Глава 1

Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра.

Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Утро началось с обхода, и процесс этот с недавних пор напоминал прогулку по кладбищу собственного имущества. Солдаты которую ночь кутаются в плащи по самые носы прямо на земле, ставить палатки обратно не рискует ни один, а те, что уцелели, так и лежат свернутыми на телегах, чтобы в случае чего успеть убрать их с дороги.

Господские шатры перетащили на новое место в такой спешке, что оттяжки перекосило, и вся знатная сторона лагеря стоит теперь слегка набекрень. Хозяйство, которое он принимал по описи и с гордостью, за считанные дни превратилось в наглядное пособие по убыткам.

— Палаток походных сорок одна штука, господин. — Интендант шел следом с дощечкой и бубнил, сверяясь с записями. — Одежды запасной две подводы, ремней упряжных не счесть… Тут писано, сожрано подчистую, но я бы так в бумагу не вносил, звучит несолидно.

— А на что раньше подобное списывали? — на самом деле раньше потери такого имущества случались, но в других количествах, потому командующий на подобное внимания не обращал.

— На боевые действия, господин, — интендант поскреб дощечку ногтем. — Ну, или на распутицу.

— Распутицы не было… — вздохнул мужчина.

— В том и беда, господин, — вздохнул интендант. — Да и многовато больно, для распутицы-то.

Командующий забрал у него дощечку, пробежал глазами столбик и вернул. Добрая половина палаток, запасная одежда, и это не считая мелочи, которой набегает еще на страницу. Всё, что уничтожило сраное дерево, существует теперь только в памяти интенданта, а такое, как известно, к отчету не подошьешь.

За частоколом тем временем стучало и дымило, деревня гремит стройкой с самого рассвета, по стене катается вагонетка с баллистой, у дальней ямы мерно покачивается крона дерева-виновника всех бед. Командующий давно поймал себя на мысли, что с этой деревней что-то не так, а следом поймал и на второй, что слово «что-то» тут лишнее. Не так тут всё, от кирпичей до кустов, и чем дольше стоишь рядом, тем яснее это понимаешь.

Отчет при этом сам себя не напишет, а писать его придется, причем с таким полетом творческой мысли, какого устав от боевого командира не требует и, по правде говоря, не одобряет.

Официальный список потерь от наглого паренька он помнил уже наизусть, хотя перечитывать не собирался. Кирпичи там пересчитаны, причем расход начислен не только на раздавленные, насчитана еще и укладка разбросанных.

Человекодни еще эти…

И ведь чего там, по большому счету, этот кирпич. Ну подавили, ну бывает же. Солдату вообще не пристало выбирать, куда ступать сапогом, на то он и солдат, начни служивые смотреть под ноги, ходить строем станет некогда.

Но нет, на бумаге всё выглядит иначе, и возмещать, судя по всему, придется в полном объеме, который заявил мастер, заверена бумага так, что не подкопаешься. Раньше документы такого не умели, и служилось с ними не в пример спокойнее.

По-хорошему, и этот расход можно было бы пришить к остальным, обставив дело так, что творилось все во благо королевства, и кирпич топтали из лучших побуждений. А можно копнуть глубже, вдруг кирпич этот лепили с умыслом, нарочно, чтобы пошатнуть незыблемую власть короны?

Мысль командующему понравилась, подрывной кирпич звучит как шикарное начало доклада, за который либо повышают, либо вешают, и заранее не угадаешь, что именно. Такие доклады он приберегал на самый крайний случай.

Что написано на бумаге, всегда важнее того, что случилось на самом деле, эту науку командующий усвоил раньше, чем выучился ровно держать строй, и до сих пор она его не подводила. Только ситуация с некоторых пор поменялась. Потерь среди вверенных ему солдат нет, среди рыцарей тем более, тут не придерешься, да вот материальные потери тоже потери.

Солдат в столице считают вовсе не из человеколюбия, просто солдат стоит денег, выплаты по раненым и убитым, а следом утерянное снаряжение, и волнует это казну куда сильнее, чем жизнь и здоровье отдельно взятого бойца. Добрать новых не задача, обучение проходит быстро, если речь не о лучнике, лучник это годы, а копейщик это пара недель и луженая глотка десятника.

Беда в другом, потери вышли такими, что в обычный отчет они попросту не влезают. Отчет о боевых действиях давно отправлен, в нем собственной рукой выведено, что земли зачищены блестяще и новых сражений не предвидится, а вторая бумага обязана сходиться с первой, это основа основ. Выдумать сражение задним числом не выйдет, зато придумать, куда девать половину лагерного имущества, теперь изволь.

Отдельная наука, как это дерево в отчете называть. Деревенское название писать нельзя, гнилоход не внушает ни ужаса, ни уважения, ходячая гниль, эка невидаль, столичный чиновник над таким чудовищем разве что зевнет. Эпитеты нужны посочнее, что-нибудь про древнего исполина из глубин проклятого леса.

Вот только исполин этот за все время не убил ни одного человека, даже не попытался, и, положа руку на сердце, вряд ли бы смог. Копья он превращает в труху, огонь глотает без дыма, неуязвимость по всем статьям, а тратилась она на по итогу исключительно на выгребные ямы. Попробуй слепи из такого угрозу королевству. Специфический вышел монстр, и рапорт по нему выходит такой же специфический.

Репутационные потери в опись не входят, но от этого не легче. Полсотни человек видели, как стена щитов разошлась сама собой, рыцарь, проскакавший через весь лагерь голышом, вошел в лагерные предания еще до заката, и вспоминать об этом вслух запрещено под страхом наряда, но лагерь-то помнит. Господам рыцарям удобств так и не отстроили, отчего делаются злее с каждым днем, злость эту они срывают на слугах, слуги на кашеварах, и крутится весь этот круговорот исправно, без всякого участия командования.

Дознаватель тем временем все не едет, и мероприятие, которое поначалу обещало сплошную выгоду, выгодным быть перестает с каждым днем. А ведь изначальный план был так прост и красив…

Дознаватель прибывает в кратчайшие сроки и проводит расследование по горячим следам. Виновник известен заранее, наглый мастер, больше некому, его заковывают в кандалы, и армия вместе с арестантом торжественно уходит в столицу. Там командующий убеждает кого следует, что казнить такого человека расточительство, пусть лучше послужит короне, и скромно отмечает в нужных кабинетах, что строителя этого он разглядел сам и сам же привел, готового на любое сотрудничество.

Согласие на любое сотрудничество у арестантов по дороге появляется само, это проверено службой. План был хорош всем, кроме исполнения, дознаватель не едет, рыцари строчат отцам письма про столичного бездельника, отцы, надо полагать, строчат в министерство, а армия сидит у деревни и жрет кашу.

Впрочем, дознаватель дознавателем, а отчеты готовить надо уже сейчас, и вот тут встает вопрос, который измотал командующего сильнее любого монстра. Писать предстоит много, вдумчиво и не один вечер, своей рукой такое выводить, пальцы сотрешь до костяшек. Да и почерк у него командирский, обучен резолюциям, подпись ставит отменно, а на связном тексте начинает бунтовать. Нужен грамотный человек, только и всего, и командующий отправился искать его среди личного состава.

У ближайшего костра грелась кучка бойцов, завидев начальство, все дружно вскочили, и он кивнул одному, про которого десятник докладывал, что тот разумеет буквы.

— Я слышал, ты обучен грамоте, — начал командующий издалека, насколько это вообще возможно с солдатом.

Боец заозирался по сторонам, отряхнулся на всякий случай, и следом уставился на него ошалевшими глазами.

— Господин командующий! Вот честное слово, не вру! — заторопился он. — Неделю назад помнил, как писать, а тут словно отрезало! Промеж двух букв заблудился, третий день выйти не могу! Сам не пойму, что за напасть!

— А если с надбавкой к жалованию? — обреченно уточнил командующий.

— Да я бы за бесплатно! Да с дорогой душой! Такому командующему послужить это ж честь на всю жизнь! — боец прижал обе ладони к груди, и раскаяние в нем боролось с облегчением, причем облегчение побеждало. — Но забыл! Хоть режьте, ни одной буквы не помню! К зиме, может, вспомню!

Усердие, с каким солдат забывал грамоту прямо на глазах начальства, тянуло на отдельную награду, и командующий двинулся дальше, к следующему костру. Там сыскался грамотей, зашибший руку бревном, руку предъявили всем скопом, замотанную так основательно, что внутри ее могло не оказаться вовсе. Пятая по счету кучка солдат не удивила уже ничем, грамотных в ней числилось раз-два и обчелся, и оба открещивались от своей учености люто, чуть ли не с обидой, мол, наговаривают, господин, отродясь пером не водили.

Все, конечно, и так понимают, какого рода отчеты предстоит писать, известно это каждому кашевару в лагере, и вешать свой почерк на такие бумаги охотников нет, почерк останется, а дознаватель, между прочим, уже в дороге. Умом он солдат даже понимал, вот только легче от этого не становилось.

Про штатного писаря вспоминать не хотелось, но вспоминалось само, слишком много расходов вместе списали. Только в день знакомства с деревом писарь сбежал с поля первым, командующий видел это собственными глазами, бежал резво, причем целехонький, и даже чернильницу на бегу придерживал.

А вернулся под утро со сломанными пальцами на обеих руках и доложил, что пострадал от гнилохода. Гнилоход за все время не тронул ни единой живой души, зато писарю, выходит, переломал пальцы, да еще на удивление ровно, палец к пальцу, лекарь накладывал лубки и не мог скрыть уважения к работе. Спорить командующий не стал, себе дороже, только запомнил. Писать этот человек теперь не может физически, бумага о непригодности имеется, а бумага в армии сила несокрушимая, он сам эту истину людям годами вдалбливал.

К рыцарям с таким делом можно даже не подходить, эти грамотные поголовно, пишут быстро и складно, депеши отцам улетают через день, и бумага у них своя, не чета казенной. Только здесь главные они, а не он, об этом полезно помнить каждую минуту, и любой из этих отпрысков при желании устроит командующему дома столько хлопот, что хватит до конца службы.

Их мнение он привык учитывать заранее, целее выходит и карьера, и голова. Слуги господ пишут не хуже хозяев, но жадность у них фамильная, перенятая вместе с манерами, заломят такую цену, что проще самому остаться без пальцев. Выше положенного все равно не заплатишь, расходы на писаря строго расписаны уставом, и в этом вопросе устав непреклонен, хоть плачь.

Оставался еще Кральд, человек наверняка грамотный, вон какие донесения лорду сочиняет, но эту мысль командующий отбросил быстрее прочих. Кральд слушает ушами своего лорда, услышит лишнего и передаст больше, чем положено, а что у нас положено, решать в этом случае будет уже не командующий. Нет уж, обойдемся без лордовых ушей.

