1 глава. Алина

1 глава. Алина

— Алина, там тебе привезли двухстворчатый шкаф с закрытой черепно-мозговой, —

голос в динамике звучит так привычно буднично, будто речь идет о чашке кофе, а не о чьей-то

расколотой башке.

— Как состояние? — спрашиваю на бегу, уже разговаривая с врачом скорой.

— Да нормальное, мы дальше поехали.

Обнадеживающе.

Спускаюсь в приемный покой. Оглядываюсь. Стол пустой. Значит, человек лежит на каталке,

сейчас сестры примут, и поднимем в палату.

Подхожу, беру сопроводиловку, читаю диагноз:

«Закрытая черепно-мозговая травма».

Это я уже в курсе. Дежурная фраза на все случаи жизни. Упал, стукнулся, лежит — пишем ЗЧМТ.

Читаю дальше графу «Что случилось» и тихо офигеваю.

«Шел. Упал. Опух. Умер».

Ужасаюсь. Мать честная.

Это что же за подлянку скорая нам среди ночи устроила?!

Сами не хотят с покойником возиться, милицию вызывать — так они нам его подсунули, как

нераспечатанную посылку.

Снова перечитываю. «Шел. Упал. Опух. Умер».

Ну, хоть лаконично, без воды. Стивен Кинг отдыхает.

— Твою ж дивизию, — шепчу себе под нос и хватаю рацию.

Вызываю бригаду, которая привезла этого «двухстворчатый шкаф, не поддающийся ремонту».

Голос на том конце расслабленный, даже сонный:

— Слушаю.

— Вы мне кого привезли?

— А чего такого? Обычная травма… — флегматично летит в ответ.

— Так он же мертвый! — почти кричу я.

— Что, уже умер? — в голосе сквозит искреннее удивление. — Мы же живого везли…

— А чего ж вы тогда в карте написали: «Шел. Упал. Опух. Умер»?

Тишина.

Потом пауза, а следом — гогот. Настоящий, раскатистый, с присвистом. Я стою в шоке и не

знаю, как на это реагировать. Медики, конечно, черствеют с годами, невозможно всю боль через

себя пропускать, но не до такой же степени!

— Алина, — сквозь смех выдают мне, — это мы торопились и сократили. Опух. Умер — это

«опухоль умеренная». Ну ты чего, серьезно все восприняла?!

— Вы… — я подбираю слова, но цензурные кончаются. — Ненормальные! Вы меня сейчас на пару

лет ближе к инфаркту придвинули!

— Бывает, — беззаботно отвечают и отключаются.

Бывает?!

У них бывает, а у меня сейчас нервный тик начнется от их сокращения.

Кладу рацию. Выдыхаю. Ладно. Пойду познакомлюсь с пациентом, пока он еще жив.

Подхожу к каталке, чтобы взглянуть на этого «покойника» лично, а там… тихо посапывая, спит

вдупель пьяный мужик.

На лбу — здоровенная, сантиметров пять в диаметре, фиолетово-синяя шишка. Классическая

«третья нога» посреди лица.

Да, знакомство откладывается до лучших времен.

Я уже собираюсь позвать санитаров, чтобы переложили это здоровенное чудо на койку, как

вдруг…

Не может быть!

Всматриваюсь в лицо и, несмотря на одутловатость и небритость, узнаю в пациенте моего

бывшего одноклассника Измайлова.

Того самого, в которого я была безнадежно, до зубовного скрежета, до слез в подушку

влюблена весь последний год в школе. С кем прогуливала уроки, витала в облаках, смеялась и

целовалась украдкой.

Того самого, кто на выпускном предал меня и танцевал с другой, заявив, что я чересчур

аппетитная для него, намекая на мои обширные формы.

Господи, за что мне эта встреча?

Вот это подстава-подстава.

Я стою, смотрю на Сергея, и во мне борются два желания: профессиональное и человеческое.

Профессиональное говорит: «Осмотри пациента, оформи историю, измерь давление, положи лед на

шишку, переверни голову на бог, чтобы не дать захлебнуться рвотными массами, и забудь о его

существовании хотя бы до следующей встречи».

Человеческое орет: «Оформи историю, выйди в коридор и пусть помучается гад! Я тогда целый

месяц проревела!»

— Алинка, ты чего, как изваяние, встала? — в дверях появляется санитарка тетя Зина, в

вечном своем накрахмаленном колпаке. — Мертвый, что ли?

Вздрагиваю. И она туда же.

— Нет, — отвечаю, не отрывая взгляда от моего личного дьявола. — Живой. Даже слишком.

— Ну и чего стоишь? Давай оформляй.

— Он мой бывший одноклассник, — выдыхаю зачем-то.

Тетя Зина поднимает брови домиком.

— О, дела. Любовь-морковь?

— В прошлом, — поправляю ее. — Сейчас — чистая неприязнь и желание поставить ему мильгамму

или магнезию.

— Ну и поставь, — философски замечает тетя Зина. — Хуже не будет.

Остаюсь одна с этим ходячим, вернее, лежачим напоминанием о юношеских страданиях.

— Измайлов, — говорю в пустоту. — Ты хоть знаешь, как неудачно ты вписался в мою ночную

смену?

Он, естественно, не отвечает и еще и во сне улыбается.

Пытаюсь представить, что ему снится. Наверное, как он героически шел, потом упал, опух и

умер.

Начинаю осмотр.

Давление — сто на семьдесят. Пульс — ровный, пьяный. Зрачки — сужены, на свет реагируют.

Гематома впечатляет. Похоже, у него там не только опухоль умеренная, но и сотрясение.

Санитары забирают его через десять минут, катят по коридору к лифту, а я смотрю вслед.

— Не переживай, — говорит тетя Зина, подходя ко мне. — отлежится и уедет. Ты его и не

вспомнишь больше.

Вздыхаю.

— Вряд ли.

— Думаешь, не уедет?

— Думаю, не забуду. Я его, гада, десять лет забыть не могла, а вы говорите — не вспомню.

— Тогда действуй, — она подмигивает. — Кольца на пальце у него нет. А ты врач, значит,

всемогущая сила в больнице. Хочешь – колоноскопию назначишь, хочешь – пункцию костного

мозга.

Выдыхаю и иду в ординаторскую.

Закон подлости, ты прекрасен. Я могла спокойно досидеть эту ночь, но ты решил разбередить

старые раны.

— Ну ладно, — говорю себе. — Завтра он протрезвеет и будет видно, что как сложится. Может,

он даже не узнает меня.

А если узнает?

Тогда пусть помучается. За все.

2 глава. Алина

2 глава. Алина

Иду по коридору, как преступница.

Нет, хуже, как нашкодившая кошка, которая знает, что где-то там, за поворотом, ее ждет злая

собака. Или не злая, а просто большая, но с которой не хочется встречаться.

После ночи, когда я немного подремала и мысли устаканились, желание экспериментировать —

узнает — не узнает меня бывший — отпало окончательно, как утренний туман под лучами солнца.

Короче, я теперь стратегически избегаю коридор возле четвертой палаты, где обитает мое

«счастье» с закрытой черепно-мозговой.

Иду по противоположной стороне, делаю вид, что очень занята, таращась в первую попавшуюся

историю болезни, а на самом деле читаю ее уже в пятый раз: «Больной жалуется на головную

боль». Гениально. Я тоже жалуюсь на головную боль. Только моя голова болит от того, что

Измайлов вообще существует.

— Андрианова!

Голос заведующего отделением звучит как гром среди ясного неба. Подпрыгиваю на месте, чуть

не роняя карту. Андрей Петрович у нас мужчина внушительных размеров, с бородкой а-ля Карл

Маркс и вечно недовольным выражением лица, будто он только что понюхал просроченный

формалин.

Он смотрит на меня так, что я сразу понимаю: сейчас влипну, тем более что в руках у него

папки.

— Что без дела прохлаждаешься? — спрашивает он, даже не здороваясь.

— Я не прохлаждаюсь, Андрей Петрович! — возмущенно отвечаю. — Я обхожу территорию.

Профилактически.

— Профилактически? — он прищуривается. — А чего ж тогда, обойдя территорию, ты не заметила,

что у нас новый пациент до сих пор лежит у четвертой палаты?

Черт.

— Так я… думала, его уже кто-то…

— Кто-то, — передразнивает главврач. — Вот ты и будешь этим «кто-то». Держи.

Он протягивает мне папку. Беру. Руки невольно подрагивают.

— Что, прямо сейчас? — пищу я.

— Прямо сейчас, — чеканит он. — Пациент поступил, пациента надо вести. Ты дежурный врач —

ты и веди.

Если бы он знал…

Вздыхаю. Закон подлости, ты неподражаем.

— Идите, Андрианова. Пациент ждет, — бросает главврач и удаляется, оставляя меня одну в

коридоре с историей болезни бывшего одноклассника.

Пытаюсь собрать себя в кучу. Ты врач, он пациент. Сейчас вас связывает кое-что другое.

Например, твое право выписать ему самые неприятные процедуры.

