Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик:Екатерина Иванкевич

Редактор:Вячеслав Ионов

Главный редактор:Сергей Турко

Руководитель проекта:Ольга Равданис

Арт-директор:Юрий Буга

Корректоры:Ольга Улантикова, Елена Аксёнова

Компьютерная верстка:Павел Кондратович

Обработка иллюстраций:Александра Фридберг

Фото на первой сторонке обложки:Martin Schoeller / AUGUST

Все внутренние и дополнительные иллюстративные материалы предоставлены автором, если не указано иное.

Фотография «Оскар в номинации "Лучший актер", фильм "Молчание ягнят", 1992». © Academy of Motion Picture Arts and Sciences.

© 2025 by Anthony Hopkins

© Издание на русском языке, перевод, оформление. Zerde Publishing, 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Введение

Серым воскресным утром 1941 года в песчаных дюнах на пляже Аберавон отцовский приятель Клифф Мэзерс протянул мне леденец. Тогда, в военные годы, сладостей мы почти не видели. То было время карточной системы. Замешкавшись, я уронил леденец в песок и разревелся. Отец с Клиффом только рассмеялись. Мне дали вторую конфету. Отец наклонился, чтобы меня успокоить. Слезы высохли. Клифф сделал фото. Одно из самых ранних моих воспоминаний. Мне было три года.

Сейчас, в свои 87, я иногда поглядываю на этот снимок, и мне так и хочется сказать тому растерянному мальчугану: «Мы справились, парень».

Как и большинство детей, я испытывал тревогу и замешательство. Но таково уж детство – ты слишком юн, чтобы постичь хоть какой-то смысл бытия. Это странное ощущение – что я запутался и не справляюсь – сопровождало меня всю жизнь. Я удивлен – или лучше сказатьозадачен ?Ошарашен? Да,ошарашен – тем, что я все еще тут. Этому нет объяснений.

Неизгладимая метка, впечатанная в мое нутро, – чувство вечной неприкаянности.

Но я оказался крепким орешком. Именно таким был мой отец – не признавал ни глупостей, ни нежностей. Его главное наставление: «Просто делай свое дело. Держи хвост пистолетом и не ной». Неплохой совет. И второй: «Жизнь – штука суровая. Ну и что? Не сдавайся». Жестковато, конечно, но это помогло мне выстоять. Таков был он, мой старик. Ричард Артур Хопкинс.

Его больше нет, он умер. Существует ли он в каком-то другом измерении – в загробном мире или где-то еще, что мы себе придумываем в утешение, – я не знаю. Но он засел глубоко во мне, как острые осколки битого фарфора.

Жизнь моя – одиночество. Так было всегда. Ну и ладно, невелика беда. Даже неплохое вышло путешествие, если разобраться, – потому что я не жертва. Я нашел применение этим черепкам – одиночеству, отчужденности, тревоге, как их ни назови. И теперь я им благодарен. Эти занозы и внутренние шпоры не давали мне остановиться – и в конце концов привели туда, где я сейчас.

Глава 1 Слоновья башка

В другое промозглое серое воскресенье – на сей раз в сентябре 1949 года – я, 11-летний, стал самостоятельным человеком. В тот день мать с отцом отвезли меня в школу-интернат – здание XIX века из красного кирпича на холме над городком Понтипул в Монмутшире.

Школа Вест-Монмут или кратко Вест-Мон, – готическое сооружение с высоченными шпилями и барельефом над входом, на котором два барана держат свиток с надписью «СЛУЖИ И ПОВИНУЙСЯ». Здание имело зловещий вид и смахивало на дом с привидениями, а пронизывающий до костей монмутширский дождь, раскаты грома и порывы ветра довершали картину. Я возненавидел это место с первого взгляда.

Меня оставили там, потому что мать мечтала дать мне приличное образование. Отец отнесся к затее прохладно – чтобы обеспечить мне возможность учиться, требовалась уйма денег, заработанных тяжелым трудом.

Я был на стороне отца, потому что школа интересовала меня мало. К чему выбрасывать деньги? Я никогда не хватал звезд с неба, и надежды на улучшение ситуации практически не было. Учителя с мертвенно-бледными лицами из начальной школы в Порт-Толботе, где я учился прежде, давно поставили на мне крест, а один особо мерзкий наградил кличкой Дэннис-тупица.

Для соседских мальчишек я был Слоновьей Башкой. Голова у меня была здоровенная и смотрелась на тщедушном теле довольно нелепо. Родители думали, что у меня водянка головного мозга, но детский врач доктор Брэй заверил их, что я совершенно нормален.

– Его просто надо откормить, – сказал наш славный доктор.

То, что родители сдали меня в школу Вест-Мон, не было катастрофой. Просто один из досадных ухабов на жизненном шоссе, не более того, – но почему-то именно тогда во мне проросло зерно безразличия. Я дал себе слово, что отныне буду рассчитывать только на себя и больше никогда не подпущу к себе ни мать, ни отца – да и вообще никого. Мне стало все равно. Я решил жить на своих условиях, смотреть вперед. Забыть прошлое. Детство кончилось. Вас понял. Конец связи. Бог вошел в машину[2] .

После короткого знакомства с директором мистером Харрисоном и его пышнотелой жизнерадостной супругой, после беглого осмотра спальни – 16 коек, втиснутых в квадратную комнату с больнично-зелеными стенами, – мы с родителями вернулись к парковке у главного входа. Мать с отцом сели в машину и уехали. На выезде солнце блеснуло на лобовом стекле. Сквозь блик я разглядел, как мать помахала мне рукой. Отец смотрел на дорогу, и я не стал махать в ответ.

Их машина – начищенный до блеска Ford Model C Ten – скрылась за поворотом подъездной аллеи, а я запомнил номер: BTX 698. Весь остаток того сырого осеннего дня я бормотал его себе под нос снова и снова: «BTX 698. BTX 698. BTX 698».

Школьный девиз гласил: «Верь, добивайся, преуспевай, служи и повинуйся». Школьный гимн был еще тоскливее: «Мы маршируем с радостной песней, с песней победы». Эту чушь полагалось горланить каждое утро на общей линейке перед угрюмым преподавательским составом.

Один из воспитателей в той кирпичной тюрьме был бессердечным солдафоном; он участвовал в Североафриканской кампании против немецкого генерала Роммеля. Я прозвал его Лоб – лицо у него было красным как вареный лобстер. Он заявил мне, что все мои достоинства и перспективы – «сплошные лохмотья и тряпье». Мне понравилось, как это звучит – смешно и театрально.

– Тише, тише, тише, – бормотал я. – Я тот, кто я есть, кто я есть. Я – король старьевщиков, повелитель лохмотьев и тряпья.

А еще я отлично корчил из себя клоуна. Изображал то пугало из «Волшебника из страны Оз», то Белу Лугоши в роли Дракулы, то Бориса Карлоффа[3] в роли чудовища Франкенштейна. У меня пугающе здорово получалось копировать голоса и звуки, которые я слышал. Я мог заржать как лошадь или залаять. Еще я изображал Багза Банни: «В чем дело, Док?» Элмера Фадда. Даффи Дака. Порки Пига. «В-вот и все, ребята!»

Когда я в очередной раз выдал свой скомороший номер и кое-кто из мальчишек рассмеялся, Лоб вывел на доске:

«Чем человек достойнее овец иль коз, коль разум его слеп?» – Альфред Теннисон.

Нам велели переписать это 20 раз. Я отнесся к происходящему с мрачным юмором. Выводя слова в тетради, я блеял – то козой, то овцой. Лоб ринулся ко мне по проходу. Оплеуха. Снова блеяние. Снова оплеуха.

Чем больше оплеух я получал, тем активней пускал в ход свой главный трюк выживания – взгляд, полный безмолвной, непробиваемой отрешенности. Этот взгляд выражал мое полное равнодушие к окружающей враждебности. Никакой реакции. Смотреть в упор. Делать вид, что их не существует. Мне нравилась эта новообретенная сила. Не показывать боли! Зарыть боль поглубже, замести ее под ковер и идти дальше. Взрослых это бесило – а мне только того и надо было.

И хотя жить в этом жутком месте было донельзя тоскливо, именно там я впервые столкнулся с Уильямом Шекспиром.

Дело было в субботу вечером. Нас, мальчишек, согнали в актовый зал – слава богу, обошлось без школьного гимна – смотреть кино. Настоящий звуковой фильм. Школа арендовала кинопроектор и наняла киномеханика мистера Гордона Филлипса. Это было нечто новое и захватывающее.

Мы сидели на деревянных стульях и ждали. Наконец в зал вплыл мистер Харрисон, директор, – его мантия развевалась, подчеркивая значимость этого эпохального события. За ним, подобно линкору, следовала его громогласная необъятная жена, старуха Ма Харрисон. Следом потянулись учителя. Макс Хортон, Лоб Гарнетт и прочие. Мистер Харрисон велел сидеть тихо: не болтать, не ерзать, не смеяться. Любого нарушителя ждало выдворение из зала, а затем, как рисовало наше воображение, немедленная казнь в спортзале.

– Итак, «Гамлет» – это очень важный фильм, – провозгласил мистер Харрисон. – Мистер Лоренс Оливье, величайший шекспировский актер в мире, выступил режиссером этой картины и, более того, со всей страстью взялся донести до широкой публики могучие слова и мудрость уорикширского барда, мистера Уильяма Шекспира.

О господи, спаси и помилуй! Только не Шекспир. Избавьте нас от этой занудной тягомотины.

Мистер Харрисон разливался соловьем еще минут пять, вещая про Шекспира и мистера Оливье. Наконец он воздал почести нашему киномеханику мистеру Гордону Филлипсу из Гриффитстауна.

«Какой унылый час нам предстоит!» – подумал я. Мы дружно повернулись к мистеру Филлипсу из Гриффитстауна. Мистер Харрисон велел нам сказать: «Спасибо, мистер Филлипс из Гриффитстауна». У меня было чувство, что я попал в ад.

Мистер Филлипс из Гриффитстауна, застывший наизготовку между двумя кинопроекторами, оказался кругленьким молодым человеком с лоснящимся лицом. Волосы его были приглажены бриолином, а по случаю события он нацепил голубую бабочку. Это точно был ад.

На сцене установили большой киноэкран.

В зале приглушили свет. На экране замелькала знакомая заставка кинокомпании Артура Рэнка: удар в гигантский гонг, надпись «J. Arthur Rank Enterprise», темный экран. А потом – вдруг – мощные вступительные аккорды музыки Уильяма Уолтона.

Это было… потрясающе. Сцена на крепостной стене. Призрак отца Гамлета. Замок Эльсинор изнутри. Оливье. Его первый монолог:

О, если б этот плотный сгусток мяса Растаял, сгинул, изошел росой! [4]

Я просидел как завороженный до самой последней строчки монолога:

Но смолкни, сердце, скован мой язык!

Ничто прежде не производило на меня такого впечатления. Это был взрыв. Я еще не мог понять структуру «Гамлета», уловить его тонкости – архаичные слова, незнакомый, непривычный язык, ритм и строй фразы.

Но мне казалось, что Оливье в роли Гамлета обращается ко мне – к какой-то давно исчезнувшей, древней моей части. Это было потустороннее переживание. Скорбь Гамлета по отцу, предательство матери, изменившей памяти мужа. Я плакал, раздавленный этой эпической картиной покалеченных отцов и матерей – и того, как всех нас преследуют призраки памяти. Я был слишком молод, чтобы уловить современный смысл этих слов. Но некая могучая сила прорвалась в самый центр того существа, которым я тогда был.

Глава 2 В 93 миллионах миль отсюда

Мои успехи в той первой школе-интернате равнялись нулю, так что бедным родителям пришлось пересмотреть перспективы моего образования. В полном отчаянии они искали того, кто помог бы мне совершить прыжок с шестом на сияющие вершины учености, того, кто мог бы, как они шептались, «замолвить словечко, так сказать».

Я словно очутился в какой-то запутанной шекспировской комедии – сплошные перемигивания и реплики в сторону. Полагаю, мне следовало бы чувствовать себя польщенным, находясь в центре таких интриг, но я ощущал себя болваном, выставленным на продажу. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.

В конце концов нас вывели на загадочную фигуру – человека со связями. Моим спасителем должен был стать дядя Эдди, который, как мне объяснили, жил в районе Рест-Бей в Портколе и был «без всякого гонора» – то есть человек прямой, без двойного дна.

Так вышло, что этот великий человек, которого все звали дядя Эдди, приходился родней моему отцу. «Они купаются в деньгах», – говорил отец. Вся эта родня – престарелые тетушки и дядюшки, жившие на улице Сент-Мэри, – представляла собойкрахах из Рест-Бей. Этим словечком –крахах – презрительно называли валлийскую элиту, державшую в своих руках систему образования в Уэльсе.

Ни один из двух моих дедов подобной заносчивостью не отличался. Дедушка Хопкинс – или Дедушка Х., как я его называл, – был крепкий старикан. И обожал это демонстрировать.

Каждое утро он принимал холодную ванну, а затем вкалывал весь день.

– Я как кремень, – говорил он, вытягивал правую руку, сжимал кулак, потом растопыривал пальцы. – Видишь – совсем не дрожат. Вот это настоящая сила. В этом мире надо быть крепким. Выживает сильнейший.

Он родился в 1878 году в Ните, в Южном Уэльсе, и, согласно легенде – скорее всего, придуманной им самим, – зайцем добрался до Лондона в товарном вагоне, сбежав от пьянчуги-отца. Сняв угол в Бермондси, на юго-востоке Лондона, почти без гроша в кармане, он устроился мыть и скоблить полы в немецкой пекарне неподалеку от Пикадилли.

Дедушка Х. быстро понял, что пекарня – место безрадостное, а труд там каторжный, но со временем стал настоящим мастером своего дела, пекарем и кондитером высшего класса. Позже он завоевывал призы на пекарских выставках в лондонском Эрлз-Корте. У меня до сих пор хранятся его серебряные кубки, многие – с гравировкой. На одном из них значится: «Артур Ричард Хопкинс. 1924. Первый приз за булочки с изюмом».

Детали его биографии, возможно, и были слегка приукрашены, но в них чувствовалась подлинность, и я восхищался стариком. Правда, он не слишком-то меня жаловал – разве что ему нравилось, когда я играл для него на пианино. «У Энтони довольно большая голова, – сказал он как-то моей матери. – Жаль только, что внутри пусто».

Вот таким был дедушка Хопкинс. Однажды он рассказал мне про парня по имени Джеральд, с которым работал в той самой лондонской пекарне. Джеральд женился на молодой женщине, и они пытались прокормить маленькую дочку, но еды не хватало. Джеральд был тяжело болен. Дед считал, что у него чахотка – туберкулез: сухой надрывный кашель был одним из симптомов. Однажды утром Джеральд не вышел на работу, и старший мастер объявил, что ночью молодой человек скончался от пневмонии. Остальные пекари промолчали. Работа продолжилась как обычно.

Дед Хопкинс стал рабочим агитатором. Отцу он рассказывал, что однажды встречался с Владимиром Лениным. Это вполне могла быть и байка – часть его собственной легенды. Но могло оказаться и правдой, ведь Ленин действительно жил в Лондоне в эмиграции. Там же жил и Лев Троцкий, так что в ту пору политическая жизнь в тех местах была полна марксистских идей.

В конце концов дедушка Хопкинс и моя бабушка Эмми вернулись в Уэльс с тремя маленькими детьми – Мириам, Ричардом и Лорной, но жилось им там трудно.

Уэльс нередко называют Страной песни. Дилан Томас в своей пьесе «Под сенью молочного леса» создал его мифологический образ. Но правда в том, что в Уэльсе, который знала моя семья, не было ничего живописного, романтичного или пасторального.

В 1921 году, когда отцу исполнилось 14, его без предупреждения забрали из школы, чтобы он вкалывал в семейной пекарне, и он проработал там до 1936 года.

Другую ветвь нашего семейного древа представлял мой дед по матери. Звали его Фредерик Томас Йейтс. Родом он был из Пьюси, графство Уилтшир. Когда я расстраивался, он неизменно повторял: «Что было, то прошло. Слезами горю не поможешь. Не бери в голову».

Дед работал на железной дороге и сортировочных станциях в Суиндоне, а затем перебрался в Южный Уэльс, где строился новый сталелитейный завод. Там он встретил Софию Филлипс, ученицу портнихи из ателье в Кармартене. Они поженились и осели в Порт-Толботе. Вскоре на свет появились две девочки. Первой, в 1913 году, родилась моя мать Мюриэл.

Вторую, Дженни, дедову любимицу, унесла дифтерия, когда ей было девять. Моей матери тогда исполнилось двенадцать. Однажды за завтраком они услышали глухой удар на лестничной площадке наверху. Дед выскочил в коридор и увидел Дженни, осевшую у перил. Он взлетел по ступенькам и подхватил ее на руки. Девочка была мертва.

Мать рассказывала мне, что в день похорон Дженни, когда гроб выносили к катафалку, она слышала, как ее отец беспомощно, безутешно рыдал в узком проходе на заднем дворе.

Но на следующий день он как ни в чем не бывало вышел на работу, сел за рычаги своего крана на сталелитейном заводе. Когда его спросили, не хочет ли он взять пару отгулов, он отказался.

– Я ведь ее не верну, так? – сказал он. – К чему все это заново ворошить? Ее не вернуть. Умерла – значит умерла. Прошлое мертво – там ничего нет.

И он больше никогда не говорил о своей любимой дочери.

Но вернемся к дяде Эдди – Эдди Джеймсу, перед которым преклонялась вся родня и о котором говорили благоговейным шепотом: «Он часто ездит в Лондон. Ну, знаете, дела и все такое. Завтракает в поезде с самим Наем Бивеном, нашим министром здравоохранения».

Кроме того, дядя Эдди был редактором кардиффской газетыWestern Mail . Он знал «больших шишек» в валлийском совете по образованию. Какой мне от этого мог быть прок, я понятия не имел.

Одним душным воскресным днем нас позвала в гости тетя Пэтти – выпить чаю и познакомиться с дядей Эдди. Когда отец вез нас на Эспланейд-авеню, где жила тетя Пэтти, мать, сидевшая впереди, обернулась ко мне. Я разлегся на заднем сиденье. Она велела сесть прямо.

– Не вздумай так развалиться у тети Пэтти! Сядь ровно, веди себя прилично и перестань ерзать. Не забудь сказать «пожалуйста» и «спасибо», когда тетя Пэтти угостит тебя пирогом. Не сутулься. И не мямли, когда дядя Эдди будет тебя о чем-нибудь спрашивать.

Я смотрел в окно машины на проплывающую мимо набережную, и мысли мои унеслись к нашему прошлому семейному визиту. Такое же похоронно-воскресное сборище. Собрался весь выводок Хопкинсов. По крайней мере мне так показалось. Две отцовские сестры Мими и Лорна, дядя Билли, дядя Джек и мой двоюродный брат Бобби – мы все набились как сельди в бочку в затхлую гостиную дома дяди Дэйви Чарльза и тети Нетти на улице Сент-Мэри.

Мать в сотый раз наказала мне сидеть прямо и говорить «пожалуйста» и «спасибо» всякий раз, когда тетушке Нетти вздумается предложить мне черствый валлийский кекс на изящной фарфоровой тарелочке в цветочек.

И тогда меня пронзила упоительная мысль:«Может, вскочить – прямо сейчас – и натурально слететь с катушек, как те психи из Бедлама? А что? Взять и спятить прямо здесь и сейчас – и расколотить эту дурацкую фарфоровую тарелочку в цветочек прямо о голову дорогой тетушки Нетти». Может, это и было первое зерно мести, посеянное в моем тугодумном мозгу. Зерно буйства и опасности.

Сидя в машине и вспоминая тот визит, я заметил, что отец смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я поймал его взгляд и уже не в первый раз отметил, до чего же он похож на американского певца Бинга Кросби. И уставился на него в ответ. Непробиваемая отрешенность. Это его бесило.

– Понятия не имею, что из него выйдет. Он меня чертовски беспокоит, – бросил он матери.

– О господи, Дик, ну что ты заладил одно и то же. Хватит уже. И перестань чертыхаться. Надеюсь, ты у тети Пэтти дома так не будешь выражаться.

– Да к черту твою тетю Пэтти. Тетя Пэтти то, тетя Пэтти се. Святоши долбаные с Библией наперевес, вот они кто. Вся их чертова кодла.

– Тогда зачем мы к ним едем? Зачем мы вечно таскаемся к твоему отцу и твоим сестрам?

– Зачем? А потому что они при деньгах, вот зачем! Все надеемся – авось что-нибудь перепадет. Чушь собачья. Вот что это такое.

Тоска и Уныние, эти два жутких валлийских близнеца, ехали с нами в машине тем душным летним днем.

Наконец мы остановились у дома тети Пэтти на набережной.

Отец нажал на кнопку звонка. В глубине дома раздался перезвон. Входную дверь открыла пухлая молодая женщина в черном платье и белом чепчике горничной. Дик скорчил жене гримасу, словно говоря: «Прошу прощения, что дышу, тут у нас все так солидно, особняк с эркером».

Нас провели в гостиную и предложили располагаться. Тетя Пэтти скоро выйдет. Я сел рядом с матерью на диван. Старался держать спину прямо, хоть и не понимал, зачем это нужно. Отец стоял у занавешенного тюлем окна и разглядывал отдыхающих со всего Уэльса – детвора визжала и носилась, а вымотанные родители брели по тротуарам Эспланейд-авеню и набережной бок о бок с одинокими обитателями долин. В тот хмурый день, казалось, весь город высыпал на улицу.

Отец был в своем обычном взвинченном состоянии: он то и дело отдергивал занавеску и нервно постукивал ногтем по стеклу: «Странно, правда?»

– Что тут странного? – устало отозвалась мать.

– Все эти люди на улице. Что они делают?

– Они отдыхают, Дик. Люди так делают. Нормальные люди этим занимаются. Сел бы ты. И хватит барабанить по стеклу. Сам не свой от нервов.

– Да не хочу я садиться. Мне и так прекрасно. Который час?

– Не знаю. Три с чем-то.

Вдалеке негромко пробили часы. В комнату вошла тетя Пэтти. Настоящий викторианский матриарх – невысокая, коренастая, но с идеальной осанкой и властным голосом контральто.

Она подошла к отцу и протянула руку.

– Ричард. Как поживаешь?

– Здравствуйте, тетя Пэтти. Хорошо, спасибо.

– Рада слышать. Хорошо, хорошо. Очень хорошо. – Тетя Пэтти повернулась к матери. – Марджори, верно?

– Мюриэл, – ответила мать.

– Мюриэл. Ну да, конечно. Мюриэл. – Потом она бросила взгляд на меня. – А это тот самый мальчик?

– Да. Энтони.

– Энтони. Ну да, конечно. Энтони.

Мать подала мне знак – мол, скажи: «Здравствуйте, тетя Пэтти».

Я повиновался.

– Здравствуйте, тетя Пэтти.

Властная старушка смерила меня взглядом с головы до ног, а затем коснулась моего лица.

– Так это ты у нас проблемный мальчик, да?

– Наверное, – выдавил я.

Мать засуетилась.

– Он не проблемный, тетя Пэтти. Просто немного тугодум, вот и все.

– А тугодум – это, по-твоему, не проблема? – отозвалась тетя Пэтти.

Повисла тишина. Тетя Пэтти снова окинула меня оценивающим взглядом. Поправила галстук. Надо было срочно что-то улучшать в этой картине.

– Наш Эдди сказал, что Энтони нужна помощь с поступлением в хорошую школу. Что произошло в школе Вест-Мон? – спросила тетя Пэтти.

– Ему там было очень тяжело, – ответила мать.

– Ну, знаете ли, в жизни не всегда бывает легко, – отозвалась тетя Пэтти. – В школу все равно надо ходить. Что ты ему подыскиваешь, Ричард?

– Мы надеемся устроить его в классическую школу Коубриджа.

Тетя Пэтти смахнула с блузки невидимые пылинки.

– Коубридж принимает только сыновей из семей профессионалов – врачей, адвокатов. Вы понимаете, о чем я. А сыновей торговцев… Ну, для мальчиков из таких семей лучше всего подходит как раз Вест-Мон. Вы хотите, чтобы Эдди дернул за пару ниточек. Так?

Мать ответила:

– Если это вообще возможно…

Отец пробурчал что-то насчет того, что нам, наверное, пора.

Неловкая пауза. Детские голоса с улицы. Автомобильный гудок.

– Ну что ж, – сказала тетя Пэтти. – Не желаете ли чаю?

Она подошла к двери, крикнула «Бесси, приготовь чай для гостей!» и, вернувшись, добавила:

– Эдди сейчас подойдет. После обеда Эдди непременно нужно вздремнуть. Сами знаете, как это бывает.

Отец не мог упустить случая съязвить:

– Каждый день после обеда? С чего бы? Он что, так устает?

На лице – воплощенная невинность. Мать метнула в него испепеляющий взгляд. Она-то знала, на что он способен.

– Ну, ты же понимаешь, Ричард. Он очень занятой человек. Пост редактора вWestern Mail, Валлийский совет по образованию. Завтра, например, он едет в Лондон. На семичасовом поезде из Кардиффа. У него запланирована встреча с мистером Бивеном и…

– Да что вы говорите! Знаком с самим Наем Бивеном? Вращается в высших кругах, значит?

Его тихий сарказм оказался выше понимания тети Пэтти.

– Да, можно и так сказать, Ричард. Можно и так сказать. Ни секунды покоя.

Она обернулась к дверям.

– А вот и Эдди.

В комнату вошел Эдди Джеймс – Великий Эдди. Внушительный мужчина с благородной сединой в волосах и в массивных очках в черной оправе. Дядя Эдди пересек комнату, подошел к отцу и стиснул ему руку так, что кости хрустнули, – рукопожатие старых друзей.

– Ричард! Я прекрасно знаю вашего отца. – Говорил он на отточенном валлийском английском, с раскатистыми баритональными гласными, точно оперный певец. – Дорогой Артур Ричард! Как там поживает этот старый прохвост? Все еще в гуще дел Лейбористской партии, надо полагать?

Отец был сражен наповал напором дяди Эдди.

– Ну, вы же знаете, как оно бывает, дядя Эдди, он ведь уже не молод. Отошел от дел несколько лет назад.

– Мы все не молодеем, Ричард. Катимся под горку, как говорится. – Дядя Эдди повернулся и кивнул моей матери. – Миссис Хопкинс.

– Мюриэл, – поправила тетя Пэтти.

– Мюриэл. Ну разумеется.

С высоты своей благодушной приветливости дядя Эдди уставился на меня так, словно изучал образец инопланетной жизни.

– А вы, молодой человек, тот самый тугодум? Верно?

Мать, как по сигналу, зашептала мне: «Выпрямись, вынь руки из карманов и поздоровайся с дядей Эдди».

Я повиновался.

– Так. Значит, твои мать и отец за тебя переживают, правильно?

– Наверное, – тихо ответил я.

– Говори громче. Не мямли.

Дядя Эдди плюхнулся в кресло.

– В чем ты хорош?

Я стоял перед этим величавым седовласым суперменом и не мог выдавить ни слова.

Отец неожиданно пришел мне на выручку.

– Расскажи дяде Эдди про свое увлечение астрономией.

Дядя Эдди окинул меня взглядом – будто заново оценивал жалкого мальчишку, стоящего перед ним.

– Астрономия, значит? Мой любимый предмет, – сказал он. – Ну, выкладывай, что знаешь.

– Я знаю названия девяти планет, – пробормотал я.

– Говори громче. Не слышу, – сказал он.

– Я знаю названия девяти планет, – повторил я.

– Ну, валяй.

Я оттарабанил:

– Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон. Меркурий ближе всех к Солнцу.

– Молодец, хорошо.

Мама одобрительно хмыкнула.

Дядя Эдди не унимался:

– А что еще знаешь?

– Солнце расположено в восьми с половиной световых минутах от Земли, в 93 миллионах миль отсюда, а ближайшая к нам галактика – Андромеда, и до нее два с половиной миллиона световых лет, а Галилей нажил себе неприятности, заявив, что Солнце – центр Солнечной системы, а полковник Фосетт бесследно сгинул в амазонских джунглях, а «Титаник» напоролся на айсберг в 1912 году, а Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке – самое высокое здание в мире, 1250 футов.

– Ну надо же, – сказал дядя Эдди. – И откуда ты все это знаешь?

– Из «Детской энциклопедии» Артура Ми. Отец купил мне ее, когда мне было шесть.

Это был один из лучших подарков в моей жизни. В тот день я побывал у зубного, и было очень больно. А когда мы вернулись домой, на пороге стояла большая коробка. Она оказалась такой тяжелой, что матери пришлось позвать мистера Джона, нашего соседа, – вдвоем они затащили ее в дом, подняли наверх и распаковали на столе. Это была энциклопедия в десяти томах. Десять безупречных синих книг в ряд – и все это для меня одного.

Хотя день выдался прекрасный и солнечный, меня уложили в постель – отходить после визита к стоматологу. В тот же день я начал читать и в итоге одолел все десять томов. Сначала проглотил страницы о Бетховене и Моцарте, а после этого перешел к разделам «Природа», «Земля», «Все страны мира» и «Славные деяния». Я перечитывал эти книги раз за разом, пока обложки не начали отваливаться, и без малейших усилий запомнил длину всех крупнейших рек мира, а также столицы и флаги всех государств.

Своей декламацией я буквально парализовал всех присутствующих в комнате, но продолжал сыпать фактами до тех пор, пока отец не подошел сзади, не положил руку мне на голову и не сказал, что не стоит утомлять дядю Эдди.

– На сегодня хватит.

Я умолк, но дядя Эдди сказал отцу:

– Все в порядке, Ричард. Пусть мальчик говорит. Ему, похоже, есть что сказать.

Эдди посмотрел на меня – уже не сурово, а с некоторой симпатией.

– А что у тебя с чтением, Энтони? Какие книги тебе нравятся? У тебя есть любимая книга?

– «Ветер в ивах» Кеннета Грэма, «Пресвитер Иоанн» Джона Бакена, «Оливер Твист» и «Большие надежды» Чарльза Диккенса.

– «Большие надежды»? Бог ты мой. Чарльз Диккенс, значит? И кто у тебя любимый персонаж? Пип?

– Нет, каторжник Абель Мэгвич. А еще в «Оливере Твисте» мне нравятся Феджин и Билл Сайкс.

– Батюшки. Мистер Мэгвич, вот как? Злодей. Ну надо же. А Феджин – тот еще прохвост, правда? И Билл Сайкс. А Шекспир? Шекспир тебе нравится?

– Да, «Гамлет». – И я затянул: – «Быть или не быть, – таков вопрос; что благородней духом, – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством?» И еще «Юлий Цезарь». Мне нравится речь Марка Антония – «Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?» – и его «Друзья, сограждане, внемлите мне»[5] .

Дядя Эдди расхохотался.

– Господи помилуй, хватит, хватит.

Триумф. По комнате прокатился легкий смешок. По-моему, даже тетя Пэтти усмехнулась.

Вердикт дяди Эдди:

– Что ж, Ричард и Мардж… простите, Мюриэл… я полагаю, Энтони – просто мечтатель. Вот и все. Мечтатель. Вполне возможно, он еще всех нас удивит в один прекрасный день. Кто знает? Он ведь пишет? Как у него с правописанием?

– Очень хорошо, – ответила мать. – Он, по-моему, каждый день читает энциклопедии, и хорошо рисует, и играет на пианино. «Лунную сонату».

Они купили мне пианино, чтобы поощрять мои интересы, и это сработало. Я обожал играть на пианино и рисовать.

Дядя Эдди кивнул. Внезапно он величественно поднялся из своего кресла.

– Что ж, я считаю, ему не хватаетдисциплины . Дополнительные занятия. Я завтра утром уезжаю в Лондон, довольно рано, собственно говоря, но я позвоню директору Коубриджской школы мистеру Идвалу Рису. Он превосходный человек – Кембридж, знаете ли. Да. Позвоню ему сегодня вечером или завтра. Лучше завтра. Позвоню из Лондона. Посмотрим, что можно сделать. Но мальчику определенно нужны дополнительные уроки арифметики и алгебры.

По дороге в Порт-Толбот мать сказала, что гордится мной. Отец покосился на меня в зеркало заднего вида.

– Да. Ну что ж, будем надеяться, дядя Эдди сможет подергать за ниточки.

И дядя Эдди смог. Благодаря ему и «Детской энциклопедии» Артура Ми меня приняли в Коубридж летом 1951 года в возрасте 13 лет. Я добился своего. По крайней мере так мне тогда казалось.

Глава 3 Ворон

Директором Коубриджа в те годы был Джон Идвал Рис – известный знаток Античности, выпускник кембриджского колледжа Святого Иоанна. Он преподавал греческий и играл за сборную Уэльса по регби. Строгий, подтянутый, неизменно в черном костюме и черной мантии, он словно не ходил, а скользил по школьным коридорам и двору. Я прозвал его Вороном. Впрочем, даже ниточки дяди Эдди Джеймса, позволившие пристроить меня в эту школу, ничуть не помогли мне почувствовать себя там своим.

Как-то в субботу утром Ворон, прекрасно зная, что другие мальчишки в спальне нас слышат, высказал мне в лицо все, что обо мне думает.

– Ты абсолютно никчемен, – изрек он. – В твоем непробиваемом черепе вообще хоть что-нибудь происходит?

«Интересное словечко – "никчемен"!» – подумал я.

Подзатыльник.

– Ну так что? В твоих никчемных мозгах хоть что-то шевелится? Отвечай.

– Нет. Не особо, – ответил я.

Еще подзатыльник.

– «Нет» – и что?

– Сэр…

– Так и скажи.

– Нет, сэр.

– То-то же. А теперь посмотри на свои руки. Лопаты, а не руки.

Он был, в общем, прав. Я вечно что-нибудь ронял и ломал. Был крепким, но до ужаса неловким – из тех, кто непременно разобьет тарелку в столовой или вырвет с мясом дверную ручку в коридоре.

– Ты ломаешь все, к чему прикасаешься. Безмозглая ломовая лошадь. Слоновья Башка – тебя ведь так зовут?

– Да.

– «Да» – и что?

– Сэр.

Подзатыльник не причинял особой боли – это была просто отметка, зарубка на прикладе. А вот замечание про «безмозглую ломовую лошадь» показалось мне занятным. Почем знать? Может, лучше быть ломовой лошадью, чем бестолковым школьником, которому постоянно отвешивают подзатыльники.

Дедушка Йейтс любил повторять:«Забудь. Не копи обид. Помалкивай. Держи рот на замке. Не связывайся».

Хороший совет, лучше не придумаешь. Я прикинулся тупым. И это превратилось в мое амплуа. Я былникчемен . Мой новый знак отличия.

Моим любимым местом стала городская библиотека. Я всегда таскал с собой блокнотик, который подарил мне дедушка Йейтс, – записывать всякое. В библиотеке я пролистал словарь до буквы «Н». А вот и это слово, в самом верху страницы: «Никчемный». Эта страница была полностью про меня. Чудо из чудес – мой детальный портрет в определениях и синонимах: «Некомпетентный. Негодный. Неспособный. Неприспособленный. Неумелый. Неподготовленный».

Школьные учителя дали моей проблеме имя и подзатыльниками вбили его мне в голову, точно Каинову печать, но теперь это клеймо обернулось моим даром и благословением. Вот он я. Отлично. Теперь я знал, кто я такой. Я даже подумал, что было бы забавно вклеить свое фото на ту самую страницу в словаре.

К спорту я был равнодушен. Школьная физкультура вызывала у меня отвращение. Какой смысл гонять дурацкий мяч по дурацкому полю с кучкой таких же дурацких детей? Они орали и визжали, когда забивали гол.«Придурки», – думал я. Вскоре я отстранился абсолютно от всего. Я даже перестал ходить на собственные дни рождения. Мать устраивала праздники, но я слонялся по улице, пока в доме все играли и ели торт.

Но у этого затворничества имелся скрытый бонус, приятная награда за новую игру в самоопределение: можно было без малейших усилий стать жертвой, мучеником. И сделать так, что они пожалеют. Я им еще покажу.

Однажды вечером меня вызвали в кабинет директора. Ворон вызывал меня уже во второй раз. В первый раз это произошло из-за жуткой книги, которая принадлежала моему отцу: фотоальбом об ужасах Первой мировой войны – с траншеями, грязью и кровавой бойней. Книга называлась «Союз со смертью» (Covenant with Death). Отец показывал ее мне, когда я был еще совсем малышом, лет пяти; я притащил ее в школу, и кто-то из учителей донес об этом Ворону.

– Где ты взял эту книгу? – спросил он.

– Отец дал.

– Отец? Он что, не в своем уме? Эта книга ужасна. Разве он не знает, что война – это славное дело?

Именно это слово он и произнес:славное .

Я включил свой коронный номер – непробиваемую отрешенность. Сработало.

Ворон велел мне убираться из кабинета. Книгу он конфисковал.

Раунд два. На этот раз меня застукали за чтением «Преданной революции» Льва Троцкого. Я взял ее в библиотеке Порт-Толбота и «забыл» вернуть. На меня настучал один из этих жалких, спесивых старост, мнящих себя божками.

И вот я снова стою в мрачном кабинете Ворона.

За окном на прямоугольной лужайке в гаснущем свете дня мальчишки играли в крокет. Единственная лампа у высоких книжных шкафов почти не освещала комнату. Ворон сидел за столом. В полумраке я едва различал его лицо. Костлявая рука лежала на обложке книги Троцкого.

– Зачем ты это читаешь? – спросил он. Голос звучал отстраненно. – Ты что, веришь в коммунизм? Ты сочувствующий?

Тишина.

– Тебе известно, что мы находимся в состоянии холодной войны с Советским Союзом? Ты слышал о Сталине?

– Да, сэр, – ответил я.

– Тогда зачем ты читаешь эту книгу?

– Я интересуюсь Русской революцией. Отец рассказывал мне, что Троцкого убили по приказу Сталина, – ответил я.

Снова повисла тишина. Единственным звуком был доносившийся со двора стук крокетных молотков по шару. Директор поднялся из-за стола, подошел к окну и стал смотреть на мальчиков во дворе.

От этого летнего света мне стало тоскливо.

Ворон заговорил тихо, без тени презрения:

– Похоже, тебе совершенно безразлично всё, чему здесь учат. Тебе это дается с трудом? Мистер Эванс жалуется, что ты ни капли не интересуешься математикой и химией. И вот ты стоишь здесь с томиком Троцкого. Твои родители в курсе, что ты читаешь такие книги?

– Да, сэр, – ответил я. – Мой отец в курсе.

– А Карла Маркса ты читал?

– Пытался, сэр, но он слишком сложный.

– Вот именно. Я читал его в Кембридже.

Пауза. Он изучал меня так, словно я был насекомым под микроскопом.

Затем он вернулся к столу и протянул мне книгу.

– Я не стану ее конфисковать. К тому же это библиотечная книга. Но я не желаю, чтобы ты читал ее на уроках. Можешь идти.

Через несколько дней Ворон вызвал в школу моих родителей – для разговора. Мистер Рис был с ними мягок: сказал, что их сын, по всей видимости, «не такой, как все» – немного тугодум, немного фантазер, витает в облаках, ну вы понимаете. Родители выдохнули. А еще они рассказали мне, как суровое, узкое лицо мистера Риса со скрипом растянулось в улыбке, когда он пересказывал им мой ответ на вопрос, заданный пару недель назад: почему я не пришел на школьную постановку шекспировской «Двенадцатой ночи». Я тогда ответил: «Не думаю, что там подобрался хороший актерский состав». По его словам, учителя от души посмеялись над моей дерзкой самоуверенностью.

На уроке английской литературы мистер Кодлинг пригласил меня выйти к доске и прочесть стихотворение:

– Давайте послушаем нашего штатного театрального критика, юного мастера Хопкинса.

Что, простите?

Мистер Кодлинг указал на место перед классом.

– Просыпайся. Вот твой шанс показать нам, как это делается на самом деле.

О чем это он?

– Давай-давай. Не заставляй нас ждать.

В его голосе не было ни суровости, ни угрозы. Старина Артур Кодлинг знал все уловки угрюмых мальчишек; он видел наши страхи сквозь любые маски.

С неохотой я поднялся и поплелся к указанному месту рядом со столом мистера Кодлинга. Он вручил мне увесистый том – «Золотую сокровищницу» Палгрейва[6] .

Затем, ткнув пальцем в заложенную страницу, старина Артур Кодлинг сказал:

– Прочти это классу.

Меня впервые попросили что-то продемонстрировать, исполнить или прочесть вслух перед толпой таких же угрюмых мальчишек. Обычно я отсиживался на задней парте.

Не высовывайся. Не лезь. Никому не верь.

Стихотворение называлось «Западный ветер» – его написал Джон Мейсфилд, поэт-лауреат Великобритании.

Я знал его стихотворение «Корабли», но это прежде не встречал. Мне стало любопытно, о чем оно, и я начал читать:

Вернись к нам, западный ветер, переполненный криком птиц, Вернись, чтоб высушить слезы, что застыли в ямах глазниц. Повей нам из дальней дали, из-за древних бурых холмов, Принеся дыханье апреля и густой аромат цветов. Он из мест, где уставшим сердцем суждено обрести покой, Где от яблок склонились ветки и воздух пьянит, как настой, Где зеленой травы прохлада так и тянет прилечь на ней, Где напевы дрозда, как флейта, раздаются среди ветвей. «Скажи, разве ты не вернешься домой, в свой брошенный край, Где приходит на смену апрелю в белоснежных одеждах май, Где такое щедрое солнце, теплый дождь и веселый гром? Ответь, разве ты не вернешься в свой когда-то забытый дом? В край фиалок, сердец горячих и поющих в ветвях дроздов, К тем прекрасным западным землям, где мой дом, где мой отчий кров [7] .

Мальчишки не плачут. Мне хотелось. Но я не стал. Я вернул книгу мистеру Кодлингу.

Ребята притихли – ни ухмылок, ни насмешек. Мистер Кодлинг посмотрел на меня.

– Спасибо. Весьма недурно.

Глава 4 День дурака

Четыре года спустя, после двух школ-интернатов, я достиг зрелого возраста 17 лет – со скверными оценками и эдаким налетом социальной изоляции.

Я с матерью и отцом стоял на кухне за пекарней – в тесной квадратной комнатке, служившей нам заодно гостиной и столовой. Мы собрались в кино, в «Плазу». Это был наш пятничный ритуал, но тот вечер омрачала тень. Ее отбрасывал мой школьный табель. Табели всегда приходили на каникулах в белом конверте на имя мистера и миссис Р. А. Хопкинс, Коммершиал-роуд, 19, Порт-Толбот, Гламорган.

Вот он, мой приговор, прислоненный к заварочному чайнику с традиционным ивовым узором на кухонном столе, – ждет, когда его вскроют и прочтут. Зачем? Чтобы лишний раз напомнить матери с отцом о феерической тупости их сына? Эти запечатанные смертные приговоры всегда приходили в разгар каникул, и конверты всегда стояли вот так, заставляя меня целыми днями ломать голову:почему мне не дают вскрыть их ?

Тогда я одергивал себя:потому что они предназначены не тебе, болван .

А потом отвечал самому себе:а может, грохнуть этот дурацкий чайник с ивовым узором об этот дурацкий стол – вдребезги – и изменить реальность моего мира? Причина и следствие. Нет чайника – нет табеля, нет школы – нет меня. Незачем было гадать, что в белом конверте. Все та же заезженная песня, очередной ржавый гвоздь в крышку моего гроба.

В этот веселенький первоапрельский вечер час расплаты наконец настал.

Отец вскрыл конверт и достал аккуратно сложенный табель. К табелю была приколота записка. Такого раньше не бывало. Письмо? Отец мельком взглянул на оценки, быстро пробежался глазами по списку моих прегрешений, а затем переключился на приложенное письмо. Он читал медленно. Я следил за его лицом, ловя хоть малейший проблеск реакции. Ничего. Дурной знак.

– Что там? – спросила мать.

Я ничтожество. Вот и всё. Можно не разжевывать.

– «Уважаемые мистер и миссис Хопкинс! С сожалением и разочарованием вынужден сообщить, что успеваемость Энтони не соответствует образовательным стандартам нашей школы. К сожалению, он не проявляет ни малейшего интереса к преподаваемым здесь академическим дисциплинам. Равно как не проявляет ни малейшего интереса к спортивным занятиям, предлагаемым нашим учреждением, – будь то регби, крикет или любая иная физическая активность. Кроме того, он склонен сторониться других учеников. С уважением, Дж. Идвал Рис, директор».

Старый Ворон был чертовски прав. Я и впрямь был склонен держаться в стороне. А школа и впрямь, как обещалось, «поддерживала высокий уровень образования и безупречную репутацию». Все сходились в одном – проблема была исключительно в болване, стоявшем перед родителями в их душной кухне с единственным окном, глядевшим в серую бетонную стену соседней лавки.

Отец завел привычную шарманку: «Ну и что с тобой делать? Я просто места себе не нахожу. Ты же совершенно безнадежен. Кем ты вообще в этой жизни станешь с таким отношением? Мы же из кожи вон лезем, чтобы дать тебе образование. Получается, выкидываем чертовы деньги на ветер! Да что ж у тебя в голове-то творится, а? Может, тебя врачу показать надо? Неужели ты вообще ни на что не способен? Никакого толку от тебя нет. Не знаю даже, что…»

В точку, пап. Прямо в яблочко. Никакого толку.

За меня вступилась мать: «О господи, да оставь ты его в покое!»

Мать мирилась с большинством моих изъянов и промахов. Она вообще была стоиком. «Чему быть, того не миновать».

А вот отец, мой старик, – он все носил в себе. Когда я был совсем мальчишкой, он брал меня с собой развозить хлеб – в фургоне, на борту которого было выведено «А. Р. ХОПКИНС И СЫН». Я видел его только в профиль, слева. Иногда мне делалось не по себе: я сидел, слушал гул мотора, скрежет переключаемых передач, мерное тук-тук дворников – и не мог отделаться от мысли, что у отца есть только левая половина лица. Все детство мне снилось, что он ненастоящий – просто ходячий профиль.

В нашем доме всегда бродили тени – мать и отец оба были склоны к депрессии и мрачным настроениям. Они ссорились и плакали. Отец много пил, и алкоголь только подливал масла в огонь его и без того бурного темперамента. Однажды я слышал, как он рыдает на заднем дворе. В детстве я ненавидел звуки рыданий, особенно когда плакал мужчина. Они с матерью могли днями не разговаривать друг с другом. В нем кипела колоссальная энергия, не находившая выхода.

– Все пекари – безумцы, – любил повторять он.

Во мне жило что-то от отцовского нрава, – смутное одиночество, тоска, а может, страх? – и я всю жизнь пытался от этого отделаться. Я бежал прочь от родителей, бежал к чему-то, чему не мог дать названия, но считал лучше всего известного мне.

Я вспоминал, как отец играл со мной, когда я был совсем маленьким – года три или четыре. Он подхватывал меня и подбрасывал вверх. Мне всегда хотелось дотронуться до потолка. В те годы в нашем городке Маргаме было только газовое освещение. Электричество появилось лишь в конце войны. Во время игры отец поднимал меня чуть ли не до стеклянного плафона газового рожка. А я просил его подбросить меня повыше, к самому плафону. Я пытался дотянуться до недосягаемого потолка.

Перед нашим домом росли два тополя, а поверх низкой стены из красного кирпича шла железная ограда, выкрашенная зеленой краской. По соседству располагалась гордость мистера Джонса – аккуратная клумба с примулами и люпинами. Бóльшую часть времени я проводил в одиночестве на заднем дворе. С другими детьми я дружбы не водил – предпочитал собственное общество. С другой стороны нашими соседями были миссис Джон и ее муж Берт. У них была дочка Мэри и черно-белый пятнистый пес по кличке Спот, которого я обожал.

Отец любил поболтать с Бертом летними вечерами. Летние вечера в 1944 году пахли горящей ботвой и сухой листвой. В те военные годы министерство продовольствия призывало всех выращивать овощи в так называемых садах победы, а правительство выделяло людям участки на фермерских полях.

Отец всегда выходил в рубашке без воротника; Берт Джон носил такую же, а еще кепку-восьмиклинку. Они курили едкие сигареты Woodbine, которые называли гвоздями в крышку гроба. Оба выращивали капусту и фасоль. Правительство поощряло кооперацию; ожидалось, что молодые мужчины будут отдавать урожай со своих грядок детям и старикам. Недоедание у детей вызывало тревогу, полиомиелит – настоящий страх. Я знаю, как суровы были военные и послевоенные годы, и все же то, как целая нация сплотилась воедино, – одно из самых сильных моих воспоминаний.

Скосив небольшой клочок лужайки или накопав картошки на узкой полоске земли, отец останавливался поболтать с Бертом. Они закуривали Woodbine и, глядя в мягкое вечернее небо, заводили философскую беседу:

– Да-а. Завтра опять будет погожий денек. А вечера-то все короче. Скоро осень.

– Когда уже эта чертова война закончится? Слыхал про Тревора Уильямса?

– Нет, а что?

– Погиб.

– Не может быть.

– Ага. В Северной Африке.

– Да уж, ну, пора спать. Мне завтра в первую смену. Спокойной ночи, Дик.

– Спокойной ночи, Берт.

Я вслушивался в эти диалоги и запоминал их. В голове у меня звучало множество чужих голосов, а своего собственного не было – и я молчал. Играл на пианино, рисовал и жил один в своем мире, где не было ни звука, кроме классической музыки. Я был убежден, что всех обхитрил, сделавшись самодостаточным.Я им всем покажу! Какой смысл сближаться с кем бы то ни было? Ведь все равно конец неизбежен. Смерть всегда была где-то рядом, и, когда она забирала нас или тех, кого мы любили, это нужно было переносить со стоическим смирением.

Мисс Томас, наша добрая седовласая учительница начальных классов, выучила разношерстную ватагу оборванцев и непосед молитве «Отче наш» и Двадцать третьему псалму[8] . Она старалась, чтобы мы запомнили слова, которые она выводила мелом на доске, – хотя многие из нас еще и читать-то не умели. Это были могущественные, таинственные слова, и хотя читал я из рук вон плохо, однажды цветные буквы на доске вдруг сложились для меня воедино, и именно эти строки я выучил на удивление быстро.

На следующий день мисс Томас неожиданно попросила меня встать и прочитать начало «Отче наш». Будучи из породы людей, живущих по принципу «Всё или ничего», я оттараторил и молитву, и псалом – без единой запинки. Мисс Томас была довольна, и в тот же день, когда мама пришла за мной, чтобы отвезти домой на автобусе, я подслушал, как мисс Томас рассказывает ей о моем ответе.

Это был мой первый хороший отзыв!

Когда мы вернулись домой, мать попросила меня прочитать начальные строки молитвы. Я снова оттарабанил «Отче наш» и «Господь – Пастырь мой» целиком, скороговоркой, как попугай, без малейшей интонации или выражения.

Мать была очень рада. Надежда в ней еще теплилась.

Потом она попросила меня повторить то же самое для отца.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится…

Отец хмыкнул:

– Не верю я в эту чепуху. Сказки для дурачков.

Мой первый разгромный отзыв!

Таков уж он был. Как и его отец – убежденный атеист. Зла он не желал. Ну и ладно. Живи и давай жить другим.

В тот вечер, когда пришел табель, напольные часы в углу отсчитывали секунды, а родители стояли, будто окаменев от разочарования. Я не жалел себя – мне было жаль только их. Они молчали, раздавленные. Не могли на меня взглянуть, а может,не хотели . Как будто я был чем-то неживым.

Я отстранился от них и решил изменить правила этой смертельной игры.

Из моих уст раздался тихий, ровный голос:

– Однажды я вам покажу. Я вам обоим покажу.

В этот миг уверенность спаяла обе половинки меня воедино. Вот оно! Что-то щелкнуло внутри – как щелкает замок ремня безопасности. Безнадежный валлийский мальчишка готовился к действию. К какому именно? Понятия не имел. Но это было неважно. Словно крепкая дружеская рука легла мне на плечо, и внутренний голос произнес: «Теперь ты знаешь то, что знаешь. Пути назад нет. Ты никогда не был одним из них. Ни о чем не проси, ничего не жди, принимай все как есть».

Внезапно даже мир вещей стал выглядеть иначе. Маленькая, тесная комнатушка, древние тикающие напольные часы, медные и латунные безделушки, которые мать собирала годами и с гордостью расставляла на полках старого валлийского буфета, – ничто из этого больше не выглядело по-прежнему. Свет струился сквозь грязные оконные стекла так, будто их только что вымыли дочиста.

Отец посмотрел на меня по-новому. Это был взгляд пробуждающегося узнавания, мой первый настоящий контакт с ним, с матерью и со всем, что меня окружало. Он разорвал табель и письмо пополам, скомкал и швырнул в нетопленый камин. Потом я достану эти бумаги и вклею в тетрадку, которую буду хранить всю оставшуюся жизнь.

– Что ж, надеюсь, ты нам покажешь, – сказал он. – Очень надеюсь.

– Я знаю, что ты сможешь, – сказала мать. – Мы оба знаем.

Отец кашлянул и посмотрел на напольные часы.

– Так что, мы готовы? Идем в кино или нет? Если идем, надо шевелиться.

Мы собирались в Plaza на «Мир женщины» – одну из тех грандиозных старых широкоэкранных голливудских постановок, что были битком набиты кинозвездами: Лорен Бэколл, Фред Макмюррей и неотразимо элегантный Клифтон Уэбб.

Мы прошли мимо церкви Святого Теодора и Теодор-роуд, мимо итальянской чайной Салми на углу Эбби-роуд, затем вышли на Толбот-роуд с ее мебельным магазином, страховыми конторами и Ассоциацией молодых христиан, куда меня давно пытались затащить, но я так и не поддался. Афиша у входа рекламировала постановку «Пасхальная пьеса».

Пока мы шли через город, мать держала отца под руку.

– Ну что ты вечно несешься? – сказала она. – Я за тобой не поспеваю. Притормози.

– Я всегда так хожу, – ответил он.

Так оно и было. А всем остальным оставалось только поспевать за ним.

Все вокруг сияло, словно выстиранное и развешенное сушиться на солнце. Что-то сдвинулось – едва заметно, на долю градуса. Я посмотрел на мать с отцом, семенивших по тротуару, и вдруг понял, что больше их не знаю. Они выглядели точно так же, как всегда, говорили точно так же, как всегда. Но мы все стали другими.

Порт-Толбот казался одновременно новым и хорошо знакомым, словно я уже жил здесь когда-то – не в прошлой жизни, а в этой. У меня было ощущение легкого помешательства. Спустя 70 лет я по-прежнему нередко ловлю себя на том же – на том, что люди называют «не все дома». Не безумие, нет, – просто будто стоишь чуть в стороне от реальности.

У моих родителей тоже случались приступы странности.

Одним сырым субботним днем в середине сентября, когда я был еще мальчишкой, мы с матерью пробирались по тропе на склоне невысокой горы над Брэкен-роуд к фермерскому коттеджу под соломенной крышей – запущенной развалюхе. Там много лет жил старик, мистер Уильямс, и внутри его домик представлял собой настоящий склад рухляди: медные кувшины, горшки и тарелки громоздились на кухонном столе, на стульях валялись пальто и башмаки, а на продавленном диване высилась гора газет. На стене у самой входной двери висели оленьи рога, а напротив – написанная маслом картина в раме с изображением озера и серых гор.

Мать отдала мистеру Уильямсу шесть шиллингов за рога и два – за картину. В придачу тот бесплатно отдал древний медный диск, к которому была приварена черная стальная ручка. У матери был талант находить всякое барахло и возвращать ему блеск. Она повесила картину на специальную рейку над старым пианино в нашей гостиной, а рога – в прихожей у входной двери. (Тот плоский медный предмет с черной стальной ручкой до сих пор у меня, и я до сих пор понятия не имею, для чего он предназначался. Сковорода? Жаровня?)

В тот день, когда мы, купив рога и картину, шли обратно через мокрое поле к проселку, перед самым бревенчатым мостиком, ведущим на Тай-Фрай-роуд, мать вдруг остановилась и спросила: «Что бы ты делал, если бы я убежала и ты меня больше никогда не увидел?»

Я поднял на нее глаза. Ее лицо выглядело осунувшимся и бледным, она смотрела через поля в пустоту. День был пасмурный. Нависли тяжелые дождевые тучи. На что она смотрела? И зачем задала мне этот вопрос? Если она убежит, это будет моя вина?

Я испытал то, что, наверное, чувствует собака или кошка, когда хозяин уходит, – неизвестно, когда он вернется и вернется ли вообще. Ее слова упали в мою жестяную черепушку и остались там, запертые, как сбережения на черный день.

Когда мы вернулись домой, мать велела мне сесть, тихо читать «Гензель и Гретель» и не вертеться. Читать не хотелось. Я пытался усидеть на месте, но все время ерзал. Хотелось бегать, играть. На каминной полке тикали немецкие часы. Это был унылый звук – звук тишины и безмолвия; все замерло, почти застыло. Мне казалось, за мной кто-то наблюдает.

Я поднял глаза – мать стояла в коридоре, все еще в плаще и коричневой шляпе. Зачем она за мной следит? Может, собирается сбежать – выйти через парадную дверь и никогда больше не вернуться? Меня накрыло пустотой – чем-то вроде тех пустых контуров домашних животных на страницах детских раскрасок, где корову можно раскрасить зеленым, лошадь – синим и поставить их на красное поле.

Отец решил, что она спятила, купив эти оленьи рога и картину.

– Ты, должно быть, совсем из ума выжила. Деньги на ветер. Сколько отдала?

– Шесть шиллингов за рога, – ответила она.

– И на кой черт нам рога? Кому они вообще нужны. А это? Это что такое?

– А на что это похоже? Это картина. Отдала за нее два шиллинга.

– Картина? Ты это называешь картиной? Я и то лучше нарисую.

Я хотел сказать ему: «Не разговаривай с ней так, а то она уйдет». Но промолчал.

С тех пор я постоянно задавался вопросом, не собирается ли она сбежать.

Школьная наука мне не давалась, и я спасался рисованием – рисовал карандашами и мелками. О живописи я не знал ровным счетом ничего, но наша соседка Бернис Эванс была художницей и время от времени заходила к нам. Бернис жила с родителями на углу Маргам-роуд. Милая девушка с мягким голосом – позже мне ее напоминала валлийская актриса Глинис Джонс; у нее был точно такой же голос.

Как-то раз Бернис зашла поговорить с моей матерью. Я лежал на ковре в гостиной и рисовал в блокноте. Бернис сказала матери, что хотела бы нарисовать мой портрет карандашом. В следующее воскресенье она пришла с сумкой, в которой лежали карандаши, мелки и альбом плотной бумаги. Портрет она закончила быстро – и сходство получилось поразительное.

Несколько лет спустя, в августе 1947 года, Бернис предложила давать мне уроки рисования в своей маленькой студии над почтовым отделением Порт-Толбота на Стейшн-роуд. Мне было девять, а ей, наверное, лет 19 или 20. По пятницам после школы я приходил к ней заниматься. Как-то вечером она сказала, что может уделить мне только полчаса: бойфренд ведет ее в кинотеатр Plaza на фильм «Выбывший из игры» с Джеймсом Мэйсоном и Робертом Ньютоном. В качестве упражнения она предложила нарисовать пирата на палубе корабля. Это была моя первая проба плакатной гуашью на ватмане. На моем пирате красовалась красная бандана в горошек и коричневые кожаные сапоги.

Я сосредоточился на сапогах пирата и море позади него. Бернис была очень терпелива со мной. Вскоре в дверь позвонили. Она вышла на лестницу и крикнула вниз своему парню, чтобы он поднимался. В комнату вошел молодой человек, посмотрел на мой рисунок, потом на меня.

– Хорошие сапоги, – сказал он, его голубые глаза лукаво сверкнули.

Бернис представила нас: «Это Ричард. Он актер, играет в театре в Лондоне». Так я впервые встретил Ричарда Бертона.

Бертон был 12-м из 13 детей. Его мать умерла вскоре после рождения его младшего брата, и обоих мальчиков растила старшая сестра – милейшая женщина по имени Сесилия, которую все звали Сисси. Жила она на Карадок-стрит в Порт-Толботе. Бертон меня очаровал. Позже, уже став знаменитым, он часто приезжал погостить у Сисси. Однажды о его визите я узнал в пекарне – девчонки-продавщицы там просто стояли на ушах. Я упросил кого-то отвести меня за автографом. Когда я пришел, он и его жена Сибил как раз заканчивали завтракать.

– Ты же сынок Дика Хопкинса, верно? – сказал он. – Я работал в обувном магазине напротив. Ты по-валлийски говоришь?

– Нет, – ответил я.

– Тогда ты не настоящий валлиец! Надо говорить по-валлийски. – Он вручил мне автограф и объявил: – Ну все! Мы на матч!

– Какой матч? – спросил я.

– То есть как это на какой? – сказал он. – Регби! Уэльс против Франции! Aberavon играет на стадионе Cardiff Arms Park! Ты что, вообще ничего не знаешь?

Сибил сказала: «Ричард, прекрати! Не дразни его» – и они направились к своему серому Jaguar.

Когда он уехал, я подумал: «Вот кем я хочу стать».

Глава 5 Терраццо. Терраццо. Терраццо

Джек Эдвардс, владелец бакалейной лавки через дом от нашей пекарни, был старшим членом правления Ассоциации молодых христиан. В округе все любили Джека – щедрого, легкого в общении человека. В ассоциации он был отличным организатором: устраивал для мальчишек помладше турниры по настольному теннису, субботние утренние тренировки по регби и любительские театральные конкурсы, которые проходили каждое лето на Драматическом фестивале Тресинон-Абердэр.

Отец попросил Джека взять меня в ассоциацию.

– Лишь бы из дома его вытащить. Познакомь его там с другими ребятами, – говорил отец. – У него же нет друзей. Меня это беспокоит. Последний табель из школы – просто кошмар. И что в итоге? Будет голодать где-нибудь на чердаке? Шляется один в горы. Витает в облаках. Не знаю, что из него выйдет.

Джек рассмеялся.

– Ты слишком переживаешь, Ричард. Энтони найдет свой путь.

Мама питала к Джеку слабость. Он ей нравился, потому что был слегка «с приветом».

– Я ему вечно то же самое твержу, – сказала мама. – Дик слишком много переживает. Из-за всего, по любому поводу.

– Ну да, вам-то легко рассуждать, – проворчал отец. – Кто-то должен переживать – не всем же витать в облаках? Мечтать да бренчать на пианино целый день эту чертову «Лунную Синатру» – снова и снова.

– Сонату. Не Синатру, – сказала мать со смехом.

– Чего? Кто? А. Ну как там оно называется. Не знаю. Бетховен. Неудивительно, что этот парень в итоге оглох к чертям. И спятил.

– Прекрати чертыхаться, – одернула его мать.

В шесть часов на следующий вечер Джек зашел за мной.

– Пройдемся пешком, ладно? – предложил он. – Тут недалеко – минут 20. Подышим свежим воздухом.

Джек годился мне в отцы. Я никогда не доверял взрослым – да и вообще никому, – но Джек мне всегда нравился. С ним было весело, он всегда смеялся, и, кроме того, я, кажется, тоже был ему симпатичен. Впрочем, ему нравились все. И от него никто не ждал ни свирепых взглядов, ни злобных окриков, ни подзатыльников.

Было странно шагать по старой Толбот-роуд бок о бок с Джеком Эдвардсом так, словно мы старые друзья, в этот вечер, наполненный весенним светом.

Мы пришли в Ассоциацию молодых христиан.

В узком коридоре Джек познакомил меня с щуплым пожилым джентльменом.

– Мистер Николас, это Энтони. Он хочет вступить в наш клуб.

Пожилой джентльмен не выказал ни малейшего энтузиазма. С таким же успехом я мог бы оказаться Человеком-невидимкой. Когда я протянул руку для пожатия, он, вместо того чтобы пожать ее, просто бросил на меня взгляд и хмыкнул. Мне пришло в голову, что этот бодрый старикан, похоже, придерживался старого правила: детей должно быть видно, но не слышно. Мистер Николас наверняка занимал какой-нибудь важный пост в совете ассоциации и потому нес на своих плечах бремя тяжелейшей ответственности. Джек сказал: «Да, мистер Николас. Спасибо, мистер Николас».

Мистер Николас отвел Джека в сторону.

– Тут возникло одно дело, Джек. Конфиденциальное. Касается субботней тренировки по регби. Жалобы от жителей Бэй-Вью. Некоторые старшие парни сквернословили.

– Неприятная новость. Неужели правда? Разберусь.

Пока они шептались, мне только и оставалось, что считать черные и белые плиточки на полу прихожей. Потом я принялся считать черные и белые плиточки на полу короткого коридора, который вел куда-то в святая святых – за темно-зеленые двустворчатые двери. Надо же было себя чем-то занять.

