Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор:Яна Грецова

Заместитель главного редактора:Дарья Башкова

Руководитель проекта:Елена Холодова

Арт-директор:Юрий Буга

Литературный редактор:Ирина Натфуллина

Корректоры:Зоя Колеченко, Елена Аксёнова

Дизайнер:Денис Изотов

Верстка:Кирилл Свищёв

Фотография на обложке:Alfred Stieglitz – Georgia O’Keeffe, 1920 / Wikimedia Commons

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля:DesignWorkout®

© 2016 by Dawn Tripp

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

От автора

«Джорджия» – это роман, произведение художественной литературы, на создание которого меня вдохновила жизнь американской художницы Джорджии О’Кифф, в особенности – ее отношения с Альфредом Стиглицем.

К истории О’Кифф я пришла благодаря ее искусству, а именно – собранию абстрактных работ в Музее американского искусства Уитни в 2009 году. Эта выставка стала для меня настоящим откровением. Я всегда восхищалась работами О’Кифф, но была знакома только с фигуративной стороной ее творчества. Знала ее гигантские цветы, коровьи черепа, пейзажи юго-запада США. Но в тот день в Музее Уитни, перемещаясь от картины к картине, я ощутила, как во мне зарождается совершенно новое понимание О’Кифф и ее искусства. Уже осенью 1915 года, в возрасте двадцати девяти лет, она создавала работы в стиле радикальной абстракции, а ведь тогда мало кто из художников решался подступиться к этому новому языку современного искусства. Ее абстракции того периода – как и те, которые она писала впоследствии, – представляли собой великолепные смелые эксперименты с цветом и формой, призванные выражать и пробуждать эмоцию, и были поразительно самобытны. Меня буквально сбило с ног. Кем была эта женщина, эта художница, автор настолько впечатляющих работ? И почему при жизни ее не превозносили за абстрактные полотна непревзойденной визуальной силы?

На выставке в Музее Уитни творчество О’Кифф было представлено вместе с фотографиями художницы, из которых Альфред Стиглиц на протяжении двадцати лет составлял ее портрет: руки О’Кифф, ее лицо и тело – на одних снимках одетое, на других обнаженное. Еще там выставлялись выдержки из писем, которые O’Кифф и Стиглиц писали друг другу все годы своего романа, с 1916-го по 1946-й. Язык их переписки был до боли интимным и хрупким, непростым. В письмах, написанных О’Кифф, угадывалась женщина исключительной страсти, жесткого рассудка и неумолимого творческого порыва. Ее письма горели открытым огнем, глубоко созвучным абстрактным картинам, которые смотрели на меня со стен, но совершенно не вяжущимся с образом О’Кифф, к которому я привыкла с юных лет: пожилой почтенной дамы с жаркого юго-запада Америки, строгой, невозмутимой, живущей в уединении, подальше от суетного мира.

Вернувшись с выставки, я принялась изучать биографии О’Кифф и была поражена тем, что у разных авторов, как бы четко они ни следовали канве основных событий жизни художницы, обнаруживались любопытные фактические расхождения, и все они по-своему интерпретировали образ реальной женщины, скрывающейся за иконой. Меня это потрясло.

Я начала собирать информацию и постепенно обнаружила, что центральным конфликтом в отношениях О’Кифф со Стиглицем стала борьба за репутацию художницы и за то, в каком ключе следует преподносить ее работы зрителю. О’Кифф действительно позволяла себе черпать вдохновение для живописи в страсти – творческой и сексуальной, но при этом открыто выступала против того, чтобы ее произведения оценивались с учетом гендера. Со временем она добилась того, что ее творчество стали воспринимать так, как его видела она сама. И, хотя абстрактные формы до конца жизни оставались главным выразительным средством живописи О’Кифф, первоначальное критическое отношение к ее творчеству и стремление публики рассуждать о нем исключительно с точки зрения пола художницы, усилили ее желание демонстрировать чисто абстрактные работы, возможно, самые новаторские и оригинальные из всего, что было создано в XX веке художниками обоих полов.

Язык критики, которым искусствоведы (преимущественно мужского пола) при жизни художницы определяли и описывали ее живопись, стал важным вдохновляющим стимулом для создания книги. Этот язык ограничивал ее искусство рамками гендерного восприятия – и этот же язык продолжает до сих пор ограничивать наше отношение к живописи О’Кифф и ее значению. Мое страстное желание написать этот роман было вызвано не только стремлением исследовать ее жизнь и искусство, но и интересом к тому, с какими трудностями приходится сталкиваться женщинам, идущим в первых рядах любой сферы человеческой деятельности.

Эти темы стали основой истории, которую я хочу рассказать.

Наряду с картинами О’Кифф и фотографиями Стиглица на начальных этапах работы важнейшими источниками для меня стали следующие книги: «Жизнь Джорджии О’Кифф» Роксаны Робинсон (Georgia O’Keeffe: A Life); «В полном цвету: Творчество и жизнь Джорджии О’Кифф» (Full Bloom: The Art and Life of Georgia O’Keeffe) и «О’Кифф и Стиглиц: Американский роман» Бениты Эйслер (O’Keeffe and Stieglitz: An American Romance).

Барбара Бюлер Лайнс – выдающийся исследователь жизни и творчества художницы, историк искусства, профессор и основатель-куратор музея Джорджии О’Кифф в Нью-Мексико. Работа Лайнс, ее взгляды и мнение бесценны. Я рекомендую к прочтению все ее труды на тему О’Кифф, но для меня самыми незаменимыми стали «Джорджия О’Кифф: Каталог-резоне» (Georgia O’Keeffe: Catalogue Raisonné), «О’Кифф и ее О’Киффы» (O’Keeffe’s O’Keeffes) и «О’Кифф, Стиглиц и критики, 1916–1929» (O’Keeffe, Stieglitz and the Critics, 1916–1929). В последней из упомянутых работ Лайнс детально рассматривает, какое влияние критика раннего творчества О’Кифф оказала на ее искусство и на то, каким образом она предпочитала впоследствии говорить о себе и своих картинах.

Я работала над третьим черновиком романа, когда, спустя двадцать пять лет после смерти художницы, была опубликована переписка О’Кифф и Стиглица: «Моя далекая: Избранные письма Джорджии О’Кифф и Альфреда Стиглица: том первый, 1915–1933» под редакцией Сары Гринаф (My Faraway One: Selected Letters of Georgia O’Keeffe and Alfred Stieglitz: Volume One, 1915–1933). Эти письма оказались незаменимы для уточнения времени, когда происходили те или иные события, и для обнаружения ключевых движущих сил их творческого и супружеского партнерства – мощной связи между ними, неисчерпаемого потока идей и вместе с тем – бурь, политических конфликтов и временами чересчур сильных эмоций, которыми отличались эти отношения.

В романе я попыталась передать дух двух выдающихся художников, вообразив диалог между ними и другими членами их круга друзей, родных и знакомых. Все письма, диалоги и сцены в моей книге – вымышленные. Поскольку это исторический роман, при его создании я вдохновлялась реальными событиями и письмами, которыми обменивались О’Кифф и Стиглиц, а также биографиями обоих художников, опубликованными интервью О’Кифф, ее выступлениями, каталогами работ и другими записями О’Кифф и Стиглица. В некоторых местах романа в диалогах между героями или в мыслях Джорджии используются фразы, действительно написанные или произнесенные ею или Стиглицем. Реже в диалогах и других частях повествования встречаются короткие фразы из прочих писем и документальных источников. В тех местах, где выдержки из критических отзывов на творчество О’Кифф даны в кавычках, язык цитируемых статей полностью сохранен. Использование мною формулировок, которые, как утверждают исторические архивы, существовали на самом деле, и упоминание событий, которые действительно происходили, не должны вводить читателя в заблуждение относительно всецело художественной природы данного произведения.