Беру себя за шкирку и иду в сторону четвертой палаты. Сердце колотится. Каждый шаг дается с

трудом, будто ступаю не по линолеуму, а по раскаленным углям.

Дохожу до цели, вижу припаркованную кровать.

Останавливаюсь, делаю глубокий вдох, потом еще один и подхожу…

Пусто.

Кровать застелена. Никого.

Замираю. Первая мысль: сбежал?

Вторая, более трезвая: перевели в другое место.

Третья, паническая: а вдруг умер?

Хватаю за рукав пробегающую мимо медсестру Надежду Петровну.

— А где Измайлов?

Она оглядывается на пустую кровать и машет рукой.

— А, этот… с шишкой? В туалет пошел.

Жду и через пару минут ко мне приближается Сергей Измайлов. Уже не пьяный, но все еще

помятый, как вчерашний пирожок. Огромная шишка на лбу приобрела все оттенки синего,

фиолетового и зеленого, как картина маслом под названием «Последствия бурной ночи». Лицо

опухшее, взгляд мутный.

Увидев меня, он не обнимает, не улыбается, не кричит: «Алина, боже, ты ли это?»

Он просто смотрит и молчит.

Не узнает?

Сердце делает кульбит и останавливается. Вот тебе еще одна пощечина от бывшего.

Сначала обижаюсь, потом радуюсь. Зато не будет проблем. Поправится и исчезнет из моей жизни

так же неожиданно, как и появился.

Сглатываю. Все равно обидно.

А чего ты ожидала?

Десять лет не виделись. Ты на пару размеров раздалась, волосы теперь не каштановые, а

русые, плюс физиологический макияж под глазами в подарок после ночной смены. И я похожа на

панду, которая только что защитила диссертацию по бессоннице.

Да и вообще — врачебный халат меняет внешность до неузнаваемости.

Перевожу взгляд на капельницу. Сложно мне не выдать себя, смотря на него.

Очень романтичная обстановка для встречи через десять лет.

— Здравствуйте, — говорю официальным тоном, взяв себя в руки. — Я ваш лечащий врач. Мне

нужно собрать анамнез.

— Анамнез? — он хмурится, морща лоб, и тут же кривится от боли. — Это типа история болезни?

— Типа того. ФИО ваше я знаю — Сергей Александрович Измайлов. Возраст?

— Я ничего не скажу, пока меня не переведут в палату! — заявляет наглец.

— Палаты пока заняты, но после обеда…

— Я не собираюсь так долго ждать. У вас должны быть...

— У нас не отель «Хилтон», — цежу я. — По поводу платной палаты обратитесь к старшей

медсестре после того, как ответите на мои вопросы.

Молчит, а я снова задаю вопрос, на который знаю ответ:

— Так сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

Год выпуска сходится. Значит, я не ошиблась. Бывают же двойники, у которых не только ФИО

совпадает, но и дата рождения. А внешность… Меня после ночи дежурства могут и галлюцинации

посетить.

— Раздевайтесь, — произношу сдуру.

Ухмыляется:

— Совсем?!

Угу, чтобы у меня совсем шарики за ролики заехали.

— Снимите футболку. Мне вас послушать надо.

Выполняет, нагло рассматривая меня. Стараюсь не обращать внимание ни на его взгляд, ни на

его тело.

А он реально возмужал. Плечи стали шире, грудь мощнее, бицепсы… Реально двухстворчатый

шкаф.

Стоп, Алина! Не отвлекайся на анатомические подробности.

— Жалобы?

— Голова болит, — он трогает шишку и морщится. — И кружится. Но это, наверное, от ваших

прелестей.

— Измайлов!

— Короче, я не помню, как сюда попал. Последнее, что помню — бар, потом темнота.

— Вас скорая привезла, — поясняю сухо. — С диагнозом «закрытая черепно-мозговая травма,

сотрясение головного мозга». Хорошо упали, видимо. Пили много?

— Не помню, — он смотрит на меня исподлобья, и в его взгляде… нет, ни проблеска узнавания.

Только желание подкатить.

Злюсь.

Как же это бесит!

Такое ощущение, что я была для него пустым местом, и мы не признавались друг другу в любви

в одиннадцатом классе.

— Аллергии? Хронические заболевания? Операции? — продолжаю допрос.

— Вроде нет. А вы… — он наклоняет голову, пытаясь рассмотреть меня получше. — Мы раньше не

встречались?

Вот оно. Сейчас он скажет: «Алина? Это реально ты?!»

Я замираю, внутренне готовясь к драматическому эпизоду, но... вру, решив, что не хочу

этого:

— Нет.

Не хочу признаваться, что это я — та самая «слишком аппетитная Алина», которую он после

всего, что у нас было, отшил на выпускном.

— А, — он успокаивается. — Ну ладно. Просто лицо знакомое.

— Бывает.

Врать так врать.

— Нужно сделать снимок головы, — говорю, меняя тему разговора, и записываю в карту все, что

у него спросила. — Рентген черепа, чтобы исключить перелом.

— Прямо сейчас? — он вдруг напрягается.

— Ну, не в эту секунду. Через час. Вас проводят в рентген-кабинет. Там красивая лампочка,

вам понравится.

Он не понимает юмора. Смотрит на меня с подозрением.

— И что там будут делать?

В этот момент мимо проходит Надежда Петровна. Я ухмыляюсь и говорю ей:

— Приготовьте Измайлова к транспортировке. Пусть снимут ему череп, и на колбасу!

Его лицо на глазах вытягивается.

Я такое видела только у мультяшных персонажей. Рот приоткрывается, глаза становятся

круглыми, как пятаки, брови уползают на лоб, где и так уже есть шишка. К тому же он

бледнеет, и мне кажется, что сейчас потеряет сознание.

— Ч-что? — заикается. — Снимете… череп?

— Привыкнете, — отмахиваюсь я. — У нас тут многие без черепа ходят. Главное — мозги на

место положить.

Он хватается за край каталки костяшками побелевших пальцев.

— Это… это шутка такая дурацкая?

Я молчу секунду, давая ему прочувствовать всю глубину ужаса. Потом не выдерживаю и громко,

заразительно смеюсь, так, что Надежда Петровна тоже начинает хихикать.

— Да ладно вам! Это я образно выразилась. На медицинском сленге «снять череп» означает

сделать рентгенографию головы. А «на колбасу» — положить пациента на каталку и отправить в

коридор для дальнейшего наблюдения. Ну, если он не тяжелый.

Измайлов не смеется. Он все еще бледный, как простыня, на которой лежит.

— То есть… вы пошутили над больным человеком?

— Нет, я выразилась на медицинском языке. Просто вы не поняли.

— Забавно, — цедит он холодно. — У меня чуть сердце не остановилось от вашего сленга.

— Вот и проверили реакцию, — парирую и проверяю пульс. — Кстати, сто двадцать ударов в

минуту. Это вы от страха или на меня красивую реагируете?

Он смотрит на меня теперь уже по-другому. С ноткой… злости или другого интереса?

Не пойму.

— А вы всегда так с пациентами шутите?

— Только с теми, кто падает на ровном месте и получает ЗЧМТ в состоянии алкогольного

опьянения, — жестко отрезаю.

Сергей открывает рот, потом закрывает. Видимо, пытается что-то возразить, но понимает, что

я права.

Наклоняюсь к нему с маленьким фонариком. Наши лица оказываются совсем близко. Я чувствую

запах больницы, перегара и… чего-то еще.

Мятного? Он что, жвачку жевал?

— Смотрите на свет, — командую, чувствуя, что осмотр бывшего для меня просто квест «не

выдай себя». — Не моргать.

Он смотрит. Глаза у него серые, с темной каймой. Раньше я была готова утонуть в них, а

сейчас… Сейчас они просто зрачки, которые должны реагировать на свет.

Или нет?!

— Норма, — говорю, отстраняясь. — Зрачки симметричные. Сотрясение легкое. Отлежитесь

недельку и восстановитесь.

— Спасибо, — он вдруг дотрагивается до моей руки, и я вздрагиваю. — А вас как зовут?

— А мы с вами не в клубе, чтобы знакомиться! — не выдерживаю я и воплю на весь коридор.

— Жаль, что не в клубе.

Молча разворачиваюсь и ухожу, спиной чувствуя его взгляд. Жжет. Как тогда, на выпускном,

когда он танцевал с другой, но не сводил с меня взгляда.

Вхожу в ординаторскую, захлопываю дверь и плюхаюсь на свой стул.

Ты врач! Ты лечишь его, а не влюбляешься заново.

Пытаясь отвлечься, начинаю оформлять назначения. Рентген. Консультация невролога.

Капельницы — чтоб вывел остатки «веселья» из крови. Так, и еще… о, анализ крови общий и на

инфекции. Заодно проверим, не подхватил ли он чего.

В дверь стучат.

— Войдите!

Заходит Надежда Петровна и хитро улыбается.

— Алина Сергеевна, а ваш пациент из коридора…

— Что с ним? — напрягаюсь.

— Спрашивал, замужем ли вы.