Цифры и мелкие детали всегда меня успокаивали. На полу в Ассоциации молодых христиан таких деталей было несколько сотен тысяч. Такую отделку называют терраццо. Точно такой же пол был на кухне в первом доме моих родителей в Маргаме.

Мать очень гордилась своей кухней с терраццо. Всякий раз, когда к нам заглядывала поболтать соседка – будь то миссис Гриффитс, миссис Дженкинс, миссис Хэнфорд или миссис Кто-угодно-еще, – она непременно замечала: «Какая чудесная кухня, миссис Хопкинс». А мать с гордостью отвечала: «Это терраццо, между прочим. Терраццо».

Воспоминание заставило меня бормотать это слово: «Терраццо. Терраццо. Терраццо». Через пять бесконечных минут Джек толкнул меня в бок.

– Эй. Ты как, в порядке?

– Да.

– Отлично. Пойдем, покажу тебе игровую.

Поднимаясь по лестнице, Джек обернулся и посмотрел вниз на мистера Николаса.

– Я загляну к вам в кабинет через 10 минут, мистер Николас? Хочу сначала показать Энтони, что тут к чему.

И заговорщицки шепнул мне на ухо:

– Зануда страшный. Из этих, святош.

Так Джек Эдвардс стал моим величайшим героем и первым настоящим другом.

Сверху доносился обычный мальчишеский гвалт – улюлюканье, крики, хохот. На тускло освещенной лестничной площадке я занервничал.Я не хочу здесь быть! Зачем я здесь? Я услышал характерный стук – звук ударов ракеток по шарику для пинг-понга – и застыл на месте.О господи, сейчас меня заставят учиться играть в бильярд.

– Терраццо, – пробормотал я. – Терраццо. Терраццо. Терраццо. Терраццо. Терраццо.

Джек посмотрел на меня.

– Что ты сказал?

– Терраццо, – ответил я.

– Терраццо?

– Да. Там внизу пол из терраццо.

Джек посмотрел с недоумением.

– Ну и чудной же ты, парень.

Мы приближались к эпицентру пинг-понгового хаоса.

– Ну вот, пришли. Это наша комната для игр и отдыха.

Комната была просторной. Вдоль одной из стен стояло несколько стульев. В центре двое ребят с грохотом резались в настольный теннис. В дальнем конце располагался бильярдный стол. Я узнал 17-летнего парня, который замер над зеленым сукном с кием наизготовку, примеряясь, как лучше загнать шар в лузу. Это был Дональд Прайс. Мы никогда раньше не общались. Слишком уж он был крутой, слишком раскованный – не чета таким, как я. Но тут он поднял на меня глаза.

– Ты чего тут делаешь?

– Смотрю, – сказал я.

Он забил шар одним ударом.

– Привет, Дональд, – сказал Джек. – Ты знаком с Энтони?

Дональд Прайс пожал плечами.

Почувствовав, что я не горю желанием присоединиться ни к шумным игрокам в пинг-понг, ни к хмурому Дональду Прайсу за бильярдным столом, Джек сказал, что ему нужно спуститься к старому хрычу Николасу – обсудить скандал на тренировке по регби и проблему сквернословия.

– Я вернусь через 15 минут. Идет?

– Идет, – ответил я.

– Вот и отлично. Смотри, ни во что не вляпайся.

Он ушел вниз. Я присел на один из стульев и стал наблюдать, как двое парней ожесточенно лупят по маленькому белому шарику, гоняя его туда-сюда через сетку.

Вскоре мне стало скучно, и я побрел куда глаза глядят. За игровой комнатой коридор был пуст и тих. Я бродил по этажам, и от всего здания веяло какой-то тоской и запустением. Где же Джек Эдвардс? Я хотел уйти. Мне тут было нечего делать.

В поисках выхода я спустился по лестнице. Из-за двустворчатых дверей в конце коридора доносились голоса.

Я приоткрыл одну створку и заглянул внутрь. Там была просторная комната, скорее даже зал. Когда-то тут, наверное, был спортзал. Впереди виднелась сцена с зелеными кулисами. На сцене стояли три человека с листками бумаги в руках. Мужчина, который, судя по всему, руководил происходящим, стоял в центре зала и, казалось, дирижировал, сверяясь с зажатой в руках рукописью. Я заметил Джека Эдвардса – он сидел на другом конце зала рядом с мистером Николасом.

Мистер Николас замахал мне – мол, уходи, – но главный, этот дирижер, обернулся и увидел меня. Подошел к двери и спросил:

– Ты что-то хотел?

– Я просто смотрел. Извините, – я развернулся, чтобы уйти.

Тут подоспел Джек.

– Все в порядке, Сирил. Он со мной. Только что записался в молодежный клуб.

Сирил оглядел меня.

– Что ж, тогда заходи и садись вот тут. – Он указал на стул рядом с дверью. – Как тебя зовут?

– Энтони.

Джек пояснил:

– Это сын Дика Хопкинса. Пекаря с Коммершиал-роуд в Тайбахе. Ну, ты знаешь его пекарню.

Сирил кивнул.

– Хорошо. Ну, располагайся. У нас репетиция.

Трое людей на сцене прервали свое занятие. Они ждали указаний режиссера.

Я сел рядом с Джеком. На другом конце зала дремал старый мистер Николас. Никто не горел желанием его будить.

Казалось, в лице Сирила я вот-вот обрету еще одного друга: он не хмурил брови и не отчитывал меня с порога. На нем были зеленые вельветовые брюки и колючий коричневый пиджак из харрисского твида. Я шепотом спросил Джека:

– Кто это?

– Труппа Ассоциации молодых христиан. Репетируют.

– А что они делают?

– Я же только что сказал. Репетируют пьесу.

– А, простите.

– Это пасхальный спектакль. В следующее воскресенье премьера.

– А кто тот человек, который со мной заговорил?

– Сирил Дженкинс. Он постановщик. И пьесу тоже написал он. А вон там, возле сцены, сидит его дочь. И ее муж, Боб Эйс.

Слева на сцену вышли еще шестеро. Среди них был высокий мужчина – я узнал в нем санитарного инспектора городского совета. Его звали Дункан Майлз. Он любил пропустить стаканчик (а за ним, без сомнения, еще один, и еще, и еще) с моим отцом в баре The Grand Hotel. Дункан заговорил сочным голосом, полным трепетной страсти и, вероятно, выпитого пива:

– Лобное место, так его называют. Голгофа…

Сирил перебил:

– Не так быстро, Дункан. Добавь веса словам. Вот так: «Лобное место. Так его называют». Затем сделай паузу, оглядись, дождись выхода Джеральдин. И только когда она выйдет на середину сцены, повернись к залу и скажи «Голгофа», но с глубоким чувством:«Голгофа…» Давай еще раз.

– Как скажешь, Сирил. Без проблем.

– Давай, Дункан, серьезнее.

– Я всегда серьезен. Без исключений.

Видимо, актеры все такие. Подначивали друг друга. И при этом работали на совесть. Репетиция продолжалась еще полчаса, хотя для меня время пролетело как одна секунда.

Джек спросил, понравилось ли мне.

– Да, спасибо. Понравилось.

Мы уже собирались уходить, когда к нам подошел Сирил Дженкинс. Он спросил, как меня зовут.

– Энтони Хопкинс, – ответил я.

– Хочешь поучаствовать?

– В чем? – не понял я.

Я и вправду был немного тугодумом. Людей это раздражало. Но вот что удивительно – не этих людей. Им, похоже, нравилось мое общество.

– В пьесе. Хочешь сыграть? У нас есть еще одна мужская роль – святого. Там всего одна реплика.

Джек посмотрел на меня и сказал:

– Ну вот, это твой шанс.

– Да, конечно, – сказал я. – С удовольствием попробую.

– Отлично.

Сирил пожал мне руку.

– Мы играем три вечера подряд, начиная со следующего воскресенья. Я дам тебе сценарий. Очередная репетиция будет во вторник вечером и еще одна – в субботу днем, перед самой премьерой. Спросишь у мамы, нельзя ли одолжить у вас простыню? Моя дочь Мэрилин сошьет из нее мантию и головной убор. Она у нас отвечает за костюмы.

– Хорошо, спрошу.

Сирил подозвал Мэрилин. Она перебирала какие-то бумаги.

– Мэрилин, это… Как бишь тебя зовут?

– Энтони.

– Энтони. Энтони Хопкинс. Он к нам присоединится. Выдай ему листки с репликами святых.

У Мэрилин была приятная улыбка. Она отошла к своим бумагам и вернулась с двумя листками, отпечатанными под копирку.

Сирил указал на строчку в тексте:

– Прочти-ка сейчас. Хочу послушать.

Я посмотрел на лист.

– Какую именно?

– Вот эту, куда я пальцем показываю. «Блаженны кроткие». – Он выглядел слегка озадаченным или удивленным, но не сердился. – Давай, читай. «Блаженны кроткие…»

– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Короткая пауза.

– Как красиво, – сказала Мэрилин. – У него чудесный голос, пап.

– Да. Весьма недурно. Но мы же не хотим, чтобы он задрал нос, правда?

Затем он обратился ко мне:

– Отлично сработано. Ты раньше играл на сцене?

– Нет, – ответил я.

– Из тебя выйдет второй Ричард Бертон, – сказала Мэрилин. – Ты далеко пойдешь.

– Ну да, мой отец говорит, что я далеко уеду – на двухэтажном автобусе, – сказал я.

Мой новый приятель Джек Эдвардс проводил меня домой.

По дороге он спросил, как у меня впечатления. Я переваривал все, что увидел за сегодняшний день.

– Замечательно, – ответил я Джеку. – Только не уверен, не занервничаю ли я перед публикой.

– Нет, конечно же, нет. Это всего одна реплика. Но это хорошее начало. Твой отец будет рад, да и мать тоже.

– Надеюсь.

– Обязательно будут. Они же желают тебе только добра. Все у тебя будет хорошо. Я постоянно твержу это твоему отцу: «Все у него будет хорошо!» Все у тебя будет хорошо.

Эти его слова эхом пронесутся сквозь годы.Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо.

Когда мы с Джеком шли в тот вечер домой по знакомым улицам, я смотрел на освещенные дома и закрытые магазины, на проезжающие с грохотом машины и тихие вечерние автобусы, пассажиры которых глядели в окна, – и не узнавал ни свой район, ни даже город. Все вокруг казалось теперь декорациями к спектаклю.

Приближалась премьера «Пасхальной пьесы».

– Как знать, может, однажды ты станешь знаменитым, – сказала мать. – Жизнь полна сюрпризов.

Отец тоже был доволен, но по привычке не упустил случая вылить на меня ушат холодной воды.

– Актерством денег не заработаешь, – сказал он. – Придется искать нормальную работу, когда закончишь школу.

– Дик, ну зачем ты так? – сказала Мюриэл.

– Витать в облаках – дело нехитрое, – парировал он.

– Ты вечно одно и то же твердишь, – вздохнула мать. – Смени пластинку, ради бога. – И повернувшись ко мне, спросила: – А кого ты играешь?

– Одного из святых. Я должен произнести: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

– Ну-ну, кто знает, – хмыкнул отец. – Может, дальше пригласят в Голливуд.

В воздухе повисло общее ощущение облегчения и – почти что счастья.

Я был самым младшим в труппе. И при этом – пожалуй, впервые в жизни – совершенно не нервничал.

Пьеса представляла собой череду сцен и «живых картин» на тему Распятия. Даг Рис играл Ирода. Дункан – Иосифа Аримафейского. Сирил взял себе роль пастуха на Голгофе, свидетеля Распятия: «Лобное место, так его называют. Голгофа». На репетициях царил полный хаос. Сирил разбивал нас на группы. Я понятия не имел, что вообще происходит. Но постепенно все это обрело форму и превратилось в настоящий спектакль на час с четвертью.

На генеральной репетиции я впервые услышал музыкальное сопровождение – прелюдию к «Лоэнгрину» Вагнера. Сирил вплел ее в первые строки пьесы, и слова вдруг обрели совсем другую силу. Вспыхнули яркие сценические софиты, заставив меня зажмуриться. Я поднял глаза к стропилам под потолком. Игра света и вступительные аккорды Вагнера в одно мгновение превратили этот импровизированный зал во дворец. Сирил стоял за кулисами, возле проигрывателя. Я – рядом с другими святыми.

Костюмы были самодельными. Сирил нарядился пастухом; Джеральдин, игравшая Марию, была закутана в ткань благочестивого голубого цвета; Боб, ее муж, облачен во что-то столь же набожное. На мне красовался костюм из простыни и головной убор с золотой звездой.

И вот наконец суббота. Днем мы отыграли генеральный прогон, а вечером настало время премьеры.

На спектакль пришли мои родители, а вместе с ними дедушка и бабушка Йейтс. Я подглядывал за ними в щелку между кулисами. Все четверо сидели рядком в задней части зала, отец листал программку. Дед нервно закурил сигарету. Зал был набит битком. Представление вот-вот должно было начаться.

Сирил скомандовал:

– Тишина. Погасить свет в зале. Музыка.

Свет в зале погас. Зазвучал «Лоэнгрин». Сценические софиты начали разгораться…

Сирил вышел на сцену и произнес вступительные слова: «Лобное место, так его называют. Голгофа».

Через глазок в занавесе я смотрел на отца в полумраке. Рот у него был чуть приоткрыт. Изумление? Кто знает. Он никогда не говорил о чувствах. Эта сцена – свет, музыка, атмосфера, волшебным образом сотворенная Сирилом Дженкинсом, колдующим над шипящей пластинкой, – произвела ли она на старика такое же впечатление, как на меня?

Выход святых.

– Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

И вот настала моя очередь:

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Пьеса закончилась, и мы, труппа Ассоциации молодых христиан, выстроились в ряд и поклонились 120 зрителям в зале. Сирил шагнул вперед, чтобы принять свою порцию оваций.

Такой стала моя первая актерская работа.

Тем же вечером, когда мы вернулись в ту самую полутемную кухню за пекарней – туда, где еще в День дурака было заявлено, что от меня нет никакого толку, – мать сказала мне слова, которые я запомнил навсегда.

– Твой отец прослезился, когда ты произнес ту свою реплику, – сказала она. – Я его таким уже много лет не видела.

Старик расплакался? Вот это номер!

– Кто прослезился? – переспросил я, желая убедиться, что не ослышался.

– Твой отец, – с легким раздражением ответила она. – О ком, по-твоему, я говорю? Он расплакался.

– Да ладно? – отозвался я, изо всех сил стараясь скрыть изумление.

– Он тобой гордится. И я тоже.

– Хорошо.

– И дед с бабушкой тоже. Тебе понравилось? Стоять там, на сцене?

– Да, нормально было, – сказал я.

Отец вошел через заднюю дверь – он запирал гараж на ночь.

– Неплохо вышло, – сказал он.

– Да. И завтра мы пойдем смотреть пьесу еще раз, – добавила мать, – а потом и во вторник.

– Пока ты переодевался, я столкнулся с Дунканом Майлзом, – сказал отец. – Он считает, что ты отлично справился, и этот, как его… Дженкинс? Он того же мнения.

– Сирил Дженкинс.

– Тот, что играл пастуха, верно?

– Да, и он же написал саму пьесу.

– Он считает, что ты очень хорош. Вот так вот. Кто бы мог подумать.

Как-то вечером, незадолго до возвращения в школу на последний семестр, я помогал родителям наводить порядок в пекарне, когда кто-то тихонько постучал в стеклянную дверь. Было шесть часов. Мы уже закрылись. Продавцы разошлись по домам. Отец снимал кассу. Мать собирала нераспроданный хлеб, чтобы на следующий день пустить его на панировочные сухари. Услышав стук, отец поднял глаза и увидел человека, заглядывающего внутрь через витрину.

– Мы закрыты! – рявкнул отец, но человек не уходил и продолжал стучать.

Мать подошла к двери. На улице стоял индиец в длинном черном пальто. На голове у него был тюрбан. В Южном Уэльсе в те времена индийцев было раз-два и обчелся, хотя они уже понемногу начали перебираться из Азии в Европу, и в первую очередь в Великобританию. Некоторые из них зарабатывали на жизнь, торгуя всякими безделушками, дешевыми украшениями, галстуками и шейными платками. Судя по всему, жизнь у них была тяжелая и одинокая. Мать, всегда отличавшаяся добротой и радушием к незнакомцам, отперла дверь магазина и впустила его. В руке он держал небольшой чемоданчик.

– Спасибо, леди. Скажите, пожалуйста, можно у вас купить хлеба?

Отец крикнул ему через весь зал:

– Закрыто! Хлеба нет. – Потом повернулся к матери: – Ну зачем ты его впустила? Он же просто хочет впарить тебе какое-нибудь барахло.

Мать смерила его таким взглядом, что он замолчал. А сама спросила путника, что ему надо.

– Я хотел бы купить хлеба, если можно, – ответил мужчина.

Мать положила в бумажный пакет буханку, а в другой пакет – пончики. Мужчина полез было за деньгами, но она сказала:

– Не надо. Это вам.

– Спасибо, леди, – сказал он. – Вы очень добры. Вам воздастся.

Отец:

– О, ну начинается! И кто же нам воздаст? Чертово налоговое управление?

– Помолчи, – одернула его мать.

Путешественник раскрыл свой маленький чемоданчик и поставил его на прилавок. Внутри лежали галстуки и платки вперемешку с мелкими украшениями и металлическими безделушками. Мать принялась перебирать яркие платки и галстуки.

– Вы сами их делаете? – спросила она.

– Конечно, – ответил путешественник. – Моя матушка научила меня этому ремеслу еще в детстве. Украшения я тоже делаю сам – вот этих серебряных слоников. Они священные.

Мать выбрала два платка, два галстука и маленького серебряного слоника. Подошла к кассе и достала две банкноты по фунту. Отец наблюдал за этой сделкой с подозрением.

– Откуда вы? – спросил он незнакомца.

– Я из Пенджаба, сэр, это в Индии. Прибыл в Великобританию через Бристоль и вот уже много недель странствую по этим краям. – Он улыбнулся отцу, а затем посмотрел на мать.

Мать протянула ему деньги, а он осторожно взял ее за руку.

– Вы очень добрая леди. Невероятно щедрая. Но вам нужно приготовиться к болезни. Вы заболеете, но потом поправитесь, будете в полном здравии и проживете долгую, очень долгую жизнь.

– Ну и обрадовал, черт возьми! – буркнул отец.

Странник, не выпуская материной руки, взглянул на отца и улыбнулся:

– А вы, мистер, – очень одинокий человек, запертый в своей собственной тюрьме, и оттого несчастны. Если вы не найдете в себе веры, то ваша жизнь скоро закончится.

Затем его взгляд остановился на мне. А я-то думал, он меня вообще не замечает.

– А у тебя, юноша, змеиные глаза – они принесут немало хлопот, но однажды ты станешь очень знаменит повсюду, а скоро окажешься в большом замке.

– Да он, должно быть, пьян, – фыркнул отец. – Какой еще замок?

Мать снова метнула в него убийственный взгляд, но странник лишь улыбнулся на отцовскую реплику.

– Запомните мои слова, мистер. Они обязательно сбудутся. Вы сами в этом убедитесь. – Он отпустил мамину руку, почтительно поклонился нам и поднял ладонь. – Благословение вам из моего родного Пенджаба.

Он ушел, и мы больше никогда его не видели. Но я вспомнил о нем, когда мать слегла с тяжелым перитонитом и ее экстренно увезли в больницу Порт-Толбота. Она была на волосок от смерти, но ее чудом спас молодой хирург, доктор Сабир. Родом из Пенджаба.

Все события, предсказанные тем путником, сбылись. Даже замок.

Глава 6 Непробиваемая отрешенность

Мать вырезала квадратик из газетыWestern Mail и протянула мне:

– Почему бы тебе не попробовать?

Это было объявление о прослушивании на получение стипендии Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы в Кардиффе.

Я отправил заявку. Через неделю меня вызвали на прослушивание – в Кардиффский замок. Я ждал в главном холле. Минут через 10 меня провели в студию B, где я познакомился с мистером Реймондом Эдвардсом, директором колледжа. Ради «стипендии Принса Литтлера в размере £40 в год» я из кожи вон лез, заучивая монолог Отелло перед убийством Дездемоны: «Так надо, о моя душа, так надо…»[9]

У меня не было ни малейшей актерской техники – только хороший голос и драматическое чутье.

Когда я закончил, мистер Эдвардс улыбнулся и предложил мне присесть.

– Да. Очень хорошо. Очень хорошо. Вы любите Шекспира?

– Да, но я мало что в нем понимаю. Могу прочитать «Быть или не быть: вот в чем вопрос».

– Хорошо, очень хорошо. Что ж, благодарю вас, Энтони. Мы вскоре дадим вам знать.

Он, похоже, был впечатлен. Через две недели мне пришло уведомление о том, что я вошел в шорт-лист из трех кандидатов и приглашен на собеседование с руководством колледжа, которое состоится 30 июля в 11 утра в ратуше Кардиффа.

Я решил, что «шорт-лист» – короткий список – это что-то про мой рост.

– Нет, балда, – сказал отец. – Дело не в росте. Это значит, что из всех желающих отобрали только троих, и ты в их числе.

В тот вечер я пошел в кинотеатр Regent на «Двадцать тысяч лье под водой» с Кирком Дугласом, Джеймсом Мейсоном и Петером Лорре. Сидя в темном маленьком зале, я впервые за 17 лет почувствовал надежду на какое-то будущее.

Дела в пекарне шли в гору. Мать стала для отца настоящей спасительницей. Ее решимость наладить бизнес в конце концов взяла верх над отцовской осторожностью. Когда дело доходило до риска, он превращался в сплошной комок нервов, но мать с этим не церемонилась.

«Ты собственной тени боишься, – говорила она. – Хватит цепляться за прошлое. Надо жить дальше».

Когда мать объявила, что в пекарню проведут телефон, отец возмутился: «Не надо пороть горячку!»

Неделю спустя телефон был установлен: номер Порт-Толбот 105.

Затем она велела купить новую машину.

– Избавься от этой старой развалюхи. Она же постоянно ломается.

Отец купил новый Rover. Номерной знак EU 6600. На этом новеньком символе статуса он и отвез меня в административный центр Кардиффа, к ратуше, на то самое собеседование. Запах полированной кожи сидений и сверкающая новизна машины укрепляли мои надежды. Ратуша выглядела внушительно. Колонны, статуи. Отец зашел внутрь вместе со мной, чтобы убедиться, что я не заблужусь в этом необъятном здании.

В небольшой приемной перед кабинетом, где проходило собеседование, я увидел двух молодых девушек – Энн Холмс и Сандру Шеффилд. Они были кандидатками из шорт-листа, и обе оказались весьма дружелюбными. Кто-то вышел из святая святых. Пришло время моей экзекуции. Отец пожелал мне удачи.

За большим столом сидели трое – доктор Хайнс, попечитель колледжа; Реймонд Эдвардс, директор, и олдермен Ллевеллин Хейкок – и буравили меня взглядами.

Они стали расспрашивать меня об учебе. Хорошо ли я успевал в школе?

«Ну началось, – подумал я. –Сюда меня ни за что не возьмут. Это конец. С моим школьным аттестатом – спасибо, до свидания».

Я ушел от ответа.

Доктор Хайнс был пожилым человеком и казался вполне приветливым. Реймонд Эдвардс без остановки что-то строчил в маленьком блокноте. Олдермен выглядел грузным и мрачным.

Через пять минут доктор Хайнс поблагодарил меня и попросил подождать за дверью.

Десять минут спустя в приемную вышел Реймонд Эдвардс, а за ним доктор и олдермен Нависшие Брови. Директор провозгласил:

– Наше решение: стипендию получит юноша.

Мне же послышалось «решение о стипендии получите позже».

Отец толкнул меня локтем.

– Поздравляю.

– С чем?

– Сказали же: юноша. Это же ты.

– А-а… А я-то подумал, он сказал «позже». Что они пришлют письмо.

– Ну ты и дубина.

Все засмеялись; даже олдермен улыбнулся.

Родители гордились мной. Когда мы вернулись в пекарню, все ликовали.

В субботу, 1 октября, отец принес домой вечерний выпуск газетыPost .

– Эй, посмотри-ка. Твое имя в газете. Ты у нас теперь знаменитость, – сказал он, указывая на первую полосу. – Ну надо же.

Там была напечатана короткая заметка: «Энтони Хопкинсу, сыну Ричарда Хопкинса, пекаря из Тайбаха, Порт-Толбот, присуждена стипендия Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы».

– Замечательно! – проворковала мать. – Поздравляю.

– Да. Спасибо, – ответил я, стараясь не показывать воодушевления. Мне вспомнилось тютчевскоеSilentium! – то самое стихотворение, где поэт призывает таить свои мечты и чувства в глубине души.

– Ну, теперь Голливуд, – снова пошутил отец.

Было видно, что он доволен. Вдруг мать указала на другую заметку на той же странице:

– Ой, вы только посмотрите. Какая трагедия. «Актер Джеймс Дин, 24 года, погиб в автомобильной аварии в Северной Калифорнии».

Чтобы отпраздновать получение стипендии, отец умудрился достать два билета на постановку «Юлия Цезаря» гастролирующей труппы театра Old Vic в Имперском театре в Суонси. Брута играл Пол Роджерс, Марка Антония – Джон Невилл. Роль Порции исполняла Венди Хиллер. Это был отличный спектакль. Когда Джон Невилл начал читать свой монолог над телом убитого Цезаря, отец ткнул меня локтем – это была та самая речь, которую я знал наизусть:

Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?

Спектакль кончился, и мы пошли к служебному входу за автографами. У меня с собой была та самая записная книжка – подарок деда. Джон Невилл расписался, Пол Роджерс тоже.

Отец сказал им, что мы в восторге от спектакля, и добавил:

– Мой мальчик будет актером.

Джон Невилл удивился:

– О, правда? Замечательно.

Пол Роджерс и Венди Хиллер вежливо поблагодарили:

– Спасибо. Очень рады, что спектакль вам понравился.

Актриса, игравшая Кальпурнию, выскочила из служебного входа. Отец протянул ей мой блокнот и вежливо попросил расписаться «для сына».

Она отмахнулась от него как от мухи. Мелочь, казалось бы, но этот момент врезался мне в память.

Вид у отца был слегка уязвленный.

– А, извините…

Уже в машине, на обратном пути, он буркнул:

– Возомнила себя пупом земли, черт подери. Ну да ладно!

Осенью того же года я поселился в служебных комнатах Кардиффского замка. Обязанности экономки и завхоза там исполняла супружеская пара – мистер и миссис Донн. Им разрешалось сдавать две просторные комнаты шести студентам за 30 шиллингов в неделю.

В Королевском валлийском колледже музыки и драмы я проучился два года и, наверное, был слишком молод, чтобы все это переварить. Недисциплинированный, неуклюжий, злой. Кроме меня, на курсе было еще двое парней: Рон Эдвардс и Чарльз Брайс – оба местные, кардиффские. Историю театра вела Джун Гриффитс. Руди Шелли, австриец, преподававший сценическое движение, заявил, что я держу спину как верблюд. Он был прав.

Но я все же умудрился кое-как одолеть двухлетний курс. Итоговые характеристики от тех немногих преподавателей, что у нас были, звучали сдержанно-обнадеживающе. Их вердикт гласил: потенциал есть, но нужно работать над техникой. Техника. Техника. Техника. Я пытался понять, но никак не мог взять в толк, что же это вообще такое. Главным кумиром для большинства актеров тогда был покойный Джеймс Дин. Все хотели быть похожими на него.

В 1957 году колледж поставил два спектакля. В «Кровавой свадьбе» Федерико Гарсиа Лорки мне, к моему огромному удивлению, отдали главную роль – Леонардо. Второй постановкой стала пьеса Торнтона Уайлдера «На волосок от гибели», и тут меня ждал еще один сюрприз: я получил роль Генри Антробуса, сына семейства Антробус. Эта пьеса, удостоенная Пулитцеровской премии в 1943 году, исследует человеческую природу, а точнее – парадокс: как люди, наделенные благословенным даром создавать великое искусство и технологии, при этом наделены катастрофической способностью все это уничтожать. Генри воплощал ту самую разрушительную силу.

С этим спектаклем мы гастролировали по Северному Уэльсу, а затем – в театре Ванбру[10] при RADA – Королевской академии драматического искусства в Лондоне. Постановка имела успех. Несколько лондонских критиков написали хвалебные рецензии. ГазетаThe Daily Telegraph посвятила хвалебную статью лично мне. Родители приехали на спектакль. Отец остался доволен, но счел своим долгом в очередной раз предупредить: актерством денег не заработать.

Незадолго до выпуска я посмотрел в бристольском Old Vic «Оглянись во гневе» Джона Осборна. Джимми Портера играл потрясающий актер по имени Питер О’Тул. Он был великолепен. Гений. Я никогда прежде о нем не слышал. В июле 1957 года я окончил Королевский валлийский колледж музыки и драмы, не смея и мечтать, что когда-нибудь сравняюсь с О’Тулом или Ричардом Бертоном, но надеясь получить работу – хоть какую-нибудь работу, лишь бы остаться в деле.

Мне предложили место в гастрольной труппе Совета по делам искусств Уэльса – помощником заведующего сценой с небольшими ролями в придачу. В репертуаре значились две пьесы: «Оглянись во гневе» и «Ночь ошибок»[11] . Помощник заведующего сценой из меня был никудышный. Будучи физически крепким, я отлично справлялся со сменой декораций, таская тяжелые холщовые щиты, но во всем, что касалось простейшей расстановки реквизита на сцене – особенно чего-то бьющегося, – была полная катастрофа. Врожденная криворукость приводила меня в бешенство.

Труппа состояла из 15 человек. Турне по Британии длилось четыре месяца, и это были четыре самых паршивых месяца для гастролей: сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. Мы тряслись на автобусе из города в город – Хаддерсфилд, Олдем, Уэст-Хартлпул, Уиган, Дерби, Дарем, Ньюкасл. Дождь, туман, промокшие ботинки и одиночество.

В Ньюкасле меня свалил азиатский грипп – пандемия, зародившаяся в Китае и расползшаяся по всей планете. Тогда я и понятия не имел, насколько это опасно, но позже из новостей узнал, что вирус нес реальную угрозу для жизни, и это были вовсе не паникерские слухи. В 1957–1958 годах от этой заразы умерло больше миллиона человек по всему миру. Мне никогда в жизни не было так плохо. Миссис Макмюррей, хозяйка пансиона на Ловейн-стрит, вызвала врача. Его звали доктор Вахида. Он осмотрел меня (температура под 39) и прописал какие-то таблетки. Мне было 19, и организм был крепким. А может, просто повезло. Как бы там ни было, я выжил, хотя после недели голодовки здорово сбросил вес и растерял силу.

Мистер Снит, наш толстый администратор, обвинил меня в симуляции. Вычел зарплату за неделю. Я предъявил ему справку от доктора Вахиды. Но жирдяй Снит все равно не заплатил.

Однако в тот день победу одержал мой верный друг – непробиваемая отрешенность: ни о чем не проси, ничего не жди, ничего не говори, просто смотри в упор.

Сейчас мне смешно, потому что я понимаю: это был ненормальный способ жить – обдавать людей ледяным молчанием в качестве мести. Какой мести? Никто не причинял мне зла. Что со мной было не так?

Ну, что бы там ни было, я рассудил, что пара стаканчиков мне не помешает. Обычно я пил пиво. «Только без фанатизма, – говорил я себе, – ровно столько, чтобы немного расслабиться».

Турне продолжалось до начала декабря. В обеденный перерыв в одном из пабов Мидлсбро – мы приехали накануне вечером и как раз готовились к монтажу декораций для вечернего спектакля – я взял себе виски, который постепенно становился моим любимым блюдом, и устроился в углу у двери. Остальные толпились у стойки, заказывали выпивку и сэндвичи. Джоан Найт, как обычно, была в центре внимания. Фрэнк Данлоп, режиссер, о чем-то разговаривал с Майклом Фрайером, осветителем. Паб гудел – посетители, клерки из соседних зданий. Гул голосов. Грохот музыкального автомата.

Актеры в том турне были сплошь аристократичными снобами. На мой взгляд, они были слишком высоколобыми, к тому же держались своим замкнутым кружком. Сплошные «дорогуша» да «солнышко». Я их на дух не переносил. Хотелось одного – убраться от всех подальше.

Я опрокинул виски залпом. Потом взял еще порцию – на удачу и чтобы согреться. И вдруг почувствовал, что жизнь налаживается. Все вокруг казались такими дружелюбными. И со мной все было в полном порядке. Я вернулся к стойке, купил еще порцию – третью по счету, – так же быстро выпил ее и направился обратно в театр.

В тот вечер мы давали «Оглянись во гневе», и пора было монтировать декорации.«Я им всем покажу, – подумал я. –Соберу всю сцену один». Я таскал шаткие щиты и деревянные рамы, изображавшие стены, окна и двери. Благодаря недюжинной физической силе, тихой злости и принципу «Да пошли вы все», я работал быстро и яростно.

Через 45 минут декорация была готова. Все сценические противовесы закреплены, мебель собрана и расставлена точно по меткам на полу.

В четверть третьего Джоан Найт и остальные вернулись из паба.

Актер Патрик О’Коннелл уставился на сцену.

– Черт возьми! Что здесь произошло?

Остальные помощники заведующего сценой и Фрэнк Данлоп стояли как громом пораженные. Они проверили декорации на прочность. Джоан Найт посмотрела на меня.

– Это ты сделал? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Но как? – она была поражена.

– Не знаю. Просто взял и сделал. Нормально получилось?

Патрик посмотрел на меня.

– Ты конченый псих, да? Конченый псих.

Последние три недели гастролей я ни с кем не разговаривал. Отказывался произносить даже «да» или «нет». Совершенно ни на что не реагировал. Я знал, что не сошел с ума. Я действовал по расчету.Поймай меня, если сможешь.

Мне казалось, это прекрасная жизненная стратегия: мотать всем нервы, причиняя вред самому себе. Когда гастроли закончились, я даже не стал дожидаться зарплаты за последнюю неделю от жирного Свина Снита. Платили нам по £6 в неделю – по тем временам вполне приличные деньги. Но мне больше ни от кого ничего не было нужно. Увы, как оказалось, моей стране кое-что было нужно от меня.

Глава 7 Явись – или пеняй на себя

В понедельник, 3 февраля 1958 года, меня призвали на службу Ее Величества – в Британскую армию. Это была агония обязательного двухлетнего призыва, введенного после Второй мировой. Во время службы я быстро доказал свою полную непригодность к строевой подготовке, так что меня отправили учиться на армейского писаря. Впрочем, и в делопроизводстве я звезд с неба не хватал.

И тем не менее я устроился на самое теплое местечко из возможных – стучал на машинке в полковой канцелярии. Время от времени старшина проводил ладонью мне по затылку снизу вверх и рявкал: «Подстригись!»

Иногда, видя, как отвратительно я печатаю, он сгонял меня со стула и доделывал работу сам, пока я заваривал ему чай.

В один из понедельников в ноябре 1959 года меня вызвали к капитану Майклу Витте. Капитан Витте, адъютант Шестнадцатого полка в уилтширском лагере Булфорд, был порядочным, хорошо образованным джентльменом, честным и справедливым. Говорил он с таким аристократическим акцентом, что понять его было почти невозможно. Согласные звуки в его речи отсутствовали как класс. Мне он нравился. И в тот день я узнал, что добрый капитан вступился за меня и спас от серьезного обвинения. Я стоял перед его столом – угрюмый и безмолвный. Помолчав, он взял со стола отпечатанный на машинке лист и негромко изложил мне его суть. «Один гражданский из Эймсбери подал жалобу, что вы превратились в изрядного дебошира, драчуна и пьяницу. Вы участвовали в двух драках с неким Галлахером, солдатом из другого полка. Это правда?» – спросил капитан Витте.

– Так точно, сэр.

– Почему?

– Точно не помню, – ответил я. – Галлахер служит в полку «Блэк уотч». Эти ребята вечно лезут в драку. Он сам ко мне прицепился.

– Ну да, а вы, судя по всему, тоже не прочь помахать кулаками. Я не стану давать ход обвинениям, Хопкинс, но на четыре недели лишаю вас увольнительных. Вы производите впечатление неглупого юноши. Зачем вы сами наживаете себе такие неприятности?

– Не знаю, сэр. Я вечно влипаю в истории. Туповат, наверное.

По правде говоря, я начинал входить во вкус этих потасовок. Всякий раз все повторялось по одному и тому же сценарию. В пабах я сидел тихо, никого не трогал. Наверное, тихие и замкнутые люди будят в окружающих какую-то первобытную агрессию. Кто его знает? Моя старая добрая уловка с непробиваемой отрешенностью, похоже, сама провоцировала их на конфликт. На самом деле я хотел лишь одного – чтобы от меня отстали. Но к моим 20 с небольшим этот прием перестал работать. И кулачные бои теперь завязывались прямо на парковках у пабов.

Тот случай, когда я по-настоящему влип, действительно произошел в Эймсбери. В местном пабе один тип из Глазго по фамилии Галлахер – здоровенный такой жлоб – начал меня задирать.

– Эй ты, Таффи[12] , чертова шахтерская лошадка[13] . Угости-ка меня выпивкой.

Я сидел в углу, пил пиво и разглядывал гобелены на стенах – охотничьи сцены, сельские пейзажи, – латунные и медные безделушки над стойкой. Его требование я проигнорировал.

Галлахер подошел к столику.

– Слышь, ты. Я сказал, купи мне выпить.

Включаю непробиваемую отрешенность. Делаю каменное лицо.

– Так ты угостишь меня, Таффи?

– Сам себя угости, – сказал я.

Я встал и вышел из бара. Мне это было не нужно. Галлахер двинулся за мной.

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

Он припечатал меня к стене. Я приложился затылком. И сразу вспомнил школьного задиру, который точно так же бил меня головой о стену. В ту же долю секунды у меня в мозгу словно что-то перемкнуло. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о том самом школьном хулигане. Меня накрыла волна чистой ненависти и ярости. Я боднул Галлахера и расквасил ему нос – так, что послышался хруст.

Подобная ярость – это форма безумия. Это мерзко. И чревато последствиями. Я так и не узнал, чем дело кончилось для Галлахера, но я не только схлопотал четыре недели «казарменного положения», но и был отправлен отрабатывать двойные смены в штабной канцелярии. Чтобы убить время, я записался на заочный курс современной философии в Раскин-колледже. Первым, что мне задали читать, был «Трактат о принципах человеческого знания» Джорджа Беркли.

«Но рядом с этим бесконечным разнообразием идей или предметов знания существует равным образом нечто познающее или воспринимающее их и производящее различные действия, как-то: хотение, воображение, воспоминание. Это познающее деятельное существо есть то, что я называюумом, духом, душою илимной самим . Этими словами я обозначаю не одну из своих идей, но вещь, совершенно отличную от них, в которой они существуют, или, что то же самое, которой они воспринимаются, так как существование идеи состоит в ее воспринимаемости»[14] .

В этих строках я узнал то, что не давало мне покоя годами: чувство нереальности происходящего, ощущение, что я не участвую в собственной жизни. Я жил в состоянии вечного лимбо, в ожидании следующей главы своей жизни. Возможно, именно поэтому меня так тянуло в театр. На сцене я избавлялся от необходимости быть собой. Я мог притворяться кем-то другим. Так было куда проще.

Как-то раз я наткнулся на картину Рене Магритта – ту, где зеркала и затылки, – и увидел в ней себя. Странное ощущение: все эти головы, отвернувшиеся от меня, смотрят куда-то в будущее. Казалось, время потекло вспять. Я бродил, задавая себе вопросы вроде:а вдруг мы все уже умерли и теперь возвращаемся обратно в утробу?

Капитан Майкл Витте сделал мне дружеское предупреждение, хотя это было не совсем предупреждение. Скорее добрый совет: уймись.

Наконец мое наказание закончилось; наша часть стояла в Уилтшире, и в одни из выходных я поехал автостопом в Пьюси. Выдалась чудесная суббота, в деревне было тихо. Я побродил по улочкам и выпил пару пинт в пабе под названием «Ловцы луны» (Moonrakers). В этом пабе меня накрыло странное чувство узнавания – что-то вроде дежавю.

Я не имею ни малейшего понятия о том, какие механизмы в мозгу запускают подобные ощущения, но мне и вправду казалось, будто я здесь уже бывал, будто я жил в этой тихой деревушке в какое-то иное время. Местный фольклор приписывает жителям Уилтшира этакую наивную простоватость. Название паба происходит от истории двух фермеров, которые после загула в городе, пьяные в стельку и еле держась на ногах, увидели отражение луны в деревенском пруду и вознамерились спасти тонущее светило – выгрести ее граблями на сушу.

Было в военной службе что-то такое, что меня привлекало. Дисциплина и точность. Блужданиям ума там места не оставалось. От тебя требовалось только одно: ты должен быть на построении. Явись – или пеняй на себя.

После двух лет службы, 8 февраля 1960 года, я вылетел на гражданку. Можно было бы, наверное, поныть, что армия оказалась пустой тратой времени, но это не так. Пусть я и не совершил ничего выдающегося на посту помощника старшего писаря Шестнадцатого легкого зенитного полка, но мне нравилась рутинная мертвенность этих дней. Нравилось, что никто ни от кого ничего не ждет – только выполняй приказы. И вот теперь, получив возможность делать что заблагорассудится, я вернулся в Уэльс. Некоторое время поработал у подрядчика на инструментальном складе Сталелитейной компании Уэльса. Работенка была нехитрая: сортировать инструменты и обрезки труб, но я и с ней не справился, и меня попросили на выход. И снова я ушел, даже не забрав жалованье за последнюю неделю.

А что я еще умел делать? Играть на сцене? Звучало как-то нелепо. Идея зарабатывать этим на жизнь казалась мне абсурдом. И тем не менее. Возможно, именно актерство станет моим спасением, выходом из тупика. Я страстно хотел стать кем-то другим. Я сел на поезд до Бристоля – посмотреть на тамошний Old Vic, а может, и попроситься на работу.

Стоя у касс театра Old Vic, я разглядывал фотографии актеров в сценах из текущего спектакля – «Королева и мятежники» Уго Бетти. Все они выглядели как настоящие профессионалы: глубокие, серьезные, полностью владеющие собой. Я зашел в фойе и заглянул в зрительный зал. Там шла репетиция: какая-то женщина на сцене произносила страстный монолог.

Ко мне подошел мужчина. Одет он был театрально – темно-зеленая рубашка и желтый галстук-бабочка.

– Праздно шатаемся? – спросил он.

– Шатаюсь? Нет, я ищу работу. Актером.

– Вы, должно быть, не в своем уме. Нельзя просто так заявиться с улицы и попросить работу. У вас есть хоть какой-то опыт?

– В 1957 году я ездил на гастроли от Совета по делам искусств Уэльса с Колином Дживонзом и Пэт Хили.

Он дал мне пару советов и порекомендовал разослать письма театральным режиссерам. На клочке бумаги он набросал:Манчестер – Library Theatre. Nottingham Playhouse . Пожелал удачи.

Я последовал его совету и написал в несколько театральных трупп. Я брел на ощупь по нехоженой пустыне, но, к моему изумлению, мне ответил некий Дэвид Скейс, художественный руководитель Library Theatre в Манчестере. Меня приглашали на прослушивание в Лондон на следующей неделе.

И вот я в самом центре столицы, неподалеку от Кембридж-Серкус. В театре уже толпились другие актеры. Через час меня позвали за кулисы. Молодая женщина вышла на сцену и назвала мое имя кому-то в зрительном зале.

Из темноты раздался голос:

– Хорошо, выпускай.

Я вышел на сцену. Зал тонул во мраке. Ко мне навстречу вышел мужчина. Это был Дэвид Скейс.

Личностью он был незаурядной – здоровенный детина, бывший моряк торгового флота. Было в нем что-то располагающее, но при этом сугубо деловое. Он походил на боксера: жесткий и прямолинейный. Курил как паровоз, делая глубокие, жадные затяжки, наполнявшие легкие никотином и дымом. Казалось, ему плевать на все на свете. Никаких тебе театральных замашек и претензий. Это подкупало.

Он подошел к краю сцены, представился, крепко пожал руку.

Для прослушивания я выбрал отрывок из пьесы Мориса Метерлинка «Монна Ванна». Режиссер, похоже, впечатлился – не столько мной, сколько выбором пьесы.

– Монна – кто? – рассмеялся он.

– «Монна Ванна» Мориса Метерлинка, – ответил я. – Поэта-символиста.

Мистер Скейс усмехнулся.

– А, символист. Ну ладно. Раз вы так говорите. Хорошо. Начинайте, когда будете готовы.

Он вернулся на свое место и стал ждать, когда я начну. Я вышел на середину сцены, несколько раз глубоко вздохнул и произнес вступительный монолог. Тем временем в голове не унимался внутренний голос:«Кем ты себя возомнил? Брось это дело». Заткнуть его я не смог, но монолог отбарабанил – со всем доступным мне пылом и размахом заправского провинциального трагика.

Я погружал свой взор как будто бы в прохладу волн, и выходил он из воды, пронизан лучами прямодушья и доверья… Казалось мне, что люди изменились, что я до сей поры в них ошибался… А главное, я изменился сам. Как будто неожиданно я вышел из долговременного заключенья, как будто бы все двери распахнулись, и рухнули решетки под напором цветов и листьев, и распались камни, и неоглядная открылась даль, и в душу хлынул чистый воздух утра, овеяв, опахнув мою любовь… [15]

Не могу сказать, почему я выбрал именно эту пьесу и именно этот монолог.

В зале повисла короткая тишина. Щелкнула зажигалка, и режиссер, втянув в себя клубы дыма – словно дракон на обратной перемотке, – вернулся к краю сцены. Посмотрел на меня. Кивнул.

– Ну что ж. Сойдет. Неплохо. Совсем неплохо. Метерлинк? Символист? Он ведь символист?

– Бельгийский символист. Еще он написал «Синюю птицу».

– Надо запомнить, – сказал он. – Как вас зовут, напомните? Энтони? Из Уэльса, верно? Как Ричард Бертон. Ну ладно. Да. Хорошо. Мы с вами свяжемся. Ваши данные у нас есть, адрес и прочее. Ну, ступайте, мистер Метерлинк.

Дэвид Скейс оказался одним из самых добросердечных людей, которых я встречал в жизни. Рядом с ним я почувствовал уверенность в себе. Но внутренний голос не унимался. Я сел на ближайший поезд из Паддингтона и уехал обратно в Порт-Толбот.

Прошло две недели. А потом по почте пришла короткая записка. Под ней стояла подпись Дэвида Скейса. Да. Меня взяли помощником заведующего сценой с правом изредка выходить на сцену в эпизодах.

Я приехал в Манчестер в сентябре, холодным воскресным днем. Мне предстояло жить в Уитеншо, милях в шести от центра города.

До Уитеншо я добирался на двухэтажном автобусе. Мой отец как в воду глядел: я и впрямь далеко уехал на двухэтажном автобусе. Мы отъехали от станции, пересекли Пикадилли – центральную площадь Манчестера, – и тут я увидел огромную афишу «Психо». Я слышал краем уха, что это жутко страшное кино.

Спустя 45 минут я был в Уитеншо. Хозяйка высокого темного дома, миссис Хейл, оказалась типичной добродушной манчестерской леди с седыми волосами. Она проводила меня в комнату. Жить предстояло с долговязым парнем по имени Эдриан Толбот – он тоже был помощником заведующего сценой. Мы поздоровались, перекинулись парой слов. А потом в голове у меня щелкнуло: «Психо!» – и я рванул обратно в Манчестер смотреть фильм.

В фойе кинотеатра стояла картонная фигура великого Альфреда Хичкока в полный рост. Из динамиков по кругу звучала запись – бархатный голос Хичкока, пропитанный его фирменным высокомерием: «Добрый вечер. С вами говорит Альфред Хичкок». Далее мистер Хичкок невозмутимо оглашал предупреждение: «Ни при каких обстоятельствах зрители не должны раскрывать концовку фильма. Ослушавшихся ждет ужасная кара. Нечто совершенно невообразимое». После начала сеанса в зал никого не пускали. Повсюду висели таблички с фотографиями режиссера и надписями в духе: «Если не умеете держать язык за зубами, после просмотра "Психо" держитесь от людей подальше».

Гениальный рекламный трюк – и придумать такое мог только Хичкок.

В тот воскресный вечер судьба явно была ко мне благосклонна: я купил билет, даже не постояв в очереди. Терпеливо ждал у дверей кинотеатра – их охраняли, пока не закончится предыдущий сеанс. Изнутри доносились приглушенные звуки. Шепот и смех, потом тишина, а следом – истошные вопли.

Прошло еще пять минут. Двери распахнулись. Зрители повалили наружу, и смех их граничил с истерикой. Это был один из самых потрясающих фильмов ужасов в истории кино. Настоящий кошмар. Хичкок обладал сверхъестественным чутьем на страхи человеческого подсознания. Чудовище, поджидающее нас на верхней ступеньке лестницы. Липкое чувство тревоги, таящееся в темных закоулках нашей жизни.

После фильма я вернулся в свое жилье – мрачный эдвардианский дом. В прихожей было темно и сумрачно. Лестница наверх выглядела зловеще. Не поджидает ли меня там, наверху, Норман Бейтс с огромным тесаком в руке?

Утром в понедельник я явился в Library Theatre – мне велели быть в кабинете заведующего сценой ровно в 8:30. Помощников завсцены было четверо. А самим заведующим оказался Джон Франклин-Роббинс – он же ведущий актер труппы. Мне показалось, он похож на птицу. Ничего обидного я в виду не имел. Просто у меня была привычка искать в людях сходство с животными, и этот человек напомнил мне тощего стервятника, восседающего на насесте.

В кабинете Человека-птицы нам прочитали лекцию о дисциплине и правилах поведения. Это называлось постановочным протоколом. Нам категорически запрещалось обращаться к актерам по именам – только «мистер» или «мисс». И не дай нам бог допустить малейшее нарушение этого самого постановочного протокола.

Все это до боли напоминало армию. Должно быть, я совсем спятил, раз возомнил, будто смогу стать актером. Какой-то крошечный микроб, угнездившийся в извилинах моего мозга, внушил мне, что актерской игрой можно зарабатывать на жизнь.

Первым моим порывом после этой лекции было дать деру. В голове промелькнул образ отца, моего старика. Он бы поднял все это на смех. Считал, что и от пессимизма, и от оптимизма проку никакого. И тому и другому не мешало бы дать в глаз.

Первым спектаклем стал «Человек» по пьесе американского драматурга Мела Динелли. К моему величайшему изумлению, Дэвид Скейс дал мне роль мальчика-посыльного по имени Даг. Джон Франклин-Роббинс играл главную роль – психопата-убийцу.

Следующим был «Говоря о веревке» Брендана Биэна. Мне досталась роль Миксера – тюремного громилы. В одной из сцен я должен был подраться с партнером и повалить его на землю. Потом в «Как вам это понравится» я играл Шарля, опытного придворного борца. Обе роли я провалил, потому что так и не освоил сценический бой – вместо него я устраивал настоящий.

– Ты чуть не угробил бедного парня! – выговорил мне Скейс как-то вечером, после того как я швырнул своего партнера через всю сцену. – Мощь в тебе есть, но ты совершенно себя не контролируешь, а это опасно.

Наступили новогодние праздники. Миссис Хейл приготовила мне роскошный рождественский обед.

– Ешь давай, тебе силы нужны, – приговаривала она.

На горизонте маячил новый год.

Однажды в пятницу вечером мне передали, что после спектакля я должен явиться к мистеру Скейсу.

Ничего хорошего это не сулило. Во мне тут же включился привычный режим непробиваемой отрешенности. Я понимал, что дело дрянь. Ну и что? Подумаешь! Ничто не могло пробить мою броню.

После поклонов я отправился в кабинет художественного руководителя. Когда я вошел, Скейс поднялся из-за стола.

– Извини, но мне придется с тобой попрощаться, – сказал он.

– Ладно, – ответил я.

– Просто «ладно»?

– Да, я понимаю.

Скейса это скорее позабавило. Он считал меня чудаком.

– И это все, что ты можешь сказать? Просто «ладно»?

– Ну да. А что мне еще сказать?

На меня накатила апатия, привычное оцепенение. Что я мог ему ответить?

– Я тебя увольняю, потому что ты, судя по всему, не вполне понимаешь, что делаешь. У тебя мощная энергетика на сцене – это плюс, но техники – ноль. Ты опасен. Ты мог покалечить бедолагу Джона в той сцене из «Веревки», а в сцене борьбы в этом спектакле ты чуть Рику шею не свернул! Ты ведь тот еще громила, да? Вечно нарываешься на неприятности?

– Я не ищу неприятностей, – возразил я.

– Вот и хорошо, – ответил мистер Скейс. – Я думаю, все дело в нехватке опыта. Тебе надо поступить в одну из этих шикарных лондонских театральных школ – RADA, LAMDA, что-нибудь в этом духе.

Я кивнул.

– Ладно.

– Обучение и дисциплина. Как знать, может, однажды мы еще поработаем вместе. Задатки у тебя есть, это я вижу, но сейчас ты просто не готов. Идет?

– Спасибо, мистер Скейс, – сказал я. – Извините за проблемы.

Он кивнул – то ли сбитый с толку, то ли просто забавляясь поведением юного задиры из Южного Уэльса.

– Ладно. Мистер Метерлинк? Послушай моего совета. Поступай в театральный колледж. Все у тебя будет хорошо. Из тебя может выйти неплохой актер. Без обид?

– Без обид.

Он обнял меня. Это было странно. В те времена мужчины редко обнимались, только жали руки. Обниматься? Да ни за что.

В тот же пятничный вечер я расплатился с миссис Хейл за жилье – оставил деньги в конверте с запиской, в которой поблагодарил ее за гостеприимство и сообщил, что уезжаю из Манчестера.

Сложив свои немногочисленные пожитки в маленький чемодан, в субботу вечером, отыграв последний спектакль «Как вам это понравится», я снова ушел, не забрав свое жалованье за последнюю неделю. Мне не нужны были их дурацкие деньги. Я не хотел быть у них в долгу. Попрощался с Шарлем-борцом, не стал выходить на поклоны, никому ничего не сказал, накинул пальто, подхватил чемодан, выскользнул через служебную дверь и рванул на вокзал. Шел дождь.

А дальше?

Я понятия не имел, куда еду. Чувствовал себя беглым каторжником. Мне нравилась эта мысль – быть в бегах; она дарила пьянящее чувство свободы.

На станции голос из громкоговорителя объявил: «Поезд до Ноттингема отправляется с третьей платформы через 20 минут».

Та ночь запомнилась мне как роль в кино.Я – беглый заключенный. Им меня не поймать. Ни за что. Я купил билет в один конец до Ноттингема, и через 20 минут поезд уже мчался под свист гудка без остановок, увозя меня в другой город. При себе – чемодан с кое-какой одеждой и £10 в кармане. Очередное приключение.

Мне не хотелось, чтобы в Уэльсе узнали. Я пытался решить, как быть дальше. Я не мог вернуться к родителям. Они бы меня поддержали, но я не хотел их помощи. Расплатой за эту помощь стало бы их разочарование. Меньше всего на свете мне хотелось приносить им дурные вести и разбивать надежды.

А потом я вспомнил разговор, который состоялся у меня пару месяцев назад со стариком по имени Стэн – бывшим тюремным надзирателем. Когда мы репетировали «Говоря о веревке», мистер Скейс пригласил его провести для труппы лекцию о смертной казни и о том, как она отражается на остальных заключенных. После лекции мы со Стэном зашли пропустить по паре пинт в паб Tommy Ducks в Манчестере. Он, похоже, проникся ко мне чем-то вроде дедовской заботы, видя, что я совершенно не понимал, что к чему.

Стэн рассказал, что служил в ночной охране манчестерской тюрьмы Strangeways. Когда заключенного наутро ждала виселица, Стэн с напарником проводили всю ночь в его камере. Их обязанностью было утром отвести его на эшафот. В той истории, которую он мне рассказал, приговоренному было 19 лет. Стэн описывал свой ужас, когда смотрел, как парень падает в люк навстречу смерти. Невозмутимая деловитость знаменитого английского палача Альберта Пирпойнта сломала Стэна окончательно.

– Это перевернуло мою жизнь, – сказал Стэн. – Я ведь и сам тогда был еще молод. Думал, все понимаю. Ну, сам знаешь. Но в тот момент, когда этот парень провалился сквозь пол, – вот тогда я и повзрослел.

Слушая Стэна, я вспомнил прекрасный летний день, когда Брайан Мур, светловолосый восьмилетний мальчишка с Маргам-роуд, сообщил мне, что все мы когда-нибудь умрем. Я помню точное место, где услышал эту ошеломительную новость. Мы стояли на углу Бичвуд-роуд и Маргам-роуд. За кирпичной садовой оградой журчал ручей Арналлт.

Незадолго до того одного мальчика раздавило валуном в Маргамском лесу, а другой утонул в омуте Бетси-Пул на Маргамских болотах. Женщины на нашей улице – моя мать, соседки – плакали всякий раз, когда мимо домов к кладбищу проезжал катафалк с маленьким гробиком.

– Умрем? Мы все умрем? – спросил я Брайана Мура.

– Да, – ответил он. – Все умрем.

Эта новость, услышанная теплым летним днем, перевернула мою душу. Мне было четыре года. Невыносимая мысль о том, что все мы в конце концов исчезнем – да что там в конце, в любой момент, – исчезнем внезапно, канем в то самое небытие, из которого явились, словно нас и не было, – обрушилась на меня как молот, как вой банши. Невозможно было поверить, что все великолепие жизни растворится во мраке, но такова реальность.

Стэн сказал, что мне стоит сделать это осознание неминуемой смерти своим источником вдохновения.

– Раз уж ты ушел из дома, то пути назад нет, – сказал он. – Ты в свободном плавании. Назад не повернешь. Ты в большом жадном мире – либо выплывешь, либо пойдешь ко дну. Чего бы ты ни хотел добиться в этой жизни, сынок, тебе нужно просто ухватиться за эту мысль и выложиться на все сто. А если в итоге ничего не выйдет – что ж, не повезло, так тому и быть. Единственное, в чем тебя не постигнет неудача, – это смерть.

Глава 8 Просто проездом

Поезд прибыл в Ноттингем около полуночи. Под вокзальными часами стояли большие стальные молочные бидоны, а за ними обнаружилась скамейка. Я сел и задремал, потом очнулся, потом снова задремал – обрывки каких-то странных снов, – а потом вдруг наступило воскресное утро, 6:15.

Я полистал телефонную книгу в поисках общественной бани. Мне вдруг вспомнилось, что я уже бывал в такой – в Бирмингеме, во время гастролей Совета по делам искусств Уэльса в 1957 году.

Мой дед Йейтс как-то рассказывал мне: «По молодости, еще до знакомства с твоей бабкой, я вкалывал на железной дороге. В городах покрупнее, вроде Суиндона или Рединга, если приезжаешь в субботу вечером, привести себя в порядок можно было разве что в тамошних общественных банях да прачечных. Кусок карболового мыла за пенни – отдраишься, приоденешься, одежду постираешь, а потом в паб: поорать песни под механическое пианино, потанцевать с подружкой… и жизнь хороша! Золотое было время».

Горячая ванна обходилась в пять шиллингов. Оно того стоило – хотелось взбодриться. Общественная баня нашлась недалеко от станции. Она выглядела как привет из Викторианской или Эдвардианской эпохи: стены в белой плитке, латунные трубы. После часа в горячей воде и бритья я чувствовал себя так, будто заново родился. Правда, от едкого мыла щипало глаза, нос и горло – я по ошибке взял карболовое хозяйственное, – но светило солнце, и впереди брезжила надежда.

У меня был экземпляр журналаContacts – настольная библия любого актера. Там значились все репертуарные театры Британии. (Если ты «работал в репертуарном», это означало, что тебе нужно было выучить пьесу за неделю и всегда быть готовым к двум-трем постановкам одновременно. Сегодня вечером ты статист с копьем у Шекспира, а завтра – сыщик в детективе Агаты Кристи. Мне эта работа подходила как нельзя лучше: текст я схватывал на лету.) Я отметил несколько театральных адресов и выписал имена режиссеров.

Я добрался до Nottingham Playhouse. Театр располагался в треугольном здании на пересечении Голдсмит-стрит и Толбот-стрит. Дверь в фойе была распахнута, но внутри никого не оказалось. Где-то наверху гудели пылесосы. На стенах у кассы висели фотографии актеров труппы с подписанными именами.

На одном из снимков я узнал Роберта Лэнга. Четыре года назад он играл Тони Ламкина в «Ночи ошибок». Господи, те бесконечные гастроли с Советом по делам искусств! Не верилось, что я был частью этого кошмара.

В фойе вошел мужчина. На лице у него было написано что угодно, но только не гостеприимство.

– Что вы тут делаете? Вам чем-то помочь?

– Просто смотрю фотографии, – ответил я.

– Это я вижу. Но касса закрыта, так что вам придется уйти.

– Извините.

Я вышел на улицу. Мужчина запер за мной двери. Где-то вдалеке зазвонили церковные колокола. В моем пальто военного кроя было жарковато, но я гордился этим уловом из манчестерского секонд-хенда. За £5 – просто подарок, даже с парой прожженных сигаретой дыр на правом рукаве.

Я проголодался и решил: самое время пообедать. Побродив по округе, я наткнулся на маленькую забегаловку Wimpy. Зашел и заказал хот-дог – первый и последний хот-дог, который я попытался съесть в своей жизни. Я грыз резиновую сосиску и пытался спланировать свой следующий шаг, но в голове было совершенно пусто – ни идей, ни направления.

Пока я постигал глубины собственной безнадежности, в забегаловку ввалилась шумная театральная компания – три женщины и четверо мужчин. Они заняли столик и расселись вокруг него плотной болтливой кучкой. Двоих мужчин я узнал: актеры Роберт Лэнг и Морган Шеппард.

Стараясь не подавать виду, что мне известно, кто они такие, я наблюдал за ними и прислушивался к их гнусавым актерским голосам. Роберт Лэнг скользнул по мне взглядом. Я ответил ему слегка смягченной версией своей коронной непробиваемой отрешенности. Он отвернулся, посмотрел в чашку с кофе, нахмурился и снова уставился на меня.

– А вы что здесь делаете? – спросил он, было видно, что он силится вспомнить, где мы виделись.

Пара его спутников подняли головы, чтобы посмотреть, к кому он обращается. Окинули меня беглым взглядом и вернулись к своей трескотне.

Лицо мистера Лэнга не выражало ни тени радушия, но я был поражен уже тем, что он вообще меня вспомнил – и это спустя четыре года! Я ведь был всего-навсего младшим помощником заведующего сценой. А младших помощников, как известно, должно быть видно, но не слышно.

Я встал из-за стола и на выходе из ресторана задержался у их столика:

– Рад вас видеть, мистер Лэнг. Мы работали в турне Совета по делам искусств в 1957-м.

– Да, я помню. А почему вы здесь? Присоединяетесь к нашей труппе?

– Да. Ну… то есть я не знаю, может быть. Я ищу работу. Но… в целом да.

Мистер Лэнг выглядел одновременно озадаченным и удивленным. Он перевел взгляд на мой чемодан.

– Звучит как-то туманно. И «да», и «нет», и «может быть». У нас сегодня репетиция. В воскресенье, представьте себе.

– Спасибо, мистер Лэнг, – сказал я, хотя понятия не имел, за что его благодарю.

И только я собрался ретироваться из этой тесной забегаловки, как Лэнг задал еще один вопрос.

– Только приехали в Ноттингем?

– Да так, просто проездом, – бросил я небрежно.

– Вот как? Просто проездом? Ясно.

Одна из женщин смерила меня оценивающим взглядом и усмехнулась. Или скорее ухмыльнулась.

– Не жарковато в таком толстенном пальто? – спросила она.

Я пожал плечами.

– А что в чемодане? – спросила она.

– Он тут просто проездом, – съязвил мистер Лэнг.

– О, правда? Проездом, значит. Очаровательно.

Я в красках представил, как переворачиваю их столик, но благоразумно решил не устраивать погром.

– Еще увидимся, – сказал я.

А потом улыбнулся и удалился, обойдясь без членовредительства.

Выйдя на улицу, я понял, что не знаю, куда податься. Я стоял перед унылой забегаловкой Wimpy теплым воскресным днем 1961 года – медленно запекаясь в своем недоофицерском пальто, прожженном сигаретами, сжимая чемодан со всем своим богатством, один в незнакомом северном городе, – и осознавал, что человек-то я, по всей видимости, пропащий.

– Ну и куда ты теперь, герой? – раздался женский голос.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Эй! С тобой все нормально?

