Глава 1

Сотни блестящих в сумерках глаз смотрели на меня не мигая, и от этого всеобщего молчания у меня внутри начало стремительно расползаться противное склизкое чувство. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самый желудок, а затем принялось колотиться о ребра с такой силой, что удары отдавались прямо в барабанных перепонках.

Знал я такое молчание еще по прошлой жизни. Так молчала деревенская сходка, когда спрашивали про ушедшего в тайгу и не вернувшегося. Никто ничего, естественно, не знал, и от того все становилось яснее некуда.

Лось тяжело переступил копытом. Птицы на ветвях притихли. Я обвел взглядом темную толпу еще раз, вглядываясь до рези под веками, искренне надеясь, что гигантский шатун просто затерялся в задних рядах или прилег отдохнуть за широким стволом.

Но медведя на поляне не наблюдалось.

Холодный пот выступил на лбу вопреки ледяной стуже. Перед глазами снова промелькнули воспоминания прошедших дней: Миша; черная туша; кожаный нос у самой пасти, и мой запоздалый окрик про слюну. Тяжелый медвежий вздох, с которым он поднялся и потопал охранять Наиру.

Я выпрямил спину, скользнув взглядом по притихшим реликтам, по стае прыгунов, по лисицам и огромным волкам.

Мне требовалось сказать, причем говорить так, чтобы до каждой звериной души дошло с первого раза. Лешрака больше нет. Лес остался на мне, и перекладывать эту ношу было не на кого.

Рука сама нашарила в кармане разгрузки сухую веточку — все, что осталось мне от старого сморчка. Пальцы стиснули ее сквозь плотную ткань. Береги этот лес, егерь. Так он сказал.

— Слушайте меня все, — произнес я громко. Голос прозвучал хрипло, но твердо, разлетаясь над заснеженными макушками елей. — Слушайте и запоминайте каждое слово. В наш лес пришла хворь. Страшная хворь, от которой нет спасенья. Зверь, который ее подхватит, теряет всякий разум.

По рядам прокатился тревожный шепоток. Василиск сухо зашуршал чешуйчатым хвостом о поваленное бревно. Я сделал шаг вперед, продолжая.

— Больной зверь не ведает страха. Он не чует боли. У него наступает помрачение рассудка, и единственное, чего он желает — убивать. Рвать на куски любого, кто попадется на пути. Он не узнает ни брата, ни мать, ни вожака. Вчера я своими глазами видел, как больная белка сначала задрала всю свою родню, а затем загрызла ворону, которая была вдвое больше нее, растерзав на мелкие клочки.

Птицы на ветках тревожно захлопали крыльями. Прыгуны испуганно прижали длинные уши к головам и сбились в серые кучки поплотнее.

— Узнать больных легко, — я поднял руку в толстой перчатке, загибая пальцы. — У них из пасти идет густая пена. Глаза наливаются дурной кровью. Они кидаются на вас сразу. Если вы увидите такого сородича или любого иного зверя со странной повадкой, не вздумайте к нему подходить. Не пытайтесь заговорить. Не смейте нюхать! Уносите лапы так быстро, как только способны. И запомните главное правило: зараза передается через укус и слюну. Любая царапина, оставленная клыками или когтями, на которых есть слюна, заражает.

Я перевел дух и добавил, обводя взглядом ряды.

— Заметили хворого — шлите весть мне. Птицы сыщут меня быстро. Сами не геройствуйте. Ваше дело — углядеть и упредить остальных. Останавливать хворых буду я.

Я ожидал, что кто-нибудь спросит, каким образом я их буду останавливать, но никто не подавал голоса, и мне оставалось сказать самое сложное.

— И вот еще что, — я опустил руку и посмотрел на огромного Волка Мрака, восседающего впереди своей стаи. — Мне нужна ваша помощь. Миша, как вы успели заметить по моему вопросу, пропал. И я очень боюсь, что он встретил эту заразу. Мне нужно найти его. Найти до того, как случится непоправимое.

Воцарилось молчание. Лисицы опустили морды к снегу. Лось перевел взгляд в сторону, шумно втягивая ноздрями морозный воздух. Росомаха заворчал что-то себе под нос и попятился в тень. Никто не хотел добровольно идти искать огромного медведя-реликта, который, вполне возможно, прямо сейчас обезумел и готов разорвать любого встречного на лоскуты. Инстинкт самосохранения брал свое.

Винить их у меня не поворачивался язык, ведь своя шкура ближе к телу, тут ничего не попишешь. Просить зверя идти на бешеного реликта было все одно что просить прыгнуть с высотки без парашюта. Я и не просил бы, будь у меня хоть один другой выход.

Внезапно в рядах черных волков началось движение.

Вожак-Реликт поднялся на лапы и шагнул вперед, оставляя в снегу отпечатки. Он остановился в трех шагах, глядя желтыми глазами прямо на меня.

— Стая слышала тебя, егерь, — пророкотал волчище. — Мы помним долг. Ты уберег нашего щенка от железной удавки и не дал ему замерзнуть. Ты не лгал нам тогда, и мы не станем прятаться теперь. Наши носы чуют след лучше всех в этой тайге. Мы пойдем с тобой.

Стая позади него дружно поднялась, встряхнулась и ощетинилась. Где-то в задних рядах азартно тявкнул знакомый голос, и на него тут же шикнула мать. Клык. Живой, наглый, при стае, и я не мог за него на мгновение не порадоваться.

Полтора десятка матерых хищников готовы были идти в кромешную тьму искать возможную смерть. Слово Волка Мрака, данное мне у бункера, звучало просто. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Я коротко кивнул Вожаку, выказывая благодарность.

Остальным зверям на поляне я велел разбегаться по норам и сидеть тихо, кроме птиц. Этим наказал летать и искать Мишу, ведь до них-то он добраться точно не смог бы даже при большом желании.

Оттащив гравиборд под разлапистую ель, я поправил ремень автомата, и мы выдвинулись в сторону медвежьей берлоги, откуда, как мне казалось, начинать поиски было самым верным решением.

Я шагал впереди, а черные волки бесшумными тенями скользили слева и справа.

Ночной лес обступил нас мрачными стенами. Мороз крепчал с каждой минутой. Ледяной ветер забирался под куртку, кусал за щеки и старался отобрать тепло. Я дышал тяжело, втягивая обжигающий воздух ртом, и чувствовал, как легкие горят огнем. Бедра наливались свинцом от постоянного вытаскивания ботинок из высоких сугробов.

Никогда не любил заниматься самокопанием, но сейчас банально не мог остановиться.

Почему я не пошел искать его сразу? Почему отложил дело на вечер? Старый дурак, надеялся на медвежье благоразумие. Решил, что Миша просто гуляет по своим медвежьим надобностям. Засел в теплом бункере, сортировал пустые ящики, перекладывал бумажки, подметал полы. Полы, будь они прокляты! В то время как лохматый товарищ, быть может, корчился в горячке где-то под корнями сосны.

И ведь про слюну я ему сказал. Про морду сказал, окрикнул, заставил нос оттереть. А про самое простое не подумал. Миша сидел в кровавой каше, горевал над дружком, и кровь Василя впитывалась в его шкуру. А что зверь делает со своей шкурой перед сном? Правильно. Вылизывает дочиста языком. Вот этого я, старый дурень с тридцатью годами тайги за плечами, не продумал. Углядел нос и проморгал бок.

Я споткнулся о скрытый под настом валежник, рухнул на колено и больно ударился чашечкой о мерзлое дерево. Боль прострелила ногу до самого бедра. Я зашипел сквозь зубы, опираясь ладонями о снег и подводясь.

А что бы я сделал один? Что бы я сделал в глухой чаще? Нашел бы безумную гору мышц весом в полтонны… и? Что дальше, Егор Дмитропалыч?

Мозг подкидывал логичные аргументы, объяснял все по науке и по правилам выживания. Разум говорил, что я поступил единственно верно. Опрометчивость в лесу убивает, но сердце отказывалось слушать сухие доводы. Сердце ныло от потери верного друга, который понимал шутки, таскал меня на загривке и готов был порвать любого за остроухую дозорную лишь по одной моей просьбе.

Я с трудом поднялся на ноги, отряхнул заледеневшие штанины и упрямо пошагал дальше. Волки шли молча, не задавая вопросов.

Вскоре между черных стволов показался вывернутый корень огромной ели. Мы подошли к самому лазу в берлогу. Я остановился, утирая рукавом взмокший лоб.

— Ищите, братцы, — хрипло выдохнул я, обращаясь к стае.

Черные носы опустились к снегу. Волки рассыпались веером, втягивая воздух с громким сопением.

Опустившись на корточки у самого входа в берлогу, я стал всматриваться в следы. На истоптанном снегу вспыхнули светящиеся отпечатки. Следов было много, они накладывались один на другой, переплетались и путали картину. Я щурился, выхватывая взглядом детали, и анализировал интенсивность свечения. Вскоре нужная цепочка нарисовалась кристально ясно. Яркие, свежие вмятины от огромных когтистых лап уходили от берлоги в сторону густого малинника.

Пассивка честно доложила и давность. Вчерашние сумерки. Аккурат тот час, когда порядочные шатуны отходят ко сну, а моего куда-то понесло из теплого дома.

Я указал рукой на дорожку.

