевшие красноглазые кролики – и, по-моему, цвет их глаз определялся не природой, а душевным состоянием. Тролли, гады такие, оказались проворнее, чем я думала. Несмотря на габариты и внешнюю неуклюжесть, они с дикой скоростью бежали за нами, да ещё и кидали здоровенные камни, на ходу поднимаемые с земли. Когда один из таких валунов чуть не снёс Гарвусу голову, мы поняли: безопаснее остановиться и дать бой. – Морган, я возьму на себя троих ближних! Займись остальными, их больше! – крикнула я, поднимая с земли удачно потерянное там какой-то испуганной птицей пёрышко. Вот не зря я сегодня учила Промедление Люффа! Гарвус ничего не ответил, но следующее заклинание послушно бросил в многочисленных троллей, бегущих чуть поодаль. Я же стала в бешеном темпе подвальных чтецов речитативов произносить нужные строчки заговора. Пёрышко так и моталось в моих руках, босые ступни отбивали нужный ритм прямо по лесной подстилке из камней и веток – больно же, айййй! И я чувствовала себя абсолютно чокнутой ведьмой века эдак из пятого, но при этом ведьмой могущественной. Первый ряд троллей приближался. Уже близко. Совсем близко, но мне осталось произнести всего-то словечко, так что всё под контролем, и… Гарвус вдруг швырнул свою масштабную замораживающую формулу, которую плёл добрых полминуты до этого, в «моих клиентов». – Я же сказала, что займусь ими! – заорала я, поскольку мой заговор, сработавший на мгновение позже, был потрачен впустую: просто лёг поверх моргановой заморозки, бессмысленный и ненужный. – Ты бы не успела! – рявкнул Гарвус. «Его» тролли, никем не остановленные, меж тем неслись на нас, как бешеные быки. – Успела бы!!! А-а-а! Пригнись! Но пригнуться мы не успели. Са-а-а-амый тормознутый тролль, маячивший где-то вдалеке, вдруг изо всех сил швырнул в нас силовую волну – тролль-колдун! Прах, но они ведь такие редкие! – и его товарищи в передних рядах поразительно слаженно уклонились от неё. В отличие от нас. «Ну зашибись. Тролли обставили нас в командной работе», – уныло подумала я, отлетая назад и отключаясь от удара о землю. * * * Я очнулась в сидячем положении, будучи грубо привязанной к дереву возле всё того же озера: тролли трудолюбиво принесли нас обратно. Видимо, это был их дом: тут они спали, отдыхали и, кхм, обедали. Сейчас половина из их шайки сидела на песке возле костра, у которого уже был приготовлен нехилых размеров вертел, ещё несколько гуляли по берегу, наслаждаясь тёплым деньком и предвкушая блюда из человечинки. – Морган! – зашипела я. – Морган, ты живой?! Он был привязан к соседнему дереву. Голова доктора безвольно свешивалась, волосы закрывали лицо. Как и в моём случае, верёвка чуть ли не номинально обхватывала его на уровне плеч – чисто, чтобы не упал, а вот руки были связаны друг с другом намертво: и запястья, и ладони, и каждый палец. – Гарвус, пожалуйста, очнись! – взмолилась я, пытаясь дотянуться до него ногой во имя живительного пинка. – Быть не может, что такая глыба, как ты, откинулась от такой мелочи! Морган вздрогнул и пришёл в себя. – Я жив, – морщась и моргая, он оглядел обстановку, потом перевёл глаза на меня. – Где водоросли? – У меня, – я взглядом указала на свои шорты, в которых, собственно, плавала к островку. Во время нашего побега я смяла и сунула цемины в карман, и, к счастью, они до сих пор были там, торча зелёными краешками наружу. – Что будем делать? – спросила я Гарвуса. – Кажется, пришло время придумать изумительно хитрый план… Вот только я так треснулась об землю, что мне пока в голову ничего не приходит. – Обойдёмся без планов, – нахмурился Морган и ещё раз оценивающе посмотрел на троллей. – Я просто усыплю их всех. – Как? Ты вообще видел эти безумные коконы из верёвок на наших руках? – Я могу сделать это без рук. Я вытаращилась на него. – Ты серьёзно?.. Чтобы вы понимали, классическая магия не подразумевает такой опции. Каждое заклинание состоит из формулы, которую ты произносишь вслух, концентрации воли на определённой идее, и плетения, которое создаёшь при помощи пальцев. Есть простейшие заклинания типа зажигания света, у которых от формулы только цоканье языком, а от жеста – щелчок, но нет таких, в которых бы полностью отсутствовал один из пунктов триады. Точнее, я думала, что нет, а вот Морган поспешил меня разуверить: – Как минимум одно такое заклинание существует. Я нашёл его в старой легенде о тилирийском рыцаре, собирался доказать, что это выдумка, а в итоге, наоборот, сам научился ему и написал о нём научную статью два года назад. Как обычно, всем, кроме небольшой кучки учёных, на это ровным счётом наплевать, но я рад, что в результате это заклинание пригодится. Пусть даже лично мне, а не науке в целом. – «Даже»! – передразнила я. – Не худший вариант, знаешь ли. И Морган действительно сделал это: усыпил троллей, прошептав несколько мелодичных строк на неизвестном мне магическом языке. Сначала я решила, что оно не сработало: каменные чудища продолжали оживлённо болтать, обсуждая грядущую трапезу, гуляющие на берегу казались воплощением слова «безмятежность», но вот зевнул один, потом второй, а третий – бумс! – и завалился на бок. С громким всплеском ещё один упал в воду, и вскоре вся компания храпела на разные лады. – Морган, ты крут! – поражённо оценила я, а он лишь фыркнул. Мы кое-как освободились от верёвок и вскоре уже бежали от озера так тихо и быстро, как это только было возможно. Примерно двадцать минут спустя мы оказались возле ущелья, ведущего наружу, выхватили из-под камня свою припрятанную зимнюю одежду и, рискнув одеться уже только возле самого погодного разлома, свалили из прекрасной рощи со смесью радости (мы вылечим Берти!) и смущения: команда из нас получилась так себе. Такие крутые маги: а чуть не стали обедом троллей. Позор. – Хотя всё же не стали, – саму себя поправила я, уже когда мы ехали на лошади Патти домой. – Да и на втором этапе сработались. Не всё потеряно, да, доктор Морган? Он только вздохнул и подстегнул кобылку. 26. У кровати больного Возраст: пятнадцать лет. Волосы: светлые. Глаза: зелёные. Особые приметы: отсутствуют. Пометка: кусался при задержании. Из перечня арестованных в славном городе Саусборне Морган Гарвус Морган сидел у кровати бессознательного Голден-Халлы, переплетя руки на груди и закинув одну ногу на другую. Берти спал, его лицо было болезненно-бледным, всё с таким же лихорадочным румянцем от жара на щеках. Бисеринки пота собирались в ямке между ключиц. Несмотря на то что ему уже дали разведённый порошок цемины, требовалось время для того, чтобы запущенное проклятие отступило. Морган зевнул и покосился на часы. Они с Тинави, этой незваной гостьей, пугающе похожей на женскую версию Голден-Халлы – он что, издевается, приводить ко мне в дом ещё одно чокнутое рыжее существо, никак не желающее повзрослеть? («Кто бы говорил», – ехидно ввернул бы тут Кори, но Кори не было в комнате), – условились, что будут караулить Берти по очереди. Скоро она его сменит, ну а пока – за окном четыре часа пополуночи, неясное время, когда границы реальности размываются, а сердце то замирает, то несётся вскачь, не понимая, какому миру оно принадлежит. В этот час лучше спать, потому что если не спишь – оказываешься уязвимым и обнажённым душой, способным на страшные глупости. Берти дёрнулся и что-то жалобно забормотал во сне. Морган взял с тумбочки стакан с водой, наклонил его надо ртом Голден-Халлы. – Пей, не захлебнись. Не захлебнись, я сказал. Но тот не хотел пить. Он хотел, прах бы его побрал, разговаривать: в бреду, в горячке, прорываясь сквозь сонм неясных пугающих кошмаров. Морган хмурился и кусал губы, слушая неясные бормотания друга о чужих смертях, о собственной неприкаянности, легкомыслии, одиночестве… – Ох, да хватит уже!.. Нашёлся, тоже мне, сиротка! – в сердцах воскликнул Морган и тотчас прикусил язык: не хватало ещё разбудить Тинави до её дежурства. И вообще – если Берти пробило на ля-ля, то не стоит пускать сюда Страждущую. Это просто стыдно, в конце концов. Такие монологи не для чужаков, они вообще не рассчитаны на слушателей, и Морган был ужасно зол оттого, что ему приходилось при этом присутствовать. Наконец Берти затих. Гарвус облегчённо выдохнул, и тотчас открылась дверь в спальню. В светлом проёме чёрными контурами проступила сонная фигура Тинави. – И снова привет! – зевнула она. Он приподнял бровь: – Ты должна была сменить меня только через двадцать минут. – Мелочи, – она отмахнулась и прошагала к креслу. – Иди спать. Всё равно же моя очередь. Морган не шелохнулся. Он беспокоился: вдруг Берти возобновит свою исповедь?.. Спать хотелось, но надо было что-то делать. Настоящий джентльмен никогда не позволит своему другу облажаться, выдав перед красивой девушкой какой-нибудь жалкий скулящий пассаж на тему «мы все умрём». – Хей, – повторила Тинави. – Приём-приём. Морган, вернись в мир живых и уступи мне кресло. – Нет. Подежурим вместе. Так, если что, Морган что-нибудь придумает, и постыдные страдания Берти останутся невысказанными. Стражди удивилась и, пожав плечами, попробовала присесть на край кровати, но Гарвус тут же птицей взмыл из кресла и выпростанной рукой указал на него. – Садись. А то Тинави первая услышит что-нибудь не то. Она посмотрела на него как на психа. Он на неё – как на захватчицу. Сели. Тинави в кресло, Морган на постель. Комнату обнимало дремотное молчание. Лишь за окнами было слышно, как ухают совы в лесу, да на первом этаже потрескивает огонь в камине – тишина в доме была такой прозрачной и невесомой, что эти звуки распространялись всюду, не встречая преград. Шло время. Берти вдруг снова стал шевелить губами и кривиться от боли, и не успел Морган сделать что-нибудь, как Тинави подошла и положила ладонь на лоб Голден-Халлы. А потом наклонилась и что-то зашептала ему на ухо. – Какой-то заговор? – подозрительно нахмурился Морган. – Да нет, – она улыбнулась. – Просто стишок, который мне самой нашёптывали как-то раз, когда я сильно болела. – В детстве? – Три года назад. Тинави потеребила мочку левого уха, на которой у неё была пара шрамов. – Помнишь, я рассказывала об инциденте, из-за которого потеряла магию? Вот тогда. Дыхание Берти выровнялось, и Стражди вернулась в кресло. – Для того чтобы моё тело зажило после взрыва, потребовалось две недели, но у меня жутко снизился иммунитет, и поэтому я умудрилась банально разболеться. Сначала одним, потом другим, всем чем можно по списку лекарского справочника… Целители боялись лечить меня с помощью магии – тогда уже было понятно, что со мной что-то не так, но не было ясно, что именно, и они осторожничали. Поэтому мне давали обычные, немагические лекарства, и процесс затянулся: я провела в этой несчастной палате больше месяца. Скажем так, с учётом всех обстоятельств это не способствовало моему душевному спокойствию. Тинави откинулась на спинку кресла и, глядя в окно, продолжила: – Моя семья, друзья и магистр Орлин сидели со мной почти всё время, по очереди. Это было так стыдно, ты бы знал! Я чувствовала себя развалюхой, неудачницей и плаксой, и больше всего мне хотелось остаться в одиночестве – чтобы никто меня такой не видел, но в то же время я чувствовала такое облегчение, когда открывала глаза и понимала, что не одна. Странное сплетение чувств. Так вот, большую часть каждого дня я спала, и мне всё время снились одни и те же строчки: Где ночи нет, всегда рассвет, У берега волна идёт волне во след, И море спит, и пробудит Его явившийся из звёздной пыли человек, Что ляжет на песок и, явь поцеловав в висок, Шепнет: «Я здесь. Всё хорошо. Привет». – И оказалось, – улыбнулась Тинави, – что это не я сновидец-поэт, а Кадия и Дахху по очереди шептали эти строки. – Но откуда они? – заинтересовался Морган. – Из сборника произведений Лавеля Макинаки – это такой лесной поэт, малоизвестный, но неплохой. Я купила его книжку за пару дней до взрыва, не успела прочитать, а ребята прихватили её с собой, когда собирали сумку с моими вещами для лазарета. И там уже как-то случайно изобрели такой странный, но поразительный способ утешения. Морган помолчал. – У тебя хорошие друзья, – сказал он наконец. – У тебя тоже, – подмигнула Тинави, взглядом указывая на Берти. Гарвус посмотрел на свои руки, покрутил маг-браслеты, поправил ободок в волосах, потёр глаза. – Я тоже однажды очень много времени провёл в лазарете, – сказал он. – Ещё в школьные годы. Но болел не я, а моя мать. Это был недуг того рода, который приходится лечить месяцами, если у вас нет денег, и который уходит за неделю, если деньги есть. Моя семья всегда была достаточно состоятельной, но как раз накануне этого всего у отца случилась чёрная полоса, и он влез в долги. Помощи было попросить не у кого, и тогда я решил, что я сам добуду лекарство. Украду его. Тинави поражённо подалась вперёд, но не издала ни звука, явно боясь, что Морган передумает рассказывать. Но он бы договорил в любом случае. Такие истории долго хранишь в себе, а если уж начал делиться – не остановишься, пока не выплеснешь полностью. – У меня тогда был лучший друг. Ночью я залез в знахарскую лавку на центральной улице Минакора, а его попросил постоять на стрёме. Но он отвлёкся и ушёл, и меня поймали. Это было ужасно: вместо того чтобы помочь матери, я только расстроил её так, что течение болезни даже ухудшилось. С этим другом мы помирились, но через год случилась похожая ситуация: мы с ним вместе готовили зелья для одного большого заказа в магическом магазинчике, в котором подрабатывали, и, хотя он говорил, что с его частью всё нормально, уже в последний день оказалось, что он всё запорол. Нас обоих выгнали, а мне нужна была та работа. Потом это повторялось ещё пару раз. Только лет в семнадцать я наконец понял, что не стоит на него полагаться. А потом уехал учиться в Шолох – сначала на подготовительные курсы при Башне магов, затем – в саму Башню. Не знаю, что стало с Джуи при учёте его-то характера. Морган зевнул и устало прикрыл глаза. – Ты поэтому думал, что я не успею остановить троллей? – тихо спросила Тинави. Гарвус вздрогнул. – Естественно, не поэтому, – сверкнул глазами он. – Столько лет прошло. Я вспомнил об этой истории только вслед за твоей. А тролли просто были слишком близко: учитывая, что я понятия не имел, что ты собой представляешь в магическом плане – рассказы не считаются, ведь экстренные ситуации меняют правила игры, – нельзя представить ничего логичнее моего поступка. Тинави наклонила голову. Гарвус подумал, что сейчас она наверняка начнёт спорить, и что-то там глубокомысленно выводить, и пытаться залезть ему в самую душу без мыла, но, к счастью, Ловчая лишь улыбнулась: – Хорошо, что всё закончилось хорошо. А возвращаясь к теме Шолоха: когда ты учился, ты жил в резиденции Башни или снимал комнату в квартале Старых Королей? Именно в этом студенческом райончике – сплошь каналы, платаны, узкие домики и гондолы – по сниженной цене можно было арендовать жилплощадь молодым колдунам. – Второе. Не люблю, когда вокруг ошивается много народа. – О да, это я заметила! Пауза. Разговор, не успевший разгореться, потух. По состоянию Берти было неясно, не захочет ли он ещё трепаться во сне, а по хитрой физиономии Тинави – не станет ли она подслушивать. – А ты где живёшь? – по некотором размышлении выдавил Морган. – В Мшистом квартале. – Красивое место. – И тихое. – Хм. Не думал, что для тебя это важно. – Не думала, что ты вообще обо мне думал. Ой, всё, стоп! Не закатывай глаза. Давай дальше разговаривать, Морган. Я не буду дерзить, правда. – Ну-ну. И они говорили, и разговор шёл сложно, поначалу медленно и со скрипом, будто давно не используемая тележка в гномьих шахтах, а потом всё разгоняясь, всё глаже идя по рельсам беседы. Начали со всяких глупостей вроде погоды в Лесном королевстве, а вот продолжили тем, что по-настоящему важно, что заставляет сердце замирать от собственной неловкой искренности, а потом с облегчением биться сильнее, чем прежде – я не отвергнут, я понят. Это был разговор о высоком звёздном шатре и его тёмном отражении в водах Нейрис, о манящих закоулках Башни магов и трепетной зелёной благодати дворцового острова, о мозаичных набережных и пахнущих кофе переулках Верхнего Закатного квартала, в которых к горлу всегда подступает ком – спасибо за то, что вы есть. О магии. О тайнах. О старых мечтах и угнетающих провалах на своём пути… – Мне казалось, я тогда всё потеряла, Морган. – Я думал, что я совсем ничего не стою. По душе Гарвуса медленно разливалось тепло. В какой-то момент он понял, что он уже одной ногой провалился в сон… И несёт какой-то бессвязный бред, а веки такие тяжёлые, что нет никаких сил держать их поднятыми. – Шёл бы ты спать, великий колдун, – нежным шёпотом рассмеялась Тинави. – А то если ты сейчас плашмя завалишься на Берти и раздавишь его, будет совсем неловко. Пожалуй, она была права. – Разбуди меня в восемь. – Уже восемь. – Тогда… в десять… – неразборчиво проворчал Морган и чуть не врезался в дверной косяк, уходя. Войдя в свою комнату, он совсем неэлегантно лицом вниз плюхнулся на кровать. 27. Тем временем Силграс У снуи нет имён собственных. Однако если кто-то из племени снуи близко сойдётся с человеком, он может попросить того даровать ему имя. Это очень личная просьба, и не многие феи решаются на неё. Из энциклопедии «Духи, сущности и твари Норшвайна» Он не мог использовать магию, но были и другие способы запутать врага. Сжимая в руке свой старый кинжал, найденный в Избе-У-Колодца, Силграс крался по лесу. Красногрудые снегири, завидев его, с любопытством подлетали ближе, и снег искрящейся пылью срывался с потревоженных ветвей. Каждый раз после этого Авалати надолго замирал и цепко прислушивался к тишине рощи. До тех пор, пока она оставалась живой – полной лесного дыхания, шёпотов и шорохов, стука трудолюбивого дятла – опасности не было. Ведь приближение Лешего и его слуг – как ядовитая плесень, мгновенно затягивает всё задыхающейся чернотой. Какая же ирония, что у остальных народов лешие – это добрые существа! Вероятно, тот, кто прозвал этим именем альва с яшмовой звездой, от души посмеялся. Вдруг на снегу показалась цепочка крупных медвежьих следов. Силграс облизнул губы и нахмурился ещё сильнее, чем обычно, прежде чем осторожно двинуться дальше. Ещё не хватало встретить медведя. В зимних зонах Седых гор они не укладывались в спячку, потому что в противном случае им пришлось бы вообще не просыпаться. Тем злее они были по сравнению со своими соплеменниками из других земель. Авалати вспомнил, как они со старцем Лукой как-то раз наткнулись на бешеного медведя. Бодрый старичок Лука с самого первого дня альва в деревне воспринимал его как своего внука. Буквально назначил таковым – принудительно и безоговорочно. До того как занять должность колдуна и переехать в Избу-У-Колодца, подросток Силграс жил в его домике на самом краю деревни. Лука был достаточно настырным в своей заботе, и поначалу Авалати злился на него. Логика подсказывала, что он должен быть благодарен старику за еду и кров, но Силграсу не нравились ни регулярные расспросы, как у него дела, ни длинные лекции о том, как на самом деле устроена жизнь, ни тем более попытки пристыдить его в тех случаях, когда Силграс был не прав – по мнению Луки. Но когда Авалати переехал в Избу-У-Колодца, их отношения резко улучшились. Осталось только хорошее – а всё плохое скрадывалось расстоянием. Роль ментора и совести Авалати на себя теперь взял Тофф. Все-то его всю жизнь поучать хотели, да что ж такое. Не зря говорят: маленькая собачка – до старости щенок. Лука был резчиком по дереву. Для защитных амулетов, которые отгоняли от деревни злых духов, он использовал кору особых буков, и юный Силграс всегда сопровождал его в многодневных походах в зоны, где росли эти раскидистые гиганты. В тот день, когда они встретили заражённого бешенством медведя, Авалати по-новому взглянул на старика. Ведь когда из чащи неожиданно появился зверь, чьи глаза казались остекленевшими, слюна в пасти пенилась, а движения были одновременно скованными и стремительными, Лука не закричал от страха и не побежал прочь, а вместо этого вдруг перехватил свою клюку на манер боевого посоха. – Вот так дела, малыш! – расстроенно забормотал он. – Не думал я, что так обернётся! Возьми кору и беги, а я его задержу. Силграс так удивился этой внезапной тяге к самоубийству, что даже не стал отвечать. Просто бросился в бой, разворачивая сеть заклинания. Для борьбы с медведем требовались достаточно мощные плетения, и Авалати приходилось тщательно контролировать себя, чтобы рефлекторно не зачерпнуть силу из основного резерва. Ведь тогда в небе над ним сразу зажглась бы лазоревая звезда. Лука не отставал, то и дело подпрыгивая и огревая медведя палкой. Силграс мысленно выл при виде этого: «Вы с ума сошли?! Да если он по вам попадёт, вы рассыпетесь!» – и пытался незаметно оттеснить старичка подальше. Это было едва ли не сложнее, чем завалить зверя: самым действенным способом оказалось самому маячить в опасной близости от медведя, рискуя в любой момент лишиться головы или ещё чего-нибудь. Хотя колдовать – вообще-то – было бы проще с другого конца полянки. Когда поверженный враг наконец-то упал, Силграс устало рухнул рядом и, поджав колени к груди, опустил голову между ними. Его рубаха потемнела от пота, сброшенная шерстяная мантия грязной тряпкой валялась поодаль. – Ты как? – участливо спросил Лука. «Чуть не сдох – вашими стараниями», – подумал альв, но вместо этого только вздохнул: – Всё нормально. А вы? Лука не ответил. Почувствовав неладное, Силграс поднял голову и с ужасом увидел, как в уголках старческих глаз собираются слёзы. Лука взволнованно переминался с ноги на ногу, его губы мелко тряслись, пальцы намертво вцепились в клюку. – Я так боялся, что он убьёт тебя, Силли, – Лука отвернулся. – Я знаю, что ты сильный колдун и, конечно, помню, с какой удалью ты всегда отгонял волкодлаков вместе с Хеголой и мастером Тоффом, светлая ему память. Но всё же – я сейчас так переживал за тебя, мальчик. Силли. Так Силграса ещё никто никогда не называл. Сердце глухо стукнулось о рёбра, потому что альву это – страшное дело! – понравилось. Пусть такая форма имени и звучала, как кличка для крохотной глупой птички, а всё же в ней было что-то, что заставило Силграса подумать о вещах, не имевших к его жизни никакого отношения – и всё же приятных, манящих… Несбыточных. О детстве, например. – Я тоже за вас переживал, Лука. – Правда, малыш? – К-конечно. Интересно, если бы он промолчал, этот неловкий диалог уже закончился бы? – Я очень рад, – старик благодарно шмыгнул носом. – Я думаю, тебя ждёт замечательная жизнь, Силграс Авалати. И я очень счастлив, что мы тогда уговорили тебя остаться. Ты многого достигнешь, и мы все ещё будем гордиться тобой, внучок. Силграс смутился так сильно, что чуть не позеленел. Потом поднялся и неуверенно похлопал старика по плечу. Пока они в молчании шли обратно, Авалати позволил мыслям соскользнуть со смущающих тем на любимые – то есть отстранённо-мечтательные. Думал: жаль, что туши убитых тварей не исчезают сами по себе. Было бы очень удобно. Оставались бы после них только ценные зубы и уже выделанные шкуры… А так – придётся поскорее возвращаться сюда с селянами, чтобы поляна не превратилась в трактир для волков и хищных птиц. Как же лень, а… Сегодня призрачный Лука, как и остальные жители Долины, повторял по кругу один и тот же сценарий. В его случае это была работа в собственной мастерской. Он обрабатывал кусок дерева, и Силграс, сколько ни стоял возле него и ни следил за перемещениями, так и не понял, что именно мастерил старик. Может, пару кружек для трактира Гедвиги. А может, ему, Силграсу, ступку и пестик. Старые ведь совсем истёрлись. * * * Лес закончился, уступив место снежной пустоши. На горизонте виднелся серебристый туман погодного разлома. Вот теперь было достаточно далеко от деревни. Авалати остановился у острой, как волчий клык, скалы, одиноко щерящейся в белом безмолвии. Всё вокруг неё покрывал снег, но, если подойти вплотную, туда, где сейчас царила тёмно-синяя тень, то можно было попасть в ловушку: прямо под скалой находилась глубокая расщелина. Не заметишь её в тени, шагнёшь – и провалишься так глубоко, что сам ни за что не выберешься. Особенно если ты тварь, подобная приспешникам Лешего. А если учитывать, что с коммуникацией у них так же туго, как и с мозгами, то при хорошем раскладе в этой дыре может переломать шеи и кануть в небытие вся Лешева кодла. Силграс, сжимая кинжал, приблизился к расщелине вплотную. Склонившись над ней, альв повернул левую руку ладонью вверх и резко полоснул лезвием по белой коже. – Да что ж так больно-то! – тряся рукой, возмущённо зашипел он. Алые капли одна за другой срывались вниз, в темноту. С неба падали хлопья снега. Не убирая ладонь – нужно как можно больше крови, чтобы приманка сработала наверняка. – Силграс сбросил со свободного плеча мешок и, присев на корточки и кое-как развязав его, вытащил оттуда несколько своих рубах, штанов и три пары носков. В предыдущие дни Авалати старательно бегал в этой одежде, ходил в ней в растопленную по случаю сауну, спал и один раз случайно облился можжевеловым чаем. Делал всё, чтобы облегчить задачу шерстяным недоумкам. Ведь обычные псины прекрасно выслеживают людей по их одежде. Остаётся надеяться, что и Лешевы всё же справятся, дай им небо хоть немного везения… Хотя главной в этой ловушке, конечно же, была кровь. Доигравшись с кинжалом до того, что у него от слабости закружилась голова, Авалати прилёг на снег. Перестарался, кажется. Главное сейчас не упасть здесь в обморок и не очнуться от того, что на него капает кое-чья омерзительная слюна – а то это будет самый несмешной анекдот на свете. Хотя Хеголе, наверное, он бы понравился. Достав из кармана мантии заранее припасённый крендель, Силграс задумчиво сжевал его. Потом, сопя, поднялся и привёл себя в порядок. – Пока, дыра. – Уходя, он оглянулся и помахал забинтованной рукой. – Надеюсь, ты справишься со своей миссией. Да, он пытался быть дружелюбным. Да, с расщелиной в земле. Ибо: не преуспел с этим триста лет назад? Что ж, никогда не поздно начать. * * * Ночью Силграс проснулся от страшного воя ветра за окном. Что-то ударило о стекло, и деревянная рама жалобно заскрипела. Авалати сел, потирая глаза руками, пытаясь вспомнить, где он и что происходит, как всегда с огромным трудом и нежеланием возвращаясь в мир бодрствующих. Затем чиркнул спичкой и зажёг свечу, разрывая кромешную темноту спальни. Снуи, сидящий на каминной полке, трясся, обхватив себя руками. – Ты чего? – не понял Авалати, зевая во весь рот. Снуи пискнул, и Силграс скорчил недовольную рожу. Вот оно что. Пожаловала. Он встал, потянулся после сна, сжал-разжал голые пальцы ног, наслаждаясь ощущением пушистого ковра под стопами (почему у Хеголы был такой, а у него – нет?) и, подойдя к полке, поставил на неё оба локтя. – Приспешник Лешего тебя, значит, не испугал, а Фиона – ещё как? – подперев щёки кулаками, с ленивым интересом спросил Силграс у снежной феечки. – Пи-и-ип! – Ах, так он тоже был страшный, но ты тогда всё проспал… М-да. Ну ты и трус, я тебе скажу. Никого трусливее я в жизни не видел. Ни в одной из жизней, как мне кажется. Снуи оскорблённо стукнул Авалати по носу и забился в угол, не переставая трястись. Альв сонно потёр глаза – бли-и-ин, как же он не любит просыпаться – и положил возле отвернувшейся феечки носовой платок – пусть с головой укроется, если так страшно. Потом взял со стола зажжённую свечу и неспешно пошёл на выход. Улица была погружена в темноту. Прозрачно-чёрная и глубокая, как вода в таинственном ведьмовском колодце, она заполнила всю Долину Колокольчиков. Дома тонули в ней, похожие на обломки кораблей в подводном царстве. В воздухе тонко пахло цветами, и снег, перемешанный с фиалками, не то чтобы падал – агрессивно накидывался, стараясь уколоть как можно больнее. Мимо Авалати то и дело проскальзывали силуэты бледных людей, кружащихся в безмолвном танце. Все они были одеты в изысканные летящие ткани; венцы и диадемы из сверкающих кристаллов украшали их головы – но танцоры оставались безучастны к собственной красоте. Их лица не выражали ничего, кроме равнодушия. Они двигались одновременно притягательно и жутко. При этом на улице было настолько холодно, что даже почти нечувствительный к перепаду температур Авалати поёжился. Он небрежно смахнул с плеча фиолетовые лепестки, зачесал свои белоснежные волосы от затылка вперёд, пряча под ними глаза, ещё разок зевнул и спустился с крыльца. В него тотчас чуть не врезалась очередная пара танцоров. А потом – ещё одна и ещё. Они окружили его, будто приглашая присоединиться к своему чарующему танцу в тишине. – Фиона, зачем мне твои спецэффекты? Хочешь поговорить – явись сама! – раздражённо крикнул Силграс, уклоняясь от чужих локтей и морщась, когда его кто-нибудь всё-таки задевал. – Я и так знаю, что ты крутая! В отличие от жителей Долины Колокольчиков, слуги Фионы были не призраками, а вполне себе материальными мертвецами, набранными ею среди беспечных норшвайнцев. Послышался смешок, звонкий щелчок пальцев, и вдруг всё закончилось. Магическая темнота и метель отступили, сменившись простой и в чём-то даже светлой ночью – спасибо пухлым сугробам, блестящим под луной. От колодца к Силграсу шагнула высокая стройная женщина, чьи длинные чёрные волосы украшал серебряный венец. «Власть» и «роскошь» – вот два слова, приходившие на ум при взгляде на неё. Она куталась в синий плащ, отороченный мехом, под ним виднелся тёмный обтягивающий костюм. «Ну да, в отличие от своих ребят ты-то тепло одета», – мысленно возмутился Авалати, которому очень не понравилось мёрзнуть. Он забыл, что на встречи с Фионой лучше надевать хоть какую-нибудь обувь, а не выходить босиком и в ночной сорочке. Пепел, точно, сорочка!.. Что-то он совсем не подготовился к гостям. И снуи, предатель такой, не напомнил, что стоило сменить наряд на нечто более приемлемое. Силграс с максимально независимым видом поправил рубаху и эдак небрежно упёр одну руку в бок – мол, так и было задумано. Вблизи Фиона фон Сортерберг, большинству известная как ледяная леди, была ещё прекраснее. Неудивительно, что многие люди выходили к ней, обменивая свою тёплую, но скучную жизнь на холодное мерцание вечности. Остановившись прямо перед Авалати и загадочно сощурив глаза, Фиона длинным ногтем жемчужного цвета провела по его нижней губе. – Вот ты снова и дома, упрямый альв. Один среди зеркал, в ограде отражений – и со свечой в руке, чтобы развеять тьму. – Какая пафосная фраза. Долго репетировала? – вывернулся из-под её пальцев Авалати. И с Фионы вдруг как ветром сдуло всю её властную холодность. Она задорно осклабилась. – Скажи, хорошо получилось? Ты же и впрямь со свечой стоишь. Уже потухшей, правда. И действительно: ветер и цветочно-снежная буря почти сразу расправились с огоньком. Авалати хотел съязвить в ответ, но, вспомнив всё то, о чём так много думал в последние дни, не стал этого делать. Только кивнул: – Красивые слова, да. Как строка из древней песни. Зато Фиона не упустила возможность для подкола. – Боги-хранители, да тебя подменили?! – делано ахнула она. – Признавайтесь, кто украл мою врединку Авалати и подсунул вместо него эту принцесску в ночной рубашке?! – Да ты!!! – невнятно взвыл Силграс, когда она прижала его одной рукой к груди и хорошенько взъерошила волосы. – Я скучала по тебе, между прочим! – с укором воскликнула Фиона. – Я всё ещё не понимаю, как ты можешь по мне скучать, если мы виделись всего пять раз, и то по делу!!! – Я помню тебя по твоим прошлым жизням. – А я-то тебя – нет! – Так наши чувства никогда и не были взаимными. Я же говорю: я скучала. А не ты. Ты мне – друг. Я тебе – непонятная приставучая тётка. Что ж, ничего: бывают ситуации и хуже. Поразительно, насколько простой она была вне своей колдовской метели. – Лучше бы порадовался, что тебя кто-то любит, – Фиона вновь посерьёзнела. – До сих пор. Силграс вздрогнул и отвёл глаза. – Зачем ты пришла? – после паузы спросил он. – Хочу спросить, когда ты планируешь провернуть свой ритуал. – Ну и к чему тебе знать это? – Спрячу своих слуг от греха подальше. Хочу, чтобы они остались в порядке при любом раскладе… У тебя вообще хватит магии на то, чтобы расколдовать Долину, принцесса? – Да перестань ты меня так называть! – Просто тебе поразительно идёт эта ночнушка. Ты уверен, что она мужская? – …А они разве как-то отличаются?.. – Поня-я-я-тно, – сокрушённо покачала головой фон Сортерберг. За разговором они неспешно шли по тихим переулкам деревни. Если им на глаза попадались редкие призрачные прохожие, Фиона развеивала их небрежными прикосновениями. Силграс сначала молча скрипел зубами, потом всё же попросил её держать руки при себе. – Мои силы всегда растут при полной луне – и в момент смены суток, – сказал он. – Так что я собираюсь провести ритуал в полнолуние, в полночь. Надеюсь, что в ближайшее: если мои помощники явятся до него… Если нет – в следующее. Но мне хотелось бы побыстрее. Пока не вмешались какие-нибудь внешние обстоятельства. И не пропала решимость. Фиона задумчиво кивнула: – Ты не изменил свой план, я так понимаю? – Нет. Он остался прежним. Ледяная леди покачала головой. – Подозреваю, твои помощники – те, что отправились за сундуком – будут в ярости. – Ярость – это нормально. Главное, чтобы они сыграли свою роль до конца. – Вот-вот. Я бы на их месте заартачилась. – Ничего. Я сильнее. Не смогу уговорить – заставлю. – Авалати, это не моё дело, конечно, но, по-моему, ты совершаешь ошибку. – Ты права – это не твоё дело. И снова повисло долгое молчание. Когда они дошли до трактира Гедвиги, чьи окна, как всегда, приветливо светились в ночи, Силграс указал на него рукой: – Я могу угостить тебя грогом, если ты не будешь уговаривать меня изменить решение или же мучить рассказами о моих прошлых воплощениях. – Ты всё ещё не хочешь знать о них? – Фиона оперлась плечом об угол ближайшего дома. – Даже сейчас? – Тем более сейчас. Фон Сортерберг задумчиво пожевала губами, затем плотнее закуталась в свой синий плащ. – Знаешь, я, наверное, пойду, – наконец невесело сказала она. – Полночь полнолуния, значит. Перемена в ее настроении напрягла Силграса. – Не вздумай вмешиваться в ритуал, – нахмурился он. – Он тебя не касается! Всё это – только моя ответственность. – У меня и мысли не было тебе мешать, Силграс, – она печально покачала головой. – Просто мне грустно, мастер Авалати. Как я уже говорила сегодня – ты мой друг, пусть и не хочешь вспоминать об этом. Знаешь, бывает очень сложно принять судьбу своих близких. Признать, что всё, что с ними происходит, каким бы неправильным оно тебе ни казалось, – это их выбор. Зачем-то они для себя решили так. И твоё дело – не лезть, если не просят. Уважать их право на жизнь, их право на смерть, право на ошибки и глупости… Сколько ни живу на свете – а мне всё никак не даётся это смирение, – Фиона рассеянно хмыкнула. Потом повторила: – Я не буду мешать тебе, клянусь. Авалати почувствовал, как внутри у него что-то тоненько завывает – будто карманная метель, проскользнувшая в самое сердце. Он хотел что-то сказать, но никак не мог понять, что именно – что это за неясное чувство, смутное желание, ощущение необходимой правильности нагнетается в мехах его лёгких? Выражение лица Фионы вдруг стало более строгим, сочувствующим. – Но есть и другие альвы, Силль. И, как мне кажется, они могут захотеть остановить тебя. – Про Лешего я знаю, – поморщился Авалати. – Не только он. Также Найох. Силграс невольно распахнул глаза и неверяще подался вперёд. – С чего бы господину подземных рек мешать мне?! – Ты однажды перешёл ему дорогу. Давно, ещё пару твоих воплощений назад… Ты не помнишь этого и, как у тебя водится, не хочешь вспоминать. Впрочем, я всё равно не знаю деталей, но знаю другое: однажды Найох уже помог Лешему выступить против тебя. Помнишь, как-то раз эта деревня, – Фиона обвела улицу рукой, – горела? Когда Леший напал на вас, и ты после этого отталкивал отсюда любых альвов, в том числе меня, из-за чего в этой жизни я не смогла стать тебе другом? – Конечно, помню! Укор, которым полнились последние слова Фионы, Силграс проигнорировал. – Так вот, – продолжила ледяная леди, – в тот раз именно Найох по просьбе Лешего наполнил колодцы красной водой и выманил тебя в дальние скалы. Поэтому я подозреваю, что сейчас он тоже может оказать чащобной смерти поддержку. Будь готов. Авалати выругался сквозь зубы. Они долго молчали, и под ногами у них расцветали незабудки – порождения силы, исходящей от госпожи фон Сортерберг. Медленно падал снег. Фиона из-под ресниц смотрела на Силграса, зная, что скоро потеряет его навсегда. «Может, и хорошо, что мы сейчас не пошли пить и говорить о былом, – подумала она, бросив взгляд на уютный трактир, а потом – на такое изящное и взволнованное лицо Авалати. – Может, без этого будет и не так больно». Ну да, конечно, лги себе, дорогая. Силграс тряхнул головой, выныривая из своих мыслей, и затем, поджав губы, твёрдо протянул руку ледяной леди. – Вряд ли мы ещё увидимся. Прощай, Фиона. – Прощай, Силграс. Она призвала своего колдовского коня, чёрного, как вороново крыло, и уже готова была запрыгнуть в седло, когда Авалати внезапно схватил её за запястье. Прежде чем она сказала что-либо, он развернул её к себе и порывисто поцеловал. Губы у Силграса были холодными, на вкус – пшеница и соль, а губы Фионы – будто засахаренные фиалки во льду. Быстрый поцелуй едва ли мог согреть хоть кого-то из них. – Прости, что я не стал слушать о своих прошлых воплощениях, – выдохнул Силграс, когда они отстранились друг от друга. – Сейчас это было бы неуместно. Но если ради чего-то и стоило бы о них узнать – то это ради нашей с тобой истории. Фиона посмотрела на него внимательнее и… вдруг расхохоталась: – Ну ты и ловелас! Мы всегда дружили, Авалати. Не больше! Хотя… – она прищурилась. – Что, если я скажу, что под конец ты каждый раз пафосно проворачивал этот внезапный трюк с поцелуем?.. – Я решу, что я ужасно предсказуемый, – поморщился он. – Так и есть, милый, так и есть. * * * Вернувшись в Избу-У-Колодца и успокоив перепуганного снуи, Авалати снова завалился спать. Он всегда любил сон – просто в силу своей природы, – а в последний год спал совсем жадно, чуть ли не с исступлением. Причина была простая: в его снах Долина Колокольчиков оживала. Он сбегал туда от реальности и с радостью встречал тех, кто сейчас представлял собой лишь бледные тени. И, конечно, Хеголу. В сегодняшнем сне они с Тоффом загорали на берегу реки в ближайшей из тёплых зон. Хегола грыз сорванную травинку. – Вообще-то тебя многие любят, – задумчиво говорил он. – Не только Фиона. Просто сейчас в силу обстоятельств они не могут об этом сказать. И раньше – любили. Всегда любили! Все, кроме одного. – Кроме тебя? – попробовал угадать Силграс. – Тьфу ты, боги-хранители… Кроме тебя, Авалати. Ни праха ты себя не любишь. В том и беда. Изгрызанная травинка улетела в кусты. Хегола хрустнул пальцами и широко улыбнулся. – Ладно, пойдём искупаемся! Или вы, нелюди, не умеете плавать? – подмигнул он. 28. Эти странные лесные взгляды Знаешь что, Флюи? Мне надоело носить почту в пекарню Коби Ориандра! У него снимает мансарду этот д'гарров сыщик, и минимум трижды в неделю кто-то шлёт ему любовные письма! Они пахнут духами, они полны отпечатков помады, они написаны на дорогой бумаге! Я завидую, я так больше не могу! Давай поменяемся участками! Из записки одного саусберийского почтальона другому Тинави из Дома Страждущих Это случилось одновременно: Берти очнулся, полный сил и здоровый, а зелье для колокольчиков – поспело. Оба этажа шале, до того погружённые в дремотную тишину, огласились воплями: я восторженно взвизгнула, увидев, что Голден-Халла очухался, он радостно закричал, узрев меня на краешке своей кровати, а Морган снизу заорал, пытаясь выяснить, что происходит, и заодно докладывая о ситуации с эликсиром. Даже Корвин присоединился, растопырив крылья и заклекотав. – Я считаю, моё воскрешение и успех с зельем – это отличный повод для вечеринки, – безапелляционно заявил Голден-Халла, оглядывая нас с поднявшимся в комнату Морганом. – Так что сейчас мы сделаем одно важное дело, а потом отложим все страхи и сомнения по поводу неопределённого будущего и до завтрашнего утра будем кутить. Возражения не принимаются. Я уважительно присвистнула. – Вы посмотрите на него: только проснулся, а уже командует! Я впечатлена. Но как насчёт того, чтобы добавить в твой план ещё один пункт, а именно: рассказ о том, что довело тебя до жизни такой? – я указала на тумбочку с порошком от проклятия. Морган скупо кивнул, присоединяясь к моим словам. – А, это. – Берти легкомысленно улыбнулся и с удовольствием потянулся, не вылезая из-под одеяла. – Ну да, тут есть что сообщить… Дело в том, что наш Хегола Тофф, судя по всему, переродился в существо, которое в Седых горах величают Князем Нежити. Голден-Халла пересказал информацию, полученную от деревенских охотников и старухи Майры, а также поведал о своей схватке с Нив. Призрачная госпожа Кройшпаль вновь поразила меня тем, какой жуткой она становилась в иные моменты, в другие выглядя как несчастнейшее и слабейшее из существ. Такие личности – про себя я называю их оборотнями, хотя речь идёт просто о складе характера – всегда казались мне самыми опасными. Я даже не о тихонях вроде нашего Дахху, который умеет в нужные дни отрастить невиданную силу воли, а именно о тех, кто плачет, и тоскует, и заламывает руки, а потом – бац! – и ты уже растерянно смотришь на воткнутый тебе между рёбер кинжал. А потом всё повторяется снова: слёзы, жертвенность, стыд, просьбы о прощении – и акт невиданной жестокости. Услышав, после каких именно вопросов и предположений Нив напала на Голден-Халлу, я нахмурилась. Мне сразу вспомнилось, как при нашем знакомстве она боялась, что мы навредим Голату или заберём его у неё. Затем – тот факт, что отшельник знает и умеет слишком многое для обычного колдуна. Что ни с кем не общается, всегда ходит в капюшоне. Зачем-то регулярно путешествует в Асулен, где ему не страшны даже одинокие тени, партнёрствует с лютым привидением и при этом крайне озабочен проблемой спасения людей. Не убивает тех, кто не приносит жителям Седых гор зла, а с Князем Нежити так и не пересёкся, ведь тот исчез задолго до появления Голата… И, наконец, у меня перед глазами промелькнули многочисленные вываренные кости в подземелье отшельника. Все знают: нежить поглощает другую нежить, становясь тем самым сильнее. Например, затем, чтобы всё-таки суметь однажды снять кое-чьё заклинание. Или хотя бы не дать сундуку, полному человеческих душ, остаться без наложенной некогда защиты перед сонмом одиноких теней… Я вдруг обнаружила, что Берти замолчал и смотрит на меня хитро-хитро. «Ну давай, – так и говорил его пронзительно-синий взгляд. – Не стесняйся произнести это вслух. Я же вижу, что ты тоже догадалась». И тогда я неверяще проговорила по буквам: – Х-е-Г-О-Л-А-Т-о-ф-ф. Это всё одно и то же лицо – отшельник, нежить, колдун. – Да! – Берти торжественно вскинул кулак. – Умничка. А я взвыла, схватившись за голову: – Да мы же были у него дома, боги-хранители! Настолько близко, а-а-а-а!!! Я бессовестно дрыхла на его печи и даже подумать не смела, что его мы и ищем! – Ну вы даёте, – Морган хмыкнул. – Как в анекдоте: собрались как-то в таверне Голат, Князь Нежити и Хегола Тофф – и впали в экзистенциальный кризис… – Какие-то у тебя несмешные анекдоты, – рассмеялся Берти. – Зато жизненные. Так, друзья мои. Я сейчас собираюсь вернуться в пещеру к Нив и попросить её передать Голату информацию о том, что Долина Колокольчиков скоро будет расколдована, в связи с чем мы очень хотим побеседовать с ним. – Ты серьёзно думаешь, что она согласится? – изумилась я. – Ага, – Голден-Халла наклонил голову набок. – Нив не может отменить расколдовывание Долины. И не сумеет скрыть этот факт от Голата: уверен, все Седые горы содрогнутся от такого… чуда. Более того, сам Голат в день после Искристого Перепляса наверняка вернулся домой в крайне странном настроении. Ведь он, дикое дело, встретил в Асулене хищные тени, но при этом не нашёл то, что всегда проверял, оказываясь в Городе Ста Колоколен. То, ради чего и селился рядом с телепортами: чтобы в первую очередь иметь возможность следить за своим сундуком в Рассветной башне, а потом уже – ради удобства путешествий по горам. Жить в самом Асулене он бы явно не смог, – задумчиво продолжил Берти. – Думаю, для него это место – квинтэссенция боли. Ведь чтобы стать настолько необычной осознанной нежитью, человек должен погибнуть в по-настоящему страшных муках, не так ли?.. Даже боюсь представить, как именно триста лет назад умер Тофф. Голден-Халла сделал паузу, позволив этим словам отзвучать, а молчанию после них – отдать дань погибшему Хеголе. Да, переродившемуся. Да, ставшему кем-то, с кем нам ещё только предстоит познакомиться. Но не могло быть никаких сомнений, что между тем энергичным юношей, о котором нам рассказал Силграс, и хладнокровным отшельником Голатом – пропасть, через которую будет очень сложно перекинуть хоть какой-нибудь мостик. – В общем, – подытожил Берти, – как только мы введем её в курс дела, Нив окажется в ловушке. Уроженка скал, она не может не понимать, что, раз первый камешек перемен уже покатился, быть оползню. Как бы она ни сопротивлялась этому. А значит, ей будет выгоднее остаться на стороне Голата и помочь ему быстрее узнать правду. Поэтому она согласится передать наше сообщение – не с первой попытки, так со второй. * * * Берти оказался прав. В пещеру мы пошли вдвоём, и она встретила нас насторожённой тишиной. Я ощущала бесплотное присутствие Нив, выраженное в явном холоде, то подкрадывающемся со стороны спины, то беззвучно и незримо удаляющемся. Казалось, призрачная госпожа Кройшпаль не может решить, что делать: поговорить, извиниться, просто проигнорировать? Не чувствовалось лишь одного: враждебности, и это было хорошо. Наконец раздался её шелестящий голос: – Прости меня, Берти. Судя по мурашкам, побежавшим по шее Голден-Халлы, и по качнувшейся прядке волос у его лица, призрачная Нив шепнула ему это в самое ухо. – Я так испугалась, что не смогла контролировать себя. – Понимаю. Хотя это было подло, Нив. А сейчас нам надо кое-что обсудить. Конечно, услышав всё то, что мы ей рассказали, Нив надолго замолчала. В пещере резко похолодало. Я на всякий случай держала в кармане заранее открытую баночку со смесью, позволяющей отогнать призрака, а Берти в любой момент был готов наколдовать щит. – Хорошо, – тяжело согласилась Нив и, поколебавшись, проявилась в центре пещеры. – Я передам ему. – Отлично! – Берти зашагал вдоль стены, заложив руки за спину. – Пожалуйста, пусть он встретится с нами у поселения Сонное Облако в ближайшую пятницу. Там тоже неподалёку есть телепорт, так что это должно быть удобно. И будет очень здорово, если Голат подтвердит свой приезд. – Вот. – Я уколола палец иглой, нанесла выступившую каплю крови на осколок сердолика, взятый у Моргана, и положила его перед собой. – Ты сможешь протащить это через зеркало, Нив? Глядя на меня исподлобья, она подозрительно кивнула. – Эта штука поможет Голату отправить мне сообщение, где бы я ни была, – объяснила я. – Мы просим его дать нам ответ о том, что он согласен приехать и всё такое. Нив долго стояла, теребя подол платья, и её лицо становилось всё более мутным – она теряла облик. Наконец она прошелестела: – Хорошо. Я скажу ему. Мёртвая скальница дотронулась до меня, чтобы восполнить силы (уже привычный удар холода в сердце) и, с трудом подхватив сердолик, исчезла вместе с ним, оставив после себя лишь тонкий запах ладана. Мы с Берти, бросив последний взгляд на пещеру, пошли назад, сквозь светло-зелёные горные луга, по которым вилась, огибая редкие раскидистые деревья, песчаная дорога. – Ох, надеюсь только, Хегола Тофф не сорвётся в Долину Колокольчиков сегодня же, вместо того чтобы встретиться с нами через три дня, – прикинула я, пнув случайный камешек. Берти покачал головой: – Не должен! Даже если Нив сразу передаст ему сообщение, представляешь, каким будет его смятение? Скорее всего, поначалу он впадёт в ступор. Потом буквально оглохнет от лавины нахлынувших чувств: и страх перемен, и ностальгия, и подозрение, что это какая-то шутка, и ярость… Затем, согласен, у него наверняка мелькнёт мысль броситься в Долину (при условии, что он вообще может туда попасть, мы же с тобой этого не знаем), но, обдумав её, он поймёт, что у него слишком мало информации: сначала надо встретиться с нами. Так что всё будет тип-топ, Стражди. Под синим небом, разукрашенным грандиозными кучевыми облаками, было пусто: в траве стрекотали одуревшие от жары кузнечики, на дороге впереди шуршало перекати-поле, а вдалеке, на холме, мерцала таинственная стена погодного разлома, ведущего в зиму. Я прикрыла глаза и подставила лицо сухому горячему ветру, стараясь получше запомнить этот момент, аккуратно сложить его в шкатулку воспоминаний. Мы решили, что послезавтра покинем шале Моргана. Да, я до сих пор не нашла способ сохранить жизнь Авалати, но оставаться в Соловьиной Песне не было никакого смысла: в деревенской библиотеке не появится новых книг, местные жители не станут гениями по части невозможного, а на меня не снизойдёт озарение только потому, что я сижу в полюбившейся мне гостевой комнате. Скорее уж, можно надеяться, что по дороге появятся новые данные или же Хегола Тофф обладает некоей полезной информацией. Поэтому с шале мы вот-вот попрощаемся. А вот с Морганом – нет! Перед тем как мы ушли в пещеру, он чинно выразил желание вместе с нами отправиться в Долину Колокольчиков. Признаться, меня удивило, что Гарвус подал это решение как какую-то невероятную новость. С самого начала я была уверена, что так и будет – а как иначе-то? Он же по уши увяз в этой истории, какой нормальный человек захочет бросить подобное дело на полпути, не говоря уж о том, чтобы добровольно попрощаться с такими лапочками, как мы с Голден-Халлой!.. Но, как мне объяснил Берти, все эти дни Морган взвешивал, мучился и сомневался. – На второй чаше весов у него была диссертация, Тинави, вдумайся! – рассмеялся Голден-Халла, лихо развернувшись на пятках и идя по дороге задом наперёд. – Где мы – а где она!.. Да у Моргана с этим несчастным исследованием настолько эпичные отношения, что весь остальной мир меркнет, сильнейшие романы о любви, долге и ненависти стыдливо уползают в дальний угол библиотеки, а матёрые магистры магии утирают скупые слёзы умиления. Чудо какое-то, что он выбрал нас с Авалати! – Ух ты. Так это повод для гордости, а не что-то в порядке вещей? – восхитилась я. – А то! Не забудь включить этот пункт в список своих достижений. В вашей Башне магов точно оценят, они, как мне кажется, нехило так настрадались от нашего потрясающего доктора в прошлые годы. – Тогда это будет мой тайный список. Не хочу делать людям больно посредством жутких воспоминаний. Все в Башне и так слишком часто осеняют себя защитными знаками при виде меня. – Да ладно? Я был уверен, что у тебя замечательная репутация! – У меня – да. Но следом за мной обычно появляется Полынь, а это, знаешь ли, не каждая психика может выдержать. В общем, Берти, спасибо за объяснения того, что стоит за утренним заявлением Моргана Великолепного! Теперь я прониклась и преисполнилась, и совершенно согласна с тобой: нам нужна вечеринка. – Ура! – обрадовался он. * * * По дороге домой (сама не понимаю, в какой момент я начала так нагло величать шале Гарвуса домом) мы заглянули в Соловьиную Песню и там заказали навынос чуть ли не половину главного трактира. – Сегодня в девять вечера у нас начнётся традиционный летний фестиваль возле озера, – вежливо сообщил официант, пытаясь заглушить доносящиеся с кухни вопли в стиле: «Ско-о-о-олько блюд надо приготовить?! Что за прожорливые иноземцы!» – Приходите, будет красиво. – Ох, точно! Обязательно! – воодушевился Берти. И пояснил мне: – Я облизывался на афиши о фестивале, ещё когда уезжал отсюда, и раз уж волею судеб я снова тут, то не собираюсь это пропускать. Поэтому начнём праздновать у Моргана, а потом двинем к озеру. – Отличный план, – одобрила я. И, прислушавшись к бурному монологу повара, чьи интонации мотались между воодушевлением и ужасом перед предстоящей готовкой, добавила: – А пока, чувствую, нам стоит завести какой-нибудь длиннющий философский разговор… Ждать явно придётся долго. Берти встрепенулся: – У меня есть тема! Уже несколько дней о ней думаю, с тех пор как мы с тобой погуляли в Слепке Заклятия. – Боги-хранители! Звучит опасно. Предупреждаю: на слишком личные вопросы я отвечаю только в присутствии Мелисандра Кеса. – Э. Почему его?.. – Потому что тогда отвечает он. Про себя. Не затыкаясь и не интересуясь тем, кого вообще-то спрашивали. – Какими ужасными людьми бывают мои соотечественники!.. Так, ладно, а если к делу: Стражди, расскажи, как шолоховцы воспринимают любовь? Кого ни послушаешь – получается, что вы какие-то психи в плане романтики, отвратительно бездушные. Хочу воспользоваться шансом и разобраться, раз уж передо мной сидит живой лесной экземпляр! – Ух. – Я отпила принесённый официантом ежевичный лимонад. – И впрямь философский вопрос. Жутковато будет выступать за целую нацию: не то чтобы у нас есть кодекс романтики, под которым мы расписываемся кровью. Впрочем, традиционные взгляды всё же существуют, и я их разделяю. – Вот и расскажи! – обрадовался Голден-Халла. Я откинулась на спинке деревянного стула. – Так, ну, как и большинство шолоховцев, я выделяю три категории романтических чувств. Во-первых, самое частое и стойкое – интерес или привязанность: приятное состояние, когда у тебя внутри что-то расцветает при взгляде на человека и тебе хочется проводить с ним много времени. Во-вторых, влюблённость. Она делает тебя немножечко долбанутым, непредсказуемым и очень счастливым, её можно подхватить, как заразу, потом пройдёт. Например, я очень часто влюбляюсь, но стараюсь по возможности не показывать это на людях. – Не показывать? – опешил Берти. – Почему? – В Шолохе это считается хорошим тоном. Для нас влюблённость действительно сравнима с воспалением. Если чешется, почеши, но не расчёсывай до крови прямо на улице. В общем, если влюблённость взаимная и вы оба решили её открыть – это восторг, очень весело, очень запоминается, но нередко быстро прогорает. Если затем влюблённость становится привязанностью, всё отлично. Но чаще после неё остаётся лишь выжженное поле. Поэтому если у тебя с кем-то очень хорошие отношения, ты сто раз подумаешь, прежде чем демонстрировать свои чувства. А то всё может пойти прахом. Легче переждать острый период. Берти вскинул бровь: – А что, счастливого конца влюблённость вообще не подразумевает? – Счастливый конец влюблённости – это переквалификация в любовь. – Я назидательно подняла палец. – Самую редкую и самую сложную категорию романтических отношений. – Ну-ка? – Если она случилась – это счастье, и это надолго, но над ней надо работать, не то она умрёт. В Шолохе не принято искать и растить свою любовь, пока ты молод: ведь потом ты от неё, кхм, не избавишься. Эта штука будет торчать посередине твоей жизни, как второй хребет, – и всё… Помнишь, Силграс говорил, что всегда чувствует гору Осколрог? Вот так ты всегда будешь чувствовать свою любовь. Любовь – сокровище. Её берегут, но о ней не говорят с чужими. Я допила лимонад, поскребла соломинкой о дно стакана. – Что ещё добавить, хм. Ну, надо учитывать, что брак в Шолохе – это в первую очередь чисто социальное партнёрство. Хорошо, если он построен на привязанности, опасно – если на влюблённости, потрясающе – если на любви. Собственно, поэтому большинство и стремится заключать браки как можно позже (королевской семьи и политиков это не касается): чтобы они были не просто сделкой. Голден-Халла хотел что-то сказать, но я подняла ладонь, останавливая его. – Но учитывай, Берти: несмотря на то что описанное мной деление на «интерес», «влюблённость» и «любовь» общепринято, на словах некоторые шолоховцы могут смешивать эти понятия. Не потому, что они дурачки, а просто потому, что ваши, других народов, книги, нередко называют любовью всё подряд. Вот мы и повторяем. К тому же, знаешь, на самом деле очень мало людей в мире серьёзно обращается со словами… С магическими наречиями мы осторожничаем, подбираем формулировки как следует, а вот с повседневной речью ведём себя как истинные раздолбаи. Не надо далеко ходить: моя Кадия из тех, кто любовью называет всё подряд – хотя чувствуем мы с ней одинаково. Для меня «любовь» – это чуть ли не священное слово, а для нее – элемент обычного дня. Так что, если однажды какая-нибудь чудесная жительница Лесного королевства внезапно скажет тебе, что любит тебя, не обольщайся: это не обязательно будет означать весь тот массив смыслов, о котором я поведала. Возможно, она просто из «не заморачивающихся». Берти был доволен. – Небо голубое! – ахнул он. – Да вы те ещё систематизаторы. Я в восторге. А вообще, мне всё это очень близко. И ты даже не представляешь, как я однажды попал с этими определениями слова «любовь». – Так-так? – Я наклонила голову. Голден-Халла достал свои карманные часы, которые, бывало, подбрасывал и ловил в минуты задумчивости, и отщёлкнул крышку. С крохотной картинки на меня смотрела миловидная блондиночка с такой упрямой улыбкой, что было видно – если ей приспичит, она горы свернёт. – Её звали Линда, мы встречались совсем недолго, но наши отношения оставили мне на память часы, тонны вопросов и вот этот шрам… – Берти провёл пальцем по узкой белой полосе на шее. Я приметила этот шрам ещё в день знакомства, но постеснялась о нём расспрашивать. Заказав ещё лимонада и выяснив, что наши блюда навынос всё ещё не готовы, Голден-Халла обстоятельно поведал мне историю о продажном епископе Гриди Ликерише, по несчастному совпадению бывшем отцом этой самой Линды. – Наша с ней главная проблема как раз и заключалась в том, что мы называли «любовью» совершенно разные вещи. Линда не понимала, почему мне «жаль для неё» таких простых слов. А я не понимал, как она может говорить о любви, имея в виду лёгкую влюблённость. Мне было очень сложно решить, как поступить после её признания. Вот она говорит: «Я люблю тебя». А я не могу ответить тем же. И при этом понятия не имею: я не могу ответить пока что, ибо медленно привязываюсь к людям, или не могу вообще? И Линда ждёт, а я мучительно размышляю, как в данной ситуации повести себя максимально честно. Признаться в ответ, солгав? – Точно нет! – выпалила я. – Это никогда ни к чему хорошему не приводит. – Тогда что: расстаться из вежливости, от греха подальше? Или продолжать встречаться, ожидая у моря погоды, а у сердца своего – таких ударов, по которым поймёшь: это она… Что из этого – правильный выбор, мм, Тинави? Берти умолк, вопросительно глядя на меня и перебирая пальцами цепочку от часов. – Я не знаю, – по некотором размышлении сказала я. – Как ты поступил? – Я продолжил встречаться с ней. А вскоре разразился мой конфликт с Церковью, меня осудили и изгнали как еретика. Почти месяц я находился без связи с внешним миром и, только прибыв на остров Этерны, вновь обрёл свободу. Там я несколько дней пытался подобрать слова для письма Линде. И вот, пока я думал, мне пришла весточка от неё. Весьма неожиданная. По усмешке Берти я догадалась, что могло быть в той записке. Голден-Халла подтвердил мою мысль: – Она писала, что ей невероятно больно, что я навсегда останусь в её сердце, но она внезапно полюбила другого, и на сей раз ей кажется, что это по-настоящему… (Если что, они расстались через год.) Я испытал дикую смесь эмоций. С одной стороны – колоссальное облегчение. С другой – острую боль, ведь я всё-таки был влюблён в неё. Впрочем, это чувство сошло на нет за несколько месяцев. Не зря говорят: с глаз долой – из сердца вон. – Почему же тогда ты носишь часы с её портретом? – Я снова посмотрела на рисунок улыбающегося женского личика. – Потому что Линда спасла мне жизнь. – Берти вздохнул и закрыл крышку. – Мне бы действительно перерезали горло, если бы она не ворвалась в ту допросную с отчаянными криками и мольбами меня не трогать. Что бы ею ни двигало, я обязан ей и невероятно благодарен. А на мой взгляд, благодарность – это та самая вещь, о которой нельзя забывать никогда! Ты можешь изредка поддаваться любому другому греху – хоть гордыне, хоть гневу, хоть зависти… Но отсутствие благодарности – оно же уныние – это самое страшное преступление перед самим даром жизни. И сейчас, когда я смотрю на портрет Линды, то вспоминаю о том дне, когда остался жив, а не о наших пылких свиданиях. Возможно, начнись наши отношения с дружбы, а не с романа, мы бы общались до сих пор. – Думаю, для вас все сложилось единственно возможным способом – как это всегда и происходит в жизни. По-другому нельзя было. – Согласен. И по прошествии времени я счастлив, что приобрёл этот опыт. Ведь каким красивым шрамом я теперь могу хвастаться! Хороший, да? – рассмеялся Голден-Халла и маняще-порхающе пробежался пальцами по своей шее. – Хороший, но и мои ничего так! – Я игриво потрепала себя за ухо. – Аминь. Мы лучшие. Не успели мы выпить за это, как из кухни всё-таки принесли нашу еду. Подхватив грандиозное количество пакетов – перестарались, м-да, – мы направились к Моргану. 29. Вечеринка Как людям хватает смелости говорить другим, что они им нравятся? Разве они не боятся, что их отвергнут? Из старого тайного дневника Силграса Авалати Веселиться в компании Берти и Моргана было сплошным удовольствием. Честное слово – так комфортно я чувствовала себя только с Дахху и Кадией, и восторженная часть меня тихонечко верещала: давай! Хватай эту парочку колдунов, тащи в Шолох и хвастайся ими перед всеми, кого увидишь! Ведь когда мне что-то нравится, я хочу, чтобы об этом узнали все. Хочу разделить это чувство со всем миром – нет, со всей вселенной! Меня буквально распирает, и кажется, что если я не выражу это через какое-то действие, то просто лопну к праховой бабушке. Поэтому со мной опасно общаться в те дни, когда меня кто-то или что-то вдохновляет. Выяснив, что у Моргана дома есть куча неиспользованных имаграфов, я попросила его подарить мне три штуки. Он согласился, а потом, кажется, сразу пожалел, потому что я заявила: – Сейчас будем делать кадры на память! В итоге первый имаграф изображал только нас с Голден-Халлой в обнимку, лучащихся неприкрытой радостью, а поджавший губы Морган улепётывал из комнаты где-то на заднем плане. А вот для второго кадра мы поймали его и принудительно поместили в центр, зажав между собой. Лицо у Гарвуса было таким недовольным – фантастика! Третий имаграф я сохранила на будущее. Потом мы ели. Воздушные паффы с паштетом, зажаренная индейка, салат с рукколой и кедровыми орешками, благоухающий, как тайный сад травника в ореховой роще… Сообразно тому, как пустела сначала первая, а потом вторая бутылка сладкого вуххского вина, которое делают из подмёрзших на первых морозах виноградин, мы трепались всё веселее. Берти и Морган беспрестанно травили друг про друга байки, и мои щёки готовы были треснуть от хохота. – А как же та история, когда ты пообещал второкурсникам Бури практикум по теме «Астрология – враг или помощник для Сыскного дела?», а потом забыл его подготовить? – сощурил глаза Морган. – И, поскольку он стоял первой парой, ты решил в ночи заползти в окно астрологини Фреи Галли, чтобы, не будя её, забрать какие-то там демонстрационные образцы… А по пути к ней, аккурат напротив комнаты, в которой я тогда ночевал, столкнулся на узком карнизе с мастером артефактором, возвращающимся оттуда же. – Что-о-о-о?! – расхохоталась я. – Ох не вспоминай… – простонал Берти, хватаясь за голову. – Да-да! – Ставший потрясающе говорливым и живеньким Гарвус энергично повернулся ко мне: – Хьюго-артефактор, не разобравшись в ночи, что к чему, шарахнул Берти заклинанием, приняв его за какую-то потустороннюю хрень. Между прыжком с шестого этажа и вваливанием в моё открытое окно Голден-Халла выбрал второе. Но беда в том, что я спросонья тоже первым делом подумал о чудовищах… – Он меня чуть не поджарил! – пожаловался сыщик. – Ага, только ты увернулся. А вот Хьюго… – разошедшийся Морган зацокал языком и приподнял бокал. – Помянем. – О нет! – ахнула я, в мгновение ока перейдя от восторга к ужасу. – Вы бы не смеялись над таким! Не смеялись бы, верно?! Берти и Морган пару секунд серьёзно смотрели на мою ошарашенную физиономию. Потом хором заржали. – Всё с ним было нормально, с этим недоделанным ловеласом всея академии. – Гарвус обаятельно хмыкнул. – Он успел поставить блок. Однако ударной волной его сбросило с карниза. – Небо голубое!.. Берти изобразил пальцами что-то вроде щепотки и пожаловался: – Я почти поймал его за взметнувшую полу мантии, представляешь?! Но тут Морган, всё ещё не в адеквате, дал мне пинка под зад. И тогда я тоже вывалился. – Два тела летели вниз в ночи, – кивнул Гарвус. – Свет зажигался в окнах академии. Вдалеке выли волки… Прежде я не замечала за Морганом тяги к художественным описаниям. – И чем всё закончилось? – Я понял свою ошибку и, естественно, успел наколдовать щит у земли. – Он эдак небрежно пожал плечами. – Я тоже создал такой, минуточку! – возмутился Берти. – Правда, у меня он получился прямо подо мной, то есть между нами с Хьюго. Поэтому, когда артефактор понял, что почему-то до сих пор не стал лепёшкой и осторожно открыл глаза, чтобы разведать обстановку, то увидел в двадцати сантиметрах над собой мою расплющенную о прозрачный щит физиономию. Воплей было-о-о-о… Причём неясно, кто орал громче: перепуганный Хьюго, абсолютно не врубающаяся в ситуацию Фрея, матерящийся Морган или Элайяна, выглянувшая из своего кабинета и уже красочно расписывающая, что и куда она всем нам завтра вставит… Морган хохотнул и поднял бокал: – За Элайяну. – За Элайяну, – поддержала я, уже знавшая историю леди-ректора, однажды ступившей на тёмную тропу своих желаний и, к сожалению, ушедшей по ней слишком далеко, чтобы суметь вернуться. – За Эл, – Берти вздохнул. Черты его лица смягчились, взгляд, казалось, обратился куда-то в прошлое, а губы тронула нежная улыбка. После короткой паузы он усмехнулся: – Знаете, а ведь… Голден-Халла явно хотел рассказать ещё какую-то историю, может быть, более грустную, но всё же светлую – это было видно по его глазам, – но тут Моргана неожиданно, непредсказуемо, непредвиденно прорвало. Он вдруг взял и бахнул своим фужером об стол – чудом не разбив его, – и, резко встав, обвинительно ткнул пальцем в сторону Берти. – Даже не вздумай!!! – рявкнул он так внезапно и громко, что мы с Голден-Халлой аж подскочили вместе со стульями. Полное непонимание было написано на лице сыщика, когда Морган ни с того ни с сего начал жёстко его отчитывать. – Даже не вздумай, – повторил он, – сейчас впадать в депрессию, кататься по полу, рыдая, или что-то такое! Не любил ты её, вот не надо ля-ля, так что даже не смей раскрывать варежку на эту тему! У меня отвисла челюсть. – Ты просто мечешься, как дурацкая белка, потому что впервые в жизни потерял кого-то настолько близкого, – продолжал Морган. – Но не надо приписывать прошлому то, чего там не было! Возносить свои чувства к Элайяне на пьедестал только потому, что она в ответ не может покрутить пальцем у виска, а твоей дурацкой романтичной душонке вечно требуется повод для великих чувств. Всё это – бред! Последний раз говорю: хватит биться в этой тихой истерике, ясно?! Ещё раз услышу твой скулеж об Элайяне – этими самыми руками тебя убью, чтобы не мучился! Во время этого монолога лицо Берти вытягивалось всё сильнее. Он выглядел максимально сбитым с толку и честно несколько раз пытался прервать речь Гарвуса, но тот говорил так яростно и так бурно жестикулировал, что ободок чуть не слетал у него с волос. Остановить этот поток ошарашенному Голден-Халле было не под силу. Но в комнате имелась ещё и я. – Морган! – кое-как отойдя от шока, воскликнула я. – По-моему, Берти… – Молчать! – гаркнул Гарвус, переводя указующий перст на меня. Жесть как я вздрогнула. – Ты согласна со мной?! – Я, э-э-э… – Согласна или нет? Глобально?! – Его глаза сверкнули, желваки заходили на скулах. – Мы должны разобраться с этим сейчас, больше тянуть нельзя! Говори, Тинави! Честно говоря, я не ожидала, что Морган в принципе способен на такое бурное проявление чувств. Но, готова поспорить, не только выпитое вино стало тому причиной. Было видно: кому-кому, а Гарвусу его собственные слова до пепла важны. Он явно долго молчал, и вот – щеколду сорвало, и теперь эту дверь так просто не закроешь. Я посмотрела на Берти. Тот явно пребывал в шоке от происходящего и молча таращился на друга, внезапно открывшего в себе талант обвинителя. – Я согласна, – кивнула я. – НО! – На сей раз уже мой палец ткнул в сторону начавшего было торжествовать Гарвуса. – Я сейчас говорю не о Берти, потому что ни праха по-настоящему не знаю его ситуацию, а, как ты и попросил, глобально. Так вот, глобально люди только тем и занимаются, что наделяют прошлое неким волшебным и недостижимым золотым сиянием, а потом опускают руки, думая, что раз там что-то упущено, что-то зрело, но не сбылось, то в будущем им вообще ловить нечего. В итоге этот грёбаный пессимизм становится оправданием для того, чтобы вообще ничего не делать. И дико бояться конца, да. Так что: долой романтизацию прошлого. – Вот! – вскричал Морган. – Она согласна со мной, Голден-Халла! Ты идиот! Я вспыхнула: – Я же ясно сказала, что я не про Берти! – Тем не менее твои слова полностью отражают происходящее и вступают в противоречие с его точкой зрения! – Да не хочу я ему противоречить! – Ну конечно, не хочешь! – Морган упёр руки в бока и, фыркнув, посмотрел на меня сверху вниз. – Ведь для тебя так важно быть милой, вежливой и хорошей, да?! Это твоя любимая маска – лапочка Стражди: из любого конфликта выходит шуткой, любую неловкость не замечает, любое потенциально опасное желание прячет! Я знаю тебя всего ничего, – сделав ко мне шаг, яростно продолжил орать Морган, – а уже бешусь от контраста! Законы магии ты готова попирать так, что от твоего бесстыдства дрожь берёт; в жизнь вгрызаешься, откровенно наглея; амбиций – до неба, энергии – до задницы; но при этом вокруг людей ты ходишь на цыпочках и демонстрируешь им только свои мнимые плюсы, которыми отчего-то считаешь светскую улыбку и покладистость! Что это за хрень?! Зачем тебе эта маска?! Сказать, что я обалдела от таких неожиданных претензий – ничего не сказать. – А с какой радости ты вдруг решил читать мне нотации? – рявкнула я в ответ. – Что хочу, то и демонстрирую, а ты бы последил лучше за собой, Морган! Если я, по-твоему, хожу вокруг людей на цыпочках, то ты либо игнорируешь их, либо бьёшь наотмашь – и это ничуть не лучше! Да и вообще, посмотри на себя со стороны: высокомерная ледышка, зажатая собственноручно придуманными правилами, а внутри, оказывается, кипит столько ярости – и ты меня обвиняешь в ношении маски, серьёзно?! Если я, по-твоему, спускаю свои желания на тормозах, то ты свои в принципе каменной кладкой заложил! С чего ты вообще сейчас ко мне прикопался?! – С того, что реальная ты мне нравишься! Поэтому прекращай уже в моём доме эти вежливые танцы с бубном: говори всё как есть и не прячься от споров! – Да кто тебе сказал, что я именно прячусь от них, Морган?! Я просто их не люблю, прах побери, и в большинстве случаев не считаю важными! Постоянно ходить на надрыве, тыча всем в лицо своим до хрена важным мнением и полыхающими чувствами – по мне, так это бред какой-то. Да и не полыхают они всё время, мы же не свечки! – Я стукнула ладонью по столу. А потом… – Подожди. Стоп. Я тебе нравлюсь?! – А что, не видно?! – зарычал Гарвус, подходя уже вплотную и нависая надо мной со сверкающим гневом взглядом. Впервые за время нашего знакомства я почувствовала парфюм Моргана: что-то элегантное с нотками кожи, бергамота и ветивера. На мгновение совсем растерявшись, в следующую секунду я уже язвительно всплеснула руками. – Ты орёшь на меня без причины: ясное дело, не видно! – Так ты вслушайся, о чём именно я ору! Можешь выкинуть к праху свою осторожность в общении: ни Берти, ни я не сбежим! – Нет, серьёзно: нравлюсь?! Морган побледнел и замер, затем с шумом выдохнул – только дыма из ноздрей не хватало. А потом, зажмурившись, взвыл: – Да! Как человек!.. Только не говори, что я дал тебе напрасную надежду! Ох, вот последнее он зря добавил. Я почувствовала, как стремительно заливаюсь краской. – Я, конечно, знала, что ты самоуверен, но чтобы настолько?! – ахнула я. – Так, Морган, ты ратуешь за открытые чувства и смелость? Отлично. Признаюсь: ты меня сейчас дико взбесил своими двойными стандартами и провокациями посреди уютного вечера! Поэтому я сейчас просто вырублю тебя, психолог прахов, в своём глазу бревна не видящий, и дело с концом, – я решительно закатала рукава. – Вчера ты отказался увидеть, как шикарно я колдую, так вот – оценишь сейчас! Я хотела вспомнить какую-нибудь формулу наугад – без применения реальной магии, чисто чтобы спровоцировать этим Гарвуса на колдовство, ведь из рассказов уже ясно, что он слишком скор на расправу и всегда бьёт первым. А потом – просто уклониться и мстительно посмотреть на то, как вытянется его лицо, когда он собственноручно разнесёт что-нибудь у себя в гостиной. Но не успела я провернуть всё это, как магией остудили меня. Вот только сделал это не Морган, а Берти. Два больших глиняных кувшина, прежде стоявшие на столе, взлетели и бойко выплеснули своё содержимое нам с Гарвусом в лица. Под потоками безжалостной холодной воды мы отпрыгнули в разные стороны: я с грохотом сбила стул, Морган стукнулся коленом о стол и взвыл. – Прекрасно, – обвёл нас пронзительно-синим взглядом Берти. – Я всегда мечтал так разнять каких-нибудь оголтелых спорщиков – и вот час наконец-то пришёл. Он так и сидел за столом, закинув ногу на ногу и покачивая носком ботинка. Его тон казался таким же дружелюбным, как и всегда, но мысли о только что случившемся некрасивом споре заставляли меня искать в словах Голден-Халлы некий опасный металлический отзвук, признак недовольства. Его не было. Вроде бы. Не уверена. Или был?.. Между тем Берти продолжил, с любопытством наблюдая за тем, какими пристыженными скульптурами застыли мы с Морганом: – Надо сказать, вы оба оказались весьма непредсказуемы. Меньше всего я ожидал, что наша вечеринка превратится во внезапное разбирательство с мордобоем. Да ещё что к последнему возжаждет перейти именно Тинави, боги хранители! Хотя нет. Ведь реально перешёл я, кхм. Забыли. Берти встал и прошёл к окну, затем задумчиво обернулся. За спиной у него было звёздное небо и луна, всплывшая аккурат над головой, будто какой-то нимб. – Вы оба сейчас были правы, – хрустнув пальцами и намеренно сладко потянувшись, сказал Голден-Халла. Вот сейчас я воочию убедилась в том, о чём подозревала всю дорогу – этого радушного парня тоже иногда стоит бояться. – Морган – когда как следует раскатал меня за истерики после гибели Элайяны. Было дело. Хотя мне кажется, сейчас это уже в прошлом. Время лечит – такая скучная, затёртая фраза… Я бы добавил к ней: время вправляет мозги. Ну, если ты сам что-то делаешь в этом направлении. В какой-то момент я действительно понял, что награждаю Эл и нашу с ней историю тем, чего там не было. И я перестал так делать. Теперь мало-помалу горе трансформируется в светлую печаль, но это не происходит мгновенно. Самое забавное, что сегодня я действительно вспоминал её только с теплом, поэтому, когда ты начал свой внезапный монолог, я, как говорят алхимики, натурально выпал в осадок. Берти продолжил: – И Тинави тоже была права – когда сказала, что всё время ходить с сердцем нараспашку не вариант. По мне, так маски нужны, даже дурацкие. И да, нам всегда нравится именно то, что под ними – мы же не идиоты, ведущиеся на подделку. (Хотя такие тоже встречаются.) В этом-то и кайф. Ты начинаешь по-настоящему проникаться к человеку, когда тебе удаётся догадаться, что у него внутри. А потом, когда тебе доверятся, увидеть это наяву. Душевный стриптиз – вот оно, настоящее удовольствие. Можно, конечно, делать как ты, Морган: нахально срывать с чужой души одежду, но это как-то… э-э-э… не универсально, не находишь? Ну и заодно в ту же тему: я долгое время пытался жить именно так – без маски. И хотите узнать, к чему это привело? – Голден-Халла наклонил голову набок. Я кивнула. Вероятно, Морган тоже, потому что Берти развёл руками: – Она всё равно выросла, эта маска. Сама. И на сей раз такая толстая, что до себя настоящего я потом еле достучался. Всё казалось фальшивым. Короче. Апельсины не растут без кожицы. И это хорошо. И наконец… Он улыбнулся. И вот эта улыбка уже снова была привычно-греющей, солнечной, истинно голден-халловской. – Тинави! – Он наставил на меня указательные пальцы. – В нашей сомнительной компании ты действительно можешь больше не притворяться, хотя, ей-небо, по мне, так ты этим и не занималась. Просто кое-кто, видимо, меряет всех по себе и прикидывает, что сам бы на твоём месте круглыми сутками бушевал от такого невыносимого соседства. – Берти хитро прищурился: – Морган, а ты что, правда её одобрил? Тот лишь раздражённо закатил глаза. Я напряглась: – Э-э-э, а что именно в данном случае означает глагол «одобрить»? – Ничего ужасного, скорее наоборот: готовность считать кого-либо «своим». Поздравляю, Тинави! Ты прошла отбор, о котором и не подозревала. – Берти подмигнул мне и вновь обернулся к Гарвусу: – А кто-то, кроме меня, вообще удостаивался этой великой чести в последние годы?.. – Да иди ты, – холодно бросил тот, высокомерно вскинув подбородок и неспешно садясь обратно за стол, где чинно, будто ничего и не случилось и по лбу у него сейчас не стекает вода, стал накладывать себе в тарелку козий сыр и виноград. Берти рассмеялся: – Значит, не удостаивался. А до меня вдруг стало потихонечку доходить, что это была вовсе не ссора, или как минимум точно не ссора из тех, что портят отношения. Что Морган, может, и промахивается в своих предположениях насчёт чужих чувств, но при этом очень старается в них разобраться. Что Берти, хоть и выглядит ходячим сплавом из наблюдательности и радушия, а всё же иногда бывает и обескураженным, и раздражённым. И что я сама – какой бы ни казалась себе уверенной и независимой – а где-то там, внутри, постоянно боюсь не понравиться. Надо же, сколько открытий! Берти и Морган уже активно обсуждали, что неплохо бы нам высушиться, а потом разделать огромную, покрытую хрустящей корочкой индейку, которую мы с Голден-Халлой так самоотверженно притаранили из деревни. Одновременно Берти поражался тому, как же неожиданно эмоционально сейчас выступил Морган, а Морган морщился и говорил, что присутствие в доме двух поехавших головой сыщиков кого угодно доведёт до ручки и он ещё долго держался. Берти побился об заклад, что Морган будет скучать, когда мы уедем. Морган сказал, что подобные вещи, конечно, случаются в силу несовершенства человеческой психики, но не стоит обольщаться – это не продлится больше недели. – Ведь у меня есть она… – загадочно двинул бровями он. – ДИССЕРТАЦИЯ! – хором закончили мы все втроём и так же дружно расхохотались. Что бы там ни было дальше, а отпуск уже прошёл не зря. «Озарения. – Как всегда говорит Полынь. – Слаще всего в жизни: победы и озарения». Я бы ещё добавила: ощущение близости. Каждый новый шаг в её сторону. Когда сердце твоё растёт, находя местечко новым прекрасным людям и углубляя его для старых. Короче: победы, озарения и любовь. 30. Даже сломанные часы дважды в сутки… Продав всего десять граммов экаина, можно купить осла. Но надо самому быть ослом, чтобы заняться таким поганым делом. Из старого напутствия детектива Чупки Живари своим стажёрам Насидевшись дома, мы отправились в Соловьиную Песню и присоединились к полуночной ярмарке, раскинувшейся на берегах озера. Над водой далеко разносились старинные мелодии лютни и флейты, скользили сорванные ветром розовые лепестки абрикосовых деревьев. Мы гуляли среди других таких же беспечных мечтателей, сладко пахло яблоками в карамели, ночь была поразительно тёплой и тёмной – в деревне отключили уличные фонари, и нас освещали лишь звёзды, озёрные светлячки и цветы на пригорке, которые на днях сажали мы с Кайлой. Потом мы отправились на горячие источники. Небольшая гостиница с дюжиной уличных бассейнов, вода в которых менялась от бирюзового до тёмно-синего, находилась на возвышенности над Соловьиной Песней, и оттуда открывался восхитительный вид и на деревню, и на террасы цветущего миндаля, и на переливающийся вдалеке погодный разлом. Я думала, что из-за праздника тут будет не протолкнуться, но людей оказалось немного, и поэтому у нас повторно наступило время Потрясающих Историй. Сидя на камнях в клубах горячего пара, неподражаемый Морган в лицах поведал о том, как Берти позорно пришёл к нему плакаться после того, как в День Всех Влюблённых очередная первокурсница призналась ему в любви, стоя на крыше самой высокой башни академии, а тот в ответ крикнул, чтобы она лучше пошла и сделала несданную домашку, из-за чего его на некоторое время предали остракизму как «жестокосердного лицемера». Берти с пеной у рта доказывал, что такого никогда не было, пока я не сказала: – Вспомни артефакт поиска. Вот что было его ценой. – Ох ты ж пра-а-а-ах… – сообразил Голден-Халла. Мы шли домой, а за нами мягко, как на кошачьих лапках, кралось шёлковое серое утро. Берти стало совсем срубать: он по большей части держал глаза закрытыми, на любые замечания возражая, что он просто медленно моргает. Но когда Морган вслух обсмеял его, Берти воскрес, будто феникс, притопил Моргана в сугробе и потом первым вприпрыжку добежал до крыльца. Мы разошлись по комнатам, и в моей душе царил мир. Казалось, у меня всё непременно получится: и в Седых горах, и вообще в жизни. Уже привычным жестом я сунула гребень под подушку и заснула. * * * А разбудил меня громкий стук в дверь. Где-то там, внизу, по ней колотили так, что окна в шале дребезжали. Сквозь сон мне сначала подумалось, что я у себя дома, в Мшистом квартале, и, наверное, произошло очередное страшное преступление, поэтому по мою душу явился Полынь – и сейчас я шустро проснусь и получу от него привычный шутливый нагоняй, вслед за чем нас будет ждать бешеная скачка с применением теневых Умений… Но нет: я была очень, очень далеко от дома. Хотя с причиной стука угадала. – Здравствуйте! Вы видели сегодня Хэвора?! – буквально набросилась на меня какая-то круглолицая женщина, едва я открыла дверь. – Нет… Он не приносил газеты уже пару дней, – я удивилась. – Я думала, у него выходные или что-то такое. – У него не бывает выходных! – отрезала женщина. И вдруг, закрыв лицо руками, горько разрыдалась. – Мой бедный мальчик! Он пропал. Позавчера вечером он сказал, что у него есть важное дело – ушёл и… не вернулся. Никто в деревне его не видел, они успокаивают меня, мол, наверняка он поехал в город, но я не верю, что он бы просто так пропустил ярмарку у озера! Это же Хэвор! Он без новостей жить не может! – Вы его мать? – Да! И я чувствую, чувствую – что-то не так, как бы меня ни успокаивали остальные! – Она обессиленно рухнула на шезлонг на террасе. – Хэвор – он же такой непоседливый. Вечно всюду свой нос суёт, так и рыскает по округе, всё какие-то заговоры видит, а я говорила ему: тебя это до добра не доведёт! Напорешься в итоге на настоящих преступников, и что? Стоя над несчастной женщиной, я думала о том же самом, ведь даже сломанные часы дважды в сутки показывают верное время. Одновременно с тем я понимала, что зачастую матери – существа излишне трепетные, нервные, переносящие на своих детей невероятное количество никак не связанных с реальностью, своих собственных страхов, комплексов и переживаний. Возможно, слова и эмоции этой дамы стоит делить как минимум на десять. Но всё же… – Давайте я налью вам чаю, а вы расскажете мне обо всём подробнее. Плакать на морозе – дурацкая идея, поверьте моему обширному опыту. Пользы не принесёт, только кожа потрескается и голова разболится. Заходите. Под пронизывающими порывами ледяного ветра, разгулявшегося по горам, издевательски треплющего мою клетчатую пижаму, я пригласила маму газетчика пройти в дом. * * * Чем больше рассказывала госпожа Пушшентай – такая фамилия оказалась у Хэвора, – тем сильнее мне казалось, что она переживает на пустом месте. Но в то же время интуиция никогда не была моей сильной стороной – особенно не стоило доверять ей наутро после лихой вечеринки. Во рту у меня пересохло, яркий свет делал глазам больно, но при этом, судя по тому, что ни Берти, ни Морган так и не спустились, я ещё была самой бодрой из нас. Только ворон Кори вместе со мной внимательно и вежливо слушал маму Хэвора, хотя она не была ему рада. – Чёрный ворон и зеркало – к беде! – испуганно воскликнула она, увидев Корвина, чистящего пёрышки на каминной полке. – Ничего подобного. К благополучному разрешению якобы безвыходной ситуации и к невероятной куче денег. – Правда?.. – Да. Я придумала это только что. Я всегда считала великой глупостью то, что люди верят сочинённым кем-то унылым суевериям и при этом не пользуются шансом изобрести свои. Если уж вы полагаете, что вера влияет на реальность, то почему бы не обратить её в свою пользу? Налив госпоже Пушшентай ещё ромашкового чая и выдав кусок отменного пирога с вишней, я пошла наверх переодеваться. Лучше я сама быстренько схожу по трём сомнительным адресам, подцепленным из рассказов матушки Хэвора, чем буду вместе с ней переживать о судьбе газетчика. На прощанье я нацарапала записку ребятам: не хочу стать следующей в череде загадочных исчезновений. «Знаете, я подумала, что нам с вами надо расстаться. Моя цель выполнена: и теперь я ухожу навсегда. Не вздумайте соваться в Шолох, это мой город». А на обратной стороне: «Шучу. И заодно признаю, что с чувством юмора по утрам у меня не очень. Буду там-то и там-то, ищу заплутавшего Хэвора. Свежий кофе на жаровне». К двум часам пополудни я успела пообщаться со скорняком, которого газетчик подозревал в использовании человеческой кожи для своих слишком уж качественных изделий, и осмотреть место, где недавно бушевал лютый тёмный дух – Хэвор полагал, что его призвали специально. Всё было чисто. А вот с третьим адресом ситуация вышла из-под контроля… * * * По сухой летней зоне – каменная крошка под ногами, пахучие сосны, кусты жёлтого багульника – я карабкалась в гору по завивающейся узкой лентой дороге. Там, на далеко выступающем над плато утёсе, похожем на троллий язык, находились угодья фермера Бонка. Он разводил овец и, по мнению Хэвора, с их помощью распространял по деревням и городкам Норшвайна запрещённые вещества. Эта теория газетчика была самой невероятной из всех – в ней напрочь отсутствовал элемент магического, но мне не верилось, что в такой глуши, как Седые горы, могут жить наркоторговцы. Тем не менее именно здесь шустрый господин Пушшентай умудрился попасть в яблочко. Я приблизилась к изгороди, окружающей ферму, и окликнула краснолицего мужика в соломенной шляпе, сидевшего на бревне на лужайке и курящего трубку. Он подозрительно выслушал меня. – Так вы путешествуете одна? – переспросил под конец Бонк – это был именно он. – Да, – я беззаботно разулыбалась. – Сегодня вечером уже уезжаю, со всеми попрощалась. Вот только Хэвора найти не могу, а мне сказали, что вчера он поднимался к вам. Ну и на верхотуру вы забрались, конечно, уф! Я подумала, может, он остался у вас на ночь, чтобы сверху понаблюдать за праздником у озера? Вид тут потрясающий! И овечки такие милые. Он, правда, говорил, вы в них экаин развозите, но это же Хэвор, глупыш такой! Так неловко, что он всех во всём подозревает. Завтра встречусь со своим приятелем-детективом в Сонном Облаке, расскажу ему, чтобы он, если его в ваши края занесёт, не вздумал Хэвору верить. А то он мнительный, жуть! Всё-то проверяет. А по вам видно – честный человек, не хочется, чтобы у вас были неприятности. Можно мне стакан воды, пожалуйста? Бонк поддакнул: умора, смех, да и только. Попросил подождать и ушёл в дом. А вернулся он без стакана, зато с арбалетом, нацеленным туда, где только что сидела я, подставив лицо яркому солнцу. После чего, не успев начать озираться, он рухнул как подкошенный: это я воспользовалась его двухминутным отсутствием, чтобы подготовить заговор усыпления, наречённый мной Дрёмой Дахху (на нём я тренировалась – с его позволения). Ни один нормальный землевладелец не посмеётся в ответ на планы какой-то девицы рассказать о нём служащим закона. Чист он или нет, а зашедшие в гости ищейки никому не сдались. – Ах ты сволочь, – прошептала я, крепко связывая Бонка захваченной в сарае верёвкой. Дрёма действует около часа, но всё же лучше перестраховаться. – Хэвор! Хэвор, ты здесь?! – кричала я, осматривая комнаты и, конечно же, подвал дома. В руках у меня был нож, снятый с ремня фермера. Но дом был пуст. Тогда я выбежала обратно на улицу, встала на краю утёса и, закрыв глаза, воспользовалась тем же трюком с монеткой, что проворачивала в Асулене. Темнота под закрытыми веками расцветилась медленно проступившими золотыми шариками. Всё вокруг было живым, живым: мириады огней там, где толпились заинтригованные овцы, вспархивающие души птиц на сосновых ветвях, гораздо крупнее – человеческая искра Бонка… Хорошо хоть, что заговор не показывал души кишащих в траве муравьёв, а то бы я свихнулась от полной иллюминации. Где же ты, Хэвор… Я задержала дыхание и сосредоточилась, стараясь распространить своё видение как можно дальше. Вьющийся на утёсе ветер шумел, трепал мои волосы и рубашку. Прохладная монета остужала мои тёплые пальцы. Впереди стремительно пролетело два огонька – ястребы кружили под обрывом… Ничего. Я разочарованно опустила голову и уже собиралась открыть глаза, как вдруг – вот оно! Внизу, под землёй, горела золотая искра. А рядом с ней… Я выдохнула и, прервав заклятие, подбежала к самому краю, упала на колени и стала всматриваться в отвесный склон. В нескольких метрах подо мной имелся узкий уступ. Если наклониться, становится видно: в скале есть пещера! Фермер Бонк наверняка пользовался верёвочной лестницей, которую цеплял за растущую рядом сосну, чтобы спуститься, но у меня не было времени искать и закреплять её. Потому что рядом с искрой Хэвора была ещё одна. Зелёная искра нежити… – Прахов прах! – взвыла я и, стараясь не думать о колышащихся где-то бесконечно внизу кронах деревьев, похожих на брокколи, слишком маленьких домиках и будто игрушечных полосах погодных разломов (живот скручивало от высоты), прыгнула вниз. Каменная крошка опасной струйкой посыпалась у меня под ногами, но я попала на уступ и тотчас бросилась в тёмный зев пещеры. – Хэвор!.. Вдалеке раздался слабый стон. Я побежала по узкому тоннелю, закрывая то правый, то левый глаз, чтобы быстрее привыкнуть к сумраку после яркого солнечного дня. – Хэвор!.. И вот я вылетела в небольшой зал. Пушшентай был здесь. Он каким-то чудом забрался на крохотный выступ под самым потолком и дрожал там, забившись в какую-то дыру, весь покрытый грязью, в разодранной одежде, сжимая в руках крупный камень, которым пытался прикрыться. При виде меня он издал ещё один слабый, полный боли стон, и это был до пепла плохой знак. Камни вокруг дыры почернели и потрескались от явно пущенных в них заклинаний… Потому что под выступом притаился в тенях мёртвый колдун – лич. Едва я влетела в пещеру, он бросился на меня. Серая кожа, местами повисшая лоскутами, белые, светящиеся в темноте глаза, полуистлевшая длинная мантия, кинжал в одной руке и посох с магическим камнем в другой, которая частично представляла собой голые кости. Он кинулся на меня, ощерившись. Кристалл в посохе засветился и плюнул длинной молнией, от которой я уклонилась, упав и перекатившись. Чтоб тебя. Я не смогу использовать свою дурацкую медленную магию в таком маленьком помещении – личу до меня всего ничего в любом направлении. Убежать обратно в коридор, сплетая что-то по дороге? Ещё одна молния – я снова уклонилась, но стена пещеры над моим плечом треснула и потемнела. А эта дрянь была могущественным колдуном при жизни… Я залезла свободной рукой в карман, чтобы вытащить взятое с собой пёрышко для Промедления Люффа, но оно исчезло. Видимо, умудрилось как-то выпасть, хотя, казалось бы – ну не пёрышку!.. Кружа с личем по пещере, то и дело всё с большим трудом уклоняясь от разрядов молний, я мысленно перебирала все доступные мне заговоры. И понимала, что ни один из них не подходит для текущей ситуации. Оставалось одно: с коротким ножом я бросилась на лича. Поднырнула под выставленный посох и… Сама получила удар кинжалом одновременно с тем, как воткнула свой нож мертвяку в живот. – Прах!.. – я с криком отпрыгнула обратно. Левой руке стало горячо: кровь потекла по рассечённому плечу. Я переложила нож в правую: хорошо, что Кадия в прошлом году заставила меня тренироваться держать оружие и в ней. Ещё одна попытка приблизиться. Ещё два удара – мой и по мне. На сей раз лезвие лича полоснуло меня по боку, оставляя глубокую рану, и теперь каждое, даже малейшее, движение вызывало у меня приливы тошноты и каскады тёмных пятен перед глазами. – Хэвор, ты как там?! – крикнула я, стараясь сосредоточиться на том, зачем я здесь, чтобы не думать о терзающей тело боли. Я должна защитить его. Тишина в ответ… Голова кружилась, от железистого запаха крови ком подступал к горлу. Я снова бросилась на лича. В этот раз вместо того, чтобы пытаться дотянуться до него ножом, я опять переложила лезвие в раненую руку, а здоровой изо всех сил схватилась за посох и попыталась выдернуть его, отскакивая назад, стараясь держаться как можно дальше от мелькающего перед лицом кинжала. Белые глаза нежити полыхнули гневом. Он взревел впервые за всё время боя, и посох вновь выпустил молнию, куда более мощную, чем прежде. Я едва не выпустила древко. Молния гадюкой впилась в камни над входом, они почернели, затрещали, вся пещера пошла ходуном и… Вход начал обрушиваться. Отдельные камни со страшным грохотом падали вниз, громоздясь горой. Лич отвлёкся, вскинув голову, а я, не позволяя себе думать о том, что происходит вокруг, вырвала-таки посох и пнула противника высоким ударом ноги. Он завалился на спину. Я сначала изо всей силы воткнула заострённый, обитый металлом конец посоха ему в живот, потом выбила из руки кинжал и, упав на колени, вонзила нож ему в горло и провернула. Раздался хруст. Нежить задёргалась. Понимая, что даже со сломанной шеей и древком в подбрюшье он может продолжать своё существование, я, задыхаясь от боли, била его лезвием до тех пор, пока белые глаза не потухли. Пещеру заволокло каменной крошкой. Больше всего на свете мне хотелось упасть на камни рядом с личем, прикрыть глаза, хоть как-то отдышаться и проверить, что там с моими ранами, но… – Хэвор! Я с трудом поднялась и, кашляя от набивающейся в рот пыли, поплелась в угол, где был уступ. Брошенный в сторону тоннеля взгляд заставил меня облиться холодным потом. Выхода из пещеры больше не было. Камни завалили его до потолка. Из дыры не доносилось ни звука. Я продолжала окликать Хэвора, пытаясь понять, как, на каком адреналине он смог забраться туда, и наконец, чуть не падая от слабости, сумела сделать то же самое. Газетчик свернулся тугим клубком. Всё его тело покрывали ожоги и глубокие раны. Одна ступня была вывернута под неестественным углом, над ней из разорванной штанины торчала сломанная кость… Всё то, что я издали приняла за грязь, оказалось кровью – и на самом Пушшентае, и на его одежде, и на камнях вокруг. Боги-хранители. Хэвор тяжело дышал, с трудом смотря на меня затуманенным взглядом. – Ты слышишь меня? – Я коснулась его. – Узнаёшь? Это я, Тинави. Лича больше нет. Ты в безопасности. – Ти… Тинави, – с трудом повторил он и сипло застонал. – Где больнее всего? – Везде… Моё сердце сжалось. Хэвор закрыл глаза, из-под его ресниц текли слёзы. – Я так больше не могу, – прошептал он. – Я больше не могу так… – Нужно потерпеть совсем немного. Скоро мы выберемся, обещаю. – Здесь так темно… Это была правда. Из-за заваленного входа пещера погрузилась во мрак: всего лишь несколько мутных серых лучей света проникало сквозь щели между валунами. Продолжая говорить какие-то утешающие вещи, я пыталась осторожно ощупать Хэвора, чтобы оценить его состояние. Он метался в полубреду и беззвучно плакал, мои руки тряслись, он пытался перехватывать их («Больно, больно!..»), и меня колотило почти так же сильно, как его. Потерпи, мой хороший. Пожалуйста, потерпи… Всё оказалось гораздо хуже, чем я надеялась. Помимо многочисленных ран, к части из которых я не рискнула прикасаться, чтобы не ухудшить его состояние, у Хэвора, судя по всему, открылось массивное внутреннее кровотечение. Небо. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как ему помочь. Мои зубы стучали, всё внутри кричало, и тупое ощущение собственного бессилия соседствовало с яростью и подступающим к горлу комком ужаса. Не думать. Тинави. Сейчас ни в коем случае нельзя поддаваться эмоциям и паниковать, надо просто действовать. – Я сейчас вернусь, – сглотнула я. – Посмотрю, как вытащить нас отсюда. Камни были настолько огромными, что мне в моём состоянии не удалось сдвинуть ни один из них. Я скреблась о них ногтями, кричала и звала на помощь до тех пор, пока не охрипла, потом вновь, шатаясь и держась за стены, вернулась к Хэвору. Теперь я боялась оставлять его: он был настолько плох, что я всё держала руку у него на груди, вслушиваясь в медленный стук сердца, становившийся всё тише. Боги, пожалуйста, помогите. Я вас очень прошу. Рэндом. Карланон. Нэт. Кто-нибудь, пожалуйста. – Я не хочу умирать, Тинави. – Ты не умрёшь, слышишь? У меня зуб на зуб не попадал. Ни один из моих заговоров не мог лечить людей. Да зачем мне вообще нужна эта идиотская магия на искру, если она не способна на главное?! – Тинави, это правда, что после смерти мы попадаем в свои мечты?.. – Хэвор, ты не умрёшь. Нас спасут. Мои друзья знают, где мы, и вот-вот придут. – Я надеюсь, что правда… Я очень хочу… туда… – Хэвор, останься со мной. Я здесь. Чувствуешь мою руку? – Мне всегда хотелось… – Хэвор! – Побывать… – Посмотри на меня. – На море… Меня трясло. Я ни праха не видела из-за слёз. Я сжимала пальцы Пушшентая, пыталась утешить его, мучительно старалась придумать, что, что я могу сделать, чувствовала, как меня потихоньку отключает, не понимала, сколько прошло времени – казалось, уже много часов, много дней, мысли путались, глаза закрывались, оставался лишь собственный осипший голос и почти бестелесный шёпот Хэвора, пунктирный, затихающий стук в его груди… – Всё будет хорошо. – Я не хочу… – Хэвор! Останься со мной, Хэвор! – Умирать… Его глаза закрылись. Сердце перестало биться. – Хэвор!.. Я потеряла сознание. * * * Всё смешалось. Сначала был какой-то бред, вихри из пыли и крови, засасывающая в себя темнота, содрогающееся из-за рыданий тело. Потом – джунгли. Изумрудные заросли. Сладкий запах цветов. Бьющий в глаза закатный свет. Я лежала на знакомой тропинке и безразлично смотрела туда, на деревянный указатель, увитый лианами. Земля глухо затряслась – бум, бум, бум, – и появился Быкоголовый. Он шёл ко мне. Я не шевелилась. Мне было всё равно. В голове обрывками крутились недавние мысли – я справлюсь, я смогу, я же такая крутая… Надо тренироваться, победа точно будет за мной, я уже не та, кем была раньше, я сильная, опытная, смелая… Я хрипло хохотнула. Какая же ты дура, Тинави. Минотавр подходил ближе. Его облик двоился у меня перед глазами. Я не могла двинуться от слабости. Ещё ближе. Мутным взглядом я смотрела на морду твари. Ему оставалось до меня всего несколько шагов. И вдруг, когда я увидела бездонную, безжалостную, тупую и холодную тьму его глаз, я будто очнулась. Меня со всей силой ударили в грудь недавние слова Хэвора. «Я не хочу умирать, – зазвучала отчаянная мысль уже в моей голове. – Не хочу, не хочу. Не хочу !» Сцепив зубы, я перевернулась на спину и попробовала подняться на колени – ноги не держали. Мотаясь из стороны в сторону, рискуя завалиться на бок, я поползла по дорожке – у меня не получилось встать. Сердце начало лихорадочно биться. Как я могла не воспользоваться этим шансом сразу же!.. Как я смела подумать о том, чтобы предать саму жизнь, отказавшись от неё!.. Ведь нет на свете большей ценности. Нет счастья большего, большей удачи – быть живым в этой бескрайней вселенной, полной пустоты и праха, пыли и пепла, черноты и неподвижности небытия. Как я – счастливейшее из существ, получившее от неведомой силы возможность дышать, выбирать, действовать, мечтать – смела подумать о том, чтобы сдаться? Никогда – никогда я не встану на сторону смерти. Дар жизни я ни за что не предам. Сзади раздался низкий голос чудовища: – Hooro. Neverrara! – В нём слышалась насмешка. Я всё-таки сумела подняться. Шатаясь и хромая, подволакивая ногу, с повисшей плетью рукой я побежала прочь, цепляясь носками сапог за землю, чувствуя, как силы возвращаются ко мне – отчаяние уступает место упрямству, твёрдому намерению справиться, не сдаться, дойти, добежать, выкарабкаться – во что бы то ни стало!.. Длинная тень чудовища издевательски следовала за мной. Как бы я ни бодрилась, а Быкоголовый не спеша шёл за мной шаг в шаг, уже предвкушая ужин. Я не сдамся. Всё кончено. Нет, я не сдамся!.. Это конец. Я не… Рука Быкоголового вцепилась мне в раненое плечо, и я заорала. Зловонное дыхание коснулось шеи, острый коготь стал медленно раздирать кожу. И тут… Что-то тёплое и невидимое прижало меня к себе, я почувствовала касание чьих-то губ, и мягкий голос шепнул мне на ухо: – Проснись, Тинави. Проснись. * * * Я распахнула глаза. Звёздный свет, бесконечное бархатное небо. Всё те же сосны, ферма, блеяние овец и – полное боли и нежности лицо Берти надо мной. – Всё хорошо, – сказал он. – Мы вытащили тебя. – А Хэвор?.. Глаза Голден-Халлы потемнели. Он промолчал. Меня качало, и я не сразу поняла, что он несёт меня на руках. И что вокруг – куча суетящегося народа. Как сквозь туман проступали Морган, Кайла, деревенские жители… Бесчисленное множество фонарей в их руках, из-за которых всё расплывалось у меня перед глазами. Фермер Бонк со скрученными за спиной руками. – Ты потеряла много крови, – сказал Берти. – Но пока я будил тебя – это было не так-то просто, – Морган немного подлатал раны. Сейчас тебе надо попить и поспать: я принёс гребень, можешь не бояться джунглей. – Берти, он мёртв? Просто скажи мне? Я еле ворочала языком. – Его сердце… перестало биться… Берти, он?.. Голден-Халла облизнул губы. – Пока неизвестно, – сказал он. – Но сердце бьётся. Кайла пытается сделать что может. Прогноз… не очень хороший, но шансы есть. Хей! Пожалуйста, не плачь, Тинави!.. – Голос Берти на мгновение сорвался. – Я плачу, – истерически всхлипнула я, – от радости. Потому что шансы есть . 31. Ледяная леди Любое «никогда» касается только прошлого. Будущее – это «всегда». Всегда возможность и всегда надежда. Хранитель Карланон Кайла, собрав всех в деревне, у кого были хоть какие-то навыки целительства, пыталась вытащить Хэвора с того света. Это происходило прямо на ферме и затянулось на всю ночь, которую я сама провела в какой-то комнате в полубреду, то проваливаясь в тягомотную болезненную дрёму, то выныривая с испуганно расширенными зрачками и хрипами: «Берти, как он?!» Периодически приходил Морган и пытался что-то сделать с моими ранами, но я набрасывалась на него с требованиями и мольбами вместо этого помочь Пушшентаю. – Слушай сюда, Страждущая, – наконец не выдержал Морган, собрав в кулак ткань моей туники и буквально приподняв меня над кроватью. – Всё, что я мог сделать для Хэвора, я уже сделал. И сейчас ты либо дашь мне как следует осмотреть твои раны, либо я уйду, заберу Голден-Халлу и вместе с ним отправлюсь в Долину Колокольчиков. А ты останешься тут, пытаясь не окочуриться под вялым присмотром Кайлы, которая сейчас выжимает из себя максимум ради Пушшентая, после чего долгое время будет просто обессиленной алкоголичкой и обжорой, не способной помочь больным ничем, кроме как парой отваров. Ты поняла меня? Я кивнула и закрыла глаза. Морган долго что-то делал с моей рукой и правым боком, отчего меня попеременно бросало то в жар, то в холод. Потом Гарвус сообщил, что к следующему вечеру я буду в порядке, и ушёл. Со мной всё порывался посидеть Берти, но я уговорила его заняться расследованием тёмных дел фермы. – Ты же сыщик. Выясни максимум, пока ты здесь, помоги местным. Одни боги знают, насколько хороши будут стражи порядка, которые приедут из Врат Солнца, и как сильно успеют остыть следы. Бонк явно работал не один, и его подельники, вероятно, ещё не успели разбежаться. Голден-Халла посмотрел на меня долгим взглядом. – Тинави… Я, конечно, уйду, но позволь мне сначала сказать кое-что. Я прекрасно понимаю, что, стоит тебе остаться одной, как ты начнёшь безостановочно корить себя за произошедшее. Проигрывать в голове случившееся раз за разом и находить всё больше доказательств тому, что твои решения были неправильными и что кто-нибудь другой на твоём месте смог бы спасти Хэвора магией. Так вот, не слушай эти мысли. Не думай их, они лживы. Ты сделала всё то, что могла, и даже больше – пойти с ножом на лича и победить его, небо голубое… Никто другой не добился бы и этого. Не понял бы, где искать Хэвора. Вообще не пошёл бы его искать. Даже без сослагательного наклонения: никто действительно не пошёл . Вдумайся в эти слова, пожалуйста. Комок подступил у меня к горлу. Не сдержав внезапного судорожного всхлипа, я выдавила: – Берти… Но если он всё же не очнётся? Просто умрёт? Глаза Голден-Халлы блеснули в тёплом свете волшебного аквариума с кристаллами, стоящего в углу комнаты и уже привлёкшего к себе пару отчаянных чёрных мотыльков. – Знаешь, – твёрдо сказал Берти. – Если случится так, то его последними мыслями будет то, что он умер не в одиночестве. А с тобой, с человеком, державшим его за руку, слушавшим его до самого конца. Благодаря тому, что ты была рядом, он, умирая, знал, что где-то жизнь продолжается, и поверь мне, это единственное и лучшее утешение для тех, кто уходит в небытие. Ничего не кончено. И если для тебя воспоминание о пещере останется болью и ужасом, то для Хэвора такой конец был однозначно лучше, чем гибель в пустоте и черноте с нежитью, которая бросится на его останки, как только сумеет до них добраться. Меня мелко затрясло. Берти поколебался, а потом, перед тем как уйти, крепко обнял меня. – Ты сейчас не поверишь в это, – вздохнул он, – но я очень горжусь тобой. А уже на рассвете по всему утёсу стремительно, как пожар, распространилась новость: Хэвор выжил. Нет: Хэвор! Выжил! Выжил, выжил! Состояние стабильно. От ожогов, наверное, местами останутся шрамы, и правая нога вряд ли срастётся правильно – но он будет жить и будет ходить, хотя период реабилитации точно займёт много времени. Услышав всё это, я повела себя совсем как чокнутая: и рассмеялась, и заплакала, и почувствовала одновременно прилив энергии и колоссальное бессилие. Вновь пришедший в комнату Морган только покачал головой, глядя на то, как я ржу, кулаками размазывая сопли. – Хорошо, что вы назначили встречу с Хеголой Тоффом на пятницу. – Он прислонился к дверному косяку и сложил руки на груди. – Мы ещё успеем добраться до Сонного Облака, если арендуем лошадей. – А что, п-п-п-о старому плану мы туда пешком идти собирались? – заикаясь от избытка чувств, поразилась я. – Понятия не имею, – пожал плечами Гарвус. – Мы вроде это не обсуждали. Я криво улыбнулась: – Из нас не очень слаженная команда, да? – Из нас с тобой – точно. Я иду спать. И тебе советую. – Прямо здесь? Не дома? – «Дома»!.. – риторически воскликнул-возмутился Морган. – Да, здесь. Надо дождаться Берти. Ты же за каким-то д'гарром отправила его отбирать кусок хлеба у местных детективов… Ну всё теперь, он просто так его не отдаст. Будет бегать и расследовать, пока не грохнется без чувств от усталости. А с учётом того, что он тот завал в пещере руками разбирал – он запретил мне взрывать его, боясь, что вы под ним, – упадёт Голден-Халла скоро. – Ох, – опешила я. – Ничего, – отмахнулся Морган. – Ему не впервой. * * * К следующей ночи всё наладилось. Соловьиную Песню наводнили прибывшие из ближайшего города стражи порядка. Голден-Халла оставил им данные вычисленных им подельников Бонка, а также рассказал, что лич в пещере был одним из клиентов-наркоманов картеля, который умер от передоза там же и которого Бонк оставил как цепного пса, изредка подкидывая ему на съедение тех, от кого нужно было избавиться. Хэвор был плох, но стабилен. Изредка приходил в себя и тогда безостановочно болтал. Я зашла к нему попрощаться и подивилась тому, насколько ярко горели его глаза при том, сколь слабым и беспомощным он был, весь обмотанный бинтами, погружённый в облако ядрёного запаха лекарств. Возможно, горячка стёрла часть его воспоминаний, но точно не все, потому что в какой-то момент он сказал: – Когда я выздоровлю, я первым делом поеду к морю. А, нет, сначала я напишу статью-разоблачение. А потом – к морю! Если честно, от этого моё сердце вновь болезненно сжалось, потому что перед глазами у меня стояла картина того, каким он был в пещере, и, будто цветное стекло, накладывалась на настоящее. – Как же ты лихо лича завалила! – восхищался Хэвор, а я старательно смаргивала слёзы, пока он не заметил их, чтобы не расстроить его. – И жаль, что вам пора уезжать. Прямо сегодня ночью, да? Так быстро! Точно надо? – Точно. – Но зачем? Я шмыгнула носом и заговорщицки прижала палец к губам: – За сенсацией. Держи ушки на макушке, господин Пушшентай. Скоро Седые горы содрогнутся от кое-чего небывалого. – О-о-о!.. – оценил Хэвор и с мечтательной улыбкой на устах вновь провалился в сон. * * * Берти Голден-Халла В мутные серые пять утра четверга Берти, Тинави и Морган покинули шале. Время отбытия было выбрано сообща, но почему-то что Страждущая, что Гарвус напоминали скорее унылых жертв безжалостной диктатуры, нежели свободных людей. – Пошли, пошли, – Берти подпинывал своё крохотное постанывающее войско к двум запряжённым лошадям, арендованным в деревне. Затем развернулся. – Кори! – Кар? – ответил ворон, сидевший на пороге. – Проследишь за домом? Морган уезжает ненадолго. – Пфкар-р-р-как, – расфыркалась птица. «Ты своему псу небось тоже говорил, что ненадолго уезжаешь? А сам уже больше месяца отсутствуешь». Берти чуть не умер от острого укола совести, но потом проворчал: – Я предупреждал его, что меня не будет значительное время. К тому же, поверь, в обществе моих студентов ему хорошо. Несколько недель на просторах острова Этерны никому не помешают. Эй, стоп! Тинави! А ну перестала прислоняться к лошади! Она волнуется! Наконец они уехали. Кори немного проводил их: в свете восходящего солнца тень ворона на снегу была на удивление большой и успокаивающей, и Голден-Халле не впервые подумалось, что Корвин – не совсем обычный питомец. Когда-то, очень давно, Берти читал историю о десяти премудрых старцах, живущих на Плачущем Холме, каждый из которых после смерти обернулся чёрной птицей с красными глазами. Может ли быть такое, что это не совсем сказка?.. Голден-Халла бросил прощальный взгляд на ворона, заложившего крутой вираж и полетевшего обратно, потом покрепче прижал к себе уснувшую целительным сном Тинави (гребень ей экспериментально воткнули в причёску, и это сработало). Правда, почти сразу Берти спохватился: прах, у неё же там раны не до конца зажили, наверное! Магия или нет, а времени всего ничего прошло!.. – после чего ослабил хватку. Он перестарался: от излишней свободы Страждущая чуть не съехала с лошади. Голден-Халла кое-как поймал её и попробовал более или менее выровнять. В это время лошадь такого же дрыхнувшего Моргана (а он-то с чего спит?!) свернула с дороги и целеустремлённо попёрла в низину, где росла аппетитная снежная хурма. – А ну стоять! – сцепив зубы, Берти дотянулся до её поводьев и на всякий случай не стал их отпускать. Как-то так, в раскорячку, они двигались в сторону Долины Колокольчиков, и Голден-Халла клятвенно пообещал себе дописать на латунной табличке на двери своего кабинета что-нибудь в честь этого дня. Например: «Частный сыщик Бертрам Голден-Халла. Великомученик. Святой». Через пару часов впереди открылось восхитительное зрелище: огромная и бурливая горная река. Она была столь величественной, что лёд не мог сковать её. Серебряная вода, нестерпимо сверкающая под утренним солнцем, скакала на порогах и заворачивалась в небольшие водовороты у валунов. Через реку вёл мост – массивный, деревянный, с резьбой в виде шишек на каждом столбе. А на мосту стояла высокая женщина в синей мантии с глубоким меховым капюшоном. Положив на перила локти, она обречённо сжимала руками голову и, видимо, мрачно созерцала воду внизу. Кажется, женщине было не очень хорошо: во всяком случае, морально. Берти нахмурился. Странно: что она тут делает без лошади? Рядом ни гостиниц, ни трактиров. Следы на свежем снегу указывают, что незнакомка пришла пешком со стороны леса. Возможно, её ограбили или что-то такое? Голден-Халла хотел уже окликнуть загадочную женщину, как вдруг заметил пару деталей, заставивших его прикусить язык. Возле незнакомки прямо на деревянном парапете моста расцвела крохотная фиалка… И ещё одна – на снегу, под правой ногой. А на голенищах высоких узких сапог госпожи то проступали, то таяли кружевные узоры изморози. Так-так! Думай, Берти. Как лучше вести себя, при том что ты стоишь перед самой ледяной леди Фионой? За долю секунды провернув в голове около дюжины возможных исходов ситуации – это суперспособность всех невротиков, – Голден-Халла в итоге сделал то, что и планировал с самого начала. – Доброе утро, госпожа! У вас что-то случилось? Презумпция невиновности – наше всё! Не мешай кому-либо повести себя с тобой по-человечески, заранее сочтя его негодяем, и ты удивишься, как много вокруг прекрасных людей. Ну а если не выгорит… Я же не зря столько лет учился боевому колдовству, верно? Эта мысль зацепила следующую: зачастую, чем увереннее человек в своих силах, тем он великодушнее – ведь мир кажется ему отличным и безопасным местом. Именно поэтому стоит всегда начинать с себя. Между тем могущественная альва, хозяйка мертвецов с горы Совермор, вздрогнула и повернулась к сыщику. Лицо Фионы оказалось ровно таким, чтобы идеально смотреться в сборниках старых сказок – красивое, но немного странное, будто иллюстратор уже так привык рисовать неведомых зверюшек, что просто женщина удаётся ему с трудом. Её лавандовые глаза непонимающе скользнули по Тинави, Моргану и наконец остановились на улыбающейся физиономии Голден-Халлы. – Вы вообще знаете, кто я? – спросила она не столь оскорблённо, сколь удивлённо. – Да. А вы – кто я? – лукаво сощурился Берти. – А разве должна? – Фиона приподняла бровь. – Да нет, наверное. Хотя тщеславная часть меня надеялась, что в Седых горах уже вовсю сочиняют песни о великолепном Берти Голден-Халле, сыщике, который может помочь даже в самых безвыходных ситуациях… Бровь альвы поднялась ещё выше. Проснулись Тинави и Морган, и, умнички такие, не стали с ходу влезать в разговор, хотя от Гарвуса явственно исходила аура множества непечатных слов, так и грозящих вырваться наружу. Наверное, потом водопадом хлынут. Вдруг Фиона сделала кое-что странное. Оттолкнувшись от перил, она в несколько шагов приблизилась к путникам и, поочередно взяв руку каждого… понюхала их. Выглядело это совершенно дико, все трое так опешили, что даже не стали возражать. – Э, – наконец выдавил Берти. – Это какой-то обычай? – Можно и так сказать. – Нам вас тоже понюхать? – с сомнением уточнила Тинави. – Я не буду этого делать, – тотчас процедил Морган. – И не надо, – заверила фон Сортерберг, вновь отходя к перилам. – Лучше помогите мне, раз так кичитесь своей репутацией спасателей. – Это только он кичится, – Гарвус качнул подбородком в сторону Берти. – Лично я предпочитаю, чтобы меня не дёргали почём зря. – Вы какой-то слишком дерзкий для смертного, нет? – хмыкнула Фиона. – Или ещё не проснулись до конца, раз никак не сообразите, что я могу вас убить? – Я бы не гордился таким умением. Не то чтобы оно какое-то выдающееся. – Морган, заткнись, – прошипела Тинави, сделав страшные глаза. Жестокая правда состояла в том, что невыспавшемуся Гарвусу, да ещё и перенервничавшему в предыдущие дни (что он, конечно же, не показывал), и впрямь море было по колено. И это, увы, не являлось комплиментом. Берти всё вглядывался в лицо альвы, пытаясь понять, что стоит за её поведением. Как-то не так он представлял себе грозу Норшвайна, о которой сложено столько легенд, которая стольких увела в свой хрустально-цветочный потусторонний двор… В городах вроде Врат Солнца было принято выцарапывать изображения ладоней с горсткой фиалок на дверях домов, из которых ушли к Фионе. Альва выглядела очень по-человечески. Казалось, она недавно пережила нечто горькое, что затем попробовала перекрыть чем-то духоподъёмным, но в итоге облажалась и теперь покачивалась на волнах смятения, раздражения и уныния… «Дай ей стенку – будет биться; дай вина – решит напиться; раз-два-три-четыре-пять – жизнь не жизнь, а тлен опять», – вспомнил подходящую случаю считалочку Голден-Халла. – Расскажите, что случилось, и я постараюсь помочь вам, – кивнул он, спрыгивая с лошади. Общаться лучше, находясь на одном уровне с человеком. Фиона вздохнула, вновь поставила локоть на перила и поведала свою историю. – На прошлой неделе я устраивала Искристый Перепляс, чтобы пополнить свой двор. После этого я двинулась обратно на гору Совермор, но по пути случилось кое-что, что меня очень опечалило. – Она рассеянно покрутила кольцо на пальце. – Мне хотелось как-то поднять себе настроение, и поэтому я решила устроить ещё один бал. Без смертей – моя свита полна, а без надобности я не увожу людей, я же не Леший, помешанный на убийствах. Иногда, если хочется танцевать, я выбираю тихие, забытые всеми места и просто устраиваю своим леди и лордам красивый вечер. Так я и сделала вчера. За теми деревьями – Фиона махнула рукой в сторону леса – находится гора, за ней – погодный разлом, а за ним – низина, полная величественных секвой, растущих на песке. Я решила устроить бал там. Как колонны храма, секвойи возвышались вокруг моих прельстительных друзей, сочетание простора и тенистого уединения рощи кружило нам головы. Запах сотканного мной ковра из цветов был согревающе-сладким, инистые плющи слабо колыхались, оплетая деревья, а вино из лунного света чистым удовольствием таяло на языке. Музыканты играли, как никогда прежде, леди и лорды были ещё обходительнее, чем обычно, но меня всё равно душила тоска. А потом я увидела его… Фиона выдержала продолжительную паузу. Берти уж подумал, что сейчас начнётся настоящая драма, но тут ледяная леди вдруг хрюкнула от смеха, а затем, прикрыв рот ладонью, неподобающе громко расхохоталась. – Ух ты, – шепнула вставшая на стременах Тинави. – Внезапно. – Простите. – Фиона помахала рукой перед лицом, пытаясь остыть. – Это нервное. Дело в том, что до вчерашней ночи я и не подозревала, что вся та штампованная ересь, которую так любят авторы низкосортной любовной литературы, имеет место в реальной жизни… В общем-то, в какой-то момент между мелодиями я услышала странный стук. Я оглянулась и обомлела: прямо посреди моего бала откуда-то взялся мужик с топором, как ни в чем не бывало рубящий секвойю. – Что?! – поперхнулся Берти. – Вот и я так подумала, – кивнула Фиона. – А моей второй мыслью было: «О, камень окаянный, лишний мертвец – лишние расходы!» Потому что стоит смертному узреть наш танец, как его грубая одежда обращается невесомыми шелками, сотканными из птичьих слёз, глаза наполняются звёздным сиянием, кожа становится нежнее лепестков лилий и тэ дэ и тэ пэ – всё как в преданиях. Но этот мужчина не спешил превращаться в моего слугу. Я пошла к нему, собираясь разобраться в происходящем. Чем ближе я подходила, тем сильнее была заинтригована. Дровосек выглядел… как бы сказать… захватывающе: широкие плечи, узкая талия, волевой небритый подбородок и неожиданно чувственный изгиб губ. Когда я увидела, как размеренно и мощно он машет топором, моё сердце пропустило удар – да-да, именно эта пошлая фраза пришла мне на ум! Чужака ничуть не смущал мертвенный холод моего бала: его рубаха была расстёгнута, жар волнами исходил от мускулистого тела. Когда я подошла к нему, он даже не смутился. «О, – сказал он, – ледяная леди! Приятно познакомиться. Я всю жизнь мечтал вас увидеть». Я неверяще смотрела на него и на то, как вокруг лесоруба таял лёд и колдовские цветы. Он был слишком горяч для моей фиалково-снежной бури! Такого не случалось никогда прежде. Стыд и позор. Фиона прервалась для того, чтобы, закрыв лицо ладонью, обескураженно покачать головой. – В общем, – продолжила она, откашлявшись, – меня переклинило. Я дождалась, пока он срубит секвойю. А потом мы с ним сели на её же поваленный ствол. Мои леди и лорды подносили нам чаши со взбитым творожным сыром и янтарное вино из летних закатов, опускались вокруг нас, смирно слушали… Мы с Джеком – его звали так – говорили и хохотали как безумные. Мне становилось всё веселее, мои беды и вся моя жизнь начали казаться глупостью в сравнении с простым, крепким бытием Джека. На рассвете я уже орала, стоя на бревне и обращаясь к небу, что-то вроде: «Да гори оно всё синим пламенем! Я не хочу быть этой проклятой леди! Свободу альвам!» – и Джек горячо поддерживал меня, а потом обхватил меня за талию, чтобы снять с бревна, и тут… Я поняла, что как-то запуталась. Фиона скорчила кислую физиономию. – Когда большие горячие ладони Джека сжали мою талию и он потянулся ко мне за поцелуем, я вспомнила, как за сутки до этого целовалась с другим, и вдруг подумала, что это какая-то слишком интенсивная личная жизнь для леди моего статуса и возраста. Ну и в целом: меня всерьёз беспокоили его ладони. Они правда были горячими. Слишком. Я, конечно, существо из плоти и крови, но мало ли? Кто-то же, блин, назвал меня ледяной? Вдруг я чего-то не знаю о собственном теле? Короче, я испугалась, взвизгнула, как следует пнула Джека и убежала. – О? – поразился Берти. Не такого конца истории он ожидал. – Ага, – передёрнула плечами Фиона. – И всё бы ничего, но в тот момент, когда я сиганула от него прочь, у меня с головы слетел венец. Как вы, вероятно, знаете, у каждого альва есть артефакт, имеющий ту или другую ценность. Мой венец содержит в себе определённого рода магическое пространство, в котором заключены мои слуги, и вся моя еда, и конь. Я осознала, что потеряла его, только когда уже выбежала из леса. Понуро и пришибленно я пошла обратно, и… Венца не было. Джек забрал его. – Точно ли Джек? – усомнилась Тинави. – Точно. Он на секвойе вырезал фразу: «Венец у меня. Я живу в получасе ходьбы отсюда, в деревне у Рохховой плотины». И почерк у него оказался таким же великолепным и мужественным, как и он сам. Фиона трагически прикрыла глаза. – Как вы, вероятно, догадываетесь, у меня нет никакого желания идти в эту окаянную деревню. Что за позор! Но и слуг, которых я могу туда послать вместо себя, у меня тоже нет: они в грёбаном венце, который в руках грёбаного Джека. Собственно, вот я и стою здесь, – она жестом обвела мост. – Собираюсь с силами. То ли прыгнуть, то ли наступить на горло своей гордости – так пока и не решила. – Прыгать точно не надо: мантия намокнет, а мокрая шерсть пахнет мерзко… – задумчиво пробормотал Голден-Халла, а потом обвёл взглядом своих спутников. – Ну что, сгоняем за венцом? – Конечно, сгоняем, – хмыкнула Тинави. – Как не оценить такого мужчину. Морган пожал плечами: – Я не против. Ледяная леди, кажется, удивилась тому, насколько легко они согласились. – И впрямь спасатели, – прищурившись, улыбнулась она. – Отлично. Только пусть мой венец лучше несёт он. И Фиона ткнула пальцем в сторону Гарвуса. Они отправились к Рохховой плотине. – Почему я должен нести венец, интересно, – какое-то время спустя задумчиво пробормотал Морган. – Возможно, ты ей просто понравился, – хмыкнул Берти. – Резкий, дерзкий, а главное – холодный, как не знаю что. – Можем сделать рекламную растяжку, – с лукавым блеском в глазах подключилась Тинави. – «Если вас кто-то разгорячил, у нас есть решение: получите-распишитесь, наша специальная коллекционная ледышка к вашим услугам…» Гарвус только вздохнул, ускорился и поправил свой ободок. 32. Искушённые Омном-ном. Омном-ном. Убивать значит есть. Есть – хорошо. Убивать – хорошо. Мысли доброй половины приспешников Лешего – Да быть не может, что вы не знаете этого фокуса! Тинави серебристо рассмеялась. Ей шло такое безбашенно-лёгкое настроение: от Ловчей будто исходили тёплые волны света, не столько успокаивающие, сколько заряжающие энергией. Сразу хотелось улыбаться и что-то делать, что-то вдохновляющее, искреннее, покалывающее иголочками предвкушения, и думать – «я люблю этот мир»… Хотелось протянуть ей руку – и пригласить танцевать, какая бы музыка ни звучала. Берти мысленно поблагодарил небеса за то, что Страждущая настолько быстро оклемалась после пещеры с личем. Точнее, как: оба этих дня Тинави периодически будто погружалась во тьму, стоило ей увидеть что-то, связанное с произошедшим, но в остальное время была такой же, как всегда – невероятно живой, лишь с миражным отблеском грусти в глазах. – Вы!.. Работавшие на острове! – Стражди запрыгнула на бревно, перекинутое через овраг, и, балансируя руками, проскакала по нему на ту сторону. – Вот именно, – проворчал идущий за ней Морган, держа руки в карманах. – Работавшие. А не занимающиеся не пойми чем в стиле некоторых. – Ну, будем честны, я пытался провернуть этот трюк, и не раз, – хмыкнул Берти. – И если я применял магию, то всё получалось, поэтому в глазах студентов Бури мой авторитет остался непоколебим. А без магии что-то всегда шло не так. Я вообще не уверен, что физика одобряет подобные выкрутасы. Они говорили о пускании плоских камешков по воде. Кидать их так, чтобы они проскакали несколько раз перед тем, как уйти на дно, – вот он, вид спорта, успех в котором являлся чуть ли не обязательным для всех, кто когда-либо жил у воды. Тинави поцокала языком: – Я научу вас. Цыц. Нет. Никаких возражений, Гарвус! Научу, и всё. – Я сомневаюсь, что ты в состоянии, – процедил доктор. – О, не будь так самокритичен. Уверена, у тебя всё-таки получится. Ты небезнадёжен: это видно по твоему гордому взгляду. Кстати, ты в курсе, что сжечь им меня не получится, да?.. – Если бы я не беспокоился за наложенные мною же швы, то сейчас доказал бы тебе обратное, – посетовал Морган. Берти вдруг услышал какое-то пение вдалеке. Сойдя с тропинки, он раздвинул густые ветви кустарника и удовлетворённо кивнул. – Хей! Двигайте сюда. Мы почти на месте. Внизу, под достаточно крутым, но не убийственным склоном, было видно искомую деревушку. Неокрашенные срубы домов стояли между берёзами, там же виднелись колодец, конюшни, склады для дров. Мужественные норшвайнцы с бородами-лопатами ловко распиливали огромный ствол приволочённой секвойи… Вот и добыча Джека, прекрасно! Озорные свисты и песни лесорубной братии были слышны издалека. Норшвайнцы одобрительно хлопали друга по плечам и косились на приближавшихся чужестранцев с дружелюбным любопытством. – А где у вас можно найти дровосека по имени Джек? – когда они спустились, начала Тинави. – Такого, знаете… С тонкой талией, мощным разворотом плеч, невероятными руками… Берти перебил её: – …Который добыл эту секвойю, пожалуйста? – Джек дома сидит, устал после большого дела! – одобрительно доложили коллеги Слишком Горячего Мужчины. – Вон его сруб – видите? По улице прямо и налево. Только вам двоим в нашу деревню нельзя. Девушке – можно. – Почему? – удивился Берти. – А у вас бород нет, – добродушно объяснил самый мощный дровосек. – Голые подбородки у мужиков по нашей традиции считают предвестниками неудачи, так что будьте добры, сделайте пару шагов назад. Удача для дровосеков – важная штука! Когда твоя работа заключается в том, чтобы заваливать такие громадины, – он похлопал по внушительному стволу секвойи, – будешь волей-неволей с почтением относиться даже к дурацким приметам. – Мм. – Берти обернулся к Тинави: – Ты готова сама поговорить с Джеком? Или будем дружно шаманить и мазать мой подбородок репейным маслом, чтобы сделать с ним нечто ужасное по столичным меркам?.. – Я готова, – улыбнулась она. * * * Тинави потопала за венцом, а Морган и Берти решили немного прогуляться, чтобы почём зря не нервировать суеверных местных жителей. Голден-Халла шёл, любуясь пронзительно-синим небом без единого облачка. Просеянные берёзами лучи солнца играли в догонялки на лице сыщика. – Морган, скажи мне на правах местного жителя, – протянул Берти, – сколько по времени почтовая белка будет добираться от дома Хеголы Тоффы до Соловьиной Песни? Или, скажем, сюда? – Думаю, часов двадцать. – Гарвус шёл, задумчиво изучая крохотных и худых ярко-жёлтых лягушек, целой толпой скакавших вдоль тропинки. Необычные, в Асерине такие не водятся. «Надеюсь, он не собирается пустить их на опыты», – мимоходом подумал Берти. А вслух сказал: – Вот-вот. Всего двадцать часов. А с момента беседы с Нив прошло уже трое суток. – Да. Либо она не передала вашему мёртвому другу информацию, либо он решил приехать в Сонное Облако без подтверждения встречи. – Ставлю на первое. – Я тоже. – Ну вот, спора не получилось. – Ну ты уж как-нибудь попробуй это пережить… – Морган наклонился и схватил одну лягушку двумя пальцами. Берти слегка забеспокоился о её судьбе, но Гарвус, с любопытством оглядев квакающую жертву со всех сторон, просто выпустил её обратно. Потом пожевал губами и с внезапно посерьёзневшим лицом повернулся к детективу. – Берти. Буду честен. – О нет, – только и успел вставить тот. – Мне категорически не нравится то, что вы задумали. Я о том, что ты и это лесное недоразумение условились спасти всех в Долине Колокольчиков. Я знаю, у тебя этот комплекс давно – очередной минус твоего и без того невыносимого характера. У Тинави, по ходу, тоже всё очень запущенно. И вот я говорю тебе: отступитесь. Не надо. Взгляд у Моргана был жёсткий. Не тот, с которым он скашивал студентов на экзаменах, но тот, с которым убивал чудовищ в подземельях Этерны. Берти мысленно выругался. – Морган, какого праха! Ты же ещё пару дней назад вместе с нами пытался придумать, как спасти Авалати! – Нет, не совсем. Я просто всесторонне и беспристрастно изучал этот вопрос, чтобы понять, во что мы ввязались. И пришёл к выводу, что вся ситуация с Долиной – напрочь гнилая. Все её участники нехило задолжали вселенной. Триста лет подряд тут творилось хрен знает что. Один гений сначала решил «поизображать из себя человека», забив на свою реальную сущность, затем применил силу не на то, на что должен был, и, наконец, исключил себя из игры на целых три века. Другой – проигнорировал саму госпожу смерть, а потом, решив, видимо, стать богом, выкосил и сожрал в округе половину нежити, у которой вообще-то могла быть своя миссия. Куча селян всё это время так вообще болтается на границе бытия и небытия, делая саму реальность вокруг себя зыбкой – и это притом, что в Седых горах у неё и так перманентные проблемы! А ведь мир – это огромная продуманная система, Берти, со своими правилами и обязательным следованием балансу «брать – давать». От этого не уйти, нравится это тебе или нет. Систему нельзя бесконечно перестраивать в угоду своему идеализму. Где-то прибудет, где-то убудет – и если ты жульничаешь или зарываешься, поверь, вселенная рано или поздно найдёт способ силой выдрать у тебя запрятанное. – Да при чём здесь это… – Молчать. «Это», – Морган пальцами изобразил кавычки, – здесь притом, что каждый долиновец все эти годы по чуть-чуть расшатывал реальность, занимая не своё место… Делать так – значит влезать в долги. Сначала действительность поддаётся, растягивается, как резинка, но постепенно неправильность накапливается – и вот нарушители уже получают по лбу. Это неизбежно. Кто-то должен расплатиться за всё содеянное, понимаешь? А вы с Тинави, по сути, хотите ещё разок прогнуть мироздание, занять у него ещё немного энергии. Остановитесь, пока не поздно. Не усугубляйте. Стоит всмотреться, и становится очевидно: из уравнения Долины Колокольчиков нельзя выйти без потерь. Каким бы оптимизмом вы вдвоём ни пылали, он здесь откровенно неуместен. – Морган, я… – начал было Берти, но Гарвус резко перебил его: – Если ты сейчас скажешь, что не понимаешь, к чему я веду, то я просто ударю тебя. Потому что даже последнему идиоту после моих слов ясно: если вы с Тинави сунетесь в ситуацию – вы тоже станете участниками системы! И может статься, что тогда расплачиваться придётся именно вам, волонтёрам хреновым. А я хочу, чтобы ты прожил на этой земле как можно дольше, Бертрам Чтоб Тебя Голден-Халла. Но с твоей позицией «я все переделаю и перекрою́, я всех спасу» ты либо уже в скором времени как следует огребёшь, либо просто будешь проигрывать раз за разом и однажды сломаешься. Я не дам тебе этого сделать, ясно? – Морган сжал кулаки. – Так что: выкинете с Тинави какой-нибудь фокус в Долине Колокольчиков – я остановлю вас, небом клянусь. И сам убью этого Силграса Авалати. Долгая тишина повисла в притихшей роще. Двое друзей смотрели друга на друга не моргая. Наконец Берти отвернулся. – Ты стал весьма… импульсивным в последнее время, не так ли, Морган? – вздохнул он. – Просто осознал, что с тобой и тебе подобными иначе нельзя. Берти, ответь прямо: ты меня понял? Сыщик снова поднял взгляд на друга. Зелень глаз Моргана была холодна, как река подо льдом. – Да, – сказал Голден-Халла. – Я всё понял. * * * Тинави из Дома Страждущих Найдя дом Джека, уютно примостившийся среди берёз, которые нескромно хвастались новыми серёжками, я постучалась. Некоторое время спустя дверь открылась, и… Ох! Очень странно, что одновременно с этим не зазвучала романтическая музыка, вот что я вам скажу! И солнечные зайчики, скачущие по крыльцу, не превратились в сердечки… – Вот это да, – прошептала я и даже схватилась за грудь, озарённая величественной красотой норшвайнца. Да. Энтузиазм леди Фионы можно было понять. – Приветики! – между тем добродушно сказал Джек, подбоченясь. – Чем могу помочь? Голос у него был то ли хрипловатый, то ли бархатный – не помню, какой эпитет предписано использовать в таких случаях, но будьте уверены – голос Джека вам бы понравился. Я проморгалась, совладала с соблазном прикрыть глаза ладонью (так нестерпимо сиял дровосек) и призналась: – Я к вам от леди Фионы по поводу… Но не успела я договорить, как Джек изменился в лице, выпрыгнул ко мне на крыльцо и резко захлопнул за собой дверь. Как он пах, боги, как он пах!.. – Не упоминайте её! – страшным шёпотом потребовал он. – У меня брат дома, а я не хочу, чтобы кто-либо знал о нашей встрече! – Почему? – поразилась я. – Потому что у меня теперь травма на всю жизнь. Никогда мне не делали так больно. Я вообще не понимаю, как мне теперь к девушкам приближаться. – Неужели она вас настолько сильно пнула?.. – Пнула? Что? – провалившийся было в отчаяние Джек встрепенулся. – А, да, пнула тоже, конечно, но это ерунда. А вот до этого… Он зажмурился и застонал от отчаяния. Я мысленно перебрала в голове рассказ Фионы и была вынуждена признать, что не понимаю, в чём именно проблема. – Она что, не говорила вам, как я гадок? – Гадок?! Да нет вроде. Если только в норшвайнском у слова «красивый» нет второго смысла. – Хм… Странно. Подождите, она назвала меня красивым? – Джек почесал свою изумительную репу. – Просто в тот момент, когда я потянулся к ней за поцелуем, она сказала кое-что другое… – он поморщился. – Глядя мне в глаза, она отчётливо произнесла: «Ужасно». И припечатала: «Омерзительно». И вот только потом уже пнула меня и убежала. Ну и как?! – будто от боли, зашипел он. – Как мне пережить тот факт, что прекрасная женщина, увидев моё лицо вблизи, оценила его столь низко?! Что со мной не так? У меня что-то с губами? Может, я выгляжу тупым? Или с такого ракурса видно, что у меня немного кривой нос? В окошке избы появилось удивлённое лицо какого-то паренька. – Э-э-э, Джек, – я осторожно постучала страдающего дровосека по плечу. – Во-первых, ваш брат заинтересовался вашими воплями. Дровосек мгновенно заткнулся и, зыркнув в сторону окна, сурово пресёк подглядывания. – А во-вторых… Вообще, Фиона сказала это не про вас. А про себя. Ну, точнее, в целом про свою ситуацию, жизненные решения и всё такое. О вас она говорила только такими эпитетами, которые иначе как восхваляющими не назовёшь. Клянусь вам, – я сложила ладони вместе, – о своей внешности вы можете не волноваться. – Вы серьёзно? – удивился дровосек. – Ну как бы да, – всё ещё изумлялась я. …Джек расцвёл. Меня ослепило. Оказывается, до этого он был ещё далеко не в лучшей для себя форме. – Этот день неожиданно стал приятным! – вновь радостно и уверенно, замшево-обаятельно сообщил дровосек. – Как мне отблагодарить вас за это, прекрасная незнакомка? – Бесценный и уникальный старинный артефакт типа «венец» – вот подходящая плата за мой скромный совет, – деловито заявила я. А потом подмигнула: – Подходит? – По рукам! – хохотнул Джек. – Слушайте, я положил его у себя в сарае, рядом с топором. Возьмёте сами? Пойду с братом переговорю, а то, судя по его ехидной роже, он всё-таки что-то услышал. – Идите, – благословила его я. Затем спустилась во двор, нашла сарай и, заглянув внутрь, неожиданно оказалась в настоящем Царстве Запасливости. Помимо топоров и прочих инструментов, тут хранились мешки с пшеницей в диких количествах. Их у Джека было столько, будто он готовился год жить в осаде. Может, я чего-то не знаю об этом злаке?.. Может, если активно употреблять только пшеницу, то станешь таким же великолепным, как Джек? Привезти, что ли, немного зёрен в подарок… Только я без понятия кому. Все мои близкие и так хороши, определённо не нуждаются в усовершенствованиях. Под любопытным взглядом кота, шмыгнувшего за мной, я сняла со стены серебряный венец леди Фионы, украшенный драгоценными камнями. Он казался таким хрупким, что мне стало страшно класть его в сумку – вдруг погнётся? – и я прямо в руках понесла его через всю деревню. Я старалась идти как можно более небрежно и даже слегка размахивала им, будто какой-то погнутой железякой, чтобы не привлекать к древнему артефакту внимания. Я не боялась, что кто-нибудь решит у меня его отобрать, но раз Джек предпочёл сохранить свою встречу с Фионой в тайне, я не буду его подставлять. Чуть ли не вприпрыжку, так расслабившись, что в какой-то момент венец едва не вылетел из моей руки в придорожный овраг, я доскакала до выхода из деревни, где нашла Берти. Он сидел на пеньке и кормил орешками стаю воробьёв, взбудораженно скачущих по траве и смотрящих на детектива с откровенным обожанием. – Ну что, как тебе дровосек? – улыбнулся он, оборачиваясь на меня. – Не мой типаж, но тахикардию я всё же словила, и не слабую. А куда ты дел Моргана? – Прикопал вон там, – Голден-Халла на полном серьёзе указал на взрытую кучу земли неподалёку, из тех, что остаются после визитов норшвайнских кротов-гигантов. – Он так надоел занудствовать, что я не выдержал, представляешь? – Ух. Кошмар какой. – Я сложила руки на груди. – Давай тогда придумывать тебе алиби, господин Голден-Халла! С интересом попрактикуюсь в этом: прежде не было повода. – Да не, лень… Пойдём лучше обратно, леди Фиона ждёт. Берти рассмеялся и поднялся с пенька. Смех у него был слегка натужным, и я забеспокоилась: а это точно шутка про Моргана?.. Проходя мимо упомянутой горы земли, я на всякий случай эдак незаметно ткнула её ногой, проверяя содержимое, и Голден-Халла, заметив это, фыркнул: – Морган просто пошёл по следам каких-то редких лягушек. Говорит, они живут только в источниках, на чьих берегах растут изумительные лечебные тюльпаны. Он вскоре догонит нас, не переживай. Мы преодолели погодный разрыв и уже шли к мосту по зимней зоне. Тропа петляла вокруг горы: с одной стороны была отвесная стена с замёрзшими трёхметровыми сосульками, с другой – крутой заснеженный склон, почти обрыв. Один из воробьёв, прикормленный Голден-Халлой, упрямо следовал за нами, не желая расставаться с щедрым детективом. Только когда солнечный луч, отразившись от металла, ударил мне в глаза, я осознала, что так и несу венец Фионы в руке. И рука, кстати, замёрзла. – Ой, – сказала я. – Подержи его, Берти! Я пока перчатки достану. – Мне не сложно, но, может, ты его просто на голову наденешь? – подмигнул Голден-Халла. – Кажется, тебе хочется его примерить. Да, если честно, хотелось. – Ну как? – поинтересовался Берти, когда я осторожно водрузила артефакт себе на макушку. – Приятные ощущения? – Сел как влитой, – я погладила полированный бок украшения. – Мне идёт? – Очень. Не удивлюсь, если сейчас выяснится, что на самом деле ты дочь лесного короля, живущая инкогнито, как у ваших принцесс и принцев и принято. Если так, предупреждаю: я буду тебя бессовестно шантажировать. – Это чем же, интересно? – Ещё не придумал. Может, ты мне что-нибудь и подскажешь? – Я не дочь короля, Берти. – Ну да, ведь ты в некоторой степени влюблена в его младшего сына, – прищурился Голден-Халла. – Хей! – Я ахнула от неожиданности. – Я не говорила тебе этого! – Слушай, ну я ведь не зря детектив, помешанный на физиогномике… А мы с тобой уже рассказали друг другу столько всего, что я не мог не сделать некоторые выводы. Много выводов на самом деле. Очень, очень много. Половина из них наверняка неверная, но другие – видишь – попадают в цель. – Ты пугаешь меня, Голден-Халла. – Не бойся. Я на твоей стороне. – В чём именно? – Во всём, – улыбнулся он. Я смутилась. Прах, а ведь я, рассказывая о Лиссае, специально вкладывала в свои слова как можно меньше эмоций! Не потому даже, что у нас с Лисом слегка запутанные отношения, просто… Ну он же принц. А я – более или менее верная подданная. По моей логике, я не должна трепать его имя (даже любя) в разговорах с чужестранцами. Как минимум из-за этого я молчала о Лиссае, а Берти всё равно догадался. Мне стало слегка неловко при мысли о том, что ещё этот рыжий сыщик мог понять о моих неупомянутых и местами двойственных чувствах к самым разным людям этого мира. Даже к нему самому! Где-то впереди запела птица – так красиво, что мы замолчали и стали слушать. Воробушек Голден-Халлы, продолжавший лететь за нами, ревниво заорал в ответ, но умолк, когда сыщик на ходу достал для него ещё орешек. А у меня в голове между тем зазвучали голоса… Удивительный у тебя спутник, Тинави. Он как будто твой самый старый друг, и ты сразу стала ему доверять, с первой минуты знакомства. Такая удача, что вы случайно встретились. Не каждому повезёт познакомиться с потерянным близнецом своей души. Я покосилась на Берти. Он поймал мой взгляд, мгновенно оживился и пальцем указал на птицу на дереве, которое торчало из склона внизу под каким-то совершенно диким, неестественным углом. – Красивая мелодия, да? Кажется, это арецца. Обожаю пение птиц: летом часто подолгу не могу уснуть, когда они поют за окном – мне просто жалко упускать такую красоту. Лежу. Слушаю. Потом ругаю себя последними словами, когда опять не высплюсь, а всё же… Часть меня думает, что это было не зря. Для чего ещё жить, как не для красоты? Я кивнула. Я тоже часто не хотела спать, когда в Мшистом квартале пели соловьи. «Нет, вы как-то слишком похожи… – продолжили шелестяще-шепчущие голоса. – Такого не бывает. Это наверняка подвох. Ты посмотри, как ловко он подбивает к тебе клинья. Возможно, всё ваше приключение тоже подстроил он? И старается подобраться поближе, чтобы… Чтобы что?» Мой взор затуманился. Задумавшись, я споткнулась, но удержала равновесие и продолжила упрямо и угрюмо идти, не сбиваясь с шага. – Тинави, с тобой всё нормально? – напрягся Берти. – Да, – ответила я на мотив «Отстань!». «Может, ты и не нажила себе настоящих врагов (жуки-короеды, вытравленные с кухни, не в счёт), но ведь через тебя можно добраться до других, куда более важных персон… Наставник. Карланон. Принц. Если Берти охотится на кого-то из них, он вполне может взять тебя в заложники или убить – чтобы начать переговоры или принести им боль». – У тебя от спотыканий венец на лоб съехал! – сказал Голден-Халла, но я не услышала его, погружённая в себя. Тогда сыщик нахмурился и протянул руку, чтобы поправить на мне тиару. Голоса среагировали мгновенно. «Он нападает! Убей его первой!» – взвизгнули они. И я, кхм, начала действовать по протоколу «Самооборона». А так как лучшая защита – это нападение, Голден-Халле в тот день не повезло. * * * Я увернулась от протянутой ко мне руки долговязого сыщика и последовательно ударила его в кадык, солнечное сплетение и по коленям. Не ожидавший такого Берти сипло взвыл и задохнулся. Я же продолжила. План мой – вернее, план голосов – был коварен: схватить дезориентированного Берти и сбросить вниз со склона, до которого на нашей узкой тропе было не больше шага. Но мне помешал воробушек. Птица, в первый момент поперхнувшаяся очередным орешком, вдруг бросилась мне в лицо, трепеща крыльями и визжа на манер самоубийцы. Я ахнула, закрыла глаза руками и, попятившись, сама чуть не улетела в пропасть. Берти меж тем мальца оклемался и с удивлённым «Хей, блин!» бросился ко мне, пытаясь схватить за руки и, видимо, как-то повязать. Я же, подначиваемая голосами, отбивалась, рыча, и всё пыталась сделать ему побольнее. Воспитание не позволяло Голден-Халле деятельно сопротивляться даме (то есть уронить меня подсечкой и вырубить, что было бы самым быстрым), поэтому Берти лишь оборонялся, и в паузах между охами пытался что-то объяснить, но я не слышала. В голове лишь набатом звучало: «Убей. Нет!!! Лучше СЪЕШЬ». Клюв испуганного воробья, решившего во что бы то ни стало защитить своего благодетеля, безжалостно и больно ткнул меня в ухо. Я резко мотнула головой, пытаясь отогнать птаху. От этого движения венец леди Фионы слетел… А воробей испуганно отпрянул. Я же повиновалась приказу: бросилась на Берти осклабившись, будто волчица. Я метила своими озверелыми клыками в голую шею сыщика – шуфа его размоталась из-за драки и теперь пассивно помогала «голосам», душа Голден-Халлу. С низким рычанием я уже почти сомкнула зубы на коже обалдевшего саусберийца – за руки-то он меня в итоге поймал, а вот челюсть контролировать и не подумал, – как вдруг наваждение прошло… Голоса как отрезало. Желание вгрызться в Берти – тоже. Я замерла, ошалело пытаясь понять, что вообще происходит. Пару секунд наша живописная композиция пребывала в неподвижности. Потом я сглотнула и, глядя на бьющуюся жилку на шее сыщика, медленно вернулась в вертикальное положение. – Кусай-кусай, не стесняйся, – хрипло выдохнул побледневший Голден-Халла. – Витамины, опять же… Железо… Ты же много крови потеряла, надо восстановиться… – Прахов прах, Берти! Я понятия не имею, что сейчас со мной было! – покаянно взвыла я. – Прости, пожалуйста! – То есть тебя можно отпускать? – придирчиво уточнил он. – Ты больше не будешь на меня охотиться, как какой-то нелицензированный вампир-голодранец? – Мне очень жаль… – вновь повторила я. Сыщик уже собирался разжать пальцы, стискивавшие мои запястья, а воробей что-то ободряюще клекотнул ему из ближайших кустов, когда весь наш кусок склона как-то устало вздохнул и вместе с нами поехал под обрыв… К счастью, катились мы недалеко и недолго – до ближайшего дерева, того самого, кривенького, на котором теперь так удивлённо заткнулась птичка-арецца. В процессе скатывания я всё же добралась до шеи сыщика – уже без плотоядных намерений, чисто на рефлексе «Уткнись Носом Хоть Куда-Нибудь». Когда мы кубарем влетели в ствол сосны, а сверху нас присыпало снегом, я очень порадовалась мягкости и многослойности зимних нарядов. – Полежим? – крякнув, полупридушенно спросил Берти откуда-то снизу. – Полежим… – согласилась я и утомлённо закрыла глаза. Вскоре птица-солистка вновь стала петь, а мы, кое-как распутавшись, приступили к неизбежному: начали искать венец. Поиски белого на белом, снежного на снежном – это, конечно, развлечение для искушённых. – «Иску́шенных», ага. Искусанных то есть, – съязвил Берти в ответ на моё замечание и нарочито потёр шею, по которой, как он уверял, я всё-таки пару раз клацнула. Пока мы искали чужую собственность, заодно и обсудили случившееся. – Я вдруг вспомнила, как ледяная леди просила, чтобы не мы, а Морган нёс её венец, – вздохнула я. – Видимо, вещица как-то плохо влияет на некоторых людей… Но на каких? – Ну давай подумаем, какая в тебе может быть проблема. – Почему сразу проблема-то?! – Тьфу. Прости: глупость сказал. Я просто всё ещё переживаю. Впервые в жизни меня попыталось съесть двуногое прямоходящее. – Сам ты двуногое прямоходящее! – Да, я тоже оно, бесспорно, – согласился Берти. Потом прикинул и поморщился: – Но звучит и впрямь не очень. Бр-р-р. Я ж говорю: я всё ещё в шоке! Мы задумчиво уставились на наконец-то найденный артефакт. – Вероятно, мне тоже не следует брать его в руки, – цокнул языком Берти. – Боюсь, если я стану агрессивным, склон этого просто не переживёт. Длинная острая тень упала на нас откуда-то сверху. – Вы что там делаете, прошу прощения? – раздался строгий голос Моргана, в котором звучали тщательно скрываемые изумлённые нотки. Гарвус был великолепен с охапкой тюльпанов в руках. – Слава небу, ты пришёл! Ползи-ка к нам, душа моя, – облегчённо улыбнулся Берти. – Веришь – нет: очень надо. * * * Леди Фиона так и ждала нас на мосту. – Боги, вы действительно помогли мне! – воскликнула она, когда Морган молча всунул ей в руки венец (но не цветы) – будто монетки на оплату в час пик в шолоховском магретто. – Вы изумляетесь так, будто вам двадцать лет, а не несколько тысяч, – закатил глаза Гарвус. Я поперхнулась, прикинув, с какой скоростью Фиона сейчас отвинтит его башку, однако она лишь рассмеялась. – Вы мне нравитесь, – сказала она. – Не могу ответить тем же… – начал Морган, но Берти со звонким шлепком запечатал ладонью рот друга и лучисто улыбнулся альве. – Он очень рад это слышать, просто у него проблемы с коммуникацией, не обращайте внимания. – А ещё он постоянно врёт, – подхватила я, тихонечко оттаскивая брыкающегося Моргана назад. – Говорит, например, что Голден-Халла – бестолочь и мир стал бы без него в сто раз лучше, но едва этот мир предпринимает попытку что-то сделать с Берти, как Морган передумывает. Или вот меня обвиняет в том, что я слишком милая, но стоит мне сделать что-то не по его правилам, как он надувается подобно сердитой птице соццу из дождевых долин. – Чудной человек, – подытожил Берти. – Воистину, – закивала я. – Один на миллион. Мы уже стащили Моргана с моста, от греха подальше. Ледяная леди рассмеялась ещё раз. Она и до этого показалась мне неожиданно милой для существа, которое то и дело убивает людей, а теперь вела себя совсем как «рубаха-девчонка». Пока Берти популярно объяснял Моргану, почему не стоит ссориться с альвой, я вернулась к Фионе. Она, надев венец на голову, как раз пробормотала: – Давайте проверим, всё ли в порядке с венцом после этого маленького приключения. – А может, не надо?.. – вздрогнула я, но было поздно. По коже Фионы пробежали всполохи магии, снежная крошка вихрем взметнулась из-под ног, а на поручнях моста одновременно стали расти иней и распускаться цветы. Далёкий смех, похожий на шёпот ветра, спустился с гор… Мне почудились тонкие призрачные силуэты в причудливых одеждах, подходящие к Фионе пара за парой. Её мёртвые слуги, не вызванные ею до конца и потому слишком нестабильные для того, чтобы выдерживать прямой взгляд – их можно было засечь лишь боковым зрением. Но появилось и кое-что другое, то, что не увидеть было нельзя. А именно: над Фионой, в нескольких метрах над её головой, вдруг зажглась огромная аметистовая звезда. Она была давящей и величественной. В отличие от звезды Силграса, лёгкой и почти ажурной, символ ледяной леди напоминал таран для осады города. Фиона, прищурившись, оценивающе посмотрела на звезду снизу вверх. – Ни единой трещинки, да? – сказала она, вновь опуская взгляд. – Ни единой, – подтвердила я. – Вот-вот. Такая крепкая, такая неубиваемая – и такая бессмысленная, – хмыкнула альва, хлопнув в ладоши и заставив свою звезду скрыться, а чары – угаснуть. – Спасибо большое. – Леди Фиона, а почему именно Морган должен был нести ваш венец? – не сдержала любопытства я. Она подмигнула: – Потому что на моём венце стоит защита от альвов. Если приспешники кого-либо из обладателей звезды попробуют украсть его, то венец вызовет у них жажду убийства всех вокруг… Небольшая защита. Ну а от вас двоих, – кивок на меня и Берти, – пахнет моим дорогим Силлем. Это вы помогаете ему с колокольчиками, да? …Честное слово, за этот день я уже устала удивляться. – Мы, – подтвердил Берти. – Вы поэтому с самого начала так поразительно радушно настроены в отношении нас? – Конечно. Друг моего друга – мой друг. – А вы знаете, что задумал Силграс? – спросила я. Фиона тяжело вздохнула. На её лицо нашла тень, и предыдущее лёгкое настроение, вдруг показавшееся мне нарочитым, натужным, сменилось давящим на душу тихим горем. – Да, – сказала фон Сортерберг. – И не собираетесь мешать ему? – Он взрослый мальчик. Это его решение, – она пожала плечами. – Я не буду ни обсуждать его, ни осуждать. Одно скажу: постарайтесь успеть приехать в Долину до полнолуния. Именно тогда ему важно провести ритуал. Иначе всё может стать даже хуже. – Куда уж хуже? – напрягся Берти. – О, поверьте… – задумчиво протянула Фиона. – Не говорите Силграсу, что видели меня. Мы с ним уже попрощались. И, отвернувшись, она пошла прочь, всё быстрее и быстрее, потом перешла на бег, щёлкнула пальцами – и вот будто из-под земли перед ней появился высокий чёрный конь. Ухватившись за луку седла, Фиона почти взлетела на спину скакуна и вместе с ним умчалась прочь, не оглядываясь, поднимая за собой вихри хрустальной снежной крошки… Опустив взгляд, я увидела, как сквозь грубые доски моста прорастают фиалки, складывающиеся в призыв: «НЕ ОПОЗДАЙТЕ». 33. Тем временем Силграс Дорогая матушка, дорогой отец. Я хочу сделать предложение Эльзе, но боюсь, что её переезд в Избу-У-Колодца испортит наши отношения с Силграсом, и потому не решаюсь, хотя все думают, что я просто робею. Авалати определённо будет неприятно жить рядом с молодожёнами, но не могу же я оставаться бобылём из нежелания обидеть напарника? Как мне быть? Жаль, что вы не можете дать мне совет с того света. Если всё же можете – дайте. Записка Хеголы Тоффа, спрятанная на деревенском кладбище Камень окаянный!.. Силграс, конечно, не рассчитывал на хитрость с кровью в расщелине слишком сильно, но надеялся, что она даст ему хотя бы неделю форы. Однако приспешники Лешего уже снова кружили вокруг Долины. Более того, на сей раз к нему подбирались не твари-лазутчики, а варги – здоровенные волки с двумя рядами острейших зубов. Заклинание трёхсотлетней давности, скрывающее деревню от чужих глаз, не действовало на этих чащобных монстров. С каждым днём петля стягивалась, и Силграс всё сильнее переживал о том, дождётся ли он своих помощников. И не нападут ли варги на них. Авалати набрал горсть снега с конька крыши, на котором сидел, и слепив снежок, что есть силы расстроенно швырнул его вдаль. Тот влетел аккурат в деревянный щит, на котором они когда-то прикрепляли расписание и дотошно отмечали результаты соревнований. Все те игры, боги-хранители… Силграс никогда не относился к ним серьёзно. Стрельба из лука, бег, боевая магия и плавание – какая разница, кто победит? Точнее, не так. Какая разница, кто займёт второе место? Ведь первое всегда было за ним. Сейчас Авалати не понимал, как он мог быть настолько слеп, что не видел огорчения Хеголы. Снова и снова тот проигрывал ему – а Силграсу и в голову не приходило, что это может как-то задевать друга. Интересно, что бы почувствовал он сам, проиграй Хеголе хоть единожды? У альва не было ответа. И сейчас, в спокойном (ну, относительно) расположении духа, он не знал, как оценивать уязвлённую гордость Тоффа. Прав ли был Силграс, когда в день Той Самой Ссоры отчитывал Хеголу за неумение признать свою слабость? То есть, конечно, он подобрал максимально неподходящие слова и интонации, но в целом… Это была правда? Хеголе действительно следовало воспринимать свои бесконечные проигрыши философски, сравнивать себя только с собой вчерашним, как пишут в модных норшвайнских книжках, или всё же это Силграсу стоило задуматься о душевном равновесии друга – обратить внимание на терзания Хеголы, выйти из игры, незаметно поддаться, в конце концов?.. Триста лет прошло, а у Авалати так и не было правильного ответа. «Между справедливостью и добротой всегда выбирай второе». Так ему однажды сказал Хегола. Они тогда поехали на большие летние игры в деревню под названием Сонное Облако, что находилась к западу от Асулена. Это был период командных соревнований, и будущими размолвками Силграса с Тоффом ещё и не пахло. Утром и днём они, как и все вокруг, занимались обычной работой. Для приехавших в гости жителей Долины это был, так сказать, обмен знаниями с жителями Сонного Облака. Силграс общался с местным колдуном на тему лучших зелий, травок и заклинаний. Тофф обсуждал вопросы управления деревней со старостой. Плотники тусовались с плотниками, кузнецы с кузнецами и так далее. В общем – настоящий фестиваль мастерства и практики. Мечта о взаимовыгодном сотрудничестве во плоти. Идиллия. Интересно, всё тогда действительно было так хорошо или это память облагораживает прошлое?.. Вечером провели полуторачасовую игру с мячом, где Долина Колокольчиков победила с таким сногсшибательным отрывом, что соннооблаковцы их чуть не побили. Но потом вспомнили о правилах гостеприимства, кое-как собрались с духом и закатили традиционную вечеринку. Сонное Облако находилось в тёплой зоне и выглядело потрясающе: домики на деревьях, болотные огоньки, пружинистый мох под ногами, катание с холмов на низких тележках (Силграс презрительно называл их недосанками) – вот это всё. Вечеринка подмяла под себя деревню целиком: ещё недавно ругавшие друг друга на чём свет стоит игроки и их болельщики теперь в обнимку шатались от одного трактира к другому, взрывали фейерверки, проверяли, кто дольше удержится на недовольных быках (ну да, опять элемент соревнований, что ж поделаешь) и танцевали на подсвеченных волшебными цветами полянках. И вдруг Силграс, так и не снявший бирюзовую спортивную форму, сидящий на бревне в углу танцплощадки рядом с Тоффом и потягивающий вишнёвый сидр, заметил, что один мальчишка ворует. Паренёк лет тринадцати ловко лавировал в толпе танцующих и вытаскивал из их карманов то монетки, то часы – в гости в соседние деревни ездили как на праздник, хорошо одеваясь и беря дорогие вещицы. Силграс сузил глаза, отставил бутылку и хрустнул пальцами. – Ты чего делать собрался? – Хегола предупредительно ухватил его за майку. – Этот малец ворует. Остановлю его и отчитаю. – При всех? – Естественно, – фыркнул Авалати, выдирая рукав из крепкой хватки. – Он творит хрень; он заслуживает получить по носу. Тофф пристально смотрел на него своими зелёными глазами. Иногда они полыхали яростью, иногда тускнели от обиды, но большую часть времени оставались понимающими и терпеливыми. С другим складом характера старостой не станешь… Или, вернее, не выдержишь им быть. – Не надо, – Тофф категорично покачал головой. – Его за такое со свету сживут. Розгами изобьют, начнут над ним издеваться, а то и вовсе из деревни выгонят. Силграс закатил глаза. Иногда Хегола говорил таким «мудрым» голосом, будто ему было девяносто. – И что? Воровство теперь допускать, что ли? – Нет. Поговори с ним наедине. – Ещё чего. Делать мне нечего: нотации недоразвитым детишкам читать. Ладно, без проблем: сделаю вид, что ничего не видел. – Вот так мы и выяснили, что ты хотел не проблему решить, а покрасоваться, – ухмыльнулся Хегола и подло рассмеялся, когда Силграс покраснел и проворчал нечто невразумительное. А потом, сопя, плюхнулся обратно на бревно и решительно сжал тонкое стеклянное горлышко бутылки. Хегола Тофф сам вышел к танцующим, ухватил вздрогнувшего мальчишку за плечо и утащил в неизвестном направлении, куда-то в лесную чащу. Тот, кажется, шёпотом взывал о помощи. Силграс зевнул и отвернулся. К тому моменту, как Хегола и мальчик вернулись, Авалати успел позаигрывать с доброй третью девушек из тех, кому не уделил внимания днём. Тофф плюхнулся обратно на бревно, а мальчик, диковинное зрелище, вновь начал скользить по танцплощадке – только теперь он рассовывал всё обратно… – Между справедливостью и добротой всегда выбирай второе, – сказал Хегола, хлопая Силграса по плечу. – Ни к чему ломать ему жизнь прилюдными обвинениями. Достаточно оказалось просто поговорить и попросить всё исправить. – Ну-ну, – сказал Авалати. – Посмотрим на него через год. – Ты пессимист. – А ты моралист и зануда. – Ещё сидра? – Ага, можно. А потом давай… ну… – Силграс стыдливо замялся. – На травяных санях покатаемся? – угадал Тофф. Авалати насупился и кивнул. * * * Время перевалило за полдень, низкие тёмные тучи заполонили небо над Долиной Колокольчиков. В переулках завывал пронзительный ветер, перемешанный со снегом, который угрюмо облеплял окна и двери домов. Невнятная тревога разбухала в воздухе, била Силграса по барабанным перепонкам. Он ощущал подспудное желание бежать и напряжение в стонущих от плохого предчувствия мышцах. Плохо. Бояться – последнее дело. Авалати встал на крыше, на которой сидел так долго, что ноги совсем затекли, и, балансируя руками, легко прошагал по коньку. Длинный прыжок – взметнувшиеся полы накидки – и вот он уже на следующем, более низком доме. Ещё два прыжка: на одноэтажную избу, на сарай – и можно, не сбив дыхания, спуститься на землю. А потом – плечом выбить дверь в этот самый сарай (не запертую, но обледеневшую), – и, еле сдерживаясь от желания чихнуть из-за острого запаха пыли и железа, снять со стены вилы. Ветру, кажется, совсем не нравилось то, что задумал Силграс. Он агрессивно кидался на альва, прихватившего ещё пару вещей и теперь мрачно шедшего к западным воротам. Авалати пришлось поднять воротник мантии, ведь снег так и норовил уколоть его побольнее. «Дурак! – будто бы говорила всё усиливающаяся буря. – Пропадёшь без магии!» «Ну уж нет , – мысленно возражал ей Авалати. – Я всё-таки и без колдовства немало стою». Взволнованный снуи летел следом за Силграсом, тихонько что-то пища. Альв резко остановился и обернулся: – Я тебе что говорил? – нахмурился он. – Оставайся здесь. Я скоро вернусь. – Пип! Пип! – Да, сначала я думал, что мы продержимся и так. Но теперь вижу, что это была наивная надежда. Только дурак станет цепляться за первоначальный план, если становится ясно, что тот не работает. Снуи вновь заверещал. Авалати раздражённо выдохнул через ноздри и непочтительным щелчком пальцев отправил фею в полёт до ближайшего сугроба. Пока снуи выкарабкивался оттуда, альва уже и след простыл. – Пип! – пискнул снежный дух на прощанье. В этот раз это переводилось как «Ну и козёл же ты!». Ветер согласно захлопал открытыми ставнями на окнах. * * * Когда он покинул деревню, погода изменилась. Тёплый белый туман залил снежную пустошь, как молоко – пиалу для завтрака. Снег сыпался очень медленно и был похож на воздушный рис. Солнце и небо, скалы и реки – всё это исчезло, скрытое уютной пеленой. Если бы кто-нибудь в небе опустил вниз ложку – нащупал бы хлопья. Но если не трогать, а только смотреть – молоко, молоко, молоко… Безмятежная тайная гладь. Как бы старательно ни прислушивался Силграс, рык варга застал его врасплох. И чудовище отстало от него на какую-то пару секунд. Всклокоченная шкура на фоне молочного ничто мелькнула так быстро, что, если бы Авалати моргал в этот момент – мог и вовсе его не увидеть. Силграс успел уклониться от твари. Варг в огромном прыжке пролетел над ним, на мгновение скрылся в тумане и, глухо зарычав, развернулся. Чёрная шерсть на загривке встала дыбом. Размером хищник был с полуторагодовалого телёнка. – Да тебе бы духу не хватило прийти сюда в одиночестве, – вскинул подборок Авалати, пока тварь, припав на передние лапы, истекала слюной. Будто в ответ на его слова из тумана выступила ещё дюжина рычащих варгов. – Вот это больше похоже на правду… – пробормотал Силграс. Потом сдул с лица чёлку, облизнул губы и поудобнее перехватил вилы. Не успел он сказать ещё что-нибудь глубокомысленное, как первый волк бросился на него. И завязался бой. * * * …Прах, кажется, он всё-таки переоценил свои силы! Варги всё не отступали, с Силграса уже градом лился пот, а вилы пришлось откинуть, сменив на неубедительный кинжал – правая рука, раненная, висела плетью. Да неужели придётся колдовать? Ну и зачем тогда всё это было?! Гнев и отчаяние помогли Авалати сделать ещё несколько удачных выпадов, выведя из игры седьмого из тринадцати варгов, но вот остальные… Видимо, всё кончено. И вдруг удача улыбнулась ему, явившись в лице снуи. Точнее, в лице нескольких десятков снуи… А то и сотен. Целое полчище духов снега вылетело из тумана, звеня и сверкая, поднимая снежную пыль. Напарник Силграса, не отличимый от собратьев ничем, кроме особенно воинственного писка, был лидером снежной армии. Что-то яростно пискнув, снуи замер над Силграсом. Ряды его соплеменников растеклись на два фланга и бросились на варгов: как блохи, как маленькие иголки, как крайнее неудобство. Неловкое и беспощадное. Пожаловаться стыдно, терпеть – невмоготу! Варги мигом потеряли к Силграсу всякий интерес: как дворовые псы, они тявкали и крутились, пытаясь понять, что это такое их щиплет под самой шерстью, что это кусает и жжёт – везде, даже в самых укромных местах. Очень быстро непобедимая стая обратилась скулящей, растерянной сворой, мечтающей поскорее свалить в туман. Авалати так и сидел на снегу, сжимая разодранное плечо. – Пип! Пи-и-и-ип! – доложил обстановку «его» снуи. «До полнолуния мы будем патрулировать окрестности, чтобы они не приближались. Наших совместных сил хватит на то, чтобы вовремя отгонять их, мастер». – Да я же говорил тебе не лезть… – начал было Силграс, но оборвал себя на середине фразы. Если бы не снуи, он был бы уже мёртв. Если бы не снуи, он бы и сундук не нашёл, и помощниками не разжился, и ещё много-много «не». Крохотная феечка висела перед ним, выпятив грудь колесом, но в то же время готовая в любой момент втянуть голову в плечи – едва Силграс начнёт привычно язвить и ворчать. Авалати вздохнул и подставил указательный палец так, чтобы снуи, ударив по нему ладонью, тем самым дал ему «пять». – Спасибо тебе большое. Я буду очень рад, если вы поможете мне оборонять деревню. – Пи-и-и-ип! – ликующе заверещал снуи и тотчас стал раздавать соплеменникам указания. Авалати не знал, в какой момент его крохотный помощник превратился из изгоя в лидера, но подозревал, что это могло быть как-то связано с их сотрудничеством. Феи разлетелись кто куда, а Силграс пошёл обратно в Долину Колокольчиков. Этим вечером он впервые приготовил ужин на двоих – и порция снуи была так велика, что тот долго восторженно летал вокруг неё, а потом бросился Авалати на шею и что-то крайне невнятно щебетал, распластавшись вдоль сонной артерии – будь это не снуи, с которыми они уже прошли огонь и воду, Силграс бы напрягся. Боги-хранители, он так радуется какой-то еде?.. Силграсу стало стыдно за своё прежнее равнодушие. Гневно раздув ноздри, он двумя пальцами деловито отодрал от себя феечку. – Я не понимаю, – насупился он. – Ты там просто от избытка чувств пищишь или правда что-то сказать пытаешься? Вроде бы второе. Но ни сажи не разберёшь же. Говори нормально. И тут снуи… покраснел. Его взгляд испуганно заметался по комнате, он дёрнулся, явно желая смотаться отсюда куда подальше, но Силграс держал его крепко. – Пип… – проблеял снуи, опустив голову. – Пи-пири-пип… «Мастер Силграс, я бы хотел, чтобы ты… дал мне имя». У Силграса отвисла челюсть. Какое-то время он так и стоял с открытым ртом и хлопал глазами. Просьба об имени – это величайшее доверие, которое снежная фея может оказать кому-либо. И величайшая честь, крайняя редкость. Это признание семьёй и авторитетом, тем, кого никогда не предашь и на кого всегда будешь равняться. Признание кем-то очень важным и… хорошим . – Ладно, – Силграс всё же кое-как собрался с силами. – Это здорово. Да. Спасибо. Я… не ожидал. Ох, ну что за косноязычие… Снуи уже успокоился и теперь безропотно ждал, так и болтаясь в пальцах мастера. Силграс сосредоточенно думал. Ответственная миссия. Слишком ответственная, пожалуй! Но наконец он распахнул глаза и торжественно произнёс: – Я нарекаю тебя Уайли! Тебе нравится это имя… Уайли? Такой искренней улыбки на лице Авалати снуи ещё не видел. Чуть не лопнув от гордости – и за восхитительное новоприобретённое имя, и за то, что нечаянно порадовал вечно мучающегося мастера, – Уайли со знанием дела подтвердил: – Пип! 34. Сонное Облако Если всё плохо и ты не знаешь, как с этим быть, начни делать хоть что-нибудь, что угодно, и тебе станет легче. Выбито на стене в укромном уголке Башни магов – видимо, отчаявшимся студентом Тинави из Дома Страждущих Подступил закат, и на дороге наконец появился указатель на деревню Сонное Облако, где, по идее, мы должны были увидеться с Хеголой Тоффом. Впрочем, никто уже не сомневался, что он ни сном ни духом не ведает о назначенной ему встрече. Мы с самого начала подозревали, что Нив заартачится и с первой попытки не станет играть в послушную вестницу. Но тогда мы не знали, что нам кровь из носу нужно успеть в Долину до полнолуния и легкомысленно полагали, что никуда не торопимся, а значит, можно позволить себе многоактовые переговоры с призраком. Так всегда и бывает: ты думаешь, что у тебя полно времени, а потом – р-р-раз – и с недоумением смотришь на пустую верхнюю часть песочных часов. И вечность вежливо хлопает тебя по плечу: ну как, ты готов к отбытию? С другой стороны, если бы мы, узнав о личности Голата, сами поехали искать его, чтобы поговорить лично, это заняло бы столько же дней, если не больше: мы же не умеем пользоваться телепортами. Так что, какое бы я сейчас ни чувствовала раздражение, положа руку на сердце, я не могла обвинить нас в неправильном выборе. Тряхнув головой, чтобы отогнать тревожные мысли, я осмотрелась. Мы как раз съехали с широкого горного тракта на петляющую дорожку, которая ныряла в лесную рощу, под своды пиний. Высоко над узловатыми стволами парили воздушные кроны, похожие на облака: возможно, в честь них и назвали притаившуюся впереди деревушку. Всюду росла густая трава и крупная синяя ежевика, и были рассыпаны, будто рукой великана, седые камни. Вдоль дороги тянулись наклонные столбы с зажжёнными факелами. На тропинке танцевали отблески огня, из-за стволов выглядывали, подпрыгивая, любопытные травяные феечки. Вскоре показалось само Сонное Облако: три дюжины домов в причудливом стиле, каждый из которых был выстроен вокруг дерева. Между ними тянулись верёвки, по которым можно было, не спускаясь на землю, отправлять соседям еду или книги к прочтению. Моё дурное настроение тотчас сделало ручкой и скрылось до худших времён. – Вау! – сказала я. – Это очень красиво! – Потому что похоже на Шолох? – хмыкнул Морган. Я энергично закивала, и Берти, рассмеявшись, покачал головой: – Я не ожидал, что ты настолько консервативна, Тинави! – Не-не, не подумай! Я люблю всё новое: новизна придаёт жизни ни с чем не сравнимую остроту, но в тяжёлые дни ничто не сравнится для меня с радостью узнавания. Понимаешь, прорехи в душе лучше всего прикрывать любимым одеялом, чтобы тебе не дуло, пока они не зарастут. Поэтому – сто баллов Сонному Облаку! Будь добр, дай мне карту: я хочу обвести это благословенное место сердечком и потом, пуская скупую слезу, рассказывать дорогим соотечественникам, что норшвайнцы тоже знают толк в градостроении. – Держи. Но это не норшвайнцы, не обольщайся. – О?.. А кто? Берти, уже остановивший лошадь на главной площади деревушки, наставительно поднял указательный палец. – Это так называемые соолы… Представители древнего ордена Лося Лохматого. Я правильно говорю, Морган? – Да, – кивнул тот, спешиваясь. – Хочешь продолжить лекцию? – вежливо уточнил Берти. – Нет. Не буду мешать тебе выпендриваться знаниями, которые ты получил от меня же. – Хей!!! – В конце концов, я преподаватель. Мне ли не радоваться успехам нерадивого ученика? – делано зевнув, пожал плечами Гарвус и направился к трактиру, из окон которого на нас уже с любопытством пялилась чуть ли половина местного населения. – Морган! – возмущённо крикнул Берти ему вслед. Я улыбнулась и тоже спрыгнула с лошади. – Давай, – милостиво кивнула я Голден-Халле. – Жги, пока Морган ищет нам комнаты и спрашивает, не приходил ли всё-таки Хегола Тофф. Порази меня своей неординарной эрудицией. Заставь оцепенеть в восторге перед твоей интеллектуальной мощью. Благословляю! – Ой, да ну вас, – отмахнулся Берти. – Не цените вы меня. Он обиженно надулся, но надолго его не хватило: уже тридцать секунд спустя Голден-Халлу прорвало, и он буквально зачирикал, сам вдохновлённый тем, что рассказывает. – В древние времена соолы были шаманами, поклоняющимися драконам. Но когда наши милые ящеры уснули, расстроенные уходом богов-хранителей, соолы тоже расстроились. Ещё бы! Молишься там кому-то, ваяешь статуи, сил не жалея – а он берёт и заваливается спать. И никакой больше обратной связи. Никаких тебе «спасибо, какой ты молодец, что сложил мне этот миленький алтарь!». И тогда соолы сменили адресата своих молитв: теперь они выказывали глубочайшее уважение лосям… Я присвистнула, заводя лошадь в конюшню при постоялом дворе. – Как-то глобально они понизили планку! От дракона к обычному… – Тс-с-с! – Берти перебил меня, прижав палец к губам. – Не смей говорить такое вслух – ещё услышат и оскорбятся. Короче, выбрав лосей объектом своего нового поклонения, соолы решили стать максимально «лесными» ребятами. Вот и селятся исключительно в тёплых зонах да строят дома в обнимку с деревьями. – Одобряю! – вставила я. – И обязательно всюду приделывают рога. – Голден-Халла кивнул на стену конюшни, где действительно их было немало. – А ещё они регулярно и очень красиво возносят молитвы лосям. Говорят, те выходят из леса и слушают. И последний интересный факт – их традиционным народным развлечением является катание на так называемых травяных санях. Это что-то вроде низкой платформы на подвижных колёсиках и с рогами впереди – если крепко держаться за них и лихо наклоняться в процессе поездки, то можно маневрировать. – Класс! – восхитилась я. – А мы будем на них кататься? – Ну а почему, как ты думаешь, я проложил наш маршрут именно через эту деревню? – риторически-лукаво спросил Голден-Халла. Мы вышли из конюшни в прохладный вечер Сонного Облака, а уже несколько шагов спустя нырнули в пропитанную запахами брусничного пирога и белого чая таверну. * * * Да, никакие чужаки, кроме нас, сегодня не приходили в деревню, и никакие почтовые белки не спешили ко мне с запиской в стиле: «Мчу со всех ног. Опаздываю. Князь Нежити». Бедных белок, признаться, я откровенно третировала: после ужина упрямо ходила вокруг Сонного Облака и хищно выглядывала всех рыжих обитателей деревьев, надеясь обнаружить на их лапах колбочки с недоставленными письмами. У одной белки мне почудилась такая, и поэтому я внаглую попробовала её поймать. Она улепётывала, я догоняла. Наша гонка закончилась на крыльце древесного дома, находившегося в нескольких метрах над землёй: в колбе действительно было письмо, но адресованное не мне, а некой прекрасной соолке. Отправитель предлагал ей сбежать вдвоём и говорил, что уже даже подготовил весь план: деньги спрятаны в старом пне, смена одежды – в дупле, а за фальшивыми документами надо будет зайти к гному-кузнецу. Ничего себе квест. Я засунула письмо обратно и снова закрепила на лапке белки, сразу улепетнувшей. – Что ж, всё-таки нам придётся снова связываться с Нив, – вздохнула я, задумчиво опираясь на верёвочные перила. Интересно, что, по мнению леди Фионы, случится, если Силграс не сможет провести ритуал именно в ближайшее полнолуние?.. Возможно, альва надеется, что сейчас сил Авалати всё-таки хватит на то, чтобы расколдовать деревню без раскола звезды?.. Хотя тогда она бы не говорила с нами таким похоронным тоном. Или мы что-то неправильно понимаем? Что, если план Силграса вообще не подразумевает взрыва, и он сам собирается… умереть в момент после прочтения заклинания? И Фионе больно именно из-за этого: её друг твёрдо решил расплатиться собственной жизнью за прошлые грехи. И именно с этим – а не с масштабным магическим бедствием – она готова смириться. «Я не собираюсь ни обсуждать его, ни осуждать». Боги, это звучит гораздо, гораздо логичнее в случае, если Силграс принял решение только насчёт своей судьбы!.. Меня прошиб холодный пот при понимании того, что мы зря наклеветали на Авалати. Что, по сути, обвинили его в преступном безразличии к будущему Седых гор, хотя он с самого начала собирался пожертвовать лишь собой. С каких пор я первым делом начала подозревать в людях худшее, а не лучшее? Да и вообще: судить их на основе собственных пустых домыслов – не потрудившись разобраться хорошенько? Меня душили стыд, грусть и желание немедленно всё исправить. Хотелось вскочить на лошадь и мчать в Долину, и извиняться перед Авалати за дурные мысли о нём – хотя какая ему разница, что подумали какие-то чужестранцы… Если кому-то и нужен будет такой разговор, то только мне. Видимо, к следующему полнолунию силы Авалати совсем истощатся, и Фиона думает, что он просто не сможет расколдовать Долину. Прочитает заклинание – умрёт, – но не достигнет успеха. – Прах, – пробормотала я, запуская руки в волосы. – Мы-то точно успеем приехать в Долину вовремя, у нас ещё четверо суток. А вот Хегола… Между тем к колодцу на площади внизу вышел какой-то мальчишка лет двенадцати. Он шуганул вьющихся рядом феечек и начал набирать воду, а потом, будто почуяв что-то, оглянулся на темноту между древесными домами и вдруг возмущённо заорал: – Эй! Вы чего?! Куда поволокли?! А ну стоять! Я уже приготовилась броситься в погоню за неведомыми ворами, как мальчишке ответил… голос Берти. – А-а-а, так это твоё? Ура! Скажи, можно мы это ненадолго возьмём? Я готов заплатить – конфетами, деньгами или магией – что тебе больше нравится? Из темноты появился Голден-Халла, тянущий за собой нечто, похожее на диковинный торговый прилавок на колёсиках с огромными лосиными рогами вместо штурвала. Внутри, к моему изумлению, флегматично сидел Морган Гарвус. – О боги! Это что, те самые травяные сани?! – воскликнула я, перевешиваясь через верёвочные перила. – Вот ты где, Тинави! – живо обернулся ко мне Берти. – Да! Пойдём кататься? Мы как раз собирались тебя искать. – Я хочу оплату деньгами! – меж тем решил мальчик. – Отлично, – теперь Голден-Халла, как флюгер, обернулся к нему. – Норшвайнскими, асеринскими или лесными? – Ух ты-ы-ы… – Глаза парнишки, уже забывшего о ведре с водой, наполнились восторгом. – А можно всеми? – А у тебя губа не дура, – рассмеялся Берти и стал выворачивать карманы. Вскоре счастливый мальчишка ушел, позвякивая монетками, а я рассказала ребятам о своих свежих догадках. Берти оценивающе посмотрел на тёмное небо. – Чтобы связаться с Нив, нам потребуется зеркальная магия, – протянул он. – А для неё, в свою очередь, нужны яркие лунные лучи – пока ещё слишком рано, надо подождать пару часов. Поэтому я считаю, что сейчас нам всё равно имеет смысл покататься на этих изумительных санях. Если вы настаиваете, мы можем, конечно, просто просидеть всё это время на месте, виртуозно страдая и беспокоясь о будущем, но, на мой взгляд, такое поведение нерационально. – Согласен. Мне сказали, что лучший холм для катания находится вон там. – Морган кивнул куда-то на запад и как ни в чём не бывало остался сидеть, позволяя Берти тянуть себя вместе с санями. Я шла рядом с Голден-Халлой, погруженная в свои мысли. – Хей, – наконец сказал он, коснувшись моего плеча. – Считаешь нас бездушными оттого, что мы собираемся веселиться, несмотря на происходящее? – Ни в коем случае! – искренне ужаснулась я. – Мир такой большой, что где-то всегда происходит что-то плохое. И если думать только об этом, можно всю жизнь провести в унынии. Просто я не всегда сразу могу переключиться на другое настроение. – Как и я, – улыбнулся Берти. – Но, знаешь, в таких случаях я обычно начинаю изображать, что мне весело. А потом настроение и правда улучшается, я ещё и других им заражаю. И даже когда я снова неизбежно потухну, запущенный мной импульс продолжит движение, и кто-то где-то будет радоваться – а значит, и моя первая фальшивая улыбка была не зря. Попробуешь тоже? – Попробую, – кивнула я и тотчас приступила к практике. Так мы с Голден-Халлой и шли, пялясь друг на друга и старательно улыбаясь. – Вы стали идти медленнее. Не тормозите, – ворчливо потребовал сзади Морган. И тогда мы рассмеялись по-настоящему. * * * – Морган, двигайся. Тинави, запрыгивай к нему. – Думаешь, мы влезем? Может, лучше по очереди? – По очереди неинтересно. Если Гарвус перестанет топорщиться своими конечностями во все стороны, там ещё трое таких, как ты, уместятся. Мы стояли на вершине холма. Внизу поджидала огромная чаша горного луга. Высокая трава колыхалась на ветру, похожая на морские волны, и над ней копошились сонные светлячки. Морган потеснился, и я кое-как уместилась рядом с ним. Обожаю кататься на обычных санях, но подозрительно поскрипывающая телега вкупе с очень крутым склоном вдруг начала внушать мне некоторые опасения. – Слушайте, а эти рога никого не пробьют насквозь, если сани перевернутся или что-то такое? – подозрительно уточнила я, щупая наш «штурвал». – Какие-то они слишком острые. – Если что – вываливайся на бок, а не вперёд, – сердечно посоветовал Берти и обошёл нас сзади. – Так я не о себе беспокоюсь. Мы с тобой уже успели по очереди полежать на условной больничной койке, что ж теперь, Моргана принесём в жертву здравоохранению?.. – Типун тебе на… – начал было Гарвус, но не договорил, лишь клацнув зубами. Потому что Берти, внезапно ухватившись руками за борт, уже побежал вниз с холма. Нескольких его шагов хватило на то, чтобы травяные сани разогнались. Когда они набрали скорость, Голден-Халла заорал «Хей-хе-хей!» и сам неожиданно запрыгнул внутрь, грубо говоря – прямо нам на спины. – Думали, я пропущу такое?! – маньячески расхохотался он, услышав наши с Морганом нервные вскрики. – Вперё-ё-ё-ёд!!! Мы с грохотом неслись вниз по склону, и яркие звёзды на небе с любопытством смотрели нам вслед. Миновала половина холма, когда я поняла, что мы не обсудили важнейший вопрос: а как тут, собственно, тормозить? Одной рукой вцепившись в рога, другой я с визгом заслонила лицо, когда мы на полной скорости налетели на какой-то камень. Оба колеса со стороны Моргана отвалились. Гарвус охнул и зачем-то крепко обхватил меня, выбив весь воздух из лёгких. Сани, тихо хрустнув, подпрыгнули, а потом, накренившись, вспахивая землю, проехали ещё несколько метров, пока не вытряхнули нас, как надоевшие игрушки. – Ох, небо голубое, – пробормотала я, щупая ссадину на ладони. – Я чуть язык себе не откусила! Но это было… – …Изумительно! – закончил вместо меня Берти. Взлохмаченный и ужасно довольный, он единственный каким-то образом усидел в санях, да ещё и держал невесть как пойманное колесо. Морган уже встал и, смахнув с локтя невидимые пылинки, окинул строгим взором наш потерпевший крушение транспорт. – Починим и прокатимся ещё раз. Согласны? Его голос звучал недовольно, но в глазах доктора Моргана Гарвуса Великолепного так и плясали искорки. – Да! – хором ответили мы. * * * Когда мы наконец удовлетворились своим знакомством с культурой травяных саней, в своих луговых норках уснули даже самые беспокойные обитатели тёплых холмов, а месяц поднялся уже высоко: его серебристых лучей, необходимых для магии зеркал, было в изобилии. Мы вернулись в спавшую десятым сном деревню, оставили починенные (как новенькие!) сани у колодца, затем тихонько вытащили из моей комнаты настенное зеркало и как три бесшумные тени углубились с ним в лес. Берти умостил нашу добычу в ветвях узловатой пинии. Я палкой вспахала землю по восходящей спирали, каждый полный круг выписывая по несколько букв-аббревиатур на стародольнем языке. Морган призвал призрачные огоньки и колдовством приковал их к нужным точкам на получившейся схеме. Всё это требовалось для того, чтобы вызвать госпожу Нив. Через зеркала можно связываться с привидениями, которые ты видел хотя бы один раз в жизни и с кем вас разделяет не больше сотни миль. Не обговоренный заранее вызов, конечно, невежлив со стороны колдуна – это схоже с ситуацией, когда кто-то врывается к тебе в комнату и стучит по столу, привлекая внимание, пока ты не ответишь… Но иногда нужны и такие неприличные меры. Когда всё было готово, Морган сплёл Малый Призыв. Четыре красных маг-браслета на его запястьях засветились, пленённые огоньки испуганно заплясали в своих ловушках, а в зеркале на дереве заклубился туман. Он рассеялся, и в глубине отражения появилась Нив: едва проступающие в темноте глаза, линия скулы и подбородка, резкие углы плеч, пальцы, комкающие платье… – Зачем вы вызвали меня? – шелестяще спросила она. – Вы тратите мои силы. – Снова привет, Нив! Прости, но, кажется, мы не поняли друг друга. – Берти качнулся с пяток на носки и обратно. – Сегодня пятница, мы в Сонном облаке, а Голата здесь нет! Морган продолжал держать пальцы в знаке Призыва, а я подправляла линии на земле, которые так и норовил сдуть ветер. – Дело в том, что Голат не придёт в Долину, – по голосу Нив было понятно, что она нервничает. – Почему? – невинно уточнил Берти. – Не сможет. – Оттого, что ты не передала ему информацию, да? Привидение попробовало шагнуть во тьму, чтобы прервать разговор, но это было невозможно. Тогда Нив обхватила себя руками: – Может быть, и не передала. Не нужно ему знать об этом. Я не хочу, чтобы он уходил, понимаете? – Нив… – мягко начал Голден-Халла, но Морган сухо перебил его: – А на что вы надеетесь, госпожа Кройшпаль? Скоро все в Седых горах услышат о Долине Колокольчиков. Вам не скрыть от него правду. Он всё равно уйдёт. – «Скоро» не равно «прямо сейчас». У меня есть ещё пара дней. – Пара дней погоды не сделает, – приподнял бровь Гарвус. – Не вам об этом судить. Мне нужно время, чтобы смириться. Нив отвела глаза, и по тому, как они блеснули во тьме, я догадалась, что всё не так просто. Вверив молчащему Берти наблюдение за магическими линиями, я вместо него шагнула к зеркалу. – Неправда, Нив. Отсрочка в несколько дней нужна тебе не для того, чтобы принять ситуацию или что-то такое, а для того, чтобы найти способ привязать Голата к себе так, чтобы он вообще не смог уйти в Долину, правильно? Она вздрогнула и бросила на меня свирепый взгляд. – Наверняка для этого существует какой-нибудь тёмный ритуал… – продолжила я. – Абы кто не смог бы провернуть его с Князем Нежити, но ведь тебе Голат доверяет. Ты сможешь ударить его в спину, если захочешь. – Вы не понимаете! – Нив стукнула кулаками об изнанку зеркала. – Это не будет предательством! Наоборот: я так забочусь о нём, я люблю его! Прошло столько лет!.. Вы бы знали, как он страдал из-за этой прокля́той деревни! Три столетия!.. Голат мучился так долго, прежде чем наконец-то стать тем, кем он является сейчас – нашим защитником. Он заслужил свой нынешний покой, а эта дурацкая Долина просто опять наведёт хаос! Берти кашлянул у меня за спиной. – Не лукавь, пожалуйста, – вкрадчиво сказал он. – Ты же в первую очередь думаешь не о Голате, а о себе . О том, что ты его любишь. И что это твою жизнь Долина так жестоко перевернёт. Он-то мечтает вернуться домой. Нив зло, затравленно заплакала… Я подошла к зеркалу и аккуратно приложила к нему ладонь. – Нив. Мне очень жаль. Но беда в том, что, если ты насильно оставишь Голата с собой, он никогда тебя не простит. Он всё равно узнает. – Но я же люблю его… – Вот именно. А значит, и ты себя не простишь за обман. – Да, но… Пусть останется ещё хотя бы на пару месяцев, не навсегда. Я потом сниму чары, обещаю! Не забирайте его сейчас! – Если Голат узнает, что ты скрывала от него происходящее и не дала увидеться со своим заклятым другом перед тем, как тот умер, он тоже тебя не простит. Только честность. Это единственный вариант. Кройшпаль отняла руки от лица и уставилась на меня воспалёнными глазами, висящими будто в пустоте. – Вы разбиваете мне сердце, – обвинительно сказала она. Силуэт Нив, скорбящей о том, что вновь обречена потерять самое дорогое, был почти не различим в темноте… Я грустно покачала головой. – Есть перемены, которых мы не можем избежать. Они всё равно догоняют, всегда. И чем сильнее ты сопротивляешься, тем сложнее будет потом. Нив неожиданно и агрессивно ударила руками по стеклу, а затем бросила взгляд, полный надежды, поверх моего плеча – к нам приблизился Берти. Но он лишь развёл руками: – Если бы я хотел тебя утешить, то сказал бы, что в Долине Колокольчиков тоже есть зеркала, и значит, ты сможешь жить с Голатом и там, но… На самом деле, конечно, никто из нас понятия не имеет, чем всё это закончится. А когда нет возможности жить, следуя плану, нужно следовать велению сердца. А твоё сердце, госпожа Кройшпаль, сейчас точно знает, что будет правильным, как бы тебе ни было сложно принять это. Нив вновь опустила взгляд. Она почти полностью растаяла. Лишь пальцы на зеркале да белки глаз – вот и всё, что представало перед нами из тьмы. – Хорошо, – шепнула она. – Я скажу ему. Он найдёт вас с помощью того сердолика, который вы дали. – Поклянись, – потребовал Берти. – По-настоящему, на своей искре – что расскажешь ему обо всём сейчас же и попросишь его найти нас как можно скорее . В противном случае я сам явлюсь к вам уже завтра. И даже если ты попробуешь спрятать Голата, уведёшь его куда-то из хижины, я вас всё равно найду. – Так ты угрожаешь мне, добрый детектив? – огрызнулась она. – Да, – просто сказал Берти. Нив выругалась и поклялась… Когда Морган отпустил формулу, зеркало, переутомлённое сеансом связи, вдруг треснуло. – Ай-ай-ай! – схватившись за голову, тотчас посетовал Берти. – Как так-то?! Гостиничная собственность! – Чур, теперь его вешаем не в моей, а в вашей комнате! – охнула я. Говоря намеренно громко и весело, чтобы стереть тяжелый осадок от встречи с Нив, мы вернулись в деревню. Перед сном я долго сидела на подоконнике в своей комнате и, глядя на ночное небо, расчёсывала волосы магическим гребнем хранителя Рэндома. Я так и не придумала план того, как можно спасти Силграса. Моя любимая тактика: написать список из ста идей, какими бы они ни были идиотскими и как бы тяжело ни шли уже после десятой по счёту, – в этот раз не сработала. По номеру были живописно разбросаны исчерканные листы, но даже оптимист во мне понимал, что всё это чушь, а не реальные выходы из ситуации. Более того, я ничего не могла поделать с тем фактом, что мои мысли то и дело возвращались к той пещере с Хэвором и личем. Всё закончилось хорошо, да. Но я снова и снова вспоминала свой ужас и отчаяние в те минуты, когда Пушшентай умирал у меня на руках, и это впервые узнанное, прочувствованное собственное бессилие теперь жило где-то внутри меня и омрачало привычную веру в то, что всё получится. По долгу службы я часто видела мёртвых. Куда чаще, чем обычные горожане, но никогда прежде никто не шептал: «Я не хочу умирать», плача у меня на коленях. И это повлияло на меня гораздо сильнее, чем я могла подумать, пусть я по-прежнему искренне смеялась, любопытничала, наслаждалась едой и общением со своими изумительными спутниками… – Ну уж нет, – объявила я, закручивая волосы в пучок и боевито втыкая в них гребень. – Истерзанных, надломленных, осторожничающих в мире полно. Я играю за другую команду. Спрыгнув с подоконника, я хрустнула пальцами и снова взялась за перо. Напишу ещё сто идей. * * * Берти Голден-Халла Утро в Сонном Облаке выдалось просто прелестным. Берти с искренним удовольствием жмурился на ярком солнце и подставлял ему то одну, то другую щеку, надеясь согреться впрок. Сыщик шёл к западному флигелю трактира: комната Тинави располагалась там, на первом этаже, тогда как они с Морганом переночевали в номере под крышей, в компании пауков, мышей и даже унылого привидения, которое до самого рассвета бормотало, жалуясь на судьбу из-под кровати Гарвуса. – Да заткнись ты! – застонал в какой-то момент Морган, накрывая лицо подушкой, но призрак, не говоривший на дольнем языке, воспринял это как сочувствие и поощрение к более развернутым жалобам… Повторить свою мысль на норшвайнском Моргану помешало воспитание. Берти не вмешивался. Он всегда любил наблюдать за живой природой и верил в способность других людей разбираться со своими проблемами самостоятельно. Стоило ли говорить, что Гарвус поутру был не в самом благодушном настроении, что выражалось у него в особенно тяжёлом взгляде и мрачно поджатых бледных губах. Не размениваясь на комментарии, он свалил в неизвестном направлении, бросив лишь: – Выезжаем в десять утра. Буду ждать вас у колодца. – А может, это мы тебя будем ждать? – зевнул-подмигнул Голден-Халла, пока не нашедший в себе силы слезть с койки. – Это было бы прекрасно. Но вероятность такого сюрприза, согласно опыту, ничтожно мала, – проворчал невыспавшийся Морган. Стоило ему шагнуть за порог, как из-под кровати донеслось печально-прощальное: «Спасибо, что выслушал, чужеземный господин…» Гарвус содрогнулся и поскорее захлопнул за собой дверь. И вот теперь Берти притопал под окно Тинави. Оно было распахнуто, задёрнутые занавески колыхались на свежем летнем ветру. Голден-Халла костяшками пальцев постучал по раме. – Хей, доброе утро! Как ты там, моя грозная лесная госпожа? Я испытываю непреодолимое желание позавтракать в твоей компании. Что скажешь? Из комнаты не донеслось ни звука. – Тинави? – Берти легонько подёргал за штору. – Ты спишь, что ли? Тишина. Голден-Халла нахмурился. Потом ухватился за карниз и подпрыгнул, садясь на него. – Я к тебе бессовестно врываюсь! – предупредил он, перекидывая ноги внутрь. Отдёрнутая занавеска открыла страшную тайну: Тинави не было в комнате. Зато было много-много исписанных листов бумаги, взметнувшихся над кроватью из-за заглянувшего вместе с Берти ветерка. – Ого! Ты что, книгу пишешь? – воскликнул Голден-Халла, когда замок входной двери щёлкнул, и в комнату вошла Тинави. – Прах прахов! – Она подпрыгнула от неожиданности, чуть не расплескав чашку кофе. – Ты чего здесь делаешь?! – Нарушаю твоё личное пространство. Пугаюсь. Восхищаюсь. Выбери, что больше нравится. – Помнится, в шале Гарвуса ты тоже порывался залезть через окно… Ты всегда так поступаешь, признавайся? – Она зевнула и опустилась в кресло. – Ну, у всех нас есть свои миленькие привычки. Боги, Тинави!.. Ты что, решила побороть Моргана в номинации Самые Тёмные Синяки Под Глазами? – Что, всё так плохо? – Ловчая встревоженно покосилась в зеркало. – Всё прекрасно: ты выглядишь загадочно и благородно, как всегда. Но вот я теперь чувствую себя выспавшимся лентяем, недостойным своих страдающих друзей, и поэтому буду тебя постоянно подначивать: чисто из мелочного желания быстро поднять упавшую самооценку. Приготовься. – Ужас, – она зевнула ещё разок, совсем уж безнадёжно. Но при этом Стражди казалась далеко не такой удручённой, как вчера. Вечером у Берти поминутно сжималось сердце при взгляде на неё – он ненавидел, когда солнечные люди гасли, это казалось несправедливостью вселенского масштаба – а сейчас его сердце если и сжималось, то только от приятного волнения. В который раз за последнюю неделю Голден-Халла подумал о том, что хочет поцеловать Тинави. Хотя, с учетом всех обстоятельств, подобная мысль казалась крайне неуместной. Он так и представлял себе этот диалог. Тинави, горько: «Я не знаю, как нам спасти Силграса». Берти, весело: «Ага, я тоже. Кстати, мне кажется, я вот-вот в тебя влюблюсь». Вообразив это, он мысленно закрыл лицо ладонями. Потом встряхнулся и снова наметанным взглядом посмотрел на бумаги, лежащие на кровати. – Ты писала сто идей по решению проблемы, – резюмировал он. – Двести. Но сдалась на сто девяносто восьмой. – Ого! Монстр! – Очень низкоэффективный, к сожалению. – Тинави устало потёрла глаза. – Ничего из этого не является готовым к употреблению планом. Но я снова и снова возвращаюсь к двум идеям в разных вариациях. Первая: что, если мы склеим звезду намертво? Так, что она тупо не сможет рассыпаться. Вдруг тогда пик Осколрог не сообразит, что ему пора взрываться? Вторая: а нет ли на свете способа отсечь альва от его звезды? Вдруг какой-нибудь там невидимый легендарный тесак может разделить их, в нужный момент превратив Силграса в обычного человека? Нет, не спеши хвалить меня! Сейчас для оценки обеих идей нам не хватает данных, но я надеюсь, что Хегола Тофф их как-то прокомментирует. – И всё же я тебя похвалю. Серьёзно. Ты умничка. Бери эти списки с собой, будем изучать по дороге. – Я немного стесняюсь. Мне кажется, Морган меня обсмеёт за большую часть. – Ничего, тогда я обсмею его, – бодро отозвался Берти. А сам подумал, что с Морганом сейчас и впрямь наверняка будут проблемы. Но, конечно, связанные вовсе не с бурной фантазией Страждущей (например, краем глаза он зацепил пункт, гласящий: «Провести пересадку звёзд Силграса и Фионы, заодно на всякий случай сменив им обоим пол» – ничего себе), а с самим фактом того, что Берти и Тинави хотят исправить всё и сразу. И действительно: когда они выехали из Сонного Облака и Тинави начала зачитывать свои идеи, Морган всё мрачнел и сильнее нахохливался. «За всё надо платить, – вспоминался Голден-Халле его строгий голос. – Нельзя просто взять и спасти всех. После таких долгов Силграса вечности – нет. Нельзя». И, конечно: «Выкинете какой-нибудь фокус в Долине Колокольчиков – я остановлю вас, небом клянусь. И сам убью этого Силграса». Какой бы мы ни выбрали план, мне надо будет учитывать, что часть сил я потрачу на противостояние Гарвусу. С него станется действительно попробовать прирезать Авалати. – Что-то не так? – вдруг с подозрением спросила Тинави. Берти и Морган молчали, не глядя друг на друга. Между ними явно сгущалась туча, напряжённое противостояние разлилось в летнем воздухе, отдавая свинцом. «Если я очень сильно постараюсь, то смогу одержать победу над Морганом в магической дуэли – хитрость тут, хитрость там… Защищать всегда проще, чем нападать, поэтому я буду в выигрышной позиции, пусть он даже кратно сильнее меня», – прикидывал Берти. А Морган думал: «С Тинави и Силграсом я как-нибудь слажу, а вот Берти нужно будет обезвредить заранее, ещё до начала всего действа. Может, яд? Главное, не забыть оставить рядом противоядие. Но не слишком близко. Чтобы он не сразу его нашёл». – Всё хорошо, Тинави, – слаженным хором откликнулись друзья. 