Я обернулся – рядом со мной на пустынном тротуаре стояла та самая ухмыляющаяся дамочка, которая допытывалась, что у меня в чемодане.

– Да, спасибо, – ответил я. – Все хорошо. А у вас?

– Роберт сказал, как тебя зовут. Энтони? Тебя ведь так зовут?

– Да. Энтони. Все верно, Энтони.

– Просто Энтони?

– Да. То есть Хопкинс. Энтони Хопкинс.

– И ты тут «просто проездом»? Так?

– Я надеюсь найти работу. Где-нибудь. Был в Манчестере, а потом подумал – почему бы не заглянуть в Ноттингем.

С чего вдруг такой допрос? Я что, в розыске? Я подхватил чемодан.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал я. – Приятно было познакомиться.

Но она не унималась.

– Тебе есть где жить?

– Нет. Но я поищу. Посмотрю объявления в местных газетах. Что-нибудь да подвернется. Ладно, я пойду.

Она легонько дернула меня за рукав пальто.

– Послушай, Энтони… это, конечно, меня не касается, но мне кажется, ты сам не понимаешь, что творишь. Уж извини, что сую нос не в свое дело.

Тут она, конечно, попала в точку.

Следующий вопрос:

– Ты актер?

– Ну, что-то вроде того. У меня есть профсоюзная карточка Equity[16] , – ответил я.

– «Что-то вроде того?» С карточкой Equity? Ясно. Работу ищешь, верно?

Я полез во внутренний карман пиджака за карточкой.

– Можешь не показывать, – остановила она меня. – Верю. Но работу ты ищешь. Я права?

– Пожалуй, да, – ответил я. – Вот только не знаю, с чего начать.

– Понятно, – кивнула она, явно не собираясь отступать. – Пожалуй, ищешь, но понятия не имеешь, с чего начать.

Что это у нее на лице – усмешка или улыбка? И с какой стати она повторяет за мной каждое слово, будто перед ней безнадежный идиот?

– Нет. Просто подумал – приеду в Ноттингем, осмотрюсь…

Она помолчала, внимательно глядя на меня. А потом снова улыбнулась – но на этот раз по-доброму.

– Меня зовут Бет. – Она протянула мне руку. – А теперь слушай внимательно, Энтони. Я завсценой в Королевском театре[17] . Я знаю, что в Nottingham Playhouse сейчас позарез нужны руки – там ищут еще одного помощника завсценой. Понимаешь? Хорошо. Иди к служебному входу, найди вахтера Фрэнка и попроси его позвать Роя Баттерсби. Рой сейчас ставит «Мальчика Уинслоу»[18] . Скажи Фрэнку, что тебя прислала Бет из Королевского театра. Рой наверняка в мастерской – они там собирают декорации.

Я слушал очень внимательно. Но Бет решила убедиться, что до меня дошло.

– А теперь повтори, что я тебе сказала.

– Сказать Фрэнку, что Бет из Королевского театра прислала меня к Рэю Баттерсби.

– Не Рэю. Рою. Рой Баттерсби. Рой.

Она написала имя на клочке бумаги и вручила его мне.

Я поблагодарил ее, подхватил чемодан и поплелся обратно в Nottingham Playhouse.

Меня представили режиссеру – Рою Баттерсби. Он задал мне несколько вопросов и, уж не знаю почему, взял на должность помощника завсценой, а заодно дал роль брата в «Мальчике Уинслоу».

Помимо меня, помощниками завсценой были Рой Марсден и Валери Блэнд. Рой только-только окончил Королевскую академию драматического искусства, более известную как RADA[19] . Помощник режиссера Джанет спросила, где я остановился. Я признался, что пока нигде. Она поинтересовалась у Роя Марсдена, нет ли свободных комнат в его пансионе. Тот ответил, что да, в их доме как раз одна пустует.

И вот так – благодаря доброте женщины, которую я больше ни разу не видел, – у меня появились и работа, и крыша над головой.

Репетиции «Мальчика Уинслоу» начались через несколько дней. Затем мы отправились в автобусный тур по колледжам и школам. На сцене самого Nottingham Playhouse мы отыграли всего неделю.

Как-то раз Рой Марсден ни с того ни с сего поинтересовался, учился ли я где-нибудь актерскому мастерству. Я не понял, к чему он клонит. Тогда он спросил, слышал ли я что-нибудь о RADA.

– Нет, – ответил я.

– Я так и думал.

Он не стал миндальничать и рубанул с плеча. Прямо сказал, что я абсолютно неорганизован и выгляжу так, будто понятия не имею, что делаю на сцене. К тому моменту я уже привычно ушел в себя. Хуже всего была именно эта тревожная пустота – чувство, будто меня там, на сцене, попросту не существует. Я завяз. А для актера это самое гиблое дело.

Уж не знаю почему, но Марсден сам запросил для меня анкету в RADA и разузнал про осенние прослушивания. Он посоветовал мне заполнить бумаги, подготовить пару отрывков и пожелал удачи.

Мое время в Nottingham Playhouse подошло к концу. Я вернулся в Уэльс и в конце концов отправил документы в RADA. Через неделю пришел ответ. От меня требовалось подготовить два фрагмента: один из Шекспира, второй из современной драматургии. В середине июля я сел на поезд до Лондона, чтобы попытать счастья на прослушивании.

Я решил замахнуться на шекспировского Яго. Разбирать этот характер было безумно интересно – чудовище, но не огромное и пугающее, а тихое и неприметное. Такие мерзавцы никогда не смотрят тебе в глаза – и при этом видят тебя насквозь.

Что двигало Яго, почему он так жаждал уничтожить Отелло? Ревность? Зависть? Зависть – самое разъедающее из всех чувств. Не ревность. У ревности есть объект. Причина лежит вовне. А зависть гнездится глубоко внутри – как тихая, желчная, трусливая мертвечина. Я впервые ощутил, что способен понять истинные мотивы персонажа. И я был убежден: цель Яго – «честного малого» Яго – уничтожить всех и всё.

И чем усердней будет Дездемона, Тем меньше Мавр ей будет доверять. Так непорочность я представлю дегтем И сеть сплету из самой доброты, Чтоб их опутать всех.

Яго так же не в силах объяснить свою неодолимую тягу уничтожить Отелло и всех вокруг, как не способен описать бескрайнюю пустыню у себя внутри. В финальной сцене, обрушив на мир хаос, Яго отвечает на вопрос Отелло, зачем он это сделал:

Не спрашивайте. Вам довольно знать. Отныне впредь я не скажу ни слова.

Мне самому нравилось, как эти слова перекатываются у меня на языке. Я повторял их раз за разом.

Прослушивание назначили на середину июля – как раз на День взятия Бастилии, что я счел хорошим знаком. Оно должно было пройти в театре Ванбру при академии.

Я прибыл на лондонский вокзал Паддингтон и на метро добрался до Гудж-стрит в богемном районе Фицровия, где когда-то жил Бернард Шоу. Было 11:45, стоял теплый, солнечный день, пропитанный шумом и запахами Лондона. Я двинулся к театру Ванбру. План был безупречен: сначала прослушивание, а после – заскочить в паб Marlborough Arms и пропустить стаканчик.

Минут 20 спустя, отметившись у регистратора в униформе на главном входе RADA, я оказался за кулисами Ванбру.

На сцене какой-то актер безбожно переигрывал, декламируя монолог из «Генриха V». Каждую строчку он произносил так, словно в конце стоял жирный восклицательный знак.

Сегодня день святого Криспиана; Кто невредим домой вернется, тот Воспрянет духом, станет выше ростом При имени святого Криспиана [20] .

Под конец монолога он весьма сносно скопировал манеру Лоренса Оливье. Я мельком увидел этого парня, когда тот уходил за кулисы на противоположной стороне сцены. Парень лучился самоуверенностью.

И тут вернулась эта ненавистная трескотня в голове:«Какого черта ты сюда приперся? Совсем спятил? Сворачивай лавочку. В этом деле тебе ничего не светит. Ты никогда ничего не добьешься, потому что у тебя все валится из рук…»

Назвали мое имя. Я покосился на выход и всерьез подумал, не сбежать ли. Но вместо этого вздохнул, развернулся и шагнул на сцену. Зрительный зал тонул во мраке – лишь несколько ламп горели в центре партера.

Женский голос с нарочито аристократичным произношением попросил сообщить, какие отрывки я выбрал для прослушивания.

– «Монна Ванна» Метерлинка, – прошептал я. – И Яго из Шекспира.

– Простите, не расслышала. Какие отрывки?

– «Монна Ванна» Метерлинка!

– Метерлинк? Допустим. А шекспировский отрывок?

– «Отелло». Яго.

Она сделала какую-то пометку. По ее тону было ясно: особых надежд на мой счет она не питает.

– Спасибо, – сказала она. – Начинайте, когда будете готовы.

С Метерлинком все прошло гладко. Я вызубрил его так, что он стал частью меня.

Шепотки в зале. Я разобрал только одно слово: «Любопытно».

– Спасибо, мистер Хопкинс.

О, теперь я уже «мистер»! А это неплохой знак.

– А теперь – Шекспир. Что вы подготовили?

– Яго.

Она кивнула.

Я вдохнул, расслабился – и что-то щелкнуло в голове. Две разрозненные части моей души наконец-то слились воедино. Тревога, которую я испытывал буквально минуту назад, вдруг обернулась чем-то до боли знакомым и общечеловеческим. Я не уникален. Не я один зациклен на себе до одури. Каждый сталкивался с этой тревогой и внутренней пустотой. И Яго в том числе. Потому и творил то, что творил. Человеческое поведение лежит по ту сторону добра и зла. Ничто не делится строго на черное и белое. А потому я сыграю одного из самых жестоких шекспировских злодеев без единого намека на злой умысел.

Этот монолог – разговор с самим собой, то, что в драматургии называют солилоквий. Зрители уже знают дьявольский замысел Яго, так что сгущать краски и делать намеки больше ни к чему. Сыграть сцену тихо, в абсолютной неподвижности. Выбрать кого-то из зрителей и произнести первые строки, обращаясь прямо к нему. Без эмоций. Четко. Логично.

Там, на сцене, впервые в жизни я вдруг понял, как нужно играть дьявольского злодея. «Вот что по-настоящему ужасает, – подумал я. – Не буйство, а изложение плана с безупречной логикой; когда ты берешь каждого зрителя в зале, одного за другим, в сообщники, а затем, фраза за фразой, делишься с ними совершенно рациональными доводами в пользу чистого ужаса».

Кто смеет говорить, что я подлец? Когда совет мой честен и безвреден…

Я произнес это так тихо, как только мог, не переходя на шепот, – и в зале больше не раздалось ни звука.

Добравшись до конца монолога – «И сеть сплету из самой доброты, / Чтоб их опутать всех», – я поднял глаза в зал. На этот раз никаких шепотков. Вообще ни малейшей реакции. Ну и ладно. Да пошли они все к черту! Меня ждала выпивка. Я развернулся и ушел со сцены.

– Мистер Хопкинс! – прозвенел вдогонку все тот же аристократический голос. – Подождите!

Меня перехватила заведующая сценой.

– Вы куда? С вами хотят поговорить.

Я вернулся на сцену, но далеко от кулис отходить не стал. Из темноты зрительного зала на границу сценического света вышел мужчина.

– Куда торопитесь? На поезд опаздываете? – спросил он.

Голос у него был чуть глуховатый, будто звук застрял где-то в недрах его бежевого костюма. Во взгляде читалась насмешка, но вполне добродушная.

– Нет, – сказал я. – Просто подумал, что на этом всё.

Мужчина представился:

– Я Джон Ферналд, директор академии. Мы хотели бы уточнить ваши данные. Адресet cetera . Вы ведь из Уэльса? Я слышу акцент.

– Да, – ответил я. – Из Южного Уэльса.

– Восхитительно. Что ж, должен сказать, вы весьма хороши. Никогда не видел, чтобы образ Яго решали в подобном ключе. Восхитительно.

Типичный бодрый англичанин – «восхитительно» и все в таком духе. Из темноты появилась та самая женщина и тоже выразила одобрение. Ее звали Джудит Гик. Она преподавала в академии. Высокая, эффектная – настоящая дива из театрального мира Вест-Энда.

– Браво, – сказала она. – Было прямо жутковато.

Я оставил директору свои данные.

– Решение мы пришлем по почте, – сказал он.

В целом все выглядело обнадеживающе. Может, ветер и вправду переменился. Меня ведь не выставили за дверь. Но червячок сомнения по-прежнему копошился где-то на задворках сознания. Что ж, пора выпить пива в Marlborough Arms.

Паб был забит до отказа – дым, гул, обедающие клерки из соседних контор. Я узнал актера, который читал «Генриха V». Он стоял у перегородки, разделявшей паб на лаунж и основной зал. Осмелев, я похвалил его игру. Он поблагодарил. Звали его Джеффри Хатчингс. К нам подошел еще один молодой человек и представился: Алекс Генри, из Лидса, графство Йоркшир. Трое абитуриентов, полных надежд. Нализались мы изрядно.

Потом мы с Алексом за неимением лучшей идеи отправились в кинотеатр Pavilion на Пиккадилли – на какой-то дурацкий британский фарс «Ночь, когда нам досталась птица»[21] . Когда фильм закончился, Алекс пожелал мне удачи, и мы разошлись.

Я не сел на поезд до Уэльса. Вместо этого я устроился на парковой скамейке недалеко от Эджвер-роуд. Что-то неуловимо изменилось. Тот противный скрипучий голосок в голове, твердивший, что я ни на что не годен, наконец-то затих. Уж не знаю, что помогло – то ли выпитое пиво, то ли директорское «Восхитительно». Как бы то ни было, на той жесткой скамейке посреди города я проспал всю ночь как убитый.

Глава 9 Бродяга

Суббота, сентябрь, вторая половина дня, Grand Hotel.

Мы с дедом Йейтсом сидели в баре и пили – не за стойкой, а там, где публика поприличнее. Мне сравнялось 23. Я был молод и беспечен. Равнодушен ко всему. Меня ждали важные дела. Какие именно – бог весть, но в 23 года все кажется невероятно важным.

Мне было не по себе: я знал, что дед Йейтс болен. Я видел его осунувшееся лицо. Я знал, что он умрет; я это чувствовал. И сказал, что мне пора.

– Куда торопишься-то? – спросил он.

– Завтра уезжаю в Лондон.

– Да, знаю. Идешь в колледж, да?

Я разозлился.

– Это не колледж. Это RADA. Королевская академия драматического искусства.

– Прости. Конечно, RADA. Но, может, зайдешь ко мне? У меня отличная лондонская пикша.

Он подхватил хозяйственную сумку с соседнего табурета.

– Только что купил. Свежайшая. Подумал, тебе захочется – перед отъездом-то.

Дед как он есть – вечно талдычит про свою любимую лондонскую пикшу. Подмигивает, тычет в бок, сыплет байками о старых добрых временах. Вылитый Джо Гарджери из «Больших надежд»: «Все будет чудесно, Пип, дружище!»

Но у меня были более важные дела. Я вырос из этой детской чепухи. Зачем он со мной как с маленьким?

– Нет, мне надо бежать.

– Бабуля хотела тебе кое-что передать.

– Не могу. Надо бежать. Я же сказал.

Его это обидело.

– Ладно. Раз надо – значит надо.

Мы вышли из бара. На тротуаре у поворота на Оквуд-лейн он спросил еще раз:

– Точно не хочешь зайти? Бабуля хотела тебе кое-что передать.

Нет. Мне нужно было от него сбежать. Убраться куда подальше. Он посмотрел на меня, улыбнулся и пожал плечами.

– Ладно. Раз надо – так надо. Ну, бывай. Пиши хоть иногда.

Он протянул руку – костлявую, слабую. Я почувствовал, как он вложил мне в ладонь – вдавил в нее – какую-то бумажку. Десять шиллингов.

– Спасибо, – сказал я, думая только об одном:хоть бы он опять не завел про пикшу.

– Ну что ж, ступай. Удачи в колледже. Выпей за мое здоровье.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо за деньги.

Я зашагал прочь, к кинотеатру Plaza. Какое облегчение. Я обернулся и увидел его – моего немощного старого деда, застывшего на тротуаре. Он стоял с хозяйственной сумкой, из которой торчала эта дурацкая свежая пикша. Помахал мне. Я махнул в ответ. Меня ждали важные дела.

Больше я его не видел. Через несколько недель он умер. Рак легких.

Когда отец сообщил мне по телефону, я не мог вздохнуть. Пришлось наглухо перекрыть все чувства. Ни слез. Ни горя. Ничего. Слишком много боли. Когда тебе 23, на всё это нет времени.

Мать считала, что я стал для него заменой младшей дочери Дженни.

Как-то в детстве я сказал ему, что хочу стать бродягой. Он рассмеялся: «Бродягой? А почему бы и нет? Всего-то и нужно – нож да веревка. Иди на все четыре стороны. И улыбайся почаще».

В фильме «Нежное милосердие»[22] бродяга скитается по бескрайним пустынным равнинам Техаса. Он горький пьяница, конченый человек. Две ночи проводит в придорожном мотеле при заправке, там же ввязывается в драку. Наутро просит хозяйку, молодую вдову, дать ему какую-нибудь работу за пару долларов. Обещает не пить. Вдова соглашается, и он понемногу начинает обживаться. У нее маленький сын Сонни. Муж погиб во Вьетнаме. Бродяга работает, к выпивке не притрагивается и через какое-то время женится на той самой вдове. Все вроде бы налаживается – пока не случается беда. Его 18-летняя дочь от первого брака погибает в автокатастрофе на севере Луизианы.

Ближе к финалу фильма есть одна сцена. Он работает граблями. Женщина – его новая жена – спрашивает, все ли нормально. А он не может понять, почему у него – никчемного бродяги, пьяницы, от которого одни проблемы, – все наладилось, а его невинная дочь погибла? Почему? Почему? Ответа нет. Великий актер Роберт Дюваль играет эту сцену с разрывающей сердце простотой: «Понимаешь, я не доверяю счастью. Никогда не доверял и доверять не собираюсь».

Я часто думаю: почему я ушел в тот субботний день? Я ведь знал, что мой дед – самый добрый человек из всех, кого я знал, – умирает. Но я ушел. Я не мог вынести горя. Запер его внутри на замок. Зачем вообще к кому-то привязываться? Все равно это всегда кончается слезами.

В том же месяце, в сентябре 1961-го, я стал студентом RADA. Первые дни были полны неразберихи. Нужно было ходить на занятия – дисциплины назывались «психология движения», «голос и речь» и так далее. Я учился фехтовать и танцевать, мне ставили дикцию. Я таскал с собой по всему Лондону «Мою жизнь в искусстве»[23] Станиславского как Библию.

Система Станиславского, которую он разработал в начале века, требовала от актера искать внутренние мотивы для выполнения конкретной задачи. Руководствуясь этой системой, мы, актеры, должны были копаться в собственных воспоминаниях и задавать себе семь вопросов о каждом персонаже. Кто я? Где я? Когда это происходит? Чего я хочу? Почему я этого хочу? Как я этого добьюсь? Что мне нужно преодолеть?

Согласно одной из трактовок – той, которую называют «Метод»[24] , – система включала четыре процесса: расслабление, концентрацию внимания, воображение и эмоциональную память. Я так и не погрузился в «Метод» с головой – в том смысле, чтобы весь день напролет не выходить из образа, – но эта концепция меня зацепила. В итоге я выбросил на помойку многое из того, чему учился годами, и выработал собственные приемы. Но образование дало мне дисциплину, которой так не хватало, и понимание того, как подходить к тексту со всей серьезностью.

Ута Хаген[25] всегда говорила: «Когда пересекаешь сцену, убедись, что у тебя есть осязаемая цель. Двигайся не просто так, а ради чего-то – чтобы взять стакан, накинуть пальто. Ни одно движение не должно быть бессмысленным». Станиславский говорил о задаче, сверхзадаче и сопротивлении. Сверхзадача Гамлета – отомстить за отца. Сопротивление – в том, что его разъедают сомнения. Все эти подходы к осмыслению текста могут пригодиться актеру при подготовке, но в конечном счете ты должен сам найти свой подход к роли.

Со временем я выработал собственный метод заучивания реплик. Главное – перечитывать материал снова и снова, сотни раз, делая пометки на полях по мере запоминания. Как только страница выучена назубок, она получает звездочку. Не сомневаюсь, со стороны эти каракули выглядят как бред сумасшедшего – но, уверяю, за ними стоит очень четкая система, и она работает.

В RADA я на ходу выстраивал свой метод и нащупывал свой путь. Каждое утро садился на поезд рядом с моим тогдашним обиталищем – квартиркой в полуподвале высокого эдвардианского дома на Уэстборн-Гроув. Дом принадлежал Марджори и Фрэнку Уильямсам. Пожилой кокни, отец Марджори – «старый хрыч», как называл тестя Фрэнк, – приезжал из Уайтчепела на воскресный обед, обычно ростбиф с овощами.

В одно из таких воскресений Марджори позвала к столу и меня. С чего бы? Думаю, ей просто стало меня жалко – из-за моего голодного вида. Она сказала, что я неважно выгляжу. Я ответил, что все в порядке. Соврал, конечно: я был голоден. Не то чтобы умирал с голодухи, но есть хотелось. Большую часть денег я спускал в пабах, а потом частенько подумывал забраться в продуктовую лавку и стащить что-нибудь съестное. Так или иначе, в то хмурое воскресенье меня пригласили отобедать со старым хрычом Альбертом. Незадолго до того он овдовел. Сидел за столом неестественно прямо, не сняв матерчатой кепки. И, похоже, давно не мылся. Я протянул ему руку, но он только смерил меня ледяным взглядом выцветших голубых глаз. И спросил, какого черта я делаю в Лондоне.

У меня не хватило духу признаться, что я собираюсь стать актером. Промямлил что-то про учебу. По-моему, он даже не расслышал.

– Ты ведь уже взрослый, сынок, небось помнишь последнюю заварушку? – спросил он.

Дочь одернула его:

– Пап, ну не начинай опять про войну.

– А чего не начинать-то? Вы, молодые, жили как у Христа за пазухой. Все до единого!

Боевой был старикан, мать его. Марджори ушла на кухню готовить обед.

Фрэнк вышел за ней: то ли решил помочь, то ли нашел повод ретироваться. А старику только того и надо было – он тут же принялся потчевать меня своими байками:

– Я ж на Марне был. В этой мясорубке – ну, знаешь, воронки, грязюка, гниющие трупы…

«Ну, началось веселье», – подумал я.

А он завел про пулеметный огонь, про ужас смерти.

– Я же был совсем мальцом, – говорил он. – Сопляк сопляком, и боялся до усрачки. Снаряды рвутся, пулеметы строчат. От ужаса прямо столбенеешь. А одна ночка была прямо адовой. Полыхало так, что небо светилось как днем. И тут я вдруг хватаю винтовку и бегу. За дезертирство могли и к стенке поставить. Но я вскочил и понесся, как заяц. Далеко не убежал. Свалился в воронку, полную грязи. В этой жиже тонули – многие мои ребята так и сгинули. Ну вот, лежу я там. Сопляк сопляком. И вдруг замечаю, что в воронке я не один. Ракета вспыхивает – а потом снова темень. Гляжу – парень, чуть постарше меня. Фриц. У него винтовка, у меня винтовка. Оба трясемся. Я не знаю, что делать. А потом этот молодой фриц лезет в карман своей шинели, достает что-то и протягивает мне. Я взял – а его уже нет, пропал. Оказалось – он мне фотокарточку дал. Утром, когда рассвело, я ее разглядел: видно, жена этого бедолаги и маленькая дочка. Вся эта долбаная заваруха потом кончилась, а карточку я еще много лет хранил. Бог знает, кто он был, кто была его жена и та девчушка. Он был такой же, как я. Я годами бесился. Столько загубленных жизней… И ради чего? Потом я еще в госпитале валялся. Нас, целую ораву – человек 50–60, пригласили в Букингемский дворец. Не за медалями, нет – на встречу с королем и старой королевой Мэри. Собрали нас всех, значит, на дворцовой лужайке. А мы же все покалеченные. Мне еще повезло – только в ногах осколки. Ждали мы, ждали, а к нам так никто и не вышел. Ни король, никто. Больно занят, говорит нам эквери в мундире – личный помощник короля. Сует каждому какой-то пергамент. Его Величество, мол, поручил передать свою наисердечнейшую благодарность. Свою писульку я выкинул в Темзу с моста Ватерлоо. Вот тебе и вся воинская слава. Но того парня, фрица, я не забуду никогда.

Такие люди намертво врезались мне в память. Теперь я думаю: может, именно то, что я слушал их так жадно, без всякого усилия запоминая слова и интонации, и помогло мне потом сыграть столько разных персонажей. Когда раз за разом повторяешь текст, слова оседают где-то в глубине и становятся частью подсознания. Заучивание текста – это, конечно, труд, но в нем есть и своя магия.

В RADA я проучился два года, с 1961-го по 1963-й. Когда я поступил, там были весьма заметные студенты: Джон Хёрт, Иэн Макшейн, Дэвид Уорнер, Саймон Уорд. Но история повторялась: я не мог вписаться. Пытался было, но отчужденность словно держала меня под стеклянным колпаком. Я помалкивал и замыкался в себе. У меня был собственный тайный план. Я знал: стоит только раскрыть свои сокровенные мечты – и они тут же рассыплются в прах. Держи рот на замке. Так учил меня дед, Фред Йейтс. А еще замыкаться в себе помогала выпивка. Алкоголь начинал подчинять себе мою жизнь, и меня это вполне устраивало. Он помогал мне вживаться в роль одиночки, которую я так старательно играл.

Из-за этого добровольного затворничества я почти полностью пропустил все радостное безумие лондонских 1960-х. Бурлящие шестидесятые, свингующий Лондон, рождение The Beatles и The Rolling Stones, Карнаби-стрит[26] , девочки-куколки в мини – все это прошло мимо меня, как в тумане. Это было время свободной любви, коротких юбок и политических маршей, время, когда Соединенное Королевство стремительно – и вопреки всему – превращалось в самое модное место на земле. Веселье, веселье и еще раз веселье. А я не уловил ни проблеска этого праздника, хоть до него было рукой подать. С тем же успехом все это могло происходить на Луне.

Мне нравилось просто слоняться по городу. Эджвер-роуд. Марбл-Арч. Гайд-парк. Напротив отеля Dorchester в Мейфэре, где обычно останавливались Бертон и Тейлор[27] , стояла парковая скамейка. Я садился на нее и представлял, как вхожу через вращающуюся дверь.

«Ключ, пожалуйста, – говорил я мысленно. –Однажды, – думал я, –в один прекрасный день» .

На всю эту возню со свободной любовью у меня не было времени. Я предпочитал общество мелких лавочников. Был там такой Джорджи Деннис – кокни до мозга костей, явно родившийся в пределах слышимости колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу на лондонской Чипсайд. У Джорджа был свой цветочный магазинчик на Ватерлоо-роуд, напротив театра Old Vic. Я частенько к нему заглядывал, и он поил меня чаем.

Как-то раз Джордж рассказал мне историю про Ричарда Бертона – тех времен, когда тот играл Гамлета.

– Да-да, мне его прям жалко становилось, – говорил Джордж. – Сделаю ему, бывало, чайку хорошего и бутерброд с сыром, здоровый такой. Спрашиваю, мол, с деньгами-то у тебя как? Я б ему и пару фунтов подкинул, чего уж там. И вот однажды Ричард мне и говорит: «Слышь, Джорджи, дай-ка я тебе кой-чего покажу». Выводит меня за дверь и показывает через дорогу, на Old Vic. «Вишь серый Jag, Джорджи? Вон там? Моя красавица. Пять тыщ за нее отвалил. Как-нить прокачу тебя с ветерком». До чего ж приятный был человек. А теперь живет с этой, как ее там?.. Как ее звать-то?

– Элизабет Тейлор.

– Во, точняк. Хотя, знаешь, мне нравилась Сибил, первая его жена. До чего ж приятная была. До чего ж приятная. А нынче у них у всех – трах-бах и до скорого. Это Голливуд его попортил. Вот так оно теперь-то. Эти новые ребята, The Beatles там всякие… Девки визжат. Моя покойная мамаша в гробу бы перевернулась.

Я снимал квартирку на Рэндольф-Террас. Тридцать шиллингов в неделю. Последний этаж. Голые стены, спартанский минимум. Мне нравилось. Газовый камин, крохотный закуток под кухню. Правда, я никогда не готовил. Завтракал где-нибудь неподалеку от Old Vic. И пока вокруг меня стиляги гоняли на своих мотороллерах Vespa, парни щеголяли в костюмах на заказ, девчонки – в мини-юбках и сапожках, я заявлялся в театр в промокших ботинках и отсыревшей одежде. Дешевый пиджак, вельветовые штаны, галстук из Marks & Spencer, белая нейлоновая рубашка. Во мне не было ни грамма шика.

Подружек я время от времени заводил. Но ничего серьезного – сошлись и разбежались. Даже имен их не помню. Первой настоящей любовью стала однокурсница из RADA, родом из Спокана, штат Вашингтон. Само название этого города звучало для меня тогда экзотически – как тропический курорт:Спо-кан, Ва-шинг-тон . С тем же успехом это мог быть Эльдорадо. В 1962-м мы встречались полгода, потом она уехала домой на рождественские каникулы, а когда вернулась – бросила меня. Мне было 25, и я решил:все, больше никого не полюблю. Слишком больно.

Я воображал себя Аланом Лэддом из «Шейна» – вестерна, вышедшего за несколько лет до того. Герой уезжает верхом в вайомингскую пустыню, а мальчишка кричит ему вслед: «Вернись, Шейн!» Я возвращаться не собирался. Я поклялся, что отныне буду сам по себе, в гордом одиночестве на просторах бескрайнего, пустынного Запада.

Я с головой ушел в учебу. Научился играть наперекор тексту – произносить грустный монолог с легким оптимизмом или придавать вес ничего не значащим репликам. Сбавить обороты всегда успеешь, а вот почувствовать свой диапазон – полезно. И я уверовал: все должно быть мощным и полнокровным. Никакого бормотания под нос. Просто бей наотмашь. Потом, если захочешь, смягчишь. Актерская игра – это процесс отсечения, обнажения, поиска и отбрасывания лишнего. Начинаешь на пике – и постепенно счищаешь шелуху, выдираешь сорняки, пока не доберешься до той обнаженной сути, которая кажется единственно верной.

В RADA некоторое время преподавали два великих педагога – шведский танцовщик Ят Мальмгрен и Кристофер Феттес, родившийся в Эдинбургском замке. Впоследствии они основали Лондонский драматический центр. От них я узнал о теории движения, которую Михаил Чехов называл концепцией психологического жеста: она опиралась на идеи Рудольфа Лабана[28] и Станиславского. Суть была в том, чтобы найти движение, позволяющее воплотить персонажа, например ссутулиться, чтобы передать уход в глухую защиту, или, наоборот, выпятить грудь, демонстрируя уверенность.

Мальмгрен и Феттес были не самыми добродушными преподавателями. Настоящие надсмотрщики, беспощадные в своей критике – могли запросто разнести тебя в пух и прах. Но меня к ним тянуло. Я впитывал их технику молниеносно. Кажется, в то время я был единственным студентом, желающим ее впитывать. RADA была классической академией, зацикленной на идеальной технике, и многие студенты считали все эти психологические штучки полным бредом. А я, наоборот, начал внимательнее прислушиваться к собственным ощущениям – прошлым и настоящим – и следить за тем, как движется мое тело.

Когда я поступил в RADA, мне с ходу поставили диагноз «тяжелое движение» – так это у них называлось. Двигался я соответственно – ни дать ни взять валлийский регбист. Ят сказал – с сильным шведским акцентом, из-за которого любой его совет звучал как медицинский вердикт:

– Тебе надо вырабатывать более интровертную нервную систему. Иначе станешь экстравертом, а это очень скучно.

Я подумал:«Что за хрень он несет?» Но постепенно начал развивать в себе внутреннюю тишину и самоощущение – то, что он и призывал нас выносить на сцену.

Погружение в сценарий напоминало мне перебор камней на булыжной мостовой: поднять один, изучить, положить точно на место. И только потом окинуть взглядом всю дорогу, уже зная каждый ее дюйм. Лишь тогда ты пройдешь по этому маршруту в любую погоду, даже с закрытыми глазами.

Байки того старикана из пансиона о Второй мировой всколыхнули во мне детские воспоминания об этой, как он выразился, «заварушке».

В июне 1944-го – то было идиллическое лето, полное звуков и палящего зноя, – недалеко от нас, в замке Маргам, расквартировали американских офицеров; они готовились к высадке в Нормандии. Их пятнистые машины то и дело с ревом проносились мимо нашего школьного двора. Как-то утром мы, дети, играли на улице возле школы, и солдат из проезжавшего грузовика что-то нам крикнул. Он швырнул во двор бумажный сверток, но на площадке дежурила мисс Хамфрис, учительница четвертого класса, и она успела его перехватить. Мы так и не узнали, что было внутри – скорее всего, жвачка и сладости.

В один теплый воскресный вечер летом того же 1944-го мы с родителями отправились на прогулку к замку. Они шли по тропинке, вглядываясь в заросли, – искали соловья, чье пение раздавалось где-то совсем рядом. А я гонял взад-вперед по узкой дорожке на своем трехколесном велосипедике – знаете, один из тех детских велосипедов, где педали прикручены прямо к переднему колесу. Его смастерил для меня дед из деревяшек и всякого металлолома. Колеса он обтянул длинными полосками резины, а раму выкрасил в ярко-красный цвет.

Навстречу нам неспешно шли двое солдат. Когда они поравнялись с нами, один из них – высокий, здоровенный детина – спросил у отца дорогу. Им нужно в Суонси, объяснили они. Можно ли еще успеть на автобус? А если на автобус они уже опоздали, нельзя ли где-нибудь раздобыть лошадей?

Мы узнали, что их зовут лейтенант Куни и капитан Дерр, и родители, обсудив с ними возможные маршруты, пригласили обоих на воскресный обед на следующей неделе. В те суровые дни британским семьям настоятельно советовали принимать у себя американских солдат – в духе гостеприимства, взаимовыручки и дружбы. Те из них, кому посчастливилось вернуться домой в Америку, потом нередко присылали приютившим их британцам продуктовые посылки.

Лейтенант Куни обернулся к часовому, лениво привалившемуся к караульной будке, и крикнул:

– Эй, солдат, карандаш есть?

Тот пошарил по карманам куртки.

– А то, – сказал он и перекинул карандаш Куни.

Британцы посмеивались над расхлябанностью американских солдат и говорили, что у них «чересчур много денег, они чересчур много думают о сексе, и вообще их тут чересчур много». В американцах не было и тени официоза – разительный контраст с удушающей чопорностью британской армии. Куни просто поставил ногу на переднее колесо моего велосипеда, пристроил на колене куцый блокнотик и принялся записывать наш адрес. Он глянул на меня и подмигнул:

– Отличная у тебя тачка, парень.

В следующее воскресенье я услышал, как подъехал джип, и очень надеялся, что все соседские дети это тоже видят – особенно Питер Джонс из соседнего дома и Питер Мюррей из дома напротив. Я лежал на полу в гостиной и рисовал черным и красным карандашами британские и американские бомбардировщики, громящие Германию, и немецкие истребители, которые падают с неба, охваченные шлейфом пламени из красных штрихов.

Скрипнула калитка, потом раздался стук в дверь. Отец открыл, и из коридора донеслось:

– Привет честной компании!

Так капитан Дерр здоровался каждый раз, когда заходил к нам в гости, – а в последующие недели он заходил часто.

Затем последовал вопрос:

– А где пацан?

Дверь в гостиную распахнулась, и они вошли.

– Ну-ка встань и поздоровайся! – велела мать. – Не будь невежей.

Техасец Куни ее успокоил:

– Да ладно, все нормально. Пусть лежит.

А Дерр, парень из Орегона, присел передо мной на корточки и положил на пол ярко-красный носовой платок в белый горошек. Развязал его – и оттуда высыпались стеклянные шарики-марблс, целая дюжина. Таких красивых я в жизни не видел – ярко-желтые и зеленые, густо-синие и красные, оранжевые, фиолетовые, лиловые.

– Ну, скажи спасибо, – сказала мать. – Какая прелесть, правда? Поблагодари как следует.

Они заглядывали к нам еще не раз – иногда вдвоем, иногда поодиночке. Дерр научил меня правильно играть в марблс и делать крученый бросок – он называл это «твистер».

Как-то вечером Дерр зашел к нам, и мне разрешили лечь попозже. Он сидел в кресле с чашкой чая, а я лежал на диване между отцом и матерью. Меня уже клонило в сон, и их голоса доносились до меня откуда-то издалека – то наплывали, то отдалялись, растворяясь в дреме.

Я услышал, как отец сказал про Куни:

– Мрачный он какой-то, да? Иной раз слова из него не вытянешь. Не поймешь, что у него на уме.

Дерр ответил:

– Он до смерти боится, что больше никогда не увидит жену и маленького сына. Ему кажется, что он не вернется домой.

Отец спросил, не гложет ли Дерра тот же страх.

– Ну да, конечно, я тоже боюсь. У меня ведь тоже жена и два малыша. Одному пять, другому три. Говорят, скоро начнется что-то серьезное… Наверное… Не знаю, не могу говорить. Будет крупная заварушка, видимо. Где-то. Стараюсь держаться бодрячком, натягивать улыбку. Иначе просто свихнешься. Да всем страшно.

В полудреме перед моими глазами возникали бельевые веревки на задних дворах Уэрн-роуд, и я представлял, как Дерр говорит все это, лежа под белыми простынями, которые полощутся на ветру, и смотрит в ярко-голубое небо.

Еще несколько дней я ломал голову над тем, что же за «крупная заварушка» их ждет. Я видел Джеймса Кэгни и Хамфри Богарта в грандиозной перестрелке в финале «Парня из Оклахомы»[29] , и это тоже перемешивалось со всем остальным, всплывая и исчезая в сумеречном полусне.

Через несколько дней калитку нашего дома открыли Куни, Дерр и еще один молодой солдат. Они увидели меня на велосипеде у окна гостиной. Дерр гаркнул свое «Привет честной компании!». Они вошли в дом, минут через 10 вышли – а следом мои мать и отец. Все пожали друг другу руки, и солдаты двинулись к выходу. Тут Куни обернулся ко мне и сказал:

– Води аккуратнее свою тачку, парень, и береги себя. Мы скоро выступаем, так что просто зашли попрощаться и сказать спасибо.

Они сели в джип, помахали нам и укатили. Мы с родителями стояли у калитки и смотрели, как машина исчезает за поворотом на Сталлкорт-роуд, в самом конце нашей улицы.

Вскоре после этого мы наткнулись на американских солдат в прелестном курортном городке Порткоул на побережье Южного Уэльса – они разминировали территорию. Командовали: «Так, все назад!» Потом: бум, бабах! И тогда они говорили: «Порядок, продолжаем». Я оторваться не мог. Часами готов был стоять и смотреть, как эти парни работают.

Наш сосед Берт Джон и отец снесли часть садовой стены – чтобы Берт с женой Клэр в случае чего могли быстрее добежать до нашего маленького бомбоубежища. Целую неделю они вдвоем копали глубокую яму в дальнем конце сада, прямо у стены, за которой начинался сад школьного учителя мистера Томаса. Мистер Томас начал было возмущаться, но отец велел ему отвалить и не совать нос не в свое дело. Над ямой Берт с отцом дугой уложили три П-образных листа гофрированной стали, строго по инструкции из брошюры Военного министерства «Построй убежище сам». Такие укрытия назывались убежищами Андерсона, в честь довоенного министра внутренних дел. Строились они, конечно, легко, но при прямом попадании немецкой бомбы толку от них было бы немного.

Когда конструкция была готова и закреплена, Берт с отцом накидали сверху на гофрированную крышу куски дерна и расставили сверху несколько цветочных горшков. Иногда по ночам родители укладывали меня спать с собой, между ними. И когда начинали выть сирены, отец хватал меня в охапку и тащил по садовой дорожке к нашему андерсоновскому чуду инженерной мысли. Там к нам присоединялись мистер и миссис Джон с дочкой Мэри и собакой по кличке Спот. Оказавшись внутри, Берт зажигал керосиновую лампу, и мы сидели, притиснувшись друг к другу, и ждали отбоя.

Иногда по дерновой крыше барабанили осколки зенитных снарядов или шрапнель. Сирены включали, когда бомбардировщики люфтваффе шли на цель. В Порт-Толботе располагались доки и сталелитейный завод, которые вполне могли заинтересовать немецкое командование, но нас так ни разу и не бомбили. И все же кузен моей мамы, Берт Уильямс, погиб – он служил в авиации Королевских военно-морских сил. А тяжелый гул немецких бомбардировщиков над головой мы слышали частенько.

В 1941 году люфтваффе разбомбило Суонси – родной город поэта Дилана Томаса. Погибло 250 человек. В следующее воскресенье отец повез нас туда – посмотреть, что стало с городом. Мы видели змеящиеся по улицам пожарные шланги, развороченные здания и разбросанную по тротуарам мебель.

Я был слишком мал, чтобы осознать весь ужас войны, но меня будили сирены воздушной тревоги, я видел Гитлера в кинохронике, а однажды слышал его голос по хрипящему радиоприемнику – то была прямая трансляция из Берлина.

Один из отцовских приятелей, мистер Риджуэлл из Нита, что в нескольких милях от Порт-Толбота, работал в компании United Yeast, производившей дрожжи. Почему-то он ко мне привязался. Как-то раз, шутки ради, он спросил, что бы я сделал с Гитлером, если бы его встретил. Восседая на столе для замеса теста в нашей пекарне, я заявил: «Шею бы ему свернул!» – и изобразил руками, как душу его.

Мистер Риджуэлл разразился аплодисментами и в награду выдал мне леденец.

Примерно тогда же отец возил хлеб в итальянскую лавку в Маргаме – чайную Конти. Мистер и миссис Конти перебрались в Уэльс еще в 1930-х и открыли маленькое заведение – продавали чай и итальянскую выпечку. И вот в один прекрасный день какие-то твердолобые соседи решили, что мистер и миссис Конти – враги, и взялись отравлять им жизнь. Эти безмозглые идиоты намалевали на витринах: «Убирайтесь в свою Италию! Вон отсюда!»

Проезжая мимо по своему обычному маршруту, отец увидел вандалов, которые как раз громили лавку. Он выскочил из фургона и налетел на них: «Я же вас всех знаю! Чертовы лицемеры! Эти люди ничего вам не сделали!»

По долгу службы отец был обязан и дальше возить хлеб семьям погромщиков – и развозил, но делал это с нескрываемым презрением. Больше ни с кем из них он не обмолвился ни словом.

Мужа моей тети Лорны, дядю Билли, призвали в Королевский наблюдательный корпус[30] – как и моего отца. Их вклад в военные действия заключался в обнаружении и отслеживании самолетов – британских и немецких – и передаче данных в штаб в Кардиффе. Я научился распознавать бомбардировщик Junkers 88, британский Lancaster, легкий бомбардировщик Mosquito и громадную американскую «Летающую крепость» – B–17. Иногда по воскресеньям, после обеда, меня брали на наблюдательный пост.

«Сегодня ночью Ливерпулю достанется», – сказал как-то отец. Он купил мне бинокль. И когда в небе не было самолетов, я рассматривал в него луну.

Я был совсем маленьким, но чувствовал, что эти голоса войны проникают в меня, что-то меняют внутри. Я часами просиживал у приемника. Мы обожали сатирическую передачу BBC «Это снова он»[31] с Томми Хэндли – она высмеивала тяготы военного времени и бюрократию. «Томми не дает нам свихнуться», – говорили люди. Отец вечно крутил ручку настройки приемника – не выносил пауз между передачами.

Я слушал трансляции с Нюрнбергского процесса. На скамье подсудимых сидели люди из ближайшего окружения Гитлера: Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп и другие. Я жадно ловил новости о поимке и аресте Уильяма Джойса – предателя-американца, известного как Лорд Хо-Хо, который начинал каждый свой эфир словами: «Говорит Германия. Говорит Германия». Его судили и казнили.

Однажды мать вернулась домой, а я встретил ее новостью:

– Геринг покончил с собой в тюрьме. Принял цианистый калий, чтобы не попасть в петлю.

– Господи, откуда ты это знаешь? – ахнула она. – Ужас какой! Девять лет ребенку. Тебе ни к чему слушать новости.

Но меня завораживало все – и сами события, и голоса дикторов, которые о них рассказывали. По воскресеньям я слушал программу Джин Меткалф[32] : «Добрый день, дорогие слушатели. У микрофона Джин Меткалф, и мы начинаем очередную трансляцию ваших любимых семейных мелодий на радиоволне Британских вооруженных сил. "С песней в сердце"[33] , Роджерс и Харт».

В кинотеатрах выпуски хроники British Movietone News создавали у всех ощущение причастности к происходящему: рев фанфар и голоса знаменитых комментаторов – Лесли Митчелла, Джеффри Самнера, Дональда Грея и Хью Томаса, – чеканивших свежие сводки. Эти безупречно британские интонации навсегда врезались мне в память.

Как и ощущение нависшей угрозы. Миллионы людей были уничтожены. Один только Советский Союз потерял 24 миллиона человек. Вся Европа лежала в руинах. А потом, в мае 1945-го, все кончилось. Когда была объявлена победа, отец с дядей Билли всю ночь запускали фейерверки, ракеты и сигнальные шашки. Воздух пропитался запахом бездымного пороха. На улицах устраивали гуляния: жгли костры, выставляли длинные дощатые столы с лимонадом и бланманже для детворы. Отец взял меня с собой в Лондон. Мы остановились в отеле Regent Palace и обнаружили, что он битком набит шумными американскими солдатами – одни ждали отправки домой, другие со страхом готовились к переброске на Тихий океан, воевать с Японией.

(Вскоре после Дня Победы теплым воскресным днем возле паба в Ньюнхеме, что в графстве Глостершир, мы – мама, папа, мамины родители и я – устроили небольшой пикник: раскисшие сэндвичи с листочками салата, термос теплого чая с молоком. Отец и дед прислонились к машине, поставив свои кружки с пивом из паба прямо на крышу. И я услышал, как дед зачитывает вслух заголовок изDaily Express : на Японию сбросили атомные бомбы.)

А потом как-то в июне 1945 года мы с матерью возвращались в Маргам на двухэтажном автобусе. Дождь лил как из ведра. На остановке у кинотеатра Plaza в автобус зашел американский солдат. Поверх формы на нем был накинут непромокаемый плащ. Он забросил тяжелый вещмешок на боковое сиденье и сел напротив нас. Кондукторша Мэрион – мы, школьники, отлично ее знали – подошла взять плату за проезд: шесть пенсов. Солдат никак не мог разобраться в британских монетах и просто протянул ей горсть мелочи на ладони.

– До почты в Маргаме, пожалуйста. Оттуда ведь можно к замку пройти?

– Простите, но мы туда не доезжаем, – сказала Мэрион. – И можете не платить.

– Не хотите ли зайти к нам? – предложила мать. – Муж вернется к пяти, он подбросит вас до Касл-Драйв.

Солдат пошел с нами. Плащ он повесил на вешалку в прихожей. Мать заварила ему чаю и усадила в отцовское кожаное кресло. Когда отец вернулся домой, солдат представился:

– Здравствуйте, меня зовут Сэм Аррут. Ваша жена угостила меня чаем. Мне нужно явиться в замок Маргам.

Мы узнали, что задача Сэма – собирать солдатские жетоны и вести учет убитых и раненых, чтобы поддерживать порядок в учете. Отец спросил его о танковой бригаде, к которой были прикомандированы Куни и Дерр во время Арденнской операции[34] .

Сэм постарался сообщить эту новость это как можно мягче.

– Их просто смели. Скорее всего, они не вернулись.

Они не вернулись. Какая трагедия. Какая бессмыслица. Потом пришло короткое письмо от миссис Куни: «Спасибо вам за ваше гостеприимство».

Те дни были насквозь пропитаны горечью потерь и голосом Веры Линн – «Мы встретимся снова» и «Когда огни зажгутся вновь»[35] .

Мало-помалу жизнь вернулась в привычное русло, потянулись блеклые серые будни послевоенного времени. В 1946-м отец принял управление пекарней у деда, и они поменялись жильем. Дедушка Хопкинс и бабушка – мы звали ее Нянюшкой – переехали в наш дом в Маргаме, а мы заняли их жилье в центре Порт-Толбота. Пекарня располагалась на заднем дворе – массивная глыба из серого камня и красного кирпича. Небо здесь всегда было серым.

Я тосковал по пригороду Маргама, где жил с самого рождения в канун нового 1937 года. Маргам веками оставался сельской глушью – краем пастбищ и вересковых пустошей. Здесь находилось цистерцианское аббатство, основанное в 1147 году. Перед каждым домом был палисадник, скрытый за каменной оградой с решеткой или за живой изгородью из бирючины. Родители купили наш дом на Верн-роуд всего за £250. Мы жили в одном конце улицы, в доме 77, а сестра отца Мириам с мужем, дядей Джеком, – в другом, в доме 39. На соседней улице, Брэкен-роуд, в доме 12, жили тетя Лорна и дядя Билли.

По воскресеньям мать с отцом брали меня гулять – мы бродили по окрестным паркам, по полям, по лесам до Касл-драйв. Вместе с отцом я собирал ежевику на Стар-Лейн, заходя все дальше в сторону долины Бромбил. Но стоило нам переехать в город, в Порт-Толбот, как я почувствовал себя отрезанным от всего, что знал, хотя уехали мы не так уж далеко. Я мечтал вернуться в Маргам, а если не получится – уехать куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Во время отпуска в 1947 году мы открыли для себя деревушку Уиллерси в графстве Глостершир. Это были пасторальные места, словно из стихотворения Джона Бетжемена[36] . Отец вез нас на машине – мою мать, ее родителей и меня (я сидел на заднем сиденье, кое-как втиснувшись между бабушкой и матерью). Время едва перевалило за полдень воскресенья, а следующий понедельник был нерабочим (первый понедельник августа – традиционный британский выходной). Мы свернули на парковку отеля Lygon Arms в деревне Бродвей. Мать наготовила сэндвичей с огурцом, которые я терпеть не мог – меня от них буквально выворачивало. Послеполуденный час казался аркадским сном: странная тишина и далекий гул голосов. Безвременье. Отец с дедом зашли в бар за пивом и принесли его к машине. Дед всегда давал мне глотнуть из своей кружки.

Бабуля возмутилась, что он приучает меня к спиртному: «Хочешь, чтоб он спился, как твой братец Джим?»

Я услышал, как церковные часы пробили час дня. Мы просидели в машине целый час. Потом отец сказал:

– Пора назад.

Тишина.

Дед предложил осмотреть окрестности.

– Куда спешить-то?

Мы выехали из Бродвея и катили мимо полей и лугов, пока не добрались до котсуолдской деревушки Уиллерси. У меня возникло чувство, будто я здесь уже бывал. Откуда-то знал это место. Странное ощущение. Отец припарковал машину у деревенского пруда. В конце дороги стоял дом. Напротив – гостиница New Inn. В ней тоже было что-то знакомое. В саду висела табличка: «Комнаты с завтраком».

И вдруг я попросил: а можно мы тут переночуем? Отец удивился.

– Ты хочешь здесь остаться?

– Да.

Дед сказал:

– А почему бы и нет? Давайте узнаем, есть ли свободные номера.

У них нашлись две спальни. Мы остались на ночь. А наутро произошло главное событие. Отец сказал бабушке с дедом:

– А оставайтесь-ка здесь на недельку. Мы съездим в Уэльс, а в следующее воскресенье за вами вернемся.

Так прошли наши первые каникулы на той ферме. Хозяевами были мистер и миссис Инголлс – оба тихие, неразговорчивые. Миссис Инголлс стирала белье в огромном медном тазу.

У них работали трое пленных немцев: убирали двор и кормили двух свиней в деревянном загоне. Один из них, рыжий парень лет 20 из Дюссельдорфа, учил меня поднимать тяжести – самодельную штангу из скрепленных железок.

– Теперь будешь сильный, ja?

Я провел на той ферме два лета с бабушкой и дедом. Военные песни Веры Линн до сих пор звучат у меня в голове.

«…Я знаю – мы встретимся снова, в какой-нибудь солнечный день».

Глава 10 Хитрый валлийский лис

Перед выпуском из RADA я спросил своего преподавателя Кристофера Феттеса:

– Что мне делать дальше?

– Учиться на опыте, – ответил он. – Просто продолжай учиться. Не забивай себе голову лишним – делай свое дело. Пойми, совершенства не достичь. Просто старайся изо всех сил.

Я принял его слова близко к сердцу – и как актер, и как человек. И по сей день я верю в движение вперед. «Надо просто делать свое дело» – мой универсальный ответ на большинство проблем, и чаще всего он оказывается верным.

В 1963 году, в последнюю неделю выпускного семестра, я подал заявку в лестерский театр. Пришел ответ: «Прослушивание на Сент-Джайлс-сквер». Я явился, познакомился с режиссером, и тот нанял меня прямо на месте. Так в лестерском театре Phoenix началась моя первая по-настоящему профессиональная работа – на этот раз никаких обязанностей помощника завсценой в нагрузку.

Мне посоветовали комнатушку в паре миль от центра Лестера – за такие скромные деньги вполне сносную. Тогда это называлось «бедсит»: кровать, кресло, закуток за занавеской, чтобы вешать одежду. И газовый камин для обогрева комнаты.

Phoenix входил в Мидлендскую группу[37] и был новым репертуарным театром с двухнедельным циклом постановок. Для 25-летнего валлийского парня из Порт-Толбота – вполне себе неплохо. Размещался театр в новом муниципальном здании – это был авангардный проект с залом на 250 мест и выдающейся в него сценой, достаточно камерный для пьес Гарольда Пинтера и Арнольда Уэскера[38] .

Для торжественного открытия Phoenix выбрали «Сваху» Торнтона Уайлдера – фарс о неугомонной кумушке Долли Галлахер Леви, всюду сующей свой нос. (Позже из этой пьесы сделали куда более известный мюзикл – «Хэлло, Долли!»[39] ) Мне досталась роль одного из официантов в ресторане Harmonia Gardens – сплошная буффонада и клоунада.

На репетициях режиссер Клайв Перри вдруг начал относиться ко мне с подчеркнутой враждебностью и пренебрежением. Игнорировал меня, когда я говорил «доброе утро» или пытался завести любой самый невинный разговор. А однажды утром, в среду, он набросился на меня как кот на мышь:

– Да что с тобой такое? Господи боже, играй ты хоть чуточку смешнее. Это, между прочим, комедия. А ты – просто деревенщина неотесанная.

Я принялся мысленно планировать его убийство.

В перерыве на кофе, когда я сидел за столиком в фойе театра, ко мне подошел один из актеров. Я мысленно занес его в категорию тех, от кого тоже не стоит ждать ничего хорошего.

Он поставил поднос на мой стол.

– Можно? – спросил он.

Я пожал плечами:

– Дело твое.

Через пару минут он представился:

– Дэвид. Дэвид Свифт. А ты Тони, верно?

– Энтони Хопкинс.

Он принялся меня расспрашивать – откуда я, чем занимался. Я немного оттаял, и мы разговорились. А потом Дэвид вдруг ни с того ни с сего посоветовал мне не брать в голову нападки режиссера.

– Такой уж у него метод. Режиссеры обожают заводить себе мальчиков для битья. Это помогает им чувствовать себя важными шишками. А по-моему, ты в этой сцене играешь очень даже смешно. Не парься.

После перерыва мы вернулись на сцену.

Когда мы снова прогоняли тот же самый кусок, режиссер вскочил со своего места в зрительном зале и истошно завизжал:

– Ну сколько можно?!

Я подошел к краю сцены и уставился на него своим фирменным взглядом, выражающим непробиваемую отрешенность:чего тебе еще?

– Ты что, не можешь сыграть как надо? Да что с тобой такое?! – надрывался он.

И тут из меня вырвался тот самый тихий, ледяной голос, которым я восемь лет назад осадил отца:

– Заткни свой поганый кротовый рот, – размеренно отчеканил я.

Кто-то нервно хохотнул. Я спустился со сцены и пошел к выходу.

Ну вот, опять понеслось. Интересно, куда меня занесет на этот раз?

Режиссер догнал меня в кофейне в фойе. Там за столиками сидели какие-то случайные посетители и мирно потягивали свой пенистый капучино.

– Ты куда это собрался? – требовательно гаркнул он.

– Как куда? Я ухожу. – Я развернулся и зашагал к выходу. – Найдите себе другого идиота, готового терпеть ваше дерьмо!

– Да как ты смеешь?

Я остановился и обернулся.

– Что вы сказали?

Тут из своего кабинета выскочил администратор зала Лесли Твелвтриз – хотел выяснить, что за шум. Он полностью оправдывал свою фамилию[40] – долговязый, растерянный джентльмен, беспомощно размахивающий руками в полном шоке и смущении от того, что мы устроили перепалку прямо на глазах посетителей кафе.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать! – Лицо режиссера сделалось свекольного цвета.

«Хоть бы ты сдох», – подумал я.

– Засунь свой спектаклишко и свой драгоценный убогий театрик прямо в свою тупую писклявую задницу.

Мистер Твелвтриз заскакал вокруг, пытаясь предотвратить небольшую пиар-катастрофу:

– Тони, прошу тебя, Тони, будь благоразумен.

Дэвид Свифт вышел из зрительного зала в фойе и взял меня за руку.

– Пойдем, Тони, не стоит оно того. Брось.

Режиссер выглядел напуганным. Отлично. Я знал, что больше он ко мне не полезет. Мне чертовски нравилось нарываться на неприятности.

Время обедать. Вернусь в два.

Обедал я в пабе Bowling Green на той же улице. Одно из тех фахверковых[41] зданий с латунными подковами на стенах. За барной стойкой, как обычно, суетились жизнерадостные хозяин и хозяйка, тоже казавшиеся частью интерьера. Каждый день я выпивал две пинты эля Newcastle Brown и съедал сэндвич с сыром.

В тот день после обеда я вернулся в театр. Я понятия не имел, уволили меня или нет. Мне было плевать. Но в гримерке остались кое-какие мои вещи – книга и шарф. Не бросать же их там.

Дэвид Свифт и Энтони Мортон все еще торчали в кофейне. Заметив меня, Мортон притворно съежился и скорчил испуганную физиономию:

– А вот и наш вельштерьер Таффи! Только не бей меня, умоляю!

Оба расхохотались – потому что, в конце концов, это и правда было смешно: мой праведный гнев и мой неукротимый валлийский нрав.

Похоже, увольнение мне все-таки не грозило.

Когда мы шли обратно в зрительный зал, Мортон тронул меня за локоть.

– Молодец, парень. Никогда этого не терпи. И запомни:Illegitimi non carborundum.

– Нон… что? – переспросил я.

–Non carborundum. Псевдолатынь. Означает «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Все у тебя будет отлично. Дай обниму.

И он коротко обнял меня.

Все это было мне еще в новинку – вся эта театральная фамильярность, актерское панибратство, все эти обнимашки и «дорогуши». Помнится, я еще подумал: «Нет, мой старик, Дикки-бой Хопкинс, такого бы точно не одобрил».

Когда я вернулся в зал и поднялся на сцену, атмосфера разительно переменилась. Стояла мертвая тишина. Репетиции продолжились. И больше никаких визгов.

Я еще много лет то и дело вспоминал эту псевдолатинскую фразу, а потом замечал, как она всплывает то в песнях, то в речах политиков. «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Латынь паршивая, зато совет – на вес золота. Мои внезапные вспышки защитной агрессии порой доставляли мне неприятности, но они же не позволяли другим вытирать об меня ноги.

Мэр Лестера Гарольд Хёрд явился на премьеру при полном параде и в своей массивной должностной цепи[42] . Констанс Элизабет Джексон – его свежеизбранная преемница, еще не вступившая в должность, – тоже почтила нас своим присутствием. Все было до невозможности торжественно. После финального занавеса городские советники толкали речи. Затем в театральном баре разносили канапе. Шампанское – всем желающим. Фу-ты ну-ты. Все были на месте – распустив хвосты и сияя от самодовольства. Я благополучно пропустил весь этот цирк и отправился в паб Bowling Green.

В тот вечер я напился в стельку – едва на ногах стоял. Даже не помню, как дополз до своей каморки. Наутро, невзирая на чудовищное похмелье, я все же приплелся в театр. Было назначено общее собрание труппы – судя по всему, традиционный разбор вчерашнего спектакля.

Я шел по коридору мимо гримерок и увидел зеленый листок, приколотый к доске объявлений. Меня что, увольняют? А вот и нет. Это было распределение ролей для «Майора Барбары»[43] :

Хилари Хардиман – Барбара Андершафт.

Мэри Гриффит – леди Бритомарт Андершафт.

Дэвид Свифт – Адольфус Казинс.

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Это была огромная роль – настоящий прорыв. Я заглянул в книжный магазин Foyles на Тоттенхэм-Корт-роуд и купил себе пьесу.

Прочитав ее, я решил, что режиссер ошибся. Эндрю Андершафт? Ему же за 60. Как я его сыграю? Мне всего 25! Но потом подумал:«А, какого черта! Дерзай!» Уилфред Пиклз, звезда радио BBC, вел передачу с названием «Дерзай»[44] . Эта фраза стала моим личным заклинанием.

Я поехал в Уэльс навестить родителей. Там, дома, я засел за пьесу всерьез – и вдруг разглядел в Эндрю Андершафте что-то от самого себя. Он был словно слепок с моего отца и деда – жесткий, непреклонный реалист, фанатик, не знающий компромиссов. Отличная роль.

К тому времени я уже выработал собственную технику заучивания ролей: повторение, повторение и еще раз повторение. Я читал пьесу столько раз, что знал наизусть не только свои реплики, но и слова всех остальных персонажей. Вечер за вечером я читал и перечитывал текст, пока в памяти не отпечатывался каждый слог. И если текст намертво засел в голове, тебя уже не остановить. Слова – это топливо, которое заливаешь в бак, будь то Шекспир, Шон О’Кейси или Теннесси Уильямс[45] . Заводи мотор – и езжай на этом топливе куда хочешь. В этом и кроется сила слова. И вот тогда-то начинается самое интересное.

Этот метод подготовки остался со мной на всю актерскую жизнь. Стать великим боксером можно только одним способом – и это бесконечная работа ног. Я прогоняю через себя текст тысячу раз, пока не запоминаю его так же твердо, как собственное имя.

Первого ноября, в понедельник, мы приступили к репетициям в лестерском отделении Ассоциации молодых христиан. Всю неделю я снова и снова сверялся со списком труппы – хотел убедиться, что не произошло никакой ошибки. Но там неизменно значилось одно и то же:

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Труппа заняла просторный зал. Четыре стола сдвинули в один большой квадрат. Экземпляры пьесы были аккуратно разложены по периметру, и на каждом лежал обычный деревянный карандаш. К 10:00 собрался весь состав: Хилари Хардиман, Джиллиан Эдисон, Ричард Кей, Мэри Гриффит, Дэвид Свифт и другие. Все было обставлено довольно официально, но эта формальность странным образом меня успокаивала; она означала, что происходит нечто по-настоящему важное.

Мы все заняли отведенные нам места. Режиссер Клайв Перри сел на стул рядом со мной и произнес:

– Всем доброе утро. Премьера состоится 11 ноября. Сейчас мы прочитаем пьесу, а завтра на репетиции здесь же, в ассоциации, начнем разводить мизансцены. Все готовы? Начинаем.

Выпендриваться я не хотел, так что напустил на себя равнодушный вид и нарочито небрежно переворачивал страницы пьесы, как все остальные. Читки перед началом репетиций нужны исключительно для того, чтобы труппа ознакомилась с материалом. Не больше.

Но когда дело дошло до первого выхода Эндрю Андершафта, я оторвался от страниц и выдал полноценную игру. Краем глаза я заметил, что несколько человек из труппы покосились в мою сторону. Удивились? Режиссер не отрывал глаз от сценария.

Спустя два часа объявили перерыв на обед, после которого предстоял краткий разбор читки. Я поспешил уйти. Терпеть не мог светскую болтовню. По пути в паб Bowling Green меня нагнал Дэвид Свифт.

– Эй! Ты же выучил всю пьесу.

– Что?

– Всю пьесу. Ты выучил всю пьесу наизусть. Так?

– Ну да. Я думал, так и надо. А что, не надо было?

– Ой, только не надо гнать мне это «ах, я такой скромняга». Ты же все просчитал. Это было блестяще. Потрясающе. Все в шоке. Ну, кроме меня. Я-то знал, на что ты способен. Хилари в полном восторге. Хотела сама тебе сказать, но ты уже сбежал. А Клайв, я точно знаю, вообще на седьмом небе.