— Эти. Вот эта цепочка, смотрите. Он пошел туда, — произнес я, тяжело поднимаясь.

Вожак метнулся к указанному месту. Он опустил голову, шумно втянул морозный воздух и замер. Шерсть на его загривке вздыбилась. Зверь поднял желтые глаза на меня и глухо зарычал.

— След свежий, — пробасил он. — Но пахнет скверно. Запах дурной. Пахнет горячкой и порченой кровью.

Я скрежетнул зубами.

— Веди, — коротко приказал я, перехватывая автомат.

Стая рванула по следу. Волки шли уверенной рысью, прорезая снежные заносы. Я бежал следом, стараясь не отставать. Дыхание сбилось на первых ста метрах. Грудь ходила ходуном, в правом боку болезненно закололо. Ноги гудели, но я заставлял себя передвигать ботинки, игнорируя усталость.

Можно было бы включить Звериную Силу, но она действует всего пять минут, а затем на меня такой откат навалит, что я просто рухну в сугроб и усну посреди леса. И дай бог, чтоб волки догадались меня обложить со всех сторон и не дать замерзнуть.

Мы углублялись в незнакомую часть леса. Следы Миши шли ровно, шаг был широким и уверенным. Покуда ровно.

Я смотрел на отпечатки и ловил себя на глупой надежде. Может, он здоров? Может, ворочался-ворочался, пытаясь хоть как покемарить, но затем, не найдя сна, встал и побрел куда-то? Сейчас мы выскочим на поляну, а он сидит на пне, чешет толстое пузо и басит удивленно: «Братцы, а чевой вы это такие переполошенные, аки белены объелися?»

Надежда эта грела душу ровно до того момента, пока между деревьями не показался пологий берег незамерзающего лесного ручья.

Волки резко затормозили, рассыпавшись по обледенелому краю. Я вывалился из кустов следом за ними, тяжело опираясь на ствол молодой осины и судорожно хватая колючий воздух ртом. Я вытер пот, заливающий глаза, и посмотрел на снег перед черной бегущей водой.

Картина на берегу заставила застыть на несколько долгих секунд.

Снежный покров у самой кромки льда был изрыт до мерзлой земли. Глубокие рваные борозды говорили о том, что огромный зверь отчаянно вгонял когти в почву. Ближайшие кусты оказались сломаны, а на стволе растущей рядом ольхи зияли свежие следыт того, что в кору кто-то яростно вгонял когти.

Миша был здесь. Был и явно боролся с тем, что очень часто настигает пораженных бешенством зверей, а именно с гидрофобией. Шатун топтался на месте, рвал землю когтями и пытался пересилить собственный организм, который отчаянно требовал воды.

Страшный диагноз, известный каждому леснику, подтвердился окончательно. Самый верный и самый поганый признак зрелого бешенства. Видал я такое в прошлой жизни, когда кобель сутки стоял над полной миской, выл от жажды в голос и не мог заставить себя сделать ни одного глотка. Гортань запирает намертво, и никакая воля тут не подмога, потому что мозг уже поражен, и мышцами управляет зараза.

Отметил я, холодея, и другое. От момента, когда Мишаня испачкался на тракте до этого изрытого берега прошло всего двое суток, не больше. В моем прежнем мире такая хворь зрела в звере неделями, в крупном и вовсе бы месяцами тлела. А здесь… Не по земным правилам работала зараза, ох не по земным.

В груди у меня начали скрести не то, что кошки, а целые, мать их, тигры, разрывая душу на части. Я представил, как он стоял здесь, изнывая от чудовищной жажды, смотрел на спасительную влагу и задыхался от спазмов.

Я стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли.

Нет. Пулю в лоб верному другу я пускать не стану. Мы навалимся на него толпой и повалим в снег. Паракорда в моих подсумках метров тридцать, хватит стянуть намертво и лапы, и морду, и каждый сустав в придачу. Притащу его в бункер, свяжу так, что и когтем не поведет, и глаз с него не спущу. А дальше пусть впрягается наука. Белка моя уже лежит в столичной лаборатории, пробы Василя крутят в склянках эльфийские алхимики. Умные головы грызут эту дрянь с разных сторон, и я им устрою третью. Ольгу подниму со всеми ее связями, из канцелярских ученых ответы клещами вытяну, а понадобится, так и два государства поставлю на дыбы. Но этой мохнатой горе сгинуть не дам ни за что.

Я поднял полный решимости взгляд на Вожака.

— Дальше, — хрипло скомандовал я, махнув рукой.

След от ручья изменился разительно, потому что больше не было ровной медвежьей походки. Отпечатки стали плутать и вилять из стороны в сторону. Шатун явно начал терять контроль над телом. Он заваливался на бок, волочил лапы, пропахивая в снегу кривые глубокие борозды.

Мы ускорили темп. Волки перешли на бег. Я рванул следом, игнорируя резь в легких и горящие огнем мышцы. Ветер свистел в ушах, колючие ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины.

Высоко над кронами елей раздался резкий, гортанный крик ворон. Черные птицы закружили над местом, хлопая тяжелыми крыльями и подавая сигналы.

Вожак мрачных волков вскинул морду, поймав запах прямо из воздуха и сорвался в галоп.

— Близко! — прорычал он на ходу. — След совсем горячий!

Собрав остатки сил, я рванул следом. Лес мелькал где-то на периферии. Сердце колотилось под горлом.

Мы вывалились из густого малинника на небольшую поляну. Я чудом не упал, зацепившись ботинком за очередной скрытый корень, и остановился, уперев ладони в колени.

Место оказалось до боли знакомым. Густые кроны вековых исполинов, старые узловатые корни, выпирающие из-под снега. Мы находились на самой границе тех дебрей, где некогда жил и проводил свой последний ритуал Лешрак.

Из всех углов бескрайней тайги хворого шатуна принесло аккурат сюда, к порогу мертвого хозяина.

В центре поляны, прямо посреди сугроба, замерла гигантская бурая гора.

Миша стоял спиной к нам. Его плечи были опущены, голова свесилась к самой груди. Густая шерсть висела грязными сосульками. Он не двигался, лишь мерно покачивался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся лапах.

Волки Мрака мгновенно обступили полукругом вокруг Миши. Они крались бесшумно, припадая животами к снегу и скаля белые клыки.

Во рту у меня стояла сплошная сушь. Я опустил автомат стволом вниз и сделал осторожный шаг вперед. Снег под подошвой громко скрипнул.

Над понурой башкой висела знакомая строка.[МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ] . Цвет ее покуда держался желтым, только успокаивал он меня слабо. Я слишком хорошо помнил, как быстро эти буквы умеют менять окрас. Быстрее, чем зверь успевает прыгнуть.

Козырь у меня оставался ровно один. «Друг зверей» переводил звериную речь, и это была лишь видимая его половина. Вторая умела понимать чужие чувства, уговаривать, усмирять. Возьмет ли эта ласка мозг, выеденный хворью, не знал ни я, ни, подозреваю, сама Система.

— Миш, — хрипло позвал я. — Миш, ты меня слышишь?

Ветер стих. Ветви замерли.

Медведь вздрогнул. Бурая туша замерла. Огромный зверь медленно, невероятно медленно начал поворачиваться в мою сторону.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляю с завершением первого этапа скрытой цепочки задач. «Беда на тракте» завершена. Активирована задача «Спасти рядового Мишу».]

Глава 2

Движения Миши выходили рваным и неровным. Шатун переставлял лапы тяжело переваливаясь. Я невольно стиснул цевье автомата, а в горле пересохло.

Миша повернул морду в мою сторону и вперился взглядом.

Густая и мутная слюна пузырилась на брылях, тянувшись длинными нитями к самой земле, и волоклась по снегу. От желтых глаз зверя, которые я привык видеть умными, проницательными и почти человеческими, почти ничего не осталось. Белки налились багровой кровью, зрачки расширились до предела, затопив почти всю радужку чернотой.

Светящаяся строка над его косматой башкой дрогнула. Желтые буквы, складывающиеся в слова [МЕДВЕДЬ-ШАТУН], пошли рябью и стали наливаться тревожным оранжевым цветом.

И как бы внутренне я не пытался нащупать нашу с Мишей связь, попытаться остановить изменение цвета, но ничего не откликалось. Цвет планомерно изменялся и дальше.

В прошлой жизни мне доводилось провожать товарищей. Я приходил в больничную палату, сидел на шатком стуле возле койки, смотрел, как болезнь неумолимо выедает из человека жизнь. Но там все шло своим чередом, по капле. Человек угасал, терял силы, разум затуманивался медленно, давая время попрощаться и свыкнуться с неизбежным.

Здесь же болезнь корежила мудрое существо, превращая моего лохматого друга в обезумевшую машину для убийства прямо на моих глазах. От могучего шатуна валил густой пар. Шкура его взмокла насквозь, показывая всем вокруг, что жар сжирал его изнутри.

Шатун зажмурился до глубоких складок на переносице. Он резко мотнул головой вправо, затем влево, разбрасывая вокруг себя ядовитую пену. Здоровая когтистая лапа взмыла вверх и тяжело ударила по круглому уху. Миша бил сам себя, отчаянно пытаясь вытряхнуть из могучего черепа невидимую заразу и заглушить стук в висках.