35. Тем временем Голат Никто насильно не окружает никого теми или другими людьми. Все всегда выбирают всех сами. Лесная мудрость Он так долго ждал – и вот этот момент наконец-то наступил. Тот, кого когда-то звали Хеголой Тоффом, а теперь – отшельником Голатом, обессиленно сидел на полу в своей ванной комнате. За дверью, в основном помещении хижины, на печи спряталась Нив, чьи глаза теперь были похожи на два колодца, утягивающих в пустоту. Она рассказала ему всё. Хегола с шумом втянул воздух и прижал руки к своей бледной груди. Внутри ничего не билось – как и все предыдущие триста лет. Дышать тоже было необязательно – в отличие от живых существ, для Тоффа это было не рефлексом, а волевым усилием. Он дышал только затем, чтобы чувствовать себя более своим , более причастным, овеществлённым. Необходимость старательно сокращать все эти мышцы для каждого вдоха… Просто не верится, что у живых это происходит само собой. Такая колоссальная работа такого количество органов! Когда он был человеком, то не осознавал, сколь ювелирным, тонким, невероятным механизмом является человеческое тело. Хегола прикрыл глаза и сжал пальцами тонкую ткань туники. Скользкий шёлк был прохладным, как вода в реке забвения, безнадёжно уносящая всё в прошлое. В реке, в которой нормальные люди тонут в отведённый им роком час – и в которой Тофф упрямо болтается до сих пор, закусив губу и вцепившись в торчащую против течения корягу. Одиночество и горькое, высасывающее душу понимание того, что тебе здесь не место – вот что беспрестанно чувствуешь, когда ты – мертвец, обманом задержавшийся в подлунном мире. Могильная глухота в грудной клетке – вместо вечного боя сердца… Все эти годы у него была одна мечта. Одна цель, ради которой даже в самые тяжёлые и беспросветные дни, когда казалось, что всё зря, Хегола поднимался после неудач и шёл дальше, запрещая себе думать о том, чтобы всё-таки сдаться и, спрыгнув с самой высокой скалы, наконец-то познать покой. Эта мечта вот-вот осуществится… Силграс Авалати вернулся и расколдует Долину Колокольчиков. Тот самый привередливый, ленивый, вечно витающий в облаках Силграс, который до сих пор постоянно снился Тоффу: преимущественно в кошмарах. Напарник то гневно отталкивал его в снежном лесу, то звонко смеялся над ним, вгоняя лезвие в грудь и проворачивая, то отчаянно тонул под толстым слоем льда на озере, испуганно распахнув глаза и прижавшись ладонями к белым узорам инея… В последних снах Хегола всегда начинал спасать Силграса – но, когда ему удавалось разбить лёд и вытащить альва наружу, на землю находила тень, и мгновение спустя Леший со своей ручной тьмой и пугающим пением вскидывал и Силграса, и Хеголу на рога, разрывая их внутренности. Тофф до скрипа сжал зубы и обнял себя за плечи. Силграс Авалати – и снова в мире живых. Силграс Авалати – не категоричный предатель, глухой к мольбам о помощи, а наивный кусок идиота, попавшийся в лапы Лешего и проспавший двести девяносто лет подряд… Я всегда знал, что ты прахов бездельник. А ведь теперь я в некотором смысле старше тебя. И бесчеловечнее… Хегола судорожно вздохнул, вспомнив, как он жил после заколдовывания деревни. Поначалу он бодрился. Собрал на снегу колокольчики с заключёнными в них душами, упаковал их в надёжный сундук. Хладнокровно перечитал все книги по магии в своей половине Избы-У-Колодца, потом – все книги на стороне Авалати. Тофф понимал, что если покинет окрестности Долины Колокольчиков, то больше не попадёт в деревню – таково было проклятие альва. Поэтому он оставался в ней достаточно долго. Только перепробовав все доступные варианты, он отправился вместе с сундуком в ближайший город. Обошёл там каждого колдуна, каждую библиотеку, магическую лавку… Никакого толка. Затем – ближайшие деревушки, по такому же принципу. Заглянул к святому монаху со Слепой горы. К шаманам-соолам. – Когда у нас следующие междеревенские соревнования, Хегола? – спрашивали его ни о чём не подозревающие соннооблаковцы. – Какое-то время их не будет, – вымученно улыбался Тофф. – У Долины Колокольчиков сейчас непростой период. – Кстати, купец Миврек не смог найти дорогу в вашу деревню позавчера! Не знаешь, что такое? – Ну… – Хегола сглотнул. – Никому не говорите, но мы попали под небольшое проклятие: сейчас Долину почти невозможно найти чужакам. Но скоро всё поправим, приедем к вам отмечать. – Ого, Хегола, ого!.. Удачи вам с Силграсом с этим проклятием! Опять альвы окаянные бушуют? – Да. Они. – Вы обязательно справитесь! Несколько недель спустя Хегола сдался. – Силграс! – заорал он, стоя на высоком заснеженном утёсе. – Авалати, вернись! И Тофф со всего маху разбил оставленный альвом колокольчик о камень. Но ничего не произошло. Желваки заходили у Хеголы на скулах. Помолчав, он раздул ноздри и вновь заорал: – Силграс Авалати!!! Ты прав: я не могу расколдовать наш дом! Вернись! Лишь позёмка струилась по горной дороге, да пел вдалеке королёк на сухой рябине. Тоффу, помнится, стало страшно. Нет, безусловно, он заявил тогда Силграсу, что разочарован в нём, что тот двуличный и лицемерный, что ни в ком и никогда Хегола так не ошибался, но… В глубине души староста считал, что эта ссора – из разряда тех, которые пережить всё же возможно. Если постараться и понять друг друга. – Силграс! – закричал он в третий раз, прижав руки рупором ко рту и опасно нагнувшись над обрывом, будто надеялся, что так его слова охватят всю долину, все Седые горы, весь мир… – Я готов выслушать тебя снова! Если ты говоришь, что виновата Эльза – хорошо! Расскажи подробнее! Я дослушаю до конца! И да – да, – я точно не прав, когда обвиняю тебя в том, что ты не человек! Ты та ещё сволочь, пойми меня правильно – ты знаешь это и сам – но всё же… Хегола резко замолчал, увидев, что разбитый колокольчик вдруг развеялся по ветру серебристой крошкой. – Что за скальная погремушка… – пробормотал староста, кидаясь к артефакту, но было поздно: от него не осталось даже пыли. Острые копья холода пронзили Хеголу Тоффа от головы до пят. Получается, не сработало? Силграс решил не приходить? Посмеялся над ним? Да быть не может, что Силли – его Силли! – действительно такая скотина, какой Хегола называл его тогда, во время ссоры. Неужели за эти недели он – непостижимый, дурной, своевольный – успешно переосмыслил свою человеческую жизнь, осознал, сколь она глупа и быстротечна по сравнению с дарованной ему вечностью альва, и решил отказаться от неё? Неужели он просто не дождался того, что Тофф позовёт его? Просто взбесился, разочаровался и действительно, по-настоящему, окончательно ушёл? Да быть не может! Наверное, что-то случилось… А с другой стороны: что может произойти с альвом – да еще и с таким могущественным, одним из самых сильных среди подобных ему? Он шутя обратил деревню в призрачный слепок! По щелчку пальцев заставил исчезнуть две сотни людей!.. Подумав об этом, Хегола вновь почувствовал прилив гнева. Нет, не стоит тешить себя ложными надеждами. Скорее всего, зараза Силграс хочет его проучить и, в силу своего извращенного понимания времени, решил, что прошедших недель мало для урока Тоффу. Авалати – придурок, который далеко не так отходчив, как Хегола. И слишком высокомерен. Он редкий козёл, который может молчать и упрямо гнуть свою линию годами, забывая о том, как скоротечен человеческий век… Зараза! Так ему недостаточно того, что Тофф позвал его? Он хочет, чтобы Хегола дошел до самого дна отчаяния, и только после этого он явится, будто какой-то рыцарь в сияющих доспехах, готовый всё вернуть на круги своя? Как щенка, ударит Тоффа по носу своим мнимым превосходством? …Боги-хранители, как же я ненавижу его характер! Его поступок нельзя простить! …Или всё-таки что-то случилось? Или всё же Авалати решил уже никогда не приходить и все эти годы были ложью? Голова гудела от мыслей. Хегола обреченно застонал. Никогда прежде он не чувствовал такой неуверенности, такой беспомощности, непонимания происходящего. Всю жизнь он был слишком вспыльчив и открыт, а Силграс – слишком капризен и скрытен, чтобы теперь Хегола мог понять, о чем на самом деле думал его колдун и где он, чтоб его обуглило, теперь находится… Как быть. Как быть. Как быть. Ночь опустилась на Седые горы. Всё утонуло во тьме. Поселения одно за другим погасили свои рыжие фонари, реки, похожие на расплавленное золото, обратились чернилами, разлитыми злой рукой… Зато, едва пробила полночь, проявилось и выступило на передний план другое лицо Седых гор: замерцали погодные разломы, похожие на земных близнецов северного сияния, и ярко разгорелся призрачный город вдалеке – Асулен. Гибельный и потусторонний свет заливал его покинутые башни, угасшие в царстве вечной осени, притягивал нечисть и отпугивал живых. Смерть, загадки, гниение, магия … Хегола Тофф нахмурился и поднялся на ноги, вглядываясь в Город Ста Колоколен. Если где-то есть колдовство, способное противостоять чарам альва, то там – в царстве исчезнувших великанов и одиноких теней. Не сдаваться. Не бояться. Не сомневаться. Вперёд! * * * Хегола пробыл там три месяца. Он поселился в крохотном лагере скальников под стенами Покинутого Асулена. Первым делом они спросили его: кто ты и чем заслужишь право жить рядом с нами, узнавать от нас тайны города? В ответ Хегола с первой стрелы завалил огромную птицу онурри, пролетавшую высоко над горами: её мяса хватило на ужин целому лагерю. Так он был принят в ряды скальников. Почти каждый день они с разведывательной группой уходили на тропы Асулена, каждый вечер, едва загорался закат, спешно возвращались назад – в юрты из натянутых на кости волков шкур оленей. Иногда Хегола покидал лагерь и с замиранием сердца пытался найти путь в Долину. Он всякий раз надеялся, что деревня вот-вот покажется в предназначенном ей месте – селяне выбегут к нему, причитая и охая, рассказывая о своём бытии внутри колокольчиков, а последним выйдет ужасно хмурый пристыженный Силграс и кое-как выдавит непривычные ему слова: «Прости, пожалуйста, Хегола. Я вернулся». И всё будет хорошо. Но горные дороги плутали, следы путались, голова кружилась – Долины нигде не было… Постепенно Хегола перестал ездить в знакомые деревни: не было сил врать и выкручиваться, отвечая, где, прах побери, все остальные. Он заглядывал только в селения по другую сторону от Асулена, где никого не знал, и жадно расспрашивал местных: они, случайно, не слышали никаких свежих слухов о Силле, владыке горных дорог? Не видел ли его кто в последнее время? Может, в округе просто появлялись странные молодые люди с белыми волосами и дурным нравом? Ответ на всё был один: нет. Постепенно Хегола стал ходить в Асулен один. Сундук с колокольчиками он всегда брал с собой: не доверял своим новым соседям, хотя они ничем не провинились перед ним. Просто теперь, после предательства Силграса, Хегола не доверял вообще никому. Однажды он добрёл до Рассветной башни. Поговаривали, что здесь прежде располагалась великолепная библиотека, полная тайных магических знаний. В ней хранилось так много книг, что они не умещались в залах: фолианты и свитки, металлические и глиняные таблички заполняли всё пространство башни, лежали даже на ступенях лестницы, вьющейся снизу доверху, на подоконниках, просто на полу… И пусть большую часть этих книг уничтожил и развеял колдовским ветром Катаклизм, а остатки разворовали скальники, Хегола всё же надеялся – не мог не надеяться! – что найдёт хотя бы одну… Где-нибудь в тайнике, заткнутую между гигантских плит, ждущую именно его – деревенского колдуна, отчаянно ищущего что-то, что сможет пролить свет на тёмные чары, окутавшие Долину Колокольчиков. Хегола приходил в башню снова и снова. Он обошел её дважды, трижды, обломал ногти, ковыряясь в древних камнях, каждый раз к концу дня чуть не падал от голода и усталости. Больше всего надежд ему давали подвалы башни. И вот как-то раз, в азарте поисков, он не заметил, что будильник выпал у него из кармана и разбился. И когда наступил вечер и по всему городу зазвенели призрачные колокола, Хегола ужаснулся, осознав, что забыл о самом главном – о времени. – Нет! – побледнел он, поднимая голову от ящика, который нашёлся в секретной комнатке в подземелье башни и крышку которого Тофф только что подцепил ножом. При звуках колоколов ящик развеялся серым прахом – будто кто-то дунул, стирая карандашный рисунок с бумаги… Они все так рассыпались год от года. Пепел и пыль, дыхание смерти в осеннем городе. Хегола подхватил свой сундук и побежал наверх, спотыкаясь на ступенях, а колокольный звон всё нарастал. Сердце бешено колотилось в груди Тоффа. Он вылетел обратно в главный холл башни, бросился к распахнутым арочным дверям, за которыми алыми трепещущими языками догорал закат на бесконечно высоком небе – я успею, наверняка успею , – но… Стоило красной леске последнего солнечного луча лопнуть, погрузив город во тьму, как Асулен преобразился. Всюду зажглись огни. Зелёные, колдовские – мёртвые. Они вспыхнули в пустых окнах и на сторожевых башнях, дозорных вышках и в глубине иссохших колодцев. Листва на деревьях развеялась по ветру. Призраки животных, обитатели Асулена, беззвучно ушли под землю. На ста белоснежных башнях, где неистовствовали колокола, появились грандиозные, давящие силуэты давно стёртых с лица земли великанов – отпечатки прошлого… И в этом гибельном и гнилом мёртвом свете по плитам старого города к Хеголе рванули голодные тени. Острые. Хищные. Не оставляющие от своих жертв даже костей. Вот теперь он действительно остался один. Тофф опустил сундук и зажёг между ладонями огненный шар. – Frekgo! – воскликнул он, делая его больше, поднимая одной рукой над головой, а другой – выщёлкивая пальцами мелкие искры. Их Хегола пускал в тени, которых становилось всё больше, которые стягивались вокруг него трепещущим чёрным маревом. Но теням было плевать. Если искорки и прожигали их, то дыры затягивались мгновенно. Их невозможно побороть. Надо бежать отсюда. Это – единственный шанс , – понял Тофф. Но как же забрать сундук, если для колдовства нужны две свободные руки? Я вернусь за ним завтра. Он закрыт, они его не съедят. Хегола сделал несколько шагов к выходу из башни. Тени напирали, не пускали его, стягивались всё более плотной тьмой. Тоффу казалось, что он пытается отодвинуть невидимую стену. Давление росло, белки его глаз покраснели. – Я не сдамся! – прорычал он, переступая порог башни. Всё нормально! Вот – начало положено, он уже что-то смог! Впереди – да – длинные улицы, целые кварталы теней, впереди – вся ночь, до рассвета часы и часы, но… – Не сдамся! – повторил Хегола, вырываясь ещё на несколько метров вперёд. Тени были везде. Они потоками стекали по некогда белоснежным стенам, выползали из слепых дверных проёмов, скатывались с городских акведуков. Тени обхватывали каждый клён, каждый камень, со спины обнимали скульптуры с обломанными руками, змеями обвивались вокруг столбов. Тоффу казалось, что они ползут даже по небу, съедая блестящие звёзды… Долгий путь – очень трудный, изматывающий, и с каждой секундой всё более жуткий, потому что одно дело – защищать тех, кто стоит у тебя за спиной; и совсем другое – уходить от самого драгоценного, бросая его. Двигаться неизвестно куда, во тьму, совсем одному… Я вернусь за вами. Магия Хеголы иссякала. Ему уже не хватало сил обуздывать и черпать энергию унни из внешнего мира – и он решил вкладывать в заклинания самого себя. Огненный шар над головой старосты разгорелся ярче, когда колдовство начало пожирать его изнутри. Обуглились кончики пальцев. Хлынула кровь из носа, зрение подводило – Тофф был уверен, что не моргает, но вспышки темноты постепенно разрастались, подменяя реальный мир, и он шёл, не зная куда. – Я… – пробормотал он, чувствуя металлический привкус крови во рту. – Не… «Сдамся» он уже не смог сказать. Язык не слушался, ноги стали тяжёлыми и будто ненастоящими – как на них вообще стоять? В теле, казалось, безостановочно что-то лопается и рвётся – сосуды, связки, сочленения, – но Хегола продолжал безжалостно разрушать себя, горя, как свечка, вкачивая каждую частичку своего существа в колдовство. Потому что если он сумеет отогнать тени и выбраться из города, то потом обязательно, обязательно излечится. А вот если нет… Он поднажал ещё. Зрение погасло, по горлу изнутри, кажется, хлынула кровь. Ничего, ничего. И слепым я смогу жить. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я потом со всем разберусь, сейчас главное – выбраться… Но и всех сил тренированного тела Хеголы не хватило на противостояние теням. Шар в его поднятых руках задрожал, уменьшаясь, и он почувствовал ледяное дыхание, сухой и трепещущий шёпот, прокравшийся в самые уши: Наконец-то, чужак. Наконец-то мы отведаем твоей плоти. Шар мигнул и погас. Хегола упал на землю, и муравьиным водопадом на него хлынули тени. Боль разрывала каждую его клеточку – от неё невозможно было укрыться, тени распяли его и растягивали, каждой хотелось, чтобы ей досталось побольше… Хегола Тофф умер. Его полностью поглотила тьма, но сознание отчего-то не угасло. Оно будто переместилось из головы ниже, спряталось в золотую точку, горящую у каждого человека в груди, не тронутую тенями, и вместе с этой искрой, бьющейся, будто птица в клетке, выскользнуло наверх. «Сейчас она угаснет, и я исчезну навсегда», – отстранённо и на удивление спокойно подумал Тофф, бросая последний взгляд на пустынные улицы Асулена, на раскачивающиеся в вышине колокола, на утопающий под тенями скелет. В этой ночи – его последней ночи на свете – были, оказывается, и красота, и величие. Такие глубокие алые и чёрные цвета на снегу. Такое ясное, звонко-хрустальное, игрушечное небо над таким же игрушечным городом. Всё вдруг стало правильным и тихим, и искорка-Тофф поднимался всё выше, готовился раствориться в единой энергии унни и слиться с ней, как вдруг… Его расслабленный взор скользнул по Рассветной башне, её распахнутым дверям и сундуку, стоящему на каменных плитах… И по жадной свирепой тени, пытающейся просочиться в щель под крышкой, трепещущей, как язык отвратительного существа. Благость мгновенно слетела с души Хеголы. «Она хочет убить их». Искра Тоффа рванула вниз и вперёд, к башне, будто комета, с каждым мгновением разгораясь всё сильнее. Что-то великое , от чего он только что отвернулся, расстроилось из-за его выбора. Что-то знающее с нежностью и болью протягивало к нему любящие руки, но Хеголе было плевать. Стремительно пронеслась его золотая искра по улице и яростно впилась в тень, обвивающую сундук. И, тогда как обычные искры не приносили теням вреда, от прикосновения этой искры чёрная тварь завизжала, изошла дымом и исчезла. Другие, уже подбиравшиеся к сундуку, заколебались в нерешительности. – Прочь! – беззвучно закричала искра. – Прочь отсюда! Тени будто переглянулись и… кинулись на неё всем скопом. Золотой огонёк бросился на них в ответ. Он рвал и терзал, жёг и пронзал тёмные сущности, визжащие и распадающиеся на тающие лоскуты. Он двигался с такой скоростью, что постепенно перестал быть искрой, превратившись вместо этого в разящую огненную нить, затем – в вихрь пламени, наконец – в сияющую фигуру. Её свет казался парадоксальным, будто глянцево-чёрным, пылающим, всё сжигающим… И столь жалящим, что тени наконец-то сдались. – УБИРАЙТЕСЬ! – заорала фигура, обретшая человеческие очертания, и её крик был столь ненавидящим и полным такой силы, что колдовская волна разошлась от неё во все стороны, заставляя камни трескаться, деревья – засыхать, а землю – вздыматься буграми… Содрогнулись колокола Асулена. Беззвучно исчезли призраки великанов на башнях. Тени, визжа, попрятались в самые глубокие щели – а тех, что не успели, разорвало в седую пыль. Сияющая чёрно-золотым фигура вышла из башни и подняла лицо к небу, в котором неистовствовал, бурля, смерч, созданный её яростью и страхом плотоядных теней. В смерче трепыхалась зелёная мёртвая искра из тех, что вынюхивают и выискивают себе тела недавно погибших, в которые они смогут войти, чтобы затем переделать их под себя, сделав нежитью. Видимо, её привлекла недавняя смерть Тоффа: но не успела искра сообразить, что здесь не останется трупа – тени съедают людей целиком, – как её всосал в себя этот поднявшийся вихрь разрушительной магической силы. Теперь мёртвая искра, испуганная происходящим, и хотела бы сбежать, но смерч не отпускал её. Он хотел вобрать и чёрную фигуру внизу, уничтожить её – в ней так много кипящей, упоительной силы и отчаяния, – но она не далась. Вместо этого фигура сама распахнула руки и непостижимым образом втянула и смерч, и мёртвую искру в себя, а после упала навзничь. Тёмный беззвучный взрыв разнёсся по Асулену, и покинутый город захлебнулся сотворённым в нём колдовством… А когда первые солнечные лучи заскользили по притихшим улицам, лежащий на пороге Рассветной башни человек шевельнулся. Затем неверяще открыл глаза. Перевернулся и мгновенно нашёл взглядом нетронутый сундук. Оттолкнувшись от белых плит, он приподнялся на локтях… И на какой-то миг ему показалось, что всё это был только страшный сон. Но потом он увидел слабое красное сияние, исходящее от его новой кожи, сотворённой при помощи магии. А когда прижал пальцы к груди, то понял, что сердце его не бьётся. И не забьётся уже никогда. * * * Хегола Тофф помотал головой, отгоняя воспоминания, и беззвучным стремительным движением, невозможным для человека, поднялся с пола. Он посмотрел на себя в висящее над раковиной зеркало: бескровная кожа, красные глаза. С той ночи в нём жило две искры – его старая, человеческая, из упрямства оставшаяся гореть, и – мёртвая зелёная, насильно втянутая им вместе с колдовским смерчем. Вскоре после случившегося в Асулене Хегола понял, что он невероятно признателен этой искре, ведь это наверняка она, движимая рефлексом нежити, создала ему новое тело из чистой магии – такое же, как старое, пусть и неживое. Останься с ним на исходе той ночи лишь его золотой огонёк, возможно, он бы всё же угас, и Тофф исчез навсегда… А так у него появилось огромное количество времени впереди, которого хватило на то, чтобы понять, как можно будет спасти Долину Колокольчиков. И хорошенько подготовиться к этому. И вот наконец теперь он сможет привести свой план в действие. До полнолуния – три ночи… Хегола отодвинул люк, ведущий в подземелье. Он собирался уже покинуть хижину через тайный ход, как вдруг понял, что не попрощался с Нив. Ему было сложно сделать это. Когда много лет назад спасённая им привиденческая девушка попросила его взять её в помощницы, Тофф сразу без утайки поведал ей о том, какова его цель и чем однажды всё закончится. «От меня лучше держаться подальше». Но Нив сказала, что ей это не важно. И сам он не смог противостоять соблазну обрести друга. Она пообещала достойно встретить день прощания, однако всё же попала в ловушку слишком сильной привязанности. Нив в последние дни наделала много страшных глупостей, но он знал, что и почему ею двигало. Ему самому было горько расставаться с ней. Он не любил её в том смысле, в котором, как он догадывался, она любила его, однако все эти годы он видел в ней единственного и близкого друга, одинокую девушку, за которую он нёс ответственность и которой желал лишь добра. Хегола вздохнул, вернулся в основное помещение хижины и подошёл к закутку у печи, где угадывались очертания госпожи Кройшпаль. Он сказал, что ему пора уходить, и раскрыл ту часть своего будущего, о которой не говорил ей никогда прежде. Нив сначала онемела от шока, а потом заплакала ещё горше. – Ты веришь в перерождение? – перед уходом спросил он. – Я – да. Мне кажется, наши искры, угасая здесь, расцветают в других мирах. А бывает, что и вовсе заново зажигаются в нашем. Да, они никогда не помнят прошлого: вся информация о прежней жизни растворяется в бытии вместе с энергией унни, но искра всё же несёт в себе самое главное – результат нашего опыта, пусть и не может его расшифровать… И я уверен, Нив, что мы с тобой ещё однажды встретимся. Здесь или на другом краю вселенной. Мы не узнаем друг друга, но внутри каждого защекочется приятное чувство: «Мне знакома эта душа. Когда-то мы вместе делали что-то важное». И на мгновение наши искры полыхнут сильнее, и мы обязательно улыбнёмся. Нив всхлипнула и кивнула. Какое-то время она молчала, а потом, собравшись с силами, выдавила: – Верю. Прощай, Хегола. – Прощай, Нив. 36. Цепь, уходящая в небо На прошлой неделе все в Академии с невероятным удовольствием летали на двух грифонах, привезённых с материка госпожой Клыккер. Единственный, кто отказался это делать, причём в резкой форме, – это доктор Морган. Неужели он настолько высокомерен, что считает это ниже своего достоинства? Из личного дневника Фреи Галли, преподавательницы Астрологии в Академии Буре Тинави из Дома Страждущих – Тинави, если ты сейчас же не перестанешь пялиться на свои часы и не посмотришь под ноги, то рискуешь загреметь в пропасть! А я тебя ловить не буду: у меня руки заняты, так-то. Я резко затормозила. Подняла глаза от циферблата и… – Боги-хранители! Ты пораньше предупредить не мог? Мы с Берти стояли в паре метров от обрыва. Подорожник, одуванчики и клевер резко сменялись головокружительным склоном. Внизу лежали снега, белеющие в ночи: очередная туманная полоса погодного разлома проходила аккурат вдоль скалы и заканчивалась на её уровне. Как обычно, разлом обозначали вьющиеся стайками огоньки, похожие на коварных обитателей шолоховских болот, и вкрадчивый многоголосый шёпот, такой тихий, что распознать его можно было с трудом. В траве возле разлома ещё были видны какие-то серебристые капли. Они смутно напомнили мне что-то, но, скользнув по ним взглядом, я сразу же отвлеклась на продолжение диалога с Берти. Голден-Халла сбросил наполненные водой бурдюки на землю и с удовольствием потянулся. – Просто я пагубно любопытная личность. Вот и хотел выяснить, куда ты нас, собственно, ведёшь с такой уверенностью. И в какой момент включится твой инстинкт самосохранения. А сейчас понял, что он может не сработать вообще… Скажи мне, драгоценная, как ты дожила до своих лет с такой экстремальной рассеянностью? – Просто я фокусируюсь на чём-то одном за раз! – Я демонстративно сунула часы ему под нос. – Скажи мне, сколько времени? – Шесть… шесть утра?! – Голден-Халла ахнул и непонимающе посмотрел на щербатую луну, висящую прямо перед нами. – Но ведь сейчас до пепла темно! Да и луна ещё низко… Хотя столь позднее время объяснило бы, почему я чувствую себя таким измотанным. Я солидарно закивала. Позади у нас был длинный день. Покинув Сонное Облако, мы отправились к следующей деревушке. Она располагалась в зоне, где сейчас на землю обрушивались невиданные ливни и грозы, схожие с теми, какие я повстречала во Вратах Солнца. Единственную дорогу развезло так, что лошади просто не могли проехать. Мы намертво увязли, до деревни было ещё далеко, и наконец нам навстречу из стоявшего на опушке леса охотничьего домика выскочил егерь. Оценив обстановку, он от души посоветовал нам развернуться, если мы не «окаянные самоубийцы». – Если вы выберете восточную дорогу, то получится ненамного дольше, зато гораздо комфортнее! – перекрикивая грохот дождя, советовал он. – Потому что у нас такая погода ещё на неделю как минимум! На предложенном пути не было ни поселений, ни гостиниц, но егерь убедил нас, что там – крайне приятная летняя зона, и мы спокойно переночуем под открытым небом. В общем, мы его послушались. Дорога и впрямь оказалась приятной, она то выводила нас на живописные утёсы, полные луговых цветов, то скрывалась в ивовых и дубовых рощах, загадочно шелестящих под звёздами. Когда наступила ночь – изумительно красивая, синевато-изумрудная, мы решили, что проедем «ещё чуть-чуть, пока не устанем». И вот мы, три трудяги, всё ехали и ехали. Ехали и ехали. Ехали. Ночь и не думала кончаться, луна застряла на нижней трети неба, и поэтому каждый из нас, чувствуя всё усиливающуюся усталость, винил в этом лишь собственную изнеженность – и героически о ней молчал. Наконец, обнаружив симпатичную полянку, мы кое-как признались друг другу, что хотим спать, и остановились. Берти и я отправились за водой для лошадей, а на Моргана возложили ответственную миссию по наведению уюта. Не то чтобы у него для этого было много инструментов, но ведь он могущественный колдун. Справится как-нибудь. Наверное. И вот на обратном пути от реки, подозревая, что каждый последующий зевок рискует оставить меня с вывихом челюсти, я додумалась посмотреть на часы, что вообще-то следовало сделать с самого начала. Итак, сейчас шесть утра. Шесть утра! А вовсе не два ночи, как мне думалось из-за пейзажа. – Может, это какая-то особенная колдовская зона Седых гор? – прикинула я. – Некий Вневременной Колодец Истинного Безразличия, угодья ещё какого-нибудь альва или вообще – чем гурх не шутит! – другой мир? – Обожаю твой жизненный опыт. – Берти рассмеялся. – Не знаю никого другого, кто бы так с ходу предлагал самые невероятные гипотезы. Мысль о том, что у тебя просто часы сломаны, тебе категорически не нравится, да, госпожа Ловчая?.. Ладно-ладно, не делай такое зверское лицо! Шучу. Я же тоже чувствую, что прошло очень много времени. Он вытащил из кармана собственные часы, отщёлкнул крышечку и, внимательно изучив циферблат, задумчиво пожевал губами: – Тоже шесть… Итак, путевая загадка номер уже не знаю какой. Пойдём скорее к Моргану. А то он убьёт нас, если мы без него начнём обсуждать эту новую, несомненно восхитительную тайну. – Думаешь, его от них ещё не тошнит? – Моргана – от тайн?! Да он почитает их, как вежливый сын – любимых отца и матушку! – Судя по его вечно недовольному лицу – если он и сын, то приёмный. * * * Морган перевёл пристальный взгляд от часов на застрявшую невысоко над горизонтом луну. – Четверть седьмого утра. Очень странно. – Ой, да теперь не важно! – Голос Голден-Халлы полнился восхищением. – Ты правда способен на подобную красоту?! Как ты мог скрывать от меня такие умения столь долго? – Морган, моё почтение, – я отвесила доктору полушутливый-полусерьёзный поклон. – Мне всегда казалось, что перещеголять меня саму в умении вить гнёзда невозможно, но… Какие ещё секреты ты скрываешь, господин Гарвус? – Да заткнитесь уже. Задрали издеваться, – закатил глаза Морган и деловито стал обходить рощу по кругу, плетя те и иные заклинания, направленные на обнаружение иллюзий. Мы с Берти вприпрыжку погнались за ним. – Мы не издеваемся! Мы преклоняемся! – О, Гарвус великий, научи меня делать такие очаровательные палатки из шуф! – взвыла я. – О, Гарвус непревзойдённый, расскажи, как так изящно вешать на них огоньки?! – подхватил Берти. Морган развернулся на пятках и агрессивно швырнул в нас сноп искр, которые, впрочем, потухли, не долетев до наших восторженных физиономий. У него за спиной уютно мерцал объект нашего восхищения – очаровательная туристическая палатка, собранная из нашей зимней одежды, стоящая под одной из множества плакучих ив, растущих в этой роще и умиротворённо покачивающих длинными кистями ветвей. Серьёзно, такую милую лоскутную палаточку ни я, ни Дахху, ни даже госпожа Пиония не смастерили бы. Вот живёт же в человеке, оказывается, чувство прекрасного. А ты об этом – ни сном ни духом, не догадываешься даже. Ненаблюдательный дурак. * * * Мы решили разделиться и немного побродить по округе, надеясь обнаружить что-нибудь, что намекнёт на причину некончающейся ночи. Моё внимание привлекли заросли терновых кустов, ветки которых были обломаны – кто-то недавно продирался сквозь них, игнорируя колючки. Я повыше подняла фонарь с осомой, собираясь пройти по получавшейся тропинке, но в этот момент вдалеке раздался полный удивления вопль Голден-Халлы. Он стоял над глубокой ямой. – Посмотрите на дно! Только не рухните, я вас умоляю. Внизу мерцал в темноте полупрозрачный золотистый сгусток энергии. Он был неоформленным и подвижным, и внутри у него, будто рыбки, мелькали разноцветные тени. В диаметре сгусток казался не меньше метра. – Что это? – опешила я. Но у ребят не нашлось ответа. Вдруг луна показалась вновь из-за набежавшего на неё кружевного облака, и я увидела, что от сгустка вверх тянется такая же полупрозрачная, как он, цепь. Почти невидимая, она при этом выглядела очень надёжно – толстые звенья плотно прилегали друг к другу, и больше всего это напоминало якорную цепь на корабле. Зачарованные зрелищем, мы с Берти и Морганом подняли головы. Цепь уходила прямо в небо, но уже на высоте верхушек деревьев переставала быть видна, как это происходит с паутинками на свету. Я прищурилась, слегка повернула голову, и… – Прахов прах! Ребят, бросайте таращиться в открытую и посмотрите на неё боковым зрением! Вот не зря у нас в Шолохе говорят, что настоящие чудеса можно увидеть лишь так! …Высоко-высоко над нами, в небе, горело скрытое от обычного взора северное сияние. Широкие синие, зелёные, лиловые мазки расцвечивали небосклон, колыхаясь, как кулисы. А в них прятался город. Небесный город. Чужой. Все втроём мы напряжённо пялились на крону случайной ивы (певшая на ней птица теперь неловко молчала, боясь, что сделала что-то не то) и боковым зрением пытались выхватить удивительные переливающиеся дворцы и башни. Морган выпал из оцепенения, моргнул и быстро сплёл какое-то заклятие. Тотчас и якорь, и цепь, и всё над нами как будто набрало красок и плотности. – Что ты делаешь? – Берти с жадностью уставился на руки друга. – На некоторое время закрепляю увиденное, чтобы мы не окосели окончательно, – проворчал Гарвус. – Смотрите нормально. Теперь мы жадно наблюдали за небесным городом уже во все глаза. В груди я чувствовала глухие толчки – это натренированное тайнами сердце отбивало праздничный марш. Я смотрела на город, а город смотрел на меня, и мне казалось, что он шёлковым языком исследует мою душу. Он был живой. Я не могла шевельнуться перед его прекрасным ликом. Берти взъерошил себе волосы. – Спорю на что угодно: именно жители этого места виноваты в непрекращающейся ночи, – заявил он. Я указала пальцем на цепь: – Они явно встали на якорь. Может, у них что-то случилось? – Предлагаешь вскарабкаться и узнать? – Глаза Берти блеснули, когда он оценил длину цепи. – М-м-м. Боюсь, я не настолько сильна, Голден-Халла. Да и тебя не хотелось бы увидеть в форме лепёшки, случись что. Безусловно, ты и в такой ситуации выглядел бы прекрасно, но… – Но значительная часть моего обаяния состоит в умении болтать, шевелиться и требовать волшебства, понимаю, – фыркнул он. – Впрочем… У меня есть и другая идея того, как нам попасть в это чудное местечко. И он кивком указал куда-то за наши с Морганом спины. Там сквозь деревья проступила изящная лестница, ведущая наверх. Хвала всем богам, она была нормальная: не верёвочная, а винтовая. Правда, у лестницы напрочь отсутствовали такие важные детали, как перила и плотность. Зато освещение радовало взор: ступени были как огоньки авроры – зелёные, белые, местами розовые. – Поднимемся? – Берти взглянул на меня. – Естественно! – А тебя не переклинит, как тогда перед ущельем в Асулене? – Он хитро прищурился. – Нет. Там меня ужасал сам мостик – страшный сон всякого здравомыслящего человека, – а эта лестница скорее манит, чем пугает. Так что я не подведу. – Ещё не факт, где быть нужнее – наверху или здесь. – Этот город без меня не останется, – решительно замотала головой я. – Спорить бессмысленно, Голден-Халла: охрипнешь быстрее, чем я сдамся. Тогда Берти расплылся в улыбке и ласково обернулся к Моргану. – А ты тогда можешь подождать нас здесь? Если увидишь два падающих с неба тела – лови. Ох, вот таким образом у нас стоял выбор, оказывается?! Я скорчила сочувственную физиономию, думая, что Гарвус сейчас впадёт в неистовство от предложения Берти, но он, непривычно пришибленный, лишь кивнул. – Постарайтесь не задерживаться. Когда мы шагнули на лестницу, ступени под нашими с Берти ногами отозвались кристальным звоном, будто по бокалу игристого вина стукнули вилочкой. Это было безумно красиво и волнующе: ступать по чистому свету, сквозь который виднеется пейзаж внизу. – Берти, – окликнула я, когда мы поднялись от земли на значительное расстояние и остановились передохнуть. – А я правильно понимаю, что Морган жутко боится высоты? – Ага. – Голден-Халла прижал палец к губам. – Только не вздумай даже легчайше намекнуть, что ты догадалась… – Убьёт? – Расстроится. А это гораздо хуже. – Ну спасибо! – Я рассмеялась. – Поздравляю: твоя расстановка приоритетов – грусть Моргана хуже, чем моё убийство – только что разбила моё хрупкое сердце! – Ой, тьфу ты! Я не то имел в виду, – Берти закрыл лицо рукой. – Забудь, пожалуйста. Мне стыдно. Я уже покраснел. – Докажи! – потребовала я. – А то, видишь ли, спрятался. Он убрал ладонь и сделал пару шагов наверх, сокращая разделявшее нас расстояние, тогда как я одновременно сделала шаг вниз, намереваясь провести шутливо-грозную инспекцию его румянца. – А так мои прекрасные розовые щёчки тебе видны? – весело спросил Голден-Халла. Я уже открыла было рот, чтобы вкинуть свою реплику в нашу перепалку, как вдруг, почувствовав тёплое дыхание Берти на своих губах, осознала, насколько близко друг к другу мы оказались. Порыв ветра подхватил его выпавшие из хвостика красные прядки так, что они коснулись моего лица. Я поняла, что невесомые завязки на вороте моей рубашки гладят видные в вырезе рубашки ключицы Голден-Халлы, и всем телом ощутила исходящий от него жар. Берти был красивым. Очень красивым – что я отметила ещё в день нашего знакомства и что, вкупе с восхитительным нравом сыщика, пару раз заставляло меня задумываться о том, каково было бы целоваться с Голден-Халлой… Но до настоящего момента это были просто оторванные от реальности фантазии, настолько простодушные, что я могла бы легко и с удовольствием обсудить их с любой девчонкой. Почти по типу перемывания косточек книжным персонажам: «Этого бы я поцеловала, этого – убила, за этого вышла бы замуж». Сейчас же фантазия неожиданно постучалась в гости к действительности – и я сильнее вцепилась в столб винтовой лестницы. В синих глазах Берти отразилось моё замешательство. Моргнув, он тотчас сделал шаг назад. – Ох, – сказал он. – Вот теперь мне по-настоящему неловко! – О да, вижу! – Я сглотнула. – Сейчас ты действительно покраснел. – Кто бы говорил, – фыркнул он и мотнул головой. – Мы оба так бурно среагировали. – Облизнув губы, я затараторила с дикой скоростью: – Знаешь, я всегда думала, что эта участь распространяется только на меня, Кадию и Дахху: каждый из нас троих бьёт все рекорды по смущению, забрезжи где-то намёк на случайную романтическую ситуацию… А тут, смотрите-ка, ты тоже в нашем клубе, кажется. Голден-Халла, я бы дала тебе членскую карточку, если бы она у меня была. Но я оставила их дома, не зная, что они могут пригодиться в Норшвайне… Так что, прости, придётся ограничиться устным признанием твоих заслуг. – Ох-ох-ох, – только и повторил он. – Какой кошмар, Тинави. Ну и как я без членской карточки – теперь, когда я знаю о ней и существовании вашего клуба как такового?! Это несправедливо. Ты глубоко ранишь меня. – Если дашь свой адрес в Саусборне – я пришлю тебе её, как только вернусь в Шолох! Обещаю. Это ведь поможет тебе утешиться и вернёт мою репутацию доброго человека? – Да. Но до тех пор я буду смотреть на тебя с подозрением, боясь, что ты забудешь, но стесняясь напоминать тебе об этом по сто раз на дню, чтобы ты, не дай небо, не передумала. – Берти, – Я торжественно остановилась и обернулась. Под высокими звёздами, в окружении потоков света, с искорками магии, вьющимися вокруг его длинных ног, Голден-Халла был чудо как хорош. Я залюбовалась им, искренне радуясь, что жизнь подарила мне такое замечательное знакомство. Сердце билось быстрее обычного, и мне было даже немножечко плохо оттого, насколько важным человеком за столь малое время стал для меня Голден-Халла. Спасибо. Просто – спасибо. – Я уже говорила тебе, что я тебя обожаю? На его лице расцвела улыбка. – Нет. А скажешь ещё? Пожалуйста? * * * Чем выше мы поднимались, тем детальнее становился виден город, сотканный из света. Перед нами вырисовывались узкие улицы с хорошенькими домами, башни с куполами-луковками, горбатые мостики и реки, похожие на облака. Края города просто обрывались, представляя собой потоки тумана, стекающие в никуда. Жители города – неопределённые, пульсирующие фигуры, облачённые в разноцветные платья и высокие тюрбаны, – легко перебегали с крыши на крышу, беззвучным шагом скользили вдоль стен. Некоторые из них собирались кучками прямо посреди улиц, бурно обсуждая что-то. Никто не обращал внимания на нас – двух чужаков, из последних сил карабкающихся по нескончаемой, казалось, винтовой лестнице. Наконец она завершилась широким длиннющим пролётом, наверху которого мерцали перламутровые врата. Одна створка была приоткрыта, и мы с Берти, переглянувшись, внаглую пролезли внутрь. По ту сторону взволнованно ходили туда-сюда двое стражей. Увидев нас, они замерли и одновременно повернули головы в нашу сторону. В этой синхронности было нечто жуткое, и, если бы их неясные, но изящные лица не казались почти по-детски добродушными, я бы, честное слово, уже выталкивала Голден-Халлу обратно с криками «На фиг, на фиг!». – Kehlen boku tovaga boe? – спросил один из стражей, подойдя к нам. Цвет его тюрбана и платья переливался от жёлтого к лиловому. Я покачала головой: – Боюсь, мы не говорим на вашем наречии. Мы путники. В лесу мы нашли ваш якорь и подъём на эту лестницу, – каждую фразу я произносила на новом языке из тех, что знала, а также сопровождала свои слова бурной жестикуляцией. – У вас что-то случилось? Вам нужна помощь? – Мы не желаем вам зла, – добавил Голден-Халла, в отличие от меня проиллюстрировав свои слова не размахиванием рук в стиле игры в шарады, а вполне себе языком глухонемых. Впрочем, и это не помогло наладить коммуникацию. Сотканные из света стражи переглянулись. – Aeuna! – попросил всё тот же жёлто-лиловый и, развернувшись, вдруг легко вспрыгнул на крышу ближайшего здания и побежал по его коньку прочь. Полы его платья колыхались, будто под водой. Его коллега, одетый в малиновое, меж тем крикнул нам: – Lae, lae! – после чего нетерпеливо схватил нас за руки и потащил за собой. Его прикосновение было похоже на весенний ветер, танцующий на берегах реки Нейрис: прохладный и лёгкий, бестелесный и одновременно с тем упругий. Пальцы стража, казалось, могли провалиться сквозь моё запястье: касание было лишь немногим материальнее, чем объятия призрака. Берти завороженно осматривался. – Не знаю, что именно здесь происходит, – сказал он, – но они явно чем-то взволнованы. Страж в малиновом вывел нас на квадратную площадь, по бокам которой высились причудливые дома с огромным количеством медленно кружащихся флюгеров, а в центре находился фонтан, в котором вместо воды разливались чистые потоки света. Наш спутник так же непринуждённо, как его предшественник, взлетел с сияющей брусчатки на верхушку фонтана и, прижав руки ко рту, начал что-то быстро говорить горожанам, которые со всех сторон стекались на площадь и выстраивались вдоль домов. А некоторые – на крышах и на карнизах. Гравитация всем этим ребятам была нипочём. Я сама тихонько попробовала подпрыгнуть, втайне надеясь, что получится выше обычного, но, увы, единственным итогом моего прыжка было то, что, приземлившись, я на несколько сантиметров провалилась сквозь мерцающую брусчатку. Берти мгновенно выдернул меня, но экспериментировать что-то перехотелось. Со звуком здесь тоже происходило нечто странное: с одной стороны, город утопал в молочной тишине, сравнимой с плотным молчанием туманов междумирья, а с другой стороны, голоса местных звучали как колокольчики, и после каждого слова ещё долго слышалось мягкое, танцующее, как на кошачьих лапках, эхо. Понимая, что все мы, видимо, ждём возвращения «лилово-жёлтого» стража, я тем не менее не хотела делать это молча. – Хей! – окликнула я «малинового», который тотчас послушно слетел обратно на землю. Я прижала руку к груди. – Тинави. Потом указала на Берти: – Берти. – Берти, – подтвердил сыщик и ткнул пальцем в меня. – Тинави! Возможно, мы выглядели как идиоты, но идиоты доходчивые. Страж кивнул и, коснувшись своей груди, низко поклонился – видимо, у них было принято так. – Oelo, – сказал он. Потом обвёл рукой площадь. – Huuwa Overdil. – Значит, я прав! – тотчас выдохнул Берти. – Эх, жаль вслух не предположил – ты теперь не поверишь, что я догадывался заранее! – И, поймав мой недоумённый взгляд, он взбудораженно затараторил: – Мы в Овердиле, Тинави. Он же – Город Бликов! Ты когда-нибудь слышала о нём? Я помотала головой. – Я бы и сам не знал об этой легенде, но, когда работал в Академии Буре, мои студенты делали спектакль о Городе Бликов. Песнь об Овердиле – это забытое сказание, которое повествует о небесном граде, иногда появляющемся посреди ночного неба. Оно давно перестало быть популярным, и о нём не помнят нигде, кроме… острова Этерны. Местным оно очень нравится: будучи жителями крохотной и древней земли, они с пиететом относятся к любым другим подобным территориям. – Так-так-так! И о чём же говорится в этой песне? – Оригинальный сюжет я не помню, так как мои очаровательные ученики переписали его под себя, впихнув туда кучу драмы, и у меня в голове застряла их надрывная версия, вобравшая в себя все возможные клише и «слезодавилки» – ох уж эта молодёжь, так яро требует крови, да?.. Вроде бы сам Овердил – это город, который существует одновременно наяву, на изнанке реальности и во сне, а потому – нигде по-настоящему. (Не спрашивай меня, что это значит, я понятия не имею.) Однако изредка, по ночам, Овердил появляется над горами целиком и отправляет на землю своих охотников, которые добывают для него некую таинственную пыльцу, необходимую для его хоть-сколько-нибудь-осязаемости. Я внимательно слушала Берти, но ещё внимательнее его слушал Оэло. «Малиновый» страж явно ни праха не понимал, но стоял, настолько любознательно наклонив голову и чуть ли не уши навострив под тюрбаном, что было видно – он очень-очень старается вникнуть в монолог Голден-Халлы! Так ведут себя некоторые щенята. Я невольно умилилась, и Оэло, поймав мой взгляд, мигом наклонил голову в другую сторону и прищурился, став ходячим воплощением слова «старательность». Впрочем, уже мгновение спустя он вытянулся по струнке и так гордо вскинул подбородок, что несколько лент, украшавших его тюрбан, взвились в воздух. К нам, в сопровождении лилово-жёлтого стража, шёл житель города, который явно занимал высокий пост. Его белоснежное одеяние было расшито чёрными кругами и спиралями, которые постоянно двигались, сжимаясь и расширяясь, а из-под сапог при каждом шаге взмывали облачка. Если черты лица стражей были более или менее ясными, то его лицо было почти пустым и этим вызывало смутное беспокойство – будто ты смотришь в глаза тумана. Житель достал из складок одеяния маленький мешочек, развязал его и высыпал себе на ладонь горку блестящей сиреневой пыльцы. Мы с Берти ахнули, когда чужак вдруг резко дунул, и пыльца, обратившись неожиданно большим облаком, окутала нас обоих. Я еле успела зажмуриться, а когда открыла глаза… – Прахов прах! – взвизгнула я, отпрыгивая назад – и тотчас взвизгнула повторно, потому что в этот раз мой прыжок получился действительно высоким: я приземлилась на бортик фонтана метрах в двух от того места, где стояла. – Я ожидал чего угодно, но только не этого! – хрипло выдохнул Берти и неверяще уставился сначала на свои руки, потом – на меня… Я сглотнула так панически громко, что слышно было, кажется, по всему Овердилу. Ведь безмолвный чужак в чёрно-белом с помощью своей дурацкой пыльцы просто-напросто лишил нас с Берти тел, превратив в неясные, бесплотные и пронизанные светом существа. Мы стали такими же, как обитали Города Бликов. Голден-Халла: в одеянии глубокого изумрудного цвета, состоящем из нескольких слоев, колышущихся по воле несуществующего ветра. Я: в кобальтово-синем, с голубым тюрбаном и тончайшими лентами на шее, сотканными будто из предрассветного лунного луча, развевающимися у меня за спиной. – Зато теперь мы говорим на одном языке, путники, – удовлетворённо сказал чёрно-белый, чьё лицо теперь проступило очень чётко. Да и всё вокруг стало потрясающе детализированным – как на земле. – Так что простите мне эту маленькую вольность с вашим преображением. – Маленькую?! – хором взвыли мы с Голден-Халлой. Старик – а он оказался именно стариком, в меру упитанным, с тяжёлой квадратной челюстью и крупным носом, – тотчас пошёл на попятную, подняв раскрытые ладони. – Сей процесс обратим. Однако прежде чем вернуть вам ваши тела и тем самым снова потерять возможность общаться, я не премину спросить: не соблаговолите ли вы оказать нам некоторую помощь? – Какую именно? – спросил Берти, то и дело неуютно трогавший свой наряд, всё пытаясь примять колышущиеся ткани. О да. В отличие от Полыни, у Голден-Халлы явно нет большого опыта хождения без штанов! – Один из наших охотников за пыльцой не вернулся в срок, – вздохнул старик, жестом приглашая нас на небольшую прогулку. 37. Город бликов Под действием овердильской пыли у человека появляется ещё одна загадочная ипостась. Я полагаю, что она является тенью наоборот: твоим отражением, на которое не падает тьма. Из дневника безымянного исследователя Города Бликов, VII век до нашей эры Оказалось, что Берти всё правильно помнил об Овердиле. Примерно раз в десять лет Город Бликов появлялся в небесах над северными горами. Вниз по хрустальной лестнице спускались охотники Овердила – их задачей было собрать волшебную пыльцу. Эта пыльца, по сути, являлась материей бромой (то есть стабильной формой вечно изменчивой энергии унни), за которую отвечают драконы, и поэтому жители Овердила называли наш мир Землёй Дракона. Пока охотники выполняли свою миссию, маги Овердила удерживали темноту на той территории, где стоял на якоре город – иначе он бы просто растаял под яркими солнечными лучами. Обычно охотники справлялись за несколько часов, после чего Овердил уплывал в то миражное пространство, которое считалось его домом. Но сегодня одна из охотниц не вернулась в срок. Все её коллеги уже были здесь, а госпожа Соома пропала. – Для того чтобы иметь возможность добывать пыльцу на Земле Дракона, – объяснял старик, который попросил называть себя просто Магистром, – наши охотники становятся более материальными. То, что я сделал с вами, они делают с собой: только наоборот. Однако жителям Города нельзя использовать пыльцу на себе два раза подряд: это вредно. Пыльца помогает нам жить и развиваться, но излишнее облучение вызывает страшные болезни и разрушает наши сущности… Поэтому сегодня я не позволил своим ученикам отправиться обратно на поиски Соомы. Мы решили держать ночь над Землёй Дракона до двух пополудни по вашему времени, и если к этому моменту Соома не вернётся сама, то Овердил уйдёт без неё. За разговором с Магистром мы обошли несколько улиц города и наконец снова оказались у жемчужных врат. – Есть ли у вас идеи о том, что с ней могло случиться? – спросила я, не лишив себя удовольствия запрыгнуть на один из столбов. Магистр вздохнул, заложив руки за спину. – Нет, – подумав, сказал он и протянул стоящему рядом Берти мешочек с пыльцой. – Если вы сможете привести Соому обратно, мы щедро одарим вас. А если не найдёте её, то просто высыпьте на себя пыльцу, и ваш изначальный облик вернётся. Мы с Берти уже вышли за врата и вновь направились вниз по бесконечной лестнице, когда нас вдруг догнал изящный «малиновый» страж Оэло. Судя по тому, как он торопливо перепрыгивал через семь ступеней и встревоженно оглядывался, юноше вообще-то нельзя было покидать Овердил. – Соома – очень сильная охотница! – быстро и без предисловий затараторил он, едва приблизившись к нам. – Я не думаю, что с ней случилось что-то плохое. Скорее всего, то, что она не возвращается – это её выбор. – Ты имеешь в виду, что она просто не хочет идти обратно? – прищурился Голден-Халла. – Хочет! Она бы меня не бросила просто так. Я – её единственный племянник. – Оэло торопливо поклонился, будто ещё раз представляясь. – Но кто-то другой мог попасть в беду, и Соома не уйдёт, пока ему не поможет. – Например? Оэло задумался. – Каждый охотник Овердила добывает пыльцу по-своему. Кто-то – из камней и кристаллов, другие – из цветов и трав. Охотники держат свои способы в секрете, поэтому Магистр не мог рассказать вам о них. Но я знаю, что Соома набирает пыльцу из шерсти и рогов каких-то животных. Возможно, это даст вам подсказку? Пожалуйста, верните мою тётушку!.. И едва он договорил, как одна крохотная и непонятная деталька, вот уже несколько часов болтавшаяся у меня на краю сознания, будто камешек в морском прибое, с приятным стуком встала на место. Я ахнула: – Молодец, Оэло! Думаю, я знаю, как найти Соому! Только… Можно я попрошу тебя кое о чём в ответ? Оэло удивлённо моргнул, а потом старательно закивал своей хорошенькой головой. Я вытащила из складок одеяния шар-имаграф – такой же лежал в кармане моей шуфы, и после преображения я с удивлением обнаружила, что теперь у меня появился его бесплотный аналог. Я рассказала стражу, как сделать кадр с помощью магического шара, и поклялась звёздами, луной и собственными сновидениями, что эта магия не принесёт Овердилу вреда. – Мы просто подарим этот шар нашему другу внизу, который не смог подняться, – объяснила я. – Выбери какое-нибудь красивое место, хорошо, Оэло? И, дождавшись тоненького «Этот ученик сделает, как вы велите, госпожа!», я схватила Берти за руку и под его крики помчалась вниз, перепрыгивая ступени ещё более лихо, чем прежде Оэло, то и дело чуть ли не слетая в переливающееся северным сиянием небо и всякий раз лишь в последний момент ухватываясь за лестничный столб. Это было безумие, да. Но безумие того счастливого рода, которое никак нельзя упускать. Где-то метрах в тридцати над землёй мы с Берти совсем рехнулись. Точнее, рехнулся Голден-Халла – а я отчего-то позволила ему это. – Не будем беспокоить Моргана почём зря! – заявил он и вдруг, не отпуская моей руки, мощным прыжком оттолкнулся от зазвеневшей ступеньки и сиганул… Прямо в никуда. С лестницы – вбок и вниз, в сторону кудрявых лесных крон, шелестящих под нами безграничной ночной песнью. Я захлебнулась ветром, ужасом и восторгом одновременно. На фоне огромной луны, всё никак не желавшей покидать заколдованное небо, мы летели двумя силуэтами в развевающихся одеяниях. Мой тюрбан размотался, взметнулся за спиной прозрачной тканью, которая теперь колыхалась среди ярких созвездий, будто медуза – в океане, усыпанном планктоном. Голден-Халла оглянулся на меня, сильнее сжал мою ладонь и улыбнулся так беззаботно, будто всё это было его любимым сном, куда он по особому разрешению небес вдруг смог пригласить подругу. – Помнишь тот утёс, на котором мы заметили остановку времени? – крикнула я сыщику, когда деревья выстелились у нас под ногами. – Давай полетим туда, Берти! – Хорошо! Прыгни как следует! – велел он и сам с силой оттолкнулся от ветви дуба, как по заказу нырнувшей нам навстречу. И вновь мы беззвучно взмыли вверх над ночной рощей, вспугнув птиц перелеска и заставив деревья взволнованно зашептаться: кто здесь?.. – Как ты думаешь, мы сможем перелететь небольшую пропасть? – оглянулся Берти несколько прыжков-перелётов спустя. У него теперь тоже не было тюрбана, и красно-рыжие волосы танцевали за спиной, будто пламя. – Н-не знаю! – призналась я. – Но давай считать, что сможем! Потому что я ни за что не соглашусь спускаться и идти пешком! Причём не только из-за экономии времени, просто это ощущение… Я не хочу терять его! Теперь я понимаю, почему мой наставник так свихнут на полётах! Голден-Халла рассмеялся и неожиданно отпустил мою руку. – Я точно смогу!.. – горделиво заявил он, и, не успела я подумать: «Он меня бросает, серьёзно?», как на следующем крупном дереве Берти сделал неожиданный прыжок вбок, гася этим инерцию не так сильно, как это произошло бы при остановке, а затем… А затем я почувствовала его руки: одна обхватила меня за талию, пальцы второй переплелись с моими – будто в танце. – Так что ты будешь моей «плюс один», госпожа Страждущая, – шепнул Берти мне на ухо. – Три, два… – Один! – подхватила я. «А-а-а-а-а-а!!!» – восторженно закричали мы оба, когда наши сотканные из света тела перелетали глубокую, узкую, холодом тянущую на дно пропасть. Это было незабываемо! Такой полёт! У меня перехватило дыхание, а сердце, кажется, и вовсе остановилось. И сами невероятные ощущения, и радость оттого, что я могу разделить их с Берти, и ликование той вечной частицы меня, которая представляет всё со стороны, рисуя происходящее, как художник, и описывая, как поэт, – всё это вызывало чистую эйфорию… И вот мы приземлились на уже знакомом утёсе. Какое-то время мы с горящими глазами просто стояли, не решаясь шевельнуться, друг напротив друг друга. – Я не хочу забывать это никогда-никогда, – наконец выдохнула я, глядя то на свои полупрозрачные руки, то на такого же эфемерного Голден-Халлу. – Я тоже, Тинави, – он счастливо улыбнулся. – Я тоже. * * * Я присела на корточки и указала на серебристую капельку на траве. Потом – ещё на одну, поблёскивающую поодаль. Если смотреть издалека, становилось ясно, что они выстраиваются в цепочку, пусть и редкую. – Я тогда обратила вниманиё на эти следы, но не поняла, что это, – объяснила я. – А когда Оэло сказал про магических животных, меня осенило. Как-то раз единорог, принадлежащий принцу Лиссаю, в отчаянном желании полакомиться ежевикой самоотверженно попёр к ней прямо сквозь колючие заросли и закономерно ободрался до крови. Так вот это – кровь единорога! Берти, подхвативший одну каплю на палец и как раз с любопытством лизнувший её, поперхнулся. – То есть ты предполагаешь, что госпожа Соома помогает раненому единорогу вместо того, чтобы возвращаться домой? – Голден-Халла догадливо кивнул и повернулся в сторону обрыва. – Здесь кто угодно может навернуться, – вслух стала развивать мысль я. – А уж животное, которое, скажем, испугалось незнакомой леди, идущей к нему с кожаным мешочком наперевес, – тем более. В терновой роще неподалёку как раз виднелись следы того, что кто-то крупный проскакал сквозь неё сломя голову… Единорог наверняка уже был на взводе к моменту появления Соомы: магические животные остро чувствуют любые изменения унни, и такая штука, как прилетевший не пойми откуда Овердил, наверняка вызвала у него беспокойство. И вид деловой Соомы, пусть она и не желала единорогу зла, заставил его метнуться прочь, не разбирая дороги. Сквозь терновые заросли, где он поранился, потом сквозь долину, прямиком по утёсу и – бамс. Вниз. Возможно, он увидел краешек туманной полосы и хотел спрятаться в ней, не зная, что дальше – обрыв. – Похоже на правду, ведь дикие единороги в большинстве своём очень осторожны, – кивнул Берти. – Такова их генетическая память. Помню, когда я учился на правовом факультете, мы проходили историю борьбы с браконьерами… Так вот, около тысячи лет назад «единорожье» браконьерство шло первым по распространению и жестокости, и именно поэтому сейчас единорогов так мало. Их просто перебили. Немудрено, что потомки оставшихся такие пугливые: впитали осторожность с молоком матери. Мы подошли к обрыву и, помахав руками, чтобы разогнать туман, стали прицельно всматриваться в подножие склона. – Я вижу их! – вскоре воскликнул Голден-Халла. – Давай за мной! И уже привычными невесомыми прыжками мы стали спускаться в снежную долину. В своём временном бестелесном состоянии я совсем не чувствовала холода – в отличие от госпожи Соомы. Жительница Овердила, сейчас выглядящая как нормальная женщина из плоти и крови, одетая в удобную короткую мантию и штаны, обнимала лежащего на боку единорога, и её нехило колотило, а кончики пальцев и носа совсем покраснели, замёрзнув. И одежда, и волосы Соомы были белыми – как и единорог, как и снег кругом. Неудивительно, что прежде мы их не заметили. Увидев нас, жительница Города Бликов недоумённо вскинула голову и, сначала вскрикнув от удивления, потом быстро и сурово заговорила, указывая то на передние ноги грустного, но смирного единорога, укутанные дымкой волшебства, то на заднюю – окровавленную. Наши с Берти лица вытянулись: мы не понимали речь Соомы. О, прах. Видимо, тогда как мы сейчас говорили на языке Овердила, она использовала норшвайнский. И разница наших состояний не позволяла нам толком понимать друг друга. – Ничего, думаю, ситуация и так ясна! – отмахнулся Берти. – Использовать пыльцу рано: став плотными, мы с тобой не сможем забраться вверх по утёсу, а эфемерная Соома не сможет как следует удерживать единорога… А ей нужно будет это сделать. Потому что я, конечно, не эксперт в лечебной магии, но попросту срастить пару костей этому парню могу. Слово «попросту» в отношении исцеления переломов напрягло меня. Слишком хорошо я помнила из собственного опыта, как печально живётся, если знахарь сделал что-то не так. – Погоди, Голден-Халла! Дай я тоже посмотрю. В итоге мы втроём с Соомой ощупали ногу единорога. Он приподнял голову. Его ресницы трепетали, пока он пристально следил за нашими действиями, но терпел. Сердце от страха у него билось так, что было, кажется, слышно за милю. Вот трусишка! Я сгоняла на утёс за календулой и корнем окопника, которые знахари используют для усиления действия заживляющих кости заклинаний, Соома крепко прижала единорога к снегу, и Берти в конце концов успешно срастил его сломанную ногу. Животное тотчас вскочило, явив недюжинную силу и буквально раскидав нас по сторонам, и, не успели мы моргнуть, как единорог уже умчался прочь по снежной долине. – А вы успели собрать пыльцу? – обратилась я к Сооме, демонстрируя ей наш с Берти мешочек. Жительница Города Бликов кивнула и вытащила из-за ближайшей скалы свой трофей – в несколько раз больше по размеру. Интересно, каким образом Соома её добывала из этого несчастного единорога? Впрочем, он явно оставался в полной комплектации, а Соома проявила себя как защитница животных, поэтому едва ли добыча пыльцы принесла волшебному животному какой-то вред. Берти похлопал себя по одеянию, затем посмотрел на свои пустые запястья. – Моему новому облику не досталось часов, – цокнул языком он. – И у тебя я их тоже не вижу. Однако что-то мне подсказывает, что нам стоит поторопиться, если мы хотим успеть вернуться в Город Бликов. Соома, позвольте, я сделаю кое-что – знаю, вы можете сами, но мне так хочется попробовать!.. И он высыпал немного сиреневой пыльцы себе на ладонь, а потом резко дунул в сторону охотницы. Пыль взвилась мерцающим облаком, а когда развеялась, перед нами стояла характерная, по-овердильски полупрозрачная фигура. Облачённая в малиновое платье, как у стража Оэло, Соома тем не менее разительно отличалась от племянника. Резкая, жёсткая, явно повидавшая всякое на своём веку – не нежная орхидея, а вполне себе плотоядная мухоловка. – Благодарю, что помогли. – Соома низко поклонилась, прижав руки ко лбу. – Когда единорог упал, мне удалось исцелить передние ноги, но на заднюю уже не хватало магического резерва: жителям Овердила нелегко даётся колдовство в Земле Дракона. Я не могла бросить животное, хотя и помочь не удавалось. Проклятое чувство долга!.. В иные моменты только портит жизнь и тебе, и окружающим. Дома я непременно накажу себя за эту ошибку. А сейчас – поспешим. И, не особо-то ожидая от нас ответа, она в несколько прыжков взлетела по скале и бросилась в сторону небесной лестницы. Какая энергичная дама, с ума сойти! * * * – Тётушка, вы вернулись! – Оэло суматошно выбежал нам навстречу и тотчас получил нехилую оплеуху. – Ликом Луны окаянный неумеха, ты почему выходишь за врата города?! – рявкнула охотница так, что даже мы с Берти вздрогнули. – Тюрбан поправь. Спину прямее. Гостям поклонись, позорище! – Соома тыкала пальцем то в голову, то в лопатки насупившегося племянника, и мне подумалось: а чего он, спрашивается, так просил её вернуть-то? Меж тем к нам подошёл сам седовласый Магистр. Неизвестно, услышал ли он гневные крики охотницы или на воротах стояла сигнализация, но явился овердилец как нельзя более вовремя. Пользуясь тем, что тётушка отвлеклась на беседу с высоким начальством, Оэло подскочил ко мне, как зайчишка, и всунул в руку имаграф. «Не комментируйте это вслух, госпожа! – так и читалось в его взгляде. – Не то мне конец». И я вдруг подумала, что они с Соомой напоминают мне Полынь и Тишь в какие-то давние, подёрнутые плёнкой забвения времена, насколько я могу их себе представить-нафантазировать. И ещё я подумала, что в мире ужасно много людей, которые прячут заботу за жёсткостью и гневом. По моим ощущениям, их куда больше, чем тех, кто, наоборот, на словах корректен и добр, но в критических ситуациях исчезает в кустах. В целом это хорошо: такая пропорция куда лучше, чем обратная! Но что же с нами со всеми не так, в каких условиях мы растём, что «изображаю, что ненавижу, но забочусь» становится такой распространённой тактикой? Более того, вызывает симпатию, как признак своеобразного благородства. Во всяком случае, у меня. Из мыслей меня выдернул удивлённый голос Берти. – А, так вот это предполагалось нашей наградой?.. Магистр протягивал Голден-Халле ещё один мешочек с пыльцой. Побольше, чем тот, что был выдан нам изначально, но во много раз меньше добытого госпожой Соомой. – Да, – кратко ответствовал старик. – А сейчас – время прощаться, – покачал головой овердилец и, как и в первый раз, резко и без предупреждения окатил нас пыльцой. Мгновение спустя я чихнула и застонала, с ужасом чувствуя, какое у меня овеществлённое, неповоротливое тело по сравнению с прежним эфемерным. Я только открыла глаза – а уже устала!.. И как мы так живём, спрашивается? Прекрасный Город Бликов вновь потерял всю детальность, превратившись в миражно-размытое изображение в дождевых каплях на мокром окне. Лица Магистра, Соомы и Оэло стали неясными, пустыми и величественными. – Luegrin aqo loolo. Loolo beuten, – сказал старик и в очередной раз предельно вежливо поклонился. – Спасибо за подарок. Доброго пути, – со вздохом кивнул Берти, кланяясь в ответ. – Да улыбнётся вам Луна на исходе ночи. Встретимся во снах, – сама не зная почему, уверенно добавила я. И мы с Берти ступили на жемчужную лестницу. На прощанье я обернулась. Хрупкий малиновый силуэт помахал мне рукой и тотчас получил шлепок от малинового силуэта повыше. За всеми тремя переливался, таял, неуловимо менялся и нежился в сердце северного сияния причудливый небесный город … Loolo beuten. Встретимся во снах. * * * Морган, конечно, был поражён. Пока на небе луна и солнце с невероятной скоростью менялись местами, сводя этим с ума лесную живность, Гарвус слушал историю нашей вылазки. Он вертел в руках принесённый мной имаграф, и в его лице явственно читалось: «А я всё это время боялся, что вы сейчас замертво рухнете с неба. Наготове стоял. По струнке вытянувшись». Я устыдилась. Берти – нет, лишь сказал, что такому подмороженному пареньку, как Гарвус, совсем не лишне иногда поволноваться, за что тотчас получил подзатыльник – совсем как недавно Оэло от своей тётки. Вечер затрещин, так я назвала его у себя в голове. А потом мы сделали то, что давно уже нужно было – легли спать. Ребята галантно уступили мне крохотную одноместную палатку, кажется, изначально и предназначенную для меня (в чём Морган, конечно же, не сознался). Берти умудрился свернуться клубком в ветвях дерева, как большой кот, а Гарвус задремал сидя, к этому дереву прижавшись затылком и туго переплетя руки на груди. Правда, вскоре раздался глухой удар и дикие крики. Это уснувший Берти предсказуемо упал прямо на Моргана, который, скажем прямо, не обрадовался. Но все были живы-здоровы, и постепенно роща снова погрузилась в тишину. Проснувшись ближе к вечеру, я пошла набрать ягод на примеченную вчера полянку. А возвращаясь, вдруг ощутила характерный холодок между лопаток. Чувство опасности, вызванное чужим пристальным взглядом. – Кто здесь? – спросила я, оглядывая молчащие, тающие в золотистом закатном свете ивы. Прошло несколько томительных секунд, наполненных лишь шёпотом ветра в старой коряге, и вот из-за дерева выступил высокий человек в тёмно-коричневом костюме охотника, с луком за спиной. – Вы позвали, и я пришёл, – отрывисто сказал он, сбрасывая капюшон. На меня смотрели красные глаза Князя Нежити Хеголы Тоффа. 38. Я сам ему врежу, не беспокойтесь Мой дом – высокая изба, Студёная вода в колодце, смолью Пахнущие сосны под холмом, И от крыльца дорога – невышитым крестом. Ступлю на путь – не оглянусь, А потому – не тороплюсь. Старинная норшвайнская песня Бывший староста Долины Колокольчиков оказался именно таким, каким я его себе представляла. Это было по-своему удивительно, потому что обычно в ожидании встречи с кем-либо я умудряюсь насочинять прах знает что. Вообще, я верю, что лучшая стратегия, позволяющая вселенной выдать тебе максимальное количество чудес-сюрпризов, – это жизнь без ожиданий, но… Нет-нет да выстроятся в моей голове некие образы людей, которых мне ещё только предстоит узнать, – и, сталкиваясь затем с реальным положением дел, эти чудики перекочёвывают куда-то в область невоплощённого. Пока не воплощённого. Потому что, возможно, однажды я соберу их по всем уголкам своей памяти и превращу… в кого-нибудь. В каких-нибудь персонажей, пока неизвестно каких. Но псевдо-Хеголы среди них не будет, потому что Хегола – вот он как влитой встал в подготовленное ему местечко. Высокий. Спортивный. Типаж хорошего лидера и надёжного капитана: правильные черты лица, мужественный подбородок, встрёпанные тёмные волосы. Вот только кожа – мёртвого воскового цвета, радужные оболочки – багровые, и если расфокусировать взгляд, то видно, что от Тоффа исходит слабое красное сияние. Берти и Морган догадались о приходе Хеголы ещё до того, как он вместе со мной выступил из-за деревьев: о его приближении свидетельствовало волнение лошадей. Они беспокойно всхрапывали, били копытами о землю и всё пытались убежать, но крепкая привязь не позволяла им сделать этого. Решив, что лучше вести серьёзный разговор там, где бедные лошади не будут страдать от приближения инфаркта, мы вчетвером удалились в лес и развели костёр поодаль от стоянки. Постепенно темнело, и дым от огня завивался тонкой струйкой, пытаясь дотянуться до вновь проявляющихся на небе летних созвездий. Хегола принёс с собой тушку зайца, у меня была собранная ежевика, а в бурдюках ещё оставалась вода – всё вместе это могло сойти за скромный ужин. Пока Тофф разделывал добычу, Берти вёл что-то вроде светской беседы. А когда мясо оказалось над костром, он хлопнул в ладоши. – Что ж, а теперь давайте к делу! До Долины отсюда часов восемь пути, а до полнолуния и её расколдования – трое суток, так что в теории можно поговорить и на месте… Но всё же я предпочитаю делать заранее всё, что можно делать заранее. Тофф поднял взгляд от огня. – Вам не нужно ждать полнолуния, – покачал головой он. – Мы с Силграсом разберёмся с ритуалом сами. Это наше дело. – Какой ты решительный, Хегола. Но нет, погоди. Проблема в том, что звезда Авалати… – Я знаю, что ты хочешь сказать, Берти. Так вот: ей не придётся взрываться. И, конечно, вам не придётся убивать Силграса, хотя я подозреваю, что по его плану это было кульминацией вашей миссии… О которой он в своей отвратительной манере умолчал, – Хегола вздохнул, – чтобы потом просто поставить вас перед фактом: «Убейте меня, не то я уничтожу Седые горы». Морган нахмурился: – А сам он себя убить не может, кстати? Обязательно нужны волонтёры? Я аж поперхнулась от такого беспардонного вопроса, Берти возмущённо ткнул Моргана под ребро, а Хегола только хмыкнул. – Это вы у него потом спросите. Когда всё закончится. Но, если без шуток: зазор между завершением заклинания и взрывом звезды слишком мал, и, я уверен, Силграс не стал бы рисковать, полагаясь на самого себя… В предложенном тобой варианте, доктор Морган, его рука могла бы дрогнуть. Так или иначе, теперь Силграсу вообще не придётся умирать. У меня есть то, что предоставит ему необходимую силу для заклинания. Я не могу расколдовать Долину сам: никто, кроме альва, не может снять наложенные им чары. Но я дам Авалати один объект, уничтожение которого высвободит достаточное количество энергии для того, чтобы Долина вернулась, а жизнь и магия Авалати остались при нём. – И что же это за объект? – протянул Морган так, будто пытался завалить нерадивого Хеголу на экзамене. Тот поворошил угли, прежде чем ответить. Из глубины леса тянуло ароматами цветов, раскрывающихся после заката, от костра – жареным мясом. В ивах шумел ветер, распевались в кустах птицы… – Моя душа, – наконец негромко произнёс Хегола. И вся роща от этих слов будто бы судорожно вздохнула – и умолкла. Вместе с ней замерла я. Вот прах… – Вы уже в курсе, что все эти годы я убивал и поглощал нежить. – Хегола встал и начал ходить вокруг костра. – Многие считают, что причина этому – моё желание стать сильнее, чтобы лучше защищать Седые горы. Но в основе моих действий была другая цель… Я всегда хотел лишь одного: расколдовать Долину Колокольчиков. Я понимал, что, когда и если Силграс вернётся, ему не хватит сил всё исправить. Я изучал самые разные варианты и выяснил, что один раз за свою жизнь альвы могут использовать вместо звезды, из которой черпают силы, другой источник энергии. А именно – чужую искру. Вероятно, вы в курсе, что при угасании искры высвобождается некоторое количество унни, которую можно собрать и превратить в заклинание… Такую энергию и способен использовать альв вместо звезды. Правда, не исключено, что её просто не хватит для расколдовывания Долины. Чтобы всё получилось, жертвенная искра должна принадлежать невероятному, фантастическому и могущественному существу… Признаться, поначалу я думал о том, чтобы «расплатиться» за Долину искрой Лешего, – Хегола хмыкнул. – Но расчёты показали, что она не вполне подходит. Важно, чтобы искра была не только яркой, но и странной, не от мира сего, дикой… В этом случае шансов гораздо больше. И тогда я понял, что решение находится прямо у меня в руках. Точнее, в груди, – Тофф приложил пальцы к куртке. – После смерти во мне оказалось две искры сразу: золотая и зелёная. Уникальнее не придумаешь. И вот все эти годы я занимался тем, что сращивал их в одну и становился сильнее, чтобы в нужный момент отдать свою душу Силграсу Авалати. Я вижу, что вы придумали многое, – он кивнул на листы бумаги с идеями, записанными мной в Сонном Облаке, которые я как раз вытащила, надеясь показать ему, и успела только разложить у костра. – И я тоже думал обо всём этом: времени было достаточно. Но, к сожалению, мой вариант с искрой – единственный, который может сработать. Хегола замолчал, молчали и мы. Где-то вдалеке протяжно завыл волк – интересно, о чём он так тоскует? – и Тофф неожиданно приложил руки ко рту и издал ответный скуляще-воющий звук. Несколько мгновений в лесу стояла плотная тишина, после чего зверь коротко, куда более бодро тявкнул и замолчал. Если бы волки умели теряться, я бы предположила, что Хегола только что указал заблудившемуся одиночке путь. Мне же этого краткого диалога хватило, чтобы собраться с мыслями. – Хегола, неужели ты готов умереть, не увидев Долину? – Так я уже мёртв. – Его губы искривила улыбка. – Об этом легко забыть: в конце концов, в мире не так много бегающих и разговаривающих трупов, но это не отменяет того факта, что я погиб давным-давно. Берти поморщился. – Не хочу преуменьшать случившееся в Асулене, но, согласись, то, что происходит с тобой сейчас – это всё-таки жизнь, а не смерть… Да, у тебя не бьётся сердце. Но при этом ты вполне себе ешь – я видел твой гурманский погреб, и знаю, о чём говорю, – ты всё видишь, слышишь, чувствуешь, прах побери! Более того – ты поразительно ловко обращаешься с собственной судьбой, дай небо всем такую энергию. Да у тебя даже есть та, кто любит тебя без памяти… Как можно, – голос Берти стал напряжённее и жёстче, – как можно сравнивать всё это богатство со смертью? Со стылой, бесконечно тёмной, безнадёжной, окончательной пустотой? Голден-Халла, мастер беззаботного отношения к чужим словам, сейчас стоял, плотно сжав губы; желваки ходили у него на скулах. В общем и целом, Берти выглядел так, будто Хегола оскорбил главную драгоценность – саму жизнь. Тофф кивнул, не спеша возвращаться к костру – будто намеренно стоял там, в темноте, подчёркивая разницу между нами. – Ты прав, сыщик. Сравнение здесь неуместно, я действительно в некоторой степени прибедняюсь, говоря, что уже мёртв. Думаю, когда-то, когда я только решил, как всё должно закончиться, я таким образом пытался себя успокоить. Мы, деревенские мальчишки, с самого детства учимся бороться с собственным страхом – всеми доступными способами, включая самообман. А сейчас это осталось в виде привычки… Но я действительно готов умереть, раз это нужно ради Долины. В конце концов, страх смерти – это всего лишь страх непрожитой жизни. А я пожил сполна. – Но ведь впереди ещё столько хорошего, – покачал головой Голден-Халла. – Впереди всегда будет хорошее. Не стоит быть жадным. – Но и сдаваться не стоит, разве нет? – вклинилась я. «Не сдаваться, не бояться, не сомневаться» – эти слова Тоффа, которые несколько раз упоминал Авалати и которые были написаны на плакате в трактире Гедвиги, крепко врезались в мою память и так поддержали меня тогда в пещере. Хегола кивнул: – Конечно. Но я не считаю, что тот выбор, который я делаю, равносилен капитуляции. Если из-за принятого решения тебе становится грустно – это не значит, что оно неверное. В конце концов, я так долго корил Силграса за то, что он не человек… По сути, во многом это и стало причиной случившегося. Теперь я – не человек. Время платить по счетам. Мы снова замолчали. В кустах зашуршала лесная живность, привлечённая ароматными запахами. Хегола шуганул её, вернулся к костру и съел пару ягод, не спеша говорить что-то ещё. Зато Морган сложил руки на груди: – Мы с самого начала знали, что в этой разбалансированной истории кто-то умрёт. – А ты и рад, – огрызнулась я. – Нет, не рад, – в тон ответил Гарвус. – По мне, так лучше, чтобы жизнью жертвовал этот стервец Авалати. – Морган!.. Хегола вдруг рассмеялся – низкий, хрипловатый смех вырывался из его горла, как карканье. – Я правильно понимаю, – хмыкнул он, – что характер Силграса так и остался дерьмом собачьим? Берти фыркнул. Морган без интереса пожал плечами. А я ясно представила упрямую, насупленную физиономию альва, осознавшего тогда, что он натворил, что потерял, и вдруг почувствовала, что меня затапливает ярость. Мне нравился Тофф, боги, он мне очень нравился. Но Силграс… В отличие от Моргана, я всё ещё не считала, что жертвовать кем-то, пусть даже собой, – это приемлемо, нормально, праведно, прах побери. Я никогда не хотела и едва ли захочу жить во вселенной, для которой мифический баланс важнее человеческих жизней. Я не хочу верить, что трагедии могут происходить по чьему-то осознанному выбору. Да, в жизни случаются беды и природные катастрофы. Но чтобы люди убивали людей… Чтобы соглашались умирать во имя собственных ошибок и считали это справедливым? Ждали наказания, кнута, грёбаной молнии от грёбаного Отца Небесного, который, кажется, так силён именно из-за того, что даже хранители верят в его абсолютное могущество, сами вручают ему право карать их за любую оплошность? Мне не понять этого. Почему все соглашаются? Почему сами себя загоняют в ментальные клетки, где правила жестоки, а справедливость – это слово, отдающее холодом и принуждением? Зачем настраивать себя на то, что мир таков? Зачем со стыдливо опущенной головой преподносить небесам кнут, чтобы тебя выпороли? Я не верю, не хочу верить, я свою жизнь положу на то, чтобы доказать: можно иначе. Не через боль. Не через смерть. Всегда. Можно. Иначе. Вселенная – не мясник с руками по локоть в крови, желающий, чтобы ему на доску кинули как можно больше трупов в расплату за их ошибки. Она другая, она может быть другой… …Но сейчас я не знаю, как другую её увидеть. Глазам стало горячо и мокро, и я поскорее отвернулась от костра. – Вот поэтому Силграс и не должен умирать, – между тем серьёзно сказал Хегола. – Ему ещё нужно исправить всё, что он хотел, и наверстать упущенное. У меня-то были эти годы – целых триста лет к предыдущим двадцати пяти. В них было всё: и боль, и радость, и падения, и победы, отчаяние, усталость – всё, всё это моё богатство, которое останется в памяти вселенной, даже когда исчезну я. И да, Берти Голден-Халла, напоследок признаюсь: мне и сейчас страшно умирать. Если убрать все умные слова и доводы – конечно, я предпочёл бы жить. Тогда, в Асулене, это желание было столь сильным, что преодолело всё на свете. Но в нынешних условиях я хочу, чтобы жил Авалати. Моему своевольному другу столь многое стоит открыть для себя. – Он улыбнулся. – Я предвкушаю всё то, что ждёт его и Долину впереди. Пусть я этого не увижу – но это точно будет феноменально. Облака затянули луну. Стало совсем темно, и лишь отсветы пламени плясали на наших лицах. – Я благодарен вам за то, что вы согласились помочь Силграсу. Я не могу сам попасть в деревню. Поэтому предлагаю нам с вами встретиться завтра на закате вот здесь. – Хегола развернул карту и нарисовал точку возле очередного погодного разлома. – И вместе зайти в Долину Колокольчиков. А сейчас мне пора. – Куда? – удивилась я. – Почему вы просто не поедете с нами? – Во-первых, ваши лошади так и будут волноваться из-за моего присутствия: домашние животные не любят меня, не стоит пугать их. Во-вторых, я хочу успеть сделать кое-что до встречи с Силграсом. – Что именно? – нахмурился Берти. – Очистить подходы к деревне от приспешников Лешего. Это трусливое отродье ущелий никак не успокоится, и я догадываюсь, что Авалати не стал ставить от него защиту, чтобы сэкономить силы. Все предыдущие годы Леший прятался от меня, но сейчас жажда крови заставляет его самого и его подручных тварей кружить у Долины. Я перебью столько, сколько успею, чтобы вы смогли пройти беспрепятственно. Убедившись, что мы запомнили место встречи, Хегола ушёл. Я пошла собрать ещё ежевики. По дороге я перебирала в голове наш разговор, снова и снова возвращаясь к той части, где Тофф перечислял необходимые характеристики искры, которая может успешно стать источником энергии для заклинания. Принадлежащая могущественному существу. Странная. Дикая. Не от мира сего … «Уникальность дороже силы». Всё сходится. Прах побери, всё сходится! – Так ты этого хотел, Рэндом?! – закричала я, подняв голову к небу, но ответом мне был лишь шорох крыльев испуганно взлетевших птиц. Назад я бежала вприпрыжку. Ворвавшись на поляну, уперев руки в бока и чувствуя, как у меня колотится сердце, под недоумёнными взглядами друзей я выдохнула: – Морган, помнишь, ты говорил, что в этой разбалансированной истории кто-то обязательно умрёт? Ты прав. Но это будет не человек, а монстр – которого убью я. * * * Некоторое время Берти и Моргану потребовалось на то, чтобы осознать, что я не шучу и действительно собираюсь сразиться с Минотавром. Искры чудища, пришедшего из иного измерения, сильного и странного настолько, что воздух от его голоса искажается и идёт рябью, точно хватит на расколдовывание Долины! – К тому же это будет в некоторой степени назидательно, – с жаром говорила я, отвязывая лошадь от дерева. – Минотавр явился сюда, чтобы сожрать меня? Что ж, а я подтасую карты меню так, что это он станет главным блюдом на столе Силграса Авалати! – Ты… кровожадная, – задумчиво покачал головой Берти. – Впрочем, в данных обстоятельствах я не могу тебя осуждать. Как ты собираешься вытащить его искру? – Я знаю заговор, который позволяет взять душу в ловушку в тот момент, когда её обладатель умирает, – сказала я, и Голден-Халла содрогнулся. – В нормальной жизни он бы мне не пригодился, но в этой ситуации… Я убью Минотавра – захвачу его искру – проснусь – отдам её Силграсу. Конец. Морган, дотоле молчавший, уже собиравшийся запрыгнуть на вторую кобылку, остановился и резко повернулся ко мне. Его взгляд метал гром и молнии. – Мне не нравится эта идея, – отрывисто сказал он. – Ну а мне нравится! – возразила я. – Правда, действовать придётся быстро. Захваченную душу нельзя удерживать долго… Соответственно, мне нужно будет уснуть прямо в Долине, на главной площади, непосредственно перед ритуалом – Берти, ты же сможешь усыпить меня заклинанием? Затем, как только я разберусь с Минотавром, ты разбудишь меня, а едва я очнусь, Силграс использует мой трофей. По мне, так замечательный план. Грешно лишний раз не поспать на свежем воздухе! Под конец монолога я говорила с шутливой интонацией. Чем серьёзнее ситуация, тем активнее нужно искать в ней темы для шуток – вот одно из моих главных правил выживания. Без него кукушка давно бы улетела за горизонт, ищи потом свищи… Но Морган отнюдь не разделял моего энтузиазма. – Тебе нельзя так рисковать, – раздельно выговорил он. – Помнится, в последний раз, действуя в одиночку, ты чуть не погибла. – Так я и не буду действовать в одиночку. Точнее, да, в сон я погружусь одна, но наяву Берти будет следить за моим состоянием, и, если что-то пойдёт не так, успеет разбудить меня, как он уже делал не далее как пару дней назад. – Нет. В голосе Гарвуса слышалась явственная угроза. Он отвечал на мои реплики, но смотрел почему-то не на меня, а на вытянувшегося, как струнка, подобравшегося Голден-Халлу, и выглядел так, будто готов был ударить друга. Легкокрылый босой ветерок, промчавшийся по зелёной чаще, оставил на моих голых плечах тропинку из мурашек и выбил из причёски Берти ещё пару красноватых прядей. – Нас двое, – сказал Голден-Халла, убрав руки в карманы и наклонив голову так, что волосы совсем закрыли глаза. Лишь острый подбородок выглядывал из кружева теней, пляшущих по его лицу. – Да мне плевать! – рявкнул Морган, сжимая кулаки. – Я сильнее вас. Я легко остановлю вас обоих, если вы не одумаетесь. Это их игра: Силграса, Хеголы и остальных. Игра, в которую они играют слишком давно, и уже нарушили слишком много правил – пора заканчивать. Влезете в их систему, попробуете прогнуть её ещё немного хитростями и уловками – получите такую отдачу, что мало не покажется. Я не позволю вам сделать этого, ясно? О, боги. Я поняла, о чём они говорят. Видимо, это был не первый разговор подобного толка – но первый, который они вели при мне. Морган и Не Пытайся Встать На Чужое Место. Морган и Кто-то Должен Блюсти Баланс. Морган – Я Сам Ему Врежу, Не Беспокойтесь. Морган Гарвус, которого так жёстко наказывали за любую вольность, что теперь он сам себе стал тюремщиком. И становится им же для близких – когда думает, что они в опасности. Я согласна с тем, что мир представляет собой систему, сложенную из других систем, каждая из которых стремится к балансу и стабильности. Но Морган верит, что за нарушением правил обязательно следует кара . А я верю, что правила можно изменить, оплатив это смелостью, решимостью, вложенной энергией и трудом. Надо же, насколько наши парадигмы одновременно похожи и отличны друг от друга… – Предупреждаю, – твёрдо сказал Гарвус. – Попробуете вмешаться в ритуал – и я остановлю вас. Любой ценой: потому что лучше это сделаю я, чем вселенная. – Морган… – начала было я расстроенно, но меня перебил Берти. Прямой и звонкий, как клинок, он неожиданно шагнул вперёд. Одной рукой Берти оттеснил меня в сторону. Другой – плавным, актёрским жестом убрал упавшие волосы, зачёсывая их назад, открывая глаза. Лишь с капелькой грусти на дне – но по большей части шальные и цепкие, как у лисицы. – Ты настолько уверен в своём решении? – Голден-Халла опасно улыбнулся уголком рта. – Никакие доводы тебя не переубедят? – Да! – гаркнул Морган. – Что ж. – Берти помедлил, а потом приобнял Гарвуса и отчётливо шепнул ему на ухо: – Значит, скоро мы с тобой побьёмся, дружище. Морган только шумно втянул воздух ноздрями, развернулся и, запрыгнув на свою лошадь, скрылся в лесной чаще. * * * – Он действительно собирается устроить нам взбучку?.. – растерянно протянула я. – Да, такими вещами он не шутит, – авторитетно подтвердил у меня за спиной Берти, прицепляя к седлу сумки. Мы тоже собрались уезжать. Голден-Халла уже снова был самим собой: открытым и располагающим, без этой тревожной ауры опасности, которая изредка как по щелчку появлялась вокруг него – и так же быстро исчезала, стоило обстоятельствам измениться. – В прошлом мы не раз дрались серьёзно, – продолжил Берти. – Гарвус регулярно укладывал меня на лазаретную койку парочкой переломов. Но и я нередко одерживал верх. Так что и сейчас силы примерно равны… были бы. Неожиданное сослагательное наклонение удивило меня, и я непонимающе оглянулась. – Мы с Морганом не будем сражаться в Долине Колокольчиков, – поймав мой взгляд, миролюбиво объяснил Берти. – Он не сможет попасть туда, потому что перед тем, как он умотал, я стащил у него ключ от деревни. Иначе зачем бы я полез к нему обниматься, одновременно с тем так старательно изображая плохого парня? Всё лишь для того, чтобы вас немного отвлечь и развлечь, конечно же! И Голден-Халла раскрыл ладонь, на которой лежала оторванная пуговица. Я ахнула. Второй ключ – разбитые песочные часы, хранился у меня. Я на всякий случай проверила его: вдруг Морган провернул тот же фокус? Но часы были на месте. Тогда я подняла глаза на Берти и осторожно уточнила: – А Морган простит тебя за этот обман? Голден-Халла разулыбался и энергично кивнул. – Если мы с тобой выживем – да! – уверенно сказал он. – Ну а если умрём… Знаешь, наверное, я тогда стану призраком. И потрачу оставшуюся вечность на то, чтобы крутиться вокруг него, ныть и извиняться. Рано или поздно он сдастся: подкроватный житель в Сонном Облаке доказал, что нервы у него ни к праху. Я невольно рассмеялась. Берти протянул мне руку, чтобы помочь сесть вместе с ним на лошадь, и взялся за поводья. – На самом деле, думаю, после первой ночи в Долине я выйду и попробую поговорить с ним и переубедить, благо время до полнолуния есть. Если что, обратно уйду. А потом ещё раз выйду. Вот такая весёлая игра в переговоры! Готов поспорить: Морган будет околачиваться где-то рядом до самого ритуала. Короче, из-за нашей ссоры не переживай. Давай лучше подумаем, как нам встретиться с Хеголой без того, чтобы из леса на нас с диким воплями и боевыми заклинаниями наперевес вылетел Гарвус, требующий взять его с собой… * * * Мы с Берти приехали к указанному Хеголой погодному разлому следующим утром, гораздо раньше назначенного времени. Зелёное поле, полное тюльпанов и ромашек, над которыми летали пухленькие шмели, упиралось в туманную стену, по другую сторону которой нас ждало игольчато-льдистое царство вечной зимы. Кроме нас, вокруг не было ни души. Я снова применила заговор с монеткой… Искру Хеголы, слитую из зелёной и золотой, оказалось легко отыскать: Тофф находился в лесу неподалёку. Никаких больше человеческих искр я не разглядела: Морган ещё не приехал, что радовало. Мы с Берти привязали лошадь к ближайшему дереву и направились к Хеголе. – Не говори ему пока что о своей задумке с Минотавром, – неожиданно попросил меня Голден-Халла. – Почему? – Сейчас он слишком крепко держится за свой план. Он подготовил его давным-давно, это требовало от него огромной решимости, и теперь, накануне финала, услышав любую другую идею, он первым делом точно выступит против неё… Почти рефлекторно. Так вот, нам с тобой не нужно спорить с Хеголой. Вместо нас этим займётся Силграс. Ведь Авалати тоже давным-давно принял решение. Другое. И он вряд ли с готовностью протянет Тоффу руку: «Да, Хегола, давай свою душу, конечно; я с удовольствием её высосу; кстати, я очень рад тебя видеть, спасибо, что обо всём позаботился, ты настоящий друг». О нет. – Берти сорвал травинку и провёл ею по губам: – Наверняка разговор этих двоих будет отнюдь не милым. Они хорошенько потреплют друг другу нервы, а потом проведут непростую ночь, полную ностальгии, сомнений и сожалений… И тогда завтра мы с тобой возьмём их готовенькими – и доходчиво объясним все прелести нашей идеи. Мне оставалось только уважительно присвистнуть. – Да ты хитрец, Голден-Халла! Он польщённо зарделся. Вскоре мы нашли Хеголу, умывавшегося над лесным ручьём. – Как прошла охота на приспешников Лешего? – спросила я. – Никак: их нет в округе, – задумчиво отозвался Тофф, ероша мокрые волосы. На фоне полуденного леса он выглядел как наклейка с угольным рисунком: настолько не вписывалась в окрестности его бледная кожа и красноватая аура. – Зато я встретил двух снежных фей. Оказывается, сейчас целое племя снуи патрулирует окрестности и отгоняет варгов от Долины Колокольчиков. Поверить не могу, что Силграс нашёл с ними общий язык… А где ваш третий? – удивился Хегола, когда оглянулся и недосчитался в наших рядах одного блондинистого колдуна. Берти развёл руками: – Он вёл себя слишком высокомерно, и нам пришлось выкинуть его за борт совместного приключения. Так что пойдём в Долину без него, Хегола! Прямо сейчас – раз ты всё равно уже готов. Судя по ужасу, на мгновение проскользнувшему в глазах Тоффа, готовым он как раз таки не был. Думаю, к некоторым вещам просто невозможно подготовиться, как ни старайся: и встреча с твоим проспавшим три века заклятым другом с целью отдать ему на съедение душу, чтобы вернуть из небытия ваш призрачный дом, определённо входит в их число. Но Хегола был смелым и дисциплинированным старостой самой классной деревни Седых гор, а потому поднялся во весь рост и спокойно кивнул: – Пойдём. Перед уходом Берти оставил Моргану записку. А точнее, пространное письмо с извинениями за обман, просьбой не соваться за погодный разлом (всё равно вскоре за ним начинается заколдованная территория, и Морган там просто будет ходить по кругу, что ему вряд ли понравится) и предложением завтра утром встретиться прямо тут и поговорить – за кофе и завтраком, который Берти в качестве жеста доброй воли принесёт из деревни. – Морган порвёт это письмо в клочки, – предсказала я, пока Голден-Халла магией приколачивал его к торчащему посреди поля столбу-указателю. – И съест, – подтвердил сыщик. – Особенно если я просплю и опоздаю с завтраком. Перед тем как пересечь погодный разлом, мы надели свои тёплые шуфы, Хегола застегнул куртку, хотя сделал это скорее для вида – вряд ли он чувствовал холод. Обитавшая на той стороне зима накинулась на нас, больно щипая за щёки. Искрящийся снег, ослепительное холодное солнце над капканом древних гор, силуэты волков на скалах и суровые ели в белых мундирах – это снова была сказка, которая восхищала меня и в то же время отталкивала. Чужая сказка для моего слишком летнего сердца. Но какая же строгая и красивая! Минут десять спустя мы поняли, что умудряемся плутать посреди, казалось бы, пустоши… Это означало, что Долина уже где-то здесь и чары Силграса Авалати вовсю защищают её от гостей. Тогда мы разделили ключи для входа в заколдованную деревню: Хегола взял разбитые песочные часы, а мы – пуговицу. Я запрыгнула Берти на спину, потому что по идее один ключ был рассчитан на одного гостя. – Приюти нас, владыка горных дорог , – поудобнее обхватив меня за ноги, сказал Голден-Халла на стародольнем языке. – Приюти нас, владыка горных дорог, – повторил за ним Тофф. Часы и пуговица вспыхнули серебряным светом, и вот впереди, под заснеженным холмом, нам неожиданно открылась деревня. Изящная и уютная, с высоким забором и острыми коньками крыш – Долина Колокольчиков, ровно такая же, какой мы увидели её в первый раз. Рядом со мной раздался судорожный короткий вздох, почти всхлип. Но когда я повернулась к Хеголе, его лицо снова было бесстрастным. – Скоро пойдёт снег, – он указал на громадную тёмную тучу, выступающую из-за горизонта. – Давайте поторопимся. 