Клуб рогатых жён Анна Гром Клуб б(р)огатых жён. Как стать крысой в год Лошади — Ой, Лер, у него там жена обнять и плакать! Четверо детей! Она пять раза в день готовит! Потому что Витя ест только свежее. И детей приучил. На вчерашнее они все фукать будут. Вот она там, бедная, зашивается, как домработница. Без слёз не взглянешь. Он её и не берёт-то с собой никуда. А вот меня А у меня бриллианты, Мальдивы и шикарный мужик безо всякого бытового рабства! Вещает мне новоиспеченная подружка из «высшего сословия», в которое мы с мужем попали, когда прилично разбогатели. Она смеётся, довольная собой, а мне хочется надеть ей на голову мусорное ведро. Особенно после того, как она — между прочим, тоже замужняя женщина — раздавала на соседской вечеринке авансы уже и моему мужу! Женская солидарность берёт верх, и я решаю помочь этой недалёкой спуститься с небес безнаказанности на справедливую землю. Но я даже не представляла, какой крысятник я собираюсь разворошить. ==================== Глава 1 Глава 1 — Ой, Лер, у него там жена… обнять и плакать! Четверо детей! Она пять раза в день готовит! Потому что Витя ест только свежее. И детей приучил. На вчерашнее они все фукать будут. Вот она там, бедная, зашивается, как домработница. Без слёз не взглянешь. Клим её и не берёт-то с собой никуда. А вот меня… А у меня бриллианты, Мальдивы и шикарный мужик безо всякого бытового рабства! Вещает мне Ирина — новоиспеченная подружка из «высшего сословия», в которое мы с мужем попали, когда прилично разбогатели. Она смеётся, довольная собой, а мне хочется надеть ей на голову мусорное ведро. Когда мы с Антоном переезжали в этот знаменитый посёлок «для богатых», я даже представить не могла, в какое крысиное гнездо мы попадём. Антону вроде бы ничего, он тут быстро адаптировался, а мне, мягко говоря, не по себе тут. Чтобы купить здесь дом, надо было не только разориться на сто пятьдесят миллионов, но и заручиться одобрением остальных жильцов! По каким критериям это одобрение достигалось, мне было неизвестно, но мы его получили. И в первый же день, как в западных фильмах, к нам стали стучаться ближайшие соседки с приветственными пирогами. Ирина прибежала первая. С творожным кето-пирогом из кокосовой муки. У меня сеть кофеен-кондитерских, Антон занимает пост замуправляющего в банке федерального уровня. В посёлке живут депутаты, бизнесмены, светилы медицины и юриспруденции, адвокаты, прокуроры, медийные персоны: видела на днях одну телеведущую, одного актёра и топового стилиста, не слезающего с федеральных каналов. Я в семнадцать лет бананами торговала на улице, прям как наша знаменитая супермодель, ныне жена миллиардера. У меня брат и сестра были младшие, мать с отцом на конвейере отпахали до пенсии, отец так по здоровью ушёл в пятьдесят лет, инвалид третьей группы. Приходилось крутиться. Я не «из грязи в князи», я знаю, что такое пахать и выскребаться со дна. У меня в цене простые вещи. Честность, например. Порядочность. А тут это всё смешное. Честность же не от «Гуччи». Ей не похвалишься на домашней вечеринке для избранных. На которую нас позвали в первые же выходные после переезда. Вечеринка организовалась в доме этой самой Иры. Она — бывшая модель и ныне блогер, которая учит свой «бедный» контингент уходу за собой, демонстрирую свой безбедный лайфстайл и рекламирую премиальные средства. Муж её — мужчина шестьдесят плюс, ресторатор, с большим брюхом и вечно потной залысиной. Разница в возрасте у них была очевидной, но это тут скорее пикантная норма, чем нечто удивительное и тем более порицаемое. — Вон в том доме живёт тётка-нотариус и её муж-хирург. Она нахапала себе в девяностых так, что мама не горюй. У неё в сейфе, говорят, лежат бриллиантовые колье общей суммой в пол-миллиарда! Муж ей изменяет напропалую, и она в курсе, — Ирина хихикает, будто в этой новости, да и вообще во всех этих половых соединениях, главный интерес её жизни. — Её муж хоть и возрастом как мой, но ещё ого-го! Мы с Леной стоим у панорамного окна на террасе, и она тычет пальцем в здоровенный трёхэтажный особняк на противоположной улице. Тётка-нотариус с мужем, кстати, были приглашены в Иринин гостеприимный дом и сидели сейчас в гостиной, поглощая закуски с чёрной икрой и золотой патиной. Кейтеринг с официантами организовал один из ресторанов Ириного мужа. Официанты, кстати, сплошь накачанные красавчики во всём обтягивающем и красоточки во всём коротком. Полагаю, всё не просто так. — Сама проверяла? — усмехаюсь, не ожидая, что попадаю в точку. — Ага! Бинго. Двойное. Значит, у Ирочки в любовниках ходят отец семейства и заслуженный хирург. Кто ещё? — У этой дамы роман с соседом, — Ирина тычет пальцем в брюнетку у камина. — Анжелика её зовут, и Умар её муж, а сосед Артур, жена его Дилара. У них прямо восточная любовь, Лика живет на две семьи. Ну очень удобно кстати, дома-то рядом, прям в халатике перебежать можно. У них даже калитка есть в заборе. Они, кстати, занимаются инвестициями, поэтому, кроме общих жён, им есть о чём и по делам перетереть, — Ирина смеётся, заливается, заговорщицки блещет глазами и винирами, будто посвящает меня в тайны мироздания, и про «общих жён» тут же даёт пояснение. — Её муж, кстати, не против — они иногда меняются жёнами. А иногда Умарик приходит к нам. Иногда Лика и Умарик делают очень интересные вечеринки, но туда только со справкой и анализами. И ещё со вступительным взносом, — она смеется, а мне хочется достать спиртовые салфетки и протереть руки. — Я была, очень понравилось. Ирина кивает мне, как бы намекая на что-то. Она распространяет пригласительные? — А что твой муж? — задаю резонный, казалось бы, вопрос, уже не ожидая услышать что-либо адекватное в ответ. — Ой, а Васюлик у меня такой затейник! — Ирина машет рукой. — Любит подсматривать, когда я ахаюсь с другими мужчина. Иногда просит на видео записывать. И потом у нас такое в спальне, ох! Я ищу место, куда бы сблевать. И всё это великолепие за колючей проволокой и двумя кордонами охраны стоило сто пятьдесят миллионов? — А вон там в самом конце улицы живёт нелюдим. Сергей Мясников. Я его вообще ни на одной тусе не видела. У него самый дорогой дом и больше всего земли. Говорят, связан с правительством, — она заговорщицки шепчет. — И живёт он с сестрой и матерью. Мать у него инвалидка, а сестра хрен знает кто вообще. Говорят, он с ней спит. Мы делаем небольшой променад по её дому, но я почему-то нигде не вижу мужа. Антон куда-то исчез из поля моего зрения. — А там эскортница живет, Наташка. Пела где-то в группе в нулевых, сейчас засела вот дома, в содержанках. Там дальше живут скучные, в гости не ходят, сами по себе. А в конце улицы самые бедные живут. С ним никто не общается. Она кондитер, а у него сеть автомоек. Шушера. И чего залезли сюда, непонятно?! Весь вид портят своей китайской дешёвкой на парковке. Китайской дешёвкой оказались премиальный «Дженезис» и здоровенный новый «Танк». Каждая из которых стоит в салоне от шести миллионов. Но это, видимо, позорно дёшево для данного контингента. У Ирины каштановые волны, подточенный у хирургов нос, пухлые губы, куда ж без них, тонкая талия и задница размером с газету. У неё поведение мягкой кошечки и по моим наблюдениям косит она под Мерилин Монро. Сладкий зовущий голосок, покачивание бёдрами из стороны в сторону, томные взгляды на всех окружающих — всё это не выглядит естественным, но так срослось с её образом, что я не могу представить её другой. Антона я нахожу в кабинете, где он вместе с семейкой свингер-инвесторов играли в преферанс на раздевание с молоденькой официанткой. Официантка явно была не в себе, глаза у неё совершенно не фокусировались, она улыбалась так, будто углы её губ были натянуты сзади на верёвочку и завязаны в бантик. А ещё она была голой по пояс… — Антон! — почти кричу я. Я мужа в подобной компании ни разу не видела и не хочу видеть! — Лер, тут прикольно так! Тут всё можно, представляешь?! Всё! — он делает большие круглые глаза, полные невероятного восторга, азарта и кайфа от ощущения вседозволенности, и я вдруг перестаю его узнавать. ---------- Глава 2 Глава 2 В нашем доме словно поселяется коварный вирус. И название ему — полная вседозволенность. И, увы, Антон оказался к этому предрасположен генетически. Я из бедной семьи, Антон — выходец из семьи состоятельной. Разница в отношении к жизни, деньгам и трудностям и не помешали нам познакомиться, влюбиться и пожениться. Признаюсь, мне льстило внимание универского мажора, но я не вешалась на него, как другие, а продолжала упрямо идти к своей цели — получить образование в университете бизнеса. Я хотела начать зарабатывать так, чтобы обеспечивать себя, родителей, и помогать сестре с братом, которые тоже не хватали звёзд с неба, хотя и старались изо всех сил. Чтобы жить по-человечески. Из нас троих в ВУЗ на бюджет удалось поступить только мне. На платное отделение не хватило бы, даже если бы мы продали нашу квартиру, старую двушку-хрущёвку с проходными комнатами. Родители Антона меня, конечно, приняли со всем возможным скепсисом, и я из кожи вон лезла, чтобы раскрутить собственный бизнес и стать максимально независимой от мужа. И чтобы косые взгляды Антоновой родни перестали быть косыми, чтобы в них появилась если не любовь, то хотя бы уважение. Мы шли как параллельные прямые, изредка пересекавшиеся в общей квартире. Тем не менее, мы с Антоном любили друг друга, и с таким ритмом жизни не успевали друг другу надоедать. Участь жены-домашней собачки при обеспеченном муже меня никогда не прельщала, поэтому нас всё устраивало. Правда «жить по-человечески» совершенно не вязалось с жизнью того контингента, в которое мы попали. Точнее, в который с головой нырнул Антон, а я так и осталась на обочине. С каждым заработанным миллионом Антон все глубже погружался в пучину собственного величия. Его высокомерие росло пропорционально банковскому счету, превращаясь в непроницаемые шоры, особенно в общении с теми, кого он теперь считал вторым сортом. «Звездная болезнь» не просто коснулась его — она стала его новой личностью. Он жил в иллюзии вечного праздника, искренне веря, что золотой дождь никогда не иссякнет. Пока он сорил деньгами, покупая очередные атрибуты успешного успеха, чтобы вызвать зависть у окружающих, я продолжала методично вкладывать каждый рубль в свои кофейни. Моя математика была проста и сурова: каждый затраченный рубль должен был приносить минимум два с половиной. Мне не нужны были излишества. У меня не появилось ни одной брендовой сумочки, одевалась я в «Заре» и до последнего ездила на «Лада Иксрее», пока Антон не подарил мне «Мерседес». Сама бы я его, конечно, не купила бы себе. Теперь я думаю, что он подарил мне эту машину, чтобы я не позорила его. — Ирина и Василий зовут нас отмечать Новый год у них, — буднично бросает Антон за ужином, не отрываясь от стейка. — Я, естественно, согласился. Надо подумать над подарками. Что можно подарить тем, у кого и так всё есть? Его лицо в этот момент буквально преображается. В глазах вспыхивает то самое зарево благоговения, которое он теперь испытывал только перед людьми с сопоставимым или более высоким статусом. — Я к ним не пойду, — отрезаю я, отодвигая тарелку. Антон замирает, медленно поднимает на меня взгляд, и в его глазах мелькает искреннее недоумение. — Это еще почему? — Потому что Новый год — это семейный праздник. А мы не шведская семья и, насколько я помню, становиться ею не планировали. Антон смеётся в голос. Его смех, громкий и неестественный, заполняет столовую, и мне становится душно в помещении, в котором установлена подача очищенного и озонированного свежего воздуха. — Ой, ну ты стэндапишь, Лерунь. Что на тебя нашло? — Ты бы слышал, что она мне рассказывала! — я подалась вперед, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Мне кажется, в этом поселке нет ни одного мужика, с которым бы она не переспала. И она этим гордится! — Ой, эти ваши сплетни бабские, — Антон отмахивается от меня. — Не городи ерунду, Лерунь. Давай лучше подумаем, может, сумочку «Биркин» ей купить? Раз вы подружились, выясни, какой модели у неё ещё нет. Моя вилка с грохотом падает на стол. — Какую нахрен «Биркин»?! Ты в своём уме?! Не дороговат ли подарок для соседки?! — Лер, ты всё никак из своей банановой палатки не вылезешь? У нас давно другой уровень, мы можем себе позволить. Он мне это объясняет, как объяснял бы ребёнку, почему небо голубое, а трава зелёная. Боже, а если бы у нас был ребёнок?! И мы бы сюда с ним въехали? Что чувствует те четверо детей, мама которых исполняет роль прислуги, а папа выгуливает по кабакам соседку-любовницу?! — Сегодня можем, а если завтра кризис, потоп, очередные санкции?! И наши доходы упадут? — рычу я. — Ты первый будешь вспоминать, что на сумочку «Биркин» можно купить годовой запас продуктов, оплатить коммуналку и еще сверху останется! Тебе этот кусок стейка мраморный поперёк горла встанет! — Лера, Лера. Ты так и не перестроила своё мышление. Ты всё ещё головой в стране Нищебродии. У тебя всё ещё остаётся страх больших денег. Богатые мыслят иначе, масштабнее. Снисходительность и издёвка в его словах только сильнее раззадоривает меня. Хочется выплеснуть на его тупую голову графин воды. Антон так и не вырос из штанишек мажора, всё ему легко и просто достаётся. Но то, что легко достаётся, так же легко теряется. Эта простая истина до него не доходит. — Вот именно! — выкрикиваю я. — Богатые мыслят иначе! Они вкладывают средства в активы, которые генерируют прибыль, а не сливают их на сиюминутные развлечения и шмотки для чужих жен! — Опять ты своего Кийосаки цитируешь? — он морщится, словно от зубной боли. — Это скучно, Лер. Невероятно скучно. Посмотри на Ирину — она молодец. Она вдохновляет своего мужчину. Чем выше у неё запросы, тем больше денег Василий зарабатывает. Это же классика! Тебе бы тоже не мешало... ну, знаешь, заняться собой. Сходила бы на липосакцию или круговую подтяжку, к косметологу нормальному загляни. Гардероб обнови, наконец. У тебя даже украшений приличных нет, кроме тех, что я тебе дарил. Да и те уже, честно говоря, не в тренде. Он достаёт айфон и начинает быстро что-то печатать. — Что ты делаешь? — я смотрю на него, не веря своим ушам. — Хочу подобрать тебе что-нибудь не «колхозное», чтобы ты хотя бы на празднике выглядела соответствующе. Давай-ка загуглим: «тренды в ювелирном дизайне 2026»... — Ты не слышишь меня? Мы не идём к