Зверь захрипел. Звук рождался глубоко в его широкой груди, клокотал в горле и вырывался наружу жутким надрывным сипом. Когти на передних лапах с хрустом вонзились в мерзлую землю, оставив глубокие борозды. Миша вспарывал промороженную почву, выворачивая земляную крошку вперемешку со льдом. Бурая туша содрогалась от чудовищных мышечных спазмов.

Он боролся. Боролся изо всех оставшихся сил. Я видел это страшное противостояние. Могучий житель леса не желал сдаваться невидимому врагу. Мышцы на его загривке перекатывались буграми, челюсти сжимались с таким жутким скрежетом зубов, что звук отчетливо долетал до меня через всю поляну.

Вспомнился мне тот самый соседский кобель из детства. Сперва он сутки стоял над полной миской и выл от жажды, а после начал рвать цепь и кидаться на всякую тень. Добрый был пес, мы с ним хлебом делились. Я, мальчишка, глядел тогда через забор в его пустые стеклянные глаза и не находил в них ни капли узнавания. Вопрос тот в деревне решила картечь, и решала она его во дворе, при мне. Нынче я смотрел в такие же глаза у существа, способного одним ударом переломить пополам вековую сосну. И картечь в этот раз в судьи не годилась.

Волки Мрака по бокам от меня начали нервно переступать лапами. Вожак припал брюхом к снегу, черная шерсть на его хребте встала дыбом. Звери чуяли исходящую от медведя смертельную опасность, а чувствительные носы ловили густой запах испорченной крови и ярости.

Миша снова поднял тяжелую голову. Из его разинутой пасти вырвался стон, полный невыносимой и всепоглощающей муки. Рыка в этом звуке не осталось вовсе.

— Е… егерюшка, — выдавил из себя медведь.

От этого надломленного голоса у меня внутри все сжалось. Бас шатуна растерял всю свою былую мощь и основательность и теперьиз его гортани лилась одна сплошная агония. Слово далось ему невероятным усилием.

— У… ух… ха… ди…

Оставалось гадать каким только чудом ему удавалось сдерживать себя и продраться сквозь пожирающую мозг болезнь, чтобы сказать эти два слова из последних сил. И тратил он их на то, чтобы уберечь меня. Пока в звере остается такое донышко, за зверя дерутся до конца и это мне было ясно без всяких системных подсказок. Бьются, как за лучшего друга.

Миша снова мотнул головой, разбрызгивая из пасти свежую порцию розово-пенящейся слюны. Он попытался сделать шаг назад, прочь от меня. Хотел уберечь, спрятаться, уйти в самую глухую чащу и сдохнуть там в полном одиночестве. Огромная лапа поднялась, зависла в морозном воздухе и тяжело опустилась обратно.

Болезнь не пускала, намертво сковав его волю и приказывала атаковать.

— Бе… ги… — просипел медведь, и из его пасти на белый снег упала крупная, густая капля крови.

Он с силой прокусил собственный язык, намеренно причиняя себе боль, лишь бы удержать челюсти сомкнутыми и не броситься вперед.

Холодный пот покатился по моему лбу, заливая глаза и заставляя часто моргать. Дыхание со свистом вырывалось из горящих огнем легких. Руки сами, на вбитом двумя жизнями рефлексе, вскинули автомат к плечу.

Миша зарычал. Коротко, глухо, захлебываясь собственной кипящей кровью. Багровая пелена в его глазах окончательно затопила последние проблески ясного сознания, заставляя зверя припасть на передние лапы, скаля длинные пожелтевшие клыки.

Светящаяся строка над его макушкой резко вспыхнула. Оранжевый цвет исчез, мгновенно сменившись насыщенным, кроваво-красным оттенком. Буквы замерли, перестав дрожать.

Больше никаких иллюзий. Прежнего лохматого товарища на этой поляне не осталось. Передо мной стоял лютый, беспощадный враг, готовый рвать живую плоть на кровавые куски.

Внутри медвежьего черепа варилось жгучее варево. Густая, непрекращающаяся боль давила на толстые кости изнутри, грозя разорвать лоб на мелкие щепки. Глаза резало так невыносимо, словно лихой человек засыпал под самые веки горсть колотого льда вперемешку с битым стеклом и теперь безжалостно проворачивал эту дрянь.

Миша тяжело переступал по истоптанному снегу. Огромные лапы ощущались чужими. Когти цеплялись за ледяную корку, пытаясь найти хоть какую-то опору для слабеющего тела.

Хворь говорила не по-лесному. Она била набатом прямо в основание затылка, отдаваясь тупыми, пульсирующими толчками в самом позвоночнике.

ПОРВАТЬ.

УБИТЬ.

Житель тайги отчаянно мотал башкой, силясь вытряхнуть жуткое наваждение. Вся медвежья суть, копившая лесную мудрость не один десяток зим, противилась злому дурману. Он грузно осел на задние лапы, царапая когтями мерзлую землю. Шатун пытался найти спасение в привычном холоде, пытался прижаться пылающим брюхом к спасительному снегу, но стужа больше не приносила облегчения.

— Изыди, напасть окаянная, — билась слабеющая мысль под толстой костью.

Миша пытался задавить заразу, протолкнуть ее в самую глубину желудка, вытошнить прямо на сугроб вместе с ядовитой пеной. Болезнь упрямо ползла выше, цепляясь за воспаленные нервы раскаленными крючьями. Она выжигала нутро, требуя немедленного выхода для накопившейся ярости.

КУСАТЬ. КРОВЬ. РВАТЬ.

Сквозь мутную пелену, застилающую взор, шатун с трудом разглядел двуногую фигуру на поляне. Ветер донес знакомый до боли запах. Дух старой брезентовой куртки, прогорклого оружейного масла, крепкого заваренного чая и человеческого пота. Этот запах намертво сплелся в медвежьей памяти с теплым уютом бетонной норы, шкворчащей на плите сковородой и тяжелой, но очень ласковой рукой на жестком загривке.

Напротив стоял егерюшка. Его верный товарищ. Человек, своими руками отстроивший разоренную рогатым бесом берлогу. Двуногий, который разумел звериное слово, кормил его со сковороды и ради которого шатун готов был порвать любого чужака в мелкие клочья. Медведь потянул носом воздух, пытаясь зацепиться за этот родной аромат, как за спасательную веревку в бушующем потоке.

РАСТЕРЗАТЬ. СМЕРТЬ. ЯД.

Глухой приказ ударил по натянутым нервам хлыстом, и острая боль прошила хребет от копчика до самой шеи. Мышцы на медвежьих скулах судорожно дернулись, повинуясь чужой безжалостной воле. Огромные челюсти начали медленно расходиться в стороны, готовясь выпустить наружу оглушительный охотничий рев и сомкнуться на теплом горле добычи. Тело больше не принадлежало медведю, оно сдавало позиции, отходя во власть кипящей в венах заразе.

Понимал косолапый, что стремительно уходит в беспросветную тьму. Знал и то, что лапы вот-вот сами бросят его вперед, на верного друга. Остатки разума вспыхнули в последней отчаянной попытке защитить егеря от самого себя.

Миша собрал всю свою оставшуюся волю в единый тугой кулак. Массивные челюсти резко захлопнулись. Длинные пожелтевшие клыки с влажным чавканьем вонзились в собственный толстый язык, пробивая жесткую плоть насквозь.

Рот мгновенно наполнился горячей солоноватой жидкостью. Густая кровь потекла по чувствительному нёбу, обильно смешиваясь с ядовитой пузырящейся пеной. Острая, прошивающая мозг вспышка боли в прокушенном языке на краткий миг прояснила мутный разум шатуна. Зверь успел выдавить из перехваченного спазмом горла жалкий, булькающий хрип, вкладывая в него последнюю осознанную просьбу уходить прочь и спасать свою жизнь.

Но проклятой хвори до прокушенного мяса не было абсолютно никакого дела. Жалости она не ведала. Ей требовалось свежее, живое тепло. И чтобы все живое вокруг перестало дышать.

РВАТЬ. МЯСО. НЕСТИ. ЯД.

Новый чудовищный спазм скрутил широкую грудную клетку. Легкие обожгло крутым кипятком вместо морозного таежного воздуха. Сопротивляться стало попросту нечем. Разум медведя окончательно рассыпался в труху, исчезая в ревущем пожаре слепого безумия.

Непроглядная багровая мгла хлынула из самого затылка, стремительно затапливая глазные яблоки. Белый истоптанный снег, черные стволы вековых деревьев, напряженные силуэты волков и фигура человека с автоматом окрасились в сплошной темно-красный цвет. Физическая боль мгновенно растворилась и вместо нее пришло только одно: желание убивать и рвать плоть когтями. Рвать клыками. Раскидывать внутренности. А затем — бежать дальше и искать новую жертву.

Миша взревел. Клокочущий звук разорвал морозную тишину и ударил по ушам. Огромная туша сорвалась с места, рванув в мою сторону, выбрасывая под себя пудовые комья снега и земли с листвой.

Стрелять я не стал. Палец так и не лег на спусковой крючок, рука попросту не поднялась. Я сам сдернул ремень с плеча, и автомат глухо плюхнулся в сугроб. Выход у меня оставался ровно один, и пользоваться им следовало незамедлительно.

«Сила Зверя».