Часть первая Я больше не люблю тебя так, как любила когда-то, в ослепительной лихорадке первых дней. Тогда само время дрожало от страсти, и тела наши были исполнены огня. Твои пальцы во мне, рот впивается в горло, грудь, бедра – металлический привкус фотолаборатории, запахи пота и льняного масла, пятно от какао на обеденном столе. Всё было тогда смято в единый ком – искусство, секс, жизнь, перемешано до идеального цвета, у каждой тени – своя плотность, форма, свое звучание. Твоя шляпа-котелок, мерцающая свинцовая белизна пустого холста, батарея тюбиков с краской, мой халат на полу, ты на мне, и свет движется по твоим плечам. Ты не сводил глаз с моего лица. Тогда, прикасаясь ко мне, ты двигался очень близко – так близко, так горячо, так глубоко и быстро. Я больше не люблю тебя так. Руки мои теперь прохладны, прошлое – переосмыслено и убрано с глаз долой. Впрочем, бывает, что ночью воздух вдруг всколыхнется – и я снова почувствую на сомкнутых веках легкий ожог от твоего взгляда. До сих пор. Снова нет-нет да и накатит ощущение тебя. I 1979 год, Абикиу, штат Нью-Мексико Этот дом я купила ради двери. Сам дом дышал на ладан, но дверь была мне необходима. За эти годы я писала ее много раз, по-всякому: и в жанре абстракционизма, и в жанре реализма, и голубой, и черной, и коричневой. Писала ее в окружении обжигающей зелени лета и посреди безжизненной зимы, писала, как над нею проносятся тучи, как медленно падает одинокий желтый листок. Открытой я написала ее лишь однажды. Перед самой его смертью. Дальше она на всех картинах закрыта. Это не история любви. Тогда она получилась бы у нас обоих одинаковая. Но у него была своя, а у меня – своя. Он говорил, что все началось с угольных абстракций, которые я сделала в 1915 году, незадолго до нашего знакомства. Мне исполнилось двадцать семь, я работала учительницей в школе, была бедна, и двигала мною лишь необычайная, неослабевающая страсть к искусству. Однажды я отвернулась от всего, чему меня учили, от всего, чем должно быть искусство, заперлась в своей комнате, села на пол с большими листами бумаги и углем. Помню, как проникала в окно прохладная ночная тишь, а из куска угля, зажатого в руке, лились, одна за другой, формы. Закончив, я свернула рисунки и отправила своей подруге Аните Поллитцер [1] в Нью-Йорк. Она отнесла их Стиглицу, в его галерею. Увидев их, он сказал: «Уже давно в “291” не попадало ничего настолько чистого и искреннего, настолько правдивого». Я знала, кто он такой, – да все знали. До этого я уже однажды с ним встречалась, но он не помнит. Отец современной фотографии. Икона американского искусства. В своей студии «291» он устраивал революционные выставки и познакомил Нью-Йорк с работами Пикассо и Матисса. Сам блестящий фотограф, особую известность он снискал благодаря карьерам художников, которых «создавал». Я написала ему в «291» и попросила рассказать, что такого он увидел в моих угольных рисунках. Он мне ответил и написал, что хочет выставить мои работы, но я должна прислать ему еще. Между нами завязалась переписка, из одного конца страны в другой. Я потратила все до последнего доллара на бумагу, кисти и краски. Он долгие годы будет снова и снова рассказывать всем эту историю – до тех пор, пока она не превратится в Ту Самую Историю: угольные рисунки, открытие меня, наша переписка, которая сразу началась. Он станет рассказывать, что чего-то такого ждал уже очень давно. И очень давно знал, что нечто подобное непременно должно где-то существовать. Поскольку Стиглиц использовал особенные слова уникальной силы, самой известной стала его версия нашей истории. – Ты станешь легендой, – сказал он мне однажды. Я рассмеялась. – Не смейся, – сказал он. – Я вижу. У тебя уже это есть. Легенда. Он станет часто употреблять это слово. Он верил в меня. Он не сделал меня великой, но его вера в мои ранние работы открыла передо мной пространство для достижения этого величия. Он знал это с самого начала и, возможно, в глубине души с самого начала догадывался: чтобы полностью реализовать то, что он во мне увидел, мне придется с ним расстаться. Сегодня, столько лет спустя, воздух в Нью-Мексико чист. Зрение отказало мне, но эти виды я знаю наизусть. Посеребренные плавные изгибы дороги, проносящейся у меня под окном, кустистые кроны тополей, долина реки, полоса далеких холмов. Очертания внешнего мира размыты. Тонкие, четкие мазки, от которых исходит сияние. Светит луна – вскрывает ночную мглу. В его версии событий есть доля правды: история моего искусства в жизни Стиглица действительно началась в тот момент, когда он развернул те самые рисунки углем. Но наша история – для меня – началась годом позже. Я тогда все еще преподавала в небольшом колледже в Техасе и по мере создания новых рисунков отправляла их ему. В наших письмах стала зарождаться необычная доверительность. Стоял конец мая 1917 года, когда Стиглиц написал мне, что выставил некоторое количество моих рисунков углем и акварелей. Моя первая выставка. И последняя выставка для «291». Он закрывал галерею. Война. Я читала эти строки с замиранием сердца. Я бы что угодно отдала, чтобы увидеть свои работы на этих стенах. Три дня я не расставалась с письмом, носила его в кармане. А потом отправилась домой к банковскому управляющему – это было воскресенье – и умоляла его открыть банк: я хотела снять со счета последние двести долларов и купить билет из Техаса в Нью-Йорк. Стиглицу я о своем приезде не сообщила. II Май 1917 года, Нью-Йорк Стены в «291» голые, с них уже все сняли. Он поднимает взгляд, и, когда видит в дверном проеме меня, лицо его меняется – расплывается в простой радости, освещается изнутри. – Джорджия. Он отпускает тех двоих, с кем разговаривал. – Вы проделали такой долгий путь, – говорит он. – Я понятия не имел, что вы собираетесь в Нью-Йорк. – Да, мне следовало вас предупредить. – Ваши работы сняли два дня назад. Мне очень жаль. Глаза у него темные, смотрят пронзительно сквозь гнутую раму очков, кажется, где-то глубоко внутри горит огонь; волосы густые, взъерошенные, с проблесками стальной седины. Ему хорошо за пятьдесят, старше меня почти в два раза. – Где вы остановились? – спрашивает он. – У подруги. Рядом с Педагогическим колледжем. Он не сводит с меня глаз. – Подождите, – просит он. Уходит в заднюю комнату и возвращается с двумя моими рисунками. – Садитесь, – указывает на стул. Я качаю головой. – Я постою. Он замирает. – Вы ведь не уходите? – Пока нет. – Хорошо. Он начинает развешивать мои работы, одну за другой. Мои акварельные небеса, угольные пейзажи каньона с горбатыми фигурками коров, пронумерованные картины голубой серии. Он развешивает их в точности так, как они висели на выставке. Обращается с ними уверенно. Пророк. Предсказатель. Гений мира живописи. Бунтарь. В тесной комнате душно. Я чувствую, как по телу бегут струйки пота, жарко горлу, жарко рукам. «Он женат, – говорю я себе. – Жена. Дочь. Ты – его художница. И больше ничего». Мне вспоминается один день в феврале. Его писем становилось все больше, иногда их приходило по пять в неделю. Скоро я заметила, с каким волнением жду каждого нового письма и как пугает меня это волнение. И вот в тот день, в единственный свободный день, который оставался у меня между занятиями, вместо того, чтобы побежать на почту и узнать, что он мне прислал, я заставила себя туда не пойти. Вместо этого я купила коробку патронов, взяла ружье и старые жестяные банки, прошла через долину, побросала банки на землю и стала стрелять в них – будто мой голод можно было расстрелять вдребезги… И вот теперь я в «291», и он проходит мимо меня. Стены галереи больше не пустуют, как в ту секунду, когда я только вошла. Комната вспыхнула и ожила. Одна картина висит неровно. Он возвращается к ней через всю комнату и мягко поправляет раму, чтобы получилось именно так, как он хочет. Теперь готово. В комнате ни единого движения. Через окно в потолке на пол падает рассеянный свет. Он поворачивается ко мне и говорит: – Смотрите. Мой взгляд медленно плывет по стенам, по всему, что я сама создала. – Жаль, что вас не было здесь во время выставки, – говорит он. – Вы бы видели, как все были потрясены. Я не могу вам передать, сколько раз думал: «Эх, вот бы она была здесь». Его голос утихает. Между нами нечто безымянное, жгучее. Я смеюсь, смех неловкий, но он развеивает чары, и всё снова легко. Я – легкая, а он – просто мужчина. Я иду вместе с ним по комнате, смотрю на свои работы. Мы задерживаемся перед картиной каньона Пало-Дуро – золотые обрывистые откосы, прикрытые пушистыми облаками, и влажное голубое небо в правом верхнем углу. – Там совсем не похоже на Нью-Йорк, правда? – спрашивает он. – И вы любите эту часть страны, я угадал? – Ну, просто там небо такое огромное. И расстояния. Трудно описать. Напоминает мне Сан-Прери. – В Висконсине? – Да. Я там выросла. Пшеничные поля стелются там, насколько хватает взгляда. Но больше всего я любила небо, его великолепные, ослепительные капризы. Когда с делами на ферме было покончено, других занятий не оставалось – только уходить бродить по небу. Мы по-прежнему стоим перед моим рисунком каньона – стоим так близко, что я понимаю: стоит вытянуть пальцы и я дотронусь до того места на его рукаве, где под манжетой исчезает запястье. – Очень важно, чтобы вы больше писали маслом, – говорит он. – Без этого никак, понимаете? – Масло такое упрямое. Оно мне не всегда нравится. Он смеется. – Научитесь. Это он говорит о будущем. Он цитирует критиков, зачитывает что-то из рецензий. Я их уже видела. Он присылал их мне, и, хотя мне едва хватило духу их прочесть, я замечаю, как оживают на его языке их слова: изгнание, лишение, течение, подъем, мистика, и все это – прочувствованными линиями . Я осознаю, что он стоит очень близко – так близко, что это почти небезопасно. – Я хочу сфотографировать вас с вашими картинами, – вдруг говорит он. – Вы позволите? Я киваю. Он уходит в заднюю комнату и возвращается с камерой и треногой. – Встаньте вон там, – говорит он, указывая на одну из голубых картин. – Перед той. Нет, не сбоку, пусть она будет у вас за спиной. Пусть это будет ваш фон. На дюйм левее, на три дюйма ближе, на полдюйма дальше. Он точно знает, чего хочет. – Нет, не так сильно. Подбородок немного в сторону. Да. Вот так. Он исчезает за камерой, накрывшись потертой черной материей. – Смотрите прямо сюда. – Голос проскальзывает в комнату так, будто это не его голос, а чей-то еще – он мягче и тише и льется прямо из объектива. Я чувствую его – как он наблюдает за мной, ждет по ту сторону фотоаппарата, тишина комнаты накаляется по мере того, как он ждет, чтобы свет переместился и упал определенным образом, и выражение на моем лице – то, которое ему нужно, его он тоже будет ждать, пока не дождется. – Так, – говорит он. – Вот сейчас. О чем бы вы сейчас ни думали, держите, не потеряйте. Не двигайтесь. Не моргайте. Ничего. Щелкает затвор. Я считаю. Считаю. Проходит так много времени, но в этой вынужденной неподвижности есть какое-то саднящее удовольствие, будто снаружи я окаменела, но сердце бьется сквозь кожу так гулко и громко, что он наверняка услышит. Его глаза за камерой – я осознаю их взгляд на себе, их темноту и жар, и чувствую, как вздымается все мое тело. – Не двигайся, – шепчет он. – Джорджия. III Я провожу в Нью-Йорке десять дней. Он приглашает меня на ланч, мы гуляем по улицам, смеемся, разговариваем. Здания будто присыпаны блестками, весеннее солнце ослепительно отражается в окнах. Он рассказывает мне об Оуклоне, доме его семьи на озере Джордж, и о том, как его всегда начинает нестерпимо тянуть туда в это время года, весной, когда набухают почки и весь мир лопается, распускаясь. – Я люблю свое озеро так же, как ты любишь свои долины и небо. Я бросаю на него взгляд. Дорогу нам перебегает белая собачка, за ней – ребенок, взбивающий воздух длинными тощими ногами. Он говорит о своей дочери Китти, которая весной пойдет учиться в колледж Смит. Свою жену он называет миссис Стиглиц, затем умолкает, и это – напряженное молчание. Он спрашивает о моей семье. Я рассказываю о четырех сестрах: Кэтрин и Анита замужем, Ида – медсестра, Клаудия, младшая, живет со мной, в пансионе в Техасе, учится в школе. Об отце, который запил и исчез, я молчу. И о матери, которая прошлой весной умерла, тоже не упоминаю. Мы подходим к человеку, торгующему апельсинами, останавливаемся и покупаем один. Я на ходу очищаю его, пальцы липкие от сока. – Вы здесь скучаете по Техасу? – спрашивает он. – Сейчас? – запросто роняю я и улыбаюсь. – Нет. В молчании между нами что-то пульсирует. С обостренным вниманием я ощущаю резкий запах лошадей, слышу гудение машин, доносящиеся до нас голоса, вижу похожие на зеленые тени деревья. Вот проезжает повозка. – Вам непременно следует и дальше присылать мне свои работы, – говорит он. – Даже теперь, когда галереи нет? – Я найду возможность их показать. И отправляйте их с аккуратностью – тщательнее упаковывайте, больше платите за почтовые услуги. Чтобы их доставляли в целости и сохранности. – Трудно представить себе, что «291» больше не будет. Я вижу: он хмурится. – У меня не было выбора. Война. Расходы. – Просто очень тяжело это принять: такая важная вещь – и вдруг перестанет существовать. – Она будет существовать где-нибудь еще. Главное – продолжайте рисовать картины и присылать их мне. – Он наконец улыбается. – Вы великая женщина-дитя. Такими безумными именами он называет меня в своих письмах. – Как же я могу быть одновременно и тем и другим? – спрашиваю я. – И великой женщиной, и ребенком? Объясните. Я давно ломаю голову. Я жду, что он рассмеется, но этого не происходит. – В этом и заключается величие вашего искусства, – запросто говорит он. – У вас есть то, что есть у детей, – чистый, неиспорченный инстинкт. То, что я называю белизной . Ну и еще вы женщина. Он так буднично использует это слово – величие, – как будто разворачивает передо мною нечто такое, что я знала и без него. Когда мы возвращаемся в «291», он знакомит меня с несколькими представителями его круга – мужчинами. Среди них – коллекционер Джейкоб Девальд, изобретатель Генри Гейсман, художник Артур Доув. Они уже видели мои рисунки – засыпают меня похвалами и комплиментами. Я перебрасываюсь несколькими словами с Джоном Марином, самым известным художником из тех, что выставляются у Стиглица. У него солнечный свет расплющивается пятнами по берегу из размытых длинных мазков. Когда я впервые увидела его работу, она напомнила мне Кандинского. Новый протеже Стиглица Пол Стренд [2] тоже здесь. На нем рабочий фартук, в руке – молоток. Он похож на мальчишку, который нарядился в чужой костюм. Серьезное круглое лицо, голубые глаза. Он показывает мне фотографию мисок – четыре самые обыкновенные кухонные миски, но снятые в сильном приближении и с обрезанными краями кадра они завораживают, сбивают с толку. – Как это прекрасно! – говорю я. Я не кривлю душой: в прямолинейной асимметрии того, как изгиб одной миски переходит в изгиб другой, есть ясный, почти безупречный баланс. – В твоей голубой спирали – такая же осязаемость, Джорджия, – говорит, приближаясь к нам, Стиглиц. – Но у меня она все-таки другая, – замечаю я. – В чем она другая? – Здесь, в мисках, движение направлено одновременно в разные стороны. Не в одну. И то, что кадр обрезан по краям, это ощущение усиливает. Крупный план преувеличивает движение, заставляет нас поверить в то, что оно продолжается. Я указываю на тень в форме лезвия, резко усеченную при кадрировании снимка. – Абсолютно верно, – соглашается Стиглиц, и в голосе его звучит победный бой барабанов. – Хотя, должен признать, сам я раньше этого не замечал. Он смотрит на Стренда, потом на всех остальных. Они кивают, соглашаясь, его восторг отражается в их взглядах, и в это мгновенье я понимаю: во мне есть нечто такое, что этот человек высоко ценит, нечто, чего он хочет. Он относится ко мне как к равной, ставит меня даже выше себя самого, – и уже одного этого будет довольно, чтобы остальные смотрели на меня так же. Первого июня – дождь стеной, и кажется, город вот-вот смоет сам себя. Я просыпаюсь на рассвете и смотрю, как внешний мир стекает по оконному стеклу. На станции Гейсман идет свериться с расписанием. Мы со Стиглицем остаемся на платформе одни. Боль почти нестерпима. На глаза мне падает прядь волос. Он убирает ее. – Прекрасная ты, – говорит он. И тогда я целую его, обхватив лицо руками, притягивая его губы к своим. Я прижимаюсь к нему всем телом, моя грудь упирается в его, он кладет свою руку мне на поясницу – прикосновение бьет подобно электрическому разряду, его дыхание смешивается с моим, кожа саднит, рот открывается, ненасытный, – кажется, я способна вобрать его в себя целиком. Он отстраняется, совсем чуть-чуть, но продолжает меня обнимать. Вокруг нас перемещаются тени. Его рука проскальзывает мне под пальто, двигается вверх по ребрам, его свежий сильный запах совсем близко. «Теперь это всё, не так ли?» – шепчет он. Позже он станет клясться, будто ничего такого не говорил, будто я это выдумала. Через несколько недель после моего отъезда из Нью-Йорка в почтовое отделение Каньона прибывают фотографии, которые он сделал в «291». Я разрезаю шпагат, вынимаю снимки из свертка и вижу на них женщину: резко очерченные линии лица. Я не сразу узнаю ее, а когда узнаю, влюбляюсь. Не в него. Пока нет. В женщину на фотографиях. Что-то лукавое у нее во взгляде, почти звериное – неутолимая целеустремленность, сплавленная с желанием. Ему я об этом никогда не скажу. Не скажу, насколько сильное чувство испытываю в эту секунду. Годы спустя поделюсь лишь некоторой версией. Отделю то, что сама пожелаю, маленькие сверкающие кусочки, которые станут отбрасывать свет под нужным мне углом. Да это и не важно. Жизнь вся состоит из лжи и волшебства, иллюзий, которые укладываются спать с мечтами. И в конце сильнее прочих нас мучает воспоминание о том, что мы проглядели. IV 1917 год, Каньон, Техас Приходят его письма – как пища, вода, дыхание. Дни кровоточат и сливаются воедино, пока время не начинает измеряться лишь его письмами. Пять, десять, иногда пятнадцать страниц. Он пишет о повседневном: о назначенных встречах, о новом бюро, которое арендовал в Галереях Андерсона, об аукционном доме на Парк-авеню. Пишет о войне – о том, какое отчаяние его охватило, когда он узнал, что американские войска высадились во Франции. « Но тут я вспоминаю о тебе, – пишет он, – и думаю, что-то ты там поделываешь в своем далеком краю. Эти твои места, которых я никогда не видел, для меня уже почти реальны благодаря твоим описаниям. Как только будут новые картины, сразу присылай ». Однажды вечером мы с сестрой Клаудией сидим на парадном крыльце пансиона, в холле вдруг раздаются тяжелые шаги, они становятся все громче. Дверь с москитной сеткой распахивается, и из дома выходит наш домовладелец. Это крупный мужчина, кисти рук похожи на куски мяса, и лицо красное. Когда он подходит ко мне, я слегка отодвигаюсь в сторону, чтобы дать ему пройти. – Чего это у вас такое? – спрашивает он. – Картина. Каньон. – Не больно-то на каньон похоже, – говорит он и грубо, от души хохочет. – Видно, у вас живот сильно скрутило, когда вы это рисовали. – Пожалуй, в следующий раз, когда у меня скрутит живот, я нарисую вас. Тут его смех умолкает. На последней ступеньке он оглядывается и смотрит на меня. – Мисс О’Кифф, занимайтесь своим делом – учительствуйте да за жилье платите. – Вы все перепутали, – говорю я и, ткнув пальцем в картину, добавляю: – Вот это мое дело. А учительство – просто заработок. Когда он уходит, Клаудия замечает вполголоса, что напрасно я с ним говорю таким тоном. – У нас тут хорошая квартира, Джорджия. – На свете полно хороших мест для жизни. Она хмурится. Под хорошим она имеет в виду недорогое. До своей поездки в Нью-Йорк мне, может, еще было какое-то дело до того, что подумают люди. Теперь – нет никакого. Я рассматриваю свою акварель, каньон с воронами, нарисованный в головокружительной спешке. Насыщенные оранжевые и зеленые оттенки, вода – как быстро она бежала, просачивалась, высыхала. – Почти поймала, Клаудия. Почти. – Я совсем забыла, – говорит она. – Тед Рейд заходил. Спрашивал про тебя. – Немудрено, что ты забыла. – Он тебе, кажется, очень даже нравился, пока ты не съездила в Нью-Йорк. – Тед очень милый. – Так в чем же дело? – Просто он не то, что мне нужно. – Что же тебе нужно? – медленно спрашивает она. От ступеньки подо мной отслоилась щепка. Я отдираю ее. – Клаудия, говори прямо, что там у тебя вертится на языке. – Мистер Стиглиц женат. – Я в курсе. То, что связывает меня с мистером Стиглицем, неизбежно возникает между двумя людьми, которые разделяют страсть к искусству. Не думаю, что ты сможешь это вполне понять, но не усматривай в наших отношениях то, чего в них нет. Я вижу, что мои слова ее задели. И гоню прочь воспоминание о поцелуе на вокзале. – Он устроил мою выставку, – говорю я. – Продал три мои работы. Это разве не важно? Конечно, важно. Он меня видит. Видит, чем может стать мое творчество, видит, на что я пока не решаюсь и что еще можно улучшить. Он не похож ни на кого другого, и иногда мне кажется, что Нью-Йорк – единственное место, где мне следует быть, если я хочу чего-то добиться в творчестве. Она задумывается над моими словами. – Ты, наверное, без конца сравниваешь то, что у тебя было там, с тем, что есть здесь. – Здесь вообще мало что есть. Она смеется. – Но мне нравится здешнее отсутствие всего, – говорю я. – Отсутствие даже самого «здесь». Благодаря этому отсутствию небо тут кажется таким огромным. К тому же тут есть ты, и поэтому мне здесь еще лучше. Но я не могу тебе передать, каково это – видеть свои картины на тех стенах. Как будто бы там, в той комнате, я увидела само свое будущее. Она садится на ступеньку рядом со мной и тянется взять меня за руку, моя милая младшая сестра с ее чудесным открытым лицом – правда, в глазах у нее все еще вопрос. Она догадалась: хотя я говорю чистую правду, все-таки что-то здесь не так. Спустя несколько дней я отбираю лучшую из картин с каньоном и присоединяю к ней свою новую серию – «Свет поднимается над равниной». Три разные работы, изображающие небо на заре. Мне не терпится узнать, что скажет о них Стиглиц, интересно, которая из работ заговорит с ним и почему. В них есть что-то, похожее на жизнь, какая-то правда. Уже на почте у меня едва не опускаются руки: картины не идеальны. Можно было нарисовать лучше. Что, если ему не понравится? Что, если он почувствует, что в них нет того величия, которое он увидел в моих рисунках углем и пронумерованных голубых картинах? Что, если те дни в Нью-Йорке, которые я все никак не могу с себя стряхнуть, для него не значили того, что значили они для меня? Как и тот поцелуй. На выходе с почты я врезаюсь в Теда Рейда. – Джорджия, я тебя повсюду ищу. – Я каждый день с восьми утра даю уроки в школе. И где я живу, ты тоже знаешь. Не очень-то ты старательно меня повсюду искал. Его лицо вспыхивает розовым. – Я просил Клаудию передать тебе, что зайду. – Да, она передала. Он провожает меня до дома, говорит что-то забавное, смешит меня. А потом становится вдруг серьезным и говорит, что есть кое-что такое, что ему нужно со мной обсудить. Он ковыряет дорогу мыском ботинка. Это прекрасный молодой человек, спортсмен, в городе все его любят. Он приглашает меня на прогулку в каньон Пало-Дуро. Сначала я отказываюсь, но у него такой пришибленный вид, что в конце концов соглашаюсь. В тот вечер мы сидим в лунном свете на краю каньона, он обнимает меня за плечи, у него сильная рука, он целует меня долгим медленным поцелуем, и я позволяю ему, как будто этот новый поцелуй может стереть из памяти тот, другой. Потом он просит меня выйти за него замуж, я запрокидываю голову и хохочу. С растерянным видом он повторяет свою просьбу. Я повожу плечом и стряхиваю его руку. Я знаю, чем понравилась Теду. Жаждой жизни. Этим я сильно отличаюсь от прочих девушек, которых он знает. Он уже говорил мне об этом, и я объяснила, что, проживи он со мной хоть полсекунды, его разорвет в клочья. – Я планирую записаться в армию, – говорит он. – Лучше бы остался. – Я бы остался ради тебя. Во мне что-то съеживается. – Не говори ерунды, – бросаю я, разрубая последнюю ниточку, которая нас еще как-то связывала. Я могла бы признаться ему, что видела будущее. И в этом будущем я всегда одна. Я пишу и преподаю. Ставлю в банки цветы из пустыни, чтобы старшеклассники писали с них натюрморты. Приношу с ночных прогулок камешки и косточки – раскладываю их в классе на письменном столе. Два маленьких мальчика рисуют подводные лодки. Один рисует солдата с большими оранжевыми тучами. Это военные тучи, объясняет он. Всё военное. Правда, есть тут еще один мальчик, который рисует пейзаж с фиолетовой звездой, по обе стороны от звезды – по домику, а еще – деревья. Смешная картинка, сделанная не так умело, как остальные, но я говорю ему, что она мне очень нравится, потому что в ней есть свобода, а это в искусстве ценится дороже всего. – Она не продается, – мрачно возражает он. Я смеюсь. – Я не это имела в виду. И тут он говорит, что нарисовал ее для меня. Клаудия приносит дневную почту. Письмо от Стиглица. То, которого я так ждала. Он получил мои картины. Он в восторге от них. Он в восторге. Джорджия О’Кифф! Я хочу на коленях вползти в этот мир – чтобы лежать под этим твоим небом и напитываться этой твоей темной ночью. Мне кажется, я сотни лет не видел твоего лица, не слышал твоего смеха, не ощущал, как твои губы прижимаются к моим. Ну вот, написал. Что-то произошло во время этого поцелуя, правда? Я думаю об этом, когда смотрю на картины, которые ты мне присылаешь. Я переворачиваю листок и вижу несколько предложений, которые он написал вдоль верхнего края страницы, маленькими буквами, как будто его вдруг осенило, когда письмо уже было дописано: «Интересно, какого ребенка я бы тебе подарил. Ты позволишь мне это узнать?» Я вскрикиваю. Из-за двери высовывается голова Клаудии. – Что случилось, Джорджия? Я зажимаю рот рукой, душу в себе смех. – Нет-нет, – отвечаю. – Ничего. Она бросает взгляд на письмо, которое я держу в руке. Я сворачиваю его и поднимаюсь к себе. Мне нужно побыть одной, нужно перечитать письмо – перечитать, что он сказал про картины, и этот его вопрос. За широким окном солнце уже начало садиться, и по равнине шагает темный силуэт – лошадь. Я достаю картонную коробку с фотографиями, которые он сделал чуть больше месяца назад – в «291». Мне больше всего нравится та, на которой женщина прижимает руки к лицу. Жест повторяет форму спирали на моей картине, что висит у нее за спиной на стене. В тот день в «291» он вдруг в какой-то момент отложил камеру, подошел ко мне, коснулся моей щеки и чуть повернул мое лицо. Я вздрогнула под его рукой – как будто полетела во весь опор на санях с горы. В ней есть особая стать, в этой женщине на фото. Она – это я и в то же время нет. Я всегда считала свое лицо круглым, но на этих снимках есть углы – скулы, подбородок. Красиво. Она точно знает, кто она такая, и во всем этом есть нечто совершенно потрясающее – не просто в ней самой, но в нетронутом пространстве этой связи. В своих письмах я начала писать ему о том, о чем не могу говорить ни с кем другим: я делюсь своими мыслями об искусстве – как временами я бываю настолько полна цветов и форм, что разум не в состоянии их удерживать внутри. Мне ясно, что если кто и в состоянии понять особенный язык моих картин с их светом на равнинах или течением абстрактных фигур, то это он. Я поднимаю глаза от бумаги. За окном сумерки. Вечерняя звезда висит в том самом месте на небе, над крыльями-руками ветряной мельницы. Вдали крошечными черными цепочками медленно движутся по подолу неба коровы. Ветер разносит над равниной их мычание, и кажется, будто оно раздается отовсюду. В угасающем дневном свете я иду через равнину, мимо уродливых белых домов и черных окон, его письмо лежит, свернутое, у меня в кармане юбки. Я ощущаю бедром край бумаги. Когда город остается камешком далеко позади, я ложусь на твердую сухую землю и запрокидываю голову. Таинственная вечерняя звезда и я – зачарованная отсутствием всего. И небо, такое восхитительное и большое. Я глубоко его вдыхаю. Лежу в холодной тишине, и по краю сознания движется крошечная мысль о вероятности того, что он – точь-в-точь как это открытое пространство, бескрайний, как равнины, как эта ночь, и, пожалуй, даже настолько бескрайний, чтобы обнять меня. На следующий день, закончив урок, я закрываю дверь, достаю лист бумаги и вместе с красками кладу на стол. Кисть – в воде. Размытое до полупрозрачности небо, оранжево-желтое. Легкое сопротивление тканой поверхности бумаги. Я добавляю линию более насыщенного красного, свет вспыхивает… больше энергии, больше жизни… ускорение – слабая электрическая дрожь в кончиках пальцев, пока кисть летает над бумагой. Я теряю время, теряю себя, и та форма, которую я ощущаю у себя в сознании, льется сквозь ладонь и пальцы. Цвета просачиваются, небо почти до краев, и лишь пятнышко белого наверху – моя звезда. Я заканчиваю картину и оставляю ее, споласкиваю кисть, убираю. Меняю воду в миске. Воздух в комнате спертый. Приоткрываю окно на узкую щель. Беру чистый лист и начинаю заново, оставляя белое пятно для звезды на том же самом месте, наверху, чуть левее середины. Вокруг него – желтое свечение, а дальше – круги более темного желто-оранжевого, красного: цвета становятся смелее, как и изгибы линий, в них все меньше сдержанности. Внизу – один темный жирный взмах кисти: тяжесть земли должна уравновесить чистое и стремительное сияние звезды. Картины ошеломляют меня. Внутри – гудение. Я приступаю заново, на этот раз еще смелее раздвигаю края, выхожу за пределы того, где, как мне прежде казалось, должна заканчиваться картина, убираю рамки, даю горящему свету обернуться ночным небом, цвета врезаются друг в друга, кровоточат. Каждое новое воплощение звезды – сверкающее, абстрактное – ответ на то темное и горячее, что я увидела в его глазах, скользящих по мне в тот день в «291». А впрочем, так можно сказать почти о любой картине, созданной мною с тех пор. V Минует лето, и я все больше времени провожу одна. Однажды вечером, когда Клаудия куда-то уходит, я сижу на ступеньках, в руках – одно из его писем. Он пишет об июльском сражении при Ипре, о невообразимом числе погибших – так трагично, так бессмысленно; пишет, что война стерла в порошок зарождающееся в Америке увлечение современным искусством. « Теперь тут испытывают недоверие ко всему иностранному, в особенности европейскому. И брак наш, как ни грустно это признавать, лежит в руинах. Миссис Стиглиц никогда меня не понимала. Нас больше ничто не связывает, одна лишь Китти, и я не хочу разбивать сердце дочери. На прошлой неделе отвез ее в колледж, теперь и ее не осталось. Кажется, не осталось вообще ничего. Довоенных надежд, Camera Work [3] , “291”, ничего. Но ты – источник света. Дух “291” живет в твоем искусстве… » В сравнении с бескрайностью его писем городок становится мне мал. Я чувствую в себе безумие, я – готовая в любую секунду разорваться петарда, которую занесло в этот злополучный городишко. Женщины смеются у меня за спиной, потому что я ношу мужскую обувь и длинные прямые платья черного цвета, потому что мне почти тридцать, а я не замужем и даже не собираюсь, а еще потому, что я не верю в воинственные плакаты, налепленные на стены магазина и предписывающие нам резать немцев направо и налево. Невежество – я так это называю. И они от меня отворачиваются – за то, что высказываю вслух свои мысли, и за то, что шатаюсь в сумерках как сумасшедшая и стреляю в мелкую дичь и консервные банки. Горло дерет, и мучает кашель, от которого никак не удается избавиться. Я давно чувствую себя нехорошо. Винила во всем – в шутку, в разговорах с Клаудией – городишко, говорила, что задыхаюсь от его захолустной узколобости, его враждебных взглядов. Но кашель становится хуже. Бывают дни, когда мне даже говорить трудно. Клаудия собирается на стажировку в качестве учительницы в Спер. Работа хорошая, но я не представляю себе жизни в Каньоне без нее. Я заботилась о ней с тех пор, как умерла наша мать. За два дня до ее отъезда я сижу на кровати, пока она собирает вещи. – Надо тебе к доктору сходить с этим твоим кашлем, – говорит Клаудия, заталкивая комочек чулок в туфлю. – Да он уже проходит, – говорю я. – Что-то непохоже. А если в легкие опустится? – Не опустится. Но тут у меня перехватывает дыхание, я закашливаюсь так сильно, что даже складываюсь пополам. – Я не могу тебя оставить в таком состоянии, – говорит она. – Поезжай, Клаудия. Все со мной будет нормально. Голос у меня снова спокойный, тот самый голос старшей сестры, который ей хорошо знаком: уравновешенный и сильный, голос того, кто за все отвечает, с кем недопустимо спорить, кого так просто не сломать. Воздух все холоднее. Беспощадные ноябрьские ветра срывают последние листья с акаций. По дороге на занятия и обратно мне приходится заталкивать под платье на груди бумагу, чтобы защититься от ветра. Иду к врачу, он прочищает мне горло длинными металлическими инструментами и советует быть осторожнее. Он слышал, что вечерами я совершаю длительные прогулки по равнине. Мне нужно сидеть дома. Сидеть и молчать. Следить, чтобы холодный воздух не проникал в горло. Врач спрашивает, какие были в нашем роду болезни. – Чахотка? Я отрицательно мотаю головой. Молчание. Ложь. Он втыкает мне в руку иглу, игла входит глубоко. Пачка моих рисунков прибыла в Нью-Йорк помятой. Стиглиц картины спас, но очень на меня рассержен. «Эти твои работы – редкие, великолепные вещи, а ты пакуешь их в хлипкий дешевый тубус и отправляешь обычной почтой», – ругается он. И ниже излагает подробнейшие инструкции, как мне следует упаковывать в будущем все, что я ему посылаю. У меня слезы наворачиваются на глаза, охватывает жгучий стыд из-за того, чего сам он не понимает, а я не объясняю из гордости, – того, как сильно мне приходится на всем экономить. Денег у меня совсем мало. Откладывать не получается, ничего не остается. В горле саднит, боль становится острее, настырнее. Безумное и бесполезное томление. Я скучаю по нему. Мне так хочется, чтобы он был рядом. Я не могу рисовать. Как будто совсем нечего сказать. В ноябре руководство школы приглашает меня выступить на общем собрании учителей с докладом о теориях современного искусства. Когда приходит приглашение, сначала я думаю, что это шутка – ведь они меня презирают, но соглашаюсь: что еще мне остается? Обвожу глазами книги – рассуждения об искусстве и человеческом теле. Теория Артура Джерома Эдди о том, что в живописи следует стремиться к более высокому уровню абстрактного языка – духовному, исконному. Когда-то все эти теории были для меня важны. А теперь они вдруг начинают разваливаться у меня в руках. Когда кто-нибудь смотрит на то, что я нарисовала, мне хочется, чтобы они почувствовали, что вообще побудило меня это нарисовать. Я рисую так, как чувствую. Свет, небо, воздух. Так, как хочу, чтобы почувствовали другие. Во время доклада я стою и говорю, что, когда рисуешь картину – не важно, кресло, птицу или каньон, у тебя появляется возможность рассказать о том, что такое жизнь и что она значит для тебя. Картина может быть красивой, но если в ней нет жизни, то грош цена такой картине. А потом я разношу в пух и прах их всех, всю школу и то, как они преподают, особенно мужчин, потому что они всегда абсолютно уверены в том, что уж кто-кто, а они-то точно знают, как надо. Я заявляю им, что их образовательная программа фактически бесполезна и до краев набита бредовыми идеями, которые вовсе не основываются на человеческих эмоциях, чувствах и потребностях. Я почти уверена, что они закидают меня камнями, но нет, не закидывают. После собрания ко мне подходят некоторые из женщин, они чуть ли не в восторге от того, как я все это высказала – вслух. Я жму им руки, иду домой и ложусь спать. Стиглиц пишет: «Я беспокоюсь о тебе, этот твой кашель, нездоровье» . Мне кажется, до него так далеко. «Я боюсь, что положение хуже, чем ты признаешься. У тебя изменился почерк. Буквы очень маленькие. Ты обязательно должна поправиться». Я так больна, что не могу вести уроки. Кашель опустился в легкие, и врач говорит, что никогда еще не видел нетуберкулезного пациента, который был бы настолько похож на туберкулезного. Он так спокойно произносит это слово, что я его чуть не пропускаю. У меня кружится голова. – Придется вам поехать на юг, – мрачно сообщает он, – туда, где климат помягче. А то сами понимаете. Последнюю фразу он произносит безжалостно, будто втирает соль в порез, но взгляд у него мягкий и искренний. Ему я могу доверять. Меня охватывает приступ паники. Этот кашель – тупой назойливый кашель – не ерунда. Если не будете осторожны. Берегите себя. Поезжайте на юг. А то сами понимаете. Мой разум – тысяча сверкающих осколков. Все, чего я хочу, – бескрайняя надежда, магия, его письма, мое искусство, тот поцелуй, – пропало. Врач все еще смотрит на меня. – Вы понимаете? – спрашивает он. И тогда я ему рассказываю. VI Прежде Они валились как деревья – мужчины в роду моего отца. Один за другим вдруг начинали обливаться по́том, затем их пробирал мучительный кашель, такой, который ни с чем не спутаешь. Чахотка. Забиралась им в легкие и раздирала в клочья. Отцу пришлось бросить школу, чтобы заняться работой в полях, когда его отец от этого умер. Потом чахотка забрала двоих старших братьев. Последний брат отца, младший, Бернард, умер на руках у моей матери. Она взяла его в наш дом, чтобы вырастить, потому что больше никого не осталось. Помню ее суровое и величественное лицо, склонившееся над ним, – прекрасный нос с горбинкой, размытые следы королевских кровей, которые были у нее в роду и от которых она опустилась до вот этого. Она подкладывала руку ему под шею, чтобы приподнять голову, прижимала стакан с водой к его губам в кровавых разошедшихся трещинах. Свет до него почти не дотягивался, падал рядом, будто уже сделал свой выбор, а когда Бернард умер, его последняя доля земли досталась моему отцу «за один доллар в знак любви и привязанности». У каждой из нас было по два платья. Пока одно носилось, другое стиралось. Мои сестры повязывали разноцветные пояса, чтобы подчеркнуть талию тонкой вспышкой цвета, а я предпочитала носить платья свободно и просто, как есть. Мать наша была строгой, но не злой. Ее взгляд, ясный и суровый, создавал дистанцию, которую мы не могли преодолеть, – так граница неба – безмолвная точка отсчета, на которой все зиждется, – вроде бы соединяется с землей, но на самом деле никогда до нее не доходит. Мать была образована, хорошо воспитана, умна и когда-то хотела стать врачом, но ее выдали за моего отца, чтобы объединить фермерские хозяйства двух семей. По вечерам и в дождливые дни она читала нам вслух, и мы с братьями и сестрами слушали с неизменным вниманием и восхищением, сидя на огромной шкуре буйвола, которого отец подстрелил как-то в одной из Дакот. Когда Бернарда не стало и комнату, где пол был весь в пятнах от его мокроты с вкраплениями красного, отдраили, прибрали, а белье сожгли, мы больше никогда не упоминали его имени. Я, правда, помню один день вскоре после этого. В конце лета, когда теплый поток воздуха лился в открытое окно, я застала мать сидящей у себя в спальне. На столике рядом с ней лежала пара золотых сережек с изумрудами – изысканный подарок, который ее отец Джордж Тотто преподнес своей жене Изабелле перед отплытием на родину в Венгрию, где он планировал предъявить права на свое потерянное наследство и откуда так и не вернулся. Ни одной из своих вещей мать не дорожила так сильно, как этими серьгами. Она надевала их, когда приглашала на чай дам из города, – как напоминание о богатстве и изгнании, о нездешней роскоши, как молчаливое клеймо отречения. В тот день, когда я обнаружила ее в спальне с выложенными рядом с ней на столик золотыми сережками, она сидела неподвижно, а я на пороге стояла еще неподвижнее, чтобы она не догадалась о моем присутствии. Меня напугало ее измученное лицо и скорбь, запечатленная на нем. Не по Бернарду горевала она (мне было одиннадцать, и я уже была в состоянии это понять) – не по Бернарду, а по собственной жизни, от которой отреклась. Все изменилось. Отец стал мрачным, дерганым. Исчез беззаботно смеющийся скрипач, которого я обожала. Ужас перед чахоткой теперь неотступно его преследовал. Малейший кашель или жар пугали его до полусмерти. Он стал напиваться. Ходили слухи о конокрадстве, азартных играх, драках и о женщине, которую он завел в городе. По молчаливому согласию мы ничего не обсуждали. Все всё понимали. И никогда об этом не говорили. На следующую зиму температура опустилась до минус тридцати. Снегу навалило столько, что повсюду высились трехметровые сугробы. В ту зиму у нас начались уроки рисования. У меня не было того таланта, который обнаружили мои младшие сестры. Нас учили копировать кубы с тенями и цветные оттиски из учебника рисования Пранга [4] . Мы рисовали букетики овса и ветки – мучительные имитации натюрмортов, пышные красные розы, коня фараона – провальные работы, которые мать вставляла в рамки и вешала на стену. Как-то вечером, поднимаясь к себе на второй этаж и проходя мимо окна на лестнице, я заметила, как что-то плывет по снегу. Я подошла поближе. Только лунный свет в поле. Больше ничего. Деревья, темные и голые на фоне снега. А поперек поля – бледная тонкая полоска неба, лежит, будто длинная узкая дверь. Я нарисовала это – первый мой рисунок, который мне о чем-то говорил: деревья, тени, лунный свет – причем не тот лунный свет, каким я его увидела, а ощущение, которое у меня возникло, когда я смотрела в поле и ночь потихоньку делала свое дело: сдирала кожу с мира, открывала его. Для снега я оставила бумагу голой, но получилось слишком откровенно, слишком опустошенно и знакомо, поэтому я нацарапала тонкие серые штрихи, чтобы создать впечатление дороги. Рисунок я вскоре уничтожила, но с этого вечера стала воспринимать искусство именно так: как нечто исключительное и нерушимое, единственное, что могло обуздать хаос и страх, чтобы преобразовать никчемный мир в нечто прекрасное, даже когда этот мир на глазах распадается. Родители продали ферму и уехали. У матери только-только начали проявляться первые признаки болезни, но мы уже знали. Мы двинулись на восток. Родители продали почти все, что у нас было, как будто хотели смыть расползавшееся пятно с судьбы, словно сама ферма принесла несчастье. С собой они забрали деньги, ирландское серебро и любимую упряжную лошадь. Мать упаковала золотые серьги с изумрудами и наши картины в рамках, которые я терпеть не могла. А я забрала с собой лунный свет в поле. VII 1918 год, Уоринг, Техас По предписанию врача я еду на юг, на ферму моей подруги Ли в Уоринге рядом с Сан-Антонио, где воздух теплее, мягче и чище – искрящаяся дымка, обволакивающая дома. Ко мне возвращаются силы. Я начинаю несколько новых вещей: этюды графитом на кремовой бумаге, на одном – Ли, на другом – ваза с фруктами, несколько акварелей соседнего дома ночью под склонившимся над ним высоким деревом, сквозь ветви которого подсматривает луна. Небо я рисую извивающимися вспышками света – именно так ощущаю я у себя на лице мерцание ночного бриза. В письмах Стиглица появляется что-то новое. «Что, если тебе приехать в Нью-Йорк? Я бы стал о тебе заботиться. Стал бы следить за тем, чтобы ты отдыхала и чтобы за тобой был должный уход. Я теперь только об этом и думаю – а что, если ей приехать?» Он пишет, что художник Райт как раз заходил к нему на работу в Галереях Андерсона в тот момент, когда из Техаса прибыли несколько моих работ. Они посмотрели их вместе. Райт отметил то, как я использую цвет, а потом сказал: «О’Кифф не рисует – это начало какого-то совершенно нового искусства». Внутри меня все переворачивается. Я поднимаю взгляд от письма, и все вдруг кажется другим – обнаженные переменчивые цвета дня, клонящегося к вечеру, голубая гряда холмов и то, как солнце заливает маленький желтый домик напротив, как переливается свет через крышу из красной черепицы. А что, если в самом деле поехать? Я сплю вместе с Ли в ее постели, ощущаю рядом ее теплое и мягкое тело. Просыпаюсь рано и делаю наброски спящей подруги: темноволосая голова запрокинута на подушку, губы приоткрыты, длинные волосы струятся перепутанными волнами. Это простой абстрактный рисунок – смятение волос, представление о лице. Кусты сирени на заднем дворе источают свой немыслимый аромат. Мир на рассвете кажется нежным и ласковым. Я собираю хворост и приношу его в дом для очага. Ли уже встала, вышагивает по кухне в своем мужском пальто, из-под него выглядывают ее изящные ножки. – Когда ты здесь, все по-другому, – говорит она. – Ты такая спокойная, что и я становлюсь спокойна. – Это я оттого спокойная, что долго болела. – Нет, я о другом – о том, что ты всегда точно знаешь, чего хочешь. Вот эта крошечная деталь – то, как она подчеркивает слово точно . Как наивно. Как ошибочно. Я ей не отвечаю. Молчание – самый простой способ скрыть свои чувства. Я отхлебываю чай и вытираю салфеткой влажный круг, который оставила на столе кружка. Тем же утром я пишу ему то, о чем боялась написать. «Я сегодня очень сильно люблю вас» . Это вдруг оказывается так просто, так ясно. Я пишу ему, что мне лучше, но знаю, что он мне не очень-то поверит. « Я хочу, чтобы ты была здесь, – пишет он в ответ. – Нельзя, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты могла бы стать здесь счастливой ». Он пишет, что Пол Стренд едет в эти края, и в середине мая Пол в самом деле приезжает. Сначала он пытается отрицать то, что его прислал Стиглиц. Я смеюсь. – Думаете, я не раскусила ваш хитрый план? Он конфузится, голубые глаза смотрят растерянно, будто он пытается понять, смеюсь ли я вместе с ним или над ним. Пола так легко сбить с толку. – Да ладно вам, – говорю я. – Вы привезли с собой что-то из своих карточек? Хочу показать Ли. Это немного исправляет дело, он показывает нам свои новые фотографии, и я испытываю искреннюю радость, глядя на них. Ощущение такое, будто осколок мира Стиглица вдруг оказывается тут, в открытой всем ветрам техасской глуши. Жена, напоминаю я себе. Укор, будто кость в горле. «Не лишай себя будущего ради мужчины. У него есть жена». Сколько раз за последние месяцы я повторяла себе эти четыре слова – четыре слова, которые должны бы иметь вес, и когда-то даже имели его, но теперь почему-то перестали. Первое июня. Сегодня ровно год с тех пор, как я уехала из Нью-Йорка. Он отвез меня на вокзал. Я его поцеловала. На комоде – небольшая стопка книг, которые он мне подарил: «Письма Ван Гога», «Искусство» Клайва Белла, книга Эдди [5] о кубизме и экземпляр гетевского «Фауста» – первая книга из всех, что он мне прислал. Сказал, что это его любимая, ему было девять, когда он прочел ее впервые, и с тех пор перечитывает каждое лето. Клянется, что она приводит его в равновесие – хотя, казалось бы, это трагическая история неудовлетворенного романтического героя, который готов отдать душу за сверхчеловеческую возможность хоть одним глазком заглянуть в неизведанное. Коричневая нитка выбилась из шва переплета. Я беру маникюрные ножницы и срезаю ее под корень. Он и есть мое будущее. Так-то. Я шлю телеграмму. Да. VIII Нью-Йорк Колеса поезда стучат по рельсам, несутся на север. Пол дотрагивается до моего плеча. – Почти приехали. За окном я вижу город, который поднимается нам навстречу в лучах рассвета. Серые геометрические формы, громоздящиеся под разными углами, река – кольцо расплющенного серебра. Жар вернулся, в груди снова давит и трудно дышать. Когда мы приезжаем, Стиглиц ждет нас на платформе в шляпе порк-пай и накидке из грубой шерсти. Когда мы выходим из вагона, Стрэнд придерживает меня под руку. В теле ощущается слабость, но при виде Стиглица, шагнувшего навстречу, меня окатывает волной радости. Он обнимает меня, его плащ касается моей щеки. Крепко прижимает меня к себе – сила его руки у меня на плече, – и мое тело обмякает. – Я поверить не мог, что ты приедешь, – шепчет он. – Снова и снова перечитывал телеграмму и все равно не верил. Он ведет меня через огромный сводчатый зал, залитый пыльным жестоким солнечным светом из верхних окон. Мы двигаемся медленно, будто во сне. Я ощущаю дрожь во всем теле, меня знобит. Когда мы выходим, на меня обрушивается город, я чувствую всей кожей его звуки и запахи, шуршание по тротуару метлы уличного уборщика. – Моя племянница Элизабет, Доув [6] и остальные ребята – все так рады, что ты приехала. Он сбавляет темп, чтобы идти со мной в ногу. Я поднимаю глаза, его беспокойный взгляд так меня трогает. Стренд поднимает руку и останавливает для нас такси, а потом прощается и уходит прочь по улице. Стиглиц усаживает меня в автомобиль, будто знает, что я сейчас – миллион крошечных хрупких осколков. Мои вещи загружены. Водитель захлопывает дверцу – звук окончательный и бесповоротный, и на мгновенье мне становится очевидно, что я совершила ошибку. Но потом я слышу голос Стиглица у своего уха. – Мне так много надо тебе сказать, – говорит он, когда машина вливается в общий поток и вся эта странная городская кутерьма проносится мимо – это так непохоже на те места, откуда я только что приехала. Он прижимает меня к себе еще крепче. – Тебе все еще нездоровится, – говорит он. – Ты мне не сказала. – Это только сейчас опять началось. Через верхний край окна такси виден смутный треугольник неба, очень высоко над домами. У меня вдруг, совершенно неожиданно, перехватывает дыхание, и я закашливаюсь, наклоняюсь вперед, упираюсь головой в сиденье, во рту этот ужасный вкус. Он придерживает меня, пока приступ не проходит. От духоты кружится голова. Когда такси делает крутой поворот, я опрокидываюсь на него. Ощущаю на лице прохладу, исходящую от его кожи, сквозь жар и пот – его легкие поцелуи, эта его прохлада – как прозрачная вода. – Моя дорогая, – говорит он. Или я думаю, что он так говорит. Его голос – эхо, и у меня отчетливое ощущение, что все это уже было, что я несколько лет добиралась до этого момента, до заднего сиденья этого такси, до вот этой самой поездки. – Четыре пролета, – говорит он, когда мы подъезжаем к дому его племянницы на 59-й улице. – Больше, чем четыре, – произношу я чуть слышно, пока мы поднимаемся. Ступенек – целая тысяча. На лестничной площадке на полпути наверх – новый приступ кашля. Я вынуждена остановиться. Он пережидает вместе со мной. Беру себя в руки, он поддерживает меня под локоть, медленно идем дальше. Он навел в студии порядок. Сделал новые ключи. Комната залита солнечным светом, он льется в окна и через люк в мансарде. Стены бледно-лимонного цвета. Пол выкрашен в оранжевый, до того нелепо оранжевый, что мне становится смешно. Я вижу, как он вздрагивает от звука моего смеха. После безумной близости, возникшей между нами в письмах, которыми мы перебрасывались через всю страну, мы вдруг оказываемся в этой чудесной комнатке размером с обувную коробку, с несовершенными, человеческими версиями друг друга. – Дальше по коридору ванная и еще одна комната, поменьше, я там хранил кое-что из фототехники, – говорит он, – книги, картины. В углу застеленная постель – простая койка, простыни свежие, безупречно разглаженные. Несколько стульев, стол. Я ложусь на кровать, пружины взвизгивают. – Не засыпай пока. Сначала поешь. – Я так устала. Я выбираюсь из ботинок и заползаю под одеяло. Слышу, что он стоит у раковины, набирает воды в стакан. Стены комнаты смягчаются. Когда я просыпаюсь, уже ночь, он сидит в кресле у моей постели, лицо – в свете лампы, глаза – темные и серьезные за стеклами пенсне, бронзовая оправа. Мне нравится его широкий нос, усы, небольшая неровность зубов, когда он улыбается, и то, как редеют волосы у него на висках. Меня разбудила его рука, которая лежала у меня на лбу, она скользнула вниз и нежно прижалась ладонью к моей щеке. Я вспоминаю вокзал – год назад, его руку у меня на пояснице, наши тела, прижавшиеся друг к другу. Теперь это представляется таким далеким. Из другой жизни. – Дам тебе поспать, – говорит он. Наклоняется. Слегка касается губами моего лба. И уходит. IX На следующее утро он видит меня сидящей в постели, и лицо его просветляется. – Ты выглядишь лучше. Отдохнувшей. Он привез с фермы Артура Доува в Уэстпорте свежие яйца. Готовит их на плите, объявляет «нежно сваренными» и приносит мне. Еще он привез мне масляные краски, такие элегантные в своих маленьких тюбиках. Они лежат на краю стола вместе с книгой, бумагой и коричневым свертком – в нем остальные принадлежности для рисования. – Я все это принес не для того, чтобы ты немедленно приступала к работе. Просто не хочу, чтобы ты скучала. – Я никогда не скучаю. Мне здесь нравится. – Тебе как будто получше сегодня. – Определенно получше. – Читай, пиши письма, оставайся в постели, пока совсем не поправишься. Я указываю на сверток, спрашиваю: – А акварель там есть? Он кивает. Знает, что мне нравится текучесть тонкого слоя прозрачных красок и то, как быстро приходится с ними работать, в отличие от неповоротливого, капризного масла. Он внимательно меня разглядывает. – Что? – спрашиваю я. – Ничего, – отвечает он. Я улыбаюсь и указываю ножом на его тарелку. – Ты к еде не притронулся. Когда он уходит, я осознаю его отсутствие. Не могу сидеть на месте. Мою посуду, беру другие тарелки с полки над раковиной и их тоже мою. В голове роятся черные мысли: «Ну и как тебя угораздило вляпаться в эту историю? Ты же понимаешь, что так продолжаться не может. Это абсурд. Он женат. Дочь, жена. Ты посмотри на себя. Связана по рукам и ногам мужчиной, который твоим никогда не станет. Какой позор!» Я брожу по квартире. В большой ванной стоят несколько бутылок антибактериального мыла. В кладовке я нахожу его фотографическое оборудование: колбы, кюветы, проявочные ванночки, белый зонт, две треноги, коробки с книгами, негативы, отпечатанные снимки и бумагу для паспарту. Я чувствую себя посторонней, проникшей сюда без приглашения. Рассматриваю книгу и художественные принадлежности, которые он оставил для меня на столе: плотную акварельную бумагу высокой зернистости, краски, кисти, грунт, холсты. Новую палитру, такую гладкую, нетронутой белизны. Начинает болеть голова. Беру ручку и бумагу, забираюсь в постель, чтобы написать сестрам. Все прочее оставляю на столе. Начинаю: «Милая моя Ида…» Но как об этом расскажешь? О том, что живу в квартире-студии, которая принадлежит мужчине, посвятившему всего себя, всю свою страсть, финансы и веру моей карьере. Похоже на какую-то дикую фантазию. Он возвращается уже в сумерках. Кладет сумку на стул, спрашивает: – Как ты себя чувствуешь? Не хочу ему рассказывать. Они преследовали меня с самого утра – мысли, сомнения, как это, должно быть, выглядит для всех, кроме нас двоих. Он спрашивает, что мне приготовить на ужин. – Я не голодная. – Тебе нужно есть. – Я поела крекеров. Он подходит к кровати и садится в кресло. Повисает неловкое молчание. Он тянется рукой к моему подбородку, я отстраняюсь, движение едва заметное, но он опускает руку. – Прости… – говорит он и отводит взгляд. Я трогаю его волосы, сначала мягко, потом глубже погружаю в них пальцы. Он смотрит на меня. В его глазах такая печаль. Такая страсть. У меня перехватывает дыхание. – Ты обещаешь мне верить? – спрашивает он. – Обещаешь верить, что я не причиню тебе никакого вреда? Во мне что-то оттаивает. – Обещаю. Он приходит каждое утро и каждый вечер. Чистит фрукты, нарезает ветчину. Готовит мне овсянку, тосты и сок. Рассказывает, как прошел его день, кого он видел – племянницу, мать, какого-то художника, что из моих работ он показывал еще кому-то и в каком они были восторге. Добавляет, что все они уже меня любят и с нетерпением ждут моего выздоровления. Вечер еще только начинается, а у меня уже кончаются силы. Мы вместе ужинаем. Потом он уходит и гуляет по улицам, потому что ему невыносимо возвращаться домой на Мэдисон-авеню, в квартиру, которую он делит с женой. Он вызывает Валковица [7] или Золера [8] , чтобы они все бросили и тоже пошли слоняться с ним по городу, или же отправляется один в недорогой ресторан, работающий допоздна, и там пишет письма до самой полуночи, когда можно проскользнуть в номер 1111 по Мэдисон-авеню, не сомневаясь в том, что все остальные обитатели дома уже спят. Бродяга – так он себя называет, ну буквально бездомный, – а я поддразниваю его и говорю, что он понятия не имеет, что это слово означает на самом деле. Весь день комнату заливает яркий свет. Я перетаскиваю стол и табурет под мансардное окно и начинаю рисовать. Мне представляется, что у этой бумаги нет границ, нет никаких правил, она исполнена возможностей. За час до того, как он должен прийти, начинаю наводить порядок. Возвращаю на место стол и забираюсь обратно в постель, как будто весь день ничем не занималась. Когда удается нарисовать что-нибудь стоящее, я ему показываю. Но в большинстве случаев рву все, что рисую. Каждый миг его пребывания здесь, каждое его слово и каждое робкое движение руки приводит меня в трепет. Я вижу, как его глаза изучают мое лицо, очертания моего тела – вижу в них ни с чем не сравнимый безмолвный голод, но потом он спохватывается и отводит взгляд. Мы разговариваем часами. Он рассказывает, как в детстве его называли Гамлетом. – Потому что ты все драматизировал? – Философствовал. Я смеюсь. – Мучил всех вопросами о жизни и смерти? Он рассказывает, что обожал лошадей и скачки, с упоением делал ставки. В девять лет уже обыгрывал своего отца в бильярд. Как-то вечером, через десять дней после моего приезда, рассказывает, что лет в двадцать жил в Берлине. Он тогда впервые испытал вкус свободы и скучал на занятиях в инженерном институте. Можно было позволять себе скучать – с его-то ежемесячным содержанием двенадцать сотен долларов, которое присылал отец. Потом он познакомился с профессором Фогелем, преподавателем фотографии, и купил свой первый крупноформатный фотоаппарат, в котором использовались сухие пластины. Он влюбился в женщину старше себя, проститутку по имени Паула, и в Берлине жил с ней в районе красных фонарей. – Там в каждом окне висели клетки с птицами, улицы были сплошь наполнены их криками. Когда-нибудь я покажу тебе свою фотографию Паулы. Она была моей первой любовью. Я тогда сделал много снимков, но сохранил из того времени только один. Меня пробирает холодная дрожь. Когда он рассказывает такие вещи, я осознаю, как много всего он уже пережил. Мое прошлое в сравнении с его кажется таким жалким. – Скоро я отвезу тебя на озеро Джордж, – говорит он. – Ты его полюбишь, для меня это лучшее место на свете. – Я была там однажды, – говорю я, удержавшись от вопроса о том, как же я смогу туда поехать, когда у него есть жена по имени Эммелин, Эмми. Она наследница пивоварни. Это на ее небольшое состояние был куплен дом 1111 по Мэдисон-авеню. Она – невидимый предмет мебели, который нам все время приходится обходить. – Ты была на озере Джордж? – переспрашивает он. – Я выиграла стипендию и ездила туда в художественную колонию. – В Амитолу? – Да. – В котором из домиков ты жила? Оказывается, с разницей в двадцать восемь лет мы с ним спали в одной комнате. – Волшебное совпадение, – говорит он. Я смеюсь. – И все это – за мою картину с мертвым зайцем и медной кастрюлей. Помнишь, в то лето был еще один художественный конкурс? Твой отец возглавлял жюри и выбрал картину, которую нарисовал один студент нашей школы. Это был портрет темноволосой девушки, которой, так уж сложилось, была я. Он приходит в восторг. – Я помню ту картину! – восклицает он. – И это не отец ее выбрал. Он спросил мое мнение, и я сказал, что тут не о чем думать – эта картина, и только она. Я запомнил лицо этой девушки на всю жизнь. – Он стискивает мне руку. – Все это было предрешено. Ты. Я. Мы вдвоем здесь в этой студии. Все – вплоть до этого непростительно оранжевого пола. В 1907 году, когда мне было двадцать, я казалась достаточно талантливой, чтобы мать решила: при должном образовании я, возможно, смогу зарабатывать на жизнь, работая учительницей рисования, а в свободное время писать маслом. Она на всем экономила и скопила столько денег, сколько требовалось, чтобы записать меня в Лигу студентов-художников Нью-Йорка. У меня тогда были короткие черные кудри, которые нравились мальчикам. Они так часто тянулись ко мне руками, чтобы подергать упругие завитки, что в итоге все вокруг стали называть меня Кудряшкой. Я жила в пансионе на 57-й улице, в комнате за несколько долларов в неделю, и училась пять месяцев вместо восьми, чтобы сэкономить тридцать долларов. На бал Лиги я нарядилась Питером Пэном. Одним из моих учителей был Луис Мора [9] , который всегда рисовал на полях студенческих работ голову и руки своей жены. А моим любимым учителем был Уильям Меррит Чейз [10] – экстравагантный, всегда в пышных нарядах, с моноклем, в замшевых гамашах и шелковом цилиндре. Из всех них он один, похоже, делал в искусстве нечто оригинальное, нечто свое. Он велел нам писать по одной картине в день – работать быстро, не задумываясь, используя смелые, инстинктивные мазки насыщенных цветов. Как-то утром в начале января я поднималась по лестнице на урок академического рисунка, и тут передо мной на ступеньки упала чья-то тень. Я подняла голову. Чуть выше на лестнице стоял Юджин Спайчер [11] , студент постарше меня, высокий и красивый. Я хотела было обойти его, но он остановился прямо передо мной и преградил мне путь. – Есть просьба, Кудряшка. – Я опаздываю на урок. – Я хочу, чтобы ты мне позировала. – Из меня не выйдет хорошей модели. – А я думаю, выйдет. Глаза у него были удивительные, очень светлые. И на губах играла довольная улыбка. – Дай пройти, – потребовала я. – Скажи «да». Я опять посмотрела на него, на этот раз рассерженно. – У меня урок. – Да ладно! – Он рассмеялся и посмотрел исподлобья. – Ведь ты прекрасно знаешь, что все твои старания напрасны. Я стану знаменитым художником. А твой удел – работать учительницей в какой-нибудь школе для девочек. Так что давай, попозируй мне. У меня вспыхнуло лицо. Сгорая от ярости, я протиснулась мимо него, быстро пробежала по коридору и проскользнула на свое место в заднем ряду класса рисования с натуры. Этот урок мне не нравился, хуже него были только занятия анатомией – такая мучительная скука. Человеческие формы никогда мне не давались. Не прошло и четверти часа, как я вышла в коридор и нашла Спайчера в одном из классов этажом выше. – Ты чего тут, Кудряшка? – Я передумала. Бросив вещи, я села на табурет в центре комнаты. Мне стало интересно посмотреть, как он меня напишет. Он начал делать набросок на холсте, и я только теперь поняла. Мне ведь ничего не надо делать. Не надо прилагать усилий, не надо ничего решать. Нужно просто сидеть на месте и не шевелиться. Когда он закончил, я взглянула на то, что получилось. – Неплохо вышло, – сказал он. – Пожалуй, неплохо. Но не настолько, чтобы я посмотрела и подумала: «Ну точно, быть ему великим художником ». Тут в класс влетела группа ребят. Это были наши сокурсники, и все они собирались в галерею «291» смотреть рисунки Родена, а заодно спровоцировать знаменитого Стиглица. Ходили слухи, что он любит спорить. Они хотели вывести его из себя и посмотреть, как он отреагирует. Была зима. Снег лежал повсюду, сверкал на белых деревьях. Мы шумной компанией неслись по Пятой авеню к «291». Поднимаясь по лестнице, я провела рукой по снегу на перилах. Он глухо рухнул вниз, отбросив синюю тень. Мы втиснулись в хлипкую клеть лифта, и, дергаясь, она подняла нас на второй этаж. Когда мы влетели в галерею, Стиглиц вышел из глубины зала, холодно оглядел нас поверх пенсне, в руке он держал еще мокрый, только что проявленный отпечаток. Я тогда видела его впервые, хотя его имя было известно каждому студенту-художнику в городе. Парни с порога схлестнулись с ним на тему рисунков Родена. «Почему это вообще искусство? Черточки-каракули, которые мог нарисовать ребенок, как это можно называть искусством?» Он ругал их за то, что они задают такие вопросы, и потрясал кулаком, возмущенный их невежеством. Ноздри его раздувались, глаза метали темные огненные вспышки. Голоса звучали все громче, напористей, напряженней. Он бросал с презрением: «Искусство – это жизнь. Не повторение. Не имитация. Нет, никогда. Искусство всегда новое. В противном случае это не искусство». Пока они спорили, я ускользнула в соседний зал, тихий укромный уголок, и оказалась в полном одиночестве, там не было даже стула, чтобы сесть, одни лишь роденовские женщины на стене. Мне они не очень понравились. Но пока я находилась среди них и все скользила по ним глазами, я вдруг сумела почувствовать что-то в этих грубых линиях – какой-то намек на природную силу. Жизнь – так назвал это Стиглиц. Рисунки вызывали во мне тревогу, но я не могла оторвать от них глаз: что-то такое было в сгибе ноги, выгнутой спине, в намеке на смазанные очертания груди, размытой тени между ног, – они не были небрежными, но казались такими. Потом за мной пришли парни, и мы выкатились из студии. В сущности, Стиглиц нас оттуда попросту вышвырнул. Несколько недель спустя как-то вечером мы с друзьями гуляли по Риверсайд-драйв, и я вдруг увидела деревья – их ветви в неверном свете неба были глубоко черными. Меня пробрала дрожь. Я замерла на месте – мои ноги, обутые в ботинки, мерзли в снегу, – и почувствовала это – удивительный восторг, мое тело словно распахнулось навстречу этим очертаниям. – Джорджия, идем! – Нет, мне нужно идти, – отозвалась я. Свет мерцал на этих деревьях словно серебряная пыль – касался их, придавал им форму, – я развернулась и пошла прочь, мне надо было удержать остроту этого мгновения. Я дома, с кистью в руке, – дала охватившему меня восторгу немного остыть, чтобы он не мешал, – и вот нет ни времени, ни мыслей, лишь это ясное намерение, пальцы, крепко сжимающие кисть, цвета – будто темная вода – и настроение, посредством моей руки передающееся тонким черным силуэтам деревьев. Я отступила на шаг. Это было хорошо. Картина была хороша. Ничему подобному меня не учили. И на рисунки Родена совсем не похоже. И все же… На следующий день я показала работу одному студенту в Лиге. – Очень хорошо, Джорджия! – воскликнул он. – Но у тебя тут на деревьях совсем нет цвета. Нельзя, чтобы был сплошной черный. Подумай об импрессионистах. А вообще тут легко все исправить. Дай-ка я тебе покажу. Он взял кисть, окунул ее в какую-то краску и стал делать один мазок за другим, раскрашивая мои деревья. Я смотрела на это, завороженная ужасом. Не от того, что он это сделал, а от того, что я его не остановила. Я очень долго потом хранила эту картину, чтобы никогда не забыть этот урок. Теперь я спрашиваю Стиглица, помнит ли он, как к нему заявилась та группа парней и потребовала объяснить, почему он называет грубые линии Родена искусством, – и как он разгромил их. – Такое очень часто случалось, – говорит он. – Многие смотрят на работы вроде роденовских и не видят их. – Я уверена, что меня ты тогда не заметил. – Заметил. Мальчишек тех я едва помню, они ничем не отличались от остальных. А вот тебя я помню, тихоню, которая стояла одна в уголке. Я смеюсь. Конечно же, он не помнит. – Вообще-то я убежала в другую комнату, ты был просто в ярости. Он качает головой. – Как можно не чувствовать жизнь в этих рисунках? – Ты мне в тот день не очень-то понравился, – говорю я в шутку, но у него мрачнеет лицо. – Я тебе дорог? – спрашивает он. В воздухе острая тревога. – Конечно, – отвечаю я. Он наклоняется ко мне, обхватывает мое лицо ладонями и целует меня. Сначала по разу в каждое веко, потом – в каждую щеку. Сейчас это совсем другой поцелуй – иначе прижимаются губы, жарче дыхание. Мои губы расступаются, его язык проникает мне в рот. Я увлекаю его за собой на узкую постель, он на мне, прижимается к моим бедрам, и я целую его, я хочу вобрать в себя все это: жизни, которые он жил, то, что успел узнать, чему научился, что видел и чувствовал, что его изумляло, места, в которых он побывал, женщин, которых любил, картины, которые видел, которыми восхищался, которые защищал и которые презирал, дарование, откровение, весь оглушительный размах его жизни. Он отстраняется, не выпуская моего лица из ладоней. В комнате темно – он прикрутил лампу. Его глаза сияют в суровой, порочной, прекрасной ночи. – Чего ты хочешь, Джорджия? – спрашивает он. Я хочу того, чего не имею права хотеть. Он знает. Его ладонь соскальзывает, пальцы касаются моего горла, шеи. Ведя одним пальцем вдоль ворота халата, он следит глазами за собственной рукой. – Не такая уж и маленькая девочка, – шепчет он. Откидывает ворот халата. Моя кожа в темноте ужасно бледная, грудь кажется сияющей. Он сжимает ее, потом опускает голову, я чувствую на себе его жаркие влажные губы. Обхватываю его голову, зарываюсь пальцами ему в волосы, все тело поднимается к нему навстречу. Когда все заканчивается, это почти непереносимо. Он останавливается и отстраняется. Я тянусь к нему, но он перехватывает мою руку и опускает на постель. – Нет, любовь моя. Не сейчас. – Он запахивает на мне ворот халата. – Я хочу от тебя гораздо большего. X Я вся свечусь, когда иду пообедать вместе с ним. Захожу за ним в контору – это несколько небольших комнат, которые он снял в аренду в Галереях Андерсона, когда закрыли «291». Моя акварель «Голубые линии» висит на стене у его двери. Здесь несколько мужчин: Джон Марин [12] , чьи пуританские черты с трудом согласуются с тихой лукавой улыбкой; художник Артур Доув – выбрался погостить со своей фермы в Коннектикуте; критик Пол Розенфельд, который пишет для The New Republic и Vanity Fair. Они меня уже приняли. Я – один из художников, и никого не смущает, к примеру, как нестандартно я одеваюсь: прямые черные юбки, простые туфли на плоской подошве. Мы со Стиглицем обедаем вдвоем в простом ресторанчике, наш раскрытый секрет сидит вместе с нами за столиком. Серебряные приборы, бокалы и красные салфетки – все выглядит так обыкновенно: меценат и его художница. – Когда ты впервые нарисовала картину, которая тебе понравилась? – спрашивает он, пока мы ждем свой заказ. Я рассказываю ему о грубом карандашном рисунке, который я сделала, когда мне было двенадцать: луна и заснеженное поле. Говорю, что не знаю, так ли уж он мне понравился. Но тогда все вокруг нас разваливалось: ферма, наша семья, мое детство – все будто смывало потоком, и я помню, какую радость испытывала, царапая эти смешные карандашные черточки, чтобы получилась дорога, потому что я тогда поняла, что у меня всегда будет новый чистый лист бумаги, на который можно излить все, что у меня внутри. Что бы ни случилось, искусство – это то, что навсегда останется со мной. Официантка приносит нашу еду. Он заказал спагетти со свежим соусом из помидоров. – Ты любишь заказывать спагетти, – говорю я. – Я заказываю то, что дешево. – Неправда. Та курица, которую ты заказал позавчера, была не такая уж дешевая. – У меня тогда с очками что-то случилось. Я принял восьмерку за тройку. Я смеюсь, слегка наклоняюсь через стол и шепчу: – Мне нравится, когда ты так делаешь: когда трудно понять, могу ли я верить тому, что ты говоришь. – Ты всегда можешь верить тому, что я говорю, – отвечает он с какой-то странной торжественностью. – Я хочу, чтобы ты в это верила. Отчаянно и будто только для меня одной – вот как он это произносит, и у меня перехватывает дыхание. Он начинает фотографировать меня в квартире – день в разгаре, и света вволю. Он устанавливает камеру на шаткую треногу, накрытую потертой черной материей, и белый зонт, чтобы заполнять светом тени. Он приносит реквизит – шляпу-котелок, наперсток, сшитый на заказ черный пиджак с накрахмаленной белой рубашкой, приносит мои ранние работы, акварели и рисунки углем. Прикрепляет их к стене и ставит меня перед ними. Комната раскалена зноем конца июня. – Не совсем то, – говорит он, поднимая лицо от камеры. – Сегодня слишком жарко, – жалуюсь я. – Ты не всегда идешь на контакт с фотографом, – говорит он, снимая с меня котелок. Волосы рассыпаются по плечам. – Я прав, Джорджия? – Он кладет ладонь мне на горло. – А ты всегда получаешь точь-в-точь то, чего хочешь и когда хочешь? – игриво спрашиваю я. Одним яростным махом он прижимает меня к стене, я пришпилена его телом, его рука у меня между ног. Я ахаю. – Часто. Он крепко меня целует. Начинает стягивать с меня одежду. Скатывает мои черные чулки, бросает их на пол. Затаскивает меня в постель и раздвигает мне ноги. Его пальцы проникают внутрь меня. Кажется, под подвижным давлением его ладони я выворачиваюсь наизнанку. В комнате невообразимо ярко. Мысли заволакивает жаром и солнечным светом. Он лежит со мной, полностью одетый, пальцы двигаются быстрее, мои бедра поднимаются навстречу его руке, отзываются на прикосновения. Он покусывает мою грудь, сосок твердеет у него во рту. Я закидываю руку за голову и хватаюсь за край кровати. Голова взрывается от яркого света. Я лежу не дыша, разобранная на части. – Ты прекрасна, – говорит он. – Сделай со мной все. – Скоро. – Он берет меня за подбородок и слегка поворачивает его вправо. – Смотри туда. – Указывает на противоположную стену. – Глаза чуть пониже. Вот так. Он возвращается к камере. Краем глаза я вижу, как он изучает меня, оценивает композицию рисунка тела, смятую постель. – Лучше? – спрашиваю я, не меняя положения лица. – Намного. – Голова исчезает под черной тканью. – Не двигайся, – говорит он. И я замираю. Считаю. Считаю. Мое тело остывает, сознание размягчается и истощается, накатывает, будто сон, знакомая нега отсутствия мыслей. С тех пор в дни, когда он меня фотографирует, я его поддразниваю: «Если хочешь, чтобы я пошла на контакт, придется тебе для начала сделать со мной кое-что». И он делает. Исследует каждый дюйм моего тела, его губы скользят по плечам, животу, коленям. – Займись со мной любовью, – шепчу я все настойчивее. – Только когда все уладится, – говорит он, и я чувствую, как вспыхивает лицо от воспоминания: жена, дочь, его другая жизнь. В июле, когда Китти отправляют в лагерь, однажды он заезжает за мной и фотооборудованием и отвозит в квартиру дома 1111 по Мэдисон-авеню. Эмми нет дома, объясняет он, на весь день отправилась за покупками. Мне так любопытно, что я даже не возражаю. Огромные двери. Золоченые зеркала, высокие потолки, окна, занавешенные портьерами, изысканные лампы, тяжелая и темная викторианская мебель. Я не отстаю от него ни на шаг, он ведет меня по квартире: все здесь нетронутое, будто бы хозяева покинули эти комнаты много лет назад и с тех пор здесь никто не жил. Мне здесь не место. В этой роскоши, в избыточной безупречности такого множества предметов я ощущаю ее присутствие. – По-моему, это совсем не похоже на тебя, – говорю я. – Так и есть. Впрочем, на стенах висят его фотографии, а также репродукции символистов, одна из них – с изображением обнаженной Евы с огромной змеей. – Чья это картина? – спрашиваю я. – Фон Штука. Называется «Грех». – Лучше бы ты мне этого не говорил. У него на губах играет улыбка. – Как такового акта греха я не совершал. Я ни в чем не виновен. – Я бы сказала, что ты больше чем виновен, потому что отрицаешь это, – говорю я, смеясь. Мне кажется, что непременно нужно отшутиться и сделать вид, будто все это совсем не означает того, что означает. Все, что он говорит. Что делает. Сделать вид, будто мы сейчас отнюдь не там, где мы на самом деле. – Это всего лишь фотография, – говорит он, расстегивая на мне блузку. Он прислоняет меня к стене, делает три кадра, и тут я застываю. За входной дверью шум, дверь открывается, и где-то в квартире – женщина, она окликает его, я никогда не слышала ее голоса. Я еще вожусь с блузкой, когда она входит в комнату. Ее глаза вспыхивают при виде меня, расширяются настолько, что кажется, сейчас они перельются через край, – и я могу ее понять. – Что ты здесь делаешь? – резко спрашивает Стиглиц. Она поворачивается к нему, комната застывает, за секунду до катастрофы. – Это ты что здесь делаешь? – А ты как думаешь, что я делаю? Камера. Штатив. Логично предположить, что я работаю, не так ли? В руках у нее пакет с покупками. Он падает на пол, покачивается, потом опрокидывается. Из него выскальзывает что-то шелковое цвета слоновой кости. Она невысокая, но крепкого сложения. Возможно, когда-то была хорошенькой – в ней чувствуется женственность. У нее дрожат пальцы – я вижу, как на них рядом с баской верхней юбки подрагивают блики света. Она взмахивает рукой примерно в мою сторону. – Твоя модель? – Мисс О’Кифф любезно согласилась сегодня исполнить эту роль. – Мисс О’Кифф. – Если ты обуздаешь свои предположения, я вас познакомлю. Она поворачивается и смотрит на меня, как будто бы теперь, когда она вооружилась моим именем, это ей позволено. Я чувствую, как пролетают секунды в ужасном, клаустрофобном полумраке этих комнат, этого брака. Я стою неподвижно и отвечаю на ее пристальный взгляд. Мне не остается ничего другого, кроме как стоять тут и играть в этой встрече свою уродливую роль. Я пытаюсь сдерживать тошноту, которая накатывает волнами, а из ее глаз тем временем льется ярость: в том, как она смотрит на меня, – яд. И неважно, что мы никогда не занимались любовью в полном смысле этого слова, теперь я это вижу. Какая разница, если все выглядит так, как выглядит? Она – женщина, для которой главное – фасад, и вот теперь ее дом с безупречным фасадом рушится. Но пока она смотрит на меня, я медленно осознаю, что для нее все не так-то просто; мало ощущения, что тебя предали, к нему примешивается еще и яростное изумление от того, что он позволил занять ее место женщине вроде меня – плохо одетой, из простых. – Эммелина, веди себя прилично, – говорит Стиглиц. Мы обе потрясены – его голосом и издевкой, которая в нем безошибочно угадывается, и едва эти слова падают в стеклянную тишину комнаты, ее лицо искажает чудовищная гримаса, и она начинает вопить: изменник, грязь, ничтожество, шлюха. Я надеваю вторую туфлю и шагаю мимо них, ударяюсь коленом о ножку письменного стола, боль внезапная, резкая, но я не останавливаюсь. Нахожу входную дверь, и вот я уже ее миновала. Бью ладонью по кнопке лифта и жду на лестнице, их голоса приближаются, потом вдруг резкая пауза, сдавленный всхлип, и за ним – вопль, звук ужасный, прерывистый, странный – больше никогда в жизни не хочу такое услышать. XI Студия больше не ощущается как дом. Вхожу, сажусь за стол – не сидится, стул слишком жесткий. Мне придется уехать. Мы сделали ужасную вещь, и я это допустила. Куда угодно, лишь бы не оставаться. Вернуться в Техас. Или к сестре Аните. Приползти на коленях и умолять впустить меня в одну из свободных комнат, пока не приду в себя, не найду работу, не разберусь, куда деться. Я вытаскиваю из шкафа и комода свои вещи. Платья, туфли. Пакую книги, которые привезла с собой. Письма от сестер. Задумываюсь, глядя на краски и кисти. Они мои? После того, что случилось сегодня, – нет. В этой комнате нет ничего моего, кроме того, что я привезла сама, и брать ничего отсюда нельзя. «Не забывай об этом», – горько говорю я себе и чувствую, как что-то тихо разрывается в сердце. Стены на вид грязные, отвратительные, желтый цвет – печальная насмешка над самим собой – облупившаяся краска на краях радиатора под окном. А эти щели – раньше я их не замечала. Как же мне здесь нравилось, в нашей комнатушке. Всего двенадцать часов назад я лежала на этой узкой постели одна, зеленая ночь набегала волной на эти самые стены, и мансардное окно будто сеть удерживало звезды. Я смотрела вверх, в ночь, которая лилась на меня словно дождь, я скучала по нему, любила его и считала, что эти четыре стены составляют самую чудесную комнату во всем белом свете. Мне нельзя оставаться. К Аните ехать не хочу – она станет задавать слишком много вопросов, и меня бросает в дрожь от мысли, что придется ей объяснять. Матери, к которой можно вернуться, у меня нет. А отец работает где-то в Вирджинии, и мы не разговаривали с ним уже несколько месяцев. Впрочем, я могла бы его отыскать. Он не потребует отчета о том, как это вышло, что его старшая дочь, самая сильная, гордая и способная, взяла и наломала таких дров. Мое внимание привлекает рисунок углем. Он оставил его на столе рядом со своей черной папкой, в которой хранятся другие мои работы. Я касаюсь края бумаги – такой дешевой, ничего лучшего я не могла себе позволить. Кладу рисунок к своим вещам и ложусь на кровать, лицо закрыто ладонями, жаркие слезы. Он приходит вечером с осунувшимся лицом. У него с собой портфель и саквояж. Она выдвинула ультиматум: больше никогда не видеться со мной или больше домой не возвращаться. – Мне и десяти минут не понадобилось, чтобы собраться, – говорит он. Я смотрю на него не мигая. Впечатление такое, будто он чуть ли не гордится собой. Тут взгляд его падает на мои вещи, сложенные на постели, стопку книг, рисунок углем. – Что это? – спрашивает он. – Мне нельзя оставаться. Он переводит взгляд с открытого чемодана на меня. – Нет, – говорит он. Это такое легкое слово, нет, оно может означать множество разных вещей, но в данное мгновение, в этой комнате, окутанной синими сумерками, в этом крошечном ничто я слышу, как рассыпается вдребезги его сердце. Всего одно словечко. Нет. Я подхожу к нему, обхватываю руками. Он крепко прижимает меня к себе. – Я не хочу разбивать твою семью. Не хочу причинять тебе боль. – Ты не можешь причинить мне боль – если только не уедешь, – говорит он тихо. – Я откажусь от чего угодно и от кого угодно, если они не в состоянии этого понять. Я отстраняюсь от него. Мне нужно увидеть его лицо. Глаза – усталые, в сеточке морщин. В тусклом свете они кажутся глубже, чем на самом деле. – А что с Китти? – спрашиваю я. – Я не знаю. – До сих пор ты оставался ради нее. Она будет страдать, ты знаешь это. От того, что ей тяжело, ты тоже станешь страдать. Я это понимаю, ведь она твоя дочь. Он все это время держит меня за плечи и сейчас хватается еще крепче. – А ты – моя жизнь. В следующие несколько дней разворачиваются последствия драмы: поток обвинений, слезных телефонных звонков, писем от Китти, которые лично приносит посыльный. Ее горе и гнев на отца за то, что он сделал. Но от писем ощущение пустышки, будто написано под диктовку. – Это мать всю эту гниль ей скармливает, – говорит Стиглиц. – За это частично ответственны мы. Он оборачивается. – Ты не понимаешь, что говоришь. Этот брак был окончен задолго до того, как появилась ты. Я чувствую, как съеживаюсь, превращаюсь в нечто размытое, лишнее. Тогда он тянется ко мне в раскаянии, со слезами на глазах, но мне требуется время, чтобы позволить ему снова меня обнять. На следующий день он звонит мужу своей сестры, Джорджу Энгельхарду, чтобы запустить процедуру развода. В студии появляются коробки и деревянные ящики с самыми нужными ему вещами: книги, картины, кюветы, воронки, камеры, снимки, фоторамки. Все остальное он перевозит из дома 1111 по Мэдисон-авеню на склад в подвале Галерей Андерсона. Заказывает еще одну узкую кровать и ставит напротив моей в другом конце комнаты. Он натягивает между кроватями веревку и вешает на нее одеяло. XII В августе его мать требует нас к себе на озеро Джордж. Она хочет познакомиться с причиной всех бед – темноволосой особой, из-за которой ее сын путает все планы и карты. – Я не большая поклонница семей, – говорю я ему в поезде. – Они тебя полюбят, – уверяет он меня. – А ты полюбишь озеро. Я улыбаюсь. – Я не это сказала. На станции нас встречает Фред Варнум, его прислали за нами, он грузит вещи в повозку и везет нас в Оуклон – ехать совсем недалеко. Дом стоит у самого озера – внушительных размеров викторианский особняк, нагромождение фронтонов, башенок и галерей. Мебель тут старинная, смешение всевозможных сортов мрачного уродства – портьеры, статуи, лампы, – а стены увешаны картинами в золотых рамах. Каждое окно затянуто тяжелыми шторами, как будто свет здесь под запретом. Его мать Хедвиг, пухленькая, с круглыми румяными щеками, встречает меня тепло: улыбается и крепко жмет мне руку. Тревога отпускает. Она селит нас в разные комнаты, как он мне и говорил. За едой она всегда усаживает меня рядом с собой: три приема пищи в день плюс чай с пирожными каждый день в четыре. Все собираются вместе. Здесь почти весь клан целиком, имен больше, чем я могу с легкостью запомнить: братья, сестры, дети, мужья и жены, племянники и племянницы, двоюродные и троюродные, невестки и золовки. Стиглицы приезжают и уезжают: его сестра Агнес; его другая сестра Сельма, с ног до головы в воздушных оборках, визгливая и деспотичная, как меня и предупреждал Стиглиц; его племянница Элизабет, самая эмоционально устойчивая и здравомыслящая из них всех. Я так привыкла к одиночеству, а тут что угодно, но только не оно. Я в жизни не видела, чтобы столько людей одновременно говорили, спорили, ссорились и смеялись: их голоса то возвышаются, то утихают, и мне кажется, будто я сплю и во сне передо мной разыгрывается живая картина. Зато вот озеро – тысяча оттенков сияющего синего. И не остается ничего другого, кроме как рисовать, плавать и тайком проскальзывать в его комнату на противоположном конце коридора от моей. Каждое утро мы вместе бредем через дорогу и вверх по холму, мимо старого обшитого досками фермерского домика с огромной верандой. Пока гуляем, он рассказывает мне, что когда-то на этих гористых акрах располагалась свиноферма, но запах стоял невыносимый, и отец переплатил фермеру, чтобы выкупить землю и избавиться от свиней и их вони. – Не забывай, – сказала я, – ты все это рассказываешь дочери фермера. Мы идем по тропе мимо заброшенного каменного фундамента, через лес, за которым начинается верхний луг, он тянет меня вниз, в высокую траву… ноги, теплая влажная кожа… целует меня везде. По вечерам после ужина он катает меня на лодочке по озеру, пока в небе не высохнут последние проблески сумерек. Мы гребем до середины озера, а потом разворачиваемся и огибаем остров. К этому моменту уже окончательно темнеет, и, оглянувшись на оставшиеся позади пристань и дом, я вижу круглую фигурку его матери, которая ждет нас на крыльце. В те первые несколько дней легко не помнить. Но потом приходят письма от Китти, сначала одно, потом другое, она умоляет отца приехать к ней в лагерь в Нью-Гэмпшире, чтобы повидаться там с ней и матерью – попытаться устранить ущерб, который он причинил. Он поедет. Я знаю об этом еще до того, как он мне сообщает. Я не поднимаю этой темы перед ужином, когда мы лежим и целуемся в его комнате. Он качает головой. – У меня нет выбора. – Значит, поедешь? – Придется. Я должен сделать так, чтобы они увидели. Понимаешь? Должен прийти к ним с миром. – Думаешь, у тебя получится? Комната наполнена отраженным солнечным светом из-за холмов, постель залита желто-оранжевым сиянием, и мы в ней – будто два членистоногих существа в янтаре. Я провожу пальцем вдоль его губ. – Думаешь, тебе удастся все починить, да? Исправить. Сделать так, чтобы они увидели? – Там никогда не было радости. – Не все способны чувствовать то, что чувствуешь ты, – или чувствовать что-либо на пределе своих возможностей, как ты. Я провожу ладонью от его шеи к плечу, к сильному плотному суставу. Он лежит, опершись на локоть, и смотрит мимо меня в окно, туда, где сумерки. – Сегодня утром я брился, – говорит он. – Посмотрел на озеро, и оно лежало так неподвижно, будто ничего этого не было вовсе. Только одна яркая звезда на небе, да и та постепенно угасала. Священное мгновение. Меня с тех пор не покидает чувство, что все превращается в то, чем должно быть. Какая потрясающая убежденность. Я вдруг осознаю, что искусство именно в этом и заключается: делать видимым то, чего не видно, но что окружает нас повсюду, верить в это. – Таких, как ты, больше нет, – тихо говорю я. – Мне нравится, что ты попытаешься. Он переводит взгляд на меня. – Почему только попытаюсь? – Потому что ты сделаешь все, что в твоих силах, и это все, что тут можно сделать. Не думай, что тебе под силу придать миру ту форму, какую ты считаешь правильной. Ты не победишь. Просто возвращайся домой. XIII На следующий день он уезжает, и я остаюсь в доме одна с его матерью, Элизабет, беспробудно пьющим зятем Лу и Сельмой – ее терьер по кличке Принц Рико кусает всех за пятки, а она кормит его с рук шоколадными батончиками. Я хожу по сырым коридорам дома без него. Комнаты похожи на затянутый тиной пруд, неприветливый и неподвижный. Я скучаю по нему. И жду. Сквозь деревья сияет большая звезда. Мне кажется, она становится еще больше, свет ее расплывается, будто пробивается сквозь воду. «Наша звезда», – назвал он ее, когда как-то ночью мы увидели ее из лодки на озере. В день, когда он должен вернуться, я не могу усидеть на месте. Гроза. Листья срывает с деревьев, окна сотрясаются в рамах. Машина подъезжает. Я бегу к входной двери, и вот он здесь, дождь стекает со шляпы. Я обхватываю руками его шею. – Получилось! – говорит он, глаза сияют, он чувствует себя победителем. – Прошлой ночью мы проговорили почти шесть часов, и они наконец поняли. Невероятно. Но это все-таки произошло. Я слышу, как остальные спускаются по лестнице у нас за спиной. Стягиваю плащ с его плеч и вешаю просушить. Полночь. Дверь моей комнаты со скрипом открывается. Я сажусь в постели, он прижимает палец к губам, плотно закрывает за собой дверь. И вот он уже рядом со мной в кровати, его губы крепко прижаты к моим. – Теперь, – говорит он, слово смешивается с жарким дыханием. – У меня будет кровь. Он стаскивает меня на пол, мы лихорадочно ощупываем друг друга руками, его колено – у меня между ног, он разводит их в стороны, и вот он во мне, вдавливается в меня. Я чувствую острую боль, чувствую, как что-то в глубине разрывается, когда он вворачивается меж моих бедер, его дыхание обжигает мне волосы, ускоряется, и потом он выскальзывает из меня, и на животе у меня собирается лужица влаги. Он приносит мне из ванной полотенце и марлю, я лежу на полу с марлей между ног и бледными следами крови на руках. – Ложись в постель, Джорджия, – мягко говорит он, помогая мне встать. – Останься сегодня со мной, – прошу я. Мы забираемся под одеяло и крепко обнимаем друг друга, наши ноги переплетаются. Я резко просыпаюсь, сердце колотится. Старые сны о матери. Как сильно она болела – кровь разбрызгивалась крошечными лепестками каждый раз, когда кашель сотрясал ее хрупкое тело. Тяжелый стук в дверь – хозяйка пришла требовать плату за квартиру, а у нас на кухне ни крошки еды, мама поковыляла к двери, чтобы объяснить, и тут-то легкие ее разорвались – прямо там, в прихожей, она сползла вниз по стене и умерла. Слово – вслух, в темноте ночи, тихо-тихо. Умерла. Какая странная комната. Все не так. Какое-то мгновение я не понимаю, где нахожусь. Потом вижу его, Стиглица, он лежит рядом, его прекрасное спящее лицо такое безмятежное и такое близкое. Гроза прошла. Ночь светла. Свет в окно бросает на пол тень, похожую на стремянку. Я прижимаюсь к нему сзади, повторяю его форму, вдавливаюсь в него грудью и тазом, будто мое тело способно заполнить все пространство композиции, еще не заполненное его телом. XIV На протяжении нескольких следующих недель на озере одни родственники уезжают, другие приезжают – семейный гомон, ссоры, планы. Я потихоньку даю восьмифунтовому терьеру-террору Сельмы кличку Рвач – Стиглиц меня полностью поддерживает. Его племянница Элизабет доверяет нам тайну. Она влюблена в садовника, человека с вытянутым лицом, которого зовут Дональд Дэвидсон. Он без гроша за душой, без каких-либо честолюбивых планов, сорокалетний и разведенный, но она утверждает, что между ними любовь и весной они поженятся. Родителям – серьезному брату Стиглица, врачу по имени Ли, и его покладистой жене Лиззи – эту сенсационную новость Элизабет сообщить пока не успела. – Дядя Альф, – твердо говорит она, – ты должен хранить мой секрет, ведь я-то, – она кивает головой в мою сторону, – твой сохранила. – Он сохранит твой секрет, Элизабет. – Я смотрю на него строго. – Правда? Это наигранная строгость, он понимает, и мы все трое хохочем, но тут из-за угла веранды появляется Сельма, метя пол семнадцатью фунтами оборок на платье. – И из-за чего же такой шум? – высокомерно интересуется она. – Да мы говорили, что твоя юбка не слишком-то тщательно метет, – Стиглиц указывает карандашом на паутину и двух мертвых мотыльков. – Ты, как всегда, невыносим. – А ты, как всегда, что-то из себя строишь, дорогая Сел. Сел, как никто другой, умеет в два счета испортить Стиглицу настроение, и я его понимаю. Из всех его родственников она единственная, кого я не выношу: одного ее присутствия довольно, чтобы я почувствовала, как сильно его мир отличается от моего. Когда она уходит, Стиглиц говорит: – Моя сестра – ходячее и мычащее подтверждение того, насколько безнадежен хаос, в котором погрязла Америка: не в состоянии принять ничего нового, цепляется за какое-то былое величие . – Да она же пустышка, – возражает Элизабет, – и не заслуживает такого внимания с твоей стороны, дядя Альф. Я здесь хорошо пишу. Выхожу из дома, сажусь в траву и делаю акварельные наброски шиповника, который растет у шпалер. Я чищу яблоки и собираю виноград. Когда приходится возвращаться в дом ради долгого дневного обеда, я вожу ложкой по поверхности супа – по-моему, для супа сейчас слишком жарко. Вся эта пища… Я молчу, слушаю вполуха – мысли возвращаются к наброскам, которые я делала утром. К концу третьей или четвертой смены блюд опускаю вилку на край тарелки – короткое звяканье останавливает Стиглица посреди жаркой беседы с братом Ли. Он бросает на меня взгляд. Я отвечаю слабой улыбкой, он отводит глаза, и они продолжают разговор. С тех пор как приехал Ли, они говорят об Оуклоне и о том, сколько стоит его содержание: налоги, страховка, ремонт, все в таком духе. Дом принадлежит семье более сорока лет, но Ли, на плечах которого лежит бо́льшая часть расходов, говорит, что, возможно, дом все же слишком большая роскошь для его кошелька. Собачка Сел прибегает понюхать мои икры. Я потихоньку ее пинаю. И тут Ли меня спрашивает: – Сколько вы планируете пробыть в Нью-Йорке, Джорджия? Все за столом замирают. Неловкое молчание. Элизабет откашливается. Я стараюсь не смотреть на Стиглица. Смотрю на Ли. – Я должна вернуться в Техас к началу учебного года, осенью. Я улыбаюсь и встаю из-за стола. Наклоняюсь для беглого поцелуя в пухлую щечку Хедвиг, киваю всем остальным и направляюсь к лестнице, иду медленно, пока до меня не доносится звук отодвигаемого стула Стиглица, его шаги у меня за спиной. Я оглядываюсь через плечо. «Поймаешь?» – произношу одними губами. Он протягивает руку, чтобы схватить меня за рукав, но я быстрее, я бросаюсь бежать, ноги у меня легкие, почти бесшумные, я преодолеваю по две ступеньки разом и по коридору бегу к его комнате. Он не отстает. Ловит меня у самой двери, увлекает внутрь. Прижимает к двери, мы трясемся от хохота, он впивается руками в пояс моей юбки, расстегивает воротник блузки, целует мне горло, грудь. Я ощущаю бедром его твердость сквозь брюки, дверь подрагивает, тихонько гремит в своей раме. – Тс-с-с, – шепчу я. – Услышат. – Мне плевать, что там они услышат. Мы занимаемся любовью под ярким солнечным светом, его лицо надо мной, я подношу подушку к губам, зажимаю ею свой крик, и вот мы лежим, когда все позади: влажная кожа, солнечный свет проникает внутрь, занавески вздымаются и опадают. Дни становятся короче. Небо теперь того крахмально-гладкого синего цвета, какой приходит лишь к концу лета. Однажды он будит меня рано утром, и мы идем гулять. Воздух меняется, он теперь куда прохладнее, и освещение тоже другое: каждый силуэт, каждое дерево, крыша, холм, дом, озеро, дорога – все будто отодвинуты друг от друга, каждый очерчен отдельно, четкими линиями, цвета – напоенные влагой, насыщенные. Мы идем, и я рассказываю ему, как в студенческие годы покрыла холст толстым слоем белил, оставила высохнуть и после нарисовала картину поверх этого слоя. Спустя несколько дней, увидев эту работу все еще стоящей на мольберте, я была поражена сиянием, которое проникало сквозь изображение. Сама по себе картина была ничем не примечательна, но вот эта светящаяся глубина все меняла. Он слушает, непривычно притихший, размышляет. – Ты – как раз такая белизна, – говорит он наконец. Я смеюсь. – Нет-нет, я серьезно. Пронзительность твоему искусству придает та самая чистота зрения. Неописуемое чувство жизни. Тебя не переучили, да и то, чему пытались научить, ты по большей части не принимала, поэтому в твоих лучших работах проявляется суть того, что ты собой представляешь и как чувствуешь. Под ногой с хрустом ломается палочка. Его слова звенят во мне – кажется, я тону. В твоих лучших работах. Я сама понимаю, когда чего-то не хватает. Взгляну на то, что нарисовала, и сразу вижу: не получилось – и рву картину за то, что она – подражание, или за то, что в ней нет равновесия. Но как отличать хорошее от лучшего? Я хочу этому научиться – хочу видеть так же, как видит он. Стиглиц в то утро выглядит озабоченным, какая-то мысль его гложет. Мы идем к озеру и лежим на берегу, я опираюсь на валун. – Не больно? – спрашивает он. Я улыбаюсь. Есть во мне такие странные черты, которых я сама не могу себе толком объяснить, и среди них – то, как я люблю твердые поверхности. Он смотрит мимо меня, на воду. – Джорджия, если бы ты весь год могла заниматься чем захочешь, что бы ты стала делать? – Рисовать. – Ты уверена? – Да. – И даже необходимость иметь дело с абсурдом тебя бы не остановила? – Например, с тем абсурдом, который носит шерстяную накидку? – я легонько давлю босой ступней ему между ног. Чувствую его там. – Не буди этого разбойника. Он придет за тобой. – Пускай. – Ты хочешь остаться, Джоржия? – Ты имеешь в виду в Нью-Йорке? – Да, на год в этой студии. Все твои бытовые расходы будут оплачены. – Кем же? Тобой? – Нет, но у меня есть договоренность. – Звучит таинственно. – Я нашел мецената, который готов платить за твое жилье и питание. Главное – у тебя будет возможность ни о чем не беспокоиться и писать. – А мы? – спрашиваю я. – Это не главное. Я смеюсь. – Неужели? – Я много думал об этом, – говорит Стиглиц. – Тебе нужно время и пространство для развития. У тебя сильное зрение, но тебе необходимо развивать мастерство в работе маслом. Твое творчество не будут воспринимать серьезно, пока ты не освоишь масло. И ты это знаешь. Целый год – это головокружительный подарок, такой отрезок времени. Я чувствую, как осознание распространяется по всему телу. Сколькому можно научиться за год. Сколько можно сделать. – Я хочу именно этого, – говорю я. – Ты точно знаешь? Облака смещаются, солнце рикошетом отскакивает от воды, задевает глаза. – Да. XV Десять дней спустя все остальные разъезжаются, мы остаемся одни. Я с головой в живописи, а он ходит неприкаянный и не может найти себе места теперь, когда дом опустел и больше нет родных, с которыми можно скандалить по пустякам. Он знает, что я не люблю, когда меня отвлекают от работы. Не люблю разговаривать. Однажды в конце сентября я спускаюсь вниз посреди дня, оторвавшись от работы, и нигде не могу его найти. В доме его нет, на веранде – тоже. Приглядевшись, вижу его в конце пирса, он бросает в воду камешки. Тело скручивается, затем рука молниеносным движением выбрасывается вперед. Камешки прыгают по воде, оставляя на поверхности вмятинки, следы разбегаются кругами. Он говорил, что считает, сколько раз камешек отскочит. Его рекорд – больше четырнадцати. Это занятие с ним с мальчишеских лет, способ укротить нервы. Такая любопытная точность в движениях. Бездумная, грубая сила в каждом броске. Дни проходят. Я пишу смену времен года, насыщенные красные и желтые тона, мимолетные оттенки зеленого – цвета настолько глубокие, что в них можно утонуть. Я счастлива. Голубые края неба на панелях «Селотекс» [13] , нежные белые массы облаков, кленовые деревья, пробивающиеся с нижнего края доски, – видны лишь их верхние половины. Масло всегда поражало меня своей непреклонностью – ему недостает спонтанной свободной жизни, которую акварель производит уже самой своей текучей сутью. Но вот, экспериментируя с этими деревьями, с желтыми и красными оттенками, я начинаю ощущать другую, непосредственную силу, которая присуща масляным краскам – насыщенность цвета, беззастенчивая, восхитительная, интенсивная. Я играю с линией: облако будто высечено из неба. Изогнутый прыжок дерева – толчок вверх, в синеву. Я развожу краску, потом развожу ее еще сильнее, пока она не ощущается на кисточке совсем гладкой. Веду кончиком кисти по внешнему краю отчетливую линию вокруг всей картины. Вздрагиваю от восторга. Какая возможность подчинить краску своей воле! Делать плавные переходы из цвета в цвет, имитировать случайные подтеки акварели, но все это – под жестким контролем, и к тому же – с какой неумолимой силой бьет с холста каждый цвет. К середине овала – оттенки посветлее, плоской кистью слегка растушевать вверх, и вот уже дрожащий изгиб дерева рвется к небу будто пламя. Пока я работаю, он пишет свои письма – письма родным, другим художникам и друзьям из города; а еще есть деловая переписка, ее тоже нельзя запускать. Днем приходит ко мне. Смотрит, что я сделала. – Какие буйные цвета, – говорит он. – Начинаю их осваивать. – Значит, довольна, что я подтолкнул тебя к маслу? – Ты не смог бы подтолкнуть меня к тому, чего я не хочу. Он начинает печатать мои фотографии. Оборудует мастерскую в старой теплице на холме, на окнах – черные шторы. Заколачивает досками и заклеивает лентой тончайшие щели, создает в тесном затхлом помещении интимную темноту. Прикрепляет снимки к бельевым веревкам, натянутым между стенами крест-накрест. – Взгляни на нее, – говорит он. В кювете с проявителем у самой поверхности колышется рябью мое лицо. Он вынимает мокрый отпечаток из жидкости, прищепкой прикрепляет фотографию рядом с остальными – сохнуть. Я рассматриваю их, одну за другой. Выражение ее рук – моих рук, – ее тела, ее лица – тоже моих – суровое, в неумолимых глазах нет даже мягкого намека на улыбку. Я все смотрю, не могу оторваться. – Ты влюблена в саму себя, – говорит он с улыбкой. Я изучаю снимки. Ее лицо не похоже на мое. – Ты делаешь меня другой, – говорю я. – По сравнению с кем? – По сравнению с тем, какой я всегда себя видела. – Есть много разных тебя, – говорит он, указывая поочередно на разные снимки. – Недоуменная, молчаливая, настороженная, сильная. – Голая. Он пропускает это мимо ушей. – Мне нравится вот эта. Какой у тебя здесь мягкий взгляд, ты смотришь вверх и вбок, как бы мимо всего. О чем ты думала в этот момент? – Наверное, думала, что нога чешется, а ты запустишь мне в голову туфлей, если я пошевелюсь, чтобы почесаться. Он показывает мне, как ретушировать снимки. Крошечные белые несовершенства, оставленные пылью, словно звезды на ее теле. Я подправляю фотографии штрихами заостренной кисти. Развожу пигмент умбры водой, пока не получится точное соответствие тону кожи. Очень осторожно закрашиваю крошечную белую точку и смотрю, как она темнеет по мере того, как краситель проникает в желатиновый слой. – У тебя отлично получается, – говорит он, держа в руке один из готовых снимков, которые я отретушировала. Он рассматривает снимок под увеличительным стеклом. – Очень, очень хорошо. – Я неплохо управляюсь кисточкой. Он продолжает всматриваться в фотографию. – Почти не могу обнаружить, где было пятнышко. – Разве не в этом состояла моя задача? – Конечно. Но даже из фотографов мало кто так хорошо с ней справляется. Тут он притягивает меня к себе, и в тесном пространстве фотомастерской с ее случайным светом в щелях целует меня. Он так меня целует, что кажется, плавится темнота. – Я люблю каждую твою минуту, – говорит он. – Каждое выражение на этом лице, каждое настроение, тень, дюйм. – Каждые полдюйма? – дразню его я. – И каждую половинку от полдюйма. Я хочу, чтобы ты была здесь всегда. – Это немного дольше года. – Я просто говорю то, что чувствую. – Я уверена, что через год ты будешь готов затолкать меня в чемодан и отправить обратно в Техас. – Никогда, – говорит он. Никогда, всегда. Такие большие слова. Меня это уже тогда потрясло. – Ты наполнила мой мир совершенно новым смыслом, Джорджия. Пока ты не появилась, все шло к концу. Мы в последний раз купаемся голыми в озере. Вода такая холодная, что щиплет кожу. Когда руки и ноги начинают неметь, я выхожу и заворачиваюсь в полотенце. Он дергает за уголок, полотенце распахивается. – Не надо! – я смеюсь и заправляю уголок обратно, а он снова его вытаскивает. Маленький разбойник висит, съежившись от холода, у него между ног, солнце согревает мне плечи, он трогает себя, потом тянется к моему полотенцу. Я шлепаю его по руке, отмахиваюсь, смеюсь. – Кто-нибудь увидит. – Какой еще «кто-нибудь»? Тут никого нет. Он берет меня за руку и уводит прочь от пирса к полосе деревьев. Расстилает полотенце. Земля твердая, солнце плещет сверху сквозь листья, руки мои по запястья в свету, и он вталкивается в меня сзади, все жестче, все глубже. А после мы лежим голые на самом краю тени. – Я хочу ребенка, – говорю я ему, водя пальцами по его груди. – Того, о котором ты писал мне в письмах. – Прежде нужно еще так много сделать. – Я знаю, но скоро. – Да, – шепчет он. – Скоро. Стаи гусей пролетают над нами. Замедленное движение их тел словно утекающие мгновения. XVI Мы возвращаемся в Нью-Йорк, в нашу комнату размером с обувную коробку. Я не уезжаю – такое странное головокружительное чувство. Эта новая жизнь, в которую я проскользнула, пока не ощущается по-настоящему моей. Дважды в неделю мы ужинаем у его матери в квартире на 65-й Восточной улице. Она рассказывает мне истории о том, как Альфред был маленьким, как любил лошадей и скачки, как в десять лет запирался в бильярдной на верхнем этаже и тренировался на бильярде по несколько часов подряд в одиночестве, пока не начал выигрывать у отца и его друзей. Рассказывает, как совсем маленьким, еще и четырех не было, он полюбил фотографию одного родственника и не желал с ней расставаться, так что пришлось привязать ее веревочкой к его запястью, и вот он бегал по дому, а фотокарточка летала за ним следом и скакала по ступенькам, когда он спускался по лестнице. Ужины у нее дома обильные и потрясающе вкусные. Свечи, очаг, смех, настоящая радость, восторженное свечение на лице старой женщины, когда она смотрит, как мы шутливо поддразниваем друг друга. Она сияет. Ей доставляет удовольствие видеть его счастливым. В другие вечера мы едим в скромных ресторанчиках, в которых можно сидеть рядом. Мой любимый – «Автомат». Мне нравится его красота и простая безликость: бросаешь в щель четвертак и достаешь еду. – Здесь сталкиваются два наших мира, – говорю я ему как-то раз. – Тут? – Да, в «Автомате». Твой мир изысканных мраморных полов и моя еда за двадцать пять центов. Он бормочет что-то в ответ, занятый выбором между ванильным заварным кремом и яблочным пирогом. Я нажимаю на кнопку. Подносы разворачиваются. – Эй, я же смотрел, – говорит он. – Но если ты посмотришь с другого ракурса, выбрать будет проще. Видишь, там в креме вмятина – я бы взяла пирог. Стиглиц фыркает, кидает в прорезь серебряную монету. Замок щелкает, он открывает дверцу и достает пирог. Раз в неделю мы доходим пешком до Колумбус-Серкл, чтобы там встретиться с приятелями Стиглица из «Круглого стола» и поужинать в «Дальневосточных китайских садах», где подают чоу мейн с ананасами за полтора доллара. Мужчины обсуждают жизнь и спорят о теориях искусства. Восхваляют тех, кто вошел в их кружок, и клянут тех, кто отбился от стада. Я обожаю эти разговоры, хотя мне куда интереснее наблюдать. Пылкость Стиглица заражает остальных – он вовлекает всех в страстные споры об искусстве, культуре, политике. Из идей, которые звучат за столом, я выхватываю наиболее драгоценные: что Матисс, самый блестящий из колористов, называет черный цвет «силой». Что Сезанн утверждает, будто натюрморт – это никакая не мертвая природа, а непрекращающаяся игра света и тени. – Задача искусства, – говорит Стиглиц критику Полу Розенфельду, – не в том, чтобы запечатлевать вещи в том виде, в каком их видят все, а в том, чтобы вдыхать в них незримый дух: из того, что осязаемо, конкретно и личностно, создавать абстрактное и безвременное. Розенфельд слушает его. Он в этом кружке недавно и, похоже, ошеломлен тем, как ему повезло оказаться в удивительном мире Стиглица. Мне он кажется очаровательным. Невысокий толстяк с волосами песочного цвета и добрыми карими глазами, немного печальными. При этом он – проницательный автор, пишущий с язвительным остроумием. – Суть пережитого, – подхватывает художник Абрам Валковиц. – Дело не в субъектности и не в объектности. Возьмите Айседору Дункан. Ни законов, ни правил. – Я видел ваши рисунки Дункан, когда они выставлялись в «291», – говорит Розенфельд. – Он с тех пор сделал и другие, – говорит Стиглиц. – Более сильные и точные, в них передано то самое чувство, объяснение, почему нас так трогает ее танец. Повисает тишина. Все за столом ждут объяснения, почему же. Розенфельд, несведущий новичок, осторожно интересуется: – Так почему же он нас трогает? Голос Стиглица звучит натянуто, точно струна. – Потому что Дункан понимает, что искусство – это претворение тела в исполненный света свободный дух, и, когда она танцует, каждое движение ее тела призвано этот самый дух выражать. Следовательно, каждым своим движением она творит, и это и есть то самое понимание, которого ищет Валковиц: не просто тело танцовщицы, а ее воображение и цель. Я слушаю, как разговор отскакивает рикошетом и носится вокруг стола. Жар спора выходит за пределы его предмета. Вскоре весь этот накал и слова начинают меня утомлять. Порой в такие вечера Стиглиц совсем перестает быть тем мужчиной, которого я знаю. Порой мне хочется, чтобы все застыло, замерло. Хочется потянуться через стол и коснуться его щеки, прорваться сквозь ослепительный блеск к тому, что сокрыто внутри, к тому, что нежное, мое. Разговор меняет русло: теперь они говорят о довоенной Германии. В 1913 году Марсден Хартли рисовал в Берлине с Кандинским, и его работы того времени – пылкий синтез абстракции и немецкого экспрессионизма: смелые цвета, таинственные формы – иногда настолько грубые, что невозможно находиться рядом. – Тогда все это было так романтично, – говорит Хартли и тянется длинной рукой, вооруженной вилкой, за куском пропитанного соусом цыпленка. – Все эти великолепные немецкие юноши в их превосходной форме, весь этот театральный блеск. – Теперь лишь суровая реальность, – замечает Розенфельд. – Меня от этого просто тошнит, – качает Стиглиц головой. – Только-только американцы начали окунать свои девственно чистые мозги в авангард, как начинается война – и напрочь все разрушает. Когда ужин съеден и оплачен, мы вместе прогуливаемся по краю парка обратно к студии на 59-й улице. Перед входом в дом нас неизбежно дожидается еще один художник, а то и два, они сидят на лестнице и курят. Стиглиц каждого приглашает подняться на четвертый этаж в импровизированный салон нашей крошечной квартиры. Показывает им несколько моих работ – новую картину маслом и что-нибудь из раннего. Упоминает фотографии. – Работаю сейчас над кое-чем новеньким, – говорит он им. – Портрет. Им хочется подробностей, но ничего больше он не расскажет. В такие вечера беседы часто продолжаются и после полуночи. Наконец гости уходят, и студия снова принадлежит нам одним, мы сдвигаем кровати, он целует меня, двигается на мне, во мне, бледная кожа подсвечена уличным фонарем, тела – будто влажный огонь. В ноябре приходит известие о смерти моего отца. Сорвался с крыши казармы, где плотничал. Проломил череп. Кровоизлияние в мозг. На земле рядом с ним нашли осколки бутылки. Прерывистый шквал телефонных звонков. Милый тихий голос Кэтрин, плачущая Клоди. Ида совсем недавно приехала в Нью-Йорк – работать медсестрой в больнице «Маунт-Синай». Мы встречаемся с еще одной моей сестрой, Анитой, в ее новом доме на Пятой авеню, но не знаем, что тут можно поделать и уж тем более что друг другу сказать. Необходимые приготовления сделаны. Все складывается даже как-то слишком гладко, вопреки темноте, бушующей внутри меня. В лето, когда мне исполнилось двадцать три, я жила с отцом одна в нашем доме в Вирджинии. К тому моменту, когда мы впервые подались из Сан-Прери на восток, он успел открыть продуктовую лавку, заняться недвижимостью, арендовать пирс, открыть маслобойню – и каждый раз прогорал, прогорал, прогорал. Когда в то лето я приехала жить с ним вместе, у него был лишь крошечный клочок земли с нелепым двухэтажным домиком, который он построил из бетонных блоков. Отец производил удручающее впечатление, и воняло от него как в пивной. Мать от него ушла. Она забрала с собой моих сестер и младшего брата Алексиуса. Она к тому времени уже сильно болела, тело было истощено, в легких – кровь. В то лето мы с отцом почти не говорили. Я пекла печенье, подметала, прибиралась и готовила пищу. Огибая друг друга, мы двигались в тишине, наполненной стыдом. Когда-то я его обожала. Когда мы были детьми, после ужина он часто играл на скрипке и танцевал, высоко подбрасывая ноги, голубые глаза искрились, и, когда он обрушивался, хохоча, на стул, я забиралась к нему на колени. Щетина на его щеке колола мне кожу. Больно вспоминать. «Ты забудешь, – говорю я себе, – когда много воды утечет». В ту ночь в нашей комнате я плачу. Стиглиц крепко обнимает меня, нежно целует в мокрое лицо. Я прижимаюсь к нему. Настолько мучительно остра, настолько всеобъемлюща моя потребность в нем. За четыре дня до того, как мне исполняется тридцать один, объявляют перемирие. Война окончена. Улицы взрываются: праздник и хаос. Из Техаса прибывают мои последние работы. Я расстилаю картины на полу, отбираю, какие хочу сохранить. Стиглиц наблюдает за мной. – Ты с такой легкостью избавляешься от собственных рисунков, – говорит он. – Как будто ничего не чувствуешь. Мне хочется объяснить ему, что это не так, это вовсе не «ничего». Есть картины, которые говорят о том, откуда я пришла и куда иду, – а от остального необходимо избавиться, чтобы сохранить эту кривую чистой, как голая кость. – Позволь мне сохранить вот эту. Он тянется за незавершенной акварелью, лежащей поверх стопки, предназначенной на выброс. Я дотягиваюсь быстрее, чем он, и поспешно отрываю уголок, чтобы ее испортить. – Я не хочу, чтобы ее хранили, – говорю я и заталкиваю картину в мусорную корзину. В тот вечер, возвращаясь домой после ужина, мы видим, как картины летают по всей улице. Огромная мальва, которую я написала больше года назад, выглядывает из мусорного бака перед нашим домом. Наброски кружат вокруг нас будто дикие листья. Я чувствую, как он напрягается – кажется, вот-вот бросится их ловить. Удерживаю его за руку. – Оставь их, – говорю я. – Они принадлежат кому-то другому, жившему там и тогда. Я разворачиваю его к нашим ступенькам, и мы входим в дом.