– Кто?

– Клайв! Режиссер. Которого ты хотел прибить.

– Да ну?

– Ах ты хитрый валлийский лис!

Дэвид порывался угостить меня ланчем, но я ответил:

– Спасибо, обойдусь. Лучше просто посижу в пабе.

Устроившись в Bowling Green со своей пинтой Newcastle Brown и сэндвичем с сыром, я осознал нечто важное. То, что постарался пронести с собой через всю оставшуюся жизнь. Самому мне так и не довелось сыграть Гамлета, но строки из этой пьесы часто приходят на ум. В тот день вспомнились вот эти: «…И в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все».

Готовность – это все. Да! Способность принять судьбу и в конечном счете саму смерть – именно в этом и кроется подлинная сила. Впервые я прочел эти слова еще в 1950-х, в той чуждой мне школе-пансионе, где мы заучивали Шекспира словно Священное Писание. И только теперь я начал по-настоящему их понимать. Дисциплина и мастерство. Будь готов. Хватит себя принижать. Я начал говорить с собой совершенно иначе: «Эй, ты!» – «Кто, я?» – «Да, ты. Хватит! Чтобы я больше не слышал этот писклявый внутренний голосок. Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Просто делай свое дело! »

Я сидел в пабе Bowling Green, потягивал пиво – и чувствовал, как меня отпускает гнетущее ощущение собственной никчемности. Пора было сказать себе: «Проснись и живи». После обеда я вернулся на репетицию. И наконец нашел ответ: никогда не опускать руки. Ни за что не сдаваться.

Провал неизбежен – но и успех тоже. Смерть неизбежна – но и жизнь тоже.

Мне вспомнилась одна байка про Чехова. Как-то утром он ехал в экипаже к другу, чтобы вместе позавтракать, и заметил у ближайшего кладбища похоронную процессию. Попросил извозчика остановиться. Смотрел, как гроб опускают в свежую могилу, слушал молитвы скорбящих. Размышлял о смысле всего сущего, о великих неразрешимых вопросах. А потом, заглянув в лицо непостижимой тайне мироздания, просто махнул кучеру – поехали дальше. И следующее, о чем он подумал, – какой восхитительный кофе ждет его за завтраком.

Глава 11 Ты – звезда спектакля

Репетиции «Майора Барбары» прошли как по маслу, и спектакль имел оглушительный успех. Как-то раз, на второй неделе проката из трех, вся труппа находилась на сцене, а я сидел в гримерке и ждал своего выхода. Дверь была приоткрыта. Заведующий постановочной частью Тревор Бентам стоял неподалеку, в закутке с декорациями, и слушал радио. Вдруг он подошел к двери, заглянул внутрь и сообщил:

– Говорят, в президента Кеннеди стреляли. Полчаса назад. Только что передали.

Через театральные динамики за кулисами было слышно голоса актеров на сцене.

Я пробрался за кулисы. Тревор буквально прилип ухом к радиоприемнику.

Звук был тихим; едва различимые голоса американских дикторов тонули в треске помех. Я встал рядом с Тревором, одним ухом прислушиваясь к новостям из Далласа, а другим – к голосам актеров лестерского театра Phoenix.

Экстренное сообщение. CBS News. Некий Уолтер Кронкайт[46] объявил: «Президент Кеннеди скончался в час дня по центральному поясному времени, в два часа по восточному поясному времени, приблизительно 38 минут назад».

Вскоре после этого был мой выход. Никто из актеров на сцене еще ничего не знал. Зрители тоже. Это было жуткое и странное ощущение – стоять и смотреть, как другие играют как ни в чем не бывало, не ведая о случившейся катастрофе. Я был единственным в зале, кто знал эту новость.

После антракта половина зрителей не вернулась.

Два дня спустя, в воскресенье 24 ноября, убийцу Кеннеди Ли Харви Освальда застрелил человек по имени Джек Руби. Очередной шок. Это в голове не укладывалось. Новости тогда обрушивали на нас одно потрясение за другим. Годы спустя в Вашингтоне я побывал на могиле Джона Кеннеди; всего в нескольких шагах от нее покоился Роберт Кеннеди. Стояло холодное утро, и я отчетливо слышал шум улицы, гудки клаксонов, вой полицейской сирены – весь этот неумолчный хаос жизни рядом с абсолютным безмолвием мертвецов.

В театре Phoenix я проработал почти год. А в 1964-м написал великому Дэвиду Скейсу. Именно он когда-то, будучи художественным руководителем манчестерского Library Theatre, посоветовал мне поступить в лондонскую театральную школу. Теперь же он возглавлял Liverpool Playhouse.

Встретил он меня словами:

– Ну что, научился чему-нибудь?

– Надеюсь, что да, – сказал я.

Я прошел у него еще одно прослушивание.

Его вердикт был таков: «Поздравляю. Да, так гораздо лучше. Огромный прогресс. Жду тебя в нашей труппе в августе». Учеба и дисциплина сделали свое дело.

В августе 1964 года я начал работать в Liverpool Playhouse – играл Кристи Мехоуна в пьесе «Удалой молодец – гордость Запада»[47] . Я был благодарен Дэвиду. Он дал мне то, в чем я так отчаянно нуждался, – заряд уверенности в себе. Я нащупал внутри себя мотор, драйв, который в следующем году привел меня в другую театральную труппу, где мне доверили сыграть Леонта в шекспировской «Зимней сказке» и Дика Даджена в «Ученике дьявола» Шоу.

А в октябре того же года меня пригласили на прослушивание в Национальный театр[48] . Вел прослушивание не кто иной, как сэр Лоренс Оливье – тот самый человек, на которого я, одинокий, несчастный мальчишка, когда-то завороженно смотрел в «Гамлете». Он уже не был черно-белой тенью на натянутом полотне – передо мной стоял живой человек из плоти и крови, чуть постаревший, но по-прежнему царственный и неотразимый.

Я вышел на сцену, и он спросил:

– Что будете показывать?

– Отрывок из «Трех сестер», – сказал я.

– Хорошо. Что еще?

– «Отелло».

– А ты дерзкий малый, да? – рассмеялся он.

Ведь именно его исполнение этой роли все считали эталонным.

Я отыграл свои сцены.

– Очень хорошо, – резюмировал он.

Меня приняли, и в октябре 1965 года я вошел в труппу. В то время в ней играли Мэгги Смит, Альберт Финни, Дерек Джакоби и Джон Страйд[49] . Оливье был потрясающе точным и чутким режиссером. Размечая мизансцены, он говорил:

– Каждое движение, которое я указываю, записывайте. Тони, вы идете туда. Мэгги, вы – туда. Джоан, пересекаете сцену. Тони, отойдите в глубину сцены. Хорошо. Всем понятно?

К концу первой недели репетиций мы всё усваивали и уже делали первый полный прогон. Беспрекословно выполняли его указания – и никто ни на кого не натыкался. Спектакль начинал работать четко, как часовой механизм. Тогда Оливье говорил:

– Отлично, а теперь вы вольны делать всё, что вашей душе угодно.

Но при этом просил не ломать его мизансцены.

– Умоляю вас, бесценные мои, придерживайтесь заданной расстановки. Но если у кого-то есть идея получше – что ж, докажите мне, что я не прав.

Он был невероятно обаятельным, скромным и благородным. Мне просто повезло – другого слова не подберешь – оказаться в его труппе. И все же из того времени в памяти остались только серые дни, ежедневная толкотня в метро, паршивый кофе из театрального буфета и итальянская забегаловка напротив Ватерлоо-роуд. Я кочевал по съемным комнатушкам на севере Лондона. Дни напролет торчал в душных репетиционных залах, где разные режиссеры истошно орали на актеров под аккомпанемент дождя, хлеставшего в огромные окна.

Первой моей ролью в Национальном стал гонец в «Отелло». Я должен был выбежать на сцену в первом акте, третьей сцене и произнести свои строки:

Высокочтимейший сенат, османы, Направясь прямо к острову Родосу, Соединились там с запасным флотом.

Перед выходом на сцену я стоял за кулисами, ждал реплики. Гарри Ломакс играл венецианского дожа и стоял лицом к заднику (постановка была довольно барочной). Там же находился Оливье в белой хламиде. Фрэнк Финлей[50] играл Яго, и со сцены звучали его слова:

Это так. Иначе Я был бы гнусен. Трое знатных граждан Меня к нему на лейтенантский пост Усердно прочили…

И вот, чуть позже, выбежав на сцену в роли гонца, я… открыл рот и начал декламировать те самые реплики Яго из начала пьесы, которые намертво засели у меня в голове.

Трое знатных граждан Меня к нему на лейтенантский пост Усердно прочили…

На полуфразе я понял, что делаю, и замер.

Остальные актеры смотрели на меня с неподдельным ужасом.

Потом я весьма неуклюже вырулил на свои настоящие реплики. Кое-как доиграв сцену и уйдя за кулисы, я подумал:«Ну все, мне конец. Больше меня никуда не возьмут» .

За кулисами ко мне подошел один из актеров:

– Ты что, спятил?

А следом я нарвался на суфлера – Диану Боддингтон[51] , заведующую сценой при Оливье, который называл ее Капитаном. Она заорала:

– Кретин! Сэр Лоренс в бешенстве! Немедленно иди извиняйся!

И вот после спектакля я направился к нему в гримерку и постучал в дверь.

– Да-да, заходите, – сказал он.

Я открыл дверь и увидел, что он снимает грим.

– Лоренс, простите меня. Я по ошибке выдал реплики Яго.

– А, ну да… – протянул он. – Вы же гонец. Ну конечно. А я уж было подумал, что вы собрались начать всю эту чертову пьесу сначала. Мой дорогой мальчик, напомните, как вас зовут?

– Тони Хопкинс.

– Тони Хопкинс, играя этого гонца, следует выйти и сказать: «Высокочтимейший сенат, османы, / Направясь прямо к острову Родосу, / Соединились там с запасным флотом».

Он прочел эти строки изумительно, с невероятной мощью и силой.

– Вы произносите свои слова именно так, потому что вы – звезда этого спектакля. В этот момент на сцене говорите только вы.

В этот момент на сцене говорите только вы.

Меня словно громом поразило. А ведь он был прав. В те секунды на сцене Национального театра говорил я один. На эти несколько секунд звездой спектакля был я.

– Но… Тони… Яго больше не играйте.

На этом он меня отпустил. Но тот разговор я запомнил навсегда. Каждый вечер, пока шел спектакль, я, уходя со сцены, проходил мимо него в узком коридоре, и раз за разом он бросал мне:

– Лучше. Но чего-то не хватает.

И вот в один прекрасный вечер он этого не сказал, а произнес:

– Хорошо. Ты ухватил суть.

И все же долгое время мне перепадали лишь крошечные роли. Я даже поинтересовался у кого-то из коллег: «С кем тут надо переспать, чтобы получить нормальную роль?»

Чутье подсказывало, что это еще не конец пути. Я хотел большего. Я жаждал настоящего успеха. Не для того я пришел в театр, чтобы маячить на заднем плане в мятом трико с копьем наперевес в шекспировской массовке. Но как изменить это? Я по-прежнему держался в тени, никуда не лез и был сам по себе. И не мог взять в толк, откуда во мне столько злости. Казалось бы, занимаюсь тем, чем хотел, карьера понемногу идет в гору, так в чем же дело?

Однажды вечером посмотреть спектакль приехали мои родители. Я играл с Джоан Плаурайт, женой Лоренса Оливье. После занавеса родители зашли ко мне в гримерку. Тут в дверь постучал сэр Лоренс; он заглянул внутрь, и я их представил. Оливье, включив свое безграничное обаяние, поцеловал мою мать в щеку, от чего та чуть не рухнула в обморок. Он спросил отца, как ему пьеса.

– Недели две продержится, – ответил отец. – Кстати, вам сколько лет?

– Я родился в 1907 году, – сказал Оливье.

Отец, не моргнув глазом, выдал:

– Ровесники, значит. Оба уже катимся под гору, да?

Оливье рассмеялся.

– О, искренне надеюсь, что нет, мистер Хопкинс. Смею думать, впереди у нас еще есть пара-тройка хороших лет.

Он изящно поклонился, сказал, что бесконечно рад знакомству, и деликатно удалился.

Мать была в ужасе: пекарь Дик Хопкинс посмел так разговаривать с самим Лоренсом Оливье.

– А что такого? Он же дышит тем же воздухом, что и мы с тобой, разве нет? – хмыкнул отец.

В этом был весь старина Дик Хопкинс. Без обиняков и точно в цель.

Наконец мне стали давать роли покрупнее. Оливье взял меня в свою постановку чеховских «Трех сестер» – на роль Андрея, брата. Мы репетировали пять недель. Джоан Плаурайт играла одну из сестер, Машу. Оливье был режиссер дотошный, всегда готовый прийти на помощь, – но он никогда не давил. Был настоящим трудягой и знал по имени каждого рабочего сцены. При всем своем таланте – господи, какой же это был актер! – он оставался абсолютно простым человеком.

Премьера состоялась в Old Vic, и все шло хорошо. Как-то в среду, отыграв вечернее представление, я сидел в гримерке, уже переодетый и готовый рвануть в соседний паб – чтобы успеть до закрытия, – когда в дверь постучали. На пороге стоял Питер О’Тул. Ему, как говорится, уже было море по колено – он был в стельку пьян. Он хотел, чтобы в пятницу утром я явился на кинопробы. До этого мы с ним уже встречались в офисе его продюсерской компании Keep Films. А теперь я должен был приехать на прослушивание в какой-то сквер в Челси, в пятницу, ровно к 10:00.

– Это пробы для фильма «Лев зимой», – объявил он. – Возьми вот эти страницы, выучи текст. Небольшой отрывок. Твоя роль – Ричард[52] .

И с этими словами он исчез.

Наступила пятница, и я пришел в небольшой зеленый скверик. Там уже ждали О’Тул и съемочная группа. Он дал мне дельный совет: говорить громче. («Если тебя не услышат – то просто свалят в паб».) Мы отсняли пробы. Он сказал, что роль моя. Это был мой первый серьезный прорыв, я впервые в жизни оказался перед настоящей кинокамерой.

Оливье великодушно разрешил мне попробовать себя в кино. В свое время он сам добился оглушительного успеха на экране, хотя далось ему это нелегко. Когда в 1956 году на британскую театральную сцену ураганом ворвалась пьеса Джона Осборна «Оглянись во гневе»[53] , влиятельный критик Кеннет Тайнан разразился восторженной рецензией – пьеса ломала традиции Ноэла Кауарда[54] , не оскорбляя их. В экранизации 1959 года сыграли Ричард Бертон и Клэр Блум[55] (в которую я был по уши влюблен). Оливье фильм не понравился, но он заставил его задуматься:«Что ж, мое время уходит; интересно, на что я еще способен?»

И вот он позвонил Осборну: «Не напишете ли для меня пьесу? Хочется отдохнуть от классики». Осборн написал «Комедианта», где Оливье сыграл спившегося английского комика по имени Арчи Райс. Эта роль стала у Оливье любимой. Возможность сыграть настолько пошлого и вульгарного типа перевернула всю его жизнь. Он стал современным актером. И после этого начал браться за самые неожиданные и смелые роли.

Так что Оливье не стал вставлять мне палки в колеса, когда дело коснулось кино, – просто не позволила совесть. Но он предупредил:

– Ты должен вернуться в театр, мой мальчик.

– Да, обязательно, – сказал я.

Я планировал совмещать сцену и съемочную площадку, но идея сниматься в кино нравилась мне все больше: не нужно повторять одни и те же реплики восемь раз в неделю, достаточно выдать их, может, восемь раз за утро, а потом двигаться дальше.

Съемки фильма «Лев зимой» стартовали в Ирландии, в павильонах студии Ardmore под Дублином, и первая моя большая сцена была с Кэтрин Хепберн. Сама мысль о том, что я с ней работаю, повергала в трепет. Я думал:«С ума сойти! Сын пекаря снимается в одном фильме с Кэтрин Хепберн!»

Я знал все байки о ней – например, как при первой встрече со Спенсером Трейси[56] она заявила:

– Боюсь, я для вас высоковата, мистер Трейси.

А тот ответил:

– Не беспокойтесь. Я быстро подгоню вас под свой размер.

Боже. Они уже тогда были живыми легендами.

И при этом я ничуть не нервничал. Я был молод и дерзок. Нервы у меня отсутствовали как класс. Оливье дал мне на сей счет блестящий совет: «Нервы – это тщеславие. Тебя волнует, что о тебе подумают люди? Да к черту их всех! Просто прыгай с обрыва». Иными словами, нервничать – значит зацикливаться на себе. Конечно, ты не робот, легкий мандраж перед сотнями пар глаз – это нормально, говорил он. Но ты должен брать его под контроль.

Хотя я впервые оказался перед камерой, мне хватило ума понять, что на экране нужно быть сдержаннее, чем на сцене. В театральных школах тогда не учили работать на камеру, и мы все знали актеров, которые так и не смогли перестроиться: продолжали размашисто жестикулировать и вещать на весь зал, тогда как для камеры достаточно было просто повернуться и прошептать.

Но, как выяснилось, театральная выучка сидела во мне глубже, чем я полагал. В конце репетиции Хепберн подошла ко мне и сказала:

– Дам тебе один совет.

Разумеется, при всей своей самонадеянности отказываться от совета самой Кэтрин Хепберн я не собирался.

– Вон там стоит камера, – сказала она. – Эта машина зарабатывает тебе на хлеб с маслом. Ты хорош. Но не стой спиной к объективу, иначе я украду у тебя эту сцену. Хотя я, скорее всего, и так ее украду. И еще один совет: не играй. Голос у тебя хороший. Голова крупная, фактурная, плечи широкие. Выглядишь ты сильным. Будь как Спенсер Трейси, как Богарт. Не играй. Просто будь. Просто произноси текст. Ты и есть он – ты Ричард Львиное Сердце!

И я подумал:«Точно! Я и есть Ричард!» И я не ударил в грязь лицом.

Слова Хепберн напомнили мне историю о том, как Спенсер Трейси пришел посмотреть на Лоренса Оливье в «Тите Андронике»[57] . Оливье наложил на себя целую тонну грима, и Трейси сказал ему: «Кем, ты думаешь, тебя считает зал? Зрители и так прекрасно знают, что это ты». Нам не надо прятаться за масками. Можно просто выйти, произнести текст – и быть уверенным, что одного нашего присутствия уже достаточно для успеха.

Как я и предполагал, сниматься в кино по сравнению с работой в театре оказалось проще простого. Театр начал меня утомлять. Вечер за вечером одно и то же, почти без выходных. Я поймал себя на мысли, что актерство стало для меня не смыслом жизни, а скорее побочным продуктом. Мне хотелось, чтобы в моей жизни было что-то еще.

– И чего ты не уволишься из этой проклятой дыры? – говорила Хепберн о театре. – Надо быть жестким. Надо быть хищником.

Она вообще ничего не боялась. В разгар маккартистских слушаний[58] она расхаживала по студии MGM в красном – назло антикоммунистической истерии.

Заставлять себя каждый вечер тащиться в театр действительно становилось все сложнее. Мне сыпались новые предложения, и я подписал контракт с первыми агентами. (Я выбирал тех, кто курил прямо в кабинете и у кого на столах царил бардак, – с ними было куда комфортнее, чем с прилизанными карьеристами.) Агенты подбирали для меня предложения на кинороли, и я горел желанием их все принять. Но сначала нужно было отработать театральный контракт.

Однажды утром в 1967 году мне позвонил заведующий сценой Old Vic и сказал: «Сегодня вечером ты заменяешь Оливье».

Сэр Лоренс Оливье загремел в больницу с аппендицитом. А я выступал его дублером в «Пляске смерти» Августа Стриндберга[59] . Моим персонажем был Эдгар – военный, женатый на бывшей актрисе.

Я явился в театр на репетицию. Пьесу я знал назубок и, едва выйдя на сцену, с ходу начал сыпать репликами.

– Не гони, – сказал режиссер. – Ты знаешь роль. Всё отлично.

Через несколько часов я стоял на сцене в костюме и ждал, когда поднимется занавес.

Приготовились. Гасите свет, пожалуйста.

Я слышал, как зал затихает. Где-то там сидели мои родители. Занавес пополз вверх. В глубине зала светились огни, указывающие, где выход. Я мысленно велел себе:«Дыши!» У меня не было бога, к которому я мог бы обратиться, но я все равно молился: «Если ты есть, помоги мне, пожалуйста!»

И слова полились из меня сами собой, хотя какая-то часть моего мозга отстранилась и просто наблюдала за происходящим со стороны. Одна моя половина произносила текст роли. Другая твердила:«Это какой-то бред. Скажи зрителям, чтобы шли по домам».

На одной из реплик согласно ремарке мне нужно было пересечь сцену и налить себе виски. Я работал на автопилоте. Какая-то неведомая сила подхватила меня и провела через весь спектакль. Хотите – называйте это Богом. А может, часть нашего подсознания и есть основа бытия.

В тот вечер зал аплодировал мне стоя.

На следующий день я узнал, что Оливье приезжал на спектакль. Прямо в больничном халате, он стоял где-то в задних рядах в сопровождении своего лечащего врача и смотрел, как я играю. Позже он позвонил мне и сказал:

– Я видел первые 10 минут. Молодец. Как самочувствие?

– Я сменил три рубашки – все время в пот бросало.

– Ну, это называется нервное напряжение, – сказал он.

– И когда это пройдет? – спросил я.

– Лет эдак через 25, – ответил он.

Оливье потом говорил, что я «утащил роль Эдгара, как кот – мышь в зубах».

Как-то вечером мы с Оливье отправились выпить, и я наслушался его старых театральных баек. Меня всегда поражала его церемонность. На репетиции Оливье являлся в деловом костюме – ни дать ни взять директор банка. Впрочем, он ведь и правда руководил Национальным театром – помимо того, что был одним из величайших актеров всех времен.

Я смотрел на него с благоговением и ловил каждое слово, когда он рассказывал о своей карьере. Никогда не забуду, как за стаканчиком он поведал историю создания своего легендарного Ричарда III.

В 38 лет Оливье не просто сыграл эту сложнейшую роль – он придумал концепцию всей постановки.

– Я хочу, чтобы сцена выглядела основательной, – сказал он художнику-постановщику, хотя из-за войны со стройматериалами было туго. – И чтобы в глубине сцены стояли большие двери с массивным замком и железным ключом. Плевать, сколько это будет стоить. Просто постройте.

Труппа приступила к репетициям, и Оливье расхаживал по сцене с горбом на спине. «Я вроде и пытался играть, но никак не мог нащупать роль, – рассказывал он мне. – Актеры отворачивались от меня – думали, что я не потяну. И я начал подозревать, что они правы. Мне никак не удавалось найти ту чертову деталь, которая все оживила бы. Я произносил: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут"[60] – а сам думал: что я, черт возьми, делаю?»

Наступил вечер премьеры. Оливье сидел в гримерке. За кулисы заглянул его друг Джон Миллз[61] : «Удачи сегодня. Мы будем в зале». Оливье ответил: «Не стоит беспокоиться».

Он надел парик – и ему показалось, что из зеркала на него уставилась школьница. Правда, почему-то у нее был горб на спине и скрюченная рука с бутафорской кистью… Бред какой-то. Из-за двери донеслось: «Первый акт, все по местам!»

– О боже, – бросил Оливье своему отражению. – Это будет полный провал.

Он был абсолютно уверен, что его ждет катастрофа, что это конец карьеры. Он станет посмешищем для всего Лондона. Город вознес его на пьедестал – и город же втопчет его в грязь, когда он столь низко падет в глазах зрителей. Эти мысли крутились у него в голове, пока он шел к своему месту на сцене. Заведующая сценой Диана Боддингтон, которая в тот вечер работала суфлером, шепнула ему: «Удачи, Ларри. Все пройдетвеликолепно».

«Нет», – ответил он.

Обожаю этот момент. Никаких долгих пререканий, никакого показного смирения. Просто отчаяние и капитуляция: «Нет».

А потом он вышел на сцену. Зал стих, и он подумал: «Господи, я хочу домой, под одеяло. Но раз уж я здесь – придется играть».

Свет в зале гаснет. Занавес поднимается. В первой сцене он должен был стоять спиной к залу, вставив ключ в замочную скважину. Спиной он чувствовал свет софитов. И в этот момент… «Холод пробежал у меня по позвоночнику – и я повернул ключ».

Щелк! Звук разнесся по всему залу.

В ту самую секунду он понял, зачем велел выстроить сцену именно так и почему хотел начать спектакль именно с этого: «Я запер их вместе с собой – зрителей. Развернулся. Шагнул ближе к рампе. И начал: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут. / И тучи, тяготевшие над нами, / Погребены в пучине океана". Они были у меня вот тут», – закончил он, сжав кулак.

Он поднял бокал и чокнулся со мной. До той самой секунды на сцене он не знал, как будет играть. Но как только нащупал стержень – всё встало на свои места. И я прекрасно понимал, о чем он говорит.

Во время работы с Оливье в моей жизни произошло еще одно знаковое событие: я нашел женщину, на которой женился. Петронелла Баркер была дочерью Эрика Баркера и Перл Хакни – звезд радио BBC военных лет. Радио тогда оставалось единственным развлечением, так что в моих глазах ее родители были фигурами поистине королевского масштаба. Мы с Петронеллой были совершенно разными, но влюбились друг в друга. Свадьбу сыграли 2 сентября 1967 года, и Оливье преподнес нам в подарок на бракосочетание роскошное постельное белье.

А затем последовали два худших года в моей жизни. Теперь они мне кажутся какой-то давно погребенной древностью, свитками Мертвого моря[62] . Скажу лишь, что наши полярные характеры и мой алкоголизм обрекли эти отношения на крах с самого начала.

Мы жили в крошечной квартирке в здании паба Kings Arms, у самого моста Патни. По вечерам я заходил в винную лавку за виски и тащил бутылки домой. У моей депрессии не было дна, а выпивка работала как соска для младенца. Я тонул в мрачных раздумьях. Она закатывала истерики.

К тому моменту, когда мы осознали, насколько чудовищно не подходим друг другу, Петронелла уже была беременна. Мы попытались сохранить семью ради будущего ребенка, но из этого ничего не вышло. Брак трещал по швам, задыхаясь от взаимных претензий и ревности. Моя актерская карьера шла в гору, что вызывало у нее только глухую досаду. А на меня давил колоссальный груз ответственности: нужно было выплачивать ипотеку и содержать семью.

И вот посреди всего этого хаоса 20 августа 1968 года родилась девочка. Эбигейл. Чудесный ребенок. Мои родители приехали из Уэльса, чтобы на нее посмотреть. Петронелла их на дух не переносила и постаралась улизнуть из дома до их приезда. «Что, поехал к мамочке и папочке?» – язвила она всякий раз, когда я навещал их. Родители расплакались, увидев Эбигейл. Они в нее просто влюбились. И очень тревожились за меня. Когда я провожал их на вокзал, толкая впереди себя коляску с Эбигейл, отец не смог даже выдавить из себя слова прощания. Они с матерью понимали, что дела мои плохи: и с браком, и с выпивкой. За себя им тоже было горько. Наконец-то они стали дедушкой и бабушкой, но все шло к тому, что внучку у них отнимут.

Стоило Эбигейл меня увидеть, как она расцветала и заливалась смехом. Меня поражало: как такой разрушительный союз мог породить настолько прелестное, светлое создание? Подумать только: посреди всего этого кромешного кошмара, которым был наш брак, вместе с моими провалами случались и эти мгновения абсолютной нежности с ней.

Ее детская становилась для меня убежищем. К несчастью, в доме были и другие комнаты – и там творился настоящий ад. Петронелла не упускала случая напомнить мне, какое я ничтожество. А я пил – словно пытался доказать ее правоту. Жить со мной было невыносимо, тут у меня нет ни тени сомнения. Я просто не умел быть «хорошим». Не знал, как разорвать этот порочный круг, как стать нормальным человеком, как не дать себе окончательно сорваться в бездну.

Мы с Петронеллой ругались постоянно, но в тот вечер скандал дошел до точки кипения. Я вернулся с натурных съемок в Шотландии. Вымотанный до предела после бесконечных смен на площадке и долгой дороги, я поставил чемоданы в прихожей. Но не успел я снять пальто, как Петронелла набросилась на меня. Глядя с нескрываемым презрением, она процедила полным яда голосом:

– О, пожаловал Его Величество! С прибытием, владыка и господин!

– Петронелла, я еле на ногах держусь, – сказал я. – Весь день в дороге.

– Надо же! Его Величество изволит говорить!

Я никогда не был склонен к физической агрессии, но в тот момент меня захлестнула такая волна ненависти, что я испугался – и за себя, и за Петронеллу. Не говоря ни слова, я прошел мимо нее в детскую, где спала Эбигейл. Ей был годик. Она только-только начала ходить и каждый день познавала мир. Все твердили, что она – моя копия; глаза у нее были мои, голубые. Я посмотрел на нее и прошептал: «Прощай». Затем вернулся в прихожую, подхватил чемоданы и вышел за дверь, так и не сняв пальто.

Мы с Петронеллой прожили вместе два года. Я порывался оставить ее бессчетное количество раз. Но именно в тот вечер я понял: надо уходить. Насовсем. Иначе… один бог знает, чем все закончится. Я бежал по Ричмонд-роуд, а голос в голове твердил: «Не останавливайся. Просто иди и никогда не оглядывайся». У реки я на секунду замер – мелькнула мысль броситься в ледяную воду.

Я бежал и спрашивал себя: как я до этого докатился? У меня были жена и ребенок. Уютная квартира, обставленная антиквариатом. Карьера шла в гору. И все же я бежал от этой жизни так, словно спасался из горящего сарая. Мне было страшно, я окончательно запутался. Моя неугомонность – великий дар с одной стороны и сущее проклятие с другой – теперь причиняла страшную боль окружающим. Но тогда мне казалось, что это был единственный способ выжить.

В ту ночь я шел быстро и все не останавливался. Даже не понимал, куда меня несут ноги. Наконец я наткнулся на какой-то паб и ввалился внутрь, тяжело дыша.

– У вас телефон есть? – выпалил я женщине за стойкой.

– Бегаешь от полиции, милок?

– Нет. От жены.

– Ну, тогда храни тебя Господь.

Я позвонил другу, Дэвиду Свифту, – он был шафером на моей свадьбе. Поймал такси до Северного Лондона и переночевал у него.

Я уже несколько раз раньше срывался из дома, но всегда возвращался. В ту ночь я понял, что пути назад нет. Та суббота, 25 октября 1969 года, стала последним днем моего первого брака.

Наутро мы с Дэвидом сели завтракать.

– Только не уговаривай меня вернуться, – сказал я.

– Вернуться? – переспросил он. – Тони, я как раз собираюсь уговорить тебяне возвращаться. Ты сделал все, что мог, но я тебя умоляю – мы с женой умоляем, – не возвращайся. Петронелла тебя доконает, ты или ее прикончишь, или себя.

Я позвонил родителям. Трубку сняла мать.

– У меня новости, – сказал я. – Я ушел от Петронеллы.

– Слава тебе господи, – выдохнула она.

Они понимали, что иного выхода не оставалось, какими бы последствиями это ни обернулось. В течение следующих нескольких лет мое общение с бывшей семьей сводилось исключительно к денежным переводам. Я не виделся ни с Петронеллой, ни с Эбигейл. Это самая горькая страница моей биографии и мое главное сожаление в жизни, и все же я абсолютно убежден: останься я тогда, для всех было бы только хуже.

Глава 12 Дни вина и роз Наша жизнь – это сон. Иногда мы просыпаемся ровно настолько, чтобы понять: нам снится сон. Людвиг Витгенштейн

В конце 1960-х отец продал пекарню. Для выхода на покой он был слишком молод – 54 года, но выбора не оставалось. Сталелитейная промышленность загибалась. Местные инженерные гении решили протянуть через город скоростную автомагистраль; проект подавали как необходимое зло, но в результате мелкий бизнес оказался на обочине и массово прогорел.

Для отца выход на пенсию был сродни медленной смерти, и он принялся искать, чем бы заняться. Ему всегда хотелось держать собственный паб. Читал он немного, но его любимым писателем был эдвардианский романист Уорик Дипинг, который весьма романтично описывал культуру пабов. Поэтому отец разослал резюме на должность управляющего сразу в несколько заведений. Ему была жизненно необходима связь с людьми. И в 1968 году он получил место в Ship Inn – одном из тех новомодных псевдофахверковых заведений – в Карлеоне, графство Гвент.

Наконец-то он нашел свое место. И по-своему был счастлив. Они с матерью вели дело вдвоем: она готовила обеды, а он стоял за барной стойкой. Выпивка придавала ему куража, и он развлекал посетителей бесконечными байками из собственной жизни. Завсегдатаи были от него в восторге.

– Тебе бы свое комедийное шоу вести, Дикки-бой, – говорили они.

– Поздно уже, черт подери, – отвечал он, протирая стойку.

Однако постепенно его настроение становилось все мрачнее. Порой он мог ни с того ни с сего расплакаться. К концу жизни тревога и тоска терзали его все сильнее, и чем неудержимее он пил, тем чаще заговаривал о смерти. Он смотрел на меня как на чужого. По правде говоря, мы и были чужими – бесконечно далекими друг от друга. Разделенными чем-то, что так и осталось невысказанным.

– И как, черт возьми, ты всему этому выучился? – часто спрашивал он, имея в виду мое актерство.

– Да я и сам не знаю, – сказал я. – Просто взял и выучился.

– Чудной ты парень. В школе-то был тупее полена. Это уж точно. Вечно витал в облаках.

Как-то воскресным утром мы оказались вдвоем в пустом баре незадолго до открытия. Я помогал ему расставлять стулья. Он устал, был подавлен и встревожен, тяжело дышал. Я не слышал ничего, кроме его хриплого дыхания и шума машин снаружи, проезжающих по мосту.

Он никогда не брал выходных. Мать очень тревожилась за его здоровье. Умоляла сделать перерыв. «Ты так долго не протянешь. Ты же загонишь себя в могилу», – говорила она.

К тому времени у него уже случались приступы удушья. Они его порядком напугали. Но сдаваться он не собирался. Даже к врачу на осмотр идти отказывался – слышать об этом не желал.

– Со мной все в порядке, – твердил он. – А все эти врачи – просто сборище чертовых шарлатанов.

В то холодное воскресенье он сидел за маленьким столиком у окна. На улице было сыро и пасмурно. Я спросил, хорошо ли он себя чувствует. Он кивнул.

– Да, все путем. Просто нужно посидеть. Старею, черт возьми, вот и все.

Он отвернулся к окну, разглядывая тяжелое серое небо, поля, реку, деревья в дымке. Мимо проехали велосипедисты в желтых дождевиках. Это лишь добавило уныния.

– Воскресенье, воскресенье… и опять чертово воскресенье, – пробормотал он. – Всю жизнь ненавидел воскресенья. Какого дьявола мы тут торчим? Я-то думал, это будет спасением. Много лет мечтал завести свой паб…

Он повернулся ко мне.

– Помнишь ту котсуолдскую деревушку? Это был Бродвей? Или Чиппинг-Кампден?

– Бродвей.

– Ну да. Там еще паб продавался, а тетя Пэтти собиралась помочь нам его купить, помнишь?

– Да, помню. Это было в июле 1949-го.

– И как, черт возьми, ты умудрился это запомнить?

Я пожал плечами.

– Одному богу известно, какого черта она вообще туда полезла, – сказал он.

– Кто?

– Тетка Пэтти, кто же еще, черт бы ее побрал.

Он снова отвернулся к окну, глядя на проезжающие машины.

– А ведь казалось, дело выгорит. Но нет. Ей вдруг взбрело в голову, что паб не принесет прибыли. Скаредная старая ханжа, мать ее. Значит 1949-й? И ты запомнил?

– Да. Июль 1949-го. Паб стоял в верхнем конце Бродвея. Маленький сельский паб. Ты, тетя Пэтти и тетя Рода зашли посмотреть, что там внутри. А я остался в машине. Когда вы вышли, вид у тебя был разочарованный.

– В любом случае они обе уже в могиле. Вот тебе и все их богатство. – Старик не отрывал взгляда от окна. – Чертовщина какая-то, правда? Всю жизнь мечтал о пабе, и вот – держу паб в этой богом забытой дыре, а суть все та же. Встаешь утром, смотришь в зеркало. Та же рожа, только старше. Чертовы ноги отваливаются. Чего мы все ищем, а? Все равно что уткнуться в глухую стену. – Он посмотрел на меня: – Прочти-ка снова тот кусок – как его – про череп… Йорик? Из «Гамлета», да? Йорик, шут, верно?

Я терпеть не мог читать стихи по заказу – особенно Шекспира, – хотя помнил наизусть уйму отрывков и порой, набравшись в дрова, ловил себя на том, что ни с того ни с сего декламирую их. Еще школьником я вызубрил несколько длинных шекспировских монологов и стихотворения Т. С. Элиота и Дилана Томаса[63] – не ради того, чтобы пощеголять эрудицией, а чтобы доказать самому себе: мои мозги не настолько безнадежны, как твердили все вокруг.

«Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине…»

Когда я закончил монолог, старик молча поднялся и ушел в подсобку. Я слышал, как он там плачет, но когда он вернулся, то сделал вид, будто ничего не произошло.

Мать совершенно измоталась из-за его неприкаянности. Она была ему бесконечно предана, но порой в сердцах клялась, что из-за него закончит дни в сумасшедшем доме.

– Видит бог, – говорила она, – это все равно что жить с пятью разными людьми одновременно.

Его бестактность то и дело ставила ее в неловкое положение. Помню, после похорон деда мы уже развернулись, чтобы уйти с кладбища. Отец поглядел на маминого дядю Хью, тщедушного типа, и выдал:

– А тебе-то, дядя Хью, какой смысл домой возвращаться?

Дядя Хью лишь расхохотался.

– Ты, Ричард, за словом в карман не лезешь. – Потом снова рассмеялся и добавил: – Все мы туда отправимся.

Дядя Хью умер спустя примерно год.

И время Дика Хопкинса, похоже, подходило к концу.

Отец почти никогда не уезжал далеко от дома, но при этом знал все главные дороги мира: в Уэльсе, в малийском Тимбукту, в египетском Сиди-Баррани. Он отчаянно мечтал путешествовать. Куда угодно, хоть на край света. Он бережно хранил свой потрепанный дорожный атлас. Эта книга его завораживала. Но воспользоваться ею по назначению ему так и не довелось. Вместо этого он мечтал.

Как-то душным воскресным днем, когда я был еще мальчишкой, мы устроили одну из наших редких семейных вылазок – отправились втроем к церкви Святого Джайлза в Сток-Поджесе, графство Бакингемшир, где поэт Томас Грей[64] сочинил свою знаменитую «Элегию, написанную на сельском кладбище».

Мать, разумеется, тут же завела свою обычную песню:

– Ох, Дик, ну почему ты вечно выбираешь что-то такое тоскливое? Стихи про смерть, Гитлер, война… Сплошной мрак.

Благодаря своим картам он знал расположение церкви Святого Джайлза и ориентировался на окрестных улицах так, будто это был его родной город. На кладбище он сразу нашел могилу Томаса Грея.

У могилы поэта стояло несколько человек – в основном типичные английские туристы, тихие, вежливые, разговаривавшие полушепотом. Чуть поодаль держалась американская пара средних лет. Что они американцы, было видно по одежде. На мужчине был зеленый клетчатый пиджак и очки в серой оправе, а в руках он держал фотоаппарат. Мой отец, никогда не лезший за словом в карман, тут же поинтересовался, как их зовут и откуда они родом.

Мужчину звали Дейл Ли, жену – Бетти; приехали они из Маскоги, штат Оклахома. Дейл протянул отцу визитку и рассказал, что в конце войны служил в пехоте. Его часть стояла под Виндзором – солдаты готовились к высадке в Нормандии. Тем временем его жена разговорилась с моей матерью. Миссис Ли рассказала, что ее муж давно мечтал вернуться в Англию, вновь побывать в деревушках Бакингемшира. И что он очень любит элегию Томаса Грея. Мама рассмеялась и сказала:

– О да, мой муж точно такой же. Обожает эту элегию. Хотя она такая мрачная.

Мистер Ли услышал это и мягко возразил:

– О нет, мэм, я бы так не сказал. Она здорово поддержала меня в тяжелые времена. Я выучил ее еще до войны и находил в ней огромное утешение. Да, сэр, несмотря на все ужасы войны, она помогла мне выжить, можно сказать. Вот так вот, мэм.

А затем мистер Ли и мой отец принялись наперебой декламировать любимое стихотворение. Это звучало как слаженный дуэт – они по очереди подхватывали строки, один с валлийским акцентом, другой с американским.

Уже бледнеет день, скрываясь за горою; Шумящие стада толпятся над рекой; Усталый селянин медлительной стопою Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой [65] .

Вечерело, солнце клонилось к закату. Те несколько английских туристов заслушались двух мужчин, читавших стихотворение, и вежливо захлопали: «Браво. Превосходно. Благодарим вас».

Это был тихий звездный час моего старика. Таких минут в его жизни было до обидного мало, поэтому в моей памяти этот день отпечатался как национальный праздник – день, когда пекарь и бармен побыл поэтом.

От отца мне досталась любовь не только к поэзии, но и к выпивке. Пьянство – наша семейная традиция. Дядя Джим, паршивая овца с материнской стороны, был одним из героев моего детства. Он работал на судоверфях Глазго и был настоящим суровым мужиком. Дед рассказывал мне о нем исключительно в назидательных целях: мол, дядя Джим – бродяга, прохвост, пропащая душа.

Естественно, я немедленно захотел стать прохвостом.

Я заявил деду, что хочу быть как дядя Джим.

– Когда я вырасту, стану бродягой.

– Бродягой? Хочешь стать бездомным оборванцем?

– Да. Как дядя Джим.

Бабушка пришла в ужас, но дед меня понял.

– Дядя Джим мутный тип, и доверять ему, конечно, не стоило, но с ним всегда было жутко весело, мы ухохатывались до слез!

Дядя Джим умер в психиатрической лечебнице в Глазго. Допился до смерти.

Я же был свято уверен, что смогу взять от выпивки только веселье, оставив весь мрак за бортом. Во всяком случае я на это надеялся. Ведь только выпив, я мог почувствовать себя нормальным человеком. Это было универсальное средство для решения любой проблемы: расслабиться, хорошенько захмелеть или вообще надраться в стельку. Алкоголь делал все вокруг лучше. Ну, почти все.

По-настоящему серьезно я начал пить в первой половине 1960-х. До этого я, конечно, выпивал – пиво от случая к случаю, редкие пьяные драки во время службы в армии. Но в какой-то момент я стал пить так, как пили многие в актерской среде, да и не только они. Три мартини за ланчем были нормой. В творческих кругах это и вовсе считалось чуть ли не производственной необходимостью.

И потом, это же весело! Хамфри Богарт язвительно цедил: «Никогда не доверяй тому, кто не пьет. Весь этот мир отстает от нас на три рюмки». По его словам, если бы мировые лидеры умели просто расслабиться за выпивкой, никакая ООН не понадобилась бы.

Однажды ночью полицейские в Беверли-Хиллз остановили машину Богарта. Он катался по городу с двумя приятелями-актерами, все трое были пьяными в дым. Один из патрульных наклонился к открытому окну и – без сомнения, сраженный наповал амбре из скотча и табака, – спросил:

– Вы пили, мистер Богарт?

– А то, – ответил тот. – Чем еще, черт возьми, мне заниматься в три часа ночи?

В тюрьму его не забрали. Дело было в Лос-Анджелесе, а он был не кем-нибудь, а Хамфри Богартом.

– Только езжайте помедленнее, – сказал коп и махнул рукой, разрешая проезд.

Когда кто-нибудь начинал допытываться, почему я столько пью, я отвечал: «Хочешь поскандалить? Задай мне этот вопрос еще раз».

Правда же заключалась в том, что любая новость – хорошая или дурная – была для меня отличным поводом выпить. На заре карьеры, празднуя маленькие победы, я чувствовал прилив энергии, которая требовала выхода:«Надо отметить! Мы это заслужили!» А когда накатывало одиночество, алкоголь был единственным способом проломить стену между мной и остальными, чтобы почувствовать хоть какую-то связь с миром,надо расслабиться и повеселиться!

Помню, на какой-то постановке одному из ассистентов поручили неблагодарную задачу: после спектакля довести меня до гостиницы так, чтобы я не зашел ни в один бар. В итоге я просто таскал этого бедолагу за собой из бара в бар и с превеликим удовольствием напоил его в хлам. Позже этот парень стал знаменитым театральным продюсером – это был Скотт Рудин[66] . Но тогда он был просто ассистентом, который с треском провалил невыполнимую миссию – доставить меня в трезвости и сохранности – и получил за это нагоняй от начальства.

Как и дядя Джим, я превратился в одного из тех славных пьянчуг, которые вечно ищут приключений на свою голову. Что бы ни представлял собой алкоголизм – со всеми его симптомами и причудами, – у меня на руках оказался флеш-рояль. Стоило мне зарядиться, как я шел напролом, на всех парах, я Буксирщица Энни, я моряк Попай[67] , я такой, какой есть, и я – Тони-Тигр[68] , тигр, тигр, яркий свет, в валлийских чащах жуткий след[69] , я держу тигра за хвост. Я прохвост, иду вразнос!

Время от времени я приходил к выводу, что люди, «обеспокоенные» моим пьянством, правы и что было бы разумнее пить умеренно. А что, можно попробовать! Самодисциплина – вот ключ ко всему! Умеренность во всем. Сбавь обороты. Не гони. Фантастика. Я выпивал на вечеринке один бокал, потом второй, потом начинал подумывать о том, чтобы остановиться. А потом наливал себе третий – чтобы от души отпраздновать свое потрясающее благоразумие.

Большинство актеров в те времена слыли «гуляками» (то есть были буйными пьяницами). В этом списке сияли самые звездные имена: Питер О’Тул, Ричард Харрис, Оливер Рид, Ричард Бертон, Никол Уильямсон, Роберт Стивенс, Уилфрид Лоусон. Легендарные кутилы, шумные герои театра 1960-х, и каждый из них был невероятно талантлив. Я провалился в ту же кроличью нору. Вот только я не был компанейским выпивохой, пить предпочитал в одиночестве.

В 1963 году в британский прокат вышли «Дни вина и роз» – серьезный, мелодраматичный и довольно сентиментальный фильм с Джеком Леммоном и Ли Ремик[70] в главных ролях. Мне всегда нравился Джек Леммон. Он смешил меня до слез, особенно в фильме «В джазе только девушки» с Мэрилин Монро и Тони Кертисом. Понятия не имея о сюжете нового фильма, я пригласил девушку в местный кинотеатр в Лестере. Думал, мы посмотрим на игру Джека Леммона и от души посмеемся.

Был промозглый воскресный полдень. Вступительная песня показалась мне чересчур романтичной для комедии – слащавая голливудская мелодия, которую хор голосов делал еще более приторной. Музыка Генри Манчини, стихи Джонни Мерсера.«Стильно», – подумал. Я всегда обращал внимание на музыкальные титры – еще одна порция имен для моего мозга-картотеки и без того забитого всякими бесполезными сведениями.

Фильм открывается сценой в шумном городском баре. Джо (Джек Леммон) – ловкач и прожигатель жизни, работает в какой-то корпорации и в основном занимается тем, что нанимает молоденьких девушек в качестве эскортниц для кучки стареющих боссов. Он знакомится с одной из этих девушек – красоткой Кирстен (Ли Ремик). Начинается роман, и сразу становится ясно, что эта любовная история будет бурной.

«Ой-ой», – подумал я. Этот сюжет смутно напомнил мне «Потерянный уик-энд»[71] – фильм, который я смотрел с отцом, когда мне было девять. (Тогда, не подозревая, что это фильм – предостережение об алкоголизме, я просто с восторгом пялился на галлюцинации, лезущие из стены.)

Мне хотелось посмеяться, а не любоваться слезливой мелодрамой в мягком фокусе. Джо и Кирстен сближаются. В одной из следующих сцен оба стоят на краю причала в Сан-Франциско. Глубокая ночь. Джо изрядно набрался. Кирстен пребывает в романтическом, хмельном состоянии. Я все ждал, когда начнется смешное:ну давай же, рассмеши меня!

Джо заглядывает в почти пустую бутылку Jack Daniel’s, допивает последнюю каплю и роняет бутылку в воду. Оба смотрят, как она уходит на дно. Музыка Манчини. Кирстен мечтательно произносит строки из стихотворения Эрнеста Доусона[72] :

Нет, дни вина и роз не длятся век: Из мглы неясных снов Наш путь мелькнет на миг, окончив бег В пучине тех же снов.

Стихи были мне незнакомы, но я каким-то внутренним чутьем осознал заключенную в них истину. Я всегда знал, что жизнь – это сон. Возможно, это была сентиментальная чепуха, но она зацепила что-то очень глубоко внутри меня.

В последней сцене фильма Джо удалось завязать, но Кирстен остается пленницей этого кошмара. Она умоляет Джо вернуться к ней – снова начать пить. Без выпивки мир кажется ей грязным. Джо отказывается. Он вынужден ее отпустить. Кирстен уходит, и это самый невыносимый момент. Джо смотрит из окна, как она идет по улице, неоновая вывеска «БАР» мигает, вспыхивает, гаснет. Экран уходит в черноту. Снова звучит печальная музыка.

Я знал, что это и моя проблема, но мысленно все еще разделял путь Кирстен, а не Джо. Иногда я брал себя в руки и не пил неделю или две. Три недели – это был мой потолок. Дальше мне начинало казаться, что я схожу с ума. Меня изводила невыносимая нехватка энергии. Возможно, это была подсознательная тяга к смерти. Понятия не имею. Пройдет еще 12 лет, прежде чем я разрублю этот узел и шагну в новый мир. Двенадцать лет, на протяжении которых бутылка за бутылкой будут падать из моих рук в воду.

Глава 13 Будь благоразумен, подумай

Я познакомился с Дженни Линтон 5 декабря 1969 года. Она работала ассистентом кинопродюсера на студии Pinewood – это огромный британский съемочный комплекс в 20 милях от центрального Лондона. Я снимался там в фильме по Алистеру Маклину «Когда пробьет восемь склянок»[73] . Я понемногу становился известным и начал прилично зарабатывать, но завидным женихом меня сложно было назвать.

Почему такая добрая и славная женщина, как Дженни, вообще тратила на меня время – уму непостижимо. Ей были присущи все чуждые мне добродетели: уравновешенность, спокойствие, терпение. Полная моя противоположность. Когда мы приезжали на воскресный обед к ее родителям в Эпсом, в графство Суррей, на столе у них стояла одна бутылка вина – на всех! Одна бутылка! Одна!

Скажем так, мы были слеплены из разного теста. Ее родители были людьми основательными, порядочными. Как они не раскусили меня сразу же – ума не приложу. Они в жизни не общались ни с одним актером. Отец ее только и заметил: «Он у тебя слегка диковат, а? И явно любит заложить за воротник. Ты уверена, что он тебе подходит?»

«Ты уверена, что он тебе подходит?» – это, полагаю, была вежливая формулировка для совета «Гони его в шею немедленно!».

И тем не менее она не просто осталась со мной – она согласилась выйти за меня замуж. И прожила со мной целых 20 лет. Легкой жизни я ей не обещал и не дал. Выйдя за меня, она буквально схватила тигра за хвост.

В ночь на понедельник, 8 января 1973 года, за пять дней до моей свадьбы с Дженни, во сне я услышал голос, который произнес: «Ты больше не обязан все это терпеть».

Я резко распахнул глаза и сел в кровати в нашей с Дженни квартире в лондонском Барнсе. Было шесть утра. Наконец-то в голове прояснилось, и я точно знал, что должен сделать. Я играл в шекспировском «Макбете» в постановке Майкла Блейкмора[74] . На сцену со мной выходили Дайана Ригг и Алек Маккоуэн[75] . Настоящая театральная элита – блистательные, безупречно профессиональные любимцы публики. Я среди них торчал как трухлявый пень на поляне. Я был не из их породы. Но по-настоящему невыносимым спектакль делали ядовитые нападки режиссера Джона Декстера[76] . Его мелкие уколы сыпались на меня не прекращаясь, так какой смысл было там оставаться? Без меня всем будет только лучше.

– Все. С меня хватит, – заявил я Дженни. – Я не пойду сегодня на репетицию. Пора с этим заканчивать.

– Заканчивать? – переспросила Дженни, сонно моргая.

– Да. С меня хватит. Не хочу больше участвовать в этих идиотских игрищах. Я завязываю.

Тишина. Затем Дженни, уже окончательно проснувшись, напомнила:

– Но у нас в субботу свадьба. Ты что, собираешься вообще бросить работу?

– Не знаю. Найду что-нибудь. Могу в пабе пиво разливать или банк ограбить. Там видно будет.

В одном я был уверен твердо: я пошел в актеры не для того, чтобы какой-то мерзкий маленький садист с извращенной фантазией вроде Джона Декстера безнаказанно вытирал об меня ноги.

Я набрал домашний номер своего агента Джереми Конвея. Надо было действовать прямо сейчас. Нужно запустить маховик. Промедление смерти подобно. К чему жить в постоянном напряжении, когда можно покончить с проблемой раз и навсегда одним точным ударом?

Джереми, разумеется, был не в восторге – и не только потому, что за окном едва рассвело.

– Тони, хорошенько подумай, – сказал он. – Это же чистое безумие.

– Джереми, я все обдумал. Очень тщательно. И это не безумие.

– Тони, послушай меня, – взмолился Джереми. – Будь благоразумен, подумай.

– Поздновато мне становиться благоразумным, Джереми. В моей башке отродясь не водилось ни грамма здравого смысла. По крайней мере я такого не припомню.

– Приезжай в офис, поговорим, – предложил Джереми.

– Ладно, – сказал я. – Но я не передумаю. Просто позвони им и скажи, что я ушел. Глядишь, успеют перестроиться.

Я уже хотел было повесить трубку.

– Тебя больше никуда не возьмут, – тихо и резонно заметил Джереми.

–Мне. Плевать, – отчеканил я. – Пойду водить грузовик или еще что-нибудь придумаю.

И бросил трубку.

В 9:00 я спустился в метро, доехал до станции «Грин-парк» и прогулочным шагом направился к офису Джереми на Хэй-Хилл. Я чувствовал себя свободным. И это было прекрасно. Отступать я не собирался.

В офисе Джереми я принял два звонка из администрации Национального театра. Первым позвонил Майкл Галифакс, менеджер труппы. Это был в высшей степени интеллигентный, добрый и великодушный человек. Он сказал:

– Тони, подумай хорошенько. Нельзя просто так взять и уйти из труппы. Это безумие. А как же остальные актеры?

– А что остальные актеры? – сказал я. – Вводите замену. Если остальные актеры или другие безропотные винтики этой театральной махины готовы терпеть токсичную атмосферу, в которой самодуры и хамы безнаказанно над ними издеваются, – флаг им в руки. Но я в этом не участвую, дружище. Я служил в армии. Но она давно позади, и я не позволю, чтобы на меня орали как на новобранца.

В трубке повисла знакомая пауза, и Майкл выдал то же предупреждение, что и Джереми:

– Тони, тебя больше никуда не возьмут.

– Прекрасно. Да будет так, – сказал я. – Спасибо, Майкл.

Следующий звонок – от самого Лоренса Оливье. Он не стал ходить вокруг да около:

– Ты ведешь себя крайне безрассудно. Пеняй на себя, дорогой мой мальчик.

– Благодарю, – сказал я. – Весьма признателен.

Было 11:00, когда я вышел из офиса Джереми Конвея и зашагал через Грин-парк. Стояло великолепное зимнее утро. До меня доносился приглушенный гул далекого транспорта, звон и гомон повседневной суеты. Прохожие в парке целеустремленно спешили по своим делам. На работу. В офисы. По магазинам. Водоворот жизни и смерти. Куй железо, пока горячо. Я же чувствовал абсолютную свободу жить или умереть. Ничто больше не имело значения. Или я в очередной раз обманывал себя? Может, я вернулся к началу – и все пошло по кругу, под заунывный аккомпанемент отцовских пророчеств о мраке и погибели, уготованных его непутевому сыну?

Мне было уже все равно. Я в очередной сбросил морок и остановил Пляску смерти, уводящую прямиком в ад.Illegitimi non carborundum. Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок.

Я принялся напевать себе под нос.

Соберемся вокруг тутовника, Тутовника, Тутовника. Соберемся вокруг тутовника Морозным зимним утром [77] .

Вернувшись домой к обеду, я с порога пропел Дженни:

– Все кончено!

Увидев, как она побелела, я понял: она решила, что речь идет о нашей свадьбе, – и поспешил исправить ситуацию:

– Нет-нет, я не о свадьбе. Я о работе. Я все бросил. Просто ушел.

Я заверил ее, что это отличная новость. Больше никогда в жизни я не позволю себя травить и унижать. У некоторых, похоже, существует негласный кодекс: есть те, кто относится к низшим формам жизни, – и, значит, об них можно вытирать ноги. Так вот, со мной этот номер больше не пройдет.

– И это все? – спросила она.

– Ага.

– Но у нас же свадьба в субботу, – сказала она.

– Знаю. Что-нибудь да подвернется. Не тревожься.

Свадьбу сыграли в Барнсе. На торжество заявился и тот самый грозный Джон Декстер, хотя за весь вечер не перекинулся со мной и словом. Пришел режиссер Майкл Блейкмор, еще несколько актеров из других постановок. Каким ветром их туда занесло – загадка. Наверное, хотели поддержать Дженни. Некоторые из них отговаривали ее выходить за меня. Несколько актеров нализались до полной невменяемости, хотя в половину третьего им предстояло выйти на сцену в дневном спектакле Лоренса Оливье «Долгий день уходит в ночь»[78] .

– Ну, удачи вам, друзья мои, – сказал я, глядя, как они, щурясь от солнца, нетвердым шагом побрели в сторону театра.

В свадебное путешествие мы отправились в великолепный Озерный край на северо-западе Англии. Машину вела Дженни. Я за руль не садился – у меня вообще не было прав. Да-да – безработный раздолбай, который даже машину водить не умеет. Зачем она за меня вышла – одному богу известно. Отчаянной храбрости женщина.

Где-то через неделю позвонил Джереми Конуэй. Не мог бы я приехать в Лондон на встречу с американским кастинг-директором Рене Валенте? Она хочет предложить мне главную роль в телесериале «Суд королевской скамьи. Зал 7»[79] .

– Ты же говорил, что меня больше никуда не возьмут, – сказал я. – Это что, шутка?

– Видно, ты родился под счастливой звездой, – ответил Джереми. – Хочешь с ней встретиться? Это кастинг-директор из Screen Gems.

– Screen Gems? Это еще что такое?

– Ты хочешь с ней встретиться или нет?

– Ладно.

– За тобой пришлют машину в Озерный край, заберут тебя и привезут в Лондон. Отель Dorchester. Встреча с Рене Валенте в 15:00. Потом отвезут обратно.

– А сценарий-то хороший? – спросил я.

Само воплощение высокомерия. Пьяница, взирающий на мир свысока прямо из сточной канавы.

– Очень хороший, – ответил Джереми. – Да или нет?

– Да, договорились.

На следующий день к отелю в Озерном крае подкатил шикарный автомобиль, и меня с ветерком доставили в Dorchester в лондонском Мейфэре. Прямо как короля. Затем провели в роскошный люкс. Рене Валенте оказалась практичной, прямолинейной дамой за 40 с хрипловатым, прокуренным голосом.

– Садись, – скомандовала она. – Энтони, верно?

– Тони.

– Окей, Тони. Выпьешь?

– Виски.

– Сейчас организуем.

Она сразу перешла к делу. Сериал назывался «Суд королевской скамьи. Зал 7», по роману Леона Юриса – история расследования военных преступлений. Она хотела, чтобы я сыграл Адама Кельно. Актерский состав: Лесли Карон, Бен Газзара, Ли Ремик, Джек Хокинс и Роберт Стивенс.

«Неплохо, – подумал я. –Отличный выбор».

Рене вручила мне увесистый том сценария и сказала, что в течение недели телеканал ABC даст ответ на ее рекомендации по кастингу.

Меня отвезли обратно в Озерный край.

Прошла неделя. Никаких вестей. А потом, в субботу 27 января, телефон все-таки зазвонил. Роль была моей.

Глава 14 Это тебя прикончит

Съемки начались на студии Pinewood, а потом переместились в Израиль. В основе сюжета лежал иск о клевете, поданный против писателя Леона Юриса. В своей знаковой книге «Исход»[80] Юрис упомянул доктора Деринга, который работал в концлагере Освенцим и провел 17 000 операций без анестезии.

Реально существующий лондонский врач по фамилии Деринг подал на Юриса в суд за клевету. Он заявил, что в 1940 году был арестован гестапо за принадлежность к польскому подполью и в лагерях прооперировал 90 человек, удалив им половые органы. Деринг, не будучи евреем, смог пережить войну и в 1946 году перебрался в Англию. Дело слушалось в зале номер семь Суда королевской скамьи в Олд-Бейли[81] .

Формально Деринг выиграл дело – благодаря юридической лазейке, но в качестве возмещения ущерба получил всего лишь полпенни. Причина заключалась в том, что он действительно работал в экспериментальном блоке под началом нацистского доктора Менгеле. Сценарист Эдвард Анхальт от греха подальше изменил фамилию Деринг на Кельно.

Мне показали черновой монтаж, и я обнаружил, что Джека Хокинса[82] – героя моего детства и большого любимца отца – переозвучили. Хокинс играл судью, но из-за перенесенной операции по поводу рака горла его голос сильно ослаб. Проблема заключалась в том, что для дубляжа пригласили американского актера. Я возмутился, и тогда мне предложили озвучить эту роль самому. Голос Джека Хокинса я знал не хуже собственного и в итоге переозвучил его реплики для всего фильма. Отца это впечатлило больше, чем вся моя предыдущая карьера, – а в придачу он еще и лично познакомился с Хокинсом.

В 1973 году работа над «Судом королевской скамьи» закончилась, и я думал, что вряд ли меня еще куда-нибудь позовут. Уж точно не в Британии. Но затем, как гром среди ясного неба, раздался звонок: мне предложили роль в фильме «Девушка с Петровки» с Голди Хоун и Хэлом Холбруком в главных ролях[83] . Съемки начались в Вене, а потом мы перебрались в Голливуд. Была лишь одна загвоздка: Владимир Радженко, наш консультант по русскому произношению, познакомил меня с текилой. Мне казалось, что я нашел решение всех своих проблем – по крайней мере до тех пор, пока у меня не начались галлюцинации и я не стал медленно сходить с ума.

После первой же рюмки я чувствовал, что ко мне через всю комнату крадется чудовище. После второй невидимый монстр заползал прямо в мое тело, цепляясь за ноги. А затем наружу вырывалась другая личность – мстительный, язвительный, циничный, невыносимый тип, который сжигал за собой мосты и топтал чужие чувства.

И все-таки фортуна почему-то продолжала мне улыбаться. В начале 1970-х я много снимался, и обычно моя легкая диковатость с лихвой окупалась актерской игрой, которой я мог гордиться.

В 1973-м я сыграл в «Кукольном доме» вместе с Клэр Блум[84] , перед которой вся съемочная группа ходила на цыпочках. Ближе к финалу фильма есть сцена, где я – то есть мой герой – должен слететь с катушек. На площадке стояла рождественская елка, украшенная стеклянными игрушками.

– Можно я разобью одну игрушку? – спросил я режиссера.

– Бей что угодно, – бросил он без особого интереса. – Хочешь это отрепетировать?

– Нет. Зачем? Давай просто снимем, – сказал я. – Какой ракурс у камеры?

И еще немного уточнил детали мизансцены.

Мотор!

Я швырнул рождественскую елку на пианино и расколотил все украшения до единого.

Клэр истошно закричала – и я уверен, что это был искренний вопль ужаса и потрясения.

Стоп, снято.

Я сорвал аплодисменты.

Один из реквизиторов сказал: «Ничего себе ты всех взбодрил».

С каждой новой ролью я понимал, что расту как актер, все увереннее чувствую себя перед камерой. Но в моей собственной жизни оставалось слишком много того, от чего я отворачивался, – даже когда вселенная буквально тыкала меня в это носом.

В телеспектакле «Обещание Аркаты», где было всего три действующих лица, я играл Теодора Ганджа – актера-алкоголика. Остальные две роли исполняли великолепная канадка Кейт Неллиган и удивительный британский актер Джон Фрейзер[85] . Это была моя последняя актерская работа в Британии перед отъездом в Нью-Йорк, и сходство экранной истории с моей собственной жизнью пугало.