39. Тем временем Силграс Плачьте, непрощенные, Вставайте с колен, отчаявшиеся, Час близок. Цева Поэха, древнешэрхенмистский поэт Долина Колокольчиков потерялась в снегопаде, как в безвременье. Всё было каким-то миражным из-за этой закладывающей уши тишины, свинцово-серых комьев набухшего тучами неба, медленно опускающихся на пустые улицы снежинок. Силграсу, сидящему на подоконнике в своей спальне, начинало казаться, что это сон. Что на самом деле он, как и было заведено природой, давным-давно ушёл в чертог Осколрога, свернулся калачиком в самом сердце горы и спит, а хрустальные колокольчики серебристо звенят у него над ухом, овеществляя собранные в них воспоминания… Но в этот раз он прокололся и собрал лишь смерть. «Как патетично», – хмыкнул бы Хегола. Авалати приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Кожа была раскалённой. Голова ныла, по организму расползалась тошнотворная слабость, его лихорадило – после вчерашнего боя с варгами Силграс умудрился банальнейше, позорнейше заболеть. Он думал, что за ночь пройдёт само, но не тут-то было. Организм требовал использования магии и просто так не собирался излечиваться. Надо поскорее сварить зелье, сбивающее жар. Он спрыгнул на пол, накинул чёрную мантию и, выйдя из избы, направился к трактиру Гедвиги – у неё в подвале имелся отведённый Силграсу закуток, где он сушил целебные травы. Снуи не было в деревне. Он до пепла серьёзно воспринял свою миссию по патрулированию окрестностей, и Авалати поймал себя на том, что вместо благодарности умудряется испытывать сожаление: на самом деле ему бы хотелось, чтобы Уайли побыл с ним в этот последний перед полнолунием день. Но о таком ведь не попросишь. «Вообще-то попросишь», – возразил бы Хегола. Бредя по пустынной улице, Силграс набросил на голову капюшон. Он определённо сошёл с ума, раз всерьёз ведёт разговоры с Тоффом не только во снах, но и наяву. Ещё немного, и Тофф начнёт ему мерещиться. О. Смотрите-ка. Уже начал. Авалати остановился в начале узкого переулка, который все называли Злопамятным (у селян было принято выцарапывать анонимные послания своим обидчикам на стенах местных домов – к вящему неудовольствию их хозяев), и прищурился, вглядываясь в тёмную фигуру, идущую к нему под снегопадом. «Как всегда, с луком за спиной», – устало подумал Авалати и уже собирался свернуть в проход между домами, но в итоге остался на месте. Ему захотелось досмотреть, как будет вести себя галлюцинация. Вдруг иллюзорный Хегола начнёт разговаривать и будет делать это так убедительно, что получится представить, будто всё по-настоящему? Чем не подарок от горячки? Достав из складок мантии припасённую булочку в вощёной бумаге, Силграс начал разворачивать её, наблюдая за тем, как наваждение в виде Тоффа приближается к нему широким шагом, оставляя на скрипящем снегу глубокие следы. Одуревшее от жара подсознание Силграса превратило Хеголу в какое-то нечеловеческое существо. Интереса ради переключившись на зрение альва, Авалати увидел фантастический пылающий силуэт, то ли чёрный, то ли золотой – такому было бы самое место в древних поэмах, написанных на мёртвом нитальском языке. Он моргнул, возвращаясь к обычному зрению, оценил то, каким бруснично-багряным цветом его воображение наполнило глаза Хеголы, и откусил булочку, задумчиво продолжая созерцать морок. Меж тем тот подошёл к нему вплотную и остановился. «Сейчас развеется», – мысленно вздохнул Силграс. Но не тут-то было. Наваждение никуда не делось, лишь с крайне странным выражением лица посмотрело на Авалати. А потом сказало: – Меньше всего на свете я ожидал, что во время нашей первой после всех этих лет встречи ты будешь есть . – Даже голос как настоящий, – оценил Силграс. – Скажи ещё что-нибудь. Иллюзорный Тофф вскинул брови: – Ты издеваешься? – Очень похоже, – одобрительно пробормотал Авалати и снова прижал руку к полыхающему лбу, к щекам, к шее… Наваждение схватило его за ворот мантии. – Силграс, – с нажимом сказало оно. – Это я. Хегола Тофф. Староста этой деревни. Твой напарник – или соперник, или друг – пожалуй, всё вместе. Но я точно не видение, что бы там ни примерещилось твоей дурной башке. – Ты же умер. – Ну да, есть такой нюанс, – процедило наваждение, готовое, кажется, выйти из себя. – Боги. Я и забыл, как ты бесишь . – Во снах ты ведёшь себя милее, – покритиковал галлюцинацию Авалати. И вдруг он увидел, что в переулке, оказывается, находятся ещё двое людей. Его помощники – Тинави и Берти в своих ярких одеждах, заметных издалека. Голден-Халла сжимал в руках деревянный сундук. – Привет, Силграс, – обеспокоенно помахала Тинави, столкнувшись с ним взглядом. – Мы вернулись. А ты, кажется, не очень хорошо себя чувствуешь, да? Камень окаянный! Но ведь его фантазии незачем представлять Ловчую, а значит… Булочка выпала из руки Авалати. Он неверяще поднял глаза на бескровное, серьёзное лицо Хеголы перед собой. – Ну наконец-то дошло, – язвительно заметил Тофф. * * * Вечером Силграс сидел в комнате, обняв себя за колени и бессмысленно таращась в стену. Всё изменилось в одночасье. Всё. После встречи в переулке они с Хеголой долго разговаривали в трактире. – Завтра в полночь ты заберёшь мою душу. – Размечтался. Я не буду делать этого. У меня другой план. – Ты должен мне, Силграс. Ты задолжал мне до пепла много. И я хочу, чтобы ты расплатился именно так. Естественно, Авалати не собирался идти на поводу у Тоффа. Хегола глупец, если думает, что Силграс использует его искру для ритуала. Но то, что Тофф всё ещё бродит по этому свету, что останется в Долине… Силграс даже в самых смелых мечтах не мог надеяться на такой исход. Тогда, в трактире, он оставил последнюю реплику Хеголы без ответа. – Добрый грог для плохой погоды, – сообщила вместо него призрачная Гедвига, принеся им кружки с пряным, пахнущим гвоздикой и вишней напитком. И вот Хегола сказал, что хочет прогуляться, а Силграс остался наедине с Тинави и Берти, которые всё это время тоже были рядом, неловкие и тихие, как гости на похоронах малознакомого человека. – Можно мне ещё раз посмотреть на сундук? – попросил Силграс, и Берти снова достал его, уменьшенный, из кармана, и, пробормотав заклинание, вернул ему нормальный размер. Силграс осторожно провёл рукой по деревянной крышке, а потом поблагодарил своих помощников так обстоятельно, как мог, и под их внимательными взглядами пошёл к выходу из трактира. – Вы можете переночевать в тех же комнатах, что и в тот раз, – спохватившись, оглянулся он. – Так и сделаем, – кивнул Берти. – Тебе бы сейчас тоже поспать, Силграс. Утро вечера мудренее. – Ага. И вот теперь он сидел в своей комнате. Часовая стрелка не доползла и до десяти: естественно, он не собирался ложиться в кровать. Авалати потёр шею. Берти исцелил его, но теперь Силграса мучил жар другого толка. Ему хотелось ещё поговорить с Тоффом. Но он не знал, как сделать так, чтобы этот разговор не превратился в спор, не разбил то хрупкое и радостное нечто, что сейчас собралось в душе Силграса будто в ещё один колокольчик – тот, который он унесёт с собой, который у него никто не отберёт, даже смерть. Хегола здесь. Долина вернётся. Всё будет хорошо. Теперь я почти не боюсь. Неожиданно раздался стук в дверь. Силграс вздрогнул и весь подобрался. – Ну и что ты здесь расселся? – привалившись к дверному косяку, спросил зашедший в комнату Тофф. – Вставай. Жду тебя на крыше. Обсудим, как ты будешь приводить Долину в порядок и как объяснишь нашим, что снаружи прошло триста пепловых лет – по твоей, между прочим, вине. Силграс подумал, что объяснять всё придётся Хеголе, равно как и встраивать деревню в современность, но не стал говорить этого и поднялся молча. Пусть Хегола считает, как хочет. Так или иначе завтра всё пойдёт по плану Авалати: даже если у Тоффа потом уйдёт ещё три века на то, чтобы простить его за упрямство, он просто не может поступить иначе. Они поднялись на крышу и сели бок о бок, как, бывало, сидели прежде. Это было очень странное чувство: Силграс дышал коротко, поверхностно, боясь, что спугнёт Тоффа, и от этого слегка бесился, потому что тот наверняка всё замечал. Ему хотелось спросить: «Хегола, как ты провёл эти годы?» (в трактире Тофф обрисовал только общую картину, чего было мучительно мало). А еще: «Как ты умер?» (ужасный вопрос, но Силграс должен был узнать). И, конечно: «Прости» (вообще непонятно, как сложить губы и изогнуть язык, чтобы изо рта донеслись такие звуки, но это явно должно стать его главной задачей на вечер). – Давно никто так не нервничал в моём присутствии, – в итоге сказал Тофф. – Освежает. – Иди ты… – протянул Силграс и искоса глянул на своего мёртвого друга. – А ты когда-нибудь спишь или тебе это не нужно? Тофф закатил глаза. – Ну да, что ещё ты мог спросить, Авалати. Хорошо хоть не про еду. – Про еду был бы следующий вопрос, но в этом нет ничего смешного, – нахохлился и стал куда строптивее Силграс. – Я пытаюсь понять, как работает твой организм. – Ну и зачем тебе это? Моя искра готова к употреблению, это всё, что тебе надо знать. – В отличие от тебя, я любознателен. Хотя, наверное, это потому, что я всё ещё молод, в отличие от кое-кого. – Ну ты и зараза! – опешил Тофф. – Силграс, ты серьёзно думаешь, что это хорошая тема для шуток сейчас, когда… – Прости меня. Эти слова как хлыстом стегнули блёклую прежде ночь, углубили её, мгновенно вернув все тени, из-за чего она стала более тяжёлой, но в то же время куда более настоящей и нужной. – Пожалуйста, прости меня, Хегола, – повторил он, с трудом заставив себя взглянуть в глаза Тоффа. – Глупый альв, – после продолжительного молчания тихо сказал тот. – Я простил тебя давным-давно. Над деревней медленно поднималась луна. По тёмным глубинам неба, полного звёзд, беззвучно плыли загадочные планеты. 40. Опасные психи Не откладывайте на завтра то, что можно сделать сегодня: жалеть будете! Одна из любимых поговорок мастера Улиуса, которая нагоняет уныние на всех в департаменте Ловчих, ибо до пепла жизненна Весь вечер в Долине я занималась подготовкой к грядущему бою с Минотавром. После того как мы попрощались с Силграсом в трактире, я отыскала Хеголу, бродящего по деревне, и спросила, не найдётся ли где-нибудь здесь меча: мол, я нервничаю после тяжёлого дня, и поэтому мне хочется потренироваться. Меч на удивление нашёлся. Я упражнялась на улице. Снегопад так и не прекратился, и я кружилась посреди белого воинства снежинок, вспоминая выпады и стойки и прикидывая, какие из них лучше всего подойдут для борьбы с такой громадиной, как Быкоголовый. Вымотавшись, я поплелась обратно в трактир с твёрдым намерением принять ванну. Неожиданной радостью для меня стало то, что я увидела Силграса и Хеголу, вместе выбирающихся на крышу Избы-У-Колодца. Предсказание Берти о том, что они страшно поссорятся, не сбылось: безусловно, ни один не вдохновился планом другого, но оба, кажется, решили поиграть в покладистость. Во всяком случае, сегодня. А что будет завтра – одному небу известно. Хорошо, что оно вообще есть – это завтра. Ещё один день, пока всё не закончится: огромное богатство, невероятная драгоценность, щедрый дар… Никто так хорошо не понимает цену времени, как тот, у кого оно стремительно иссякает. Или как тот, кто, как Морган Гарвус, вынужден в гордом одиночестве неприкаянно болтаться посреди пустого поля, ожидая, пока его легкомысленные друзья выйдут обратно. Представляю, насколько он зол! Или нет. Не представляю. Промокнув полотенцем мокрые после мытья волосы, я посмотрела в окно. Призрачная деревня спала, убаюканная колыбелью звёздного света, который перламутрово лился с наконец-то очистившегося неба. Луна была огромной, как шляпа монаха из какого-нибудь горного шэрхенмистского монастыря, и под ней я внимательным взглядом выхватывала на улицах безмолвные и умиротворённые отпечатки селян. Завтра в Шолохе – ночь бокки-с-фонарями. Здесь же – ночь Силграса Авалати. …Прах, я вдруг поняла, что не хочу, чтобы наше приключение заканчивалось. Не хочу, и всё. Парадоксальная, дикая, эгоистичная мысль, да ещё и опасная – ведь мои желания имеют свойство сбываться. Но эта тонущая под толщей магии Долина Колокольчиков сейчас была так пронзительно-печально хороша, что я просто не представляла её снова живой. Галдящей и хаотичной, как и полагается любой весёлой деревне с населением, питающим склонность к спорту и магии. Как будто бы, на мой взгляд, Долине Колокольчиков нынешняя призрачно-звёздная тишина идёт куда больше яркой солнечной жизни. – Ну ты даёшь, Тинави из Дома Страждущих, – обескураженно пробормотала я, глядя на своё неясное отражение в оконном стекле. – Предательница какая! Вот нет на тебя Моргана Гарвуса. Он бы мигом всё расставил по местам: тайны надо раскрывать. Ошибки – исправлять. Дела – заканчивать. Долой романтизацию неопределённых состояний, это не подарит тебе вечную радость, о которой ты так грезишь, разве что полную страданий подвешенность в пустоте. И деградацию в отсутствие перемен. Да. Деградация – это страшно. Но каким бы шутливым тоном я ни говорила с собственным отражением, на душе всё же было грустно. Особенно при мысли о Берти и Моргане. На днях я с удивлением осознала, что во мне уже очень давно жило убеждение, будто вся моя жизнь – это Шолох, и только он. И список моих близких уже, так сказать, заполнен, всё, мест нет, так жаль, но ничего не исправить. Конечно, это звучит глупо с учётом того, что с большинством из тех, за кого я душу отдам, я познакомилась всего лишь два-три года назад. Но тем не менее я действительно думала именно так и больше не ждала от судьбы подарков в виде замечательных людей… А тут появились эти двое. Потрясающее расширение дружеской ёмкости. Неожиданное и настолько гармоничное, что теперь мне больно оттого, что уже через пару дней мы с ребятами разъедемся в разные стороны. Помню, магистр Орлин всегда говорил: не пытайтесь навсегда удержать то, что вам нравится. Не получится, только потратите время и нервы на бесплодную борьбу вместо того, чтобы наслаждаться, пока есть возможность. Так что пусть всё будет, как будет. Расставаться с теми, кого недавно узнал, всегда мучительнее всего, но в Шолохе у меня совсем другая жизнь, которую я люблю. И, зная себя, я понимаю, что уже через неделю после возвращения гармонично встроюсь обратно в лесной витраж. А затем постепенно всё случившееся здесь, в Норшвайне, превратится для меня в подобие сказки, о которой я буду вспоминать, как о чём-то, не вполне имеющем ко мне отношение, пусть и очень ценном. – Долина, завтра ты будешь расколдована! – твёрдо пообещала я, глядя в окно на серебристые снежные улицы и острые крыши деревни. – Что бы я сейчас ни думала на этот счёт, тебе, прах побери, однозначно пойдёт жизнь . И мы её тебе обязательно вернём. И закончится эта история, а потом начнётся другая. И мне просто нужно принять это вместо того, чтобы изо всех сил саботировать перемены. Я встряхнулась и решительно отнесла влажное полотенце обратно в ванную. Потом плюхнулась на постель, заложив руки за голову и прикидывая, а не смогу ли я каким-то образом протащить в сон к Минотавру меч?.. Чем гурх не шутит! Ведь если мне не придётся бегать по джунглям за клинком, который держит скелет, то появится больше времени на плетение заговоров – а в условиях сновиденческого цейтнота это определённо важно. Вдруг в дверь моей комнаты постучались, причём, судя по странному звуку, не кулаком, а чем-то вроде колена. Ручка провернулась, и вот на пороге появился Берти, двумя руками держащий поднос, уставленный всякой снедью. В стеклянном чайничке, греющемся на подставке над свечой, был, к счастью, не грог, само название которого уже вызывало у меня нервный тик, а горячий душистый напиток из имбиря, мёда и апельсина. – Привет, – сказал Голден-Халла. – Можно к тебе? – Конечно. – Я приглашающе похлопала рядом с собой по кровати, потому что единственный в комнате стул ужасно скрипел и не заслуживал доверия. – Располагайся. Тем более ты с угощением. Кто в своём уме прогонит такого гостя? Берти опустился рядом со мной и поставил поднос между нами. Как пронырливые шолоховские придворные, мы немного посплетничали о Силграсе и Тоффе, которые всё ещё маячили на крыше – их было видно, если выглянуть из моего окна, что мы и проделали. Дважды. В начале и в конце нашей о них беседы. Потом Берти уважительно прокомментировал меч, положенный мной на туалетный столик. – Я видел, как ты тренировалась во дворе. У тебя получается очень изящно. – Спасибо! Надеюсь, будет ещё и эффективно. А ты где пропадал всё это время? – Сидел у себя, как самый скучный человек на свете, и думал, – фыркнул Голден-Халла. – О чём? Он бросил в чашку два кубика сахара и старательно размешал их ложечкой. – О том, что боюсь за тебя, Тинави. Оттого, каким непривычно скованным голосом Берти произнёс это, я замерла. – Ты собираешься вступить в бой с Минотавром, – подняв на меня взгляд, продолжил он. – Но при этом все предыдущие разы ты ничего не могла с ним поделать, и, если бы не везение, уже была бы мертва. Более того, ты лезешь на рожон ради людей – давай сейчас снимем наши маски неостановимых живчиков и честно посмотрим друг другу в лицо – так вот ради людей, которые объективно не имеют к тебе никакого отношения . Это стоит того? – Надо же как интересно: Морган за воротами, а его интонации – с нами, – цокнула языком я. Причём не первый раз за вечер. Морган Всюду-Пролезу Гарвус, не иначе. – Не ёрничай, – вздохнул Берти. И я тотчас вздохнула в ответ. Мы с Голден-Халлой вообще регулярно зеркалили друг друга – всю дорогу – так, что иногда я даже сомневалась, похожи ли мы на самом деле или я бесконечно отражаю его, а он – меня, и настоящих нас, может, вообще не существует. – Эта ситуация касается меня, Берти. Ещё как касается, – я покачала головой. – И я сейчас не о том, что мечтательная добрая девочка внутри меня просто не может допустить того, чтобы Силграс или Хегола умерли, потому что они мне нравятся, а те, кто мне нравится, никогда не должны умирать… Я о своих личных делах со вселенной. Подумай сам: какая-то иномирная хтонь хочет меня съесть. Как мне на это реагировать? – Хранитель Рэндом сообщил тебе прямым текстом, что тебе рано вступать в бой с Минотавром, – напомнил Берти. – Я сейчас крамольную мысль выскажу, но: не нужно брать в расчёт слова Рэндома. Во-первых, он парадоксальная и дикая сущность, которая некоторые вещи говорит только затем, чтобы спровоцировать собеседника. Во-вторых, он завёл со мной беседу о Минотавре и Силграсе в рамках одной и той же нашей встречи, и в случае с Силграсом потом обозначил конкретную просьбу: «Разберись». Вполне возможно, всё это была многоходовочка, которая неизбежно привела бы меня к нынешнему моменту. А может, это просто совпадение. Короче, бессмысленно анализировать ход мыслей и желания бога-трикстера. Их можно подогнать под любую теорию. Считай, что говорить с Рэндомом – это как говорить с самим собой. Свихнёшься быстрее, чем хотелось бы. Берти прищурился, всматриваясь в меня внимательнее. Я скрестила ноги и подпёрла одной рукой подбородок, активно жестикулируя второй. – Если оперировать фактами, – продолжала я, – то получается вот что: я стала экстравагантным блюдом в меню мироздания, которое хочет отведать немало плохих ребят. Первый из них уже пришёл и сидит за столиком, стуча вилкой и требуя скорейшей подачи. Если я продолжу прятаться от него, то скоро подтянутся остальные, и выдворить их всех разом будет ой как непросто. А вот если я сейчас выйду из кухни и без лишних сомнений сотру из бытия первого, остальные ещё подумают, так ли им хочется этого блюда на самом деле. Я ненавижу… ненавижу конфликты – очень мягкое слово в нашем контексте, но, думаю, ты понимаешь, о чём я. Однако при всей этой нелюбви я осознаю, что некоторые акты агрессии всё же требуют ответа, и этот – именно из таких. С человеком можно договориться. С чудовищем – нельзя. В конце концов мне всё равно придётся ответить на вызов. – Я согласен с этим. Но ты уверена, что справишься уже завтра? – с нажимом проговорил Берти, отставляя поднос на пол: время чаепития однозначно прошло. – Меня смущает то, что Минотавр может убить тебя в одно мгновение – и я здесь, наяву, просто не успею понять, что что-то не так. Не вытащу тебя вовремя. Представь, что ты умрёшь там – по-настоящему и навсегда. Не стоит ли отложить бой и подготовиться как следует? – Нет. У меня гораздо больше шансов справиться с Быкоголовым в Долине Колокольчиков, потому что здесь это будет борьба не только за себя, но и ради других. И мне кажется, что в данном случае я становлюсь не уязвимее, как считает Морган – мол, я вмешиваюсь в чужую систему, поэтому наверняка получу по башке, – а как раз таки сильнее… Я объединю свою проблему с проблемой Долины, чтобы в итоге оказались решены обе. – «Объединю» можно было бы сказать, если бы ты каким-то чудом затащила Силграса в свой сон вместе с собой и вы вместе разобрались бы с Минотавром, – парировал Берти. – А так ты собираешься оплатить всё из своего кармана. Щедрые люди – это прекрасно, но нельзя спасти целый мир на сдачу от другого подвига. Я открыла рот, чтобы возразить, а потом резко захлопнула его. – Это гениально, – выдохнула я. И Берти, уже собиравшийся вкинуть следующую реплику, будто споткнулся о мои слова и вскинул брови. Я вскочила на ноги. – Надо попробовать! Наверняка есть способ сделать так, чтобы Авалати вместе со мной попал в моё сновидение! Я надеялась протащить туда меч, уснув с ним в обнимку, но в теории я могу уснуть и с Силграсом… – Э, – сказал Берти. – Тинави, так ты можешь договориться до того, чтобы целую армию туда пропихнуть. Я не уверен, что это так работает. Ты же не переносишься с кроватью. – Зато переношусь в пижаме. – Ну, я тебя с этим поздравляю, конечно… – Выражение лица Берти изящно колебалось где-то между шутливым и обалдевшим. – Прах, на самом деле… На самом деле это могло бы сработать, – задумался он. – Надо обсудить завтра с Силграсом. Вдруг он знает способ? Ну и в целом: если мы предположим, что перенестись в сон вместе с тобой в принципе возможно, надо понять, кому лучше это сделать. – Как мы только что выяснили, это должен быть Силграс, потому что решать там мы будем его проблему – во имя честного сотрудничества, вселенского баланса и всего такого. Ну или Тофф. Но зачем брать Тоффа, если можно взять Силграса? – И действительно, – рассмеялся Берти, вероятно, из-за моей непосредственности. Потом покосился на сновидческий гребень, лежащий возле подушки. – Вообще, мы могли бы сейчас потестировать гипотезу об объятиях. Но нас некому будет разбудить, если что-то пойдёт не так, а если мы с тобой завалим Минотавра раньше срока, то весь план с Долиной пойдёт коту под хвост. – Думаю, завтра мы спокойно успеем опробовать наши идеи! – взбодрилась я. – Проснёмся и со свежими силами будем всё тестировать. Но даже если окажется, что ни одна из гипотез не работает, лично я унывать не собираюсь. Изначальный план никуда не девается. Я готова разобраться с Минотавром в одиночку. Правда. Всё будет хорошо. – Да я верю, что готова. – Губы Берти тронула улыбка, однако затем он вздохнул. – Но, повторюсь, меня всё-таки за самое сердце дёргает мысль о том, что ты можешь там умереть, госпожа Страждущая. Это настолько не сочетается с моим представлением о чём-либо хорошем, что дрожь берёт. И, кстати, я правильно понимаю, что если ты погибнешь, то вся та потрясающая ватага людей, о которых ты мне с таким упоением рассказывала, явится сюда и просто-напросто разберёт Седые горы по камешку, а из меня, как из ответственного лица, хладнокровно вытрясет душу? – Они не узнают, что ты был ответственным лицом. Даже я этого не знала. Ты какой-то самопровозглашённый. – Да я сам явлюсь к ним, посыпая голову пеплом. Я удручающе честный парень, неужели ты ещё не заметила? Я рассмеялась: – Берти. В одиночку или с кем-то, завтра или когда-либо, во сне или наяву – я справлюсь. Поверь мне. Иногда так важно, чтобы кто-то в тебя поверил. Иногда достаточно только этого. Наши взгляды встретились. В глубине глаз Берти плясали отблески лунного света, и мне сразу вспомнились глубокие синие воды Шепчущего моря. В самую короткую ночь в году они полны переливающихся жемчужин, которые держат над головой ундины, поющие Песнь Неба под крестами южных созвездий. Волшебную песнь, очаровывающую, призванную оберегать море от тьмы и дарить любовь. Голден-Халла положил руку мне на плечо и испытующе посмотрел в глаза. Как будто сосредоточенно искал в моём лице ответ: не лгу ли? Правда ли уверена в себе? Или просто слишком хороша в обманах? – Берти… – мягко, с лёгким укором шепнула я, согретая этим предполагавшимся как суровый взглядом. Шёпот получился куда более нежным и женственным, чем я планировала. В тишине замершей комнаты он прозвучал как шорох крыльев вспорхнувшего с ветки соловья. И тогда зрачки Голден-Халла расширились. Не успела я что-то ещё сказать, как он наклонился и поцеловал меня. Ох… Мне показалось, что я глотнула молодого лесного вина – искрящегося, невесомого, как танец нимф на выпавшей до рассвета росе. Приоткрытые губы, сбившееся дыхание и горячий язык, длинные пальцы, огладившие мою скулу, подбородок, шею – поцелуй был как лето: удивительный и скоротечный. Как цветы и кофе, как хло́пок и лён, как далёкая мелодия виолончели, плывущая над полуночными холмами. Я почувствовала, как у меня пылает лицо. Голден-Халла проскользил губами вдоль моей щеки. – Если позволишь, я поцелую тебя ещё раз. – Его горячее дыхание опалило мне ухо. – Мы никому не скажем. Мурашки побежали по моему телу и что-то сладко потянуло в животе оттого, каким проникновенным и тихим был его голос. Я судорожно вздохнула. – Я думаю, – потянувшись к нему в ответ, позволив красно-рыжим прядкам волос щекотать мне кожу, шепнула я так заговорщицки, будто кто-то мог нас подслушать, – я бы действительно хотела ещё один поцелуй, Берти. Или два. И да, мы никому не скажем. В том числе друг другу: уже начиная с завтрашнего утра это будет секретом, и… – Хватит болтать, – хрипло оборвал он и, обхватив меня за талию, уложил на кровать. Он навис сверху и стал целовать меня в уголки глаз, и в губы, и в шею, и снова в губы. Мне казалось, кто-то сорвал с меня все предохранители чувств. Лёгкость, переменчивость, текучесть, свобода – когда я закрывала глаза, мир плясал вокруг нас с Голден-Халлой, полный синих, изумрудных и жёлтых красок, напоминающих о лесных фонариках в темноте потаённой рощи, и мне хотелось глотать воздух полной грудью, но в то же время я задыхалась в сладкой жаркой тесноте между нами. В поцелуях Берти оказался таким же непредсказуемым, как в жизни, и открытость перемешивалась в нём с запрятанной опасной силой, и мне это безумно нравилось. Мурашки. Вздохи. То требовательные, то нежные касания сильных пальцев. А ещё мне нравилось, что, вопреки всему, не возникало ощущения, будто происходит что-то фундаментальное, что нужно будет потом нести с собой и в угоду чему перестраивать наши отношения. Нет, близость с Берти напоминала просто ещё один наш с ним будоражащий, эмоциональный, глубокий и, конечно, игривый разговор, который давно хотелось завести, потому что эта тема с этим собеседником вызывала дикий интерес. И вот теперь так приятно и легко, потому «разговор» получается потрясающим, и твои ожидания полностью удовлетворены, и ты хочешь добавить ещё пару «фраз» – ключицы, шея, царапинки на его лопатках… – а потом покрыть это вуалью тайны и иногда очень глупо улыбаться, вспоминая. Голден-Халла был до пепла горяч. Наконец мы остановились, прислушиваясь к себе и друг другу, наслаждаясь невидимыми искорками, пляшущими вокруг: у мерцающего аквариума с осомой, на корешке книги, на покрывале, запястьях, ладонях, груди… Везде. Казалось, в комнате неуловимо пахнет свежескошенной травой и тёплыми солнечными лучами в начале июня. В сердце смешались радость и боль. «Ничего фундаментального, – повторила я собственную мысль, убеждая себя. – Ничего. Ничего». Мои щеки и кончики ушей пылали. Помнится, знахарка Кайла предсказывала, что встреча с Берти сильно повлияет на меня. Да и предчувствие в хижине Голата говорило о том же. Сейчас я не могла объяснить, что именно изменилось во мне за это путешествие, но чувствовала, как в душе открылась какая-то запертая прежде дверца, и знала, что это – очень ценный дар, за который была бесконечно благодарна. В первую очередь ему – Голден-Халле. Но не только. Также Моргану, Силграсу, Хеголе, всей истории Долины Колокольчиков, сотканной из призраков прошлого, звучащих под луной признаний и тихих молитв о храбрости, нужной, чтобы совершать чудеса… Моё сердце вновь сжалось. Какое-то время мы с Берти молчали, кажется, думая примерно об одном и том же. Затем Голден-Халла кашлянул, будто возвращаясь в реальность. Он нежно провёл пальцем по моим губам, потом своим пафосным жестом убрал со лба назад волосы и сразу же задорно улыбнулся, переходя на привычную нам дружескую манеру общения: – Ну вот, так гораздо лучше! Теперь, когда ты вернёшься домой, у тебя останутся и такие воспоминания тоже. Не только дурдом с погодой, катание на санях и битвы с чудовищами, но и что-то более… – он вскинул брови, – волнующее. – Битвы с чудовищами меня тоже ой-ой-ой как волнуют, – призналась я, тоже встрепенувшись и теперь сладко потягиваясь. – До дрожи. – Вот ты поганка, – укорил Берти. – Не такого ответа я ждал!.. И у него было столь восхитительно осуждающее лицо в этот момент, что я рассмеялась. А он рассмеялся в ответ. И вот мы, прижавшись друг к другу, уже хохотали в голос, долго и громко, как два очень опасных психа. – Тинави, ты прекрасна, – утирая выступившие от смеха слёзы, сказал Берти. – А ты волшебен и невероятен. Мы договорились, что произошедшее – секрет, но, прости, я всё же расскажу об этом Кадии. Иначе меня разорвёт. – Кадии – ладно, Кадии – можно… – одобрил Берти. – А вот я Моргану, наверное, не скажу. Ну разве что в какой-нибудь особенно скучный день и не забыв перед этим оформить страховку. Он назовёт нас с тобой развратниками. И отлучит нас от своего дома. – О да. И не поленится приехать на аудиенцию к Ноа де Винтвервиллю, чтобы пожаловаться, и тот авторитетно подтвердит: «Да, это грешно». – «Грешно, грешно, грешно!» И мы опять начали непотребно ржать. Боги, да мы просто на голову поехавшие два сапога пара. И когда я уже хотела сказать Берти: знаешь, а хорошо, что наше приключение прошло в относительно безлюдных и ёмких энергически горах, ведь столицу вроде Шолоха или Саусборна мы своей совместной кипучей энергией просто развалили бы, вдруг случилось две вещи подряд. Сначала мимо приоткрытого окна в сторону Избы-У-Колодца с дикой скоростью пролетел наш старый добрый снуи. Я не успела разглядеть его лицо, но он пищал так громко и взволнованно, что ничего хорошего это значить не могло. А вслед за этим по всей Долине Колокольчиков раздалась череда взрывов. Мы с Берти ошарашенно переглянулись. Прах. 41. Тем временем другие двое Привязанности – это величайшая в мире радость и в то же время обещание горя. Что страшнее: испытать горе или не познать радости? Ливайка Борони, шолоховский нищий-философ, информатор Иноземного ведомства Фиона фон Сортерберг Близилась ночь. Фиона возвращалась к далёкому пику Совермор. Её конь мчался сквозь сумрачный мёртвый лес: в зоне, которую сейчас пересекала альва, царила поздняя осень. Ни души, ни движения – лишь измученный хруст опавших листьев под копытами вороного скакуна. Холодало. Облачка пара вырывались изо рта Фионы. Госпожа фон Сортерберг была глубоко погружена в свои мысли, когда вдруг нечто странное заставило её встрепенуться и, непонимающе нахмурившись, натянуть поводья. – Умрёт, умрёт, Силграс скоро умрёт; его сладкие белые косточки мы разберём на амулеты, из волос свяжем браслеты… – многоголосое жадное бормотание исходило, казалось, от самих деревьев. Что за ерунда? Фиона ещё сильнее свела соболиные брови и заозиралась. – Чучело Силля поставим на главной площади для всего народа, его глазами украсим входные ворота… – исступлённо продолжали твердить голоса. Ледяная леди наконец увидела тварей, издающих эти звуки. Существа, похожие на уродливых младенцев с когтями и рогами, ползали по стволу и ветвям сухого граба. Их глаза, затянутые бельмами, щурились от удовольствия, пока они придумывали всё новые и новые развлечения с мёртвым Силграсом. Приспешники Лешего. Не самые опасные, но, безусловно, одни из самых отвратительных. Содрогнувшись от омерзения, Фиона хотела поехать дальше – ненависть Лешего к Силлю ни для кого не была секретом, но… Жуткие младенцы пребывали в каком-то слишком уж возбуждённом состоянии. Они ликовали. Их гнилые зубы обнажались в улыбках, некоторые из них с восторгом выковыривали из древесной коры жучков и тянули в рот, другие облизывались и обсасывали сухие ветки. – Умрёт, умрёт, Силграс скоро умрёт: до следующего утра ни за что не доживёт; чащобная смерть и повелитель рек от него очистят землю навек… Фиона поколебалась ещё мгновение. Затем подвела коня к дереву с тварями. Они, увлечённые своими фантазиями, не обращали на неё внимания до тех пор, пока она властно не спросила: – То, о чём вы поёте – правда? Леший придёт за Силлем сегодня? Младенцы расхихикались, заметив её, один потянул грязные ручки к фон Сортерберг, и она отшатнулась. – Придёт, придёт, хозяин придёт; едва полночь пробьёт – он голову Силграсу оторвёт… – доложил один из них. А второй подхватил: – Не дождётся Силграс полной луны, не снимет с деревни чары свои… – Из кожи его мы сошьём сапоги, искупаемся в альва крови… Фиона слушала их алчный шёпот, и сердце её отчаянно билось. Так они нападут сегодня. Она давно подозревала, что Леший и Найох захотят отомстить Авалати. На прошлой неделе возле Долины Колокольчиков она видела шпиона – кособокую зверюгу, трусящую по снежному полю. Но альвы тем и отличались от людей, что у них всё было очень медленно. Они медленно принимали решения, медленно действовали – вечность расхолаживает. Единственным из них, кто вёл счёт годам, был как раз таки Силль. Фиона переняла у него эту привычку, но всё же, бывало, не ощущала, как проходило пять, семь, пятнадцать лет… Годы летели один за другим, кружащиеся, словно её придворные в стремительном танце: каждая пара похожа на предыдущую, и, если не всматриваться, не увидишь различий между ними. Поэтому, пусть ледяная леди и догадывалась о планах Найоха и Лешего в отношении Силграса, она не ожидала, что хозяева яшмовой и селенитовой звёзд начнут воплощать их так быстро. Камень окаянный. Она не думала, что придётся брать альвов в расчёт раньше следующего месяца. Поэтому, когда случай столкнул Фиону с помощниками Силграса, она просто попросила их поторопиться и успеть до полнолуния. И, ей-небо, если Сортерберг хоть немного разбирается в людях, они вняли этой просьбе-предостережению. У них были добрые глаза: у всех троих, даже у беленького. Возвращаясь на пик Совермор, Фиона убеждала себя, что всё в порядке – насколько это вообще возможно, когда твой друг собирается умереть… Надо сказать, что в последние месяцы она буквально била себя по рукам, чтобы удержаться от соблазна вмешаться: это его выбор. Его право. Каждый из нас сам создаёт свою судьбу. И даже проблемы с Лешим и Найохом – последствия его решений, пусть он и не хочет о них вспоминать. Но одно дело позволить Силлю пожертвовать жизнью ради обретённого некогда дома (всякий альв втайне мечтает о доме), и другое – остаться в стороне, узнав, что его собираются убить. Однако… придворные Фионы не умеют воевать. Их стихия – летящие шелка и роскошные балы, вино из ежевики и последних лучей заката, струнная музыка и сердца, добровольно врученные вечности. Сама Сортерберг в жизни не держала в руках оружие. Ледяная леди должна в первую очередь заботиться о своём дворе: укрыть его, чтобы, если ритуал Силля пойдёт не по плану, новый Катаклизм не развеял её слуг по ветру… Но Силль был её единственным настоящим другом. Каждый из череды Силлей, даже последний, пусть он этого и не понимал, пусть проведённые ими вместе минуты можно было сосчитать по пальцам, а душевности в нём было примерно как у головешки. – Скальная ж ты погремушка… – простонала Фиона, понимая, что делает выбор, о котором потом может пожалеть. Она не ссорилась с другими альвами. Она никогда не рисковала своим двором, за который несла ответственность и которому другие могут причинить вред, если она встанет им поперёк дороги. И всё же… – Силграс умрёт, умрёт! – захлебывались восторгом младенцы. – Не сегодня. – Фон Сортерберг резко развернула коня и направила его в сторону Долины Колокольчиков. * * * Морган Гарвус Несмотря на совет этого прохиндея Берти, Морган всё-таки пересёк погодный разлом и теперь мрачно бродил по снежной пустоши, оставляя за собой длинную цепочку следов. За последние несколько часов он успел на собственном опыте убедиться, что скрывающие деревню чары работают превосходно. Бесясь от собственного бессилия, Морган скрипел зубами настолько яростно, что в какой-то момент задумался: а не сотрёт ли он их такими темпами? До ближайшего дантиста от его дома ехать дней десять: стоит всё-таки поберечься. Призвав всю свою силу воли, Гарвус расслабил челюсти. Морган твёрдо пообещал себе, что, едва Берти явится для разговора, он уложит его на лопатки и, отобрав у рыжей бестолочи ключ, ворвётся в Долину. Разыщет там Страждущую – и увезёт её прочь, что бы она сама ни думала на этот счёт. Не то чтобы Морган мечтал стать каким-то чокнутым похитителем, но другого варианта обеспечить этим двоим безопасность он не видел. В прошлом он слишком часто обжигался о неумолимое правило жизни, гласящее: «За всё надо платить». И догадывался, что если за проклятие Долины не ответят заварившие эту кашу, то, вероятно, ответит кто-то из их горе-спасителей. Возможно, стоило бы просто принять ситуацию, отойти и позволить этим двоим обжечься – они взрослые люди, а он им не мамка, чтобы хватать за руку и прикрывать от опасности. Одним из многочисленных идеалов Моргана всегда была свобода – своя и чужая, всеобщее право перейти поле жизни так, чтобы в конце сказать: я сам это выбрал. Но сегодня Гарвус мысленно вырвал страницу со словом «свобода» из своего воображаемого дневника, и вместо этого смотрел на другой идеал. Забота. Он, прах побери, заботится о тех, кто ему дорог. Да, как умеет. Да, несовершенно, наивно и глупо – но изо всех своих пепловых сил. Я не позволю, чтобы с ними что-то случилось. Такие люди должны жить, и быть счастливыми, и менять этот мир – в их руках он действительно может стать лучше. Такие люди – как маяки в штормовом море искалеченных, но еще не сломленных судеб, и если они сами этого не понимают, то я со своего дальнего острова вижу ясно. Поэтому сегодня – к праху свободу! Морган не допустит, чтобы его друзья отдали собственные жизни в обмен на чужое искупление. «Ну а кто тебе сказал, что платить надо именно смертями и болью? – Моргану вдруг ясно представилась физиономия Голден-Халлы. – То, что твой личный опыт до сих пор включал только такие варианты, не означает, что это универсальное правило». Ох уж этот Берти. Солнечное чудовище, способное довести до белого каления кого угодно. Гарвус вдруг вспомнил, как однажды, ранним туманным утром, они с Голден-Халлой неспешно шли по песчаной отмели вдоль холодного моря. Берти выгуливал своего пса, Морган со скуки сопровождал его. Дело было еще когда оба работали на острове Этерны. «Не существует никакой помешанной на власти вселенной, которая не даёт никому и шага сделать вне её суровых, не пойми кем выведенных правил, – разглагольствовал Берти без особой причины, просто потому что на него снизошло настроение пофилософствовать. – Есть поступки и их последствия. Всё. Никакой судьбы, никаких наказаний. Решения только за нами. И если уж вселенная за что-то и выступает, то за добро. А почему большинство считает иначе – ну так это, на мой взгляд, чисто вопрос воспитания. Нас учат всего опасаться и быть благоразумными. Ведь такими людьми гораздо удобнее управлять, не так ли? Скажи, у тебя были строгие родители, Морган?» Морган тогда послал его в пень. А сейчас, плотнее кутаясь в шуфу под искрящимся снегопадом, он детально проигрывал в памяти ту беседу. А потом ещё одну, подобного толка. И ещё. И всевозможные подобные монологи за авторством Страждущей. «Мы сами создаём свою судьбу, – улыбалась она. – И диктуем, какой у нашего мира будет характер». Боги, подумать только: он всё-таки по-настоящему, пожалуй, даже чересчур сильно привязался к этой смешливой и слишком живой Ловчей, жительнице его любимо… кхм… знакомого ему королевства. Ну ты же хотел, чтобы у тебя стало трое близких людей вместо двух, как сейчас? Получи и распишись, доктор Морган. Чем больше Гарвус, продолжавший вглядываться в горизонт, думал о Тинави и Берти, тем сильнее в нём звучал робкий неуверенный голос: вдруг они всё-таки правы? Вдруг получится? Поймав себя на том, что уже всерьёз раздумывает над шансами на всеобщую победу и даже прикидывает, как всё это отразится на дальнейшей судьбе Седых гор, Морган резко остановился и с подозрением сузил глаза. Пепел! А что, если Берти оставил его здесь именно затем, чтобы он в одиночестве дошёл до таких мыслей? Кому как не Голден-Халле знать, сколь склонен Морган к сомнениям, как он, слишком долго размышляя о чём-то, в итоге умудряется перейти от одной гипотезы к совершенно противоположной. Если бы Тайны Магического Мира не были доказательной наукой, Морган бы уже давно съехал с катушек из-за обилия разных вероятностей. Да. Наука понятна и однозначна. А в остальном его только и спасает, что твёрдое следование своим идеалам. Вот только… Всегда ли это идеалы – или иногда ими прикидываются страхи? Гарвус закрыл глаза и устало подставил лицо ночному небу, позволяя крупным хлопьям снега оседать и таять на на его щеках. Прахов сыщик. Умеет же добиться своего… * * * Фиона фон Сортерберг Было уже совсем темно, когда Фиона добралась до последнего перед Долиной погодного разлома. Быстрее, быстрее!.. Однако, миновав полосу мерцающего тумана, она вскрикнула и резко натянула поводья, чтобы не задавить не пойми откуда взявшегося в этих пустынных краях человека. Он раздражённо рявкнул на неё, и тотчас Фиона узнала того самого «беленького» – Моргана Гарвуса, что так дерзко разговаривал с ней на мосту. Неподалёку от колдуна скучало аж две уставшие лошади. – Что вы здесь делаете?! – опешила Фиона. – Негодую и жду рассвета, чтобы закопать одного хитрого идиота в землю, – проворчал он. – Этот рыжий и девушка – в Долине? – Ледяная леди бросила взгляд вперёд, где виднелись очертания деревни. И тотчас вздрогнула: над островерхими домиками мелькали разноцветные вспышки. Только сейчас Фиона поняла, что этот низкий тревожный звук – это не шум крови в ушах оттого, что она еле удержала вороного скакуна, а гул от применения заклинаний. Сердце госпожи Сортерберг будто споткнулось. – Да, они там, – мрачно ответил Морган, который из-за чар Авалати не видел и не слышал, что творится. – Боги-хранители… – между тем побледнела Фиона, и Гарвус мгновенно подобрался, почуяв, что происходит что-то не то. – Началось. – Что началось? – Колдун упрямо и идиотски-бесстрашно встал прямо перед конём, которого уже собиралась ударить по бокам Фиона. – Я с вами. Лицо Фионы исказила гримаса отчаяния. Да тут каждая секунда на счету, а он – не пускает! – Я не смогу протащить вас, если у вас нет ключа! – воскликнула она, пытаясь отвести коня, но перед ним вновь и вновь упрямо выскакивал Гарвус. – Отойдите наконец, если хотите, чтобы я хотя бы попробовала помочь вашим друзьям – а то закапывать будет некого! На них напало двое альвов и толпа приспешников, сейчас у них нет шансов пережить эту ночь! Кровь отлила от лица Моргана, в глазах мелькнул чистый ужас. – Ваш магический венец, – мгновенно придя в себя, жёстко отчеканил он, неожиданно выхватывая у неё поводья. – Я помню, что в нём располагается пространственный карман. Спрячьте меня туда и пересеките со мной границу. – Но я не могу убрать туда никого живого! – Ничего, – Морган, скрипнув зубами, уже залезал на её коня. – Я на минуту остановлю своё сердце, мне известно подходящее заклинание. Только не забудьте вытащить меня. Фиону поразило такое опасное предложение. Безрассудное и наглое, оно звучало так, будто могло сработать, но в то же время прежде никто живой не пробовал попасть внутрь её венца. Что, если этот колдун просто умрёт? – Риски я осознаю, ответственность на мне, – отрезал Морган, увидев её растерянность. – А вы ждите, – строго добавил он, обращаясь к остающимся в поле двум лошадям. – Я вернусь за вами, когда всё закончится. Через несколько мгновений произнёсший заклинание Гарвус обмяк так, что чуть не упал обратно на землю. Фиона погладила колдуна по голове и, заставив фиалки расцвести на плечах его одеяния, шепнула: «Вступи в пределы моего двора, усталый путник». Морган исчез. Конь рванул вперёд. Услышав лёгкий звон колокольчиков, который символизировал пересечение невидимой границы (если бы у Гарвуса был ключ, деревня открылась бы ему в этот самый момент), Фиона выпустила своего спутника обратно. – А вы смелы, – выдохнула она, когда он очнулся. – О, небо. Быстрее, Фиона! – лишь сипло выдохнул Гарвус в ответ – теперь он тоже видел . – Быстрее. И они мчались сквозь снежное поле, и блестящая крошка вылетала из-под копыт коня, и всё ближе была Долина. 42. Звёзды одна за другой Главный навык в жизни – адаптивность, малёк. Всё может измениться в любую секунду. Если каждый раз переживать по этому поводу – долго не протянешь. Полынь из Дома Внемлющих Тинави из Дома Страждущих Деревня утопала в свежем снегу. Его белый покров скрадывал углы и скрывал неровности, таинственно приглушал звуки. Колокольчики на гирляндах, протянутых между домами, тихо звенели, навевая сон. В зашторенных окнах трепетало пламя свечей, и силуэты призрачных селян – кто-то вышивал, кто-то читал, кто-то перешёптывался – выглядели ещё более сказочными, чем обычно. Это была бы чарующая мирная ночь, которая наверняка вдохновила бы не одного поэта, если бы не тот факт, что на Долину только что напали – и теперь на её улицах стремительно разворачивался хаос. Мы с Берти, на ходу обматываясь шуфами, со всех ног мчались к центру деревни. Уже издалека было видно грандиозную фигуру, возвышающуюся над крышами: ветвистые рога – один обломан, – украшенные человеческими пальцами; аура тьмы, заметная даже глубокой ночью; пульсирующая звезда карминного цвета. Боги-хранители. Я и не думала, что Леший – такого размера… Взрывы, которые мы услышали, произошли в колодцах. Раздробленные камни взлетели на воздух с невиданной силой, а из оставшихся в земле провалов теперь выбирались бледные существа с тёмными стеклянными ножами в руках. Они напоминали утопленников: чёрные ногти, запавшие глаза, вместо одежды – водоросли, между пальцами – перепонки. Одно из них бросилось на нас, но Берти тотчас уложил его метко брошенным заклинанием. Ворота деревни, мелькнувшие в переулке, осаждали варги: точно так же, как это делали волкодлаки триста лет назад. Свирепые чёрные морды приспешников Лешего то и дело мелькали в щелях между досками, створки ходили ходуном, и целое воинство дрожащих снуи собралось перед ними, надеясь сдержать врага, если он прорвётся. – Поможем им? – Я нерешительно остановилась. – Нет! Начинать стоит с корня проблемы! – Голден-Халла за руку потащил меня дальше. За мгновение до того, как мы выбежали на главную площадь, над ней зажглась ещё одна звезда: прозрачно-белая, селенитовая. Она висела над мужчиной, что стоял возле Лешего и казался крохотным на фоне чащобной смерти, хотя сам по себе его рост никто не назвал бы маленьким. Облачённый в наряд из синей чешуи, с тёмными волосами, доходящими почти до бёдер, он был как ядовитая змея, готовая к броску. Прах. Именно так, согласно сказкам, выглядит Найох, коварный повелитель подводных течений. Так их двое. Вот почему следившие за окрестностями снуи не смогли вовремя предупредить о нападении: просто Найох со своими приспешниками-утопленниками напал из-под земли – и привёл Лешего за собой. Посреди площади зияла дыра: от знаменитого колодца не осталось ни следа. Чащобная смерть и повелитель подводных течений находились возле неё, спинами к нам. Оба смотрели на Силграса и Хеголу, замерших на пороге своего дома. – Ну, привет, Силль! – крикнул Найох, на чьём лице, судя по интонации, должна была расцвести язвительная усмешка. – Ты, верно, догадываешься, почему мы здесь. – Потому что я – единственная радость в вашей жизни? – Силграс любознательно наклонил голову, затем сбросил мантию, оставшись в рубахе и тёмных штанах. Из ножен на бедре он вытащил короткий кинжал. – Грустно, наверное, когда у тебя нет никаких целей, кроме мести тому, кто о тебе даже не думает. – Какой же ты самоуверенный идиот, – прошипел Найох. – Именно за это тебя и стоит наказать в первую очередь. Ты хочешь красиво уйти, пожертвов собой ради деревни? Даже не рассчитывай. Мы убьём тебя прежде: собаке – собачья смерть. Авалати оскалился и собирался было шагнуть вперёд, но тут ему на плечо легла рука Тоффа в обрезанной перчатке. – Силграс, спрячься, – напряжённо сказал он. Затем стремительным привычным движением снял со спины охотничий лук и, выдернув из колчана стрелу, положил её на тетиву. – О, у тебя появился слуга-мертвец? – тотчас заинтересовался Найох. – Ну да, живые едва ли готовы с тобой общаться. Леший, убьёшь его? – Всех. Я убью всех, – низко пророкотал Леший, и крысы на его ожерелье подхватили эту фразу, переиначивая и пропевая её на все лады. Я ахнула и дёрнулась вперёд, когда с пальцев чащобной смерти сорвался шар, состоящий, казалось, сплошь из холодного сумрака, что таится в оврагах у кладбищ в самые тёмные ночи. В мгновение ока он преодолел половину расстояния до Силграса и Хеголы, но его всё же успела пронзить стрела, пущенная Тоффом. Она явно была заколдованной: проклятие Лешего взорвалось на полпути, расплескивая тьму, что, как кислота, начала разъедать всё, до чего дотягивалась – снег, стены ближайших домов, усеивающие площадь обломки колодца… – Кому сказал: прячься! – рявкнул Тофф на Авалати, не оглядываясь и пуская в Лешего ещё стрелу – увы, просто утонувшую в составляющей тело альва черноте и обломках костей. – Я разберусь, твоя задача – дожить до завтра! Силграс ничего не ответил, лишь резко крутанулся на пятках и швырнул кинжал в утопленника, который неожиданно спрыгнул с крыши Избы-У-Колодца, целясь ножом в спину Тоффа. Силы удара оказалось достаточно, чтобы сбить существо с траектории и заставить упасть поодаль. Силграс подпрыгнул к нему, выдернул стеклянный нож из соединённых перепонками пальцев и вогнал его в шею твари, а затем едва успел обернуться, чтобы парировать удар ещё одной. Приспешники стекались к площади из обеих ведущих на неё улиц, многие из них забирались на дома и прыгали оттуда на Авалати. Теперь их не интересовали ни мы, ни Хегола: только Силль. К нему же неспешно пошёл Найох. Хегола, уже отбросивший лук, выставивший щит против нового заклинания Лешего, обернулся на хозяина селенитовой звезды с бешеным взглядом, прикидывая, как суметь сдержать и его тоже. Пепел. Но это невозможно: даже Князю Нежити не справиться с двумя альвами сразу. – Хегола! – заорала я, срываясь с места. – Не беспокойся о Найохе! Альв изумлённо обернулся. – Всего лишь девчонка? – сузив змеиные глаза, с презрением произнёс он и швырнул в меня пульсирующий сгусток белого цвета. Я собиралась просто уклониться, но… – Не рассчитывай, она не одна, – фыркнул внезапно выскочивший вперёд Берти и легко отразил заклинание. Тогда Найох ощерился и без паузы послал в нашу сторону бурю из мелких камней. Мы метнулись в разные стороны, а затем укрылись за углами домов. – Сразу спрятались?.. – рассмеялся Найох. – Так, и кого же из вас убить первым? Внимание Тоффа между тем полностью сосредоточилось на битве с Лешим, который был невероятно, чудовищно силён. От осколка очередного заклинания Лешего, которое Хегола едва успел отбросить в сторону, загорелся какой-то амбар – к счастью, стоящий на некотором отдалении от домов. Хегола выругался и накрыл себя вместе с Лешим огромным куполом. Так заклятья больше не вырывались наружу, но это во много раз повышало опасность для самого Тоффа. Купол поглотил звуки их битвы: теперь это были лишь бешеные вспышки обсидиановых, рубиновых, янтарных цветов – посреди холода пронзительно-синей ночи, подсвеченной звёздами альвов и пламенем, пляшущим на крыше сарая. Найох, насвистывая, направился к Берти. Отбросив меч, который я прихватила из трактира, я сосредоточено плела один из самых быстрых заговоров на искру: тот, что заставляет её неожиданно разгореться сильнее. В первый раз это дезориентирует противника, действуя на него как болезненная пощёчина по сердцу. Высунувшись из-за угла, я швырнула заговор в хозяина селенитовой звезды. Он вздрогнул и задохнулся, и тотчас Берти выпрыгнул из своего укрытия, кидая в альва Упрёк Леваххо – проклятие, выглядящее как кружево геометрических форм. Найох парировал… А в следующее мгновение обернулся и скучающе направил в мою сторону шар энергии, отшвырнувший меня обратно в проход между домами с такой силой, что я пропахала спиной несколько метров, подняв искрящуюся тучу снега. Вот прах! Я вскочила и бросилась обратно. За это время Найох успел оплести Голден-Халлу чем-то похожим на водоросли и теперь с гадкой улыбкой подтягивал обездвиженного сыщика к себе. – Я отрежу тебе голову, – пообещал он, и в свете мелькающих позади заклинаний его лицо казалось диким, как у зверя. Но в этот момент на площадь на полной скорости вылетел вороной конь с двумя всадниками – и сбил Найоха с ног, развеяв его проклятие. С коня спрыгнул… Морган. С ума сойти! Ледышка моя дорогая! – Нас ждёт серьёзный разговор! – гаркнула «ледышка», оборачиваясь к Голден-Халле, который уже стряхивал с себя остатки пут. – Берегись! – заорал тот в ответ. Морган развернулся и прозрачным росчерком сырой энергии снёс брошенное в него заклинание: нечто из переливающихся, как рыбья чешуя, острых лезвий. Четыре алых маг-браслета вспыхнули на запястьях Гарвуса, когда он, сосредоточенный и хмурый, стал разворачивать сложную сеть плетений, направленную против Найоха. Берти встал на одно колено позади друга и, запустив пальцы глубоко в снег, пропел охранное заклинание. Перед Морганом тотчас вырос упругий щит, не пропускавший проклятия. Щит трясся и прогибался под всё более яростными атаками. Он непросто давался Голден-Халле: из носа сыщика текла кровь, кадык ходил туда-сюда, но было видно: что бы с ним ни происходило, Берти не опустит защиту, пока убийственная формула Моргана не будет готова. Я же чуть поодаль готовила Промедление Люффа с помощью прихваченного из трактира пёрышка. Тебя ждёт неприятный сюрприз, Найох. Тем временем Фиона на коне (второй всадницей, к моему удивлению, оказалась она) рванула к главной ведущей на площадь улице и там замедляла появление приспешников Найоха, сбивая их с ног и топча. Конь был её единственным оружием: она не могла устроить Искристый Перепляс, ведь её цветочно-снежная буря не подействовала бы на врагов, зато чудесненько укокошила бы нас. Площадь буквально ходила ходуном из-за бурлящей на ней магии. Надрывались хрустальные колокольчики, трещал огонь, низкий гул исходил от купола с Лешим и Хеголой, шипя, искрились звёзды альвов и звучали властные голоса колдующих: сочетающиеся, сливающиеся, перекрывающие друг друга, режущие слух диссонансом… И только звёздное небо высоко над нами да корона древних гор беспристрастно, безмолвно наблюдали за битвой. Смертные. Всё суетятся… Наконец Морган закончил своё плетение. – Опускай щит! – крикнул он Берти, и одновременно с тем я замедлила искру Найоха. Сокрушительное заклинание Моргана метнулось к повелителю подводных течений. Тот было снисходительно улыбнулся и собрался парировать, как вдруг осознал, что тело не слушается его. Получи мой подарок. За мгновение до того, как формула Моргана накрыла Найоха, я увидела панику в глазах альва. Возникшие из воздуха белые ленты с дикой скоростью закружились вокруг него, собираясь в кокон, который затем резко сжался, и… Ба-бах! Найох всё-таки выжил. Но теперь он весь был покрыт сетью глубоких порезов и тёмными пятнами ран, чешуйчатый наряд облез и обуглился, волосы тлели. Оклемавшись от моего заговора, повелитель подводных течений зашипел, как гадюка, и перешёл в оборону. Он воздвиг между собой и нами широкую, вполплощади, защитную сферу и, кашляя, обернулся к куполу, под которым продолжалась битва Тоффа и Лешего. Заклинанием Найох пробил купол – и тот осыпался со стеклянным звоном. Хегола и чащобная смерть даже не заметили этого. Оба были слишком погружены в бой. Тофф сильно хромал. Чудище уже лишилось второго рога. – Леший! – закричал Найох, пока мы втроём дружно оббегали сферу, собираясь снова достать его. – Я оставляю обещанное и сваливаю! – Трус, – пророкотала чащобная смерть. – Жить хочу, знаешь ли, – огрызнулся Найох. – И люблю делегирование. До свидания. Он шагнул к дыре, оставшейся после взрыва колодца, и, присев на корточки, опустил вниз руку, прикасаясь к земляной стене. Пробормотал что-то… Затем, оглянувшись на Силграса, Хеголу и своих утопленников, выкрикнул резкий короткий приказ. И, наконец, оттолкнувшись от края дыры, спрыгнул вниз. Тотчас щит, который так мешал нам с Берти и Морганом, исчез. Звезда Найоха мигнула и погасла. – Ушёл! – раздосадованно рявкнул Гарвус и перенаправил своё уже собранное смертоносное заклинание в сторону переулка, по которому на нас мчалась стая варгов. Приспешники Лешего всё-таки смогли пробить ворота. – Снуи, брысь оттуда! – в два голоса заорали мы с Берти. Снежные феечки, пытавшиеся остановить тварей, заверещали и спиральками взмыли в небо буквально за секунду до того, как сложное плетение Моргана влетело в переулок. Оно посбивало варгов, как игрушки: они все попадали и больше не поднимались. Я аж поперхнулась, Берти присвистнул. Вот это силища! …Получается, у нас минус альв и минус все приспешники чащобной смерти? Моё сердце ликующе стукнуло о рёбра. Боги-хранители! Да ведь мы сейчас победим! Что там осталось-то: две кучки утопленников возле Силграса и Фионы, и Леший, которого Хегола даже в одиночку удерживает, а значит, вместе мы его быстро завалим. – Морган, ты к Хеголе, я к Фионе, Тинави к Силграсу! – быстро распределил роли Берти. – Закончим всё сейчас! В его голосе прорывалось то же приятно щекочущее предчувствие близкой победы, что уже расцветало и внутри меня. Я с готовностью обернулась туда, где Авалати отбивался от немногочисленных слуг Найоха. Мысленно закатав рукава, я намеревалась подхватить свой меч, брошенный поодаль, но… Тут всё пошло не по плану. Во-первых, из-под снега вдруг вырвались путы-водоросли, подобные тем, которыми повелитель подводных течений сковал Голден-Халлу. Не успел кто-либо из нас среагировать, как они плотно связали нас с Берти и Морганом по рукам и ногам, заставив со вскриками повалиться на землю. Такие же путы сдёрнули взвизгнувшую Фиону с коня. А во-вторых, утопленники Найоха в мгновение ока потеряли условно-человеческую форму, превратились в сгустки серебристой энергии, по воздуху рванули другу к другу и… объединившись, обратились единым существом. Оно напоминало прежних тварей, но в то же время было куда более крупным, хищным и стремительным, а в руке сжимало не нож, а что-то вроде гарпуна, по поверхности которого бежали чёрные всполохи магии. Я вздрогнула, узнав этот тип магического оружия. Оно не только зачарованно, но и, как боевые посохи наших Ходящих, раскрывается на три лезвия, едва попадёт в цель. «Фейерверк смерти» – так его иногда называют. Пепел! Я сильнее задёргалась в путах. Мы слишком рано обрадовались. Вот что имел в виду Найох под словом «обещанное»: не своих слуг как таковых, а два отложенных сюрприза – ловушку для нас и опасную тварь для Силграса. – Берегись, Авалати! – что есть сил заорала я, когда чудище, скалясь, с невероятной скоростью бросилось в нападение. По сравнению с его гибельным, смертоносным гарпуном кинжал Силграса был просто детской игрушкой. Понимая это, Авалати выругался сквозь зубы. Его руки были запачканы кровью приспешников, рубаха промокла от пота, растрепавшиеся волосы частично скрывали лицо. Он весь подобрался, готовый хоть как-нибудь увернуться, парировать, отразить удар, и… Поражённо распахнул глаза, когда тварь Найоха, не добежав до него, издала гортанный смешок и, развернувшись, метнула гарпун в не прикрытую никем спину Тоффа. Мы с Берти и Морганом закричали одновременно. Хегола не слышал. Он держал щит, и очередное заклинание Лешего расплёскивалось по нему, шипя и разъедая поверхность. Пусть и обороняясь, Тофф сейчас постепенно выталкивал чащобную смерть с площади, явно планируя следующую, решающую атаку, и его лицо было сосредоточенным и напряжённым. Вот он, прямо перед ним – Леший. Враг, прямо и косвенно принёсший Долине Колокольчиков столько бед и столько боли. Так долго скрывавшийся в лесах от охотящегося за ним Князя Нежити. Но Хегола может достать его сегодня – и не собирается упускать свой шанс. Тофф ничего не видел в азарте схватки, а колдовское оружие летело прямо в него… Гарпун был почти у цели, когда между ним и Хеголой неожиданно выпрыгнул Силграс. Удар. Резкий хрип, вырвавшийся из горла Авалати. Чёрное лезвие, полностью вошедшее в грудь альва и со страшным хлопком раскрывшееся внутри. Клокочущий смех твари – дело сделано, – сиганувшей в дыру в земле. Мгновенно потемневшая от крови рубаха, алые капли, все быстрее срывающиеся на снег. Боги-хранители… Нет. Силграс пошатнулся, двумя руками ухватился за древко, неверяще опустил взгляд. – Не вздумай вытаскивать его! – взревел рядом со мной Морган, так же отчаянно пытающийся освободиться, как и мы с Берти. – Ты сделаешь хуже! «Да у него половина груди в клочья разорвана. Куда хуже», – со стучащими от ужаса зубами подумала я. И как раз в этот момент обернулся Тофф, после исчезновения своего щита сумевший откинуть Лешего так, что тот снёс здание деревенской школы на другом конце площади. – С… Силграс? – Лицо Хеголы исказил ужас. Он протянул руку вперёд, будто надеясь, что это просто морок, который можно развеять прикосновением, а настоящий Авалати где-то там, в избе, спрятался, как ему было велено, чтобы спокойно дождаться завтрашнего дня и расколдовать деревню. Но Силграс лишь замотал головой и сделал несколько отчаянных, заплетающихся шагов в сторону, уворачиваясь от пальцев Хеголы, после чего упал в снег. – Не подходи, – прохрипел он, заставляя себя сесть. Из уголка рта у него текла кровь. – Разберись с Лешим. Быстро. И не забудь вовремя добить меня, чтобы пик Осколрог не взорвался. Я сниму чары с Долины сейчас. «Ты с ума сошёл», – говорил отчаянный взгляд Хеголы. «Остановись», – умолял он. «Не надо!» Но над площадью уже зажглась сапфировая звезда Авалати. Вся испещрённая трещинами, невыносимо хрупкая по сравнению с багряного цвета громадиной чащобной смерти, она дрожала, как и её хозяин, из последних сил цеплялась за эту странную, поразительную, бесценную жизнь… Силграс щёлкнул пальцами и возвёл вокруг себя мерцающую голубым светом защитную стену. Отошедший от шока, бросившийся вперёд Хегола только и смог что ударить в неё ладонями. – Возьми мою душу, Авалати! – закричал он. – Её хватит, чтобы ты исцелился! Силграс! Не смей вот так умирать!.. Тот лишь устало прикрыл глаза и пробормотал магическую формулу – почти сразу же мимо нас с Берти и Морганом пролетел сундук с колокольчиками. Защитная стена беспрепятственно пропустила его, сундук упал в снег рядом с Силграсом. Авалати коснулся его рукой и начал шептать заклинание. Между тем Леший выбрался из развалин школы, и Хегола, сцепив зубы и чуть не плача, был вынужден снова броситься в бой, отвернувшись от друга. Мы с Берти и Морганом всё пытались освободиться от пут, которые, как живые, лишь оплетали нас сильнее, сковывали руки, не позволяя колдовать. К нам подлетел наш снуи и несколько других духов, они пытались помочь, но получалось ужасно медленно и бестолково. Кровь стучала у меня в ушах. «Не может быть, – думала я, с ужасом глядя на Силграса. – Да просто не может быть, что всё закончится так! Мы не для этого прошли весь этот путь! Сколько бы планов ни рушилось, сколько бы ударов ни сыпалось один за другим – я не сдамся! Я не хочу сдаваться!» Там, внутри защитной стены, каждое произнесённое Авалати слово превращалось в буквы, сотканные из тумана. Я вспомнила, как вчера Тофф рассказывал, что заклинание будет длинным, до пепла длинным: целый ритуал, во время которого Силграсу придётся аккуратно расплести формулу каждого колокольчика, возвращая селян к жизни. И воспоминание об этом вкупе с рычащим от ярости Морганом рядом вдруг подействовало на меня как отрезвляющая пощёчина. Вот оно. Всё предельно понятно. Я знаю, что делать! – Морган! – Я обернулась к Гарвусу. – Усыпи меня! Быстро! Когда мы были в плену у троллей, ты прекрасно использовал это заклинание без рук! Сделай это сейчас! Он аж отшатнулся, насколько это было возможно при нашем плачевном, сугубо горизонтальном, положении. Какой-то снуи, возящийся с его путами, негодующе запищал: Морган едва не задавил его. – Ты с ума сошла?! – рявкнул Гарвус. – Время во снах идёт гораздо быстрее, я ещё успею убить Минотавра! Морган, пожалуйста, это единственная надежда! – Да сколько раз я говорил вам, что я против вашего вмешательства! – взвыл он, но, к моему удивлению, я видела в его глазах готовность согласиться, неизвестно когда успевшую поселиться там. – Почему что ты, что Берти так и лезете на рожон?! Вам жизнь не мила?! По-моему, он собирался подкатиться ко мне обратно и стукнуть головой, чтобы неповадно было – выбить все сумасшедшие мысли, ага, – но тут серьёзный, твёрдый голос Берти заставил его замереть. – Морган. Пожалуйста. Сделай это. Гарвус вздрогнул и перевёл взгляд на сыщика, лежавшего по другую сторону от меня. – Ты хочешь, чтобы она тоже умерла? – процедил Морган и тотчас побледнел, поняв, что хватил лишнего: его «тоже», произнесённое с определённой выразительной интонацией, явно относилось к старой истории с Элайяной. – Даже в шутку не говори такое! – с болью воскликнул Берти. – Боги, Морган!.. Да если она умрёт, я первый начну последовательное уничтожение этого мира! Ох! Вот так обещание! – Но я верю Тинави, понимаешь? – с нажимом продолжал Голден-Халла. – Да, я боюсь до дрожи, но я ей верю . И верю, что мы сможем разбудить её в нужный момент. И что всё это точно стоит усилий и риска! Морган, я же тебя знаю: ты тоже играешь на стороне света, не меньше моего желаешь миру добра. Но нельзя всегда действовать в одиночку. Поэтому я впервые в жизни прошу тебя прямым текстом, открыто: поверь. Не кому-нибудь, а мне , Морган. – Глаза Берти блестели. – Всего один раз – доверься . – Да почему ты говоришь это с такой интонацией, будто это всё ради меня! – взвыл Гарвус. Лицо Голден-Халлы наполнилось грустью, когда он, покачав головой, тихо произнёс: – Да потому что боюсь, если ты не поверишь мне, то уже никогда никому не поверишь. Морган вздрогнул. – Хорошо, – наконец с непонятным чувством процедил он. Потом резко повернулся ко мне, приблизил свой нос к моему и, гневно полыхая взглядом, рявкнул: – Туда и обратно, Страждущая, быстро! Даже не вздумай умереть! – После вашей милой беседы у меня просто нет морального права откинуться… – протянула я. – Я выживу. Обещаю. Морган тихонько ругнулся и наконец прошептал две строки заклинания. Я почувствовала, как веки тяжелеют. – Снуи, милые, постарайтесь распутать нас поскорее, пожалуйста, – напряжённо попросил Берти. – Свободные руки не помешают. А над ухом у меня раздался отчаянный стон Моргана: – Да как я вообще на это согласился… И всё растворилось в темноте. 43. Право на свет Не стоит недооценивать силу принятого решения. Хранитель Карланон Джунгли сегодня были такими же, как и прежде: удушающая влажная жара, сочные краски и приторные ароматы. А вот я изменилась. Всепоглощающий ужас опять пытался утянуть меня в свою тёмную бездну, волны животного страха захлёстывали с головой, но вместо того, чтобы поддаться им или начать по ниточке разбираться со своими чувствами, я закрыла глаза и резко сказала: «Нет. Не сейчас». И, мысленно отгородившись стеклом от шквала эмоций, бросилась к болотцу, возле которого сидел скелет с мечом. Время думать прошло, сейчас – время действовать. У меня просто нет права на такую роскошь, как страх и сомнения. Перед внутренним взором развёрнут список горящих пламенем дел – и сейчас именно ими мне нужно заняться. Во-первых, придумать, как завалить Минотавра. Во-вторых, осуществить этот план. В-третьих, вернуться в Долину с его искрой. В-четвёртых, вручить её Силграсу, пусть даже насильно. А главное – сделать всё это быстро-быстро, пока данное время не истекло… В такой ситуации нельзя отдаваться переживаниям. Я подумала, что, если бы меня сейчас увидел Полынь, он бы одобрительно кивнул: «Молодец, малёк». Мысль о Внемлющем придала мне ещё сил: меч из кисти скелета я вырвала чуть ли не торжественно. Затем я прислонила клинок к дереву и стала яростно хлопать себя по карманам. В этот раз я перенеслась в кошмар в своей уличной одежде, и меня не оставляла надежда найти что-нибудь полезное. Так, пёрышко для Промедления Люффа всё ещё здесь, идеально. Ещё есть монетка: она вряд ли пригодится. А в кармане шуфы у нас… Что это? Мои пальцы сжимали что-то мягкое. Земля начала потихоньку содрогаться оттого, что Быкоголовый, пока не видимый за поворотом, приближался. Вынув руку из кармана, я удивлённо уставилась на шёлковый мешочек с аккуратными завязками. Он казался нездешним и нереальным, будто шептал мне что-то на таинственном языке. Пыльца Овердила! Странный подарок из Города Бликов. – А ты мне сейчас пригодишься! – ахнула от озарения я. Кажется, у меня появился план. Сбросив шуфу, схватив меч и не высовываясь на тропинку, на которой меня подстерегали хищные лианы, я отбежала подальше от того места, откуда появлялся Быкоголовый. Чтобы начать плести Промедление Люффа, направленное против Минотавра, мне нужно сначала увидеть его. Так что… Ждём. «Ты сегодня не умрёшь, – на всякий случай повторила я самой себе со всей возможной убедительностью. – Не после обещания, данного Моргану. Ты хороший человек. Ты держишь своё слово и заботишься о психическом здоровье других хороших людей. Так что ты вернёшься в Долину Колокольчиков живая, целая и невредимая, Тинави из Дома Страждущих». Наконец Быкоголовый появился из-за поворота и сразу же взревел: – Neverarra! В джунглях будто стало темнее. Минотавр тяжело ступал по влажной земле. Его ликующая интонация и нетерпеливые шаги свидетельствовали о том, как он устал ждать. Как его бесило, что я давно не появлялась. И как он рад теперь: наконец-то со мной можно разобраться! Голод и алчность чудовища возросли в разы. Будем надеяться, они толкнут его на ошибки. Я закончила выплетать Промедление Люффа, когда Быкоголовому оставалось до меня всего лишь несколько метров. Нет, конечно, он не остановился совсем. Более того, его мощь действительно была колоссальной, поэтому эффект заговора оказался не таким сильным, как я рассчитывала. Однако заторможенности Минотавра мне хватило на то, чтобы подскочить к нему и ударить мечом в область сердца – а потом уклониться от замаха его лапищи. Мой удар не принёс ему ощутимого вреда. Но я уже знала, что буду бить снова и снова. Каждый раз – в одно и то же место. Как маленькая упёртая птичка, охотящаяся за жучком в древесной коре. Главное – делать всё быстро. Нужно обязательно разобраться с этой тварью до того, как там, наяву, Силграс закончит своё заклинание. Я успела пять раз ударить Минотавра и пробить его толстую шкуру до первой крови к тому моменту, как эффект заговора стал заканчиваться. Едва увернувшись от замаха чудовища, я отскочила назад и разжала ладонь правой руки, на которую заранее высыпала немного пыльцы Овердила. «Интересно, а у него будет тюрбан?» – подумала я, сдувая пыльцу на Быкоголового. Он взревел от неожиданности: впервые в джунглях я была столь активным противником, и он явно не ожидал этого. А когда мерцающее облако осело, Минотавр действительно оказался похож на жителей Города Бликов – теперь он был невесомым и сотканным из разноцветных лучей света, но это, правда, ни разу его не красило. Тюрбан отсутствовал. Чудовище бросилось вперёд и напало быстрее, чем я сумела полноценно уклониться или парировать. Больно!.. Взвыв и отшатнувшись, я тем не менее почувствовала облегчение: мой расчёт оказался верен. Удар от полоснувших по мне полупрозрачных когтей не шел ни в какое сравнение с тем, что случилось бы с плечом, оставайся Минотавр физически осязаемым. В обычном состоянии эти когти, вероятно, разорвали бы мне руку. А так – кожа была цела. Кости заныли, но не более. Идеально. Вот только мои атаки, и без того слабые, вообще не причиняли Быкоголовому вреда, пока он был «эфемерным». Что ж, не бывает безупречных стратегий. Я резко развернулась и бросилась прочь, на ходу вновь начав бормотать заговор замедления и параллельно пытаясь высыпать на ладонь ещё пыльцы. Вскоре выяснилось, что территория сновидческих джунглей ограничена: в какой-то момент заросли передо мной просто закончились, оборвавшись бесконечной чернотой со звёздами вдалеке. Я завертела головой. Судя по всему, темнота окружала выделенный для кошмара клочок тропического леса: мы словно парили на зелёном острове посреди открытого космоса. В этот момент Быкоголовый догнал меня и, согнувшись чуть ли не пополам, ударил рогами. Он явно пытался найти тип удара, который всё-таки причинил бы мне вред, несмотря на действие пыльцы. Я почувствовала острую боль в рёбрах и отлетела назад, в пустоту. На мгновение меня пронзил страх – куда я лечу? – но тотчас будто невидимая резинка притянула меня обратно в джунгли. Всё это время я упрямо продолжала плести Промедление Люффа. И вот когда темнота отпружинила меня к Минотавру, я произнесла последний слог. – Prohibe! Движения Быкоголового снова увязли в смоле времени. Я поднырнула ему под руку, и, разжав кулак, выдула на него новую порцию пыльцы. К Минотавру вернулась материальность. Скорость – пока нет. Он начал оборачиваться. Я ударила его мечом, увернулась, ударила снова… Оставшееся время действия заговора я потратила на то, чтобы высыпать на ладонь ещё пыльцы – и снова окатить его ею. Дематериализовавшийся Минотавр взревел с дикой яростью: больше никаких воркующих «Neverarra». Его глаза полыхали. Мышцы бугрились под кожей. Джунгли содрогнулись, и бабочки лиловым вихрем взлетели со сладко пахнущих цветов. Я отбежала от пустоты и приготовилась повторить ту же последовательность действий. «Всё гениальное – просто», – постоянно говорит мастер Улиус, и сегодня я проверю это на практике. Замедление. Меч. Пыльца. По кругу. Так я его и одолею. Главное – быстрее, быстрее!.. Но каким бы оптимизмом я ни пылала, у моего тела заканчивался запас прочности. Да, монстр ревел, а рана на его груди стала гораздо глубже. Но и я обливалась по́том, двигалась всё медленнее и чуть не плакала от боли – даже призрачные удары в совокупности доканывали мой организм. Кажется, рёбра были сломаны. Каждый шаг отдавался невыносимой болью в левой ноге, а голова трещала так, что всё плыло перед глазами. Если бы не адреналин и понимание того, что сейчас вся ответственность на мне, это я – тот игрок, что закончит историю Долины, от моих действий зависит, какой окажется эта сказка, я бы уже свернулась скулящим калачиком под ближайшим кустом и боялась бы лишний раз пошевелиться. А так: не сдаваться, не бояться, не сомневаться! До победы оставалось совсем чуть-чуть. Грудь Минотавра была разворочена: ни один человек и ни один зверь не протянули бы и пары минут с такими ранами. Глаза Быкоголового налились кровью. Он пошатывался, хрипел, мотал рогатой башкой, и я чувствовала – на следующем «круге» я всё закончу… Но тут случилось две вещи сразу. Пыльца иссякла. А меч – и без того уже сломавшийся – Минотавр выбил из моей руки так, что он отлетел куда-то в заросли, где, судя по шорохам, его тотчас обвили и уволокли лианы. Прахов прах! Мы с Минотавром, тяжело дыша, стояли друг напротив друга. Как спортсменов, бывает, сбивает с толку нарушение ритма игры, так и Быкоголовый оказался дезориентирован моей остановкой. Но преимущество было на моей стороне, ведь он не знал, что у меня иссяк магический порошок. Чудовище наверняка полагало, что я застыла, потому что придумала ещё какую-нибудь хитрость, и напряженно, не мигая, следило за мной. Думай, Тинави. Думай. Голыми руками ты его сердце точно не вырвешь. И вдруг краем глаза я заметила какое-то шевеление… С изумлением я увидела выглядывающего из-за цветущего дерева Рэндома. Поймав мой взгляд, хранитель приспустил на носу тёмные очки и театрально расчесал пальцами свою длинную белую чёлку. После чего исчез. Гребень. Ещё минуту назад я была готова поклясться, что он остался на подушке в трактире, но теперь почувствовала, как что-то торчит из заднего кармана моих штанов, куда я в жизни ничего не кладу. Шулер Рэндом. Даже не стесняется своего мошенничества. И хвала небесам! – Рэнди, сто тысяч свечей в твою честь, – выдохнула я. – Ты самый добрый бог. – Просто ответственный, – раздался польщённый смешок у меня над ухом. – Дальше сама, конфетка. Я выхватила подарок хранителя: его зубцы были острыми, до пепла острыми, а теперь по ним ещё и бегали магические всполохи ядрёного лилового цвета. Глубоко вздохнув – я обязательно справлюсь – я бросилась на Минотавра одновременно с тем, как он, ревя, кинулся на меня. Когда мы столкнулись, мне показалось, что я со всей силы влетела в гранитную скалу. Воткнув гребень так глубоко в рану, как это было возможно, чувствуя, как когти Минотавра впиваются в моё несчастное тело, отчаянно тараторя заклинание по захвату искры, я провернула артефакт в самом сердце чудовища. Он сломался. Но и Быкоголовый – пал. Минотавр содрогнулся, его пальцы сжались сильнее, заставив меня мысленно взвыть от невыносимой боли, а затем ослабли – и он, как древняя башня, тяжело и медленно рухнул. Упав вместе с монстром, я в полный голос выкрикнула последнюю строку заговора: «Распахнуты врата пустого дома для безутешных!» – и обжигающая, как раскалённый уголь, ярко-алая искра чудовища скользнула мне в ладонь. Земля затряслась, по джунглям пронёсся порыв стонущего ветра. Цветы, бабочки, лианы, деревянный указатель – всё вдруг начало рассыпаться, обращаться седым пеплом, обнажая космическую темноту вокруг. Сон умирал вслед за своим создателем. Боги. Мне действительно удалось. Я сжала кулак. Тревожное сияние искры просвечивало между пальцами – оно пронизывало мою кожу, оно пронизывало тающие джунгли, и, кажется, было видно даже наяву… Потому что в следующий момент я услышала далёкий шёпот: «Умничка», почувствовала прикосновение тёплой ладони к затылку – и проснулась. * * * – Я успела?! – просипела я, едва открыв глаза в Долине Колокольчиков. Надо мной склонились Берти и Морган – уже освобождённые от пут маленькими снуи. Столкнувшись со мной взглядом, Гарвус выдохнул с явственным облегчением, но ничего не сказал о моём возвращении. – Я потушу прахов сарай! – вместо этого объявил он, вскакивая на ноги и бросаясь прочь. Похоже, ему было сильно не по себе. А вот Берти, бледный как полотно, кивнул. – Боги-хранители. Да, ты успела. Ты вообще подняться можешь? – Ага, – соврала я. На самом деле в том состоянии, в котором сейчас пребывало моё тело, я могла, кажется, только отправиться в лазарет вне очереди. Но сейчас было важнее другое, и мы с Берти оба осознавали это, а потому переглянулись и сделали вид, что всё отлично. Искра Минотавра в моём кулаке металась, как бешеное насекомое. Я боялась передавать её Голден-Халле. Надёжнее – сразу Силграсу. Берти помог мне встать, мы вместе пошли к Авалати. Когда я увидела его, моё сердце сжалось от боли, прежняя решимость сменилась глубокой горечью… Повесив голову, Силграс сидел внутри своего защитного столба света. Одной рукой он держался за это прахов гарпун в своей груди, другую положил на сундук с колокольчиками. Из-за растрепавшихся волос я не видела его лица. Альв дышал тяжело, рывками, его пальцы тряслись, лопатки болезненно топорщились, а крови на снегу вокруг было слишком много… Он уже не произносил слова магической формулы, однако заклинание продолжало выплетаться: туманные буквы появлялись, кружились и исчезали вокруг него. Лазоревая звезда Силля в небе тряслась, по ней пробегало всё больше трещин, иногда вниз летели крохотные осколки. «Держись, – думала я, шагая к нему со всей доступной мне скоростью, – пожалуйста, держись». За те минуты, что я провела в ночном кошмаре, Хеголе удалось одолеть Лешего: огромная туша чащобной смерти возвышалась посреди площади. Сам Тофф сидел на корточках у прозрачно-голубой стены, окружавшей Авалати. Он прижал одну ладонь к щиту, а другой закрыл лицо. – Силграс, – воззвал он так устало и обречённо, что ясно: не в первый, не в пятый и даже не в десятый раз. Над плечом у него вился наш снуи. – Ты ещё можешь остановиться. Прерви заклинание, мы излечим тебя, и завтра ты проведёшь ритуал с моей искрой. Умирающий альв в своей добровольной клетке промолчал, только сгорбился ещё сильнее. – Хегола, пусти её, пожалуйста, – напряжённой скороговоркой попросил Берти, когда мы приблизилсь. Наш путь был непростым: я буквально висела на сыщике, а он, как бы ни хотел, не мог толком поддержать меня или просто взять на руки, боясь, что нанесёт дополнительный вред. И вот уже я, чуть ли не распластавшись по щиту и показывая кулак с зажатой в нём искрой, увещевала Авалати. – Силграс, возьми это! Используй в качестве источника энергии! Авалати, изначально явно собиравшийся игнорировать и меня тоже, всё-таки поднял голову, привлечённый энергией, исходящей от искры. Мне стало страшно, когда я увидела его глаза: запавшие, покрасневшие, с тёмными синяками под ними. Разглядев, как светится алым цветом мой кулак, Силграс вздрогнул и тревожно покосился в ту сторону, где находился Тофф. Вероятно, на мгновение он решил, что я самовольно убила Хеголу – и теперь предлагаю ему душу бывшего старосты. – Она одной мерзкой твари, и её тебе должно хватить! – объяснила я, напряженно следя за туманными строками заклинания. Возле меня на землю упало ещё несколько сапфировых крошек звезды. Силграс посмотрел на мой кулак, моргнул и просипел: – Уходи. Всё кончено. – Никуда я не уйду! – рявкнула я. – Возьми эту искру, используй! Вдруг это поможет тебе выжить! – Да мне не надо выживать, Тинави, – он сглотнул, и я впервые увидела, насколько у него грустные глаза. – Я с самого начала знал, что умру, искупая свою вину. Это… правильно. И тогда я задохнулась от гнева. Значит, умереть будет правильно. Горе – это правильно. Горе – это красиво, благородно и очищающе, а мучения – это путь света и искупления… Да что это за бред?! Кто его придумал и зачем? Почувствовав прилив сил, я в ярости ударила кулаком по стене, воздвигнутой Силграсом, и заорала так, что он вздрогнул. – Ничего подобного! Умереть – для кого это правильно? Для тебя самого? Может быть, для Хеголы? Для Долины? Для снуи? Кто тебе сказал это, Силграс? Молчишь?! Так вот я скажу тебе другое. Правильным будет использовать шанс, который у тебя есть! Искра билась в моём кулаке, на глаза наворачивались слёзы. Площадь вокруг нас стонала от творящейся на ней магии, всё было окрашено в темно-красные, пронзительно-синие и чёрные тона – кровь, колдовство и смерть. Не верилось, что ещё пару часов назад это же самое место покачивалось на полных покоя серебристых волнах безвременья и тишины, а этот умирающий юноша – тихо смеялся, сидя на крыше своего дома. Я вновь отчаянно ударила о магическую стену Силграса. – Правильным будет до конца бороться за возможность остаться с теми, кого ты любишь, подняться после падения и, прах побери, уже научиться принимать помощь и подарки! Ты имеешь на всё это право, Авалати, неужели не ясно?! Никто не должен хоронить себя за одну ошибку! – исступлённо кричала я. – Перестань наказывать себя! Ты вправе жить, хотеть жить, более того, и остальные хотят, чтобы ты жил! Тебя любят, небо голубое, Авалати, как ты не понимаешь этого? Как бы ты ни был виноват – тебя