Часть вторая I – Приоткрой халат, – просит он. – Рука пусть лежит естественно, на груди. Повыше. Вот так. Большой палец – в складку ткани. Да. Теперь эту руку оставь как есть, а другой убери волосы за плечо. Пускай рассыпаются по нему. Он снова исчезает под темной тканью. – Не дыши. Для медленных стеклянных негативов мне приходится сидеть неподвижно, как истукан, – ни моргнуть, ни шевельнуться, ни почесать за ухом. Если рука дернется, изображение будет испорчено. «Смирно», – мысленно говорю я себе. Сми-и-ирно-о-о, пока разум не отключится и тело не вольется в поток этого слова. Когда он выныривает из-за камеры, я медленно выдыхаю. Выгибаю спину, разминаю шею и хожу туда-сюда в белом халате-кимоно, пока он готовится. Он снова меня созерцает. – Волосы за плечо. Вынь одну грудь наружу, коснись ее, сожми в руке, направь на меня. Так. Исчезает под тканью. В комнате тихо. Из-за окна доносится приглушенный растушеванный шум города. – Теперь обе груди, – говорит он из-под черной ткани, мне виден только глаз-объектив, а еще крошечное белое существо, плывущее вдали, внутри стекла, – я сама. – Опусти руки. Подбородок вверх, шею прямо. Смотри на меня, Джорджия. Его работа постепенно захватывает всю студию. Коробки фотобумаги, бутылки, лотки и кюветы. Он зашторивает окна и наполняет ванну проявителем. Это временно, объясняет он. Он охвачен пожаром – и я поражена тем, насколько он одержим этой женщиной. Бывает, он произносит одно-единственное слово – «прекрасно», а потом пересекает комнату несколькими размашистыми шагами, берет меня за подбородок и разворачивает мое лицо едва заметно вправо или влево, так, чтобы свет падал по-другому, и в эту секунду я становлюсь кем-то совершенно иным. Однажды в феврале он приходит домой из своего бюро в Галереях Андерсона необычно рано. – Сегодня концерт Лео Орнштейна! – объявляет он и размахивает в воздухе билетами. – Как чудесно! – Но сначала надо воспользоваться светом из окна. Он вытаскивает камеру на середину комнаты. – Но ведь перед окном радиатор. – Ты на него встанешь. – Я не доверяю этой старой развалине. Но он уже готовит пластинки. – Давай, – говорит он. Натягивает перед окном полотно, не такое уж прозрачное, я говорю ему об этом, но оно делает свет именно таким, каким ему хочется. Я оставляю рисунки на столе и залезаю на батарею. В стопы впиваются перекладины радиатора – теплые, но держать на них равновесие непросто. – Голой, – говорит он. Я сбрасываю халат. – Выпрямись. – Мне холодно! – Подними руки. – Я упаду. – Никогда, – говорит он. Он задирает объектив повыше. Радиатор фыркает, мои руки вытянуты над головой, кончики пальцев касаются стены, спину обжигает зимний холод. Я задерживаю дыхание, натянутая точно струна, от болезненной неподвижности по телу пробегает электрический разряд. – Идеально, – говорит он. Так и получится. Рассеянный свет подчеркивает форму груди, бедер, ягодиц, едва намечает рельеф ребер. Я на этом снимке длиннее и выше, лицо отрезано. И понимаю, что мне так нравится больше, нравится быть странным образом отсутствующей – торсом женщины, собранной из воздуха. Я стала вожделеть того, как пристально он смотрит на меня, когда я ему позирую, будто бы я лишь тело. Ни стеснения, ни мыслей. Чистое чувствование. В этом есть странная свобода, и она становится топливом для моей живописи. В тот вечер Орнштейн играет сплошь абстрактную музыку – резкий диссонанс, который обретает странную убедительность по мере развития композиции. Рука Стиглица соскальзывает мне на колено, в то время как молодой человек играет, склонив темную голову и прислушиваясь к звуку внутри звука, и его пальцы неистово носятся по клавишам. Пока музыка наполняет зал, высокие окна удерживают снаружи зимнюю ночь и город – мир, который мы, сами того не ведая, уже покинули, с напряженными, похожими на мрамор женскими лицами, пришпиленными к темным платьям. После мы выплескиваемся на улицу – мешанина тел, муфт, пальто и шляп. – Ты что-то притихла, – говорит он, когда мы останавливаемся на углу. Луна висит впереди между домами. – О чем задумалась? Я беру его под руку. Мы переходим через улицу. Под ногами тротуар. – Просто чувствую музыку, – говорю я. – Все, что он играл. Это было почти безумие. Как будто ему было жизненно необходимо сыграть каждую ноту. Как будто он играл в последнюю ночь перед концом света. Он обнимает меня, прижимает к себе. Я смеюсь. – Он меня буквально на части разобрал, и теперь ты идешь по улице с обломками человека, кожа меня еле-еле удерживает внутри. На следующее утро, после кофе с сухарями, я вычищаю крошки у него из усов и выставляю его за дверь. Убираю со стола, заправляю наши постели, придвинутые вплотную друг к другу; музыка, услышанная накануне, продолжает звучать во мне, пока я разглаживаю простыни. Это ощущение невозможно описать: я проживаю самое обычное утро и в то же самое время стою на краю, за которым – бескрайняя бездна. Желтые стены словно подрагивают, как осколки цветного света. Птица проносится мимо окна. Я иду в заднюю комнату и достаю наброски, которые делала прошлым летом, когда ездила смотреть природный мост в Вирджинии. Вспоминаю, как проходила под ним, вспоминаю запах зелени, холодный серый цвет скалы и как, обернувшись, увидела оранжевую зарю, окрасившую края моста. Я оставляю рисунки на столе и начинаю новый набросок. Линии на бумаге, тень за тенью, без подробностей – не мост, каков он есть на самом деле, а то, как он сразил меня в мгновение, когда я оглянулась, посмотрела назад, а там – мох вспорот лучом. Следующие несколько дней я работаю над цветами каменного моста. Сначала пробую пастель. Подходящая плотность и непрозрачность, но слишком большой контраст между оттенками: оранжевый и синий плохо сочетаются. Расстроенная и разочарованная, убираю за собой и отдраиваю стол, пока не вернулся Стиглиц и не начал расспрашивать, над чем это я работаю. – Еще не совсем готово, – говорю я. – Покажи то, что не готово. – Нет. – Я тащу его к постели. – Давай займемся кое-чем другим. Несколько дней спустя я раскладываю масло, кисти и чистый холст. Для начала – закрученный в петлю росчерк, вкрапления розового и голубого в обрамлении оттенков слоновой кости. Что я испытала с ним прошлой ночью в нашей маленькой кровати: ночь лилась через окно в потолке и его дыхание на моей коже было жаркое, обжигающее. Меня охватывает дрожь, когда вспоминаю. Алый, подмешанный в красный, покидает кончик кисти, вот тут – маленькая внезапная вспышка яркости. Ему я по-прежнему не показываю. На следующий день, оставшись одна, кладу обе работы рядом. Первая, пастельная, обладает той плотностью, которая мне нужна, но цвета не ладят друг с другом: оранжевый и синий – будто два отдельных мира. В работе маслом упор на форму – это почти графика – и очертания ближе к тому, чего я ищу, но цвета ощущаются слабо, их почти нет. Я устанавливаю на мольберт чистый холст и рисую заново. Формы обретают сияние, я никогда еще не использовала таких ярких цветов. В груди все напряжено: холст сопротивляется, я давлю на него, он прогибается, и холодные певучие оттенки фиолетового и синего пронизывает теплом. Кажется, картина уже существует на холсте, а я ее оттуда выстругиваю. Готово. Отступаю на шаг назад и бросаю взгляд на часы. Я и не представляла, что уже так поздно. Внутри меня какое-то серебристое метание. Тело оголено до костей. Едва темнеет, он возвращается домой. На этот раз я не стала задвигать мольберт в угол, оставила его в центре комнаты, и картина по-прежнему стоит на нем, еще влажная. Я сажусь к нему на колени, перебираю кончиками пальцев пестрые седые волосы, и мы изучаем ее, мою музыку, восторг от которой все еще во мне. – Теперь я вижу, – говорю я, – какие возможности дает масло. Оно в самом деле упрямое, в самом деле тяжелое, нет в нем ни свободы, ни легкости, но вот интенсивность цвета – с ее помощью можно сказать все, что я хочу сказать. Он кивает. Я обхватываю руками его голову, притягиваю к груди. – Красиво, – говорит он. – Я так вижу благодаря тебе. II Поток посетителей в нашу импровизированную галерею не иссякает, но теперь здесь новые имена. Уолтер Аренсберг, Чарльз Шилер, Мариус де Зайас. Критики, меценаты, торговцы произведениями искусства. Заходит Артур Боуэн Дэвис, организовавший в 1913 году Арсенальную выставку, в компании Лео Стайна, брата Гертруды. Эдвард Стайхен, тоже фотограф, приводит коллекционера живописи Фрэнка Крониншилда – редактора Vanity Fair. Крони жмет мне руку. Он такой же глянцевый и элегантный, как и журнал, который он полностью преобразовал. На лацкане у него подрагивает бутоньерка. Стиглиц ликует. Он показывает всем несколько моих новых картин маслом и принимается на все лады превозносить их «безудержную силу», их «неподдельность» и мастерство, которое я начала в этом приобретать. Он рассказывает им историю о том, как впервые обнаружил мои работы, когда моя подруга Анита Поллицер принесла их в «291» три года назад, в его день рождения, в первый день нового, 1916 года. И как, едва развернув рисунки, он понял, что перед ним – новое искусство. Бесстрашное самовыражение. Независимое сознание. Женщина на бумаге. А я только сидела на краешке дивана, прихлебывала воду из стакана и наблюдала знакомое черное сияние его глаз, которое возникает, когда он говорит обо мне, и движение его рук в воздухе. Ведь он сейчас создает легенду моего искусства. Всего лишь легенду – я это понимаю, но, когда слушаю его, мне все труднее вообразить себе иную жизнь, такую, в которой нет его. Мою жизнь до него. В том, как он все описывает, есть что-то почти мифическое – будто я возникла из ветра, равнин и чисто-голубого неба, из бесконечных зим, раскинувшихся на холмистой промерзшей земле. Неизменно наступал момент, когда Стиглиц доставал несколько своих новых фотографий. Потрясение охватывало комнату – прокатывалось по ней волной. Никто в открытую не говорил о том, что на снимках я. Фрагменты – лицо, грудь, шея, руки. Обнаженные. Иногда я думаю, что, наверное, мне бы следовало испытывать неловкость, но на самом деле мне даже весело наблюдать за тем, как их шокируют эти фотографии. Как не вяжется в их представлении мое прямое черное платье и строгий воротник с женщиной на этих снимках, ее телом, руками, бедрами, тугой плоскостью живота, мерцанием ногтей, треугольником густых черных волос. Его фотографии стали со временем более откровенными и несдержанными. – Ошеломительно, – произносит кто-нибудь и как бы между делом бросает вороватый взгляд на мой край дивана, пытаясь соединить в сознании суровость сидящей там женщины и то, что изображено на палладиевых пластинах, прислоненных к стене. Наши скромные комнаты постепенно наполняются соблазнительным очарованием. Я не прожила здесь еще и года, а на нас уже смотрят как на удивительную парочку: старый фотограф и его дерзкая прорицательница, его художница, его юная муза. И я тоже начинаю видеть то, что видят они: как в этих обманчиво простых изображениях ему почти что удается ухватить некую суть, проявление универсальной женственности. – Это революция, – заявляет Эдвард Стайхен, бросив на меня быстрый взгляд. – Ничего подобного еще нигде в мире не было. – Я Стиглицу то же самое сказала, – говорю я. – Это намного больше, чем просто фотографии, ведь правда? Эдвард улыбается. – Правильно сделанный снимок в состоянии запечатлеть в мгновении целую эру; он может затронуть даже то, что одна душа значит для другой. Он отворачивается от фотографий и кивает на мою картину «Музыка», прислоненную к противоположной стене. – Но когда я говорю, что это революция, Джорджия, я говорю не только о ваших фотографиях, сделанных Стиглицем. Он часто об этом рассказывал, но сегодня я увидел своими глазами, что здесь делаете вы . – Он указывает на мою картину. – В этой стране ни один другой художник не пишет подобных абстракций. III – Крони был сражен наповал! – восклицает Стиглиц, когда гости расходятся. – Фотографии его просто убили! Он в них влюбился. – Разве ты не этого хотел? – Конечно, но это оказалось слишком легко. Прямо-таки магия. Ты видела, как быстро это произошло? Я киваю. Я уже приступила к уборке. Мою грязные бокалы, натягиваю ночную рубашку, вешаю платье. Окунаю щетку в банку с зубным порошком, чищу зубы, сплевываю, полощу рот. – Я была рада повидаться с Эдвардом, – говорю я. Интересно, я осознаю, что говорить о нем – жестоко? Стиглиц смотрит на меня, глаза – пустые. – Я видел, что ты с ним беседовала. Что он такого тебе говорил? – Просто сказал, что ему понравились твои фотографии – и мои картины. – В одном его мизинце таланта больше, чем во всей моей жизни, и меня ужасно огорчает, Джорджия, что он продался. Для него теперь важны лишь деньги. – Он говорил сегодня, что хочет вернуться обратно к семье в Вуланжи. Стиглиц фыркает. – Бабий треп и суета. Он хочет стать звездой рекламы. Я с ним не согласна, но не спорю. Гнев Альфреда на Эдварда Стайхена, похоже, прямо пропорционален тому, насколько болезненно близки они были когда-то. В хорошие годы галереи «291» Эдвард был юным протеже Стиглица – одним из самых преданных и обожаемых. Когда Стиглиц запустил журнал Camera Work, Эдвард стал автором первой обложки. Они были неразлучны. Но потом Эдвард вырос: он вступил в войну, в которую Стиглиц не верил, руководил аэрофотосъемкой для союзников, а теперь ходят слухи, что он нацеливается на пост в Condé Nast, что, по мнению Стиглица, уже окончательное торгашество. Мне Эдвард всегда нравился – его приветливая полуулыбка и сила, которая ощущалась во всем его лице. А еще глаза, проницательные, но добрые. Он спокойно сносит все гневные тирады Стиглица и обходится с ним всегда с такой добротой, почтением и вниманием, как если бы это был его стареющий отец. Уважительное отношение Эдварда к человеку, который был когда-то его учителем, похоже, нимало не меняется, но у него сильная воля, и он никому не позволяет сбить его с пути. Однажды, столкнувшись с ним на открытии какой-то галереи, я обмолвилась об этом. – Вы всегда таким были, Эдвард? – спросила я. – Таким уверенным в себе и в то же время исполненным сочувствия к другим? – Я слишком много повидал на войне, – просто ответил он. – Слишком много ее последствий. Сожженные деревни. Дети. Подобные вещи, если их увидеть, определяют дальнейший курс твоей жизни, и никто – даже несравненный Стиглиц – уже не сможет тебя с этого курса сбить. Он улыбнулся, голос его был печален, но в нем ощущалась такая ясность, что мне захотелось коснуться ее рукой. Наступает ночь, мы со Стиглицем лежим рядом на наших сдвинутых вместе кроватях, моя – в лунном свете, и дыхание его становится все глубже, приближая сон, я перебираю в памяти события этого вечера: замечания Эдварда о моих работах, выражение лица Крони, как он и другие не могли оторвать изумленных глаз от фотографий, и в эти минуты, лежа в постели, я осознаю, что нас уже подхватило и закрутило в молчаливом перевоплощении мира, неотъемлемой частью которого мы были. IV Следующей зимой, зимой 1920 года, мы узнаем, что наш дом на Пятьдесят девятой улице будут сносить. Брат Стиглица Ли предлагает нам комнаты у себя в квартире. – Думаю, надо согласиться, – говорит Стиглиц. – Учитывая, как обстоят дела с деньгами, выбора в общем-то и нет. – Выбор есть всегда, – говорю я. – Я знала бедность. И мне всегда удавалось жить отдельно. – Но мы не сможем позволить себе такого просторного жилья, как то, что готовы предоставить нам Ли и Лиззи. Внутри меня что-то переворачивается: это будет так странно – не иметь нашего собственного пространства, жить с его родственниками, сначала на озере, теперь тут. Мы едем взглянуть на комнаты. Ужасный день. Все здание напоминает сырой подвал. Мать Лиззи в свои девяносто лет не может принять мысль о том, чтобы неженатая пара жила вместе, поэтому Ли выделил нам комнаты на разных этажах. У нас будет даже собственная гостиная. Завтрак мы будем готовить на их кухне, а на ужин ходить в ресторан. Лиззи показывает мне солнечную заднюю комнату, где хороший свет и я смогу рисовать. Она тихая, как мышка, и добрая, но вечно кажется какой-то замученной, как будто брак высосал из нее все силы. Мы вместе поднимаемся на верхний этаж, где Ли показывает Стиглицу нишу в стене, которую он может использовать как фотолабораторию. – Мне не нравится, что здесь мы будем во всем зависеть от них, – шепчу я Стиглицу, когда мы следом за ними спускаемся обратно. – Ш-ш-ш, – усмиряет он меня. – Это только на время. В дверях он пожимает брату руку и рассыпается в благодарностях. К лету наши жилищные условия на озере тоже меняются. Семья продала Оуклон. Слишком дорого его содержать. Один только Стиглиц восемь месяцев пытался противостоять этому решению, но, поскольку из всей семьи лишь он один не может себе позволить вкладываться в содержание дома, решение все-таки принято: особняк и земля со всеми постройками на берегу озера выставлены на продажу. Семья сохранит за собой тридцать шесть акров вдали от озера и белый обшитый досками фермерский дом на холме, в котором прежде располагалась свиноферма. Когда мы приезжаем, ремонт в фермерском доме еще не окончен: там и тут работают плотники, гремят и что-то приколачивают. Теннисного корта больше нет. Слуг у Хедвиг тоже не осталось. Она привозит из города горничную, а еще нанимает кое-кого из местных. Приезжает сестра Стиглица Сельма, вся в раздражении, потому что мы, по ее утверждению, всю зиму ее игнорировали. Из всех ее многочисленных приглашений мы откликнулись лишь на одно. Стены нового дома кажутся необыкновенно тонкими. Я слышу из своей комнаты, как она ходит у себя в комнате, гремит ящиками шкафов. Отодвигает стул, задвигает его обратно. Слышу шелест ее юбок, слышу, как бродит за ней, постукивая когтями по полу, терьер Рвач. Не проходит и двух дней после ее приезда, как она заводит волынку о том, чтобы письменный стол, стоящий у меня в комнате, переставили к ней. Сначала это лишь незначительное замечание, брошенное за ужином, но спустя некоторое время она уже, кажется, только и говорит, что об этом столе. – Джорджии письменный стол не нужен. Она все равно постоянно рисует. Стиглиц возражает: – Тебе этот стол понадобился просто потому, что у тебя его нет. Спор между ними разрастается, и наконец я говорю ему: «Пожалуйста, просто отдай ей стол». Но он не хочет отдавать его сестре, это дело принципа. – Отвратительна, – говорит он мне. – Она отвратительна. – Но мне нужен мир и покой. На следующее утро стол переносят в комнату к Сел, разворачивая то тем углом, то этим, чтобы он прошел в дверь. Стол тяжелый и темный, он заполоняет все пространство, но она удовлетворена на целый день, а вечером после ужина замечает, что, возможно, лучше было бы перетащить стол обратно. Стиглиц решает, что больше не будет иметь с ней дела. К июлю фермерский дом полон народу. Я теперь дольше гуляю, мимо овала подъездной дорожки, мимо круга лужайки, утыканной плодовыми деревьями, мимо старых надворных построек с просевшими крышами – сараев, птичника, ледника, конюшни. Все это было когда-то фермой, вспоминаю я, протискиваясь сквозь ржавый забор, разделяющий поля. Я карабкаюсь в сторону леса по скалам и валунам из песчаника, пока не добираюсь до верхнего луга – сплошь дикий щавель и луговые цветы. Канны, которые я сажала прошлым летом, разделяя корни, расцвели. Такой простой красный цветок. Стебель тонкий, а соцветие – будто растопыренная ладонь: роскошное, ослепительно яркое. Я срезаю один цветок и ставлю в простую банку на столе в спальне на втором этаже. Макаю кисть в миску с водой, потом окунаю в красную краску – и вот оно, секундное головокружение от первого прикосновения цвета к чистому листу, кончик кисти определяет внешний край, лепестки раскрываются, в некоторых местах краснота чуть прозрачна, и сквозь нее проникает бледный солнечный свет. Белый фон вокруг лепестков я ничем не заполняю, так что это просто цветок безо всякой опоры: взрыв цвета в бесплотном пространстве. Однажды, возвращаясь с прогулки, я замечаю заброшенную лачугу – с перекошенными дверями и одним окном, выходящим на ближайшую лужайку. Вечером я говорю ему, что мне нужна эта лачуга. – Для чего? – Для работы. Он забирается со мной на холм, чтобы посмотреть. – Ему нужна новая крыша. – Да. – И новое окно. – Можно отремонтировать то, что есть. Он смотрит на меня с недоверием. – Думаешь, я не определю на вид, какое окно можно починить, а какое нет? – спрашиваю я. – Ты узнаешь цену на новую крышу? Он кивает: – Договорились. Но когда приходит смета, он хватается за голову. – Немыслимо! – восклицает он. Я молчу. – Просто руки опускаются. Прости, любимая. Когда приезжает дочь Ли Элизабет, я прошу ее о помощи, и вместе со Стиглицем и новым мужем Элизабет Дональдом следующие несколько недель мы занимаемся ремонтом. В августе для Стиглица становится чересчур жарко. Он укрывается в доме, но мы с Элизабет продолжаем работать, прибиваем черепицу и жаримся на крыше, как две полоски бекона. Я ношу огромную шляпу с широкими полями и раздеваюсь до нижней рубашки и панталон. Однажды к нам туда приходит Альфред. Он несет свой «Графлекс» [14] и триумфально размахивает газетой. – Исторический день! – кричит он, сияя от радости. – Поправка ратифицирована! Женщины получили право голосовать. – Какое счастье! – восклицает Элизабет. – Жду не дождусь, какая схватка будет сегодня за ужином. Дядя Ал, на тебя вся надежда. Как же тут было бы скучно, будь ты таким же консерватором, как все остальные мужчины в этой семье. – Скука – это точно не про Альфреда, – говорю я. – Я уже прямо так и слышу, – говорит Элизабет, – как будет недоволен отец, как забеспокоится. – Она понижает голос до очень тихого мрачного тона, чтобы изобразить своего отца, Ли. – «Боюсь, это приведет к перекосам в предстоящих выборах». Мы хохочем. Стиглиц бросает нам газету. Потянувшись за ней, Элизабет покачивается и едва не срывается с крыши. Я хватаю ее за плечо и укладываю рядом с собой. Она лежит, смеется, потом разворачивает газету, чтобы прочесть передовицы, разгоряченные щеки пылают. – Теперь можно перестать ломать голову над тем, почему им понадобилось так много времени, чтобы уяснить то, что было ясно с самого начала, – говорит Стиглиц. – Мужчины порой упрямятся, – говорю я. – Ха. Посмотри на меня, Джорджия. Ну же. Он уже поднял камеру. Я растягиваю губы в улыбке, он хмурится. – Прошу тебя, – говорит он ласково. Я машу на него молотком, улыбаюсь, щелкает затвор объектива. Я отворачиваюсь, прилаживаю один деревянный квадратик дранки к другому, ставлю сверху гвоздь, замахиваюсь молотком и одним точным ударом вгоняю гвоздь в древесину. Когда лачуга готова, Альфред остается здесь со мной на целый день. Я нахожу среди строительного мусора обломки плинтуса и делаю из них раму. А он из ненужных досок мастерит табурет. – Эта часть комнаты мне вполне подойдет, – говорит он, прохаживаясь вдоль стены. – Нет-нет, – я мотаю головой. – В каком смысле «нет-нет»? – В таком. – Я подхожу к нему вплотную, касаюсь треугольника под расстегнутым воротом его рубашки, легко провожу подушечкой пальца по ключице. – Ты тут везде хозяин, – говорю я. – А лачуга – моя. V – Любой женщине нужен ребенок, дядя Ал, – как-то раз в конце августа замечает Элизабет. Они сидят в его углу террасы. Я сижу на ступеньках и читаю. – Джорджия – не любая женщина, – отвечает Стиглиц. – Я вас слышу, – говорю я. Элизабет улыбается мне и снова поворачивается к Стиглицу. – Особенно такой женщине, как Джорджия, – отвечает она. – Ты только подумай, насколько бесценным для ее искусства станет опыт рождения ребенка. – Если она станет кормить ребенка, трясти, пока он не срыгнет, и потом его мыть, на искусство попросту не останется времени. – Я буду помогать, – говорит Элизабет. – Интересно как? – Я могу быть не только твоей любимой племянницей, но еще и няней, воспитательницей, целым детским садом – чем угодно, лишь бы вам с Джорджией было хорошо. – У нас даже собственного дома нет, – говорит Стиглиц. – Для ребенка нет места. – Для ребенка всегда есть место там, где есть любовь. Стиглиц строго смотрит на нее поверх оправы очков. – Многословно, – говорит он. – Романтично, – поправляет его Элизабет. – И ничего в этом нет плохого. Может, даже в тебе немножко этого есть. – Я прагматик. Элизабет хохочет. – А кроме того, – продолжает Стиглиц, – Джорджия сама еще почти ребенок. – Я – ребенок?! – восклицаю я. – Мне уже тридцать три. – Но ты по-прежнему очень юна, – с жаром говорит он. – И прекрасно развиваешься. Я вздрагиваю от этих его слов – в них есть что-то необъяснимо страшное: Пигмалион и Галатея. Меня берет злость и на него, и на Элизабет, которая вообще подняла эту тему. Я опускаю взгляд на книгу, которую держу на коленях. «Деревья и как их распознавать». Веду глазами вниз по странице: «Кора всех берез помечена длинными горизонтальными…» – К тому же есть еще и денежная проблема, – слышу я его голос. – Невозможно и дальше мириться с нашим теперешним положением. – Все как-нибудь устроится, – говорит Элизабет. – Нельзя отчаиваться. – Довольно об этом на сегодня, – говорит Стиглиц. – Тогда завтра продолжим, – отвечает она. Он пропускает ее фразу мимо ушей и через террасу обращается ко мне. – Джорджия, хочешь покататься на лодке? Я поднимаю глаза и секунду удерживаю его взгляд, чтобы он понял, что мне неприятно. – Можно. По дороге к озеру он поддерживает меня под локоть. – Никогда так не делай, – говорю я. – Как? – Не устраивай публичных выступлений на такие темы, которые касаются лично меня и очень много для меня значат. – Но она первая об этом заговорила. – Больше так не делай. Я чувствую, что задела его, но он кивает. – Стиглиц, я хочу ребенка, и ты с самого начала обещал мне, но, если сейчас не самый подходящий момент, я вполне способна это обсудить. С тобой наедине. А не так, как сегодня. Я помогаю ему перевернуть шлюпку. Мы вместе стаскиваем ее на мелководье. Медленно гребем. Когда мы обходим остров уже наполовину, ветер меняется: с холмов несется шквал. – Поворачивай обратно, – прошу я. Он разворачивает лодку, и теперь ветер на нашей стороне. Резкий порыв разбивает поверхность воды в брызги, они разлетаются по корпусу шлюпки. Поднимаются небольшие волны. Наше суденышко, качаясь, перепрыгивает через них, Стиглиц гребет длинными сильными взмахами, лодка разрезает носом вздымающуюся гладь. Начинается дождь – сначала чуть капает, но вот уже льет стеной. На полпути к берегу небо над озером разрывает прожилка молнии. К востоку от острова я вижу каноэ, в нем – две маленькие фигурки. Мальчики. – Стиглиц, назад! Назад! Я вскакиваю на ноги. Он силой усаживает меня обратно. – Ты нас опрокинешь! – Да ты посмотри! Вон там, мальчики! Пока он переводит взгляд туда, куда я указываю рукой, каноэ переворачивается, и две темные фигурки исчезают в черной воде. Я вижу, как на поверхности возникает одна голова и рука – бледная в новой вспышке молнии. Мальчик цепляется за перевернутое каноэ. – Поворачивай! Греби обратно! – кричу я. – Греби обратно! Но он продолжает править к берегу. – Ты что, их просто бросишь?! – Я вернусь за ними один. Четыре человека – слишком много для этой шлюпки! – Будет поздно! – Сначала я довезу тебя. – Да нет же, нет времени! – Ты побежишь за подмогой. А я вернусь за ними. – Нет! Возвращайся сейчас! Но он продолжает грести. Вцепившись в край борта, я пытаюсь разглядеть в центре озера две головы рядом с каноэ, но вижу только одну. – Прошу тебя, вернись. Поверни шлюпку, – повторяю я безнадежно, будто читаю молитву. – Пожалуйста. Мы пристаем к берегу. Я выпрыгиваю из лодки и отталкиваю шлюпку обратно. Он начинает грести к центру шторма, налегает на весла, делая длинные, сильные гребки в тяжелой воде. – Беги, Джорджия! – кричит он мне. – Беги! И я бегу на холм. Когда добегаю до фермерского дома, сердце готово выскочить из груди, я отчаянно кричу, с промокшей насквозь одежды на пол стекают лужи. Элизабет приносит мне одеяла, а Агнес звонит, чтобы позвать на помощь, и мужчины стекаются по холму к берегу. Я наблюдаю с террасы, крепко сжимая поручень ограды. Стиглиц доплыл до перевернутого каноэ. Он хватает мальчика, который по-прежнему держится за борт, – та самая бледная рука, которую я видела, – суденышко покачивается и кренится в одну сторону, но Стиглиц собирается с духом и одним рывком затаскивает мальчика в шлюпку. – Все будет хорошо, – говорит подошедшая Элизабет. Она протягивает мне чашку горячего чая. – Остальные тоже уже плывут к ним. – Там был еще один мальчик, – говорю я. – Они его найдут. Элизабет обхватывает меня за плечи. Стиглиц снова гребет, обходит каноэ кругом, присматривается. Мальчика они так и не находят. Спустя неделю охотник обнаруживает куртку, прибитую к берегу, запутавшуюся в корнях дерева. – Мы не можем вечно об этом думать, – говорит мне Стиглиц, когда нам передают эту новость. – Мы не могли его спасти. Остальные уже легли. Ночь теплая. Небо залито звездами. – Жаль, что мы даже не попытались, – говорю я. Повисает мертвая тишина. – Он погиб сразу, как только каноэ перевернулось, – говорит Стиглиц. – Когда я греб туда, я уже знал. Он смотрит вдаль, на озеро, темная громада острова поплавком лежит на серебряной глади. – Наверное, ты сделал правильный выбор, – говорю я. – Выбора не было. – Я тебя не виню. Тут он смотрит на меня, и печаль его так искренна, что у меня перехватывает дыхание. В середине сентября, когда большая часть семьи разъехалась, в коридоре второго этажа я наталкиваюсь на Хедвиг. Она стоит на коленях. Смотрит на меня расширенными глазами. Я пытаюсь помочь ей подняться, ее рука дергается, язык заплетается, она смотрит сквозь меня, как будто я дверь, в которую она стремится пройти. Потом рука ее безвольно повисает, и она оседает, всем весом завалившись набок. Я кричу – зову на помощь. Стиглиц откликается с другого конца дома. На холм устремляется отряд докторов. Ее уносят, и она едва шевелится. Когда звонит Ли, он плачет. Инсульт. Она поправится. Насколько это возможно. На следующее утро я долго его обнимаю. Мы часами гуляем, наблюдая, как листья сгорают дотла в своем осеннем пожаре. Он фотографирует светящиеся дождевые капли на яблоне. Как будто слезы, говорит он. Я замечаю, что он беспокоится из-за моей работы, из-за того, что я делаю и чего не делаю, чему мне еще следует научиться. Легкая рябь напряжения пробегает по мне, когда он входит в лачугу, где я работаю над картиной. Мы вместе рассматриваем мою «Яблочную серию», «Красные клены», «Дерево с отрезанной конечностью». Все, что я написала летом, когда дом был переполнен шумом и людьми, кажется чуть менее ярким, незавершенным. – Похоже, в них нет той жизни, какая была в моих ранних вещах, – говорю я. – Все придет, – говорит он. Но трудно не замечать темного тока отчаяния, который переливается из его ладони в мою, когда мы идем в город на почту или по утрам сидим вместе на кухне. – Тебе пришлось бы выбирать, – говорит он однажды ни с того ни с сего. Стоит конец осени. Дом опустел, все разъехались. Я мою посуду. – Выбирать? – переспрашиваю я. – Между ребенком и искусством. Ты ведь это осознаешь, правда? – Нет, – говорю я, ополаскивая тарелку и наблюдая за тем, как чистая вода стекает с ее поверхности. – Не надо было мне поднимать эту тему. – Он берет тарелку из моей руки и вытирает полотенцем, трет яростно, пока тарелка не начинает скрипеть. – Это ты у нас всегда слишком много думаешь, – легко замечаю я. – А я бы запросто справилась с ребенком. – Все равно сейчас неподходящий момент для принятия такого решения. – Не я об этом заговорила. Он берет два ножа, которые я ему только что вручила. Я замечаю их узкие металлические поверхности, отражающие свет. Роняю миску, которую держу в руках, в тазик для мытья. Вода расплескивается, обливает нас обоих. – Ты это нарочно сделала! – говорит он, отступая. – Правда? Он тянется к моим рукам, чтобы вытереть их кухонным полотенцем, но я хватаю его за пояс штанов, толкаю его на мойку и вжимаюсь бедрами ему между ног. – Ты насквозь мокрая, – говорит он. – Мне так все это надоело, – говорю я, – мрачность, угрюмость – мне жаль тратить на это свое время. – Ты не очень-то добра. – Никто не может отменить то, что уже сделано. Даже ты. – Я расстегиваю его штаны. Трогаю его, и он улыбается. – Ну наконец-то, – говорю я. – Улыбка. Он твердеет в моей ладони. Блузка на мне вся в мокрых пятнах. Сквозь хлопковую ткань он касается моих сосков, крутит один из них пальцами, пока я вожу ладонью по нему вверх-вниз. Он трогает мою грудь, потом проскальзывает рукой за пояс юбки, стаскивает ее вниз по бедрам, пока она не соскальзывает, его рука обхватывает меня сзади, пальцы пробираются внутрь меня. – Все мокрое, – говорит он. Его пальцы проталкиваются в меня глубже, сначала мягко, потом – нет. – Я хочу тебя, – произношу я. – Жестко, прямо над мойкой? – его голос звучит тихо, в будоражащей близости от моего уха. – Сзади, на столе? Или верхом на стуле? Его рука теперь подо мной, он поднимает меня, кладет спиной на стол, и вот он – яростный стремительный натиск его скользящих движений внутри меня. – Я не буду выбирать, – говорю я. Он прижимает мои ладони к стене над головой. Свеча опрокидывается, катится по полу. – Придется. Его зубы впиваются мне в горло. – Я хочу сразу всё. VI Октябрь. На озеро приезжает Пол Розенфельд и привозит с собой художника Чарльза Дункана. Розенфельда только-только назначили музыкальным критиком журнала The Dial. В нас он души не чает и постепенно превращается в человека, на которого Стиглиц может положиться. Он покупает те произведения искусства, которые рекомендует Стиглиц: картины Марина, Хартли, Доува, – и развешивает их по своей элегантной квартире в Ирвинг-плейс, где год назад на зимней вечеринке мы познакомились с поэтессой Марианной Мур. Мы с ней тогда со смехом обнаружили, что родились в один день и один год. Розенфельд спросил у Стиглица, можно ли купить одну из моих масляных работ. – Боюсь, ее работы пока не продаются, – отвечает Стиглиц. – Но как только начнут, ты, Толстяк, узнаешь об этом первым. Вскоре после приезда Розенфельд громко заявляет, что единственное, что он способен приготовить, это яичница-болтунья. И вот на следующее утро на завтрак у нас болтунья. Остальную готовку я беру на себя, а мужчинам поручаю убирать со стола. Я работаю в саду, консервирую овощи и отжимаю яблочный сок для сидра. Сладкий аромат наполняет комнату той самой определенностью, которой я так жажду. Я научила Стиглица управляться с печкой, и он хвастается новым навыком. – Джорджия столько всего умеет, – говорит он. – Мне нравится думать, что хоть какая-то часть этого передастся и мне. – А вы знали, – спрашиваю я, – что, когда Альфред был маленьким, он дни напролет разыгрывал великие лошадиные бега прошлого на доске для игры в парчи́с [15] ? Так что по дому он практически ничему не научился. А какие ты поручения выполнял, чтобы заслужить деньги на карманные расходы? – Никаких. Я хохочу. – То есть тебе платили просто за то, что ты существуешь? – Боюсь, примерно так и было, – застенчиво соглашается Стиглиц. Как-то за обедом он фотографирует меня, Розенфельда и Дункана сидящими за столом с бульоном, оливками, спаржей, беконом и яйцами. – За рай, – объявляет Розенфельд, поднимая бокал, и снова склоняется над едой, как велит ему Стиглиц. Позже я буду смотреть на этот снимок и находить в нем что-то такое домашнее, простое – как он застиг нас врасплох: простая белая ткань моей блузки, улыбка, с которой я накалываю вилкой оливку, и четвертое место за столом, Стиглица, пустует, а рядом с ним – буханка хлеба на разделочной доске и нож, лежащий перпендикулярно только что отрезанному ломтю. Я буду смотреть на этот снимок – маленький отпечаток размером с игральную карту – и пытаться вспомнить, было ли все таким простым и милым, каким он это показывал. В этом и состоял его талант. Этим он всех нас околдовывал. Тем, как умел поймать вспыхнувшую на секунду душу в изображении капли дождя на яблоке или троих человек, собравшихся за столом, чтобы поесть, – такая простая интимная радость, и деревья на заднем плане, размытые. На следующий день я случайно слышу, как Розенфельд выражает беспокойство относительно того, не мешает ли его присутствие на озере нашей работе, особенно моей. – Я с самого приезда ни разу не видел, чтобы она писала. – Нет, – твердо отвечает Стиглиц. – Это огромная радость, что ты здесь. И Джорджия думает точно так же. – Не могу выразить, как я благодарен, – говорит Пол, он всегда очень изящно и просто формулирует. – Это такая редкая удача – наблюдать вас двоих так близко. – Ты должен взглянуть на ее новые вещи. – С радостью. – Толстяк, это что-то невероятное, – то, что она творит с цветом. В ее новых масляных работах просто устрашающая сила. Это почти так же дерзко, как те ее ранние рисунки углем. Какой восторг – слышать, что он так отзывается о моих картинах, тогда как всего несколько недель назад был как будто ими обеспокоен. – Я думаю, – продолжает он, – что в какой-то момент тебе надо будет написать о ее живописи в The Dial. – Блестящая идея! – Пока рано, – быстро уточняет Стиглиц. – Но в какой-то момент – да. Просто будем держать это в уме. Спустя несколько дней мы сидим утром на веранде, Альфред в своем старом сером свитере и в наброшенной на плечо черной накидке пишет письма, а рядом с ним на столе – черная папка для портфолио, в которой лежит подборка из моих акварелей и рисунков. Мужчины прозвали эту черную папку с моими работами «небесным пасьянсом Стиглица»: он с ней не расстается, всегда держит где-то поблизости – то и дело достает оттуда картины, листает их и время от времени принимается всем показывать. Похоже, они имеют для него какое-то особое значение – мои ранние работы. Я сижу на ступеньках, вырезаю ножом рамки для картин и тут замечаю, что Пол вглядывается в нас и его печальные глаза как-то особенно задумчивы. Но тут он тепло улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Стиглиц отрывается от письма. – А что, если сделать портрет? – Чей? – спрашивает Розенфельд. – Твой, Толстяк. – Мой? Стиглиц поднимается. – Да. Твой. Портрет писателя. – Для меня это была бы большая честь. Стиглиц усаживает Розенфельда в одной из спален на втором этаже за маленький, видавший виды письменный стол: руки скрещены на груди, рядом – пишущая машинка, стопка книг, включая недавнее собрание стихов Карла Сэндберга, гранки с корректурой, сигареты. Мы с Чарльзом Дунканом смотрим с порога, как Стиглиц расставляет предметы точь-в-точь там, где хочет их видеть, и я вдруг осознаю: вот же, что он делает. Он перемещает нас в пространстве. Я вижу мерцание теплоты на лице Розенфельда, радость, которую он испытывает, неожиданно оказавшись в центре внимания. Его галстук-бабочка перекосился – висит, задранный вправо и несообразно маленький рядом с полным лицом, похожим на круглое блюдо. Я делаю шаг в его сторону, чтобы поправить бабочку, но в эту секунду щелкает затвор камеры, и я замираю. Когда они уезжают, озеро снова принадлежит только нам. День за днем тянутся часы работы и уединенности. Воздух становится холодным. Я думаю о квартире в кирпичном доме его брата, куда нам предстоит вернуться, об окнах, которые смотрят в темные лица стоящих за ними построек. – Я не хочу уезжать, – говорю я. Но Стиглицу необходим город – суета и комфорт, которые часто кажутся мне такими чужими. Я откапываю набросок, который сделала несколько месяцев назад, пишу его маслом. «Красная и оранжевая полоса» – темный простор неба, перечеркнутого по линии горизонта цепью красных гор. Оранжевая арка широкой бороздой поднимается снизу слева и уходит за край. – Это звук, – говорю я, когда входит Стиглиц и видит картину, уже завершенную. – Громкий первобытный звук коров в Техасе. Меня до сих пор не отпускает ритмичность этого звука в глухой пустоте. Он стоит перед картиной, изучает ее. – Вот что значит для тебя твоя земля, – говорит он. – Давай как-нибудь съездим туда вместе. Солнце льет свет на его плечо – такое мягкое и нежное, прирученное. Здешнее солнце. – У тебя получилось, Джорджия, – говорит он. – Ты добилась союза формы и цвета. Вот оно. Новое американское искусство. VII Как-то декабрьским вечером, уже в Нью-Йорке, к нам заходит Митчелл Кеннерли, владелец Галерей Андерсона, и Стиглиц показывает ему дюжину снимков, которые он сделал на озере в этом году, многие – с изображениями меня. – Им не место в коробках, – говорит Кеннерли. – Думаю, пора устроить ретроспективу твоих работ. – Нет, – быстро говорит Стиглиц, глянув в мою сторону. – Когда ты в последний раз выставлялся? – Больше десяти лет назад. Кеннерли кивает, потом снова смотрит на капли дождя на яблоке и на несколько фотографий моего тела и лица. – Вот в этих невероятный заряд, Альфред, – говорит Кеннерли. – Давно пора познакомить Нью-Йорк с тем, что ты теперь делаешь. Когда Кеннерли уходит, Стиглиц откашливается и говорит мне, что ему бы и в голову никогда не пришло так поступить – выставить на всеобщее обозрение мои фотографии без моего разрешения. – Но у тебя есть мое разрешение. Ведь это твое искусство. – Ты не слышишь, о чем я говорю. – Ты проводил показы в квартире – я там была. – Здесь будет по-другому, – говорит он. – На фотографии будут смотреть другие люди, а в остальном все вроде то же самое? Он смотрит на меня, на секунду задумывается. – Это откроет возможности и для твоих работ тоже. Я сижу в глубоком кресле во главе стола, поджав под себя ноги, черные туфли стоят, прижавшись друг к другу, на полу. – Кеннерли ничего не говорил о том, что будет показывать мои работы. – Ты станешь сенсацией, – говорит он. – Ты имеешь в виду мое тело. Не мои работы. – Нет. Я не это имею в виду. Эта выставка может оказаться полезной не только для моего творчества, но и для твоего, – говорит он. – Если мы это сделаем, твои работы станут сенсацией еще до того, как их увидят. Я встаю и подхожу к фотографиям, разложенным на столе. На них – сверкающая серебряная фигура. Я ощущаю эти снимки очень живыми: такая в них правда жизни, такая ошеломляющая эротическая красота, такое отсутствие стыдливости. Я вытягиваю из россыпи одну, рассматриваю внимательнее. Черно-белое, посеребренное, совершенное. Волосы туго стянуты на затылке, на плечах накидка, натянутые мышцы шеи едва видны, глаза страстно, со сдержанным вызовом смотрят прямо в камеру, уверенно и почти что нагло. Она представляется абсолютом. Без прошлого. Без будущего. Она принадлежит лишь себе одной, никому больше. Я вспоминаю, что сказал Эдвард Стайхен в тот вечер, когда пришел в нашу комнатку и впервые увидел эти фотографии и мои картины маслом: «Ничего подобного еще нигде в мире не было» . – Соглашайся, – говорю я. – Ты не такая, как все женщины, – говорит он тихим голосом. Его глаза, до странности искренние, вглядываются в мое лицо. Я говорю: – У нас уже были маленькие выставки в студии. Кеннерли прав. Нью-Йорк должен увидеть твое искусство. Это привлечет внимание к твоей галерее. И покупателей, возможно, тоже. Он ловит мое лицо, его ладони – теплые и крепкие, он притягивает меня к себе. Когда его семья узнает, что мы задумали, они набрасываются на Стиглица с ворохом возражений. – Альфред, как же можно?! А о Джорджии ты подумал? Я во всех этих дебатах сохраняю молчание – пока он не просит меня высказаться. – Мы обсудили это, и я согласилась, – говорю я. Стиглицу мучительно трудно решить, какие фотографии лучше всего отражают изменения, произошедшие в его творчестве за последние тридцать лет, и я начинаю понимать, насколько он взволнован. Последние десять лет он посвятил созданию карьер других художников, а свою собственную отодвинул на второй план и теперь, как видно, задается вопросом, так ли уж в самом деле хороши его новые работы. Между нами молчаливое соглашение – не обсуждать ослепительную интимность некоторых моих фотографий, которые он хочет включить в показ. Кое-где я в одежде, на многих – без. Изображения моего зада он кладет в стопку «Показать». Я вытаскиваю их оттуда и убираю к тем, которым суждено отправиться в коробку на хранение. Мне попадается фотография моих рук. Я не помню точно, когда он ее сделал. Узнаю пуговицу на пальто – это был первый год моей жизни здесь, но я очень часто его надевала и теперь испытываю легкий приступ паники от того, что не могу точно определить день, когда он сделал этот снимок. Есть что-то пугающее в руках, отделенных от тела, в том, как пальцы одной руки захватывают ладонь другой, чуть ли не впиваются в нее. Эту фотографию он выбрал. Ее я оставляю. В каталоге модель назовут просто «Женщина», без имени. В обнаженных снимках мое лицо отрезано. Фотографий, на которых присутствует одновременно голое тело и лицо, на выставке не будет. Он бесконечно переписывает текст о себе для каталога. Зачитывает мне его вслух, когда мы готовим завтрак на кухне, а потом опять – вечером перед сном. «Я родился в Хобокене. Я американец. Фотография – моя страсть. Поиск истины – моя одержимость» . По ночам я тайком пробираюсь к нему в спальню, чтобы сохранять видимость благопристойности в глазах Ли, Лиззи и ее матери. – Это так нелепо! – шепчу я сквозь смех. – Ведь они наверняка знают! – Но не хотят знать, что знают. – Соблюдать приличия – тяжелый труд, Альфред. Тебе обязательно нужно продать двадцать фотографий с выставки, чтобы мы могли перебраться в собственное жилье. Я лежу рядом с ним, его руки меня лишь слегка касаются, он не прижимает меня к себе. Я ощущаю его тревогу, чувствую дрожь его пальцев у меня на коже. Для меня это всегда удивительно – видеть, насколько он в действительности раним и беззащитен. – Любимый, чего ты так боишься? – спрашиваю. Он мотает головой. – Просто хочу, чтобы все прошло хорошо. Уоррен Гардинг, темная лошадка от республиканцев, выигрывает на президентских выборах, наголову разбив газетчика Кокса и баллотирующегося вместе с ним кандидата на пост вице-президента Франклина Рузвельта, который живет через дорогу от нас, в доме сорок семь по 65-й Восточной. Стиглиц замечает, что победа Гардинга – свидетельство того, с каким отвращением в этой стране относятся к любой политике, в которой есть хоть намек на прогрессивность. – До войны мы сделали четыре шага вперед, – говорит он. – А теперь – двенадцать шагов назад. Кажется, ни в чем нет стабильности: масштабные беспорядки на расовой почве и забастовки на скотобойнях в Чикаго, взрыв на Уолл-стрит. – Они не понимают, что сами все это накликали, – с горечью произносит он. – Трясутся от страха перед чем угодно новым, цепляются за то, что им представляется надежным, и сами себя закапывают в мрак и бессилие. Приходит письмо от Клоди. Она уезжает из Техаса и направляется в Нью-Йорк – у меня сердце так и взлетает, когда я читаю эту новость: моя милая младшая сестренка. Она хочет поступить в Педагогический колледж Колумбийского университета. Остановится она у Иды, а может, у Аниты, которая вышла замуж за богатого финансиста. «Представляю себе все эти люстры и гостевые спальни», – пишет Клаудия. Я будто снова дома: ее знакомый почерк и дерзкий юмор, совсем как у меня самой. Я пишу ответ: «Какая восхитительная новость, подумать только: я скоро тебя увижу! Не может быть никаких сомнений, тебе нужно закончить университет. И обязательно запланируй поездку к нам на озеро этим летом. Если будут трудности с деньгами на учебу, я могу помочь» . Где я сама добуду эти деньги, одному богу известно, но добуду обязательно. Я помогаю Стиглицу развешивать выставочные экспонаты по красным бархатным стенам Галерей Андерсона. «Это не я», – говорю я себе, когда смотрю на женщину, встречающуюся среди прочих его снимков – видов старого Нью-Йорка, паромов, упряжек с лошадьми, аэропланов и городских улиц – каноничных работ раннего этапа его карьеры, до того, как он стал больше известен как человек, продвигающий искусство других художников. Из ста сорока пяти фотографий, которые он выставляет, сорок шесть – изображения меня. На всех снимках обнаженного тела мое лицо отрезано. Выставку посещают три тысячи человек. Когда начинают появляться рецензии, его сторонники и ученики особенно отмечают именно то, что ему бы и хотелось: строгость, революционность его взгляда и в особенности – его портреты. Но другие рецензенты выделяют не это. Один критик пишет, что фотографии – «в основе своей аристократичны и дорогостоящи. Прежде чем сфотографировать предмет, он тратит несметное количество времени на то, чтобы заняться с ним любовью». Некоторые умудряются сделать и то и другое: восхищаются способностью Стиглица запечатлеть во фрагментах женщины всю ее сущность и в то же время описывают мое тело в бесцеремонных подробностях: «пупок, бугорок Венеры, подмышки, позвонки… поры, волоски на голени, пульсирующие вены, капли влаги на верхней губе… блестящие непроницаемые глаза, выражение невинной и бесстрастной покорности». Этих привлек скандал. Искусство их не интересует. Я – его любовница. Они описывают не тело незнакомки, а мое тело. Мое сознание бешено вращается в черной пустоте. Как могла я этого не предвидеть? Я же должна была понимать. Что я наделала? Я почти весь день лежу в постели. Крошечный синий лоскуток неба за окном немыслимо ярок. Я задергиваю шторы. Вечером он обнаруживает меня в том же положении. – Сходим поужинать? – спрашивает. – Сегодня – нет. – Ты плохо себя чувствуешь. – Он растягивается на кровати рядом со мной. – Что с тобой? Я хочу вдавиться в него, проскользнуть в узкое темное пространство между его шеей и простыней, исчезнуть. – Я слишком надолго оставляю тебя одну? – спрашивает он. Но он же должен понимать. Я не могу взглянуть ему в глаза. Я всматриваюсь в ту узкую темную прореху, за которой таится недосягаемое пространство простыни. – Это невыносимо – то, что они пишут. Оскорбительно. Ничего общего с искусством, – говорю я все тому же неглубокому темному разлому пространства. Он гладит меня по волосам. – Моя любимая. Для того, чтобы люди тебя покупали, о тебе должны говорить и писать. Да, они говорят о женщине на фотографиях, но теперь им не терпится узнать больше об этой таинственной молодой художнице, чьих работ им еще не демонстрировали. Им до смерти хочется их увидеть. И они непременно придут взглянуть на твое творчество, когда мы им позволим. – Они пишут о нашем романе – не об искусстве. – Тебя не должно это волновать, кто бы там что ни написал, – твердо говорит он. – Но ведь тебя это волнует – больше, чем всех остальных. – Это сплетни. Они ровным счетом ничего не значат. Я запомню это мгновение. Это пространство между его шеей и простыней. Я не в силах оторвать глаз от него все время, что мы там лежим. Такое узкое пространство, но я уверена: достаточно широкое, чтобы сквозь него убежать. Когда выставка подходит к завершению, он объявляет цену пять тысяч долларов за одну из фотографий – с обнаженным телом. – Какая алчность, – бормочу я себе под нос, отхлебывая чай из чашки. – Это уникальный снимок, – говорит он. – Пластинка разбилась, и эта фотография навсегда останется в единственном экземпляре. Я опускаю чашку на блюдце. Немного бледно-коричневой жидкости пролилось, на блюдце илистое пятно. – Иногда мне кажется, тебе доставляет удовольствие все это внимание, – тихо говорю я. – Ты бы предпочла, чтобы моя выставка провалилась? Я вскидываю глаза. Он смотрит холодно. Так странно – ощущать его отстраненность. Я отворачиваюсь. – Нет. – Милая, – шепчет он, тянется ко мне через стол рукой. – Ты мне не доверяешь? Тебе от этого будет одна сплошная польза. Даже Макбрайд, которого мне никогда не удается заинтересовать, уже знает о твоих работах. – Но он их никогда не видел. – Это не важно. Когда мы их выставим, он захочет их увидеть. Все захотят. В апреле Стиглица приглашает с выставкой Пенсильванская академия изящных искусств. Он принимает приглашение при условии, что они включат в показ три мои работы. Он везет свое и мое искусство на поезде в Филадельфию. Пока его нет, я готовлю холсты: один, другой, третий, покрываю их белилами, слой за слоем, пока поверхность не становится гладкой и сверкающей, пока от нее не начинает исходить сияние плотной белизны – мерцающее, с молочным отливом. Я достаю краски, выдавливаю цвета на стеклянную палитру, идеально чистую, каждый цвет – отдельно от других, на безупречном расстоянии. Сажусь за мольберт, белизна холста вглядывается в меня так же, как я в нее. Я откладываю кисть и выхожу на прогулку. Розенфельд приглашает нас на концерт Детройтского симфонического оркестра, а после концерта мы едем в ресторан на 57-й улице. Пока они один за другим поглощают шоколадные эклеры, Розенфельд бесконечно шутит – в своей особой, язвительно-уморительной манере – подтрунивая над новой женой Пола Стренда Бек. – Ее отец был актером в маленьких театрах, – говорит он, взмахивая вилкой с налипшими на зубцы каплями ванильного крема. – Добился известности в качестве администратора ужасно успешного шоу Буффало Билла «Дикий Запад». Мне удается подавить смешок. – Я слышала, она была звездой баскетбола. – Ноги у нее подходящие. Насколько мне известно, ее мать довольно долго пыталась выдать ее замуж. – Правда? – Да, между ними такие яростные скандалы, что мать хочет, чтобы она поскорее убралась из дома. – Стренд без ума, – говорю я. – Она красивая, – говорит Розенфельд. – И хочет чего-то более возвышенного и глубокого, чем работа секретарши. – Она работает секретаршей? – И я боюсь, что это идеальная партия – возможно, единственная партия при ее способностях. Стиглиц качает головой, отрезая очередной внушительный кусок пирожного. – Стренд показал ей твои работы, Джорджия. – Да, точно! – подхватывает Розенфельд. – Он ведь приводил ее сюда, да? И она была так впечатлена картинами О’Кифф, которые увидела, что решила засучить рукава и сама заняться акварелью. Он качает головой и бросает взгляд на Стиглица, который не замечает, что испачкал лицо шоколадом. – У тебя тут боевая раскраска, – говорит ему Розенфельд. – Вот тут. Все, вытер. Почти не осталось. – И что ты скажешь о ее искусстве, Толстяк? – спрашиваю я. – Она довольно милая, хотя и слегка потаскушка. – А ее искусство? – Таланта – с комариную лапку, а может, и того меньше. Я выковыриваю треугольные кусочки из кружка грейпфрута. – Стренд ее фотографирует, портретная серия – печальная попытка сымитировать великий шедевр. – Розенфельд смотрит на меня. – Что ж, тогда, ради бога, предупредите ее, чтобы она не позволяла Стренду устраивать показ этих снимков, выставляя ее на всеобщее обозрение. Стиглиц бросает на меня тяжелый взгляд. – Это еще не все, – продолжает Розенфельд как ни в чем не бывало. – Бек начала подражать нашей неповторимой Джорджии и во многом другом – например, стала зачесывать волосы назад и перестала пользоваться косметикой. – Я слышала, она носит брюки! – И сигареты курит, – протягивает он. – Не забывайте. Я качаю головой. – Женщина никогда ничего не добьется, если станет наряжаться мужчиной. VIII Я начинаю молчаливо противостоять тому, чтобы он меня фотографировал. Мягко ему отказываю. – Мне надо работать. Ты же знаешь. Но он весь как на иголках. С тех пор, как выставка закрылась и нас зашвырнуло обратно в унылость повседневной жизни, ему нет покоя. Он сразу начал планировать первую большую выставку моих работ – планировать за год с лишним до намеченной даты. При этом он хочет сохранять свои планы в секрете. Этой выставкой он представит меня Нью-Йорку, и знают о ней только самые близкие люди его круга. К концу июня дом на озере почти переполнен: его мать, нездоровая, закутанная в шали; Сельма вместе с другой его сестрой, Агнес, и ее мужем и их шестнадцатилетней дочерью, которую тоже зовут Джорджия. Мы зовем ее Джорджия-младшая или, проще, Ребенок. Стиглиц фотографирует ее у задней двери фермерского дома, потом – голой в окне, прижимающей яблоки к обнаженным грудям – что-то вроде Евы-подростка, пока ее мать не появляется из-за угла и не кладет этому конец, потребовав, чтобы брат нашел себе более подходящую модель. Он ужасно разозлен. – Условности – идиотизм. Ненавижу правила, которые связывают нас по рукам и ногам. Я говорю ему, что хочу пригласить к нам Клаудию. Она только-только приехала в Нью-Йорк. – Я понимаю, сейчас, наверное, не самое подходящее время, ведь твоя мама нездорова… – Нет-нет! – говорит он, вдруг озаряясь. – Даже не сомневайся. Приглашай ее. И Иду тоже. Пускай они обе приедут. Да. Побольше девушек О’Кифф – как раз то, что нужно. Я сам им напишу. Через две недели приезжает Зелигман – устроим так, чтобы они приехали с ним вместе. – Нет, – говорю я. – Только не Зелигман. – Но он везет гранки Хартли. – Очерки? – Да. – Тогда пригласи моих сестер на выходные неделей раньше. Я недолюбливаю Зелигмана – автора The New Republic и The Nation. Он кажется мне утомительным подхалимом, который вечно пытается лестью добиться моего расположения. Но он редактирует новый сборник очерков Марсдена Хартли, и там есть глава о женщинах-художницах, в которой он пишет и обо мне. Мне любопытно на нее взглянуть. Клаудия и Ида приезжают из города на поезде и врываются к нам на холм внезапным вихрем свежего воздуха. Я стискиваю младшую сестру в объятиях, а потом отстраняюсь от нее, чтобы рассмотреть. – Как же ты выросла, Клаудия! Ида, ты только взгляни. И это наша младшенькая. Уже двадцать один. – А ты такая счастливица! – восклицает Клаудия. – Тут так красиво – озеро и этот вид. Она вся так и бурлит от восторга. Выходит Стиглиц поприветствовать моих сестер. – Здравствуйте-здравствуйте, – говорит он с улыбкой. – Добро пожаловать! Как хорошо, что вы приехали. Мы вам чрезвычайно рады. Он пожимает руку Иде, потом берет Клаудию под руку, само очарование. Я наблюдаю за тем, как моя младшая сестра смотрит на него, смущенно – в конце концов, ведь это тот самый мужчина, которому она когда-то не поверила. Теперь и она поддалась его чарам. – Чем займемся для начала? – спрашивает Клаудия позже за чаем. – У нас ведь всего несколько дней, а я хочу все переделать раз по десять, не меньше. Завтра утром – идем в горы, что думаете? Мы и ботинки привезли, да, Ида? – Ида кивает, и Клаудия оборачивается к Стиглицу. – А вы пойдете с нами и будете нашим проводником, Альфред. И пожалуйста, без отговорок. – Я подумаю над этим, – говорит он. – Возможно, у меня завтра есть важные дела. – Они наверняка смогут подождать до второй половины завтрашнего дня, – говорит Ида, стряхивая с блузки крошки. – Точно-точно, – подхватывает Клаудия. – Значит, договорились! Альфред идет с нами. Итак, какая гора – вон та или та, что подальше? Вот оттуда наверняка открывается восхитительный вид на закат. Все выходные мы проводим гуляя, смеясь и купаясь в озере. – Он очарователен, – говорит Ида. – Я каждый раз заново вспоминаю насколько. – До вашего приезда он был гораздо менее очарователен. – Почему? – По многим причинам. Его дочь выходит замуж, и ходят слухи, будто его не пригласят. И выставка его окончена. Теперь все стало для него слишком скучно. – Но ты-то вздохнула с облегчением. – С облегчением – потому что теперь знаю, что больше никогда такого не допущу. Ида смеется. – А еще он уже примерно неделю жалуется на нашу бедность. – Не всякий назовет это бедностью, – неожиданно я слышу в ее голосе раздражение. – Его семья, может, и богата, но мы – точно нет. Она не отвечает, но я знаю, о чем она думает: мы могли бы устроиться на нормальные работы и быть как все люди. Просто взять и пойти работать. Клаудия плывет к середине озера. Купальник ей велик и тянется за ней по воде. Солнце теплое, воздух неподвижный. Я спрашиваю Иду, не слышала ли она вестей от Алексиуса, который живет в Чикаго, или от Кэтрин, которая перебралась в Мэдисон и недавно обручилась. – Вы не можете побыть у нас подольше? – спрашиваю я. Она не отвечает. Я оглядываюсь через плечо. Она сделала хороший набросок берега и деревьев, силуэт большой голубой цапли. Она заштриховывает часть силуэта – плечо птицы – и темными тенями намечает перья. – Ты меня слышишь? – говорю я. – Нет, – отвечает она рассеянно, не отрывая глаз от рисунка, сосредоточив взгляд на бумаге и энергично царапая ее кончиком карандаша. – Мне нужно быть в Нью-Йорке в понедельник. – Такой жесткий график. – Мне нравится работать медсестрой. Я не представляю, чем еще могла бы заниматься. – А теперь и Клаудия станет медсестрой. – Похоже, это на роду написано всем девицам О’Кифф. Ну, то есть всем, кроме тебя. – Возможно, мне такая работа тоже понравилась бы, – говорю я. – Расписание и структура, которую не нужно придумывать себе самой. Тут карандаш Иды останавливается, и она смотрит на меня. Солнце светит ей в глаза, она поднимает руку, чтобы от него заслониться. – Тебе это не подходит и никогда не подходило. И ты это знаешь. В тот же вечер, когда они уезжают, является Герберт Зелигман. Наутро после завтрака я спрашиваю, можно ли мне взглянуть на главу в гранках книги Хартли, где он упоминает меня. – Это потрясающий текст. – Да, Стиглиц говорил мне, что Хартли взял за основу мои картины, которые он видел у нас в квартире. – Тут, скорее, нечто более общее. Он распознает у вас взгляд художника-абстракциониста и совершенно им очарован. Он протягивает мне страницы. Я забираю их на причал, прихватив с собой карандаш, и сижу, болтая ногами в холодном озере, пробегая глазами статью, пока не нахожу свое имя. Хартли пишет об особой жизни в моих работах и о моем месте в современном искусстве. Он сравнивает мое творчество с работами Мэри Кэссетт и Берты Моризо, но пишет он и вот что: Джорджия О’Кифф обожгла ноги в текучей лаве тяжелейшего опыта; ступала по огню, прислушиваясь к шипению окружавших ее паров. Изображения О’Кифф – а именно под этим именем она известна большинству – представляют собой едва ли не самые живые и бесстыдные из всех существующих частных документов… Под бесстыдством я подразумеваю сейчас безусловную обнаженность высказывания. Я поднимаю взгляд. Свет, позвякивая, отскакивает от воды. Ошибка. Произошла ошибка. Меня осеняет: ведь это единственный экземпляр. Нет ничего проще, чем взять и потерять его. Стиглиц сидит на веранде, пишет письма, забытая с завтрака салфетка по-прежнему заправлена у него за воротник рубашки, черная папка с моими работами – на своем обычном месте, у него под боком. Я протягиваю ему главу, нужное место выделено карандашом. – Тут ошибка, – говорю я. – Я хочу, чтобы ее исправили. – Ты что, писала на этом? – Я сотру. – Дай мне резинку. – У меня с собой нет. – Тогда сходи за ней. Это не наше. Ты не имела права ничего тут отмечать. – Ты прочитай это, Альфред. Он будто пытается ускользнуть, не вникать. Наконец смотрит на меня поверх очков в стальной оправе, и, видимо, выражение моего лица выталкивает его из колеи спора. Он опускает взгляд на страницу, читает. Хмурит брови. – Я бы хотела, чтобы это исправили. – Что? – Вот эти строчки, эти слова – вот тут, видишь? Они – о фотографиях, но ведь статья – о моем искусстве. «Живые, бесстыдные частные документы» – это все про фотографии. Им не место в статье о моих картинах. Понимаешь? – Понимаю. – Значит, ты попросишь его убрать эти строчки. – Но в них вся суть этого текста, – говорит он. – Суть текста не в них. Когда он говорит о моих работах, о том, как я использую цвет, что делаю с абстракцией, в этом – суть текста. – Это будет замечательная огласка, – продолжает он. – Она пойдет на пользу… – Это не та огласка, которой я хочу. Он вздыхает. – Джорджия, мы это обсуждали. – Нет, не обсуждали. Он написал о моем искусстве. Мы обсуждали твои фотографии. А это мы не обсуждали. – Это сильный текст. – Он будет в книге: «…женщина, вывернутая наизнанку, с широко распахнутыми изумленными глазами». Это не про мое искусство. Это про фотографии. Он рассматривает меня так, будто я нездорова. – Это похвала, Джорджия, – говорит он. – Возможно, это не те слова, которых тебе хотелось бы, но это безусловная похвала. Очерк действительно неоднозначен. Но и твое искусство тоже неоднозначно. И в этом тексте, хотя ты, возможно, пока этого не видишь, есть все, что есть или может быть в твоем искусстве: дерзость, слава… Тут его лицо смягчается. Он смотрит на меня так пристально, что исчезают и веранда, и озеро, и дом, и во всем белом свете остаемся лишь мы одни. – Джорджия, в этом, возможно, и состоит самое тяжелое испытание, с которым сталкивается каждый художник. Увидеть, как твое искусство описывают словами. Ведь как можно передать словами часы и воображение, которые пошли на создание работы? Словами до этого ни за что не дотянуться. – И все-таки, – говорю я, – эти слова – не о моих картинах. Они – о твоих фотографиях. Он отводит взгляд. И продолжает. – Будет много рецензий. Насколько хватит глаз – всюду будут рецензии, описывающие творчество О’Кифф, и в конце концов тебе придется осознать: единственное, что имеет значение, что по-настоящему имеет значение, это то чувство, которое у тебя однажды возникло, чувство, которое горело в тебе так сильно, что ты потратила несколько дней или недель своей жизни и облекла это чувство в форму и цвет. Значение имеет лишь то, чтобы сохранять себя открытой вот этому – чистому вдохновению, безумию, страсти; ты должна позволять себе отдаваться этому порыву. Ты – настоящий художник. Твои абстракции опережают время. Кто еще делает то, что делаешь ты? Никто. И я расшибусь в лепешку, но сделаю так, чтобы мир это увидел. И если какая-то статья в какой-то книге поможет этому осуществиться, я ею воспользуюсь. Я смотрю на него не мигая. В том, что он говорит, есть доля истины, я понимаю. Но в том, как он говорит мне, кто я такая, что должно произойти и как мне нужно учиться, есть что-то ужасно покровительственное. И все же. Эти вещи – чистое вдохновение, безумие, страсть – они для меня важны, и он это знает, – ради этих вещей я готова буду отказаться от всего остального. – А еще, – продолжает он, – Розенфельд согласился написать статью об американской живописи для The Dial. И в ней будет о тебе. – Когда? – Этой осенью. – О ком еще там будет? – О Марине и Доуве. Мне нужно, чтобы Доува похвалили. – Доув заслуживает похвалы. – Я это и сказал. – Не совсем это. А иллюстрации там будут? – Думаю, да. – Тогда я хочу, чтобы рядом со словами Розенфельда, любыми, напечатали одну из моих картин. Тогда пускай говорит что пожелает – моя картина будет говорить сама за себя. Он долго смотрит на меня изучающе. – Я не уверен, что мне это под силу, Джорджия. Я улыбаюсь ему. – О, я уверена, что тебе это под силу. Вышла книга Хартли. Я ее не замечаю. Зато ищу статью Розенфельда, которая выходит в The Dial в декабре. В том, что он написал, встречаются чудеснейшие моменты – когда он утверждает, что в своем творчестве я создаю «новый вид языка» посредством «аморфной возбуждающей природы вещей». Но есть в его статье и мгновения полного ужаса: фразы вроде «победоносная женственность» или «экстаз боли». Мои цвета он описывает словами, связанными с плотью и аппетитом, я морщусь, но продолжаю читать. Дохожу до конца страницы, переворачиваю ее и вижу. Напечатанный оттиск моей абстракции. «Черное пятно». Одна из тех работ, которые я написала, не зная, откуда пришла идея или хотя бы о чем это. Но я чувствовала дрожь во всем теле, когда писала эти формы, такие ясные у меня в голове: темно-синий изгиб вниз из одного угла, черный край вздымается вверх. Они горели во мне – эти контрастные формы, столько в них измерений, столько уровней чувств. Я долго всматриваюсь в отпечаток, и вдруг меня осеняет. Впервые в голову приходит мысль о том, что я могу работать художницей – и этим зарабатывать на жизнь. IX С Бек Стренд я знакомлюсь только в августе следующего года. Стиглиц приглашает обоих Стрендов той осенью на озеро, но Пол слишком занят и не может приехать. Бек присылает письмо, сообщая об этом, и спрашивает, нельзя ли ей приехать одной. – Скажи, чтобы приезжала прямо сейчас, – говорю я. – В доме слишком много народу. – Она может остановиться в гостинице, которая тут неподалеку. Так будет даже лучше. Я тогда смогу понять, нравится ли она мне, прежде чем она начнет путаться у нас под ногами. На следующий день после приезда Бек мы зовем ее на озеро – искупаться, прокатиться на лодке вокруг острова и потом – к нам на чай. Она искрится от радости, все время подпрыгивает, оглядывается по сторонам, говорит, как все чудесно, и вздыхает – похоже, она немного влюблена в нас обоих. Рассказывает мне, что, когда они с Полом чуть раньше этим летом гостили у Розенфельда, я повсюду была с ней. – Как это? – Ваши картины. Он сказал мне, что весной Альфред наконец позволил ему купить несколько штук. Видимо, счел, что он этого достоин. – Она нерешительно улыбается. – Так вот, у него в доме есть одна комната, которая сплошь одна лишь вы – ваши яблоки, ваша синяя гора, ваша канна. Мы с Полом были так счастливы в этой поездке, ведь он мой самый-самый, понимаете, и это было для нас идеальное время. Она продолжает без умолку болтать. Я отламываю кусок от булочки, отрезаю кусочек масла. Она недурна: бледная, с длинными руками и ногами, кокетка. Меня она называет своей Джорджинькой. Своей О’Киффски. Она провела здесь всего один день и уже считает, что мы с ней подруги. Делает комплимент моим босоножкам. – Я купила их, когда мы с сестрой ходили по магазинам в городе. – Шикарные. – В них удобно гулять. Пол прислал ей бумагу и холст. – Надо и мне попробовать сесть за монберт, – говорит она. – Ты хотела сказать, за мольберт? – спрашиваю. Она кивает. – Вот вроде все есть, только идеи в голову не идут, – говорит она и вдруг озаряется радостью. – Слушай! Мне нужен галстук к моей матросской блузке – как думаешь, у Альфреда не найдется лишнего, чтобы мне одолжить? В ту ночь в постели я говорю ему, что надо бы пригласить ее опять, чтобы еще раз сходить искупаться. – Тебе нужно ее пофотографировать, – говорю я. Он молчит, потом спрашивает: – Ты не против? – У меня работа, и к тому же она будет более уступчивой моделью. И вот на следующий день – несмотря на то, что уже середина сентября, воздух по-прежнему теплый – Бек снова у нас, и мы вдвоем заходим в озеро, обе без одежды. – Ух, холодрыга! – кричит она, окунувшись. – Давай, О’Киффски! Вода прозрачная и холодная, я чувствую, как она затекает в меня, обступает со всех сторон, когда я лежу на спине на поверхности у края причала, волосы расплываются по воде. Она рядом со мной, тоже спокойно лежит на воде, вдруг ее ладонь касается моей. У меня закрыты глаза, но тут на лицо падает тень, когда я их открываю, он стоит на причале, заслонив от нас солнце. В руках у него камера, и я вдруг понимаю, что больше не хочу здесь находиться. Она его тоже заметила и хохочет. Он переводит взгляд на нее. Я выхожу из воды, вытираюсь полотенцем. – Уже уходишь? – спрашивает он, оглянувшись. – Мне надо работать. Я улыбаюсь. Улыбка – разрешение. Это продолжается день за днем: они резвятся, он фотографирует ее на опушке леса или в воде. – И все время голышом, – восторженно смеется она, когда я присоединяюсь к ним ближе к вечеру. – Он меня сегодня столько раз сфотографировал – не сосчитаешь! Слава богу, он при деле, думаю я. Оставляю их и растворяюсь в работе. Я пишу абстракции озера – чувственные складки холмов, отражения, небо. Смеха ради рисую свою лачугу в темных приглушенных тонах. Чтобы подшутить над мужчинами и доказать им, что я не ограничиваюсь одними лишь красными, розовыми и синими оттенками. Я способна сотворить что-нибудь уныло-коричневое ничуть не хуже, чем это делают они. Однажды через открытую дверь в лачугу до меня доносится ее крик: «Альфред!» В голосе – игривое искрящееся веселье, они где-то неподалеку. Наверное, на лугу. Я прекрасно знаю, что только так он может спасаться от мрачных мыслей, – ему обязательно нужно, чтобы кто-то или что-то его развлекали. Пускай уж лучше она, чем я. Мне надо работать. Он показывает мне несколько напечатанных фотографий Бек. – Чудесные! – говорю я, перебирая их на столе, говорю совершенно искренне: они в самом деле чудесные. – Как ты и предсказывала, – говорит он. – Что я предсказывала? – Очень доступная модель. – Я говорила «уступчивая». – Я уверен, что она не осознает разницы. На одном снимке – совершенно потрясающем – голова ее обрезана, виден только край шеи, и половину кадра заполняют груди. Она лежит на мелководье, частично погруженная в воду, влажное тело сверкает в солнечных лучах. Одна рука стискивает грудь, сосок напряжен. Меня пробирает дрожь: как безупречен образ ее тела, как откровенно его желание. Глядя на фотографию, я почти чувствую, как все это было. Как он вошел в воду, закатав штанины, как стоял над ней и давал указания лечь в воду у берега, положить руку под грудь, сначала наставлял ее мягко, потом строже, даже чувствую, как съеживалась ее кожа в ледяной воде, как она выставляла к нему свою грудь, спелую, идеальную грудь, как скользили по ее телу его камера и взгляд. – Тебе это нравится, – говорит он, и я чувствую его у себя за спиной, его твердость вдавливается в меня, он задирает мне юбку, и я хочу, чтобы так… Он просовывает руку мне между ног. Я чувствую, как двигаются там его пальцы, как пробираются они сквозь все мои слои. Мое тело открывается ему. – Тебе этого хочется, – говорит он, прижимая губы к моему уху, обжигая дыханием. – Тебе хочется быть в воде рядом с ней, представлять себе, что бы мы могли с ней сделать, что бы ты хотела с ней сделать? Я вздрагиваю при этой мысли, он это чувствует. Он мягко смеется – темным смехом, от которого у меня кружится голова. – Ты такая влажная, – говорит он. – Как бы я хотел видеть тебя там, в холодной воде рядом с ней. Тебе бы понравилось. Понравилось бы прижаться к этому губами. Я отталкиваю его, но он притягивает меня обратно, его голос – темный шепот, лишенный тела в черноте лачуги. Он расстегивает на мне блузку, вытаскивает наружу одну грудь и кладет под нее мою руку, как лежала ее рука. Я чувствую на себе его зубы, он дергает и легонько посасывает, мой сосок у него во рту твердеет, а рука продолжает двигаться у меня между ног. Я хватаюсь за край стола за спиной. – Не окуни меня в кислоту, – говорю я, тихо смеясь. Блуждающий луч света цепляется за оправу очков, которые он снимает. – Тс-с-с, – говорит он. Из-за двери доносится детский смех, он становится все ближе, потом лепет младенца, голос Элизабет. – Тс-с-с, – говорит он, пока они проходят мимо. Голоса удаляются, его рука по-прежнему двигается у меня между ног, движения ускоряются, пальцы пробираются внутрь. – Я сейчас закричу, – предупреждаю я. Рука не останавливается. – Придется тебе научиться кричать беззвучно. Он заправляет подол юбки мне под пояс, опускается на колени между моих раздвинутых ног, разворачивает к себе лицом и толкает к раковине. Я ставлю ногу на табурет, и он зарывается в меня лицом, я чувствую на себе его рот, все настойчивее, жестче, что-то во мне всколыхивается, натягивается струной. Я хватаюсь за его волосы, вдавливаю его лицо еще глубже в себя, что-то опрокидывается за мной на столе, я едва замечаю, мне нет дела, и в маленькой захламленной черноте лачуги я чувствую, как его рука сжимает мне бедра, губы движутся поверх меня, а пальцы – внутри. И вот свет, который как крик – восхитительный, резкий, он потоком проносится у меня в голове, и я не издаю ни звука, а когда открываю глаза, комната – чернее самой темноты, мое тело – безвольно, растрачено, я совершенно ничего не вижу. Бек у нас каждый день, обедает и ужинает, позирует, шьет, читает, лежит, пишет письма своему Полу, без устали стучит по клавишам старенькой «Короны», перепечатывает статьи для Стиглица. Штопает его нижнюю рубашку. Вяжет мне пару толстых домашних носков. – Будут согревать тебе ноги, – говорит она: замечание такое очевидное, что почти абсурдное. – И я перестану по ночам в постели царапать ногтями ноги Стиглица. Она смотрит на меня недоверчиво. – Странно, что он до сих пор тебе не пожаловался, – говорю я весело, в голосе совсем чуть-чуть слышится превосходство. Она начала шить ночную рубашку, совершенно прозрачную штучку. В тот день она собирает букет георгинов, которые нашла во время прогулки, ставит их в вазу, вручает мне. – Это чтобы ты нарисовала, – смущенно говорит она. К сентябрю, когда Пол тоже приезжает к нам, семья Стиглица уже возвращается в город, и мы на озере одни. – Теперь в доме места сколько угодно, – говорю я Стиглицу. – Предложи им перебраться из «Сосен» сюда. Пол изменился, он уже не тот мальчик с нежным лицом, который приезжал за мной в Техас. Я его с тех пор не раз видела, но только сейчас осознаю, каким он стал угрюмым, как необычайно тревожно выглядит в своем твидовом пиджаке, вязаном галстуке и с сигаретой в руке – он беспрестанно курит. Пол и Альфред по очереди фотографируют Бек в постели на спальной веранде. А потом Стиглиц жалуется мне, что Стренд снимает все, что вообще-то его: все, что видит, справа, слева, впереди, сзади, озеро, деревья и даже старую коляску. – Но ведь ты столько пользовался его женой, – замечаю я. – Считай, это честный обмен. Он бросает на меня быстрый взгляд – вроде собирается ответить, но не отвечает. А я все же чувствую, как в нем потихоньку тлеет зависть к молодости Стренда, его энергии, его всепоглощающему таланту. «Дарование Стренда чисто и естественно, – говорил он мне всего несколько месяцев назад. – Ему удается не растерять это. Мне же мешает интеллект». Теперь я вспоминаю эти его слова и чувствую, как напряжение в доме возрастает. Однажды после ужина мы все вчетвером сидим у огня, и Стиглиц вдруг говорит: – Послушай, Джорджия, может, ты прочтешь нам вслух ту статью? Которую ты написала для «Манускриптов»? Я смотрю на него и сразу понимаю, что он задумал. Я качаю головой. – Она еще не дописана. – Практически готова! – весело спорит он. – Пожалуйста, сходи за ней. – Да, сходи, пожалуйста! – восклицает Бек и хлопает в ладоши. Бедняжка слишком наивна, чтобы почуять подвох. Я смотрю на Пола. Он кивает мне, улыбается, он тоже слеп, так глупо слеп – от него я не ожидала. Ведь он же прекрасно знает Стиглица. Мог бы понять по его интонации. – Я бы очень хотел послушать, Джорджия, – просит он. Ты не знаешь, о чем просишь, думаю я. Но потом меня осеняет, что, возможно, им в самом деле это нужно – чтобы им указали на место? Она – не я, сколько бы ни играла в это, сколько бы ни позировала ему и сколько бы ни представляла себе, что все мы тут – лучшие друзья. А Пол действительно безумно талантлив, но его фотографии Бек в лучшем случае вторичны, они до странности напоминают серию моих портретов, сделанных Стиглицем. Они оба просто сидят и ждут, и в их глазах благоговение. Мы – вот во что они хотят верить. Мы – образцовая пара, какой, как им кажется, они хотели бы быть. – Ну что ж, ладно, – говорю я и иду в другую комнату за статьей. Стренд в ней упоминается лишь мельком. Я знаю, что его творчество достойно большего, а тут о нем от силы два предложения, затерявшиеся среди восторженных слов в адрес Стиглица как единственной движущей силы американской фотографии, а главным образом текст является посвящением Чарльзу Шилеру, которого Стренд терпеть не может. Я чувствую, как в комнате, пока я читаю, начинает волнами нарастать напряжение. Когда я заканчиваю, лицо у Пола необычайно красное, от ярости и стыда одновременно. – Итак, – насмешливо произносит Стиглиц, – что скажете? Он издевается над ними, хотя бы Стренд очнулся и видит это. А Бек по-прежнему сбита с толку: она смотрит то на меня, то на Стиглица и никак не может сообразить, что же из всего этого складывается. – Этот абзац стилистически не соответствует остальному тексту, – осторожно произносит Стренд, обращаясь ко мне. – В самом деле? – спрашивает Стиглиц. – Тогда скажи, как бы ты рекомендовал его исправить? Стренд начинает говорить, но каждый предлагаемый им аргумент Стиглиц разбивает. Лицо Пола пылает. Наконец Бек осознает, что произошло, и разражается вспышкой детского гнева – бросается защищать гений своего супруга. – Откуда в тебе такое пренебрежение? Такая бестактность? Или ты это сделала намеренно? Как ты могла? Стренд разворачивается к ней. – Прошу тебя, замолчи, – говорит он, потому что она выставляет себя полной идиоткой. – Я сама решу, молчать мне или не молчать! – рявкает она в ответ. Стиглиц наблюдает за ними с улыбкой – едва уловимой и пугающей. Я ощущаю себя непривычно бессердечной. Мне бы испытывать сожаление, раскаяние или хотя бы слабый намек на отвращение по отношению к Стиглицу и играм, в которые он играет. Но чувствую я совсем не это. Они чересчур нам доверились. Дали ему чересчур много власти и чересчур высоко вознесли нас обоих. И в общем-то не оставили нам выбора: приходилось оставаться там, в вышине. Позже, оглядываясь на этот день, я всякий раз буду испытывать чувство вины. Все это было неправильно – и спектакль, который устроил в тот вечер Стиглиц, и мое участие в разрушении Пола и его веры в нас, и заодно – в разрушении чего-то юного и нежного между Полом и Бек. Я ему подыграла, я это допустила, я ничего не почувствовала. Я ясно понимала, насколько это неправильно, но куда проще было напасть на них, чем вглядеться в то, чего я видеть не желала. X Спустя несколько недель Стиглиц пишет вежливое письмо Стренду и показывает его мне. «Я сожалею о последнем вашем вечере здесь. Мне следовало вести себя умнее», – написал он. Возможно, на это уйдет не один месяц, но в конечном итоге он заманит их обратно. В этом весь Стиглиц. Ученик слегка зарывается или, как в случае со Стрендом, становится соперником. Стиглиц для начала легонько наподдает ему, чтоб было неповадно, а потом снова притягивает к себе. Он говорит мне, что вместе с письмом планирует послать в качестве подарка фотографию Бек, которую сделал на веранде. – Ты считаешь, это уместный подарок? – спрашиваю я. Он отвечает с довольной усмешкой: – Это очень хорошая фотография. – Ну ты и подлец. – Мне больше нравится слово «пройдоха». – И это тоже. – Неужели ты не понимаешь, какой это будет замечательный козырь в ее руках, когда Стренд уйдет с головой в работу и забудет свою малышку Бекалину. – Иди ко мне, – говорю я и тяну его за пояс брюк. Он кладет фотографию рядом с письмом и смотрит на меня, его взгляд – исступленный – обшаривает мое тело. У меня меньше секунды на то, чтобы броситься бежать. Он гонится за мной через весь дом. Я влетаю на лестницу, но подняться мы не успеваем. Он стаскивает меня на потертый восточный ковер алого цвета и занимается со мной любовью прямо в прихожей. Когда все позади, мы вместе лежим на ковре, тела наши теплые и влажные. Я касаюсь пальцами капель влаги у себя на животе – там, куда он излился, – гладких, мерцающих. – Как ты думаешь, мы когда-нибудь от этого устанем? – спрашиваю я. – Не представляю, с чего бы нам устать. – Иногда мне кажется, что каждой женщине должен быть дарован шанс заполучить тебя в любовники. – Не говори того, чего на самом деле не думаешь. Я переворачиваюсь на бок и ложусь, подперев голову рукой. – У меня сначала возникает какая-нибудь такая дерзкая мысль, а потом я передумываю. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки. Каким он бывает милым со мной, даже когда вел себя так ужасно. Он ловит мою руку. Лицо его становится серьезным. – Джорджия, есть другой мужчина, которого ты хочешь? – Конечно, нет. – Знаешь, я готов дать тебе свободу иметь все, что ты ни пожелаешь, но при условии, что в конце концов ты все равно останешься моей. – Я не хочу такой свободы, – говорю я. – А чего ты хочешь, любовь моя? – Ребенка. – Да. – Он отводит взгляд. – Скоро. – Скоро – это когда? – После твоей выставки. – Обещаешь? – Джорджия, это чудовищно серьезное решение, все не так просто, как ты думаешь. – Почему не просто? – Когда ты пишешь картины, когда по-настоящему погружена в свое искусство, ты вся – в нем. Тебя не существует в этом мире, рядом со мной. И я это понимаю. Я хочу этого для тебя, потому что знаю: для того, чтобы создавать то, что ты должна создавать, тебе необходимо полностью этому отдаваться. Я киваю. – Ребенок это разрушит, – говорит он. – Я в это не верю. – У тебя такой ясный взгляд. – Мой взгляд всегда будет таким, какой он есть. Блаженство тянется довольно долго. Я так много сделала в этом году в преддверии январской выставки. Расставила все картины внизу в гостиной. Настоящая лавина абстракций, написанных маслом и пастелью, – пейзажи с озером, с лесным прудом – кажется, во всех есть та же сокрушительная сила, какая была у акварельной «Вечерней звезды», которую я писала в Техасе. Я чувствую в работах убедительность – некий общий язык, который объединяет весь корпус моего творчества. У меня однажды был учитель по имени Артур Уэсли Доу, который говорил о композиции не как о размещении на холсте разных красивых предметов, а как о заполнении пространства с некоторым особым смыслом. Именно это я и делаю – заполняю пространство холста, отбирая, удаляя и выделяя. В абстрактных картинах формы так упрощены, что становятся больше самих себя – не реалистичными, а реальными. Даже в моих листьях и цветах объект как таковой отодвигается на второй план. От него самого я не отказываюсь, но докапываюсь до его сути, его внутренней, скрытой жизни. Стиглиц тоже весь во власти страстей: фотографирует облака. Когда свет падает наискосок и ветер становится прохладным, облака бушуют над озером. Кажется, будто они возникают из ниоткуда – так быстро, их огромные очертания мелькают по поверхности воды. – Так трудно верно ухватить все сразу, – говорит он. – Облака поймаешь правильно – небо не такое, а когда листья неподвижны, облака теряют форму, и пропадает всякий смысл. Но, когда я вижу фотографии, которые у него получились, это просто не умещается в голове. Низкий горизонт деревьев или холмов, а над ним – небо, и по нему стремглав мчатся облака, неуловимые и эфемерные образы, которые ему удивительным образом удалось ухватить. Он приподнимает волосы у меня на шее. Я чувствую там его губы – теплые, легкое прикосновение зубов. – Ты не уделяешь мне внимания, – говорит он мне в шею. Я улыбаюсь. – На свете есть не только ты один. Я все смотрю и смотрю на них – его облака – его довод против наших приземленных, обыденных жизней. Я вспоминаю, как смотрела на него, сражающегося с камерой там, на холмах. У него получилось – но как? Как он это сделал? Каким образом ухватил нечто настолько эфемерное – случайное совпадение неба, солнца и облаков – и зафиксировал на бумаге так, что мне хочется лишь одного – с головой провалиться в мистическое сияние мира, который он создал. На следующий день после того, как мне исполняется тридцать пять, приходит весть о его матери: новый удар. Мы бросаемся в город, но она в считаные дни умирает. Я никогда не видела его таким притихшим, как в поезде на обратном пути на озеро Джордж, куда мы едем за нашими оставшимися вещами. – Время – страшный вор, – бормочет он себе под нос, и я вспоминаю, как прошлым летом его мать произнесла, взглянув на него: – Ах если бы мне снова было двадцать и ты, мой милый мальчик, был бы еще совсем малыш. В эти последние наши дни на холмах он дурно спит. Я вижу, как его терзает горе, оно будто демон стискивает его изо всех сил, где-то глубоко внутри. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что постель рядом со мной пуста. Подхожу к окну и вижу, что он там – сидит, укутавшись в одеяла, в кресле, которое вытащил на траву, мягкие белые волосы нежно серебрятся в лунном свете. И я понимаю, что нет ничего такого, что я могла бы дать ему, что могла бы сказать, чтобы исправить то, что у него сейчас на душе, – сколько бы мудрости и тепла ни было в моих словах. В первый день 1923 года ему исполняется пятьдесят девять. Он пишет записку Митчеллу Кеннерли с благодарностью за подарок – пространство в Галереях Андерсона для моей выставки, которая открывается в конце месяца. Работы разложены повсюду. В показе участвует сотня картин – пастель, уголь, акварель, масло – впервые будет продемонстрирован полный спектр моего творчества. Я написала короткий анонс, чтобы рассказать, кто я такая и как вижу мир, и опровергнуть то, что до сих пор писали обо мне Розенфельд, Хартли и остальные. Я не какая-нибудь занесенная со Среднего Запада песчаная буря разрушительной женской силы. Я образованна. Я художница. Я пишу, потому что цвет – это язык, который очень много для меня значит. Я пишу для того, чтобы сознательным образом заполнять пространство. Голова идет кругом. Я опускаю перо и вычеркиваю фразу. Нет, правда, до чего невыносимо, что приходится вот так объясняться. И в то же время, как хорошо, что у меня есть возможность это сделать. XI В день открытия выставки мы поднимаемся на лифте на последний этаж Галерей Андерсона. Я беру каталог и предоставляю Стиглицу улаживать деловые вопросы со щегольски разодетым Кеннерли. Проходя по залам, где на стенах, обитых красным плюшем, развешаны сто моих работ, я чувствую, как что-то во мне успокаивается. Тут и абстрактные рисунки углем, которые я сделала еще до знакомства с ним, и акварельные пейзажи – каньон и небо, и музыкальные вещи, и работы маслом, сделанные в Нью-Йорке. В зале необыкновенно тихо. Стиглиц и Кеннерли – в дальнем конце галереи, ближе ко входу, явились еще несколько мужчин, звучат их приглушенные голоса, и я снова не могу избавиться от чувства, как убедительно все это выглядит: картины в рамках, не каждая сама по себе, не разнесенные подальше друг от друга, а живые части уникального и неделимого целого. Анонс у меня в руке. « Не каталог», – настоял Стиглиц, потому что это слово вызывает в сознании мысль о махровом элитизме, который так ненавистен ему во всех музеях. АЛЬФРЕД СТИГЛИЦ представляет сто картин масло, акварель, пастель, графика американской художницы ДЖОРДЖИИ О’КИФФ Картины перечислены просто по номерам и датам. Названий нет. Я начинаю ощущать на себе вес их значения, оно накатывает на меня волной: то, что я сделала, то, ради чего работала. Голос Стиглица в дальнем конце галереи становится громче. По коже пробегают мурашки радости. Может, вот о чем он пытался мне сказать: неважно, что писали обо мне раньше, ведь никто не сможет теперь, глядя на мои работы, не увидеть их такими, какие они есть. Я смотрю в дальнюю часть зала и нахожу его. Он больше ни с кем не говорит, смотрит на меня не отводя глаз, только на меня и никуда больше. Пятьсот человек за день поднимаются на лифте и разливаются по Галереям Андерсона. К концу второго дня меня мутит, болит голова, и конечности промерзают изнутри. Я умоляю его не заставлять меня туда идти, позволить остаться дома – и наконец заболеваю достаточно для того, чтобы заслужить это право. – Грипп, – провозглашает он. – Вот к чему приводит волнение перед выставкой. Я остаюсь в квартире одна, работаю, читаю и стараюсь не думать о рецензиях, которые уже начали появляться. Он приходит после обеда с тремя, которые вышли за один только этот день. Он в восторге – едва переступает порог, а я уже чувствую, как от него с гулом разлетаются искры, и я невольно ежусь и отстраняюсь от газет, которые он мне протягивает. Его возбуждение слишком всепроникающее, слишком густое. – Джорджия, ты должна это прочитать. Сейчас же – и на одном дыхании. – Я думаю, не стоит мне забивать голову рецензиями. – Очень даже стоит. Вот эту я тебе почитаю вслух. Он рывком раскрывает газету и начинает: – «Джорджия О’Кифф – художница, которую наверняка станут называть…» – Нет, – перебиваю я. Протягиваю руку, он передает газету мне, потом вручает еще одну – с триумфальным блеском в глазах. Он ведет пальцем по строчкам абзаца, я слежу за кончиком пальца, вглядываюсь в слова. Меня хвалят – да, оглушительно хвалят. Но каждый, один за другим, поддакивает статье Хартли. Эти их словечки: обнаженность, пронзительность, чувственность, извечная женственность . Я чувствую, как лицо заливает жаром, щеки горят. Они меня обесценивают, эта свора мужчин в галстуках-бабочках, втискивают меня в рамки чудовищных фривольных выражений. Каждое их замечание о моем искусстве отсылает к телу той женщины на фотографиях. Я хочу этого не замечать – отчаянно хочу. Пусть слова пронесутся сквозь меня, пролетят надо мной будто пыль. Пусть они не значат вообще ничего. Я толкаю газеты по столу обратно к нему. Он смотрит на меня с изумлением. – И ты еще недовольна? – По-твоему, я должна быть довольна? – Джорджия, это восторженные отзывы на твое искусство, – говорит он. – Чего тебе еще нужно? Мое молчание лишь разжигает его гнев. Он обрушивает на стол баночку со скрепками, встает и выходит из комнаты, а я сижу совершенно неподвижно и пытаюсь понять, почему баночка со скрепками вообще оказалась на обеденном столе. Кто был настолько рассеян, чтобы не убрать ее обратно на письменный стол, где ей и место? Я сижу и не свожу глаз с тонких изящных завитков из стали, которые лежат перемешанные в этой банке. Дышать тяжело. Он возвращается в комнату. – Джорджия, чего тебе не хватает? – спрашивает он мягче. – Поговори с ними, – говорю я. – С кем? – Для тебя они сделают что угодно. – У критиков своя голова на плечах. – Не всегда. – И что же я должен им сказать? Одна скрепка лежит на столе, я только сейчас замечаю. Видимо, выскочила, когда он грохнул о стол банкой. Я подбираю ее, ухватываюсь за одну петлю и разгибаю. – Скажи им не писать таких глупостей. Все, что они говорят, отсылает к ней – к химере с твоих фотографий: будто бы мои картины написала она, ты же не можешь этого не видеть. – У тебя расшатались нервы. – Не говори со мной с таким пренебрежением. У него изумленно расширяются глаза. – Я художница, Стиглиц. Весь этот бред про извечную женственность, глубинную женскую суть, пронзительность и исповедальность – полнейшая чушь, которой они порочат мою работу. Обесценивают все, что я пытаюсь сделать. Ты говоришь, что я не должна позволять подобным высказываниям вредить моему искусству. А они, представь себе, вредят. И всегда будут вредить. Как же иначе? Ты должен их вразумить. Он смотрит на меня отчужденно. Это совсем на меня не похоже – сказать так много за один раз, но сейчас все между нами опрокинулось, вывернулось наизнанку, встало вверх ногами, и это совсем не похоже на него : он спокоен и неподвижен, ничего не говорит, его окаменевший взгляд обращен на мое лицо. – Ни одного мужчину никогда не обесценивали так, как они обесценивают сейчас меня – убежденные в том, что имеют полное право это делать, – говорю я. – Ты просишь, чтобы я смирилась? Вот с этим? А потом, для полноты картины, говоришь, что я сама виновата в том, что это вызывает у меня такие чувства? – Я не об этом говорю. Он именно об этом говорит. У него такое выражение лица, что у меня в груди что-то лопается, такое выражение лица, будто я омерзительна и он не вполне понимает, я ли это вообще. Я разогнула уже все завороты скрепки. Получился один тонкий прямой отрезок. Наконец выставка заканчивается, во всех отношениях успешно. Двадцать картин продано за три тысячи долларов, нам хватит этих денег на целый год. Спустя два месяца в Галереях Андерсона выставляется сто шестнадцать его фотографий. Музыка облаков, яблоки под дождем, тополя и ветхая лачуга на холме у озера, портреты Розенфельда, Джона Марина и меня, шесть изображений обнаженного тела Бек Стренд.