Я краснею. Черт бы побрал этого Измайлова и нашу любопытную медсестру!

— И что вы ответили?

— Сказала, что не мое дело разглашать личную информацию. Или надо было правду сказать? —

она таращится на меня, вдруг осознав, что, возможно, допустила оплошность.

— Надежда Петровна, вы на работе. Имейте совесть.

— А что? Я за ваше счастье ратую. Вы молодая, красивая, а все в больнице. Пора уже… И

вообще, этот Измайлов хорош собой, даже с шишкой.

— Спасибо, я сама разберусь, — отрезаю. — Идите, проследите, чтобы его отвезли на рентген.

Она уходит, покачивая головой, выражая неодобрение моим поведением.

Остаюсь одна. Смотрю на историю болезни. «Сергей Измайлов».

Господи, за что мне эта встреча?

Решаю, что после рентгена зайду, проверю снимки и больше не появлюсь. Передам его другому

врачу. Скажу, что конфликт интересов, или что у меня аллергия на... Не важно, что-нибудь

придумаю.

Через час мне приносят снимки. Просматриваю их на негатоскопе. Перелома нет, слава богу.

Только огромная гематома и небольшой отек мозга. В общем, все лечится, не смертельно.

Иду к нему в коридор. Он все еще лежит на каталке. На фоне белых стен его профиль кажется

высеченным из мрамора.

Черт бы побрал его! Только не у нас в больнице!

— Измайлов, — говорю строго. — Снимки хорошие. Череп на месте.

Он поворачивается и улыбается. Первый раз за все время — искренне.

— Значит, не придется без головы?

— Не придется, но на всякий случай я пропишу вам постельный режим и полный покой.

— А как часто вы будете ко мне приходить? — спрашивает он с такой надеждой, что у меня

внутри все переворачивается.

— Я буду приходить по утрам на обход, — говорю ровно. — Как и положено лечащему врачу.

— А вне обхода?

— Нет.

— Жаль.

— Не жаль. Вам нужен покой, а не мои визиты.

Он вдруг хватает меня за запястье. Я не ожидаю и дергаюсь.

— Отпустите, — шиплю.

— Я вам не нравлюсь…

— Вы не должны мне нравиться!

Разворачиваюсь и быстрым шагом иду прочь.

За спиной слышу:

— А вы мне нравитесь!

Не оборачиваюсь и ускоряюсь.

Заворачиваю за угол и останавливаюсь, прислонившись к стене. Дыхание сбито. Пульс

зашкаливает.

Я же врач, черт возьми!

Нельзя так реагировать на пациента!

3 глава. Сергей

3 глава. Сергей

Открываю глаза. Голова раскалывается.

Нет, не так. Такое впечатление, что внутри черепа поселился маленький отбойный молоток, и

ему скучно.

Открываю один глаз — белый потолок, капельница, запах хлорки и чего-то

больнично-безжизненного – ничего не изменилось, и гора на лбу не рассосалась.

Офигеть, отпраздновал развод.

Воспоминания накатывают рваными кадрами: бар, водка, друзья, которые хлопали по плечу и

говорили «держитесь, Серега».

Потом еще бар. Затем, кажется, я шел по улице и размышлял о превратностях судьбы.

Бывшая... Три года брака, а она ушла к какому-то хмырю, сказав, что «я слишком много

работаю и мало ее люблю».

Работаю, да. А кто, простите, ей покупал шубы, машину и путевки на море?

Бесплатно никто не выдает блага цивилизации.

А она, зараза, тем временем стала устраивать гулянки с сомнительными личностями. Я простил.

Но простить — не значит забыть и не значит продолжать жить рядом в одной квартире.

Наверное, я сам виноват. Надо было сразу смотреть на ее пристрастия. Она всегда была

любительницей кабаков и стриптизеров.

Задумываюсь. Вот такую женщину, как... как мой лечащий врач надо было выбирать. У нее

очень... аппетитные формы, и ночами она либо на работе, либо дома отсыпается. Идеально.

В палату заходит медсестра. Немолодая, с хитрыми глазами. На бейдже написано «Надежда

Петровна».

— Очухался, голубчик? — она кладет на тумбочку какой-то пакетик.

— Очухался, — хриплю. — Голова болит только.

— Неудивительно.

— Надежда Петровна, — говорю осторожно. — А кто мой лечащий врач? Я утром еще плохо

соображал, даже не запомнил.

Она смотрит на меня, прищуривается, будто решает, стоит ли говорить.

— А как она выглядит? Или тоже не запомнил?

Медсестра явно что-то знает и явно хочет меня подколоть.

— Ну... — тяну. — Такая... фигуристая. Бедра широкие, грудь... ну, вы понимаете.

После моей бывшей, у которой последнее время что-то заклинило в голове и остались только

кожа да кости, это кажется сокровищем.

— Это все, что запомнил?

Задумываюсь:

— Глаза карие, волосы русые. Строгая или рассерженная. Как будто я лично испортил ей всю

жизнь.

Надежда Петровна улыбается так, что у меня мурашки бегут по спине.

— Андрианова.

Андрианова?!

Сердце пропускает удар. Нет, не может быть.

— А как ее зовут? — выдавливаю я, хотя уже знаю ответ.

— Алина Андреевна.

Адреналинка?!

Моя одноклассница. Та, в которую я был безумно влюблен весь выпускной год, но все испортил

на выпускном.

Лежу и перевариваю информацию.

Вот это расклад. Алина теперь мой лечащий врач.

Провожу рукой по лицу. На лбу — шишка. Боже, какой идиот. Я выгляжу как персонаж комиксов

после драки с асфальтом.

Поднимаюсь.

— Я хочу с ней поговорить.

— Вы с ума сошли?! У вас постельный режим.

— Но... — я смотрю на медсестру. — А она когда придет?

— Скоро обход. Лежите и не вставайте без разрешения, а то я лично привяжу к койке.

Она уходит, оставляя меня наедине с мыслями.

Алина Андрианова.

Адреналинка.

Я перебираю в памяти ее лицо и думаю. Вчера, когда она меня осматривала, я был еще не

совсем в адеквате, а вот она в здравии и ясном уме.

Почему она сказала, что мы раньше не встречались?!

Не узнала?

Неужели я так изменился?

Да вроде нет. Я же практически такой же — стал только крупнее, рельефнее. Спортзал, работа,

командировки. Плечи шире, челюсть квадратнее. И шрамы — не на лице, а внутри.

Внешне почти тот же Серега Измайлов, который сидел с ней на подоконнике и спорил о жизни на

Марсе.

К тому же она собирала этот анамнез и знает не только мои ФИО, но и возраст.

Специально делает вид?

Вероятно.

Скорее всего, она все еще обижена из-за выпускного.

Там я напился для смелости и переборщил. Алкоголь до добра не доводит.

Закрываю глаза и прокручиваю воспоминания. Красное платье на Новый год, ее смех —

заливистый, на всю школу. Как мы прогуливали последний урок и ели мороженое в парке. Как я

хотел пригласить ее на танец на выпускном, но струсил, а Катька сама повисла на мне.

И что теперь делать?

Сказать ей, что я ее узнал или нет?

Чего я боюсь сейчас? Что она меня пошлет?

Что я опять облажаюсь? А куда уж больше — с такой-то шишкой на лбу.

Ладно. Посмотрим, какие у нее правила игры.

Она хочет, чтобы я не знал, что она — это она?

Хорошо, поиграем. Я не буду раскрывать карты сразу.

— Измайлов! — слышу строгий голос.

Открываю глаза – Алина стоит в дверях. Белый халат, стетоскоп на шее, в руках — история

болезни. Взгляд — колючий, словно из льдинок, но лицо... лицо все то же. Только взрослее.

Черт, какая же она красивая.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как спалось?

— Это я должна у вас спрашивать, — она подходит к койке. — Как самочувствие?

— Голова болит. А когда вы рядом – еще и кружится.

— Хорошо, я не буду больше к вам приходить.

— А вы всегда такая добрая с пациентами? — не выдерживаю и язвлю я.

Она поднимает на меня свои карие глаза с искорками. Смотрит так, что я понимаю — она знает,

кто я, но не подает вида.

— Только с теми, кто устраивает пьяные дебоши и трудоустраивает врачей на ровном месте.

— Я не устраиваю дебоши. Я отмечал развод.

Замирает. Сканирует меня глазами.

— Развод?

— Да. Я теперь совершенно свободный мужчина.

Меняется на глазах и вижу, что сердится:

— А мне какая разница?!

— Я думал, вам все-таки понравился.

— Не выдумывайте Измайлов. Я — врач, вы — пациент.

— Забавная игра.

— Что? Вы меня отвлекаете.

Она берет мою руку, чтобы проверить пульс. Пальцы холодные, но прикосновение обжигает.

— Пульс сто двадцать. Вы нервничаете?

— О, да, — честно отвечаю. — Вы на меня так действуете. Я уже говорил.

Убирает руку. В глазах — растерянность.

— Я ваш врач.

— Ну это только пока.