Так он и ходил по лагерю до самых сумерек, выискивая человека, согласного пожертвовать руками во имя отчетности. Но дураков не находилось даже за деньги, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором его армия за весь поход проявила полное единодушие.

В голове к этому часу сами собой крутились формулировки, как бы покороче и понадежнее изложить героическую оборону, вставить куда-нибудь спасение мирной деревни от страшнейшего чудовища и умолчать о том, что чудовище нынче трудится в деревенской выгребной яме, куда деревня его, собственно, сама и заманила.

И как раз когда особо светлая формулировка отложилась в памяти, будто по заказу, на глаза попался мужичок. У гудящего столба, из-под колпака которого сочился свет, а на восковых карнизах поверху дремал пчелиный караул. Тоже странность, но таких в деревне и без столба хватает.

А вокруг столба, под самым носом у стражи, расхаживал мужичок в возрасте с деревянной дощечкой, и латники его в упор не замечали, из чего следовало, что человек тут примелькавшийся и ходит по делу. Мужичок то отступал на шаг, то возвращался, шевеля губами, а после каждого захода что-то старательно выводил на дощечке угольком.

Командующий подошел ближе и заглянул через плечо. На дощечке размещался столб, схематично, зато узнаваемо, вокруг столба шли какие-то стены, а сбоку ровными рядками выстроились слова и цифры, какой-то камышбетон, количество, объемы. Он едва сдержал улыбку. Грамотный! Да еще и с цифрами в ладах, вон как ведет колонки, любой интендант прослезится.

Вечерело, за отчеты пора было приниматься еще пару дней назад, и ждать до завтра командующий уже не собирался.

— Слышь, мужик, — окликнул он.

Мужичок вздрогнул, оторвался от записей и оглянулся, а разобравшись, кто перед ним стоит, вежливо поклонился.

— К вашим услугам, господин, — учтиво отозвался он.

— Ты хоть знаешь, кто я? — командующий слегка приосанился.

— Разумеется. Вы командующий армией, — мужичок отвесил поклон поглубже. — Вас, господин, вся округа знает.

— Верно понимаешь. Так вот, не хочешь ли ты на время стать моим писарем? — командующий заложил руки за спину. — Учти, такую честь абы кому не доверяют. Ты ведь грамотный, я правильно понял?

— Да, господин, конечно. Всю жизнь пишу, — с достоинством отчитался мужичок. — Почерк отличный, все хвалят.

— Ну так что? Готов платить пять медяков в день.

Мужичок схватился за голову и замотал ею так, что командующий забеспокоился о его шее.

— Какая честь… Какая же честь… — запричитал он, потом вдруг сник и вздохнул. — Вот только день…

— А что не так с днем?

— Так занят у меня день, господин. На стройке я, начальник производства блоков, — мужичок важно выпрямился, отчего сделался похож на командующего, только маленького. — Не отпустют меня никак, производство встанет. А вот если каждый рабочий вечер, да за пять медяков, так я вам столько напишу, сколько телега не увезет!

Сидеть над бумагами вечерами, после целого дня службы, командующего, признаться, кольнуло. С другой стороны, других желающих за весь день не нашлось вовсе, и он махнул рукой.

— Так и быть, по вечерам. Только не пять медяков, а три.

— Как же три, господин⁈ — мужичок прижал дощечку к груди. — Труды-то писарские, глаза-то не казенные…

— Три, — отрезал командующий. — Зато каждый вечер и звонкой монетой.

Мужичок поохал еще немного, но в итоге согласился и заверил, что прибежит, едва отпустят со стройки. После чего подхватил дощечку и посеменил в сторону деревни, относить свои записи, и со спины выглядел он до того безобидно, что командующий усмехнулся вслед.

А ведь вышло даже лучше, чем с солдатом. Солдат сболтнет своим у костра, его потом держи в поле зрения, а этому дурачку можно диктовать что угодно, все запишет как надо и еще спасибо скажет за свои три медяка.

Если он и вправду так грамотен, как хвалится, формулировки можно будет править прямо по ходу, перекладывать так и этак, пока не зазвучит. И главное, никакому дознавателю не придет в голову расспрашивать деревенского мужичка, что там было на самом деле. Отчеты уйдут в столицу чистыми, без единой запинки, и с этой мыслью наконец можно жить.

К шатру командующий шагал бодро, чуть ли не насвистывая, по дороге кивнул часовым и изрядно их этим напугал. Впереди ждал ужин, а за ним первый рабочий вечер с новым писарем, и даже янтарный отсвет из-под крышки сундука казался теперь не издевкой, а почти что праздничным огоньком.

Глава 2

Считать пришлых по головам я бросил примерно сразу, сбился в третий раз подряд и рассудил, что телеги считать проще, они хотя бы не толкаются и не бегают от хвоста колонны к голове. Только с телегами дело пошло ненамного веселее, обоз втягивался в северные ворота, колонна заходила, заходила и никак не могла зайти, а хвост ее все еще терялся где-то за пригорком. Как-то могли бы строем идти, так считать удобнее, а то шатаются все как попало, вот и сбиваюсь постоянно.

Стоял я на стене, на перемычке между башен, рядом застыл староста, чуть дальше устроился Гундар с парой стражников, и вся наша компания уже давно наблюдала за происходящим в тишине.

— Не, ну едут и едут, — поделился я наконец наблюдением.

— Так сам же и назаказывал, — пожал плечами староста и кивнул вниз, где в ворота как раз вползала вереница телег, груженных тюками. А в тюках, если приглядеться, лежала ткань, много ткани, рулон к рулону.

— О, кстати, точно, — Действительно, я же воздушный шар хотел делать.

Заказывал я этот лен еще тогда, когда монгольфьер только поселился у меня в голове, и вот, лен доехал, теперь можно кроить купол, пропитка у меня давно продумана. Но не сделана, разумеется. Да и продумана не до конца, будем уж честны.

Вот только как бы у меня до пороха не дошло быстрее, чем до полетов. Обе шкалы залиты под завязку, вселенная сидит и ждет от меня чуда, и почему-то я почти уверен, что взрывчатку она примет с первого же предъявления.

За такое не то что условие порога закроют, тут, глядишь, и с почетом через следующую ступень переведут, как минимум Созидание. А уже по Разрушению проценты я докручу быстро, просто буду применять продукцию почаще, и шкала побежит сама. Ладно, помечтали и хватит, сначала шар, он хотя бы взрываться не обучен. Но может загореться прямо в воздухе, что тоже было бы слегка досадно.

Внизу тем временем разворачивалась картина, которую хотелось запомнить. Люди идут и крутят головами так, что того и гляди шеи свернут, а полюбоваться у нас есть на что, одни светящиеся канавы с гудящими столбами чего стоят. По стене вдобавок время от времени прокатывается вагонетка со стражей, и каждый такой проезд собирает больше взглядов, чем ярмарочный медведь.

Один молодой парень отстал от своих, свернул к башне у ворот и осторожно потрогал кладку, там как раз тянется рунная вязь. Что он крикнул товарищу, с высоты было не разобрать, но махал руками парень красноречиво, пока товарищ не ухватил его за шиворот и не поволок обратно в колонну, мол, топай давай, не отвлекайся, без тебя разберутся.

Торговцев ехало много и самых разных, мелькали среди них и знакомые лица, кое-кого я видел на здешнем рынке еще до всех этих событий. Казалось бы, было это совсем недавно, а по ощущениям прошла целая вечность, и вспоминаются те ярмарки как чужая жизнь.

Шли и целые семьи, с детьми и узлами на плечах. Лица у всех вымотанные дорогой, серые от пыли, но в глазах горит надежда, а кое-кто оглядывает новое место и вовсе с азартом, сразу видно, прикидывает человек, где тут можно развернуться. Такие взгляды мне нравятся больше всего, с ними работать одно удовольствие.

Староста в какой-то момент насмотрелся, развернулся без единого слова и пошел вниз, с пролета через башню, а дальше по пологому скату барачной крыши. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что спуски со стены у нас получились на редкость удобные, хоть телегу скатывай. Ну и недолго думая двинулся следом, а то колонна и правда никак не кончится, считать придется до вечера.

Направился староста прямиком к центру деревни, на площадь, где колонна под руководством стражников уже начала делиться. Торговцы без подсказок разъезжались по своим старым местам, останавливали телеги и распрягали лошадей, дальше открывались лавки, и на прилавки ложился товар.

Вереница телег свернула, и под руководством стражников направилась к складам, там займутся разгрузкой, договорятся об оплате и в целом разберутся без посторонних. Разгрузка-то под землей будет производиться, и надеюсь мои тряпки разложат как надо. Кстати консервация ведь и на них будет работать, значит отсыреть и сгнить не должны, по идее.

Ну а особняком выгрузились те, кто приехал не торговать, а жить, мужики с женщинами, а то и целые семьи. Эти неуверенно переминались с ноги на ногу и затравленно поглядывали на стражников, а стражники, к их чести, не рычали, а объясняли, мол, спокойно, сейчас грамотно распределимся и разберемся, кому в первую очередь жилье, а кому работа, всех учтем. Ну и разумеется, котел, без него никак.

Людей с дороги положено кормить, мне такая новая традиция Порога очень даже нравится. Правда меня самого после дороги под ручку с гнилоходом что-то не накормил никто…

Староста ждать не стал и сразу взял слово, велел Гундару собрать торговцев. Тот прошелся вдоль лавок, и через минуту торговый люд сгрудился вокруг старосты плотной кучкой, а тот оглядел их и заговорил негромко, но так, что слушали не дыша.

— Цену назначаете сейчас, — обозначил он. — Справедливую. Покажется она справедливой и нам, получите разрешение на торговлю. А вот если в процессе цена вдруг поползет вверх, решать будем быстро и на корню. Всем все понятно?

Кучка загалдела разом, вразнобой и с большим чувством.

— Да мы разве ж когда!..

— Честнее нас торговцев во всем королевстве не сыскать! — заверил дородный мужик в добротном кафтане и даже схватился за сердце для пущей убедительности.

— Весь Северан знает, какие мы честные! — поддержал сосед. — Самые честные и есть! Других таких не найдете!

Довод вышел убойный, весь Северан, значит, знает, вот только Порог не в курсе. Хотя я вот теперь тоже знаю, и от этого знания едва не заржал в голос, пришлось срочно изображать кашель.

— Вот и славно, — не моргнув подытожил староста. — И еще. Как распродадите товар, можете подойти к моему дому, вы его знаете. Там вам покажут наши товары и озвучат цену. Появится желание, поедете домой не пустыми, а в городе перепродадите дороже. Всё, можете приступать.

На этом староста счел вопрос закрытым, возражений всё равно ни у кого не нашлось, и зашагал ко второй группе, которая покрупнее.