Часть третья I В конце мая Китти рожает первенца и погружается в глубокую депрессию. Из больницы ее не выпускают – странные вспышки ярости. Неконтролируемые. Она плачет и умоляет вызвать отца, он едет ее проведать, но она бросается в него предметами и рыдает пуще прежнего. – Я порчу все, к чему ни прикоснусь, – говорит он в поезде по дороге на озеро Джордж. – Китти – невинное дитя. Я смотрю на нее, смотрю на тебя и чувствую себя преступником. – При чем тут я? В его глазах – пустота. – Я старик. Я никогда не смогу быть тем, кто тебе нужен. Я изумленно смотрю на него и понимаю то, что он говорит, не говоря, – ребенок, малыш, которого я хочу и которого он бесконечно откладывает. – Не сваливай все в одну кучу, – говорю я. – За Китти хороший уход. С ней все будет в порядке. Он отворачивается. Поезд грохочет. Дальше мы едем без слов. Жизнь повинуется тиканью заводного механизма. Он вскрывает конверты с письмами Элизабет, в которых она присылает свежие новости о состоянии Китти. – Без улучшений, – говорит он с лицом, искаженным чувством вины. Похоже, он злится, что я не разделяю его мучений. – Я ничем не могу помочь, – говорю я, и его раздражает, что я могу быть так бессердечна и так послушна судьбе, когда на самом-то деле (пусть прямым текстом он этого и не говорит) именно я стала причиной развала его семьи. Он сообщает, что пригласил на озеро свою бывшую секретаршу Мэри Рэпп. На два с половиной месяца. – У нас так долго никто не гостит, – говорю я. – У них нет денег. С тех пор, как ее муж на войне отравился газом, он не работает. – Они приедут вдвоем? – Только Мэри. – А как же их двухлетка? – Она тоже приедет. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Джорджия, тебе будет полезно попробовать пожить с ребенком. «Он хочет меня проучить» – вдруг приходит мне в голову мысль – прежде, чем я успеваю ее остановить. Меня пронзает гнев. Не проходит и недели, как они приезжают. Мэри была его помощницей в «291». За годы знакомства он сделал дюжину ее портретов (не слишком целомудренных), и я никогда особенно не доверяла необычной близости, которую между ними замечала. Она могла вдруг как бы между делом сказать что-то такое, что напомнило бы мне, что она была в его жизни задолго до того, как в ней появилась я. Ее девочку я невзлюбила в первую же секунду, как только увидела. Кошмарный белокурый чертик в платьице – первоклассная плакса, чьи рыдания способны разбудить и мертвого. Стиглиц над ней так и трясется. На второй день после их приезда она сидит за завтраком у него на коленях, и он кудахчет от радости, глядя, как чудовище хватает ручонками его тост и сжимает, пока масло не начинает лезть сквозь поры в хлебе и размазываться по ее пальцам, после чего она заталкивает все это себе в рот. Он вытирает ей подбородок, и она роняет голову ему на грудь, устраивается поудобнее – кухня, семья, нежные ароматы завтрака еще витают над плитой. Ведь это была моя мечта. С его стороны это ужасно. Подло – вот так играть с этим. Как будто бы я – очередной его ученик, очередной Стренд, которого надо осадить, потому что он зарвался и просит слишком многого. Стиглиц смеется, когда она протягивает руку, чтобы подергать его усы, потом она резко дергает ногами и едва не опрокидывает апельсиновый сок. Извиваясь, сползает с его колен и выбегает из кухни. Где-то в прихожей хлопает дверь, слышен мягкий голос Мэри: «Ивонн, надо вести себя хорошо». В ответ девочка разражается воплем. – Просто очаровательная, – говорит мне Стиглиц. – Правда? Это же надо, чтобы настолько маленькое существо производило такой тарарам. Прямо двадцать котов на заборе. Просто потрясающе. – Избалованная соплячка. Он оглядывается на меня. – Ну, это ребенок, как же иначе. – Ерунда. Не все дети так себя ведут. Я встаю и выхожу из кухни. Я принимаю решение, насколько это возможно, избегать общения с ними. Я объясняю это ему четко и ясно. Я буду подавать еду. Мэри может потом убирать со стола. А если ей вздумается занимать нашу домработницу купанием ее ребенка перед сном (последние два вечера так и было), тогда пускай сама моет посуду. Я не стану приглашать ее после ужина побеседовать в гостиной об искусстве или политике. Она – его гостья. Это строгое условие. Не моя. Я разъясняю ему все это и вижу, что веки его странно подергиваются – с ним это бывает, когда я говорю с ним слишком жестко и он не может со мной справиться или возразить, потому что знает: лучше даже не пытаться меня переубедить. Однажды вечером, в разгар его спора за ужином с Розенфельдом, который только что приехал, он рьяно доказывает, что жизнь, которую мы проживаем каждый день, это не Жизнь, я вдруг задумываюсь: интересно, что бы с ним произошло, если бы как-нибудь утром он проснулся и столкнулся с незаполненными часами, если бы он не забивал все свое время планами, списками, проектами, нарочитой занятостью, написанием писем, разговорами, ужасными детьми других людей. Если бы просто посидел наедине с тишиной. Это недобрая мысль – я понимаю. И она связана не столько с ним, сколько с тем, какими стали теперь повседневные обстоятельства нашей летней жизни: наши двери распахнуты для всякого, кому вздумается вдруг заявиться. Он говорит об идее продолжения серии с облаками… – Облака по природе своей выражение чего-то такого, что одновременно эфемерно и неопровержимо реально. Но лишь случайное столкновение облаков, света и неба вызывает то самое чувство – у него должно быть какое-то особое слово, вам не кажется? То особое ощущение чего-то одновременно преходящего и вечного, которое способно выразить лишь искусство . Мэри слушает внимательно, с кухни доносится тихое позвякивание тарелок и кастрюль, домработница начинает мыть посуду. Обычные звуки. Ничего особенного. Тихо. Слишком тихо. Я вскакиваю – стул с грохотом опрокидывается у меня за спиной, – выбегаю в коридор и бросаюсь вверх по лестнице. Стиглиц окликает меня. Я преодолеваю ступеньки по две сразу, несусь по короткому коридорчику к ванной. Распахиваю дверь и вижу ее там, лицом вниз, светлые волосы пышным облаком под водой. Я хватаю ее за плечо и дергаю вверх так резко, что она содрогается, изо рта фонтаном брызжет вода. Девочка давится, закашливается, вода для купания заливает мне лицо, блузку, стены вокруг, пол, и тут ее глаза резко раскрываются, необыкновенно широко. Она задыхается, мечется, хватает ртом воздух, размахивает маленькими кулачками, и я удерживаю ее на руках и легонько похлопываю по спине, пока вода не перестает выплескиваться из горла. Я слышу, как они приближаются, Мэри с лестницы выкрикивает имя дочери. Девочка рыдает, шмыгает, и на секунду я прижимаю ее к себе – прекрасное дитя, которое я спасла, прижимаю к себе ее пухленькое пропитанное водой тельце – эту теплую буйную жизнь. – Ты же чуть не утонула, невозможное ты чудовище, – нежно говорю я, убирая ей волосы с лица. Она смотрит на меня – крошечные ресницы дрожат, маленькие глазки притягивают меня. Я ее отпускаю. Никакого ребенка не будет. Не потому, что я не смогу на это пойти, а потому, что он этого не захочет. Ни следующим летом. Ни когда-либо еще. Я вытираю с пола остатки воды и открываю слив в ванне. II Я с головой ухожу в работу. Свои вещи я содержу в чистоте и безликом порядке, ни единого вопроса, ни одного дюйма в комнате, который можно было бы как-то интерпретировать. Я пишу лишь те формы, которым можно дать название. Пишу озеро и называю картину «Озеро». Пишу авокадо в салфетках и просто на фоне белой ткани. Пишу натюрморты. Виноград. Инжир. Вещи, которые существуют. Отвернувшуюся лилию-каллу. Только предметы как они есть. Он печатает портреты Бек, которые делал прошлым летом, игриво помещая ее худые ягодицы в разнообразные оттенки света и тени под рябью воды. Он ими очень доволен, пишет ей об этом письма. Однажды, застав меня за чтением нескольких предложений, которые он оставил на столе подсыхать, – излияние похотливой подростковой фантазии, – он выхватывает у меня листок. – Так нелепо, – говорю я. – Тебе повезло, что она мне нравится. – Я бы не сказал, что мне повезло, – говорит он. – Это лето тянется безрадостно. – В этом тебе некого винить, кроме себя самого. Чтобы доказать ему, что мне все равно, я предлагаю ему пригласить Бек в гости. Я счастлива видеть ее – глупышку Бек, – она кружится по дому, безмятежная вспышка восхитительного солнечного света, и присоединяется ко мне в моей ненависти по отношению к Мэри и ее мерзкой девчонке. Похоже, она простила мне тот ужасный вечер прошлой осенью. Мы катаемся на лодке по озеру и по очереди садимся на весла. – Я бы младенца не вынесла, – безо всякого выражения говорит она мне однажды. – Отвратительно, что из них вечно что-то льется и сверху, и снизу, да еще этот запах дерьма и прокисшего молока. Она рассказывает, в какой приходит ужас, когда ее «женские дела» не начинаются вовремя, если Пол был недостаточно осторожен. – Это ужасно, да? – продолжает она. – Не хотеть младенца. Я ведь должна его хотеть. Знаю, что должна. – Она вздыхает. – Вообще, он очень похож на Стиглица. То одно ему не так, то другое, вечно чувствует, что сделал недостаточно, и хочет, чтобы я ему говорила, что он сделал достаточно, вообще постоянно чего-то ему не хватает, что-то все время не так. Но когда он уезжает по делам, я чувствую себя такой одинокой и никому не нужной. – Оторви-ка мне полоску от той наволочки, пожалуйста. У нас над головами гудит мошкара, я отмахиваюсь от нее. Бек отрывает тонкую полоску ткани. Я вбиваю колышек молотком для крокета и подвязываю ветку. – Но иногда при нем бывает даже хуже, – продолжает она. – Когда он вроде бы рядом, но настолько погружен в работу или еще во что-нибудь такое важное, получается, что я занимаю в его мыслях не больше места, чем шторка для душа, а это, по-моему, даже хуже – быть с кем-то и при этом чувствовать себя чуть ли не более одинокой, чем когда ты одна. Она спрашивает, понимаю ли я, о чем она. И тогда я ей отвечаю. Мне невыносимо здесь находиться, когда в доме творится такое. Всего как будто через край: шума и суматохи, его тревоги по поводу Китти, его помешательства на ребенке секретарши, отказа от того ребенка, которого хочу я, и его склонности думать, будто он знает меня лучше, чем я знаю себя сама. – Это изматывает меня, – говорю я. Бек кладет ладонь мне на плечо. – Мне так жаль, Джорджия. Я качаю головой. Все это уже чересчур. Слишком много народу в доме. Включая ее саму. Но этого я ей не говорю. В тот же день, услышав их с Мэри голоса в соседней комнате, я вхожу и говорю, что мне нужно обсудить с ним кое-что наедине. Он поднимается со мной на второй этаж и садится на край кровати. Глаза его подергиваются темной завесой печали, когда я пытаюсь ровным голосом до него донести, что, если я поеду проведать наших друзей, Шоффлеров, в Мэн, от этого всем будет только лучше. Они тут смогут вволю развлекаться. Он сможет носиться с этой избалованной девчонкой и обхаживать свою секретаршу. И сколько угодно возиться со снимками грудей и аппетитных ляжек Бекалины. – В чем ты меня обвиняешь? – прерывает он мою речь. – Всем будет проще, если я уеду. С работой у меня этим летом полный провал. Ты сам это сказал. – Я ничего такого не говорил. – Ты назвал тот пейзаж трагическим . – Это была одна картина. Трагическими могут быть мои облака, но твои работы рождаются не для такого эффекта. Я сержусь, потому что он – опять! – говорит мне, кто я такая. – Для меня будет лучше на некоторое время уехать. Он сидит на краю постели и выглядит маленьким и жалким, кажется, будто нечто невидимое уселось ему на плечи, давит на них, прижимает к земле. Я аккуратно сворачиваю блузку и укладываю ее в чемодан, потом разглаживаю места, где она морщинится. Они собираются снова, эти морщинки, я прижимаю их рукой, расправляю, пока не начинаю чувствовать под ними ребристое дно чемодана. Мне хочется плакать. – Моя любовь уезжает вместе с тобой, – говорит он. Одна из прекрасных ничего не значащих фраз, к которым он прибегает, когда мы оказываемся в точке вроде этой. III Мэн. Море бескрайне. Лицо обжигает ледяным потоком соленого воздуха, и я чувствую, как на сердце становится легче. Домик у Шоффлеров маленький, простой, без излишеств. В тот вечер после ужина мы с Флоренс идем по берегу к выброшенной на берег шхуне. Потом я возвращаюсь в свою комнату. Березовые поленья потрескивают в камине, я сижу у окна и смотрю в темноту. Вспоминаю небо Техаса – прекрасную вечность той ночи. На следующее утро я бегу в ночной рубашке по мосткам через клюквенное болото к пляжу. Иду по кромке воды, погружаю ноги в холодное мелководье. Отыскиваю разные обломки, водоросли, камни и ракушки; большую ветку, вытертую и обкатанную морем до формы оленьего рога, холодную и гладкую, точно кость. Я приношу ее обратно в дом и составляю на столе пейзаж из водорослей и ракушек. Днем я делаю наброски их простых форм. Быстро рисую на бумаге. Натягиваю на раму холст, который купила в магазине в Оганките. На второй день приходит его первое письмо. «Я знаю, что тебе нужно на какое-то время уехать, – пишет он. – Но я люблю тебя. Это так ясно и так глубоко – моя любовь к тебе…» Сердце в груди переворачивается. Он пишет, как странно чувствует себя с тех пор, как я уехала. Фотографировать ему не хочется. Он занимается только печатью. «Хочу поработать с “Палладио”, но солнечный свет нестабильный, облака то и дело портят картину, и воздух сырой. Видимо, вместо этого возьму “Артуру”» . Он пишет о разных пустяках – о том, как Демпси победил Фирпо и стал чемпионом по боксу в тяжелом весе; о том, как однажды вечером он отправился на прогулку по Болтон-роуд. «У дома то ощущение невыносимого одиночества, какое возникает, когда тебя нет, когда дому не хватает чего-то такого, чем являешься ты. Кто бы там еще ни находился» . Они всегда были прекрасны – его письма. Как-то я спросила его: – Стиглиц, ты любишь меня? Или любишь какое-то свое представление обо мне? Я читаю его письма в кухне, сидя в маленьком кресле-качалке с красной подушкой, закинув ноги повыше. Стол покрыт белой клеенкой, на плите тушится лук, помещение наполнено головокружительным ароматом. Потолок высокий и темный, пол – некрашеный, стены – неоштукатуренные. Это комната, созданная для жизни, такая, какие я больше всего люблю, и в его письме есть та прекрасная боль, которая всегда была в его письмах. И впервые, кажется, за месяцы, а может, и дольше, я его чувствую, он во мне, он движется сквозь меня, я чувствую, как скучаю по нему, как мне его не хватает. Порой мне кажется, я отдала бы все прочее, что имею, ради вот этого ясного и глубокого ощущения его внутри меня. В дверь дома стучат. Спустя какое-то время в кухню входит Флоренс. Она улыбается, увидев у меня в руках письмо. – Сегодня еще одно пришло, – говорит она и вручает мне конверт. Я просыпаюсь когда пожелаю, ложусь когда пожелаю. С Шоффлерами встречаюсь за ужином и изредка в обед. Большую часть времени я провожу одна. Тут не о ком беспокоиться и некому прислуживать. Тут никто не велит мне закрыть окно, если воздух к вечеру стал слишком сырым. Тишина здесь почти абсолютная, если не считать шороха травы и низких гулких ударов волны о берег. По кладовке тут разгуливают живые омары. Иногда я слышу среди ночи скребущие царапающие звуки их клешней, когда они пытаются вскарабкаться на стены и возятся в темноте. Я говорю себе, что это не важно. То, что он делает с Бек. Флиртует с ней, играет. Она всего лишь модель, она позирует ему для таких фотографий, для которых я больше не соглашаюсь позировать. Ведь я сама это спровоцировала, разве нет? Чтобы его занять, чтобы он меня не отвлекал. Я раскладываю мысли в идеальном порядке и пишу этюд с водорослями. Еще один – с ракушкой. Но дальше этюдов дело не идет. Нет ничего, что стоило бы сохранить. В моей работе ощущается поразительное отсутствие вдохновения, но ведь дни прекрасны, солнце встает, и зеленые ивы за окном так мягко колышутся, все такое нежное. Забавно, до чего пронзительно я чувствую его здесь – гораздо пронзительнее, чем когда мы вместе. Он пишет, что Стренд приезжал ненадолго погостить и уже уехал, что Бек очень несобранная, в ней нет ничего творческого. Она все время торопится сделать все поскорее, пытается ухватить то, что ей не по силам: ее картины такие же рассредоточенные, как и она сама. Но на машинке печатает неплохо. Розенфельд обнаружил, что в этом отношении она весьма полезна. Он пишет главы для своей новой книги. Подсовывает страницы ей под дверь, и она отстукивает их для него на «Смит-Короне». Я уверяю себя, что эта разлука нам на пользу. Сегодня восемнадцать дней. IV Я это чувствую сразу, едва вернувшись на озеро: что-то не так, неловкость между ними, будто что-то нарушено в сексуальном пространстве. Перейдена черта. Он – нервный и скрытный. Все в нем – глаза, губы, руки – лживо. На Бек он не смотрит, а когда на нее смотрю я, она отводит взгляд. Смех у нее натужный, и я угадываю безошибочно. Даже у Розенфельда улыбка потерянная. Он стал свидетелем того, как рушится наш идеальный сверкающий союз. Стиглиц берет меня под локоть. – Нам нужно кое-что обсудить. Он садится на кровать, и я слушаю, как он рассказывает мне, что все это было ошибкой и он навсегда покончил с минутными влюбленностями, со всей этой глупостью. – Что ты называешь глупостью? – Это Элизабет так называет. – Элизабет? Он роняет голову и говорит, что ему необходимо, чтобы я его выслушала. Все это было ошибкой, просто увлечением, но как же одиноко ему было без меня. Он страдал, не мог спать, однажды ночью Бек пришла к нему и обняла – и это стало как будто чем-то, чем на самом деле не являлось. Он быстро добавляет, что секса как такового не было, но и она, и все остальные неправильно это трактовали. И возможно, для него, продолжает он, это был хороший урок – то, что я вот так уехала. Теперь он осознал, как сильно нуждается в моей строгости, в моем чувстве порядка. – Скажи мне правду, – говорю я. – Правда в том, что ты единственная женщина на земле, которая должна быть мне близка, – говорит он. – Моя любовь, моя родная, самая дорогая и нежная. Бедный Толстяк, – добавляет он. – Боюсь, он увидел меня с худшей стороны. Я слушаю его и не перебиваю. Только вечером за ужином в гостиной, копаясь в пластинках, чтобы выбрать, что поставить на граммофон, я нападаю на Бек и замечаю, как это нелепо, когда женщина носит брюки. Нет, ну правда. Она пытается от меня отбиться. Стиглиц сидит и только переводит взгляд с меня на нее и обратно, как будто он здесь ни при чем. – Кого ты из себя строишь? – спрашиваю я. – Почему вообще женщина должна выглядеть как мужчина? Что это означает? Объясни мне. Стиглиц снимает очки и стирает со стекол нечто невидимое. Она уезжает, не попрощавшись со мной, страницы, которые она печатала, так и лежат ровной стопкой рядом с «Короной». Только поздней ночью я позволяю ему приблизиться, вернуться ко мне в постель. – Мне нужна от тебя только правда, Альфред. Понимаешь? Отныне и навсегда. – Ни одна другая женщина на всем белом свете и близко не дотягивается до того, что значишь для меня ты. Вот тебе правда. Какое-то время мы лежим молча. – Мне нужно было это время вдали отсюда, – говорю я. – Море, пространство. Это было нужно мне так сильно, что я даже почти испугалась, что не вернусь. – Но теперь ты дома. – Там все было таким красивым – даже мы с тобой. Жаль, что я не смогу объяснить. – Не нужно объяснять. – Я хочу, чтобы ты поехал туда со мной, – говорю я. – Чтобы мы поселились там в маленьком домике. И просто были вместе. Он кивает, на губах – улыбка. – У нас тут работа. Сейчас самый сезон. – Я боялась… – говорю я. – Тс-с-с. – Мне нельзя тебя оставлять… – Милая, больше ничего не говори. – Голос у него тихий и мягкий, но чем он нежнее, тем сильнее во мне разгорается тревога. – Мне так нужен был этот отъезд… – Тс-с-с… Джорджия, любимая. Ты дома. Есть только мы, и никого больше. V Вроде обычная осень, как любая другая до нее, но ощущается иначе. Я занимаюсь тем же, чем и всегда. До ноября пишу в лачуге, потом перемещаю мастерскую в дом. Он лопатой загружает в печь уголь и поддерживает огонь. Это его обязанность – следить за тем, чтобы было тепло и светло, и поддерживать мою уединенность, которую я так люблю и которая так его огорчает. Он с головой уходит в работу. Разгуливает в рубашке, надетой наизнанку, с развязанными шнурками на ботинках, небрежно набрасывает плащ, когда выходит тягаться с Вечностью: маленькая одинокая фигурка, ветер треплет его плащ, ручной «графлекс» развернут объективом вертикально вверх. Он фотографирует облака, пока шею не сводит так, что он едва может ею шевелить. Я мажу ее бальзамом Слоуна, приказываю лечь в постель, но через несколько часов обнаруживаю, что его опять нет – ускользнул в свою фотолабораторию в сарайчике. Нахожу его там, сделанные им фотографии выступают нам навстречу в ванночках с проявителем, под водой колышутся и дрожат длинные, будто сделанные кистью, мазки облаков. Я улавливаю иронию. Говорю об этом ему: я выбираю для работы вещи на земле, а он тем временем завладел моим небом. Они кажутся мне окоченевшими, мои пейзажи. Цвета насыщенные, даже бьющие через край, да, упрощенные формы – листья, березы, этюды с водорослями из Йорк-Бич, изображение двух авокадо, лежащих на зеленой салфетке. Точка отраженного света у них на кожуре кажется, пожалуй, чересчур совершенной, даже натужной – неестественной. Вот каким все это представляется мне теперь. Неестественным. Задачи моей работы изменились. За исключением розовой луны над морем, которую я написала в Мэне, в картинах, созданных этим летом, нет неба. Пока мы собираем вещи, чтобы уехать с озера, небо начинает сгущаться, темнеть, и вдруг – белая метель. – Снег на озере! – восклицает он, глядя в окно на падающие хлопья. – Всегда мечтал это увидеть. Я беру его под руку, и мы выходим прямо в это все, вместе смеемся, роняем друг друга в снег, как дети. Катимся вниз по холму, снег липнет к лицу, набивается в рот. Вернувшись в дом, мы разуваемся. Я насквозь промокла, руки – красные и ничего не чувствуют. Он разводит огонь. Я замечаю, что он как-то притих. Поднимаю на него взгляд. Ни слова не говоря, он берет меня за руку и тянет к зеркалу в прихожей. В зеркале отражается окно у нас за спиной, а за ним – удивительный обледеневший мир. Лицо в зеркале – не мое, это лицо более молодое, улыбающееся, без морщин, на щеках румянец, и глаза такие яркие… – Взгляни на себя, – говорит он. Мы молча ужинаем. Почти счастливые. Почти такие, какими были прежде. Он заботится об огне, опускается ночь, мы вместе сидим у окна и смотрим на дворовые постройки, спеленутые белизной, и на могучий лунный свет, прорезающий в снегу дорожки. – Невыносимо красиво, – шепчет он чуть слышно. VI Он принимает решение, что моя выставка в марте 1924 года будет проводиться как совместный показ: его работы и мои. Мои картины будут в зале побольше, а его крошечные отпечатки с облаками – в двух маленьких помещениях Галерей Андерсона. Он весь в предвкушении. Мне трудно разделять его радостное волнение после фиаско прошлогодней выставки моих работ и тона критических отзывов. Я аккуратно отбираю картины для выставки. Сплошь консервативные вещи, не больше трех абстракций, все остальное – настолько предметно, насколько это для меня вообще возможно. Я хочу, чтобы их увидели так, как нужно мне. В газете Brooklyn Eagle одна женщина, с которой мы вместе были в Лиге студентов-художников, пишет о девушке, которую она тогда знала. Как они называли меня Кудряшкой. Как я позировала другим художникам. Да, она хвалит точность моих мазков, но куда больше ее внимание сосредоточено на девушке, которая теперь стала женщиной: «Уж нет тех кудрей и мальчишеского задора, им на смену пришла аскетичность, чуть ли не праведность, теперь это женщина с мертвенно-бледной кожей… способная на яростные эмоции». Она утверждает, что «по мнению психоаналитиков, фрукты и цветы на картинах женщин-художниц представляют собой бессознательное выражение желания иметь детей». Почти каждый второй отзыв на мои работы той весной содержит упоминание о том, что открыл меня Стиглиц. Очевидно, что нас пытаются сравнивать, при этом описывают наши работы абсолютно разными словами: его фотографии с облаками – «откровение», а мои картины – «творчество женщины, долго терпевшей притеснение и давление и теперь переживающей оргию постижения себя самой». Как же я все это ненавижу. Эти слова. Эту свинцовую тяжесть в груди. «Учись не обращать внимания, – говорю я себе. – Предоставь им говорить то, что они хотят, либо придумай, как это изменить». Но работы мои продаются. Мы выручаем несколько тысяч долларов чистой прибыли. Кумарасвами, куратор Музея изящных искусств в Бостоне, просит, чтобы Стиглиц передал в дар музею свои фотографии. Его задевает, что за фотографии не предлагают заплатить, но все равно он дарит двадцать семь своих лучших снимков. Собственноручно оформляет их в паспарту, так как даже сам Кумарасвами может сделать все не совсем так, как ему бы хотелось. Я все думаю о деньгах, которые принесли мои картины. Их хватит на то, чтобы нам поселиться отдельно. До отъезда на озеро я таскаю Стиглица смотреть квартиры. Одна, на Восточной пятьдесят восьмой, мне особенно нравится, под самой крышей четырехэтажного кирпичного здания. Там у меня была бы студия для работы. Я оставляю наш телефонный номер владельцу квартиры. Он не может обещать, что жилье все еще будет свободно, когда мы вернемся в ноябре, а я говорю, что, если будет свободно, мы его обязательно снимем. Когда мы уходим, Стиглиц ворчит по поводу стоимости аренды. Я замечаю, что он просто не привык платить большие деньги (да и вообще любые деньги) за съемное жилье. – Я буду выставляться раз в год, – медленно говорю я. – Ты сможешь продавать мои картины. Это покроет арендную плату. – В искусстве никогда нельзя знать наверняка, что будет продаваться, – говорит он; в том, как он это произносит, мне слышится раздражение. – С этим я разберусь, – отвечаю я. – А ты позаботишься об остальном. Кэтрин пишет из Портиджа. Она родила дочку – маленькую красавицу. Я пишу ей о том, как это, должно быть, чудесно – жить так, как живет она: добрый муж-банкир, нормальная обыденная жизнь. На середине страницы останавливаюсь. Комкаю письмо, сжимаю в кулаке, беру чистый лист и начинаю заново. На озеро Джордж тем апрелем мы приезжаем под проливным дождем. Но я счастлива – кажется, впервые за долгие месяцы – счастлива снова быть здесь, в этой промокшей насквозь природе, вдали от города. Я велю починить лодки. Вскапываю огород и сажаю овощи. Посажено все, кроме картофеля. Я испытываю радостное волнение, под ногтями грязь, тело ломит от усталости. На раздумья не остается сил, и я сплю как убитая. Однажды утром, проходя мимо старого сада, я застываю, пораженная взрывом цвета. Цветут дельфиниум и фрезия, их лепестки глубокого оттенка в солнечных лучах горят огнем. Я вспоминаю маленький натюрморт Фантен-Латура, который однажды видела: скромная ваза с цветами на столе. Замысел и масштаб картины навевают мысли о тихом домашнем уюте. А что, если я возьму эту простую нежность цветка и с разбегу наподдам ей так, чтобы раскрылась форма? Что, если я сделаю из нее не натуру на расстоянии вытянутой руки, ограниченную пространством, а нечто совершенно иное? Я делаю небольшой набросок прямо в саду, а потом в лачуге перебираю холсты, пока не нахожу большой, вертикальный, тридцать пять дюймов на восемнадцать [16] . Одна сильная линия вверх по центру, и от нее расходятся абстрактные формы, фон вымаран, так что тут только теплые изгибы цветов и листьев – потрясающе яркие оттенки желтого, бледный алый, фиолетовый, зеленый. Склоненные головки ландышей. Незабудки. По холсту разливается синева – ни стеблей, ни корней, будто формы расцветают сами по себе прямо в небе. Несколько следующих недель я пишу цветы. На доске, обтянутой холстом, рисую петунии – простые домашние цветы, тут все, как и полагается натюрмортам, только цветы у меня обрезаны, на холсте нет ни вазы, ни фона – одни лишь соцветия. Потом я беру те же самые цветы и переношу их на холст тридцать шесть на тридцать дюймов [17] . Масштабно. Раздуто. Края у лепестков мягкие, будто они только-только обретают форму. Бирюзовые линии для теней, слой белого для сияния лепестков. Один цветок – центральный. Под ним – другой, выходящий за пределы нижней границы. Это весело – играть вот так с цветами, ничего подобного я прежде не делала. Добавляю пятна розового и голубого – на стыке цвета перемешиваются. Цветок перестает играть свою обычную роль. Он не живет в мире так, как мы привыкли. Он произрастает из небесного холма, свет становится глубже по мере приближения сумерек, тем глубже, чем темнее линия горизонта. За цветком высится небо – фантастическое, абстрактное, – и в нем угадывается новый цветок, он вот-вот перевалит через холм. Я почти закончила, когда входит Стиглиц. Увидев холст, он останавливается. – И что ты, интересно знать, собираешься с этим делать? Я улыбаюсь. – Я просто рисую. – Не представляю, что из этого может выйти. – Ты имеешь в виду, что такое вряд ли купят? – Я просто не вижу в этом смысла. – Я хочу нарисовать цветок. Вот и весь смысл. Хочу написать цветок таким огромным, что у людей не останется выбора: им придется остановиться, посмотреть и увидеть его по-настоящему – таким, какой он есть. Каким я хочу, чтобы его видели. Он задумывается над моими словами. – Мне это очень в тебе нравится. – Что именно? – Что ты знаешь, чего хочешь. И то, насколько ты восхитительно хороша, когда у тебя все так ясно и понятно. И получается так здорово. – Он указывает на цветок. – Я бы, наверное, решил, что это глупо – писать цветок вот так, но это так же очаровательно, как и ты сама. – Ладно, я скоро приду, – говорю я. Он смотрит на меня растерянно. Не сразу понимает, что я прошу его уйти. Я не переставая пишу цветы. Он просит меня объяснить, зачем я это делаю. Но я не хочу объяснять и говорю ему, что, пожалуй, просто продолжу это делать. Я хочу продемонстрировать их – мои гигантские цветы – в общей выставке, которую мы планируем на следующую зиму. «Семь американцев» – он уже придумал название, в выставке будут участвовать все его художники плюс он сам: Демут, Стренд, Марин, Хартли, Доув и я. Он уже договорился с Кеннерли. Стренды, его племянница Элизабет и Розенфельд основали коллективный арендный фонд, и залы в Галереях Андерсона будут закреплены за нами в течение всего года. К первому июля жара становится удушающей: воздух наполнен желтой пылью, которая покрывает весь дом. Однажды, выйдя из лачуги, я обнаруживаю его на веранде в плетеном кресле: он пишет письмо Стренду. Черная папка с моими работами лежит на противоположном краю стола. Я поднимаю ее. Он бросает на меня недоверчивый взгляд. – Думаешь, я могу что-то испортить? Он коротко фыркает и снова склоняется над письмом, макает перо в чернильницу, слова льются на бумагу плавными линиями. Я медленно перебираю листы в папке, просматриваю свои акварели, цвета такие яркие и броские на подложке из плотной черной бумаги, дальше – рисунки углем. Я продолжаю смотреть, пока не дохожу до его любимого. «Рисунок XIII». Изображение каньона Пало-Дуро. Его перо замирает, взгляд – на моих руках, сжимающих уголки папки. – Ты любишь эту вещь, – говорю я. – Да. – Почему? Он отвечает не сразу. Издали, с причала, доносятся голоса, радостные вопли дочерей Элизабет, потом ее спокойный голос – голоса измененные, обрамленные водой. – Потому что это ты, – говорит он. – Разве не все, что я делаю, – я? – Это о том, как я впервые тебя встретил. – Но ведь это не первая моя работа, которую ты увидел? – Возможно. Но это неважно. Я сделала этот рисунок каньона, когда работала учительницей в Южной Каролине. К тому времени я уже несколько раз ездила в Техас, видела этот край и простор его неба и очень по нему скучала. Я помню, каким острым было тогда это ощущение – пронзительное желание туда вернуться. Он забирает папку у меня из рук, не грубо – а так, будто просто не смог удержаться. Его пальцы скользят над бумагой, не касаясь ее. – Кто бы еще мог увидеть каньон вот так? Кто еще увидел бы вот так реку или спины коров? – говорит он, и в голосе его проскальзывает печаль. – Почему мои ранние работы для тебя более реальны, чем то, что я делаю сейчас? – спрашиваю я. – Я этого не говорю. – Говоришь. – Нет, – возражает он. – Но, когда я смотрю на эти рисунки, я вижу абсолютно свободное создание, каким ты была до того, как приехала ко мне. Я смотрю на рисунок. Я помню ту ночь, когда нарисовала этот «Рисунок XIII». Обломок угля и дешевая бумага прямо на полу, коленки врезаются в половицы, я склоняюсь над рисунком, все тело напряжено, локоть удерживается неподвижно, пока не заболит сустав, я двигаю рукой по бумаге длинными свободными штрихами. Той осенью 1915-го бывали мгновения, когда я была так одержима этим, что почти не сомневалась в том, что сошла с ума, у меня в голове так и кружились эти силуэты, и неделю за неделей разбивалось мое сердце, пока уголь метался по странице, разбивалось из-за всего, что я прочла и узнала на уроках, из-за всего, что мне рассказывали об искусстве и о том, каким оно должно быть. Когда Элизабет возвращается с пристани, она просит меня сходить с ней на прогулку. Трава давит на меня, вся залитая полуденным солнцем. – Ты сама не своя, – говорит Элизабет мягко, когда мы шагаем вверх по холму. – Я в последнее время как-то не очень справляюсь с жизнью. Она бросает на меня взгляд. На ней светло-голубое платье с матросским воротником. Она всегда одевается очень просто, более практично, чем остальные Стиглицы. – Но ведь с работой у тебя сейчас все хорошо. Я киваю. Мы добрались до верхнего луга. – Жара в этом году просто немыслимая, правда? – говорит она. – Да. – Все такие раздражительные, когда жарко. Я смеюсь. – Он любит тебя, Джорджия. – Я знаю. – Он отчаянно хочет на тебе жениться. – Это он послал тебя со мной поговорить? – Нет, – говорит она. – Ты же знаешь, я не занимаю ничьей стороны. Ты мне так же близка, как и он. Я знаю, что с ним бывает трудно. Она смотрит на убегающую у нас из-под ног землю. – Он хочет, чтобы мы поженились, как только осенью будет завершена процедура развода. – Ты за него выйдешь? – Я не знаю. По правде говоря, я перестала об этом думать. Этот развод так затянулся. – Ну, Эмми этого и добивалась. – Я понимаю. Мы заходим в рощу. Теперь, пока мы идем, на нас поочередно падают длинные тени деревьев. – Давай посмотрим на это под другим углом, – предлагает Элизабет. – Почему бы вам не пожениться? – Я просто не вижу причин это делать. – Я на днях говорила Дональду, что, по-моему, ты в смятении из-за этой дурацкой истории с Бек. Ты же знаешь, что это ничего не значило. Я смотрю на нее. – Я просто не вижу смысла, Элизабет. Нам и так хорошо. – Он любит тебя, Джорджия. Для него все ожило, когда появилась ты. – По-моему, будет проще все оставить как есть, – говорю я. В деревьях раздается птичья песня. Я останавливаюсь, Элизабет останавливается, мы слушаем. Но больше она не поет. Развод завершен. Он снова поднимает вопрос о женитьбе. Приводит самые разные доводы – доводы несущественные и существенные, юридические, финансовые, связанные с налоговыми санкциями, наследованием имущества, трудностями, которые возникают даже при элементарном заключении договора об аренде. И потом, есть ведь еще бедняжка Китти. Ее врачи сказали ему, что, если он женится, это, возможно, избавит ее от напрасных надежд на то, что отец еще может вернуться. Ему в этом году шестьдесят. Мне тридцать семь. – Я все равно не смогла бы сменить фамилию, – говорю я ему как-то утром, когда он снова заводит этот разговор. – Что это значит? Я пожимаю плечами. – После всего, через что мы прошли, чтобы прославить имя Джорджия О’Кифф, было бы неразумно его сменить. Он смотрит на меня в смятении. – Я никогда не говорил о том, что тебе придется сменить имя. – А любовь? – Что любовь? – Она тоже есть в списке причин? – Ты никак не можешь понять, сколько для меня значишь, – медленно произносит он. – Даже когда ты думаешь обо мне что-нибудь совершенно ужасное, Джорджия, ты для меня навсегда останешься абсолютом, ни больше ни меньше. – Ты пытаешься снова меня завоевать? – спрашиваю я. – Иногда мне кажется, я всю жизнь посвящу попыткам хотя бы раз тебя завоевать, завоевать тебя всю целиком, хотя бы на мгновение. – Это же нелепо, – говорю я и смеюсь. – Нет. Это правда. И мне бы так хотелось, чтобы ты это понимала. Я никогда в жизни не был так предан никому и ничему, как я предан тебе. Порой я просто поверить не могу, что ты можешь этого не понимать. Мои цветы прошли. Теперь я пишу абстрактный пейзаж. Темно-красный, с тонким осколком синего. Когда Стиглиц входит в спальню и видит картину, он в полном восторге. – Потрясающе! – произносит он. – В твоей старой манере. Ты это чувствуешь? Я качаю головой. – Боюсь, на нее не найдется покупателя, и вообще я не уверена, что хочу ее выставлять. – Но сохранить точно стоит, – говорит он. Я смотрю на картину. Это могли бы быть холмы на том берегу озера – он именно их и видит. А могли бы быть стены каньона Пало-Дуро. – Моя старая манера всегда будет точкой отсчета для всего нового? – спрашиваю я, не подумав. – Прости. Но мне иногда так хочется, чтобы и новые мои вещи тебе нравились не меньше. – Я же только что сказал – мне нравится. Из узла волос, собранных на затылке, выбивается прядь. Он протягивает руку и заправляет ее мне за ухо. Пальцы задерживаются там. – Мне нравится все, что ты делаешь, Джорджия. – Это неправда, и ты это знаешь. Он утягивает меня на кровать и целует. – Правда, – настаивает он. – Все. Он занимается со мной любовью. Любовь эта медленная и прекрасная, мне хочется, чтобы она не кончалась. Мы засыпаем там же, на кровати. Я просыпаюсь в темноте, холст мерцает на мольберте, еще влажный. Я оставила окно открытым, и в комнате становится холодно, но я не хочу его будить – у него такой трогательный вид, бледный, мягкий. Пока он спит, я лежу, обхватив его руками, и слушаю, как холодная ночь проносится по комнате, касается стульев, столов, разных поверхностей, ищет что-то такое, чего больше не узнает. VII Приезжает в гости Ида. Стиглиц волочится за ней, флиртует, это флирт очень веселый и легкий. Он фотографирует ее с ружьем и белкой, которую она подстрелила с первого раза. Через несколько дней приезжает Розенфельд, и меньше чем через неделю я замечаю, как между ними возникает что-то легкое и чудесное. Говорю об этом Стиглицу. Он ворчит, что Полу следовало бы сосредоточиться на работе. – Ты не ревнуешь? – дразню я его. – Конечно, нет. – Посмотри, как они счастливы. Как можно этого не чувствовать? Между ними все только зарождается, это так мило. Я замечаю искру в узких глазах Розенфельда, когда он говорит с моей сестрой, а еще замечаю смущенное изящество в том, как она застилает постели, разглаживая все складочки. Однажды вечером Ида гадает нам всем по руке. Мы объелись за ужином – еда была слишком сытная – и теперь тяжело валимся в кресла гостиной. Ида берет руку Стиглица, проводит пальцем по его линиям. – Тебе недостает таланта, но зато у тебя железная воля. Мы хохочем, Розенфельд – громче всех. Ида бросает взгляд на него, потом обратно на Стиглица. Напускает на себя деланую серьезность. – А вот тут, видишь, линия прерывается? Это означает, что ты неисправимый волокита. Опять смех. Сестра переводит взгляд на меня. – Джорджия, ты это подтверждаешь? – Я могу ответить! – вмешивается Розенфельд. Меня окатывает волной благодарности. Милый Толстяк. Всегда выручает нас в трудную минуту. После их отъезда как-то ночью я слышу неловкие шаги в прихожей, грохот и крик падения. Вскакиваю с кровати, выбегаю за дверь и вижу, что он лежит беспомощный и разбитый у подножия лестницы. Я сажусь на пол рядом с ним и кладу его голову себе на колени. – Ты цел? Что ты натворил? – Впервые за сорок семь лет скатился с этой лестницы, – слабым голосом произносит он. Увидев, что я плачу, улыбается. – Значит, ты меня все-таки любишь, – говорит он. Без увеличительных стекол очков глаза его кажутся маленькими. – Выходи за меня, Джорджия. Я касаюсь губами его лба. Улавливаю запах его возраста. – Ты упал с лестницы, чтобы вынудить меня сказать «да»? – Нет, но я бы пошел на это. – Пойдем. Уложу тебя в постель. Я помогаю ему подняться. Встав на ушибленную ногу, он вскрикивает. – Я старая развалина, – бросает он с отвращением. – Нет-нет, – мягко возражаю я, обнимаю его за талию, и мы вместе взбираемся по лестнице. – Выходи за меня, – повторяет он, когда мы уже почти достигли площадки второго этажа. – И у нас будет собственная квартира, – говорю я. – Та, которая на Пятьдесят восьмой, – отзывается он. – Да, та. Или, если картины продолжат покупать, возможно, комнаты в том новом отеле, «Шелтон». – Что пожелаешь. – Да неужели, – усмехаюсь я беззлобно. – А ведь есть кое-что такое, чего я очень хотела, а ты мне отказал. Я чувствую, как он обмякает у меня на плече. Восьмого декабря на пароме «Уихокен» мы пересекаем Гудзон и попадаем в штат Нью-Джерси: я наконец сказала «да», но в штате Нью-Йорк нам не дают разрешения на брак, потому что Стиглиц разведен. – Для главных событий в жизни Нью-Джерси подходит куда лучше, – говорит он. – Ты так говоришь, потому что родился в Хобокене [18] . – Если бы ради женитьбы на тебе мне пришлось добираться ползком до Канады, я бы это сделал. Я смеюсь. – Перестань! – Я не шучу, ты же знаешь. Дождь, небо соскальзывает в море, из капель складывается туман, бесприютная серость. У паромного причала нас подбирает Марин. У меня мокрые руки. Я чувствую, как холодная вода заливается в рукава. Дорога скользкая. Марин оглядывается, чтобы рассмешить меня, спросить, готова ли я стать миссис Альфред Стиглиц, и, возможно, у меня сейчас такое выражение лица, что он на секунду задерживает на мне взгляд. Машину заносит в лужу, она съезжает с дороги – он не успевает это предотвратить – и летит на продуктовую тележку. Марин резко выкручивает руль в надежде вернуться на дорогу, но делает это слишком сильно и быстро, и руль его уже не слушается. Марин бьет по тормозам, но поздно, мне остается только ухватиться за руку Стиглица, мы, вращаясь, пролетаем через улицу и врезаемся в фонарный столб. Все целы – по счастью, обошлось практически без травм. Выбираемся из разбитой машины, я смеюсь и говорю, что по-другому мы, конечно, просто не могли. В кои-то веки пытаемся сделать что-то правильное и одобряемое обществом, но сами небеса вставляют нам палки в колеса. После неизбежной суеты с полицией и свидетелями мы осторожно проходим среди осколков лобового стекла и идем под дождем в скобяную лавку, хозяин которой не только торгует отвертками, наждачной бумагой и гвоздями, но еще и выполняет роль мирового судьи. Спустя три дня, одиннадцатого декабря, мы возвращаемся в Клиффсайд-парк. Марин у нас в качестве свидетеля. У него на виске – синяк от удара о дверь машины, кожа в этом месте перламутрово-голубая, натянутая. Никаких церемоний, мы решили. Никаких торжественных приемов. Никаких колец. Когда мы плыли на пароме, я сказала Стиглицу, что не буду произносить слова «любить, почитать и повиноваться». Он стал со мной спорить. – Но ведь в этом нет смысла, – просто сказала я. – Это же брак, – настаивал он. Ветер поднимал над волнами снопы брызг и легко разрезал водную гладь. – Ты же знаешь, что я не могу обещать повиноваться, Альфред. Ведь именно за это ты меня и полюбил когда-то. Я кладу пальцы ему на губы и мягко на них давлю, пока не выходит улыбка. VIII Брак мало что меняет. Жизнь идет своим чередом, как я и предрекала, не считая того, что я ощущаю себя связанной по рукам и ногам формальностью, которая не имеет ни малейшего отношения к тому, кто я такая. Я досадую на него за то, что он толкнул меня на это, а еще больше досадую на себя саму за то, что позволила ему это сделать, и возможно, это такой мой крохотный бунт, когда я иду и пишу ночную городскую сцену на Сорок седьмой улице рядом с отелем «Чатем». Полотно большое – такое же, как мои цветы: ступенчатые линии зданий, повернутых углом и ничем не заслоненных, уличный фонарь с красным мерцающим сиянием, луна, наполовину спрятанная в ночных облаках. Картина полна ощущения жизни, и я это знаю. Я говорю ему, что представлю ее на выставке «Семь американцев». – Плохая мысль, – говорит он. – Пока еще даже мужчинам не удается написать город. Ты вполне можешь ограничиться цветами. Мы отчаянно спорим по этому поводу – спор не кончается, вспыхивает то за ужином в ресторане «У Джо», то по дороге домой из Метрополитен-оперы. Он с ума сходит от того, что я с ним не соглашаюсь. Он очень любит, когда все улажено, а я не уступаю: это моя картина и я хочу выставить ее в своей части показа. Он напоминает, что тут не я выбираю, я всего лишь одна из семи художников, принимающих участие в выставке, – и нам следует учитывать интересы всех семерых. – И кто же тут выбирает? Я так понимаю, ты? Спор не кончается, вопрос остается открытым и торчит между нами камнем преткновения, и тут Стиглиц сообщает мне, что Зелигман привезет в галерею Джина Тумера, прославленного писателя, сына чернокожего раба. План такой: встретиться с ним там и вместе поехать ужинать, но я сыта по горло светскими беседами «Круглого стола» и решаю, что, пожалуй, придумаю какую-нибудь хорошую отговорку – например, головную боль, – чтобы пропустить остаток вечера. Но тут я знакомлюсь с Тумером – и передумываю. Он не похож ни на одного человека из всех, кого я встречала в жизни. Он красив необычайно, лицо его немного неправильное – как раз настолько, чтобы стать интересным. Говорит он с тихим красноречием. У него потрясающие глаза, а цвет кожи – особенный, сияющий. О нем весь год ходили слухи. Он поехал в гости к Уолдо Фрэнку, соблазнил его жену Маргарет, и теперь она ушла от Фрэнка и переехала к Тумеру в Нью-Йорк. За ужином, пока мужчины разговаривают, я чувствую какую-то тяжесть на лице – это Джин, он смотрит на меня через стол. Секунду я удерживаю его взгляд, и он глаз не отводит. После ужина он едет к нам в квартиру и засиживается до третьего часа ночи. Я тоже не ложусь, говорю с ним. Когда он наконец уходит, в теле у меня усталость, но сознание продолжает прокручивать наш разговор. Я иду в спальню и начинаю раздеваться. Стиглиц садится на край кровати, снимает туфли. – Красивый мужчина, – говорит он. – Ты не находишь? Я не отвечаю. Тогда он смотрит на меня, и на мгновение мне становится нечем дышать. В день открытия выставки я смертельно зла на Стиглица: приехав в Галереи Андерсона, я вижу, что остальные мужчины, все до единого, поддержали его и отказались вешать мою «Нью-йоркскую улицу с луной». Я знаю, что теперь уже ничего не исправить, но мысленно говорю себе, что это последний раз, когда я позволила ему решать, какие из моих картин будут выставляться, а какие нет. По обе стороны вестибюля висят наши портреты, написанные Демутом. Дальше идут небоскребы и каменистые морские пейзажи Марина, потом – мои гиперболизированные петунии, фотографии Стренда, на которых он снял крупным планом машинные детали, и коллажные композиции Доува из зеркал, часовых пружин, песка и шерсти – эти коллажи, мягко говоря, озадачивают. Спустя два-три дня наша восторженная самореклама в каталоге к выставке выводит из себя критиков. Они набрасываются на нас и разносят в пух и прах работы всех мужчин, за исключением Стиглица, чьи фотографии облаков продолжают хвалить. Мои цветы им тоже по вкусу – пробуждающий заряд цвета. Особенно мне приятно видеть, как Эдмунд Уилсон в The New Republic расхваливает «острые, точно бритва, закрученные края» моих листьев. Стиглиц вне себя от ярости от того, как смешаны с грязью остальные. – Все эти критики – одинаковые, – говорит он. – Невежественные подлецы. Я замечаю, что единственный, кто пишет, что в моих работах в этом году ощущается нечто «нездоровое», – женщина. Читая это, я чувствую, как внутри что-то с щелчком отзывается. Я согласна. В моих работах появилась скованность – даже в увеличенных цветах, некоторое сдерживание. Видимо, увидеть женщину насквозь может только женщина? Я глушу в себе эту мысль. Через несколько дней после открытия выставки Стиглиц заболевает: страшный приступ болей из-за камня в почках. Он слишком плох, чтобы ехать в галерею, и страшно злится. – Я должен там быть. – Ты должен поправиться. – Я ни разу в жизни не пропустил ни одного выставочного дня. – Поправляйся – и больше ничего не придется пропускать. Он с трудом таскается по дому. Сочиняет ядовитый ответ Макбрайду, который в своем отзыве в The New York Sun посмеялся над «назойливой рекламой», которую группа Стиглица использует для привлечения посетителей. Когда вечером я возвращаюсь из галереи, Стиглиц уже буквально согнут пополам от боли. К врачу ехать он отказывается. От морфина тоже отказывается. Я звоню Иде, и она прописывает ему две кварты молочной пахты. – Ненавижу молоко, – говорит он. – Это пахта, кислое молоко. – Любое молоко ненавижу. Я наливаю ему полстакана, но он тянется за бутылкой и залпом выпивает ее целиком. – У меня слишком много дел, – ворчит он, – чтобы поддаваться какому-то камешку. Не проходит и дня, как камень выходит. Он, стиснув зубы, терпит боль, потом вылавливает странный узловатый предмет из унитаза и вышвыривает его в окно. IX Тем летом на озере я начинаю обедать в одиночестве. Срываю в своем огороде водяной кресс и латук, рву промытую зелень в миску, смешиваю с нарезанным чесноком и луком, выхожу на веранду и ем, глядя на воду. Я просыпаюсь до рассвета, когда в небе еще видна луна, ее свет такой тихий и мягкий. Я сажусь в лодочку и гребу на остров. Навещаю там старую березу – у нее несколько тонких стволов, переплетенных у основания. Я пишу полдюжины больших холстов с изображением этого дерева, его гармонии, равновесия между стволом и листвой. У меня нет планов показывать их – мои деревья – на выставке следующей зимой. Я начала понимать, что есть работа, которую я стану делать для того, чтобы показывать что-то миру, и есть такая, которую я буду делать, чтобы сохранить ее для себя. Я чувствую, что это важно. Как будто именно так и должно быть. Едва уловимое, но очень четкое разграничение. В ту осень, когда приезжает Джин Тумер с Маргарет Наумбург, в доме только Стиглиц, Розенфельд и я. Я как раз возвращаюсь с берега и вижу их на холме – Тумера и Маргарет со Стиглицем. Они увлечены беседой, Стиглиц указывает куда-то вдаль на озеро, потом ведет размашистым жестом вверх – рассказывает какую-нибудь доисторическую легенду о том, как было образовано озеро и как его семья обнаружила его во время незапланированной поездки из Саратоги, купила тут землю, потом еще, потом часть продала, не всегда было просто и так далее. Когда я приближаюсь к ним, Джин видит меня первым, он поднимает руку и улыбается – такая свободная и счастливая улыбка, остальные резко умолкают. Мы перекидываемся несколькими пустяковыми фразами. Маргарет и Стиглиц возобновляют разговор. Я встаю рядом с Джином – достаточно близко, чтобы было понятно: мне этого хочется. От его кожи исходит мерцание, которое, кажется, можно потрогать рукой. Я ловлю себя на том, что хочу это сделать. Его взгляд вздрагивает и на секунду останавливается на моем лице. Как и Розенфельд, он приехал на рабочие каникулы – писать, но в последующие несколько дней Стиглиц делает дюжину его фотографий: он сидит на камне у кустов белых роз, опершись локтями о колени, в легком черном пальто и рубашке апаш. По вечерам мы говорим о том, что он пишет, о романе «Тростник» и о новой работе, которую он отчаянно пытается завершить. Мы говорим о Школе Уолдена, которую Маргарет основала в 1914 году. Она не верит в простое приобретение знаний. По ее мнению, это слишком ограничивает. Образование должно заключаться в развитии способностей ребенка мыслить открыто и творчески. Когда пресловутый брак с Фрэнком закончился (она именно так и говорит: «пресловутый брак»), она ушла с должности директора школы – Маргарет накручивает пряди волос на палец, объясняя, как вдруг осознала, что ей необходимо освободиться от всяческой структуры, просто чтобы четко осознавать, кто она такая и чего хочет в любой конкретный момент. Она бросает взгляд на меня, как бы намекая на то, что я, будучи женщиной, наверное, ее понимаю. Я в ответ бессмысленно моргаю. Когда на граммофоне заканчивается одна пластинка, я меняю ее на другую и замечаю, что она уронила голову на плечо Джина. Рука ее лежит у него на коленях, их пальцы переплетены. Стиглиц говорит, а двое мужчин понимающе кивают, как положено верным ученикам. Ощущая на ладони тонкую твердость пластинки, я смотрю на бледные пальцы Маргарет. На мгновение мне представляются их соединенные тела, первый раз, когда он ее поцеловал, в доме ее мужа снял с нее одежду, представляется ее белизна и глянцевое сияние его кожи. Пластинка заканчивается. Он поднимает ее на ноги, его рука обхватывает ее талию, он ведет ее, сонную, в прихожую, к лестнице. Их нежность пронзает мне сердце. Тихий смех, взгляды, которыми они обмениваются. Перед этим невозможно устоять. В другой день я вижу их в коридоре, когда они думают, что поблизости никого нет, он легко проводит пальцем вниз по ее груди, чуть оттягивает ткань платья. Она ловит его руку и отбрасывает ее. Я веду их и Розенфельда гулять на гору. Стиглиц остается дома, обеспокоенный тем, что его сухой кашель может, если не поберечься, перейти во что-нибудь похуже. Мы устраиваем пикник в густой траве на горном хребте, и я отправляю всех к обрыву посмотреть, как облака надвигаются на озеро, а сама пока собираю тарелки, вилки и салфетки. Вдруг меня накрывает чья-то тень. – Почти готово? – спрашивает он, протягивает руку, чтобы помочь мне встать, и я чувствую его силу, когда он поднимает меня. Я стою рядом с ним. Розенфельд и Маргарет бредут через цветочный луг в нашу сторону, говорят и смеются. Он проводит пальцем по середине моей ладони. – Осторожнее, – тихо говорю я, улыбнувшись, и вынимаю свою ладонь из его. – А то что? – спрашивает он очень просто. Я изучаю его губы. Мне хочется их поцеловать. Непростительно. Я мотаю головой, смеюсь. – Вам лучше не знать. Ночью я вижу их из окна на втором этаже, у них длинные тени, которые рябью катятся по траве, они спорят, говорят тихо, напряженно, но слова уносит ветер. В какой-то момент она резко разворачивается и шагает обратно к дому, он тянется, чтобы поймать ее за локоть, но она высвобождается и продолжает идти, я вижу, что она растеряна, лицо ее искажено, залито слезами. Внизу закрывается дверь. А он остается там и еще не меньше получаса проводит один в темноте. Сидит на траве, смотрит прямо перед собой, и звезды дождем катятся вниз – тысяча звезд. А он как будто и не замечает. На следующее утро, когда я возвращаюсь с прогулки, они все на веранде, кроме Джина. Маргарет тоже здесь, вид у нее усталый, глаза опухшие. Я сажусь на ступеньки, Розенфельд весело спрашивает, как там мое дерево. – Я очень люблю деревья, потому что они стоят на месте и не возражают. – И не задают вопросов? – добавляет он. – Именно. Он смеется. – О, вы совершенство, – говорит он радостно. Появляется Джин, и Розенфельд в своей обычной джентльменской манере предлагает ему свой стул. – Нет, – говорит Джин. – Меня вполне устроят ступеньки. Он садится на другой конец той же ступеньки, на которой сижу я. Я смотрю на траву за тенью от крыши, которая более темной полосой зелени отделяет пространство дома от внешнего мира, залитого солнцем. Между Джином и Маргарет что-то изменилось – я это замечаю. Выйдя из дома, он не нагнулся, чтобы поцеловать ее, как делал обычно. Он молчаливо смотрит на местных детей, играющих чуть ниже на склоне холма. Стиглиц говорит что-то такое, от чего Маргарет смеется, смех слегка дребезжит. – Я хочу взглянуть на новую площадку для крокета в оранжерее, – говорит она. – Чудесная мысль, – отвечает Стиглиц, и они уходят, Розенфельд идет за ними. Нога Джина вытянута, на лице – спокойная улыбка, никак и ни с чем не связанная, неуместная и беспричинная. У меня замирает и неровно бьется сердце. Я верчу нитку, торчащую из шва туфли, и мы сидим, охваченные внезапной неловкостью. Я что-то говорю о хорошей погоде, и он отвечает несущественной ерундой. Я вспоминаю, как увидела его с Маргарет, когда он касался ее груди, я почти что вижу это и сейчас, будто это до сих пор происходит, его палец медленно двигается вниз и поддевает ткань ворота, как будто он готов прямо тут же ее раздеть. – Завтра вы уезжаете? – спрашиваю я беззаботно, но получается не совсем так, как я хотела. Он смотрит на меня, и тут я вижу его, этот понятный огонь. Меня пробирает дрожь, доходит до кончиков пальцев. Он не осознает, что все это может оказаться ошибкой: то, что между нами. Это ничто ощущается весомым, будто это что-то: бессловесная дрейфующая близость, которую могут увидеть другие. Бьют часы. – Пойдем найдем остальных? – предлагаю я. Он не отвечает. Ветер утих, воздух разряжен и чист. Убирая у них в комнате, я нахожу ручку – его, закатилась под кровать, на которой они спали. Золото корпуса холодное, и я чувствую, как подскакивает в груди сердце. Я думаю о нем, о его лице – как бы это было, как бы ощущалось: его лицо надо мной, его кожа на моей, а внутри меня – дикий неуправляемый водоворот. Позже я беру это ощущение и перемещаю его в дерево на холсте – вожделение чувствуется в каждом цвете, листке, стволе и ветви, сплавленных невидимой силой. «Это всего лишь линии», – говорю я себе, выдавливая краску на палитру, – аккуратные горки цвета, свет соскальзывает со стекла. Всего лишь линии – дом с разными гранями, где обитает душа. Когда картина готова, я соскребаю с палитры остатки красок, пока стекло не становится безупречно чистым, на палитре снова ни единого пятнышка, и мысль о нем можно отмести. Стиглиц работает один в своем сарае весь октябрь. Он печатает триста пятьдесят фотографий облачной серии и называет ее «Эквиваленты». – Еще триста я порвал, – говорит он. – Оставил только те, которые выражают истинное чувство. Другие триста были красивые, но, кроме красоты, в них ничего не было. Он печатает несколько фотографий, для которых я позировала. Лицо женщины на этих снимках начало меняться. Появилась морщина между бровей, губы стали тверже, уголки рта едва заметно склонились книзу. Она уже не та, что раньше. Взгляд сосредоточен и суров, глаза не сияют, как прежде, тихим восторгом, на смену восторгу пришла непреклонная твердость, которую можно по ошибке принять за жестокость. Я ведь заметила это еще тогда. Секундная вспышка озарения – и снова ничего. Теперь я понимаю, что надо было дать наблюдению осесть, впитаться. Позволить себе по-настоящему почувствовать, что означает эта твердость, что за историю она рассказывает. Всегда есть такие моменты, когда оглядываешься назад на прожитую жизнь и видишь эти точки – задним числом различимые очень отчетливо, реальные или вымышленные, – те, в которых дорога раздваивалась, в которых ты могла бы сделать другой выбор, и отчетливо видишь цену выбора, который сделала на самом деле.