Алина разворачивается и уходит. Смотрю ей вслед и улыбаюсь. Вот зараза, так и не сказала,

что помнит меня.

Но какая же классная.

4 глава. Алина

4 глава. Алина

Что вообще происходит?

Измайлов решил меня закадрить?

Зачем про развод сказал?

И правда развелся или лапшу навешал на уши?

Какая тебе разница?!

Мне не нужна лишняя информация! Мне и так непросто с ним общаться, а теперь вхожу в палату,

как в клетку с хищником. С хищником, которого, несмотря на всю злость, хочется приласкать.

Черт бы его побрал.

Вхожу в палату, делаю каменное лицо и говорю:

— Как самочувствие?

— Отлично. Вы сегодня красивая, — он улыбается так, что у меня коленки становятся ватными.

— У меня пульс опять участился. Проверите?

Сергей протягивает руку.

Не проверяю, а, как девчонка, уношу ноги.

Спустя час в коридоре Надежда Петровна ловит меня за локоть:

— Андрианова, ты чего от пациента бегаешь? Он спрашивал, когда ты следующий раз зайдешь.

— Он спрашивал? — голос предательски вздрагивает.

— Сказал, что он скучает без своего любимого лечащего врача.

Что он за игру затеял?

Может, он так со всеми?

— Я не любимый врач, а лечащий, — бурчу, но краснею.

Она качает головой и уходит.

На обед я иду в буфет. Сажусь в углу с запеканкой и компотом, и вдруг напротив меня

плюхается он.

— Измайлов! — аж подскакиваю от неожиданности и воплю: — Вам нельзя вставать! У вас

постельный режим!

— Я уже не вставал трое суток как минимум, — он морщится от боли, видимо, голова еще

кружится, но держится молодцом. — Надоело лежать, и вы еще не заходите.

— Вы забываетесь, — говорю, но уже тише.

— Нет, у меня с памятью все хорошо. Это у вас проблемы.

Он берет мою тарелку с запеканкой и, придвинув к себе, пробует.

— Съедобно. Лучше, чем дают на отделении.

— Это было мое, между прочим, — напоминаю ему холодно.

— Не обижайся, я куплю тебе новую. Мне просто стоять сложно в очереди.

Вот что я должна ответить?

Как с ним себя вести?!

Он смеется, видя мою реакцию. Смех у него, как раньше – низкий, с хрипотцой, и от этого

смеха у меня внутри все переворачивается.

— Слушай, Алина, — он вдруг становится серьезным. — Я хотел извиниться за то, из-за чего ты

меня в упор не хочешь узнавать. Не спорю, я вел себя как последний придурок.

— Ты и сейчас себя так ведешь, — бросаю в ответ и отвожу взгляд.

— Я просто напился для смелости и переборщил.

Я молчу. В горле стоит ком.

— А на выпускном не пригласил на танец, потому что Катька Громова подошла и сказала, что ее

парень бросил. А я… повелся, как дурак, а потом ты обиделась, — продолжает он.

— Зачем ты все это говоришь?

Я наконец поднимаю глаза и считываю его, словно аппарат рентгена.

Улыбается:

— Хочу наладить контакт.

— Извинения приняты. Контакты у врача с пациентом исключительно профессиональные.

— Что ты заладила: врач, пациент.

— Потому что это наша действительность, — отрезаю и добавляю ровно: — Ешь, и я провожу тебя

в палату. У тебя капельница через час.

Он заглатывает еду, как удав, и встает. Беру его под руку, но он нагло обнимает меня.

— Что ты творишь?!

— Так тебе легче будет меня удержать, если я буду терять сознание от твоей красоты.

Хочется закатить глаза.

— Сергей!

— О, Алина, я уже не Измайлов! Прогресс на лицо!

— Прекрати себя так вести, — говорю жестко.

— Как? Я разведен, ты тоже вроде как не замужем.

Убираю руку.

— Если я не ношу кольца…

— Не ври. Нет у тебя мужа, как у меня жены.

— А что с твоей случилось? — перевожу тему.

— Сказала, что я слишком много работаю и мало ее люблю.

Я не знаю, что сказать. Хочется сказать что-то едкое, типа «поделом тебе», но язык не

поворачивается.

— Соболезную, — выдавливаю из себя.

— Не надо. Я рад. Не мой это был человек.

Доходим до палаты, он отпускает меня и уходит к себе, слегка покачиваясь.

Смотрю вслед. В голове каша.

Вечером происходит форменное безобразие.

Слышу крики из коридора. Выхожу — а там Измайлов стоит у чужой палаты и спорит с санитаром.

— Я говорю, что думал, что это моя палата! — орет он. — Нафига мне сдалась эта тетка!

— Твоя — первая платная! А это — шестая! — кричит санитар дядя Коля.

Я подхожу. Скрещиваю руки на груди.

— Измайлов, вы чего творите?

— Я перепутал палаты! — бросает он с раздражением и поворачивается ко мне. Лицо у него

красное, глаза горят. — Темно, ничего не видно!

— В коридоре свет горит, — невозмутимо замечаю.

— У меня ЗЧМТ, я имею право путать палаты!

— Нет, не имеете. Марш к себе.

Он идет, но с таким видом, будто я его обидела. Иду следом, чтобы убедиться, что он

действительно не покусится на кровать какой-то другой женщины.

Зачем?

Все-таки глубоко в сознании все еще сидит, что он мой.

Идиотка!

Может, мне тоже следует сделать себе рентген черепа?!

Может, у меня какая-то аномалия?!

В палате Сергей падает на кровать. Я слышу, как матрас вздыхает.

— Ты чего такая злая? — спрашивает он.

— Я не злая. Я невыспавшаяся.

— Разве это не сформировавшаяся функция организма?

Сержусь еще больше, потому что злая я из-за того, что мне нравится то, что происходит во

мне.

— Нет!

— Посиди со мной, пока я не уснул.

— Что?!

— Ты мой врач. Ты должна делать все, что помогает твоему пациенту поправиться.

— Измайлов, — я наклоняюсь к нему. — Я тебе сейчас скажу, кто и что должен. Тебе это не

понравится.

— Что?

— Спи!

Он смотрит на меня секунду, потом говорит:

— Расскажи что-нибудь. Тогда усну.

— О чем?

— О себе. Почему ты не замужем?

— Потому что не вышло, — отрезаю. — Все. Спокойной ночи.

Я выхожу из палаты, прислоняюсь к стене. Сердце колотится, а в ушах стучит: «Почему ты не

замужем?»

Потому что, Измайлов, ты разбил в школе мне сердце, а после я никого так в него и не

пустила. Но этого я тебе не скажу. Ни за что.

5 глава. Алина

5 глава. Алина

Вечер в ординаторской тянется как резиновый. Я сижу над историей болезни Измайлова и уже в

десятый раз перечитываю одну и ту же запись: «Состояние стабильное, жалоб нет».

За окном темнеет. Июньские сумерки заливают коридоры больницы густыми синими тенями. Я

допиваю третий за сегодня кофе, хотя после обеда клялась, что это был последний. Сердце

колотится как бешеное, но я убеждаю себя, что это кофеин, а не мысли о нем.

— Алина Сергеевна! — дверь ординаторской распахивается с такой силой, что я подпрыгиваю на

стуле. На пороге стоит Надежда Петровна. Лицо у нее белое, глаза круглые. — Срочно!

Измайлов… говорит, что ничего не видит!

Вскакиваю так резко, что стул едва не падает на пол.

В голове — одна мысль: неужели отек повлиял?

То, чего я боялась.

— Как не видит? — спрашиваю и, на ходу хватая фонендоскоп и фонарик, мчусь к двери. — Когда

началось?

— Только что. Я зашла капельницу снять, а он говорит — темно, включите свет. Я ему — милый,

на стене торшер горит, а он — нет, я ничего не вижу.

Сердце ухает в пятки. Бегу по коридору, и каждый шаг отдается в висках: отек, отек, отек.

Лобная доля. Зрительный нерв.

Черт, черт, черт.

Влетаю в палату. Измайлов сидит на кровати, бледный как мел, и шарит руками по одеялу,

будто ищет спасательный круг. Глаза открыты, но взгляд — пустой, направленный сквозь меня,

сквозь стены, в никуда.

— Сергей! — я хватаю его за плечи. — Смотри на меня!

— Алина? — голос потерянный. Так, как никогда раньше. Даже когда он был пьян и бестолков,

такого не было. — Я не… темно. Я не вижу тебя.

— Я здесь. Я рядом. Слушай меня внимательно, — включаю фонарик, направляю прямо в зрачки.

Зрачки сужаются?

Нет. Или да?

Черт, не разобрать. — Скажи, ты видишь свет?

— Не знаю… может быть… я не понимаю.

Трясущими руками нашариваю рацию. Голос срывается на фальцет.

— Срочно нейрохирурга в первую палату! Отек мозга, потеря зрения!

На том конце что-то отвечают, но я не слышу. Я смотрю на него — на этого здоровенного

мужика, который еще утром подкалывал меня, а теперь сидит напротив, как потерянный ребенок.