Я же шел следом и разглядывал переселенцев. Беженцами этих людей называть язык не поворачивается, беженцы выглядят иначе, повидал уже. В Северане, насколько я понял из рассказов, порядок держат крепко, работу людям ищут, поля убирают, кормят. Пусть не так, как у нас, но все же кормят, и очереди там стоят смирно.

Другое дело, что наслушался я и про тамошние нормы оплаты, и вот с ними я в корне не согласен. Понятно, что дармоеды-нахлебники никому не нужны, но если человек работает, ему должно хватать на минимальный набор для уверенной жизни, даже когда навыков у него никаких.

Арифметика у меня простая, десять медяков за человекодень, это база, по факту выходит больше, если стараться, а на некоторых производствах и все пятнадцать. Теперь считаем расходы. Хороший плотный обед обходится в медяк-другой, если готовить некому, накинем завтрак с ужином еще по медяку, итого четыре медяка в день на прокорм.

Остается шесть, и это если совсем не напрягаться, без переработок и сверхурочных, твое право. В неделе пять рабочих дней, вот и выходит тридцать медяков чистыми в кармане. Много ли это? Да не сказать, но подкопишь, и одежкой себя обеспечишь, и ночевать найдется где. А если руки растут из правильных мест да спать неохота, то жить можно, причем неплохо. Как там с недвижимостью в городе или тем более в столице, не знаю, у нас жилье пока не продается в принципе, не доросли.

— Так, мастеровых сюда, — распорядился тем временем староста, и стражники разошлись звать всех, кто желает разобрать себе работников.

Сам староста при этом выразительно посмотрел на меня, и я так же выразительно поднял обе руки.

— Не-не, я подожду, посмотрю. Так-то могу и всех забрать, но мало ли, кому еще люди понадобятся.

Староста молча кивнул, и мы принялись ждать. Мужики растерянно вертели головами и разглядывали деревню, а деревня вокруг живет своей жизнью, у нас тут вообще весело, все при деле, все куда-то несут и катят, отовсюду стучит. Ну а вокруг торговых рядов уже поднимался настоящий ажиотаж, первые лавки успели открыться, и народ повалил к ним со всех дворов.

Торговец с цветастыми платками, судя по кислой физиономии, на нашу деревню особых надежд не возлагал, лавку раскладывал с ленцой и в очередь перед собственным прилавком поверил не сразу. А очередь между тем собралась, и первым в ней обнаружился Сурик, мужики расступились и пропустили парня вперед без разговоров, заслужил.

— Дайте мне вон тот, — ткнул пальцем Сурик. — Самый красивый.

Торговец усмехнулся и глянул поверх его головы на мужиков, мол, шутите так, да? Вот только мужики смотрели серьезно.

— А деньги-то у тебя есть, малец? Ты покажи сперва. — кивнул он Сурику.

— Есть, — сдержанно отозвался Сурик и качнул мешочком, звякнуло оттуда солидно.

Торговец разом подобрался, снял платок с перекладины, развернул и подал уже двумя руками. Сурик принял, помял уголок и посмотрел на просвет, в общем, оценил покупку по каким-то своим критериям. Подозреваю, критериев там ровно два, чтобы поярче и чтобы цветы покрупнее.

— И почем?

— Всего три серебряка, малец, — торговец картинно вздохнул, дескать, сам страдаю. — Деньги, понимаю, серьезные. Так ведь и материал вон, сам видишь. Мягкий какой, а? Между прочим, импортный. Знаешь такое слово? Из другого королевства везли.

— Три серебряка за тряпку! — очередь недовольно загудела.

— Совесть-то где растерял? — пробасили из задних рядов. — По дороге, что ли?

А Сурик слушать этот хор не стал, спокойно отсчитал серебряки, выложил на прилавок и забрал платок. Я мысленно усмехнулся, ну а что, буду я начальника главного производства обделять? Конечно нет. Мы с ним этот денежный вопрос уже обсуждали, парень отказывался до последнего, но на нем действительно завязано немало процессов, так что пусть торговец хоть пять серебряков зарядит, Сурику по карману.

У кожевника торговля пошла веселее некуда. Он еще и разложиться толком не успел, а слух про сапоги уже пронесся по дворам, и мужики сбегались к лавке со всей деревни, кто в чем был, один прибежал в фартуке и с недоструганной жердью в руке. Товар кончился минут за десять, брали не торгуясь, только успевай подавать. Прямо при мне один счастливчик урвал пару себе явно на вырост, сосед сунулся с замечанием, мол, велики, болтаться будут.

— Ничего, тут на мясе отожрусь, как раз впору станут, — отмахнулся тот.

— Так оно ж так не работает…

— Не учи меня тратить деньги! — отрезал счастливчик и убежал, прижимая пару к груди, причем убежал в старых сапогах, новые у него, видимо, для новой жизни.

Следом смели шляпы, все до единой, включая какую-то немыслимую, с пером, так что у нас теперь деревня модников, попрошу учитывать. Кожевник стоял над опустевшими козлами, хлопал глазами и смотрел работягам вслед, по лицу было видно, что торговал он много где, но такого не встречал пока ни разу.

Повздыхал он так какое-то время, собрал лавку обратно и побрел к дому старосты, ждать хозяина и присматривать, чем бы загрузиться на обратную дорогу. Да и чего тут, спрашивается, вздыхать, мешочек с выручкой набился плотно, серебра и меди предостаточно, глядишь, у старосты и разменяться выйдет, поменять мелочь на монету покрупнее, чтобы по тракту не звенело.

Пока на рынке творилось это безобразие, к переселенцам начали подтягиваться мастера. Первым явился Хорг, недовольный и перепачканный в земле и бетоне по самые брови, прошелся вдоль рядов, придирчиво оглядывая народ, и выбрал двух самых здоровых, почти таких же, как он сам. Ткнул пальцем в грудь одному, затем второму.

— Хотите копать и лить жидкий камень, идете за мной, — прогудел он. — Не хотите, идите в сраку.

В сраку мужики не захотели, подхватили пожитки и молча двинулись за Хоргом, причем без малейшего удивления, похоже, примерно так они себе найм и представляли, разве что тут вышло вежливее, чем в городе.

Следом подошел Ольд, этот обошелся вообще без напутствий, просто прошелся, пощупал плечи, выбрал себе мужиков покрепче и увел. Логика понятная, у него над пильной ямой народ к вечеру обжирается опилок, и свежие спины там в цене всегда.

Бьёрн ходил вдоль рядов дольше всех, цокал языком, прикидывал что-то свое и вполголоса спорил сам с собой, вроде и надо бы взять, а вроде и не надо, и так глаз не хватает за всеми уследить, а ведь еще и самому работать. В этот раз я все-таки не выдержал и подал голос.

— Слушай, Бьерн, ты посмотри, сколько людей пришло. Жилье-то нужно всем, так ведь? — Я покосился на старосту, и тот утвердительно кивнул. — Возьми хотя бы двадцать, дело быстрее пойдет!

— Куда мне двадцать? — возмутился кровельщик. — Я со своими еле управляюсь.

— Ну так поставь над новенькими Барна, пусть следит. — пожал я плечами. Все-таки должен был нахвататься мастерства от наставника, так почему бы не использовать это? — А будут совсем не слушаться, он им своей вставной челюстью что-нибудь отгрызет.

— О, а вот это можно, — оживился Бьерн, и по глазам стало видно, что Барну о повышении он сообщит с особым удовольствием.

В общем, отобрал он себе два десятка мужиков из рукастых остатков, и новоиспеченная артель ушла в сторону бараков.

А я смотрел им вслед и прикидывал, что толпа, если разобраться, не такая уж и страшная. Да, деревня сейчас набита битком, живут где придется, но бараки эту беду как минимум на время решают. Стена у нас тянется по кругу без малого на километр, вычесть ворота с башнями, и остается метров восемьсот под застройку.

Секция барака десять метров в длину, между секциями метровый зазор, чтобы ходить-выходить удобно было, да и на случай эвакуации проходы лишними не будут. Выходит одиннадцать метров на секцию, семь десятков секций вдоль стены, а в каждую заселяется два десятка человек с гаком. Полторы тысячи душ самое малое, и это одни только бараки, а ведь есть еще дома, а в планах и многоквартирный. Отстроена пока примерно половина, но теперь у Бьерна двадцать новых пар рук, за неделю-другую закончат.

Больше мастеров не нашлось. Дагна не пришла, передала через мужиков, что подмастерье у нее уже есть, сын, и этого предостаточно, а остальное за нее делает река. Не поспоришь, река работник безотказный, выходных не просит. Борн тоже не показался, у него своих рук хватает, кузня не того размаха, чтобы гнать товар в промышленных объемах, и на наш с Дагной молот он с каждым днем косится все злее. Облизывается на технологию, вздыхает, а по слухам, уже и место у реки себе присматривает, тоже перебираться собрался.

Остались мужики и работящего вида женщины, эти хлопали глазами и поглядывали то на меня, то на старосту. А староста застыл и смотрел куда-то сквозь всех нас разом, поверх голов, не знаю, в астрал свой, наверное, заглянул, у практиков его уровня и не такое бывает.

— И что? — вдруг проговорил он, возвращаясь из этого своего далека. — Здесь порядка сотни человек. Забираешь?

— Вот, кстати, а по деньгам у меня как, все нормально? — уточнил я на всякий случай.

— Недавно было чуть похуже, — пожал плечами староста. — Тридцать пять золотых есть. Точнее отвечу, если загляну в записи, но точно не меньше, и это в золоте, а не бумагах.

Ну, тридцать пять так тридцать пять, посчитать несложно. Сотня человек по десять медяков за человекодень — это десять серебряков в день на всех, а значит, один золотой кормит эту ораву дней десять. Тридцать пять золотых, стало быть, закрывают почти год разом, зима пережидается с запасом, и это раз.

А два — доходы ведь никуда не деваются. Вот прямо сейчас торговцы распродадутся, потянутся к дому старосты и начнут скупать мыло, оценят кирпич, пусть рунного у нас пока и не водится, оценят волосяночную веревку. И вот тогда пойдет жара, только записи успевай вести.

Пока мы со старостой переговаривались и считали, мужики приуныли, начали переглядываться и вздыхать, и по рядам пополз нехороший шепоток.

— Обманули все-таки, — обреченно протянул один. — Нет тут никакой работы.

— Что ж теперь, обратно идти? — поддержал второй. — Там в очередях по полдня стоять…

— Мы же работящие! — возмутился третий, плечистый мужик с ручищами в старых мозолях. — Куда угодно возьмите!

— Так, спокойно, — отвлекся я от подсчетов. — Работа найдется всем, можете даже не сомневаться. Вы еще расстроитесь, когда поймете, сколько ее тут.