Часть четвертая I Той осенью, в 1925 году, вернувшись в Нью-Йорк, мы переселяемся в новый отель «Шелтон». В фойе напротив стойки регистрации стоит деревянный индеец в натуральную величину. В отеле есть библиотека, солярий и даже олимпийский бассейн; еще тут есть ресторан, где мы будем завтракать и обедать, камин в каждой комнате, а весной откроют террасу на крыше. Все это мы можем себе позволить благодаря продаже моих картин. Я держу его под руку, и мы осматриваем апартаменты на одном из верхних этажей. Сводчатые потолки, огромные окна с панорамным видом на здания, улицы и шпили собора Святого Патрика. Высота такая, что я чувствую, как сталь слегка покачивается на ветру. – Со всех сторон идеально! – говорю я. Мы будем арендовать здесь апартаменты только в те месяцы, когда мы в городе. Уборкой и стиркой будет заниматься гостиничный персонал, а я смогу рисовать сколько душе угодно. Спальня крошечная. Туда едва втискивается кровать, письменный стол, его любимое глубокое кресло. Гостиная днем превращается в мою студию. По моему решению стены перекрашивают в серый, мягкую мебель покрывают белыми чехлами. Никакой пестрой безвкусицы, ничего отвлекающего – только несколько ракушек и камней сложены горками на каминной полке и подоконниках. Стиглиц просит шторы. Я отказываю. – Мне здесь нравится, – говорю я ему однажды рано утром после любви. Мы лежим, завернувшись в покрывало, ветер бьет в окна со всех сторон, стекла дрожат в рамах, звеня, – и бескрайняя даль, куда ни глянь. – Мы в городе, но как будто и нет. Можешь забирать себе свой город, а я буду жить тут, на небе. Я помогаю ему преобразовать новое пространство, которое он арендовал в Галереях Андерсона. Мы назовем его просто «Комната». Я натягиваю на черные бархатные стены небеленый муслин, естественный солнечный свет отражается от ткани, и возникает ощущение воздуха, свободы. Когда все готово, он проводит там целый день – носится с инсталляцией Марина, которая открывает сезон. Между нами – мир, светлый и прекрасный. Мы вместе завтракаем и ужинаем в ресторане отеля. Я работаю одна в наших апартаментах. Делаю карандашные наброски линии горизонта, а потом – городскую серию маслом. Я пишу до наступления сумерек и, если звонит телефон, снимаю трубку и вежливо прошу любого, кто бы ни звонил, перезвонить, когда стемнеет. II Бланш Маттиас предложила написать большую статью обо мне в The Chicago Evening Post. Она приходит к нам брать у меня интервью. Стиглиц сказал мне, что большого смысла в этой статье нет, потому что выйдет она не раньше марта, выставка тогда уже будет подходить к концу. Но мне нравится Бланш. В ней все так стильно – богато, но без излишеств. Она объездила Азию и Ближний Восток, видела всю Европу, мне она всегда нравилась, и не только она сама, но и ее творчество – стихи и эссе об искусстве, так что я рада такой возможности. И вот мы сидим одни в гостиной, она держит на коленях приготовленные блокнот и ручку и спрашивает, что я думаю о женщинах и искусстве. – Пока мало о чем можно сказать, – говорю я. – Мы делаем все иначе, чем мужчины, и мужчины не в состоянии по-настоящему увидеть и почувствовать то, что мы делаем, потому что это так непохоже на них самих. Я объясняю ей, что, возможно, поэтому мужчины пишут обо мне именно так, как пишут, – а ведь я всего лишь пытаюсь передать через цвет и форму то, что чувствую, то, что имеет значение, то, в чем есть жизнь. – В самом деле, в этом нет ничего сложного, и нет причин спорить из-за этого и беспокоиться, ведь время, потраченное на обиды и претензии, лучше было бы посвятить работе. Она спрашивает, как я работаю, и я рассказываю, что делаю заметки к каждому цвету, который выбираю. У каждого есть определенное отношение к жизни. Вот это я и пишу. – Похоже на Кандинского. – У него очень много теории. Он связывает цвет с высотой тона и утверждает, что разные оттенки вызывают в душе определенные вибрации. Но искусство – это в первую очередь ощущения. Когда кто-нибудь смотрит на картину, которую я написала, мне хочется, чтобы они почувствовали, что вызвало во мне желание ее написать. Я рисую цветок не таким, каким его вижу, – я изображаю то, чем меня тронула его суть. Я убираю каждую деталь, которая не соответствует моим ощущениям. Я пишу его таким образом, чтобы его почувствовали так, как мне хочется. Она записывает что-то на бумаге, потом переворачивает страницу и спрашивает, можно ли назвать меня представительницей экспрессионизма. Я смеюсь. – Я не пользуюсь ни этим термином, ни каким-либо еще. Я рассказываю ей, как у меня все это началось, когда я преподавала рисование в маленькой школе в Южной Каролине. – Как-то в октябре я достала все приличные работы, какие у меня были. Разложила их по комнате и стала рассматривать. В каждой работе было видно влияние кого-то из моих учителей или других художников, которых я знала, – и я начала понимать, что еще никогда не делала ничего оригинального. И вот я собрала все это в стопку, спрятала коробку с красками и села на пол с бумагой и куском угля. В ту осень я несколько недель ходила как в тумане, у меня голова шла кругом от фигур, которые что-то для меня значили. Закончив, я посмотрела на них и увидела, что они говорят нечто новое. – Бунт. – Не настолько грандиозно. Но в каком-то смысле в то время это было самое чудесное, что происходило в моей жизни. Я делала это не для кого-то и не в ответ на чье-то высказывание. Я была в комнате одна. Я была никем. Я была формами, бумагой и углем. А потом я свернула рисунки в трубочку и отправила подруге в Нью-Йорк. Она пишет в блокноте, ручка летает над страницей, потом она останавливается, поднимает взгляд, ждет. За окном у нее за спиной сгустились сумерки, и небо стало того преувеличенного фиолетового цвета, который я так люблю. В комнате пустовато. Мы живем здесь уже три месяца, а на стене висит всего одна картина – Доува. Красный цветок в вазе, единственная искра цвета. В холодные дни Стиглиц по-прежнему ворчит, что нам не хватает штор: эти окна все пропускают внутрь. Правильно ли будет сказать, что я художница-пейзажист, прославившаяся благодаря собственным портретам, которые сделал кто-то другой? Что, как только мое искусство увидело свет, его сразу стали переосмысливать те, кто видит в картинах то, что им хочется, а не то, что там есть на самом деле? Слова готовы сорваться с языка. Руки лежат на подлокотнике дивана. Я давлю ладонями на подлокотник, мышцы напряжены, руки стискивают перекладину – со стороны этого не видно. Сдержавшись, я говорю, что вещи, написанные о моих работах, больше говорят о тех, кто их писал, чем о моем искусстве. – Вы уже затрагивали эту тему раньше, – говорит она. – Ничего, если я это тоже включу? – Да, пожалуйста. Это она не записывает. Продолжает смотреть на меня с любопытством, как будто развернула сверток и теперь не может понять, что же это такое внутри. – Что? Она мотает головой. – Скажите, – прошу я. – Вы абсолютно бесстрашная, – говорит она. – Это не совсем так. – Вам хватает смелости писать то, что вы чувствуете. – Она опускает ручку на страницу и какое-то время пишет, потом продолжает: – Знаете, был один ваш снимок, один из ранних, сделанный на озере Джордж, вы стоите, а за вами – небо. Я киваю. В тот день было отснято много кадров. Но я сразу понимаю, какую из множества фотографий она имеет в виду. – В ней есть что-то очень особенное, – говорит она. – Наивное неистовство во всем облике, которое напоминает мне ваше искусство. Я поднимаю ладонь, чтобы остановить ее. – Бланш, я ничего не могу сказать об этих фотографиях. – Простите? – не понимает она. – Они не мои. Она как будто сбита с толку. Поражена внезапной твердостью моего голоса. – Тогда последний вопрос, – говорит она. – Да? – Стиглиц? – произносит она осторожно, словно сомневаясь в том, что выбрала безопасную тему. – Чего только о нем не говорят – чародей, философ, великий мастер, человек, открывший Марина, друг Эйнштейна. Я улыбаюсь ей. – А что бы вы сказали об Альфреде Стиглице, мисс О’Кифф? Сумерки за окном сгустились еще немного, перешли в почти черный оттенок индиго. Я отношусь к этой женщине уже как к подруге, к союзнице. И за последний час, что мы провели вместе, я нащупываю скелет статьи, которую она напишет. Из ее статьи люди узна́ют о моей работе именно то, что мне хотелось бы им рассказать. Я не буду возражать, если эту статью разберут на цитаты, поэтому отвечаю на ее вопрос так: – Я бы сказала, что Стиглиц в первую очередь блестящий художник, чьи фотографии изменили представление Америки о современном искусстве. Я не смотрю на нее. Я хочу, чтобы она впитывала лишь слова, а не то, что могут нечаянно выдать мои глаза. – Однако Стиглиц никогда не уделял достаточно времени собственным достижениям. Он предпочел посвятить жизнь другим. Он неутомимо борется за своих художников, борется за то, чтобы у нас было время и пространство для работы, борется за неприкосновенность и будущность искусства вопреки всем силам и политическим интригам, которые стремятся его дискредитировать. Я наконец перевожу взгляд на нее. – Напишите это, – прошу я. – Пожалуйста. Моя выставка запланирована на вторую неделю февраля 1926 года. Он опять не хочет включать в показ мои городские пейзажи. Говорит, что они нравятся ему гораздо меньше, чем цветы. В цветах по крайней мере есть цвет, но иногда они уж слишком красивенькие, слишком легкомысленные, а ему не нравится, что люди отмечают эту красивость, когда на самом деле мое искусство – нечто гораздо большее. – Ты понимаешь, что я имею в виду под красивостью? – спрашивает он, как будто напрочь забыл, что наш спор начался с городских пейзажей. Я отвечаю, что меня не волнует, красивые у меня выходят цветы или нет. Они означают лишь то, что вижу в них лично я. Я пишу их потому, что меня к этому тянет. И мне плевать, что кто-нибудь подумает о моих городских картинах, и плевать, если мужчины скажут, что я сошла с ума, раз замахнулась на такую непосильную задачу. – Меня это не волнует, потому что, когда я вижу из этого окна весь город до реки и дальше, вот прямо сейчас – в этот самый момент – я хочу писать именно это. – В том-то все и дело, – говорит он. – Тебя должно это волновать. Он слышит только то, что хочет услышать, и выдергивает из моих слов лишь те, которые играют в пользу его довода: это он будет решать, что мне выставлять, а не я. – В этом году на моей выставке будут городские пейзажи, – говорю я. Я напоминаю ему, что он ведь ошибался по поводу моих цветов, когда я только начала их писать. Он называл их глупостью, говорил, что никто не станет их покупать, и каким же сюрпризом было – для нас обоих, – что именно цветы стали причиной, по которой мы смогли переехать в «Шелтон». Стены «Комнаты» пылают моими работами. «Нью-Йоркская улица с луной» продается в первый же вечер выставки за тысячу двести долларов. Цветочные картины тоже расхватывают. За первые несколько недель всего продано работ на девять тысяч. Стиглиц вне себя от восторга и продлевает выставку до конца марта. Я сажусь на поезд и одна еду в Вашингтон, где мне предстоит выступить на ужине Национальной партии женщин. Моя подруга Анита Поллицер, которая устраивает этот ужин, была удивлена и страшно рада, когда я согласилась приехать. В зале пять сотен женщин, целое море лиц, и я рассказываю им, что это очень важно – самим зарабатывать себе на жизнь, усиленно трудиться и считать себя самостоятельной личностью с собственными правами, привилегиями и обязанностями, важнейшая из которых – самореализация. Когда я возвращаюсь в Нью-Йорк, он от меня не отходит. Занимается со мной любовью, в окна вольным потоком льется ночь. Он скользит губами по внутренней стороне моих бедер и целует ту самую точку между ног, пока я не кричу и не зарываюсь лицом в подушку, без единой мысли в голове, без возможности дышать. Он накрывает меня своим весом. Я обхватываю его и втягиваю в себя, глубже. После всего мы лежим вместе, он берет мое лицо в ладони, отодвигает большими пальцами влажные пряди волос, прилипшие к щекам. – Пока тебя не было, я часами бродил по улицам, – говорит он. – Не знаю, в чем тут дело, но для меня просто невыносимо, когда ты далеко. Кажется, будто в жизни ничего не осталось. Второго марта выходит интервью Бланш в The Chicago Evening Post. Это лучшее, что когда-либо было обо мне написано. – Ну, я бы так не сказал, – говорит Стиглиц. – И посмотри, что она написала о тебе! – я указываю на абзац, где она слово в слово процитировала меня, когда я говорила о его неустанном труде на благо других, о том, как ради своих художников он отодвинул в сторону собственную карьеру, и о том, что его новая серия фотографий – облака – уже обеспечила ему место в ряду величайших провидцев нашего времени. – Я хочу перепечатать это для «Комнаты», – говорю я, сжимая его руку, пока он заново читает абзац. – Джорджия, как великодушно с твоей стороны – сказать обо мне все это. В голосе его слышится волнение. Он тронут. – Тогда снимем копии для «Комнаты», ладно? Несколько мгновений он смотрит на меня. Глаза ощупывают мое лицо, будто силясь оценить стальной блеск, слабо просвечивающий сквозь улыбку. – Пожалуйста, – прошу я. – Хорошо, – соглашается он. – Снимем копии. III Я снова и снова рисую черный ирис, все глубже и необратимее проваливаясь в его таинственную темноту. На озере я пишу канны, но по-другому, на гигантских холстах. Это не натюрморты. Некоторые цветы в своей абстракции доведены до степени неузнаваемости. Их края взрываются и выходят за края холста, но все же каждый из них можно назвать. Фиалка. Калла. Тюльпан. Роза. Стиглиц сам не свой. Немножко читает, возится на кухне. Как-то вечером после ужина моет посуду, вытирает тарелки, а потом ставит их обратно в сушку, как будто они все еще мокрые. Машинально сгребает остатки пищи с тарелок в хлебницу. Наконец в тоске забирается в постель с какими-то смутными симптомами и контрабандным экземпляром недавно запрещенного «Улисса» Джойса. Он страдает от безделья, а я занята, и, возможно, в отместку мне, он приглашает Еву Херрманн и Этель Террил, дочерей своих давних друзей. Как это часто с ним бывает, когда приезжают гости, он приободряется и собирается. Он снова в своей любимой стихии, в окружении молодых женщин, которые хихикают и с восторгом ему позируют. Он начинает снимать их обнаженными – впервые с тех пор, как делал это с Бек. Он флиртует с поварихой, которую привезли с собой Ли и Лиззи. Ее зовут Илсе, это молодая блондиночка с круглым лицом, еще более круглыми грудями и тоненькой талией, перетянутой красным передничком. Однажды я слышу, как он говорит ей, что булочки, которые она печет, изумительные, и что он в жизни не пробовал такой масляной и сладкой выпечки. – Я бы мог съесть целый противень и все равно остался бы голодным, – говорит он. По дому прокатывается ее девичий смех. Из-за моих городских пейзажей, денег, которые я выручила за картины, и, возможно, особенно из-за интервью Бланш между нами будто нарушилось некое равновесие. Он уверяет, что его поведение совершенно невинно: эти девушки для него способ развлечься, пока я работаю, но мы это уже проходили, и он делает это так шумно и беззастенчиво, что я чувствую: он меня так наказывает. В четверг в середине дня Ева Херрманн приходит в мою лачугу и вежливо стучится в дверь. Я набрасываю рубашку. Было жарко, и я ее сняла. Подхожу к двери и впускаю ее. С мрачным лицом она подтягивает табурет, берет меня за руку и рассказывает, как только что вошла на кухню и застала Стиглица целующимся с кухаркой. Я отнимаю у нее руку – быстро и проворно – и прошу уйти. Снова принимаюсь за работу, мозг дрожит – заклинило, как заевшую поцарапанную пластинку. Я откидываюсь назад, сидя на табурете. Дверь приоткрыта, небо резкого синего цвета, косой луч света на холме до того безупречен, что хочется разорвать его в клочья. Я оставляю все как есть – краску на палитре, кисть на столе. Не навожу порядок, я вся – тугое чувство в груди, натянутое, будто ткань барабана. Иду в направлении дома. На веранде какое-то движение: новые голоса, дети – и я вдруг вспоминаю, что сегодня приезжают девочки Дэвидсон. Элизабет осталась дома и прислала их одних. Я сразу сворачиваю за дом, иду к заднему входу. – Джорджия, вот ты где! – кричит Ли. – Иди сюда, пожалуйста, взгляни на девочек. Они для тебя кое-что приготовили. Я разворачиваюсь и, внутренне сжавшись, иду туда, где маленькие девочки ждут меня в прихожей: в одинаковых платьицах, сандалиях и шляпках. Малышка Сью выступает вперед, приседает в реверансе, протягивает руку и робко произносит: – Здравствуйте, тетя Джорджия. Я быстро и несильно шлепаю ее по щеке. – Не называй меня тетей. Пока я иду к лестнице, за спиной у меня будто рассыпается карточный домик: плач девочки, мягкий голос утешающей ее женщины, потрясенное молчание остальных и эхо четких, решительных шагов – моих. Оставшуюся часть дня я провожу у себя в комнате. Приходит Стиглиц, и я прошу его уйти. Слишком невыносимо давит тяжесть гнева и стыда. И мучает вопрос: «Кто этот человек, которым я стала?» Солнечный свет на стенах едва различим. Тот, кто не рожден для детей. Я вспоминаю эти слова – слова из того лета, когда его секретарша Мэри приезжала со своей двухлетней девочкой. Мы были с ним в кухне одни, и он сказал это. Ты не рождена для детей. И загадочная, умудренная улыбка на его лице. Как ужасна была эта улыбка, мне тогда сдавило горло, он будто заглядывал в будущее, до которого я еще не дожила. В то будущее, в котором мы, как видно, теперь оказались. В тот вечер я сообщаю ему, что уезжаю в Мэн. Историю с кухаркой он отрицает. – Ты готова верить любой ужасной вещи, которую тебе обо мне расскажут. – С чего бы Еве такое придумывать? – Ты в простом флирте видишь то, чего в нем нет и в помине. Меня пронзает вспышка ярости. Я знаю, что он хочет этим сказать. Для него четко разделены любовь и секс, его чувства ко мне и то, что он делает с другими. Я вспоминаю, как тогда, с Бек, видела, что происходит, но ничего не сделала, чтобы это остановить. Но это… Почему-то сейчас мне от этого хуже. Поцелуй. Само по себе это слово – одно из моих любимых, и я не могу избавиться от гнетущего ощущения, что виной всему я сама. Я сделала что-то такое, из-за чего это произошло. С головой у меня не очень, ее разрывают противоречивые мысли. Я провожу рукой по лицу. Слезы блестят. По дороге на вокзал: – Я не застелила постель. – Что? – Постель. Я ее не застелила. – Ничего страшного. – Нет, понимаешь ли, это страшно. Мой голос звучит слабо, откуда-то издалека, голос сыплется сквозь песочные часы, ведь я же еще подумала: надо застелить постель перед отъездом. Но, войдя в комнату, вдруг осознала, что мы не будем лежать в этой постели вместе и он, возможно, будет не один. – Начала застилать, – сказала я, – но так и не застелила. – Джорджия, она совершенно ничего для меня не значила. Между нами ничего не было. – Но для меня это кое-что значит. Когда я возвращаюсь из Мэна, все уже уехали – кухарка-никто и остальные. Мы ведем себя осторожно, он и я. Робко обходим друг друга. Не произносим ни одного резкого слова. Я вынимаю ракушки, которые привезла с собой, и рисую их. Моя палитра изменилась – суровые, почти алебастровые тона – края ракушек четкие, жесткие. Я говорю себе, что это ничего не значит, – то, что он делал и чего не делал. Этому не стоит, нельзя придавать значение. Не важно, было что-то или ничего не было. Меня это не должно заботить. Тело, поцелуй или те ускользающие облака, которые он пытается поймать, носясь по холмам. Не важно, что однажды я бросилась в него как вода в воду. Я иду через двор и нахожу на земле рядом с сараем старую выцветшую серую дранку. Она напоминает мне другую такую же, которую я в детстве снабдила белым парусом и отправила плавать в дождевой бочке. Я приношу дранку наверх в солнечную спальню и кладу на стол рядом с ракушкой. Они будто о чем-то говорят друг с другом – белизна обожженной солнцем ракушки и серость дранки – и я рисую эти формы снова и снова, пока дранка не превращается просто в темноту, ее изогнутый силуэт – будто лепесток очень темного цветка, а ракушка – размытое отбеленное пятно чуть ниже. Я смотрю так пристально и так долго, что сознание начинает смягчаться и зрение – раздваиваться. Они становятся текучими, плывут вместе, эти неживые предметы, смещаются и продолжают смещаться, утрачивать твердые края, постепенно отрешаясь от собственных форм. IV – Я хочу в этом сезоне донести до зрителей нечто новое, – объявляет он как-то вечером. Мы снова в отеле «Шелтон», я отбираю работы для предстоящей выставки. – В каком смысле новое? – спрашиваю я. Он сидит на диване рядом со мной. – Я хочу, чтобы люди, входя в «Комнату», понимали: то, что они сейчас видят, и есть настоящее искусство. Он бросает на меня игривый взгляд. – Я хочу внушать им благоговение. – Ты считаешь, это можно учредить? – Почему бы нет? – Стиглиц, не смеши меня. – Долгие часы тишины. Вот как я это представляю. По понедельникам, средам и пятницам. – Весь день? Никто не придет! – Не весь. Только в определенные часы. Утром. С десяти до двенадцати. – Это означает, что и ты тоже должен будешь соблюдать тишину? Мне доставляет удовольствие вот так нежно, беззлобно его поддразнивать – напоминает то, как все было раньше. – И хрустальный шар, – говорит он. – Нет! – я смеюсь. – Я серьезно, – говорит он. – Я хочу, чтобы люди поняли, что «Комната» хранит дух «291». Это не просто одна из многих галерей в городе и не какой-нибудь затхлый музей. Я хочу, чтобы люди входили и чувствовали нечто особенное, нечто в самом пространстве. Это поможет им испытать на себе влияние искусства. – Не думаю, что людей можно заставить испытывать на себе именно это. – Конечно можно. У рецензий на мои работы начал меняться тон. Стиглицу я об этом не говорю – для него это по-прежнему хвалебные отзывы, и этого довольно, – но сама радуюсь, что эмоциональный вентиль завинчен. Я убеждена, что это произошло из-за интервью Бланш Маттиас и копий, которые я сделала и которые мы до сих пор раздаем в галерее. Для описания моих взглядов и убеждений критики стали включать в тексты некоторые термины и формулировки, которые я использовала в этом интервью. Макбрайд хвалит интеллектуальную палитру моих полотен. Хелен Рид превозносит гигантские крупные планы цветов, фруктов и ракушек. Мамфорд сравнивает мое творчество с Матиссом, хотя и продолжает назойливо писать мою фамилию с одной «ф». Продано шесть картин – в общей сумме на семнадцать тысяч долларов. Я собираю все эти детали у себя в голове: отмечаю, что дела наконец-то идут так, как мне хочется. Критики воспринимают мое творчество на моих условиях, картины приносят деньги, все складывается как надо. Так почему же я не ощущаю этого совершенства? Все как будто немного механическое, словно внутри меня разбилось что-то такое крошечное или между нами чего-то такого крошечного не стало. А может, само мое искусство для меня потускнело. Когда я смотрю на свои картины, мне не вполне нравится то, что я вижу. Ракушки, белые цветы и даже городские пейзажи – пожалуй, в них слишком много контроля. Я спрашиваю, видит ли он это. Говорит, что не видит. Ему нравится элегантность нейтральных оттенков. Хотя цвет – моя сильная сторона, он никогда по-настоящему не верил в эту мою страсть и теперь как будто вздохнул с облегчением от того, что она меня отпустила. Как-то утром в ту осень я лежу одна в постели и обнаруживаю в ткани ночной рубашки маленькую круглую штучку, похожую на стеклянный шарик кукольного размера. Ниточку, собравшуюся в комок. Потом я осознаю, что шарик не в ткани, а под кожей у меня на груди, маленькая твердая сфера, катающаяся у меня под пальцами. От нее не больно. Я показываю шарик Стиглицу, его лицо искажается испугом, когда он тоже его нащупывает, и мне приходится спрятать собственный страх – весь, без остатка, – лишь бы успокоить его. – Это не опухоль, – говорю я. – Это именно она. – Слишком маленькая. Просто какой-то глупый волдырь под кожей. Он все щупает и щупает это место. Он сидит со мной в приемной у врача, совершенно раздавленный. Грызет ногти. Я никогда не видела, чтобы он это делал. – Не волнуйся ты так, – говорю я. – Ты такой милый. Любишь меня. Он поднимает глаза на мое лицо, они необычайно темные. – Люблю тебя? – переспрашивает он. – Ты – моя жизнь . – Альфред, со мной все будет хорошо. Но мои слова до него не доходят, и его страх раскачивает мою собственную дикую панику. Я отвожу взгляд. – Перестань, – прошу я. – Пожалуйста. Мне нужно знать, что все будет хорошо. Нас приглашают. Во время осмотра он сидит на стуле для сопровождающих и постукивает туфлей по полу, пока прохладные знающие пальцы врача проводят осмотр. Я чувствую себя ярдом ткани, разложенной на столе, – неживой, туго натянутой. – Похоже, это оно, – наконец говорит врач. У него строгие голубые глаза. У меня намокают ладони и что-то дрожит внутри – должно быть, сердце, – когда он говорит нам, что придется сделать разрез и достать эту штуку. Стиглиц легко целует меня в веки, и меня укатывают по стерильному, безупречно вымытому коридору «Маунт-Синай» – вонь антисептика, жестоко натертые линолеумные полы, решительные деловитые медсестры в больничных белых одеяниях. Я закрываю глаза, чтобы снова почувствовать сухое касание его губ, скользнувших по моим векам, пока эфир погружает меня куда-то вглубь, комната сужается до крошечного круга света, разум очищается от всего лишнего. Киста доброкачественная. Но требуется время на восстановление, боль такая сильная, что я не могу поднять руки. Даже сесть почти не получается. – Они так глубоко разрезали, – шучу я, когда он приходит проведать меня в больнице. – Ты что, сказал им, чтобы они отсекли кусок моего каменного сердца? Такой черный юмор ему не по душе. Боль мучительная, даже после того, как меня уже выписали домой. Форма груди изменилась, кожа вокруг швов сморщена, разрез – длинный и синий. Он от меня не отходит. Вызывается менять повязку. – Ты же не умеешь, – подтруниваю я над ним и изгибаюсь, чтобы самостоятельно отодрать марлю. Дергаюсь от боли. Боль такая острая, будто гвоздь вогнали между ребер. Вскрикиваю. – Любимая, – произносит он, опуская меня обратно на подушку. Он осторожно удаляет повязку, накладывает на рану свежий слой мази и накрывает новым куском марли. Вытряхивает маленькую белую таблетку из бутылочки на прикроватной тумбе и протягивает мне стакан воды. – Что тебе принести? Книг? Бумаги? Хочешь порисовать? Болит не сильно? Обязательно говори до того, как станет невыносимо. Я смеюсь. – Невыносимо для кого из нас? – Ты права, – говорит он. – Мне нестерпимо видеть, как ты страдаешь. Однажды он проводит весь день в кресле у моей кровати, читает мне вслух «Тара» Шервуда Андерсона. Он то приходит, то уходит, приносит тарелки с нарезанным апельсином, крекер, горячий суп и чай. Так приятно ощущать эту близость, тихий огонь, который снова дрожит, нежный и спокойный, как прежде. Даже когда он уезжает в галерею, каждый час звонит проведать, как у меня дела. Открытие выставки в том январе я пропускаю. Боль по-прежнему слишком острая, я едва могу стоять на ногах. Он присылает к нам домой Розенфельда с цветами. Розенфельд только вернулся с юго-запада и, пока мы сидим в гостиной, без конца рассказывает о дикой красоте Таоса [19] . – Там сейчас так много художников, и писателей тоже. Городок превращается в культурную Мекку. – Я слышала, там всем заправляет Мэйбл Додж Лухан. – Ты с ней знакома? – Один раз виделись. Я не прибавляю, что в тот раз она показалась мне более крупным женским контрапунктом Стиглица – она тоже перемещала людей в пространстве, приваживала важных и все в таком духе. – Хотел бы я увидеть, что бы ты там написала, – говорит Розенфельд. – Там такие сильные цвета и свет. – Действительно настолько восхитительно, как утверждает Марин? – Абсолютно. Тебе бы там очень понравилось, Джорджия. Как никому другому. – Жаль, что именно сейчас я даже до кухни еле-еле добираюсь. Он смотрит на меня своими мудрыми печальными глазами. – Мне это место сразу напомнило тебя. Что-то такое в тебе, до чего никому не дотянуться. Я стряхиваю с юбки надуманные крошки и говорю, что это очень мило с его стороны и, возможно, когда-нибудь я наберусь сил для путешествия и съезжу туда. Я люблю путешествовать и только и мечтаю о том, чтобы когда-нибудь вытащить Альфреда из Манхэттена и привычной колеи озера Джордж. Он улыбается. Добрый друг, Толстяк. Он любит нас обоих и знает Стиглица со всеми его недостатками лучше всех, не считая меня. Когда он уходит, я продолжаю об этом думать. Раньше я часто говорила Стиглицу, что мне очень не хватает такой земли – с открытыми равнинами и по-настоящему большими просторами, – но у него в ответ всегда что-то такое странное делалось с лицом, что я перестала об этом говорить. Джон Марин ездит в Таос уже много лет, а прошлым летом и Стрендов туда тоже выманила пышнотелая и буйная стихия по имени Мэйбл Додж Лухан, девушка из богатой семьи, вышедшая замуж за большевика и большую часть жизни пытавшаяся изжить свое буржуазное детство. Бек, которую я постепенно начинаю прощать, рассказывала мне, что это совершенно потрясающее место и, пока они были там, она ощущала невероятное спокойствие и полную отрешенность вообще от всего. Мне знакомо это западное небо. Иногда, когда я рисую в одиночестве, приподнимается завеса, и я позволяю себе мысленно вернуться назад. Вспоминаю, как гуляла в лучах красного солнца по каньону, пока не наступала ночь. Как ложилась на обожженный солнцем жесткий песок пустыни и смотрела вверх на звезды, которые сыпались на меня дождем из крошечных серебряных пуль. Тогда мне больше ничего не было нужно – лишь чувствовать рев бесконечности внутри конечной себя. Временами казалось, что этот голод, который я когда-то испытала, невозможно вынести, что границы кожи не могут его вместить. Мне очень этого не хватает. V Он рассеян – я замечаю и списываю это на то, что я больна и лежу в постели, но тут он замечает, как бы между прочим, что в «Комнату» возвращается Дороти Норман – молодая жена того самого Сирса, наследника Sears, Roebuck and Company. – Ты, может, помнишь, – говорит он, – это ее так бесцеремонно, я бы даже сказал грубо, прогнал своим пренебрежительным комментарием Луис Калоними, когда она впервые туда зашла. – Нет, не помню, чтобы ты мне об этом рассказывал. – В ноябре у нее родился ребенок, – продолжает он. – И на прошлой неделе она заглянула к нам по пути на какую-то встречу. Она хочет включиться в работу. Сказала, что будет счастлива делать для нас что угодно: быть администратором на мероприятиях, просматривать почту, отвечать на звонки и так далее. – Для нас ? – уточняю я. – Тебе обязательно нужно с ней познакомиться. Ты поймешь, что я имею в виду. Она необыкновенно наивна. Никакой пресыщенности, какая порой бывает у богачей. На следующей неделе она ужинает со Стрендами. – А как же ребенок? – А что ребенок? – Ребенка она просто оставит одного дома на целый день? Он пожимает плечами. – Это не мое дело. В начале февраля, спустя полтора месяца после операции, я чувствую себя достаточно окрепшей, чтобы накинуть простое черное пальто. Опираясь на его руку, я иду взглянуть на собственную выставку. Там я впервые знакомлюсь с Дороти Норман. Она моложе его дочери, но напоминает мне его жену Эмми, о которой я, похоже, всегда буду думать как о его жене. Та же сдержанная любезность. Девичьи щечки и взгляд трепетной лани. Стиглиц, в своем любимом твидовом костюме, представляет нас друг другу и среди прочих фактов, которые он мне уже сообщал, говорит, что миссис Норман состоит в Союзе борьбы за гражданские свободы. – Не лучше ли бросить эту ерунду и начать поддерживать Партию женщин? – Меня больше интересуют другие проблемы, – отвечает она с милой улыбкой, но я вижу, что губы ее напряжены и в нарисованной губной помадой линии такая холодность, какой я никак не ожидала. Странная дрожь пронзает грудь, и из-за напряжения рана отзывается резкой болью. В ту весну мне кажется, что, когда бы я ни пришла в «Комнату», Дороти Норман всегда там: отвечает на звонки, читает старые выпуски Camera Work, делает записи, пока Стиглиц отвечает на вопросы, голова склонена – кажется, еще чуть-чуть и она падет перед ним на колени. Он говорит, она хочет написать о нем книгу. Она умоляла, чтобы ей позволили бывать здесь, и он сказал, что она может приходить когда пожелает. Она начинает проникать в ближний круг – Доув, Хартли и Стренды. Похоже, только Розенфельд не рвется иметь с ней дела. Но я вижу взгляды, которыми они обмениваются при упоминании ее имени, вижу, как они избегают моих глаз. Обстановка накаляется. Когда я заговариваю об этом, Стиглиц напоминает мне, что спустя неделю после знакомства со мной она любезно сделала пожертвование в размере ста долларов в наш общий фонд по оплате аренды, более того, она еще и спросила, не сможет ли он одолжить ей камеру – сделать фотографии рабочих моментов моей выставки. – Под твоим руководством. – Что ты имеешь в виду? Она замужем, у нее ребенок. – Которого она оставляет дома с нянькой. – Ты так холодно о ней отзываешься, – говорит он едва ли не с упреком. – Как и обо всех других подхалимах. Он устремляет на меня гневный взгляд. Мы завтракаем в ресторане отеля. Передо мной на тарелке – вареное яйцо с тостом и апельсин. – «Комната» дает ей ощущение цели. – Меня это не интересует. – Она очень волнуется, когда ты рядом. Говорит, ты смотришь на нее как-то странно. Я не отвечаю. – Ты могла бы быть добрее. Просто она молодая и старомодная. Жалеет, что ты не называешь себя миссис Стиглиц. – Поскольку сама она – миссис Норман, мое имя ее вроде бы беспокоить не должно. Мы умолкаем, и он намазывает тост тонким слоем масла. Я разрезаю яйца на две половинки, потом – на четвертинки, потом и эти четвертинки тоже разрезаю. Я ем их медленно, наблюдая за собственными пальцами, удерживающими вилку и нож. Я могла бы спросить у него, не за ее ли деньгами он охотится, но мое сердце знает его уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что дело не в этом. Она мне не нравится, это правда. Не нравится ее пышущая юношеская радость. В пансионе в Вирджинии я знала несколько девочек такого же толка: утянутые талии, широко распахнутые сверкающие глаза, платья с оборками и рюшами – они сбивались в группки и хихикали. Однажды вечером, перед сном, я украла из кухни лук, потом поймала на птичьем дворе и зарубила курицу и сварила ее в дровяной печке в общей спальне девочек. С тех пор все они смотрели на меня с благоговением. Я так и осталась для них странной и непонятной, но я научила их играть в покер, и их восхищала моя смелость. Незадолго до выпуска я иллюстрировала классный альбом – рисовала тушью картинки и непочтительные карикатуры, а они тем временем только и говорили, что о парнях, за которых выйдут замуж. – А ты, О? – спросила моя подружка Сюзан. Я рассмеялась. – У меня не будет той жизни, на которую вы тут подписываетесь. Я все отдам ради искусства. Я съедаю последний кусочек яйца. – Джорджия, ты только послушай, – говорит Стиглиц. Он читает вслух объявление в Times о том, что художник Джон Слоун продал тридцать две картины за сорок одну тысячу долларов коллекционеру, пожелавшему остаться неназванным. – Неназванный коллекционер, – говорит он. – Неназванный. Похоже на полнейшую чушь – кто станет платить за тридцать два Слоуна? Я отодвигаю тарелку с яйцом и тостом и начинаю резать апельсин. Это ее мягкость так его увлекла, ее придыхание и простодушие в голосе. Я не осознаю, что порезалась, пока кровь не начинает течь тонкой струйкой, похожей на вену. Порез небольшой, но глубокий. Я бросаю нож и чувствую, как въедается в рану кислый сок. Стиглиц отрывается от газеты. – Господи! – он бросается ко мне. – Что ты с собой сделала? Спустя несколько недель он сообщает прессе, что анонимный коллекционер из Франции приобрел шесть моих холстов с лилиями за двадцать пять тысяч долларов. The New York Times публикует эту новость. Другие журналы тут же ее подхватывают и на все голоса распространяют: «Бывшая сельская учительница, которая до сих пор собирает волосы в строгий пучок, становится сенсацией 1928 года!» Когда нас спрашивают о сделке с французским коллекционером, Стиглиц разыгрывает изумление. – Просто невероятно, – говорит он по телефону репортеру, который звонит с просьбой об интервью. – Да, конечно, я взволнован, но в то же время не сказать, чтобы сильно удивлен. В конце концов, эта сумма – то, чего ее живопись действительно стоит. В Европе это понимают. О’Кифф – это ведь воплощение современного американского искусства. И эта покупка лишь подтверждает то, что многие из нас знали всегда. Он в своей стихии. Я вижу, как он из ничего выстраивает новую правду. Я наблюдаю за ним: как он кивает, слушает, прижимая телефонную трубку к уху, и на лице – ни тени сомнения: он точно знает, что делает. – Да, конечно, – говорит он. – Шестнадцать тридцать, в среду. Мисс О’Кифф будет счастлива с вами познакомиться. Здесь, в наших апартаментах в «Шелтоне». Я предупрежу о вашем визите администратора на стойке внизу. Я тяжело переношу тяжесть славы. Но известие об этой сделке произвело тот самый эффект, на который он и рассчитывал: меня забросило на новые высоты, а его утвердило в статусе провидца. Он понимал, чего я стою, прежде, чем это понял весь мир. Он договаривается об интервью, а я составляю список срочных и необходимых дел. Сколько же суеты в этой его затее. Я отношу наши туфли в «Слейтер», а его накидку – в чистку в «Баррет энд Нефьюс»; я ищу в «Мейсис» синие чашки, которые мне понравились, но, похоже, их раскупили; и заказываю в «ОФС» рамы. Когда журналист из Sunday Magazine приезжает к нам в «Шелтон», я обнаруживаю, что лицо у меня превратилось в неподвижную маску. Я едва могу улыбнуться. Сижу, отвечаю на вопросы и пытаюсь преуменьшить пресловутую заоблачную цену. – Но это правда? – спрашивает он, по-змеиному делая выпад вперед. – Двадцать пять тысяч долларов! – Это правда, – отвечаю я поспешно. – Но вот представление о том, что можно в один прекрасный день проснуться художником, – неправда. Было очень много картин, много лет тяжелого труда и тяжелого опыта. В тот вечер, когда Стиглиц возвращается домой, я в спальне пишу письмо Кэтрин. Я уже собираюсь встать и пойти его встречать, но что-то меня останавливает. – Привет! – слышу я, и он появляется в дверях. – Как прошло интервью? Я кладу ручку. – Кто-нибудь разведает, – говорю я. – Разведает о чем? – Что это жульничество. – Картины проданы совершенно легально. Мне приходит в голову Митчелл Кеннерли с его трубкой, английским акцентом и редеющими волосами, который по горло в долгах. В январе ему пришлось продать Галереи Андерсона, и план у него теперь только один: выкупить все обратно после женитьбы на богатой европейской любовнице. – У Кеннерли нет двадцати пяти тысяч долларов, – говорю я. – Его невеста хочет картины. – Она их никогда не видела. – Он подписал контракт. Ты подписала контракт. Ежеквартальные выплаты. Он еще не снял пальто. Я замечаю, что одна пуговица вот-вот оторвется, большая, круглая и блестящая пуговица – висит на ниточке. Я вспоминаю, как на днях мне пришлось пройти двадцать кварталов, чтобы найти именно такую рубашку и галстук, какие он хотел. Точно такие же, как его старые рубашка и галстук. Когда я указала ему на обтрепавшийся воротник и невыводимое пятно на галстуке и предложила купить новые, ему чуть не сделалось дурно. Ему невыносимо расставаться со старыми вещами. Это было бы смешно, если бы мне не пришлось обегать полгорода в безумных попытках заменить старые вещи точно такими же. Как-то в детстве я нарисовала картинку. На ней был взрослый человек, но у меня-то рука была еще совсем детская, и человек мне никак не удавался: там, где нужно было, чтобы он был прямым, он сгибался, а там, где хотелось его согнуть, – оставался прямым. То, каким он выходил на бумаге, совсем не соответствовало моей задумке, и в итоге мне не оставалось ничего другого, как просто немного иначе повернуть лист. VI Однажды июньским вечером он поскальзывается и падает: повреждает спину. Еле-еле доходит от такси до кабинета врача. Ночью неуклюже пытается стащить с себя нижнее белье и разрывает сухожилие на руке. Теперь он весь в перевязках, пластырях и шинах. Я говорю ему, что надо побыть в городе, пока ему не станет лучше, но он твердит, что хочет на озеро, и ковыляет к поезду, навалившись на меня всем весом. Пространство между нами вязкое, искаженное. Мелкие ссоры – не серьезнее, чем обычно, но мне труднее от них отмахнуться. Препирательства по поводу двери в ванную, по поводу дождя, по поводу боли в сорванной спине и по поводу того, что ему следует с этим делать. Во мне ничто не рождается и не движется. Никаких новых форм. Я пишу то, что знаю, – то, что безопасно. Каллы. Розы. Персик в траве. Но цвета выходят плоскими, у них нет плоти. Посреди второй картины персика я осознаю, что нахожусь в каком-то невнятном, странно вывернутом месте, я цепляюсь за края, за геометрический порядок такого пространства, где чувства – это формы. У меня дрожат руки. Я закрываю глаза. Внезапный удушающий страх, и негде его выразить. «Джорджия, ты у нас самая сильная», – говорили мне родители. Боец. А вот уже и слезы защипали глаза, выступили помимо моей воли. Однажды ранним утром, в пять часов – мы всегда называли это «наш час» – я перебираюсь из своей кровати в его, прижимаюсь к нему всем телом. – Мне тебя не хватает, – шепчу я. – Я же здесь. – Но мне тебя не хватает. Он вздыхает. – Джорджия. Почему ты несчастна? Я сглатываю и избегаю его взгляда, печаль проваливается глубоко внутрь. Он прижимает меня плотнее и гладит по спине, как будто я котенок или ребенок. Раз, другой. Я слегка отстраняюсь, он опять вздыхает, и мы лежим вот так, врозь, и солнце встает за окном. Десять лет назад в этом месяце я приехала на озеро впервые. За завтраком он указывает мне на то, что я налила ему какао в неправильную чашку, я достаю другую – но и эту он тоже отвергает. – Пожалуйста, выбери себе чашку сам, – спокойно говорю я. Я освобождаю сушилку, убираю приборы, раскладываю вилки к вилкам, ножи к ножам. Чувствую спиной его взгляд. Тут он встает и начинает рыться на полках в поисках чашки, которая его удовлетворит. Я продолжаю раскладывать приборы. Когда я заново наливаю ему какао, он говорит, что перед отъездом из города искал бумагу для паспарту, потому что подарил миссис Норман одну из своих фотографий с облаками, и как же досадно, что той бумаги, которую он хотел, ни в одном магазине не было в наличии, и где ему теперь, как я полагаю, стоит ее искать? – Ты подарил ей один из «Эквивалентов»? Он не мигая смотрит на меня. Я смотрю на него. – Не в этом суть, – говорит он. – Нигде не продают бумагу для паспарту старого типа. Ни у кого ее нет в наличии. Мы все зависим от милости считающих выгоду производителей. Что-то глубоко внутри меня переворачивается вверх ногами. Он так дорожит этими облаками – говорит, что это не небо на фотографиях, а сама жизнь. Я совершенно раздавлена – не самим фактом подарка, а тем, как небрежно и будто между прочим он сообщил мне это, как будто не удар нанес, а так, бросил несущественную мелочь. Я размешиваю какао. И, когда протягиваю ему, пальцы не удерживают ручку и чашка падает – комочки какао, керамика. Повсюду обломки. VII Я хочу уехать. Планирую поездку в Висконсин в июле – проведать Кэтрин и ее семью. По дороге заеду в Чикаго к брату Алексиусу с женой и их новорожденному малышу. – Поехали вместе, Стиглиц. Первый теплый день на озере, цветет сирень. Воздух насыщен ее терпким ароматом. Мы сидим на веранде. Он вклеивает в альбом газетные статьи о выставке, как и каждый раз после очередного показа. – Поехали вместе, – повторяю я. Он качает головой. – Я слишком стар для таких путешествий. – Шестьдесят четыре – это еще не старость. Он смотрит на меня, мне трудно интерпретировать этот взгляд, а потом возвращается к своему занятию: вырезает, прижимает, переворачивает страницу. Я нанимаю домработницу, Маргарет Проссер из деревни, чтобы о нем заботилась. Он отвозит меня на станцию. Сумки собраны, наличные деньги убраны в денежный пояс. Он целует меня, и я сажусь в вагон. Нахожу свое место. В окно мне видно, как он стоит между станционными столбами. Черный треугольник плаща внутри белого треугольника столбов. Его глаза находят меня, такое знакомое пронзительное сияние, поезд дергается, с усилием тянет, и мы начинаем движение. Стиглиц становится все меньше, глаза постепенно растворяются у него на лице, и вот он уже лишь крапинка, исчезающая в черном силуэте станционной двери у него за спиной, и машет его рука. Отъехав на полстраны, я плачу. Сижу, отвернувшись к окну, пока платок не промокает насквозь. Алексиус встречает меня в Чикаго на вокзале Юнион. Война его состарила. Он отвозит меня в Институт искусств, потому что я хочу увидеть собрание Бартлетта [20] – полотна Моне и несколько вангоговских. Я поражена завитками цвета у Ван Гога и тем, как из быстрых взмахов краски, мазок за мазком, он выстраивает более крупные дуги подвижного света, ветра и воздуха. В полдень Алексиус за мной возвращается, и мы едем в больницу взглянуть на новорожденного младенца и жену Алексиуса Бетти. Они втроем образуют такое чудесное созвездие, у меня при взгляде на них теплеет на душе. Младенец – на руках у брата. Крошечная голова покоится в его ладони. У Алексиуса лицо измученное, грустно видеть, что из него будто выкачали саму жизнь, вот только глаза вспыхивают каждый раз, когда он опускает взгляд на ребенка. – Какая хорошенькая, – говорю я. – Такая незамысловатая вещь – все эти крошечные пальчики, правда? Повезло вам. Брат смотрит на меня. Возможно, уловил в моем голосе затаенную грусть. – Ты всегда заботилась о нас, когда мы были маленькими, – говорит он. Я смеюсь. – Да, можешь себе представить? – Ты была очень хорошей старшей сестрой, Джорджия. Он везет меня обратно на станцию и сажает в поезд, который едет на запад, в дикий край. В вагоне-ресторане я заказываю себе яйцо пашот. Все пассажиры играют в карты. Когда я приезжаю в дом Кэтрин в Портидже, меня уже дожидаются письма Стиглица. Так странно видеть их там. Мы с Кэтрин идем прогуляться к реке вместе с ее дочкой, тоже Кэтрин. Переходим мост, и Кэтрин-младшая, которой в ее пять лет не свойственна робость, переплетает свои крошечные пальчики с моими, и мы гуляем по лесу на противоположном берегу. После обеда я ложусь на тахту на веранде, а когда просыпаюсь, обнаруживаю девочку лежащей рядом со мной. Она спит, и ее личико так напоминает мою сестру, и одновременно в них обеих угадывается сходство с нашей матерью, как будто это новое крошечное создание – копия того, чем мы были когда-то, а я – воздух вокруг нее, который она то вдыхает, то выдыхает. Я смотрю, как она дышит, как поднимается маленькая грудная клетка, медленно и ровно. Он в тысяче миль от меня. Колышет ли ветер летнюю зелень лугов на холме? Долетает ли он до веранды, чтобы коснуться его лица? Остановится ли он на секунду, почувствует мое присутствие в этом нежном порыве ветра? На сердце у меня тяжело. Кэтрин, с детства чувствительная, замечает это. – Что тебя беспокоит, Джорджия? – спрашивает она, когда как-то утром мы встаем позже обычного и болтаем на кухне. – Просто все стало непросто. – Со Стиглицем? – Да. Даже он бывает непростым! – смеюсь я. Она смотрит на меня, не смеется, ее глаза, темные и ласковые, вглядываются, изучая. – Дело ведь не только в этом, да? – спрашивает она. – Другая женщина? У меня внутри что-то замирает. Я качаю головой. – Как бы мне хотелось, чтобы все было настолько просто. – Неправда, – говорит она. Когда мы росли, младшие всегда старались мне подражать. Я единственная всегда знала, кто я и чего хочу. Сейчас я вспоминаю об этом, когда смотрю на сестру с ее Кэтрин-младшей – на безграничную радость в ее глазах всякий раз, когда она видит веселую мордашку дочери. Когда я думаю о нас, пятерых сестрах, то вижу, как наши жизни начали обретать свои направления, становиться теми жизнями, которые нас ждут. Анита – общительная, элегантная, богатая. Ее муж Роберт – финансист. Этой весной Анита купила одну из моих цветочных картин, белую лилию на красном фоне, – и хвастается гостям, когда устраивает приемы. Клаудия и Ида, которые теперь обе работают медсестрами, посвятили себя несравненному удовольствию, которое доставляет забота о других. И Кэтрин. Милая добрая Кэтрин одна из нас пятерых была одарена этой добродетелью – быть женщиной в самом истинном и самом благородном смысле этого слова. Она – единственная из сестер, кому я иногда завидую. Жизнь Кэтрин больше всего похожа на ту, которая, как мне порою кажется, могла бы быть и у меня. Ту жизнь, возможность которой я упустила. В своих письмах он называет меня дорогой беглянкой и своей далекой . И как всегда – любимой . И я, как всегда, читая его письма, чувствую, как у меня внутри пробегает что-то теплое и нежное. Он пишет о новостях на озере – меняют трубы, роют траншеи. Он покрыл некоторые фотографии новым слоем эмульсии и заново их подретушировал, хотя я ретуширую гораздо лучше, чем он, – так он пишет. Он пытался читать Шоу, но настроение не то, поэтому переключился на «Дао» Лао-цзы. «Я счастлив за тебя, счастлив, что ты наконец отправилась туда, в свою Америку, в точку своего начала, – но в то же время мне грустно. Иногда я думаю – и мысль эта убийственна, – что ты была легче, когда пришла ко мне, что жизнь здесь со мной никогда не давала тебе всего того, чего тебе хотелось. Я никогда не давал тебе всего, чего тебе хотелось» . Я отрываю взгляд от письма. Я сижу на диване у окна. Кэтрин готовит ужин. Я чувствую запах жарящейся картошки и чуть менее яркий – запеченной ветчины. За окном опускается ночь, и мое лицо проявляется в длинном окне – лицо более взрослое, на нем лишь отголоски той девушки, которая приехала к нему, с темными волосами, туго стянутыми на затылке, – так я их тогда носила. Он любил их распускать. Я помню. В те первые годы, что мы были вместе, ему нравилось, как они ниспадают, когда я была на нем сверху ночью в постели в маленькой студии с оранжевым полом, волосы укрывали нас тонкой черной сенью. Я перечитываю письмо заново, как будто, если читать его снова и снова, я смогу найти путь назад. Наконец складываю его и убираю. Я говорю Кэтрин, что хочу съездить посмотреть на ферму, где мы выросли, и написать там какой-нибудь сарай. Мы укладываем в машину холсты и краски и отправляемся все втроем – я, сестра и Кэтрин-младшая. Все изменилось, несколько знакомых ориентиров исчезли, дороги стали шире, чем в моем детстве. На полпути я понимаю, где мы. Какое-то время мы едем через болотистую местность с огромными ивами по обе стороны дороги. Маленькая Кэтрин в восторге, она хлопает в ладоши и прижимается лицом к стеклу. Деревья толстые, высокие и зеленые. Кэтрин не сводит глаз с дороги. – О чем ты думаешь? – спрашиваю я. – Ты счастлива с ним? Я отвечаю не сразу. – Счастье никогда не было моей главной целью. – В браках бывают взлеты и падения. Они меняются. И перемены эти могут быть трудны. Ты будешь счастлива снова. – Кэтрин, это больше, чем счастье. Счастье – это лишь часть. Мы едем мимо просторных полей с поспевающим желтым зерном и валками скошенного сена. Едем мимо загорелых мужчин за работой. Едем до тех пор, пока я не нахожу подходящего сарая. Он глубокого красного цвета – цвета самой жизни, с острой крышей и каменным фундаментом. Скотный двор окружен перекладинами белой изгороди. Кэтрин-младшая уснула, свернулась клубочком вместе с розовым одеяльцем и куклой. Кэтрин идет поговорить с фермером. Я достаю краски. Когда сестра возвращается в машину, она достает книгу – почитать. – Нет, – говорю я, передаю ей дощечку и кисть. – Рисуй тоже. Она смотрит на меня в изумлении. – Я не рисую. Только ты и Ида. Я – нет. Я не отвечаю. Наконец она тянется за дощечкой. Мы какое-то время работаем, и тут она говорит: – Выходит не так, как я это вижу. – Это не так уж и важно, – говорю я. – Пиши то, что чувствуешь по отношению к этому сараю. Маленькая Кэтрин просыпается и идет бродить по полю. Она наблюдает за стрекозой. Когда все готово, я ставлю наши картины рядом, ее и мою. При взгляде на картину сестры у меня перехватывает дыхание – такая скромная и нескладная чистота, ни тени смущения, голый неприукрашенный сон. – Как красиво, – говорю я. – Перестань, Джорджия. – Я серьезно. Твоя мне нравится больше, чем моя. – Я в последний раз кисточку держала в руках, когда мне было девять лет. Ты слишком добра! – Разве я когда-нибудь говорила что-нибудь просто из доброты? Она смотрит на меня, потом снова на картину. Моя – чище, сильнее, но в ее маленькой работе видна жизнь как она есть – когда-то я тоже это знала, в ней что-то пульсирует – раньше это было и у меня. – Посоветуй мне что-нибудь, – говорит она. – Когда ты уедешь, я попробую еще раз. Что бы ты сделала, чтобы ее улучшить – или если я попытаюсь нарисовать все заново? – Я оставлю тебе кисти и краски. И ты во всем разберешься сама. VIII В ту зиму мы никуда не ходим по вечерам. И гостей не принимаем. Сидим вдвоем в своих апартаментах в «Шелтоне». Мы переехали в номер побольше на тридцатом этаже. Каждый день он ходит в «Комнату» – готовится к выставке Марина, которая открывает этот сезон. Моя начнется в феврале 1929-го. Я перебираю свои работы, и меня охватывает ужас. Показывать особенно и нечего. На открытие я прихожу в огненно-красной накидке. Лилии, городские пейзажи, листья с рваными краями и абстракция «Алексиус» с безудержным небом, вспененным облаками, которую я написала в честь брата, когда родился его ребенок. Дороти Норман здесь. В обтягивающем черном платье она буквально сияет, и в лице ее – что-то глубокое и мягкое. Я вижу, как вскидывает она на него глаза, когда он просит ее с чем-то помочь, как быстро она отзывается. Мне ненавистна эта мысль. Мне ненавистен он, приведший ее сюда, не понимающий или не задумывающийся над тем, чего мне это стоит. Ночью, когда мы раздеваемся перед сном, я вызываю его на разговор. То, что они любовники, он отрицает. Утверждает, что их отношения абсолютно невинны. – Ты влюблен в нее? – Конечно, нет! – резко отвечает он. Я встречаю его взгляд с таким спокойствием, которое прежде мне было бы не под силу. – Не начинай опять, Джорджия, – говорит он, уже озлобленно. – Не перекладывай это на меня. – У меня никого нет, кроме тебя. Никогда никого не было. Я смотрю на него. Это неправда. Бек. Кухарка. Может, были и другие. Конечно, он мною манипулирует, используя слова «никогда», «никого кроме», но все-таки я знаю, что он каким-то образом убежден, что никогда меня не предавал. Я знаю, как он это видит: все эти другие женщины, эти увлечения, совершенно несущественны в сравнении с тем, что значу для него я. И иногда мне просто хочется встать в этот просвет – в эту убежденность, которая в его представлении делает все настолько чистым и честным. Картин продается не много, но по большей части критики по-прежнему в неописуемом восторге. Похоже, они не чувствуют того, от чего я решила отказаться. Я недовольна тем, что создаю. Формы, которые я пишу, слишком безопасны. Им недостает дерзкой силы и свободы моих ранних работ, и меня вдруг осеняет, что с тех пор, как он показал всем мои фотографии, в моей живописи появилось какое-то новое качество. Как будто я все время пытаюсь избавиться от ярлыков, которые на меня навесили он и остальные мужчины. Я помню, какой это был решительный момент, когда я осознала опасность, которой подвергну себя, если выпущу во внешний мир абстрактную, ничем не сдерживаемую форму. Если в моем творчестве была бы хоть какая-то загадка, ее бы прочли неверно, свели к тому, что я женщина, сделали бы из нее сенсацию и объясняли тем, что я отличаюсь от мужчин. Поэтому я стала создавать приземленное. Писать вещи, у которых есть название. Листья. Деревья. Цветы. Громкие цвета – да, но с четко очерченными линиями, необходимой долей глянца и сдержанности. Больше не из-за безудержной внутренней потребности, а лишь для того, чтобы ответить им. Никто, похоже, этого не замечает, и мне это кажется любопытным – всего лишь любопытным, а не разрывающим сердце, как должно бы. Таким, будто это происходит не со мной. Однажды вечером он возвращается домой поздно, я наклоняюсь поцеловать его перед сном и чувствую ее запах. Духи. Едва уловимый, сладковатый и глянцевитый аромат секса. Я отшатываюсь. – Что опять такое? – спрашивает он. – Не ври мне. Он смотрит мне в глаза. – Мне не о чем врать. – Стиглиц, прошу, не надо. Я знаю, чем ты с ней занимаешься. – Прекрати. – Все плохо и неправильно. Не делай вид, будто это не так. – Джорджия, я так устал, – говорит он со вздохом. – И важен всегда только ты один, да? Он отворачивается от меня, садится и снимает носки. Мы ссоримся все чаще и чаще. Достаточно бывает какой-нибудь мелочи. Он обвиняет меня в том, что я совсем не бываю в «Комнате». – В твоей гостиной? Он приходит в бешенство, когда я так ее называю. Я говорю ему, что хочу взять очень большой перерыв в выставках. Он просит не смешить его, но в глазах – страх. – Это исключено, – говорит он. – Потому что у тебя там все только на моих выставках и держится? Это тебя беспокоит? Он долго смотрит на меня. – Джорджия, ты рождена для того, чтобы заниматься искусством. А твое искусство рождается для того, чтобы его видели люди, потому что оно им о чем-то говорит. Вот что меня беспокоит. Это и правда, и неправда – он, как всегда, жонглирует словами, ни за что не ухватишься. IX В «Шелтоне» селится леди Дороти Эжени Бретт [21] . Довольно знатная английская дама с огромным серебряным слуховым рожком, который она называет «Тоби», и я не могу устоять перед ее обаянием. Она тащит нас со Стиглицем к себе в апартаменты взглянуть на ее картины – «Церемонии» – и пытается уговорить Стиглица устроить ей выставку. – Надо будет подумать, – уклончиво отвечает он. Когда я упоминаю, что подумываю летом съездить в Европу, она тут же вмешивается и своим надменным тоном английской дамы заявляет, что вместо Европы я должна поехать в Таос и побывать в вотчине Мэйбл Додж Лухан. – Все мне только об этом и говорят, – отвечаю я. – Было время, Мэйбл каждый год приглашала Альфреда. Леди Бретт разворачивает «Тоби» в сторону Альфреда и спрашивает: – И как вам там понравилось? – Я не ездил. – Господи, да почему же? Он бормочет что-то о сердце и высоте над уровнем моря. Она просит: будьте так любезны, говорите погромче, – и на этом все заканчивается. Но позже в том же месяце, увидев на выставке в «Комнате» новые фотографии Таоса, сделанные Стрендом, я принимаю решение. Я рассказываю Бек о том, что хочу поехать. – Обязательно, – говорит она. – Тебе там очень понравится. Мы вместе обедаем. На ней белая рубашка, небрежно расстегнутая у горла, в уголке рта сигарета, – гангстерский вид, который она любит иногда на себя напустить. – Я попрошу Пола с ним поговорить. – Я сама с ним поговорю. – Тебе бы это пошло на пользу, особенно сейчас, когда… – Она умолкает, не договорив. Я хмурюсь. Миссис Норман. Все знают. – Извини, – говорит она. – Какая глупость, – говорю я. Это и в самом деле глупость и ерунда. Это его помешательство на хорошеньких молоденьких штучках. Но в то же время эта глупость отвлекает, изводит и унижает – и я постоянно думаю, что мне бы в самом деле лучше на время уехать и дать этой истории идти своим чередом. – Мужчины ужасны, – говорит Бек. – Я просто хочу выбраться из-под этого. Хочу начать делать что-то новое в живописи. – Давай Пол с ним поговорит. – Она затягивается, и сигарета мерцает в сумерках. Нет, говорит он, и я потрясена. Ни в коем случае. Джорджия сейчас слишком слаба, чтобы предпринять такое путешествие. – Вот что он ответил Полу, – рапортует Бек. – Слаба? – спрашиваю я, когда он приходит домой. – Да ты ведь постоянно говоришь, что не хочешь больше выставок. – А, так вот из-за чего у нас все идет прахом? Неловко в этом признаваться, но я испытываю глубокое удовлетворение, когда вижу, какой эффект произвели на него мои слова. – Ты должна сосредоточиться на работе, – говорит он, правда, уже с меньшей уверенностью. – Эта поездка пойдет на пользу моей работе. – Я думаю, сейчас не самое подходящее время. – А я думаю, не тебе решать, что для меня подходящее, а что – не подходящее. Повисает молчание. Холодное, резкое, непривычное. Они все дружно принимаются его убеждать. Мой дорогой Толстяк, леди Бретт, Пол и Бек и даже Хартли. Подумай о картинах Джорджии, говорят они. Нигде больше она не найдет такого света и таких видов. Вспомни ее ранние работы – как она писала небо в Техасе, вспомни ее акварели из «небесного пасьянса», который ты до сих пор повсюду с собой таскаешь. Там столько всего, чем она сможет вдохновляться. Под их давлением он постепенно сдает позиции. Но окончательно передумывает в пользу поездки только после того, как Бек предлагает составить мне компанию. – Я сказала ему, что буду за тобой присматривать, – говорит она, и ее серые глаза горят победоносным огнем. – Буду тебе нянечкой. – Надеюсь, нянечкой как в больнице, а не той, которая воспитывает, – говорю я. – Той, которая немножко шпионит. Я фыркаю. – Представляешь, как было бы замечательно, если бы я затеяла что-то такое, за чем стоит шпионить? Она смеется. – Он знает, что ты станешь держать меня в узде, – говорю я. – Именно. Ты у меня закуришь и недели не пройдет! Я говорю ему, что наше лето у нас все равно будет. – Когда? – раздраженно спрашивает он. – Я вернусь в июле. – Первого июля? – Да. Это так странно – после стольких месяцев ощущения его отдаления чувствовать, как сильно он во мне нуждается. – Ты ведь знаешь, что я и сам хочу, чтобы ты поехала, если это сделает тебя счастливой? – спрашивает он. – Да, знаю. – И знаешь, что я тебя люблю? Я молчу. Он вздыхает. – Ты всегда уезжаешь. – Я скоро вернусь. Он ходит взад-вперед по спальне, берет булавку для галстука, кладет ее обратно, переходит к чему-то еще. – Полежи со мной, – прошу я. Он поднимает голову, на лице печаль. Эта заминка разрывает мне сердце. На секунду я почти поверила, что если останусь, то смогу удержать его рядом с собой и все исправить, изменить – наверняка найдется какое-то место, какой-то способ смыть все это с нас и оказаться снова в нашей маленькой студии на 59-й улице с узкой кроватью и небесным светом, и оранжевым полом, и солнцем, льющимся внутрь, в том времени, когда были только мы вдвоем и нам было так хорошо вместе, когда тела наши были исполнены света и чистого бесхитростного желания, когда я была его миром, а он – моим. – Полежи со мной, – снова говорю я, и он ложится, ни слова не произнеся, и я его обнимаю. Я целую его веки, такие гладкие под моими губами, точно ракушки. Двадцать седьмого апреля мы с Бек садимся в экспресс «Двадцатый век лимитед». Я не в силах смотреть, как Стиглиц уходит прочь по платформе. Река убегает в холмы, холмы накладываются друг на друга, и вот уже плоскость, ничто. Поезд мчит вперед, и Бек рядом со мной засыпает, я смотрю на ее серебристые волосы, на лицо с глубокими короткими морщинками, которые начали формироваться у нее между бровей. Перед нашим отъездом они с Полом стояли на платформе на некотором расстоянии от нас, достаточно далеко, чтобы мы не слышали их голосов. Они спорили, и было видно, что ссора ужасная. Он что-то говорил ей, я видела, как поникает ее лицо, и понимала, глядя на них, что их браку конец. Стиглиц тоже это понимал. – Долго не протянут, да? – сказал он мне. – Да. – Но их брак всегда был обречен, ты так не думаешь? – Не знаю, можно ли так говорить, пока брак еще не окончен. Он покачал головой. – Если внимательно посмотреть на них, то все становится ясно. Ей всегда недоставало цели в жизни, ему – убежденности и веры. Это всегда было его слабое место. С его-то талантом – а я голову дам на отсечение, он талантлив – ему так и не хватило решимости этот талант протолкнуть. – Возможно, – проговорила я чуть слышно. – Я так люблю тебя, Джорджия, – сказал он, пока мы стояли на платформе, он обнимал меня за талию, и мы оба смотрели на них так, будто они – незнакомцы, будто они – не мы сами. Я дышу на оконное стекло вагона. В облачке дыхания мое лицо на стекле размывается. Я стираю его рукой, когда мы проезжаем мимо цветущих слив, персиковых деревьев и других, их соседей, чьи ветви пока обнажены; повсюду сияет юная зелень, вдали виднеются горы, очень серые. Поезд гремит, и у меня щемит сердце. Какой бесконечной была когда-то страсть, которую мы друг к другу испытывали и которая до сих пор иногда набрасывается на меня, будто запах, так остро, что я чувствую: я бы бросилась в грохочущую тьму, будь у меня уверенность в том, что это поможет мне остаться с ним, снова свяжет нас вместе так крепко, как мы были связаны когда-то. Вот и сейчас она накидывается на меня, наша прежняя жизнь, разобранная на кусочки, которые не соединить вместе, – как воспоминание о стране, по которой когда-то мы мчались на безумной скорости.