Ирине, Антон! Он поднимает на меня взгляд. Эмоции внутри его светло-голубых глаз меняются, словно калейдоскоп: сначала он мрачнеет, потом изумляется, а после откровенно насмехается надо мной. — Ты ревнуешь? — Откидывается на спинку стула, скрещивает на груди руки, самодовольно хмыкает, будто открыл тайну мироздания. — Лерка, ты ревнуешь! — Да не ревную я! — Бью ладонью по столу, терпения уже не хватает! — Просто ты будто… Мы как только сюда въехали, у тебя крышу начало рвать! — Лер, это не крышу у меня начало рвать, это я на другой уровень перешёл. А ты почему-то никак не хочешь переходить со мной! Но ты всё равно позвони Иринке, сходите на шопинг, поболтайте, узнаешь что-нибудь новенькое про тренды, посплетничаешь, как нормальная женщина, — продолжал он, игнорируя мои слова. — А знаешь почему я ее ставлю в пример? Не обижайся, Лер. Она, в первую очередь, жена, настоящая женщина, и, вероятно, классная любовница. Женщина, а не деловой партнёр. Я смотрю на него и не узнаю. Где тот парень, который любил мои веснушки и смеялся над тем, как я серьезно составляю бизнес-планы на коленке? Где тот парень, который восхищался моей порядочностью, честностью и желанием чего-то добиться в жизни самой! Он как-то говорил мне в тёплых ночных доверительных беседах, что кайфует, глядя на меня. Что ему не испытать этой радости достижений и маленьких шагов, которые кажутся огромными в свете тяжёлых испытаний. У него всё было и есть, и, скорее всего, будет, и это порой чертовски уныло. Скучно. Будто жизнь расписана на десятилетия вперёд, и ничего интересного и вдохновляющего уже не произойдёт. Я тогда принимала его восхищение за чистую монету, хотя это называлось простым русским словом «зажрался». И смотрел он на меня не с восхищением, а с любопытством ребенка, который наблюдает за своим хомячком, резко бегущим внутри бесконечно крутящегося колеса… — А если твоя жена будет спать с твоими соседями, как тебе будет? — ядовито поинтересовалась я. — Будешь в замочную скважину подсматривать и дро… — Прекрати нести чепуху! — Лицо Антона дёргается от отвращения и гнева, я знаю все его выражения наизусть. Чего-то хотеть и не знать, как это получить, какие жертвы, какие последствия будут от этого его хотения. Просто топнуть ножкой. Это в его стиле. — Знаешь, правду говорят: можно девушку вывезти из деревни, но вот деревню из девушки... Он не стал продолжать эту избитую фразу, завершив её многозначительным молчанием и игрой бровями. Антон выходит из столовой, оставив меня одну среди холодного блеска дорогого интерьера, который в ту минуту казался мне декорацией к очень плохому спектаклю под названием «Счастливая и успешная жизнь». Я смотрела на свое отражение в полированной поверхности стола и понимала: вирус, поселившийся в нашем доме, уже перешел в терминальную стадию. И с этим надо было что-то делать. ---------- Глава 3 Глава 3 Я натыкаюсь на маму четырёх детей и жену козла-прелюбодея в торговом центре близ нашего посёлка. Она там с двумя младшими детьми-погодками, которые так и норовят разбежаться от неё по всей парковке. Катя — я узнала, что её зовут Катя — не выглядит счастливой матерью и женой. Потухший встревоженный взгляд, много дней не расчёсанные и не мытые волосы, дёрганые движения, глаза на мокром месте и едва сдерживаемый порыв на крик — злорадствовать, глядя на эти симптомы мог только совершенно отбитый человек. Собственно, Ирина и была такой. Наглухо отбитой зажравшейся идиоткой. Я не понимаю, кем нужно быть, чтобы не видеть, что жене катастрофически нужна помощь. Что она буквально на грани уже не просто выгорания и постродовой депрессии, а конкретного помешательства! А как это можно увидеть, если всё время смотреть в вырез соседки?! Я подхожу ближе и в последний момент ловлю шкодного мальчишку за рукав и выдёргивая прямо из-под колёс проезжающей по парковке машины. Между прочим, по парковке с такой стростью ехать нельзя! Но судя по номерам «666» этому водиле можно всё. А мальчишка ещё и смеётся! Ему сколько? На вид лет шесть. Я хоть и не мать и имею весьма поверхностное понимание в воспитании и развитии детей, но почти уверена, уже хоть зачатки мозгов должны проявляться в этом возрасте. Или хотя бы простой навык слушаться взрослых, чтобы элементарно не сдохнуть! — А ну пусти, тётка! — верещит пацан на взрослом диалекте, а я только крепче сжимаю его за рукав и волоку к замершей от ужаса матери. Второй ребёнок, девочка, уже сиди в детском кресле, привязанная на все ремни и орёт, как не в себя, что не хочет уезжать! — Слышь, малец, ты кого тёткой назвал! — Не испытываю ни малейшего пиетета перед чужим ребёнком, особенно при таком раскладе. Я с малых лет не привыкла теряться перед хамством, у меня сразу боевая стойка, как только вижу несправедливость. — Да пошла ты! — это недоразумение в брендовой куртёшке ещё огрызается! — А ну закуси своё хлебало, — я наклоняюсь и чётко проговариваю, глядя в его стеклянные от непроходимой тупости и самоуверенности глазёшки-пуговки. — Посылалка не выросла. В малосемейке, где мы с родителями прожили пять лет, пока нам не дали квартиру, даже дети запойных алкашей так себя не вели, как ведёт этот сопляк, приехавший с мамочкой на «Майбахе». — Ма-а-ам, она меня обижает! — тут же меняет тактику мелкий манипулятор. Мамаша, наконец, отмирает и включается. — Простите пожалуйста, это я виновата, не уследила. Спасибо, что остановили его, — лепечет она, заламывая руки. — Может, не надо было? — я хищно улыбаюсь, глядя на пацана, чей рукав всё ещё держу в своей цепкой хватке. — Ма-а-а-ам, она мне угрожает! — мальчишка завывает на другой лад, а мне, в принципе, всё равно, что там думает про меня его мать. — Федюнечка, солнышко, перестань пожалуйста, котёночек. Тётя спасла тебя из-под машины, — Катерина причитает, пытаясь погладить сына по голове, но от бьёт её по руке и смотрит на неё так, будто она не мама вовсе, а какая-то левая нянька, которая смеет противоречить его величеству. Интересно, не папин ли пример этот огрызок примеряет на себя? Нет, я детей люблю. У меня два племянника и обоих обожаю до потери пульса. Но это… Передо мной не ребёнок, а исчадие ада из фильмов ужасов. А Катя… Я даже не знаю, что испытываю к ней, не то жалость, не то раздражение от того, что она позволяет с собой так обращаться. Да кому! Шестилетке?! Весь мир кукухой что ли поехал от этого детоцентризма?! — Я папе расскажу, что она меня за рукав дёрнула! — Рассказывай! И пусть он ко мне придёт, я спрошу у него, откуда у него такой борзый, бестолковый и наглый малец взялся! — припечатываю я и, судя по вмиг задрожавшим губам этого пацана, из этих ожесточённых дебатов я выхожу победительницей. Для меня эта победа не сладка. Мне горько от того, насколько размыты все границы у современных детей. Мне страшно от того, что они в шесть считают себя равными взрослым и всерьёз думают, что имеют те же права и привилегии. Только вот рассчитывая на права и привилегии, многие забывают, что к правам прилагаются обязанности, а к привилегиям развитая префронтальная кора головного мозга, которая окончательно формируется только ближе к совершеннолетию. Мне, мои брату и сестре родители никогда не дули меж ягодиц, а наоборот наравне приучали к семейному труду. И я считаю это правильным, со своими детьми я бы поступала также. Я ожидаю, что Катерина меня испепелит взглядом или полицию вызовет, за то, что я её охреневшую корзиночку обзываю и вообще лезу со своим воспитанием в чужой монастырь, но она смотрит на меня раскрыв рот с таким благоговением, что я даже теряюсь. Пацан, который не ожидал такого отпора, расклеился и приутих, позволил засуетившейся матери посадить себя во второе кресло к верещащей сестрице. — А ну закрой рот, ты чего разнылась… — слышатся с заднего сиденья отголоски высоких семейных отношений, пока Катя не захлопывает дверь. — Простите ещё раз, им не хватает твёрдой руки… — тихо говорит она, оправдывающим жестом поправляя выбившуюся из-под резинки прядь волос с маленьким кружком колтуна. Похоже, волосы ей теперь только состригать. — А почему? — Что — почему? — Катя растерянно моргает, явно не привыкшая к прямым вопросам. — Где твёрдая рука? Почему вы это терпите? Ваш супруг не участвует в воспитании? У вас все четверо так себя ведут с вами? — я строчу вопросами, как из пулемёта, до того возмутил меня этот ребёночек. Вы вообще в курсе, что ваш любимый миллиардер трахает вашу соседку без никакого зазрения совести?! Такой адовой жести я себе даже в страшных снах не представляла. Смотрю на эту измотанную женщину, и у меня внутри поднимается ядерный коктейль ужаса, жалости и почему-то глухого раздражения. — Понимаете, Витя много работает, у нас нет нянь и помощниц, только садовник. Витя считает, что детей не должны воспитывать чужие люди, им нужна мама, а если я не работаю, то вполне могу сама вести дом. Он в своём праве, ведь мы так хорошо живём, мы можем позволить себе гораздо больше других… Она лепечет явно заученную и вложенную ей в голову искусным манипулятором речь, бросает украдкой взгляд на свой здоровенный, как дом, белый внедорожник от «Майбах». Но речь эта далеко расходиться с тем, что она чувствует на самом деле, это невооружённым взглядом видно, и психологом не надо быть. — Вы серьёзно сейчас? — перебиваю её я, не в силах слушать этот бред. — Ну, а что вы хотите? У вас же нет детей, откуда вам знать?! — Катя вдруг вскидывается, в её голосе прорезаются истеричные нотки защиты. — Разве вы не захотите, чтобы у ваших будущих детей было всё самое лучшее? Лучшее образование, развитие, все перспективы?! Она начинает загибать пальцы, перечисляя свой ежедневный ад, который она называла «возможностями»: — Я каждый день вожу старших в лицей и забираю, а младших в частный сад на полдня, потом у них бассейн, английский, танцы, лёгкая атлетика и хоккей. И везде надо успеть, иначе окно возможностей закроется, и дети вырастут, вы понимаете… обычными людьми. Слово «обычными» она произносит с таким отвращением, будто мимо неё таракан мадагаскарский пробежал. — А воспитание, вы понимаете, я же мама, я не могу кричать или приказывать мальчику, он же будущий мужчина, он не должен привыкать к такому обращению от женщины… — опять слышу заученный от интернетных коучей бред и едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза дальше орбит. — А элементарное уважение друг к другу в семье у вас не принято? Или хотя к маме, которая вытирает этому прекрасному мальчику сопли и задницу? Катя лишь печально качает головой и тихо, почти шепотом, произносит: — Вы не понимаете. Это другое, да-да. Нет, здесь глухо, как в танке. Эта Катя она несёт свой жертвенный крест и будет молчать и дальше жевать свои иллюзии, даже если её супруг устроит оргию у неё на глазах. За деньги и статус люди готовы на многое. Даже позволять топтаться у себя на голове. Эта Катя мне не союзник. А так хотелось в этом Содоме найти хоть кого-то адекватного. На КПП перед въездом в посёлок мне попадается на встречу «Бентли Континенталь», ультра-чёрный, как самая глубокая бездна. Сквозь его наглухо тонированные стёкла я не вижу водителя или водительницу. Но отчего-то ощущаю себя лягушкой на препаратном стекле микроскопа, которую сейчас живьём разрежут на части в экспериментальных целях. ---------- Глава 4 Глава 4 Тридцать первое декабря я провожу на работе: разбираю отчёты о подготовке кофеен к работе в праздничные дни, утверждаю план премирования, посещаю несколько ближайших сама, поздравляю управляющих и девочек-бариста с наступающим. Ёлка дома давно наряжена, праздничный обед скоро привезут из ресторана. В этом году самой удастся только традиционный «Оливье» настругать — кризисная волна, накатившаяся на общепит весь год не давала мне расслабиться. В конце концов, я же «деловой партнёр», а не женщина. С Антоном мы больше не затрагивали тему празднования Нового Года у Ирины. Мы вообще за эти две недели никаких тем толком не затрагивали, потому что толком и не виделись. Десять минут супружеского долга под одеялом, и на боковую. Антон становился каким-то вялым в последнее время: и он сам, и задействованный в этом процессе орган. Я списывала это на усталость — в банке сейчас период аудита и отчётов, пока он, слезая с меня, не брякает сквозь надвигающийся сон «Как же всё приелось». — В смысле приелось?! — я толкаю его кулаком в спину, но Антон только отмахивается, отвечая притворно-елейно. — Ой, спи, Лерунь, всё. Вот и вся глубина нашей семейной коммуникации. Вечером тридцать первого я возвращаюсь домой и натыкаюсь на пакеты из ресторана прямо у порога. Антон даже не потрудился отнести их на кухню. Сам он в это время величественно спускается по лестнице со второго этажа. Смокинг, идеально завязанная бабочка — настоящий кадр из голливудской мелодрамы. Его свежевыбритое лицо сияет не хуже кожаных итальянских ботинок, начищенных до зеркального блеска, которые он купил два года назад в Милане за исключительно бешеную для нас в те времена сумму и берег для исключительных случаев. — О! Ты наконец-то вернулась. Собирайся скорее, нас уже ждут, — произносит он с тем особым одухотворением, которое появляется у него только перед встречами с «нужными» людьми. — Не поняла… — я застываю в прихожей, не снимая короткого стёганого «пухана» за десять тысяч, купленного на распродаже в «Заре», в котором я уже третью зиму бегала в мыле по делам. — Я, вообще-то, никуда не собиралась. — Нас ждут у Ирины, Лер. Ну что ты в самом деле! Там все наши нужные соседи, ещё будут их влиятельные друзья, обрастём отличными и полезными связями. Только будь лапочкой, Лерунь, не надо всем демонстрировать свою провинциальную нахрапистость… Моя целеустремленность, которой он еще недавно так восхищался, вдруг легким движением языка превращается в «провинциальную нахрапистость». Прелестно! — Я не пойду ни к какой Ирине, я тебе это четко дала понять! — Ну, в таком случае, я пошел один, — холодно бросает он, поправляя манжеты. — Антон… ты серьезно? — Это как минимум невежливо, Лер. Мне и так за тебя вечно приходится краснеть. Скажу, что ты застряла в пробке или на работе, а потом про тебя и не вспомнит никто. Доброй ночи! Дверь за ним захлопывается, оставив меня в тишине пустой прихожей наедине с остывающими пакетами из ресторана. Сквозь узкое окно у двери я наблюдаю, как он, поскальзываясь на обледеневших ступеньках и чертыхаясь, пытается сквозь снег и ледяной ветер добраться