всё равно любят! Не смей отказываться от этого дара и выбирать вместо него смерть! Силграс моргнул. В его потухших было глазах мелькнула слабая надежда пополам с недоверием. Я хотела закончить свой монолог длинной паузой, дать воздуха прозвучавшим в нём мыслям – мне казалось, Силграсу, как никому, ещё давно-давно важно было услышать их и прочувствовать, – но… Паузы не получилось. Я сипло раскашлялась, сплёвывая кровь и чувствуя, как всё моё тело горит от боли. – И, знаешь, что ещё я скажу?.. – в итоге прохрипела я, кое-как совладав со своим организмом. И совсем не философски продолжила: – Я только что чуть не померла, пытаясь добыть для тебя эту искру! У меня переломаны рёбра, я еле дышу! И я прошла через всё это не для того, чтобы ты тут собой жертвовал, ясно?! Так что быстро опустил свой долбаный щит, Авалати! Он поперхнулся от такой неожиданной смены тона. Затем внимательнее посмотрел на меня. На алое свечение, исходящее от моего кулака. На Хеголу, на снуи, освобождённую феечками Фиону, Берти и Моргана… Потом с трудом поднял голову и, прищурившись, оценил по буквам, сколько времени осталось до завершения заклинания… Считаные секунды. Авалати вздрогнул и прикусил губу. Его лицо на мгновение исказила мука, он явно хотел и боялся попробовать. Права ли я? Имеет ли он право воспользоваться помощью? Имеет ли право на счастливый финал? Имеет ли право хотеть счастливый финал? И глядя на него, я вдруг отчётливо поняла, что наши с Морганом и Берти размышления о балансе вселенной и о том, можем ли мы помогать Долине Колокольчиков или нет – полная чушь. Как бы мы ни вмешивались, всё равно не нарушили бы баланс. Весь местный бардак, все триста лет магического беспредела не просили платы кровью и им было ровным счётом плевать на то, откуда возьмётся энергия на расколдовывание деревни – хоть я её добуду, хоть принесёт попутным ветром. Всё здесь оплачивалось лишь одним решением того, кто и начал эту историю – Силграса Авалати. И решение это было ужасно простым: выбор между можно и нельзя. Можно ли исправить такую ошибку, искупить такую вину. Можно ли после подобного мечтать о счастье и становиться счастливым. Можно ли вернуть потерянного друга и потерянный дом. Можно ли верить, что после тьмы существует свет. И чтобы сказать «можно», требуется столько смелости, внутренней свободы и готовности во что бы то ни стало идти по тому пути, на который ты ступишь, произнеся это слово, что одно это решение и оплатит всё – и восстановит баланс. Имеешь ли ты право на свет? Готов ли ты его созидать? Это решать только тебе. Я видела в глазах Силграса, с какой дикой скоростью мысли проворачиваются у него в голове. Как он хочет и боится поверить, что всё достижимо, что мы на его стороне, что ему можно … И вот он решился. Произнёс короткую формулу, и преграда исчезла. Силграс протянул ко мне ладонь, я вложила в неё искру Минотавра. Он, сглотнув, сжал её изо всех сил – а другой рукой одновременно выдернул гарпун из груди. Я ахнула и подалась назад, испугавшись, что сейчас увижу слишком страшную рану. Однако Силграса полностью скрыла вспышка чистейшего белого цвета. Более того: от него разошлась силовая волна, отбросившая нас всех назад. Когда свет угас, Силграс уже стоял во весь рост. Он преобразился. Его белоснежные волосы взметнулись, на плечах появилась обновлённая чёрно-серебряная мантия. Он открыл глаза, горящие пронзительно-голубым цветом. Подняв левую руку и прижав её к лицу, Авалати произнёс короткое заклинание, после чего сундук, стоявший у его ног, распахнулся: и хрустальные колокольчики, один за другим, с мелодичным звоном стали взлетать в небо. Они распределялись по деревне, увеличиваясь в размерах, зависая над домами и улицами, и я догадалась, что они парят над теми местами, где сейчас находятся призрачные отпечатки селян. Так, один колокольчик замер над крышей соседнего от Избы-У-Колодца дома, на которой я только сейчас заметила девушку, мечтательно сидевшую на коньке. Туманные буквы заклинания, парящие вокруг Силграса, сложились в последнее слово – и вдруг всё написанное осыпалось ярким росчерком, будто с дикой скоростью сгорел фитиль. И колокола на ночном небе запели, вызванивая таинственную песнь. Мы все смотрели на девушку на доме – единственную, кого было видно с площади, – и наконец она вздрогнула, непонимающе заозиралась и покрепче ухватилась за конёк. Внешне всё осталось по-прежнему, но на самом деле перед нами теперь был человек . Колокольчик рассыпался мерцающей пылью, которую тотчас унёс ночной ветер… Мы зачарованно наблюдали за тем, как по очереди исчезают колокольчики, уступая место селянам. Вместе с людьми откуда ни возьмись появлялись животные, птицы. Тихую прежде деревню наполняли удивлённые возгласы. И вот заклинание завершилось. Сияние вокруг Силграса угасло, и он покачнулся, схватился за грудь, потом мешком осел на запачканный кровью снег. Хегола бросился к нему. – Силграс! – рявкнул он, падая рядом на колени. Тут же подлетел наш снуи и стал, пища, крутиться вокруг Авалати. – Не смей отключаться! Надо исцелить твою рану! Силграс поморщился, не открывая глаз. – Да она, кажется, сама заросла… – пробормотал он. – Этого непонятного источника энергии хватило на то, чтобы тело полностью излечилось. – И не только тело, – раздался рядом со мной удивлённый голос Голден-Халлы, вновь поднявшего голову. Вслед за ним мы посмотрели на небо. Сапфировая звезда, ещё недавно рассыпавшаяся, трескающаяся, готовая взорваться, сейчас казалась совершенно новой. Кристально чистого цвета, изящная и острая, она горела, как синий факел, притягивая взоры и разгоняя ночную тьму. Глаза Силграса изумлённо распахнулись. Он поднялся на ноги, подозрительно глядя на неё. Затем коснулся ушей: и я вдруг увидела, что в них появились серьги в виде крошечных хрустальных колокольчиков. Силграс залез рукой в карман мантии – и вытащил ещё горстку таких же. – Камень окаянный! – Авалати повернулся ко мне: – Откуда ты взяла ту искру?! Она… Она заставила меня регенерировать так, будто я только что проснулся в Осколроге! Я была удивлена не меньше его. – Ну… Так это ведь хорошо? – не спеша отвечать, спросила я и приготовилась в случае чего укрыться за спиной Моргана или Берти. – Тебе теперь можно не возвращаться в свою гору, гулять где угодно и не спать ещё долго-долго, да? На площадь между тем начали потихоньку стекаться селяне. Они охали, возбуждённо переговаривались и перешёптывались, изучая нашу странную компанию. А потом вперёд выступил старичок с длинной седой бородой. – Силграс, милый, а откуда это штука у тебя над головой?.. – с интересом спросил он. И добавил: – Хегола, ты, наверное, не выспался? У тебя такие красные глаза, надо же! И после этого мы все как-то очень дружно содрогнулись: даже Фиона, стоящая вместе с нами. Потому что мы поняли одну очень страшную вещь. Мы думали, всё закончилось, можно выдохнуть. Но впереди было самое сложное: ответы на десятки, сотни, тысячи вопросов бодреньких и любопытных селян… Эпилог Через несколько дней мы с Берти и Морганом покинули Долину Колокольчиков. Сразу после расколдовывания деревня буквально стояла на ушах. Я и представить себе не могла, что долиновцы настолько шумные и энергичные. Хотя, возможно, это триста лет условного отдыха подарили им такое дикое количество жизненных сил. Ночью, сразу после ритуала, Хегола и чуть ли не за шкирку притащенный им Силграс провели всеобщее собрание, где как-то кратко и, думаю, крайне дипломатично обрисовали сложившуюся ситуацию. Я не знаю деталей, потому что мы с Берти, Морганом и Фионой исподтишка смылись с площади. Я, конечно, знатно ковыляла и на все лады охала. В трактире впервые никто не предложил нам грог и лавку. Даже как-то неуютно стало. Фиона хотела сразу уехать из Долины: у меня сложилось впечатление, что ей было неловко оттого, что она вообще сюда явилась. Пока Морган исцелял меня, мы с Берти уговорили её остаться хотя бы до утра – почему-то казалось, что так будет правильно. Она заняла соседнюю со мной комнату. Той ночью я замечательно спала. Никаких джунглей. Никаких чудовищ. Мирные картинки песчаных пляжей и портовых городов… И – промелькнувший в толпе рыбаков Рэндом. Я успела нагнать его и непочтительно схватить за локоть, после чего потянула на пристань. Мы долго разговаривали, сидя на пирсе, и в щелях между досками под нами светился планктон и проплывали огромные рыбы. Рэндом кормил их свеженаколдованным хлебом. Поутру я ни праха не помнила из нашей наверняка полезной беседы, кроме одного пункта. Он гласил: какое-то время меня вряд ли будут трогать твари, подобные Быкоголовому, но лучше мне не рассчитывать на тихую спокойную жизнь. Будто бы я когда-то на неё рассчитывала. Скорее уж, я её боялась… А наутро меня разбудили звуки беседы из-за стены. – Спасибо, что приехала, – произнёс голос Силграса. – Я не ожидал, что ты вмешаешься. – Да я тоже не ожидала, – вздохнула ледяная леди. – Не стоит благодарности, Авалати. – Я должен предупредить тебя кое о чём, – продолжил он, и я прямо почувствовала, как напряжённо замерла Фиона. Силграс помолчал пару мгновений, а потом с вызовом сообщил: – Я снова собираюсь стать твоим другом. И, пожалуй, я готов немного узнать о собственном прошлом. Возникла пауза. А затем фон Сортерберг расхохоталась, и я сочла это очень хорошим знаком. Ещё одной замечательной новостью, как по мне, было следующее: никого из селян не смутил тот факт, что их староста теперь представляет собой могущественную нежить, а деревенский колдун оказался одним из альвов. Насколько я поняла, что Тофф, что Авалати предприняли какие-то вялые попытки покинуть должности, апеллируя к тому, что им тут не место и они плохие. Но им быстренько объяснили, в чём они не правы и почему в нынешней ситуации Долина Колокольчиков бесспорно и однозначно по умолчанию становится самой крутой деревней Седых гор. Никуда они не уйдут – их просто не отпустят. Не отпустят – и всё тут. Было только одно важное нововведение: у деревенского колдуна теперь появился официальный помощник – маленький, летающий, по имени Уайли. Когда мы уезжали, Хегола и Силграс проводили нас до того места в лесу, где прежде начиналась заколдованная зона. Сосновый бор, укутанный свежим снегом, казалось, искрился от радости, видя нашу дружную компанию. На все лады пели птицы, восхваляя яркое синее небо, почтовые белки, присланные любопытными со всех Седых гор, скакали по ветвям, высоко держа пушистые хвосты. – Я всё ещё в растерянности, – признался Тофф в ответ на мой вопрос, как ему вообще всё случившееся. – Я триста лет готовился к тому, чтобы покинуть этот мир окончательно. Тяжело так сразу переключиться на что-то другое. Но учитывая, сколько сейчас дел в деревне… – Он хмыкнул. – Мне особо некогда раздумывать об экзистенциальных вопросах. Более того, я рад, что могу не тратить время на, скажем, обед. – Значит, тебе всё-таки неважна еда, – прокомментировал Авалати, уже сорвавший с ближайшего куста какую-то зимнюю ягодку. – Так я и думал. В его голосе звучало явственное неодобрение. Он прищурился, глядя на Тоффа: – У меня будет к тебе ещё пара вопросов по поводу твоего странного организма. – Да зачем тебе это? – вздохнул тот. – Ну ты же меня доставал в своё время, желая знать, как устроены альвы. Вот – теперь терпи… Князёк. У Хеголы просто отвисла челюсть от такой наглости. – Я шучу, – насупился Авалати. – Уменьшительная форма не была оскорблением. – Какой же ты дурак. – Тофф покачал головой. – Боги. Ну за что мне это. Только не надо теперь изображать из себя паиньку и извиняться за всё подряд. Вряд ли ты долго продержишься, а я же привыкну. Тяжело отучиться будет… Я несколько раз оборачивалась и махала им вслед, пока мы ехали прочь сквозь мирную зимнюю чащу. Было грустно расставаться, хотя меня, конечно, пообещали ждать здесь в любое время и особенно просили при следующем визите поиграть с ними в тринап – норшвайнцы очень хотели набить руку в этой нашей знаменитой и загадочной лесной игре. Постепенно Хегола и Силграс скрылись за деревьями. Но я всё же нет-нет да пыталась разглядеть их фигуры. Высокий Тофф в тёмно-коричневом одеянии охотника, засунувший руки в карманы, прячущий мертвенно-бледное лицо под глубоким капюшоном. Хрупкий Авалати в короткой чёрной мантии, отчаянно зевающий и прикрывающий рот узкой ладонью. Мы всё-таки смогли. Мы дали этой истории хороший конец. Я ехала, улыбаясь. * * * А на следующий день во Вратах Солнца, где, ради разнообразия, не хлестали дожди, а было вполне себе солнечно, пришло время прощаться с Морганом. Тут уж моё сердце и вовсе попробовало разбиться. Мы втроем находились во дворе гостиницы «Кардамон и перец», в которой и началось всё это приключение. Тёплый ветер скользил по старинным улочкам города и приносил запах кофе и выпечки, шумела листва цветущих акаций, а церковный колокол где-то вдалеке отбивал десять утра. В распахнутых окнах трактира были видны завтракающие путешественники. – Ты запомнил мой адрес, блистательный господин Гарвус? – строго спросила я, поудобнее устраивая на плече ремешок дорожной сумки. Голден-Халла, опустив свой саквояж на землю, стоял рядом, по привычке перекатываясь с пяток на носки и обратно. – Да, – буркнул Морган и послушно повторил: – Мшистый квартал, дом двенадцать. Я удовлетворённо закивала. – Если узнаю, что ты приехал в Шолох и не пришёл ко мне первым делом – я тебя найду и… и… – Я задумалась. – Сделаю что-нибудь плохое! – Вечно вы оба угрожаете. – Морган закатил глаза. – В ближайшее время я не собираюсь в Лесное королевство. Мне надо дописать… – Диссертацию! – хором перебили-угадали мы с Берти. Морган поморщился, но не прокомментировал это и продолжил: – А ещё я подумываю создать у себя в шале блуждающий портал, как те, что были в Академии Буре. Это тоже серьёзная работа. Берти восторженно присвистнул и тотчас повернулся ко мне, чтобы объяснить: – Некоторые окна в академии по своему желанию иногда открывались на море вместо сада. – Вот и я хочу сделать такое, – чинно кивнул Морган и поправил ободок в волосах. – После этого я готов, в теории, позвать пару каких-нибудь человек в гости и показать им это. Исключительно в научных целях, конечно же: провести эксперименты. – Интересно, что же это могут быть за люди… – лукаво прищурился Голден-Халла. – Могу сказать, что это будут за эксперименты. В рамках первого я планирую вышвырнуть кое-кого в окно и посмотреть, в какой части света он выплывет и как витиевато выскажет своё мнение на этот счёт, – милейше-язвительно улыбнулся ему в ответ Морган. – Ты умеешь хоть как-то улыбаться! – сразу же ахнула я. Гарвус, вновь строгий, обернулся ко мне. Какое-то время он смотрел на меня с нечитаемым выражением лица, а затем, подумав, вздохнул. – Ненавижу оказываться неправым. – Он скрестил руки на груди. – Но в ситуации с Долиной я всё же очень рад, что каким-то чудом победили вы, праховы оптимисты. Я засияла: – Спасибо, что погрузил меня тогда в сон, Морган! До сих пор не верится, что ты согласился. Берти фыркнул: – Не обольщайся, он сразу же передумал. Снуи быстро освободили нас, и после этого все то время, пока ты боролась с Минотавром, я шлепал его по рукам, чтобы он не выдернул тебя раньше времени. Это тоже была в некоторым смысле битва века. – Но он всё-таки мне доверился, – подмигнула я. – Это дорогого стоит. – Вообще-то он доверился мне, – возмущённо поправил Голден-Халла, а Морган фыркнул и назвал нас бестолочами. На прощанье Гарвус неловко обнял меня, и у Берти от этого зрелища упала челюсть. Оно стало главной темой для обсуждения по пути к дилижансу, ведущему на юг. – Мне кажется, ты первый человек в жизни Моргана, с которым он добровольно обнялся, – качал головой Берти. – Я считаю, это успех. И, прах побери, страшно завидую! Я приучал его к себе больше двух лет! И что? И где? А ты за пару недель охмурила. Я только смеялась. * * * Ну и, конечно, финальный разрыв сердца случился вечером того же дня. Мы с Берти прибыли в Авириас – последний горный норшвайнский город. За ним начинаются холмы княжества Вухх, и из него же расходятся торговые тракты по всем сторонам света. На улочках Авириаса, пахнущих выпечкой, свежей древесиной и вербеной, шатались гости со всего мира. Мы встретили там пару шолоховцев, выходцев из Дома Дерзающих, которые радостно поделились со мной картой города и всякими мудрыми наставлениями: здесь вкусно, здесь красиво, здесь стоит поторговаться. В том числе соотечественники поведали о кафе под названием «На веранде вселенной». Это была открытая площадка – деревянный настил, висящий, как балкон, на одной из гор, у подножия которых раскинулся город. Мы с Берти встретили там закат. Голубоватые и розовые, сиреневые и персиковые, тающие в нежной дымке горы постепенно окрашивались в глубокие рубиновые тона и настраивали на философский лад. Когда солнце кокетливо прикрылось пиком Осколрогом, на город упала длинная, упоительно синяя тень – уже не спешившая уходить. И в считаные минуты всё преобразилось. Гостям раздали тёплые пледы, на столах расставили свечи. Авириас осветился тысячью мерцающих огоньков, выглядящих как поле рукотворных звёзд. Я смотрела вокруг, и меня затапливал восторг пополам с щемящей грустью оттого, насколько прекрасно каждое мгновение, оттого, как здорово жить… И я знала, что я не одна в своей тихой радости. Что как минимум ещё один человек на «Веранде вселенной» так же замер, не дыша, и не может налюбоваться этим чудесным, бесконечным, упоительным миром. Мы с Берти болтали, болтали и никак не могли наговориться. Но всё рано или поздно заканчивается – в полночь у городских ворот меня ждал кэб. Мой отпуск, ещё недавно казавшийся пугающе длинным, стремительно подходил к концу: нужно было мчаться домой во весь опор. – Я так не хочу расставаться с тобой, Берти! – воскликнула я, когда он проводил меня и прижал к себе на прощанье. Над нами шелестели кроны трёх лип, растущих у выезда из Авириаса, светила луна. Кобылка извозчика неподалеку весело хрустела ароматным яблоком, он сам проверял упряжь, и какой-то уличный музыкант играл на флейте, сидя под древними стенами города. Голден-Халла рассмеялся: – Хей, я надеюсь, ты там не плачешь? Не вздумай даже! А то я тоже начну, а я рыдаю, как девчонка, и это будет просто ужасное зрелище! Взъерошив мне волосы, Берти отстранился. В глубине его глаз веселье смешивалось с лёгкой грустью, и, готова поспорить, в моих можно было увидеть то же самое. – Я хочу, чтобы ты рассказала обо мне всем, просто всем в Шолохе, – торжественно объявил он. – Готовь их к моему фантастическому появлению. Особенно этого твоего напарника, Полынь! Мне кажется, его как следует взбодрит сам факт моего существования. – Боги, он и так слишком бодр по жизни, поверь! – Станет ещё бодрее, – азартно пообещал Голден-Халла. – Правда, я пока понятия не имею, когда смогу приехать… Но ровно через год мы с тобой встречаемся в одном замечательном шале неподалёку от деревни Соловьиная Песня. Не забудь, пожалуйста. – О? Разве мы договаривались? – Договариваемся прямо сейчас! – возмутился он. Возница кэба крикнул, что пора отправляться. Впереди меня ждала долгая дорога домой, в Шолох. Мы с Голден-Халлой кивнули друг другу, как сообщники. – До встречи, Берти, – улыбнулась я. – До встречи, моя грозная лесная госпожа, – подмигнул он.

Антонина Крейн Шолох. Витражи лесной столицы © А. Крейн, текст, 2024 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024 ⁂ Посвящается моему любимому Дахху из Дома Смеющихся, который был так занят написанием «Доронаха», что почти не участвовал в приключениях из этого сборника. Дахху, очень жду тебя в следующий раз! Вереск зовет на помощь Тинави из Дома Страждущих Было еще темно. Я сидела на вершине холма, скрестив ноги, и влажная от ночной росы трава обступала расстеленный плед, как изумрудное море – затерянный остров. – Уже скоро, – тихо сказала я, глядя на горизонт. – Совсем скоро. Полынь не шелохнулся, и только легкий цветочный ветер, танцующий над холмами, коснулся одного из колокольчиков в его волосах: «Хорошо. Я знаю». Глубокие, подводные цвета предрассветного часа – сапфировый и чернильно-зеленый – были напоены ароматами лесной земляники и пионов. В ореховой роще, оставшейся у нас за спинами, шебуршились какие-то птицы. А впереди были только холмы. Холмы, холмы, холмы… Травяные волны до самого горизонта, нашептывающие что-то на языке княжества Вухх. Мир большой и выпуклый, как небо. Звонкая, натянутая темнота, которую вот-вот надорвет рассвет. – Сейчас, – шепнула я и сжала ладонь Полыни. Малиново-золотое свечение лентой легло на границу земли и неба. Напоминая волшебный цветок, оно мерцало и ширилось, раскрывая объятия. Воздух стал гуще: уже не такой прозрачный, он словно получил вес. Природа затаила дыхание. Мои ноги, руки – тяжелели, обретали вещественность, ветер впервые показался холодным, и я знобко повела плечами, на которые Полынь тотчас молча накинул свой лежащий прежде на пледе плащ. Кромка солнечного диска – роскошного, сияющего темно-алым, – показалась над горизонтом. Воздух был пронизан золотой пыльцой, вдохнув которую, я почувствовала вкус меда на языке. Янтарное сияние лилось в нашу сторону, словно божество в струящихся одеждах ступало по холмам. Его длинные пальцы касались верхушек холмов – так мама рукой ласково треплет волосы детям, – и те оживали: просыпались маленькие зверьки, птицы вспархивали из высокой травы и пели. Один за другим по холмам прокатились теплые бронзовые лучи и коснулись нас. Мои глаза были полны слез – я не хотела моргать, чтобы не упустить ни мгновения этой чарующей зари, этого таинства природы. Наконец, свет обхватил меня и включил в свой золотой поток. Миллиарды частичек вселенной, сама энергия бытия пронизывала меня насквозь, вымывая старый день, даря свободу нового. Все менялось и преображалось каждое мгновение: первородный танец унни был диким, непредсказуемым, захватывающим дух в своей непостижимости. Но людям нужен порядок, – и, все-таки смежив веки, я мысленно создала пути для течения энергии. Движение вверх – из центра земли, через корни деревьев, через почву, мхи и к небу – зеленый колодец унни, устремленной ввысь. И одновременно с ним – движение вниз: от звездного шатра к макушке, вдоль позвоночника, сквозь распластавшиеся по земле лютики и дальше – к подводным источникам, скалам, недрам планеты. Два разноцветных потока, и ты внутри них, укутанный мягким свечением солнца. Мира нет, есть только энергия. Времени нет, есть только вечность. Меня нет – есть только искра. Но она хочет созидать и потому создает и меня, и мир, и время… И Полынь. Когда я пригласила Внемлющего поехать со мной к холмам и встретить там рассвет, совместив это с ритуалом «фонтана» из чьяги – так называлось открытие двух потоков и единение с сущим благодаря ему, – я боялась, что Полынь откажется. А когда он согласился, я подумала, что наверняка сама проведу эти золотые минуты, подглядывая за Внемлющим – как он выглядит, когда медитирует? Как выглядит на заре? Но в итоге сейчас, увлекшись игрой света внутри и вокруг себя, я почти забыла о том, что Полынь сидит рядом. Если бы, исследуя себя внутренним взором, я вдруг не осознала, что моя правая рука сжимает чью-то руку , а не просто лежит на колене, я бы так и просидела весь рассвет, нежась в своем одиночестве. А так – я приоткрыла один глаз, потом второй и осторожно, чтобы не спугнуть, покосилась на Полынь. Он сидел, подставив лицо лучам этого безмолвного, приятно тяжелого бронзового солнца, и перышки, вплетенные в его волосы, слабо колыхались. Полынь казался безмятежным и вечным, куда более старым и одновременно юным, чем он есть на самом деле, – видимо, и для него сейчас не существовало времени. Интересно, что он представляет? Вчера я рассказала ему о ритуале фонтана – об этих потоках, нисходящем и восходящем, – которые можно почувствовать, усилить и разогнать, чтобы весь день после этого видеть, слышать и чувствовать чуть тоньше, чем обычно. Но стал ли Полынь пробовать эту технику или нашел для себя другую точку баланса в нашей огромной, полной тишины, танцующих теней и льющегося света вселенной? Какое-то время я, затаив дыхание, любовалась Внемлющим: он редко бывает так неподвижен и расслаблен, а потом обвела взглядом все вокруг и с жалостью отметила, что драгоценные минуты рассвета уже уходят. Винно-янтарная глубина сменялась легкостью лимонных и лазурных красок, солнце уже полностью показалось над горизонтом, живущие в холмах зверьки выбирались из нор и мчались по своим делам: только серебристые спинки мелькали в траве. Гудели шмели в цветочном воздухе. Когда я вновь обернулась к Полыни, он уже тоже открыл глаза и внимательно смотрел на меня. – Жаль, что все так быстро закончилось, – сказала я. Внемлющий покачал головой. – Солнце поднимается над холмами каждое утро, малек. Ничего не закончилось. – Но такого утра уже не будет. – Зато это – было. Ты его не упустила. Я его не упустил. – Он пожал плечами. – Тебе понравилось? – Да, – кивнул Внемлющий, поднимаясь и утягивая меня за собой. То, как тихо он это сказал, могло означать лишь одно: ему понравилось даже больше, чем он рассчитывал. Смею даже предположить, что сейчас Полынь подумал что-то наподобие: «Надо же. Все неприятные вещи, сопутствующие встрече рассвета в холмах, – вроде подъема не пойми во сколько и долгой дороги – окупились сторицей». – Но, Тинави, если ты сейчас предложишь делать так каждые выходные или что-то вроде того, я откажусь, – предупредил Внемлющий, быстро идя к ореховой роще. Кажется, он торопился вернуться в город: как минимум, за кофе. Как максимум, за продолжением недосмотренных снов. При каждом шаге полы шелковой хламиды обвивались вокруг его голеней, а высокая трава ненадолго расступалась, прежде чем сомкнуться вновь, и я успевала шагать по этой недолговечной зеленой тропке, оставляемой Полынью. – Не предложу, – я помотала головой. – Это бессмысленно. Я же сказала: такого не будет. Зачем тогда пытаться повторить? Я буду предлагать тебе другие вещи. Возможно, еще более жуткие – готовься. Я не видела его лица, так как он шел передо мной, но догадалась, что он улыбается. Думаю, кто-нибудь, кто наблюдал бы за нами со стороны, не понял бы, отчего вообще придавать такое значение какой-то четверти часа, проведенной в холмах поутру, в молчаливом сидении на пледе. Но мы – шолоховцы, понимаете? Лесные жители со своим странным взглядом на мир. Среди нас есть те, кто более склонен к романтике, философии, и те, кто кажется более циничным и скептичным, но в общем и целом нас объединяет то, что мы преклоняемся перед чудом вселенной и всегда ищем ответы на вопросы, которые и сформулировать толком нельзя, только почувствовать – неуловимые, таящиеся где-то в подсознании, промелькивающие, как крылья колибри, но волнующие душу вопросы… С этой точки зрения пятнадцать невыразимых минут на холме могут показаться до праха важным событием, золотой пылинкой истинного волшебства. А уж когда ты был там не один… Об этом как-то толком не поговоришь и не напишешь, но, как мне кажется, настоящая магия жизни и складывается из таких вещей – невыразимых, неуловимых, недолговечных. – У тебя есть планы на сегодня, малек? – спросил Полынь, когда мы добрались до наших лошадок, ждавших нас на опушке ореховой рощи. У Внемлющего это была, как всегда, его любимая, в яблоках, Димпл, а у меня – кобылка из ведомственной конюшни по имени Сапфир, названная так за удивительные голубые глаза. Она была ужасно молода и ужасно строптива, но мудрая Димпл за время нашей поездки умудрилась передать ей часть своего спокойного достоинства и весомости, как, наверное, в свое время магистр Орлин передавал нам с Дахху и Кадией свои. Теперь Сапфир шла куда более мягким шагом, чем ночью, когда скакала так энергично, что сонная я то и дело норовила с нее грохнуться. – Планов нет, – сказала я, поднимая руку и рассеянно касаясь листвы вязов, склонившихся низко над лесной дорогой. Люблю мимоходом трогать листву и кору, как бы странно это ни звучало. – А что? – Мой старший брат Вереск ни с того ни с сего попросил меня заехать в Академию, где он будет сегодня на завтраке. Учитывая, какие у нас натянутые отношения, это само по себе звучит подозрительно, а в ташени он еще и указал, что «дело довольно важное». – Ого! – я так и подпрыгнула в седле. – Думаешь, преступление в стенах академии? Что-то, о чем нельзя говорить Смотрящим, чтобы не уничтожить репутацию учебного заведения?.. – Ну у тебя и фантазия, – фыркнул Полынь. – Надеюсь, там все же что-то попроще. Но предлагаю проехать со мной, если ты, конечно, не против. – Конечно, я за! Я ни разу не видела Вереска. Все мои знания о нем ограничиваются тем, что «в детстве он был садистом, отрывающим ноги комарам», – я процитировала слова, когда-то произнесенные самим Внемлющим, – а сейчас занимает какую-то высокую должность. Какую, кстати? – Он главный юрист Академии. И заодно преподает на Правовом факультете. – О-о-о, тогда точно произошло преступление!.. – А тебе так и хочется полюбоваться трупом в этот свежий воскресный денек, да? – Ну нет, – я дернула плечами. – Просто делаю ставки. В общем, я с тобой. Вопрос только, обрадуется ли Вереск тому, что ты приедешь не один. – Радовать Вереска никогда не было моей целью, – хмыкнул Полынь и подстегнул лошадь. Я люблю Академический городок Шолоха: этот чудесный квартал, пропитанный духом студенчества. Если вокруг Башни магов, где учат колдунов всех мастей, концентрируется чистое волшебство, то здесь ты чувствуешь запахи книг и кожи, пряного кофе, которым студенты поддерживают свою жизнь перед сессией, цитрусовых масел, которые девушки любят наносить на мочки ушей, роз, растущих на многочисленных клумбах. Здесь просторно и немного суматошно, а здания факультетов, библиотек, резиденций и других построек, разбросанные по всему кварталу, перемежаются с частными домами, магазинчиками и лавками амулетов – кто не захочет купить талисман на удачу перед важным экзаменом!.. Утром в воскресенье здесь было довольно тихо, хотя нам навстречу нет-нет да выгребали из тени бледные студенты, учившие что-то всю ночь и теперь явно не соображающие, какой на улице час и день. Бедолаги! Один такой чуть не шагнул под копыта моей лошади, и, когда я воскликнула: «Осторожнее!», отшатнулся обратно с вскриком: – Ох, простите! Я сегодня ужасно рассеянная!.. Недосып. Я удивленно вскинула брови. Да уж. У студента на лице присутствовала щетина, и в целом он выглядел однозначно как парень, так что оговорка в окончании глагола и впрямь была симптоматична. Вереск ждал нас (ну, или, точнее, Полынь) на веранде ресторана «Ложечка знаний», расположенного под боком у Правового факультета. Увидев его издали, я, кажется, догадалась, почему у них с моим напарником не ладятся отношения. Старший из молодого поколения Внемлющих был воплощением высокомерия и чопорности. Весь одетый в черное (черные замшевые брюки, черная блуза, черный кушак, черные ботинки), с такими же черными коротко стриженными волосами, с черными глазами и с черным… тьфу ты, в смысле, с мрачным (но бледным) лицом. При виде нас он отнюдь не обрадовался, но вежливо встал, пожал Полыни руку и познакомился со мной. По сравнению со своим братом мой напарник выглядел, как детская погремушка в своей бодренькой хламиде (сегодня – оранжевой), с миллионом украшений и перышками в волосах. Вереск был того же роста, что и Полынь, но казался выше и по поведению производил такое впечатление, будто был отцом, а то и дедом Ловчего. Только не тем дедом, который дряхлый и ворчит, а тем, чей накопленный за долгую жизнь опыт переродился в чванливость в той же мере, что мудрость и жесткость, и которому слова поперек не скажешь. Либо принимаешь его авторитет, либо валишь к праховой бабушке. – Ну и что же такого случилось в твоих владениях, что ты позвал меня на беседу, дорогой брат? – Полынь говорил настолько вежливо и неестественно, что это бесило даже меня: насмешка легко читалась между строк. Вереск тоже предпочел перейти прямо к делу. – У студентов новое увлечение, которое надо пресечь. Два дня назад на первом курсе Правового факультета появилось и мгновенно распространилось зелье, с помощью которого они развлекаются. Проблема в том, что это зелье до сих пор не прошло ни одной проверки на безопасность и вообще не планируется к свободной продаже. Его разработали в Башне магов, и кто-то, судя по всему, украл оттуда целую экспериментальную дозу и с какой-то радости принес к нам в Академию. Как мы понимаем, наши первокурсники, вместо того чтобы доложить преподавателям… Тут Полынь тихонько фыркнул. Доложить преподавателям? Бред!.. – …разлили его по колбам и теперь передают друг другу. Эта зараза распространилась по факультету, как поветрие. Нам нужно выяснить, кто принес зелье в академический городок, кто додумался разлить его по колбам и, наконец, кто успел его попробовать. Первых и вторых нужно доставить ко мне, а у третьих – взять расписку о том, что они нормально себя чувствуют, не имеют претензий к Академии и не будут разглашать подробности своего… опыта. – Я так понимаю, по твоей задумке этим делом должен заняться именно я от твоего имени, а не Смотрящие, чтобы в газетах – если там появятся материалы на этот счет – заголовки звучали скорее как «Академия быстро потушила эпидемию», нежели «Правовой факультет не уследил за здоровьем студентов»? – Именно, – Вереск скупо кивнул. – Я удивлен тем, что ты догадался. Надо же, ты достаточно умен, Полынь. – Ты, судя по всему, тоже не такой идиот, каким стараешься выглядеть, – Ловчий вернул ему улыбку. – Нам всем есть чему подивиться этим утром, не правда ли? Как будто бы грозовая тучка появилась над нашим столиком. С каждым мгновением улыбки братьев становились все более застывшими. – А что это за зелье? – я вклинилась в беседу. – Что-то связанное с повышением трудоспособности или улучшением памяти?.. – начала предполагать я, думая о том, какой эффект может так массово потребоваться студентам накануне сессии, что они начнут пить что попало из непонятных колбочек. Хотя… Боги, это же первокурсники, разве им нужны причины? Вереск поморщился. – Нет, – сказал и тяжело вздохнул. – Это зелье позволяет… временно поменяться двум людям телами. – Ого! – опешила я. – Серьезно?! – И они, идиоты, применяют его для развлечения, – трагически продолжил Вереск. Полынь цокнул языком: – Вместо того чтобы дождаться экзаменов и меняться телами с отличниками, предварительно подкупив их чем-нибудь, да? И впрямь глупо! – Ужасно глупо. Братья Внемлющие были в чем-то согласны, ну надо же! – Так, – Полынь залпом выпил свою крохотную порцию черного кофе и поднялся из-за стола. – Ну, в принципе, картина ясна. Уточни, Вереск, когда ты сказал, что это «настоящее поветрие», «зараза быстро распространилась» и все такое, – ты говорил как шолоховец или как юрист? – Что ты мелешь? – свел брови Вереск. – С каких пор это противоречащие друг другу понятия?! – Шолоховцы любят преувеличивать, а вот юристы крайне аккуратно обращаются с формулировками, – подмигнул Полынь. – Пытаюсь оценить, о скольких реальных случаях обмена телами вы знаете. – О двадцати. – О двадцати парах, выпивших зелье, или о двадцати людях – то есть десяти парах? – Второе, – проворчал Вереск крайне неохотно. – И ты уже психуешь. – Я не психую, а пытаюсь оградить свой факультет от неприятностей! – взвился тот. – На, держи, – Вереск вытащил из сумки узкую колбочку, перевитую декоративной веточкой плюща. Внутри была желтовато-розовая слоистая жидкость. – Я забрал эту дозу у одного мальчишки, он купил две штуки. – Ты грабишь подростков, какой кошмар, – Полынь уже с интересом откупорил колбочку, капнул из нее на палец и принюхался. Потом сунул палец мне. Я тоже повела носом: пахло чем-то вроде подслащенной смоляной жвачки – сахарно и… розово, как бы странно ни звучало такое определение в отношении ароматов. – А как это использовать, кстати? Как зелье понимает, с кем именно надо менять человека телом? – полюбопытствовал Полынь. – Те, кто хочет провернуть этот трюк, капают в колбу по капле своей крови. И встряхивают, вот и все. – Ага… Значит, если что-то пойдет не так, декана факультета еще могут попробовать обвинить в том, что его студенты наносили себе ранения. Понятно, что с таким юристом, как ты, никакого дела и вовсе не будет, но все равно неприятно. Про принцип действия зелья тебе тот первокурсник рассказал? – Верно. – А о том, кто продал ему зелье, умолчал? – Да, – Вереск поморщился. – Не выдавать своих – дело чести. – Поня-я-я-ятно. – Полынь потряс колбу и приблизил к глазам. – А что будет, если добавить туда кровь трех людей? – Понятия не имею, – раздраженно пожал плечами Вереск. – Зачем тебе это? – Просто интересно. Давайте попробуем? – Полынь обвел нас хитрым взглядом. – Что?! – хором воскликнули мы со старшим Внемлющим. – Еще чего! – А жаль, – цокнул языком Ловчий и подытожил: – Ладно, Вереск, думаю, сегодня к вечеру я найду для тебя всю необходимую информацию. А то завтра понедельник, не до того будет. Ах нет, подожди. Уже отойдя от столика, он обернулся. – А сколько ты мне заплатишь? – Я должен тебе платить? – возмутился Вереск. – Мы же братья! – Точно, – Полынь хлопнул себя по лбу. – Я совсем забыл. Тогда ты должен заплатить мне в два раза больше, чем заплатил бы чужому человеку за такую услугу. Семейные узы, большая любовь, все такое. – Нет, – Вереск надулся. – Я вообще не собирался тебе платить. – Гениально. Так не пойдет. Какое-то время они смотрели друг на друга. Полынь чего-то ждал, причем как будто не решения о деньгах. Сложно сказать почему, но выражение его глаз выглядело так, будто он искушает Вереска. Чем – я понятия не имела. Наконец, поджав губы, старший Внемлющий снова залез в сумку и на сей раз вытащил оттуда чековую книжку. – Ты согласен на такой гонорар? – спросил он, написав там какую-то сумму и показав ее Полыни. – Вполне, – улыбнулся тот. И беззаботно махнул рукой. – Я пошлю тебе ташени, когда все будет готово. Мы ушли. У Полыни было удивительно хорошее настроение по сравнению с тем, каким оно казалось еще пятнадцать минут назад. – Тебя так веселит это зелье? – попробовала угадать я. – Или ты радуешься тому, что проведешь целый воскресный день в суматохе расследования? – И это тоже. Но в первую очередь меня радует то, что Вереск решил заплатить мне. Я скептически посмотрела на напарника. Вообще-то, у Ловчих хорошие зарплаты. Не говоря уже о том, что представители главных ветвей знатных Домов королевства могут не думать о финансах. Короче, Полынь – не тот человек, для которого деньги когда-либо служили мотивацией к действию. Увидев выражение моего лица, Внемлющий усмехнулся. И поспешил объяснить: – Дело в самом факте, который свидетельствует о том, что брат относится ко мне немного лучше, чем мог бы. Понимаешь, когда я вернулся домой после бунта Ходящих, Вереск был в ярости. Точнее, сначала вообще все родственники были в ужасе – думаю, ты легко можешь себе это представить, – потом у всех этот ужас превратился в холодное игнорирование и только затем постепенно сменился относительным дружелюбием. Но с Вереском было не так. У него ужас превратился в гнев. Как-то раз он загнал меня в темный угол в неиспользуемом флигеле поместья и популярно и отнюдь не дружелюбно объяснил, что со мной будет, если я нарушу хоть одно из вводимых им правил поведения. В выданном списке их было, кажется, около полусотни. Вереск называл меня всякими нехорошими словами за то, что я посмел явиться в поместье, а напоследок сказал: «Как представитель Правового ведомства, я должен был немедленно сдать тебя, мятежного Ходящего, властям. Но я этого не делаю. Поэтому ты будешь должен мне, братец, до конца своей жизни, ясно? Чего бы я ни попросил, что бы я ни сказал – ты будешь должен помочь. Безотлагательно». Полынь вздохнул и поправил бубенчик, звякнувший у него в волосах. Я слушала его с замиранием сердца: Внемлющий ужасно редко говорит о своем прошлом и семье, и каждый раз мне кажется, будто я, слушая его, на самом деле подслушиваю – воровато и скрытно. Главное – чтобы никто не заметил! Особенно сам Полынь. – Собственно, сегодня первый раз за прошедшие годы, когда Вереск попросил меня о помощи, – напарник потянулся, как после сна. – Вот мне и было интересно: что он скажет в ответ на мой вопрос об оплате? «Ты не забыл, что ты мне должен?» Или, может: «Знай свое место, брат»? Но он сказал, что заплатит. – Полынь подмигнул. – А значит, тот диалог, старый, уже не считается. И меня это до странности радует, малек! А что касается гонорара – он неплохой. Прокутим его? Я рассмеялась оттого, как забавно слово «прокутим» прозвучало из уст Полыни: прежде за ним не наблюдалось тяги к таким вещам. Он же не Мелисандр Кес, в конце концов! – Просто с легкими деньгами стоит так же легко расставаться, – объяснил Внемлющий. – Иначе ты определенным образом застопоришь поток унни – а это никому не делает добра. – Тогда прокутим! – согласилась я. Мы решили начать расследование с того студента, который чуть не попал под копыта моей лошади. Или, как теперь казалось вероятным, – с той студент ки . То, что я приняла за оговорку из-за недосыпа, вполне возможно, было следствием присутствия в чужом теле: не так-то легко с ходу начать говорить о себе в другом роде! В моменты стресса точно может прорваться истина. Я вспомнила, что, перейдя дорогу, искомый нами «студент» зашел в кофейню на углу аллеи, и постольку, поскольку времени с тех пор прошло не так много, мы заглянули туда же. Нам повезло: сонный молодой шолоховец сидел за угловым столиком. Перед ним стоял огромный стакан холодного какао со взбитыми сливками, тарелка, полная пончиков, деревянный поднос с жирнющим сэндвичем с беконом и горстка сливочных конфет. Ничего себе, сколько еды!.. – Доброе утро! Можно вас спросить кое о чем? – подошла я, улыбаясь. Полынь же решил подождать у стойки – наседать вдвоем на несчастного завтракающего человека было бы жестоко. Студент, в обеих руках держащий по пончику, поднял на меня взгляд и с сомнением нахмурился. Потом кивнул. – От этого зелья действительно нет никаких побочных эффектов? – я вытащила из кармана взятую у напарника колбочку. Студент вздрогнул, его глаза лихорадочно заметались по кофейне. – Да не беспокойтесь! – замахала руками я и, отодвинув тяжелый деревянный стул, села напротив. – Вас никто не накажет за его применение. Но нам нужно убедиться, что ваше здоровье в порядке, и договориться, что вы берете ответственность за использование на себя. Я чуть подробнее рассказала о том, что происходит и почему господин Вереск беспокоится. – Там, внутри, вы девушка, верно? – решила на всякий случай уточнить я. – Ага, – кивнул студент. – Я Мирана, очень приятно. Из уст парня это звучало немного странно. – А если не секрет. – я еще раз посмотрела на устрашающее количество еды на столе. – Вы решили, что в мужское тело больше влезет? – Вроде того, – улыбнулась Мирана. – Я сижу на строгой диете, потому что серьезно занимаюсь танцами, и Найрик разрешил мне вволю поесть, пока я – он. Именно поэтому я захотела с ним поменяться. А он со мной – потому что ему интересно, каково это – сидеть на шпагате! Моя бровь непроизвольно взметнулась. Оу. Внезапная причина. – Ну, не считая того, что использовать это зелье в принципе ужасно весело! – продолжала мужским голосом щебетать Мирана. – Прямо весело? – неожиданно вклинился подсевший к нам Полынь: третий стул он притащил с собой. – Очень! – кивнула студентка. – Попробуйте, раз у вас есть такая возможность. Фэнси говорит, действие длится часов двенадцать-пятнадцать, успеете к завтрашнему рабочему дню поменяться телами обратно. Я прищурилась. – А Фэнси – это у нас тот, кто продает пузырьки? Мирана ойкнула и зажала себе рот. – А вы сделаете с ним что-то плохое? Мы пообещали, что не сделаем. И не накажем. И даже не оштрафуем. – Но его ждет разговор с господином Вереском из Дома Внемлющих, – предупредила я. Мирана приуныла. – Язык мой – враг мой, – вздохнула она. – Бедный Фэнс. – Да не беспокойтесь, – легко отмахнулся Полынь. – Не вы, так кто-нибудь другой бы в любом случае назвал сегодня нам это имя. И к тому же не съест же его Вереск. И не отчислит. Просто отчитает как следует, а это, в некотором роде, даже полезно для выработки иммунитета к конфликтам. Я ободряюще улыбнулась: – Можете нам вообще больше ничего не говорить, мы и так теперь этого Фэнси найдем. – Утешили, да уж. – вздохнула Мирана. Она подписала бумагу о том, что обязуется не рассказывать никому о своем опыте и сходит завтра к лекарю (на всякий случай), а также, помявшись, дала нам адреса Найрика и Фэнси. Когда мы уходили, я оглянулась и не удержалась от смешка: танцовщица Мирана в мужском теле с упоением, закатывая глаза от восторга, откусывала то от одного, то от другого огромного пончика в розовой обсыпке. Найрика не оказалось в резиденции, но по совету одного из пробегавших мимо студентов мы заглянули в спортивный зал – и да, там, одетый в легкий тренировочный костюм, в окружении панорамных окон и зеркал, кружился, прыгал и танцевал студент в крохотном женском теле, которое явно принадлежало Миране. – Ух ты! – восклицал он, как-нибудь особенно изящно подлетая и взмахивая ногой. – Вот это да! Как так легко получается?! У нее что, воздух внутри, а не органы?! – Кхе-кхем, – сказала я, привлекая к себе внимание, и Найрик, закрутившийся в прыжке, собирался было грохнуться от неожиданности. Но тренированность тела танцовщицы привела к тому, что он лишь по-сценически элегантно приземлился на одно колено. Мы с Полынью объяснили ситуацию. Найрик нахохлился, но письменно подтвердил, что со здоровьем все хорошо, никаких претензий к факультету он, небо упаси, не имеет и болтать о случившемся не будет. Он выразил надежду на то, что наказание для всех окажется не слишком строгим – в конце концов, их тут в Академии только и делают, что целыми днями хвалят за любознательность или ругают за недостаток оной! А что, как не любознательность, сподвигла студентов попробовать такое зелье? Через пару часов у нас с Полынью на руках были подписанные признания и обещания молчать от целой толпы. Факультет знал о десяти случаях обмена телами, но в реальности таких пар оказалось больше. Уже несколько раз прозвучало имя Фэнси Ливарри – судя по всему, именно он, действительно, снабжал всех зельем. Возможно, он и украл его из Башни магов. Последний из пойманных нами студентов, в отличие от предыдущих, не назвал нам никаких новых имен. – Что ж, значит, сейчас нам стоит сходить к этому Фэнси, – кивнул Полынь. – Не зная, сколько роздано пузырьков, мы не поймем, скольких еще экспериментаторов нужно отловить. – Логично, – согласилась я и, открыв карту Академического городка, поискала там Лазоревую аллею. Фэнси жил не в студенческой резиденции, а в отдельном узеньком домике, спрятавшемся между цветочной лавкой и ателье плащей-летяг. Мы постучались. Очень долго никто не открывал, хотя за дверью слышались какие-то шаги. Тогда мы постучались еще разок, понастойчивее, а я начала обшаривать стену в поисках, возможно, не замеченного маг-звонка. – Отстань от меня уже, злобная тварюга! – неожиданно рявкнули из дома. – Я все равно тебя изгоню! Не надейся! Арр-р-р-р, ненавижу!.. – Э-э? – протянула я, оборачиваясь к Полыни. Он ответил мне таким же удивленным взглядом, а затем, пожав плечами, прижался к двери почти вплотную и крикнул: – Господин Фэнс Ливарри, вас беспокоит господин Полынь из Дома Внемлющих, брат господина Вереска. Сегодня мы не представлялись Ловчими, так как действовали неофициально. За дверью охнули, а затем на узком окошечке отодвинулась занавеска и мы увидели пораженный взгляд зеленых глаз. – Что вам надо? – подозрительно спросил их обладатель. Мы с Полынью переглянулись. Огромные синяки под уставшими глазами Фэнси Ливарри были совсем не такими, как синяки под глазами некоторых других встреченных нами студентов: там они были признаками веселой ночки, тогда как здесь – следствием мучительной усталости, паники и нервной бессонницы. Полынь быстро и прямо рассказал Фэнси о причине нашего прихода. Тот пару мгновений колебался, а затем послышался звон снимаемой с двери цепочки. – Заходите, – студент поманил нас внутрь и повел на кухню, где мы чинно сели вокруг небольшого стола. – М-да, представляю, какое наказание придумает мне профессор Вереск, он у нас… лютый. Но ничего. Главное, избавиться от этой твари, по сравнению с ней ничего не страшно. – О какой твари вы говорите? – нахмурилась я, и в тот же момент Фэнси неожиданно заорал: – Пригнись! Я безропотно послушалась – над головой у меня что-то просвистело, и, выпрямившись, я обнаружила, что это был чайник, влетевший в стену у меня за спиной. Его осколки теперь валялись на полу. – Вот об этой твари, – траурно сообщил Фэнси. – Мерзкая штука. – Думаю, нам нужно немного больше информации, – намекнул Полынь. Фэнси уныло подпер щеку кулаком. – Ну, дело в том, что мы с моим другом Совлером, который учится в Башне магов, стащили оттуда бутыль этого зелья. – Зачем? – Это весело, – Фэнси виновато втянул голову в плечи. – Совлер подслушал разговор профессоров о том, что это зелье отлично работает и полностью безопасно, но его решили не выводить в продажу и, возможно, даже запретить к использованию из-за того, что оно потенциально может принести слишком много проблем и неразберихи, тогда как его преимущества не являются однозначными и конкурентоспособными. Профессора высказали сожаление о том, что столько месяцев работы ушло под хвост ундине. Вот мы с Совлером и решили – чего добру пропадать? У них в хранилище штук десять бутылей с этим зельем стояло – мы всего одну прихватили, подумаешь! Никто даже не хватился. Мы специально пару недель выждали, чтобы убедиться, что шумиха не поднялась. И только после этого сами попробовали. И опять же, вернувшись обратно по своим телам, решили немножко зелья оставить себе, а остальное разлить по пузырькам и раздать моим любопытным приятелям здесь, в Академии. – Прямо-таки раздать? – Полынь изогнул бровь. – Какая благотворительность, надо же. – Ну, – Фэнси смущенно почесал в затылке. – Ладно-ладно, продать . Какая, в сущности, разница? В это время из раковины вдруг вылетела вилка и на полном ходу попробовала воткнуться в руку Ливарри, которой он активно жестикулировал. – Ай-й-й, тварюга! – заругался студент и, вскочив, стал неопределенно угрожать кому-то кулаком. – Ну, доберусь я до тебя!.. – Да-да, вот о «тварюге» поподробнее, пожалуйста, – авторитетно закивал Полынь. – Да это дух-охранник из Башни. – Фэнси тяжело вздохнул, садясь обратно. – Он сторожил бутылки с зельем. Еще когда мы их крали, он начал чудить: предметами в нас кидать, порывами воздуха сшибать. Совлер тогда нас магическим щитом прикрыл, и мы свинтили из Башни по-быстрому, а на улице Совлер еще и как-то хитро следы запутал. Казалось, дух отстал и больше нас не побеспокоит. Но, как выяснилось позже, отстал он только в скорости – а через пару дней выследил нас. Явился сюда, мы как раз сидели и зелье по колбам разливали. И что бы вы могли подумать? Стоило нам самим попробовать зелье и поменяться телами, как мы его увидели! – Этого духа? – уточнила я. – Да! – Фэнси закивал. – Он немного похож на элементаля, но ухмылка – как у бандюгана из самой грязной подворотни. Полынь заклинанием остановил очередной предмет кухонной утвари, с грохотом сорвавшийся с места и направившийся в голову Фэнси. В тот день, поменявшись местами и поняв, что в таком состоянии они видят духа, Фэнси и Совлер решили его полноценно изгнать: иначе было неясно, как долго еще он собирается за ними таскаться и мстить за кражу. Студенты отправились в уединенную кленовую рощицу на холме Форрен-Мур, и там Совлер (находясь при этом в теле Фэнси) провел обряд изгнания. Однако то ли Совлер был не таким хорошим колдуном, то ли свою роль сыграло нахождение в теле юриста – так или иначе, духа не удалось выдворить как следует. Уже через неделю он приперся снова – прямо сюда, домой к Фэнси, на которого, видимо, теперь персонально точил зуб. – И вот он постоянно творит какой-то беспредел, – жаловался Фэнс. – У меня в комнате уже ни одного неразбитого сувенира не осталось. И спать не могу: он хватает подушку и порывается меня придушить. Я вскинула брови: – А почему вы с Совлером не изгоните его еще раз? – Совлер уехал из Шолоха на какие-то курсы на две дюжины дней, – закатил глаза Ливарри. – Я попытался нанять для этой задачи профессионального заклинателя, но мне сказали, что невидимый дух – это повышенный уровень сложности, тех, кто умеет с ними обращаться, не так много, и придется встать в очередь ожидающих клиентов. Пока они все это мне объясняли, я вдруг сообразил, что кто-нибудь может и понять, что это не просто тварь, а дух-охранник из Башни. Еще посадят меня в тюрьму за воровство, мало ли. Вот я и жду, когда Совлер вернется. Что делать-то. Полынь задумчиво покивал в ответ на слова студента и побарабанил по подбородку пальцами. – Господин Фэнси, у меня есть к вам предложение, – наконец сказал он. – По удачному стечению обстоятельств, я умею изгонять духов. Причем качественно. Навсегда. – О, правда?! – так и подскочил студент. – Да. Как вам такая сделка: уже сегодня к вечеру этот дух не будет вас беспокоить, но в ответ вы отдадите мне нераспроданные порции зелья, а также перечислите всех, кто его брал. После чего всю вашу компанию ждет уютное чаепитие с моим братом – ну, да большой толпой будет не так страшно, как поодиночке, не правда ли? Хотя конкретно у вас, конечно, будет вечеринка с продолжением. Фэнси поморщился, очевидно, представив, сколь много чудных мгновений принесет ему эта «вечеринка». – А вы точно изгоните духа? – вздохнул Ливарри. – Я уже мечтаю нормально выспаться! – Точно, – пообещал Полынь. Они пожали друг другу руки, после чего мой напарник сказал студенту выметаться. – Что?! – в равной степени поразились мы с Фэнси. – Это мой дом вообще-то! – Это же его дом, Полынь! – Да не из дома, а из кухни, – вздохнул Внемлющий, кажется, слегка оглохший от нашего кудахтанья. – Я так понимаю, Фэнси, если вы уйдете, дух покорно уплывет за вами. Ну или непокорно – как у него принято. Но нам с Тинави нужно подготовиться к изгнанию. Не мешайте, пожалуйста. – Ла-а-а-а-адно, – с подозрением протянул студент. Когда за ним закрылась дверь, Полынь вытащил из складок хламиды колбу с зельем и откупорил ее. – Ну что, душа моя, – подмигнул он. – Кто из нас первый капнет туда своей крови? – Эй-эй-эй! – я так и подскочила. – Мы что, будем меняться телами?! – А как еще ты предлагаешь изгонять духа, если его можно увидеть только под действием зелья? Я с укором посмотрела на своего невинно хлопающего глазами напарника. Каким бы прекрасным актером ни был Полынь, удивление он играет паршиво. Вообще, мне следовало с самого утра понять, что этим все закончится: еще в тот момент, когда Внемлющий якобы в шутку предложил поменяться телами втроем – со мной и Вереском разом. Да, он тогда изобразил, что это всего лишь хиханьки-хаханьки, но. Знаете, если Полыни в голову придет какая-то идея – даже мельком, – он, скорее всего, однажды воплотит ее в жизнь. Рано или поздно, в том или другом виде. Просто потому, что он ужасно упертый и любопытный парень и жизни проще показать ему то, что он возжаждал увидеть, чем потом долгие годы отбрыкиваться от его фантазий. И опять же, не могу не признаться: мне самой было до ужаса интересно. Рациональная и осторожная часть меня рекомендовала не заниматься такими сомнительными вещами, тем более с Полынью, но пытливая и «движушная» часть (а она всегда была больше по размеру) жаждала приключений. – Ну хорошо, давай! – наконец перестав изображать возмущение, всплеснула руками я и с горящими от предвкушения чего-то необычного глазами бросилась к подставке с ножами. Ссссщьх – привет, тоненький порез на указательном пальце. Капелька моей крови упала в зелье, а вскоре ее догнала кровь Внемлющего. Полынь старательно закрыл крышку и потряс колбу. – Интересно, как именно все случится? – протянула я, глядя на то, как желтовато-розовый цвет жидкости превращается в черно-бирюзовый. – Мы упадем в обморок или. Я не договорила, так как меня на мгновение повело, как при головокружении. Схватившись рукой за край стола, я часто-часто заморгала, а когда зрение прояснилось, посмотрела на эту руку и. От неожиданности вскрикнула. Мужским голосом. Очень знакомым, принадлежащим не кому иному, как моему бессменному напарнику. – Ты чего орешь?! Стоявшая напротив девушка казалось совсем не такой, какой я привыкла видеть ее в зеркале. Надо же. Это я всегда так выгляжу со стороны? Или дело в том, что Полынь, переселившись в мое тело, мгновенно передал лицу свою мимику? – От внезапности. Пепел! – я как зачарованная смотрела на свои, теперь мужские, пальцы в перстнях и кольцах. Потом перевела взгляд на многочисленные тяжелые браслеты. – Полынь, ты как вообще ходишь с таким весом на конечностях? Тяжело же! – Возвращаю вопрос. Тебя по жизни ветром не сносит, малек? Мне кажется, если я сейчас подпрыгну, то впишусь макушкой в потолок, – хмыкнул Внемлющий, подбоченившись и как-то подозрительно кокетливо глядя на меня снизу вверх. Только не говорите, что у меня обычно такой взгляд!.. Что за игривость, хей?! Перестав болтать, мы с Полынью очень долго и изучающе смотрели друг на друга. Не помню, чтобы когда-нибудь прежде у нас случалась настолько вдохновенная игра в гляделки. Будь здесь Марах и Плюмик, чемпионы по неморганию, думаю, даже они позавидовали бы нашему упорству. – Знаешь, Полынь, – наконец озадаченно протянула я, – мне всегда казалось, что сила твоего безумного взгляда в самих глазах. Они же у тебя такие темные, глубокие, однако. Оказывается, ты и с моей анатомией можешь прожечь в собеседнике пару удручающих дырок. Полынь фыркнул, вскинул бровь и эдак небрежно смахнул со щеки прядку красновато-каштановых волос. – У тебя тоже вполне подходящие глаза для убийств, Тинави, – сказал он, находясь в теле, которое я привыкла считать своим и в котором он сейчас вдруг начал активно хрустеть всеми пальцами по очереди. Я поперхнулась: он мне там ничего не вывихнет, гений?.. – Хей, Внемлющий, убавь энтузиазм, будь добр! – Я проверяю доставшееся мне тело, – хмыкнул он. – Заклинания изгнания ведь придется плести мне. Как у тебя с ловкостью пальцев, м? Он на пробу сложил руки в несколько популярных плетений и, убедившись, что мои пальцы вполне справляются с необходимой скоростью «заклинательного танца», удовлетворенно кивнул. Меня же прошибло неожиданной идеей. Я стала снимать браслеты со «своей» правой руки, стремясь как можно скорее добраться до багровой татуировки Теневого департамента. – Что ты собираешься делать?! – подскочил на месте Полынь, и от того, как забавно и симпатично-безобидно вытянулось его – мое – лицо, я коротко хмыкнула. – Запредельные умения Ходящих дарует кровь Рэндома, что течет в твоих жилах. Не значит ли это, что сейчас я, а не ты смогу применять их? – объяснила я и уже потянулась к одному из пяти лезвий, изображенных на татуировке летящими в красный глаз, когда Внемлющий подскочил ко мне. – Нет, не значит! – воскликнул он и цепко, как белочка, ухватился за мои руки, останавливая меня. – Не вздумай! Я учился их применению кучу лет, и шансов сделать что-то не так у тебя гораздо больше, чем преуспеть! Вблизи я внезапно почувствовала, как от Полыни пахнет эфирным маслом розы, которым я утром натерла запястья, и шампунем с розмарином. О-о-о. Запахи, точно. Значит ли это, что. Не додумав мысль, я спешно распустила огромный клубковатый узел, в который были собраны волосы Внемлющего, и, поднеся одну прядь к носу, с шумом втянула воздух. – Ты чего? – опешил Ловчий, делая шаг назад. Жесть, какая же у моего лица подвижная мимика, оказывается!.. Во всяком случае, в исполнении Полыни. – Нюхаю, – коротко ответила я. – Зачем, малек?.. – Если ты продолжишь звать меня мальком, находясь в моем теле, люди решат, что ты тю-тю. Сравни наш рост и убедишься, что это прозвище лучше отложить до конца действия зелья. – Какие люди? Мы тут одни! – патетически воскликнул Внемлющий. Все-таки перепутанные тела немного меняли наш характер, хммм. Полынь сейчас точно был более – как бы сказать? – легким и ведомым, чем обычно. А я, напротив, чувствовала себя так, будто все судьбы мира сосредоточены в моих умелых руках. – И вообще, не уходи от вопроса: почему ты нюхаешь мои волосы, Тинави? – Потому что мне нравится их запах, – коротко и четко бросила я, после чего, развернувшись, но не переставая вдыхать смесь ароматов древесины, мяты и перца, вышла из кухни. – Маньячка!.. Охранный дух Башни магов, привязавшийся к Фэнси Ливарри, оказался похож на упитанного крылатого гоблина зеленого цвета. Он парил в воздухе, поджав ноги, и похожие на бабочкины крылья лениво махали. Когда я, постучавшись, зашла в спальню студента, Фэнси валялся на диване, пытаясь читать, а дух висел неподалеку от него и крутил головой, явно высматривая, чем бы от души приложить Ливарри по затылку. – Так-так, – я прищурилась, отставляя ногу вбок и пафосно переплетая руки на груди. – Вот как ты выглядишь, тварюга. Что ж, боюсь, тебе пора отправляться восвояси, ты достаточно порезвился среди людей. Дух обернулся ко мне, часто-часто заморгав. А поняв, что я его вижу, с удивительной для его плотного телосложения прытью ломанулся к открытому окну и вылетел сквозь него. – Тинави, блин! Ты что творишь?! – завопил Полынь, выскакивая у меня из-за спины. – Играю в супергероя, – вынуждена была признаться я. – Тело располагает. Внемлющий, уже вылезая в окно вслед за духом, метнул в меня убийственный взгляд. Мгновение спустя он спрыгнул на брусчатку уютного переулка. Ругнувшись, я бросилась вслед за ним и тотчас чуть не растянулась на ковре – гребаная хламида! Как он в ней вообще передвигается: все слои ткани путаются!.. – Вы, я так понимаю, зелье выпили? – спросил Фэнси, глядя на то, как я с ревом сдираю с себя верхние слои одеяния. И, расхохотавшись, в студенческой манере добавил: – Огонь, че. Оставив на себе только штаны и одну съезжающую с плеч свободную майку длиной до середины бедра, я кинулась к окну. Перемахнула его с небывалой для себя легкостью и на дикой скорости – с ума сойти, вот это длина ног у Полыни, вот бы мне навсегда такие!.. – присоединилась к преследованию. Так мы и мчались по витиеватым улочкам Академического городка: толстенький охранный дух, бешеная и опасная в исполнении моего напарника Тинави из Дома Страждущих и я, не перестающая восхищаться опытом обмена телами. Да-а-а, мысли мои были сосредоточены на чем угодно, но не на процессе гонки. Хорошо, что Полынь взял задачу на себя! Успешно выбежав к набережной реки Плюмы, мы завернули во внезапно начинающийся здесь лес. Возможно, дух надеялся спрятаться там и оторваться от нас, но в итоге, наоборот, приблизил момент своего изгнания: если на улице Внемлющий не спешил швыряться заклинаниями, то в уединенной роще Ловчего ничто не останавливало. – А ну стоять! – приказал Полынь, бодро перепрыгивая перегородивший тропинку замшелый ствол ольхи и вскакивая после него в боевую стойку. Одна нога согнута, другая выпрямлена, руки застыли в мудре голубя, волосы развеваются. Дух, как ни странно, повиновался, слегка притормозив перед тем, как в полете обогнуть очередное дерево. Он оглянулся – кажется, удивленный тем, что эта подозрительная девица смеет что-то приказывать ему, – и в ту же секунду Полынь прокричал формулу Крябохиса, которая служит для связывания потусторонних сущностей. То, как он стремительно переплетал пальцы, выписывая нужную последовательность мудр, и изящно перетекал из одной позиции ног в другую, конечно, выглядело впечатляюще. Но заклинание… не сработало. Ведь Полынь находился в моем теле, а я вообще не могу использовать классическую магию. Прах побери! Воистину: наши тела имеют куда большее влияние на человека, чем можно было бы подумать при том культе мозга и искры, что возобладает в современном обществе!.. Можешь сколько угодно развивать магию и дух, но твоя физическая оболочка – это огромная часть тебя, и не получится игнорировать ее влияние на твою жизнь. – О-о-о, пепел! – взвыл Полынь, поняв, что произошло. Тогда как дух, будто придя в себя, стремительно полетел дальше. Напарник обернулся ко мне. – Тинави! – воскликнул он. – Тебе знакомо заклинание Крябохиса? – Да, но я применяла его только на учебе – и последний раз года четыре назад! – Ничего страшного! Именно тебе придется связать этого духа, малек! Погнали! И пока я лихорадочно повторяла в мыслях формулу и воспроизводила плетение, мы продолжили гонку. Кажется, мы навернули по роще никак не меньше двадцати кругов, прежде чем смогли загнать духа во что-то вроде ловушки, зажав его в углу между огромным мощным вязом и скалой. – Kebreso, malaha va hobfer, leva'a! – уверенно вещала я хрипловатым голосом Полыни, а он, растопырив руки, мешал духу улететь вбок. Вщух! Призрачные нити сорвались с кончиков моих пальцев, и меня чуть не отбросило назад от могущества, напитывавшего каждую клеточку тела Полыни. Ух ты!.. Сколько же энергии унни может обуздать за раз Внемлющий!.. Даже в самые активные учебные годы я, кажется, не обладала и четвертью его силы! – А ну не вздумай падать, я тебя не удержу, дылду такую! – предупредил Полынь в моем теле. – Сам ты дылда, – буркнула я, и никогда еще эта «ответочка» не была столь истинной. Серовато-перламутровые нити плотно связали духа, и он, вереща, упал на мягкий мох подлеска. Мы приблизились. – Изгнание тоже придется проводить тебе, – заявил, скрестив руки на груди, Полынь. – А вот этого я никогда не делала. – Ничего, раз он связан, торопиться некуда. Научу. – Полынь, а ему. – я замялась, глядя на духа. Быть неуверенной в чем-то и робеть, имея внешность Внемлющего, казалось почти святотатством, но тут мой характер одержал верх над рефлексами тела. – Ему не будет больно? Летающий гоблин уставился на меня с благодарностью. Полынь фыркнул и покачал головой, поглядывая на меня снизу вверх. – Нет. Духи, подобные этому, изначально обитают в Узких Щелях, и наши колдуны вызывают их оттуда. Соответственно, изгнание просто отправит его домой. Все с ним будет нормально. А ты, как обычно, чересчур сердобольна. Я показала ему язык, и Полынь, сокрушенно покачав головой, стал учить меня нужному заклинанию. С учетом гонки мы провозились почти до вечера. Когда дух исчез, на прощанье рассыпавшись облаком зеленых блесток, я выдохнула и опустилась на траву, утирая пот со лба. – Да ладно! – воскликнул Полынь, садясь рядом со мной. – Я не верю, что ты – я – мог устать от такого. – Я истощена не физически, а интеллектуально, – зевнула я. – Хотя плюс одно заклинание в копилочку (которое, правда, я больше не смогу использовать) – это приятно. Ну что, пойдем обратно к нашему Фэнси? – Пойдем. Надеюсь, он уже подготовил всю необходимую информацию. Фэнси честно сдержал условия сделки: к моменту нашего возвращения у него был полный список студентов, купивших зелье, а также чистосердечное письменное признание в том, что это он украл разработку из Башни магов вместе с другом. Признание предназначалось Вереску, и Фэнси Ливарри так живописно посыпал голову пеплом, что представал настоящим героем, ступившим на путь истинного мученика во имя благоденствия Академического квартала. У парня явно был талант! Не знаю, конечно, что сделает с ним Вереск, выглядящий ну очень серьезным типом, но я бы, наверное, на его месте утирала скупые слезы и по прочтении присудила Фэнси повышенную стипендию. – Напомните, сколько часов длится действие зелья? – попросила я Ливарри перед уходом. – Двенадцать-пятнадцать часов, – подсказал он. И, прежде чем закрыть за нами дверь (бедняга хотел наконец-то выспаться!), подмигнул: – Еще успеете насладиться возможностями вашего обмена! На небе уже вступил во власть закат. Стало прохладнее, дневные птицы отправились спать, а вот соловьи – едва начали разминать голосовые связки. Мы с Полынью тихонько шли по воскресным аллеям, и я, подставив лицо ветру, наслаждалась тем, как он шевелит перышки и бубенчики в моих волосах. Полынь же ворчал. – Ты криво надела хламиду, – критиковал он. – Поправь второй слой. – А ты идешь ужасно не женственно, – парировала я. – Считай, прямо сейчас рушишь мою репутацию! Вдруг на нас смотрит кто-нибудь, кто меня знает? Эй-эй, стоп, перестань немедленно!.. – тотчас передумала я, когда он пугающе завилял бедрами. Полынь расхохотался, согнувшись едва ли не пополам. – Кажется, смешинка тоже идет в комплекте с телом, – улыбнулся он, отсмеявшись. Мы пришли на назначенную встречу с Вереском (все там же, и он снова явился первым), и всего одной фразой довели старшего брата Полыни до легкого ужаса, который можно было заметить по его изменившемуся строгому прищуру. – Вы сделали что? – переспросил он, переводя взгляд с меня на Внемлющего и обратно. – Поменялись телами, – с удовольствием повторил Ловчий моим ртом. – Грешно было упускать такую возможность. Так, ну что, где моя оплата? Не задерживай попусту любимого брата! – Ты мне не брат, не говори чушь, госпожа Тинави из Дома Страждущих, – быстро сказал Вереск, потому что в этот момент к нам подошла официантка. Пока она зажигала свечу на столе – уже совсем стемнело, – Вереск протянул чековую книжку мне. – Держи, Полынь. – Благодарю, дорогой брат, – попыталась вжиться в роль я. – Я рад, что ты все-таки не опозорил Дом Внемлющих недостойным поведением. Вереск поперхнулся не вовремя отпитой водой от такой наглости, а Полынь в моем теле звонко рассмеялся. – Мы пойдем, – сказал он, поднимаясь. – Спасибо за проделанную работу, – скупо кивнул Вереск. – И сохраните ее в тайне, будьте добры. – А то ты подашь на меня в суд? – Полынь шаловливо наклонил голову. – Именно так, – подтвердил Вереск на полном серьезе. Мы уже сделали пару шагов от столика, когда он вновь окликнул моего напарника. – Да? – обернулся тот. Вереск нахмурился, будто сомневаясь, стоит ли говорить то, что собирался. – Я бы хотел обращаться к тебе с подобными просьбами и дальше, если будет необходимость, – наконец объявил он. – Без проблем. А я бы хотел иметь возможность вызвать тебя как адвоката, если вновь попаду в тюрьму. – Не вздумай снова позорить честь семьи Внемлющих! – взвился Вереск, а Полынь зажал уши и, громко крича «бла-бла-бла!», просто-напросто… убежал. – Хорошего вечера, – пожелала я Вереску. – Взаимно, – кивнул тот. – Было приятно познакомиться с той, о которой я столько слышал. – Слышали? – опешила я. Кажется, я никогда не смогу спокойно уйти от этого грешного столика. – Я думала, вы с Полынью обычно не разговариваете. – Мы – нет. Зато с Душицей они весьма словоохотливы, когда пересекаются в поместье. Говорят громко и преимущественно цапаются. Но крохи информации о жизни Полыни в их перепалках встречаются, пусть и искаженные язвительностью Душицы, так что я более или менее представляю себе его работу в ведомстве. Признаюсь, я не очень люблю Полынь, госпожа Тинави. Но он все же мой младший брат, и поэтому я рад узнать, что в Шолохе появился по-настоящему близкий ему человек. Я ужасно смутилась и, в очередной раз попрощавшись, сбежала вслед за напарником. Какие же эти все Внемлющие… интересные. Мы не могли разойтись на ночь по разным сторонам: это было бы нелогично, потому что в любом случае каждый из нас проснулся бы не там, где должен был. Либо телом, либо душой. Поэтому я предложила Полыни пойти ко мне, а заодно хорошенько повеселиться, постаравшись сделать так, чтобы Мелисандр Кес, живущий на втором этаже моего коттеджа, не понял, что тут что-то не так. Это было эпично и прекрасно! Мы еще и специально притащили его играть в покер в гостиную: сам-то Мелисандр планировал в кои-то веки провести спокойный вечер у себя. Мне кажется, он все-таки что-то подозревал (особенно когда «Полынь» в моем лице проиграл три раза подряд, чего обычно за ним не водилось), но без предисловий догадаться о том, что люди поменялись телами, – почти невозможно, если не знаешь о существовании такого зелья. Так что мы веселились напропалую. А потом Мелисандр ушел к себе. Оставалось еще несколько часов до обратной смены тел и, конечно же, в обычное время мы с Полынью спокойно дождались бы, но. Вчера мы встали прах пойми во сколько, чтобы поехать на рассвет в холмах. И поэтому ждать было уже невыносимо. – Я пойду спать в библиотеку: ведь именно так ты обычно делаешь, когда ночуешь у меня, – сказала я, зевая. – Проснешься в привычном месте. – А, кхм, мне что, серьезно надо спать в этом ? – Полынь с ужасом смотрел на мою пижамку, которую я вытащила и положила для него на кресло. Она действительно была не очень внушительной по количеству прикрытого тканью тела, скажем так. – Можешь поспать прямо в домашней одежде, – смилостивилась я. И замахала руками, когда Полынь попробовал лечь на диван. – Э-э-э, не-не-не! На этом диване спать неудобно, а я хочу с утра быть бодрой и свежей. Залезай в постель. – Боги, – только и сказал он, покосившись на вышеуказанную. – Ты сильный, ты справишься, – пообещала я, уже выходя из комнаты. Но он снова меня окликнул. Глаза Полыни были темными и глубокими, как омут. Ох. Когда мой напарник смотрит так – и неважно, в чьем теле он находится, да хоть в олененке, – я начинаю резко переживать за наше знаменитое рабочее партнерство, эпичную дружбу, которую настолько любим и я, и сам Полынь, и все вокруг. – Тинави, – Внемлющий помедлил. Его голос стал более тихим и хриплым, чем прежде. – Просто на будущее, чтобы ты знала: на самом деле, меня сейчас очень волнует тот факт, что я нахожусь в твоем теле. Краска залила мое лицо. – Еще бы. Как и меня, – закивав так энергично, что чуть голова не оторвалась, я выскользнула в коридор, поскорее захлопнула за собой дверь и прижалась к ней всем телом. Чистейший побег, госпожа Страждущая. А потом я еще долго-долго не могла уснуть в библиотеке, держа руку на груди и внимательно слушая, как в ней мерно бьется сердце Полыни. Это все было ужасно похоже на счастье: очередную его разновидность, ведь я – та самая удачливая девица, что и так живет самой счастливой жизнью – да еще и в лучшем городе всех миров. И все-таки хорошо, что этого зелья не будет в продаже. А то с ним просто с ума сойдешь!.. Дорога в лесное королевство Джеремия Барк Я нежилась в лучах утреннего солнца. Корабль, на котором мы плыли из центральных районов Шэрхенмисты в Пик Волн, был оборудован деревянными шезлонгами, привинченными к палубе на случай шторма. Хотя его, судя по прогнозам стихийников, не предполагалось. Зато нахлынула жара, непривычная для сентября, и я, едва проснувшись в каюте, упрямо перелезла через сонного Тилваса (он только пробормотал что-то неодобрительное во сне) и пошла на палубу с упорством, которое можно встретить только у бледнолицых шэрхен, безнадежно мечтающих о загаре. Расслабленно потерев одну ногу о другую, я перевернулась на шезлонге на бок и перелистнула страницу старой книги, взятой в самой дальней секции библиотеки университета Пика Грез. damna tamen celeres reparant caelestia lunae: nos ubi decidimus quo pius Aeneas, quo dives Tullus et Ancus, pulvis et umbra sumus. И снова зимние бури придут. В круговороте времен возмещается месяцем месяц, Мы же, в загробную мглу канув, Как пращур Эней, или Тулл, или Анк, превратимся В пыль и бесплотную тень [47] . Автор был указан как Quintus Horatius Flaccus. Гораций. Человек, чьи произведения изобилуют таким количеством выпадающих из нашего тезауруса имен и топонимов, что у исследователей нет никаких сомнений: он был иноземцем. Иномирцем. И лишь по воле безрассудного хранителя Рэндома стихи Квинта Горация наполняют Шэрхенмисту, как запах пепла – гряду Скалистых гор. Я вздрогнула от неожиданности, когда чья-то прохладная рука легла сзади на мое плечо. – Джерри, – со значением сказал обнаружившийся у меня за спиной Тилвас. Он сел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с лежащей мной, и теперь прочувствованно и немного сонно смотрел мне в глаза. – Мы прибываем в Пик Волн меньше чем через час, и заявившийся ко мне Мокки нехило бушует оттого, что ты вчера так и не придумала себе легенду и имя, под которыми зарегистрируешься на корабль до Лесного королевства. А сейчас, вместо того чтобы покорно работать над этим, ушла в неизвестном направлении. Я запер Бакоа в нашей с тобой каюте, чтобы он не убил тебя с ходу за безалаберность, но, по-моему, ему надо максимум пять минут, чтобы выломать ее к праху песьему. Не успел Тилвас договорить, как из-за угла кают-компании вывернул вышеозначенный Мокки, похожий на очень злого боевого воробья, и с ходу начал шипеть: – Талвани, ты идиот? Ладно ты меня запер, но тебе даже в голову не пришло забрать у меня отмычку! На кой мне выламывать дверь, если я взломщик, аристократишка?! Если ты будешь так же туго соображать на деле, то мы далеко не уедем, – разве что в лесную тюрьму! – Ай, прах, – поморщился Тилвас, осознав свою ошибку. – Слушай, ну я предупреждал, что с меня по утрам взятки гладки. Я создание нежное, тепличное, аристократическое… Меня не нужно заставлять думать в первые полчаса после пробуждения. Меня нужно поить кофе, гладить по голове и хвалить. Не могу функционировать иначе. – Хватит прибедняться. Все ты можешь, когда хочешь. Потеряв интерес к Тилвасу, скорчившему страдальческую физиономию, Мокки на пятках повернулся ко мне. – Ты! – он обвинительно ткнул в меня пальцем. – Где твоя легенда, блин? – Здесь, – я постучала пальцем по корешку старой книги. – Меня зовут Горация Флаккус. Я менестрель. Хочу выступать исключительно для снобистского высшего общества, поэтому пою переведенные на дольний язык древние стихи Шэрхенмисты, потом даю пространные филологические комментарии. Последние полгода я провела в Рамбле, у меня есть рекомендации от принца Лиордана… Мокки поджал губы, услышав знакомое имя, но возражать не стал. – И теперь я жажду играть для знатных Домов Шолоха и, так уж и быть, для безродного выскочки Анте Давьера, предпринимателя, раз в его особняке собираются сливки общества… Вот такая у меня легенда. Ты доволен? – Да. Но я был бы доволен сильнее, если бы ты рассказала мне ее вчера, как мы договаривались. А не ушла спать без единого комментария. – О, вообще-то у Джерри были комментарии, – встрял-хмыкнул Тилвас, уже вольготно развалившийся на соседнем шезлонге. – Просто не для тебя. И не по делу. Комментарии о высоких созвездиях Южного Креста, о пьянящем морском вине и, конечно, о красоте моих глаз при свете свечи. Вот трепло. Я сухо перебила его бахвальство: – Мокки, я не виновата, что, едва мы сели на корабль, ты ушел играть в карты с этими несчастными туристами, так и не понявшими, где ты мухлюешь. Перед тем как уйти, я заглядывала в кают-компанию в одиннадцать, в полночь и в час ночи, – а вы все играли!.. Делать тебе нечего было? – Я пополнял нашу казну, между прочим. Не все же Талвани оплачивать наши гостиницы из своего бездонного кошелька? – Какого ты, оказывается, высокого мнения о моем финансовом положении! – с удовольствием зевнул Тилвас. Мы его проигнорировали. Пусть колдун и говорит, будто по утрам он не соображает, на самом деле проблема в другом: в это время суток он омерзительно расслаблен, томен, доволен происходящим и собой. Смотреть на него сложно: хочется тоже предаться сладкому ничегонеделанию и поверить, что смысл жизни каждого человека – выработка гормонов счастья. И все. Возможно, кстати, так и есть. Но мы с Мокки чуть более угрюмые натуры, и у нас сейчас смысл – ну не жизни, а предстоящего путешествия на материк – сводился к тому, чтобы ограбить лесного выскочку господина Анте Давьера. Красиво, эффектно и на долгую память. Мокки прижал ребро ладони ко лбу и посмотрел на приближающийся Пик Волн: моя родина с моря казалась особенно темной и хитровыкрученной из-за вьющихся спиралями черных башен. Портовый квартал, как всегда, кипел жизнью: даже издали была слышна брань моряков и хохот кошкоглавых грузчиков. Легкие, похожие на лебедей шукки, приплывающие из Лесного королевства, соседствовали на стоянке с приземистыми и тяжелыми ладьями Кнассии и, конечно, нашими шэрхенмистовскими клиперами. По плану сейчас, сойдя на берег Пика Волн, мы с ребятами уже начнем отыгрывать образы, которые придумали для ограбления. В этих образах мы пересечем Шепчущее море, в них сойдем на берег и, конечно же, именно ими обаяем жителей Шолоха. Очаруем и… обдурим. – Так, – Мокки хлопнул в ладоши. – Решено. Ты менестрель. Я твой агент. Меркантильный и наглый, как и полагается правой руке экстравагантной творческой личности. Твоя задача, Джерри, строить из себя невесть что драматическое, загадочное и в меру стервозное (впрочем, ты и по жизни этим занимаешься), а моя задача – за кратчайшие сроки разнести весть о твоем приезде и потом жестко высмеивать всех недостойных, что попробуют тебя нанять, тем самым повышая твою цену. Мы обязательно выступим на каком-нибудь достойном закрытом вечере – я еще подумаю где. Возможно, это имеет смысл сделать в Доме Мчащихся, они богаты и в открытую кичатся этим. Либо в Академии – раз ты вся такая из себя словесница, то обстановка в виде книжных стеллажей может тебе подойти. А на чем ты играешь, кстати? – вдруг сам себя перебил и нахмурился Мокки. – На нервах, – снова встрял Тилвас. – Профессионально. – На арфе, – ответила я. Мокки вскинул бровь. – Не знал. – Ну так потому, что в подвалах твоей гильдии как-то не нашлось арфы, знаешь ли. Равно как и в Убежище. А никакого желания приобретать ее у меня не было, – я пожала плечами. – Смысл услаждать уши бандитов вроде Чо и Хавлецки, если они так и не научились спокойно воспринимать даже нитальскую речь, хохоча над каждым выражением, отдаленно созвучным с какой-нибудь пошлостью на шэрхенлинге? Да сделай я простейший перебор, они бы выли от восторга еще неделю, придумывая туповатые шутки, которые бы заканчивались таким звуком. – Шутки, чья соль была бы в мелодичном окончании «прр-р-р-ум»? – дотошно уточнил Тилвас. – Именно так. – Прекрасно! – Мокки осклабился. – Вот именно с таким гонором, как сейчас, и разговаривай все время в Шолохе. И нос выше, еще выше, поддай холоду, девочка. – Мокки, заткнись. Я актриса и лучше тебя знаю, как играть. – Так держать, Джеремия!.. – Так, многоуважаемые воры, минуту. А что насчет меня? – Тилвас наконец-то сбросил свою дурацкую негу и собрался. Внешне ничего не изменилось, но если еще мгновение назад вокруг него ощущалась аура благополучного бездельника, то сейчас – опасного заклинателя, не брезгующего изгнанием духов и убийством монстров всех мастей. Более того, Тилваса окружали и аура Белого Лиса пэйярту , одного из характерных реххов , чье приветствие коллегам нередко звучало как преклони колени передо мной, твоим истинным господином, а потом уже поговорим . Я улыбнулась. Люблю эти контрасты в Талвани. Varietas delectat – разнообразие доставляет удовольствие. Мокки, впрочем, было глубоко по барабану на то, какой Тилвас к нему обращается: уютная лапочка аристократ или древняя сущность со смертью, таящейся в глубине зрачков. В любом случае никакого почтения. Обожаю. – Что насчет тебя? – вор, стоявший со скрещенными на груди руками, нетерпеливо побарабанил мыском ноги по палубе. – Мы же выяснили, что ты не знаешь дольний язык. И твоя милая лисичка тебе его не подскажет, увы. А значит, пока от тебя толку ноль. Да, я невероятно, ошеломляюще горжусь тем, что ты придумал себе новое имя и биографию, даже семейное древо нарисовал, даже еще и с листиками, – Бакоа цокнул языком и с ехидцей посмотрел на поднявшегося Тилваса снизу вверх. – Джеремии бы такое усердие. Но. По факту, твоей задачей и на корабле, и в Шолохе будет просто шляться туда-сюда, строить из себя богатого туриста, наслаждаться жизнью. В общем-то, тебе даже не обязательно менять фамилию, ведь ты будешь делать ровно то, что делал в Пике Волн в предыдущие шесть лет. Играть ту же привычную роль. – Но ведь это омерзительно скучно, – не оценил Талвани. – Ой, ну все, тогда все отменяем. Прости, я не понял, что у нас увеселительная прогулка с целью тебя порадовать. И кстати! С того момента, как мы сойдем с этого корабля, даже не вздумай приближаться к нам с Джерри. Никаких поползновений ни в ее, ни в мою сторону, никто не должен связать нас друг с другом ни в Пике Грез, ни на шукке, ни тем более в самом Лесном королевстве. Я сам дам тебе знать, когда нам можно будет «познакомиться». – Так. А что насчет Давьера? Если я тот Тилвас Талвани, каким являлся все последние годы, то я точно захочу свести знакомство со всеми большими шишками лесной столицы. – Да пожалуйста. Знакомься. Но – без какой-либо цели. Светский треп, прожигание жизни. Ни в коем случае не делай никаких шагов к тому, чтобы расспрашивать его о сокровищах его подвала или что-то такое. Впрочем, – отмахнулся Бакоа, – ты вроде не дурак, сам понимаешь. – О боги, ты похвалил меня? Джерри, зафиксируй этот исторический момент, пожалуйста. – С каких пор «не дурак» – это похвала? – фыркнул вор. – Низкая у тебя, оказывается, планка. – Конечно, низкая. Раз я с тобой связался. – Пс, вы двое, – я помахала рукой, привлекая их внимание (они так и нависли надо мной по двум сторонам шезлонга, упоенно споря, уперши руки в бока и чуть ли не сталкиваясь лбами: типичный Тилвас, типичный Мокки). – Мы подплываем. И да: берег был уже непозволительно близко. На шукке вокруг нас началось шевеление: капитан судна и его моряки стучали в каюты, будя нерасторопных пассажиров, готовили таможенные документы на грузы, убирали паруса – последние сотни метров корабль пройдет на силе магического кристалла, без ветра. – Тебе нужен билет на шукку, которая отходит в шесть вечера в воскресенье, – Мокки отдавал Тилвасу последние инструкции. – Мы тоже будем на ней. Но еще раз: не вздумай к нам приближаться в пять дней до этого! Или там глазками стрелять и все такое. Считай, ближайшая неделя будет твоей проверкой. Провалишь ее – отправлю тебя обратно в Шэрхенмисту, едва мы сойдем в Смаховом лесу. – Боги, а может, мне впору ревновать? Третий лишний и все такое?.. – скорчил рожу Талвани. – Или. – его взгляд стал задумчивым. – Вообще здесь остаться? В Пике Волн? Наши с Мокки лица вытянулись. Тилвас хмыкнул и отмахнулся: – Да ладно, понял я, понял ваши правила. Тогда увидимся в Шолохе ровно тогда, когда ты сочтешь это нужным… тиранишка, – и он подмигнул насупившемуся Бакоа. Потом Тилвас улыбнулся мне: – Protinus te videre, Джерри. – Protinus te videre, – кивнула я. Скоро увидимся. Затем Талвани убрал руки в карманы и, посмеиваясь, проследил за тем, как Бакоа, недовольно что-то шипя (« Тиранишка? С каких пор? У меня же был эксклюзив на подобные к нему обращения »), схватил меня за локоть и потащил прочь. Предшествующие нашему отплытию пять дней в Пике Волн прошли деятельно: мы с Мокки выбирали мне подходящую арфу. – Может, проще ее украсть? – в конце концов вызверился Бакоа. – Хотя погоди. Для этого же тоже надо выбрать, а у тебя проблемы уже на данном этапе. – Проблемы не у меня, а у владельцев музыкальных магазинов: их ассортимент откровенно убогий, – процедила я в ответ. – Пойдем в университет имени Рэндома, попробуем выкупить арфу актерского отделения. Там она точно будет приличной. Чем занимался Тилвас, мы не знали. Пик Волн достаточно большой город для того, чтобы мы не попадались друг другу на глаза. Но в первую же из тех пяти ночей я почувствовала странную пустоту, когда осталась в гостиничном номере одна. Я вдруг сообразила, что за последние пару недель… нет… хм… месяцев?.. я ни разу не ночевала без Тилваса, спящего рядом, прижимающего меня к себе одной рукой и нежно уткнувшегося мне в макушку носом, и сейчас это было… странно. Нельзя сказать, чтобы слишком трагично, но определенно немного грустно. На вторую ночь ощущение лишь усилилось. На третью стало совсем неприятным. – Гурхов лис, – пробормотала я, гася ночник. Впрочем, через пять минут я резко включила его обратно: за окном появилась какая-то белая тень – призрак? огромная птица?.. Послышались лязгающие звуки, и мгновение спустя окно открылось. С карниза в номер ужом ввернулся Мокки. С одеялом в руках – непомерно воздушным, гостиничным. – Мне не нравится моя комната, холодная какая-то, – проворчал Бакоа, педантично закрыл окно и, не говоря больше ни слова, по-свойски пристроился на пустующей половине кровати. – Вообще-то, здесь есть одеяло, Мокки. Мог не тащить. – Ага, чтобы ты подумала, что я к тебе клеюсь. – А как, прости, одеяло соотносится с этой мыслью?! – Вот полежи и подумай. Молча. Мы откатились на разные стороны кровати и отвернулись друг от друга. Я вновь погасила ночник. Мокки завозился и нарочито зевнул. – Интересно, как там поживает аристократишка. – Наверное, тоже скучает, – буркнула я. – Думаешь? А мне кажется, он из тех, кто очень боится любых расставаний и перемен, а потом, стоит им случиться, мгновенно привыкает к новой обстановке. И до свидания. С глаз долой – из сердца вон, и все такое. Я нахмурилась и перевернулась на спину, глядя в потолок. – У меня тоже есть такое ощущение, – призналась я нехотя. – Но если Талвани достаточно трех суток, чтобы отбросить все, что нас связывает, то, знаешь… Лучше, если он сделает это сейчас, чем, скажем, еще через годик-два. – Ты считаешь, он вообще не придет на корабль в воскресенье? – Бакоа лег на бок и подпер щеку рукой. Я аж подпрыгнула. – Что?! Нет! Мокки! Пока ты не завел этот разговор, я об этом даже не думала! Какого гурха! – Нет, ну а что? – он пожал плечами и взлохматил и без того дыбом стоящие русые волосы. – Считай, мы с тобой выкинули его в естественную среду обитания. Он всю жизнь здесь провел, пока не связался с тобой. И впервые за долгие годы он снова… ну… полноценный. Может жить в свое удовольствие, а не как раньше, и при этом пользоваться всеми благами своего положения. А каковы его ближайшие перспективы в нашем обществе? Ввязаться в ограбление, которое ему с его богатством на фиг не сдалось и которое, как он говорит, «скучное», раз у него поначалу нет роли? – Он бы сказал, если бы не хотел этого, Мокки. – Да. Но, возможно, он только теперь понял, что не хочет. Я вздохнула, выдернула из-под себя подушку и ударила ею Мокки, заставив его тоже перевалиться на спину. – Твою ж мать!.. – невнятно взбрыкнул он под ней, потому что я держала ее так, будто хотела его придушить. На самом деле, конечно, вору хватило одного движения, чтобы отбросить и мою руку и подушку и вновь вернуться в эту позу царской наложницы – томную, на боку, с ладонью под щекой и взглядом из-под ресниц. Мокки-фаворитка. В другом настроении я бы посмеялась над этим. А сейчас. Я догадывалась, почему Бакоа так говорит о Тилвасе. Самого Мокки слишком часто бросали. Кто молча, кто с улыбочкой и тысячей извинений, кто с плевком в лицо (фигуральным или нет). Этот страх – тебя оставят, тебя точно оставят, ведь на самом деле ты недостаточно хорош, и лишь вопрос времени, когда они это поймут , – был так давно и крепко вшит в личность Бакоа, что казался мне одной из его основных характеристик. Грубо говоря, конкретно к Тилвасу это почти не имело отношения. Вот только я с яростью обнаружила, что тоже боюсь – и ровно того же самого. Что мы – будто два камня, тянущих Талвани куда-то вниз. И образом жизни, и поехавшей психикой. И вообще… собой. – Ты меня бесишь, – сурово сказала я Бакоа. – Все было хорошо, а ты пришел и теперь я не могу спать и страдаю. – Ой, да хватит заливать-то, – он закатил глаза. – Будь все хорошо, тогда, во-первых, ты бы сразу отрубилась, а во-вторых – просто оборвала бы меня на середине мысли. А так – выслушала и не возражаешь. Я вздохнула. Ну да, логично, что Мокки тоже не слепой дурак и что-то в этой жизни понимает. Еще через минуту нашего мрачного поглядывания друг на друга Бакоа вздохнул, закрыл глаза и шмякнулся лицом вниз, ложась на живот. – Ладно, давай спать, – невнятно буркнул он прямо в подушку. – Пока не поднимемся на борт в воскресенье и не поищем его имя в списке пассажиров, думать обо всем этом бессмысленно. – Ага, – кисло сказала я. – Выше нос, Джеремия, – продолжил «подушковещать» Мокки. Потом, не меняя позы, поднял одну руку, и нашарив ей мое лицо, все еще обращенное к потолку в неясных сомнениях, попросту накрыл мои глаза ладонью. Ну как-то так мы в итоге и уснули. С каждым последующим днем волнение усиливалось. Я уже ругала себя на всех языках – и живых, и мертвых, – какие только могла выудить из своей памяти. Не зря говорят, что самое страшное – ожидание. Добавлю: ожидание вердикта. Явится Тилвас на корабль или нет? Или, действительно, впервые за долгое время оставшись без нашего тлетворного влияния, очнется и поймет, что свернул куда-то не туда на тропинке жизни? Я чуть ли не локти грызла. Бакоа стал угрюмым и подозрительным, что, впрочем, не мешало его продуктивности: нужную арфу мы все-таки нашли. И даже купили, а не украли. Считай, повод для гордости. – Давай так, – накануне отплытия Мокки устало потер глаза. – Если окажется, что Тилвас передумал ехать с нами, мы с тобой хорошенько напьемся, а потом еще пару бутылок вина разобьем к гурховой матери о борт корабля. Себе на счастье, ему – как бы – об голову. А если выясним, что он поплыл с нами, то… – Вот тогда и напьемся, – перебила я. – Зачем? – не понял Бакоа. – Потому что первая идея никуда не годится: горе запивают только пьяницы. Это не наша история. Мы же будем веселиться! А при плохом развитии событий – да, бутылки об борт. Это мне нравится. А потом в ясном сознании уйдем с тобой на нос корабля, ляжем на палубу и станем болтать обо всем на свете. И я скажу тебе, что я без ума от твоего смеха, а ты выдашь еще какой-нибудь умопомрачительный комплимент моей внешности, которые говоришь так редко, но так красиво. А над нами будут звезды – огромные, яркие и головокружительные. И ночное море будет шептать внизу что-то важное. Мокки всерьез задумался. – А знаешь, Джерри, может, и прах с ним, с аристократишкой? Парой нам с тобой быть не суждено, конечно, но в целом, думаю, мы неплохо справимся с этим делом и этой жизнью. Мы рассмеялись. Но нет. Уж не знаю насчет Мокки, но для меня вообще не «прах с ним». Ни разу. И вот он, день истины. Acta est fabŭla. Представление окончено – если мы говорим о наших с Бакоа нервах, уже не то чтобы истончившихся, а полопавшихся – один за другим. Мы поднялись на корабль, бешено зыркая по сторонам глазами. Носильщики сзади тащили мою арфу, и я не забывала высокомерно на них покрикивать. На шукке уже было много пассажиров – мы плыли самым дорогим кораблем, и путешественники, расположившись у бортов, наслаждались приветственными закусками. Пока мы шли к своим каютам, я не увидела Тилваса. Но он мог просто еще не приехать – корабль отходил через час. Когда я быстро