Мысленный приказ сработал мгновенно. Кровь ударила в виски, мышцы спины и бедер натянулись до звенящей боли. Ледяной воздух ворвался в легкие, принеся с собой невероятно острый запах звериного пота, старой хвои и ржавой крови. Мир вокруг вязко замедлился.

Я набрал полную грудь воздуха и гаркнул во всю глотку.

— Взять его! Шкуру рвать! За горло не хватать! Прижать к земле!

Волки одновременно взвыли да так сильно, что я обостренным слухом услышал, как где-то метрах в двухстах с веток сорвалась стая ворон.

Где-то вдали закричал испуганный козодой.

Странно выходило. Когда-то слышал я такое народное поверие, что кричат эти птицы только тогда, когда провожают кого-то в последний путь.

И сегодня я собирался доказать, что эти суеверия ничего для меня не значат.

Черные тени сорвались с места единой волной. Волки Мрака бросились на обезумевшего шатуна.

Вожак прыгнул первым, впиваясь длинными клыками в огромное медвежье бедро. Остальная стая повисла на боках, вгрызаясь в густой бурый мех. Шатун зарычал и отчаянно замотал огромной башкой. Зверь встал на дыбы, раскидывая стокилограммовых волков в разные стороны, как детей. Двое хищников отлетели в глубокий сугроб, жалобно заскулив от мощного удара. На поляне клацали челюсти, снежная пыль стояла непроглядным столбом.

Я рванулся в самую гущу побоища. Магический жар внутри требовал немедленного выхода, ноги пружинили, отталкиваясь от земли с невиданной мощью.

Медвежья когтистая лапа мелькнула сбоку. Острые когти со свистом рассекли воздух в волоске от моего правого уха, ударив порывом ветра по обветренной щеке. И если бы он попал, то располосовал бы меня на четыре части от макушки до самого паха, как пить дать.

Я пригнулся, уходя от второго смертельного замаха, шагнул вплотную к ревущей горе меха и навалился на широкую шею.

Навык давал мне все то, что было у Миши и других зверей. Но в данный момент мой вес превосходил человеческий в несколько раз, что позволяло бороться с полутонным зверем. Мы рухнули в снег клубком, под ребрами ощутимо ходило ходуном гигантское, пышущее жаром тело. Волки тут же навалились сверху, придавливая дергающиеся лапы шатуна к земле.

Пальцы лихорадочно выдернули из бокового подсумка моток зеленого паракорда. В деревне на ветеринарных уколах мы валили быков втроем, с веревками и по счету. Наука та самая, только бык не метил тебе в глотку. Первым делом следовало обезопасить клацающую пасть. Я перекинул скользящую петлю под нижней челюстью, накинув на верхнюю. Медведь захрипел, мотая башкой и пытаясь достать меня клыками. Густая слюна брызнула мне прямо на воротник куртки. Я до хруста стиснул зубы, навалился локтем ему на скулу и с силой затянул прочный узел, стягивая синтетическим узлом челюсти намертво.

— Лапы держите! — прохрипел я, перехватывая моток веревки, прекрасно понимая, что сковать медвежьи жевалки это только одна пятая работы, потому что лапы… ох эти лапы… ЛАПИЩИ! Упаси господь под них попасть.

Волки послушно вцепились в бурые конечности всей стаей, став живой дыбой, не давая Мише ими размахивать. Я обхватил левую переднюю лапу, зафиксировал узел, после чего скаканул ко второй и проделал тоже самое. Узел был специфическим и самозатягивающимся.

Отойдя на шаг, я сделал несколько мотков себе на предплечье, ухватившись за паракорд.

— Насчет три бросайте передние и заскакивайте ему на спину! Я буду стягивать. Держите задние! Раз, два… ТРИ!!!

Волки отпустили передние лапы, и я дернул со всей силы, стягивая.

Суставы зверя жутко трещали, мышцы бугрились под шкурой, отчаянно сопротивляясь насилию. Веревка врезалась мне в ладони, обжигая кожу сквозь ткань перчаток.

Волки навалились всей стаей на Мишу сверху, прижимая его к земле. Миша ревел. Ревел яростно и отчаянно, мотая связанной мордой, выпучив обезумевшие глаза.

Я сделал несколько плотных витков, стягивая медвежьи запястья, после чего перекинул длинный шнур и потянул к задним лапам.

— Держите! Вяжу!

Продев очередные петли на правой задней и затем левой, я стал стягивать Мишу, чтобы все его четыре лапы были собраны друг к другу.

Медведь глухо замычал сквозь связанную пасть. Он отчаянно бился в путах, выгибал спину дугой и рыл снег перетянутыми лапами. Подняться он был совершенно не в силах.

Магический жар в моей груди погас для меня крайне внезапно. Во всей этой суматохе я даже не успел заметить, как обычные и невероятно долгие пять минут пролетели со скоростью пули.

Откат ударил по организму так сильно, что в глазах мгновенно потемнело. Колени подогнулись, отказываясь держать вес тела. Я рухнул на бок, привалившись лицом к колючему снегу. Икры и бедра скрутило судорогой, желудок подкатил к самому горлу, разлив по полости рта желчную горечь.

Второй раз за три дня я гонял ультимативку через это тело, и телу это очень не нравилось.

Молодой организм стонал от дикой перегрузки, требуя долгого отдыха. Разум гнал эти жалкие желания прочь. Расслабляться в зимнем лесу запрещалось категорически. Безумный зверь лежал связанный, а тайга ошибок и слабости не прощала.

Я оперся дрожащими руками о землю и заставил себя сесть. Холодный ветер немедленно пробрался под мокрый от пота свитер, вызывая крупную дрожь.

— Ты как, егерь? — встал возле меня вожак, глядя сверху-вниз. — Дурно выглядишь.

— Стеречь его, — выдохнул я стае, с трудом ворочая пересохшим языком.

Пальцы непослушно расстегнули ножны, и я вытянул охотничий нож, после чего побрел к ближайшим кустам молодого осинника.

Острое лезвие принялось рубить упругие стволики. Дерево поддавалось крайне неохотно. Вскоре на снегу лежали четыре ровные длинные жерди, а следом я нарезал толстых еловых лап. И что не говори, а смолистый запах вдыхать куда приятнее, чем гнилостный от зараженной слюны.

Я сложил жерди крестом и туго перевязал их остатками паракорда. Волокушу я вязал по науке деда Тимофея. Старый лесничий на таких вытаскивал из чащи подраненных лосей и приговаривал, что худая волокуша хуже худого коня. Сформировав широкую раму, я густо устелил ее нарубленным лапником, искренне надеясь, что эта конструкция сможет уволочь пятисоткилограммового медведя.

Погрузка отняла у нас последние крохи сил. Вожак и самые крупные волки вцепились зубами в бурую шкуру, упираясь задними лапами.

Мы тянули, скользили на льду, падали на колени и снова тянули. Огромная туша медленно наползла на деревянную раму.

Медведь глухо ворочался, рычал сквозь стянутую пасть и пытался развалить нашу спасительную конструкцию.

Я нарезал из свободных строп прочные лямки. Широкие петли легли на мощные груди Вожака и еще четырех крупных волков. Себе я оставил самую толстую веревку. Шнур лег через левое плечо, врезаясь в натруженную ключицу.

— Пошли, братцы, — хрипнул я, налегая на лямку. — Отволочем его к моему бункеру.

Волки сначала не могли понять, что я от них хочу, но когда я стал тянуть, то они быстро сообразили, что стали теперь стаей для упряжки.

А там глядишь и никакой гравиборд мне не нужен будет… Стану рассекать по лесу, как самый настоящий Леший, катаясь на Волках Мрака. От такого вида сюда ни один браконьер больше в жизни сунуться не посмеет.

Снег натужно заскрипел под деревянными полозьями, и волокуша медленно сдвинулась с места.

Дорога назад превратилась в одну бесконечную пытку. Темнота скрывала ухабы и поваленные стволы. Мы тащили полутонный мычащий груз сквозь густые лесные дебри. Веревка натирала кожу сквозь плотную ткань куртки. Холодное дыхание обжигало гортань. Гравиборд мой так и остался зарытым в сугробе у поляны схода. Ну да железке в снегу ничего не сделается, а крюк за ней стоил бы нам лишнего часа. Потом зайду.

Волки шли рядом, низко опустив головы. Бока зверей тяжело вздымались, с высунутых длинных языков капала горячая слюна. Шатун на волокуше не прекращал свою бессмысленную борьбу. Медведь дергался, раскачивая самодельные сани из стороны в сторону, усложняя нашу задачу вдвое. Каждый его мышечный рывок отзывался острой болью в моем левом плечевом суставе, и я прекрасно понимал, что увижу, когда зайду в дом и гляну в зеркало.

Сплоховал я что-то… надо было взять с собой Бу, он бы смог Мишу немного «приподнять» своей магией, как мне кажется. Ведь У-ука-то он смог «придавить» к земле? Вот и Мишу, думаю, смог бы немного нам облегчить. И тогда быстрее бы дело пошло.

Эх, Егор Павлодмитрич, дурья твоя башка.

Соленый пот катился по лицу, тут же замерзая на бровях мелкими сосульками. Я смотрел исключительно себе под ноги. Ботинок опускается в рыхлый снег. Толчок. Второй ботинок. Толчок. Лес тянулся монотонно тянулся, очень долго не меняясь вообще. Сколько часов сожрала эта дорога, я сказать бы не взялся. Небо над макушками елей начало едва заметно сереть.