до своего лучшего в конюшне жеребца — чёрного, длинного, неповоротливого Мерседеса GLS-класса. Он заводит мотор, чтобы с пафосом проехать несчастные сто метров до дома соседей. Фары разрезают предновогоднюю тьму, и вскоре красный свет габаритных огней растворяется в метели. И такая злоба меня взяла! Я срываю сапог и бросаю его в стену со всей дури. Каблук глухо бьется о дорогую венецианскую штукатурку, оставляя едва заметный след. Следом летит пуховик — скомканный, жалкий, он падает в угол, как подстреленная птица. Я в этом доме скоро каждый сантиметр возненавижу, будто это дом — этот злосчастный переезд — перечеркнул мою жизнь на до и после. Вспорол острым ножом все гниющие нарывы, которые до сих пор мне удавалось маскировать с помощью тонального крема и пудры. Я прохожу на кухню, где стерильная чистота гранитных столешниц кажется издевкой. Из пакетов доносится запах чего-то изысканного — трюфельное масло, запеченная утка, какие-то сложные соусы. Еда для людей, которые не знают голода, но вечно жаждут статуса. Я достаю из холодильника банку горошка и пачку майонеза. Руки дрожат. Тот самый Оливье, который должен был стать мостиком в нормальную, понятную жизнь, теперь кажется нелепостью. Я ведь тоже хотела жить хорошо. Житьдостойно . Я хотела выбраться из нищеты, покупать качественные продукты, не глядя на ценники, купить себе нормальную куртку за десять тысяч, а не целлофановый пакет с мышиным мехом и синтепоном за полторы. Я поддерживала стремление Антона жить в этом посёлке. Но чтобы что? Чтобы однажды обнаружить себя сидящей на золотом унитазе или над тарелкой с жареными яйцами зубра в соусе конфи? Где же тут стоп-кран? И есть ли он у Антона? Мне это точно не нужно. Я не готова принимать, что мой муж по горло увязает в этом болоте. Поднимаюсь в гардеробную, достаю из чехла чёрный костюм с брюками палаццо и пиджаком, под пиджак надеваю бюстье. Взбиваю волосы пальцами в длинные медовые волны, росчерком красной помады и двумя пшиками оригинальных «Кензо» придаю себе праздничности. Встаю на высокие каблуки, чувствуя, как мгновенно меняется осанка и взгляд, накидываю свой «рабочий» пуховик – искать, куда я засунула свою единственную шубу мне не хочется. Выхожу на скользкую обледенелую дорожку. Дом Ирины сияет впереди, словно перегруженная декорация к дорогому фильму. Он обмотан километрами гирлянды-росы, которая мигает так часто, что рябит в глазах. Оттуда доносится приглушённые звуки музыки и, кажется, живого пения — звуки жизни, в которую Антон с таким рвением бросился. Я иду туда надежде, что я всё-таки сумею достучаться до человека, который меня когда-то любил. ---------- Глава 5 Глава 5 С шубой я явно погорячилась — стоило потратить лишние десять минут, чтобы выудить её из недр гардеробной. Впрочем, с костюмом я промахнулась не меньше, как и с укладкой, и с оттенком помады. Здесь одним штрихом по губам было не обойтись — требовался как минимум пухлый кейс косметики и личный визажист в придачу. Особенно на фоне того «тяжёлого люкса», в котором дефилируют гости Ирины. Идеальные локоны к волоску, суперпрофессиональный контуринг, лица, доведенные до глянцевого блеска. Это была не уютная домашняя посиделка, а настоящая палата мер и весов, где каждого входящего беспристрастно сканировал невидимый индикатор ценников. Прошёл проверку — добро пожаловать в круг избранных, не прошёл — ты пустое место, и звать тебя никак. На пороге Ирининого дома даже официантики осматривают меня презрительно и двигаются дальше, не предложив мне ни бокальчика «Кристалл», ни крабовой клешни, ни запечённой в виде расписной деревянной ложки тарталетки с чёрной икрой в русском стиле. Зато Ирина прмечает меня с другого конца гостиной, масштаб которой переваливал за две сотни квадратов. Путаясь в каскадах соболиного меха, она устремляется ко мне, растянув губы в широченной улыбке. — Лерочка! Ох, Лерочка, рада что ты добралась до нас! Работать тридцать первого декабря, это наказание! — Работать это вообще наказание. Которое женщины почему-то выбирают добровольно, — с видом великого мыслителя выдает Наташа, которая, словно белая лебедь в белой норковой накидке, выплывает из-за соболиного великолепия Ирины. Я невольно оглядываюсь. У них что, перебои с отоплением? К чему это засилье мехов в помещении? Ощущение было такое, будто я угодила в пещеру к неандертальцам, только шкуры у них были от кутюр. Отец четверых детей — Витенька, проплыл мимо, удостоив меня беглого оценивающего взгляда. Он был, конечно же, без супруги, но, как я понимаю, со старшей дочерью. Ей было шестнадцать лет, как успела растрепать мне Ирина, но выглядела она не младше эскортницы Натальи, которая также была приглашена на праздник в компании какого-то лысеющего кавалера, вероятно, очередного спонсора. — Не всем удаётся так удачно определиться с призванием, соглашусь, — отвечаю я, не сводя пристального взгляда с шальных от игристого глаз Натальи. —«Единственный способ делать великие дела — любить то, что делаешь. Если вы еще не нашли его, продолжайте поиски. Не успокаивайтесь.» Говорил Стив Джобс. Я слышала вы талантливая певица? Или просто хорошо владеете микрофоном? Наташа либо не понимает иронии, либо не слышит — её внимание привлёк ведущий вечера, известный стендап-комик, который объявил выступление популярного певца, и Наташа, произнеся своими большими губами восхищённое «О», тут же убегает к сцене. — Ой, Лера, ты такая классная, — Ирина же смеётся в голос и так искренне, что из её глаз текут слёзы. — Нам давно не хватает такой вот остриночки, — она легонько колет меня в плечо своим острым ногтем с блескучим камнем на кончике, изобрадает «остриночку», видимо. — Меня эта Наташа так раздражает, если честно. Видишь, кто с ней? Ну вижу. Какой-то приземистый мужик с брюхом, который способен конкурировать с брюхом ресторатора Василия, супруга хозяйки вечера. — Продюсер, Айсман, знаешь же? Он недавно развёлся, теперь вот наслаждается свободной жизнью. Каждая проходит кастинг через его постель. Наташка тоже из их числа, но её уже списали по возрасту — тридцать три всё-таки. Продержалась дольше всех, обычно в двадцать девять им уже ищут замену, а в тридцать — всё, на пенсию. Скоро у них обновление состава, и Наташка вернётся в свой привычный эскорт. Только ценник там с каждым годом всё ниже. Лет через пять наймёшь её дворничихой, пусть листву гребёт. Только в горничные не бери, а то она по старой памяти перед твоим Антохой без трусов полы мыть начнёт. Ирина продолжает ржать. Кажется, она не в себе. Может, тут что-то в еду подсыпают? Отведать чёрной икры а-ля рус мне что-то резко расхотелось. Где же Антон, чёрт его дери! Окно Овертона здесь распахнуто настежь, и я ловлю себя на мысли, что слушаю разнообразную дикость и поддерживаю беседы о неприемлемых вещах как будто о погоде. Пока я брожу по залу в поисках Антона, набредаю на дверь, похоже, в туалет. Оттуда доносится женский плач и мужской торопливый и сердитый голос с акцентом. — Артур, я не хочу туда идти, я не пойду! — сквозь слёзы умоляла женщина. — Мне всё это противно... Мы ведь не для того давали клятву перед Аллахом... Веселье, гремевшее в основном зале, здесь кажется приглушённым, словно доносится с другого берега реки, а здесь, в тени коридора, разыгрывается совсем иная драма. Голос мужчины хлещет, как нагайка — холодный, резкий, не терпящий возражений. — Диля, мы не в ауле у дедушки, ты в столице и тебя мне навязали, так что будь добра, затки рот и делай что тебе говорят. Если хочешь быть женой. Иначе я тебя отправлю обратно в твоё село опозоренной! В ответ раздался всхлип, полный такого отчаяния, что у меня внутри всё сжалось. — Я и так опозорена, Артур! — голос женщины дрожит и срывается. — Мало того, что я вынуждена делать это… это с ним… с ними… против своей воли, так ты водишь к нам в дом чужую жену! — — Ты должна уважать меня и Умара! Он как мой названный брат! Если он захочет тебя снова, то ты пойдешь и будешь делать то, что он скажет! И про Лику больше ни слова. Считай она сестра тебе, или как вторая жена мне. Поняла? Не позорь меня своей дикостью! Шестого числа мы идём, поняла?! Дверь резко распахивается и в проёме появляется здоровенный, как конь, мужчина с внешностью горца. Такие сейчас, слышала, в моде. Очень уж дамы их любят, вероятно, за крутой нрав и шанс стать какой-нибудь по счёту женой. Хорошо, что дверь открывается вовнутрь, иначе мне снесло бы полчерепа. — Прибери там! — командует мне этот «Артур», метнув в меня полный лютого презрения взгляд. — Вообще-то я гость, — осаживаю этого коня, но он пролетает мимо меня, как вихрь, бросая на ходу злое: — Да похер, Артур и Дилара, вспомнила, Ирина мне рассказывала про их крепкую семейную идиллию и не менее крепкую дружбу с соседями. Видимо, одна из «общих» жён не сильно довольна сложившимся положением вещей. Дилару я обнаруживаю возле раковины — она прикладывала к глазам мокрое полотенце, чтобы уменьшить отёк от слёз. Красивая высокая смуглая восточная красавица. Правда, на ней не было платка и даже более-менее закрытого наряда. Напротив, алое шёлковое платье с открытой спиной подчёркивало её фигуру, почти не оставляя места для фантазии. Так выглядит когнитивный диссонанс. Дилара, заметив меня в зеркале, рявкает совершенно изменившимся голосом: — Тут занято! И, как горная трепетная лань, резко лягает дверь ногой. Я успеваю отбежать, чтобы не получить по носу. Антона я всё-таки нахожу. У кухни. Он стоит напротив Ирины, которая что-то воркует ему елейным голоском Мерилин Монро. Он, склонившись, заинтересованно внимает её сладким речам. Она нежным движением пальца с остринкой коготка трогает его за подбородок. Антон в эту же секунду становится противен мне. Как противен слизняк на капустном листе. И я пока не знаю, что мне со всем этим делать, но понимаю одно. Куранты пробьют через полчаса, и я хочу встретить Новый Год где угодно, только не здесь. Тем более, я хочу есть, а дома меня ждёт ужин из ресторана. ---------- Глава 6 Глава 6 Как выглядит утро первого января здорового человека? Это хрустальная тишина, разлитая в морозном воздухе. Это тяжелый графин с ледяной водой на прикроватной тумбе, глоток которой возвращает к жизни. Это неспешная разминка под аккомпанемент заснеженных туй и елей, замерших в палисаднике, словно стражи ушедшего года. А после — завтрак, собранный из осколков праздничного пиршества: индейка, пропитавшаяся терпким гранатовым соком, и салат, где сладость груши спорит с остротой горгонзолы. Впереди маячит прогулка по хрустящему снегу, или киносеанс, или поездка к ближайшему горнолыжному спуску. Работать сегодня не буду, как и все предыдущие годы, ведь кофейни открываются только с двенадцати дня. Но так былотогда . А сейчас, в год Красной Огненной Лошади всё кардинально изменилось. Лошадка стояла передо мной и нервно била копытом, высекая искры из паркета, и заставляла меня делать выбор — или я поскачуна ней , или она поскачетпо мне . Антона всё ещё не было дома. Неужели праздник у соседей всё ещё продолжается? Огромный дом, который мы покупали как будущее родовое гнездо, теперь казался гулким музеем, где меня, случайного посетителя, заперли на ночь забывчивые охранники. Мы мечтали о детском смехе, о собаке, бегающей по лужайке, о надувном бассейне и горках. А получили пустоту, заполненную призраками. Перед глазами навязчиво всплывал образ соседки Ирины, чей тонкий палец кокетливо касался подбородка моего мужа, и Наташки, ряженой в костюм горничной. Рожать детей в таком гадюшнике? Нет, отменяется. Я хочу отсюда съехать. Антон возвращается тогда, когда я собираюсь выйти и прогуляться по посёлку. Я стою в шубе — да-да, я всё-таки вытащила эту клятую шубу преткновения — а он в одном пиджаке, с перекошенной бабочкой, помятый и серый, но с подозрительно сверкающими глазами и зрачками размером с блюдце. Так выглядит первое января «курильщика». — Ну как погулял? — мой голос звучит суше, чем прошлогодний лист. — Отлично. — выдыхает он, обдавая меня тошнотворно-сладкой смесью дорогого парфюма, пота и перегара. — Это самый шикарный Новый Год в моей жизни! О да, все наши с ним праздники тут же померкли перед этим вселенским великолепием! — Жаль, ты не пришла, — добавляет он, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. В его глазах, где зрачки поглощают радужку, нет ни капли вины — только мутная эйфория. — А я приходила, — язвительно отвечаю я и вижу, как его сытая улыбка мучительно медленно, словно в замедленной съёмке превращается в почти искреннюю маску удивления. — Да-а-а?! А я тебя не видел! — Потому что ты обжимался возле кухни с хозяйкой вечера. — Лер, ничего такого не было! Не придумывай! — он взмахивает руками, едва не задев вазу на консоли. В его голосе прорезаются нотки раздражения — так капризный ребенок злится, когда его ловят на лжи. — Она тебя трогала! Руками за лицо! — Слушай, Лер, ну она со всеми такая, — он снисходительно фыркает, словно объясняет прописные истины неразумному младенцу. — Ну она как кошечка, манкая такая, это образ у неё такой, ничего страшного… — Знаешь, мне насрать кто там какой образ носит! — мой голос сорвался на резкий, вибрирующий звук. — Такое поведение неприемлемо и приравнивается к измене! — Лера! — он выкрикивает это так, будто сейчас театрально приложит руку ко лбу и добавит «Побойся Бога». Что ему там подмешали? Это не мой муж. — Это не измена! — А что, по-твоему, измена? — я срещиваю руки на груди, глядя на него с ледяным любопытством. — Это когда влюбляешься, разводишься и уходишь к другой! — А если просто с кем-то переспать, это не измена?! Антон вдруг замолкает. Его напускная уверенность куда-то испаряется, он «тупит», глядя в пространство, а потом медленно опускает голову, пряча пустые глаза в пол. Тишина в прихожей становится такой густой, что ее можно резать ножом. — Иногда нужно просто шире смотреть на вещи, Лера, — наконец выдаёт он, не поднимая головы. Его голос становится тихим, вкрадчивым. — Мы с тобой попали в мир, где людям позволено подниматься над толпой и самим вершить ту реальность, которую они хотят. Он достаёт из кармана два плотных чёрных прямоугольника. Картон матовый, тяжелый, с золотым тиснением, он пах дорогой типографией. — Сходи хотя бы сюда. Проникнись. Прочувствуй. Прикоснись к тем граням жизни, которые не доступны простым смертным. Ведь ты давно не простая смертная, Лер, а мыслишь скудными категориями