разобрала вещи и выскочила из номера, снаружи уже нетерпеливо притоптывал ногой Мокки. – Ты не видел его? – Нет. А ты? – Тоже нет. – Пятнадцать минут до отбытия, Джерри. Трап убирают. Пойдем заглянем в список пассажиров у капитана – самый верный способ. Но это… не потребовалось. Потому что не успели мы с Мокки вывернуть из коридорчика, в котором прятались двери в наши номера, как услышали знакомый бархатистый смех. Мгновение спустя мимо нас продефилировал Тилвас, идущий под руку с какой-то девицей. Мое лицо вытянулось. Талвани увидел нас и. Не среагировал. Не улыбнулся шире, не подмигнул – просто, продолжая что-то рассказывать, как ни в чем не бывало пошел дальше. Девушка рядом с ним – судя по характерному плащу-летяге, лесная жительница, – звонко смеялась. Она была такая изнеженная и загорелая – не чета мне. – Господин Талвани, вы просто чудо! – хохотала она, когда они исчезли из нашего поля зрения. – Я уже знаю, кому рассказать эту историю. Дальнейшее было не слышно. – Ну и? – Мокки резко обернулся ко мне. Его глаза сочувственно сверкнули. – Это значит, что мы празднуем или горюем? В общем, в итоге мы нашли компромисс между двумя вариантами. Дождались четырех утра, то есть того времени, когда все население корабля уже заснуло, а туман на море поднялся столь плотный, что ничего не было видно даже на расстоянии вытянутой руки, и отправились на носовую часть палубы. Там мы разбили о борт пару бутылок вина и сели рядышком. – М-да, – сказал Мокки. – Угу, – согласилась я. – Думаю, он для дела с ней флиртовал. – Угу. – Мы же сказали ему: надо жить, как жил. Вот он и выбрал стратегию, которая соответствует его бывшему поведению. Он же был бабником, я ничего не путаю? – Угу. – Едрить-колотить, Джеремия, твои «угу» хуже плача! – Угу. Мокки раздраженно вздохнул, сказал, что скоро вернется, и канул в тумане. Но не прошло и несколько секунд после этого, как руки кого-то, подкравшегося сзади, закрыли мои глаза. – Тс-с-с, – шепнул Талвани, – это я. Он даже не подозревал, как близко был к смерти, потому что я почти что выхватила кинжал, спрятанный за голенищем. Пока я приходила в себя от мысли о том, что чуть его не убила, Тилвас сел на палубу передо мной. Он спокойно и немного грустно посмотрел на меня, потом цокнул языком: – Я слышал, о чем вы сейчас говорили. Решил, что раз такой туман, то вы меня не увидите, а значит, я могу немного за вами последить. – Извращенец, что ли? – буркнула я. – Да нет, просто соскучился. – Скажи это той девице. Талвани пару мгновений всматривался в мое лицо – сначала иронично (ха-ха, вот так шутка!), потом – шокированно (ты сейчас серьезно?!). Затем звонко шлепнул ладонью о лицо. – Джерри, она работает у Анте Давьера!.. Я решил, что в нашей ситуации лучшим, что я смогу сделать в Пике Волн, будет пойти на вечеринку в Лесное посольство. Пошел. Познакомился там с парой шолоховцев. Через них – еще с парой. Говорил всем, что хочу сгонять в их чудный город. И вот в итоге счастливым образом оказалось, что на этой шукке поплывет та девушка – она приезжала в Шэрхенмисту как раз затем, чтобы привезти отсюда кое-что в картинную коллекцию Анте. Естественно, я пытаюсь с ней сойтись!.. Но! – увидев мой мрачный взгляд, Тилвас поднял указательный палец. – «Сойтись» не равно «соблазнить». Она замужем, между прочим. У нее три ребенка. А «прелестью» назвала меня просто потому, что это факт, не требующий доказательств. Да и вообще. – Талвани посмотрел на меня, вскинув брови, – ты что, действительно такая ревнивая ? Я открыла рот и тотчас захлопнула его. Помолчала. С души у меня как будто упал камень, но. Казалось, там осталась еще парочка. – Вообще, обычно нет, не ревнивая, – сказала я и поморщилась. – Прости, Талвани. Я представляю, какой глупой тебе кажется моя реакция. Но дело в том, что. Я тоже скучала в эти дни. И даже Бакоа скучал! И каждый из нас умудрился накрутить себя поодиночке, а обсуждая это, мы только множили тревогу, и вот, когда увидели тебя с незнакомкой, случился, видимо, некий взрыв. Лично у меня проблема, которая реально меня волновала, подменилась проблемой ревности – как более простой, – и вот… Примите-распишитесь. Тилвас нахмурился. Поднял руку ладонью вверх и задумчиво поперебирал пальцами в густом тумане, будто щекотал живот огромному белому коту. – А какая проблема волновала тебя на самом деле? – негромко спросил он. – Может, с ней мы тоже разберемся? Помявшись, я все же рассказала ему о тех наших с Мокки сомнениях. Почти слово в слово. Тяжелые разговоры почему-то всегда запоминаются в мельчайших деталях. Чем дольше я говорила, тем сильнее смущалась. И в то же время – мне становилось легче. Тилвас, тоже сначала напряженный – он же не знал, какая информация его ожидает, мало ли, – постепенно расслаблялся, что определенно было хорошим знаком. Пахло темным ромом и изюмом из кают-компании и морской солью – отовсюду. Воздух был достаточно холодным для того, чтобы мои руки покрылись мурашками, но достаточно теплым, чтобы это не вызывало дискомфорта. Шукка, в недрах которой негромко гудел магический кристалл, уверенно и терпеливо раздвигала морские волны – ночь была тихой, и плеск воды о лакированные борта корабля лишь успокаивал, а не пугал, как бывает в сезон штормов. Мы с Тилвасом находились будто в каком-то магическом пространстве, отделенном от реального мира. Талвани внимательно смотрел на меня во время моего монолога. Легкий восточный ветер играл каштановой прядкой волос, упавшей ему на лоб. Я, рассказывая, скрестила ноги и водила пальцем по доскам палубы, выписывая причудливые буквы несуществующего алфавита. Туман надежно глушил мои слова, окружал нас непроницаемой стеной. Лишь один раз какой-то не пойми откуда взявшийся морской огонек, мигая синим цветом, проплыл между нами и тоже канул в ночную мглу. – Ну и вот… – закончив, я потупила взор и прикусила губу. – В общем-то, можно сказать, что я испугалась, что потеряю тебя. Такие дела. Dixi. Какое-то время Тилвас молчал. Потом он придвинулся ближе и мягко, но уверенно взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Затем обхватил ладонями мое лицо и прижался своим лбом к моему. Взгляд дымчато-серых, глубоких, самых красивых на свете глаз Талвани был очень внимательным: в нем смешивались понимание, усмешка и – гурх бы подрал это пугающе сильное, но неизбежное здесь слово – любовь. Нас разделяли считаные дюймы, и теплое дыхание Тилваса – пряный аромат кофе и специй – уже ласкало мои губы. Близость Талвани заставила мое сердце забиться сильнее. – Джерри, – серьезно шепнул он. – Я скажу кое-что, что тебе понравится, но сначала – то, что тебя разозлит, хорошо? Я осторожно кивнула. – Договорились. Тогда Талвани нежно коснулся губами моих губ, прошелся легкими поцелуями по скулам, носу, подбородку – щекочуще, дразняще и нежно, и только затем отстранился, на сей раз садясь не напротив меня, а рядом. Его лицо приобрело слегка шаловливое выражение, как это всегда бывает, когда он готовится толкнуть речь. – Когда ты переживаешь, что вы с Мокки – как ты это сказала? – камни, тянущие меня на дно, то это тоже не обо мне . А о тебе и Бакоа, – подмигнул он. – Мол, вы такие крутые плохие ребята, а я такой белый, пушистый и наивный, что вы меня портите, а я этого в упор не вижу, бедняжка. И, только чудом вырвавшись из круга вашего тлетворного влияния, я могу понять, что происходит, ужаснуться и наконец-то сбежать. Оставив вас в вашем темном царстве, – он сделал паузу, потом передернул плечами. – Брр-р. М-да, это действительно звучит плохо. Весьма грустный сценарий. Но по факту это чистая фантазия. И знаешь, что создало ее в ваших головах? Гордыня. Да-да. Она самая. Мысль о том, что вы, молодцы такие, все контролируете… В том числе меня. А это не совсем так. Или, если быть честными, это совсем не так. Безусловно, в мире есть люди, с которыми сработал бы описанный выше вариант, но. Во-первых, это не я. А во-вторых, на таких людей ни ты, ни Мокки влиять бы не стали. Они бы вас вообще не заинтересовали, как и вы их. Так что. – Тилвас пожевал губами, потом твердо и уверенно продолжил: – Забей. То, о чем ты волнуешься – удержать кого-то из-под палки, – по сути невозможно. В твоем случае. Тем более, если этот кто-то – я. Договорив, Тилвас вдруг резко оглянулся через плечо. – Бакоа. Чисто к твоему сведению: я знаю, что ты здесь, причем давно. – Пф! – Вор шагнул из-за пелены тумана и по-свойски плюхнулся рядом с нами на палубу. – Я просто не хотел своим появлением мешать твоему миленькому монологу, Талвани. Пробуешь себя в амплуа проповедника, я погляжу? Неплохо получается. – Конечно, я же во всем шикарен. – И это он еще говорит о чужой гордыне. Тилвас подмигнул, Мокки осклабился. Я фыркнула. Потом Бакоа бросил перед нами журнал капитана, в которым были собраны списки и краткие сведения о всех пассажирах. – Эта девица и впрямь из Шолоха и работает на Анте Давьера, – вор пальцем постучал по одному ему видимой в ночи строке. – Твое унылое «угу», Джерри, мне категорически не нравилось, и я пошел проверить данные. Пять минут – и вот мы знаем, что Талвани и впрямь тусуется с этой лесной ведьмой не просто так, а для работы. А ты боялась! – Бо-о-оги, Мокки, как ты крут, – добродушно рассмеялся Тилвас. – М-да, – я взлохматила себе волосы. – Я одна, что ли, сегодня не в геройской форме, получается?.. Только ошибаюсь, грущу и ничего не предпринимаю? – Ну, кто-то же должен оттенять наше с придурком величие, – пожал плечами Бакоа и тотчас получил от меня тычок под ребра. Какое-то время мы молчали. Напряжение быстро таяло, как сливочное масло, которое положили на свежий горячий тост. Тилвас взял меня за руку и сжал ее так нежно, что в ответ у меня трепетно зашлось сердце. Становилось теплее. Кажется, где-то за пеленой тумана, за горизонтом, занимался рассвет: чернота окрашивалась нежными лиловыми тонами. Вдалеке послышались первые крики чаек. Но вдруг я спохватилась: – Стоп, Талвани! Про гордыню – это была неприятная из обещанных тобой двух тем разговора. А что насчет второй? – Ах да! Точно. Он улыбнулся, выныривая из своих мыслей: все мы были слегка зачарованы этим таинственным рассветом на корабле. Голос Талвани понизился, интонация стала серьезнее, когда он сказал: – Хорошая вещь заключается в том, – с расстановкой начал он, – что я по своей воле, в полном сознании и во всей мощи своего только что доказанного понимания человеческой натуры никуда, никуда не уйду от вашей компании. Тебе, Джерри, вообще каюк в этом смысле. Я почувствовала, как кровь хлынула к моим щекам, когда он наклонился и снова поцеловал меня – быстро, ведь мы все-таки были не одни, но чувственно. – Вот такие дела, – нарочито трагически продолжил Тилвас. – Придется вам как-то с этим жить, ребята. Он негромко рассмеялся, увидев мое смущение и раздраженно закатанные глаза Мокки, зачерпнул рукой горсть порозовевшего тумана и наконец уверенно заявил: – Мне кажется, нас ждет еще не одно прекрасное приключение. Однажды утром в Сироппинге Виолетта Семнадцатое июня. День, когда почтенные студенты форванского университета готовы драться за еду, будто оголодавшие гиены. Я не шучу! Битвы случаются такие, что лазарет потом переполнен: тут порез, там ушиб, а здесь разбитое сердце, ибо «я думала, мы подруги, а она оттолкнула меня, чтобы первой оказаться в очереди». Все дело в том, что семнадцатое июня – это день Тех Самых Блинчиков. Главное блюдо кампуса. Знаменитое, традиционное, более того – исконное. Форванская легенда гласит, что тысячу лет назад, в год основания университета, сюда пришла пожилая семейная пара и попросила приюта: их собственный город пожрали пустоши постапокалипсиса. В обмен мужчина и женщина пообещали готовить еду для студентов. И первым, что они приготовили, оказались блинчики с кленовым сиропом. Жители университета посмотрели на них с некоторой снисходительностью, но стоило им попробовать это обычное, казалось бы, блюдо, как они пропали… Их вкусовые сосочки трепетали. Душа вновь и вновь воспаряла на крыльях удовольствия. Мозг барахлил, не понимая: неужели какие-то дурацкие блинчики могут быть столь хороши?! Секрет заключался в таинственной добавке, пыльце некоего растения, которое кануло в постапокалиптическое небытие вместе с деревней семейной пары. Эту пыльцу добавляли в муку и в кленовый сироп. И, как показала быстрая оценка магов, она обладала магическим эффектом. Во-первых, пыльца влюбляла едоков в сами блинчики, заставляя их получать невероятное наслаждение от еды, но при этом не создавала зависимости. Во-вторых, пока ты ел блинчики, в голове одна за другой расцветали шикарные идеи. Восхитительные идеи! Возможно, пыльца каким-то образом приоткрывала завесу тайн человеческого подсознания, доставая оттуда то, что сам ты вытянешь разве что в приливе невероятного вдохновения. В общем-то, несколько лет жители кампуса были чертовыми гениями с глазами-сердечками, чей взгляд был стабильно направлен на блинчики. Дом той семейной пары стал первым домом будущего Сироппинга. А потом запасы пыльцы закончились. – Нам нужно еще! – поняли преподаватели и стали выращивать нужное растение в как раз недавно построенных оранжереях университета. Но оказалось, что волшебным цветам настолько не подходит местный климат, что никакая магия не в силах помочь им расти так активно, как хотелось бы. Поэтому пыльцы получалось ужасно мало. Скрепя сердце деканат постановил: теперь Те Самые Блинчики с кленовым сиропом будут подаваться только один раз в году. Так семнадцатое июня стало университетским гастрономическим праздником. И в то же время – беспощадной бойней… Потому что студентов и преподавателей в Форване теперь тьма-тьмущая, а пыльцы все еще не хватает. Накануне дня X, во избежание палаточных лагерей в Сироппинге и очередей, выстраивающихся с ночи, как у нас на Земле бывает при релизе очередного смартфона, все двери и окна главного здания магически запирают. Открываются они ровно в семь утра. Переночевать на улице тоже не получится: таких умников отлавливают преподаватели. Короче, все серьезно. По-моему, даже серьезнее, чем на экзаменах. Мы с Артуром с вечера начали готовиться к нападению на деревушку. Эдинброг просчитал кратчайший путь из нашей спальни в кафетерий (путь включал в себя беготню по крыше пристройки и прыжки через дождевые бочки), а я отсчитала деньги без сдачи – чтобы просто швырнуть их в баристу и убежать поскорее, прикрывая блинчики грудью, пока кто-нибудь их не отжал. – Готова? – стоя на подоконнике, спросил меня Артур, когда старенькие часы приготовились пробить семь утра. – Как никогда готова. Миссии важнее у меня еще не было, – отрапортовала я. БОМ-М-М-М! Окно распахнулось, повинуясь силовой волне, брошенной Эдинброгом, и мы скакнули на спину лазоревому дракончику нойдичу, который в лихом вираже подлетел вплотную к стене здания. Этого нойдича Артур подкупил заранее. Безудержной стрелой, выпущенной рукой безрассудства, мы рванули вниз. На уровне второго этажа нашего слуха достиг предупредительный свисток старенького преподавателя по магической статистике. – Нарушение!!! – заорал он. – Нельзя пользоваться транспортом!!! Нойдич обиженно курлыкнул из-за такого обращения, а мы с Артуром, наперебой извиняясь и клянясь, что «не знали» (ага-ага), спрыгнули с ящера прямо на крышу той самой оранжереи. Ух! Пробежка по стеклянному коньку, который казался зеленым из-за распирающих его изнутри пальм и лиан, была прекрасна. – Давай руку! – Эдинброг, как всегда галантный, помог мне спрыгнуть на крышу козырька, потом на гравийную дорожку университетского сада. Вокруг уже была куча народа. Все галдели, бежали, пинались, швырялись заклинаниями. Кто-то уже выныривал из фонтана с воплями: «Да я тебя за это закопаю! Предатель!» И вот мы наконец достигли Сироппинга. Перед нужным кафетерием уже собралась толпа. Все внутри, как я могла судить по взгляду через панорамные окна, больше всего напоминало содержимое коробки с леденцами, забытыми на жаре. Отдельные некогда студенты сливались в общую массу, в которой было неясно, где чьи руки и ноги. Снаружи кафешку подпирало еще больше людей. Те счастливцы, которым удавалось купить блинчики, просто не могли выбраться на свежий воздух. – Э, – сказала я. – Я что-то не уверена, что туда хочу. У меня новая юбка и все такое. – Это дело чести, Виолетта, – торжественно сказал Артур, закатывая рукава рубашки и сжимая-разжимая кулаки для пробы. – По негласным правилам вокруг и внутри кафе нельзя пользоваться колдовством. Но локтями и зубами – можно. – О, ну раз зубами, то, считай, мы победили… – пробормотала я, но Эдинброг не распознал сарказма и удовлетворенно кивнул: – Я знал, что на тебя можно положиться. И мы, кхм, на полной скорости ворвались в толпу. А потом еще раз – потому что в первый она нас мгновенно выплюнула обратно. И еще раз. И еще. Прошла четверть часа. Мы оставались на том же месте, отбрасываемые вновь и вновь, но выглядели при этом уже куда хуже, чем прежде. Артуру разбили губу, на его рубашке недоставало пуговиц. У меня откуда-то обнаружилось два фингала разом. – Макияж «панда», писк сезона, – огрызнулась я в ответ на чей-то вопрос о том, что случилось с моим лицом. Увы, с нами не было ни Маргарет, ни Бо́риса, с кем мы могли бы в теории объединиться ради общей победы. Мэгги, которой как медсестре еще предстоит всех нас залатывать, один блинчик и так доставался в качестве оплаты, а Борис. Понятия не имею, где он, но подозреваю, что финансист Отче-наш тоже не останется без порции. Может, он сделал подкоп под кухню кафетерия. Может, пообещал подбить Сироппингу статьи дохода-прихода без очереди в обмен на бронь и доставку блинчиков в его «пентхаус». Мы с Артуром были сами по себе. Вдруг у меня за спиной раздался язвительный мужской голос: – Что, Эдинброг, ты даже в этой битве умудряешься проиграть? Возьми себя в руки, не то я переломаю тебе ноги – чисто для поднятия боевого духа. Ты великий маг или великий неудачник? Лицо Артура исказила короткая судорога, свидетельствующая о некоей сложной эмоции, о чем-то среднем между «Как ты меня достал» и «Вот так удача!». Первое было закономерно, но второе – странно!.. Я развернулась на пятках и оказалась лицом к лицу с нимфином Капризом. Вернее, лицом к груди: лесной житель все-таки был гораздо выше. Как всегда, Каприз выглядел как памятник излишней самоуверенности со своими пафосными косичками в длинных светлых волосах и презрительно поджатыми губами. А в руках у него был… поднос с блинчиками! Три порции! Три шикарных, горяченьких, восхитительных порции. В каждой – стопочка из пяти румяных пухленьких крепов с горочкой взбитых сливок, политых сиропом. От них поднимался столь аппетитный пар, что у меня мгновенно потекли слюнки. – Ты откуда их взял?! – ахнула я, потому что Каприз, в отличие от нас, совсем не выглядел побитым. – Пф, – сказал нимфин, привычно видящий во мне жалкое недоразумение, а не человека, и пошел прочь. Артур задумчиво смотрел в спину уходящему однокурснику. Чересчур задумчиво, как по мне. – Знаешь, – протянул он, – а ведь правила не запрещают воровать чужие блинчики. Зачем такой тоще, как Каприз, три порции? – Я думаю, две из них предназначаются его пуме, – предположила я очевидное. – Едва ли Каприз завел себе девушку – сомневаюсь, что во вселенной вообще существуют женщины, которые согласились бы с ним встречаться. Ну а с друзьями у него тем более туго, как мы знаем. Что-то не то он в детстве прочитал в словаре под словом «дружба». – Так давай его просветим! – Артур подмигнул мне. – Объясним, что «дружба» – это «делиться». – И драться, ага. – Это он и так знает. Еще разок оценив толпу у себя за спинами и поняв, что она ни на капельку не уменьшилась – и ни разу не прельщает, – мы побежали за Капризом, крича: «Эй! Погоди! Дело есть!» Он остановился у фонтана (там снова кто-то барахтался), весь такой величественный в свете утреннего солнца, и обернулся. Поднос он изящно держал в одной руке, будто официант в дорогом ресторане. Но если я ему это скажу, он взбесится: недостойное, понимаете, сравнение. Нимфин изогнул бровь. – Что вам? – Поделись блинчиками, – в лоб попросила я. – Нет. И Каприз двинулся дальше. – Эй, ну Капризик, ну постой же! Артур так ничего и не говорил, зараза эдакая, – приходилось выкручиваться мне одной. – Не смей больше называть меня Капризиком! – забушевал тот, чуть ли ногами не топая. – Не буду! – пообещала я. – При условии, что поделишься. – Ты, жалкая попрошайка!.. – Шантажистка, позволь. – Тебе нечем меня шантажировать! – А я сочиню что-нибудь! Каприз аж задохнулся от негодования. – Эдинброг, усмири своего фамильяра, – потребовал он, взглядом швыряя в нас громы и молнии. Артур заправил выбившуюся прядку волос за ухо и с достоинством пожал плечами. – Подскажи как, и тогда я с удовольствием ее утихомирю. – Предатель! – ахнула я. Кажется, это было самое часто произносимое слово в Форване в тот день. Каприз, что-то бубня, вновь попробовал уйти, но на сей раз Артур, аллилуйя, все-таки проявил инициативу. – Хей, Каприз, а что, если я предложу тебе кое-что очень интересное в обмен на порцию этих блинчиков? – его голос стал ниже и загадочнее. – Что-то, что тебя однозначно порадует? – О чем ты? – нимфин подозрительно оглянулся. Я тоже была заинтригована. В голове моей калейдоскопом провернулось что-то около ста разных идей, половина из которых была просто неприличной. – Это ты мне скажи. Что ты хочешь? – наклонил голову Эдинброг, и Каприз сразу поскучнел. Еще бы! Так же совсем не интересно! – Ладно-ладно!.. – Артур встрепенулся, когда желанные блинчики вновь поплыли прочь от нас, уносимые ушастым нимфином. – Давай так: устроим дуэль, ты меня победишь, и я прилюдно признаю, что ты всегда был сильнее меня? – Ты совсем сбрендил, Эдинброг? – Каприз выглядел оскорбленным. – Мне не интересно драться, когда мне поддаются. – А, то есть ты осознаешь, что в нормальных условиях я всегда выигрываю? – Да пошел ты! – Ладно-ладно!.. – снова повторил Артур, и, о чудо, это снова сработало. Магические слова, надо взять на заметку. Хотя кто бы мог подумать! – Каприз, у меня есть флакон с драконьей кровью. Я имею в виду, кровь настоящих, крупных драконов – не нойдичей, а тех, к которым принадлежит и мастер Ойгонхарт. И которые давно вымерли, верно. Но этот флакон достался мне по наследству. И, как ты, несомненно, знаешь, драконья кровь крайне ценна. А еще, если распылить ее в лесу, захваченном пустошами постапокалипсиса, то этот лес оживет. Глаза у Каприза стали как блюдца. Тут уж я, не менее шокированная, поспешила вмешаться. – Артур, а ты правда настолько хочешь эти блинчики?! – Я согласен! – нимфин быстро пошел обратно к нам. – Забирайте все порции. Где флакон? Я немедленно отправлю его домой. Он пытался всунуть Артуру в руки поднос, Артур сопротивлялся, я переживала за судьбу тарелок, которые ездили по нему туда-сюда, так и норовя свалиться на землю. – Поменьше резких движений, джентльмены! – в конце концов не выдержала я, выхватывая этот разнесчастный поднос и возвращая ему утраченный баланс. – Так! Я правильно понимаю, что планы меняются? Мы идем не есть, а за флаконом? Ребята кивнули. Всю дорогу до нашей комнаты я торжественно тащила блинчики, которые благодаря заклинанию продолжали быть упоительно теплыми. Сливки наверху тоже не спешили таять. Каприз то и дело подозрительно уточнял у Артура, не пошутил ли он, обещая в этом случае отвинтить Эдинброгу голову. – Я не шучу такими вещами, – Артур устало потер глаза и вошел в спальню. А потом достал из запертого ящика стола изящный, но пыльный флакончик, чья крышка была выполнена в форме драконьей головы. – Держи, – Эдинброг протянул сокровище нимфину. На сей раз Каприз посмотрел на него очень странно. Как на умалишенного. – Ты же понимаешь, что блины стоят примерно в миллион раз меньше ? – на всякий случай уточнил он. – Тем не менее я хочу угостить ими свою девушку, потому что в следующем году нас здесь точно не будет, – Артур неожиданно подмигнул мне. Я никогда не любила рубить на корню чьи-либо благие начинания, особенно на мой счет, но все-таки вынуждена была выступить с осторожной критикой. – Артур, это звучало бы очень романтично, если бы не было так нерационально. – Да что вы заладили оба!.. – раздосадовано отмахнулся Эдинброг. – Неужели не ясно, что я сам хочу, чтобы нимфинские леса вернулись к жизни? Хотя бы часть из них. Считай, что блинчики – это предлог, Каприз. В конце концов, просто так ты этот флакон никогда бы у меня не взял. – Большое спасибо, – серьезно сказал Каприз и даже, кажется, немножко поклонился. – Я пойду. Нужно отправить флакон как можно скорее. Мы остались вдвоем. Солнышко за окном было – просто прелесть. – Это был классный поступок, – улыбнулась я, кладя руки на плечи Эдинброга. – Ты только что его критиковала. – Ну это так, не обращай внимания. Я просто не знала причину. Так часто бывает: ты выступаешь против чего-то просто потому, что не понимаешь этого. А я теперь все-все понимаю, мой благородный сэр Эдинброг. – Так уж все-все? – улыбнулся он, наклоняясь ко мне и осторожно касаясь моих губ своими. – Ага, – я хитро сощурилась. – А еще у меня, кажется, открылся дар ясновидения. Я знаю, что сейчас произойдет. – Да ну, – Артур вскинул брови. – Удиви меня. И тогда я шепнула кое-что ему на ухо, и он снова меня поцеловал. А потом я его. И снова – он. И дальше, и дальше, и дальше. Какое-то время спустя мы взяли все те же блинчики – да-да, до сих пор шикарные, ибо заколдованные! – и пошли с ними искать Каприза. В Сироппинге продолжалась битва не на жизнь, а на смерть. Раненых было все больше. Но также было много и жутко довольных, добывших все, что надо, и теперь расположившихся с этим богатством на университетских лужайках. Мы обнаружили Каприза и Пустыню у реки, где они отдыхали на самом берегу, причем нимфин оперся спиной о своего огромного фамильяра, а она свернулась вокруг него уютным кренделем, будто своеобразное кресло, и, кажется, дремала. Всем бы такого урчащего котеночка. – Хей, Каприз! – уже издали окликнула я. – Время наконец-то всем вместе попробовать эти несчастные блинчики! Он удивленно обернулся. Мы с Артуром по-свойски плюхнулись по обе стороны от него, заставив Пустыню подозрительно приоткрыть глаза. – Я же сказал: все три порции – вам, – вскинул брови нимфин. Но Артур в ответ лишь непререкаемо всунул ему в руки тарелки, а я со смехом потрепала его по плечу. – Так, запоминай! «Д» равно «дружба», равно «делиться». «Ржавый гвоздь» Мелисандр Кес «Ржавый гвоздь» имел славу самого злачного места во всем Саусборне, и небезосновательно. Расположенный в сердце портового района, этот кабак пропах пшеничным пивом, чесночными гренками и крепким табаком. Публика, предпочитавшая коротать здесь ночи, определенно не вызывала доверия, а в неверном свете дешевых красноватых магсфер лица посетителей казались еще более зверскими, чем при свете дня. Тем неожиданнее было увидеть среди всех этих ухмыляющихся бандитов чисто выбритого мужчину в узких светлых штанах и щеголеватой антрацитово-черной блузе. Он нарочито медленно делал заказ. – Пожалуй, вино у вас лучше не брать, да? – улыбнулся он отнюдь не дружелюбному бармену, чей правый глаз был скрыт под черной повязкой. – Сомневаюсь, что оно вообще из винограда. А что насчет виски? Как считаете? Не советуете? Хм. Ладно, давайте остановимся на чашечке горячего чая. – Ты издеваешься, куренок? – пробасил бармен, угрожающе нависнув над разделяющей их с гостем стойкой. – Он безалкогольный. – Но ведь моей очаровательной соседке вы, кажется, согласились его налить, – посетитель указал корректно раскрытой ладонью на примостившуюся рядом девушку. Бармен что-то злобно пробормотал себе под нос и ушел выполнять заказ. Девушка с любопытством посмотрела на необычного соседа. – Кес. Мелисандр Кес, – он с улыбкой протянул ей руку. – На самом деле, я собирался напиться, но, увидев вас, подумал: а за каким д'гарром мне убивать собственный организм? Вот ведь рядом со мной чистейший образец того, как великолепно можно выглядеть, если не налегать на горячительное. И я решил последовать вашему очаровательному примеру. – Это очень мило. Я Санша, – засмеялась девушка и протянула руку в ответ. – Что заставляет вас проводить здесь вечер? – спросил Мел. – Ну, как сказать. Какое-никакое, а развлечение. Я весь день шью здесь неподалеку, так что к вечеру перед глазами сплошной хоровод из иголок и ниток, только до «Гвоздя» и есть силы добраться. А вы-то почему здесь? Сразу же видно, господин из благородных, – Санша стрельнула глазами на богатую вышивку, шедшую по вороту блузы Мелисандра. Тот отмахнулся. – Ох, да ладно! А я-то надеялся, что в кои-то веки сойду здесь за своего… Так хочется повеселиться нормально, без оглядки на статус. Но как вы быстро меня раскусили, госпожа! Вот это проницательность. Как?! – Мел надеялся, что его слова прозвучат как чистейшее удивление, но, к сожалению, актерского таланта у него было маловато. Впрочем, девушка приняла сказанное за чистую монету, пионовый румянец залил ее пухлые щечки. – Вы правы, госпожа, к сожалению, вы правы, – продолжал заливаться соловьем Мел, прочувствованно сжимая ладошку собеседницы. – Мне действительно не место в «Ржавом гвозде». Как-никак, я все-таки Свидетель Смерти при Жандармерии. – О-о-о, – с почтением протянула девушка. Интерес, до того неспешно разгоравшийся в ее глазах, вспыхнул теперь яркой звездой, мгновенно согревшей душу Мелисандра. «Как же легко я нравлюсь людям», – с удовлетворением подумал он и добавил: – Иногда так сложно забыть о том, что мне приходится видеть каждый день. Я не могу ходить на балы и светские приемы, потому что боюсь встретить там того, кого вскоре мне придется увидеть на столе в морге. Говорят, люди моей профессии должны уметь отстраняться, но как? Как можно не слышать свое сердце, которое всегда сочувствует, сопереживает всем этим беднягам, разделяет их боль? Да если бы я и умел абстрагироваться. На балы мне путь все равно заказан: я не могу оплачивать входные взносы, потому что все деньги отсылаю младшему брату в Иджикаян, чтобы он мог получить там достойное образование. Мой крест – быть одиноким, – Мел вздохнул и отвернулся. Санша смотрела на него расширившимися глазами. – Мне так жаль. – проблеяла она. – Но вас должно греть понимание того, что вы делаете важное дело! Вы помогаете восторжествовать справедливости, вы помогаете брату ценой собственных удовольствий! Это же так благородно! – Но как же мне встретить любовь? – пожал плечами Мелисандр. – Среди своего круга нельзя, а стоит мне вырваться в большой мир свободных людей – во мне сразу же признают чужака и начинают сторониться, как прокаженного. Вот и вы сразу меня разгадали, госпожа. – Нет-нет! Что вы! Никакой вы не прокаженный! Мелисандр с удовольствием отметил, что Санша незаметно придвигается все ближе и ближе. От волнения ее глаза заблестели, и она стала еще симпатичнее, чем была вначале. «С ума сойти, я ведь ей действительно нравлюсь! – поразился Мел. – Еще и пяти минут не прошло, а она уже почти влюблена! Может, в следующий раз и преувеличивать не надо? Я достаточно хорош для правды о себе?» Он уже было открыл рот, чтобы начать умалять значение всего только что сказанного, втайне надеясь, что девушка не поверит новой информации и сочтет ее просто робостью, как кто-то грубо схватил его за плечо и резко развернул. – Кес! – рявкнул ему в лицо этот кто-то, оказавшийся крупным жандармом, запыхавшимся от быстрой ходьбы. – Так и знал, что найду тебя здесь! Быстро дуй в Королевский Университет, там два трупа. Надеюсь, ты не нахлестался, как обычно! Жду у выхода, собирайся! Кажется, весь «Ржавый гвоздь» разом уставился на Мелисандра. – Долг зовет. Не светит мне покоя в этом мире. – вздохнул тот, поджав губы в куриную гузку, и галантно поцеловал руку Санши на прощание. Впрочем, ее явно разочаровало слишком уж непочтительное обращение жандарма со скрывшимся собеседником. Да и блуза Мелисандра, как она теперь догадалась, была расшита крашеными стекляшками, а вовсе не драгоценными камнями. И вообще, вряд ли бы благородный господин так сразу рассказал ей все о себе. – Хереса мне, Джимми! – мрачно крикнула она бармену, почувствовав себя полной дурой. – Прах побери, ну Вайз! Ну почему ты все время портишь мне свидания! – выл Мелисандр, едва поспевая за жандармом, который мчался как на пожар. – Ты же сам сказал – долг зовет, – пробасил тот. – Да я не про это! Ну можно как-то более вежливо, а? Она же теперь решит, что я какой-нибудь паршивый мальчик на побегушках, а не настоящий Свидетель Смерти! Мы все-таки уважаемые профессионалы! – Ты самостоятельный Свидетель Смерти всего пару месяцев как. А до этого был просто помощником. Вот пройдет пара лет, и я сменю тон. А пока не выпендривайся, Мелисандр, и начни уже ходить в нормальные заведения. «Ржавый гвоздь» – это выбор совсем отчаявшихся. Ты достоин большего. – Зато на фоне этих отчаявшихся я себя хотя бы человеком чувствую, – буркнул озябший в своем слишком легком наряде господин Кес. – Дурацкая позиция, для слабаков. – Какого пепла, Вайз! Держи свое мнение при себе, когда не спрашивают! – Может, оно хоть заставит тебя задуматься. Мы пришли. Королевский университет, старинное здание в самом центре Саусборна, чернел на фоне густо-синего ночного неба. Сейчас он гораздо больше походил на замок с привидениями, нежели на обитель острых умов и всевозможных знаний. Свидетель Смерти, или же «свид», как повсюду сокращают название этой профессии, вслед за жандармом молча прошел в библиотечный корпус. Там их встретили еще несколько представителей власти и… первый труп. – Второй лежит на этаж ниже, у лестницы. Двое молодых воришек, представляете? Не пойми что искали, но нашли смерть, и то по случайности. – вздохнул один из университетских охранников, которых тут сейчас было на удивление много. – Потом расскажете, что случилось, – профессионально, как ему самому показалось, отрезал господин Кес. Он быстро осмотрел тело. Погибший был юношей, лет 17–18, смуглый, хрупкого телосложения, в аккуратном студенческом костюме. «Надо же, сверстник Балтимора. И одежда похожа на иджикаянскую», – с тоской подумал Мел, вспомнив брата. Пару минут спустя он махнул ассистентам – мол, тащите его в холодное подземелье для вскрытия – и отправился вниз за вторым трупом. Увидев тело, Мелисандр сначала не поверил своим глазам. Потом почувствовал, что земля уходит из-под ног и потолок опасно близится к полу. Во рту пересохло, в ушах зазвенело, а воздух вдруг показался ледяным, колющим тысячью иголок и пахнущим пылью и сажей… Пыль и сажа. Судя по всему, именно так пахнет одномоментно рухнувшая жизнь. На полу лежал Балтимор Кес. Мертвый. До обморока оставалось совсем чуть-чуть, когда Мелисандр сам себя пребольно ущипнул за палец и кое-как восстановил пошатнувшееся равновесие. – Все в порядке, док? – участливо спросил его помощник, хорошенький молодой свид по имени Нэйсил. – Эээ… Да. Конечно. Просто споткнулся. Жандармы видели, что с их старшим свидом что-то не так, но не спешили выпытывать детали: пройдоха Мелисандр – эмоциональный парень, прикидывали они, наверняка внезапно вспомнил какую-то неприятную мелочь, вот и затосковал. А сам Мел не решался сказать правду. Ему парадоксально казалось, будто произнесенное вслух признание каким-то образом окончательно утвердит произошедшее, переведет его в статус свершившегося. То, что сейчас выглядело как злобная шутка, черный розыгрыш судьбы, моментально станет неоспоримым фактом. Пока молчишь, надежда есть. Я не могу… Не могу не верить в это: ведь больше ничего у меня не осталось. – Док, может, вам воды принести? – Нэйсил не на шутку беспокоился за старшего напарника. Лучше принеси мне что-то, что оборачивает время вспять. Что вынет мое сердце и отдаст его моему мертвому брату. Или хотя бы пообещает мне, что его душа сейчас с нашими родителями, а не растаяла в черноте вселенной без остатка. Лучше принеси мне голову бога, позволяющего происходить таким вещам, Нэйсил. Принеси мне его душу и ответ на вопрос: Как. Могло. Такое. Случиться. Мел прокашлялся и собрал всю свою силу воли, чтобы все-таки заставить себя перевести взгляд на лежащее перед ним тело Балтимора – его любимого младшего брата. – Я передумал, – хрипло сказал Кес коллегам. – Пожалуйста, расскажите, что произошло с этими мальчиками, прямо сейчас. Идем по магазинам Тинави из Дома Страждущих – Цена указана за сто граммов, сэр. А наши стейки обычно весят по 300–350 граммов. Вы уверены, что. – официант смущенно опустил глаза, но все же продолжил: –…что хотите именно это блюдо? Палец Моргана, направленный на строчку меню, вздрогнул, а потом развернулся: теперь блистательный доктор Гарвус указывал им себе на грудь. Грудь эта была обтянута черной рубашкой, которая еще три дня назад выглядела превосходно, но сейчас была потрепанной и – признаем это – надорванной в паре мест. – Я? – с некоторым изумлением переспросил Морган. Официант осторожно кивнул. – Вы намекаете на то, что я не могу позволить себе такое блюдо? Зеленые, как весенние луга, глаза Гарвуса нехорошо сузились. Кажется, в глубине души у него уже разверзлась пропасть, полная раскаленной вулканической лавы, но милый доктор все еще сохранял свою фирменную внешнюю холодность. Райки (если вышивка на кармане рубашки не врет, то именно так звали нашего официанта) понял, что допустил страшную ошибку, и вежливо склонил голову. – Прошу прощения, сэр. Итак, ваш заказ. – он повторил все пункты. И, поскольку Морган продолжал буравить его испепеляющим взглядом, поспешно добавил: – Аперитив за счет ресторана! Подарок дорогим гостям. Мы с Берти уже едва сдерживались от хохота. Стоило официанту отойти, как Голден-Халла от души хлопнул Моргана по плечу. – Поздравляю, дружище! Добро пожаловать в новую социальную прослойку. Ты, пожалуйста, не касайся локтями стола: смотри, какая тут белая скатерть, еще испачкаешь. – Я действительно настолько плохо выгляжу? – игнорируя шуточки Берти (что явно означало крайнюю степень его взволнованности), Морган придирчиво осмотрел свою одежду. Я вынуждена была признать: – Ну, не только ты. И действительно: все втроем мы были весьма потрепанными. Еще бы! Пару дней назад мы участвовали в жестокой магической битве, а из подобных обстоятельств просто невозможно выйти лучезарным красавчиком в отглаженном наряде. И пусть после боя мы как следует отдохнули в Долине Колокольчиков, раны на нас не успели до конца зажить, а одежда, хоть и выстиранная, теперь была местами заштопанной. Точнее. У меня-то были сменные вещи в моем путешественническом саквояже, и я вполне могла бы переодеться. Но вот у Моргана подобного запаса не имелось, и я из чувства солидарности осталась в той же рубахе и узких брюках. Берти рассудил таким же образом. Вот и оказалось, что мы приехали во Врата Солнца в достаточно подозрительном и, я бы даже сказала, пожеванном виде. И если еще полчаса назад это не казалось проблемой, то теперь слова официанта Райки заставили каждого из нас подумать, что неплохо было бы принарядиться. – После еды пойду по магазинам, – мрачно объявил Морган. – Я тоже хочу! – встрепенулась я. – Еще чего, – возмутился Гарвус, слегка задрав подбородок (он привык надменно смотреть на полные студентов амфитеатры). – Мне не нужна компания. – Морган, ну пожалуйста! – я сделала жалобные глаза. – Ты всегда так красиво одеваешься, у тебя такой замечательный вкус. Позволь приобщиться к таинству твоих покупок? Если что, я не лукавила, говоря это. Гарвус и впрямь знал толк в одежде, и ему была не чужда некоторая доля самоиронии: правда, только в домашних облачениях (вроде майки с крустом или джемпера с вышивкой «Смерть, не сейчас: я работаю»). Нет, безусловно, у всех шолоховцев стиль в крови (возьмите одного только Полынь! Или меня саму.), а Морган – почти шолоховец, но мне все же хотелось посмотреть на то, с каким выражением лица он ходит по магазинам. Наверняка он ужасно придирчив. Берти, естественно, поддержал мое желание. – Морган, лучше добровольно согласись пойти вместе с нами! Иначе мы просто будем внаглую за тобой следить. Я сыщик, Тинави – Ловчая, с навыками тайного наблюдения у нас все замечательно. Но ведь ты будешь знать , что мы за тобой ходим. И беситься. Тебе это точно нужно? – С кем. Я. Общаюсь, – процедил Морган и накинулся на едва принесенный ему стейк с таким остервенением, что официант Райки, кажется, вновь засомневался в платежеспособности клиента – только бродяги бывают настолько голодными!.. Впрочем, после обеда он подобрел. Или, скорее, немного размяк и смирился с тем, что еще полсуток ему придется выдерживать нашу компанию: завтра мы разъедемся по разным сторонам света. – Только ведите себя прилично, – строго поджал губы Морган. Я закивала головой так энергично, что она чуть не оторвалась, а Берти молитвенно сложил руки и, веселясь, коснулся ими лба. – Клянусь, ты не пожалеешь! Согласно карте, в крохотном городке Врата Солнца было пять магазинов готового платья. Один из них носил гордое название «Эту ночь вы не забудете» и специализировался на вечерней моде. Рассудив, что это не очень практично, но очень весело, мы решили заглянуть в него на десерт, если у нас останутся силы. Я достаточно редко ходила обновлять гардероб с кем-то за компанию – мне всегда казалось, что это логичнее делать в одиночестве: в своем темпе, выбирая, сомневаясь и раздумывая так долго, как захочется. Впрочем, наши походы по магазинам с Кадией всегда были чем-то очень веселым (скорее дурашливым, чем полезным: после них в моем шкафу нередко оказывалось прах знает что, но яркое), а совместные вылазки с Дахху непременно превращались в философские диалоги, в результате которых мы быстро забивали на вопрос одежды и шли пить какао. Как вскоре выяснилось, совместные покупки с Берти и Морганом чудно сочетали в себе элементы шутовства и садизма. – Слушай, – сказал Голден-Халла, задумчиво глядя на то, как Гарвус бродит между вешалками. – Я тут заметил одну вещь. Ты дольше всего смотришь вот на такие вещи. – он указал на обтягивающую удлиненную тунику из плотной рубиновой ткани и с прихотливым дизайном: к одному плечу одеяния крепилась декоративная ткань, наискось пересекающая грудь, а рукава были расшиты серебряными нитями и украшены пуговицами из камня, похожего на оникс. – Но берешь в примерочную совсем другие, – рука Берти простерлась в сторону строгой черной майки с высоким воротом. – Одежда в первую очередь должна быть уместной, Голден-Халла, – фыркнул Морган. – Куда мне идти в этом облачении? Оно больше подходит вельможам подводной Рамблы. Я же живу в шале среди гор, если ты забыл. Или ты предлагаешь мне заявиться в таком виде в Соловьиную песню? – Патти одобрит! – Делать мне нечего, наряжаться ради госпожи Вареши, – закатил глаза Гарвус. То, как маниакально Берти пытался свести своего друга с булочницей, могло бы удивить человека, который плохо знал этих двоих. Но я довольно быстро выяснила, что со стороны Голден-Халлы это просто было безопасным и забавным способом бесить и тем самым бодрить Моргана. А главное – подспудно внушать доктору мысль о том, что он не так одинок, как это может выглядеть со стороны. Ведь Морган медленно и плохо привыкает к людям. А то, что Берти то и дело упоминает Патти в шутливых перепалках, как бы ускоряет этот процесс, пусть даже реально Гарвус и Вареши практически не общаются. Это схоже с ситуацией, вследствие которой фанаты тех и других популярных актеров начинают считать их друзьями: просто потому, что много знают о них благодаря газетам. Знаменитости как бы включены в контекст жизни горожан, которым это дарит частичку тепла (а актеров, пожалуй, иногда удивляет). Вот и тут: для Моргана Патти из-за болтовни Берти о ней становится чуть-чуть более «своей» – на капельку, капелюсеньку. А в обществе «своих» мизантроп Гарвус все-таки явно чувствует себя лучше, чем в тотальной изоляции, к которой так маниакально стремится. Нет, ясное дело, душой компании ему становиться не стоит. Но чувствовать, что где-то относительно недалеко есть дружелюбно расположенное к нему существо – полезно. Короче, такими шутками Берти в своей манере манипулирует и заботится, заботится и манипулирует. Я полюбовалась туникой с ониксами и обернулась к Моргану: – Может, все-таки примеришь? Действительно ведь красиво. – Да мне некуда. – начал было повторять он, но я замахала руками: – Просто попробуй, Гарвус! Пожалуйста! Подошедшая к нам сотрудница магазина закивала: – Вам наверняка подойдет. – Ну или хотя бы посмеемся, – пожал плечами Голден-Халла. То, что на него насело трое человек сразу, стало для Моргана неприятным сюрпризом. Сопя, он с гордо поднятым носом пошел в примерочную. А когда через пару минут отодвинул шторку, все мы восторженно заахали. – Огонь! Огнище! – я показала большой палец. – И я бы не сказала, что она слишком нарядная, знаешь ли. В Шолохе каждый второй так ходит, как минимум, в Верхнем Закатном Квартале. Уверена, в Соловьиной песне в этой тунике ты будешь чувствовать себя совершенно комфортно. – Только со штанами провал, – цокнул языком Берти. – Твои как-то не сочетаются. – У нас есть подходящие! – встрепенулась швея и бросилась куда-то в подсобку. Вскоре она вернулась со штанами, которые явно были сшиты именно к этой тунике: узкие, плотные, с таким же узором из серебра на щиколотках. – А еще ботинки есть! – швея выхватила откуда-то из-под прилавка замшевые туфли со слегка загнутыми в лесном стиле мысами. – Нет, ну это уже точно. – начал было Гарвус. – Шикарно! – обрадовались мы с Голден-Халлой. На этот раз запихивание Моргана в примерочную напоминало попытки помыть кота. Ей-небо, он цеплялся за стенки руками и шипел. – Давай-давай, – поднажимал Берти. – Я вообще не понимаю, чего ты упираешься. – Мне лень, – максимально честно ответил Морган. – И я не доверяю этим брюкам. Они выглядят сомнительно. – Ты тоже выглядишь сомнительно, не переживай. Вы будете прекрасно сочетаться. – Ну красиво же, Морган! – убеждала чуть иначе я. Наконец он сдался. И да, результат всем понравился, да так сильно, что мы каким-то чудом убедили Гарвуса не переодеваться обратно: прямо так и пойти дальше в новом одеянии. – Можешь снова заглянуть в тот ресторан, удивить Райки, – подмигнула я. – Мол, смотри, юноша! Я преобразился. – Из лягушки в принца, ага, – рассмеялся Берти, пока Морган, скрежеща зубами, расплачивался и позволял сотруднице магазина выкинуть к праховой бабушке его старые вещи. Когда мы вышли на улицу – день был фантастически солнечным и теплым, – Берти с удовольствием потянулся и зевнул. Потом улыбнулся: – Наверное, стоит вернуться к гостинице и ненадолго разойтись по номерам: нам с Тинави теперь тоже стоит переодеться, а то в твоей блистательной компании мы как-то теряемся. – Еще чего, – Гарвус холодно сверкнул глазами. – Я мучился – теперь ваша очередь. – Э?! – Теперь я выберу вам одежду. То, каким тоном он сказал это, заставило нас с Берти в панике переглянуться. – Нет, ну все очень даже неплохо, я считаю! – в очередной лавке Голден-Халла с удовольствием покрутился перед зеркалом. Потом накинул капюшон изумрудно-бирюзовой накидки, подпоясанной широким кожаным поясом, драматично вытянул вперед руку и, крутанувшись на месте, взвыл на манер гадалки: – Будущее тебе предскажу я, о путник!.. Знай же: удача и счастье тебя ждут!.. Полы накидки (под которой пряталась майка с длинным рукавом и штаны такого же восхитительного цвета) театрально затрепетали, взметнулись свободные узкие концы пояса. Морган нахмурился и сложил руки на груди. – При чем здесь предсказания, мне интересно? – Не знаю, – беззаботно откликнулся Берти, вернувшись к заинтересованному разглядыванию собственного отражения. – У меня откуда-то появилась именно такая ассоциация. Тинави, а ты почему нам не показываешься? Я все это время стояла в соседней примерочной, высунув из-за шторки только голову, чтобы посмотреть на Голден-Халлу. – Да мне и тут хорошо, – в ответ на вопрос я замахала рукой. – Платье как-то не очень хорошо на мне сидит. – Да ладно? – изумился Берти. – На тебе же все и всегда хорошо сидит. – Ты мне льстишь, – пробормотала я. – Переоденусь обратно, еще поищем. – Ну уж нет, Ловчая, изволь показаться, – Гарвус свел брови. Кажется, ему не понравилось предположение о том, что он допустил осечку в выборе одежды для кого-либо. Морган же перфекционист, он вообще ненавидит ошибаться (и тут я его понимаю). – Не-не-не, – я непререкаемо задернула шторку и продолжила уже из-за нее: – Это точно не то платье, которое нужно одинокой путешественнице, которой я завтра стану. – Но есть еще сегодняшний день, когда ты под охраной! – бодро возразил Голден-Халла. – А потом уже в Шолохе его наденешь. Сама же говоришь: ваши расчудесные горожане ходят в чем хочется, будь то драной тогой или вечерним платьем – в полдень хмурого понедельника. Я поняла, что не отверчусь, и все-таки вышла в зал магазина, называвшегося «Проявись». Зал, кстати, был очень классным: все обшито дубом, предметы одежды разложены на полках в высоких стеллажах, напоминающих книжные шкафы, в центре стоят деревянные манекены с руками и ногами на шарнирах и, к счастью, без прорисованных лиц. – Вау, – Берти был краток. Морган только одобрительно кивнул. – Я свое дело знаю, – высокомерно сообщил он, и я мысленно посмеялась над тем, как шустро увлекшийся Гарвус переквалифицировался из серьезного ученого в Мастера Подходящего Облика (мы в Шолохе так называем тех, кого в других странах именуют стилистами). Я оглянулась на зеркало. Платье действительно было очень красивым. И далеко не настолько откровенным, чтобы у меня в шкафу не нашлось с полдюжины более рискованных, чем оно, нарядов, но я все же надевала их исключительно на балы и прочие вечерние мероприятия. А тут – гулять по Вратам Солнца! Я бы еще добавила – ехать в дилижансе через половину материка, но это было бы ложью: как отметил Берти, мне никто не помешает переодеться. Матовая ткань насыщенного фиолетового цвета. Декоративный корсет из кожи, поверх него – узкий ремень, который мне пришлось обернуть вокруг талии дважды, чтобы он, слишком длинный, не болтался. Длина платья – практически в пол, из-за чего ступать придется осторожно, а не в моей любимой манере «мы бежим, опаздывая на пожар». Самое интересное было на груди: платье предполагало нехилое такое декольте и представляло бы собой классическое бюстье, если бы швея не решила сделать его чуть более вычурным. А потому добавила сверху замшевый воротник-стойку со строгим серебряным узором. С одной стороны, это делало платье чуть более закрытым. С другой – более интригующим: частичная раздетость всегда выглядит провокационнее, чем раздетость откровенная. В общем и целом платье сидело шикарно, но да: я не была уверена в том, что это нужный наряд для моих целей. Впрочем, Берти рассуждал здраво, отмечая, что я не обязана надевать его по дороге. В теории его можно прихватить с собой из Врат Солнца как сувенир. Хм, а ведь это действительно хорошая идея! Давно прошли те годы, когда я таскала из каждой поездки кучу безделушек, которые затем мало-помалу составили целую сокровищницу в моем коттедже. Я обожаю те штучки: поющие раковины из Рамблы, витражную лампу из Тилирии, шахматы из Асерина, забавные деревянные фигурки из Кнассии, пахнущие дымом и вереском свечи из княжества Вухх и многое другое. Но постепенно я поняла, что если так будет продолжаться (я привозила сувениры даже из наших лесных деревушек), то однажды эти диковинки займут слишком много места. Мне станет сложно дышать в собственном доме, из очаровательной и свежей комнаты моя спальня-гостиная превратится в лавку старьевщика. А потому я прекратила покупать себе красивые штучки. И запретила друзьям привозить их в подарок. «Меня вполне порадует еда, спасибо большое, – объявляла я, когда кто-нибудь куда-нибудь уезжал. – Ну или свечи. Первую я съем, а вторые – сожгу. Не останется никаких улик! Я ведь та еще злодейка, знаете ли. (Впрочем, в прошлом году эта просьба не остановила Дахху от того, чтобы он не припер мне иджикаянскую мумию в саркофаге). Сама я привозила друзьям то, что они просили. Например, сейчас по дороге домой мне предстоит найти где-нибудь кастет для Кадии: недавно она увлеклась рукопашным боем, и, честное слово, я заранее сочувствую лесной преступности. Так вот, возвращаясь к настоящему моменту: на самом деле это отличная идея – привезти из Седых гор одежду. Это точно пригодится, и всякий раз, надевая фиолетовое платье, я буду вспоминать Долину Колокольчиков, Соловьиную Песню, Берти, Моргана, Силграса, Хеголу, Уайли – и все наше невероятное приключение, с которым мне так не хочется сейчас прощаться. – Я так понимаю, в итоге тебе понравился этот наряд, – рассмеялся Голден-Халла, выдергивая меня из мыслей. – Даже я никогда так долго не смотрю на собственное отражение, хотя обычно крайне доволен собой. Впрочем, как и остальными. Как и миром вообще. – Ох! – я встрепенулась. – Простите, что-то я задумалась. Я возьму его. – Это правильное решение, – Морган сузил глаза. – Впрочем, ни у тебя, ни у Голден-Халлы не было выбора. Я уже все взял, пока вы мерили. – Вот ты тиран! – ахнула я. – Кажется, он просто продолжает доказывать свою платежеспособность, – рассмеялся Берти. – Ладно-ладно, шучу! Спасибо, Морган. – Большое спасибо, – поддержала я. Гарвус махнул рукой. В общем-то, как-то так случилось, что после приобретения новых нарядов мы вошли в раж. И начали заходить во все подряд лавки. И покупать прах знает что, как самые настоящие легкомысленные туристы, слегка потерявшие голову от красочности иноземных товаров. Это было весьма необычным времяпрепровождением – что для меня, что для Берти и Моргана, но оно определенно обладало особым шармом. Голден-Халла накупил подарков для своего пса Арчи, ждущего его на острове Этерны, для бывших студентов, присматривающих там за ним, для господина Коби Ориандра – булочника, у которого он снимал мансарду. Морган покупал книги, блокноты, перья, сургуч для печатей – рациональность ему не изменила. Я разыскала необходимый кастет для Кадии, пару восхитительных амулетов для Полыни, шейный платок для Дахху, какие-то удивительные северные краски для Лиса и еще миллион подарков для остальных. Упаковав все это богатство, ближе к вечеру мы покорно отправились в почтовое отделение Врат Солнца – тащить такую красоту на себе казалось бессмысленным и беспощадным, куда проще было отправить багаж отдельно. Почта находилась в чудной каменной башенке, с одной стороны буквально врастающей в возвышающийся над городом пик Осколрог. На верхнем этаже располагалась голубятня – для международных отправлений, на среднем – царство почтовых белок (внутри Норшвайна использовали исключительно их), а на нижнем уже принимали тяжелые грузы, которые разъезжались по всему свету в экипажах. Избавившись от покупок (признаться, с некоторым сожалением: мы же едва их купили! Мне определенно не хватило возможности поковыряться в них ради собственного удовольствия), мы вышли на улицу и обнаружили, что на город уже постепенно опускается вечер. Шумели на ветру дубы, которых росло так много во Вратах Солнца. Щеглы беззаботно пели в их ветвях, маленькие ящерки с бронзовыми спинками грелись на теплых камнях мостовых. Вежливым прохожим приходилось осторожно переступать через них и даже на всякий случай предупреждать остальных: – Не убейте случайно эту нежную леди, господа! Я пальцем погладила одну такую ящерку по голове, а она в ответ высунула язык. По широкому тракту, проходящему через весь город, то и дело с грохотом проезжали кэбы и дилижансы: с момента камнепада, положившего начало истории Долины Колокольчиков, прошло больше трех недель, но перевозчики все еще пытались наверстать «поехавшее» тогда расписание. – Что ж, завтра утром пора будет прощаться, – улыбнулся Берти. Мы только что купили сэндвичи с лососем и брусничный чай навынос и теперь сели на ступени единственной во Вратах Солнца церквушки. Сзади, за прикрытыми дверьми, хористы исполняли мессу во имя богов-хранителей, и их высокие чистые голоса смешивались с уютным шумом маленького города, с криками птиц, парящими в вечерних небесах персикового цвета, и с тем низким, едва улавливаемым, но узнаваемым гулом, который всегда отличает горы – смесь потерянных эхо, ветра в ущельях, плеска рек и шороха сыплющихся камней. – Это было прекрасное приключение, – вздохнула я, щурясь на закатное солнце. – Не последнее, – пообещал Берти. А Морган просто откинулся назад на локтях и задумчиво глотнул чаю. Розыгрыш магистра Орлина Тинави из Дома Страждущих – Мне кажется, это неэтично, – по сотому кругу затарахтел Дахху. – День дураков все-таки. Вдруг Орлин обидится? – Нет, не обидится. Как раз потому, что не дурак. Обижаются только дураки, – категорично возразила Кадия. – Так, он идет, а ну-ка, полная боевая готовность! Мы втроем сиротливо набились в угол прихожей, опустили головы и скорчили максимально трагичные физиономии. Увидев нас, магистр, привыкший к нашим идиотским проделкам, обязательно начнет сурово двигать бровями, вопрошать «Почто?!» и требовать отчета о том, что мы на сей раз, бестолочи, учудили. И где. И зачем. И как ему с нами справляться. Заканчивался первый год нашего совместного обучения, и за это время мы успели поочередно вывести из строя все сколько-нибудь ценное в коттедже Орлина. Причем наставник уже понял: чем серьезнее проступок, тем дольше мы мнемся, прежде чем признаться. А на этот раз мы не будем признаваться вообще. Пусть мастер понервничает: обойдет весь дом дозором, дотошно заглядывая в темные уголки, попытается самостоятельно угадать причину параллельно с допросом. А потом Кадия – наиболее артистичная из нас – убито, гортанно всхлипнет: «Кладовка, магистр. Мы случайно.» И Орлин, конечно же, с замирающим сердцем рванет к кладовке. И обнаружит… торт. «Мы случайно… случайно сделали его ТАКИМ вкусным! С ПЕРВЫМ АПРЕЛЯ!» – ликующе закончу я, и мы все радостно завопим. Так искренне и по-детски, как будто мы первоклассники, а не первокурсники. Кадия считала, что розыгрыш слабоват. Дахху боялся, что, наоборот, крутоват, и уже запасся капельками корвалола на всякий случай. Я полагала, что в самый раз – и испугаться, и порадоваться, и полакомиться. Магистр Орлин открыл дверь. Наши рты отрепетировано синхронно приуныли, ресницы задрожали. Воплощенная скорбь. Наставник поджал губы. Обвел нас мрачным взором. Сейчас начнет ругаться! Сейчас! Но… Пауза. Что-то долгая пауза. – Такие лица. Вы уже знаете, да? – неожиданно тихо, устало спросил Орлин и, вздохнув, плечом привалился к косяку, не вступая внутрь дома. Мое сердце тревожно екнуло. Я тотчас стерла тоскливую маску, ребята тоже. Мы все испуганно уставились на наставника. На нем лица не было. – Надо же, – скрипуче и грустно продолжил Орлин. – Я надеялся, мне позволят самому вам сказать. – Сказать что? – сглотнул Дахху. Магистр нахмурился: – Так. Я не понял, вы что, грустите не из-за того, что меня лишают лицензии наставника? – ЧТО?! – тут уж мы по-настоящему взвыли. Подбежали, заахали вразнобой: – Почему? Как?! Оказалось, очень просто: магистр Орлин в своих еженедельных отчетах Башне магов честно описывал все наши успехи. И неуспехи. И шалости. И, вчитавшись в последние подробнее, комитет по контролю за высшим образованием сказал: что-то хреновый вы магистр, Орлин. Распускаем мы ваших студентов. Распределим их к другим наставникам. Пусть собирают вещи. Мне казалось, меня смертельно ранили. Как!.. Мы же так прекрасно сдружились! И да, мы часто дурим, но, прах побери, мы молоды, мы свежи и заперты в чаще – еще бы нам не дурить! – А мы можем как-то изменить их решение? – спросил Дахху, лихорадочно заламывая руки. – Не знаю, – горестно вздохнул Орлин. – Подобный прецедент был лишь однажды: тогда ученики написали огромное обращение в Башню магов, в котором перечислили сто причин того, почему их нынешний наставник – это хороший наставник. Сто комплиментов, фактически. – Сработало? – заволновалась я. – Да. Но это глупость. Не вздумайте так сделать. Еще не хватало, чтобы вы письменно расхваливали меня. Это будет очень, очень неловко. – Но ведь действенно?! – подпрыгнула Кадия. Орлин щепетильно поморщился. – Ясно! Понятно! Мы сделаем то же самое! – решила Кад. – Прямо сейчас! И не сто, а все двести причин придумаем! И мы, мрачно настроенные и встормошенные, убежали в комнаты. Писали долго. Выползли к вечеру, неимоверно гордые собой. Отыскали Орлина на кухне, где он налил чаю и теперь монотонно распахивал шкафы, стараясь найти что-нибудь сладкое. Мы зачитали ему вслух все двести четыре хвалительных пункта, которые смогли придумать. Мед, чистый мед про Орлина! И главное – искренний. Ведь в процессе мы поняли: у нас и впрямь шикарный наставник. Вспомнили, точнее. – Может, еще что-то добавить? – нервничая, спросили мы под конец. – Чтоб уж наверняка? – Да, – подумав, серьезно сказал магистр, – Напишите: «А еще он хорош в контррозыгрышах». И дату, дату не забудьте: первое апреля. После чего под нашими ошеломленными взглядами Орлин уверенно прошаркал к кладовке, открыл дверь. – О, тортик! Это ведь тоже мне, милые? Раздевайся! Кадия из Дома Мчащихся Кадия проснулась оттого, что кто-то зашел в ее спальню. Мчащаяся затаилась под одеялом, пытаясь понять: кто? Старая служанка по имени Герника что-то ищет? Братьям в голову ударило детство, и они хотят намазать ее мятным зубным порошком? Или воры позарились на богатства крупнейшего в Шолохе поместья? «Тогда вам конец, не на ту нарвались, – мрачно подумала Кад. – Я не прощаю тех, кто тревожит мой сон!» Осторожно повернувшись на бок, она приоткрыла глаза и, смотря в зеркало, стоящее на прикроватной тумбочке, изучила отражение собственной спальни. Та казалась таинственной, полной черных красок и холодной в свете ноябрьской луны. И да – в комнате был чужак. Он на цыпочках шел от балконных дверей к комоду. Волосы цвета воронова крыла, идеальная осанка, определенное высокомерие, угадываемое в каждом шаге, и этот жест – этот его фирменный жест!.. – когда он поправляет шаловливую прядку (единственное шаловливое, что есть в его облике), почему-то не поддающуюся укладке и вечно падающую на лоб. Безупречный Анте Давьер. В ее спальне. Кадия так опешила при виде падшего хранителя, что даже не стала орать и приступать к немедленному избиению непрошеного гостя, как планировала секунду назад. Что он-то тут делает?! Анте между тем взял с полки аккуратно сложенную рамбловскую волшебную рубаху – подводный артефакт, добытый Тинави прошлым летом, эдакую «живую» ночнушку, обладающую чем-то вроде сознания и нередко действующую по собственному разумению. «Это еще что за фетиш?» – обалдела Кадия, когда Давьер снял плащ, а потом… через голову натянул рубаху и так же самоуверенно и тихо пошел к обратно к выходу из спальни. Дождавшись, пока Анте ужом проскользнет сквозь балконные двери в холодный осенний сад, Кадия с неохотой выползла из теплой постели, набросила куртку и так же тихонько направилась за ним. И дело даже не в краже ее собственности, просто… Ну зачем?! Так они крались по роще, полной голых вишневых и абрикосовых деревьев. Две узких тени в свете луны. Да куда он прется!.. Выход из поместья вообще с другой стороны! Что за ночные прогулки?! Кадия окончательно перестала понимать, что происходит, когда Анте приблизился к водонапорной башне, снабжавшей все поместье, и, повесив плащ на нижнюю перекладину приставной лестницы… пополз на крышу по этой же лесенке. Надо отметить, в процессе бывший хранитель что-то шептал. Причем это не было шепотом «в никуда»: Анте однозначно обращался к рамбловской рубахе. Та поблескивала в ответ, словно смеясь. Но что шептал ей Давьер, слышно не было. Он чокнулся, ей-небо. Наконец Анте забрался на крышу, выложенную красной черепицей. Он встал на самом краю во весь рост, раскинул руки и закрыл глаза. Давьер был похож на лунатика, причем лунатика-самоубийцу. А вдруг и впрямь?! Кадия ахнула. Она выпрыгнула из-за корявого ствола вишни и выставила вперед раскрытые ладони, как предписывалось стражам на случай переговоров с неадекватными, расстроенными горожанами. – АНТЕ! Стоп! Ты что делаешь, ушлепок?! Вот только в ведомстве всегда повторяли: «Движемся ме-е-е-е-дленно…». Это Кадия проигнорировала. Вздрогнувший Давьер подпрыгнул от неожиданности. Поскользнулся, ругнулся, запутался в длинных полах рубахи и… Кад бросилась вперед, надеясь, что бессмертие падшего бога включает в себя возможность регенерации сломанной шеи. Но самоисцеление не потребовалось, ведь Анте не упал. Анте… полетел. Точнее, спланировал с крыши на газон очень мягко, как бумажная птичка, как заторможенная белка-летяга с серебряной чешуей вместо меха. В полете подводная рубашка встопорщилась над Анте кучей острых конусов – как будто хранителя держали, как куклу, много-много чьих-то рук. Рубаха опустила Давьера на землю. Контрастом к тому, какой нежностью было наполнено ее движение, выступило жесткое выражение, проступившее на лице хранителя. – Ну, поздравляю, Кэйди, – сухо сказал он и туго сплел на груди руки. – Выследила меня. Жду издевательств, ни в чем себе не отказывай. Волшебная рубаха на нем окрасилась в пристыженно-лососевый цвет: о-о-о, нет, хозяйка застала ее за изменой! У Кадии глаза на лоб полезли. – Анте. Ты что, летаешь с ее помощью? – пораженно спросила она. Давьер раздраженно дернул плечами. Мчащаяся подошла, осторожно коснулась мерцающей чешуйчатой материи на плече хранителя, погладила ее, и та ожила, пошла тревожными волнами, словно прося прощения. Мышцы на руке Давьера видимо напряглась под рубахой. – Но почему… – продолжила Кад, и Анте резко перебил ее: – Потому что мне просто нравится это, ясно? – …Почему ты не сказал? Зачем таскать ее тайком? Попросил бы – и я бы просто давала тебе ночнушку, когда надо. Давьер прищурился, вглядываясь в лицо Кадии, ища признаки злой усмешки, скорой сплетни, недоброго розыгрыша в грядущем. Но Кад просто мялась, босая, на клумбе, и вполне искренне недоумевала. Анте вздохнул. Не объяснять же ей, что он, древний, как Пустыня Тысячи Бед, могущественный суровый мужик, не хочет быть осмеянным. Это даже в мыслях звучит идиотски, а вслух – совсем беда. – Я никогда никого не прошу. Я сам беру то, что мне нужно и когда мне нужно, – Хранитель высокомерно вскинул бровь, развернулся на пятках и… как ни в чем не бывало полез обратно на водокачку. Кадия нехорошо сощурилась в ответ на то, каким тоном были произнесены последние реплики. – А ну стоять! – оскорбленно рявкнула она. Подбежала к лестнице и схватила хранителя за штанину, торчащую из-под рубахи. – Раздевайся! – Ни за что! Давьер дернул ногой, пытаясь вырваться, но Мчащаяся вцепилась намертво. – Раздевайся, кому сказала! – Это насилие. – А это, – она обвинительно поколыхала ткань волшебной ночнушки, – кража с незаконным проникновением: в комнату и в одежду. Анте, сними эту пеплову рубаху, потому что я. Во время разговора они синхронно поднимались по приставной лесенке: Анте уползал, Кадия догоняла. На словах «потому что я.» лесенка решила, что с нее хватит: ступенька под хранителем подломилась. Кубарем Кад и Анте скатились на землю. Давьер еще шипел, пытаясь понять, не вывихнул ли запястье, а Мчащаяся уже деловито его обнажала, катая по жухлой ноябрьской траве, как сосиску, ухватившись за волшебную одежду и дотянув ее подол Анте до лица. – …Потому что я тоже хочу попробовать! – мрачно договорила Кад, поняв, что сама с задачей не справится. Анте там, под рубахой, упирался не на шутку. – Попробовать? – удивился он из-под ткани. – Ну а как иначе-то?! Полетать, блин! Я и не думала, что такое возможно! Пару мгновений Давьер молчал. А потом хмыкнул: – Кадия. Я хранитель, пусть и бывший. Со мной все возможно , разве нет? От того, каким тоном и с какой интонацией он это сказал, Кадию на мгновение прошибло воспоминаниями. Такой голос – низкий, хриплый, как у огромных хищных котов, – бывал у Анте в те ночи, которые они проводили вместе в прошлом году. «Определенно, у него самый сексуальный голос на свете», – думала тогда Кад. Мчащуюся взбесило и одновременно смутило это воспоминание, особенно с учетом того, что прямо сейчас она сидела на Давьере верхом. «Когда робеешь – смейся», – вспомнила она вдруг совет, данный ей Тинави, и тотчас громко (может быть , слишком громко, ох) захохотала: – Ты предлагаешь мне осознать всю степень твоего величия, а сам лежишь подо мной с сорочкой, натянутой на лицо?! Анте заворчал, спихнул с себя Кадию, а потом уже вполне самостоятельно стянул ночнушку и швырнул в продолжавшую гоготать стражницу. Она быстро надела ее (рубашка продолжала менять цвета как бешеная – нервничала) и полезла на водокачку. – Как это делается? Я просто прыгаю и все? – Да. Уф, это оказалось нелегко – шагнуть в пустоту! Кадия облизнула губы. Ночной ветер ободряюще подталкивал ее вперед, но было как-то неуютно. Одно дело – лезть в безумства, рассчитывая только на себя, и совсем другое – довериться чужеземному артефакту и падшему богу. – Хватит ломаться. Я поймаю, если что. Не бойся. – Пф! Я-то? Боюсь?! И Кадия, оттолкнувшись, прыгнула высоко вперед. – АААААА! – разнеслось над всем Нижним Закатным Кварталом, и стаи спугнутых птиц взлетели с темных деревьев поместья. Рубашка сработала как надо. И подхватила, и замедлила, и опустила Мчащуюся очень плавно, покружив на прощанье, будто кленовый листик. – Еще! – сипло ахнула Кад, приземлившись напротив Давьера. Глаза ее блестели от восторга. Не успел хранитель что-то сказать, как она уже ломанулась обратно на крышу. После следующего прыжка «Раздевайся!» шипел уже возмущенный Анте: он не любил, когда у него отбирают игрушки. Вскоре они стали выполнять всевозможные фокусы по очереди. Повороты, прыжки спиной вперед и кувырки. – Смотри, как я могу! Юху-у-у! – Кадия, уступи дело профессионалу. – А ну-ка, лови меня! Еще, еще, еще!.. – Сейчас я покажу трюк, который я придумал, когда жил в одном забавном далеком мире, однако тогда вместо летающей рубашки у меня была метла, – торжественно объявил Давьер. – Ты что, был ведьмой?! Карл рассказывал о том, что у некоторых народов на метлах летают именно они – коварные женщины, ступившие на путь магии… – Нет, я был вполне приличным колдуном, – он фыркнул. – Я никогда не создавал себе долговременных женских личин, всегда предпочитая оставаться мужчиной, которым я и являюсь изначально. Никто из хранителей толком не экспериментировал с «ноской» других полов, кроме Рэндома. У него, кажется, было в запасе несколько женских обликов. – Ну, Рэнди с его характером сами боги велели попробовать все, что можно!.. Ой. В смысле, не боги, конечно, а. – Я понял. Так ты будешь смотреть на мой трюк или нет? Она сказала, что будет. Он показал. Она попросила научить ее. Сосед из поместья Таящихся, возвращавшийся домой после очень бурной вечеринки, какое-то время наблюдал за двумя тенями, летающими в ночном небе, а потом клятвенно пообещал себе больше не пить и ушел со словами: «Примерещится же» Наконец Анте и Кадия устали. Давьер галантно бросил плащ на землю: присаживайся, госпожа Мчащаяся, но Кад проигнорировала это. Она завалилась навзничь прямо на траву и по-кошачьи сладко потянулась, глядя в небо: – Хорошо-о-о! – Замерзнешь. – В рубахе-то? Нет, она же волшебная. Анте опустился рядом: вытянул ноги, оперся о локти, выставленные назад, и закурил. – Нэт, а расскажи что-нибудь о своей прежней жизни, а? Что угодно. А то мы как-то не слишком много общались в последние… м-м-м… месяцы. Они действительно почти не разговаривали с самого лета. Ну а о чем говорить с бывшими, спрашивается? Бывшими парнями, бывшими хранителями, бывшими хозяевами самых популярных в столице газет… «Нэт, значит», – про себя хмыкнул Давьер. Прежде она не называла его этой ласковой формой его настоящего имени. Дахху, что ли, научил. Или Тинави?.. Странно и забавно, что из этой троицы неразлучных друзей именно с Кадией Анте сошелся быстрее всего, и только с ней теперь практически никогда не встречается тета-тет. Костер их отношений вспыхнул и прогорел, тогда как дружба со Смеющимся и эти странные, какие-то подозрительно близкие, наставническоученические отношения со Страждущей только крепнут от месяца к месяцу. Хотя еще в июне он вообще не верил, что они с Тинави когда-либо сумеют поладить вместо того, чтобы пытаться друг друга придушить. …Пожалуй, в каком-нибудь другом мире Анте и Кадия могли бы стать гораздо более близкими людьми. Конечно, это его вина – то, что он начал тогда флиртовать с ней, чтобы подобраться к Карлу. То, что позволил ей влюбиться. То, что встречался с ней в то же самое время, как убивал людей (Анте сглотнул; он ненавидел ту часть своего прошлого, он ненавидел и презирал себя за все те выборы, которые тогда сделал). Они бы никогда не стали настоящей романтической парой, но у них был шанс построить долговечные, теплые отношения, основанные на каком-нибудь другом типе привязанности. Да. Анте вполне мог не разбивать ей сердце: обстоятельства не требовали именно такого выбора, так что все это было только его решением и его виной. Вот в чем нужно иметь смелость признаться себе… и остальным. Анте выпустил пару колец дыма и, поймав на себе ожидающий взгляд Кадии – черт, точно, она же попросила каких-нибудь историй, – лег затылком прямо на траву и стал рассказывать ей о своем прошлом, куда более давнем, чем ушедшая весна. – Ты любил ее, – в какой-то момент вдруг перебила его Мчащаяся. – Лиллу из Дома Умелых, жену Карланона. Ты ее любил… Анте почувствовал, как ком встал у него в горле. – Да, – коротко ответил он. – Это не закончилось ничем хорошим. – Знаю. И также знаю, что именно поэтому ты больше не намерен влюбляться в смертных. – Именно так. – И в идеале вообще не сближаться с ними, верно? – Боюсь, со вторым уже давно-давно покончено, у меня не получается держаться особняком от всего мира. А общаться, не привязываясь, я не могу. Увы. – Но с первым-то – нет, не покончено, – ее голос был тверд. Давьер почувствовал легкое смятение. Их разговор идет. Не туда. Но Кадия вдруг продолжила так же прямо и бесхитростно: – Я счастлива, что ты не полюбил меня, Анте. Я сейчас говорю правду, не кокетничаю. И просто знай: хоть я и влюбилась в тебя тогда, сейчас я не испытываю к тебе высоких чувств. Ты очень привлекательный мужчина, очень, – ее голос на мгновение дрогнул, – поэтому я, вероятно, до сих пор слегка очарована, и, если ты позовешь меня выпить и все такое, я, может, и соглашусь. Но любить тебя? Точно нет. Вообще любить кого-то – в романтическом смысле – не моя история в ближайшие годы, потому что у меня до задницы других дел, так-то. И вообще, если я когда-нибудь приму решение полюбить кого-то по-настоящему , позволю Той Самой любви прорасти во мне, сбыться , то эта любовь будет к Дахху, и больше ни к кому другому. Ясно тебе? Анте невольно улыбнулся краешком рта. От сердца отлегло. – Предельно ясно, – с некоторым облегчением подтвердил он. – Я. могу продолжать? – Не то что можешь – должен! – возмутилась Кадия. И он говорил дальше. О временах Срединного государства, обо всем подряд, без разбору: какие-то байки, свои старые мысли, эксперименты – все было такое древнее, такое старое, будто происходило и вовсе не с ним. Но было очень приятно – вспоминать. Закрыв глаза, тихо рассказывать и удивляться. Не верить, что все это действительно происходило, что одна-единственная жизнь может столько вместить. Наконец Давьер понял, что Кадия спит, приоткрыв рот и закинув руку ему на колено. – Черт, Кэйди! – выругался он. Помявшись, он поднял ее и потащил в спальню. Анте надеялся, что по дороге она проснется, но и сам понимал – надежда не оправдается. Если Кадия уснула, не поможет даже иерихонская труба. В комнате Давьер сгрузил свою ношу на кровать и так же на цыпочках, как и в начале ночи, покрался к окну. – Позови меня в следующий раз. – томно протянула Кад и сонным движением накрыла голову подушкой. – D'accord, – согласился Анте. – И мне нужно больше историй. Из твоего прошлого. – Ты ведь уснула. – А ты сделай так, чтобы не засыпала. – Вот как. – Могу и сейчас проснуться. Я волевая. И не успел Анте после секундной паузы что-то ответить, как с кровати донеслось: – Хр-р-р… Выбравшись наружу, Давьер долго еще сидел там же, в саду, глядя, как на востоке медленно, неуверенно, алой леской растягивается новый день. Ноябрь ноябрем, а на душе было очень тепло. Шахматная партия Полынь из Дома Внемлющих – Шах и мат! – Пепел. М-да. Признаю: вы играете отлично. С определенного момента такой финал был неизбежен. – Вы достойно держались, Полынь. Я не думал, что выиграю. – Но выиграли. – Да! Дахху, как и подобает великодушному победителю, честно пытался сдержать улыбку, но она все-таки невежливо и лукаво разъехалась по лицу. Даже ямочки на щеках обнажила, зараза. Обойти Внемлющего – д'гарр, это было неожиданно! И очень приятно. – Дахху, может, в честь моего поражения мы все-таки перейдем на «ты»? Мы знакомы больше двух лет. – А может, оставим все как есть? – Вам нравится держать дистанцию? – Мне нравится вежливость. В смысле, в «ты» нет ничего плохого, но. Не знаю, как это объяснить. Я привык к тому, что из нашей компании я на «ты» только с девушками. – И богами. – М-м-м, ваша правда. Но там это получилось случайно. Я не мог иначе обращаться к первому из них, а второго пришлось защищать от Тинави – и с помощью «ты» в отношении Анте я как бы показывал: «он свой, не бойся его, видишь – я же не боюсь». В общем, для меня в этой форме обращения есть что-то личное, домашнее. А вы, при всем уважении, совсем не домашний человек, господин Внемлющий. – С этим сложно поспорить. – А вы не хотите обзавестись домом, кстати? – Зачем? – Ну… как… приходить куда-то вечерами? – Вечерами я прихожу в себя. И где это делать – мне, в принципе, все равно. – Неужели вам не хочется иметь безопасное место? Полынь с хрустом потянулся, прежде чем ответить. – Мое безопасное место тут, – он постучал по собственному виску. – И скажем так: для теневиков сам термин «безопасное место» звучит отвратительно. По той простой причине, что обычно он упоминается в контексте пыток и того, как их пережить. – Ну, вот именно! – встрепенулся Дахху. – Что же вы себе представляли в таких, м-м-м, гипотетических обстоятельствах? Полынь долго не отвечал, глядя на то, как за потолочными окнами пещеры хлещет весенний дождь. Смывает благоухающие сладостью лепестки с цветов, и пыль с белых камешков дорожки, и улыбку с лица садового тролля, понявшего, что его шалаш опять затопило. В пещере было хорошо и тепло, огонь чуть трещал в очаге; здесь пахло старыми книгами, их кожаными переплетами, крепким черным чаем, почему-то изюмом и заодно всей этой их развеселой неразлейвода компанией – древесными духами Тинави, амбровыми – Кадии и тонким запахом волчьей шерсти и травяных настоек – немного больничным, но очень приятным, – который всегда исходил от самого Дахху. Возможно, ему действительно нужен свой дом. Своя пещера, как у Смеющегося, или коттедж, как у Стражди, или хотя бы флигель в семейном поместье, как у Мчащейся. Хотя нет: последнее – точно не вариант. Он с ума сойдет. Или, может быть, ему просто стоит чаще бывать в гостях и вдыхать эти запахи счастья, которые, кажется, месяц от месяца все меньше являются «чужими» и все больше «своими». А что, если мое безопасное место – это ведомство, коллеги (да, даже Селия, прах бы ее побрал) и малек? И даже в некоторой степени ты, упрямый господин я-буду-выкать-до-скончания-веков Дахху из Дома Смеющихся? Даже лесной король? Вся эта моя сумасшедшая жизнь – эти тайны, погони, крутые повороты, прошлое и будущее, посверкивающие на речной воде в тенистой роще? Что, если мое безопасное место – это, в первую очередь, моя душа, сложенная из всех этих мест, событий и людей? А не ум, как я говорю обычно. – Не скажу, что представляю. Это секрет, – наконец подмигнул Внемлющий и поднялся из кресла. Дахху засуетился, прося прощения за неловкий вопрос и предлагая гостю еще чая, или, может быть, вина, или еще партию. А потом, спохватившись, он спросил: – А зачем вы, собственно, приходили сегодня?.. Просто сыграть или?.. – Просто сыграть, – Полынь оглянулся с легкой улыбкой. – Люблю шахматы, а вы отличный игрок – и у вас очень уютно. Дахху смутился, и Внемлющий ушел. Был поздний, очень поздний вечер. Лиссай и Фреска Лиссай из Дома Ищущих Его высочество Лиссай стоял у частично заросших мхом развалин старого храма. Принц сжимал в руке кисть для рисования и посматривал то на раскиданные по траве баночки с красками, то на свою незавершенную фреску, занимающую большую часть боковой стены строения. Он стоял так уже достаточно долго. Лис изо всех сил пытался убедить себя закончить работу, которую начал еще несколько лет назад – и бросил из-за того безумного круговорота событий, в который тогда превратилась его жизнь. «Я умру, а эта фреска продолжит жить», – мысленно сказал себе Лиссай. Нет, как-то не вдохновляет. «Каждый, кто пройдет здесь, увидит ее, и на сердце у него мгновенно станет теплее». Хм, тоже мимо. Ведь здесь почти никто не ходит, кроме пары садовников. Но им, должно быть, эта недоделанная фреска уже так надоела, что они и вовсе предпочли бы ее закрасить. А если она им нравится – то она нравится им именно такой, какая она сейчас . Их души уже просветлели, все, дальше некуда. «Вселенная не терпит проекты, повисшие в воздухе недоделанными. Она подарила тебе энергию на них – а ты что? Так нельзя. Это нарушает гармонию бытия». Гармония бытия – это, конечно, важно, но… Лиссай вздохнул, затем откинул кисть в траву и, потерев глаза руками, неожиданно громко и яростно прорычал: – Черт возьми, да я просто должен дорисовать ее, чтобы больше не думать об этом! Пара птичек, сидевших на стене, с испуганным писком сорвалась с места, и вскоре шорох их крыльев и возмущенное чириканье растворились в густых зарослях самой уединенной части дворцового острова. Как же сложно возвращаться к работам, которые начал давным-давно, считай, в прошлой жизни. Хотя нет, действительно в прошлой жизни. Он успел побывать в плену в Хаосе, умереть, возродиться в новом теле, прожить четыре года в чужом мире, мотаясь там между ролями мафиози и любимого пациента психбольницы, прошататься еще по несметному количеству планет и, вернувшись домой, обнаружить, что здесь прошла всего одна неделя и никто даже не заметил его отсутствия. Ох. Лис помотал головой. По лесному счету этой фреске всего три года. Три. Не восемь. Я вполне в состоянии ее завершить. И не перерисовывать с нуля. Принц, задумчиво барабаня пальцем по губам, прошел вдоль стены туда-сюда, искоса поглядывая на фреску и прикидывая, как лучше ее «добить». Дорисовать так, как он умеет теперь? Ведь он находил возможность практиковаться в живописи даже во время скитаний, буквально выгрызал ее у своей жестокой, денежно-кровавой повседневности в том огромном городе, который прятался между теплым синим океаном и горячими желтоватыми степями, где блеск и шум высотных центральных улиц контрастировал с мраком и грязью трущоб. Где в порту белоснежные щеголеватые яхты соседствовали с заржавевшими старыми катерами. Где пахло раскаленным металлом и бензином, всевозможными парфюмерными отдушками и рвотой, где каждый второй ходил в темных очках и каждый первый был лицемером. Где в людных местах одиночества было еще больше, чем в заброшенных зданиях, и где, сбежав из больницы, Лиссай около месяца жил на автомобильной свалке, пока его не забрали к себе фальшивомонетчики, восхищенные его магией иллюзий. Впрочем, «восхищенные» – не то слово. Тех, кем восхищаются, не приковывают к батарее, чтобы они не вздумали сбежать. Он просто был очень полезным питомцем для картеля, вот и все. Лиссай помотал головой, выныривая из воспоминаний. Это все уже неважно. Он дома. В Лесном королевстве. Он снова принц и даже больше не сумасшедший. Итак, фреска. Надо учитывать, что, если он допишет ее в своем нынешнем стиле, будет видна разница между старой и новой частями. А дорисовывать, мимикрируя под себя прежнего… Интересно, это вообще возможно? Да и как-то странно делать фигуральный шаг назад в своем развитии. С другой стороны, можно рассматривать это не как временную деградацию, а как дар ностальгии, прошлому себе – чистому, наивному, мечтательному – тому, кто уже никогда не вернется и по кому нынешний Лиссай, будем честны, иногда тоскует так, что хочется выть и до крови сгрызать костяшки пальцев. Решено. Постараюсь написать так, как написал бы я прежний. – Но смогу ли я? – вслух пробормотал Лиссай, пятясь от стены и окидывая ее цепким взором. – Сможешь что, милый? – вдруг раздался позади него нежный женский голос, хорошо поставленный благодаря лучшим в королевстве преподавателям и большой практике на балах и государственных торжествах. Ищущий, успевший почувствовать приближение незваной гостьи за пару секунд до ее реплики, обернулся. – Доброе утро, матушка, – он вежливо поклонился. Ее величество Аутурни, лесная королева, как всегда, была невозможно хороша. Лилейного цвета платье в традиционном шолоховском стиле, аккуратная диадема на собранных в замысловатую прическу роскошных локонах, туфли, похожие на лепестки роз, – ее красота никогда и никого не могла оставить равнодушным, сколько бы раз ты ее ни видел. И пусть Лиссай был не в силах полноценно разобрать черты ее лица из-за скрывающих их потоков унни, он хорошо помнил, насколько это лицо прекрасно. Аутурни была легкомысленной, ветреной и, скажем прямо, не самой умной женщиной королевства, но в то же время в ней было кое-что поистине замечательное, что резко выделяло ее среди остальных жителей острова-кургана. А именно: энергия вокруг нее всегда казалась светлой. И эмоции королевы – даже в моменты досады, злости, крайних проявлений женского коварства, зависти, ревности и всего такого прочего – были далеко не такими темными, как у большинства живущих и служащих во дворце. Лиссай никогда никому не говорил об этом, но он, вообще-то, любил свою мать и даже в некотором смысле гордился тем, что он ее сын. Хотя, конечно, регулярно шастающие по дворцу фавориты вызывали у него нестерпимое желание закрыть лицо рукой и пробормотать: «Нет-нет, я не из этой семьи, я приемный». – Я могу тебе чем-то помочь? – Аутурни, раскрыв веер, с интересом смотрела то на младшего сына, то на фреску. Две фрейлины, сопровождавшие ее, стояли поодаль, там, где зеленая тропинка сквозь заросли сирени казалась пятнистой из просеянных деревьями солнечных лучей. – Может, советом? – У меня все хорошо, благодарю, – Лиссай прижал руку к сердцу. – Просто собираюсь с духом, чтобы дорисовать старую работу. Аутурни наклонила голову и удивленно заморгала. – А зачем тебе это делать? – непонимающе спросила она. Лис вздохнул. Какую бы из причин ей озвучить? – Просто чувствую, что надо, – наконец произнес он. – Тебе она настолько нравится? – продолжала любопытничать Аутурни, приближаясь к стене и проводя пальчиком по некоторым элементам рисунка. Фреска изображала игроков в тринап и была напоена светом, словно самый жаркий летний день. – Если не настолько, не мучайся, оставь ее. Когда я заполняю дневник, а потом забываю о нем на несколько дней, то мне уже не хочется возвращаться к нему. Тогда я просто заказываю новый – с воодушевлением, с радостью! Зачем заставлять себя идти назад, если этого можно избежать? – А что ты делаешь со старыми дневниками? – спросил Лис. – Выбрасываешь? Аутурни серебристо рассмеялась. – Нет, конечно, зачем выбрасывать хорошие вещи! Я просто оставляю их лежать на тумбочке возле кровати. Лиссай двинул бровью. – А потом?.. Я не помню к-коллекции незаполненных дневников в твоих покоях. Королева как-то растерялась. Затем неуверенно оглянулась на фрейлин. Лис не помнил, как их зовут, но зато вспомнил кое-что другое: взаимодействие именно этих двух фрейлин было максимально эффективным в плане обеспечения счастливой жизни ее величества. А именно: одна из фрейлин была спокойная, достаточно суровая и рациональная. А вторая – мечтательная, восторженная, хихикала чаще, чем разговаривала. Первая видела в Аутурни наивную красавицу, за которой только глаз да глаз, а вторая – ролевую модель, за которой хочется повторять. Вместе они действительно были отличными спутницами для матери Лиссая. Избавляли ее от неприятностей и в то же время поддерживали энтузиазм. Сейчас та из них, что посуровее, вежливо проговорила: – Мы уносим старые дневники в специальный ящик в вашей гардеробной, ваше величество, – пауза. – А через полгода уничтожаем их. Та-да! Казалось, от этих слов гром разорвал ясное синее небо. – О нет! – Аутурни расширила прекрасные глаза и от волнения стала гораздо активнее махать веером. – Как так?! Мои дневники? Зачем?! – Так приказал его величество Сайнор, – фрейлина, привычная к жеманной эмоциональности королевы, не паниковала, хотя Аутурни свободной рукой уже отчаянно хваталась за сердце, а взгляд у нее стал жалобным и умоляющим. – Он сказал, что вы заводите новые дневники трижды в месяц, нет никакого смысла хранить столько бумаги. А с учетом того, какие сведения вы, бывало, в них записываете, это еще и опасно для репутации Дома Ищущих. – Но почему ты не предупредила меня о его приказе, Наннис?! – в уголках глаз Аутурни уже собирались блестящие слезинки. – Почему я узнаю об этом только сейчас?! Лис молча протянул матери тканый платок, взятый им для того, чтобы протирать руки от краски, однако пока что безупречно чистый. – Я предупредила, – Наннис терпеливо поклонилась, вторая фрейлина эхом повторила за ней. – Но это было в то время, пока во дворце жил господин Полынь из Дома Внемлющих, и вы, возможно, не обратили внимания на мои слова, будучи слишком взволнованной всем происходящим. Лиссай закатил глаза. Этот Ловчий, о да. Надеюсь, он сейчас икает. – Ах, господин Полынь… – взгляд Аутурни на мгновение затянулся мечтательной дымкой, но потом она встрепенулась и вскрикнула: – Получается, это месть Сайнора!.. Как он холоден, как он расчетлив! Его удары всегда приходятся в цель!.. Мои дневники!.. Надо срочно пойти к мужу и обговорить случившееся. – А может, не надо?.. – пробормотала Наннис так тихо, что взбудораженная, как перепелка, королева не услышала – зато услышал Лиссай и мысленно согласился с фрейлиной. Но если Аутурни зажигалась какой-то идеей, то весь остальной мир переставал для нее существовать. В такие моменты ей, действительно, можно было говорить что угодно – она все беспечно пропускала мимо ушей. Вот и теперь королева напрочь забыла о своем любопытстве насчет фрески сына: все ее помыслы уже были устремлены к тронному залу, где в это время дня обычно находился Сайнор, слегка задолбанный ежедневным непрекращающимся потоком государственных дел. – Малыш, мне нужно идти, – Аутурни, подхватив подол платья, подбежала к Лиссаю и, встав на цыпочки, клюнула его коротким нежным поцелуем в щеку. – У тебя непременно все получится. Попроси потом слуг занести законченную работу ко мне, я хочу полюбоваться. «Да как они ее занесут – это же фреска! Ты перед ней стоишь!» – безмолвно взвыл Лис. Концентрация Аутурни на внешнем мире уже упала ниже нуля. Взбудораженно переговаривающаяся с ахающей фрейлиной-номер-два, сопровождаемая смиренным молчанием Наннис, она покинула поляну. Лиссай снова остался один. Подумав, он сел прямо на траву и обхватил колени – когда-то он очень любил так сидеть. – Что же мне с тобой делать, фреска. – вздохнул он. Подступившая темнота нежно обхватывала утопающий в зелени дворцовый остров, покачивала его в мягких, как кроличья шкурка, объятиях. Цикады стрекотали в ветвистых кронах старых дубов, а растущие среди развалин храма цветы кармайны раскрывали ало-клубничные лепестки навстречу бархатной ночи. Воздух был свежим и влажным, словно в дикой роще. Руки Лиссая покрылись мурашками, трава, на которой он сидел, уже надела бриллиантовую диадему росы, но принц не хотел уходить. То и дело он поднимался, брал кисть в руки и будто в каком-то забытьи делал несколько мазков – в одном углу фрески, в другом. Лесные огоньки, неуемные и непоседливые, освещали его лицо. Добавив деталь, Лиссай так же тихо, неспешно опускался обратно на траву. Это было похоже на сон. На течение реки в сокрытой от мира пещере: безмерно спокойное, не знающее, что такое время, не видящее в нем ценности. Времени нет. Бурлящей жизни там, в центральных кварталах Шолоха, – нет. Нет людей, нет амбиций, страстей, переживаний, желаний, страхов, успехов и неуспехов – судьбы нет. Есть только что-то невыразимое, чему не находится слов ни в одном человеческом языке, что можно почувствовать только ночью, в искусстве, отрешении или в звенящей бесцельной тишине. Что можно познать лишь наедине с собой или разделив с кем-то, чья искра горит так же долго, как и твоя. Услышав деликатное покашливание и намеренный хруст веточек, донесшийся из-за деревьев со стороны дворца, принц улыбнулся в темноте. Ты, как всегда, вовремя. О тебе я и думал. Веточки продолжали хрустеть. Кое-кто , чье приближение он не мог почувствовать заранее, каждый раз обязательно старался обнаружить себя прежде, чем подходить. Топал, хотя обычно ходил практически бесшумно. Вздыхал, насвистывал, начинал вежливые беседы с птичками и белками – или спугивал их с места взмахом руки. Однажды Лис спросил: – Вы со всеми так себя ведете? – Нет, что вы! Я же не сумасшедшая. Для большинства не должно быть сюрпризом то, что кто-то приближается к ним без предупреждения, – разве что приятным сюрпризом, раз речь идет обо мне! Но вы, Лис… Вы же всех чувствуете издалека, а меня – нет. Это может напугать, не так ли? Будь я на вашем месте, а вы – на моем, гарантирую: ваши непредсказуемые появления обеспечивали бы мне по паре сердечных приступов в год. Вот я и берегу вас в меру своих сил. – Думаю, я не настолько хрупкий. – И все же предлагаю не проверять! И вот она опять кидает шишки в морщинистые стволы и что-то тихо напевает. Антиинфарктная предусмотрительность госпожи Тинави из Дома Страждущих. Лис оглянулся, и их взгляды встретились, когда она вышла из-за раскидистого куста сирени, с наступлением темноты заблагоухавшего еще сильнее, чем днем. В холодном свете взошедшей луны Тинави казалась бледнее и нереальнее, чем обычно. Она посмотрела на Лиса, на фреску, на туман, медленно поднимающийся от земли, выглядящий так, словно призраки прошлого собираются для танца, сотканного из воспоминаний. Откликаясь на эту серебристо-текучую, почти сновиденческую атмосферу, Стражди замедлилась, а выражение ее лица из привычно задорного стало задумчивым, спокойным – она позволила ночи вобрать себя, превратить в одно из стеклышек своего потаенного бархатно-фиалкового витража. «Все мы суть унни, в конце концов. Ты довлеешь над ней – или ты уступаешь. Первое хорошо днем, хорошо