Часть пятая I Едва двери поезда открываются в Санта-Фе, я сразу это ощущаю. Острое покалывание воздуха на коже, аромат шалфея и пиний. Кажется, куда ни глянь, повсюду – ослепительная пустота. Мы не говорили Мэйбл, что точно приедем, и, когда я предлагаю сообщить ей сейчас, Бек колеблется. – Нет, – говорит она, по своему обыкновению надувшись как маленькая девочка. – Я хочу, чтобы ты была только со мной. Для такой бескрайней страны новости здесь перемещаются поразительно быстро. Спустя несколько дней мы садимся в автобус и едем смотреть танец зерна в индейское поселение Сан-Фелипе-пуэбло. Там-то нас и находит Мэйбл. Когда-то она была хозяйкой скандально известных вечеров в Гринвич-Виллидж и подвижницей авангарда, а потом все бросила и уехала в Таос, где влюбилась в то, что потом станет называть своей странной и милой страной. Сейчас она перешла уже к четвертому мужу, индейцу по имени Тони, и живут они в своем поместье, в огромном доме, который она выстроила посреди бескрайнего простора из местного кирпича-сырца. Летом она привозит сюда философов, художников и писателей, чтобы слегка оживить унылое однообразие этого места. Она коренастая и немного напоминает быка, но совершенно неотразимая благодаря пронзительному взгляду и коротко остриженным черным волосам. Она удивлена, что мы приехали в Таос, не предупредив ее, и окончательно выбита из колеи, когда осознает, что мы не собираемся у нее останавливаться. Поскольку Мэйбл из тех, кто любит ставить перед собой трудновыполнимые задачи, она намеревается убедить нас в том, что ее дом «Лос Гайос», как мы наверняка слышали, – такое место, какого мы больше нигде не увидим. Огороженная территория площадью двенадцать акров с видом на столовые горы. Головокружительный вид. Говоря это, она смотрит на меня: «Там есть студия, где вы могли бы писать, окно выходит прямо на горы». Она восхитительна, и (к огорчению Бек, а к моей радости), похоже, нам не остается ничего другого, кроме как последовать за ней. Ее муж Тони приезжает за нами на следующее утро в компании еще одного индейца, и они везут нас семьдесят пять миль из Санта-Фе в Таос. Я сижу на пассажирском сиденье рядом с ним. Он почти всю дорогу молчит. Он – человек, рожденный здешним пейзажем: сильный, с длинным носом. Мэйбл рассказывала нам, что он предпочитает штаны из оленьей кожи, но сейчас на нем голубой свитер, обычные желто-коричневые штаны и черные ботинки. Он не умеет ни читать, ни писать и учиться отказывается. Когда они поженились, Мэйбл стала писать его имя на английский манер в невнятной попытке его приручить. – Да они дерутся как коты, – рассказывала мне леди Бретт. – Вечно разругаются, он встанет и бегом из «Лос Гайос» – к себе в пуэбло, а Мэйбл с ума сходит от ревности и страха, что он не вернется. Машина скользит по узким поворотам вдоль берега реки. В лесу, вдали от дороги, между деревьев разбросаны заплатки из снега. Мы въезжаем на высокую плоскую вершину, вокруг ревут горы – фигуры цвета лилового синяка под дурманящей голубизной неба. – У меня часы замедлились, – говорит Бек с заднего сиденья. – Тут они плохо работают, – голос у Тони низкий и от редкого использования необычно резкий. – Но ты же их носишь, – указываю я на его часы. Его темные глаза смотрят с серьезным почтением. – Я выставляю их по солнцу, – говорит он и стучит пальцем по заводному колесику. – В следующий раз ты поведешь? – Я поведу! – отзывается Бек с заднего сиденья. – Джорджия не водит машину. – Почему не водит? – спрашивает меня Тони. Я качаю головой. – Не научилась. Его губ касается улыбка, глаза сосредоточены на дороге. – Тогда мы тебя научим. «Лос Гайос» – нечто потрясающее. Мы проходим под колоколом, через резные деревянные ворота, которые ведут во двор, выложенный плиткой. Шедевр, раскинувшийся здесь благодаря этой неподражаемой женщине. Она оставила жизнь на Востоке, одним махом отсекла ее и забросила за спину скомканную страницу всего, что было прежде. Большой дом – трехэтажный, с одного этажа на другой ведут простые лестницы без перил. Потрясающая смесь нью-йоркских картин и ковриков навахо, расписной плитки, клеток с попугаями и антикварных французских кресел. Но мы будем жить в «Каса Росита» – маленьком гостевом домике на краю поместья, где Бек останавливалась прежде, когда приезжала с Полом. Как и обещала, Мэйбл дает мне студию для работы. Ведет меня в круглую комнату с высоким потолком и традиционной индейской печкой кива, белыми стенами и окнами, выходящими на долину, за которой вдали возвышаются горы. По дороге обратно в главный дом она предупреждает нас насчет солнца. – Не позволяйте ему раскрасить вам лица, – говорит она. – Оно коварное. Воздух такой сухой, что жара не ощущается здесь так сильно, как на востоке страны. Солнце гораздо сильнее, чем можно подумать. Вы привезли темные очки? – Нет, – говорю я. – Придется купить. – Она достает свою собственную пару и протягивает мне. Я надеваю очки и смотрю поверх полей шалфея на горизонт. Темные линзы все приглушают – цвет, масштаб, даже формы. Я снимаю их и протягиваю ей обратно. Она смотрит на меня, глаза сверкают превосходством. – Пожалеете, – говорит она. Я киваю. – Да, я понимаю, о чем вы. На следующее утро я выхожу одна в холодный рассвет. По всему телу прокатывается тихий восторг, когда я смотрю, как небо разгорается ярким пламенем. Этот край пронзительно прекрасен – в нем так много простора между небом и землей. Я иду к Большому дому и вхожу в просторную гостиную с роялем, топчаном и картиной Макса Вебера. В комнату входит Тони и садится в кресло рядом со мной. Мы без слов стали друзьями. Он отвозит нас на забеги в пуэбло: юноши раздеваются до набедренной повязки и бегут в парах по двое. На них мокасины, перья, бусинки, колокольчики и боевая раскраска. Старики, завернувшись в черные шали и одеяла, стоят по бокам от бегущих и подбадривают их криками, небо оглашается стариковскими голосами и шлепками стоп о землю. Я смотрю вдаль, туда, где за пуэбло начинается пустыня. Удивительно, что настолько простая и бесспорная вещь, как открытое пространство, способна все расставить по своим местам и вернуть мне себя. Я думаю о Стиглице, и меня, будто ножом, пронзает страх: если начать поддаваться этому чувству, то моего падения не остановить. Я оставлю свою жизнь позади и никогда не вернусь. Бек и Тони, как и было обещано, учат меня водить. – Я для этого не гожусь, – говорю я, когда нечаянно задеваю ручку переключения передач и нас отбрасывает назад. Бек рассказала ему, что Стиглиц придумал мне прозвище Старое Воронье Перо, и теперь Тони называет меня Миссис Воронье Перо. Он старается быть терпеливым. Его тихий голос повышается, только когда я слишком резко жму на газ и мы безудержно дергаемся вперед. Он показывает, как пользоваться педалями сцепления и тормоза, но на четвертом заезде, когда я врезаюсь в стойку ворот, качает головой и разворачивает автомобиль обратно – туда, где ждет Бек. Там он выходит и говорит, что больше со мной в машину не сядет. Таким образом эстафета переходит к Бек, и мы с ней носимся по бескрайнему бездорожью. Холодный стремительный воздух выдувает из головы все мысли. Я краем глаза замечаю вдалеке мертвое дерево. – Поехали туда! – восклицаю я и выворачиваю руль. Автомобиль резко меняет направление и летит капотом на то самое сухое дерево. – Джорджия, помедленнее! – кричит Бек, но я смеюсь над ее страхом и еду еще быстрее – просто немыслимо, насколько я сейчас в своей тарелке. Мир потоком катит сквозь меня со всей его дикой восхитительной безрассудностью, небо проносится мимо. Я лечу, я свободна. Я замечаю белые костяшки пальцев Бек, вцепившейся в дверную ручку. Мы останавливаемся. – Выходи из машины, – говорю я. Она смотрит на меня растерянно. – Я хочу водить так, как мне нравится. – Но ты не умеешь водить. Она не понимает, что я прекрасно знаю, где я и что делаю, и нет такой силы, которая заставила бы меня прекратить. – Выходи, Бек, – повторяю я, и, возможно, все дело в том, как я произношу ее имя – задержавшись на финальном звуке «к». Я вижу, как она с убитым видом неохотно выбирается из машины и закрывает за собой дверь. Я не оглядываюсь, не хочу видеть, как она стоит там и наблюдает за моим стартом. Я веду автомобиль все быстрее, скорость такая, что уже тягается с ветром, еще быстрее, и повсюду вокруг меня – небо. Я покупаю себе машину. Черный «Форд»-седан с внутренней отделкой цвета голубой стали за шестьсот семьдесят восемь долларов. Бек меня с энтузиазмом поддерживает до последней минуты, а потом вдруг спохватывается. – Ведь ты сейчас поедешь на ней и убьешься, и сообщать ему об этом придется мне. – Если я умру, это вряд ли будет иметь значение, – говорю я. – А что ты будешь делать с машиной, когда каникулы закончатся? – Повезу ее с собой через всю страну. Что ж поделать? Бек, нам здесь без автомобиля никак нельзя. Не можем же мы постоянно просить Тони или еще кого-нибудь, чтобы они возили нас искать что-нибудь подходящее для рисования. Я вижу, что она уже почти согласна. Она оплачивает половину водительских прав и страховки. Мы называем машину «Привет». Каждое утро я забираюсь на крышу дома и смотрю, как встает солнце. Сознание начинает постепенно высвобождаться. Здесь цвета горят с необычайной силой, и мир, оставшийся позади, – его мир – кажется таким далеким, будто страница, которую я перелистнула. Мы с Бек пускаемся в дальние прогулки, подыскивая сюжеты для картин. Или берем «Привет» и едем по пустыне, пока не наткнемся на место, где хочется остановиться. Мы купаемся в оросительных каналах и лежим голыми на солнце, на твердой сухой поверхности пустыни. Руки у меня темнеют, нос от загара шелушится. По вечерам после ужина в Большом доме мы играем в карты, пьем ликер, а потом идем через поле к своему домику. Иногда, выпив лишнего, Бек рассказывает о своих проблемах с Полом, о том, что, наверное, они не справятся. Она говорит и говорит, пока не доводит саму себя до слез, и я сижу с ней рядом на полу, обняв ее за плечи. Когда-нибудь, говорю я ей, тяжесть, которую ты сейчас ощущаешь, покажется тебе такой неважной. Как цветок, который распустился однажды, очень давно, так давно, что ты уже и не помнишь его аромата. Я крепко обнимаю ее, и вскоре дыхание ее становится спокойным, она роняет голову, и лицо у нее такое милое и доверчивое, будто лицо ребенка. Она спит, а я лежу без сна. Я чувствую, что дом пуст, и эта пустота звенит. Будто что-то покалывает под кожей. И впервые за дюжину лет меня осеняет, что, возможно, Стиглиц – это не моя жизнь, а лишь отступление от нее. II Проходят дни, и накал в его письмах как будто возрастает. Чем больше радости я вкладываю в свои послания, тем мрачнее становятся его. Здание, в котором он снимал «Комнату», продали. Ему придется искать новое пространство. Все картины и фотографии он перевез на хранение на склад. Мое отсутствие уже глубоко пустило корни. Он собирает вещи, чтобы перебраться на озеро, но боится ехать туда без меня. Беспокойно, слишком беспокойно. Пытается спать, но не может. Волнуется. Ничего не может поделать, пишет он, волнуется из-за того, в каком состоянии я уехала, в каком состоянии были наши отношения. Волнуется из-за того, что я, похоже, не знаю – что, похоже, так и не смогла до сих пор понять, – как много значу для него. Вчера не получил от тебя письма. У тебя все хорошо, моя милая дикарка? Когда от тебя не приходит писем, у меня мозг распадается на части от страха, что с тобой случилось что-нибудь ужасное. Я складываю письма аккуратной кучкой и пишу ему ответ на почтовой бумаге Мэйбл. Такая бумага стопками лежит на каждом столе дома. Изображение «Лос Гайос» занимает почти полстраницы, так что для письма остается лишь половина пространства. Я слежу за тем, чтобы писать ему раз в день. – Ты ужасно ответственная жена, – с насмешкой произносит Бек. – Чем больше он волнуется, тем больше мне потом хлопот, – говорю я с улыбкой. – Все у него будет хорошо, – говорит Бек. – С ними всегда все хорошо. Только зря наводят суету. – Если я задолжала ему письмо, самое простое – написать его. Иначе оно потом висит у меня над душой. – А ты не позволяй ему висеть у тебя над душой, – говорит она, явно понимая в моей жизни больше, чем в своей собственной. Я ей на это не указываю. – Давай я ему напишу. Скажу, что у тебя все прекрасно – как никогда раньше. – Нет, такого не пиши. Тогда он начнет волноваться уже по другому поводу. – Тогда я напишу, что ты – само спокойствие и с самого приезда у тебя ни разу ничего не болело. – Только о вождении ничего не пиши, – прошу я. – Не буду. Об этом сама напишешь. Мы едем на «Привете» в пустыню, я нахожу место, которое мне нравится. Бродим туда-сюда, подбираем с земли разные вещи – кости, камни, обломки ракушек. Мы очень далеко, во многих милях от дома, и в тот день я нахожу первый коровий череп. Сияющая белизна. Я ощупываю его руками, чтобы почувствовать форму, просовываю пальцы в пустые глазницы. Бек стоит рядом со мной на коленях. – Потрогай, – говорю я ей. Она опасливо дотрагивается до кости пальцами. Отдергивает руку, и я смеюсь. – Тебе не кажется иногда, что наша жизнь ничего не значит? – спрашивает она, когда мы идем обратно к машине. Я прижимаю череп к груди. – Ты про это? – Тут все кажется таким старым, древним, – говорит она. – Как будто было здесь вечно. Из-за этого все, что я делаю, ощущается таким бессмысленным. По обе стороны от нас тянется шалфей, сияет серебром, будто море. – А мне нравится это чувство, – говорю я. Она бросает на меня взгляд, коротко вздыхает и больше уже до самой машины ничего не говорит. Я разбираю найденные вещи по кучкам: то, что надо будет выбросить, и то, что я возьму с собой в «Лос Гайос». Потом мы раскладываем предметы и начинаем делать наброски. Бек выдерживает час, иногда чуть больше, но ее порывы непредсказуемы. Она рисует импульсивно, наскоками, а потом начинает сомневаться. Кладет карандаш и ложится на землю рядом со мной, прикрыв от солнца локтем глаза, пока я продолжаю работать. Она лежит очень красивая, пепельные волосы рассыпаны по земле. Я вижу, как слегка натянута блузка там, где поднимается грудь, вижу тень от проступающего сквозь хлопок соска. Продолжаю работать. – Жарко, – говорит она. – Неужели тебе не хочется прилечь на солнышке? – Я еще не закончила, – отвечаю я. Несколько минут спустя она раздраженно фыркает, раздевается и снова ложится. Через некоторое время я заканчиваю набросок, складываю свои вещи и ложусь рядом с ней. – Здесь так хорошо, – говорит она с шаловливой улыбкой. Теперь, когда я наконец перестала работать, вид у нее более счастливый. Ее тело прекрасно. Я вспоминаю ее фотографии, которые он сделал, те, на которых она лежит под самой поверхностью озера. Когда я вижу ее лежащей рядом со мной в солнечных лучах, вижу магию этих длинных рук и ног, я вижу ее так, как, должно быть, видел он. Ее тело само как искусство. Я перевожу наброски в цвет. Снова играю с акварелью и наслаждаюсь ею – тем, как свободна вода и как цвет всегда немного отдан на милость того, что вздумается делать воде. Мне нравится, что она настраивает на непредсказуемость, которая существует в природе. Студия начинает заполняться моими картинами. В углу растет гора выбеленных костей. Время от времени я поднимаю с пола одну из них. Ее белизна сияет в моей руке, текучая и прохладная. Мы с Бек ходим гулять за морада [22] в сторону креста пенитентес [23] , стоящего среди холмов. Вечерний воздух так чист, что кажется, в нем слышен звон. Крест встает впереди, большой и черный, неумолимый на фоне неукротимого сияющего неба. Однажды в детстве на католической мессе, куда меня отвел отец, я увидела в рисунке из пятен света на полу Бога, и пока священник монотонно бубнил себе под нос и мои сестры сидели, выпрямив спины и послушно сложив на коленях руки, я заткнула уши и окунула ногу в эти накатывающие друг на друга лужицы нечаянного священного света. Вернувшись в студию, я пишу крест, противопоставление его черной силы подвижному небу. Я пишу его снова и снова, его строгая форма каждый раз разделяет холст на четыре части по-разному. Я пишу его таким, каким увидела в первую ночь на фоне красного заката. Потом пишу снова – таким, каким никогда прежде не видела, с громадой горы Таос сразу за ним. Поперечник креста разрезает небо подобно центральной перекладине оконной рамы, сквозь которую я смотрю сейчас, тонкие прямоугольники темно-синего в двух верхних четвертях, более светлые – в нижних. Я не хочу, чтобы вышло слишком прямолинейно, не хочу ничего высокопарного, канонического. Не хочу, чтобы это был просто пейзаж с крестом. Я хочу показать, как он живет, как его огибают дорога, и гора, и подсвеченное вечернее небо. Я хочу того трепета, той непостижимой, неземной жизни, которую, кажется, хранит эта страна. Звезды я добавляю в последнюю очередь – восемь белых точек. Небо оживляется ими, как бывало задолго до того, как крест появился в этом ландшафте, и как будет еще много-много лет спустя. Приезжают другие. Скандально известные ужины в Большом доме вырастают в нечто неописуемое. Спад Джонсон привозит молодого фотографа Энсела Адамса с женой. Адамс из Калифорнии, но приехал на юго-запад лечить носовые пазухи. Он приходит в благоговейный трепет, когда узнает, что я жена Стиглица, которого он называет величайшим фотографом наших дней. Еще здесь есть местные художники – Кэди Уэллс и Рассел Вернон Хантер. Приезжает Чарльз Кольер, а в июне появляется Марин. Мэйбл и Тони часто ссорятся – начинается это всегда как мелкая перебранка, но потом ссора набирает обороты, и мы все вынуждены разойтись. – Мэйбл такая собственница, – замечаю я как-то Бек, когда мы возвращаемся через поле к своему домику и сзади до нас сквозь окна Большого дома долетают их голоса. – Если так и дальше пойдет, она выжмет из него все живое и сама не обрадуется, когда увидит, что от него осталось. Дни здесь проносятся так быстро, я вся с головой в живописи, я влюблена в этот край, в безбрежное пустынное зияние плоской земли, которая катится вдаль. «Привет» весь в пыли. Дождя ни разу не было, и машина покрылась тонкой коркой красной глины. Надо бы ее помыть, говорю я Бек, и мы надеваем купальники и обливаем «Привет» из шланга, но напора воды недостаточно, чтобы отчистить грязь, а губки или щетки мы нигде не находим. Мэйбл уехала, и спросить, где бы их взять, не у кого, поэтому мы трем машину гигиеническими салфетками из своих женских запасов. Бек весело хохочет, мы извели уже полкоробки и заталкиваем грязные салфетки в пакет, который потом сунем на дно мусорного бака. После раздеваемся догола и поливаем из шланга друг друга. Тони везет нас в каньон Челли показать древнее пещерное поселение. Мы петляем среди деревьев, каждая дорога будто никуда не ведет. На ужин у нас только апельсины и виски. Мы едем в Санта-Фе на родео. Бек выбирает для нас похожие рубашки из черного сатина. Я надеваю нитку белых бус и серебряное кольцо с крупным голубым камнем. Я выгляжу очень непривычно. Мы с Бек вместе встаем перед зеркалом, осматриваем себя и друг друга, и наконец она вставляет сигарету мне в уголок рта и учит, как делать так, чтобы она там просто болталась и не выпадала. Его письма стали повеселее. Пишет, что сумел что-то преодолеть и теперь сам пустился в приключение. Сначала не хотел мне рассказывать, боялся, что я слишком распереживаюсь, но он летал на аэроплане с Дональдом. Они летели все выше и выше, а потом – вверх ногами. Он начал брать уроки. «Я хочу отвезти тебя в небо, любовь моя, закружить тебя там, в синеве, и смотреть, как озеро стекает вниз по холмам…» Мне так хорошо от того, что в письмах его ощущается радость, как будто бы это вообще возможно – чтобы он жил в своем состоянии свободы, а я – в своем. Я уже на середине последней страницы: « Любимая, драгоценная моя, наша близость священна и нерушима. Я знал это с того самого дня, когда впервые тебя увидел, с той секунды, когда развернул твои рисунки. Если я и верю во что-то на этом свете, моя Джорджия, то лишь в то, что ты такое для меня. Не только мои обожаемые губы, ноги, плечи и линия скул, но также свободная и безымянная часть тебя – дальняя сторона моей души – вот что ты для меня такое. Надо было нам с тобой завести ребенка. Мы совершили ошибку. Теперь я это вижу. Тысяча поцелуев, родная моя. Посылаю тебе их все…» Я отрываю взгляд от письма. Иногда мне кажется, что я все о ней знаю – той, которая могла бы у нас родиться. Бывает, мысль о ней застает меня врасплох (я знаю точно, я чувствую, что это была бы именно она ), и я вдруг отчетливо ощущаю это: аромат ее кожи. Милый, мягкий, будто немного мыльный, с младенческой примесью жженого сахара. Я живо вижу, как озарял бы свет ее волосы, которые длинной черной волной падали бы ей на спинку. У нее были бы голубые глаза, и она морщила бы нос, если бы что-то шло не так, как ей хочется. Она была бы с характером. Крутила бы на траве колесо, и только ноги мелькали бы снова и снова из-под юбки, когда она катилась бы, кувыркаясь, вниз по холму. Я однажды подумала, что можно быть художницей и чтобы при этом у тебя была настоящая жизнь, как у моей сестры Кэтрин. Я подумала, что можно проваливаться в мир цветов и форм, а потом, когда вынырнешь оттуда, удовлетворенная, твоя семья – тут как тут, с тобой. Ребенок, муж, их сияющие лица и раскрытые объятия. Я тогда увидела это до того отчетливо – искусство и жизнь одновременно, – что ясно представила себе, как можно соединить эти две половинки вместе. Это было бы вполне осуществимо, если бы я была готова поставить искусство на второе место. Я осознаю, что проще винить Стиглица и говорить, что именно он лишил меня этого. Но ведь это не совсем правда. Я никогда не была готова отодвигать искусство на второй план. И мои лучшие работы – картины углем, абстракции, несколько цветов и деревьев – отличаются особым качеством: в них звенит жизнь; они были созданы в состоянии нечеловеческого экстаза, когда разум мой был свободен и абсолютно сосредоточен, когда мое уединение ничем не прерывалось. Я не смогла бы жить в повседневности разбитых коленок, обедов, которые надо готовить, постелей, которые надо стелить, и при этом находить уединение такого рода, и все же это осознание не уменьшает страстного моего томления по той жизни, которую я себе так и не выбрала. Я встаю из-за стола и иду прочь от дома, прочь от письма и от мысли о ребенке, прочь от боли воспоминания о том, чего у меня никогда не будет. Я иду в даль, в яркость света, в истерзанную ветром скупую землю, которая ничего не дает взамен. Позже в тот день я обнаруживаю Бек с книжкой на кровати. Увидев меня, она привстает. – Что случилось? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой. – Можно тебя попросить? – произношу я. – О чем угодно. Я достаю письмо, она садится рядом со мной на пол, и я читаю ей вслух. Я никогда еще этого не делала. Наши письма всегда были лишь для нас двоих. И это невероятно странное чувство – слышать, как его слова, произнесенные моим голосом, наполняют комнату. Закончив, я смотрю на нее. Ее глаза опущены, она смотрит на коврик навахо, на котором мы сидим, на щеке у нее – тень от ресниц. – Они все такие? – Каждое особенное. – Он всегда пишет так много о себе? – Да. Она молчит какое-то время, потом говорит: – Я не знаю, что бы я сделала, если бы кто-нибудь написал мне такое. Наверное, я бы просто сидела, опустив руки, и ждала, пока этот человек придет – и тут же разодрала бы его в клочья. Я складываю листок, заталкиваю его в конверт и убираю к остальным письмам. Мне как будто полегче. Словно теперь можно оставить мысль о ребенке в прошлом. – Он пишет такие важные, глубокие вещи. – Она смотрит на меня, пристально вглядываясь мне в лицо. – Но ведь все это совершенно реально. Даже более реально, чем обычная жизнь. И в этом весь Стиглиц, правда? Я киваю. – Знаешь, – продолжает она, – я помню, как впервые его увидела, как он впервые по-настоящему со мной заговорил. Ощущение было такое, будто стоишь в солнечном луче. Со мной такого никогда прежде не бывало. Я могла бы рассказать ей, что он из тех, кого привлекает все, в чем есть свобода. Он видит в людях не красоту, а то другое, ту важнейшую вещь, которая намного больше красоты. Жизнь – вот как можно назвать эту вещь, за неимением более точного слова. А еще он из тех, кто не позволяет вещам пребывать в том состоянии, в каком он их нашел. Еще я могла бы рассказать ей, что когда ты художник, когда ты – человек, который может уйти в себя и пропадать там по несколько дней кряду, и кто-нибудь вдруг обещает тебе: Я возьму на себя все мелочи, лишь бы ты могла рисовать. Я найду нужные слова, чтобы сделать тебя звездой. Я сделаю тебя великой. Я заключу тебя в рамку, повешу и всем разъясню твое величие. Я всем расскажу, как нужно думать и чем восхищаться. Точь-в-точь как я восхищаюсь тобой. Каким соблазнительным может оказаться огонь такого обещания, такой мужчина. Особенно если ты точно знаешь, что он говорит правду, когда пишет: «Я стану любить тебя безраздельно, до скончания времен, так, как никто и никогда не любил ни одной женщины». И какою бы ложью это временами ни казалось, сам-то он в это верит, а значит, это неопровержимо. Эта истина – больше, чем правда. Бек уезжает раньше. У нее больна мать, надо возвращаться в Нью-Йорк, чтобы за ней ухаживать. Провожая ее на поезд, я обнимаю ее – и отпускаю. Вместе с Тони и еще несколькими людьми я еду верхом на ранчо «Кайова» навестить леди Бретт. Лошадям требуются новые подковы, поэтому мы выезжаем поздно, и в дороге нас застает гроза. Мы едем стройной вереницей, в желтых плащах, и дождь то нагоняет нас, то отступает, пока наконец мы не добираемся до сухого места на холме под соснами, куда затаскиваем спальные мешки и палатки и разбиваем лагерь. Дом леди Бретт – сумасшедший дом: бурундуки догрызают ее кровать, туалетная бумага в деревянном сортире под открытым небом подвешена на проволоке. Во всем такой беспорядок, но все это просто идеально подходит Бретт. Мне доставляет невыразимую радость видеть, как здорово женщина может вписываться в собственную безумно-неряшливую жизнь. Мы едем дальше, в Алькальде – на ранчо поэта Мэри Гарленд. Здесь тишина совершеннее, чем у Мэйбл. Можно бродить часами и ни разу никого не встретить. И холмы тут другие. Они будто из песка и меняются от прикосновения ветра. Ничто не стоит на месте. Мы едем на северо-запад к Гранд-каньону. Нас пятеро, и мы берем у Гарленд две машины – «Роллс-Ройс» и «Паккард». На обеих машинах опущен верх, и в дороге нас обвевает ветром. Мы выезжаем в восемь утра, едем весь день, от тропы Брайт-Энджел, где солнце встает лишь для одного каньона, и дальше по мягким серым холмам, которым на смену приходят рыжие скалы. Дождь разбил дороги. Мне нравится их крутизна и опасность. Мы на несколько дней пропадаем в здешних краях: почты тут ни отправить, ни получить. Я заранее шлю ему телеграмму: «Завтра направляемся в Навахо. Телеграфирую, когда смогу. Возможно, несколько дней» . Посылаю и тут же испытываю укол печали, будто что-то отрезала, и дальше – приятно и легко до исступления. Когда мы возвращаемся, в «Лос Гайос» все стоят на ушах. Жуткая история. Во всех газетах о ней написали, и уже несколько дней все только об этом и говорят. Человек, которого Мэйбл очень хорошо знала, был найден с пробитой головой, которую обгрызли две его сторожевые собаки. Меня дожидаются письма с озера Джордж. Он уже несколько дней не получал от меня вестей и впал в отчаяние. Пишет, что бродит по дому точно призрак, по ночам не ложится, меряет шагами комнату. Боится, что я не вернусь. «Озеро без тебя необитаемо. Лишено смысла» . Он начал уничтожать свои фотоматериалы: негативы, отпечатки, фотографии Китти, изображения Венеции, «291». Говорит, что это хорошо. Что так он обретает ясность. Очищается. «Я понял, что существуют вещи, которые стоит хранить. Таких вещей немного. А от прочего надо избавляться» . Он разводит костры из писем, отпечатков, журналов, хлама всех сортов. Забрасывает все это в огонь и смотрит, как горит прошлое, ночное небо наполняет резкий запах палладия, глаза у него становятся красными от дыма, и даже наутро эту ужасающую красноту ничем не убрать. Он вкладывает в письма ко мне маленькие обрезки. В прошлый раз прислал фотографию, на которой мы с ним целуемся под деревом перед входом в дом на озере. Под фотографией он написал: «Сегодня я уничтожил триста отпечатков. Уничтожить этот не поднялась рука…» Я ломаюсь на многоточии, на крошечных трех точках, которые сами по себе ничего не значат. Я помню этот поцелуй. Я стояла на цыпочках, он – чуть выше на склоне холма, я была укутана его плащом, и он прижимал меня к себе, обнимал так крепко и так тесно, будто говорил: есть это – и ничего, кроме этого, и я никогда тебя не отпущу. Я не знаю тяги сильнее этой – тяги назад. Похоже, она сильнее чего угодно на свете, до сих пор. Я поднимаю взгляд от письма. Комната – простая, глиняные стены домика – гладкие и голые. После того, как Бек уехала, я сняла со стен все украшения. Мне хотелось пустоты – лишь жар из окна, аромат цветов и журчание речки за окном. Хотелось покоя в этой пустоте. Я шлю телеграмму. Еду к тебе в пятницу, а то и раньше. В тот вечер я иду встретиться с остальными в Большом доме, но они кажутся мне похожими на тени, фигурками, вырезанными из бумаги. После кофе я их оставляю и седлаю лошадь – еду прокатиться верхом вдоль хребта. Когда возвращаюсь, уже темно. Ставлю лошадь в стойло и иду через поле, слушая, как люцерна хрустит под сапогами. В окно Большого дома я вижу всех остальных, их освещенные силуэты двигаются в оранжевом свете. Я оглядываюсь на горы, с которых только что прискакала, и подставляю лицо ветру – впускаю его в себя и выпускаю. III Он встречает меня на вокзале в Олбани, и это чудеснейшее возвращение домой. Я даже сама не верю тому, как мне радостно его видеть, насколько все кажется обновленным. Он, как ни странно, выглядит очень бодрым и здоровым – я не помню его таким уже несколько лет. «Возможно, все дело в кострах», – шепчу я, хихикая, когда ранним утром мы лежим вместе в постели. Он водит по мне руками – по шее, по груди, касается той точки в самом центре и любит меня до тех пор, пока у меня не начинают болеть бедра. – Я и забыла, как хорошо мне здесь бывает, – тихонько говорю я. Он притягивает меня к себе и жадно целует в губы. – Не забывай, – говорит он. – Никогда не забывай. Обещай, что не забудешь. Мы проводим день под открытым небом. Озеро поблескивает, трава яркая и сочная, воздух пронизан запахом дикого винограда – и посреди всего этого Стиглиц, упрямый, стареющий, великолепный. Между нами снова то блаженство, что было когда-то, и в то же время все это опять совершенно новое. Спустя какое-то время я раскладываю на полу все свои новые работы. Это хорошо. По-настоящему хорошо. Я зову его взглянуть, он приходит и садится в кресло, перегибается через подлокотник, на рубашке не хватает пуговицы, вокруг головы – нимб седых волос, темные глаза проницательно вглядываются в то, что я создала. – Такие прекрасные, правда, Стиглиц? Он кивает с улыбкой. Он счастлив. – Ты видишь, – мягко произношу я, – как важно мне было туда поехать? Чарльз Кольер перегоняет мой «Форд» через всю страну и доставляет к нам на озеро. – «Привет», – говорю я церемонно, обращаясь к машине, – разреши представить тебе Альфреда. Альфред, познакомься, это «Привет». Он фотографирует меня с автомобилем, дурашливые изображения рук, руля, темного обветренного лица, застенчивого взгляда через плечо в камеру. – Совсем как раньше, – говорит он потом, прижимая меня к себе. – Я так люблю тебя фотографировать, с тобой никто не сравнится. В ту осень, осень 1929 года, приходят новости с биржевого рынка. Стиглиц долго сидит над ними. Отразится ли это на продаже картин и фотографий? Конечно, это отразится на всем. Но мы все равно, как планировали, в декабре откроем новую галерею. Она будет называться «Американское место». Молодежь – Стренд, Бек и еще несколько человек – вовсю трудится над ней в городе. Они посвящают этому столько сил, что уже собрали более десяти тысяч долларов пожертвованиями для финансирования нового пространства. Мы строим планы на возвращение в «Шелтон». Решено побывать на открытии нового Музея современного искусства. Он не слишком горит желанием. Он смотрит свысока на всех этих почтенных дам – миссис Рокфеллер, миссис Блисс, которые пренебрегли его мнением, когда строили свой новый музей, но во второй выставке участвуют Демут, Марин и я, поэтому он, поворчав, соглашается соблюсти приличия. В Нью-Йорке очереди за хлебом тянутся мимо бесплатных столовых и заворачивают на соседние улицы. Гуляя по городу, я прохожу мимо сгорбленных силуэтов, укрывшихся одеялами, мужчин в натянутых на покрасневшие уши шапках, матерей, прижимающих к себе детей в рваных пальтишках. Я обедаю у сестры Аниты в ее квартире на Пятой авеню. Входит ее дочь Куки – ей уже почти двенадцать, она унаследовала стройное изящество матери. Куки ест с нами вместе, а потом набивает карман виноградом и убегает играть. Анита говорит, что хотела бы купить еще несколько моих картин. Ее муж, Роберт Янг, которого теперь называют «отважным юношей с Уолл-стрит», во время краха нажил небольшое состояние, играя на понижение. В «Американском месте», помимо главных залов, есть кабинет, который Стиглиц называет «сокровищницей», и небольшая кладовка, которую он переоборудует в фотолабораторию. Для потолка я выбрала белую краску, для стен – глянцевый серый. Это очень аскетичное пространство, свободное и современное. Двери из матового стекла. Он составляет тисненую карточку цвета слоновой кости, на которой простым черным шрифтом перечисляется все, чем «Место» не является: Никаких официальных рецензий в прессе. Никаких коктейльных вечеринок. Никаких особых приглашений. Никакой рекламы. Никаких фондов и общественных организаций. Никаких –измов. Никаких теорий. Никаких игр. Никаких вопросов к тем, кто приходит. Ничего на стенах, кроме того, что вы там видите. Двери «Американского места» всегда открыты для всех. «Очень по-стиглицевски», – говорю я с улыбкой, когда он показывает мне окончательный вариант – свою хитроумную шпильку в адрес Музея современного искусства и шумихи вокруг их недавней выставки, которая включала в себя мои работы маслом и шесть картин Марина. Его задетую гордость немного тешит то, что они решили все-таки выставить двух из его художников, но при этом он взбешен тем, что остальных четверых они так и не пригласили. Он всегда проклинал такие поступки, в его представлении они были свидетельством недальновидной политики фондов и решениями, которые принимают безликие богатые попечители. Сразу после Нового года я узнаю о смерти своего брата Алексиуса. После войны его сердце и легкие были в плохом состоянии, и вот он подхватил грипп и не смог с ним справиться. Жена Бетти осталась с младенцем на руках и к тому же беременная. Я включаю в свою февральскую выставку в «Месте» его абстрактный портрет, который написала три года назад. Рядом с портретом по стенам плывут другие картины – изображения церкви Ранчос де Таос, деревянные кресты, «Нью-йоркская ночь» и «Дерево Лоуренса» – та сосна на ранчо «Кайова», под которой я лежала по ночам, вглядываясь в головокружительный вихрь ветвей и сине-черное падающее небо. Единственное изображение озера Джордж – портрет фермерского дома, который я сделала прошлой осенью. Закрытая плоская белая дверь. Пространство окна цвета морской зелени. В сравнении с остальными этот холст выглядит удивительно двухмерным. Я сомневаюсь, стоит ли включать его в показ, но решаю все-таки включить. Стиглиц беспокоится из-за продаж. Говорит, что мое новое творчество слишком дерзкое, а мир с тех пор, как обвалился рынок, чересчур тревожен. – Это ты чересчур тревожен, милый, – говорю я. Когда я смотрю на картины, я ничего дерзкого в них не вижу. Вижу лишь гладкую и неприступную красоту, в которую мне не терпится поскорее снова окунуться. Дороти Норман по-прежнему в галерее, занимается административными делами, ведет финансовый учет. Он замечает, как хороша она в сборе пожертвований, как мастерски добывает деньги буквально из ниоткуда, но вроде бы он больше на ней не зациклен. Дома ее почти не упоминает. Что бы там ни происходило между ними, видимо, все в прошлом. Ее присутствие в нашей жизни остыло, отошло на второй план. И в моей живописи снова появилась жизнь. Кливлендский художественный музей покупает мою картину с белым цветком из Нью-Мексико за четыре тысячи долларов. «Ты представляешь! Так много денег за какой-то там цветок». Эти деньги даже кажутся мне несправедливыми сейчас, когда остальные в таком тяжелом положении. Доув не может наскрести двадцать два доллара, которые занимал у Стиглица. Он потерял свой единственный источник дохода – иллюстрации для журнала, и у него нет денег даже на еду, не говоря уж о красках. Они с женой в отчаянии. Однажды я наблюдаю за тем, как он макает палец в чернильницу на столе у Стиглица, чтобы замазать потертость на пальто. Потом он втирает туда пепел от сигареты. – Это у тебя ретушь? – спрашиваю я. – А что еще остается, – отвечает он с мрачной улыбкой. В марте я соглашаюсь принять участие в публичной дискуссии в баре отеля Breevort в Гринвич-Виллидж вместе с редактором журнала New Masses Майклом Голдом. Это самоуверенный многословный человек, который немедленно принимается отчитывать меня за то, что я в своем творчестве не занимаю более четкой политической позиции. Что, в отличие от других художников, которые стали делать это гораздо чаще, не изображаю в красках жизнь рабочего класса, притесняемого и угнетаемого. Разве не в этом состоит задача искусства? Он продолжает кипятиться, а я спокойно изучаю его – хотя и чувствую, как к щекам подкатывает жар, и молюсь, чтобы свет в баре был достаточно слабый и красные щеки меня не выдали. Я думаю о женщине, которую видела несколько недель назад на улице: худенький мальчик в лохмотьях висел на ней, и она протягивала вперед его ладошку. Я пришла в ярость из-за того, что она вот так его использовала, из-за того, что на самом деле она выпрашивала милостыню для себя, но все равно вложила в его ладошку три монеты, и его пальчики схватили их, как зубья ловушки. Я вспоминаю об этом и сижу, слушая Голда, пока не наступает моя очередь говорить. И тогда я холодно замечаю, что искусство – это в принципе личная борьба и что женщины как класс в принципе угнетаемы. Я работаю для того, чтобы освободить себя от мужского влияния и сказать что-то, что было бы исключительно моим. Мой успех в художественном мире, если воспользоваться словом, которым стали уж слишком бездумно разбрасываться, – это победа каждой женщины. Произнося эти слова, я мысленно вижу ту женщину. А она бы со мной согласилась? И тут же осознаю, что мне ни при каких обстоятельствах нельзя согласиться на компромисс с этим мужчиной. Я не вправе идти на уступки. А он все нападает – и уже загнал меня в угол, почти не оставил пространства. С усмешкой заявляет, что приведенный мною аргумент – удобный способ избегать темы экономического неравенства. При этом у него такое выражение лица, что у меня перехватывает дыхание: уверенности и презрения столько, как будто он не человек, а карикатура. Я сама изумлена тем, что мне удается сохранять ровный тон голоса, когда я отвечаю ему, что если наш разговор сведется к одному лишь экономическому угнетению, это опровергнет саму проблему человека, которая лежит в корне дискуссии. И что проблема человека – это и проблема каждой женщины тоже. Вот в чем истинная суть, точь-в-точь как в картине истинная суть – ее форма и цвет, и это гораздо глубже и существеннее, чем образ, который передает картина. Пишет Мэйбл и приглашает меня опять приехать в Таос. Я хочу поехать, но не могу решиться. Здесь со Стиглицем все так приятно и хорошо. Работая, я оставляю письмо с приглашением развернутым на столе рядом с собой и, когда вечером он возвращается домой, говорю ему, что поеду. Он говорит, что понимает это так же ясно, как и я сама: поездка – это то, что мне нужно. – Возможно, мне надо ездить туда каждый год, – говорю я, – чтобы подзаряжаться. Итак, решение принято: я поеду в июне. Сначала я еду на озеро, одна, – сажать овощи и открывать дом. Я выметаю из него зиму – паутину, скопившуюся затхлость и неподвижность. Однажды, проходя мимо домиков-кладовок над родниками, я вижу прямо рядом с тропинкой поляну аризем. Я делаю шесть картин с изображениями этих цветов, исчерченных темными полосами точно венами. Один лепесток, колпаком нависающий над прямой фаллической тычинкой, и любопытная кипучая внутренняя жизнь: посередине, в листьях, устроено что-то вроде алтаря. Я работаю над серией, холст за холстом, края меняются, зеленые уголки становятся голубыми, листья превращаются в небо, пока от всего не остается один лишь пестик. – Это тебе, – говорю я, когда он приезжает из города и впервые видит ариземы. У него много дел в «Месте»: надо проследить за каждой мелочью, чтобы завершение сезона прошло успешно. Каждые выходные он приезжает ко мне на озеро. Заходит в дом и оглядывается в поисках чего-то нового, что я написала. – Как жаль, что я не могу остаться, – говорит он печально. – Пока разберу последнюю выставку и все упакую, ты уже приготовишься к отъезду. Однажды ясным вечером мы идем на прогулку. Он держит меня за руку. – Вот она, – говорит он. – Наша звезда. Самая яркая и сильная над дорогой, ведущей к пастбищу, просто висит там в небе и без устали сияет, обжигающая, будто юный белый цветок. Ночью мы лежим в постели вместе, наши пальцы переплетены. Он спит, а я вспоминаю, как он держал меня над собой, сжимая мне ладонями ребра, когда мы впервые были вместе в нашей комнатке размером с обувную коробку. Я любила это и всегда буду любить – то, как он сжимал в ладонях мое лицо, его прикосновение, которое говорило: ты не похожа ни на что, что случалось в мире прежде, и ты – моя. Я заполняю стены своими новыми картинами. Чтобы они были здесь, когда я уеду, чтобы напоминали ему обо мне. IV После трех месяцев отсутствия я возвращаюсь в сентябре и привожу с собой более тридцати работ – пейзажи, кресты, цветы. «Каждый день был наполнен цветом», – говорю я ему, когда как-то вечером мы смотрим на мои работы и его рука обнимает меня за плечи. Мы сидим вместе на кушетке и листаем страницы альбома для набросков, который я заполнила рисунками ирисов и фрезий, дерева рядом с озером Бэр и множеством скетчей холмов. Я рассказываю ему, как однажды, когда ехала на машине через поля шалфея и наблюдала за тем, как меняется небо, в нем вдруг выстроились низкой линией грозовые тучи и побежали наперегонки друг с другом. – А я наперегонки с грозой мчалась до самого дома, – говорю я. – И как, обошла ее? – Почти. Он смеется. – Альфред, там после дождя деревья становятся огромными, черными и мягкими. Тебе обязательно нужно в следующий раз поехать со мной. – Разве деревья не везде так выглядят после дождя? Я качаю головой. – Там это по-другому. Там все по-другому. Я показываю ему картины, которые написала на озере Бэр. Мне нравилось, что длинная чистая линия света, отражаясь в озере, придавала ему ощущение твердости. Горы поднимались и опускались, словно волны вокруг него. А на хребте лежал снег. – Я нашла там мертвое серебряное дерево, гигантское, – рассказываю я Стиглицу. – Оно упало поперек другого. Я забралась на него, уселась поудобнее и положила ноги в изгиб одной из ветвей. Очень странное место для сидения, – говорю я со смехом. – Но в самый раз для очень странной женщины вроде меня. И, говоря это, я понимаю, что, сколько бы плохого ни происходило между нами за последние годы, он – единственный человек, которому я могу объяснить такое. Он фотографирует меня завернутой в черно-белое полосатое одеяло навахо, а потом – в раме окна моей лачуги, с черепом коровы, который я привезла с собой, я держу его, обхватив коровью челюсть пальцами. Он не забросил свои летные тренировки и на взятом в аренду аэроплане поднимает меня в небо. Мы парим над озером, давление ветра сотрясает корпус самолета, и через окно я высматриваю крошечный изгиб дороги, домики, такие маленькие на фоне разнообразных оттенков, которые различают холмы, леса и поля. Солнечный свет рассеивается по озеру внизу под нами, тень аэроплана вспахивает поверхность, и мы счастливы. Он – любящий, милый и спокойный, слушает мои истории и рассказывает, что читал Джорджа Сантаяну и что за неделю до моего возвращения на три очка увеличил собственный рекорд в мини-гольфе. Очередная осень на озере, похожая на все прежние. Я пишу. Он делает пробные отпечатки фотографий. Мы собираем вещи, чтобы возвращаться в город. За день до отъезда я нахожу письмо. От племянницы Элизабет, которая всегда была его надежным доверенным лицом, любимому дяде Альфреду. «Не забудь переадресовать письма миссис Н. нам, когда почувствуешь, что пришло время… Мы станем их аккуратно сберегать для тебя – до тех пор, пока ты не придумаешь выход из этой запутанной ситуации» . Я ощущаю хлопок, темный, неясный. Элизабет говорила мне, как он был раздавлен прошлым летом, когда я уехала, как смертельно боялся, что навсегда меня потеряет, как пытался унять отчаяние, пересказывая мне старую историю нашего знакомства – историю нашей предрешенной страсти. Она рассказывала мне, как он признавался ей, что, когда меня не было на озере, он не мог избавиться от чувства, что все знакомое вывернуто наизнанку и превращено в сущий ад. И все это время Элизабет хранила его секрет, берегла его письма к миссис Норман, чтобы я их не обнаружила. Все это время то, другое – интрижка, их роман – продолжалось. Как он высокомерен: говорит, что некоторые письма хочет сохранить, чтобы сберечь для потомков, библиотеки или музея, хотя прошлым летом многое сжег, пока меня не было. Жаль, что он тогда не догадался сжечь это письмо – насколько было бы теперь лучше. Я подумываю пойти наверх в спальню, где он отдыхает, и спросить, что же там в этих письмах, раз они стоят такой лжи. Он станет все отрицать или обвинит во всем меня. Если ему хочется возиться в подобной грязи, я в этом участвовать не стану. Я сворачиваю письмо и убираю обратно к остальным – туда, где нашла. И задвигаю ящик. V Я по-прежнему играю хозяйку дома, когда мы принимаем гостей в «Шелтоне», но начала вращаться в кругу новых друзей, включая художников, с которыми познакомилась в Таосе. Когда Клаудия и Ида свободны по вечерам, я ужинаю с ними. Хожу на концерты и поэтические салоны с тремя сестрами Стеттхаймер: Этти – писательница в парче и рыжих париках, Флорин – художница, Кэрри – элегантная дизайнер кукольных домиков, которая затевает роскошные пиры и они всегда затягиваются до глубокой ночи. Ее скандально известный «суп с перьями» – настоящий писк моды. В «Американское место» я езжу только для того, чтобы развесить картины для выставок. Больше там почти не бываю. Для своей январской выставки я отбираю абстрактные картины, глиняные церкви, седые песчаные холмы, рыжие пейзажи позади Абикиу и подмешиваю к ним ариземы. – На этот раз я еду в Нью-Мексико на два месяца раньше, – говорю я ему. – Поеду в апреле. – Но здесь слишком много дел, – сетует он. – Сделаю все до отъезда. Он не отвечает. Он хочет, чтобы я разобрала все работы его художников, которые хранятся на складе, чтобы определить, что должно остаться на складе, что отправится в «Место», а что нужно будет вернуть художникам. Я пять долгих дней работаю на складе, и наконец дело сделано. В ту весну я арендую домик на ранчо Мэри Гарленд в Алькальде – с видом на равнину в направлении пыльных синих силуэтов гор Джемез под ослепительно сверкающим небом. Не проходит и недели, как я снова обретаю себя. День за днем меня очаровывает именно безлюдность этого края. А еще то, как ветер гоняет свет и разбрасывает его по утесам дрожащими переменчивыми узорами цвета и тени. Я дышу. Мой разум разжимается, как кулак, и опустошается. Я не думаю о нем. Я езжу на машине, гуляю, рисую, и я – не та женщина, которую сделал он. Я превращаю «Форд» в передвижную студию. Раскручиваю болты, разворачиваю переднее сиденье и устанавливаю на него холст. Сажусь на заднем сиденье и пишу. Даже холст тридцать на сорок дюймов [24] умещается. Свет вливается через окно. Однажды утром я выезжаю из Алькальде в сторону Абикиу и дальше на север – маршрут, по которому я ездила в прошлом году и который мне знаком: бледные песчаные шпили и черные столовые горы. Дорога кружит, поднимается все выше и наконец выходит на широкое плато. Я пишу расстояние. Не силуэт на этом расстоянии, не гору, не церковь, не крест. Само расстояние. Горизонт – линия за линией. Сиена натуральная, умбра жженая, охра, золото – цвета стекают с кисти и превращаются в опаленную светом почву. Есть какое-то безвременье в том, как свет здесь заливает землю. Пока я работаю, воздух начинает пульсировать, годы сжимаются в мгновенье, оттенки неба и земли перемешиваются. Как же просто тогда становится убирать с увиденного лишние детали – деревья, камни, кусты и заросли шалфея, и тогда остаются лишь длинные объединенные формы неба и земли и ощущение того, как туда несется мое сознание. Проходят часы, высыхают губы, на щеках собирается тонкий слой пыли, ботинки пропитаны ею насквозь, а кисть все летает по холсту. Тонкая белая линия далеко-далеко, едва различимая, – то ли отражение на воде, то ли ответ – разреженный свет за пределами времени. После ужина в тот вечер я разбираю свои находки – цветы, камни, кости, скопления окаменелых ракушек возрастом сотни тысяч лет, на которых до сих пор сохраняется темно-синий след моря. Я очищаю тряпочкой крупный бараний череп, стираю песок с глазниц. Пробегаю пальцами по сухим плоским граням поверхности, грубой и серой в уголках. Стопка его писем на другом краю стола кажется в сравнении с черепом совсем невесомой. Я выхожу во двор полежать на скамейке и посмотреть сквозь лабиринт ветвей на звезды. В здешней ночи есть какой-то исступленный восторг. И невозможно избежать ощущения, будто где-то там, в складках космических простыней, прячется некая сущность, древняя, нетронутая, и движется там, в глубине, под тем, что казалось мертвым. В начале июля я упаковываю картины, укладываю кости в бочонок и отправляю их на собственное имя на озеро Джордж. Стиглицу пишу отдельное письмо: «Пожалуйста, не открывай мои посылки, когда они придут» . Несколько недель спустя я поддену крышку бочонка, и он, все еще злясь из-за шестнадцати долларов, уплаченных за перевозку, будет с неодобрением смотреть, как по полу рассыпаются кусочки пустыни и сухой земли. VI Меньше недели на озере. Не надо было мне возвращаться. Жара. Низкое небо. Зелень тесная, удушающая. Все кажется чужим, и в то же время все здесь по-старому. Перебранки Стиглицев, беспорядок и трескотня; проносящиеся туда-сюда юбки Сел; арбузно-липкие руки детей; слащавость Элизабет, которой я больше не верю. Его отсутствующая улыбка. Когда приходит почта, он пролистывает пачку конвертов, пока не найдет тот, который ищет, – и прячет его в карман. Как-то жарким днем я рисую у себя в лачуге, раздевшись догола. На коже выступает пот. Я пишу маслом с наброска одного из черепов с двумя белыми тряпичными розами – бессмертными цветами, которыми на юго-западе Америки украшают могилы. Они удивительно уравновешивают друг друга – суровая белизна кости и бледный ситец цветов. Птичий щебет у окна. Отрываю взгляд от работы. Сквозь дымку света – хихиканье, ручонки на подоконнике. Появляется голова младшей – волосы собраны в две косички, лицо раскрашено несимметрично, заглядывает в лачугу. В три шага я оказываюсь у двери. Распахиваю ее, злая настолько, что мне плевать, голая я или нет, я гонюсь за ними с кистью в руке, и они, спотыкаясь, мчатся прочь, нарядившиеся индейцами в нелепых ситцевых штанишках с бахромой. Вернувшись в хижину, я запираю дверь на засов. Жара невыносимая, и нет никаких сил что-то делать или исправлять. Я закрываю глаза и обращаю взгляд вовнутрь. Кажется, даже в мыслях у меня не хватает воздуха. В тот вечер за ужином Элизабет долго и пространно извиняется за детей, которые сегодня меня потревожили, а потом замечает с фирменной лукавой улыбкой, что ее дочери и их кузины весь день только о том и говорили – как я, величественная, будто богиня, с развевающимися черными волосами неслась за ними, потрясая кистью. – Они довольно хитрые, – безмятежно отмечаю я. – Видимо, у них хорошая школа. Я вижу, как лицо у нее становится пунцовым. Звонит телефон. Стиглиц выскакивает из комнаты. – А, это ты! – Он уходит за угол, понижает голос, слова звучат неразборчиво. Меня накрывает волна отвращения. Одно дело – жить в густом тумане его идиотских выходок, и совсем другое – когда идиоткой перед всеми выставляют тебя саму. Все отводят глаза, все – кроме Элизабет: она снова смотрит на меня, пристально, со знающим видом. Мне хочется ударить ее по щеке, чтобы она перестала так на меня смотреть. Я встаю, бросаю салфетку рядом с тарелкой, выхожу из дома. Позже в спальне я вызываю его на разговор. – Мне надоело это вранье, Стиглиц. – Что? – И то, как ты устраиваешь представление из своей глупой интрижки с этой глупой женщиной. – Ты говоришь о миссис Норман. – Нет. Я говорю о том, как ты мне врешь, как отрицаешь это, а сам то и дело тыкаешь меня в это носом. – Она работает в нашей галерее. – В твоей галерее. – В которой продаются твои картины. – Возможно, мне стоит подумать о том, не найдется ли другого места, где они могли бы продаваться. Наступает тишина. Спальня – наша спальня – кажется тесной и маленькой, односпальные кровати теперь раздвинуты. На подоконнике шелушится краска. Он вздыхает. – Я хочу, чтобы ты меня выслушала. – Я больше не хочу ничего выслушивать. – Джорджия, ты должна попытаться увидеть вещи с моей стороны. Если бы миссис Норман не помогала мне управляться с галереей, та перестала бы существовать. Я не молод, миру сейчас не до искусства и уж тем более – не до того, чтобы тратить на него деньги. Нам с тобой везло, и мы много работали, но у меня больше нет сил управлять всем самостоятельно. Если бы не миссис Норман, у нас бы не было галереи для твоих картин и, что еще хуже, я бы не отходил от тебя ни на шаг. Я бы старался не пускать тебя на юго-запад, противился бы твоему стремлению к уединению, к работе, ко всему, что тебе необходимо. За окном у него за спиной деревья заливают сумерки. Во всем опять виновата я. Вот о чем он. – Ты думаешь, тебе известно, что мне необходимо? – спрашиваю я. – Ты считаешь миссис Норман заурядной. Ты ни разу не проявила к ней ни доброты, ни внимания. – С чего мне проявлять к ней доброту? – Потому что она, ее присутствие и работа по сбору средств, работа, которую она делает, поддерживает твое искусство. – Я не нуждаюсь в ее поддержке. – Она незаменима на всех уровнях управления галереей. – Она незаменима лично для тебя. – Точно так же, как некоторые вещи незаменимы для тебя. – Это не одно и то же. – Когда ты намекаешь, что я делаю нечто ужасное, изъявляя привязанность к миссис Норман, ты оставляешь за скобками тот факт, что у тебя есть очень много желаний. Ты многое хочешь увидеть и сделать, хочешь много где побывать. Все это для тебя просто необходимо. Тебе необходимо чувствовать себя свободной и уезжать когда захочется, и я стараюсь поддерживать тебя в этом, как бы ни было мне без тебя тяжело, но я знаю, что, когда ты счастлива и свободна, ты светишься. Ты обретаешь ясность и уверенность в себе – и как человек, и как художник. Ни в ком не бывает столько света. И я хочу этого для тебя. И всегда буду здесь, когда ты будешь возвращаться. Я буду скучать по тебе, когда ты станешь уезжать, но я в состоянии это снести. Я смотрю на него прямо. – Не притворяйся, будто это одно и то же. Ты мог бы поехать вместе со мной в Мэн или в Нью-Мексико. Мог бы принимать участие в том, что для меня важно. Но какое участие могу принять я в твоем увлечении этой женщиной? Ты выбрал нечто такое, что по изначальному замыслу должно меня унизить. – Никакого замысла нет, – перебивает он меня. Я смотрю на него. Его глаза смотрят в ответ, пустые. Не холодные. Не какие-либо еще. Он продолжает. – Я просто пытаюсь донести до тебя, как я это вижу. В последнее время мы с тобой так мало говорим друг с другом начистоту. – Начистоту? Какое необычное слово. – Он смотрит на меня изумленно, и я вдруг понимаю, что, по его мнению, с нами всего лишь приключилась она . – Мне эта ложь противна. – Нет никакой лжи. – Ложь и интриги у меня за спиной – я не могу в этом жить. Он морщится: – Я не хочу этого ожесточения. – Это не моя вина. – Джорджия, ты не понимаешь, что делают со мной твои отъезды, и не понимаешь, сколь многого я хочу для тебя. Я хочу для тебя только самого лучшего. И всегда хотел. Я ничего не говорю, и мы просто сидим в разных концах комнаты. – Полежи со мной, – говорит он. Это ужасное чувство – чувство, которое я ощущаю в груди, темнота, промокшая изнутри, боль, не по нему, а по тому, что когда-то было так прекрасно. – Пожалуйста, – просит он. Я иду через комнату и ложусь рядом с ним в его узкой кровати. Он обнимает меня, его губы – у меня в волосах, он обещает: отныне, что бы ни случилось, ожесточения больше не будет. – Не говори так, – прошу я. – Почему? – Потому что оно будет. – Нет. – Когда ты меня обманываешь, я не знаю, кто ты. Я чувствую, как он съеживается. – Наш брак… – начинает он. – Я не хочу об этом слышать. Наш брак – необычный и никогда не был обычным. И все же мне интересно, как такое возможно – почему на свете больше нет никого, кто заставлял бы меня столько чувствовать, причинял бы мне столько боли, придавал бы столько полноты, кто раскалывал бы мою скорлупу и заставлял ощущать себя настолько отчаянно, невыносимо живой. Иногда, когда я так это вижу, я почти что верю в то, что в каком-то отдельном и самодостаточном месте все лучшее, что было между нами, – искусство, душа и такая безграничная страсть – возможно, по-прежнему существуют. Он касается моей талии. Сначала осторожно, почти задумчиво – вот как он проводит ладонью вдоль моего тела. – Так красиво, – говорит он со знакомым изумлением в голосе. Он смотрит на меня, я перехватываю взгляд его темных глаз и знаю, о чем он просит. Я уже почти говорю нет, но мне хочется вспомнить. Хочется снова оказаться в таком моменте, в том, когда перед его глазами – лишь тело, неважно, насколько изменилась наша с жизнь с тех пор. Это будет прекрасно. Я знаю это сразу, как только щелкает затвор. Выйдет картинка из тех, что мне нравятся. Вплоть до едва различимого созвездия шрамов у меня на груди. Она – целая страна, эта женщина на фотографиях, для него она не старая и не молодая. А исключительно и неподражаемо – женщина. VII Он возвращается в Нью-Йорк открывать галерею. Я остаюсь на озере – готовить выставку. Все остальные уехали. Я сношу стену между спальней и гардеробной, чтобы расширить пространство. Крашу пол темным оттенком сосново-зеленого и бросаю на пол коврики навахо. Расставляю по всему дому кости. Я называю их «мой мусор». Остальные вещи – вазы, фарфоровые безделушки – перемещаю, чтобы освободить место для моего мусора. В конце сентября я отпускаю Маргарет на весь день. Я хочу кое-что сделать, говорю я ей, и для этого мне нужно побыть одной. Я кладу на кресло разноцветную пижаму, укладываю на нее коровий череп и долго вожусь, пока постановка не становится идеальной. Я начинаю делать наброски форм, уводя складки ткани в абстракцию и превращая их в вертикальную плоскость каньона. Это будет мой ответ мужчинам, которые вечно заняты созданием Великого Американского Романа или Великой Американской Фотографии. Подшучу над ними. Линии красного, белого и синего, и этот мифический, неидеальный коровий череп – кусочек природы – будто плывет там, через центр картины, оголенная холодная сила кости, которая длится и длится, поднимаясь из синего цвета, будто безумная американская мечта. Продать ее не получится – кто станет вешать у себя такое? Но мне плевать. Пускай она им не понравится, но они ее заметят. Даже если не поймут. Они не творят страну так, как творю ее я. Они не видят, что самое волшебное и роскошное существует там, где им даже в голову не приходит поискать. Кости – это не то, что вы себе представляете. Я как-то сказала об этом Бек. Не смерть. Но жизнь, которая осталась. Закончив картину, я ее изучаю. Она не красивая, но именно этого я от нее и хочу. Я до боли в пальцах натягиваю новые холсты. Иду в сторону Флэт-рок почти до самых берез, и, когда думаю о Стиглице, по телу прокатывается внезапное тепло – я очень давно такого не чувствовала. Это первая осень, когда я осталась на озере одна, без него. Я работаю и довольна тем, что у меня получается. Он звонит каждый вечер. Говорит, что скучает. Он проявляет фотографии, которые снял, и они прекрасны, даже великолепны, но это не совсем то, что ему нужно. Только на одной или двух отразилось то, что он испытывает ко мне, истинное чувство, которое лежит подо всеми прочими, временными вещами. Я прошу Маргарет отвезти меня в город. В «Шелтоне» остались два свитера, которые мне нужно забрать. Потом мы заедем в галерею – устроим сюрприз Стиглицу и посмотрим на новые отпечатки, которые он сделал. В фойе отеля я быстро киваю нелепому деревянному индейцу в натуральную величину и поднимаюсь на лифте. Когда открывается дверь, до меня доносится мягкий женский смех. Еще не успев объяснить себе этот звук, я говорю Маргарет: – Уходи. Под натиском моего голоса она отступает назад в коридор, и я запираю за ней дверь. Теперь из спальни доносится тишина. Потом появляется Стиглиц с фотоаппаратом в руке. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает он. Я, оттолкнув его, иду к спальне, и она там – завернутая в простыню, с голыми плечами, распущенными волосами, и все вокруг излучает сексуальный беспорядок, который не спутаешь ни с чем другим. Тренога установлена у края кровати, накрытая черной материей, ужасной и такой знакомой, и это не любовница в моей постели, а я в спальне другой жены. Я оглядываюсь и смотрю на него. – Гони ее отсюда. Подхожу к окну. Слышу, как у меня за спиной она поспешно выбирается из постели, кое-как надевает туфли, слышу звук шагов. Я окидываю взглядом город, пока он провожает ее до входной двери, обменивается с ней словами, которых я не могу и не хочу разобрать. Все кончено. По-другому это закончиться и не могло. Удивляет меня лишь волна облегчения, которая окатывает меня с ног до головы, будто вокруг вдруг появилось пространство. В глубине души я знала, что это в любой момент произойдет, и вот теперь мне больше не нужно этого дожидаться. Какого бы нового вранья он ни сочинил – теперь это не важно. Здесь нет ничего такого, ради чего стоило бы держаться за правду. Он возвращается в спальню. Я говорю ему, что хочу раздельные спальни. Он мотает головой. – Нет. – Раздельные спальни, – повторяю я. – Прошу тебя, не делай этого. – И это ты говоришь мне «не делай этого» ? Он шагает в мою сторону. Стены чуть сдвигаются. Я выставляю вперед ладонь. – Не надо. – Джорджия. – Еще один шаг. – Я понимаю, что ты огорчена. – Ты ничего не понимаешь. Он тянется ко мне. Я поднимаю руку, чтобы отмахнуться, но не отмахиваюсь. Он касается моего лица. – Я люблю тебя, – говорит он. – Что бы ты обо мне ни думала, даже если ты никогда не поверишь мне и никогда не поймешь, это ничего не изменит. Я не смотрю на него. Каким он стал маленьким. Как до смешного обыкновенны его поступки. Жизнь, текущая по желобкам. Как у любого другого. – Ты дурак, – говорю я. Он роняет руку. – На твоем месте я вел бы себя по-другому. – На моем месте, Стиглиц, ты не сделал бы того, что сделал. По дороге обратно на озеро мы с Маргарет не разговариваем. Я пропускаю съезд на Трой, мы теряем на этом час. Попадаем в пробку на мосту в Ренселере. Безмолвные поля расстилаются перед нами, когда дорога приводит нас к просвету между гор. Мы молча вынимаем вещи из машины. Пока она собирает на стол, я разжигаю огонь. Мы едва ли сказали друг другу больше трех десятков слов. В первый раз я просто слушаю телефонные звонки. Во второй после девятого звонка отвечаю. – Я ложусь спать, – говорю я в трубку. – Я не хочу с тобой разъезжаться. – Поговорим об этом позже. – Это не то, чего я хочу. – Стиглиц, мне просто нужно вернуться к работе. Для меня сейчас имеет значение только работа. У соседей дерутся собаки – стоит ужасный гвалт, лай и рычание. – Джорджия. – Не сегодня, – говорю я. – Сегодня я не готова это обсуждать. На следующий день он пишет мне письмо и на следующий – тоже. Спрашивает, когда я возвращаюсь в Нью-Йорк. Маргарет приносит почту и кладет на стол, конверты смотрят на меня. Вот бы там не было писем. Я усиленно работаю. Пишу и ухожу с головой в гладкое течение цвета, заполняющего поры холста. Я работаю, пока в голове не проясняется, – выходит хорошо, только вот сплю я плохо. В сумерках я еду в автомастерскую, чтобы в радиатор залили спирта, иначе он замерзает. Привожу оттуда домой пару рогов техасского лонгхорна, которую одолжил мне механик. Еще он рассказал мне историю о том, как кого-то убили. Он всегда рассказывает истории такого рода. Листья опали. Все голо и бесцветно. Холодно. VIII В «Шелтон» я возвращаюсь только после того, как он сделал то, о чем я просила. Наши вещи переместили в новые, более просторные апартаменты: три полноценные спальни, одна для него, другая для меня, третью я забираю под студию. Я по-прежнему плохо сплю, городской шум действует мне на нервы. Моя декабрьская выставка начинается и заканчивается. Кресты и черепа становятся пищей для разговоров и выдвижения всевозможных догадок. Люди разбрасываются словами: таинственность, мистика, сюрреализм . Меня страшно утомляет необходимость объяснять, что я пишу или что хочу написать. Мне нечего сказать Стиглицу или кому-нибудь еще. Имя миссис Норман больше не возникает. Собираясь заехать в галерею, я информирую его заранее, и, когда приезжаю, ее там нет. Насколько мне известно, она до сих пор занимается разными административными вопросами, арендным фондом и прочим. Мне нет до этого дела, и я не спрашиваю. Но он и без моих вопросов все понимает, и ее имя начисто стерто из наших жизней. Наш брак живет дальше. Деньги, искусство, организационные вопросы – вот те понятия, которые теперь нас связывают, хотя он ни за что не согласился бы это признать. А это все, что осталось. Молчание. Все больше и больше молчания. Я рисую, он ходит в галерею, и зима идет себе спокойно, пока я не запрещаю ему выставить на его февральской ретроспективе мои обнаженные фотографии, которые он сделал осенью. Он требует объяснений и злится, когда я отказываюсь объяснять. – Разве они не прекрасны? – спрашивает он. – Прекрасны. – Тогда почему бы их не показать? – Я не хочу, чтобы их связывали с моим творчеством. – Это мое творчество. – Ты понимаешь, о чем я. Его лицо озаряется внезапным гневом, но тут он видит, что я говорю это не для того, чтобы устроить ссору, а просто потому, что для меня что-то закончилось, и я не уступлю, – и глаза его остывают. – Можешь взять один из других портретов, – говорю я. – Тот, где я с одеялом навахо. Он хороший. А обнаженные – не надо. Его выставка начинается пятнадцатого февраля. Он не выставлял своих работ с 1925 года. Всего тут сто двадцать семь фотографий, обзор сорока лет творчества. Объявление, написанное от руки, гордо заявляет, что галерея будет работать круглосуточно. В главном зале – семнадцать фотографий из серии старого Нью-Йорка: ранние снимки, похожие на сон, элегические, канонические его изображения – «Терминал», «Пятая авеню зимой», «Флэтайрон», сделанные примерно на рубеже смены веков, когда город еще сохранял свой романтический дух, ныне уже исчезнувший. Есть тут и новая серия – фотографии, снятые из окна отеля, на которых зафиксированы изменения горизонта Мидтауна. Искусный, но едкий вердикт тому, во что превратился город. Старые здания съеживаются рядом с новыми, бездушно возносящимися ввысь. Во втором зале его «Эквиваленты» – фотографии облаков, пейзажи озера Джордж и две фотографии Дороти Норман. В последнем зале – остальные портреты: Марин, Демут, Андерсон, Розенфельд, я. Однажды в конце февраля, когда они с Розенфельдом идут вдвоем на «Тристана и Изольду» Вагнера, он спрашивает, не смогу ли я присмотреть за галереей, пока его не будет. В промежутке затишья, пока нет посетителей, я брожу по залам и рассматриваю каждый снимок. Четкий фокус серебряных тонов на новой фотобумаге контрастирует с плавными переходами теней в его ранних художественных работах. Но какая же пронзительная красота. В них во всех. Такая ясность ощущения, линии, тона. Как будто бы уловлено дыхание. Правда жизни – так мы с ним раньше это называли. В галерее пусто. Я одна в этом месте, которое мне не принадлежит. Двери из матового стекла закрыты, неподвижны, и мне становится очень грустно – не от одиночества, а от того, как сильно я верила когда-то в то, чем может стать комната вроде этой. Человек он просто невыносимый. Капризный, эгоистичный, с замашками манипулятора. Но в то же время он – вот это. Я перехожу от снимка к снимку, и меня бросает в дрожь от того, что я чувствую. От необъяснимо запредельной, магической силы его искусства. От того, как ему удается в одном простом кадре превратить траву в воду, воду – в древесную кору, стену здания – в солнечный свет. Как он рассказывает о нас, небезупречных и невечных, с помощью облака или капли дождя. Вот что меня к нему притянуло. Вот что я всегда любила – то, что он умел разглядеть в каждом предмете и как безоговорочно верил в искусство. И даже теперь, когда между нами столько всего уничтожено, это остается. В тот вечер после ужина я пишу Мэри Гарленд, чтобы сообщить, что в этом году планирую приехать в Нью-Мексико пораньше. Я спрашиваю, не знает ли она кого-то, кто сдавал бы дом к северо-западу от Алькальде, поближе к Абикиу. Заклеиваю конверт и кладу его к прочей почте, приготовленной к отправке. IX За две недели до моего запланированного отъезда в Нью-Мексико ко мне обращается известный дизайнер Дональд Дески. Он спрашивает, не возьмусь ли я расписать стену в дамской комнате на втором этаже нового Радио-сити-мюзик-холла в Рокфеллер-центре. Он видел мой триптих «Манхэттен» на майской выставке в новом Музее современного искусства и поговорил с архитектором проекта. У них есть ощущение, что мое направление подойдет идеально. Внутренние пространства и фойе здания они планируют использовать для выставок актуального искусства. Я заинтригована. Мне всегда хотелось написать полотно, которое заполнило бы все помещение целиком. Я говорю Дески, что с интересом узнала бы подробности. Он переключает меня на агента Эдит Холперт, чтобы дальше со мной общалась она. Он прекрасно знает, кому переходит дорогу, и очень кстати решил обойти Стиглица и договориться со мной напрямую. За обедом Эдит говорит мне, что Дески в восторге от того, что я размышляю над его предложением, – и как идеально впишутся в пространство дамской комнаты мои гигантские цветы. Когда я упоминаю об этом в разговоре со Стиглицем, он недоволен. Он презирает фрески. Называет их мексиканской болезнью, и к тому же он так до сих пор и не простил музею того, что прошлой осенью они провели персональную выставку Диего Риверы. – А кроме того, – говорит он, – было бы ошибкой сотрудничать с Радио-сити. – Я уже согласилась. – Только на словах. – Я свое слово держу, – говорю я. – Не знаю, на что ты подписываешься, соглашаясь на такой заказ. Например, когда ты планируешь расписывать эту уборную? – Летом. – А как же твоя поездка? – Останусь и буду работать над этим заказом – уеду, когда закончу. – А если строительство до лета не закончится? – Значит, осенью. – В те же недели, когда будешь писать для выставки в галерее? Я молчу. Он развязывает войну. – Промышленный дизайн и искусство – это разные вещи, Джорджия. У тебя и у них разные цели. – Это проект, которым мне интересно заняться. – И сколько они обещают заплатить? – Это еще окончательно не утверждено. – Ответ неверный, я понимаю это, едва слова слетают с языка. – Какую сумму вы обсуждали? – Всем художникам, которые будут в этом участвовать, заплатят одинаково. – Какая сумма? Я встречаюсь с ним глазами. – Полторы тысячи. Он фыркает. – Уму непостижимо! – Стиглиц, я хочу взяться за этот проект. – Ты художница. Художница подобных решений принимать не может. Ценность твоего искусства определяется спросом на твои картины. Я чувствую, как все вокруг рушится. Эта его раздражающая логика. – Джорджия, я работаю не покладая рук, неустанно – ради того, чтобы повышать стоимость твоего искусства. Я не продам ни одной картины дешевле, чем она стоит. Я наконец позволил Уитни [25] купить один из твоих холстов почти за пять тысяч долларов, а ты взяла и согласилась расписывать целую комнату меньше чем за треть этой суммы. – Я же сказала, сумма еще окончательно не утверждена. – И ты наивно полагаешь, что они назвали тебе сумму, ты дала согласие и после этого они решат эту сумму повысить? – презрение в его голосе кажется осязаемым. Я смотрю ему в глаза. – Я возьмусь за эту работу. – Я против. – Это не важно, – спокойно говорю я. – Потому что я теперь все понимаю. Дело ведь не в том, какое решение я приняла, да, Стиглиц? Дело в том, что я приняла это решение без тебя. Он разворачивается и выходит из комнаты. Всё. Разговор окончен. И я впервые вдруг думаю о том, что, возможно, допустила ошибку. Не в том, что сейчас сказала, почувствовала или сделала, – а в том, на что решилась много лет назад. Где бы я была теперь, если бы не шагнула в жаркий огонь той комнаты размером с обувную коробку? Если бы не приехала тогда к нему, кем бы я стала? В июне я еду на озеро открывать дом после зимы. Радио-сити мы не обсуждаем. Но он вслух обсуждает с Элизабет и Розенфельд «эту историю с фресками». Однажды ночью мне снится мать – я резко просыпаюсь, меня наполняет ощущение ее присутствия, страстное желание, которое я когда-то испытывала: чтобы она сбросила оковы суровости, чтобы полюбила меня, чтобы меня заметила. Красивая. Одно-единственное слово дрожит в предутреннем полусвете. Ты красивая. Слова, которых она так и не произнесла. Я выбираюсь из постели и иду вниз. Стиглиц уже встал, готовит себе какао. Мы почти не говорим. Я завариваю чай. Он настаивается, коричневое струйками проникает в прозрачное. – Молоко? – спрашивает он, кивая на бутылку. – Нет, спасибо. Он ставит бутылку обратно в холодильник и выходит. В то утро я гуляю несколько часов подряд. Иду прямо и быстро, на подъеме в гору ноги горят, через высокую траву пробираюсь в тень. В груди глубокая и острая тоска. Никак не удается выбросить из головы лицо матери, пристальный взгляд ее темных глаз, ее непрожитую жизнь. Я страшно устала, под глазами тяжелые темные круги. О дамской комнате по-прежнему никаких вестей. Ощущение, будто время изрезано на куски. Одно сплошное ожидание. Впустую потраченное лето. – Ты похудела, Джорджия, – замечает Розенфельд однажды вечером, когда мы все читаем в гостиной после ужина. – Ты не заболела? Я улыбаюсь ему. – Все пойдет на лад, как только осень забурлит. – Это все Радио-сити, – встревает Стиглиц. – Измотали ей нервы. – Дело не в этом, Альфред. – А я с самого начала знал, что так будет. – Я не хочу об этом говорить. – Тебе надо изменить решение. – Нет. – Ты не представляешь, во что ввязываешься. И тут я не выдерживаю. Слова вырываются сами собой: – Стиглиц, ты думаешь, ты знаешь, что для меня хорошо, – и всегда думал, что тебе решать, что мне можно делать и что мне нужно делать, и каждый раз, когда мне хотелось чего-то другого или я вдруг отправлялась куда-то без тебя, ты обязательно выискивал возможность вернуть меня обратно под свой каблук и придавить меня к земле. Радио-сити – это работа, которую я хочу сделать. Это работа, которую я могу сделать. Краска на холсте. Всего-то! И я хочу, чтобы ты в это не вмешивался, иначе я сяду на этот чертов поезд в западном направлении – без обратного билета. Он ничего не говорит в ответ. Совсем ничего. И другие – тоже. Он только опускает глаза и качает головой. Я бросаю взгляд на Розенфельда, у него красное лицо, вечно печальные глаза, только все это сейчас как будто растекается. – Прости, Толстяк, – говорю я, поднимаюсь к себе в спальню и закрываю за собой дверь. В сентябре я звоню Дески и договариваюсь о встрече, чтобы обсудить условия договора. Еду в Нью-Йорк. Мы осматриваем дамскую комнату. Строительство сильно выбивается из графика, повсюду до сих пор леса. – Непросто будет расписывать комнату, которая еще не достроена, – говорю я. – Уверяю вас, что тут все совсем скоро закончат, мисс О’Кифф. – Когда конкретно? – К концу месяца. – Этого месяца? – Да. Мы спорим из-за холста. Он плохо разбирается в искусстве и хочет, чтобы я рисовала сразу на штукатурке. Я отказываюсь и объясняю, что мне нужно, чтобы к стенам и к сводчатому куполу потолка прикрепили холст. – Это будет трудно, – говорит он, – учитывая все изгибы помещения и зеркала. Тут будет восемь круглых зеркал. – Мистер Дески, определитесь, вам нужен коммерческий проект или художественный. Существуют дюжины художников, имеющих навык рисования рекламных щитов, если вам нужно это, но если вы хотите работать со мной, то сделать придется по-моему. Мне необходима правильная поверхность. Это должен быть холст, и он должен тянуться по всему помещению, чтобы не прерывалась перспектива. – Вы точно знаете, чего хотите, – говорит он. – Я впечатлен. Что ж, мисс О’Кифф, хорошо, мы с нетерпением ждем вашей росписи на этих стенах. Я позабочусь о том, чтобы холст был натянут так, как вы считаете нужным. Мы возвращаемся к нему в кабинет, чтобы обговорить условия договора. – Я беспокоюсь о сроках, – говорю я. – Я слышал, вы быстро работаете. – Но если комната не будет готова… – Будет. – Хорошо. – Мы бы хотели, чтобы вы закончили работу к первому ноября. – Я закончу работу при условии, что помещение будет готово к концу этого месяца. Мне потребуется четыре недели. Для натягивания холста штукатурка должна быть совершенно сухой, а сам холст – идеально гладкий. – Не сомневайтесь, все будет сделано как надо. – Вот и отлично. – Какое удовольствие работать с вами, мисс О’Кифф. Мы оба знаем, чего он недоговаривает – что со Стиглицем работать далеко не так приятно. Я подписываю контракт и подталкиваю к нему по столу. Я понимаю, что должна быть осторожна. Сроки очень жесткие. Проект – масштабный. Работать предстоит против воли Стиглица. Но перед моим мысленным взором уже стоит дамская комната в завершенном виде – изогнутые углы потолка, огромные цветы, распустившиеся на стенах. – Что ж, замечательно, – говорит Дески. – Дело сделано! Мы жмем друг другу руки. Дело сделано. Когда я возвращаюсь на озеро и рассказываю Стиглицу, что контракт подписан, он приходит в ярость. Ярость становится еще безудержнее, когда я признаюсь, на каких условиях согласилась работать. Только Розенфельду – милому Толстяку – удается немного его унять, напомнив добрым голосом, что теперь, когда договор подписан, нет смысла его оспаривать. – А кроме того, – говорит Розенфельд, – я слышал, что фрески для мужской комнаты делает Стюарт Дэвис. Эти его слова остужают пыл Стиглица. Дэвис – художник Ашканской школы [26] . В наш круг он никогда не входил, но его кубистические пейзажи очень смелы. И хотя его дерзкая образность – бензоколонки и джаз – Стиглицу не по вкусу, никто не станет отрицать его мастерства. – Дай Джорджии благословение на эту работу, – мягко просит Розенфельд. – Ты придумаешь, как все сделать правильно. Я вдруг только сейчас осознаю, что Розенфельд, возможно, единственный человек в нашем мире, который всегда желал нам успеха. Даже теперь, когда я выжата как лимон интригами, которые плетутся у меня за спиной, и спорами из-за этой работы, появляется Розенфельд, который в свойственной ему спокойной манере утверждает, что все это еще может закончиться хорошо. Это придает мне сил. Несколько дней Стиглиц гремит и грохочет, по-прежнему раздраженный, но в голове у него что-то сдвинулось. Я это чувствую. Он знает, что Розенфельд прав. Если он хочет продолжать управлять моей карьерой, лучше бы ему меня поддержать. Он начинает признавать, что у этого заказа есть и плюсы. Правда, не говорит этого мне лично. Он ни за что не скажет напрямую, что я была права. Но все же начинает взвешивать положительные стороны. Например, Стюарт Дэвис. Мои гигантские цветы – в таком месте, куда станут заглядывать все богатые современные женщины со своими дочерями и внучками. Но сумма его по-прежнему не устраивает. – Эти условия никуда не годятся, – однажды слышу я, как он говорит Розенфельду. – Должен же быть способ переписать договор в нашу пользу. В итоге в конце месяца я соглашаюсь на то, чтобы Стиглиц встретился с Дески от моего имени, чтобы обсудить условия контракта. – Попроси его отодвинуть сроки, – говорю я. – И деньги обсужу. – Стиглиц, главное – дата. Это огромный проект, и я хочу его сделать, но боюсь, до первого ноября мне может не хватить времени, если они еще протянут со стройкой. – Я настою на том, чтобы дату отодвинули, – говорит он. – Это невозможная дата. Необходимо пересмотреть несколько пунктов сразу. Ты сделаешь это бесплатно. Они могут оплатить нам материалы, но, если ты станешь работать без гонорара, по гениальному предложению Толстяка, то никакая денежная сумма не бросит тени на ценность твоего искусства. – Что будет с деньгами, мне неинтересно, решай сам, – говорю я. – Для меня главное – сделать эту работу. И сейчас самое важное – дата. Мне нужно больше времени. Он устремляется в Нью-Йорк, встречается с Дески и архитектором и возвращается с новостями: все улажено. Они приняли его уточнения. Согласились передвинуть дату с первого ноября на пятнадцатое, и работу я буду выполнять бесплатно. Наконец-то можно двигаться дальше. К моему облегчению, разговор за ужином смещается на губернатора Рузвельта: все задаются вопросом, выиграет ли он в итоге на президентских выборах. Такое ощущение, что, когда ни включи радио, там каждый раз звучит его голос, обещающий, что федеральное правительство займется регулированием промышленности с целью создать новые рабочие места. Никто из нас не представляет, как такое возможно. Но новизна происходящего вызывает бурные споры, которые перетекают из столовой в гостиную и занимают долгие вечерние часы. Обстановка на озере странная. У всего будто пропала опора с тех пор, как битва за Радио-сити завершилась. Я победила. Я это осознаю, вот только сражение меня изнурило. Ощущение, будто весь мозг – в клочья, такая ожесточенная велась борьба. Но, если вдуматься, чего ради? Ради того, чтобы