— Алина, — он находит мою руку. Сжимает так, что хрустят кости. — Не уходи. Пожалуйста.

— Я никуда не уйду, — говорю, и в голосе — вся решительность, на которую я только способна.

— Сейчас нейрохирург прибежит, вколет тебе волшебного лекарства, и через полчаса ты будешь

смотреть на меня и снова шутить про мои формы.

— Обещаешь?

— Обещаю. Но если ты еще раз заикнешься про мою попу — я лично вколочу тебе лекарство,

чтобы все повторилось.

Он слабо улыбается. Это хороший знак. Значит, сознание ясное.

Нейрохирург — дядька лет пятидесяти с вечно уставшим лицом и золотыми руками — влетает

через три минуты.

— Что у тебя здесь, Андрианова? — он уже натягивает перчатки, подходит к Измайлову, щупает

голову, смотрит зрачки, морщится.

— ЗЧМТ, сотрясение, отек лобной доли. С утра все было стабильно, а сейчас — потеря зрения,

— докладываю четко.

— Отек давит на зрительный нерв, — нейрохирург кивает. — Дексаметазон внутривенно, быстро и

контроль давления каждый час. Если через полчаса зрение не вернется — будем думать о

пункции.

— Нет, — Измайлов вдруг выпрямляется. — Никакой пункции.

— Тихо, пациент, — рявкаю на него. — Здесь я решаю, что колоть, а что нет. Сиди и не

дергайся.

Он замолкает.

Надежда Петровна уже бежит с капельницей. Ставим систему. Лекарство идет в вену медленно,

как и положено. Я сижу рядом, держу его за руку, и сама замечаю, что еле дышу.

— Дыши, Алина, — шепчет он вдруг. — А то у тебя губы синие.

— Откуда ты знаешь, если не видишь?

— Чувствую.

Нейрохирург уходит, оставив кучу указаний. Я обещаю следовать его инструкциям.

Мы остаемся вдвоем.

— Ну что? — спрашивает. — Когда зрение вернется?

Я смотрю на часы.

— Подожди.

Десять минут. Семь. Пять.

— Алина, — голос у него странный. — Кажется, свет… Я вижу пятно.

— Смотри на меня. В каком я сегодня одежде в синей или в зеленой?

— Не… не понимаю.

Три минуты. Две. Одна.

— Серый халат, обманщица, — произносит он.

Я выдыхаю так, что, наверное, весь этаж слышит. Все. Зрение вернулось. Голова идет кругом,

но это от облегчения.

— Измайлов, — говорю. — Ты меня до инфаркта доведешь.

— Зато теперь мы квиты. Это тебе за «череп на колбасу».

— Молчи, — цыкаю, но руку не убираю.

Все манипуляции позади, лекарство капает, монитор пиликает мерно и успокаивающе. Я делаю

вид, что заполняю историю болезни, но на самом деле просто сижу и то и дело смотрю на него.

Он спит. Голова перевязана, под глазом синяк.

Откуда только взялся?

Может, упал, когда терял сознание?

Или я сама его нечаянно?

Нет, не я. Я бы такое не забыла.

В общем, выглядит он… как огромный побитый щенок. Тот самый, которого хочется приютить,

отмыть, накормить и никогда не отпускать.

Стоп. Алина, ты врач. Ты не должна хотеть ничего такого.

Но он же спит, я не говорю это вслух, так что никто не узнает.

Часы показывают три ночи. Коридоры больницы вымирают, как город после зомби-апокалипсиса.

Только дежурные лампы горят тусклым светом, и где-то далеко пиликает кардиомонитор — мерно,

как колыбельная.

За окном — чернота, и только редкие фонари подсвечивают мокрый асфальт. Идет дождь. Самое

время для душевных терзаний.

— А ты все-таки осталась, — вдруг говорит он хриплым спросонья голосом.

Я чуть не подпрыгиваю на стуле. Спектакль «притворяющийся спящим пациент» удался на все

сто.

— Ты чего не спишь? — шиплю. — Тебе спать надо! У тебя отек мозга был, между прочим!

— А ты чего орешь, — он улыбается одними глазами. — Думаю, мне это тоже противопоказано.

Замолкаю. Действительно, зачем я ору на больного в три ночи? Пациенты в соседней палате,

наверное, уже пишут жалобу главврачу.

— Ладно, — шепчу. — Спи. Я тихо буду.

— Ты и тихо умеешь?

— Я много чего умею. Например, делать уколы. Хочешь продемонстрирую?

— Не хочу. Лучше расскажи что-нибудь.

— О чём?

— О себе. Мы не виделись все-таки десять лет.

Я молчу. Да, десять лет. Как много для статистики и как мало для жизни. Я могла бы уместить

их в одно предложение: «Училась, работала, никого не любила, кроме кота Бориса, который умер

в прошлом году». Звучит как песня группы «Серебро», только без счастливого финала.

Вслух говорю другое:

— Закончила медакадемию, пошла в ординатуру, осталась здесь. Все.

— А личное?

— А личное — это не к врачу, а к психотерапевту, — отрезаю. — Спи, Измайлов. Завтра обход в

семь утра. И если ты не будешь спать, твое давление…

— Успокойся, — он перебивает тихо. — Просто интересно. У тебя жизнь всегда была… яркой, а

сейчас какая-то серая. Работа, и больше ничего.

— Мне нравится моя работа.

— А кто-то кроме работы?

— Кот. Был. Умер.

Он молчит. Я молчу. Тишина звенит, как струна.

— Прости, — говорит он. — Я не хотел…

— Ничего, — перебиваю. — Жизнь есть жизнь.

Измайлов закрывает глаза. Я смотрю на его руку — капельница, пластырь, синяя вена. Взрослый

мужчина, чей-то бывший муж, разведенный, битый жизнью, а ведет себя как мальчишка.

А ты что, лучше?!

Ведешь себя как глупая девчонка.

Мы словно вернулись в прошлое, туда, где я сходила с ума по своему однокласснику и готова

была с ним совершать не свойственные мне безумия.

— А помнишь, как я сказал, что ты слишком аппетитная?

У меня внутри все леденеет. Даже дышать перестаю. Этот момент я похоронила глубоко, на

самом дне, завалила камнями и присыпала землей, а он взял и откопал.

— Помню.

— Ты и сейчас слишком аппетитная.

— Измайлов!

— Я серьезно. Я тогда боялся, что ты… ну, слишком классная для меня. Я это имел в виду.

Я не отвечаю, комок в горле. Десять лет ждала извинений — и вот они, в три часа ночи, в

палате с запахом хлорки и капельницей. Издевательство какое-то.

— Измайлов, — говорю я наконец. — У тебя ЗЧМТ. Твои признания — это последствия травмы.

Завтра ты протрешь глаза и поймешь, что я всего лишь твой лечащий врач.

— Хорошо, — он улыбается в темноте. — Тогда завтра я скажу это еще раз.

— С ума сошел?

— Возможно. От любви такое бывает?

— Не знаю. Но если ты не замолчишь, я сделаю тебе укол снотворного.

— Ладно, ладно, — он примирительно поднимает здоровую руку. — Молчу. Но ты тоже не уходи.

Ложись со мной, места хватит.

— Сергей! — выдыхаю с осуждением.

— Жаль. Надеюсь, мне приснится что-то подобное.

Он засыпает. Я слышу ровное дыхание, вижу расслабленное лицо.

Смотрю на часы. Четыре утра. До обхода три часа. Беру историю болезни, пытаюсь заполнять,

но строчки плывут. Перечитываю одну и ту же фразу: «Диагноз: ЗЧМТ, сотрясение головного

мозга, отек лобной доли».

Может, это у меня отек?

Может, это я стукнулась головой, и он мне мерещится?

Самый логичный диагноз.

За окном начинает светать. Серое, мутное, больничное утро. Где-то за стеной кто-то кашляет,

сестры начинают свой тихий разговор в коридоре. Жизнь возвращается в отделение.

В палату бесшумно заходит Надежда Петровна с чашкой кофе и протягивает мне.

— Держите, Алина Сергеевна. Выглядите хуже пациентов.

— Спасибо, — хриплю. Кофе обжигает язык, но это именно то, что нужно.

Надежда Петровна смотрит на меня, потом на него, потом снова на меня.

— А говорят, у врачей романтики нет, — вздыхает.

— Надежда Петровна, — цежу сквозь зубы. — Это не романтика. Это наблюдение за пациентом с

подозрением на осложнение. Я выполняю свою работу.

— Ага, — она подмигивает и выходит, даже не пытаясь скрыть улыбку.

Я остаюсь одна с чашкой кофе. Измайлов спит, повернувшись на бок, и его рука свешивается с

кровати. Поправляю одеяло.

Зачем? Профессиональное?

Нет, это уже не профессиональное.

Это что-то другое, то самое, что я пыталась закопать десять лет.

Сажусь обратно на стул, смотрю на него.

Зачем появился?

Я тут жизнь налаживала, спокойно себе жила, никого не трогала, а ты пришел, упал, опух — и

все разрушил.