Впереди забрезжил долгожданный свет дежурной лампы, а следом из темноты вынырнул бетонный козырек бункера.

Упряжка выкатилась на расчищенную площадку перед металлическим входом. Я скинул натершую плечо лямку, сделал неаккуратный шаг, нога подкосилась, и я тяжело осел прямо на холодную бетонную ступеньку крыльца. Хорошо, что головой не прислонился со всего размаху.

Вожак медленно подошел ко мне. Огромный волк стряхнул с себя веревочную шлею, сел напротив и внимательно посмотрел в мои уставшие глаза. Желтые радужки тускло мерцали в свете электрического фонаря.

— Мы донесли его, егерь, — пророкотал волчище, тяжело переводя дух. — Что будет с косолапым дальше? Хворь сожрала его разум. Он не ведает своих.

Я вытер мокрый лоб грязной перчаткой.

— Буду делать все, чтобы его спасти, — ответил я тихо. — Покуда дышит, надежда остается.

Мой взгляд переместился на остальных тяжело дышащих в снегу волков.

— Вы свой долг передо мной закрыли. Теперь слушай мой наказ, Вожак. Разбейте стаю, прочешите каждый угол этого квадрата. Бдите все лесные тропы. Ежели кто из зверей подает похожие признаки бешенства, в драку не лезьте. Сообщайте мне, как и было сказано на сходе. Я приду и разберусь.

Волк Мрака медленно кивнул массивной головой.

— Твое слово услышано. Стая будет смотреть в оба.

Зверь развернулся, глухо рыкнул своим собратьям, и черные тени одна за другой растворились в ночной тайге. Начавший падать свежий снег очень скоро скроет их следы. Я остался на бетонной площадке совершенно один.

Тишину нарушало только мычание связанного медведя.

Миша лежал на нарубленных еловых лапах, медленно покрываясь блестящим инеем. Глаза безумно вращались, налитые дурной кровью. Мутная пена проступала сквозь плотные витки паракорда на морде, замерзая грязными сосульками на жесткой шерсти. Зверь дергал связанными лапами, пытаясь порвать путы, и глухо, утробно рычал.

Я уперся ладонями в обледенелый бетон и заставил себя встать. Колени отчаянно дрожали. Подойдя к волокуше, я тяжело опустился на корточки прямо в снег. Мороз мгновенно пробрался сквозь теплые штанины, кусая суставы.

Я стянул рукавицу и протянул ладонь, положив ее на дергающееся медвежье плечо.

— Ну и что мне с тобой делать, друг? — спросил я в пустоту зимней ночи.

Лекарств у меня не имелось совершенно. Белка моя только нынче в обед улетела в столичные лаборатории, и покуда ученые головы разберут заразу по косточкам, пройдут дни, а то и недели. Пробирки эльфийских алхимиков крутились где-то в резервации с тем же неспешным сроком. А у Миши в запасе не было и одной ночи. Сердце шатуна попросту не выдержит такого бешеного ритма и постоянного мышечного напряжения.

Мысль пришла внезапно, ударив в уставшую голову яркой вспышкой.

А что… что, если попробовать? Вдруг, если не вылечит, то хотя бы отсрочит неизбежное? Ведь и терять-то нам обоим было абсолютно нечего.

Я перенес вес вперед, положил обе обнаженные ладони на широкую, часто вздымающуюся медвежью грудь и закрыл глаза, полностью сосредоточившись.

«Исцеление».

Глава 3

Мягкое и едва уловимое поначалу тепло зародилось где-то глубоко в груди. Оно скользнуло по моим рукам вниз, собираясь в ладонях. Я приоткрыл веки и увидел, как из-под пальцев начинает пробиваться зеленоватое свечение. Свет потек, плавно просачиваясь сквозь грязный бурый мех прямо в пылающее нутро огромного зверя.

На себе я эту силу гонял не раз и знал ее повадку. Работала она приятно, снимала напряжение, придавала сил и унимала боль.

Ладони ощущали, как под толстой шкурой бьется загнанное сердце медведя. Удары следовали один за другим с пугающей скоростью и такой силой толчка, словно в следующий момент проломят грудную клетку. Я стиснул зубы до скрипа, посылая магическую энергию все глубже, стараясь залить светом каждую воспаленную жилу шатуна.

Давай, родимая, вытягивай. Я мысленно подгонял лечилку, словно это может как-то повлиять. Молиться я отвык еще в той жизни, а тут поймал себя на том, что губы сами шевелятся, перебирая что-то беззвучное и очень старое.

Светящаяся строка над башкой зверя начала меняться прямо на моих глазах.

Кроваво-красный оттенок букв, кричащий о смертельной угрозе и полном безумии, вдруг мелко задрожал, и по краям надписи проступили более светлые пятна. Я вглядывался в системный маркер, не веря своим глазам. Красный цвет неохотно начал выцветать, приобретая оранжевый оттенок.

Зеленое свечение под руками разгоралось все ярче. Оранжевые буквы над головой шатуна подернулись рябью в очередной раз и наконец налились желтым цветом. Цветом моего прежнего лохматого товарища.

Жуткие мышечные судороги, сотрясавшие полутонную тушу, начали отступать. Миша перестал мотать связанной мордой и пытаться скрести снег перетянутыми лапами. Бурые бока расслабились, тело грузно осело на еловый лапник волокуши. Зверь медленно прикрыл налитые дурной кровью глаза, а злобно клокочущий сип в гортани перешел в протяжный выдох.

Губы сами собой растянулись в слабой и вымученной улыбке. Получилось?.. Кажется, получилось…

Усевшись на задницу, я потер влажный лоб рукавом куртки, и мое внимание привлекла неестественная тишина.

Только что Миша ерзал, суетился, пытался разорвать путы, скреб землю, а сейчас… сейчас было тихо. Слишком тихо.

Я невольно покосился на Мишину грудную клетку.

Она не двигалась.

Улыбка мгновенно сползла с лица; я резко подался вперед, прижимая ладонь к мохнатым ребрам.

Ни одного удара.

Загнанного стука огромного сердца больше не было. Дыхание, еще секунду назад вырывавшееся из ноздрей шатуна белыми клубами пара, исчезло полностью.

Желудок мгновенно скрутило, холод пробрал от копчика до самой макушки.

Нет. Только не это!

Я лихорадочно переставил ладони выше, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию на толстой шее. Пальцы дрожали так сильно, что я едва мог удержать их на месте.

Ни удара, ни дрожи.

Руки сами дернулись было к его грудине по старой людской науке. В той жизни я дважды качал утопленников на речном берегу, до хруста ребер, до седьмого пота, и одного даже выкачал. Только наука та писана под человека. Против этой мохнатой горы мои ладони годились разве что для почесывания за ушком. А лечилка ушла вся, и новый заряд Система выдаст лишь через шесть часов.

Шесть часов…

Светящаяся строка над лобастой головой мигнула. Желтые буквы поблекли, истончились и погасли, как гаснет уголек.

— Нет… нет нет нет нет нет НЕТ! МИША, НЕТ! — голос сорвался на хрип.

Отчаяние захлестнуло с головой, заставляя вцепиться обеими руками в бурое плечо и со всей дури толкнул тяжелую тушу. Огромная голова мотнулась в сторону, связанные лапы безжизненно стукнулись друг о друга.

— Вставай, косолапый! Очнись! — заорал я в ночную темень, тряся его за шкуру.

Горло стянуло жестким узлом, перекрывая кислород. Я колотил кулаками по могучей груди, пытался раскачать неподъемное тело, отказываясь верить в случившееся.

Я убил его. Вот этими самыми руками. Хотел выжечь заразу, а выжег последние силы из загнанного сердца. Измочаленный хворью организм моего чуда попросту не вынес. Болезнь ушла и утащила хозяина следом, как тонущий утаскивает спасателя.

Пальцы судорожно скребли промерзшую землю под волокушей. Горькие рыдания рвались наружу, сотрясая плечи.

За семьдесят лет прошлой жизни я разучился реветь при виде мертвых зверей. Но терять друга… терять друга всегда тяжело. Особенно так.

На этом загривке я ездил через тайгу, держась за колтуны. Про эти самые лапки он шутковал, когда мы ремонтировали берлогу. Этой мордой тыкался мне в плечо на рыбалке, приговариваю «чу, егерюшка, клюет я тебе говорю!».

Но Миша не дышал.

Тайга вокруг молчала.

Миша плыл в густом и вязком киселе.

Его сознание оказалось наглухо заперто внутри собственного тела. Вокруг колыхался сплошной багровый туман, что обволакивал липкими щупальцами, забивался в глотку и обжигал внутренности. Жар стоял невыносимый. Казалось, кто-то развел огромный костер прямо внутри медвежьего черепа, и теперь толстая кость медленно плавилась от чудовищной температуры.

Медведь лежал на невидимом дне, свернувшись плотным калачиком и закрыв лапами морду. Он проиграл. Хворь оказалась сильнее древней таежной породы. Зараза выела разум, выпила силы и оставила после себя лишь бесконечную боль. Миша ждал конца и молил старых лесных хозяев поскорее прибрать его к себе. Молил, хоть и видел своими глазами, как последний из хозяев осыпался трухой и валежником на снег. Больше просить в этом лесу было некого.