в туалете на стенах появились мои рисунки? Иногда мне и в самом деле кажется, что дело яйца выеденного не стоило. Я думаю о Нью-Мексико. Бывает, больше не думаю вообще ни о чем, кроме этого – уехать, вернуться туда. На сколько я бы там осталась? На четыре недели? На три месяца? Навсегда? Я скучаю. И крепко прижимаю к себе это чувство по ночам, когда не могу заснуть. Я вспоминаю, как однажды колесила на машине по Таосу и выехала на участок, засыпанный гравием. Я не ожидала этого. Впереди, насколько хватало глаз, было пусто, поэтому я смотрела в небо, следила глазами за вороном, и тут дорога изменилась, начала вдруг расползаться под колесами. Автомобиль стало заносить. Я резко выкрутила руль, чтобы выровнять ход. Помню, как услышала тихий свободный смех и не сразу осознала, что это смеюсь я сама – выжав ногой газ до предела, я летела все быстрее, в бескрайнюю прозрачную даль, которая втекала в меня и обтекала со всех сторон, божественная и в то же время сокровенная, как дыхание. У себя в лачуге, выбрав холст покрупнее, я пишу по памяти. Цветы дурмана – белые, похожие на слуховой рожок, они растут повсюду вдоль арройос [27] , распускаются после захода солнца и всю ночь испускают сильный аромат. Каждая часть этого цветка ядовита. Если его срезать, он проживет не больше нескольких часов. Я пишу его крупным планом, до краев холста, и кудри сине-зеленых листьев отзываются эхом на заднем плане. В какой-то момент я закрываю глаза и вижу форму цветка отпечатанной на внутреннем веке – с каким изяществом он падает, живее даже, чем если бы он был сейчас передо мной. Я легкими штрихами добавляю тонкие слои на каждый краешек. Мне хочется извлечь суть из каждой замысловатой детали, из каждого сгиба листа, каждой обнаженной линии – этот цветок настолько невероятен, что глаз невозможно оторвать. Мне хочется с головой провалиться в его бледное горлышко, в его загадку, в поверхности, которые станут мягкими до такой степени, что вы не разглядите на картине моей руки, в лепестки, настолько гладкие, что вы почти ощутите, как они касаются вашей щеки. Тут нет игры. Тут – строгость, равновесие и ясность. Все дело – в краях. Все дело – в том, как что-то настолько неустойчивое, как лепесток или волна, может обрести конкретный четкий край. Когда картина готова, я пишу еще одну, но композиция с самого начала не ладится. Мои руки, цвет, форма – все никуда не годится. Верхний лепесток перекашивается, становится похож на клюв дельфина. Это не исправить. В отчаянии я срезаю холст с подрамника. В середине ноября Дески наконец звонит сообщить, что дамская комната готова. Я собираю вещи и еду. В Радио-сити – сумасшедший дом. Повсюду снуют рабочие, повсюду штукатурка, опилки, недоделанное освещение, торчащие провода, стремянки, ведущие куда-то ввысь к незаделанным дырам в стене. В фойе в центре темно-красного ковра лежит люстра, а над ней на потолке – огромные крест и круг, обозначающие место, куда ее следует повесить. Я осторожно переступаю через все это, следуя за Дески и его помощницей. Мы пробираемся сквозь хаос на второй этаж и через проход в лесах попадаем в дамскую комнату. Она девственно чиста. Сияющая белизна. Все как мы договаривались. Идеально гладкий холст покрывает стены, мягкий изгиб потолочного свода и закругленные углы. Нам подмигивают восемь зеркал. Я провожу кончиками пальцев по стенам и вздрагиваю от радости. Это именно то, чего я хотела. То, из-за чего развязала войну со Стиглицем. Открытый пейзаж. Чистый лист. Я поворачиваюсь к Дески и улыбаюсь. – Вы довольны, мисс О’Кифф? – Да. Он оставляет со мной свою помощницу. Я распаковываю вещи и вдруг улавливаю запах – слабый сладкий душок сырости. Воздух влажный. Я чувствую влагу на лице и руках. Сначала не заметила. У меня замирает сердце. Комната не готова. Я смотрю на помощницу, но она села на какую-то коробку и сосредоточенно что-то записывает в блокноте. Я обвожу глазами стены. Взгляд падает на едва заметную тень в углу – слегка выпуклое место на гладкой поверхности. Я подхожу и провожу по холсту под этим углом. Кое-где холст сухой, но не везде: местами отчетливо угадывается влажная штукатурка. Пальцы нащупывают комочек рядом со швом. Я протыкаю комочек ногтем – из него вытекает белая жижа. Я поворачиваюсь к девушке. – Приведите его. – Мистер Дески до двенадцати на встрече. – Приведите его сюда. Она поспешно уходит. Я продолжаю ходить по комнате. Теперь я вижу и ощущаю: эта комната – катастрофа, и все, что я сначала увидела, – лишь видимость. Никакой девственной чистоты тут нет. Ничего сухого, ясного и прекрасного. Ничего дерзкого, смелого и настоящего. Я вне себя от ярости. Опять это со мной происходит. Опять мне мешают, опять удерживают, опять со мной борется за власть какой-то наглый мужчина, чье самомнение и некомпетентность не имеет ничего общего с моим искусством. Кажется, все они объединились в каком-то сводящем с ума заговоре, чтобы выдвигать меня вперед, но все-таки не настолько, чтобы я смогла свергнуть их с пьедестала. Безумная мысль. Понимаю. И все же. У меня сжимаются кулаки. Тут я замечаю на полу светло-коричневое пятно. Наклоняюсь и провожу по нему пальцами. Керосин. Какой бардак. Вся эта комната. Весь этот проект. И решение, которое я приняла. Полный провал. Я собираю свои вещи, и тут входит Дески. – Вы прикрепили холст на сырую штукатурку, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Мисс О’Кифф, прошу вас. Я продолжаю собираться: блокнот с набросками, уголь, краски, кисти, которые успела достать. Кладу их обратно в длинные ложбинки, у меня все аккуратно устроено. Ладони горят – стыд, разочарование и гнев ушли в пальцы. – Мисс О’Кифф? Я смотрю на него. – Я не могу работать на этой поверхности. – Мы все исправим. Мне хочется засмеяться или отвесить ему пощечину. – Я даю вам слово. – Мистер Дески, – говорю я холодным тоном. – Я с самого начала сказала вам, что не буду работать в таких условиях. Вы поступили со мной нечестно и знаете это. Когда здесь положили штукатурку? Два дня назад? Три? Быстренько налепили холст и притащили керосиновый обогреватель, чтобы подсушить? Вы думаете, я настолько глупа? – Все это можно исправить. Я вам обещаю. Мы сделаем как надо. – Это невозможно исправить. Всю комнату нужно обдирать и оклеивать заново, и, даже если вы сделаете это к послезавтра, понадобится три недели на просушку. – Мы продлим контракт. Я слышу, как помощница ахает. В одном из противоположных углов огромный кусок холста начал провисать. Он, как во сне, медленно отклеивается от изгиба стены и, освободившись, повисает. Я поворачиваюсь к Дески. – Я не стану выполнять эту работу. – Но у нас контракт. – Я не буду этого делать. Я покидаю комнату и выхожу на улицу. Сияние бетона, резкий черный блеск автомобилей – все кажется невыносимым, чересчур громким, мозг едва справляется. В отеле я сообщаю Стиглицу, что работа окончена. Всё. Он победил. Затея с фресками оглушительно провалилась, как он провидчески и предсказывал: стены буквально разваливаются. – Ну давай, скажи. Скажи: а я тебе говорил . – Я не собираюсь этого делать, Джорджия. У меня и в мыслях не было. Ложь. Я падаю на диван, обхватываю голову руками, нервы на пределе. Какой абсурд. Вообразить, будто это поможет мне что-то кому-то доказать, и дело вовсе не в том, что мне просто взбрело в голову, будто я очень хочу выполнить эту работу. – Я завтра же все улажу, – говорит он. – Скажи мне, чего ты хочешь. Я все сделаю. – Просто вытащи меня оттуда. Хватит. С меня хватит. Я принимаюсь рыдать. Диванная подушка проминается – это он садится рядом. Мирная тяжесть его ладони у меня на спине. Становится трудно дышать. Я не хочу никакой его ладони. – Я завтра все улажу, любовь моя. Его голос ужасен, и нежен, и, разумеется, очень ласков, потому что все именно так, как ему нужно. Вот теперь он может любить меня – когда я без сил и разбита на сотню осколков, и он – в роли героя. Как отвратительно все обернулось. А ведь я просто хотела выполнить заказ. X Я не выхожу из дома. Никого не хочу видеть. Никаких амбиций. Никаких душевных порывов. Только онемение чувств, которое будто накрыло меня колпаком и не отпускает. И ничего-то от меня не осталось после провала во всем. Я думаю о Нью-Мексико – холмах, далях, просторе и небе. Мне нужно туда. Мне нужно быть там. Я никогда не ездила туда зимой. Я не знаю, кто там вообще бывает зимой, хотя кто-нибудь наверняка есть. Мне нужен план. Я мысленно составляю список. Написать Мэри Гарленд. Или Фриде Лоуренс. Позвонить леди Бретт. Мэйбл звонить нельзя: фиаско с Радио-сити – это из разряда тех сплетен, которые она обожает. Как она станет вытягивать из меня детали… Просто поехать. Собраться. Найти поезд. Поехать на запад к Кэтрин. Побыть у нее несколько недель. И ехать дальше. Мысли оборачиваются решимостью, но потом мне начинает казаться, что все это слишком сложно – все эти телодвижения, разговоры. Столько разных объяснений. Я сшиваю и натягиваю холсты. Пытаюсь писать. Мне хочется одного – работы. Вернуться к тому, что я знаю. Хочется опять иметь свободу находиться одной в комнате. Я касаюсь кистью бумаги, но она просто скользит туда-сюда. Ни форм. Ни огня. Ничего. Стиглиц дважды в день звонит из галереи в «Шелтон», чтобы меня проведать. Первый раз в десять. Второй в два. Его голос в трубке убеждает меня писать. – Ты сразу почувствуешь себя лучше, – говорит он. – Я не чувствую вообще ничего. – Ты сейчас такая хрупкая, да, моя дорогая? «Ты так им всем говоришь? – думаю я. – Что я – хрупкая . Что история с Радио-сити меня совершенно раздавила. Что я – твоя дорогая, и все это такой стыд. Ублюдок». Это слово эхом звучит у меня в голове. – Со мной все будет в порядке, – говорю я, но голос мой звучит монотонно, и он это слышит. – Джорджия, прошу тебя, попытайся не расклеиваться. Этот совет представляется мне несколько бессмысленным, учитывая, в какой жизненной западне я сейчас оказалась. Череп лошади, решаю я, просто потому что взгляд случайно падает на него как-то утром, когда я вешаю трубку. Я делаю несколько набросков, потом устанавливаю на мольберт в студии холст. Выдавливаю краски по отдельности на палитру, сажусь и жду. Я, кажется, не представляю, что дальше. В сравнении с красками на стеклянной палитре все выглядит серым. Пол, платье, туфли. Я окунаю самый кончик кисти в синий. Хочу его испытать. Хочу, чтобы во мне снова зашевелился восторг от цвета. Кисточка плывет рядом с холстом. Где начать? Где начать? Мазок вот здесь, но в ту же секунду ясно – не то. Все, что я сделала, все, чему позволила случиться, все – не то. В этом загубленном мазке на холсте я вижу: нет никакой разницы. Что я делаю и чего не делаю. Куда еду. Я безнадежно далека от той девочки, которая была когда-то так полна страсти, что она сама собой выливалась в формы на бумаге. Теперь, похоже, у меня больше нет страсти. Нет ясного видения. Теперь у меня нет вообще ничего. Я слаба той слабостью, которую презираю. Слабостью, которой никак от себя не ожидала. Дело не только в нем и в том, что он со мной сделал. Дело в том, что я позволила ему сделать. Я вошла с широко распахнутыми глазами. Это я потянулась тогда к нему на платформе, я притянула к себе его лицо и поцеловала его в первый раз. Я с самого начала знала, кто он такой. Знала, на что он способен, и знала, кем я для него стану – художницей, любовницей, музой. Я знала, куда направлены эти санки, летящие с горы, и знала, что я от этого получу. Но вот чего я не знала, так это чем мне придется пожертвовать. Я пробегаю кончиком пальца по ручке кисти от металлического ободка до самого ее кончика, вдавливаю его себе в ладонь, нажимаю сильнее, пока руку шипом не пронзает боль, забавная белая вспышка в голове – будто взорвалась звезда. «У тебя все будет хорошо», – говорит он однажды утром, выходя из квартиры, чтобы отправиться в «Место». «Какая нелепая фраза», – хочу я отметить, но тут он разворачивается и бросается к столу, разыскивая что-то, что, видимо, только что положил, явно не на место, потому что теперь не может найти, обещает звонить – и наконец уходит, квартира пуста. В окне, очень далеко внизу, зонтики сталкиваются друг с другом, как маленькие черные цветы в сером потоке реки. Я в испуге отступаю. Лежа в постели, хожу по комнатам дома, где я росла: вот кухня, где мать чистила картошку, вот комната, где брат моего отца лежал, умирая от туберкулеза. Я хожу взад-вперед и ищу дверь, ее нет на положенном месте. Я протискиваюсь сквозь стены, наружу. Вдали вижу отца. Он всегда повернут ко мне спиной, его высокая фигура всегда уходит прочь. Две моих сестры в саду, их головы склонены друг к другу, платья сверкают на солнце, ладони соприкасаются, они вдвоем держат в руках какое-то существо – раненую птицу, которую они уложили в чашечку из соединенных пальцев. Потом одна из них – Клаудия? – поднимает голову и видит меня. – Джорджия, иди сюда! – кричит она, и я испытываю прилив радости. От ее голоса звенят деревья. Этот миг дрожит, такой прекрасный и бесценный, рассыпавшиеся осколки одного мгновения уступают место следующему, и я понимаю, что вот где она обитает – жизнь: в необозначенном времени между мгновениями, когда ты полна не мыслей и не осознания, а только сада, древнего солнечного света и голоса своей сестры. Тогда я это знала. В детстве мы оракулы. Мы – плоть, голод, глаза. В детстве я слышала шорох и стон облаков. Чувствовала движение травы – как ветер разделяет травинки, как зевает и потягивается почка, раскрываясь… Память захлопывается. Я плачу, пока не становлюсь океаном, пока стены не стекают вниз. В постели небезопасно. Я выбираюсь из нее и устраиваюсь в углу, где сходятся стены, и кажется, я могу вдавиться прямо в эту линию. Он обнаруживает меня вечером, когда приходит домой, я плачу, сидя на шатком краю всего. Зажав уши руками, чтобы заглушить шум в голове. Колени крепко стиснуты. Чтобы все надежно держалось, чтобы сохранить хоть какое-то подобие себя, мое тело изо всех сил прижато к этому стыку. «Что мы наделали?» – начинаю я его спрашивать, открываю рот, чтобы спросить, но слова не выходят. Он опускается на колени рядом со мной. Он звонит моей сестре Аните, и она приезжает. Она помогает мне собрать кое-какие вещи и забирает к себе в квартиру. Рождество я провожу там, в комнате, которая только моя, роскошная и большая, но и в ней, как в итоге выясняется, недостаточно места, чтобы остановить обвал, который происходит внутри меня. Повсюду звуки. И пронзительный страх воды. Я даже не могу набрать себе ванну. Стиглиц почти каждый день приходит меня проведать. Нигде не безопасно. Он сидит в кресле у моей постели. Мне это невыносимо, и в конце концов я шепчу Аните: «Скажи, чтобы он ушел» . Невыносимо видеть его, невыносимо думать из-за моих воспоминаний о том, какой я была, о чем мечтала и чего хотела. XI Пересечение 88-й улицы и Ист-Энд-авеню. Больница «Докторс Хоспитал» [28] . В белой палате, куда меня поместили под присмотр врачей, голова наполняется голосами. Громкими, яркими, на миллионе незнакомых языков. Большую часть дня я одна. Заходят медсестры с холодными проворными руками. Меняют утку, приносят еду, к которой я едва прикасаюсь, и проверяют пульс. Один раз в день заглядывает во время обхода врач. А потом все они уходят, дверь намертво задраивается, и я снова одна. В голове – ни одной мысли. Приходят издалека мои умершие. Мать. Отец. Милый мой брат Алексиус. И потолок с сырой штукатуркой – вон он, в углу, и душа моя, если есть название этой прозрачной части меня, что приходит и снова уходит, полетела заниматься своими делами куда-то в другое место. Я слышу шум воды – рев моря ночью в Мэне, черный подводный звук озера в ту ночь во время грозы, так много лет назад, когда мальчик выпал за борт своей лодочки, прекрасная молодость этого мальчика – потеря, возможно первая потеря на полях наших пустяковых споров, нашего раздражения. Я ощущаю на кровати тяжесть чьего-то тела. Голова. Бедра. Ноги. Руки. Незнакомое тело в чужой постели. Я спрашиваю у Стиглица, которого здесь нет: – Это мое возмездие? Ты всегда говорил, что любишь меня за мой пламенный голод, но что я получила в итоге? За то, что была женщиной, которая слишком многого хотела – слишком много чувств, слишком много свободы, слишком много неба? Как же я виновата в том, что столького хотела. Я не та женщина, за которую ты меня принимал. Я никогда не была белизной. Никогда не была чистотой. Никогда не была женщиной с тех фотографий – с безупречной кожей и красивыми руками. Я думаю обо всем этом, когда стена открывается и появляется его голова – а потом в раздвигающуюся стену проходит и весь он, и я вдруг понимаю, что в стене – дверь. Он одет в черное, лицо измучено тревогой – горе, такое натянутое, фальшивое, да еще эта его подлая шерстяная накидка. Он делает шаг в сторону кровати, и раздается вопль. Кричит какая-то женщина у меня в голове, и по его лицу я вижу, что он ее тоже слышит. Появляются медсестры, одетые в белое, их продезинфицированные руки берут его под локоть – быстро и твердо оттаскивают обратно в коридор. Дверь захлопывается. Вопль прекращается. До меня еще доносится, едва различимо, отзвук его голоса в коридоре. Это моя жена. Ко мне в белую комнату приходят его письма. Повседневные мелочи и абстрактные рассуждения – роскошь, которую он может себе позволить. Я не отвечаю. Мне нечего сказать. Мне дали бумагу, и она лежит рядом невысокой аккуратной стопкой, молчаливо таращится на меня с прикроватного столика, а рядом с ней – ручка. Приходит Анита, и с ней Ида. Они приносят мне почитать книги и журналы. Мой разум слегка подтягивается, пока они здесь, но после их ухода снова слабеет. Я немного гуляю по коридору. Пишу Бек, но почерк в письмах чужой – корявый, слабый. Через четыре недели я поправляюсь достаточно для того, чтобы врачи позволили ему десятиминутное посещение. Мы встречаемся как незнакомцы. – Не хочешь присесть? – указываю я на кресло для посетителей. Мы подчеркнуто вежливы. – Как ты? – спрашивает он. Хуже вопроса и придумать было нельзя. Ему пора бы это знать. – Что ты принес? – я киваю на плоский конверт у него под мышкой. Оказывается, фотографии – с моей выставки, которая называется «Картины – новое и кое-что из старого». Есть мой цветок – слуховой рожок, изящный крест, сараи и ракушки. Искусство на маленьком больничном столике между нами. Уж это-то мы точно умеем – настоящие профессионалы в этой спокойной, почти повседневной деятельности – с интересом изучать предметы искусства, каким бы безумным ни был мир вокруг нас. В конце концов, ведь именно это сначала нас объединило, а потом не раз спасало – если, конечно, это можно назвать спасением. – Еда здесь вкусная, – говорю я. – Сегодня утром были яйца. – Я хотел, чтобы ты увидела свою выставку. Я касаюсь края фотографии. – Думаю, тебе будет полезно на нее взглянуть, Джорджия. – Да-да, я вижу. Спасибо, что подумал обо мне и принес это. – Нет, я имею в виду, что тебе, по-моему, надо увидеть свои картины на стенах «Места». В его голосе – та настойчивость, тот темный натиск, который я когда-то любила. Теперь он разрывает меня на части. – Вряд ли меня отсюда выпустят, – осторожно говорю я. – Но я обсужу это с врачом, когда он придет. – Я уже спросил, – говорит он. – Ну еще бы, – чуть слышно произношу я. – Он сказал, если ты захочешь… – Снова этот умоляющий взгляд. Я чувствую, как сердце замирает. Повсюду стены. – Прошу тебя, Джорджия. – Я замечаю неровную седую заплатку у него на подбородке – бритва пропустила местечко. – Пожалуйста, – повторяет он. Конечно, я пойду. Мне бы следовало этого хотеть. Увидеть свои работы, выставку, которую он подготовил для меня. Так поступила бы хорошая жена, говорю я самой себе. Только я пойду не поэтому. Просто чтобы была ясность. Но сейчас спорить – это слишком большой труд. Анита привозит меня в «Место». Стиглиц – в задней комнате, читает газету, пока рядом на столе сохнет письмо. Когда мы входим, он вскакивает на ноги, такой моложавый, бросается ко мне через комнату чуть ли не бегом. Я стараюсь не морщиться. – Я так хотел, чтобы для тебя был солнечный свет, – говорит он и взмахивает рукой в сторону окна, за которым несутся облака. – Он был тут час назад, и я умолял, чтобы он остался. Но увы, – он улыбается. Увы. Пол вращается. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Он взял мою руку, крепко ее сжимает. Мне должно быть спокойно от его руки. Сил хватает только на двадцать минут. Даже это по ощущениям слишком долго. Я замечаю, что в «Месте», кроме нас, никого нет. – На прошлой неделе Элизабет Арден купила одну из твоих ранних цветочных работ. – А с этой выставки что-нибудь продалось? Он качает головой. – Пока нет. Потому что новые работы недостаточно хороши, думаю я. Линии выполнены мастерски – и все такое, но дерзость невозможно вернуть туда, где ее больше нет. Он отводит взгляд. Откашливается. Как будто бы ждет. Пускай ждет. В конце месяца, когда меня выпускают из белой комнаты, я не могу заставить себя вернуться в «Шелтон». Головокружительный вид из окна – слишком сильное впечатление. Мы собираем вещи и мчимся на север. Сельский пейзаж за окном кажется знакомым – будто я когда-то здесь уже проезжала. Я не рассказываю ему, что вот такие у меня от этого ощущения. Пришлось бы объяснять. Спустя два дня он оставляет меня на попечении Маргарет. Несколько недель я живу как в тумане, без цели и сил. Не делаю ничего, только сплю до полудня, лежу на солнце и ем до тех пор, пока белье не перестает на меня налезать, и мне приходится носить просторные трусы Стиглица. Никак не могу прийти в себя. Чувствую себя сумкой для лоскутков, набитой комом каких-то случайных предметов. Я доезжаю на новом кабриолете до равнины и гуляю там. Холмы для меня сейчас слишком трудны. Я не поднимаю верх автомобиля и еду очень медленно, не вполне себе доверяю. В дом стала приходить бродячая кошка. Я зову ее Длинный Хвост и наблюдаю за тем, как ее маленький розовый язычок слизывает сливки с внутренних стенок миски. Она – один длинный клочковатый взмах, как росчерк углем, какой я могла бы сделать однажды в прошлой жизни, когда каждый день был нового цвета. Когда Стиглиц приезжает на лето, он велит прогнать кошку. Всегда их презирал. Я заливаюсь слезами, и кошка остается. Так странно жить с ним бок о бок, изображая супружескую жизнь, как будто это по-прежнему имеет значение. Впрочем, похоже, для него имеет. Он внимателен, всегда держит меня в уме, каждую минуту знает, где я нахожусь, что мне может понадобиться, улавливает мое настроение и заботится, чтобы я была счастлива. Можно подумать, он правда верит, что все это снова станет нашей жизнью, ее обновленной версией. Как будто бы я просто временно куда-то отлучалась. В какой-то момент, когда между нами все вроде бы очень хорошо, я пытаюсь объяснить ему, что во мне как будто что-то сломалось, даже больше чем сломалось, а ведь именно это что-то и было той частью меня, которая когда-то его во мне привлекла. Он смотрит на меня печально. Солнечный свет, проникающий сквозь шпалеру, оставляет след в виде татуировки на одной стороне его лица. – Ты поправишься, – твердо говорит он. – Тебе нужно отдохнуть. Ты обязательно поправишься. Интересно, кого он пытается в этом убедить. Он пишет письма тем, кто по причине моей «болезни» не может приехать погостить. Мне не приходится даже ничего говорить – он сам понимает, что приезжать им нельзя. Я замыкаюсь в себе и умолкаю, едва он заговаривает о том, что можно было бы пригласить того-то и того-то. Тишина пугает его, но временами я ощущаю отголоски раздражения – возможно, из-за того, что он не в силах это исправить, но знает, что последнее, что сейчас стоит делать, – сердиться на меня. Он работает над черновиками эссе для своей новой книги. «Америка и Альфред Стиглиц: коллективный портрет». Редактор – Уолдо Фрэнк. Мои картины тоже будут включены, хотя никакого текста для книги я не пишу. А все остальные пишут: Марин, Стренд, Доув, Андерсон, Уильям Карлос Уильямс, Гертруда Стайн – каждый написал по пылкой хвалебной статье о Стиглице. На холме тишина. Сердце постепенно успокаивается. Бывают дни, когда оно такое тихое, что я думаю, не остановилось ли оно вовсе. Из Таоса пишет Бек. Они с Полом разошлись. Она снова отправилась на запад, чтобы быть с мужчиной, который управляет там факторией. Мы со Стиглицем это не обсуждаем, как будто заключили молчаливый договор, что так будет лучше. « Ты справишься, дорогая Бек, – пишу я ей. – Когда-нибудь это покажется тебе ерундой ». Я не рисовала с осени. Однажды я с удивлением обнаруживаю цветущий золотарник. Я уже год этого не видела. Как такое возможно? Я иду к хижине, сажусь на лугу и жду собственного возвращения. Стиглиц начинает часто ездить в Нью-Йорк – готовится к выставке Марина. Однажды в выходные, когда он приезжает меня проведать, перед завтраком мы лежим вместе в постели. Он нежно целует меня, снимает с меня одежду и занимается со мной любовью. Это получается медленно и грустно, мы как будто прощаемся. Потом он обнимает меня – какое это нежное чувство, лежать вот так с ним рядом. – Так должно было быть всегда, – говорю я. – Я знаю, – отвечает он, но я вижу, что на самом деле он этого не знает, говорит это, чтобы доставить мне удовольствие. Глаза вдруг увлажняются – ну что за низкое предательство, эти жаркие слезы, из-за которых я вся морщусь и съеживаюсь. Он шепчет мое имя и прижимает меня крепче, и я позволяю ему, и в глубине души мне хочется взять и снова с головой броситься в это все. В тот день мы идем гулять по Хаббл-лейн. Он сообщает мне новости из города. Как Розенфельд заходил в галерею с художником Кэди Уэллсом, который заявил, что мой «Черный ирис» – это, пожалуй, величайшая картина на свете. А молодой поэт Кэри Росс проиграл в питейном конкурсе Скотту Фицджеральду, чья жена Зельда рисует пастелью и акварелью. И якобы примерно год назад она восторженно говорила Кэри о моих работах, которые видела, – но теперь она сама заперта в своей белой комнате. Мы говорим об этом и о разных других вещах, имеющих отношение к другим людям, а нас касающихся лишь косвенно. Столько имен, за которыми надо следить. Все эти имена придают ему сил. Забавно, как ясно я теперь это вижу. Вернувшись к дому, мы на какое-то время задерживаемся под старыми каштанами. Листья – полоса бордового, желтого и алого у наших ног. – Три дня назад на этих деревьях появился филин, – говорю я. – Такое чудесное большое создание, эта птица. Он рассказывает мне, как на прошлой неделе в городе разбирал кое-что на складе и обнаружил пачку фотографий, которые сделал очень-очень давно, когда я впервые к нему приехала. Платиновые и палладиевые отпечатки. Я не хочу об этом слышать. – Посмотри на эти желтые листья, – говорю я и тянусь к листу, который еще висит на ветке. Невероятно яркий. Я прикасаюсь к нему – всего лишь прикасаюсь, – и он срывается. – Эти твои фотографии были такие красивые, – продолжает он. – Альфред, зачем ты приехал? – Чтобы увидеть тебя. – Иногда мне кажется, что ты приезжаешь меня увидеть, звонишь, пишешь и все прочее просто потому, что чувствуешь себя обязанным это делать. – Я приезжаю, потому что хочу. – Мне так не кажется. Я говорю это без злобы, не потому, что хочу его задеть. Это просто факт. Но ему больно. – Иногда, – говорит он, – я думаю: если бы я не встретился на твоем пути, твоя жизнь сложилась бы лучше? Теперь это бессмысленный вопрос для нас обоих. Я меняю тему. – Как Доув? Все забываю у тебя спросить. За последние несколько месяцев я начала даже слишком ясно видеть правду: что мы сделали, что не сделали, во что верили, чего хотели и что разрушили. Я не говорю этого вслух. Теперь появился разрыв между тем, что я говорю ему, и той другой, шевелящейся во мне сущности – крошечной, жадной жизни, которая движется, будто маленькое растение из собственной черной земли, со своими собственными отдельными мыслями обо всем. Я делаю ему с собой в поезд сэндвич, режу сельдерей и кекс. – Не забудь отнести пальто в ремонт, – я указываю на петли для пуговиц, которые совсем истрепались и разлохматились. Я вдруг осознаю – со смешной грустью, что пальто у него не застегивается нормально, потому что ему некогда или жалко времени на починку такой обыденной и необходимой вещи. – Давай я сама зашью? – предлагаю я. – Нет-нет, любимая, – говорит он рассеянно. – Я с этим справлюсь. Я снимаю белье с его кровати, чтобы постирать. Складываю одеяла и убираю в шкаф. Выходя из комнаты, останавливаюсь у окна. Трава, пронизанная влажными сумерками, тополь, словно неземной страж на фоне неба. Много лет назад он потребовал эту спальню из-за вида. Каждый раз, приезжая на озеро, он первым делом поднимается на второй этаж, чтобы увидеть из окна тополь. Это так важно для него – знать, что все остается таким же, каким было прежде и каким он ожидает его увидеть. В кухне пусто, на столе миска яиц, которую, должно быть, принесла Маргарет. Ее пальто нет на крючке. Видимо, она где-то снаружи. Я делаю себе чай и пишу ему. Как тяжело теперь даются письма. Вымучиваю страницу. Пишу о кошке, о доме. Спрашиваю, как проходит его день. Кажется, столько труда нужно вложить в то, чтобы просто перечислить новости, которые вроде бы что-то означают, но на самом деле – пустой звук. Я кладу ручку. Вспоминаю, как он впервые писал мне об озере, он и его жизнь были для меня тогда дымкой сна. Я еще жила в Техасе, но мое тело уже наполнялось его верой – в мой талант, в мое искусство, в то, чего я хотела, в то, ради чего готова была рискнуть всем. Тогда в письмах ему я изливала всю себя. За кухонным окном – очертания неба, зигзаг тщедушных верхушек деревьев. Свет отражается в стекле. Едва заметная дрожь. Но что-то во мне приходит в движение, когда я смотрю на это. XII Идет первый снег. На земле легкий белый налет, последние глянцевитые листья. Я переношу на первый этаж, в гостиную, небольшую койку. Все лежит без дела, мои камни и кости на полках. Мольберт, краски, кисти всё еще ждут меня. Из Чикаго приходит письмо от Джина Тумера, он спрашивает, не сохранилось ли у меня каких-нибудь писем, которые могла мне писать его покойная жена Марджери Латимер. Марджери умерла при родах – у нее началось кровотечение, но она была последовательницей «христианской науки», поэтому врача они не вызвали. Она родила младенца, через несколько мгновений впала в кому и умерла. В своем письме Тумер говорит, что собирается приехать на восток, чтобы собрать письма Марджери для своей памятной коллекции. Я пишу ему: «Да, думаю, у меня есть одно письмо, которое она мне прислала, очень хорошее письмо – ваша жена была прекрасным человеком. Я в этом месяце буду в городе – и тогда найду его для вас» . Вообще-то я не планировала поездку в Нью-Йорк, но теперь решено. Как забавно – это маленькое намерение внутри меня потихоньку пробирается к цели само по себе, минуя здравый бодрствующий разум. – Не понимаю, почему бы тебе не остановиться в «Шелтоне», – говорит Стиглиц, когда я сообщаю ему, что еду в город. – Я остановлюсь у Аниты. Я чувствую, что он в недоумении и расстроен, будто что-то потрескивает в тишине телефонной линии. В Нью-Йорке я иду на выставку Бранкузи и наведываюсь к сестрам. Я прошу Клаудию зайти вместе со мной в «Шелтон», чтобы я поискала то самое письмо для Тумера. Пока мы пробираемся по Пятой авеню, я держу ее под руку. – Даже мурашки по телу, – говорю я, – от того, что я снова могу ходить по улицам и не сходить от этого с ума. После обеда с Розенфельдом в четверг я захожу в «Место» взглянуть на новые пейзажи Марина. Я рассматриваю один из них: он по-новому, в кубистском ключе, стал работать с пространством и цветом, – вдруг чувствую чье-то присутствие за спиной и оборачиваюсь. Я не сразу узнаю его, но потом понимаю, что это Джин. – Как я рада вас видеть! – говорю я. – Взаимно, – он жмет мне руку, у него теплые пальцы. – Я не нашла письма, – говорю я. – Простите. Видимо, сунула куда-то и забыла. Оно было удивительно написано, и я продолжу его искать. – Вы надолго в город? – спрашивает он. – Так надолго, что уже хочу обратно. Он говорит, что работает над эссе для литературного портрета Стиглица. Ему нужно тихое место, чтобы его закончить, и он собирается обратиться к другу, у которого есть дом на Лонг-Айленде. – Приезжайте к нам на озеро, – говорю я. – Если вы пишете о Стиглице, разве там для вас не самое подходящее место? – Я об этом не думал. – В это время года там мертвая тишина. В доме сквозняки, но, если вы не возражаете против нескольких свитеров и пары мышей, с которыми придется делить стол, подумайте над этим. – Думаю, я бы рискнул. – Пауза. – Хорошо, – говорит он. – Я приеду. Позже я сочту свое приглашение странным, каковым оно, наверное, показалось и ему. Зато Стиглиц приходит от этого в неописуемый восторг: я настолько поправилась, что даже предлагаю кого-то пригласить. – Ты снова станешь как раньше, – говорит он. Я почти улыбаюсь. У него в кабинете новый рисунок Пикассо – стоящая обнаженная. Он хорошо бы смотрелся в коридоре второго этажа в доме на озере. Стиглиц с радостью отдает мне рисунок, и я ухожу. Снова о Джине я вспоминаю в поезде по дороге на озеро Джордж, глядя на опустошенные поля, проносящиеся мимо. За окном начинает падать легкий снежок. Небо распадается на мягкие хлопья, они плывут вниз. В первую неделю, что он проводит здесь, я большую часть дня лежу, запершись в спальне, с жуткой простудой. Я слышу, как он перемещается по дому, говорит с Маргарет. Он смешит ее и сам смеется с ней вместе. Это хороший и сильный звук – то, как он смеется. Потом на долгие часы наступает тишина, только стучат по клавишам машинки его пальцы. Он работает целый день, а потом идет выполнять разные мелкие поручения. В любую погоду забирает почту. Заводит мой автомобиль – следит, чтобы двигатель не замерз. – Как это замечательно, – говорю я ему однажды за ужином, – иметь такого гостя, как вы. Столько пользы. Он смотрит на меня поверх блюда с ростбифом, стоящего в середине стола, не зная, как воспринимать мой тон: поддразниваю я его или нет? – С тех пор, как я приехал, вы все время болели. – Это не означает, что я была не в состоянии оценить, как это замечательно. Это и в самом деле замечательно. Я и предположить не могла насколько. Когда кто-то рядом с тобой полностью погружен в собственные мысли, в работу, в тишину. Температура за окном падает до минус восьми. Озеро покрывается слоем льда. После обеда я устраиваю себе постель внизу у окна, приношу два одеяла и забираюсь под них, чтобы почитать новую книжку Юнга, которую Стиглиц дал мне в городе. Из какого-то отдаленного уголка дома доносится мягкий стук машинки, его пальцы – на клавишах, вот пауза между мыслями, потом неровный звук возобновляется: стук-стук-стук. Наверху задвигается ящик, открывается дверь, звук шагов вниз по лестнице. Он входит в гостиную и останавливается: не ожидал меня здесь увидеть. – Вы не могли бы принести мне воды? – прошу я. Он выходит и возвращается со стаканом. – Итак, в конце концов она явилась миру, – говорит он. – Едва-едва. – Стиглиц несколько дней назад писал мне, как беспокоится о вас. Я киваю. – Дайте ему денек, и он подхватит мою простуду. Как говорит Ида: «Один чихнул – простыли оба». Тумер смеется. Я делаю глоток воды. – Пожалуй, в следующей жизни я буду блондинкой-сопрано. – Пощадите. – Нет, – мотаю я головой. – Блондинкой-сопрано, которая берет очень высокие пронзительные ноты, и от них разбивается стекло. – Но ведь вы перебили бы все окна. – Именно этим я бы и стала заниматься. Тем более, что жила бы я в таком месте, где зима не как у нас, и остаться без окна-другого – не такая серьезная проблема. – Может, в Таосе? – В Таосе ужасно закрытое сообщество – и из-за этого сплошные драмы. – Для вас это чересчур? – Не то слово. Он переводит взгляд с моего лица на шею. Лишь на секунду. А потом встает и говорит, что надо принести дров, пока не стемнело. На следующее утро мы обнаруживаем, что в доме замерзли трубы. Приезжает Патнэм из жилищной компании. – Их можно растопить, – говорю я. – В такой холод – нельзя, мисс О’Кифф. – Вы ошибаетесь, Патнэм. Я даю ему четкие инструкции и отправляю в подвал, а когда он пытается уйти оттуда, не добившись результата, я загоняю его обратно, и наконец он делает все, как я сказала, и понимает, что я была права. Снег все не кончается. Мне нравится зимовать в доме, который не был для этого предназначен. Нравятся трудности и жестокий холод. Нравятся мелкие несчастья вроде замерзших труб, ведь эти несчастья, в отличие от многих других, можно исправить. Когда снег наконец прекращается, Джин идет его расчищать. Я в тапочках выхожу на порог заднего выхода. – Видите, сколько пользы! – кричу я ему. Он перестает сгребать снег и улыбается мне. – Нелегко мне тут живется, – говорит он. – Столько хлопот, – подхватываю я. – Зайдите в дом, вы простудитесь. – Я уже и так простужена, хуже не будет. Он смеется и по-новому перехватывает лопату. – В самом деле, Джорджия, – настаивает он. Его взгляд снова задерживается у меня на лице, но потом он отворачивается и снова принимается за работу. Я закрываю дверь, в груди – легкая дрожь. Пока я поднимаюсь по лестнице, раздается телефонный звонок. Вероятнее всего – Стиглиц. Кому бы это еще быть? Мне бы следовало подойти. Следовало бы дать ему услышать мой голос, чтобы он не волновался. Ступеньки под ногами холодные, звонки телефона отзываются эхом. Пускай звонит. Джин. Я начинаю его узнавать. Как он сидит, говорит, двигается, как, когда работает за машинкой, слегка наклоняется вперед, перенося вес на локти. Он дает мне почитать – отрывки романа, над которым сейчас работает, и экземпляр своей первой книги – «Тростник». После ужина мы слушаем музыку – Баха, Моцарта, негритянские духовные гимны. Мы допоздна разговариваем, это не связанные между собой абстрактные беседы о его умершей жене, писательстве, искусстве, политике, проблеме расизма. Его отец был рожден рабом, рассказывает он мне, а потом стал преуспевающим фермером. Его мать была дочерью губернатора. Сам он учился в сегрегированных школах – и в школах только для белых, и в школах только для черных. Он смешанной расы – наполовину негр, на вторую половину – голландец, валлиец и немецкий еврей. – Джорджия, ну в самом деле, разве это имеет значение? Черный, белый, мулат, что за всем этим стоит? Я – ни одно из этих явлений и все они одновременно. Я не больше и не меньше, чем тот человек, каковым являюсь. У Джина удивительной формы глаза – они словно плавают у поверхности кожи. Это невыразимо красиво. Будто свет, пробивающийся сквозь воду. Я рассказываю ему про Нью-Мексико и Абикиу, маленькую деревеньку, словно вырезанную прямо в холмах. – Это исключительное место, – говорю я. – Такого света, как там, нет больше нигде. Там даже пыль другая. Измельченная глиняная крошка, стены, осыпающиеся и смешивающиеся с землей, из которой когда-то были построены. Эта пыль не похожа ни на какую другую. – В это я не верю. – Да потому что вы там не были. – Я был в Таосе. – Это не одно и то же. В молчании между нами что-то смещается. Я произнесла это громче, чем планировала. – Вам надо остаться, – внезапно говорю я. – Что? – Я ведь приглашала вас на две недели. – Да. – Они почти прошли. Он не отвечает. – Но вы, конечно, не обязаны. – Я понимаю. – Но я буду рада. Если хотите. Уголки его губ ползут вверх. – Потому что я приношу пользу? – Вот именно. Вы приносите пользу, с вами тут все идет как по маслу. Разве вы так не думаете? – Да, – отвечает он и добавляет после паузы: – В самом деле. Кошка подходит ко мне и запрыгивает на подушку. Я глажу ее по голове. Она какое-то время это терпит, а потом спрыгивает и начинает ходить кругами вокруг его стула. Когда Стиглиц приезжает на Рождество, воздух почти теплый, и я снова бываю на улице. Трава, посеребренная морозом, сверкает в солнечных лучах. Когда он входит в дом и видит меня, лицо его озаряется светом. – Ты только взгляни на себя! – восклицает он радостно, коснувшись рукой моего подбородка. – Выглядишь просто замечательно! Я чувствую, как что-то во мне сжимается, и борюсь с желанием отвернуться. Мы втроем обмениваемся незатейливыми подарками. Я дарю Тумеру ярко-красный шарф. – Вам очень к лицу, – говорю я. – Кажется, вы опять меня дразните, да? Я смеюсь. – Стиглиц, скажи ему, что шарф выглядит прекрасно. – В самом деле, – подтверждает Стиглиц. – Великолепный красный. – Вот, – говорю я. – Теперь вы мне верите? Джин бросает на меня короткий взгляд и заталкивает папиросную бумагу обратно в коробку. Стиглиц говорит, что он всегда хотел отпраздновать Рождество в доме на озере и вот это наконец происходит – несколько идеальных снежных дней, и какая же радость видеть меня бодрой и живой, почти такой же, как пятнадцать лет назад. У меня перехватывает дыхание. Неужели прошло так много времени? Ужин – изобильный. Наевшись до отвала, мы перебираемся на кухню. Стиглиц разводит огонь, а потом они с Тумером садятся за стол, а я принимаюсь за посуду. Мы хохочем. Так много еды, столько грязных тарелок! У меня руки по локти в теплой мыльной воде, пена на рукавах, я их засучила, но они все время сползают. – Дайте-ка, Джорджия, – говорит Тумер. Я протягиваю ему свои мокрые мыльные руки, и он подворачивает мне манжеты несколько раз, пока они не оказываются на уровне локтя. – Как у вас аккуратно получается, – говорю я. Его лицо на секунду озаряется вспышкой света. – Правда? – Он берет мокрую тарелку с сушилки и проходится полотенцем по ее лунно-белой середине. Когда в кухне порядок, мы переходим в гостиную, и Джин читает нам свое эссе о Стиглице. Он написал о доме на озере – о том, что раньше это была старая ферма, а теперь здесь разместился целый новый мир: все окна без занавесок, каждое окно дает пронзительную возможность воспринимать, чувствовать и узнавать. Он читает о моем присутствии здесь, как я переделала дом в соответствии со своим аскетичным вкусом: никаких украшений, бледно-серые стены, лампы без абажуров. Он продолжает читать о неповторимом таланте Стиглица, о его щедрости, преданности живому искусству. Он читает о художниках, которых Стиглиц разглядел прежде, чем это сделал весь мир, и о его сверхъестественной способности передавать в своих фотографиях «древесность дерева, каменность камня… что такое лицо… что такое рука, нога, конечность… потрясающую красоту человеческого существа…» . Страницы у него в руках сверкают в отблесках огня, и я вдруг понимаю. Он еще даже не успевает дочитать, еще не успевает оторвать глаза от последней страницы и встретиться со мной взглядом – а я уже чувствую, как его лицо вспыхивает желанием, чувствую, как он хочет меня, и теперь я вижу, что это началось не только что. Стиглиц сидит со мной допоздна, в кресле рядом с моей кроватью. Когда он начинает засыпать, я тормошу его, но он утверждает, что не хочет подниматься к себе в комнату. Я снова здорова, и ему страшно, проснувшись завтра утром, обнаружить, что что-нибудь изменилось. Он сжимает мне руку, ему радостно от того, что я снова будоражу кровь, как женщина, которую он знал, женщина, которую он любит. Его восторг при виде того, что он называет «радикальными изменениями» во мне, совершенно неподдельный. Он видит свет, снова озаряющий мое лицо. Слышит мой смех, тот особый смех, которым мы оба очаровывались пятнадцать лет назад, в первое лето нашего побега. Время, когда он повстречал меня, было тем периодом его жизни, в который он был наиболее уверен в своих силах, наиболее зрел и полон энергии, – и по этой причине он никогда не перестанет меня любить. И теперь, когда он слышит мой смех, это напоминает ему то, каким он был, когда слышал его тогда… Глаза его закрылись. Меня вдруг переполняет чувство нежности и теплоты. Он выглядит сегодня на свой возраст, белоснежные волосы обрамляют милое бледное лицо. Ему почти семьдесят, и сколько бы глупой ерунды он ни творил в своей жизни и как бы сильно меня ни злил даже теперь, в конце концов, он всего лишь человек, чей зенит уже позади. Я беру его за руку. Он шевелится, вздрагивает спросонок, но тут видит меня. – Ты великолепна, – шепчет он, глаза за очками сонные. Я наклоняюсь, опираюсь на подлокотник его кресла. Касаюсь губами его щеки. Он уезжает обратно в город. Приходит письмо. Одно из тех его писем, которые охватывают целый день: запись в 11:27 в Форт-Эдуарде, когда он еще сидит в поезде, 14:10 – в Олбани, когда он проезжает мимо рощицы берез, той же дорогой, по которой мы с ним ездили сезон за сезоном, год за годом. Еще три записи – в восемь вечера из «Места», потом в 20:23 и в 20:38. В завершение – план принять ванну. Мне вдруг кажется, что это последнее его письмо. Я знаю, что это не так. Писем будут еще тысячи, мы много лет станем обмениваться ими, с запада на восток, с востока на запад, из его краев в мои и обратно от меня к нему. Так что оно и близко не последнее и все же в каком-то смысле – последнее. Я раньше думала, что эти письма рассказывают историю нашей жизни вместе, правду об этой странной прекрасной любви. Но они никогда не были о том, кто мы есть. Они были о том, кем мы хотели быть. Мы с Джином выходим на замерзшее озеро и ступаем по ледяным гребням – там, где вода всплеснула и была захвачена морозом. Снег подмигивает и искрится. Мы находим гладкое местечко ближе к середине и катаемся там в ботинках. Катимся по льду и смеемся, двигаемся все быстрее, скользим, бежим, вот-вот бросимся наперегонки. Я, поскользнувшись, едва не падаю, и он ловит меня за руку повыше локтя. Я смотрю на него и улыбаюсь. Он смотрит на меня – без улыбки. И вот уже ни он, ни я не смеемся, есть только круг молчания и белый замороженный мир, где деревья – в каплях оттепели, будто хрустальных. Шарф, который я ему подарила, свободно болтается у него на шее, и есть лишь ослепительный красный цвет шарфа и непостижимые глаза, в которых я могу прочитать хорошо понятную мне жажду. Он сжимает мне руку крепче, и я чувствую, как от ладони по всему телу прокатывается волна. Мы идем через замерзшее озеро обратно к дому. Проходим мимо детей на дороге, они сбивают с деревьев сосульки, суют их в рот, подбрасывают вверх, в солнечный свет. В тот вечер, выходя из спальни, я сталкиваюсь с ним в коридоре. Закрываю за собой дверь, рука еще на круглой ручке за спиной. – Меня ищете? – спрашиваю. – Всегда. Очень тут тесно, в коридорчике на втором этаже. Когда Маргарет после ужина уходит, мы с Джином, как обычно, идем в гостиную, но тишина сегодня ощущается как-то по-новому. Мы как будто читаем. У меня на коленях – раскрытая книга Юнга. «Все-таки что это ?» – спрашивает он, глядя на меня, и кажется, все зашло уже предельно далеко. Мне хочется к нему прикоснуться, почувствовать в горле его вкус. Я хочу, чтобы его кожа прижалась к моей, хочу его губ. Сама толком не понимаю, чего же хочу. Как-то мы со Стиглицем говорили о моей картине – это был один из цветков, которые он хотел показать на выставке. Я была недовольна тем, как вышел цветок, и не хотела его выставлять. Я объяснила это так: эту картину я писала головой, когда сердце и тело еще не были к этому готовы, и, даже если она красивая, в ней нет ощущения огня, нет дыхания – а значит, нет жизни. Теперь я вспоминаю об этом. Я так и не ответила Джину. Он снова переводит взгляд на книгу – вид у него раздраженный, возможно из-за того, что я не ответила. Я просыпаюсь от чудовищного низкого рева. Кажется, весь дом ходит ходуном. Я выбираюсь из постели, на мне носки и толстая кофта, в которую я поплотнее закутываюсь. Джин – у заднего окна. – Снегоочиститель, – говорит он. Вид у этой штуки страннейший – наполовину катер, наполовину дьявол, кружит по двору, протаривает в лунном свете дорожки, слоями складывает снег. – Холодно, – бормочу я. Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Я бросаю на него взгляд, но он не мигая смотрит в ночь за окном. Снегоочиститель уезжает, его фонарь качается за деревьями, звук мотора уносится вдаль по дороге. Джин притягивает меня к себе, обхватывает ладонями лицо, целует меня. Долго. – Тебе надо обратно в постель, – говорю я. – Сначала я уложу тебя в твою, – отвечает он, и мы смеемся над тем, какая у меня крошечная кроватка. Он укрывает меня, подоткнув одеяло, а потом наклоняется поцеловать меня на ночь. Я обхватываю его за шею и притягиваю к себе. Я лежу щекой на подушке, лицом к нему, глаза у него темные, но все равно будто светятся в странной синеватой темноте комнаты. Я кладу ладонь на узкое пространство между нами, тонкую полоску, разделяющую нас. От него до меня – лишь ширина моей ладони. – За эту полосу не заходить, – говорю я. – Правда? – Да. – Она что же – меня не пропустит? – Если захочет – не пропустит. – То есть, если я вот так потянусь к тебе… Я отталкиваю его руку. – Эта полоса иногда прекрасно справляется с задачей. – А ей правда хочется с ней справляться? – Хм-м-м. Не знаю. – Чего же ей хочется? Он проводит пальцами по моей ладони. Я чувствую запах его кожи. Он переваливается через полосу, которую я очертила, распахивает на мне кофту, начинает расстегивать верхнюю пуговку на треугольном вырезе моей ночной рубашки. – Вот бы тебя похитить, – шепчет он, и его глаза сияют. – Я бы умолял тебя уехать со мной, отправиться в твою Абикиу. Я увезу тебя туда… – Перестань, – резко обрываю я его. И он смеется. Ловит мои пальцы, подносит к губам. Притягивает к себе и сильно целует в губы. Позже я буду вспоминать смутный свет за окном, возможно, луны, а может, самой синевы – той, что падала мне на бедро. После всего он лежит со мной рядом, лицом к лицу. – Почему ты сдерживаешь себя? – спрашивает он. – Такое ощущение, будто ты не хочешь того, что я могу тебе дать, потому что тогда тебе придется дать мне что-нибудь взамен. – Дело не в этом. – А я думаю, в этом. Я молчу, вспоминаю то, что он сказал раньше. «Я увезу тебя туда». Как легко мужчине сказать что-нибудь такое. «Я увезу тебя». – Ничего не получится, – говорю я. Он несколько секунд смотрит на меня, а потом встает. Проводит рукой рядом с моим лицом – опять эта легкая электрическая дрожь в воздухе между нами. И вот его нет, в дверном проеме пусто, шаги удаляются вверх по лестнице, все тише и тише. Ушел. И комната больше не та, какой была. Ночь ярко очерчена оконной рамой. Вещи – на привычных местах: картины на каминной полке, лампа, невысокая стопка книг, щепки для розжига и принадлежности для растопки. Все знакомое – но все другое. Комната тоже покинула меня – как часть далекого, медленно исчезающего мира. Много лет спустя я пойму: то было мгновение, когда моя жизнь стала лишь моей, более моей, чем была когда-либо прежде, ведь отныне я больше никогда не соглашусь на меньшее. Я вернусь в Нью-Мексико. Я стану выходить в сухое пустое пространство земли, которую я люблю и которую пишу: цветы с четко очерченными краями, абстрактные пейзажи пустыни, коровьи черепа – образы Танатоса. Я стану придумывать своим работам названия, и именно это зрители будут видеть: предмет, который заполняет пространство, и слова, которые его определяют. Они не будут замечать, что на самом деле я ищу другого – и вообще-то всегда искала именно этого – неприкрытого желания неба, льющегося через окошко-глазницу кости. После Мы остаемся мужем и женой. Я понимаю, что бессмысленно отказываться от деловой стороны нашего брака, которая так хорошо отлажена. Он занимается всеми организационными вопросами, которые мне не интересны. Сейсмического сдвига, произошедшего в наших отношениях, он не замечает. Он видит то, во что хочет верить. А я получаю то, что нужно мне. Я разделяю год надвое. Каждое лето я провожу в Нью-Мексико. Каждую осень возвращаюсь к нему в Нью-Йорк. Я покупаю дом на «Ранчо призраков», на севере Санта-Фе, а позже, в 1943 году, – второй дом, в маленькой деревне Абикиу – развалины дома с дверью, которая – я всегда это знала – должна была стать моей. Я строю дом в Абикиу, начиная с центрального дворика. Студию и спальню устраиваю из старых конюшен и сарая для повозок, в студии в одну из стен вставляю панорамные окна и по всей длине устанавливаю длинные столы, на которых пишу. Стены для меня отстраивают традиционным методом: глину разравнивают вручную местные женщины. У дома есть права на воду [29] . В отличие от «Ранчо призраков», тут можно жить круглый год. Я сажаю сад и огород. Овощи. Фруктовые деревья. Цветы – с таким расчетом, чтобы весь год что-нибудь цвело. Я рисую, готовлю томатное желе и гуляю по горному хребту в направлении высоких отвесных скал, где краски ниспадают волнами. Этот восхитительный край, который выглядит безумно, гораздо пустыннее и суровее, чем окрестности Таоса. Солнце здесь бьет прямо в землю и глубоко ее обжигает, так что даже по ночам, укладываясь спать под звездами, я все равно чувствую накопленное за день тепло. Каждое утро я пью кофе в холодном молчании дома. Когда свет начинает покусывать края предметов, я испытываю тихую радость. В этом новом дне нет ничего, что не было бы моим. Когда Суини [30] из Музея современного искусства звонит в первый раз и предлагает мне ретроспективу, я отказываюсь. Потом, просто потому что это Суини, перезваниваю и соглашаюсь. На открытии 14 мая 1946 года Стиглиц сидит на ступеньках вместе с Марином и разглядывает толпу. Оба выглядят здесь на удивление неуместными, будто волна набежала и покатила дальше, а этих двоих выбросило на берег. Я ловлю взгляд Стиглица, и он улыбается. За день до моего возвращения в Нью-Мексико мы вдвоем идем по выставочным залам. Я держу его под руку. – Все это – мы, – тихо говорит он, обводя глазами мои картины на стенах. – Это – то, что мы сделали. Это – ты. Дома, пока он отдыхает, я сижу за столом и пишу ему записки на маленьких листочках бумаги. «Я люблю тебя». «Ты мой дорогой». «Целую». «Будь здоров, мой родной» . Как всегда перед отъездом, рассовываю их по всему дому – в ящик стола, на полку в аптечке, одну, свернув, кладу между страниц в книгу, которую он сейчас читает. Ему нравится находить их, когда меня нет. Он говорит, так он чувствует, будто я все еще с ним. Он зовет меня в спальню. Я подтягиваю к кровати стул и сажусь с ним рядом. Он снял очки, глаза кажутся маленькими. – Я бы хотел, чтобы ты осталась, Джорджия, пожалуйста. Я сжимаю его руку, ладонь у него холодная и вялая. – Я знаю, – говорю я. – Побудь еще немножко, – просит он. Я качаю головой и говорю: – Возможно, в следующий раз. Он звонит рассказать, какой блестящий отзыв на мою ретроспективу написал Джеймс Тролл Соби – критик модернистского искусства, которому никогда не нравились мои работы. Стиглиц ликует. Он зачитывает мне по телефону отдельные абзацы: «Она величайшая из живущих художниц… Ее мир – это мир костей и цветов, холмов и города… Она создала этот мир: до нее этого мира не было, и до сих пор нигде нет ничего подобного». Между нами в эфире повисает тишина. – Я пришлю это тебе, – говорит он. – Не стоит, – говорю я. – Лучше пришли мне, что написал Макбрайд. Мне всегда не терпится почитать, что остроумного он придумал на этот раз. – Нет, – возражает он. – Эту ты тоже должна прочитать. Все это правда, моя дорогая. Твой мир особенный и ни на что не похож. Вот этого-то я всегда и хотел для тебя, всегда. Он устал, голос его растворяется, то появляется, то пропадает, он рассказывает, что вчера у него опять болело в груди, пришлось прилечь на кушетку в задней комнате в «Месте», и он как раз лежал там, когда в галерею пришли наши друзья Ньюхоллсы. Они купили ему мороженое в рожке, шоколадное, потому что знают, что это его любимое. – Оно уже начало таять, я не успевал слизывать. Боюсь, с рубашки теперь пятно не отстирается. Я рассказываю ему о новой картине, которую пишу: опять небо через отверстие в тазовой кости – тот же голубой овал, что и в остальных подобных картинах, ограниченный белизной, совершенно абстрактный, но на этот раз я делаю наверху складку из красновато-оранжевой зари. – Видимо, по-другому никак, – говорю я ему в телефонную трубку, – когда у тебя вокруг неба больше, чем земли. Через несколько дней звонит его врач и советует мне прилететь в Нью-Йорк. Сердце у него барахлит. Но таких звонков было уже немало, поэтому я откладываю полет. К началу июля ему лучше. « Скоро буду как новенький, – пишет он. – Тебе не о чем беспокоиться. Сегодня нашел еще одну твою записку. Все время напоминаю себе, что каких-то несколько месяцев и ты снова будешь дома ». Десятого июля помощница находит его без сознания, он лежит на полу, между своей спальней и моей. Из руки выпала ручка. На письменном столе – незаконченное письмо ко мне. Когда мне доставляют телеграмму, я в Эспаньоле, приехала за покупками. Я сразу еду в аэропорт. Чувствую, как жар пробивается сквозь мое красное хлопковое платье, и, когда мы взмываем в облака и земля внизу распадается на простые формы, я думаю о том, как он не хотел меня на этот раз отпускать. Он никогда не хочет – да, но, возможно, на этот раз мне бы следовало заметить какие-то перемены: печаль в его глазах, то, как он держал меня за руку, наше последнее прикосновение, пока мои пальцы, холодные, не отделились от его. Из-за перепада высоты закладывает уши. Я закрываю глаза. За гулом турбин – эхо его голоса: «Побудь еще немножко, Джорджия, пожалуйста, хотя бы в этот раз. Останься» . Простой гроб без обивки. Никаких надгробных речей. Никакой музыки. Только несколько цветов. Время проходит будто под водой. На следующий день после похорон я звоню Дороти Норман и сообщаю, что отныне беру на себя управление галереей, включая арендный фонд. Требую, чтобы она забрала свои вещи. Она начинает плакать, и я говорю ей, что она была одной из многих людей, из-за которых Стиглиц вел себя неразумно. Роман между ними был отвратителен, и я больше не желаю об этом слышать. Я вешаю трубку. Соединяю пальцы в замок, кладу руки на колени и сильно сдавливаю, пока не начинаю чувствовать каждую косточку. Я выбрасываю его лекарства, одежду, рубашки. Некоторые – в идеальном состоянии, почти новые. «Надо бы отдать их кому-нибудь», – думаю я, но эта мысль надолго не задерживается. На одной рубашке темное пятно – шоколадное мороженое, безнадежно. Я разрываю ее на части, прежде чем выбросить. Рву медленно, с тем ужасным звуком, какой производит вещь, когда раздирается изнутри, сверху донизу. Я еду на озеро Джордж, зарываю его прах глубоко в землю у корней дерева и присыпаю сверху листьями. Долгие годы другие члены его семьи будут уговаривать меня указать им место. – Я положила его там, где он сможет слушать воду, – большего я им не открываю. Мне потребуется три года, чтобы разобраться с его вещами. Рассортировать архивы, картины, письма, личные вещи, фотографии, книги. Сохраняю я относительно немного – но он столько всего накопил. Рукописные копии каждого когда-либо отправленного им письма, все письма, которые он получал. Я просеиваю их до пятидесяти тысяч страниц, приблизительно. Конечно, есть картины – работы Доува, Марина, Пикассо, Сезанна и других. Основную часть коллекции – около шестисот картин – я оставляю Метрополитен-музею. На одной вечеринке мы разговариваем с Нэнси Ньюхолл, и она посреди беседы вдруг вспоминает, как Стиглиц говорил ей, что я наверняка уничтожу все свои обнаженные фотографии. Она держит бокал, на стеклянном ободке уже видна помада, и я наблюдаю, как бокал небрежно покачивается в ее руке и вино мягко плещется туда-сюда. Ты правда так думал? Что я их уничтожу? Черт бы тебя побрал, Стиглиц! Я оставляю только лучшие. Просматриваю тысячи отпечатков и прореживаю их до идеального набора из тысячи шестисот штук. Я хочу отдать их в Метрополитен, но глава отдела гравюр и эстампов довольно раздраженно заявляет мне, что паспарту чересчур велики. – Их придется обрезать, – говорит он. – Нет, этого я не допущу. Он всегда тщательно подбирал размер паспарту под каждый конкретный отпечаток. – В этом виде они не поместятся в музейные коробки для хранения. Понадобится их подгонять по размеру. Мы даже с полотнами Рембрандта так поступаем, чтобы их правильно хранить. – Полагаю, миссис Рембрандт нет поблизости, чтобы этому помешать, не так ли? В итоге все шестнадцать сотен фотографий отправляются в Национальную галерею в Вашингтоне. Я включаю многократные дубликаты одного и того же снимка, которые он печатал в серебряных, платиновых и медных тонах. Сколько раз он прикасался к ее лицу, к ее телу, выстраивал свет и тень, чтобы они плотно ее облепляли, каждый раз – немного по-новому, кадр за кадром. Я просматриваю фотографии, пока не надрывается сердце. И наконец – готово. Все сделано. Уезжая из Нью-Йорка, я принимаю решение: когда будут спрашивать, стану говорить, что не взяла себе ничего. От всего избавилась. Женщина, которая ничего не хранит. Женщина, которая полностью очистила свой мир, оставив в нем лишь завтра. Теперь я сама решаю, сколько и чего давать им для выстраивания представления о том, кто я такая. Когда я возвращаюсь в Нью-Мексико, стоит осень. Земля, кажется, едва держится за небо. Я просыпаюсь с утра, и пол кажется непрочным, будто края мира сморщиваются. Я пишу свою гору и долину реки. Пишу снег. Красные холмы, окутанные белизной. Когда я принимаюсь за синюю размывку неба, мимо окна проносятся вороны. Кисть замирает над холстом. Я провожаю их глазами, пока птицы не исчезают. Рисую над холмами одну-единственную ворону, раскинувшую длинные крылья. Черная птица в небе – всегда здесь, всегда улетает. Я любила тебя когда-то. Как же я тебя любила. Мучительная мысль, когда ее впускаешь. Теперь Отсюда, если оглянуться, часто кажется, что это случилось как-то разом. Я стала старухой, какой мне всегда и предстояло стать. Отчаянно одинокой. Мы просматриваем мои картины на длинных столах в студии. Разложены годы работы, начиная с тех первых рисунков углем. Сейчас 1970-й. В Уитни будет выставка. Первая большая выставка моих работ в Нью-Йорке с тех пор, как он умер. Мне восемьдесят три года. Я объездила весь мир, была в Перу, Египте, Австрии, Греции, на Ближнем Востоке. Два года назад мой портрет поместили на обложку журнала Life. Они называют меня художником-первопроходцем . Их завораживает образ художницы, которая предпочла жить в пустыне, которая просыпается в темноте до рассвета, пьет кофе и в компании своих чау-чау уходит в сторону горизонта. Я сама стала тем самым горизонтом, недостижимым и абсолютным. Меня называют таинственной, потому что я отказываюсь принимать незнакомцев, особенно знаменитых. Я позволяю только некоторым определенным фотографам снимать меня определенным образом: в черно-белой одежде, в кимоно и шалях, с коровьими черепами, с постаревшим лицом и морщинистыми руками. Символ американского Запада, живущая вдали от всех, полагающаяся лишь на себя одну, я больше не вижу гор вдали, но по-прежнему безумно их люблю. О моих глазах мы не разговариваем. Я уйму усилий прилагаю, чтобы все делать правильно. Давать миру ровно столько, чтобы ему всегда было мало. В каждом интервью я делаю акцент на очень конкретные подробности своей художественной карьеры. Когда меня спрашивают о Стиглице и его влиянии, я нахожу способы обойти этот вопрос. В Нью-Йорке была другая жизнь. И я тогда была другим человеком. Бывает непросто оглядываться назад через такие огромные расстояния. Но здесь я все вижу отчетливо. Иногда даже более отчетливо, чем в те времена, когда зрение у меня еще не изменилось. Мою жизнь с ним. Мою жизнь до него. Я начала выкупать обратно некоторые свои картины на аукционах, чтобы повышать их ценность. Приходится себя защищать. Время от времени я просматриваю свои работы, некоторые вещи отбраковываю, рву, выхожу из дома и сжигаю их в железном ведре. Лучшие работы я помечаю на задней стороне звездой и своими инициалами в кружочке. На протяжении долгих лет я не раз отказывалась выставлять свои абстракции. Я продолжаю их писать и храню их вместе со своими ранними работами в собственной коллекции. Меня больше не знают как художника-абстракциониста. Я известна своими пейзажами Нью-Мексико, костями, четко очерченными цветами, небесными дырами и облаками. В конце концов, я научилась этому у него – оставлять то, что мне нравится, для себя. Показывать только то, что мне хочется показать. Я много работала над созданием новой легенды вместо той, которую создал для меня он. Я совершенно не готова к тому чувству, которое вдруг охватывает меня в тот день, когда мы сидим в студии с моими менеджером и помощником и рассматриваем мои ранние работы, разложенные на длинных столах, – рисунки углем, абстрактные акварели 1915-го и 1916-го, вещи, которые я делала до того, как приехала к нему, – «Голубой I», «Голубой V», спираль, каньон, две линии. Я вдруг чувствую, как в груди переворачивается сердце. В них столько свежести, даже сейчас, – больше, чем полвека спустя. – Что ж, – говорю я ровным голосом. – В конце концов, можно и не устраивать никакой ретроспективы. Лучше этого я ничего не написала. Они не улавливают мою мысль – с ними это часто бывает, – и Дорис, менеджер, твердо возражает: – Мы развесим картины тематически. Таким образом будет понятно, как эти ранние формы отражаются в ваших поздних работах. Я смотрю на нее. – Вы пытаетесь чем-нибудь подпереть убедительность моего позднего творчества. – Нет, – говорит она со свойственной ей твердостью, не допускающей возражений. – Просто это набор символов, которым вы пользовались на протяжении всей карьеры. Меня так легко не проведешь. Она не хочет, чтобы я погрузилась в размышления о том, что, возможно, предала свое видение, отказалась от своих лучших вещей – ради него. Честно говоря, я и в самом деле часто об этом думаю. Куда бы могли привести меня эти ранние абстрактные формы, если бы я просто продолжила работать сама по себе? Каким бы художником я стала, если бы не приехала к нему в тот день в 1917-м и между нами не вспыхнула эта страсть? Однажды он назвал наши отношения смешением душ. Но, с другой стороны, и историей любви он их тоже называл. А все было гораздо больше – и гораздо меньше. Я вздыхаю. Они совсем как пепел – эти мысли. Выставка в Уитни – грандиозный успех. Она едет в Чикаго и в Сан-Франциско. Когда я наконец возвращаюсь домой, туда уже принесло горы писем и приглашений. Письма из музеев по всей стране, телефонные звонки от журналов и газет. Письма от женщин, которые видят во мне символ феминистского движения, с которым я не желаю иметь ничего общего. Письма от молодых художников, которые нуждаются в подсказке. Несколько штук я прочитываю, но быстро теряю интерес. Совет у меня для них только один: «Хочешь быть художником? Иди домой и работай». Я продолжаю рисовать, и глаза продолжают меня подводить. Центральное зрение постепенно мутнеет, пока не остаются лишь крошечные окошки по краям. Врачи говорят, что лечения нет, и в какой-то момент периферического зрения я тоже лишусь. Я не даю согласия на написание моей биографии. Вместо этого пишу две книги мемуаров. Это особые мемуары. Первая книга – серия рисунков с небольшими сопроводительными текстами. Вторая – более полная, рассказанная именно так, как я хотела бы это рассказать, – просто моменты жизни, связанные вместе, каждый – будто летящая стрела, устремленная к некоторому центру. Стиглица я упоминаю в книге трижды, и даже это кажется мне чрезмерным. Каждый день ко мне приходит Канделария – заниматься домашними делами – и Эстебан – разводить огонь. У него особый дар к разведению огня. Щепки для растопки он стругает своим собственным ножом, а потом закладывает дрова в три или четыре слоя, от более крупных к более мелким. Он так это делает, что разжечь огонь можно с одной спички. Еще каждый день приходит девушка помогать мне с бумагами. Мы с ней сушим абрикосы из моего сада, печем ирландский содовый хлеб и мелем собственную муку на моей маленькой мельнице. Разбираемся на полках в книжной комнате, а еще она втирает масло мне в спину и ноги, чтобы не так болели. Она возит меня в моем белом «Линкольне-континентале» с «Ранчо призраков» в Абикиу и обратно, а также в город на еженедельные визиты к глазному врачу. Когда я закрываю лицо ладонями, чтобы спрятать слезы, она тактично отводит взгляд. А еще есть Хуан, который стал моим главным компаньоном. Однажды он появился у меня на заднем дворе, высокий длинноволосый художник в поисках работы. С тех пор он со мной. То, что я его взяла, нельзя назвать совершенным альтруизмом. Меня с первого взгляда очаровала его долговязая красота. Мне нравится, как он смеется. Он умеет со мной ладить. Знает, когда меня нужно слегка подтолкнуть, а когда лучше оставить в покое. Он может мне надерзить, может любезничать со мной, как молодой любовник, а может позволить мне трястись над ним, как тряслась бы мать над обожаемым сыном. Он водит меня в оперу в Санта-Фе и умеет как следует поддерживать меня под локоть, когда мы идем по тротуару, чтобы я шла подальше от края бордюра, который больше не могу разглядеть. По вечерам после ужина я слушаю, как деревенские дети играют на улице перед столовой, их смех звенит, отражаясь от стен в лучах заходящего солнца, голоса искрятся, словно музыка. Время от времени я приглашаю их в дом. Через домработницу я узнаю, кто из детей какой семье принадлежит. Иногда отправляю их в кино в Эспаньолу. Тем, кто живет особенно бедно, я оплачиваю учебу в школе. С темнотой, когда дети возвращаются к своей обычной жизни, я прошу девушку почитать мне из книжек хайку Блайса [31] . Пока она читает, я провожу пальцами по горшку на верстаке. Глина у меня под рукой мягкая и прохладная, на ней выступают комочки земли. С горшками мне помогает Мино, садовник. Мы работаем над ними вместе. Когда горшок готов, я ощупываю его руками. Если вышло не то, что я хотела, переделываем. Если глина уже слишком сухая, разбиваем горшок не без удовольствия и начинаем все сначала. Ко мне едет в гости внук Кэтрин Рэй. Однажды он уже приезжал сюда, в тринадцать лет. С тех пор не был. Его сестру назвали Джорджия в мою честь. Ей я оплатила учебу в университете, а его предложила отправить в Гарвард, но он предпочел заплатить за учебу сам и выбрал другой колледж. Теперь он адвокат, ему немного за тридцать, собирается скоро жениться. У него здесь судебное дело, ко мне он заедет на выходные. В то утро, когда он должен прибыть, я встаю рано. Девушка заходит ко мне в спальню, выпускает чау-чау, зажигает огонь в маленькой киве в углу и идет готовить мне кофе. Вернувшись, помогает мне одеться, и мы выходим на прогулку. Я обхожу двор кругами, укладывая на землю по камешку после каждого круга, чтобы вести им счет. Я чувствую, как кровь пульсирует в шее, легкое биение под пальцами, если надавить. После прогулки я отдыхаю на солнце у старого колодца. Дверь – на той стороне двора. Мне видно только более темное неровное пятно на том месте в стене, где, я знаю, она находится. Свет падает на это место по-другому. Иногда он – в сухом воздухе и запахе шалфея, я готова поклясться, что чувствую его на пороге у этой двери. Я выпиваю кофе и ем йогурт с горстью малины из сада. Обвязываю волосы шарфом. Смягчаю руки кремом, втирая его в каждую шишечку скрюченных пальцев. Кожа у меня растрескавшаяся, как пустыня. Утро сегодня очень белое. Я ощущаю его у себя на лице. День будет жарким. Когда приезжает Рэй, я беру его за руку и показываю ему дом. Рассказываю, что с тех пор, как он был тут в прошлый раз, многое изменилось – белые ковры в студии и спальне. – Понимаешь ли, чау-чау у меня были черные, и, когда я перестала различать их на полу, от черной плитки пришлось отказаться. В студии я показываю ему две картины. Конечно, я их не вижу. – Вот та у диванчика называется «Над облаками», а та, которая здесь, на длинной стене, – «Один день с Хуаном». Указываю на маленькую плиту рядом с мойкой. – Эта штучка время от времени включается сама по себе, даже если ее не просят. Себе на уме. – Как и прочие обитатели дома? – весело спрашивает он. Я смеюсь. – Очень может быть. Кстати, где Хуан? Я хочу тебя с ним познакомить. Но Хуана нигде нет. Канделария не знает, где он может быть. Мино – тоже. Иногда Хуан так делает – исчезает, если приезжает кто-то из моих родственников или старый друг, часть той, моей прежней, жизни. Возможно, он боится, что кто-нибудь его осудит. А может, просто хочет несколько часов побыть наедине с собой, на свободе. – Вернется, – говорю я Рэю. – Пойдем, покажу тебе другие комнаты. Мы пересекаем внутренний дворик и проходим по короткому коридору. Я показываю ему столовую с темными полами и ярко-белыми стенами, с нарциссами, которые я сегодня утром поставила на стол, окруженный деревянными виндзорскими стульями, на каждом – мексиканский коврик. Показываю ему кладовку, где я храню чайники и банки со специями, тут же холодильник, на гвоздях на стене висят кастрюли и сковородки. Рассказываю ему, что та девушка, которая работала у меня прежде, постоянно со мной спорила о том, как правильно консервировать имбирь. Он спрашивает, кто же был прав. Я пожимаю плечами. – Ну, она здесь больше не работает. Я беру его руку, она молодая и мягкая, не как у художников – слишком нежная кожа, совсем как руки Кэтрин. Мы проходим через кухню. Я ощупью прохожу мимо рабочего стола с клетчатой красно-белой клеенкой, стоящего рядом с мойкой и плитой. – Это плита «Чемберс», – говорю я. – Очень надежная – как и большинство старых вещей. Хотя я все-таки сдалась и купила современную посудомоечную машину. Я веду его через небольшой коридор в продолговатую гостиную с трехстворчатым окном в одном торце, за которым растет мой тамариск. – У меня тут как будто картина-триптих, которая меняется в зависимости от времени года, – говорю я ему. – Раньше я любила смотреть на это дерево. – А камень Портера тут? – спрашивает он. Я смеюсь. – Ох, уже все знают про этот камень. – О тебе была статья в New Yorker, и там был этот камень. – Да, но журналист все перепутал. – В каком смысле? Мы идем обратно по лабиринту коридорчиков и через внутренний дворик ко мне в спальню. Я рассказываю ему, что та часть статьи, где говорилось про сплав по реке, была правдой. – Я была там с Элиотом Портером, его женой и еще несколькими людьми, и Элиот нашел этот камень, невероятный темный камешек, который так долго облизывала река, что он приобрел идеальную сверкающую поверхность и форму. Сейчас я тебе покажу. Мы дошли до моей спальни. Я ощупываю полку, и пальцы его находят. – Вот, – протягиваю я ему камень. – Я попросила Портера дать мне его подержать, и он так идеально лег в мою ладонь. Я сказала, что он должен отдать камень мне, он мне нужен для коллекции. Но он не согласился и забрал его. – Но потом отдал его тебе несколько месяцев спустя, – говорит Рэй. – Нет, – я смеюсь. – Вот тут как раз начинается часть с неправдой. Портеры пригласили меня на ужин, и я его украла. – Украла? – Он лежал прямо на виду, на журнальном столике среди всяких других вещей. – Я качаю головой. – Этот камень был будто создан для моей ладони, и я прекрасно это знала. Я забираю камень из рук Рэя и медленно вожу большим пальцем по мягкой изогнутой выемке, размером как раз под мой большой палец. Это по-прежнему моя любимая вещь. Этот камень. Он мой. Некоторые встречи в жизни просто обязаны произойти. Возможно, такой неизбежной встречей для меня был Стиглиц. Задолго до нашей встречи пространство для него уже существовало во мне, пустующее и никем не занятое. – Это ты сделала эти горшки на верстаке? – Да. Не рисование, конечно, но это то, что мне осталось. – А это что? Я немного сжимаюсь, потому что не знаю, на что он смотрит. Он, видимо, осознает это, потому что быстро добавляет: – Рука вот тут, на стене. Рука Будды. Мудра. Ладонь поднята и развернута к нам внутренней стороной, пальцы выпрямлены – жест бесстрашия. Его еще называют жестом отречения. – Мне ее подарили, – объясняю я Рэю. – Но потом один из пальцев откололся, я отдала его в починку, палец приделали, безупречно, даже шва не было видно. Вот только после этого в ней совсем ничего не осталось. Сила ушла. Остались только длинные изящные пальцы на стене, которые больше ничего не означают. Повисает неловкое молчание, и я догадываюсь, что он не понимает. Тут такие места – ничего не утаишь. В тот вечер мы едим запеченную ногу барашка с чесноком и медово-мятным соусом, хлеб и салат. Салат у нас подается с каждым обедом и ужином. Всегда в одних и тех же неглубоких белых мисках, а в качестве солонок – белые чашечки для саке на ножках с ложечками в виде ракушек. Я рассказываю ему, что некоторые виды зелени – например, шпинат – можно мыть только одним способом – опустив их листьями вниз, стеблями вверх. – Понимаешь, у еды меняется вкус, когда она выращена или приготовлена определенным образом. – Ягненок изумительный, – говорит он. – Он изумительный, потому что его невозможно долго готовили. Чтобы сделать его таким, нужно сделать надрезы по всему куску мяса. В каждый надрез – меньше дюйма глубиной – нужно воткнуть тонкий кусочек чеснока. – Спасибо, что столько времени потратила, – говорит он. – Я ведь это и для себя сделала, – говорю я. – Хотя, пожалуй, если бы тебя здесь не было, я бы не стала так утруждаться. Потрескивает огонь в печи, зубья вилки скрежещут по его тарелке. Потом, в тишине, я слышу, как он улыбается. После ужина нас ждут пластинки. Я проигрываю ему несколько бетховенских сонат, а потом одну из моих любимых вещей, Монтеверди. Когда пластинка заканчивается, я встаю, на ощупь нахожу дорогу к проигрывателю и снимаю иглу с дорожки. Поворачиваю ручку до звонкого выключения и возвращаюсь на свой стул. Рассказываю ему, что помню, как его мать приезжала в последний раз, с моими сестрами Клаудией и Кэтрин, и мы допоздна разговаривали после ужина. – Твоя мать спросила, не утомили ли они меня. – А они утомили? – спрашивает он. – Нет, конечно. Я была бодра, как богиня утренней зари. Мы какое-то время говорим о его планах на будущее, о его работе, о его неусыпной заботе об окружающей среде. Говорим о девушке, на которой он собирается жениться. – Юридическая волокита очень усложняет дело, – говорю я ему. – Иногда бывает лучше заключить союз в сердце. Он мягко меняет тему разговора и рассказывает мне о том, что, когда приезжал ко мне впервые в 1960 году, больше всего его поразил здешний пейзаж. – Больше, чем я? – спрашиваю я. Я слышу, как он смеется. – В тот первый приезд – да. – Ну что ж, слава Богу, что теперь ты приехал во второй раз. В какой-то момент нашего разговора я среди прочего спрашиваю его о том, как там мои сестры – отошли уже от шока, в который их повергли мои фотографии, сделанные Стиглицем? В прошлом году я разрешила их опубликовать в виде книги. Какой был шквал писем и телефонных звонков – они были просто в ужасе от того, какой это позор: мои обнаженные снимки украшают журнальные столики по всей стране. – Отошли? – Полагаю, да, – отвечает он. Я смеюсь. – И ведь их шок нельзя объяснить тем, что они другого поколения, правда? – Вы не похожи на большинство женщин вашего возраста, – мягко замечает он. – Я уверен, вы это знаете. В нем есть особая доброта – совсем как у Кэтрин. Иногда доброта такого рода придает человеческой жизни настоящее величие. В моей жизни этого никогда не было. Я могла бы сказать ему это сейчас. Могла бы сказать, что прошлое намного невесомее, чем мы себе представляем, – всего лишь снежные хлопья, что падают и через мгновенье тают, и вот их уже нет. Все, что произошло тогда и после. Стиглиц и я. Мое искусство. Наши письма, которые я распорядилась держать в секрете. Та девушка на фотографиях. – Все это было так давно, – говорю я Рэю. – Думаю, это все уже совершенно не важно. На следующий день мы едем на «Ранчо призраков» и идем от дома к скалам. Я слышу, как кричат, паря в воздушных потоках, вороны. Слышу легкий шорох ветра в пиниях. – Мне это напоминает шум моря, – говорю я ему. – Такой же звук. Я слегка опираюсь на его руку, пока мы гуляем. На полпути мы останавливаемся у моего стула, который я оставила в тени деревьев, чтобы можно было присесть отдохнуть. Я рассказываю ему о путешествии, которое совершила несколько месяцев назад, – в Коста-Рику и Гватемалу. Потом мы идем дальше. – Дорогу я знаю, – говорю я, – так что я тебя доведу. А твоя задача – высматривать гремучих змей. Вечером, когда он уезжает, я дохожу с ним до двери. Касаюсь его рукава. – Дай мне взглянуть на твое лицо. Я чувствую, что он растерян и не вполне понимает, о чем я прошу. – Подойди к свету, – говорю я. – Дай я посмотрю. Он подходит чуть ближе. Мы стоим совсем рядом, я чувствую, как сгущается воздух, когда пространство между нами сокращается, его тень падает в мое поле зрения. Я поднимаю руки и ощупываю его черты. Я трогаю его лицо точно так же, как трогаю кость, – и улавливаю сквозь нее гул неба. Я читаю на его лице своих сестру, мать и отца, пылкие мечты, которые каждый из них носил когда-то в себе, и надорванную красоту той точки, куда мы все пришли. Есть многое, что мне хотелось бы ему рассказать. Такое, что мне хотелось бы как-то перелить из моего сердца в его. Так странно осознавать, что все те жизни, которые я прожила, все вещи, которые знала, делала и видела, весь этот простор и красота, риск, радость и бесконечное удивление – все это уйдет вместе со мной. У меня в груди странная тяжесть. Это так необычно – ощущать подобную печаль. – Ты очень хороший, Рэй, – говорю я. Он уезжает. Я стою у двери и, не видя, смотрю, как он уходит. На следующее утро после завтрака я выхожу во двор. Сад плывет в зареве света. Я слышу стук тяпки о землю. Тихо зову Мино. Удары тяпки прекращаются, и он подходит. – Мне нужна твоя помощь, – говорю я, беря его под руку. Мы вместе проходим по дому, пересекаем патио и оказываемся в студии. Я прошу его принести толстую бумагу грубого плетения, акварельные краски и кисточки, прикрепить скотчем несколько листов к столу и сделать скотч выпуклым, чтобы я могла на ощупь понять, где заканчивается один лист и начинается другой. Я пробегаюсь пальцами по каждой кисти, пока не нахожу ту, которую искала. – Для начала только один цвет, – говорю я. Я прошу его подвести мою левую руку к первому листу бумаги. – В середину, пожалуйста. Я держу в руке кисть и чувствую, как он обхватывает мою ладонь и перемещает ее чуть левее. От него пахнет садом, землей. – Спасибо, – говорю я. Он уходит, и я остаюсь одна. Я пишу формы – волну, круг – и цвет скользит по листу как сама благодать. Я создаю силуэты, эхом отражающие те мои ранние абстрактные вещи, которые я рисовала, когда была никем, и на меня нисходит осознание, что искусство – это нечто отдельное, оно существует вне тела, вне времени, как смерть и желание, как нечто за пределами наших физических «я», к которому все мы стремимся. Рука моя дрожит. Краска разлетается мелкими кляксами. Это так человечно, так неидеально и неточно – и именно потому прекрасно.