— А где ж работать-то? — не поверил первый. — Мастера вон все разошлись.

— Он мастер, — твердо заявил староста и кивнул на меня. — Требую в этом не сомневаться. Лично заверяю.

— Вот, — подтвердил я. — Заверяет. Да и какая вам, по большому счету, разница, мастер я или не мастер? Хоть лох подзаборный, лишь бы деньги платил, правильно?

Кто-то хохотнул, за ним заулыбались остальные, и нехороший шепоток на этом закончился.

— Все, кто хочет работать, идем за мной. Кто не хочет, не идем. — советовать действовать по инструкции Хорга не стал уж.

Развернулся я и бодро зашагал в сторону своего участка, а за спиной зашуршала, поднимаясь, целая сотня человек. Ощущения, надо признать, занятные, такими темпами скоро собственную колонну водить начну.

На участке стройка и не думала останавливаться, каждый занят своим делом, и по этой картине можно смело рисовать плакат о пользе труда. Сурик, уже успевший, надо понимать, отдать платок матери, вовсю распоряжался у сушильных рядов, и распоряжался толково, народ его слушался. Мужик в новеньких сапогах чуть ли не приплясывал у бетономешалки, закидывал в бочку раствор и на радостях плеснул мимо. Плеснул, поднял взгляд, а над ним уже стоит Корш. Стоит коршуном над душой и молчит, а мужик побелел и, кажется, у него сразу подскочило давление. Да в таком месте, что впору к гнилоходу бежать.

— Собственно, вот, — развел я руками, когда моя сотня подтянулась и сгрудилась вокруг. — Это вверенный вам участок, здесь вам, скорее всего, и работать. А это Сурик.

Указал я на паренька, тот обернулся, помахал рукой и расплылся в улыбке.

— Кто хочет, вызывайтесь сами. Требуется пять человек в производство кирпича, пока обычного, со временем рунного. Расценки узнаете у него, скажу лишь, что меньше десяти медяков за день там заработать еще постараться надо.

Желающих набралось человек двадцать, так что Сурик выбирал по одному ему понятным кирпичным признакам, просил сжать комок глины, показывал два кирпича и просил найти десять отличий, и процессом этим парень откровенно наслаждался. Взрослые мужики при этом стояли смирно и втягивали животы. Вот за такие картины я эту деревню и люблю.

Дальше пошло проще, прошелся по участку и раздал людей по узким местам, тут пятерых оставил, там десятерых пристроил. Несколько человек ушли к Улю на волосянку, и вот там условия особые, зверушку надо подкармливать и нити подкручивать, а сверх того круглосуточно приглядывать за прудиком.

Норму на таком месте не переработаешь, больше, чем волосянка дает, все равно не накрутишь, оплата выходит скорее почасовая, но желающих все равно хватило, а один проникся настолько, что пообещал петь волосянке по ночам колыбельные. Уль на это лишь кивнул с серьезным лицом и записал что-то на дощечке, подозреваю, что колыбельные, отдельной строкой.

Рект выпросил себе двоих, обтесывать заготовки и следить за креплениями, у станка этих мелочей набегает на целый день, а токарь у нас один, и разменивать его на такую шелуху никак нельзя.

Интереснее всех набирал бригаду Корш. Этот работал по каким-то отдельным, никому больше не ведомым инструкциям, каждому заглядывал в глаза и их физические данные интересовали его меньше всего, а вот у кого находились татуировки, тех рассматривал с особым вниманием.

Двоих заставил раздеться до пояса, одного и вовсе завернул из-за шрама на боку, не нравится ему, и все тут. Ну чисто дознаватель на службе, усмехнулся я про себя. Бред, конечно, но блоки у этого зануды выходят лучшие в деревне, так что пусть отбирает как хочет, хоть по ушам.

Женщин я отвел в мыловарню, и там смотрины устроили уже им. Заведующая неторопливо обошла всех трех кругом, оглядела так, словно ей на ярмарке лошадей предлагают, каждую покрутила и повертела, разве что в зубы не заглянула. Женщины на всякий случай не сопротивлялись.

— Ладно, научу, — снизошла она наконец и тут же пристроила новеньких к делу, отправила на пресс, давить масло.

Пресс, к слову, мыловарня уже освоила без моего участия, благо сырье снова есть, люди Кральда притащили из леса еще три мешка ореха кузнеца, а до кучи и пару мешков обычных орешков, которые нашлись по пути. Производство, в общем, простаивать больше не намерено, и это не может не радовать.

— Ну что, бедолаги, — вздохнул я, оглядев тех, кто еще не пристроен, а таких даже после всех раздач хватало с избытком. — Плачу я вам уже с сегодняшнего дня, стало быть, и работать начинаем сегодня. Дальше делитесь сами. Нужны двадцать желающих копать.

— А копать много? — осторожно уточнили из задних рядов.

— Очень много, — не стал скрывать я.

Желающих после такой прямоты набралось человек десять, еще десяток я добрал сам, наметанным глазом выцепил самых крепких и потыкал пальцем, доброволец с лопатой в этом деле хорош, а крепкий недоброволец еще лучше.

Повел я копателей на дальний край участка, где под будущую грибную ферму уже размечена яма, колышки вбиты, шнурок натянут, осталось вынуть немножко грунта.

— Копаем отсюда и вон дотуда, — обозначил я фронт работ. — Глубина два метра.

— А это сколько, два метра? — не понял пожилой копатель.

— Ну как это сколько? Вот, примерно так, — я подхватил прислоненную к колышку мерную жердь, отрезанную как раз под два метра.

— Так это ж один хорг! — обрадовался знакомой мере кто-то из деревенских, крутившихся рядом. — Так бы сразу и говорил, чего людей путать. У нас в городе давно в хоргах меряют.

— А метры это у вас чего такое? — подозрительно прищурился пожилой. — Неудобно же. Вот хорг понятно, очень удобно, кстати. Тебе бы поучиться, мастер все-таки.

Я открыл рот, собрался объяснять и закрыл обратно. Шутка, похоже, окончательно вышла из-под контроля, и метрическую систему в этом мире уже не спасти, проще возглавить.

Копатели потянулись за инструментом, и тут выяснилась неприятная мелочь, выдавать инструмент у меня некому, завхоза как должности не существует. Надо заводить, и человека на это место искать тщательнее прочих, на инструменте держится половина стройки. Беда еще и в том, что своего инструмента у пришлых нет, а деревенские лопаты, все до единой, лежат у Хорга.

— В общем, подойдете к Хоргу, скажете, что от меня, нужны лопаты, — распорядился я. — А если зажмет, напомните ему, в чьей кузне и на чьем молоте эти лопаты кованы.

— К Хоргу? — мужики переглянулись. — Это к какому Хоргу? К настоящему, что ли? Хорг это что, человек⁈

— Не человек, а Хорг, — поправил я. — По нему и меряли изначально. Вон он, кстати, у канавы стоит, ростом с вашу жердь, не промахнетесь.

Мужики посмотрели на жердь, потом в сторону канавы, и уважение к местной системе мер на их лицах заметно прибавилось.

Толпа ожила и потянулась разбирать новую жизнь, а передо мной все еще стояло с полсотни человек, и на уходящих копателей эта публика поглядывала с усмешкой, мол, нашлись дурни, землю ковырять.

— Так, копать, значит, не хотели, — вздохнул я.

— Работать мы готовы, — рассудительно ответил за всех кряжистый мужик. — Просто копать… сам понимаешь. Спина все-таки своя, не чужая.

— Ну хорошо, — согласился я. — Действительно, копать плохо. В таком случае вы…

Тут пришлось задуматься на пару секунд. Была мысль отправить их рыть прудик под разведение рыбы, но это позже, сначала пусть яма под ферму будет готова и грибами заселится, да и копка там опять же. Водил я глазами по участку, пока взгляд не напоролся на колесо, которое неторопливо крутило бетономешалку, и решение сложилось само.

— Конечно, — кивнул я собственным мыслям. — Вы пойдете формировать русло.

— Чего формировать? — не понял кряжистый.

— Реку закапывать, говорю, — пояснил я и едва сдержал смех, увидев, как изменились в лицах эти бедолаги. — Но не переживайте, махать лопатой не придется, они у нас закончились. Камни удобнее руками таскать!

Ну а что? Сузим русло в правильном месте, течение там локально ускорится, и колеса завертятся бодрее. Верхнебойных колес у нас пока нет, так что будем выжимать из реки то, что она дает. Так что таскаем камень и выкладываем стенку, поток дальше поджимается сам, а позже зальем как положено, жидким камнем.

Мужики повеселели, камень так камень, не земля же. Уже расходясь по местам, они прикидывали, кто возьмется таскать, а кто укладывать, и ни один не полюбопытствовал, какая в нашей реке к осени вода. Ничего, к ужину узнают. Работа, как я и обещал, нашлась для всех, вот только сухой и теплой я ее никому не обещал.

Толпа понемногу рассосалась по местам, а я остался стоять посреди участка и смотреть, что из всего этого получается. Приятно, чего уж, весь ворох мыслей, который раньше не давал мне нормально спать, теперь официально стал проблемой других людей. Ну а что, это всяко лучше, чем сидеть без работы и надеяться, что бесплатная кормежка не закончится, любой из этих ребят подтвердит.

Дела теперь движутся не по очереди, а сразу пачкой, и, что важно, платить за весь этот банкет мне есть чем. Завтра сниму с реки пару десятков человек и усилю производство бетона, его в ближайшее время понадобится столько, что одной мешалкой уже не отделаемся. Ткани, опять же, доехали, сегодня телеги разгрузят, и рулоны наконец передадут мне в законное пользование.

Насчет оплаты мысль пришла сама, Уля пора повышать. Выплатами парень и так заведует, а слово «человекодень» выговаривает с отдельной гордостью, вот пусть и будет завхозом и бухгалтерией в одном лице, заодно появится кому выдавать инструмент, а то ходят люди к Хоргу на поклон, нехорошо. Ну а главный бухгалтер у нас, как и полагается, староста, других кандидатур не предвидится.

В этих приятных мыслях я неторопливо обошел участок, и зрелище, скрывать не буду, грело душу. У дальней ямы уже мелькали лопаты, Хорг, стало быть, инструмент выдал и никого при этом не покусал, а пожилой копатель вышагивал вдоль шнурка с мерной жердью наперевес и следил, чтобы копали на полный хорг и ни пальцем меньше.

Со стороны реки долетел первый возмущенный вопль, за ним еще парочка, и стало ясно, что знакомство с осенней водичкой состоялось досрочно, до ужина мужики ждать не стали.