для побед и свершений. Ночью же всегда выбирай второе, о принц, и поверь – вселенная наградит тебя за это щедрее, чем ты можешь себе представить», – учила когда-то Лиссая хранительница Авена, чьим спутником он был в царстве Хаоса. С Тинави Авена не беседовала об этом. Тем не менее Страждущая жила как раз в соответствии с заветами богини. – Добрый вечер, Лиссай, – Тинави вытащила что-то из сумки, приближаясь. – Я хотела вернуть вам сборник поэм, который брала на прошлой неделе, и стражи сказали, что я могу найти вас здесь. Прошу прощения, что нарушила ваше уединение. – Что вы! Видеть вас – всегда удовольствие. Она протянула ему книгу – старое издание трагедий Шукко Макадуро в темно-синем кожаном переплете, с золотым тиснением на корешке. – Понравилось? – спросил Лис, убирая книгу в ящик, в котором носил принадлежности для рисования. Позже нужно будет вернуть ее в личную секцию Сайнора в королевской библиотеке, откуда он тайком умыкнул ее. – Не могло не понравиться, – улыбнулась Тинави. – Они прекрасны, хоть и горьки. Ее глаза снова скользнули к фреске за спиной Лиса, но Страждущая чересчур трепетно относилась к чужому творчеству, чтобы спросить, что это, зачем, откуда – хотя любопытство ясно читалось в ее взгляде. Лиссай взял все в свои руки. – Если у вас есть немного времени, побудете со мной здесь? Я бы хотел посоветоваться с вами. – Конечно! – обрадовалась она. Лис сбросил свою накидку с широким капюшоном – в последнее время ему нравилось одеваться в одежду лесных охотников, а не в традиционные наряды королевства, – и расстелил на траве. До этого он сидел прямо на земле, но сейчас, раз их двое, стоило подумать об удобстве. Лиссай недавно почувствовал в себе то, чего не замечал – или чего и не было? – прежде: ему нравилось заботиться . Не обо всех, боги упасите, лишь, возможно, о каких-то конкретных людях в этом мире – но это стало для него таким же естественным, как дыхание. Ему всегда было плевать на этикет и, как он считал, плевать на других – но то ли он ошибался в себе, то ли и в этом его изменили скитания, факт оставался фактом: фокус внимания Лиссая смещался с себя на Тинави каждый раз, когда он ее видел. «Это не очень хорошо, – подумала одна часть его. – Одинокая, принадлежащая только тебе Тинави из твоих воспоминаний, с которой ты вел мысленные беседы на протяжении стольких лет, и реальная Страждущая, имеющая свою жизнь и интересы, – разные люди. Смотри, не разбей себе сердце, принц». «Пустые опасения, – возразила другая часть. – Мы не пара, и я не думаю, что мы станем ей в ближайшие годы. Раз ожиданий такого плана у меня нет, то и разочароваться я не могу. В то же время каждому художнику нужна муза, и вот я нашел свою. Разве это не замечательно?» «Ну тогда дорисовывай фреску, раз это муза», – оскорбленно заявил сейчас первый голос и ушел куда-то, хлопнув воображаемой дверью. Лиссай мысленно рассмеялся от этой перепалки: на сердце стало светло. Вообще, все шолоховцы легко относятся к романтике, и в Лесном королевстве влюбленность гораздо чаще становится причиной радости, чем страданий; а уж телесная близость – объятия, поцелуи, даже проведенные вместе ночи – и вовсе не считается чем-то важным. Лесные жители склонны упорно и последовательно избегать этого только в том случае, если они слишком серьезно относятся к какому-то человеку, слишком привязаны к нему и одновременно с тем слишком любят те отношения, которые уже есть – ведь тогда риск «все испортить» оказывается запредельным. Я вам даже сочувствую, господин Внемлющий. А вот Лиссаю и Тинави нечего было портить: их прежнее общение, как говорят в Иджикаяне, «пошло по шувгею» после того, как они прожили кучу времени в разных временных потоках. А новые отношения были такими же странными, как и они сами – ртутно-изменчивыми, нестабильными и непредсказуемыми, отрицающими логику и явственную плотность материальности – в общем-то, не от мира сего. Им все нравилось. – Вы, шолоховцы, просто вечные дети, – качала головой хранительница Авена. – Вы так боитесь определенности – ведь она говорит вам об остановке, о фиксации, а главная фиксация – это, конечно, смерть. Иногда я думаю, что вы живете так долго не из-за магии кургана, а именно из-за этого – из-за собственного упрямства, нежелания останавливаться – никогда и нигде, даже там, где обитают мечты. Другие народы грезят о том, чтобы обрести счастье. Вы же, напротив, страшитесь счастья, потому что – что будет за ним? Обычно людей приходится учить тому, чтобы они наслаждались процессом, а не думали, как одержимые, лишь о результате. У вас же все наоборот – вы так любите сам путь, что изо всех сил стремитесь оттянуть получение желаемого. Или же низводите мечты до ранга «так, мелочь», ведь настоящие мечты, на ваш взгляд, должны сбываться лишь под конец. «Это будет счастливый финал моей сказки, – так вы думаете, – мажорный прощальный аккорд. Катарсис. Просветление. То, что все окупает. Кульминация не должна быть в начале или середине истории, только в конце, не так ли? Так что пусть идет в задницу кульминация!» Ох, принц, я живу столь долго и все же не знаю никого, кто был бы так безнадежно поэтичен и так боялся смерти, как шолоховцы. А вместе с ней – и побед. – Неужели мы так плохи? – спросил ее Лиссай, уязвленный. – Не существует хороших и плохих. – Значит, трусы? Авена помолчала, размышляя об этом. Их разговор шел в Хаосе, она тогда сидела, опершись на перекрестье своего меча, израненная после очередной битвы, и Лис аккуратно перевязывал ей щиколотку наколдованными бинтами. – Не знаю. Если скажу «да», то и себя, и Теннета, и Селесту с Дану причислю к трусам – мы почти такие же. – А Карланон и Рэндом? – Они из другого теста. Первый ищет счастья всеми силами, захлебывается в нем, тонет, умирает вместе с ним, а потом начинает все заново – бесконечный цикл страданий, вот что, на самом деле, представляет из себя жизнь Карланона. А Рэндом. Его я понять не могу. Мне кажется, он ни в чем себе не отказывает – ни в пути, ни в результатах. Ни в том счастье, которое предпочитаешь ты, принц, – маленьком счастье, ежедневном, разлитом в каждом мгновении бытия; ни в том, к которому стремятся другие – опаляющем, похожем на взрыв, уничтожающем настоящее, но дарующем новую реальность. – Новая реальность – новая личность, разве не так? – Лиссай зафиксировал бинт и отстранился. – Созидая ее, я убиваю себя сегодняшнего и становлюсь кем-то другим. – Так и есть. Но, повторюсь, многие грезят об этом. А вы, шолоховцы. – …И ты, Авена. – …И я – мы боимся. Но что лежит в основе этого страха – природная трусость или любовь к настоящему? Не хотеть перемен – точно ли это слабость? Я не знаю. Чего нам всем не хватает для спокойного плавания в океане жизни – так это принятия. Но, с другой стороны, а способна ли на него полыхающая человеческая искра как таковая? Или, познав его, она сразу перестанет быть искрой, перейдет в состояние чистого духа, которому нет места на земле – на этой огромной игровой площадке, куда приходят, чтобы обрести желанный опыт? Что, если самая суть человека – бунт, направленный как вовне, так и внутрь себя? И именно его каждая искра и хочет исповедовать, пока она здесь? В этом случае нет смысла корить себя за какие-то страсти, выборы, слабости – все лишь игра, причем желанная. Лис помолчал. – Ты человечнее, чем кажешься, богиня. – Оттого я и не терплю, когда меня называют так, – Авена подняла брови. – Я хранительница, и все. Богов здесь нет. «Мы в Шолохе действительно слишком любим настоящее, – думал Лис сейчас, глядя на фреску. – Цепляемся за него ногтями, зубами, мыслями. Поэтому я и дорисовать не могу. Не хочу заканчивать этот цикл. Не хочу заканчивать ничего. Кто сильнее – человек или смерть? Отказываясь от перемен, смогу ли я обмануть ее, украсть для себя вечность – или просто сотлею так и не разгоревшимся костром? Чего я хочу – от этой фрески, от своей жизни? Промелькнуть и сгореть – проиграв, согласившись на правила смерти; или первым из людей найти способ победить в игре, столь темной и старой, что у нее и названия-то нет?» Тинави, сидящая подле него, коснулась его руки. – Лиссай, вы выглядите так, словно вам уже не нужно советоваться со мной. Словно вы сами с собой ведете диалог и ответы извне, на самом деле, вам не могут помочь. – Нужно-нужно, – порывисто возразил Лис. – Я хочу спросить вас кое о чем. Тинави, вы боитесь смерти? Она распахнула глаза, изумленная таким вопросом. Потом как-то съежилась, зябко обняла себя за плечи. – Да, Лиссай. Очень сильно. – Тогда можно я вас поцелую? Ах нет, вот теперь ее глаза округлились. Пару мгновений над развалинами, будто застывшими во времени, зачарованными, царила таинственная, как озерная вода, тишина, а потом Тинави засмеялась, спрятав лицо в ладонях. – Так ко мне еще не подкатывали, – она взъерошила волосы и глянула на Лиссая. – Это максимально неожиданный вопрос – после предыдущего. Хотя. – Страждущая задумчиво перебила саму себя. – Нет, беру свои слова обратно, это логичный вопрос! Особенно для наших с вами отношений. Как-то так у нас с вами всегда и происходит, да? Тяжелые, пронзительно моменты, ужас, охватывающий с головы до ног, – и мы с вами, как спохватившись, льнем друг к другу. Она смотрела на него, ожидая, что он скажет, каким образом трактует ее слова, могущие быть как отказом: «Мы целовались лишь по воле обстоятельств – перед смертью кого хочешь поцелуешь, об этом не стоит даже вспоминать, если у вас есть хоть капля совести», так и признанием: «Только в определенных обстоятельствах мы с вами осознаем, как нас на самом деле влечет друг к другу». Или же согласием: «Почему бы и нет? Не впервой, к тому же мы с вами известные психи». – Этот поцелуй ничего не будет значить, – пообещал Лиссай. – Только то, как красива эта весенняя ночь. Впрочем, вы верно отметили про пронзительные моменты… Кажется, это действительно классика наших отношений: близость на фоне мыслей о смерти. Ну, всем нужны какие-то традиции, не так ли? Она снова рассмеялась, закинув голову назад. Звездный свет лился на них с небес. Низко стелющийся туман скрадывал звуки, и мерцающие в нем магические огоньки потерянно блуждали над землей, напоминая огни на кораблях, глубокой ночью ищущих свой маяк в безлунном море. Тинави перевела взгляд на Лиссая, и он увидел в ее зрачках свое отражение – ускользнувшее, словно тень на исходе ночи, когда она переменила позу, опершись на отставленные назад руки. – Не надо о смерти, – покачала головой Страждущая. – Жизнь прекрасна и сама по себе, без этого контраста. – Так я могу вас поцеловать? – Вы знаете, что вы стали ужасно дерзким после возвращения? – она вскинула брови. – Конечно. Глаза у Тинави были фантастически красивыми. – Только если это действительно не повлияет на нас, договорились? – она внимательно посмотрела на него. – Не сделает больно, а станет просто радостью. Как в том случае, если бы мы были безалаберными и любопытными студентами из Башни магов, слишком долго гулявшими по переулкам квартала Старых Королей для того, чтобы его романтика не ударила им в голову. – Клянусь. По сути, вы сейчас нас и описали. Тинави улыбнулась. И кивнула. Он подался вперед, осторожно касаясь рукой ее скулы, затем наклоняясь к лицу. Их губы встретились, и, казалось, созвездия на небесном склоне завращались быстрее. Лиссай закрыл глаза, ощущения стали ярче: он почувствовал запах мха и лилий, принесенный легким ветром от дворца, так любящего подглядывать за жителями острова-кургана. Он ощущал под пальцами мягкую кожу Тинави, прохладную, будто она долго сидела у ночной реки, но согревающуюся от его прикосновений. Он покрывался мурашками от того, как ее рука, легшая ему на шею, приятно надавливает на чуть выпирающий позвонок, а другая рука ложится ему на грудь, где под зелеными шелками так громко бьется сердце. Он обхватил ее за талию и притянул ближе, затем прервал поцелуй и зарылся носом в ее мягкие волосы, струящиеся по плечам. – С каждым днем вы все больше похожи на лиса, – он чувствовал, как она улыбается. – Что это за магия? – Не знаю. – Вы даже перестали заикаться. – В важные моменты я никогда не заикался. Тинави задумалась, припоминая. – Хм, а ведь правда. – Не переживайте, завтра я опять начну это делать, – пообещал он, и она рассмеялась, а он снова ее поцеловал. Это были достаточно невинные поцелуи. И действительно, впервые у них – не «на разрыв». Уже не танец двух одиночеств, захлебывающихся от страха, как тогда, в первый раз, в подземельях. И не горечь по прошлому Лиссая, как в ночь его возвращения из Святилища. Сегодня это было чистой и легкомысленной романтикой, пусть и начавшейся с любимого философского пинка. Дворцовый остров. Незабудки и колокольчики, любопытной гурьбой обступившие брошенную на траву накидку, – зрители, привлеченные чужой влюбленностью. Лозы дикого горошка, оплетающие развалины храма. Соловей, что так и скачет по веточкам сирени, шорохом отзывающимся на каждый его прыжок: возможно, птаха пытается найти дарующее удачу пятилистное соцветие. Песня этого соловья в итоге скачет вместе с ним, и им вторит рваный, взволнованный пульс Лиссая – да и Страждущей тоже: он нет-нет да коснется ее запястья, проверит. Они вдвоем – центральные фигуры этого волшебного вечера в лучшем городе всех миров. Почти сказочный принц, раз за разом возглавляющий рейтинг самых красивых людей королевства, по мнению подписчиков газеты «Вострушки». Почти сказочная сыщица – любимица богов, от чьей лучезарной улыбки тают даже самые черствые сердца. Луна любуется ими. У звезд перехватывает дыхание. Вот оно – то самое легкое, шепчуще-шуршащее, свободное и чарующее настоящее, которое так любит он – и, кажется, все вокруг. Ему еще предстоит искать ответы на все эти вопросы – о смерти, о счастье, о любви, о постоянстве – но делать это, обожая то, что есть уже сейчас , совсем не страшно. Вдруг часы по всему Шолоху начали бить полночь. Тинави прислушалась к этому звону, плывущему над лесной столицей, и отстранилась. – Мне пора. А затем, покраснев, добавила: – Хорошо, что я отдала вам книгу сегодня. Мне кажется, теперь я еще не скоро решусь показаться вам на глаза. – Я же обещал, что эти поцелуи ничего не значат! – возмутился Лис. – Да, но я все же склонное к рефлексии и трепетное создание! Ну а вы тот еще лжец. – Какое ужасное обвинение. Почти государственная измена, – он улыбнулся так тепло, что самому показалась: еще немного и начнет светиться, как фонарик. – Мне правда пора, – еще шире улыбнулась она. Помахала ему рукой и легко, едва ли не вприпрыжку, пошла к вьющейся тропинке между кустами сирени. Но в последний момент обернулась и хлопнула себя рукой по лбу: – Совсем забыла! А что вы решили делать с фреской? Лис перевел взгляд на стену. В темноте рисунок нельзя было разобрать, но весь день до этого он так отчаянно пялился на него, что теперь мог воспроизвести по памяти каждую деталь. – Ничего. Я ее закончил, – сказал он. – М-м-м, когда я пришла, вы считали иначе! – Ну, так вы пришли – вот все и изменилось! – Боги, вы невыносимо очаровательный, Лиссай. – Это суперспособность Дома Ищущих, срабатывающая только в самые важные моменты. А насчет фрески я серьезно. Мне к-казалось, рисунку чего-то еще не хватает, но… – он задумался, как лучше сформулировать следующую фразу, и вдруг вспомнил слова своего первого учителя живописи. – На самом деле, самый страшный секрет всех художников состоит вот в чем: ни одно произведение закончить нельзя. Можно лишь остановить работу. И я остановил ее сейчас. А мы с вами… кхм… это отпраздновали. – О! – она воспрянула духом. – Тогда я не буду стесняться случившегося поцелуя – наоборот, буду гордиться им! Благое дело. – Определенно. И не вздумайте позже изменить свое мнение на этот счет. – Дайте угадаю: королевский приказ? – В точку. Она подмигнула ему. – Хорошей ночи, Лиссай! – Хорошей ночи, Тинави. Страждущая ушла, а он еще некоторое время пробыл на полянке, глядя то на фреску, то на свои краски, то еще на одну полуразрушенную, упоительно гладкую и пустую стену храма, маняще белеющую в темноте поодаль. Страшное дело: ему снова хотелось рисовать. – Ну нет, на улице уже холодно, – решил он вслух договориться сам с собой. – А вот в покоях. В пок-коях у меня есть незаполненный холст. И, насвистывая от удовольствия, подхватив ящик с инструментами, принц пошел ко дворцу 1 . С Полынью будем целоваться в следующей книге, обещаю! (Прим. автора.) Форель Тинави из Дома Страждущих – Хей, Стражди! Больше не покупай форель у госпожи Лойри на Плавучем рынке. Мелисандр вошел в дом и громко затопал на коврике, сбивая остатки мокрой грязи: в Шолохе шел дождь. Обе руки Кеса были заняты свертками с покупками, поэтому ботинки он стянул, наступив мыском одной ноги на пятку другой. Затем Мел отряхнулся, словно пес – так же экспрессивно, – и брызги с пшеничного цвета волос полетели во все стороны. Я смотрела на все это безобразие из открытой нараспашку кухни, где хлестала свой четырехчасовой кофе (он нужен мне, чтобы бодро пережить промежуток между тем, как заканчивается эффект первого утреннего кофе, и тем, когда уже можно позволить себе по-вечернему расслабиться). – Что не так с форелью госпожи Лойри? – я закрыла газету, где, как всегда по выходным, писали только хорошие новости. – Просто не покупай ее больше, – проворчал Мелисандр, раскидывая покупки по полкам и холодильному шкафу. – Хей, нет, мне нужны подробности! Она испорченная? Несоразмерно дорогая? Это вообще не форель, а подкрашенный видоизмененный окунь? – Лучше бы так! – зарычал Мел. – Лучше бы так, чем что ? Мне кажется, еще год жизни с таким домочадцем и я стану самым терпеливым и в то же время несгибаемым человеком во всем Лесном королевстве. Мелисандр тяжело плюхнулся напротив меня, нагло схватил мою чашку и залпом выпил кофе. – Это был не кофе, а гуща, разбавленная кипятком и с добавлением перемолотых сверчков – для гадания, – сказала я. Мелисандр схватился за горло и позеленел. – Ты серьезно?! – Нет. Но если ты продолжишь без разбору выхватывать мои напитки, я однажды обязательно устрою тебе такую подлянку! Я чувствую в этом свою воспитательную миссию, прах побери! – А, ну однажды – это не страшно, – отмахнулся Мел. – Так что там с госпожой Лойри? Кес поморщился. – Я попробовал поторговаться с ней, и у меня не получилось. – О. – Мне не хотелось соглашаться, поэтому в итоге я ушел без форели. – Хорошо. Да. А при чем тут я? – Моим последним аргументом было, что если она не уступит сейчас, то ни я, ни кто-либо еще из дома двенадцать в Мшистом квартале никогда не купим у нее рыбу. – Да откуда ей знать, кто здесь живет? У меня же на лбу адрес проживания не написан. – Ну, мне пришлось уточнить, что здесь живет уважаемая госпожа Ловчая, так-то. – Ничего, Ловчих в городе до задницы. – Я назвал твоя имя, чтобы она поняла всю серьезность угрозы. – Я не представляюсь всем торговцам подряд. Мы знаем, что она Лойри, потому что у нее висит вывеска. Она не знает, кто мы. – Вот и она так сказала. Тогда я описал твою внешность и особые приметы. И еще разок подтвердил, что ты не придешь, потому что рыба у нее дрянная и сама она – сварливая грымза. И тогда Лойри психанула и, в свою очередь, сказала, что, если я или ты еще раз ей явимся, она нам этой форелью мозги вышибет, а на тебя еще и жалобу за хамство накатает. Так что… – Мел вздохнул. – Не ходи туда, Стражди. …Исторгнутый мной истошный вопль боли и негодования разорвал тишину Мшистого квартала. Стражди забивает Тинави из Дома Страждущих – У-ух, – сказал Марах. И хотя это была, безусловно, обычная «реплика» моего филина, сейчас она прозвучала с такой интонацией, что стопроцентно соответствовала аналогичному междометию у людей. «У-ух ты, хозяйка, давно я тебя в этом не видел!» Ибо впервые за не знаю сколько времени я надела полное облачение для тринапа. Не только обтягивающий костюм из волшебной мистральной ткани, но и дополнительную защиту на колени, локти, грудь, пах и шею, а также шлем. Последнему могли бы позавидовать стражи: он был не ужасно-металлический, а легкий (постучи – услышишь приятно-полый звук), с прозрачной пластиной очков, опускающихся до середины лица (впрочем, многие называют их «маской»). – Боги, надеюсь, я переживу этот матч, – поежилась я. – Ху-ху, – поддержал-посетовал Марах. Я исправно посещала тренировки, но вот в матчах не выступала уже несколько лет. А на днях подающий в моей бывшей команде слег с какой-то дикой долгосрочной лихорадкой, и старый добрый мастер Пнивколено попросил заменить его на товарищеской встрече двух клубов. – Ты же Ловчая! Явно только и делаешь, что бегаешь и швыряешь в преступников разнообразную утварь, – фыркнул этот невысокий злобный эльф, гроза всея лесной столицы. – Иди, поработай во благо тех, кто тебя воспитал. Я только крякнула. Ничего не знаю насчет «воспитал», но закалил – это точно. И вот я примерила форму, которую не надевала давным-давно. Я придирчиво крутилась перед зеркалом, когда в дверь постучали. К моему удивлению – сегодня был выходной, – на крыльце стоял Полынь. – Ого! – вскинул брови Внемлющий, привычно протягивая мне берестяной стаканчик с кофе. – А почему ты в таком виде на аресты не ходишь, малек? Целее будешь. – А еще буду посмешищем, – поцокала языком я. – И в глазах преступников – трусихой. – Небо голубое, тебя волнует мнение преступников? Полынь самоуверенно прошел на кухню и достал из углового шкафчика корицу. Ясно, значит, он брал кофе у госпожи Фернис – она глуховата и вечно делает его по тому рецепту, по которому ей хочется, а не как просят клиенты. Но ее телега ближе всех к моему дому, так что, если хочешь горячий капучино с доставкой на дом – терпи. – Конечно, волнует! – воскликнула я. – Я хочу нравиться всем-всем-всем. – Ужас какой. – По твоей вине, между прочим, – я улыбнулась, поднимая «забрало» и глотая лучший на свете напиток. – Ты всегда производишь на людей такое неизгладимое впечатление, что мне остается быть хотя бы классной. Не запомнят за эксцентричность, так запомнят как главную обаяху всех миров. – Учитывая, как радостно ты отправляешь их в тюрьму, я бы на твоем месте не хотел, чтобы преступники тебя запоминали, – двинул бровью Полынь. А потом неожиданно спросил: – Можно я поиграю с этой штукой? Не успела я уточнить, о чем он, как Внемлющий шагнул ко мне вплотную и стал увлеченно, с крайне серьезным выражением лица, опускать-поднимать мою маску. А также постукивать по ней пальцем, дышать на нее и после рисовать пальцем то ли персики, то ли сердечки… Боги. – Полынь, иногда ты просто сводишь меня с ума, – пробормотала я. – Вот как? – резко замерев, он бросил на меня испытующий взгляд. – Рад, что ты постепенно начинаешь признавать это вслух. И, опять обгоняя любые мои возможные реплики, подытожил: – Отличный шлем! А затем улыбнулся и перед тем, как отойти, неожиданно озорно нажал на кончик моего носа, шепнув ( я клянусь, что мне не послышалось!) «буп». Чокнутый напарник! – Так, ладно, малек, – он был ужасно доволен. – У тебя матч? – Ага. – Во сколько? – В семь вечера. Внемлющий задумался и вдруг заявил: – Я приду. Я аж поперхнулась. О нет! Играть перед Полынью – это будет ужасно! От него не укрылось мое смятение. А потому, прищурившись, он добавил: – Я принесу помпоны и буду тебя поддерживать. В первом ряду. Активно. Против этого, конечно, я возражать не могла. Кто откажется от активного фаната? Зная Полынь, догадываюсь: он легко переорет и перетанцует болельщиков другой команды. – Хорошо. Только не опоздай! – строго велела я. Тринап – это командный вид спорта, который пользуется большой популярностью в нашем Лесном королевстве и некоторых других странах. Его название полностью звучит как «трижды-на-пригорке». Но все говорят просто «тринап», ведь никто из шолоховцев – тех, что пребывают в здравом уме и твердой памяти, – никогда не пренебрежет возможностью что-нибудь где-нибудь подсократить. Будь то длина рабочего дня, юбка (если ты школьница), дорога через чащобу или вот – название любимейшей командной игры. Я играю в тринап, сколько себя помню. Все началось еще в детстве. Тогда мы с Кадией жили в соседних знатных поместьях Нижнего Закатного Квартала. Нашу дружбу разделяла высокая садовая изгородь, которую мы перелезали по несколько раз на дню то в одну, то в другую сторону. Однажды я сорвалась с забора, рухнула в кусты жасмина, а вылезла оттуда с неожиданной добычей – плотным кожаным мячиком. Тогда и началась наша с Кадией спортивная карьера. Сначала мы просто играли в этот мяч, достаточно бестолково и однообразно, потом один из старших братьев Кадии – Марвий – торжественно вручил нам биты, сопроводив это нежным пожеланием: – Может, заодно поубиваете друг дружку, шмакодявки, сделаете одолжение? Я устал целыми днями слушать ваш восторженный клекот! Стоит ли говорить, что первой жертвой двух бит стал именно он? На этапе игр с битами и мячом мы расколошматили немало окон и садовых скульптур. Следующий необходимый для тринапа элемент – лассо, которым игроки на поле захватывают противников, мешая тем вести атаку, – тот же Марвий вручал нам с некоторым содроганием. Уже без озвучивания вслух собственных надежд, хотя они очевидно читались на его юношеском лице. Удушение, девочки. Самоудушение. Рекомендую. Но и тут мы направили разрушительную энергию вовне, а не на себя. Когда в школе пришло время выбирать дополнительную секцию по физическому совершенствованию, мы с Кадией, конечно же, выбрали тринап. И так все двенадцать лет в него успешно и играли, в старших классах даже иногда разъезжая по миру в составе юниорской сборной «Горькие рыси». Кубки так и стоят у меня на полке. Затем – два года всеобщей магической или военной подготовки, там не до тринапа; после – семь лет высшего образования у магистра Орлина. Здесь тоже поначалу было не до спорта. На старших курсах мы возобновили тренировки, дважды в месяц приезжая ради них в столицу. Конечно, мы не собирались становиться знаменитыми спортсменками взрослой лиги – но никто не мешал нам играть в компании таких же полупрофессионалов. Мы продолжили делать это и после окончания высшего образования, выйдя на работу – иногда с еще большими перерывами, но не меньшим энтузиазмом. Для удовольствия. Для поддержания формы. В конце концов для того, чтобы развить в себе смелость и стойкость к провалам: нередко случается, что уже в последнюю минуту матча, когда ты мчишься к воротам противника, чтобы забить победный гол, какой-нибудь здоровяк неожиданно набрасывает на тебя лассо и рывком оттягивает назад. Да, тринап – жестокая игра, хотя закрытая форма из специальной мистральной ткани и жесткая полумагическая защита во всевозможных местах сильно сокращают количество травм. Шею тут сломать невозможно, не беспокойтесь. – Не беспокойтесь! Ни в коем случае не беспокойтесь! – повторила я вслух самой себе, туго шнуруя ботинки. – Э? – спросила Кадия, оборачиваясь на меня от выхода из раздевалки. Она уже была полностью готова к выходу на поле. – Я говорю сама с собой, – вздохнула я. – Непривычно нервничаю. Это же матч с другой командой, не просто тренировка. Когда ты последний раз участвовала в матчах, Кад? – Я-то всего месяца три назад, – фыркнула она. – Это ты у нас прогульщица. Не бойся, все будет хорошо: сегодняшняя игра ни на что не влияет. – Вот только как-то так вышло, что на нее придет толпа наших приятелей, – проворчала я. – А ведь позориться перед знакомыми в тысячу раз хуже, чем перед чужаками. Во втором случае это бывает даже весело, но в первом – приносит только неимоверные страдания! – Каких таких приятелей? – Кадия округлила глаза, напрочь проигнорировав вторую часть моих стонов-размышлений. Я начала загибать пальцы: – Во-первых, Полынь – он заглянул сегодня ко мне, чтобы напомнить о грядущем приеме в посольстве Лютгардии, и, услышав об игре, неожиданно заявил, что хочет посмотреть. Во-вторых, Мелисандр узнал, что пойдет Полынь, и сразу сказал, что он тоже ни за что не пропустит игру. Кажется, Кес умудряется соревноваться с Ловчим, вот только никак не пойму в чем: в крутости? Во внимательности? В искусстве безостановочной суеты? В-третьих, Дахху. Он-то давно еще собирался, я просто забыла тебе сказать. Слово «забыла» я произнесла с максимально невинной интонацией. На самом деле, я, конечно, специально опустила деталь: я знала, как Кадия всегда переживает, если Дахху оказывается на трибунах. Точнее, тогда переживают все! Кадия – о том, как она выглядит и насколько успешно играет; Дахху – о том, как бы кто-нибудь не сломал ей или мне чего-нибудь; я – о том, что мы непременно продуем матч, если наша главная звезда-защитница не начнет играть нормально, а не как хомяк с нервным тиком. Но с учетом того, как много наших болельщиков изволит прийти сегодня, Кадия все равно наверняка увидит и их в целом, и Дахху в частности. Поэтому я сказала о его присутствии на матче, да. И пока лицо Мчащейся медленно вытягивалось от осознания этого факта, я решила ее «добить». – И Анте тоже будет. У них с Дахху сейчас были какие-то общие дела, и наш с тобой милый дружок потащил Давьера с собой на игру. У Кадии натурально отвисла челюсть. – Пипец!!! – заорала она, когда с поля раздался зычный голос мастера Пнивколено, приглашающего команды выйти на газон. – Теперь мне тоже страшно! Очень страшно, а-а-а! – Добро пожаловать в клуб, – криво улыбнулась я, и мы, надевая шлемы, по обитому деревом коридору пошли на поле. Игра уже подходила к концу. Весь матч мы с командой противников шли шаг в шаг. – Я обязательно принесу нам победу! – сурово пообещала я себе и, играя на позиции нападающей, получив пас, со всей силы рванула к воротам противника. Ближе. Еще ближе. Скоро смогу кинуть, и. Под негодующий рев зрителей на трибунах, которые поднимались амфитеатром вокруг овального поля и были заполнены аж наполовину (для товарищеского матча это ого-го!), – арбитр дунул в свисток. Я встретила этот свист, угрюмо лежа на газоне, на который меня уронили мгновение назад. Здоровяк по имени Нахаши – виновник падения – навис надо мной и якобы сочувствующе потрепал меня по плечу, одновременно процедив «соплячка» так тихо, чтобы судья не услышал. Я в ответ зарычала и пнула его по голени. – Хей, ты, придурок! – Кадия, игравшая в защите, подскочила к Нахаши и с налета толкнула его в грудь обеими руками. – Ты думаешь, мы тут слепые?! Она одной ногой была уже в штрафной, козел ты недобитый! Оттуда нельзя вытягивать! Кадия сильная, как львица. Нахаши едва не рухнул прямо на меня. Еще один игрок противоположной команды подлетел к нам и толкнул уже Кадию. Она дала сдачи, сразу же началась эпическая потасовка. Я соскреблась с газона, заодно подставив кому-то подножку, и теперь пыталась убедить Кадию не пускать в ход биту, но после лассо Нахаши, дернувшего меня назад, я сипела так жутко, что мой голос, кажется, только подзуживал подругу к кровопусканию. Наш капитан, Эннигор, материл судью, отказавшегося удалять здоровяка с поля. Арбитр безостановочно дул в свисток, уперев руки в бока и смотря на Эннигора снизу вверх из-под насупленных бровей. В общем, полный бедлам – стандартная тринапская обстановочка. Зрители орали и свистели. Дахху взволнованно метался по трибуне, рассыпая орешки из бумажного пакетика на головы ниже сидящих. Анте что-то серьезно втолковывал Мелисандру, указывая пальцем то на ворота, то на игроков – наверное, объясняет правила, Мел все-таки не шолоховец, а в других странах тринап не слишком-то популярен. А что касается Полыни, то он… самозабвенно танцевал. С помпонами. Музыки не было и в помине, лишь какофония голосов и свиста, но Внемлющего это не смущало. Кажется, он по-настоящему наслаждался процессом. Боги-хранители. Поймав мой взгляд, напарник подмигнул и стал прыгать и что-то орать еще активнее. – Нашел свою стихию. – пораженно пробормотала я, а затем победно вскинула руки: судья не стал удалять Нахаши с поля, зато выдал ему желтую карточку, ха! На безрыбье и рак рыба, как говорит мастер Улиус. Наконец порядок был кое-как восстановлен, матч продолжился. И вот остался всего один раунд до конца игры. Вратари, нападающие и защитники выстроились по позициям. У вратарей, помимо стандартного обмундирования, были огромные кожаные перчатки. У нападающих – длинные деревянные биты с сетчатым углублением в центре, так называемые стики – в них можно «ловить» мяч так, что некоторое время он пробудет с тобой, пока ты бежишь к противоположным воротам. У защитников – лассо и обычные круглые биты, которыми можно не только жестко останавливать соперников, но и выбивать мяч максимально далеко. Наш питчер поднялся на свою горку – горки обеих команд расположены достаточно далеко за внешними границами игрового поля, по сути, между противоположными секторами трибун. У питчера в тринапе особая роль – немного скучная, но зачастую решающая. Он вводит мяч в игру – подает его в специальную зону на поле, а сам начинает так называемый гон . Питчер должен обежать игровое поле вдоль внешней границы, причем по пути его ждут препятствия в виде заборов и рвов. Пока он бежит, никто не мешает защитникам противоположной команды тормозить его любыми способами – при условии, что они остаются во внутренней черте поля. Например, они традиционно пытаются шарахнуть его битой или зацепить лассо – тогда питчер отбивается, у него тоже есть бита на этот случай. Если питчера сбили, он просто встает и бежит дальше. В общем-то, ему не позавидуешь. Он словно маленький белый кролик в лесу, полном хищников. Раунд заканчивается в одном из двух случаев. Либо если, пока бежит питчер, какая-то команда забила гол – тогда очко за раунд уходит ей. Либо если питчер успешно добежал до своего пригорка – тогда сразу два очка за раунд уходят его команде. Счет в тринапе ведется до двадцати одного. Счет сейчас – десять-десять. Итак, последний раунд. Арбитр подал сигнал к началу. Подающий команды противников убедился, что все на своих позициях, и коротко кивнул: «Готовы?.. Тогда вперед!» И тотчас кожаный мячик со свистом полетел над зеленым полем, над красной и голубой формой игроков, над блестящими от лакового покрытия битами и ярко-белыми полосами краски, размечающими игровые зоны. Один из наших первым поймал мяч в стик и понесся к воротам соперника. На него сразу же бросились вражеские защитники, им наперерез выскочили наши. Нападающий тормознул, лихо развернулся и подал мяч мне на правый фланг – я поймала его с отскока и широкими прыжками побежала в нужную сторону, считая шаги – игрок не может держать мяч у себя слишком долго. Впрочем, мне это и не светило: дурацкий Нахаши, снова пасущий меня, выскочил сбоку, недружелюбно замахиваясь битой. Пепел!.. Я зашипела, уклоняясь. Понимая, что этот гад от меня не отстанет, наоборот – теперь еще и его дружки готовы присоединиться, – я крутанулась на месте и отдала пас нашей третьей нападающей, Вайре. Получилось низковато, но она, молчаливая, верткая и ужасно талантливая, поймала. Правда, вскоре рухнула как подкошенная: лассо соперника дернуло ее за ногу. Мяч недолго катился по газону – чужой нападающий по имени Самми подцепил его плоским краешком своего стика, подбросил и ловко поймал в сетчатый карман. Веселой газелью он рванул через поле, ловко уклоняясь от наших защитников и перепрыгивая скользящие змеи лассо. У него оставался всего один шаг до обязательного паса – или удара по нашим воротам, – когда Кадия вынырнула перед ним с широкой улыбкой и битой наперевес. Самми мгновенно остановился, развернулся, ища открытого игрока для передачи – и в этот момент на него сбоку налетел Эннигор. Да, нападающим тоже можно вступать в схватки. Капитан без затей врезался в соперника плечом, и тот, стараясь сохранить равновесие, сделал несколько запутанных шагов – лишних, – о чем мгновенно сообщил судья пронзительным свистом. Впрочем, мяч так и так ушел от него: ведь, стараясь не потерять равновесие, Самми выставил руку со стиком в сторону, и теперь вожделенный мячик снова катился по траве. Эннигор подцепил его и по диагонали рванул в обратную сторону – прямо ко мне. Я следила за ним, заняв удачную позицию неподалеку от ворот соперника. «Ты же видишь меня, кэп?» – я поймала взгляда Эннигора. «Естественно, вижу!» – блеснул глазами он. У него было всего восемь шагов. Пожалуйста, добеги! Шесть… Три… Последний. И… Болельщики взвыли – кто от радости, кто от разочарования, – когда я приняла мяч на стик и сразу же, в развороте, закинула его в верхний левый угол прямоугольных ворот. – А-А-А-А, умница-а-а! – Кадия налетела на меня, сшибая с ног, а сверху с готовностью (хоть и по привычке молча) напрыгнула Вайре, затем Эннигор. Полминуты спустя я уже еле дышала, придавленная горой тел, и всей душой надеялась, что Дахху на трибунах, если что, исцелит мое расплющенное тело. Эх! Обожаю тринап! Дело господина Чудо Тинави из Дома Страждущих Это было так неловко: оглушительно чихнуть в блистательном храме богини Селесты. В абсолютной тишине, в торжественный момент молчания в конце мессы, на которую пришла, по ощущениям, половина Шолоха. И половина этой половины дернулась, вздрогнула и подпрыгнула на месте от моего мощного чиха. Другая половина активно закрутила головами, пытаясь понять, кто это у нас такой невоспитанный. – Прахов прах!.. – прижимая ладонь ко рту, я пригнулась и попробовала укрыться за Полынью. – Спрячь меня, Полынь! – От гнева народного? Ни за что, – фыркнул напарник. А потом еще и сделал шаг вбок, оставляя меня одну-одинешеньку наедине с моими микробами и позором. Впрочем, все уже потеряли ко мне интерес, вновь вернувшись к своим желаниям и благодарностям, которые особенно хотелось проговорить в преддверии праздников. Это одна из наших традиций конца года. Лесные жители идут в какое-нибудь место, настраивающее на высокий лад, и там поочередно благодарят прошлый год за то, что он дал им и не дал, а потом выражают свои намерения на следующий. Все происходит мысленно: получается что-то вроде долгого искреннего монолога, слушать который если кому и пристало, то только богам-хранителям. Поэтому большинство шолоховцев в конце декабря направляются в церкви и проделывает все эти штуки там. Я же обычно хожу к своему любимому Камню Мановений. Но сегодня мы с Полынью оказались в храме Селесты потому, что сюда пожелал прийти наш клиент: приехавший на встречу с главой ведомства дипломат из Скайсгарда, которого мы сопровождаем в роли то ли надсмотрщиков, то ли телохранителей – как и принято у Ловчих. Скайсгардец – по виду настоящий бородатый воин – на своем жизненном пути приобрел столько врагов, что за последние три дня его пытались убить уже четырежды. По мне, так это признак того, что дипломат из него так себе. Во время вчерашней стычки нападающие сбросили меня в ледяные декабрьские воды реки Нейрис. Я вынырнула живой, но с насморком. И поэтому сейчас изо всех сил сдерживалась, чтобы не чихнуть повторно, окончательно осквернив тем самым своды храма. Наконец месса закончилась. Горожане тихонечко, в задумчивом и благостном молчании, потекли к выходу. Наш дипломат поспешил к священнику у кафедры, чтобы попросить у него благословения, а мы с Полынью наблюдали за ним, стоя возле стола со свечами и подношениями. – Апчхи! – опять сдавленно чихнула я, но на сей раз этот позорный звук потонул в шелесте плащей и шорохе разговоров. Полынь покачал головой: – Малек, ты совсем расклеилась. Давай я сам провожу Годрика к выезду из города, а ты иди к аптекарю. Как-то грустно болеть перед праздниками. – Не хочу пропускать проводы этого красавца, – я потерла слезящиеся глаза. – И вообще, я за него переживаю. Вот оставим мы его на границе Шолоха, помашем ему вслед, а дальше?.. Вдруг его уже через пару сотен метров убьют? Вчерашние ребята были воистину ужасающими. – Слушай, ну не можем же мы за ним всю жизнь ходить, – здраво возразил Полынь. – Да и вообще: сюда из Скайсгарда он добрался живой и здоровый. Что-то мне подсказывает, что обычно он сам прекрасно обеспечивает свою безопасность, а в эти три дня выставлял нас вперед из сугубо прагматических соображений: зачем зря напрягаться, если тебе выдали двух помощников? – Все равно я тоже хочу его проводить. – С таким насморком это просто неприлично. Я рассмеялась: – М-м-м, как же ты всегда избирательно вспоминаешь о существовании приличий, Полынь!.. А насморк. Хм. Давай я куплю у священника фигурку адоранта? Пусть он вымолит мне исцеление! Полынь закатил глаза так лихо, что я испугалась, они уже не вернутся обратно. Весь его облик сквозил скептицизмом. – Скажи, что ты шутишь, – потребовал Внемлющий. Адоранты были крохотными скульптурками в виде человечков в плащах-летягах, на подставке которых купивший их писал просьбу, обращенную к небесам. Затем покупатель ставил адоранта на специально предназначенный для этого выступ в храме Селесты, после чего фигурка молилась за заказчика вместо него самого – сто одиннадцать дней подряд. Затем фигурка магическим образом рассыпалась в воздухе на яркие искры. Поговаривали, что это священники просто убирали их в подсобку, стесывали старые тексты и вновь продавали пастве, но как-то раз я своими глазами увидела исчезновение адоранта. Правда, это было после того, как преступник, за которым я охотилась, хорошенько приложил меня по голове ритуальной чашей для святой воды, так что в этом случае я – ненадежный свидетель. Сейчас, в конце года, весь храм богини Селесты был уставлен такими адорантами. Улыбающиеся, мрачные, приплясывающие, касающиеся пальцами лба, – они выглядели совершенно по-разному и, пожалуй, придавали интерьеру определенную живость. Эдакая каменная вечеринка! Между тем наш Годрик, довольный настолько, насколько бывают довольными только туристы, прикоснувшиеся к аутентичной чужой культуре, вернулся к нам танцующей походкой. – Я готов отправляться домой! – воскликнул он. – И настаиваю на том, чтобы по дороге мы зашли в «Чарующие Сладости Госпожи Пуэлиш». В благодарность за то, как вы помогали мне в эти дни, я просто обязан угостить вас теми чудесами, что продаются в этой пряничной лавке. Елочки из марципана, леденцовые шары с сахарным снегом или крохотные карамельные гондолы в стаканчике с ванильным молоком – что вы предпочитаете, госпожа Страждущая? Впрочем, зачем я спрашиваю! Конечно, мы возьмем все сразу! Я с широкой улыбкой повернулась к Полыни: – Лекарь откладывается. Я уже столько дней мечтаю зайти в эту лавку – и все никак! – Ну тогда хотя бы выпей мой мятный сироп от кашля, – вздохнул Внемлющий, доставая для меня крохотную бутылочку. Если в храме собралась, по ощущениям, добрая половина Шолоха, то в лавке госпожи Пуэлиш можно было найти всех остальных горожан. Мы пили горячий шоколад с разноцветными краснобелыми трубочками, наперегонки искали орешки со сгущенкой, спрятанные в вазочках со взбитыми сливками, лакомились засахаренными фиалками. Я никогда не считала себя сладкоежкой и подозревала, что этого набора сладостей мне хватит на год вперед. Это было чрезмерно; чрезмерно, но чудесно, а наш с Полынью клиент Годрик обещал запомнить поездку в Шолох как лучшее приключение года. В какой-то момент в лавку ввалились веселые Кадия и Дахху, но Кадия тотчас с дикими негодующими криками выбежала обратно, оставив меня в некотором замешательстве от такого поведения. – Она хотела купить тут всем сладкие подарки, – объяснил Дахху, подсаживаясь к нам за барную стойку. – Вот и растерялась. Сейчас побегает, поорет из-за неудавшегося, по ее мнению, сюрприза и вернется. – Ничего себе «растерялась», – хмыкнул Полынь. – Узнаю нашу Кадию, – почти с материнской гордостью сообщила я. – Чувствую, пытаясь скомпенсировать этот провал, она в итоге скупит всю лавку. Попробуешь остановить ее, хорошо, Дахху? Он серьезно пообещал постараться. А потом мы проводили Годрика до ворот Лунного Затмения, символически обозначавших границу Шолоха (на самом деле по нашему городу не поймешь, где он начинается и где заканчивается: привет вездесущей чаще). К моему облегчению, там дипломата сразу же перехватили Граньи, отправившиеся ему навстречу с самых границ королевства. Они поклялись в целости и сохранности сопроводить нашего клиента до опушки Смахового леса, и, поскольку мастера границ славятся серьезностью и силой честного слова, мы с Полынью как-то успокоились. Ну, вернее, я: Полынь и так по жизни на расслабоне. Но не успели мы развернуться и с чувством выполненного долга двинуть обратно в центр, планируя наслаждаться всякими предпраздничными делами, как нам навстречу выпорхнула снежно-белая с кружевами на крылышках ташени – зимний вариант официального ведомственного письма. – Ну приплыли! Неужели еще одно – ааааапчхи! – дело? – вздохнула я. – Похоже на то, – Полынь вскрыл послание, предварительно сбросив с головы капюшон (почему-то он всегда его снимает, прежде чем прочитать что-то на улице – забавная и нелогичная привычка). – Так-так. Хм. У одной госпожи-чужеземки брат лежит чуть ли не при смерти. Знахарь говорит, это не простая болезнь, а что-то, навязанное чужой волей, и просит ведомство прислать кого-то из Ловчих в помощь. Отлично! В смысле, не то отлично, что человек умирает, а то, что там есть знахарь – припряжем его тебе помочь, пока я веду допрос. Разворачивайся! И, кхм, Тинави. Укутай шею шарфом потеплее. Могу отдать свой, если хочешь, – он длиннее. – Ух ты! – восхитилась я, расслышав ворчливо-заботливую интонацию в голосе Полыни. – Вот это поворот. Неужели у тебя, как и у Дахху, есть режим взволнованной мамочки? – Обычно нет. Но ты умеешь пробуждать в людях невиданное и неведомое, малек. Считай это своей суперспособностью. – Одной из, ты хотел сказать. – Одной из, – прищурившись, согласился Полынь. Домик госпожи Лаши Бахари и ее брата господина Чудо Бахари встретил нас свежим запахом еловых ветвей и мандаринов. Госпожа Лаши и приглашенный ею знахарь сидели возле кровати больного, и лица у обоих были тоскливые. Пребывающий то ли в обмороке, то ли в глубоком сне Чудо выглядел повеселее: как минимум, его физиономия казалась спокойной, хоть и серой. – Я прошелся всеми диагностическими формулами, а также исцелил его от небольших зимних заболеваний, но это не повлияло на его состояние. Это точно порча, но я не могу понять, как ее обезвредить. Проблема в том, что его состояние ухудшается с каждым часом, и я боюсь, что если не разрешить это дело сегодня же, то исход может быть фатальным, – докладывал знахарь, параллельно плетя колдовские вязи напротив моего носа. Сообразно тому, как он шептал формулы на стародольнем, я чувствовала, что дышать становится легче, а горло дерет уже не так сильно. В воздухе поплыл легкий запах свежескошенной травы – аромат, часто сопровождающий магию исцеления. Полынь внимательно присматривался к больному, периодически глядя на него сквозь один из своих амулетов, умеющих идентифицировать некоторые виды скрытых заклинаний. – У вашего брата есть враги? – спросила я, оборачиваясь к госпоже Лаши. Вернее: – У вашего бгата есть вгаги? – ибо знахарь, как это бывает, решил напоследок усилить симптомы моей простуды, а потом срубить их единым махом, чтобы Госпожа Болезнь не осталась голодной и не посмела вернуться в ближайшее время. Так что мой голос звучал гнусаво, но сочувственно. – Не знаю даже, – госпожа Лаши прикусила губу. – Вообще я живу за городом, но приехала на праздники. У нас с Чудом замечательные отношения, однако в письмах все не обсудишь; последний раз я была в гостях летом, а когда прибыла в Шолох позавчера, он уже слабел. Сказал, что неважно чувствует себя с прошлого вечера. Мы мало говорили, я в основном читала ему вслух. А потом он уснул – и вот. Не просыпается. Полынь кивнул: – Итак, таинственной болезни четыре дня. Правда, пока нам некуда применить этот факт. Следует начинать с прояснения общей ситуации. Госпожа Лаши, нам нужно знать, где работает ваш брат, где часто бывает, с кем общается. Если вы в курсе, чем он занимался до вашего приезда, тоже рассказывайте. Чем больше информации, тем лучше. Но! – Ловчий поднял указательный палец. – Постарайтесь говорить емко и быстро. Время имеет значение. Все мы покосились на лицо Чуда, которое, кажется, становилось бледнее от минуты к минуте. Госпожа Лаши набрала в грудь побольше воздуха и затараторила. Я еле успевала записывать за ней. Чем дальше шел ее рассказ, тем яснее становилось: если не врагов, то недоброжелателей у господина Чудо, управляющего лавкой всяких диковинок, просто до задницы. Час спустя я стояла в Квартале Постскриптумов, сжимая в руках список людей, которые имели все причины пожелать господину Чудо Бахари чего-нибудь эдакого. Изощренного и садистского. Напротив меня находился дом, в котором жил парень, которого Бахари со скандалом уволил две недели назад, унизив при целой лавке посетителей. За углом обитала бывшая девушка, которой он изменил – трижды, на минуточку, каждый раз с разными леди. А в пятнадцати минутах пешком отсюда стоял дом торговца, которому Чудо не заплатил за партию товара, потому что тот был в мятых упаковках. Полынь примерно с таким же по насыщенности списком гипотетических недоброжелателей отправился на запад Шолоха. Закончив с допросами, мы встретились в «Доме Искристой Пляски» – и там я похвасталась перед напарником целым блокнотом сплетен, кляуз и откровенно непечатных высказываний о господине Бахари. – Жесть, их даже преддверие зимних праздников не остановило от грязной ругани! – взбудораженно махала руками я. – Даже тот факт, что Чудо при смерти, не вызвал ничего, кроме «да поделом ему!» в самых разных вариациях. Что-то я начинаю сомневаться в том, что наши почтенные горожане такие лапочки, как о них принято говорить. Саблезубые волки, не иначе. Я боялась, что они оттяпают мне что-нибудь на прощание – чисто в назидание за факт знакомства с этим мерзавцем! Еле унесла ноги. В общем, – я самоуверенно плюхнулась за стол напротив Полыни, – корми меня. А то у меня стресс и все такое. Внемлющий, с унылой физиономией рассматривающий свой столь же полный блокнот, не глядя взял сырную тарталетку с тарелки, полной закусок и ягод, и протянул мне через стол – к самым губам. – Э, – сказала я. – Я не совсем это имела в виду. – А все, а поздно, – фыркнул Полынь. – Открывай рот, ешь, а потом включай детективную смекалку, потому что моя буксует. Ума не приложу, как нам сократить этот обширный список подозреваемых в кратчайшие сроки. Я послушно прожевала подношение и потребовала еще. – Вкусно! Теперь клубничку, пожалуйста! – Сначала дай мне теорию, госпожа нахалка. – Вот этих пятерых можно вычеркнуть, – я ногтем провела но нескольким именам в нашем общем списке. – Их не было в городе четыре дня назад, когда Чудо заболел. А его порча относится к тому разряду, которые начинают действовать мгновенно и активация которых происходит через касание. Ты видел, у него на руке что-то вроде красной родинки? Вот это оно! Помню из курса целительства. – Отлично, – оценил Полынь, уже пером вычеркивая нужные имена. – Еще тарталетку! – потребовала я и сначала получила щелчок по носу, а только потом – заказанное. Люди за соседним столиком уже давненько с откровенным интересом следили за нами, и Внемлющий шутливо развел руками: – Если заводите гениальную домашнюю Ловчую, будьте готовы за ней ухаживать. Даже насильственно: она обычно не знает, что ей надо. – В смысле домашнюю?!.. – начала было возмущаться я, но Полынь мстительно заткнул меня очередной едой. – Проблема в том, что этот лохматый господин напротив меня – изверг и садист, – прожевав, мило и на полном серьезе сообщила я любопытным гостям кофейни. Судя по одежде, это были туристы, теперь смотревшие на нас во все глаза. – Он не дает спокойно жить половине города, держит в страхе продавцов украшений, является дворцовым служащим в самых страшных кошмарах и вообще всячески нарушает мир и спокойствие Лесного королевства. Никто не может с ним сладить. А меня он взял в плен и принуждает разгадывать загадки, как того требует его извращенное чувство прекрасного. Спасете меня, а? Я проникновенно посмотрела на туристов – своим фирменным взглядом, заставляющим людей отдавать мне последние рубашки, а преступников – переставать меня бить. – Мы… вряд ли… сладим с таким человеком. – растерянно протянул один из туристов. – А жаль! – цокнула языком я, и мы с Полынью одновременно и не сговариваясь дернули за шторки по бокам от стола. Вжух! И они скрыли нас в импровизированной кабинке. За шторками послышался дружный сочувственный выдох. – Ладно, если серьезно. – я устало потерла лицо руками и вновь посмотрела на список допрошенных. – Давай также вычеркнем леди Гаррошу. У нее дома я увидела магический уголок с символами Братства Лилоцветов, а у них строго-настрого запрещено причинять вред всему живому. Словесный вред не возбраняется: она чехвостила Чудо так, что у меня чуть уши в трубочки не свернулись. – Прекрасно. А из моих убираем Сайто из Дома Парящих – он сам сильно болен и не выходил из дома уже давно, – и торговца шелками – он, наоборот, рыдая, заламывая руки и умоляя не сажать его в тюрьму, признался, что на той неделе подсылал к Чуду мальчишек, чтобы те расписали дверь его дома непотребствами… – Ого! – поразилась я. – Ну да, если так в его глазах выглядит страшное преступление, то он бы не стал наводить смертельную порчу. Таким образом мы убрали еще несколько человек и с куда большим благодушием, чем прежде, уставились на список. К этому моменту я успешно слопала всю еду Полыни и, когда он вдруг заметил это, наткнулась на его гневные крики на этот счет. С той стороны нашего балдахина послышались встревоженные шепотки – судя по всему, туристы еще не ушли и теперь переживали за мою судьбу. Я не отказала себе в удовольствии высунуть голову из-за тяжелых штор. – Я же говорю: изверг! – А ну вернулась! – рука Полыни втянула меня обратно. Как и мне, ему дико нравилось по мелочи эпатировать публику. – Ладно, малек. Теперь нас ждет самый рискованный шаг. И самый важный с учетом ограниченного времени на расследование. – он выдержал торжественную паузу. – Время включить интуицию. Если у тебя есть с собой карты туарот, или кости, или еще какая-нибудь штука – доставай. Будем выбирать, на кого из них сделать ставку как на преступника. – Ты серьезно? – опешила я. – Серьезней некуда. До заката меньше двух часов. Мы не успеем не то что повторно опросить – обойти всех этих людей!.. – Так, может, припряжем к нашей миссии Анте Давьера с его знаменитой чуйкой? – У тебя тоже есть такая, да еще посвежее на шесть тысяч лет… Давай. Разминай точку межбровья или как-нибудь еще настраивайся на удачу – и погнали. – Чур, ты тоже выдвигаешь какое-нибудь предположение. – Безусловно. Ответственность пополам, – пожал мне руку Полынь. Мы оба были не в восторге от такого метода решения дел. Прах побери, да мы никогда прежде не раскрывали преступления так !.. Это вообще законно? Но что поделать. Иногда лучше сделать чушь, чем ничего не сделать. Я свирепо уставилась на список. Полынь подпер щеку рукой и, наоборот, томно и скучающе прикрыл веки. Так прошло секунд десять. После этого я резко выхватила из кармана монетку и щелчком подкинула ее над столом. Закрутившись в воздухе, она вскоре приземлилась на одно из имен. Я прищурилась, глядя на него, и, решительно заявив: «Ну уж нет! Так не пойдет!», сдвинула монету на другого подозреваемого – ровно в тот же момент, когда Полынь указал на него пальцем. Наши с напарником взгляды встретились. – Что ж, – сказала я. – Паршивая у меня интуиция или гениальная, но работает в одном направлении с твоей. – Ага, – он решительно поднялся из-за стола. – Пойдем, чудовище. Когда мы пересекали зал к выходу, я несколько раз оборачивалась на туристов и беззвучно показывала им, какие глубочайшие страдания я испытываю из-за необходимости идти куда-то с Этим Мужчиной. Полынь только схватил меня за рукав летяги и, демонически хохоча, ускорился. Человеком, которого мы так парадоксально и дружно выбрали, был тот самый торговец, чей товар Чудо однажды забрал, не оплатив и мотивировав это тем, что он пришел в мятой упаковке. Этим товаром были скульптурки-адоранты на продажу – да-да, те самые, что молятся за хозяев в храмах, а потому упаковка не имела ровным счетом никакого значения… Устроив скандал, господин Чудо Бахари просто продемонстрировал склочный характер. Я уже говорила сегодня с обиженным им торговцем – его звали Кайл. Снова увидев меня, да еще и в компании Полыни, он не сильно обрадовался, но все же пустил нас в дом. Там все было украшено к Новому году: над камином висел венок с остролистом, посреди комнаты высилась елка, на окнах поблескивали узоры и каллиграфические поздравления, написанные справа налево – так, чтобы их было удобно читать прохожим. Кайл налил нам чая с корицей и апельсином и сел напротив нас в кресло. Его маленький сын вился вокруг него неугомонным ураганом и все требовал от всех троих внимания: ему очень хотелось, чтобы мы сыграли с ним в добрых эльфов и гоблинов, раз в году мирящихся друг с другом и одаривающих всех подарками. – Почему вы думаете, что это я наложил порчу на Чудо? – наконец отчаянно вопросил Кайл. «Это до пепла хороший вопрос, парень, – подумала я. – Потому что мы придурки, которые выбрали тебя наугад». – У нас есть неопровержимые доказательства, – невозмутимо сообщил Полынь. – Вы уверены, что хотите, чтобы я перечислял их при вашем сыне? – Я. – Кайл метнул взгляд в сторону ребенка, теперь увлеченно завязывающего шнурки на моих сапогах в нечто, что я вряд ли потом распутаю. – Если вы сами расскажете нам все по порядку, – давил Полынь, – и тем самым жизнь Чуда Бахари будет спасена, наказание будет кратно легче, чем если я… простите уж за это слово… выбью из вас правду. «Полынь, не перегибай!» – мысленно взмолилась я. Прах с ним с ребенком даже, но в целом – ну какие у нас доказательства?! А этот Кайл выглядит таким безобидным, что рука не поднимается в чем-то его обвинить!.. С другой стороны, из всех подозреваемых я почему-то выбрала именно его. Как и Внемлющий. Что-то было в нем и данных о его жизни, что-то, что не получалось осознать рационально, но что неплохо чувствовалось, если позволить себе прислушаться к внутренней тишине. Я подняла взгляд на Кайла, явно начавшего нервничать. – Те фигурки адорантов, о которых мы сегодня уже беседовали, – я наклонила голову. – Что господин Бахари сделал с ними после вашего скандала? Просто стал продавать в своей лавке – или же использовал как-то иначе?.. – Откуда я знаю! – отшатнулся Кайл. – Кхм, – я вскинула брови. – Вы написали на него больше дюжины претензий в Правом ведомстве, жаловались на него в Торговую палату, пытались уговорить других купцов устроить ему то ли бойкот, то ли темную. Кайл, я думаю, вы прекрасно знаете судьбу тех фигурок. И подозреваю, что, начни тогда Чудо продавать их в своей лавке, он бы действительно огреб от кучи людей сразу за столь неэтичное решение. А он хоть и сволочь, но не дурак. – Где фигурки, Кайл? – Полынь опер локти о колени и положил на них подбородок, резко подавшись вперед. В его голосе прозвучал тот шелестящий холодок, который возникает там очень редко, но производит колоссальное впечатление даже на меня. Кайл сглотнул и затравленно посмотрел на Ловчего. На меня. На сына и на мирно сыплющийся снег за окном. – Я не накладывал на Чудо порчу, клянусь, – быстро заговорил он. – Я не умею, в конце концов! Но он всегда был гадом, и не мне одному он попортил жизнь. А также – не мне первому. Этих адорантов он использовал для себя. Всю партию, с тех самых пор, как отнял ее у меня – сначала дюжину фигурок, потом, когда они рассыпались, еще дюжину… И так уже год подряд. Естественно, мне было интересно, зачем он это делает. Как-то раз я пошел в храм Селесты и нашел там этих адорантов: благодаря тому, что все они разные, это было легко сделать, я помню, как выглядел каждый из них. Я перевернул фигурку, чтобы прочитать, что на ней написано, и. Удивлению моему не было предела. Неужели он купил адорантов для такой просьбы?!.. С другой стороны, учитывая отвратительный характер и поведение этого человека, было логично, что ему требовалась помощь богов. Поверьте: сам я бы ни за что не стал накладывать порчу на человека, даже такого мерзкого, как Чудо!.. Но когда я узнал, что он и так Давно уже проклят… Мы с несколькими другими несправедливо обиженными им людьми (так получилось, что все мы живем рядом и потому знакомы) просто воспользовались открывшимся фактом и внесли некоторые корректировки в адорантов. Это ведь не так плохо, как самому проклясть кого-то, верно? Да и вообще, если бы Чудо не уволил моего друга Эверика две недели назад, мы бы не стали этого делать! Но то увольнение, право, было последней каплей! О, боги. Неужели Кайл имеет в виду именно то, о чем я думаю?! Тогда нам срочно нужно в Храм Селесты! – Так, – глаза Полыни также вспыхнули пониманием. Он поднял ладонь, прерывая быстрый и взволнованный поток речи торговца. – Быстро скажите, как выглядели ваши адоранты. Вернее, уже адоранты Чуда. И где они стоят. И да – не вздумайте покидать город, Кайл. Отпразднуйте Новый год, конечно, но потом ждите меня в гости. Сбежите – вам же хуже. Мы с Полынью уже мчались к выходу из дома. – А мы. – Кайл вскочил нам вслед. – А мы разделим ответственность с остальными? – Обязательно, – мрачно пообещал Полынь. На этот раз в храме Селесты почти не было людей. Сиреневые сумерки опустились на лесную столицу. Большинство горожан сейчас коротало время либо в центре Шолоха, наслаждаясь его праздничным убранством, либо дома – отдыхая и набираясь сил перед тем, как колесо года провернется вновь, запустив нас всех прямиком в будущее, как на санках со снежной горы. Полынь двумя руками распахнул высокие створчатые двери храма. Я проскользнула следом. Несколько хористов, распевающих у алтаря зимние гимны, с удивлением покосились на наш стремительный бег через весь неф, но не замолчали и даже не заикнулись. Они пели изумительно; под их нежные голоса и высокие ноты песни – взошла звезда ясная, тихая, прекрасная, и горит над всей вселенной, – мы мчались сквозь сумрачные пределы, заполненные мягким светом разноцветных свечей. – Вот они! – шепнула я, взлетая по узкой крученой лесенке к карнизу, на котором в рядок стояли адоранты господина Чудо Бахари. Дюжина фигурок: приплясывающие, тоненькие, очаровательные – без лиц, но с хорошо прорисованной одеждой и украшениями. – Эй, что вы делаете? – удивленным шепотом окликнул нас священник, бесшумно скользящий мимо с целым ворохом крупных и благоухающих снежных цветов для завтрашней мессы. – Проверяем молитвы на наших адорантах! Я, кажется, перепутал текст, нужно исправить! – бессовестно солгал Полынь. Священник понимающе кивнул. Никаких больше вопросов или возражений от него не последовало – никаких проверок или чего-то в этом духе. Хотя мы трогали чужие фигурки. Мы с Полынью переглянулись. Раз мы не вызвали ни у кого подозрений, то и наши предшественники под предводительством торговца Кайла – тоже. Я взяла ближайшую из статуэток и перевернула. На ее глиняном дне сохранился старый текст – он был перечеркнут и местами стерт, но все же читаем. Этот старый текст гласил: «Прошу богов-хранителей и великую энергию унни исцелить господина Чудо Бахари от наложенной на него порчи и сохранить его здоровье, покуда стою я, адорант, здесь, в храме Селесты, поставленный господином Бахари». Такой же текст был на остальных адорантах – мы с Полынью проверили их все. Но, как я уже сказала, фразу на адоранте в моих руках зачеркнули и вместо нее написали кое-что другое: «Прошу больше не исцелять господина Чудо Бахари и оставить его с порчей наедине, покуда стою я, адорант, здесь, в храме Селесты, поставленный Кайлом Шервином…» А на другом адоранте была подпись: «.поставленный Луцией Маракони». А на третьем: «.поставленный Алейрой из Дома Парящих». Всего шесть разных имен, принадлежащих заговорщикам, которые были в нашем списке подозреваемых, и среди которых мы и выбрали Кайла – интуитивно. – Получается, дело господина Чудо Бахари началось с того, что примерно год назад кто-то наложил на него порчу. Мы не знаем кто, но он сделал это прикосновением. Однако Чудо заметил это и вместо того, чтобы обращаться к знахарям или властям, предпочел неожиданный способ лечения. А именно: взял адорантов, которых незадолго до этого «отжал» у торговца Кайла, и поставил их здесь молиться о его здоровье. И это. – я удивленно вскинула брови, – сработало! Порча не действовала целый год. – Да уж, внезапно, – подтвердил Полынь, полой своего плаща аккуратно стирая новый текст на адоранте, но оставляя и подправляя старый. – Целый год господин Чудо жил припеваючи, но две недели назад с некрасивым скандалом уволил сотрудника Эверика. Эверик пожаловался своему другу Кайлу. Торговец в ответ рассказал ему об адорантах, которые ставит Чудо в этом храме, и надписи на которых Кайл, очевидно, однажды прочитал, узнав тем самым о порче. И вот друзья на волне гнева придумали план мести и заодно вовлекли в него еще четырех недругов Чудо Бахари. Они действительно не наводили на него порчу, нет. Они просто отняли у него лекарство. Полынь вздохнул. Пока он говорил, мы с ним стерли все свежие надписи на адорантах, оставив только изначальные, чудовские. – Как думаешь, малек, они теперь снова… эээ… действуют? – неуверенно протянул Ловчий. Думаю, как и я, он вспоминал собственное презрение к этим фигуркам, явленное не ранее чем сегодня днем. Я покрутила волшебную статуэтку в руках. – Мне кажется, нам надо дописать наши имена, Полынь: «.поставленный Тинави из Дома Страждущих» и «.поставленный Полынью из Дома Внемлющих». Иначе, наверное, не сработает – наши предшественники же не от хорошей жизни вздумали подписываться под преступлением! – Ох-ох, – поморщился Полынь. – Не хочу в этом участвовать. Получается, я прямо буду «болеть» за этого Чудо, прямо стараться ради его выздоровления. А он мне глубоко неприятен. – Ой, ну ты как дитя малое! Ты и так ради него стараешься по долгу службы. Давай сюда фигурки, капризный ты Генерал Улова. Сама подпишу. Я так старательно умещала свое имя на и без того плотно забитых текстом статуэтках, что чуть не прикусила язык, увлекшись. Вскоре все было готово. – Что, переписали? – мило уточнил священник, когда мы спустились с лесенки. – Ага, – сказала я. – Вот и славно! Благослови вас Селеста на прекрасные поступки и красоту сердец, господа! Полынь вздохнул: – И ваш храм благослови. На безопасность паствы в первую очередь. – Боюсь, это не профиль нашей богини, – мягко улыбнулся священник. – Ничего. Уж постарается как-нибудь, – подмигнул Внемлющий, а я, чтобы сгладить резкость его слов, ссыпала священнику в руки кучу новогодних сладостей, набивавших карманы моего плаща. Когда мы вернулись, господин Чудо Бахари уже благополучно ожил. И тут же, на месте, получил хорошенький нагоняй от Полыни – целую лекцию о том, что закон законом, но хреновый характер – это проблема, и лучше бы с ним что-то сделать, если Чудо не хочет, чтобы в следующем году мы расследовали его убийство. – А то все к этому идет, понимаете, – развел руками Внемлющий и пошел переговорить о чем-то с сестрой выздоравливающего. – Почему вы просто не позвали знахаря еще тогда, год назад? – спросила я у бледного и приунывшего Чуда. – А еще лучше – знахаря и нас, Ловчих. Мы бы сразу нашли преступника, вас бы сразу исцелили – в первый день это легко, не то что сейчас. Зачем все так усложнять с этими адорантами? – Ну, – Чудо поскреб вихрастую блондинистую голову, – просто я знаю, кто навел порчу. И в некотором роде понимаю, что был сам виноват: не охотьтесь, пожалуйста, за тем человеком, у меня нет к ней претензий. Знаете, это звучит глупо, но оставить порчу на себе и расплачиваться за нее статуэтками, дисциплинированно меняя их, помня о своем промахе, – это, как мне показалось, благороднее, чем просто вылечиться. Я как бы привязал себя к случившемуся и надеялся благодаря этому изменить свое поведение и отношения с окружающими, чтобы больше не становиться никому врагом. – Судя по всему, у вас не получилось, – цокнула языком я. Чудо улыбнулся – с ума сойти, какая робкая и симпатичная улыбка может быть у человека, выпившего столько крови окружающих!.. – Не получилось. Да. Но я попробую в следующем году. Вот побуду еще два дня сволочью – а потом обязательно изменюсь! Обещаю! Я не знала, плакать мне или смеяться от таких слов. Просто покачала головой. – Лучше начните прямо сейчас, Чудо. За день такие перемены не происходят. Да и Новый год не для того создан, чтобы устраивать в своей жизни резкие и кардинальные перестановки. – А для чего же? На сей раз я развела руками. – Чтобы радоваться, думаю. Чтобы вспоминать, как прекрасна жизнь, и по возможности внести свою лепту в эту красоту. С наступающим, Чудо! У вас, кстати, совершенно очаровательное имя. – С наступающим! – улыбнулся он, поднимаясь на подушках. – Спасибо, госпожа Страждущая. Тоже, кстати, звучит ничего так! А потом мы с Полынью с чувством выполненного долга вернулись в центр Шолоха. И, посмотрев на манящую и восхитительную вывеску «Чарующих Сластей Госпожи Пуэлиш», решили еще разок туда зайти. Ну и что, что второй раз за день? Там снова были Дахху и Кадия, но на этот раз – еще и в компании Мелисандра. – Хей! Сюда! Привет-привеееет! – сейчас Кад не стала убегать и, наоборот, дружелюбно замахала рукой. Судя по всему, подарки уже были куплены. – Как ваш день, трудяжки? – Весь в чудесах, порчах и молитвах, – кивнула я. – Собственно, как всегда – восхитительно. – И дико, – хмыкнул Полынь. – Я к барной стойке за горячим шоколадом. Кому взять? В воздух взметнулось целых шесть рук. Моя, Дахху и по две – от Кадии и Мелисандра. Посмотрев на них, я поспешила последовать их примеру и тоже подняла вторую руку. – Нахалка! – со смешком повторил Полынь свое дневное словечко и исчез в очереди из довольных жизнью и зимним вечером горожан. Чернолесье. Миссия под прикрытием Полынь из Дома Внемлющих Пепел, как же жарко. Полынь из Дома Внемлющих маялся от духоты в снятом им гостиничном номере. Последние несколько дней были настолько жаркими, что не спасала даже густая тень Чернолесья. Горячий воздух иссушал сосновые рощи и грозил пожарами, ни малейшего дуновения ветерка не радовало людей и животных. Не впервые за те три недели, что он находился здесь, Полынь позволил себе крамольную мысль: хорошо, что ему пришлось временно отказаться от привычной одежды. Многослойные одеяния, столь любимые Ловчим, сейчас стали бы просто пыткой: да, он всегда заказывает свои летние хламиды из легчайшей шелковой ткани, и все же они точно оказались бы неуместными в такую погоду. Нет, безусловно, никто не заставлял его ходить в хламидах всегда; Внемлющий часто носил другую одежду, но он ясно представлял себе, как все подряд знакомые стали бы намеренно подкалывать его на тему того, что его любовь и верность увядают при первой же сложности. И Полынь из глупого упрямства наверняка попробовал бы изобразить, что жара его вовсе не смущает, и обмотался бы метрами шелка и, возможно, в итоге тихонечко рухнул бы в обморок где-нибудь посреди солнечной площади. Тогда как упорство Внемлющий всегда расценивал как лучшее свое качество, его теневая сторона – упрямство – было главным его грехом. Да, определенно хорошо, что в эти неописуемо жаркие дни работа требует, чтобы он ходил в мешковатых шортах и растянутой рубахе с коротким рукавом. Все хоть как-то продувается. Полынь со вздохом встал с кровати и прошел в ванную, чтобы плеснуть холодной водой себе в лицо. До очередной встречи с клиентом оставалось полчаса. Господин Роро Шэбонатти, чью роль вот уже почти месяц играл Полынь, наверняка потратил бы их на то, чтобы пропустить пару кружек сидра и поприставать к официантке в главном зале таверны. – Как же ты меня задрал, – подняв мокрое лицо к зеркалу, на полном серьезе сообщил Полынь. Его отражение было совсем не таким, как в нормальной жизни. Темные глаза сейчас казались красными, и были подведены алым карандашом по нижнему веку; брови по воле мастера иллюзий изменили форму; все серьги пришлось вынуть, кольца и амулеты снять – даже теневые часы. Тот же мастер иллюзий как следует поработал над татуировками Полыни: сейчас все они были скрыты высококлассными заклинаниями. Внемлющему каждые два дня приходилось тратить по два часа, чтобы накачивать эту прихотливую формулу собственной энергией, иначе бы она давно уже развалилась, явив миру истинное положение дел. И то: поверх изображения ведомственных гербов пришлось нарисовать шрамы, так как они, магические, все равно так и норовили пролезть сквозь иллюзию. Что касается прически, то мастер Авен Карлиннан – глава Иноземного ведомства, лично отправивший Полынь на миссию под прикрытием, – убедительно рекомендовал Ловчему отрезать волосы ради работы. Полынь в ответ посоветовал главе отрезать что-нибудь важное себе. Тот, человек изысканных манер, не расхохотался и не разорался, как непременно сделал бы шеф мастер Улиус, а сказал, что можно обойтись и без стрижки, но тогда, если чернолесные торговцы наркотиками раскусят Внемлющего и решат его убить, он не станет посылать помощь. – Потому что бюджет, который я планировал выделить на дополнительного сотрудника, который присматривал бы за успехом вашей миссии, в итоге пойдет на очередное изменение внешности. Вы хоть представляете, как сложно создать убедительную иллюзию волос? Так, чтобы они вели себя естественно? Удивительно, что Авен Карлиннан вообще был готов пойти на такую перемену мест слагаемых в бюджете. С другой стороны, это было также и логично: глава ведомства, будучи в первую очередь политиком, сам всегда пестовал собственные «фирменные» харизму и образ, а потому с пониманием принимал нежелание популярного сотрудника изменить своему облику. – Давайте я просто покрашусь, – предложил Полынь. – И стану заплетать одну косу. – И никаких колокольчиков, – кивнул, соглашаясь, Авен. – Строгое «нет» любым украшениям, кроме перстня самого Роро Шэбонатти, – подтвердил Внемлющий. Так что сейчас его волосы хоть и сохранили длину, но были непривычного серебристого, почти седого цвета. Убранные в обыкновенную скучную косу, они заставляли Полынь по трижды на дню мысленно сокрушаться и скучать по перышкам-бубенчикам-стекляшкам. Впрочем, нечего жаловаться: еще каких-то пять-шесть лет назад он вообще ходил с короткой стрижкой и горя не знал. Люди всегда быстро привыкают к хорошему. Полынь неспешно спустился на первый этаж трактира. Руки в карманах, спина сутулая, взгляд наглый. – Сидра, – не здороваясь, бросил он в сторону барной стойки и сел за столик у окна. Раскинул локти по спинке диванчика, съехал так, что задница чуть ли не свисала, и презрительно начал разглядывать немногочисленных посетителей. В середине дня их было негусто. Парочка пилигримов, совершавших паломничество к расколотому святилищу Дану в северных скалах, толстый торговец и его амбал телохранитель да какой-то тип в накинутом, несмотря на жару, капюшоне, сидящий за барной стойкой у выхода. Вполне возможно, это кто-то из соглядатаев наркоторговцев. А может, и наоборот: сотрудник департамента Смотрящих, хотя во втором случае – стыд и позор лесным детективам, потому что парень в капюшоне, мягко говоря, выделялся своим нежеланием хоть сколько-нибудь быть на виду. Полынь еще немного посверлил его взглядом, стараясь придать лицу туповато-самоуверенное выражение, – ровно такое, каким славился Роро Шэбонатти. Господин Роро был одним из поставщиков запрещенных веществ в квартале Постскриптумов. Он занимал средний чин среди ему подобных – уже не мелкая сошка, но еще и не главная птица у большой кормушки. Однако когда два месяца назад непосредственный начальник Роро (как раз таки «шишка») скончался от передоза, Роро занял его место. И вот три недели назад он впервые поехал в Чернолесье: лично знакомиться с поставщиками средств и доказывать им свою крутость. Точнее, поехал не Роро, а Полынь, играющий его роль. Сам Роро, пойманный на выезде из Шолоха, сейчас отдыхал в подвалах Иноземного ведомства. Вся эта ситуация с умершим начальником Шэбонатти была очень удобной для проведения миссии под прикрытием, и департамент Ловчих не преминул воспользоваться возможностью. Почему делом занялись Ловчие, а не Смотрящие? Просто новый наркотик под названием «водоросль», распространяемый в квартале Постскриптумов, готовился из трав, которые произрастали только на территории княжества Вухх – так что, вероятно, и его продавцы были оттуда (особенно с учетом того, что сделки по продаже проводились в граничащей с Вухх зоной Чернолесья). Так что Полынь подменил собой Роро. Это действительно было невероятно удачным стечением обстоятельств, ведь господин Шэбонатти вздумал ехать к поставщикам в одиночку, чтобы (цитата) «они сразу поняли, что он не ссыкло какое, сошками прикрывающееся». Что касается серой косы на голове Полыни вместо каре оригинального Шэбонатти, – даже это было в тему, так как с косой расхаживал бывший начальник Роро. Преемник, копирующий предыдущего руководителя для придания себе веса, – что может быть логичнее? А эльфийские масла, если что, быстро позволяют отрастить волосы. Официантка поставила перед Полынью кружку яблочного сидра. Душистое облако – фруктовая свежесть с яркой кислинкой – оттенялась стойким и теплым дубовым ароматом самой кружки и столешницы. Внемлющий взялся за шероховатую ручку и тотчас посадил занозу в указательный палец. – Э, какого хрена! – рявкнул он, опуская сидр так резко, что тот частично пролился. – Ты что мне приносишь? Может, ***, еще тарелку разбитую дашь? Так у вас гостей встречают? – Простите, господин, – официантка бросилась вытирать лужу. – Я сейчас все заменю. Скривившись, Полынь проследил за тем, как она убегает обратно на кухню и возвращается с новой кружкой. – Вообще-то, тебе следовало бы предложить гостю бесплатную закуску за твой промах! Уже собравшаяся было отойти подавальщица вздрогнула, когда Ловчий схватил ее за предплечье и рывком подтянул к себе. – Или извинишься как-нибудь иначе? – жарко выдохнул он ей на ухо. Бедная лесная жительница побледнела, губы у нее задрожали, а мягкая рука в хватке Полыни похолодела. Трактир, чья входная табличка гласила «Сливовая безмятежность», был приличным местом: преступники редко оказывались в этих уединенных и мирных краях, так что у девушки, к счастью, не было опыта общения с такими отморозками, как Роро Шэбонатти. Впрочем, перебарщивать тоже не стоило. – Ладно-ладно!.. – Полынь отпустил ее и царственно откинулся обратно на спинку скрипнувшего диванчика. – Что за скучный народ. Принеси орешки, и мы в расчете. Официантка молча убежала. Эскапада Внемлющего не осталась незамеченной. В зале повисла тревожная тишина, разбавляемая лишь жужжанием пухленького шмеля, отирающегося возле ряда сладких ликеров, поблескивающих в зеркальном шкафчике. Пилигримы смотрели на Полынь с упреком, но, стоило ему вскинуть брови, поймав их взгляды, как они взволнованно отвернулись. Торговец пялился в тарелку с жареной форелью и стручками гороха, не желая поднимать лицо, а его телохранитель смотрел на Полынь с ненавистью, но не дергался. И только у барной стойки загадочный человек в капюшоне даже не оглянулся. Внемлющий успел сгрызть всю тарелку жаренного в соли и черном перце миндаля, когда в трактир зашли те двое, кого он ждал. – Хорошего дня, господин Роро, – учтиво кивнул первый из них, садясь напротив. – И тебе удачного дня, Люха. Будем надеяться, не последнего, – с ленцой отозвался Полынь. Второй гость сел рядом с ним на диван. Он, вероятно, рассчитывал, что Полынь уберет руки, раскинутые по спинке, но тот и не думал делать этого – необходимость выпендриваться по-петушиному была чуть ли не первичной потребностью в жизни Роро Шэбонатти. Так что второй гость – его звали Ифин, он был зельеваром – вынужден был сидеть прямо, как палку проглотив, чтобы со стороны не показалось, что Роро его обнимает. Роро был доволен таким раскладом, что выразилось в гнусной улыбочке. – Ну как, сегодня вы мне покажете то, что обещали, а? – прищурился Полынь. – Или подождем еще пару недель, пока все, блин, не состаримся? – Ты нас тоже пойми, Роро, – нахмурился Люха. – Твоему предшественнику мы ничего не показывали. Нам нужно было некоторое время, чтобы… смириться. Он, главный из команды поставщиков нового наркотика, действительно был выходцем из княжества Вухх. Русый, круглолицый и кудрявый, Люха гораздо менее походил на бандита, чем Полынь. То же касалось и Ифина, чья изможденная внешность скорее напоминала о трудолюбивых сотрудниках Правого ведомства в их скучноватых одеяниях, нежели о создателе такой отвратительной вещи, как «водоросль». – Мой предшественник – это одно, а я – совсем другое, – Полынь поставил локти на шершавый стол. – Бизнесу нужна прозрачность, я считаю. Вдруг вы просто перекупщики, а нам все это время головы морочите? Поражаюсь, как мой старик ни разу не сообразил посмотреть на ваши угодья. Стоп-стоп-стоп! – он поднял ладонь, увидев, что Люха хочет его перебить. – Не вздумай укорять меня однобокостью, не-не. Вот закончим тут все, и я вас к себе приглашу, поняли? Тоже вам все покажу, стеклышко у нас в обе стороны прозрачным должно быть, естественно. Отныне мы станем не просто продавцами да покупателями, а партнерами. Наладим такую эффективную коммуникацию, которая прежде вам и не снилась. Люха и Ифин переглянулись. Признаться, этот Роро Шэбонатти уже конкретно достал их своими гениальными новаторскими идеями. Почему в квартале Постскриптумов не могли поставить на верхушку кого-то, у кого нет вожжи под хвостом? Раньше они с шолоховцами спокойно, не мешая друг другу, вели дела, а этот новенький босс всюду сует свой нос и пытается реформировать отношения. Прахов выскочка! С другой стороны, ни один бизнес не может жить без перемен. Бизнес – это всегда путь. Толковый предприниматель знает, что его дело создать что-то, развить до максимального потенциала, а потом – продать на пиковом состоянии, пока оно не покатилось вниз. Возможно, им уже пора задуматься о том, чтобы сбыть ферму по производству «водоросли» и сменить регион работы. В этом случае нет смысла сопротивляться сближению с Роро: как раз из него должен получиться хороший покупатель. – Да, Роро, мы покажем тебе, что обещали, – кивнул Люха. – Ты планируешь пойти один? В его голосе слышалось любопытство. По мнению поставщика, то, что Шэбонатти приперся к ним в одиночку, все-таки граничило с идиотизмом. – А что, вы убить меня планируете? – хмыкнул Полынь. – Вам от этого смысла немного, я же не абы кто, а представитель кормушки! Все мои парни знают, где я, и вот эти милые люди нас вместе видели, да? – повысив голос, он обвел рукой трактир. – Люди, засвидетельствуете, если я исчезну, что я с этими парнями пил? Ифин и Люха подавились от такой беспечной наглости, а другие посетители встретили слова неприятного бандита гробовым молчанием. Даже шмель у зеркального шкафчика поутих. Хотя, возможно, ему уже тоже тошно было от нестерпимой жары и духоты, которая липкими пальцами исследовала зал. – Что вы приуныли? Говорите, где встретимся, и катитесь отсюда, у меня еще дела сегодня есть, – Внемлющий зевнул. Люха, сдерживая гнев на этого неотесанного болвана, достал карту и обозначил на ней место встречи. – Будь там в восемь вечера. Оттуда мы тебя довезем. – Заметано. Вухховцы поднялись и пошли к выходу из трактира. Тогда как Люха просто чувствовал раздражение из-за поведения Роро, Ифин, не проронивший на встрече ни слова, внутри был по-настоящему взбешен. Главный зельевар и разработчик «водоросли», он в душе давно уже считал себя гением и грезил тем, как станет главой преступного мира Лесного королевства. По факту, до этого ему было, мягко говоря, далеко: юный, бледный, замкнутый и вечно раздраженный, Ифин не умел вступать в конфликты с теми, кто казался ему сильнее его, – а без этого по карьерной лестнице не поднимешься. Проглатывая обиды на одних, он имел обыкновение срываться на других, более слабых. Сейчас Ифин был в ярости: его бесило, что он не участвовал в беседе, бесило, что так и просидел всю встречу в неудобной позе с прямой спиной, бесило, что он вообще с какой-то стати сел на диван, что Люха безропотно покажет этому уроду Роро его, Ифина, владения, что Люха соглашается на сотрудничество с таким типом вместо того, чтобы, наоборот, прибрать дистрибуцию наркотика в свои руки. В общем, Ифин был как гномья граната, готовая взорваться от малейшего сотрясения. И поэтому, когда он, погруженный в свои мысли, у барной стойки неожиданно столкнулся с парнем в капюшоне, в этот момент поднявшимся со стула, он не нашел ничего лучше, как схватить того за грудки одной рукой и, занеся кулак другой, рявкнуть: – Ты вообще смотришь, куда прешь, гусенок?! Тот, не размениваясь на слова, в ответ просто вцепился Ифину ногтями в горло – да с такой силой, что у зельевара мгновенно потемнело в глазах. Казалось, чужак хочет вырвать ему кадык. – Эй-эй! – к ним всполошенно подскочил развернувшийся от порога Люха. – Тебе нужны неприятности?! Человек безропотно выпустил Ифина, который, кое-как опершись на барную стойку, теперь пытался отдышаться. – Никаких неприятностей: ваш друг просто споткнулся. А я поддержал его, как мог, – тихо сказал посетитель. Капюшон упал, обнажив отросшие светло-рыжие волосы и тонкие черты лица, столь миловидного, что одинаково хорошо смотрелось бы на мужчине и женщине. Однако выражение этого лица не предвещало ничего хорошего. Ифин продолжал хрипеть и в панике ощупывать собственное горло. Люхе очень не нравилась сложившаяся ситуация. В другой день он бы просто утащил своего горе-зельевара куда подальше, потому что мнение людей в этом трактире не стоило ровным счетом ничего, но сейчас за столиком у окна сидел его покупатель, перед которым, прах бы его побрал, все-таки нужно было «держать лицо». Причем делать это следовало в бандитском стиле: исходя из того, что высшая добродетель – не интеллект, а сила. – Пойдем выйдем, друг, нужно преподать тебе урок, – мысленно вздохнув, угрожающе процедил Люха и приготовился к болезненной драке с рыжим незнакомцем. Но тут из дальней части зала раздался громовой хохот Роро Шэбонатти. – Не трожь его, Люха! – замахал Роро обеими руками сразу. – Это мой человек. Мох, иди сюда, тебя раскрыли, придурок. – Твой человек? – опешил Люха, оборачиваясь. – Ну я же не совсем дебил один к вам приезжать, – осклабился Роро. – Хотя я не хотел светить сопровождением, кому это надо!.. Но если сейчас выбор стоит в стиле: Мох закапывает вас или вашу гордость, лучше все-таки второе. Официантка! Налей моим друзьям, мы еще немного поговорим. Люха посмотрел на все еще пришибленного, очень злого Ифина и на горделиво-гневное и, кажется, слегка удивленное лицо того, кого Роро назвал Мхом. Ну уж нет, говорить вчетвером им сейчас точно не стоит. – Мы пойдем, Роро. Встречаемся в восемь, где условились. Ты возьмешь своего бешеного пса с собой? – Узнаете в восемь, – осклабился Шэбонатти. Кажется, ему все произошедшее жутко подняло настроение. Мысленно ругаясь на чем свет стоит, Люха за шкирку схватил Ифина и потянул прочь из трактира. А Роро Шэбонатти, или, вернее, Полынь, внимательно следил за тем, как рыжий приближается к нему и молча садится за стул. Больше всего на свете Внемлющему сейчас хотелось побиться головой о стол из-за крайне неудачно сложившихся обстоятельств, а потом остаться в одиночестве и придумать, как тут быть, но образ наглого наркоторговца требовал, чтобы он с широкой ухмылкой одобрительно похлопал рыжего по плечу. – Как ты его, а?! Красавчик Мох! Хотя я бы предпочел, чтобы ты и дальше сидел тише воды ниже травы, занимаясь своими делами. – Я бы тоже… – протянул, неприязненно глядя на Внемлющего, принц Лиссай. Все к пеплу пошло не по плану. К пеплу! Где бы бандит-наркоторговец разговаривал с подчиненным, если бы не хотел, чтобы их подслушали? Полынь рассудил, что в древесной чаще. Это классика уединенных бесед в Лесном королевстве. В Шолохе достаточно с четверть часа расслабленно поблуждать в любом квартале, чтобы ноги сами вынесли тебя на какую-нибудь тихую незастроенную полянку. В Чернолесье дела обстоят еще проще: ровно пять минут идешь по прямой – и та-да! Ты неизвестно где, и подслушивать тебя могут только жуки-древоточцы и гнездящиеся в дуплах желтенькие овсянки. Полынь и Лиссай удалились в рощу, начинавшуюся прямо от двора «Сливовой безмятежности». Изогнутые ветви буков переплетались, образовывая величавые куполообразные кроны, в густой тени которых себя прекрасно чувствовали растущие гурьбой разноцветные сыроежки и мхи. Мягкость и сырость последних приятно холодили ступни Внемлющего, затянутые веревочками сандалий, и, ходя туда-сюда по укромной полянке, пахнущей влажной корой и грибами, он, несмотря на весь свой скептицизм, мысленно не мог не поблагодарить такую дурацкую встречу за то, что она привела его в прохладное – наконец-то – место. Мотнув головой, Полынь приступил к допросу. – Ваше высочество, что вы здесь делаете? – Я бы мог задать вам тот же вопрос, но догадываюсь, что вы работаете под прик-крытием. – Лиссай сел, прислонившись спиной к сероватому стволу бука. – Зачем вы изобразили, что я – ваш помощник? «О-о-о, это будут тяжелые переговоры, – мысленно вздохнул Полынь. – Принцу только дай стянуть одеяло на себя; даже имея ответ на мой вопрос, он будет упорно пытаться перехватить инициативу. Ох-ох-ох». – Затем, что в противном случае либо вы избили бы моих подопечных, либо они – вас. Первое недопустимо, потому что они нужны мне бодрячком сегодня вечером, а второе – потому что я, прах побери, служу вашему отцу. – Прежде я не наблюдал за вами так-кой уж верности лесному королю, – Лиссай стрельнул в его сторону взглядом. – Значит, плохо смотрели, – огрызнулся Полынь. Ищущий, кажется, немного смутился. Если у него после всех его путешествий и имелось по-настоящему слабое место, то именно такое: Лиссая так сильно пошвыряло по мирам, что он не был уверен в том, как и где следует себя вести. С одной стороны, вернувшийся принц умел постоять за себя и выставлял границы даже чересчур рьяно – сказывались непростые годы на чужбине. С другой стороны, иногда он явно колебался, пытаясь понять, что из его новоприобретенных привычек уместно в Шолохе, а что нет. Лиссаю недоставало золотого стандарта, мерила, по которому он мог бы сам оценивать собственное поведение, и тонкая натура художника мучилась из-за этого: его иногда прошибало слепящими молниями сомнений, опасений в том, что он перебарщивает с резкостью. Большинство людей не замечало этого нюанса в поведении «нового» принца, но Полынь всегда был более наблюдательным, чем другие. И поэтому знал: если суметь заставить Лиссая сомневаться в уместности собственных слов, то сможешь играть ведущую роль в общении с ним. Нет, конечно, Внемлющий не испытывал потребности в том, чтобы вести везде и всегда. Это было бы ужасно скучно, в конце концов. Но в сложившейся непростой ситуации важно иметь возможность в нужный момент утихомирить Ищущего. – Так зачем вы здесь, Лиссай? – Полынь скрестил руки на груди. – Я клянусь, что ваш секрет не покинет пределы этой поляны. Ищущий вздохнул и, кажется, чуть плотнее вжался в дерево, прежде чем ответить. – С тех пор к-как я вернулся в Шолох, меня то и дело мучают кошмары, – сказал он. – Поначалу мне удавалось превращать их в источник вдохновения для картин, но постепенно творческая польза ушла и остались только негативные последствия в виде плохого самочувствия и неприятного послевкусия. Я пробовал те и другие лекарства, но ничего не помогало. И вот одна знахарка из Рокочущих рядов посоветовала мне пить перед сном толченый корень калевонсума. Я приехал за ним. Вы когда-нибудь слышали об этом цветке? – М-м-м, нет. – И это неудивительно, с учетом того, что он растет только в Чернолесье, в излучине Безрассветной реки, и в очень малых количествах. – Настолько малых, что не продается в столице? – прищурился Внемлющий. – Именно так. – Как теперь интересна ваша жизнь, Лиссай, – Полынь опустился на поваленный ствол бука и рассеянно погладил по горбатой спинке лежавшую там ящерку. Она и не думала убегать: то ли была почти ручная, то ли, наоборот, не знала, что люди бывают опасны. – За советом вы ходите к знахарке из Рокочущих рядов – то есть черного рынка, – а не к королевскому целителю. Лекарство предпочитаете добывать сами, а не посылать за ним слуг. Сам по себе этот цветок, если я правильно считываю контекст, является столь редким, что запрещен к использованию… Не удивлюсь, если вы сейчас закончите тем, что его влияние на здоровье не только полезно, но и пагубно, как действие запрещенных веществ. Принц-маргинал!.. Кто бы мог подумать. – Ну. Я все еще художник, а от нас ник-кто никогда не ждет разумных действий, – неожиданно робко улыбнулся Лиссай. – Однако вы ошибаетесь, предполагая, что калевонсум может быть вреден. Просто он очень сильно действует, поэтому в лазарете его выписывают по рецепту, свободно не купишь. А учитывая, что в последний раз, к-когда я был болен, меня предпочли без лишних разбирательств посадить под замок, мне вовсе не улыбается снова обращаться к дворцовым целителям. Равно как и просить о какой-либо помощи своих слуг: сплетни на острове-кургане разносятся со скоростью лесного пожара. Но и завсегдатаем Рокочущих рядов я становиться не хочу. Поэтому я решил, что проще всего мне самому будет съездить сюда за цветком. Заодно чуть лучше изучу эту часть моих владений. « Моих владений , вот как, – мысленно отметил Полынь. – Как бы Лиссай ни противился этой идее вслух, но его подсознание, кажется, уже всерьез примеривается к трону». – Итак, вас потянуло на приключения, – резюмировал Внемлющий. – Да. Однако я ник-как не ожидал, что они обернутся встречей с вами! Тем более, так-кой! – искренне признался Лис. – Судьба любит неожиданные повороты. Не волнуйтесь, ваше высочество, меньше всего на свете я заинтересован в том, чтобы причинять вам беспокойство. Вы можете продолжать свой путь, я скажу тем двоим, что отослал вас прочь за то, что вы рассекретили свою личность. – Ну, строго говоря, это вы меня «рассекретили». – пробормотал Лиссай. – А почему, кстати, вы назвали меня «Мхом»? – Рефлекс, – на полном серьезе отозвался Полынь. – Я из Дома Внемлющих, и в нашем поколении мы с какой-то радости решили собрать гербарий вместо приличных имен. Не спрашивайте, как так вышло: понятия не имею. Но эта миленькая привычка родителей передалась мне. Знали бы вы, какого труда мне стоило заставить себя назвать свою сову Плюмиком, а не, скажем, Клевером. Вот в экстренной ситуации и вырвался «Мох». «Если он сейчас пошутит на тему того, что я невольно вписал его себе в братья, я закачу глаза. Да так сильно, что дай небо выкатить потом обратно», – подумал Полынь. Но Лис не пошутил, только кивнул. – Я