Он не отвечает. Спит.

Я вздыхаю, отпиваю кофе и думаю: что я делаю?

Я могла передать его другому врачу, уйти домой, сослаться на усталость, но не ушла. Сижу

тут, как на дежурстве личной сиделки, и это пугает меня больше, чем любой отек мозга.

Потому что старые чувства не умерли. Они просто спали, ожидая своего часа.

6 глава. Сергей

6 глава. Сергей

Просыпаюсь от того, что кто-то дышит мне в затылок. Открываю глаза — надо мной склоняется

Надежда Петровна с градусником. Выражение лица у нее такое, будто она только что выиграла в

лотерею и теперь решает, потратить выигрыш на кота или на путевку в Турцию.

— Измеряем температуру, голубчик, — она сует градусник мне под мышку. — А то вчера вы так

геройствовали, что я до сих пор отойти не могу.

— А что я сделал? — голос хриплый, как у заправского курильщика. Вчерашние события

возвращаются обрывками: темнота, паника, руки Алины, которые держали так, будто я —

последняя ценность в этом мире.

— Вы чуть инфаркт нашей Алине Сергеевне не устроили, — Надежда Петровна качает головой. —

Она всю ночь с вами просидела. Даже кофе пить не уходила. А она, между прочим, без кофе —

как трактор без солярки.

Сердце пропускает удар. Всю ночь просидела со мной.

— А где она сейчас? — спрашиваю и сам замечаю, как голос становится мягче.

— В ординаторской. Документы заполняет, — медсестра вынимает градусник, щурится. — Тридцать

шесть и шесть. Норма. Вы, батенька, похоже, от любви горите, а не от температуры.

Хочется ответить что-то остроумное, но язык не поворачивается. Потому что она права.

Звездец как права. Я не просто горю, а пылаю. Как новогодняя елка на корпоративе.

Надежда Петровна уходит, оставляя меня одного. Сажусь на кровати. Голова кружится —

остаточное явление, на которое я уже не обращаю внимания. Думаю о ней.

Вчера я не видел ничего — ни света, ни стен, ни ее лица. И меня держал только спокойный,

профессиональный голос, с той ноткой, что не имеет ничего общего с медициной. «Я здесь. Я

рядом».

Эти слова теперь врежутся в память глубже, чем любая травма. Поскольку есть вещи, которые

понимаешь только на грани. Когда врачи бегают вокруг, ставят капельницы, а ты лежишь и

думаешь: «Все. Приехали. Темнота навсегда».

Никто не трясся так надо мной. Даже бывшая жена, когда я подхватил ту жуткую ангину с

температурой под сорок, принесла чай, поставила на тумбочку и ушла смотреть сериал. А Алина

— просидела всю ночь. Просто потому что я — это я.

Встаю. Ноги трясутся — неделя в горизонтальном положении сделала свое дело. Иду к окну.

Июньское утро сегодня серое, мокрое, но для меня оно сейчас ярче любого тропического пляжа.

Потому что я жив. Потому что я вижу. Потому что где-то там, в ординаторской, сидит Алина и

пишет что-то про меня в карте.

«Состояние удовлетворительное». Ха. Если бы она знала, какое у меня состояние на самом

деле.

Возвращаюсь на кровать. Думаю.

Надо ее порадовать. Чем-то, что скажет: «Я благодарен. Ты для меня не просто врач».

Цветы!

Все женщины любят их. Это аксиома, не требующая доказательств. Моя бывшая обожала розы.

Красные, длинные, с шипами — точь-в-точь как ее характер. Но что нравится Алине?

Но не спрашивать же у нее напрямую — испортит сюрприз.

Залипаю в телефоне, выбирая букет, и останавливаюсь на герберах. Последнюю неделю так мало

солнца, пусть они хоть немного заменят его..

Подзываю медсестру.

— Надежда Петровна, — голос у меня просительный. Как у студента перед экзаменом. —

Помогите. Вопрос жизни и смерти.

Она останавливается, поднимает бровь.

— Опять голову прихватило? Или совесть?

— И то, и другое, — честно признаюсь. — Мне нужны цветы для Алины. Сегодня. Сейчас.

— Ох, молодежь, — она вздыхает, но в глазах — понимание. Даже одобрение. — Ладно. У меня

перерыв через час. Что купить?

— Герберы желтые. Семнадцать штук.

— Семнадцать?

— Это с намеком.

— С намеком? На что?

— Она знает.

Надежда Петровна кивает, подмигивает и уходит.

Я остаюсь ждать. Час тянется как резиновый. Смотрю на потолок, считаю плитки, думаю о ней.

О том, как она вчера держала меня за руку. О том, как ее голос дрожал, когда она говорила:

«Обещаю». О том, что, кажется, десять лет назад я был полным идиотом.

Нет, не «кажется». Был.

Вспоминаю выпускной. Ее синее платье. Как я хотел подойти, пригласить на танец, сказать

что-то важное типа того, что наши пути не разойдутся, но вместо этого — Катька Громова...

Как я мог?

Ладно. Прошлое не изменить, но будущее — в моих руках.

Надежда Петровна возвращается ровно через час с букетом гербер.

— Шикарно, — говорю. — Она оценит.

— Оценить-то оценит, но вы, голубчик, не обольщайтесь. Алина Сергеевна у нас девушка с

характером.

— А вы передайте, что если не возьмет — я буду покупать новые, пока ее сердце не растает.

— Ох, бесстыдник, — Надежда Петровна качает головой, но улыбается.

Выхожу в коридор. Ноги ватные, голова кружится, но я иду.

Прячусь за углом. Вижу, как Надежда Петровна подходит к двери ординаторской и стучит.

— Войдите! — звучит голос Алины.

— Это вам, — медсестра протягивает цветы. Я смотрю в щель в двери и вижу, как она поднимает

глаза. Сначала в них удивление, потом недоверие, потом что-то еще. То, от чего у меня сердце

пропускает удар.

— От пациента из первой палаты, — продолжает Надежда Петровна.

— Он… он что, с ума сошел?

— Сказал передать, что это благодарность.

— Передайте – у меня аллергия на цветы.

Я усмехаюсь про себя. Так и знал.

— А он сказал, что вы так и скажете, — парирует Надежда Петровна. Я замечаю, как она едва

сдерживает улыбку, — И что если не возьмете — он завалит вас цветами, пока ваше сердце не

растает.

— Он сдурел?

— Видимо, да, — медсестра кладет букет на стол. — Любовь – она такая.

Напоследок она бросает на меня быстрый взгляд, подмигивает и исчезает в коридоре.

Теперь — мой выход.

Собираю волю в кулак и вхожу в ординаторскую. Алина сидит за столом, смотрит на герберы и

не замечает меня.

Потом поднимает глаза.

— Измайлов, — говорит, подходя. Голос строгий, но в глазах — растерянность. — Что за акция

с цветами?

— Это не акция, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожит. — Это признание. Я

помню все.

— Все?

— Все, — говорю многозначительно.

Она молчит, смотрит в глаза. В ее взгляде — буря. Профессиональная маска трещит по швам.

— Ты мне нравишься, — продолжаю. Делаю шаг вперед. — Очень. Не как врач. Как та девчонка,

которая спорила со мной о жизни на Марсе. Как женщина, которая всю ночь держала меня за

руку, когда я боялся, что ослеп навсегда.

— У тебя ЗЧМТ, — голос у нее дрожит. Я слышу эту дрожь — она пытается быть

профессиональной, но не получается. — Твои чувства — последствия травмы лобной доли. Через

месяц пройдет.

— Не пройдет, — я делаю еще шаг. Теперь между нами — полметра. Слышу ее дыхание. Чувствую

запах кофе и чего-то сладкого — может, духов? Или это просто она такая.

Алина теряется. На секунду и лицо ее становится беззащитным. Как у той девчонки из школы, в

которую я был влюблен, и я не выдерживаю, наклоняюсь и целую.

Губы у нее теплые. Пахнут мятой и еще ею — той самой, которую я запомнил на всю жизнь.

Поцелуй получается неожиданным даже для меня самого. Я планировал поцеловать в более

романтичной обстановке, чтобы были свечи, шампанское, но мы в больнице, и шампанское в

палату не приносят.

Но этот поцелуй — такой головокружительный, что у меня буквально ноги подкашиваются. Пол

уходит из-под ног, голова идет кругом, и я понимаю, что сейчас грохнусь в обморок.

Вот будет цирк — пациент целует врача и падает в обморок.

Отстраняюсь. Дышу, как марафонец на финише.

Она смотрит на меня — глаза круглые, щеки красные. Огонь, а не женщина.

В этот момент раздается:

— Андрианова, я-то думал, у тебя аллергия на пациентов.

Оборачиваемся. Оба. На пороге стоит главврач собственной персоной. Бородка торчком, глаза

квадратные. Смотрит на нас, потом на цветы, затем снова на нас.

Алина выпрямляется. Пытается придать себе независимый вид, но ее выдают дрожащие губы.

— Так он уже почти не пациент.