плебеев. На чёрных карточках было написано всего два слова. «Гадкий Сочельник». Ни номеров, ни адресов. Как секретный код, который знают только избранные. Меня передёргивает. Оскорбление чувств верующих? Не слышали? Им настолько всё равно, или они настолько верят в свою исключительность, что считают, что им можно всё? Что ни один моральный закон им неподвластен? — А ты у нас давно в вершители реальности заделался? Моё раздражение взяло разгон не хуже, чем заряженный «Феррари». Какая-то беспросветнейшая глупость, оторванность от действительности, надменность, пафос… Это с ним так всегда было или я по своей неопытности и дурьей влюблённости не замечала очевидного? — Это приглашение на вечеринку к Умару и Анжелике. Будет шестого января. Входные билеты стоят по ляму. Иринка сторговала нам один на двоих, всего лям. — Миллион? — я повторяю это слово, пробуя его на вкус, как нечто совершенно абсурдное. — Миллион за вход на вечеринку? Я настолько ошарашена этой цифрой, брошенной в лицо с такой легкостью, что у меня просто не находится жизненных сил на истерику. Которую следовало бы закатить. Я просто сдулась, как шарик, который забыли завязать. — Да, Лер. Привыкай мыслить другими категориями, — он самодовольно выпрямляется, решив, что его аргумент победил. — Я привыкаю мыслить о том, что нам надо развестись, Антон, — глухо отрезаю я. — Лер... ты что, шутишь?! — в его голосе впервые за это утро звучит настоящий, неприкрытый страх. Он замирает, и его лицо, еще секунду назад сиявшее превосходством, вдруг вытягивается и бледнеет, а у меня внутри лавой бурлит и пузырится злоба. Я очень хорошо помню нищее детство и банановую палатку, и до сих пор мне бывает за это стыдно. Но теперь я понимаю, не нищего прошлого надо стыдиться. Стыдиться нужно той звенящей пустоты, которая образуется внутри, когда ты начинаешь измерять достоинство количеством нулей на банковском счету. — Антон, ты сошёл с ума. И это не фигура речи, у тебя конкретно потекла крыша на фоне успеха. Только вот я тут большого успеха не вижу. — Ты не понимаешь, там столько серьёзных людей будет. Такие связи для нас... — Половые только если, — едко хмыкаю я, заворачиваясь в шубу, пахнущую пыльной шерстью бедных убитых животных. Опять же, это подарок Антона. Нахрен мне не сдалась шуба из рыси, я нормально в пухане гоняю. — Лер, я люблю тебя. Давай пожалуйста не будем… — Антон встаёт на колени и чуть ли не роняет слезу. В его глазах плещется дикий ужас вперемешку с отголосками употреблённого. И я почти ему верю. Он обещает мне не общаться с Ириной и не ходить на сомнительные тусовки. А шестого числа волею судьбы я вхожу фатально не в ту дверь. ---------- Глава 7 Глава 7 Всё начинается с того, что пятого числа Антону привозят смокинг от «Бриони». Это его первый костюм от этой люксовой марки. На ценнике красноречиво и издевательски страшными чёрными буквами зияет цифра семьсот семьдесят тысяч. У меня глаза чуть не вытекли, когда я получила пакет от курьера. — Это для симпозиума банкиров, — с широкой улыбкой произносит Антон и забирает пакет у меня из рук. Уже тогда я начинала понимать, что он врёт. Но я всё ещё не хотела снимать пасту карбонара со ушей. Или не видела в этом смысла. Пока. Я превратилась в стороннего наблюдателя, стараясь отключиться эмоционально. Привычка верить в лучшее истиралась, сменяясь девизом «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». Я до последнего хотела верить клятвенным обещаниям мужа, хотела верить в его любовь и в то, что важна ему. Хотела надеяться, что мои слова и чувства для него не пустой звук. Антон взлетает на свой личный Олимп, оставляя меня далеко у подножия. Я не стремлюсь за ним — знаю, чувствую кожей, что обожгу крылья, как Икар, и камнем рухну вниз. Если он так жаждет падения, разве в моих силах его удержать? Он надевает свой Бриони и швейцарские часы — подарок отца за полмиллиона. От него до тошноты разит ароматом "Имаджинариумом" от "Луи Виттон". Этот парфюм, купленный со скидкой за девяносто пять тысяч, я ненавижу каждой клеткой тела; у меня на него физическая аллергия. Когда он целует меня на прощание и садится в такси, внутри окончательно кристаллизуется правда: он меня обманул. Как только машина скрывается за поворотом, я медленно, с достоинством обреченной Анны Болейн, идущей на эшафот, направляюсь в гардеробную. Достаю из корзины для химчистки его новогодний костюм и запускаю руку в карман. Пальцы нащупывают карточку с дорогим шелковым тиснением. Я лихорадочно ищу вторую, но ее нет. Антон уехал не на симпозиум. Его цель — Гадкий Сочельник. Я должна увидеть это своими глазами. Чтобы окончательно поставить точку. Чтобы больше не поддаваться на пустые клятвы и не позволять пускать себе пыль в глаза. Мне нужно убедиться, что того человека, за которого я выходила замуж, больше не существует. Длинное летящее платье из черного шелка, злосчастная рысья шуба и тонкие шпильки. В кулаке — ключи от «Мерседеса». Я двигалась по идеально вычищенным дорожкам элитного поселка, словно хищница в засаде, стараясь не нарушать звенящую тишину этого места. Коммунальные службы здесь не знали каникул, в отличие от здравого смысла. Я не знала точного адреса, но интуиция безошибочно вела меня туда, где за высокими заборами пульсировало чужое, ужасающее веселье. На входе встречает охрана, берет карточку, просвечивает меня до трусов, оповещает, что все электронные устройства, телефоны, ноуты, камеры, наушники и прочее проносить категорически запрещено, изымают у меня телефон и брелок от машины. Выдают простую чёрную карнавальную маску Охранник со второго поста, не спрашивая разрешения, подставил локоть и повел меня под своды уличной арки. Она была сплетена из черных роз, плетями висящих на кованых решётках. Цветы подсвечивались изнутри багровыми фонариками. Казалось, розы истекают свежей кровью. У входа в дом третий кордон у меня ещё раз проверяет карточку, выдаёт мне бархатный мешочек и вручает бокал с прозрачной жидкостью. Я взяла всё, но пить не стала. Оставила неизвестный мне напиток на ближайшую горизонтальную поверхность, раскрыла мешочек. Внутри мешочка– золотой контейнер, в контейнере — капсулы. Будто Кощеева смерть в миниатюре. И ещё что-то шуршащее — оказалось, презервативы. И у меня всё рушится внутри. Только теперь я осознала, что вокруг — люди. Десятки теней в масках. Мужчины в дорогих костюмах и женщины, чей дресс-код варьировался от вечерних платьев до кружевного белья с чулками. Но настоящий ужас внушают официанты. Они абсолютно голые. Мужчины и женщины, лишенные даже намека на стыд, снуют между гостями. Я невольно фиксирую взглядом мужские тела — их достоинства в разной степени готовности, от агрессивно выставленных вперед «орудий» до скучающе покачивающихся в такт шагам — видимо, на настроению. Воздух кажется густым, как мазут. Я проваливаюсь в него, застреваю, каждое движение дается с трудом, будто я иду по колено в липкой смоле. Маски здесь были лишь формальностью, они ничего не скрывали. В одной из фигур я с содроганием узнала ту самую женщину-нотариуса, о которой твердила Ирина. На её дряблом, расплывшемся теле колыхался прозрачный пеньюар, обнажая всё то, что должно было остаться скрытым. Недалеко от неё танцует её супруг, всегда тихий и задавленный этой властной женщиной, теперь он отрывается на танцполе в компании двух совершенно голых девушек. Я спешно отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это был не праздник. Это был спуск в ад. Включается слух. Ритмичная музыка бьет басами прямо в грудину, выбивая естественный сердечный ритм. Дым-машина выплевывает облака химозной взвеси, а лучи прожекторов чиркают по глазам, словно острые лезвия. Этот хаос света и звука гонит меня вперед, в самую гущу тел, копошащихся, словно черви в клубке. Прямо по курсу диване, на нём — два здоровенных кавказца, а между ними — женщина с острой восточной красотой. Дилара. С мужем и его "почти братом". С которым у них "всё общее". На ней нет платья, только хитросплетение кожаных ремней, впивающихся в голую плоть. Её руки… я не вижу её рук. Они потеряны где-то в паховой тьме у этих двух мужчин. Людей много. Непозволительно много для такой вечеринки. Каждая пара глаз, пара рук и ног смешивается с вязким, терпким мазутом, который чёрной копотью покрывает моё тело и душу. И этот запах. Запах приторно-телесный, будто от ношеных трусов, застревает в носу и вызывает желание проблеваться в ближайший угол. Наверное, тут что-то распрыскивают, может, феромоны. Или это запах «Луи Виттона». Тяжёлая восточная амбра, которая вызывает у меня мигрень и тошноту тянет меня в другой зал. Там, в центре, возвышается деревянный столб. К нему привязана обнаженная девушка. Вокруг — хворост, щепки и зажженные свечи, насмешка над любой техникой безопасности. На стене кроваво-красным выведено: «Сожжение ведьмы» в окружении каких-то рун и пятиконечных звёзд. На мраморных плитах разложены инструменты для пыток, и по их виду ясно: их использовали. Кожа девушки сочится кровью, но её лицо застыло в маске блаженного экстаза, а огромные черные глаза смотрят в никуда. Я иду на запах амбры по лабиринтам дома. В одной из комнат запах становится отчётливее, у меня чешется в носу и ком желчи тихонько подкатывает по пищеводу прямо к горлу. Напротив входа длинное широкое ложе. На нём двое. Я вижу лишь разведённые мужские колени со спущенными вниз брюками, а над коленями — женщина, в белом парике и коротком шёлковом платье цвета игристого. Она сидит сверху, и я отчётливо вижу ритмичное, тягучее медленное движение. Вверх и вниз. Поршень-гайка, гайка-поршень. Как у папы на заводе. Я была там как-то. Только владелец поршня — мой муж. А гайки — Ирина в парике Мэрилин Монро. Я смотрю туда и вижу, отчётливо вижу, нет на поршне никакой защиты. Вспоминаю про справки. Никаких справок у меня на входе не попросили. Значит, они тут по обоюдному желанию, на свой риск, без лишних барьеров. Антон не любит презервативы, потому что они «притупляют ощущения»… — Милая, кончай поскорее. К нашему новенькому спешит хозяйка вечера. А это Иринин муж, он сидит на кресле в облаке сигарного дыма и лицезреет эту сцену. Ирина, издав гортанный звук, сходит с позиции. Я вижу, как в комнату вплывает высокая, сбитая блондинка с длинными волосами и бесконечными ногами в чёрных ботфортах. Анжелика. Вот она какая, эта хозяйка вечера и супруга Умара. Она ловко перекидывает ногу через безвольно сладко кайфующего Антона и садиться на его безропотно подставленный орган. Мне на мгновение думается, что Антон не отдаёт себе отчёта в происходящем, что он под чем-то, но его руки опускаются на ягодицы наездницы и твёрдым, уверенным жестом и задают ритм её движениям. Вверх и вниз. Гайка и поршень. — Милая, сколько? — лениво спрашивает голос из дыма. — Уже восемнадцать палочек, котик, — слышу по-кошачьи мурлыкающий голос Ирины. — Молодец. Идешь на рекорд. Продолжай, — Василий смачно хлопает жену по голой ягодице. Мир окончательно рушится. Я блюю в какую-то металлическую вазу, чувствуя, как из меня выходит всё человеческое. Сквозь муть, дым и сладкую вонь я прорываюсь в коридор, путаясь в поворотах, отчаянно ища выход из этого порочного лабиринта. — Заплутали? — чья-то рука касается моего локтя. Я дергаюсь, словно меня прижгли каленым железом. — Не трогайте меня! — мой голос срывается на хрип. — Выход там, — мужчина бесстрастно указывает направление. Я срываюсь с места и на своих высоченных шпильках бросаюсь туда, где чувствуется ток свежего воздуха. Вылетаю на парковку, прыгаю в свой Мерседес и бью по газам. Я еду, не разбирая дороги. Поселок, который раньше казался мне оазисом благополучия, теперь выглядит как декорация к фильму ужасов. Наматываю круги вокруг поселка, выезжаю на трассу, снова возвращаюсь. Заезжаю на какую-то заправку, беру кофе, который на вкус кажется жидким пеплом. Доезжаю до первого приличного кафе, беру завтрак, смотрю на редких посетителей, которые празднуют Рождество. Теперь я не могу смотреть на мир как прежде. За каждым приличным лицом, за каждым дорогим пиджаком или доброй улыбкой мне чудятся страшные желания и жажда извращенных, острых ощущений. Кругом лицемерие. Мир превратился в маскарад монстров. Я больше не могу доверять ни единому звуку, ни единому жесту. Хочется немедленно, прямо сейчас, вернуться домой, швырнуть вещи в чемодан и исчезнуть из этого проклятого места. Только куда? На другую планету? Уже под утро, когда небо окрашивается в грязно-серый цвет, я возвращаюсь в поселок другой дорогой, через старый подлесок. Глаза слипаются от слез и усталости, но вдруг я замечаю странное шевеление в кустах у обочины. Резко бью по тормозам. В нескольких метрах от дороги, на талом снегу, я вижу ее. Девушка. Молодая. Полностью голая в белом снегу. Я бы и не увидела её, если б не тонкие, глубокие кровоточащие полосы, пересекающие ее грудь и бедра, а рядом с ними — страшные, вздувшиеся пузырями ожоги. Она едва дышит, ее веки дрожат, но она не открывает глаз. Я опускаюсь на колени, не зная, с чего начать, как помочь, не сделав ей ещё больнее. С ужасом узнаю её. Эта та самая девчонка с вечеринки, которая была привязана к столбу. Они что, реально "жгли ведьму"?! Внезапно тишину подлеска разрезает рокот мощного мотора. Из-за поворота медленно, словно черный призрак, выплывает "Бентли" цвета самой чёрной бездны. Я уже как-то видела эту машину на въезде в посёлок. Дверь открывается, кто-то спешно выходит с водительского места. — Отойдите, — негромко говорит он. Его голос звучит ровно, почти буднично, и это пугает меня больше, чем сама находка. Я подчиняюсь, отползая в сторону. Он опускается рядом с девушкой и с какой-то странной, профессиональной аккуратностью заворачивает ее в шерстяную ткань. Его пальцы не дрожат. Он делает это так, словно уже сотни раз подбирал в лесах изломанные человеческие судьбы. Я смотрю на свои ладони — они испачканы в ее крови и дорожной грязи. В голове пульсирует только одна мысль: мир, который я знала, окончательно мертв. За фасадами элитных поселков и блеском бриллиантов скрывается не просто ложь, а первобытная тьма. И мой муж — теперь часть этой тьмы. Мужчина поднимает девушку на руки, легко, будто она ничего не весит, укладывает её на заднее сиденье машины. Я закрываю машину, ставлю её на сигналку и, ни секунды не мешкая, сажусь в салон «Бентли». — В больницу? В полицию? — спрашиваю я, когда мужчина усаживается за руль, и машина гладко, мощно и стремительно стартует, словно взлетающий самолёт. — Ко мне, — коротко бросает он, не отрывая взгляда от дороги. — А вы кто? — мой голос дрожит, но я заставляю себя смотреть прямо на его профиль. Я смотрю на него, пытаясь ухватиться за детали, но его внешность словно ускользает. Он высокий, в строгом темном костюме, который сидит на нем безупречно. В нем нет грубой мощи перекачанных охранников, но в каждом движении чувствуется опасная, скрытая сила. У него нет особых запоминающихся черт — обычный профиль, обычный разлет бровей — но от него веет чем-то хищным и бездонно глубоким. Аура, исходящая от него, заставляет кожу покрываться инеем. А его голос я уже слышала. Заплутали? Выход там . — Санитар леса. Я вижу, как в уголке его губ мелькает хищная, едва заметная ухмылка. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает оттуда черную карнавальную маску. ---------- Глава 8 Глава 8 Несколько минут. Мне показалось, что дорога длилась несколько минут, слишком мало, чтобы молчание в салоне начало становится тягостным. Оно было заполнено тревожным ожиданием, причём, у каждого своим. В мою чугунную от пережитого калейдоскопа ощущений — от омерзительного до тошнотворного — голову прокрадывались мысли, которые заставляли мой живот прижиматься к позвоночнику. Эту девчонку на заднем сиденье выбросили на улицу. Умирать. Или она сама от них уползла, понимая, что перформанс в стилеМарины Абрамович потерял берега. Я искоса поглядывала на мужчину за рулем. Он сидел неподвижно, его профиль казался высеченным из темного гранита. Он пугал меня до дрожи в коленях, но в то же время от него исходила какая-то магнетическая, первобытная сила, заставлявшая меня, вопреки здравому смыслу, вглядываться в его черты. Кто он? Спаситель или еще один демон в этом аду? Мы подъезжаем к особняку на краю посёлка. К самому большому и дорогому дому во всей округе. Трёхэтажный дом в готическом стиле напоминал сказочный дворец в миниатюре: элегантный кремовый фасад, пилястры, стрельчатые окна, похожие на бойницы, и даже горгульи, застывшие в немом крике на крыше. Светлые стены эффектно сочетаются с темной кровлей и почти чёрными оконными рамами. Особенно удивляет меня величественный парадный вход с арочным порталом и кованными воротами. Это не дворец прекрасного принца из девчачьих сказок, это пристанище злого короля. Мужчина, терпеливо ожидая, когда автоматические ворота расползутся по сторонам, набирает на приборной панели номер. В тишине салоне резко раздаётся молодой женский голос. — Внимаю! — Виталина, бери мать и открывайте оперблок, — бросает он коротким приказом и тут же оборвал связь. Я сижу тихо, как мышь. И почти ничего не чувствую. После того, что я сегодня увидела, что ещё может меня изумить? — Боитесь? — вдруг спрашивает он, не поворачивая головы. Его голос звучит низко, с едва уловимой вибрацией, от которой меня пробирает холодом. Я проглатываю горький после приступов тошноты, вязкий ком в горле и нахожу в себе храбрость ответить вопросом на вопрос: — Надо? Он усмехается и пожимает неопределённо плечами, мол, смотрите сами. Динамик на приборке снова оживает тем же резким женским возгласом. — Серёж, скажи хоть, что готовим? — Колото-резаное, множественное, ожоги, внутреннее тоже, — он отвечает какими-то рублеными, непонятными или только им с этой Виталиной двоим известными фразами. — Пипец, — раздаётся ответ невысокого культурного слога. Кованые ворота под старину, на самом деле оснащены по последнему слову техники. Они, наконец, распахиваются впуская нас на ухоженную территорию особняка. «Бентли» проезжает сквозь ещё одни ворота, в подземный гараж, где рядом с пустым парковочным местом стоит ослепительно-белый «Феррари». Чёрное и белое, никаких других оттенков этот загадочный гражданин не признаёт? — Сейчас сюда придут моя мать и сестра, — мы всё ещё сидим в машине, Сергей глушит двигатель, поворачивает ко мне лицо, а я боюсь на него смотреть, ощущая, что его взгляд пронзает меня, как хирургический скальпель, раздвигая края ран, препарируя, как лягушку. — Мать — врач-хирург, сестра будет ассистировать. Посмотрим, что тут можно сделать. — Вы Сергей Мясников? — наконец, до меня доходит. Ирина говорила о нём в день нашей первой вечеринки у них дома, когда я ещё и близко не подозревала в какой вертеп угодила. «А вон там в самом конце улицы живёт нелюдим. Сергей Мясников. Я его вообще ни на одной тусе не видела. У него самый дорогой дом и больше всего земли. Говорят, связан с правительством. И живёт он с сестрой и матерью. Мать у него инвалидка, а сестра хрен знает кто вообще. Говорят, он с ней спит». — Вы Валерия, ангел, спустившийся с небес в ад. Мы как-то неправильно друг другу представляемся, как-то шиворот навыворот, будто я ему представляю его самого, а он мне меня. Уж ангелом с небес я себя бы точно не назвала. — Вы действительно спите со своей сестрой? — вылетает у меня изо рта прежде чем я успеваю подумать. Сергей замирает на секунду, а затем разражается громким, раскатистым смехом. Этот звук отзывается странным, почти приятным эхом у меня в груди, вопреки всему ужасу ситуации. — Кто же это вам сказал? — Ирина. Соседка. Жена ресторатора. — Вы поверили сдвинутой нимфоманке? — он прищуривается, и в его глазах блестит опасный огонек. — Я не знаю, кому здесь верить. — Никому. Не верьте здесь никому. Мы выходим из машины, Сергей открывает задние двери и аккуратно достаёт неподвижное тело. Я следую за ними. Он несёт её словно пушинку в невидимый глазу лифт, который бесшумно раскрывает перед нами двери. — Она жива? — Пока да. Мы выходим из лифта. Я едва ли не слепну от белоснежной чистоты помещения. И это ещё не операционная. Операционная, похоже, прямо напротив, судя по стеклянным распашным дверям. — Почему мы не поехали в больницу? — спрашиваю я. — Чтобы её там добили? Ответ вынимает из меня дух. Сергей кладёт завёрнутую в плед девушку на каталку, стоящую у стены. — Она расходник. В принципе, она не должна была выжить, она подписалась на это добровольно. По своим причинам. Я молчу, ошарашенно глядя в его глаза. И он продолжает: — Да. Эти люди бывают убедительны. И предлагают очень выгодные сделки. — Какая сделка может быть с условиями, где одна сторона может умереть?! — почти кричу я. — Валерия. Жизнь человека не самая драгоценная ставка в той среде, в которую вы попали. Привыкайте. ---------- Глава 9 Глава 9 Проклятый бесшумный лифт! Двери распахиваются и в коридор въезжает женщина на инвалидной коляске, позади неё выходит ещё одна — высокая блондина с фигурой модели, но помятым серым лицом, с ярко-выраженными возрастными морщинками. Её телу на вид было восемнадцать, лицу — раза в три больше. Похоже, она никогда не слышала об ухищрениях пластической хирургии или принципиально их игнорирует. Для жильцов нашего элитного поселка это явление почти аномальное. Глядя на них, я даже не могу сразу определить, кто из этих женщин старше. Обе осматривают меня придирчиво, с явной настороженностью, но хранят молчание. Ни приветствия, ни дежурного кивка. Впрочем, ситуация сейчас бесконечно далека от светских формальностей. Девушка на каталке — та самая пострадавшая — начинает шевелиться и издает тихий, надрывный стон. — Виталина, помоги переодеться, — мягко, но железобетонно твёрдо командует женщина в инвалидной коляске, и я, наконец, понимаю, кто здесь кто. Это те самые мать и сестра Сергея Мясникова. Мать я представляла себе беспомощной увядающей старушкой, — наверное, так ее воспринимают и остальные соседи, ведь она почти не выходит из дома, но на самом деле в инвалидном кресле сидит стальная женщина-хирург. Виталина суетится вокруг неё, помогая надевать халат, шапочку, перчатки. — Вит, ты прибухнула что ли?! — сурово окликает сестру Мясников. — Нет, с чего ты взял?! — огрызается та. Голос у нее высокий, резкий, с отчетливыми истерическими нотками. Сергей не церемонится. Он хватает ее за обе руки, ставит прямо перед собой и впивается взглядом в глаза. Затем быстро отпускает, и я вижу, как ее ладони остаются висеть в воздухе, мелко подрагивая. — У тебя руки ходуном ходят. Как ты собралась ассистировать? — отрезает он. — Короче, я сам все сделаю. Отведи гостью на кухню. Дай ей поесть, воды и успокоительное. У нее шок. — Я ничего у вас ни есть, ни пить не буду! — почти кричу я. В голове стройными рядами пляшут картины, как меня тут отравят и выбросят в лес. И это ещё в самом лучшем случае. — Ха, вот и правильно, — усмехается Виталина, но я не слышу в её словах злобы, так, лёгкую иронию. Я в ней вообще какой-то особой злости или желчи не ощущаю, она больше уставшая, чем злая. По-настоящему алчные, гнилые и злые монстры живут на нашей улице. С ним вчера проводил время мой почти экс-муж. После увиденного у меня оставалось только одно желание – поскорее развестись с ним и больше никогда его не видеть. Я даже в дом возвращаться не хочу и пользоваться с ним одной ванной. — Вот, — он протягивает мне свой айфон. — Пароль снял. Закажи любую доставку. Они придёт в закрытом пакете, примешь сама, лично в руки. Никто туда тебе ничего не подсыпет. Да, собственно, никто и не собирался, — он примирительно улыбается мне. Я следую за его сестрой. Мы поднимаемся на лифте на два этажа выше. Двери открываются прямо в просторной гостиной. Пока мы идем на кухню, я рассматриваю интерьер. Все здесь выглядит дорого, добротно и основательно: натуральное дерево, массивный камень. Это кажется слишком громоздким на фоне современной моды на минимализм, серый цвет и пустоту, но внушает странное чувство безопасности. Виталина достает из шкафа непрозрачную бутылку из-под оливкового масла и кофейную чашку. Плещет туда что-то янтарное. Запах крепкого мгновенно наполняет пространство. В этой бутылке точно хранится не масло. — Будешь? — коротко бросает она. — Нет, — отвечаю также коротко и делаю вид, что занята выбором еды. Я сжимаю в руках телефон, который он так опрометчиво мне доверил, и первым делом открываю список контактов. Пальцы скользят по экрану, выхватывая имена: «Пресс-секретарь Верховного». «Начбез Газпрома». «Лавренко прав-во». «Судмед Старостин». «Прокурор Дерябкина». «Главврач наркологии на Южном». Список кажется бесконечным, пугающим и крайне необычным. — Он знал, что ты полезешь в телефон, — Виталина делает глоток из чашки, наблюдая за мной. — Специально отдал. Чтобы ты поняла: скрывать ему нечего — Кто он такой? — Сергей, он по образованию психиатр-криминалист, а потом кое-где засветился, оброс связями, переквалифицировался в профайлера. Для меня это, знаешь, почти как «Битва экстрасенсов». Нихрена не понятно, но очень интересно и всегда в точку. У Серёжки высоченный ценник и серьёзные клиенты. Знаешь, там всякие переговоры международные, сделки на крупные бабки, политические интриги, допросы, личные консультации. Он, как филин, сидит там, своими страшными глазами всех режет, что-то анализирует, хрен его знает, в общем. Бабки он гребет конечно такие что этим вонючим свингерам и не снились. Ты поесть-то закажи, а то в обморок плюхнешься. А то у меня руки трясутся, и я тебя не откачаю, — она пародирует интонации брата, и я впервые за эти долгие часы начинаю ощущать себя. Желание сходить до уборной, голод, жажду. Липкий пробирающий озноб в этом чёрном шёлковом платье. Где я бросила эту клятую шубу? Не помню ни черта. Может, там, где я была, и по воздуху распыляют что-то дурманящее? С удивлением находу у Сергея приложение с фасфудом. Кладу наугад три разных бургера, картошку, газировку. Всю ту редкостную, но страшно вкусную гадость, о которой я мечтала, работая в банановой палатке. — Зачем он все это делает? Зачем вот это вот… там? — я еле собрала слова в подобие предложения и показала пальцем вниз, туда, где спасали жизнь девчонке. — Потому что! — Крайне информативно отвечает Виталина и усмехается. Её глаза пьяно блестят. — Он как Бэтмен знаешь. Дурак идейный. Поэтому он за тобой и приглядывал, потому что ты не из их когорты. Она делает ещё один большой глоток и, раскачиваясь, идёт к огромному распашному холодильнику. Одной рукой она достаёт здоровенный хамон и откусывает прямо от него, не утруждаясь нарезкой. Эта нога сыровяленой свиньи выглядит в её руках как орудие, которым легко проломить голову. У меня начинается паника и паранойя. — Богатый идейный дурак со связями. Лучше б унитаз себе золотой купил, и биде бриллиантовое. А он мир спасает. А я смотрю на экран дорогого телефона, где высвечивается уведомление о принятом заказе. Курьер уже в пути. Мир вокруг кажется сюрреалистичным: элитные апартаменты, запах дорогого парфюма и дешёвые бургеры, которые должны были стать моим спасением. — А за мной он зачем приглядывал, могу поинтересоваться? — набравшись злой наглости спрашиваю я. Виталина поднимает голову. Её лицо на мгновение утратило маску безразличия. — Может быть, это эксперимент, милая. Но разница в том, что одних он препарирует, чтобы уничтожить, а других — чтобы понять, как они вообще выжили в этом дерьме. Тебе повезло. Ты вроде попала во вторую категорию. Дверь в прихожей тихо щелкает. Я вздрагиваю от неожиданности, потому что в кухню тихим шагом хищника из засады проходит Сергей. Он выглядит уставшим, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а на манжете виднеется крохотное, почти незаметное пятно крови. Он бросает взгляд на телефон в моих руках, затем на меня. Анализирует. Я чувствую, как на моих руках волоски встают дыбом. — Бургеры — это хорошо. Лет десять не ел, — произносит он своим низким, гулким, вибрирующим у меня в районе желудка голосом. И я не понимаю, что испытываю, страх или любопытство. Виталина молча покидает кухню, оставляя нас наедине. ---------- Глава 10 Глава 10 — Бургеры — это хорошо. Лет десять не ел, — произносит он своим низким, гулким, вибрирующим у меня в районе желудка голосом. И я не понимаю, что испытываю, страх или любопытство. Виталина молча покидает кухню, оставляя нас наедине. Сергей усаживается на стул с резной лакированной спинкой, вероятно, из натурального дерева, не сводя с меня изучающего взгляда. Он будто каждое движение моих глаз улавливает, как бы я ни старалась держать лицо и выглядеть спокойно, собранно и серьёзно, для него это похоже, лишь жалкое гримасничество. — Полагаю, Виталина всё вам уже рассказала обо мне? — спрашивает он, слегка наклонив голову, отчего тени на его лице становятся еще резче. — Кое-что, — я