благодарен вам за то, что вы предлагаете мне спок-койно продолжать мой путь, – сказал он, – но с еще большим интересом я бы узнал о вашей работе и присоединился к вам на встрече с заказчиками сегодня. – Это неуместно, – с ходу отрезал Внемлющий. – Почему же? – Я на миссии под прикрытием. У вас нет ни должной подготовки, ни объема знаний о ситуации, необходимых для того, чтобы включиться в игру. Да и в целом – это моя работа. «Прах, слишком резко получилось, – покритиковал себя Полынь, заметив, как недовольно вспыхнул принц от его слов. – Исправляемся, срочно-срочно». – У меня нет ни малейших сомнений в том, что вы бы блестяще справились с ролью выдуманного мной бандита, – и глазом не моргнув, Ловчий на полном ходу сменил вектор своего монолога. – Однако вы, еще раз оценив ситуацию, уже понимаете, что уместнее будет каждому из нас продолжить действовать по собственному плану. Соблазн попробовать что-то новое велик, однако логика – ваша сильная сторона, Лиссай, поэтому сейчас мы разъедемся. Расскажете мне по возвращении в Шолох, сработает ли корень калевонсума, пожалуйста? Кошмары и способ борьбы с ними – это очень интересно. Лиссай какое-то время молчал, странно глядя на Полынь из-под упавших на лоб светло-рыжих прядей, исполосовавших его лицо тенями, схожими с ветвями деревьев. – Вы потрясающе заговариваете людям зубы, – наконец вздохнул принц. – К-когда вы планируете вернуться в столицу? – Думаю, через несколько дней, – Полынь пожал плечами. – Но там я еще какое-то время пробуду в образе Роро, прежде чем мы с коллегами возьмем наших вухховцев с поличным. – Понятно. Что ж, хорошего дня и удачной миссии. Это была забавная встреча, никогда бы не подумал, что увижу вас в так-ком необычном образе, – на прощанье Лиссай прижал руку к груди и легонько поклонился, как было принято на знатных приемах во дворце, и вставший с бревна Полынь нехотя повторил за ним этот жест, только немного ниже – субординация обязывала. Когда принц ушел, Внемлющий еще какое-то время побыл на лесной полянке, наслаждаясь ее спокойствием и прохладой. Сегодня вечером он наконец-то узнает, где именно находится ферма зельеваров. Он погостит на ней денек, став самым неприятным и дотошным гостем на свете, и соберет как можно больше улик о незаконной деятельности Люхи, Ифина и их помощников, чтобы в дальнейшем облегчить жизнь обвинителям из Правого ведомства. И все. Основная часть миссии закончится: останется только выманить вухховцев в Шолох и арестовать их там, спровоцировав на какое-нибудь однозначно противозаконное действие, а тут одновременно с тем произвести облаву. С удовольствием потянувшись, Полынь зевнул и пошел обратно к трактиру. Лучи солнца уже становились темнее и гуще, будто имбирно-коричная патока, поставленная на огонь, когда Полынь явился на место встречи, отмеченное Люхой на карте. Это был высокий холм в стороне от лесного тракта. Посреди него стоял старый разбитый монумент: мраморная скульптура в виде юноши в традиционном лесном наряде, на раскрытых ладонях которой лежал ограненный бриллиант. Под собственным весом статуя уже частично ушла под землю, дикий плющ увивал ее снизу, будто пытаясь утащить еще глубже, в каждой трещинке росли незабудки. Часть плеча была отколота, на макушке птицы свили гнездо, но лицо неизвестного, увековеченного в камне, оставалось невозмутимо благостным. Полынь скрестил руки на груди, с интересом глядя на скульптуру. Она была символическим воплощением Дома Ищущих: такие были у каждого из семнадцати знатных родов Шолоха. Интересно. Обычно эти фигуры ставят во всяких государственных учреждениях или, скажем, у входа в термы или винные погреба, построенные тем или иным Домом. Но в этой роще не было ничего подобного. Стрелка на карманных часах Роро Шэбонатти, поколебавшись, переместилась на цифру восемь, когда со стороны тракта послышалось пыхтение и минуту спустя на холм вскарабкался злой и вспотевший Ифин. – За мной, – буркнул он и потопал обратно. – Ну и зачем было назначать встречу на холме? – осклабился, смеясь, Полынь. – Люха тебе, лабораторной душонке, так зарядку обеспечивает, что ли? Ифин только невнятно прошипел что-то в ответ: ругаться с заказчиком было нельзя, хотя очень хотелось. Вскоре они влезли в кэб, успешно прикидывающийся обычным лесным, но, судя по количеству кинжалов, подвешенных к стенкам внутри, все-таки принадлежавший наркоделам. Хотя, возможно, это какой-то новый столичный тариф перевозок. – А что, глаза вы мне завязывать не будете? – Полынь развалился на кожаном сиденье, постаравшись занять как можно больше места, и этим буквально загнал негодующего Ифина и куда более спокойного Люху в угол экипажа. – Вдруг запомню дорогу на вашу драгоценную ферму и приеду потом с ребятками, чтобы ее отжать. – Не сможешь, – Люха стойко выдерживал бесящий нрав бандита. Его спокойствия хватило бы для того, чтобы работать, скажем, церемониймейстером во дворце. Или учителем в младшей школе. Жаль, что такой талант пропадает на столь отвратительном поле деятельности. – Ферма круглосуточно охраняется. И не просто людьми, Роро. Не покушайся на нее, если не хочешь лишиться своих сотрудников. – Не просто люди – это кто? Колдуны, что ли? – Коммерческий секрет, не могу сказать, – поджал губы Люха. Уже стемнело, когда они приехали. Ферму окружала сеть отпугивающих заклинаний. Полынь почувствовал приближение к ним еще до того, как они подействовали: похолодели пальцы, сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот умрешь, нахлынула паника и ощущение, что впереди ждет что-то плохое. Не знающие о таких заклятьях люди обычно решали, что это либо стресс доконал их окончательно, либо интуиция подсказывает, что впереди – беда, и поэтому быстренько разворачивались. Но даже если человек понимал, что проблема в магии, было почти невозможно противостоять накатывающим волнам ужаса. – А-а-а, гребство! – возмутился Полынь и потер ноющую грудь, когда они преодолели барьер. – Братаны, вам вообще норм каждый день сквозь такую хрень шастать? – А у нас амулеты, – не удержался от торжествующего комментария Ифин и щелкнул пальцами по браслету на руке. Внемлющий постарался запомнить его внешний вид, чтобы потом передать коллегам. Не здорово, если облава Ловчих и Ищеек попадает тут с сердечными приступами еще до начала штурма. Экскурсия по ферме шла своим чередом. Роро Шэбонатти был самоуверенным и въедливым, ходил всюду, как царек, а когда Люха сказал, что время заканчивать, ткнул пальцем в сторону приземистого каменного здания, спрятавшегося в отдалении за кленами. Его было видно благодаря зажженному свету в окнах. – А это что? – Не связанный с «водорослями» проект, Роро. – Что-то еще варите? – Полынь повел носом, но не учуял ничего, кроме запаха костра, прикормленного лавандой и бергамотом, который круглыми сутками жгли в центре фермы, чтобы перебить возможные ароматы веществ. – Вообще другой проект, – Люха встал так, чтобы загородить дом от Роро. – Не для Шолоха. Внемлющий убрал руки в карманы и качнулся с пятки на мыски. – А вдруг он меня тоже заинтересует? – Я смогу рассказать о нем только после того, как мы будем доверять друг другу. Скажем, после четырех реализованных партий «водоросли». Очень интересно. Полынь еще раз скользнул взглядом по зданию, но в темноте невозможно было разобрать, есть ли вокруг него охрана. Ладно, завтра у него будет еще целый день на ферме, он постарается подобраться и разузнать больше. А сейчас господин Шэбонатти на его месте потребовал бы одного: – Хочу спать! Где я буду ночевать? Люха молча кивнул и повел его к дому, в котором жили обитатели фермы. Работа вухховским нарковаром не подразумевала того, что ты приезжаешь на нее каждое утро, захватив кофе навынос в какой-нибудь уютной кофейне. Вухховцы жили прямо здесь. Над «водорослью» работало еще четыре человека помимо Ифина, а вот охраны было не в пример больше. – И, может быть, дозу? – предложил Ифин. – Сам нюхай свою дрянь, я здоровеньким быть хочу, – огрызнулся Полынь. – У всех в квартале Постскриптумов двойные стандарты? – немедленно забухтел, обидевшись, тот. – У всех, у кого есть мозги. В выделенной ему комнате Полынь дождался ужина, принесенного Люхой. Работников к Роро не подпускали: не хотели допустить ни шанса того, что он переманит их или узнает какие-нибудь секреты фермы. Поев, Полынь растянулся на матрасе, брошенном тут прямо на пол, и, закинув руки за голову, стал старательно перебирать в памяти события сегодняшнего вечера. Буквально пропечатывать в мозгу каждую деталь устройства фермы, рисовать в голове карты и лица. Записывать что-либо было нельзя: вдруг сейчас за ним подглядывают? Едва он успел разложить по мысленным полочкам всю информацию, как снаружи послышались какие-то крики и топот, а в окне замелькали отблески фонарей. – Он тут у реки шастал, шеф! Рвал нашу прелесть! – докладывал какой-то мужик. – Что с ним делать будем? А-а-а, падла рыжая, не вырывайся! О, прах. Серьезно?! Полыни ужасно хотелось экстренно вскочить с матраса, но Роро – Роро мог только с ленцой подняться, прежде чем с ноги выбить дверь и неспешно, игнорируя звуки драки, выкатиться на крыльцо. Ночью в лесу было не в пример холоднее, чем днем. Хотя, возможно, это просто Полынь похолодел, ведь представшая его глазам картина была страшным кошмаром любого госслужащего. В свете кровожадно полыхающего костра двое громил охранников держали под руки его высочество Лиссая, как преступника, а третий стряхивал кровь с кулака, которым только что расквасил высочайший веснушчатый нос. Рядом стоял, поджав губы и скрестив руки на груди, Люфа в пижамных штанах, а из темных окон дома с любопытством высунулось несколько работников и злорадствующий Ифин. Кошмар . – Эх, Мох-Мох, старина Мох! – сожалеюще воскликнул Полынь и развел руками, мол, ну дела творятся. – Останешься у меня в ранге шестерки. Второй раз за день тебя раскрывают, придурок. А ну, Люха, скажи своим отпустить его. – Какого д'гарра? – светлые глаза Люхи пылали гневом. – Ты сказал, что будешь один! – Не, я сказал, что вы об этом узнаете в восемь. Но потом решил, что торопиться не стоит. У вас своя охрана вокруг фермы, у меня своя – баш на баш. – Роро, еще один такой финт ушами, и мы разрываем сделку, – Люха явно сдерживался из последних сил. Полынь миролюбиво махнул рукой. – Финты закончились. Ты чего там нарвал, Мох? Я тебе мало плачу, что ли, что ты подножным кормом питаться вздумал? Принц Лиссай только молча зыркнул на него исподлобья. Для Роро Шэбонатти это было бы страшным проявлением неуважения, да и наркоделы явно не считали ситуацию закрытой. Поэтому Полынь, насвистывая, спустился по ступеням и ударил принца в лицо под одобрительное ворчание охранников. – Прояви уважение и извинись перед нашими друзьями за то, что принес им хлопот, – прошипел Ловчий, вцепившись Ищущему в плечо, и вторым ударом в живот заставил его сложиться пополам. Лис замер. А потом, не разгибаясь и глядя в землю, мрачно сказал: – Простите. «Жесть, – с философским смирением думал Полынь, отпуская принца. – Просто жесть. Узнай об этом Сайнор, меня бы мгновенно казнили». Теперь они вдвоем куковали в условно-гостевой комнатушке. Крайне не одобряющий происходящее Люфа принес второй матрас, и Лиссай сидел на нем в углу, прижимая руку к разбитому носу. Полынь подавил тяжелый вздох при взгляде на принца. Его принципом было не выходить из роли Роро, даже оставаясь в одиночестве, а уж здесь, в окружении врагов, раскрывать себя и вести душевные беседы с Ищущим категорически возбранялось! Но в то же время – ну как оставить произошедшее без комментариев? Полынь задернул шторы на окне и впервые за долгое время решил применить магию. Он создал крохотный тревожный шарик – «тревожный» не в том смысле, что по умолчанию пребывал в панике (хотя мог бы, а в том, что начинал мигать и пульсировать, если чувствовал рядом движение или изменение температуры воздуха. Повесив шарик возле двери, «Роро» повторно и громко отчитал «Мха» за идиотизм, а потом подсел к угрюмо молчащему Лиссаю и зашептал: – Простите меня за те два удара. Как ваш нос? Нужна помощь? – Ну, если я теперь буду гнусавить, то это на вашей совести, – отозвался Ищущий еще тише. – На самом деле не так плохо, как выглядит. Лучше спросите, к-как мой живот. Вы меня что, насквозь кулаком проткнуть собирались? – Ох-ох-ох, – только и цокнул языком Полынь. – Могу наколдовать охлаждающее заклинание, по идее станет полегче. – Не стоит. У меня и так кровь стынет в жилах от происходящего. Внемлющий слегка приподнял левую бровь. Последняя фраза его удивила: Лиссай не был похож на испуганного человека, наоборот, несмотря на болезненную гримасу и залитое кровью лицо, он выглядел крайне сосредоточенным и готовым к действию. Поймав вопросительный взгляд Ловчего, принц, в свою очередь, непонимающе вскинул обе брови. Со стороны они, наверное, выглядели странно: «Что?» – «А ты что?». – Получается, вы не знаете?.. – пораженно моргнул Лиссай. – Вот оно что. А я думаю: к-как вы можете сохранять спокойствие при том, что здесь происходит! У меня ник-когда не было сомнений в том, что Ходящие умеют отставлять эмоции в сторону, но все же… Все же, наск-колько я вас знаю, вы бы этого не потерпели. Мысли Полыни закрутились бешеным колесом: как у кофейной телеги, внезапно для всех поехавшей под пригорок. Трясется, мчится, расплескивает бодрость. А сзади воинственно верещит бегущая за ней хозяйка. Что такого ужасного Лиссай узнал о деятельности фермы, чего не знает Полынь? Так-так. Вот он собирал свой разнесчастный калевонсум у реки (кстати, судя по всему, все-таки как раз из него делают «водоросль»). А потом его поймали охранники. Странно, что это удалось им так легко: ведь к Лиссаю очень сложно подобраться незаметно. Причина заключается в том, что у принца есть особенность, резко отличающая его от других: он видит эмоции людей в виде разноцветных облачков и потоков энергии, даже если они сами, скажем, спрятались в кустах или затаились за стеной. Значит, Ищущий был отвлечен чем-то настолько сильно, что совсем потерял бдительность. Или же счел, что попасться недружелюбно настроенным громилам – меньшая беда, чем упустить нечто , привлекшее его внимание. Полынь прищурился. – Что-то плохое творится в том каменном доме за кленами, верно? – предположил он. – Я слышал шум реки как раз с той стороны; подозреваю, вы были неподалеку и ваша способность явила вам нечто… паршивое. – Да, – кивнул Лиссай. Его голос был пронизан тоской, когда он, поколебавшись, произнес следующую фразу: – Полынь, в том доме держат и пытают живых людей. Скорее всего, рабов на продажу. И. доноров органов. Кровь отхлынула от лица Внемлющего. «Другой проект, – сказал ему Люха. – Не для Шолоха». Твою ж мать!.. – Как вы поняли это? – Полынь сам не заметил, как вцепился в плечо Лиссая. Принц отвел взгляд. – У страха, унижения, боли и горя есть много оттенков, и, к сожалению, в свое время я научился четко определять, к-какой что означает. Просто поверьте мне. Я не мог ошибиться. Я точно знаю, о чем свидетельствуют такие эмоции. Полынь моргнул. Боги-хранители. Да что пережил этот принц… – Вы сказали: людей пытают, – он был напорист. – Вы имеете в виду, что, м-м-м, запах мучений въелся в стены дома? – Нет. Я имею в виду, что это происходит прямо сейчас . Полынь встал. Медленно вдохнул и выдохнул через нос. В комнате было душно; хотелось открыть окно, высунуть голову наружу и позволить ветру, несущему запахи костра и лаванды, поиграть непривычно-серебристыми прядками, выбившимися из косы. Хотелось отмотать время и еще раз изучить всю информацию о поставщиках «водорослей» – держа в уме то, что у них может быть еще один бизнес. Так. Надо думать рационально. Нельзя дать чувствам возобладать над логикой. – Лиссай, ваша способность позволила вам увидеть, сколько человек находится в том доме? – Думаю, рабов около полутора дюжин, – мгновенно ответил принц. – Охранников меньше, человек восемь. – Ага, но в целом на ферме их еще пара десятков. – Полынь облизнул пересохшие губы. – И среди них точно есть колдуны высокого класса. Какое-то время он молчал. Казалось, стены комнаты, погруженной в дремотную темноту, давят на виски, сжимая голову металлическим обручем. Тревожный шарик, еле заметное белесое пятнышко, висящее у двери, казался призраком крохотного беззащитного существа. Полынь прикрыл глаза. Он повидал всякое в этой жизни. В Шолохе изредка встречались представители диковатой народности кучук-маходжи, чья религия позволяла содержать рабов, но это было, как ни странно, весьма гуманной традицией: рабы имели полноценные права, «владение» являлось скорее ритуальной игрой для обеих сторон. А вот рабовладение, о котором шла речь на ферме, было одним из самых отвратительных преступлений на свете. Свобода. Достоинство. Безопасность. Попиралась едва ли не каждая человеческая ценность. Невозможно представить, кем надо быть, как мыслить, чтобы додуматься творить такое с другими людьми. А уж продажа органов. «Я не могу вернуться в Шолох, оставив все как есть, – с тоской подумал Полынь. – Даже отправить туда Лиссая за срочной подмогой не могу. Эти несколько дней будут стоить пленникам слишком многого». – Я помогу вам, – внезапно сказал Ищущий. – Вы так говорите, как будто я что-то решил, – не открывая глаз, пробормотал Полынь. – К-конечно, решили. Ведь ваши эмоции я тоже вижу. Пеплов принц. Конечно, его не любят во дворце. – Ну вот, теперь вы злитесь, – в интонации Лиссая послышалась улыбка. Не снисходительная, скорее намекающая на то, что Ищущий не против поднять забрало и немного наладить отношения, но. Это не вполне уместно сейчас, когда Полынь уже одной ногой – ай, ладно, признаем, двумя ногами – стоит за чертой, которую нарушать не стоило бы. Они готовили эту операцию больше трех месяцев, чтобы он сейчас пустил все под откос – без доказательств, без плана, с очень плохими шансами на победу, и все на основании нескольких слов человека, оказавшегося тут случайно. – Лиссай, если вы не прекратите читать мои эмоции, то я воспользуюсь Умениями и начну читать ваши мысли – и тоже буду их комментировать. Каждую. Вслух. Как думаете, вам это понравится? В темноте Полынь почувствовал, как принц слегка отодвигается от него. «Нет, вообще, я не прав, – едва договорив, нахмурился Внемлющий. – Когда еще открываться, если не противостоя такой тьме? Да и не может принц отключаться от чужих эмоций, насколько я помню рассказы Тинави. Как-то нехорошо получилось». Судя по тихой усмешке сбоку, смущение и раскаяние Полыни принц тоже отметил. «Так, понятно, надо просто привыкнуть», – Внемлющий устало потер лоб рукой. – Простите. Я был резок, потому что не ожидал такого развития событий. – Я понимаю. Но. Осторожнее, Полынь! Вы извиняетесь передо мной третий раз за день: смотрите, как бы это не вошло у вас в привычку. – Да вы издеваетесь! – Нет, – Ищущий тяжело вздохнул. – Просто пытаюсь немного снизить уровень боли. На сей раз уже Полынь сказал: – Понимаю, – и поднялся на ноги. Пока одна часть его сознания анализировала диалог с принцем, другая дотошно пересматривала, распаковывая, недавно уложенную в мозгу информацию о ферме и окрестностях. М-да. Так долго распределять сведения по полочкам и ящичкам памяти, чтобы теперь опять устраивать бардак!.. Ну что за день! – Лиссай, я ненадолго отойду, хочу кое-что проверить. Пожалуйста, изобразите, что спите, потому что к вам наверняка заглянут. Когда вернусь, решим, как быть. – Хорошо, – ответил принц и послушно вытянулся на матрасе. А Полынь, взмахом руки развеяв тревожный шарик, вновь вошел в образ: громко зевнул, потянулся и, почесываясь, потопал к двери. – Хей! Куда намылился? – Один из двух охранников, дежурящих у костра, перегородил дорогу Внемлющему. – Пф, догадайся, умник, – тот выразительно постучал по виску. – Куда всякому иногда нужно в ночи? – Туалет в доме. – А мне нравится делать это в лесу: я, считай, дитя природы. Боишься, что натворю чего? Ну так проводи, – загоготал Полынь при виде брезгливости, проступившей на лице бандита. – Однажды я куплю вашу ферму, так что лучше не беси меня, усек? – Это ты меня не беси, – зарычал было мужик, но его коллега шикнул на него: – Тибер, ты сейчас всех перебудишь, шеф будет злиться, – и кивнул Полыни: – Иди. Но оставайся в нашем поле зрения. Иначе пеняй на себя. Внемлющий, фыркнув, отошел так, чтобы видеть между деревьями проглядывающий за ними дом. Из него не раздавалось ни звука. В окнах было темно. Пленников, вероятно, держат в подвале. Охрану не видно, возможно, все внутри. Но в целом внимание Полыни было направлено на кое-что другое: а именно, на будто бы слегка мерцающую в лунном свете груду белых камней слева от дома. Часть кладки была сделана из них же. Если приглядеться, становилось понятно: это руины древнего монумента, скульптуры. И. Да. Вон – один из обломков – не что иное, как сложенные вместе ладони с лежащим на них бриллиантом, на одной грани которого наверняка был выгравирован ключ. Итак, раньше здесь стояла статуя, символизирующая Дом Ищущих, – такая же, как на холме, расположенном минутах в пятнадцати отсюда. Однажды Полынь уже сталкивался в лесу с такими загадочными парными скульптурами с изображением ключа – правда, те принадлежали Дому Спящих. Полынь тогда ловил колдуна, похитившего драгоценный амулет у асеринского посла, и этот колдун скрылся от него в длинном подземелье, почти тайном ходе, протянувшемся между подобными скульптурами. Ход, ведущий из ниоткуда и никуда, звучит странно до тех пор, пока не поймешь, что это был минималистичный термальный курорт при подземной реке, заброшенный со временем. А Дом Ищущих, хоть и являлся королевским родом, в прошлые столетия часто повторял что-либо за Домом Спящих – более могущественным в забытые времена Срединного государства. Вполне вероятно, и тут случилось то же самое: Ищущие, что называется, собезьянничали , содрав чужую идею. Так как – Полынь вспомнил это после беседы с Лиссаем – где-то в этих местах протекала подземная речушка, знаменитая своей целебной водой. Огрызнувшись на недовольные комментарии охранников («Ты чего там застрял?!», «Подойди и узнаешь, ха!»), Полынь быстро сплел поисковый импульс, молясь, чтобы за ним сейчас никто не следил. Он зашил в магическую формулу такое условие: если под скульптурой и рядом (но не под домом!) будут полые пространства, импульс, вернувшись, должен коснуться груди Полыни, прежде чем угаснуть. Если полых пространств нет – пусть коснется колена. Импульс, молодчина, быстро затерялся среди волшебных лесных огоньков, бесцельно парящих над покрытым росой разнотравьем между кленами. Внемлющий вразвалочку пошел обратно – и не успел подняться на крыльцо жилого дома, как теплый огонек коснулся его солнечного сплетения. Итак, у нас есть подземелье. Лиссай специализировался на магии иллюзий и искажений. Сам Полынь был колдуном широкого профиля, и известные ему боевые заклинания исчислялись десятками (а может, уже пора было праздновать и постигнутую сотню), но проблема заключалась в том, что Внемлющий был тут один. А врагов – несколько дюжин. Помощи взяться неоткуда, а значит, надо каким-то образом суметь вывести заложников так, чтобы этого не заметил никто на ферме. И увести их очень далеко до того, как начнется погоня. Задача со звездочкой, ничего не скажешь. Вдобавок Полынь ощущал острую нехватку времени: в августе светает рано, и начать операцию нужно как можно скорее, а то едва ли получится провернуть что-то путное под удивленными взглядами просыпающихся наркоделов. К тому моменту, как план был готов, вся ферма уже погрузилась в темную, тревожащую, как речное дно, тишину. Никто не ходил по дому, и даже бандиты у костра больше не переговаривались, предпочитая клевать носом под аккомпанемент треска дров и далекое, какое-то призрачное уханье сов в лесу. Внемлющий и Лиссай общались чуть ли не жестами, пытаясь не выдать себя неурочными разговорами, а выскользнув из комнаты, крались по дому так виртуозно бесшумно, что наблюдавшая за ними мышь позеленела от зависти. Выходить сквозь дверь прямо в объятия охранников было бы странно. Вряд ли бы тех устроило объяснение в стиле: «А теперь мы хотим сходить в кустики вместе, по-братски!» Так что Лис и Полынь, не дыша, поднялись по лестнице на второй этаж. И там один за другим выпрыгнули из окна на растущие позади дома грядки с популярными в Чреве Шолоха травками, удачно расплющив собой немного растений – не виноватых, конечно, ни в чем, кроме того, что какие-то придурки научились использовать их прах знает как. Впереди простиралась главная драгоценность фермы – теплицы. Выглядели они так изящно и привлекательно со своими латунными сводами и подпирающей мозаичные стекла изнутри листвой, что хотелось зайти, зажав под мышкой хорошую книжку, и вволю поотдыхать в этом зеленом царстве. Но на самом деле внутри не было ничего хорошего. По периметру росли цветы, да, но вот в центре каждой теплицы находились рабочие зоны с алхимическими и зельеварными приспособлениями; в каждой делался свой наркотик, за который отвечал свой мастер. Ифин целыми днями ходил между оранжереями, контролируя процесс и наслаждаясь властью. Сейчас Полынь и Лиссай отправились к самой большой теплице – в ней изготавливали «водоросль». По дороге им приходилось то и дело замирать в неудобных позах, потому что из темноты выныривали патрулирующие территорию фермы охранники. Ловчий и принц остановились у входа в оранжерею и закрутили головами. – Мне кажется, вот то бревно подойдет идеально, – наконец сказал Полынь, ткнув пальцем на тоненький срубленный ствол клена, откатившийся от горы себе подобных, предназначенных для рубки в костер. – Бревно? Надеюсь, вы ни на что не намекаете, – возмутился Лиссай, а потом, проверив, что рядом никого нет, опустился возле ствола на корточки и стал колдовать. В его ладонях зажглись белые жемчужинки нарождающегося заклинания, и Внемлющий поспешил накрыть принца вместе с его магией облаком темноты, чтобы тот совсем уже не сиял. Под облаком что-то попроисходило, и, когда уже Полынь хотел зашипеть: «Охрана идет! Отбой!», Лиссай вынырнул изнутри: «Готово!». Они вовремя скрылись за углом оранжереи от очередного сонно бродящего по периметру бандита. Тот, к счастью, не обратил внимания на не пойми откуда взявшуюся на траве тучу. Когда опасность миновала, Полынь взмахами руки развеял свое заклятье и увидел на месте тучи неподвижно лежавшего, как мертвец, принца Лиссая. Из его груди живописно торчал нож, воткнутый в самое сердце. Но это был не настоящий Лис, а наколдованная им иллюзия. Реальный принц стоял рядом и с явным интересом ждал оценки старшего товарища. – А вы себе слегка польстили во внешности, – шепнул Полынь. – Шучу, шучу!.. На самом деле – изумительное сходство, достойное художника. Впрочем, думаю, местным нарковарам не очень важны черты вашего лица. – Надеюсь, – пробормотал Ищущий. – Давайте пока что откатим его в к-кусты, чтобы не мешался. – Как вы непочтительно с королевской особой! – ехидно зацокал языком Полынь, когда Лиссай ногой начал подталкивать и перекатывать свой «труп». – Ничего, переживет, – пробормотал Лис. Внемлющий непроизвольно улыбнулся краешком рта. Прикрыв «тело» Лиссая ветками сладко пахнущего рододендрона, они тем самым успешно закрыли первую подготовительную часть миссии. Была и вторая: для ее осуществления Ловчий и принц направились в сторону зловещего дома. Возле него всякое желание шутить исчезло. Атмосфера здесь была такая, что даже у Внемлющего волосы дыбом становились, а Лиссай и вовсе начал дышать часто и поверхностно, будто ему не хватало воздуха. Вдобавок здесь приходилось вести себя еще тише и аккуратнее, чем у теплиц, где все-таки присмотр бандитов был непостоянным, а на деревьях трещали цикады. Тут же – любое неловкое движение, и охрана у костра встрепенется. Ни Полынь, ни Лиссай не хотели сейчас тратить магические силы (они потребуются позже, и дай небо, чтобы их на все хватило!), поэтому просто делали максимум в плане незаметности. Обогнув здание с обратной стороны, шолоховцы подкрались к остаткам древней скульптуры. Нужно было убедиться, что тайный ход здесь действительно есть, – и суметь открыть его. К счастью, тут все пошло по плану. Еще в комнате, когда Полынь рассказал Лиссаю свою догадку о подземных термах, принц активно закивал: – Да. Это наверняка они. Наш Дом любит блаженства, и в Смаховом лесу прячется не одно подобное место. – А почему их забросили? – уточнил Полынь, прикидывая, не будет ли их ждать под землей какой-нибудь подводный монстр, хтоническое чудовище, подстерегающее жертв под маслянистым блеском подземной реки. – Наверное, поняли, что сюда не очень удобно ездить из столицы. И решили построить какие-нибудь еще, поближе к Шолоху. Или просто. Потеряли. Моя семья иногда напоминает мне белок, к-которые везде с энтузиазмом прячут орехи, а потом не могут их найти. Внемлющий хмыкнул. И вот теперь они с Лисом воровато ползали у подножия статуи, пытаясь отыскать отпирающий камень. Если краеугольный камень, который кладут в основании каждого строения, принимает на себя всю тяжесть будущей постройки и определяет ее судьбу, то отпирающий камень – словно фокусник, по щелчку сводящий на нет законы распределения веса и баланса. – Нашел! – азартно сверкнул глазами Полынь, когда отодвинул стебелек одинокого сиреневого колокольчика и увидел наконец у самой земли герб Дома Ищущих. Он был выбит на основании скульптуры – на отдельном камне, примкнувшем, впрочем, к мраморному массиву так плотно, что места стыка едва получалось разглядеть. Уступив право открытия семейных секретов принцу, Полынь наблюдал за тем, как Лиссай нажимает на герб и тот поддается, уходя вглубь камня. Мгновение спустя принц подскочил как ошпаренный – в траве прямо под ним началось какое-то шевеление, и – фффшух! – квадратный пласт земли неожиданно исчез, открывая ведущую в темноту лестницу. Все прошло безупречно бесшумно, и Полынь с облегчением опустил руки, которыми все это время держал плетение антипрослушивающего пузыря Бубри, готовый запустить его в любой момент. Они закрыли ход обратно. Время магии ушло, наступило время битвы. Вновь обойдя страшный дом сзади, Полынь и Лиссай нашли приоткрытое окно. Свет за ним не горел, только лунные лучи слабо проникали с улицы, позволяя угадывать очертания предметов. – Кажется, внутри находятся трое, все спят, – приглядевшись к энергии унни, доложил принц. – Отлично, – кивнул Полынь и забрался на карниз. В темноте он по очереди подобрался к каждому охраннику и надавил им на особые точки на шее и черепе так, чтобы в ближайшие несколько часов они точно не проснулись. Этому новому приему его обучил мастер Авен Карлиннан, оказавшийся тонким знатоком разнообразных немагических целительских практик, которые при желании можно было применять с противоположным эффектом. Не возвращать мышцам подвижность, а сковывать их. Не помогать человеку очухаться после обморока, а отправлять его в принудительный отпуск в царство безмыслия. (Откровенно говоря, страшный человек этот мастер Авен). Двумя тенями, подобными разящим клинкам ассасинов, Полынь и Лиссай обошли страшный дом. Принц говорил, где притаились враги. Ловчий расправлялся с ними. Не успел он подумать, что они неплохо скоординировались, как идущий перед ним Лиссай, открыв очередную дверь, вдруг покачнулся и ухватился рукой за стену. – Ваше высочество, что случилось?! – Здесь лестница. Она ведет в подвал, где держат пленников, – обернувшись, одними губами сказал тот. – Оттуда хлынуло слишком много эмоций, я не ожидал так-кого давления. И. Я не вижу за всеми этими потоками чувств, сколько внизу бандитов. Надо сказать, что теперь, после открытия последней двери, в доме стало не в пример более шумно. Если прежде он был затянут тишиной, плесневелой и серой, то теперь снизу явственно доносились голоса, слышался шорох игральных карт и стук костей: охранники там не спали, а на фоне раздавались тихие всхлипывания. – Эй, ты, тварь! – грубо взревел один из преступников. – Заткнись, если не хочешь сейчас же вернуться на операционный стол! Лис вздрогнул. У Полыни под скулами заходили желваки. – Ничего страшного, что вы не видите их количество, Лиссай. Уже не важно, – Внемлющий поправил ворот своей рубахи. – Закройте эту прекрасную звуконепроницаемую дверь и ждите здесь. – Закрыть?.. – Будет громко, – пояснил Полынь и, разворачивая в руках сеть боевого заклинания, уверенно и быстро пошел вниз. Полынь стряхнул кровь с рук и огляделся. В сыром подвале – земляные стены, земляной пол, грубая деревянная мебель – пленников было много, и выглядели они даже хуже, чем он боялся. Лишь пара человек, видимо приведенных сюда недавно, проявили энтузиазм при его появлении и теперь смотрели на него со смесью ужаса и надежды. Ты выведешь нас, да? Ты спасешь нас? Глаза остальных казались пустыми, как яичные скорлупки. У некоторых на теле виднелись недавно наложенные неаккуратные швы. Другие были измучены и избиты. Полынь почувствовал, как руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Сволочи. Сволочи!.. – Самое главное правило – сохраняйте молчание, пока мой друг выводит вас, – объяснял он. – Мы вытащим вас отсюда, но вам тоже придется постараться. У кого есть силы – поддерживайте других. Скоро все будет хорошо. Те, кто еще хоть как-то соображал, кивали в ответ на его слова. Лиссай, которого очевидно мутило, стоял за плечом Полыни и старался не пошатываться от дурноты. Представляю, сколько здесь сейчас эмоций. – Вы точно справитесь? – тихо спросил Ловчий у принца. – Да. Сначала выведу всех, кто может ходить, а потом по очереди вытащу остальных. – Закрывайте тайный проход каждый раз, когда возвращаетесь за новыми пленниками, – кивнул Полынь. – Если что-то пойдет не так, те, кто ушел, должны во что бы то ни стало остаться в безопасности там, внизу. – Хорошо. – Я выиграю вам столько времени, сколько смогу. – Удачи, Полынь. – И вам. Оставив Лиссая с пленниками, Внемлющий направился обратно к теплицам. Вообще, он всегда был приверженцем максимально простых и эффективных планов. Если можно пройти куда-то по прямой, нет смысла нарезать круги по кварталу. Усложнение – это лишнее. Но сегодня, пораскинув мозгами, он пришел к выводу, что у них больше шансов выиграть при помощи эдаких эксцентричных, витиевато-многоступенчатых и дезориентирующих противника действий. Если бы Лиссай и Полынь стали выводить пленников прямо сейчас – пусть даже под прикрытием иллюзий и антипрослушивающих пузырей Бубри, – шанс того, что их поймают, был бы очень велик. Две с лишним дюжины человек не могут проделать все быстро и бесшумно. Поэтому куда лучше будет, если кто-то отвлечет обитателей фермы, уведя их за собой в другую сторону от зловещего дома. Именно этим сейчас займется Полынь. А Лиссай, прежде чем начать массовое спасение, накинет на себя иллюзорную внешность одного из охранников и, выскочив на крыльцо дома, пообещает бандитам у костра, что в случае с пленниками у них все под контролем, а на «общие разборки» они не пойдут, потому что их дело важнее. С учетом той суеты, которую сейчас развернет Полынь, бандиты не должны противиться подобному разделению ответственности. Им просто будет не до того. Добравшись до главной оранжереи, Внемлющий вытащил из кустов псевдо-Лиссая и аккуратненько положил его у входа. А потом, подбежав к следующей теплице, более мелкой, с ноги выбил стеклянную дверь в нее. Тотчас по всей ферме завыли магические сирены, вспыхнули яркие фонари. Полынь рванул внутрь теплицы, запрыгнул на алхимический стол, сшибая с него приборы, и, наколдовав клуб огня с половину себя размером, поджег растущие вокруг цветы. Еще одним заклинанием вышиб окна в дальнем конце оранжереи и сразу побежал туда. Снова улица. Снова выбитая дверь – в следующую оранжерею. Поджог. Максимальное количество разрушений. Выбитое окно. Побег. Снова улица. У него самого уже слезились глаза и першило горло от дыма, а пальцы и кончик носа были опалены из-за слишком мощных – вообще-то, так делать категорически не рекомендуется – огненных заклинаний. На ферме воцарился бодрый, радующий бунтарскую ипостась Полыни, хаос. Уже со всех сторон к нему бежали обалдевшие от происходящего бандиты. Уклоняясь от чужих заклинаний, Внемлющий успел швырнуть еще несколько разрушительных сгустков энергии и пламенных шаров в мелкие теплицы вокруг – звон, грохот, треск огня! – а потом побежал обратно в главную, ту, где производили «водоросль». Не тратя время на очередную магическую формулу, Полынь в прыжке собственным телом выбил стекло и красиво влетел в оранжерею под звонкий фейерверк разлетающихся во все стороны осколков. Перекатившись по полу, он вскочил на ноги и успел оградить себя магическими щитами за мгновение до того, как сразу с двух сторон в него полетели убийственные боевые заклинания. Вот и они – колдуны наркоделов! Явились не запылились. Да, судя по примененным ими формулам, они и впрямь неплохие маги. Вскоре вокруг Полыни собралась целая толпа. Он, и здесь запрыгнувший на стол зельеваров, держал вокруг себя защитную сферу, сотрясающуюся от безостановочных нападений. Так, это все хорошо, конечно: я так долго могу простоять, но оборона отвлекает врагов хуже, чем нападение. Полынь опустил щит, и тотчас фиолетово-черная стрела проклятья чиркнула ему по плечу, рассекая кожу и мышцы. Твою ж. Боли нет. Боли нет. Боли – нет. – Люха! – не выходя из роли Шэбонатти, взревел Внемлющий, едва увидел златокудрую голову наркоторговца, с искаженным лицом ворвавшегося в теплицу. – Я убью тебя, тварь! – За что?! – изумленно воскликнул в ответ почему-то не Люха, а Ифин, тоже только что влетевший в оранжерею, где все сильнее разгоралось ало-багряное пламя. Клубы черно-сливового дыма поднимались, воздуха становилось все меньше. – Как только что убил Мха! – продолжил во всю мощь своих легких орать Полынь с интонациями Роро. – А его за что?! – никто, кроме совсем офигевшего Ифина, не вступал в диалог с Внемлющим: все были слишком заняты попытками грохнуть этого обезумевшего бандита. Охранники и маги, нападавшие на Полынь, удвоили усилия, а он, в свою очередь, начал метаться по всей теплице, как бешеная белка, громогласно хохоча и пытаясь по ходу дела принести максимум разрушений. Через разбитые окна было видно, как не задействованные в битве бандиты изо всех сил пытаются потушить огонь. Полынь старательно тянул время. До сих пор прошло не больше четверти часа, принц явно не успел вывести всех пленников. Нельзя допустить того, чтобы кто-либо из наркоделов отправился к зловещему дому. «Вот так и приглашай гребаных экскурсантов», – тем временем мысленно стонал Люха, тоже пытающийся укокошить Шэбонатти и одновременно прикидывающий, сколько денег он уже потерял и продолжает терять каждую секунду из-за пожаров, полыхающих в теплицах. А вдруг это пламя видно из какой-нибудь деревни неподалеку? Вдруг завтра к ним заявятся стражи и будут настолько упорны, что даже отпугивающая аура не сработает? Вдруг, вдруг, вдруг. Гурх бы побрал эту тварь Роро! Что ему вообще надо?! И правда – зачем он убил своего помощника?! (…На самом деле Полынь подготовил иллюзорный «труп» Лиссая с двумя целями: во-первых, чтобы никто не вздумал его искать, вот же он, мертвенький лежит, во-вторых, чтобы убедить других в своем внезапном сумасшествии.) Все три недели переговоров по поводу товара и сотрудничества Шэбонатти бесконечно подчеркивал, что сам не принимает никаких веществ, – вспоминал Люха. Но, судя по тому, как однозначно и внезапно у него поехала крыша, бандюга лгал. Хотя нет. Скорее всего, он сам уже начал где-то производить «водоросль» и теперь просто пытался разрушить их дело, уничтожив тем самым конкурентов. Ублюдский Роро Шэбонатти! Заклинание, выпущенное Полынью, сбило не успевшего выставить щит Люху с ног и отшвырнуло его в густые заросли дурманящих голову южных растений. Впрочем, на Люху они неожиданно произвели противоположный эффект: отрезвляющий. Ибо: стоп. А с какой радости столичный наркоторговец умеет настолько искусно колдовать, что сдерживает сразу двух профессиональных магов и кучу обычных охранников? Кровь отхлынула от лица лежащего в кустиках Люхи, когда он понял: такого не бывает. Это не Роро. Все это время под личиной преступника скрывался кто-то другой, кто пришел по душу вухховцев и сейчас ломает комедию (для них – трагедию!..), чтобы… Возможно, чтобы уничтожить как можно больше драгоценного товара и отвлечь на себя внимание от чего-то еще более важного. – Замочите его немедленно! – выскакивая обратно, истошно заорал Люха. – Он не должен выйти отсюда живым! Уничтожьте его любым способом, это не Роро! Полынь мысленно выругался. Вот мое время и вышло. Нахмурившись, он отшвырнул летящее в него сдвоенное заклинание – колдуны додумались работать сообща, затем единым росчерком формулы снес нескольких охранников и, чувствуя, как уставшие мышцы начинают ныть из-за яростной битвы, бросился вслед за Люхой. Тот уже выбежал из растерзанной теплицы и мчался в сторону дома с пленниками. Не успел Полынь Прыгнуть к нему, воспользовавшись теневым Умением, как к ним навстречу как раз с той стороны вылетел еще какой-то охранник, весь в крови. – Люха! – вопил он. – Мы поймали какого-то урода! Рабов нет! Неизвестно, куда он дел их! Пепел, пепел! Полынь не стал Прыгать. Теперь, когда все пошло прахом, не стоит раскрывать свой козырь. Вместо этого он почти не глядя швырнул в Люху и охранника по парализующей формуле, заставившей обоих упасть и застыть. Ауч, сколько же унни жрет это заклятье. Убить было бы проще, но нет: Люха должен предстать перед судом, и никак иначе. Затем, уже чувствуя, как голова потихонечку начинает кружиться из-за безостановочного применения колдовства, Полынь собрал максимум энергии для того, чтобы превратить ее в еще один колоссальных размеров огненный шар, и отправил его к коттеджу, в котором он должен был ночевать. После этого он изо всех сил поднажал в беге. Бедра, колени, икры, голени, пальцы – давайте! Выкачивайте из себя энергию и в то же время создавайте новую! Легкие – раздувайтесь, будто кузнечные меха, насыщайте кровь кислородом! Сердце – бейся! Глаза – зрите, вот она, цель, – приближается все быстрее! Как и все сильные маги, практикующие классическое колдовство, Полынь был развит физически. Пробежки не являлись для него чем-то редким – особенно с учетом работы Ловчим. Но он уже и не помнил, когда последний раз бежал куда-то с такой скоростью, с такой сносящей все преграды страстью – он чувствовал огромную ответственность за происходящее и вместе с ней – вину за то, что придуманный им план пошел наперекосяк. Сзади раздавались злые возгласы и шипение бессмысленно взрывающихся в воздухе заклинаний: колдуны из теплицы преследовали Полынь, но он был слишком быстрым, чтобы они могли нагнать его. С гулко бьющимся сердцем Внемлющий влетел в дом, предварительно отметив, что проход возле статуи закрыт. Отлично. Очень хорошо, что Лиса поймали не там. Едва ли не кубарем скатившись по ступеням, Полынь ворвался в подвал, где прежде мучили пленников. Не успел он сделать и шагу, как стоявший возле лестницы охранник направил на него арбалет, а притаившийся рядом маг – сложенные в боевую позицию пальцы. Но это ладно. Ерунда. Куда хуже было другое: в центре подвала стоял Лиссай, держащий на руках бессознательную девушку. И вот уже на него было направлено оружие нескольких человек, а притаившийся прямо за спиной принца бандит недвусмысленно прижимал нож к его шее. – Еще один шаг, и твоему другу конец, – прорычал преступник. – Сдавайся, если не хочешь, чтобы я перерезал ему горло у тебя на глазах. Вот это по-настоящему плохо. Багровая капля крови выступила на светлой коже Лиссая. Изумрудные глаза Ищущего метали гром и молнии, взгляд его говорил: не вздумайте сдаваться, Полынь! Нельзя соглашаться на их правила! Не смейте! Но Полынь считал иначе. Рискнуть собой? Без проблем. Рискнуть лесным принцем? Нет. Точно нет. Вздохнув, он медленно поднял руки. Как же хорошо, что Полынь успел поджечь столь многое на ферме, а жара и сухость последних дней поспособствовали тому, чтобы пожар распространился с дикой скоростью. Бандиты по приказу оклемавшегося Люхи бросились тушить огонь, который своими острыми алыми зубами намертво вгрызся в драгоценные оранжереи, в главный дом, даже в пересохшую траву и старые вязы, растущие между постройками. Теперь с них, стонущих и шепчущих, осыпалась пеплом кора, и ветви тянулись к небу, беспокойно ища спасения. Конечно, деревья было жаль. У Полыни, шолоховца до мозга костей, сердце обливалось кровью оттого, что это он принес боль Смаховому лесу. Но зато ревущее пламя было столь страшно, что потребовало внимания всех обитателей фермы. Сам Люха, колдуны и стражи, зельевары и мелкие помощники – все они пытались обуздать стихию и поэтому не стали пытать и убивать Полынь и Лиссая сразу, вместо этого просто нацепив на них и даже на так и не пришедшую в себя пленницу наручники и заперев всех (не только на замок, но и на заклинание) в подвале. – Советую провести последние минуты вашей жизни в молитве! – рявкнул им Люха, прежде чем убежать наверх. Гнев искажал его лицо до неузнаваемости. – Ваша смерть будет отнюдь не завидной. И они остались втроем в сыром подполе, пропитанном запахами крови, безнадежности и нескончаемых слез. – Лиссай, вы как? – спросил Полынь. Им не оставили света, и могильная темнота вокруг не позволяла ничего разглядеть. – Негодую, – коротко ответил тот и, судя по шороху, пошевелился, пытаясь удобнее устроиться на земляном полу. – Почему вы сдались им? Не верю, что вам бы не хватило сил справиться с шестью противниками. Тем более что не так давно вы раск-катали почти дюжину. – Вот уж не ожидал, что вы столь высокого мнения о моих талантах, – хмыкнул Полынь. Пожалуй, не стоит говорить Лиссаю, что он не хотел допустить ни шанса того, что бандиты перережут драгоценную глотку его высочества. Хотя, наверное, дело даже не в том, что Лиссай – принц. Будь он кем-то другим, даже кем-то незнакомым – Полынь поступил бы так же. Не совсем понятно, что это – вопрос личной ответственности или человеколюбия, – но факт таков. – Я бы не смог противостоять им сейчас, – вслух сказал он, тоже почти не покривив душой. – Последний час я только и делаю, что колдую, и вам ли не знать, что классическое колдовство сжирает огромное количество сил. – Но что мы будем делать теперь? – нахмурился Лис. В его голосе не было страха, скорее, что-то вроде злости… причем скорее на себя, а не на Полынь. Кажется, гордому принцу ой как не понравилось, что это «из-за него» они теперь сами пленники. Сколько его ни убеждай в обратном, так и будет винить себя в том, что попался. Эгоцентрик. – Выберемся отсюда, конечно, – пожал здоровым плечом Полынь. – К-как именно? В ответ в тишине подвала раздался треск. – Ай, сколько ни делаю это, каждый раз больно! – грустно цокнул языком Внемлющий и вытащил кисти рук из наручников. – Вы что, себе большие пальцы сломали?! – опешил Лиссай. – Ага. Так, вы там где? – он на ощупь, придерживаясь за влажную стену, пошел на голос принца. Потом остановился, передумав, и для начала нашел в темноте еле дышащую, мечущуюся в лихорадочном бреду девушку. Пожалуй, и хорошо, что она без сознания: так проще. Кое-как он поднял ее, стараясь попусту не тревожить сломанные кости, пульсирующая боль от которых острыми иголками расходилась по кистям рук. – Я попробую сломать свои, – решил Лис, пока Полынь снова возобновил путь к нему: их посадили в противоположных концах подземелья. – Не вздумайте! – ахнул Полынь. – И открою дверь в Святилище, – упрямо продолжил Ищущий. – К сожалению, без специальных расчетов я не могу гарантировать, что мы выйдем из него в Шолохе или в окрестностях, но хотя бы выберемся из этого подвала. – Так, пепел вас раздери, Лиссай! То вы ведете себя как матерый волчара, то, ей-небо, как ребенок! А ну не смейте ломать свои несчастные пальцы: никакого членовредительства в мою смену! – Полынь ускорился и в итоге, не рассчитав, чуть не споткнулся о сидящего у стены Ищущего. Тот сдавленно охнул, получив ногой Ловчего в и без того болящий бок. – У меня есть Умения, я нас выведу. К сожалению, я не додумался спуститься в термы, чтобы теперь иметь возможность Прыгнуть туда, но ничего страшного. – Вы же сказали, что устали? – мрачно напомнил Лиссай. Вот упертый. Да, Внемлющий и впрямь был измотан. Но какая разница? У его организма всегда найдется запас сил. Возможно, конечно, в какой-то момент он потеряет сознание, но скорее небо рухнет, чем Полынь допустит такое, прежде чем они окажутся в безопасности. – Умений это не касается, – отрезал он. – А теперь идите-ка ко мне. Время обниматься. – Что за… – начал было Лис, но Внемлющий, опустившись на пол и одной рукой сжимая девушку, второй уже притянул к себе принца: разодранное стрелой плечо Внемлющего ответило на это болью, будто шурупом вкручивающейся в мозг. Полынь закрыл глаза, во всех деталях представляя полянку, расположенную между деревьями у задней стены зловещего дома, которую он запомнил заранее. Мир погас – темнота, наполнившая сознание Полыни, была куда глубже и объемнее темноты подвала. Это было настоящее Ничто, во время краткого погружения в которое у Внемлющего всегда перехватывало дыхание, а в душе звучало горькое « Жить . Верните меня. Я хочу жить». Помнится, когда их, Ходящих, на практике учили Прыжкам в университете имени Рэндома, некоторые студенты потом по паре дней проводили в Лазарете, пытаясь прийти в себя от сокрушительного эффекта растворения в Небытии. А когда ты Прыгал с кем-то вместе, то брал на себя еще и его чувства – отдувался сразу за всех. Интересно, что Прыжки с помощью карловой магии, которые некогда использовала Тинави, судя по всему, не обладали таким болезненным воздействием на сознание. Во всяком случае, Страждущая после них была хоть и уставшей, но вполне оптимистичной. Он все рассчитал верно – они оказались на нужной полянке. Пожар уже почти утихомирили, хотя черный дым все еще поднимался над частью теплиц, и наркоделы сновали туда-сюда с ведрами воды и руганью. Надо сматываться поскорее. – Лиссай, помогите мне подхватить девушку, – приказал Полынь. Они положили ее руки себе на плечи и побежали прочь, сквозь лес, стараясь как можно быстрее покинуть территорию фермы. То и дело Внемлющий переходил на Прыжки или Скольжение – им нужно было покрыть слишком большое расстояние для того, чтобы преодолеть его пешком. К тому моменту, как они добрались до второго входа в заброшенные термы – на том самом холме, откуда начался визит Роро Шэбонатти на ферму, – Полынь уже чувствовал себя выжатым, как грязная тряпка. Второе дыхание, третье. Все они уже были израсходованы, и даже адреналин больше не помогал. К счастью, временная невидимость – бич всех Ходящих, перебарщивающих с запредельным колдовством, – не захватила его целиком. Судя по ощущениям, пока что прозрачными были только стопы, к счастью, невидимые под обувью. Будучи на грани обморока, сцепив зубы, Внемлющий наблюдал за тем, как Лиссай открывает тайный проход. Как-то очень ловко принц, от которого не укрылось состояние временного напарника, сделал так, что девушку по ступеням вниз тащил он – хотя Полынь, конечно, пытался взять и эту задачу на себя. Спасенные пленники уже ждали их внизу – молодцы! Вытаскивая их из страшного дома, Лис велел им идти вдоль реки – и они послушно сделали это, помогая особенно сильно раненным. Полынь осмотрелся. О да. Только Дом Ищущих по прихоти мог забросить такое роскошное место. Ценитель всевозможных водных процедур, Внемлющий даже в полумертвом состоянии не мог не оценить искусные фрески на стенах, резные ботики-берега, в которые была с любовью заключена целебная подземная река, выдолбленные из камня фонтаны на ее берегу, многочисленные ложе для отдыха. – А как мы будем выбираться отсюда? – слабо спросил один из бывших пленников. – Нас так много. Эти. Эти люди – разве они сейчас не начнут искать нас по всем окрестностям? Разве не убьют нас? Не было ли все зря?! Взволнованные шепоты взмыли под каменные своды терм. – Не переживайте, – эдак невзначай опершись о шершавую стену, сказал Полынь. – Я просто хотел убедиться, что у вас все хорошо. Сейчас я покину вас и из ближайшего трактира запрошу помощь. Меня не поймают, а тут вы в безопасности. Да, я Ловчий. Мои коллеги – и из Шолоха, и из ближайшего города – вытащат нас и усмирят наркоделов. Нам нужно просто подождать. Но долго! Постарайтесь устроиться поудобнее и, например, поспать. Я принесу какую-нибудь еду из трактира. Пространства в термах было много, но люди все же предпочли не разбредаться по разным углам, а, скучковавшись, устроиться рядом друг с другом. Лиссай, нахмурившись, созерцал, как Ловчий упрямо пытается отлипнуть от стены и при том не упасть. – Полынь, а может, все-таки. – нахмурившись, начал он, и Внемлющий, у которого уже все ходуном ходило перед глазами, резко перебил его: – Не смейте говорить им о Святилище и предлагать переместиться в столицу с его помощью! – Я что, похож на идиота? – оскорбленно процедил Лиссай. – Нет. На любителя геройствовать. – Не путайте меня и себя, – Ищущий закатил глаза и попробовал поддержать Полынь за локоть. – Я просто хотел предложить, чтобы это я пошел в трактир. А то вы выглядите. Хей! Полынь!.. Это было последним, что услышал Внемлющий: он все-таки позорно грохнулся в обморок. Хорошо хоть, не в реку упал. А проснулся Полынь в карете. Обитое кожей сиденье было нагрето его щекой, и когда он кое-как поднялся из неудобного полулежачего положения, то столкнулся взглядом с сидящим напротив мастером Улиусом. – Шеф?! – И тебе привет, Полынюшка. Что ты на меня смотришь как баран на новые ворота? Я вроде выгляжу как обычно – в отличие от тебя. Ну что за коса!.. Что за прелесть!.. Руководитель департамента Ловчих хитро улыбнулся. Его добродушное лицо выглядело поразительно довольным, а пальцы отбивали по колену какой-то затейливый и определенно жизнерадостный ритм. Экипаж, кстати, не двигался. Стоял на месте. Едва Полынь отметил это, как дверца открылась и внутрь забрался еще один знакомый персонаж – госпожа Селия из Дома Сгинувших. Обдав Полынь привычно-презрительным взглядом, она села рядом с Улиусом и, поправив очки на тонком носу, доложила: – Третий отряд сообщил, что успешно справился с задачей. Можем двигаться дальше. Полыни ужасно не хотелось проявлять незнание хоть чего-либо перед Селией, но разум взял верх над эмоциями. – Что, собственно, происходит? – спросил он, одновременно мысленно проходясь по своему организму: все ли функционирует, ничто не потеряно навсегда? Про целость пока не было смысла спрашивать: кажется, кто-то его все-таки подлатал, но наспех – кости точно не сращивали. – Мы едем в Шолох, конечно же! – между тем отозвался Улиус. – Поздравляю, твоя миссия под прикрытием окончена. Наши ребята в компании со Смотрящими и стражами уже накрыли на ферме всех наркоделов. А целители забрали пленников из подземных терм. Кто бы мог подумать, что дело о «водоросли» приведет к поимке торговцев рабами и органами!.. Кошмарно и замечательно одновременно, если ты понимаешь, о чем я. Полынь свел брови, прикидывая, каким было его последнее воспоминание перед обмороком. – Но кто сообщил вам о происходящем? – Как кто? Принц Лиссай! – удивился Улиус. – Ты что, при падении головой приложился, раз такое спрашиваешь?! Оставив тебя на попечении у спасенных пленников, его высочество побежал в трактир и оттуда послал голубя – что приятно, в наше ведомство, а не, скажем, королю. Во втором случае началась бы ужасная смута. Вот мы и приехали. – А почему, кстати, меня забрали вы, а не мастер Карлиннан? – двинул бровью Полынь. – Задание было от него. Улиус чуть не закудахтал от возмущения. – Ну ты и наглец, Ловчий!.. Мы к нему ехали, спешили! А он!.. Какой неблагодарный, а, Селия?! – Разве это новость? – тускло бросила она. – Да я шучу, – вздохнул Полынь. – Я очень рад вас видеть, мастер. И, кхм, вас, Селия. Она только скептически хмыкнула в ответ: все трое знали, что это не более чем дань вежливости. Посмотрев в окошко кареты, за которым цвел всеми красками лета безмятежный Смаховый лес, Полынь откинулся затылком на подушку и снова уснул. А через несколько дней Внемлющий явился на дворцовый остров-курган и там, найдя западную аркаду, постучался в деревянную арочную дверь, заросшую плющом и вьюнками. – Господин Полынь? – удивился открывший ему принц. – Здравствуйте, Лиссай. У меня для вас небольшой подарок – от мастера Авена Карлиннана. Полынь достал из складок хламиды (наконец-то он может одеваться так, как привык! И амулеты – любимые амулеты снова с ним!) небольшую шкатулку. Внутри нее лежала вырезанная из бирюзы фигурка в виде полуразвернутой карты мира, вписанной в розу ветров, – герб Иноземного ведомства. – Такими… кхм… сувенирами у нас награждают тех, кто сделал что-то выдающееся, – пояснил Полынь. Лицо у Лиссая вытянулось. – Ужас какой, – выдохнул он. – Сувенирами. – Для сотрудников еще есть денежная премия, но вы не сотрудник. Увы, – голос Полыни был полон похоронных ноток. – Буду жалеть об этом до к-конца своей жизни, – в тон ему посетовал Лис. Они придирчиво посмотрели на фигурку, потом друг на друга и – впервые за все время своего общения – легко, взаимопонимающе рассмеялись. – Кстати, Лиссай, я правильно понимаю, что вы остались без калевонсума, за которым и приехали в Чернолесье? Ищущий кивнул. – Тогда держите еще «сувенир», – Полынь, достав из сумки обернутую в вощеную бумагу связку сухих цветов, протянул ее Лиссаю. – Кошмаров всем нам хватает и наяву, а царство снов пусть будет стабильно добрым. – Да вы просто какая-то сказочная фея сегодня! – усмехнулся Лис и слегка поклонился. – Благодарю, господин Внемлющий. И в целом – спасибо вам за нашу совместную… миссию. Это было интересно. – Да, согласен. Но. – Повторять не будем, – хором закончили они. Пора на пляж! Тинави из Дома Страждущих – Кадия, подъем! – Еще пять минуточек. – Я тебе не волшебный будильник, который можно все время откладывать. А ну вставай, кому сказала! Хищно растопырив пальцы, я нависла над лучшей подругой и, поскольку эта поганка так и не спешила просыпаться, ущипнула ее за щеку. – Ай! – Кад тотчас подлетела над кроватью. – Больно же! – Зато эффективно! – И это ты бесконечно возмущалась из-за того, что как-то поутру я вылила на тебя стакан воды! Что за двойные стандарты! – У тебя научилась! Я показала ей язык. Кадия гневно раздула ноздри, а потом, внезапно схватив подушку, так огрела меня по голове, что я аж села на пушистый малиновый ковер, застилающий пол в спальне Мчащейся. А потом и вовсе легла на него, закрыв глаза. – О боги! – тотчас покаянно взвыла Кад, спрыгивая с кровати, испуганно опускаясь на корточки рядом со мной и хватая меня за плечо. – Ты жива?! – Нет, – похоронным тоном сообщила я. – Ты меня убила. Теперь я оживший мертвец и буду мстить тебе до конца жизни. Например, вот так. – и, пока она не успела сориентироваться, я резко села и вмазала ей той же подушкой. Возмущения Кадии захлебнулись под этой атакой. – Один-один! – резюмировала я, подавая ей ладонь для мирного рукопожатия. – И, аллилуйя, ты наконец-то встала! – Ты чудовище, – скорбно покачала головой она. – Что тебе от меня вообще нужно в это воскресное утро? – Мы с тобой собирались поехать на пляж и позагорать, ты забыла? Судя по округлившимся глазам Мчащейся, она еще как забыла!.. – Ой-й-й! – Кад звонко шлепнула себя по лбу. – Точно! Потом она скользнула взглядом по часам, висящим напротив кровати, и ахнула: – Уже почти одиннадцать! Что же ты меня раньше не разбудила? – Ты издеваешься, – скорее утвердительно, чем вопросительно, вздохнула я. – Я тут с девяти утра тусуюсь! – Прямо тут? – она удивленно осмотрела комнату, как будто искала в ней признаки того, что ее чокнутая лучшая подружка (это я о себе, если что) бесновалась здесь, уже отчаявшись растолкать спящую горе-красавицу. Я пояснила: – Ну не прямо тут – в целом, в поместье Мчащихся. Сначала я пришла к тебе, напомнила о наших планах, аккуратно потыкала тебя пальчиком – ты спала, как улитка, у которой вместо раковины – одеяло (и не жарко тебе?). Потом сюда заглянула Герника и предложила мне выпить кофе перед тем, как приступать ко второму раунду побудки. Она явно чуяла, что это задачка не из легких! – Да, я вчера поздно легла, – зевнула и потянулась Кад. – Вечером мы с братишками устроили спарринг, я разбила всех наголову, и, конечно же, никто из них не мог с этим смириться. Они требовали все новых и новых боев, и, пока Фрэндивар просто бесславно не отключился в районе трех часов ночи, мы так и мутузили друг друга в саду, к вящему ужасу матушки. Я присвистнула. Старшие братья Кадии – серьезные противники! Но с учетом того, что для них спорт – это просто хобби, ведь все они делают карьеру в политике, а вот сама Кад – профессиональный страж (хотя выглядит очень даже женственно), логично, что она их раскатала. Но все же представляю себе их негодование!.. – Ты продолжай, продолжай! – попросила подруга, садясь перед туалетным столиком и распуская косу, которую всегда заплетает на ночь. Иначе ее густые длинные кудри пшеничного цвета не получится расчесать даже при помощи заклинаний. – Герника позвала тебя пить кофе – и?.. – И я не смогла устоять. Ты знаешь: ради чашечки хорошего капучино я легко сверну с праведного пути. – Вижу грешницу! – заявила Кад, и мы обе рассмеялись: всевозможные фразочки его высокопреосвященства Ноа де Винтервилля, крутящиеся вокруг грехов и грешников, плотно вошли в наш обиход с тех пор, как в прошлом году мы познакомились с этим воистину выдающимся человеком. Я пересекла комнату и раздвинула балконные двери, выходящие в персиковый сад. Еще не успевший прокалиться летний воздух свежим потоком полился в комнату, заставляя приятные мурашки побежать у меня по рукам. В аккуратно подстриженной траве стрекотали кузнечики, в пионах деловито возились и жужжали шмели, за деревьями было видно садовницу, любовно подстригающую декоративные кусты можжевельника. Поместье Мчащихся было огромным, пожалуй, самым большим во всем Нижнем Закатном Квартале. Особняк насчитывал скромные два этажа, зато тянулся в разные стороны, будто смоляная жвачка: у каждого из детей Балатона (отца Кадии, который занимает должность Гласа Короля) было по своему флигелю, но все они соединялись с центральной частью. Внутри особняка можно было устраивать пробежки, и, ей-небо, ты бы наверняка нехило уставал, если бы решал обежать все зараз. – В общем, Герника усадила меня во внутреннем дворике – у вас там, оказывается, есть совершенно очаровательный плетеный столик со стульями, спрятавшийся за сиреневым кустом возле фонтана. – Серьезно? – удивилась Кад. – А я и не знала. – Я пила кофе, прикидывая, как мне тебя все-таки разбудить, когда во дворик вышла твоя мама. – О-о-о. Понятно! И как долго она продержала тебя в плену светских бесед? – Кадия закончила с прической, просто забрав волосы в низкий пучок, и пошлепала в ванную, где, не закрывая дверь, чтобы не прерывать мой рассказ, стала умываться. По утрам она всегда бесстрашно плескала себе в лицо ледяной водой. Мне даже смотреть на нее было холодно. – Всего-то четверть часа. Потом туда же вышел твой отец – в красном халате с вышитой на нем необъятной надписью «Моему любимому зайчику в годовщину свадьбы» и, конечно, мы все из-за этого ужасно смутились, и я поспешно сбежала под каким-то дурацким предлогом. Кадия расхохоталась. – О да, этот халат – семейная легенда. Отец его ужасно стесняется, но при этом любит. – Думаю, многие здоровенные дядьки в душе мечтают о том, чтобы такая роскошная леди, как твоя мама, считала их «зайчиком», – задумчиво прикинула я. – Но об этом, конечно, не стоит знать остальным. Балатон, если что, ростом не меньше нашего Мелисандра Кеса, а вширь не уступает мастеру Улиусу. Иногда мне кажется, что своих политических оппонентов он давит внешностью не меньше, чем интеллектом. – В общем! – продолжила я, садясь на пороге, разделяющем балконные двери и сад, в позу со скрещенными ногами и начиная лениво крутить головой то в одну сторону, то в другую. Пока Кадия чистит зубы и мажется всевозможными кремами, сделаю зарядку, лишним не будет. – Сбежав из внутреннего дворика (кофе, кстати, я рефлекторно прихватила с собой), я поспешила обратно к тебе. Ты, собственно, так и продолжала дрыхнуть без задних ног – сколько я ни намекала тебе, что пора вставать, все было без толку. Мрачно допив капучино, я, как хорошая девочка, решила отнести его на кухню, прежде чем в третий раз приступать к побудке одной очень уж любящей спать особы. – Ну я же сказала, что сегодня у меня для этого были веские причины! – жалобно взвыла явно устыдившаяся Кадия. – Да понимаю! – смилостивилась я, нагибаясь низко-низко и как бы «шагая» пальцами рук вперед по траве, стараясь еще сильнее вытянуть позвоночник и раскрыть бедра. – С одной из этих «причин» я и столкнулась на кухне. – О нет. С кем из них?! – С Дайносом. Кадия застонала. Дайнос – это самый старший из ее братьев. По типажу он, пожалуй, чем-то похож на Вереска, брата Полыни, с которым я не так давно познакомилась. Но если Вереск – сухопарый подозрительный интеллектуал, то Дайнос – интеллектуал жизнерадостный, абсолютно уверенный в том, что мир прекрасен, и в первую очередь благодаря тому, что в нем существует он – старший из братьев Мчащихся, который делает этот мир еще лучше. – Он зажал тебя в углу и рассказывал о своих проектах в Торговой палате, – обреченно догадалась Кадия. – Да. Именно так. – И предлагал тебе выйти за него замуж. – В точку. – Я убью его. – Да ну, не стоит. Судя по тому, что я услышала, он разрабатывает и впрямь неплохие реформы!.. Ну а если мы с тобой породнимся, будет здорово, не так ли? – Тинави! Даже в шутку не говори такое! – вопль Кадии заставил подбежавшего ко мне любопытного бурундука вновь поспешно скрыться в кустах. – Дайнос – лох наивный, – сказала она с той жестокостью, на которую способны только младшие сестры. – Восторженный и инфантильный. – Ну, мне так не кажется, – искренне возразила я. – Ты преувеличиваешь. – Тебе просто хочется думать иначе, потому что он сохнет по тебе уже десять лет, и, конечно, куда веселее, если ты нравишься крутому парню, а не ребенку в теле мужчины. – Да не сохнет он по мне! – И тут я тоже не кривила душой и не кокетничала. – Он просто считает меня отличным вариантом. – Именно потому, что сохнет, – мрачно закончила Кад. Это был один из тех споров, где нам с ней было не суждено прийти к взаимопониманию. Возможно, как раз оттого, что она считала Дайноса «дитем», а я – вполне себе зрелым политиком, пусть и оптимистом (спрашивается, с каких пор в Лесном королевстве это сочетание звучит так сомнительно?..). И насколько я могла судить об этой ситуации, периодические предложения Дайноса «в будущем пожениться» действительно были продиктованы в первую очередь логикой. Понятно, что до определенной степени я ему нравилась, но Кадия со своими «сохнет» точно сгущала краски. Впрочем, в этом вся Кад! На свидания Дайнос, кстати, никогда меня не звал – только сразу под венец. Точнее, однажды, еще когда мы учились на втором курсе, он попробовал пригласить меня покататься на гондоле. Но слышавшая разговор Мчащаяся сразу же с воплем вызвала его на дуэль, без спросу защищая мою честь, и, так как и тогда она его разгромила, он что-то больше не предпринимал подобных попыток. Интересно, по его логике, если бы мы поженились, обручальное кольцо защитило бы его от Кадии, как пентаграмма – от вызванного злобного духа? – После встречи с Дайносом я снова заглянула к тебе, – продолжила я. – И, как ты догадываешься, опять безуспешно. Собственно, последним отвлекшим меня фактором была ваша садовница, попросившая помочь ей собрать груши с верхних веток. Кто-то стащил лестницу, лазить по деревьям девушка не умеет, а сбивать плоды заклинанием она боялась: вдруг разобьются при падении? – Лестницу наверняка стащил внук Герники, – понимающе закивала Кад, уже переодевшаяся и теперь закидывающая в соломенную сумку большое полосатое полотенце, шляпку, книгу и прочие штуки, которые так нужны на пляже. – Он тот еще сорванец, горжусь им! Ну и как вы разобрались с грушами? Ты залезла на дерево? – Не, она их сбивала при помощи унни, а я ловила. Из нас получилась отличная команда. Кстати, несколько груш я получила в награду за помощь и взяла с собой. – Это ты здорово придумала! – одобрила Кад. – Так. А крем от загара ты взяла? А то мой, оказывается, закончился. Мое лицо вытянулось. – Ой. Забыла! – Давай тогда перед пляжем заглянем к тебе? А то, боюсь, сгорим. – Дома у меня тоже нет, – я вздохнула. – Я вообще забыла купить его в этом году. – Значит, погнали в лавочку госпожи Титокки! – кивнула Кад. – Быстренько возьмем все – и поскачем дальше! – Ловите ее! – истошно взвизгнула госпожа Титокки, едва я открыла дверь в ее магазинчик. – Э? – растерялась я, а мгновение спустя меня оглушил вопль Кадии, с любопытством выглянувшей у меня из-за плеча. – КРЫСА-А-А! АААА! ТИНАВИ, БЕГИ! В СМЫСЛЕ – БЕЙ! Какой противоречивый приказ!.. Я не сделала ни того ни другого, потому что Кад уже сдвинула меня с дороги и сама бросилась выполнять собственные инструкции. Дихотомия «беги – бей» вполне отражала ее душевное смятение: как девушка, Мчащаяся боялась крыс, как воин – знала, что с подобным врагом надо просто пойти и поскорее разобраться. В этой лавке определенно было что (и кого!) спасать, а вот саму Кадию, упади она в обморок, никто бы не поймал в надежные объятия (я так точно упустила бы момент). Поэтому ипостась воина быстро победила: Мчащаяся бросилась за крысой. – Вот она! Вот! – орала госпожа Титокки, спрятавшись за прилавком, под стеклом которого рядами лежали восхитительные крема с экстрактом тимьяна и черного риса, мази с добавлением розового и лавандового масел, вербеновые лосьоны, пропитанные эссенцией календулы, специальные пластыри для лица и прочие женские штучки… Кад носилась по магазинчику туда-сюда, согнувшись в три погибели, и пыталась набросить на крысу свою соломенную шляпу. Нет, конечно, она не будет ее УБИВАТЬ. Да, крысы страшные. И обычно злые. В кварталах Чрева они вполне могут сожрать и кого-нибудь вполне человекоподобного, если он будет так глуп, что ночью в пустынном переулке ляжет спать лицом в брусчатку. Но все же лишать крысу жизни без суда и следствия – это грешно. Поэтому под «бей» Кад, конечно, имела в виду «лови». – ТИНАВИ, ЗАКРОЙ ДВЕРЬ! – взревела Мчащаяся, когда пушистый зубастый комочек шоколадного цвета рванул в мою сторону. Я послушалась. Звякнули подвешенные у косяка колокольчики, и задребезжало стекло, когда дверь захлопнулась. Крыса, впрочем, отчего-то не спешила сбавлять скорость. Кажется, она твердо вознамерилась пробить дерево своей упрямой башкой – лишь бы выбраться из столь недружелюбного места, как эта лавка! Когда она, ощерившись, попробовала нырнуть у меня между ног, я, следя за ней (а вдруг вцепится мне в щиколотку?!), сама с воплем скакнула вперед, перепрыгивая ее, взмахнула руками, стараясь удержать равновесие, и… Охнула, потому что в меня на полном ходу врезалась Кадия. Лобовое столкновение. Бескомпромиссное и очень болезненное. – А-а-а-а! – мы упали на пол. Краткая секунда падения, как водится, показалась мне вечностью. «Боги, лишь бы задницей на крысу не приземлиться!» – отчаянно взмолилась я. Хранители вняли: моя попа соприкоснулась с полом и ни с чем иным. Однако падение не прошло бесследно. Сумка с пляжными принадлежностями вылетела у меня из рук и приземлилась неподалеку с ужасающим звоном. Услышав его, я мигом вскочила обратно и уже вполне добровольно рухнула на колени перед сумкой. – О нет! – А-й-й, пепловы звездочки перед глазами!.. – Кадия между тем морщилась, держась за голову, а госпожа Титокки так и продолжала орать: крысу-то мы не поймали. Где она была сейчас – одному небу известно. Меня она перестала интересовать, на первый план вышел другой субъект волнений: содержимое сумки. Потому что вот этот ужасный «дзиньк!» был ничем иным, как звуком от разбившегося гранатового сока, который лежал вместе с купальником, любимыми шлепанцами из джута и полотенцем. Сейчас все это было залито пугающе быстро впитывающимся красно-пунцовым нектаром. – У вас есть ванная?! – сжимая свое пострадавшее богатство в руках, я подскочила к Титокки. Ой-ой. Кажется, в отличие от нас с Кадией, хозяйка магазинчика по-настоящему боялась крыс. Она была ужасно бледной, ее губы тряслись, глаза за круглыми очками чуть ли не наполнялись слезами, а я… Я, считайте, добила ее вопросом и демонстрацией красных от граната рук. Потому что Титокки нервно вскрикнула: – Это вас крыса так?! До крови?! – и… упала в обморок. Прахов прах! – Кадия! – охнула я, отбрасывая вещи и успевая поймать лавочницу за мгновение до того, как она бы непременно треснулась головой о стойку. – Помоги мне! – Сейчас! Секунду! И. Н-н-на! Получай! Переведя взгляд обратно на подругу, я увидела, как она, распахивая симпатичное витражное окно одной рукой, другой вышвыривает в него что-то. А, нет, кого-то: ту самую крысу. А зачем мы тогда дверь закрывали, хм?.. – Ты ее руками поймала?! – обомлела я. – Конечно. Как и ты – ее! – Кад ткнула пальцем в отключившуюся госпожу Титокки, которую я аккуратно опустила на пол – стульев в магазинчике не было. Голову Титокки я устроила у себя на коленях. – Так, что нам нужно: масло с каким-то резким запахом? – деловито продолжила Кад. – Или мне просто дать ей пощечину? – Лучше масло. Думаю, мы и так у нее худшие клиенты этого месяца… – А мы-то здесь при чем? – праведно возмутилась Мчащаяся, уже вовсю шарящая в квадратных ящичках, стеллаж с которыми занимал всю заднюю стену магазинчика. На каждом была наклеена карточка с изображением тех и других ингредиентов. Когда Мчащаяся открывала их, изнутри будто облачками взмывали ароматы: цветочно-сладкие и цитрусово-свежие, горячепряные и холодяще-мятные… – Не мы же виноваты, что у нее такие здоровые крысы водятся! – Тоже верно. О, погоди, давай сюда то, что хранится в этом ящике! Кивнув, подружка притащила мне узкий пузырек из темного стекла. Еще когда Кад только выдвинула ящичек с ним, на меня пахнуло едким и отвратительным гнилостным запахом (что и заставило меня заинтересоваться), а уж теперь, когда я отвинтила крышечку, глаза у меня заслезились от того, сколь ужасным было содержимое. Там что, мертвечина внутри?! Впрочем, для нашей цели сойдет. Не успела я поднести пузырек к носу госпожи Титокки, как она с готовностью распахнула глаза. – Кто взял мою настойку из трупной лилии?! – взревела она низким голосом, о наличии которого в этом хрупком теле невозможно было догадаться. Я отшатнулась и поскорее вернула пузырек Кад. Пока Титокки садилась и, морщась, полноценно приходила в себя, эссенция из «трупной лилии» (неужели такие бывают? ого!) вернулась на законное место. Изобразим, что ничего и не было. Этот басовитый вопль явно был каким-то полубессознательным, адреналиновым. – Крыса поймана, в вашем магазине мир и порядок, – отрапортовала я, когда лавочница полностью приняла вертикальное положение и, видимо, пыталась вспомнить, что, собственно, происходит. – Моя подруга сейчас купит у вас крем от загара, а мне… можно мне в ванную комнату, пожалуйста? На сей раз я предусмотрительно держала свою в кровавых гранатовых подтеках одежду за спиной. Не стоит снова пугать хозяйку. Увы, как бы хорошо я ни терла купальник, полотенце и шлепки мылом, темные пятна от нектара не спешили исчезать. Наконец я сдалась и, махнув на прощанье госпоже Титокки, вышла на улицу. Кадия уже ждала меня там, сидя на резной лавочке. Листва растущей возле магазинчика липы уютно шептала что-то на ветру, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь ее крону, разрисовали мостовую изящным узором из светлых пятен. – Купила? – я взглядом указала на бумажный пакетик в руках Мчащейся. – Ага. А у тебя как успехи? – Никак, – расстроенно вздохнула я. – Придется заглянуть в прачечную, чтобы сдать это безобразие. А потом ко мне домой – за новыми вещами. Еще один крюк, эх. – Да не переживай! – отмахнулась Кад. – У нас еще полно времени, все успеем. Разобравшись с прачечной и захватив для меня новые вещи, мы уже твердо вознамерились поймать на набережной реки Вострой кэб до Потаенного Пляжа (так называлось наше любимое место для отдыха у воды), но тут у Кадии очень громко заурчало в животе. Она ойкнула и прижала руку к солнечному сплетению. – Так я же позавтракать забыла!.. – воскликнула она со смесью досады и удивления. – Ох, и впрямь, – я заморгала. Мы с Кад в этом плане те еще клуши. Обе регулярно забываем поесть, хотя у Мчащейся при этом есть какая-то очень мудрая система в организме, которая заставляет ее при виде еды мгновенно и с удовольствием все сжирать – про запас. Но если ей на глаза не попадается ничего вкусного, пиши пропало. – А ведь я тоже не ела, – задумчиво протянула я, в мыслях пробежавшись по событиям утра. – Кофе не в счет ведь? – Не в счет! Особенно кофе, подпорченный беседами с мамой и, прости небо, Дайносом. Давай быстренько что-то схомячим? Я оглянулась через плечо. Мы уже достаточно далеко ушли от моего коттеджа – он давно скрылся за пиниями. До центра города теперь ближе, чем до дома. – Давай возьмем какие-нибудь сэндвичи навынос в ближайшей кафешке? – предложила я. – Сэндвичи мы возьмем с собой на пляж, – Кадия слегка скорректировала мою идею. – А пока нам их готовят, съедим по каше, мюсли или еще какому-нибудь ужасно полезному блюду. Так. Надо сориентироваться. Она остановилась и покрутилась на месте, прикидывая, где мы находимся. Ведь, как настоящие шолоховцы, мы предпочитаем ходить короткими путями, и сейчас вместо того, чтобы идти по какой-нибудь из дорог, проложенных через Мшистый квартал, мы свернули в лес и бодро пошли по едва видимой тропинке, вытоптанной в густой изумрудной траве. По деревьям вокруг скакали белки, птицы пели на верхних ветвях сосен, благоухали встречающиеся тут и там цветы жасмина, а лесная тень казалась приятной: время перевалило за полдень, на улице стало жарко. – Пойдем туда! – Кад указала гораздо левее нашего прежнего направления. – Через пятнадцать минут по прямой выйдем к Мосту Легкой Удачи, возле него есть чудная забегаловка, в которой подают ягоды и фрукты всех стран, всех сезонов! Каша с тропическим «глазом дракона», как тебе такое? Я с сомнением посмотрела в указанную Кадией сторону. Там лес становился гуще и темнее, кусты малины и жимолости смыкали свои колкие ряды. Вроде бы я ни разу не ходила в том направлении. – А мы не заблудимся? – Конечно, нет! Конечно, мы заблудились. В итоге на порог ресторанчика «Тот еще фрукт» мы добрались тяжело дышащими, местами исцарапанными, взлохмаченными и по-настоящему голодными. – Мне это, это, это и еще вот это! – палец Кадии просто проехал вниз по всей странице меню, не отрываясь ни на строчку. Эльфийка-официантка посмотрела на нее с уважением, и вскоре наш стол уже ломился от всевозможных блюд. Рисовая каша с манго и медом; омлет с козьим сыром, орешками, малиной и рукколой; мюсли с неизвестными мне тропическими ягодками; черно-белая клубничная груша и многое другое. Свежие ароматы будто сахарными нитями опутали нас с Кадией. Солнце уже стояло в зените. Летние столики кафе были расставлены прямо на набережной, и я, облокотившись о перила речной ограды, из-под полуприкрытых век наблюдала за тем, как дети играют в мяч, спустившись к самой воде, как вылезшая на берег ундина расчесывает гриву мирно улегшегося рядом с ней келпи, как гид из департамента Улыбак рассказывает группке туристов историю этого лесного квартала. Мост Легкой Удачи, на котором они стояли, был похож на спящего дракона: весь в декоративных чешуйках, зубьях, с намеком на сложенные крылья и мордой, вытянувшейся на одной стороне реки, хвостом – на другой. Мост выглядел куда более массивным, чем воздушная архитектура остальной набережной, но при этом поразительно радовал взгляд. Красота, да и только! – Потрите вот эти чешуйки и загадайте желание, – объяснял гид, наколдовав переливающийся всеми цветами радуги шарик света возле нужного места. Такими же обычно пользовались преподаватели в Башне магов и Академии – вместо скучных указок. – А после этого, в полночь, оставшись в одиночестве, накрутите на безымянный палец левой руки красную шерстяную нить и шепните: «Дракон, дракон, я перешел по твоему мосту на сторону удачи. Пусти в меня царство, в котором мое желание сбудется легко и ко всеобщему благу!» И наконец, поцеловав эту нитку, снимите ее и сожгите. А затем с легким сердцем ложитесь спать! – Что, правда сработает? – заинтересовался один из туристов, уже с опаской протягивая руку к чешуе. Гид с хитрой улыбкой пожал плечами и ничего не ответил. – Хм, – сказала я, отлепляясь от перил и накалывая на вилку кубик аппетитно-плотной, золотисто-розовой папайи. – Я вдруг поняла, что ни разу не загадывала желание на этом мосту. А ты? – И я, – Кадия озадаченно хмыкнула. – Классика! Так же как люди, которые живут у моря, вечно забывают ходить к нему, так и мы, жители лесной столицы, умудряемся пренебрегать ее бесценными чудесами. Что, поедим и пойдем загадывать? – А давай лучше потом? – предложила я, взглянув на часы, закрепленные на одном из уличных фонарей. – Я боюсь, что мы и так уже очень много времени потратили, совсем выбились из своего пляжного графика. – Хе-е-ей, не переживай! – Кадия встрепенулась. – В смысле. Ты расстроилась из-за того, что мы, м-м-м, опаздываем? Я задумалась. Можно ли назвать то, что я чувствую, грустью или, скажем, удрученностью? Покопавшись в себе, я вывела: – Скорее, я просто беспокоюсь оттого, что все идет не по плану. Хотя, казалось бы, я сама обычно апологет хаоса! А целью сегодняшнего выходного дня было отлично провести время в твоей, Кадия, компании – и в этом смысле все как раз таки хорошо. Так что, думаю, мою тревогу нужно просто отложить в сторону. Кадия сказала «Оп!» и сделала такой жест рукой, будто ловит что-то возле моего уха. А потом «сдула» это что-то в сторону от нашего столика. – Все! Улетело прочь твое беспокойство, – подмигнула она. – Пусть цепляется к кому-нибудь другому. – Пусть лучше в полете превращается в умиротворение, – улыбнулась я. – Да давай уж тогда в восторг! – А ты любишь сильные эмоции, госпожа Мчащаяся, да? – Как и ты, душа моя, как и ты. Наевшись до отвала, мы двинулись дальше. Ближайший к нам двор перевозчиков и кэбов располагался минутах в десяти пешком от набережной – туда мы и пошли, на этот раз твердо намереваясь не отвлекаться ни на какие внешние факторы. Ни-каки-е. Ни за что. Мы стремимся к нашей цели – безмятежному отдыху на лучшем пляже столицы, – и нас не сбить с пути. Темные силы, старинные проклятья, подозрительные незнакомцы, манящие тайны – ничто из этого не отвлечет нас, не заставит свернуть в объятия очередного маленького приключения. Ничто!.. Мы шли, болтая о том о сем, когда я увидела впереди указатель на улицу Игольного Ушка. Это, на мой взгляд, одна из самых забавных улочек Шолоха, ее часто называют «старшей сестрицей» моста Праховки в квартале Старых Королей. Почему? Потому что и мост, и улица невероятно узкие! И там и там не разойтись вдвоем. Но если по мосту Праховке может пройти и достаточно тучный человек, то на улицу Игольного Ушка даже умеренно крупным людям лучше не соваться: ты правда можешь застрять. Помню, пару лет назад в Лесном ведомстве всерьез обсуждали возможность расположить на улочке тревожный колокол – чтобы застрявшие могли позвонить в него и позвать на помощь. Но улица длинная, застрять там можно в любой момент, а значит, колоколов потребовалась бы уйма. «Что ж, тогда кто застрянет – тот сам виноват!» – решили в ведомстве и навсегда закрыли вопрос, прицепив у поворота на улицу табличку «Осторожно! Узко!». – И вот я говорю коллегам: ребят, вы как хотите, но я сегодня закончу работу вовремя, никаких переработок, и. – рассказывала Кадия, возбужденно размахивая руками, когда я одним глазком заглянула в Игольное Ушко, мимо которого мы как раз проходили, и тотчас, неверяще остановившись на полушаге, воскликнула: – Патрициус?! Ибо мне открылось дикое зрелище: в глубине коварной улочки грустно вздыхал, стоя на месте, наш любимый кентавр-перевозчик. Каменные стены сжимали его тисками, не оставляя ни миллиметра свободного пространства между его крупом и каменной кладкой, и Патрициус то и дело озадаченно оглядывался через плечо, пытаясь понять, как ему выбраться из сложившейся ситуации. – Э-э?! – так и подпрыгнула Кадия, увидевшая эту картину. – Патри! Ты что здесь делаешь?! – Привет, мадам и мадам!.. – кентавр, увидев нас, явно взбодрился. Приосанился, взъерошил многочисленные короткие косички, в которые дочки Патрициуса очень любят собирать его волосы. – Да вот. Застрял. – Это мы видим! – продолжала недоумевать Кадия. Я подхватила: – Вопрос только: как именно ты умудрился? Зачем вообще полез сюда?! Одна за другой мы с Мчащейся потопали по улочке к кентавру, а он стал рассказывать, что случилось. Как оказалось, намерения у Патрициуса были самые лучшие – еще бы, это же наш старый добрый Цокет! Он спокойно гулял по каштановой аллее, решив взять себе пару часов отдыха от клиентов, раз на улице такая замечательная погода, как вдруг увидел воришку. Этот крайне неприятный молодой человек якобы невзначай столкнулся с пожилой дамой, рисовавшей на набережной – она поставила мольберт и с удовольствием запечатлевала вид на Водное управление. Извинившись, молодой человек пошел дальше, но Патрициус успел увидеть, как он во время столкновения вытащил у леди кошелек. – Вор! – закричал Цокет, поборник справедливости. – Ловите вора! Но, как назло, на улице было маловато людей – сама художница, мгновенно растерявшаяся и побледневшая, двое подростков, у которых явно недоставало чувства гражданского долга, лавочники, которые не могли бросить дела, и согбенный старый пилигрим. Последний попробовал было помочь, но двигался, мягко говоря, неспешно. Патрициус в одиночку рванул за вором. Конечно, его кентавриная скорость была огромным плюсом: он бы непременно догнал наглеца! Но хитрый ворюга, поняв, что дело клонится не в его пользу, вдруг резко свернул на улицу Игольного Ушка. Патрициус, весь на адреналине, движимый желанием помочь, даже не обратил внимания на то, куда влетел на полном ходу. Половину улочки он еще преодолел, постепенно теряя в скорости и чувствуя, как отчего-то саднят бока, а потом. Застрял намертво. – Вот с тех пор и стою, мадам и мадам, – печально закончил кентавр. – Ох-ох-ох! – только и отозвалась я, пытаясь оценить серьезность ситуации. М-да. Патрициус действительно влип. Мы с Кадией по очереди попробовали слегка попинать его, но это не помогло. А потом я полезла в сумку за бутылкой воды – кентавр наверняка хочет пить – и вдруг придумала кое-что. – Кад! А ты только крем от загара у Титокки купила? Или, может, масло тоже взяла? – Масло тоже, – рассеянно отозвалась она, с ворчанием пытаясь перелезть через охающего Патрициуса, чтобы попинать его уже с другой стороны. – А почему ты спрашиваешь?.. А. Стоп. Предлагаешь полить им Цокета? – Ага! Чтобы скользил лучше! – Чем-чем вы хотите меня полить? – лицо у кентавра презабавно вытянулось. Я вытащила из плетеной корзинки Кадии флакон, выполненный в кораллово-оранжевых тонах, с крышкой в виде магического кристалла и витиеватой игривой надписью: «В помощь госпоже красотке!» Патрициус как-то аж побледнел. – А вы уверены, мадам. – начало было он, но Кадия уже замахала руками: – Тинави, кидай эту штуку сюда! Сейчас вылетишь у нас отсюда, как пробка из бутылки, Патрициус. – Что за угрозы!.. – растерянно заблеял он, но не сопротивлялся. Вскоре по улочке распространился приятный карамельно-кремовый запах масла, а мы с Кадией и Патрициусом обнаружили, что оно оказалось не только защитным, но еще и оттеночным: наши руки и бока кентавра теперь были веселенького морковного цвета. – Пихай его! Еще! – кряхтела Кадия, обеими руками упираясь в одну половину крупа Цокета, тогда как я упиралась в другую. Сам кентавр изо всех сил руками отталкивался от стен, и так, шаг за шагом, скрипя зубами, мы все двигались к концу улицы. Наконец свобода была обретена! Солнечный свет пролился на нас троих, как благословение, и я, утирая пот со лба, так и плюхнулась на мостовую, чтобы отдышаться. – Ох, мадам и мадам, даже не знаю, как вас отблагодарить! – Патрициус буквально сиял от счастья. И масла. – Спасибо огромное! Неизвестно, как долго бы я еще там торчал! Следующие три поездки для каждой из вас – за мой счет! Мы засмеялись, стали благодарить его в ответ, и тут Цокет продолжил: – А что будем делать с воришкой? Его вы тоже поможете мне поймать? Я аж поперхнулась. И оттого, что совсем забыла про начало этой истории (и, признаться, не думала, что оно меня касается), и оттого, насколько эпично выглядело лицо Кадии, чье выражение за долю секунды сменилось с задорно-счастливого на мрачно-вытянувшееся. – Да он же убежал давным-давно! – намекнула она. Патрициус расстроился. Вот прах! Когда хорошие люди – и кентавры, и эльфы, и кто угодно еще – расстраиваются, мое сердце не выдерживает. – Давай сделаем так, – предложила я. – Я сейчас сгоняю на ту сторону Игольного Ушка и опрошу там лавочников, не видели ли они этого парнишку. Вдруг он здесь постоянно промышляет подобным – может, и искать не придется. А параллельно я. – Эй, вы! – неожиданный окрик откуда-то сверху прервал мой монолог. Мы дружно задрали головы. На крыше дома, одна стена которого и выходила на улочку Игольного Ушка, стоял какой-то парень, чью внешность толком не получалось разглядеть против солнца. Но Патрициус все равно сразу встрепенулся: – Это он! Воришка! – Ловите! – закричал парень повторно и швырнул в нас что-то. – Мне нужно было только на булочку, остальное – лишнее! Кентавр, ты – молоток вообще, настоящий герой, хвалю! Я поймала брошенный предмет, который оказался тканым кошельком. Развязала его, заглянула внутрь – там действительно было полно монет. Обожаю этих благородных лесных воришек. Кадия, достав из кармана еще одну монетку, равную по стоимости средней булочке, с хмыканьем докинула ее в кошелек. – Ну что, дело закрыто! Патрициус, иди, осчастливь художницу. Тинави, а нам с тобой понадобится новое масло. И все-таки кэб. – И руки помыть, – кивнула я. Потаенный Пляж находился к северо-востоку от Шолоха. Это было, как и гласит название, спрятанное от мира укромное местечко на берегу Доро. В этой части реки обитали какие-то волшебные моллюски лазорево-кобальтового цвета. Они, коротающие жизнь в безостановочном отдыхе на донных камнях, умудрялись распускать вокруг себя какие-то… даже не знаю, как они правильно называются… чешуйки, что ли: крохотные частички своих панцирей, которые окрашивали речную воду в потрясающую палитру сине-голубых тонов. Ей-небо, даже у Жемчужного моря в самые жаркие июльские дни не столь сочный цвет! Более того, пляж начинался сразу после водопада – и живописные потоки, искрящиеся радуги в облачках водной взвеси, манящие пещеры – все это добавляло месту колорита. К тому же Потаенный пляж окружали рощи плакучих ив и глициний. И те и другие, на мой взгляд, – одни из самых красивых деревьев на свете. Их изящные ниспадающие ветви – нежных зеленых оттенков у ивы, насыщенно сиреневых и розовых – у глицинии – так и хочется перебирать руками. Добавьте ко всему этому песчаный берег чистейшего белого цвета, достаточно большую открытую площадь (то есть без деревьев) для того, чтобы тут было солнечно весь день, практически полное отсутствие людей, и вы поймете, что Потаенный пляж – это лучшее место на свете для летнего отдыха. Даже для вечернего летнего отдыха. Потому что мы с Кадией, конечно же, приехали прах знает во сколько. Мы все еще могли загорать и предаваться всяческим водным утехам (ныряние, ловля тех самых моллюсков, плавание наперегонки и азартное закапывание друг друга в песок), чем и занялись без промедления, но все же… Все же уже час спустя в воздухе сгустилась золотая дымка – предвестница заката. Сменив купальники обратно на обычную одежду, мы сидели на берегу на большом теплом камне и любовались тем, как солнце исподволь приближается к кучерявому лесному горизонту. – Эх, хорошо! – Кадия вдруг экспрессивно вскинула руки вверх и потом сладко потянулась. – Отличный был день, хоть и пошел не по плану. – Согласна, – улыбнулась я. Как это всегда происходит со мной летними вечерами, душа моя стала постепенно наполняться светлой грустью, и я не знала, чего хочу больше – насладиться ей сполна, этой печальной гаснущей красотой, или же поскорее перебить ее чем-то шумным, громким, оголтело-счастливым и неуемным. – Даже не знаю, что понравилось мне больше всего, – я закинула голову к небу и сладко зажмурилась, позволяя солнцу напоследок согревать мои скулы. – Недоразумение с Патрициусом, ловля крысы, тот факт, что мы умудрились заблудиться в родном лесу или общение с твоими сногсшибательными родственниками. – Ты забыла про еду, – наставительно подняла палец Кадия. – Еда была зашибенная. Мы рассмеялись. Над водой уже начали танцевать симпатичные магические огоньки – те, кто каждый вечер появляются неизвестно откуда и кружатся, гоняются друг за другом и за светлячками по всему Смаховому лесу. Сейчас тем же самым занялись смешные стрекозы с фиолетовыми крылышками и даже парочка травяных фей. – Может, когда совсем стемнеет, снова поедем к тебе и устроим вечеринку? – предложила я. – Можно посидеть вдвоем, по-девичьи: погадать на туарот, поболтать, поплясать под музыку. А можно кого-нибудь пригласить, например. – я задумалась, потом хохотнула: – Дайноса, благо ему недалеко идти. Нам с ним есть что обсудить. – Ой, да ну тебя! – загоготала Кад. – Пока ты не предложила последний пункт – вот тоже мне, звезда дня, а не братец, – мне все нравилось. Мне кажется, оба варианта хороши. И самим пообщаться, и, скажем, Смеющегося позвать. И хватит! Хочу максимально уютный вечер. Для своих. – Да будет так, – все не переставая улыбаться, кивнула я. Все-таки вечер с лучшими друзьями – это чуть ли не самое замечательное времяпрепровождение на свете. Обожаю всем сердцем. – Сейчас пошлю ему ташени, – кивнула Кад. – Но перед тем как мы вернемся в поместье, у нас с тобой есть еще одно дело. – Какое? – удивилась я. – Надо загадать желание на Мосту Легкой Удачи! Не будем откладывать. И лично я уже знаю, что загадаю. Хочешь, расскажу? – Конечно, хочу! Кадия довольно прищурилась и упала на камне на спину, вольготно закинув руки за голову. – Чтобы завтра мы с тобой все же смогли провести на пляже весь день. Ве-е-е-есь! Мне нужен загар, как у курочки. Мне же пойдет, да? – Точно пойдет! – авторитетно подтвердила я. Вклейка