Главврач вздыхает так тяжело, будто мы только что обрушили ему все отделение.

— Вот когда выпишешь — тогда и целуйтесь на территории парка, а не в моем отделении.

Молчим.

Он разворачивается и уходит.

Тишина. Мы стоим друг напротив друга. Она смотрит на меня. Я на нее.

— Ну что, доктор? — спрашиваю, пряча улыбку. — Когда выпишешь меня?

— Выпишу, — отвечает. Голос уже тверже. Профессиональная маска возвращается на место, но в

глазах — смешинки. — Когда буду уверена, что пора.

— А что потом?

— А потом будет парк. Ты же не просто пудришь мне мозги?!

— Нет!

Я сжимаю ее ладонь. Чувствую, как она замирает и не сопротивляется. Смотрит на меня. В ее

глазах — все. Наша история, боль, обиды, все десять лет молчания... и еще надежда.

— Измайлов.

— Что?

— Иди в палату. У тебя капельница через час.

— А ты?

— А я — работать. И не мешай мне, а то Андрей Петрович уволит.

Разворачивается, садится за стол, демонстративно берет ручку и пишет что-то в карте, но

буквы, наверное, плывут. Как и у меня все перед глазами.

Выхожу в коридор, направляюсь в палату. Ноги почти не трясутся. Сердце колотится — но уже

не от страха, а от чего-то другого. От того самого, что врачи называют «положительная

динамика», а простые смертные — любовь.

Захожу в палату, падаю на кровать и смотрю в потолок.

Похоже, я влип по самые помидоры.

Улыбаюсь от того, что понимаю — это лучшее, что могло со мной случиться.

Даже с учетом шишки на лбу.

7 глава. Алина

7 глава. Алина

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Я не считаю, конечно,

просто цифры сами лезут в голову, когда сидишь в ординаторской и смотришь на пустую графу

«рекомендации».

Он поправляется. Черт бы побрал его молодой организм с его суперспособностями к

регенерации. Гематома на лбу уже не фиолетово-синяя, а желтовато-зеленая — как весенний

газон после зимы. В глазах больше не двоится, голова не кружится. Невролог сегодня выдал:

«Молодой организм, быстро регенерирует. Еще пара дней — и выписка».

Сказал и похлопал меня по плечу. Как будто поздравил.

Знал бы, как я не хочу этого.

Вздыхаю и чувствую, как внутри все сжимается. Нет, не так. Как будто кто-то взял мои

внутренности, скрутил в жгут и завязал бантиком.

Выписка. Это ужасное слово. Ведь он уедет.

Вчера я случайно услышала, как Сергей разговаривает по телефону.

«Да, через пару дней. Врачи говорят, всё нормально… Да, к вам, в Питер. Реабилитация нужна…

Нет, сам доеду».

Питер не Москва, даже не область. Другой город, другая жизнь. Я больше его не увижу.

Я сделала вид, что ничего не слышала, но внутри у меня все оборвалось.

Диагноз: влюбленность?

Нет, такого кода в МКБ нет.

Вздыхаю. Смотрю на пустую графу «рекомендации» и пишу:

«Наблюдение невролога по месту жительства. Исключить алкоголь. Не падать».

Сама смотрю на написанное и понимаю, что сошла с ума. Глупо. Нужно про лекарства, про

режим, про контроль давления, я пишу «не падать».

Смеюсь. Нервно так, с надрывом. Хорошо, что в ординаторской никого нет. Я одна со своим

идиотизмом.

Перечеркиваю. Пишу правильно. Диазепам, фенибут, магнезия — скучный медицинский текст, от

которого веет больницей и безысходностью. Потом открываю графу «исход заболевания». Пишу:

«Выздоровление».

Не пишу, но понимаю – и мне это не помешает. Потому что я тоже заболела. И вирус — его

серые глаза с темной каймой, от которого лекарства нет.

Выписку оформляю два часа, не идет она у меня. Но давления, пульсы, анализы вношу как

положено – аккуратным почерком, без помарок. Андрей Петрович, когда увидит, похвалит.

Закончив, кладу карту в стопку «к выписке» и смотрю на часы. Мне давно надо в соседнее

отделение заскочить.

Надеваю плащ. Июнь за окном — серый, мокрый, с дождем и ветром. Идеальная погода для

депрессии.

Выхожу из ординаторской, прохожу мимо первой палаты. Дверь закрыта. Не заглядываю. Потому

что если загляну, если увижу, разревусь.

Выхожу на улицу. Делаю глубокий вдох. Воздух пахнет мокрыми листьями и одиночеством.

Иду к соседнему корпусу, нужно забрать анализы из лаборатории, выручить Надежду Петровну.

Шаги — тяжелые, будто ноги свинцом налиты. В голове — каша.

Он уедет – и правильно. Что между нами может быть?

Десять лет молчания, выпускной, дурацкая ситуация… А теперь он просто пациент, который

испытывает благодарность к врачу, спасшему ему зрение. Это не любовь. Это синдром

нахлынувшей благодарности. Через месяц он протрет глаза и поймет, что я — всего лишь девушка

в белом халате, которая делала свою работу.

Не помогает.

— Алина!

Замираю.

Его голос!

Обернуться или притвориться, что не слышу?

Второй вариант — для трусов. Я же врач. Мы не боимся ничего. Даже собственных чувств.

Оборачиваюсь.

Измайлов стоит у крыльца больницы. На нем его одежда — джинсы, свитер. И от этого он

кажется… еще больше чужим. Человеком из другого мира, а не пациентом из первой палаты.

На лбу — желтоватый след от гематомы.

— Ты чего сбежала? — спрашивает он и идет ко мне. Шаги уверенные, голова не кружится — я

уже оценила профессиональным взглядом.

Черт, даже сейчас я врач.

— Я не сбежала, — говорю ровно и почти спокойно. Держу марку.

— Даже выписку лично не передала, — Сергей подходит ближе, останавливается рядом. От него

пахнет мятой и чем-то свежим — гелем для душа, не больничным мылом. Сердце ухает в пятки.

— У меня много работы, — отвожу взгляд. — Я не могу каждому пациенту выписку в ручки

вкладывать.

— А мне могла бы.

— Измайлов, — смотрю ему в глаза. Серые, черт бы их побрал. — Что за претензии?

— Это не претензии, — отвечает без тени смущения. — Просто я без тебя умираю от тоски.

— Это последствия отека, — отрезаю. — Через неделю пройдет.

— Не пройдет, — он улыбается и берет меня за руку.

— Пойдем.

— Куда?

— В сквер. Не бойся, не укушу.

— Я не боюсь, — выдергиваю руку, но иду за ним.

Переходим через дорогу. Садимся на скамейку в сквере. Вокруг никого. Только мы и дождь,

который решил сделать паузу.

— Спасибо, — говорит он. — За все.

— Я врач. Это мой долг – помогать пациентам.

— А сейчас я уже не пациент.

Я молчу, потому что правда. Он не пациент. Он — Сергей Измайлов. Мужчина, который десять

лет назад разбил мне сердце и сейчас сделал это снова.

Смотрю на небо. Серое, московское. Облака бегут куда-то. Может, в Питер? К его

родственникам?

— Но ты уезжаешь, а я остаюсь.

— А если я не уеду?

Поворачиваюсь к нему. Глаза — как два серых озера.

— Что?

— Реабилитация может быть и здесь, — он замолкает. Берет мою руку. Пальцы теплые, сухие. —

А здесь есть ты.

— Ты серьезно?

— Я никогда не был серьезнее, — он сжимает мою ладонь. — Слушай, Алина. Нам вместе хорошо.

Давай не будем делать вид, что между нами ничего не было и ничего не может быть.

— А что между нами? — спрашиваю тихо. Голос предательски дрожит.

— Не знаю, — он улыбается. — Но хочу узнать. Давай знакомиться заново?

Молчу. Внутри все поет и смеется. Оркестр, блин, симфонический.

Встаю. Поправляю плащ. Смотрю на него сверху вниз.

— Меня зовут Алина, — говорю официально, как на собеседовании. — Врач-терапевт. Люблю

черный кофе, ненавижу творожную запеканку в нашей столовой, и у меня аллергия на придурков,

которые падают и получают ЗЧМТ в алкогольном опьянении и занимают чью-то койку на неделю.

— А на меня аллергия тоже есть? — улыбается.

— Пока нет.

— Тогда я Сергей. Можно Сережа. Просто мужчина, который очень хочет пригласить тебя на

свидание.

— У меня сегодня смена до восьми.

— А завтра?

Сдаюсь:

— Завтра выходной.

— Тогда завтра в семь вечера. Я закажу столик. Не в больничном буфете.

Смотрю на его руку, потом на лицо. Сердце колотится.

Пожимаю ладонь.

— Договорились. Но если ты опоздаешь или не приедешь — я пропишу тебе такое лечение, что

мало не покажется. Клизмы, уколы, колоноскопию, психотерапевта.

— Я уже боюсь, — смеется.

— Правильно делаешь.

Он поднимается.

— Алина.