Время здесь не имело никакого смысла, потому что ощущалось иначе.

И внезапно глухую тишину багрового кошмара разорвал странный звук.

Что-то зашипело совсем рядом, словно кто-то пролил воду на раскаленные камни. Миша с трудом приоткрыл тяжелые веки, пытаясь сквозь пелену жара разглядеть причину шума.

Густая кровавая мгла прямо перед его мордой пришла в движение. Багровый туман неохотно начал расступаться, расползаясь в разные стороны густыми хлопьями. В самом центре этого жуткого морока образовалась узкая светлеющая брешь. Стенки кровавого тумана закручивались спиралями, расступаясь в стороны перед ползущим зеленоватым свечением.

Шипение становилось громче. Багровый дурман расступался все шире, образовывая длинный тоннель.

Миша с трудом пошевелил передней лапой, ощущая неимоверную слабость. В этот миг из глубины образовавшегося прохода потянуло сквозняком. Тонкая струйка спасительной прохлады коснулась пылающего медвежьего носа.

Шатун жадно втянул воздух.

Холод принес с собой запахи. Острый аромат промерзшей еловой хвои. Легкий дух сгоревшего пороха. Привкус домашнего очага. И еще один запах: старой брезентовой куртки, машинного масла и человеческого пота. Запах егерюшки.

Запах друга.

Теплое чувство слабо шевельнулось где-то под огромным сердцем. Миша оперся на дрожащие лапы и сделал первый неуверенный шаг в сторону зеленоватого тоннеля. Багровый морок пытался цепляться за бурую шерсть, тянул назад в удушливую яму, но запах морозного леса звал за собой слишком настойчиво.

Шатун брел по образовавшемуся коридору, тяжело переставляя лапы. С каждым пройденным метром жар в затылке понемногу спадал. Светлеющий выход становился все больше, маня медведя выйти из бесконечного кошмара в настоящий живой мир.

Миша сделал последний тяжелый шаг, окунувшись в спасительную прохладу.

Зверь с трудом приподнял тяжелые веки. Глаза открывались неохотно, ресницы слиплись от замерзшей влаги.

Мутная пелена постепенно рассеивалась. Прямо перед собой шатун разглядел расчищенную заснеженную площадку, освещенную тусклой желтоватой лампой. Сбоку маячила знакомая серая бетонная стена. Холодный ветер приятно ласкал онемевший нос.

А самое главное заключалось в том, что рядом пахло человеком.

Миша ощутил на своем боку чужой горячий лоб. Кто-то сильно и отчаянно тряс его за плечо, толкая в ребра с такой силой, словно пытался разбудить от вековой спячки. Медведь попробовал пошевелить передней лапой и тут же почувствовал неестественную стянутость. Крепкая веревка намертво впилась в суставы, не позволяя сделать ни единого движения. Челюсти тоже оказались накрепко связаны, причиняя боль в прокушенном языке.

Огромное тело пылало собственным жаром вернувшейся жизни.

Перед глазами все еще немного плыло, контуры бункера двоились. Медведь сглотнул вязкую слюну, заставил связанные челюсти чуть приоткрыться, напряг горло и издал глухой, слабый звук.

— Е… евевюфка? — пробасил он, вкладывая в это слово все вернувшиеся крупицы разума, с трудом ворочая распухшим языком в связанной пасти.

Человек на его груди мгновенно замер, перестав сотрясаться от глухих рыданий.

Шатун тяжело вздохнул, пустив пар из ноздрей, скосил глаза на прижавшуюся к его боку фигуру и добавил заплетающимся языком.

— А… а фде мы?

Я сидел на промерзшей земле, наплевав на все меры предосторожности. Тело само подалось вперед, я уткнулся лбом в медвежью шерсть и молча содрогался всем существом. Ледяной ветер забирался под расстегнутый воротник куртки, выстуживал вспотевшую спину, но я совершенно не чувствовал мороза. Внутри разлилась горечь потери, и края ей не было не видать.

Плечи мелко вздрагивали, челюсти сжались до ноющих корней зубов. Я вдыхал запах мокрого меха, пропахшего лесом и кровью, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу тяжелый ком.

Я ведь видел все собственными глазами. Светящаяся системная надпись над косматой башкой мигнула, поблекла и пропала насовсем. Огромная грудная клетка под ладонями замерла, перестав подниматься.

Пальцы правой руки намертво вцепились в колтуны на загривке зверя. Гортань саднило от подавленных глухих хрипов. Весь жизненный опыт и таежная закалка оказались пустым местом перед лицом утраты верного лохматого друга.

Голова тем временем работала сама по себе, отдельно от всего прочего. Так уж она у меня устроена, паскуда старая, что даже над мертвым другом принимается прикидывать порядок дел. Землю по зиме не возьмешь ни лопатой, ни ломом. Значит, костер. Дров надо возов пять, а то и шесть. Волокушу под низ пустить, лапника сверху набросать.

— Е… евевюфка?

Звук донесся откуда-то снизу.

Я застыл. Дыхание перехватило на половине вдоха, а грудь болезненно сдавило. Руки сами собой разжались, выпустив медвежий мех.

Морок? Почудилось от переутомления и горя?

Я медленно оторвал лицо от мокрой шкуры и поднял голову.

Миша лежал на боку, тяжело втягивая морозный воздух ноздрями. Запутанная в синтетические веревки морда чуть приподнялась над волокушей. Зверь моргнул, прогоняя налипший на ресницы иней, и посмотрел прямо на меня.

Темные, глубокие и совершенно осмысленные медвежьи глаза с легким непониманием оглядывали бетонный козырек бункера, заснеженный двор и мою замерзшую физиономию. Над башкой снова тускло мерцала знакомая желтая строка восьмого уровня.

Мигнула, вернулась и горит ровнехонько.

— А… а фде мы? — просипел шатун, с трудом ворочая прокушенным языком в туго стянутой пасти.

— Миша! Мишка! Родной мой! — выкрикнул я хриплым голосом.

Я снова привалился к гигантской туше, обхватив руками мохнатую башку, зарывшись пальцами в шерсть, с силой трепля круглые уши. Медведь тихо засопел, уткнувшись мокрым кожаным носом мне прямо в плечо, пачкая куртку, но мне до этой грязи не было совершенно никакого дела.

Друг живой. Дышит. Разговаривает.

Я поспешно отстранился и потянулся к поясу, вытащив из ножен охотничий нож.

— Сейчас, погоди немного, сейчас ослаблю, — забормотал я торопливо, придвигаясь к морде шатуна.

Острое лезвие аккуратно подцепило тугой зеленый узел под нижней челюстью. Синтетический шнур поддался с треском, лопнул, и я стянул с медвежьей пасти остатки веревки, при этом огромные когтистые лапы я оставил намертво связанными. Доверие доверием, радость радостью, однако в лесу рисковать понапрасну нельзя категорически. Зверь только-только вынырнул из жуткой горячки, а значит, требовалось перестраховаться и поглядеть на его дальнейшее поведение.

Резать веревку под клыками я и вовсе бы не стал, будь моя воля. Только связанная пасть у зверя после такой горячки означала верную смерть от жажды или удушья, а разговор с товарищем через путы выходил и вовсе издевательский. Лезвие я вел медленно, а лицо держал в стороне от челюстей.

Миша шумно выдохнул, широко зевнул, обнажив пожелтевшие клыки, и с громким клацаньем сомкнул челюсти. Шатун потерся мордой о край самодельной волокуши, счесывая с усов намерзшую ядовитую пену.

— Ох, егерюшка, — пробасил он, и голос его постепенно обретал привычную лесную глубину. — Чего ж вы меня так скрутили-то дюже крепко? Лапы ажник затекли, и не чую я их. Я ж пошевелиться не могу. И яко мы тут оказалися, вразуми меня?

Я сунул нож обратно в ножны, чувствуя, как начинают дрожать колени от спадающего напряжения. Опустившись прямо на затоптанный снег рядом с волокушей, я посмотрел на медведя.

— У моего бункера мы, Миш. Мы тебя на волокуше привезли.

Шатун удивленно пошевелил ушами, попытался приподнять связанную переднюю лапу и со стуком уронил ее.

— До бункера твоего? Энто как же так вышло? Я помню, пошел к ручью водицы испить… В горле пересохло, сил терпеть вовсе не было. Подошел к бережку, водицу светлую увидал… И все. Потемнело в глазах. Дальше мгла сплошная, жар кипучий. Ничавошеньки не помню.

Я почесал шершавую щетину на подбородке, вспоминая жуткую картину на обледенелом берегу и тяжелый бой.

Про то, как он выл и просил меня уходить, я решил умолчать. Ни к чему зверю знать, каким усилием он держал собственные челюсти сомкнутыми. Такое помнить незачем, а вот грызть оно будет долго.

— Плохо дело было, друг мой. Ты заразу подцепил от Когтереза на тракте, хворь тебе разум задурманила. Воды у ручья ты испугался, а потом пошел в самую чащу. Мы тебя нагнали аккурат у жилища старого Лешрака. Ты кидаться на нас удумал, ревел страшно, пену пускал. Пришлось мне стаю натравить да самому на твою шею навалиться. Скрутили мы тебя, связали по лапам, чтобы ты никого не задрал и сам не сгинул.