пытаюсь уклоняться от прямых ответов, потому что не имею представления, чего ожидать от этого человека. — Что думаете? — он мягко улыбается, но выражение его лица не теряет стальной цепкости, сосредоточенности. Его лицо, возможно, не обладает невероятной красотой или какими-то отличительными чертами, зато от него исходит такая аура и такая харизма, которую только под маской скрывать. Такому человеку хочешь-не хочешь выложишь всю подноготную добровольно, а не хочешь — из тебя вытащат. Я, может быть, тоже своего рода профайлер? — Я думаю о том, что же вы забыли на этом празднике жизни. — Скажу прямо. Собирал компромат на некоторых личностей, — он пожимает плечами. — Как же?! Туда нельзя даже батарейку от часов пронести, — я искренне удивляюсь, вспоминая жесткий досмотр на входе. — В охране мои люди, — коротко отрезает он, и в этой рубленой фразе отчётливо ощущается вся мощь его связей — И что вы будете делать с этим компроматом? — мой интерес становился всё более жгучим, вытесняя остатки здравого смысла. — Передам тем, кому это нужно. — А вам что с этого? — Хорошие деньги. И моральное удовлетворение, — его лицо озаряет вдруг искренняя улыбка, и таким он кажется мне даже симпатичным. Мысли у меня, конечно, уместные и, главное, своевременные. Особенно на фоне того, что ятам сегодня видела. Я даже не знаю, что говорить родителям, когда они узнают о моём решении развестись. Муж изменил мне. Спросят, с кем? А что я отвечу? Да хрен его знает с кем, их было много! Он влез в тусовку богатых свингеров! Какой стыд! — И чем вы отличаетесь от них? — спрашиваю я напрямую. — Хороший вопрос, Валерия, — он называет меня по имени, чем сбивает с толку, и тут же переводит тему. — Скажите мне, а что вам мешает наслаждаться, так сказать, достигнутым? Только ли измена вашего мужа? Ведь там, — он машет головой в сторону двери, — это вряд ли считается изменой. — Такая гибкость мышления мне не подходит. — Почему же? — он подаётся вперед, сокращая расстояние между нами, и я явственно ощущаю запах его парфюма — дорогого, терпкого, с нотками кожи и арктического льда. — А вы мне расскажите. — Я не понимаю, что делаю. Флиртую на кураже? Может, мужу хочу отомстить? — Что вы видите? Сергей медленно выпрямляется, откидывается на спинку стула, и его взгляд становится еще более тяжелым, почти осязаемым. Он не просто смотрит — он сканирует, считывает микро-движения моих зрачков, ритм пульса на шее, то, как крепко я прижимаю локти к бокам в надежде защититься от чужого проникновения в мою душу. Интересно, а как он проникает в тело? Так же медленно, вкрадчиво, шаг за шажком. Миллиметр за миллиметром? Или берёт нахрапом, как завоеватель, оставляя эти свои штучки для работы? Я чувствую себя абсолютно обнаженной под этим рентгеновским взором, и это пугает меня до тошноты, но одновременно вызывает дикий, запретный восторг. — Я вижу девочку из очень бедной семьи, которая до сих пор чувствует, что не заслуживает всего этого, — Сергей произносит это ровным, лишенным эмоций голосом профессионала, и каждое его слово вонзается в меня, как игла. — Вы живете в достатке уже не первый год, но так и не научились это принимать. Вы ощущаете, что вот-вот что-то случится, и вы потеряете всё. Для вас ваш роскошный дом, бизнес и нули на счетах — всё это декорации к спектаклю, который может закончиться в любую секунду. Вы ждете, что придет злой распорядитель и скажет: «Время вышло, возвращайся в свою коммуналку». Вы всё время ждете подвоха. Поэтому вы так вгрызаетесь в свою независимость. У вас есть свой счет, свои заначки, свой план побега. Вы стоите на своих ногах, потому что не доверяете почве под ними. Это у вас получается отлично. Его слова звучат, как выстрелы, точно в цель, и мне не увернуться. По словам его сестры, он за мной «присматривал» и мог узнать любые факты моей биографии, учитывая связи. Я всё ещё была настроена скептично, пока он не сказал то, что я скрывала сама от себя. — Вы патологически не умеете расслабляться, Валерия, — продолжает он, его низкий, царапающий слух голос вибрирует где-то у меня в позвоночнике. — Даже в постели с мужем вы, скорее всего, всё просчитывали и контролировали. Вы боретесь за независимость с таким же остервенением, как в юные годы боролись за выживание. За каждую сотню рублей. И, надо признать, у вас это отлично получается. Вы создали свой собственный фундамент, чтобы, когда всё это рухнет — а вы уверены, что оно рухнет — вы могли стоять на своих ногах. Он замолкает на секунду, и в этой тишине я слышу только оглушительный стук собственного сердца. Его проницательность за гранью человеческого, это действительно напоминает магию, только более жестокую и точную. — И именно поэтому у вас нет детей, — Сергей бьёт в самое болючее место, не моргнув и глазом. — Не из-за физиологии. И не из-за измены, которая случилась сегодня. Вы не завели их, потому что подсознательно никогда не доверяли мужу. Вы не могли позволить себе стать уязвимой, зависимой от него хотя бы на девять месяцев. Вы ждали подвоха с самого первого дня, и эта свингер-пати лишь подтвердила ваши худшие опасения. Вы не готовы расслабиться и довериться этому мужчине. Он препарирует меня с хирургической точностью, вытаскивая на свет то, в чем я боялась признаться даже самой себе. Мое нервное потрясение достигает предела, мне хочется закричать, ударить его или броситься в его объятия — лишь бы он прекратил делать то, что делает. А то, что пугает меня больше всего сейчас — это то, что этот темный, магнетический интерес к нему, как к мужчине, перевешивает всё остальное. — Вы страшный человек, Сергей, — выдыхаю я, не узнавая своего голоса. Такими интонациями обычно разговаривает «кошечка» Ирина. — Я просто умею читать инструкции к людям, которые они сами пишут на своих лицах, — Сергей слегка наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Но вы, Валерия, — редкий экземпляр. Инструкция написана на языке, который почти забыт. И мне очень хочется его вспомнить. Он поднимается, его высокая, жилистая, сильная фигура на мгновение заслоняет свет ламп, погружая меня в его тень. — И ещё. Там распыляют афродизиаки. Вы успели убежать, прежде чем оно на вас подействовало. Сейчас вас догоняет, поэтому, вы, вероятно, уже меня хотите. ---------- Глава 11 Глава 11 — И ещё. Там распыляют афродизиаки. Вы успели убежать, прежде чем оно на вас подействовало. Сейчас вас догоняет, поэтому, вы, вероятно, уже меня хотите. — И вы, вероятно, этим воспользуетесь, Сергей? О, кажется, я была бы даже не против. У меня как будто галлюцинации начинаются: небритость его кажется мне сексуальной, я хочу оцарапать о неё щёки, сухие жилистые руки воображаются мне сильными и крепкими, как стальные канаты. Это не мужчина, это опасный соблазн в чистом виде. Я даже Антона так не хотела, у меня сейчас трусы просто смоет… — Нет, я дам вам успокоительное и уложу спать, — он касается ладонями моих плеч, будто старается утихомирить, но какой там! Лучше бы он с меня платье сорвал. — А завтра приглашу в ресторан. Там намечается весьма занятное действо. — Ох, нет, ещё одной оргии я не перенесу. — Нет, я бы не стал снова ранить вашу психику, Валерия. Спите, вас тут никто не тронет… Его слова проваливаются в вязкую тьму, а его образ теряется в узкой горизонтальной щели моих слипающихся глаз. Я даже не заметила, когда он успел скормить мне снотворное. Что он там говорил про контроль? Сейчас я вообще ничего не контролирую. Надо же, а это, оказывается, так здорово, полностью полагаться на кого-то, кроме себя… Я открываю глаза и первым делом ищу часы или какой-нибудь гаджет с часами. У меня на руке эпл-вотч, прекрасно. Время — тринадцать сорок. А вот это уже не прекрасно! У меня рабочих задач ворох был на утро! Я со своими кофейнями, как наседка с цыплятами, ни на секунду не могу расслабиться. В этом Сергей был прав. Зато Антон расслабился вчера так, что разрушил наш брак. А, может, он уже давно трещал по швам. Я отчётливо помню слова Сергея, как он вслух произнёс то, о чём я боялась даже подумать. Я всегда считала развод большой неудачей. Мои родители вместе больше тридцати лет, и все жизненные трудности не только не смогли сломить их любовь, а лишь укрепили её. Может, дело в том, что у нас с Антоном почти не было трудностей, материальных, так точно. И нам нечем было проверить крепость наших чувств. Когда всё слишком хорошо, человек сам ищет себе потрясений, так часто говорил мне папа, и теперь я начинаю понимать, что он имел в виду Антона. Антон не искал потрясений, он искал приключений, азарта, чтобы разогнать кровь и «жир». Это были горные лыжи, путешествия в разные отдалённые уголки света, где мы сплавлялись на байдарках, прыгали с парашютом, летали на параплане, ходили по стеклянным мостам и отвесным склонам, спускались к акулам… Я сопровождала его везде, несмотря на свой страх. Я черпала большими ложками божественную красоту природы, но никогда не хотела экстрима в семейную жизнь. Семья в моём понимании — это гавань, где отдыхает душа. В этом мы с Антоном здорово разошлись во мнениях. Я выхожу из комнаты в девственную тишину дома. Здесь будто и нет никого, но я ощущаю присутствие или наблюдение, мать Сергея точно где-то здесь: возможно, у себя, или в гостиной, или со вчерашней пациенткой. Интересно, что с ней случилось? Почему жизнь приковала её к инвалидной коляске? Вопросов было много, ответов — ни единого. Удивительно, но свою машину я нахожу за воротами особняка. Обхожу её, вижу ключ на сиденье. В моей машине мотор заходится с кнопки или брелока, да только тут её красть некому, посёлок под охраной, чужой не пройдёт, а свои такой ерундой заниматься не будут. Тут сразу поймают за руку и будут позорить до конца дней своих. На приборке меня ждёт листок с надписью от руки. «Заеду в шесть вечера. Будь готова )». Улыбаюсь и кладу его в карман. На работу я не еду. Отписываюсь управляющим на точках, бухгалтеру, поставщикам, с которыми обещала созвониться, удостоверяюсь, что всё в порядке, и иду домой. Пока домой. На раздел имущества я подам непременно. Я вкладывала свои деньги и свой труд в мечту Антона быть отшараханным дамами из высшего света. К которому он так стремился. Антон уже был дома. Зевая, он спускался со второго этажа в барском восточном халате, в котором он был похож на мафиозного босса. Точнее на жалкую его пародию. Мокрые волосы он почему-то укладывал на пробор, как Казлодоев из «Бриллиантовой руки». Только сеточки для причёски не хватало. Муж нарочито зевал, будто только проснулся, хотя время близилось к пяти вечера. — Привет, милая, а я уже вернулся, — его лицо пересекает натянутая улыбка, к лицу каменной маской липнет испуганно-виноватое выражение. — Ну, как симпозиум? — хмыкаю я. Моя правая бровь иронично ползёт вверх, и я не могу её остановить, до того мне тошно смотреть на его извилистое враньё. — Прекрасно! — внимательно, наблюдаю за его лицом и глазами, читаю лёгкое замешательство по тому, как он хлопает ресницами и взгляд его на мгновение теряет фокус. Вспоминает, гад, как хорошо Иркино гостеприимное мезжопное пространство?! Или Анжеликино? — А где ты была? Он притворно хмурит брови, а мне хочется одного — кулаком ему промеж лживых глаз зарядить. — А я на соседскую вечеринку заглянула, представляешь! — со злобным смехом гоблинши отвечаю я, с невероятным удовлетворением наблюдая, как зеленеет его лицо. — На к-к-какую? — На свинг. Свинг-вечеринку! — я уже открыто хохочу, глумлюсь над этим зажравшимся альфа-самцом, который нанюхался веселящего, нажрался чёрной икры и позволил использовать себя, как дилдо. — А ещё сегодня у меня свидание с соседом. В ресторане, так что пойду я, пожалуй, потихоньку собираться. Надо голову помыть, побрить пи… — Лера! Это же другое! Ты не понимаешь! — кричит он чуть ли не в отчаянии, бросаясь за мной следом. Теперь на лестнице я, и я выше его на четыре ступеньки и даже не знаю, какие высшие силы держат меня, чтобы не толкнуть его ногой в грудь. Ничтожество. — Да пошёл ты! — ледяным голосом окатываю его и поднимаюсь дальше, моя цель — гардеробная. Сергею удалось меня заинтриговать. И я больше не считаю себя замужней женой. Остаются лишь формальности. ---------- Глава 12 Глава 12 А в пять вечера возле ворот меня ожидал белоснежный до рези в глазах парадно-выходной «Феррари». Надо же, какое совпадение, а я как раз выбрала белый брючный костюм, строгий и при этом роскошный. Идеальный ансамбль для эффектного выхода. Могу же и я иногда побыть фешенебельной? И при этом не обязательно шарахаться голой по чужим домам. — Лера, ты действительно идёшь на свидание?! С кем? Кто это?! — муженёк бежит мне наперерез и пытается закатить мне сцену ревности. Смешно и жалко. — С соседом. С Мясниковым, — я даже не замедлила шаг, на ходу взбивая подкрученные локоны, чтобы добавить им лёгкости и модой небрежности. — Внесу разнообразие, так сказать, в унылую семейную жизнь. Ну а что? У нас ведь такое принято, да, милый? — Лер, ты кем меня выставить хочешь, я не понимаю?! — о, нотки ярости прорезаются?! Похоже, вчерашние «ароматы» не только подстегнули его либидо, но и окончательно вытравили остатки здравого смысла. Удивительная незамутненность: быть предателем и требовать верности. — Антон, ты, будучи в браке, разрешил себе пихать свой скучающий от однообразия отросток в чужие тела, так почему же такое предвзятое отношение к моему свиданию с соседом?! — Как ты не поймёшь, это такой вид развлечения! Досуг такой, понимаешь?! Туда приходят по согласию, парами, и делают всё, что им хочется. Это. Не. Измена! — надрывается он, но я отвечаю спокойно. — А я не давала согласия. Более того, я просила тебя не ходить туда, потому что для меня подобные «игры» омерзительны. Что ты ответил? Что это слишком «на богатом» для меня и мне, банановой продавщице, не понять развлечения великосветских персон. Если тебе плевать на мои чувства, почему мне не должно точно также плевать на тебя. И ещё, я уведомляю тебя о том, что подаю на развод. Завтра. Сегодня у меня день расписан. Найдёшь себе даму своего уровня, и будешь периодически пускать её по кругу для поддержания статуса в этом элитном прогрессивном гадюшнике. Поэтому отойди от двери. — Ты не права, Лера! — летит мне вслед, но я уже ничего не слышу и слышать не хочу. У меня сердце в груди разрывается от азарта мести и от предвкушения вечера общения с Сергеем Мясниковым. Который вчера ввёл меня в лёгкий ступор и изумление своей необычностью. Он был бесконечно далёк от тех персон, которые жили со мной на одной улице, но всё ещё оставался для меня загадкой. И я хочу разгадать её. Сергей стоит, небрежно прислонившись к крылу этого ослепительного стального зверя. Он выглядит безупречно: костюм, пальто, расстегнутая на верхние пуговицы рубашка и та самая аура уверенности, от которой воздух вокруг него кажется наэлектризованным. Он во всём чёрном, на полном контрасте с машиной. Снова чёрное и белое, никаких серых оттенков. Никаких компромиссов. Это мне нравится. — Валерия. Вы ослепительны. Я говорил вам, что вы похожи на ангела? Мягким, отточенным движением он распахивает тяжелую дверь «Феррари». Когда я сажусь, он касается моей руки — едва ощутимо, лишь чтобы помочь устроиться в низком кожаном кресле, которое буквально обнимает меня. В этом жесте столько старомодной галантности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Сергей обходит машину и занимает место водителя. Салон мгновенно наполняется ароматом его парфюма — кедр, сандал и что-то неуловимо мужское, дикое. — И куда же мы поедем? — Поужинаем, а потом посмотрим интересное представление, — он подмигивает мне, и его лицо озаряется мальчишеской улыбкой. Двигатель отзывается низким, утробным рыком. От этого звука по моей спине пробегает волна мурашек. Мы срываемся с места так плавно и мощно, что меня вжимает в сиденье. Поселок с его фальшивыми фасадами и ядовитыми сплетнями остается позади, превращаясь в размытое пятно в зеркале заднего вида. Сергей ведет машину с пугающим мастерством. Он не лихачит, но каждый его маневр выверен до миллиметра. Мы летим по вечернему шоссе, разрезая сумерки, и я чувствую, как вместе со скоростью из меня уходит напряжение последних дней. Город встречает нас россыпью огней. Окна небоскребов отражаются в капоте, создавая иллюзию, будто мы плывем сквозь океан электричества. — О чем вы думаете? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги. — Я теряюсь в догадках, что за представление меня ждёт. — Я думаю, оно зацепит некоторые тёмные струны вашей души. Но я не о безудержной сексуальной вакханалии, не переживайте, — смеётся он и мне тоже становится смешно несмотря на то, что эта тема для меня не из лёгких. На удивление с Сергеем мне легко в принципе, и пусть он рулит «Феррари» и живёт в сверхдорогом особняке, я не ощущаю себя так, будто мне надо за ним тянуться. Мы останавливаемся возле ресторана «Рыба». Кажется, им владеет небезызвестный нам обоим Василий, ресторатор и муж Ирины. — Мы можем встретить тут знакомых, но не смущайся. Веди себя, как обычно. Сергей помогает мне выйти, и мы подходим к багажному отсеку. На дне его я вижу большую круглую плоскую банку с надписью «Сaviar». Это что, мина?! — Здесь три килограмма чёрной икры, — предвосхищая мой вопрос поясняет Сергей. Я сразу начинаю калькулировать в уме. Килограмм такой икры стоит от семидесяти тысяч рублей, значит в этой банке больше двухсот тысяч рублей! Честно, я её никогда сама в здравом уме и твёрдой памяти не купила бы, покупал Антон, но никогда я не видела её в таких здоровенных объёмах. — Самая лучшая и дорогая чёрная икра — белужья. Баночка в двести пятьдесят граммов продается за восемьдесят девять тысяч, но один товарищ подогнал мне со скидкой. Всего триста тысяч. Даже больше, чем я думала. Капец. Триста тысяч за банку жирных, лопающихся на язык пузыриков. Нет, мне это непонятно. Сергей тем временем достаёт банку, и мы идём к ресторану, где у двери нас ждёт улыбающийся швейцар — поджарый дядечка в возрасте. Войдя, мы попадаем в коридор услужливой администрации, которая с широкой выдрессированной улыбкой встречает нас на рецепции, узнаёт имена, тщательно проверяет списки, а потом проводит едва ли не под рученьки в обеденный зал. Мест тут немного, но столики заняты почти все. Кроме того, который ждёт нас. Круглые столы окружены мягкими уютными круглыми диванами, столы с углами стоят в обрамлении кресел, чьи спинки с внешней стороны сделаны из натурального мрамора. Столешницы тоже из мрамора, а может, из змеевика. Замечаю красные деревянные полы. Неужели красное дерево? Нас усаживают за столик, придвигая стулья, Сергей кладёт банку прямо на стол, вызывая благоговейный интерес у персонала и посетителей с соседних столиков. — Василий Григорьевич на месте? Скажите, приехал Мясников с икрой. Официантик махнул чёлкой и, скользя по блестящим полам, словно фигурист, скрылся за дверью в кухню. — Всё хорошо, — приободряет он напряжённую меня. — А ты пока выбирай, что будешь ужинать. И не стесняйся. Я выдыхаю и открываю меню в папке из крокодильей кожи. Осьминог на гриле с картофелем, томатами, оливками. Нога камчатского краба, запеченного с пармезаном. Большое устричное плато. Сибас со шпинатом и соусом Том Кха на 2 персоны. Нисуаз с тунцом, печень трески, яйцо крокан. Цифры в меню были пятизначными. Некоторых названий я даже не знала, хотя мы с Антоном много где бывали. Видимо, было к чему стремиться. — Сибас на две персоны? — интересуюсь я у своего неожиданного ухажёра. Сергей мягко улыбается, и в уголках его глаз собираются лукавые морщинки. — Люблю сибаса. — Как и бургеры из «Вкусно и точки»? — подначиваю его. — Я всеяден, но разборчив, — он подмигивает мне, запуская по телу цепной реакцией волну жара. Соски цепляются за ткань лифчика при каждом движении руки, сердцебиение скачет ломаным ритмом. Сколько лет я замужем? Столько же я ни разу не посмотрела ни на одного другого мужчину, кроме мужа. А сейчас я теряю голову, оставаясь при этом совершенно вменяемой. Безо всякого веселящего газа и афродизиаков, рассеянных в воздухе. Василий приходит за наш столик спустя пару минут. Они с Сергеем тепло здороваются и обнимаются, как старые друзья. Замечаю, что Василий перед Мясниковым заискивает. — Ну так что? Машинка здесь. В случае твоей победы я пойду домой пешком, — произносит Сергей. — А я пополню свою конюшню эксклюзивным жеребцом 458 MM Speciale, — произносит он, изображая итальянский акцент. — Милая, вы хоть знаете, сколько стоит эта машина? Я отрицательно качаю головой и помалкиваю. Сергей обещал перформанс, так вот я вся обращаюсь в слух и зрение, в стороннего наблюдателя, стараясь не включаться эмоционально. Хоть мне и хочется назвать жирной похотливой свиньёй, которая участвует в диких оргиях и опционально относится к людям. Например, на потеху подкладывать жену под десяток мужиков за раз. А некоторых бить, резать, жечь и выкидывать голышом на мороз. Но я сижу и молчу, приклеив к лицу вежливую улыбку. Мне интересно, что будет дальше. — Двадцать миллионов долларов, дорогая! Двадцать миллионов! Это был эксклюзивный заказ одного арабского шейха! Как Серёжка его заполучил, за какие заслуги, этот прохвост не рассказывает! — он шутливо грозит пальцем Сергею, на что тот заливисто хохочет. Лицезреть Василия так близко мне еще не доводилось — раньше всё как-то мельком, в толпе. У него было тяжелое, лоснящееся лицо, напоминающее маску сытой свиньи, и монументальное пузо, которое физически не желало помещаться в зазор между стулом и столом. Василий тяжело дышит, его голос звучит хрипло, вероятно, диафрагма поддавливается внутренним жиром и сжимается, как гармошка. А ведь с ним ещё кто-то спит… — Эй, парень! — рявкает он на проходящего мимо официанта. — Принеси мне серебряную коктейльную ложку, живо! И не смей не знать, как она выглядит, уволю немедленно! Вспотевший и красный мальчишка-официант пригоняет ему чайную ложку с длинной ручкой и, поклонившись, спешит ретироваться, пока гнев барина не обрушился на него снова. Василий с треском откручивает крышку, и в нос мне ударяет густой, йодистый аромат моря. Три килограмма черного золота мерцают под светом люстр, олицетворяя собой символ роскоши. — Смотри и учись, Сережа, как едят настоящие мужчины, — басит Василий, вонзая серебряную ложку в податливую рассыпчатую массу. Первые несколько ложек уходят с пугающей быстротой. Василий заглатывал икру огромными порциями, почти не жуя. Его челюсти двигаются ритмично, как поршни старого насоса. Я наблюдаю за этим, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Это не было похоже на дегустацию изысканного блюда. Это была казнь неродившихся рыбинок. Это был спор. Они с Сергеем поспорили, что Василий съест три килограмма своего любимейшего деликатеса за раз. Поспорили на «Феррари» за сорок миллионов. Спустя десять минут темп замедляется, но зрелище становится еще более отталкивающим. Василий начинает громко и часто икать. Звук утробный, гулкий, как звук одинокой тубы в затихшем оркестре. С его пухлых губ стекает жирный сок, смешанный со слюной и раздавленными икринками. Черные точки икринок застревают в складках его подбородка, падают на белоснежную скатерть и дорогой пиджак, оставляя маслянистые пятна. — Вася, может, хватит? — тихо спрашивает Сергей, но в его голосе нет сочувствия, лишь холодное любопытство экспериментатора. Василий не отвечает. Он тяжело дышит, его лицо багровеет. Он, причмокивая, пытается протолкнуть в себя очередную порцию, но икра идёт обратно. Раздаётся громкий, беспардонный рык — Василий отрыгивает, даже не попытавшись прикрыться. За соседними столиками слышится ропот возмущения, дамы брезгливо отворачиваются, морщатся, прикрывая носы салфеточками. Многие гости прочухали, что тут спор, и тихонько пододвигали к нам стулья. Кто-то даже встаёт и наблюдает за действом из-за наших спин. Когда банка опустошается наполовину, Василий внезапно замирает. Его рука с ложкой вздрагивает и с глухим звоном падает на стол. Он бледнеет, причем так резко, что кожа стала становится, как мокрый мел. — Ох... — выдавливает он, хватаясь за живот обеими руками. Его глаза округляются, в них теперь не самодовольство и самоуверенность, а животный ужас. В следующую секунду он сгибается пополам. Глухой звук рвотного позыва заставляет меня вжаться в спинку стула. Прямо на гладкий пол ресторана хлещет черная, зловонная масса. Василий корчится, сползая со стула, его лицо искажается от невыносимой боли. Он хрипит, пытаясь вдохнуть, и держится за живот, неумолимо сползая со стула на пол. — Скорую! Живо! — рявкает Сергей, хотя в его глазах по-прежнему читается странное, хладнокровное спокойствие. Ресторан падает в хаос. Официанты суетятся, кто-то приносит полотенца и пытается вытереть рвоту с пола, кто-то пытается помочь Василию подняться, но тот лишь стонет и воет, прижимая колени к груди. Бригада скорой приезжает быстро. Выглядываю в окно, это уже даже не скорая, а реанимобиль. Двое фельдшеров в синей униформе спешно осматривают пострадавшего, пока тот продолжает изрыгать остатки своего пари. Запах в зале стоит невыносимый и тошнотворный — смесь дорогого парфюма и продуктов жизнедеятельности перегруженного организма. — Острый живот, — коротко бросает один из медиков, пальпируя Василия. — Похоже на обострение язвы и реактивный панкреатит. Плюс холецистит под вопросом. Печень, похоже, просто в шоке от такой дозы жира и соли. У вас есть хронические заболевания? — Язва. Панкреатит, — со слезами в голосе еле выдавливает из себя Василий. — Ну куда ж вы столько ели?! Это же смертельная доза! — сетует фельдшер. Его грузят на носилки. Он выглядит жалким и испуганным: обмякший, перепачканный в икре, с капельками холодного пота на лбу. Обыкновенный человек, который отчего-то возомнил себя кем-то особенным. — Ты знал, что ему нельзя столько жрать? — спрашиваю я Сергея, когда скорая с завыванием уезжает в больницу, оставив зал ресторана утопать в зловещей тишине. — Знал. И он тоже знал. Но это был его выбор. ---------- Глава 13 Глава 13 Василий умирает через час после поступления в реанимацию от панкреонекроза. За этот час мы с Сергеем успели сменить декорации, поехав следом за скорой, и теперь сидели в моей кофейне, которая располагалась недалеко от больницы. Ждали новостей. Теперь я принимала Мясникова в своем детище, и в этом виделся какой-то странный, почти мистический символизм. Фраза «санитар леса», которой Сергей отрекомендовался при нашем знакомстве, теперь обретала иной, пугающий смысл. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть за маской спокойствия истину: подстроил ли он эту смерть или просто позволил року довести дело до конца, не став мешать? Нет, Сергей поступил по-своему. Оноседлал эту случайность. Он управлял ей. Он действительновершил судьбу . Василий — жалкий, конченый человек, но человек, и Сергей хладнокровно подвёл его к смерти за руки. Я не знаю, как мне к этому относится. Мне жутко от того, что я не чувствую ужаса, не ощущаю, что случилось что-то несправедливое и непоправимое. — Я знаю, о чём ты думаешь, — его голос, низкий и ровный, прорезается сквозь мерный гул кофемашин. — Лера, я долго думал о том, что карма вечно опаздывает. Почему она настигает подонков слишком поздно или, что еще хуже, отыгрывается на их близких, которые ни в чем не виноваты. Однажды я решил, что позволю себе иногда придавать бумерангам ускорение. — И как ты живёшь с этим, Сергей? — я внимательно смотрю в его непроницаемые глаза. — Гораздо лучше, чем если знаю, что на соседней улице жгут девчонку, которую подставил парень-закладчик и теперь она расплачивается своим здоровьем и жизнью, чтобы эти люди не забрали её одиннадцатилетнюю сестру на подобную вечеринку. Знаю, и ничего не могу сделать, потому что у них там всё шито-крыто. Ну и один хороший знакомый епископ сделал мне индульгенцию и благословил, когда узнал, что в святую ночь перед Рождеством мои великолепные соседи устроили «Гадкий сочельник». С такими серьёзными вещами нельзя шутить. — Ты веришь в Бога? — Верю. Верю в то, что есть что-то гораздо больше нас. И верю, что иногда этому «чему-то» нужны руки здесь, на земле Он достаёт из кармана флешку и кладёт её на полированную поверхность стола. — Это тебе. — Что это? — Аргументы для развода. Если вдруг твой супруг начнёт выпендриваться. Думаю, председателю правления банка, в котором служит Антон Сергеевич, будет интересен досуг члена высшего кадрового состава. И тут член, никуда без них, — он горько иронизирует. — При необходимости можно устроить массовую рассылку: от акционеров до стажеров и даже курьеров. Ну и маме с папой тоже. Не переживайте, если что-то случится с флешкой, у меня всегда есть копии, — он мягко улыбается мне, и я вдруг ощущаю, как в груди разливается жар. Я молчу, пораженная масштабом его предусмотрительности