— Что?

— Ты красивая.

Чувствую, как щеки заливает краской, будто я не взрослая женщина, а школьница. Ох уж этот

Измайлов.

— Иди уже, — говорю. — А то главврач увидит — опять ругаться будет.

— А за что ругаться? Все, как он и просил. Я не пациент. Мы в парке.

Улыбаюсь, разворачиваюсь и иду к больнице. Жутко хочется обернуться. Броситься в его

объятья, поцеловать, но сдерживаю себя. Пусть все это произойдет на свидании.

Захожу в приемный покой. Тетя Зина сканирует меня, как рентген.

— Улыбаешься, — констатирует. — Значит, хороший день?

— Отличный, — говорю. — Даже несмотря на то, что я не спала сутки и выгляжу как панда после

бессонной ночи.

— Молодость, — она качает головой. — Иди, там новый пациент. Говорят, упал с лестницы.

Пьяный в стельку.

— Иду.

Беру карту и чувствую, что внутри все поет.

А это, как говорят в медицинских кругах, диагноз на всю жизнь.

Вот так черепно-мозговая травма меняет судьбу.

Точнее — возвращает ее туда, где она была прервана десять лет назад по вине недоразумения.

Эпилог

Эпилог

Девять месяцев спустя.

Вхожу на отделение. Надежда Петровна замечает меня и улыбается так, будто я выиграл в

лотерею и поделился с ней.

— О, голубчик пожаловал. А Алина Сергеевна в ординаторской. Идите, не стесняйтесь. Все уже

разошлись.

— Я не стесняюсь, Надежда Петровна. Я просто всегда тактично жду.

— Тактичный он, — фыркает медсестра. — А кто в прошлую пятницу при всех ее в ординаторской

целовал?

— Это была клиническая необходимость. У нее давление подскочило, я решил его

стабилизировать поцелуем-терапией.

— Ох, бесстыдник, — качает она головой, но глаза смеются.

Иду по коридору мимо первой палаты — той самой, где я лежал примерно девять месяцев назад с

ЗЧМТ. Теперь там лежит какой-то дед с радикулитом, но я все равно каждый раз вздрагиваю и,

как собака Павлова: вижу палату — вспоминаю, как Алина держала меня за руку и говорила: «Я

никуда не уйду».

Тогда я думал, что это профессиональное. Сейчас знаю — нет.

Захожу в ординаторскую. Алина сидит за столом, склонившись над картой. Волосы собраны в

пучок, на носу очки (она их терпеть не может, но без них уже не видит мелкий шрифт). Белый

халат, под которым угадываются те самые «аппетитные формы», из-за которых я когда-то

сморозил ту дурацкую фразу.

Смотрю на свою любимую женщину и думаю: как много мы потеряли.

Отмахиваюсь.

Ладно, теперь наверстываем.

— Твой любимый мужчина пришел, — объявляю с порога.

Она поднимает голову. В глазах — усталость после ночной смены, но когда видит меня, эта

усталость куда-то уходит или прячется.

— Мой любимый мужчина — это доктор Хаус, — отвечает ехидно и поспешно снимает очки. — А ты

просто парень с кофе.

— С кофе и круассанами, — поправляю, ставя пакет на стол. — И с предложением свозить тебя

сегодня в кино. Если, конечно, ты не уснешь прямо в кресле машины.

— Я не усну. Я тренированная.

— Знаю. Ты просидела со мной ночь после ночной смены, я помню.

Алина краснеет. Вот это я люблю больше всего — видеть ее реакцию, когда я напоминаю ей о

том, что она тогда чувствовала. Профессиональная маска трещит, и появляется та самая

девчонка, которая спорила со мной о жизни на Марсе.

— Это был врачебный долг, — говорит она, но голос уже не такой уверенный.

Сажусь напротив.

— Интересная у вас тут практика.

— Измайлов, — она хмурится, но в уголках губ — предательская улыбка. — Ты меня отвлекаешь.

У меня эпикризы.

— А у меня — выходной, и я хочу провести его с тобой.

— У меня смена до восьми.

— А у меня — терпение до семи максимум.

Смотрит укоризненно.

— Ладно. Подожду до восьми.

Алина вздыхает, но берет кофе. Делает глоток, закрывает глаза от удовольствия. Я смотрю на

ее длинные, темные ресницы и думаю: как же мне повезло, что я тогда упал.

Нет, не так.

Как же мне повезло, что скорая привезла меня именно в эту больницу. Иначе бы я так и не

встретил свою адреналинку. Мою реанимацию для моего остановившегося сердца.

Кстати, об адреналинке. Это теперь мое ласковое прозвище для нее. И когда мы ссоримся, я

говорю: «Знаешь, если бы я тогда не упал, мы бы сейчас не ругались». А она отвечает: «Если

бы ты тогда не упал, я бы сейчас спала спокойно, а не слушала твое ворчание».

Пока Алина дописывает эпикриз, я листаю телефон.

Через час она наконец закрывает последнюю карту. Потягивается — и я слышу, как хрустят ее

позвонки. Профессиональная деформация: я теперь разбираюсь в анатомии лучше, чем в

автомобилях.

— Свободна, — говорит, снимает халат и вешает его на вешалку.

Под халатом — свитер и джинсы. Любуюсь своей женщиной. Она прекрасна. Даже с темными

кругами под глазами и растрепанным пучком.

— Ты красивая, — говорю, нежно смотря на нее.

Подкусывает:

— Это кофеин так действует на твое зрение?

— Это ты так действуешь на мое сердце.

— Сердце надо проверять у кардиолога, а не у терапевта, — парирует, но подходит и целует

меня в щеку. Быстро, будто украдкой, но я успеваю поймать Алину за талию и притянуть к себе.

— Измайлов, мы в больнице, — шипит она.

— А я думал, мы в раю. Неужели ошибся?!

— Ты вообще постоянно ошибаешься. И тебе повезло, что я тебя люблю и закрываю глаза.

— Это не везение, это судьба.

Алина закатывает глаза, но не вырывается.

Выходим из больницы. На улице — март. Снег уже почти растаял, по карнизам звенит капель. В

сквере, на той самой скамейке, где мы сидели в июне, теперь стоят лужи и сидят голуби. Жизнь

идет.

— Куда поедем? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.

— Давай домой. Я хочу в душ, потом влезть в пижаму.

— Романтичное свидание. А как же кино?

— У меня в больнице и так каждый день кино. Только без рекламы и часто с плохим сценарием.

Смеюсь:

— Домой так домой.

Едем. В зеркале заднего вида вижу, как за нами остается больница. Та самая, где мы

встретились, где я был больным и потерянным. А она — строгой, профессиональной и абсолютно

недоступной. А теперь Алина сидит в моей машине и рассказывает про пациента, который пытался

сбежать из палаты через окно.

— Представляешь, — говорит она, — мужик, пятьдесят лет, радикулит, а решил, что он

альпинист. Еле сняли с карниза.

— А ты что сделала?

— Сказала, что если он еще раз попробует, я привяжу его к койке и пропишу клизму каждый

час.

— Жестоко.

— Действенно.

Я смеюсь. Она подхватывает. В машине играет что-то из старой музыки — кажется, «Сплин». Мы

начинаем подпевать. Плохо, фальшиво, но нам весело.

Дом — это наша трешка, которую мы купили, продав свои квартиры. Кот, которого подобрали на

улице, встречает нас у порога и трется о ноги. Я поднимаю его, он начинает мурлыкать.

— Ты его балуешь, — говорит Алина, снимая куртку.

— Я всех балую. Тебя — круассанами, кота — колбасой, себя — надеждой на то, что ты меня

приласкаешь.

— Обязательно!

Остаюсь на кухне. Варю пельмени, которые мы вместе лепили в это воскресенье. Завариваю чай.

Достаю из шкафа ее любимую кружку — с надписью «Мир вам и вашим сосудам» (подарок от Надежды

Петровны на Новый год).

Алина выходит из душа в розовой пижаме с единорогами. Серьезный врач-терапевт, между

прочим.

Увидев мой взгляд, она заявляет:

— Они лечат душу.

— А моя терапия – ты.

— Сентиментальный ты стал, Измайлов, — она садится рядом, обнимает меня за плечи. — Раньше

ты был циничный, а теперь прямо как…

— Как кто?

— Как герой японской дорамы.

— Это все любовь.

Целую ее и смотрю с нежностью и думаю: вот оно, счастье.

В пижаме с единорогами, с мокрыми волосами, с запахом шампуня и кофе.

А еще счастье в том, чтобы сидеть вместе на кухне, есть пельмени и потом спорить о том, кто

сегодня моет посуду.

Улыбаюсь и думаю: а ведь врачи были правы. В той карте. «Шел. Упал. Опух. Умер».

Так и было. Я шел по жизни, упал в ее сердце, опух от любви — и умер. Умер как тот прежний

циник, который боялся чувств, а родился новый — тот, кто каждое утро просыпается и первым

делом ищет ее руку.

Опухоль оказалась доброкачественной.

И зовут ее — Алина.