Медведь слушал очень внимательно. Его желтые глаза округлились, отражая свет дежурной лампы над дверью шлюза. Он тяжело вздохнул, уныло опустив голову.

— Знамо дело, — покладисто прогудел Миша, смиряясь с фактом своего пленения. — Коли я сдурел вконец, то правильно вы меня увязали. Наворотил бы я дел… Ох, наворотил бы, вовек бы прощенья не нашел бы. Спасибо тебе, егерюшка. И волкам поклон передай при встрече. Век их добро помнить стану.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил я, пристально разглядывая его массивную тушу. — Голова не кружится? Жар ушел?

Медведь насупился, прислушиваясь к собственному организму. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, дернул могучими плечами внутри стягивающих пут.

— Чудно мне как-то, егерюшка, — басовито протянул он. — Мозги вроде прояснилися. И мороз по шкуре идет, как и надобно по зиме. Да только чую я, сидит в нутре моем некая хвороба потаенная. Словно уголек под золой тлеет, но наружу не лезет, спит. Вроде и не грызет нынче, а вроде и тяжелит шибко.

Я нахмурился, обдумывая услышанное.

Видимо, исцеление ослабило острую фазу болезни и вернуло зверю рассудок, однако вирус оказался хитрым и невероятно живучим. Он ушел в спячку, спрятался глубоко в крови, дожидаясь подходящего момента или ослабления медвежьего иммунитета.

От такого расклада на душе у меня заскребло. Уголек этот мог тлеть неделю, месяц, а мог полыхнуть завтра поутру. Никаких сроков мне не подскажет ни один справочник, потому что справочников на иномирную дрянь не пишут. Заряд лечилки Система вернет мне через шесть часов. Стало быть, всякий раз, как в косолапом начнет разгораться вирус, я буду обязан к этому времени иметь навык готовым к использованию.

Расслабляться было рано. Мише требовалась полноценная помощь столичных ученых и эльфийских лекарей, мощная сыворотка или лекарство, способное выгнать заразу из тела окончательно, потому что мой навык давал нам лишь небольшую отсрочку.

— Будем лечить тебя дальше, косолапый, — произнес я твердо. — Вытравим из тебя эту заразу. Не знаю пока как, но поверь, найду способ.

— И то ладно, — Миша прикрыл глаза, успокаиваясь.

Затем он приоткрыл левый глаз, посмотрел на меня с некой звериной заминкой, пошевелил черным кожаным носом и тихо добавил.

— Слухай… — начал он.

— М? Что такое?

— Жрати хочецца, егерюшка… — виновато выдал Миша. — Есть чего?

Таежную ночь нарушил мой внезапный хохот, который вырвался абсолютно неконтролируемо.

Я смеялся до слез, запрокинув голову к небу.

Вот же морда медвежья!

Только что умирал у меня на руках, чуть до инфаркта не довел, заставив оплакивая товарища. Аистоило прийти в себя, продрать глаза, как он первым делом интересуется про пожрать!

Голодный он, видите ли!

— Жрати ему хочется, — буркнул я, не прекращая смеяться и рассекая ножом стягивающий лапы паракорд. — Пошли, найдем чего- нибудь…

Глава 4

Я вынес на крыльцо деревянный стул, поставил его у входа и опустился на сиденье, скрипнув сидушкой. Впервые за весь день лес дышал спокойствием, а мне сейчас именно этого не хватало, чтобы унять гудящую голову за бесконечные сутки.

С кухни я прихватил еду. Себе на скорую руку отварил макароны, шлепнул туда половину банки тушенки и перемешал прямо в алюминиевой миске. Жир от мяса расплавился, обволакивая рожки, и от горячего варева повалил густой пар.

А вот для лохматого товарища я расстарался отдельно. Открыл банку тушенки целиком и вывалил весь этот холодец в широкий таз.

Расстарался, ага. Пятнадцать банок стояло у меня в кладовой с момента последней поставки, нынче осталось тринадцать с половиной. А при таком соседстве этот запас закончится к завтрашнему обеду, а значит, надо чтобы Миша сам себе пищу добывал, как и раньше, а то никаких запасов не напасешься.

Но для начала надо определиться, как быстро болезнь возобновляет свое действие.

Миша примостился рядом со мной, опустил морду к самой земле, втянул запах ноздрями, и широченный розовый язык принялся аккуратно слизывать мясные куски. Ел он бережно, левой стороной пасти, обходя прокушенное место.

— Вкуфно, — проплямкал он, за что я похлопал медведя, как ручного пса, по боку.

— Ешь, ешь. Набирайся сил.

Я зачерпнул ложкой макароны по-флотски и отправил в рот, наслаждаясь вкусом. Вот, вроде бы тушенка как тушенка, но высушенное магическими откатами и нервотрепкой тело восприняло неказистое блюдо как какой-нибудь деликатес с десятью мишленовскими звездами.

Мы сидели молча, уплетая поздний ужин. Я жевал, постепенно расслабляясь, видя, что Миша сейчас в порядке. И все бы хорошо, но вот именно эта мысль и грызла меня изнутри.

Разобраться с хворью раз и навсегда у меня покуда возможности не имелось. Значит, надо будет позвонить Ольге и узнать, как идут дела с анализом заразы и попробовать поторопить ученые головы. Хорошо бы было еще Наиру попросить поторопить эльфийских алхимиков, но лишний раз отправлять ее в Резервацию мне не хотелось, ведь кто знает, на что еще способны Даздраил и его помощники.

Я проглотил очередную порцию, вытер губы рукавом и посмотрел на медведя. Дурную новость я держал за зубами весь ужин, потому что портить зверю первую еду после горячки последнее дело. Только тянуть дальше было некуда.

— Послушай меня внимательно, косолапый, — начал я негромко.

Миша оторвался от вылизанной до блеска миски, шумно вздохнул и повернул ко мне морду. На его усах застыли крошечные капельки мясного жира.

— Я тебе сейчас вещь одну неприятную скажу. Только ты не серчай, а пойми правильно.

Медведь навострил круглые уши и часто заморгал.

— Мне придется тебя снова связать до самого утра.

Шатун удивленно фыркнул, переступив передними лапами и царапнув когтями лед.

— Придется, Миш. Ты сам сказал, что чувствуешь, что зараза никуда не делась. Я не знаю, как быстро эта гниль снова ударит тебе в голову. Может, через неделю, а может, через два часа. Сила моя, которой я тебя лечил, возвращается ко мне не сразу. Ей время нужно. Покуда она не вернется, я перед твоей хворью совершенно бессилен.

Я поставил наполовину пустую миску на колени, согревая озябшие сквозь ткань ладони.

— Если мы выясним срок, через который хворь просыпается, и если мое лечение будет поспевать быстрее, то тогда станешь ходить свободно, только ко мне наведываться надо будет регулярно. Но жить тебе придется где-то тут, у меня под боком, чтобы я мог за временем следить и лечить тебя вовремя. А покуда мы этого не знаем, рисковать нельзя. Захвораешь снова, побежишь в лес и порвешь кого.

Шатун понурил голову, желтые глаза посмотрели на собственные гигантские лапы. Зверю свободная жизнь дороже всего, а тут веревки, путы да неволя. Не зря ж говорят, что дикие звери в неволе не живут долго.

— Эхе-хе-хе… — горько и протяжно выдохнул Миша. — Штош, раз надобно, значит надобно, егерюшка. Сделаем.

От этого покорного согласия у меня в груди неприятно кольнуло. Поверил он мне всецело, доверил свою жизнь и свободу.

Легло бы мне на душу полегче, начни он спорить, ворчать и торговаться. Так оно у зверя привычнее и здоровее. А это тихое «сделаем» означало, что косолапый и сам все про себя понял. Понял, кем может обернуться к утру и каких дел наворотить способен, и держал эту думку при себе.

Я отставил миску на край крыльца и потер переносицу. Возникла другая задача, чисто практическая — куда мне его девать?

Связать медведя — дело нехитрое, благо паракорда у меня хватало. Только оставлять его на улице нельзя, мороз ночью придавит так, что зверь без движения до утра закоченеет насмерть. Затащить в бункер? В тамбуре места не хватит, он там и половиной туши не поместится. В оружейной комнате яблоку негде упасть от ящиков с патронами.

Оставалась кухня.

Я представил себе эту картину и невольно скривил губы. Улыбка вышла кривой, потому что смеяться сил уже не оставалось.

Лежит у меня, значит, посреди кухни связанный медведь. Огромный, пахнет лесом и псиной. А тут внезапно нагрянет очередная проверка из Канцелярии. Приедет та же Ольга Владимировна с инспекцией.

Откроет она дверь на кухню, посмотрит на линолеум и спросит: «дозорный Багрицкий, а что это у вас на кухне такое лежит?»

А я ей так серьезно и отвечу: «Медведь.»

Она брови поднимет.

«И что он тут делает?»

А я, как ни в чем не бывало, с каменным лицом буду на него смотреть и врать как в тот раз с колготками.

«Лежит».

И смех и грех. Только инспектору будет не до смеха, когда она увидит у холодильника связанного зверя с бешенством в крови. Меня за такие дела по голове точно не погладят. А самого Мишу заберут в столицу вместе с его драгоценной кровушкой, и обратно он оттуда не вернется никогда. Место требовалось надежное, теплое и скрытое от любых любопытных глаз. Чтобы никто связанного зверя не потревожил и не обидел, пока он лежит без защиты.