Только в зрителях я проходил недолго, руки к такому отдыху не приучены и сами запросили какое-нибудь занятие, а долго искать его не пришлось. Вон, у мыловарни целая горка жмыха выросла! Мыловарки заняты делом, гонят новые порции, а куда девать отработанное сырье, никто пока не придумал, вот и складывают за навесом на чистую тряпочку, и куча эта растет с каждым часом, потихоньку превращаясь в местную достопримечательность.

Впрочем, куда его еще девать? Употреблять в пищу, конечно. Сначала-то думал свинку накормить, Тележка у меня в еде дама неразборчивая, но хорошо, что сперва попробовал сам. Вкусно же! Мякоть и после пресса сохранила и масло, и легкую солоноватость. Да еще и сытно, вроде кусочек скушал совсем небольшой, а сытость пришла будто бы откуда-то изнутри.

А что, если сделать комплексный продукт? Жиров в этом жмыхе целая гора, белок, вроде как, тоже имеется, вот только с углеводами беда, ну так беда поправимая. Сбегал на склад, выудил из запасов бутылочку меда и вернулся к своему жмыху в статусе главного деревенского кондитера.

Первую партию лепил прямо руками, скатывал комок с медом и пытался придать ему благородную форму, а комок в ответ крошился и разваливался, половина смеси вообще осталась у меня на пальцах. Тогда приладил промасленную дощечку, придавливал ею сверху, и выходило уже ровнее, но края все равно расползались куда вздумается.

На этом терпение мое кончилось, я плюнул, сходил за ножом и, покрыв лезвие доброй порцией Разрушения, вырезал из обрезка доски аккуратную формочку, плитку с кубиками, заранее наметив канавки, по которым готовое изделие будет удобно ломать. Дерево под таким лезвием сопротивляться и не пыталось, вся резьба заняла считанные минуты, и получилось что-то размером с гематогенку.

С готовой формой процесс сразу наладился. В формочку насыпать жмыха, сверху чуть меда плеснуть, затем присыпать все это и хорошенько задавить. Штука получилась липкая, на ощупь не особо приятно, зато вкус!

Насчет точной рецептуры стоит, понятно, посоветоваться со знающими людьми вроде Кейна или матери Сурика, в готовке они понимают получше моего, но общий механизм ясен и, что важнее, приятен. Так что в запале я наклепал россыпь брикетиков, пробовал и со щедрой заливкой меда, и подольше подержать под гнетом, и вовсе с парой капель, чтобы не слишком сладко. Мимо прокатилась тачка с раствором, и мужик за ней так засмотрелся на мою стряпню, что чуть не увел колесо в канаву, махнул ему, мол, все в порядке, мастер работает.

За этим занятием меня и застало жужжание, в нескольких метрах от меня на землю опустилась принцесса в сопровождении двух пчеловоинов. Приземлилась, сложила крылышки, сидит и смотрит.

— М? — поднял я взгляд, но принцесса тут же резко развернулась ко мне спиной, а свита последовала ее примеру.

Выходит, показалось, что она на меня пялится. Мало ли, гуляет особа, у нее свои принцессные дела. Знать, как-никак, нам, черни, не понять высоких замыслов. Продолжил лепить брикетики, некоторые надкусывал и даже не пытался скрывать наслаждения. А спустя какое-то время заметил, что пчела снова поглядывает в мою сторону, но стоило вскинуть голову, и картина повторилась, вот стоят три полосатые обиженные жопы.

— Да что не так-то? — всплеснул я руками. Вот теперь точно вижу, никакое это не совпадение, прилетела она исключительно ради того, чтобы показать свое недовольство. — Ну?

Не, молчат, только принцесса недовольно пошуршала крылышками, и в этом шуршании отчетливо слышалось, что виноват я, причем крепко.

— Ну ладно, давай вспоминать, — сдался я и принялся загибать пальцы. — Мед у вас никто не забирал, это я знаю точно. Воска прихватил ровно столько, сколько положено, и ни кусочка сверху… Насчет цветов для медоносок? Так это к Эдвину вопросы, и расценки у него вполне сносные. Предложите ему пару капель меда, наварит медовухи и будет самым счастливым старикашкой во всем королевстве. Да и вообще, какие вам сейчас цветы? Зимовать скоро, закупориваться пора… — тут я и хлопнул себя по лбу. — А, точно же! Зимовать! Домик я вам строить обещал, да?

Принцесса повернулась, но лишь на четверть, и смотреть продолжила куда-то в сторону навесов.

— Нет, ну тут полностью согласен, крыть нечем, — признал я, и ведь правда, обещал устроить, а сам закрутился в делах и напрочь забыл, что отвечаю за благополучие всего пчелиного семейства. — Виноват, каюсь и обещаю исправиться! Сегодня же утрясем планировку и начнем готовиться!

Пока я каялся, принцесса помаленьку семенила лапками и мелкими рывочками доворачивалась обратно, так что финальную часть извинений слушала уже лицом ко мне, а обещание приняла серьезным кивком. Протокол, будем считать, соблюден.

— Слушай, тебе бы часовой стрелкой подрабатывать, — отметил я, насколько ровно она выдерживает углы. — Ладно, решим… Корш! — окликнул я начальника производства, тот как раз гонял новеньких у штабеля блоков. — А ты, кстати, с чертежами дружишь? С цифрами проблем нет? Надо мне спроектировать домик для пчел, набросаешь потом на дощечке? Ну, для сверки с заказчиком…

Глава 3

Бежал Корш деловитой трусцой, не слишком быстро, но и не медленно, ровно так, чтобы всякий встречный понимал, что мужичка затребовало начальство, и мужичок старается. Борода тряслась, разбитые башмаки шлепали по размякшей земле. Дощечка похлопывала под мышкой в такт шагам, и до самых ворот он успевал кланяться знакомым и хвастаться, что затребован к самому командующему, по важному делу.

Голова тем временем занималась своим, перебирала по порядку, каким же образом он до этой жизни докатился. Выходило, что началось все с чертежа. Буквально сегодня Рей уточнил насчет дружбы с цифрами и попросил спроектировать жилище для пчел, да не на словах, а с наброском на дощечке, для сверки с заказчиком. Заказчиком при этом судя по всему числился не человек, и никого вокруг такое не смущало, у них тут это в порядке вещей.

К делу Корш, по обыкновению своему, подошел со всей серьезностью. Пчелы народ основательный, чужих к столбу не подпускают, его самого в свое время развернули еще на дальних подступах, и спорить с караулом таких размеров дураков нет.

Причем с гвардейцами договориться оказалось даже проще, и вот это Корша, признаться, удивило. Дело в том, что обычно гвардеец чужих слов не слышит вовсе, ни добрых, ни худых, если слова эти не от его господина. А тут ближний выслушал, подумал и молча подержал конец шнурка у самой тумбы, пока Корш вымерял обхват и прикидывал, сколько камышбетона уйдет на будущие стены. Латная перчатка со шнурком смотрелась внушительно, такого применения гвардии он еще не видывал.

Чертежей Корш раньше не составлял ни разу, всю жизнь больше по отчетам, и дело неожиданно затянуло. Ровные линии, аккуратные столбики цифр, и каждый пункт отзывался в груди теплом. В чертеже ведь все правильно, правильнее, чем в жизни. Готовую конструкцию каким мастером ни будь, а в какой-нибудь мелочи да упустишь, здесь же, на дощечке, можно вывести идеал без единого изъяна. Путь, чего уж, был доволен, и Корш вместе с ним.

За этим занятием он и приметил командующего. Начальство Корш знал в лицо все поголовно, с бумагами ознакомился еще перед отправкой, в его деле ошибаться в лицах нельзя. Так вот, командующий шлялся по собственному лагерю взад и вперед, подходил то к одному костру, то к другому, о чем-то толковал с солдатами и от каждой беседы делался мрачнее. Тянулось это не первый час, и в конце концов Корш не поленился, добрел до крайних костров и разговорил скучающего служивого.

Новость того стоила, командующий, оказывается, ищет дурака, согласного писать отчеты, штатный-то писарь пальцы переломал, на обеих руках причем. Как человек умудрился переломать себе пальцы, да еще спустя ночь после того, как резвее всех улепетывал с поля, служивый не пояснял, но Корш в пояснениях и не нуждался.

Травмы такого характера попадались и раньше, случаются они когда от какого-нибудь бедолаги собираются потребовать что-то непосильное. А уж в зависимости от задачи повреждаются разные органы, разумеется. Был случай, что придворный глашатай орал всю ночь в подушки, чтобы сорвать себе связки, так как на следующий день он должен был на всю центральную площадь столицы огласить новость о решении суда в тяжбе между двумя знатными родами. По итогу выходило, что один из этих родов жулики, а вторые сплошь молодцы, и вроде бы новость обычная. Да вот через неделю эти двое помирятся и забудут, а вот рот который огласил эту новость на весь город запомнят надолго.

В общем, дурак, согласный писать отчеты, имелся на примете ровно один, и стоял этот дурак у столба с дощечкой в руках. Тут уж вариантов нет, пришлось задерживаться. Чертеж Корш к тому времени закончил, так что дальше просто расхаживал вокруг и изображал работу, для убедительности даже завел вторую дощечку, с цифрами, надписями и разлиновкой, а буковки выводил ровнехонько, одна к одной, любо-дорого поглядеть.

Ждать пришлось изрядно, солнце укатилось за частокол, пчелиный караул на восковых карнизах устроился на ночлег, а командующий все кружил по лагерю и проходить мимо столба не желал упорно. Но терпение в ремесле дознавателя главный кормилец, и оно свое отработало, начальство наконец соизволило заметить неприметного деревенского мужичка и подошло заглянуть через плечо.

Дальше и убеждать никого не пришлось, командующий сам предложил должность писаря, сам же и цену назначил, три медяка за вечер, о таких расценках Корш не слыхал со времен ученичества. Поторговался он больше для образа, поохал, помянул тяжкие писарские труды, а после сдался, деревенскому простачку долго упираться не пристало. Хотя за один день на замесах ему выходит куда больше, и это без всякого старания.

Вот так и получилось, что особый дознаватель короны бежит теперь вечером через лагерь и выспрашивает у каждого второго солдата, как пройти к шатру командующего. Шатер этот виден от любого костра, выше него тут только знамя, но раз уж включил дурака, изволь оставаться дураком до последнего, полумер это ремесло не прощает.

У входа в шатер скучали двое стражников, так что Корш заранее ссутулился, засеменил и поклонился еще на подходе.

— Мне господин командующий явиться приказал, — сообщил он и на всякий случай поклонился повторно.

Стражники снисходительно оглядели его с башмаков до бороды, ближний скрылся за пологом, тут же вернулся и молча кивнул, заходи, мол.