Актер Тео живет один в обшарпанной полуподвальной квартирке в Лондоне. Его некогда успешная карьера актера, игравшего классику, окончена. Алкоголизм сожрал его без остатка. Невидимый спутник Тео – его собственный голос, его расщепленное «я», бредовый двойник. Этот голос не умолкает ни на секунду – грызет, клюет, обвиняет героя в осознанном саморазрушении. Женщина, которую он любил, бросила его. Тео винит всех вокруг, кроме себя. Он ни в чем не виноват. Это мир ополчился против него. Алкоголизм – тот самый диктатор, который вгоняет его в полное жалости к себе отчаяние. Во время яростной перепалки по поводу его пьянства Тео орет:

– Я могу бросить пить в любой момент!

На что собеседник кричит ему в ответ:

– Тогда почему не бросаешь?

– Потому что не хочу!

Эти две реплики показались мне двумя оплеухами.

«Это же обо мне!» – подумал я.

На репетиции я посмотрел на режиссера Дэвида Канлиффа и сказал:

– Что-то мне это напоминает.

– Верно, Тони, – ответил Дэвид. – Это и есть твоя жизнь. Удачи тебе.

Проблеск узнавания. Что-то явно шло не так. Но я понятия не имел, что со всем этим делать.

Съемки начались в пятницу, в студии ATV в Лидсе. В 9:00 я опрокинул первую порцию скотча. В 9:15 – вторую. Позже я узнал, что продюсер Питер Уайлз поспорил с Дэвидом на £100, что я не дотяну до конца съемочного дня. Питер проиграл. Я отработал всю смену без единой запинки. Отчаянная воля безумца.

Оглядываясь назад, я не испытываю по этому поводу ни капли гордости. Только глубокую, бездонную печаль. Сколько жизней разрушили и искалечили пьяницы? Стоит только задуматься, сколько людей – партнеры по площадке, режиссер, продюсеры, осветители, мои агенты – рассчитывали, что я справлюсь с этими съемками. Как наплевательски я относился к их времени и таланту. Какое это было – за неимением лучшего слова – хамство. Чудовищное высокомерие алкоголика не знает себе равных. Но моя способность отрицать реальность наконец начала мне отказывать.

Вот финальный монолог из фильма.

ЛОРА. Я оставалась с тобой, потому что любила тебя. Я терпела, потому что не могла представить жизнь без тебя. Я чувствую себя разбитой. Пустым местом. Ничтожеством… Ты пьешь. Ты болтаешь. Ты подавляешь. Разглагольствуешь. Несешь бред… Я восхищаюсь твоей игрой и уважаю твой талант не меньше остальных. Но я не обслуживающий персонал для тебя. Я нечто большее. И я намерена выяснить, что именно. (Лора поворачивается, чтобы уйти.)

Все это стало лишь предвестником множества речей, которые мне и самому вскоре предстояло выслушать.

Как-то вечером в Лондоне, еще до переезда в Нью-Йорк, студийный капеллан застал меня в баре неподалеку от съемочной площадки. Как обычно, я пил в одиночестве.

– Привет, – сказал он, кивнув на мой стакан. – Я тоже когда-то глушил эту дрянь.

– Правда?

– Ага. Что у тебя там?

– Виски. Будете?

– Нет, нет. Хотя раньше я прикладывался.

Я посмотрел в свой стакан и увидел собственное отражение. Я был эгоистичной скотиной – молодым, надменным атеистом. Падре, человек мягкий и невозмутимый, снова кивнул на мой виски и сказал – без всякого проповеднического пафоса, словно рассуждал о погоде и сообщал бесспорный факт:

– Это тебя прикончит.

И ушел. Я сделал еще глоток и тут же выкинул его из головы.

Однажды днем, когда я был в Вене, Дженни позвонила мне в отель и сообщила, что кое-кто специально летит в Австрию, чтобы повидаться со мной.

– Кто? – спросил я. – С какой стати кому-то лететь в такую даль ради меня?

– Это Джон Декстер, – ответила она.

– Джон Декстер? – Я ушам своим не поверил. – Он что, собирается меня арестовать?

– Он хочет, чтобы ты играл в его нью-йоркской постановке «Эквуса».

– Почему я? – вырвалось у меня.

(«Эквус» – пьеса, в которой мальчика, выколовшего металлическим штырем глаза шести лошадям, отправляют к психиатру. Пьеса о безумии. И снова материал показался мне пугающе близким.)

– Он приезжает в субботу. Хочет с тобой поговорить. Больше я ничего не знаю. Встретишься с ним?

– Ладно. Где?

– В ресторане у оперного театра.

В субботу я пришел в ресторан и встретился со злобным Декстером.

Его первый вопрос прозвучал так:

– Какого черта ты сбежал с моей постановки?

– Потому что ты мерзкий и жалкий ублюдок. Вот почему, – ответил я.

– Да, дорогуша, так и есть. Но именно такой мерзкий и жалкий ублюдок тебе и нужен в режиссеры.

– Это еще почему?

– Потому что ты как актер куда лучше, чем сам о себе думаешь. Ты можешь быть лучше всех. Просто у тебя в голове валлийские бесы. Они тебя грызут изнутри. Из-за них ты и бухаешь. Кончишь как тот другой валлийский безумец, Дилан Томас, или как твой дружок Ричард Бертон.

– Да сколько раз повторять – Бертон мне не дружок! Почему все вечно…

– Да потому что все вы, черт вас дери, психи. Ларри просил передать привет. Говорит, я спятил, раз вообще с тобой связываюсь. Может, и спятил. Так что – тебе это интересно? Нью-Йорк, в следующем году. Репетиции с сентября.

Он не давал никаких обещаний сбавить обороты и стать менее желчным. Он оставался все тем же. Но к тому времени я уже знал, что не стану терпеть неуважение, и он это тоже понимал. Правда заключалась в том, что он был великим режиссером. А я давно усвоил, что жесткие режиссеры, которые точно знают, чего хотят, мне куда милее самодовольных бездарей. У Декстера было настоящее видение, и вкалывал он как одержимый. Актеров, приходивших к нему на прослушивание, он обычно встречал фразой: «Ну и чем вы собираетесь нас сегодня сразить?» Звучало саркастически, но он был абсолютно искренен. Он действительно мечтал, чтобы его сразили блестящей игрой.

Со временем, узнав его поближе, я выяснил, что в жизни на его долю выпало немало страданий. В 14 лет он записался в армию и ушел на Вторую мировую, на фронте перенес полиомиелит и потом всю жизнь мучился со здоровьем. Он умер в 64 года во время операции на сердце, и родных у него не осталось. В посмертно изданных мемуарах он жаловался, как трудно ему порой бывало найти работу, потому что он «хам, британец, гомосексуал и обходится слишком дорого». Далее он говорил: «…и если первые три обвинения я еще готов признать, пусть и без особого восторга, то последнее ранит меня до глубины души». Насколько я могу судить, он был человеком мятущимся и вспыльчивым, но в глубине души – сентиментальным добряком.

– Ладно, я согласен, – сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и на следующее утро грозный Декстер улетел в Лондон.

Через неделю съемки фильма с Голди Хоун перенесли на голливудскую студию Universal. Для меня это была первая поездка в Калифорнию. Я всё вспоминал, как в четыре года слег с тяжелейшим воспалением легких. (Один мальчишка с нашей улицы от него вообще умер.) Я лежал в постели, а по радио пел Бинг Кросби – «Калифорния, я еду»[86] . В бреду мне чудилось, что я уже там. Знал бы я тогда, что однажды и впрямь туда отправлюсь.

В аэропорту Лос-Анджелеса нас с Дженни встретил здоровенный лимузин. Лил дождь, и сквозь пелену тумана город было почти не разглядеть. Водитель высадил нас у отеля Sunset Marquis на Альта-Лома, рядом с бульваром Сансет.

Наутро я спустился к бассейну позавтракать. В жизни не видел такого ослепительного солнца.

– А где Китайский театр Граумана?[87] – спросил я кого-то на ресепшене. – Хочу посмотреть Аллею славы.

Парень махнул в сторону Сансета и велел повернуть направо и топать примерно час. Я оставил Дженни в отеле и пошел один вдоль бульвара. Даже в темных очках меня слепило сияние этого места. Я завернул в ресторан Brown Derby, взял текилу. Поглазел на звезды Аллеи славы, на отпечатки ладоней моих кумиров. А на обратном пути услышал полицейские сирены, увидел мигалки.

Прямо передо мной, на парковке, толпа полицейских пыталась скрутить какого-то парня.

– Брось нож! – гаркнул один из копов.

– Проходим, не задерживаемся! – рявкнул другой зевакам на тротуаре.

Я пошел дальше, и тут – бах, бах, бах! Выстрелы. Крики.

– Что стряслось? – спросил я полицейского, который стоял в оцеплении.

Тот лишь пожал плечами.

– Откуда вы? – спросил он, уловив мой акцент.

– Из Уэльса, Англия.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты, – усмехнулся он.

Такой была Калифорния 1970-х. Я никак не мог привыкнуть к этому солнцу и всеобщему безумию. Все вокруг выглядело как галлюцинация. Я попал в рай. Как-то в выходной я поехал посмотреть один театр в Пасадене – а там на сцене, репетируя с какими-то детишками, сидел не кто иной, как Бинг Кросби. Он как никогда был похож на моего отца. (В тот же день Кросби провалился в сценический люк; потом я слышал, как Боб Хоуп[88] шутил, что тот просто навернулся с высоты собственного кошелька.) В общем, все это здорово смахивало на горячечный бред.

В квартале от моего отеля на Сансет-Стрип располагался легендарный бар Дина Мартина[89] – Dino’s Lodge. Почти каждый вечер я просиживал там, глуша текилу, пока меня не выставляли за дверь. Я всё надеялся, что зайдет Дин Мартин и мы с ним выпьем, но он так и не появился.

Как-то раз один известный пиарщик вытащил меня на ланч в очень модное заведение в Западном Голливуде. Этот тип был воплощением всего, от чего меня воротило, и он с ходу заявил, что моей карьере нужна встряска.

– Городок-то маленький, – вещал он. – Надо светиться на тусовках. Ты выпал из обоймы. Тебе нужно мелькать на людях. Ну, знаешь, заводить знакомства…

Меня начало мутить.

За окном проплыл в своем Rolls-Royce какой-то небожитель.

– Будешь ходить по вечеринкам – и у тебя будет такая тачка, – изрек пиарщик. – Тебя же нигде не видно. Надо бывать там, где тусуются нужные люди.

К концу ланча я впал в тоску. Неужели для того, чтобы пробиться в Голливуде, мне придется делать именно это – таскаться по шикарным вечеринкам и позировать фотографам в дорогущих ресторанах? Ничего ужаснее я не мог себе представить. Одна мысль о вечеринках и премьерах вызывала отвращение… Уж лучше пусть мне ногти плоскогубцами вырвут.

В тот же день после обеда мне нужно было завезти сценарий в агентство ICM. Там я столкнулся с Сибил Уильямс, бывшей женой Ричарда Бертона. После развода с Ричардом она стала литературным агентом.

– Ты как? – спросила она. – Чего такой кислый?

Я рассказал ей про пиарщика.

– О господи, что он тебе наплел? – спросила она.

– Что мне надо чаще выходить в свет.

– Даже не думай, – отрезала Сибил. – Ричард так и делал. И не просыхал. Это жуткая жизнь. Голливуд – кошмарное место, если играть по его правилам. Он тебя прикончит. Играй на пианино, иди домой, будь с Дженни, пиши, рисуй – занимайся чем хочешь, только не слушай этого типа. Позвони ему от моего имени и скажи, что не нуждаешься в его услугах.

Я так и сделал – и почувствовал невероятное облегчение. А на следующий день мне предложили роль в «Человеке-слоне»[90] Дэвида Линча – вместе с Джоном Гилгудом, Энн Бэнкрофт и Джоном Хёртом[91] , – и для этого мне не пришлось «светиться на вечеринках».

Я позвонил Сибил и рассказал о полученной роли.

– Ну вот, – сказала она. – Видишь? Стоило перестать слушать, что тебе говорят другие, – и работа сама идет в руки.

Глава 15 Нью-Йорк

Нью-Йорк в 1974 году переживал отнюдь не золотой век, но для меня это была волшебная страна. Чудо-бары работали до четырех утра. А когда я зашел купить сигареты и попросил Benson & Hedges, мне ответили: «У нас 66 разновидностей. Вам какие?»

Мне довелось побывать на занятии у гуру актерского мастерства Ли Страсберга[92] – при мне он разбирал сцену с Шелли Уинтерс[93] (той самой, из «Приключения "Посейдона"» и «Места под солнцем»!) и Эли Уоллаком[94] (из «Неприкаянных» и «Великолепной семерки»!). А еще я познакомился с одной из его главных соперниц на педагогическом поприще – Стеллой Адлер[95] . Как-то вечером в баре, за выпивкой, она заявила мне, что я должен стать тираном. «В этом деле тебе придется быть убийцей. Надо точно знать, что делаешь». Эту мантру я потом слышал бессчетное число раз. Кейт Хепберн и Питер О’Тул – каждый в свое время – говорили одно и то же: «В нашей профессии надо быть жестким». Перефразируя одного дядьку, который высказался на эту тему 2000 лет назад, – будь кроток как агнец, но хитер как змий, иначе тебя сожрут.

Никогда прежде я не чувствовал себя так уверенно как актер и в то же время не скатывался во все более дикие крайности, лишь бы сохранить иллюзию контроля над собой как над человеком.

Однажды в Нью-Йорке по дороге на репетицию «Эквуса» я встретил актера Майкла Хиггинса[96] , и он стал свидетелем моего странного ритуала. Каждое утро, идя из квартиры на Пятой авеню к театру Lyceum, я чувствовал непреодолимую потребность идти по самому краю тротуара, а то и сойти с бордюра и зашагать прямо по проезжей части.

– Я видел тебя утром – ты сошел с тротуара на проезжую часть, – сказал потом Майкл. – Ты рехнулся? Тебя же задавят. Почему нельзя идти по тротуару?

Мой ответ был ничуть не менее безумным:

– Мне так больше нравится. Я плохо переношу толпу.

Майкл спросил, нет ли у меня агорафобии.

– А что это такое? – спросил я.

– Боязнь открытых пространств, – ответил Майкл.

Признаться в истинной причине я не мог – испугался, что меня упекут в психушку. А правда заключалась вот в чем: я до паники боялся, что кто-нибудь выбросится из окна верхнего этажа, рухнет прямо на меня и убьет. Как и всякая фобия, логике это не поддавалось. Вероятность того, что меня раздавит падающее тело, была ничтожно мала. И тем не менее разные вариации этого страха преследовали меня с детства. В три года я то и дело пугался, что наш дом сейчас обрушится мне на голову, и убегал в сад.

Но теперь я был взрослым мужчиной, жил в большом городе и играл главную роль в серьезной бродвейской постановке. Надо было держать себя в руках.

Четырехнедельные репетиции «Эквуса» шли в театре Lyceum, а играть предстояло в Plymouth[97] . Премьера состоялась в четверг, 24 октября. В актерский состав вошли Питер Ферт – мальчик, ослепивший лошадей, Мэриан Селдес – судья, Фрэнсис Стернхаген и Майкл Хиггинс[98] – родители мальчика.

Джон Декстер был в ударе – то и дело жалил кого-то из труппы своим ядовитым языком. Американские актеры поначалу приходили в ужас, но со временем притерпелись. А я эту песню знал наизусть и хорошо представлял, как справляться. Я просто включал режим безмолвной, непробиваемой отрешенности. Эта броня была ему не по зубам. К тому же он понимал: если перегнет палку, я просто встану и уйду. Питер Шеффер, создатель этой странной пьесы, только улыбался. Он искренне наслаждался спектаклем.

Первые несколько дней все шло как по маслу.

Мэриан Селдес, представительница так называемой нью-йоркской театральной аристократии, была воплощением профессионального благородства. Она предложила мне экскурсию по Метрополитен-музею и Гуггенхайму. Высокая культура и все такое. В качестве ответного жеста я показал ей свои любимые злачные места. Мэриан отнекивалась, уверяя, что вообще не пьет крепкий алкоголь. Я пустил в ход все свое валлийское обаяние – и она согласилась попробовать. Не прошло и часа, как Мэриан нализалась саке и потеряла обе туфли. После этого Джон Декстер ее предупредил: «Никуда с ним не ходи. Я серьезно. Вообще никуда, ты поняла? Он же тебя угробит».

Состоялась премьера, и публика была в восторге. В ресторане Sardi’s закатили грандиозную вечеринку – по традиции именно там актеры ждут вердикта нью-йоркской прессы: казнить или помиловать. Клайв Барнс, капризное божествоThe New York Times, Робеспьер газетного цеха, одним взмахом пера-гильотины мог снести голову любой многообещающей постановке и даже заставить закрыть спектакль после первого же вечера.

В этом гулком необъятном ресторанном зале кое-кто из нашей братии накачался до такой степени, что перестал держаться на ногах. Среди гостей премьеры присутствовали Сибил с новым мужем – рок-музыкантом Джорданом Кристофером (она вышла за него после того, как Ричард Бертон ушел от нее к Элизабет Тейлор) – и ее подруга Лорен Бэколл[99] .

Приехали и мои родители. Для них это было первое путешествие в Нью-Йорк. Отец даже расплакался. Он поверить не мог, что его непутевый сын забрался так высоко. Мама и Сибил бросились друг к другу – со слезами и громогласным валлийским радушием.

– Миссис Хопкинс, ну кто бы мог подумать! – сказала Сибил Мюриэл. – Я ведь ходила к вам в пекарню на Коммершл-роуд за пирожными. Ричи обожал ваши пончики и тарталетки с джемом.

Снова слезы, снова восторги.

Среди гостей была и другая валлийка – Рэйчел Робертс. Когда-то она была замужем за Рексом Харрисоном и так и не оправилась после развода[100] . Мы с Рэйчел напились в хлам. (Это была наша единственная встреча. Через несколько лет до меня дошла весть о том, что она умерла в своем доме в Лос-Анджелесе.)

Принесли свежий номерThe New York Times – краска еще не высохла. Режиссер велел всем замолчать. Он читал, а в зале искрило все сильнее. Спектакль – триумф! Нам гарантированы восемь месяцев на Бродвее. Бар взорвался криками. Мы обеспечены работой больше чем на полгода. Отличный повод накатить еще по одной!

В тот вечер мы выпили огромное количество алкоголя – столько же, сколько выдули бы, если бы критики стерли нас в порошок.

В январе 1975 года, в разгар бродвейского «Эквуса», я внезапно почувствовал, что не могу наступать на ногу – правую икру пронзила острая боль. Меня осмотрели в больнице Mount Sinai. Диагноз: тромбоз.

– Это серьезно? – спросил я доктора, который сидел за столом и что-то черкал в блокноте.

Тот кивнул:

– О да. Это может вас убить. – Он продолжал писать и не поднимая глаз совершенно спокойным тоном объяснил, насколько близко я подошел к краю. – Один блуждающий тромб в мозг – и вы парализованы. В сердце – и вы покойник.

Тут он поднял взгляд, увидел мое ошарашенное лицо и улыбнулся. Сверился со своими записями.

– Я продержу вас в больнице как минимум неделю. А скорее всего, дольше, – сказал он.

– Но вы не можете так поступить, – запротестовал я. – Я играю на Бродвее.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с женой ходили на вас три недели назад. «Эквус», верно?

– Верно.

– Вы играли весьма недурно. Но вот мальчишка, как нам показалось, был просто великолепен. Как его зовут? Питер…

– Ферт.

– Точно, Ферт. Ну конечно. – Доктор снял трубку со стоявшего на столе телефона и кому-то позвонил. – Сестра? Это доктор Розенталь. Зайдите ко мне в кабинет… Да, здесь пациент. Спасибо.

Он положил трубку. Снова улыбнулся.

– Да, мы с женой – заядлые театралы. Ну, точнее, моя жена. Так что мы ходим на разные спектакли. А после иногда заглядываем в Charlie’s на Сорок пятой – перекусить. Вы же наверняка знаете бар Charlie’s? Жена обратила на вас мое внимание. Очевидно, вам по душе атмосфера этого шумного заведения. У меня сложилось впечатление, что вы большой любитель выпить в компании.

Я понятия не имел, к чему клонится этот разговор.

Доктор Розенталь снова заглянул в записи. И снова улыбнулся.

– Здесь указано, что вам 37.

– Верно.

– Дата рождения – 31 декабря 1937 года, Уэльс. Так?

– Да.

– Любопытная картина. Даже беглая проверка – рефлексы, сердце, легкие – показывает, что ваше физическое состояние соответствует организму мужчины лет 50, а то и 65. Как вам такое, а?

Еще одна улыбочка.

– И что это значит? – спросил я доброго доктора.

– Ну, теперь вы – статистическая единица. Мужчины и женщины, ведущие тот образ жизни, который вы, судя по всему, обожаете, редко дотягивают до 60. Некоторые, конечно, умудряются. Но медицинская статистика – это медицинская статистика. Вы понимаете, к чему я?

Я кивнул.

В дверь кабинета постучали.

– Войдите, сестра.

Вошла молодая женщина. Британка. Светловолосая, с приветливой улыбкой.

Доктор Розенталь представил мне сестру Блейкли.

– Я как раз говорил мистеру Хопкинсу, что все мы любим светские мероприятия – праздники, вечеринки, почему бы иногда не повеселиться и не выпить, верно? Но злоупотребление может быть смертельно опасной вещью. Вы согласны, сестра?

– Абсолютно так, доктор. – Женщина кивнула и улыбнулась мне.

Это еще что такое? Заговор?

– Да, разумеется. Сестра Блейкли, опираясь на свой медицинский опыт, поделится с вами пугающими цифрами – статистикой преждевременных смертей от курения, переедания и злоупотребления алкоголем.

Оба улыбались мне как слабоумному. Это точно заговор. Двое на одного. Спелись. История всей моей жизни.

– Итак, сестра, все готово?

– Да, доктор Розенталь.

«Готово»? К чему? Сейчас притащат смирительную рубашку?

Доктор Розенталь сообщил мне, что продюсерам «Эквуса» уже передали: в ближайшие пару недель я не смогу выходить на сцену. Дженни тоже поставили в известность. Мне потом рассказали, что она приняла эту новость абсолютно спокойно – словно заранее знала, что все так и закончится. Я бы ничуть не удивился, узнав, что она пожелала мне скорейшей смерти. И не смог бы винить ее за это. От меня не было никакого толка. Я испытывал даже не жалость к себе, а кое-что похуже: это была чудовищная, беспросветная депрессия, способная, казалось, загнать меня в гроб. Лежа на больничной койке, я все вспоминал сцену из «Дней вина и роз», где героиня Ли Ремик говорит, что без выпивки мир кажется ей грязным.

На следующий день, после полудня, доктор Розенталь зашел меня проведать. На нем был светлый плащ-дождевик – видимо, он уже направлялся домой, к своей жене-театралке. За окнами начался дождь, капли забарабанили по стеклу. Палата была залита тусклым желтушным светом.

Мне поставили капельницу с препаратом, разжижающим кровь. Пришли результаты всех анализов, и доктор больше не улыбался.

– У вас начинаются проблемы с печенью. Все это может перерасти в цирроз. Плюс воспаление поджелудочной, а в легких уже скапливается жидкость. Настоятельно рекомендую немедленно бросить курить. Курение убивает даже вернее алкоголя. Вызывает застой крови в артериях и венах. Чрезмерное употребление алкоголя – тоже убийца. Впрочем, мне нет нужды вам об этом говорить. Вы и сами знаете. Так что, друг мой, решать вам.

Он замолчал и посмотрел на меня в упор.

– Знаете, что не дает покоя ни мне, ни многим моим коллегам? Почему люди, у которых, казалось бы, есть в жизни все – успех, деньги, слава, бог весть что еще, словом, все то, ради чего многие готовы пойти на убийство, – почему именно эти везунчики начинают с остервенением себя уничтожать?

Повисла тишина. За окном уже вовсю хлестал ливень, и от этого манхэттенская хмарь сгущалась еще сильнее.

– Печально, но что поделаешь, – бросил доктор, завершая разговор, и посмотрел на часы.

Больше я этого славного малого не видел.

Мои воспоминания о том времени затянуты туманом. За годы пьянства я причинил окружающим меня людям немало боли. Но мне и в голову не приходило, что я алкоголик. Горький пьяница редко прозревает сам, без вмешательства со стороны, да и после такого вмешательства осознание приходит к нему далеко не сразу. Отрицание – самый опасный враг. Я по-прежнему был в тисках зависимости, хотя отрицать ее становилось все труднее.

Мэри Дойл играла вместе со мной в «Эквусе». Ирландка из Нью-Йорка, веселая и легкая. Ее смешило мое непочтительное отношение ко всему на свете. О прошлом Мэри я ничего не знал. Она сама призналась, что когда-то пила до беспамятства – как и ее муж Джек, тоже крепко сидевший на этом дьявольском пойле. Оба завязали и не пили уже пять лет. Вернее, я обратил внимание, что они говорили о себе «мы трезвенники» – именно так, а не «мы не пьем».

К концу моего восьмимесячного контракта я решил уехать из Нью-Йорка – все равно куда. Студия Universal[101] в Лос-Анджелесе сделала предложение – грех было отказываться. Не останавливайся. Старуха с косой не догонит того, кто все время движется.

За шесть недель до моего отлета в Калифорнию продюсеры устроили прощальную вечеринку для актеров и съемочной группы в шикарном манхэттенском клубе. Я не помню ни единой секунды из того, что там происходило. Мэри тоже была на той вечеринке. Наутро, проснувшись с раскалывающейся головой, я позвонил ей и попросил о встрече. Мне нужна была помощь. Она согласилась, и мы пообедали вместе. Мэри ничего мне не навязывала, за что я ей очень благодарен. Никаких нравоучений, никаких проповедей, только голая правда об алкоголизме.

– Мне трудно поверить, – признался я, – что ты когда-то действительно пила по-черному.

Мэри рассмеялась и поклялась, что это святая правда. Она и несколько ее приятелей-актеров вечно попадали в истории – стычки с полицией, обезьянники, тюремные сроки. Мне казалось, что Мэри преувеличивает и даже слегка привирает для пущего эффекта.

– Уж поверь. Все так и было. И даже хуже.

Она объяснила, что такое алкоголизм по своей природе, как он действует и какую власть обретает над человеком, стоит ему только вцепиться в жертву.

– Такое ощущение, что ты описываешь дьявола. Или какую-то невидимую тварь, – сказал я.

– О да, так и есть, – сказала Мэри. – Хороший образ. Держись за него. Это невидимая тварь.

Насколько ей было известно, лекарства не существовало – и, что еще хуже, эта болезнь была прогрессирующей и неизлечимой. Если лекарства нет, подумал я, то какого черта я сижу в этой тесной кофейне и прошу ее о помощи?

– Я запутался, – сказал я ей. – Окончательно запутался. Что это такое? Болезнь?

– Да. Болезнь с тремя лицами, – ответила Мэри. – Ментальная, физическая и эмоциональная.

Звучало драматично. И это было у меня?

Она стала объяснять мне природу навязчивых состояний – компульсий и обсессий. Уж что-что, а это мне было знакомо. Знакомо до боли: тревожная зацикленность на деталях, числах, датах за любой год, назойливо четкие воспоминания о давних разговорах и ситуациях. Раздражало, конечно, но я не считал, что это мне вредит. Наоборот – от этого была польза! Я мог с бешеной скоростью заучивать наизусть стихи.

Именно в RADA я осознал, что моя способность подмечать детали – этакий механический процесс, фотографическая память – присуща далеко не всем актерам. Это был мой особый дар. Где жил такой-то человек? Каким днем недели было 1 апреля 1955 года? Я мог ответить не задумываясь. Сколько ступенек в моем доме, от подъезда до квартиры? У меня в голове словно работала встроенная счетная машинка. Я был рад любой возможности заглушить свой мозг, и, думаю, именно поэтому с таким энтузиазмом пил. Не то чтобы мне нужен был повод. Пили все. Это же национальный вид спорта!

Я рассказал обо всем этом Мэри. А она заговорила о нашей ненасытной, неутолимой потребности в покое, в свободе от необъяснимого страха и тревоги. Я лишь смутно улавливал суть ее слов. Я читал книги Карлоса Кастанеды о пейоте. Умом я понимал, что такое подобная безмятежность, но не более того.

Я сказал ей, что не считаю себя алкоголиком и могу бросить пить в любой момент, когда захочу. Мэри не стала спорить.

– Ну хорошо. Может, ты и не алкоголик. Но если захочешь поговорить – обращайся в любое время.

– Спасибо большое. Я справлюсь.

Но ее слова не отпускали. Неизлечимая болезнь? Она так и сказала?

Нет. Бред. Я знал кучу народу – особенно в нашей актерской среде, – которые пили не просыхая, причем куда больше моего. И что, все они тоже алкоголики? Разумеется, нет. Они прекрасно функционировали. Блестящие карьеры, невероятный талант… Так что спасибо, Мэри Дойл, можешь быть свободна. В конце концов, Дойл – ирландка, а ирландцы – известные выпивохи. Я в жизни не встречал ирландца или ирландку, которые бы не пили. Да что там – я и валлийца не припомню, который не любил бы пропустить стаканчик-другой. Это же часть творческого процесса.

Впрочем, ничего страшного не случится, если я завяжу на пару недель. Ну, может, не совсем завяжу.Откажусь от виски и текилы. Перейду на пиво. Вот это дело. Здравый смысл. Ага. Я еще утру нос этой Мэри, ее мужу и всей их братии. Сборище чертовых святош. С какой стати мне вступать в их секту – да и вообще в какую бы то ни было группу? Сам справлюсь.

Последний спектакль «Эквуса» с моим участием пришелся на конец июня. Актер Энтони Перкинс[102] – Норман Бейтс собственной персоной – уже вовсю репетировал и готовился меня сменить. Продюсер Кермит Блумгарден[103] пригласил меня к себе в квартиру на Сентрал-Парк-Вест – устроить прощальный вечер в мою честь, а заодно поприветствовать мистера Перкинса.

Я держался, что называется, изо всех сил – две недели ни капли. Разве это не достаточное доказательство, что никакой я не алкоголик? На вечеринке была Мэри Дойл. Она заметила, что я нарезаю круги возле стола с выпивкой. Подошла.

– Ты в порядке? – спросила она.

–Да, в полном! – огрызнулся я.

– Я просто спросила.

«Завязавшие алкоголики те еще зануды», – подумал я.

Она ушла, а я уставился на свой унылый стакан кока-колы. «А что, если плеснуть туда скотча?» – промелькнуло в голове.Взбодрить себя чуток. Надо же немного повеселиться! Хватит прикидываться мертвым.

И это последнее, что я помню с той вечеринки. Дальше – провал, полная чернота. На следующее утро мы с Дженни ехали в такси в аэропорт имени Кеннеди. Мы летели в Лос-Анджелес – мне дали роль в телефильме «Омраченная победа»[104] – ремейке старой классики от Warner Brothers. Я таращился в окно машины – в абсолютном ужасе от того, насколько у меня отшибло память. Что я натворил? Что наговорил? Как можно вообще ничего не помнить?

Дженни рядом молчала. Я все гадал: почему она вообще меня терпит? Хотел попросить ее рассказать, что было на вечеринке, – но потом решил, что лучше не знать.

В голове всплыл монолог Лоры из «Обещания Аркаты». Оправданий больше не осталось. Я – пропащий человек. Всегда был пропащим. Так почему бы не вывалиться из такси прямо на шоссе Ван-Уик?

Впрочем, до самого дна мне было еще далеко. Дна я достиг, когда мы перебрались на Западное побережье. Выпивка – отличная штука, если умеешь держать себя в руках; я и сейчас считаю, что она помогает пережить неловкие моменты и вполне вписывается в счастливую жизнь. Но за все надо платить. Пьяный кураж – это скорпион: на конце хвоста у него смертельный яд.

К. С. Льюис сказал – из самой глубины души: «Присутствия Божия можно не замечать; уйти от него нельзя. Мир полон Им. Бог всюду появляетсяincognito »[105] .

Что ж, Он точно был со мной в ту субботнюю ночь, когда я в пьяном беспамятстве гнал машину по Беверли-Хиллз. Всю ночь я ехал из Аризоны, вообще не соображая, что делаю. Мог убить человека. Уничтожить целую семью. О том, что натворил, я узнал, лишь когда заявился к своему агенту с криком: «У меня угнали машину!» На что тот ответил: «Никто ее не угонял. Мы подобрали тебя на дороге. Если бы не мы, ты бы уже сидел за решеткой».

Протрезвев, я поднял глаза на эвкалипты и возблагодарил Бога за то, что той ночью никто не погиб у меня под колесами. Я представил, как мои родители в Уэльсе получают весть о том, что я кого-то убил. Или убился сам. Представил, как все их надежды разлетаются вдребезги. И услышал голос, спросивший меня:«Чего ты хочешь – жить или умереть?»

«Я хочу жить», – ответил откуда-то из самой моей глубины другой голос.

И тогда первый произнес:«Все кончилось. Теперь ты можешь начать жить».

Тяга к выпивке исчезла. Это случилось в одиннадцать утра 29 декабря 1975 года. Какая милость снизошла на меня в тот миг! Какое счастье – наконец прозреть и сказать себе: «Я сделаю все, что от меня зависит, и призову на помощь все высшие силы, лишь бы никогда не переживать ночь, которую наутро не смогу вспомнить, никогда больше не садиться пьяным за руль, подвергая опасности других, никогда больше не позволять этой невидимой твари ползти через комнату, карабкаться по моей ноге и превращать меня в жестокого, бесчувственного урода».

– Я алкоголик, и мне нужна помощь, – сказал я своему агенту.

Он выбил для меня отпуск, чтобы я мог сосредоточиться на лечении.

Традиция, к которой я принадлежу, гласит, что куда лучше менять жизни по одной за раз, помогая людям лично, чем трубить на весь мир, что ты нашел лекарство от своего недуга. В наших кругах это называется «привлекать, а не продвигать»[106] . Поэтому скажу лишь одно: если вы начинаете осознавать, что алкоголь разрушает вашу жизнь, – так же, как я когда-то понял, что он разрушает мою, – знайте: в мире есть люди, которые с радостью пригласят вас на чашку кофе. Они найдутся в любом городе, в любой час дня и ночи. Я сам до сих пор хожу на собрания сообщества «Анонимных алкоголиков», хотя бросил пить почти 50 лет назад.

На следующий день после моего прозрения мы пошли обедать с моим другом Бобом Палмером, который прихватил с собой приятеля по имени Джордж. Они собирались взять меня на первое в моей жизни собрание по программе «Двенадцать шагов».

Я был в каком-то оцепенении – желание выпить просто исчезло. Официант пронес через зал поднос с бокалом красного вина. «Надо же, – подумал я, – а ведь когда-то я это пил».

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Боб.

– Каким-то ущербным.

– Так и есть, – сказал он.

Меня это просто размазало. Боб объяснил, что силы мои ничтожны: я не могу предсказать даже того, что произойдет в ближайшие три минуты. В этом кроется неподдельный ужас, но в этом же – и свобода, если мы готовы ее принять.

На первом же собрании АА меня до глубины души тронул рассказ одного из выступавших. «Он точно такой же, как я», – подумалось мне. Тот парень работал не актером, а дальнобойщиком, но мы были одной породы. Меня что-то связывало с каждым человеком в той комнате: мы были пьяницами, которые больше не хотели пить. Я сидел и думал: «Они все такие же неприкаянные изгои, как и я. Как мы все. Вечное ощущение, что ты везде чужой. Ненависть к себе. Все мы слеплены из одного теста. Я не один».

Я то и дело обращался к Бобу за советом. Он говорил: «Просто не дергайся. Не усложняй. Ходи на собрания. Будь на связи. Хочешь – звони мне хоть каждый день. Держись подальше от всяких гуру и мистиков. Ты обычный человек с кучей недостатков. Как и все мы. Не гони с "Двенадцатью шагами". Получай удовольствие от работы. От кофе. От этой самой минуты».

И наконец до меня дошло. Я ведь хотел побороть свою слабостьсам . Мне была не нужна помощь. Старое доброе эго рвалось порулить. Но потом другая моя сторона – та, что поразумнее, – сказала: «Просто ляг и заткнись. Дай кому-нибудь помочь тебе подняться».

Мне вспомнился старый анекдот. Подплывает акула к рыбе и спрашивает: «Ну, как сегодня вода?» А та отвечает: «Какая еще "вода"?» Это было про меня – ведь я вдруг стал замечать вокруг себя то, чего в упор не видел. И стоило мне принять это вместо того, чтобы продолжать все отрицать, как вся моя жизнь изменилась.

В один из первых своих трезвых дней я ехал по Лос-Анджелесу и вдруг ощутил непреодолимую тягу остановиться – прямо у католической церкви. Внутри я застал молодого темнокожего священника, который шел к себе в кабинет.

– Можно с вами поговорить минутку? – спросил я.

– Да, заходите, – ответил он. – Чем могу помочь?

Я сказал:

– Я нашел Бога.

– Мои поздравления, – сказал он. – Это называется благодать. Вам нужно было выбрать между жизнью и смертью – и вы выбрали жизнь. Бог все это время был рядом и задавал вам один и тот же вопрос. Он просто ждал, когда вы наконец примете решение.

Именно это мне было необходимо услышать, и я был безмерно благодарен судьбе за то, что нашел людей, которые повторяли мне одно и то же снова и снова.

Один мой приятель, с которым мы познакомились на собрании, как-то сказал мне: «Алкоголики просто невыносимы. Мы готовы биться насмерть ради победы над бутылкой. Но стоит перестать воевать со всем на свете – и можно снова начать жить».

Если сражаться с алкоголизмом – он победит. Надо просто принять: ты алкоголик, ты несовершенен. И как только ты признаешь в себе эту слабость, ты сможешь наконец вздохнуть. А дальше ты собираешь вокруг себя группу поддержки – из таких же израненных душ, которые, как и ты, пытаются не пить. Кто-то держится сутки, кто-то – десятки лет. Вместе мы помогаем друг другу прожить еще один день в трезвости.

Когда такие люди сидят напротив тебя в забегаловке или кофейне и делятся своим опытом, поначалу это может приводить в бешенство. Как меня бесила Мэри. Когда ты пьяница, тебя до зубовного скрежета раздражают люди, которые пытаются спасти тебе жизнь.

Много лет спустя я вернулся в Mount Sinai – хотел поблагодарить доктора Розенталя за то, что он вывел меня на путь к трезвости. Но так и не смог его найти.

Где бы вы ни были, доктор Розенталь, я бесконечно вам благодарен. Спасибо за все.

Глава 16 Паб Ship Inn

Обретение трезвости изменило меня как актера. Раньше я мнил себя хозяином положения. Но признание, что тебе нужна помощь, – это урок смирения. Моей первой работой после отказа от алкоголя стали съемки в Европе, где я играл подполковника Джона Фроста в фильме о Второй мировой «Мост слишком далеко». В одной из сцен немецкие солдаты пытаются сдаться Фросту, а тот посылает их к черту. В другой – мой персонаж учтиво реквизирует чей-то дом. Все время, пока шли съемки, я словно наблюдал за собой со стороны и думал:«Какого дьявола я вообще еще жив?»

В 1978-м меня утвердили на роль в телефильме BBC «Кин» по Жан-Полю Сартру. Сартр был одним из моих любимых авторов, я пришел в восторг. Прилетел в Лондон, нашел жилье. В понедельник добрался на метро до репетиционного зала BBC в Норт-Актоне, познакомился с режиссером и труппой. Мы расселись за привычным столом для читки. Мое внимание привлек один из актеров – Джулиан Феллоуз. Он был прилежным юношей, эдаким «типичным актером». Почти не раскрывал рта, держался отстраненно, с легким налетом высокомерия – и явно был чертовски умен.

Читка прошла неплохо. После обеда мы начали работать над первой сценой. Разводка мизансцен – момент, когда режиссер берет управление актерами в свои руки. Это жизненно важный процесс: без выстроенных мизансцен на площадке воцаряется хаос, поскольку актеры сталкиваются и мешают друг другу.

Минуты через три меня накрыло отчаяние: насколько я мог судить, режиссер не удосужился хоть сколько-нибудь подготовиться. Он, похоже, понятия не имел, как ставить что бы то ни было.

Я проделал путь в 5000 миль за свой счет – и теперь должен был быстро решить: развернуться и лететь 5000 миль обратно или остаться и проявить истинно британскую невозмутимость.

После репетиции, когда я выходил из здания, Джулиан Феллоуз предложил меня подвезти. Когда он высадил меня у моего нового жилья на Редклифф-Гарденс, я предложил ему зайти познакомиться с Дженни.

За кофе он решил прощупать почву:

– Ну и что ты думаешь обо всей этой лавочке? Об утренней читке и так называемой репетиции после обеда?

– А что такое? Что-то не так? – спросила Дженни.

Джулиан расхохотался.

– О да. Полная катастрофа. Режиссер из породы ленивых шарлатанов, лелеет свою драгоценную тупоголовость, ну, знаешь, в духе «давайте просто весело проведем время». Твой муж выглядел так, будто готов его убить.

Он повернулся ко мне.

– Скажешь, нет?

– Скажу – да, – признался я.

– Я тебя не знаю, Тони, – могу я называть тебя Тони? – и ты можешь выставить меня за дверь, если тебе не понравится то, что я скажу, но знаешь, почему там творился весь этот балаган?

– Нет. И почему же?

– Из-за тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты строишь из себя хорошего парня? Вежливого, покладистого. Режиссер совершенно ничего не проработал, а это его прямая обязанность – подготовиться и создать хотя бы видимость порядка. Он палец о палец не ударил, а ты – ты просто плыл по течению, будто боялся раскачать лодку.

– Я что, правда так выгляжу? – спросил я.

– Да, и сам прекрасно это знаешь, – ответил мистер Феллоуз. – Это игра. Только тебе не надо играть в такие игры. Ты слишком хороший актер для этого. Мы не были знакомы, но я тебя видел – и на сцене, и на экране. Ты совсем не тот, кем прикидываешься. Это ложная скромность. Ты – хищник. И не надо притворяться кем-то другим. Прими свою природу, сделай ее козырем и наслаждайся этим.

А что до этого режиссера-шарлатана, с которым нам предстоит работать, – либо уходи, либо меняй правила игры. Он играет по своим правилам, в игру под названием «мне на все плевать». И ты имеешь полное право уйти – или начать играть по-своему. Не забывай, что актеров часто презирают – кого-то, может, и заслуженно, но в основном люди им просто завидуют, ведь на экране твое лицо, а не их. Ты понимаешь, о чем я. Хотя, конечно, довольно нахально с моей стороны давать непрошеные советы.

В тот момент я понял: я хочу, чтобы мы стали друзьями на всю жизнь.

В театре по-прежнему царил балаган, но я не стал отмалчиваться. И мне сразу стало легче. Я заметил, как сильно изменился с тех пор, как бросил пить. На этот раз – никаких скандалов. Никаких истерик. Я просто спокойно попрощался и улетел. А вернувшись домой, понял, что больше не намерен тратить свое время впустую.

В те годы, сразу после того, как я завязал, мне предстояло о многом поразмыслить. И жизнь то и дело подбрасывала напоминания о том, как далеко все зашло. Как-то я встретил бывшего официанта, и тот сказал: «Когда вы приходили в ресторан, я всегда наливал вам по полпорции – уж слишком много вы пили. Я пытался вам помочь».

Ума не приложу, как я не замечал, что мне разбавляют выпивку. Заметил бы – точно полез бы в драку. Друзей у меня было мало, и я мог мгновенно вспыхнуть. Вот она, уродливая изнанка алкоголизма. Он выпускал наружу жестокое чудовище, которое сидело во мне. Я совершено этим не горжусь. Я полностью беру на себя ответственность за то, что натворил в то время, когда совершенно не понимал, что происходит с моей расшатанной психикой.

И все же та самая неукротимая энергия отчасти и помогла мне добиться успеха. Нужно было только обуздать ее и направить в нужное русло – иначе она бы меня убила и наверняка продолжила бы отравлять жизнь окружающим. Я работал с фантастически одаренными актерами – прекрасными людьми, которые сгубили себя пьянством. А у тех, кто выжил, последствия можно было прочитать на лицах. Печать распада.

Ричард Бертон, мой кумир, был из тех, кого не отпускал этот недуг. По удивительному стечению обстоятельств он сменил Тони Перкинса в «Эквусе» – после того как Перкинс сменил в этой роли меня. В 1976 году я был в Нью-Йорке, участвуя в промокампании телешоу NBC о похищении ребенка Линдберга (я играл предполагаемого похитителя). Около года я жил в Лос-Анджелесе, и вернуться в Нью-Йорк было странно. Я спросил помощника режиссера «Эквуса» Боба Борода, могу ли я зайти поздороваться с Ричардом и пожелать ему удачи.

– Да, Ричард знает, что ты в городе, – сказал Боб.

Через несколько часов мы с Дженни подошли к служебному входу театра Plymouth. Боб встретил меня и познакомил с Бруком Уильямсом, верным помощником Ричарда Бертона. Брук радушно приветствовал Дженни и, похоже, был рад знакомству со мной. По дороге наверх, к знакомой мне гримерке, он вполголоса сообщил: «Элизабет сегодня в зале, и Ричард нервничает. Кругом папарацци. Завтра премьера. Сегодня последний открытый прогон». Ричард Бертон и Элизабет Тейлор незадолго до того поженились во второй раз.

Нас провели в гримерку Ричарда – ту самую, которую я занимал на протяжении восьми месяцев. Ричард встретил нас радушно. Выглядел он осунувшимся и измотанным – несколько недель назад он завязал с выпивкой. На гримерном столике в позе лотоса восседала высокая красивая женщина, с головы до ног замотанная в белую ткань точно мумия.

– Это Сьюзан, – сказал Ричард. – Подруга Брука.

Мумия никак не отреагировала, лишь слегка кивнула. Мне показалось, что она смотрит на нас сверху вниз.

«Какие же они все чудны́е, – подумал я. –Что с ними не так? Совсем рехнулись? Неужели они и правда считают себя кем-то значительным? Они актеры. Паяцы. Лицедеи. Не более того».

– Ты из Порт-Толбота? – спросил Ричард.

– Да, – сказал я. – Я приходил к тебе на Карадок-стрит.

– Господи, ну и память, – сказал он. – Я тебя помню. Точно, парень из пекарни. Бог ты мой, и почему мы ни разу не работали вместе?

– Не знаю, – сказал я.

– Я хочу тебя спросить. Как ты, черт побери, выучил все эти стихи? – сказал он, имея в виду нашу роль в «Эквусе». – Надо же. Придешь сегодня на спектакль?

– Я не смог достать билеты.

– Ну и слава богу, – сказал он. – Моя жена приезжает. Элизабет. Надо бы как-нибудь собраться и снять фильм всем вместе.

Он обнял Дженни, а мне пожал руку. Его ладонь показалась мне очень хрупкой.

Мы выходили через служебный вход, и навстречу нам вошла Элизабет Тейлор с Кейт – одной из дочерей Ричарда от Сибил. Их проводили на места.

Позже я узнал, что именно в тот вечер Тейлор сообразила, что к чему, насчет Сьюзи Хант. Женщина-мумия была вовсе не подружкой Брука – она была подружкой Ричарда, и ей суждено было стать в свои 26 (она была лет на 25 моложе Ричарда) следующей миссис Бертон. Тейлор могла быть безжалостной. Она поняла, что к чему, и в тот вечер сказала: «Выпей шампанского, Ричард».

А он не пил уже несколько недель. Позже он скажет, что его выступление в «Эквусе» было первым разом, когда он вышел на сцену трезвым. У него была серьезная проблема. Он начал пить в 11 лет и за время спектакля нередко приканчивал целую бутылку.

– Алкоголизм – страшная болезнь, – сказал он однажды в шоу Дика Каветта.

И при этом не был уверен, что его самого можно считать алкоголиком. Не прошло и 10 лет, как он умер – в 58, и алкоголь сыграл в этом далеко не последнюю роль.

Я знал множество актеров, которых мы называли «работающие алкоголики» – в свободное время они были все время в стельку пьяны, но, получив роль, просыхали ровно настолько, чтобы ее отработать. А как только съемки или спектакль заканчивались, снова уходили в запой. Меня окружали люди, которые, оставшись без работы, тут же напивались до беспамятства.

Правда, грань между «работаю» и «не работаю» порой почти полностью стиралась. Есть один фильм, в котором я снялся, – чудовищная поделка начала 1970-х. Как-то я разговорился с актером, который тоже в нем участвовал, и сказал: «Я не помню, как мы снимали эту сцену».

– Я тоже, – ответил он.

Мы потом сошлись на том, что никто из снимавшихся в этом фильме не помнит ни единой минуты работы – все были в глухом запое.

Когда я завязал и стал жить в трезвости, то осознал, что должен попросить прощения у тех, кому причинил боль. Случаев, когда я кусал кормившую меня руку, набралось немало. Я разыскал бывших режиссеров и коллег. Я смертельно устал от самого себя. Меня тошнило от собственной жестокости. Прошлого было не изменить, но я мог хотя бы признать, что вел себя недопустимо, и дать слово, что больше так поступать не буду.

Я написал Лоренсу Оливье длинное письмо, где подробно перечислил свои выходки, все безобразия, которые творил под влиянием алкоголя. Он и его жена Джоан Плаурайт ответили мне, и одну строчку из их письма я не забуду никогда. Там было написано: «Будь по-настоящему счастлив». Позже мы с Ларри разговорились о выпивке. Он так любил это дело, что с неподдельным изумлением спросил меня: «Как тебе вообще удалось бросить?» Он был искренне озадачен.

Кейт Хепберн терпеть не могла пьянство в своем окружении. Оно бесило ее и в Хамфри Богарте, и в Спенсере Трейси. Глядя на постоянно пьяную съемочную группу «Льва зимой», она вопрошала: «Господи, да что с вами такое, англичане?» Так что, когда я позвонил ей и сообщил, что бросил пить, ее ответ меня нисколько не удивил: «Слава богу».

Но самые главные извинения я был должен принести своему единственному ребенку и первой жене. В 1977 году я связался с Петронеллой и Эбигейл – ей было тогда девять – и попросил о встрече. Они согласились, и я полетел в Лондон.

Встреча вышла натянутой. Мы оба старались держать лицо, но было очевидно: разрушено слишком многое. Они не хотели меня видеть. За столом они то и дело переглядывались и корчили друг другу рожицы.

Потом, уже подростком, Эбигейл время от времени приезжала погостить, хотя почти не снимала капюшон своей толстовки – что, в общем, типично для подростков. Я помогал ей получать небольшие роли, старался, чтобы она чувствовала себя как дома. Купил ей квартиру. Но она все равно отдалилась.

Эбигейл так и не смогла простить мне, что я ушел из семьи, когда она была совсем крошкой. У нее были на то причины. Я не могу ее винить. Такова жизнь. Но это было и остается для меня источником огромной боли.

Всякий раз, когда моего деда спрашивали о его дочери Дженни, умершей в детстве, он отвечал: «Слишком больно вспоминать. Не хочу туда возвращаться».

То же самое я чувствую по поводу того, что стал чужим для своей дочери. Это разбило мне сердце. Когда я думаю об этом – а я стараюсь делать это как можно реже, – то вспоминаю, как дед учил меня двигаться дальше и не зацикливаться на прошлом.

И все-таки, сколько бы я ни избегал этой темы, наше отчуждение стало достоянием желтой прессы в самом чудовищном, лживом виде. Одни писали, что я подсадил ее на наркотики. Другие – что отверг ее еще ребенком. Да, я действительно говорил о ней в прессе довольно холодно. В одном интервью, о котором теперь сожалею, я сказал, что за 20 лет не получил от нее ни весточки, что понятия не имею, где она, замужем ли, есть ли у нее дети, – и что к тому моменту мне было уже все равно. Хоть это меня и не оправдывает, я знаю, что во мне тогда прорвалась холодность деда:«Двигайся дальше! Не раскисай! Вперед! Не застревай в прошлом!»

Эта жесткость – моя настройка по умолчанию. Чарльз Буковски писал: «Все мы умрем – все без исключения. Какой нелепый цирк! Казалось бы, одно это должно пробудить в нас любовь друг к другу. Но нет. Мы в плену мелочей, они нас ломают, нас поглощает пустота».

Я надеюсь, моя дочь знает, что моя дверь для нее всегда открыта. Я хочу, чтобы она была здорова и счастлива. До самого последнего вздоха я буду помнить, как она лежала в кроватке и заливалась смехом, стоило мне войти в комнату, в тот первый год ее жизни. И как крепко спала в ту ночь, когда я ушел. Я всегда буду сожалеть о боли, которую причинил ей, уйдя из семьи, хотя и по сей день убежден, что другого выхода у меня не было.

В 1977 году родители приехали ко мне в Калифорнию, и я наконец смог извиниться перед ними за все те несчастья и тревоги, которые им принес. Я был благодарен судьбе за возможность показать им, что трезвость дала мне хоть какой-то покой и что дела мои идут неплохо – даже лучше, чем я заслуживал.

Я из кожи вон лез, чтобы устроить родителям чудесный отпуск. Оба они всю жизнь вкалывали, и мне хотелось дать им возможность отдохнуть. Я повез их в Диснейленд, по полной туристической программе. Я приглашал их на съемочные площадки, чтобы они своими глазами увидели, как снимается кино. Мы обошли все знаменитые места. Им безумно понравился Китайский театр Граумана с отпечатками ног и рук легендарных кинозвезд. В ресторане Polo Lounge в Беверли-Хиллз они познакомились с Роджером Муром и Лайзой Миннелли.

Как-то вечером мой агент Джордж Чейзин пригласил нас в ресторан Chasen’s (знаменитый своим чили) на бульваре Беверли, где проходил неформальный благотворительный вечер. Джордж встретил нас у входа. Рядом с ним стоял Джон Уэйн – король вестерна собственной персоной. Мистер Уэйн был крайне любезен. Протянул мне руку: «Парень, ты чертовски хороший актер». Посмотрел на отца: «Так вы его отец? А вы – миссис Хопкинс?» Пожал им руки. У отца глаза наполнились слезами, и тогда Джон Уэйн обнял его одной рукой за плечо.

С возрастом отец все легче поддавался чувствам и все чаще не мог сдержать слез. Тихий океан приводил его в трепет. Для отца Калифорния была несбыточной мечтой – и его единственный сын эту мечту воплотил.

Дик и Мюриэл думали, что я ни на что не годен и никогда ничего не добьюсь. А я им доказал обратное. Чем больше времени я проводил с отцом, тем отчетливее видел, как мы похожи. В Дике жило то же неугомонное беспокойство, что и во мне.

Всякий раз, навещая его в Ship Inn, я замечал, что он заводится всё легче. С возрастом его настроение становилось всё более нестабильным. Приступы лихорадочной энергии сменялись слезливым раскаянием. Он часто чувствовал себя потерянным и подавленным – и стыдился этого. Отшучивался: «Берегись, вороны летят».

Отец всю жизнь чувствовал себя потерянным. Неудачником.

– Странное дело – с самого детства, с 14 лет, когда я работал с отцом в пекарне, меня не покидало чувство, что я всё делаю не так, – признался он мне однажды.

– Что делаешь не так? – спросил я.

– Да всё. Понимаешь, о чем я? Просто тянешь эту чертову лямку. Не оглядываешься, тащишься дальше, пинаешь эту дурацкую ржавую консервную банку по дороге – всё по той же чертовой дороге. И к чему это? Вся эта чертова канитель. В чем, мать его, смысл? Давай выпьем. Ах да, ты же больше не пьешь. Неужто не скучаешь?

Его задевало, что я завязал. И это понятно. Собутыльники часто злятся, когда ты бросаешь. С тобой больше не весело. А еще им кажется, что твой выбор – молчаливый упрек в их адрес.

В периоды душевного подъема отец видел в этом пабе начало своей новой жизни. Он был звездой собственного шоу. Посетители – его публикой. Он травил им байки, а пропустив пару стаканчиков – пел. Он был прирожденный шоумен. Плевать хотел на лицензионные правила и наливал спиртное после часа закрытия, декламируя «Рубайат» Омара Хайяма для самых стойких выпивох, засидевшихся допоздна.

Ах, утопи, вино, в своих волнах О прошлом грусть и пред грядущим страх. Ведь завтра, может быть, утонем мы В бесчисленных умчавшихся веках. Твои надежды гибнут, человек! Иль расцветают… и тогда, как снег, Упавший на песчаный лик пустынь, Сверкнув на миг, уносятся навек. Налей вина и в пламя вешних дней Брось зимний покаянный плащ. Скорей! Уж птица Время крылья подняла, А ведь лететь, увы, недолго ей. Ах, дверь была закрыта на замок, И сквозь завесу видеть я не мог. Послышалась мне речь про «я» и «ты», Но через миг настал молчанью срок [107] .

На последнем четверостишии он обычно раскисал. И, утирая слезы, принимался подгонять завсегдатаев:

– Ну давайте, пейте же, пейте!

Мать вздыхала:

– Господи, опять началось. Дик, прекрати!

Он ее не слушал.

– Пейте! Ну же, чертовы бездельники! Пейте, ибо скоро все мы обратимся в этот чертов прах! Чья очередь ставить?

Мать пугало его пьянство и беспрестанное курение – по две пачки сигарет в день. Переходя на крепкие напитки вроде виски, он становился непредсказуемым и начинал спорить по любому поводу.

– Эй, Дикки-бой, угомонись! – кричала она ему с другого конца барной стойки. – Хватит уже! Отпусти людей, им пора по домам!

За всем этим цинизмом скрывался хрупкий и сентиментальный старик. Он сводил мать с ума, без конца крутя две заезженные пластинки. Одна – What a Wonderful World Луи Армстронга, другая – подборка хитов 1950-х в исполнении роскошного оркестра Джеки Глисона с Бобби Хэкеттом на трубе. Особенно он любил «I’ll Be Seeing You».

Мой старик твердил мне раз за разом: «Никогда не жалуйся. Вы, молодежь, не цените того, что имеете! Вам не на что жаловаться. Смотрите на животных. Собаки, кошки и птицы не сидят и не размышляют о смысле жизни. Они просто, черт возьми, живут. И нам следует поступать так же».

Глава 17 Смерть придет тогда, когда придет

Наконец настало время съемок «Человека-слона». Фильм рассказывал историю доктора Фредерика Тривза (его играл я), который вызволяет человека с тяжелой врожденной деформацией по имени Джон Меррик из балагана, где того мучают на потеху публике. У режиссера Дэвида Линча был великолепный оператор Фредди Фрэнсис, и они снимали в черно-белом формате – сложнейший грим Человека-слона смотрелся бы в цвете слишком аляповато.

Снимать в черно-белом на исходе 1970-х – случай исключительный. В таком масштабе это делали лишь однажды – в шедевре Питера Богдановича «Последний киносеанс». Фредди Фрэнсис был гением ракурса и художественного решения кадра. Он умел выстроить контровой свет так, что декорации казались прозрачными. Мы снимали в Ист-Энде, среди полуразрушенных доков, и это создавало мрачную, давящую атмосферу, наполненную навязчивыми образами.

На роль Джона Меррика, Человека-слона, утвердили британского актера Джона Херта. Я искренне ему сочувствовал: ради преображения в своего персонажа ему приходилось высиживать в гримерном кресле по несколько часов в день. Лично мы знакомы не были, хотя оба учились в RADA в начале 1960-х, но я знал, что актер он выдающийся. За ним уже были блестящие работы, в том числе Калигула в телесериале «Я, Клавдий».

В мой первый рабочий день съемки шли в мрачном закоулке неподалеку от лондонских доков. Темные викторианские здания давили на психику. От меня требовалось просто пройти по улице. Дэвид Линч предпочитал делать много дублей – так поступали и Стэнли Кубрик, и Дэвид Лин, и другие режиссеры-«визуалы». Но я не возражал. Работа была не пыльная. В те годы я вообще не имел ничего против того, что приходится ждать. Актерам в кино за ожидание и платят. На тех съемках я прочел несколько книг, и самой тяжелой битвой для меня оказалась борьба с искушением налопаться пончиков из фудтрака.

Я старался сбить градус сентиментальности в своем герое и все же в тот день сам прошел через странное эмоциональное состояние.

В этой сцене Тривз разыскивает Меррика, и какой-то мальчишка говорит: «Я могу отвести вас туда». И я иду к месту, где этого человека держат. Это темный, унылый, жуткий район Лондона – трухлявые склады, которым сотни лет. Я спускаюсь в мрачный подвал – кошмарное место – и там, за занавеской, обнаруживаю человека с холщовым мешком на голове.

Когда мы с мальчиком шли по коридору, я случайно зацепился за ступеньку и едва не упал. Дэвид продолжал снимать, и этот момент вошел в фильм. Эта внезапная встряска словно что-то замкнула у меня в голове, затронула ту самую сердцевину первобытного ужаса родом из детства – темная комната, пляшущая тень на стене, ночной кошмар. Оказавшись в этой кромешной тьме, я ощутил неподдельный страх. Что-то потустороннее. Я начал мысленно читать двадцать третий псалом: «Господь – Пастырь мой…» И зафиксировал взгляд на каком-то пятне на стене. Внезапно по щеке покатилась слеза. Камеру продолжали держать на моем лице, а затем Дэвид произнес:

– Стоп, снято. Хочешь сделать еще дубль?

Я смахнул слезу и посмотрел на него – будто очнулся ото сна.

– Нет, – сказал я. – Не думаю, что смогу это повторить.

Съемки прервались на праздники. Мы с Дженни поехали в Уэльс, чтобы провести Рождество с моими родителями.

Рождественским утром отец пригласил нескольких новых соседей пропустить по стаканчику. Обычная кутерьма: со всех сторон звучат поздравления, гвалт, хохот, все говорят разом. Я слышал привычный зычный голос отца и обратил внимание на его румянец – лицо у него было красным, прямо пунцовым. Соседи разошлись по домам. Когда мы сели за стол, отец выглядел рассеянным, но привычно бубнил свое унылое: «Ну вот, еще одно Рождество позади! Еще один год прошел. Всё это просто коммерческая обдираловка, и ничего больше».

Мать, как по сигналу, подала свою реплику в этом вечном спектакле: «Ну почему надо все обязательно видеть в мрачных тонах? Каждый год одно и то же».

И вдруг, когда мы убирали после гостей, отец вскрикнул. Схватился за руку, скорчился от боли. Я сразу понял, что это, должно быть, сердечный приступ.

– Врача! – закричал я. – Немедленно! Вызывайте врача!

Врача вызвали.

Осмотр.Уложить старика в постель. Ближайшие сутки решают всё. Укол успокоительного.

– Ему нельзя вставать, – сказал врач.

На следующее утро я зашел в спальню отца. Лицо у него было землистым. Он посмотрел на меня с потрясенным видом.

– Никак этого не ожидал, – сказал он. – Сердечный приступ, да?

– Да. Так сказал врач.

Он дернулся, пытаясь подняться.

– Ты что делаешь? – спросил я.

– Встаю. Не могу же я валяться в кровати весь день.

– Ты с ума сошел? – спросил я. – Ты что, врача не слышал? Тебе нужен постельный режим.

– И что мне прикажешь делать? – возмутился он. – Лежать смирно и помирать?

Приехал врач – проверить пациента.

Осмотр. Укол успокоительного.

Я проводил доктора вниз по лестнице и вышел за ним к машине.

– Это серьезно?

– Смертельно серьезно. Вопрос времени.

– Он хочет встать с постели.

– Тогда он безумец. Покой и лекарства – единственный выход. Он всегда был таким – напряженным и легковозбудимым?

– Всегда.

– Что ж, теперь он за это расплачивается. Эта энергичность его и губит. Ближайшие несколько месяцев ему нужно провести в покое, но непоправимый урон уже нанесен. Простите за прямоту. Но таково положение дел.

У него было увеличено сердце – результат изнурительной работы длиною в жизнь вкупе с бесконечным курением и пьянством.

Мать не могла в это поверить.

– Как думаешь, с ним все будет хорошо? – спросила она.

Что тут скажешь?

– Да, если будет соблюдать постельный режим, – ответил я.

Я вернулся в Лондон на съемки. Отец вроде бы пошел на поправку. Мать вздохнула с облегчением: все снова как прежде. Но врач предупредил меня, что это лишь вопрос времени.

И правда – он протянул еще год, но угасание было мучительным. Последние месяцы 1980-го стали для старика самыми тяжелыми. Он признался мне, что чувствует, как тень смерти подбирается всё ближе. Всю жизнь он был атеистом, но вдруг начал бормотать себе под нос обрывки двадцать третьего псалма, спрашивать, за что благой Господь ниспослал ему такие муки, а потом добавлял: «Да будет воля Твоя». Он отдалился от всех нас. В Королевской больнице Gwent в Ньюпорте я часами сидел у его постели, но он то ли не мог, то ли не хотел на меня смотреть. Мать до самого конца верила, что он выкарабкается.