— Слушай, — я поднялся со стула, ощутив, как суставы недовольно щелкнули. — А пойдем-ка мы к тебе в берлогу.

Шатун поднял морду.

— В хату мою?

— Именно. Там тепло, земля от мороза укрывает. Я тебя там увяжу крепко, но аккуратно. Вход лапником заложу густо, чтобы дух твой перебить и скрыть от чужих носов. Никто к тебе не сунется. А как рассветет, я сразу приду проверять. Если в уме останешься, развяжу. А ежели горячка вернется, так у меня уже сила восстановится, вылечу заново.

Медведь шумно выдохнул, соглашаясь. Выхода у нас все равно иного не имелось.

Мы двинулись в ночную тайгу. Я прихватил из бункера мощный фонарь и два мотка прочной веревки. Миша шел рядом, переваливаясь через сугробы.

Дорогой я приглядывал за ним украдкой, не поворачивая головы. Шагает ли ровно, держит ли башку, не заваливается ли на бок. Ровно шагал. Только я все одно считал про себя шаги до берлоги и прикидывал, успею ли отскочить, если болезнь внезапно проснется.

Путь до берлоги занял минут пятнадцать. Огромный вывернутый корень старой сосны чернел в полумраке на манер распахнутой пасти. Из земляного лаза слабо тянуло спертым теплом и мускусным звериным духом.

Миша протиснулся внутрь первым, грузно опустился на сухую подстилку из хвои и мха и свернулся клубком.

Я залез следом, освещая тесное пространство лучом фонаря и опустился на колени.

— Давай лапы, друг, — произнес я негромко.

Медведь послушно вытянул передние конечности.

Я размотал паракорд. Вязать живую плоть — наука тонкая. Перетянешь, кровь остановишь, и к утру лапы отомрут. Недотянешь, зверь в горячке путы порвет. Я делал узлы широкие, захватывая больше шерсти, оставляя зазор ровно в один палец. Петли ложились крест-накрест. Задние лапы стянул также, примотав их к передним, чтобы шатун не смог подняться даже при огромном желании. Последней зафиксировал пасть, обмотав морду так, чтобы Миша мог дышать носом, но не смог бы распахнуть челюсти.

Зверь тяжело вздохнул, его бока мерно вздымались. Желтые глаза покорно смотрели на меня.

— Терпи, косолапый, — я похлопал его по загривку. — Утром буду.

Я выбрался наружу, отряхнул колени от налипшей трухи, нарезал еловых лап с соседнего дерева и плотно заложил ими земляной вход. Иголки кололи пальцы, смола пачкала перчатки, но я не обращал внимания, закрывая на совесть, так что и щели не осталось.

Отходя, я обернулся и глянул на заваленный лаз. Со стороны — обычный сугроб под корнем, каких в тайге тысячи. Хорошо спрятал. Только на душе от этой хорошей работы было премерзко. Живого друга я запер в темной яме, связанного, с кляпом на морде, и ушел спать в тепло.

А с другой стороны, какие у нас еще варианты?

Когда я наконец вернулся и провернул штурвал входной двери, ввалившись внутрь, меня начало крупно колотить.

Я скинул обледенелые ботинки, бросил куртку на пол и прямиком направился в душевую. Горячая вода ударила по замерзшему телу, а саднящие костяшки на правой руке нещадно щипало. Я стоял под струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и чувствовал, как остатки сил стремительно утекают в водосток с водой.

Кое-как вытершись полотенцем, я доковылял до спальни, где рухнул на матрас лицом вниз, даже не добравшись до подушки. Сознание отключилось быстрее, чем я успел закрыть глаза.

Сон обрушился жуткими и рваными образами.

Я стоял посреди темной незнакомой поляны. Ноги по щиколотку утопали в ледяном снегу, ступни обжигало жутким холодом. Я опустил взгляд, с ужасом понимая, что стою абсолютно голый. Кожа покрылась крупными мурашками, мороз впивался тысячей иголок. На мне болталась лишь жалкая тряпка на манер набедренной повязки, подпоясанная куском сыромятной кожи. Прямо как у какого-нибудь Конана-варвара с обложки старой видеокассеты.

Пальцы рук окоченели, я не чувствовал собственных кистей.

Напротив меня, разрывая снег чудовищными когтями, стоял Миша.

Глаза его полыхали кровавым огнем, из пасти лилась густая ядовитая пена. Медведь зарычал так, что завибрировала земля, поднялся на задние лапы и бросился на меня.

Я пытался убежать, но ноги увязли в снежной каше намертво. Я поднял руки, пытаясь защитить горло от сверкающих клыков. Горячее, зловонное дыхание обдало мое лицо. Острые как бритва когти вонзились в мои обнаженные плечи, разрывая кожу. Я закричал, пытаясь оттолкнуть полутонную гору мышц, чувствуя, как хрустят мои собственные кости. Медведь навалился всем весом, вдавливая меня в ледяную могилу.

«Сила Зверя».

У меня не оставалось выбора, пришлось подключить ультимативный навык, чтобы остаться в живых. Саданув Мишу кулаком в район шеи, я заставил его отпрыгнуть назад с хриплым рыком.

Следующие пять минут превратились в настоящее сопротивление человеческого ума со звериной силой и настоящим лютым и яростным зверем. Сцепив зубы, я бил Мишу, ощущая себя настоящим извергом, что избивает друга.

Моральная дилемма, через которую проходили многие герои в книжных романах и фильмах: друг ли тебе тот, кто потерял разум, а напротив стоит оболочка.

И не всяк решается переступить эту черту.

Когда навык стал заканчиваться, Миша кинулся на меня в очередной раз. Я попытался прыгнуть в сторону, но звериная ловкость закончилась. И я видел только как желтые длинные клыки в распахнутой пасти, способной вместить мою голову целиком, летели в район горла.

Я отчаянно забился на постели, ударив коленом о железный каркас кровати, зацепился нервом и от прострелившего «тока» резко распахнул глаза.

Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось в самом горле, а по лбу катился холодный пот.

Ночес сидел в ногах кровати и глядел на меня янтарными плошками, не мигая, нервно дергая хвостом. Видать, я во сне орал в голос.

Полежал я так с полминуты, унимая колотящееся сердце, и понемногу успокоился. Дурной сон дело понятное. Не всякий близкий друг сначала кидается на тебя с пеной у рта, помирает на руках, а затем воскресает и задает вопрос «а шо случилося?». Вот мозг и переваривал всю эту белиберду, как мог.

За окном смотровой комнаты уже начинал сереть рассвет. Я тяжело выдохнул, стирая испарину со лба дрожащей рукой.

Пора было вставать и идти проверять лохматого товарища. И покуда я натягивал штаны, скребся во мне один поганый вопросик. Что я увижу, разгребя тот лапник? Друга своего или красную строку над башкой.

Утро Антона Валерьевича начиналось всегда одинаково. Вода в душе смывала ночной пот, после растираясь махровым полотенцем до красноты. Затем стакан воды и чашка кофе, чей вкус оставлял на языке горечь. И никакой еды.

Завязывая галстук перед зеркалом, Антон Валерьевич наблюдал за собственным лицом. Ни одна мышца на нем не выдавала истинной сути хозяина. Вся его жизнь подчинялась строгому ритму. Пуговицы черного пиджака застегнулись привычной очередностью, сверху вниз, и подошвы туфель застучали по лестничному пролету.

Морозный ветер цеплял открытые участки кожи. Антон Валерьевич шагал по расчищенным гранитным плитам площади, ощущая через подошву каждый неровный стык. Впереди серой подавляющей глыбой нависало монументальное здание Министерства внутренних дел. Ручка портфеля оттягивала левую руку. В вестибюле на него обрушился поток густого тепла, замешанного на запахах обувного крема, влажной шерсти от сырых шинелей и дешевого растворимого кофе.

У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.

Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.

Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.

Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?

Горький ком желчи встал тогда поперек горла.

Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.

Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.

Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.

Внутренний двор министерства встретил его хлестким зимним ветром. Дворик окружали высокие кирпичные стены, глушившие гул столичного транспорта. У дальней стены курили двое следователей, пуская густые клубы пара и дыма. Антон Валерьевич прошел к противоположной урне, соблюдая привычную дистанцию. Толпы он не любил в любом ее размере. Зажигалка чиркнула, опаляя край сигареты. Первая затяжка наполнила легкие дымом, и никотин побежал по крови.

Серый дым таял в морозном воздухе, мешаясь с мелкими снежинками.

Внутренний левый карман пиджака мелко завибрировал. Антон Валерьевич замер. Рабочий аппарат лежал в кабинете на зеленом сукне. Дрожал другой телефон. Дешевая кнопочная трубка, купленная на подставное лицо, чей номер знали пятеро человек на всю Империю. И ни один из этих пятерых не имел права звонить без крайней нужды.

Сигарета упала мимо урны и коротко зашипела на снегу. Рука в черной перчатке нырнула за борт пиджака. На монохромном экране светилась одинокая буква. Звонил его человек из центральной биологической лаборатории Канцелярии. Старший лаборант, сидевший там тише мыши четвертый год.

Антон Валерьевич нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он, тщательно контролируя связки. Голос вышел ровным, с легкой хрипотцой.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Лесной Дозор 4