Внутри оказалось просторно и небогато, посреди шатра стол, на столе карта с камешками по углам, в дальнем углу рабочее место, судя по завалам бересты и дощечек, писарское, а рядом с ним походный сундук, из-под крышки которого едва заметно лучился свет. Про бумагу мастера, которая светится и жжется, деревня рассказывала давно и с удовольствием, и вот, стало быть, где эта бумага прописалась, прямо у господина под боком. Сам господин нетерпеливо мерил шатер шагами.

— Прибыл наконец, — командующий смерил его недовольным взглядом. — Если в следующий раз придется столько ждать, удержу жалование. Понял?

— Конечно, господин! — Он-то, положим, бежал всю дорогу, но объяснять начальству, что писаря и днем кто-то заставляет работать, дело пустое, начальство таких тонкостей не слышит.

— Всё, садись. Вон, вместо прежнего писаря, — командующий махнул в дальний угол. — Располагайся там. Твоя задача какая? Писать твоя задача. Бумагу пока не трогай.

Корш прошел в угол, устроился, и рука сама потянулась к сундуку, чистовик ведь без бумаги не напишешь.

— Куда руки потянул! — взвился командующий. — Сперва черновую пишем, на бересте, угольком. Чернила не тратить!

— Но… — замялся Корш. — Мне бы…

— Мне так удобней! — отрезал тот и снова зашагал вдоль стола. — Я люблю сперва набросать побольше, все мысли разом, а ненужное потом зачеркнуть. Итоговая мысль так складывается лучше. Твое дело записывать и зачеркивать, что скажу.

Корш склонил голову пониже, спрятал глаза и мысленно расцвел. Ну ты мой родной, все мысли разом, с зачеркиваниями. Иного свидетеля месяцами разговорить не выходит, а этот сам надиктует, вечерами, по расписанию.

Рабочее место, к слову, досталось справное: походный стульчик, столик с наклоном, чернильница с пером, а сверх того целый ворох старых записей, черновиков и копий, где глаз с ходу выхватил отчеты, так и не отправленные начальству. Ниже лежала статистика расходов на перегонах, еще ниже что-то вовсе занятное, и у Корша защипало в глазах, от умиления, не иначе. Тут есть что завести, это видно даже мельком, и дело, похоже, выйдет не одно.

— Ну, расположился? — оборвал его мысли командующий.

— Да, господин, готов записывать, — Корш взял уголек и расправил на столешнице свежий лист бересты, все чинно, без единого лишнего движения.

— Начнем с отчета, с описи потерь, — командующий важно прошелся от стола до полога и обратно. — Перечислять не буду, цифры найдешь где-то там, — он небрежно махнул на кипу бересты и попорченных листов у столика. — Ну, там сорок палаток, вот это вот последний документ.

Путь Порядка недовольно кольнул, глаз дернулся, но командующий вышагивал в этот момент спиной к нему и ничего не заметил. Цифры, значит, найдешь где-то там, вот и весь учет в славном воинстве. В кипе, между прочим, обнаружился интендантский счет, и палаток в нем значилась сорок одна штука, куда господин подевал еще одну, оставалось только гадать.

Диктовка пошла урывками, командующий ходил, наговаривал что в голову взбредет, останавливался, командовал вычеркивать и наговаривал заново.

— В связи со сложностями доставки и плачевным состоянием дорог во вверенном мне регионе обоз пострадал, часть повозок утеряна, — продиктовал он на очередном развороте, помолчал несколько секунд и мотнул головой. — Вычеркивай.

Корш взял и подчеркнул, да ровно так, будто по линеечке.

— Ты что творишь? — командующий навис над столиком. — Я вычеркнуть велел.

— Так ведь, господин, я сейчас вычеркну, и текст потом не узнать будет, — Корш поднял на него безмятежный взгляд. — А подчеркнутое завсегда вернуть можно, вдруг формулировка еще сгодится. Меня прежний господин так выучил, все подчеркнутое читать не надобно.

— Грамотно, — поразмыслив, оценил командующий. — Хорошо, подчеркивай.

Так утерянная часть казенных повозок навеки и осталась в бересте, под жирной чертой.

— Гнилоход воспользовался эффектом внезапности и сумел ударить в тыл, — выдал командующий на следующем круге.

Тыл у лагеря, если разобраться, приходится прямиком на выгребные ямы, так что формулировка вышла правдивее, чем задумывалась, туда гость и ударил. Корш вывел строку и заранее занес уголек, дело явно шло к правке.

— Вычеркивай, — подтвердил командующий и пожевал губами. — Не то… Виноватый нужен. Пиши: деревенские обеспечили гнилоходу беспрепятственный проход к лагерю.

Корш записал, а командующий встал у стола, побарабанил пальцами по столешнице и надолго замолчал.

— Зачеркиваем? — вежливо уточнил Корш, не дождавшись продолжения.

— Зачеркивай, — вздохнул тот. — Посты должны были заблаговременно предупредить, а посты у нас чьи… — он оборвал сам себя и взмахнул рукой. — И вообще, что за гнилоход? Кто такие названия придумывает? Зачеркивай всё, давай заново.

Дальше начались муки, причем родовые, и рожал в этих муках непосредственно командующий. Логика у него имелась железная, армия по итогу обязана доблестно победить, а доблестно побеждают только страшное и опасное, над ходячей же гнилью какая победа?

Имена пошли косяком, одно другого грознее, и Трухлявый Уничтожитель среди них числился чуть ли не самым безобидным. Древесного Убийцу забраковали за вранье, никого ведь не убил. Ужас Проклятого Леса отпал по соображениям тонким, мало ли как прочитают в столице, еще решат, что командующий ужасов боится. В конце концов сошлись на Исполине из глубин леса, далее именуемом в бумагах коротко, «Исполин». Звучит солидно, и ни словом не соврали, из леса пришел, размерами вышел. Командующий довольно кивнул и даже расправил плечи, роды удались.

— Исполин атаковал, воспользовавшись эффектом неожиданности, — продолжил он, останавливаясь после каждого слова. У карты командующий задержался, поправил съехавший камешек на углу и двинулся дальше. — Во избежание потерь среди личного состава мною было принято решение…

Тут он застрял, прошелся туда и обратно, переложил на столе что-то, в чем никакой нужды не было.

— … пожертвовать… Нет. Пожертвовать зачеркивай. Мною было принято решение…

— Перегруппироваться? — предложил Корш. — Совершить маневр?

Не выдержал он зря, конечно, маневр этот Корш наблюдал лично и целиком. Глаз запросился дергаться, и держать его приходилось усилием воли, но таков путь, такова служба, из роли выбиваться нельзя.

— Да какой там перегруппироваться… — вздохнул командующий, и прозвучало это на удивление искренне. — Зачеркивай.

В общем, отчет создавался со скрипом, формулировки в здешней ситуации давались тяжко, и Корш быстро понял, что работа ему выпала не на один вечер. Возражений по этому поводу у него не нашлось.

До причин нападения добрались уже в темноте, свеча на столе успела сгореть на треть. Командующий к этому месту вышагивал быстрее прежнего, и понять его можно, все-таки свали всё на посты, выйдет, что армия проспала, а армия чья? Его. Обвинять собственных солдат означало обвинять себя, такой фокус в отчетах не проходит.

— А ведь это же Рей! — командующий вдруг встал посреди шатра. — Исполин же за ним пришел! Это все видели!

— Видел, господин, — не стал отпираться Корш. — Я на стене стоял, смотрел.

— Вот! — командующий вскинул палец. — Так это выходит… скоординированная атака! Диверсия!

Выговорил он это почти смеясь, и Корш от неожиданности заморгал, радости за этим человеком до сих пор не водилось никакой. Оно и понятно, с такими делами не до веселья, тут человека даже по-своему жаль.

— Тогда записывай! — командующий взмахнул рукой, едва не смахнув свечу. — Ввиду долгого отсутствия особого дознавателя и ввиду отсутствия у меня полномочий задержать подозреваемого в краже драгоценностей и нападении на благородного воина, прошу отметить, что атака была скоординирована мастером Реем.

Двойное «ввиду» Корш вывел с удовольствием и подчеркивать не стал, такое пусть идет в чистовик как есть.

— Прежние его злодеяния возьми из архива, — командующий кивнул на завалы. — У писаря там лежит где-то, с готовыми формулировками, покопайся, найдешь.

— Покопаюсь, господин, как не покопаться, — пообещал Корш, и вот это была чистая правда, до последнего слова.

— И вообще! — командующего вдруг осенило, он даже остановился. — Чего мы ждем? Давай-ка напрямую дознавателю претензию отпишем. Может, дело ускорится.

Письмо вышло душевное, мастер Рей драгоценности крал, на благородного воина нападал, чудовище к лагерю приманил лично, наказания избегает с ловкостью, а сверх того в любой момент может сбежать в лес, посему дознавателю надлежит явиться как можно скорее, промедление грозит короне убытками.

Бумагу под такое дело командующий выдал собственноручно, отсчитал один лист и крышку сундука придержал, чтобы лишнего не утянули. Корш выводил строку за строкой со всем прилежанием и лицо держал каменным, адресат у письма человек не чужой. Слова «явиться как можно скорее» легли на бумагу с нажимом, человека просят, надо уважить.

— Всё, теперь выписывай и прикрепляй деяния, — командующий махнул в сторону завалов. — А я подумаю, чем закончить.

Корш нырнул в архив с головой сразу, повторять тут дважды ни к чему, а то пополнять папку фактов чем-то адекватным давно не приходилось. Обрывки донесений здесь соседствовали с копиями бумаг, которые до столицы отчего-то не доехали, счет за овес был выправлен дважды, причем оба раза в одну сторону.

Отдельной жемчужиной шла опись, где лошадь благородного господина споткнулась на ровном месте и вписана в возмещение вместе с копытом. Прежний писарь дело знал крепко, любой расход под его пером делался непредвиденным, мастер, что тут скажешь, жаль только, мастерство это квартирует по другую сторону закона.

Командующий между делом заскучал у карты и принялся интересоваться деревенской жизнью.

— А сам-то ты в деревне что делаешь? — полюбопытствовал он через плечо. — Как там у вас?

— Работаем помаленьку, господин, — обстоятельно доложил Корш. — Кормят хорошо.

— Это я уже понял. Блоки, говорил, производишь. Это что?

— Это навроде кирпича, господин, только большой и легкий, — оживился Корш, и притворяться тут не пришлось, блоки у него и правда предмет гордости. — Знатная штука, стена из них растет сама, только подавай. Хотите, вам сделаю? Одна беда, не знаю, как вы его к себе повезете.

— Повезти не беда, — усмехнулся командующий. — Обоз нынче опустел.

— Вам виднее, господин, — Корш пожал плечами. — Обоз-то казенный, можно ли его под свое добро… Но это не моей пустой головы дело, вам оно виднее.