– Сегодня он гораздо лучше выглядит. Правда ведь? Да-да, гораздо лучше. Скоро будет как огурчик.

Но я видел, что живым он из этой больницы не выйдет.

Однажды утром старшая сестра попросила меня зайти к ней в кабинет. Она сказала:

– Я просто хочу, чтобы вы знали – хотя, думаю, вы и сами понимаете, – что ваш отец умирает. Я знаю, ваша мать верит, что он поправится. Говорить ей правду нет смысла.

Я поблагодарил сестру и сказал, что уже и сам догадываюсь – конец близко.

– Вот и хорошо. Лучше смотреть правде в глаза. На самом деле ему остались считаные дни. Мы держим его на седативных, он не мучается.

Оставалось только ждать. Смерть придет тогда, когда придет. Каждое утро я стремился выбраться из дома – подальше от тени, нависшей над скорбным жилищем моей бедной матери. Просто чтобы вдохнуть воздуха. Я использовал для этого любые предлоги.

Однажды он сел в постели и уставился в угол комнаты.

– Что? – спросил я.

– Посмотри туда! – сказал он.

Я ничего не видел.

– Там стоят мои мать и отец, – сказал он.

В один из дней в самом конце отец попросил меня – как потом оказалось, в последний раз:

– Прочитай мне «Гамлета».

Когда я произнес первые слова, отец закрыл глаза, откинул голову и беззвучно зашевелил губами, повторяя за мной знакомые строки.

Быть или не быть – таков вопрос; Что благородней духом – покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы…

Я читал наизусть страницу за страницей. Когда я замолчал, он приподнял голову и посмотрел на меня, все еще дивясь собственному сыну – такому бестолковому во всем остальном и на удивление одаренному вот в этом.

– Господи, – сказал он. – Как ты выучил все эти слова?

Утром в день смерти моего отца, 30 марта 1981 года, я снова спускался с холма от Хоув-авеню к Ньюпорт-роуд. Я обратил внимание на желтеющий ракитник вдоль аллеи и первые распускающиеся цветы вишни. В парке собака носилась за мячом и лаяла на детей, игравших на траве. Женщины торопились по дорожкам к магазинам, некоторые бежали, чтобы успеть на автобус до центра. Обычная, будничная суета, гомон и визг самой жизни. Как такое возможно, что скоро моего отца в этом мире не будет – а все это останется?

В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Время пришло.

У матери было каменное лицо, пока мы ехали в больницу. Молчание. Все вокруг замерло. Улицы тонули в желтом мареве фонарей. Через дорогу метнулся кот. Он просто занимался своим делом. Выживал.

Когда мы дошли до тихой палаты, дежурная медсестра попросила подождать несколько минут.

Вошел молодой врач-индиец и сообщил, что все кончено. Он взял мою мать за руку. Его участливые дежурные слова не утешали – только усиливали ужас.

– Он ушел спокойно, миссис Хопкинс. Он теперь в лучшем мире.

Да неужели? В лучшем мире? Меня начала разбирать злость – отец и дед на моем месте наверняка тоже бы разозлились, – но я сдержался. Я уже умел это делать, потому что больше не пил. Вместо того чтобы хлопнуть дверью, я лишь кивнул и сказал:

– Да, спасибо.

Нас провели в полутемный закуток за занавеской – к телу отца. Мать села на стул у кровати, наклонилась и стала гладить его холодный лоб. Я встал в ногах. Коснулся его ступни. Она была холодной. И мне тоже стало холодно.

Комментируя чью-то смерть, отец обычно говорил: «Ну что ж, он наконец узнал Великую Тайну, верно?»

И вот теперь он сам узнал Великую Тайну. Тишина в палате была прямо-таки осязаемой. Мне словно медленно вдавливали в грудь что-то огромное – так я ощущал его смерть. Бескрайняя пустота.

Мне вспомнилось, каким одиноким я чувствовал себя в детстве, когда казалось, что все вокруг умные и только я ни на что не гожусь. По воскресеньям я ходил гулять один. И во время одной из таких прогулок набрел на старую норманнскую церковь Сент-Хилари на Грейт-Вест-роуд, за Коубриджем. Церковь была заброшена, завалена осенними листьями и пропахла гниющими сборниками гимнов. В те дни я слушал отца и ни во что не верил.

«Интересно, есть ли тут вино для причастия», – думал я, исследуя здание. Вина не оказалось, но там лежала старая книга посетителей. Я огляделся. Где-то лаяла собака. Открыл книгу и написал:«Чем человек достойнее овец иль коз, коль разум его слеп?» (Альфред Теннисон). И тогда я сел на скамью и всей кожей ощутил свое одиночество, абсолютную оторванность от мира. Со временем это одиночество обернулось своего рода даром. Я вспомнил финал «Касабланки» – когда оказывается, что Хамфри Богарт все это время и был тем самым одиноким героем. В последних кадрах он просто уходит в туман.

Утром в день похорон я прошел по Крайстчерч-роуд до церкви Святой Троицы. Гроб стоял на козлах перед алтарем. Я сел на скамью. Думаю, я все еще пытался свыкнуться со смертью отца. На самом деле я ничего не чувствовал. Никакого горя. Я запрятал его куда-то в самый дальний угол души.

У матери сохранилось несколько отцовских книг. Некоторые оказались потрепанными реликвиями издательского объединения Left Book Club. Одна из них принадлежала перу Мориса Добба, крупнейшего экономиста-марксиста. «Смерть коммивояжера» Артура Миллера была единственной пьесой, которую читал отец, – в Вилли Ломане он узнавал себя. Три романа Уорвика Дипинга, его любимого писателя: «Соррел и сын», «Старый Пибус» и «Искренность». Роман А. Кронина «Звезды смотрят вниз». Но книгой, которой он дорожил больше всего, книгой, ставшей его личной библией, была «Как перестать беспокоиться и начать жить» Дейла Карнеги.

Увы, в словах мистера Карнеги не нашлось достаточно мощи, чтобы выбить из отца его тоску.

На внутренней стороне обложки мать написала мужу нечто вроде эпитафии – несколько строк Омара Хайяма, хотя при его жизни часто поддразнивала и его, и его отца за то, что они так любили его декламировать.

– Господи, ну сколько можно? Это же такая тоска. Этот мрачный Омар, как бишь его там!

А теперь она выписывала эти строки уже со всей подобающей серьезностью.

Твои надежды гибнут, человек! Иль расцветают… и тогда, как снег, Упавший на песчаный лик пустынь, Сверкнув на миг, уносятся навек.

– Он был хорошим человеком, твой отец, – сказала она мне. – Но, когда мы встретились, он совершенно не знал себе цены. Боялся за себя постоять. Мне пришлось его расшевелить, заставить бороться. Он не хотел никого обижать, и люди этим пользовались. Вечно хорохорился, костерил все подряд, но я видела его насквозь. Он был одинок. Мне всегда будет его не хватать, хотя бывали времена, когда я готова была его прибить. И хоть порой он доводил меня до белого каления, я его любила.

Я вспомнил, как после смерти дедушки Йейтса от рака легких сел на поезд из Лондона в Порт-Толбот. Стоял промозглый холодный день, и похороны прошли на кладбище в верхнем конце Диффрин-роуд. Там старый дедушка Йейтс наконец воссоединился со своей обожаемой дочерью Дженни в одной могиле.

За кладбищенскими воротами меня ждали двое пожилых мужчин – сослуживцы деда Чарли Блоуэр и человек по прозвищу Смайли.

Чарли выразил соболезнования.

– Мы уважали твоего деда, – сказал Чарли. – Хороший был человек, но волк-одиночка.

– Он ни разу не пропустил ни дня на работе, – сказал Смайли, – даже когда дочь умерла.

Так было заведено у мужчин в нашем городе и в нашей семье: не поднимай головы, работай, не давай чувствам воли. Когда умерли дед с отцом, меня поразило, какими скудными были их мечты и радости по сравнению с моими – и сколько всего они, наверное, хотели увидеть и сделать, но так и не смогли. Они довольствовались сущими крохами. В день смерти отца я забрал его вещи из больничной палаты: очки для чтения, ручку, книгу и автомобильную карту Америки. Он подчеркнул названия, звучавшие для него экзотически, – Небраска, Нью-Мексико. Свои последние дни отец провел в мечтах о том, как мы вдвоем отправимся в невероятное приключение – проедем на машине от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, только он и я.

Глава 18 Он человек, и от этого еще страшнее

Мужчина один на сцене. Он произносит: «Ты рождаешься в культуре трагедии. Трагедия впиталась в твои кости. Страна немыслимой красоты. И с первого же мгновения жизни печаль проникает в тебя».

«Господи боже, – подумал я, –вот это текст». Невероятно талантливый драматург и режиссер Дэвид Хэйр прислал мне пьесу «Правда» – сатиру на культуру таблоидов 1980-х, написанную в соавторстве с Говардом Брентоном. Я сразу понял: хочу играть Ламберта Ле Ру. Ле Ру – беспринципный белый южноафриканец, медиамагнат, отчасти списанный с Руперта Мердока.

Я позвонил Дэвиду:

– Господи, какая потрясающая роль!

– А почему ты хочешь ее сыграть? – спросил он.

– Ле Ру уверен в себе и действует как бандит, но он заставляет шестеренки крутиться, – сказал я. – Он произносит вслух то, что мы не смеем сказать. Он говорит то, о чем мы не смеем даже помыслить.

– Есть пожелания по сценарию? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Он безупречен. Великолепно написан. Хотя, раз уж ты спросил, я как раз хотел поделиться одной мыслью. Я читал, что у Гитлера было больше тысячи книг, но он ни одной не прочел, потому что был абсолютно убежден в собственной правоте. Может быть, Ле Ру мог бы сказать что-то вроде: «В моем доме тысяча книг. Но мне незачем их читать. Я уже всё для себя решил».

Дэвид согласился, и эта реплика вошла в сценарий.

В этом и есть своеобразие психологии демагогов. Продираясь сквозь душевные надломы, которые все мы переживаем в детстве, я и сам перенял этот эгоистичный принцип: «Каждый сам за себя». И я знаю, как мгновенно нащупать в себе эту безжалостность. К тому же ребенком я пережил Вторую мировую войну. Я видел падение Германии – этого колосса разрушения, порожденного безумием. Но парадокс в том, что именно чужое безумие гипнотизирует и ведет нас за собой. И пьеса ставила закономерный вопрос: что же требуется любому из нас, чтобы не поддаться этому мороку и противостоять катастрофе?

Но согласиться на роль означало вернуться в Национальный театр. На сцену Лоренса Оливье. Я изрядно нервничал – все-таки когда-то наломал тут дров. И все же они позвали меня обратно, да еще в такую прекрасную компанию. Когда началась читка, я понял, что Дэвид – великолепный режиссер и актерский состав он собрал безупречно.

Когда дошла очередь до моей сцены, я произнес с южноафриканским рыком:

– Ты рождаешься в культуре трагедии.

Я потрудился на славу, чтобы сделать злодея притягательным – даже в его чудовищности. Хотя, пожалуй, перестарался: один из актеров тут же подал голос, вызвавшись идти за мной в бой: «А можно мне запрыгнуть в седло к Тони?»

Все рассмеялись.

– Ах ты ж сукин сын, – сказал мне Дэвид. – Этот парень – антигерой.

– Нет, он герой! – возразил я. – То, как он произносит вещи, от которых нас бросает в дрожь, завораживает.

– Он чудовище! – сказал Дэвид.

– Нет, он человек, и от этого еще страшнее. Он чудовище, но не в том смысле, что он – воплощение зла. Просто он убежден в своей правоте. И знает, что у каждого есть своя цена.

Конечно, это скользкая дорожка. Но я думаю, именно это и обнажает пьеса: слабое место нашей психологии. Появляется неудержимая, неостановимая личность – громила, который рявкает зычным голосом: «Хотите жить или умереть? Кто хочет жить – идите за мной!» Такой человек способен подчинить себе весь мир.

Посмотрите на Наполеона. Или на Сталина. Его называли канцелярской крысой. Да неужели? Он поднял Россию на дыбы. Он раздавил немецких нацистов одной лишь силой воли.

Есть замечательная сцена в «Шпионе, пришедшем с холода» – экранизации романа Джона ле Карре с Ричардом Бертоном и Клэр Блум в главных ролях. Великий актер Оскар Вернер в роли Фидлера кричит на Ричарда Бертона – Алека Лимаса: «Вы кем себя возомнили, черт вас дери? Как вы смеете являться сюда и командовать мной точно Наполеон? Вы предатель! До вас это доходит? Человек в розыске, отработанный материал, разменная монета – самая мелкая валюта холодной войны. Мы вас покупаем, продаем, списываем. Мы можем вас просто пристрелить! И ни одна птица не встрепенется на деревьях за окном. Ни один фазан не повернет головы посмотреть, что там упало».

Именно такой накал и беспощадность были в «Правде», но «Правда» при этом оставалась невероятно смешной, и я терпеть не мог, когда кто-то жаловался на резкость ее посыла.

Я вспомнил, как Джон Осборн ответил одной жеманной журналистке из лондонскойTimes, которая спросила, не считает ли он, что его пьеса «Оглянись во гневе» может кого-то оскорбить.

Осборн сказал: «Милая моя, жизнь сама по себе – оскорбление».

Играть в «Правде» было одно удовольствие, и за ней последовала череда отличных ролей: «Антоний и Клеопатра» с Джуди Денч, «Большие надежды» (где мне досталась моя любимая роль во всей книге – Мэгвич!), «Отелло», «Бункер».

А потом пришла новость: Ричард Бертон скончался в возрасте 58 лет – не прошло и 10 лет с того вечера в гримерке «Эквуса» (брак с Хант продержался всего шесть лет). Какой печальный конец. Он умер в Швейцарии от обширного кровоизлияния в мозг, и злоупотребление алкоголем, безусловно, сыграло свою роль. Если бы не милость Божья, я бы к тому времени точно отправился на тот свет – счастье, что я успел завязать.

После смерти Ричарда я поехал в Бель-Эйр к Элизабет Тейлор. В 1976 году мы с ней, а также с Кирком Дугласом и Бертом Ланкастером снялись в телефильме «Победа в Энтеббе» – о захвате самолета террористами. Я всегда восхищался ею. В 1956 году, когда ей было 23, она сыграла в фильме «Гигант» – за три часа экранного времени ее героиня старела на 25 лет. Меня всегда поражало, насколько органичной актрисой она была; очень жаль, что хроника ее бракосочетаний на страницах бульварной прессы так часто затмевала в глазах публики масштаб ее таланта.

Когда я приехал к ней, она была в скверном состоянии из-за серьезных проблем со спиной и потому дни напролет смотрела телевизор, сидя на обезболивающих. Чтобы поприветствовать меня, она приподнялась в постели. Но даже в преклонные годы, даже немощная, она по-прежнему смотрела на мир теми же потрясающими фиалковыми глазами и держалась с королевским достоинством.

– Как долго ты знал Ричарда? – спросила она меня.

– Да не то чтобы я хорошо его знал, – ответил я.

– Люди были к нему так жестоки, – сказала она. – Твердили, будто он продался. Чушь собачья! Да он взял недосягаемую, черт возьми, высоту.

– Мне жаль, что он умер, – сказал я.

– Да, это очень грустно, – ответила она, – Хотя он, конечно, был скверным мальчишкой.

Несколько лет спустя в Порт-Толботе я столкнулся с возвращавшимся со смены шахтером, который меня узнал. Он оказался шурином Бертона и пригласил меня в дом.

– Когда он приезжал в гости, мы вечно не знали, какую из его свадебных фотографий ставить на каминную полку, – рассказал он. – Мы со счета сбились, сколько раз он был женат. Ох, и лихой был по части женщин.

Вскоре после этого, на съемках фильма «Муссолини и я» в Риме, я поймал себя на мыслях о тех, кто жил до меня, и о том, кем в этом мире хотел бы стать я сам. Я старался быть не таким непробиваемым стоиком, как мой дед, но при этом менее вспыльчивым и более осознанным, чем отец. Я хотел обладать масштабом личности Ричарда Бертона, но без его порочности.

В то время я постоянно ворчал по поводу сценария, да и вообще по любому поводу, как вдруг до меня дошло: я в Риме, у меня есть работа, я живу в роскошном отеле De la Ville над Испанской лестницей и прямо сейчас сижу в цветущем саду, залитом солнцем. Как тут быть чем-то недовольным? Я что, ненормальный?

Именно в этих поисках ко мне пришла своего рода мантра. Я заснул, а когда проснулся, в голове вертелись слова, которые потом повторял себе каждый день – много лет подряд.

Мне нет дела до того, что обо мне говорят или думают другие. Я тот, кто я есть, и делаю то, что делаю, – в свое удовольствие и по доброй воле. Потому что люблю это. Все это – игра, великолепная игра, игра жизни с самой собой. Мне нечего доказывать. Нечего выигрывать, нечего терять. Не надо себя изводить, все это мелочи. Никаких великих дел не существует. Сам по себе я – ничто, и сам по себе я ни на что не способен. Все творит и преображает лишь та искра, что горит внутри нас. Сам по себе я – ничто. И потому я просто делаю свое дело, выжимая максимум из того, что мне дано.

Я твердил это снова и снова и обнаружил, что этот новый настрой открыл мне путь к новым ролям и новому опыту, которые обогатили мою жизнь.

В середине 1980-х я снимался в Лондоне в фильме «Черинг-Кросс-Роуд, 84» по очень популярной книге 1970 года. Он о платоническом романе в письмах между лондонским букинистом и читательницей из Нью-Йорка. Забавная, трогательная история, в финале которой читательница приезжает в книжную лавку и узнает, что букинист умер. Это очень английский фильм о нереализованном потенциале и благопристойности, о людях, которые тихо живут, а потом умирают. Мне кажется, именно такие фильмы по-настоящему разбивают сердце.

Примерно в то же время я ехал на такси по Лондону. Машина остановилась у пешеходного перехода на Бердкейдж-Уок рядом с Букингемским дворцом – королевской резиденцией. Гвардейцы стояли на посту. Люди возвращались на работу после ланча. Стоял прекрасный теплый день. Стекло в окне водителя было опущено. Он что-то напевал себе под нос. Внезапно водитель окликнул меня через раздвижное стекло между сиденьями. Он не поворачивался, но говорил громко, чтобы я слышал. С роскошным ист-эндским акцентом.

– Поглядите-ка на эту публику. Все такие серьезные, важные, да? Все при деле, много о себе думают, ну и все такое. Вон тот парень прямо перед нами – молодой, при полном параде, важный до невозможности. Или та девушка: хорошо одета, симпатичная – явно сама себе нравится. Ну и вся эта компания вон там, в старом дворце. У них свои дела, не спорю, но вот что забавно: когда-нибудь, рано или поздно, всех их не станет, как и нас с вами, и на наше место придут другие. Такова жизнь.

Я на этой работе 30 лет. Лондон знаю как свои пять пальцев. Родился в Уайтчепеле. На войну попал совсем пацаном – лет 20 с небольшим. А теперь уже двое внуков, в следующем году на пенсию. Я каждый день наблюдаю за людьми. Люблю поболтать. Мой отец в Первую мировую тоже был юнцом, сущим мальчишкой. Ему там крепко досталось – битва при Ипре, контузия, ну вы понимаете. За короля и отечество. Вернулся, женился на маме. Пытался устроиться в жизни, как все те ребята, которые пришли с фронта. Только ни работы, ни хрена, благодарим покорно. Прежним он уже не стал. Спился насмерть. Да. А я вот, что забавно, всю жизнь не унывал. И жена моя такая же. Говорит, пора мне завязывать. Осесть где-нибудь.

– «…Хотя все знают – неизбежна смерть / И в срок придет», – откликнулся я.

– Что-что?

Я повторил:

– «…Хотя все знают – неизбежна смерть / И в срок придет».

– Ну, обнадежил, нечего сказать. Спасибо, друг, утешил. Но вообще так и есть, да. Кто это сказал?

– Шекспир. «Юлий Цезарь».

– А, точно. «Друзья, сограждане, внемлите мне». Мой старик обожал эти строки. Он много чего читал. Больше всего – Редьярда Киплинга.

В конце концов мы добрались до Слоун-сквер. Я расплатился и оставил щедрые чаевые. Таксист рассмеялся.

– Спасибо, приятель. Ты ведь актер, да? Я тебя где-то видел. По телику?

– Да, вполне может быть.

Мы пожали друг другу руки.

– Удачи, приятель, – сказал он. – Буду за тобой приглядывать. До новой встречи. Ну, бывай, улыбайся почаще и не забывай мыть руки перед едой.

И он уехал.

Вот так в одно мгновение я будто снова оказался на углу Бичвуд-роуд и Маргам-роуд. Будто снова слышал журчание ручья Арналлт прямо за кирпичной стеной, и Брайан Мур впервые рассказывал мне о смерти. Как же сильно я изменился с тех пор. Теперь, говоря о смерти, я мог цитировать Шекспира, тепло пожать руку Мрачному Жнецу и даже его рассмешить.

Глава 19 Бобы и кьянти

К концу восьмимесячного прогона «М. Баттерфляй» на Вест-Энде, в сентябре 1989-го, я одуревал от скуки. Как-то утром перед дневным спектаклем я сходил на «Миссисипи в огне» с Джином Хэкменом и вышел из кинотеатра с одной мыслью:вот бы сыграть в большом голливудском фильме . Интересно, случится ли это когда-нибудь? Я думал, что вряд ли. Незадолго до этого я снимался в одной мелочи с Микки Рурком, и, когда тот в какой-то сцене слишком крепко сдавил мне шею, я оттолкнул его со словами: «Еще раз так сделаешь – лицо тебе разобью».

Скука и раздражение – таким было мое настроение на исходе этого театрального контракта. А потом в один прекрасный четверг после обеда зазвонил телефон в театре.

– У меня тут в офисе киносценарий, – сказал мой лондонский агент Дик Блоджетт. – Любопытная вещь. Хочешь почитать?

– Да. Я сейчас в театре.

– Знаю. Потому и звоню тебе туда. Ты пробудешь там до вечера? Могу прислать сценарий прямо сейчас.

– А о чем фильм? – спросил я.

– Называется «Молчание ягнят». Режиссер – американец, Джонатан Демми. Он хорош.

– Молчание… кого, ты сказал? – переспросил я.

– «Молчание ягнят».

– Это что, детский фильм?

– Нет, скорее криминальный. Твоего персонажа зовут Лектер. Роль не очень большая, но Демми, похоже, горит желанием, чтобы играл именно ты. Очень в этом заинтересован. Главная роль, кажется, у Джоди Фостер.

– Хорошая актриса. У нее ведь уже есть «Оскар»?

– Есть. Так будешь читать?

– Да. Присылай.

Отзывы на «М. Баттерфляй» были по большей части прохладными, а некоторые и вовсе разгромными. За лето зрителей в зале заметно поубавилось. Я считал дни до конца показов. К тому времени мне стало окончательно ясно, что театр – это не мое. Играть одно и то же вечер за вечером было невыносимо скучно.«Зачем я вообще этим занялся? – то и дело спрашивал я себя. –А вот кино – это совсем другая история. Минимум повторов. Путешествия. Хорошие деньги. То, что надо! Ты постоянно в движении. Ни к чему не привязан. Это "Молчание" может оказаться любопытным. Джоди Фостер? Звучит неплохо».

Через полчаса привезли сценарий. На обложке Дик нацарапал: «Лектер».

Я налил себе чаю и сел читать. На 15-й странице остановился. И позвонил в агентство.

– Привет. Ну как? Что скажешь? – спросил Дик.

– Дальше читать не хочу, – ответил я. – У нас есть твердое предложение?

– В чем проблема? Не хочешь читать, но спрашиваешь про предложение? Странно звучит.

– Это лучшая роль из всех, что мне попадались. И я не хочу читать дальше, если реального предложения нет.

– Понял. Перезвоню.

Звучало обнадеживающе, так что я дочитал сценарий Теда Тэлли, написанный по мотивам бестселлера Томаса Харриса. Потом вышел на улицу, купил сэндвич и кофе.

Раздался звонок.

– Джонатан хочет, чтобы Лектера сыграл ты. Предложение реальное. Завтра он вылетает в Лондон. Я достал ему билет на твой субботний спектакль, а после он хочет поужинать с тобой и поговорить. Устраивает?

– Отлично. Фантастика.

– Что, хорошая роль этот Лектер?

– Лучшая. Из тех, что меняют жизнь.

– Роль небольшая, но раз ты считаешь, что она того стоит, – дерзай. Поздравляю.

Настала суббота. У служебного входа мне передали записку: «Увидимся после спектакля, мистер Хопкинс. Джонатан Демми».

После спектакля мы встретились и зашли в итальянский ресторанчик через дорогу. Он засыпал меня вопросами: что я думаю о сценарии? Есть ли соображения насчет Лектера? Каким я собираюсь его играть?

– Как компьютер ЭАЛ–9000 из кубриковской «Космической одиссеи», – ответил я. – Тихо и вкрадчиво.

В начальных сценах фильма стажер ФБР агент Клариса Старлинг получает от своего начальника Джека Кроуфорда опасное задание: опросить жестокого преступника – бывшего психиатра, отбывающего пожизненный срок за убийства. Серия этих бесед должна пройти в лечебнице для невменяемых преступников.

Кроуфорд велит Кларисе строго придерживаться опросника и не допускать никакого сближения. Иначе говоря – полностью контролировать ход беседы. Не давать допрашиваемому устанавливать свои правила.

– Кто объект? – спрашивает Клариса.

– Психиатр Ганнибал Лектер.

– Ганнибал-каннибал.

Кроуфорд предупреждает Кларису: не делитесь с Лектером ничем личным. «Не дайте ему проникнуть в ваш мозг».

Прочитав эти строки, я мгновенно понял персонажа. Рисунок его личности сложился у меня в голове как пазл. Лектер описан как чудовище. Вот она – подсказка.Не играть чудовище. Играть его тихую, обходительную версию. Выстроить «роман» со Старлинг. Обольстить ее. Полностью перехватить контроль над разговором. Игра в кошки-мышки. Азарт. И затянуть в эту игру зрителя.

Когда Старлинг приходит побеседовать с серийным убийцей Ганнибалом Лектером, тот видит ее насквозь, и каждое его слово бьет в цель. Его внимание – легкое, точное, неотступное. Проникающее. Не сексуально – психологически. В основе этой истории лежит мифологический сюжет «Красавица и чудовище».

При первой встрече с Кларисой Лектер впечатлен ее профессиональной отвагой. Молодая женщина – против матерого серийного убийцы. Она приходит за помощью и советом доктора Лектера, но тот сперва играет с ней. Проверяет ее на прочность. Он знает, как просверлить крошечный ход к ней в мозг. Он выбивает ее из колеи, комментируя ее одежду – и то, что за ней стоит.

«Вы ведь так честолюбивы?» – говорит он, и, читая сценарий, я слышал, как произношу эти слова – холодным, зловещим, убийственно рассудительным голосом. «Знаете, на кого вы похожи с этой дорогой сумочкой и дешевыми туфлями? На деревенщину. Отмытую, суетливую деревенщину, лишенную вкуса. Хорошее питание пошло вам на пользу, но вы наверняка прямой потомок белой голытьбы, не так ли, агент Старлинг? И этот акцент выдает в вас уроженку Западной Вирджинии». Клариса бросает ему вызов: «Вы проницательны, но хватит ли у вас духу направить свой талант на самого себя?» На что Лектер отвечает: «Как-то переписчик стал приставать ко мне с вопросами. Я отведал его печень с тушеными бобами и чудным кьянти».

В следующем месяце мы с Демми и частью его съемочной группы встретились в Hotel des Artistes в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Джонатан принадлежал к редкому виду режиссеров – он был неизменно полон доброжелательности, энтузиазма и жизнелюбия. Он с упоением рассказывал о том, как Джоди Фостер сыграет Кларису Старлинг, и упомянул, что съемки пройдут в настоящей Академии ФБР в Куантико, в штате Вирджиния.

Кое-кто из коллег Джонатана заметно нервничал из-за моей кандидатуры, но он начал встречу с того, что видел меня в роли Фредерика Тривза в «Человеке-слоне» и убежден: для Ганнибала Лектера я подхожу идеально.

– Но ведь Тривз – хороший человек, – сказал я. – Мягкий, деликатный.

– Верно, – ответил Демми, – но Лектер, как и Тривз, – высокоразвитый, культурный интеллектуал, просто он заперт в больном мозгу.

И ведь он был прав. Тривз и сам мучился вопросами о собственной доброте. Есть сцена, где он говорит: «Ради чего все это было? Зачем я это сделал? Хороший я человек или плохой?» И произносит эти слова нейтральным, бесцветным голосом – именно таким я представлял себе голос Лектера. Именно с такой ровной, выверенной уверенностью ЭАЛ–9000 обращался к экипажу корабля: «Привет, Дейв».

Само щелкающее звучание фамилии Лектер рождало в голове образ эдакого механического черного ящика. Ноль эмоций. Ноль сочувствия. Никакой потребности в чувствах или желаниях. Лектер никуда не торопится. Он – экспонат в стеклянном коробе. Полное отсутствие чувств и плотских порывов делает его безжалостной, леденящей душу сущностью – воплощением дьявола.

– А вы не хотите взять на эту роль американского актера? – спросил я Джонатана Демми.

Он рассмеялся:

– Так вы что, не хотите за нее браться?

– Хочу, – сказал я. («Не задавай вопросов, болван!» – рявкнул я мысленно на себя.) – Очень хочу.

Один из продюсеров за столом признался:

– Мы действительно сомневались, стоит ли отдавать роль американского маньяка английскому актеру.

– Что ж, тогда всё в порядке, – ответил я. – Я не англичанин. Я валлиец.

Я знал, что волноваться им не о чем, потому что нутром чуял, как именно нужно играть Ганнибала. Во мне сидит дьявол. Он сидит в каждом из нас. Я знаю, чтó пугает людей. Ключ был в том, чтобы воплотить одновременно два внутренних состояния, которые редко уживаются вместе: он должен был быть абсолютноотстраненным и при этом предельнобдительным .

С этими двумя качествами в одном существе я столкнулся однажды в раннем детстве, и это засело где-то глубоко в подсознании. Я панически боялся пауков, а дом у нас был старый, и там хватало всякой ползучей, шуршащей живности. Однажды ночью я включил свет в отцовской пекарне и увидел прямо возле выключателя огромного черного паука – неподвижного, терпеливого и при этом в состоянии абсолютной боевой готовности. Я чуть до потолка не подпрыгнул от ужаса.

Именно такого эффекта я и хотел добиться в роли Ганнибала. Я хотел стать тем самым пауком из отцовской пекарни, чтобы при первом же наведении камеры зритель увидел существо, сотканное из абсолютной готовности – и абсолютной неподвижности. Долгий, пристальный взгляд выбивает людей из колеи. Отстраненность заставляет свидетеля – или жертву – подойти поближе, завлекая его в поле притяжения этого хищника.

Я вспомнил все, что знал о «психологическом жесте», и интуитивно нащупал внутреннюю структуру сознания Ганнибала Лектера. План был таков: полностью убрать на задний план фактор физического веса, осязания или намерения к движению. Главной силой Лектера была его проницательная мысль и непрерывный интуитивный анализ. И это должно было транслироваться через идеальную, безупречную дикцию.

Людей завораживает четкая речь. Считается, что говорить небрежно, вполголоса – это сексуально, однако великие актеры, которые, как нам кажется, практикуют это, на самом деле вовсе не бормочут, если приглядеться. Марлон Брандо мастерски владел техникой речи. Он был классическим, романтическим актером. У всех великих есть чистота произношения. Ты должен осознавать производимый тобой эффект и проецировать его на зрителя. В кино чем ты неподвижнее, тем лучше. Я слышал массу историй о том, как актеры хвастались, что легко переиграют партнера, а потом смотрели отснятый за день материал и думали: «Как же так – он делал меньше и полностью владел сценой, а я со всеми своими потугами выгляжу как псих».

Начав сниматься в кино, я целенаправленно учился быть неподвижным, потому что от природы мне не свойственно долго удерживать направленное, сосредоточенное внимание. А для этой роли мне пришлось выкрутить этот навык на максимум. Ганнибалу требовалось быть одновременно бдительным и отстраненным, чтобы источать ту самую гипнотическую харизму. И путь к этому лежал через неподвижность.

В день первой читки за столом мне не удалось пообщаться с Джоди Фостер до начала работы – мы с ходу ринулись в бой.

Мне безумно понравился ее акцент. Я живо представил ее в сцене в ФБР, где она заходит в лифт в окружении здоровенных мужиков, готовясь в одиночку отправиться на встречу с чудовищем. Она излучала внутреннюю силу и уязвимость одновременно. «Неудивительно, что ее считают одной из лучших актрис поколения», – подумал я.

Хотя я обычно и не выкладываюсь на все сто во время застольных читок, тут мне захотелось показать класс, так что постарался выдать максимум жути. Как выяснилось, это было действительно страшно. В комнате повисла мертвая тишина. Через пару секунд после того, как я заговорил голосом Лектера, я увидел, как Джоди вся сжалась. Позже она призналась, что была в ужасе. И эта легкая дистанция между нами сохранялась на протяжении всех съемок. «Думаю, я так и побаивалась его до самого конца работы над фильмом», – говорила она потом.

Перед моей первой сценой с Кларисой Джонатан Демми спросил, чем бы я хотел заниматься в тот момент, когда она идет к моей камере по темному коридору.

– Хочешь рисовать? Читать? – предложил Демми. – Спать? Сидеть на койке?

– Нет, – сказал я, вспомнив паука на стене пекарни. – Я хочу спокойно стоять и ждать ее.

– Почему? – спросил он.

– Потому что я чую, как она идет по коридору.

– Господи, Хопкинс, ну ты и псих, – рассмеялся Демми.

Он решил, что это звучит до жути пугающе – ровно так, как надо.

Дальше я объяснил, что Лектер должен выглядеть в высшей степени утонченным. Я настоял, например, чтобы художник по костюмам подготовил мне приталенный тюремный комбинезон вместо мешковатого. Я аргументировал это тем, что Лектер наверняка приплатил бы кому-нибудь, чтобы его подогнали по фигуре, потому что для него такие вещи были важны. Так что, когда Клариса идет по коридору, полному психов, которые орут ей вслед и швыряют чем попало, в конце ее ждет доктор Лектер – он вежливо стоит в своем скроенном точно по фигуре комбинезоне, буравя ее пристальным, немигающим взглядом. Он чудовище – но такое чудовище, которое бесшумно скользит сквозь ночь.

Для этой роли я также вспомнил, как в детстве, в школе-пансионе, пародировал Белу Лугоши. Мальчишкой я ходил в кино на «Дракулу» с его участием. Это была одна из первых серьезных книг, которые я одолел, хотя язык местами был для меня тяжеловат. В романе главный герой Джонатан Харкер случайно режется бритвой и тут же чувствует на себе жадное внимание Дракулы. Тот звук, который, как мне казалось, должен был издать в этот момент жаждущий крови Харкера Дракула, – совершенно особое сочетание шипения и причмокивания. Именно оттуда я и позаимствовал тот самый звук губами, который издает Ганнибал и который теперь все так часто копируют. Спасибо тебе, Дракула.

Еще я думал о том, как мальчишкой, играя в свою одинокую игру в непробиваемую отрешенность, слышал внутри себя холодный, оценивающий тон Лектера. Значит ли это, что я психопат? Возможно. Да разве мы не все психопаты – в той или иной степени и разница лишь в этой самой степени? Моя непробиваемая отрешенность была чистой воды манипуляцией. Молчание и неподвижность способны выбить из равновесия – потому что, ведя себя так, ты словно отсекаешь от себя все человеческое.

Готовясь к роли, я попытался прочесть книгу о Теде Банди, но она оказалась слишком чудовищной, и я ее отложил. Зато прочел книгу о Сталине. Его дочь говорила, что не было на свете человека более одинокого, чем ее отец. Вокруг него всегда было пусто, писала она, потому что люди его до смерти боялись. Он всегда был немногословен. Когда он выходил из себя, все было нормально. Но если он тебе улыбался – ты покойник.

Еще одним источником вдохновения для Лектера стал мой преподаватель из RADA Кристофер Феттес. Кристофер был блестящим педагогом, невероятно харизматичным и поразительно проницательным во всем, что касалось человеческой психологии. Он чеканил слова и впивался в тебя взглядом, сохраняя пронизывающую неподвижность. Ни одного лишнего жеста. Ни одного лишнего слова.

На моем прослушивании он вошел в аудиторию и сказал:

– Доброе утро. Как поживаете?

– Хорошо, – ответил я.

– Хорошо. Что будете читать?

Я сказал.

– Хорошо.

Я сыграл.

Пауза.

– Да, очень хорошо.

Как и Кристофер, Ганнибал мог быть безжалостен в своих оценках. Он разговаривал с людьми так, что было понятно – он может их запросто убить. И при этом он глубоко уважал агента Старлинг. Разумеется, он все равно собирался ее мучить. Но он ее уважал.

После съемок в Куантико группа перебралась в Пенсильванию – снимать тюремные сцены с Лектером. Декорации выстроили в старом здании компании Westinghouse в Тертл-Крик, пригороде Питтсбурга. В январе 1990-го я прилетел в Питтсбург и встретился с Джоди, Джонатаном, продюсером Эдом Саксоном, оператором Таком Фудзимото и остальной группой. Джоди к тому моменту уже отсняла свои сцены в Вирджинии. Теперь начиналась работа над остальной частью фильма.

В этих тюремных декорациях мы провели уйму времени. Мне нравилась моя камера-аквариум. Атмосфера царила гнетущая, но в самом Джонатане Демми не было ничего мрачного. Он постоянно смеялся, болтал без умолку, и было видно, что персонаж Лектера ему по душе.

Некоторые сцены общения Кларисы с Ганнибалом занимают по восемь-десять страниц сценария. И в каждой из них нас разделяет толстое стекло камеры. Приходилось полдня или даже целый день снимать реплики с одной стороны, а потом разворачивать оборудование и снимать другую сторону, потому что камера не могла работать сквозь этот стеклянный барьер. На то, чтобы завести меня в эту декорацию и выпустить обратно, уходило минут 20, так что времени на разговоры с Джоди или кем-то еще толком не было. Во время своих дублей я смотрел прямо в объектив, а Джоди стояла в стороне в обычной одежде и подавала реплики. Это была странная форма общения: Джоди позже призналась, что диалоги с Ганнибалом проникали в нее так, будто их «вводили внутривенно». И, как мне кажется, на экране это чувствуется.

В остальное время мы в основном держались друг от друга подальше. Но в последний съемочный день пообедали вместе. В Питтсбурге тогда был просто собачий холод. Джоди отложила свой сэндвич с тунцом и сказала, что должна кое в чем признаться: все это время она меня боялась.

– Я тебя тоже боялся! – ответил я.

Мы крепко обнялись и признались друг другу, что на протяжении всех съемок чувствовали странную отчужденность – без сомнения, из-за мощи самого сценария, который заставил нас играть в кошки-мышки. С тех пор при встрече мы всегда тепло приветствуем друг друга.

Мы не раз вспоминали потом, каким необычным был тот опыт. Однажды Джоди сказала: «Самое поразительное в "Молчании ягнят" то, что каждый, кто работал над этим фильмом, считает его лучшим в своей жизни. Фильм снят не с точки зрения монстра. Он снят с точки зрения хорошего человека, который пытается спасти мир». Потом она улыбнулась своей фирменной всепонимающей улыбкой. «Хотя, если честно, монстр в фильме – это лучшее, что в нем есть».

Сиквелы, конечно, были неизбежны, но поймать ту же магию второй раз – задача почти невыполнимая. Я не винил Джоди за то, что она решила оставить все как есть и не связываться с продолжениями.

Примерно через два года после выхода «Молчания» мне позвонил Кристофер Феттес, мой старый преподаватель из RADA. Они с Ятом Мальмгреном, моим вторым любимым педагогом, хотели пригласить меня на ужин.

Я не знал, чего от них ждать. В студенческие годы они спуску нам не давали. А я гордился тем, как сыграл Ганнибала. Эта роль стала поворотным моментом не только в моей карьере, но и в жизни, потому что помогла выйти на новый уровень уверенности в себе. Я играл Ганнибала на инстинкте – просто знал, как это делать. И очень боялся, что они не одобрят.

Мы сели за столик, Кристофер посмотрел мне в глаза и сказал:

– Блестящая работа.

Ят поддержал:

– Ты наконец освоил интровертную систему! Ганнибал – абсолютный позер, но потрясающая личность. Ты великолепно применил свое понимание динамики человеческой натуры.

– С кого же списан этот образ? – спросил Кристофер.

– С вас, – ответил я. – Ганнибал – это наполовину Дракула, а наполовину Кристофер Феттес. Я взял вас за основу для создания человека, наделенного хирургически точной, беспощадной критичностью ума и глубоким пониманием человеческой психологии. Когда вы разбирали нашу игру на занятиях, каждое ваше слово вонзалось в нас точно ледоруб.

Кристофер пришел в восторг от того, что послужил прототипом культового чудовища. Тот вечер стал по-настоящему значимым для всех нас. У педагогов, которые так многому меня научили и которые когда-то драли с меня три шкуры, теперь не нашлось ни единого замечания – только похвала.

Слова любимых учителей, что я справился хорошо – даже отлично, заставили меня почувствовать себя маленьким мальчиком, которого наконец-то погладили по голове и сказали, что, пожалуй, он не такой уж и болван.

Глава 20 Жизнь, жизнь, жизнь!

В 1952 году, в одно из воскресений, мы с родителями пошли на дневной сеанс посмотреть на Чарли Чаплина в «Огнях рампы»[108] – фильме, который он снял в самый разгар газетной травли, устроенной ему на волне «красной угрозы»[109] . Картина открывается мощным нарастанием музыкальной темы героини – балерины Терри в исполнении Клэр Блум – и титрами на экране: «Чарующие огни рампы – старики должны оставить их, когда приходят молодые». Что-то в этом фильме зацепило то одиночество, что пряталось в моем сердце.

Действие разворачивается в лондонских мюзик-холлах, знакомых Чаплину до мельчайших деталей. Его герой – стареющий клоун по имени Кальверо, растерявший публику, – спасает балерину Терри от попытки самоубийства. «Зачем вы не дали мне умереть?» – говорит она.

Кальверо отвечает: «А куда торопиться?» А потом: «Есть нечто столь же неизбежное, как смерть, – и это жизнь! Жизнь, жизнь, жизнь!» А когда его спрашивают, ненавидит ли он театр, он говорит: «Ненавижу. Я и вид крови ненавижу, но она течет в моих жилах».

Какую пронзительную боль он обнажал в этих сценах! Я заболел этим фильмом. Он задел во мне какую-то струну. Я хотел быть им.

– Опять пойдешь смотреть? Господи помилуй, – повторял отец всю неделю, пока я бегал в кинотеатр при каждой возможности – снова и снова на «Огни рампы».

В конце фильма Кальверо вновь обретает любовь публики – и в ту же ночь умирает. Он говорит Терри: «Сердце и разум – какая непостижимая загадка».

Отец купил мне маленький проектор, и я крутил на нем отрывки из старых чаплинских фильмов – «Золотая лихорадка», «Новые времена». До сих пор помню запах раскаленной лампы внутри проектора и то, как луч света падал на натянутую на стене простыню, перед которой я сидел как завороженный. Я написал Чаплину восторженное фанатское письмо об «Огнях рампы» и отправил его до востребования на почтамт в его швейцарском городке, а он прислал в ответ вежливую машинописную благодарность.

И вот 40 лет спустя по приглашению дочери Чаплина Джеральдины[110] я сижу в саду того самого дома в Швейцарии, куда когда-то пришло мое письмо. Роберт Дауни-младший, с которым мы вместе снимались в фильме «Чаплин» 1992 года, тоже приехал. Когда я сел за рояль Чаплина, меня вдруг пронзило чувство, что каким-то образом мечта моей жизни сбылась. После этого визита я вернулся на съемочную площадку «Чаплина», в дверь моего трейлера постучали. Вошел Ричард Аттенборо[111] и объявил: «Тебя только что номинировали на "Оскар"».

Если бы в 1952 году кто-нибудь сказал подростку с крошечным проектором, что через 40 лет он будет сидеть в саду Чарли Чаплина и в тот же самый день узнает о номинации на «Оскар», я бы ни за что не поверил. Но «Молчание ягнят» оказалось кассовым хитом и получило несколько оскаровских номинаций.

Я совершенно не рассчитывал на победу и даже пытался отвертеться от церемонии. Думал, что на худой конец смогу изобразить, будто намертво застрял в пробке где-нибудь в центре города. Но позвонил мой агент и сказал, что увильнуть не получится – лучше даже не пытаться. Он был прав. Это выглядело бы как неуважение к Академии и черная неблагодарность. А я не хотел проявлять неуважение. И все-таки от подобных мероприятий меня охватывала необъяснимая тревога. Дело было не в людях, а во всей этой мишуре и помпе. Зачем я вообще пошел в актеры – сам не понимаю.

– Отвертеться не выйдет, – сказал мой друг Боб Палмер.

– Да знаю, знаю, – тихо ответил я.

– И подготовь речь на случай, если победишь.

Я вырядился по полной: смокинг, бабочка – все как положено. Жена тоже была при полном параде и готова к выходу. Она уже давно бросила воевать с моим необъяснимым отвращением к светским мероприятиям. Но в тот вечер я сделал над собой усилие.Глубокий вдох. Все это ерунда.

Отец, давно отошедший в мир иной, явился ко мне призраком: «Закончишь в одиночестве. Без единого друга. Ты этого хочешь?»

«Заткнись!» – подумал я. Но в глубине души боялся, что он прав. Я добился кое-какого прогресса в бегстве от своего прошлого, но весьма скромного.

У отеля нас подобрал лимузин. К нам присоединились Боб Палмер с женой. Долгая дорога через центр до павильона Дороти Чандлер[112] . Мы все вылезли из машины.

– Улыбайся, Тони. Улыбайся.

Сквозь стиснутые зубы:

– Я улыбаюсь!

Вспышки, блиц-интервью журналистов.

– Как вы ощущаете себе на церемонии вручения «Оскара»?

– Да нормально.

Улыбка.

В зоне для приема гостей стоял сплошной гвалт. Поцелуи, объятия, платья, вытянутые шеи. Кто в фаворе, кто в пролете? Жу-жу-жу.

Ко мне подошла какая-то женщина:

– Ты его получишь.

– Что?

– «Оскар».

И она растворилась в этом бедламе.

Церемония началась. Ведущий Билли Кристал[113] сорвал шквал аплодисментов, когда его вывезли на сцену пристегнутым к больничной каталке и в маске Лектера. Я не знал, как на это реагировать. Шоу тянулось бесконечно. Потом дошли до награды за лучшую мужскую роль второго плана. Джек Пэланс получил статуэтку за «Городских пижонов»[114] . Следом – главные номинации, «большая пятерка»[115] .

Джоди Фостер забрала «Оскар» за лучшую женскую роль – за Кларису в «Молчании ягнят». Потом объявили лучшего актера. Кэти Бейтс[116] вышла на сцену вскрыть конверт.

«И "Оскар" получает… Энтони Хопкинс за "Молчание ягнят"». В тот же вечер мы взяли и «Лучший фильм» – первый триллер, которому это удалось, и всего лишь третий фильм в истории, собравший все пять главных наград.

Помню, как поднимался на сцену. Кэти Бейтс вручила мне статуэтку. Судя по всему, я произнес речь. Потом мне передали, что среди прочего я сказал буквально следующее: «Мой отец умер ровно 11 лет назад, в этот самый вечер, так что, может быть, он тоже как-то к этому причастен, не знаю».

Потом меня увели за кулисы. Вопросы от прессы. Все прошло хорошо. Я выдержал это почти без всякой тревоги. Для меня это было в новинку. Позвонил матери в Уэльс – около четырех утра по британскому времени. Она была в гостях у своих близких друзей, Ив и Джина.

– Смотрела по телику? – спросил я.

Дурацкий вопрос.

– Конечно, смотрела. Зачем еще мне не спать в четыре утра? Отец бы тобой гордился. Мальчишка с Верн-роуд из Порт-Толбота.

– Да, кажется, я неплохо справился.

Вот и всё.

Я победил свою тревогу.

Глава 21 Голоса в голове

Как-то днем мне позвонил мой агент Эд Лимато[117] из William Morris:

– Привет, Тони. С тобой хочет поговорить Оливер Стоун[118] .

– Оливер Стоун? – удивился я. – С какой стати?

– Он снимает фильм про Никсона[119] .

– Про президента Никсона?

– Да.

– А я-то тут при чем? – Я никак не мог сообразить, какую роль мог бы получить британец в фильме о Никсоне.

– Он хочет, чтобы ты сыграл Никсона.

Об Уотергейте я, к слову, знал немало – внимательно следил за новостями и последующим падением Никсона. Смотрел по BBC, как он объявляет об отставке, произносит свою длинную, сбивчивую прощальную речь перед сотрудниками Белого дома и напоследок вскидывает руки в знаменитом жесте V[120] , прежде чем вертолет уносит его в политическое небытие. Это было в августе 1974 года; неделю спустя я уже был на Манхэттене, играл в «Эквусе», а в местных магазинах приколов вовсю продавались резиновые маски Никсона. И вот 21 год спустя мой агент заявляет, что Оливер Стоун хочет, чтобы я этого Никсона сыграл. Идея казалась полным абсурдом.

– Никсона? Как это? А ничего, что я британец? Стоун что, спятил?

– Нет. Он хочет, чтобы его сыграл именно ты. Примешь звонок?

– Да, конечно.

Оливер перезвонил через 10 минут. Он был где-то в Европе. Раньше мы никогда не разговаривали, но я восхищался его фильмами – «Джон Ф. Кеннеди. Выстрелы в Далласе», «Рожденный четвертого июля», «Взвод»[121] .

Разговор вышел коротким. Он не стал ходить вокруг да около:

– Я хочу, чтобы ты сыграл Никсона.

– Никсона?

– У тебя с этим проблемы?

– Вообще-то да. Я британец. Американский актер подошел бы лучше, тебе не кажется?

– Я хочу, чтобы его сыграл ты.

– Ладно. Но почему я?

– Да потому что ты такой же чокнутый, как Никсон. Я читал твои интервью в журналах и газетах – ты там вечно распинаешься про паранойю и кучу комплексов. Это же вылитый Никсон. Слушай, я в субботу буду в Лондоне, остановлюсь в Hyde Park Hotel. Давай встретимся там за завтраком, поговорим.

Он повесил трубку.

Дженни велела мне включить голову. «Даже не думай соглашаться, – твердила она. – Ты же не можешь играть Никсона. Ты просто выставишь себя на посмешище».

Она была права. К тому же, думаю, ее не прельщала сама мысль о моем участии в американских фильмах – и на то были веские причины. Дженни не питала теплых чувств к нашей прежней жизни в Калифорнии, да и вообще к Америке. Она чувствовала себя там чужой. Я понимал ее, но сам был устроен иначе. Я грезил Калифорнией еще мальчишкой. Я обожал суровую необъятность этой страны, напористость и жесткость американцев, их болтовню и бешеную энергию. Все это идеально подходило моей натуре. В Нью-Йорке и в Голливуде я чувствовал себя как дома.

В субботу я встретился с Оливером Стоуном. Утро выдалось зябким. Когда я надевал пальто, Дженни бросила мне вслед: «Не дай себя заболтать. Просто скажи "нет"».

Я пошел через Найтсбридж в сторону Гайд-парка. У памятника Веллингтону вдруг остановился. Задумался о выборе: согласиться на «Никсона» или нет? Остаться в Британии означало и дальше играть в одних и тех же привычных постановках в театре и на телевидении: Чехов, Ибсен и далее по списку. Грех жаловаться – по тем временам я был невероятно удачливым человеком. Но что-то не складывалось. Я не вписывался в эту картину. Меня вечно куда-то несло. И вот у меня на руках предложение поработать с неистовым Оливером Стоуном. Сумасшедший он или нет, я не знал, но ходили слухи, что режиссер он жесткий – отчаянный и безбашенный…

«Да».

Я пришел в отель. Эд Лимато организовал встречу в десять утра в главном ресторане. Я сел за столик и стал ждать. Вскоре вошел Оливер и опустился на стул. Никаких расшаркиваний и розовых соплей. Первое, что он произнес:

– Ну что, струсил, да?

– Нет, – ответил я. – Я его сыграю.

– Вот и отлично.

Ударили по рукам. Дело в шляпе.

– Когда начинаем? – спросил я.

– Через три недели, на студии Sony в Лос-Анджелесе. Но прилетай за две недели – примерки, пробы. Я пришлю тебе видеоматериалы по Никсону. Идет?

– Идет.

Вот и весь разговор. Оливер Стоун никогда не чешет языком понапрасну – просто ставит перед фактом: соглашайся или отказывайся.

Дженни была удивлена и весьма расстроена тем, что я согласился на эту роль. Я понимал ее тревогу, но мне хотелось вернуться в Америку. Так уж вышло.

Спустя 10 дней я улетел в Калифорнию. Я понятия не имел, во что ввязываюсь. Сценарий был более или менее готов. Хороший сценарий, кстати. Но меня швыряло из крайности в крайность. Настроение скакало то вверх, то вниз. Отступать было поздно. Я в деле. Утверждение остальных ролей шло полным ходом. Джеймс Вудс[122] – Холдеман[123] . Дж. Т. Уолш[124] – Эрлихман[125] . Джоан Аллен[126] – Пэт Никсон. Эд Харрис[127] – Говард Хант[128] . Э. Г. Маршалл[129] – Джон Митчелл[130] . Состав подобрался впечатляющий.

Начались примерки костюмов и пробы грима. Оливер Стоун передал мне видеозаписи Никсона. Я пересматривал их со своим фирменным маниакальным упорством: воспроизведение, перемотка, повтор. Разбирал жесты Никсона, его манеру говорить. По ночам крутил записи его голоса в надежде, что звук и картинка просто ввинтятся мне в подкорку.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. На репетициях – никакой отдачи: мои попытки поймать правильный акцент не приносили успеха. Наняли специального педагога. Она продержалась две недели. Эта дама производила впечатление смертельно подавленной и мрачной особы. Вдобавок она была безжалостным надсмотрщиком, помешанным на муштре. Любая ошибка в произношении встречалась вздохом, мученической улыбкой и неизменным: «Нет, нет, нет, все не так. Вы никогда с этим не справитесь». Весь мой сценарий она исчеркала фонетическими пометками – они выглядели как какие-то древние руны. В один прекрасный день я вежливо попросил ее оставить меня в покое. Больше я этого выносить не мог. Напоследок она бросила: «Ну что ж, удачи. Она вам понадобится, дружочек».

Оливер прослышал об этом и позвонил.

– Что стряслось?

Я рассказал.

– Хорошо. Педагог вам не нужен. В пятницу у нас застольная читка. Мой ассистент скажет адрес. Это в Санта-Монике.

И повесил трубку.

Застольная читка. Мать моя.

Ассистент перезвонил – продиктовал адрес и время. Застольная читка – это, по сути, ориентир для режиссера и продюсеров. Актеры просто сидят за длинным столом. Никакой игры не требуется – просто читаешь текст с листа. И все равно меня корежило от одной мысли об этом жутковатом ритуале.

Голоса у меня в голове устроили настоящую трескотню.Ты для этого не годишься…

Утро пятницы. Читка. Ну, поехали. В офисе на верхнем этаже коммерческого здания в Санта-Монике собрался весь актерский состав. Компания что надо. Я, британский актер, оказался среди тяжеловесов американского кино. Ни с кем из них я прежде толком не общался – так, мимолетные рукопожатия.

Я кое-как пробубнил свой текст от начала до конца. Никто, похоже, и ухом не повел. Может, они все оглохли? В святая святых моей птичьей башки все так же щебетали голоса.Сваливай отсюда. Жена была права. Зачем ты вообще на это подписался?

Так прошло два часа.

– На этом всё. Обед. Возвращаемся в два.

Мое чтение никто не прокомментировал. Я вышел из комнаты и двинулся к лифту. Навстречу – Джеймс Вудс.

– Отличный немецкий акцент, – бросил он и скрылся в кабине лифта вместе с Дж. Т. Уолшем.

Я помедлил. Не хотелось ни к кому присоединяться за обедом и за болтовней.

Через минуту я зашел в другой лифт. Следом ввалился здоровенный грузный мужик.

– Привет. Пол Сорвино[131] .

Мы обменялись рукопожатием. А что мне еще оставалось? Пока мы спускались на первый этаж я ляпнул какую-то банальность:

– Хорошая была читка.

Сорвино хмыкнул:

– Думаешь? А по мне – полный отстой.

Ну вот. Ничего хорошего это не сулило.

– Можно честно? – спросил Сорвино; я не успел сказать, что прекрасно обойдусь и без этого, как он выдал: – У тебя совершенно не тот голос.

Мы вышли в открытый пассаж и оказались прямо перед греческим ресторанчиком.

– Можно, я составлю тебе компанию? – спросил он.

Мы сели за столик у окна. Сорвино устроился спиной к стеклу. Есть мне не хотелось. Он заглянул в меню. Подошел официант. Сорвино заказал кебаб. Я – кофе.

– Не против, если я буду с тобой предельно откровенен? – спросил он.

– Валяй.

И он вывалил на меня свое мнение:

– Я это говорю для твоего же блага. У тебя все речевые модели совершенно мимо. Я Никсона знаю. Я на нем собаку съел. Паранойя, Уотергейт, его речь о Чекерсе[132] – я знаю о нем очень много. Он был полный псих.

Тут я заметил за окном Джеймса Вудса и Дж. Т. Уолша. Они стояли буквально в 10 сантиметрах за спиной Сорвино, нас разделяло лишь стекло. Они корчили дикие рожи – вываливали языки, косили глазами – и тыкали пальцами в затылок Сорвино. Но весь этот спектакль предназначался мне одному; Сорвино ни о чем не подозревал. Он с чавканьем уплетал свой кебаб – зрелище, при котором я предпочел бы не присутствовать. Пока он методично закатывал меня в асфальт, разъясняя, какую фатальную ошибку я совершил, согласившись играть Ричарда Милхауза Никсона, изо рта у него во все стороны летели куски баранины. Наконец я поднялся, расплатился за кофе и вернулся в офисное здание. Стоило мне шагнуть в лифт, как Джимми Вудс и Дж. Т. Уолш протиснулись следом.

– Слушай, Боров тебя доставал? – спросил Вудс.

– Кто?

– Боров. Твой новый дружок, Сорвино-Потный.

– Похоже на то. Он считает, что я совершенно не гожусь на Никсона.

– И что? Да пошел он. Завидует. Его жирная задница так и не взлетела.

Вернувшись в офис, где была читка, я спросил Оливера Стоуна, можем ли мы поговорить наедине. Мы зашли в небольшой кабинет, и я предложил Оливеру идеальный выход: пусть он меня выгонит. А роль отдаст роль кому-нибудь другому.

Оливер – ни слова в ответ.

– Я не хочу запороть тебе фильм.

Пауза. Потом он произнес:

– Тебе этот жирдяй мозг выносил? Можешь не отвечать. Знаю, что он. Он ведет себя как младенец. Не бери в голову. И – нет, я тебя не выгоню, и сам ты никуда не свалишь. Они на твоей стороне, эти ребята – Джимми, Джей-Ти. Все до единого. Слушай, я же говорил тебе, что ты идеально подходишь на роль Никсона – потому что ты такой же чокнутый, как он. Параноик, трус. Ну и что? Я тоже был трусом, да и остался. Я такого дерьма навидался во Вьетнаме – до конца жизни хватит. Так что, какая бы хрень ни ломала тебя в прошлом – детство там, все эти заморочки, – плевать. Используй. Это твои осколки. А жирдяя – в задницу. Просто вычеркни его.

Я вернулся в офис. Сорвино, видимо, учуял, что происходит что-то непонятное: он вдруг взвился и начал орать, предупреждая всех, чтобы с ним не связывались. Подготовка шла своим ходом: пробы грима, примерка костюмов. Меня по-прежнему мотало из стороны в сторону из-за сомнений, но я твердил себе: по большому счету, все это не имеет значения.Это же кино! Кому какое дело? Развлекуха. Ничего серьезного. Попкорн.

В пятницу после обеда прошли последние проверки в декорациях Овального кабинета. Гримеры из кожи вон лезли, чтобы все выглядели предельно достоверно. Перед самым вызовом на площадку я бросил взгляд в зеркало. Что-то отдаленно никсоновское – но не более того. Черный костюм. Прическа.

«Что ты пытаешься доказать? – спросил я себя. – Что ты – президент Никсон? Да брось». Я не президент Никсон. Это уже какая-то шизофрения. Сумасшедшие иногда воображают себя Наполеоном или Юлием Цезарем. Мне не нужно было им становиться. Достаточно былоизобразить его настолько убедительно, чтобы вся история заиграла.

По дороге на площадку – последние проверки – я вдруг ощутил некий сдвиг. Я ссутулился, плечи сами как-то подались вперед. Я вошел в павильон, и все на меня уставились. Оливер Стоун сказал:

– Ну? Я же говорил, что ты – это он. Я еще в Лондоне сказал, что ты такой же поехавший параноик, как старина Ричард Милхауз. Получилось.

– Хм, – сказал Джимми Вудс. – А ведь роль-то не так далека от тебя самого, верно?

Что-то щелкнуло у меня в голове, и дальше съемки пошли как по маслу. Все то время, пока мы делали этот фильм, я ощущал присутствие Никсона – словно он стоял у меня за спиной и подталкивал вперед. В конечном счете я рад, что взялся за эту роль: она помогла мне расширить актерский диапазон. Но, положа руку на сердце, куда уютнее мне было в негромких фильмах Мерчанта-Айвори[133] .

В «Остатке дня»[134] и «Говардс-Энде»[135] , в сценах с Хеленой Бонэм-Картер и Эммой Томпсон[136] , я играл персонажей, для которых чувство собственного достоинства и долг всегда стояли выше любви. Для мужчин той эпохи подобный выбор не был чем-то необычным. И в обоих картинах, на мой взгляд, режиссеру Джеймсу Айвори удалось добраться до самой сути специфического британского уклада. Оба фильма обнажают тихую трагедию, к которой может привести целая жизнь, положенная на алтарь самопожертвования.

В «Говардс-Энде» – семейной драме о классовых различиях и условностях эдвардианской Англии – я играл Генри Уилкокса, застегнутого на все пуговицы бизнесмена. Он мертвой хваткой держится за старые представления о благопристойности, даже когда это отдаляет его от семьи и не пускает любовь в его жизнь.

Один молодой парень, выполнявший на съемках роль мальчика на побегушках, как-то сказал мне:

– Вы вечно играете злодеев.

– С чего ты взял, что Генри Уилкокс – злодей? – ответил я. – Ты хоть что-нибудь знаешь об эдвардианской Англии? Где ты учился – в Гарварде? И тебе там не рассказывали про ужасы этого мира? И теперь ты называешь этого персонажа злодеем?

Для роли меня нарядили в твидовый костюм. Девушки из отдела грима и причесок подстригли меня, а потом одна из них сказала:

– Вам хотят приклеить усы.

– Нет! – сказал я. – Терпеть не могу эту дрянь.

Но она все равно их приклеила. Я глянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел совершенно другой человек – этакий вояка-делец. Голос сам собой переменился, стал голосом чопорного эдвардианца. Усы сделали персонажа.

В фильме «Остаток дня» (его действие разворачивается в Англии 1930-х годов) я сыграл старшего дворецкого мистера Стивенса – человека, который настолько слепо предан служению своему хозяину, что закрывает глаза на его связи с нацистами. Много лет спустя Стивенс пытается наладить отношения с бывшей экономкой, но годы, потраченные на безжалостное подавление собственных эмоций, не проходят даром.

Я прочел роман Кадзуо Исигуро «Остаток дня» еще до того, как узнал о планах экранизации. Как-то раз на приеме в Вашингтоне я оказался за одним столом с Айзеком Стерном, Грегори Пеком и легендарным режиссером Майком Николсом[137] – тем самым, который снял «Выпускника» и «Кто боится Вирджинии Вулф?»[138] . Николс обмолвился, что собирается выступить сопродюсером экранизации «Остатка дня».

– Тебе надо сыграть дворецкого, – сказал он.

– Мне? Да я просто прочитал книгу, – сказал я. – Мне виделся скорее типаж Джереми Айронса[139] , а не коренастый сын пекаря из Порт-Толбота.

– Ну, – сказал он, – по-моему, ты идеально подходишь.

Режиссером оказался Джеймс Айвори, и он захотел снова собрать вместе меня, Эмму Томпсон, с которой мы работали на «Говардс-Энде», и всю нашу прежнюю команду.