и той безжалостной жажды справедливости. Обычный, среднестатистический парень с улицы не мог прийти к такому. Мне очень хочется узнать, с чего начался его путь. — Как ты к этому пришёл? Сергей отводит взгляд на окно, где сумерки медленно поглощают очертания домов. — Пока я был в армии, мамин третий муж-алкаш усадил её в инвалидную коляску, выбросив с третьего этажа, а сестру продал. За бутылку. Трём своим дружкам. Ей было тринадцать. Начало было положено ещё тогда. В горле встаёт ком. Его откровенность бьёт наотмашь, лишая возможности и судить, и оправдывать. — Мне очень жаль. — Они давно и дорого расплатились за содеянное. Так что, не стоит, — он мягко улыбается мне. Я смотрю на его руки, слишком большие для маленькой белой кофейной чашки, и понимаю, что я хочу дотронуться до них. — Спасибо за доверие, Сергей, — говорю я, не ожидая, что мой голос превратится в шёпот. — Тебе спасибо. За то, что вернула мне крупицу веры в людей. Кстати, — он поднимается, поправляя пальто, — представление только началось. Сегодняшнее — это всего лишь первая косточка домино, которую я толкнул. Просто наблюдай, Лера. Дальше будет интереснее. Как только Сергей уходит, я подаю на развод через Госуслуги. Когда переступаю порог нашего дома, и тяжелая тишина элитного поселка мгновенно сменяется гулом моего собственного сердца. В гостиной горит только одна лампа. Антон сидит в глубоком кресле, его лицо подсвечено мертвенно-голубым светом смартфона. Он подрывается, как только слышит хлопок входной двери. — Лера? Что это за хрень? Развод? Ты подаёшь на развод через приложение, как будто доставку пиццы отменяешь?! Я не останавливаюсь, иду прямиком к лестнице, чтобы начать собирать вещи. — Да, представляешь. Госуслуги — это так удобно! — Да кто ты такая без меня? Ты забыла, из какой нищеты я тебя вытащил? Твои кофейни вонючие... ты думаешь, ты сама их построила? Я тебе помогал! Я тебе капитал дал! Ты останешься ни с чем! Ты уйдёшь, в чём пришла! Ты колбасой пойдешь торговать! За кассу сядешь! В «Перекрёсток»! Нет, в «Пятёрочку»! В самый говённый бюджетный магазин для нищих! У него изо рта слюни летят, а я боюсь, как бы они на меня не попали, мало ли, может, они сифилисные. — Вперёд, действуй. Только прежде, чем жаловаться папе с мамой, отметь в своей дурной голове один нюанс. У меня есть записи твоего великосветского досуга, очень подробные, яркие и красочные. Если хоть один мой волос упадет, или если ты попробуешь тронуть мои кофейни, или попытаешься оспаривать справедливый раздел имущества — эта информация уйдет акционерам, твоему председателю правления и, конечно, твоим родителям и прочим родственникам! — Блеф! Я был в маске! — Тебе прислать? — снисходительно улыбаюсь я. — Сам оценишь, насколько эта вшивая маска скрыла твою личность. Внезапно он падает на колени прямо на ковер, хватаясь за подол моего пальто. Это зрелище вызывает у меня тошноту. — Лера, ну пожалуйста... не уходи. Я не смогу без тебя. Мама не поймет, отец меня убьет за скандал. Я всё сделаю, только забери заявление. Я буду на коленях ползать, если надо! Смотри, я уже ползаю! Он действительно перемещается за мной на коленях, заглядывая в глаза. Его лицо мокрое от слез, и я не понимаю, настоящие они или это очередная тактика манипулятора. — Встань, Антон. Ты выглядишь жалко. Он резко вскакивает, вытирая лицо рукавом своего барского халата. Его взгляд становится ледяным и полным ненависти. — Я понял. Это всё из-за него, да? Из-за этого твоего... Сергея? Ты нашла себе кошелек потолще, да? — Мне плевать, что ты там себе напридумывал в своей пустой голове, — говорю я, и мой голос звучит твердо, как никогда. — Дело не в деньгах и не в Сергее. Просто с такой помойкой, как ты, я больше никогда не лягу в одну постель. Антон замирает. Его лицо становится серым, как пепел. Он знает, что это конец. Его карьера, его репутация, его тепленькое место в правлении — всё это висит на тонкой нитке, которую я держу в руках. Я разворачиваюсь и иду в спальню. Мне нужно собрать чемодан. А представление, о котором говорил Сергей, действительно только начинается. Как только Ирина узнаёт о внезапной кончине дорогого супруга. ---------- Глава 14 Глава 14 О том, что творилось в посёлке после внезапной кончины Василия, я узнавала из первых уст. Моим информатором стала, как ни странно, Виталина. Раздобыв мой номер, она при каждом удобном случае обрушивала на меня лавину голосовых сообщений. Несмотря на её сложный характер и специфические пристрастия, Вита вызывала у меня симпатию. Я отдавала себе отчёт, через что ей пришлось пройти, и при этом остаться человеком. Именно она подогнала мне самого известного и дорогого адвоката по разводам, сказав, что всё оплачено и это подарок, который она и её семья может себе позволить. Наверное, я нравилась ей тоже. — Я с неизмеримым удовольствием и глубочайшим удовлетворением наблюдаю, как ты разворошила этот крысятник, Валерочка, — хихикала она в голосовых. — В итоге главной крысой окрестили меня, — смеялась я в ответ. Их выверенную, сытую и абсолютно бессовестную жизнь я «прокрысила» наглым образом, решив, что ни за какие блага не стану пачкаться в этом болоте. После смерти Василия Ирина целые сутки самозабвенно голосила и картинно валилась в обмороки, изображая безутешную вдову. Но стоило грузному телу её супруга скрыться под слоем земли, как она мгновенно вышла из образа и примерила роль единоличной хозяйки империи. Виктор, отец четверых детей, не теряя времени, переехал к ней, попутно подав на развод. Вместе с ним в особняк покойного Василия под косые взгляды новоиспечённой мачехи Ирины перекочевали и его старшие отпрыски, тогда как младшие остались с Катей. Скандал с разделом имущества гремел даже в светских хрониках: доведённая до крайности Екатерина наотрез отказалась выселяться, наняла хайпового адвоката-блогера и принялась кочевать по телешоу, методично смешивая бывшего мужа с грязью. А затем грянул гром там, где его не ждали. Супруг тётки-нотариуса, востребованный хирург, внезапно обнаружил у себя ВИЧ. Официальная версия о заражении во время операции трещала по швам: компромат, заботливо собранный Сергеем, вовремя попал в нужные руки. Господин хирург оказался грешен не только шестизначными взятками, но и неоказанием помощи пациентам без «заноса», что однажды привело к трагедии. Но на каждую крупную рыбу найдётся хищник позубастее. На нашего «колючего карася» нашлась своя пиранья, которая и наняла Мясникова. Вита не разбрасывалась фамилиями заказчиков, да мне это было и ни к чему — сами факты выглядели куда сочнее. Хирурга с позором отстранили от практики. Его супруга, внезапно вспомнив о своём бурном прошлом и связях с «братками», которых она когда-то выводила из тени в легальный бизнес, не раздумывая, подвела благоверного под 122-ю статью УК РФ. После этой новости в очереди на анализы стоял уже весь посёлок. Клубок распутывался медленно, обнажая неприглядную правду. Началось всё с Артура — этого несокрушимого тестостеронового монстрилы. Ради куража и разнообразия он подцепил на трассе представительницу древнейшей профессии, а затем по цепочке, щедро и неоднократно, передал вирус всем причастным. У меня волосы на руках вставали дыбом, когда я вспоминала Антона с восседающими на нём по очереди Иринкой и Анжеликой. В те моменты я искренне благодарила высшие силы за то, что судьба уберегла меня от исполнения «супружеского долга». Спустя время великая любовь Ирины и Виктора разбилась о суровую реальность, когда нотариус огласил завещание Василия. Оказалось, что все свои активы и недвижимость он отписал двум взрослым детям от предыдущих браков. В тот же миг «кошечка Мэрилин» явила миру свой истинный оскал. Лоск, маски, заученные интонации и изящные манеры отлетели за ненадобностью. Перед изумлённой публикой предстала разъярённая хабалка с таким густым провинциальным говором, которую побоялись бы взять даже торговать бананами на рынке. Расплата настигла всех. Диаспора жестоко наказала Артура и Умара. Судьба Дилары так и осталась для меня тайной, покрытой мраком. Продюсер Айсман грозился упечь всех за решётку, и первой, кажется, пошла Наташа — некогда известная солистка популярной группы нашла своё пристанище в рехабе для душевнобольных. Девочка, которую спас Сергей, выжила и дала показания, а после пропала с радаров всех заинтересованных по программе защиты свидетелей. Вита вскользь упомянула что Сергей обеспечил её и её сестрёнку добротным домиком у моря, охраной и медицинской помощью для борьбы с зависимостями. А ещё Вита по большому секрету рассказала, что Сергей за годы своей специфической работы построил три наркологических клиники, два приюта для бездомных и финансирует масштабный федеральный проект для женщин, попавших в трудную жизненную ситуацию. Население посёлка заметно проредилось, а цены на местную землю рухнули вниз. Но это уже не имело значения. Я получила свои семьдесят пять миллионов отступных. На эти деньги я купила квартиру и расширила бизнес, навсегда оставив этот «крысятник» в прошлом. Образ Сергея не выходил из моей головы ни на день. После того ужина наше тесное общение встало на паузу, но я ощущала его незримое присутствие в моей жизни, как ощущают защиту Ангела Хранителя. Я понимала — он не выпускает меня из виду, но намеренно даёт мне время и пространство, чтобы я могла переварить увиденное и принять его таким, какой он есть, без прикрас и иллюзий. Я тосковала по нему. Я искренне восхищалась его непоколебимой силой духа, его манерой мыслить и тем спокойным, почти стоическим принятием реальности, которое позволяло ему менять мир вокруг себя. Даже те моральные противоречия, что прежде пугали меня, теперь казались неотъемлемой и правильной частью его существа. Мир перестал быть для меня плоским. У всего в этой жизни есть две стороны, а может, и гораздо больше. Между угольно-чёрным «Бентли» и ослепительно-белым «Феррари» рассыпана бесконечная палитра красок. И это далеко не только оттенки серого. И однажды он позвонил мне. — Лера, я тут прикупил квартиру в твоём доме, этажом ниже. Вижу, тут твоя кофейня внизу. Может, выпьем по чашечке… по-добрососедски? — я не вижу, но слышу его улыбку в динамике трубки. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло. Что ж, против такого соседства я решительно ничего не имею. ---------- Эпилог Эпилог Океан не просто шумит — он дышит. Огромный, живой, переливающийся всеми оттенками ультрамарина и жидкого серебра, он мерно накатывает на белоснежный берег Доминиканы, слизывая следы с песка. Здесь, на террасе нашей виллы, затерянной среди кокосовых пальм и пышной зелени, время кажется понятием относительным, почти ненужным. Оно замирает, превращаясь в бесконечное «сейчас». Я сижу в глубоком плетёном кресле, подставив лицо ласковому утреннему солнцу. Воздух густой, тягучий, пропитанный ароматами соли, спелых манго и цветущей плюмерии. В моих руках — чашка кофе из зёрен моей собственной обжарки. Прошло полтора года с тех пор, как я навсегда покинула тот злополучный посёлок. Моя сеть кофеен процветает, но здесь, на краю света, бизнес кажется чем-то далёким, почти нереальным. Сергей выходит на террасу бесшумно — эта привычка остаётся с ним навсегда. На нём только лёгкие льняные брюки, кожа успела приобрести глубокий бронзовый загар. Он выглядит расслабленным, но я знаю: под этой спокойной оболочкой по-прежнему скрывается сталь. Он подходит сзади и кладёт руки мне на плечи. Его прикосновение тёплое, уверенное, оно дарит то самое чувство абсолютной безопасности, которое я так долго искала. — О чём ты думаешь, Валерия, ангел мой? — его голос, низкий и с лёгкой хрипотцой, неизменно вызывает у меня приятную дрожь. — О том, как странно устроена жизнь, — я накрываю его ладонь своей. — Если бы мне кто-то сказал два года назад, что я буду сидеть здесь, с тобой, и чувствовать себя настолько... на своём месте, я бы ни за что не поверила. Да ты и так знаешь, о чём я думаю, — смеюсь я, подначивая своего любимого профайлера, знатока человеческих душ. Сергей мягко разворачивает моё кресло к себе и опускается на одно колено. Его взгляд, обычно пронзительный и холодный, сейчас светится такой нежностью, которую он позволяет видеть только мне одной. Он осторожно прикладывает ладонь к моему животу. Под лёгким шёлковым сарафаном уже отчётливо виден округлившийся контур. Нашему сыну всего пять месяцев — там, внутри, — но он уже диктует свои правила. Я чувствую, как во мне пульсирует новая жизнь, чистая и не запятнанная тем грязным миром, из которого мы оба с вышли. — Он сегодня тихий, — замечает Сергей, не отрывая руки. В его голосе слышится благоговение, которое трудно соотнести с его репутацией. — Наслаждается океаном, как и его мама, — улыбаюсь я. Он поднимается и притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая запах его кожи — смесь солнца и соли. В этот момент я окончательно осознаю, что мои прежние рассуждения об оттенках между чёрным и белым были единственно верными. Сергей не святой, и он никогда не стремился им стать. Он — тот, кто делает сложную, порой страшную работу, чтобы его близкие могли дышать полной грудью. Он — мой личный шторм, который разогнал тучи над моей судьбой. Мы стоим на террасе, глядя на то, как солнце медленно поднимается в зенит, превращая океан в бескрайнее полотно расплавленного золота. Где-то там, за горизонтом, остались суды, предательства, болезни и жадность. Здесь же — только эта бесконечная синева и мерное биение двух сердец. А теперь уже и третьего. Я знаю, что наше будущее не будет идеально гладким. Человек с таким прошлым, как у Сергея, никогда не сможет полностью раствориться в тени. Но глядя на него, я вижу не только силу, способную сокрушить любого врага, но и безграничную, почти пугающую преданность своей семье. — Ты не жалеешь? — спрашивает он, вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там хоть тень сомнения. — Я жалею только об одном, Серёжа. Что не встретила тебя гораздо раньше. Он прижимает меня к себе ещё крепче, словно закрывая своим телом от всех возможных бед. Ветер с океана растрёпывает мои волосы, принося с собой прохладные брызги. Жизнь сложна, неоднозначна и порой жестока, но сейчас, на этой нашей летней вилле, она кажется мне совершенной. Мы живы. Мы свободны. И мы вместе. А всё остальное — лишь призрачные следы на песке, которые рано или поздно смоет наступающим приливом. ----------