— Вот именно, что виднее, — задумчиво кивнул тот и вернулся к карте.

А Корш поставил в голове очередную галочку, о нецелевом использовании казенных средств доставки, и легла она в ряд, где галочек таких, судя по архиву, набралось уже на добрую страницу.

Шутка ведь в том, что само нападение гнилохода командующему ничем страшным не грозит. Стихийное бедствие, потерь среди людей нет, имущество спишут, самое большее выговор да помятая репутация. Действовал он бездарно, спору нет, оттого теперь и крутится, только за бездарность в королевстве не судят, за нее разжалуют.

А вот сокрытие и искажение фактов в казенных бумагах это уже статья, и по этой статье обвиняемый нынче диктует показания сам, да еще требует подчеркивать, чтобы ценное не потерялось. Таких подарков служба Коршу не делала еще ни разу.

К ночи командующий утомился и зевал уже не таясь.

— На сегодня все, — он потер лицо ладонью. — Завтра продолжим. Напоследок найдешь гонца, скажешь, завтра письмо к дознавателю должно уйти, отдать велено прямо в руки, и пусть убедится, что тот получил. Лично в руки, понял?

— Получит, господин, можете не сомневаться, — заверил Корш, а про себя добавил, что получит адресат это письмо даже раньше гонца, вот прямо сейчас, считай, и получил.

Дальше он принялся наводить порядок на рабочем месте, составил черновики стопкой, а часть исписанной бересты свернул и хозяйственно пристроил в заплечный мешок.

— А ты чего это делаешь? — нахмурился командующий, углядев такое усердие.

— Так прибираюсь, господин… — замялся Корш.

— Нет, ты записи старые чего сворачиваешь? В мешок зачем суешь? Зачем они тебе?

— Так исписанная же береста, господин, ее сжигать полагается, чтобы никто не увидел, — совершенно невозмутимо отозвался он.

— Не надо. Сам сожгу, — командующий помотал головой и отобрал сверток самолично.

Корш возражать не стал. В любом случае, попытаться все же стоило. Впрочем, горевать не о чем, в голове осело столько, что на дела хватит с запасом, свидетелей в лагере хоть отбавляй, а доказательств и без этой бересты наберется с избытком.

— Тогда завтра в то же время, господин? — уточнил он уже у полога. — Или чуть пораньше?

— Сильно пораньше, — буркнул командующий. — Главный отчет так и не составили. Всё, иди.

Корш поклонился напоследок и вынырнул в ночь. Лагерь укладывался, у костров стихало, и гонца он высматривал не спеша, прогулочным шагом, спешить теперь некуда.

Сидел я на чурбачке у края участка, держал в ладонях кончик магистрального кабеля и пытался понять, как дальше жить. Вопрос звучит философски, но у строителей он всегда упирается во что-нибудь предельно конкретное, в моем случае в линию, которая тянется сюда от деревенской магистрали, лежит прямо на земле и прикрыта сверху бревнышками. По уму ей положено лежать в канаве, под заливкой, как всем приличным линиям в этой деревне, вот только канавы у нее нет.

Кабель Корш намотал на совесть, жила к жиле, оболочка ровная, хоть на ярмарку выставляй, и длины хватило до участка с запасом. А вот канава подкачала, ее банально некому копать. Казалось бы, работяг у меня набирается чуть ли не полторы сотни, если пересчитать всех, кому идут человекодни, а выдернуть из них на канаву некого, народ расписан по местам до последнего человека, и любое из тех мест важнее траншеи.

Мог бы, конечно, взяться и сам, Созидание приятно чешется, когда работаешь руками, медитация как-никак, про нее забывать нельзя. Но времени нет, душа рвется создавать что-то новое, а канава хоть и новое, но не настолько.

Мимо, к слову, не так давно прошествовал в сторону ворот сам мастер намотки, с дощечкой под мышкой и с такой значительностью на лице, что стражники невольно подобрались. Чертежи пока не сдал, буркнул только, что надо доработать несколько вариантов, да и торопить ни к чему, завтра всяко увидимся на участке снова и все обсудим.

Сидел я, в общем, смотрел на кончик кабеля, на волоски, которые топорщатся из оплетки, и попутно отмечал, что вечер уже вовсю хозяйничает, а с батончиками к Кейну я так и не сходил. Хотя, если подумать, оно и к лучшему. Сладости этот человек любит настолько, что пока не отдашь ему причитающееся, в собственной безопасности нельзя быть уверенным до конца, так что чем позже он узнает про новое лакомство, тем дольше я поживу спокойно.

Перевел взгляд на навес, мужики там как раз заканчивают сегодняшнюю смену, последние заготовки уже погружены в обжиговые ямы, а готовый кирпич частично ушел в бесконечные штабеля. Растут эти штабеля шустрее всего остального на участке, и из них, наверное, уже можно выложить второй Порог, целиком, со стеной и башнями. Шутка, конечно, но набралось правда много.

Сам кабель тем временем едва заметно светится, и чем ближе к концу, тем свечение слабее, у самого среза оно сходит на нет. Основе попросту некуда выходить, какие-то крохи улетают в воздух, а остальное не то копится внутри, не то разворачивается и уходит обратно в магистраль, этот процесс я пока не разгадал. Непорядок, такое добро и простаивает.

— Сурик! — окликнул я начальника кирпичного производства.

Парень вынырнул из-под навеса и подбежал, на ходу вытирая руки о кожаный фартук, встал напротив и захлопал глазами. Вопросов не задает, ждет, у него это фирменное.

— Как у нас с формочками?

— Мало осталось, — Сурик развел руками, мол, ну вот так. — Сколько есть, столько есть, новых взять неоткуда. Но ты же говорил, скоро можно будет на деревянные перейти! Я у Ольда заказал уже, все мерки сняты, он их как раз выточить должен был. Только использовать мы их пока не можем, надо же кирпичи Основой наполнять. Ты сам говорил, они так сохнут быстрее и прочнее получаются.

— Всё так, — согласился я и приподнял кончик кабеля. — А теперь смотри сюда. Вот здесь у нас Основы чуть больше, чем до хрена. Давай мудрить.

Задумка к этому моменту уже сложилась, осталось проговорить ее самому себе, я так всегда делаю перед сборкой нового устройства, чтобы бред отвалился еще на стадии слов.

— Значит, смотрим. — выдохнул я, — Кабель есть, второй моток тоже есть, лежит под навесом готовый к труду. Подключаем напряжение к одной половине заготовки, второй кабель к другой половине, и по всем законам, которые я в как мне кажется успел нащупать, Основа потечет прямо через сырой кирпич.

На самом деле дальше начинается самое интересное, и слышал я это, если память не изменяет, от Эдвина, вроде бы именно он рассказывал. Созидателей в этом мире не водится, а артефакты тем не менее делают, сильные практики ими промышляют вполне успешно.

Руны-то вырезать может кто угодно, хоть староста, хоть Тобас, вся беда в том, что ставить их надо на узлах, а вот отыскать узел без созидателя задачка еще та. У созидателя вообще фишек хватает, я, например, вижу саму структуру узла и подцепляю оттуда знания по рунам, но даже без этих тонкостей в артефактном деле созидателем быть хорошо.

Только самая соль в другом, местные рунологи, артефакторы, или как их тут правильно величать, умеют узлы подсвечивать. Берется практик посильнее, пропускает через заготовку мощный импульс Основы, и на это время все каналы с узлами проступают, разглядеть их может любой зрячий, безо всякого Созидания. Увидел, отметил, а потом рисуй руны хоть до посинения, заготовка заодно и Основой наполнится. Беда в том, что после первого артефакта мастер уже почти в отключке, а после второго уже считай труп, Основы надо действительно много.

Моя идея ровно про этот способ, только без практика. Пусть руны на кирпичи ставят все, кому заблагорассудится. Подключаешь два контакта с двух сторон, Основа от големова сердца летит по магистрали, проскакивает через сырой кирпич, и работник видит узлы, если они выпали на доступную глазу грань. А там уже шлепай печаткой, накопитель или восстановитель, что закажут, печаток я наделаю, это не проблема.

Вкратце я этот расклад Сурику и выдал, без сердца и магистралей, просто на пальцах. Вот контакты, вот кирпич, вот тут проступит место под руну. Парень слушал, моргал все чаще, а под конец подпрыгнул на месте.

— Это что же… я смогу делать рунный кирпич? Настоящий⁈

— Нет, погоди, — осадил я. — Давай сначала сделаем, а танцевать будем потом, уже вдвоем.

— Да, конечно, конечно! Делаем! — зачастил Сурик и даже развернулся куда-то бежать, но притормозил. — А что делать-то? Ты только скажи!

А вот это вопрос правильный, на такой аппарат по логике нужны два контакта, и ничего лучше щетки из волосяночных нитей мне в голову не пришло. Волосяночная нить сама по себе тонкая и мягкая, Основу проводит исправно, у меня на ней вся проводка стоит. Взяли маленькую дощечку, обрезали под размер кирпичного торца, наделали в ней отверстий.

Дальше берется нить, складывается вдвое, потом еще раз вдвое, и так, пока не соберется пучок. Сгибы срезаешь, пучок в отверстие вставляешь, расклиниваешь щепочкой, и повторяешь это пару десятков раз. Возня кропотливая, Сурик подавал нити и щепочки, я вставлял и расклинивал, и в итоге собралась первая щетка, густота на загляденье.

Подклеил ее к магистральному кабелю, и щетинки слабо заискрились. На дворе уже плотные сумерки, такие световые эффекты видно.

Вторая щетка далась легче, рука набилась, и подключили мы ее ко второму, пока свободному кабелю. Собранный агрегат я продемонстрировал Сурику торжественно, с поворотом.

— Как-то так оно будет выглядеть.

— А пользоваться как? — Сурик потянулся к щетинкам пальцем и тут же отдернул руку, искорки его все-таки цапнули.

— Просто подставляешь, и всё… Наверное. Не уверен, — почесал я в затылке.

Хотя в целом-то должно работать, поток Основы по кабелю идет мощный, я его чувствую ладонью, на выходе дури как в трех практиках наберется, гранитный голем маленьким товарищем не был. Щетку я выбрал не для красоты, стенка у кирпича может быть неровной, а так Основа зайдет сразу во всю толщу равномерно, и сама выберет, каким путем идти. А идти проще всего по каналам и узлам, вот они и подсветятся.

— Ну что, пробовать? — хмыкнул я, и Сурик умчался лепить тестовую заготовку.

Принес он ее бегом, но на пенек уложил плавно, обеими ладонями, и настал момент подключения. С одной стороны приложили щетку, с другой подвели вторую, замерли и… и не произошло ничего. Посидели, посмотрели на этот натюрморт, подумали.