Роль и впрямь села на меня как влитая. Дворецкий Стивенс – человек, наглухо запертый внутри себя. Он просто не представляет, как можно существовать, не служа кому-то. Он рассуждает так: зачем рисковать и обрекать себя на боль, которую приносит жизнь? На боль любви? На боль душевной близости с другим человеком? У него вся жизнь разложена по полочкам. Стивенс находится в полной безопасности у себя дома, в своем крошечном королевстве. Это был вылитый я. (Разумеется, в каком-то смысле я остаюсь им до сих пор – точно так же, как остаюсь и Ганнибалом Лектером. Я вмещаю в себя всё. Как и каждый из нас. Актеру нужно лишь получить доступ к той части, которая скрыта внутри него.)

В самом финале фильма в дом залетает голубь, и новый наниматель Стивенса Джек Льюис ловит его и выпускает на волю. Стивенс провожает птицу взглядом. Многие гадали, что именно символизирует этот голубь. Для меня это – его душа. Мне нравится представлять, как в этот самый миг Стивенс отпускает себя на волю, а затем продолжает жить в полном покое лет до 90.

В самом начале съемок мы отработали сцену с Эммой Томпсон: она со мной заигрывает, а я твержу, что хочу, чтобы меня оставили наедине с книгой. Она спрашивает, что именно я читаю.

«А я буду шокирована?» – интересуется она. Забирает книгу у меня из рук, улыбается и подходит так близко, что я мог бы поцеловать ее, если бы захотел. Моя рука почти непроизвольно тянется к ее волосам – но так и не касается их. Просто замирает в воздухе – а я стою, вжавшись в стену и застыв на месте.

Мы сняли эту сцену минут за 30, двумя камерами. За окном лил дождь, и это помогло создать нужную атмосферу. Дождь, смерть, бренность, любовь – между ними определенно есть какая-то связь.

Иногда на съемочной площадке присутствует эксперт по теме фильма. На «Остатке дня» нашим консультантом был пожилой джентльмен, служивший дворецким и у принцессы Дианы, и у королевы Елизаветы. Он сказал мне: «Когда вы входите в комнату в качестве дворецкого, с вашим появлением она должна казаться еще более пустой».

Наш эксперт рассказывал: если королева говорила «Доброе утро, Джон. Как поживаете?», он отвечал лишь «Прекрасно, мэм». Затем они обсуждали распорядок дня, и он мог, пожалуй, высказать свое мнение о каком-нибудь блюде в меню, но на этом его вольности заканчивались. Эта работа требовала абсолютной дисциплины. Я умел молчать и привнес этот навык в свою роль.

Как-то раз, бродя по огромному английскому поместью, где мы снимали «Остаток дня», я заметил в роскошной библиотеке потайную дверь.

– Джеймс, можно я кое-что попробую? – спросил я. – Может, для меня будет логично воспользоваться этой дверью?

Кадр уже выставили, так что он ответил:

– Ну ладно, а сколько времени уйдет на перестановку?

Оказалось – еще час.

– Хорошо, хочешь войти в эту дверь после обеда?

– Да, – сказал я. – Давайте.

Так мы и сделали.

– Прекрасно. Снято, – сказал он.

Из уст Джеймса Айвори это высшая похвала. Он не из тех, кто сыплет комплиментами. Он – художник. Помню, как приехал к этому огромному дому и увидел, что вся прислуга в черно-белой униформе уже выстроилась в ряд на улице, ожидая прибытия аристократов. Это было ошеломляющее зрелище.«Похоже на живописное полотно», – подумал я.

В один из первых дней съемок у нас была сцена, где мой герой едет на запад – на встречу с героиней Эммы Томпсон.

– Водить умеешь? – спросил Джеймс.

– Да, умею.

– Ну и отлично, просто поезжай вон туда.

Один дубль.

– Так, хорошо, теперь сюда.

Я поехал.

– Отлично. Еще разок.

Готово.

В сцене в ресторане, которую мы снимали позже на старом викторианском морском курорте в Северном Девоне, мой персонаж пытается убедить героиню Эммы Томпсон вернуться в дом в качестве экономки. Когда прозвучало «Стоп!», Джеймс Айвори вдруг сказал:

– Погоди-ка, ты что, меня тут изображаешь? Голос у тебя прямо мой.

– Да нет, что ты! – ответил я.

Но когда я уходил с площадки, кто-то из съемочной группы шепнул мне:

– Но ведь изображаешь, да? Джеймса?

– Еще бы, – усмехнулся я.

Джеймс с педантичной точностью выстраивал всё в этих исторических интерьерах и перед каждым кадром непременно делал практически ювелирные поправки, словно наносил легкие мазки кистью:

– Так, цветы передвиньте сюда. Нет, чуть-чуть назад. Стул разверните вот так. Хорошо. Отлично…

Наблюдать за работой великого режиссера для меня до сих пор сродни потрясающему волшебному представлению. Я видел множество режиссерских манер и подходов, но больше всего меня тянет к тем, кто точно знает, чего хочет. Некоторые актеры ноют, когда им почти не оставляют свободы действий, но когда в седле гений, натянутые поводья – лучший друг актера.

Такой дотошный взгляд есть у Гая Ричи, у Стивена Спилберга, у Кристофера Нолана, у Майкла Бэя. Спилберг, кстати, пришел на церемонию, когда я получал американское гражданство в апреле 2000 года. Мне было 62. Он снимал на видеокамеру, как я приношу присягу, и женщина-соседка восхитилась, какая у него замечательная камера.

– Я еще подрабатываю съемкой обрядов бар-мицва, – сообщил он ей.

Стоит мне начать перечислять актеров, которыми я восхищаюсь, – и меня уже не остановить. Тэрон Эджертон был великолепен в роли Элтона Джона в «Рокетмене»[140] . Эд Нортон. Билли Бёрк. Оливия Колман…

И Джонатан Прайс, с которым мы вместе снимались в «Двух папах»[141] . Мы с Джонатаном оба валлийцы: он с севера, я с юга. Тут можно славно развлечься, доказывая, что истинные валлийцы – это южане, а северяне – это…

Впрочем, Джонатан пока своих доводов не привел.

Марк Гэтисс. Сальма Хайек. Майкл Гэмбон. Марк Уолберг. Эмма Томпсон. Джош Бролин. Шон Пенн. Вайнона Райдер. Роберт Дауни-младший. Джуди Денч – пожалуй, лучшая актриса на свете. Сильвестра Сталлоне я знаю не слишком близко, но время от времени мы пересекаемся. Меня всегда восхищала его железная целеустремленность – оставаться сильным, не сдавать позиций, не позволить отдать главную роль в написанном им же сценарии «Рокки»[142] кому-то другому.

Майкл Кейн – еще один ветеран, отдавший ремеслу всю свою жизнь и прошедший дистанцию до конца. Как и я, он понял, что кино позволяет жить полнее, чем театр; в его случае это означало коллекционирование живописи (он как-то обмолвился, что больше не может позволить себе играть в театре – у него появилась жгучая потребность купить Ван Гога). Я, разумеется, восхищаюсь и теми, кто по-прежнему служит театру, – как, например, великий Иэн Маккеллен. Я был счастлив сняться с ним в «Костюмере»[143] , фильме замечательного режиссера Ричарда Эйра. Мы с Иэном примерно одного возраста, и он просто неудержим. Не знаю, доведется ли нам еще когда-нибудь поработать вместе. Очень надеюсь, что да. Тот единственный совместный фильм стал одним из самых ярких моментов моей жизни.

После «Никсона» я взялся за еще одну нетипичную для себя роль – в картине «Прожить жизнь с Пикассо»[144] . На роль испанского мачо и бабника я подходил не слишком, но сам художник меня бесконечно завораживал, и я обожал слушать истории о нем. Вот одна из них: Ричард Бертон пригласил Пикассо на обед, и тот заявился с целой свитой. Бертон не говорил ни по-испански, ни по-французски и заметно нервничал при мысли, что придется оплачивать банкет на такую ораву. Зря волновался. Когда принесли счет, Пикассо набросал рисунок на салфетке и протянул ее официанту – одним росчерком карандаша с лихвой покрыв всю сумму. Вот это я понимаю – шик.

Однажды Пикассо привез свою молодую подругу Франсуазу Жило[145] , которая и сама по себе была блестящей писательницей и художницей, в трущобы Монмартра. Они пришли навестить старуху, умиравшую в своей сырой, промозглой каморке. Ее тело гнило заживо. Зубы давно выпали. Пикассо поцеловал ее и оставил немного денег.

Уходя, Жило спросила:

– Зачем вы познакомили меня с этой женщиной?

– В 1901 году мой друг, испанский поэт Карлес Касагемас[146] , покончил с собой из-за ее красоты, – ответил он.

Мама тогда разменяла девятый десяток и жила одна в Уэльсе. Как-то мне позвонили с предложением дать интервью для телепрограммы 60 Minutes, и продюсер поинтересовался, не соглашусь ли я провести съемку в Уэльсе. Они хотели поговорить и с мамой – включить ее в сюжет. Она согласилась; ей сделали макияж, уложили волосы. Ведущий держался так деликатно, что мама чувствовала себя совершенно свободно. Съемки проходили прямо у нашего старого дома на Верн-роуд.

И вот Сэм Аррут – тот самый солдат, которого мой отец когда-то подбросил до замка, – сидел у телевизора в своем доме в Майами и смотрел этот выпуск. Он узнал дом, узнал маму и вдруг сообразил, что мы – это часть той самой истории в Уэльсе, случившейся полвека назад. Он нашел меня через моего агента, а когда я вернулся в Калифорнию, они с женой прилетели ко мне в гости. Мы провели чудесный день, вспоминая отца и то далекое лето в Уэльсе.

После съемок фильма о Пикассо я оказался в числе претендентов на роль в одном проекте – что-то про дикую природу. На ту же роль рассматривали Роберта Де Ниро и Дастина Хоффмана, и нам всем заботливо дали это понять. Я рассчитывал получить ответ к определенному дню. Следующим утром сам позвонил агенту.

– Есть новости? Срок был вчера.

– Все еще ждут, пока Бобби или кто-то там еще соизволит определиться, – сказал он.

– Ну вот что, – сказал я. – Позвони им и передай: спасибо огромное, но довольствоваться объедками с чужого стола я не намерен. Я уезжаю в Аризону к друзьям.

Я сел в машину и поехал в Финикс. Добрался часам к семи вечера. И меня накрыло невероятное чувство покоя. Мне больше не нужно было думать об этих людях. Не нужно было гадать: нравлюсь ли я им? Дадут ли мне роль?

Я лежал в ванне – собирался на ужин с друзьями, – когда в дверь номера постучали. Приятель крикнул:

– Тони, возьми трубку! Тебя агент разыскивает.

Агент был на седьмом небе от счастья.

– Привет, Тони, роль твоя. И денег дают больше. Слушай, тебе бы почаще отказываться.

Продюсеры передали, что хотят сменить название фильма – рабочее, мол, звучит скучновато. А вскоре мне приснился сон: утес, причудливые скальные выступы. Проснувшись, я позвонил агенту:

– Если им нужно название – пусть будет «На грани»[147] .

Вскоре он перезвонил. Продюсеры сказали: «Надо же, мы как раз сегодня утром пришли к тому же».

Не успел я оглянуться, как мы с Алеком Болдуином[148] уже готовились к съемкам в Канаде. Позади были «Никсон» и «Прожить жизнь с Пикассо». Я пахал без передышки.

Однажды утром я проснулся и просто рухнул на пол. Решил – инфаркт: боль была поистине адская. Упал на одно колено. Меня отвезли в больницу в Лос-Анджелесе, диагностировали грыжу межпозвоночного диска. Врач сказал: «Оперировать не буду. Отдыхайте – само пройдет». Я, разумеется, не послушал. Сел в машину и погнал в Канаду – снимать «На грани».

В рамках подготовки к роли мне пришлось брать уроки плавания – и диск снова дал о себе знать. К началу съемок боль стала невыносимой. Алек Болдуин, глядя на мои мучения, остановил работу.

– Так дело не пойдет, – сказал он. – Оно того не стоит.

Потом пошел к продюсерам:

– Послушайте, мы тут снимаем двухчасовое попкорновое кино. А человек загибается. Либо вы отправляете его в больницу, либо я ухожу.

Меня отвезли в канадскую клинику и прооперировали. Когда я очнулся после наркоза, боли не было.

– Можно мне обратно на площадку? – спросил я.

Меня продержали в палате два дня, но потом мы вернулись к работе, и я чувствовал себя превосходно.

Дикая природа Альберты не знала пощады – мы промерзали до костей. Съемки были тяжелые, но мне ужасно понравилось. Отлично работалось с Алеком и с медведем Бартом – тем самым, который снимался в «Легендах осени», «Медведе» и «Белом Клыке». Этот медведь и впрямь умел играть.

Работа шла непрерывным потоком. После съемок «Маски Зорро» со Стивеном Спилбергом в Мексике я перелетел в Нью-Йорк – на очереди был фильм «Знакомьтесь, Джо Блэк»[149] . Снимать на улицах Нью-Йорка – одно удовольствие, я был просто счастлив. Та сентиментальность, которой наделен мой герой Уильям Пэрриш, мне самому совершенно не свойственна, и тем не менее играть его оказалось на удивление легко. Сильный, упрямый, очень богатый и очень влиятельный делец, который один растит двух дочерей.

Одна из них заводит с ним разговор о грядущем замужестве – она собирается выйти за человека, которого не любит. И он говорит ей: «Любовь – это страсть, одержимость, неспособность жить без этого человека. Влюбись по уши – вот мой совет. Найди того, кого будешь любить до безумия и кто ответит тебе тем же. Как его найти? Отключи разум и прислушайся к сердцу. А в тебе я пока не слышу никакого голоса сердца. Потому как правда, детка, в том, что без этого жизнь вообще не имеет смысла. Пройти весь этот путь и ни разу не влюбиться по-настоящему – значит не прожить эту жизнь вовсе. Но ты должна хотя бы попытаться – ибо если не попробуешь, считай, что ты и не жила».

В моей собственной жизни любовь приносила чудовищную боль.

Мы с Дженни прожили вместе 25 лет, прежде чем решили разойтись. Она была рядом в самые черные, беспросветные дни моего пьянства. Осталась со мной, когда я завязал. И все равно брак не выдержал.

В АА предупреждают: когда бросаешь пить, партнер нередко начинает тебя за это же и винить – даже если одновременно испытывает благодарность. Думаю, так было и с Дженни. Однажды мы крупно поссорились – я привел домой новых друзей после собрания.

«Я терпеть не могу этих людей!» – помню, как она выпалила это, едва за ними закрылась дверь.

«Ну отлично, тогда я снова начну пить. Ты этого хочешь?» – ответил я. Это было не очень-то ласково.

Конечно, ее это бесило. Ей и так досталось больше всех, пока я пил. А теперь, с головой погрузившись в трезвость, я вдруг повадился общаться с этими «святошами», как она их называла. Для меня их общество было спасательным кругом и неиссякаемым источником открытий, но для человека со стороны – смертной тоской. Я видел, как у нее стекленеют глаза, когда я начинал рассказывать о том, что узнавал о влиянии алкоголя на свою жизнь.

Мы купили дом в Лондоне – ей Лондон нравился куда больше, чем Лос-Анджелес. Она обставила его с безупречным вкусом. А я сидел, пялился на эти шторы и думал:я тут сдохну. Меня душила эта квазироскошь. Я думал только об одном:надо бежать.

Не могу объяснить, чтó именно сжимало кольцо вокруг меня. Может быть, страх смерти. Для нее все это было невыносимо. Она была замужем за человеком, на которого совершенно нельзя положиться. Она закрывала глаза на все мои выходки. О моих изменах она узнала лишь много лет спустя. Был ли у нее кто-то на стороне – я не знаю. Хочется верить, что был. Я бы ни за что не стал ее осуждать. Мне было бы отрадно знать, что в те годы ей доставалось хоть немного счастья – вопреки мне. Это очень грустная история, потому что Дженни заслуживала лучшего. Правда заслуживала. Она изменила мою жизнь, а я все испоганил. И вина за это целиком на мне.

И я снова сбежал – на этот раз от Дженни, из уютного лондонского дома на Александер-Плейс в Кенсингтоне. Снялся в фильме в Риме, а затем уехал один в Америку. Оглядываясь назад, я жалею об этом. Мне грустно. Я мог бы повести себя достойнее, но не сумел.

К моменту развода я был полной развалиной. Я бежал от изматывающих съемок, от разрушенных отношений с женщинами, от собственного неумения доверять, от невротической потребности в одиночестве. Трезвость спасла мне жизнь – и все-таки внутри меня словно что-то умирало. Как же так? Я добился всего, чего хотел. Покончил с алкоголем. Чего же я до сих пор так и не понял?

Глава 22 Голливудская улыбка

В 2000 году меня избрали почетным мэром Пасифик-Палисейдс. Во время праздничного парада я ехал на заднем сиденье кабриолета и махал толпе. На моем лице сияла улыбка, но в голове крутилась одна мысль:какого черта я здесь делаю ?

В толпе в тот день мне помахала Стелла Арройаве – владелица антикварного салона Om Asian Fine Art and Antiques. Тогда она была для меня просто красивым лицом вдалеке. Потом Стелла призналась, что в тот момент повернулась к сотруднице и сказала: «Я только что видела своего будущего мужа».

Год спустя я зашел к ней в магазин. Я забредал туда и раньше, но с ней самой мы не пересекались. Салон был набит пестрой коллекцией антиквариата, статуэтками буддийских божеств и всевозможной мебелью.

Стелла поприветствовала меня из-за своего стола; это был очень радушный прием – она буквально расплылась в улыбке. Я присмотрел индийский сундук для приданого XVIII века и еще пару великолепных вещей. Залюбовался искусно вырезанным китайским свадебным креслом, и Стелла настояла, чтобы я принял его в подарок.

Я предложил заплатить и спросил, можно ли доставить все в тот же день.

– Сделаю все возможное, – ответила она.

В тот же вечер она приехала ко мне домой. Мы расставляли вещи и незаметно разговорились. Я поймал себя на мысли, что она меня чертовски привлекает, но при этом понимал: в моем нынешнем состоянии я ни для кого не пара. Я спросил, замужем ли она.

– Нет, – сказала она.

Она вспоминает, что, услышав это, я практически выставил ее за дверь. Я не хотел ни с кем связываться. Никому не доверял.

И все же она не шла у меня из головы. Она была не только красивой, но и загадочной. В ней странным образом сочетались независимость и теплая, почти материнская забота. Было ясно, что она привыкла жить полной, самостоятельной жизнью. И мне захотелось узнать о ней всё. На следующий день я позвонил ей и пригласил на ланч. И на следующий день тоже позвонил. И на следующий. Судя по всему, ей нравилась моя компания, но она явно не спешила переводить наши отношения в серьезное русло.

Я узнал, что детство у нее было непростое, но она выстроила себе прекрасную жизнь – сама, без опоры на мужчину. Она объездила полмира – от пляжных вечеринок на островах до изучения европейских столиц. Кем она только не работала, чем только не увлекалась – но главным для нее были актерство и торговля предметами искусства и антиквариатом. А еще я увидел в ней столько сострадания и доброты, сколько не встречал прежде ни в ком. Она трепетно заботилась о своей большой семье – была любящей сестрой, дочерью, тетей, кузиной.

Через несколько свиданий она рассказала о своем первом впечатлении в тот день на параде. Она сказала, что я, конечно, махал всем с улыбкой, но выглядел очень одиноким человеком.

– Ты казался таким потерянным, – сказала она на одной из наших первых встреч. – Я все никак не могла забыть твои печальные глаза.

Я ответил, что развожусь и все такое, и да, я действительно несчастлив и, пожалуй, одинок. Но при этом я упрямо твердил, что никого не ищу и никто мне не нужен.

Внешне все выглядело нормально. Но Стелла видела меня насквозь. Она не приняла моих отговорок и принялась методично разбирать меня по частям. Взялась за меня всерьез.

– Что с тобой происходит? – спросила она – не для красного словца, а по-настоящему. – Что тебя гложет, если копнуть глубже?

– Ничего, – сказал я. – Не хочу об этом говорить.

Она сказала, что своей замкнутостью я делаю хуже только себе. И посоветовала сходить к психотерапевту. Я никогда не пытался «обратиться за помощью» – так это принято называть в Лос-Анджелесе.

Моя реакция:О нет! Только не душевные копания. Увольте. Соберись, тряпка. Повзрослей. «Хотите поговорить об этом»? Черта с два. О чем тут говорить? О мыльных пузырях психоанализа, лопающихся в воздухе? Меня вполне устраивает то, какой я есть. Жалею ли я о чем-то? Да, кое о чем. Но не так, чтобы кишки сводило. Я просто принимаю собственный изъян, неврологический сбой у себя в голове. Ну и что с того? У меня нет никакого желания в этом вариться. Со своими проблемами я разберусь сам. Я сильный. Я прошел долгий путь. Мне всё по плечу.

Вот такой была моя защитная реакция – броня толщиной с носорожью шкуру – на любую попытку помочь или дать совет.

И все же чем чаще я прислушивался к Стелле, тем счастливее становился. Со временем она разговорила меня, вытащила из меня историю моей жизни и сказала: «Я буду любить тебя, даже если ты этого не хочешь».

Она вскрыла меня как консервную банку, помогла выкорчевать застарелые страхи и сожаления – и это подарило мне свободу. «Что бы ни таило в себе прошлое, – говорила она, – ты можешь это признать и двигаться дальше».

Illegitimi non carborundum.

Мне предложили озвучить рекламный ролик для немецких иллюзионистов Зигфрида и Роя. В то время я не очень хорошо знал Лас-Вегас. Я был там лишь однажды, в конце 1970-х, ходил на концерт Фрэнка Синатры в Caesars Palace (это было потрясающе), вот и всё. Но когда Рик Никита, мой тогдашний агент и близкий друг, позвонил и спросил, не хочу ли я взяться за эту озвучку, я ответил, что готов их выслушать.

Зигфрид и Рой ставили в отеле Bellagio грандиозное шоу-феерию с магией и большими кошками – белыми львами и белыми тиграми, самыми настоящими хищниками. Эти двое сумасшедших сами придумали свое шоу. Они начинали на скромных площадках, преодолевая обычные трудности – безденежье и борьбу за выживание – в попытках прорваться в топовые отели. На небольших сценах им улыбнулась удача, но именно безумный пиар-гений по имени Берни Юман сделал им имя и вывел в высшую лигу.

Рик Никита меня сразу предупредил: «С их стороны сделку курирует бизнес-менеджер, и он хочет встретиться с тобой, чтобы обсудить денежный вопрос. Я знаю, что ты любишь идти людям навстречу, но твой агент – я. Не подписывай никаких документов».

Этот персонаж, мистер Юман, заявился ко мне в Охай. Уж не из мафии ли он? Понятия не имел. Помню только, что в то утро, ожидая его визита, я раз за разом прокручивал в голове слова Рика.Ничего не подписывай. Ничего не подписывай. Ничего не подписывай.

В дверь постучали. На пороге стояли трое – они как будто сошли с экрана гангстерского фильма. Тот, что посередине, был весь в черном. Стоило мне открыть дверь, он рухнул на колени.

– Пожалуйста, мистер Перкинс! У нас совсем нет денег, но не могли бы вы озвучить ролик для моего шоу?

Двое других явно смутились.

– Берни, встань, – сказал один. – Встань с пола.

Так вот кто был этот ползающий на коленях человек – Берни Юман.

Он поднялся и начал извиняться:

– Простите, мистер Перкинс…

Другой парень пробормотал:

– Хопкинс, Берни. Он Энтони Хопкинс. Не Перкинс.

Не успел я закрыть дверь, как эта троица уже по-хозяйски расположилась у меня на кухне. Через два часа они ушли. Я позвонил Рику.

– Я ничего не подписывал, – доложил я. – Но, кажется, мистер Юман свистнул мой бумажник.

Такой была моя первая встреча с Бернардом Юманом.

Вторая состоялась три дня спустя, когда он снова нарисовался у меня на пороге. С ним были еще три человека. Одним из них оказался Мухаммед Али. Юман долгие годы работал роуд-менеджером[150] у легендарного боксера. Двое других – Брайан и Майра Гринспун из Вегаса. Отец Брайана, покойный ныне Хэнк Гринспун, был владельцем газетыLas Vegas Sun, и этот ушлый Юман уговорил Хэнка разместить рекламу шоу Зигфрида и Роя прямо на первой полосе. Такого в истории еще не бывало. Это серьезная газета, а не рекламный буклет. Но напор Юмана был таков, что Хэнк Гринспун сдался.

С таким пиаром (и, полагаю, благодаря моему голосу) Зигфрид и Рой сорвали куш. Билеты в Bellagio разлетались вмиг.

Берни из кожи вон лез, чтобы помочь моей матери, когда я перевез ее в Лос-Анджелес из Уэльса. Ее верные друзья Ив и Джин Уильямс делали все возможное, но у них были свои семьи. Мама полюбила Калифорнию – казалось, она там оживала, просыпалась заново. А еще она полюбила Берни, его жену и всю семью Гринспунов.

Как-то на выходных мы повезли маму в Лас-Вегас на Зигфрида и Роя – она была от них без ума. В отеле я пожелал маме спокойной ночи и открыл дверь номера, где мы жили со Стеллой. Увидел ее – и почувствовал, как лицо само расплывается в улыбке. Я был так счастлив ее видеть. Она подняла глаза и улыбнулась мне в ответ. Я всегда обожал эту улыбку. Я называю ее голливудской.

– Что? – спросила она, озадаченная выражением моего лица.

– А давай поженимся, – сказал я.

– Поженимся? – переспросила она. – Это с чего вдруг?

Я знал, что Стелла никогда не хотела замуж. Она дорожила своей свободой. Но со мной, убеждал я, у нее будет и компания, и свобода – потому что я и сам дорожу своим одиночеством. Нам хорошо вдвоем. Нам нравятся одни и те же вещи. Мы умеем вместе дурачиться. Рядом друг с другом мы становимся лучше. Нам определенно стоит пожениться.

– Ну хорошо, – сказала она.

– Хорошо? – переспросил я.

– Да.

Свадьба прошла чудесно – скромная церемония в доме в Малибу, где нас обвенчали пастор и буддийский монах. Матери никогда не нравились женщины, которых я выбирал. Но Стелла сразу пришлась ей по душе. Очень скоро они стали лучшими подругами.

На вечеринке я с наслаждением наблюдал, как мать болтает с Микки Руни[151] , а родственники Стеллы общаются с моими агентами. Каким же было подарком разделить этот день со столькими старыми и новыми друзьями.

Вскоре после свадьбы мать умерла. Ей было 89. Стелла оставалась с ней до последней минуты. А мне мать в тот день почему-то велела уйти из дома. Думаю, не хотела, чтобы я видел, как она умирает. И я ушел. Часа через два, когда я обедал в ресторане, зазвонил телефон. Стелла сообщила, что мамы не стало.

– А, – сказал я. – Ладно.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила Стелла.

Она плакала. Мне показалось, что моя невозмутимость ее не просто ошеломила – она ее разозлила.

– Ну а что тут скажешь? – ответил я.

Стелла положила трубку и пошла заниматься организацией похорон, наверняка сокрушенно качая головой.

Но именно такая реакция по-прежнему была мне свойственна в моменты, когда, казалось бы, полагалось испытывать сильные чувства. Старый фокус, усвоенный еще в детстве: ничего не показывай. Особенно горе.

На похоронах добрый пастор бубнил и бубнил без конца. Я хотел, чтобы это прекратилось. Сидя на церковной скамье, я чувствовал, что задыхаюсь.

И все же в последующие дни я смог оглянуться назад и осознать, как мне повезло, что мы провели вместе столько времени и что свои последние годы она доживала со мной в одном городе.

А еще я был рад, что она успела увидеть, как я добился успеха. В год ее смерти я получил звезду на голливудской Аллее славы – на той самой улице, по которой гулял в свой самый первый день в Лос-Анджелесе много лет назад. Тротуар из терраццо живо напомнил мне такие же полы из терраццо во времена моей юности – пол на кухне, которым так гордилась мама, и пол в Ассоциации молодых христиан, где я произнес свои первые слова на сцене.

На первом своем выходе я поклялся доказать разочарованным родителям, что они ошибаются.

А на втором благодаря маленькой пасхальной пьесе понял, как именно это сделать.

Терраццо. Терраццо. Терраццо.

В середине 2000-х мы со Стеллой решили развлечься и сделать совместный проект. Я написал экспериментальный сценарий под названием «Вихрь». Сюжет строился как поток сознания. Сцены никак не связаны друг с другом; всё кажется хаотичным, обрывочным, без единой линии повествования. Плюс фильм внутри фильма. Мой персонаж, сценарист Феликс Бонхоффер, наблюдает за концом собственного существования, не в силах отличить фантазию от реальности. В его сознании вспыхивают и перемешиваются его собственные воспоминания и кадры исторических событий. На протяжении всего фильма его затягивает в водоворот хаоса.

После долгих лет послушного следования сюжетным канонам мне захотелось поиграть и нарушить правила. Я не пытался сделать какое-то громкое заявление. Просто хотел подшутить надо всем подряд, выразить свой взгляд на мир – эдакая трагикомедия абсурда, не значащая ровным счетом ничего. Я с удовольствием играл с иллюзорной природой времени, памяти и сновидений.

Пока я работал над фильмом, мне давали массу советов, которые я благополучно игнорировал. Суть заключалась не в том, чтобы снять обычное кино, рассчитанное на обычный успех. Я хотел, чтобы фильм состоялся по своим собственным правилам. И, мне кажется, так и вышло. Да, он не собрал кассу, и рецензии были так себе, но мне понравился сам процесс, и я не отрекаюсь от этой картины – делать ее было весело. Вообще, когда я смотрю кино, то всегда думаю о том, что происходит за кадром. Когда в финале «Искателей» Джон Уэйн уходит в бескрайнюю прерию, я знаю: прямо за рамкой кадра навалены горы оборудования, кабели, софиты, стоят грузовики и палатки с едой; там замерла невидимая съемочная группа, а великий сварливый Джон Форд ждет нужной секунды, чтобы рявкнуть: «Снято!»

Для меня это великолепная метафора жизни. Рано или поздно прозвучит последнее слово. И эпитафией станет: «Всё! Снято, всем спасибо!» И каждый побредет своей дорогой в свой маленький ящик на холме. В «Вихре» кино стало для меня метафорой самой жизни. Быть может, все это лишь сон? Кто знает.

Увы, хорошего режиссера из меня, похоже, не вышло. Многие актеры становятся отличными режиссерами, но я не из их числа. Мне не хватает объективности. Попробовав себя в этом деле, я стал еще больше восхищаться хорошими режиссерами. Когда я смотрю фильмы Хичкока, меня охватывает трепет.

В «Психо», когда Энтони Перкинс в роли Нормана Бейтса спускается из дома в офис, сцена снята одним кадром. Он хочет пригласить Джанет Ли перекусить. В нем чувствуется какая-то скованность, и ты мгновенно понимаешь: у парня проблемы с женщинами – это первая подсказка. То, как Хичкок снимает дом, безошибочно дает понять – это логово монстра. А в сцене, где детектив заходит в контору проверить гостевую книгу, Тони Перкинс нависает над ним, словно огромная хищная птица, и ты думаешь:«Сейчас этого парня убьют» . Гениально выстроенный кадр.

В хичкоковской «Тени сомнения» 1943 года герой Джозефа Коттена приезжает в дом к сестре. Его племянница, которую играет Тереза Райт, в полном восторге – приехал дядюшка Чарли! Она им очарована. Но за ужином, когда суетливая сестра трещит без умолку, свет падает на лицо Коттена так, что становится ясно: перед нами не веселый дядюшка, а убийца.

Позже он произносит беспощадный монолог, обращенный к племяннице: «Ты проживаешь свой обычный день, а ночью спишь и видишь обыкновенные мирные глупые простые сны. А я принес тебе кошмары. Так ведь? Или это была глупая маленькая ложь? Ты живешь словно во сне. Ты слепая. Откуда тебе знать, каков мир? Ты знаешь, что мир – грязный хлев? Ты знаешь, что за фасадами домов скрываются свиньи? Мир – это ад. Не все ли равно, что в нем происходит?»

В актерской среде ходило множество баек о феноменальной дотошности Хичкока. Хьюм Кронин рассказывал, что на съемках этого фильма попросил разрешения сдвинуться буквально на волосок, на что Хичкок ответил: «Нет, вы выйдете из света. Стойте точно там, где стоите». Джеймс Стюарт вспоминал, что во время работы над «Окном во двор» он вообще не уходил с площадки – не отрываясь смотрел, как Хичкок выставляет свет. И, само собой, Хичкок бывал безжалостен к тем, кто ему перечил. На съемках «Спасательной шлюпки» Мэри Андерсон пожаловалась, что он снимает ее не с лучшей стороны. Хичкок ответил: «Мисс, на своей лучшей стороне вы сидите». А когда один актер спросил: «Мистер Хичкок, какова моя задача в этой сцене?» – тот отрезал: «Получить работу».

Перед началом съемок фильма «Самый быстрый "Индиан"» – байопика по сценарию и в постановке Роджера Дональдсона о том, как мотогонщик Берт Монро пытался побить мировой рекорд скорости, – Стелла сказала Брюсу Уиллису: «Присмотри за моим мужем, ладно? Он же ненормальный». Она боялась, что я полезу сам выполнять все трюки. И была абсолютно права.

Я нашел Монро крайне занятным персонажем. Его считали чудаком – каким он, в общем-то, и был, – настоящим волком-одиночкой. Он приехал из Инверкаргилла, что в Новой Зеландии. Страстью всей его жизни был тот самый маленький мотоцикл, который он собрал своими руками и назвал «Индиан». Люди крутили пальцем у виска, узнав, что он собирается на соляное озеро Бонневилль с намерением побить мировой рекорд скорости. Да, он был со странностями, но отнюдь не дураком. Моя задача состояла в том, чтобы стать им, хотя внешне мы были не слишком похожи.

Когда я познакомился с его племянницей, она рассказала: «Дядя Берт учил меня всегда говорить "да", и если ты во что-то поверила, то это уже полпути к цели».

С такой философией, конечно, недолго и до беды, но Монро был человеком добродушным. Похоже, ему нравились все подряд, а уж детей он просто обожал. Мировой мужик, с отличным чувством юмора.

– Мой папа думает, что у тебя ничего не получится, ты проиграешь, – говорит Берту мальчик в фильме.

Берт клянется доказать, что отец мальчика неправ.

– Я тебе верю, – говорит мальчик.

– Спасибо, дружище, – отвечает Берт.

Я восхищался духом Монро. Когда в Бонневилле он выкатил свой самодельный драндулет и заявил, что побьет на нем мировой рекорд, все были в шоке.

В нашем фильме есть момент, когда один парень вытаскивает из мотоцикла какую-то затычку и спрашивает: «Это что такое?»

– Пробка от бутылки бренди, – отвечает Монро.

Люди считали его психом, но он сделал это – разогнался до 200 миль в час и побил мировой рекорд скорости на суше.

Как-то раз на площадке ко мне подошел Роджер Дональдсон и заговорщицки спросил: «Стелла уже здесь?»

– Еще нет, – сказал я.

– В таком случае, – сказал он, – ты не против лечь на дорогу, чтобы мы протащили тебя по песку, зацепив за бампер вот этого грузовика?

– Легко, – ответил я.

И меня протащили по соляным равнинам на скорости 40 миль в час. Я посмеивался про себя, думая о том, что Стелла, увидевшая, как я сам выполняю трюки, пугала меня куда больше, чем содранная кожа.

Спустя несколько лет меня пригласили во вселенную Marvel: мне досталась роль Одина, отца Тора – бога мудрости, поэзии, войны, смерти, прорицания и магии. Вместе со своим сыном Тором, которого сыграл Крис Хемсворт, он защищает божественное царство от угроз планетарного, космического и – иногда – семейного масштаба. Крис вкалывал в спортзале по четыре-пять часов в день, чтобы вылепить такое тело. Он отличный парень, прекрасный актер, без всяких выкрутасов. Никаких голливудских понтов. Настоящий австралиец – просто берет и делает свое дело.

Кеннет Брана[152] как режиссер невероятно точен. Я видел его работы в театре и кино, а познакомились мы за много лет до этого, когда я снимался с его тогдашней женой Эммой Томпсон[153] . Его часто сравнивали с Лоренсом Оливье – он даже сыграл его в фильме «7 дней и ночей с Мэрилин». И режиссура его действительно напоминала Оливье: профессиональная, гибкая, умная.

В каком-то смысле фильмы с масштабными спецэффектами – это немного NAR, если использовать терминологию Грегори Пека. Эту байку мне рассказал человек, который в 1951 году работал в Лондоне на студии, перестроенной под настоящий корабль для съемок фильма «Капитан Горацио Хорнблауэр». Наткнувшись на сценарий Грегори Пека, он заметил, что на некоторых страницах стоит пометка NAR. Вернул сценарий Пеку, тот поблагодарил.

– Мистер Пек, можно спросить, что значит NAR?

Пек ответил:

– Актерской игры не требуется[154] .

Джон Уэйн говорил, что в вестернах ему особо играть не приходилось – за него играла пустыня. Недавно я сыграл римского императора Веспасиана. Мы снимали в Марокко, на гигантской пустой арене, выстроенной для гонок на колесницах. Лошадей собирались дорисовать на этапе постпродакшен. Включаешь классического «Бен-Гура»[155] – и там арена кишит массовкой, животными, там бьет ключом реальная жизнь. Ничего не имею против комбинированных съемок, но, по-моему, разница налицо. Заменяя реальность компьютерной графикой, ты выхолащиваешь что-то живое. Я бы не сказал, что это убивает актерскую игру, но сам все же предпочитаю натурные съемки – в реальном месте, с живыми людьми.

Эти совершенно разные роли, сыгранные по всему миру в самых разных форматах, в конечном итоге вернули меня к Шекспиру и к роли, которую я считаю величайшей из когда-либо написанных для актера: к королю Лиру.

Глава 23 Из ничего не выйдет ничего

Впервые я сыграл Лира в 1986 году на сцене Национального театра. Это была любопытная постановка режиссера Дэвида Хэйра[156] . Но я абсолютно неверно истолковал, как нужно играть этого короля. Мне было 48 – слишком молод, и я чувствовал, что бью мимо цели. Спустя 30 лет я решил дать этой роли еще один шанс.

В 2017 году меня утвердили на роль короля Лира в фильме сэра Ричарда Эйра[157] . К тому времени я дозрел и куда яснее понимал, каким именно хочу его показать. Я чувствовал абсолютную уверенность в том, что 79 лет жизни снабдили меня достаточным эмоциональным багажом житейских страданий и немощи – особенно старческой, – чтобы сыграть как надо. К тому моменту я, пожалуй, уже слишком хорошо усвоил, сколько боли может причинить окружающим фанатичная воля. Как и мужчины в моей семье, Лир носит внутри себя наглухо запертую ярость и одиночество длиною в целую жизнь. Жизненная философия моего деда, отца, да и моя собственная чаще всего сводилась к одному: «Ах вот как? Ну и катитесь вы все!»

Я также видел в Лире человека, которому женщины нанесли глубочайшие раны. Предыстория, которую я выстроил для роли, была такова: мать Корделии умерла при родах и Лир спрятал свое горе от этой утраты глубоко внутри. Младшую дочь он решил воспитать как мальчишку, настоящую пацанку.

Старый, покрытый шрамами воин, вспыльчивый тиран – Лир не выносил ни душевного тепла, ни привязанностей. Для меня это, как говорится, не было игрой на сопротивление. Жесткость отца и деда намертво въелась в меня самого. Единственным проблеском мягкости в Лире была его нежность к Корделии. Двух своих старших дочерей он раскусил давно и видел этих коварных женщин насквозь. Видел, что ими движут лишь жадность и жажда власти. Они презирали его, потому что никогда не простили бы ему того, кем он был: холодным, несгибаемым старым солдатом. Он же верил, что воспитал свою младшую дочь сильной – под стать настоящему воину.

На торжественной церемонии раздела королевства между тремя дочерьми он прекрасно понимает, что велеречивые славословия двух старших – показуха, расчет, попытка выманить у него куски побольше. Он знает истинную цену Регане и Гонерилье; знает, что свои лживые клятвы в любви и преданности они отрепетировали заранее.

Раздав им доли королевства, он их отпускает. Сделка совершена по-деловому, сухо. Затем он оборачивается к младшей дочери – в предвкушении искреннего признания в любви и преданности. Это должно принести ему чувство покоя, завершенности и, быть может, проблеск той самой любви, о которой он почти ничего не знает.

Но Корделия говорит правду. Она не может отдать отцу всю свою любовь без остатка. Теперь ее любовь и преданность принадлежат мужу. Поначалу Лир думает, что она шутит. «Из ничего не выйдет ничего, – говорит он. – Подумай и скажи»[158] . Когда она отказывается покориться, его охватывает ярость, и он изгоняет ее – чтобы скрыть потрясение и унижение.

Иногда первый акт «Лира» играют в романтическом ключе – почти так, словно он тайно влюблен в собственную дочь. Но сентиментальность Лиру не к лицу. Ему к лицу пустота, окаменелость. Он отвергает любовь, даже если ее отсутствие убивает его изнутри. В начале пьесы сердце Лира наглухо заперто. Он из той породы людей, которые десятилетиями вкалывали на сталелитейных заводах Уэльса, покоряли Дикий Запад, ставили на колени целые народы.

Вся оставшаяся пьеса – это урок: Лир осознаёт, какую цену ему пришлось заплатить за собственную жестокость. Когда его изгоняют и он бредет по пустоши – король в лохмотьях и обносках, – Шут дает ему подкову вместо короны. Этот образ всегда пробирал меня до костей. Отец как-то рассказал мне о любимой старой лошади, которую чистил каждый день. Когда лошадь пала, отец – ему было тогда 19 – не выдержал и разрыдался. Дед поднял его на смех и велел быть мужчиной. Отец хранил одну из ее подков в ящике кухонного стола – талисман стойкости.

За три недели до начала репетиций «Лира» я снимался в сериале HBO «Мир Дикого Запада»[159] . И вот странное дело: в последний съемочный день я наткнулся на старую подкову – она лежала на столе в отделе реквизита. Я спросил ассистента главы отдела, нельзя ли ее выкупить – для «Лира». Он сказал: «Да забирай!» Именно эту подкову я и носил в фильме как корону Шута.

В финале, когда Лир выносит на руках мертвую Корделию – «Она мертвей земли», – я думал об отце, о том, как он каменел перед лицом смерти. «Да уж, все мы смертны», – любил повторять он. Как и Лир, он терпеть не мог показывать свою мягкость или уязвимость. Лир твердит, что не станет плакать: «…но сердце прежде / На тысячу обломков разобьется, / Чем я заплачу». Даже когда его дочь Корделия умирает. Но все-таки срывается. Как срывался и мой отец. Даже мой дед Йейтс заплакал, когда умерла его любимая дочь Дженни, – а потом снова возвел вокруг себя стену и больше не проронил ни слезинки ни по ней, ни по кому бы то ни было.

Лир, оставшись наедине со своим мудрым Шутом, избитый и сломленный, наконец понимает, что обидел единственного человека, который любил его по-настоящему. В этой постановке одна реплика ударила меня, пожалуй, больнее, чем всё, что я когда-либо произносил со сцены: «Я был несправедлив к ней».

Произнося эти слова, я всей кожей по-настоящему почувствовал – впервые в жизни, может быть, – какую боль причинил собственной дочери Эбигейл.

Я поступил с ней дурно.

Я вспомнил, как еще крохой она вспыхивала от радости, стоило мне войти в комнату. Вспомнил, как прощался с ней в ту ночь, когда ушел из дома. Вспомнил, как потом пытался ее вернуть – и потерпел поражение. Вспомнил, как в итоге просто опустил руки. И там – играя Лира, но и оставаясь собой, – я заплакал.

Я не раз задумывался: может, что-то во мне надломилось еще в родительском доме? То, из-за чего я оказался неспособен быть хорошим отцом. Мысленно я возвращался к тому дню 60 с лишним лет назад. Мы с матерью и отцом стоим в душной тесной кухоньке за пекарней, оба молчат, оба раздавлены… и вот в тот самый миг я понимаю, что докажу им всем – матери, отцу, каждому, до кого долетит мой голос, – что внутри меня живет сила, которая перевернет все.

Именно тогда я решил: хватит колебаться, хватит юлить, хватит прятаться по углам. Я добьюсь своего. Я положу конец этому танцу смерти – постоянно всем поддакивать и подыгрывать. С меня хватит. Но вместе с этой одержимостью пришла неумолимость, которая позволила мне достичь невероятных высот – и которую близким людям порой было невозможно терпеть.

Осознав, что я оказался негодным отцом для Эбигейл, я поклялся больше не заводить детей – и слово свое сдержал. Я знал, что слишком эгоистичен. Я не мог сотворить с другим ребенком то, что сотворил с ней. Но на старости лет, когда я наконец научился терпению и доброте, мне все-таки удалось стать в какой-то степени отцовской фигурой. Как-то само собой вышло, что вокруг меня собрались люди, бывшие в том или ином смысле аутсайдерами. Когда видишь человека, изъеденного одиночеством, можно сказать: «Я знаю, каково тебе». Ты не можешь сделать ему спасительный укол и все вылечить. Но можно просто быть рядом.

Как-то вечером мы со Стеллой смотрели сериал «Доктор Мартин»[160] – медицинскую комедийную драму, действие которой разворачивается в приморском городке в Корнуолле. Стелла вдруг повернулась ко мне, ткнула пальцем в экранного доктора – сухаря, признающего только голые факты (в блестящем исполнении Мартина Клунза), – и выдала: «Да это же ты!»

Доктор Мартин совершенно не умеет находить общий язык с людьми и не способен подсластить пилюлю собственной прямоты. В одной из сцен его девушка разбирает коробку с семейными фотографиями, и он спрашивает: «Зачем люди хранят фотографии?»

Она отвечает: «Так уж устроены люди, Мартин».

Как часто мне самому приходилось слышать нечто подобное!

Зрители нередко предполагают, что у доктора Мартина расстройство аутистического спектра. Стелла убеждена, что у меня синдром Аспергера, – и, скорее всего, она права, если вспомнить мою страсть к запоминанию и повторениям (BTX 698, терраццо…) и мою эмоциональную скупость. Но, как и подобает стоику с Британских островов, я не переношу всю эту психологическую болтовню. И пусть весь мир предпочел бы наклеить на меня ярлык «аспергер» – я выбираю другое определение, на мой взгляд куда более точное:бесчувственный сухарь.

Жизнь со Стеллой на протяжении последних 25 лет стала сплошной чередой открытий и приключений. Особенно мы обожаем спасать бездомных кошек. Одну я даже привез со съемок фильма об экзорцизме «Обряд»[161] , из Будапешта.

Это спасательство излечило боль, которую я носил в себе с самого детства, когда потерял свою первую кошку. Как-то раз я нашел на улице маленькую серую бродяжку. Мама разрешила ее оставить, и я назвал ее Смоки. Но в один прекрасный день соседка с нашей улицы миссис Уорли увидела, как я играю со Смоки в палисаднике. Она просто открыла калитку, вырвала кошку у меня из рук и сказала только: «Она моя». Как же я ненавидел эту женщину! До сих пор помню жгучую боль от той потери. Спустя несколько месяцев мама принесла домой полосатого котенка – Селину. Я обожал Селину до самой ее смерти в 1950 году. Мы со Стеллой с огромным удовольствием наблюдаем за тем, как наши старшие кошки нянчатся с младшей, которая совсем недавно попала к нам брошенным котенком. Воля к жизни и инстинкт помогать другим выжить – это невероятно мощная сила.

Стелла во многом помогла мне распутать узлы и хитросплетения прошлого. Она зорко следит за моим здоровьем и самочувствием. А еще она помогла мне заново открыть одну из главных моих страстей. Стелла откопала старые сценарии, изрисованные моими набросками, и те ей очень понравились. Она попросила меня написать несколько картин в качестве подарков для гостей на нашей свадьбе. Мне так понравилось это занятие, что теперь я пишу или рисую почти каждый день – с тем же удовольствием, что и в детстве. Сам не знаю, кого я пишу. Один портрет вышел похожим на Барака Обаму. Другие напоминали Кевина Костнера или Софи Лорен. В них нет никакого глубинного смысла.

Я нигде не учился, но выработал кое-какие приемы – например, ставлю белые точки на зрачках, чтобы оживить взгляд. Над каждой картиной я работаю по нескольку дней, веду три-четыре одновременно. Наслаждаюсь свободой. Обожаю цвет. Живопись становится отражением моей собственной жизни. Когда рисую, слушаю греческую музыку. И рисую ради удовольствия, не ради денег.

Философ и писатель Ральф Уолдо Эмерсон в своем знаменитом «Обращении к студентам богословского факультета» сказал, что путь к Богу лежит через поэзию, музыку, искусство и природу. Вместе с Генри Дэвидом Торо[162] и другими единомышленниками он заложил основы трансцендентализма. Эмерсон верил: если с помощью поэзии или живописи ты затронешь хоть одну душу, в тот же миг отзовутся и все остальные. Генри Миллер[163] говорил: «Нарисуйте то, что вы хотите, и умрите счастливым». Вот и я на это надеюсь. Думаю, когда супруги Оливье напутствовали меня: «Будь счастлив», – они имели в виду именно это.

Глава 24 Храни свой талант в тени

В 2019 году Стелла решила, что мне пора возвращать долги обществу. Она организовала серию встреч, на которых я должен был давать советы молодым актерам и отвечать на их вопросы. Пару минут я поупирался. Мне нечего им предложить! У меня нет никакой философии актерской игры! Я в тысячный раз процитировал американского киноактера Роберта Митчема[164] , который об актерском ремесле говорил, что это «всяко лучше, чем работать». Я напомнил Стелле, что готов на что угодно, лишь бы не участвовать в этой приторной эпидемии сентиментальной чуши и слезливой галиматьи о Высоком Искусстве, которой вечно обмазывается братия театральных «дорогуш-милочек».

Стелла, как обычно, спокойно дождалась, пока я прекращу истерику, а затем молча наблюдала, как я покоряюсь ее воле. Ее не просто так прозвали Боссом.

Мои друзья обожают вспоминать один случай на съемках, когда меня целый день промариновали в ожидании на площадке – в полном костюме и гриме. Из-за этого Стелла (без моего ведома) отправилась прямиком в аппаратную и устроила продюсерам разнос.

– Что вы так долго возитесь? Энтони Хопкинс, которому за 80, ждет уже несколько часов, а вы вшестером рассиживаетесь тут перед монитором! Со своими детишками в частных школах, частными джетами и бейсболками козырьком назад! А ну шевелитесь! Выпускайте его!

Меня выдернули в кадр так быстро, что я даже в туалет не успел сбегать. Отсняли мою сцену минут за пять.

Глядя на полные надежд лица на Форуме артистов Энтони Хопкинса – на всю эту молодежь, созванную Боссом, – я начал с того, что, как правило, никогда не делюсь откровениями о тайнах актерского мастерства. Просто потому, что не верю в их существование. Мой главный совет звучал так: работайте упорно, со страстью, граничащей с одержимостью. Тогда все это превращается в чудесную игру, игру жизни о самой жизни. А по своей сути актерство – это такая же работа, как и любая другая. Приходите вовремя. Не заставляйте других вас ждать. Выучите текст, не натыкайтесь на мебель[165] и убедитесь, что у вас все в порядке с агентом и налогами.

Я сказал им: главное – это вера в себя. Верьте в то, что вы делаете. Живите так, словно ваше будущее – это уже настоящее. Нужно повторять себе что-то вроде «Я добьюсь успеха». Что говорил Мухаммед Али? «Я величайший боец всех времен». Вот так и вы должны говорить: «Я – величайший». Обожаю книгу Доротеи Бранд[166] «Проснись и живи!». Благодаря ей я частенько пишу на полях своих сценариев: «Вести себя так, будто вы не можете потерпеть поражение»[167] . Жизнь уже идет. Это не репетиция перед главным событием. Это и есть главное событие.

Но это вовсе не значит, что к собственной работе нужно относиться как к священной корове.

Один валлийский режиссер как-то спросил меня:

– А ты не чувствуешь себя валлийцем?

– А как это должно ощущаться? – спросил я.

– Ну, по-валлийски. Поэтично. Ты же понимаешь, о чем я.

– Прости, но нет, не понимаю. Я дышу кислородом – точно так же, как и все остальные.

Когда молодые актеры начинают рассуждать, что будут браться только за то или только за это, я говорю: «Рано еще привередничать. Берите любую работу, какая подвернется. Не стоит вечно ждать идеального сценария. Поверьте, ваша жизнь – это ткачество; оглянувшись назад спустя годы, вы увидите цельную картину. А пока что? Читайте все подряд. Классику. Историю. Психологию. Софокла. Шопенгауэра. Ницше. И еще смотрите старое голливудское кино. Воруйте у великих».

Посмотрите на Богарта. Он говорил: «Актерская игра скрыта в шести футах в глубине глаз». От него всегда веяло одиночеством. В 1950 году на съемках фильма «В укромном месте»[168] он сказал Глории Грэм[169] – молодой, чертовски сексуальной актрисе: «Держи свой талант в полумраке, храни его в тени». Она взрастила в себе эту тьму, и это сослужило ей отличную службу во множестве картин, где она играла обреченных героинь.

Чтобы стать актером, нужно быть одновременно жестким и великодушным по отношению к себе. Бесплатных обедов в этом деле не бывает. Текст нужно знать назубок, вдоль и поперек. Вы должны зазубрить его только ради того, чтобы иметь возможность расслабиться в кадре. И самое главное, будьте профессионалами. А это значит – здоровайтесь со съемочной группой. Учите свои реплики. Приходите вовремя. Стойте друг за друга.

Однажды я слышал, как режиссер рявкнул на статистку:

– Хреново выглядишь!

Она расплакалась.

– Можно вас на пару слов? – сказал я, отведя его в сторону. – Вы кем себя возомнили, чтобы так разговаривать с людьми? Немедленно извинитесь перед ней. И поработайте над своими манерами. Еще раз выкинете такое при мне – я вам физиономию переделаю.

Один молодой актер как-то заметил:

– Вы очень тепло общаетесь со съемочной группой, да?

– В каком смысле? – спросил я.

К тому моменту я уже обратил внимание, что сам он ни с кем и словом не перекинулся.

– Ну, вы разговариваете со всеми, – сказал он.

Похоже, его это удивляло.

– Да, разговариваю, – сказал я. – Потому что понятия не имею, как сделать хотя бы фотографию, а эти ребята умудряются вывести мою тупую физиономию на экран. И ваше тупое красивое личико тоже. Самые важные люди на площадке – те, кто подключает свет, водит грузовики и следит, чтобы декорации не рухнули нам на головы. Я ответил на ваш вопрос?

Больше он со мной заговорить не пытался.

Один известный молодой актер славился тем, что постоянно опаздывал. При мне такого не случалось ни разу, о чем я как-то и обмолвился парню из съемочной группы.

– О, когда вы на площадке, он такого себе не позволяет, – ответил тот. – Слишком сильно вас уважает. Мы тут молимся, чтобы вы приходили каждый день – тогда бы он вообще не опаздывал.

Никогда не забуду одного выскочку, который являлся с опозданием три дня подряд. На третий день режиссер заявил ему: «Можешь даже не переодеваться, ты здесь закончил. Твой билет на самолет лежит на столе». И это был актер с именем, который варился в нашей среде уже давно. Не обольщайтесь мыслью, что вам это будет сходить с рук легче, чем ему.

И никогда не нойте. Терпеть не могу, когда люди причитают о том, что жизнь несправедлива. Разумеется, она несправедлива! Будь жизнь справедливой, я бы умер еще 40 лет назад. А если бы в мире вообще существовало правосудие, мне следовало бы умереть еще до этого. Но я жив. И не благодаря собственной воле, а благодаря пробуждению осознанности, поднявшейся из самых глубин меня самого.

Я всегда помню, что сказал мне Оливье: когда ты произносишь текст на сцене – пусть даже всего одну минуту, – в эту минуту ты главная звезда. «Держись как король! Как королева! И ради всего святого – говори громче!»

Фразочки в духе «Актерская профессия – это так тяжело, это почти как на поле боя!» вызывают у меня тошноту. Некоторые актеры на полном серьезе считают свою работу опасной. Некоторые настолько уверены в собственной исключительности, что требуют, чтобы на них не смотрели: «Никакого зрительного контакта, пожалуйста». Ну-ну, бедняжки.

Не нравится работа, сынок, – уматывай! Вот что мне хочется им сказать.И смотри, чтобы тяжелая дверь не прищемила твою холеную задницу на выходе!

Пройдись по улице, по любой улице в любом районе, и посмотри, как выглядит по-настоящему тяжелая жизнь. Посмотри на людей, которые каждый день тянут свою лямку – просто чтобы выжить. За любой кассой супермаркета стоят немолодые женщины, упаковывающие продукты для хамоватых покупателей, которые слишком заняты трепом по телефону, чтобы просто сказать «спасибо». На перекрестках старики – ветераны забытых войн – стреляют мелочь. А актеры тем временем зарабатывают себе на жизнь тем, что говорят: «А давайте нарядимся и поиграем!»

Я посоветовал участникам форума прочесть великий голливудский роман Бадда Шульберга[170] «Что заставляет Сэмми бежать?» (Шульберг – тот самый парень, что написал сценарий к фильму «В порту»[171] ). В этой книге Сэмми Глик, выходец из Нью-Йорка, приезжает в Голливуд, чтобы сорвать большой куш. Движимый безжалостными амбициями и напором, он прогрызает себе путь на самый верх. Но в финале он сидит в своем гигантском особняке, когда все звезды уже выпили всё его спиртное и разъехались по домам. И он остается один. Маленький Сэмми Глик слишком сильно жаждал успеха – и посмотрите, в какую цену это ему обошлось.

Я сказал актерам на форуме: «Самооценка – это не главное. Вы здесь ради другого – ради осознания собственной ценности. Чем больше в вас страха и уязвимости, тем лучше. Не пытайтесь казаться крутыми. Крутых видно насквозь – маски их не спасают. И вы прекрасно знаете, кто они такие. Их полно по всему городу. Я знаю, что кое-кто из вас подрабатывает здесь в ресторанах и отелях. И прекрасно – выжимайте максимум из того, что имеете. В какой бы дыре вы сейчас ни жили, извлекайте из этого пользу. Если становится совсем невыносимо – найдите другую работу. Будьте открыты миру, и всё получится. Только не позволяйте горечи и обидам затвердеть на вас панцирем. Не превращайте их в свой щит. Потому что тогда наступит конец. Конец и человеку в вас, и актеру».

Работа со студентами заставила меня задвинуть собственное эго подальше – чтобы заниматься ими, а не собой. Эго – убийца. Да, оно творец, но оно же и убийца. В прошлом я был заносчив. Теперь же я дошел до той точки, когда любое проявление барства вызывает у меня отвращение, и я поражаюсь, как мог сам прожить столько лет в таком состоянии. Я переписывался с Райаном Холидеем, блестящим молодым парнем из Техаса, написавшим книгу «Эго – это враг»[172] . Я признался ему, что, кажется, в своей жизни принял не так уж много самостоятельных решений; у меня такое чувство, будто за рулем все это время сидел кто-то другой.

Райан поделился со мной мыслью, которую почерпнул у Сенеки: «Этот дух нам совсем уже скоро придется испустить. А пока он еще в нас, пока мы еще люди, давайте пестовать нашу человечность. Пусть нас никто не боится, пусть никому не грозит от нас опасность. Давайте презирать обиды, потери, ссоры, склоки, издевки, великодушно перенося скоротечные неприятности. Пока мы будем оглядываться, прислушиваясь, что говорят о нас за нашей спиной, смерть наша будет уже тут как тут»[173] .

Пока я вел форум, я ощущал это с пронзительной ясностью – что нужно дорожить своей человечностью, что смерть стоит за спиной. Говорить так со студентами – все равно что снимать слой за слоем шелуху с луковицы. Когда случается засуха, после нее остаются лишь груды сухой листвы. И общение с этими молодыми ребятами походило на расчистку шуршащих груд, которые в любой момент могли вспыхнуть и сжечь меня дотла. Студенты счищали с моей души застарелые чешуйки горечи и злости. Они успокоили мой разум.

Ничего не имею против злости – в правильной дозировке. Злость двигает нас вперед. Но времени на нее у меня уже почти не осталось. Я просыпаюсь по утрам и смотрю на своего кота. Он абсолютно счастлив быть котом. Он не хочет быть щенком. Он не хочет быть птицей.

«Мечтайте по-крупному, – сказал я аудитории. – В этом нет ничего дурного. Но помните, что вы – ничто. Ваша жизнь по большому счету вас не касается. Моя жизнь – не мое собачье дело». Я говорил им, что самое главное – просто оставаться в игре. Когда кто-то пытается втянуть меня в обсуждение и высмеивание другого актера, я всегда отвечаю: «Он хотя бы что-то делает! А ты сидишь на заднице и глазеешь».

Я часто вспоминаю знаменитую речь Теодора Рузвельта «Человек на арене» 1910 года. Ее любил цитировать мой отец – как и Берт Монро из фильма «Самый быстрый "Индиан"»:

Важно не то, что скажет критик или человек, который указывает, где сильный споткнулся и как можно было бы справиться лучше. Уважения достоин тот, кто сам находится на арене; чье лицо покрыто пылью, пóтом и кровью; кто сражается мужественно; кто ошибается и снова и снова терпит неудачу, потому что не бывает усилия без ошибок и недостатков. Уважения достоин тот, кто действительно стремится делать дело; кто знает великий подъем и великую преданность; кто тратит себя на достойную цель; кто в лучшем случае в конце познаёт торжество высокого достижения, а в худшем – если терпит поражение, то терпит его, дерзая по-настоящему, так что его место никогда не будет среди тех холодных и робких душ, которым не ведомы ни победа, ни поражение.

Я сказал молодым актерам, что их задача – быть смелыми, счищать с себя шлак, мусор и сухую гниль. «Проснитесь, откройте глаза, радуйтесь жизни!»

И в тот самый день, произнося эти слова перед ними, я разрыдался. Смирение и любознательность этих студентов раскололи меня как яичную скорлупу. Их целеустремленность и надежда вдохнули в меня жизнь. Меня захлестнуло нечто превосходящее мое жалкое разумение – какая-то великая печаль вперемешку с удивительным чувством любви и нежности к каждому прожитому дню.

Я ощутил глубинную правду стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса[174] «Свинцовое эхо и золотое эхо»:

Как сберечь – нет ли средства, нет ли, нет ли, есть ли в мире неизвестный узел, лента, снур, крючок, ключ, цепь, замок, засов, чтоб удержать Красоту, сберечь ее, красоту, красоту, чтоб не уходила бы от нас? О, нельзя ль глубокий, страшный строй морщин этих строгим взглядом отогнать Прочь? Вот взять и убрать мановеньем – этих скорбных, тихих, горьких вестников, что день красы погас? [175]

Общение на том форуме обогатило мою жизнь и обострило ощущение собственной смертности. Снова процитирую Эрнеста Доусона:

Нет, дни вина и роз не длятся век: Из мглы неясных снов Наш путь мелькнет на миг, окончив бег В пучине тех же снов.

Автор сценария и режиссер «Отца» Флориан Зеллер[176] – молодой французский гений. Это фильм о человеке, страдающем деменцией, о неумолимом беге времени и боли утраты. Работая над этой картиной, я чувствовал, что в каком-то смысле сам превращаюсь в своего отца, каким он был в последние дни, – пустой взгляд, приоткрытый рот, иллюзия того, что он видит какие-то вещи и слышит голоса.

Флориан щедро включил в саундтрек песни, которые много для меня значили, – в том числе «Je Crois Entendre Encore» («В сиянье ночи лунной»), арию из оперы Жоржа Бизе «Искатели жемчуга», которая заставила меня разрыдаться, когда я впервые услышал ее мальчишкой в Порт-Толботе. Каждый раз, когда звучит эта ария, я испытываю одно и то же: я целиком здесь, в настоящем моменте – и при этом не знаю ровным счетом ничего.

«Отца» мы снимали в огромном ангаре в Уэмбли. То, как виртуозно Зеллер выставил свет в этой квартире – с просачивающимся сквозь окна послеполуденным солнцем и доносящимся снизу шумом улицы, – было просто шедеврально. Ему удалось уловить отчаянный ужас человека, оказавшегося в ловушке собственного разума. А Оливия Колман была просто невероятна в роли моей дочери. Я никогда не дописываю реплики от себя, но в этот фильм добавил несколько слов: «Ветер и дождь». Для меня было что-то невероятно мощное в этом образе – буря за окном, а внутри, в этой неподвижной, тихой комнате, сидит отец.