Благодарности

Я хотела бы выразить признательность биографам, кураторам и исследователям творчества О’Кифф, чьи интерпретации и работы о жизни и творчестве О’Кифф стали основой для структуры моего романа. В частности, я хотела бы выразить признательность Барбаре Роуз, Саре Гринноу, Барбаре Хаскелл, Лори Лисл, Бените Эйслер, Хантер Дрохойовска-Филп, Роксане Робинсон и Барбаре Булер Лайнс. Исследования этих женщин стали путеводной звездой в моем творческом путешествии по жизни О’Кифф.

Благодарю за чтение ранних черновиков и ценные замечания: Барбару Шапиро, Холли ЛеКроу, Ким Уайли, Кэролайн Ливитт, Элизабет Лейн. Тщательная редактура Уильяма Каллахана значительно укрепила эту книгу. Благодарю Миллисент Беннетт за дружбу; Сару Барнум за ее проницательные наблюдения о творчестве О’Кифф; семью Мэдден, а также Люси и Эми Уайт за время, проведенное на озере Джордж, которое сыграло решающую роль в моем понимании этого места. Бесконечная благодарность моим родителям за то, что они привили мне веру в силу искусства, а также Карен Лустиг, которая вместе со мной погрузилась в мир этого романа.

Мой агент Ким Уитерспун не имеет себе равных – она увлеченная, проницательная и четкая. Мне повезло, что она является моим надежным защитником и другом. В издательстве Random House выражаю безмерную благодарность Дерриллу Хагуду, Анне Питоняк, Салли Марвин, Мишель Жасмин, Ли Марчант, Алайне Вагнер и Авиде Баширрад за их преданность истории Джорджии как актуальной для современных женщин и искусства. Спасибо также Сандре Сьюрсен, Бенджамину Дрейеру, Джо Пересу, Саймону Салливану, Тому Маккевени и художнику Роберту Ханту, создавшему великолепные иллюстрации к этому роману. Особая благодарность Кэролайн Фоли, мудрому и вдумчивому наставнику, а также моему замечательному редактору и другу Винсенту Ла Скала, который понимает, как малейшие правки в рукописи могут изменить историю.

Роман «Джорджия» не увидел бы свет без смелого видения Кейт Медины, которая с самого начала работала со мной над созданием этой книги. Ее блестящие редакторские советы, теплота и преданность делу стали для меня бесценным даром – не только для этой книги, но и для всей моей жизни.

Прежде всего и всегда я благодарна своему мужу Стиву, который прочитал каждое слово каждого черновика, чей острый ум и проницательность сыграли решающую роль. И, наконец, нашим мальчикам – моему сердцу, душе, небу и земле. Вы – это все.