— А я даже почти не расстроился, — первым отмер Сурик. — Оно ж так даже интереснее, когда не с первого раза получается! Ну что, будем думать, как решать?

— Будем думать, — вздохнул я.

Мысленно добавил, что примерно этого и ожидал, сам же себе и проговаривал, что нужен расход Основы. Выходной кабель должен не просто принимать, он должен втягивать, а для этого на дальнем его конце обязан сидеть потребитель, и чем этот потребитель мощнее, тем больше шансов на успех.

Огляделся я по сторонам, и выяснилось, что из мощных потребителей в наличии ровным счетом ничего. Горн отпадает сразу, он у нас на самообеспечении, Основу себе вырабатывает сам, пока внутри горит особый уголек, и в чужой не нуждается. Под навесом смотреть не на что, там только Сурик и мужики. Бетономешалка живет силой воды, и Основа ей по боку. Правда, бетонные блоки напитывать было бы полезно, зарубочку на будущее я себе поставил.

Наткнулся взглядом на недокопанную яму под грибную ферму и слегка удивился, вроде рабочий день окончен, а лопаты там всё мелькают. Впрочем, чему тут удивляться, за яму объявлена вполне осязаемая сумма, и деньги мужики получат, только когда она будет готова целиком и проверена, мной или Улем, это уж кто первый доберется.

Вот когда размеры сойдутся с разметкой, тогда и рассчитаемся за все человекодни разом, а судя по сегодняшним темпам, каждый запишет себе дня по два, а то и по три. Пожилой ревизор с жердью и в потемках не угомонился, бродит по краю ямы и тыкает древком всюду, где ему мерещится недокоп.

В какой-то момент со стороны пруда щелкнуло, и я навострил уши. Опаньки, волосянка же… Пруд у нас скучать не умеет, нет-нет да щелкнет храповик, мужики накручивают волоски потихоньку, смена там дежурит даже ночью. С кормежкой у нее в последнее время беда, кидают ей в основном объедки со всей деревни, а ведь животинка особая, ей и питание положено особое.

По идее, самым большим потребителем у меня станет грибная ферма, только ключевое слово тут «станет», а не «есть». Грибы мы пока не нашли, ферма не готова, после ямы предстоит еще залить бетон и оформить крышу, чтобы внутри стояла темнота и сырость, грибу такое по вкусу. Следом натаскаем мешками перегной из гнилоходовой ямы, удобрение лучшее, Эдвин просто так в следах этого монстра ковыряться бы не стал.

Ну и как там говорил Вельт, грибы эти жадно жрут Основу, зато растут на ней в десятки раз быстрее и скорее всего сами ею насыщаются. Дай грибу еду и Основу сверху, и урожай пойдет ежедневно тоннами. Получается, от этого магистрального кабеля мы запитаем целое производство еды. Безвкусной, правда, но для вкуса у нас есть козинаки, так я окрестил свои брикетики из жмыха.

— На, кстати, попробуй, — достал я сверток, который так и не доехал до Кейна, и выудил один из неудачных экземпляров, угол у него еще на формовке отвалился, продавать такое стыдно, а на дегустацию в самый раз.

Сурик взял, откусил самый краешек, замер и остальное спешно спрятал в кулак.

— А можно я домой отнесу? Маме попробовать?

— Да это пожалуйста, — пожал я плечами. — Если она еще и подскажет, как сделать получше, вообще замечательно выйдет.

На этом я про угощение забыл, а Сурик бережно завернул его в тряпочку и упрятал за пазуху. Из-под навеса ко всей этой процедуре принюхивалась Тележка, но подниматься сочла лишним, у свинок поздним вечером режим.

— Ладно, давай попробуем, — кивнул я в сторону пруда. — Как раз стемнело.

Подхватили мы бухту второго кабеля и пошли разматывать. До пруда волосянки от навеса прилично, кабель ложился между штабелями и сушильными рядами, и петлять с бухтой на плече приходилось то и дело. Деревня к ночи утихать не спешила, над обжиговыми ямами покачивался красноватый отсвет, дежурный ворошил там угли длинной кочергой, а у бараков перекликались Бьерновы новенькие, что-то у них опять не сходилось со стропилами.

По пути обнаружилась и группа землекопов, которая устроилась передохнуть за штабелем, подальше от ямы и начальственных глаз. Завидев меня, мужики дружно подскочили, похватали лопаты и заработали с таким рвением, что комья полетели во все стороны.

— Да вы отдыхайте, отдыхайте, — усмехнулся я, не сбавляя шага. — Надо отдохнуть, значит надо. Видимость работы мне ни к чему, меня интересует только результат.

— Так мы это… весь день же копали, — забурчали вслед. — Только присели вот…

— Вот и славно, — бросил я через плечо и пошел дальше, а за спиной еще долго препирались шепотом, похвалили их сейчас или наоборот.

У пруда встретила ночная вахта из двух человек, один подкручивал ворот, второй сидел у кромки и негромко напевал волосянке что-то протяжное, из колыбельного репертуара. На кабель оба покосились без особой тревоги, в этой деревне давно мало кого удивишь веревкой, по которой течет сила. А по этой сила еще и не течет, все-таки контакт я не замыкал, так что вообще не интересно.

Как волосянка отреагирует на такое угощение, не знает никто, потому хвост кабеля я сперва дважды обмотал вокруг ближайшего столба, из тех, на которых висят катушки. Если зверушка вздумает схватиться и дернуть, то хотя бы не вырвет весь стометровый моток разом, обидно будет, столько над ним стараний.

— Это у нас что? — поинтересовался певец, не прекращая покачиваться.

— Ужин, — отозвался я, размотал последние метры и закинул конец в пруд. Концы, стало быть, в воду, всё как положено.

Вернулись мы к навесу, к пеньку, на котором так и лежал сырой кирпич, Сурик возле него уже извелся от нетерпения. С одной стороны я подвел щетку магистрали, с другой подтянул вторую, от пруда, и по волоскам пробежала первая россыпь искорок, Основа пошла в воду.

Стояли мы над этим кирпичом вдвоем и всматривались до рези. Если убрать лишние источники света, а костер попросту закрыть собой, то на стенках сырого кирпича можно с большим трудом разглядеть усики, тоненькие импульсы, которые пробегают от щетки к щетке.

— Вот, видишь? — показал я.

— Что? Где? — Сурик чуть носом в кирпич не влез. — Не вижу!

Я дождался нового импульса и поймал пальцем точку, где бегущая искорка на мгновение закручивается в тугой завиток, а потом срывается и мчит к другому контакту.

— Теперь видишь?

— Вот это, которое закрутилось? — Сурик задышал мне куда-то в локоть. — А чего это оно?

— А это, братец, называется узел, — не без удовольствия пояснил я. — Ставишь сюда руну, и кирпич у тебя рунный. Ставишь в любое другое место, и кирпич у тебя просто кирпич, испорченная поверхность и потраченное время.

Работает система, в общем, пусть не совсем так, как хотелось бы, но работает, а это главное.

Отсоединил я щетки, глянул в сторону пруда, а там какое-то шевеление, мужики бегают. Ладно, пусть бегают, вечерняя у людей разминка, или заминка, как правильно, не знаю, я в этих банных ритуалах не силен.

— Давай, Сурик, лепи второй кирпич, — скомандовал я. — Только скорее.

Со вторым колдовал уже по полной программе. На место узла по-хорошему надо ставить печатку, но печаток пока нет, так что набросал от руки, процарапал щепкой нужные линии, добавил капельку Основы, и на боку заготовки проступил накопитель. Сурик выдохнул с чувством и убежал в темноту за следующей заготовкой, по дороге, если верить звукам, споткнулся раза два, но добычу донес.

— Смотри внимательно, — предупредил я, пока свежий кирпич устраивался на пеньке. — Подсказывать в этот раз не буду, сам ищи.

Искал он долго, сопел, заходил то с одного бока, то с другого, я уже прикидывал, не сжалиться ли. Минут через пять палец неуверенно ткнул в завиток у самого ребра заготовки.

— Тут вроде…

— Правильно, — подтвердил я, и парень просиял. — Вот так и работаем. Сюда встанет печатка, а следом проверяем новую заготовку, узлы у всех сидят в разных местах.

Про себя тем временем отметил, что до идеала системе далеко. Потребитель слабый, волосянка вытягивает от силы процент от того, что кабель способен через себя пропустить, и вижу я это, между прочим, невооруженным глазом. Ну ладно, вооруженным Созиданием, но кто тут будет придираться.

Так или иначе, ночью работать можно, а если развивать тему, то просится полностью затемненный шалаш, чтобы узлы искались в любое время суток. Да и вне рабочих часов схема пригодится, соединил контакты, и Основа течет себе куда велено, мало ли, заведется у нас потребитель, которому нужна постоянная подпитка.

Сурик слепил еще несколько заготовок и с каждой находил узлы все увереннее. Подозреваю, дело не только в таланте, просто на дворе окончательно стемнело, тучи затянули и луну, и звезды, костер прогорел до углей, и сидели мы в кромешной тьме, где кроме искорок смотреть больше не на что. Пару раз узел так и не нашелся, но там фокус простой, прятался он на нижней грани, на которой заготовка лежит, и подглядеть его можно было разве что из-под пенька.

— В общем, ты долго не засиживайся, — поднялся я. — Можешь немного поэкспериментировать, подключай, отключай, смотри, как оно себя ведет. И домой. А я пока схожу гляну, чего они там орут.

— Да как обычно, — отмахнулся Сурик в сторону пруда. — Что-то не поделили. У них периодически случается.

— Да не, — прислушался я. — Как-то странно они носятся.

Пошел я к пруду, а орут там с каждым моим шагом только громче. Мужики мечутся вдоль берега, крутят вороты, сбиваются с ног и хватаются за головы, и было их уже не двое, подтянулся кто-то еще.

— Натягивай! — рявкнул один.

— Да тяну и так! — надрывался в ответ второй, тот, что недавно пел колыбельные. — Откуда столько волос⁈ Чего не так-то⁈

А ведь действительно, раньше от пруда доносился щелчок храповика хорошо если в минуту, а сейчас мужики подскакивают к вороту, прокручивают его на пару-тройку оборотов и несутся к следующему, и так без остановки. И все бы ничего, радоваться надо, выработка волоса вдруг возросла…

— А с этим что делать⁈ — в панике заверещал один из работяг, показывая трясущейся рукой куда-то за катушки.

Повернулся я на крик и увидел, что помимо волос из пруда вылезло черное, сплошь усаженное присосками щупальце. Оно почти лениво обхватило ближнюю установку, рвануло на себя, конструкция с хрустом разлетелась на куски, и обломки один за другим утянуло под воду…

— Видимо, меньше кормить…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Путь Строителя 15