Мой план по воплощению этого персонажа заключался в том, чтобы говорить очень быстро, как человек, пытающийся угнаться за собственными мыслями. Он живет в мире абсолютной неразберихи, поэтому изо всех сил пытается продемонстрировать окружающим, какой он сообразительный и проницательный. Оттого он и жесток – то и дело срывается на крик. И повторяет как заведенный: «Не надо за мной присматривать! Оставьте меня в покое!»

По ходу фильма он постепенно угасает до состояния, когда перестает понимать, где находится, и начинает верить, что все вокруг его обворовывают.

Я постарался создать для него небольшую предысторию: он был инженером, человеком дисциплинированным, жестким, привыкшим все держать под контролем. Тем, кто судорожно цепляется за любую информацию, даже когда его разум рассыпается на куски. В конце он даже не помнит собственного имени. Он начинает чувствовать, что смерть уже совсем близко.

Чтобы усилить этот образ – показать, кем он был раньше, – я попросил костюмеров подобрать ему клубный или военный галстук. В первых сценах он гладко выбрит и носит пиджак, пытаясь доказать самому себе, что с ним все в порядке. Но часть его сознания уже понимает, что он проваливается в черную дыру.

Мне вспомнился один человек, которого я знал во время службы в армии, – майор с черными усами. Его сапоги всегда были начищены до зеркального блеска, за плечами – высадка в Нормандии и освобождение Берген-Бельзена[177] . Образцово подтянутый, дисциплинированный до мозга костей – но однажды он просто пустил себе пулю в лоб. Что-то в нем надломилось. И все-таки до самого конца он производил впечатление человека, полностью владеющего собой.

Поэтому, играя этого теряющего контроль старика, я решил действовать от противного – попытаться сделать его уверенным, даже воинственным. Его монологи сочетали в себе растерянность и высокомерие: «Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Что вы делаете в моей квартире?.. Вы живете в моей квартире? Прелестно, просто прелестно. Что за бред?» А еще он говорит об умершей дочери так, будто она жива: «Мир вертится. Ты всегда была такой. Вечно тревожишься. Как твоя мать. Твоя мать всегда чего-то боялась. Вечно искала повод для страха. А вот твоя сестра всегда была куда более… По крайней мере она не изводит меня постоянно… Кстати, где она? От нее ничего не слышно?»

Его дочь погибла много лет назад. Зрители об этом знают, и другие персонажи знают, а он – нет.

Флориан Зеллер сказал:

– Давайте не будем раскрывать все карты с самого начала.

– Именно, – согласился я. – Но уже с первой сцены зритель должен понять: с этим человеком беда.

Когда я впервые посмотрел этот фильм, меня накрыло. Я сам уже близок к этому возрасту. И трагедия деменции висит над каждым из нас. Сниматься в этом кино оказалось для меня пугающе легким делом. Я выходил на площадку, видел льющийся в окна солнечный свет, слышал гул машин снаружи, и мне не составляло никакого труда почувствовать, как я умираю изнутри в этой уютной маленькой квартире, не понимая даже, какой сегодня день. И время, проведенное на актерском форуме, подготовило меня к этому так, как ничто другое. Я в неоплатном долгу перед его молодыми участниками за то, что они помогли мне достичь этого состояния.

Спустя два года после форума я, в свои 83, стал самым пожилым обладателем «Оскара» в истории премии – за «Отца».

В тот год я не поехал на церемонию – боялся ковида. К тому же был почти уверен, что статуэтку получит великий Чедвик Боузман за блистательную роль в «Ма Рейни: Мать блюза»[178] – он ушел от нас в тот год, непростительно рано. Я был настолько уверен, что не выиграю, что в момент объявления победителя мирно спал у себя дома в Уэльсе. Мой агент Джереми Барбер позвонил и разбудил меня в четыре утра с криком: «Ты победил! Ты получил свой второй "Оскар"!»

В тот же день я опубликовал в соцсетях ошеломленный пост с благодарностями. Но чего я тогда не сказал, так это того, что чувствую, будто делю эту награду со всеми молодыми актерами с форума. Я смог сыграть роль в «Отце» с такой абсолютной беззащитностью только потому, что они научили меня быть более открытым. Их отчаянная жажда учиться показалась мне невыносимо прекрасной.

Делясь с ними всем, чем только мог, я наконец преодолел свое отвращение к «чувствительной» стороне этого ремесла и открыл внутри себя совершенно новый колодец эмоций. Сейчас, как никогда прежде, я чувствую истинность строк Уильяма Батлера Йейтса[179] , моего любимого поэта. Теперь это моя главная роль – сидеть у камина и вспоминать.

Когда ты станешь старой и седой, Припомни, задремав у камелька, Стихи, в которых каждая строка, Как встарь, горька твоею красотой [180] .

В эти дни поэзия все чаще и чаще возвращает меня в детство. Когда я читаю Йейтса, то снова становлюсь угрюмым маленьким мальчиком, бредущим по тоскливой Дьюк-стрит в Порт-Толботе. Стоит мне произнести вслух пару строк Дилана Томаса – и я вдруг чувствую запах теплого хлеба из отцовской пекарни, словно кто-то только что открыл дверцу печи прямо здесь, в этой самой комнате.

Глава 25 Чем старше я, тем меньше знаю Рождение было его смертью. Еще раз. Слов мало. Тоже умирают. Рождение было его смертью. Скалится с тех пор, как мертвец. Бодро ждет, пока не настанет крышка. В колыбели и в кроватке. И когда впервые не получил грудь. И когда впервые заковылял. От мамочки к нянечке и обратно [181] . Сэмюэл Беккет. Отрывок монолога [182]

Молодые живут настоящим. Влюбляются, веселятся. Для них жизнь – это праздник. Но на далеком холме всех нас поджидает темная фигура. И я сейчас в том возрасте, когда этот силуэт виден все отчетливее. В моем повторяющемся сне эта далекая фигура оказывается отцом, который ждет, чтобы провести меня по длинной серой дороге через вересковые пустоши моего детства.

В 2024 году я побывал на могиле отца в Крайстчерче, близ Ньюпорта. Положив руку на надгробие, я сказал: «Покойся с миром, Дикки-бой». Он умер в 72 года. Я уже пережил его больше чем на десятилетие. И хотя его нет на свете уже более 40 лет, мои воспоминания о нем кристально ясны.

Хотя я и не любитель всякой чертовщины или излишней сентиментальности, но, стоя у могилы, все же ощутил странное чувство, будто он находится прямо у меня за спиной. И так же ясно, как то, что я сейчас сижу в этом кресле, почувствовал его руку на своем плече.

Я обернулся. Вокруг никого не было. И всё же я чувствовал его – старика. Он был там.

Чувство одиночества – это то, чем я дорожу. Не столько само физическое уединение, сколько именно внутреннее одиночество. И тем не менее мне было хорошо от того, что отец оказался там, со мной, на этом кладбище. На сей раз он не осуждал. Не распекал. Он просто был рядом. Один старик рядом с другим. Спустя 86 лет после того, как он дал мне жизнь, спустя 72 года после того, как он отчитывал меня за провал в школе, и спустя 43 года после его смерти – неужели мы с ним наконец-то обрели покой?

У могилы на меня нахлынуло воспоминание: мы с отцом стоим на краю обрыва. Это было на мысе Вормс-Хед, на полуострове Гауэр в Западном Уэльсе. Мне было 12, и у меня возникло непреодолимое желание прыгнуть вниз. Наверное, это нормально. Прыгну – и разобьюсь о скалы. Это была просто мимолетная мысль. Но отец, словно почуяв, что творится в моей голове, положил руку мне на правое плечо. В те времена люди редко прикасались друг к другу, но он, казалось, знал, что тогда мне это было необходимо. И, возможно, мне это необходимо и сейчас, когда я сам готовлюсь познать то, что старик называл Главным Секретом.

У меня бывает еще один повторяющийся сон: я стою на шатких крепостных зубцах. Спуститься оттуда можно только по грубым, крошащимся ступеням. Я думаю: «Как я вообще сюда забрался? И как мне теперь слезть?» То, что я тихо, ежедневно переживаю – даже сквозь ломоту и хвори старения, – это абсолютное одиночество своей внутренней жизни. Что именно это значит, я понятия не имею, но чувствую, что это часть жизни моего отца; да, старика и его жизни, задолго до моего собственного рождения. Словно его прошлое, вплоть до его собственного детства, живет внутри меня и принадлежит мне. Это не какая-то горстка сказочной сонной пыльцы – это нечто абсолютно реальное, засевшее в самом центре моего существа. Я могу описать это только как печаль. Не слащавую печаль в духе «ах, бедный я»; возможно, это даже не печаль, а нечто такое, что просто толкает меня вперед, к концу дороги. А может быть, это сплав любви и скорби – та самая основа всего сущего.

Шекспир тоже по-своему положил руку мне на плечо – с того самого момента, когда я впервые услышал его слова в затемненном актовом зале мрачной валлийской школы-интерната, где под первые аккорды музыки Уильяма Уолтона нам показали фильм «Гамлет».

Несколько лет назад, во время съемок документального фильма, Стелла навестила моего бывшего учителя из Коубриджа и спросила его: «Каким Тони был в школе?»

«Тони никогда не играл в крикет, никогда не играл в футбол, – рассказывал он. – Мы понятия не имели, что он за человек. Он ни с кем не разговаривал. Тихий-тихий. У него хорошо шли география и музыка. Он играл на пианино. А потом ушел из школы – и через 10 лет уже стоял на одной сцене с Лоренсом Оливье».

В тот момент я впервые в жизни осознал, как много изменилось за одно-единственное десятилетие. Театральная школа. Кардифф. Два года в армии. Настоящий квантовый скачок. А потом с каждым годом – чудо за чудом. Я смотрю на свою жизнь, вспоминаю того несчастного мальчишку и думаю:«Как всё это вообще произошло?» Это та самая вещь, которая не дает мне покоя в загадке жизни. Я бы ни за что не смог ничего из этого спланировать или даже просто вообразить. Мою жизнь написал кто-то другой, не я. Не знаю, кто ставит этот спектакль, но чувство юмора у него отменное.

Когда я снимался в фильме «Одна жизнь»[183] – о Николасе Уинтоне, британском биржевом брокере, который организовал «Киндертранспорт»[184] и спас сотни чехословацких детей от нацистов, – меня очень вдохновляли его скромность и благородство.

Как-то раз репортер спросил его: «Вы верите в Бога?» Он помолчал. А потом ответил: «Ну, немцы молятся Богу. Британцы молятся Богу. Американцы молятся Богу. И кто тут разберет?»

И добавил, что у нас не будет надежды на будущее, пока мы не научимся договариваться.

Его история тронула меня до глубины души, особенно потому, что я с самого детства помнил кинохронику освобождения Берген-Бельзена – эти ходячие скелеты. Они навсегда врезались мне в память.

Одна моя подруга-буддистка, незадолго до того потерявшая мать, сказала о жизни так: «Вся она – одно долгое прощание».

Мне нравится эта мысль. Мы можем какое-то время тешить себя иллюзиями о собственной значимости. Красные дорожки, бессмысленное пьянство, высокомерие успеха. Но если продержишься в этой игре достаточно долго, дойдешь до самой сути: мы приходим, говорим «привет», немного тут околачиваемся, а потом говорим: «Ну, бывайте, ребята».

Принимая «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, Мерил Стрип сказала, что видеть отрывки из собственных фильмов в ретроспективной нарезке – это как смотреть в окно скорого поезда: ты наблюдаешь, как молодость мелькает и перетекает в зрелость, а затем размывается, превращаясь в старость. Я часто ловлю себя на схожем ощущении, и все чаще мои самые ранние воспоминания оживают с пронзительной яркостью.

Как-то летним вечером, еще совсем маленьким, я перешел через деревянный мостик над ручьем Арналлт в конце Тай-Фрай-роуд и побрел по тропинке мимо фермы, а затем через пастбища к долине Бромбил. Из открытого окна последнего дома на улице доносился голос по радио. Я до сих пор слышу его так же ясно, как до сих пор помню запах воздуха в лесу Маргам, куда тетя Лорна повела меня в четыре года – смотреть на поляну диких колокольчиков.

В тот день сквозь ветви вековых буков пробивались лучи солнца, освещая лужайки нежно-голубыми и сочно-зелеными красками. Я забежал в самую гущу этого ковра и принялся собирать цветы огромными охапками, а добрый, мелодичный смех тети Лорны эхом разносился среди деревьев – ее забавлял маленький мальчик, который никак не мог сгрести в свои объятия всю ту жизнь и все те краски, что ему так отчаянно хотелось унести с собой. На мгновение все вокруг замерло, словно мы оказались внутри гигантской фотографии. Пятна света на тени, шорох листвы, прочие звуки жизни – все застыло в абсолютной неподвижности.

А потом мне снова 87, и – невероятное дело – я по-прежнему работаю. Больше того: я обнаружил, что в моем ремесле возраст чаще становится козырем, чем помехой.

Однажды Грета Гарбо[185] уволила Лоренса Оливье. Он не держал зла. Говорил: «Я тогда еще до этого не дорос. Еще не нащупал свой внутренний стержень. Но наступает момент, когда ты понимаешь, что нашел свой центр, что теперь ты знаешь, как это делается. И тогда ты держишь в руках вожжи этой колесницы, прямо как Бен-Гур».

Я никогда не забуду, как увидел Юла Бриннера[186] на Бродвее в мюзикле «Король и я». Думаю, к тому моменту он уже болел раком, который в итоге его и убил. Голос у него слегка подсел. Когда Бриннер вышел на поклоны, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Он обвел зрителей взглядом – и увидел, что они аплодируют сидя. Не выходя из образа короля, он чеканным шагом подошел к самому краю сцены, упер кулаки в бока, расправил грудь и вздернул подбородок. Его бритая голова сверкала в свете софитов, а глаза горели озорным огнем.

– Как вы смеете? – прогремел он, смерив зал властным взглядом. – Я – король Сиама! Встать передо мной!

Заливаясь смехом и хлопая еще громче, зрители как один повскакивали с мест. Бриннер улыбнулся, схватил за руки своих партнеров по сцене и увлек их всех в новый глубокий поклон.

Много лет я таскал с собой маленькую записную книжку, в которую заносил фразы вроде: «Веди себя так, как будто… Веди себя так, как будто… Веди себя так, как будто это происходит прямо сейчас». Я и по сей день люблю повторять про себя заклинания: «Сегодня я живу в вечном благе и вечной жизни. Я освобождаю свое мышление от всякого чувства ограниченности. Я обращаюсь к той внутренней силе, которая превращает "я не могу" в "я могу". Во мне есть мудрость, знания, энергия и сила, чтобы достичь своих целей. Ничто не способно встать у меня на пути».

Мечты, произнесенные вслух, сбываются. Когда отец назвал меня безнадежным, я отверг все, что твердили мне он и мои учителя. Я сказал, что еще им всем покажу, – и показал. Я мечтал о великом будущем и этими мечтами притянул его к себе. Я обрел чистую радость и свободу в искусстве. Каждый день я стараюсь писать красками или рисовать, а еще по два часа играю на пианино. На старости лет я заново открыл для себя любовь к созиданию просто ради самого созидания.

И если играть на пианино я учился у педагогов, то изобразительное искусство осваивал сам и понял одну вещь: когда начинаешь слишком много думать, это убивает в рисовании все, что я люблю. Великий Стэн Уинстон – художник и скульптор с классическим образованием, оскароносный мастер грима, работавший со Стивеном Спилбергом и Джеймсом Кэмероном, – как-то пришел в гости и посмотрел на мои картины. Он начал расспрашивать, почему я поместил лицо именно здесь, почему использовал вот этот цвет вон там.

– Понятия не имею, – ответил я. – У меня нет никакой подготовки.

– И не вздумай учиться! – сказал он. – Послушай, я-то учился. Я бы так не смог. Просто делай!

По мне – чем меньше думаешь, тем лучше. Просто приходи и делай. Дерзай! Все мы когда-нибудь помрем. Так радуйся жизни. Улыбайся, хотя сердце разбито…[187] смейся. Мертвыми мы будем долго.

Тем, кому сейчас тяжело, я советую найти свои детские фотографии: возвращайся к этому ребенку всякий раз, когда одолевают сомнения. Не забывай малыша на снимке – того, кто так мало знал и в кого, быть может, никто не верил. Важно помнить, кто ты и откуда. Не теряй этой связи. Если ты дочь фермера – держись за свои корни! Всю жизнь я ощущал себя ловкачом, трикстером, на редкость удачливым неудачником. Я согласен со своими критиками: я недостаточно умен, чтобы выстроить или спланировать хоть что-то в собственной жизни. Повторю: по всем законам логики и здравого смысла я должен был сдохнуть десятилетия назад. Как и почему я до сих пор здесь – черт меня побери, если я знаю. Чужая обида и враждебность вполне объяснимы: «Да как ему вообще это удалось?» Я и сам задаюсь тем же вопросом.

Еще мальчишкой я считал себя самозванцем и никогда не был о себе высокого мнения. Вечно куда-то бежал без оглядки – бродяга, перекати-поле, драный помоечный кот, доживающий последнюю из девяти жизней. Я жил по старому принципу «На Бога надейся, а порох держи сухим». Живи и дай жить другим, но кроссовки держи наготове – на случай, если придется уносить ноги. Мрачный Жнец рано или поздно настигает любого беглеца, но пусть хотя бы побегает за ним.

Однако теперь я чаще и чаще задумываюсь о том, как яростно сражался за то, чтобы не быть похожим на отца и деда, – и как сильно, сам того не желая, оказался на них похож. И все же я надеюсь вопреки всему, что мне удалось найти способ стать человеком, который чуточку добрее и мягче их, чуть более осознаёт себя и способен прощать.

Стихотворение А. Э. Хаусмана[188] «А что теперь с упряжкой» неизменно напоминает мне о горах и лесах Маргама.

А что теперь с упряжкой, А что с плужком моим, Которыми я правил, Покуда был живым? Как прежде, тянут кони По той земле плужок, Где ты пахал когда-то, Куда ты ныне лег [189] .

С каждым годом я понимаю это стихотворение все глубже. После смерти мамы Стелла распорядилась, чтобы каждый год 16 ноября, в мамин день рождения, на ее могилу в Форест-Лоун[190] приносили цветы. Я очень благодарен Стелле. Вид этих роз пробуждает во мне нечто давно забытое, какую-то далекую скорбь или сожаление. Да, сожаление – вот верное слово. Почему я столько всего от себя отсек? Никого не виню, ни к чему не веду. Но одиночество этих цветов, образ угасающей жизни, тайна… Что все это значит?

С того далекого летнего дня – того самого, когда я, еще ребенок, впервые узнал о смерти, – я решил: нет, только не я. Я найду выход. Беги и не оглядывайся… Беги, кролик, беги, беги, беги… у фермера ружье…[191] Теперь-то я понимаю: я бежал не от смерти – от жизни. Вот ведь парадокс. И скоро я услышу песню старой зимы…[192]

По мнению молодых, старики склонны пережевывать прошлое, без конца и края болтая о старых добрых или недобрых временах. Когда я сам был молодым всезнайкой, то точно так же относился к этим старым занудам, утомительным развалинам, брюзжащим о былых деньках. Я думал: «Надеюсь, я таким не стану, если доживу до их лет».

И вот я сам стал таким же стариком. Возвращение к самому началу – повторное проживание всего прошедшего здесь, на страницах книги, – стало для меня настоящим пробуждением. Я вдруг оценил, как же мне повезло, и заново пережил летние дни своего детства. Теперь, когда все это перенесено на бумагу, я чувствую себя вправе забыть прошлое и сосредоточиться на подготовке к тому, чтобы лично познать Главный Секрет. Ирония судьбы лишь в том, что само прошлое, как учил Т. С. Элиот, нас не забывает:

Мы грезили в русалочьей стране И, голоса людские слыша, стонем, И к жизни пробуждаемся, и тонем [193] .

Приложение 1 Фотоальбом

Я загораю на заднем дворе в Маргаме. Лето 1938 года

Мой отец Ричард, я и моя мать Мюриэл. Август 1939 года

Пекарня моих родителей на Коммершл-роуд, Тайбах, около 1910 года

Моя мать Мюриэл, я и мой отец Ричард возле дома в Маргаме. 1942 год

В нашем доме в Маргаме (я еще только учился улыбаться). 1943 год

Мне пять лет, на Верн-роуд, 77. 1943 год

Я и моя мать Мюриэл. Самое грустное время в моей жизни, мрачные годы. 1947 год

Мне 11 лет, начальная школа в Порт-Толботе (и я немного растерян). 25 января 1949 года

Ассоциация молодых христиан Порт-Толбота

Мой отец Ричард, я и мой дед Фред Йейтс. Уэймут, графство Дорсет. 1951 год

В саду классической школы Коубриджа. 1953 год

Моя мать Мюриэл, дядя Эрик и тетя Дженн. Около 1924 года

Армейские будни. Декабрь 1959 года

Мюриэл, я, тетя Лорна и дедушка Фред Йейтс в Модламе, Порт-Толбот. 1943 год

Прекрасная долина Бромбил, Маргам: Билл, Лорна, Бобби Х.

Тетя Лорна, Джек Хейз, Мими, бабушка Эмми

Кузен Бобби, кузина Розали, кузина Бернис (внизу слева), я, кузен Роджер (внизу справа) – за день до смерти нашей бабушки. 30 декабря 1948 года

Я в новом доме моих родителей. Лалстон, Бридженд. Октябрь 1958 года

Период увлечения Диланом Томасом. 1960 год

Озеро Лландриндод-Уэллс. 1961 год

Озеро в Лалстоне, Бридженд. 1961 год

Паб Ship Inn: мой отец Ричард и моя мать Мюриэл. 1970 год

Мой отец Ричард, я и моя мать Мюриэл. Август 1972 года

«Эквус», 1977 год.

ПредоставленоEverett Collection

«Человек-слон», 1980 год.

THE ELEPHANT MAN © 1980Brooksfilms Limited . Все права защищены

«Лев зимой», 1968 год.

ПредоставленоSTUDIOCANAL

«Магия», 1978 год.

United News/Popperfoto, Getty Images

«Правда», 1985 год. Энтони Хопкинс в спектакле «Правда» (1985).

Предоставлено Национальным театром. Фотограф: Нобби Кларк.Nobby Clark/Popperfoto, Getty Images

«Молчание ягнят», 1991 год.

Ken Regan/Camera 5

«Молчание ягнят», 1991 год.

Ken Regan/Camera 5

«Остаток дня», 1993 год.

THE REMAINS OF THE DAY © 1993Columbia Pictures Industries, Inc . Все права защищены. ПредоставленоColumbia Pictures

«Легенды осени», 1994 год.

LEGENDS OF THE FALL © 1994TriStar Pictures, Inc . Все права защищены. ПредоставленоTriStar Pictures

«Знакомьтесь, Джо Блэк», 1998 год.

MEET JOE BLACK © 1998Universal City Studios, Inc .

Мы со Стеллой на 81-й ежегодной церемонии вручения премии «Оскар».

WENN Rights Ltd/Alamy Stock Photo

Мы с мамой на церемонии: я оставляю отпечатки рук и ног на тротуаре у Китайского театра Граумана, Лос-Анджелес, 2001 год.

ZUMA Press, Inc./Alamy Stock Photo

Мы со Стеллой в день нашей свадьбы. Малибу, Калифорния. 1 марта 2003 года.

CopyrightBerliner Photography, LLC

Играю на пианино дома. Малибу, Калифорния. 2004 год

В наш медовый месяц. Пишу картину. 2003 год

Оставляю отпечатки рук у Китайского театра Граумана, 2001 год.

CopyrightJan-Erik Blondell

На записи саундтрека к «Красному дракону», 2002 год

На концерте: моя музыка в исполнении Далласского симфонического оркестра, 2005 год

Мы с Кесанг Шреста. Лос-Анджелес. 2025 год

Мы с моей племянницей Тарой Арройяве на премьере фильма «Трансформеры: Последний рыцарь». 2017 год

Я и Воесел Шерпа. Малибу. 2009 год

Я с друзьями и семьей на 94-й церемонии вручения премии «Оскар». Слева направо: Хуан Ариас, Митч Смелкинсон, Лиза Смелкинсон, Стелла Хопкинс, я, Тара Арройяве, Аарон Такер и Наталия Такер.

Dan Steinberg/Variety/Penske Media, Getty Images

Моя любимая большая семья на воскресном бранче в отеле Bel-Air. Слева направо: Бьянка Арройяве, Тара Арройяве, Амелия Исагирре, Кесанг Шреста, Валентина Сабогаль. 2025 год

Я с друзьями и семьей на премьере «Тора». Слева направо: Тара Арройяве, Стелла Хопкинс, я, Тенцинг Шерпа-младший, Кесанг Шреста и Тензинг Шерпа. 2011 год.

WENN Rights Ltd/Alamy Stock Photo

Приложение 2 Сборник любимых стихов Когда у меня просят совета, я обычно теряюсь и впадаю в ступор. Не хочется казаться навязчивым или слишком серьезным. Ну как я могу кому-то что-то советовать? Я не знаю Правил Игры. Я никогда их не знал – просто потому, что моя собственная жизнь всегда была эдакой путаницей и головоломкой (в хорошем смысле, потому что до сих пор она складывалась весьма неплохо). Оглядываясь назад, лет на 50, я вспоминаю то ясное декабрьское утро в Лос-Анджелесе, когда меня вдруг озарило: моя жизнь – это вообще не мое собачье дело ; и, что еще более тревожно, я осознал, что она никогда не была моим делом. Это трудно объяснить, но я почувствовал, словно за мной присматривала какая-то иная сила, какая-то другая сущность. Странное ощущение. Я до сих пор не могу объяснить это внезапное озарение, поскольку это было именно озарение – звонок будильника, вырвавший меня из сна. И это был мой первый глоток свободы от всепоглощающего чувства безнадежности. До этого моим главным решением проблем всегда было: «Ну и что? Какая разница? Молчи. Не лезь. Не высовывайся. Ничего не чувствуй». И эта эмоциональная нечувствительность, казалось, отлично работала долгое-долгое время. Но если снова вернуться в мои почти забытые школьные годы, то вспомнится еще один сюрприз, о котором я уже упоминал: наш учитель английской литературы вдруг вызвал меня и велел встать перед всем классом. Зачем? Чтобы прочесть стихотворение. Стихотворение? Я? «Да, ты». Мне было 15. Я не знал о поэзии ровным счетом ничего. Стихи – это скука смертная, но учитель предложил именно мне прочесть стихотворение классу, набитому угрюмыми, равнодушными подростками. Почему он вызвал именно меня? Я же виртуозно владел искусством оставаться незаметным. Я был человеком-невидимкой. Не смотрите на меня. Не разговаривайте со мной. Но меня по какой-то неведомой причине вывели на чистую воду. Я неохотно вылез из-за своего укрытия – парты на самом последнем ряду – и поплелся к учительскому столу. Встал там как идиот. Что дальше? Учитель протянул мне тяжеленный том «Золотой сокровищницы» Палгрейва. Одного вида этой книги было достаточно, чтобы броситься наутек. Но ничего не поделаешь: книга была открыта на стихотворении, которое мне предстояло прочесть. Это был «Западный ветер» Джона Мейсфилда. Я уставился на страницу, не зная, что делать. – Ну, давай же, – поторопил учитель. – Читай. Я набрал в грудь побольше воздуха и начал декламировать стихи классу, полному равнодушных оболтусов. Я старался не смотреть на них, потому что не хотел сталкиваться с их безразличием. Но внезапно первые строки затянули меня, словно они пришли из какой-то другой, спрятанной глубоко внутри меня жизни. Ритм этого стихотворения, слова, каденции – все это пробрало меня до глубины души. И угрюмая компашка скучающих одноклассников вдруг странно притихла. Заворожила ли их моя декламация? Не уверен, но впечатление она точно произвела. Хоть убейте, я до сих пор не могу объяснить, почему мне удалось прочесть это так, что сам расчувствовался чуть ли не до слез. А ведь расплакаться перед толпой суровых пацанов было бы настоящей катастрофой. Мальчишки не плачут. Дочитав, я вернул книгу учителю. Повисла тишина, абсолютное безмолвие, и учитель – его звали мистер Артур Кодлинг – произнес: «Молодец. Превосходно. Отлично прочел». Он велел мне вернуться за парту. Это была единственная похвала за успехи в учебе, которую я когда-либо получал в своей жизни. После уроков мистер Кодлинг отдал мне эту книгу. Это был подарок, и он стал моим посвящением в поэзию. И сегодня единственный совет, который я могу дать, звучит так: слушайте музыку. Любую музыку. Или читайте. Читайте все подряд. Прозу. Стихи. Да что угодно. Я начал читать «Большие надежды» Чарльза Диккенса в 10 лет. Почему? Сам не знаю. Этот роман давался мне с трудом, но я его осилил, а затем прочитал следующий – «Оливера Твиста». У стихов дурная репутация (по крайней мере так мне говорили), но лично мне они нравятся. Я бы не стал никому навязывать свои вкусы, но мне по душе такие поэты, как Т. С. Элиот, Майя Анджелу, Эзра Паунд, У. Оден, Лэнгстон Хьюз, Филип Ларкин, Дилан Томас, Уильям Шекспир. В школе я прочитал «Великого Гэтсби» Фицджеральда. И это стало для меня еще одним моментом поиска «личной» идентичности. Но почему? Это ведь американский роман. Он не имел абсолютно никакого отношения к моей жизни. С чего бы мне привязываться к американской книге, действие которой происходит в 1920-е годы? Но эти последние строки о разбитых мечтах, об одиночестве Гэтсби… «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое» [194] . Я не берусь сравнивать свою ситуацию с той надеждой, что жила в сердце Гэтсби. Но мне кажется, что именно надежда и безнадежность завладели мной и в итоге привели в эту точку моей удивительно долгой жизни. Музыка также сыграла колоссальную роль в моей судьбе. Stabat Mater Пуленка, Девятая симфония Бетховена (особенно в исполнении сводного оркестра под управлением Леонарда Бернстайна, которое стало музыкальным символом падения Берлинской стены), «Тоска» Пуччини с Франко Корелли, «Норма» Беллини с Марией Каллас. Тосканини. Виолончельный концерт Брамса в исполнении Жаклин Дю Пре. Третий концерт Рахманинова в исполнении Горовица. Я вообще не сноб во всем, что касается высокой культуры. Я просто получаю удовольствие от самой разной музыки. От всего вышеперечисленного до Лотте Леньи, Фрэнка Синатры, Долли Партон, Леонарда Коэна и Гэри Брукера из группы Procol Harum. И так далее. На следующих страницах вы найдете не только стихи, которые я выучил еще мальчишкой, но и те, что оказали огромное влияние на моего отца. Он частенько просил меня прочесть ему что-нибудь из них. Сам он не мог похвастаться образованием, зато у него был потрясающий дар заучивать стихи. Незадолго до смерти отец признался мне, что в поэзии находит утешение от тоски и тревоги. Полагаю, она давала его мятущейся натуре хоть какую-то точку опоры. Больше всего он любил «Рубайят» Омара Хайяма: Твои надежды гибнут, человек! Иль расцветают… и тогда, как снег, Упавший на песчаный лик пустынь, Сверкнув на миг, уносятся навек [195] . Я вышел в город погулять [196] Уистен Хью Оден Я вышел в город погулять Однажды вечерком, Народ на улицах шумел, Как рожь под ветерком. Река катила волны вдаль, Сиял закатный свет, А за мостом влюбленный пел: «Любви скончанья нет! Я твой, я твой, любовь моя, Не разлюблю, клянусь, Пока гора не полетит, Пока не свистнет гусь, Пока широкий океан, Как коврик, не свернут, Пока не запоет лосось, Луна не спрыгнет в пруд. Что мне годов мышиный бег, Когда передо мной — Жемчужина Вселенной, Венец любви земной?» Но заскрипели все часы И с хрипом стали бить: «Ты Времени не победишь, Не стоит с ним шутить. Прислушайся в слепой ночи: Ты различишь, дружок, При каждом поцелуе Его сухой смешок. Уходит жизнь, как смутный сон, Мелея день за днем, И Время все в конце концов Поставит на своем. Оно на яркий летний луг Обрушит снег и лед, Расцепит руки плясунов И розы с губ сотрет. О, погрузи свою ладонь В холодный ток реки; Смотри, смотри, как в нем дрожат Лучи и пузырьки. Тайфун гремит в твоем шкафу, В постели спит война, И в чашке треснувшей сквозит Загробная страна, — Где нищий золотом бренчит, Где Волк с Овечкой мил, Где дружно кувырком летят Под горку Джек и Джил. Вглядись, вглядись в зеркальный мир, Забудь печальный бред; Жизнь обольстительна, как встарь, — Прельщаться мочи нет. Пускай тоска тебя гнетет И слезы очи жгут — Нелепым сердцем полюби Нелепый этот люд». Умолк тяжелый бой часов, Был поздний, поздний час; Река катила волны вдаль, Закат над ней погас. Итака [197] Константинос Кавафис Когда задумаешь отправиться к Итаке, молись, чтоб долгим оказался путь, путь приключений, путь чудес и знаний. Гневливый Посейдон, циклопы, лестригоны страшить тебя нисколько не должны, они не встанут на твоей дороге, когда душой и телом будешь верен высоким помыслам и благородным чувствам. Свирепый Посейдон, циклопы, лестригоны тебе не встретятся, когда ты сам в душе с собою их не понесешь и на пути собственноручно не поставишь. Молись, чтоб долгим оказался путь. Пусть много-много раз тебе случится с восторгом нетерпенья летним утром в неведомые гавани входить; у финикийцев добрых погости и накупи у них товаров ценных — черное дерево, кораллы, перламутр, янтарь и всевозможных благовоний сладострастных, как можно больше благовоний сладострастных; потом объезди города Египта, ученой мудрости внимая жадно. Пусть в помыслах твоих Итака будет конечной целью длинного пути. И не старайся сократить его, напротив, на много лет дорогу растяни, чтоб к острову причалить старцем — обогащенным тем, что приобрел в пути, богатств не ожидая от Итаки. Какое плаванье она тебе дала! Не будь Итаки, ты не двинулся бы в путь. Других даров она уже не даст. И если ты найдешь ее убогой, обманутым себя не почитай. Теперь ты мудр, ты много повидал и верно понял, что Итаки означают. Западный ветер [198] Джон Мейсфилд Вернись к нам, западный ветер, переполненный криком птиц, Вернись, чтоб высушить слезы, что застыли в ямах глазниц. Повей нам из дальней дали, из-за древних бурых холмов, Принеся дыханье апреля и густой аромат цветов. Он из мест, где уставшим сердцем суждено обрести покой, Где от яблок склонились ветки и воздух пьянит, как настой, Где зеленой травы прохлада так и тянет прилечь на ней, Где напевы дрозда, как флейта, раздаются среди ветвей. «Скажи, разве ты не вернешься домой, в свой брошенный край, Где приходит на смену апрелю в белоснежных одеждах май, Где такое щедрое солнце, теплый дождь и веселый гром? Ответь, разве ты не вернешься в свой когда-то забытый дом? Только здесь ты сможешь увидеть, как крольчата снуют в траве, Как плывут облаков караваны в неоглядной небес синеве, И почувствовать в сердце песню и кипящую в жилах кровь, И понять, диких пчел услышав, что весна к нам вернулась вновь. Видишь жаворонков, что вьются над покосами тут и там? Неужели ты не вернешься, дав покой усталым ногам? Здесь – бальзам для души заблудшей, сладкий сон для больных глазниц!» — Так шепнул мне западный ветер, переполненный криком птиц. Я уйду этой белой дорогой, что на запад ведет сама В царство трав, где найду я отдых и для сердца, и для ума, В край фиалок, сердец горячих и поющих в ветвях дроздов, К тем прекрасным западным землям, где мой дом, где мой отчий кров. Свинцовое эхо и золотое эхо [199] Джерард Мэнли Хопкинс [200] Свинцовое эхо Как сберечь – нет ли средства, нет ли, нет ли, есть ли в мире неизвестный узел, лента, снур, крючок, ключ, цепь, замок, засов, чтоб удержать Красоту, сберечь ее, красоту, красоту, чтоб не уходила бы от нас? О, нельзя ль глубокий, страшный строй морщин этих строгим взглядом отогнать Прочь? Вот взять и убрать мановеньем – этих скорбных, тихих, горьких вестников, что день красы погас? Нет, нельзя никак, о, нет, никак, И недолго вам хвалиться красотой, Сколько б ни измыслили прикрас. И подъемлет уже мудрость скорбный вой: Так начните же, раз пробил горький час, Раз тверд враг, Не уйдут годы и годов невзгоды, влас седой, Борозд ряд, горб лет, смерти жало, саван, склеп, червей рой, Так начните же, начните ж скорби вой, Раз никак, о, нет, нет, нет, никак — Так начните ж скорби вой, скорби вой, Вой, вой, вой, вой. Золотое эхо Пощади! Есть у меня, да, у меня есть (тс-с-с, подожди!); Только не там, где палящий свет, Не в пекле, где солнце все выжечь грозит в ответ, Где красит нас луч или ветер коварный губит, дуя вослед, — Нет, где-то в ином месте – ах, знать бы где! – впереди или позади, Есть один ключ. Да, я знаю тот ключ, я знаю то место для нас, Где все, что нам ценно, что мимо летит, обрывая свой след, Все, что в нас свежего, все, что так быстро уходит, проходит, сходит на нет, Исчезает, и скоро растает, и все ж так сладко щемит в груди Наш, рябью-вод-в-ямочках-смеха-играющий, утру-не-равный анфас, Цвет красоты, пух красоты, что к бегству – ах! – склонен сполна, Больше не убегает, скован тончайшей из правд; навсегда суждена Ему лучшая суть и юных дней прелесть: это она — Вечная длительность, о, это юности глубина! Так ступайте ж, манеры и позы, и взгляды, и пряди, девичьи наряды, Победные повадки, невинные позы, дерзкие взгляды, сладкие взгляды, Свободные пряди, длинные пряди, локоны страсти, пестрые платья, девичья грация, не знавшая узд, — Отрекитесь, отпишите, опечатайте, отправьте, с дыханием передайте из уст, И со вздохами ввысь, со вздохами ввысь их отпустите к Творцу; Красоту-в-духе, отпустите ее, задолго до смерти, пока мир не пуст, Верните красоту, красоту, красоту обратно Богу, самой красоте, красоте красота к лицу. И вот: ни волос, ни ресница, ни нить не пропали, гляди; Каждый волос на лбу сосчитал Тот, кто все это бережно, вечно хранит. Нет, то, что с легким сердцем мы бросили на мертвый гранит, Пробудится, и взойдет, и уйдет с ветрами, пока мы спали во мгле, Там и тут разбрасывая тяжелоголовые колосья на земле, Пока мы, пока мы дремали, как тот, кто убит. О, зачем же тогда мы плетемся? О, почему так знобит, Почему измучено сердце, скручено горем, издергано, почему путь нам закрыт, — Если то, что мы отдали сами, не сберегли, Под нежнейшей заботой хранится – нежней, чем мы бы хранить могли, — Под лучшей заботой хранится (а мы бы все растеряли), в месте, что ждет впереди. Где хранится? Скажите, где ждет оно нас (попробуй найди)? – Вон там. – Что, так высоко? Мы идем, мы идем по следам. – Там, да, вон там, вон там, Там. Псалом жизни [201] Генри Уодсворт Лонгфелло Не тверди в строфах унылых: «Жизнь есть сон пустой!» В ком спит Дух живой, тот духом умер: В жизни высший смысл сокрыт. Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг! И умрет не дух, а плоть. «Прах еси и в прах вернешься», — Не о духе рек Господь. Не печаль и не блаженство Жизни цель: она зовет Нас к труду, в котором бодро Мы должны идти вперед. Путь далек, а время мчится, — Не теряй в нем ничего. Помни, что биенье сердца — Погребальный марш его. На житейском бранном поле, На биваке жизни будь — Не рабом будь, а героем, Закалившим в битвах грудь. Не оплакивай Былого, О Грядущем не мечтай, Действуй только в Настоящем И ему лишь доверяй! Жизнь великих призывает Нас к великому идти, Чтоб в песках времен остался След и нашего пути, — След, что выведет, быть может, На дорогу и других — Заблудившихся, усталых — И пробудит совесть в них. Встань же смело на работу, Отдавай все силы ей И учись в труде упорном Ждать прихода лучших дней! О, если б этот плотный сгусток мяса… («Гамлет») [202] Уильям Шекспир О, если б этот плотный сгусток мяса Растаял, сгинул, изошел росой! Иль если бы предвечный не уставил Запрет самоубийству! Боже! Боже! Каким докучным, тусклым и ненужным Мне кажется все, что ни есть на свете! О, мерзость! Это буйный сад, плодящий Одно лишь семя; дикое и злое В нем властвует. До этого дойти! Два месяца, как умер! Меньше даже. Такой достойнейший король! Сравнить их Феб и сатир. Он мать мою так нежил, Что ветрам неба не дал бы коснуться Ее лица. О небо и земля! Мне ль вспоминать? Она к нему тянулась, Как если б голод только возрастал От насыщения. А через месяц — Не думать бы об этом! Бренность, ты Зовешься: женщина! – и башмаков Не износив, в которых шла за гробом, Как Ниобея, вся в слезах, она — О боже, зверь, лишенный разуменья, Скучал бы дольше! – замужем за дядей, Который на отца похож не боле, Чем я на Геркулеса. Через месяц! Еще и соль ее бесчестных слез На покрасневших веках не исчезла, Как вышла замуж. Гнусная поспешность — Так броситься на одр кровосмешенья! Нет и не может в этом быть добра. — Но смолкни, сердце, скован мой язык! Если б в небесный я плащ был одет [203] У. Йейтс Если б в небесный я плащ был одет, Вытканный золотом и серебром, В голубоватый и дымчатый свет В этом сиянье дневном и ночном, Бросил его бы я под ноги вам, Но я богат лишь мечтой красоты, Я положу ее к вашим ногам — Тише ступайте – ведь это мечты! Для тебя не страшен зной («Цимбелин») [204] Уильям Шекспир Для тебя не страшен зной, Вьюги зимние и снег, Ты окончил путь земной И обрел покой навек. Дева с пламенем в очах Или трубочист – все прах. Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока (отрывок) [205] Т. С. Элиот Я старею… я старею… Засучу-ка брюки поскорее. Зачешу ли плешь? Скушаю ли грушу? Я в белых брюках выйду к морю, я не трушу. Я слышал, как русалки пели, теша собственную душу. Их пенье не предназначалось мне. Я видел, как русалки мчались в море И космы волн хотели расчесать, А черно-белый ветер гнал их вспять. Мы грезили в русалочьей стране И, голоса людские слыша, стонем, И к жизни пробуждаемся, и тонем. Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam Эрнест Доусон Нам жизнь короткая возбраняет планы (Гораций) [206] . Нет, век не длятся радости, печали, Любовь, желанье, гнев: Я думаю, мы встретим их едва ли, Врата преодолев. Нет, дни вина и роз не длятся век: Из мглы неясных снов Наш путь мелькнет на миг, окончив бег В пучине тех же снов. Книга Екклесиаста 1:5, 9, 11 Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Сенека [207] Этот дух нам совсем уже скоро придется испустить. А пока он еще в нас, пока мы еще люди, Давайте пестовать нашу человечность. Пусть нас никто не боится, пусть никому не грозит от нас опасность. Давайте презирать обиды, потери, ссоры, склоки, издевки, великодушно перенося скоротечные неприятности. Пока мы будем оглядываться, прислушиваясь, что говорят о нас за нашей спиной, Смерть наша будет уже тут как тут. Эдлстроп Эдвард Томас Я помню, помню Эдлстроп. Названье помню. В летний зной, В конце июня невзначай Затормозил там поезд мой. Пар свистнул. Кашлянул сосед. Никто не вышел, не вошел. И на пустом перроне я Лишь надпись «Эдлстроп» прочел. Кипрей, и ивы, и трава, И таволга, и стог сухой — Ничьи, прекрасны и немы, Как облака над головой. Распелся рядом черный дрозд, Ему подпел весь птичий мир. Все дальше, дальше песнь неслась — Сквозь Оксфордшир и Глостершир. Элегия, написанная на сельском кладбище [208] Томас Грей Уже бледнеет день, скрываясь за горою; Шумящие стада толпятся над рекой; Усталый селянин медлительной стопою Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой, В туманном сумраке окрестность исчезает… Повсюду тишина; повсюду мертвый сон; Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает, Лишь слышится вдали рогов унылый звон. Лишь дикая сова, таясь под древним сводом Той башни, сетует, внимаема луной, На возмутившего полуночным приходом Ее безмолвного владычества покой. Под кровом черных сосн и вязов наклоненных, Которые окрест, развесившись, стоят, Здесь праотцы села, в гробах уединенных Навеки затворясь, сном непробудным спят. Денницы тихий глас, дня юного дыханье, Ни крики петуха, ни звучный гул рогов, Ни ранней ласточки на кровле щебетанье — Ничто не вызовет почивших из гробов. На дымном очаге трескучий огнь, сверкая, Их в зимни вечера не будет веселить, И дети резвые, встречать их выбегая, Не будут с жадностью лобзаний их ловить. Как часто их серпы златую ниву жали И плуг их побеждал упорные поля! Как часто их секир дубравы трепетали И потом их лица кропилася земля! Пускай рабы сует их жребий унижают, Смеяся в слепоте полезным их трудам, Пускай с холодностью презрения внимают Таящимся во тьме убогого делам; На всех ярится смерть – царя, любимца славы, Всех ищет грозная… и некогда найдет; Всемощныя судьбы незыблемы уставы: И путь величия ко гробу нас ведет! А вы, наперсники фортуны ослепленны, Напрасно спящих здесь спешите презирать За то, что гробы их непышны и забвенны, то лесть им алтарей не мыслит воздвигать. Вотще над мертвыми, истлевшими костями Трофеи зиждутся, надгробия блестят, Вотще глас почестей гремит перед гробами — Угасший пепел наш они не воспалят. Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою И невозвратную добычу возвратит? Не слаще мертвых сон под мраморной доскою; Надменный мавзолей лишь персть их бременит. Ах! может быть, под сей могилою таится Прах сердца нежного, умевшего любить, И гробожитель-червь в сухой главе гнездится, Рожденной быть в венце иль мыслями парить! Но просвещенья храм, воздвигнутый веками, Угрюмою судьбой для них был затворен, Их рок обременил убожества цепями, Их гений строгою нуждою умерщвлен. Как часто редкий перл, волнами сокровенный, В бездонной пропасти сияет красотой; Как часто лилия цветет уединенно, В пустынном воздухе теряя запах свой. Быть или не быть – таков вопрос (Гамлет) [209] Уильям Шекспир Быть или не быть – таков вопрос; Что благородней духом – покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их Противоборством? Умереть, уснуть — И только; и сказать, что сном кончаешь Тоску и тысячу природных мук, Наследье плоти, – как такой развязки Не жаждать? Умереть, уснуть. – Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность; Какие сны приснятся в смертном сне, Когда мы сбросим этот бренный шум, — Вот что сбивает нас; вот где причина Того, что бедствия так долговечны; Кто снес бы плети и глумленье века, Гнет сильного, насмешку гордеца, Боль презренной любви, судей медливость, Заносчивость властей и оскорбленья, Чинимые безропотной заслуге, Когда б он сам мог дать себе расчет Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей, Чтоб охать и потеть под нудной жизнью, Когда бы страх чего-то после смерти — Безвестный край, откуда нет возврата Земным скитальцам, – волю не смущал, Внушая нам терпеть невзгоды наши И не спешить к другим, от нас сокрытым? Так трусами нас делает раздумье, И так решимости природный цвет Хиреет под налетом мысли бледным, И начинанья, взнесшиеся мощно, Сворачивая в сторону свой ход, Теряют имя действия. Иннишфри [210] Уильям Батлер Йейтс Я стряхну этот сон – и уйду в свой озерный приют, Где за тихой волною лежит островок Иннишфри; Там до вечера в травах, жужжа, медуницы снуют, И сверчки гомонят до зари. Там из веток и глины я выстрою маленький кров, Девять грядок бобов посажу на делянке своей; Там закат – мельтешение крыльев и крики вьюрков, Ночь – головокруженье огней. Я стряхну этот сон, ибо в сердце моем навсегда, Где б я ни был, средь пыльных холмов или каменных сот, Слышу: в глинистый берег озерная плещет вода, Чую – будит меня и зовет. Когда ты станешь старой и седой [211] Уильям Батлер Когда ты станешь старой и седой, Припомни, задремав у камелька, Стихи, в которых каждая строка, Как встарь, горька твоею красотой. Слыхала ты немало на веку Безумных клятв, безудержных похвал; Но лишь один любил и понимал Твою бродяжью душу и тоску. И вспоминая отошедший пыл, Шепни, к поленьям тлеющим склоняясь, Что та любовь, как искра, унеслась И канула среди ночных светил. Меня ты помни Кристина Россетти Меня ты помни: кончится дорога, И я уйду в страну, где спит покой. Когда не сжать уже руки рукой, Недолго задержусь я у порога. Меня ты помни, не боюсь итога: И план не сбудется для нас земной, И время разлучит меня с тобой, И будет поздно звать на помощь Бога. Но если ты забудешь на мгновенье, А после вспомнишь – слез, прошу, не лей: Ведь если тьма и тлен минувших дней Оставят от меня хоть слабый след, — Уж лучше смех и светлое забвенье, Чем помнить и грустить остаток лет.

Благодарности

Каждое утро я просыпаюсь, и для меня становится огромным сюрпризом осознание того, что я прожил такую неожиданно долгую жизнь. Было интересно. Было весело. По пути я вдоволь посмеялся. И это прекрасно. Люди появлялись, а затем исчезали. Воспоминания об отце и матери сейчас тускнеют. И в этом нет никакой поэзии. Проснись и живи. Вот и все – просто живи!

Как-то раз ясным солнечным утром много лет назад в одной кофейне в Лос-Анджелесе я пытался осилить завтрак – яичницу с беконом. Чувствуя себя просто паршиво после двух дней голодовки, я в итоге сдался. Двухдневное тяжелое похмелье после текилы напрочь отбило у меня аппетит. Руки тряслись. Это стало для меня настоящим потрясением. Я-то думал, такая трясучка бывает только в кино, когда актеры отчаянно переигрывают – как Джек Леммон в «Днях вина и роз».

Незнакомцем, сидевшим напротив меня, был Боб Палмер. Думаю, он стал моим первым настоящим другом. До этого мне не нужны были друзья. Таким был мой образ жизни, но именно Боб затащил меня на этот неаппетитный, сочащийся жиром завтрак.

Он смотрел на меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Каким-то ущербным, – ответил я.

Единственное слово, которое я знал. Оно засело в голове стеклянной занозой – сколько себя помню.

– Так и есть. Ты ущербный.

Это была освежающая пощечина.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Ты можешь предсказать, что случится через секунду? Через три минуты? Через полчаса? Ты вообще можешь хоть что-нибудь предсказать?

– Нет.

– Вот именно. Поэтому силы твои ничтожны.

Боб отхлебнул кофе.

– Нам кажется, что у нас есть власть, особенно таким алкашам, как мы. Мы – кучка крикливых всезнаек, которые на самом деле не знают ни черта. Мы разбитые, обозленные и никому не нужные. Ну и что с того? Прими это. Мы – ничто. Прекрати бороться. Тебе не с кем воевать, нечего выигрывать и нечего терять. Расслабься, не парься. Возвращайся к живым людям.

И вдруг все встало на свои места. Я обрел покой.

Новая жизнь начала медленно пробиваться сквозь заросший сорняками сад моего прошлого. Это был долгий процесс – почти 50 лет ошибок и маленьких побед, печали и неожиданного счастья. С того самого момента я начал знакомиться с новыми людьми, которые в итоге стали моими друзьями.

Спустя 25 лет я встретил свою прекрасную жену Стеллу. Мы поженились в 2003 году, и она полностью изменила мою жизнь. Мы с ней абсолютные противоположности. Она – неиссякаемый генератор энергии. Ее невозможно остановить. Я же свожу ее с ума тем, что дотошно расспрашиваю обо всем на свете. Абсолютно обо всем. Моя маниакальная потребность собирать бесполезную информацию доводит ее до белого каления. Медленно, шаг за шагом, на собственном примере она начала перестраивать некоторые мои мыслительные привычки. Она бросила мне вызов: выбирайся из прошлого. Живи. Заботься о здоровье. Не ешь это. Не ешь то. Рисуй. Сочиняй музыку. Делай все подряд. Я говорил: я не могу. Она отвечала: еще как можешь. Просто бери и делай. Хватит принижать себя. Хватит за все извиняться.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки. Медленно, шаг за шагом, я иду к этой цели.

Наша любимая домоправительница Кесанг, буддистка из Непала, – средоточие покоя в нашем доме. Она с нами уже 22 года. Кесанг, ее муж Тенцинг и двое их детей, Тенцинг-младший и Воесел, стали важной частью нашей жизни. Кесанг приходит каждый день, чтобы помогать Стелле с повседневными домашними делами. Ее присутствие приносит покой. Она как тихий, ласковый ветерок, гуляющий по нашему дому.

Через год после нашей со Стеллой свадьбы я познакомился с Аароном Такером. Он и его семья здорово помогли Стелле, когда ее антикварный бизнес столкнулся с финансовыми трудностями во время экономического спада после терактов 11 сентября. С годами наша дружба только крепла. Сегодня он мой самый близкий друг и партнер по Margam Fine Art. Нас объединяют общие интересы в кино, музыке, литературе и искусстве. Несмотря на разницу в возрасте, у нас поразительно много общего. Он и его элегантная русская жена Наташа – наша семья.

Затем появилась Тара – красивая, невероятно умная племянница Стеллы. Тара вошла в нашу жизнь почти 20 лет назад; я отношусь к ней как к родной дочери. Мы обожаем подкалывать друг друга. Она называет меня Сэмми-Тапочки. Я зову ее Мини-Босс. Никакого пиетета. Бьянка, младшая сестра Тары, – моя союзница и главная защитница в те моменты, когда Тара и Стелла начинают слишком уж командовать.

В детстве Тара и ее сестры прошли через болезненные разрывы, расколы, разлуки и множество по-настоящему тяжелых событий. Был момент, когда их семья оказалась на развалинах – ни денег, ни еды, ни нормальной одежды, ни будущего. К счастью, Оскар (отец Тары и Бьянки) с тех пор прошел огромный путь; сейчас он живет в Колумбии со своей новой женой Вивианой. Я испытываю глубокую привязанность к братьям и сестрам Стеллы: Ампаро, Вилли и Оскару. Вилли, самый старший из них, не раздумывая бросился нам на помощь во время страшных пожаров в Малибу в 2018 году. Я бесконечно благодарен ему и его жене Диане за безоговорочную поддержку в то непростое время. С тех пор все вокруг изменилось так, как я и вообразить не мог.

Наша подруга Дженнифер Франклин прошла с нами бок о бок через 20 лет жизненных взлетов, падений и невзгод. Я обожаю ее за дерзкий юмор, за смелость и честность – за то, какая она есть. Мы столько раз от души смеялись вместе, смеялись над «пращами и стрелами яростной судьбы», и она останется с нами навсегда.

Мой друг Джереми Барбер, по совместительству мой агент, следит за тем, чтобы я не шлялся без дела и не вляпывался в неприятности. Он подбирает мне подходящую работу в актерском бизнесе. Мы ведем с ним потрясающие философские беседы и часто смеемся над всем подряд. Я невероятно благодарен ему за поддержку, адский труд и бесконечное терпение к моим завиральным идеям. Сам он абсолютно уверен, что у большинства людей в нашей индустрии – и особенно у актеров – чердак протекает очень и очень основательно.

Спасибо литературному отделу агентства UTA за то, что они привели меня в Summit Books, подразделение издательства Simon & Schuster. Там мне выпала честь наблюдать за тем, как мою рукопись бережно ведет легендарный редактор Джуди Клейн, а также ее коллеги в Соединенных Штатах и за рубежом: Сюзанна Бабоно, Ада Кэлхун, Иэн Чепмен, Кимберли Голдстин, Кейли Хоффман, Джонатан Карп, Жозефин Калс, Карли Ломан, Кевве Окумакубе и Трейси Ро.

Митч Смелкинсон, мой адвокат и друг, женат на Лизе Пеппер, лучшей подруге Стеллы, вот уже 30 лет. Стелла и Лиза – та еще парочка. Я то и дело слышу обрывки их телефонных разговоров, где они хохочут или плачут бог знает над чем. Митч и Лиза воспитали двух великолепных дочерей, Мию и Харпер. Митч обеспечивает меня работой и потому, как и Джереми, следит за тем, чтобы я не вляпался в неприятности.

Спасибо Дэвиду Гарелику за то, что он ведет наши финансовые дела и защищает наши интересы. Дэвид, Дебби и его дети – неизменные участники наших семейных праздников.

Берни Юман с супругой и семья Гринспунов навещали мою маму в больнице в ее последние дни и всегда приносили цветы и печенье. За это я буду благодарен им до конца жизни. Мы видимся нечасто, но я всегда с нетерпением жду наших встреч.

Стивен Бартон, его жена Маргарет и их маленькая дочь Эбби (которая и сама по себе одаренная художница) – тоже наши близкие друзья. Стивен – блестящий композитор, лауреат множества премий, который поддерживает и воодушевляет меня на моем собственном композиторском пути. Его совет всегда один и тот же: «Просто бери и делай, не сомневайся, будь смелым, будь возмутительным». Отличный девиз для жизни. Хватит анализировать и вечно оглядываться.

И Хуан Ариас, мой ассистент (которого мы прозвали ДЖОТС – от Johnny on the Spot, Джонни Тут Как Тут). Я просто обязан вписать этого парня в титры жирным шрифтом. Мне даже удалось выбить для него небольшую роль в фильме «Два папы». Справился он превосходно. Но потом, как и следовало ожидать, начал требовать особого звездного райдера на съемочной площадке. (На самом деле нет. Это наша с ним шутка.) ДЖОТС – замечательный молодой человек родом из Колумбии. Отец воспитал его на суровых, но простых житейских истинах. «Ты сейчас молод так, как никогда больше не будешь, поэтому наслаждайся каждым днем». Он улыбается всем и знает каждого по имени.

Доктор Мария Тереса Очоа, землячка Стеллы, – выдающийся дерматолог в клинике Keck Medicine при Южнокалифорнийском университете. Мы знакомы с Марией Тересой почти 20 лет; ее общество – это всегда источник огромной радости. Мы называем ее «праздник, который всегда с тобой». Она ненавязчиво приглядывает за нами и организует все необходимое, когда требуется медицинская помощь.

Бренда Ньето, бывшая танцовщица труппы Марты Грэм, а ныне наш личный тренер по системе джиротоник, живет неподалеку; она частенько заглядывает к нам в гости со своими собаками из приюта и милыми подарками. Мы обожаем Бренду.

За свою актерскую жизнь я не раз получал серьезные травмы: рвал ахилловы сухожилия, ломал лодыжку, заработал грыжу межпозвоночного диска, растяжения и разрывы мышц поясницы – и все это из-за идиотской уверенности в том, что могу выполнять трюки сам. В 87 лет я наконец-то признаю ограничения собственного тела: ноющую поясницу и тяжесть в ногах. У меня все еще есть силы, и я тренируюсь несколько раз в неделю, но Стелла настаивает на физиотерапии трижды в неделю, и именно тут мне на помощь приходит Аннетт Дагган. Аннетт – потрясающий физиотерапевт. Я не хочу уходить на покой и уж точно не желаю оказаться в инвалидном кресле. Я должен по-прежнему двигаться вперед. Спасибо тебе, Аннетт.

Новое лицо в нашем доме – Амелия из Мексики, жизнерадостная женщина, которая всегда улыбается. Она заботится о наших кошках.

В Уэльсе у нас есть Рэй Кларк. Мы зовем его Бойо. Рэй несколько лет прослужил в Афганистане, участвуя в боевых действиях в рядах британских вооруженных сил, а по возвращении открыл собственное агентство личной безопасности. Мы знакомы с Рэем уже почти 10 лет – он потрясающий.

А еще есть Ив – Ив Уильямс. Мы дружим уже сильно больше 50 лет. Она управляла пабом в Карлеоне, который мой отец взял в аренду в 1968 году. В этом заведении было пережито немало шумных и веселых деньков. Ив тогда жила со своим первым мужем, но где-то неподалеку всегда неизменно маячил Джин Уильямс. В конце концов Ив с мужем расстались. Джин терпеливо ждал, а затем в один прекрасный день сделал ей предложение. Я гулял у них на свадьбе. Они оба стали близкими друзьями моих родителей. Славные были времена. По пятницам я садился на поезд в Лондоне и уже через два часа блаженствовал у барной стойки. В этих пабах было что-то неизменно бодрящее. Выпивка. Ах да, выпивка. Это было зелье, способное изменить мир. Ни за что бы от нее не отказался. Но – больше никогда. Ив и Джин всегда были рядом. Мой отец умер в 1981 году. По нему скучают все. Ив до сих пор о нем вспоминает. Ив стала самой близкой подругой моей матери. Они были неразлучны.

В 1978 году телеканал BBC предложил мне роль в отличной пьесе. Я прилетел из Лос-Анджелеса обратно в Лондон на репетиции и три дня съемок. Вся эта затея обернулась крахом. Одним из молодых актеров в труппе был Джулиан Феллоуз, будущий автор «Госфорд-парка» и «Аббатства Даунтон». В той компании Джулиан держался особняком. Он почти ни с кем не разговаривал, а лишь молча наблюдал за надвигающейся катастрофой. Но спустя несколько дней репетиций он вдруг высказал свое мнение: я вел себя слишком пассивно и играл Мистера Славного Парня, вместо того чтобы жестко постоять за себя и за своих коллег.

Это был удар под дых. Но Джулиан был абсолютно прав. Я действительно играл Мистера Славного Парня. Будучи на протяжении многих лет вечным смутьяном и бунтарем, я вдруг перевернул свою пресловутую пластинку и завел мотивчик Мистера Сама Любезность. Это стало для меня отличным уроком: больше никакого Мистера Славного Парня. Мы с Джулианом стали хорошими друзьями. Несколько лет спустя он женился. Когда родился его сын Перегрин, меня попросили стать его крестным – предложение, от которого я просто не мог отказаться.

Обретение семьи стало последним важным событием в моей жизни. Я всегда хотел быть один, свободно путешествовать и ни от кого не зависеть.

Я безмерно благодарен судьбе за то, что у меня есть моя прекрасная, любящая жена и потрясающая компания щедрых людей, которые каким-то непостижимым образом, с помощью магии или других манипуляций, полностью изменили мою жизнь. В 87 мне кажется дичайше странным просиживать штаны на веранде, закинув ноги на перила и созерцая нирвану или собственный пупок. Я бы просто свихнулся. Куда лучше просыпаться каждый день, смотреть в небо и говорить: «Доброе утро, мир. Это снова я – сегодня я молод так, как никогда больше не буду. Давай-ка повеселимся».

В январе 2025 года, когда эта книга уже уходила в печать, мы со Стеллой потеряли наш дом во время страшного пожара в Пасифик-Палисейдс. Это не был «роскошный» особняк, но там хранились кое-какие ценные для нас вещи. Теперь все это исчезло. Ну и что? В конце концов все исчезает. Идем дальше. Наверное, мы продолжим кочевать с места на место, как делали это всегда. Я когда-то сказал своему деду, что хочу стать бродягой. Думаю, так оно и вышло, и это была чертовски хорошая жизнь.«Грех жаловаться, – говорю я себе. –Просто продолжай пинать эту старую жестянку дальше по дороге. Будь смелым, и могучие силы придут тебе на помощь. Жизнь продолжается».

Об авторе

Сэр Филип Энтони Хопкинс, командор ордена Британской империи, – один из самых узнаваемых британских актеров. Он начал свою карьеру на театральной сцене под руководством Лоренса Оливье, после чего стал сниматься в кино, где сыграл главные роли в большом количестве фильмов, высоко оцененных критиками. За свою карьеру, охватывающую шесть десятилетий, сэр Энтони прославился благодаря выдающимся ролям в таких фильмах, как «Молчание ягнят», «Остаток дня», «Тор» от студии Marvel, «Отец», и многих других. Недавно он сыграл главную роль в историческом сериале «Обреченные на смерть», а вскоре появится в биографическом фильме о семье Мазерати режиссера Бобби Мореско. Сэр Энтони был удостоен множества наград за выдающееся актерское мастерство, включая две премии «Оскар», четыре премии BAFTA, две прайм-таймовые премии «Эмми» и театральную премию Лоренса Оливье.

Сейчас он живет вместе с женой Стеллой в Лос-Анджелесе, штат Калифорния.